Филип К. Дик

Человек в высоком замке

Philip K. Dick

THE MAN IN THE HIGH CASTLE

© 1962, Philip K. Dick. Copyright renewed © 1990, Laura Coelho, Christopher Dick and Isa Dick. All rights reserved

© Г. Корчагин, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Филип К. Дик (1928–1982) – американский писатель, ставший классиком мировой литературы благодаря своему неповторимому стилю, оригинальным научным концепциям, которые легли в основу его парадоксальных сюжетов, и исключительно тонкому психологизму. Творчество Дика теснейше сплелось с его биографией, до предела наполненной противоречиями и загадками, – порой невозможно отличить вымысел от того, что действительно происходило с автором.

Гениальнейший писатель-фантаст в мире.

Джон Браннер

Дик показывает все те пугающие перспективы, которых старательно избегают другие авторы.

Пол Уильямс, Rolling Stone

Величайший экстраполятор всех страхов современности.

New York Daily News

Моей супруге Энн – без ее молчания не была бы создана эта книга

Глава 1

«Заказчик будет очень недоволен», – хмуро подумал мистер Чилден, отворяя дверь магазина «Американские художественные ремесла».

Он всю неделю дожидался ценной посылки из Скалистогорских Штатов, и вот уже утро пятницы, а на полу под почтовой щелью одни только письма.

Бросив пятицентовик в настенный автомат и получив стаканчик быстрорастворимого чая, он взялся за метлу. Вскоре торговый зал магазина был готов к открытию: везде безукоризненная чистота, кассовый аппарат набит сдачей, в вазе свежие бархатцы, из репродуктора льется тихая музыка. Снаружи по тротуарам Монтгомери-стрит спешили в свои офисы бизнесмены. Далеко в небе проплывал вагончик канатной дороги; Чилден проводил его ласковым взглядом, полюбовался и женщинами в длинных пестрых платьях из шелка. И тут зазвонил телефон.

Владелец магазина прошел в глубь зала, взял трубку:

– Слушаю вас.

В ответ прозвучал знакомый голос. Чилден совсем упал духом.

– Это господин Тагоми. Насчет вербовочного плаката времен Гражданской войны. Вы еще на той неделе обещали, помните? Он прибыл наконец?

Нервная, резковатая речь. Вежливость на грани срыва.

– Мистер Чилден, в чем проблема? Вы просили задаток – я оставил. Объяснял же: эта вещь предназначена в подарок важному клиенту.

– Господин Тагоми, – начал Чилден, – я несколько раз направлял на почту запрос, причем за свой счет, но вещь заказана в другом регионе, поэтому…

– Выходит, она еще не доставлена? – перебил Тагоми.

– Нет, господин Тагоми.

Наступила ледяная пауза.

– Больше я ждать не могу, – проговорил наконец Тагоми.

– Да, сэр. – Чилден уныло рассматривал через витрину залитые теплым солнцем офисные здания Сан-Франциско.

– Давайте подумаем о замене. Что посоветуете, мистер Чилден?

Тагоми, не выходя за рамки формальной вежливости, произнес фамилию чуть искаженно, и у собеседника запылали уши.[2]

Вот она, горькая доля побежденных. Страхи, страдания, разбитые мечты, утраченные надежды – все взбаламучено одним-единственным обидным словом, все устремляется кверху со дна души, затопляя разум, не позволяя связно отвечать.

Роберт Чилден молчал, потела сжимавшая трубку ладонь. В торговом зале пахло бархатцами, играла музыка, но он себе казался моряком, упавшим за борт посреди чужого моря.

– Посоветую… – все же преодолел он ступор, – маслобойку. Еще есть мороженица, примерно тысяча девятисотый год…

Разум отказывался соображать. Вот как это случается, нежданно-негаданно. А ты уже было поверил, что все стерто в памяти. А ты уже было ухитрился себя оболванить. Как бы не так. Тебе тридцать восемь, и ты способен припомнить довоенные деньки. Франклина Делано Рузвельта, Всемирную ярмарку – дивный старый мир.

– Если желаете, я кое-что доставлю к вам на работу для демонстрации, – пробормотал он.

Договорились встретиться в два часа.

«Придется закрывать магазин», – сообразил Чилден, положив трубку.

А что поделаешь? С такими клиентами, как господин Тагоми, портить отношения нельзя – от них зависит бизнес.

Стоя у прилавка и дожидаясь, когда уляжется дрожь в теле, он запоздало обратил внимание на вошедшую в магазин парочку. Молодой человек и девушка, красивые, хорошо одетые. Просто идеальные. Он успокоился полностью и с профессиональной улыбкой на лице легкой походкой направился к посетителям.

Склонившись над прилавком, они рассматривали через стекло изящную пепельницу.

«Женаты, – предположил Чилден. – Живут небось в какой-нибудь роскошной новостройке вроде Города клубящихся туманов, у бульвара Скайлайн, с видом на Белмонт».

– Здравствуйте.

Чилдену уже совсем полегчало. В улыбках посетителей не было и намека на превосходство, только доброта. Его товары – а лучшей подборки не найдешь на всем побережье – привели парочку в восхищение. Чилден был польщен сходством вкусов, и это не осталось незамеченным.

– Превосходные вещи, сэр, – сказал молодой человек.

Неожиданно для самого себя Чилден поклонился.

Глаза этих людей излучали не только тепло связующей их любви, но и благоговение перед выставленными на продажу изделиями. На Чилдена смотрели с благодарностью – ведь это он позаботился о том, чтобы в «Американских художественных ремеслах» каждый мог полюбоваться предметами искусства, подержать их в руках, даже если не собираешься покупать.

«Да, – подумалось ему, – эти ребята понимают, где находятся. Тут им не навяжут какое-нибудь барахло для туристов вроде дощечки мамонтового дерева с надписью «Муир-Вуд, округ Марин, ТША»,[3] смешного дорожного знака, девичьего колечка или открытки с мостом Золотые Ворота. У нее глаза необычные, – отметил он. – Большие, черные. С какой легкостью я бы мог влюбиться в такую женщину. И какой трагедией обернулась бы моя жизнь, и без того несладкая».

Он замечал все: уложенные в стильную прическу черные волосы, лак на ногтях, проколы в ушах для серег ручной работы.

– Сережки, – пробормотал он. – Вы здесь покупали?

– Нет, – ответила девушка. – Дома.

Чилден кивнул. Да, в таком магазине, как у него, современным вещам не место. «Художественные ремесла» торгуют только антиквариатом.

– Надолго вы к нам в Сан-Франциско? – поинтересовался он.

– Бессрочно, – сказал мужчина. – Пока мои услуги нужны Комитету планирования уровня жизни на пострадавших территориях.

Увидев гордость на его лице, Чилден решил: нет, не военный. Ничего общего с мобилизованными деревенскими грубиянами, которые слоняются по Маркет-стрит, жуют жвачку, смотрят непристойные шоу и порнофильмы, стреляют в тирах, проводят ночи в дешевых клубах, где на стенах висят фотографии перезрелых томных блондинок, что держатся, кривляясь, за соски дряблыми пальцами… Почти вся равнинная часть Сан-Франциско в таких вот притонах вперемежку с лачугами из консервной жести и гнилых досок – и эти трущобы появились еще до того, как упала первая бомба.

Нет, этот молодой человек явно из элиты. Культурный, образованный. Пожалуй, даже господин Тагоми в сравнении с ним простоват, а ведь он высший чиновник могущественной Торговой миссии на Тихоокеанском побережье. Впрочем, Тагоми стар, его мировоззрение сформировалось еще в годы Военного кабинета.

– Подыскиваете что-нибудь для подарка? – спросил Чилден. – Американское традиционное этническое искусство подойдет как нельзя лучше. Или хотите украсить новое жилище? В этом случае… – У него сильнее забилось сердце.

– В самую точку, – кивнула девушка. – Надо подобрать обстановку для квартиры, но, в каком стиле, мы еще не придумали. Может, посоветуете что-нибудь?

– Конечно, ведь это моя работа, – ответил Чилден. – Готов осмотреть ваши апартаменты. Заодно мог бы прихватить несколько саквояжей с раритетами, чтобы вы сами на досуге выбрали подходящие.

Он опустил глаза, пряча азарт. Дельце сулило прибыль в тысячи долларов.

– Как насчет новоанглийского стола,[4] клен, ни единого гвоздя, только деревянные шипы? Исключительно элегантный и в превосходном состоянии. Есть зеркало эпохи Наполеоновских войн. Может быть, интересует искусство аборигенов? Могу предложить коллекцию ковриков: козья шерсть, растительные краски.

– Я предпочитаю городское искусство, – заявил мужчина.

– Вот и прекрасно, – с энтузиазмом подхватил Чилден. – Что, если я предложу настенное украшение периода АОР – почтовое панно, дерево, четыре секции[5] с портретом Горация Грили?[6] Просто мечта коллекционера!

– О! – сверкнули темные глаза посетителя.

– Виктрола[7] девятьсот двадцатого года, с тумбой, переделанной в мини-бар.

– О!

– А еще, сэр, фотография Джин Харлоу,[8] в рамке и с автографом.

Молодой человек слушал как зачарованный.

– Договариваемся о встрече? – поймал Чилден верный психологический момент. Из внутреннего кармана пиджака он достал авторучку и блокнот. – Сэр и леди, позвольте ваши имена и адрес.

Чилден попрощался с супружеской четой и постоял в дверях, сцепив кисти за спиной и глядя на улицу. Его наполняла радость. Эх, почаще бы выдавались подобные удачные деньки! Ведь для него торговля антиквариатом – не просто бизнес. Это еще и вот такие встречи с молодыми японцами, и разговоры практически на равных, когда ты для них полноценный человек, а не жалкий янки или в лучшем случае продавец туземных поделок. Да, эти молодые люди, новое, не помнящее довоенного времени и даже самой войны поколение – надежда нашего мира. Кто откуда родом, для них значения не имеет.

«Рано или поздно этому придет конец, – подумал он. – Исчезнет разница между странами. Исчезнут национальности, не будет пропасти между управляемыми и управляющими, останутся только люди».

И все же он дрожал от страха, представляя, как постучится в дверь к молодой чете. Заглянул в блокнот: Касоура. Раз пригласили к себе, значит, предложат чаю. А ведь это целый ритуал. Каждый его момент требует особых действий, особых слов – удастся ли все это вспомнить? Удастся ли не опозорить себя ошибочным поступком, не показаться грубой скотиной?

Девушку зовут Бетти. Какое у нее умное лицо. И взгляд – такой нежный, сочувственный. В магазине она пробыла всего-то ничего, но и этого времени, конечно, ей хватило, чтобы прочитать на лице Чилдена его мечты и разочарования.

Мечты… Ему вдруг стало нехорошо. Какие тут могут быть мечты, он же не безумец и не самоубийца. Ну, допустим, известны случаи, когда японцы вступали в связь с янки… но чаще всего это японцы-мужчины и янки-женщины. Здесь же… Он содрогнулся от одной этой мысли.

К тому же она замужем.

Чилден выбросил из головы навязчивые фантазии и приступил к разборке утренней почты.

Но руки по-прежнему тряслись.

Он вспомнил о назначенной на два часа встрече с господином Тагоми, и дрожь наконец унялась, нервозность сменилась решимостью.

«Подберу для него подходящую штуковину», – сказал себе Чилден.

Где? Как? Что? Телефон, связи, деловые способности. Что-нибудь обязательно найдется. К примеру, полностью отреставрированный «Форд» двадцать девятого года, матерчатая крыша, цвет черный. Клиент будет покорен навеки. Или как насчет самолета, настоящего почтового трехмоторника, обнаруженного в сарае алабамского фермера, идеальная сохранность? Не желаете ли приобрести мумифицированную голову мистера Б. Билла с вьющимися седыми волосами,[9] сенсационный американский артефакт? Сэр, у меня отличная репутация в высших кругах знатоков искусства, и не только на Родных островах.

Чтобы поднять настроение, он закурил сигарету с марихуаной отличной марки «Страна улыбок».

* * *

В комнате на Хэйс-стрит лежал в постели и думал, как бы подняться, Фрэнк Фринк. Сброшенную вчера на пол одежду освещало проникающее сквозь жалюзи солнце, рядом поблескивали очки – не раздавить бы ненароком.

«Надо найти другой маршрут до ванной, – подумал он. – Может, ползком? Или перекатом?»

Болела голова, но зато не было печали.

«Уходя уходи, – сказал он себе. – И не оглядывайся».

Сколько времени? Часы на туалетном столике. Ну и ну! Полдвенадцатого!

Вот и уволили меня, размышлял Фрэнк, не вставая.

Конечно, вчера на фабрике он был не прав. Зря выложил мистеру Уиндему-Мэтсону все, что о нем думает. Мистер Уиндем-Мэтсон – обладатель впалого лица с сократовским носом, кольца с бриллиантом, золотой застежки-молнии. Другими словами, обладатель власти. Трона. У Фрэнка разбредались, путались мысли.

«Вдобавок меня еще и в черный список внесут, – подумал он. – Проку теперь от моих навыков, без работы-то? Пятнадцать лет стажа насмарку».

Придется идти в Комиссию по правам трудящихся, на переаттестацию. Фрэнку не доводилось слышать о дружбе между Уиндемом-Мэтсоном и буратинами, марионеточным правительством в Сакраменто, и уж тем более он не мог представить, чтобы влияние его бывшего босса распространялось на истинных хозяев страны, японцев. В КПТ сидят буратины. Он предстанет перед четырьмя-пятью мерзавцами средних лет и, глядя на упитанные рожи, пожалуется на Уиндема-Мэтсона. Если не добьется справедливости, то доберется до одной из Импортно-экспортных торговых миссий. Они подчиняются непосредственно Токио, филиалы разбросаны по Калифорнии, Орегону, Вашингтону и той части Невады, что досталась Тихоокеанским Штатам Америки. Но уж коли и там откажут…

Он лежал и разглядывал старую люстру, а в голове роились планы. Можно, к примеру, перебраться в Скалистогорские Штаты. Но тамошние власти повязаны с ТША и запросто могут выдать его. Как насчет Юга? От этой мысли он аж съежился. Брр!.. Только не это. Белому человеку там есть где развернуться, даже Тихоокеанские Штаты по этой части проигрывают, но… его в те края нисколько не тянуло. Поскольку Юг был покрыт густой паутиной связей – экономических, идеологических и еще бог знает каких, и ниточки тянулись в рейх. А Фрэнк Фринк был евреем.

На самом деле имя его было Фрэнк Финк. Родился на Восточном побережье, в Нью-Йорке. В 1941 году, сразу после падения России, был призван в армию США. Когда японцы захватили Гавайи, его послали на Западное побережье. Кончилась война, и он остался на отошедшей к японцам территории. Тут и прожил пятнадцать лет.

В 1947 году, в День капитуляции, он был вне себя от ярости. Мечтал отомстить ненавистным джапам[10] и даже зарыл в подвале, на глубине десять футов, свою винтовку. Тщательно смазанная и обернутая, так и ждет она часа, когда Фрэнк и его друзья поднимут восстание.

Все же время – знатный лекарь, раньше Фрэнк этого не учитывал. Сейчас, стоило подумать о мятеже, о великой кровавой бане, об истреблении буратин и их хозяев, ему казалось, будто он листает школьный альбом-ежегодник: вот юный Финк по прозвищу Карась мечтает выучиться на палеонтолога, а вот решает жениться на Норме Праут. Норма была schönes Mädchen,[11] первая красавица в классе, и он действительно клялся взять ее замуж. Все быльем поросло: любовь к однокласснице, Фред Аллен[12] по радио, фильмы У. К. Филдса…[13] Сколько японцев он встретил после сорок седьмого, тысяч шесть, наверное, – и почему-то жажда насилия себя никак не проявляла. Разве что в самые первые месяцы. Просто это чувство внезапно сделалось неуместным.

Хотя… Был один, господин Омуро. Скупил большую часть коммерческой недвижимости в деловой части Сан-Франциско. Какое-то время Фрэнк снимал у него угол.

«Гнилое яблоко, – подумал Фрэнк. – Акула».

Домовладелец никогда не ремонтировал свою собственность, зато без конца делил комнаты на клетушки, все меньше и меньше, и задирал плату. Тяжелее всего приходилось беднякам, особенно бывшим военным, которым в депрессивном начале пятидесятых почти невозможно было найти работу. Но, между прочим, свои же, японцы из Торговой миссии, отрубили голову этому спекулянту. Зато теперь подобное нарушение их жесткого, но справедливого гражданского законодательства – дело просто неслыханное. Надо отдать должное бескорыстию оккупационных властей, особенно чиновников, что сменили Военный кабинет после его падения.

Подумав о суровой и стоической честности Торговых миссий, Фрэнк приободрился. Они даже от Уиндема-Мэтсона отмахнутся как от назойливой мухи. Подумаешь, хозяин «У. – М. корпорейшн». По крайней мере, Фрэнк на это надеялся.

«Что это, неужто я начинаю всерьез верить в «Тихоокеанскую сферу сопроцветания»?[14] – спросил он себя. – Странно. Помнится, в самом начале это казалось таким явным враньем… пустой пропагандой. А сегодня…»

Все же он сумел подняться с кровати и на нетвердых ногах двинулся в ванную. Пока мылся и брился, радио сообщало дневные новости.

– Не будем осмеивать эти усилия, – проговорил репродуктор, когда Фрэнк ненадолго закрыл горячую воду.

«Хорошо, не будем», – хмуро подумал он, зная, что это за усилия.

Все же хотелось усмехнуться, представив, как сердитые крепыши маршируют по красным марсианским пескам, оставляя следы немецких сапог там, где прежде ни разу не ступала нога человека.

Намыливая щеки, Фрэнк декламировал ерническим тоном:

– Gott, Herr Kreisleiter. Ist dies vielleicht der Ort wo man das Konzentrationslager bilden kann? Das Wetter ist so schön. Heiss, aber doch schön…[15]

– Цивилизация сопроцветания должна сделать паузу и как следует подумать, стремимся ли мы обеспечить сбалансированное равенство взаимных обязанностей и ответственности в сочетании с вознаграждением…

«Типичный жаргон высшего уровня иерархии», – отметил Фрэнк.

– Нельзя не предвидеть, что сценой, где разыграется новый акт истории человека, к какой бы он ни принадлежал расе – нордической, японской, негроидной… – и так далее, и тому подобное.

– Погодка schön,[16] ну просто schön, природа – высший класс. Вот только жаль, что нет совсем тут воздуха для нас… – одеваясь, весело напевал он.

* * *

Все же факт есть факт: колонизацией планет «Тихоокеанская сфера сопроцветания» не занимается. Она занята, если не сказать увязла, в Южной Америке. Пока немцы деловито начиняют космос гигантскими автоматическими конструкциями, японцы выжигают в глубине Бразилии джунгли и строят для бывших охотников за головами глинобитные восьмиэтажки. Прежде чем от земли оторвется первый японский космический корабль, немцы приберут к рукам всю Солнечную систему. В довоенных учебниках истории можно прочесть, что Германия опоздала к разделу мира. Немцы спохватились, когда другие страны Европы пришивали к своим колониальным империям последние лоскуты.

«Но больше это не повторится, – размышлял Фринк, – они хорошо усваивают науку».

Тут в голову полезли мысли об Африке, о проводимом там нацистами эксперименте. И от этих мыслей на миг прекратила бежать по жилам кровь.

Великая безлюдная руина…

А радио знай ораторствовало:

– …Мы должны с гордостью признать: хотя основное внимание уделяется фундаментальным физическим потребностям населения всех без исключения территорий, все же субдуховные стремления…

Фрэнк выключил репродуктор. Но, немного успокоившись, включил вновь.

«Христа спускаем в унитаз», – подумал он.

* * *

Африка. Призраки мертвых племен. Стертых с лица земли, чтобы освободить ее… для чего? Кто это знает? Возможно, даже главные архитекторы в Берлине не знают. Нация роботов. Строят не покладая рук. Строят? Черта с два. Сносят! Перемалывают! Троглодиты из палеонтологического музея, мастерящие посуду из человеческих черепов. Все семейство людоедов деловито извлекает содержимое. Сначала сырой мозг, это пища; потом кости из ног, на полезную утварь. Представьте, какая экономия: сожрать недруга из его собственного черепа. Какой высокий полет инженерной мысли! Лаборатория одного из берлинских университетов, питекантропы в стерильных белых халатах выясняют экспериментальным путем, для чего можно использовать человеческие черепа, кожу, уши, жир. Ja, Herr Doktor.[17] Найдено новое применение большому пальцу ноги: из сустава получится деталь для зажигалки. И если только герр Крупп способен наладить массовое производство…

Фрэнк ужаснулся, представив, как древний великан-каннибал снова процветает, снова владычествует над миром.

«Миллион лет мы пытались от него убежать, – подумал Фринк, – но он все же вернулся. И теперь он не просто враг, а хозяин».

– …Достойно нашего сожаления, – говорило радио голосом какого-то токийского желтопузика.

«Господи, – подумал Фринк, – мы их называли мартышками, этих цивилизованных кривоногих недомерков. А ведь они строили газовые печи не чаще, чем перетапливали собственных жен на сургуч!»

– …И мы в последнее время часто сожалеем об ужасном расточении человеческих жизней в этой фанатичной борьбе, о том, что огромные массы людей оказываются вне правового сообщества…

Да, япошки – известные законники.

– …Цитатой из популярного на Западе святого: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[18]

Радио умолкло, пальцы Фрэнка замерли на узле галстука. Наступило время утреннего омовения.

«Надо договариваться с ними, – решил он. – Пусть даже попаду в черный список. Выжить можно только на японской территории. На Юге или в Европе, да где угодно в рейхе, мне сразу крышка. Значит, надо как-нибудь поладить со стариной Уиндемом-Мэтсоном».

Он сел на кровать, утвердил рядом чашку тепловатого чая и снял с полки «И-цзин». Из кожаного футляра вынул сорок девять стеблей тысячелистника. Сосредоточивался до тех пор, пока не обрел способность полностью контролировать мысли и правильно формулировать вопросы.

– Как подойти к Уиндему-Мэтсону, чтобы договориться с ним на достойных условиях? – произнес он вслух.

Записал вопрос в блокноте, а затем перебрасывал черенки с ладони на ладонь, пока не получил первую черту. «Шестерка». Сразу отпала половина из шестидесяти четырех гексаграмм. Он отложил часть стебельков и получил вторую черту. А вскоре в блокноте появились и остальные четыре – опыта в гадании на «Книге перемен» Фрэнку было не занимать.

* * *

Перед ним лежала гексаграмма, и не нужно было сверяться с книгой – текст пятнадцатой он знал наизусть. Цянь, «Смирение». Ага: «Смирение. Развитие. Благородному человеку предстоит завершение».[19] Добрый знак. Оракул дал желаемый совет.

Все же Фрэнк слегка разочаровался. Было что-то приторно глуповатое, ханжеское в пятнадцатой гексаграмме. Конечно, надо быть скромным. Наверное, в этом суть пророчества. Как ни крути, он, Фрэнк, на старину У.-М. никакого влияния не имеет. Не может убедить, чтобы взял обратно на работу. Все, что он может, это послушаться пятнадцатой гексаграммы: просить, надеяться, ждать и верить. Глядишь, небеса вернут его на прежнюю должность или даже кое-что получше предложат.

Читать афоризмы к другим чертам он не стал – бессмысленно, ведь гексаграмма статична. Решил перейти к следующему вопросу. И произнес вслух, вновь сосредоточившись:

– Увижу ли я когда-нибудь Джулиану?

Фрэнк спрашивал о своей жене. Вернее, о бывшей жене. Год назад Джулиана развелась с ним, и вот уже несколько месяцев они не встречались. Он даже не знал, где она живет – скорее всего, покинула Сан-Франциско. А возможно, и ТША. Общие друзья не имели от нее вестей или не хотели ему говорить.

Он увлеченно гадал, не отрывая глаз от стеблей тысячелистника. Сколько раз он пытался узнать о Джулиане, задавая разные вопросы об одном и том же?

Вот она, гексаграмма, созданная случайными расположениями сухих черенков. Случайными, но при этом коренящимися в прожитом им Моменте, когда его жизнь соединялась со всеми другими жизнями и со всеми частицами во вселенной. Сочетание прерванных и сплошных черт – не просто рисунок, а истинная ситуация. Он, Джулиана, фабрика на Гаф-стрит, управляющие этой страной Торговые миссии, освоение планет, миллиард кучек химических элементов в Африке – уже даже не трупы; помыслы и чаяния тысяч обитателей перенаселенных трущоб Сан-Франциско, полоумные твари в Берлине с их бесстрастными физиономиями и маниакальными планами – все соединил Момент, когда Фрэнк бросил стебельки, обращаясь к древнему источнику мудрости, книге, появившейся еще в тринадцатом веке до нашей эры, книге, вобравшей в себя пятитысячелетний опыт китайских философов, отшлифованную до идеала космологию, – задолго до того, как Европа научилась делению столбиком.

И вот – шесть линий на странице. Он упал духом. Сорок четыре. Гоу. «Перечение. У женщины сила. Не надо брать жену». Опять выпадает эта гексаграмма, и опять она связана с Джулианой.

«Ой-вэй, – подумал он, успокаиваясь. – Да, знаю: она мне не подходит. Но ведь я спрашивал не об этом. Зачем оракулу понадобилось напоминать? Эх, злая моя судьба – встретить ее, влюбиться и до сих пор не разлюбить».

Джулиана – самая красивая из его бывших жен. Черные как сажа брови и кудри, испанская кровь, выдающая себя в оттенке кожи и яркости губ. Упругая, бесшумная походка. Она носила бело-коричневые кожаные туфли, старенькие, еще со школы. Да и вся ее одежда была изношенной, застиранной. Проклятая бедность – такой яркой женщине приходилось одеваться в хлопчатобумажный джемпер, суконный жакет на молнии, юбку из коричневого твида и короткие носочки. И она злилась на Фрэнка и на себя, говоря, что выглядит так, будто собралась играть в теннис или того хуже – собирать в лесу грибы.

Фрэнка, когда он сошелся с Джулианой, больше всего притягивало ее сумасбродство. А еще загадочная улыбка Моны Лизы, сбивавшая с толку незнакомых мужчин – пока они гадали, можно ли на эту улыбку ответить приветствием, женщина грациозно проскальзывала мимо. И была она столь обаятельна, что мужчины все-таки чаще здоровались, чем молчали. Поначалу Фрэнк списывал это на ее слабое зрение, но потом стал считать такую манеру невольным проявлением тщательно маскируемой глупости. И в конце концов эта привычка неизвестно для чего давать посторонним мужчинам надежду, как и привычка внезапно отлучаться по каким-то там таинственным делам и возвращаться без объяснений, стала злить его. Но даже перед самым расставанием, когда они часто ссорились, он считал ее не чем иным, как уникальным божьим творением, в самом прямом смысле этих слов, – творением, сошедшим в его жизнь по соображениям, которые так и останутся загадкой. То ли интуитивное понимание небесной сущности Джулианы, то ли просто слепая вера не позволяли ему смириться с потерей этой женщины. Все время казалось, она где-то рядом, как будто и не уходила. Или как будто ее тень бродит по комнате – Джулиана постоянно искала то одну, то другую вещь. И тень делалась плотнее, стоило Фрэнку взять в руки оракул.

Сидя на кровати в окружении холостяцкого беспорядка, Фрэнк Фринк подумал о том, кто еще в громадном и сложном Сан-Франциско в этот самый миг обращается к оракулу за советом. И какой ответ получит он? Неужели такой же мрачный? Неужели и для него столь же неблагоприятны обстоятельства Момента?

Глава 2

Как раз в эту минуту обратиться к священной Пятой книге конфуцианской мудрости, к даосскому оракулу, носящему в веках имя «И-цзин», или «Книга перемен», решил господин Нобусукэ Тагоми. Около полудня у него появились тревожные мысли насчет встречи с мистером Чилденом, до которой оставалось менее двух часов.

Его офис располагался на Тэйлор-стрит, занимая двенадцатый этаж здания «Ниппон таймс», возвышавшегося над заливом. Стеклянные стены открывали вид на суда, проходящие под мостом Золотые Ворота. Как раз сейчас за Алькатрасом появился сухогруз, но господину Тагоми было не до него. Подойдя к стене, он потянул за шнур и опустил бамбуковые жалюзи. Просторный кабинет заполнился приятным сумраком, теперь не надо щуриться от резкого света, и размышлять легче.

«Не в его силах угодить, – подумал Тагоми о Чилдене. – Что бы он ни принес, впечатления товар не произведет. Следует четко понимать это. Но по крайней мере, у гостя не будет серьезной причины для недовольства. Мы не оскорбим его безвкусицей, выберем самый лучший подарок».

Гость летел шикарной стратосферной ракетой. До посадки в аэропорту Сан-Франциско нового немецкого «Мессершмитта-9Е» оставалось всего ничего. Тагоми ни разу не доводилось путешествовать на подобном лайнере, но все же, догадываясь, сколь эффектное зрелище его ожидает, он дал себе слово встретить Бэйнса с самым невозмутимым видом. Решив потренироваться, он встал перед большим, от пола до потолка, зеркалом, изобразил на лице равнодушие и полускуку, вгляделся, не выдает ли какая-нибудь черточка его истинных чувств.

