Лиза Си

Ближний круг госпожи Тань

В память о Марине Бокельман, моей второй маме, целительнице, фольклористке, любительнице вышивки

Lisa See

LADY TAN’S CIRCLE OF WOMEN

Copyright © 2023 by Lisa See All rights reserved

Печатается с разрешения Sandra Dijkstra Literary Agency. Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Натальи Власовой

© Н. Н. Власова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

От автора

Эта история начинается в 1469 году, на пятом году правления императора Чэнхуа. Тогда главной героине Тань Юньсянь было восемь лет. Название книги, которую она впоследствии написала, переводилось по-разному: «Изречения женщины-врача», «Разные записи женщины-врача», «Комментарии женщины-врача».

Я придерживаюсь англоязычной традиции писать с заглавных букв некоторые термины, относящиеся к китайской медицине и имеющие иное семантическое значение, чем их эквиваленты со строчных, например «кровь» и «Кровь».

Первая система транскрипции китайского языка в латинский алфавит была создана Маттео Риччи и Микеле Руджери в 1583–1588 годах, то есть много позже событий, описанных в романе. В связи с этим я выбрала систему транслитерации китайских слов «пиньинь», принятую в Китайской Народной Республике в 1958 году – одиннадцатью годами позже ее стали использовать во всем мире в качестве официальной латинской транскрипции имен и названий [1].

Возможно, вы незнакомы с традиционной китайской медициной, и я, не поддерживая и не опровергая ее принципы и основы, искренне надеюсь, что рассказ о ней, как и о том мире, в котором происходит действие романа, покажется вам интересным. Стоит помнить, что Колумб открыл Америку через тридцать один год после рождения нашей героини, а первое поселение на территории современных США, английский Джеймстаун, было основано спустя тридцать лет после ее смерти. Западная медицинская традиция времен Тань Юньсянь объясняла болезнь нарушением баланса или разложением крови, слизи, желтой и черной желчи – четырех жидкостей, которые считались основными, – либо возмездием за грехи, совершенные пациентом. Большинство западных лекарств создавалось на основе спирта и трав, а кровопускание с помощью пиявок было нормой.

Наша древняя земля породила много знаменитых врачей, среди них были и женщины. К чести нашей семьи, моя двоюродная сестра госпожа Тань Юньсянь составила трактат с описанием того, как ей удавалось спасать сердца и умы.

Великий врач Сунь Сымяо [2] писал: «Женщин лечить в десять раз труднее, чем мужчин». Это не просто вопрос разницы женской энергии инь и мужской ян или того, что мужчины живут во внешнем мире, а женщины – во внутренних покоях. Просто женщины постоянно беременеют, рожают, теряют еще нерожденных детей, мучаются от потери крови каждый месяц. Они страдают оттого, что их темперамент и эмоции отличаются от мужских. Моя двоюродная сестра прекрасно научилась обращаться с женщинами, потому что она разделяет с ними горести и радости того, что значит быть женщиной на этой земле.

Жу Луань,

выпускник, окончивший столичный университет с отличием, старший среди королевских лекарей

Часть первая

Молочные дни

Пятый год правления императора Чэнхуа (1469)

Жить – значит…

– Неважно, тысячу лет назад или спустя тысячу лет, неважно, где ты живешь, богата ли или бедна, но четыре этапа жизни женщины неизменны, – говорит мне Досточтимая госпожа. – Ты еще маленькая, проживаешь свои Молочные дни. Когда тебе исполнится пятнадцать лет, ты вступишь в период Закалывания волос. Твоя новая прическа возвестит всему миру, что ты готова к замужеству. – Она улыбается мне. – Скажи мне, доченька, а дальше какой этап?

– Дни риса и соли, – послушно отвечаю я, но мысли мои где‑то далеко-далеко.

Мы с мамой сидим вместе на фарфоровых табуретках в крытой галерее во дворе нашего дома. Сейчас сезон муссонов, и тот лоскуток неба, который я вижу, затянут тучами, а воздух кажется влажным и душным.

Рядом растут в одинаковых горшках два миниатюрных апельсиновых дерева. В других горшках красуются орхидеи, их стебли поникли под тяжестью цветков. Скоро пойдет дождь, на дереве гинкго, дарящем прохладу в летний день, щебечут птицы, и я чувствую запах моря, которое видела исключительно на картинах. Однако витающие вокруг ароматы не могут перебить неприятный запах от крошечных ступней [3] Досточтимой госпожи.

– Ты думаешь о чем‑то другом. – У нее ломкий голос и хрупкое тело. – Нужно слушать внимательно. – Она берет мою ладонь в свою. – Что‑то болит сегодня?

Когда я киваю, она говорит:

– Воспоминания о мучениях, которые тебе пришлось пережить во время бинтования ног, никогда не сотрутся полностью. До самой смерти эти ощущения могут возвращаться, например, если придется слишком долго стоять или слишком долго идти, если погода меняется или если ты не ухаживала за своими ногами должным образом.

Она сочувственно сжимает мою руку.

– Когда ступни пульсируют или болят, напоминай себе, что однажды страдания станут для твоего будущего мужа доказательством любви. Сосредоточившись на чем‑то другом, ты сможешь отвлечься от боли.

Мама у меня мудрая, и все в доме, включая брата Ифэна и меня, называют ее Досточтимой госпожой – этот почетный титул положен ей как жене столь высокопоставленного человека, как мой отец. Она замечает, что я отвлеклась, но и я вижу, что она тоже. До нас доносится женский голос. Госпожа Чжао, наложница [4], должно быть, развлекает пением отца и его гостей.

– Ты же умеешь сосредотачиваться… когда хочешь… – продолжает наконец мать. – Эта способность – полностью сосредоточиться – нас и спасает. – Она делает паузу, пока мужской смех – на фоне других голосов явственно слышен отцовский – клубится вокруг нас, словно туман. Затем она спрашивает: – Продолжаем?

Я перевожу дыхание.

– Дни риса и соли – самые важные годы в жизни женщины. Именно в это время я буду занята обязанностями жены и матери…

– Как я сейчас, – Досточтимая госпожа грациозно откидывает голову, отчего нефритовые подвески на золотых шпильках, которыми украшен пучок, тихонько позвякивают. Она необычайно бледна и изящна. – Каждый день начинается рано. Я встаю до рассвета, умываюсь, полощу рот ароматным чаем, ухаживаю за ногами, поправляю прическу и макияж. Затем я иду на кухню, чтобы убедиться, что слуги разожгли огонь и приступили к приготовлению завтрака. – Она со вздохом отпускает мою ладонь – ее явно утомила необходимость произносить все эти слова, – затем беззвучно втягивает носом воздух и продолжает: – Запоминание этих обязанностей – главная составляющая твоего образования, но ты также можешь учиться, ежедневно наблюдая за мной: нужно проследить, чтобы принесли дрова и воду, а одежду, в том числе и наряды госпожи Чжао, выстирали; послать большеногую [5] служанку на рынок… У меня много домашних обязанностей. Так… что еще?

Мать учит меня уже четыре года, и я знаю, какой ответ она хочет услышать.

– Для этого мне следует научиться вышивать, играть на цитре, запомнить изречения из «Бесед и суждений для женщин» [6]…

– …И из других текстов, чтобы ты, когда придет пора отправляться в дом мужа, четко понимала, что можно делать и чего следует избегать. – Она меняет позу. – В конце концов ты дойдешь до Дней тишины. Ты понимаешь, о чем я?

Наверное, потому, что меня мучает боль, у меня на глаза наворачиваются слезы – как тоскливо одной сидеть в тишине!

– Этот момент наступит, когда я уже не смогу приводить в этот мир детей.

– И растянется на период вдовства. Ты останешься на этом свете, ожидая, когда смерть воссоединит тебя с мужем. Это…

Приходит служанка с подносом закусок.

Мы с мамой продолжаем заниматься до обеда без перерыва. Через два часа Досточтимая госпожа просит меня повторить пройденные правила.

– При ходьбе не поворачивай голову, – послушно твержу я. – Когда говоришь, не открывай широко рот. Когда стоишь, не шурши юбками. Когда радуешься, не смейся слишком громко. Когда сердишься, не повышай голос. Отбрось всякое желание выходить за пределы внутренних покоев. Эти комнаты предназначены исключительно для женщин.

– Очень хорошо, – хвалит меня Досточтимая госпожа. – Всегда помни о своем месте в этом мире. Ты проявишь себя достойным человеком, если будешь следовать правилам. – Она закрывает глаза. Ей тоже больно. Только она слишком взрослая, чтобы признаваться в этом.

Пронзительный крик моего младшего брата прерывает наше уединение.

Ифэн бежит через двор. Его мать, госпожа Чжао, исполнившая свои обязанности по развлечению гостей, скользит за ним. У нее тоже ножки-лотосы, и наложница семенит такими крошечными шажками, что создается впечатление, будто она плывет, как…

– Как призрак, – шепчет мама, словно прочитав мои мысли.

Ифэн бросается к моей матери, зарывается лицом в подол ее юбки и хихикает. Госпожа Чжао его родила, но Досточтимая госпожа не просто является его ритуальной матерью, но и официально усыновила его. Это значит, что Ифэн будет делать подношения и выполнять все обряды [7] и церемонии после того, как моя мать и наш общий отец покинут этот мир.

Мама усаживает Ифэна себе на колени, отряхивает подошвы его тапочек, чтобы он не испачкал шелковое платье.

– Доброе утро, госпожа Чжао.

– Досточтимая госпожа! – Наложница вежливо кланяется и бесшумно удаляется со двора.

После обеда мать дает урок мне и брату. Мы будем учиться вместе каждый день, пока ему не исполнится семь, после этого, согласно «Книге ритуалов» [8], мальчики и девочки не должны сидеть на одной циновке или есть за одним столом. Тогда Ифэн переберется в библиотеку и станет там проводить долгие часы с наемными преподавателями, готовясь к сдаче императорских экзаменов.

– В семье должна царить гармония, но все знают, как это трудно, – начинает Досточтимая госпожа. – Ведь иероглиф «проблемы» – это две женщины под крышей [9], а вот одна женщина под крышей означает…

– Спокойствие, – отвечаю я.

– Хорошо. Свинья под крышей означает…

– Семья!

– А вот иероглифа, изображающего мужчину под крышей, нет. Мы, животное или женщина, собственность мужчины. Мы, женщины, существуем для того, чтобы дарить ему наследников, кормить, одевать и развлекать его. Никогда не забывайте об этом.

Пока брат читает простые стихи, я работаю над вышивкой. Надеюсь, мне удается скрыть свое разочарование. Я знаю, что не только госпожа Чжао развлекала отца и его друзей. Ифэн тоже блистал. Теперь, когда он сбивается, Досточтимая госпожа смотрит на меня, чтобы я закончила строчку за него.

Таким образом, я учусь тому же, чему и брат. Я старше, поэтому запоминаю гораздо лучше. Я даже умею использовать слова и образы из стихов в беседе и в собственных мыслях. Но сегодня одна строчка мне не поддалась. Досточтимая госпожа поджимает губы.

– Тебе не придется сдавать императорские экзамены, и ты не будешь ученым, как твой брат, – говорит она, – но однажды ты станешь матерью сыновей. Чтобы помочь им в будущей учебе, ты должна учиться сейчас.

Как жаль разочаровать ее! Обычно мне не составляет труда декламировать стихи из «Книги песен» и «Канон дочерней почтительности». Сегодня не мой день.

Ближе к вечеру мама объявляет, что пора перебираться в кабинет. Мы с Ифэном следуем за Досточтимой госпожой на приличествующем расстоянии. Складки ее платья развеваются, рукава подхватывает ветерок, прямо как на картине. С порывами ветерка до нас долетает запах, исходящий от ее крошечных стоп. Когда я плачу во время бинтования, мама напоминает мне, что в надлежащее время мои собственные ноги очаруют моего будущего мужа. Сегодня запах от маминых ступней мне совершенно не нравится. Я сглатываю комок, к горлу подступает тошнота.

Я не помню, чтобы когда‑либо покидала пределы нашего особняка, и, возможно, не пройду через главные ворота до тех пор, пока мне не уложат волосы и не увезут в дом мужа, но мне все равно. Я люблю наш дом, особенно кабинет с побеленными стенами, простой мебелью и полками, заставленными книгами и свитками.

Мама сидит по одну сторону стола, мы с братом устраиваемся напротив. Она смотрит, как я растираю тушь на специальном камне и капаю туда немного воды, чтобы добиться идеальной консистенции и цвета. Кисточку я держу в одной руке, а другой подтягиваю рукав, стараясь не испачкать его. Досточтимая госпожа сказала, что каждая выведенная нами черта должна быть плавной и в то же время жирной. Рядом со мной Ифэн пыхтит и старается изо всех сил, но иероглифы получаются корявыми. Проверяя его работу, я совершаю вторую ошибку за день. Вместо тонкого штриха, похожего на кончик брови, у меня получается клякса. Потупившись, я поднимаю кисть и смотрю на этот кошмар. Жду вердикта мамы.

Молчание затягивается, и я поднимаю взгляд. Она смотрит в окно, не обращая внимания ни на меня, ни на мою ошибку, ни на то, что Ифэн ерзает на стуле. В такие минуты мы знаем, что она думает о двух моих старших братьях, которые умерли в один и тот же день пять лет назад от оспы – «болезни небесных цветов». Если бы они выжили, им было бы десять и двенадцать лет. И тогда отец, возможно, не привел бы госпожу Чжао, у меня не появился бы младший единокровный брат Ифэн, а матери не пришлось бы его усыновлять.

Входит моя служанка Маковка, и Досточтимая госпожа слегка кивает. Не проверяя мою работу, она говорит:

– На сегодня достаточно. Маковка, пожалуйста, пусть дети переоденутся, а потом отведи их в библиотеку к отцу.

Маковка провожает моего брата к госпоже Чжао, а затем мы вдвоем идем в мою комнату. Отец купил Маковку для меня, когда я родилась. Ей пятнадцать лет, у нее большие ноги, широко расставленные глаза и послушный нрав. Она спит на полу у изножья моей кровати и много раз утешала меня, когда я просыпалась от кошмаров. Она помогает мне одеваться, умываться и есть. Я не знаю, откуда взялась Маковка, но она станет частью моего приданого, а значит, мы будем вместе до тех пор, пока кто‑либо из нас не умрет.

Насидевшись за день, я кручусь и верчусь, но Маковка знать ничего не желает.

– Юньсянь, ты ведешь себя хуже брата, – бурчит служанка. – Посиди смирно, чтобы я могла расчесать тебе волосы.

– Но…

Она поднимает палец.

– Нет! – Она бросает на меня строгий взгляд, но на ее лице почти сразу вспыхивает улыбка. Маковка меня балует. Это правда. – Итак, расскажи мне, чему ты сегодня научилась.

Я стараюсь изо всех сил, озвучивая прописные истины:

– Когда я выйду замуж, я буду уважительно относиться к своему свекру. Я не буду смотреть на него, когда он обращается ко мне. Я не буду обращаться к нему, никогда. Я буду слушать и повиноваться…

Маковка шумно цокает языком, давая понять, что одобряет, но я мысленно перевариваю кое-что, сказанное Досточтимой госпожой ранее сегодня. «Всегда помни о своем месте в мире». Я родилась в семье Тань. Мое имя – Юньсянь, что означает «верная добродетель». На протяжении многих поколений в моей семье занимались медициной, но мой отец выбрал другой путь. Он имперский ученый уровня «рекомендованного человека» – цзюйжэнь[10], – то есть сдал экзамен в провинции.

Отец служит префектом в городе Лайчжоу, который находится недалеко от океана, но в сотнях ли от родового имения нашей семьи в Уси [11]. Дольше, чем я живу, он готовится к сдаче следующего, высшего уровня императорского экзамена, что проводится раз в три года. Геомант уже выбрал для отца дату поездки в столицу, где он завершит свое обучение перед началом испытаний. В случае успеха сам император прочтет сочинение отца, объявит, что тот достиг уровня цзиньши [12] – «продвинутого ученого», – и присвоит ему эту степень. Не знаю, как изменится наша жизнь, если это произойдет, – вероятно, наша семья сделает еще один шаг по жизненной лестнице.

Что еще я могу сказать о своем месте в мире? Мне восемь лет, я еще достаточно юна, мне разрешено перевязывать волосы лентой. Досточтимая госпожа говорит, что цвет лица у меня изысканный, как мякоть белого персика, но это неправда – Маковке приказано ежедневно наносить мазь на три язвочки, одну на моем лбу и две на правой щеке, которые напоминают, что я пережила оспу, а мои братья – нет. Зато стопы компенсируют все недостатки. Они идеальны.

Сегодня на мне пара шелковых тапочек, вышитых матерью, с цветами и летучими мышами [13] на счастье. Маковка подталкивает меня.

– А отношения с будущей свекровью?

– Да, да, – отвечаю я, отвлекаясь от своих мыслей. – В ее присутствии я буду стоять. Я буду вставать рано, но не шуметь, чтобы не потревожить ее сон. Я приготовлю и подам ей чай…

Маковка в шутку хлопает меня по попе, довольная тем, что меня можно предъявить отцу.

– Достаточно. Давай поторопимся. Мы ведь не хотим расстраивать хозяина!

Мы забираем Ифэна из комнаты, которую он делит с госпожой Чжао, и идем втроем рука об руку в библиотеку. Начался дождь, но нас защищает крытая галерея. Капли, бьющие по черепичной крыше, звучат успокаивающе, и воздух кажется чище, легче, хотя и напитывается влагой.

В библиотеке родители сидят рядом в простых резных креслах. Позади них у белой стены стоит алтарный стол. В бронзовом горшке цветет летняя орхидея. Руки Досточтимой госпожи сложены на коленях. Ее ноги лежат на парчовой подставке, а из-под подола выглядывают туфельки, такие же маленькие, как мои собственные. Досточтимая госпожа всегда бледна, но сегодня ее кожа кажется почти полупрозрачной. На лбу и верхней губе блестят капельки пота.

Отца, похоже, не трогает запах, исходящий от маминых ступней. Он сидит, расставив ноги и положив руки на колени, большие пальцы направлены наружу, а остальные – внутрь.

На нем длинное многослойное одеяние, соответствующее его рангу. Рукава халата богато расшиты. На груди красуется мандариновая нашивка, которая сообщает окружающим его ранг в имперской системе государственных служащих. Он жестом приглашает Ифэна подойти к нему. Маковка отпускает ладошку брата, и Ифэн с разбегу запрыгивает отцу на колени. Я бы никогда так не поступила. Бегать с тех пор, как мне начали бинтовать ноги, я не могу, но и прежде так не поступила бы: непозволительно вести себя безрассудно. Отец смеется. Мама улыбается. Маковка ободряюще сжимает мои пальцы.

Через пять минут визит заканчивается. Отец не сказал мне ни слова. Мне не обидно. Мы оба вели себя как положено. Я могу этим гордиться. Маковка снова берет за руку Ифэна. Мы уже собираемся уходить, как вдруг поднимается мама. Она покачивается, словно стебель молодого бамбука на весеннем ветру. Отец вопросительно смотрит на нее, но не успевает сказать ни слова, поскольку мама падает на пол как подкошенная.

Если бы не раскинутые руки и белое, как полная луна, лицо, она напоминала бы сваленную в кучу одежду.

Маковка визжит. Отец вскакивает с кресла, подхватывает мать на руки и выносит на улицу. Он бежит по крытой галерее и зовет слуг. Они, в том числе почти старик и мальчик лет двенадцати, подскакивают со всех сторон. Это пятый и шестой мужчины, которых я видела в жизни. Вероятно, они живут где‑то в нашем особняке, но я, запертая во внутренних покоях, надежно защищена от мужских глаз. Кроме отца, Ифэна и двух братьев, которых я почти не помню, никому не позволено на меня смотреть.

– Возьми мою лошадь и приведи доктора! – приказывает отец. – Принесите воды! Нет! Лучше холодной воды! Компрессы! И найдите госпожу Чжао!

Старик и мальчик торопливо уходят, а за ними кухарка и посудомойка. Когда отец добегает до комнаты матери, мы с оставшимися слугами следуем за ним. Покои Досточтимой госпожи, большие и просторные, по площади как домик с тремя небольшими комнатами, предназначены, чтобы обеспечить максимальное уединение. К спальному месту ведет арка в форме луны. Отец укладывает Досточтимую госпожу поверх одеяла, вытянув ее руки вдоль тела, расправляет складки платья. Затем он приглаживает выбившиеся из пучка пряди волос и заправляет их за уши.

– Очнись, милая, – умоляет отец. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так ласково, даже с Ифэном. Он оглядывается на всех нас, столпившихся перед брачным ложем. – Где госпожа Чжао? Позовите ее!

Вбегают несколько слуг, вслед за ними несколько других втаскивают ведра с горячей и холодной водой.

Наконец появляется госпожа Чжао. Она трогает отца за плечо.

– Будет лучше, если вы уйдете, господин. – Она обращается к слугам: – И вы все тоже. Кроме Юньсянь.

Отец смотрит на меня. Я замечаю на его лице какое‑то новое выражение, но не знаю, что оно означает.

– Может, мне стоит забрать девочку? – говорит он наложнице.

– Оставьте ее здесь. Ей нужно учиться. – Госпожа Чжао касается его спины. – Сообщите, когда придет доктор.

Когда все уходят, госпожа Чжао смотрит на меня в упор, чего раньше никогда не случалось.

– Я подозревала, что это произойдет, – говорит она. – Остается надеяться, что Досточтимая госпожа этим своим обмороком дала нам время помочь ей.

– Но что случилось? – робко спрашиваю я.

– Мне сказали, что твоя мать с большим вниманием отнеслась к бинтованию твоих ног, решив все сделать своими руками. Матери часто переживают, когда дочери плачут, но только не Досточтимая госпожа. Она все сделала правильно, и твои ноги ни разу не воспалились. Теперь ты знаешь, как за ними правильно ухаживать.

– Мне помогает Маковка.

– Но ты же знаешь, как это делать?

– Нужно перебинтовывать ноги каждые четыре дня, – по памяти цитирую я, понимая, что эти правила не менее важны, чем те, что касаются этапов моей дальнейшей жизни или поведения по отношению к будущей свекрови. – Старательно мыть ступни. Стричь ногти и припудривать те места, где кость может прорвать кожу. Если вдруг кожа повреждена, следует тщательно следить за чистотой раны. В противном случае туда попадет инфекция. Если не обращать на это внимания, то без доступа воздуха перебинтованная нога может загноиться. Некоторые матери допускают ошибки, когда бинтуют ноги своим дочерям…

Часть моей гордости за состояние ступней улетучивается, когда госпожа Чжао добавляет:

– Женщина, которая бинтовала мне ноги, допустила подобное, и пришлось удалять омертвевшие пальцы. Вот почему мои ступни такие маленькие, и твой отец это ценит…

Сейчас не время для хвастовства, но я не смею упрекнуть госпожу Чжао.

– Я имею в виду, – продолжает она, – что инфекция способна поразить весь организм, и если мать не проявит должную бдительность, ее дочь, скорее всего, умрет. Но погибнуть можно не только в детстве. При отсутствии должного ухода взрослые женщины тоже под угрозой.

С этими словами госпожа Чжао поднимает подол платья Досточтимой госпожи. Я вижу расшитые длинные штаны, низ которых прикрывает неприглядную выпуклость согнутой стопы с расплющенным сводом. Этот комок бесполезной непривлекательной плоти должен оставаться скрытым, но я думаю о нем, вспоминая слова, которые произнесла Досточтимая госпожа, когда перебинтовывала мне ноги:

– Наши ступни не уменьшаются, их плоть не исчезает, мы просто смещаем и деформируем кости, чтобы создать иллюзию золотых лотосов.

Госпожа Чжао развязывает одну из штанин и задирает ее к колену матери, обнажая ее кожу, покрытую огненно-красными полосами. Меня поражает вид икры Досточтимой госпожи. Ее ноги тонкие, как веревка, куда стройнее моих, но они какие‑то бесформенные. Я протягиваю руку, чтобы потрогать мамину ногу, но госпожа Чжао хватает меня за запястье и оттаскивает.

Она подсовывает ладонь под голень моей матери – та в ее руке выглядит тонкой веткой.

– Ступни едва выдерживают вес женского тела, и потому ноги истощаются, – поясняет госпожа Чжао. – В этом нет ничего страшного. Проблема в том, что у твоей матери инфекция.

Я силюсь понять смысл сказанного. Досточтимая госпожа ведет себя подобающим образом во всех отношениях, в том числе и в том, что касается ухода за телом. Она никогда бы не оставила без внимания ступни.

– Я собираюсь снять бинты, – говорит госпожа Чжао. – Готова?

Когда я киваю, госпожа Чжао снимает туфлю и протягивает мне.

Запах усиливается. Наложница сглатывает и начинает разматывать узкий трехметровый кусок тонкой ткани. С каждым снятым слоем запах гнили становится все сильнее. Ближе к коже бинт окрашен в желто-зеленый цвет. Наконец стопа оказывается обнаженной. С левой ее стороны торчит зазубренный кусочек кости. Освобожденная от бинта – не представляю, какую боль испытывала моя мать, – стопа распухает на глазах.

– Принеси ведро.

Я делаю то, что мне говорят. Госпожа Чжао осторожно переставляет ногу моей матери так, чтобы та свисала с края кровати, и опускает ее стопу в воду. Мама вздрагивает, но не приходит в себя.

– Сходи к туалетному столику Досточтимой госпожи и принеси мне ее мази и присыпки.

Я выполняю распоряжение. Наложница отца вытряхивает в воду то самое средство, которым Маковка обрабатывает мне ноги. Оно изготовлено из измельченного корня шелковицы, танина и ладана. К приходу врача мы с госпожой Чжао насухо вытерли мамину ногу, нанесли присыпку между пальцами и на место травмы и положили ее на подушку. Мама дергалась каждый раз, когда мы перекладывали ногу, но глаза так и не открыла.

– Не уходи, – говорит госпожа Чжао. – Я поговорю с твоим отцом, чтобы узнать, как действовать. Врач-мужчина не имеет права видеть и трогать пациентку-женщину. Необходим посредник. Часто выбирают мужа, но я готова поучаствовать.

Как только она скрывается за дверью, глаза моей матери распахиваются.

– Я не хочу, чтобы эта женщина была в моей комнате, – слабо бормочет она. – Иди туда. Скажи отцу, что она не может быть посредницей…

Я выхожу в коридор. Дождь все еще идет, и я вдыхаю свежий воздух. Несмотря на это, запах гниющей плоти застревает в горле. Мой отец и госпожа Чжао разговаривают с мужчиной, должно быть врачом. Я вижу уже седьмого мужчину. Он одет в длинный халат из темно-синей ткани. Его седые волосы ниспадают на ссутуленные плечи. Я боюсь приблизиться, но надо. Подхожу к отцу, дергаю его за рукав и говорю:

– Досточтимая госпожа очнулась и просит меня быть посредницей.

Человек, которого я приняла за доктора, говорит:

– Префект Тань, будет правильно, если вы исполните эту обязанность. – Но, когда глаза отца наполняются слезами, доктор обращается к госпоже Чжао: – Я подозреваю, что вы имеете некоторый опыт в лечении женских болезней.

Я всего лишь девочка, но я должна исполнить желание матери.

– Досточтимая госпожа хочет…

Отец ударяет тыльной стороной ладони по другой ладони, не давая мне произнести больше ни слова. Он молча взвешивает возможные варианты, затем произносит:

– Доктор Хо, привлеките мою дочь. – Отец смотрит на меня сверху вниз. – Ты будешь повторять все, что доктор скажет матери, и передавать ее слова доктору. Поняла?

Я торжественно киваю. Решение отца доказывает его любовь к матери. Я в этом уверена.

Взрослые обмениваются еще несколькими фразами, после чего госпожа Чжао уводит отца.

Доктор задает ряд вопросов, которые я передаю Досточтимой госпоже. Она отвечает:

– Нет, я не ела острую пищу. Можешь передать врачу, что сон в порядке. Я не страдаю от чрезмерных эмоций.

Я курсирую между доктором Хо в крытой галерее и мамой, лежащей на постели. Вопросы и ответы, похоже, имеют мало отношения к инфекции. То, что Досточтимая госпожа не упоминает об этом, озадачивает меня.

Получив ответы на все свои вопросы, врач выписывает рецепт. Служанка отправляется в аптеку за травами для отвара, который потом готовит кухарка, и через несколько часов снадобье приносят в комнату матери. Я подношу чашку к ее губам, она делает несколько глотков и откидывается на подушку.

– Уже поздно, – говорит она еле слышным голосом. – Тебе пора спать.

– Давай я останусь. Я могу попоить тебя.

Она поворачивает голову лицом к деревянным панелям на задней стенке супружеского ложа. Ее пальцы прижимаются к одной из них.

– Да я все допью, ты даже умыться не успеешь…

Я иду в свою комнату, переодеваюсь для сна, ложусь и устраиваюсь на матрасе, набитом гусиным пухом, под ватным одеялом. Обессиленная увиденным, я проваливаюсь в сон.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем меня резко разбудил чей‑то топот. В полумраке я вижу, как Маковка садится и зевает. Она зажигает масляную лампу. Шипящее пламя отбрасывает на стены пляшущие тени. Мы быстро одеваемся и выходим в коридор. Дождь прекратился, но еще темно. Пение птиц на деревьях возвещает скорый рассвет.

Как раз когда мы подходим к комнате Досточтимой госпожи, оттуда выбегает кухарка и поворачивается так стремительно, что едва не врезается в нас. Я шатаюсь на своих забинтованных ногах, потеряв равновесие, и упираюсь рукой в стену, чтобы не упасть. Увидев меня, кухарка вытирает слезы со щек тыльной стороной ладоней, причитая:

– Мне так жаль, так жаль…

Суматоха в доме усиливается, когда госпожа Чжао семенит через двор, а за ней шагает доктор Хо. Не останавливаясь, они входят в комнату Досточтимой госпожи. Я иду следом. Кухарка пытается остановить меня, но я проскальзываю мимо нее и прохожу в покои матери.

Этот тошнотворный запах я никогда не забуду.

Дальний угол супружеского ложа отгорожен занавеской. Перед ней на табурете сидит отец.

Голая рука матери лежит у него на коленях, ладонь обращена к потолку. Доктор Хо велит отцу обмотать запястье уважаемой дамы льняным платком. Когда отец заканчивает, доктор делает шаг вперед и кладет три пальца на ткань. Он закрывает глаза, чтобы сосредоточиться, но как он может что‑то почувствовать через платок?

Я отворачиваюсь и смотрю на чашку, которую вчера вечером протягивала маме. Сердце колотится в груди, когда я понимаю, что она так и не сделала больше ни глотка.

В течение следующих двух дней все домашние заняты. Слуги снуют туда-сюда. На кухне готовят стимулирующие отвары, добавляя туда все новые и новые травы. Меня снова посылают задавать вопросы доктору Хо и возвращаться к нему с ответами Досточтимой госпожи. Ничего не помогает. Досточтимая госпожа продолжает слабеть. Когда я прикасаюсь к ее руке или щеке, меня обдает жаром. Ее ступня, по-прежнему покоящаяся на подушке, распухла до размеров дыни. Вернее, треснувшей дыни, из которой сочится дурно пахнущая жидкость. Основным признаком идеально забинтованной стопы является расщелина, образующаяся при сближении пальцев с пяткой. В идеале она должна быть настолько глубокой, чтобы в нее могла проскользнуть серебряная монета большого достоинства. Теперь из расщелины капает кровавая слизь, а красные полосы продолжают расползаться вверх по ноге. Проходит несколько часов, Досточтимая госпожа все меньше реагирует на вопросы, что сыплются на нее, и отворачивается к задней стенке кровати. Мне разрешают встать рядом, чтобы утешить и дать понять, что она не одна.

Мама тихонько зовет своих родителей. А когда она оплакивает моих погибших братьев, мой указательный палец непроизвольно нащупывает следы «небесных цветов» на лице.

На четвертую ночь в комнату входят отец, госпожа Чжао и Ифэн. На напудренных щеках наложницы блестят слезы. Даже когда на ее лице видна печаль, она все равно прекрасна. Отец кусает щеки, сдерживая свои эмоции. Ифэн еще слишком мал, чтобы понять, что происходит, и галопом несется к кровати. Отец подхватывает моего брата, пока тот не успел потревожить нашу мать. Досточтимая госпожа поднимает руку и касается ноги Ифэна.

– Не забывай обо мне, сынок, когда будешь совершать жертвоприношения.

Когда все трое уходят, остаются только Досточтимая госпожа, две служанки и я. Лампы притушены. Мягкий стук дождя по крыше наполняет комнату. Дыхание матери замедляется. Вдох, затем долгая пауза. Вдох, снова долгая пауза.

И снова имена ушедших срываются с ее губ. Я не знаю, ищет ли она их или откликается на их призывы из Загробного мира.

Внезапно она поворачивается ко мне лицом. Ее глаза широко раскрываются. Впервые за несколько часов она здесь.

– Подойди ближе. – Она тянется ко мне. Я беру ее за руку и наклоняюсь, чтобы услышать. – Мне грустно, что жизнь подобна солнечному лучу, пробивающемуся сквозь трещину в стене, и я не доживу до того момента, когда ты станешь женой и матерью. У нас не будет ни печали расставаний, ни радости встреч. Я не смогу помочь тебе в горестях и порадоваться вместе с тобой в минуты удачи.

Она снова закрывает глаза, голова ее перекатывается по подушке. Но мать не выпускает мою руку. Вместо этого, пробормотав в очередной раз имена умерших, она сжимает ее, и я сжимаю ее ладонь в ответ.

– Жить – значит страдать, – бормочет она. Это ее последняя связная фраза. Она причитает: – Мама, мама, мама… – Затем она зовет моего брата: – Ифэн! Ифэн! Иди сюда!..

Меня она не зовет.

Я ужасно устала, но никуда не ухожу, несмотря на боль в ногах. Я хочу разделить ее боль. От матери к дочери. От жизни к смерти.

Сгущается ночная тьма, и Досточтимая госпожа испускает последний вздох. Ей всего двадцать восемь. Меня переполняет чувство беспомощности и вины. Я должна была родиться сыном, родной кровинкой Досточтимой госпожи, ради которого стоило бы жить. Я должна была что‑то сделать, чтобы помочь ей.

Высокий порог

Только‑только Досточтимую госпожу успели предать земле, как наступил долгожданный день отъезда отца в Пекин для проведения последних приготовлений перед сдачей императорских экзаменов следующего уровня.

Госпожа Чжао, Ифэн, Маковка и я отправляемся жить к бабушке и дедушке по отцовской линии в Уси. Отец позаботился о том, чтобы большая часть пути была проделана по воде, и нанял двух охранников. Мне разрешили выбрать что‑нибудь из маминых вещей на память. Я беру ее красные свадебные туфли. Слуги, не переставая рыдать, собирают мебель, одежду и другую утварь и все пожитки увозят на телегах, запряженных мулами. Служанку матери продают торговцу солью. Кухарка и посудомойка останутся, пока мы не уедем, но отец продал и их… Кому? Куда? Мне не говорят. Мы в трауре. Я не читаю стихи и правила для девочек. Я не занимаюсь каллиграфией и не играю на цитре. Вместо этого я сижу с госпожой Чжао и вышиваю под ее присмотром. Ночью, когда Маковка засыпает, я сжимаю в руках мамины туфли и плачу.

Минуло шестое утро после отъезда отца. Госпожа Чжао, Маковка, брат и я тоже уезжаем. Госпожа Чжао выдает нам с Ифэном по кусочку засахаренного имбиря, чтобы сосали в дороге.

– Это поможет от укачивания, – говорит она.

Мы переступаем порог и выходим на улицу. Мне больно покидать свой единственный дом, но в глубине души не терпится увидеть, что там, за воротами. Как оказалось, ничего особенного. Госпожа Чжао и мой брат забираются в паланкин, закрывают дверцу, после чего паланкин уносят четверо мужчин. Один из охранников открывает дверцу второго паланкина. Маковка легонько подталкивает меня. Я забираюсь внутрь.

– Я пойду пешком, – говорит она.

Паланкин дергается, носильщики поднимают его, и мы отправляемся в путь. Я впервые на моей памяти оказалась внутри паланкина. Мне не выглянуть наружу, а внутри воздух спертый и обжигающий. Паланкин раскачивается и подпрыгивает в такт шагов носильщиков. Мне сразу становится дурно. Я активно сосу имбирь. Мне некуда устремить взгляд. Снаружи доносятся крики – это торговцы зазывают покупателей, скрипят колеса повозок, жалобно кричит осел. Внутрь пробиваются запахи. Некоторые я узнаю – это пища, приготовленная на открытом огне, сточные воды, а еще запах меховой одежды, которую носят зимой. Тошнота усиливается.

Паланкин рывком останавливается и опускается на землю. Дверца открывается. Маковка протягивает руку, чтобы помочь мне выйти. То, что я вижу, превосходит все мои ожидания. Так много людей. Они занимаются… всем чем угодно. Должно быть, я стою разинув рот, потому что госпожа Чжао машет рукой перед моим лицом и говорит:

– Твоя мать предпочла бы, чтобы ты не поднимала глаз. Пожалуйста, веди себя достойно, чтобы почтить ее память. А теперь следуй за мной!

Она ведет меня сквозь толпу на причале. Опустив глаза, я вижу только струящуюся юбку госпожи Чжао, черные тапочки Ифэна и сапоги обоих охранников. Мы поднимаемся на борт, и нас проводят в каюту с четырьмя койками. Там стоит кувшин с водой, ночной горшок, чтобы справлять нужду, и ведро с крышкой. Стены ничем не украшены, нет даже окна. В паланкине было жарко и тесно, но здесь еще хуже.

Следующие шесть дней и ночей проходят в ужасных условиях, и никакой засахаренный имбирь не помогает. Сначала становится плохо Маковке, и тогда госпожа Чжао рассказывает нам о назначении ведра. Затем заболеваю я. И вот уже мы втроем по очереди поднимаем крышку ведра. Только Ифэну хоть бы хны.

На седьмое утро перед самым рассветом качка ослабевает. Госпожа Чжао, которая в последние часы сидела обняв ведро и уткнувшись лбом в сгиб руки, поднимает голову и объявляет:

– Мы повернули вверх по Янцзы. Скоро мы свернем на Хуанпу и доберемся до Шанхая. – Впервые за несколько дней на ее губах появляется намек на улыбку. – Это город, в котором есть все.

Не задавая ни одного вопроса, я узнаю много нового о наложнице отца.

У нее явно была непростая жизнь до того, как она попала в наш дом. В путешествии она одинаково пеклась и обо мне, и о родном сыне. И, похоже, уважает мою мать.

Я не успеваю ничего разглядеть, когда нас провожают к лодке-сампану.

Охранники отнесли наши вещи в крытую каюту, где нам предстоит провести какое‑то время, но госпожа Чжао не идет за ними.

– Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до Уси? – спрашивает она лодочника.

– Если ветер пересилит течение, то, наверное, пару дней, – отвечает он.

Госпожа Чжао закрывает глаза. Я понимаю. Меня все еще пошатывает от путешествия по океану, и покачивание сампана ничуть не успокаивает желудок. Когда охранники выходят из каюты, она косится на них. Они должны защищать нас, но отступают, будто к ним приближается лиса-оборотень.

– Не знаю, выдержу ли я еще несколько дней в закутке без окон, – говорит госпожа Чжао им своим звонким голосом. Затем она жестом указывает на нас с Ифэном: – И они тоже. Пожалуйста, позвольте нам побыть снаружи, так будет комфортнее.

Охранники отказывают в просьбе, настаивая, что должны нас защищать.

– Даже если нас увидит крестьянин или другой лодочник, – отвечает она, – через мгновение мы проплывем мимо.

– Мы не хотим неприятностей, – ворчит один из охранников. – Префект Тань…

– …Никогда об этом не узнает… – заканчивает госпожа Чжао. – Это будет нашим маленьким секретом.

После недолгих переговоров госпожа Чжао добивается своего, сунув охранникам в руки по монете. Мы с Маковкой переглядываемся. Наложница не должна нам нравиться, но в этот момент мы обе благодарны ей. Пока один охранник занимает место на носу лодки, а другой стоит сзади вместе с лодочником, госпожа Чжао усаживает Ифэна, Маковку и меня под навесом. Лодочник отчаливает. Теперь мне все видно. Здания, люди, то, что творится на берегу, – все это помогает мне отвлечься от тошноты. Через час или около того лодочник выводит сампан в реку Усун, которая намного уже Хуанпу. Мы по-прежнему движемся против течения, но смена направления означает и смену ветра. Теперь он дует сзади, и мы скользим по более гладкой воде. Лодочник ритмично работает веслом, пока мы проплываем мимо рисовых полей. Стены, которые закрывают вид и не дают увидеть небо, остались позади.

Ифэн хочет справить нужду, и госпожа Чжао придерживает его у борта, чтобы он мог сделать это прямо в бурлящую воду.

– Пора подкрепиться, – объявляет лодочник, когда солнце проглядывает сквозь облака. Он привязывает сампан к дереву на берегу и вручает госпоже Чжао корзинку с рисовыми шариками, начиненными арахисом, которые та раздает всем нам. После обеда лодочник берет Ифэна на прогулку по берегу, чтобы тот порезвился, а госпожа Чжао говорит:

– Ты уже много дней не учишься. Я хотела, чтобы ты немного успокоилась.

У меня перехватывает дыхание. Я не хочу обсуждать с ней свое горе.

– И тут еще это ужасное путешествие по океану… – Она встряхивает головой, как бы прогоняя воспоминания. – Но сейчас пришло время начать все сначала, что думаешь?

– Досточтимая госпожа была моим учителем.

Госпожа Чжао смотрит на меня с таким сочувствием, что приходится бороться со слезами.

– Она была прекрасным учителем для тебя и Ифэна. Разве есть лучший способ почтить ее память, чем продолжить начатое ею дело?

Рисовые шарики кажутся камешками в желудке. Я тяжело сглатываю.

– Наверное, ты думаешь, что раз я наложница, то могу только услаждать взор твоего отца и доставлять ему удовольствие, – продолжает она, – но он не полюбил бы меня, если бы я была способна только на это. Я умею читать и писать. Я изучала классику. Так что давай посмотрим, что ты знаешь. Итак, каковы основные обязанности жены?

– Рожать сыновей, соблюдать правила и выполнять ритуалы, которые гарантируют успех семьи, – перечисляю я монотонным голосом.

– А главная обязанность наложницы, если отбросить все остальное, – родить сына, если жена не сумела. Именно это я и сделала для твоей матери.

Я поднимаю глаза. Я почти боюсь задать свой вопрос.

– Ты теперь станешь женой отца?

– Сейчас не время беспокоиться об этом, – отвечает госпожа Чжао, но она не может скрыть тоски в своем голосе, когда добавляет: – Даже если твой отец выберет меня в жены, я понимаю, что никогда не смогу заменить Досточтимую госпожу в твоем сердце. А пока давай откроем книгу. Я с удовольствием послушаю, как ты читаешь.

Ифэн и лодочник возвращаются на сампан. Остаток дня мы проводим, дрейфуя по каналу. Я читаю вслух, а остальные слушают. Если я спотыкаюсь на каком‑то иероглифе, госпожа Чжао наклоняется ко мне и помогает разобраться. Когда кто‑то из охранников указывает на что‑нибудь диковинное на берегу или Ифэн вдруг вскрикивает от восторга, увидев что‑то впервые, госпожа Чжао разрешает мне закрыть книгу и тоже посмотреть. Досточтимая госпожа никогда бы так не поступила, но нельзя винить госпожу Чжао, она ведь мне не мать.

Когда на исходе дня небо окрашивается в розовый цвет, лодочник причаливает к берегу – нам предстоит ночлег. Он готовит для нас простую еду: рис, тушеный бобовый творог и тушеную речную рыбу с соевым соусом и зеленым луком, сорванным с соседнего поля. Потом госпожа Чжао, Ифэн, Маковка и я заходим внутрь каюты и находим там два лежака. Маковка будет спать на полу у меня в ногах, как и обычно. Госпожа Чжао и Ифэн прижались друг к другу. Я одна занимаю целый лежак. Все мое тело болит по маме, и я почти уверена, что никогда не смогу заснуть. И вдруг я чувствую на своей спине чью‑то руку. Это может быть только рука госпожи Чжао. Она начинает тихонько напевать и поглаживать мою спину, двигаясь по кругу. Я не шевелюсь, потому что не хочу, чтобы она поняла, что я знаю, что это она…

На следующее утро мы отплываем рано. Часы пролетают незаметно, но мне ни разу не было скучно. Здесь столько всего интересного – полуголый парнишка на спине водяного буйвола, крестьяне, которые горбатятся на полях, ивы, протягивающие длинные ветви к реке. Звуки завораживают слух – кряканье стаи гусей, за которыми присматривает пара смешливых девочек моего возраста, группа детей, которым на спины привязали бочки, чтобы они держались на плаву, когда плещутся в воде, лодочник, поющий деревенскую песню. Мы плывем по рекам, прудам, небольшим озерам и наконец по все более мелким и узким каналам. Когда я вижу, что госпожа Чжао смотрит на достопримечательности с тем же интересом, что и я, я понимаю, что она, как и я, пытается запомнить как можно больше образов, чтобы смаковать их потом.

Наконец мы достигли окраины города Уси.

– Мне сказали, что вас отвезут в район горы Тин, – говорит лодочник. Когда госпожа Чжао кивает, он продолжает: – Мы находимся недалеко от озера Тайху. Слышали о нем?

– Когда я была моложе, то смотрела на гонки на лодках-драконах [14] на этом озере, – отвечает она.

Я наслышана о гонках лодок-драконов, но никогда сама не бывала на празднике. Во-первых, я слишком юна. Во-вторых, мне бинтовали ноги. В прошлом году я могла бы поехать, но у меня поднялась температура, и я слегла. Отец взял с собой Досточтимую госпожу и Ифэна. Они рассказывали, как весело провели время, описывали украшения на каждой лодке, красочные костюмы гребцов и то, как те добивались победы. Помню также, как госпожа Чжао расстроилась, когда отец не позволил ей поехать на праздник, и как тихо радовалась мать, глядя на расстроенную наложницу. В этом году отец взял госпожу Чжао с собой, и мама печалилась сильнее обычного.

Госпожа Чжао обращается ко мне:

– Может, в следующем году мы поедем вместе?

Я понимаю, что она пытается быть со мной любезной, и я всегда хотела посмотреть гонки, но неужели ей вздумалось, что заслужить мою благосклонность так же легко, как подкупить охранников? Я отвечаю коротко:

– Может быть.

Она отворачивается и смотрит в сторону, а потом после долгого молчания говорит:

– Мы не знаем, что нас ждет в доме твоих бабушки и дедушки. Я не твоя мать, и, похоже, ты не хочешь видеть во мне друга, но, надеюсь, все‑таки передумаешь. Когда мы переступим порог нового дома, у тебя из знакомых там будут только Маковка, братишка и я. Женщинам и девушкам важно держаться вместе. Я могу стать для тебя подругой, если ты мне позволишь. – Она поднимает руку, не давая мне заговорить. – Почти приехали. Я соберу вещи.

Внезапно мне становится страшно. Все ее слова – правда. Моя жизнь перевернулась с ног на голову, и теперь мы попадем в чужой дом, где не будем знать ни единой души, кроме друг друга.

В тот момент, когда госпожа Чжао возвращается на палубу, сампан в очередной раз поворачивает. По обоим берегам канала тянутся ограждения, над которыми растут крыши, словно там прячется небольшая деревня. Лодочник направляет свою посудину к каменному причалу, похожему на плавучий павильон со вздернутыми свесами и балюстрадами. Дом моих бабушки и дедушки называется Особняк Золотого света. Серые стены, ограждающие его, тянутся вдоль дороги, идущей параллельно каналу в обоих направлениях. Посреди гордо возвышаются главные ворота с высеченным в верхней их части фамильным знаком. Пара каменных львов [15] стоит на страже по обе стороны от деревянных ворот, богато украшенных резьбой. Привратник обращается к кому‑то внутри:

– Приплыли! Приплыли!

Я в последний раз оглядываюсь, понимая, что, переступив порог Особняка Золотого света, больше не покину его до самой свадьбы. Затем я слегка встряхиваюсь и снова перевожу взгляд на ворота, все еще нервничая после предостережения госпожи Чжао.

Порог высок, чтобы показать значимость семьи, и мы с госпожой Чжао должны двигаться крайне осторожно. Справа и слева – флигели для слуг, примыкающие к наружной стене.

Я не могу позволить себе разлучиться с Маковкой и тяну ее за собой во внутренний двор. Нас приветствует женщина с забинтованными ногами. Она стройна и красива, но не сравнится ни с моей матерью, ни с госпожой Чжао. Она обращается к Ифэну – единственному «мужчине» в нашей группе:

– Меня зовут Тушь. Я занимаюсь повседневными делами в Особняке Золотого света. Я позабочусь, чтобы вы ни в чем не нуждались. – Она окидывает каждого нас взглядом, а при виде ног Маковки морщится в явном неодобрении. Затем Тушь расправляет свои узкие плечи и жестом обводит двор. – Всего здесь пять дворов. Ваши бабушка и дедушка попросили, чтобы вы остановились в комнатах в задней части, где находятся внутренние покои. Надеемся, они вас устроят.

Мы быстро проходим через второй и третий дворы. По бокам тянутся крытые галереи. Балки и стропила украшены резьбой и росписью. Сами здания впечатляют: черепичные крыши, похожие на рыбью чешую, вздернутые свесы с фигурками стражников, защищающими углы зданий. Каждый двор величественнее предыдущего, но Тушь не удостаивает нас рассказом, для чего они предназначены и кто здесь живет. Когда мы входим в четвертый двор, она останавливается и объясняет, показывая направо:

– Это комнаты, где доктор Тань и госпожа Жу принимают пациентов.

Она показывает налево:

– Здесь спальня и кабинет господина Таня. Комнаты вашей бабушки находятся рядом с его комнатой. Не беспокойте их, когда они принимают пациентов.

Тушь обдумывает сказанное, затем добавляет:

– Не шумите.

Она смотрит на моего брата:

– Это особенно касается тебя.

Мы доходим до пятого двора. Как и во всех домах, даже таких маленьких, как тот, где я жила с отцом и Досточтимой госпожой, самые дальние от главных ворот комнаты считаются самыми безопасными, поэтому там живут все незамужние девушки, включая наложниц. Тушь вежливо наклоняет голову в мою сторону:

– Пожалуйста, подождите здесь. – Затем она распоряжается: – Госпожа Чжао, следуйте за мной.

Наложница делает два шага, затем оборачивается, чтобы убедиться, что я вижу, куда она идет. Я киваю в знак согласия. Мы с Маковкой стоим рядом, окруженные великолепием, какого никогда раньше не видели, а Тушь ведет госпожу Чжао и Ифэна. Они поднимаются по ступенькам, затем проходят по крытой галерее и исчезают за дверями одной из комнат. Я быстро считаю двери на этой стороне двора. Итак, комната госпожи Чжао третья слева.

Возвращается Тушь, и мы с Маковкой идем через двор наискосок от покоев госпожи Чжао. Дверь призывно приоткрыта.

– Мы вас ждали, – сообщает Тушь, – все уже готово. Надеемся, вам понравится.

Комната, наверное, раза в четыре больше той, что была у меня дома. У одной стены стоят стол и стул. На фарфоровых подставках красуются кисти для каллиграфии всех размеров и форм. Книги и свитки заполняют полки за столом. У другой стены стоит моя цитра. Вместо кана [16], на котором я спала всю жизнь, передо мной возвышается супружеское ложе моей матери – комната в комнате. При виде этой постели я ощущаю, будто мне в грудь вонзается острый нож.

Тушь сочувственно смотрит на меня.

– Твоя бабушка подумала, что ты захочешь быть ближе к женщине, которая произвела тебя на свет.

Я моргаю, смахивая слезы. И ничего не отвечаю, тогда Тушь обращается к Маковке. Дает ей какие‑то инструкции. На что‑то показывает. Я ничего не воспринимаю. Я тоскую по маме.

Маковка купает и переодевает меня, теперь мне предстоит поприветствовать бабушку и дедушку. Меня приводят в их комнату. Мои мысли заняты отцом и мамой, и я с удивлением вижу бабушку и дедушку, сидящих так, как сидели мои родители в парных креслах в тот вечер, когда Досточтимая госпожа рухнула как подкошенная. Я падаю на колени и упираюсь лбом в пол.

– Пожалуйста, встань, – велит дедушка Тань. – Подойди, чтобы мы могли получше рассмотреть тебя.

Я чувствую на себе взгляды дедушки и бабушки, пока подхожу.

– Подними лицо, – говорит дедушка Тань.

На нем длинный шелковый халат из темно-синего шелка с вышивкой, пояс с нефритовой пряжкой и кисточкой, свисающей сбоку. У него довольно густые усы, а на подбородке реденькая бородка. Он подкручивает ее конец пальцами так, что бородка завивается до середины груди. Глаза у него добрые, а руки гладкие и белые. От уголков глаз разбегаются морщинки, похожие на следы птиц на песке. Бабушка Жу скорее не старая, а пухлая. У нее должны быть морщины, но лицо ее гладкое и не тронутое годами. Ее халат с вышивкой по подолу, краям рукавов и горловине украшают жемчужины и нефритовые бусины. Черные, без капли седины, волосы собраны в высокую прическу, скрепленную нефритовыми заколками и другими золотыми украшениями.

Спустя, казалось, целую вечность бабушка Жу произносит:

– Вылитая мать.

И тут я начинаю рыдать.

– Подведи ее ко мне, – просит бабушка Жу.

Прежде чем я успеваю осознать происходящее, дедушка Тань подхватывает меня на руки и сажает на колени бабушке Жу. Та, обняв меня одной рукой за талию, прижимает к себе, а другой, чуть нажав на затылок, кладет мою голову себе на плечо.

– Вот так, дитя. Надо выплакаться.

Дедушка Тань нежно гладит меня по спине. Он что‑то ласково воркует, утешая меня, а затем говорит:

– Теперь это твой дом. Не волнуйся. Мы о тебе позаботимся.

Без грязи нет лотоса

Утки, я слышу, кричат на реке предо мной,

Селезень с уткой слетелись на остров речной…

Тихая, скромная, милая девушка ты,

Будешь супругу ты доброй, согласной женой [17].

Дедушка Тань смеется, когда я заканчиваю первое четверостишие из «Встречи невесты», стихотворения из знаменитой «Книги песен». Ему нравится слушать, как я декламирую классические стихи, особенно по вечерам, когда он смакует стопочку вина. Сейчас он обращается к бабушке Жу, сидящей по другую сторону чайного стола:

– Ты думаешь, это стихотворение о том, как молодой благородный юноша взял в жены добрую и прекрасную девушку? Или это критика правительства, аллегорический намек на жену правителя Вэнь-вана, которую он боготворил, пример того, как люди должны вести себя в спальне?

Бабушка отмахивается от мужа.

– Стоит ли обсуждать подобные темы в присутствии Юньсянь? Она слишком мала.

– Зато у нее блестящий ум! – Дед теребит бородку между большим и указательным пальцами.

– Ты ее перехвалишь, да еще и слова такие высокопарные подобрал, – подтрунивает бабушка.

Они оба меня обожают, но больше времени я провожу с бабушкой. Хотя по правилам приличия мы должны держаться на некотором расстоянии друг от друга, ей нравится меня тискать. Эти объятия и поцелуи противоречат всему, чему меня учили, но мне это нравится.

– Я долго ждал, когда у меня появится внучка, – парирует дед.

Несмотря на то что нас только трое, он одет так, чтобы виден был его статус. На груди халата квадратная нашивка с пурпурной уткой-мандаринкой, чтобы все сразу видели, что перед ними ученый седьмого ранга. Отвороты шапки из черного шелка, а тулья – из рубиново-красного.

– Не просто внучка, а такая, чтоб тебя развлекать, – говорит бабушка.

Дедушка кивает, признавая ее правоту.

Бабушка снисходительно улыбается, а затем возвращается к книге, которую листает. Мы в домашней аптеке, где пахнет травами. На расстоянии вытянутой руки стоят три шкафа из грушевого дерева цвета теплого янтаря, каждый с десятком маленьких ящичков и тремя большими ящиками в самом низу. На всех изящным каллиграфическим почерком выведено, какая трава, минерал или кость в нем хранится. Боковую стену занимают полки от пола до потолка, уставленные фаянсовыми банками, корзинами и жестянками. На противоположной стене – анатомические рисунки, на которых изображены меридианы, идущие от передней, боковых и задней частей тела, от головы до пят. Под ними в ряд стоят стулья для пациентов, пришедших на прием. Высокий стол в центре комнаты позволяет бабушке и дедушке стоять, когда они взвешивают и смешивают снадобья. Чайный столик невелик, но именно за ним оба проводят большую часть дня. Они относятся друг к другу с любовью и уважением, работают бок о бок, при этом не произносят ни единого лишнего слова.

– Я думаю о жене твоего племянника, – говорит бабушка, меняя тему разговора. – Госпожа Хуан беременна в шестой раз, но у нее кровотечение и проблемы с мочеиспусканием.

Госпожа Хуан. Я не знаю точно, кто это такая. Как и все замужние женщины, включая мою бабушку, она носит девичью фамилию.

– Ты уверена, что она вообще беременна? – уточняет дедушка.

– Мужчины считают, что диагностировать беременность сложно, и иногда это так. Но два месяца назад, чтобы убедиться, я дала ей чай из корня любистока и листьев полыни. – Бабушка вздергивает подбородок. – Госпожа выпила его, и ребенок зашевелился, как и положено.

– Оставь госпожу Хуан в покое, пусть спокойно вынашивает и рожает, – заявляет дедушка. – Я и другие ученые-врачи считаем, что рожать лучше всего естественным путем. Когда цветок наливается силой, а дыня становится круглой, они падают сами собой. Мы видим это в садах, но также наблюдаем и у животных. Мы никогда не слышали, чтобы обезьяны умирали от трудностей при родах, поэтому с женщинами такого быть не должно. Сложные роды случаются, только когда другие пытаются управлять, контролировать, торопить их.

Бабушка вздыхает.

– Так может говорить только мужчина, которому не доводилось проходить через это.

– Возможно, формула для охлаждения ее ци [18]…

– Охладить? Для женщины, у которой проблемы в детском дворце [19]? Ни в коем случае.

По слухам – ну, по крайней мере, мне такое говорили – дедушка женился на бабушке, потому что та происходила из семьи потомственных врачей. Ведь всем выгодно, чтобы жена могла позаботиться о здоровье женщин и детей в своем доме. Дед, будучи имперским ученым, тоже интересовался медициной. Как каждая жена должна подарить мужу хотя бы одного сына, так и мужчина обязан обеспечить продолжение рода. Лучший способ добиться этого – проследить, чтобы жены и наложницы не только забеременели и родили, но и выжили. Дед еще в молодости любил читать древние медицинские трактаты. Когда он занимал правительственный пост, то служил во второстепенной столице Нанкине и состоял на службе в Управлении по наказаниям. Он продолжал обучение, даже когда проводил годы вдали от дома, путешествуя для выполнения своих обязанностей, – так поступит и мой отец, если сдаст следующий уровень императорских экзаменов. Когда дед вернулся из Нанкина, он был признан «минъи», как называли по традиции именитых врачей. Он учился читая книги, бабушка же училась у своих родителей, а те в свою очередь у своих и так далее.

– Тогда что ты предлагаешь? – спрашивает дедушка. Он не только знатный человек, но и глава нашего клана. Его слово закон, и мы все должны ему подчиняться. При этом он уважает опыт бабушки и часто следует ее советам.

– Я рекомендую согревающие и кровоостанавливающие сборы, – отвечает она.

Дед медленно кивает, так и этак поворачивая в голове эту мысль.

– Через несколько дней к госпоже Хуан придет повитуха, – добавляет бабушка.

Дед снова медленно кивает, переваривая услышанное. На этих словах он вскидывает глаза и сурово смотрит на бабушку.

– Ты знаешь, что я не одобряю повитух. – Когда он поворачивается ко мне, я понимаю, что сейчас меня будут проверять. – Ответь мне почему?

Я не хочу отвечать, потому что все, что я скажу, вызовет раздражение бабушки. Но что остается делать?

– В благородном доме нет места трем теткам и шести бабкам, – произношу я, опустив голову, чтобы не видеть бабушкиной реакции.

– А кто это? – спрашивает он.

Я смотрю на носки своих туфелек, разрываясь между двумя людьми, которые заботятся обо мне. Чей‑то палец приподнимает мне подбородок. Бабушка говорит:

– Ответь дедушке.

– Три тетки – это буддийские монахини, даосские монахини и гадалки. Шесть бабок – сводницы, свахи, колдуньи, содержательницы притонов, знахарки и повитухи.

Я перечисляю список по памяти, не совсем понимая, кто все эти «тетки» и «бабки».

– В респектабельных семьях монахинь в дом не пускают, потому что мы следуем конфуцианским идеалам, – поясняет дедушка. – Что касается остальных, то это змеи и скорпионы, которых нужно избегать любой ценой.

– Дорогой, ты прекрасно знаешь, что…

– Помимо этого, – ворчит дедушка, – повитухи занимаются такими нечестивыми делами, как аборты и детоубийства. Кто не слышал о повитухе, которая, если младенец отказывает покинуть детский дворец, отрезает ему руку, чтобы он мог появиться на свет?

Бабушка качает головой.

– Это случается в редчайших случаях и делается только для спасения жизни матери…

– Их авторитет еще более падает, – продолжает дедушка, – потому что их часто привлекают для проверки девственности женщин в суде и для осмотра трупов в случаях неестественной смерти…

Бабушка одергивает его:

– Юньсянь многого из этого не стоит слышать. – Она поворачивается ко мне и произносит ласковым голосом: – Дитя, посмотри на меня. Уважай деда во всем, но знай, что повитухи – это необходимость. Мы чаще называем ее «собирательницей младенцев». – Ее взгляд снова скользит к деду. – Ты не прикасаешься к крови. Я не прикасаюсь к крови. Мы советуем на расстоянии. Я могу ухаживать за роженицей, давать ей травы, чтобы ускорить роды и ребенок легче проскользнул по родовым путям, а после давать ей отвары, которые восстановят жизненные силы, но я никогда не попытаюсь поймать младенца…

– Конфуций ясно сказал, что любая профессия, в которой фигурирует кровь, считается ниже нашего достоинства, – соглашается дедушка. – Соприкосновение повитухи с кровью ставит ее на один уровень с мясником. Повитухи пользуются дурной славой. И их слишком много в нашем мире.

– Возможно… – вздыхает бабушка. – Но раз мы, медики, признаем кровь порочной и грязной, то как же женщина может родить без помощи повитухи?

– Крестьянки…

– Целый день работают в поле, рожают детей в углах своих лачуг, а потом готовят ужин для своих семей, – заканчивает за него бабушка.

– Ну и…

– Ну и ничего! – рявкает бабушка, начиная выходить из себя. – Ты это своими глазами видел? Может, у этих женщин есть свекровь, которая помогает им в хозяйстве. Может, в деревне повитуха работает. Может…

Дед поднимает ладонь в знак примирения, но бабушка не унимается.

– А мужчины при родах умирают? – вопрошает она. – Нет, не умирают! Даже императрица рожает под присмотром повитухи. Так что не надо мне говорить, что женщина может родить сама! Если роды – это так легко и безболезненно…

– Я никогда не говорил, что это безболезненно…

– Если роды – это так естественно, – продолжает бабушка, – то как же так получилось, что роды и схватки подвергают жизнь опасности? Женщина – единственное животное на земле, которое не должно рожать в одиночку, потому что ребенок появляется на свет головкой вниз и практически невозможно вытащить его самостоятельно. Без повитухи не обойтись, хочешь ты того или нет.

– Не обойтись, – вторит дедушка.

– И повитухи могут получать большое вознаграждение…

Он кивает, наконец‑то сдаваясь.

– Если повитухе посчастливилось обслуживать императорский гарем в Запретном городе, она получает вознаграждение столь щедрое, что ему могут позавидовать даже такие люди, как я. Земли, золото, титулы… – Стремясь помириться, он добавляет: – Можно также сказать, что две семьи не могут соединиться без участия свахи. – Но, поскольку последнее слово остается за ним, он не может удержаться, чтобы не закончить: – Но от этого свахи не становятся менее неприглядными.

Бабушка бросает на мужа быстрый взгляд, но молчит. Почувствовав, что победил, дедушка светлеет. Он снова обращается ко мне:

– Расскажи мне про ци.

Я все выучила наизусть, так же как правила, которым должна следовать каждая девушка.

– Ци – материальная основа и жизненная сила всего сущего…

– Попугай тоже умеет повторять чужие слова, – перебивает бабушка, которую, похоже, все еще раздражают взгляды деда на повитух, – но понимает ли он глубинный смысл?

Я стараюсь.

– Все во Вселенной обладает ци. Горы, звезды, животные, люди, эмоции…

– Мне нравится говорить, что ци – это пульсация космоса, – комментирует бабушка, – а тело – отражение космоса. И все управляется инь и ян.

Услышав подсказку, сведения, которые отложились в голове с момента переезда сюда, я мгновенно выпаливаю:

– Инь и ян – это темное и светлое, низ и верх, внутреннее и внешнее, старое и молодое, вода и огонь, Земля и Небо.

Дед начинает:

– Инь – это… – он намеренно замолкает.

– Источник смерти, – заканчиваю я за него.

– А ян…

– Корень жизни. Инь – темнота, женская энергия, а ян – свет и мужская энергия.

Дедушка одобрительно кивает, и я улыбаюсь в ответ. Следующее замечание он адресует бабушке Жу.

– Малышка умна. Не стоит обучать ее только банальному рукоделию. Пусть бы учила медицину.

За последние три месяца мне неоднократно доводилось слышать от деда подобные речи, и каждый раз во мне вспыхивала искра надежды. Отец и дядя не захотели становиться врачами, и я слышала, что оба уже строят амбициозные планы для сыновей, отнюдь не связанные с медициной.

Моего младшего брата сейчас обучают предметам, необходимым для подготовки к императорским экзаменам. Остаюсь только я. И я так хочу учиться у бабушки и дедушки! Все, что они говорят, прокладывает новые дорожки в моем сознании. И если я когда‑нибудь стану врачом, то, возможно, сумею помочь матери такой девочки, как я. Однако бабушку пока не удалось убедить.

– Сегодня я говорила о крови, но более важной субстанцией является Кровь в широком смысле, – говорит она, не обращая на деда внимания. – Названия звучат одинаково, одно и то же слово, но чем отличаются?

Это простой вопрос с простым ответом.

– У нас есть кровь, которую мы можно увидеть, если порезаться, – говорю я, – но Кровь куда более важная субстанция. У женщин Кровь – основа основ. Именно она позволяет женщине забеременеть и выкормить плод, а после родов превращается в материнское молоко.

– Именно так. Нужно плясать не от того, зачем кровь нужна… – объясняет бабушка. – Нас не интересуют вены и артерии, мышцы и кости, органы с определенными предназначениями. Мы ищем, как болезни возникают из-за дисбаланса телесных форм инь и ян. Они взаимодействуют, как ночь перетекает в день, а зима в лето. Одно постоянно растет, другое идет на спад, и этот процесс никогда не останавливается. При этом они восстанавливают и преобразуют друг друга. Как врачи, мы стремимся привести инь и ян в равновесие, чтобы у человека больше было жизненной силы. Что еще ты помнишь о теле как о Вселенной?

Дальше дедушка и бабушка наперебой задают мне вопросы, а я стараюсь изо всех сил угодить им своими ответами.

Когда я с ними – несмотря на то что они постоянно меня экзаменуют, – я почти забываю, как мне не хватает мамы, папы, нашего дома… Да вообще всего… В Уси я, в общем‑то, заперта на женской половине вместе с наложницами и женами, малышами и детьми, а также девушками, готовящимися к замужеству. Младенцы, как правило, находятся где‑то в другом месте со своими кормилицами, мальчики старше семи лет в женские покои не допускаются, а некоторые женщины слишком «нездоровы» – физически или эмоционально, чтобы вместе с другими заниматься вышиванием, сплетничать, играть в карты или цапаться по мелочам. У меня нет ровесниц, а старшие девушки не проявляют ко мне никакого интереса. У меня нет подруги, но это ничем не отличается от того, что было в Лайчжоу.

Я благодарна госпоже Чжао, которая следит за моими ежедневными занятиями. Думаю, она тоже благодарна мне, так как другие наложницы ее не особо привечают. Она хорошая учительница, более терпеливая, чем моя мать, но не менее требовательная.

Когда мне хочется побыть одной, я иду в свою комнату и забираюсь в кровать Досточтимой госпожи. У огромного ложа есть крыша, а вместо балдахина шелковые картины с изображением романтических сцен; над входом в эту конструкцию – накидка со свисающими кистями. Кровать вырезана из палисандра, грушевого дерева и самшита и скреплена без единого гвоздя. В этом своеобразном помещении целых три отделения: в первой маленькой комнате на полу ночует служанка, во второй оборудована гардеробная, а в третьей – непосредственно спальное место. В одну из первых ночей я вспомнила о расшатанной панели, которую любила гладить Досточтимая госпожа. Подергав ее, я обнаружила потайную полку. На мгновение я понадеялась, что она спрятала там что‑то для меня, но нет. Однако мама знала о существовании этой полки, и, чтобы сохранить связь с ней, я поставила на полку ее туфли и вернула панель на место.

Теперь я часто лежу в той самой позе, в какой лежала Досточтимая госпожа, прислонившись лицом к задней стене и играя с панелью. Я прикасаюсь к дереву и плачу о матери. В окружении других женщин и девушек я стараюсь изображать радость. Я постепенно знакомлюсь с обитателями особняка. Здесь живут сорок членов семьи, и еще двадцать человек – служанки, кухарки, садовники – обслуживают наши нужды. Семья принимает гостей во втором дворе, где есть зал, достаточно большой, чтобы все члены семьи могли собираться на ритуалы и банкеты, и небольшие комнаты для распития вина, написания стихов и тому подобного. Внуки, дяди и племянники Таня живут со своими женами и семьями в третьем дворе. Я все больше привыкаю к обстановке и украшениям, которые демонстрируют достаток нашей семьи: к картинам, украшениям, вазам, изящным столам и стульям. Почти в каждой комнате полы устланы коврами ручной работы. В главных залах на стенах висят двустишия, написанные изящным каллиграфическим почерком и призывающие каждого из нас жить по самым высоким стандартам. «Пусть жемчужина познания сияет в этом доме ярче солнца и луны, пусть каждая прочитанная книга поддерживает вас на поверхности жизненной реки. Гора книг – это путь, а усердие – это дорога; море знаний без конца и без края, а трудолюбие – это лодка».

– Бабушка хочет, чтобы ты пришла в покои госпожи Хуан.

Как обычно, меня терзают волнение и нервозность. Бабушка собирается преподать мне важный урок. Если я ошибусь, боюсь, она больше не пригласит меня посмотреть на ее работу с пациентками.

Мы проходим через четвертый двор, где живут и принимают пациентов мои бабушка и дедушка. В третьем дворе Тушь заводит меня в какую‑то комнату. Она не похожа на мою спальню: простая кровать, письменный стол и туалетный столик с зеркалом. Госпожа Хуан полулежит, откинувшись на подушки. Срок беременности куда больше, чем я могла предположить по недавнему разговору бабушки и дедушки. Но больше всего меня удивляет присутствие в комнате незнакомых мне женщины и девочки. Они здесь не живут, это ясно по их одежде – она слишком вычурная для нашего дома.

– Юньсянь, – говорит бабушка, – это повитуха Ши и ее дочь Мэйлин. Повитуха Ши принимала все роды у госпожи Хуан. Но лично мне кажется, что лучше, если повитуха будет проводить время с роженицей еще до начала процесса. Ведь все дети появляются на свет по-разному.

– Следует заранее узнать тетку, которая будет совать тебе руки между ног, – говорит повитуха. Слова звучат грубовато для моего слуха, но бабушку это не беспокоит.

Бабушка и повитуха начинают расспрашивать госпожу Хуан.

– Вы ели крабовое мясо? – спрашивает бабушка.

Госпожа Хуан качает головой, повитуха продолжает:

– Хорошо, потому что от него ребенок может родиться в поперечном положении, ведь крабы ходят боком. А как насчет воробьиного мяса?

– Я следила за тем, чтобы кухарка не готовила воробьев ни в каком виде, – говорит бабушка, – так как от них ребенок может родиться с «воробьиными пятнами» – черными веснушками.

– Хуже того, употребление в пищу мяса воробьев может привести к тому, что ребенок – мальчик или девочка – вырастет человеком без моральных принципов, – добавляет повитуха.

Если я надеюсь когда‑нибудь стать врачом, мне следует быть внимательнее, но, честно говоря, я не могу отвести глаз от девочки. Я никогда не оказывалась в одной комнате с ровесницей. Облик Мэйлин меня поражает. У нее крупные ноги, которые никогда не бинтовали, но черты лица очень изящные. А еще у нее ровный и красивый цвет лица, без единого шрама от оспы.

– Здравствуй, – робко говорю я.

– Здравствуй. – Голос у нее тоже красивый и как нельзя лучше подходит имени: Мэйлин означает «прекрасный перезвон».

Повитуха, склонившаяся над госпожой Хуан, разворачивается на пятках ко мне и тянет:

– А-а-а. – Звук тяжелый и низкий, но приятный в своей необычности. – Так вот она какая. – Она смотрит на бабушку. – Я поняла, что вы имели в виду.

Бабушка Жу смеется, хотя я не понимаю, что в этом смешного. Затем она обращается ко мне:

– Подойди к кровати. Я хочу, чтобы ты увидела, что делает повитуха.

Я пробираюсь вперед. У госпожи Хуан раскраснелось лицо, но я не знаю, как она обычно выглядит.

– Подойди поближе, – подзывает меня повитуха, – и ты тоже, – добавляет она, указывая на Мэйлин.

Мы вместе встаем у кровати. Мы одинакового роста. Я бросаю на Мэйлин быстрый взгляд. Она вскидывает подбородок и смотрит на меня. У нее длинные ресницы. Интересно, что она видит, когда глядит на меня?

– Мы, врачи, выполняем Четыре проверки, – говорит бабушка. – Я послушала пульс госпожи Хуан, он нитевидный. Я осмотрела ее язык, он выглядит сухим, как земля в пустыне. Видно, что она покраснела, и это свидетельствует о внутреннем Огне. – Она повернулась к госпоже Хуан. – Скажите, у вас были головные боли?

– У меня постоянно пульсирует в голове, – отвечает женщина, – и я хочу пить…

– А ваше настроение? Вы спокойны?

Лицо госпожи Хуан темнеет еще на один тон, подсказывая бабушке ответ.

– Вы злитесь, – говорит бабушка. – О причинах мы поговорим позже. А пока знайте, что все эти симптомы я могу снять с помощью «Напитка для успокоения плода», который поможет привести ци в гармонию. Иногда в детском дворце бывает слишком много Огня. Если остудить его, Кровь снова вернется к плоду. Повитуха владеет другими техниками, которые тоже могут помочь.

Повитуха Ши щелкает языком, привлекая наше внимание. Она не похожа на бабушку, не такая уж и старая.

– Мэйлин уже знает об этом, но всегда полезно повторить, – начинает она. – Это шестой ребенок госпожи Хуан. Раньше у нее не было проблем.

– Это правда, – бормочет госпожа Хуан, неловко откинувшись на подушки.

– Иногда плод не может найти место в детском дворце, – говорит повитуха. – Порой он находится в предлежании или на боку. Если мы обнаружим это сейчас, то сумеем переместить его в более благоприятное место до начала родов.

Я покусываю край большого пальца, пока повитуха массирует живот госпожи Хуан, время от времени останавливаясь, чтобы спросить, не больно ли той.

– Нет, – отвечает женщина. – Мне уже лучше. Я снова могу дышать.

Повитуха продолжает сжимать живот и производить с ним какие‑то манипуляции. С каждой минутой краснота на щеках беременной становится все менее заметной. Я должна сосредоточиться, но все мои мысли занимает рукав Мэйлин подле моего рукава. Ее дыхание то и дело затихает, словно она подстраивает его под мое. Она еле заметно переставляет ноги, а ее руки внезапно дотрагиваются до моих. На мгновение кажется, что мое сердце перестает биться.

– На сегодня хватит, – прерывает мои мысли бабушка. – Девочки, вы можете идти. Юньсянь, пожалуйста, отведи Мэйлин на кухню. Попроси кухарку дать вам что‑нибудь поесть.

Услышав эти слова, Мэйлин берет меня за руку. Моя душа готова выпрыгнуть из тела. Когда мы оказываемся на улице, я пытаюсь высвободиться, но она крепко сжимает мою руку.

– Я много раз бывала здесь, – говорит она, – но всегда боюсь заблудиться. Я не хочу оказаться там, где не должна.

– Я чувствую то же самое.

– Сколько тебе лет?

– Восемь.

– Мне тоже. Значит, мы обе родились в год Змеи.

Я поправляю ее:

– В год Металлической Змеи.

Она кивает, затем поднимает руку, по-прежнему не выпуская мою ладонь, чтобы потереть нос.

– Змея – иньский знак, – сообщает она. – Считается, что самые красивые женщины в мире рождаются под этим знаком. Мы само очарование.

Странно слышать рассуждения о красоте от дочери простой повитухи.

– Ты красивее, – признаю я. – Ты не болела оспой.

– Мама позаботилась о том, чтобы я не заразилась. – В ответ на мой вопросительный взгляд она спрашивает: – А разве твоя мама не приводила мастера по прививанию, когда ты была маленькой?

– Я не знаю, кто это.

– Он путешествует из деревни в деревню, стараясь опередить болезнь. Он возит с собой струпья от тех, кто болел. Для меня он завернул два струпа в вату, засунул их мне в нос, а потом запечатал на сутки воском.

– Фу! Какая гадость!

– Это лучше, чем умереть! – Она умолкает, а потом говорит: – Мама говорит, что раз у меня нет шрамов, я смогу удачно выйти замуж.

Это наводит меня на размышления. Наверное, мама не нанимала для нас с братьями мастера по прививанию. Но почему?

Мэйлин продолжает:

– Ваша семья уже обратилась к свахе?

Эта мысль пугает. Конечно, меня выдадут замуж, когда мне исполнится пятнадцать, но как обо мне узнает сваха – одна из тех, кого так не любит дедушка? Приедет ли отец домой договариваться? Или…

– Не бойся, – утешает меня Мэйлин. – Все мы должны заниматься в спальне чем положено.

– Я об этом не беспокоюсь. – Я вздрагиваю. – Я уже знаю, что такое любовные утехи. Это обязанность жены и единственный способ произвести на свет сына. Ты не можешь забеременеть, не занимаясь этим. – Я не говорю Мэйлин, что меня пугает сама мысль о переезде к мужу домой. Я потеряла мать. Отец далеко. Разлука с бабушкой и дедушкой, госпожой Чжао и братом – еще большая жестокость судьбы.

Мы доходим до кухни. Кухарка дает нам мандарины, которые мы выносим на улицу. Мы перебираемся в мой любимый дворик – тот, где находится аптека бабушки и дедушки. Все открытое пространство занимает пруд, усеянный цветами лотоса. Мы с Мэйлин переходим по миниатюрному каменному мостику через ручей, соединяющий южную часть двора с северной. Карпы высовывают головы из воды, умоляя покормить их. Мы сидим на скамейке в тени кассии, чистим мандарины и отправляем дольки в рот. На ветвях висят клетки с птицами, и их пение наполняет воздух. Наступила осень, листья меняют свои цвета, становясь желтыми, оранжевыми и красными. Через ветки деревьев пробивается солнечный свет, отчего мир вокруг нас мерцает золотом.

– Ты видела цветущий лотос? – спрашивает Мэйлин. Когда я киваю, она добавляет: – В этом доме рождается много детей, я видела их много раз. Я учусь у матери, чтобы однажды занять ее место.

Я прикусываю губу, подыскивая подходящие слова, чтобы показать образованность и то, что я не одна в этом мире. И тут мне приходит кое-что на ум.

– Моя мама всегда говорила: «Без грязи нет лотоса». Ты знаешь, что это значит?

Брови Мэйлин сдвигаются, как гусеницы, пока девочка обдумывает афоризм. Я спешу, пока она не догадалась.

– Это значит, что трудности могут пойти на пользу. Невзгоды могут прорасти в грандиозную победу.

– Ага, и из грязи вырастает лотос. – Ее глаза загораются пониманием. – Я знаю, что такое грязь. У меня нет отца, поэтому мама учит меня заботиться о себе.

– Значит, ты – лотос?

– Наверное, да, – говорит она, и ее щеки розовеют.

Ее признание заставляет меня задуматься о собственной участи. Трудно представить, как «грязь» смерти матери превратит меня в лотос.

Карпы плывут к нам и машут хвостами, их рты открываются и закрываются. Мэйлин оставляет меня и спускается к краю пруда. Я пытаюсь представить, как должны выглядеть ее икры, способные нести ее ловкое тело. Мои‑то худеют с каждым месяцем. Она опускается на колени в мягкий мох и протягивает пальцы к рыбам. Карпы покусывают ее пальцы, и она хихикает.

– Иди сюда! Тебе надо это попробовать!

Я иду по берегу гораздо осторожнее, потому что мох кажется опасно скользким для моих перебинтованных ног. Затем я опускаюсь на колени рядом с Мэйлин. Сырость сразу же пропитывает рубашку и штаны. Маковка будет ужасно недовольна.

Мэйлин снова хихикает.

– Щекотно!

Я все еще колеблюсь, она говорит:

– Не бойся. Они не кусаются. – Теперь она хохочет в голос. – Вернее кусаются, но это не больно.

Я не хочу показаться трусихой перед дочерью повитухи, а потому сую пальцы в пруд. Парочка карпов подплывает ко мне и легонько покусывает. Раз, другой, третий. Из моего рта вырывается смешок.

– Видишь! – восклицает Мэйлин, ее глаза сияют.

Я только начинаю расслабляться, как она вскакивает, бежит по берегу, собирая опавшие цветы и листья, и вскакивает на мостик.

– Поднимайся сюда! Я придумала новую игру.

Но я не могу бегать. Я не умею играть, хотя видела, как мои двоюродные братья гоняются друг за другом, пинают мяч туда-сюда. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не смотрит, поднимаюсь с колен, отряхиваю шелковые штаны, с которых никак не оттираются пятна от мха, и медленно ковыляю по неровной земле. Наконец выхожу на галечную дорожку и догоняю Мэйлин на мосту. Она протягивает мне цветы и листья.

– Посмотрим, чей листочек быстрее упадет на воду и доплывет первым. Начнем с одного. – Она тянет руку с листочком к воде, и я повторяю за ней. – Раз, два, три! Давай!

Мы отпускаем листочки и смотрим, как они медленно кружатся и одновременно касаются поверхности воды. Листья скользят по течению, отталкиваются друг от друга и снова соединяются в едином порыве, подгоняемые легким ветром. Они плывут к нам, а затем под мост. Мэйлин берет меня за руку и тянет на другую сторону.

Мы стоим, перегнувшись через перила в ожидании, когда появятся наши листочки.

– Смотри! Мой первый! – радостно верещит она, а затем поднимает брови. – Но твой уже близко. Может, повторим?

Словно завороженная, я киваю. Мы сбрасываем лепестки цветов и листочки деревьев с одной стороны моста и спешим на другую, чтобы посмотреть, чей приплывет первым. Иногда побеждает Мэйлин, иногда я.

Звуки голосов прерывают наше веселье. Бабушка и повитуха стоят вместе в галерее. Внезапно я осознаю, что вся перемазалась, как поросенок. Я опускаю глаза и вижу, что шелковые туфли с вышивкой испорчены. Повитуха ухмыляется. Бабушка хмурится. Затем они склоняют головы друг к другу и негромко о чем‑то переговариваются.

Мэйлин снова берет меня за руку.

– Мы с мамой вернемся к госпоже Хуан. Если ты не найдешь меня, я сама тебя отыщу.

Ее смелость вдохновляет меня.

– Я надеюсь на это, – говорю я. – Я очень на это надеюсь.

Затем она спускается с моста и бежит к матери.

– Ты должна вести себя как хорошо воспитанная девочка, – ворчит повитуха, и Мэйлин, поняв, к чему клонит мать, идет осторожно и медленно, будто она из высшего общества. В последний момент она оглядывается. Я чувствую, как что‑то происходит между нами. Когда Мэйлин и ее мать скрываются из виду, я уже скучаю по ней.

Бабушка хлопает в ладоши. Откуда‑то из тени внезапно выныривают Маковка и Тушь. Наверное, они все это время наблюдали за нами с Мэйлин.

– Искупайте ее! – приказывает бабушка. – Потом отведите в аптеку. – А мне она говорит: – Мы обсудим то, что ты сегодня узнала, и еще кое-что.

Через час я сижу напротив бабушки.

– Хочешь помочь мне приготовить «Напиток для успокоения плода»?

Когда я киваю, она просто говорит:

– Хорошо.

Она открывает ящики и шкафы, достает незнакомые мне вещества.

– Это специальный крупноголовый атрактилодис из Ханчжоу, – она протягивает какое‑то коричневое высушенное растение. – Мы замочим его в рисовой воде, и тогда полезные вещества проникнут в организм госпожи Хань через меридианы Селезенки и Желудка, чтобы изгнать Влагу, гармонизировать работу желудка и предотвратить выкидыш. А вот еще одна трава, которую мы приготовим в уксусе. Она помогает удалить ядовитый Жар, оживить Кровь и справиться с болью.

Я не совсем понимаю, что она говорит, но мне удается следовать указаниям. Бабушка позволяет мне налить рисовую воду, а затем уксус. Потом показывает, как нужно вглядываться в жидкость, чтобы определить ее насыщенность по глубине цвета. Затем она просит меня подержать сито и переливает обе смеси в фаянсовые кувшины. Мне хотелось бы, чтобы она рассказала мне подробнее о том, что представляют собой различные коренья и травы и каково их назначение, но ее мысли заняты другим.

– Рождение детей – главное в жизни любой женщины, – говорит бабушка. – Но каждая беременность – поединок жизни и смерти. Выживет ли мать, чтобы продолжить вести хозяйство? Выживет ли ребенок, чтобы самому потом дать потомство?

Когда мы закончили и Тушь отнесла отвар госпоже Хуан, бабушка подозвала меня и попросила сесть напротив.

– Твой дед говорил, что научит тебя медицине. Я смотрю на это по-другому. Твоя мать умерла, потому что ни один врач-мужчина не смог ее правильно обследовать и вылечить. – Она молча постукивает кончиками пальцев по колену, видимо раздумывая, что сказать. – Не принято обучать медицине девочку, которая со временем выйдет замуж и заберет знания с собой. Твой дед занимается иным. Его навыкам можно научиться по книге, любому человеку.

– Но ты же научилась, хоть и вышла замуж.

– Да, – кивает она, но не уточняет, как так получилось. Ее пальцы решительно стучат по коленям. – Я не знаю, будешь ты хорошей ученицей или нет, но я готова научить тебя тому, что знают сама. Врачи, будь то мужчины или женщины, называют эту отрасль знаний фукэ – медицина для женщин. Тебе интересно?