«Очень уж шумно, мистер Бэйнс. Не почитаешь. Конечно, скорость впечатляет: от Стокгольма до Сан-Франциско за каких-то сорок пять минут».

А может, упомянуть о частых авариях немецкой техники?

«Мистер Бэйнс, а вы слышали по радио о мадагаскарском крушении? Все-таки надежные поршневые моторы заслуживают доброго слова…»

Никаких разговоров о политике. Ведь Тагоми не знает ровным счетом ничего о взглядах и убеждениях мистера Бэйнса. Известно, что он швед, нейтрал, но все же… Сюда летит рейсом «Люфтганзы», а не SAS.[20] Мера предосторожности?

«Мистер Бэйнс, говорят, герр Борман серьезно болен, и осенью Партай[21] предстоит выбирать нового рейхсканцлера. Думаете, слухи? Ох уж эта секретность, как же она усложняет отношения между Тихоокеанией и рейхом…»

В его письменном столе лежала папка с вырезкой из «Нью-Йорк таймс». Последнее интервью Бэйнса. Господин Тагоми достал его и приступил к изучению; из-за неважных контактных линз приходилось сильно сутулиться.

Бэйнс говорил о необходимости новой разведки (это которая уже, девяносто восьмая?) запасов воды на Луне.

«Мы должны наконец решить эту досадную проблему, – заявлял он. – Луна – ближайшая наша соседка, но пока она пригодна только для маловыгодных военных целей».

«Sic![22] – мелькнуло в голове Тагоми латинское словечко, которым любят блеснуть аристократы. – Вот он, ключик к мистеру Бэйнсу. На тупую военщину этот швед смотрит косо».

Господин Тагоми мысленно завязал узелок на память и нажал кнопку селектора.

– Мисс Африкян, прошу зайти ко мне с диктофоном.

Дверь кабинета отъехала в сторону, и появилась мисс Африкян, высокая армянка с каштановыми волосами. Сегодня ее прическу украшали светло-фиолетовые соцветия.

«Сирень», – отметил Тагоми.

Когда-то на родном Хоккайдо он профессионально занимался цветоводством.

Мисс Африкян поклонилась.

– Ваш двухдорожечный «Спидмастер» к бою готов?

– Да, господин Тагоми.

Она уселась в кресло и включила портативный, на батарейке, ленточный магнитофон.

– Я спросил у оракула, – начал Тагоми, – принесет ли пользу моя встреча с мистером Чилденом. И был глубоко разочарован, получив зловещую гексаграмму Да-го. «Переразвитие великого. Стропила прогибаются. Благоприятно иметь куда выступить». Несомненно, я удаляюсь от Дао.

Шуршала лента диктофона.

Тагоми задумался. Выжидающе глядя на него, мисс Африкян прекратила запись.

– Попросите мистера Рэмси зайти на минутку, – распорядился Тагоми.

– Да, господин Тагоми.

Секретарша отложила диктофон и, стуча каблучками, вышла из кабинета.

На пороге возник мистер Рэмси с толстой папкой под мышкой, молодой, улыбчивый. Пижонский галстук-шнурок из Соединенных Штатов Равнин Среднего Запада, ковбойка, облегающие синие джинсы без ремня – самый высокий крик самой высокой моды.

– Здравствуйте, господин Тагоми, – поздоровался Рэмси. – Отличный денек выдался, сэр.

Господин Тагоми поклонился. Спина юноши сначала напряглась, затем согнулась в ответном поклоне.

– Я советуюсь с оракулом, – сообщил ему Тагоми, когда мисс Африкян вновь села и взяла диктофон. – Вы уже в курсе, что вскоре нас посетит мистер Бэйнс. Вероятно, он придерживается нордической идеологии и сквозь ее призму смотрит на так называемую восточную культуру. Можно было бы открыть ему глаза на истинное положение вещей с помощью подлинных китайских орнаментов или керамики эпохи Токугава,[23] но мы не уполномочены обращать его в свою веру.

– Понимаю, – кивнул Рэмси. Его красивое европеоидное лицо исказилось от мучительной мысленной работы.

– Так что данью его предубежденности станет дорогой предмет американской культуры.

– Понятно.

– Сэр, вы по происхождению американец, но почему-то постарались сделать свою кожу более темной. – Тагоми внимательно рассматривал юношу.

– Загар от кварцевой лампы, – пробормотал Рэмси. – Говорят, от него повышается содержание витамина B. – Но юноше не удалось скрыть свое унижение. – Сэр, уверяю, я не потерял родственные связи с… – Рэмси замялся, не находя правильных слов. – Я вовсе не порывал с культурой моего народа.

– Продолжим, пожалуй, – сказал Тагоми секретарше, и диктофон снова зашелестел. – Обратившись к оракулу, я получил гексаграмму двадцать восемь, Да-го. Хочу обратить особое внимание на неблагоприятную пятую черту. Афоризмы таковы: «На иссохшем тополе вырастают цветы. Старая женщина получает этого служивого мужа. Хулы не будет. Хвалы не будет». Это со всей определенностью означает, что в два часа мистер Чилден не предложит нам ничего подходящего. Посмотрим правде в глаза. Полагаться на свое суждение о предметах американской культуры я не могу. Вот почему… – Тагоми помолчал, подбирая слова. – Вот почему мне понадобился местный житель, американец по происхождению, то есть вы, мистер Рэмси. Согласитесь, мы должны сделать все от нас зависящее.

Рэмси не ответил. Как он ни старался, скрыть боль, гнев, обиду и разочарование не удалось.

– После этого, – продолжал Тагоми, – я задал оракулу еще один вопрос. Из политических соображений я не хотел доводить его до вашего сведения, мистер Рэмси.

Юноше следовало это понимать так: вам и вашим буратинам ни к чему знать важные секреты японцев.

– Но полученный ответ оказался весьма странным, и мне пришлось крепко задуматься.

Мистер Рэмси и мисс Африкян напряженно внимали.

– Это имеет отношение к мистеру Бэйнсу, – пояснил Тагоми.

Подчиненные кивнули.

– Благодаря тайному действию Дао я получил в ответ гексаграмму Шен, сорок шесть. Хороший прогноз. На первом месте «шестерка», вторая черта – «девятка». Пройдет ли наша с мистером Бэйнсом встреча успешно, вот о чем я спросил. И «девятка» на втором месте обещала положительный результат. «Будь правдивым, и тогда это будет благоприятствовать приношению незначительной жертвы. Хулы не будет».

Вероятно, мистера Бэйнса удовлетворит любой подарок, врученный ему от лица Торговой миссии ее высокопоставленным представителем господином Тагоми. Но господин Тагоми, обращаясь к оракулу, сам того почти не осознавая, хотел выяснить кое-что еще. Как это нередко бывает в таких случаях, «И-цзин» ответил на оба вопроса, причем второй, подсознательный, был сочтен более важным.

– Насколько нам известно, – вновь заговорил Тагоми, – Бэйнс везет подробный доклад о недавно сконструированных в Швеции пресс-формах для литья под давлением. Если удастся заключить договор с его фирмой, мы сможем заменить пластмассами многие дефицитные металлы.

Тихоокеания много лет убеждала рейх помочь ей с развитием производства синтетических материалов. Но крупнейшие химические картели Германии, такие как «ИГ Фарбен», крепко держались за свои патенты. По сути, они создали мировую монополию на пластмассы и особенно дорожили секретами производства полистиролов. Рейх вполне устраивало, что Тихоокеания плетется у него в хвосте, отставая по части технологий лет на десять. Взлетавшие с космодромов Festung Europa[24] ракеты почти целиком состояли из жаростойких пластмасс – легких, но настолько прочных, что выдерживали удар метеорита. Ничем подобным Тихоокеания не располагала, японцам по-прежнему приходилось использовать в авиастроении природные материалы, такие как растительные волокна, в частности древесину, и металлические сплавы.

Тагоми нахмурился от таких мыслей. Ему доводилось видеть на промышленных ярмарках некоторые плоды германской инженерной мысли, в том числе цельносинтетический автомобиль DSS – Der schnelle Spuk,[25] стоивший шесть тысяч долларов TLLIA.

Вопрос, не предназначенный для ушей буратин из штата Торговой миссии, но считанный оракулом прямо из мозга господина Тагоми, касался особы Бэйнса. Возник он после того, как из Токио пришла шифрованная каблограмма.[26] Секретные депеши поступали к Тагоми нечасто и в основном касались интересов безопасности, а не торговли. Высокое начальство использовало шифр метафорического типа, состоящий из поэтических аллюзий, – контрразведчики рейха могли разгадать буквенные комбинации любой сложности, но толкование литературных образов представляло для них серьезную проблему. Тагоми не сомневался, что токийские власти остерегались именно немцев, а не мнимых оппозиционных сил на Родных островах, ибо ключевая фраза «В его диету входит снятое молоко» подразумевала «Фартук», грустную песенку, утверждавшую, что снятое молоко притворяется сливками, то есть на самом деле вещи редко таковы, какими выглядят.

«И-цзин» только подтвердила это предположение. В комментарии говорилось: «Подразумевается сильный человек. Пусть он не соответствует своему окружению ввиду того, что слишком резок и мало внимания уделяет формальностям. Но, обладая прямым характером, он встречает отклик».[27]

Из этого следовал вывод: Бэйнс не тот, за кого себя выдает, и прибывает в Сан-Франциско не за тем, чтобы подписывать договоры о поставке пресс-форм. Но как Тагоми ни ломал голову, он не мог догадаться, кому служит этот шпион и с какими целями прибывает.

* * *

В час сорок Роберт Чилден с огромной неохотой повесил замок на дверь «Американских художественных ремесел», подтащил тяжелые саквояжи к проезжей части, остановил велотакси и велел доставить его к зданию «Ниппон таймс».

– «Ниппон таймс», – повторил, как полагалось, исхудалый, сутулый и потный китаеза и с трудом загрузил в кузов тяжелый багаж. Затем рикша помог Чилдену добраться до прикрытого ковром сиденья, включил счетчик, устроился на седле и налег на педали.

Такси двинулось по Монтгомери-стрит, лавируя меж легковушек и автобусов.

Глядя на проплывающие мимо здания, Чилден испытывал раздражение и усталость. Полдня потрачено на поиски вещи для господина Тагоми. Но все же – победа! Пришлось здорово похлопотать, зато найден отличный подарок, японец должен сменить гнев на милость, а его клиент будет на седьмом небе от счастья.

«Мои заказчики всегда получают то, что хотят», – с гордостью подумал Чилден.

Это сущее чудо, что удалось раздобыть почти идеально сохранившийся экземпляр самого первого номера «Тип-топ комикс», забавного журнальчика, выходившего в тридцатых годах. Теперь этот предмет искусства, яркий образчик культуры «Американа» и объект вожделения коллекционеров, уложен в кожаный футляр, обернут коричневой бумагой и заточен в самый большой саквояж. Разумеется, Чилден везет и другие вещи – не начинать же, в самом деле, с комиксов. Нет, сначала он хорошенько раздразнит аппетит японца.

Радио рикши извергало популярные мелодии, соревнуясь в громкости с приемниками других веломобилей, легковых машин и автобусов. Чилден не вслушивался – давно привык. Не замечал он и огромных, круглосуточно горящих неоновых вывесок и реклам, за которыми терялся фасад почти каждого крупного здания. Такая же вывеска мигала ночами и над его магазином. А иначе как привлечь покупателей? Приходится быть реалистом.

Чилдена даже убаюкивали голоса радио, шум транспорта, сверкание реклам и мельтешение прохожих, отвлекая от душевных тревог и забот. Да и разве не удовольствие, когда тебя везет другое человеческое существо и ты чувствуешь легкую дрожь – это усилия мускулов рикши передаются механизму.

«Как машина для релаксирующего массажа», – подумал Чилден.

Приятно все-таки, когда не ты везешь, а тебя везут. Приятно хоть недолго побыть господином.

Он встрепенулся: нельзя дремать перед столь важной встречей, надо о многом подумать. Подходяще ли он одет для визита в «Ниппон таймс»? А вдруг в скоростном лифте закружится голова? Впрочем, это не страшно – в кармане лежат немецкие таблетки от укачивания.

Ко всем обращаться соответственно, напомнил он себе. К этим – вежливо, к тем – грубо. Со швейцаром, лифтером, портье, гидом и прочей мелкой сошкой не церемониться. Каждому японцу кланяться, даже если придется сгибаться сто раз кряду. Но как вести себя со служащими-буратинами? Это он представлял себе смутно.

«Ладно, – решил Чилден, – буду кивать, но с рассеянным видом, будто едва их замечаю».

Ничего не упущено? А если попадется иностранец? Говорят, в Торговой миссии часто можно встретить немца или нейтрала.

А еще там можно увидеть раба.

В порт Сан-Франциско то и дело заходят суда немцев и южан; случается, черномазых ненадолго отпускают группками не более трех человек на берег, и, конечно, днем, ведь даже в Тихоокеании для негров действует комендантский час. Бывает, их селят на какое-то время в ночлежках под причалами. Им не полагается заходить в Торговые миссии, но нередко их берут туда в качестве носильщиков. Кстати, разве можно явиться к Тагоми, собственноручно неся саквояжи? Ни в коем случае! Надо во что бы то ни стало отыскать невольника, пусть даже придется на час опоздать. Если его, Чилдена, увидят в Торговой миссии с багажом в руках, это будет непростительной ошибкой. Потеря авторитета – опасная вещь.

«Вообще-то я бы охотно вошел в «Ниппон таймс» с саквояжами среди бела дня, – размышлял Чилден. – Сделал бы резкий жест. В тюрьму за такое, конечно, не посадят – в этом нет ничего противозаконного. Но зато я бы продемонстрировал свои истинные чувства, обиду человека, у которого нет общественной жизни… Я бы смог на это решиться, – сказал он себе, – если бы кругом не сновали проклятые черные рабы. Можно стерпеть косые взгляды знати – в конце концов, с ее спесью я сталкиваюсь каждый день. Но испытывать на себе презрение черни, вроде этого китайца, крутящего педали, выше моих сил. Не поймай я велотакси, подобные ему голодранцы любовались бы, как я тащусь с саквояжами по улице…»

В том, что жизнь такова, виновата, конечно, проклятая немчура – вечно норовит откусить больше, чем способна проглотить. С огромными потерями немцы выиграли войну и не успели очухаться, как ринулись покорять Солнечную систему. А на родной планете ввели законы, которые… Впрочем, замысел был неплох, и, надо признать, немцы лихо разделались с евреями, цыганами и христианскими сектами. Славян они отбросили на два тысячелетия назад, на их прародину Азию. Ну и правильно, без славян в Европе как-то спокойнее. Пусть себе ездят на яках и охотятся с луками. Зато теперь в любом книжном магазине, в любой библиотеке можно полистать изданный в Мюнхене толстый полноцветный журнал и полюбоваться, как синеглазые белокурые арийцы-фермеры пашут, сеют и жнут на полях всемирной житницы Украины. Вооруженные до зубов новейшей техникой, эти ребята выглядят счастливчиками, а их фермы и коттеджи чисты и ухоженны. В таких журналах не увидишь поляка с опухшей от пьянства рожей, понуро сидящего на гнилом крыльце своей лачуги или ворующего гнилую репу на деревенском рынке. Он ушел в прошлое, как и ухабистые грунтовые дороги, на которых, стоило зарядить дождям, намертво вязли колеса телег.

И еще – Африка. Вот где они развернулись с энтузиазмом, достойным восхищения. Хотя, будь немцы чуть предусмотрительнее, они бы сначала завершили проект «Фармлянд».[28] Воистину, это зримое воплощение нацистского гения; вот где германец смог показать себя истинным художником! Запрудить и осушить Средиземное море, а затем с помощью атомной энергии превратить его в сельскохозяйственные угодья – какая смелость, какой размах! Все насмешники, в том числе некоторые брюзгливые лавочники на Монтгомери-стрит были посрамлены. В Африке немцы показали себя молодцами, но, к сожалению, подобные грандиозные мероприятия всегда сопровождаются зловещими слухами. А началось все в пятьдесят восьмом, с нашумевшей брошюры Розенберга: «Что касается окончательного решения африканской проблемы, мы почти достигли своих целей, но, к сожалению…»

И все-таки на то, чтобы избавиться от аборигенов, американцам понадобилось два века, а наци в Африке получили практически те же результаты за пятнадцать лет. Так что скепсис здесь неуместен. Недавно за завтраком Чилден поспорил со знакомыми бизнесменами, очевидно считавшими, что у немцев есть волшебная палочка и они в одну минуту могут преобразить мир. Нет у них волшебной палочки, зато есть наука, техника и знаменитая любовь к труду. За любое дело они берутся с огоньком и доводят его до конца. Впрочем, полеты на Марс отвлекли внимание мировой общественности от африканских проблем.

В том достопамятном разговоре с приятелями-коммерсантами последнее слово осталось за Чилденом:

«Что есть у немцев и чего недостает нам, так это величие духа. Можно восхищаться их трудолюбием и рационализмом, но не им обязаны немцы своими успехами, а мечте, не дающей им покоя. Покорение планет! Сначала Луна, потом Марс. Все дальше и дальше… Разве это не древнейшая мечта человечества, не высочайшее стремление к славе? Теперь возьмем японцев. Я прекрасно знаю их натуру, мне через день приходится иметь с ними дело. Что ни говори, а они – азиаты. Желтые. Мы, белые, вынуждены кланяться им, поскольку они – власть. Но, глядя на Германию, мы видим, какие вершины способна покорить белая раса…»

– Подъезжаем к «Ниппон таймс», сэр, – сообщил рикша. Его грудь бурно вздымалась – веломобиль только что преодолел крутой подъем и теперь сбросил скорость.

Чилден попробовал представить клиента господина Тагоми. Наверняка какая-нибудь шишка – он перестал в этом сомневаться, услышав по телефону возбужденный голос японца.

В этой связи он вспомнил одного очень важного клиента, точнее, посетителя его магазина, благодаря которому «Американские художественные ремесла» приобрели репутацию в кругу ряда высокопоставленных жителей района залива Сан-Франциско.

Всего четыре года назад Чилден содержал не престижный антикварный магазин, а крошечную букинистическую лавку на бульваре Гири – темную, тесную. В соседних магазинчиках торговали подержанной мебелью и скобяными товарами, рядом примостилась прачечная. Приятное соседство, нечего сказать. Ночами на улице кого-то грабили, а то и насиловали, хотя департамент полиции Сан-Франциско и даже шефствующая над ним кэмпетай – японская жандармерия – не жалели сил на борьбу с преступностью. После закрытия лавки окна приходилось забирать железными решетками, иначе не избежать вторжения.

И вот как-то раз в этот район забрел старый отставной офицер японской армии, майор Ито Хумо – высокий, седой, с отменной выправкой и твердой поступью. Он и натолкнул Чилдена на мысль, какой торговлей заняться.

«Я коллекционер», – пояснил майор Хумо.

Он полдня провел, роясь в кипах старых журналов. Прислушиваясь к его неторопливой рассудительной речи, Чилден понял удивительную вещь: оказывается, многих состоятельных, образованных японцев наряду с обычным антиквариатом интересуют предметы уходящей в историю «американской популярной культуры». Сам майор любовно собирал журналы с рекламой американских медных пуговиц, да и пуговицы тоже.

Подобно любому коллекционеру монет или марок, Хумо не смог бы объяснить, почему в нем родилась эта страсть, но утверждал, что богачи не жалеют денег на самые, казалось бы, бесполезные вещи.

«Приведу пример, – говорил он. – Вам известно, что такое «Ужасы войны»? Я имею в виду вкладыши».

Чилден порылся в памяти. Да, когда он был маленьким, эти картинки распространялись вместе с жевательной резинкой, по центу штука. Их была целая серия, каждый вкладыш посвящен конкретному «ужасу». Хумо с плохо скрываемой алчностью следил за его лицом.

«Мой близкий друг собирает «Ужасы войны», – продолжал японец. – Осталось найти только «Гибель «Паная».[29] Он готов хорошо заплатить».

«Перевертыши», – сказал вдруг Чилден.

«Простите?»

«У нас была такая игра. Если вкладыш положить на ладонь и щелкнуть по краю, он переворачивается и ложится либо лицевой стороной, либо рубашкой. Каждый мальчишка носил в кармане пачку «ужасов». Играли вдвоем; чей вкладыш падал картинкой вверх, тот и выигрывал».

Чилдену в ту пору было восемь лет. Как все-таки приятно вспомнить далекие счастливые дни детства!

Подумав, Хумо произнес: «Странно. Мой приятель не рассказывал ничего подобного. Возможно, просто не знает».

Вскоре друг майора Хумо, тоже отставной офицер Императорской армии, наведался в книжную лавку за исторической справкой из первых рук. Рассказ мистера Чилдена заворожил его.

«Бутылочные крышки!» – неожиданно воскликнул Чилден.

Японец непонимающе заморгал.

«В детстве мы собирали крышки от молочных бутылок, – пояснил торговец. – Круглые такие, с названиями фирм-производителей. В Соединенных Штатах были тысячи молокозаводов, и для каждого выпускались свои крышки».

В глазах отставника зажегся охотничий инстинкт: «Вы располагаете подобной коллекцией, сэр?»

Разумеется, Чилден не располагал, но… возможно, у кого-нибудь сохранились забавные кругляшки, напоминающие о довоенных временах, когда молоко разливали в стеклянные бутылки, а не в одноразовые картонные коробки.

Так, мало-помалу, он втянулся в новый бизнес. Позже в стране стали появляться другие такие магазины, ибо день ото дня все больше японцев увлекалось «Американой»… Но Чилден всегда ухитрялся опередить конкурентов.

– С вас доллар, сэр. – Голос рикши вывел его из задумчивости. Оказывается, китаец уже выгрузил чемоданы.

Чилден рассеянно заплатил.

«Да, вполне вероятно, что клиент Тагоми похож на майора Хумо, во всяком случае, похож для меня», – подумал он.

Чилден встречал немало японцев, но до сих пор не научился их толком различать, поэтому для удобства делил на разновидности. Одни, мускулистые коротышки, напоминали ему борцов, другие – аптекарей, третьи – садовников… Встречались и непохожие на японцев, особенно среди молодежи. Наверное, клиент Тагоми – осанистый делец, курит филиппинские сигары.

Стоя перед зданием «Ниппон таймс», Чилден вдруг обмер от неожиданной мысли: а вдруг клиент – иностранец?! Вещи, заботливо уложенные в саквояжи, рассчитаны на вкус японца.

«Не может быть, – успокоил себя Чилден. – Наверняка японец. Иначе зачем было Тагоми заказывать вербовочный плакат времен Гражданской войны? Кому еще нужен такой хлам? Японцы обожают тривиальщину. Только этот законопослушный до крайности народ способен благоговеть перед документами, прокламациями и рекламой».

Чилден знавал одного чудака, собиравшего вырезки из газет начала века, где расхваливались американские патентованные средства.

Впрочем, все это пустяки. Впереди у него безотлагательные дела.

Высокие двери «Ниппон таймс» постоянно впускали и выпускали хорошо одетых мужчин и женщин; их голоса достигли ушей Чилдена и побудили его двигаться дальше. Но прежде чем направиться к подъезду, он задрал голову. Стеклянная стена уходила в небо. «Ниппон таймс билдинг», самое высокое здание Сан-Франциско, сказочный шедевр японской архитектуры, стояло в окружении парков с карликовыми вечнозелеными кустами, валунов и карэсансуй, причем имитация «сухого сада» была выполнена столь искусно, что петлявшая между обнаженными корнями и уложенными в «естественном беспорядке» плоскими камнями желтая змейка песка выглядела очень правдоподобно.

Чилден увидел черного носильщика с пустыми руками и подозвал его. Негр подбежал, подобострастно улыбаясь.

– Двадцатый этаж. – Чилден указал на саквояжи и добавил, стараясь, чтобы голос звучал как можно резче: – Апартаменты B. И побыстрее!

Он решительно направился к дверям. Разумеется, не оглядываясь.

Спустя секунду он оказался в битком набитой кабине скоростного лифта. Почти все пассажиры были японцы, их чисто выбритые подбородки сияли в ярком свете ламп. Тошнотворный рывок, и Чилдена понесло сквозь стремительно мелькающие этажи. Он закрыл глаза и получше утвердился на ногах, молясь, чтобы подъем закончился быстрее.

«Носильщик, конечно, поднимается на грузовом лифте, – мелькнуло в мозгу. – Еще бы, кто пустит сюда черномазого?..»

Он открыл глаза и окинул кабину взглядом. Белых в лифте было раз-два и обчелся.

Выходя на площадку двадцатого этажа, Чилден уже мысленно кланялся, готовясь к встрече с Тагоми.

Глава 3

Подняв глаза к закатному небу, Джулиана Фринк увидела крошечный огонек, прочерчивающий широкую дугу к западу.

«Нацистская ракета, – подумала она. – Летит к побережью. В ней полным-полно всяких шишек. А я здесь, внизу».

Она помахала вслед, хотя ракетоплан уже исчез.

Тени Скалистых гор подступали все ближе. Синие вершины растворялись в ночи. Вдоль гряды медленно проплывала в сумраке стая перелетных птиц. У проносившихся мимо машин загорались фары, и вскоре по шоссе потянулась цепочка двойных огоньков. Вспыхнули лампы бензоколонки, засветились окна домов.

Несколько месяцев Джулиана жила в Каньон-Сити, штат Колорадо, работая инструктором дзюдо. На сегодня тренировки закончились, и она хотела принять душ, чтобы снять усталость. Но все душевые кабинки «Спортзала Рэя» были заняты, пришлось ждать снаружи, наслаждаясь тишиной, прохладой и горным ветерком. Слышался только слабый рокот громадного дизельного грузовика, остановившегося у придорожной закусочной.

«Помнится, Дизель выбросился из иллюминатора своей каюты в Атлантике, покончил с собой.[30] Может, последовать его примеру? Не получится – далеко до океана. Хотя способ всегда найдется… Например, заколоться, как шекспировская героиня. Воткнуть спицу прямо через блузку, и – прощай, Фринк. Девчонка, которой не страшны даже бродяги-мародеры из пустыни, которая ходит с высоко поднятой головой, потому что умеет ловко заламывать брызжущих слюнями противников. В самом деле, не лучше ли умереть, чем всю жизнь дышать выхлопными газами в придорожном городишке? Это у меня от японцев, – решила она. – Вместе с прибыльным дзюдо я переняла у них спокойное отношение к смерти. Умение убивать, умение умирать. Ян и инь. Но все это позади. Я в протестантской стране».

Все-таки на душе спокойнее, когда ракеты нацистов проносятся над головой, а не садятся поблизости. К счастью, немцам нет дела до Каньон-Сити и Колорадо. Как и до Юты, Вайоминга и восточной части Невады – малонаселенных штатов, где одни пустыни, горы да пастбища.

«Тут нечем поживиться, – сказала она себе, – поэтому каждому позволено прожить свою жалкую жизнь. Если он захочет. Если жизнь для него что-то значит».

Она услышала, как открывается дверь одной из кабинок. Вышла мисс Дэвис, полноватая молодуха, одетая, со свертком под мышкой.

– О, вы ждали, мисс Фринк? Простите.

– Ничего.

– Мисс Фринк, хочу вам сказать, что дзюдо – это великолепно. Оно мне дает даже больше, чем дзен.

– «Хотите стройные бедра – вам поможет дзен, – процитировала Джулиана. – Потеряйте лишние фунты в безболезненных сатори».[31] Простите мою рассеянность, мисс Дэвис.

– Вам часто делали больно?

– Кто?

– Япошки. Когда вы у них учились.

– О, это было ужасно. Желаю вам никогда не попадать к ним в лапы. Держитесь подальше от побережья.

– Я еще ни разу не уезжала из Колорадо, – дрогнувшим голосом призналась женщина.

– Они могут и здесь до вас добраться, – предупредила Джулиана. – Вдруг им взбредет в голову оккупировать эту территорию.

– Но война так давно закончилась! – воскликнула Дэвис.

– Откуда нам знать, что у них на уме, – задумчиво произнесла Джулиана. – Японцы – скрытный народ.

– А… что они с вами делали? – с интересом спросила женщина и подступила ближе.

– Все, – ответила Джулиана.

– О господи! Я бы им без боя не далась. – Дэвис обеими руками прижала сверток к телу.

Джулиана попросила извинения, спеша занять кабину: кто-то приближался с полотенцем на плече.

Потом она сидела за столиком «Вкусных гамбургеров Чарли» и без интереса просматривала меню. Из музыкального автомата в углу доносилось что-то фольклорное – гавайская гитара и надрывные стоны. В воздухе стоял запах горелого жира.

Все же у Чарли было тепло и светло, и Джулиана повеселела. Водители около стойки, официантка, хозяин-ирландец в белой поварской куртке, позвякивающий мелочью за кассой…

Заметив ее, Чарли сам подошел, чтобы обслужить.

– Мисси жела-ает ча-аю? – протянул он, ухмыляясь.

– Кофе, – ответила Джулиана, не реагируя на шутливый тон.

– Ах, даже так? – наклонил голову Чарли.

– И горячий стейк-сэндвич с соусом.

– Может, лучше тарелочку супа из крысиных гнезд? Или козлиных мозгов на оливковом масле?

Водители повернулись на вращающихся сиденьях, чтобы поухмыляться заодно с хохмачом. Попутно они смогли полюбоваться внешностью Джулианы. Впрочем, их интерес она чувствовала с первой минуты. Вот уже несколько месяцев она занималась дзюдо и пребывала в отличном тонусе, зная, как благотворно это сказывается на ее фигуре и движениях.

«Все дело в плечевых мышцах, – думала она, встречая мужские взгляды. – У танцовщиц они тоже развиты. А размеры бюста не имеют значения. Присылайте ваших жен в спортзал, и мы их всему научим…»

– Держитесь от нее подальше, – подмигнул хозяин водителям. – А то зашвырнет вас обратно в фуру.

– Откуда вы? – обратилась она к шоферу помоложе.

– Из Миссури, – ответили оба.

– Из Соединенных Штатов? – спросила она.

– Я – да, – ответил старший. – Из Филадельфии. У меня там трое детей, старшему одиннадцать.

– А скажите-ка, у вас легко найти приличную работу?

– Конечно, – ответил молодой водитель. – Если у тебя подходящая кожа.

У него было смуглое лицо и вьющиеся черные волосы. Ответив Джулиане, он сразу нахмурился.

– Макаронник, – пояснил старший.

– Да? – удивилась Джулиана. – А разве Италия не победила в войне?

Она улыбнулась молодому шоферу, но тот на улыбку не ответил. Вместо этого помрачнел еще больше и резко отвернулся.

«Ну, извини, – подумала она, но вслух ничего не сказала. – Если бы от меня зависело, кому рождаться темным, а кому белым… – Ей вспомнился Фрэнк. – Интересно, жив ли? Может, брякнул что-нибудь, чего говорить нельзя? Нет, к япошкам он относится терпимо. Даже с симпатией. Наверное, потому, что они такие же уроды. – Джулиана все время внушала Фрэнку, что он некрасив: крупные поры, большой нос… Ее кожа была идеальной. – Неужто умер один, без меня? Финк – зяблик, птичка-невеличка. Говорят, певчие птахи долго не живут».

– Сейчас поедете? – спросила Джулиана у молодого водителя.

– Завтра.

– Если вам не нравится в Соединенных Штатах, почему не переселитесь? Я уже давно в Скалистых горах, здесь неплохо. А раньше жила на побережье, в Сан-Франциско. Там цвет кожи тоже много значит.

Сгорбившись у стойки, итальянец метнул в нее хмурый взгляд:

– Леди, в вашем городе не то что жить – на одну ночь остаться противно. Господи, чего бы я не отдал за любую другую работу, лишь бы не мотаться месяцами по дорогам и не травиться в таких… – Он умолк, заметив, как побагровели щеки хозяина, и отхлебнул кофе.

– Джо, да ты сноб? – ухмыльнулся его спутник.

– Не перебраться ли вам в Денвер? – предложила Джулиана. – Там гораздо лучше.

«Знаю я вас, восточноамериканцев, – подумала она. – Любите жить с размахом, вынашиваете великие замыслы. Скалистогорские Штаты для вас дыра, да и только. Здесь же ничего не изменилось с довоенной поры. Безработные старики, тупые фермеры. Лень, нищета. Молодежь посмышленее норовит перебраться за восточную границу, легально или нелегально. Ее тянет в Нью-Йорк. Там деньги. Большие деньги, большой бизнес. Германские инвестиции. Благодаря им Соединенные Штаты возродились в считаные годы».

– Вот что, приятель, – зло прохрипел хозяин закусочной, – я не любитель евреев, но тебе так скажу: видел я, как они драпали из ваших Соединенных Штатов в сорок девятом. И если нынче у вас много новостроек и шальных денег, то все это за счет тех, кто был ограблен и вышвырнут из Нью-Йорка нацистами. Мальчишкой я жил в Бостоне и особой пользы от евреев не видел, но если бы мне кто сказал, что в Америке будут действовать нюрнбергские расовые законы, пусть мы и проиграем войну… Вот скажи, почему бы тебе не завербоваться в армию твоих Соединенных Штатов? Сейчас бы готовился захватить какую-нибудь южноамериканскую республику, чтобы потеснить япошек и порадовать немчуру.

Оба шофера вскочили с окаменевшими от злости лицами. Старший схватил со стойки бутылку кетчупа, замахнулся. Повар, не поворачиваясь к ним спиной, нашарил большую двузубую вилку и приготовился к защите.

– В Денвере строят огнестойкую взлетно-посадочную полосу, там будут садиться ракеты «Люфтганзы», – проговорила Джулиана.

Никто из троих мужчин не пошевелился и не подал голоса. Посетители тоже помалкивали.

Наконец повар произнес:

– Одну я видел на закате.

– Эта ракета летела не в Денвер, – сказала Джулиана. – Она села на Западном побережье.

Водители понемногу успокоились. Старший проворчал:

– Вечно забываю, что народ здесь малость желтоват.

– Япошки не губили евреев, ни в войну, ни после, – сказал повар. – И не строили печей.

– То-то и беда, что не строили, – буркнул старший водитель и принялся за еду.

«Желтоват, – подумала Джулиана. – Пожалуй, он прав. Мы к японцам относимся хорошо».

– Где будете ночевать? – спросила она у Джо, молодого водителя.

– Не знаю, – ответил тот. – Только что вылез из грузовика. Мне тут не нравится. Вся ваша страна не нравится. Может, в кабине лягу спать.

– В мотеле «Медоносная пчела» вполне прилично, – проворчал повар.

– Ну что ж, – сказал молодой водитель, – может, там и заночую. Если мне не будут глаза колоть, что я итальянец. – Он говорил с явным акцентом, хотя и старался его скрывать.

«Идеалист, – решила, глядя на него, Джулиана. – Поэтому такой озлобленный. Слишком многого хочет от жизни. Не знает покоя и отдыха, вечно брюзжит. Да я и сама такая же. Не могла усидеть на Западном побережье, наверное, и здесь не усижу. А разве прежде, во времена Дикого Запада, люди были иными? Но сейчас фронтир[32] проходит не здесь, – мелькнула у нее мысль, – а через другие планеты. И он, и я могли бы попроситься на корабль, который отвозит колонистов. Нет – нам бы отказали. Ему – из-за смуглой кожи, мне – из-за черных волос. Уж эти мне бледные нордические феи из эсэсовских училищ в замках Баварии!

У этого парня, Джо, или как его там, неправильное выражение лица. Нет бы принять холодный, но одухотворенный вид, будто он ни во что не верит и при этом видит перед собой некую высшую цель. Да, у наци именно такие физиономии. Они не идеалисты, как я или Джо, они циники и фанатики. Это дефект мозга, как будто немецкие психиатры не только душевнобольным, а всему своему народу сделали лоботомию. Их беды – из-за секса, – решила Джулиана. – Еще в тридцатые у них началась всякая мерзость, а потом все хуже и хуже… Гитлер забавляется со своей… сестрой, кажется? Или теткой? Или племянницей? Да и его собственные родители были двоюродными братом и сестрой. Немцы не считают кровосмешение пороком, многие впали в первородный грех и вожделеют своих матерей. Вот почему у этих белокурых эсэсовских фей такой невинно-кукольный облик, такие ангельские, жеманные улыбки. Они берегут себя для Мамочки. Или друг для дружки. А кого они считают Мамочкой? – подумала она. – Лидера, герра Бормана, который, говорят, на ладан дышит? Или Доходягу? Ходят слухи, старик Адольф, разбитый сенильным парезом,[33] доживает последние деньки в одном из санаториев рейха. Сифилис мозга – память о нищей жизни венского бродяги… Черное долгополое пальто, грязное исподнее, ночлежки… Наверное, это месть злорадного Боженьки. Совсем как в немом кино, злодей купается в нечистотах. Историческая кара за подлость. И что самое жуткое – вся нынешняя Германия порождена этим больным мозгом. Сначала он создал партию, потом – нацию, потом – государство на полпланеты. И не кто-нибудь, а сами нацисты выявили болезнь, поставили диагноз. Шарлатан-гомеопат Морель, пичкавший Гитлера патентованными пилюлями “Антигаз доктора Кестера”, раньше лечил венериков. Об этом знает весь мир, и тем не менее любой бред рехнувшегося вождя по-прежнему считается откровением мудреца, Священным Писанием. Мало того, что его идеи заразили весь мир, – их, как споры зла, разносят по планетам незрячие белесые пчеломатки. Вот плоды кровосмешения: безумие, слепота, смерть. Брр!» – содрогнулась Джулиана.

– Чарли! – окликнула она повара. – Как там мой заказ?

Ей было очень одиноко. Она встала, подошла к стойке и уселась около кассы. Никто, кроме молодого итальянца, не обращал на нее внимания. А он прямо-таки глаз не сводил.

«Его зовут Джо, – вспомнила она. – А дальше?»

Вблизи она увидела, что он не так молод, как показалось вначале. Трудно было угадать возраст – мешала нервозность, с которой он держался, то и дело зачесывая волосы назад жесткими скрюченными пальцами.

«Очень непростой человек, – решила она. – Он как будто выдыхает смерть».

Джулиану это одновременно тревожило и привлекало. Старший водитель шепнул что-то на ухо итальянцу и тоже уставился на нее.

– Мисс, – произнес старший водитель, и оба мужчины напряглись, – вам известно, что это такое? – Он показал небольшую плоскую коробку.

– Да, – ответила Джулиана. – Нейлоновые чулки. Синтетическое волокно производится только картелем «ИГ Фарбен» в Нью-Йорке. Очень дефицитные и дорогие.

– Надо отдать немцам должное: монополия – не такая уж плохая штука. – Старший водитель положил коробочку перед своим спутником, и тот локтем придвинул ее к Джулиане.

– У вас есть машина? – спросил Джо, прихлебывая кофе.

Из кухни появился Чарли с полной тарелкой.

– Вы меня не подвезете? – Джулиану сверлили темные глаза Джо, и ей стало не по себе. – В мотель или еще куда. Лишь бы переночевать. Подбросите?

– Да, – ответила она. – У меня есть машина. Старый «Студебеккер».

Переведя взгляд с Джулианы на молодого водителя, повар молча поставил перед ней тарелку.

* * *

– Achtung, meine Damen und Herren,[34] – произнес динамик в конце прохода.

Мистер Бэйнс вздрогнул и открыл глаза. Справа в иллюминаторе, далеко внизу, плыла зелено-коричневая земля и морская синь. Тихий океан. Он понял, что ракета заходит на посадку. По-немецки, затем по-японски и наконец по-английски громкоговоритель попросил пассажиров не курить и не отстегиваться от кресел. До посадки осталось восемь минут, сообщил он.

Корабль накренился и затрясся – с ревом включились тормозные двигатели. Многие пассажиры испуганно заахали. Бэйнс улыбнулся, вызвав ответную улыбку молодого человека с коротко стриженными светлыми волосами, сидевшего через проход.

– Sie fürchten dass…[35] – заговорил молодой человек, но Бэйнс перебил его по-английски:

– Простите, я не говорю по-немецки. – Поймав вопросительный взгляд попутчика, он повторил то же самое по-немецки.

– Вы не немец? – с сильным акцентом спросил по-английски удивленный блондин.

– Швед, – ответил Бэйнс.

– Но ведь вы сели в Темпельхофе.[36]

– Да, я был в Германии по делам. Такой уж бизнес – приходится кочевать по разным странам.

В глазах немца мелькнуло недоверие: как человек, занимающийся международным бизнесом, летающий новейшими ракетами «Люфтганзы», может не знать немецкого?

– А чем вы занимаетесь, мистер Бэйнс? – поинтересовался он.

– Пластмассы. Полиэстеры. Искусственные смолы. Заменители обычного промышленного сырья, а не потребительские товары, понимаете?

– В Швеции делают пластмассы? – явно не поверил немец.

– Да, и превосходные. Если дадите адрес, я с удовольствием вышлю проспект нашей фирмы. – Мистер Бэйнс извлек авторучку и блокнот.

– Ну что вы! Не стоит раздаривать проспекты кому ни попадя. Я не коммерсант, а художник, Алекс Лотце. Не доводилось видеть мои картины? Они выставлялись на Континенте.

– К сожалению, я равнодушен к современной живописи, – сказал Бэйнс. – Мне нравятся довоенные кубисты и абстракционисты. Люблю, когда картина несет глубокий смысл, а не просто представляет идеал.

– Но ведь это и есть сверхзадача искусства, – возразил Лотце. – Возвышение духовного над чувственным. Ваш абстракционизм – это пережиток периода декаданса, духовного хаоса, он отражает процессы разложения общества, старой плутократии. Декадентов поддерживали еврейские капиталисты-миллионеры, опутавшие своими сетями весь мир. Те времена ушли, искусство стало иным, оно не может стоять на месте.

Бэйнс кивнул, глядя в иллюминатор.

– Вам случалось бывать в ТША? – спросил Лотце.

– Несколько раз.

– А я лечу впервые. В Сан-Франциско при содействии ведомства доктора Геббельса и японских властей открывается выставка моих работ, так сказать, культурный обмен в целях укрепления дружбы и взаимопонимания. Необходимо снижать напряженность между Востоком и Западом. А для этого нужно больше общаться, и искусство тут как нельзя кстати.

Бэйнс опять кивнул. Внизу, за огненной ракетной струей, показались город и залив.

– А где в Сан-Франциско можно поесть? – спросил Лотце. – Для меня заказан номер в «Палас-отеле», но я слышал, в национальных районах вроде Чайнатауна кормят лучше.

– Верно, – кивнул Бэйнс.

– А цены там не кусаются? Я ведь почти все отдал за билет. У нас очень экономное министерство. – Лотце засмеялся.

– Смотря как обменять деньги. У вас, надо полагать, переводные векселя Рейхсбанка? Рекомендую Токийский банк на Сэмсон-стрит.

– Danke sehr,[37] – поблагодарил Лотце. – А то бы я обналичил их в гостинице.

* * *

Ракета почти достигла земли. Бэйнс увидел взлетное поле, ангары, автостоянки, протянувшееся к городу шоссе, дома…

«Красиво, – подумал он. – Горы и вода, и клочки тумана, уплывающие к Золотым Воротам».

– Что за огромное сооружение? – спросил Лотце. – Вон там, внизу. Космопорт? Я думал, у японцев нет космических ракет.

Улыбаясь, Бэйнс пояснил:

– Стадион «Золотой мак». Бейсбольное поле.

– Ну да, они без ума от бейсбола, – рассмеялся Лотце. – А по мне, так нет спорта скучнее и бессмысленнее. Взбрело кому-то в голову начать это недоразумение…

– Он уже достроен, – раздраженно перебил Бэйнс. – Таким и был задуман, открытым с одной стороны. Новый архитектурный стиль. И горожане очень гордятся им.

– Такое впечатление, будто его еврей проектировал, – пробормотал Лотце, глядя вниз.

Бэйнс пристально посмотрел на него. На мгновение он отчетливо ощутил перекос в немецком мозгу. Психотическое расстройство. Неужели Лотце действительно так считает? Или просто брякнул первое, что в голову взбрело?

– Надеюсь, мы еще встретимся в Сан-Франциско, – сказал Лотце, когда ракета коснулась земли. – Плохо, если рядом нет соотечественника, не с кем поговорить.

– Мы не соотечественники, – возразил Бэйнс.

– Вы правы. Но расово мы очень близки. Да и цели наши, и намерения совпадают. – Лотце заерзал в кресле, расстегивая хитросплетение ремней.

«И это с ним я расово близок?! – ужаснулся Бэйнс. – Близок до того, что совпадают наши цели и намерения? Тогда и у меня психотическое расстройство. Мы живем в психотическом мире, где у власти безумцы. Как давно мы знаем об этом? Как давно смотрим правде в глаза? И главное, сколько нас, понимающих? Не таких, как Лотце? Может быть, если ты знаешь о своем безумии, ты не сумасшедший? Или идешь на поправку? Просыпаешься? Наверное, нас, понимающих, всего лишь горстка. И мы разбросаны по всему миру. Но массы… они-то что думают? Сотни тысяч жителей этого города? Неужели верят, что живут в нормальном мире? Или все-таки видят правду, хоть изредка, хоть мельком? Но что значит – безумие? Какой смысл принято вкладывать в это слово? Какой смысл вкладываю в него я? Я его вижу, я его чувствую, но чем оно является по своей сути? Безумие – в их деяниях, – подумал он. – В их природе. В умственной ограниченности. В их закрытости от знаний. В непонимании тех, кто их окружает, в равнодушии, с которым они несут гибель другим. Нет, не то. Я не знаю. Я лишь чувствую. Интуитивно. Они целенаправленно жестоки… Нет. Боже, помоги, самому не добраться до сути! Они частично игнорируют действительность? Да. Но не только это. Безумие в их замыслах. Да, в замыслах! Освоение планет. Те же бешеные усилия, та же маниакальность, что и при покорении Африки, а еще раньше Европы и Азии. Они мыслят в космических масштабах. Для них нет человека, нет ребенка; есть абстракции: раса, страна. Volk, Land, Blut, Ehre.[38] Нет честных личностей, есть только сама Ehre – честь. Абстракция для них суть реальность, реальное же невидимо. Die Güte, доброта, а не добрый человек, добрый поступок. Безумны представления о времени и пространстве; их взоры устремлены сквозь “здесь” и “сейчас” в лежащую впереди черную бездну, в вечное и неизменное. И это – угроза жизни. Потому что рано или поздно жизнь исчезнет, вновь не останется ничего, кроме космической пыли и раскаленного водорода. “Сейчас” – это промежуток между началом и концом, ein Augenblick.[39] Космический процесс ускоряется, сокрушая все живое, обращая его в гранит и метан. И они, эти безумцы, тоже спешат обратить нас в камень и пыль. В мертвую материю. Хотят помочь Natur.[40] Я знаю почему, – размышлял Бэйнс. – Они не хотят быть жертвами, они хотят быть движущей силой истории. Они приравнивают свое могущество к Божьему, считают себя подобными Богу. Вот где коренится безумие. Все они одержимы одним архетипом. У каждого психотическое эго расширено настолько, что не способно определить, где кончается Бог и начинается оно. Это не гордыня и не спесь – это раздувание собственного “я” до той крайности, когда исчезает разница между поклоняющимся и предметом поклонения. Не человек съедает Бога, а Бог съедает человека. Чего они не осознают, так это людской беспомощности. Я слаб, я мал, и вселенной нет до меня никакого дела. Она не замечает меня; я живу невидимкой. Но что в этом плохого? Разве так – не лучше? Кого боги замечают, того уничтожают. Будь мал – и не коснется тебя ненависть сильных мира сего».

Расстегивая ремень, Бэйнс произнес:

– Герр Лотце, я никому еще этого не говорил, но вам скажу. Я еврей. Вы поняли?

Лотце ошалело взглянул на него.

– Самому бы вам не догадаться, ведь я ничуть не похож на еврея. Изменены форма носа и черепа, уменьшены поры, осветлена кожа. Другими словами, по внешним признакам меня не опознать. Я даже вхож в высшие круги нацистского общества. Никто не заподозрит во мне чужака. И… – Сделав паузу, он подался к Лотце и зашептал: – И я не один. Есть другие. Слышите? Мы не погибли. Мы существуем. Живем невидимками.

– Наша служба безопасности… – выдавил Лотце, но Бэйнс его перебил:

– Можете сообщить, СД проверит мое досье. Но учтите: у меня связи. Очень серьезные. Среди моих покровителей есть арийцы, есть и евреи, занимающие высокие посты в Берлине. Ваш донос оставят без внимания, а потом я и сам донесу на вас. Глазом не успеете моргнуть, как окажетесь под превентивным арестом.

Он улыбнулся, кивнул и зашагал меж кресел следом за выходящими пассажирами.

Они спустились по трапу на продуваемое холодным ветром поле. Внизу Бэйнс снова оказался рядом с Лотце.

– Знаете, герр Лотце, – он взял художника под локоть, – мне не понравились ваши взгляды. Думаю, я в любом случае донесу на вас.

И он прибавил шагу, оставив немца позади.

На краю поля, у дверей вокзала, собралась большая толпа родственников и друзей пассажиров. Высматривающие нетерпеливые глаза, улыбки, машущие руки. Чуть впереди стоял невысокий плотный японец средних лет в добротном пальто английского покроя, остроносых оксфордах и котелке, рядом – японец помоложе. На пальто коренастого блестел значок Тихоокеанской Торговой миссии Имперского правительства.

«Меня встречает господин Тагоми собственной персоной», – подумал Бэйнс.

Шагнув вперед, коренастый громко произнес:

– Герр Бэйнс? Добрый вечер! – и выжидающе вскинул голову.

– Добрый вечер, господин Тагоми.

Они пожали друг другу руки, затем раскланялись. Молодой японец тоже поклонился, приветливо улыбаясь.

– Холодновато на открытом поле, сэр, – сказал Тагоми. – В нашем распоряжении геликоптер миссии. Не возражаете? Или вам необходимо посетить удобства? – Он напряженно всматривался в лицо Бэйнса.

– Готов лететь, – сказал Бэйнс. – Хотя надо бы зарегистрироваться в гостинице. И багаж…

– Господин Котомити обо всем позаботится, – заверил Тагоми. – Багаж выдадут через час, не раньше. Ждать дольше, чем вы летели.

Котомити улыбнулся и кивнул.

– Отлично, – сказал Бэйнс.

– Сэр, у меня для вас незначительная жертва, – заявил Тагоми.

– Простите?

– Чтобы снискать вашу благосклонность… – Тагоми сунул руку в карман пальто и достал коробочку. – Из лучших objects d’art[41] Америки, – и подал коробочку Бэйнсу. – Наши сотрудники полдня ломали голову, что бы вам подарить. Решили остановиться на этом типичнейшем артефакте угасающей североамериканской культуры, на этой редкой вещи, сохранившей ауру далеких счастливых дней.

Бэйнс открыл коробочку. В ней на черном бархате лежали наручные часы с Микки-Маусом на циферблате.

Неужто Тагоми захотелось пошутить? Бэйнс поднял глаза и увидел серьезное, озабоченное лицо японца. Нет, это не шутка.

– Большое спасибо, – поблагодарил Бэйнс. – Действительно, отменный подарок.

– Во всем мире не наберется и десятка настоящих часов «Микки-Маус» выпуска тридцать восьмого года, – произнес Тагоми, внимательно наблюдая за лицом Бэйнса, пытаясь понять его реакцию, его эмоции. – Их нет ни у одного из моих знакомых коллекционеров.

Они вошли в здание вокзала и стали подниматься по лестнице. Следовавший позади Котомити произнес:

– Харусаме ни нурецуцу яне но темари кана…

– Что это? – спросил Бэйнс у Тагоми.

– Старинное стихотворение, – пояснил Тагоми, – хайку середины эпохи Токугава.

Под весенним дождем

Мокнет забытый на крыше

Тряпочный мячик.[42]

Глава 4

Уиндем-Мэтсон вразвалку шел по коридору в направлении главного цеха «У.-М. корпорейшн». Провожая его взглядом, Фрэнк подумал, что бывший работодатель вовсе не похож на фабриканта. Легче принять его за жителя трущоб, за пьянчугу, которого вымыли, побрили, причесали, одели во все новое, накачали витаминами и выпроводили с пятью долларами и советом начать жизнь с чистого листа. Старик всегда ловчил, суетился, заикался перед каждым встречным и даже заискивал, будто видел в нем сильного врага, которого необходимо умилостивить. Манерой держаться он как бы говорил: «Всем от меня, бедного, чего-нибудь нужно».

На самом деле старина У.-М. был куда круче, чем казался с виду. Он контролировал несколько предприятий, играл на бирже, приторговывал недвижимостью.

Фрэнк двинулся за ним следом, отворил большую металлическую дверь и шагнул навстречу грохоту машин, ставшему привычным за многие годы; его окружали люди и механизмы, сверкала электросварка, в воздухе висела техническая пыль. Фрэнк ускорил шаг.

– Эй, мистер У-Эм! – позвал он.

Уиндем-Мэтсон остановился возле человека с волосатыми руками; его звали Эд Маккарти, он был начальником цеха. Оба повернулись к Фрэнку.

– Извини, Фрэнк, – произнес Уиндем-Мэтсон, нервно облизывая губы, – но принять тебя обратно не смогу. Уже взял человека на твое место. Ты столько всего наговорил – мне и в голову не приходило, что ты захочешь вернуться.

Его черные глазки так и бегали.

«Это наследственное, – подумал Фрэнк. – Изворотливость у старика в крови».

– Заберу свои инструменты, больше мне ничего не нужно, – произнес Фрэнк, с удовольствием слушая свой уверенный голос.

– Ну, посмотрим, – промямлил Уиндем-Мэтсон, явно сомневаясь в том, что инструменты – имущество Фрэнка. И обратился к Маккарти: – Эд, вроде это по твоей части? Разберись с Фрэнком, пожалуйста. У меня дел по горло. – Он глянул на карманные часы. – Вот что, Эд, позже обсудим твое предложение. Мне надо бежать.

Он похлопал Маккарти по плечу и, не оглядываясь, затрусил прочь.

Эд Маккарти и Фрэнк остались вдвоем.

– Хотел вернуться? – помолчав, спросил Маккарти.

– Да, – ответил Фрэнк.

– Ты молодец. Здорово вчера выдал.

– Молодец-то молодец, – пробормотал Фрэнк, – но где еще найдешь такую работу? – Он чувствовал себя разбитым и беспомощным. – Ты-то меня понимаешь.

Они часто делились друг с другом заботами.

– Чепуха, ты отличный мастер. За шлифовальной машиной тебе нет равных. Я видел, как ты за пять минут подогнал деталь, включая грубую шлифовку. И это крупным наждаком! Вот только со сваркой…

– Я и не говорил, что умею сваривать, – перебил Фрэнк.

– А тебе не приходило на ум начать собственное дело?

– Что начать? – изумленно пробормотал Фрэнк.

– Заняться ювелирным делом.

– А, ради бога!

– Делать на заказ оригинальные вещи, не серийные.

Маккарти направился в угол цеха, подальше от шума.

– Примерно за две тысячи баксов ты сможешь устроить мастерскую где-нибудь в подвальчике или в гараже. Одно время я подумывал о сережках и кулонах. Ну, ты помнишь – в современном стиле.

Эд взял листок бумаги для заметок и стал рисовать – медленно, сосредоточенно.

Заглянув ему через плечо, Фрэнк увидел абстрактный, с плавными линиями эскиз браслета.

– А где продавать? – спросил он.

Он давно не видел ничего подобного. Только довоенные вещи. Но все они – даже старинные – были стандартными.

– Кому нужно современное американское искусство?

– Создадим рынок, – состроил зверскую гримасу Маккарти.

– Сами, что ли, будем продавать?

– Нет, через магазины розничной торговли. Вроде той роскошной лавки на Монтгомери-стрит. Как бишь ее…

– «Американские художественные ремесла», – припомнил Фрэнк.

Он никогда не посещал такие шикарные магазины, да и мало кто из американцев заходил в них: выставленные там вещи были по карману только японцам.

– Известно ли тебе, чем торгуют в таких заведениях? – осведомился Маккарти. – И на чем делают состояния? На дурацких серебряных нашлепках от индейских поясов из Нью-Мексико. На всякой дряни для туристов, якобы туземном искусстве.

Фрэнк долго не сводил глаз с Маккарти. Наконец произнес:

– Мне известно, что еще они продают. И тебе тоже.

– Да, – подтвердил Маккарти.

К тому, чем торговали в магазинах редкостей, они имели самое непосредственное отношение. И не первый год. Официально «У.-М. корпорейшн» специализировалась на изготовлении кованых перил для лестниц и балконов, решеток для каминов и оград для новых фешенебельных домов. Изделия производились крупными партиями по типовым чертежам, например сорок каминных решеток для сорокаквартирного дома. Но «У.-М. корпорейшн» выпускала не только кованые изделия – основные прибыли приносила деятельность иного рода. Используя большой арсенал инструментов, станков и материалов, корпорация подделывала предметы довоенной Америки в широком ассортименте. Эти подделки, разбавленные подлинными вещами, очень осторожно и расчетливо поставлялись на оптовый рынок предметов искусства и сбывались коллекционерам по всему континенту. Как и в филателии, как и в нумизматике, невозможно было подсчитать, сколько фальшивок ходит по свету. Да никто и не пытался. Прежде всего, это не нужно было продавцам и коллекционерам.

Вчера, уходя с работы, Фрэнк оставил на верстаке недоделанный револьвер, «кольт» эпохи покорения Дикого Запада. Он сам изготовил форму и отливки, оставалось довести до ума детали. Для стрелкового оружия времен Гражданской войны и фронтира рынок был неограничен; все, что мастерил Фрэнк, «У.-М. корпорейшн» сбывала без всяких хлопот.

Фрэнк неторопливо приблизился к верстаку и снял заусенцы с шомпола. Еще три дня, и револьвер был бы готов.