Мои губы расплываются в широкой улыбке.

– Да, бабушка Жу.

Она протягивает мне небольшую книгу.

– В этом каноне собраны формулы и методы лечения, которым более двухсот лет. Начни с заучивания первых трех формул. Когда сможешь безошибочно их произносить, придешь ко мне, готовая перечислить проблемы, при которых они наиболее эффективны, и расскажешь, как их лучше применять.

Я беру книгу и читаю название: «Превосходные рецепты для женщин». Автор Чэнь Цзымин. Все еще сияя, я прижимаю книгу к груди.

– Спасибо, бабушка!

– Рано благодарить. В твоем возрасте я уже помогала родителям в практике. У нас еще много работы, так что посерьезней! Ничего пока не решено. Посмотрим еще, насколько хорошо ты будешь учиться. Потом я решу, достойна ли ты перенять то, что знаю я.

Скользкие роды

Теперь я могу перемещаться по Особняку без сопровождения слуг. Того же нельзя сказать о внутренних покоях, где я чувствую себя потерянной и не на своем месте. Положение каждой женщины определяется тем, насколько ее муж близок по крови к деду.

Жены, занимающие более высокое положение, относятся к женам троюродных братьев деда как к тухлым черепашьим яйцам. Наложницы показывают зубки еще чаще. Только у деда их три. Я не знаю, какие имена им дали в семьях, но здесь их зовут Белая Яшма, Зеленая Яшма и Красная Яшма. Белая Яшма выше остальных, потому что это самый редкий и красивый вид камня, но все трое занимают более высокое положение, чем госпожа Чжао, над которой, похоже, им всем нравится издеваться. Она новенькая в семье и уязвима, несмотря на то что является родной матерью Ифэна.

Белая Яшма спрашивает:

– Теперь, когда Досточтимая госпожа умерла, ты станешь женой?

Госпожа Чжао краснеет. Она ничего такого не хочет.

Зеленая Яшма еще более прямолинейна.

– Если бы твой господин действительно заботился о тебе, – замечает она, – он бы уже повысил тебя до жены. Мы все принадлежим тому, кто нас купил. Мы живем там, где нам велено жить, и делаем то, что приказано делать.

Я пытаюсь отвлечься от разговора, нараспев повторяя про себя формулу, которую нужно выучить: «Отвар четырех благородных мужей – корня женьшеня, корневища атрактилодиса, корня солодки и гриба пории. Мы называем корень солодки Императором трав, потому что он хорошо сочетается с другими ингредиентами и борется с ядами в любой форме, будь то металл, камень или трава».

Красная Яшма отвлекает меня:

– Ты возомнила, что ты лучше нас, но это не так. Ты же родилась в бедной семье? Ведь твой отец продал тебя Зубной госпоже [20], чтобы ты стала Поджарой лошадью, пока была совсем еще крошкой.

Госпожа Чжао напрягается.

– Я помню своих родителей.

Красная Яшма фыркает:

– Будешь притворяться, что не росла в конюшне, наполненной другими «лошадками»? Зубная госпожа выкормила и приютила тебя. Она научила тебя писать стихи, петь и играть на инструментах. Она бинтовала тебе ноги. Тебе сказали, что если ты будешь хорошо учиться, то тебя продадут в наложницы или куртизанки.

Белая Яшма понимающе кивает.

– Да, как и все мы, ты из Янчжоу, города, где, как считается, живут самые красивые женщины в мире. Но у нас есть и еще кое-что общее с лошадьми. Будь то скакун или женщина, мы являемся собственностью мужчины.

Вскоре горечь выплескивается из уст других наложниц.

– Я родила троих детей, но ни один не станет называть меня мамой. Так позволено называть только жену.

– Жена моего мужа может убить меня, и ее не накажет никто в этом доме, не говоря уже о суде…

– Смотри, госпожа Чжао, – хмыкает Белая Яшма. – Господин приведет в дом какую‑нибудь новую девицу, помоложе да покраше. Это случается со всеми нами.

После этих слов госпожа Чжао резко уходит, бормоча извинения. Я сочувствую ей: новый дом, нет друзей, отец в Пекине. Но как только она исчезает за дверями, наложницы принимаются сплетничать с новой силой.

– Она тощая.

– Мне не нравится, как она красит губы.

– Ее платья по-своему прекрасны, но они слишком сильно выдают ее происхождение.

Я пытаюсь сосредоточиться. Что там? «Отвар из четырех ингредиентов: корень дягиля, любисток, корневище белого пиона и…» Нет, это безнадежно.

Три Яшмы с радостью объединились, чтобы мучить госпожу Чжао, но друг к другу они даже более жестоки. Похоже, в последнее время дедушка проводит вечера с Красной Яшмой, отчего две другие наложницы чувствуют себя неуверенно и злятся.

– Я сама ему готовлю! – хвастается Белая Яшма.

– Ему нравится, как я играю на пипе [21], – не сдается Зеленая.

Затем они переходят к спорам о том, кто из них нарядился красивее, когда дедушка взял всех троих на гонки лодок-драконов в начале года, и кого он возьмет в следующем году. Каждая уверена, что окажется его единственной спутницей. И все это происходит на глазах бабушки! Она не обращает на женщин внимания, пока ссора не заходит слишком далеко.

– Мой муж посещает ваши покои не ради еды или музыки. И мне решать, кто в следующем году поедет на праздник. – Бабушка смотрит на меня и негромко объясняет: – Я сама не езжу и младшим женам [22] не разрешаю. Я врач. Я и так делаю то, что считается неприемлемым. Но, оставаясь дома с другими женами и их дочерями, я показываю всему миру, что мы почитаем конфуцианскую этику, тем самым сохраняя безупречную репутацию.

Я разочарована, что не смогу поехать, но что толку грустить о том, чего никогда не видел? То же самое нельзя сказать о госпоже Чжао, которая, уверена, сильно огорчится, узнав, что не попадет на гонки, если только отец не вернется и не отвезет ее. Как бы то ни было, жизнь во внутренних покоях кипит. Завтра начнутся новые разборки и продолжится борьба за место под солнцем.

С мамой я учила стихи и отрывки из классики. Теперь я занимаюсь с госпожой Чжао. Когда мы заканчиваем, я тренируюсь запоминать симптомы, способы лечения, подробности отдельных случаев, которые знаменитые врачи прошлого, по словам бабушки, записывали на протяжении тысячелетий. Я познакомилась с пятью первоэлементами – Вода, Огонь, Дерево, Металл и Земля, – которые помогают объяснить явления, происходящие в организме.

Прислушавшись к наставлениям бабушки, я отбрасываю идею о функциях различных органов и сосредотачиваюсь на пяти важных: Селезенке, Сердце, Почках, Легких и Печени. Селезенка накапливает энергию, поступающую с пищей; Сердце ведает потоками этой крови; Печень хранит кровь; Легкие регулируют ци через дыхание.

– Для женщин наиболее важны Почки, так как по своей природе мы связаны с водой и тьмой, – объясняет мне бабушка, когда я заглядываю в аптеку поздним вечером. – Кроме того, нами управляют Семь Эмоций: восторг, гнев, грусть, печаль, беспокойство, страх и испуг. Из Пяти Усталостей три свойственны именно женщинам: усталость от горя, вызванного потерей ребенка или мужа, усталость от беспокойства о средствах на существование, о непутевом муже или больном ребенке, а также усталость от попыток поднять семью на более высокую ступеньку. Если женщины подвержены Пяти Усталостям, то мужчины – Четырем Порокам: пьянству, похоти, стремлению к богатству и гневу. А теперь, дитя, расскажи мне о Пяти Смертях.

– Это смерть при родах, от испуга, удушья, ночного кошмара и утопления.

– Молодец. А как мы диагностируем болезнь?

– Мы используем Четыре проверки. – Я загибаю пальцы. – Осматриваем, спрашиваем и слушаем, нюхаем и измеряем пульс.

Бабушка одобрительно кивает.

– В каждый момент времени нужно искать дисгармонию. Глазами я вижу увядание или изменение цвета кожи. Блестит ли она, влажная ли она, как и должно быть, или же набухшая, без блеска, покрасневшая, бледная или желтушная? Ушами я улавливаю стоны, вздохи и звуки отчаяния, а также силу, слабость, высокие и низкие тона. Носом я чувствую запах болезни: что‑то не в порядке или воняет, как подтухшее мясо. Я задаю вопросы пациенткам в надежде на искренние ответы. Из Четырех Проверок искусство измерения пульса будет основным диагностическим инструментом, которым ты будешь пользоваться в будущем. – Она берет меня за руку и говорит: – Перед тем как мы посетим госпожу Хуан, мы рассмотрим, как читать первичный пульс. Помести три пальца чуть ниже кости левого запястья. Есть три уровня, которые ты научишься чувствовать: сначала легкий, потом средний, а затем и глубинный. Это нужно проделать на каждом запястье, чтобы собрать в общей сложности шесть показаний.

Она перемещает мои пальцы в углубление под суставом своего запястья, в то место, откуда кости ладони ведут к указательному пальцу.

– В китайской медицине это место называется Рыбной границей [23]. Это канал Легких. – Она слегка надавливает на мои пальцы, чтобы я ощутила то, что в глубине. – Это пульс Печени. Ты сможешь определить состояние женщины, если ощущение найдет отклик глубоко внутри тебя. Со временем ты научишься определять двадцать восемь отдельных типов пульса. С опытом сможешь узнать еще больше. – Она делает паузу. – Скажи, Юньсянь, как определить полый пульс?

– Полый пульс похож на стебель лука, – отвечаю я. – Твердый снаружи, но пустой внутри.

– И о чем это говорит?

– О недостатке крови.

– А как насчет жилистого пульса?

– Он тугой, как струна на эрху [24]. Это говорит о застое в организме.

– А что ты чувствуешь на моем запястье?

Я пристально смотрю на нее. Я могу цитировать наизусть отрывки из медицинских канонов, но пока не способна различать пульс. Она убирает мои пальцы со своего запястья.

– Хватит на сегодня. На то, чтобы научиться читать пульс, уйдут месяцы, если не годы. Давай займемся другой темой – симптомами. Говорят, что странных симптомов столько же, сколько иголок у ежа…

Я уже больше месяца наблюдаю за бабушкой, когда она лечит наших родственниц и их детей. Они страдают от обычных болезней – простуды, кашля, боли в горле. Бабушка еще постоянно следит, не проявятся ли признаки оспы.

– Каждый ребенок приносит с собой в мир внутриутробный яд, – говорит мне бабушка. – Иногда из-за того, что грязь попала в детский дворец задолго до рождения: мать и отец выпили прежде, чем Эссенция [25] встретилась с Кровью, или мать съела слишком много острой пищи. Но он также может возникнуть в результате родов, когда экскременты, волосы или свернувшаяся кровь матери попадают в рот младенца. Заболевание способно проявиться в любое время. У мальчиков это часто связано с началом сновидений, которые приходят к ним по достижении двенадцати-тринадцати лет. Но самое распространенное проявление внутриутробного яда – оспа. Эта болезнь проносится по нашей обширной территории каждые три года, когда Богиня оспы, выйдя из укрытия, пестует свои небесные цветы. Лучший способ удержать мор за воротами – пригласить мастера по прививанию.

– А он действительно засовывает струпья от больных в носы детей? – спрашиваю я, морщась.

– В медицине это называется прививание, и в Срединном государстве этим занимаются уже много веков, – отвечает бабушка. – Есть и другие методы. Некоторые мастера собирают сочащееся из язв вещество и прикладывают его к порезу или наносят капельку гноя в глубину ноздри. Иногда мастер измельчает засохшие струпья и с помощью дудочки вдувает порошок с расстояния в нос ребенка. Иногда, если мать не может позволить себе нанять мастера по прививанию, она одевает ребенка в одежду, которая была на человеке, умершем от оспы. Все эти методы опасны. Ребенок может заболеть легкой формой оспы. У некоторых остаются шрамы. Некоторые даже умирают. Но большинство тех, кто перенесет неприятные симптомы, доживет до взрослого возраста без проблем. Только помни, девочка, что предупреждение заболеваний – самое важное в медицине.

Я собираюсь спросить, почему к нам с братьями не приглашали мастера по прививанию, но бабушка меняет тему:

– Мастер приходил ко мне, когда я была еще девочкой, и мне доводилось лечить больных этой болезнью. Если оспа когда‑нибудь попадет к тебе в дом, тебе следует… – Через несколько минут она уже говорит о другом: – Мальчики и девочки, мужчины и женщины, в сущности, одинаковы – у тех и других бывают кожные высыпания, расстройства желудка, подагра и так далее, за исключением тех случаев, когда речь идет о важности Крови в жизни женщины – менструации, беременности, родах и послеродовом периоде. – Видя, как я краснею, бабушка добавляет: – В медицине нет места стеснению. Это естественные вещи, которые происходят в организме женщины. Как ты узнаешь, большинство случаев связаны с заболеваниями ниже пояса, потому что мы больше, чем мужчины, подвержены вторжению пагубных элементов. Мы должны помогать женщинам, которые живут с нами под одной крышей.

Я улыбаюсь. Мне придает уверенности это «мы».

Бабушка берет в руки горсть саше и фаянсовую банку, наполненную заваркой.

– Нет ничего более важного, чем рождение сыновей. А теперь пойдем в покои госпожи Хуан. Я попросила, чтобы повитуха Ши присоединилась к осмотру, так как близится день, когда ребенок госпожи Хуан, как и каждый созревший человеческий плод, станет врагом ее тела и его нужно будет изгнать.

Бабушкины уроки продолжаются, пока мы идем по крытой галерее. Влажность сегодня такая, что растения словно вспотели.

– Общеизвестно, что врачи предпочтут лечить десять мужчин, чем одну женщину. Я с этим не согласна. Подобно тому, как полководец знает, как использовать варваров для нападения на других варваров, следует привлекать женщину-врача для лечения других женщин. – Она дотрагивается до моего плеча, чтобы убедиться, что я внимательно слушаю. – Никогда не забывай, что во время родов на карту поставлено сразу несколько жизней. Ребенка или детей, если речь идет о двойне. Матери. Отца и всех тех, кто остался в семье без помощи женщины, занимающейся хозяйством. И повитухи, – ведь если что‑то пойдет не так, обвинят ее и репутация ее пострадает. Большинство врачей не присутствуют на родах, но я считаю своей обязанностью находиться рядом с роженицей во время схваток и на протяжении всего процесса, чтобы предотвратить трагедию. Я делаю это, прилагая максимум усилий для благополучия матери. Это нелегко. Слова, переданные нам более пятнадцати веков назад чиновником династии Хань, до сих пор актуальны. В главном женском деле – родах – на каждую выжившую приходится десять умерших.

От этой фразы у меня щемит в груди, перехватывает дыхание. Это не может быть правдой, ведь тогда слишком много детей останутся без матерей. Тогда я вспоминаю маму.

Она пережила мое рождение, но пробыла рядом со мной так недолго. Ее смерть, хотя и не от родов, вызвала тот самый эффект, о котором говорила бабушка. Как семена на одуванчике, все люди в нашем доме – от кухарки до меня – после ее смерти разлетелись в разные стороны.

Не успеваю я отогнать грусть, как мы оказываемся в покоях госпожи Хуан. Она находится на второй неделе того срока, когда ребенок может появиться на свет в любой момент. Теперь ей нужно оставаться в постели. Ее муж подыскал другое место для сна, чтобы не докучать с любовными утехами. Хотя разрешение от бремени начинается по указанию Неба, а не людей, многим женщинам в доме поручают работу, призванную помочь в родах. Наложницы, владеющие искусством живописи и каллиграфии, пишут парные надписи с благопожеланиями, которые развешивают по стенам. Тушь поручила двум служанкам принести свежую солому – она пригодится, как только начнутся роды, а после рождения ребенка ее надлежит унести и закопать вместе с окровавленным постельным бельем, поскольку стирать и сушить его на солнце строго-настрого запрещается.

– Если такую простыню увидят злые духи, – объяснила мне Тушь, – у них появится искушение навредить ребенку и проклясть мать.

Бабушка была занята больше всех – она готовила отвары и пилюли для облегчения родов.

– Некоторые считают, что полная женщина должна есть сырые яйца и глотать кунжутное масло, чтобы ребенок выскользнул из чрева, – говорит бабушка госпоже Хуан. – Согласна, скользкие вещества, но кому придет в голову вообще сунуть такое в рот во время беременности? Мужчине! Вот кому. – Она возмущенно фыркает. – Семена мальвы тоже сделают плод скользким, но без слизи. – Тут бабушка спрашивает меня: – Чему я тебя научила?

– Что все женщины молятся о скользких родах… – рассеянно отвечаю я.

Я удивляюсь, почему Мэйлин и ее мать еще не прибыли.

– Я не это имела в виду, – резко перебивает она. – Я говорю о мужчинах и об их отношении к женщинам.

А, ей нужны обычные правила поведения девушек и женщин, и я начинаю цитировать по памяти:

– В девичестве слушайся отца…

– Нет! То есть да, конечно. Но я думаю о другом афоризме. Ты должна говорить, если хочешь быть услышанной. – Ее лицо смягчается, возможно, потому что она понимает, что обошлась со мной грубо. – Я не сержусь на тебя, – говорит она. – Меня раздражают мужчины. Мне повезло, я люблю дедушку, но большинство мужчин – особенно другие врачи – не любят, когда мы добиваемся успеха. Ты всегда должна проявлять к ним уважение, позволяя им думать, что они знают больше тебя, и в то же время понимать, что ты способна добиться большего, того, что им не под силу. Ты действительно сможешь помогать женщинам.

Входят повитуха Ши и ее дочь. Я снова поражаюсь красоте Мэйлин. Сегодня она сосредоточилась на своей походке, намеренно семенит так, чтобы ступни казались меньше. Затем мы встаем бок о бок, как обычно, пока бабушка проводит Четыре проверки, а повитуха ощупывает живот госпожи Хуан. Обе задают нам вопросы, чтобы проверить, что мы усвоили за прошедшие недели. Мое обучение по-прежнему посвящено энергии ци: поддержанию ее баланса внутри человеческого тела и гармонизации с окружающим нас огромным космосом, а Мэйлин занимается прикладными аспектами – запоминает, как относительно безопасно достать младенца из детского дворца.

Наконец бабушка решает, что на сегодня хватит, и отпускает нас на улицу. Мы играем в «гонки листиков», когда во двор через мост и галерею вбегают двое мальчишек. Мой младший брат, словно самый маленький утенок в стайке, трусит за ними. Ребята толкаются и кричат.

– От мальчишек одни неприятности! – говорю я Мэйлин.

На колоннаду выходят Зеленая Яшма и Белая Яшма. Они идут рука об руку, поддерживая друг друга, покачиваясь из стороны в сторону, их длинные платья развеваются так, что я вижу их крошечные туфельки. Один из мальчиков натыкается на Зеленую Яшму, та теряет равновесие. Белая Яшма пытается поддержать ее, но у нее ничего не получается – обе падают, превращаясь в кучу шелка и браслетов. Одна из наложниц вскрикивает. Мальчишки, даже не обернувшись, проносятся через лунные ворота [26], ведущие в соседний двор.

Мэйлин роняет листик и бежит к женщинам.

Я хотела бы тоже броситься за ней, но в любых обстоятельствах – особенно в чрезвычайных – нужно соблюдать осторожность из-за забинтованных ног. Когда я догоняю Мэйлин, она склоняется над двумя женщинами, перебирая слои ткани, чтобы понять, кто где.

Зеленая Яшма отталкивает Мэйлин.

– Не трогай меня.

Мэйлин отдергивает руки, как будто ее обожгли.

– Я пыталась помочь.

– Мне не нужна твоя помощь. – Зеленая Яшма поворачивается к Белой: – Ты ударилась?

– Моя нога, – стонет Белая Яшма.

Когда Зеленая Яшма ощупывает ногу своей товарки, наложница вскрикивает и лицо ее приобретает цвета камня, в честь которого она получила свое имя.

Я опускаюсь на колени рядом с Мэйлин и спрашиваю Белую Яшму:

– Можно мне взглянуть?

Белая Яшма переводит страдальческий взгляд с меня на Мэйлин, а затем снова на меня. Она закусывает губу и кивает. Я осторожно задираю подол, обнажая ее голень. Мгновенно я оказываюсь в комнате матери после ее обморока и впервые вижу ее обнаженную ногу. Нет, здесь нет алых полос, расползающихся по икре, но зато нога наложницы согнута под неестественным углом.

– Перелом, – говорит Мэйлин.

Действительно, в одном месте кость стала похожа на крутую гору. Кость выглядит так, будто в любую секунду может прорвать кожу.

– Маковка! – зову я, зная, что она где‑то рядом, и она действительно появляется. – Беги за бабушкой. Быстрее!

– И маму мою позови, – добавляет Мэйлин. – Приведи обеих!

Белая Яшма хнычет:

– Мне больно…

Я слегка перекатываюсь на пятках, пытаясь сообразить, что делать.

– Может, нам стоит попробовать вытянуть ногу? – говорю я Мэйлин.

– Я однажды видела, как костоправ именно так и делал, – кивает она.

Услышав это, Белая Яшма снова начинает причитать.

– Я боюсь, что, если мы ничего не сделаем, кость прорвет кожу. – Мои мысли снова обращаются к матери, и я добавляю: – Если это случится, может распространиться инфекция. Но если мы вправим кость…

– Еще чего не хватало! – Голос бабушки звучит резко, как битое стекло. – А ну-ка, девочки, немедленно отойдите!

Мы с Мэйлин вскакиваем на ноги и отходим. Повитуха Ши опускается на колени рядом с наложницей, а бабушка держится на расстоянии.

– Врачи, такие как мы с дедушкой, подобными недугами не занимаются.

– Я знаю, – говорю я. – Просто…

– Не желаю слышать оправданий. Я послала Тушь за костоправом. Теперь нам остается только ждать. – С этими словами бабушка отворачивается, разочарованная или рассерженная на меня, а может, и то и другое.

Когда приходит костоправ, повитуха становится позади Белой Яшмы, обхватывает правой рукой левое запястье, а левой – правое и прижимает руки наложницы к груди. Костоправ одной рукой берется за икру Белой Яшмы, а другой безо всякого предупреждения резко дергает за лодыжку. Белая Яшма вскрикивает, но кость, по крайней мере как мне видится, снова встает на место. Мы с Мэйлин переглядываемся. Костоправ сделал именно то, что мы планировали.

Пока костоправ сооружает шину из тряпок и бамбуковых дощечек, к пострадавшей наложнице подходит бабушка.

– Слуги отнесут тебя в твою комнату, – говорит она Белой Яшме. – Как только ты устроишься, я приду с чаем, который облегчает боль.

На лбу Белой Яшмы блестит пот. Она протягивает руку к бабушке, но та не берет ее.

– Чем это мне грозит? – спрашивает она. В ее словах сквозит глубинный страх: доведется ли ей вновь порадовать дедушку красивой походкой на лотосовых ножках?

– Пока сложно сказать, – отвечает бабушка.

Через несколько часов у госпожи Хуан начинаются роды. Бабушка больше не заговаривала о том, что мы с Мэйлин чуть не сделали с Белой Яшмой, и, несмотря на явное недовольство нашим поведением, взяла меня с собой в покои роженицы.

Она напомнила мне, что большинство врачей оставляют наблюдение за родами исключительно повитухам, так как это кровавый процесс. Врачей обычно зовут на помощь, только если что‑то идет не так.

– Лично я предпочитаю владеть ситуацией с самого начала. У госпожи Хуан боли в области поясницы, что является наиболее очевидным признаком, но мы также можем определить приближение родов по пульсу женщины. Вот, – она кладет мои пальцы на запястье госпожи Хуан, – видишь, какой он неустойчивый? Будто птица клюет зерно или вода просачивается сквозь дырку в крыше.

Несколько месяцев я пыталась научиться чувствовать тонкие различия в пульсах и теперь ощущаю все именно так, как говорит бабушка. Я чувствую дрожащий ритм. Поскольку я все еще в опале, приходится прятать улыбку. Я преодолела очередную ступеньку.

Входят повитуха Ши и ее дочь. Мэйлин опускает глаза. Мне интересно, какими словами по возвращении отчитала ее мать, но спросить не представляется возможным. В очередной раз нарушая традиции, которых придерживаются врачи-мужчины, бабушка не прячется за ширмой. Мы вдвоем расположились на стульях в углу комнаты, а повитуха и Мэйлин на своих огромных ногах снуют туда-сюда, раскладывая необходимые для родов инструменты: нож, моток веревки, таз с водой, переносная горелка. Как существуют правила, что можно и чего нельзя делать женщине во время беременности, так есть и правила, которые необходимо соблюдать в процессе родов. Первое – присутствовать должны только три человека, но это, видимо, относится лишь к тем, кто активно помогает роженице, в данном случае это повитуха, Мэйлин и еще одна очень пожилая женщина на подхвате.

Прибегают две служанки, быстро расстилают солому в большом бронзовом тазу и так же быстро уходят. Мы ждем, пока госпожа Хуан терпит схватку за схваткой, пока наконец повитуха не объявляет: «Пора!» Она помогает госпоже Хуан слезть с кровати и встать на корточки над тазом. Госпожа Хуан цепляется за веревку, свисающую с потолка. Между ног у нее все вздувается. Она закрывает глаза и стонет. Мэйлин и старуха поддерживают ее по обе стороны.

Повитуха копошится позади госпожи Хуан, готовая подхватить ребенка.

– Скажите мне, если госпожа начнет слабеть, – просит повитуха всех присутствующих. – Нельзя, чтобы какая‑либо часть ее тела коснулась соломы. Ты помнишь почему, Мэйлин?

– В нее может проникнуть дурная энергия, – отвечает Мэйлин, – а пуповина – одеревенеть.

Я вопросительно смотрю на бабушку, которая поясняет:

– В момент родов смерть часто ходит рядом. Женское тело раскрывается, и в него проникают холод и ветер. Если пуповина младенца одеревенеет, то спина роженицы станет жесткой и в конце концов прогнется назад, как лук. И у нее сведет челюсти. Так будет продолжаться, пока смерть не избавит несчастную от мучений. Такие симптомы ни с чем не спутаешь.

Госпожа Хуан продолжает всхлипывать и стонать. Пока что роды не кажутся мне такими уж «скользкими». Скорее наоборот. Несколько раз я закрываю глаза. Голова ребенка показывается наружу, он смотрит на повитуху. Мэйлин и старуха крепко держат госпожу Хуан за талию, пока та выталкивает плечики ребенка. Наконец младенец выскальзывает целиком наружу. Я не вижу, мальчик это или девочка. Бабушка не спрашивает пол ребенка, как и госпожа Хуан. Бабушка предупредила меня об этом заранее. Во время родов запрещено задавать этот вопрос, поскольку злые духи услышат ответ и прилетят навредить младенцу.

Госпожа Хуан и дальше висит на веревке. Повитуха Ши пытается приободрить ее. Как только из ее лона выпадает большой красный сгусток, повитуха перерезает веревку и перевязывает ниткой. Мэйлин отпускает госпожу Хуан и отодвигает таз в сторону, успев испачкать руки кровью и слизью. В другой таз наливают теплую воду, чтобы повитуха помыла новорожденного.

Мэйлин поворачивается ко мне:

– Ты видела, как я помогла?

Она гордится собой, но меня терзают противоречивые чувства. Мэйлин, конечно, умничка, но на нее попала грязная кровь!

– Вы с бабушкой тоже очень помогли, – щебечет Мэйлин. – Мама говорила, что все развивалось очень плохо, пока средства твоей бабушки не вернули здоровье в равновесие госпоже Хуан. Даже я это видела!

Я не могу удержаться от хвастовства.

– Мы стремились к «скользким» родам!

Бабушка фыркает, а повитуха заливается лающим смехом, из-за чего мои щеки горят таким жаром, что, кажется, я могу умереть. Мэйлин подходит ко мне, протягивает руку и проводит пальцами по щекам. Стоило бы вздрогнуть, ведь еще недавно ее пальцы были покрыты грязной кровью, но они прохладные и успокаивающие. Потом я чувствую на себе взгляд. Это бабушка. Я боюсь, что она станет ругать меня второй раз за сегодня, но нет.

– Я буду приходить каждый день в течение «опасного месяца» [27], – говорит повитуха госпоже Хуан. Только после этого она открывает одеяло, и мы видим, что родился мальчик.

Уговор между двумя сердцами

Госпожа Хуан пережидает «опасный месяц», как называют четыре недели после родов. Пуповину высушили и перетерли в пасту с порошком киновари и солодки, которой бабушка натерла нёбо младенца, давая вкусить ему корня его существования, чтобы защитить от яда и продлить жизнь. Мы с бабушкой каждый день навещаем госпожу Хуан: необходимо убедиться, что на нее не подействовали ядовитая кровь и ткани, оставшиеся в детском дворце. Молодая мать по нескольку часов в день отмокает в большом тазу, чтобы эти нечистые вещества покинули ее тело.

Мы с бабушкой следим за температурой госпожи Хуан, оберегаем ее от судорог и излишней чувствительности. Мы приносим различные согревающие лекарства, а бабушка строго следит за тем, чтобы кухарка готовила для госпожи Хуан согревающую пищу – тогда кровь полнее превращается в молоко, а ведь у младенца отменный аппетит!

Бабушка записывает все происходящее в маленькую книжечку, поясняя мне:

– Сунь Сымяо, знаменитый врач, заболев, внимательно следил за собственным состоянием и сравнивал течение своего недуга с тем, что происходило с пациентами, чтобы оценить эффективность того или иного лечения. По его примеру я веду истории болезни всех своих пациенток, что у меня были за эти годы, чтобы понять, что сработает, а что не поможет в каждой конкретной ситуации. Я помню всех этих женщин. – Она показывает мне записи о беременности госпожи Хуан: какие лекарства в какое время ей были прописаны, что делала повитуха, как в итоге на свет появился здоровый малыш. – Тебе стоит тоже завести такую книжечку. Первая твоя запись могла бы быть о Белой Яшме.

– Мне не следовало к ней бросаться. Надо было дождаться костоправа. – Я медлю, а потом добавляю: – Да и исход пока что непонятен.

– Это правда. Но важно уметь учиться на своих победах и на своих же промахах. – Она читает сомнение в моих глазах и добавляет: – Просто подумай над моими словами.

Но мне как‑то неловко описывать все случившееся на бумаге.

Повитуха с Мэйлин приходят почти ежедневно, чтобы удостовериться, что госпожа Хуан нормально восстанавливается и у нее не открылось кровотечение. Когда нам с Мэйлин разрешают пойти на улицу поиграть, я рассказываю ей об идее, поданной мне бабушкой, и спрашиваю ее мнение.

– Ну, мне такая проблема не грозит. Я же неграмотная.

Я поднимаю брови от удивления.

– А как же ты будешь учить своих сыновей?

Она не отвечает на мой вопрос, а просто молча бросает лепестки цветов с распахнутой ладони. Лепестки летят, выписывая каждый свой круг в воздухе, и падают на поверхность воды.

Повитуха и Мэйлин, продолжая навещать госпожу Хуан, всегда стараются избежать уголков огромного Особняка Золотого света, где могут столкнуться с мужчинами. И каждый раз мы с Мэйлин уединяемся в садике четвертого двора. У меня никогда не было подруги, и я ценю эти визиты. Думаю, Мэйлин тоже. Теперь я редко вижу дедушку с бабушкой, поскольку они часами обсуждают мою будущую помолвку. Я официально вступила в возраст Трех писем и Шести обрядов [28], и теперь нужно решить, за кого меня выдать замуж, установить размер выкупа, который должна будет заплатить семья жениха, и определиться с приданым. Мне не разрешается присутствовать при этих разговорах, но Тушь, которая подает чай и сладости всякий раз, когда приходит сваха, не умеет хранить секреты. По вечерам она заглядывает к Маковке в мою комнату, и они перемывают косточки каждому кандидату.

– Твоя хозяйка происходит из высшего класса образованных людей, – нашептывает Тушь достаточно громко.

Маковка кладет подбородок на руки, слушая так внимательно, будто для нее это очень и очень важно. На самом деле так и есть. Она ведь поедет со мной в дом мужа. Так что, если мне повезет, повезет и ей.

– Небогатый, но перспективный юноша мог бы стать хорошей парой для богатой девушки, но это неуместно в данной ситуации, – продолжает Тушь. – Многие мужчины из клана Тань служили чиновниками. Они пользовались наследственными привилегиями и получали продвижение на самые высокие посты. Прадедушка маленькой госпожи даже получил звание «благородного ученого», которым удостаивали только представителей высшего ранга.

Маковка кивает, будто понимая, что это значит.

– Он был цензором в Нанкине, – продолжает Тушь. – Провел много лет вдали от дома, путешествуя по провинциям Хунань, Хубэй, Гуандун и Гуанси. Говорят, он был хорошим и справедливым судьей. Именно благодаря ему семья получила в подарок от императора этот особняк. Ты видела свиток с изображением дракона в облаках, который висит в Зале приветствий? Его подарил император после ухода господина Таня со своего поста.

Интересно, почему Тушь знает о моих родственниках гораздо больше, чем я? Наверное, из-за того, что ее жизнь, как и Маковки, зависит от процветания моей семьи.

Тушь рассказывает о старшем брате отца, Тань Цзине. Его второй сын – муж госпожи Хуан. Я еще не знакома с дядей Цзином, но он должен вернуться домой, ведь жена подарила ему шестерых детей, а наложницы произвели на свет еще семерых. Он служил секретарем в Управлении финансов – еще одна высокая должность. Затем Тушь перечисляет титулы деда и достижения отца, добавляя:

– И вы знаете, отец маленькой госпожи скоро добьется успеха на следующем туре экзаменов и получит должность еще выше, чем сейчас.

– Значит, маленькая госпожа должна соответствовать, – с пониманием тянет Маковка.

– Да! Но это означает, что ей нужен человек равного положения, то есть земельные владения, деньги или связи с императором.

Первый месяц после родов госпожи Хуан подходит к концу, и переговоры о моей помолвке активизируются. Я узнаю о некоторых предложениях, каждое из которых сопровождается письмом, в котором перечислены предки жениха в трех поколениях, а также все титулы, которые им дарованы. Бабушка отказывает семье литераторов из Ханчжоу, потому что они живут слишком далеко и она не сможет меня навещать. Дедушка отказывает чрезвычайно богатой семье, узнав, что их сын родился в год, не совместимый с годом Змеи. Появившийся на свет в год Свиньи отвергается без рассмотрения. Змея – знак Огня, а Свинья – знак Воды. Огонь и Вода никогда не уживутся.

Мои бабушка и дедушка ищут молодого человека, чей год рождения совместим с моим.

Иногда, слушая сплетни Туши и Маковки, я сворачиваюсь калачиком в маминой постели, обратившись лицом к стене. Маковка предана мне, она хвастается моими хорошими качествами. Женщины, рожденные в год Змеи, славятся как хорошие дочери, практичные жены и прирожденные матери.

– Но наша маленькая госпожа вообще всех за пояс заткнет, – утверждает Маковка, – потому что она помимо приданого принесет в дом мужа и свои навыки.

Тушь, повидавшая больше в этой жизни, придерживается противоположного мнения.

– Она умеет читать, писать и цитировать классические каноны, но нельзя сказать, чтобы у нее были какие‑то блестящие таланты.

– Это потому, что она проводит время, занимаясь с бабушкой…

– Медицина – пустая трата времени для девушки! Скажи мне, как заучивание формул улучшит способности к сочинению стихов для развлечения мужа или написанию пейзажей для увеселений в женских покоях?

– Но…

– Женскими премудростями, типа вышивки, ткачества и шитья, она тоже особо не владеет, а ведь эти навыки свидетельствуют о трудолюбии и дисциплине. Кроме того, они могут принести деньги, если ее будущую семью постигнут тяжелые времена.

Вердикт Туши заставляет меня ощутить собственное ничтожество. Мне нужно старательнее развивать женские таланты, иначе я не сумею помочь будущим сыновьям стать учеными, подготовить не рожденных еще дочерей к достойному замужеству и ежедневно радовать собственного мужа, чтобы он ценил меня. При этом я продолжаю изучать медицину с бабушкой и дедушкой, очень стараясь не походить на начетчика-попугая.

Я хожу за бабушкой как тень и постоянно задаю вопросы, а поздно вечером часто сползаю с кровати, зажигаю лампу, открываю книгу с рецептами и читаю про себя, заучивая наизусть. Медленно, медленно постигаю я глубинный смысл того, чему учит меня бабушка. Иногда мне кажется, что я скоро догоню ее, а иногда возникает ощущение, что возложенные на меня ожидания и ответственность – непосильная ноша.

От волнения у меня начинает болеть живот и повышается температура, пропадает аппетит и вдобавок наваливается жуткая бессонница. Бабушка ставит диагноз «детское истощение». Она велит не вставать с постели неделю и приносит специальные блюда и тонизирующие средства. Каждый вечер ко мне заходит госпожа Чжао – она проверяет, как я себя чувствую.

Однажды вечером они с Маковкой, решив, что я уснула, садятся пить чай и, разумеется, обсуждают мою помолвку, но вскоре их разговор сворачивает с темы, занимающей всех обитателей особняка.

Оказывается, они землячки.

– Когда мне было пять лет, к моему отцу пришла Зубная госпожа, – тихонько признается госпожа Чжао.

Зубная госпожа. Помнится, Яшмы дразнили ее за это.

– И ко мне тоже, – сообщает Маковка, – только я уже не помню.

– Она отвезла меня в Янчжоу, там я жила с другими девочками в доме, где из нас лепили Поджарых лошадей…

– Жаль, что мы не оказались под одной крышей… – Голос Маковки дрожит.

– Ну, мне там было не очень плохо; надеюсь, и тебе в твоем доме тоже.

– Я очень старалась, но когда мне исполнилось семь…

– Там решили, что тебя ждет другое будущее. Ты хорошенькая, но твои ноги…

– Да уж, с ногами промашка, – признает Маковка. – Каждый раз, когда Зубная госпожа их бинтовала, я снимала повязки, пока никто не видит. Так что у меня все кости целые. – Она смотрит на свои ноги с отвращением. – Только взгляни, какие они огромные!

– Если бы я жила там, то помогла бы тебе и поддержала.

– А может, мне судьба быть служанкой, все просто и буднично. – Маковка вздыхает. – Потом меня начали обучать, как заботиться о детях и прислуживать дамам.

Я задерживаю дыхание. За эти пару минут я узнала о Маковке больше, чем за все время.

– Но в конце концов тебе повезло, – утешает госпожа Чжао. – Пусть ты и не стала Поджарой лошадью, но тебя не продали туда, где девушки только и делают, что раздвигают ноги перед мужчинами.

На это Маковка обхватывает себя руками за плечи.

– Но все равно я игрушка для здешних мальчиков и мужчин, – шепчет она. – Если мои лунные воды перестанут приходить… – Она сжимает плечи чуть сильнее, словно защищаясь от всего мира.

Я следила за нитью беседы, но теперь ничего не понимаю.

– Не беспокойся, – отвечает госпожа Чжао. – Есть средства, которые помогут не отяжелеть ребенком. – Через минуту она говорит: – Давай лучше сделаем все возможное для Юньсянь. Без матери она должна полагаться на бабушку, на тебя, на меня, даже на Тушь – эту нашу суетливую Мо, чтобы мы наставили ее на путь истинный. Мы для нее круг добра.

До нынешнего вечера я никогда не задумывалась, откуда взялась Маковка, и представления не имела о ее чувствах, хотя она знает обо мне все: она меня купала, опорожняла мой горшок, придерживала мне голову, если меня тошнило. Я всегда считала Маковку своей… собственностью, она всегда была со мной. Теперь я вижу, что все не так просто. Что касается госпожи Чжао… Ее слова про круг добра все еще звучат в моей голове. Я должна попытаться открыть сердце и для нее.

После моего выздоровления бабушка ошеломляет всех обитателей внутренних покоев, пригласив повитуху Ши и ее дочь к нам в аптеку. Нам с Мэйлин велят сесть рядом на табуреты из грушевого дерева. Мы складываем руки на коленях. На нас красивые платья, в волосах повязаны ленты. У меня и платье, и лента подороже, но повитуха очень постаралась, чтобы Мэйлин выглядела как девушка из высшего общества. Бабушка и повитуха уселись по разные стороны тикового стола, между ними – фарфоровый чайник и чашки, сбоку – бронзовая ваза с одинокой орхидеей.

Бабушка начинает разговор:

– Я хочу предложить одну идею – более официальные отношения между вашей дочерью и моей внучкой.

Мы с Мэйлин переглядываемся. Это совершенно неожиданное заявление.

– Я понимаю, что девочки из разных классов…

Повитуха не может поверить своим ушам, она перебивает бабушку, озвучивая очевидный факт:

– Моей дочери, в отличие от Юньсянь, не бинтовали ноги.

Бабушка подкрепляет ее мысль, приводя еще одно несоответствие:

– Юньсянь учится на врача, а Мэйлин будет пачкать руки при родах.

– Дочь носит мою фамилию, потому что у нее нет отца. Ваша внучка происходит от…

– Можно и дальше перечислять причины, по которым не стоит придавать официальный статус отношениям между ними, поскольку многие, в том числе и мой супруг, сочли бы их неуместными, но давайте отметим и положительные моменты. Обе девочки родились в год Змеи, если точнее, в год Металлической Змеи. Металлическая Змея может быть одарена расчетливым умом и огромной силой воли…

– Или стать интриганкой-одиночкой, – опять перебивает повитуха, явно не желая видеть никаких плюсов.

– Металлическая Змея жаждет роскоши и легкой жизни, для чего и была рождена Юньсянь, – продолжает бабушка.

– Лишенная подобных привилегий Змея может стать завистливой, тяжело переживать неудачи и стремиться свести счеты с жизнью.

– Разве это про Мэйлин? – иронично спрашивает бабушка.

Повитуха Ши отвечает своим вопросом:

– Разве имеет значение, что обе девочки родились в год Змеи? У каждой свой характер, и это чревато множеством конфликтов.

Бабушка молчит, и повитуха продолжает:

– Сколько себя помню, красивое лицо считалось окном во внутренний мир. Через него видна «красивая» натура – доброта, щедрость и прилежность. Привлекательная внешность может изменить судьбу девушки, поскольку удачное замужество позволит ей укрепить свое положение в обществе.

Бабушка заметно оживляется:

– А Мэйлин уже сосватали?

Бабушка любит меня и делает все возможное, чтобы обеспечить мне достойное будущее, однако больно осознавать, что, когда речь зашла о красоте, она сразу подумала про Мэйлин.

– Да, сваха уже все устроила, – отвечает повитуха.

Я удивлена. Дочь повитухи договорилась о помолвке раньше меня?

– Моя девочка выйдет замуж за сына торговца чаем…

– В Уси?

– Я бы не отдала дочь за три горы, какой бы ни был выкуп за невесту.

Бабушка одобрительно кивает.

– Госпожа Жу, почему вы так хотите, чтобы у Мэйлин и вашей внучки сложились особенно теплые отношения? – спрашивает повитуха в лоб.

Бабушка не отвечает. Вместо этого она произносит:

– Девочкам не следовало дотрагиваться до Белой Яшмы.

– Согласна. Надо было дождаться костоправа.

– Но они это сделали, – продолжает бабушка. – К счастью, обошлось без крови.

– Повезло еще, что они позвали вас и избежали еще большего вреда.

Бабушка кивает, делая еще один глоток чая.

– Что могу сказать – девочки не запаниковали и не убежали. Не просто не уткнулись лицами в наши подолы, но и поняли, как нужно обращаться с Белой Яшмой.

Повитуха Ши спокойно ждет. Я осмеливаюсь покоситься в сторону. Мэйлин пристально смотрит на меня.

– Мой муж – да и все мужчины – сказал бы, что девочек нужно разделить, – говорит бабушка.

У меня перехватывает дыхание при этой мысли.

– И все же они подружились, – замечает повитуха.

– Правда!

– Но вы не учитываете кое-что еще.

– Мы живем в мире, сотканном из противоречий, – говорит бабушка. – Повитухи не в особом почете, а врачей уважают. Повитухи могут разбогатеть, зато врачи – прославиться…

– Ну, ничего нового…

– По моему опыту, это не «или – или», богатство и слава вполне могут идти рука об руку.

– И что?

– Я вижу нечто особенное в своей внучке, и нечто особенное есть в твоей дочке.

– Мэйлин быстро учится. – Повитуха улыбается. – Если у нее будут связи, то она далеко пойдет в нашем деле…

– Согласна.

Наступает долгое молчание. Наконец бабушка снова подает голос:

– Я знаю внучку не так давно, но заметила, что у нее есть некоторые физические изъяны. Мне было бы спокойнее, если бы повитуха присматривала за ней, когда она переберется в дом мужа. Твоя дочь помогла бы мне в этом.

– Понятно. – Повитуха Ши спокойно обдумывает слова бабушки, а потом произносит: – Я-то не против, но девушка ниже по положению в погоне за богатством и высоким положением, которых ей не суждено достичь, может разочароваться в жизни и запятнать репутацию более благородной девушки.

– Такой риск есть, без сомнения. – Бабушка сцепила пальцы. – Еще одна проблема с работой, которой занимается ваш род… – Она понижает голос, но я все равно разбираю слова: – Я говорю о помощи, которую вы оказываете дознавателям.

Повитуха Ши пожимает плечами, будто это не имеет особого значения.

– Вы бы предпочли, чтобы женщин, ставших жертвами преступления, осматривали мужчины? В случае смерти, особенно насильственной, я последняя, кто прикасается к несчастной. Я с достоинством провожаю ее в Загробный мир.

– Но вы также проверяете целомудрие в судебных делах! У живых!!!

– То есть вы были бы против, если бы ваш муж пожелал проверить состояние родовых врат служанки, если бы вашего сына обвинили в…

– Это невозможно!

– Да на каждом шагу случается! – Повитуха Ши заметно вздрогнула. – Послушайте. Это вы пригласили нас сюда. И с самого начала поощряли эту дружбу!..

Повисло неловкое молчание. Повитуха рассержена, а бабушка, похоже, обдумывает свой план. Я бросаю взгляд на Мэйлин, чтобы понять, как она реагирует на происходящее. Ее выражение лица вызывает у меня недоумение.

Как обычно бывает, когда бабушка о чем‑то размышляет, она слегка опускает веки и ногтем указательного пальца правой руки отбивает такт на подлокотнике своего кресла. Тук-тук-тук!

– Дружба – это уговор между сердцами. Соединив сердца, женщины могут смеяться и плакать, жить и умирать вместе, – декламирует она. – Несмотря на различные препоны и потенциальные проблемы, я считаю, что мы сможем извлечь выгоду как для обеих девочек, так и для нас, если поступим по-моему.

Громкий хриплый смех повитухи Ши заполняет все уголки комнаты. Бабушку буквально передергивает. Она отворачивается. Потом, сделав глоток чая, чтобы успокоиться, она говорит:

– Моя девочка потеряла мать. Сколько мне еще отпущено на этом свете? Твоя дочь никогда не знала отца. Да, пока ты в добром здравии, но ведь и твоя судьба весьма хрупка – она зависит от исхода родов и молвы, которую передают из уст в уста…

– То же самое можно сказать и о докторе женской медицины.

– Именно так.

Обе женщины молча смотрят друг на друга.

– Есть еще одна вещь… – наконец говорит бабушка.

– Всего одна? – хмыкает повитуха.

Бабушка игнорирует колкость.

– Как взрослые женщины, мы надеемся, что Юньсянь и Мэйлин после замужества попадут в щедрые дома, но кто знает, что запланировала судьба? Наши методы лечения не всегда согласуются, но, как мне кажется, мы уважаем друг друга. Я хочу, чтобы у Юньсянь был человек, которому она станет доверять, который будет поддерживать ее долгие годы, независимо от того, какова окажется ее свекровь, невестка или…

– Все остальные женщины, которые живут в семье, подобной вашей, – заканчивает повитуха, делая неопределенный жест рукой, не в силах сдержать нетерпение.

– Даже самая богатая женщина на земле обязана подчиняться свекрови, – вздыхает бабушка.

– Незыблемая правда, – соглашается повитуха.

– Я хочу, чтобы у Юньсянь был кто‑то, кто сможет разделить с ней заботу о женщинах и утешить, если что‑то пойдет не так.

– Никто не любит терять младенца или мать во время родов, – вновь соглашается повитуха.

– У меня есть одно условие. Твоя дочь не должна обсуждать ничего из того, чем вам приходится заниматься помимо принятия родов.

Повитуха Ши лишь отрывисто кивает.

Вскоре после этого разговора моя семья утрясает все, что касается помолвки, выкупа и приданого. Приходит письмо, в котором сообщается, что положение двух семей равно и гадатель определил, что год, месяц, день и час моего рождения хорошо сочетаются с годом, месяцем, днем и часом рождения моего будущего мужа. Через семь лет мне предстоит выйти за Ян Маожэня, единственного сына богатой четы, владеющей тутовыми рощами, шелкопрядами и несколькими фабриками по производству шелка в Уси и окрестностях. Яны живут в особняке под названием Благоуханная услада.

У моего будущего мужа есть три младшие сестры. Мне сказали, что он на год старше меня. Следовательно, он родился в год Дракона – самого могущественного и почитаемого из всех знаков. Тем не менее это не союз двух чиновничьих семей. Меня выдают в семью торговцев.

Я пытаюсь скрыть разочарование, но бабушка, которая всю жизнь училась разгадывать выражения и эмоции, считывает правду по моему лицу.

– Дракон, как и ты, никогда не сдастся, – утешает она меня. – Вот увидишь, твой жених от природы честолюбив. Он непременно добьется успеха на экзаменах и, без сомнения, займет высокий пост, как твой отец и дед. Если вы оба будете умело играть свои роли и жить по правилам нашего общества, то многого достигнете.

Почти сразу дедушке приходит письмо с перечислением подарков, отправленных в качестве выкупа. В их числе целый жареный поросенок, сладости и пироги, которые надлежит разделить между всеми обитателями нашего дома, а также деньги для отца, бабушки и дедушки за их заботу о будущей невестке. Помимо золотых слитков, нефритовых изделий и украшений, семья Ян присылает рулоны шелка разного плетения, чтобы швеи могли начать шить платья, накидки и халаты, которые я в итоге увезу в новый дом.

Вскоре доставили и сам выкуп. По традиции некоторые подарки полагается вернуть. Первый из них я нахожу легко, открыв шкатулку с перегородчатой эмалью и обнаружив свежие лепестки лотоса, символизирующие многодетность. Но после этого мне приходится потрудиться. Должно быть, женщинам Ян было весело прятать эти мелочи, а мы с бабушкой часами перебираем подарки, чтобы их найти.

– Я нашла ножницы! – воскликнула я на второй день поисков. Ножницы символизируют, что муж и жена никогда не расстанутся.

В том же сундуке я нахожу линейку, которая символизирует владение многими тысячами му [29] земли. Мы с бабушкой упаковываем три подарка в красную лаковую шкатулку, и сваха отвозит их обратно в семью Ян. Первые два из «трех писем» [30] получены, четыре из «шести ритуалов» [31] завершены.

Теперь обе семьи вступят в период «пятого ритуала», когда каждая из сторон встретится с гадателем и начнет выбирать благоприятную дату для свадьбы, когда я буду свежа, как ветка цветущей сливы под весенним дождем.

Я благодарна бабушке и дедушке за то, что они так пекутся о моей помолвке, но мне свойственно волноваться. Мне восемь, а Маожэню – девять. Я не знаю, какой стану через семь лет, не говоря уже о том, каков будет мой жених. Что, если Маожэнь не сдаст императорские экзамены? Что, если его родне не понравится, что я не освоила обычные женские навыки? Что, если я не рожу сына? Приведет ли муж наложницу или сразу целую толпу наложниц? Что бы я ни делала и куда бы ни шла, я должна жить по правилам Конфуция: дочь слушается отца, жена – мужа, вдова – сына. Вся моя жизнь будет ограничена тремя местами: домом, где я жила с родителями, Особняком Золотого света, где живу сейчас, и садом и поместьем моих будущих родственников.

Недели через две дедушка внезапно продает Белую Яшму, которая, по мнению бабушки и костоправа, быстро идет на поправку. Однажды утром наложница просто исчезла. К концу дня появляется новая Белая Яшма. Ей семнадцать, и красотой она не уступает двум старшим Яшмам. Только время покажет, кто станет фавориткой дедушки, а судьба первой Белой Яшмы послужила уроком для всех обитательниц Особняка, независимо от возраста и положения: ножки-лотосы – это одновременно и дар, и опасность. Мы должны беречь их и заботиться о них, каждый шаг делая с осторожностью. Да, неуклюжесть и легкое покачивание на тонких и нежных ножках придают нам привлекательности в глазах мужчин, но одно неверное движение или падение могут изменить наше будущее.

Когда повитуха и Мэйлин вновь приходят в особняк, бабушка разрешает мне отвести подругу в мою комнату. Заметив, что она с любопытством разглядывает резные деревянные кисточки, свисающие с палисандрового балдахина супружеского ложа моей матери, я беру ее за руку. Мы проходим через комнатенку, где спит Маковка, затем через бывшую мамину гардеробную, которая ныне стала моей, а потом под лунную арку и попадаем в третью, самую большую комнату, где лежит моя постель. Я затаскиваю Мэйлин на приподнятую платформу и предлагаю сесть на мягкий матрас.

– У тебя кровать больше, чем весь наш с мамой дом, – говорит она.

Наверное, она дразнит меня.

Она встает на колени, чтобы посмотреть на один из шелковых гобеленов, закрывающих окно. На ней изображен муж, пишущий стихи кистью и тушью жене, сидящей рядом. Затем Мэйлин идет вдоль боковых стенок кровати, рассматривая каждую картину. Мне они кажутся обычными: жена в струящемся платье играет, услаждая слух мужа, или они вдвоем гуляют у ручья, но Мэйлин очарована.

– Они такие красивые, – говорит она со вздохом. – А вот тут… что это?

Мэйлин проводит пальцем по крошечному участку резного дерева длиной с мою ступню и в два раза шире. В этой части кровати подобных резных украшений штук двадцать, но я никогда не обращала на них внимания. Это просто воплощение изысканности праздного образа жизни, который вела Досточтимая госпожа. Но то, что всегда казалось мне обыденным, околдовывает мою подругу. Я встаю на колени и перебираюсь на ее сторону. Теперь, всматриваясь в тонкую резьбу, я понимаю, что она великолепна. Даже на таком маленьком деревянном прямоугольнике художник нашел способ изобразить каждую складку одежды, передать движение воды по камням и непохожесть одного облака на другое. Вскоре мы с Мэйлин начинаем представлять себя персонажами, запечатленными на резных дощечках. Я даже достаю пару халатов и накидок, чтобы превратить Мэйлин из дочери повитухи в подобие меня.

Мы хихикаем и перебираемся обратно на кровать, где плюхаемся на спины, держась за руки и заливаясь смехом.

– Это даже веселее, чем гонки на листочках, – говорит Мэйлин.

– Вот, давай я тебе кое-что покажу. – Я раскачиваю резную панель справа от того места, где сплю ночью. – Видишь, как свободно двигается… Я могу вытащить ее…

– Нет! Не надо!

– Я могу вставить ее обратно.

Но вместо этого я вынимаю небольшой сверток. Мэйлин со свистом втягивает воздух.

– Никто не знает о тайнике и о том, что я здесь прячу.

Я медленно разворачиваю шелк. Глаза Мэйлин расширяются при виде красных свадебных туфелек Досточтимой госпожи.

– Они принадлежали моей матери.

Вдохновленная моментом, я прошу ее поделиться со мной чем‑нибудь.

– Это не обязательно должен быть секрет. Просто что‑то, что останется между нами – подругами навек.

– Подруги навек. Мне нравится! – говорит она и смотрит на меня сквозь ресницы. Щеки Мэйлин слегка розовеют, когда она признается: – Мой самый большой секрет – желание научиться читать и писать.

Я улыбаюсь.

– В этом я могу тебе помочь.

Я слезаю с кровати, подхожу к столу и похлопываю по спинке стула, приглашая подругу сесть.

– Я покажу тебе, как написать десять простейших иероглифов, а в следующий раз научу еще десяти.

Мэйлин колеблется. Я понимаю, что для нее это своего рода потеря лица. Нельзя заноситься только потому, что я могу научить ее читать и писать. Я задумчиво потираю подбородок, затем возвращаюсь к кровати.

– Я поделилась чем‑то с тобой, а ты – со мной. Я могу дать тебе что‑то, но ты должна дать что‑то взамен.

– Но мне нечего!

– Очень даже есть! Может, поделишься тем, чего я не вижу.

Она качает головой.

– Ты же знаешь, о некоторых вещах мне нельзя говорить.

Я качаю головой.

– Нет, нет, нет! Я не имею в виду ничего подобного!

Хотя, безусловно, я думаю именно об этом. Те, кто рожден под знаком Змеи, иногда одарены расчетливым умом. Это как раз про меня. Мне жутко хочется послушать истории о трупах и прочих вещах. А еще Змеям свойственная непоколебимая сила воли. Это Мэйлин. Бабушка Жу и повитуха Ши решили, что нам следует подружиться, но доверие просто так не возникает, на это требуется время. Нужно действовать постепенно, чтобы выведать у подруги секреты, которые она обязана от меня скрывать.

– Просто расскажи мне о внешнем мире, – предлагаю я. – Что там, за воротами… В Новый год отец делал подношения предкам, мы получали новую одежду и устраивали банкет. А еще отец запускал петарды… но я не знаю, как празднуют другие люди. Во время Праздника фонарей [32] мы запускаем фонари во дворе, но что происходит на улице? Я бы хотела увидеть фонари из домов по всему Уси… – Я делаю паузу и перевожу дух. – Я никогда не была на рынке. Никогда…

– Я охотно поделюсь с тобой всем этим. – Она усмехается. – За каждые десять иероглифов, которым ты меня научишь, я буду рассказывать тебе о каком‑то празднике или обычае.

– Хорошо! – восклицаю я. Подруга, похоже, не догадывается, что я получу гораздо больше, чем отдам ей. – А теперь давай я покажу тебе, как растирать тушь…

Вскоре после этого дедушка получил письмо из столицы с сообщением, что мой отец отлично себя проявил на императорских экзаменах, теперь он ученый цзиньши четвертого ранга. Его представили императору, который лично прочитал отцовское сочинение. Уже сейчас семья Тань благодаря прадеду, деду и двоюродному деду считается провинциальной элитой и обладает огромной властью и авторитетом. То, что мой отец стал цзиньши с первой попытки, придает ему самостоятельный статус и одновременно укрепляет славу семьи. В довершение к своему триумфу он получил высокое придворное звание и был назначен на должность в Управлении наказаний в Нанкине, как и дедушка. Это большая честь, но отцу придется ездить из уезда в уезд, чтобы расследовать преступления и выносить решения. Новости замечательные, но меня новое назначение огорчает, ведь ему придется много времени проводить вдали от дома. А вот мои бабушка и дедушка не перестают улыбаться.

– Нужно отпраздновать это достижение, – заявляет дедушка. – Я посоветуюсь с гадателем и подберу благоприятный день для возвращения сына домой.

Дедушка заказывает музыкантов, которые будут ждать моего отца в пяти ли от Особняка Золотого света и сопроводят домой, чтобы соседи и их слуги тоже отпраздновали радостную весть.

Бабушка посылает кухарку купить все необходимое для застолья и приказывает садовникам переставить горшки с гибискусами, орхидеями и цимбидиумами, чтобы наполнить дворы яркими красками.

В назначенный день все члены семьи, включая женщин и девочек, которым было разрешено присоединиться к мужчинам, собираются у главных ворот, чтобы дождаться прибытия отца. Госпожа Чжао уделила огромное внимание своему внешнему виду и внешности моего брата. Заодно она расчесала мне волосы и выбрала наряд, призванный показать, как хорошо она заботилась обо мне в отсутствие отца. Несмотря на насмешки во внутренних покоях, после смерти моей матери госпожа Чжао вела себя как достойная жена. Она взяла за руки меня и брата, словно что‑то доказывая отцу, и мы сейчас выглядим как жена и дети, которые преданно ждали возвращения хозяина дома.

Мне не терпится увидеть отца, и я рада оказаться за воротами, поскольку мне казалось, что этого не произойдет аж до самой свадьбы. Но прежде, чем я успеваю осмотреться, воздух наполняется звуками хлопушек, цимбал и барабанов, ржанием вьючных животных, лязгом и звяканьем металлических подвесок на их упряжи. Шум становится все громче, пока в поле зрения не появляется процессия. Впереди три пары мужчин несут красные знамена, закрепленные на высоких шестах. Я вижу своего отца в открытом паланкине, возвышающемся над носильщиками. Отныне его жизнь станет именно такой, ведь ученый-цзиньши занимает столь высокое положение, что его ноги никогда не должны касаться земли без крайней необходимости. За ним виднеется закрытый паланкин и несколько повозок.

Мой отец спускается на землю. На нем шапочка, свободный халат прямого покроя с черным поясом и кожаные сапоги. На груди его красуется искусно вышитая квадратная нашивка. На ней изображена пара диких гусей, и каждый, кто ее видит, будь то крестьянин или благородный муж, сразу понимает, что перед ним чиновник четвертого ранга, который, как сказал мне дедушка, всего на четыре ступени ниже самого императора. Мой отец складывает руки вместе, пряча их под рукавами, а затем официально кланяется дедушке Тань и бабушке Жу. Он наблюдает, как слуги преподносят подарки его родителям, Ифэну и мне.

Но это еще не все. Пока слуги выгружают и вносят через ворота многочисленные ящики, дверца паланкина открывается, и из него, изящно приподнимая подол юбки, чтобы показать тонкую лодыжку в чулках и крошечную ножку-лотос в туфельке из изумрудно-зеленого шелка, расшитой узором тончайшей работы, выпархивает молодая женщина. Ее платье цвета бамбука, прорастающего весной, украшено орнаментом из белых осенних хризантем. С мочек свисают серьги с голубыми сапфирами. Цвет лицо бледно, словно гусиный жир. Макияж подчеркивает тонкие брови, а волосы элегантно подколоты гребнем, не как у наложницы, а как у законной жены.

Рука госпожи Чжао крепко сжимает мою, пока незнакомка кланяется дедушке и бабушке. Затем отец берет ее под локоть и знакомит с самыми важными родственниками.

Наконец отец подводит ее к нам.

– Дочка, сынок, – говорит он, не обращая внимания на госпожу Чжао, – пожалуйста, познакомьтесь с нашей новой мамой. Вы будете звать ее Досточтимой госпожой.

Я первая из нас троих опускаюсь на землю, чтобы выразить почтение новой жене отца. Когда мой лоб касается каменной кладки, в голове всплывают слова, которые когда‑то произнесла Белая Яшма. Будь то скакун или женщина, мы являемся собственностью мужчины.

Часть вторая

Период Закалывания волос

Двенадцатый и тринадцатый годы правления императора Чэнхуа (1476–1477)

Бескорыстное сердце

Месяц назад мне исполнилось пятнадцать, и мне закололи волосы, демонстрируя всем, что я готова к замужеству. Прошло семь лет с тех пор, как моя семья получила письмо о помолвке, и вот вчера я отправилась в дом мужа. Кровать моей матери заранее разобрали и перенесли вместе с прочей мебелью. Присматривать за мужчинами, которым предстоит установить на место декоративные панели, доверили госпоже Хуан, которую в нашей семье ценили и считали исключительно плодовитой, чтобы «оформить интерьер». Под ее бдительным взором слуги раскатают ковры и поставят стол, стулья и шкаф. Она разложит мою одежду, косметику и украшения, а потом лично застелет кровать свадебным бельем и украсит подушками, которые я вышивала годами, чтобы все было готово, когда мы с мужем придем в комнату новобрачных.

В мою комнату принесли простую кровать, на которой я буду спать этой ночью, и я чувствую себя гостьей в родном доме. Я говорю себе, что полностью готова к вступлению во вторую стадию своей жизни. Я освоила все четыре необходимых женских качества: добродетель, изысканную речь, правильные манеры и прилежность в работе. Я изо всех сил старалась усовершенствовать навыки вышивки и целых два года трудилась над созданием нескольких пар туфель, которые полагается преподнести свекрови и мужниным тетушкам. Я старательно вышивала туфли невесты, зная, что качество строчки и узор оценивают особенно тщательно (надеюсь, никто не станет слишком пристально всматриваться, да и вообще я планирую двигаться как можно изящнее, семенить так, чтобы туфли не выглядывали из-под подола свадебного платья). Естественно, я знаю, что происходит в супружеской спальне, поскольку помогала бабушке лечить женщин с проблемами «ниже пояса», но заодно я выслушала наставления от Мэйлин, которая вышла замуж полгода назад и многое рассказывала об «этом», а кроме того, проштудировала иллюстрированные книги, которые выдала мне для ознакомления госпожа Чжао.

День начинается с визита к бабушке в аптеку. В этом году ей исполнился шестьдесят один год, но, на мой взгляд, она совершенно не изменилась с момента нашего знакомства. Я жду от нее подробностей о том, что будет происходить под свадебными простынями. И ошибаюсь.

– Когда тебе исполнилось четырнадцать, в твоем теле поднялась иньская энергия, и к тебе пришли лунные воды, – начинает она. – Пока ты не забеременеешь или не родишь ребенка, это будет основной связью с другими женщинами. Ты на собственном опыте поймешь, что значит для другой женщины застой Крови, когда она страдает от истощения энергии, головной боли или печалится по поводу и без.

– Меня больше волнует, как я уживусь в доме мужа.

Бабушка не отступает:

– Чрезмерная радость может привести к распаду энергии ян внутри. Чрезмерный гнев – к перебоям энергии инь. Слишком сильная печаль способна привести к истощению. Такое случается не только с женами, но и с наложницами, служанками и слугами. Не забывай об этом, когда станешь искать свое место в доме мужа.

– Я постараюсь.

– Хотя ты проучилась у меня семь лет, но ты все еще начинающий врач. Ограничься лечением девочек, если представится такая возможность. Обещай делиться со мной идеями по лечению в письмах, прежде чем что‑то предпринимать. Я либо отвечу согласием, либо посоветую подумать еще. Не забывай, ты еще учишься. Когда ты станешь старше и наберешься опыта, к тебе будут обращаться жены и наложницы. Просто поверь. – Она делает паузу, чтобы дать мне переварить ее слова, затем продолжает: – Пожалуйста, заботься о себе. Нельзя предаваться излишней задумчивости и поддаваться плохому самочувствию, как бы ни относились к тебе муж или другие люди. Я всегда была главной женой, и тебе нужно поставить себя так же. Если станешь хорошо выполнять свои обязанности, сможешь контролировать, кого приводит в дом супруг. Но помни, пока жива свекровь, даже у стен будут уши.

Меня эти слова не успокаивают.

Бабушка подзывает Тушь и Маковку. Они притаскивают красный лаковый сундук, который ставят на стол. На его стенках изображены элегантные дамы в золотом павильоне.

– Некоторые полагают, что приданое невесты становится собственностью мужа и его семьи, – говорит бабушка, – а другие – что оно принадлежит только невесте. Я надеюсь, именно так принято в семье Ян и ты сможешь распорядиться приданым по своему усмотрению. Потратить на себя или подарить. Но хорошая женщина – читай: хорошая жена – бескорыстна и думает о других. Если мужу понадобятся лучшие учителя, чтобы завершить подготовку к императорским экзаменам… Если он не сдаст экзамен и ему понадобится заплатить за титул или гражданскую должность… Если случится наводнение, еды станет не хватать, а семья мужа будет голодать… Хорошая жена позволит мужу или свекру продать или заложить приданое, если они когда‑нибудь просрочат оплату налогов или захотят построить новый павильон. Жена с бескорыстным сердцем поможет во всех этих случаях.

– Хотела бы я быть такой доброй, как ты, бабушка.

– Спасибо, дитя, но я еще не закончила. Иногда женщине нужно позаботиться о себе. Если ты станешь вдовой и семья мужа решит продать тебя или выбросить на улицу, ты сможешь себя сама обеспечить. – Она смотрит на меня проникновенно. – Я могла бы сказать, что двери нашего дома всегда будут открыты для тебя, но нам с дедом не суждено жить на этой земле вечно. И кто знает, где в тот момент будет находиться твой отец? Я не говорю, что ты не можешь на него рассчитывать…

Но ведь бабушка говорит именно об этом!

– Ты должна быть всегда готова к непредвиденным ситуациям, – продолжает она. – Ты не можешь покинуть дом мужа, прихватив постель, одежду или любое другое имущество. А даже если и прихватишь, их не всегда легко заложить. Вот почему мы дарим невесте украшения. Это твой капитал. – Бабушка улыбается и добавляет: – А еще украшения помогают хорошо выглядеть и чувствовать себя красивой. – Она поднимает крышку сундука. – У тебя есть украшения от семьи Ян – это часть подарка в честь помолвки – и от отца, в качестве приданого, но то, что лежит в этой коробке, досталось тебе от матери. Отец отложил их для тебя после ее смерти. – Она качает головой, замечая: – Он мог бы отдать все это новой Досточтимой госпоже. – Бабушка достает золотой браслет с замысловатой филигранной резьбой по кругу, украшенный нефритом. – Мы с дедом подарили его твоей матери в качестве выкупа за невесту. Когда будешь носить его, думай о маме.

Она по очереди извлекает шпильки, ожерелья, серьги и браслеты из золота, нефрита, сапфира и изумруда. А еще тут жемчуга всех цветов и форм. Больше всего мне нравятся изделия из перьев зимородка переливчатого голубого цвета.

Дальше мне наносит визит госпожа Чжао.

– Период Закалывания волос – самое короткое и самое драгоценное время в жизни женщины, ведь девушка подобна камелии – она совершенна лишь один миг, а потом на пике красоты лепестки облетают на землю, – говорит наложница моего отца в качестве приветствия.

Госпожа Чжао очень помогла мне в последние годы. Хотя я по-прежнему не люблю вышивать, я стала делать это намного лучше под ее надзором. Я не помню случая, чтобы она была ко мне жестока, и она всегда заботилась об Ифэне. Братишке исполнилось одиннадцать лет, и он полностью посвятил себя учебе. Он никогда не будет считаться сыном госпожи Чжао, потому что принадлежит старшей жене отца, а она никогда не станет мне настоящей матерью, но мы близки.

Присев, госпожа Чжао заявила:

– Я слышала, что дом семьи Ян намного больше, чем наш.

– По слухам, семья богата, – киваю я, – но мне трудно вообразить дом больше, чем Особняк Золотого света.

– Когда я была маленькой, то не могла представить себе места больше или лучше, чем отчий дом. – Она замолкает, возможно вспоминая время, проведенное в доме Зубной госпожи, где ее воспитали Поджарой лошадью, или размышляя о том, как изменилась ее жизнь после этого. – Когда я переселилась к твоему отцу в Лайчжоу, то решила, что попала в рай. Потом я перебралась сюда. Всегда найдется место побольше и получше… Но позволь сказать тебе кое-что, Юньсянь. Твое окружение ничего не будет значить, если ты не впишешься в установленный ритм нового дома.

Госпожа Чжао передает сплетни, которые она слышала от тех, кто обитает во внутренних покоях семьи Ян.

– Не стоит слишком беспокоиться о наложницах, – советует она. – У тебя более высокое положение. Зато стоит волноваться из-за младших сестер мужа. Они завидуют тому, что ты навсегда останешься в доме, где они родились, а им предстоит его покинуть в момент замужества. Они откажутся от определенного комфорта, положения и любви матери. А ты до конца жизни будешь иметь то, что они потеряют.

– Спасибо, госпожа Чжао, – говорю я. – Спасибо за полезные советы.

Она кладет руку на мою.

– Надеюсь, мы еще увидимся.

– Я вернусь через три дня после свадьбы…

– Для традиционного визита. Ну, а после? Кто знает…

– Конечно, мне будет позволено навещать вас, – говорю я, встревоженная. – Вы с бабушкой тоже приедете в дом семьи Ян, не так ли?

Она колеблется, прежде чем заговорить.

– Даже если тебе разрешат прийти, кто сказал, что я все еще буду тут? Мне повезло, что твой отец не продал меня. Он все еще может забрать Ифэна в Нанкин, чтобы его растила Досточтимая госпожа.

Я никогда не привыкну к тому, что новую жену отца называют Досточтимой госпожой, но понимаю, что опасения госпожи Чжао оправданны. Ей довольно много лет, и назвать ее свежей камелией язык не повернется, хотя она по-прежнему прекрасна, да ведь красота увядает! Поскольку отец снова женился, он мог продать госпожу Чжао или обменять ее на одну или несколько юных наложниц (насколько нам известно, наложницы у него есть, они живут в его официальной резиденции в Нанкине; но новости о появлении на свет сыновей до нас не доходили). И я отвечаю ей:

– Я сделаю для вас все возможное, если смогу, но вы всегда можете положиться на Ифэна. Он очень любит вас. Вы единственная мать, какую он знал. Для него вы, и только вы Досточтимая госпожа.

Мои слова предназначены не только для утешения, я верю в их истинность.

На следующее утро, в день свадьбы, я встаю рано, чтобы возжечь благовония у семейного алтаря, попрощаться и поблагодарить своих предков в Загробном мире, особенно маму, за то, что она всегда защищала меня и заботилась обо мне. Я навещаю бабушку и дедушку, чтобы в знак уважения подать им чай, официально попрощаться и поблагодарить за заботу, и они отвечают мне так, как предписывает традиция. Когда я возвращаюсь к себе, то обнаруживаю на столе пельмени, фрукты и другие угощения для тех, кто будет помогать мне принимать ванну, наносить макияж, расчесывать волосы и одеваться.

Первой появляется Мэйлин. С каждым годом она становится все красивее. Она наносит на кожу тонкий слой пудры, помады и румян, подчеркивая полноту губ и изящество скул. И хотя она проводит много времени на улице, ей удается сохранять бледный цвет лица.

У нее стройная талия и такие покатые плечи, что платье цвета воды под безоблачным небом спадает легкими складками. На ней атласные туфли насыщенного абрикосового цвета. Я помню, как долго она вышивала белые пионы по верху и бокам туфель, пытаясь создать иллюзию маленького размера. Как неоднократно говорила бабушка, если бы Мэйлин родилась в более состоятельной семье и ей бинтовали ноги, она, несомненно, могла бы очень удачно выйти замуж. Бабушка благоволит Мэйлин, поэтому ей и позволили навестить меня сегодня.

Мэйлин прикасается к нежной точке в месте соединения ключиц.

– Я хотела приехать раньше всех…

– Чтобы мы побыли наедине, – заканчиваю я за нее.

Спустя семь лет наши отношения с Мэйлин не похожи ни на какие другие, которые я наблюдала между сестрами, между наложницами и, конечно, между женами и наложницами. Бабушка хотела, чтобы мы с Мэйлин учились друг у друга, так оно и было. Хотя Мэйлин осваивала грамоту с трудом и ее почерк никогда не будет таким четким, как мой, она освоила достаточное количество иероглифов, чтобы писать простые письма и стихи.

Взамен она рассказывала мне о праздниках, на которых побывала, делая акцент на еду. Так я узнала о ларьке с засахаренными фруктами, куда повитуха Ши привела Мэйлин, чтобы отметить удачные роды, о юэбинах [33], которые они покупают в лавке на главной площади Уси, об особенных пельменях со свининой и грибами, которые лепят в честь праздника Двойной пятерки [34]. Я старательно вытягивала из подруги невинные описания внешнего мира, чтобы усыпить ее бдительность и деликатно перевести беседу на запретные темы, и эта тактика сработала. С годами мне удалось познакомиться с сомнительными аспектами профессии повитухи: им приходится помогать дознавателям исследовать тела женщин и девушек, чья смерть вызывает сомнения, и находить ответы на вопросы, отыскивая улики, оставшиеся на трупах. Я выведала, как определить, каким ядом убили наложницу; погибла ли женщина, найденная в колодце, в результате самоубийства, убийства или несчастного случая; нарушены ли родовые врата девочки. Бабушка и дедушка правы: это грязная работа, и ни один последователь Конфуция никогда не стал бы ею заниматься, но конкретные случаи, о которых повествовала Мэйлин, захватили мое воображение и помогли мне понять те стороны жизни и смерти, о которых не упоминали бабушка и дедушка.

Нас с Мэйлин все так же связывает изучение женских болезней: ее – с точки зрения ученицы повитухи, а меня – как начинающего врача.

Я присутствовала, когда повитуха Ши и Мэйлин принимали моих двоюродных братьев. Мы разделили радость, когда первая невестка госпожи Хуан родила мальчиков-близнецов. Мы слушали, как мать Мэйлин и бабушка Жу обсуждали проблемы бесплодия, выкидыши и трудные роды. Мы сидели молча, когда они размышляли вслух, как «лечить» Красную Яшму, которая умудрилась забеременеть в отсутствие дедушки – он на несколько месяцев уехал в Нанкин. Бабушка поставила диагноз «призрачная беременность», которая, как известно, может длиться до пяти лет. Но до этого не дошло. Повитуха Ши проследила, чтобы дело закончилось выкидышем, и бабушка разрешила Красной Яшме остаться в доме. Та готова была хранить верность старшей жене своего господина до самой смерти, – внимательно присматриваясь и прислушиваясь, она помогала бабушке раскрывать интриги во внутренних покоях, следить за тем, когда приходят лунные воды у каждой девушки и женщины в доме, и, что самое важное, сообщала, если кто‑либо из наложниц, жен или девочек оказывался жертвой козней демона или призрака, как это случилось с ней самой.

Мэйлин рассказывала мне о случаях в других семьях, где они с матерью работали бок о бок с врачами-мужчинами. От нее я узнала, как эти врачи относятся к женщинам и какую власть они имеют над роженицами: заставляют их страдать «как задумано природой», отказываясь прописывать травы, облегчающие боль или позволяющие ребенку продвигаться более плавно.

Я стала лучше понимать женщин и их тела, наблюдая за Мэйлин и слушая ее, но то же самое можно сказать и о ней, ведь она присутствовала, когда пациентками занимались мы с бабушкой. И теперь мы с ней не ограничивались только обычными женскими и детскими болезнями, но знали и про другие недуги «ниже пояса».

Однако наша связь гораздо глубже профессиональной. Я обнимала Мэйлин, когда она рыдала по мертворожденному ребенку, которого приняли они с матерью. Она обнимала меня, когда выяснилось, что отец не приедет на мою свадьбу. Я утешала ее, когда она узнала, что ее мужем станет торговец чаем по имени Чжан Кайлу, старше ее на десять лет. Она утешала меня каждый год, когда я плакала в годовщину смерти Досточтимой госпожи.

Этим утром у нас осталась пара минут наедине – скоро другие женщины придут помочь мне одеться, – и я поспешила поделиться своими чувствами с Мэйлин.

– Я уеду к мужу, но ты всегда будешь в моем сердце.

– Мы так близки, что между нами не просунуть даже лист бумаги, – соглашается она.

– Мне бы так хотелось, чтобы ты и муж могли принять участие в сегодняшнем торжестве! Жаль, что не получится.

– Это невозможно. Ты становишься частью знатной семьи. Скромный торговец чаем и «бабка» не слишком подходящие гости.

– «Бабка»!

Мы хихикаем всякий раз, когда она так себя называет, но сегодня смех – проявление нашей храбрости. Мэйлин наклоняет голову и опускает глаза, как это было принято с момента нашей первой встречи.

– Юньсянь, я бесконечно благодарна твоему дедушке за то, что он купил чай у моего мужа и сделал частью твоего приданого. Когда будешь заваривать его для свекрови, вспомни обо мне.

– Всенепременно!

– А еще надеюсь, что ты проведешь много времени наедине с мужем и вы узнаете друг друга так же, как мы с Кайлу. В те вечера, когда я не помогаю матери с родами, мы с ним сидим под камфорным деревом в ближайшем сквере, пьем чай и разговариваем. Надеюсь, вы с мужем будете так же счастливы, как и мы.

– Бабушка говорит, что мы с мужем идеально подходим друг другу.

– Значит, судьба подарит вам много детей.

Я принимаю благословение, хотя подруга вздыхает. Со дня ее свадьбы прошло полгода, а она еще не забеременела. Я сама переживаю по этому поводу и знаю, что есть только один способ зачать ребенка…

Мэйлин берет меня за руку и спрашивает:

– Ты боишься того, что произойдет сегодня вечером?

– Я куда более сведуща, чем большинство девушек, – отвечаю я, напуская на себя смелый вид, будто меня вовсе не пугает то, чем мне предстоит заниматься с незнакомым мужчиной.

– Я тебе говорила, что могу помочь. Я научилась этому трюку у матери. – Она поднимает указательный палец, показывает, будто наматывает вату на кончик, а затем двигает им по кругу, словно что‑то помешивая.

У меня волоски на коже встают дыбом. Таким методом проверяют девственность девушки при обвинениях в изнасиловании или при измене, а сейчас Мэйлин предлагает мне пройти через это, чтобы облегчить боль во время брачной ночи.

– Спасибо, но нет.

Она улыбается, опуская палец.

– Я росла под рассказы матери о том, чем занимаются муж и жена. Она всегда говорила, что долг женщины – ублажать своего супруга. Мне больше нравится, как об этом говорят в вашей семье. Якобы постельные утехи могут приносить женщине огромное удовольствие.

– Бабушка твердит, что муж обязан позаботиться о том, чтобы жена достигла пика удовольствия – тогда Кровь и Эссенция соединятся и родится сын. И это момент наивысшего счастья.

Мэйлин подпирает рукой подбородок. Я ужасно нервничаю из-за того, что принесет нынешний вечер, и походя обижаю подругу – она не может забеременеть.

– Прости, я не хотела… – лепечу я.

– Ты оставляешь всех и вся позади… – Голос Мэйлин звучит мелодично, но смысл слов режет больнее осколка стекла, – бабушку, госпожу Чжао, Мо…

– Это печальная участь каждой невесты на земле, – говорю я. – Но разве нельзя сказать, что это начало настоящей жизни? Нас ведь учат, что девушка воспитывается в отчем доме, пока не придет время отправиться в настоящую семью – семью мужа.

– Перестань твердит одно и то же! – Мэйлин повышает на меня голос и сама пугается этого. – Прости!.. Я не хотела быть резкой. Мы с тобой очень разные. Именно это мне и нравится в нашей дружбе. Но мы должны быть честны друг с другом…

Она закусывает нижнюю губу, колеблясь.

– Продолжай, – подбадриваю я.

– Поначалу я страдала из-за того, что мой муж намного старше меня, но Кайлу оказался хорошим человеком, и мне не приходится прислуживать свекрови или вникать в интриги внутренних покоев. Кайлу не только позволяет мне ходить куда угодно и ухаживать за роженицами, но и поощряет это. Он гордится мной. Он говорит, что я настоящая Змея. – Она цитирует: – «Если в доме живет Змея, семья не будет ни в чем нуждаться». Я приношу деньги и повышаю статус семьи. Я почти каждый день вижусь с матерью, и мы ходим из дома в дом, чтобы помочь очередному младенцу появиться на свет… – Она подходит к столу, где разложена одежда, которую я сегодня надену. Она проводит пальцами по золотым украшениям на головном уборе. – А тебя в супружеской жизни ждут богатство, привилегии и интриги.

Я не могу не улыбнуться.

– Змея может ревновать без причины… Это не тот случай, когда жаба в пруду хочет стать ласточкой в небе. Я не из ревнивых. – Мэйлин поворачивается ко мне. По ее прекрасным щекам текут слезы. – Что, если я вижу тебя в последний раз?

От испуга я закрываю рот рукой. Почему мне это в голову не приходило?! Мои глаза наполняются слезами, но прежде чем я успеваю заговорить, в дверях появляется бабушка.

– Наконец‑то! – восклицает она. – Невеста плачет, как положено.

Следом входит госпожа Чжао, а за ней – госпожа Хуан и ее дочери, три Яшмы и несколько служанок, включая Маковку и Тушь. Когда комната наполняется веселыми, полными любви голосами женщин, Мэйлин отходит к стене. Не все одобряют ее присутствие, но бабушка разрешает моей подруге остаться до тех пор, пока дедушка не передаст меня моему будущему мужу.

Бабушка хлопает в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание.

– Пришло время наряжать невесту.

Мне помогают облачиться в шелковую юбку и кофту цвета киновари. Юбка расшита символами удачи и плодородия. На кофте золотыми и серебряными нитями вышиты дракон и феникс [35]. Губы мне красят в цвет лепестков красного лотоса, а щеки мажут белилами. Бабушка надевает на меня корону феникса. На ней подвески из золотой филиграни, нефрита и других драгоценных и полудрагоценных камней, и их позвякивание напоминает пение птиц. Издалека доносится звон цимбал, удары барабанов и гул труб.

– В «Книге песен» [36] говорится, что девушка, выходя замуж, оставляет родителей и братьев далеко позади, – вещает бабушка. – В ней не упоминаются дедушки и бабушки и другие любящие ее люди. – Ее голос затихает. Затем она продолжает: – Жених прибыл за невестой. Пришло время для накидки.

Меня окружают женщины моей семьи. Они наперебой прощаются. Мой взгляд скользит по их лицам, я пытаюсь запомнить каждую пару глаз, остроту скул или утонченность подбородка. Бабушка и Мэйлин вместе поднимают красную вуаль, расшитую пионами, и накидывают мне на макушку. Ткань непрозрачна, так что теперь я вижу только переднюю часть кофты и юбки, из-под которой выглядывают туфельки.

– Только в этот день ты выглядишь как императрица, – говорит бабушка, – а твой муж надевает костюм девятого ранга. Живите в соответствии с этим, и вы оба будете счастливы.

С этими словами бабушка берет меня за одну руку, а Мэйлин – за другую, чтобы провести по дворам. Всю дорогу бабушка шепчет мне, как она меня любит, и дает советы.

– Мы у последнего порога, – объявляет она. – Подними ногу.

За пределами особняка все приходит в движение. Я представляю, как это выглядит: украшенные паланкины выстроились в ряд, в них едут мои родственники. Мое приданое, от мельчайших швейных иголок до крупных предметов мебели, завернуто в красный шелк или упаковано в красные сундуки, украшенные позолотой, и погружено на телеги и повозки. Они поедут к дому моего мужа, и весь свет увидит, какое богатство я принесла с собой.

– Приветствую вас, господин Тань! – раздается мужской голос. – Мы прибыли из семьи Ян, чтобы вручить письмо о свадебной церемонии.

– Я принимаю ваше письмо, – слышу я слова деда.

Проходит несколько минут, пока дедушка молча читает его. Мысленно я представляю, как он кивает, проверяя, все ли в порядке, включая подтверждение того, что отец подарил семье Ян тридцать му земли, которая ранее уже была им передана.

Мэйлин крепко сжимает мой локоть и шепчет:

– Вот и все. Прощай, дорогая подруга.

– Мэйлин…

– Никто из нас не знает, что ждет нас в будущем, но обещай писать…

– А ты обещай навещать меня.

Рука Мэйлин выскальзывает из моей, и крепкая хватка деда становится нежной. От достойной невесты ожидают слез – это свидетельство нежелания покидать родную семью. Но я плачу не из чувства долга. Я всхлипываю, пока бабушка и дедушка ведут меня сквозь толпу. Глядя вниз, я вижу множество ног и среди прочих узнаю голубые атласные туфли госпожи Чжао, расшитые снежинками, и кожаные ботинки брата. Я вижу туфельки, принадлежащие Яшмам, и замечаю большие ноги Маковки: она будет идти рядом с моим паланкином, как и тогда, когда мы покидали Лайчжоу.

Позже Маковка расскажет мне, что видела: сколько людей выстроилось вдоль дороги, чтобы посмотреть на нашу процессию, насколько величественными были дома, мимо которых мы проходили, и какие по небу плыли облака. Я не вижу только абрикосовых туфель Мэйлин.

Мне помогают забраться в паланкин. Я дрожу всем телом. Как бы я ни готовилась к этому дню, покидать всех и вся, кого я знаю, очень грустно. В смешанных чувствах я почти не испытываю неудобств от поездки. Многоголосица ударов тарелок и звучание других инструментов сопровождает каждый шаг носильщиков. Поездка занимает около сорока пяти минут, но носильщики так петляют, что я даже при желании не смогу самостоятельно найти дорогу домой.

Бой барабанов и грохот тарелок становятся еще более неистовыми.

Взрывы петард и громкие возгласы извещают, что я добралась до места назначения. Голоса выкрикивают приказы и инструкции – это означает, что мужчины выгружают мое приданое. Я жду в паланкине, ерзая, как муха на носу водяного буйвола. Этот момент называют «великим возвращением домой», ведь говорят, что Небеса предопределили будущий союз, но мыслимо ли не испытывать тревогу и даже страх перед жилищем, семьей и мужем, которые уготованы мне судьбой?

Дверь паланкина открывается, и внутрь просовывается рука. Передо мной расстилают зеленую ткань, чтобы я прошла, не касаясь земли. По традиции меня сопровождают вдовы. Руки, которые держат мои, покрыты старческими пятнами. Я пытаюсь представить себе лица обладательниц дребезжащих голосов, предупреждающих, когда нужно поднять ногу над порогом, когда сделать два шага вверх или остеречься небольшого уклона садового мостика. Их голоса почти заглушает звон инструментов и шумные приветствия тех, кто здесь живет. Еще один порог – и я оказываюсь в комнате. Меня ведут вперед, пока носки моих красных туфель не оказываются рядом с парой мужских туфель, которые я же и вышивала.

Они принадлежат моему будущему мужу. Я покачиваюсь, и мой рукав задевает его рукав. Инстинктивно мы оба отстраняемся. Но я все равно ощущаю его присутствие – тепло его тела, дыхание почти такое же неровное, как мое собственное.

Затем все происходит быстро. Голос просит нас поклониться три раза: «Первый – в знак уважения Небу, Земле и предкам семьи Ян. Второй – в знак уважения к господину Яну и его супруге, госпоже Ко. Теперь поклонитесь друг другу, чтобы показать, что вы всегда будете верны и обходительны».

После этих слов я считаюсь замужней женщиной. Я больше не принадлежу к своей семье, теперь мои родственники и предки – это род Ян. Меня кто‑то берет за плечи, и вот я уже на улице – прохожу через новые дворы, поворачивая и поворачивая.

Возможно, все эти повороты нужны, чтобы я ощутила себя потерянной. Наконец я переступаю очередной порог и попадаю в какое‑то помещение. Вокруг смеются и хихикают, верещат и визжат дети. Мне не нужно их видеть, чтобы понять, что они прыгают на моем супружеском ложе, которое раньше принадлежало моей матери, – теперь матрас, постельное белье и сама кровать даруют мне многочисленное потомство.

– Уходите, – приказывает строгий властный женский голос. Должно быть, это моя свекровь, потому что дети повинуются без единого писка.

Меня подводят к кровати. Мой муж садится рядом и кладет руки на колени. Его руки не знали другой работы, кроме как держать книги или кисть для каллиграфии. Начинается традиционная часть, и вот уже чужие пальцы заправляют красные финики в складки моей одежды.

– Скоро ты родишь много сыновей, – говорит кто‑то: слова «финик» и «сын» звучат похоже.

– Пусть ваша совместная жизнь будет сладкой, – раздается еще один голос с другого конца комнаты. Да, финики очень сладкие.

– Пусть ваша выносливость никогда не иссякнет.

– Пусть ваша свеча никогда не гаснет.

– Пусть у вас будет пять сыновей и две дочери.

– Пусть у тебя будет долгая жизнь и много сыновей!

Последние слова, адресованные мужу, вызывают бурный хохот, но на этом подобные подтрунивания не заканчиваются.

Нас осыпают семенами лотоса. Словосочетание «семена лотоса» звучит так же, как «рождение подряд мальчиков». Итак, очередное пожелание множества детей, но без намеков на соединение Крови и Эссенции. Мне вручают кубок с вином. Вокруг ножки завязана красная нить, она ведет к ножке кубка, который держит мой муж. Вокруг кричат: «Пейте! Пейте! Пейте!» Я делаю глоток, но тут чужая рука надавливает на основание кубка, наклоняя его, и мне ничего не остается, как проглотить рисовое вино до последней капли. Жидкость обжигает рот, пищевод и желудок. Едва вино начинает менять мои разум и эмоции, как чьи‑то большой и указательный пальцы приподнимают край накидки. Пара палочек с недоваренным пельменем движется к моему рту. Я не хочу его есть, но что делать? Слово, означающее «сырой», звучит так же, как «рожать». В пельмене что‑то напоминающее мясную кашицу, к счастью свежую.

Когда шутки окружающих начинают звучать почти непристойно, женщина, которую я считаю свекровью, отдает указание:

– Пора оставить этих двоих, чтобы они начали свою супружескую жизнь. Остальные идут к столу.

Через несколько мгновений все расходятся.

– Ты готова? – спрашивает муж.

Когда я киваю, он осторожно приподнимает накидку. Отблеск специальной свечи с драконом и фениксом недостаточно освещает комнату, и я вижу наконец лицо супруга, круглое и бледное, как луна. Он даже красивее, чем в моих грезах.

– Пусть сияние свечи отгонит злых духов…

– И принесет нам удачу, – заканчиваю я за него.

– А мы будем похожи на пару уток-мандаринок [37].

Я снова завершаю фразу:

– Проживем всю жизнь в безоговорочной преданности и любви.

Вскоре я узнаю, насколько он худощав, как крепки его плечи и каким нежным он может быть. Пока до нас издалека доносятся звуки свадебного торжества, я наконец‑то понимаю, что такое постельные утехи, чему не могут научить ни слова, ни рисунки. Когда все заканчивается, я вытягиваю ноги вверх, потом укладываю ступни на свернутый в рулон матрас и молюсь о том, чтобы у меня родился сын.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, в комнате темно. Свеча с драконом и фениксом догорела до основания. Маковка ночевала где‑то в доме, поэтому тяжелые парчовые портьеры остались задернутыми. Я слегка двигаюсь на кровати, дотрагиваюсь до мужа и тут же дергаюсь, словно прикоснулась к раскаленной жаровне. Я соскальзываю с постели, прохожу через две прихожие и попадаю в саму комнату. В полумраке я нахожу свой гардероб, где госпожа Хуан разложила по ящикам сложенные юбки, жилеты, туники и жакеты в соответствии с сезоном. Я одеваюсь, расчесываю и закалываю волосы, умываю лицо. Сегодня я выбираю лучшую розовую накидку, напоминающую облако на рассвете, и тихонько пробираюсь к двери. Открыв ее, я вижу, что меня ждет Маковка. Небо только начинает светлеть. Я должна поторопиться…

– Доброе утро, маленькая госпожа, – говорит она, протягивая мне чашку с душистым чаем, чтобы я могла очистить рот, как учила меня мама. – Я разузнала, куда вас вести. Следуйте за мной.

Когда я оглядываюсь через плечо, чтобы закрыть дверь, солнечные лучи клином падают в дверной проем. Внушительных размеров супружеская кровать кажется маленькой в огромном пространстве. Сквозь полумрак я вижу очертания вышитых настенных картин и мебель из грушевого дерева. Я оборачиваюсь к Маковке и впервые осознаю величие особняка Благоуханная услада. Даже этот двор, наверное, в четыре раза больше того, где я жила с родителями. Но сейчас у меня нет времени изучать обстановку. Я быстро, как только могу, следую за Маковкой, минуя двор за двором, сворачивая то в одну, то в другую сторону.

Маковка открывает дверь, и я вхожу внутрь. Меня ждут свекровь и свекор, оба официально одетые. Маковка уже приготовила горячую воду, чашки и заварочный чайник.

– Отец. Мама. – Я опускаюсь на колени и стукаюсь лбом об пол.

– Очень хорошо, – произносит господин Ян. – Можешь начинать.

Обязанность новоиспеченной невестки – заварить чай свекрам. У меня дрожат руки, но я успокаиваюсь, видя подарок от Мэйлин и ее мужа – жестяную коробку с рассыпными чайными листьями. Я знаю, что чай этот самого высокого качества. Я проделываю все операции, разливаю чай и, склонив голову в знак почтения, предлагаю первую чашку свекру. Передав вторую чашку свекрови, я сажусь на пятки.

– Судьбу семьи можно предсказать по тому, рано ли встают ее члены! – Тон свекрови не менее суровый и требовательный, чем вчера вечером, когда она приструнила детей в супружеской комнате. – Вставай до рассвета и не ложись, пока мой сын не позволит.

– Да, матушка…

– Я бы предпочла, чтобы ты называла меня госпожой Ко.

Я не знаю, как относиться к такому стремлению к формальности. Неужели она не видит во мне члена семьи? Мне придется потрудиться, чтобы заслужить ее одобрение.

– Завтра я встану раньше, – обещаю я, не поднимая взгляда.

– Надеюсь.

И все. Меня выставили вон. Я даже не успела разглядеть их лица. Когда я возвращаюсь к себе, мужа уже нет. Мой взгляд падает на одно из украшений на стене. На нем изображены две птицы, сидящие вместе на ветке пиона. Это изображение сулит молодоженам счастье и долголетие. В правой части картины красным цветом выведены иероглифы: «Идти рука об руку до седин».

Через три дня, как требует традиция, мы с мужем отправляемся в дом моих бабушки и дедушки. Как я и предполагала, паланкин, доставивший меня в особняк Благоуханная услада, несли окольными путями. На самом деле бабушка и дедушка живут всего в пятнадцати минутах езды. Если понадобится, я сумею дойти до них пешком. Не задумываясь, я могу послать Маковку передать письма дедушке и брату, а также бабушке – ей самой и для Мэйлин.

Бабушка и дедушка устраивают застолье для нашей семьи, но теперь я для них лишь гостья. В течение следующих двух дней я почти не вижу мужа, который проводит время с дедушкой. Возможно, они обсуждают предстоящие экзамены Маожэня или то, на какую должность он может претендовать, если добьется успеха. Я остаюсь во внутренних покоях.

– Был ли муж добр в вашу брачную ночь? – спрашивает госпожа Чжао.

– Как выглядит дом? – интересуется госпожа Хуан.

– Расскажи про свекра! – просит Белая Яшма.

– Найдет ли свекровь место для тебя в своем доме? – спрашивает Зеленая Яшма.

– Или в своем сердце? – добавляет Красная Яшма еще более резко.

Я отвечаю, что мой муж был добр, но мне не с кем и не с чем сравнить свою брачную ночь. Особняк Благоуханная услада слишком велик, чтобы я успела понять, что там к чему. Мой свекор показался мне достаточно милым, но я не знаю, когда увижу его снова. Что касается свекрови…

– Мне кажется, я ей не нравлюсь, – признаюсь я.

– Дай ей время, – говорит бабушка Жу. – Свекрови по своей природе требовательны. Все могло бы быть иначе, если бы ее свекровь была жива, ведь тогда госпожа Ко стала бы второй по значимости женщиной в семье. Но ее нет, а значит, она контролирует все, что находится на территории дома, включая тебя. Госпожа Ко может сделать твою жизнь ужасной, а может принять тебя. Просто помни, что женщинам некуда девать свои эмоции, разве что оставлять их внутри, где они гниют. Будучи рожденной в год Змеи, ты должна быть особенно внимательной. Змеи наделены прекрасным и гладким цветом лица, но внутри все кипит от бурных эмоций. Берегись, милая. Будь очень осторожна.

Вместилище Вселенной

– Начинайте учить своего сына, когда он совсем мал, – произносит госпожа Ко, казалось бы ни к кому не обращаясь. – А невестку – когда она только появится в вашем доме.

Я на мгновение закрываю глаза. Это правда, но я воспринимаю ее слова как критику в свой адрес. Я стараюсь угодить ей всеми доступными способами. Каждое утро я встаю за час до восхода солнца, приношу ей чай и завтрак, мою ей руки и умываю. Иногда я закалываю ей волосы. Но за последние семь месяцев я не выполнила своего основного предназначения – мне не удалось забеременеть внуком, который гарантирует, что род ее мужа не прервется, и обеспечит свекровь, когда той придет время отправиться в Загробный мир.

Я открываю глаза и вижу, что она оценивает меня. Что я сегодня сделала не так? Чай слишком крепкий или слишком слабый? Неужели кто‑то во внутренних покоях снова пожаловался на меня?..

– Ты очень худая, и цвет лица не очень, – замечает она.

– Простите…

– Не извиняйся. Ешь больше. Ущипни себя за щеки.

Она стискивает зубы, как обычно проявляя нетерпение по отношению ко мне. Ее родственники – бабушка и дедушка моего мужа – умерли от тифа пять лет назад, и она в возрасте двадцати девяти лет стала главной женщиной в семье. У нее от природы высокий лоб, но она стягивает волосы в высокий пучок, подчеркивая широкую кремовую полоску лба, чтобы окружающие знали: то, что за этим лбом, всегда работает. Она родила одного сына и трех дочерей, но сохранила стройность фигуры.

Пальцы у нее длинные и тонкие, но она держит дом в железном кулаке, потому что, помимо обычных обязанностей матери, ведет счета, отслеживает циклы каждой жительницы Благоуханной услады и властно повелевает всем во внутренних покоях. Маковка говорит мне, что слуги уважают госпожу, потому что хозяйка ни разу не избила служанку, кормилицу или помощницу на кухне настолько сильно, чтобы та не смогла выполнить свою работу на следующий день. А вот ругать – другое дело, она изливает свой гнев на ленивых слуг, непослушных наложниц или неприятных особ типа меня.

– Что ты должна сказать? – раздраженно спрашивает она.

– Я буду стараться еще сильнее.

– Я буду стараться, я буду стараться…

Мои щеки наливаются пунцовым цветом, когда она передразнивает меня.

– Налей мне еще немного чая, а потом свободна, – произносит свекровь чуть мягче. – Увидимся позже.

Я лью ароматную жидкость в ее чашку, не расплескав ни капли, а затем пячусь к дверям ее покоев, придерживая юбку, чтобы не споткнуться.

– Юньсянь! – окликает она, прежде чем я успеваю добраться до двери.

Я останавливаюсь, ожидая новой порции критики.

Что теперь? Я не завела себя подруг в женских покоях? Мои поэтические способности оставляют желать лучшего? Я подаю плохой пример ее дочерям и другим незамужним девушкам, поскольку не смеюсь и не сплетничаю вместе с ними?

– Я сама пришла сюда как невеста, – говорит она. – Я знаю, каково это – быть на нижней ступеньке лестницы, но ты должна думать о том, как оказаться на верхней.

Она явно хочет подбодрить меня, но я чувствую лишь отчаяние.

– Спасибо, госпожа Ко, – мямлю я, но, увы, у меня нет ее талантов и вряд ли когда‑то будут.

Мне не хватает бабушки и ощущения собственного предназначения, которое я чувствовала рядом с ней. Мне не хватает тихой поддержки госпожи Чжао. Я скучаю по Мэйлин – причин тому и не перечислишь! Покидая родной дом, я попросила ее навестить меня, а она велела писать. Я отправила много писем, но не получила ни одного ответа. И Мэйлин так и не приехала.

Я прохожу через крытую галерею, направляясь к женским покоям. Еще достаточно рано, и слуги не успели погасить фонари из шелковой сетки, что висят над головой, – огонь пляшет на их фитилях. В четвертом дворе мне навстречу торопливо идет Второй дядюшка.

Будучи младшим братом господина Яна, он является вторым по значимости человеком в доме, на него возложено множество обязанностей. Я прикрываю лицо рукавом и отвожу взгляд, пока он не проходит мимо. Я не произношу ни слова, и он тоже, но от его решительных шагов воздух в буквальном смысле приходит в движение, отчего рукава накидки и подол моей юбки развеваются. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, каково это – быть мужчиной, решительно двигаться и выходить за ворота, тогда как мне не позволено выглянуть даже в щелочку в стене, если таковая вообще имеется.

Я хватаюсь за балюстраду, чтобы устоять на ногах. Свекровь совершенно права. Я похудела. Я стала бледной. Одиночество пожирает меня, словно черная пропасть, я чувствую слабость. Мне надлежит идти во внутренние покои, но эта перспектива нагоняет на меня тоску. Я не нравлюсь тамошним женщинам. Мысленно я возвращаюсь в родной дом к бабушке.

– Человеческое тело – Небо и Земля в миниатюре, – наставляла она меня. – Все, что происходит в организме в целом, происходит и в каждом органе. Никогда не забывай о пагубном влиянии энергии инь на женщин. В наши отверстия может проникать Ветер, но из них также вытекает жидкость. Не только наше тело страдает от Влаги, но и наши эмоции. Мужчины испытывают физическую тягу к еде и постельным утехам, но мы, женщины, буквально источаем привязанность и желание, любовь и ненависть, зависть и ревность, нервозность и мстительность, горечь и мечтательность…

– Да, бабушка.

– Какие ингредиенты входят в состав «Отвара из четырех ингредиентов» и почему они важны?

– Дягиль питает Кровь, корневище белого пиона поддерживает Кровь, любисток приводит в движение и расщепляет Кровь, а корень ремании стимулирует ци и уравновешивает охлаждающие свойства трех других ингредиентов.

– Всегда помни, что для женщины Кровь важнее всего.

Я делаю вдох, задерживаю дыхание, а затем медленно выпускаю воздух. Я пойду во внутренние покои, но сначала наведаюсь в Благоуханную усладу – сад, в честь которого назван особняк. Я не должна бродить здесь одна. Но если кто‑то увидит меня, скажу, что ищу вдохновения для послеобеденного поэтического состязания. Я продолжаю идти по крытой галерее, не поднимая головы и стараясь стать невидимой. В особняке много больших и совсем маленьких дворов, флигелей и строений. У каждой семьи свои покои с кухней, столовой и отдельным двориком. Есть здания для стирки, хранения зерна и других продуктов, а также для размещения прислуги. У Янов есть даже собственные ткачихи. Иногда я слышу их пение, но мне еще предстоит по звуку найти помещение, в котором они изготавливают узорчатые ткани, атлас и более грубые полотна из шелка-сырца.

За воротами во Двор шепчущих ив я словно оказываюсь в другом мире. Несколько поколений назад император подарил предку Янов, который верой и правдой служил Поднебесной, большой участок земли, примыкающий к западной части особняка. Благословенный предок построил вокруг участка защитную стену, а затем принялся разбивать сад Благоуханной услады. Не знаю, что сад значил для него, но для меня это убежище. По моим прикидкам, оно даже больше, чем основной комплекс зданий, где мы все живем.

Кругом полно беседок. За их решетчатыми окнами открываются природные виды в миниатюре. Ручей огибает камни, привезенные со дна озера Тайху, – свободно изливавшаяся некогда вода изрезала их и пробила дыры, сделав их незабываемыми.

Лунные врата ведут из одной части сада в другую, повсюду можно любоваться прихотливо изогнутыми ветвями деревьев или россыпью орхидей. Гинкго, которые росли здесь задолго до того, как разбили сад, отбрасывают прохладную тень. Цветущие плодовые деревья – персик, лепестки цветов которого напоминают о закате, декоративные яблоньки в розовом наряде раннего утра и айва с коралловым румянцем в разные времена года радуют взгляд яркими красками. Ползут по земле и цепляются за балюстрады и стены виноградные лозы, некоторые свисают с ветвей деревьев или карнизов, плавно покачиваясь на ветру. Дорожки инкрустированы камнями для массажа стоп. Если наше тело – Вселенная в миниатюре, а ухо – отражение всего тела [38], то сад – вместилище Вселенной.

Скалистые гроты напоминают горные хребты, пруды и ручьи – озера и бурные реки. Из одного из павильонов до меня доносятся мужские голоса, и я стараюсь держаться подальше, насколько позволяют тропинки. Мужчины – мой свекор и прочие родственники – любят посидеть в саду с друзьями – им приятно среди этой красоты выпить, поиграть в карты, послушать песни и развлечься с наложницей, выбранной за особое мастерство. То, что они все еще здесь в ранний утренний час, говорит о том, что вчерашнее застолье особенно удалось. Я прохожу мимо Трехсторонней беседки для наблюдения за луной, где мы проводили с мужем драгоценные часы в ночи полнолуния, наблюдая за серебристым шаром в небе, в отражении пруда и в зеркале, установленном под углом над кушеткой для отдыха. В эти ночи мы изо всех сил старались, чтобы Кровь и Эссенция слились воедино… Как вышло, что изысканная красота одной из жемчужин сада так нас подвела и мы не зачали сына?

Я дохожу до здания с белеными стенами под названием «Павильон отшельника» посреди самого большого пруда в саду, иду по мосту, изгибающемуся зигзагом, и ступаю на террасу.

Опираясь локтями на резные мраморные перила, я смотрю на кувшинки и лотосы, плавающие на поверхности пруда. Еще достаточно рано, и карпы пока спят, зарывшись в ил. Пруд настолько мелкий, что я могла бы пройти по нему и промокнуть только до колен. Эта терраса – мое место созерцания, здесь я удивляюсь и предаюсь мечтам. Сад, где каждый уголок дикой природы ухожен и находится под контролем человека, напоминает, что я, как и все люди на земле, ничтожная песчинка перед лицом природы. Я стараюсь, чтобы меланхолия, наполняющая мою душу, стекала по рукам и с кончиков пальцев капала в журчащую воду. Когда я вдыхаю ароматный воздух, в памяти всплывают образы моих бабушки и дедушки, моего брата, госпожи Чжао и Мэйлин. Думайте обо мне. Вспоминайте меня. Любите меня.

Вновь набравшись сил, я возвращаюсь к воротам, выхожу из сада и направляюсь во внутренние покои в задней части комплекса.

Надо полагать, обитательницам Благоуханной услады, в том числе и мне, повезло больше всех женщин в Поднебесной: мы находимся в самом уединенном месте, а, как известно, благовоспитанная дама любого возраста не должна ступить и трех шагов за ворота. Те, кто неукоснительно придерживается этого правила, могут познакомиться с частью идей, воплощенных в саду, в главной гостиной женской половины. Там на подставке стоит миниатюрный камень из озера Тайху. Благовония источают лесной аромат. На лакированных ширмах изображены женщины, которые смотрят оперу или наблюдают за гонками на драконьих лодках, чего госпожа Ко никогда не позволит кому‑либо из внутренних покоев. На картинах кистью и тушью изображены заброшенный мост после снежной бури, ветка кассии, простертая над тихими водами пруда, и величественная горная гряда с маленьким храмом, в котором живет одинокий монах. На одной из стен висит пара свитков с портретами предков – глаза прапрадедушки и прапрабабушки мужа госпожи Ко следят за нами.

Жена Второго дядюшки обращается ко мне ласково:

– Юньсянь, не хочешь ли ты присоединиться к нам сегодня?

Хотя она на год моложе госпожи Ко, вокруг ее рта разбегаются крошечные горестные морщинки. Она сидит вместе с двумя невестками в углу библиотеки подле шкафов, заполненных книгами и восхитительными свитками, возле стола с чернильницами и кистями всех размеров. Дяди моего мужа – младшие братья свекра – на протяжении многих лет строили планы по установлению контроля над семьей, над ее огромными денежными средствами и земельными владениями. Да не судьба. Взять для примера Второго дядюшку. Ему не суждено этого добиться, поскольку Небесами предписано наследование по порядку рождения (если только смерть не постигнет и моего свекра, и моего мужа). И все же каждая в библиотеке женщина жаждет большего, будто всего великолепия им мало. Я отвечаю почтительным кивком.

– Возможно, позже, если госпожа Ко разрешит.

Мой ответ означает «нет». Нельзя, чтобы меня заподозрили в попытках спеться со Второй тетушкой. Та обменивается презрительными взглядами со своими товарками.

– Давай, – умоляет Третья тетушка, похлопывая по месту рядом с собой. – Мы обсуждаем, как лучше сделать мужа счастливым. Молодая женщина вроде тебя могла бы у нас поучиться.

Мне вспоминается строчка из «Книги перемен», которая гласит: «Нырнувший дракон, не действуй». Большинство людей понимают это как наставление женщине быть тихой и покладистой. Бабушка учила меня другому: скрывать свои чувства, управлять временем, а когда я буду готова, я прыгну, поплыву или полечу, и никто не сможет меня остановить. Пока же я скромно потупилась, глядя в пол и уподобившись Мэйлин.

– Большое спасибо, – отвечаю я, – но госпожа Ко уже наставляла меня, как вести себя в спальне.

Это неправда, но подобный ответ укрепляет мою связь со свекровью. Я думаю, что вопрос закрыт, но Четвертая тетушка пытается перефразировать приглашение Третьей:

– Быть женой – это не только радовать в спальне. Супружеская пара должна стремиться к гармонии…

Остальные отзываются насмешками.

– Мы слышали, как ты распекаешь своего благоверного, – укоряет Вторая тетушка Четвертую. – Просто запилила его! Неудивительно, что бедняга остался в Нанкине. Каждый раз, возвращаясь домой, он сталкивается со шквалом оскорблений.

– Бедный Четвертый дядюшка, – поддакивает Вторая тетушка с притворным сочувствием. – При виде тебя убегает, как побитая собака.

– А она еще и по ушам его стукнула, как вам такое? – спрашивает Третья тетушка, и рот ее растягивается в широкой ухмылке. – Четвертой тетушке повезло, что у нее есть сыновья. Иначе муж вывез бы ее на берег реки и бросил бы там.

– О, как бы я хотела этого! Я бы хоть наконец выспалась! – говорит Вторая тетушка. В комнате раздается негромкий смех.

Этот обмен репликами можно воспринять как дружеское подтрунивание или как рассказ о реальных событиях. Мне кажется, здесь сразу и то, и другое – вряд ли во внутренних покоях отыщется женщина, которая не слышала горьких жалоб Четвертой тетушки на мужа, когда тот приезжает в Благоуханную усладу.

– Ай-я! У меня на этот случай как раз имеется подходящая история!

Это говорит Целомудренная тетушка, которая сидит в другом конце комнаты в компании вдов и других пожилых женщин. Это последняя оставшаяся в живых сестра прадеда моего мужа. Ее жених умер до свадьбы, но она сохранила ему верность. Она совершенно седа, у нее округлые черты лица, что бывает, если много лет назад попрощалась с лунными водами. Известно, что она лучше всех в семье умеет вышивать, но ее ум проворнее, чем пальцы. Хотя у нее нет детей, ее часто приглашают бинтовать ноги девочкам, если их родные матери не выдерживают рыданий бедняжек, и она помогла большинству детей в этом особняке появиться на свет.

– Рассказывать? – уточняет Целомудренная тетушка.

Мы хором отвечаем «да», но я замечаю, что Четвертая тетушка не кажется воодушевленной.

Целомудренная тетушка начинает:

– Как‑то раз одна женщина так сильно избила своего мужа, что тот спрятался в спальне. Но женщина принялась орать: «Выходи! Выходи!» А он…

– Муж решил, что у него воля тигра. Он взревел: «И не подумаю!» – это подает голос двоюродная бабушка госпожи Ко, чье морщинистое лицо напоминает соленую сливу. Вся ее родня по мужу умерла, и ей некуда было идти. Госпожа Ко и господин Ян приютили старушку, что считается большой милостью. – Он был непреклонен и кричал: «Когда храбрый человек говорит “нет”, он именно это и имеет в виду!»

– Да, его голос звучал очень грозно! – кивает Целомудренная тетушка. – Но подождите! Что это за мяуканье? – Она подается вперед и прижимает руку к уху. Из разных уголков комнаты доносится жалобное мяуканье и попискивание. – Жена сузила глаза и навострила уши. Ах! – восклицает Целомудренная тетушка. – Звуки доносились из-под кровати. Оказалось, отважный тигр, отравленный ядом супруги, стал котенком. Найдется ли мужчина, который не дрогнет перед женщиной, навевающей ужас на всю женскую половину?!

Конец истории встречен одобрительным смехом. Позиции старух весьма шатки, но сегодня они оправдали свое существование. Женщины здесь, как и я, живут под властью госпожи Ко, и мне нет среди них места.

– Юньсянь, хочешь узнать, как лучше всего доставить удовольствие мужчине? Посиди с нами. Мы знаем все хитрости и уловки. – Теперь голос подает госпожа Чэнь, новая наложница и нынешняя фаворитка господина Яна – это дает ей невиданную власть над остальными наложницами.

Чэнь моего возраста, она безупречно красива, и у нее идеальные манеры. Она и другие наложницы накрашены, элегантно одеты и теперь вкушают с подносов груши, орехи, финики и хурму. Ей ничего не стоит пригласить меня в свой круг, но ее предложение еще менее привлекательно, чем посиделки со старшими женами.

Я оглядываюсь в поисках еще одной категории женщин, живущих во внутреннем дворе, и нахожу их сидящими в третьем углу. Три сестры мужа, склонившись друг к другу, вышивают туфли для матерей и уважаемых тетушек своих женихов. Предупреждения госпожи Чжао о них оказались как нельзя более точными. Мне везет, если девицы не обращают на меня внимания. Они очень часто надо мной подшучивают, словно бы невзначай. Несколько раз они предлагали мне сесть на один из табуретов, но потом я замечала, что моя юбка насквозь промокла.

– О! – всегда с притворным удивлением восклицала старшая из сестер. – Как такое могло случиться?

Две другие едва сдерживали смешки, когда мне приходилось покидать внутренние покои в одежде, выглядящей так, будто я не смогла добраться до горшка. Старшей сестре пятнадцать, и в конце этого года она выйдет замуж. Младшей девять. Она выйдет замуж через шесть лет. Я буду считать минуты, пока все трое не уедут.

Когда я стою одна посреди комнаты, меня осеняет, что мне будет трудно – или даже невозможно – завести здесь подругу, которой можно довериться и которой я могла бы поведать о своем одиночестве.

Поэтому компанию мне составляют мальчики до семи лет и девочки, еще не вышедшие из Молочного возраста.

– Тетушка Юньсянь! – Это Инин, восьмилетняя дочь старшей наложницы Второго дядюшки. Она тянет ко мне крошечную ручку.

– Я надеялась, что ты придешь за мной! – говорю я.

Я позволяю девочке подвести меня к низкому кану, покрытому подушками, который стоит в пустом углу комнаты. Последние недели мы проводим с ней время вместе, поскольку я занимаю низкое положение в семье, как и она. Она хиреет, как и я.

Инин открывает «Беседы и суждения для женщин» на странице, где мы остановились вчера, и протягивает книгу мне.

– Я учила, – сообщает она. – Послушаешь?

– Конечно. Но сначала расскажи мне, как ты себя чувствуешь.

– Пришлось несколько раз за ночь ходить на горшок, – застенчиво делится она и с тоской смотрит на других девочек ее возраста, которые сидят в кругу и играют в какую‑то игру. – Тетушки не хотят, чтобы я играла с их дочерями. Чтобы вдруг не заразила.

Мы с Инин откидываемся на подушки. Одной рукой я держу книгу, чтобы следить за тем, как девочка цитирует текст наизусть. Пальцами другой руки я обхватываю запястье малышки, чтобы пощупать пульс. Несколько месяцев назад, когда стул Инин стал водянистым и светлым, к ней вызвали доктора Вана, семейного врача. Он диагностировал диарею, вызванную недоеданием. Конечно, он не осматривал Инин. Он лишь пообщался с ней, сидя за ширмой, как это принято. Тем не менее доктор Ван выписал ее матери рецепт, лекарства нужно было купить в местной аптеке. Я думаю, врач ошибся в диагнозе и в лечении, поэтому Инин еще больше ослабла.

Госпожа Ко знает, что я готовилась стать врачом, но она категорически запретила мне заниматься медициной и лечить кого‑либо. Она не устает повторять: «У тебя есть только одна задача – родить ребенка». Я не знаю, что произойдет, если я ослушаюсь ее, и это одна из причин, почему я ничего не предприняла, чтобы помочь Инин. Другая причина в том, что ее лечением занимается доктор Ван. Он важный человек, уговариваю я себя, куда более сведущий, чем я.

Но я не могу больше сидеть сложа руки. Как и я, Инин похудела, а ее губы с каждым днем становятся все бледнее. От ее тела исходит сладкий запах. Слишком сладкий. У нее обычное детское заболевание, но не от недоедания. Девочка страдает от чрезмерной любви. Она единственное дитя наложницы, и ее всячески балуют: одевают в шелка, удовлетворяют любые просьбы. Ее слишком часто пичкают сладостями и различными дорогими деликатесами. В результате она страдает от пищевой недостаточности, из-за которой ее кишечник перестал работать должным образом. Если мне удастся изгнать Влагу, вызванную недостатком ци в селезенке и желудке, уверена, девочка быстро поправится, и я смогу написать бабушке о своем успехе. Но если ничего не предпринять в ближайшее время, Инин будет продолжать угасать, пока смерть не заберет ее.

– Когда ваша свекровь сидит, вы должны встать, – произносит она, как раз когда входит госпожа Ко. Свекровь садится на резной стул из тикового дерева, стоящий на видном месте. Она подобна солнцу, и все женщины и девушки располагаются вокруг нее, склонив головы перед ее сияющей властью. К счастью, она не настаивает на том, чтобы я стояла, когда мы находимся в этой комнате. Подозреваю, что свекровь по-своему беспокоит моя физическая слабость, но она может сменить милость на гнев, если ее начнет мучить несварение желудка, она не выспится или, напротив, поспит больше положенного, или если на меня пожалуется Маожэнь.

– Когда свекровь отдает тебе распоряжение, – продолжает Инин, – сразу же выполняй.

– Умничка. – Я хвалю девочку, но слушаю лишь вполуха. Мне интересно, что будет с Инин, когда лицо ее матери утратит свежесть. Выгонят ли их обеих? Второй дядюшка оставит девочку у себя, чтобы она служила развлечением для мальчиков в доме, или продаст ее Зубной госпоже? Но ни тому, ни другому не суждено сбыться, если малышка умрет. – Разрешит ли тебе мама завтра навестить меня в моей комнате?

– Думаю, да.

– Почему бы тебе не спросить ее?

Наверняка Инин раньше любила бегать, потому что даже с перебинтованными ногами она весьма энергично направляется к стайке наложниц. Первая наложница Второго дядюшки улыбается, увидев дочь. Ее манеры – даже больше, чем пульс Инин, – подтверждают мой диагноз.

Пока Инин умоляет мать, я кладу кончики пальцев на запястье. Бабушка всегда говорила, что только дурак сам себе доктор, но что еще мне остается делать? Я проверяю три уровня пульса и прихожу к тому же выводу, что и вчера, и позавчера. Мои ци и Кровь все хиреют и хиреют. Вздохнув, я опускаю руки на колени.

Часы тянутся, одни женщины переходят к живописи, другие сочиняют стихи. Я никогда не была искусна в этих занятиях. Поздним вечером все начинают разбредаться по своим покоям: жены – чтобы накормить детей, наложницы – чтобы подготовиться к сегодняшней ночи, если им предстоит стать избранницами своего господина. Как только госпожа Ко уходит, я отправляюсь в свою комнату. Пока Маожэнь не придет на ужин, я буду одна.

По утрам мои мысли заняты бабушкой и нашими уроками. Это время дня я провожу с Мэйлин. Мысленно я переношусь в свою спальню в Особняке Золотого света. Я ясно вижу подругу перед собой, чувствую запах ее волос и жасминового чая, который мы пили. Нам тринадцать. К ней пришли лунные воды, ко мне – нет. Я слушаю, как она читает, и наблюдаю, как она занимается каллиграфией. Она читает ровным голосом, а ее иероглифы становятся все более совершенными.

По окончании наших тайных уроков мы выходим на улицу к нашему любимому месту – мостику над ручьем в четвертом дворе.

– Там были акробаты и лучники, а еще фокусники и кукловоды, – рассказывает Мэйлин, распахнув глаза от восторга, о празднике в честь сезона цветения вишни в горах над озером Тай, куда они ездили с мамой.

Я задаю свой любимый вопрос:

– Что вы ели?

– Блины с гребешком и мясо на огне. Такая вкуснотища!

– А что еще вы делали?

– Ходили к пагоде.

Я беру подругу за руку и прижимаю к своему сердцу. Мы тихонько переговаривались, слушая журчание воды и ветерок, шелестящий в кронах деревьев.

– Прошло много времени с нашего последнего визита, – наконец говорит она. – Ты готова к порции ужасов?

– Мне никогда не снятся кошмары! – протестую я, хотя ее рассказы распаляют мое воображение.

Она смеется.

– Я просто дразню тебя. – Потом она заводит свою «страшную историю»: – В здании за пределами особняка недалеко отсюда нашли повешенной служанку.

– Слугам живется нелегко, – говорю я. – Наверняка многие стремятся сбежать.

– Так сказал ее хозяин, но слова и поступки могут разниться. Мы с мамой помогли дознавателю провести вскрытие, но перед тем он показал нам свою находку. Если бы служанка покончила с собой, веревка осталась бы на месте, когда тело упало. Но пыль на балке по обе стороны от веревки оказалась стерта.

Я обдумываю эту деталь.

– То есть после смерти ее передвинули, поэтому и пыли нет.

– Правильно! Оказалось, что семья хозяина повесила девушку, чтобы отвлечь внимание от того, что произошло в их доме.

Мэйлин с матерью изучили, были ли глаза жертвы открыты или закрыты, руки сжаты в кулак или разжаты, язык прижат к зубам или высунут изо рта.

– Все это помогло нам определить, действительно ли девушка умерла от самоубийства, задушил ли ее кто‑то или же причина смерти была совершенно иной. Как думаешь, что произошло?

Я снова задумалась…

Я отчетливо помню тот день.

Всякий раз, когда Мэйлин рассказывала мне подобную историю, это делало нас ближе. Наши умы были связаны, хотя мы вели совершенно разный образ жизни. Возможно, бабушка всегда хотела именно этого. Чтобы мой разум раскрылся, покинул пределы Особняка и я научилась использовать Четыре проверки не только для определения медицинских симптомов, но и в прочих сферах жизни – будь то расследование убийства или самоубийства или умение справиться с жизненными сложностями в доме мужа. Я вздыхаю, всем сердцем скучая по подруге. Попробую написать ей еще раз… Я сажусь за стол, обмакиваю кончик кисти в тушь и подношу к бумаге.

Дорогая Мэйлин!

Ты обещала навестить меня, но до сих пор не удостоила своим присутствием. Возможно, в твоем детском дворце поселился малыш и ты остаешься дома в безопасности. Если это так, я надеюсь, что ты себя чувствуешь хорошо. Если же нет и тебе что‑то нужно, пожалуйста, сообщи бабушке Жу или мне.

За последние месяцы я неоднократно писала тебе, но ты ни разу не ответила. Твое молчание, словно дождь, подпитывает и взращивает мою тревогу. Я не могу понять, что произошло. Неужели я чем‑то обидела или разозлила тебя? Неужели те переживания, о которых ты говорила в день моей свадьбы, все еще беспокоят тебя? Если бы ты только знала, как я одинока, ты бы сразу примчалась ко мне. Я уверена в этом. Я запуталась. Такое чувство, будто я качусь по наклонной. Я навсегда останусь твоей подругой.

Юньсянь

Я перечитываю письмо, проверяя, не написала ли незнакомый Мэйлин иероглиф. Далее я пишу бабушке: сообщаю, что здорова – не хочу, чтобы старушка беспокоилась о моем благополучии, и описываю, как я хотела бы лечить Инин, прилагая список ингредиентов, которые прошу прислать мне для отвара, если я права, и несколько трав лично для меня. Травы для меня – это уловка, призванная сбить с толку госпожу Ко, если меня поймают с поличным.

– Маковка, – зову я, – отнеси это бабушке. Она передаст Мэйлин.

Я рассчитываю, что Маковка вернется с запиской от бабушки, в которой та, как обычно, напишет, что все в порядке: госпожа Чжао помогает ей в аптеке, Ифэн усердно учится. А заодно пришлет мне травы, которые я просила. Но принесет ли она письмо от Мэйлин? С тех пор как я переехала в дом мужа, от подруги нет никаких вестей, и вот уже семь месяцев меня это гнетет. Даже если Мэйлин больна или беременна, она все равно нашла бы в себе силы взять в руки кисть!..

Муж – это Небеса [39] для жены. Я хочу угодить Маожэню. Я хочу сделать его счастливым. Я хочу, чтобы наша жизнь была похожа на те сцены супружеского блаженства, которые изображены на шелковых картинах и крошечных резных панелях, окружающих мою кровать, но мы с Маожэнем не часто остаемся наедине. Днем он занят с учителями. Вечерами продолжает заниматься в библиотеке и приходит очень поздно. А вскорости и вовсе мой муж покинет Благоуханную усладу, чтобы сделать последний рывок перед сдачей муниципального экзамена на звание цзюйжэня. Хотя мы проводим вместе совсем немного времени, я верю, что нравлюсь мужу. Он мне тоже нравится. Надеюсь, со временем наша привязанность перерастет в глубокое чувство любви, о котором постоянно говорят наложницы.

Маковка еще не вернулась от бабушки, а потому я подаю Маожэню простой суп, утку, глазированную соком кумквата, шпинат, обжаренный в имбире и чесноке, и тофу с черными грибами и маринованной репой. Когда я наливаю ему вино, он касается моей руки.

– Посиди со мной сегодня вечером, – просит он. – Позволь мне угостить тебя.

Это не совсем прилично. Жены не едят вместе с мужьями, но никто не видит, чем мы занимаемся. Палочками он подцепляет кусочек утки и подносит кусочек к моему рту. Маожэнь наблюдает, как я жую, и я краснею от смущения, что, похоже, радует его еще больше. Я не менее очарована им: точностью, с которой он подцепляет гриб, нежностью, с которой аккуратно засовывает его между моими губами, тем, как он смотрит на меня. Он первый мужчина, не считая моих отца и деда, с которым я провожу время. Подозреваю, хотя и не могу быть уверена, что я первая женщина, с которой Маожэнь наслаждается роскошью впитывать каждую прелестную черту и каждый изъян. В такие моменты я чувствую себя более обнаженной, чем когда мы на самом деле обнажены.

Маковка возвращается как раз вовремя, чтобы убрать посуду. Когда Маожэнь удаляется в спальню, она отдает мне письмо и пакет от бабушки, которые я прячу в ящик. Затем Маковка помогает мне снять многослойное дневное платье, протягивает мой любимый шелковый спальный халат, чтобы я просунула в рукава руки, а затем свободно завязывает поясок на моем бедре. Напоследок служанка помогает мне переобуться в пару тапочек, на которых я вышила цветущие лилии. Маковка ведет меня к кровати, поддерживая, пока я ступаю в переднюю. Когда я пересекаю гардеробную, Маковка заходит внутрь и ставит фонарь на скамью.

– Я буду здесь, маленькая госпожа, – говорит она с поклоном.

Пока мы с мужем забираемся под одеяла, Маковка расстилает матрас в прихожей и укладывается. Я не знаю – да и не хочу знать, – что она думает о звуках, которые мы с Маожэнем издаем, когда предаемся постельным утехам.

Муж берет в ладонь одну из моих ступней и ласкает сквозь шелк. Он восхищается вышивкой и говорит:

– Когда я вижу прекрасные лепестки, которые ты вышила, я вспоминаю, что при каждом шаге под тобой распускаются золотые лотосы.

Он подносит мою ногу к носу и вдыхает ее аромат. Все происходит так, как мне всегда говорили. Мои ноги – вещественное доказательство того, как я страдала, чтобы подарить мужу это сокровище. Он никогда не увидит мои ступни босыми, но из книг, обучавших его постельным делам, он знает, что внутри, под слоем ткани скрывается глубокая расщелина, образовавшаяся там, где пальцы ног встречаются с пяткой. Я не могла этого знать, когда в детстве Досточтимая госпожа рассказывала мне о важности бинтования ног, но теперь понимаю, что форма и глубина этой расщелины возбуждают мужа.

Мне пока не приходилось изгибаться в странных позах, которые я видела в книгах, показанных мне госпожой Чжао до замужества, но Маожэнь, должно быть, читал некоторые из них, потому что он внимателен к моим желаниям и заботится о том, чтобы я получала удовольствие.

После этого, когда мы лежим, повернувшись друг к другу, и наши Кровь и Эссенция смешиваются, я набираюсь смелости и спрашиваю:

– Можно мне пригласить в гости мою подругу Мэйлин?

Он отвечает теми же словами, как обычно:

– Это должна решить моя мать.

Сегодня я не отстаю так просто:

– Мне не хватает доверительных бесед с Мэйлин. Долгие годы наши сердца бились как единое целое.

– Моя мама сказала бы, что теперь твое сердце должно биться в унисон только с моим, – сочувственно говорит он, но почти сразу же добавляет: – Но я поговорю с ней.

На следующее утро я выполняю все обычные ритуалы для свекрови, а затем возвращаюсь в свою комнату, где достаю из ящика пакет, принесенный Маковкой. Бабушка вложила короткую записку: «Ты правильно поставила диагноз и наметила план лечения. Приступай». Я смешиваю ингредиенты и ставлю кастрюльку на огонь.

Запах лекарств, наполняющий комнату, мгновенно переносит меня в аптеку бабушки и дедушки. Аромат одновременно облегчает и усиливает тоску по дому. К тому времени, когда приходит Инин, у меня уже все готово.

– Открою тебе секрет. Я учусь на врача.

Она хихикает.

– Это не секрет. Все знают.

Это значит, что госпожа Ко запретила другим обитательницам женской половины обсуждать это со мной или просить моей помощи. Ну, хотя бы Инин получит пользу от лекарства.

– Я планирую атаковать твою болезнь с разных сторон, – сообщаю я. – Сначала сделаем прижигание. Ты знаешь, что это? – Когда девочка качает головой, я беру в руки небольшой конус, сделанный из толченой полыни. – Я приложу это к твоему телу и сожгу.

Ее глаза расширяются.

– Обещаю, это не больно, – говорю я, но Инин по-прежнему боится. Чтобы успокоить ее, я добавляю: – Я желаю тебе добра.

Я отвожу ее на кан, который использую днем для отдыха и чтения. Она сбрасывает халат и ложится на живот. Я кладу пять конусов на те точки на ее спине, стимуляция которых, как известно, помогает при расстройствах пищеварения, и зажигаю их, подобно благовониям. Уже знакомый мне чудесный аромат смешивается с ароматом отвара, который томится на огне.

– Как ты, Инин?

– Чувствую тепло…

– Это тепло открывает меридианы, которые простимулируют твою ци.

Она спокойно отдыхает, пока конусы догорают. Прежде чем угольки коснутся ее кожи, я срываю их и кладу остатки на блюдце. Девочка садится и одевается. Я даю ей пилюли для поддержания гармонии, которые состоят из семи ингредиентов. Три из них наиболее полезны в ее ситуации. Пория, трава, которая, как считается, очень «дружит» с сосной, успокоит сердце Инин и умиротворит ее беспокойный дух. Плоды форзиции развеют Жар, выведут токсины и рассеют все лишнее. Эссенция семян редьки будет способствовать пищеварению Инин и укрепит желудок.

– Скоро тебе станет лучше, – уверяю я ее, – и ты перестанешь постоянно ходить к врачу.

Как раз в тот момент, когда девочка глотает таблетки, дверь распахивается. Входит госпожа Ко. Ее руки сложены перед грудью, а кисти спрятаны в рукава – образец спокойствия и благопристойности, вот только выражение лица такое же лукавое, как у лисы, загнавшей зайца в угол.

Маковка входит следом и опускается на пол в позе абсолютного и полного повиновения.

– Что это за вонь? – морщится госпожа Ко.

– Я готовила отвар для себя, – отвечаю я, поднимаясь с кана и склоняя голову в знак уважения.

– В нашем доме о женщинах заботится доктор Ван. Он первый в своей семье, кто стал врачом. Даже если бы он не был семейным врачом рода Ян, я бы никогда не позволила невестке, особенно такой молодой и неопытной, как ты, самой готовить себе лекарства.

– Но моя бабушка учила…

– Помолчи! В этом доме ты невестка, а не врач. Ясно тебе?

Я не понимаю, почему она против, ведь эти навыки делают меня хорошей парой для ее сына, но все равно киваю.

В наступившей тишине госпожа Ко обращает внимание на Инин.

– Я слышала, что ты здесь, и пришла проверить.

Скорее всего, госпожа Ко вообще никогда не обращалась к девочке напрямую, поскольку та не важна. Но, будучи дочерью наложницы, Инин осознает свое низкое положение и то, как важно хранить секреты.

– Я люблю навещать тетушку. Она помогает мне с уроками.

Она говорит это без запинки, почти можно поверить. Почти… Увидев остатки конуса из полыни на блюдце, госпожа Ко темнеет на десять тонов. Она рявкает Инин:

– Убирайся!

Как только девочка уходит, свекровь обрушивается на меня:

– Ты посмела лечить ребенка?

Когда я ничего не отвечаю, ее глаза сужаются, и она продолжает пристально меня разглядывать.

– Даже не спросив ее мать?

– Я не спрашивала наложницу напрямую. Нет.

Госпожа Ко шумно дышит сквозь сжатые зубы. Она может побить меня и запереть в комнате без права выходить наружу.

– Тебе стоит знать, – говорит она, как будто вновь обретая контроль над собой, – что я пришла не только чтобы проверить, правда ли то, о чем судачат сплетники.

Она медленно вынимает правую руку из левого рукава. В ней пачка писем. Это письма, которые я писала Мэйлин все те месяцы, что провела здесь. При виде их у меня темнеет в глазах, а ноги дрожат.

– Твоя служанка приносила их мне, – говорит госпожа Ко, давая единственное возможное объяснение.

Маковка, сидя на полу, рыдает.

– Я думала, что мне не придется показывать их и в конце концов ты просто перестанешь их писать, – цедит госпожа Ко. – Но сегодня ты не оставила мне выбора. Ты должна усвоить правила поведения в этом доме. Ты больше никогда не будешь передавать свои просьбы через моего сына. И жена моего сына не будет дружить с повитухой. Это еще хуже, чем что‑то выпрашивать через мужа или тайком заниматься медициной. Ты больше не будешь писать этой девице. Понятно?

Она – моя свекровь, и другой ответ невозможен.

– Да, госпожа Ко.

После этих слов свекровь поворачивается и уходит. Я смотрю на Маковку, распростершуюся на полу. Ужасно осознавать, что она предала меня. Я вцепляюсь в спинку стула. Мне хочется кричать. Хочется плакать.

– Маковка… – удается мне выдавить. – Вставай. Мне нужно, чтобы ты принесла… – Мой разум настолько затуманен эмоциями, что я не могу придумать ничего, что могло бы мне помочь, разве что прогнать ее с глаз долой. – Нет. Просто уходи.

Как только она выходит из комнаты, черное оцепенение окутывает меня. Я сажусь. Опираюсь локтями на стол и упираюсь лбом в ладони. Я потеряла Мэйлин и не могу заниматься тем, что у меня хорошо получается… Как жить?

Шатаясь, я подхожу к полке, где хранятся мои книги и другие бумаги. Нахожу пустой блокнот и возвращаюсь к письменному столу. Я смотрю на первую чистую страницу, колеблясь. Я думаю о бабушке и о том, какую форму она использует при записи историй болезни. Затем я начинаю писать: «Девочка восьми лет из богатой семьи страдала от…»

Закончив, я забираюсь на кровать, откатываюсь к стенке, вытаскиваю резную панель, сую блокнот в мамины туфли и возвращаю панель на место. Между мной и мужем вбит клин. Меня предала Маковка. У меня нет подруг, и я больна. Свекровь запретила мне писать Мэйлин и помогать женщинам и девочкам в доме. Единственный способ пережить эти удары – скрывать, кто я и что я.

Возвращение домой

– Как нам повезло, что мы живем в эпоху Великой Мин, – щебечет госпожа Чэнь, наложница господина Яна. – Наша страна пережила столетия монгольского владычества, но Чжу Юаньчжан изгнал врага и стал первым императором династии Мин. Даже само слово «Мин» говорит о свете, яркости и сиянии добродетели. Пусть первые сто лет Великой Мин растянутся на тысячу лет и слава династии будет греметь до конца времен.

Я сижу в другом конце комнаты, откинувшись на кане, и чувствую такую усталость, что готова задремать, хотя еще утро. Я заставляю себя сесть и берусь за вышивку. Я протыкаю иглой шелк, протягиваю ее через ткань, а затем протаскиваю нить цвета фуксии по краю лепестка цветка.

Я делаю вид, что полностью погружена в работу, но на самом деле стараюсь подслушать разговор между наложницами, которые знают о внешнем мире гораздо больше, чем когда‑либо узнают жены.

– Первый император династии Мин обратился к населению с просьбой вновь принять китайские обычаи. Мужчины вернулись к традиционному стилю династии Хань, а женщины, как мы, – рука госпожи Чэнь скользит от украшения для волос к платью, и ее пальцы расходятся, – выбирают наряды, напоминающие об элегантности прошлых веков.

Госпожа Ко подает голос оттуда, где собрались жены.

– Жизнь состоит не только из платьев и украшений. Нам повезло, что мы не знаем войны…

– Да, у нас относительный мир, – перебивает наложница, протягивая руку к блюду с сухофруктами и орехами, которые старательно разложены в виде крыльев бабочки. Она засовывает в рот дынное семечко, выплевывает оболочку и переводит взгляд с одного лица на другое, чтобы убедиться, что все заметили, как она лихо перебила старшую жену.

– Муж рассказал мне о северных варварах, – говорит госпожа Ко, сообщая всем, что господин Ян передает ей новости о мире. – Мы должны быть благодарны императору Хунчжи за то, что он продолжает строительство Великой стены, оберегающей нас от дикарей.

Разговор, который все сильнее напоминает состязание, внезапно прерывается заливистым смехом.

– Инин! – одергивает девочку первая наложница Второго дядюшки. – Тихо!

– Да, мама, – послушно отвечает девочка, едва сдерживая восторг. Теперь она похожа на обычное дитя, дерзит и хихикает. Пройдут считаные минуты, и она снова возьмет себя в руки. Пока короткий разговор между наложницей и ее дочерью положил конец тому, что могло перерасти в очередную ссору между госпожой Ко и наложницей Чэнь. Но я бы хотела, чтобы они продолжали препираться, ведь события, о которых они говорят, хоть и далеки от моей жизни, мне интересны.

Я возвращаюсь к своему вышиванию. В свое время разные женщины пытались сделать меня частью своего круга, желая получить стратегическое преимущество. Но после того случая с Инин три месяца назад, когда свекровь вытащила из рукава мои письма к Мэйлин, я так явно ее раздражаю, что все стараются избегать меня любой ценой. Однако это лишь видимость, «стараться» не означает «выполнять». Несколько женщин заметили выздоровление Инин, хотя моя свекровь старательно прикидывается, что не видит никаких изменений в состоянии девочки. Как и предсказывала бабушка, получив доказательство моих умений, несколько жен и наложниц втихомолку стали просить совета, как лечить недуги, поразившие их детей, а Целомудренная тетушка поинтересовалась, не попытаюсь ли я избавить ее от бессонницы. Сначала я советуюсь с бабушкой – письмом сообщаю ей свои планы лечения.

Я справляюсь, хотя мне по-прежнему одиноко. Поздно вечером, когда муж уже спит или снова уходит в библиотеку, чтобы позаниматься, я люблю постоять у открытого окна, коротая одинокие часы. Я научилась различать голоса наложниц, эти сладко-медовые трели, проникающие во все дворы, и соотносить с ними лица красавиц, когда то одна, то другая обращается ко мне в течение дня. Я еще не полностью восстановила свои силы, но вполне оправилась от того, что поразило меня, когда я только прибыла. Впрочем, у меня появились новые симптомы, которые остались незамеченными женами и наложницами. Иногда мы видим только то, что хотим, и то, что служит нашим собственным целям.

Первая наложница Второго дядюшки направляется ко мне через всю комнату.

– Можно присесть?

– Да, конечно.

– Я рада, что Инин пошла на поправку, – говорит она. – Я продолжаю следовать твоим советам по поводу ее питания, но она ужасная непоседа, что делать?

Я улыбаюсь.

– Сейчас ее Кровь бурлит. Со временем она утихнет. – Я успокаивающе касаюсь рукава наложницы. – Позже, когда она повзрослеет, все снова вернется. С таким количеством жизненной силы она и ее муж легко произведут на свет наследника.

– Хм-м…

И тут я понимаю, что она пришла поговорить не об Инин. Мои подозрения подтверждаются, когда она бросает взгляд в сторону круга наложниц и спрашивает:

– Госпожа Чэнь тоже демонстрирует бурлящую Кровь, не так ли? – Она делает паузу и добавляет: – Она хотела бы, чтобы ты подтвердила ее состояние.

Полагаю, госпожа Чэнь думает, что беременна. Я понимаю, почему она не хочет говорить об этом госпоже Ко: та вряд ли обрадуется новости.

– Возможно, госпожа Чэнь захочет присоединиться ко мне позже за чаем, – предлагаю я.

– Она будет бесконечно благодарна.

Позже в тот же день, после того как свекровь уходит в кладовую, чтобы пересчитать мешки с зерном и другими продуктами, я удаляюсь в свою комнату. Вскоре приходит госпожа Чэнь. У нее тот же бледный вид, что и у меня, когда я смотрюсь в зеркало.

– Могу я пощупать ваш пульс? – спрашиваю я. Она бесшумно протягивает руку. Кончики моих пальцев ищут ответ. Получив его, я отпускаю ее запястье. – Я искала то, что мы называем сильным инь и заметным ян. Это происходит, когда пульс бьется о кончики моих пальцев. Эти два уникальных признака подтверждают, что Кровь и Эссенция успешно соединились. У вас будет ребенок.

Госпожа Чэнь моргает:

– Что же мне делать?

– Ваша первая обязанность – рассказать все госпоже Ко. – Когда наложница колеблется, я спрашиваю: – Хотите, я пойду с вами?

Госпожа Чэнь умна, и я вижу, как она взвешивает мое предложение. Сама по себе ее ситуация не сулит ей добра. И ее обращение ко мне наверняка расстроит госпожу Ко. К тому же я поставила ей диагноз, тогда как свекровь прямо приказала мне не использовать свои медицинские навыки… Госпожа Чэнь, похоже, приходит к выводу, что гнев госпожи Ко падет на меня, потому что она говорит:

– Я была бы крайне благодарна, если бы вы меня сопровождали.

Ранним утром следующего дня госпожа Чэнь встречает меня возле моей комнаты, и мы вместе отправляемся в покои госпожи Ко. Моя свекровь пытается скрыть свое удивление, когда мы входим в ее комнату вместе, но молчит, пока я наливаю ей чай. Затем я сажусь рядом с госпожой Чэнь.

Наложница прячет руки в рукава, и я делаю то же самое, – мы похожи на пару одинаковых марионеток.

– Госпожа Чэнь хочет, чтобы вы знали, что в ее детском дворце поселился жилец, – объявляю я. Моя свекровь краснеет. Скорее всего, сердится. Но прежде чем она успевает накричать на меня, я добавляю свою новость: – И у меня тоже.

Госпожа Ко вздрагивает.

– У тебя будет ребенок? – Она бросает на меня недоверчивый взгляд. – Откуда ты знаешь?

– У меня уже три месяца не было лунных вод.

– Три месяца! – Она становится еще на один оттенок темнее. – И ты только сейчас мне об этом говоришь?

– Я хотела убедиться, – говорю я.

Госпожа Ко выглядит взволнованной.

– В нашем доме только один человек определяет беременность, – неуверенно бормочет она, – и это доктор Ван. – Она машет рукой Пташке, своей служанке. – Пошли за ним!

Меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю, как бабушка предупреждала меня о методах, которые используют мужчины-врачи для подтверждения этого диагноза. Это первый ребенок госпожи Чэнь, и не врачи воспитывали ее; должно быть, ей неизвестно об этой процедуре, потому что она произносит:

– Я сделаю все, что потребуется.

Госпожа Ко смотрит на наложницу.

– И как долго ты хранишь свой секрет? Или уже рассказала моему мужу?

Рядом со мной госпожа Чэнь слегка покачивается.

– Отвечай! – рявкает госпожа Ко.

В глазах наложницы стоят слезы. Я сжимаю собственные локти, глубоко засунув руки в рукава. Может, госпожа Чэнь и считала, что мое присутствие пойдет ей на пользу, но я расценила ситуацию иначе. Не могу сказать, что мои мотивы были чисты. Я хотела выставить себя в лучшем свете. Шанс представился пару недель назад, когда я впервые заподозрила, что наложница беременна. Мне оставалось только ждать. Не хотелось бы называть себя коварной, но мне нужно было убедиться в собственном состоянии и преподнести новость так, чтобы свекровь отнеслась ко мне благосклонно. Возможно, «благосклонно» не совсем подходящее слово. Я надеялась, что госпожа Ко обрадуется, узнав, что жена ее единственного сына ждет ребенка, но удержаться от привычных нападок не сможет. Так уж она устроена. И я решила, что, подстроив всё таким образом, окажусь в безопасности: свекровь наверняка разгневается на наложницу своего мужа, а не на меня. А еще я надеялась, что найду союзницу в лице госпожи Чэнь и мы сможем пройти этот путь вместе.

Доктор Ван прибывает во второй половине дня.

Он сидит за ширмой в моей спальне. Я пытаюсь представить, как он выглядит, слушая его голос, когда он объясняет Маковке, как заваривать корень и листья сычуаньской полыни. Я привыкла к запахам снадобий, томящихся на огне, но цвет лица наложницы становится то белым, то зеленым, то снова белым.

– Пейте отвар, – говорит доктор Ван из другого конца комнаты.

Его голос кажется старческим, наверняка он выглядит солидно и уверенно. Я представляю, как он поглаживает седеющую бороду, и тут он добавляет:

– Если вы почувствуете движение, похожее на порхание бабочки в животе, значит, вы беременны.

Я ничего не чувствую, и, думаю, госпожа Чэнь тоже.

Тем не менее я объявляю:

– Да, бабочки!

– Значит, у вас действительно будет ребенок, – подтверждает доктор Ван то, что я уже знаю.

Рядом со мной госпожа Чэнь колеблется.

– Скажите ему, что тоже ощущаете бабочек, – шепчу я.

– Но это не так, – роняет она в ответ.

– Вам нужен мужчина, чтобы подтвердить то, что говорит ваше тело?

Она пропускает мой вопрос мимо ушей и обращается к врачу напрямую. Они явно знакомы.

– Доктор Ван, вы же меня помните. Это ведь вы помогли мне забеременеть?

Странный вопрос, думаю я, но слышу его смех – веселый и удивительно теплый.

– Конечно! Но нам нужны доказательства, не так ли?

С другой стороны экрана он приказывает Маковке добавить в отвар плоды гледичии.

– Вы точно беременны, – бормочу я. – Не нужно это пить.

Я пытаюсь предупредить ее, но госпожа Чэнь упрямится.

– Ты одних со мной лет. Что ты можешь знать?

Когда Маковка приносит отвар, я прошу ее сходить за тазиком. Затем я безмятежно наблюдаю, как госпожа Чэнь пьет напиток. Когда ее начинает рвать в таз, я придерживаю ее за плечи и убираю волосы с ее лба. Услышав жуткие звуки, доктор Ван, явно довольный, провозглашает:

– Это доказательство беременности.

А еще это начало нескольких недель утренней тошноты для госпожи Чэнь. Хотелось бы мне иметь ингредиенты для приготовления «Напитка для успокоения плода», но ни тимьяна с его тонким ароматом лакрицы, ни мяты у меня в комнате нет, и их не достать на кухне. Я предлагаю наложнице пососать соленые сливы, которые держат в каждом доме как средство от расстройства желудка.

Я помогала бабушке вести множество беременностей, но меня не покидают опасения, посещающие любую женщину в ожидании ребенка. Родить сына – вот самая важная задача. Следующая цель – скользкие роды. Но что делать, если у ребенка ягодичное или поперечное предлежание или роды продлятся дольше трех дней? При родах на каждую выжившую приходится десять умерших. Надеюсь, это преувеличение, хотя, вероятно, поговорка отражает опасность, присущую родам. Защитные ритуалы передаются из поколения в поколение, и я следую им всем. Это означает, что мне нельзя поднимать ничего тяжелого, причем ни физически, ни ментально. Я стараюсь не употреблять слишком жирную пищу, потому что из-за нее в моем теле может накопиться Огонь. Я не ем крольчатину – из-за нее ребенок может родиться с заячьей губой, и мясо воробьев – эти маленькие птички, как известно, плохо видят в темноте, а я не хочу, чтобы мой малыш страдал этим недугом.

Я надеялась, что буду проводить время с госпожой Чэнь, но внутренние распорядки не позволяют нам видеться.

– Она наложница, – говорит мне Целомудренная тетушка. – А ты – жена. Ты же не хочешь, чтобы дух фривольности просочился в твоего ребенка?

Подозреваю, госпожа Чэнь придерживается иного мнения. Ей в моей компании слишком скучно.

Конечно, во внутренних покоях горячо обсуждают, кого мы с госпожой Чэнь произведем на свет, мальчиков или девочек.

– Все дело в инь и ян, – наставляет нас Целомудренная тетушка. – Если вы вынашиваете мальчика, то почувствуете его движения в четыре месяца, потому что ян торопится. Если же это девочка, она даст о себе знать не раньше пяти месяцев, потому что в природе инь – запаздывать.

И госпожа Чэнь, и я почувствовали шевеление малышей в четыре с половиной месяца, и Целомудренная тетушка выдвигает новую теорию:

– Теперь мы можем определить пол по тому, где расположились дети. Давайте пощупаем животы! Если живот мягкий, значит, это девочка, спрятавшая лицо у позвоночника матери. Если твердый, значит, это мальчик, потому что он готов к встрече с миром.

Ежедневно нам прощупывают животы. Женщины спорят о том, кто внутри – сын или дочь. Некоторые даже делают ставки. Что я чувствую? Живот госпожи Чэнь по ощущениям ничем не отличается от моего собственного, он ни мягкий, ни твердый, просто растет.

Мой муж выглядит счастливым, и это меня радует. На сроке в семь месяцев бабушка и дедушка присылают корзину с цветами, наполненную булочками на счастье и крашеными утиными яйцами, желая мне удачи в предстоящем испытании. Меня охватывает такая радость, что я решаюсь спросить у свекрови, когда придет повитуха Ши.

– Я знаю ее и ее дочь, – говорю я, словно госпоже Ко это неизвестно. – Но госпоже Чэнь будет полезно заранее познакомиться с женщинами, которые будут принимать ее ребенка.

– Мы не станем пользоваться услугами повитухи Ши в нашем доме, – отвечает госпожа Ко. – Даже если бы я не запретила тебе общаться с ее дочкой, я бы все равно настояла на том, чтобы вызвали повитуху, которая принимала всех детей семейства Ян. Ее фамилия Линь. Вы увидитесь в ближайшее время. – Она делает паузу. – Ну, и ты уже знакома с Целомудренной тетушкой, которая будет помогать при родах, как здесь принято.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но сердце ноет. Мне нужны повитуха Ши и Мэйлин.

За месяц до родов муж переезжает из комнаты, чтобы мы не соблазнились постельными утехами, которые, как говорят, вредны для плода на этом сроке беременности. Я чувствую одиночество и страх, но Целомудренная тетушка, которая навещает меня каждый день, чтобы мы могли лучше узнать друг друга, пытается убедить меня в обратном.

– У тебя есть Маковка, – напоминает она мне во время одного из утренних визитов.

– Не секрет, что она предала меня…

Тетушка кивает, а затем говорит:

– Не забывай об этом, но что еще ей оставалось делать? Она должна выполнять приказы госпожи Ко.

– Я понимаю, но сейчас мне трудно доверять Маковке.

– И все же ты должна.

– Я постараюсь. – После паузы я добавляю: – Я все еще чувствую, что вы – единственный человек здесь, который по-настоящему заботится обо мне.

Целомудренная тетушка улыбается:

– Ошибаешься! О тебе заботится муж. Господин Ян с нетерпением ждет внука. Женщины во внутренних покоях спрашивают о тебе каждый день. Тебя любят больше, чем ты думаешь.

Я заметила, что она не включила в этот список мою свекровь.

Мне нравится общество Целомудренной тетушки. Она любит посплетничать, и ее истории обычно приправлены изрядной долей юмора. Кроме того, она владеет огромным количеством сведений о беременности и детях в утробе.

– На таком сроке мы можем с уверенностью определить пол, – говорит она во время очередного визита. – Если ребенок пинается с левой стороны, значит, это мальчик. С правой – девочка.

Это мне не помогает, поскольку у моего малыша нет предпочтений, но его активность успокаивает меня – он здоров и силен.

Наконец госпожа Ко приводит ко мне повитуху Линь. Та кажется мне ужасно высокой, какой‑то квадратной, а ее лицо напоминает гниющее яблоко. Под пристальным взглядом свекрови повитуха ощупывает мой живот и заявляет, что ребенок появится на свет через несколько дней. Слуги начинают суетиться, принося всё, что понадобится, когда начнутся роды: таз, наполненный соломой, чтобы собирать вытекающие из меня выделения, уголь в корзине для подогрева воды, и веревку, которую крепят к верхней перекладине кровати, чтобы я могла держаться за нее, когда буду готова вытолкнуть ребенка. Они раскладывают полотенца, чтобы вытереть новорожденного после появления на свет, пеленки, чтобы его укутать и сохранить тепло, и специальную емкость для хранения плаценты [40].

Четыре ночи спустя мой малыш объявляет о своем желании покинуть детский дворец. Приходит Целомудренная тетушка. Повитуха Линь раскладывает перед ней самые важные инструменты: нож, веревку и специальный тазик для омовения младенца.

Я присутствовала на многих родах. Я знаю, чего ожидать, но что‑то идет не так. Схватки становятся сильнее, но малыш отказывается завершать свой путь. Проходят часы. Я держусь за веревку, чтобы ребенок двигался вниз, и одновременно подтягиваюсь на руках так, чтобы открытые части тела не касались соломы в тазу. Целомудренная тетушка расположилась передо мной, чтобы я могла прислониться к ней, когда начнутся потуги. В перерывах между схватками она гладит меня по спине, массирует живот и шепчет:

– Расслабься. Отдыхай. Дыши.

Ничего не помогает. Так проходит еще несколько часов. Я измучена.

Как и полагается, при возникновении осложнений вызывают врача. Приезжает доктор Ван, занимает место за ширмой и принимается выдавать советы.

– Пусть она выпьет сырой яичный белок, это поможет ребенку выскользнуть, – приказывает он. Я проглатываю склизкое содержимое маленькой чашки и немедленно отправляю его обратно.

Затем он заставляет меня проглотить отвар из костного мозга кролика под предлогом того, что кролики быстрые. Отвар выходит гораздо быстрее, чем входит. Я всем телом чувствую, что любое предложение доктора Вана принесет мне очередное страдание. И все же я слышу, как за ширмой он разговаривает со свекровью, в очередной раз меняя стратегию:

– Иногда лучше не вмешиваться в процесс.

Утром второго дня я совсем вымоталась, а бедра так свело судорогой от сидения на корточках, что я упала.

Целомудренная тетушка вытирает мне лоб. Повитуха бормочет ободряющие слова, но выражение ее лица выдает волнение. Я сжимаюсь, как пружина, когда начинается очередная схватка. Боль настолько сильна, что пронзает мою голову, словно удар молнии.

Когда схватка отступает и мне удается сосредоточиться в достаточной мере, чтобы оформить мысли в слова, я прошу:

– Принесите мне чай.

Маковка подскакивает с чайником и чашкой.

– Нет, – говорю я. – Это не пить. Полей мне на руку.

Все знают, что пить чай лучше, чем воду прямо из колодца. От колодезной воды можно заболеть, а от чая – нет. Я не знаю почему. Наверное, дело в свойствах листьев. Я думаю об этом, пока жидкость щиплет мне руку. Затем я делаю вдох и влажными пальцами исследую родовые врата. Я что‑то чувствую, и это не голова. Я со стоном отдергиваю руку.

– Что такое? – спрашивает повитуха.

– Ребенок идет ногами вперед, – отвечаю я.

Повитуха Линь закусывает кулак и откидывается на спинку стула. Целомудренная тетушка стонет, как от боли. С другой стороны ширмы свекровь требует, чтобы кто‑нибудь объяснил, что происходит. Ей вторит врач. По глазам повитухи я вижу, что ей не справиться с подобной ситуаций.

При очередной схватке, когда ножка ребенка выходит из родовых врат и болтается в воздухе, я кричу от боли, от осознания того, что сейчас умру, и от печали, поскольку повитухе вряд ли хватит знаний, чтобы вырезать ребенка из живота, когда меня не станет, чтобы он выжил.

Я не знаю, сколько времени проходит. Боли мучительны. Каждый раз, когда очередная схватка пронзает меня, я теряю рассудок. И тут раздается голос…

– Юньсянь, мы здесь.

Из пропасти, в которую нырнул мой разум, я пытаюсь выплыть обратно.

– Юньсянь, открой глаза. Я здесь. И моя мать тоже.

– Мэйлин…

– Да, это я. Поблагодаришь Маковку позже. А сейчас постарайся расслабиться. Позволь нам с мамой посмотреть.

Еще одна схватка. Я дрейфую в черном море забвения, пока три повитухи разговаривают.

– Я сделала все, что могла, – жалобно признается повитуха Линь.

– Я благодарю вас за то, что вы сохранили роженице жизнь, – говорит повитуха Ши. – Теперь все силы надо бросить на то, чтобы вытащить ребенка. Придется прибегнуть к крайним мерам.

– Маковка, ты можешь принести тушь и кисточку? – спрашивает Мэйлин.

Неразборчивые крики доктора Вана разносятся вокруг меня.

– Послушайте… Я врач… Госпожа Ко распорядилась…

Очередная схватка. Пройдут ли секунды или минуты до следующей?

Мэйлин прижимается губами к моему уху.

– Я собираюсь написать послание на пяточке ребенка. Всего два слова. «Возвращайся домой».

Я не осознаю, что она это делает, но знаю, что она закончила, когда Мэйлин произносит достаточно громко, чтобы все услышали:

– Моя мама сейчас кое-что сделает, это не причинит вреда ребенку, но ты это почувствуешь. Мы собираемся поднять тебя. Держись за веревку. Да, это трудно, но ты справишься.

Две пары рук помогают мне вернуться в исходное положение. Я хватаюсь за веревку. Мягкий живот Целомудренной тетушки прижимается с левой стороны. Знакомые руки Мэйлин обнимают мой правый бок. Повитуха Ши протягивает мне булавку.

– Малыш получил наше послание. То, что я сделаю дальше, побудит его повиноваться, но здесь важна точность, иначе у ребенка возникнет искушение потянуться вверх и схватить сердце.

Это значит, что я могу умереть.

– Без грязи нет лотоса, – ободряюще говорит Мэйлин. – Сейчас тебе больно, но скоро ты будешь держать на руках сына.

Я крепко цепляюсь за веревку. Четыре руки поддерживают меня. Повитуха Ши колет булавкой ножку ребенка. Я кричу, когда ребенок втягивает ножку обратно в свою прежнюю обитель. В течение следующего часа повитуха Ши массирует мой живот, пока ребенок не переходит в правильное положение головкой вниз. Внезапно, будто и не было всех предыдущих часов, ребенок выскальзывает из меня. Не говоря ни слова, повитуха Ши заворачивает его и несет за ширму к госпоже Ко и доктору Вану. Младенец плачет, а значит, жив, но я не знаю, кто это – мальчик или девочка.

Я вишу на веревке, пока не выходит плацента. Я хочу лечь, но две пары рук удерживают меня в вертикальном положении.

– Пусть из тебя вытечет вся вредная роса, – говорить Мэйлин.

Когда свекровь выходит за дверь, я понимаю, что родила девочку – ужасное разочарование для семьи, подрыв репутации врача, а также неудача для меня. Потом приходит следующая мысль – мне придется пройти через все это снова. И еще раз. И еще раз. Пока я не рожу сына.

В течение следующих двадцати восьми дней я должна оставаться в уединении, чтобы защититься от глаз недоброжелателей и от демонов, которые способны причинить вред мне или моей дочери, насылая смертоносные болезни.

– Тебе нельзя мыть голову и принимать ванну, потому что ты не должна подвергаться иньским воздействиям, – предостерегает меня Целомудренная тетушка на следующее утро. Затем она рассказывает, что доктор Ван с позором изгнал повитуху Линь, обвинив ее в тяжелых родах, а повитуху Ши вызвали в другой дом. – Госпожа Ко попросила дочь повитухи Ши прийти сегодня днем, чтобы проведать вас.

Это приятный сюрприз, за который я очень благодарна.

Когда приходит Мэйлин, девочка мирно спит на кровати рядом со мной. Я очень ждала подругу, но она здесь прежде всего по делу. Мэйлин очень серьезным тоном задает мне вопросы о самочувствии. Удовлетворившись ответами, она говорит:

– Нет ничего важнее, чем очистить тебя от вредной росы. Позволь мне помочь тебе принять нужную позу.

Она крепко держит меня, пока я поднимаю халат и опускаюсь над низкой чашей, чтобы все оставшееся внутри меня вытекло и было уничтожено со всеми вчерашними выделениями. Для облегчения процесса Мэйлин массирует мне живот специальным валиком. В перерывах она подносит к моему рту чашку со смесью уксуса и чернил – этот напиток известен своей эффективностью в расщеплении кровяных сгустков. Наконец Мэйлин отставляет чашку и смотрит мне в глаза. Наконец‑то мы вместе. Я начинаю плакать, открывая свое разочарование единственному человеку, который полностью меня понимает.

– Спасибо за спасение ребенка, но почему это девочка? Почему не сын?

Мэйлин смотрит на мою дочь, а затем переводит взгляд на меня.

– У женщин в семье твоих бабушки и дедушки и обитательниц этого дома – если они доживают до сорока пяти лет – не менее шести детей. Многие беременеют по десять и более раз…

– Я хотела сына. Мне нужен был сын…

– И теряют своих детей в результате выкидыша или родов, – продолжает она ласково. – Ты забеременеешь снова. Вторым непременно родишь мальчика. А пока прими это создание, появившееся из твоего лона. Всмотрись в ее личико. Пусть она приносит тебе радость.

Держась одной рукой за веревку, я прикасаюсь к щеке моей малышки. Несмотря на трудный путь в этот мир, она очень ладненькая. Но, глядя на нее сейчас, я вижу только опасности, которые ждут меня впереди.

– Даже если младенцу удастся вдохнуть воздух этого мира, – бормочу я, – он, подобно многим, может умереть от летней лихорадки, так и не достигнув семилетнего возраста…

Руки Мэйлин останавливаются.

– Только послушай, что за ужасные слова ты говоришь! Ты когда‑нибудь слышала, чтобы женщина так жалела себя? По крайней мере у тебя есть ребенок. Я замужем дольше, чем ты, и до сих пор не забеременела. Ты еще можешь надеяться на сына, а мои мечты о детях скоро сменит отчаяние.

Ее страдание пробивается сквозь мои печали. Я спрашиваю:

– Ты обращалась за советом к бабушке?

– Да, мама отправляла меня и к другим врачам. То, что естественно для большинства женщин, у меня не выходит.

Я собираюсь расспросить ее о травах, которые она принимает, и попросить пощупать ее пульс, когда дверь открывается и входит госпожа Ко с женщиной, которая, как я полагаю, вдвое старше меня. Я все еще балансирую над чашей, но они вламываются ко мне, не обращая внимания на мое смущение.

– Я привела кормилицу, – объявляет свекровь, не здороваясь со мной и словно бы не видя Мэйлин. – Я уже много раз нанимала ее.

Я внимательно смотрю на женщину. Кормилицы обычное дело в семьях аристократов, и большинство женщин пользуются их услугами. Эта, конечно, выглядит вполне здоровой, но мой ограниченный опыт подсказывает, что лучше всего младенцы привязываются к матери через кормление грудью.

– Спасибо, госпожа Ко, – говорю я. – Но я сама буду кормить вашу внучку.

Ее ответ удивляет меня.

– Я счастлива видеть это проявление материнской преданности.

Кормилица выглядит разочарованной. Я лишила ее и ее семью дохода.

На третий день мою дочь омывают водой со специальными лекарствами, а затем уносят, чтобы представить всей семье. Целомудренная тетушка сообщает мне, что Маожэнь назвал нашу дочь Юэлань – Лунная орхидея. Мое сердце замирает – мой муж напоминает мне о наших совместных ночах в Трехсторонней беседке для созерцания луны.

– Хотя Юэлань и девочка, – говорит Целомудренная тетушка, – но ваш муж не перестает улыбаться.

Мне хотелось бы увидеть Маожэня и узнать, правда ли это, но нам нельзя побыть наедине еще целый месяц. Тем не менее я воодушевлена.

На следующий день Мэйлин приходит снова. Не знаю, почему госпожа Ко разрешила ей присматривать за мной, но я не собираюсь никого об этом расспрашивать.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Мэйлин. – Где болит?

Я провожу руками по груди.

– Всё здесь твердое и набухшее. Молоко хочет прийти, но как будто носик чайника засорился.

– О, твоя бабушка – мастерица по решению этой проблемы.

Мэйлин прижимает нагретые камни к моей ноющей груди и массирует ее. Я чувствую, как напряжение внутри ослабевает. Дочь в очередной раз припадает к моему соску, и, о чудо, у нее из ротика капает молоко!

Проходят дни, кровотечение уменьшается и наконец прекращается. Чем лучше я себя чувствую, тем больше вновь привязываюсь к Мэйлин, хотя ощущаю стену между нами. Я воспринимала ее сдержанность как нечто профессиональное: она была повитухой, а я – молодой матерью. Она ежедневно соприкасалась с моей кровью – то, что меня приучили считать отталкивающим. Но теперь я вижу, что стена выросла по другой причине. Скорее дело в эмоциях.

Проявляющая чудеса благовоспитанности Мэйлин явно не собирается сообщать, что ее беспокоит, но мне кажется, я знаю, в чем дело. На двенадцатый день жизни Юэлань я нахожу в себе смелость затронуть эту тему.

– Я много раз писала тебе, – начинаю я, ожидая, что должно пройти время, прежде чем она откроет мне свое сердце.

Она смущается:

– Я ни разу не получала писем.

– Это не значит, что я их не писала.

Я рассказываю про госпожу Ко, но моего объяснения недостаточно для Мэйлин.

– Могла бы с Маковкой передать записку.

– Так ведь Маковка и предала нас! Она отдавала мои письма госпоже Ко.

– Могла бы передать что‑то на словах, – настаивает она. – Просто такие, как ты, не общаются с такими, как я. И это длится целую вечность.

Мне больно это слышать.

– Я боюсь своей свекрови…

– А кто не боится? Нет. Это просто отговорка.

Я заглядываю внутрь себя, чтобы отыскать недостатки и ошибки. Я ясно вижу их, но снова перекладываю вину на служанку. Однако Мэйлин нетерпеливо качает головой.

– Маковка тайком выбралась из особняка и прибежала рассказать нам с мамой о твоих родах, – говорит она. – Возможно, Маковка спасла тебе жизнь, причем она очень сильно рисковала.

И снова я задаюсь вопросом. Неужели я всегда была столь эгоистичной, что ни разу не задумалась, как повитуха Ши и Мэйлин волшебным образом появились рядом? И все же…

– А завтра и послезавтра? – неуверенно спрашиваю я. – Могу я доверить Маковке передать тебе письмо или устное послание?

– Сейчас? Сомневаюсь, – отвечает Мэйлин. – Маковка – твоя собственность, но она живет здесь. Она служанка, и ей нужно позаботиться о себе.

Так что никаких писем или сообщений отправлять нельзя.

Я беру Мэйлин за руку.

– Мне жаль, что я причинила тебе боль, но я надеюсь, ты поймешь, что мне тоже было больно. Ты обещала в день моей свадьбы, что навестишь меня…

– Я пыталась, но меня не пустили стражники. Что им стоит отказать повитухе!

– Но теперь ты здесь. Я рада, что мы провели это время вместе, даже если я была не лучшей компанией.

Плечи Мэйлин расслабляются.

– Надеюсь, мы будем видеться и по прошествии месяца, – говорит она и впервые смотрит мне в глаза.

– Наложница свекра, госпожа Чэнь, вот-вот родит. Вы с мамой будете в течение месяца навещать ее, и мы станем встречаться…

Мэйлин, размышляя, поднимает брови.

– Госпоже Ко и доктору Вану решать, звать ли маму, хотя именно ее навыки спасли тебя, к их удовлетворению.

Я предпочитаю думать, что успех породит еще больший успех и что Мэйлин и ее мать станут постоянными посетительницами Благоуханной услады – как и дома моих бабушки и дедушки. И еще я надеюсь, что трещина между мной и подругой начала затягиваться. Я выражаю обуревающие меня чувства в прощальных словах, обращенных к ней:

– Даже в разлуке я думаю о тебе. Узы меж нами стали еще крепче.

По слабой улыбке Мэйлин я понимаю, что мы еще не до конца разобрались в наших отношениях, но, прежде чем успеваю прояснить ситуацию, она уходит.

На следующий день к нам с дочкой заглядывает Целомудренная тетушка. Хотя у нее никогда не было детей, она много чего знает. Тетушка научила меня ухаживать за сосками, если те начнут болеть и трескаться, и предложила мне немного поспать, пока она присмотрит за Юэлань, если той вздумается бодрствовать. Она посоветовала мне, какие масла лучше использовать, чтобы успокоить родовые пути, когда мы с Маожэнем снова воссоединимся в спальне.

А еще она меня смешит.

Сегодня тетушка, втащив табуретку в гардеробную моей супружеской кровати, садится на нее, берет на руки мою малышку, смотрит на меня и начинает очередной урок:

– Ты должна защищать дочь от сквозняков и сырости, потому что ци ребенка по своей природе юна и слаба. – Я знаю это, но меня успокаивает повторение. – Ее кости мягкие и не до конца сформированные, поэтому обращаться с ней нужно осторожно. Нужно завязывать вокруг ее живота защитную ленту, чтобы Ветер и другие ядовитые элементы не проникли через заживающую пуповину.