«Да, – подумал он, – я потерял хорошую работу. Только эксперт сможет отличить… Но японские коллекционеры – не знатоки… Вернее, у них нет образцов и стандартов, не с чем сравнивать».

Насколько ему было известно, они даже не задумывались над необходимостью устанавливать подлинность так называемых исторических произведений искусства, которыми торговали на Западном побережье. Когда-нибудь, возможно, задумаются… и тогда рынок лопнет как мыльный пузырь, даже подлинники никто не рискнет покупать. Закон Грешама гласит: подделки снижают ценность подлинников. Может быть, поэтому никто и не проверяет. Боятся правды. А так вроде все довольны.

Разбросанные по городам фабрики выпускают продукцию, оптовики ее распределяют по магазинам, а розничные торговцы рекламируют и выкладывают на прилавки. Коллекционеры платят денежки и, довольные, увозят покупки домой – восхищать коллег, друзей, любовниц.

Вот так и с послевоенными деньгами все было в порядке, пока не возник вопрос: а чего на самом деле они стоят?

До поры до времени подделки будут в цене. Потом придет час расплаты. Пока же все помалкивают, особенно те, кто кормится на этой ниве. Они просто стараются не думать о грядущих неприятностях, сосредоточившись на сиюминутных технических проблемах.

– Давно ли ты пробовал сделать что-нибудь оригинальное? – спросил Маккарти.

– Уже сколько лет… – пожал плечами Фрэнк. – Зато копировать научился здорово.

– Знаешь, о чем я думаю? Ты поверил нацистам, будто евреи не способны созидать, а могут только имитировать и торговать. Не творцы, а лишь посредники. – Безжалостный взгляд Эда буравил друга.

– Может, так оно и есть, – проворчал Фрэнк.

– А ты попробуй. Придумай что-нибудь новенькое. Или сразу поработай по металлу. Поиграй. Как дети играют.

– Не хочу, – сказал Фрэнк.

– В тебе нет азарта, – заключил Маккарти. – Полностью утрачена вера в себя. Угадал? Вот и плохо. Ведь я знаю, на что ты способен.

«Плохо – не то слово, – подумал Фрэнк. – Да, ты угадал. Ни веры, ни азарта.

Маккарти – отличный начальник. Ему не откажешь в умении завести работягу, заставить его выложиться. Прирожденный руководитель – чуть не вдохновил меня. И все испортил, отойдя раньше времени.

Жаль, нет при мне оракула. Как бы помог сейчас источник пятитысячелетней мудрости».

Фрэнк вспомнил, что видел «И-цзин» в вестибюле административного корпуса, и направился туда чуть ли не бегом. Устроившись в кресле из хромированной стали и пластика, написал на оборотной стороне конверта: «Только что мне предложили творческий бизнес – стоит ли попробовать?» – и стал подбрасывать три монеты.

Первой выпала сплошная черта, потом еще две. Нижняя триграмма. Цянь, неплохо. Цянь означает творчество. Четвертая черта – «шестерка», инь. Пятая – тоже прерванная.

«О господи! – разволновался он. – Еще одна иньская черта, и я получу одиннадцатую гексаграмму Тай – “Расцвет”! Очень добрый знак. Или… – руки дрожали, когда он тряс монеты, – если выпадет ян, получится гексаграмма двадцать шесть, Дачу – “Воспитание великим”. Обе гексаграммы благоприятны».

Он кинул монетки.

Инь. «Расцвет».

Открыв книгу, он прочел:

«Расцвет. Малое уходит, великое приходит. Счастье. Развитие».

Значит, надо поступить, как советует Эд Маккарти. Открыть свое маленькое предприятие.

Его беспокоила только верхняя «шестерка». Фрэнк перевернул страницу. Что там за текст? Он не мог вспомнить. Должно быть, благоприятный, поскольку вся гексаграмма добрая. Единение неба и земли… Но смысл первой и последней черт всегда лежит вне гексаграммы, так что, возможно, верхняя «шестерка»…

Пойманные глазами строки вспыхнули в мозгу:

«Городской вал падает обратно в ров. Не применяй войско. Из мелких городов будет изъявлена собственная их воля. Стойкость – к сожалению».

– Ох, влип! – воскликнул он и прочел комментарий:

«В середине гексаграммы упоминались силы тьмы; теперь они начинают проявлять себя. Городская стена погружается обратно в ров, из которого она была поднята. Близится роковой час…»[43]

Несомненно, это едва ли не самое мрачное толкование из трех с лишним тысяч, содержащихся в книге. И все же гексаграмма в целом была благоприятной.

Как быть? Прежде не бывало, чтобы оракул пророчил ему беду и счастье одновременно. А нынче будто выгреб со дна своего кладезя всякую дрянь: тряпье, кости и черный ил – и вывалил на стол, точно сдуревший повар.

«Видать, от меня требуются две вещи, – подумал Фрэнк – И за работу взяться, и посмотреть на происходящее глазами шлимазла.[44] К счастью, второе дело – секундное.

Вот же черт! – мысленно выругался он. – Либо одно, либо другое. Не могут беда и удача ходить рука об руку. Или… могут? Ювелирное дело обеспечит мне будущность – никак иначе пророчество не истолковать. Но эта проклятая шестая строка… У нее глубокий смысл, она предупреждает о катастрофе, возможно, даже не связанной с ювелирным делом. В любом случае для меня припасена какая-то гадость».

«Война! – предположил Фрэнк – Третья мировая! Два миллиарда трупов, цивилизация стерта с лица Земли. Водородные бомбы сыплются градом».

«Ой, гевальт![45] – подумал он. – Что происходит? Из-за меня война начнется, что ли? Или кто-нибудь другой, о ком я даже не знаю ничего, заварит кашу? Или – все мы? Во всем виноваты физики с их теорией синхронности: каждая частица связана со всеми остальными – нельзя даже пукнуть, не изменив равновесия Вселенной. Они превратили жизнь в хохму, но только над этой хохмой некому будет посмеяться. Я открываю книгу и получаю прогноз событий, о которых даже Господь Бог хотел бы забыть. А кто я такой? Посторонний. Случайный человек. Который тут вовсе ни при чем.

Надо забрать инструменты, оборудовать мастерскую и возиться в ней день-деньской, как будто и не выпадала мне роковая черта. Надо работать. Творить, ничего не боясь. До самого конца. Жить на всю катушку, пока стена не рухнет в ров вместе с нами, со всем человечеством. Вот о чем говорит оракул. Рано или поздно рок доберется до каждого из нас. Но пусть до тех пор мои руки и голова не ведают праздности.

Комментарий предназначен только для меня и относится к моей работе. А последняя черта касается нас всех».

«Я слишком мал, – продолжил он мысль. – Могу лишь прочесть написанное и глянуть вверх, а потом опустить голову и поплестись дальше своей дорогой, как будто я невидим. Не бегать же по улицам, крича во всю глотку, чтобы привлечь внимание прохожих.

А существует ли вообще человек, способный изменить ход событий? Некто великий?.. Или, может, мы все вместе… Или в решающий момент начнет действовать тот, кого внедрили заранее, согласно тайному стратегическому плану… В общем, остается уповать на случай. На счастливое стечение обстоятельств. Лишь от него зависит жизнь – моя и всего человечества».

Фрэнк закрыл книгу и вернулся в цех. Заметив Маккарти, указал ему на тихий уголок.

– Чем больше думаю над твоей идеей, тем больше она мне нравится, – сказал он.

– Вот и отлично, – кивнул Маккарти. – А теперь слушай. Надо заставить Уиндема-Мэтсона рассчитаться сполна. – Он медленно, напряженно опустил веко – подмигнул. Это выглядело довольно жутко. – Я тут прикинул… В общем, решил уволиться и составить тебе компанию. Вот, погляди на эскизы. Чем плохи?

– Хороши, – подтвердил несколько сбитый с толку Фрэнк.

– Заходи вечерком ко мне, часам к семи, – предложил Маккарти. – Джин приготовит поесть… Если только сможешь вытерпеть мою детвору.

– Договорились, – сказал Фрэнк.

Маккарти хлопнул его по плечу и отошел.

«За какие-то десять минут я проделал большой путь. Как быстро это случилось, – размышлял Фрэнк, не испытывая тревоги и страха, только возбуждение. – Впрочем, такие события и должны происходить быстро. – Он направился к верстаку, чтобы собрать свои инструменты. – Подворачивается возможность, и… А ведь я ждал этой минуты всю жизнь. Оракул сказал: “Счастье, развитие”, и надо ему верить. Значит, оно пришло, великое? Время больших свершений? Пришел нужный Момент? “Шестерка” наверху одиннадцатой гексаграммы все меняет, гексаграмма приобретает смысл двадцать шестой, “Воспитание великим”. Инь превратился в ян; сменилась черта, и возник новый Момент. А я до того рассеян, что даже не заметил этого!»

«Теперь ясно, почему мне досталась эта грозная черта, – сделал вывод Фрэнк. – Одиннадцатая гексаграмма может превратиться в двадцать шестую единственным способом: получив наверх подвижную линию. Стало быть, вполне достаточно, чтобы я просто не подставлялся, не искал на свою задницу лишних проблем».

Но, несмотря на волнение и оптимизм, Фрэнк не мог выбросить из головы плохую черту.

«Хотя пытаюсь изо всех сил, – с горькой иронией отметил он. – Глядишь, к семи вечера начисто о ней позабуду. Ну что ж, будем надеяться. Потому что работать с Эдом на паях – это здорово. А идея заняться ювелирным делом – просто золотая. И я не вправе упустить такой шанс. Сейчас я – ничто, но, если встану на ноги, может быть, сумею вернуть Джулиану. Ведь я знаю, что ей нужно – быть женой не какого-нибудь мешугенера,[46] а человека, чье имя что-то значит, влиятельной персоны. Мужчина должен быть мужчиной. Во всяком случае, когда-то было так. До войны. Сейчас она, должно быть, мечется с места на место, от мужика к мужику. Сама не знает, чего ищет. Но я-то знаю, и, когда мы с Эдом добьемся успеха, она получит то, что ей нужно».

* * *

Собираясь перекусить, Роберт Чилден запер дверь «Американских художественных ремесел» и, как всегда, зашел в кафе напротив. Обычно на завтрак уходило около получаса; на этот раз Чилден уложился в двадцать минут. Стоило вспомнить о встрече с Тагоми и его подчиненными, как желудок устраивал бунт.

По возвращении из Торговой миссии Чилден сказал себе: пора менять политику. Никаких доставок на дом. Все сделки – исключительно в магазине.

Подумать только, битых два часа он провел в кабинете заказчика. А на все про все ушло целых четыре часа! Когда он вернулся, открывать магазин было уже поздно. За весь день удалось продать только часы «Микки-Маус». Конечно, он не остался внакладе, но…

Чилден отворил дверь и прошел в подсобку – повесить пальто. Возвратясь в зал, обнаружил, что его ждет посетитель. Белый.

«Ого, – подумал Чилден, – сюрприз!»

– Добрый день, сэр, – с легким поклоном поздоровался он.

«Буратина, что ли?» – мелькнула мысль.

Чилден окинул посетителя внимательным взглядом: худощавый, смуглый, довольно элегантно одет. Но держится натянуто, даже слегка вспотел от волнения.

– Добрый день, – пробормотал посетитель, топчась у витрин.

Вдруг он резко устремился к прилавку и достал маленькую визитницу из лакированной кожи, а из нее красивую пеструю карточку с гербом Империи и эмблемой. ВМФ. «Адмирал Харуся».

Роберт Чилден уважительно вернул карточку.

– Корабль адмирала стоит в гавани Сан-Франциско, – пояснил посетитель. – Авианосец «Сёкаку».[47]

– Ясно, – кивнул Чилден.

– Адмирал Харуся впервые на Западном побережье, – продолжал незнакомец. – Одна из его целей – посетить ваш знаменитый магазин. На Родных островах наслышаны об «Американских художественных ремеслах».

Чилден вновь поклонился.

– К сожалению, – продолжал гость, – обстоятельства сложились так, что адмирал не нашел времени для личного визита и направил в ваш магазин меня, своего поверенного.

– Адмирал – коллекционер? – Мозг Чилдена заработал на полных оборотах.

– Не коллекционер, но увлечен искусством и неплохо разбирается в нем. Вещи, которые он хотел бы у вас приобрести, будут подарены офицерам флагмана. Адмирал решил вручить каждому офицеру ценный раритет времен Гражданской войны – оружие для ношения на поясе. – Сделав паузу, посетитель добавил: – Двенадцати офицерам.

«Двенадцать револьверов времен Гражданской войны, – затрепетал от волнения Чилден. – Дорогое удовольствие. Почти десять тысяч долларов!»

– Всем известно, что вы торгуете бесценными предметами старины, в буквальном смысле сошедшими со страниц американской истории, – продолжал смуглый человек. – Истории, увы, быстро исчезающей в чертогах времени.

Тщательно подбирая слова (ни в коем случае не допустить оплошности, не отпугнуть покупателя!), Чилден произнес:

– Да, вы правы, такого выбора оружия времен Гражданской войны, как здесь, не найти ни в одном магазине ТША. Счастлив услужить адмиралу Харусе. Если угодно, я доставлю отменную коллекцию прямо на борт «Сёкаку». Может, сегодня во второй половине дня?

– Я бы хотел посмотреть здесь, – сказал посетитель.

Чилден быстро прикинул в уме. У него не было двенадцати револьверов в наличии, только три. Но если повезет, он соберет дюжину за неделю. В крайнем случае закажет на Востоке, оплатив пересылку авиапочтой. Обзвонит местных оптовиков.

– Вы разбираетесь в подобном оружии, сэр? – спросил Чилден.

– Более-менее, – ответил посетитель. – Я собрал небольшую коллекцию пистолетов и револьверов. Есть даже крошечный потайной пистолет в форме костяшки домино, выпущенный году этак в сороковом прошлого века.

– Прелестная вещица, – кивнул Чилден и направился к сейфу.

Вернувшись с револьвером, он увидел, что посетитель заполняет чек.

– Адмирал предпочел бы заплатить авансом, – сказал буратина. – Депозит на пятнадцать тысяч тихоокеанских долларов.

Комната закружилась перед глазами Чилдена, но он сумел ответить ровно, даже с оттенком скуки:

– Как угодно. В этом нет особой необходимости, так, формальность. – Положив на прилавок футляр из фетра и кожи, он добавил: – Вот, рекомендую. Превосходный «кольт» сорок четвертого калибра. Тысяча восемьсот шестидесятый год. – Он открыл футляр. – Черный порох и пули. Этот шестизарядник был на вооружении у армии северян. Из него какой-нибудь парень в синем палил во второй битве при Булл-Ране.[48]

Посетитель долго рассматривал «кольт». Затем, подняв глаза, тихо произнес:

– Сэр, это подделка.

– Что? – не понял Чилден.

– Сэр, вы предлагаете фальшивый экземпляр. Этой вещи нет и шести месяцев. Весьма досадно. Вот, поглядите на дерево, оно подвергалось искусственному старению, обрабатывалось едким химическим веществом. – Посетитель положил револьвер на прилавок.

Чилден схватил «кольт» и принялся вертеть в руках. Наконец хрипло произнес:

– Этого не может быть!

– Имитация редкого старинного револьвера. Я совершенно уверен. Боюсь, вас обманули, сэр. Какой-нибудь мошенник. Следует заявить в полицию. – Посетитель поклонился. – Сожалею, сэр. Возможно, среди ваших товаров есть и другие копии. Неужели вы, владелец магазина, в своем роде специалист, не способны отличить подделку от подлинника?

Наступила тишина.

Гость взял с прилавка наполовину заполненный чек, убрал в карман вместе с авторучкой и поклонился.

– Мне жаль, сэр, но я не могу иметь дела с «Американскими художественными ремеслами». Адмирал Харуся будет разочарован. Но войдите в мое положение.

Чилден тупо смотрел на револьвер.

– Всего хорошего, сэр, – сказал посетитель. – Последуйте моему совету, привлеките эксперта. Ваша репутация… Уверен, вы понимаете.

– Сэр, пожалуйста… – забормотал Чилден. – Я вас очень прошу…

– Не волнуйтесь, сэр. Никто не узнает. Адмиралу я скажу, что ваш магазин оказался закрыт. В конце концов… – Он помолчал, остановившись в дверях. – В конце концов, мы с вами белые. – Еще раз поклонившись, он ушел.

Чилден остался у прилавка с револьвером в руке.

«Этого не может быть, – подумал он. – Но это случилось. Господи боже! Я погиб. Упустил пятнадцать тысяч долларов. И потерял репутацию, а это – куда хуже. Если этот человек, порученец адмирала Харуси, не сдержит обещания… Я разорен! – решил он. – Покончу с собой. Но может быть, посетитель ошибся? Или солгал? Возможно, он подослан хозяином “Исторических ценностей Соединенных Штатов”, чтобы погубить меня. Или “Художественными редкостями Западного побережья”. Кем-нибудь из конкурентов. Револьвер настоящий, наверняка. А как убедиться? – Чилден лихорадочно соображал. – Ага! Отправлю его на проверку в лабораторию пенологического[49] факультета Калифорнийского университета. У меня там знакомые, по крайней мере были. Один раз пришлось к ним обращаться, чтобы проверить подлинность армейской казнозарядки раннего образца».

Он торопливо набрал номер одной из городских курьерских служб и велел немедленно прислать человека. Затем упаковал револьвер и написал записку, в которой просил сотрудников университетской лаборатории срочно установить возраст оружия и сообщить результат по телефону. Потом отдал пакет и записку подошедшему курьеру. Тот отбыл, а Чилден принялся расхаживать по магазину в нервозном ожидании.

В три часа позвонили из лаборатории.

– Мистер Чилден, вы желаете знать, является ли подлинным «кольт-арми сорок четыре» тысяча восемьсот шестидесятого года? – Пауза, во время которой Чилден едва не раздавил трубку. – Сообщаю лабораторное заключение. Все детали, кроме ореховых накладок, изготовлены с помощью пластмассовых форм. Серийные номера не соответствуют подлинным. Цементация поверхности проходила без участия цианида. Коричневый и синий оттенки поверхностей получены в результате скоростной обработки по современной технологии, револьвер целиком подвергался искусственному старению.

– Человек, который мне его предложил… – хрипло произнес Чилден.

– Его обвели вокруг пальца, так ему и скажите, – посоветовал эксперт. – Причем ловко обвели. Отличная работа. Профессиональная. Вам известно, что у настоящих «кольтов» синеватый оттенок? А доводилось ли слышать о том, как он получался? Стальные детали укладывали в ящик, сделанный из кожаных ремней, герметизировали его вместе с цианидом и нагревали. Довольно хлопотная процедура, по нынешним-то временам. А эту штуку сработали в превосходно оснащенной мастерской. Мы изучили частицы веществ, применявшихся для шлифовки и полировки, – есть кое-что весьма необычное. Не возьмусь доказывать в суде, но теперь нам известно, что выпуск подделок поставлен на промышленную основу.

– Нет! – воскликнул Чилден. – Это всего лишь слухи. Могу утверждать со всей ответственностью, сэр. Кому и знать об этом, как не мне! – Его голос поднялся до истерической ноты и надломился. – Как вы думаете, почему я отправил к вам револьвер? Я много лет торгую подобными вещами и сразу же заподозрил неладное. Такие подделки очень редки. Похоже на розыгрыш. Кто-то решил пошутить. – Тяжело дыша, он попрощался: – Благодарю вас. Вы подтвердили мою догадку. Пришлите счет. До свидания!

Чилден бросил трубку и уселся просматривать бухгалтерские записи – надо было выяснить, откуда у него этот фальшивый «кольт».

Он установил, что револьвер продал крупнейший в Сан-Франциско оптовик, владелец фирмы «Рэй Калвин и партнеры», находящейся на Ван-Несс. Чилден немедленно набрал номер.

– Мне мистера Калвина. – Теперь его голос звучал тверже.

Ответом был грубый тон вечно занятого дельца:

– Слушаю.

– Это Боб Чилден – «АХР, инк», на Монтгомери. Рэй, у меня к вам деликатная просьба. Надо поговорить с глазу на глаз, лучше всего сегодня, у вас в конторе. Поверьте, это очень важно. – Чилден вдруг понял, что кричит в трубку.

– Ладно, – буркнул Рэй Калвин.

– И никому не говорите. Это должно остаться между нами.

– В четыре устроит?

– Хорошо, в четыре, – согласился Чилден. – У вас. Всего доброго.

Он с такой яростью кинул трубку на рычаг, что телефон слетел на пол. Опустившись на колени, хозяин магазина поставил аппарат на место.

Выходить нужно через полчаса, и есть перспектива провести это время в бесполезном ожидании. Что же делать? Идея! Он позвонил в филиал «Токио геральд» на Маркет-стрит.

– Будьте добры, – произнес он, – скажите, находится ли в порту авианосец «Сёкаку», а если находится, то как давно он прибыл? Буду очень благодарен вашей уважаемой газете за эту информацию.

Тоскливое ожидание. Девичий голос:

– Как утверждает наша справочная служба, авианосец «Сёкаку» находится на дне Филиппинского моря. – Девушка хихикнула. – Он потоплен американской подлодкой в сорок пятом. Чем еще мы могли бы вам помочь, сэр? – Похоже, в газете его приняли за оригинального шутника.

Он положил трубку. Стало быть, никакого «Сёкаку» не существует вот уже семнадцать лет, как и адмирала Харуси, надо полагать. А его «доверенное лицо» – просто жулик. И все же этот тип оказался прав. «Кольт-арми-44» – подделка.

Бессмыслица.

Может, спекулянт? Пытается отхватить кусочек рынка пистолетов Гражданской войны? Однако он эксперт. Профессионал из профессионалов. Как быстро сумел распознать подделку!

Значит, и обращаться за помощью нужно к профессионалу. Знающему бизнес изнутри. Не к простому коллекционеру.

У Чилдена слегка отлегло от сердца.

В этом узком кругу все друг друга знают. И вдобавок умеют хранить тайны.

Или плюнуть и забыть?

Подумав, Чилден решил:

«Нет. Нужно выяснить все до конца. Но прежде всего надо заставить Рэя Калвина возместить убытки. И еще раз обратиться в университетскую лабораторию. Пусть проверят весь товар.

Но… вдруг они установят, что я торгую только фальшивками?

М-да… Проблема».

«Остается одно, – мрачно подумал он. – Пойти к Рэю Калвину. Взять за грудки. Вытрясти всю правду. Может, он тут ни при чем. А может, наоборот. Неважно. Сказать ему: “Еще одна подделка, и я у вас больше ничего не возьму!”

Пусть он терпит убытки, – сказал себе Чилден. – Он, а не я. Если откажется, я обойду все магазины и испорчу ему репутацию. Почему я должен страдать в одиночку? Пускай те, кто заварил кашу, сами ее и расхлебывают. Но действовать нужно очень осторожно. И ни слова посторонним».

Глава 5

Телефонный звонок Рэя Калвина озадачил Уиндема-Мэтсона. Он ничего толком не понял – отчасти из-за быстрой и отрывистой речи Калвина, отчасти потому, что тот позвонил в полдвенадцатого ночи, когда Уиндем-Мэтсон развлекался с гостьей в своем номере отеля «Муромати».

– Вот что, приятель, – сказал Калвин, – мы возвращаем последнюю партию. Вернули бы и остальную дрянь, если бы уже за нее не заплатили.

Естественно, Уиндему-Мэтсону захотелось узнать, в чем дело.

– В том, что весь ваш товар – туфта.

Уиндем-Мэтсон оторопел.

– Но ведь вы знали, Рэй, вы всегда были в курсе! – Он оглянулся. Девицы поблизости не было, наверное, ушла в ванную.

– Да, я знал, что вы штампуете подделки, – сказал Калвин. – Но речь о другом. О паршивом качестве последней партии товара. Короче, мне наплевать, стреляли из револьвера, который вы нам подсунули, в Гражданскую войну или нет. Для меня важно, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что это «кольт» сорок четвертого калибра, такой-то номер по каталогу. Он должен отвечать стандартам, ясно? Вы знаете Роберта Чилдена?

– Да. – Фамилия была знакомой, хотя в эту минуту Уиндем-Мэтсон не мог вспомнить человека, которому она принадлежит. Какой-то сошке не из самых мелких.

– Сегодня Чилден был здесь, у меня в офисе. Он только что ушел, я звоню из конторы, не из дома. Вломился и давай буянить. Он вне себя от злости. Будто бы некий важный посетитель – джаповский адмирал, ни больше ни меньше – то ли приходил к нему, то ли присылал своего холуя. Чилден говорил о сделке на двадцать тысяч. Тут он, конечно, приврал, но в остальном я верю: к нему приходил япошка, хотел что-то купить, одним глазком взглянул на ваш «кольт-арми», назвал его липой, убрал деньги в карман и был таков. Что вы на это скажете?

Сказать Уиндему-Мэтсону было нечего, но он сразу подумал о Фрэнке и Маккарти. Они обещали кое-что предпринять – вот оно, это «кое-что».

Но зачем им понадобилось пугать Чилдена? Его охватил чуть ли не суеверный страх. Как они пронюхали, куда ушел револьвер, сработанный еще в феврале? Можно было ожидать от них обращения в полицию, или в газеты, или даже в муниципалитет Сакраменто, к буратинам; но по всем этим направлениям он бы смог нанести эффективные контрудары. Просто мистика какая-то! Он не знал, как ответить Калвину, – долго бормотал оправдания, пока наконец не сумел закруглить беседу.

Положив трубку, Уиндем-Мэтсон осознал, что Рита давно вышла из спальни и слышала весь разговор. Она нетерпеливо расхаживала по комнате в комбинации из черного шелка. По плечам в редких крапинках веснушек рассыпались светлые волосы.

– Позвони в полицию, – предложила она.

«А может, дешевле обойдется, если я предложу им тысячу-другую отступных? – подумал он. – Они не откажутся. Наверное, как раз этого и добиваются. У такой мелочи и запросы невелики, две тысячи кажутся им громадными деньгами. Ну да, вложат их в свое дело, через месяц прогорят, и опять в кармане ни гроша».

– Нет, – ответил он.

– Почему? Шантаж – это преступление.

«Ей трудно понять», – подумал Уиндем-Мэтсон. Он привык платить, привык нести производственные расходы. Хочешь стоять над другими – не жалей денег. Да и сумма на сей раз смешная. Но в чем-то она права.

«Я заплачу им две тысячи, – решил Уиндем-Мэтсон. – А еще свяжусь со знакомым полицейским, инспектором из городской администрации. Пусть посмотрят, нет ли у них чего-нибудь на Фрэнка и Маккарти. На тот случай, если они снова придут вымогать».

«Кто-то мне говорил, что Фрэнк – жид, изменивший форму носа и фамилию, – вспомнил он. – Тем лучше, надо только известить германское консульство. Чего проще. Консул потребует у япошек выдачи Фрэнка, и, как только этот педрила окажется за демаркационной линией, его засунут в газовую камеру. Вроде у них в Нью-Йорке есть такой лагерь, – подумал он. – С печами».

– Удивляюсь, – сказала Рита, пристально глядя на него, – как можно безнаказанно шантажировать парня с твоим-то положением.

– А я объясню, – рассеянно ответил Уиндем-Мэтсон. – Дело в том, что весь этот бизнес, связанный с историей, – сущая чепуха. Просто япошки – олухи. Сейчас докажу. – Он быстро прошел в свой кабинет, вернулся с двумя зажигалками и положил их на кофейный столик – Вот, глянь. На вид не отличить. Но историческую ценность имеет только одна. – Он ухмыльнулся. – Возьми. Пойдем дальше. На рынке одна из них стоит тысяч сорок-пятьдесят.

Рита робко взяла зажигалки и поднесла к глазам.

– Ну? – подзадорил ее Уиндем-Мэтсон. – Чувствуешь историчность?

– Что еще за «историчность»?

– Так говорят о вещах, содержащих в себе историю. Слушай дальше. Одна из этих «Зиппо» лежала в кармане Франклина Рузвельта в момент его убийства. А другая – нет. Одна имеет историческую ценность, да еще какую. Другая выеденного яйца не стоит. Ну, ты чувствуешь? – допытывался он. – Ничего ты не чувствуешь. Нет тут ни «мистической тонкой материи», ни «ауры».

– Ух ты! – благоговейно воскликнула Рита. – Правда, что ли, одна из них была у Рузвельта?

– Да. И я знаю которая. Понимаешь теперь? Все это большое надувательство, люди сами себя обманывают. Скажем, твой пистолет побывал в какой-нибудь знаменитой битве, например в Маас-Аргоннской операции,[50] но если ты об этом не знаешь, то и пистолет кажется тебе самым обыкновенным. Все это вот здесь! – Он постучал себя по лбу. – В уме, а не в пистолете. Я тоже был коллекционером. В сущности, поэтому и занялся нынешним бизнесом. Собирал ранние марки британских колоний.

Сложив руки на груди, Рита стояла у окна и смотрела на огни центра Сан-Франциско.

– Не погибни он, мы бы выиграли войну, – задумчиво произнесла она. – Так говорили мои родители.

– Так вот, – продолжал Уиндем-Мэтсон, – представь, что в прошлом году кто-нибудь – неважно кто, хотя бы правительство Канады – обнаружил клише старинных марок. И не только клише, но и краску. И запас…

– Я не верю, что одна из этих зажигалок принадлежала Франклину Рузвельту, – перебила его Рита.