Я повторяю то, чему меня учила бабушка:

– Каждый младенец – будь то мальчик или девочка – подобен пузырю, плывущему по воде, или облачку в небе. Стихиям так легко его унести.

Юэлань агукает, и Целомудренная тетушка ласково поглаживает ее по животику.

– Надо начать шить туфельки для бинтования ног, – предлагает она.

– До этого еще много лет, – отвечаю я.

– Но нужно же много пар! Ей понадобятся новые туфли на каждом этапе бинтования. – Тетушка поднимает крючковатый палец. – Я собираюсь научить тебя, как правильно изготавливать обувь, начиная с укладки подошвы до пришивания декоративных внешних элементов. Но сначала, пока идет месяц, ты можешь освоить вышивку, которая возвысит тебя как жену и мать…

Мысленно я представляю, как мы с Юэлань делаем подношения Богине крохотных ног, умоляя ее сделать ноги моей дочери такими же идеальными для ее будущего мужа, как мои – для Маожэня. Голос тетушки возвращает меня в настоящее.

– Мы начнем сегодня. Представь, что ты никогда раньше не протыкала ткань иглой… – Она передает ребенка Маковке, а потом возвращается с принадлежностями для вышивания. Я облокачиваюсь на подушки и слушаю ее указания. – Я планирую научить тебя вышивать летучую мышь, чтобы она выглядела как настоящая. – Тетушка кивает сама себе, довольная идеей. – И как сделать так, чтобы персик выглядел так, будто его только что сорвали с ветки.

Я улыбаюсь. Слово «фу», означающее «летучая мышь», звучит как «счастье». Но летучая мышь – не только символ счастья и удачи, она также олицетворяет мужское начало, особенно в паре с персиком, который олицетворяет женское. Тетушка подбадривает меня, чтобы я начала с нетерпением ждать следующего ребенка.

Час спустя мы все еще спокойно работаем вместе, Юэлань дремлет возле моего бедра, когда входит свекровь. Она встает у входа и поднимает руку.

– Не вставай! – говорит она. После того как я склоняю голову в знак благодарности, госпожа Ко продолжает: – Молодая повитуха сказала, что ты уже почти выздоровела. Я рада, что она права.

– Я рада слышать, что вы разговаривали с Ши Мэйлин. Надеюсь, она вам понравилась.

– Да, и ее мать тоже. – Она добавляет резким тоном: – По предложению доктора Вана мы будем отныне приглашать их для ухода за беременными и роженицами в Благоуханной усладе.

А это значит, что Мэйлин и ее мать станут постоянными посетительницами особняка. Я сияю, услышав новости.

– Однако факт остается фактом: ты не можешь с ней дружить. – Госпожа Ко переводит взгляд на Целомудренную тетушку. – Раз Юньсянь хорошо себя чувствует, повитухе не надо присматривать за ней до конца месяца. – Прежде чем я успеваю возразить, госпожа Ко обращается непосредственно ко мне: – Не спорь. Я сделала тебе подарок, и стоит сказать спасибо. А теперь обрати благодарность на тетушку. Она вполне способна позаботиться о тебе, раз кровотечение закончилось.

После ухода свекрови Целомудренная тетушка проявляет себя с новой стороны – утешает меня, пока я плачу. Нам с Мэйлин даже не дали попрощаться друг с другом!

На четвертый день – шестнадцатый день с момента, как Юэлань начала дышать воздухом этого мира, – я просыпаюсь под ее птичий крик. Маковка приносит девочку, и я распахиваю халат, чтобы покормить ее. Малышка приникает к соску, молоко привычно подтекает, и вдруг я начинаю дрожать. Когда Юэлань опустошает одну грудь, у меня поднимается температура. Я потею и на мгновение впадаю в панику: а что, если у ребенка одеревенела пуповина?

Когда малышка заканчивает сосать, у меня возникает желание встать и пройтись с ней, поджидая, пока она отрыгнет. Это мой первый выход из спальни с начала родов. Я чувствую удивительную слабость. Потом меня вновь охватывает жар, приносящий обильный пот и полный упадок сил. Комната плывет перед глазами. Я быстро отдаю Юэлань Маковке и, спотыкаясь, возвращаюсь к кровати.

– Маленькой госпоже целый месяц нельзя вставать с постели, – укоряет меня Маковка таким тоном, как будто я все еще несмышленая девочка.

Меня бьет дрожь.

– Кажется, что‑то не так… – бормочу я. – Ты можешь позвать тетушку?

Маковка прижимает Юэлань к себе и выбегает из комнаты. Через несколько минут она возвращается.

– Госпожа Чэнь рожает. Тетушка там.

Я поднимаю голову с подушки, на мгновение преисполнившись надежды.

– Повитуха Ши пришла? Мэйлин здесь?

– Повитуха Ши с госпожой Чэнь. Мэйлин принимает роды в другой части Уси.

– Сама принимает, – эхом повторяю я. Это первый раз, когда Мэйлин принимает роды без присмотра. Я горжусь подругой и рада за нее, но мне бы хотелось, чтобы она была здесь. – Дай мне знать, как дела у госпожи Чэнь. После рождения ребенка попроси Целомудренную тетушку или повитуху Ши навестить меня.

– Доктор Ван здесь.

– Я бы предпочла поговорить с женщиной.

Весь день я жду. Я не могу есть и не хочу пить. Я чувствую, как убывает моя ци. Я врач. Я должна что‑то делать. Но я чувствую себя ужасно, и мне не сосредоточиться. Временами я проваливаюсь в сон. Маковке приходится будить меня, чтобы я покормила ребенка. Пока Юэлань сосет, я пытаюсь провести Четыре проверки. Жар, озноб, отсутствие аппетита… Я отдаю дочь Маковке и отключаюсь.

Мой горячечный сон прогоняет треск петард. Я слышу тарелки, барабаны и неистовые крики. Маковка нависает надо мной.

– Госпожа Чэнь родила. Это сын. Господин Ян счастлив. Он назвал ребенка Маньцзы. Все празднуют.

Меня одолевают мрачные мысли. Значит, у госпожи Чэнь сын… Чем обернется присутствие Маньцзы? Будет ли моя свекровь считать его ритуальным сыном? В лихорадочном бреду я плохо соображаю – пожалуй, он станет следующим в очереди наследования, если с Маожэнем случится что‑то нехорошее, а что еще?..

Мое состояние продолжает ухудшаться, но все заняты другим.

Тетушка навещает меня в начале вечера. Мне следует сказать ей о своем самочувствии, но она так сосредоточена на чем‑то, что я опасаюсь ее беспокоить. Если бы мне было получше, я не преминула бы поинтересоваться, как прошли роды у госпожи Чэнь, но я молчу. Тетушка тоже, хотя при обычных обстоятельствах могла бы поведать, как вела себя наложница: кричала о несправедливости своей судьбы, плакала, что ее родовые врата никогда не вернутся к тому счастливому состоянию, которое когда‑то пленило господина Яна, или – и это самое страшное в моем воображении – радовалась, что произвела на свет сына, тогда как я родила дочь?

– Вы сегодня сами на себя не похожи, – с трудом бормочу я тетушке. – Может, попросить Маковку налить чашку чая? Не хотите немного арбузных семечек? Ваши любимые.

– Не беспокойся обо мне, – отвечает она. – Сейчас важнее ты сама.

Однако Целомудренная тетушка не замечает моего состояния. Похоже, ее мысли полностью чем‑то заняты. Не обращая внимания на симптомы собственного недуга, я пытаюсь понять, в силах ли помочь ей.

– Я вам бесконечно признательна, – говорю я. – Могу ли я что‑то сделать для вас?

Не поднимая глаз, тетушка теребит край своей кофты. Я заставляю себя спросить:

– Что‑то случилось во время родов?

Глаза старушки на мгновение вспыхивают, но она произносит коротко:

– Поговорим, как закончится месяц.

Я еще дважды пытаюсь выпытать у нее причину ее тревоги, но она уходит от ответа. Сил продолжать допрос у меня нет, а расстраивать Целомудренную тетушку своими болячками я не хочу. Ее настолько гнетет какая‑то проблема, что она не замечает, как мне худо.

Спустя еще несколько минут тетушка медленно поднимается.

– Я приду завтра.

На следующее утро я открываю глаза в неимоверную рань, Маковка еще спит в прихожей. Свет, проникающий через закрытые ставнями окна, приглушен, значит, солнце еще не взошло. Мне не жарко и не холодно, и это хорошо. Я ерзаю на матрасе. Между ног у меня влажно. Я отодвигаю одеяло и обнаруживаю, что постельное белье испачкано кровью. Прошло слишком мало времени после родов, чтобы вновь пришли лунные воды, и слишком много – чтобы это была вредная роса. Я не должна вставать. Не должна ходить. Но мне нужно найти прокладку.

Я сползаю на край кровати, спускаю ноги на пол и тихо и осторожно переступаю через Маковку. Убрав за собой, я встаю посреди комнаты. Мне нельзя покидать комнату, но так хочется глотнуть свежего воздуха! Еще слишком рано, и никто меня не увидит. Я укутываю накидкой плечи и выхожу на улицу. Небо только‑только начинает розоветь. Воздух неподвижен. Зелень растений выглядит свежей. Спустившись во двор, я подхожу к белым, как иней на стекле, орхидеям, растущим у основания каменного моста, пересекающего пруд.

Я очень осторожно спускаюсь по галечной дорожке, покрытой росой. Мои пальцы касаются верхушек кустов азалии, которые настолько величественны, что порой закрывают орхидеи. Обойдя кусты, я вижу пару ног, распростертых на земле. У меня перехватывает дыхание, и я опускаюсь на колени. Потом испуганно проползаю вперед и заглядываю за азалии. Ноги все еще там, и заканчиваются они забинтованными ступнями. По тонкой вышивке на туфлях я узнаю работу мастерицы.

– Тетушка… – шепчу я.

Странное положение ее ног… Ее мокрые штаны… Что‑то не так. Я огибаю куст и вижу верхнюю половину тела Целомудренной тетушки, которая лежит в воде лицом вниз. Я кричу. Кричу и кричу.

Я кричу до тех пор, пока женщины во дворе – сонные, в ночных халатах – не выходят посмотреть, что случилось. За ними выползают служанки. И все они тоже начинают кричать.

Правда и честь превыше всего

Через два дня после того, как я нашла тело Целомудренной тетушки, ко мне в комнату без предупреждения приходят свекор и муж. Это особенно необычно потому, что первый месяц пока не истек. Я не успела ни одеться, ни причесаться, но их, похоже, не волнуют ни мое неподобающее состояние, ни мой внешний вид. Господин Ян обращается ко мне напрямую, возможно, впервые с момента моей свадьбы.

– Если бы ты проявила большую сдержанность, то не подняла бы всех слуг. Ты должна понимать, что здесь даже у стен есть глаза и уши и что слухи о твоей истерике просочатся наружу. Если бы ты повела себя благопристойно, мы могли бы сохранить смерть Целомудренной тетушки в тайне, а теперь…

Он рассказал, что новость о пожилой женщине, найденной мертвой в Благоуханной усладе, дошла до местного магистрата и теперь назначено расследование, чтобы определить, явилось ли это результатом несчастного случая, или старушка стала жертвой преступления. Доктор Ван даст показания о том, как он констатировал смерть тетушки. Повитуха Ши и Мэйлин проведут вскрытие по поручению дознавателя, который занят в другом месте.

– Ты нашла тело, так что тебя вызовут в качестве свидетельницы, – продолжает господин Ян суровым голосом. – Ничего бы этого не случилось, если бы ты соблюдала основные правила и не вышла из комнаты, пока ребенку не исполнится месяц.

Муж совершенно не сочувствует мне, и оттого, что он не замечает очевидных физических изменений в моих теле и лице, я испытываю душевную боль.

– Своими действиями ты опозорила меня перед семьей.

Я не чувствую ни капли поддержки, а только одно разочарование. Нынешняя ситуация напоминает мне случай с повешенной служанкой, о которой когда‑то рассказывала Мэйлин. Та семья тоже пыталась защитить репутацию и избежать скандала, но в итоге лишь усугубила проблему.

На следующий день Маковка помогает мне одеться, делает прическу и подкрашивает лицо, а я пью чай, надеясь, что он придаст мне бодрости. Но, несмотря на все усилия, женщина, которую я вижу в зеркале, выглядит слабой и печальной. Из-за потрясшего усадьбу происшествия мне так и не удалось попросить повитуху Ши или доктора Вана посетить меня. Я вздыхаю, поднимаясь, и перед уходом меняю прокладку, надеясь, что она не протечет до конца дознания.

К счастью, мне не приходится далеко идти: все собрались в галерее четвертого двора, возле места смерти – так принято. Мужчины сидят вместе по левую сторону прохода. Первый ряд занимают три самых важных человека в семье: господин Ян, слева от него мой муж, справа – Второй дядюшка. Я никогда раньше не видела их троих рядом, и меня поразило, насколько сильна в них кровь Ян: у всех круглые лица, одинаковый рост, телосложение и даже цвет волос. Я также впервые вижу доктора Вана. Он совсем не такой, каким я его себе представляла, а гораздо моложе – ему около тридцати пяти; у него высокие скулы и внимательные глаза под идеальными бровями. Он чисто выбрит, как и мой муж, и одет просто, но элегантно. Я нахожусь по правую сторону прохода вместе с госпожой Ко и несколькими женщинами, которые поспешили во двор на мои крики. Я вижу повитуху Ши, но Мэйлин нет, хотя я ожидала, что она поприсутствует в качестве ученицы. Целомудренная тетушка лежит на столе под муслиновой простыней. Со своего места я вижу белые орхидеи, которые манили меня три ночи назад.

За маленьким столиком сидит мужчина. На нем длинная мантия с вышитыми знаками отличия его ранга. На голове черная шапочка с двумя крыльями над ушами. Редкая борода едва прикрывает его подбородок, а две длинные пряди волос, похожие на раздвоенный язык змеи, тянутся вниз по груди. Он начинает с того, что представляется.

– Я – магистрат Фу. Я единственный следователь. Я могу произвести арест. Я также выступаю в роли судьи и могу вынести приговор, если будет обнаружено правонарушение. – Он делает паузу, разглядывая нас. Затем продолжает, тщательно выговаривая слова: – Я ожидаю правды и, если понадобится, прикажу применить один из трех принятых методов пыток – избиение палкой, щипцы для лодыжек мужчин и щипцы для пальцев женщин. Те, кто лжет или фальсифицирует доказательства, получат сто ударов тяжелым прутом, как предписано Управлением по наказаниям.

Магистрат умолкает, давая нам возможность переварить сказанное. Затем продолжает:

– Все дознания должны проходить в присутствии семьи и обвиняемого, если таковой имеется, чтобы добро и зло могли встретиться лицом к лицу, без тайн, без проволочек, без шансов выгородить родителей, бабушек и дедушек, братьев и сестер или слуг или позволить виновному избежать наказания за свои деяния.

Он тянет за один из хвостиков бороды.

– Нет ничего серьезнее, чем дело о смертной казни, если оно действительно окажется таковым. Ни к одной улике нельзя относиться легкомысленно. Если будет допущена хотя бы одна крошечная ошибка, последствия могут растянуться на десять тысяч ли.

Далее он официальным языком отмечает дату, провинцию, префектуру, имена и титулы присутствующих, а потом зачитывает бумагу, лежащую перед ним на столе.

– Мы собрались сегодня, чтобы выяснить, что привело к смерти Ян Фэнши, известной как Целомудренная тетушка. Судя по этому обращению, я понимаю, что она никогда не была замужем. Ей было семьдесят лет.

Значит, Ян Фэнши. Почему я не удосужилась узнать ее имя?

Магистрат Фу окидывает взглядом собравшихся, пытаясь понять, не хочет ли кто‑нибудь поправить его. Не дождавшись никакой реакции, он продолжает:

– Каждый чиновник на моем посту следует правилам, изложенным более двух веков назад в сочинении «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений» Сун Цы, который первым в мире разработал и записал процесс судебной экспертизы. Мы последуем его примеру и начнем с осмотра места происшествия, где наступила смерть. Это особенно важно в случаях утопления. Мы осмотрим землю, чтобы выяснить, не потеряла ли жертва опору или не столкнули ли ее в воду преднамеренно. Я прошу господина Яна и доктора Вана сопровождать меня.

Трое мужчин направляются к тропинке, по которой я шла той ночью. У доктора Вана решительная, но удивительно грациозная походка. После нескольких минут невнятного разговора за кустами азалии, где я обнаружила тело тетушки, они возвращаются. Как только мужчины усаживаются, магистрат Фу произносит:

– Была ли нарушена целостность почвы у кромки воды? Да. Если бы жертвой был мужчина, я бы заподозрил, что имела место борьба, поскольку грязь и ил в этом месте сильно взбаламучены, но жертвой стала женщина с забинтованными ногами. Как мужчины, мы восхищаемся жертвами и болью, которые терпят женщины, чтобы дать нам насладиться красотой, и знаем, что на забинтованных ногах трудно удержать равновесие. Боюсь, это не первый случай, с которым я сталкиваюсь, когда женщина, пошатнувшись, падает и встречает смерть. Пожилые женщины особенно уязвимы. – Его слова повисают в воздухе. Потом он продолжает: – Следующий вопрос, который мы должны задать себе, – утонула ли погибшая? При обычных обстоятельствах я бы сказал, что глубина пруда слишком мала. Вы согласны, господин Ян?

– Да, – кивает мой свекор.

– И вы тоже, доктор Ван?

– Я полностью согласен с вами, господин магистрат.

Мне тоже нет причин возражать – я уверена, что смогу пересечь пруд вброд и не промокнуть выше колена.

– Тогда перейдем к осмотру тела. Повитуха Ши, пожалуйста, выйдите вперед и расскажите нам о том, что обнаружил дознаватель во время осмотра.

Я всегда с любопытством слушала истории Мэйлин о вскрытиях, но когда речь идет о женщине, которую знаешь, которой симпатизируешь, полный занимательных загадок рассказ приобретает совсем другой смысл. Для повитухи Ши это дело привычное, она ведет себя уверенно и говорит так же авторитетно, как и во время родов. Я узнаю больше подробностей, чем мне бы хотелось. Более того, когда повитуха Ши откидывает покрывало, я вижу предоставленное на всеобщее обозрение обнаженное тело Целомудренной тетушки. Женщины громко ахают, мужчины хранят полное молчание. Возможно, такова традиция на дознании, но это шокирует.

От выпитого чая у меня бурлит в животе, и мне приходится закрыть глаза, чтобы собраться.

– Как видите, я сняла с нее одежду и украшения для волос, – объясняет повитуха Ши. – Все это завернуто в рисовую бумагу и передано родным. Обычно я обмываю труп смесью горячей воды, вина и уксуса, но дознаватель счел нужным показать вам следы грязи и воды из пруда на трупе и внутри него. Во всех случаях утопления вода ищет пристанище в животе, что он и обнаружил с помощью пальпации.

Я обдумываю это, и мне кажется, что это согласуется с тем, что Мэйлин рассказывала мне в прошлом.

– Тогда вопрос в том, почему она утонула? – спрашивает магистрат Фу.

Повитуха Ши колеблется.

– Продолжайте! – призывает магистрат.

Повитуха Ши смотрит на доктора Вана, он кивает в знак поддержки. Меня удивляет, что мать Мэйлин слушается врача, но прежде я единственный раз видела ее в присутствии мужчины – это были мои роды, и тогда присутствовал тоже доктор Ван.

– Если бы госпожа Ян упала, – наконец говорит повитуха Ши, – она раскрыла бы ладони. Если она прыгнула в воду – скажем, собираясь покончить с собой, ее кулаки были бы сжаты, а глаза закрыты. Если кто‑то держал ее под водой…

Новая порция испуганных вздохов прерывает рассказ повитухи. По моему телу разливается тепло, но кожей я чувствую холод.

– Мы посмотрели, нет ли грязи под ногтями, во рту или в ноздрях, – продолжает повитуха Ши. – Это позволило бы предположить, что ее удерживали на дне пруда. Но не нашли ничего подобного.

Однако с моего места руки и рот Тетушки кажутся измазанными грязью. Интересно, заметили ли другие это несоответствие?

– Вы не упомянули о еще каком‑то важном факте, не так ли? – спрашивает магистрат Фу.

Повитуха Ши медленно кивает.

– Тело расположили так, чтобы присутствующим не была видна вмятина на левой стороне головы: она ударилась головой при падении.

Хотя я хочу почтить память Целомудренной тетушки, изучая мельчайшие детали и задавая вопросы, легкий прилив энергии от чая улетучился. Я снова чувствую головокружение и лихорадку. К тому же пришло время кормить дочь, и у меня болит грудь… Эх, тетушка… Я благодарна, что не увидела этих повреждений, когда нашла ее.

– По вашему мнению, госпожа Ян стала жертвой насилия? – спрашивает магистрат Фу.

– В подобных случаях, – ровным голосом отвечает повитуха Ши, – мы с дознавателем всегда обращаем внимание на выражение лица. Мы не заметили страха. Госпожа Ян выглядит умиротворенной.

Мой взгляд неохотно возвращается к Целомудренной тетушке. Бабушка учила меня смотреть на лица пациента, но она также говорила, что вопросов анатомии и смерти следует избегать.

– Вы можете подтвердить, что она была девственницей? – спрашивает магистрат Фу.

Я не понимаю, какое отношение это имеет к смерти тетушки, но повитуха Ши отвечает:

– Я провела надлежащий осмотр. Родовые врата не пострадали.

Подумать только, тетя-пряха всю жизнь оберегала врата, чтобы уже после смерти их целостность нарушил палец повитухи Ши… Не только я расстроена. Две женщины, сидящие позади меня, падают в обморок, и слуги несут их во внутренние покои. Магистрат не обращает на это внимания.

– Для ясности. Туда не вставлялся нож, который мог бы проникнуть в жизненно важные органы?

Повитуха Ши качает головой.

– Мне нужен словесный ответ, – напоминает ей магистрат.

– Нет. Насколько я могу судить, ни один посторонний предмет или человеческий орган не проникал в ее родовые врата.

– Значит, мы можем предположить, что она не совершила самоубийство, чтобы сохранить лицо или защитить тайного любовника, – заявляет магистрат.

Эти домыслы меня ужасают. Почему господин Ян не пресекает эту линию допроса?

– Верно, – отвечает повитуха Ши. – И вряд ли ее кто‑то держал под водой.

Магистрат Фу не расспрашивает повитуху Ши о травме головы тетушки, хотя, как сам говорил, это повреждение кажется важным фактом. Он отпускает повитуху и вызывает меня в качестве следующего свидетеля. Я поднимаюсь, и перед глазами все плывет.

Когда приступ головокружения проходит, я медленно бреду по проходу и сажусь на место. Выгляжу я, наверное, ужасно, но, возможно, все считают, что этого и следовало ожидать, ведь я женщина – от природы хрупкое создание, не привыкшее находиться в публичном месте, да еще и ослабевшее после родовых мук.

Магистрат спрашивает, при каких обстоятельствах я нашла тело. Я отвечаю кратко и по существу.

– Вышла во двор и нашла.

Я ожидаю, что он начнет подробно расспрашивать меня, как лежало тело и что еще я могла видеть, но он движется в совсем другом направлении.

– Мне сказали, что вы были близки с госпожой Ян.

– Да.

– И вы знаете, как устроена Благоуханная услада?

– Я недавно вышла замуж, поэтому чего‑то могу не знать.

– Но вы изучали правила поведения для женщин?

– Меня воспитывали в соответствии с конфуцианскими канонами.

– Я правильно понимаю, что госпожа Ян ничего не знала о внешнем мире? – спрашивает он.

– Целомудренная тетушка всю жизнь прожила в этих стенах, никогда не покидая их пределы.

– Стала бы она бродить по территории в одиночестве поздно ночью?

– Нет.

– Но, видимо, все‑таки стала. – Он делает паузу, обдумывая несоответствие. – Позвольте перефразировать вопрос. Упала бы она на тропинке, знакомой с детства, пусть даже и ночью?

– Тетушка выросла возле этих прудов – они есть и в этом дворе, и в других местах, много их в основном саду Благоуханной услады. Но любая женщина с ножками-лотосами неустойчива.

– Пруд неглубокий. Мужчина просто встал бы и ушел, но она была женщиной. Возможно, она испугалась и запаниковала.

Я помню спокойствие тетушки, когда мои роды пошли не по плану.

– Она была не из тех, кто паникует. Но, не исключено, она потеряла сознание, когда ударилась головой.

Магистрат потянул за хвостики бороду.

– А не хотела ли она умереть? – произносит он, похоже желая охватить все возможные объяснения. – В конце концов, женщине трудно жить с осознанием, что она не исполнила свой женский долг.

– Если вы предполагаете, что она покончила с собой, потому что была старой девой, вы ошибаетесь. – Мой резкий тон вызывает ворчание мужчин. Я бросаю взгляд на мужа. Он унижен моей дерзостью и смотрит в землю. Мне следует воздержаться от продолжения, но я не могу остановиться. – Тетушка навестила меня накануне своей смерти. Мы договорились встретиться на следующее утро. И она хотела мне кое-что рассказать после того, как закончится месяц после родов…

– То есть вы считаете, что это был несчастный случай?

– Я всего лишь женщина. Не мне делать выводы, – говорю я, надеясь загладить свою вину перед мужем и его семьей за то, что покинула комнату, осквернила себя поисками Целомудренной тетушки и опозорила весь род, подняв крик, услышанный за пределами усадьбы.

Магистрат Фу отпускает меня. Я встаю, ощущая, как кровь хлюпает в прокладке. Я замираю. Это не должно происходить так быстро после рождения Юэлань. Заметив, что все смотрят на меня, я устремляюсь по проходу к своему месту, но не сажусь, а иду дальше, надеясь, что успею добраться до своих покоев раньше, чем кровь пропитает подол платья. За спиной я слышу слова магистрата Фу:

– Поскольку других свидетелей нет, я приступаю к вынесению решения.

Я заставляю себя идти дальше. Дохожу до галереи и опираюсь на балюстраду.

– Я считаю, что Ян Фэнши поскользнулась, ударилась головой и провела последние минуты без сознания, нахлебавшись воды. Поэтому я квалифицирую это как случайную смерть. Если обстоятельства изменятся и появятся новые доказательства, семья может назначить повторное дознание.

Похороны устраивают очень быстро. Поскольку Целомудренная тетушка была незамужней женщиной – никчемной ветвью на семейном древе, – обряды просты, их проводят через день после дознания. Месяц еще не прошел, и я не могу принять в них участие, но даже если бы сложилось иначе, я бы не рискнула, потому что слишком больна. Я должна попытаться обдумать симптомы, поискать какую‑нибудь инфекцию, но после дополнительного напряжения, вызванного дознанием, мои мысли путаются.

Наконец кто‑то – Маковка? – заметил мое состояние. В комнате появились слуги, они вносят стул и ширму и ставят их в дальнем углу комнаты, и я смутно догадываюсь, что это для доктора Вана.

Я вижу его во второй раз. Мне не доводилось проводить время в обществе разных мужчин, но меня снова поражает, насколько он отличается от моего ученого отца и лекаря-деда, от свекра и мужа. Доктор Ван выше любого из них. И, кажется, его широкие плечи способны выдержать вес Небесного свода. Он быстро исчезает за ширмой и задает вопросы через свекровь. Я отвечаю, как могу.

В течение следующих двух дней он пробует разные средства, и я должна их принимать. Сначала он прописывает мне напиток из вина и мочи мальчика. Затем заставляет вдыхать пары уксуса. Симптомы не уходят. На третий день он выписывает рецепт, и Маковка готовит отвар, который тоже не помогает. Мое состояние ухудшается. Свет в комнате приглушен. Я не замечаю, как проходит время, но моя грудь становится то твердой, то мягкой, потому что молоко иссякает. Приходит кормилица, которую я отвергла… А однажды надо мной вдруг нависает прекрасное лицо. Это то ли дух лисы, то ли призрак. Я вздрагиваю, закрываю глаза и отворачиваюсь.

– Юньсянь, – зовет меня призрак. – Юньсянь. Открой глаза. Это я. Мэйлин.

Я поднимаю веки. Это создание слишком безупречно, чтобы оказаться реальным: щеки напоминают освещенные солнцем облака, глаза черные, как вулканическое стекло, а волосы отражают свет, словно лунные отблески на пруду в полночь. Это не может быть моя подруга.

– Ты стройнее, чем стебель цветка, – провозглашает создание, опускаясь рядом с моей кроватью. Оно оглядывается через плечо. Я следую за его взглядом и вижу свекровь, стоящую у входа.

– Ей нужна бабушка. Госпожа Жу – лучший врач во всем Уси, она лечит женские недуги ниже пояса.

Госпожа Ко не шевелится.

– В этом нет необходимости, – говорит она. – Я попрошу доктора Вана вернуться. Он наш семейный врач, и ему я больше всего доверяю в женских покоях.

– Я все равно приведу госпожу Жу, – говорит прекрасное создание. Пока оно идет к двери, я смотрю, не выглядывает ли из-под платья лисий хвост. Но его нет.

Комнату снова готовят к визиту доктора Вана. На этот раз он приходит с Маожэнем. Муж уже второй раз посещает мою комнату в течение первого месяца после родов. Ему не следует здесь находиться, его присутствие наполняет меня тревогой, пока в голову не приходит новая, пугающая меня мысль: а что, если месяц уже закончился?

Доктор Ван и Маожэнь говорят тихо, слов не разобрать. Маожэнь переступает порог прихожей и садится рядом с моей кроватью. У него гордая осанка – став отцом, он превратился в мужчину, – но в глазах плещется лишь беспокойство. Он говорит:

– Доктор хочет, чтобы я задал тебе вопросы.

А я вспоминаю, как по поручению отца и по желанию матери выступала в роли посредницы между ней и ее врачом. Я не понимала, о чем меня спрашивают, поэтому не испытывала неловкости, но мой муж покраснел до корней волос, когда задал первый вопрос.

– Доктор Ван хотел бы знать, похожа ли кровь, вытекающая из тебя, на белую часть лука-шафрана, на воду, в которой промывали рис, или на мясо, сгнившее под летним солнцем?

– На рисовую воду, – отвечаю я. Этот симптом указывает на избыток Влаги.

Маожэнь уходит, чтобы передать ответ доктору, и возвращается с новым вопросом:

– Она течет, как вода, капает, как льняное масло, или выходит сгустками?

– По-разному.

Этот ответ ставит доктора в тупик, как и меня.

Муж возвращается ко мне.

– Жидкости, что выходят из твоего тела, тусклые по цвету, как лепестки хризантем, опавшие осенью, или блестящие, как рыбьи мозги?

– Как рыбьи мозги.

И снова мой ответ, похоже, озадачил доктора, который прокомментировал его достаточно громко, чтобы я услышала:

– Некоторые из ее симптомов указывают на Холод, но блеск говорит о Жаре. Эти симптомы не должны сосуществовать…

– Может, нам стоит пригласить повитуху еще раз, – неуверенно предлагает Маожэнь.

– Только дураки доверяют своих жен трем теткам и шести бабкам, – доктор небрежно произносит расхожее выражение.

Я вспоминаю цитату из «Книги обрядов»: «Если три поколения предков врача не лечили этими лекарствами, не принимайте их». Я никогда не смогу произнести это вслух, но я говорю Маожэню, что хотела бы увидеть свою бабушку.

Из другого конца комнаты доктор вещает:

– Женщина-врач ненамного лучше шести бабок. Да, она что‑то видит и нащупывает во время Четырех проверок, но что она знает на самом деле?

– Ни моя жена, ни ее бабушка не относятся к категории «шести бабок», – цедит муж.

Доктор весело смеется, словно все это время просто шутил.

В следующее мгновение с верхней балки кровати свешивается занавеска, мое запястье обматывают тканью, и мне велят просунуть руку сквозь занавеску.

– Не сомневайтесь, – говорит доктор Ван, но обещание адресовано не мне. – Я смогу прощупать пульс вашей супруги, не прикасаясь к ее коже.

И снова мои мысли возвращаются к тому моменту, когда умирала Досточтимая госпожа. Доктор не видел мою мать – ни ее руку, ни блеск, ни цвет ее кожи, – а значит, не мог изучить ее ци. Как и прощупать пульс через льняной платок. То же самое сейчас случится с доктором Ваном.

– Такие врачи, как я, должны учитывать эмоции женщины, то, как они вызвали заболевание и как могут повлиять на лечение, – говорит он Маожэню. – Ваша жена не в лучшей форме…

Но доктор Ван не спрашивает, почему таково мое состояние. Его мысли движутся по наезженной колее, а моя голова внезапно на миг проясняется. Одно дело умозрительно представлять воздействие эмоций на течение болезни, и другое – сначала выявить симптомы. И только когда они понятны, следует подумать о том, как эмоции могли усугубить болезнь и как с ними следует бороться в поисках лечения. В моем случае кровотечение и лихорадка усилились от моей печали из-за того, что мне не удалось произвести на свет сына, из-за моего одиночества в семье, которая не принимает меня, и из-за напряжения, вызванного смертью Целомудренной тетушки. А не наоборот.

– Я обнаружил Холод, но корень страданий вашей жены – слишком много Жара, – говорит доктор. – Ложились ли вы с женой в постель за месяц до или после родов?

– Ни разу! – возмущенно восклицает Маожэнь.

– Тогда она, должно быть, ела то, что производит тепло, – перец чили, жареную пищу. Они часто вызывают трудные роды, – добавляет Ван. – Вам повезло, что ребенок не погиб во время родов. Да, слишком много Жара. Я дам ей охлаждающие лекарства, чтобы укрепить ее инь, – объявляет он своим решительным голосом.

Я совершенно уверена, что доктор Ван ошибается в своем диагнозе, а значит, его лечение не сработает. Но я так слаба, а мой разум настолько затуманен, что не в силах понять, что делать, и не знаю, как за себя постоять, как это случается со многими женщинами после родов.

Я проваливаюсь во тьму.

Моего запястья касаются чьи‑то пальцы. Открыв глаза, я вижу бабушку Жу. За ее спиной стоят моя свекровь, госпожа Чжао, Тушь и Маковка. А еще девушка, которую я приняла за духа лисы, – Мэйлин. Я задаю очевидный вопрос:

– Я умираю?

Бабушка фыркает:

– Конечно нет! Но ты нездорова. – Она вопрошает с суровым видом: – Как ты могла допустить, чтобы все зашло так далеко? Ты же врач!

– Я очень беспокоилась о ней, – говорит госпожа Ко прежде, чем я успеваю ответить. – Я лично следила за тем, чтобы она принимала все препараты, которые прописал доктор Ван.

Бабушка игнорирует свекровь и обращается ко мне:

– Тебе нужен «Отвар из четырех ингредиентов», который поможет справиться с истощением Холода. Это лучший способ регулирования Крови и эмоций почти при всех женских расстройствах, начиная с сыпи и заканчивая послеродовыми болями. Корень дягиля, любисток, корневище белого пиона согреют тебя и побудят застоявшуюся Кровь покинуть тело, а новую Кровь появиться на свет, пополняя таким образом запасы ци.

Госпожа Чжао однажды говорила о круге добра, что защитит меня. И вот он создался! Маковка и Тушь по очереди стоят у двери, чтобы дать нам знать, когда кто‑то приближается. Бабушка и госпожа Чжао купают меня, кормят, водят к ночному горшку и помогают одеваться.

Бабушка мерит пульс не менее пяти раз в день. Госпожа Чжао развязывает бинты на моих ступнях и ухаживает за ними, поскольку я слишком слаба, чтобы самой выполнять эту несложную задачу. В эти минуты мне трудно не думать о маме.

Постепенно я набираюсь сил и через десять дней уже могу самостоятельно одеваться и ходить по комнате. Мне разрешили взять на руки Юэлань, и я надеюсь, что нить, которая связывала нас, когда она росла у меня в животе, удастся снова связать воедино. Мне больно каждый раз, когда я возвращаю малышку кормилице.

Я выздоравливаю, но бабушка, когда они с госпожой Чжао приходят в гости, предупреждает меня:

– Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что с твоей мамой. Ее преследовали печальные эмоции. Эта слабость позволила недоброй энергии укорениться в ее теле.

Мне приходится возразить:

– Тебя же там не было. Она умерла от инфекции на ногах.

– Я не лечила твою мать. Я знаю только то, что мне рассказали госпожа Чжао и Маковка. – Бабушка постучала пальцами по столу. – Дело в том, что Ветер нашел ход в твое тело и знает теперь, как легко в тебя проникнуть. Эта восприимчивость сделала тебя уязвимой для Шести пагубных влияний, особенно для Холода.

Она, конечно, права. Я заболела, едва только переехала сюда, а потом добавилась послеродовая лихорадка. Следует ожидать, что теперь Ветер будет искать меня. Эта мысль не дает мне покоя.

– Повезло, что Мэйлин позвала нас, – говорит бабушка. – Ты не узнала ее, и тогда она сразу пришла ко мне. Еще больше нам повезло, что ты как жемчужина в ладони своего дедушки. Он послал нас сюда, чтобы выяснить, что происходит. – После долгих раздумий она добавляет: – Хорошо, что мы успели.

Мне не нравится думать, что я была на пороге смерти, поэтому я спрашиваю:

– А госпожа Чэнь? Как она?

– Как это похоже на тебя – думать о других, – замечает госпожа Чжао.

– Повитуха Ши справилась со своими обязанностями, и все прошло нормально. И мать, и сын чувствуют себя хорошо, – говорит бабушка.

Сын… Я надеялась, что это всего лишь страшный сон.

– И… – продолжает бабушка, – доктор Ван решил впредь использовать в своих делах только Мэйлин. Люди теперь должны называть ее Молодой повитухой.

Новость неожиданная. Мне казалось, госпожа Ко сказала, что доктор Ван хочет привлекать и повитуху Ши, и ее дочь. Бабушка, должно быть, чувствует мое замешательство, потому что говорит:

– Ты была больна, поэтому, наверное, никто еще не рассказал тебе о повитухе Ши.

– С ней все в порядке? – спрашиваю я.

Бабушка отвечает невнятно:

– Эти врачи-мужчины – все истовые последователи Конфуция – постоянно талдычат о том, сколько женщин умирает при родах, но они не понимают, что это значит…

Я вижу, что она старается не расстраивать меня.

– Бабушка, пожалуйста, расскажи, что случилось.

– Сначала доктор Ван заявил, что повитуха Ши заставила женщину тужиться слишком рано, в результате чего ребенок умер, но я не раз наблюдала за тем, как она принимает роды, и ничего подобного не замечала. Доктор Ван присутствовал при появлении на свет еще одного ребенка с водянкой головы. Девочка умерла через два дня, что все сочли благословением. Тем не менее это еще одна смерть. Третий ребенок попытался появиться на свет с пуповиной на шее. Повитуха Ши рассказала, что сделала все возможное, чтобы размотать пуповину. В итоге… Неважно! Тебе не стоит об этом знать. Расстроишься. И не обсуждай случившееся с Мэйлин. – Бабушка вздыхает. – Младенцы и матери умирают постоянно, но один, два, три смертельных случая подряд? Это судьба, рок или несчастье? Я не могу сказать, но известно, что в случаях смерти матери, плода или их обоих всегда виноваты повитухи.

– Тогда зачем доктору Вану вообще нужны повитухи?

– Ты знаешь ответ. Такие врачи, как мы, не прикасаются к крови, и кто‑то должен подхватить ребенка. Даже твой дедушка с трудом принимает эти истины.

– А может, доктор Ван проявляет благосклонность, помогая Мэйлин?

– Не исключено.

Спустя мгновение я спрашиваю:

– А ты не можешь помочь повитухе Ши?

Бабушка складывает руки на коленях.

– Ты должна знать еще кое-что. Проведение вскрытия старой девы – еще одна черная метка на репутации повитухи. Доктор Ван счел ее слишком грязной, чтобы принимать роды в благородном доме, включая и этот.

– Но она и раньше осматривала трупы!

– Конечно, – признает бабушка. – Но новости о том, что здесь произошло, разлетелись, как рассыпавшееся зерно, которое крысы разнесли по всем уголкам Уси. На данный момент повитуха Ши лишилась доброго имени. Ни один муж не хочет рисковать жизнью будущего сына. Ни один врач не хочет, чтобы его упоминали в связи с несчастливыми исходами. Даже я.

– И все это с согласия доктора Вана?

– Да, с его согласия. – Бабушка смотрит вдаль. – Моя главная ответственность – здоровье и благополучие женщин в нашей семье. Если бы я сейчас позвала повитуху Ши к одной из твоих тетушек или двоюродных сестер и все кончилось бы плохо, как бы я смотрела в глаза дедушке?!

– Почему неудачи повитухи Ши не запятнали Мэйлин? – спрашиваю я. – Похоже, ни одна семья не рискнет нанимать ее.

– Согласна. Сплетни и подозрения – это искры, – отвечает она. – Но доктор Ван на каждом углу рассказывает, как чудесно Мэйлин справилась с трудностями при рождении Юэлань. Написанное на пяточке послание спасло вас обеих. Как удачно для Мэйлин, что ты научила ее писать самые распространенные иероглифы!

Я не знаю, как это понимать. Она хвалит Мэйлин за то, что та научилась читать и писать? Или ругает доктора Вана за его несостоятельность во время моих родов?

– Как ты догадываешься, мне он не нравится, но мы должны быть благодарны ему за то, что он дал Мэйлин работу. Я тоже буду нанимать Молодую повитуху. Ты должна порадоваться, ведь это значит, что Мэйлин частенько будет приходить сюда.

– Кто‑то идет, – шепчет Тушь от двери.

– Так скажи мне, Юньсянь, твой муж предпочитает курицу или утку? – бабушка быстро меняет тему.

Еще через неделю Маковка сообщает, что муж намерен зайти в гости. Это будет наша первая встреча после неловкой сцены с доктором Ваном. Я одеваюсь в шелковый халат с вышивкой и нижнюю юбку из тонкого шелка, которая волочится за спиной при ходьбе. Затем расчесываю волосы и закручиваю их в высокий пучок, украшенный золотыми и нефритовыми шпильками, прижимаю челку ко лбу, как перья баклана. Бабушка и остальные говорят мне комплименты по поводу того, как прекрасно я выгляжу, а потом уходят, чтобы оставить меня наедине с мужем. Я обнимаю Юэлань. Ей почти семь недель, и я благодарна кормилице за то, что дочка такая пухленькая. Входит Маожэнь и садится рядом. Он смотрит на нас влюбленными глазами, но когда начинает говорить, его слова сокрушают мой дух.

– Ты долго болела, – говорит он, – поэтому, возможно, не совсем понимаешь, сколько времени прошло. Через три дня я покину Благоуханную усладу, чтобы провести последние месяцы учебы в Нанкине перед экзаменами.

Я закрываю глаза, сдерживая слезы под веками.

– Я буду скучать по тебе, – шепчу я.

– Я тоже буду по тебе скучать. – Он подносит мою руку к губам и целует ладонь.

– Прости, что родила тебе дочь.

– Пожалуйста, не извиняйся. В следующий раз у нас будет сын.

Я должна быть уверенной и спокойной, как моя мать, ведь мой отец часто уезжал по работе, как бабушка, ведь мой дед долго служил в Нанкине, и как госпожа Ко, ведь ее свекор часто отправляется в деревню, чтобы проверить свои земли, посевы, фабрики и всех людей, которые работают на благо семьи Ян.

– Думаю, тебе понадобятся книги для учебы. Позволишь мне их купить?

Маожэнь улыбается.

– Отец уже приобрел все необходимое, но твое предложение говорит не только что ты хорошая и правильная жена, это еще и свидетельство, что мы действительно пара уточек-мандаринок.

– Плывем вместе бок о бок. До конца дней своих. – Для меня это больше не просто формальные слова. Это настоящие чувства.

– У меня есть и другие новости, – говорит Маожэнь. – Твой дедушка здесь.

Мое сердце екает.

– Он сейчас говорит с отцом, – продолжает Маожэнь. – Вместо того чтобы грустить о предстоящей разлуке, лучше порадуйся скорой встрече с дедушкой.

Маожэнь задерживается еще на несколько минут. Он не спеша пьет чай. Говорит, что наша малышка хорошенькая, и выражает сожаление по поводу моего недомогания.

– Мне больно, что мы не смогли снова быть вместе как муж и жена, но доктор Ван запретил, пока ты полностью не поправишься.

Затем он поднимается, сжимает мое плечо и уходит. Я осматриваю себя в зеркале, добавляю еще немного цвета на щеки и приглаживаю волосы, чтобы убедиться, что каждая прядь на месте. Через некоторое время входит бабушка. Она улыбается при виде меня.

– Значит, ты слышала!

– Можно мне его увидеть? – спрашиваю я с нетерпением.

– Он ждет тебя в Павильоне отшельника.

Прошло куда больше месяца после родов, но я впервые покидаю четвертый двор. Предвкушение и радость подстегивают меня, но не успеваю я отойти далеко, как ноги, не привыкшие к прогулкам за пределами комнаты, начинают дрожать.

Мои глаза увлажняются, когда я подхожу к дедушке. Он берет мое лицо с обеих сторон и вытирает мне слезы большими пальцами. Я могу сделать то же самое для него. Никогда прежде я не видела, чтобы мужчины так страдали от иньских эмоций.

– Я бы вернул тебя домой, будь на то моя воля, – говорит он наконец. – Но это невозможно. Жена следует за мужем. Но я принял меры, чтобы помочь тебе. Я поговорил с господином Яном.

Я пытаюсь представить, как это было. У свекра гораздо больше имущества и денег, чем у моего деда, который, в свою очередь, превосходит его, поскольку поднялся на много-много ступеней выше по чиновничьей лестнице. Меня также удивляет, что дед обошел в этом бабушку, которая должна была поговорить с моей свекровью как женщина с женщиной. Это, как ничто другое, доказывает, как сильно дедушка любит меня, несмотря на то что я замужем.

– Позволь мне объяснить, – продолжает он. – В подобных ситуациях родня девушки может прислать кучу денег или подарить еще му земли, чтобы обезопасить ее. Но у нашей семьи есть кое-что еще лучше – связи. Я напомнил твоему свекру, что мой отец, мой сын и я были представлены императору благодаря нашим успехам на императорских экзаменах.

Меня пробирает дрожь. Если господин Ян похож на жену, он не воспримет предположение, что он не так важен, как…

Дедушка смотрит на пруд. Под павильоном собрались карпы, они смотрят на нас, разинув умоляющие рты.

– Ты никогда не спрашивала меня о том, чем я занимался, когда работал в Управлении наказаний, – замечает дедушка после долгой паузы.

Мне бы такое и в голову не пришло, потому что весь мир знает, что это одна из самых влиятельных должностей в правительстве и одна из самых презираемых.

– Люди вроде меня при вынесении приговоров руководствуются Великим кодексом Мин, – объясняет он. – Мы решаем, какие пытки использовать, чтобы добиться правды; будет ли виновный в наказание нести военную службу; посадят ли его в колодки на площади и на какой срок; будет ли кто‑то сослан в далекую провинцию, или его страдания быстро закончатся обезглавливанием.

Я слушаю и чувствую его страдания.

– Мы с бабушкой учили тебя балансу жизни через инь и ян – темное и светлое, смерть и жизнь. Всё, что я делал, хотя и было необходимо для функционирования и процветания общества, происходило из тьмы…

– Поэтому ты стал врачом?

Он кивает.

– Практиковаться с бабушкой – это полная противоположность той деятельности. Медицина помогает людям быть в гармонии с космосом.

Снова повисает тишина. Я слышу щебетание птиц, журчание ручья, протекающего через сад, воду, каскадом падающую на грот, а из-за стены доносятся приглушенные звуки внешнего мира.

Глаза дедушки встретились с моими.

– Мы не знаем, насколько хорошо твой муж справится с экзаменами первого уровня, а потом ему придется учиться еще много лет, прежде чем он будет достаточно подготовлен, чтобы рискнуть сдать экзамены и стать цзиньши, как твой отец и я. Не все награды приходят по заслугам, Юньсянь. Некоторым помогают наследственные титулы. Некоторые продвигаются благодаря связям. Я сказал господину Яну, что помогу его сыну…

– Маожэнь справится сам!

– Многие люди стремятся к высоким целям, но лишь немногие достигают их, – констатирует дедушка. – Не каждый человек достаточно талантлив, чтобы носить шапочку и отличительную нашивку, сообщающие каждому встречному о его способностях. Не каждый человек – даже если он сдаст императорские экзамены – сможет увековечить себя, оставив след в истории нашей цивилизации. Твой муж – достойный человек, но вряд ли он Дракон по духу. Его отец готов пойти на некоторые уступки сейчас, чтобы гарантировать будущее сыну.

От этих слов в мой желудок словно гулко падает мешок с камнями. Если Маожэнь такой никчемный, почему отец согласился сватать меня за него? И почему дедушка и бабушка согласились на это? Но не мне задавать подобные вопросы.

– Ну-у-у-у… – Дед растягивает слог. – Я никогда не любил повитух и им подобных, как ты знаешь, но я не могу позволить тебе остаться без компаньонки. Мэйлин, которую нанял доктор Ван, будет приходить к тебе каждый день, пока ты полностью не поправишься. После этого я предложил ей периодически осматривать тебя, чтобы она могла докладывать бабушке и мне. Кроме того, раз в месяц я буду посылать паланкин, чтобы доставлять тебя в Особняк Золотого света. Я сказал господину Яну, что тебе должны позволить продолжать обучение с бабушкой. И последнее: мне обещали, что женщины во внутренних покоях будут к тебе добрее.

– Дедушка, спасибо!

Простого «спасибо!» явно мало, учитывая подарки, которые он мне преподнес, но дедушка отмахивается, словно это и правда пустяки. Мы проводим вместе еще некоторое время, потягивая чай и наблюдая за золотыми и серебристыми карпами, которые плавают в тени. Наконец он поднимается.

– Если тебе не гарантируют то, о чем я договорился, скажи Мэйлин. Если они не впустят ее… – Его черты смягчаются. Я пытаюсь совладать со своими эмоциями. – Если не впустят ее, отправь большеногую служанку, которой ты можешь доверять, ко мне. – Из кармана он достает несколько серебряных монет, кладет их мне на ладонь и сжимает мои пальцы. – Заплати, сколько она попросит.

Как и было обещано, сначала Мэйлин приходит ко мне каждый день, принося рецепты от моей бабушки, а когда я полностью восстанавливаюсь, навещает меня раз в месяц, но иногда нам удается поговорить, когда она появляется в усадьбе по делу. Сегодня мы сидим в Павильоне отшельника, где можем поговорить наедине. Чем больше времени я провожу в саду, тем больше открываю для себя нового: как свет отражается в водоемах, как бабочки порхают над цветами. Я слушаю трели птиц, которые поют о своих путешествиях, и непрекращающийся стрекот цикад. Все это успокаивающе действует на мою девочку, убаюкивая ее, и она засыпает у меня на руках, что только усиливает умиротворяющую атмосферу.

Мэйлин приносит письма от бабушки, дедушки, брата, госпожи Хуан и госпожи Чжао. Я тоже написала свои, но подруга не хочет их передавать. Теперь, когда я снова почти стала прежней собой, у меня хватает смелости спросить:

– Ты все еще обижена, что я не написала тебе? Я же говорила, что госпожа Ко забирала мои письма.

Она переводит взгляд в дальний угол сада.

– Не переживай о былом.

– Но что‑то все равно беспокоит тебя.

Я жду, когда она заговорит. Этого не происходит, и я спрашиваю:

– Разве ты не рада, что мы проводим время вместе? – Я слегка улыбаюсь: – Сейчас мы видимся чаще, чем в юности.

– Но это не то же самое.

– Мы не устраиваем соревнования листочков, если ты об этом. Но мы все еще можем довериться друг другу.

– Можем, – говорит она, но я не слышу в ее голосе радости.

– Мэйлин?

– Этот год изменил нас обеих. Ты стала прекрасной благородной госпожой, а я по-прежнему всего лишь повитуха. Это все равно что просить свинью и тигра ужиться вместе.

– Я так не считаю. Мы обе родились в год Металлической Змеи, – напоминаю я.

– Мы разные.

– Да, бабушка и твоя мама однажды обсуждали различия, но они согласились, что в самых важных вещах мы одинаковы…

– В самых важных вещах, – повторяет она. – Теперь ты богата.

– А ты по-прежнему можешь ездить, куда хочешь и когда хочешь.

– Ты приехала сюда со всем, что когда‑то принадлежало твоей матери, – ее золотом и нефритом, – продолжает она. – Пусть твоим приданым распоряжаются мать и свекор, но эти вещи принадлежат тебе. – Она жестом показывает на окружающее нас великолепие. – Но погода и человеческая жизнь непредсказуемы. Некоторые семьи поднимаются вверх. Некоторые семьи приходят в упадок. Может наступить момент, когда твое имущество пойдет на спасение от бедности этих людей.

Я замечаю, как она говорит «этих людей», а не «твою семью».

– То, что ты говоришь, нечестно и неправильно. Сначала сообщаешь, что я не такая, как все, потому что семья моего мужа богата. Затем добавляешь, что я всегда отличалась, потому что у меня хорошее приданое. А в конце намекаешь, что семья Ян может потерять свое положение и состояние. Я не понимаю…

– Да, не понимаешь, – отвечает она, ее голос дрожит от волнения. – Я прихожу к тебе с самого рождения дочери, и ни разу ты не спросила о моей матери. Или о моем муже. Неужели тебе не интересно? Где я живу? В отдельном доме или в комнатах над чайной лавкой мужа? Как, по-твоему, выживает моя мать, если никто не берет ее на работу?

– О, Мэйлин. Я была эгоисткой…

Она грустно улыбается.

– Ты не слышишь меня даже сейчас. Дело не в твоих эмоциях. Я работающая женщина. Мне всегда приходилось выживать самой. Я знаю, сколько стоит еда, дрова, ткань, жилье…

Я поднимаю руку, чтобы остановить это перечисление.

– Что случилось и чем я могу помочь?

Она закрывает лицо руками и плачет, а потом начинает рассказывать мне о своей жизни. Ее муж с трудом удерживает лавку на плаву. Они действительно живут в комнатах прямо над ней. Ее мама, которую больше не нанимают в богатые семьи, переехала к ним.

– Кайлу добрый, и мы нравимся друг другу, – признается Мэйлин, – но жить втроем в двух комнатах – это не то же самое, что в таком громадном особняке. Я мечтаю о ребенке, но его трудно завести, когда мать никогда не бывает дальше чем на расстоянии пары шагов.

У меня нет ни знаний, ни опыта, чтобы представить, каково ей.

– Все эти годы я считала, что тебе повезло, – говорю я. – Когда я думаю о том, что ты видела…

– Кстати, о том, что я видела, – повторяет она. – Юньсянь, ты не поверишь, что я видела, даже если я тебе расскажу. Дети-сироты, попрошайничающие на углах… Женщины с десятком малышей на руках – и у них нет ни одного слуги! Вскрытие трупов.

Страдание искажает ее прекрасное лицо, и я, возможно, в десятитысячный раз вспоминаю о природе инь и ян и о том, как они вплетены в ткань каждого аспекта нашей жизни – от интимных подробностей, касающихся двух женщин, до того, как они влияют на космос. Когда один человек идет вверх, другой может все потерять. Когда один человек счастлив, другой впадает в отчаяние. Мы с Мэйлин взрослеем и меняемся, но дружба делает нас частью единого целого. Я считаю своим долгом помочь Мэйлин выбраться из пропасти, как она помогла мне подняться со смертного одра. Иначе как я могу называться ее подругой!

Часть третья

Дни риса и соли

С третьего по пятый год правления императора Хунчжи (1490–1492)

Жена – это земля

Дни риса и соли, пожалуй, не самый длинный период в жизни женщины, но самый важный и самый тяжелый. Для жены и матери один день может показаться годом. Я начинаю это утро с того, что записываю в блокнот очередную историю болезни.

Пятнадцатилетняя служанка страдала от золотухи, на ее шее было более тридцати язв и шишек, покрасневших и покрытых корками. От тяжелой работы, особенно летом, шишки разрастались, и у нее начался жар и озноб. Я обнаружила недостаточность Легких и Почек, усугубленную летней жарой и тяжелым трудом. Я сделала прижигание полынью на локтях и в семи других точках. Шишки загноились, но потом исчезли, рецидивов не было.

Я перечислила все восемь точек для прижигания, но не упомянула ни имени девушки, ни того, что она живет в Благоуханной усладе. Я всегда храню эти сведения в тайне. Я откладываю кисть и убираю записи. Перед выходом я кладу в карман маленький шарик чая, завернутый в рисовую бумагу. Мэйлин принесла его мне из чайного магазина своего мужа, когда приезжала в последний раз.

Через несколько минут я стучусь в дверь свекрови и вхожу. Госпожа Ко еще спит, но ее служанка, Пташка, уже поднялась, оделась, подложила дров в жаровню и поставила греться горшок с водой.

– Доброе утро, госпожа Тань, – шепчет Пташка.

– Доброе утро, – отвечаю я. – Хорошо ли спала госпожа Ко?

– Как обычно, – смущенно бормочет Пташка, косясь на пустой чайник [41] из-под рисового вина.

Это объясняет кислый запах, повисший в воздухе, такой же мой муж приносит с собой домой после ночных посиделок с друзьями. Ну, когда он здесь, в Уси.

– Какой чай ты принесла сегодня? – сонно спрашивает госпожа Ко, принимая сидячее положение. Я наблюдаю, как она берет чашку с прикроватной тумбочки и сплевывает в нее. За последний год у нее появился кашель. Это не та костная болезнь, что развивается медленно: человек кашляет, теряет вес и силы, пока не начинает отхаркивать кровь. Такие случаи, если их не лечить, заканчиваются ужасно: изо рта несчастного хлещет кровь, и он умирает. С госпожой Ко дело обстоит совсем иначе. В течение дня она то и дело прочищает горло – кхек, кхек! – и сплевывает слюну в чашку, которую постоянно держит рядом.

Доктор Ван прописал ей лекарства, но, похоже, толку нет. У меня есть подозрения, что именно может вызывать такое расстройство, но свекровь ни за что не позволит мне лечить ее.

– Ты собираешься ответить на мой вопрос? – спрашивает госпожа Ко.

Я достаю из кармана шарик и осторожно разворачиваю. Внутри маленький, идеальной формы высушенный цитрус, называемый мандарином. Госпожа Ко с интересом смотрит на него. Я прошу служанку принести на подносе большой чайник, наполненный горячей водой, изящный фарфоровый чайничек и чашку.

– Далеко отсюда, в маленькой деревушке в провинции Гуандун, крестьяне выращивают такие мандарины, других таких нет во всем Китае, – объясняю я. – Они делают небольшой надрез в верхней части, как вы удаляете плодоножку у тыквы или дыни. Затем, не повреждая кожуру, выскребают фрукт изнутри, сушат кожуру до тех пор, пока она не затвердеет, набивают внутреннюю часть чаем, возвращают верхушку обратно, а затем дают всему этому еще немного подсохнуть, пока готовый шарик не станет выглядеть безупречным.

– Словно его только что сорвали с ветки.

Я соглашаюсь, довольная тем, что свекровь оценила мой чай. Госпожа Ко смотрит, как я давлю плод в ладони, чтобы показать листья. Я высыпаю все в фарфоровый горшочек, заливаю листья и кожуру горячей водой, даю им настояться несколько секунд, наливаю ароматную жидкость в чашку и предлагаю свекрови. Госпожа Ко делает глоток и говорит:

– Я чувствую вкус цитрусовых цветов в день, когда они раскрылись навстречу солнцу. – Ее удовольствие длится мгновение, а затем она смотрит на меня с недоверием. – Это ведь не лекарство?

– Конечно, нет. Я надеялась, что вам понравится вкус.

Госпожа Ко делает еще несколько глотков, а потом снова откашливается, тянется за плевательницей и властным кивком выпроваживает меня. Я кланяюсь и возвращаюсь к себе. За письменным столом у меня есть две полки, где я храню небольшой набор трав, которые должны быть у любой женщины, решившейся лечить домашних. Я отбираю несколько ингредиентов, выхожу на улицу и иду по галерее. У меня есть еще одно важное дело.

Я живу в Благоуханной усладе уже четырнадцать лет, и за это время предки не переставали даровать семье Ян процветание и здоровье. Как часто замечает госпожа Ко, «предки обеспечивают нас, но единственный способ осчастливить их самих – делать подношения, а единственный человек, который может выполнять ритуал, – старший сын».

В настоящее время господин Ян исполняет роль главы семьи. Когда он умрет, эта обязанность перейдет ко Второму дядюшке, а затем к моему мужу – по прямой линии наследования. Моя обязанность как жены Маожэня – подарить ему сына, который будет выполнять эти обязанности после его смерти. А лучше несколько сыновей. Но первого важного сына я просто обязана родить, иначе кто станет нести бремя защиты семьи и обеспечит ее будущее для последующих поколений? Мне исполнилось двадцать девять лет, на год больше, чем матери, когда она умерла. Я обрела грацию, которую придают женщине ножки-лотосы. Я родила трех девочек, и это ужасное разочарование. Увы, я не произвела на свет наследника и не беременела ни разу за последние шесть лет. Это не осталось незамеченным моей свекровью. Сколько раз я слышала: «Если бы ты была такой умной, какой себя мнишь, ты бы снова носила под сердцем!» Только трудно завести ребенка, когда один из супругов занят не семьей, а чем‑то другим. Вскоре после рождения Юэлань Маожэнь сдал первый уровень императорских экзаменов и стал «уездным ученым». Через три года ему покорились провинциальные испытания, и теперь он цзюйжэнь.

Хотя Маожэнь готовится к третьему уровню экзаменов, чтобы достичь уровня цзиньши, я подозреваю, что он их провалит. Однако дедушка выполнил свое обещание и нашел мужу место в Управлении наказаний в Нанкине. Это несколько дней пути, поэтому Маожэнь редко бывает дома. Когда он здесь, мы изо всех сил стараемся зачать сына, но пока нам не везет.

Я захожу в комнату, которую делят мои дочери. Две старшие девочки уже встали и оделись. Младшая, Айлань, лежит в постели и слабеньким голоском зовет меня:

– Мамочка!

Даже из другого конца комнаты я вижу, что на ее щеках блестят слезы.

– Вставай, – говорю я. – Ты знаешь, что мы должны сделать сегодня!

– Мы моем ноги и перебинтовываем их раз в четыре дня, – хнычет она.

Юэлань прикусывает внутреннюю сторону щеки. Чуньлань отворачивается, берет расческу и, стоя к нам спиной, проводит ею по коже головы до кончиков черных волос.

– Девочки, вы должны помогать. Только так вы научитесь.

С неохотой старшие девочки подходят к кровати. Юэлань тринадцать. Ее помолвка уже состоялась, и этот брак будет выгоден обеим семьям. Она останется со мной еще два года. Чуньлань, чье имя означает «весенняя орхидея», исполнилось десять. Она многое унаследовала от отца. Ее лицо круглое и бледное. У нее милый нрав, но я стараюсь не давать ей лениться. Ее брак также дело решенное.

– Вижу, Маковка собрала все, что нам сегодня понадобится, – говорю я, демонстрируя спокойствие, хотя волнуюсь из-за того, что предстоит сделать. Я хотела бы объяснить девочкам, что, хотя и горжусь результатом их бинтования ног, само действо я презираю. Кто захочет причинять страдания своему ребенку? Мы говорим, что хотим иметь сыновей, чтобы продолжить род, но иногда я задаюсь вопросом, может, все дело в том, что лучше иметь сына, чем мучить дочь.

Я утешаю Айлань перед тем, как приступить.

– Тебе больно, но помни, что бинтование ног учит тебя переносить физические страдания и готовит к болезненным родам. – Я поглаживаю дочь по щеке. – Ты готова?

Она торжественно кивает. Айлань, Любовной Орхидее, в этом году исполнилось пять. Она хрупкая и уязвимая, и я беспокоюсь о ней. И она единственная из девочек, кто не получил помощи мастера по прививанию оспы. В последний раз, когда он приезжал в город, Айлань заболела, поэтому не смогла пройти процедуру. Я говорю себе, что не стоит волноваться, ведь за то время, что я живу здесь, у нас не было ни одного случая оспы. Точно так же у нас не было смертей в результате бинтования ног, а ведь обычно одна из десяти девушек умирает в течение двух лет, необходимых для завершения процесса. Я не позволю Айлань стать той самой «одной из…».

Я поворачиваюсь к столу, на котором разложены необходимые вещи: ножницы, иголка, нитки, два рулона чистой ткани для бинтования, два керамических горшка и глиняная банка. На полке за столом в ряд стоят туфельки – я вышивала их самолично – и ждут, когда их примерит Айлань. Я достаю кувшин, наливаю в чашку немного тонизирующего средства, которое бабушка научила меня заваривать, и подношу ее к губам дочери.

– Сделай несколько глотков. Как я уже говорила, это избавит тебя от боли.

Лекарство действует быстро, но еще до того, как глаза Айлань начинают тускнеть, я велю Юэлань и Чуньлань разматывать бинты на ногах сестренки.

– Молодцы, очень нежно, – хвалю я их, пока длинные полосы ткани падают на пол. К тому времени, как девочки заканчивают, лекарство уже полностью подействовало. Ступни Айлань покраснели, покрылись синяками и опухли, но не настолько, чтобы я не могла заметить, что они приобретают нужную форму. Большой палец остается в естественном положении, а четыре других уже подвернуты под стопу. Свод все еще находится в процессе деформации. Пройдет немало времени, прежде чем пальцы достигнут пятки.

– Какой размер нам нужен? – спрашиваю я.

Юэлань отвечает:

– С большой палец мамы. – И подбадривает младшую сестру: – Твои ноги будут цвести, как золотые лотосы.

– Так мама показывает свою любовь к нам, – добавляет Чуньлань.

Я ставлю ступни Айлань в таз, чтобы они отмокали в теплой воде, смешанной с корнем шелковицы, белым бальзамом, танином и ладаном. Вытереть их насухо я поручаю девочкам.

– Вы должны залезть в каждую трещинку и щель, – наставляю я. – Проверьте ногти на ногах и убедитесь, что они достаточно короткие, чтобы не повредить кожу.

Когда они заканчивают, я массирую ноги Айлань. Никакие снадобья не могут полностью избавить дочь от болевых ощущений, когда я изо всех сил надавливаю большими пальцами между косточками, растягивая сухожилия и мышцы.

– Скоро все закончится, – успокаивает Юэлань всхлипывающую сестру.

– Я обещаю принести тебе сливу, – воркует Чуньлань, – если ты сможешь еще немного потерпеть.

От доброты старших девочек у меня щемит сердце. Когда‑нибудь они станут хорошими матерями.

Закончив со сводом стопы Айлань, я натираю ее кожу квасцами, чтобы сохранить ту сухой и предотвратить отек. Затем я делаю порошок из измельченных трав, чтобы размягчить кости, уменьшить боль и предотвратить инфекцию. И наконец, я достаю пакетик с особым средством и протягиваю его Айлань.

– Сегодня я принесла тебе нечто особенное. Я использую его для собственных ног, и, думаю, тебе понравится. – Я высыпаю порошок на рулон подготовленной ткани, и вокруг распространяется приятный аромат гвоздики, корицы и цветов. Затем начинается бинтование.

Обычно я предпочитаю использовать влажную ткань, потому что при высыхании она утягивается, но не сегодня. Айлань заслужила небольшую отсрочку. Я обматываю один конец поверх ступни, натягиваю, чтобы четыре маленьких пальчика как можно плотнее прилегали к пятке. Айлань хнычет. Бинт огибает пятку, пересекает верхнюю часть стопы и проходит под сводом, одновременно фиксируя большой палец и создавая, насколько это возможно, заостренную форму. Я продолжаю бинтовать, пока не использую все три метра. Вдруг Айлань сама прижимает указательный палец к бинту, удерживая ткань на месте, пока я вдеваю нитку в иголку. Я делаю маленькие стежки и завязываю каждый узлом, чтобы Айлань не смогла распустить их в течение следующих четырех дней.

– Мы закончили, – говорю я. – Сегодня ты наденешь новую пару хорошеньких туфелек.

Я посыпаю внутреннюю поверхность туфель специальным порошком и обуваю младшую дочь. Я особенно усердно работала над этой парой. Туфли сшиты из темно-синего шелка, а вышивка навеяна пейзажем, что я наблюдала из Павильона отшельника. Утенок плывет по боку туфельки к водному растению, которое цветет на носке. По верху скользят карпы. Три бабочки танцуют на задней части каблука. Айлань не может сдержать улыбку при виде такой красоты.

Я вытираю ее мокрое лицо носовым платком.

– Ты храбрая, – говорю я ей. – Мы еще не видим окончательного результата, но я уверена, мы уже достигли многого. Я обязательно сделаю дополнительные подношения Целомудренной тетушке за заботу о нас из Загробного мира.

Я поворачиваюсь к двум старшим дочерям. У них глаза на мокром месте. Я сочувствую им. И в душе переживаю за Айлань – не меньше, чем за каждую из своих дочерей в тяжелые месяцы бинтования ног.

– Давайте немного побудем здесь вместе, а потом пойдем во внутренние покои, – предлагаю я.

Юэлань выпрямляет спину и складывает руки на коленях.

– Бабушка Ко хотела проверить нас сегодня по «Канону дочерней почтительности».

Я сохраняю спокойное, как поверхность пруда в безветренную ночь, выражение лица, но в животе у меня бурлит от волнения. Я их мать. Я учу их по классическим канонам, как учила меня Досточтимая госпожа. Я, как и Юэлань, выпрямляю спину и мягко кладу руки на колени.

– Девочки, вам повезло, что бабушка проявляет к вам такую любовь, но давайте останемся здесь на некоторое время, как я и предлагала. Ты сможешь отточить свои знания, пока твоя младшая сестра приходит в себя.

Юэлань взвешивает сказанное. Мысли на ее лице читаются так же ясно, как если бы она озвучила их: слушаться маму или бабушку? У Юэлань еще не было первых лунных вод, и ей еще два года до отъезда в дом мужа, но прозрачность ее эмоций вызывает у меня тревогу.

Чуньлань принимает решение за всех нас, начиная декламировать:

– Муж – это Небеса для жены. Жена – это земля. Муж – солнце, поэтому он постоянен, как это яркое светило. Жена – луна, то растущая, то убывающая, сильная, но неизбежно слабая.

Юэлань подхватывает:

– Небо все чтут, оно нависает над всеми нами, землю же считают грязной и попирают!

Ни одна из моих дочерей не проявила интереса к медицине, научившись только азам, например, как лечить ребенка от ушной боли или расстройства желудка. Это разочаровало меня, но, возможно, вполне объяснимо. Меня вдохновила бабушка Жу. Хотя я учила своих дочерей тому, что им нужно знать, чтобы стать правильными женами и счастливыми матерями, влияние бабушки Ко, главной на женской половине, слишком сильно.

После того как мы проводим час в покое, появляется Маковка и кивает мне.

– Хотелось бы остаться вместе до вечерней трапезы, – говорю я девочкам, – но в этот день я навещаю свою бабушку, а ваша, несомненно, ждет вашего появления.

Я кладу руку на одно из коленей Айлань.

– Сегодня тебе нужно погулять, – напоминаю я ей. – Это будет трудно, но сестры помогут.

Айлань поджимает губы. Она должна повиноваться.

Я обращаюсь к Юэлань и Чуньлань:

– Будьте внимательны во время занятий с бабушкой Ко, но не забывайте находить время, чтобы Айлань вставала и разминалась. – Я поднимаю руку, пресекая любые попытки возразить. – Да, ей будет больно. Да, она будет плакать. Но вы любящие сестры и сделаете Айлань подарок на всю оставшуюся жизнь. – После паузы я добавляю: – После обеда отведите ее во двор. Ей это нравится.

Когда я подхожу к главным воротам, только‑только начинает всходить солнце. Стражник поднимает засов, я переступаю порог и иду к паланкину, где меня ждут носильщики. Моя жизнь по-прежнему ограничивается четырьмя стенами Благоуханной услады. Мне еще не доводилось бывать на рынке, не говоря уже о гонках лодок-драконов. Причина, по которой моя бабушка не разрешала обитательницам Особняка Золотого света посещать праздник, была связана с ее положением врача. Она считала, что ее работа и так раздвигает границы дозволенного для женщины.

У госпожи Ко другая причина.

– Отпустите наложниц, – говорит она каждый год. – Сегодня вечером, когда мужья вернутся домой, воспользуйтесь всем, что они чувствовали в течение дня, чтобы объединить Сущность и Эссенцию. Еще один сын – лучшая награда за то, что вы остаетесь дома.

Поэтому для меня каждый выход за ворота – уникальная возможность. В это время года, когда стоит хорошая погода, окна паланкина закрыты только марлей, что позволяет мне видеть город. Сегодня на улицах тихо.

Добравшись до Особняка Золотого света, я сразу отправляюсь в аптеку, где за столом меня ждут бабушка и дедушка.

– Юньсянь, добро пожаловать! – восклицает дедушка.

Недавно ему исполнилось восемьдесят. Его волосы и борода поредели и полностью поседели. Он приглашает меня сесть, а бабушка наливает чай. Я интересуюсь их здоровьем, на что дедушка отвечает:

– Мы оба здоровы.

Он с шумом делает глоток чая из своей чашки и благодарно улыбается.

– Расскажи нам, чему ты научилась за эту неделю.

– Я читала древние трактаты по медицине и тексты, описывающие различные истории болезней, – отвечаю я.

– Какие именно? – спрашивает бабушка.

Ей в этом году исполнится семьдесят шесть. Ее волосы седеют медленнее, чем у дедушки, но и в них пробиваются серебряные пряди.

– Что можешь рассказать?

Затем начинается час наставлений и обсуждений, помимо прочего мы разбираем истории болезней тех пациенток, которых я лечила в этом месяце в особняке Янов: наложница, которая жаловалась на постоянные кровотечения из носа и головные боли – заболевания хоть и легкие, но опасные для женщины, вынужденной полагаться на красоту и здоровье, чтобы защитить свое положение; одна из старых тетушек попросила что‑нибудь для облегчения боли в бедре; глазная инфекция, которая грозила всем детям во внутренних покоях, но мне удалось пресечь распространение заразы после трех случаев.

По истечении часа дедушка удаляется.

– Дай-ка я пощупаю твой пульс, – говорит бабушка. Она протягивает правую руку, берет мое запястье и отыскивает кончиками пальцев поверхностный пульс.

– В этом нет необходимости, – мягко говорю я, пытаясь высвободиться.

Она не отпускает.

– Я продолжаю беспокоиться о тебе.

– Бабушка, быть матерью очень утомительно.

– У тебя внушительная история болезней. Ты слегла, когда только приехала сюда, а потом еще раз, когда перебралась в дом мужа. – Она делает паузу. – Чуть не умерла после рождения Юэлань. Слабость, вызванная чем‑то подобным, никогда не проходит полностью.

– Вторая и третья беременности и роды прошли без осложнений, – говорю я.

– Потому что о тебе заботились мы с Мэйлин, – замечает бабушка, чуть сильнее надавливая на мое запястье, чтобы добраться до второго уровня пульса. – У некоторых женщин наблюдается слабость Печени, которая при застое может привести к дисгармонии ци, проявляющейся в виде ломоты, болей, неудовлетворенности и плохого настроения. Другие рождаются со слабостью в Почках, что порой вызывает апатию или неспособность делать определенные вещи, им хочется проводить весь день в постели, желательно в темноте…

– Бабушка…

– Ты всегда должна быть осторожна, потому что, будучи Змеей, ты склонна к такого рода дисбалансам… – Ее пальцы ищут глубинный пульс. – Змеи легко перенапрягаются. Они восприимчивы к болезням ума. У Змей плохой аппетит…

– Я ем…

– Но достаточно ли ты ешь? – Бабушка не ждет моего ответа. – Змеи красивы внешне, но души у них хрупкие. – Она делает паузу. – Нельзя допустить, чтобы то, что случилось после рождения Юэлань, повторилось.

Я улыбаюсь, стараясь успокоить ее.

– Так о чем сегодня рассказал мой пульс? Был ли он плавным, гладким, скачкообразным, рассеянным, скрытым…

– Ты собираешься перечислить двадцать восемь типов пульса?

Бабушка наконец‑то отпустила мое запястье.

– Если ты захочешь…

– Тебе достаточно знать, что я обеспокоена. – С этими словами она меняет тему: – Твой брат здоров. Жена Ифэна снова беременна. Четыре сына за шесть лет… Дом ходит ходуном от их проказ.

– Род Тань продолжится, – говорю я.

– Верно, хотя жаль, что старшая жена твоего отца не подарила ему детей.

– Он постоянно путешествует. – Не знаю, почему я пытаюсь оправдаться за отца, которого не видела с тех пор, как он добился успеха на императорских экзаменах.

– Это ничего не меняет! – цедит бабушка. – Досточтимая госпожа путешествует вместе с ним.

Да, опыт этой женщины отличается от моего.

– Должно быть, отец очень тепло к ней относится, раз не желает расставаться.

Бабушка фыркает. Как бы я ее ни любила, она – свекровь. Она никогда не будет довольна невесткой.

– Расскажи мне больше об Ифэне, – говорю я. – Как продвигается его учеба?

– Он надеется сдать экзамены следующего уровня через два года. У него все получится!

Я расспрашиваю о трех наложницах дедушки – со всеми Яшмами все в порядке, и о госпоже Чжао, которую отец оставил в семье, чтобы не расстраивать Ифэна, – с ней тоже все хорошо. Тушь приносит две миски лапши с бульоном и еще горячей воды для чая. После обеда бабушка проверяет меня на знание свойств трав и других ингредиентов. Она придумывает симптомы и спрашивает, какой курс лечения я бы выбрала.

– У женщины учащенный пульс…

– Признак Жара…

– Она также испытывает одышку. У нее красный цвет лица и отекает тело. Она не хочет есть, а ее язык бледный и влажный, но опухший. Несмотря на то что на ней надета ватная куртка, она не перестает дрожать. Ничего из этого не говорит о Жаре.

– В данном случае учащенный пульс, который обычно говорит о расстройстве от Жара, является проявлением крайней слабости. Пациентка страдает от дисгармонии Холода и Инь.

– Хорошо, – говорит бабушка. Далее она говорит про три разных вида кашля. – О чем говорит звук яростного кашля, возникающего без предупреждения?

– Это признак Избыточности.

– Хриплый кашель, вызывающий в памяти пески пустыни?

– Жар. Может быть, Сухость.

– А слабый кашель с влажными хрипами?

– Недостаток!

И так далее. Я напрягаю память в поисках ответов, понимая, что в китайской медицине есть множество способов постановки диагноза и лечения. Спустя два часа внутри черепа словно скопилась густая рисовая каша.

– С каждым годом твои знания все богаче, ты все лучше и лучше разбираешься.

Бабушка хвалит меня, давая понять, что урок окончен.

– Но приобрету ли я когда‑нибудь достаточно знаний? Смогу ли когда‑нибудь стать таким искусным врачевателем, как ты?

– Никогда и ни за что! – Она хохочет. – Я все еще учусь! Подозреваю, что буду учиться и на смертном одре.

Я даже думать о таком не хочу.

– Когда ты в последний раз читала Лао-цзы [42]? – спрашивает она.

– Не помню.

– Перечитай перед тем, как приехать в следующем месяце. Готовься рассказать о его идеях касательно дисгармонии и гармонии. – Она начинает декламировать: – Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга…

– Длинное и короткое взаимно оформляются, высокое и низкое друг к другу склоняются… – продолжаю я.

– В жизни и в медицине мы всегда возвращаемся к гармонии и дисгармонии. – Бабушкины глаза сияют, когда она добавляет: – Инь и ян всегда находятся в движении, дополняя и изменяя друг друга!

Уже поздний вечер, а мне предстоит заехать еще в одно место. Бабушка пытается уговорить меня задержаться.

– Пойдем со мной во внутренние покои. Все будут рады тебя видеть, особенно госпожа Чжао.

Я улыбаюсь.

– Я бы тоже хотела с ней повидаться, но меня ждет Мэйлин. Пожалуйста, передай госпоже Чжао мои наилучшие пожелания и скажи, что мы увидимся в следующий раз.

Тушь, поджидавшая за дверью, провожает меня до главных ворот. Носильщики должны были бы отнести меня по тихим переулкам обратно в Благоуханную усладу, но они топают по улицам, где плотным потоком движутся телеги, повозки, лошади, мулы и верблюды, к центру Уси.

Когда мы пересекаем главную площадь, я осторожно приподнимаю занавеску и вижу четырех осужденных преступников с закованными в колодки лодыжками и запястьями. Я мельком замечаю еще одного человека, проходящего через площадь с колодкой на шее. Изготовленная из дерева конструкция такая широкая, что осужденный не может поесть, и она настолько тяжела, что он с трудом удерживается в вертикальном положении. Я задергиваю занавеску.

Паланкин с силой ударяется о землю. Я плачу носильщикам за их труд и за молчание, и они хранят в тайне мои визиты к Мэйлин. Я прикрываю лицо рукавом, чтобы скрыть его и не чувствовать запахов, и торопливо семеню к чайной лавке Кайлу, которая выглядит даже лучше, чем в прошлый мой визит. На витрине слева выложены пирожные. Самые дорогие красуются на полке, каждое на отдельной подставке, обращенной наружу, чтобы покупатели рассмотрели ксилографические изображения на обертках из рисовой бумаги. Кайлу, муж Мэйлин, стоит за прилавком в ожидании покупателей. Я киваю ему, а затем поднимаюсь по ступенькам в жилые комнаты на втором этаже и вижу мою подругу, она, склонившись над тазиком, стирает белье.

– Мэйлин!

Она поворачивается ко мне, вытирая лоб тыльной стороной руки.

– Я не знала, в котором часу ты придешь. Уже почти отчаялась.

– Бабушка сегодня много чего захотела со мной обсудить.

– Садись. – Мэйлин кивает, как делала это с детства. – Ты поела? Хочешь чаю?

Не обращая внимания на мои вежливые отказы – я не хочу ни есть, ни пить, – она приносит тарелку с закусками и ставит греться воду. На ней кофта до середины бедра, с плетеными застежками у шеи, на груди и под мышкой. Ее штаны спускаются чуть ниже колен, обнажая икры, загорелые и крепкие. Волосы закрывает шарф, завязанный сзади на шее. Все это сшито из обычного хлопка, окрашенного в темно-синий цвет. Одежда чистая, нигде даже ниточки не торчит. Она одета, как и положено женщине, которая зарабатывает себе на жизнь, но при этом умудряется выглядеть элегантно. Печальное выражение лица делает ее красоту еще более прозрачной и чистой. Подозреваю, что с тех пор, как я видела Мэйлин в последний раз, к ней снова приходили лунные воды. А значит, минул очередной месяц, когда они не смогли зачать ребенка.

Мы сидим вместе и наслаждаемся едой и чаем, которые приготовила моя подруга. Через открытое окно слышен шум улицы.

– Чай очень вкусный, – говорю я, пригубив ароматную жидкость.

– Все любят жасминовый чай, – отвечает она, – но в большинстве случаев его делают из обычных чайных листьев, опрыскивая их жасминовым маслом. Мой муж раздобыл настоящий жасминовый чай. – Она делает глоток, задерживает жидкость во рту, наслаждаясь вкусом, а затем глотает так деликатно, что я практически вижу, как чай стекает по ее горлу. – Крестьянин раскладывает чайные листья, а сверху – тысячи и тысячи нераскрывшихся цветков жасмина, – продолжает она, нахваливая товар в лавке мужа. – К утру цветки раскрываются, передавая свой аромат – свою эссенцию – листьям. Затем крестьянин и вся его семья проводят следующие два дня, убирая цветки с чая – все до единого.

– Ого, похоже, это нелегко. Во всяком случае, отнимает много времени.

– Ха! Это только начало! Процесс повторяют еще девять раз! Чай впитывает аромат цветущего жасмина в течение тридцати дней!

– Неудивительно, что у него такой вкус.

Мэйлин подается вперед.

– Полагаю, хочешь отвезти немного свекрови.

Естественно, чай стоит дорого, но я с удовольствием выкладываю нужную сумму. Мэйлин благодарит меня и добавляет:

– То, что ты угощаешь нашими чаями своих домочадцев, подтверждает качество товара. Мы с Кайлу бесконечно тебе благодарны.

– Это я вам благодарна. Если бы не эти чаи, свекровь давно выставила бы меня на улицу.

Мы смеемся над шуткой, но это правда: чаи «Железная Гуаньинь», «Дикий белый пион», «Драконов колодец» и «Пуэр в сушеном мандарине» радуют свекровь на протяжении долгих лет. Кайлу извлек выгоду из моей благосклонности и благосклонности других обитателей Благоуханной услады. Это укрепило репутацию чайной лавки, в нее зачастили богатые покупатели, торговля набрала обороты. Кайлу стал зажиточным торговцем, что, помимо прочего, позволило ему нанять служанку для жены.

– Позволь поинтересоваться, как твоя мама? – спрашиваю я. – Я не видела ее уже много месяцев.

– Дети приходят, когда сами решат, – отвечает подруга. – Аристократы больше не нанимают ее, но беднякам все еще нужна помощь.

Повитуха Ши так и не смогла восстановить свое доброе имя за все эти годы. Мне это кажется постыдным, но я говорю:

– Я рада, что ты приобретаешь все большую известность!

– Мать хорошо меня обучила, – отвечает она. – Я знаю, что делаю. Женщины мне доверяют. Никто не принимает роды лучше меня, уверяю!

– Доктор Ван…

– Он был добр ко мне. Если бы не он, не знаю, что бы мы с матерью делали. – Под ее безупречной кожей ходят желваки. – Мой муж хорошо справляется, но если мы хотим и дальше улучшать свою жизнь, всем троим нужно работать. – Она проглатывает «в отличие от вас». – Теперь я принимаю роды во всех лучших семьях Уси.

– Это… – Я пытаюсь прервать ее, чтобы показать радость за нее, но ей нужно похвастаться.

– С тех пор как мы виделись в последний раз, я успела принять сына магистрата Фу. Выше чести не бывает!

– Это замечательно! И я рада видеть, как ты пожинаешь плоды своей безупречной работы. Мы с бабушкой гордимся тобой.

– Я получаю подарки, мясо, мешки с рисом и ящики с углем. – Она переводит дыхание, прежде чем продолжить. – Мебель! Фарфоровые вазы! Бамбуковые ширмы!

Энтузиазм подруги мне понятен, хотя ее меркантильность и претит. Впрочем, им с мужем приходится работать – и так было всегда. Результаты их труда видны и в лавке, и в жилых комнатах – в этой, побольше, под окном с недавних пор появился красивый широкий кан, теперь Мэйлин и ее муж спят на нем, а во второй комнате стоит кан для повитухи Ши.

– Если мне повезет, – продолжает моя подруга, – однажды какая‑нибудь благодарная семья захочет почтить меня пышными похоронами.

– Это самая высокая награда, какую только можно получить, – вынуждена признать я.

– Кайлу говорит, что скоро мы купим собственную чайную плантацию, расширимся и … – Она усмехается. – Мне не терпелось рассказать, что мы собираемся построить дом с собственным двором!

– О, Мэйлин, очень радостная новость!

– Ничего бы этого не случилось, если бы не доктор Ван. Повитухе нужны мужчины-врачи, если она хочет наполнить чашу рисом.

Это мне кажется преувеличением. Но, возможно, я не права. Я знаю только двух женщин-врачей – бабушку и себя саму. Бабушка занимается только обитательницами Особняка Золотого света, а в Благоуханную усладу врача приглашает госпожа Ко. Ей нравится доктор Ван, а он пользуется услугами Мэйлин.

– Когда я стану хозяйкой дома Ян, – говорю я, – мы с тобой приведем в мир много детей.

– С нетерпением жду этого. – Она тянется за соленой сливой. – Ты видела книгу доктора Вана?

– Хм-м… – На эту тему я не хочу говорить.

Доктор Ван опубликовал книгу историй болезней своих пациентов, собрав как стандартные средства от обычных болезней, так и рецепты «специальных формул» для изготовления духов, устранения морщин и придания блеска волосам. Но самое неприятное, как мне кажется, то, что он записывал истории исключительно богатых и знаменитых пациентов (да, это значит, что он включил в нее и то, чем занимался в семье Ян). Бабушка объяснила это следующим образом:

– Написать подобную книгу – популярный путь к званию минъи, знаменитого врача. Какое высокомерие!

Видя мое настроение, Мэйлин вздыхает.

– Не забывай, что благодаря доктору Вану мы с тобой чаще видимся, когда я сопровождаю его в Благоуханную усладу.

Это правда. Как семейный врач Янов, он каждый месяц приезжает в Благоуханную усладу, чтобы оказать услуги сначала мужчинам и мальчикам. Затем он заходит на женскую половину, чтобы осмотреть женщин, в том числе и меня. Мы с Мэйлин мало общаемся во время этих осмотров, но можем смотреть друг другу в глаза, пока она передает мне вопросы Вана, а ему – мои ответы.

– Я благодарна за все, что позволяет нам побыть вместе, пусть даже на пару мгновений, – говорю я.

Но моих слов Мэйлин недостаточно.

– Я не понимаю, почему ты относишься к доктору Вану без должного уважения. Мы с ним бывали в сложных ситуациях, и не всегда они разрешались удачно, но я не знаю другого врача в городе, который способен так деликатно сообщить мужу, что его жена покинула этот мир. А ты? Он даже упомянул меня в нескольких историях болезни, о которых написал в своей книге. Назвав по имени!

Я чувствую себя так, словно она провела скребком по моим внутренностям. Доктору Вану не пришлось бы сообщать мужьям о смерти жен, работай он лучше. Еще более тревожно то, что Мэйлин хочет той же славы, что и доктор Ван!

Я решаю сменить тему разговора на ту, которая волнует нас обеих.

– Иногда мужу и жене нужна помощь в постельных утехах.

Однако я делаю это слишком неуклюже, Мэйлин пожимает плечами, словно смахивая с себя лепестки цветущей вишни, опадающие весной. Спустя мгновение она говорит:

– Мы с Кайлу наслаждаемся постельными утехами. Проблема не в этом. Я пью такие травки, он сякие, но нам не удается зачать ребенка.

Я тянусь к ней через стол, чтобы взять за руку.

– Интересно, могу ли я помочь?

Она смотрит на меня, выражение ее лица непроницаемо.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я. – Почему не позволяешь мне лечить тебя? Это потому, что я женщина? Или потому, что я еще слишком молода?

Она отмахивается от моих догадок, но по этому жесту – зная ее так хорошо – я понимаю, что она что‑то от меня скрывает.

– Доктор Ван что‑то дает тебе? – спрашиваю я.

– Да.

Мне ужасно больно. Пытаясь скрыть свои чувства, я спрашиваю:

– Что он прописал?

– Ой, да не бери в голову. – Потом она добавляет: – Мне не нужна помощь, но я знаю одну женщину, которой она нужна…

– Я помогаю только членам своей семьи…

– Другим женщинам тоже нужна помощь.

– Мне пришлось бы просить разрешения у Маожэня, чтобы посетить другую благородную семью, но он в Нанкине.

– Человек, о котором я думаю, не из благородной семьи.

Когда я качаю головой, Мэйлин говорит:

– Свекровь не узнает. – После паузы она добавляет: – Пожалуйста, Юньсянь. Неужели ты позволишь женщине страдать только потому, что она не живет в стенах дома твоего мужа?

– Привези ее сюда в следующий раз, когда я приеду…

– Так не пойдет. Мы должны пойти к ней. – Прежде чем я успеваю возразить, она вскакивает, открывает шкаф и достает одежду. – Тебе нельзя на улицу в таком виде. Нужно переодеться.

– Ни в коем случае! – восклицаю я, но после того, как она отвергла мою помощь, чувствую, что должна выполнить ее просьбу, чтобы показать, что люблю ее. Вопреки здравому смыслу я сбрасываю с себя платье и натягиваю хлопковые брюки цвета индиго и куртку, которые дает мне Мэйлин. Брюки длиннее, чем те, что на ней, и надежно прикрывают мои белые худые икры.

Остаются три проблемы: мое тщательно накрашенное лицо, что выдает выехавшую из дома благородную даму, высокая прическа, украшенная нефритовыми и золотыми украшениями, и крошечные ножки.

Мэйлин салфеткой стирает с меня крем, пудру, румяна и краску для губ.

– Я не хочу расплетать тебе волосы: мы не успеем снова сделать прическу перед твоим возвращением, – говорит она, а затем обматывает пучок вместе с украшениями шарфом ручной работы и завязывает концы сзади на шее. Мы стоим вместе и смотримся в зеркало. Простые изменения делают нас похожими на сестер, и меня поражает, что о положении женщины в обществе свидетельствуют лишь слой краски и хитроумно уложенные волосы. Ну, и ноги.

– Сядь, – приказывает Мэйлин.

Я послушно сажусь, а она роется в ящиках и шкафах, после чего возвращается с чистыми тряпками и парой сапог. Она набивает ткань в носок одного из сапог. Я сую внутрь ножку в шелковой туфельке. Мэйлин нажимает на носок большим пальцем, смотрит на меня и говорит:

– Здесь еще слишком много места.

Я вынимаю ногу, и она добавляет еще тряпок. На этот раз сапог мне впору. Мы повторяем тот же трюк с другой ногой. Я сижу, упираясь пятками в пол, пальцы ног направлены к потолку.

Ступни выглядят огромными.

– Попробуй встать, – просит Мэйлин, – и пройди несколько шагов.

Пошатываясь, я поднимаюсь, и меня охватывает паника.

– Мы не должны этого делать. Если кто‑то узнает…

– Никто не узнает!

Она держит меня за локоть, пока мы спускаемся по лестнице и, через заднюю дверь покинув дом, оказываемся в переулке. Сапоги, которые кажутся огромными и тяжелыми, как якоря, делают мою походку неловкой. Я всякий раз высоко задираю ногу, а затем резко опускаю ее. Мэйлин от природы ходит быстрее, чем я, и она тянет меня, пытаясь придать мне скорости.

Мы поворачиваем за угол, выходим на оживленную дорогу, огибающую канал, и идем мимо лавочек, где покупатели торгуются и договариваются. В чайной под открытым небом я замечаю двух мужчин, спорящих о философии. Мэйлин обнимает меня за талию, прижимая к себе. Другой рукой она машет перед собой, чтобы другие пешеходы, двигающиеся навстречу, не подходили слишком близко и не натыкались на нас.

– Давай вернемся, – бормочу я. – Это ошибка!

Она пропускает мои слова мимо ушей.

– Я говорила тебе, что мы с Кайлу собираемся строить дом. Мы уже посетили кирпичный завод и сделали заказ. И там одна женщина…

– Работает на заводе?

– Я тоже работаю, – парирует она. – Маковка, твоя кухарка и все остальные слуги в твоем доме тоже работают.

Она права, но от этого ничуть не легче. Если меня поймают…

Мы бредем куда‑то, кажется, целую вечность, хорошо хоть широкие подошвы сапог Мэйлин вполне меня поддерживают. Мы поворачиваем за угол и направляемся в сторону от канала. Меня окружает мир, который Мэйлин описывала мне в детстве. Яркие краски. В витринах выставлены товары: куски шелка и парчи, фрукты, блестящие в корзинах, красное, влажное мясо манит мух. Все это прекрасно и удручающе одновременно. Витрины магазинов постепенно сменяются на ряды домов, жмущихся друг к дружке так, что между ними нет ни единого зазора. Затем дома уступают место фабрикам, где изготавливают корзины и многое другое, где обрабатывают и прядут шелк. Я дергаюсь всякий раз, когда слышу тяжелый стук из кузницы, а звук перемалываемого зерна действует мне на нервы.

Мы доходим до ворот, Мэйлин дергает за колокольчик, и дверь открывает пожилая женщина. Увидев Мэйлин, она сияет.

– Молодая повитуха! Добро пожаловать!

– Рада тебя видеть, Иволга. Я привела кое-кого помочь тебе!

Женщина жестом приглашает нас войти. Уму непостижимо! Я оказываюсь на кирпичном заводе. Иволга отводит нас в тенистое место под навесом и предлагает присесть на несколько опрокинутых ящиков. Она наливает чай, отходит в сторону, как полагается служанке, а затем стоит, опустив голову и сложив руки.

– Пожалуйста, садись, – говорит Мэйлин.

Когда Иволга колеблется, я добавляю:

– Я не смогу осмотреть тебя, если ты так и будешь стоять поодаль.

Женщина подтаскивает еще один ящик и присоединяется к нам. Пока Мэйлин перекидывается с ней словами, я пользуюсь возможностью начать Четыре проверки. Кожа женщины обветрилась под воздействием солнца и жара от печи, устроенной здесь же, во дворе. И это неудивительно. Но я замечаю бледность, скрывающуюся под загаром. Руки у нее грубые, натруженные, с бугристыми суставами. Она худа до неприличия. Ее тело выглядит так, словно поглощает само себя, превращаясь в высохшую плоть на костях. Она носит странные соломенные низкие сандалии, торчащие из них ноги коричневые не только от солнца, но и от здешней грязи и пыли. Ногти длинные и грязные. Толстые мозоли окаймляют большие пальцы и пятки. Зрелище настолько неприятное, что я перевожу взгляд на лицо женщины. По моим прикидкам, Иволге идет шестой десяток. Пахнет от нее так же, как и от носильщиков. Это запах тяжелой работы и чеснока. Теперь я спрашиваю:

– Сколько тебе лет?

– Мне тридцать восемь, – отвечает Иволга.

Бабушка и дедушка научили меня никогда не показывать своего удивления, когда пациент сообщает что‑то необычное.

– Значит, у тебя все еще приходят ежемесячные лунные воды.

Иволга вопросительно смотрит на Мэйлин.

– Проблема не в том, что их нет, – объясняет Мэйлин. – А в том, что они никогда не прекращаются.

– Когда и как это началось? – спрашиваю я.

– Однажды, когда у меня были лунные воды, муж уехал на целый день в город, и мне пришлось самой таскать кирпичи. Я закончила только после наступления темноты. В течение трех месяцев у меня не прекращалось истечение вод. И с той поры они то и дело подтекают. Так уже три года.

Три года?

Мой следующий вопрос очевиден.

– Помогли ли лекарства?

Иволга качает головой, а Мэйлин отвечает:

– Как может помочь медицина, если ей не поставили правильный диагноз?

– Иволга, ты сегодня тут одна, – замечаю я, надеясь, что она предоставит мне больше сведений.

– Муж часто отсутствует, – говорит она. – Он занимается доставкой наших кирпичей, а еще любит посещать таверны. И другие места…

Ее лицо приобретает глубокий пурпурный оттенок. Краснеет ли она от смущения, что ее муж навещает женщин, торгующих телом, или от обиды и гнева?

– Когда его нет, – продолжает она с чувством, – мне приходится таскать и складывать кирпичи и черепицу, которые мы изготавливаем. Многие ночи я сплю одна…

Я сочувственно киваю. Я тоже часто провожу ночи в одиночестве в своей супружеской постели.

– Могу я послушать пульс? – спрашиваю я.

Я уже много лет изучаю медицину и лечу женщин. Я чувствую себя уверенно, но не тороплюсь, прощупывая три уровня на обоих ее запястьях. Пульс такой, как я и ожидала. Тонкий, как нить, но отчетливый и ясный.

Я обдумываю ее симптомы – особенно постоянные выделения – и возможности лечения, зная, что никогда не смогу спросить совета у бабушки в этом случае.

– Твой недуг от недостатка ци Селезенки и поврежденного инь Почек из-за тяжелого физического труда, – предполагаю я. – Такое состояние может возникнуть от слишком большого перенапряжения или от экстремальных умственных перегрузок, например от усердной учебы.

– Я сплю хорошо…

– Ночь сна не позволит телу наверстать упущенное. Накопилась огромная усталость. Посмотри, что она уже сделала с твоим организмом. Если я выпишу тебе рецепт, сможешь ли приобрести лекарства?

– Иволга может идти, куда ей вздумается, – отвечает Мэйлин от имени пациентки.

– Тогда нужно сделать вот что. Во-первых, попроси травника сделать отвар для укрепления Центра и усиления ци.

Не знаю, будет ли это важно для Иволги, но я все равно трачу некоторое время на объяснения. Это классическое средство из книги под названием «Глубинные рецепты». Бабушка говорит, что ей принадлежит последний экземпляр. Глаза Иволги расширяются, пока она впитывает мои слова.

– В основе самый важный ингредиент для нас, женщин. Астрагал поможет справиться с усталостью и малокровием. Я добавлю к рецепту кое‑какие травы от себя. Корень шлемника избавляет от Огня и Воспалений. Корневище сыти не только обладает охлаждающими свойствами, но и хорошо помогает при проблемах с лунными водами, похудении и нарушениях сна. Японский чертополох – одно из лучших средств для остановки кровотечений.

– Дорого будет стоить? – спрашивает Иволга.

– В составе нет каких‑то особо дорогих ингредиентов, – отвечаю я.

– Все будет хорошо, – успокаивающе добавляет Мэйлин.

– Когда закончишь пить отвар, нужно будет принять «Пилюлю восполнения инь», – продолжаю я. – В ее состав входят панцирь пресноводной черепахи и кора пробкового дерева.

– И мне станет лучше?

– Да, ты выздоровеешь, – отвечаю я. – Я пришлю Молодую повитуху, чтобы она проследила за твоим выздоровлением. Если у тебя возникнут другие проблемы, она снова приведет меня.

Я делаю это предложение, потому что достаточно уверена в своем плане лечения, чтобы знать наверняка – возвращаться не придется. Эти пилюли я использовала раньше. Известно, что они подавляют Огонь в инь и укрепляют почки, а также помогают справиться с бурными эмоциями. Иволга вежлива и гостеприимна, но горечь по поводу собственной жизни так и сочится из нее – точно так весь кирпичный завод излучает тепло. Ее гнев гораздо глубже и труднее поддается лечению, чем плачущая матка, но мое средство поможет и в этом случае.

Мы с Мэйлин прощаемся с Иволгой и возвращаемся в чайную лавку, где нам удается незаметно пробраться наверх. Я измучена, а мои ноги болят сильнее, чем когда их только начали бинтовать. Я закусываю губы, чтобы не застонать, пока Мэйлин снимает с меня сапоги. Переодеваясь в собственную одежду, я стараюсь держать себя в руках. Все эти верхние юбки, кофты и поддевки буквально меня душат.

Носильщики не выказывают никаких подозрений, когда я выхожу через парадную дверь, и это меня успокаивает. Мы благополучно добираемся до Благоуханной услады, я переступаю порог и начинаю мучительное сегодня путешествие по территории особняка. Мне срочно нужен чай. Я мечтаю переодеться и нанести свежую краску на лицо. Но сильнее всего я хочу прилечь и отдохнуть, поскольку ноги пульсируют от боли. Однако если я прилягу, это вызовет подозрения. Каждый шаг дается мне с трудом, но я стараюсь сохранять спокойное выражение лица.

Обитательниц женской половины я нахожу во дворе.

Одни читают, другие вышивают и рисуют. Свекровь сидит с женами своего возраста, но ниже по положению. Все они потягивают рисовое вино из нефритовых кубков, чтобы отвлечь внимание от пристрастия госпожи Ко – она тщетно пытается утолить жажду, поселившуюся в ее теле. Из павильона доносится щелканье костей для маджонга: должно быть, тетушки затеяли очередную яростную битву. Я прохожу мимо круга наложниц. Киваю госпоже Чэнь, и та кивает в ответ. Я – жена, она – наложница. Мы не подруги, но вежливы друг с другом.

Госпожа Чэнь – самый большой успех доктора Вана, ведь вместе они подарили клану Ян второго наследника. Маньцзы, которому сейчас тринадцать лет, учится в домашней школе вместе с другими мальчиками. Свекровь заботится о нем, балует его финиками и сластями. Он вполне может стать ее ритуальным сыном. Если с Маожэнем что‑то случится, наследство перейдет ко Второму дядюшке, и Маньцзы станет главой клана Ян. Иногда кажется, что интриги во внутренних покоях поутихли, а порой Вторая тетушка принимается язвить и сетовать на несправедливость всей этой ситуации. Однако традиция есть традиция, а кровь есть кровь. Преемственность установлена Небесами, и для Второго дядюшки ничего не изменится, если только с моим мужем и Маньцзы ничего не случится. Пока же мальчик имеет более высокий статус. Сваха уже договорилась о помолвке между ним и дочерью весьма состоятельного торговца солью – подобный брак укрепит богатство и власть обеих семей. Благодаря этому госпожа Чэнь получила титул императрицы наложниц. Вдобавок она родила четырех дочерей, младшей из которых еще нет и трех лет. У остальных девочек – десяти, девяти и семи лет – изящно забинтованные ноги (кто умеет бинтовать ноги лучше, чем Поджарая лошадь?). И конечно, все они унаследовали красоту матери. В общем, у госпожи Чэнь нет поводов для беспокойства. Она настолько уверена в своем положении, что даже позволила себе слегка раздаться в талии после рождения пятерых детей, набрать лишний вес и обзавестись складочкой под подбородком.

Юэлань и Чуньлань, по обе стороны от младшей сестренки, ведут ее по дорожке, усыпанной гравием. Мужчинам эти мелкие камешки массируют акупунктурные точки на подошвах ног, но женщинам приходится быть осторожными. Неверный шаг или потеря равновесия могут привести к падению. Девочке, проходящей процедуру бинтования ног, камешки надавливают на самые болезненные места.

– Мама! – окликает меня Айлань. Блеск пота на лбу и над верхней губой говорит о ее страданиях. Ее храбрость помогает мне скрывать свою собственную боль.

Я хвалю ее за смелость и благодарю старших дочерей за помощь. Затем я спрашиваю:

– Сыграем в нашу особую игру? Юэлань и Чуньлань, соберите листья и цветы, я позабочусь о сестре.

Я держу Айлань за локоть, пока она мучительно ковыляет по дорожке и поднимается на каменный мост. Две старшие девочки присоединяются к нам, их ладони похожи на чаши, где лежат лепестки и листья. Мы выстраиваемся рядком, наши юбки развеваются. Каждая из нас держит над водой листок.

Айлань считает:

– Раз, два, три – начали!

Наши листочки, кружась, падают в воду и проплывают под мостом. Я снова держу Айлань за локоть, пока мы переходим на другую сторону моста. На половине пути я слышу громкий треск. Судорожно вдохнув, Айлань подтягивает ногу, а затем медленно опускает ее на землю. Дочь шатается, и я поддерживаю ее.

– Еще одна косточка сломалась, – говорю я с гордостью. – Каждый день ты делаешь успехи.

Ее лицо становится белым, как брюхо рыбы. Она сглатывает боль, берет себя в руки и делает еще шесть шагов – каждый из которых, должно быть, мучителен – к ограждению, затем хватается за каменные перила, наклоняется и смотрит вниз, на воду. Она пытается скрыть слезы, но течение ручья достаточно спокойное, и они падают на поверхность, как капли дождя. Когда придет время, я обязательно скажу свахе, что каждый крошечный всплеск – знак того, какой женой станет Айлань: старательной, незлобивой и послушной.

Когда ее лист появляется первым, она поднимает на меня глаза. Ее взгляд устремлен вдаль, как бывает при сильной боли, но уголки губ приподнимаются, когда она произносит:

– Смотри, мама. Я победила!

Позже вечером я описываю в своем блокноте случай Иволги. Я подробно излагаю основные моменты, умалчивая о своих чувствах по поводу состояния ее ног. Заканчиваю запись, как обычно, рецептом основного лекарства и добавками, которые сделают его более действенным. Закончив, я иду к кровати. Я оглядываю миниатюрные резные панели из грушевого дерева, запечатлевшие моменты чьего‑то семейного счастья. Одна только мысль о том, чтобы поиграть на эрху у ручья… Я трогаю пальцами панель, которая болталась еще в моем детстве. Пошевелив, я вынимаю ее, кладу на маленькую полку с мамиными туфлями свои записи, а затем возвращаю панель на место.

Наконец‑то я могу отдохнуть. Свекровь знает, что я продолжаю учиться у бабушки и дедушки, и любезно позволяет мне выезжать из усадьбы. Ее разрешение – еще один способ госпожи Ко проявить власть и держать меня в повиновении. Если бы она узнала, что я заодно навещаю Мэйлин, пресекла бы это немедленно. Общение с простой повитухой или с любой женщиной, вынужденной зарабатывать на жизнь, по мнению моей свекрови, непозволительно. Отказываться от этой части своей жизни я не хочу, но секреты требуют эмоциональной отдачи – в дополнение к привычной усталости, вызванной заботами моего очередного Дня риса и соли. В итоге я совершенно измотана, мой разум опустошен, а по щекам без всякой причины катятся беззвучные слезы.

Сто пульсаций

– Как ты поприветствуешь мужа при встрече? – щебечет Вторая тетушка. С годами ей все сильнее хочется, чтобы ее супруг пришел к власти в особняке, и за добродушной болтовней проступает обида. – По-доброму или…

– …Станешь сетовать, что он не привез тебе рулон шелка…

– …Или нефритовый браслет…

– Или сразу отведешь его в опочивальню, чтобы зачать сына?

Я вглядываюсь в лица женщин, сидящих кружком перед обедом во внутренних покоях. Комната гудит от предвкушения. Мой муж приезжает домой на три месяца. И не один – компанию ему составляет столичный чиновник, по слухам один из самых богатых, образованных, культурных и влиятельных людей в Пекине. У него связи в императорском дворце. Но всех обитательниц внутренних покоев Благоуханной услады потрясает сообщение, что чиновника сопровождают жена и мать. Путешественники должны скоро прибыть, и мы все навострили уши, прислушиваясь к звукам цимбал, барабанов, хлопушек и рожков, которые всегда сопровождают процессию высокопоставленных чиновников.

Я скромно склоняю голову, как частенько делала Мэйлин.

– Я очень хочу увидеть Маожэня. Мы не виделись уже несколько месяцев.

– В женской природе заложено стремление к язвительности, – замечает Вторая тетушка, – поэтому при встрече с ним изобрази милую улыбку.

Да уж, совет такой же важный, как одно рисовое зернышко в котле. Тем не менее я почтительно киваю:

– Всенепременно, Вторая тетушка.

– В конце концов, – продолжает она, – кто знает, чем и с кем занимаются наши мужья вдали от дома.

– О, да это ревность! – встревает Четвертая тетушка. Все присутствующие отлично знают, что именно это чувство заставляет ее пилить мужа.

– Или зависть, – ворчит из другого конца комнаты одна из наложниц Второго дядюшки. – Кто из присутствующих не слышал, как ты колотишь в дверь, когда господин навещает меня?

Госпожа Ко поднимает руку.

– Хватит!

Тишины хватает на несколько мгновений. Там, где сидят вдовы и старые девы, что‑то назревает. Эти старухи порой непредсказуемы. Двоюродная бабушка, которая переехала сюда после того, как вся родня мужа умерла, особенно докучает своей болтовней, однако ее голос звучит непринужденно.

– Многие мужья боятся своих жен.

Головы разворачиваются в сторону Двоюродной бабушки в ожидании истории.

– Однажды мужчины встретились на постоялом дворе, чтобы обсудить, как им быть. Первый сказал: «Я буду бить свою жену, чтобы она стала покорной, как лань весной».

Одна из вдов готова подхватить историю:

– Второй сказал: «Я перестану кормить свою благоверную. Голод укротит ее».

– Третий сказал: «Я привяжу свою жену к кровати, – продолжает Двоюродная бабушка. – Тогда ей не избежать моих чар».

Слушая их, я скучаю по Целомудренной тетушке. Думаю, некоторые из других обитательниц женской половины тоже.

– И вдруг кто появляется? – вопрошает Двоюродная бабушка с притворной тревогой. – Да это же одна из шести бабок, которая зарабатывает на жизнь гаданием. Она предупредила мужей: «Берегитесь! Берегитесь! Ваши жены идут!» И, несмотря на все хвастовство, двое мужчин бросились прочь, как блохи с дохлой кошки. Третий остался сидеть на своем стуле, доказав, что он самый храбрый.

Она многозначительно молчит, чтобы слушательницы успели напрячься. Затем, как делала в прошлом Целомудренная тетушка, подается вперед и повышает голос.

– Но когда два труса наконец собрались с духом, вернулись и подошли к своему другу, обнаружили, что тот умер на месте от страха!

Я присоединяюсь ко всеобщему смеху, но нервничаю сейчас, как невеста. Мне повезло, я люблю мужа, и это чувство взаимно, но отправлять письма на большие расстояния с пешим посыльным – совсем не то же самое, что делить постель.

В этот момент мы слышим первые отзвуки процессии. Госпожа Ко стучит костяшками пальцев по ручке кресла, давая понять, что подзывает меня. Стоя перед ней, я чувствую на себе все взгляды в комнате. Маковка помогла мне с волосами: расчесала их до блеска и заколола лучшими золотыми и нефритовыми шпильками, чтобы украсить высокий пучок. Красная краска на моих губах и румяна на щеках сегодня ярче обычного, и, надеюсь, мое лицо выделяется над белоснежным платьем из тонкого и полупрозрачного, как крыло цикады, шелка. Свекровь скупа на комплименты, как пустыня на воду, но она явно мной довольна.

– Как думаешь, что лучше – встретить процессию у парадных ворот, присутствовать на банкете или ждать моего сына сразу в опочивальне? – спрашивает она.

Есть только один правильный ответ.

– Хотя я очень хочу увидеть своего мужа и каждая минута разлуки мечом вонзается в сердце, я останусь у себя. Надеюсь, его желания быстро приведут его ко мне.

Госпожа Ко одобрительно кивает.

– Хотя моя обязанность – устроить застолье для наших гостей, не сомневайся, я прослежу, чтобы сын не ел и не пил слишком много. Я хочу, чтобы он был активен в спальне.

Я склоняю голову в знак почтения, хотя мне трудно представить, как госпожа Ко ограничит аппетит моего изнуренного ограничениями дороги супруга. Она стучит костяшками пальцев, отпуская меня, а затем поднимается и обращается к остальным:

– Мы нечасто принимаем гостий во внутренних покоях. Я ожидаю, что все будут гостеприимны. – После паузы она добавляет: – Я понимаю, что завтра доктор Ван и Молодая повитуха нанесут ежемесячный визит. Это слишком важно, чтобы отменять договоренность. У каждой из вас будет возможность увидеться с ними – я позабочусь об этом, – но, пожалуйста, помните: наши мужчины заводят связи, чтобы укрепить богатство и репутацию семьи Ян. Мы должны сделать все возможное, чтобы показать этим… кхм… путешественницам… – последние слова вырвались из уст госпожи Ко, как будто речь шла об упырях, – что мы живем в соответствии с ценностями, установленными Конфуцием и императором.

Вскоре после ее ухода я говорю дочерям, чтобы они продолжали вышивать, а сама удаляюсь в свою комнату и сажусь на стул. Прислушиваясь к отдаленным звукам прибытия процессии и приветствий, а затем к гулу приветственного застолья, которое проходит во втором дворе, мыслями я все время возвращаюсь к первой брачной ночи и к тому предвкушению, которое испытывала. Время клонится к полуночи, но я не шевелюсь, чтобы макияж не размазался, а из прически не выбилось ни одного волоска. Платье струится на пол. Я одергиваю подол так, чтобы из-под него выглядывали носки туфелек. Когда слышу шаги, встаю.

И такой – хрупкой и величественной, словно статуэтка богини Гуаньинь – я предстаю перед Маожэнем. Мой облик производит желаемый эффект.

– Сегодня вечером мы сможем зачать сына, – говорит муж, притягивая меня к себе.

Следующим утром, войдя во внутренние покои, я обнаруживаю, что гостьи уже там. Все жены, наложницы и тетушки в сборе, а это значит, что доктор Ван и Мэйлин еще не приехали. Свекровь приглашает меня сесть рядом с ней. Впервые я оказалась в роли второй по значимости женщины, и должна чувствовать себя польщенной, но мне некогда тешить свое тщеславие – мое внимание всецело поглощают незнакомки. Они очень разные. Госпожа Лю, жена высокопоставленного чиновника, говорит нам, что ей двадцать три. Ее свекрови, вдове Бао, пятьдесят один. Их одежда красива, но не так изысканна, как у нас в провинции, где в изобилии производят шелка и красители. Тем не менее простота их манер свидетельствует об их утонченности, речь демонстрирует то, что я бы назвала столичной изысканностью.

– Император отправил моего мужа в путешествие по всей стране. Он должен найти мужчин и мальчиков, которые хотели бы поступить на службу евнухами во дворец, – сообщает нам госпожа Лю. – Многие мужья уезжают на долгие годы, и их женщинам приходится мириться с одиночеством. Мой муж придерживается другой точки зрения. Он не хочет расставаться со своими женой и матерью. В этом мы почти не отличаемся от жен низших ученых – цзюйжэней, – которые сопровождают мужей в длительные поездки.

– Восхитительно! – восклицает госпожа Ко, хотя для нее подобная жизнь не привлекательнее удела гонимого ветром листка.

– Мой сын счастлив, – говорит вдова Бао, – что мы всегда рядом, поскольку возложенные на него обязанности тяжелы: каждый день он ищет мальчиков, вернее, семьи, готовые продать своих сыновей, а также взрослых мужчин только для того, чтобы им отрезали все интимные органы и взамен позволили трудиться во дворце. Его миссия, несомненно, важна, но он зарабатывает себе репутацию на людских трудностях.

Госпожа Ко поджимает губы, не желая соглашаться с такими резкими словами. В наступившей тишине госпожа Лю пытается сгладить промах свекрови.

– Евнухи нужны в Запретном городе, чтобы прислуживать императору, но самая важная их работа – присматривать за женщинами во дворце. Порой у императора до десяти тысяч жен и наложниц разных рангов.

– Десять тысяч! – ахает кто‑то в другом конце комнаты.

– При благоприятных условиях сын наложницы может стать следующим императором, если императрица не родит сына, – невинно добавляет вдова Бао. Свекровь бросает взгляд в мою сторону, напоминая, что нечто подобное может случиться и со мной.

– Необходимо заботиться о том, чтобы императрица и все остальные женщины во дворце были защищены и на них не посягал никто, кроме императора, – подхватывает госпожа Лю, – а значит…

– …Никаких нефритовых стержней! – заканчивает вдова Бао, лукаво подмигивая. – Евнухам можно доверять, поскольку они в отличие даже от монахов неспособны выполнить свой конфуцианский долг мужчины – произвести на свет сыновей. – Ее глаза блестят. – Салоны некоторых специалистов по кастрации находятся прямо возле стен Запретного города. Мужчина или мальчик заходит в любой из них с «тремя драгоценностями», а покидает с банкой, в которой их запечатывают. Банку надлежит хранить, чтобы после смерти воссоединить удаленные органы с телом евнуха.

– И зачем такие хлопоты? – интересуется госпожа Ко.

– Чтобы обмануть демонов в Загробном мире, заставив их поверить, будто мертвый евнух все еще полноценный мужчина. – Вдова Бао позволяет себе нескромный смешок. – Если он не воссоединится со своими тремя драгоценностями, то переродится в ослицу. – Наступила тишина – мы размышляем, насколько унизительна такая участь. Тон вдовы Бао меняется. – С тех пор как два года назад на престол взошел император Хунчжи, многое изменилось. Путешествуя с моим сыном, мы с невесткой ищем…

Госпожа Лю перебивает, заставляя нас заподозрить, что она не хочет разглашения некоторых фактов:

– Мальчики-евнухи нужны для развлечений. Это живые игрушки, которые радуют женщин. Они не стесняются даже самых интимных просьб…

Моя свекровь ерзает, будто под ее платьем ползают муравьи.

– Чаще всего старшие евнухи занимаются поиском тех, кто готов разделить с ними их участь, – продолжает госпожа Лю, – но император и его приближенные считают, что разумно периодически посылать в местные бюро доверенного чиновника, чтобы убедиться, что все делается честно. Закон не запрещает любому бедняку-отцу отправить на эту службу второго, третьего или четвертого сына, а задача моего мужа – убедиться, что надлежащие выплаты за мальчиков не просто передаются, а передаются кому нужно.

Обычно комната гудит от непрекращающейся болтовни. Но не сегодня. Все обитательницы особняка прислушиваются к гостьям. Это что‑то новенькое. Погрузившись в молчание, наложницы и служанки, каждая из которых, вероятно, проделала тот же путь, что и юные евнухи: отцы этих девочек продали их Зубной госпоже или какой‑то другой своднице, внимательно слушают. Зачастую бесполезная ветвь на фамильном древе обретает ценность, только когда ее срезают ради восстановления благополучия семьи.

– Нам сказали, что в вашей семье есть врач, – говорит вдова Бао.

– Да-да, как раз сегодня он будет у нас в гостях. Не хотите ли с ним познакомиться? – спрашивает госпожа Ко.

– Я имела в виду женщину-врача, – уточняет вдова Бао.

– Мы пользуемся в Благоуханной усладе исключительно услугами доктора Вана, – резко говорит свекровь. – И он мужчина.

– Ваш сын утверждал совсем иное. Когда мы первый раз встретились, он сказал, что его жена готовится стать врачом с восьми лет. – Вдова бросает взгляд в мою сторону. – Полагаю, он говорил о вас.

Дракон всегда верен тем, кого любит. Однако я не склонна ликовать, еще не одержав победу.

– Доктор Ван лучший в Уси, – говорит госпожа Ко. – Он опубликовал книгу историй своих пациентов.

Вдова фыркает.

– Да уж, видели!

– Он явно стремится обслуживать определенный круг пациентов, – добавляет госпожа Лю. – Многие люди стремятся оказаться поближе к богатым. А те, в свою очередь, хотят получить лучшее, что только можно купить за деньги.

– Меня беспокоит, – перебивает вдова Бао, – что это не женский врач.

Свекровь морщится:

– Доктор Ван в нашем доме уже давно занимается вопросами бесплодия.

Две наши гостьи вежливо слушают: младшая – едва сдерживаясь, старшая – с вынужденным терпением.

– Мы отправились в Уси специально, чтобы увидеться с… – Вдова Бао высовывает руку из-под рукава и разворачивает запястье в мою сторону. – Мы путешествуем с сыном, потому что любим его и не хотим, чтобы ему было одиноко, но у нас с невесткой есть важные дела. Можно сказать, мы убиваем двух зайцев одним ударом. Моя дочь живет в Нанкине. Мы виделись с ней, когда были там. Она очень больна…

– Врач предупредил, что ей грозит смерть, – вздыхает госпожа Лю, – но ваш сын подарил нам надежду, рассказав о своей жене.

– Не сочтите нашу просьбу женской глупостью, – добавляет вдова. – Сын настоял на том, чтобы мы приехали сюда, потому что очень любит свою сестру и готов на любые жертвы, лишь бы обратить вспять течение ее болезни. В благодарность за ваше гостеприимство, наставления и добрые дела такая семья, как ваша, получит достойную награду.

Госпожа Ко молчит. Даже представить не могу, о чем она сейчас размышляет.

– Вспомните нравоучительные история, которые мы слышим с детства. – Вдова Бао простирает правую руку, чтобы привести пример. – Бедняк помогает нищему на обочине дороги. Нищий оказывается переодетым божеством или императором, и за его доброту и щедрость, готовность поделиться последним бедняка осыпают дарами. – Она протягивает левую руку. – А знатные и богатые люди, кладовые которых трещат по швам, отказываются положить нищему хоть немного еды в миску. Много лет спустя, после того как семья пострадала от пожаров, засухи и проигралась в пух и прах в карты, кто же прибывает в составе грандиозной процессии? Мы все знаем, чем закончилась эта история.

Госпожа Ко щелкает ногтями. Я воспринимаю это как приказ говорить.

– Я предлагаю вам навестить мою бабушку. Она известный в Уси врач.

– Мы слышали о ней, – говорит госпожа Лю, – но мы со свекровью согласны, что у молодых бывают более свежие идеи. А ваш муж сказал нам, что вы делаете небольшие успехи.

– Я никогда не лечила женщин на расстоянии, – признаюсь я.

Свекровь решительно заявляет:

– Значит, теперь будешь!

– Тогда я постараюсь сделать все, что в моих силах. – Я поворачиваюсь к гостьям: – Мы можем поговорить здесь, но, возможно, вы предпочтете пройти в мои покои.

– Пожалуйста, оставайтесь. Мы все хотели бы услышать, о чем пойдет речь.

В голосе госпожи Ко звучит забота, но гостий этим не купишь.

– Да, прекрасная мысль, – говорит вдова. – Давайте удалимся в ваши покои.

Мы идем по крытым галереям, останавливаясь то тут, то там, чтобы гостьи могли насладиться ароматом жасмина и полюбоваться яркими птицами в клетках, а Маковка бежит вперед, заваривать свежий чай. Когда мы приходим и рассаживаемся, она разливает нам ароматный напиток.

– Пожалуйста, расскажите мне о вашей дочери, – начинаю я. – Сколько ей лет? Какие у нее симптомы?

На глаза вдовы наворачиваются слезы, поэтому от ее имени говорит госпожа Лю.

– Моей невестке тридцать пять. Когда она слышит чью‑то речь, у нее кружится голова.

Это, несомненно, странный симптом, но мне он не кажется таким уж тревожным. Однако начался пятый месяц, когда растущая жара и влажность могут принести болезни и недомогания.

– У нее есть сыпь? – спрашиваю я.

– В Нанкине не зарегистрировано ни одного случая заболевания оспой, – отвечает госпожа Лю.

Это радует.

– Вы позвали меня, потому что я женщина, – говорю я. – Надеюсь, вы не будете возражать, если я задам несколько интимных вопросов.

Когда обе женщины кивают, я продолжаю.

– Расскажите мне о ее стуле и моче.

– Она несколько раз падала в обморок, когда сидела на ночном горшке, – сообщает госпожа Лю.

– А что говорит ее врач? – спрашиваю я.

– Он говорит, что у нее нехватка Крови и ци, – отвечает госпожа Лю. – Сейчас она начала кашлять кровью.

Стоило бы упомянуть этот симптом первым, но, услышав его, я говорю:

– Похоже, он поставил правильный диагноз…

– Она умирает? – всхлипывает вдова Бао, ее голос дрожит. – Моя доченька…

– Я не могу провести Четыре проверки на расстоянии. – Я стараюсь говорить уверенно, затем добавляю: – Расскажите подробнее. Возможно, ее врач что‑то упустил.

– Спрашивайте о чем угодно.

– Вы можете описать ее нрав?

– Прежде она была вспыльчивой и нетерпеливой, – отвечает вдова, – а теперь лежит в постели целыми днями и плачет.

Это еще один важный симптом, но в чем причина? Я молчу, ожидая, пока одна из женщин не расскажет мне, что привело к такой печали. Каждая из нас делает глоток чая. Глаза вдовы Бао снова наполняются светом, а госпожа Лю издает один из тех вздохов, которые, как известно издревле, передают душевную боль.

– Ее дочь умерла десять месяцев назад, – наконец признается она. – Тогда она начала плакать. А через четыре месяца бандиты убили ее сына…

Вдова Бао рыдает, не скрывая слез. Когда госпожа Лю ласково поглаживает руку свекрови в знак утешения, мне хочется, чтобы мои отношения с госпожой Ко были бы такими же теплыми, но матери моего мужа это неинтересно, и мои пожелания никто не собирается учитывать.

– Вдова Бао, я думаю, ваша дочь страдает от недостатка ци, который мы называем уроном от слез. Вы сказали мне, что ваша дочь раньше была вспыльчивой. Это вызвано ограничением ци, что приводит к Жару в Печени, который, в свою очередь, разжигает Кровь, и Кровь выводится с помощью кашля. У меня здесь нет полноценной аптеки, но позвольте мне выписать для вас несколько рецептов, которые вы сможете взять с собой в Нанкин. Первое средство – сироп «Прекрасный нефрит», для его приготовления мед процеживается через шелк-сырец. Второе средство более сложное, в нем сочетаются «Отвар шести благородных мужей» и «Отвар четырех благородных мужей»». И в‑третьих, я пишу заказ на пилюли «Успокоение духа», чтобы охладить Кровь вашей дочери и помочь ей уснуть. – Я уверена, что бабушка согласится с моим планом лечения. – Скорее всего, вашей дочери потребуется время, чтобы восстановить здоровье, – говорю я, вручая вдове Бао рецепты, – но она поправится!

– И сколько времени потребует лечение? – уточняет вдова Бао.

– Улучшение наступит в течение двух недель, но полностью она восстановится только месяца через три, может, лечение затянется и немного дольше.

– Вы очень уверены в себе.

– Я уверена во всем, чему учила меня бабушка и все, кто учил ее.

– Тогда, надеюсь, вы сумеете помочь и мне, – говорит вдова Бао.

Я подозревала, что это произойдет. После стольких лет, проведенных у бабушки, у меня осталась привычка изучать цвет и текстуру кожи, яркость или тусклость волос, а также состояние эмоций любой женщины или ребенка, которых я встречаю, независимо от того, просят они у меня совета или нет. Бабушка говорит, что это хороший способ поддерживать умение диагностировать болезни, чтобы, когда ко мне обратятся за помощью, – например, если госпожа Ко однажды попросит меня вылечить ее кашель, – я буду готова.

Вдова рассказала мне, что ее ежемесячные лунные воды приходят нерегулярно. Она плохо спит и страдает от приступов потливости. По ее словам, она всегда гордилась остротой ума.

– Но теперь я все забываю! – жалуется она.

Я прощупываю ее пульс, который кажется то плавным, то скачущим. Я диагностирую дефицит ци и Крови.

– Как у дочери? – спрашивает вдова Бао.

– Похожие исходные состояния, но разные результаты, – отвечаю я. – Но вам не стоит беспокоиться. Вынуждена сообщить, что лунные воды, вероятно, полностью прекратятся к празднику Нового года, однако мне не хотелось бы, чтобы вы страдали от отягчающих симптомов.

Жалобы вдовы Бао вполне нормальны для женщин ее возраста, поэтому у меня на полке лежат необходимые таблетки. Я насыпаю несколько штук в шелковый мешочек и крепко завязываю шнурок.

– Это облегчит ваши проблемы. Вы будете лучше спать, и скоро лунные воды останутся позади.

Вдова Бао засовывает мешочек за пазуху.

– Мы уже упоминали, что в этом путешествии у нас есть и второе дело. Давайте сейчас обсудим его. Мы с невесткой ищем повитух, чтобы привезти их в столицу. Ваш муж сказал нам, что у вас есть подруга – повитуха. Это нас удивило.

– И вызвало у нас любопытство, – встревает госпожа Лю. – Наверняка это незаурядная женщина, раз ее привечает такой человек, как вы.

– Бабушка распознала редкие качества в Мэйлин еще в юном возрасте. – Спустя мгновение я добавляю: – Не хотите ли вы с ней познакомиться?

– Мы будем благодарны! – восклицает госпожа Лю.

Мы направляемся в последний двор, в комнату, где ведут прием доктор Ван и Мэйлин. Врач сидит за ширмой слева, по центру, на кане расположилась молодая женщина, рядом с которой справа стоит на коленях моя подруга. Заметив нас, доктор Ван вскакивает, затем опускается на колени и отвешивает поклон.

– Добро пожаловать. Добро пожаловать! – раздается его приглушенный голос.

– Можете встать! – распоряжается госпожа Лю. – Мы просто поприсутствуем, если вы не возражаете.

– Не возражаю? – Доктор поднимается на ноги. – Для меня большая честь принимать в Уси таких уважаемых дам!

Госпожа Лю и вдова Бао, должно быть, привыкли к подобному проявлению подобострастия, потому что одновременно отмахиваются от его слов. Они наблюдают за тем, как Мэйлин ставит три стула рядом с каном. Сегодня она одета просто, но элегантно, в одно из моих старых платьев. Она с детства старалась копировать мою походку, поэтому ее шаги вполне грациозны. Я произношу вводные слова, и мы втроем садимся напротив молодой женщины, побледневшей от тревоги. Я касаюсь ее руки.

– Не волнуйтесь. Мы просто послушаем.

Мэйлин, выполняя роль посредницы, курсирует между врачом и пациенткой, озвучивая вопросы доктора Вана и передавая ему подробные ответы женщины. Я горжусь подругой. Она не только гораздо четче передает сообщения, чем это мог бы сделать смущенный муж, но и прекрасно держится, проявляя одинаковое уважение и к доктору, и к пациентке.

Женщина недавно родила. Она страдает от сильного зуда в ушах, на щеках и на затылке. Она рыдает, прикрывая заплаканное лицо рукавами.

– Я одинока. Мой муж не слушает меня. Он не обращает внимания на мои советы…

Мэйлин передает эти слова доктору Вану и, поскольку тот не может видеть пациентку, также описывает красные чешуйки на ее лице и участки, которые она расчесала до крови. Мы с двумя гостьями отчетливо слышим уточнение моей подруги:

– Как повитуха, я много раз видела случаи послеродового зуда. Это случается, когда родовые врата слишком долго остаются открытыми. Помните, доктор Ван, как долго длились тогда роды? В тот день лишь ваша мудрость спасла две жизни.

В комнате воцаряется тишина – доктор Ван обдумывает слова Мэйлин. Наконец он заявляет, повторяя только что услышанный диагноз:

– Передайте пациентке, что она страдает от послеродового зуда.

Он прописывает средства, которые посоветовала бы и я, чтобы заполнить пустоты между слоями кожи молодой женщины, но не предлагает ничего, что помогло бы ей справиться с зудом.

Доктор Ван витийствует из-за ширмы:

– Задача мужчины-врача – следить, чтобы женщина исполняла свое предназначение иметь детей. Подобными вещами управляет Небо.

– Спасибо вам, доктор Ван, – вежливо говорит госпожа Лю, но внутри у меня все горит. Я встаю и отхожу к окну, чтобы наши гостьи не видели, как на моем лице проступают переполняющие меня эмоции. Вероятно, не очень прилично говорить об этом вслух, но мы, женщины – богатые, бедные, образованные, необразованные, – находимся во власти своего тела: циклов крови, течения энергии, глубины и сложности наших чувств. Небо тут вообще ни при чем.

Придав лицу серьезное выражение, я возвращаюсь и вижу, что госпожа Лю сидит на кане рядом с молодой женщиной и они о чем‑то шепчутся, склонив головы. Вдова Бао и Мэйлин стоят в самом дальнем углу комнаты и тоже шепчутся. Похоже, обе гостьи хотят поделиться какими‑то секретами вдали от ушей доктора Вана.

Я откашливаюсь и подхожу к кану. Госпожа Лю встает, а вдова Бао отходит от Мэйлин. Мы по очереди кланяемся, выражая благодарность молодой женщине за то, что она позволила нам наблюдать за ходом лечения. Каждая из нас произносит тихонько слова, не предназначенные для ушей доктора Вана.

– Редкий муж слушает свою жену, а тем более прислушивается к ее советам, – шепчет вдова Бао. – Не позволяйте этому больше тревожить ваши мысли.

– Спасибо, что рассказали о рождении дочери, – шепчет госпожа Лю, – в следующий раз у вас родится сын.

– Вы так любезны, – кланяюсь я гостьям. – Госпожа Ко непременно узнает об этом.

Затем, ободренная событиями этого утра, но помня, что и у стен есть уши, я еще больше понижаю голос и говорю молодой женщине:

– Приходите ко мне. Я дам вам специальное травяное средство. Пользуйтесь им в течение двух недель, и лицо станет таким же прекрасным, как в день свадьбы.

Остаток дня мы проводим во внутренних покоях, где свекровь разливает рисовое вино для наших гостей, наполняя свой кубок чаще, чем следовало бы. Я все понимаю. День прошел совсем не так, как она наметила, и ко мне приковано больше внимания, чем ей бы хотелось. Госпожа Ко еще сильнее рассердилась бы, узнай она, что гостьи проявили особый интерес к Мэйлин, а та вела себя не просто как опытная повитуха, но и как благородная дама.

Вечером нас ждет еще одно застолье. Я не приглашена, но до моих ушей снова доносятся звуки дружеской беседы и плаксивые переливы эрху. Я устала и не прочь немного вздремнуть, прежде чем Маожэнь придет в постель и мы снова попытаемся зачать сына, но для начала нужно записать в блокнот три истории болезни.

Наутро чиновник объявляет, что он и его семья вернутся в Нанкин на следующий день, и просит Маожэня поехать с ними, а я так ждала, что проведу с мужем три месяца! Теперь у меня есть только одна ночь. Проходит она прекрасно, но через две недели я узнаю, что ребенка мы пока не зачали. Свекровь хмурится, госпожа Чэнь лукаво улыбается. Шесть недель спустя посланец приносит письмо, в котором говорится, что Маожэнь вернется еще через месяц. Ни слова о том, как долго он пробудет дома, ни слова о состоянии вдовы Бао и ее дочери. Первое я еще могу понять, но почему он не сообщил мне о состоянии больной женщины?

– Молись, чтобы ничего не случилось! – предупреждает меня свекровь, и ее слова только усиливают мое беспокойство.

В назначенный день я укладываю волосы, наношу макияж и облачаюсь в изысканное платье, надеясь, что за время отсутствия в теле мужа скопилась Эссенция, которая будет стремиться к высвобождению. Однако на этот раз мне велено отправиться в Зал приветствий. Когда я вхожу, то застаю госпожу Ко в кресле, а напротив нее сидит мой муж. Свекровь всегда откровенно высказывала свое мнение о моей плодовитости, и я предполагаю, что и вина, и ответственность лягут на меня, но, к моему удивлению, она начинает допрашивать Маожэня.

– Кровь и Эссенция не могут зачать ребенка, если муж не посещает брачное ложе, – начинает госпожа Ко, – а ты делаешь это слишком редко!

– Но я в Нанкине…

– Долг мужа также состоит в том, чтобы жена испытывала такую же переполняющую ее радость, что и он, – продолжает она. – Стремишься ли ты доставить жене удовольствие? Следишь ли за тем, чтобы у вас обоих приходили сто пульсаций?

Маожэнь краснеет до кончиков ушей. Ни один мужчина не хочет, чтобы мать допрашивала его, способен ли он проявить себя в постели достойно и оба ли супруга испытывают удовлетворение одновременно.

– Я делаю все, что от меня требуется, – бормочет он.

Я считаю Маожэня хорошим человеком – он и правда по большей части таков, – но дедушка был прав на его счет. Мой муж родился в год Дракона, и в нем проявляются некоторые из худших качеств покровителя – в частности, нежелание смириться с неудачей. Иногда, как сейчас, Маожэнь перекладывает вину на других. Но это лучше, чем прятаться в пещеру обиды, когда не добился своего. Я понимаю, ему, должно быть, нелегко, ведь он несколько раз проваливал очередной уровень императорских экзаменов, и все об этом знают.

– Рождение ребенка – это внутреннее соревнование между инь и ян, – наставляет Маожэня мать. – Янская энергия должна победить иньскую!

Муж смотрит в пол. Вряд ли его когда‑нибудь так упрекали, но свекровь еще не закончила.

– Даосские писания гласят: если хочешь сына, – напоминает она ему, – спальню жены нужно посетить в первый, третий и пятый дни после прекращения лунных вод. Второй, четвертый и шестой дни пропускай, если только не собираешься родить еще одну дочь. После этого можно забыть о постельных утехах, поскольку детский дворец будет накрепко закрыт.

Я слышала эту теорию, но во внутренних покоях некоторые женщины верят, что, если заниматься постельными утехами непосредственно перед приходом лунных вод, это гарантирует сына. Лично я всегда придерживалась бабушкиного совета: завершив действо, ложись на спину с поднятыми коленями. Чтобы родился сын, нужно наклониться вправо, тогда ребенок прильнет к янской стороне тела; чтобы родилась девочка, нужно наклониться влево, и она устроится на иньской стороне.

Разумеется, я следовала бабушкиным правилам, но тщетно, и сына пока так и не родила.

Прежде чем мой муж успевает заговорить, госпожа Ко произносит слова, которых я так боялась:

– Возможно, пришло время приобрести одну или несколько наложниц, чтобы они подарили мне внуков.

Надеюсь, Маожэнь сурово отвергнет это предположение – Дракон может быть груб и резок, озвучивая свое мнение. Кроме того, обычай гласит, что, если к сорока годам мужчина не поможет жене зачать сына, жена обязана выбрать для него либо наложницу, либо вторую жену. Но моему мужу всего тридцать! Слишком рано, чтобы приводить наложницу для этих целей. Однако, когда я смотрю на Маожэня, а он отказывается встретиться со мной взглядом, я вижу, как проявляется другая часть его личности – Дракону нравятся простые решения. Дракон избалован и привык добиваться своего. Он воспринимает любовь и свое привилегированное положение как должное, потому что ему, как Дракону, причитается все самое лучшее.

– Нам нужен сын, чтобы укрепить семейный род, – говорит он мне позже, пока я раздеваюсь, как будто я этого не знала.

Мы делаем то, что положено делать супругам. Мы занимаемся этим каждую ночь в течение недели. Пару раз мы делаем это даже днем. А потом снова приходят лунные воды. Драконы любят брать на себя главную роль, но если они не добиваются успеха сразу, то срываются. Именно это происходит с моим мужем. Вместо того чтобы делить со мной супружескую постель, он отправляется в чайные дома и таверны. Пьянки и театральные представления сменяют друг друга. Слухи об увлечениях Маожэня азартными играми доходят до меня из внутренних покоев. Мой муж-Дракон, к моему разочарованию, ищет удовольствий, а не ответственности. Это легкий путь для человека, которому недостает ума.

Я пропускаю свои визиты к бабушке и Мэйлин. Я не хочу, чтобы они знали о моем унижении. Я полна решимости удержать Маожэня и не отпускать его. Я вспоминаю иллюстрированные книги, которые видела перед свадьбой. В те ночи, когда Маожэнь приходит ко мне, я удивляю его новыми вычурными позами. Это дарит новые захватывающие ощущения, но лунные воды снова приходят. Мы испытываем глубочайшее разочарование и возвращаемся к привычному укладу супружеской жизни. Все это настолько рутинно и уныло, что только через пару недель я замечаю, что даже мои ножки-лотосы уже не вызывают у мужа былого восторга. Потом он начинает проводить ночи в своей библиотеке – якобы стремится подготовиться к следующей попытке сдать императорские экзамены. И тогда я понимаю: это лишь вопрос времени, когда свекровь выполнит свой долг и приведет наложницу.

Я чувствую, что погружаюсь в состояние, о котором всегда предупреждала меня бабушка. Я продолжаю бинтовать ноги младшей дочери, но теряю интерес к вышивке старших девочек и другим домашним делам. Затем случается худшее. Свекровь находит наложницу для Маожэня. Я запираюсь, отказываясь встречаться с этой девушкой. Маковка говорит, что ей четырнадцать и она необыкновенно прелестна.

– Ее зовут Розовая Льдинка, у нее такой очаровательный румянец, как розовые отблески рассвета на свежевыпавшем снегу.

Я лежу, свернувшись в клубочек. Отчаяние. Провал. Мне остается винить только себя. Если у Розовой Льдинки родится мальчик, я смогу усыновить его как ритуального сына, как это сделала Досточтимая госпожа с Ифэном, а госпожа Ко – с Маньцзы. Но мне нужен собственный сын, и я не хочу провести остаток жизни бок о бок с наложницей высокого ранга. Мысленно я пытаюсь сопротивляться. Кто знает, как Маожэнь отреагирует на подарок матери? Может, девушка ему не понравится. Но моя борьба с собой обречена, ведь какому мужчине не придется по вкусу свежая, юная, послушная и податливая красавица?

Через несколько дней Маожэнь приходит ко мне в комнату поздним вечером.

В руках у него письмо, запечатанное сургучом. Оно адресовано мне, но он вскрывает его и читает до конца.

– Тебе пишет госпожа Лю, – говорит он. – Сообщает, что ее мать обладает тем же острым умом, что и до возникновения проблем. – Он смотрит на меня в поисках объяснений, но я их не даю. – Невестка госпожи Лю… Здесь говорится, что она страдала от «урона от плача»… – Он снова смотрит на меня, но я никогда не расскажу ему, что обсуждала утром несколько месяцев назад с госпожой Лю и вдовой Бао. – «Рада сообщить вам, что через три месяца невестке стало намного лучше, как вы и обещали». Она также благодарит за то, что ты познакомила ее с Молодой повитухой. Добавляет, что скоро будут новости на этот счет…

Хотя новости ненадолго поднимают мне настроение, я слишком подавлена, чтобы попросить мужа показать письмо. Но это еще не все. Маожэнь широко улыбается.

– Благодаря этим успехом, а также всем тем усилиям, что мы с отцом приложили, у нашей семьи появятся возможности поставлять шелка ко двору императора.

Дракон может быть хитрым и манипулировать окружающими, но, боюсь, его амбиции и желания намного превосходят таланты этого конкретного Дракона. Тем не менее в этот день письмо наполнило моего мужа светом, и мы, отбросив мысли о долге и ответственности, наслаждаемся плотскими утехами. Мне кажется, в самые приятные моменты он забывает о Розовой Льдинке.

Змея меняет кожу

Две недели спустя хорошее настроение мужа и тепло, которым мы делились, резко сходят на нет, когда мы узнаем неожиданную новость: Мэйлин избрали для поездки в столицу, предложив присоединиться к Управлению ритуалов и церемоний, которое поставляет врачей, повитух и кормилец к императорскому двору. До сегодняшнего дня мы с Маожэнем почти не спорили и он никогда не повышал голос. Он всегда предпочитал следовать правилам образцового супруга: «Ложась в постель, веди себя как глава семьи; поднимаясь с постели, веди себя как благородный муж». Но не сейчас…

– Ты должна была способствовать продвижению нашего рода, а не этой… повитухи, – цедит Маожэнь сквозь стиснутые зубы.

– Я делала именно то, что велела твоя мать. Проявляла гостеприимство. Я помогла вдове Бао и госпоже Лю. Я отвела их на встречу с Молодой повитухой, потому что они попросили…

– Мы с отцом потратили время и деньги, принимая чиновника и его семью здесь и развлекая их в Нанкине. Как получилось, что награда досталась повитухе?

Я люблю Мэйлин, но должна признаться: мне больно оттого, что ей оказали такую честь. Я напоминаю себе, что призвание служить женщинам во дворце – величайшее достижение для каждой повитухи, и, возможно, бабушка рассмотрела это в Мэйлин давным-давно.

– Не моя вина, что гостьи, которых вы же и направили в наши внутренние покои, захотели увидеть повитуху, – говорю я. – Но смею напомнить, что наши гостьи также искали совета по поводу дочери вдовы Бао. Мой рецепт помог. Твой отец должен быть доволен новыми контрактами на поставку шелка, которые обеспечил семье мой совет.

Мои слова можно было бы истолковать как дерзость – в самом деле, разве муж не знал, чего искали госпожа Лю и вдова Бао, отправившись в поездку по поручению двора, – но мне все сходит с рук. Маожэнь выглядит так, будто проглотил ящерицу и она пытается выбраться обратно. Интрига, которую задумал Дракон, возымела совсем не тот эффект, на который он рассчитывал.

– Ступай к ней, – говорит он, отказываясь называть Мэйлин по имени. – Напомни, откуда взялась эта возможность. Пусть она поймет, как важно помочь семье Ян.

Не знаю, на что муж рассчитывает, но он распоряжается, чтобы паланкин сразу же доставил меня в дом Мэйлин – открыто, без всяких тайных уловок и хитростей, чтобы обмануть его мать.

Когда я прихожу в чайную лавку, повитуха Ши с мрачным выражением лица пытается утихомирить расшумевшихся покупателей. Новости о Мэйлин уже разлетелись по округе и привлекают покупателей, все надеются, что Молодая повитуха зарядит удачей и их. Протолкнувшись сквозь толпу и поднявшись по черной лестнице, я обнаруживаю Мэйлин и Кайлу в главной комнате. Они стоят перед открытым сундуком в окружении целых гор одежды и обуви.

– Ничего из моих вещей не подойдет для дворца, – сетует Мэйлин, увидев меня.

– Ну, с тебя же не требовали явиться в парче и шелках, – отвечаю я.

– Именно это я ей и говорил! – Лицо Кайлу сияет от гордости.

– Возможно, я могу помочь, – предлагаю я.

Видимо, именно этих слов Кайлу так долго ждал, потому что он в считаные секунды покидает комнату. Мэйлин качает головой и улыбается.

– Мне будет его не хватать!

Я подхожу и беру ее за руки.

– И я буду скучать по тебе.

Она отстраняется.

– Мне страшно.

– Ты про поездку? Не стоит. Тебе предстоит плыть по Великому каналу пять недель, а может, и меньше, если погода будет благоприятной. Помнишь, я в детстве однажды путешествовала…

– Я не боюсь поездки. Но от меня хотят, чтобы я обслуживала женщин при дворе.

– Маожэнь мне так и сказал. – Я делаю паузу, надеясь, что моя безмятежность успокоит ее. – Ты лучшая повитуха в Уси.

– Но есть города гораздо больше нашего, и тамошние повитухи должны быть куда более искусными.

– Просто на их пути не встретились нужные люди, – говорю я. – А если бы и встретились, вряд ли многие из них могли похвастаться твоей утонченностью!

– Но что, если мне придется принимать роды у императрицы?!

Я смеюсь над этой мыслью, и она присоединяется. Собравшись с силами, я отвечаю:

– Даже если это и так, разве родовые врата императрицы Чжан отличаются от твоих, моих или любой другой женщины в нашей великой стране?!

Мэйлин признает эту истину, вскинув подбородок, но выражение ее лица остается озабоченным.

– Если что‑то пойдет не так…

– Тебя вызвали, потому что госпожа Лю и вдова Бао видели тебя за работой.

– Я просто передавала сообщения!

– Ты поставила диагноз раньше доктора Вана, – поправляю я ее. – Кроме того, неужели ты думаешь, что после того дня никто не наводил справки?

– Да, посланники приезжали, чтобы пообщаться с доктором Ваном, – признается она. – Должно быть, он хорошо обо мне отозвался…

– Твой свет падает и на него. Те же люди, что разговаривали с доктором Ваном, навестили и бабушку Жу. Она рассказала им, что ты можешь похвастаться не только навыками повитухи, поскольку в детстве много времени проводила в Особняке Золотого света, научилась одеваться и вести себя в кругу высокопоставленных женщин. – Она пристально смотрит на меня, пока я не добавляю: – И я рассказала им, как ты и твоя мать спасли жизнь мне и Юэлань.

– Доктор Ван переживает, что его не назначили.

– Его никогда не выберут, потому что мужчинам-врачам не разрешается входить в императорский гарем. Только император может видеть этих женщин.

– Но евнухи…

– Некоторые из них могут быть врачами, но они уже не мужчины.

– Они могли бы нанять доктора Вана, чтобы он позаботился о мужчинах…

– Мэйлин, остановись. – С этими словами я поворачиваюсь к разбросанной ею одежде. – Что ты собираешься взять? Мне всегда нравились эти штаны. Они длинные и прикрывают…

– Мои большие ступни.

– Не думаю, что тебе понадобятся сандалии…

– Потому что я не хочу никого напугать, – снова заканчивает она.

– Потому что в Пекине очень холодно, – поправляю я ее.

– Вряд ли я так надолго.

– Лето подходит к концу. Потребуется не меньше месяца, чтобы добраться до столицы, и еще месяц, чтобы вернуться домой. И ты не знаешь, сколько времени проведешь там.

Я делаю паузу, позволяя ей обдумать мои слова.

– Что у тебя есть на зиму? Сапоги? Куртка с меховой подкладкой?

– Мои сапоги годятся только для того, чтобы ходить по грязи после дождя. Те, что были на тебе…

– Ну, что поделаешь.

Мэйлин берет в руки одну за другой вещи – многие из них мои, – а я киваю или качаю головой, высказывая свое мнение. Она упаковывает рубашку и штаны цвета индиго, в которых обычно принимает роды, а также простое шелковое платье, которое с недавних пор надевает для ежемесячных визитов в Благоуханную усладу с доктором Ваном.

– Это платье принесло мне удачу, – говорит она.

– И элегантно смотрится в любой обстановке.

Мы выбираем девять заколок, два ожерелья и восемь пар серег – не больше и не меньше, ведь эти числа считаются благоприятными для Змеи. Затем мы наполняем ее корзину для вышивания, чтобы Мэйлин было чем занять себя во время путешествия по Великому каналу и позже, во дворце, в ожидании чьих‑то родов. И наконец мы упаковываем набор чаев, которые Мэйлин сможет заваривать на корабле и в своей комнате, когда доберется до места назначения.

– Вкус и аромат напомнят о доме и о тех, кому ты небезразлична, – говорю я, размышляя обо всех женщинах, которым помогает моя подруга, но ее мысли перетекают в другое русло.

– Надеюсь, Кайлу будет скучать по мне, но сомневаюсь. – Мэйлин выглядит грустной. – Он потерял терпение из-за того, что я не могу подарить ему ребенка. Мы согласны даже на девочку. – Понимая, что задела мое больное место – то, что я не смогла зачать сына, – она добавляет: – Тебя это тоже печалит. Прости, что сделала больно.

– Ты никогда не сможешь причинить мне боль. – Видя, что глаза Мэйлин начинают затуманиваться, я снова беру ее за руки. – Не позволяй страху овладеть тобой. Помни, что Змея произошла от Дракона. Это дает тебе огромную силу и стойкость.

Вернувшись домой, я почти обо всем докладываю мужу. Он соглашается отправить Мэйлин несколько кусков шелка, чтобы та могла сшить себе одежду во время путешествия, и это будет прекрасной демонстрацией товаров семьи Ян во дворце. В ту ночь Маожэнь удаляется в комнату Розовой Льдинки, а я сплю одна в супружеской постели. На следующий день он уезжает в Нанкин.

Первые три месяца отсутствия Мэйлин проходят быстро. Летние цветы полностью опали, а деревья стали золотыми. В один из хрустящих осенних дней Маожэнь неожиданно возвращается домой. Он присылает слугу с просьбой немедленно явиться в его библиотеку, что я и делаю. У меня есть новости, но прежде чем я успеваю их сообщить, муж достает из рукава свиток. На нем еще больше сургучных печатей, чем на письме, которое прислала госпожа Лю.

– Управление ритуалов и церемоний просит тебя немедленно прибыть в столицу для лечения женщины в Запретном городе [43], которая страдает от глазной инфекции, – объявляет Маожэнь, зачитывая документ. Он смотрит на меня. – Полагаю, это повитуха тебя рекомендовала. Поблагодари при встрече.

Я поднимаю руку.

– Я не собираюсь никуда ехать. Глазную инфекцию способен вылечить любой врач. Я там не нужна.

– Но им нужен не любой врач, а именно ты. Тем более, как ты утверждаешь, это несложная задача.

Я не хотела делиться своей новостью таким образом, но я положила руку на свой детский дворец и объявила:

– Я беременна. Я не могу поехать.

Он ликует:

– Это будет сын?

– Мы не узнаем, пока он не вдохнет воздух этого мира, – отвечаю я, но слово «он» не остается незамеченным.

Маожэнь сияет, но я замечаю в его глазах тревогу – он явно взвешивает все за и против, постукивая пальцем по свитку.

– Чем шире небо, тем легче рыбам, чем выше небо, тем вольнее птицы!

– Но…

– Нельзя не подчиниться императору. Тебе придется выполнять приказ. И кто знает? Вылечишь глазную инфекцию, а на следующий день тебя могут назначить врачом императорского дома. Подумай, какую честь это принесет нашей семье.

Он прав, но я не чувствую себя польщенной. Я злюсь на Мэйлин за то, что она поставила меня в такое положение. Разве недостаточно того, что судьба предоставила ей благоприятную возможность? Почему бы не оставить меня наедине с моей собственной жизнью – с мужем, дочерями и будущим ребенком? Но я не вправе предаваться своим печалям. Есть слишком много других вещей, которые нужно обсудить и спланировать.

– Я не хочу, чтобы ты путешествовала одна, – говорит Маожэнь.

– Когда я покинула отчий дом и поехала к бабушке, отец приставил ко мне охрану…

– Охрану мы обеспечим, но мы с отцом также хотим, чтобы с тобой отправилась спутница.

Я смотрю на него с недоумением.

– Спутница?

– Как и во время твоего путешествия в Уси. Моим матери и отцу сообщили об этой поездке, когда они договаривались о нашем браке. Сваха добилась встречи с госпожой Чжао. Та подтвердила, что ты никак не могла… – Он отводит взгляд, смущаясь.

– Мне было всего восемь!

– Но на море полно пиратов, а сельская местность кишит разбойниками. Госпожа Чжао поручилась за тебя…

Я подняла руку, останавливая его. Выходит, Маожэнь считает, госпожу Чжао обязали стоять на страже моей девственности?! А теперь он хочет, чтобы она присматривала за мной в отъезде…

– Госпожа Чжао – мать моего брата, – говорю я. – Я буду счастлива, если она присмотрит за мной ради тебя.

Я верю, точнее, надеюсь, что не выдала своих эмоций.

– Ради матери, – поправляет он. – Ради нашей семьи.

Маожэнь проводит со мной ночь. Он ложится рядом, прижимаясь животом и грудью к моему позвоночнику, упираясь коленями в спину, а одну руку кладет на живот. Я знаю, что он любит меня и заботится обо мне и нашей семье, но это решение будет иметь последствия. Когда меня не будет в Благоуханной усладе, ничто не помешает ему проводить с Розовой Льдинкой столько времени, сколько захочется. Она может забеременеть – или это уже произошло? У меня может родиться четвертая дочь, а у нее – сын. Есть такой афоризм: «Умный действует сообразно обстоятельствам». Но разве этого нельзя сказать и о наложнице?

Маковка, которая едет со мной, начинает собирать вещи, а я навещаю дедушку и бабушку, чтобы получить их совет и набрать широкий ассортимент трав и прочих ингредиентов для лечения глазной инфекции неустановленного происхождения, которая, вероятно, пройдет раньше, чем я доберусь до столицы. Дедушка дает следующие рекомендации:

– Даже если пациентка – любимая наложница императора, не забывай, что она ничем не отличается от любой другой женщины, и потому лечить ее в десять раз сложнее, чем мужчину.

Только тот, кто состоял в браке так долго, как бабушка, может позволить себе отмахнуться от мужа. Во-первых, потому что меня пригласили помогать кому‑то столь высокопоставленному, а во‑вторых, из-за отношения к этому древнему поверью. Ее глаза сверкают, когда она произносит главную истину:

– Женщина и есть женщина, независимо от того, родилась она в грязи или на шелках.

Мой брат Ифэн желает мне удачи, напоминая, что это принесет пользу обеим семьям, и Ян, и Тань.

– Моя жена, наши дети и я благодарим тебя, – говорит он, хоть и понимает, что все зависит от результатов лечения.

Госпожа Чжао не имеет права решать, будет ли она сопровождать меня, но она и так всю свою жизнь ничего не решает. Я надеюсь и на то, что ей понравится поездка, и на то, что она поделится со мной своим опытом.

Сложнее всего прощаться с дочерями. Я говорю старшей девочке:

– Ты уже в том возрасте, когда могут появиться соблазны. Не позволяй себе обратиться упавшей в грязь нефритовой заколкой.

Юэлань смеется и спрашивает:

– Где я тут вообще могу встретить незнакомца?

Средней дочери я говорю:

– Я полагаюсь на тебя. Оберегай репутацию старшей сестры – у нее скоро свадьба, и присматривай за младшей – Айлань нужно ходить каждый день.

Чуньлань кивает с торжественным лицом. А что же малышка Айлань? Она плачет и не может успокоиться.

– Не бросай меня, мама. Не бросай меня!

Глядя на ее зареванное личико, я едва не теряю самообладание, но собираюсь и говорю не только ей, но и себе:

– Будь храброй.

Все домашние приходят к парадным воротам, чтобы попрощаться со мной. Маковка стоит неподалеку, переминаясь с ноги на ногу, готовая бежать рядом с паланкином к причалу, как делала это во время всех важных путешествий в моей жизни. Мои сундуки и коробки заранее погружены на корабль.

Мы с мужем держимся официально, как того требует случай. Я кланяюсь ему, он кланяется мне. И все.

Госпожа Чжао и охранники уже поднялись на борт, когда мы с Маковкой прибываем на пристань. Мы с наложницей и Маковкой разместимся в одной каюте, только служанка будет спать на полу.

Мы открываем сундуки и раскладываем вещи, которые пригодятся в путешествии: кисти, тушь и бумагу для письма, плащи на случай непогоды, баночки с засахаренным имбирем на случай тошноты.

– Ты планируешь сидеть в каюте все время путешествия? – спрашивает госпожа Чжао. Она уже не та красавица, какой была когда‑то, но стареет достойно, и в ее чертах проступает тихая прелесть, которая у меня вызывает умиление и восхищение.

– Я не хочу, и, надеюсь, вы тоже. Много лет назад вы дали мне урок, как путешествовать с комфортом на собственные деньги. Я готова платить, чтобы мы могли сидеть на палубе.

Госпожа Чжао улыбается.

– Значит, мы снова увидим мир.

При благоприятном ветре на лодке поднимают паруса. Когда он дует иначе, люди на буксирных тросах тянут лодку вверх по течению с помощью канатов. На мелководье лодочники используют шесты, при глубокой воде берутся за весла. Мы проходим через шлюзы, которые поднимают или опускают наше маленькое судно на нужный уровень. Мы плывем днем и ночью, преодолевая около девяноста ли между восходами солнца. Самое большое удивление вызывает, что лодкой управляет женщина. У нее жилистое тело, а лицо обветрилось от солнца и загорело. Она, несомненно, низкого происхождения, раз занимается подобной работой. Спит она под навесом на палубе.

Медленно вступает в свои права осень. Погода мягкая, а небо ясное, что позволяет нам с госпожой Чжао проводить много времени на палубе, любуясь пейзажами. Здесь, на юге, мы видим изобилие во всем. Деревни густо заселены, дома и прочие постройки сделаны из кирпича и покрыты черепичными крышами. Поля раскинулись широко и радуют пышным урожаем. Изредка мы видим женщину, черпающую воду из колодца или молотящую зерно. В остальном, кажется, земля настолько щедра и богата, что даже жены и дочери крестьян могут сидеть дома, ткать и вышивать.

Госпожа Чжао вовлекает меня в разговор, расспрашивая о моих дочерях и муже. Я правдива в отношении девочек и осмотрительна в отношении супруга. Нам с Маожэнем повезло, что мы любим друг друга, но мне до сих пор обидно, что в погоне за славой для семьи Ян он отстранил меня от дома и моих материнских обязанностей по отношению к дочерям и, как я надеюсь, к сыну.

Госпожа Чжао обдумывает то, что я сказала и о чем умолчала, и предлагает:

– Тебе следует написать ему. – Она не смогла бы удержать свое высокое, пусть и шаткое положение все эти годы, не будь искушена в вопросах, касающихся мужчин и их семей. – Нежности расточать не обязательно, хотя они не помешают.

– А как отправить письмо? Почтовая система предназначена только для императора и правительства.

– Можно нанять посыльного. Или подождать, пока дворец отправит письмо за тебя. – Она смотрит, как я обдумываю эти варианты. – Главное – показать мужу и свекрови, что ты хранишь его в сердце, несмотря на время и расстояние.

Я честно пытаюсь, но замираю над листом бумаги в растерянности, потому что мне не о чем писать. Только о том, что я хочу домой, хочу, чтобы мой ребенок развивался благополучно и чтобы это оказался сын. Я сдаюсь.

В другой раз госпожа Чжао спрашивает, не жду ли я встречи с Мэйлин.

– Вы всегда были близки, – говорит она. – Для вас это прекрасная возможность провести время вместе.

Госпожа Чжао знает нас с детства, и я могу признаться ей, что завидую Мэйлин из-за ее нынешнего положения. Глядя на меня с непроницаемым выражением лица, она говорит:

– Я разочарована в тебе. Ты родилась в хорошей семье. Единственной трагедией для тебя стала смерть матери. Мэйлин пробивалась в жизни, как семя из бесплодной почвы. Ты должна бы радоваться ее успехам!

Одно из худших качеств Змеи – зависть, и госпожа Чжао напомнила мне об этом. Я чувствую, как краска заливает мне лицо, но она еще не закончила.

– Подругу без недостатков не найти, – говорит она. – И хотя многие клянутся друг другу в вечной дружбе, ветер дует то с востока, то с запада. Но я никогда не думала, что ты станешь непостоянным и мелочным человеком. И вздумаешь предъявлять претензии к Мэйлин.

На мгновение я растерялась: позволительно ли наложнице критиковать меня? Но конечно, я знаю ответ. Госпожа Чжао – самый близкий человек в моей жизни, почти как мать.

– Спасибо, госпожа Чжао. Вы напомнили мне о важном уроке. Расстояние проверяет силы лошади, а время раскрывает сердце человека. Вы всегда были верны и добры ко мне. Пожалуйста, знайте, что я вам благодарна.

Ее ответ – еще один урок.

– Ты не к тому человеку применила этот афоризм. Возможно, стоит подумать об этом применительно к Мэйлин. Когда ее отправили за тысячи ли от дома, о ком она подумала в первую очередь, с кем решила разделить свою удачу?

Мы плывем на север, но в начале пути пейзажи менялись незаметно. Теперь, спустя три недели, с каждым днем погода становится все холоднее и влажнее. Немногочисленные деревни по берегам выглядят маленькими и унылыми. На лугах мало травы и нет никаких следов пяти злаков. Маковке так надоели эти печальные виды, что она предпочитает дремать в каюте. А я сижу наверху, даже когда дождь льет вовсю. Мне нужен свежий воздух.

Мы с госпожой Чжао одеваемся потеплее и присоединяемся к женщине-рулевой под промасленным навесом, где она управляет лодкой. Я удивляюсь, когда она обращается ко мне напрямую.

– Я слышала, как ваши охранники говорили о вас как о враче, – осторожно произносит она.

Любопытно.

– Говорили обо мне? – переспрашиваю я.

Женщина поднимает плечо, без слов давая понять, что мужчины отзывались обо мне не слишком уважительно, а затем спрашивает:

– Вы могли бы помочь такой, как я?

Меня тревожит, что охранники доложат мужу и свекрови и те решат, что это не слишком благоразумная идея, но госпожа Чжао говорит:

– Конечно! Доктор Тань смотрит на женщину и видит в ней женщину, независимо от ее статуса. Я говорю по собственному опыту.

Не знаю, что трогает меня больше – то, что госпожа Чжао называет меня доктором Тань, или то, как она ценит отношения, которые мы выстроили после смерти Досточтимой госпожи.

– У меня нет возможности заплатить вам, – признается женщина-рулевая.

И снова госпожа Чжао выступает от моего имени.

– Вы можете отблагодарить ее, доставив нас до места в целости и сохранности.

Приступая к Четырем проверкам, я понимаю, что знаю о своей пациентке больше, чем осознавала. Значит, я наблюдаю и впитываю сведения, даже когда не сосредоточена. Бабушка была бы мной довольна.

Я выясняю, что женщине недавно исполнилось сорок, так что она, как и я, все еще проживает Дни риса и соли.

– На что вы жалуетесь? – спрашиваю я.

– У меня руки немеют уже лет шесть. – Она отрывает одну руку от румпеля, подносит ее к моему лицу и сжимает в кулак, затем отпускает, повторяя это движение несколько раз подряд. – Я нахожусь на этой палубе в любое время года. Зимой на севере бывают жестокие морозы. Летняя жара должна приносить облегчение, но нет. А чаще всего я работаю под проливными муссонными дождями.

– Кто‑нибудь или что‑нибудь помогло вам? – спрашиваю я.

На ее худых щеках играют желваки.

– Я обращалась только к уличным врачам.

Еще несколько вопросов и пара минут изучения ее пульса дают мне возможный ответ. Болезнь вызвана сочетанием Ветра и Влаги. Я прошу женщину зайти к нам в каюту, когда мы в следующий раз причалим. И во время стоянки, пока охранники занимаются погрузкой новых припасов, она навещает нас с госпожой Чжао. Судя по тому, как она оглядывает скромные апартаменты, ей никогда не разрешали заходить в каюту пассажира, тем более спать в тепле и относительном уюте. Я прошу ее лечь и прижигаю восемь точек, чтобы прогреть каналы, высушить сырость и стимулировать ци и Кровь.

Когда я объявляю, что лечение закончено, она садится.

– Неужели мне лучше? – Кажется, она не в силах поверить своим ощущениям, и это подтверждает, что избранный мной способ лечения оказался действенным. – Невероятно. Как вам это удалось?

– Когда что‑то болит, тело лишено свободы движения. Без боли тело свободно. Этому меня научила моя бабушка.

Женщина неуверенно смотрит на свои руки, сжимая и разжимая кулачки.

– Это надолго?

Я вскидываю подбородок. Конечно.

У двери женщина кланяется по всем правилам, будто она выросла в хорошем доме.

– Женщина, которая помогает другим, помогает себе.

На что госпожа Чжао добавляет:

– Нашему дорогому доктору еще предстоит полностью усвоить этот урок.

Через пять недель после отплытия из Уси, с наступлением ночи, мы приплываем в Пекин. На пристани люди и животные тащат тяжелые грузы. Стражники в военной одежде несут факелы, другие стоят наготове, выставив копья и мечи. Их намного больше, чем нищих, толпящихся в каждом доступном взгляду закоулке. В воздухе воняет навозом и отбросами. А еще ужасно холодно. Госпожа Чжао выходит на причал, стараясь скрыть свое отвращение. Мне не нужны особые навыки, чтобы прочесть ее мысли: это не Шанхай.

Через час нас представляют Линь Та, евнуху, отвечающему за Управление ритуалов и церемоний.

– Вы будете отчитываться передо мной, когда будете находиться здесь или в стенах дворца, – говорит он. – Ясно?

Мы с госпожой Чжао киваем. Маковка суетится где‑то рядом, начиная распаковывать наши сундуки.

– Мы не только отбираем врачей, повитух и кормилиц для службы в Запретном городе, но и отправляем наказания, – продолжает он.

Я опускаю глаза из уважения и чтобы не смутить евнуха своим слишком пристальным взглядом. Несколько раз я осмеливаюсь из-под ресниц посмотреть на мужчину, лишенного трех драгоценностей, – его облик вполне соответствует тем описаниям, которые мне довелось слышать. Голос у него, конечно, тонкий. Он высок и худощав, но лицо у него дряблое и морщинистое, а слой жира на животе, словно у женщины на закате жизни, не могут скрыть и пышные одежды.

– Не красть. Не врать. Не сплетничать. Не строить из себя невесть что. – Мы с госпожой Чжао не произносим ни слова. – Самое главное, – продолжает он, – не делайте ничего, что могло бы вызвать неудовольствие у обитательниц дворца.

– Мы бы себе такого никогда не позволили! – Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали в такой пренебрежительной манере, и слова сами слетели с моих губ.

Линь Та игнорирует мой выпад.

– Наказание включает в себя изгнание из дворца, порку и отсечение головы. Ваша семья обязана будет выплатить реституцию, а также возместить дворцу все расходы, понесенные во время вашего визита в столицу, неважно, живы вы или мертвы. – Он оглядывает нас. – Здесь вы находитесь под защитой, поэтому ваша охрана останется на лодке до тех пор, пока я не получу приказ отправить вас обратно в Уси. У вас есть вопросы?

Мы с госпожой Чжао качаем головами.

– Сегодня вечером я пришлю вам еду. Завтра утром вас отведут в Великие покои – комнаты во дворце, предназначенные исключительно для женщин. Пожалуйста, оденьтесь соответствующим образом. А теперь следуйте за мной.

Мне говорили, что евнухи обладают особой походкой, благодаря которой их можно узнать даже с большого расстояния. Оказалось, что это правда. Линь Та слегка наклоняется вперед. Он сжимает бедра, делая короткие, неровные шаги, выворачивая наружу ступни. Мы с госпожой Чжао чувствуем аромат, исходящий от наших ног. От Линь Та пахнет подтекающей мочой.

Как только, проводив нас в отведенную нам комнату, евнух закрывает за собой дверь, госпожа Чжао шепчет:

– Я слышала, в Великих покоях находится самое большое частное собрание женщин в мире. Императрица, придворные дамы и тысячи наложниц – все они служат императору. «Чайники без носика» гарантируют, что любой ребенок, рожденный в Великих покоях, будет принадлежать только ему.

– Я никогда не буду настолько осведомлена, как вы, госпожа Чжао, но, пожалуйста, не употребляйте больше выражение «чайник без носика». И «бесхвостая собака» – тоже не надо. Даже я знаю – это худшее, что можно сказать о них. Маожэнь говорит, что евнухи могущественны…

– Они сторожевые псы и шпионы!

– Именно поэтому лучше воздержитесь от использования любого из этих эпитетов, пока мы здесь, поскольку не знаем, какое наказание предусмотрено за оскорбление евнуха.

– Эта осторожность оправданна, – признает госпожа Чжао.

На следующее утро мы просыпаемся под тихий звон падающих с неба снежинок. Маковка помогает нам принять ванну и одеться в лучшие, самые элегантные одежды. Затем мы с госпожой Чжао набрасываем накидки, подбитые мехом горностая, и выходим из комнаты. Учитывая, сколько женщин должны обслуживать тысячи дам в Запретном городе, в залах Управления ритуалов и церемоний царит удивительная тишина. Краем глаза я смотрю на госпожу Чжао. Она выглядит встревоженной, вероятно, тоже озадачена безмолвием. Мы выходим во внутренний двор. Я ненавижу холод, но могу оценить его жестокую чистоту. Снежинки танцуют в воздухе, подгоняемые ветром. Сосульки свисают с карнизов, как палочки из слоновой кости.

– Даже здесь, на севере, снег редко выпадает так рано, – говорит вместо приветствия Линь Та.

Кристаллики снежинок задерживаются на его ресницах, когда он смотрит вверх. Затем он переводит взгляд на меня.

– Я распорядился положить в повозку грелки для ног и рук, чтобы вам было приятнее ехать.

Я ценю этот жест, но грелки не помогают справиться с дрожью. Окна задернуты, поэтому мы ничего не видим. Пару раз мы останавливаемся. «Женщины в Великие покои, – говорит наш кучер, по-видимому, охранникам. – Дайте проехать!»