Уиндем-Мэтсон хихикнул.

– В том-то и дело! Мне придется доказать это с помощью документа. Понимаешь? Вещь не говорит сама за себя, ее ценность должна подтверждаться бумагой. А следовательно, вся возня с историческими редкостями не имеет смысла. Это массовый самообман.

– Покажи бумагу!

– Пожалуйста.

Он снова прошел в кабинет и снял со стены листок в рамке – сертификат Смитсоновского института.[51] Зажигалки и сертификат стоили целого состояния, но Уиндем-Мэтсон не жалел – они позволяли ему доказать свою правоту, доказать, что слово «подделка» – пустой звук, поскольку слово «оригинал» тоже ничего не значит.

– «Кольт сорок четыре» – это «кольт сорок четыре», – провозгласил он, возвратясь в гостиную. – Важны система и калибр, а не год изготовления. Поскольку значение имеет лишь то…

Рита протянула руку. Он отдал сертификат.

– Значит, одна из них все-таки подлинная, – сказала она наконец.

– Да. Вот эта. – Он подал ей зажигалку с длинной царапиной на боку.

– Пожалуй, мне пора, – сказала Рита. – Как-нибудь вечерком еще увидимся.

Она вернула сертификат и зажигалку и направилась в спальню, где осталась ее одежда.

– Почему?! – раздраженно крикнул он, идя следом. – Чего бояться? Нам никто не помешает, жена в клинике, приедет через несколько недель… Я же тебе объяснил ситуацию. Отслоение сетчатки…

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Будь любезен, вызови велотакси, пока я одеваюсь, – попросила Рита.

– Я сам тебя отвезу, – буркнул Уиндем-Мэтсон.

Она оделась. Вернувшись из прихожей с ее пальто, Уиндем-Мэтсон застал Риту в кабинете, погруженную в раздумья. Казалось, ее что-то гнетет.

«Прошлое, – понял он. – Оно навевает грусть на многих. И я-то хорош, что завел этот разговор! – упрекнул он себя. – Но ведь она такая молоденькая – я думал, она и не слышала о Рузвельте ничего».

Рита опустилась на колени возле книжного стеллажа и взяла с нижней полки книгу.

– Ты читал?

Он напряг близорукие глаза. Яркая обложка. Роман.

– Нет, – ответил он. – Это жена купила. Она много читает.

– Тебе бы следовало прочесть.

Уиндем-Мэтсон неохотно взял книгу.

– «И наестся саранча», – прочитал он вслух. – Это не из тех ли книг, что запрещены в Бостоне?

– Не только в Бостоне, но и во всех Соединенных Штатах. Ну и в Европе, разумеется. – Рита вышла в прихожую и остановилась у двери.

– Слыхал я об этом Готорне Эбендсене.

На самом деле Уиндем-Мэтсон ничего о нем не слышал. И о романе знал только то, что он очень популярен. Еще одна причуда, еще одно массовое безумие. Он наклонился и воткнул книгу обратно.

«Некогда мне глотать модную беллетристику. Дел по горло. Конечно, секретарши любят читать всякую дрянь, – сердито подумал он. – Дома, в постели перед сном. Их это возбуждает. Нет бы все делать по-настоящему, но настоящего они боятся. И хочется и колется…»

– Любовная история? – проворчал он, отворяя входную дверь.

– Нет. Роман о войне.

На пути к лифту она добавила:

– Он пишет то же самое, что говорили мои родители.

– Кто? Этот Эбботсон?

– Да. Предлагает гипотезу: если бы Джо Зангара промахнулся,[52] Рузвельт вытащил бы Америку из Депрессии и вооружил ее так, что… – Рита умолкла – они подошли к лифту, где в ожидании стояли люди.

Позже, когда «Мерседес-Бенц» Уиндема-Мэтсона катил по ночной улице, она снова заговорила о книге:

– Идея Эбендсена в том, что Рузвельт был очень сильным президентом, не слабее Линкольна. Фантастическая гипотеза изложена в форме романа. Рузвельт не гибнет в Майами, а живет дальше и переизбирается на второй срок в тридцать шестом, и вплоть до сорокового он все еще президент. Понимаешь теперь? Когда Германия нападает на Англию, Францию и Польшу, Рузвельт у власти. И он все понимает и принимает меры. При нем Америка становится сильной державой. Гарнер[53] вообще-то был никчемным президентом. Наделал уйму ошибок. А так в сороковом вместо Брикера[54] избрали бы демократа…

– Это по мнению твоего Эдельсона. – Уиндем-Мэтсон холодно взглянул на нее.

«Боже, – подумал он, – прочтут какую-то книжонку и разглагольствуют, словно…»

– Так вот, вместо изоляциониста Брикера в сороковом президентом становится Рексфорд Тагуэлл.[55] – Ее гладкая кожа блестела в свете уличных фонарей, глаза широко распахнулись. Рита возбужденно жестикулировала. – Он оказался активным приверженцем антифашистской политики Рузвельта. Поэтому в сорок первом Германия побоялась прийти на помощь Японии. Не выполнила своих обязательств. Соображаешь? – Она повернулась к Уиндему-Мэтсону и вцепилась в его плечо. – И в результате Германия и Япония проиграли войну!

Он засмеялся.

Спутница не сводила с Уиндема-Мэтсона глаз, словно пыталась отыскать что-то в его лице. Он не мог понять что, к тому же надо было следить за дорогой.

– Это не смешно, – холодно произнесла Рита. – Такое вполне могло случиться. Штаты побили бы японцев, и…

– Как? – заинтересовался Уиндем-Мэтсон.

– Как раз об этом и он пишет. – Она помолчала секунду и добавила: – В форме романа. В книге много художественного вымысла, для занимательности. Его герои – двое влюбленных, как раз то, что нужно читателю. Парень служит в американской армии, а девушка… Впрочем, неважно. Так вот, президент Тагуэлл – далеко не дурак и прекрасно понимает, что затеяли японцы. Ничего, – поспешила добавить она, – об этом можно говорить, в ТША «Саранча» не запрещена. Я слышала, она очень популярна среди япошек, даже на Родных островах. Нашумевшая книга.

– Слушай, а как насчет Пёрл-Харбора? – спросил Уиндем-Мэтсон.

– Президент Тагуэлл заранее увел все корабли в море, и флот США не погиб.

– Ну конечно…

– Так что Пёрл-Харбора, можно сказать, не было. Японцы напали, но смогли потопить лишь несколько небольших кораблей.

– Как, ты говоришь, он назвал книгу? «Саранча»?..

– «И наестся саранча». Это из Библии.[56]

– Значит, япошки проиграли, потому что не было Пёрл-Харбора? Послушай, что я тебе скажу. Япония победила бы в любом случае.

– В книге флот США не дает им захватить Филиппины и Австралию.

– Так то в книге. А на деле их флот был не чета нашему. Я хорошо знаю джапов, они бы из кожи вон вылезли, но завладели Тихим океаном. А Штаты после Первой мировой переживали упадок. В той войне пострадали все страны.

Рита упрямо возразила:

– Если бы немцы не захватили Мальту, Черчилль остался бы у власти и привел Англию к победе.

– Да неужели?

– В конце концов он бы разгромил Роммеля в Северной Африке.

Уиндем-Мэтсон ответил на это грубым хохотом.

– А победив Роммеля, англичане могли двинуться через Турцию на соединение с остатками русских армий. В книге они останавливают рвущихся в глубь России немцев у одного города на Волге. Этот город никому не известен, но он существует, я нашла его в старом атласе.

– Как он называется?

– Сталинград. Там британцы добились перелома в войне. А Роммелю так и не удалось прорваться к отступающим из России армиям, которыми командовал фон Паулюс. Помнишь его? И немцы не сумели выйти ни на Ближний Восток – к нефти, ни в Индию – на соединение с японцами. И…

– Ни один военачальник не смог бы победить Эрвина Роммеля, – возразил Уиндем-Мэтсон. – И не могло быть событий, примерещившихся твоему писаке. Как бы ни защищали англичане русский город с геройским названием Сталинград, большего, чем недолгой отсрочки своей гибели, они бы не добились. Да будет тебе известно, я встречался с генералом Роммелем. В сорок восьмом, будучи по делам в Нью-Йорке. (На самом деле он лишь издали видел военного губернатора США на приеме в Белом доме.) Вот это человек! Какое достоинство, какая стать! В общем, я знаю, о чем говорю.

– Да, ужасно было, когда генерала Роммеля отозвали и на его место прислали это чудовище Ламмерса.[57] До него не было ни казней, ни концлагерей.

– При Роммеле лагеря были.

– Но… – Рита запнулась. – Неофициально. Возможно, подлецы из СС и творили мерзости, но… Роммель был не такой, как другие. Он походил на старых пруссаков – суровый…

– Хочешь знать, кому США обязаны своим возрождением? – спросил Уиндем-Мэтсон. – Кто не пожалел труда для воссоздания американской экономики? Альберт Шпеер.[58] Не Роммель и не Организация Тодта.[59] Шпеер оказался самым полезным из тех, кого Партай послала в Северную Америку. При нем снова заработали заводы, корпорации – вся промышленность, и неплохо заработали. Хотел бы я, чтобы и у нас было то же самое. А то какую отрасль ни возьми, везде конкурируют не меньше пяти компаний, неся ужасающие убытки. Ничего глупее, чем соперничество в экономике, не придумаешь.

– Моя подруга жила в трудовых лагерях и рабочих поселках, что построили на Востоке, – сказала Рита. – Я бы на ее месте не выдержала. Представляешь, там вскрывают почту. Она ни о чем не могла рассказать мне, пока не вернулась сюда. Их будили оркестром в полседьмого…

– Ничего, привыкла бы. Тебе бы обеспечили чистое жилье, сносное питание, медицинское обслуживание и условия для отдыха. Чего еще требовать, яйца в пиво?[60]

Большой немецкий автомобиль бесшумно пронизывал холодный ночной туман Сан-Франциско.

* * *

Господин Нобусукэ Тагоми сидел на полу, подобрав под себя ноги, и дул в пиалу с китайским чаем, с улыбкой поглядывая на Бэйнса.

– А вы здесь неплохо устроились, – нарушил молчание Бэйнс. – И вообще, на Тихоокеанском побережье очень спокойно. Совсем не так, как… там. – Он не стал уточнять.

– «Гром приходит, и оживаешь. Если он подтолкнет тебя к действиям, будешь свободен от неудач».[61]

– Простите?

– Это оракул. Один из его афоризмов. Я, как здесь говорят, парю в небесах…

«Витаю в облаках, – мысленно поправил Бэйнс и усмехнулся. – Да, верно, именно этим они тут и занимаются».

– Мы выглядим нелепыми, поскольку живем по книге, которой пять тысяч лет. Задаем ей вопросы так, будто она живая. А она действительно живая, как Библия христиан. На свете много живых книг. Это не метафора: книга обладает душой. Вы понимаете? – Тагоми внимательно следил за лицом Бэйнса.

Тщательно подбирая слова, Бэйнс ответил:

– Знаете, я не силен в религиях. Это не моя специальность. Предпочитаю обсуждать темы, в которых я худо-бедно разбираюсь.

Действительно, он почти не понимал господина Тагоми.

«Наверное, я устал, – решил Бэйнс. – С той минуты, как я здесь оказался, все как будто приобрело карликовые размеры. Все кажется мелким, незначительным… нелепым, что ли. При чем тут книга, которой пять тысяч лет, при чем тут часы “Микки-Маус”, при чем тут Тагоми, при чем тут хрупкая чашка в его руке… и огромная, уродливая голова бизона, злобно глядящая на меня со стены?»

– Что символизирует эта голова? – спросил он вдруг.

– Ничего, – ответил Тагоми. – Просто зверь, один из тех, что в былые времена помогали выживать аборигенам.

– Ясно.

– Показать вам охоту на бизонов? – Тагоми опустил пиалу на столик и встал. Дома по вечерам он носил шелковый халат, белый пояс и шлепанцы. – Это целое искусство. Вот я еду на «железном коне». – Он опустился на корточки. – На коленях – верный винчестер шестьдесят шестого года из моей коллекции. – Он вопросительно посмотрел на Бэйнса. – Вы, наверное, устали с дороги, сэр?

– Боюсь, что да, – ответил Бэйнс. – Слишком много впечатлений. Да и дела висят тяжким грузом…

«И кое-что еще, – добавил он мысленно. У него раскалывалась голова. – Интересно, можно ли здесь раздобыть обезболивающие таблетки фирмы “ИГ Фарбен”?»

Он привык к ним с тех пор, как приобрел хронический фронтит.

– Все мы должны во что-то верить, – сказал Тагоми. – Нам не дано заглянуть в будущее. Мы не знаем ответов.

Бэйнс кивнул.

– Моя жена найдет какое-нибудь лекарство от головной боли, – пообещал Тагоми, видя, что гость снял очки и трет лоб. – Это у вас от напряжения глазных мускулов. Извините. – Он поклонился и вышел из комнаты.

«Что действительно нужно, так это выспаться, – подумал Бэйнс. – Всего-навсего провести ночь в постели. А может, мне просто не по плечу дело, за которое я взялся? Инстинктивно хочется спрятать голову в песок».

Когда Тагоми вернулся с таблеткой и стаканом воды, Бэйнс произнес:

– Видимо, мне действительно придется пожелать вам спокойной ночи и отправиться в гостиницу. Мы могли бы встретиться завтра и решить все вопросы. Сейчас я должен лишь кое-что уточнить. Вам не говорили о третьем лице, которое примет участие в наших беседах?

Мелькнувшее на лице Тагоми удивление тут же сменилось напускной беззаботностью.

– Мне об этом ничего не известно. Было бы интересно узнать.

– Это человек с Родных островов.

– Вот как? – На сей раз Тагоми не выдал удивления. Он вполне владел собой.

– Бизнесмен в летах, отошедший от дел, – пояснил Бэйнс. – Путешествует морем и уже две недели в пути. У него предубеждение к полетам.

– Видимо, в больших летах, – заметил Тагоми.

– Он по-прежнему в курсе всего, что касается экономики Родных островов, и может предоставить нам необходимую информацию. Сан-Франциско он выбрал для отдыха. Наверное, мы могли бы обойтись и без его услуг, но при его участии наша беседа окажется более плодотворной.

– Да, – кивнул Тагоми, – скорее всего, его помощь будет не лишней. Я два года не был на Родных островах и плохо представляю, как обстоят дела с рынком сбыта.

– Вы хотели дать мне таблетку.

Спохватившись, Тагоми опустил глаза и увидел, что таблетка и стакан все еще у него в руках.

– Простите. Это очень сильное средство, заракаин. Его выпускает фармацевтическая фирма в Китайском регионе. – Протягивая руку ладонью вверх, он добавил: – Не вызывает привыкания.

– Возможно, этот пожилой господин напрямую свяжется с вашей Торговой миссией. Чтобы ему не отказали в приеме, я на всякий случай напишу его имя. Мне не доводилось с ним встречаться, но, по моим сведениям, он глуховат и эксцентричен. Я бы хотел быть уверен, что с ним обойдутся вежливо. – Казалось, Тагоми понял, что Бэйнс имеет в виду. – Он любит рододендроны и будет просто счастлив, если кто-нибудь из ваших помощников в течение получаса, пока мы готовимся к беседе, поговорит с ним о рододендронах.

Бэйнс проглотил таблетку, запил водой и достал авторучку и блокнот.

– Господин Синхиро Ятабэ, – прочитал Тагоми и бережно положил записку в бумажник.

– И еще одно.

Господин Тагоми замер с пиалой у рта.

– Деликатный нюанс. Видите ли, этот господин… несколько стеснен в средствах. Ему под восемьдесят. В конце карьеры некоторые из затеянных им предприятий оказались не слишком удачными. Вы понимаете?

– То есть теперь он небогат, – сказал Тагоми, – вероятно, даже живет на пенсию.

– Именно. И пенсия плачевно мала. Поэтому ему приходится немного… подрабатывать.

– Нарушая некоторые мелочные постановления, – подхватил Тагоми. – Ох уж это мне Родное правительство и его чиновники-бюрократы. Я понял вас. Пожилой господин получает за консультации гонорар и не отчитывается перед Пенсионным фондом. А для этого нужно, чтобы мы никого не ставили в известность о цели его визита. Пусть считают, что эта цель – всего лишь отдых.

– Вы проницательны, – улыбнулся Бэйнс.

– Я сталкивался с подобной ситуацией. К сожалению, наше общество не решило проблему стариков. А их число растет по мере совершенствования медицины. У китайцев мы научились чтить и ценить старость. В этом отношении немцы вызывают у нас неприятие, близкое к возмущению… Я слышал, стариков они уничтожают.

– Немцы… – промямлил Бэйнс и снова потер лоб. Подействовало ли лекарство? Он пока чувствовал лишь легкую сонливость.

– Вы родом из Скандинавии и, несомненно, часто бываете в Festung Europa. Даже сюда прилетели из Темпельхофа. Там к ним такое же отношение? Что вы, нейтрал, об этом думаете?

– Простите, я не понял, – пробормотал Бэйнс. – Какое отношение? К кому?

– К старым, больным, немощным, умственно неполноценным и так далее. «А какая польза от новорожденного младенца?» – спросил когда-то известный англосаксонский философ.[62] Я запомнил этот вопрос и многократно задумывался над ним. В общем-то, никакой пользы, сэр.

Бэйнс что-то невнятно пробормотал. Очевидно, это было проявлением уклончивой вежливости.

– Должен ли человек служить орудием для удовлетворения нужд ближнего? – спросил японец и наклонился к мистеру Бэйнсу. – А какова точка зрения нейтрала?

– Не знаю, – сказал мистер Бэйнс.

– Во время войны я служил в Шанхае, занимал незначительный пост в Китайском регионе, – сообщил господин Тагоми. – Там, в квартале Хоньоо, поселили евреев, интернированных Имперским правительством. Они жили на средства «Джойнта».[63] Советник нацистского посольства в Шанхае потребовал, чтобы мы их уничтожили. Помню ответ моего начальника: «Это противоречит нашим представлениям о человечности». Требование посла было отвергнуто как варварское. На меня это произвело впечатление.

– Понимаю, – пробормотал Бэйнс.

«Прощупывает», – подумал он и насторожился.

Ему стало легче, голова уже не болела, мысли перестали путаться.

– Нацисты всегда считали евреев небелыми, азиатами. Но никто из высокопоставленных японцев, даже членов Военного кабинета, не разделял этого мнения. Я никогда не беседовал на эту тему с гражданами рейха, с которыми мне доводилось…

– Простите, но я не немец, – перебил его мистер Бэйнс, – и вряд ли могу говорить за них.

Он встал и направился к выходу. Задержавшись в дверях, произнес:

– Завтра мы продолжим нашу беседу. А сейчас прошу меня простить. Что-то голова плохо соображает. – На самом деле голова соображала прекрасно.

«Надо убираться отсюда, – решил он. – Этот человек слишком круто за меня взялся».

– Простите меня за глупый фанатизм, – произнес Тагоми, спеша распахнуть перед Бэйнсом дверь. – Увлекшись философскими рассуждениями, я забыл об элементарной вежливости. Прошу сюда.

Он выкрикнул что-то по-японски, и внизу отворилась парадная дверь. Появился юный азиат, слегка поклонился, глядя на мистера Бэйнса.

«Шофер», – предположил тот.

«Наверное, мои донкихотские разглагольствования в ракете “Люфтганзы” каким-то путем дошли до японцев, – подумал он вдруг. – Зря я разболтался с этим, как его… Лотце. Зря. Но сейчас поздно жалеть.

Напрасно я ввязался в это дело. Не подхожу я для него. Вообще ни для чего подобного не гожусь».

Но тут пришли другие мысли, успокаивающие:

«Швед вполне мог разговаривать с Лотце в таком духе. Все в порядке. Я не допустил промашки. Пожалуй, я излишне осторожничаю. Не могу избавиться от привычек, выработанных в прежней ситуации. Здесь о многом можно говорить открыто. К этому еще надо привыкнуть».

Но этому противилось все его естество. Кровь в венах, кости, мышцы.

«Открой рот, – твердил он себе. – Скажи что-нибудь. Любой пустяк. Выскажи свое мнение. Не молчи, если не хочешь уйти ни с чем…»

– Возможно, ими движет некий мощный подсознательный архетип, по Юнгу.

Тагоми кивнул:

– Понимаю вас. Юнга я читал.

Они пожали друг другу руки.

– Завтра утром я вам позвоню, – пообещал мистер Бэйнс. – Доброй ночи, сэр.

Они раскланялись.

Молодой японец улыбнулся, прошел вперед и произнес несколько слов.

– Что? – переспросил Бэйнс, сняв с вешалки пальто и выходя на крыльцо.

– Он обратился к вам по-шведски, сэр, – пояснил Тагоми. – Он изучал историю Тридцатилетней войны в Токийском университете и восхищен вашим героем Густавом Адольфом.[64] – Тагоми сочувственно улыбнулся. – Но очевидно, что его попытки овладеть столь чуждым для японского уха языком оказались безуспешными. Наверное, пользовался грампластинками. Он ведь студент, а среди студентов, благодаря дешевизне, грампластинки весьма популярны.

Похоже, молодой японец не понимал по-английски. Он с улыбкой поклонился.

– Ясно, – пробормотал Бэйнс. – Ну что ж, пожелаю ему удачи.

«Боже мой! – подумал он. – Никаких сомнений – этот юнец всю дорогу будет приставать ко мне с вопросами на шведском».

Бэйнс с трудом понимал этот язык, и то лишь когда слова произносились правильно и внятно. А тут – японец, кое-как изучивший шведский по грампластинкам!

«Ничего у нас с ним не получится, – подумал Бэйнс. – Но он от меня не отстанет, пока не довезет до гостиницы, – ведь ему, быть может, никогда в жизни не доведется встретить другого шведа. – Бэйнс мысленно застонал. – Какие муки нас ждут!»

Глава 6

Ранним утром, радуясь нежарким солнечным лучам, Джулиана Фринк отправилась за продуктами. Она брела по тротуару с двумя коричневыми бумажными сумками в руках, останавливаясь возле каждого магазина поглазеть на витрину. Спешить было некуда.

«Может, купить что-нибудь в аптеке?» – подумала она и, помедлив, шагнула через порог.

До полудня, когда начнутся занятия дзюдо, оставалась уйма времени.

Усевшись на стул возле стойки и опустив на пол сумки, она придвинула к себе кипу журналов.

В свежем «Лайфе» Джулиана наткнулась на статью «Телевидение в Европе: взгляд в будущее».

Заинтересовавшись, она посмотрела на фотографию: немецкая семья в гостиной у телевизора.

«Берлинские передачи идут уже по четыре часа в день, – говорилось в статье. – Когда-нибудь телестанции появятся во всех крупных городах Европы, а нью-йоркская башня будет возведена к семидесятому году».

Другая фотография посвящалась инженерам-электронщикам рейха, которые помогали американским строителям нью-йоркской телестанции. Отличить немцев было проще простого: ухоженные, уверенные в себе, энергичные. Американцы были ничем не примечательны – люди как люди.

Один из немцев стоял с вытянутой рукой, а американцы, напряженно всматриваясь, пытались понять, на что он указывает.

«Да и зрение у них лучше, чем у нас, – подумала Джулиана. – Еще бы, двадцать лет отменного питания! Говорят, они видят то, чего никто из нас не разглядит. Это из-за витамина А, наверное.

Интересно, каково это – сидеть у себя в гостиной и видеть в сером стеклышке целый мир? Если немцы так богаты, что летают на Марс, почему они не возьмутся всерьез за телевидение? Я бы предпочла прогулкам по Марсу юмористические шоу. Ужасно хочется увидеть Боба Хоупа и Дюранта.[65]

А впрочем, зачем нацистам телевидение, если у них нет чувства юмора? К тому же они погубили почти всех выдающихся комиков. Потому что почти все комики были евреями. В сущности, они угробили индустрию развлечений. Странно, как это Хоупу сходят с рук его шутки? Впрочем, он выступает по канадскому радио, а в Канаде немного посвободнее. Но все-таки он смельчак. Взять хотя бы его шутку о Геринге – ту, где Геринг покупает Рим, перевозит его к своему логову в горах, отстраивает заново и возрождает раннее христианство, чтобы его любимым львам было чем заняться».

– Мисс, хотите купить журнал? – подозрительно спросил маленький сморщенный старикашка, хозяин аптеки.

Она с виноватым видом отложила «Ридерз дайджест», который начала было просматривать.

И снова, погруженная в раздумья, Джулиана шагала по улице.

«Вероятно, после смерти Бормана новым фюрером будет Геринг. Кажется, он малость отличается от других. Он бы давно возглавил рейх, если бы не сидел у себя в горах, когда Гитлер спохватился, что быстро сдает. В тот день под рукой у Гитлера оказался проныра Борман. Геринг должен стать фюрером хотя бы потому, что его Люфтваффе разбомбили радарные станции англичан, а потом разделались с королевскими ВВС. Не сумей он настоять на своем, Гитлер, скорее всего, приказал бы бомбить Лондон, как Роттердам.

Но не исключено, что фюрером станет Геббельс – так все говорят. Лишь бы не страшилище Гейдрих. Он всех нас угробит. Сущий психопат. Кто мне нравится, так это Бальдур фон Ширах. Из них он один не выглядит сумасшедшим. Но у него никаких шансов».

Она поднялась на крыльцо своего старого деревянного дома. Джо Чиннаделла по-прежнему лежал на животе, свесив руки с кровати. Он спал.

«Почему он еще здесь? Его грузовик ушел. Неужели он опоздал? Похоже».

Джулиана прошла на кухню и поставила сумки на стол, где с утра оставалась грязная посуда.

«А случайно ли он опоздал? Хотелось бы мне знать… Какой необыкновенный мужчина!»

Он был неутомим, почти всю ночь не давал ей покоя. Но при этом будто не сознавал, что лежит в постели с женщиной. Сжимал ее в объятиях, а мыслями был где-то далеко.

«А может, он просто часто этим занимается? – предположила Джулиана, перекладывая продукты в старенький, с цилиндром компрессора наверху, холодильник фирмы «Дженерал электрик». – Сила привычки: тело работает само, как мои руки, складывающие тарелки в мойку. Извлеки из его черепа три четверти мозга – все равно будет двигаться, точно лягушачья лапка на уроке биологии…»

– Эй! – крикнула она. – Пора вставать!

Джо пошевелился и захрапел.

– Слушал вчера Боба Хоупа? – громко спросила Джулиана, убирая со стола. – Я чуть со смеху не померла, когда он рассказывал о немецком майоре, устроившем марсианам допрос. Дело в том, что у марсиан не оказалось документов об арийском происхождении. Поэтому майор рапортует в Берлин, что Марс населен евреями… – она вошла в спальню, – двухголовыми, ростом один фут… ну, ты знаешь, как это умеет подать Боб Хоуп.

Джо открыл глаза и уставился на нее, не мигая. Черный от щетины подбородок, темные, полные муки глаза…

Джулиана умолкла.

– Что с тобой? – спросила она, помолчав. – Чего ты боишься?

И тут же подумала: «Нет, я знаю, что значит бояться, видела, как боится Фрэнк. Здесь что-то другое».

– Уехал старый плут, – буркнул Джо, усаживаясь.

– И что ты собираешься делать? – Вытирая руки кухонным полотенцем, она опустилась на край кровати.

– Перехвачу на обратном пути. Он никому не расскажет. Я тоже кое-что знаю о его проделках.

– У тебя уже бывали такие вот задержки?

Джо не ответил.

«Предпочитаешь об этом молчать, – подумала Джулиана. – Но я-то сразу все поняла».

– Думаешь, обратно он поедет этой же дорогой?

– Он всегда возвращается по Пятидесятой и никогда – по Сороковой. На Сороковой он однажды угодил в аварию – врезался в табун лошадей, переходивших шоссе. Это было в Скалистых горах. – Джо сгреб в охапку одежду со стула и начал одеваться.

– Сколько тебе лет, Джо? – спросила Джулиана, разглядывая его смуглое тело.

– Тридцать четыре.

«Значит, ты был на войне».

Но Джулиана не замечала у него физических дефектов – мускулистое стройное туловище, длинные ноги.

Под ее внимательным взглядом Джо нахмурился и отвернулся.

– Что, нельзя посмотреть? – обиженно спросила она. Странно, вместе провели ночь, и вдруг – такая стеснительность. – Мы что, клопы? При свете дня пугаемся друг друга и прячемся по щелям?

Он что-то пробурчал и двинулся в трусах и носках к ванной, потирая небритые щеки.

«Это мой дом, – подумала Джулиана. – Я позволила тебе остаться, а ты не разрешаешь даже смотреть на тебя. В таком случае зачем понадобилось оставаться?»

Она прошла вслед за ним в ванную. Джо наполнял раковину горячей водой.

На его плече Джулиана увидела татуировку – синюю букву «К».

– Что это? – спросила она. – Имя твоей жены? Конни? Коринн?

Джо, плеснув воды на лицо, буркнул:

– Каир.

«Какое экзотическое имя, – подумала она с завистью и вдруг почувствовала, что краснеет. – Я просто дура!»

Итальянец, тридцати четырех лет, из нацистской части континента… Ну конечно, он был на войне, но сражался на стороне Оси. Воевал в Каире, а татуировка – символ кампании, знак совместной победы над британо-австралийской армией генерала Готта.[66] Выходит, Джо служил в Африканском корпусе Роммеля.

Выйдя из ванной, Джулиана прошла в спальню – застелить кровать. Руки не слушались.

На стуле аккуратной стопкой лежали пожитки Джо: одежда, маленький саквояж, кое-какие мелочи. Ей бросилась в глаза коробочка наподобие футляра для очков.

«Ты и в самом деле сражался под Каиром, – подумала Джулиана, открыв коробочку и увидев Железный крест второй степени с выгравированной надписью: «Каир» и датой: «10 июня 1945». – Такую награду получили не все, а только самые доблестные. Интересно, что ты там натворил?.. Тебе ведь было тогда лет семнадцать…»

Когда Джулиана извлекла орден из бархатного футляра, в дверях показался Джо. Она даже подскочила, заметив его. Но он не рассердился.

– Я только посмотрела, – виновато произнесла Джулиана. – Никогда не видела такой награды. Тебе ее сам Роммель вручил?

– Генерал Байерляйн.[67] Роммеля к тому времени послали в Англию добивать британцев. – Он говорил спокойно, но машинально водил скрюченными пальцами по темени, будто расчесывал волосы. Это было похоже на хронический нервный тик.

– А ты мне расскажешь? – спросила Джулиана, когда Джо вернулся в ванную.

За бритьем и после, долго моясь под горячим душем, Джо Чиннаделла скупо рассказал ей о войне. Но его история была не из тех, которые любила слушать Джулиана.

Когда двое его старших братьев отправились в Эфиопию, он, тринадцатилетний мальчишка, вступил в Милане в молодежную фашистскую организацию. Позже братьев зачислили в знаменитую артиллерийскую батарею майора Рикардо Парди, а вскоре после начала Второй мировой к ним присоединился и Джо. Они дрались под командованием маршала Грациани.[68] Техника, особенно танки, у них была хуже не придумаешь. Британцы расстреливали их как кроликов, даже старших офицеров. В бой танки ходили с мешками песка на башне – иначе люки распахивались от тряски. Солдатам майора Парди приходилось собирать неразорвавшиеся снаряды, чистить их и снова пускать в дело. Однако в сорок третьем батарея остановила отчаянное танковое наступление генерала Уовелла.[69]

– А твои братья живы? – спросила Джулиана.

Его братьев в сорок четвертом задушили проволокой британские коммандос из «Пустынной группы дальнего действия», которые устраивали диверсии в тылах войск Оси. В конце войны, когда стало ясно, что союзники проиграют, они дошли до последней степени фанатизма.

– А как ты сейчас относишься к британцам? – перебила его Джулиана.

– Хотел бы я увидеть, как англичанам воздают сполна за Африку, – холодно ответил Джо.

– Но ведь… прошло восемнадцать лет, – сказала Джулиана. – Я знаю, британцы много всяких ужасов натворили, но…

– Все говорят о том, что нацисты делали с евреями, – проворчал Джо, – но англичане были еще хуже. Взять хотя бы битву за Лондон. – Помолчав, он добавил: – Видела бы ты их огнеметы… видела бы, как горят фосфор и нефть, как вспыхивают лодка за лодкой… Мне попадались обугленные тела немцев-десантников… А трубы под водой, зажигающие, казалось, само море! А массированные налеты бомбардировщиков на беззащитные города, благодаря которым Черчилль надеялся добиться перелома в конце войны… А то, что осталось от Гамбурга, Эссена…

– Давай не будем об этом, – перебила его Джулиана из кухни, где жарила ветчину, и включила маленький пластмассовый «Эмерсон», подаренный ей на день рождения Фрэнком. – Сейчас приготовлю что-нибудь поесть. – Она покрутила ручку, пытаясь найти легкую музыку.

– Взгляни-ка, – сказал Джо из спальни. Он сидел на кровати, рядом стоял раскрытый саквояж. Ухмыляясь, он достал старую потрепанную книгу, видимо побывавшую во многих руках. – Иди сюда. Знаешь, что пишет один человек? Вот тут. – Он ткнул пальцем в книгу. – Очень смешно. – Он схватил ее за руку и заставил сесть рядом. – Предположим, они бы победили. Как бы это выглядело? Незачем ломать голову, парень обо всем за нас подумал. – Джо раскрыл книгу и стал медленно переворачивать страницы. – Вся Европа под контролем Британской империи. И все Средиземноморье. Италии нет и в помине, Германии тоже. До самой Волги – только полисмены-бобби, смешные солдатики в высоких меховых шапках и власть короля.

– По-твоему, это было бы плохо? – тихо спросила Джулиана.

– А ты читала эту книгу?

– Нет. – Джулиана наклонилась, чтобы рассмотреть обложку. Она не читала, но слышала. От многих. – Мы с Фрэнком… с моим бывшим мужем часто размышляли о том, что было бы, если бы союзники победили в войне.

Джо как будто не слышал ее. Он смотрел на страницу книги «И наестся саранча».

– А знаешь, почему побеждает Англия? Как ей это удается?

Джулиана отрицательно покачала головой, чувствуя, как в душе сидящего рядом человека закипает злость. У него задрожал подбородок. Джо часто облизывал губы, запускал пятерню в волосы… и вдруг хрипло произнес:

– У него Италия предает Ось.

– Ого! – воскликнула Джулиана.

– Италия переходит на сторону союзников. В результате перед англосаксами открыто, как он пишет, «мягкое подбрюшье Европы». Впрочем, неудивительно, что он так считает. Всем известна трусость итальянских солдат: едва завидев британцев, они давали деру. Весельчаки-пьяницы, рожденные не для драк. Этого парня… – Джо закрыл книгу, взглянул на обложку, – Эбендсена, я не виню. Он записывал свои фантазии, выдумывал мир, в котором Ось – проигравшая сторона. А как бы еще она могла проиграть, не предай ее Италия? – В его голосе прорезалась злость. – Всем же известно, каким клоуном был дуче.

– Пойду переверну ветчину. – Джулиана поспешила на кухню.

Джо встал и с книгой в руках последовал за ней.

– После того как наголову разбили япошек, в войну вступают США. Победившие Штаты и Британия делят мир между собой. Точь-в-точь как поделили его Германия и Япония.

– Германия, Япония и Италия, – поправила Джулиана.

Джо непонимающе уставился на нее.

– Ты пропустил Италию, – сказала Джулиана, спокойно встретив его взгляд.

«Выходит, ты тоже забыл? – мысленно произнесла она. – Как и все остальные? Забыл маленькую империю на Ближнем Востоке… Опереточный Новый Рим».

Она поставила перед ним поднос с ветчиной, яйцами, гренками, мармеладом и кофе. Он жевал, не отрываясь от чтения. Джулиана села рядом.

– Чем тебя кормили в Северной Африке? – спросила она.

– Тухлой ослятиной, – кратко ответил Джо.

– Ужас!

Его губы растянулись в улыбке.

– «Азино Морте». Говяжья тушенка с этикеткой «АМ» на банке. Немцы называли ее Alter Maim – «старикашка». – Он вернулся к еде.

«Надо бы почитать. – Джулиана протянула руку к книге. – Долго ли он у меня проживет, успею ли?»

Книга была в сальных пятнах, со следами грязных пальцев, с рваными страницами.

«Ее брали в дальние рейсы шоферы грузовиков, – подумала она. – Могу поспорить, Джо читает очень медленно. А этот роман мусолит уже несколько недель, если не месяцев».

Она раскрыла книгу наугад и прочла:

«…И теперь, в старости, он взирал на царство покоя, о котором издавна мечтали люди, но которое так долго не могли создать. На корабли, ходящие от Крыма к Мадриду, на великую Империю, во всех уголках которой – одна и та же монета, одна и та же речь, один и тот же флаг – знаменитый Юнион Джек, реющий от восхода до заката. Наконец-то обрели реальный смысл слова об империи, над которой никогда не заходит солнце…»

– У меня тоже есть книга, правда только одна, – сказала Джулиана. – Собственно, это даже не книга, а оракул, «И-цзин». Меня к нему Фрэнк пристрастил. По любому поводу обращаюсь к оракулу, даже не расстаюсь с ним. – Она закрыла «Саранчу». – Хочешь, покажу? И погадать можно.

– Нет, – сказал Джо.

Она опустила подбородок на кулачки и произнесла, косясь на него:

– Ты решил поселиться у меня насовсем? И чем намерен заниматься?

«Дуться и переживать, вспоминая обиды и унижения, – подумала она. – Поразительно, сколько в тебе ненависти к жизни. Но есть что-то еще. Ты похож на зверька, маленького, но смышленого. – Она изучающе посмотрела на его смуглое умное лицо. – С чего это я взяла, будто ты моложе меня? Впрочем, есть с чего. Из тебя еще не выветрилось детство. Ты – малыш, боготворящий своих старших братьев, майора Парди и генерала Роммеля. Спишь и видишь, как бы удрать из дому на войну с томми. Интересно, правда ли, что твоих братьев задушили проволочными удавками? После войны об этих зверствах много писали и снимки печатали… – Она вздрогнула. – Но британские коммандос давным-давно осуждены и наказаны…»

Звучавшая по радио музыка умолкла. Судя по обилию помех, на коротких волнах передавали новости из Европы. Голоса то и дело пропадали или становились неразборчивыми. Затем вдруг все разом смолкло. Затянувшейся паузе положил конец четкий близкий голос денверского диктора. Джулиана потянулась было к ручке настройки, но Джо ее остановил.

«Сообщение о кончине канцлера Бормана потрясло германский народ, которого не далее как вчера уверяли в том, что…»

Джулиана и Джо вскочили.

«Все радиостанции рейха прекратили трансляцию радиопрограмм, и в зале торжественно зазвучал Horst Wessel Lied,[70] партийный гимн, в исполнении хора дивизии СС Das Reich. Позже, в Дрездене, на совещании исполняющего обязанности секретаря Партай с руководителями национальной службы безопасности Зихерхайстдинст,[71] пришедшей на смену гестапо…»

Джо увеличил громкость.

«…о реорганизации правительства по инициативе прежнего рейхсфюрера Гиммлера, Альберта Шпеера и других, а также о двух неделях всеобщего траура. Как сообщают корреспонденты, большинство магазинов и учреждений уже закрыто. Однако до сих пор не поступило сведений об ожидаемом заседании Рейхстага, а без одобрения официальным парламентом Третьего рейха…»

– Выберут Гейдриха, – сказал Джо.

– По мне, лучше бы этого белобрысого здоровяка Шираха, – задумчиво произнесла Джулиана. – Господи, наконец-то помер. Как ты думаешь, у Шираха есть шансы?

– Нет, – коротко ответил Джо.

– Теперь может вспыхнуть гражданская война, – предположила Джулиана. – Впрочем, они ведь совсем старые… Геринг, Геббельс, да вся партийная верхушка.

«…добралась до его альпийского поместья близ Бреннера…»

– Это о Жирном Германе, – пояснил Джо.

«…лишь сказал о своей глубокой скорби из-за потери не только солдата, патриота и доблестного вождя Партай, но и близкого друга, которого он никогда не чурался, а, напротив, всячески поддерживал в наступивший вскоре после победы период безвластия, когда элементы, враждебные герру Борману, пытались помешать ему встать во главе…»

Джулиана выключила радио.

– Пустая болтовня, – раздраженно сказала она. – Почему эти нелюди, эти убийцы говорят теми же словами, что и все мы?

– А чем они отличаются от нас? – Джо снова уселся и набил рот пищей. – На их месте мы бы вели себя точно так же. А они, между прочим, спасли мир от коммунизма. Не победи Германия, мы бы сейчас жили под красными. А это куда хуже.

– Ты тоже болтун, – бросила Джулиана. – Как радио. Трепло.

– Я жил под нацистами, – сказал Джо, – и знаю, что это такое. В сорок седьмом я получил в Организации Тодта трудовую книжку и вкалывал на стройках двенадцать… нет, тринадцать… почти пятнадцать лет. В Северной Африке и США. Представь себе, – он ткнул в сторону Джулианы пальцем, – у меня в крови итальянский талант к земляным работам, и в ОТ меня ценили. Не заставляли кидать асфальт и месить бетон для автобанов, а допустили к проектированию. Сделали из меня инженера. Однажды проверять работу моей группы явился сам доктор Тодт. Он мне сказал: «У тебя хорошие руки». Это был великий момент, Джулиана. Знала бы ты, что это такое – гордость труженика. Нет, нацисты – не болтуны. До них все, и я в том числе, чурались черной работы. Аристократы! Трудовой фронт положил этому конец. Я как будто впервые увидел свои руки. – Он так частил, что акцент брал верх; Джулиана уже с трудом разбирала слова. – В лесных лагерях штата Нью-Йорк мы жили как братья. Пели песни. На работу ходили строем. Дух войны, только созидательный, а не разрушительный. Какое было время! Каждый день как грибы вырастали новенькие красивые жилые дома, один за другим, квартал за кварталом. Как мы отстроили Нью-Йорк и Балтимор – это ж просто загляденье! Сейчас там, конечно, тодтовцев нет. Бал правят картели вроде «Нью-Джерси Крупп и Sohnen[72]». Их хозяева – не нацисты, а старые европейские воротилы. Но при них стало куда хуже. Роммель и Тодт просто ангелочки в сравнении с промышленниками вроде Круппа и пруссаками-банкирами. Все эти господа в жилетках… вот бы кого в газовку!

«Господа в жилетках были и будут, – мысленно ответила Джулиана, – а вот твои идолы, Роммель и Тодт, явились к нам после побоища разгребать обломки, прокладывать автострады, восстанавливать промышленность. Даже евреев не трогали, вот уж чего от них никто не ожидал… Объявили евреям амнистию, чтобы не прятались по щелям… А потом наступил сорок девятый… и прощай, Роммель, прощай, Тодт, ступайте пастись на лужок. Разве я не знаю, как живется под нацистами? Разве Фрэнк не рассказывал? Мой муж был евреем. То есть он еврей. Я знаю, доктор Тодт был самым скромным и добрым человеком на свете. Я знаю, единственное, о чем он мечтал, – дать надежную, достойную работу несчастным отчаявшимся американцам, миллионы которых ютились среди руин. Обеспечить медицинским обслуживанием, сносным жильем, условиями для отдыха каждого, к какой бы расе он ни принадлежал.

Тодт был строителем, а не философом… и сумел добиться многого. Но…»

Смутная мысль, блуждавшая в глубинах сознания, обрела форму.

– Слушай, Джо, а ведь на Восточном побережье эта «Саранча» под запретом.

Он кивнул.

– Почему же ты ее читаешь? Разве у вас не расстреливают за чтение таких…

– Все зависит от расовой группы, к которой ты принадлежишь. От эмблемы на твоей нарукавной повязке.

Так и было. Меньше всех читать, говорить и слушать разрешалось русским, полякам, пуэрториканцам. У англосаксов дела обстояли получше: их допускали в библиотеки, музеи и на концерты, их дети учились в общественных школах. Однако… «Саранча» была не просто внесена под гриф, она была запрещена для всех без исключения.

– Я читал ее в сортире, – признался Джо. – Прятал под подушкой. Честно говоря, потому и читал, что нельзя.

– Да ты смельчак, – улыбнулась Джулиана.

– Издеваешься? – с подозрением спросил он.

– Нет.

– Вам здесь легко живется, – с усмешкой глядя на Джулиану, проговорил Джо. – Никаких проблем, целей, трудов и забот. Плывешь себе по течению, словно с довоенных лет ничего не изменилось…

– Решил убить себя цинизмом, – перебила его Джулиана. – Идолов отобрали одного за другим, теперь некому подарить свою любовь!

Она держала вилку острием вперед, и это от него не укрылось.

«Ешь, – мысленно приказала она, – или откажись даже от биологических процессов».

Джо кивнул на книгу:

– Если верить тексту на обложке, этот Эбендсен живет неподалеку отсюда, в Шайенне. Спокойное местечко нашел для раздумий над судьбами мира… Прочти вот здесь. Вслух прочти.

Она взяла книгу и прочитала на обороте обложки:

– «Он – бывший сержант морской пехоты США, участвовал во Второй мировой войне. В Англии был ранен в поединке с фашистским танком “Тигр”. Ходят слухи, что его дом набит оружием и превращен в неприступную крепость». – Она закрыла книгу. – Тут не написано, но мне говорили, что он немного свихнулся. Живет высоко в горах, окружил свой дом колючей проволокой под током. До него непросто добраться.

– А может, он прав, что опасается? – заметил Джо. – Шишки из Партай небось до потолка прыгали от злости, когда прочли эту книгу.

– Он и раньше так жил, еще до того, как написал «Саранчу». Его дом называется… – она взглянула на обложку, – Высокий замок. Название он сам придумал.

– Да, немцам его не сцапать, – пробормотал Джо, торопливо жуя, – он всегда начеку. Хитрый, черт.

– А все-таки надо быть не робкого десятка, чтобы издать такое. Не победи Ось, мы бы могли говорить и писать все, что угодно, как до войны. И страна была бы цела, и законы куда справедливей. И одни для всех.

К ее удивлению, Джо согласно кивнул.

– Не пойму я тебя, – сказала Джулиана. – Во что ты веришь? Чего хочешь? Защищаешь этих чудовищ, этих психов, которые истребляли евреев, и тут же… – Она яростно схватила его за уши и потянула вверх. От изумления и боли у него глаза вылезли из орбит.

Тяжело дыша, они стояли и молча смотрели друг на друга.

– Дай доесть твою стряпню, – наконец вымолвил Джо.

– Что ты сказал? Не хочешь со мной разговаривать? Понимаешь, о чем я спрашиваю, и жрешь как ни в чем не бывало?! – Джулиана изо всех сил выкрутила ему уши и отпустила. Они мгновенно побагровели.

– Пустой разговор, – буркнул Джо. – Не о чем спорить. Болтовня, как по радио. Знаешь, как коричневые рубашки прозвали когда-то трепачей-интеллигентов? Eierkopf, яйцеголовые. Потому что их огромные пустые черепа легко раскалывать в уличных заварушках.

– Если ты и обо мне такого мнения, почему бы тебе не убраться? – разозлилась Джулиана.

У нее мороз пошел по коже от его зловещей гримасы.

«Какая я дура, что пустила его к себе, – горько подумала она. – Теперь поздно. Мне от него не отделаться. Слишком силен».

Джулиане казалось, произойдет что-то страшное и это будет связано с ним. И при ее участии.

– Ну, в чем дело? – Он приподнял ее подбородок, погладил шею, сунул руку под рубашку и стал с вожделением ласкать плечи. – Это нервы. Груз проблем. Сеанс психоанализа – и мы снимем тяжесть с вашей души.

– И тебя назовут евреем-психоаналитиком. – Она вяло улыбнулась. – Хочешь вылететь в трубу крематория?

– Ты боишься мужчин. Верно?

– Не знаю.

– Это я еще ночью понял. Если бы я не… – Он осекся. – Не старался угадывать все твои желания…

– Если бы ты не переспал до меня с кучей баб, – перебила его Джулиана. – Вот что ты хотел сказать.

– Но ведь я знаю, что угадал. Поверь, Джулиана: я никогда тебя не обижу. Даю слово, больше того: прахом матери клянусь. Я буду очень внимателен, позабочусь о тебе, всегда приду на помощь, если что… Забудь свои тревоги. Пусть ненадолго, но я смогу утешить и приободрить. Тебе пока просто-напросто не везло.

Слегка успокоенная, она кивнула. Но в душе оставались холод и тоска, и Джулиана не понимала, откуда они взялись.

* * *

В начале рабочего дня господин Нобусукэ Тагоми улучил минутку, чтобы поразмыслить в одиночестве.

Он находился в здании «Ниппон таймс», у себя в офисе.

Утром перед уходом на работу он ознакомился с докладом Ито. Молодой студент был уверен, что Бэйнс – не швед. Скорее всего, он немец.

Впрочем, ни в Торговой миссии, ни в токкоке – японской тайной полиции – не питали иллюзий относительно способностей Ито к германским языкам.

«Похоже, это все-таки его нелепые домыслы, – подумал Тагоми. – Олух-энтузиаст с романтическими наклонностями. Игра в сыщиков плюс чрезмерная подозрительность».

Но кто бы ни был Бэйнс по национальности, совещание с ним и пожилым господином с Родных островов произойдет в условленное время.

И, надо сказать, этот человек пришелся Тагоми по душе.

«Возможно, главный талант ответственного руководителя в том и заключается, чтобы распознавать хороших людей при первой встрече, – подумал Тагоми. – Интуитивно понимать их; не отвлекаясь на внешнюю форму и всяческие церемонии, проникать прямо в сердце. Белое сердце, окруженное черной иньской мглой. Порой кажется, вот-вот эта светлая точка сгинет без следа – но нет, она по-прежнему сияет непокорной искоркой ян».

«Он мне нравится, – сказал себе Тагоми. – Кем бы он ни был, немцем или шведом. Надеюсь, заракаин помог от головной боли. Вот о чем надо его спросить первым делом».

Загудел селектор.

– Нет, – буркнул он в микрофон. – Никаких вопросов. Я погружен в себя. Время постижения срединной истины.

Из крошечного динамика зазвучал голос Рэмси:

– Сэр, снизу, из пресс-службы, поступила новость. Умер рейхсканцлер Мартин Борман. – Голос Рэмси оборвался.

«На сегодня все дела закончены, – подумал Тагоми. Он вышел из-за стола и принялся быстро ходить по кабинету, до хруста сжимая сцепленные пальцы. – Так-так… Надо немедленно отправить рейхсконсулу соболезнования. Впрочем, это пустяки. Подчиненные и без меня справятся. Глубоко скорбим, вся Япония с немецким народом в этот тяжелый час и тэ дэ. Потом? Ждать. Сосредоточиться и ждать. Чтобы отреагировать сразу, как только придут директивы из Токио».

Нажав кнопку селектора, он сказал:

– Мистер Рэмси, проверьте надежность связи с Токио. Скажите телефонисткам, пусть будут повнимательнее. Сейчас самое важное – связь.

– Да, сэр, – ответил Рэмси.

– С этой минуты я не покину кабинета. Все текущие дела отложить. На обычные звонки не отвечать. Мне не нужны лишние заботы.

– Что еще, сэр?

– Возможно, придется действовать, и действовать быстро.

– Понял, сэр.

Через полчаса, в девять, от высшего представителя Имперского правительства на Западном побережье Америки, японского посла в Тихоокеанских Штатах, высокочтимого барона Л. Б. Кэлемакуле пришла телефонограмма. Министерство иностранных дел извещало о срочном заседании в здании посольства на Саттер-стрит. От каждой Торговой миссии должен присутствовать кто-нибудь из руководства.

У господина Тагоми не оставалось времени, чтобы сменить костюм. Он поспешил к скоростному лифту и вскоре мчался по улице в машине миссии – черном «Кадиллаке» сорокового года. За рулем сидел опытный водитель-китаец в форме.

Возле здания посольства стояла дюжина автомобилей высокопоставленных особ. Их владельцы – с некоторыми он был знаком – поднимались по широким ступенькам парадной лестницы. Шофер распахнул дверцу, Тагоми быстро вышел из машины, схватил портфель (пустой, поскольку на этот раз от него не требовалось отчетов, но ему не хотелось выглядеть сторонним зрителем) и двинулся наверх по ступенькам с таким видом, будто играл в происходящем не последнюю роль. Хотя на самом деле он даже не знал, о чем пойдет речь на совещании.

В вестибюле толпились, вполголоса переговариваясь, приглашенные. Господин Тагоми подошел к группе, в которой приметил знакомых, раскланялся и обменялся с ними многозначительными взглядами.

Появился служащий посольства и пригласил всех в огромный зал. Там стояли кресла с откидными сиденьями. Чиновники вошли и в молчании расселись, слышались только покашливание и скрип кресел.

На помост, к столу президиума, поднялся с пачкой бумаг человек в полосатых брюках – представитель министерства иностранных дел.

Гул в зале. Сдвинутые друг к другу головы. Перешептывание.

– Господа! – звонким начальственным голосом заговорил чиновник МИДа, мгновенно приковав к себе внимание зала. – Как вам известно, мы получили сообщение из Берлина, официально подтверждающее смерть рейхсканцлера. На нашем совещании – оно не затянется, смею вас заверить, – мы проинформируем вас о социально-политическом положении в рейхе и дадим оценку соперничающим группировкам немецкой верхушки, которые могут вступить в открытую борьбу за власть.

Коротко о вождях. Самый вероятный претендент – Герман Геринг. Если не возражаете, начну с общеизвестных фактов. Жирный Боров, как его прозвали за тучность, отважный летчик-ас Первой мировой войны, в дальнейшем – создатель гестапо. Занимал видный пост в правительстве Восточной Пруссии. Во время становления Партай – один из самых безжалостных лидеров, хотя позднее сибаритские наклонности создали ему ложную репутацию добродушного пьянчуги. Господа, правительство настоятельно советует вам не питать подобных иллюзий. По слухам, Геринг нездоров, даже тяжело болен, учитывая его склонность к излишествам; но эта же склонность напоминает нам о дряхлеющих римских цезарях, чья власть при этом ничуть не ослабевала. Зловещий портрет Геринга, где он, облаченный в тогу, прогуливается в сопровождении львов по огромному замку, набитому охотничьими трофеями и произведениями искусства, несомненно, соответствует истине. В войну он приказывал вне очереди пропускать в Германию поезда с награбленными сокровищами, оседавшими затем в его поместьях. Наша оценка: этот человек стремится к неограниченной власти и способен добиться цели. Он, как никто другой из нацистской верхушки, потворствует своим слабостям и в этом отношении совсем не похож на Гиммлера, которому в конце жизни вполне хватало скромного жалованья.

Герр Геринг – человек с извращенным умом, для него власть – средство удовлетворения своего ненасытного тщеславия. Это свидетельствует о примитивном, даже вульгарном мировоззрении; тем не менее он далеко не глуп, возможно, даже умнее остальных нацистских лидеров. Его главная цель – сравняться в величии с древними императорами.

Следующий претендент: герр Йозеф Геббельс. В детстве перенес полиомиелит. Родители католического вероисповедания. Блестящий оратор, писатель, обладает гибким фанатичным умом. Изысканные манеры, находчивость, широкий кругозор. Весьма активен в отношениях с дамами. Элегантен, высокообразован. Недюжинные организаторские способности. Трудолюбив, отдает предпочтение административной работе. По слухам, никогда не отдыхает. Снискал всеобщее уважение, умеет завоевывать симпатии. Предположительная идеологическая ориентация – иезуитские взгляды Средневековья с примесью германского постромантического нигилизма. Считается единственным настоящим интеллектуалом Партай и в этом отношении, несомненно, являет собой драгоценный камень, отшлифованный лучшими течениями европейской культуры. В молодости мечтал о лаврах драматурга. Не пользуется любовью подчиненных, которыми управляет классическими прусскими методами. Никакого потакания собственным слабостям, главное стремление Геббельса – власть в ее чистом виде.

Рейнхард Гейдрих. – Чиновник МИДа сделал паузу, окинул взглядом зал. – Значительно моложе, чем Геринг и Геббельс. Участник революции тридцать второго года, сделал карьеру в элите СС. Подчинялся непосредственно Гиммлеру, возможно, загадочная смерть постигла Гиммлера в сорок восьмом не без его содействия. Устранил из аппарата полиции своих главных соперников, таких как Эйхман и Шелленберг. По нашим сведениям, в Партай его многие боятся. Гейдриху было поручено контролировать ключевые фигуры вермахта, после того как долгое противостояние армии и полиции закончилось знаменитым столкновением, из которого победителем вышла НСДРП. Во время этих событий поддерживал Мартина Бормана. Получил превосходное образование еще до того, как СС перешла на так называемую замковую систему обучения. В традиционном смысле его психика лишена эмоциональной восприимчивости. Устремления Гейдриха неясны. Вероятно, развитие общества видится ему некой игрой, точнее, серией игр. Подобная псевдонаучная отрешенность встречается в технократических кругах. В идеологических диспутах он не участвует. Вывод: его склад ума наилучшим образом соответствует нашей «эпохе постпросвещения». Он избавлен от так называемых необходимых иллюзий – таких как вера в Бога, гуманизм и тому подобное. Определение «реалистический склад ума» все еще остается загадкой для токийских социологов, так что рядом с именем этого человека можно поставить знак вопроса. Тем не менее не следует снимать со счетов низкую эмоциональность, возможно свидетельствующую о патологической шизофрении.

Тагоми начало подташнивать.

– Бальдур фон Ширах. Бывший вожак гитлеровской молодежи. Считается идеалистом. Внешне привлекателен, но об его опыте и компетентности сложилось невысокое мнение. Искренне верит в идеалы НСДРП. В число его заслуг входят осушение Средиземноморского бассейна и создание там огромных сельскохозяйственных площадей. В начале пятидесятых добивался смягчения человеконенавистнической политики и отмены расовых экспериментов на славянских землях. Обратился непосредственно к народу Германии с тем, чтобы уцелевшим славянам позволили жить в резервациях в глухих углах рейха. Призывал к прекращению некоторых форм «убийств милосердия» и медицинских экспериментов над людьми, но безуспешно.