Мы прибываем в пункт назначения, и евнух открывает дверь кареты. Мы уже внутри Запретного города, окруженного защитными стенами высотой в четыре этажа и окрашенными в цвет засохшей крови. Под присмотром евнуха мы с госпожой Чжао минуем ворота за воротами – каждые охраняет пара слонов. Живых слонов! Мы доходим до Восточного дворца, где обитают женщины императорского дома. Я вижу обычные мраморные террасы, только они во много раз просторнее тех, что в Благоуханной усладе. Каждая балка и стропило украшены резьбой и росписью. Внутренние дворы просторны – они простираются вширь и вдаль под белоснежными холодными покрывалами – и, конечно, вымощены, но не отличаются привычной для меня пышностью. И повсюду нам попадаются евнухи, иногда совсем дети. А вот женщин нигде нет, и это меня поражает: где же скрываются те десять тысяч красавиц, которые, по слухам, живут здесь?

– Подождите, – приказывает евнух. Он входит в здание. Мы с госпожой Чжао переглядываемся. Я легонько касаюсь ее рукава в знак благодарности за безмолвную поддержку.

Дверь распахивается, и евнух жестом приглашает нас войти. Мы оказываемся в большом зале – в своей архитектурной простоте он выглядел бы строгим и даже суровым, если бы не вышитые украшения на стенах и разноцветные шелковые ковры на полу, – и наконец видим женщин! Их не более двадцати: волосы у каждой собраны в высокую прическу и украшены множеством заколок и шпилек, струящиеся шелка ниспадают с их плеч до самых крохотных туфелек. Дамы сидят, словно раскрытые лепестки, вокруг одной красавицы, прижимающей компресс к глазам. Похоже, это моя пациентка. Она беременна, находится на большем сроке, чем я, и, судя по тому, как смотрят на нее прочие женщины, вполне может оказаться любимой наложницей императора.

Мой взгляд скользит по кругу дам, я узнаю госпожу Лю и вдову Бао, обе кивают мне в знак признательности за мое появление.

Одна красавица поднимается и идет в нашу сторону. На ней платье из красного шелка и черный шелковый жакет без рукавов. Волосы собраны в замысловатые пучки, из которых прорастают искусственные цветы и перья зимородка. Ее шаги легки, как у небожительницы, – кажется, будто она плывет по облакам, – а кожа сияет, словно под ней теснятся звезды. Пожалуй, только врач типа меня сумел бы заметить, что она ждет ребенка: неповторимый румянец на щеках, мягкое покачивание бедрами, ладонь, бессознательно прикрывающая живот при ходьбе. Когда женщина приближается, я ее узнаю. Это Мэйлин. Змея сменила кожу.

Мэйлин видит мое замешательство и улыбается в знак приветствия.

– Повитухи и врачи должны быть одеты и причесаны в соответствии с придворной модой. Ты ждала, что я буду в мешковине? Меня бы не впустили в Запретный город и тем более не позволили ли бы приблизиться к императрице.

Императрице?

С этими словами Мэйлин отрывает ладонь от живота и плавно поводит рукой, деликатно указывая на женщину в центре соцветия придворных дам.

– Императрица Чжан, Сострадательная.

Госпожа Чжао падает на колени и простирается в поклоне. Я на мгновение замираю и вижу, как женщина, которую я считала наложницей, устало снимает компресс с глаз. Через секунду я уже лежу на полу рядом с госпожой Чжао.

Голос, мягкий, как вода, стекающая по гальке, произносит:

– Вы обе можете подняться! – Как только мы встаем, императрица говорит: – Добро пожаловать во дворец!

Великие покои

Я твержу себе, что императрица ничем не отличается от любой другой высокопоставленной женщины, но, конечно, это не так. Ее наряды расшиты золотыми и серебряными нитями. Украшения на ее головном уборе сделаны из драгоценных камней. Каждое утро три молодых художницы наносят румяна, белила и краску на ее лицо.

Истории о том, что императору принадлежат сотни, если не тысячи красавиц, – сущая ерунда. У Сына Неба Хунчжи только одна жена, и это императрица Чжан. Большую часть дня она проводит в зале Великих покоев, где я впервые предстала перед ней, но предпочитает, чтобы лечение происходило в уединении ее опочивальни, где стоит мебель, изготовленная лучшими краснодеревщиками страны. Я обращаюсь к ней «Сострадательная», но не сталкивалась еще с проявлением этой стороны ее натуры.

– Сегодня глаза Сострадательной гораздо лучше, – говорю я ей нынешним утром, пятым после моего прибытия в столицу. – Жаль, что вы так все запустили.

– Да, это длится уже много месяцев, – качая головой, говорит императрица.

– Но вы наконец‑то ступили на путь к здоровью. Как только недуг полностью вас покинет, мы с моей спутницей вернемся в Уси. – Я склоняю голову. – Я благодарна за оказанную мне честь служить вам.

Императрица Чжан улыбается.

– Вас не отпустят так быстро. – Она гладит руками свой живот. – Еще до вашего прибытия во дворец госпожа Лю, вдова Бао и повитуха не раз и не два рассказывали мне о вашем умении принимать роды без осложнений. Как мать будущего императора, я прислушалась. Я бы хотела, чтобы вы остались.

– В столице много прекрасных врачей, которые, я уверена, куда более сведущи…

– Пожалуйста, не скромничайте.

– Я жду ребенка.

– Повитуха тоже. Будем ждать втроем.

Я молчу.

– Если вы подготовите меня к скользким родам, трудностей во время схваток и родов возникнуть не должно… – Она задумчиво смотрит на меня и продолжает: – Я скажу по-другому. Я – императрица. И причин опасаться проблем во время родов у меня нет, однако присутствие врача – женщины и матери – при появлении на свет следующего императора принесет мне желанное спокойствие.

Я опускаюсь на колени и бьюсь лбом об пол.

– Это большая честь для меня, – говорю я, хотя сердце просто рвется на части. Я выполнила свою задачу и могла бы радоваться успеху, но меня не отпускают домой, и потому я едва сдерживаю рыдания.

Завершив очередную процедуру, я на почтительном расстоянии следую за императрицей, направляющейся в главный зал Великих покоев. Когда мы входим, все, от придворных дам до мальчиков-евнухов, кланяются. Императрица делает изящное движение рукой, и женщины возвращаются к прерванным занятиям, каким мы предаемся и дома: вышивка, шахматы, каллиграфия. Довольные собой вдова Бао и госпожа Лю улыбаются, глядя на меня. Я должна быть преисполнена признательности и стараюсь принять соответствующий вид. Мэйлин, уставившись на свои руки, сидит с моими благодетельницами. Мне не суждено в ближайшее время отплыть в Уси, но, отчаянно тоскуя по дому, я чувствую еще и обиду – подруга наверняка знала о планах императрицы и не предупредила меня! Мне нужно поговорить с Мэйлин с глазу на глаз, да только в Великих покоях это затруднительно. И, возможно, она избегает меня. Или нет?

Так или иначе, пока что я должна держать свои мысли и эмоции при себе.

День проходит как вчера и позавчера: игры, трапезы, музыка, императрица рассказывает истории. В зале холодно, хотя слуги постоянно поддерживают огонь в жаровне. Чтобы не замерзнуть, мы набрасываем на плечи шубы или накидки с меховой подкладкой.

Я чувствую, что между Мэйлин и императрицей возникла особого рода связь. О том, как это важно, мы с подругой узнали, когда впервые встретились много лет назад в покоях госпожи Хуан. Бабушка говорила, что роды пройдут легче и безопаснее, если женщина знакома с повитухой, которая будет принимать ее ребенка, и относится к ней с доверием. Впрочем, в Запретном городе дела обстоят иначе, чем в Особняке Золотого света. Повитуха Ши не наряжалась, как госпожа Хуан, а Мэйлин пришлось влиться в круг высокопоставленных дам. Разумеется, ее одежда, обувь и украшения для волос – подарки. Императорские или кого‑то рангом ниже – не важно. Но держится Мэйлин безупречно, словно всегда принадлежала к числу избранных женщин, и это поражает меня, хотя и не должно бы: мы провели так много времени вместе, и у нас обеих был замечательный учитель – моя бабушка.

Поздним вечером императрица собирается удалиться в свои покои, и я жду, пока Мэйлин попрощается с ней, чтобы мы могли вместе отправиться обратно в Управление ритуалов и церемоний. Как только мы усаживаемся в повозку, Мэйлин берет меня за руки.

– Я не знала, что ты в положении, когда говорила о тебе с императрицей. Если бы я знала, никогда бы не предложила пригласить тебя. Пожалуйста, Юньсянь, не сердись на меня. – Она пристально смотрит мне в глаза. – Мне очень жаль.

Несмотря на переживания, я вижу, что она говорит искренне.

– Я поняла, что беременна, только когда села на корабль, – продолжает она. – Иначе тоже не поехала бы.

– К сожалению, муж узнает о радостной новости только после твоего возвращения домой.

– Может, попробуем взглянуть на это с другой стороны? Поищем в ситуации хоть что‑то хорошее. Похоже, у нас с тобой одинаковый срок.

– Наши дети должны появиться на свет примерно через два месяца после родов императрицы, значит, у нас есть шанс уехать домой до того, как нужно будет уединиться и ждать последний месяц, – оптимистично предлагаю я.

Она понижает голос и опускает взгляд в пол.

– Нам не позволят так поступить. Нам придется остаться здесь, пока ребенку императрицы не исполнится месяц.

Она, конечно, права. Я пытаюсь, но не могу скрыть свою печаль.

– Да, я понимаю, что это значит для нас. Ребенок императрицы окрепнет за тот месяц, что мы могли бы провести в дороге, а следующий станет для нас последним перед родами. Мы не сможем отправиться домой. Это слишком опасно. Наши дети появятся на свет и проведут здесь первый месяц своей жизни.

Мэйлин вздыхает:

– Еще раз прости.

Я глажу ее по лицу:

– По крайней мере, мы будем вместе…

Спустя месяц пребывания в столице я начинаю привыкать к местным порядкам. Запретному городу нет еще и ста лет, и каждый день я поражаюсь его великолепию: массивные стены, грандиозные террасы, внушительные залы. В каждом дворе есть помещения, где живут евнухи, чтобы их легко было вызвать. Мальчики-евнухи в возрасте до десяти лет считаются «особо чистыми», и теперь я понимаю, почему так сдержанно говорила о них госпожа Лю: по-настоящему деликатная женщина не станет обсуждать интимные поручения, которые выполняют эти дети.

Мальчики-евнухи меняют женщинам из ближнего круга императрицы одежду, которую те надевают во время лунных вод, вытирают их, когда те справят большую нужду, и следят за запахом их ног, особенно если есть предположение, что мужья будут искать их общества. Хотя императрица предлагала мне несколько мальчиков в услужение, я отказалась. Когда носишь ребенка, надеясь произвести на свет сына, видеть того, кому отрезали именно те органы, что делают его мальчиком, совершенно не хочется. А к тому, что в Управлении ритуалов и церемоний, где живут повитухи, кормилицы и я, царит тишина, но постоянно кто‑то снует туда-сюда, я уже привыкла.

Евнухи больше не смущают мой взор своим видом и не оскорбляют мой нос своим запахом. Однако они доставляют неудобства, поскольку неудержимо стремятся к власти… и не прочь получить выгоду. Общаюсь я в основном с Линь Та, хотя, по его совету, знакома со всеми женщинами, которые прибыли сюда, чтобы получить должность в Запретном городе.

Сама я нахожусь то в Великих покоях, то в Управлении ритуалов и церемоний, а вот госпожа Чжао, будучи всего лишь моей сопровождающей, смогла, ступая с должной осторожностью, прогуляться по переулкам и проезжим частям Центрального района, обрамляющего по периметру Запретный город и защищенного собственными стенами и воротами. Она рассказывает мне о бульварах, на которых полно магазинчиков, продуктовых лавок, чайных и питейных заведений, украшенных красными фонарями и позолоченными вывесками. И, поскольку знакома с внешним миром куда больше моего, сравнивает увиденное в столице с впечатлениями от прочих городов: «Пекин не такой отсталый, как я думала. Да, все уникальное и ценное приходит с юга, но жители этого заброшенного форпоста умело пользуются нашими богатствами». Почти каждый день наложницу моего отца посещает новое озарение: «Хотя император Хунчжи консервативен в своих мыслях и поступках, в Пекине у женщин больше возможностей, чем там, откуда мы приехали. Некоторые полноправно занимаются торговлей и ростовщичеством. И императрицу лечит женщина! Ты! А сколько повитух обретут славу и богатство благодаря благодеяниям императора и императрицы!»

Это правда. Бабушка говорила, что хорошую повитуху не зазорно наградить одеждой, украшениями, положением и властью, которые наглядно расскажут миру о ее дарованиях и успехах. Возможно, Мэйлин даже получит титул. Я, конечно, тоже не уеду с пустыми руками, но для нее это уникальная возможность. Неудивительно, что моя подруга так счастлива. А я отчаянно скучаю по своим дочерям и мужу. И с грустью вспоминаю о госпоже Ко с ее бесконечным покашливанием, об эгоистичной госпоже Чэнь и о других обитательницах внутренних покоев нашего дома. Больше всего мне хочется родить ребенка в надежных стенах Благоуханной услады.

Мэйлин спасает меня от самых мрачных мыслей. Каждый вечер, вернувшись из дворца, мы ужинаем вместе – иногда с госпожой Чжао, но чаще вдвоем. Мы обе стараемся выбирать правильные продукты и избегать тех, что могут спровоцировать рождение девочки. После еды мы с Мэйлин обычно удаляемся в ее комнату. За годы нашей дружбы она не раз бывала у меня – видела резьбу на моем брачном ложе, ящички и шкафы с травами, – а теперь настала моя очередь заглянуть в ее жизнь. Ее комната по размеру и обстановке напоминает выделенную мне, но разница в характерах видна невооруженным взглядом. На ее туалетном столике стоит зеркало в лаковой оправе. Рядом небрежно раскиданы пуховки для румян из хлопка. К изысканной одежде, которую Мэйлин носит в Великих покоях, она относится не лучше, чем к простым штанам и рубахе из муслина: беззаботно вешает их на спинку стула или кидает на кровать. Она предпочитает свечи масляным лампам, и в ее спальне по стенам пляшут золотистые мерцающие отблески.

Как и каждый вечер, я провожу Четыре проверки.

По моим подсчетам, мы обе на шестом месяце беременности. Энергия Мэйлин бьет ключом, и, похоже, у нее все в порядке. Она выглядит здоровой: на щеках румянец, волосы блестят, а руки нежные и мягкие. Я не замечаю никаких перепадов в ее настроении. Ее пульс прощупывается на всех уровнях, свидетельствуя, что и мать, и плод чувствуют себя хорошо. От нее пахнет духами, но наносит их Мэйлин не для того, чтобы скрыть кислинку скрытого недуга. Я слежу за тем, чтобы она выпила каждую каплю согревающего Кровь отвара.

Когда все дела завершены, Мэйлин распускает пояс, перехватывающий ее платье. Я делаю то же самое. Мы перебираемся на кровать и укладываемся на подушки, поставив между собой чайный поднос. Мы расплетаем волосы и позволяем им свободно струиться. Наши нефритовые и золотые заколки разбросаны по ложу, будто мы – супружеская пара после постельных утех.

– Вот бы оказаться дома… – говорю я.

– Ни одна мать не хочет рожать вдали от собственной спальни, – соглашается она. – Но ты справишься, потому что ты смелая и у тебя есть я.

– Ничего я не смелая…

– Если я не беспокоюсь, то и ты не должна. – В ее голосе звенит мечтательность: – Судьба сказала свое слово, когда позволила нам одновременно забеременеть. Если нам суждено рожать вдали от дома, то мы должны принять это. Здесь много повитух, и я отброшу страхи, если ты будешь рядом.

Она права. Дворцовое хозяйство обслуживает больше повитух, чем мы с госпожой Чжао предполагали, хотя и не так много, как если бы у императора было несколько жен и сотни, если не тысячи наложниц.

Мэйлин улыбается.

– Ты печешься обо мне сильнее, чем я об императрице.

– Я всегда буду заботиться о тебе больше, чем о ком бы то ни было.

Именно поэтому я уделяю особое внимание согревающим травам, которые прописала ей.

Она поднимает поднос с чаем и ставит его на приставной столик, затем придвигается и кладет голову мне на плечо. Тепло ее тела окутывает меня. Я лежу не шевелясь.

– Этот опыт не изменит твою жизнь, – бормочет она, – но мою он уже изменил. В кои‑то веки мы с тобой в равных условиях.

– Это большое счастье…

– О! Ребенок! Потрогай! – Она берет мою руку и кладет себе на живот. Мой малыш предпочитает пихать меня в одно и то же место, а ребенок Мэйлин каждый вечер выбирает новое, заставляя нас гадать, машет он там ножками или ручками или бьется головкой.

– Если это не сын, который уже тренируется бегать с воздушным змеем на веревочке, – говорю я, – значит, твоя дочка, которая будет так же изысканно семенить на ножках-лотосах, как сама Богиня крошечных ног, окажется подвижна, будто лань.

– Если это девочка, поможешь перебинтовать ей ноги? – спрашивает Мэйлин. – Я хочу, чтобы она вышла замуж в хорошую семью.

– Конечно. А если у вас родится сын, я спрошу у Маожэня, сможет ли он посещать нашу школу в Благоуханной усладе. Там преподают очень талантливые учителя. – В таких семьях, как моя, нередко приглашают сыновей бедных родственников или друзей, чтобы те могли воспользоваться щедростью клана. – Если мне подарят сына, оба мальчика смогут вместе учиться – с первых дней занятий каллиграфией и до того момента, когда отправятся в столицу сдавать экзамены.

– Если у нас обеих родятся дочери, я надеюсь, что они будут так же близки, как и мы.

– Конечно!

– Если у одной из нас родится сын, а у второй дочь…

– Ты уже думаешь о свахе? – Я говорю это негромко, надеясь, что подруга воспримет это правильно, потому что, как бы я ни любила Мэйлин, подобному браку не бывать – даже если у ее дочери будут самые крохотные на свете ножки.

– Позволь мне помечтать, Юньсянь. Позволь помечтать!

Маковка, понимая, что я, как это было вчера и третьего дня, снова проведу у Мэйлин ночь, раскладывает угли под каном и подкидывает дрова в жаровню. Мы начинаем дремать.

Иногда я просыпаюсь и вижу, как Мэйлин сидит над своими вещами, тщательно перебирая их, словно я могу соблазниться чем‑то из ее сокровищ и украсть. Одна эта мысль заставляет меня улыбаться. Рядом со мной Мэйлин расслабляется и, прижавшись ко мне, погружается в сон. Ее дыхание становится глубже, а выдыхаемый ею воздух теплым потоком проходит по моей груди и опускается на руки. Нам надо бы переодеться в одежду для сна, но мне так жаль ее будить, и я провожу пальцами по кончикам ее волос, густых и длинных – до самого моего бедра…

Порой я долго не могу уснуть и позволяю мыслям унестись вдаль. Может, мы с Мэйлин и имеем схожий статус в Великих покоях, и я желаю подруге только наилучшего, но судьбы наши отличаются. И изменить порядок вещей мы не в силах. Оттого‑то мне и бывает тревожно… Как феникс восстает из пепла, так и Мэйлин поднялась, но есть и другая истина: чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Сквозь ресницы я смотрю на догорающий фитиль, и вот золотой свет в комнате гаснет – как и искры в моем сознании.

Ночь следует за днем, а день за ночью. Минул второй месяц с тех пор, как мы с госпожой Чжао прибыли в Пекин. Императрица находится на сроке, когда в любой момент могут начаться роды. У нас с Мэйлин впереди еще четыре недели. В этот раз я проведу их не в четырех стенах собственной спальни, как положено высокопоставленной даме, а как работающая женщина типа Мэйлин, из-за чего пребываю в смятении. Однако бабушкины предостережения я помню и по мере сил борюсь со слабостью собственной натуры – стараюсь не впадать в уныние и не провоцировать болезнь. Мэйлин, за что я ей очень благодарна, зная о моих врожденных пороках не понаслышке, тщательно приглядывает за мной, а я так же бдительно слежу за тем, что может причинить вред ей или ее ребенку.

Сегодня мы, вместе с приближенными к императрице женщинами, сидим в Великих покоях, и Сострадательная рассказывает одну из своих любимых историй. Мэйлин устроилась неподалеку от меня. Она выглядит бледной. До прошлой недели я видела ее только счастливой и довольной. Потом что‑то изменилось, и два дня назад у нее началась рвота. Обычно утренняя тошнота мучает беременных только первые три месяца, но некоторых женщин эта напасть терзает вплоть до родов. А иногда она еще и возникает на довольно позднем сроке. Вечером я добавлю новые ингредиенты в отвар для Мэйлин, а пока должна сосредоточить внимание на императрице.

– Мой муж – единственный император за всю долгую историю Китая, у которого только одна жена и ни одной наложницы, – говорит она в своей обычной изысканной манере.

Сострадательная раскалывает между зубами дынное семечко, рассматривает его, а затем отправляет в рот.

– До самой его смерти я буду для него единственной женщиной.

Она любит повторять эту историю, и даже я ее слышала уже несколько раз с момента приезда.

– Когда мой муж был мальчиком, его отец содержал тысячи наложниц. Его любимицей была наложница по фамилии Ван. Император Чунхуа потерял всякий интерес к своей жене, императрице У, которая подарила ему сына. А наложница тем временем изо всех сил пыталась забеременеть. – Императрица Чжан понизила голос, рассказывая о том, что мало кому известно за пределами дворца. – Каждый раз, когда наложница Ван слышала, что другая наложница ждет ребенка, она травила ее или тайно поила травами, от которых случается выкидыш. Императрица У поняла, что она и ее сын тоже могут стать мишенью для наложницы, и они скрылись. Их защищали евнухи. Когда император умер, на трон взошел мой муж. Наложница Ван сгинула. Больше о ней никто не слышал…

Хотя эта история об ушедшем поколении, она заставляет нас понять, что императрица Чжан внимательна к дворцовым интригам и не допустит их. Она поворачивает голову, рассматривая присутствующих женщин.

– Мой муж – последователь конфуцианства, буддизма и даосизма. Он верит в праведность и послушание. В честь матери и всего, что она сделала, чтобы защитить его, он подает пример всей стране – не только здесь, во дворце. Вот почему сегодня в Великих покоях нет ни младших жен, ни наложниц.

Возможность наблюдать за родами императрицы, – несомненно, большая честь, даже если я не получу таких наград, как Мэйлин. Так и должно быть. Мэйлин будет принимать активное участие в родах, а мне, и то лишь с согласия императрицы, предстоит сидеть за ширмой и прислушиваться, а вмешаться только при возникновении осложнений. Признаюсь, мне бы хотелось, чтобы императрица Чжан нравилась мне больше. Хотя она умеет выбирать истории и рассказывать их так, что открывается и скрытый смысл, я нахожу ее поверхностной. Она падка на новые вещицы, но радость ее длится недолго. Ей сразу же хочется чего‑то еще, и вот ее на минуту-другую пленяет очередной многоярусный головной убор, усыпанный драгоценностями, статуэтка богини Гуаньинь, вырезанная из слоновой кости, пара мраморных львов в натуральную величину или что‑нибудь не менее экзотическое или бесценное. Она наслаждается изысканными блюдами – свежие продукты привозят во дворец в качестве дани, – но потом ей требуется моя помощь, чтобы справиться с несварением желудка и бессонницей. И все же… Она была и остается женщиной. Она так же, как и Мэйлин, повитуха с большим опытом, нервничает перед рождением первого ребенка, который, как мы все надеемся, станет будущим императором. Я врач, но обе женщины обращаются ко мне скорее за личным опытом, ведь я прошла через роды и успешно произвела на свет трех детей, пусть и девочек, чем за советом, какие травы им следует принимать.

– Доктор Тань.

Я выныриваю из своих размышлений.

– Да, ваше высочество?

– Какие ингредиенты ваша семья кладет в материнский суп? – спрашивает императрица Чжан. За последние недели она много раз спрашивала меня об этом, надеясь, как я полагаю, что я назову какой‑нибудь редкий ингредиент, ради которого придется снаряжать экспедицию.

– Каждый готовит суп по-своему, – отвечаю я. – Некоторые добавляют рисовое вино, чтобы пришло молоко…

– Для этого у нас есть кормилицы, – морщится она.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Другие кладут имбирь и арахис, которые помогают женщине восстановить силы после родов. Я прослежу, чтобы повара приготовили суп, идеально соответствующий вашим потребностям.

Но императрица уже потеряла интерес.

– Кто хочет принять участие в игре?

Мой малыш упирается локтем или коленом во внутреннюю сторону моих ребер с правой стороны. Как всегда!.. Он, он, он… Может, если я произнесу это слово много раз, все сбудется? Он постоянно лупит меня в одно и то же место, и я уверена, что изнутри нижняя часть моих ребер черно-синяя. Я прикладываю ладонь к грудной клетке и смотрю на Мэйлин. Она погрузилась в раздумья, положив руку на живот.

Позже, осматривая ее, я с тревогой обнаруживаю, что ее пульс нестабилен. Я просматриваю рецепт отвара. Но там все верно. Я предлагаю подруге провести в постели пару дней, что она и делает. На пятый день Мэйлин встает, полная решимости вернуться в Великие покои.

– Я проделала этот путь не для того, чтобы потерпеть неудачу, – бормочет она. – Ты не хуже меня знаешь, что императрица должна быть спокойна, когда придет мое время принимать ее ребенка.

– Тебя так и тошнит? Голова кружится? Болит что‑то?

– Всё хорошо. Правда.

Но мне кажется, что Мэйлин все еще излишне бледна.

На второй неделе последнего месяца у императрицы начались схватки. Чтобы скоротать время, пока она не потребует моего присутствия – если вообще меня позовут, – я беседую с молодой женщиной, которая претендует на должность императорской кормилицы. Она сидит напротив меня, ее пухлые белые руки покоятся на столе.

– Мой муж служит в армии далеко от дома, – отвечает она, когда я спрашиваю, почему ей нравится эта работа.

– Ваш возраст?

– Мне только что исполнилось девятнадцать.

– Сколько у вас детей?

– Трое, я их всех отлично выкормила.

Кормилица и должна иметь троих детей. На самом деле эта женщина отвечает всем требованиям: возраст от пятнадцати до двадцати, хорошие манеры, замужем за военным, грудь, которая даже сквозь одежду кажется налитой молоком. Она довольно мила, но счесть ее угрозой императрице в борьбе за расположение мужа никому и в голову не придет, тем более император не интересуется никем, кроме супруги. Тем не менее мужчины есть мужчины…

– Кормилица пожизненно выполняет свои обязанности, – напоминаю я.

– Для меня было бы честью получить это место. Я не знаю, когда снова увижу мужа и увижу ли. Мне важно обеспечить свою семью на случай…

– Какое счастье, что мы не на войне! – перебиваю я – мне хватает цинизма понять, что женщина думает отнюдь не о печальной перспективе остаться вдовой. Просто ей полагается большее вознаграждение, чем повитухе, и гораздо большее, чем врачу.

Входит Линь Та, наклоняется и шепчет мне на ухо. Я смотрю на женщину, сидящую напротив меня.

– Боюсь, нам придется продолжить в другой раз.

Я встаю и спешу в свою комнату за заранее приготовленной сумкой. Затем следую за Линь Та к повозке, которая отвезет нас в Запретный город. Когда я добираюсь до Великих покоев, в комнате императрицы остаются только Мэйлин, две ее помощницы – Цюань и Гу – да несколько мальчиков-евнухов, которые принесли воды, потом им предстоит подогреть ее на жаровне, сделать свежий чай и заварить травы, если потребуется роженице. Императрица Чжан прижалась к двум помощницам, ее лицо сморщилось от сосредоточенности. Кажется, все идет хорошо, но, взглянув на Мэйлин, я чувствую тревогу.

Я опускаюсь на колени рядом с женщинами. Мои пальцы ищут пульс императрицы. Он в норме.

Мэйлин, сидящая рядом со мной, вдруг округляет плечи и морщится. Она делает вдох и задерживает его, затем кривит губы в ободряющей улыбке, но мышцы ее лица сводит спазмом. Проходит несколько секунд. Она выдыхает, а затем произносит сдавленным голосом:

– Императрица рожает шесть часов. Все идет настолько хорошо, что она не сочла нужным приглашать тебя, но я подумала, что ты все равно захочешь присутствовать.

Императрица стонет, когда начинается очередная схватка. Как только схватка заканчивается, она расслабляется, прижавшись к повитухам-помощницам. Я не вижу ничего необычного. Императрица правильно оценила ситуацию. Нет причин для волнений.

– Это точно будут скользкие роды, – говорит Мэйлин натянутым, как струна, голосом. – Совсем скоро я попрошу императрицу встать и ухватиться за веревку.

Моя подруга снова наклоняется вперед. На этот раз ее рука ложится на живот. Я касаюсь ее плеча, чтобы привлечь внимание. Она поднимает глаза на меня. В них читаются тревога и страх.

– Ваше высочество, – говорю я, обращаясь к императрице, – позвольте мне на минутку отвести в сторонку повитуху, чтобы мы могли посоветоваться. Мы скоро вернемся.

Я подхватываю Мэйлин под локоть и помогаю ей подняться на ноги. Ей с трудом удается выпрямиться. Она улыбается императрице, но как только мы отворачиваемся, ее лицо искажается от боли. Я провожу ее за ширму, поставленную для меня, и мы садимся на фарфоровые табуреты.

– Думаю, у тебя ложные схватки, – успокаивающе шепчу я. – Многие женщины испытывают нечто подобное еще до появления ребенка на свет. Я тоже…

– Я повитуха. Это не ложные схватки. Мои становятся все чаще и… – она неуверенно вдыхает, – …все сильнее.

– Наши дети появятся только через два месяца, – говорю я. – Дай я померяю тебе пульс. Вот увидишь, беспокоиться не о чем.

Мои пальцы едва коснулись запястья Мэйлин, и я тут же ощутила прерывистый скачкообразный ритм, означающий, что роды уже вовсю идут. Моя подруга закрывает глаза во время очередной схватки.

– Тебе нужно вернуться в спальню, – говорю я.

Мэйлин качает головой.

– Ни за что. Прежде я должна принять роды императрицы.

Императрица стонет. Мэйлин встает и возвращается к ней. Нарушив традицию, я следую за подругой.

– Ваше высочество, – говорю я, – мы все здесь женщины. Хотя это и противоречит традициям, не хотите ли вы, чтобы я осталась рядом с вами? Вы – императрица и заслуживаете особого отношения.

Императрица Чжан кивает, а это значит, что теперь я могу присматривать за Мэйлин. Я пытаюсь понять, в чем причина терзающих ее схваток, ведь до недавнего времени беременность подруги протекала очень удачно. Отвары, которые я готовила для нее, были идеальны. Я в этом уверена. Наверняка это ложные схватки. Как только мы вернемся в Управление ритуалов и церемоний, в ее комнату, я осмотрю подругу и при необходимости изменю рецепт отвара.

Спустя еще три часа Мэйлин опускается позади императрицы.

– Пожалуйста, возьмитесь за веревку, – приказывает она. Императрица, которая не привыкла подчиняться никому, кроме своего мужа, послушно принимает нужную позу. В этот момент она похожа на любую другую роженицу на земле – сидит на корточках, широко расставив ноги, боль искажает ее лицо. Я вижу, как появляется головка ребенка, слушаю ободряющие слова Мэйлин и наблюдаю, как сначала одно плечико, потом другое выталкиваются наружу, а затем появляется всё тельце – ноги и ступни выходят на свет. Мэйлин перерезает пуповину и уносит новорожденного, прежде чем императрица успевает узнать его пол.

– Это будущий император? – спрашивает императрица Чжан.

Мэйлин замирает, она нежно держит младенца, но сил говорить у нее нет. Я торопливо иду к ней и забираю ребенка, пока у нее не подкосились колени.

– Это мальчик, – успевает сказать Мэйлин и корчится.

Младенец дергает ручками и хмурится. Потом вопит – это крик здорового и сильного ребенка. Я быстро заворачиваю его в пеленки, оставляю на столе и жестом прошу одного из мальчиков-евнухов присмотреть за младенцем. Я спокойна за малыша и теперь осматриваю Мэйлин.

Через всю комнату императрица умоляет:

– Позвольте мне увидеть его. Позвольте мне увидеть его…

Одна из помощниц ловит плаценту до того, как она упадет на соломенную подстилку. Мальчики-евнухи непривычно тихи. Похоже, двое из них выскользнули из комнаты, чтобы сообщить новости тем, кто навострил глаза и уши.

Мэйлин стонет. Она закрывает глаза и качает головой.

– Этого не должно быть. Не дай этому случиться.

Ее слова словно пальцы, сжимающие мое горло. Я же не сомневалась, что это ложные схватки… Возможно, мне следовало настоять на том, чтобы она отправилась в спальню и полежала, задрав ноги. Но ее долг был помочь императрице… Неужели я совсем ничего не могу сделать…

Состояние Мэйлин привлекает внимание императрицы.

– Что там у тебя происходит? – Она требует ответа, но я боюсь его озвучить. – Узнай, что за суета.

Повитуха Цюань пересекает комнату и подходит к нам. Она сразу понимает, в чем дело.

– Нам нужно вывести ее отсюда, – говорит она тихо и сдержанно. – Вы можете идти?

– Я постараюсь. – Мэйлин поднимается, но из ее рта вырывается крик, кровь внезапно проступает сквозь шелковое платье, и она падает на пол.

– Что там за шум? – спрашивает императрица.

Повитуха начинает снимать с Мэйлин лишние слои одежды. Я помню все предостережения бабушки и дедушки о загрязняющих свойствах крови и должна бы отшатнуться, но мне нужно позаботиться о подруге. Мэйлин снова кричит, и я беру ее за руку.

– Не дай этому случиться, Юньсянь, – стонет она. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Но я не в силах остановить или хотя бы замедлить неизбежное.

– Помогите мне сесть, – приказывает императрица. – Я хочу видеть!

Мэйлин протяжно кричит.

Вторая помощница-повитуха присматривает за императрицей, а мальчики-евнухи не обязаны прислуживать Мэйлин. Повитуха Цюань смотрит мне в глаза, беззвучно передавая указания. Я поддерживаю Мэйлин, и тут ее ребенок вываливается из родовых врат вместе с рекой крови. Это девочка – крошечное благословение, – слишком маленькая, слишком синюшная и неподвижная, чтобы оказаться живой. Я закрываю глаза Мэйлин ладонью, но она уже увидела то, чего нельзя не заметить. Ее сотрясают рыдания.

Кровь

По возвращении в Управление ритуалов и церемоний повитуха Цюань настаивает на том, чтобы родовые ворота Мэйлин набили чистой марлей для остановки кровотечения. Я предлагаю рулон совершенно новых бинтов, сделанных тетушками – старыми девами, живущими в Благоуханной усладе, которые я привезла с собой из дома.

– Пустая трата столь ценной ткани, – хмыкает повитуха Цюань, когда я передаю ей нетронутый рулон.

Позже, провожая ее до двери, я спрашиваю, как, по ее мнению, обстоят дела у Мэйлин. Повитуха смотрит в пол и говорит:

– Это просто срам…

На следующий вечер, когда повитуха Цюань заходит к нам, ее губы остаются сжатыми, и она не смотрит мне в глаза. Это дурной знак.

Я вспоминаю, как в свое время Мэйлин заботилась обо мне. Теперь настала моя очередь. Подруга потеряла огромное количество крови, ее щеки и губы стали белыми, как мрамор. Я даю подруге смесь трав, пытаясь предотвратить инфекцию и лихорадку. В течение следующих двух дней мои пальцы постоянно заняты – я отслеживаю пульс на запястьях Мэйлин. Я задаю вопросы: ей больно? она голодна? сделает ли она глоток чая? Увы, я не получаю никакого ответа. Даже просто кивка или покачивания головой. Она не сжимает мою руку, просто лежит с закрытыми глазами, даже когда по дыханию я понимаю, что она не спит. Я тоже не сплю. И почти не ем. Я почти уверена, что, если хоть на минуту ослаблю бдительность, Мэйлин ускользнет. И я до сих пор не могу понять, как могла разразиться эта катастрофа, если я так старательно оберегала подругу от куда меньших неприятностей.

– Мэйлин ты нужна сильной, – говорит госпожа Чжао на пятый день. – Ты должна постараться отдохнуть.

Я отказываюсь, но госпожа Чжао настаивает.

– Я посижу тут. Буду присматривать за вами обеими.

Я беру слабую руку Мэйлин в свою и опускаю голову на подушку. Я уже погружаюсь в дремоту, когда в комнату врываются четверо мужчин. Двое из них встали спиной к двери, уперев копья в пол. Двое других набрасываются на нас с Мэйлин: один отталкивает меня в сторону, второй хватает мою подругу за локти и стаскивает с кровати.

– Что вы делаете? – в ужасе кричу я, а госпожа Чжао забивается в угол, закрыв рот руками.

Мэйлин пытается освободиться, но она мала ростом и слаба после пережитого. Снаружи доносятся крики – пронзительные голоса евнухов легко отличить от криков повитух и кормилиц. Ноги Мэйлин подкашиваются, и она обмякает в руках стражников. Здоровяк из их числа обращается ко мне и госпоже Чжао:

– Вы тоже идете с нами!

Я едва могу дышать, так велик мой страх. Мы с госпожой Чжао поддерживаем друг друга, пока нас ведут на улицу к двум ожидающим паланкинам, а не к обычной повозке. Линь Та стоит, спрятав руки в рукава, и отводит глаза. Мэйлин заталкивают в первый паланкин. Я уже собираюсь последовать за ней, когда один из охранников хватает меня за руку и удерживает. Я не решаюсь высвободиться, но не могу разлучаться с Мэйлин.

– Линь Та, – говорю я с глубоким поклоном. – Прошу…

Он вынимает руку из рукава и без слов отгоняет охранника. Прежде чем могущественный евнух успевает передумать, я сажусь рядом с Мэйлин, привалившейся к стенке паланкина. Мое тело пульсирует, наполненное энергией, которой я никогда раньше не испытывала, но Мэйлин почти без сознания.

Я довольно неплохо изучила дорогу, по которой нас возят в Великие покои. На этот раз мы отправляемся в другом направлении.

– Куда они нас несут? – Голос Мэйлин слаб, как цветок, оставленный на камне под летним солнцем.

Я качаю головой.

Нас везут неаккуратно, с толчками и рывками, как будто носильщики жаждут усугубить наши страдания. Когда паланкин бухают на землю, Мэйлин едва не падает с сиденья.

Дверца распахивается, чьи‑то руки выволакивают ее наружу. Когда я выхожу, то вижу, что мы находимся во внутреннем дворе перед входом в неизвестный мне зал. Госпожа Чжао выскальзывает из второго паланкина и присоединяется ко мне, мы вместе следуем за стражниками, которые тащат Мэйлин. На ее халате, на спине и ниже, видна запекшаяся кровь. Она слишком слаба, чтобы идти самостоятельно, и ее голые ступни волочатся по брусчатке пятками кверху. Никто из мужчин даже не удосужился взглянуть на ее обнаженные ноги, а значит, дело крайне серьезное.

Мы входим в зал. Мужчины, облаченные в чиновничьи одеяния, стоят, прислонившись к стенам. Перед нами на возвышении два трона, один из которых занят. Это император!

Нас с госпожой Чжао толкают вперед. Когда мужчина, держащий меня за плечо, разжимает руку, я падаю ниц – госпожа Чжао рядом со мной – в полной покорности.

– Я стремился сделать дворец местом добрых помыслов и праведных поступков.

Голос императора совсем не такой, как я могла бы себе представить, если бы хоть на минуту задумалась об этом. Он говорит как обычный человек – словно мой муж или дед, – но слова, произнесенные этим заурядным голосом, отзываются дрожью в моем теле.

– У меня только одна жена. Императрица Чжан – луна для моего солнца. Когда‑нибудь она станет вдовствующей императрицей и будет помогать нашему сыну править Китаем. Но ты, – он поднял палец, указывая на Мэйлин, – своим мерзким поступком оскорбила ее взор. Я выражаю возмущение от имени императрицы, которой пришлось лицезреть подобную грязь в Великих покоях!

Мэйлин беззвучно плачет.

– Я обсудил это преступление с моими советниками в Управлении наказаний, а также с теми, кто следит за Управлением ритуалов и церемоний, – продолжает император. – Мне рекомендовано немедленно предать преступницу смерти. Поскольку ты женщина, я не вижу причин продлевать твои страдания, хоть это и могло бы послужить предостережением для других. Обезглавливание будет быстрым и безболезненным.

В этот момент открывается пара двойных дверей. Входят императрица, за ней госпожа Лю, вдова Бао и некоторые другие дамы, составляющие ей компанию в Великих покоях.

– О, дражайший супруг, – говорит императрица Чжан с официальным поклоном. Затем она поднимается на помост и садится на свой трон. Одна из придворных дам расправляет одеяния императрицы так, что они разлетаются легким облаком, из-за чего Сострадательная выглядит миниатюрной в океане вышитой парчи, но при этом равной по достоинству и власти императору. Остальные женщины расходятся по обе стороны от меня и госпожи Чжао.

– Ты должна находиться рядом с нашим сыном, – говорит император. – И не покидать спальню целый месяц.

– Да, дражайший супруг, – спокойно отвечает императрица Чжан. – Я нарушила традицию, чтобы обратиться к вам.

– Пожалуйста, продолжай.

Когда императрица Чжан начинает, я понимаю, что она собирается раскрыть те качества, благодаря которым носит имя Сострадательная. Я молюсь, чтобы у нее получилось.

– Повитуха поставила рождение следующего императора выше безопасности себя и своего ребенка, – говорит императрица.

– Какое это имеет значение, если она оскорбила твой взор?

– Я прошу вас проявить благосклонность!

Император непоколебим.

– Я принял решение!

Императрица Чжан жестом показывает на стоящих перед ней женщин.

– Каждая из нас умоляет вас…

После этих слов я обретаю мужество.

– Я хотела бы сказать несколько слов от имени повитухи.

Император выглядит испуганным. Некоторые из мужчин в парадных одеяниях недовольно ворчат.

– Императрица Чжан воистину Сострадательная, – говорю я. – А вы, император Хунчжи, образец Великого управления.

– Это еще кто?

Вопрос императора адресован не мне, но я все равно отвечаю.

– Я Тань Юньсянь, врач, наблюдала за родами вашего сына. Я родом из Уси. Мой отец, дед, прадед, а также мой дядя преданно служили империи на протяжении многих поколений.

Император машет кому‑то рукой, и тот подходит, чтобы получить указания. Затем этот человек быстро выбегает из зала. Я подозреваю, что он пошел проверить все сказанное мной, но я не могу ждать подтверждения и продолжаю говорить, указывая на Мэйлин:

– Я прошу императора Хунчжи посмотреть на эту женщину. Представьте, что она должна была чувствовать. Представьте, что должна была чувствовать ее высочество. – Я кладу свои руки на живот, и его глаза расширяются, когда он понимает, что скрывается под складками халата. – Представьте себя на нашем месте. Вообразите, как существо внутри вас вырывается из тела.

Император морщится и отводит взгляд.

– Это происходило с повитухой так же, как и со мной, – добавляет императрица, чтобы подчеркнуть мою мысль.

– Но повитуха продолжала выполнять свои обязанности, – продолжаю я, – ни разу не нарушив долг перед императрицей. Повитуха была готова отдать свою жизнь и жизнь своего ребенка. Он не выжил. Неужели вы теперь накажете эту женщину, которая так дорого заплатила за то, чтобы совершить достойный и праведный поступок?

Император взвешивает мои слова, но я сомневаюсь, что они изменят его мнение.

Позади меня раздается тоненький голосок:

– Оставьте повитуху в живых!

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, кто говорит, и вижу, что госпожа Лю опускается на колени и упирается лбом в пол.

– Да, сохраните ей жизнь! – Вдова Бао подходит к невестке. Она стара. Ей нечего терять.

Тогда другие женщины присоединяются:

– Оставьте повитуху в живых! Оставьте повитуху в живых!

Еле заметная улыбка расплывается по лицу императора. Как только в зале воцаряется тишина, он говорит:

– Повитухе сохранят жизнь, но все равно накажут. – Его слова повисают в воздухе. – Тридцать ударов. До конца своей жизни она не имеет права показываться в столице. И наконец, награды, которые она должна была получить, ей не достанутся!

Императрица кивает.

– Пусть они перейдут к доктору Тань.

– Ты действительно сострадательна, – признает ее муж.

Когда стражники уводят Мэйлин, императрица Чжан окликает их.

– Будьте осторожны. Используйте кнут, а не тяжелый прут. Она очень красивая. Она много потеряла и скоро потеряет еще больше. Пусть она сохранит лицо.

Нас с госпожой Чжао возвращают в нашу спальню. Маковка заваривает нам чай, но мы к нему не притрагиваемся. Каждая минута кажется часом. Мое тело напрягается всякий раз, когда я слышу шаги или голоса в коридоре. Наконец Линь Та открывает дверь. Вносят носилки и ставят на пол. Мэйлин лежит лицом вниз, ее лицо скрыто длинными прядями волос, распустившимися во время наказания. Правая рука свесилась с носилок и безжизненно лежит на ковре. Задняя часть ее халата, от ворота до лодыжек, пропитана кровью разных оттенков и консистенций – от пунцовой до темно-ржавой, от сочащейся и уносящей драгоценную жизненную силу до сгустков. Маковка, знающая о запрете врачам прикасаться к крови, сама вызывается раздеть Мэйлин.

– Вы можете подождать снаружи, пока я ее помою, – предлагает Маковка.

– Я сама, – говорю я.

Госпожа Чжао шипит сквозь зубы, затем произносит:

– Я тоже останусь и помогу.

Платье Мэйлин не просто намокло. Хлыст разорвал шелк. В некоторых местах ткань приходится отдирать от кожи. Как можно осторожнее мы с госпожой Чжао обрезаем ткань, и нашему взору предстают ужасные раны. Плоть разорвана, в некоторых местах поблескивают белые кости. У Мэйлин продолжает кровотечение после выкидыша.

– Маковка, нам понадобится повитуха Цюань, – говорю я.

Служанка исчезает и возвращается с повитухой. Та не вздрагивает и не бледнеет. Она привыкла иметь дело с кровью.

– Мы с госпожой Чжао обработаем ей спину, – сообщаю я. – А вы пока…

– У вас есть еще такие чистые бинты? – спрашивает повитуха Цюань. – Если мы посадим ее в таз, как обычно делают после родов, она истечет кровью и погибнет.

Маковка приносит миску и наполняет ее кипяченой водой. Госпожа Чжао протирает спину Мэйлин мокрой тряпкой, на ее лице застыла решимость. От каждого прикосновения Мэйлин тихонько постанывает. Я открываю свой сундук с травами в поисках ингредиентов для приготовления чая, припарки… чего угодно, что поможет подруге справиться с болью и предотвратить заражение. Потом возвращаюсь к носилкам. Вся одежда лежит на полу. Больше всего пострадала спина Мэйлин, но некоторые удары пришлись на ягодицы и бедра. Для меня это слишком. Я стискиваю зубы, собираясь с духом. Опускаюсь на колени и пальцем осторожно отодвигаю растрепавшиеся пряди волос, закрывающие левую сторону лица Мэйлин. Хлыст ни разу не коснулся этой щеки, и я могу предположить, что и правой тоже, за что я мысленно благодарю императрицу. Но больше всего меня поражает то, что глаза подруги открыты и смотрят прямо перед собой. Досточтимая госпожа утратила желание жить дальше, когда умерли два моих старших брата. Теперь я вижу в глазах Мэйлин ту же отстраненность.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

– У тебя сердце крепкое, как железо. Ты выживешь. Я позабочусь об этом.

Когда я была маленькой, бабушка рассказывала мне истории о женщинах, которые вырезали куски плоти из своих бедер, чтобы сварить сытную похлебку для больных свекровей или сыновей. Она рассказывала о женах, настолько преданных и верных, что они зализывали гноящиеся раны своих мужей или высасывали яд из проколов от зубов змей или жала насекомых. Она восхваляла жен, которые в снежную бурю стояли во дворе и специально мерзли, чтобы потом лечь рядом с мужем и унять его жар. Эти женщины использовали свое тело, показывая свою верность. Теперь я использую свое, чтобы доказать Мэйлин свою любовь. Каждое утро я прокалываю вену на запястье, пускаю кровь в чашку, добавляю в нее чай, заваренный на целебных травах, и подношу к ее губам. В течение дня я перевязываю запястье марлей. Но кровь все равно просачивается, как красные чернила, до самого вечера, когда я снова полностью открываю рану и готовлю Мэйлин еще одну чашку чая, насыщенного моей жизненной силой.

Помощь пришла от человека, от которого я меньше всего рассчитывала ее получить. В тот ужасный день Линь Та пришел ко мне и спросил, не хочу ли я, чтобы он послал за врачом, который лечит военные травмы.

– Не костоправ, – пояснил он, – а доктор, знакомый с ранами от копий, мечей и, да, прутьев и кнутов.

Я замешкалась с ответом, он поинтересовался моими знаниями о крови, обнаженных костях, порванной коже и мышцах.

– Как глубоко кнут пробил мягкие части спины повитухи? Вы знаете, как восстановить кожу? Вам нужна помощь!

Император Хунчжи правил всего четыре мирных года, поэтому Линь Та не составило труда найти пожилого врача, который лечил раненных в бою. Старик не может войти в здание Управления ритуалов и церемоний, но каждый вечер я встречаюсь с ним у задних ворот, рассказываю о состоянии Мэйлин, и он дает мне наставления. В первую очередь важно, что делать с разорванной плотью Мэйлин.

– Вам нужно сшить края, – советует доктор. Идея ужасает меня, но он дает мне нитки из тонких волокон белой шелковицы и специальную иглу. – Для тех мест, которые слишком изуродованы, чтобы их зашивать, я предлагаю поискать паутину в углах вашей комнаты. Наложите ее на раны. Паутина хорошо помогает закрыть то, что не хочет закрываться само.

То, что случилось с Мэйлин, не очень напоминает то, что выпадало на долю солдат, но я все равно чувствую себя на войне. Мне предстоит бой между заживлением и инфекцией. Четыре раза в день я смазываю спину Мэйлин вяжущим средством. Когда ее плоть краснеет или начинает сочиться гной, я перебираю в уме те травы, которые, как учила меня бабушка, помогают женщинам в самых печальных обстоятельствах, зная, что, несмотря на схожесть травм, женщина – не мужчина на поле боя. У нее есть заботы и обязанности, о которых мужчина никогда не узнает. Я также должна попытаться врачевать эмоции Мэйлин. Ее мысли рассыпались, как зерно из перевернутого ведра. В одни ночи она в сознании, в другие – стонет и плачет, иногда взывая к воображаемым сущностям. Не раз она хватала меня за запястье и умоляла позволить ей умереть.

С рассвета до заката я оставляю Мэйлин на попечение госпожи Чжао и Маковки, чтобы иметь возможность присматривать за императрицей, пока ребенку не исполнится месяц. Императрица Чжан, спасая жизнь Мэйлин, доказала, что она действительно может быть Сострадательной, и я буду вечно благодарна ей за этот поступок, но ей почти ничего не нужно от меня, и она проявляет все меньше интереса к своему ребенку. Малыш находится под присмотром кормилицы, а мать играет с дамами, составляющими ей компанию.

Мои эмоции взбудоражены, как волны в бушующем море. Меня едва не разрывает на части от тоски по дочерям, мужу, бабушке и дедушке. Я беспокоюсь о Мэйлин. Что, если она умрет по собственной вине или из-за того, что я не справилась? А если она выживет, будет ли винить меня в потере ребенка? И, словно всего этого мало, я вдобавок совершенно не уверена в себе. Как я могла не заметить, что проблемы Мэйлин настолько серьезны? Это заставляет меня поставить под сомнение свою ценность как женского врача, как врача вообще.

Жизнь без друга…

Мои роды начинаются через семь недель после появления на свет будущего императора. Мэйлин все еще слишком слаба, чтобы помогать мне, и я приглашаю повитуху Цюань. Это мой четвертый ребенок, и роды проходят быстро. Нельзя сказать, что я не испытываю боли, но она вполне терпима. Мы соблюдаем все правила, кроме двух. Во-первых, я настаиваю, чтобы госпожа Чжао и Маковка оставались со мной в комнате. Во-вторых, когда ребенок появляется на свет, госпожа Чжао быстро объявляет: «Это мальчик».

У меня наворачиваются слезы счастья. Я выполнила свой главный женский долг – родила сына, который будет заботиться о предках семьи Ян через подношения и молитвы. Маковка кладет мне на руки младенца, вымытого и завернутого в пеленки. У него густые черные волосики. Губки розовые и идеальные по форме. Я откидываю одеяло, чтобы пересчитать пальчики на руках и ногах. Десять и десять. Я считаю три его драгоценности. Всё на месте.

– Я не могу дать ему официальное имя, – говорю я, глядя на госпожу Чжао и Маковку. – Пока что мы будем называть его Лянем.

И вдруг я становлюсь не столько утонченной женщиной, сколько крестьянкой, которая рожает ребенка, а на следующий день возвращается в поле, потому что императрица Чжан призывает меня в Великие покои – период ее заключения в спальне завершен.

– Поздравляю с рождением сына, – говорит императрица при виде меня.

Вдова Бао и госпожа Лю разделяют эти чувства и дарят мне большие и маленькие подарки: что‑то для ребенка, а что‑то для меня.

– Я тронута, спасибо, – отвечаю я, но мне больно, и я чувствую, как кровь просачивается в валик ткани, просунутый между ног.

– Вы были хорошей компаньонкой, – продолжает императрица, – и рождение будущего императора прошло как по маслу. Во всяком случае, настолько, насколько можно было ожидать. – Она радостно смеется, и придворные дамы присоединяются к ней. – Хотя мне было бы приятно видеть вас в своем кругу, я разрешаю вам вернуться в Уси.

– Конечно, никто не назовет подарком то, что женщине предстоит первый месяц провести на Великом канале. – Это говорит вдова Бао. Только ей по возрасту и статусу позволено высказать что‑либо подобное в присутствии императрицы.

Да, женщине не подобает в течение первого месяца покидать пределы спальни, но если я могу навестить императрицу на следующий день после родов, то уж точно сумею позаботиться о себе где угодно, в том числе и на борту лодки на Великом канале. Я вернусь домой и лично сообщу мужу о рождении нашего сына даже быстрее, чем если бы мне вздумалось отправить весточку из столицы. Я сажусь. Кровь продолжает сочиться, и я чувствую легкое головокружение.

– Императрица, вы сегодня прекрасно выглядите, – произношу я. – Могу я померить ваш пульс? Вы пьете чай, который я приготовила?

Следующие несколько дней будут сложными, так как мы планируем путешествие домой. Маковка начинает собирать вещи, а я выполняю свои обязанности перед императрицей. Линь Та назначает кормилицу, чтобы мой сын не голодал днем, а я прикладываю его к груди ночью, когда возвращаюсь в свою комнату. Лянь сосет молоко, и мой детский дворец сжимается и принимает прежнюю форму. Мне эти ощущения кажутся более болезненным, чем родовые схватки, и они точно хуже того, что я чувствовала после рождения дочерей. Грудь болит от обилия молока, но я не сдаюсь. И, сколько бы внимания ни старалась я уделить сыну, мои мысли заняты подругой.

– Я бы хотела увидеть твоего ребенка, – просит Мэйлин. Она вполне пришла в себя и понимает, что ребенок покинул мое тело. – Это сын?

– Да, принесу его в следующий раз, – отвечаю я.

– Я не причиню ему вреда, если ты этого опасаешься.

– Конечно, нет, но подожди денек.

Меня тревожит, что, взяв на руки младенца, она испытает как физическую, так и непереносимую душевную боль.

– Я понимаю.

Через мгновение Мэйлин продолжает:

– Я думала, что ты, когда присоединишься ко мне в Пекине, наконец увидишь во мне достойного человека, но теперь понимаю, что этого никогда не случится. – Она делает паузу. – Ты была жемчужиной в ладони своей семьи. А я всего лишь камешек, который обтесали и отшлифовали, чтобы придать ему внешний лоск, а внутри у меня просто грязь.

– Мэйлин…

– Нет, послушай. Ты прожила жизнь в чистоте и была вознаграждена за это детьми. Я же дотрагивалась до мертвых тел. Я так загрязнена, что ни один младенец не сможет достойно вырасти в моем детском дворце или найти убежище в моих объятиях! А может, моя печальная судьба – наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни. В любом случае разве ты – добрая мать – позволишь мне прикоснуться к твоему сыну? Конечно нет.

– Ничего ты не загрязнена. Это моя вина. Я что‑то упустила…

Она перебивает меня:

– Ты когда‑нибудь жалела, что твоя бабушка и моя мама свели нас вместе?

Я беру ее за руку – за ту самую, которая хватала меня, когда Мэйлин умоляла дать ей умереть.

– Никогда. А теперь постарайся заснуть. Ты должна окрепнуть настолько, насколько сможешь. Через три дня мы покинем это место. Мы отправимся домой.

Она плачет и дрожит.

– Что, если Кайлу не примет меня обратно?

Я приглаживаю волосы у нее на лбу, а затем кладу туда ладонь. Мэйлин все еще горяча от жара, с которым мне предстоит побороться.

– Не сомневайся ни на минуту, он будет рад видеть тебя дома.

– Я…

– Я могу только позавидовать вашей крепкой семье. Он любит тебя сердцем, а не из чувства долга.

Мэйлин судорожно всхлипывает, как ребенок, который слишком долго плакал, но слез нет.

В нашу последнюю ночь в Пекине повитуха Цюань приходит проведать Мэйлин и говорит, что та может перейти на обычную прокладку, которую мы используем для лунных вод. Я кормлю Мэйлин с ложечки супом из маринованных побегов бамбука, куриной кожи и фиников, зная, что эти продукты дадут нужное тепло и окажут лечебное воздействие. Маковка тихонько собирает последние вещи. Она выглядит подавленной, а мне‑то казалось, что ей не терпится вернуться домой! В последнее время я была слишком занята ранами Мэйлин и рождением Ляня, чтобы уделять достаточно внимания служанке. Я обещаю себе, что проведу с ней немного времени во время путешествия и спрошу, как она себя чувствует.

Утром Линь Та сопровождает наши паланкины и повозки, запряженные ослами, к причалу, где все эти месяцы нас ждала лодка с гребцами и охраной. Маковка несет моего сына. Вот мы на месте. Охранники помогают госпоже Чжао и Мэйлин подняться на борт. Женщина-рулевая сопровождает нас в каюту, которую нам предстоит снова делить. Увидев знакомые лица, я испытываю тихую радость. Мы возвращаемся домой.

Я стою рядом с евнухом и наблюдаю, как грузят императорские дары – единолично полученные мной награды, плата за долгое отсутствие вне дома: десять мешков риса и много цзиней угля; отрезы ткани (кстати, доставлены из нашей провинции); мебель, фонари, бамбуковые ширмы, бронзовые мангалы и церемониальные сосуды; керамика на все случаи жизни; столовые приборы из нефрита и слоновой кости; кисти, тушь, рисовая бумага и книги; шляпы от дождя и зонтики из промасленной бумаги; золото и серебро в виде слитков и украшений, а также различные деликатесы. Тут и чай из самых дальних уголков империи, грибы линчжи для продления жизни, огненная рисовая водка маотай, которую мужчины пьют на своих посиделках и во время своих праздников. Судя по всему, с посланником отправлен в Благоуханную усладу императорский указ о выделении семье Ян дополнительных угодий.

Линь Та криво усмехается:

– Вы возвращаетесь домой с роскошными подарками, а Молодой повитухе повезло, что она еще дышит.

– Это неправильно и несправедливо.

Линь Та оглядывается, чтобы убедиться, что вокруг нет чужих ушей, и шепчет:

– На вашем месте я бы использовал время в пути, чтобы провести ревизию даров. Полагаю, их лучше перераспределить и разложить в более удобные емкости.

– Вы уловили мое желание и сформулировали все точно и деликатно, – говорю я, поскольку собиралась по прибытии в Уси передать Мэйлин немалую часть даров.

Линь Та снова повышает голос.

– На борту есть живая птица, пшеничная лапша, тофу и грецкие орехи. Вы сможете приготовить еду из этих ингредиентов, что позволит вам делать меньше остановок по пути домой.

– Я благодарю вас за доброту, – говорю я. – И надеюсь когда‑нибудь достойно отплатить вам за ваше гостеприимство и щедрость.

Он явно тронут, но отмахивается.

– Ой, да что вы. Не нужно.

Я поднимаюсь на лодку, но остаюсь на палубе, пока причал не исчезает за поворотом, а потом принимаюсь беседовать с женщиной-рулевым. Мне совершенно не хочется идти в каюту к Мэйлин и остальным. Женщина вскидывает руки и шевелит пальцами.

– Я полностью выздоровела! – восклицает она.

– Да, вижу.

– У меня теперь столько энергии, что гребцы меня боятся! – признается она.

Я не ожидала такого эффекта, но, похоже, ее это не волнует.

– И пусть трепещут перед женщиной с возрожденным духом. Пусть называют меня вздорной. В любом случае я тут главная и плачу им.

Она наливает в чашечку чай из фаянсового кувшина, протягивает ее мне со словами:

– Вот. Посидите немного.

Мы погружаемся в тишину, а мимо проносятся окраины столицы. Я слышу плач сына и чувствую, как у меня приходит молоко. Я уже собираюсь отправиться в каюту, когда мимо нас на север проплывает другая лодка. На палубе стоит евнух в парадном одеянии, вооруженный луком и стрелами. Он прицеливается в человека, нагруженного исполинской корзиной с капустой, который идет по тропинке в сторону города, и выпускает стрелу. Торговец падает на землю. До меня доносится громкий смех евнуха. Торговец медленно поднимается, похлопывая себя по телу, чтобы убедиться, что не ранен, а затем начинает собирать разбросанную капусту. Евнух снова натягивает лук и целится в другого прохожего. На этот раз стрела пролетает мимо намеченной жертвы и исчезает среди комьев земли на поле. Евнух достает из колчана третью стрелу… Император Хунчжи, возможно, надеется сделать империю праведной, но никогда не добьется успеха, если придворные будут стрелять в простых людей ради забавы.

Ветер дует в корму лодки, но в некоторые дни кажется, что нас гонит река слез Мэйлин. Большинство дней мы проводим внутри, задернув шторы и довольствуясь мерцающим светом масляной лампы. Каждое утро Мэйлин собирает волосы в непритязательный пучок без каких‑либо украшений, надевает одно из простых платьев, которые привезла с собой из Уси. Это еще больше подчеркивает ее худобу. Я все время думаю о том, какой увидела подругу сразу по приезде в столицу. Как она была счастлива… Но счастье преходяще. Инь и ян никогда не прекращают борьбу: иногда всё поглощает тьма инь, а иногда яркость ян слепит глаза, стремясь вернуть мироздание в равновесие.

– Я виню себя в том, что у Мэйлин случился выкидыш, – однажды вечером, покормив Ляня, признаюсь я госпоже Чжао, когда мы сидим вместе на палубе. – Я должна была заметить грозные симптомы.

– Вряд ли она винит тебя, – говорит госпожа Чжао.

– А я думаю, что винит.

– Тогда тебе стоит поговорить с ней.

– Не похоже, что она этого хочет.

– Уверена? Ты пробовала?

Я не пробовала, поскольку приняла молчание Мэйлин за осуждение.

– Как она может простить меня, если я сама себя не могу?! – спрашиваю я госпожу Чжао, качая Ляня. – Что бы она ни испытывала ко мне, теперь, когда у меня есть сын, все стало еще хуже. Каждый его крик – как удар меча…

Я умолкаю, опасаясь озвучить свой самый глубокий страх, потом набираюсь мужества.

– Я не знаю, можно ли найти путь к доверию и вернуть ту любовь, которая соединяла нас с Мэйлин в детстве.

– Каждая минута молчания отдаляет вас друг от друга. Чтобы приобрести друга, нужна целая жизнь, а потерять его можно за час, – говорит госпожа Чжао и цитирует известный афоризм: – Жизнь без друга – это жизнь без солнца. Жизнь без друга – это смерть.

Я киваю в знак согласия с ее мудростью.

– Можете подержать ребенка?

Лянь даже не открывает глаза, когда я передаю его госпоже Чжао. Я спускаюсь в нашу каюту, прошу Маковку подышать свежим воздухом и после ее ухода сажусь на край койки. Мэйлин откатывается к стенке. Я кладу руку на ее лодыжку, стремясь дать понять, что никуда не уйду.

– Я все время думаю о том, что я проглядела, в чем обманулась, – начинаю я, хотя мне кажется, мои слова летят в пустоту. – Я перепроверила все, что давала тебе, вспомнила все до единой Четыре проверки. Нужно найти ошибку, она кроется, скорее всего, в одном из рецептов, но ускользает от меня… Я думаю, не является ли случившееся исполнением какой‑то неясной для нас судьбы. Возможно, ребенок чем‑то страдал. И не надлежит ли рассматривать выкидыш как удачу?

– Удачу?

Ее голос доносится словно со дна колодца.

– Это не значит, что в твоем горе нет моей вины, – быстро добавляю я. – Я виновата и обязательно заплачу за свои ошибки в Загробном мире.

Мэйлин не шевелится. Я делаю вдох и пытаюсь продолжить:

– Твоя потеря…

– Хватит!

– Я лишь пытаюсь извиниться…

Мэйлин так резко садится, что я отшатываюсь. Ее глаза наполнены страданием, которое наполняет их с мгновения, когда она попросила меня о помощи в спальне императрицы.

– Это не твоя вина, а моя…

– Ты не должна винить себя…

Она отчаянно трясет головой и произносит:

– Ты не так поняла. Я принимала снадобье, которое изготовил доктор Ван. То, что предназначалось тебе. Мой эгоизм защитил тебя.

Я в замешательстве.

– О чем ты? Доктор Ван ничего мне не прописывал.

– Прописывал.

Я жду, чувствуя, что, если стану настаивать, Мэйлин снова погрузится в молчание. А когда она снова начинает говорить, больше всего на свете жалею, что слышу эти слова.

– Госпожа Ко попросила доктора Вана приготовить рецепт самого лучшего снадобья, чтобы защитить тебя и ребенка на последних месяцах беременности, – запинаясь, шепчет Мэйлин.

– Она не давала мне ничего подобного.

– Наверное, подумала, что ты не будешь принимать его.

Снова долгое молчание. Потом:

– Она отдала лекарство Маковке.

– Маковке?

– Она должна была приготовить отвар и тайком поить тебя, когда начнется седьмой месяц. Но я украла ингредиенты и сделала снадобье для себя.

Мэйлин опускает голову, чтобы я не видела ее глаз.

– Это просто отговорки, прикрывающие жадность и зависть. Как там говорится, план рождается, когда человек в отчаянии… Еще вернее… Если небрежен в хранении дорогих вещей, их могут украсть. Я знала, где лежит лекарство, и утащила его. Я так хотела ребенка! Но в наказание за воровство потеряла единственное, о чем мечтала.

Ее признание не проясняет ситуацию.

– Зачем тебе понадобилось брать то, что предназначалось мне, Мэйлин?

– Я подумала, что, если тебе положено все самое лучшее, то почему бы и мне не приобщиться?

Она начинает плакать.

– Помнишь, мама говорила, что Металлическая Змея может быть завистливой? Я поплатилась за свою зависть. Мой ребенок умер…

Я качаю головой.

– Что‑то здесь не так. Наши с доктором Ваном представления о согревании и охлаждении Крови во время беременности могут различаться, а его препараты и мои – вступить в противодействие, но это не привело бы к выкидышу. У тебя остались ингредиенты? Я хочу посмотреть, что он прописал.

С усилием Мэйлин поднимается с койки, идет к одному из своих сундуков, роется в содержимом и возвращается с шелковым мешочком, перевязанным плетеным шнуром. Я открываю его, высыпаю содержимое на одеяло и перебираю ингредиенты. Сердце тяжеленным валуном проваливается в желудок.

– Ну? – спрашивает Мэйлин.

– Вот бычье колено – его часто используют, чтобы изгнать старые месячные лунные воды или очистить дворец ребенка от застоявшейся крови после рождения, – отвечаю я, и мое горло сжимается. – Но его также можно использовать для женщин, которые слишком слабы, чтобы доносить ребенка до срока. Изгнание плода дает несчастным шанс на жизнь.

Мэйлин прижимает руку к губам, вникая в мои слова. Я с трудом выговариваю следующие:

– А вот персиковые косточки.

– Да. И что?

– Это неотъемлемая часть любого абортивного средства.

Я опасаюсь взглянуть на подругу.

– Тут еще тибетский крокус, который способствует движению Крови. Его иногда прописывают, чтобы нормализовать истечение ежемесячных лунных вод, но он же провоцирует аборт или выкидыш. При неправильном приеме женщина может просто истечь кровью и умереть, и у тебя почти получилось. Эти несчастья произошли бы со мной, если бы я принимала это лекарство.

Мэйлин вскрикивает, уловив подтекст:

– Но почему?

Я не знаю ответа, но на борту есть человек, которому, наверное, известно кое-что. Я оставляю Мэйлин рыдать на койке, возвращаюсь на палубу и прошу Маковку пойти со мной. Госпожа Чжао идет следом с моим сыном на руках.

Когда мы оказываемся в каюте, я смотрю на Маковку.

– Расскажи нам о травах, которые ты должна была мне давать.

Служанка меняется в лице. Похоже, она ждала этого момента и страшилась его.

– Мне очень жаль, госпожа Тань, но я, должно быть, потеряла их.

Мэйлин, слабая и разбитая, признается, что взяла мешочек с лекарством. Глаза Маковки расширяются, в них ясно читается облегчение. Я задаю ей вопрос, и она отвечает:

– Вы отправлялись в далекие края, и госпожа Ко хотела, чтобы вы благополучно родили и оставались в столице до тех пор, пока ребенку не минет месяц, а то и дольше. Я должна была следовать указаниям доктора Вана – готовить отвар, насыпая по жмени каждого ингредиента в кипящую воду, и следить, чтобы вы его принимали. Он передал всё в маленьком мешочке.

Жить в Пекине, пока ребенку не минет месяц, а то и дольше? Это неприятно, но я верю, что свекровь хотела как лучше. Однако это не объясняет рецепт доктора Вана.

– Зачем доктору Вану давать Маковке этот набор ингредиентов, если он не хотел причинить мне вред? – спрашиваю я своих попутчиц. – Или он настолько несведущ?!

– Мы не найдем ответ, пока не вернемся домой, – говорит госпожа Чжао, как обычно взывая к логике и спокойствию.

– Как только мы доберемся до Уси…

Что же я буду делать? Решусь поскандалить со свекровью? Потребую ответ от доктора Вана? Я беру себя в руки.

– До Уси еще несколько недель, – говорю я, обращаясь к женщинам. – Теперь, когда я знаю, что принимала Мэйлин, мне будет проще справиться с последствиями.

Я поворачиваюсь к подруге.

– Сначала мы остановим кровотечение, затем я дам тебе отвар из Четырех ингредиентов и отвар из Двух выдержанных ингредиентов. К последнему я добавлю кардамон для регулирования ци, успокоения желудка и повышения аппетита, корневище ореховой травы для успокоения и регулирования кровотока, а также незрелые плоды горького апельсина для заживления ран. Не возражаешь?

По мере продвижения на юг становится все теплее. Близится конец пятого лунного месяца, и с каждым часом жара и влажность усиливаются. Чтобы найти облегчение, наша маленькая компания сидит под навесом и наблюдает за облаками, проносящимися по небу. Свежий воздух, порой налетающий прохладный ветерок и изменения в пейзаже оказывают целебное воздействие на мою подругу, хотя она все еще борется со слабостью и вялостью. Часто после ужина мы возвращаемся на палубу и смотрим, как лодочники молча орудуют веслами. А в некоторые ночи, после того как мои попутчицы засыпают, я привлекаю женщину-рулевую, чтобы она помогла мне разобраться с императорскими дарами. Я перекладываю кое‑какие вещи – текстиль, домашнюю утварь и основные продукты питания – в несколько больших сундуков и договариваюсь, чтобы по прибытии их отправили в дом Мэйлин. Не знаю, как к этому отнесется моя подруга, но я надеюсь, что эти вещи послужат осязаемым – и очень наглядным для соседей и будущих пациенток – доказательством ее успеха в столице. К счастью, люди не поймут, что полученные Молодой повитухой подарки – мизер по сравнению с тем, что причиталось ей за рождение будущего императора. А правду о том, что произошло в Пекине, никто никогда не узнает, да это и не нужно никому.

Мы понимаем, что добрались до родной провинции, когда начинаем замечать рощи апельсинов, помело и личи. Нас радует изобилие: по берегам гуляют утки, гуси и свиньи; видны заросли сосен и бамбука; поля риса, рапса и других культур. Мы замечаем, как крестьяне срывают листья тутовника для кормления шелковичных червей; в нос нам бьют запахи рыбы, которую сушат под открытым небом, и риса, что варится в кастрюлях. Когда мы оказываемся в двух днях пути от Уси, наша лодка останавливается, чтобы посыльный мог сообщить нашим семьям, что мы скоро доберемся до дома.

Утром в день нашего приезда я встаю рано и выхожу на палубу. Небо выглядит как светящееся влажное одеяло, которое подвесили низко-низко. Предстоящие часы будут жаркими и трудными. Я кормлю сына, съедаю простой завтрак, купаюсь и одеваюсь для мужа, не зная, где он сейчас – в Благоуханной усладе, в Нанкине или путешествует. Из одного из сундуков, наполненных императорскими дарами, я достаю нежно-розовое платье и надеваю его поверх плиссированной белой юбки, которая как нельзя лучше скрывает, что я недавно родила. Дополняет наряд черный атласный жакет без рукавов. Не знаю, указывает ли мой вид на то, что я тоскую по опочивальне, но он точно даст понять мужу, что я добилась успеха в столице и возвысила его род.

Гребцы привязывают лодку к главному причалу Уси. Я надеялась увидеть на нем Маожэня, но муж не пришел поприветствовать меня и познакомиться с нашим сыном. Мне становится грустно. Мэйлин вытягивает шею, как гусыня в поисках своего пастуха. Кайлу тоже нет, и она выглядит обиженной и растерянной. Однако за нами прислали три паланкина и несколько повозок. На причале не так шумно, как мне помнилось, и люди кажутся странно сосредоточенными. Однако все равно начинается суета – множество мужчин запрыгивают на лодку и выгружают сундуки, мы торопливо прощаемся. Госпожа Чжао садится в свой паланкин, носильщики поднимают его, и через несколько секунд она отправляется к дому моих бабушки и дедушки. Я обнимаю Мэйлин.

– Ты так великолепна, что посрамишь цветы [44], – говорю я ей совершенно серьезно. Каким‑то образом пережитые невзгоды сделали мою подругу прекрасной и неземной, словно фея. – Муж будет счастлив тебя видеть. Как думаешь, новый дом достроили?

– Я поеду туда, куда меня отнесут. В чайную лавку или в наш новый дом – сюрприз! – В ее голосе звучат тоска и неуверенность, когда она спрашивает: – Ты придешь меня навестить?

– Как только смогу. Обещаю.

Паланкин с моей подругой тоже удаляется от причала. Все печали мира происходят из-за расставания, будь то в жизни или в смерти.

Я жду завершения погрузки сундуков в повозку, которая доставит их по назначению.

– Когда доберетесь до Благоуханной услады, отнесите сундуки с моей одеждой и лекарствами в спальню, – наставляю я грузчиков, чувствуя, как пот струйками стекает по спине. – Остальным распорядится госпожа Ко.

Я тепло прощаюсь с женщиной-рулевым, благодарю ее, а затем сажусь в паланкин с сыном на руках. Маковка, как обычно, побежит рядом. Носильщики приступают к работе.

Меня переполняют эмоции – мне не терпится познакомить Ляня с его отцом, и я готова потребовать объяснений у доктора Вана, – но в глубине души я ощущаю смутную тревогу. До моего уха не долетают ни голоса торговцев, расхваливающих свои товары, ни гневные возгласы помешавших друг другу прохожих, ни пронзительные вопли женщин, призывающие домой детей сквозь уличный гомон. Да и самого гомона нет. Только мягкий стук шагов носильщиков доносится сквозь стены паланкина. Возвращение в Благоуханную усладу проходит совсем не так, как я ожидала.

Саженец во время тайфуна

У ворот нас не приветствует стража. Я переношу сына через порог, и меня окутывает жуткая тишина. Не слышно даже женщин, которые поют у своих ткацких станков. Я быстро перебегаю из первого двора во второй и иду дальше. Во Дворе шепчущих ив у входа в сад, в честь которого назван особняк, я нахожу двоих мужчин. При моем приближении они пятятся.

– Не подходите ближе, – говорит один.

– Ее лицо чистое, – замечает другой, затем приказывает мне: – Покажите руки!

При этих словах у меня замирает сердце.

– Небесные цветы? – спрашиваю я.

Молчание служит мне ответом. Айлань… Новорожденный сын… к ним еще не приходил мастер по прививанию оспы.

– Где больные?

– Их поместили в Павильон отшельника. Мы здесь для того, чтобы никто не смог покинуть территорию.

– Сколько их там? – спрашиваю я, кивая на решетчатые ворота позади них. Мое дыхание настолько сбивчиво, что каждое слово выходит рваным и неровным. – Есть ли там дети? Девочки?

Стражники переглядываются. Что это значит? Никто не считал? Или больных столько, что просто и не сосчитать?.. Мой следующий вопрос – самый важный, потому что я узнаю, что уже произошло и что еще предстоит.

– Сколько длится эпидемия?

– Первые случаи появились две недели назад, – звучит ответ. Это означает, что наступили самые тяжелые дни.

Я стараюсь унять сердцебиение.

– Мой муж здесь?

– Молодой господин Ян в Нанкине.

Облегчение. Маожэнь в безопасности, но пугающая реальность никуда не делась. Я недостаточно храбра… Я недостаточно осведомлена… Я прикладываю три пальца к губам и стучу по ним. Это успокаивает. В такт движениям я, будто передвигая костяшки на счетах, намечаю свои дальнейшие шаги. Нужно защитить сына… Нужно найти дочерей…

Я поворачиваюсь к Маковке. Она побелела от страха. Я пытаюсь ее успокоить.

– Тебе не о чем беспокоиться. Ты болела оспой, как и я. – Служанка медленно кивает, но я не уверена, что она мне верит. – За мной!

Я спешу в свои покои. Оказавшись внутри, я отдаю ребенка Маковке, которая безмолвно смотрит на меня.

– Оставайся здесь, – приказываю я ей. – Ни в коем случае не выходи и никого не впускай.

Я выхожу из спальни, закрываю дверь и жду. Маковка защелкивает засов. Осторожно ступая и не теряя бдительности, чтобы не упасть в спешке, я добираюсь до комнаты дочерей, дергаю ручку. Дверь заперта, и это хороший знак. Я стучусь и негромко зову старшую дочь:

– Юэлань!

Я слышу движение внутри. Потом близко, так близко, совсем рядом, по ту сторону двери раздается голос:

– Мамочка!

– Вы здоровы?

– Мы с Чуньлань – да, а вот Айлань… – Юэлань начала плакать. – Мы вынесли ее на улицу, когда у нее началась лихорадка. Теперь она в саду.

Меня гложут сомнения, но я знаю, что должна делать. Правда, прежде всего следует укрепить дух девочек, чтобы они не боялись того, что может произойти дальше.

– Вы все сделали правильно, – говорю я. – Я горжусь тем, что вы мои дочери. Никогда не забывайте об этом.

Их рыдания преследуют меня, пока я иду по галерее обратно в спальню. Маковка отпирает дверь и впускает меня. Торопливо осматривая полки шкафа, я складываю в сумку все травы, которые, по моему мнению, могут пригодиться. Когда я рассказываю служанке, что собираюсь делать, она начинает плакать, судорожно захлебываясь слезами. Я изо всех сил стараюсь подавить собственный страх, и у меня нет ни времени, ни желания утешать ее. Маковка ставит сумки в коридоре, я беру Ляня на руки, и мы вместе идем в комнату свекрови. Я боюсь, что, если замедлю шаг хоть на секунду, моя неуверенность вырастет до небес и эту преграду я не сумею преодолеть.

Дверь в покои свекрови заперта, но я слышу знакомое покашливание. Она жива.

– Госпожа Ко!

Движение внутри.

– Юньсянь?

– Да, это я. Я здесь.

Она не открывает дверь.

– Столько заболевших… – По тому, как эти два слова прозвучали из уст госпожи Ко, можно понять, что она изрядно выпила. – Сначала мы думали, что это детский испуг…

Это распространенная ошибка при диагностике оспы. Симптомы испуга могут варьироваться от капризности до плача, от отказа от груди до отказа от еды, от лихорадки до судорог, и все они проявляются задолго до того, как на коже вздуются пузырьки, характерные для оспы.

– Доктор Ван там? – спрашиваю я.

Впервые моя свекровь говорит о семейном враче что‑то нелицеприятное:

– Он оказался трусом. – Затем она произносит: – Юньсянь, ты можешь помочь?

От оспы не существует лекарства – пациенты либо выживают, либо нет, – но я обещаю сделать все, что в моих силах. Я задаю еще пару вопросов и, стараясь не выдать своего волнения, высказываю несколько просьб. Первая заключается в том, чтобы госпожа Ко подыскала для моего сына кормилицу, которая либо привилась от оспы в детстве, либо переболела.

– Внук! – восклицает свекровь. Дверь открывается. Даже в таких печальных обстоятельствах она умеет радоваться хорошим новостям. Ее слегка пошатывает, но не настолько, чтобы я не рискнула оставить с ней ребенка. Я твердо верю, госпожа Ко сделает все возможное, чтобы он был сыт, в безопасности и здоров.

– Моему мужу принадлежит право наречь нашего сына, – говорю я, – но, пожалуйста, сообщите Маожэню, что я называю ребенка Лянем.

Я целую малыша в лоб. Если я увижу его до того, как закончится эпидемия, то, скорее всего, потеряю навсегда. В его тельце еще бродит послеродовой яд, и он слишком маленький, чтобы выжить, если злобные миазмы болезни доберутся до него.

Госпожа Ко осторожно берет Ляня из моих рук. Вот наконец внук, которого она так ждала. Она хватает меня за рукав и говорит:

– Маньцзы в саду. Пожалуйста, спаси его.

Я понимаю, что она любит Маньцзы как своего второго сына. Она привязалась к нему на всю жизнь и, без сомнения, за последние четырнадцать лет провела с ним больше времени, чем со своим родным сыном, моим мужем. Привязанность госпожи Ко к мальчику отразилась в подарках для его невесты, которые были посланы семье торговца солью, и в планах через два года сыграть свадьбу, которая по роскоши и масштабам превзойдет нашу с Маожэнем.

– Я сделаю все, что в моих силах, – обещаю я.

Разве может быть что‑то тяжелее в мире, чем отвернуться от свекрови и сына? Сердце колотится, налитая молоком грудь болит, но я возвращаюсь к дверям своей спальни, подбираю сумки и иду ко входу в сад. Стражники пропускают меня, и через несколько мгновений я оказываюсь в оазисе красоты и спокойствия.

Пробираясь по галечным дорожкам к Павильону отшельника, я вижу на террасе какие‑то свертки. Только одолев зигзагообразный мост, я понимаю, что это люди, а значит, внутренние помещения уже переполнены.

Выйдя на террасу, я впервые воочию вижу эту напасть. Я думала, оспа будет выглядеть как любая другая сыпь – просто пятна красного цвета, которые могут шелушиться или мокнуть. Мы называем оспу «тяньхуа», то есть «небесные цветы», но также она известна как «бобовая болезнь», потому что высыпания выглядят и ощущаются словно твердые бобы под поверхностью кожи. Очень твердые бобы.

Я должна найти свою дочь.

Проходя мимо каждого больного, я внимательно осматриваю открытые участки их кожи. У одних всего несколько «бобов», у других сыпь покрывает каждый сантиметр плоти. Я переступаю порог павильона. Рукой прикрываю рот и нос. Вонь стоит ужасная. Как и всё в природе, эти «бобы» должны расти, но в итоге они не распускаются цветком и не дают спелый плод, а лопаются, выпуская смертоносный яд.

Те, кого я вижу, вступили в эту стадию болезни. Теперь они либо умрут, как мои братья, либо выживут, как я. Если они выживут, то некоторые из них будут изуродованы до неузнаваемости. Некоторые помолвки придется расторгнуть. Если это слуги, их могут уволить. Счастливчики закончат жизнь, как я, лишь с несколькими отметинами, свидетельствующими об их внутренней стойкости.

– Мама…

Я поворачиваюсь, пытаясь понять, откуда исходит голос. В углу, прислонившись спиной к стене, сидят две женщины. Одна поднимает руку и машет мне. Я переступаю через людей, лежащих на циновках, разбросанных по полу. Подойдя к женщинам, я вижу, что одна из них держит на руках ребенка. Ее лицо настолько покрыто бобами, что я не узнаю ее. Но, судя по красивому наряду, это, должно быть, наложница. Другая женщина одета так же. По обе стороны от нее сидят запеленатые дети.

Когда я подхожу, вторая женщина говорит:

– Это я, госпожа Чэнь.

Я поражаюсь тому, как сильно она похудела с тех пор, как я видела ее в последний раз. Ее тело словно перенеслось в прошлое, когда она впервые привлекла внимание господина Яна, но худоба подчеркивает наличие «бобов», которыми усеяно ее лицо. Госпожа Чэнь кладет руки на прижавшиеся свертки.

– Мой сын, Маньцзы, и его сестра.

Прошло много лет с тех пор, как мальчик покинул внутренние покои и я видела его вблизи, но меня поражает, как непохож он на своего отца или сводного брата. У него угловатое лицо, а у них – изысканно круглые, как полная луна; у него широкие плечи, что заметно и под покрывалом, в то время как у моего свекра и мужа осанка и телосложение людей, работающих головой, а не руками.

Госпожа Чэнь откашливается, привлекая мое внимание, и кивком указывает на соседку:

– Розовая Льдинка и ее сын.

У моего мужа теперь два сына. Я не могу не задаться вопросом, кто из них старше и какие ссоры по поводу порядка наследования нас ждут впереди, но отбрасываю эти мысли, потому что сейчас это не имеет значения.

– Моя дочь? Вы ее видели?

Госпожа Чэнь протягивает руку через ребенка слева от себя и дотрагивается до следующего свертка.

– Айлань здесь, со мной.

Я обхожу одних больных и перешагиваю через других, добираясь до свертка, на который указала наложница. Оттуда на меня смотрят два испуганных глаза.

– Мам…

Я опускаюсь на колени, кончиком пальца убираю пряди волос с лица Айлань и заправляю их ей за ухо. Отметин на ее личике слишком много – просто не сосчитать. Позже я ее внимательно осмотрю, а пока с моих губ слетает:

– Не бойся. Я здесь, и я позабочусь о тебе.