Доктор Зейсс-Инкварт. Из австрийских нацистов, ныне управляет колониями рейха, отвечает за колониальную политику. Пожалуй, на территории рейха ни к кому другому не относятся с такой ненавистью. Говорят, он был инициатором большинства, если не всех, репрессивных мер против завоеванных народов. Вместе с Розенбергом добивался утверждения самых чудовищных кампаний, таких как попытка стерилизовать все уцелевшее население России. Считается, хотя тому нет документальных подтверждений, что решение очистить Африку от негритянского населения, создав невыносимые условия для жизни туземцев, было принято с его подачи. Темпераментом очень напоминает бывшего фюрера – Адольфа Гитлера.

Докладчик замолчал.

«Кажется, я схожу с ума, – подумал Тагоми. – Надо уйти отсюда. У меня приступ. Тошнит, рвет… я умираю!»

Он с трудом поднялся, выбрался в проход и побрел, почти ничего и никого не видя.

«В уборную!»

Он побежал по проходу.

К нему повернулось несколько голов.

«Какой позор! Не мог найти другого времени и места для обморока? Уволят…»

Он выскочил в дверь, распахнутую перед ним служащим.

Сразу прошла дурнота. Вернулось зрение. Перестали вращаться стены и пол.

«Всего лишь приступ головокружения. Функциональное расстройство вестибулярного аппарата. Диэнцефалон, промежуточный мозг, доставшийся в наследство от пращуров, дает о себе знать.

Подумать о чем-нибудь успокаивающем. За что ухватиться? За религию? Или за прошлое? “Ну а сейчас – гавот, решительно… Вам это дело по плечу. Обе танцуете изумительно, именно так, как я учу”. “Гондольеры” Гилберта и Салливана».[73]

Он закрыл глаза и представил «Оперную труппу Дойли Карта», какой ее видел на послевоенных гастролях. Мир конечный, мир замкнутый…

– Сэр, вам помочь? – спросил служащий посольства.

– Благодарю, – с поклоном ответил Тагоми. – Я пришел в себя.

Внимательное, участливое лицо швейцара. Ни тени насмешки.

«Может, все они смеются надо мной? – подумал он. – В глубине души?

… Зло – везде! Воистину, оно как цемент!

Не могу в это поверить. Не могу этого вынести. Зло прячется от глаз…»

Он расхаживал по вестибюлю, слушал гул транспорта, доносящийся с Саттер-стрит, и голос выступавшего в зале.

«Вся наша религия ошибочна. Что мне делать?» – спросил он себя, направляясь к выходу из посольства.

Привратник отворил двери, и господин Тагоми сошел по ступенькам к стоянке лимузинов, возле которых топтались шоферы.

«Зло – неотъемлемая часть каждого из нас. Часть нашего мира. Изливается на нас, разъедает мозги, тела, сердца и впитывается в дорожное покрытие.

Почему?

Мы – слепые кроты. Копошимся в земле, тычемся рыльцами в потемках. Мы ничего не знаем. Я понимаю это… но не знаю, куда ползти. Остается верещать от страха. И удирать.

Я жалок».

«Смеются надо мной, – подумал он, идя к машине. – Где мой портфель? Ах да, остался возле кресла».

Все смотрели, как он кивает шоферу и неуклюже садится в автомобиль.

«Отвезите меня в больницу», – хотел сказать он. А вслух сказал:

– «Ниппон таймс». Помедленнее, пожалуйста.

Он смотрел в окно на машины, магазины, ультрасовременные высотные здания. На безликий поток пешеходов.

Добравшись до кабинета, он поручил Рэмси позвонить в один из отделов Торговой миссии – «Добычу полиметаллических руд» – и попросить, чтобы по возвращении из посольства заведующий отделом связался с ним.

Ответный звонок раздался около полудня.

– Наверное, вы заметили, что на собрании мне стало дурно, – сказал в трубку Тагоми. – Очевидно, это всем бросилось в глаза. Особенно мое поспешное бегство.

– Я ничего не заметил, – ответил чиновник из «Полиметаллических руд». – Но, не увидев вас после заседания, встревожился, не случилось ли чего.

– Вы очень любезны, – уныло поблагодарил господин Тагоми.

– Вовсе нет. Я уверен, все были поглощены докладом мидовца и ничего кругом не замечали. Вас, наверное, интересует, о чем говорилось после вашего ухода? Вы успели выслушать первую половину доклада, об участниках борьбы за власть?

– Да, вплоть до доктора Зейсс-Инкварта.

– Затем докладчик подробно осветил экономическую ситуацию в рейхе. На Родных островах сложилось мнение, что затея Германии обратить население Европы и Северной Азии в рабов, при этом уничтожив всю интеллигенцию, буржуазию, патриотически настроенную молодежь, грозит экономической катастрофой. До сих пор немцев спасали только значительные достижения в науке и технике. Образно выражаясь, чудо-оружие.

– Да, – подтвердил Тагоми. В одной руке он держал телефонную трубку, а другой наполнял чашку горячим чаем. – Как спасли их в войну снаряды ФАУ и реактивные истребители.

– Немцы – мастера на подобные штучки, – продолжал чиновник из «Полиметаллических руд». – Но сейчас они опережают нас только в области атомной энергетики и развлечений – согласитесь, запуск ракет на Венеру и Марс очень напоминает цирк. При всех объемах германского импорта, как подчеркнул докладчик, снаряжение подобных экспедиций не дает никакой экономической выгоды.

– Но со стороны выглядит эффектно, – заметил Тагоми.

– У докладчика мрачные прогнозы. По его убеждению, большинство высокопоставленных нацистов боятся смотреть правде в глаза. Тем самым они усугубляют тенденцию к мероприятиям, для которых требуется tour de force,[74] – мероприятиям авантюрным, с непредсказуемыми последствиями. Сначала – приступ маниакального энтузиазма, затем страх и отчаянные шаги Партай. Вывод докладчика: подобная ситуация способствует приходу к власти самых безответственных и безрассудных претендентов.

Господин Тагоми кивнул.

– Нам следует готовиться к худшему. Судя по всему, ответственные и здравомыслящие элементы потерпят поражение в начавшейся борьбе.

– А кого он считает худшими? – Тагоми глотнул чая.

– Гейдриха. Доктора Зейсс-Инкварта. Геринга. Такова точка зрения Имперского правительства.

– А лучшими?

– Бальдура фон Шираха и доктора Геббельса. Но на этот счет он был очень краток.

– Что он еще говорил?

– Сказал, что сейчас мы больше, чем когда-либо, должны сплотиться вокруг императора и кабинета. Мы должны верить в свое правительство.

– А потом, видимо, была минута молчания в знак соболезнования?

– Да.

Тагоми поблагодарил собеседника и положил трубку. Но звук селектора не дал ему спокойно допить чай.

– Сэр, вы хотели выразить соболезнования германскому консулу, – напомнила Африкян. И добавила после паузы: – Мне зайти с диктофоном?

«А ведь верно, – подумал Тагоми. – Совсем из головы вылетело».

– Да, зайдите.

Она тотчас явилась и спросила с улыбкой:

– Вам лучше, сэр?

– Да. Благодаря уколу витаминов. – Безуспешно порывшись в памяти, он попросил: – Напомните, как зовут консула.

– Пожалуйста, сэр. Барон Гуго Рейс.

– Mein Herr, – начал диктовать господин Тагоми, – известие о безвременной кончине вашего вождя герра Мартина Бормана повергло нас в пучину скорби. Эти слова я пишу со слезами на глазах. Вспоминая доблестные подвиги герра Бормана, не жалевшего усилий для защиты германского народа от внешних и внутренних врагов, вспоминая его жесткую, бескомпромиссную борьбу с малодушными, готовыми предать мечты человечества о космосе, куда наконец, спустя тысячелетия, устремилась светловолосая голубоглазая нордическая раса в своей…

Он замолчал. Надо было как-то закончить фразу. Африкян ждала с выключенным диктофоном.

– Мы живем в великое время, – задумчиво произнес он.

– Записывать, сэр? Это текст? – Она нерешительно нажала клавишу.

– Нет. Я обращался к вам, – ответил Тагоми.

Она улыбнулась.

– Перемотайте назад, – попросил он.

Зашуршала пленка. Из двухдюймового динамика зазвучал тонкий металлический голос: «… не жалевшего усилий для защиты…» – казалось, в диктофоне бьется и пищит насекомое.

– Закончим так, – произнес он, дослушав запись: – …решимости возвеличить и принести себя в жертву и тем самым занять нишу в истории, из которой никто во всей вселенной не сможет ее вытеснить, я испытываю невыразимую горечь утраты… – Тагоми умолк и задумался. – Мы все – насекомые, – сказал он вдруг. – Слепо ползем к чему-то ужасному или, наоборот, высокому, чистому. Вы согласны? – Он поклонился.

Африкян, сидевшая с диктофоном в руках, слегка поклонилась в ответ.

– Напечатайте и отправьте, – велел он. – С подписью и всем прочим. Если сочтете нужным добавить смысла в мои слова, сделайте это. Не сочтете – и так сойдет.

В дверях секретарь остановилась и с интересом посмотрела на него.

Африкян ушла, и Тагоми стал разбирать накопившиеся бумаги. Но почти тотчас из селектора донесся голос Рэмси:

– Сэр, вас просит мистер Бэйнс.

«Это хорошо, – подумал Тагоми. – Теперь можно начинать важный разговор».

– Соедините. – Он взял трубку.

– Господин Тагоми? – послышался голос Бэйнса.

– Добрый день. Простите, в связи с известием о смерти канцлера Бормана утром я был вынужден уехать…

– Господин Ятабэ еще не дал о себе знать?

– Еще нет, – ответил Тагоми.

– А вы предупредили своих подчиненных? – Похоже, Бэйнс волновался.

– Да. Его немедленно проводят в мой кабинет. – На самом деле Тагоми напрочь забыл об этом и теперь мысленно сделал заметку: проинструктировать Рэмси.

«Выходит, без пожилого господина мы не можем начать переговоры?»

Тагоми встревожился.

– Сэр, мне не терпится начать. Не могли бы вы продемонстрировать ваши пресс-формы? Хотя у нас такой сумасшедший день…

– Произошли изменения, – сказал мистер Бэйнс. – Будем ждать господина Ятабэ. Вы уверены, что его еще нет? Обещайте поставить меня в известность, как только он появится. Пожалуйста, господин Тагоми. – У него была напряженная, отрывистая речь.

– Даю слово. – Тагоми тоже разволновался.

«Смерть Бормана. Вот в чем причина отсрочки».

– А пока, – быстро добавил он, – буду рад, если вы согласитесь позавтракать со мной. Время позднее, но мне еще не удалось поесть. – Он продолжал, импровизируя: – Не касаясь конкретных вопросов, мы могли бы обсудить общую ситуацию…

– Нет, – перебил его Бэйнс.

«Нет?» – мысленно переспросил Тагоми.

– Сэр, я сегодня не очень хорошо себя чувствую, – сказал он вслух. – Произошел весьма досадный случай, и я надеялся поделиться с вами…

– Извините, я позвоню позже. – Трубка щелкнула.

«Обиделся, – подумал Тагоми. – Видимо, догадался, что я забыл предупредить подчиненных о визите старика. Пустяки, все уладится».

Он нажал на клавишу селектора:

– Мистер Рэмси, зайдите ко мне, пожалуйста.

«Я немедленно все исправлю. Дело не только во мне, – решил он. – Бэйнс потрясен смертью Бормана. Пустяки… но не совсем. Я таки показал себя безответственным и глупым. – Тагоми устыдился. – Неудачный день. Надо посоветоваться с оракулом, выяснить, что сейчас за Момент. Я удаляюсь от Дао, это очевидно. Которая из шестидесяти четырех гексаграмм нынче так сильно влияет на меня?»

Выдвинув ящик стола, он выложил оба тома «И-цзина».

«Слишком много накопилось вопросов, и я даже не в силах сформулировать часть из них…»

Когда вошел Рэмси, перед Тагоми уже лежал ответ.

– Взгляните, мистер Рэмси. – Он показал молодому человеку книгу, раскрытую на гексаграмме сорок семь: Кунь – «Истощение».

– Обычно это плохое предзнаменование, сэр. – Рэмси склонился над книгой. – Какой вопрос вы задали? Если, конечно, не секрет.

– Меня интересовал данный Момент, – ответил Тагоми. – Ситуация для всех нас. Нет подвижных линий. Статичная гексаграмма. – Он закрыл книгу.

* * *

В три часа того же дня Фрэнк Фринк, ожидавший со своим компаньоном ответа Уиндема-Мэтсона, решил посоветоваться с оракулом.

«Чего нам следует ждать?» – спросил он и подбросил монетки.

Выпала гексаграмма сорок семь. Он получил одну подвижную линию, «девятку», на пятом месте.

«Казня, отрежут нос и ноги. Будет трудность от человека в красных наколенниках. Но вот понемногу наступит радость. Благоприятствует необходимость возносить жертвы и моления».

Очень долго – не менее получаса – он изучал текст и комментарии, пытаясь понять смысл пророчества. Гексаграмма, особенно подвижная линия, встревожила его. Наконец он с сожалением пришел к выводу, что денег они с Маккарти от Уиндема-Мэтсона не получат.

– Слишком уж ты полагаешься на эту книгу, – заметил Эд.

В четыре часа курьер из «У.-М. корпорейшн» вручил Фрэнку и Маккарти коричневый конверт, из которого они извлекли чек на две тысячи долларов.

– Выходит, ты был не прав, – сказал Маккарти.

Фрэнк задумался. Значит, оракул указывает на некие будущие последствия их поступка. Это обеспокоило. Когда они скажутся, эти последствия, станет ясно, что оракул имел в виду. А пока…

– Можно браться за мастерскую, – сказал Маккарти.

– Сегодня? Сейчас? – У Фрэнка сильнее забилось сердце.

– Ну да. Заявки на материалы готовы, остается бросить их в почтовый ящик. Чем раньше мы это сделаем, тем лучше. Что сможем, раздобудем здесь. – Эд надел пиджак и направился к выходу.

Владелец дома, в котором жил Фрэнк, согласился сдать под мастерскую подвал. Пока подвал служил им кладовой, но скоро они выбросят картонные коробки, соорудят верстак, протянут проводку, ввернут лампочки и установят точильные станки. У них готовы эскизы, разработана технология и составлены списки всего необходимого.

«По сути, мы уже начали», – подумал Фрэнк.

Они с Маккарти даже название сочинили: «Эдфрэнк. Ювелирные изделия ручной работы».

– Ну, досок на верстак и кое-что из электрики мы, может, сегодня купим, – сказал Фрэнк. – А вот материалы для украшений – вряд ли.

Они отправились на рынок пиломатериалов на южной окраине Сан-Франциско и через час приобрели доски.

– Что тебе покоя не дает? – спросил Эд Маккарти, когда они входили в мелкооптовый магазин скобяных товаров.

– Деньги. Мне не нравится добывать их такими путями.

– Зато старине У-Эм утерли нос, – сказал Маккарти.

«Знаю, – подумал Фрэнк. – Именно это мне и не нравится.

Поступая так, мы уподобляемся ему. Что тут хорошего?»

– Сделав выбор, не оглядывайся, – назидательно произнес Маккарти. – Смотри вперед. Думай о деле.

«А я и гляжу вперед, – подумал Фрэнк. Он размышлял о пророчестве. – Интересно, какие от меня требуются жертвы и моления? И кому я должен их адресовать?»

Глава 7

В конце недели Роберту Чилдену позвонил Касоура и пригласил на ужин. Чилден пришел в восторг – все эти дни он с нетерпением ждал, когда молодая и красивая супружеская чета даст о себе знать.

Он раньше обычного запер дверь «Американских художественных ремесел», взял велотакси и направился в фешенебельный район, где жили Касоура. В этом районе белые не обитали, однако Чилден ориентировался здесь неплохо. Проезжая по петляющим улицам с ухоженными газонами и склонившимися над ними ивами, он восхищался шикарными ультрасовременными многоэтажками, балконами с перилами из кованого железа, высокими оригинальными колоннами, пастельными тонами, новыми строительными материалами… Короче говоря, не район, а произведение искусства. А ведь совсем недавно здесь дымились развалины.

Игравшие на улицах в футбол или бейсбол японские дети провожали Чилдена равнодушными взглядами и тут же забывали о нем. Зато взрослые, хорошо одетые молодые бизнесмены, парковавшие автомобили и входившие в элитные дома, смотрели на него с интересом. Наверное, удивлялись: неужели он здесь живет?

«Тут поселились даже главы Торговых миссий», – думал он, замечая стоящие у тротуаров «Кадиллаки».

Чем ближе Чилден подъезжал к дому Касоура, тем сильнее нервничал.

«Вот я и приехал. И приглашен, между прочим, не по делам, а на ужин», – отметил он, поднимаясь по лестнице.

Прежде чем отправиться в гости, Чилден изрядно намучился, выбирая костюм, зато теперь был уверен, что выглядит безукоризненно.

«Безукоризненно, – с горечью подумал он. – Что с того? Кого обманет моя внешность? Я здесь посторонний. Когда-то белые люди расчистили эти земли и построили на них прекрасные города. А теперь я чужой в собственной стране».

По устланному ковром коридору он подошел к двери квартиры Касоура и нажал кнопку звонка. Дверь немедленно отворилась. На пороге стояла юная миссис Касоура в шелковом кимоно и широком поясе-оби. Длинные, с блеском, черные волосы были стянуты в узел на затылке. Она приветливо улыбалась. В гостиной за ее спиной с бокалом в руке сидел господин Касоура. Он помахал рукой:

– А, мистер Чилден. Входите.

Чилден поклонился и вошел.

«Вкус выше всяческих похвал, – отметил он, окинув комнату взглядом. – И какая аскетичность! Совсем немного вещей: лампа, стол, книжный шкаф, эстамп на стене. Непередаваемое японское чувство ваби.[75]

В домах англосаксов подобный интерьер найти невозможно. Только японцы способны увидеть красоту в самых простых вещах, а главное, умеют их расположить».

– Что-нибудь выпьете? – спросил Касоура. – Шотландское с содовой?

– Господин Касоура… – начал Роберт Чилден.

– Пол, – поправил японец и указал на жену: – Бетти. А вас…

– Роберт, – тихо ответил Чилден.

Они уселись на мягкий ковер с бокалами в руках. По комнате плыли звуки кото – японской тринадцатиструнной арфы. Эта пластинка, недавно выпущенная фирмой НМУ, была очень популярна. Проигрыватель был укрыт от глаз, и Чилден не мог понять, откуда звучит музыка.

– Мы не знаем ваших вкусов и поэтому решили перестраховаться, – сказала Бетти. – Сейчас на кухне в электропечи готовятся стейки на косточке. На гарнир будет томленый картофель с зеленым луком и сметанным соусом. Говорят, если хочешь наверняка угодить новому гостю, зажарь для него стейк.

– Это замечательно, – сказал Чилден. – Обожаю стейки.

Он говорил правду. ТША от огромных скотоводческих хозяйств Среднего Запада перепадали жалкие крохи, и Чилден даже не мог припомнить, когда ел хорошее мясо в последний раз.

Настало время вручить хозяевам подарок.

Он достал из кармана пиджака и осторожно положил на низкий столик маленький сверток. В глазах супругов появилось удивление, и он поспешил объяснить:

– Мой скромный дар. Чтобы хоть как-нибудь отблагодарить за покой и радость, которые мне дарит ваш дом. – Он развернул бумагу и показал японцам желтоватую вещицу, столетие назад побывавшую в умелых руках китобоя из Новой Англии. Это искусство называлось «резьбой по моржовой кости».

По лицам молодых супругов он понял, что им известно, как старые мореходы коротали свой досуг. Видимо, не так уж мало осталось от культуры Соединенных Штатов.

– Спасибо, – поблагодарил Пол.

Роберт Чилден поклонился.

В его душе воцарился покой. Говоря языком «И-цзин», этот подарок – малая жертва. Он все делает правильно. Неловкость и волнение окончательно покинули его.

От Рэя Калвина он получил возмещение за поддельный «кольт», а также клятвенное письменное заверение в том, что подобное не повторится. И все же от сердца не отлегло. Только здесь, в этой умиротворяющей атмосфере, он избавился от ощущения, что жизнь идет наперекосяк.

Это ваби, эта гармония, которой дышало все кругом…

«Вот в чем дело, – решил он. – В пропорциональности. В равновесии. Они очень близки к Дао, эти молодые японцы. Вот почему они мне с первого взгляда понравились. Я почувствовал в них Дао – сам заметил его мельком».

«Интересно, – подумал Чилден, – каково это, знать, не догадываться, а на самом деле знать, что такое Дао? Дао есть то, что сначала выпускает свет, а затем тьму. Взаимовлияние двух первичных сил; перетекая друг в друга, они постоянно обновляются. Вот что удерживает мир от старения и распада. Вселенная никогда не исчезнет, ибо в то мгновение, когда тьма, кажется, готова овладеть всем и вся, в ее самых мрачных глубинах появляются ростки света. Таков Путь. Семена падают в землю и там, скрытые от глаз, обретают жизнь».

– Закуски, – прервала его раздумья Бетти.

Опустившись на колени, она поставила перед гостем поднос с сырными крекерами и другими яствами. Чилден с благодарностью взглянул на хозяев.

– Сейчас многих интересуют международные события, – сказал Пол, потягивая виски. – Возвращаясь сегодня домой, я слушал прямую трансляцию из Мюнхена, с национальных похорон. Пышное зрелище. Пятидесятитысячная процессия, флаги и прочее. Снова и снова звучит Ich hatt’ einen Kamerad.[76] Всем верноподданным разрешено проститься с вождем.

– Да, все это очень печально, – тяжело вздохнул Роберт Чилден. – Сколько неожиданного случилось на этой неделе…

– В сегодняшнем выпуске «Ниппон таймс» со ссылкой на достоверные источники сообщили, что Бальдур фон Ширах взят под домашний арест, – сказала Бетти. – По распоряжению СД.

– Плохо, – покачал головой Пол.

– Очевидно, власти хотят сохранить порядок, – пояснил Роберт. – А фон Ширах склонен к скороспелым, непродуманным, даже авантюрным решениям. Он очень похож на позднего Гесса. Вспомните безумный побег Гесса в Англию.

– А о чем еще пишут в «Ниппон таймс»? – спросил Пол у жены.

– Сплошная сумятица и интриги. Подняты по тревоге воинские части. Отменены увольнения, закрыты пропускные пункты на границах. В Рейхстаге – срочная сессия, речи звучат без перерыва.

– Я припоминаю великолепную речь доктора Геббельса, – сказал Роберт Чилден. – Ее передавали по радио год или два тому назад. Сколько остроумных выпадов! Как всегда, он держал аудиторию в руках. Так сказать, дирижировал ее чувствами. Бесспорно, с тех пор как Адольф Гитлер отошел от дел, у нацистов нет оратора, равного доктору Геббельсу.

– Вы правы, – кивнули супруги.

– У доктора Геббельса очень милые дети и жена, – продолжал Чилден. – И очень способные.

– Верно, – снова согласились Пол и Бетти.

– Он примерный семьянин, – сказал Пол, – в отличие от большинства этих великих моголов с подозрительными сексуальными наклонностями.

– Я бы не очень доверял слухам, – возразил Чилден. – Вы имеете в виду Рема и присных? Это старая, давно позабытая история.

– Мои слова скорее относятся к Герингу, – сказал Пол, рассматривая виски на свет. – О его римских оргиях ходят фантастические истории. Просто ужас, что он вытворяет.

– Это неправда, – произнес Чилден.

– Ну вот, нашли тему для разговора, – поспешила вмешаться Бетти.

Они допили виски, и молодая женщина вновь наполнила бокалы.

– Споры о политике чересчур горячат кровь, – заметил Пол. – И завести могут куда угодно. Очень важно не терять голову.

– Да, – кивнул Чилден. – Выдержка и спокойствие. Только так можно расставить все на свои места.

– Период после смерти вождя – всегда кризисный для тоталитарной системы, – сказал Пол. – Это связано с отсутствием традиций и влияния среднего класса на… – Он запнулся. – Пожалуй, не стоит о политике. А то прямо как в старые добрые студенческие времена.

Глядя на улыбающееся лицо Пола, Роберт Чилден почувствовал, что краснеет. Он стыдливо опустил глаза и склонился над бокалом.

«Боже, какое ужасное начало! По-дурацки, во весь голос, затеял спор о политике, да еще имел наглость не согласиться с хозяином! Только врожденная вежливость японцев спасла вечер. Сколько же мне еще надо учиться! – подумал он. – Они такие гостеприимные, тактичные, а я… вот уж действительно белый варвар».

Он еще долго бранил себя, с деланым удовольствием потягивая виски.

«Пускай они сами ведут беседу, – решил Чилден, – а я буду со всем соглашаться. – И тут же ворвалась паническая мысль: – Но ведь спиртное туманит мозги! Вдобавок я устал и нервничаю! Наделаю глупостей, и они больше никогда меня не пригласят. Да что там – слишком поздно, уже наделал!»

Из кухни вернулась Бетти и снова уселась на ковер.

«Какая обаятельная! – подумал Роберт. – Фигурка просто точеная. Все японки стройны, ни лишнего жира, ни чрезмерных округлостей. Им не нужны пояса и бюстгальтеры. – Он спохватился: – Надо скрывать влечение во что бы то ни стало. – И все же он не мог удержаться от того, чтобы не бросать на нее вороватые взгляды. – Какие чудесные темные волосы, какие глаза! А прелестная смуглость кожи! В сравнении с этими людьми мы выглядим недоделанными. Словно нас вынули из печи, поленившись как следует пропечь. Как в древней индейской легенде.[77] Надо думать о чем-нибудь другом. – Он шарил глазами по комнате, ища, за что бы ухватиться. Тишина давила на психику, невыносимо действовала на нервы. – Черт возьми, о чем говорить? О чем-нибудь нейтральном».

Чилден заметил книгу на невысоком черном бюро из тикового дерева.

– Вижу, вы читаете роман «И наестся саранча»? – спросил он. – Мне о нем многие говорили, но все как-то не хватало времени ознакомиться. – Убедившись, что хозяева не имеют ничего против, он встал и направился к бюро. Похоже, они сочли это проявлением вежливости. – Детектив? Простите мое дремучее невежество.

Он перевернул несколько страниц.

– Нет, не детектив, – ответил Пол. – Напротив, весьма любопытная литературная форма. Укладывается в жанр научной фантастики.

– Ну нет, – возразила Бетти. – Наука тут ни при чем. Фантасты описывают такое будущее, в котором развита техника. Ничего подобного в этом романе нет.

– Зато в нем есть альтернативное настоящее, – возразил Пол. – Моей супруге известно, что я давно увлекаюсь научной фантастикой, с двенадцати лет. С самого начала войны, – пояснил он Чилдену.

– Ясно, – вежливо произнес Роберт Чилден.

– Хотите прочесть «Саранчу»? – спросил Пол. – Через день-другой мы ее осилим. Мое учреждение находится в деловой части города, неподалеку от вашего магазина, и я с удовольствием загляну к вам в перерыве. – Он сделал паузу, затем (возможно, по сигналу Бетти) добавил: – Роберт, мы бы с вами могли вместе позавтракать.

– Спасибо, – пробормотал Чилден. Других слов он не нашел.

«Подумать только: позавтракать в модном ресторане для бизнесменов! Вместе с элегантным высокопоставленным японцем!»

От одной этой мысли голова шла кругом. Однако он сумел сохранить бесстрастный вид и кивнул, глядя в книгу.

– Да, наверное, это интересно. С удовольствием прочту. Я стараюсь быть в курсе того, о чем много говорят. («Что я несу?! Признался, что интересуюсь книгой, потому что она в моде! А вдруг для них это признак плебейства? Скорее всего, так оно и есть».) Как известно, популярность книги – не самый верный признак ее достоинства. Многие бестселлеры – редкостная дрянь. Но эта вещь… – Он замялся.

– Вы совершенно правы, – пришла ему на помощь Бетти. – У обывателя всегда испорченный вкус.

– Также и в музыке, – заметил Пол. – Взять, например, народный американский джаз – кто им сейчас интересуется? А вам, Роберт, нравятся Банк Джонсон[78] и Кид Ори?[79] А ранний диксиленд? Я собираю джаз, у меня даже есть настоящие диски фирмы «Дженет».

– Боюсь, я недостаточно знаком с негритянской музыкой, – ответил Чилден. Похоже, его слова покоробили хозяев. – Предпочитаю классику: Баха, Бетховена…

«Вот вам! – Он был обижен. – Попробуйте только сказать, что музыка великих европейских композиторов хуже какого-то джаза, родившегося в бистро и ночных клубах цветных кварталов Нового Орлеана».

– Может, вам поставить для пробы что-нибудь из «Новоорлеанских королей ритма»? – неуверенно предложил Пол.