Слабая улыбка озаряет личико Айлань, а в ответ на мои слова со всех сторон раздаются умоляющие голоса.

Сын Розовой Льдинки, которому всего десять дней от роду, отправляется в Загробный мир в мою первую ночь в Павильоне отшельника. Наложница умирает три дня спустя. Тогда же четверо детей, чьи матери не приглашали мастера по прививанию или выработанная защита оказалась недостаточной, впадают в беспамятство и уходят в ночи: одна девочка и трое мальчиков – двое уже покинули своих матерей во внутренних покоях и занимались с учителями в семейной школе.

От госпожи Чэнь я узнаю о других умерших до моего возвращения домой, в том числе о двух ее младших дочерях, одной из которых было семь лет, а другой недавно исполнилось четыре и она готовилась к бинтованию ног. Ее вторую дочь болезнь пока не коснулась. Госпожа Чэнь сидит ровно, как статуя, и спокойным голосом рассказывает мне ужасающие подробности.

– Будет время оплакать тех, кого я потеряла, – поясняет она. – Но сейчас я должна сделать все возможное, чтобы спасти Маньцзы и Четвертую дочь.

Ее сына, Маньцзы, я знаю. Но четвертая дочь? Я вопросительно поднимаю брови.

– У госпожи Ко три дочери от господина Яна, у меня от него четыре. Эта – старшая, поэтому она – Четвертая дочь. – По глазам наложницы видно, что она использовала эту тактику, стремясь закрепить позиции своих девочек. Она опускает голову, возможно смущаясь.

В павильоне много детей, и все – на разных стадиях заболевания. Начальная лихорадка и рвота. Язвы во рту и носу. Когда эти пузырьки лопаются, болезнь распространяется по шее, рукам и туловищу. Несколько детей уже достигли стадии струпьев, но они будут оставаться заразными до тех пор, пока не образуются шрамы. В некоторых случаях у меня нет ни времени, ни возможности узнать имя ребенка. Поздно вечером, обойдя павильон и осмотрев каждого пациента, я расстилаю на террасе коврик и пытаюсь забыться, глядя на звездное небо. Иногда через стену сада доносится плач и причитания убитых горем матерей, навевая на всех нас дополнительный ужас. В такие моменты мне больше всего хочется обнять своего сына.

Меня терзает собственная беспомощность, но я постоянно что‑то делаю, например готовлю настой «Живой пульс». Его ингредиенты укрепляют ци, особенно у тех, кто потерял жизненные силы из-за лихорадочного пота. Я делаю мази с использованием мыльных бобов, одного из пятидесяти самых важных ингредиентов в китайской медицине, с помощью которого, помнится, бабушка успешно боролась с карбункулами и другими кожными проблемами. Я лечу прорвавшиеся и нагноившиеся гнойники так же, как золотушные узлы или опухоли, прижигая на коже конусы из полыни. В моей памяти всплывает случай с женщиной, страдавшей огненной сыпью, зафиксированный в моих записях, – она выздоровела, когда я применила отвар из Четырех ингредиентов и из двух Выдержанных ингредиентов. И я вновь готовлю этот отвар, а затем опробую его на нескольких пациентах – кажется, лечение замедляет появление новых гнойников и уменьшает страдания.

Но куда бы я ни посмотрела, я вижу испуганные лица детей, чувствую страх в их жалобных: «Мама!» Свет жизни быстро тускнеет в глазах взрослых – парализованные ужасом перед болезнью, они слишком быстро сдаются. Младенцы, конечно, не понимают, что с ними происходит, и это радует. Но с каждым часом, с каждым мертвым телом, которое нужно завернуть в саван и перетащить к задним воротам, с каждым угасшим днем мне приходится признать, что я терплю неудачу. И все же я не сдаюсь.

Мне нужно заботиться о десятках больных, но сердцем я постоянно рядом с дочерью. Она то страдает от жестокой лихорадки и пылает, охваченная жаром, то дрожит от холода, словно в саду лютует мороз. Проходя мимо, я всегда проверяю, теплые ли ее маленькие ладошки и ноги, поскольку холод, поселившись в конечностях, неминуемо начнет пробираться дальше, в тело, и мало что можно сделать, чтобы погнать его вспять, не давая добраться до сердца. А тогда смерть уже неминуема.

Однажды, развернув бинты на ногах Айлань, я с ужасом обнаруживаю, что на подошвах ступней появилась сыпь. Лотосовые ножки моей дочери почти полностью сформировались, хотя, конечно, чуть-чуть подрастут, но ее ступни все еще уязвимы. Теперь они должны оставаться на воздухе, чтобы, когда гнойники лопнут, жидкость свободно вытекала, а не засохла под бинтами. Я не знаю, как это отразится на состоянии ног Айлань и не потребуется ли начинать процесс с самого начала. Я пережила оспу, и я врач, поэтому твержу себе, что не должна попусту тревожиться, но все равно с ужасом думаю о том, как болезнь отразится на будущем моей младшей дочери.

Госпожа Чэнь, у которой относительно легкая форма заболевания, так же преданно заботится о сыне и дочери, как я об Айлань. Когда она предлагает мне помощь, я соглашаюсь. Да, мы с наложницей свекра были конкурентками, когда речь шла о том, кто станет старшим сыном и наследником семьи Ян – ее Маньцзы или превосходящий его по статусу и положению мой еще в ту пору не рожденный мальчик, – но это не помешало ей заботиться об Айлань до моего приезда, за что я буду вечно ей благодарна.

Госпожа Чэнь ни разу не обмолвилась, что будет, когда ее увидит господин Ян, если вообще она выздоровеет. Вместо этого она старательно и самоотверженно наносит обезболивающую мазь семилетнему мальчику, обрабатывает гнойники на щеках пятнадцатилетней девочки и смачивает губы малышу, который слишком слаб, чтобы поднять голову. Она помогает мне отмерять ингредиенты и иногда помешивает содержимое котелка, когда завариваются травы.

Будучи Поджарой лошадью, она обладает знанием жизни, которого мне недостает, и это позволяет ей судить о причине разразившейся эпидемии.

– Как мы, женщины, можем не винить в этом бедствии мужчин? – с ноткой горечи спрашивает она однажды вечером, когда мы пьем чай рядом с нашими спящими детьми. – Когда мужчины путешествуют, они останавливаются на переполненных постоялых дворах. Они поглощают еду и пьют чай, приготовленные незнакомцами. Они общаются с другими путешественниками. Они подвержены тифу и холере… – она переводит дыхание, прежде чем перечислить остальные пункты своего списка, – …дифтерии, тифу и оспе! И еще каким‑нибудь ужасным недугам… Они возвращаются домой и привозят эти страшные болезни нам – женам, детям, слугам и наложницам вроде меня, – всем, кто живет во внутренних покоях… Вот скажите мне, разве не люди являются причиной всех бед, которые приходится терпеть миру?

Я оглядываю больных на их ковриках.

– А я виню матерей.

– Матерей?

Я не могу скрыть презрения в голосе, когда говорю:

– Любая мать, которая имела возможность нанять мастера по прививанию и не сделала этого, не выполнила свой долг не только перед своими детьми, но и перед будущими поколениями семьи своего мужа.

После этого наступает долгое молчание. Госпожа Чэнь отставляет чашку и прижимает пальцы ко лбу сына. Я чувствую, как она пытается втянуть его жар в свое тело. Маньцзы, кажется, приходит в себя – его щеки снова наливаются, хотя им никогда не достичь той округлости, с какой родились господин Ян и мой муж, – а вот его сестре становится все хуже, она достигла той стадии, когда только и делает, что спит. Я давала девочке дозы женьшеня, жгучей солодки, корня астрагала и сердцевины корицы в последней попытке переломить ход ее судьбы, но моя надежда угасает. И все же, глядя на госпожу Чэнь, я думаю, как повезло ее детям, что у них есть мама, которая готова заботиться о них в любое время дня и ночи, когда многие другие находятся здесь в одиночестве.

Госпожа Чэнь поворачивается и встречается со мной взглядом.

– Я не помню свою мать и не помню, чтобы видела мастера по прививанию после того, как Зубная госпожа купила меня, но, очевидно, я никогда не подвергалась этой процедуре. И теперь слышу упрек, что не выполнила свой долг матери по отношению к детям?.. – Она делает паузу, чтобы я переварила ее обвинение. – Да и не все здесь верят в эту процедуру. Насколько сильно заболеет ребенок? Умрет он или будет изуродован? Всё может пойти не так…

– Я знаю, но…

– Мне приходилось думать о будущем моих дочерей. Я не знала, как планирует распорядиться их судьбой господин Ян и как поступит госпожа Ко. Я не могла рисковать их внешностью – что, если бы на их лицах или теле осталось хотя бы несколько шрамов, вызванных этой процедурой? В отличие от вас, – добавляет она, – у Четвертой дочери нет дополнительного образования или поколений имперских ученых в роду, что гарантировало бы ей светлое будущее, даже если бы ее щеки слегка побагровели.

Четвертая дочь шевелится на своей подстилке и открывает глаза. Младшие дети не понимают, что с ними происходит, но я подозреваю, она знает, что ее ждет.

– Ваша мать, вероятно, предприняла какие‑то усилия, чтобы сберечь ваше лицо, – говорит мне госпожа Чэнь. – Сможете ли вы что‑нибудь сделать со шрамами моей девочки?

Шрамы – наименьшая из проблем Четвертой дочери, но я предполагаю, что госпожа Чэнь специально сосредотачивает внимание на ней, стремясь развеять страх дочери и придать ей сил. Я стараюсь говорить оптимистично:

– Конечно, это ведь не попытка восстановить девственность с помощью отвара из гранатовой кожуры и квасцов! Я приготовлю мази, которые помогут в процессе заживления.

Спустя несколько часов я не слышу пульс на запястьях Четвертой дочери. Когда умирает младенец, матери больно это переносить, но их связь была мимолетной. Со старшим ребенком, даже если это девочка, дело обстоит иначе. Госпожа Чэнь плачет, пока я заворачиваю тело Четвертой дочери в саван. Затем мы с наложницей тащим трупик к задним воротам усадьбы и укладываем его рядом с такими же безмолвными коконами – отсюда раз в день могильщики забирают покойных – и собираемся вернуться в павильон. Госпожа Чэнь качается, словно тростник на ветру, и я придерживаю ее за локоть и слышу ее тихий голос. Она обращается то ли к себе, то ли ко мне, то ли ко Вселенной:

– По крайней мере, дочку не ждет моя участь.

Сомнения, возникшие после выкидыша Мэйлин, грозят захлестнуть меня и сейчас. Вправе ли я утверждать, что помогаю этим людям? Разве хоть один больной оспой полностью выздоровел под моим присмотром? Может быть, доктор Ван правильно рассудил: лучше держаться подальше, положившись на милость природы, дав событиям идти своим чередом, и защитить свою репутацию, избежав длинного списка смертей рядом со своим именем. Я почти слышу его насмешливые слова: «Вы не настоящий врач. Вы всего лишь женщина!» Я бы хотела быть могучим древним деревом гинкго, пустившим свои мощные корни глубоко в землю и потому способным противостоять любым ветрам. Но чувствую себя саженцем во время тайфуна, отчаянно пытающимся удержаться на песчаной кочке.

В ту ночь ни госпожа Чэнь, ни я не сомкнули глаз, бдительно наблюдая за Маньцзы и Айлань. Состояние обоих детей ухудшилось, и они, похоже, встали на путь Четвертой дочери. Я приложила все свои силы и знания, но не знаю, как остановить их. Только один человек в состоянии мне помочь.

Просить о такой жертве для меня почти невыносимо, но я должна, если хочу, чтобы моя дочь осталась на этой земле. Когда рассветает, воздух кажется тяжелым, как одеяло из гусиного пуха. Я иду к воротам, ведущим в основную часть усадьбы. За ночь заболели еще три человека. Я впускаю их и указываю дорогу к павильону. Затем жду по свою сторону ворот, пока один из охранников приведет госпожу Ко. Вскоре раздаются ее шаги.

Я сообщаю, что эпидемия продолжается, а затем спрашиваю:

– Можете ли вы послать паланкин за моей бабушкой?

Моя просьба шокирует свекровь, поскольку свидетельствует, насколько плачевно обстоят дела в саду, раз я рискую проявить возмутительную непочтительность, приглашая бабушку в рассадник смертельной заразы.

К приезду бабушки Жу, которая прихватила с собой госпожу Чжао, новые пациенты уже размещены в павильоне. Вместо тонких шелковых платьев они одеты в хлопковые туники и юбки, окрашенные в цвет индиго, а головы их повязаны платками из такой же ткани. Бабушка не тратит время на любезности.

– Води меня от пациента к пациенту, – велит она. – Я хочу посмотреть на каждый случай. Сейчас мы будем решать, у кого есть шанс выжить, а кто все равно умрет. Мы не будем тратить время на тех, кого не сумеем спасти.

В течение следующих нескольких дней я буду смиренно наблюдать за бабушкой.

Ее мудрость и сила помогают мне пережить пугающие часы. Никто в павильоне не важен для меня так, как дочь. А для госпожи Чэнь нет никого дороже сына. Благодаря бабушке и госпоже Чжао, их ловким опытным рукам, мы с наложницей господина Яна получили возможность проводить больше времени с детьми, что особенно важно в те предрассветные часы, когда злые духи приходят поглазеть на слабых и матерям приходится крепко держать своих малышей, чтобы их не утащили в Загробный мир.

Проходит две недели. Наступает ночь, когда все кажется тихим и спокойным. Айлань выздоравливает, она крепко спит, мягко дыша через слегка приоткрытый рот. Госпожа Чэнь дремлет рядом с Маньцзы. Их вдохи и выдохи негромкие и неровные, что вызвано истощением у нее и слабостью у мальчика. В начале эпидемии мы пили чай с госпожой Чэнь, а сейчас я сижу с бабушкой и госпожой Чжао. Наложница моего отца выглядит усталой. Бабушка совсем другое дело – ее жизненная сила всегда поражала меня, – однако сейчас и она кажется истощенной. Это испытание тяжело для всех нас, но бабушке‑то уже семьдесят семь лет.

– Расскажи мне о выкидыше Мэйлин. Обо всем, что произошло в столице, – вдруг ни с того ни с сего говорит бабушка. Та печальная история вылетела у меня из головы, как только я сосредоточилась на больных и умирающих. Но теперь пришло время вспомнить и попытаться понять.

– Я жду, – говорит бабушка и ободряюще улыбается мне.

Я сбивчиво рассказываю ей о травах, предназначенных для меня, которые принимала Мэйлин, о потере ребенка и о наказании, выпавшем на ее долю. С каждым словом лицо бабушки становится все мрачнее. В конце я говорю:

– Доктор Ван куда опытнее меня, возможно, я просто чего‑то не поняла в его рецепте…

Бабушка громко фыркает.

– Этот человек подобен мухе, летящей за лошадиным хвостом, а ты воспользовалась знаниями, передаваемыми из поколения в поколение в моей семье. – Она делает паузу. – Что сказать о докторе Ване? Он больше стремится к славе, чем к созданию хорошего лекарства. Таких докторов много, знаешь ли. Они используют экзотические ингредиенты – пух с весенних оленьих рогов или стружку из рога носорога, – чтобы их благодетели чувствовали себя особенными. Впрочем, доктор Ван не притворяется, что некий бессмертный открыл ему секрет удивительного снадобья, которым владеет теперь только он.

– То есть он попросту ошибся?

– Ошибся? Ни один врач не должен ошибаться, когда речь идет об абортивных средствах. Я знаю, в чем тут дело.

Я вопросительно смотрю на бабушку, она спрашивает:

– Помнишь Красную Яшму?

– Конечно. Это одна из трех наложниц дедушки.

– Когда ты была девочкой, я диагностировала у нее призрачную беременность.

Она рассказывает о том случае, и до меня начинает доходить. Призрачная беременность случается у вдов спустя долгое время после смерти мужа, у незамужних девушек-служанок, а также у жен и наложниц, чьи мужья и хозяева работают вдали от дома. Когда бабушка лечила Красную Яшму, дедушка уже несколько месяцев находился в Нанкине, выполняя обязанности в Управлении наказаний.

– Ее ребенок был не от дедушки, – понимающе говорю я.

– Старая лошадь знает дорогу. Но лучше было помочь Красной Яшме и заручиться ее верностью, чем искать ей замену. Я дала ей отвар, который очистил ее тело от ненужного плода и спас семью от позора, а у меня появились лишние глаза и уши, которым я до сих пор доверяю.

– Но это не объясняет поступок доктора Вана, – говорю я. – Я не наложница и не служанка, и доктор Ван знал, что муж подарил мне ребенка еще до моего отъезда в столицу. Может, он все‑таки хотел облегчить течение моей беременности?

– Только непонятно как… – Бабушка протягивает мне чашку, чтобы я наполнила ее. – Мы еще немного отдохнем, потом нанесем последний визит нашим пациентам, а после попытаемся уснуть.

Как и всегда, я подчиняюсь приказам бабушки Жу, понимая, что мне еще предстоит разбираться в действиях доктора Вана. Я навещаю своих больных. Все идут на поправку, кроме сына госпожи Чэнь. Мы с бабушкой приложили все усилия к его спасению, но мальчик уходит. В заботах о сыне госпожа Чэнь растеряла все свое тщеславие. Она похудела, ее лицо стало серым, волосы тусклыми и безжизненными, а в глазах застыла пустота. Я касаюсь ее плеча и тихонько иду дальше.

Вернувшись к бабушке, я обнаруживаю, что она уже облачилась в ночной халат и лежит под легким одеялом рядом с госпожой Чжао. Я слишком устала, чтобы переодеваться, но прополоскала рот чаем, сплюнула его в пруд под террасой и растянулась на циновке. Я смотрю на небо, как каждый вечер с тех пор, как вернулась домой из столицы, надеясь развеять среди легких облаков свои дневные тревоги. Но меня по-прежнему тревожат разговор с бабушкой и ухудшающееся состояние Маньцзы.

– Бабушка. – Я бросаю взгляд в ее сторону. – Оспа – ужасная напасть, но почему это бедствие продолжается, когда его можно предотвратить? – Я делаю паузу, прежде чем задать вопрос, который мучил меня последние недели. – Почему Досточтимая госпожа не наняла мастера по прививанию для моих братьев и меня?

– Это два совершенно разных вопроса. – Бабушка садится, и госпожа Чжао поднимается рядом с ней. Обе с волнением смотрят на меня. – Я могу только догадываться об ответе на первый. Может, матери больных боялись вариоляции. Может, они были невежественными…

– А как же моя мама? Почему она не…

– Когда мастер по прививанию вернулся в Лайчжоу после смерти ваших братьев, – прерывает мой поток слов госпожа Чжао своим тихим голосом, – я проследила, чтобы вашего младшего брата, Ифэна, привили. Старик использовал метод, при котором струп заворачивали в вату и закладывали в нос.

– И он жив и без единого шрама!

Госпожа Чжао смотрит на меня с сочувствием. Бабушка невозмутима. Она веско произносит:

– Твоя мать была из благородной семьи. Она должна была знать. И твой отец тоже.

– Тогда почему она не…

– В мире есть люди, которые верят, что с ними не может случиться ничего плохого. Твоя мать была такой. Она не страдала ни дня в своей жизни, но…

– Но?

– Ты хорошо ее помнишь? – спрашивает бабушка.

– Досточтимая госпожа была прекрасна… – В моей голове возникают образы: прелестное лицо мамы, – когда она учила меня, как стать правильной женой и матерью, по нему словно пробегали легкие облачка, – ее чарующий голос, грация, с которой она двигалась.

– Юньсянь, – говорит бабушка, вклиниваясь в мои воспоминания, – постарайся думать о ней не как дочь, а как врач. Используй диагностические приемы, которым я тебя научила.

Я переношусь в прошлое, но уже в качестве женского врача, а не маленькой девочки. Я вызываю видение Досточтимой госпожи, сидящей на краю супружеского ложа в своей спальне.

– Она всегда была бледна, – вспоминаю я. – Еще до смерти моих братьев на ней постоянно лежала печать меланхолии. Она бинтовала мне ноги. Она научила меня грамоте и каллиграфии. Она слушала, как я читаю предписания для девочек. Но теперь, когда я сама стала матерью, я вижу, насколько она была отстранена. Мыслями она витала где‑то далеко.

– Первый раз это случилось, когда родился твой старший брат, – говорит бабушка.

– И потом повторилось дважды: когда появились на свет твой средний брат и ты сама, – добавляет госпожа Чжао.

– После смерти старших мальчиков твой отец написал нам с дедом, потому что беспокоился за нее, – тихо продолжает бабушка. – Вы жили далеко, в Лайчжоу, поэтому мы могли отправлять письма только с посыльным. – Она поджимает губы, вспоминая то время. – Когда я ищу закономерности в человеческом теле – взаимосвязь между Пятью Органами, Пятью влияниями и тем, как часто женщины испытывают Семь эмоций, я сосредотачиваюсь на самом распространенном из чувств, а это…

– Гнев, – заканчиваю я за нее. – Часто, когда я добираюсь до корня женских недугов, гнев оказывается искрой, топливом и тем, что испепеляет дотла.

– Всё верно, – соглашается бабушка. – Но я считаю самой сильной и разрушительной из Семи эмоций печаль. Даже когда твоя мать только вышла замуж и жила в Особняке Золотого света вместе со мной и дедушкой, она была задумчивой и устремленной внутрь себя. А теперь подумай, что она чувствовала после смерти твоих братьев. Как она могла не винить себя?

Госпожа Чжао касается моей руки.

– Много раз после того, как твой отец засыпал в моей постели, я выходила во двор и заставала твою мать в слезах. Как ты понимаешь, она не хотела, чтобы я ее утешала, особенно после того, как я забеременела. С рождением Ифэна у нее появился сын.

– Но он был ритуальным сыном и ежедневным напоминанием обо всем, что она потеряла, – внезапно понимаю я. Мне остается только горевать: разве она не видела, что у нее все еще есть я? Но, как я прекрасно понимаю теперь, дочь – это совсем другое.

– Досточтимая госпожа знала, что случится, если она без должного внимания будет относиться к своим ногам, – продолжает госпожа Чжао. – По сей день я задаюсь вопросом, специально ли она не ухаживала за ними, чтобы воссоединиться с твоими братьями, или же делала это, наказывая себя за то, что осталась жива.

Нас окутывает тягостное молчание. Наконец бабушка произносит:

– В тебе так много от матери.

С досадой я вспоминаю все те неприятности, которые я доставляла ей на протяжении многих лет, но тут госпожа Чжао говорит нечто такое, что меняет мое понимание бабушкиных слов:

– Ты еще красивее, чем она.

– Вы обе очень добры, – говорю я. – Но я не типичная Змея с безупречной кожей.

Я прикасаюсь кончиками пальцев к одному из шрамов от оспы. Бабушка и госпожа Чжао переглядываются и расцветают улыбками.

– Разве ты не понимаешь, что именно эти следы от небесных цветов делают тебя такой красивой? – спрашивает госпожа Чжао, которую я всегда считала более изысканной, чем Досточтимая госпожа. – Совершенство не бывает прекрасным!

Мы пережили еще несколько смертей, но на том эпидемия закончилась. Члены семьи и другие обитательницы внутренних покоев возвращаются в основную часть комплекса. В то утро, когда Айлань предстоит покинуть сад, я заматываю ее ноги в чистые бинты. На подошвах у девочки заметные шрамы, но, когда она достигнет совершеннолетия, их не увидит никто, кроме нее самой и, возможно, служанки. Будущий муж будет держать в руках ее вышитые туфельки и никогда не узнает об уродстве, которое скрывается под бинтами.

Мы с дочкой идем по зигзагообразному мосту и по дорожкам к воротам во Двор шепчущих ив, я поддерживаю Айлань. Вчера я сообщила стражникам, что моя дочь отправляется домой. Все время, пока бушевала болезнь, я оставалась в саду, чтобы не допустить распространения инфекции. На этот раз я стою у ворот в надежде, что увижу Юэлань и Чуньлань, ожидающих сестру.

Девочки пришли. И мой муж тоже. Он облачен в черный чиновничий халат и выглядит здоровым. Рядом стоит Маковка. Она поднимает Ляня, чтобы я могла его рассмотреть. Мальчик очень вырос, пока я лечила больных. Надеюсь, он вспомнит меня, когда я снова смогу взять его на руки. Маожэнь сообщает, что он официально принял имя, которое я дала нашему сыну. Я признательна мужу – это знак любви и уважения ко мне.

– Еще несколько дней, – говорю я.

– Я жду твоего возвращения всем сердцем, – отвечает Маожэнь.

Охранники закрывают ворота на засов, и я задаюсь вопросами, знает ли муж о Розовой Льдинке и смерти их новорожденного сына и что он имел в виду, говоря «всем сердцем».

Я уже подхожу к павильону, когда тишину пронзает истошный крик, отражающийся от стен. Я спешу на террасу и обнаруживаю там госпожу Чэнь, распростершуюся на теле Маньцзы. Она страдала, когда умерла ее дочь, но сейчас? Полное опустошение… Она смотрит в небо, губы ее слабо шевелятся. Я улавливаю странную фразу, и она будоражит мой разум.

– Я всегда уверяла его, что наш сын станет хозяином Благоуханной услады, но теперь этому не бывать…

Она начинает рыдать так, как может рыдать только мать, потерявшая сына. Я знаю, что должна утешить ее, но меня отвлекают ее слова, они словно повернули ключ в моем сознании и открыли дверь.

Маньцзы никогда не был похож на господина Яна. Если бы мне не удалось забеременеть сыном и выносить его, Маньцзы в конце концов стал бы новым хозяином усадьбы, а значит, власть обрела бы и его мать. Целомудренная тетушка хотела что‑то сказать мне после рождения Маньцзы, но умерла раньше, чем мы с ней поговорили… Мне потребовалось много лет, чтобы собрать все кусочки головоломки воедино. Теперь я понимаю, что отцом Маньцзы мог быть только один человек. И этот человек действовал обдуманно, согласно хорошо продуманному плану, с того дня, как появился на свет его сын, а значит… Смерть Целомудренной тетушки не была случайностью!

Смывание грехов

Болезнь небесных цветов полностью покинула Благоуханную усладу. Те, кого она поразила перед уходом и кто сумел выжить, возвращаются в свои покои или, если речь идет о наложницах и служанках, к своим хозяевам, а я – в свою спальню. Я полна решимости навестить Мэйлин, ведь подозрения, возникшие после слов госпожи Чэнь, напрямую касаются моей подруги и трав, предназначенных для меня, но прежде чем что‑то предпринимать, мне нужно полностью восстановить отношения в моей маленькой части семьи Ян.

Мне хочется многое обсудить с мужем, но, хотя я дома, он не приходит в мою спальню. Я обижена и сердита, а засыпая, понимаю, что смертельно устала. На следующее утро Маковка, наливая мне чай, пересказывает последние новости: господин Ян собирается выставить из Благоуханной услады госпожу Чэнь и ее единственного выжившего ребенка, Пятую дочь. Я одеваюсь и бросаюсь на поиски мужа. Он в библиотеке.

– Это правда, что твой отец выгоняет наложницу и ее дочь? – спрашиваю я. Возможно, это не совсем правильно, ведь мы с Маожэнем не оставались наедине с тех пор, как я уехала в Пекин семь месяцев назад. За то время, что мы были вместе, произошло так много событий, включая рождение нашего сына, но я все еще не дала ему возможность выразить свою радость или поблагодарить меня за то, что я сделала все возможное и невозможное время вспышки оспы.

– С каких пор голубки начали кудахтать? – ворчит он, прищуриваясь с неодобрением.

Я делаю вдох и напоминаю себе, что прежде всего я жена.

– Простите, – говорю я, склонив голову. – Мои слова прозвучали резко.

Маожэнь встает и подходит ко мне. Он протягивает руку и убирает прядь волос с моей щеки.

– Ты выглядишь усталой.

– Так и есть. – Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. – Маожэнь, почему твой отец выгоняет госпожу Чэнь?

– Она больше не красавица, – заявляет Маожэнь.

Да, это правда, но я не могу этого так оставить.

– Не позволяй своему отцу выгнать ее. Она помогала мне во время болезни. Она была мужественной, когда…

– Наложница больше тут не живет, – говорит мой муж, отворачиваясь. – Она заберет свою дочь с собой…

– Это ее единственный выживший ребенок, – подчеркиваю я. – Между прочим, Пятая дочь – твоя сводная сестра.

Я вижу, как он пробует эту идею на вкус и находит ее горькой.

– Без сына и своей красоты госпожа Чэнь не представляет ценности для отца.

– Пятой дочери всего десять лет, – не унимаюсь я.

– Я ничего не могу сделать. Это решение моего отца.

Я киваю и оставляю Маожэня за его книгами, а потом, понимая, что у меня мало времени, иду прямо к парадным воротам, где нахожу госпожу Чэнь и ее дочь.

– Я не знаю, что с нами будет дальше, – шепчет наложница.

У меня нет слов, чтобы успокоить ее. Чем станет заниматься эта несчастная женщина? Безмерно грустно смотреть, как она уходит, унося с собой одежду, шрамы на лице и своего ребенка.

Через несколько дней муж внезапно уезжает в Нанкин. Хотя он, забирая Айлань из сада, говорил ласковые слова, мол, ждет моего возвращения всем сердцем, он так и не навестил меня перед отъездом. Я говорю себе, что мой муж должен радоваться из-за рождения Ляня, но, вероятно, его расстраивает, что я привезла так мало императорских даров или что не сумела уберечь Розовую Льдинку и их сына от смерти? А может, мы с Маожэнем просто провели слишком много времени в разлуке…

Жизнь в Благоуханной усладе претерпела изменения, и мы все приспосабливаемся к переменам после эпидемии небесных цветов. Я часами сижу с матерями, потерявшими детей. Не существует лекарства, способного облегчить их страдания, но я могу плакать вместе с ними. Я навещаю бывших пациентов, слежу за тем, чтобы они хорошо питались, и даю им отвары для восстановления сил. И конечно, я дорожу каждым мгновением, проведенным с дочерями и сыном, которому уже исполнилось три месяца.

Спустя две недели после отъезда мужа я вновь ощутила связь с детьми и решила, что пришло время навестить Мэйлин. Я переступаю порог особняка и сажусь в паланкин. С момента нашего возвращения в Уси прошло восемь недель, и я не знаю, что меня ждет за воротами ее нового дома. Мэйлин и ее мать прививались от оспы, но я не знаю, приглашали ли мастера по прививанию к мужу и к покупателям. Надеюсь, они не пострадали.

Носильщики ставят паланкин на землю, слуга открывает ворота, и я вхожу в маленький дворик, который напоминает дом, где я жила с отцом и Досточтимой госпожой. Мэйлин появляется в дверном проеме и окликает меня, задыхаясь от волнения.

– Юньсянь!

Мы крепко обнимаемся. Я не хочу отпускать ее, и она не отпускает меня.

– У нас все хорошо. Я так рада, что ты жива! – бормочет она. – Я боялась за тебя и твоих детей. Скажи мне, Лянь здоров?

Все, что я могу сделать, – кивнуть, уткнувшись ей в шею. Подруга берет меня за плечи и слегка отстраняется, изучая мое лицо. Она видит горе, оставившее на нем свою печать. А я вижу не страдалицу на пороге смерти, молодую женщину, такую же прекрасную, как в день нашей первой встречи.

Мэйлин отпускает меня и задает вежливые вопросы:

– Ты поела? Хочешь чаю?

Мы сидим за столом у открытого окна, выходящего во внутренний двор. До нас долетают звуки города, напоминающие о том, что жизнь продолжается. Мы обмениваемся любезностями. Я делаю ей комплимент по поводу ее красивого дома и осторожно расспрашиваю о ранах, которые, по ее словам, уже зажили. По прошествии положенного времени я говорю:

– Я пришла не просто так.

Я рассказываю ей, что сказала госпожа Чэнь, когда умер ее сын: «Я всегда уверяла его, что наш сын станет хозяином Благоуханной услады, но теперь этому не бывать…» Мэйлин смотрит на меня безучастным взглядом, и я понимаю, что слишком быстро перешла к делу.

– Позволь мне начать сначала. Мы знаем, что доктор Ван дал Маковке травы, которые должны были навредить моему ребенку, но мы не смогли выяснить почему.

Мэйлин несколько раз моргает, все еще не понимая, к чему я веду. Меня посещает мысль, что, возможно, подруга постаралась забыть о случившемся.

– Да, я помню, – говорит она наконец, – но какое отношение это имеет к сказанному госпожой Чэнь?

Я наклоняюсь вперед.

– Как ты думаешь, кого она имела в виду, произнося «я всегда ему говорила»?

– Господина Яна, твоего свекра, отца ребенка, – отвечает Мэйлин.

– Но это лишено смысла. Ей никогда не пришлось бы говорить такое господину Яну, тем более несколько раз, потому что у него просто не возник бы вопрос, кто станет хозяином Благоуханной услады после его смерти. Его наследник – мой муж. Если же с Маожэнем что‑то случится, а сына у нас, предположим, нет, то хозяином стал бы Маньцзы.

– Маньцзы, – эхом повторяет она.

– Мой свекор все это отлично знал.

Я делаю паузу, наблюдая, как подруга обдумывает мои слова.

– Тогда я спросила себя: с кем госпожа Чэнь могла это обсуждать?

Снова пауза. Мэйлин ждет.

– И я задумалась, а точно ли Маньцзы сын свекра?

Мэйлин подперла подбородок рукой.

– У тебя есть доказательства?

– Маньцзы не был похож ни на кого по мужской линии Янов. Ни на отца, ни на моего мужа, ни на Второго дядюшку.

– Это не доказательство. Можно утверждать, что он пошел в отца госпожи Чэнь или ее братьев. А доказать обратное невозможно.

– Логично. Но, может, стоит подумать о том, кому было выгодно, чтобы не родился мой сын? Если бы я не родила мальчика, Маньцзы точно мог претендовать на наследство. Ингредиенты отвара, который ты принимала вместо меня, свидетельствуют, что кто‑то намеревался убить моего ребенка, обеспечив Маньцзы место наследника.

– Рецепт дал доктор Ван… – Глаза Мэйлин расширились. – Ты думаешь, доктор Ван и госпожа Чэнь…

– Он диагностировал нам обеим беременность. Я понимаю, это было давно и меня в основном волновало собственное состояние, но, по моим воспоминаниям, они говорили как знакомые. Госпожа Чэнь еще сказала тогда, что это он помог ей забеременеть.

– Это может означать что угодно. Дал ей какие‑то травы…

– Не стану спорить, но есть еще кое-что, и я подозреваю, что все взаимосвязано.

Я колеблюсь и нервничаю, собираясь озвучить то, во что уже успела поверить. Наконец делаю глубокий вдох и позволяю словам вырваться наружу:

– В ту ночь, когда госпожа Чэнь родила, ко мне пришла Целомудренная тетушка. Я видела, что она была расстроена, но не сказала, в чем дело.

– И?

– Еще тогда мне казалось, что она что‑то видела или слышала во время родов. И мысль, что тетушку заставили навеки умолкнуть, чтобы она не рассказала об этом ни мне, ни кому бы то ни было, посещала меня.

Мэйлин смотрит на меня с сомнением.

– Ее смерть признана несчастным случаем.

– А если это не так?

Прежде чем подруга успевает задать очередной вопрос, я отвечаю:

– Нет, у меня нет доказательств, что ее убили. Но явно произошло нечто, встревожившее Целомудренную тетушку настолько, что она не рискнула мне довериться. Именно потому она решилась выйти во двор ночью в одиночестве, чего обычно не делала. Возможно, отправилась на встречу с кем‑то…

Я делаю паузу, опасаясь, что говорю слишком быстро и невнятно.

– Но ведь есть еще один свидетель рождения Маньцзы.

Мэйлин медленно кивает, когда к ней приходит понимание.

– Моя мама принимала ребенка госпожи Чэнь. – Она встает. – Подожди здесь. Я позову ее.

Через несколько минут Мэйлин приводит мать. Не знаю, что сказала ей Мэйлин, но повитуха смотрит на меня настороженно. Я скольжу по ней взглядом. После стольких лет повитуха Ши наконец‑то состарилась. Она округлилась, а в ее волосах появились седые нити. Мне приходится долго уговаривать и уламывать мать Мэйлин, но в конце концов повитуха Ши соглашается вспомнить о тех родах. Когда она завершает рассказ, мы несколько минут сидим в тишине.

Наконец Мэйлин переводит дыхание.

– Если все это правда…

– Так и есть, – говорит повитуха Ши.

– Тогда почему доктор Ван не попытался прервать вторую и третью беременность Юньсянь?

– Дочка, ты же повитуха. И знаешь ответ. Многие дети не доживают до семи лет. Зачем что‑то планировать, пока Маньцзы не достигнет этого возраста? А еще лучше, пока ему не исполнится восемь?

– К тому времени, – перебиваю я, – у меня было три дочери. Они не представляли никакой угрозы. И кто знает? Возможно, это было лишь семечко, а идея вызревала годами. Предположим, доктор Ван решил, что судьба вмешается и подарит мне сына, когда я забеременею в четвертый раз. В итоге жертвой стала ты.

Мэйлин борется с нахлынувшими на нее эмоциями, что отражается на ее прекрасном лице. Наконец она спрашивает дрожащим голосом:

– Что нам делать?

– Если мы что‑то предпримем, – отвечаю я, – последствия неминуемо коснутся семьи моего мужа. И вас двоих.

– Я боюсь, – признается подруга, – но разве можно оставить все как есть?

Мы с повитухой Ши молчим, а Мэйлин решительно встает, пересекает комнату, роется на своих полках и возвращается с бумагой, камнем для растирания туши и фаянсовым кувшином, наполненным кистями для каллиграфии. Все это она раскладывает передо мной.

– Тебе нужно написать отцу.

Я колеблюсь. Мы с Маожэнем женаты уже пятнадцать лет. Написав это письмо, я предам его.

– А вдруг я ошибаюсь? Может, сначала следует посоветоваться с Маожэнем?

– А если ты права? – спрашивает Мэйлин. – Позволит ли он отправить письмо? Захочет ли, чтобы правда вышла наружу?

Я беспомощно пожимаю плечами, Мэйлин вглядывается мне в лицо, ища ответы. Затем она выбирает кисть с тонким кончиком и протягивает ее мне. И я решаюсь: беру кисть, обмакиваю ее в тушь и начинаю писать отцу письмо, в котором излагаю свои подозрения относительно выкидыша Мэйлин и смерти Целомудренной тетушки, а в конце прошу его приехать в Уси. Затем повитуха Ши, Мэйлин и я несколько часов составляем список возможных свидетелей и вопросов, которые придется им задать, если отец решит ответить на мое обращение и потребует разъяснений.

Три недели спустя звуки барабанов и гонгов оповещают нас о приближении процессии, в которой прибыл мой отец, и о том, что все обязаны освободить дорогу. Муж, свекор и Второй дядюшка ждут, спрятав руки в рукава халатов. Мы с госпожой Ко стоим позади. Я нервничаю. Последний раз я видела отца двадцать два года назад, когда мне было восемь лет, а он приехал к бабушке и дедушке с новой женой.

Появляется процессия, возглавляемая колонной знаменосцев, глашатаев и музыкантов. Мой отец едет на коне, грива которого так тщательно расчесана, что блестит. С седла и уздечки свисают оплетки и кисточки. Прямая осанка и чиновничья шапка отца добавляют ему роста и придают властный вид.

Позади него едут несколько человек – тоже верхом, – как я понимаю, это чиновники и письмоводители, которые будут помогать отцу в ближайшие часы. Для любой семьи было бы честью принять гостя столь высокого ранга, но цель визита вызывает смятение умов и смущение: повторное расследование смерти Целомудренной тетушки и расследование в отношении семейного врача и последствий его действий.

Отец спешивается, и один из конюхов берет поводья. Маожэнь, мой свекор и Второй дядюшка склоняются в почтительном поклоне, как и положено в присутствии судьи из Управления наказаний.

Я уже готова упасть ниц, когда отец делает шаг вперед и берет меня за локти.

– Дочка, я бы узнал тебя где угодно. Ты так похожа на мать!

Я прикладываю руку к сердцу, чтобы навсегда запечатать вспыхнувшие во мне чувства.

Отец обращается к мужчинам:

– Господин Ян, я сделаю все возможное, чтобы провести расследование, не поднимая излишнего шума. Маожэнь, рад тебя видеть.

– Боюсь, судья Тань, вы поймете, что зря потратили время, – перебивает его господин Ян. – Я знаю доктора Вана уже много лет. Он служил нашей семье верой и правдой, и видеть, как его несправедливо обвиняют…

– Несомненно, это сложная ситуация, – сочувственно говорит отец. – Ни одна семья не хочет повторного расследования. Будьте уверены, я буду выполнять свои обязанности в соответствии с высшими идеалами Великого кодекса Мин.

Господин Ян не успокаивается, но, когда он открывает рот, намереваясь снова возразить, Второй дядюшка быстро кладет руку на плечо старшего брата, давая понять, что в этой битве не победить.

Вокруг суета: слуги предлагают чашки с чаем сопровождающим отца чиновникам, конюхи уводят лошадей. Господину Яну наконец удается взять свои эмоции под контроль.

– В сложившихся обстоятельствах, – наконец цедит он, – для меня большая честь, что председательствует столь честный чиновник. Все в сборе.

– Тогда мы начнем немедленно, – говорит отец.

Услышав это, госпожа Ко быстро выходит вперед.

– Позвольте сначала проводить вас в комнату, где вы сможете освежиться после дальней дороги, – предлагает она, и отец кивает в знак согласия.

Несмотря на то что отец, казалось, торопился начать работу, проходит почти час, прежде чем госпожа Ко выводит его к той же галерее, где проходило первое дознание по делу Целомудренной тетушки. Свекровь глубоко и с почтением кланяется. Мой отец – сановник и почетный гость, но я никогда прежде не видела, чтобы она вела себя так скромно. Я еще больше удивляюсь, когда он кладет руку ей на плечо, наклоняется и шепчет несколько слов. Она сжимает губы, кивает и отступает.

Отец занимает место за столом, вокруг рассаживаются письмоводители, каждый из которых держит перед собой бумагу, кисти и камень для растирания туши. На столе лежит поднятое из могилы тело Целомудренной тетушки, покрытое муслином. На пюпитре висит схема, изображающая контуры тела. Рядом – небольшой столик, на одном конце которого лежат инструменты, необходимые для дознания, а на другом стоит ваза с кистями и лежат чернила.

Доктор Ван сидит на одном из двух стульев, поставленных прямо у стола лицом к собравшимся. Он выглядит как и всегда: красив, прекрасно одет и доволен собой. Хотя, по обычаю и закону, на церемонии может присутствовать вся семья умершего, чуть поодаль расставили всего тридцать стульев. Мой тесть, Второй дядюшка и Маожэнь сидят в первом ряду в тех же позах, что и на первом дознании. Большинство остальных мест заняты мужчинами Ян, но присутствуют и несколько женщин, включая госпожу Ко и госпожу Чэнь, которую вызвали как свидетельницу. Ее лицо скрыто марлевой вуалью, чтобы никто не видел немногочисленные шрамы. Рядом с ней сидят другие женщины, не входящие в круг нашей семьи: Мэйлин, ее мать и Маковка. Мы с Мэйлин едва заметно киваем друг другу.

Мой отец начинает с предварительных записей, отмечая день, месяц и год правления императора Хунчжи. Письмоводители не поднимают головы, записывая каждое произнесенное слово, чтобы оформить официальный протокол. Затем отец объявляет, что при рассмотрении доказательств судебной экспертизы будет следовать правилам и указаниям, изложенным в книге «Смывание грехов», цитируя: «Если будет допущена хотя бы одна крошечная ошибка, последствия могут растянуться на десять тысяч ли». Он делает паузу, давая нам возможность обдумать эти слова, произнесенные много лет назад магистратом Фу.

– Это необычная ситуация, поскольку перед нами обвинения в двух преступлениях, – продолжает отец. – Первое – четырнадцатилетней давности, когда умерла Ян Фэнши, женщина, известная в семье как Целомудренная тетушка. Второе обвинение касается преднамеренного использования абортивных средств, в результате чего погиб нерожденный ребенок и едва не умерла его мать. Целью этого второго преступления, судя по всему, была моя собственная дочь. Я буду придерживаться самых высоких принципов честности и объективности, выполняя свои обязанности судьи, но, чтобы обеспечить беспристрастность и ваше доверие, я попросил дознавателя Суня, не знакомого с жертвами, свидетелями или обвиняемыми, поскольку он не из этих мест, изучить доказательства. Если кто‑то возражает против этого, сейчас самое время высказаться.

Взгляд отца медленно обводит собравшихся. Если бы это был магистрат Фу, то, возможно, и нашлись бы доводы против, но никто не позволяет подобного в отношении судьи префектуры.

– Мы рассмотрим факты в хронологическом порядке, – продолжает он, – начнем с повторного дознания, потом перейдем ко второму обвинению, а затем рассмотрим, как связаны эти два преступления – если мы действительно сочтем, что произошедшее было противозаконным по своей природе, а не просто порождено случайностью или некомпетентностью, – и какой умысел за ними стоит. Обвиняемый – лечащий врач семьи Ян, доктор Ван.

Хотя новость о том, что доктор Ван станет объектом расследования, породила в Благоуханной усладе множество сплетен, обвинения, произнесенные вслух в официальной обстановке, возводит вокруг сидящих рядом со мной стену неверия. Доктор Ван, в свою очередь, поднимает подбородок, растягивает губы в легкой улыбке и еле заметно покачивает головой, мол, это его не касается и не должно волновать остальных.

Мой отец жестом указывает на дознавателя:

– Можете начинать.

– Я начну с процедуры «Рассеивание злобы», – объясняет дознаватель Сунь. – Мой помощник раздаст вам жвачку, сделанную из смолы амбрового дерева, или, если хотите, он даст вам пососать кусочек засахаренного имбиря. Это поможет изгнать запах смерти. У него также есть бутылочка с маслом из семян конопли. Возможно, вы захотите намазать им нос. Запах разложения не исчезнет полностью, но станет слабее.

Он поворачивается к отцу.

– Когда могильщики вскрыли гроб Ян Фэнши, мы обнаружили, что самые дурные жидкости испарились, но в интересах семьи я протер тело вином и уксусом.

С этими словами дознаватель сдергивает муслиновую простыню, чтобы показать то, что осталось от Целомудренной тетушки. Члены семьи издают слабые восклицания, видя, как сильно разложилась та, кого они знали. Плоть выглядит увядшей и мешковатой. Губы старушки разъехались, обнажив торчащие зубы. Нос и глаза исчезли, оставив три зияющие дыры. Кожа, некогда покрывавшая голени Целомудренной тетушки, полностью исчезла, обнажив гладкие белые кости.

Воспоминания о первоначальном дознании возвращаются, когда господин Сунь рассказывает о результатах, похожих на те, что были изложены повитухой Ши четырнадцать лет назад, а его помощник макает кисть в красные чернила и отмечает красные точки на схеме тела тетушки. Вода, первоначально обнаруженная в животе умершей, которая указывала на утопление как на первоначальную причину смерти, все еще заметна по тому, как медленно разлагается эта область. Дознаватель также изучает предыдущие задокументированные свидетельства, хотя некоторые из них, но не все, стерты временем.

– Здесь мы видим засохшую грязь, – сообщает дознаватель Сунь, указывая тонкой бамбуковой палочкой на разинутый рот Целомудренной тетушки. Он переводит палочку на одну из ее рук. – Ногти продолжают расти в могиле, они удлиняются, становясь похожими на звериные когти. Но вы можете отчетливо различить засохшую грязь не только под ногтями, но и на остатках ладоней. – Продвигаясь дальше, кончик палочки касается места чуть выше верхних зубов. – Засохшая грязь залепляет полость, где когда‑то был ее нос.

Отец откашливается и зачитывает:

– В ходе первого дознания было установлено, что Ян Фэнши случайно упала, ударилась головой и утонула в пруду. Однако вещественные доказательства не полностью подтверждают эту теорию. Да, в ее животе была обнаружена вода. И да, пруд достаточно мелкий, чтобы большинство людей, даже детей, могли выбраться из него. Но если бы она потеряла сознание, у нее не было бы возможности бороться за свою жизнь. Однако на руках и под ногтями у нее обнаружена грязь. Даже если бы умершая несколько дней, а не часов лежала на поверхности пруда, грязь не успела бы так глубоко проникнуть в ее нос и ротовую полость.

Я смотрю на мужа, который наклонил голову и о чем‑то негромко переговаривается со своим отцом. Госпожа Ко и некоторые другие дамы из внутренних покоев трут глаза. Доктор Ван уставился на свои руки, которые лежат на коленях ладонями вверх. Невозможно угадать, что он сейчас чувствует.

– Есть еще кое-что, что следует рассмотреть, – говорит дознаватель Сунь. – Я почтительно прошу судью Таня присоединиться ко мне.

Отец поднимается и устремляется к столу.

– Мне нужна помощь, – говорит дознаватель. – Необходимо перевернуть тело.

Как только останки Целомудренной тетушки оказываются лицом вниз, помощник возвращается к плану-схеме.

– На первом дознании повитуха Ши сообщила, что госпожа Ян ударилась левой стороной головы. – Дознаватель снова использует палочку, чтобы указать на труп тетушки. – Если это так, то почему на затылке у нее вмятина?

Отец почесывает бороду, размышляя над проблемой, а потом спрашивает:

– Если она упала и ударилась затылком, то почему ее нашли в пруду лицом вниз? И, с административной точки зрения, с чего вдруг в официальном протоколе фигурирует подобное расхождение? – Мужчины Ян принимаются обсуждать эту тему. Отец поднимает руку, призывая к тишине. – Ответ на второй вопрос должен быть получен от первоначальных дознавателя и магистрата. Я бы также поинтересовался, знакомы ли они с обвиняемым и посулил ли он им финансовую или иную выгоду. Как вы все знаете, подлог в ходе официального расследования влечет за собой суровое наказание, но это подождет до другого раза. Что же касается первого вопроса, то я хочу напомнить всем, что мы собираемся на месте смерти только для того, чтобы собрать улики. Я прошу господина Яна и его сына следовать за мной. Остальные остаются на своих местах.

Мои свекор, муж и отец медленно идут по дорожке и исчезают за азалиями, которые за последние годы стали еще выше.

Я опускаю глаза и навостряю уши, надеясь уловить обрывки разговора со стороны пруда, но ничего не слышу, кроме всплесков. Мы все ждем. Наконец трое мужчин возвращаются по тропинке. Они несут камни разного размера, некоторые из них мокрые. Сапоги Маожэня и нижняя часть его халата тоже промокли. Мужчины кладут камни на стол и возвращаются на свои места.

Отец говорит:

– Камень не меняется за пару десятилетий. – Он жестом обращается к дознавателю. – Пожалуйста, попробуйте сопоставить эти образцы с вмятиной в черепе Ян Фэнши.

Несколько женщин прикрывают глаза. Один юноша, который казался мне ребенком из-за его трепетного характера и который сейчас углубленно готовится к императорским экзаменам, падает в обморок, и его уносят. Мои муж и свекор побелели, словно саван.

Через несколько минут судмедэксперт Сунь берет в руки камень, все еще блестящий от воды.

– Этот камень расколол череп госпожи Ян. Он точно соответствует выемке. Женщина умерла не сразу, ее держали в пруду лицом вниз. Она, должно быть, очень сильно сопротивлялась, как мы видим по следам грязи.

Я смотрю на доктора Вана, чтобы узнать, как он отреагирует на эту новость, но он остается неподвижным, будто не слышал ни слова. Он смотрит куда‑то над моей головой; вдруг я понимаю: там сидят госпожа Чэнь и Маковка.

Мэйлин и ее мать ждут, когда их вызовут в качестве свидетелей. Отец усаживается на свое место и обращается к доктору:

– Пожалуйста, встаньте и повернитесь лицом к столу с телом.

Доктор Ван повинуется.

– Говорят, что, если подозреваемого допрашивать перед трупом и родственниками жертвы, он или она будут более склонны к признанию. Не хотите ли вы сделать его сейчас?

Доктор Ван презрительно фыркает.

– Не хочу! Я не сделал ничего предосудительного.

Мой отец спокойно кладет руку на стол и вновь обращает внимание на собравшихся.

– Мы услышали об уликах, найденных на теле госпожа Ян. Они указывают на то, что это убийство. К мотиву или мотивам я вернусь позже, а сейчас давайте перейдем ко второму обвинению, поскольку, как я полагаю, мы обнаружим, что причина обоих преступлений исходит из одного источника. Доктор Ван, оставайтесь на месте. Ши Мэйлин, подойдите, пожалуйста.

Мэйлин идет по центральному проходу и садится на второй стул возле маленького стола. Мой отец задает ей всего пять вопросов.

– Что стало причиной вашего выкидыша в Пекине?

– Я принимала средство, которое, как я думала, поможет мне благополучно выносить ребенка.

– У вас осталось это средство?

Мэйлин показывает, что осталось от трав и других ингредиентов, которые входили в состав препарата, который она принимала.

– Можете ли вы описать лечебные свойства каждого из них? – спрашивает отец.

– Я не врач, – отвечает она. – Однако знаю, как каждый ингредиент влияет на беременную женщину.

Мой отец разрешает Мэйлин перечислить их, что она и делает, а затем спрашивает:

– Как у вас оказались эти травы?

– Я взяла их у служанки.

– Для кого они предназначались изначально?

– Для Тань Юньсянь, невестки господина Яна.

Повисает тишина. Затем отец вызывает Маковку. Та садится на стул, который только что освободила Мэйлин.

– Кто дал вам травы, от которых у Молодой повитухи случился выкидыш? – спрашивает он.

Служанка захлебывается слезами так, что едва может говорить.

– Д-д-доктор Ван.

Раздаются удивленные возгласы. Лицо доктора Вана остается безмятежным.

– Я делала только то, что мне велел доктор! – Маковка всхлипывает. – Я бы никогда не обидела маленькую госпожу!

Отец отпускает Маковку, и она возвращается на свое место, закрыв лицо руками.

– Доктор Ван, не хотите ли вы сказать что‑нибудь в опровержение того, что только что сообщили нам повитуха и служанка?

– Я разочарован тем, что человек вашего положения может прислушиваться к пустой болтовне женщин, особенно тех, кто входит в число «шести бабок», оскверняющих правила достойного поведения, установленные Конфуцием, – отвечает он.

Возможно, доктор Ван считает, что, изображая презрение, он убедит всех в своей невиновности, но семья Ян теперь настроена против него, и мой отец, похоже, тоже не собирается успокаиваться.

– Значит, пока что вы не будете признаваться, – говорит он. – Неважно. Пожалуйста, оставайтесь на месте, чтобы мы могли увидеть вашу реакцию на следующего свидетеля. Повитуха Ши, идите.

Как только мать Мэйлин занимает место, отец принимается расспрашивать ее о том, как она научилась своему ремеслу и как долго практикует. Затем он начинает допрос на основании того, в чем повитуха Ши призналась нам с Мэйлин.

– Когда вы в последний раз приходили в Благоуханную усладу до кончины Ян Фэнши?

– В день, когда родился сын госпожи Чэнь, – отвечает она.

– Правильно ли я понимаю, что присутствие врача на таких мероприятиях не всегда обязательно?

– Вы правы. Роды сопряжены с кровью. Врачи обычно держатся в стороне, если нет осложнений.

– Были ли в данном случае осложнения?

– Никаких, – отвечает повитуха Ши.

– Но при этом присутствовал врач.

– Да, там был доктор Ван.

– Пожалуйста, расскажите нам, что произошло.

– Многие женщины кричат во время родов. Часто они жалуются на своих мужей или хозяев. Дескать, больше никогда не пущу его в свою постель, и все в таком духе. – Повитуха улыбается. – Конечно, мы давно бы вымерли, если бы они выполняли свое обещание.

Никто не смеется.

– Что кричала наложница? – спрашивает отец.

– Она кричала врачу, что, если ее тело покинет сын, она больше никогда не раздвинет перед ним ноги.

– Нет!

Крик разлетается по двору. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на источник звука, и вижу, как резко, словно получившая свободу сжатая пружина, вскакивает госпожа Чэнь. Вуаль, закрывающая ее лицо, приподнимается, а затем плавно опускается, будто ею играет ветерок. Я принимаю прежнее положение и успеваю заметить, как доктор Ван вздрагивает, а затем быстро берет себя в руки.

– Сядьте, госпожа Чэнь, – приказывает отец, – и помолчите.

Он возвращается к повитухе Ши.

– Вы предполагаете, что господин Ян не был отцом сына своей наложницы?

– Совершенно верно.

– Кто еще это знал?

Повитуха Ши выдвинула вперед челюсть и выпрямила спину. Ее голос звучит твердо:

– Женщина, которую я знала как Целомудренную тетушку, присутствовала при родах госпожи Чэнь. Она все слышала. Позже мы вдвоем обсуждали, что нам делать. Этот ребенок, которого назвали Маньцзы, мог претендовать на роль главы дома, если молодой хозяин умрет или останется без наследника.

Морщины на лбу моего отца углубляются, пока он обдумывает сказанное. Интересно, смотрят ли члены семьи Ян на доктора Вана и видят то же, что и я: резные скулы, широкие плечи и увесистая челюсть, которые унаследовал Маньцзы. Отец задает свой следующий вопрос так тихо, что я едва его слышу:

– И вы хранили секрет все эти годы?

– А какой у меня был выбор? – спрашивает повитуха Ши. – Вскоре после родов госпожи Чэнь я принимала роды у трех других женщин, и все закончились плачевно. – Она вздыхает. – Такое случается, но доктор Ван так много рассказывал об этом, что меня перестали приглашать в богатые семьи. Все, что я могла бы сказать в свою защиту, было бы воспринято как…

– Но это не единственный мотив умолчания? – перебивает повитуху Ши мой отец.

Я сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, опасаясь, что мать Мэйлин утратит мужество.

– Каждая мать делает все, что в ее силах, чтобы обеспечить ребенку будущее – особенно девочке, оставшейся без отца, – наконец произносит повитуха. – Доктор Ван пообещал мне, что, если я ни словом не обмолвлюсь об их с госпожой Чэнь тайне, он защитит мою дочь. «Я могу погубить ее, как погубил вас, – сказал он. – А могу помочь». Я согласилась на его условия. Мы заключили сделку.

Отец велит повитухе Ши вернуться на место и шуршит бумагами, словно проверяя, не забыл ли чего‑нибудь. Если он последует рекомендациям из моего письма, ему предстоит опросить трех свидетелей: госпожу Чэнь, госпожу Ко и меня. И каждая из нас вольно или невольно должна будет поделиться важными сведениями. Но отец не вызывает никого из нас, что меня очень расстраивает, а принимается убеждать доктора Вана признаться в преступлениях либо предложить иные объяснения – неосторожность, случайная ошибка, недостаток знаний – обнародованным фактам. На это уходит целый час. Доктор Ван смеется, когда его спрашивают, почему он не попытался убить Маожэня, а не моего еще не рожденного сына.

– Я уже говорил вам, что я не убийца.

Отец отмахивается от этого ответа, как от дурного запаха. Затем он говорит:

– Это слишком легкий путь, но я все же спрошу. После того как вы убили госпожу Янь камнем, почему не унесли камень из пруда Благоуханной усадьбы?

– Я не убивал ее, – отвечает доктор.

У моего отца все‑таки заканчивается терпение.

– Можете ли вы представить какие‑либо доказательства того, что вы не убивали Ян Фэнши?

– Нет.

– Можете ли вы опровергнуть утверждение, что Маньцзы был вашим сыном и что вы пытались обеспечить ему место будущего главы семьи Ян?

– Нет.

– Давайте проясним ситуацию. Вы признаете, что виновны в этих деяниях?

Доктор Ван отказывается отвечать.

– Даю вам последнюю возможность признаться.

Господин Ян поднимается и возмущенно кричит:

– Мы заслуживаем как минимум этого!

Хор мужских голосов во главе со Вторым дядюшкой поддерживает это требование.

Доктор Ван небрежно вскидывает руки и начинает говорить. И все сказанное им доказывает, что бабушка всегда была права на его счет.

– Я признаюсь, что хотел стать знаменитым врачом, которого будут помнить еще долго после его смерти. Я хотел снискать славу великого Сун Цы, создавшего методы смывания грехов. – Он позволяет себе легкую улыбку. – Те самые, которые вы использовали сегодня…

Мой отец больше не церемонится.

– Ничто в ваших действиях не говорит о человеке, жаждущем славы. Скорее вы искали выгоды и власти через рождение того, кто, как вы надеялись, станет наследником владений этой семьи.

Доктор Ван смиренно вздыхает.

– Какая теперь разница? Маньцзы мертв.

Мужчин рода Ян и даже некоторых женщин эти слова приводят в такое неистовство, что на мгновение я опасаюсь самосуда. Мой отец стучит кулаком по столу, призывая собравшихся замолчать.

– Одна женщина умерла. Другая потеряла ребенка и чуть не умерла. И мы пока не знаем, что еще вы сделали.

Отец опускает взгляд на свои бумаги.

– Есть и другие пути установления истины, – говорит он. – Я готов продолжить расследование и применить обычные методы допроса – избиение и тому подобное, если это вас устроит. Но поймите, после того, как мои люди потратят время и силы, добиваясь правды, и сеть обмана, ячейка за ячейкой, будет расплетена, ваша телесность окажется в недостатке.

Отец делает паузу, а затем добавляет:

– Я даю вам возможность выбрать путь труса – признаться, избежать пыток и начать отбывать наказание.

Доктор Ван вздыхает, его плечи опускаются, а уверенность в себе тает. Мне вспоминается история о храбреце, спрятавшемся под кроватью, как испуганный котенок, спасаясь от грозной жены, которую давным-давно рассказывала Целомудренная тетушка. Наконец доктор Ван говорит.

– Я почтительно прошу выбрать путь труса. Пытки не понадобятся. Я приму ваш вердикт, основанный на том, что вы слышали, и тот приговор, который, по вашему мнению, я заслуживаю. Только без боли и крови.

– Так тому и быть. – Отец обводит взглядом аудиторию, выражая свое мнение о полном отсутствии у доктора чести и мужества. – Позвольте мне начать с того, что я вырос в семье, где в равной степени уделяли внимание и научным занятиям, и медицине. В частности, от своей матери я узнал, что в медицине мы должны рассматривать человека и протекающие внутри него процессы как часть единого космоса и задаваться вопросом: находятся ли они в гармонии?

Он делает паузу и показывает на меня.

– Ныне я горжусь тем, что моя дочь научилась видеть законы мироздания не только в частном, в здоровье и недугах людей, но и в общем, соединяющем человека с космосом. Именно поэтому она смогла привлечь мое внимание к вашей проблеме. Моя дочь и мои родители умеют чувствовать дисбаланс и отыскивать способы его исправления в телах людей. Я, следуя тем же курсом, отыскиваю в словах и делах обвиненного в преступлении человека то, что не гармонирует с космосом, выявляя отпечатки дисбаланса, и раскрываю тайные помыслы и мотивы злодея.

Отец делает паузу, чтобы письмоводители могли записать все его слова. Как только их кисти перестают двигаться, он снова берет слово.

– Слава – это мечта, за которой гонятся некоторые люди. Иногда им удается поймать ее и удержать, словно хвост воздушного змея в бурю. Иногда они ослеплены желанием получить признание или влияние, словно выпили флягу сказочного вина. Мы говорим о базовых элементах инь и ян, не так ли? Постоянное противостояние добра и зла, любви и ненависти, чести и бесчестия, которые следуют друг за другом в бесконечном цикле. В данном случае, доктор Ван, вы были не одиноки в своих злодеяниях. Я прошу повитуху Ши и госпожу Чэнь встать рядом с вами.

Как только две женщины оказываются на месте, отец говорит:

– Все наказания продиктованы Великим кодексом Мин: обезглавливание, изгнание, каторга и порка.

Услышав эти слова, повитуха Ши, кажется, смирилась. Госпожа Чэнь молчит под вуалью. Доктор Ван бледнеет, возможно думая, что стоило избрать другой путь.

– Я начну с повитухи Ши, – продолжает отец. – Наказание за ложь на дознании сурово – сто ударов железным прутом.

– Нет! – вскрикивает Мэйлин. Это гораздо хуже, чем то, что она получила во дворце.

Отец не обращает внимания на ее крик.

– Хотя согласно кодексу я не могу приостановить исполнение приговора, его можно смягчить, что, на мой взгляд, оправданно в данном случае. В конце концов, повитуха Ши, женщина и одна из «шести бабок», не могла ослушаться приказа доктора Вана. В то же время мы должны восхищаться ее конфуцианской преданностью. Она пожертвовала своей репутацией, чтобы обеспечить будущее дочери. Эта дочь, еще одна представительница «шести бабок», также воплотила в жизнь заповеди Конфуция. Помогая разоблачить доктора Вана, Молодая повитуха помогла очистить имя своей матери. Повитуха Ши получит сто ударов самым легким бамбуковым прутом, который только найдется в округе.

Выслушав приговор, мать Мэйлин остается неподвижной, как камень. Легкая и прозрачная вуаль госпожи Чэнь трепещет.

– Что касается госпожи Чэнь, – говорит отец, – то она – собственность господина Яна. Я оставляю ее наказание на его усмотрение. На его месте я бы немедленно изгнал наложницу из дома.

Отец не мог знать, что ее и так уже вышвырнули на улицу.

Он отпускает двух женщин и поворачивается к доктору Вану.

– Мертвые не упокоятся, а живые не успокоятся без возмездия. Наказания для тех, кто убивает нерожденного ребенка, рот, глаза, уши, руки и ноги которого еще не полностью сформировались, практически не существует. Однако в данном случае плод молодой повитухи – девочка – имел все эти физические характеристики. – Он делает паузу, когда доктор Ван начинает всхлипывать. – Я хочу назначить доктору Вану наказание, которое отучит других пытаться совершить нечто подобное в погоне за властью и финансовой выгодой. Он получит сто ударов железным прутом и будет носить колодки на шее в течение года, чтобы все видели его унижение. Если через двенадцать месяцев он будет жив, я приговариваю его к обезглавливанию на центральной площади Уси.

Пока двое охранников приближаются, доктор Ван изо всех сил пытается сдержать охватившие его чувства. И это ему удается! Удаляясь со двора под конвоем, он снова становится самим собой – высокомерным и полностью контролирующим эмоции.

Вечером мужчины семьи Ян устраивают застолье в честь отца. Мне не разрешают присутствовать на нем. Перед праздником я отправляюсь на поиски мужа и нахожу его одного в библиотеке. При виде меня он кривится.

– Сваха говорила, что ты умна, – устало говорит он, – но из-за твоего ума пятно позора легло на наш дом.

– Написать отцу было правильным поступком…

– Для кого? Для Целомудренной тетушки? Она заботилась обо мне, когда я был мальчиком. У меня остались о ней приятные воспоминания. И видеть ее в таком состоянии… А что до Молодой повитухи…

– Напоминаю, что я была его целью!

– Но с тобой же ничего не случилось?

Наши глаза встречаются.

– Юньсянь, меня расстраивает, что ты не посоветовалась со мной. Разве можно говорить, что твой выбор продиктован любовью или даже долгом?

Я кладу руку на его рукав и чувствую тепло его кожи сквозь шелк.

– Прости, если я причинила тебе боль.

Он отстраняется и бесшумно возвращается за свой стол. Проходя через галерею, я чувствую тревогу. Я исправила ошибки, но какой ценой? Вернувшись в свою комнату, я нахожу записку от отца, в которой он сообщает, что хотел бы встретиться перед отъездом. На следующее утро в назначенное время я отправляюсь в павильон. Все следы пережитых здесь горестей и боли исчезли – еще один пример того, как быстро люди и природа забывают дурное. Я наливаю отцу чай. Карпы плавают вдоль террасы, выпрашивая что‑нибудь вкусное. Пожалуй, я никогда прежде не проводила с отцом столько времени. По крайней мере, в моей памяти такие эпизоды не сохранились.

– Давай не будем терять драгоценные минуты, – начинает он, нарушая молчание. – Если бы Досточтимая госпожа была жива, она бы гордилась тем, чего ты добилась как врач. И я горжусь.

– Спасибо, отец, – говорю я, склоняя голову.

Он смотрит на меня.

– Мы плохо знаем друг друга. За это я виню себя.

Я не знаю, как ответить.

– После смерти твоей матери я был опустошен. – Он медленно кивает, словно признавая справедливость этих слов. – Я замкнулся в себе и отвернулся от детей. Я думал только о себе и своей карьере. Я так усердно готовился к сдаче императорских экзаменов…

– И это принесло блестящие плоды, – перебиваю я, отбросив приличия. – Тебя наградил император. Ты поднялся по карьерной лестнице…

– Я добился больших успехов, но бросил тебя и брата, когда вы нуждались во мне.

– Нас опекала госпожа Чжао.

– Наложница.

– Она всегда была верна вам, Ифэну и мне.

Он крутит бороду между пальцами. На мгновение я задумываюсь, была ли эта встреча хорошей идеей. Затем я решаю обратиться к отцу с последней просьбой.

– Много лет назад мы с дедушкой сидели на этом самом месте. Он рассказал мне, что стал врачом, чтобы уравновесить жестокости, которые вершил в Управлении наказаний.

– Я понимаю, – говорит отец. Затем он произносит: – Копите добрые дела, и вы встретитесь с добром. Копите злые поступки, и вы встретитесь со злом.

– Когда я была в Запретном городе, императрица Чжан, придворные дамы и я ходатайствовали перед императором о смягчении наказания для Мэйлин.

– Вам удалось?

– Мэйлин жива.

Отец кивает.

– Теперь я хочу помочь госпоже Чэнь.

Я объясняю все, что с ней произошло. Отец слушает, но отвечает не так, как мне хотелось бы.

– Как я уже говорил, я горжусь тем, чего ты достигла как врач, но, возможно, ты зря вмешиваешься в домашние дела.

– А может, напротив, я сделала недостаточно?

Он неодобрительно хмурится.

– Госпожа Чэнь проявила большое мужество во время нашествия оспы в Благоуханной усладе, – продолжаю я.

– Это не твое дело…

– Госпожа Чэнь забеременела не сама. Она была интриганкой или жертвой? Ты не спросил! Ты даже не вызвал ее!

– Такая линия допроса унизила бы твоего свекра и могла нарушить баланс сил в семье. Предоставь ему самому решать, стоит ли вступать в контакт с кем‑то еще, кто мог быть в этом замешан.

– Но госпоже Чэнь стоило уделить толику внимания, не находишь? Зачем наказывать ее за мужское попустительство?

Глаза отца сузились.

– Твои бабушка и дедушка сказали мне, что ты хорошо справляешься с Четырьмя проверками. Я предлагаю тебе подумать о том, что здесь произошло. Ты спросила, кем была госпожа Чэнь – интриганкой или жертвой? Она интриганка. Без вопросов. Если же она была жертвой, то кто и почему поставил ее в такое положение? Меня меньше волнует репутация рода Ян, чем то, как нарушения приличий скажутся на обстановке внутри семьи. Подумай об этом, Юньсянь, и, вероятно, ты придешь к тому же выводу, что и я. Я пытался защитить тебя от дальнейших интриг. – Он поднимается. – Рад был видеть тебя, дочь. Надеюсь, следующей встречи не придется ждать столько лет.

Я могла бы расплакаться, если бы мысли не унеслись по тропинкам, которые отец указал своими вопросами о госпоже Чэнь: если она тоже была жертвой, то кто и почему поставил ее в такое положение? Мне приходит на ум имя только одного человека.

На границе неба

Отец натолкнул меня на некоторые идеи, и я хочу их реализовать, но потрясения прошедшего года настигают меня: время, проведенное в столице, тяжелые переезды в Пекин и обратно, беременность и роды, забота о Мэйлин, вспышка «небесных цветов», повторное дознание. Голова раскалывается, все тело болит. Я ложусь в постель, Маковка задергивает шторы, и я погружаюсь в сон. Мне кажется, что я могла бы лежать так месяц, но на третий день Маковка приходит с запиской. Госпожа Чжао пишет, что бабушка серьезно больна. Я одеваюсь и спешу к мужу.

– Я должна поехать к ней.

Он не возражает. Но мне нужно, чтобы госпожа Ко тоже согласилась. И я иду в ее покои с Лянем на руках. Он сильно вырос, пока я лечила больных оспой. Его ножки стали пухлыми, а щечки круглыми. Он растет послушным малышом, и я не хочу снова расставаться с ним.

Госпожа Ко встречает меня у двери в свою комнату привычным покашливанием. Я хочу кое-что сказать и кое-что узнать, но придется подождать. Как и мой муж, свекровь не возражает против моего отъезда.

– Наша семья хотела бы выразить благодарность твоей бабушке за неоценимую помощь во время эпидемии.

Она хлопает в ладоши, и к ней подскакивает ее служанка Пташка.

– Беги к парадным воротам. Прикажи носильщикам подготовить паланкин.

Как только Пташка уходит, я говорю:

– И снова я должна оставить своего сына…

Свекровь отмахивается:

– Я прослежу, чтобы кормилица хорошенько потрудилась.

Я отдаю Ляня на руки бабушке и отворачиваюсь, обещая себе, что восполню свое отсутствие, когда придет время учить моего мальчика читать, писать и декламировать стихи.

Я приезжаю в Особняк Золотого света, и Тушь ведет меня через внутренние дворики в спальню бабушки. Дедушка скорчился в кресле. Над ним в полумраке нависает госпожа Чжао. Я приближаюсь к кровати, но от вида бабушки замираю.

Ее кожа цвета и текстуры глины, а седые волосы разметались по подушке, словно по поверхности пруда. Я сжимаю руки в кулаки, собираясь с духом. Затем подхожу к кровати бабушки с улыбкой на лице, с полностью открытым сердцем и с мыслями о том, что я могу сделать, чтобы помочь ей.

– Думаешь, я не знаю, что ты пытаешься провести Четыре проверки? – хмыкает бабушка.

Прежде чем я успела ответить, госпожа Чжао говорит:

– Может быть, Юньсянь сумеет что‑нибудь сделать.

Бабушка задумчиво смотрит на лампу.

– Мне уже не помочь.

Дедушка безуспешно пытается сдержать стон. Госпожа Чжао переводит взгляд, чтобы бабушка не видела выражения ее лица.

– Никого нельзя оставлять без помощи, – говорю я, стараясь придать уверенности всем в спальне. И себе.

Губы бабушки складываются в нежную улыбку.

– Птицы улетают домой умирать, а лисы уходят в свои норы. Некоторые вещи неизбежны.

Она берет мою руку и прижимает ее к левой груди. Сквозь слои ее одежды я чувствую твердый, как камень, желвак. Мой мозг скачет, пытаясь найти решение.

– Есть отвары, которые стоит принимать в таких случаях…

– Думаешь, я их еще не опробовала? – спрашивает бабушка. – Сколько лет?.. До сих пор я держала демонов смерти в тени.

После долгой паузы она добавляет:

– Если бы я могла избавиться от них, я бы это сделала. Надеюсь, я протяну еще несколько месяцев.

Дедушка закрывает лицо руками. Я пытаюсь осознать эту новость, но безуспешно. Получается, бабушка была тяжело больна, когда помогала мне в Павильоне отшельника. Знала, что ее время на исходе. Может быть, именно потому она и приехала. Я пытаюсь заставить бабушку рассказать мне больше о своей болезни – какие травы она принимала, какие предложения по лечению были у дедушки, – но она отмахивается от меня, заявляя:

– Теперь уже поздно!

Эти слова бабушки противоречат заявлению, что у нее впереди еще осталось несколько месяцев. Я погружаюсь в себя, пытаясь отыскать способы облегчить ее состояние. Мною движет одна мысль: когда я была маленькой девочкой, я не сумела спасти свою мать и теперь не в силах вылечить бабушку, но могу облегчить ее путь в Загробный мир. Мы с дедушкой работаем вместе, просматривая записи, пытаясь найти ингредиенты, которые притупят ее боль и успокоят ци. Мы с госпожой Чжао по очереди поим бабушку с ложечки лечебным чаем.

На третий вечер бабушка просит меня прийти к ней после того, как госпожа Чжао выпроводит дедушку из комнаты, чтобы он мог немного поспать.

– Ци конечна, как запас масла в лампе, – произносит она слабым голосом. – Смерть – болезнь, которую никто не в силах излечить.

Ее слова обнажают истинное положение вещей.

– Тебе грустно, – продолжает она. – Я понимаю. Но…

Она закрывает глаза, ища силы, затем цитирует:

– Невозможно изменить судьбу, нам дано лишь отведенное время, ибо даже лучший праздник должен закончиться, и гости уйдут.

– Бабушка…

Она тяжело вздыхает.

– Я хочу, чтобы ты забрала мои книги и медицинские принадлежности. Особенно позаботься о «Глубинных рецептах».

Она шлепает ладонью по кровати – этот жест приобретает еще большую важность, потому что требует усилий.

– Как ты помнишь, это последний экземпляр. Изучи мои записи, в которых содержатся мои лучшие методы лечения…

– Бабушка, пожалуйста. Позволь нам провести больше времени вместе…

Она качает головой.

– Я бы хотела, но смерть близка.

Мои глаза говорят мне, что она права, хотя сердце с трудом принимает это. Я предлагаю позвать дедушку.

– Нет, – говорит она, хватая меня за руку и удерживая ее с удивительной силой. – Только женщины…

Прежде чем я успеваю возразить, бабушка продолжает:

– Если ты с пониманием выучишь мои рецепты, так, как делала это в детстве, я умру довольной.

И она рассказывает мне об одной своей тетради, где описаны ее самые значимые врачебные успехи.

– Храни ее в надежном месте.

Я склоняю голову и обещаю выполнить просьбу бабушки. Через несколько минут возвращается госпожа Чжао. Она придвигает стул, устраивается рядом со мной, и мы сидим в тишине. Отец отсутствовал в последние часы жизни Досточтимой госпожи, как и дедушка сейчас, и это заставляет меня задуматься, не является ли предсмертное бдение чем‑то обязательным для нас, женщин. Я бы не хотела, чтобы Маожэнь наблюдал за моими последними судорожными вздохами и тем, как моя душа покидает тело.

Я видела много смертей, но в последние часы жизни ужасная маска боли исчезает с лица бабушки, а щеки ее становятся золотистыми, словно она светится изнутри. Ее дыхание замедляется, но оно не затруднено. Бабушка не выглядит испуганной. Она прижимает мою руку к своему сердцу, и даже в последние минуты я чувствую ее силу. А потом она покидает нас.

Госпожа Чжао выходит во двор, чтобы сообщить о смерти хозяйки ее верной служанке, Туши. Сразу же по всей усадьбе разносятся рыдания. Госпожа Чжао приводит дедушку. Он стоит рядом с кроватью и смотрит на свою жену, и слезы стекают по его морщинистому лицу. Я удаляюсь, чтобы переодеться в траурные одежды из самого грубого льна.

Госпожа Чжао и Тушь помогают мне обмыть тело бабушки и облачить ее в погребальные одежды. На следующий день дедушка встречается с геомантом, который выбирает дату и место для погребения бабушки. Мой брат находится в столице – усердно занимается перед императорскими экзаменами, а вот отец выкраивает время и приезжает в Уси, чтобы принять участие в похоронных обрядах матери. Он берет с собой Досточтимую госпожу, которая прекрасно справляется со своими обязанностями с помощью госпожи Чжао. Я и не думала, что увижу отца снова, тем более так скоро. Он обнимает меня, когда я оплакиваю потерю.

В день похорон бабушки из Благоуханной услады прибывает целая делегация: господин Ян, госпожа Ко, мой муж, его дяди и две мои старшие дочери. Приходят, чтобы почтить бабушку и сделать подношения, сотни людей, которых она лечила на протяжении многих лет. Я вижу повитуху Ши, Мэйлин и ее мужа. Каждый скорбящий одет в одежду того или иного оттенка белого [45] – как осенняя луна, снег, мел или материнское молоко, – все в пределах спектра, ассоциирующегося со смертью и тяжелой утратой. Я падаю на землю и рыдаю, когда бабушку кладут в малый гроб, который затем устанавливают в больший гроб из самого дорогого дерева. Скорбящие сжигают бумажные деньги, чтобы откупиться от демонов, которые попытаются помешать бабушкиному путешествию в Загробный мир, и еще больше денег – на необходимые вещи для ее новой обители. В течение следующих сорока девяти дней я делаю подношения перед табличкой, в которой сосредоточен дух бабушки, чтобы она не голодала и не испытывала жажды. Но сама я почти не ем и не пью. У меня болит голова, и я очень устала.

А потом наступает пора возвращаться в дом мужа. Я беру с собой бабушкины книги и тетради, а также инструменты и посуду, с помощью которых она готовила отвары и чаи, делала припарки и мази. Рабочие сооружают дополнительные полки в моей комнате, а свекровь присылает шкафы из розового дерева для хранения наследства. Бабушкину тетрадь я прячу за панелью своей кровати.

Кроме этого меня ни на что не хватает.

Нужно открыть каждую книгу, которую оставила бабушка. Изучить содержимое каждого флакона и банки. Нужно начать заучивать бабушкины рецепты. Но я парализована горем и усталостью. Головная боль ослепляет меня. У меня болит горло, боль переходит в глубокий влажный кашель. Я вся горю. Я готовлю разные составы, но они не помогают. Слабость, мучившая меня с детства, поселилась в теле. Я ложусь в постель и вспоминаю о блаженстве, которое окружало мать, когда она лежала при смерти.

Мэйлин приходит ежедневно. Она сообщает о докторе Ване, который все те недели, что я провела в трауре в Особняке Золотого света, бродил по главной площади Уси с колодкой на шее, являя миру свой позор. По ее словам, от тяжести колодки у него на плечах образовались язвы, которые нагноились и кровоточили. Он так исхудал, что кажется, будто он наполовину человек, наполовину призрак. Я не нахожу в себе ни капли сострадания. Отец наказал доктора Вана по заслугам. Его страдания закончились бы слишком быстро, если бы он лишился головы в результате одного взмаха топора палача.

Я сама не своя…

Проходят часы и дни, я теряю волю и последние остатки сил. Я перестаю есть. У меня нет желания пить. Я сплю, но не высыпаюсь. Чем дольше я лежу в постели, тем слабее становлюсь. Жар сменяется ознобом. Мне кажется, часть души покидает меня, и в один прекрасный день я становлюсь настолько слабой, что мое тело, кажется, едва выдерживает вес одежды. Один день проходит как три зимы.

Мэйлин оказывает мне услугу. Каждые четыре дня она разматывает бинты, моет ноги, наносит квасцы между пальцами и снова заматывает. Я продолжаю худеть, все ближе и ближе подбираясь к бабушке. У меня поднимается температура.

Каждый вдох требует усилий. Слизь, которую я откашливаю, темного цвета, как дешевый нефрит. На грудь мне словно кто‑то положил тяжелый якорь. Приходит новый врач. Он сидит за ширмой и задает вопросы, но у меня нет сил отвечать.

Однажды вечером ко мне заглядывают Маожэнь и свекровь. Они думают, что я их не замечаю, но я слышу, как они обсуждают мое здоровье.

– Лучше бы послать за ее отцом, – советует свекровь.

Однако сначала муж приводит к постели моих дочерей. Они хорошие девочки, и я прошу прощения у них за то, что не успела выдать их замуж.

– Позаботьтесь об Айлань, – говорю я Юэлань и Чуньлань. – Следите за тем, чтобы она крепко бинтовала ноги и занималась вышиванием.

Расставаться с сыном тяжелее всего. Я так долго ждала его появления на свет, но не проводила с ним столько времени, сколько должна проводить хорошая мать.

Вечером фитили ламп прикручивают. Мэйлин садится на табурет, намереваясь присматривать за мной, но засыпает, держа меня за руку и положив голову на мое одеяло. Тишину нарушает только мое неровное дыхание. Я не боюсь. Я смирилась с грядущим, зная, что скоро воссоединюсь с бабушкой и мамой. И тут, на границе неба и земли, на самом краю, ко мне приходит бабушка Жу. Это сон? У меня бред? Это призрак? Я не понимаю, но вижу бабушку так же ясно, как и в первую нашу встречу. И она очень расстроена.

– Как Змея, ты всегда была уязвима для эмоций и болезней, которые атакуют изнутри, но теперь пора бы стать сильной.

Ее звонкий и протяжный голос может принадлежать только жительнице Загробного мира.

– Я ничего не могу изменить, – пытаюсь объяснить я. – Я заболела, когда вышла замуж. Заболела после рождения первого ребенка. А теперь, когда ты меня оставила, что удивляться? Грустные эмоции всегда брали верх над моим телом. И теперь так!

– Нет, не так!

– Ты не настоящая.

Я закрываю глаза, пытаясь прогнать наваждение, но бабушка не уходит.

– Очень даже настоящая!

Ее голос наконец начинает понижаться, и она снова похожа на себя былую, когда говорит, основываясь на фактах.

– Подобно Гуаньинь, богине милосердия, которая видит насквозь сердца всех женщин, я всегда чувствовала, что могу заглянуть в твое сердце. Я всегда беспокоилась о твоем настроении и о том, как оно отражается на здоровье. Твоя слабость была закономерностью твоей жизни. Как думаешь, почему я свела тебя с дочерью повитухи? Ее ци бурлит, и я знала, что она всегда будет заботиться о тебе. Но настала пора измениться. Думаешь, быть немощной и жалкой – хороший пример для твоих детей?

Когда я не отвечаю, она продолжает:

– Ты решила, что эта болезнь смертельна, но допустила ошибку. Я собираюсь помочь в последний раз. У тебя хранится та моя тетрадь. Перейди на страницу пятьдесят восемь. Следуй указаниям. Через несколько дней тебе полегчает.

Я обдумываю ее слова.

– Ты выполнила свой долг перед мужем и его семьей. Теперь ты должна обратить внимание на другое. Твое предназначение – стать хорошим женским врачом, и тебя ждет особая судьба. Ты будешь использовать искусство, которому научилась у меня, чтобы спасать больных, и проживешь хорошую, полезную и необычайно долгую жизнь аж до семидесяти трех лет.

Может ли ее пророчество оказаться реальностью?

– И знай, – продолжает она, – твоя болезненность поможет в дальнейшем. Врач, который понимает свою собственную природу и свои страдания, способен лучше врачевать других женщин, потому что сочувствует им.

Она уходит. Интересно, откроет ли она дверь, пройдет сквозь стену или просто растает… Напоследок бабушка произносит:

– Тебе еще предстоит важная задача. Я не смогла помочь Мэйлин, но тебе это по силам. Подари ей желанный подарок. И помни: следуй моим рецептам!

Я резко сажусь на кровати. Мэйлин все еще спит, сидя на табурете и положив голову на мое одеяло. Маковка свернулась калачиком на полу в первой прихожей. Я открываю потайную панель в своей кровати и достаю бабушкину тетрадь, а потом осторожно касаюсь щеки Мэйлин. Ее глаза расширяются, когда она видит, что я сижу.

– Поможешь мне?

Она неуверенно кивает. Я поднимаюсь, цепляясь за резьбу, украшающую арку в виде полумесяца. Мэйлин поддерживает меня, пока я, шатаясь, иду вперед. Я могу ходить только потому, что она заботилась о моих ногах. Мы проходим через гардеробную, перешагиваем через Маковку и попадаем в мою комнату. Я покачиваюсь, перебирая в уме все, что рассказала мне бабушка.

– Проводи меня к столу, – прошу я.

Мы добираемся до цели, Мэйлин зажигает фитили двух ламп, а я открываю бабушкину тетрадь на указанной ею странице. Пока я читаю вслух, Мэйлин достает ингредиенты с полок и из шкафов.

Бабушка была права. Температура спадает, легкие постепенно очищаются от мокроты, хотя на полное восстановление сил уйдут месяцы. Выздоровление дает мне время поразмыслить. Мне повезло, что с самого детства обо мне заботились и любили меня близкие мне женщины. Теперь пришло время расширить их круг, чтобы я могла сделать для своих дочерей и других женщин в Благоуханной усладе то, что сделали для меня бабушка, госпожа Чжао, Мэйлин и даже Маковка.

Весна начинает заявлять о себе, хотя цветы на сливах по-прежнему уязвимы для заморозков. В это время мы должны распрощаться с прошлым и открыться будущему, я так и поступаю. Побывав на краю смерти, я обнаруживаю в себе внутреннюю силу, о которой твердила мне бабушка, и думаю о том, сколько всего еще смогу сделать за отмеренные мне годы. Кроме того, я понимаю, что настала пора решить проблемы, замахнуться на которые мне не хватало смелости в прошлом. Когда‑то бабушка Жу сказала, что, если я хочу быть услышанной, мне следует раскрыть рот, – теперь я собираюсь последовать ее совету, как только наберусь сил и решу, что пора навестить свекровь.

Отец, когда мы беседовали с ним в Павильоне отшельника после повторного дознания, предостерег меня, что интриги в Благоуханной усладе никуда не делись, те, кто их плел, продолжат этим заниматься. Скорее всего, он был прав, но я не смогу жить дальше, пока окончательно не разберусь с тем, что случилось с Целомудренной тетушкой и Мэйлин. Отец решил не привлекать госпожу Ко в качестве свидетельницы, но у меня остались вопросы, на которые я хотела бы получить ответы.

Тихое покашливание. Знакомый звук встречает меня, когда я вхожу в спальню госпожи Ко впервые с тех пор, как много месяцев назад уехала в столицу. Пташка открывает окна, чтобы в комнату проникал солнечный свет и рассеивался удушливый запах спиртного. Свекровь видит меня и зовет к своей кровати. Я стою, спрятав руки в рукава, давая таким образом понять, что здесь не для того, чтобы поклоняться или подавать чай. Должно быть, она видит, как я изменилась, или догадывается о цели моего прихода, потому что говорит:

– У меня хорошие новости. Я решила, что ты можешь открыто практиковать медицину. Ты доказала, что являешься минъи, именитым врачом.

После стольких лет и всего произошедшего я говорю:

– Меня так просто не купишь и не заставишь замолчать.

Госпожа Ко замирает, словно проглатывая слова, которые собиралась произнести. Я не сомневаюсь, что впереди трудный разговор, но я буду клещами вытягивать из свекрови правду, слово за словом.

– Это вы уложили доктора Вана в постель госпожи Чэнь? – спрашиваю я. – Или произошло что‑то другое – изнасилование или связь по соглашению, – что вы решили сохранить в тайне?

Я ожидаю сопротивления, если не прямого отрицания, и готова к любому варианту. Но свекровь удивляет меня: она смотрит прямо мне в глаза и хлопает по кровати рядом с собой.

– Садись.

Естественно, я подчиняюсь.

– Я люблю Маожэня, – начинает она. – Он мой сын. Но он был единственным. Я пыталась завести еще одного с мужем, а получила трех дочерей. Хотя мы были еще молоды, наступил момент, когда он не смог или не захотел попробовать снова. Я подумала, что он потерял ко мне интерес.

– Именно поэтому вы приобрели госпожу Чэнь.

– Когда она не забеременела в первые месяцы пребывания здесь, я подумала, что у нее могут быть те же проблемы с господином Яном, что и у меня. Не забывай, прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз носила ребенка. Отчаявшись, я обратилась за советом к доктору Вану. – На несколько мгновений она умолкает. – Если бы с Маожэнем что‑то случилось, особенно когда он начал ездить в Нанкин и обратно, все перешло бы ко Второму дядюшке. Власть. Особняк. Земельные владения. Принятие решений. Я должна была сделать все возможное, чтобы Благоуханная услада и все имущество Янов достались нашим прямым потомкам, даже если это означало действовать за спиной мужа, избавляя его от унижений. Я подослала доктора в постель наложницы. – Она берет меня за руку и заглядывает в глаза. – С появлением Маньцзы у нас с мужем появился ритуальный сын на случай, если с Маожэнем что‑то случится. Но, конечно, все, чего я желала, – чтобы ты подарила нам желанного внука, как в итоге и получилось.

– Но не сразу.

Мы смотрим друг на друга. Наконец я говорю:

– Я часто вспоминаю тот день, когда мы с госпожой Чэнь сообщили о беременности. Мне показалось, что вы разозлились.

– Не разозлилась, скорее удивилась. Если бы я знала, что ты ждешь ребенка, все могло бы сложиться иначе.

– Но у меня родилась девочка, так что проблема никуда не делась.

– Что правда, то правда. – Она поднимает глаза и глядит в окно. И, как ей свойственно, вновь удивляет меня до глубины души. – Однажды, когда ты станешь главной в Благоуханной усладе, ты, возможно, поступишь так же, как я…

– Я бы никогда…

– Разве? Это обязанность – следить за тем, чтобы род продолжался, чтобы было кому делать подношения предкам. В конце концов ты понесешь это бремя. Именно к этому я готовила тебя все эти годы. Это был мой высший долг как свекрови.

Я неправильно истолковала ее действия и ее отношение ко мне? Возможно. Но сейчас речь не об этом.

– В любом случае, – продолжает свекровь, – доктор Ван подарил семье Ян сына, в котором она так нуждалась. Тогда я еще не понимала, что его желания выйдут за мыслимые пределы…

– Вы могли бы остановить его.

– Как? Подумай, Юньсянь. Мое вмешательство могло бы обернуться позором для моего мужа, сына, тебя и всех остальных в нашем роду. В том числе и для дочерей госпожи Чэнь.

Я о них и не думала.

– Они тоже от доктора Вана?

Госпожа Ко качает головой.

– Мой муж в итоге подарил ей четырех дочерей, на одну больше, чем мне…

– А как же Целомудренная тетушка?

– До повторного дознания я считала ее смерть печальным несчастным случаем… – Далее она отвечает на вопрос, который я собиралась задать следующим: – Тебя интересует, знала ли я про травы, которые доктор Ван велел давать тебе в Пекине? Да. Но клянусь, мне в голову не приходило, что они опасны для тебя и ребенка. – Она сжимает мою руку. – Я призналась в этом твоему отцу, когда он только приехал на повторное расследование. Нужно было защитить потомков наших двух семей, и мы вместе приняли решение. Он сказал мне, что в наказание я буду вечно страдать в Загробном мире. Я ответила, что меня это устраивает.

– Значит, теперь, чтобы заставить меня молчать, вы разрешаете мне лечить?

– Я надеюсь, что ты будешь молчать ради семьи. Что касается твоего мастерства, так ты давно доказала мне свою состоятельность, еще когда вылечила Инин.

Невероятно! Маленькую дочь наложницы я врачевала, когда только‑только вышла замуж.

– Вы всегда закрывали глаза на мою деятельность. – Наконец я все понимаю.

Она подергивает плечом. Повисает молчание.

– Я надеюсь, что ты и дальше будешь такой же осмотрительной, как раньше.

Я жду, чувствуя, что это еще не все. Спустя мгновение госпожа Ко продолжает:

– Итак, вот мы и поговорили. Я не была для тебя особенно хорошим учителем, но это не редкость. В конце концов, держать невестку и свекровь в одном доме – все равно что сунуть в один мешок ласку и крысу. Ласка и крыса – враги по своей природе. Ласка крупнее, и у нее зубы острее, но крыса умнее и быстрее. Я надеюсь, что в дальнейшем мы сможем работать сообща и ты позволишь научить тебя быть главной в доме. И, как я уже говорила, можешь продолжать лечить. Но, пожалуйста, только в пределах особняка. Всегда думай о том, как твои действия влияют на репутацию женщин и девочек в нашем доме, включая твоих собственных дочерей, которые однажды выйдут замуж в другие семьи.

– А как насчет визитов к дедушке и Мэйлин?

– Я не против, если ты станешь посещать дом своей семьи и повитуху. Но это все. Никаких пациенток за пределами особняка.

Она делает паузу, раздумывая.

– Я сделаю тебе еще один подарок, исправлю ошибку, допущенную в отношении повитухи Ши. Я подам сигнал другим благородным семьям Уси, разрешив Мэйлин и ее матери принимать детей в Благоуханной усладе.

Взвесив все это, я решаю принять условия госпожи Ко. Тем не менее я буду сохранять осторожность. Всё всегда меняется на противоположное. Дорога вверх та же, что и вниз. Если завтра госпожа Ко передумает, что тогда? И тут она решает добить меня и озвучивает еще одну просьбу.

– Я давно мечтала попросить тебя о любезности. – Она кладет руку ладонью вверх на мое колено. – Ты можешь разобраться, что со мной происходит?

Мысли путаются, но я нахожу в себе силы сказать:

– Мне не нужно считывать ваш пульс. Я давно знаю, что вас беспокоит.

Пройдут дни и месяцы, а может, и годы, прежде чем мы разберемся и до конца осознаем все, что произошло, а пока я отправляю Пташку в свою комнату за нужной мне посудой и препаратами. Когда она возвращается, я кладу цветок сычуаньского перца в горшок с водой и ставлю его на жаровню, а сама смешиваю ингредиенты для средства, вызывающего рвоту. Когда оба отвара готовы, я придвигаю к кровати свекрови маленький столик и кладу на него две пары палочек для еды и пиалу с вином, которое она любит.

– Пташка, поднеси лампу к кровати и держи ее неподвижно, – приказываю я.

Затем я прошу госпожу Ко полоскать рот и горло жидкостью из цветков жгучего перца, пока не наступит онемение, и даю ей выпить второе средство. Результат незамедлителен. Ее рвет в миску до тех пор, пока не выходят остатки вчерашнего ужина, похожие на слизь.

Пташка вскрикивает и отступает, когда видит какое‑то движение в миске. Госпожа Ко тоже заглядывает в нее. Увидев плавающих червячков, она еще несколько раз отплевывается, но больше ничего не выходит. Она падает на кровать, измученная и бледная. Я кладу руку ей на плечо, чтобы смягчить свои слова:

– Дальше будет неприятно.

– Я готова, – говорит она, привалившись к изголовью.

– Откройте рот как можно шире.

Плоским кусочком нефрита я удерживаю ее язык.

– Расслабьтесь. Я собираюсь помассировать вам горло. – Пташке я говорю: – Поднеси лампу чуть ближе.

Язык госпожи Ко дрожит. Левой рукой я провожу вверх и вниз по ее горлу. Через пару минут в задней части ее глотки появляется что‑то белое. Я хватаю палочки и велю свекрови:

– Закройте глаза.

Затем я палочками дотягиваюсь до того белого, что, по моему мнению, является головой материнского червя, захватываю его и тяну. По мере того, как я достаю червя, по спине ползут мурашки.

Пташка причитает, но держит лампу ровно. Я вытаскиваю кусок нефрита, бросаю его на пол и перекладываю палочки в левую руку, хватаю другую пару палочек, тянусь, чтобы защипнуть, как я надеюсь, середину червя, и продолжаю тянуть. Он похож на длинную лапшу, символизирующую долголетие, которую мы подаем по особым случаям, вот только лапша не извивается. И это не просто садовый червь. Его тело извивается, как у змеи. Я родилась в год Змеи, напоминаю я себе. Я не боюсь.

С помощью палочек в левой руке я опускаю верхнюю часть червя в чашу с жидкостью, где продолжают плавать маленькие червячки, а затем снова тянусь ко рту госпожи Ко, чтобы зацепиться за следующий сегмент. Наконец из ее горла вырывается хвост. Я опускаю оставшуюся часть червя в миску. Он, должно быть, метр в длину. Это не у свекрови тяга к спиртному, а у червя и его детенышей…

Далее я посвящаю себя выполнению задачи, которую поставила передо мной бабушка: помочь Мэйлин забеременеть. Я засиживаюсь допоздна, читая при свете фонаря бабушкины книги и тетради. Я изучаю классические сочинения о беременности и родах. Достаю свои записи из тайника, чтобы просмотреть истории болезни своих пациенток. Мысленно перебираю травы, которые, по словам Мэйлин, давали ей бабушка и доктор Ван, и нахожу объяснение, почему они оказались неэффективными. Я вспоминаю слова великого врача Чэнь Цзымина двухсотлетней давности: мужчины думают о спальне во время буйства Эссенции, женщины жаждут беременности во время буйства Крови.

Мне становится ясен путь. Я решаю использовать охлаждающие и успокаивающие травы для мужа Мэйлин в рецепте, состоящем из почек лотоса и семян змеиной травы для повышения его потенции, а также оленьих рогов и особого вида шиповника, которые побуждают мужское тело накапливать жидкости, особенно Эссенцию. Для Мэйлин я готовлю пилюлю «Начало радости», состоящую из шестнадцати ингредиентов, включая женьшень, солодку, дягиль и атрактилодис, чтобы укрепить ее ци и Кровь и предотвратить возможный выкидыш. Я также делаю ей прижигания полынью в области живота, чтобы согреть детский дворец.

Когда у Мэйлин не приходят очередные лунные воды, она отмахивается от этого симптома, говоря:

– С тех пор как мы уехали из Пекина, такое частенько случается.

Через неделю она выглядит усталой и бледной, но отказывается принимать во внимание и эти признаки.

– Это просто рыба, которую я ела вчера, была несвежей.

После этих безобидных слов до меня наконец‑то доходит, почему бабушка и повитуха Ши считали меня подходящей парой для Мэйлин. Заботливое сердце подруги то и дело спасало меня от проявлений моих физических и эмоциональных недостатков, но и у нее была слабость – уверенность, что она недостойна благословений мира, – и я, умея принимать дары, которые достались мне по праву рождения, могла убедить ее в обратном. В нашей дружбе – со всеми ее потрясениями – соединились инь и ян жизни.

На следующей неделе, хотя причин сомневаться в своем диагнозе у меня нет, я решаю проверить, успешно ли Кайлу зачал ребенка. Мэйлин протягивает мне запястье, чтобы я могла проверит ее пульс. Я дышу особым образом, замедляя биение своего сердца, пока не стану единым целым с подругой, и вот оно. Яркая инь и выразительный ян. Я улыбаюсь и сообщаю Мэйлин хорошие новости, но она все так же не верит, опасаясь разочарования.

– Я предвидела твою реакцию и подготовилась, – говорю я ей. – Я знала, что тебя не удовлетворит обычный чай из корня любавы и полыни, хотя он стимулирует плод вертеться так, что мать может ощутить беременность в самом начале. Поэтому я добавила плоды гледичии, как это сделал бы врач-мужчина. – Я протягиваю ей чашку. – Мы говорим: «Крайняя радость порождает печаль», но нельзя ли взглянуть на это с другой стороны и сказать, что ужасные невзгоды могут стать началом удачи?

Она смотрит на меня с надеждой.

– Верь мне, – говорю я. – Пей.

Мэйлин проглатывает чай и – о боги, какое счастье! – тут же извергает его в миску.

Утренняя тошнота становится верной спутницей моей подруги. Я включаю в отвары укрепляющий желудок тимьян. А чтобы предотвратить выкидыш, подбираю ингредиенты для охлаждения материнского Жара.

– Не волнуйся, – говорю я ей. – Следуй моим указаниям, и все будет хорошо.

«В печали есть легкое счастье, а в счастье – глубокая печаль». Этот афоризм можно применить ко многим ситуациям, но, пожалуй, острее всего это ощущаешь, когда готовишь дочь к отъезду в дом мужа. С какой радостью Юэлань закалывает волосы, давая понять женщинам и девушкам во внутренних покоях, что готова к замужеству! С какой грустью я смотрю, как ее одежда перекочевывает в сундуки, а самое ценное из приданого – украшения, свитки и монеты, нанизанные на веревочки [46], – служанки, завернув в красный шелк, укладывают в лаковые шкатулки, инкрустированные золотом. Какое удовлетворение я испытываю, когда оказываю Второй тетушке, поскольку та доказала свою плодовитость и произвела на свет много сыновей, честь отправиться в будущий дом Юэлань и подготовить комнату к ее приезду. Какое удивительное удовольствие я получаю оттого, что даю советы рядом со своей свекровью.

– Всегда уважай свою свекровь, – наставляю я. – Всегда слушайся ее.

Госпожа Ко складывает руки вместе и добавляет чуть насмешливо:

– Именно так, но следуй примеру матери: слушаться‑то слушайся, а потом делай, что считаешь нужным.

Вот уж не думала, что однажды мы со свекровью будем смеяться вместе, и все же этот день настал.

Я вспоминаю день собственной свадьбы, лицо и руку Маожэня, нашу первую ночь. Глупо верить в вечную страсть, но наша рассеялась слишком быстро. Я говорила себе, что, скорее всего, он потерял ко мне интерес за те долгие месяцы, которые я провела на Великом канале, в Великих покоях, снова на канале, а потом – в Павильоне отшельника, в Особняке Золотого света, соблюдая недели ритуального траура по бабушке, и болела. А может, мое отчаянное стремление установить истину и раскрыть преступление, совершенное в Благоуханной усладе, запятнало меня в его глазах. В конце концов, причина не имеет значения, ведь мы выполнили свой долг по сохранению рода Ян. Я могла бы разочароваться в Маожэне, но предпочла взглянуть на ситуацию с другой стороны: я – наделенная определенной властью и обремененная обязанностями жена, и мой муж заслужил право на компанию женщины, единственная цель которой – развлекать и ублажать его в постели.

Он кажется довольным, когда я предлагаю купить наложницу.

– Надеюсь, она будет милой, – говорит он.

– Я подыщу кого‑нибудь с характером под стать прекрасному лицу, – обещаю я.

И нахожу. Я думаю о трех Яшмах моего деда, когда называю девушку, которую покупаю для мужа, Парящей Льдинкой (со временем я, скорее всего, подберу Маожэню и другую Розовую Льдинку, но сейчас ему еще рано вспоминать о ней и их сыне). Я живо представляю себе всех остальных Льдинок, которые однажды появятся в нашем доме, – Сияющую Льдинку, Хрустальную Льдинку и Яркую Льдинку. Пока же Парящая Льдинка вызывает ассоциации с чистотой, легкостью и способностью унести подальше от земных забот. На ее лице нет шрамов от оспы или морщинок. Брови изгибаются, как ивовые листья, а губы такие розовые, что ей не нужно краситься, если она сама того не пожелает. У нее стройная фигура и изысканная походка. Когда наложницу приводят в дом, я лично помогаю ей облачиться в шелковое платье нежно-голубого цвета с узором из бабочек и цветов, вышитых серебряной нитью. Я слежу, как ее волосы укладывают в пучок и украшают гребнем из золотой филиграни. Я втыкаю в ее прическу длинные шпильки, на концах которых красуются мерцающие голубые бабочки из перьев зимородка, создающие эффект сада в разгар весны. Я провожаю мужа до двери наложницы, открываю ее и легонько толкаю Маожэня внутрь.

Возвращаясь в свои покои, я размышляю о том, чему меня научила бабушка. Каждая женщина должна хорошо относиться к наложницам мужа. Наше поведение в этом отношении укрепляет благосклонность мужей, переходящую даже в восхищение. Но я считаю, что куда важнее возможность культивировать в себе сострадание. Мы, конечно, не обязаны заботиться о наложницах, но помнить, что каждая из них появилась из чрева женщины, необходимо. У каждой девочки, какой бы маленькой или несчастной она ни попала в руки Зубной госпожи, была мать, которая выкормила ее и заботилась о ней. Каждая из них, как бы ревниво мы ни относились к тому, что наши мужья навещают их, все равно остаются людьми.

Эти мысли привели меня к госпоже Чэнь. Хотя отец и предостерегал меня от вмешательства в чужие жизни, я все равно хочу ей помочь. Я осторожно расспрашиваю наложниц о ее местонахождении. Они направляют меня на постоялый двор, где я нахожу госпожу Чэнь, сидящую в четырех стенах под покровом вуали, чтобы никто не видел ее изуродованного лица.

Она всегда была искусна в вышивании. Пара хвалебных отзывов – и вскоре богатые жительницы Уси покупают у таинственной безымянной мастерицы вышитые манжеты на рукава, туфельки для ножек-лотосов и белье. Госпожа Чэнь, в свою очередь, доводит до совершенства искусство несовершенства, намеренно пропуская один стежок, который мог бы завершить пион, золотую рыбку или облако. Посыл ясен – и это хороший подарок для дочерей, выходящих замуж, – будьте скромны, признайте, что никто не идеален. Мэйлин и Кайлу нанимают Пятую дочь, выжившего ребенка госпожа Чэнь, – девочка работает в чайной лавке, помогает Мэйлин выполнять обязанности повитухи и убирается в доме. Конечно, юные создания с перебинтованными ногами обычно выполняют другие обязанности, но, по крайней мере, у этой девочки есть кусок хлеба, крыша над головой и монеты на черный день. В тот момент, когда ребенок Мэйлин объявляет, что готов вдохнуть воздух этого мира, Пятая дочь помогает повитухе Ши принять ее внука.

Когда я выхожу из-за ширмы, ограждающей меня от зрелища родовых мук и крови, младенец уже лежит на руках Мэйлин. Она смотрит на меня и говорит:

– Мое сердце навсегда останется привязанным к сердцу моего сына.

Я смотрю в личико младенца, и мне вспоминается афоризм: «Без грязи нет лотоса».

Когда завершается пятый год правления Хунчжи, моя старшая дочь беременна первенцем. Чуньлань и Айлань обручены. Ляню уже полтора годика, и Маковка дни напролет гоняется за шустрым малышом. Мой брат успешно сдал высший уровень императорских экзаменов и был представлен императору. А мне недавно исполнилось тридцать один. За последние два с половиной года на мою долю выпало немало испытаний, и впереди у меня еще много Дней риса и соли – я вижу их все как никогда ясно. Я буду использовать знания, которые передали мне дедушка и бабушка – особенно бабушка, – и исцелять женщин. Без страха. Без колебаний.

Часть четвертая

Дни тишины

Пятый и шестой годы правления императора Чжэндэ (1510–1511)

Идти рука об руку до седин

Как мы измеряем жизнь? Определяем ли мы ход времени по движению Солнца и Луны, по смене времен года или по празднованию Нового года? Или отмечая этапы жизни женщины: Молочные дни, Дни закалывания волос, Дни риса и соли и Дни тишины? В парных надписях, которыми украшают жилище перед Новым годом, говорится: «Небо прибавляет время, а люди стареют; весна наполняет мир, а благословение входит в двери. Молодые вступают в брак и рожают детей, люди среднего возраста стареют и умирают». Мы делаем подношения нашим предкам в Загробном мире, ожидая, что они вознаградят нас в этом. Мы стараемся принимать правильные решения, заключая выгодные союзы через браки дочерей, собирая урожай, покупая землю, выбирая для своих сыновей жен и нанимая лучших наставников в надежде, что мы обеспечим процветание для будущих поколений. Но гарантий нет. На безупречном лице со временем появятся морщины, а белые лепестки азалии потемнеют и опадут. Это цикл, который будет продолжаться вечно.

Со времени нашествия оспы прошло девятнадцать лет, и я официально вступила в Дни тишины. Это период в жизни женщины, когда она по определению прекращает бороться за жизнь и смиренно ждет смерти, но обо мне никому и в голову не придет так сказать.

Когда пять лет назад умер свекор, мой муж стал хозяином Благоуханной услады. Маожэнь ушел из Управления наказаний и в настоящее время заведует всеми делами семьи Ян с помощью Второго дядюшки, который зарекомендовал себя как мудрый, верный и трудолюбивый человек, а также как отличный пример для своего внучатого племянника и моего сына Ляня, который однажды возглавит семью. Сейчас я тоже стою во главе семьи из четырех поколений и надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы застать следующее поколение. Семья подобна дереву с крепким стволом, глубокими корнями и множеством ветвей. При этом я отвечаю за здоровье не только всех детей и женщин в Благоуханной усладе, но и принимаю работающих женщин, которые приходят к задним воротам за помощью.

Будучи госпожой Тань, я также несу все тяготы и обязанности по ведению хозяйства – управляю бюджетом, получаю ренту от тех, кто обрабатывает наши земли, слежу за строительными проектами и ремонтом, закупаю уголь и основные продукты питания, такие как рис, соль и прочее, что нам нужно, подбираю и нанимаю слуг и учителей для мальчиков, организую свадьбы и похороны. Мне нравится думать, что я честно подхожу к своим обязанностям и справедливо отношусь к слугам. Ни разу – по крайней мере, пока – я не прибегала к излюбленным трюкам госпожи Ко. Всё это означает, что у меня нет времени сидеть и наблюдать, как растут цветы, или наслаждаться путешествием луны по ночному небу. Скорее я являюсь распорядителем семейных ресурсов. Поэтому мои дни начинаются рано и они очень длинные.

Я уже проснулась и оделась, когда невестка постучала в дверь спальни, вошла и подала мне чай. Ей недавно исполнилось семнадцать. Она – мать моего первого внука и скоро родит еще одного ребенка, надеюсь, сына.

Меня тревожит, как и госпожу Ко, что женщины семьи Ян не производят на свет множество сыновей, несмотря на все мои старания сделать их более плодовитыми. Ведь если мы продолжим идти по этому пути, семья будет становиться все меньше, а состояние оскудеет, поскольку у нас не хватит мужчин для управления делами или успешной сдачи императорских экзаменов.

– Повитуха Ши придет сегодня с еженедельным визитом, – говорю я невестке (мне до сих пор трудно так именовать Мэйлин, но после смерти матери ей достался этот титул). – Я жду, что вы посетите Павильон отшельника, чтобы мы могли вас осмотреть.

– Я буду там, госпожа Тань, – отвечает она, вежливо склонив голову.

Я рассчитываю, что эта девушка станет для меня лишней парой глаз и ушей, поэтому спрашиваю:

– Есть ли еще кто‑то из домашних, кого я должна сегодня увидеть?

– У Четвертой тети проблемы с бинтованием ног ее внучки…

– Четвертая тетя должна была мне сказать!

– Она винит себя в том, что утратила бдительность, и не хотела вас разочаровывать.

– Скажите ей, что беспокоиться на этот счет не обязательно. Главное, чтобы под бинтами не поселилась инфекция. Я навещу девочку после ухода повитухи.

– Да, госпожа Тань.

Я улыбаюсь девушке.

– Как продвигается учеба Ляня?

– Он всю ночь занимался в библиотеке.

Я улыбаюсь шире.

– Он всегда хорошо учился.

– Да, вы говорили.

– Тогда ты услышишь это снова, ведь тебе предстоит стать хорошей матерью для своих сыновей, когда они подрастут. – Я перехожу к туалетному столику, наношу румяна и краску для губ. – Я начала учить Ляня, когда ему было три года. Я подумала, что если ребенок способен запомнить детский стишок, то почему бы ему не выучить что‑то более важное? Я открыла «Книгу песен». Я хорошо помню первый стих, который Лянь выучил наизусть: «Тот, кто полагается на себя, обретет величайшее счастье». И посмотри! Так оно и вышло.

Невестка начинает расчесывать мои волосы. Девочка мне нравится. Она покладистая и добрая. А еще она особенно искусна в создании высоких пучков и закалывания в волосы декоративных шпилек и других украшений.

– Лянь уже цзюйжэнь, – продолжаю я, как будто она этого не знает. – Он прошел этот уровень имперских экзаменов в более раннем возрасте, чем мой отец, мой дед или отец Ляня. О, его ждет светлое будущее!

Как бы в знак согласия невестка делает шаг в мою сторону, чуть выставляя округлившийся живот. Я киваю в знак подтверждения ее молчаливого напутствия. Затем говорю:

– Пожалуйста, вернись во внутренние покои. Я скоро приду.

Сегодня утром я первым делом отправляюсь на кухню, в зернохранилище и в ткацкую мастерскую. Затем, поскольку фестиваль лодок-драконов уже близко, я проверяю, как идут приготовления к защите дома и его обитателей от Пяти ядовитых существ [47], которые просыпаются в это время года. Слуги зажгли серу по всему дому, отпугивая их, и развесили букеты полыни над воротами, чтобы держать на расстоянии злых духов. Когда я добираюсь до внутренних покоев, все уже погрузились в утренние дела. Как образец женственности, я обязана прививать правильные ценности девочкам в нашей семье, чтобы они могли удачно выйти замуж; мои действия – если они согласуются с мировым устройством – поддерживают спокойствие среди жен и наложниц, живущих в стенах Благоуханной услады.

Я кланяюсь госпоже Ко, которая сидит вместе с другими вдовами и старыми девами, и проверяю, нет ли поблизости Маковки. Последние два года она выполняет роль личной служанки свекрови, которой во всем нужна помощь. Моя младшая дочь, Айлань, тоже входит в эту группу. Ее помолвку расторгли, когда сваха увидела размеры шрамов от «небесных цветов». Моя бедная девочка стала новой Целомудренной тетушкой, хотя ей всего двадцать четыре года.

Особое внимание я уделяю молодым матерям, напоминаю им о необходимости принимать отвары, способствующие плодородию, призываю их продолжать учить своих детей и внимательно бинтовать ноги дочерям.

– Простое лицо даровано Небом, – цитирую я, – но неаккуратно забинтованные ноги – признак лени.

В ответ на мои наставления слышится хор голосов: «Да, госпожа Тань» и «Спасибо, госпожа Тань».

Напоследок я киваю наложницам. Эти женщины, которые с помощью красоты пытаются добиться власти и положения, такие же коварные и мелочные, как и в каждом доме. Я предпочитаю поддерживать мир, но стараюсь контролировать ситуацию на расстоянии: «Лучше сидеть на вершине горы и смотреть, как дерутся тигры». Главное, чтобы вас не поцарапали в драке.

После обхода я встаю в центре комнаты и хлопаю в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Мне потребовалось несколько лет в качестве старшей жены хозяина дома, чтобы принять это решение, и я не уверена, как женщины его воспримут.

– Только что начался пятый месяц, – начинаю я. – В Благоуханной усладе всегда было принято, чтобы наложницы сопровождали своих хозяев на озеро Тайху на гонки лодок-драконов. – В своем кругу наложницы грациозно кивают друг другу в знак признания этой особой привилегии. – В этом году наложницы останутся дома. Все остальные, кто захочет посетить гонки драконьих лодок, могут это сделать – от младенцев до бабушек.

Мое заявление встречено удивленными вздохами жен и угрюмыми взглядами наложниц, но никто не смеет спорить со мной. В конце концов, я же госпожа Тань. Позже, когда я разыскиваю свою свекровь, она замечает:

– Ты всегда мыслила не как все.

Полагаю, это правда. Она добавляет:

– Надеюсь, мужчины не выкажут неудовольствия.

Я тоже надеюсь на это. Затем она бросает на меня колючий взгляд и говорит:

– Я поеду. Всегда хотела побывать на празднике.

Теперь госпожа Ко может исполнить свое тайное желание.

Через два дня, в пятый день пятого месяца, все женщины, от шестинедельной малышки до древней тетушки, кроме наложниц, приходят во внутренние покои, одетые в свои лучшие наряды. На мне платье из тонкого шелка со шлейфом, который расходится за спиной, словно жемчужный хвост. С мочек свисают нефритовые серьги в виде перьев. Когда мы направляемся к парадным воротам, шелест шелка и атласа и звон украшений для волос почти заглушают пение птиц, а наши накидки, словно розовые облака, парят на ветру. Надеюсь, я не ошибусь в этом решении.

Моя бабушка не одобряла посещение праздника. Госпожа Ко верила, что, когда она отправит наложниц с их хозяевами, те вернутся домой, готовые к зачатию сыновей. Мое желание таково: пусть жены соблазняют мужей, а мужья ухаживают за женами. Я заказала паланкины и повозки, чтобы отвезли нас к озеру Тайху, где мы встретимся с нашими сыновьями и мужьями. У места высадки мы осторожно спускаемся на землю и вместе с сотнями, а может, и тысячами жителей Уси из всех слоев общества – от обнищавших бедняков до высокопоставленных чиновников и их семей – идем к берегу. На одном из многочисленных причалов мы садимся на кораблик, который везет нас через озеро. Вдалеке виднеются лодки, которые сегодня будут участвовать в соревновании. Вздернутые их носы имеют форму головы дракона с открытой пастью и нарисованными глазами. Один только вид их вызывает у нас трепет.

Мы добираемся до противоположного берега и высаживаемся. Половина женщин охает и ахает при каждом новом пейзаже, а другая половина погрузилась в созерцательное молчание.

– Пожалуйста, будьте внимательны, – предупреждаю я их. – Старшие девочки, держите за руки младших сестер. Мамы, тети и бабушки, я также предостерегаю вас. Мне сказали, что дорожки здесь не такие ухоженные, как у нас дома. Будьте осторожны, чтобы не упасть.

Все негромко выражают согласие. Ни одна женщина или девушка не станет противиться, поскольку знает, что я придаю уходу за ногами первостепенное значение. За годы работы врачом я видела слишком много случаев гангрены. Многие девушки умирают как листья, опавшие на осеннем ветру, как фитили ламп, сгоревшие до пепла. Девушки – бесполезные ветви на семейном древе, их держат только до тех пор, пока они не выйдут замуж, а потому их память даже не принято увековечивать: ни записей об их смерти, ни мемориальных табличек, ни траура. Что касается взрослых женщин, которые не слишком внимательно ухаживают за своими ногами, то каждая из них напоминает мне о матери.

– Маковка? – резко окликаю я.

– Я здесь!

Я замечаю ее в толпе. Она крепко держит мою свекровь за локоть.

– Тогда пойдем. Всем держаться вместе. И пожалуйста, не теряйте бдительности!

Я озвучиваю последнее предостережение:

– Мы здесь впервые. Давайте не позволим трагедии сделать этот выход последним.

Мы поднимаемся на небольшой холм и направляемся к частному павильону, где собрались наши мужчины. Кипарисы, шишковатые сосны и османтусы, а также высокие заросли бамбука окрашивают береговую линию и вершины в тысячи оттенков зеленого. Озеро простирается на пятьдесят ли, а может, и больше. Набережная выложена из камня. Мосты – один с четырьмя сотнями арок – пересекают озеро в разных местах. На склонах холмов высятся пагоды, одна тянется в небо, как лестница в четырнадцать этажей. Мимо с криком пролетает журавль. Впереди я вижу Маожэня, который подзывает меня взмахом. Когда я подхожу к нему, он берет мои руки в свои.

– Я счастлив, что ты здесь, – говорит он.

Слуги накрыли стол: пресноводные крабы, которыми славится озеро Тайху, суп, цзунцзы [48], соленья и кувшины с рисовым вином. Все рассаживаются, иногда поодиночке, иногда небольшими группами.

У Второго дядюшки и Второй тетушки свой круг: их сыновья, жены и внуки. Дядюшка по праву заслужил уважение, которое должны выказывать старейшине клана, и после стольких лет Вторая тетушка довольна, если не сказать счастлива. Чуть поодаль мальчики и девочки играют вместе, забыв о привычных разногласиях. Под нами мерцает озеро, в котором отражаются холмы и облака. Помимо лодок-драконов, по воде взад-вперед снуют прогулочные суда, украшенные парчовыми занавесками и развевающимися знаменами, на борту каждого собралась своя компания.

Наступает время начала гонок. Первые две лодки встают бок о бок в центре озера. С этой точки мне удается разглядеть, что дракон на носу каждой лодки индивидуален от завитка усов до хитросплетения чешуи. Раздается удар гонга. Старший на каждой лодке ритмично бьет в барабан, призывая драконью душу своей лодки, чтобы вдохновить гребцов. Весла взлетают, прорезая сверкающие блики и посылая по озеру рябь волн. Маожэнь и некоторые другие мужчины криками поддерживают любимые лодки в надежде на их победу. Во время второго заезда некоторые дамы забывают о приличиях и тоже кричат. К третьему заезду мужчины и женщины семьи Ян образуют слаженный хор и, подняв чашки с рисовым вином, приветствуют фаворита, первым пересекающего финишную черту.

Далее победители первых заездов соревнуются между собой. Неудачники отсеиваются. В начале дня два финалиста выходят на свои места. Я счастлива, что любимчики Маожэня прошли так далеко. Для меня, как для госпожи Тань, неприлично выражать свои эмоции, аплодируя во время удара гонга и вопя. Неприлично или нет, но звуки вырываются из моей груди с таким ликованием, что я вынуждена зажать рот руками. На протяжении многих лет мой муж следовал пословице, которая гласит: «Ложась в постель, веди себя как глава семьи; поднимаясь с постели, веди себя как благородный муж». Но в этот момент приличия забыты. Он обхватывает меня за талию и притягивает к себе.

Наливают еще вина. Пары, семьи и группы неженатых парней покидают наш павильон, чтобы побродить по затененным дорожкам. Другие гости праздника делают то же самое. Я почти уверена, что мельком вижу Иволгу, склонившую голову к мужчине, должно быть, это ее муж. Она не только поправилась, но и на протяжении многих лет рекомендовала меня таким же, как она сама, женщинам, страдающим от чрезмерной усталости. Я бы с радостью подошла поздороваться, но Маожэнь говорит: «Как господин Ян и госпожа Тань, мы должны оставаться здесь, а другие пусть сами подходят».

Говорят, что брак и судьба предопределены, но мы с Маожэнем наняли сваху, чтобы две старшие дочери удачно и, как оказалось, счастливо вышли замуж. Юэлань и Чуньлань живут достаточно близко, чтобы я могла регулярно навещать их. Помогать им во время беременностей и родов было настоящим подарком. И огромная радость видеть их здесь с маленькими детьми на руках, одетых так, словно они направляются в императорский дворец. А как добры мои старшие девочки к своей младшей сестре, которая пришла на праздник, прикрытая вуалью почти до пояса!

Я жду прибытия Мэйлин и ее семьи, а пока ко мне подходят родные. Мой брат, Ифэн, носит чиновничий халат с вышитыми знаками отличия и шляпу, которые возвещают всем о его статусе магистрата. Его сын, мой племянник, сейчас готовится к экзаменам. Я верю, что юноша последует за своим отцом на государственную службу. Мы с Ифэном часто навещаем его – на Новый год и когда вместе совершаем подношения тем, кого потеряли. Дедушка умер через три года после бабушки. Вскоре после этого мой отец вышел в отставку, вместе с женой вернулся в Уси и поселился в Особняке Золотого света. Он до самой кончины, случившейся два года назад, охотно использовал свои связи, чтобы помочь молодым людям, надеющимся подняться в чиновничьей среде. Через год умерла и вторая Досточтимая госпожа. Ифэн проводил и продолжает проводить все обряды.

– Где госпожа Чжао? – спрашиваю я, заглядывая брату через плечо.

– Теперь, когда она получила статус Достопочтенной матери, посчитала, что ей не подобает приезжать на гонки.

– Достопочтенная мать, – повторяю я. Меня радует, что Ифэн по-прежнему предан госпоже Чжао. Но если по какой‑то причине его жена станет возражать, я приму госпожу Чжао в Благоуханной усладе. Мне потребовалось много лет, чтобы понять, что она ненамного старше меня, так что, возможно, мы вместе будем тихо дряхлеть, занимаясь вышиванием и рассказывая поучительные истории в особом уголке внутренних покоев.

Наконец приезжает Мэйлин. Она вполне обеспечена и носит изысканные платья, купленные на собственные деньги. Рядом с ней гордо вышагивает ее муж, тоже преуспевающий. Между ними идет Дайжу, их восемнадцатилетний сын. На несколько шагов позади семенит девушка – выживший ребенок госпожи Чэнь, Пятая дочь, которую некоторые в Уси теперь называют Молодой повитухой.

Дайжу обгоняет родителей, кланяется нам с мужем, а потом спрашивает, здесь ли Лянь. Мальчик учтив, он, как я и обещала Мэйлин, получил образование в нашей домашней школе.

– Позволь проводить тебя, – говорит Маожэнь.

Муж поднимается и уходит с Дайжу. Кайлу обращается к Мэйлин:

– Жена, я хочу прогуляться до пагоды. Ничего, если я ненадолго оставлю тебя здесь?

Как только наши мужья исчезают из виду, Мэйлин садится рядом со мной. Так часто мы слышим о браках, где супруги скорее компаньоны, а тут наоборот – с Мэйлин я познала глубокую и чистую любовь.

– Помнишь, как бабушка обсуждала с твоей матерью возможность нашей дружбы? – спрашиваю я.

Мэйлин кивает.

– Дружба – это уговор между двумя сердцами. Соединив сердца, женщины могут смеяться и плакать, жить и умирать вместе.

– Представляла ли ты тогда, насколько верным это окажется для нас с тобой?

– Нет, но я не могла представить и что увижу тебя на празднике, – отвечает она с нежной усмешкой.

Я смотрю на озеро.

– Ты столько лет живописала мне всё, что тут происходит! И да, я так себе это и представляла.

– А взамен ты научила меня читать и писать.

Я наливаю две чашки вина, и мы некоторое время наблюдаем за игрой детей.

– Ты уже отобрала случаи, которые включишь в книгу? – спрашивает Мэйлин.

Я вздыхаю и воздеваю руки к небу.

– Не понимаю, почему ты упорно настаиваешь на написании книги?!

– Потому что ты просто обязана это сделать. Знаешь, как говорится, у стариков много знаний и опыта, как у старых деревьев много корней.

– То есть ты записала меня в старики? – поддразниваю я ее.

– Я лишь говорю, что ты врач и десятилетиями лечила женщин и девочек. Ты должна поделиться своими знаниями.

– Да, я хотела бы приобщить к знанию побольше жен и матерей, – признаюсь я, смущаясь озвучить это желание даже подруге. – Но если я напишу книгу – ну, вдруг! – не подумают ли люди, что я ищу славы?

– Ты не доктор Ван! – сурово отвечает она. – Твоя цель – помочь другим!

Я в очередной раз обдумываю идею написания книги – мы с Мэйлин не впервые обсуждаем эту тему.

– Если бы я могла описать симптомы, а затем рецепты составов с точными измерениями и временем, необходимым для приготовления, женам и матерям не пришлось бы рисковать своей скромностью или скромностью своих дочерей, отыскивая пути к здоровью…

– Именно про это я и толкую!

– Но тогда женщина должна быть грамотной, – замечаю я.

– Не каждая женщина обладает этим умением, – признает моя подруга. – Но кто знает? Женщина может попросить прочесть соседку или подругу.

Мы погружаемся в молчание, обе в раздумьях.

Мэйлин дотрагивается до моего запястья, привлекая внимание.

– Если ты выберешь простые ингредиенты…

– Недорогие, ты хочешь сказать!

Мы смеемся, но она права.

– Никто никогда не скажет, что мои средства – сплошная показуха, – наконец говорю я. – Я всегда думаю о связи эмоций и тела. Яростная радость атакует ян, яростный гнев повреждает инь. Если бы я писала книгу, то хотела бы включить в нее заболевания печени, на которые влияют различные виды гнева, который мы, женщины, должны скрывать от мужей, свекровей и наложниц. А еще есть болезни легких, связанные с эмоциями – печалью и тревожностью.

– Помнишь Иволгу? – спрашивает Мэйлин. – Мне кажется, я ее тут сегодня видела. Женщины не только борются со своими эмоциями, но еще и трудятся в поте лица, а некоторым, как Иволге, вредит чрезмерный труд.

Я киваю, вникая в ее слова.

– Я не знаю ни одного врача-мужчины, который описывал случаи, связанные с болезнями работающих женщин.

Кайлу идет в нашу сторону, а это значит, наше с Мэйлин время истекает. Подруга сжимает мое запястье.

– Скажи, что сделаешь это. Нет, не так! Пообещай, что сделаешь это!

– Но я не знаю, с чего начать.

Она бросает на меня взгляд, который понятен без слов: «Перестань вести себя так, будто у тебя нет тем и мыслей».

– У тебя же есть записи, ты фиксировала все истории болезней!

Предложение подруги должно убедить меня, но я нахожу идею создания книги еще более пугающей.

– Если – заметь, снова «если»! – я возьмусь за это, мне понадобится твоя помощь.

Она кокетливо склоняет голову к плечу.

– Тебе нужно просто попросить.

Через несколько часов моя семья отправляется домой. Независимо от возраста, все выглядят усталыми, но счастливыми. Мне очень приятно видеть мужей, сидящих рядом со своими женами, когда мы скользим на кораблике по глади озера. Я надеюсь, через год мы увидим много младенцев-сыновей.

Вечером Маожэнь приходит в мою спальню. Он сидит, скрестив ноги, на краю супружеского ложа. Я расположилась напротив, слегка расставив ноги – платье струится, ступни выглядывают наружу. Хотя у нас появились три Льдинки, чтобы развлекать Маожэня, он время от времени с радостью заглядывает в мою спальню. Да, я родила четверых детей. Возможно, я уже не так стройна и подтянута, как раньше. В уголках глаз наметились морщинки, но мои ноги так же совершенны, как и в тот день, когда мать закончила их бинтовать. Маожэнь берет мои ступни в руки. Мужчины могут быть небом и солнцем, но не существует способа исцелить слабость Эссенции. Несмотря на всё, чему нас, женщин, учат, я подозреваю, что со временем каждая жена на земле приходит к пониманию этой истины.

На следующий день я остаюсь во внутренних покоях до обеда, а потом отправляюсь в Павильон отшельника. Деревья гинкго выросли, заросли бамбука стали еще гуще, но звук ветра в ветвях и журчание воды, стекающей по камням, остались прежними. Я перехожу по зигзагообразному мосту в беседку. Возможно, изначально здание предназначалось для встреч мужчин, но теперь оно полностью принадлежит мне. Интерьер выглядит так же, как аптека моих бабушки и дедушки в Особняке Золотого света.

Восемь стульев из тикового дерева стоят спинками к стене. Книги бабушки Жу и баночки с травами заполняют полки на противоположной стене. После смерти дедушки я перевезла сюда его библиотеку медицинских книг и мебель, в том числе три шкафа для лекарств из грушевого дерева с маленькими ящичками, в которых бабушка с дедушкой хранили нужные ингредиенты.

Никогда не подгоняйте болезнь под существующий рецепт. Главное – найти баланс между телом, эмоциями и космосом. Почти все, что я использую для изготовления лекарств, я храню здесь, в Павильоне отшельника.

Чаще всего я выбираю пион, корень дягиля и лист лотоса – все они укрепляют женскую энергию инь. Помимо стандартных трав, подходящих для женщин и девушек, у меня есть и другие ингредиенты, которые жена может дать мужу, чтобы поддержать его бодрость в постели или продлить его долголетие.

Первая посетительница сегодня – со стороны. Она тонка, как тростинка. Ее пульсу не хватает жизненной силы, а кожа имеет желтоватый оттенок.

– Я родила десять детей, – бормочет она, словно у нее нет сил произнести слова.

– Вы хорошо исполняете свои женские обязанности, – хвалю я ее.

– Но больше я не хочу детей. Просто не могу больше рожать. Я устала…

Конечно, она устала. Слишком много женщин страдают хотя бы от одной из Пяти усталостей, три из которых вызваны горем, пугливостью и нервозностью. Но сложнее всего перебороть усталость, возникающую при рождении и воспитании детей, особенно бедным, лишенным помощи женщинам. Симптомы легко распознать: потеря веса из-за недоедания, бледность, вызванная истощением, ноги и руки, которые переходят от холода к жару и обратно, и сны, которые не дают толком восстановиться. Я еще не встречала женщины, которая способна поддерживать баланс ци, сталкиваясь с подобными проблемами.

– Вы хотите контролировать свое тело, – говорю я, – но опасаетесь сказать мужу, что не испытываете желания заниматься постельными утехами.

– Я очень боюсь, – признается она.

– Я могу дать вам травы для регулирования лунных вод, благодаря которым они в любом случае придут вовремя, – обещаю я ей. – Но нужно принимать это средство постоянно. Если забудете, можете забеременеть.

Следом приезжает жена одного из двоюродных братьев моего мужа. Это повторный визит.

– Я не могу смыть свой гнев, – говорит она, вытирая слезы платком.

– Такие случаи, как ваш, трудно поддаются лечению.

– Я благодарна вашему отцу за то, что он помог мужу получить должность в Управлении наказаний, но…

– Мне жаль, что мой отец причастен к вашим страданиям.

Я стараюсь успокоить ее, но про себя думаю, что наложение наказаний – побоев, изгнания и казни – противоречит предназначению женщины: приносить жизнь в мир. Но это не единственная проблема. Чтобы отпраздновать недавнее повышение по службе, муж моей пациентки завел наложницу всего пятнадцати лет от роду. Какая женщина не заболеет от гнева?

Я касаюсь ее запястья и проверяю пульс.

– Я обдумывала ваш случай и сегодня утром исправила рецепт. Вы почувствуете разницу.

Она кивает, показывая понимание.

– Мы с вами ничего не можем поделать с вашим мужем и его наложницей, – продолжаю я, – и я не знаю, получится ли полностью погасить огонь, что горит в вашем сердце, но давайте попробуем унять это пламя, доведя до состояния тлеющих углей.

Третья пациентка приходит с бедой, которая мне хорошо знакома, – ей никак не удается родить сына. Пациентке тридцать лет, она замужем за другим двоюродным братом моего мужа. Я провожу три из Четырех проверок, затем анализирую, как они изменились за те месяцы, что я лечу эту пациентку. Затем начинаю расспрашивать…

– Расскажите мне о ваших лунных водах. Стали ли они регулярными?

Женщина качает головой, не отрывая взгляда от своих рук.

– Когда они приходят, вы переносите их тяжело или легко? – спрашиваю я.

Она шепчет в ответ:

– Очень тяжело, у меня кружится голова всякий раз, как они начинаются.

И так далее.

Позже, после ухода последней пациентки, я завариваю чай и сажусь на террасе. В голове роятся мысли, какие случаи я могла бы включить в книгу. Я хочу написать о тех проблемах, которые возникают исключительно из-за того, что мы женщины. Наши ноги могут иметь разную форму в зависимости от нашего происхождения, но у нас одинаково устроены груди и одинаковые трудности детского дворца. Мы связаны кровью и Кровью. Мы также разделяем одни и те же эмоции. Когда женщина страдает, как она может не испытывать отчаяние, разочарование или гнев, будь то богатая или бедная, образованная или неграмотная, бездетная или рожавшая? Другими словами, все мы в той или иной степени находимся в ловушке своего физического и эмоционального «я», но каждая женщина попадает в нее по-своему. Императрица – самая важная женщина в мире – заточена в Великих покоях. Женщины, живущие в Благоуханной усладе, такие как бабушка и Досточтимая госпожа, могут принадлежать к одной из самых высокопоставленных семей в Китае, но мы проживаем всю свою жизнь во внутренних покоях сначала в домах родителей, затем мужей. Наложницы и служанки видят проблески внешнего мира, но их покупают и продают. Простые женщины – те, кто замужем за крестьянами, мясниками и лавочниками, те, кто работает на шелковых фабриках или сортирует чайные листья, а также те, кто относится к категории «трех теток и шести бабок», могут работать в мире мужчин, но и им не избежать проблем. Только посмотрите на Мэйлин. Она сама себе хозяйка, но вынуждена мириться с презрением мужей и отцов. Это ведь тоже своего рода ловушка?

Мэйлин приходит на следующее утро. Я сижу на почтительном расстоянии, пока она осматривает женщин в нашем доме, у которых идет последний месяц беременности или чьим детям еще не исполнилось месяца. Всякий раз, завершив обследование, Мэйлин бросает взгляд в мою сторону и говорит: «Все в порядке». Я никогда не сомневаюсь в ее оценках.

По окончании осмотра я приглашаю подругу в свою спальню. Маковка приносит легкий обед. Мы едим, и я рассказываю о своих идеях по поводу женской медицины.

– Именно поэтому я считаю, что тебе надо написать книгу! – с жаром восклицает она.

– Тогда начнем после обеда.

Позже она проходит за мной через прихожую и гардеробную и садится на край постели. Мы сидим бок о бок, прижавшись спинами к подушкам, как делали с детства. Я вынимаю панель, где спрятаны записи с самыми важными историями болезни.

– Вот. Возьми один блокнот, а я просмотрю другой. Вместе отберем самые интересные случаи.

Вскоре Мэйлин поднимает глаза и говорит:

– Ты должна включить в книгу историю Инин.

– Она была моей первой пациенткой в Благоуханной усладе.

– Малышка, которая страдала от расстройства пищеварения.

– Мне нравится эта идея, потому что любой ребенок может пострадать от чрезмерной любви.

Затем мы просматриваем записи в поисках распространенных заболеваний – кашля, рвоты, боли в горле, желтухи, глистов, лишая и ветряной сыпи, от которых страдают и мужчины, и женщины, и мальчики, и девочки. Я верю, что, если врач-мужчина недоступен по любой причине, в частности из-за недостатка средств, здравомыслящая женщина сумеет использовать мои методы лечения, чтобы помочь мальчикам и мужчинам в своей семье.

Мы с Мэйлин так увлеклись, что не успели оглянуться, как свечи догорели.

В ближайшие недели мы продолжаем листать мои записи. Отобрав истории болезни, иллюстрирующие повседневные проблемы, – с описанием симптомов и способов лечения, – мы переходим к тому, что сделает эту книгу уникальной среди всех когда‑либо изданных. Мэйлин незаменима – она подбадривает меня, задает вопросы, а иногда и отвергает мои идеи. С ее помощью я сокращаю список до тридцати одного случая – многие связаны с лунными водами, беременностью, воздействием на организм родов и кормлением ребенка. После этого Мэйлин удаляется, заметив:

– Теперь нужно только введение написать.

С этими словами она оставляет меня наедине с моими мыслями, кистью, тушью и бумагой.

Я понимаю, что перед людьми – особенно перед другими врачами – я должна вести себя сдержанно, поэтому я выбираю тон скромный и уверенный. Начну с истории моей семьи: «Я, Тань Юньсянь, происхожу из поколения уважаемых и признанных имперских ученых». Далее я рассказываю о высоких званиях, которых добились мой прадед, дед, дядя и отец. Затем вспоминаю свое детство: дедушка Тань отметил мою непоседливость, однако предложил обучиться медицине, а главным моим учителем стала бабушка Жу, обладавшая большим мастерством и мудростью, потомственный врач. В пятнадцать лет мне закололи волосы, я вышла замуж. Я страдала от болезней ци и Крови. Когда врачи лечили меня, я обдумывала их рецепты, решая для себя, что поможет, а что нет.

Следующей весной мы с Мэйлин сидим на террасе. На мне шелковый халат, окрашенный тутовым соком, жакет без рукавов из лазурной парчи, расшитый золотыми и серебряными нитями, и плиссированная юбка полуночно-синего цвета. Платье Мэйлин пестрое и яркое – аляповатый розовый цвет крабового мяса, экстравагантный зеленый оттенок листьев подорожника и радостный красный цвет Нового года – прекрасно соответствует ее статусу повитухи. Экземпляр «Разных записей женщины-врача» красуется на столе между нами. Трактат только‑только опубликован – в шестнадцатый день третьего лунного месяца пятого года правления императора Чжэндэ. Вокруг нас на ветвях колышутся только что раскрывшиеся листья, а в воздухе разносится аромат цветущих пионов. Девочки в доме занимаются разными делами в зависимости от возраста. Они решают головоломки, вышивают, шьют, играют на различных инструментах, пишут иероглифы и декламируют произведения классиков. Вдалеке в саду двое мальчишек запускают воздушного змея. Несколько ребят мчатся по дорожкам сада, игнорируя предупреждения матерей и слуг об осторожности, пока я не повышаю голос и не приказываю им немедленно остановиться. Чтобы вознаградить мальчиков за послушание, я выдаю каждому по финику. Вскоре вокруг меня собираются остальные дети, и я раздаю им лакомства, которые по такому случаю всегда ношу в кармане.

Дети уходят, а я рассматриваю наше с Мэйлин отражение в зеркале пруда. На ум приходят слова о супружеских парах: идти рука об руку до седин. То же самое можно сказать и о нас с Мэйлин. С каждым урожаем ци почек ослабевает. Мужчины начинают терять волосы, женщины тоже. Наши зубы, кажется, удлиняются. Наши кости становятся хрупкими. То, что когда‑то было морщинками от улыбок и смеха, превращается в следы сожаления и печали. А иногда в борозды гнева или высокомерия. Но, глядя на наши отражения, я не вижу потери ци, хотя нам обеим недавно исполнилось пятьдесят.

Я слышу шум голосов. Госпожа Чжао, госпожа Ко и Маковка появляются в поле зрения и по зигзагообразному мосту идут в нашу сторону. Большую часть своей жизни я чувствовала себя одинокой, но с годами круг женщин принял меня, и я полюбила каждую из них. Госпожа Чжао вскидывает руку и машет нам с Мэйлин, а я думаю о прожитых годах. Я помню, как мама на смертном одре сказала: «Жизнь подобна солнечному лучу, пробивающемуся сквозь трещину в стене». Помню, как бабушка посетила меня во сне и предсказала, что я доживу до семидесяти трех лет.

Если это так, значит, за моей спиной две трети жизни. Но кто знает, сколько дней осталось у такой женщины, как я, и что я могу сделать в окружении красоты и любви?

Постскриптум к переизданию «Разных записей женщины-врача»

Сестра моего деда госпожа Тань Юньсянь – женщина-врач знатного происхождения. Помню, маленьким мальчиком, у меня еще не прорезались молочные зубы, я видел, как двоюродная бабушка лечила пациентов в Особняке Золотого света, где я жил и живу до сих пор, и в доме мужа, в Благоуханной усладе.

Она не знала неудач и при жизни добилась славы благодаря своим медицинским навыкам, исцеляя и богатых, и бедных, которым помогала на благотворительных началах. Она дожила до девяноста шести лет, не оправдав давние предсказания о более ранней смерти, и умерла только на тридцать пятом году правления императора Цзяцзина [1556], став свидетельницей правления пяти императоров и доказав, что была очень хорошим врачом.

Говорят, потомки человека, спасающего жизни, будут процветать и благоденствовать, но в данном случае этого не произошло. Сын госпожи Тань, Ян Лянь, умер в юном возрасте. Спустя много лет единственный внук госпожи Тань, Ян Цяо, был обезглавлен за преступления политического характера. Все его потомки также были убиты, в результате чего у госпожи Тань не осталось наследников мужского пола, которые могли бы делать ей подношения в Загробном мире. Без них некому было позаботиться и о сохранении ее трудов, и ее книга постепенно исчезла из книжных лавок. Я искал трактат госпожи Тань, пока не познакомился с человеком, у которого в личной библиотеке нашелся один экземпляр. Он одолжил книгу мне, чтобы я мог переписать слова двоюродной бабушки и сделать новые ксилографии. Тогда книгу удастся напечатать и снова распространить.

Я не сумел разгадать все загадки госпожи Тань. Лекарства, которые она готовила в старости, по слухам, были еще более оригинальными, чем те, что описаны в книге. Многие считают, что госпожа Тань приобрела чудесные способности, как у величайших практиков прошлого, которые могли, просто взглянув на человека, увидеть его насквозь и понять, что его беспокоит. Но если госпожа Тань достигла таких высот, почему она не описала эти случаи? Или же она фиксировала их, но решила сохранить в тайне? Если да, то где сейчас эти записи? Меня терзает мысль, что ее бумаги попались на глаза какой‑нибудь служанке или младшей жене в Благоуханной усладе, те могли посчитать их бесполезными и использовать бесценные страницы в качестве крышечек для банок с соленьями и соусами.

После новой публикации, как я надеюсь, истории болезни, описанные госпожой Тань, помогут не только жителям одной деревни или города, а всем людям, населяющим нашу страну.

Я предлагаю этот постскриптум на тринадцатом году правления императора Ваньли [1585] со ста поклонами.

С уважением,

Тань Сю

Благодарности

В первые дни пандемии я, как и многие, находилась в изоляции и чувствовала себя не в своей тарелке. Однажды, когда я проходила мимо одного из книжных шкафов – а я делаю это не менее десяти раз в день, – корешок одного из томов бросился мне в глаза. Не знаю почему, ведь он был серым с еле заметной надписью приглушенного тона. Я взяла том с полки, это оказалась «Медицина, метафора и роды в позднеимперском Китае» авторства Или У. Взглянув на титульный лист, я обнаружила, что книга стоит у меня на полке уже десять лет, но я ни разу даже ее не открыла. Я подумала: «Ну вот, я в центре глобальной пандемии. Может, сейчас самое время прочитать что‑то такое?», села за стол и раскрыла книгу. На девятнадцатой странице я наткнулась на упоминание о Тань Юньсянь, женщине-враче времен династии Мин, которая, в 1511 году, в возрасте почтенных пятидесяти лет, опубликовала книгу историй болезни своих пациенток. Мне стало любопытно, и я отложила Или У, подошла к компьютеру, поискала информацию о Тань Юньсянь и обнаружила, что ее трактат доступен не только на китайском, но и на английском языке. На следующий день мне доставили экземпляр «Разных записей женщины-врача», переведенных Лоррейн Уилкокс совместно с Юэ Лу. Вот так, потратив примерно двадцать шесть часов, я отыскала героиню своей следующей книги.

Корешок исторического исследования, бросившийся мне в глаза, и незамедлительное получение упомянутого в нем трактата стали счастливой случайностью, но на этом моя удача не закончилась. Я разыскала Лоррейн Уилкокс – слава Интернету! – и обнаружила, что она живет в пятнадцати минутах езды от меня! Вакцин еще не существовало, и прошло много месяцев, прежде чем мы встретились лично, но до того вдоволь пообщались по «Зуму». Она порекомендовала мне онлайн-лекции, познакомила меня с несколькими учеными и прислала всевозможные материалы, включая ксерокопию второго издания «Разных записей женщины-врача», переизданного внучатым племянником Тань в 1585 году. Лоррейн щедро поделилась со мной своим временем и ресурсами, и я, восхищаясь ее знаниями и проницательностью, в глубоком перед ней долгу.

Тань Юньсянь была выдающейся женщиной по любым меркам. По словам исследовательницы Шарлотты Ферт, в стандартном каталоге из двенадцати тысяч известных китайских медицинских работ, которые можно найти в китайских библиотеках, только три написаны женщинами, причем текст Тань Юньсянь самый ранний. Шарлотта Ферт скончалась, когда я работала над окончательной редакцией романа. Она не только вернула Тань Юньсянь из небытия, но и оказала на ученых, изучающих жизнь женщин в Китае, влияние, которое невозможно переоценить. Некоторые утверждают, что без нее эта область не существовала бы.

Многим из рецептов, которые Тань Юньсянь перечислила в своей книге, более двух тысяч лет, и они до сих пор используются в традиционной китайской медицине. Тем не менее о жизни женщины-врача известно мало: скудные сведения содержатся лишь во введении к «Разным записям» – Тань Юньсянь записала слова, произнесенные Досточтимой госпожой на смертном одре, и поведала о визите призрака бабушки, включая предсказание о продолжительности собственной жизни, которое оказалось неверным, – а также в предисловии и послесловии к ним, созданным ее родственниками-мужчинами.

Основные ключи к жизни Тань Юньсянь я отыскала во включенных в книгу историях болезней. Каждую она открывает описанием пациентки, женщины или девушки, обычно обитательницы богатого дома. Китаисты считают, что, скорее всего, эти женщины, девушки и служанки жили в семье мужа Тань. Их реальные случаи нашли отражение в вымышленных историях моего романа: малышка Инин, страдающая от пищевого расстройства из-за чрезмерной любви (история болезни № 11); недуги вдовы Бао, связанные с менопаузой (история болезни № 24); болезнь ее дочери, вызванная чрезмерным плачем, которую Тань лечила на расстоянии (история № 18); проблемы Мэйлин (истории болезни № 4, 23, 27 и 31). Есть и случаи, связанные с женщинами, живущими за пределами особняка: жена хозяина кирпичного завода (история болезни № 3) и женщина-рулевая (история болезни № 2). Я спросила себя, как Тань могла встретить этих женщин. А еще задумалась о том, что могло произойти с Тань Юньсянь после смерти ее сына и внука и почему она никогда не записывала новые случаи, несмотря на то что ее методы лечения, как сообщалось, усовершенствовались в последние годы и многие считали их чудесными. Изменилось ли что‑то в профессиональном плане с возрастом? Стала ли врачебная практика необходимостью – способом заработка, выживания? Ответов на эти вопросы у меня нет.

Я хотела бы отметить некоторых женщин-ученых, вдохновивших меня и многих других писателей и исследователей своими работами о жизни женщин в императорском Китае: Виктория Касс («Воины, бабки и гейши эпохи Мин», «Женщины-целительницы эпохи Мин и Управление ритуалов и церемоний»), Патриция Бакли Эбри («Внутренние покои»), Дороти Ко («Учительницы внутренних покоев», «Сестры Золушки» и «Каждый шаг – лотос»), Сьюзан Манн («Талантливые женщины семьи Чжан»), Ван Пин («Достижение красоты»), Или У («Плод-призрак, ложная беременность и параметры медицинской неопределенности в классической китайской гинекологии» и «Между живыми и мертвыми: травматология и судебная медицина в эпоху Средней Цин», а также ее лекция в «Зуме» «Развенчание мифов в истории китайской медицины»). Я благодарна Тоби Мейер-Фон, которая ответила на мои вопросы по электронной почте и дала интервью по телефону, пролив дополнительный свет на самые разные аспекты повседневной жизни больших особняков, и особенно их внутренних покоев.

Работая над этим романом я, пожалуй, больше, чем когда‑либо прежде, сосредоточилась на описании одежды, косметики, ювелирных изделий и других личных украшений той эпохи. Это было чрезвычайно увлекательно! Когда мне требовалось вдохновение для создания того или иного наряда, я обращалась к изображениям в книгах «Китайская одежда» Валери Гарретт, «Китайская одежда» Хуа Мэй и «Традиционная китайская одежда» Шаожун Яна, а также к картинам династии Мин. За информацией о жизни детей в то время, когда происходит действие романа, я обратилась к книге «Нежное путешествие: дети и детство в позднеимперском Китае» Пинчэнь Сюн и «Китайские взгляды на детство» под редакцией Анны Бэнке Кинни.

Понять различные аспекты традиционной китайской медицины с акцентом на лечении женщин мне помогли следующие статьи и книги: «Рассеивание токсина плода в организме: концепции этиологии оспы в старом Китае» и «Прививание» Цяфэн Чана; «Процветающая Инь: вопросы пола в истории медицины Китая в 960–1665 гг.» Шарлотты Ферт; «Размышления об историях болезни» под редакцией Шарлотты Ферт, Джудит Т. Цейтлин и Пинчэнь Сюн; «Паутина, которую никто не плел» Теда Дж. Капчука; «Расхождение между греческой и китайской медициной» Шигехисы Куриямы; «Женщины, практикующие медицину в Старом Китае» Анджелы Люн, которая также являлась редактором книги «Медицина для женщин в императорском Китае»; «Восточная медицина» Хунянь Сю и других; «Между страстью и подавлением: медицинские взгляды на демонические сны, демонические беременности и женское безумие на сексуальной почве в позднеимперском Китае» Сюфэнь Чэня; «Досуг женщин в эпоху династии Мин» Чжао Куйли и «Женщины-медики в Древнем Китае» Цзинь-шэн Чжэна.

Озабоченность женским репродуктивным здоровьем, вероятно, так же стара, как человечество, и мне довелось поговорить на эту тему со многими знающими людьми, но, пожалуй, наиболее важными, даже пронзительными, стали беседы с Мариной Бокельман, фольклористом, целительницей, другом семьи, ставшей второй матерью для меня. Незадолго до кончины она рассказала мне о Хильдегарде Бингенской, католической монахине, родившейся в 1098 году, которая была настоятельницей монастыря, композитором, писателем и врачом. В своих медицинских трактатах Хильдегарда описывала травы и давала рецепты, которые регулировали менструацию, обеспечивали контрацепцию, предотвращали нежелательную беременность и помогали женщине пройти через беременность и роды.

Несколько замечаний по поводу медицинских терминов и вопросов, затронутых мною в романе.

Термин «детский дворец» датируется первым или вторым веком до нашей эры и до сих пор используется в современном китайском языке для обозначения матки. «Одеревенение пуповины» у младенца в наши дни распознается как столбняк, предположительно полученный во время родов на соломе или когда мать сидит на влажной земле во время или после родов (столбняк до сих пор является одной из основных причин смерти женщин после родов в странах третьего мира). В своей книге Тань пишет о том, как она справлялась с золотушными узлами и язвами в историях болезней под номерами 5, 7 и 16. Сегодня медики понимают эти симптомы как микобактериальный шейный лимфаденит, связанный с туберкулезом. Тань лечила этих пациентов с помощью прижигания полынью – средством, считающимся эффективным в Китае с глубокой древности, – а также травяными сборами. И наконец, хочу порекомендовать увлекательную статью «О происхождении акушерки» Сары Банни в журнале «Нью саентист», в которой она объясняет, почему роды у человека опаснее, чем у любого другого примата.

На создание одной из сюжетных линий романа, а именно расследования, проведенного отцом главной героини, меня вдохновил перевод трактата Сун Цы, выполненный Брейном Э. Макнайтом. Известно, что это первая в мире книга по судебной медицине, датируемая 1247 годом. Она опережает аналогичные работы европейского Возрождения почти на четыре столетия. А вообще государственные судебно-медицинские записи в Китае датируются II веком нашей эры! Сочинение Сун Цы китайские криминалисты использовали вплоть до XX века, что, впрочем, и не так примечательно – число смертей от утопления, повешения, удара ножом или яда не изменилось с течением времени. Я придерживалась практики, описанной Сун Цы, по проведению дознания, включая обнажение тела для всеобщего обозрения, расположение обвиняемого лицом к трупу, осмотр места, где утонула жертва, и концепцию, согласно которой семья и обвиняемый должны иметь возможность встретиться лицом к лицу.

Я всегда гордилась тем, что видела своими глазами каждый уголок Китая, отраженный в моих книгах. В этот раз из-за пандемии и ограничений въезда в страну мне сделать этого не удалось. Однако во время работы над книгой «Пионовая беседка» я побывала в нескольких городах в дельте Янцзы и потому чувствовала себя довольно уверенно, описывая Уси, хотя и жалела, что не смогла пройтись по его улицам. На помощь снова пришла счастливая случайность. Однажды, просматривая соцсети, я увидела сообщение о здании эпохи династии Мин в Уси и написала в сообщество «Силк роад», не известно ли им о каких‑либо других городских объектах того же времени. В течение дня администратор портала Чжан Ли прислал мне ссылки на сорок три здания, сады и водные пути того периода, сохранившиеся до наших дней, а также фотографии, мемуары и видеофайлы. Вскоре я уже «сидела» в лодке и «плавала» по каналам Уси – днем и ночью, – благодаря черно-белому документальному фильму, снятому в 1950‑х годах. Многие из присланных мне ссылок можно найти на моем сайте в разделе «Шаг в мир госпожи Тань».

Сад, в честь которого назван вымышленный особняк Благоуханная услада, создан по образцу двух садов, в которых я неоднократно бывала: Сада скромного чиновника в Сучжоу и Сада струящихся ароматов в Хантингтонской библиотеке, художественном музее и ботаническом саду в Сан-Марино. Описывая Благоуханную усладу, я вспоминала особняк семьи Цяо близ древнего города Пинъяо, который посетила много лет назад. Он запечатлен в фильме «Поднять красный фонарь». В том доме триста тринадцать комнат, шесть больших дворов и девятнадцать маленьких.

Брачное ложе Тань Юньсянь принадлежит моей семье. Поколения детей Си играли в нем. Когда я была маленькой девочкой, ящики заполняла устаревшая одежда и обувь, и я играла с этими нарядами. Мои дети и их двоюродные братья смотрели телевизор в первой прихожей, где когда‑то на полу спала служанка. Сегодня, спустя годы, я восхищаюсь красотой росписей, резных виньеток и трех отдельных комнат; и вся конструкция держится без единого гвоздя! Фотографии садов, усадьбы Цяо и брачного ложа тоже можно отыскать на моем сайте, как и мой портрет у входа в эту исполинскую кровать.

Ценность произведений художественной литературы – в их способности воздействовать на воображение и эмоции. В первый год пандемии я решила перечитать «Историю камня» Цао Сюэциня (также известную как «Сон в красном тереме» [49]) в переводе Дэвида Хоукса, которая считается одним из величайших, если не самым великим китайским романом. Следя за действием, разворачивающимся, правда, во времена династии Цин, можно составить детальное представление о том, какой была жизнь в роскошном доме со множеством дворов и садов, где проживала большая семья, бесчисленные наложницы и всевозможные слуги. Часами прослушивая еженедельный подкаст под названием «Перечитывая “Камень”» (ведущие Кевин Уилсон и Уильям Джонс), я пришла к более глубокому пониманию китайской культуры, истории, литературы и философии. Надежную информацию о жизни Китая при династии Мин я почерпнула в книгах «Общество Мин» Джона В. Дардесса, в соответствующих разделах «Китайской цивилизации и обществе» под редакцией Патриции Бакли Эбри, в «Системе цензоров в Китае эпохи Мин» Чарльза О. Хакера и в сборнике рассказов «Истории из коллекции Мин», составленном Фэн Мэнлуном и переведенном Сирилом Берчем.

Впрочем, иногда стремление найти недостающий элемент повествования оборачивалось поиском пресловутой иголки в стоге сена – самостоятельно обнаружить ее практически нереально. И на помощь мне приходили разные специалисты. Прежде всего я должна сердечно поблагодарить Джеффри Вассерстрома, профессора истории Калифорнийского университета в Ирвайне. На протяжении многих лет я обращалась к нему за помощью и советом сотни раз, и он всегда делал для меня все возможное и невозможное. Пока я писала роман о госпоже Тань, он выступал в роли посредника, связывая меня с людьми, помогавшими с деталями, которые не получалось найти самой. В частности, Вассерстром познакомил меня с Эмили Баум, профессором, экспертом по современной истории Китая в Калифорнийском университете, специализирующейся на традиционной китайской медицине, благодаря любезности которой я усвоила принципиальные различия между западной и китайской медицинскими традициями. Западная медицина занимается материальными структурами – врач может держать в руке сердце и рассматривать бактерии в микроскоп. Традиционная китайская медицина сосредоточена на процессах и взаимодействиях в организме.

Благодаря профессору Вассерстрому я смогла проконсультироваться с профессором Кристофером Ри, специалистом по китайской литературе в Университете Британской Колумбии, и получить ответы на важные вопросы: если пятьсот с лишним лет назад в Китае существовала почтовая система, то как она функционировала? Сколько времени потребовалось бы, чтобы добраться из Уси в Пекин по Великому каналу в 1490 году? Он послал мне подробное эссе Челси Вана «Больше спешки, меньше скорости: почему случались промахи в почтовой системе Мин» и указал на дневник, который вел Чхо Пу – недавно назначенный корейский комиссар регистратуры на Чеджудо, острове, о котором я писала в «Острове русалок», – потерпевший кораблекрушение у берегов Китая в 1487 году и доставленный в Пекин по Великому каналу. Затем я нашла «Дневник Чхо Пу: записи о путешествии по морю» в переводе Джона Мескилла, наполненный удивительными сведениями об одежде, еде, обычаях и, конечно, о том, сколько времени уходило на дорогу от побережья к столице вплоть до дня ровно за три года до того, как Тань Юньсянь, госпожа Чжао и Маковка отправились в свое путешествие.

Озадачивали меня и различия в исторических текстах. Например, я потратила время и силы, выясняя, каковы обязанности судьи, магистрата и главного дознавателя и кто должен председательствовать на дознании или повторном дознании. Профессор Вассерстром связал меня с профессором Майклом Сзони, экспертом по истории Китая в Гарвардском университете и бывшим директором Центра китайских исследований Фэрбанка, и тот прислал мне свою статью «Юридический процесс, правовая культура и правосудие в “Цветах сливы в золотой вазе” [50]». Затем у нас завязалась увлекательная переписка, небольшим отрывком из которой я хотела бы поделиться. Меня смущало, что в одних источниках используется название «Министерство наказаний (или юстиции)», а в других – «Управление наказаний», и написала об этом профессору Сзони, он ответил следующее: «Я не могу судить о мотивах других переводчиков, но, думаю, в реальности, дело в том, насколько уверенно мы вставляем собственные предположения при использовании терминов. В стандартном справочнике “Словарь официальных титулов императорского Китая” Хакера используется термин “Министерство юстиции”. Но он вышел в 1980‑х годах и основан на более ранних работах. С моей точки зрения, неразумно делать вывод о том, что в оригинальном китайском термине заложено какое‑то понятие, сопоставимое с нашим представлением о юстиции как о “справедливости”. Но понятие “наказание”, безусловно, есть. В британской системе министерство возглавляет выборный чиновник, который входит в состав кабинета министров. В Китае же это учреждение, возглавляемое высокопоставленным чиновником. Поэтому нельзя переводить название как “министерство”. Если бы среди первых китаеведов было больше американцев, мы могли бы для обозначения административного органа очень высокого уровня, возглавляемого высокопоставленным чиновником, использовать термин “департамент наказаний”. Но мы почему‑то остановились на Управлении».

Вот так сложно, витиевато, но интересно.

По всем вопросам, связанным с чаем, я обращалась к Линде Луи, владелице чайной компании «Бана». Она создала чайный набор для книжных клубов, в который вошли некоторые сорта чая, упомянутые в романе, и который вы можете найти на ее сайте. Линду я отдельно хочу поблагодарить за то, что она выступила в качестве связующего звена между своей сестрой Мэйинь Ли и мной. Мэйинь прислала интересные материалы о путешествиях эпохи Мин, Поджарых лошадях и Зубных госпожах.

Поскольку я сочиняла роман, а не писала историческое жизнеописание, я позволила себе некоторые вольности. Никто не писал во время родов на ножке ребенка Тань Юньсянь послание, чтобы побудить его вернуться в детский дворец, однако такие случаи описаны. В архивах нет указаний, что Тань Юньсянь когда‑либо покидала Уси, не говоря уже о путешествии в Запретный город. Но я хотела, чтобы оно состоялось, по трем причинам. Во-первых, тогда стало бы ясно, как и где Тань встретила женщину-рулевую. Во-вторых, я была очарована и заинтригована подробностями реальной истории «матроны медицины» по фамилии Пэн, которая в 1553 году родила сына прямо перед императрицей Сяокэ, четвертой супругой императора Цзяцзина. Узнав, что взор любимой жены оскорбили таким зрелищем, император повелел казнить повитуху. Супруга и другие придворные дамы боролись за смягчение приговора и победили. Император приговорил Пэн к тридцати ударам и изгнал ее из Запретного города. В-третьих, и это самое важное, включение рассказа о пребывании в Запретном городе позволило мне написать о женщинах на всех уровнях общества – от служанки до императрицы. И, кстати, история о евнухе, пускающем стрелы в прохожих на берегу Великого канала, – чистая правда.

Мне повезло, что вокруг меня столько необычных людей, которые поддерживают меня как писателя и женщину. Мой агент Сандра Дийкстра и ее штат замечательных коллег – Андреа Кавальеро и Элиза Капрон, в частности – всегда в курсе всех дел.

Спасибо Нэн Грэм, Кэти Белден, Кэти Монаган, Миа О’Нил и Эшли Гиллиам за неизменную поддержку и неиссякаемую энергию, а также всем сотрудникам отдела маркетинга и продаж, которые почти ежедневно поражают меня нестандартным мышлением.

Моя сестра, Клара Стурак, знает и понимает мою писательскую натуру лучше, чем кто‑либо другой на всем белом свете. Я доверяю ее редакторскому глазу, ее умению мгновенно вычленять суть истории, которую я хочу рассказать.

Мне повезло – у меня есть два сына, две невестки и внук, которые напоминают мне о том, что действительно важно в жизни. Я их всех очень люблю.

И наконец, я хочу поблагодарить Ричарда Кендалла, моего мужа. Говорят, что разлука укрепляет чувства, но я позволю себе не согласиться. Эти странные и удивительные годы пандемии мы с супругом проводили двадцать четыре часа в сутки под одной крышей (только работали в разных комнатах), вместе находили простые радости в музыке, в эзотерических телешоу, в прогулках и отдыхе в саду, и моя любовь и уважение к нему выросли больше, чем я могла себе представить, когда много-много лет назад отправилась на свидание вслепую, устроенное его отцом и моей мамой.

Примечания

1

Для передачи терминов, имен и названий используется транскрипционная система Палладия – общепринятая система транскрипции китайского языка на русский. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Знаменитый китайский врач, живший в эпоху Тан, занимался фармакологией и иглоукалыванием.

3

В Древнем Китае крошечная ножка считалась крайне привлекательной, и девочкам из состоятельных семей бинтовали ноги, ломая косточки, чтобы деформировать ступню. Такие миниатюрные ступни назывались ножками-лотосами. Искривление пальцев мешало должным образом проводить гигиенические процедуры, отсюда и неприятный запах, о котором упоминает героиня.

4

Традиционно в Китае те, кто мог это себе позволить, помимо старшей жены заводили еще несколько младших жен и наложниц.

5

Слово «большеногая» в те времена было сродни ругательству, оно подчеркивало разницу между элитой и простолюдинками, которым ноги не бинтовали.

6

Имеется в виду трактат Сун Жухуа и ее сестры, написанный при династии Тан, в котором излагались основы конфуцианства для женщин с акцентом на то, что женщине положено делать.

7

По китайским традициям души предков может кормить на том свете только потомок мужского пола.

8

Имеется в виду «Ли цзи» – одно из главных произведений канонической литературы конфуцианства.

9

На самом деле это городская легенда, растиражированная в кино и интернете, такого иероглифа не существует.

10

Вторая из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов.

11

Традиционная практика в Древнем Китае, когда чиновников отправляли работать подальше от родных мест, чтобы избежать кумовства.

12

Высшая ученая степень в системе государственных экзаменов.

13

Слово «летучая мышь» звучит так же, как слово «счастье», поэтому появление летучих мышей считалось счастливым предзнаменованием.

14

Гонки лодок-драконов устраивают во время праздника Дуаньу, который отмечают пятого числа пятого лунного месяца.

15

В Китае скульптуры львов устанавливают парами по обе стороны от входа в храм, дворец, на кладбище.

16

Так называли кирпичную или глиняную лежанку, внутри которой по специально проведенным каналам проходил нагретый воздух.

17

Перевод А. А. Штукина.

18

Это одно из фундаментальных понятий в китайской медицине: энергия ци циркулирует во всем, в том числе и в человеческом организме.

19

Детским дворцом называется по-китайски матка.

20

Зубной госпожой (кит. япо) называли женщин, которые скупали девочек и готовили их на роль наложниц и куртизанок. Воспитанниц таких заведений называли «поджарыми лошадьми» (кит. шоу ма). Эти термины были распространены в Янчжоу, считавшемся поставщиком красавиц.

21

Китайский струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

22

У человека высокого положения обычно была старшая жена, несколько младших и большое количество наложниц.

23

Речь о тенаре, как называется возвышение в основании большого пальца кисти.

24

Старинный китайский смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами.

25

В китайской медицине «эссенцией» (кит. цзин) называется мужское семя.

26

Традиционный элемент китайского сада, круглое отверстие в садовой стене, используемое для прохода в сад, вместо обычных калитки или ворот.

27

Первый месяц жизни ребенка.

28

Так назывались основные традиционные этапы подготовки к свадьбе и заключению брака.

29

Традиционная китайская мера площади, равная 1/15 гектара.

30

Письмо с предложением, письмо со списком подарков, свадебное письмо.

31

Шесть ритуалов: предложение, сопоставление дней рождения жениха и невесты, выкуп за невесту, отправка подарков невесте, назначение дня для прибытия невесты в дом жениха и, собственно, сама свадьба.

32

Отмечается пятнадцатого числа первого лунного месяца.

33

Лунные пряники – традиционное китайское угощение на Праздник середины осени, который отмечают по всей Юго-Восточной Азии.

34

Отмечается пятого числа пятого месяца по лунному календарю в память о древнекитайском поэте Цюй Юане.

35

Изображение феникса и дракона вместе – символ супружеского счастья.

36

Речь о «Ши цзине», памятнике древнекитайской литературы, в котором содержится более трехсот народных и придворных песен и стихотворений различных жанров.

37

Утки-мандаринки – символ взаимной любви между мужчиной и женщиной.

38

В китайской медицине считается, что на ухе расположены десятки точек, воздействие на которые влияет на работу различных органов и систем человека.

39

Небеса – это высшая сила в китайской традиции, подобную характеристику можно истолковать, как «царь и Бог».

40

По китайской традиции плаценту положено приготовить и съесть.

41

Традиционно рисовое вино подавали подогретым.

42

Полулегендарный китайский мыслитель, на основе трудов которого впоследствии возник даосизм.

43

Комплекс императорских дворцов в Пекине.

44

В Китае о внешности четырех великих красавиц древности говорили, что они могут «посрамить цветы и затмить луну».

45

Цвет траура в Китае.

46

У китайских старинных монет в середине было отверстие, чтобы носить их в связках нанизанными на веревку.

47

По китайской традиции в праздник Дуаньу (Двойной пятерки), когда устраиваются гонки на лодках-драконах, люди стараются прогнать «пять ядовитых существ», чтобы уберечь свой дом от различных напастей. Речь идет о скорпионах, змеях, сколопендрах, ящерицах и жабах.

48

Клейкий рис с начинками, завернутый в бамбуковый, тростниковый или любой другой плоский лист, варенный на пару, традиционно подается на праздник Дуаньу.

49

На русском языке издан в переводе В. Панасюка.

50

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая.

Content

Лиза Си
Ближний круг госпожи Тань

От автора

Часть первая Молочные дни Пятый год правления императора Чэнхуа (1469)

Жить – значит…

Высокий порог

Без грязи нет лотоса

Скользкие роды

Уговор между двумя сердцами

Часть вторая Период Закалывания волос Двенадцатый и тринадцатый годы правления императора Чэнхуа (1476–1477)

Бескорыстное сердце

Вместилище Вселенной

Возвращение домой

Правда и честь превыше всего

Часть третья Дни риса и соли С третьего по пятый год правления императора Хунчжи (1490–1492)

Жена – это земля

Сто пульсаций

Змея меняет кожу

Великие покои

Кровь

Жизнь без друга…

Саженец во время тайфуна

Смывание грехов

На границе неба

Часть четвертая Дни тишины Пятый и шестой годы правления императора Чжэндэ (1510–1511)

Идти рука об руку до седин

Постскриптум к переизданию «Разных записей женщины-врача»

Благодарности

Примечания