Он двинулся к выходу из комнаты, но Бетти бросила на него предостерегающий взгляд. Пол пожал плечами и сел на место.

– Скоро будем ужинать, – сказала Бетти.

Пол натянуто, как показалось Чилдену, произнес:

– Новоорлеанский джаз – самая что ни на есть народная музыка Америки. Она зародилась на этом континенте. Все остальное – например, слащавые баллады в английском стиле, которые исполнялись под лютню, – пришло из Европы.

– Мы с ним вечно спорим на эту тему, – с улыбкой сказала Бетти Роберту. – Я не разделяю его любви к джазу.

Все еще держа в руках книгу, Роберт Чилден спросил:

– А о каком альтернативном настоящем идет здесь речь?

Чуть помедлив, Бетти ответила:

– В котором Германия и Япония проиграли войну.

Наступила тишина.

– Пора есть. – Бетти плавно поднялась. – Вставайте, господа голодные бизнесмены. Прошу к столу.

На большом столе, накрытом белоснежной скатертью, блестели серебро и фарфор. Из костяных колец («Ранняя американская культура», – машинально отметил Чилден) торчали большие грубые салфетки. Столовое серебро – тоже американской работы. Темно-синие с желтым чашки и блюдца – фирмы «Ройял Альберт». Такая посуда была большой редкостью, и Роберт смотрел на нее с профессиональным восхищением. А подобных тарелок он прежде не видел и не мог с уверенностью сказать, откуда они. Наверное, из Японии.

– Фарфор Имари, – заметив его любопытный взгляд, пояснил Пол. – Из Ариты.[80] Считается одним из лучших.

Они уселись за стол.

– Кофе? – спросила Бетти у Роберта.

– Да, – ответил он. – Спасибо.

– К концу ужина. – Она вышла на кухню и прикатила сервировочный столик.

Ужин был очень вкусным. Бетти оказалась великолепной хозяйкой. Особенно Чилдену понравился салат: авокадо, артишоки, поверх – тертый голубой сыр… Хорошо, что его не потчевали японскими кушаньями – с тех пор как окончилась война, мешанина из овощей и мяса успела ему осточертеть. И эти вездесущие морепродукты! Казалось, даже под пыткой он не сможет проглотить креветку или моллюска.

– А все-таки интересно, – нарушил молчание Чилден, – как бы выглядел мир, в котором Япония и Германия проиграли войну?

Его вопрос повис в воздухе. Спустя некоторое время Пол ответил:

– Совершенно иначе. Хотя все далеко не так просто. Лучше самому прочесть «Саранчу». Если я перескажу сюжет, вам будет неинтересно.

– Я часто размышлял на эту тему, – сказал Чилден, – и у меня сложилось вполне определенное мнение. Мир был бы хуже. – Его голос звучал уверенно, даже жестко. Он сам это чувствовал. – Намного хуже.

Его слова удивили молодых супругов. А может быть, не слова, а тон.

– Повсюду правили бы коммунисты, – продолжал Чилден.

Пол кивнул:

– Автор книги, мистер Эбендсен, самым тщательным образом рассмотрел вопрос о беспрепятственной экспансии Советской России и пришел к выводу: даже будучи на стороне победителей, отсталая и в основном аграрная Россия неизбежно потерпела бы провал, как в Первую мировую. Это же не страна, а просто посмешище, взять хотя бы ее войну с Японией, когда…

– А в действительности страдать и расплачиваться приходится нам, – перебил его Чилден. – Но иначе не удалось бы остановить славянское нашествие.

– Не верю я ни в какие нашествия, – тихо произнесла Бетти. – Ни в славянские, ни в китайские, ни в японские. Все это истерия, пропаганда. – Ее лицо оставалось безмятежным. Она превосходно владела собой – только пятнышко румянца появилось на каждой щеке. И ничуть не волновалась, просто высказывала свое мнение.

Некоторое время они ели молча.

«Опять ты свалял дурака! – выругал себя Роберт Чилден. – Никак не удается избежать скользкой темы. Потому что она везде – в книге, случайно попавшейся на глаза, в коллекции грампластинок, в костяных колечках для салфеток… во всей этой добыче победителей, награбленной у моих соотечественников. Да-да, надо смотреть правде в глаза. Я пытаюсь убедить себя, что я – такой же, как эти японцы. Но даже если рассыпаться перед ними мелким бесом – какое счастье, благодетели мои, что вы победили, а мой народ проиграл! – между нами не возникнет духовного родства. Одни и те же слова мы воспринимаем совершенно по-разному. У них другие мозги. И души. Вот они, сидят передо мной, пьют из английских фарфоровых чашек, едят с американского серебра, слушают негритянскую музыку. Они могут себе это позволить – у них есть деньги и власть. Но ведь все это – эрзац! Даже книга “И-цзин”, которую они запихали нам в глотку, – китайская. Позаимствованная без отдачи. Крадут у кого ни попадя обычаи, одежду, речь… С каким смаком эта парочка уплетает томленую картошку со сметанным соусом и луком-резанцом – исконно американское блюдо, которое они запросто присовокупили к своему меню! Кого они хотят обмануть? Себя? Но меня вам не одурачить, уж поверьте! Только белым дано творить. И тем не менее я, плоть от плоти белой расы, должен поддакивать этим… Как тут не задуматься: а что, если бы мы победили? Стерли их с лица земли? Только представить: Япония канула в небытие, а США – единые, могучие – в одиночку правят планетой».

«Мой долг патриота – прочитать “Саранчу”, – решил он, – как бы глупо это ни выглядело».

– Роберт, вы совсем не едите. Невкусно? – участливо просила Бетти.

Он торопливо ткнул вилкой в салат.

– Нет, что вы. Я уже лет сто ничего вкуснее не пробовал.

– Спасибо. – Она явно была польщена. – Я очень старалась, чтобы все было по-настоящему… продукты покупала на Мишн-стрит, на крошечных американских рынках.

«Ты превосходно готовишь наши национальные блюда, – мысленно обратился к ней Роберт Чилден. – Вот уж правду говорят, подражать вы мастера. Яблочный пирог, кока-кола, прогулка после кино, Глен Миллер… При желании вы могли бы соорудить искусственную Америку из жести и рисовой бумаги… На кухне – мом из рисовой бумаги, на диване с газетой – дэд из рисовой бумаги. В ногах у него – пап[81] из рисовой бумаги. И все остальное – из рисовой бумаги».

Пол не сводил с него глаз. Спохватившись, Роберт Чилден решил думать о чем-нибудь другом. Он положил себе на тарелку еды.

«А вдруг Пол умеет читать мысли? – мелькнуло в голове. – Да ну, чепуха. А по лицу ему ни о чем не догадаться. Я все время храню бесстрастный вид».

Но в этом он вовсе не был уверен.

– Роберт, – обратился к нему Пол, – поскольку вы родились и выросли здесь и с детства говорите на английском, не могли бы вы разъяснить мне отдельные места из одной американской повести тридцатых годов?

Чилден ответил легким поклоном.

– Это очень редкая книга, но мне посчастливилось ее приобрести. Она называется «Подруга скорбящих». Автор – Натанаэл Уэст.[82] Я с удовольствием ее прочитал, но понял не все.

Неожиданно для себя Роберт Чилден признался:

– Боюсь… я не читал этой книги.

(«И слыхом о ней не слыхивал», – мысленно добавил он.)

На лице Пола мелькнуло разочарование.

– Какая жалость! Это небольшая повесть о человеке, ведущем рубрику в газете. Он получает письма с жалобами незнакомых людей и мучительно переживает за них, и в конце концов сходит с ума, возомнив себя Христом. Не припоминаете? Может быть, все-таки читали когда-то давно?

– Увы.

– У автора очень странный взгляд на страдания, – сказал Пол. – На проблему, которую легко решает любая религия. Христианская, например, утверждает, что иначе как страданием не искупить грех. А Уэст, видимо, имеет на этот счет другое мнение, коренящееся в более древних предрассудках. Его герою судьбой предопределено мученичество, поскольку он – еврей.

– Проиграй Германия с Японией войну, евреи сегодня правили бы миром. Из Москвы и с Уолл-стрит.

Казалось, молодые японцы съежились. Точь-в-точь цветы, тронутые морозом, – увяли, поникли, поблекли. В комнате как будто упала температура. Чилден остро почувствовал одиночество.

«Что опять не так? Ох уж эта неспособность понять чужую культуру, образ мыслей западного человека! Чуть что им наперекор – сразу дуться. Подумаешь, трагедия! И все-таки надо что-то делать. Во что бы то ни стало вернуть ясность между нами. – Роберту Чилдену в жизни не бывало так плохо, как сейчас, когда он расставался со своей нелепой мечтой. – С каким нетерпением я ждал этой встречи, – вспомнил он. – Точно юный романтик! Как в тумане поднимался по лестнице. Но нельзя закрывать глаза на действительность. Человек должен взрослеть. А сегодняшний вечер – хорошее отрезвляющее средство. Эти люди – на самом деле не люди. Во что бы ни рядились, они напоминают цирковых мартышек. Способные и все схватывают на лету – но и только.

Зачем я стелюсь перед ними? Лишь потому, что они – победители?

Сегодня я обнаружил серьезный изъян в своем характере. Но ничего не поделаешь. Оказывается, у меня трогательная склонность… ну, скажем, безошибочно выбирать меньшее из двух зол и все равно оставаться в дураках. Так корова, заметив корм, тотчас пускается в галоп, не задумываясь о последствиях.

А ведь всего-то и нужно – вести себя как подсказывают здравый смысл и вежливость. Так безопаснее. Как ни крути, они победители. Им – приказывать, мне – выполнять. Чего это я так расстроился? Они всего-навсего попросили, чтобы я разъяснил сюжет старой американской книги. Надеялись от меня, белого человека, получить ответ. А я? Разве пытался им помочь? Нет, это бесполезно, я не читал этой книжицы. Иначе, конечно, все бы им объяснил».

– Может, когда-нибудь я прочитаю «Подругу скорбящих», – сказал он Полу, – и мы ее обсудим.

Пол кивнул.

– К сожалению, сейчас у меня много работы, – продолжал Роберт Чилден. – Возможно, позднее… Уверен, это не займет много времени.

– Не займет, – пробормотал Пол. – Повесть совсем короткая. – И он, и Бетти выглядели опечаленными.

«Неужели они тоже почувствовали непреодолимую пропасть между нами? – подумал Чилден. – Хотелось бы. Они этого заслуживают. Стыд – именно то, что поможет им понять смысл книги».

И в эту минуту к нему пришел аппетит.

* * *

В тот вечер между ними больше не возникало трений.

Около десяти вечера, выходя из квартиры Касоура, Чилден пребывал в приподнятом настроении и чувствовал себя уверенно. Он бодро спустился по лестнице, ничуть не боясь попасться на глаза какому-нибудь японцу, возвращавшемуся домой из общественной бани. Выйдя на темную улицу, остановил велотакси.

«Меня всегда интересовало, как ведут себя в быту клиенты. И ничего предосудительного в этом нет, наоборот, полезно для дела. Тесное общение с людьми, стоящими выше тебя по социальной лестнице, благотворно влияет на психику. И робость перед ними проходит».

Погруженный в такие мысли, он подъехал к своему дому и выбрался из такси. Расплатившись с китайцем, Роберт Чилден поднялся по знакомым ступенькам.

В его гостиной сидел белый. Он удобно устроился на диване и читал газету. Увидев Чилдена, неохотно поднялся, сунул руку во внутренний карман пальто и достал бумажник с удостоверением:

– Кэмпетай.

Перед Чилденом стоял буратина – сотрудник государственной тайной полиции, организованной в Сакраменто японскими властями.

Чилден не на шутку испугался.

– Вы – Эр Чилден?

– Да, сэр. – У него заколотилось сердце.

– Недавно вас посетил один человек. – Полицейский вынул из кожаной папки, лежащей на диване, планшет с зажимом, полистал бумаги. – Белый, назвавшийся доверенным лицом офицера Императорского ВМФ. Нами установлено, что он не тот, за кого себя выдавал. Ни названного им офицера, ни корабля не существует.

– Это верно, – подтвердил Чилден.

– К нам поступило заявление о попытке вымогательства, имевшей место в районе залива, – продолжал полицейский. – Очевидно, в ней участвовал ваш знакомый. Можете сообщить его приметы?

– Невысокий, довольно смуглый… – начал Чилден.

– Еврей?

– Да! Теперь я понял! Как я сразу не догадался…

– Взгляните. – Сотрудник кэмпетай показал фотографию.

– Он самый, – подтвердил Чилден. Сходство было полное. При мысли о могуществе кэмпетай, в считаные дни вышедшей на след преступника, у него мороз прошел по коже. – А как вы его разыскали? Я не заявлял на него, только позвонил Рэю Калвину, своему поставщику, и сказал…

Полицейский жестом велел ему замолчать.

– Мне от вас нужна только подпись. Вот тут. Простая формальность, зато вам не надо являться в суд. – Он вручил Роберту Чилдену бумагу и авторучку. – Здесь говорится, что этот человек приходил к вам, выдавал себя за другого и так далее. Да вы сами прочтите. – Полицейский отогнул рукав и, пока Чилден пробегал глазами документ, смотрел на часы. – По существу верно?

– По существу – да.

Чилден не успел как следует вчитаться в казенные строки, к тому же он порядком устал за день. Но он точно знал: к нему под чужим именем приходил жулик, тот самый, что на фотографии. Вдобавок этот жулик, по словам сотрудника кэмпетай, еврей. Внизу на снимке стояли имя и фамилия: «Фрэнк Фринк. Урожденный Фрэнк Финк». В общем, чистокровный жид, пробу негде ставить. Да еще и фамилию изменил!

Чилден поставил подпись.

– Спасибо. – Полицейский взял папку, нахлобучил шляпу, пожелал спокойной ночи и удалился. На все дело ушли считаные минуты.

«Похоже, его сцапают, – подумал Чилден. – Кем бы он ни прикидывался… Ну и славно. Хорошо ребята работают, быстро. Мы живем в обществе, где царят закон и порядок, нам не страшны паучьи сети еврейских заговоров. У нас есть надежная защита. Удивительно, как я сразу не определил его расовую принадлежность? Неужели меня так легко обвести вокруг пальца? Наверное, это потому, что я не умею хитрить. Не будь закона, евреи сожрали бы меня с потрохами. Тот жид мог убедить в чем угодно. Они же гипнотизеры, все без исключения. Целыми народами помыкать ухитрялись».

«Утром поеду покупать “Саранчу”, – решил он. – Интересно, как автор представляет себе мир под пятой иудеев и коммунистов? Рейх у него, понятное дело, в развалинах, Япония – провинция России, а сама Россия раскинулась от Атлантики до Тихого океана. Не удивлюсь, если этот, как бишь его… сочинил войну между США и Россией. Должно быть, занятная книжка, – подумал он. – Странно, почему об этом раньше никто не написал?

И все-таки эта книга дает возможность понять, как нам повезло. Несмотря на крайне невыгодное положение… Да, все могло кончиться гораздо хуже. Из “Саранчи” можно извлечь хороший нравственный урок. Что с того, что мы под япошками и вынуждены восстанавливать разрушенное? Зато теперь началась эпоха великих свершений – взять хотя бы колонизацию планет».

Он вспомнил: сейчас по радио должны передавать новости. Усевшись, включил репродуктор.

«Возможно, уже выбрали нового рейхсканцлера. По мне, так лучше бы Зейсс-Инкварта – он самый энергичный и с огоньком возьмется за дело. Вот бы там побывать, – мечтательно подумал он. – А что, глядишь, разбогатею да и махну в вояж по Европе. Сижу тут на Западном побережье, кругом такое болото… А история проходит мимо».

Глава 8

В восемь утра барон Гуго Рейс, рейхсконсул в Сан-Франциско, вышел из «Мерседеса-Бенц 220-Е» и взбежал по ступенькам консульства. Вслед за ним поднялись двое молодых служащих МИД. Шагнув через порог, Рейс вскинул руку, приветствуя двух телефонисток, вице-консула герра Франка и, уже в кабинете, своего секретаря Пфердхофа.

– Барон, – обратился к Рейсу Пфердхоф, – только что поступила шифрованная радиограмма из Берлина. Первая категория.

Это означало: надо снять пальто и отдать его Пфердхофу.

– Десять минут назад звонил герр Кройц фон Меерс. Просил, чтобы вы с ним связались.

– Благодарю. – Рейс уселся за столик у окна, снял салфетку с завтрака – булочка, яичница-болтунья, колбаса, – налил из серебряного кофейника горячего кофе и развернул утреннюю Frankfurter Zeitung.[83]

Звонивший перед его приходом Кройц фон Меерс был шефом СД на территории ТША. Его штаб-квартира (разумеется, под «липовой» вывеской) находилась в здании аэровокзала. Отношения между Рейсом и Кройцем фон Меерсом оставляли желать лучшего, а все потому, что их полномочия пересекались в великом множестве случаев. Вне всяких сомнений, этим они были обязаны расчетливой политике берлинских верхов. Несколько лет назад, получив почетное звание штандартенфюрера СС, Рейс формально оказался в подчинении у фон Меерса. Рейс уже давно понял смысл этого хода, но так и не привык к тому, что с Кройцем фон Меерсом необходимо считаться.

Рейс внимательно просмотрел первую страницу газеты, доставленной из Европы «Люфтганзой» и прибывшей в здание консульства к шести утра. Фон Ширах под домашним арестом, а может, уже убит. Паршиво. Геринг засел на учебной базе Люфтваффе, окружив себя преданными ветеранами. Туда теперь даже мышь не проскользнет, не то что мясники из СД. А как дела у доктора Геббельса? Он, наверное, в самом центре Берлина. Как всегда, полагается только на свои мозги и безотказное красноречие. Если Гейдрих пошлет к нему взвод солдат, Геббельс не только уговорит их нарушить приказ, но еще того гляди переманит к себе на службу. Сделает из них сотрудников министерства пропаганды и общественного просвещения.

Рейс представил Геббельса в квартире какой-нибудь шикарной кинозвезды, с пренебрежением глядящего в окно на грохочущую сапожищами солдатню. Нет, этот Kerl[84] не испугается. Будет стоять со своей знаменитой ухмылочкой… левой рукой лаская дамскую грудь, а правой строча статейку для ближайшего выпуска Angriff.[85]

В дверь постучал секретарь, прервав раздумья Рейса.

– Прошу прощения. Опять звонит Кройц фон Меерс.

Консул поднялся, подошел к рабочему столу и взял трубку.

– Рейс слушает.

В ответ – голос шефа СД с густым баварским акцентом:

– Что-нибудь слышно об этом типе из абвера?

Вопрос фон Меерса застал Рейса врасплох.

– Ммм… – промычал он. – По моим сведениям, сейчас на Тихоокеанском побережье трое или четверо «типов из абвера».

– Я о том, который на прошлой неделе прилетел рейсом «Люфтганзы».

– А! – Прижав телефонную трубку плечом к уху, Рейс достал портсигар. – Он к нам не заходил.

– Что он сейчас делает?

– Черт, ну откуда мне знать? Спросите у Канариса.

– Давай-ка лучше звякни в МИД, попроси их связаться с Канцелярией, а те пускай прижмут Адмиралтейство и потребуют от абвера либо отозвать своих людей, либо сообщить нам, какого черта им здесь нужно.

– А вы не можете сами это сделать?

– По-твоему, у меня других забот нет?

«Ну, ясно, прозевали абверовца, – решил Рейс. – Кто-то из ведомства Гейдриха велел им глаз не спускать с парня, а тот отделался от “хвоста”. И теперь я должен вытаскивать их из дерьма».

– Если придет, я кого-нибудь к нему приставлю, – пообещал Рейс.

И подумал: «Интересно, с какой стати он должен сюда явиться?»

– Он прибыл под чужой фамилией, это как пить дать, – угрюмо произнес Кройц фон Меерс. – Под какой – мы не знаем. Ему лет сорок. Капитан. Аристократическая внешность. Настоящее имя Рудольф Вегенер. Он из Восточной Пруссии, из старинного дворянского рода. Возможно, поддерживал фон Папена в Системцайт.[86]

Рейс поудобнее устроился за столом. Фон Меерс зудел:

– Будь моя воля, я бы давно урезал флоту бюджет, чтобы эти дармоеды-монархисты не лезли…

Положив наконец трубку, Рейс с облегчением вздохнул и уселся завтракать. Булочка успела остыть, но кофе в кофейнике остался горячим. Выпив чашку, Рейс снова взял газету.

«И так без конца, – вздохнул он, мысленно возвращаясь к разговору с Кройцем фон Меерсом. – Этим типам ничего не стоит позвонить и в три часа ночи – ведь в СД дежурят круглосуточно».

Приоткрылась дверь, появилась голова Пфердхофа. Увидев, что Рейс закончил телефонный разговор, секретарь сообщил:

– Только что звонили из Сакраменто. У них там паника. Оказывается, по улицам Сан-Франциско разгуливает живой еврей.

Они посмеялись.

– Да ладно, – сказал Рейс, – позвони им, пусть успокоятся и пришлют на него бумаги. Что еще?

– Соболезнования.

– Много?

– Не очень. Если хотите прочитать, они у вас на столе. Я уже разослал ответы.

– Сегодня в час дня у нас встреча с бизнесменами, – сказал Рейс. – Мне нужно подготовиться.

– Я вам напомню, – пообещал Пфердхоф.

Рейс устроился в кресле поудобнее.

– Хочешь пари?

– Только не по поводу решения Партай. Вы об этом, полагаю?

– Изберут Вешателя.

Помявшись, Пфердхоф сказал:

– Гейдрих достиг своего потолка. Таких, как он, ни за что не допустят к прямому руководству партией – их слишком боятся. При одной мысли об этом у партийных тузов волосы встают дыбом. Не пройдет и получаса после отъезда первого эсэсовского автомобиля от дома на Принцальбертштрассе, как сложится мощная коалиция. Финансовые воротилы вроде Круппа, Тиссена…

Он умолк. В кабинет вошел шифровальщик с конвертом.

Это была срочная радиограмма, расшифрованная и отпечатанная на машинке.

Прочитав ее, Рейс увидел вопросительно-нетерпеливое выражение на лице Пфердхофа. Рейс скомкал листок, опустил в глиняную пепельницу и щелкнул зажигалкой.

– По их сведениям, к нам инкогнито направляется японский генерал Тедеки. Вот что, поезжай-ка в публичную библиотеку и полистай японские военные журналы, может, наткнешься на его фото. Особенно не светись. У нас здесь вряд ли найдутся сведения о нем. – Рейс встал, направился было к набитому папками шкафу, но передумал. – В общем, собирай любую информацию. В библиотеке должны быть статистические отчеты, не поленись заглянуть. Может, ты хоть что-нибудь о нем помнишь?

– Кое-что помню. Большой забияка. Сейчас ему, наверное, лет восемьдесят. Кажется, он отстаивал японскую космическую программу, которая потом с треском провалилась.

– Да, тут он дал маху, – кивнул Рейс.

– Не удивлюсь, если он едет сюда лечиться, – продолжал Пфердхоф. – В клинике Калифорнийского университета полно старых вояк из Японии. Здесь к их услугам немецкая хирургическая техника, которой на Родных островах днем с огнем не сыщешь. Конечно, сами они об этом не распространяются – патриотические чувства и все такое. Пожалуй, мы могли бы внедрить в университетскую больницу нашего человека, если Берлину так интересен этот японец.

Рейс кивнул. Возможно, старый генерал участвует в коммерческих спекуляциях. Сан-Франциско ими славится. Налаженные во время службы связи могут очень пригодиться в отставке. Но в шифровке не сказано, что генерал в запасе.

– Как только раздобудешь снимок, разошли копии нашим людям в гавани и аэропорту, – велел Рейс секретарю. – Возможно, он уже здесь. Сам знаешь, как в Берлине умеют канителиться. Если генерал уже в Сан-Франциско, Берлин придет в ярость – и нам влетит за то, что не перехватили японца, прежде чем получили на это приказ.

– Я зарегистрирую радиограмму, – сказал Пфердхоф. – Если возникнут вопросы, мы сможем указать точное время ее получения.

– Спасибо, – буркнул Рейс. Берлинские начальники – мастера перекладывать ответственность, а ему надоело быть мальчиком для битья. Сколько ж можно? – Да, подстраховаться не мешает. Пожалуй, стоит дать им ответ. Примерно такой: «Ваши указания запоздали. Объект уже прибыл. На данной стадии возможность перехвата исключительно мала». Сформулируй это как полагается и отправь. Понял?

Пфердхоф кивнул.

– Отправлю немедленно. И потребую квитанцию.

Секретарь вышел.

«Надо держать ухо востро, – подумал Рейс. – Не то, чего доброго, окажешься консулом у черномазой сволочи где-нибудь на острове возле Южной Африки. Возьмешь себе в любовницы черную “мамми”, и десять негритят будут называть тебя папочкой».

Он закурил египетскую сигарету «Саймон Арц-70» и аккуратно закрыл портсигар. Надеясь, что в ближайшее время его никто не потревожит, вытащил из портфеля книгу и раскрыл на закладке.

«Неужели когда-то он бродил по тихим улочкам, где неторопливо катили машины? Неужели то далекое воскресное утро в безмятежном Тиргартене не вымысел?.. Другая жизнь. Вкус мороженого – его уже никогда не ощутить. Теперь он радовался, когда удавалось поесть вареной крапивы.

– Боже! – кричал он. – Неужели они никогда не кончатся?

По городу шли огромные английские танки.

Еще одно здание – жилой дом, а может, магазин, или школа, или контора – отсюда было не разобрать, – вздрогнуло и превратилось в груду обломков. Под ними нашла могилу горстка бедолаг – и ни криков о помощи, ни предсмертных стонов. Гибель раскинула свои крылья над здоровыми, увечными и над мертвыми, от которых уже исходило зловоние. Смердящий, разлагающийся на глазах труп Берлина, беззвучно рассыпающиеся старинные башни, гордость города…

Мальчик взглянул на свои руки, серые от пепла. Все – живое и неживое – сгорело дотла. Все перемешано и отнято у него.

Так думал мальчик. Больше он ни о чем не мог думать, вернее, в этой сумятице, среди воплей и канонады, все мысли сводились к одному – к еде.

Шесть дней он не ел ничего, кроме крапивы. А теперь и ее не осталось – парк превратился в огромную воронку, на краю которой призрачно маячили человеческие силуэты: женщина со старушечьим платком на голове и пустой корзинкой под мышкой, однорукий инвалид с такими же пустыми, как и корзина, глазами. И девочка. Вскоре все они беззвучно растаяли среди пней и нагромождения стволов погибшей рощи, где прятался маленький Эрих.

А вереница танков все ползла и ползла.

– Неужели это не кончится? – спросил мальчик, ни к кому не обращаясь. – А если кончится, что тогда? Удастся ли нам наполнить желудки…»

– Барон, – раздался над ухом голос Пфердхофа, – ужасно не хочется вас отвлекать, но…

Рейс подпрыгнул как ужаленный и захлопнул книгу.

– Ничего, я слушаю!

«Ну и здорово мужик пишет! – восхитился он. – Совсем меня заморочил. Я ведь будто своими глазами увидел падение Берлина под ударом британцев. Брр! – Он поежился. – Удивительно все-таки, как сильно литература может действовать на психику. Даже бульварщина вроде этой “Саранчи”. Дураку ясно, почему ее запретили на германской территории. Я бы и сам запретил. Зря, конечно, я за нее взялся, но теперь делать нечего, нужно дочитать».

– В приемной моряки с немецкого корабля, – сообщил секретарь. – Пришли отметиться.

– Хорошо. – Рейс торопливо вышел.

В приемной сидели трое моряков в толстых серых свитерах, с густыми светлыми волосами и волевыми, слегка взволнованными лицами.

Рейс поднял правую руку и с дружелюбной улыбкой приветствовал их:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – ответили они вразнобой и вручили Рейсу документы.

Отметив им явку в консульство, он вернулся в кабинет и снова раскрыл «Саранчу».

Раскрыл на случайной странице и не смог оторваться, вернуться туда, где остановился. Глаза сами забегали по строчкам, он почувствовал жар в затылке.

«Суд над Гитлером, – догадался он. – После капитуляции Гитлер попадает в лапы союзников. Господи боже! И Геббельс, и Геринг, и все остальные! Процесс в Мюнхене. Гитлер отвечает обвинителю-американцу».

«…в черном воспаленном мозгу, казалось, на миг ожил прежний боевой дух. Трясущееся дряблое тело выпрямилось, голова поднялась. Со слюнявых уст сорвался сиплый полулай-полушепот: “Deutschland, ich bin mit dir”.[87]

И сразу тех, кто смотрел и слушал, охватило оцепенение, они плотнее прижали к ушам головные телефоны, лица русских и американцев, британцев и немцев напряглись.

“Да, – подумал Карл, – снова мы слышим его… Нас не только разбили – перед нами раздели догола этого сверхчеловека, показав, кто он на самом деле. Всего-навсего…”»

– Барон.

В кабинет вновь вошел секретарь.

– Я занят, – бросил Рейс. – Пытаюсь прочесть эту книгу, черт бы ее побрал!

Но злиться было бессмысленно, он это знал.

– Снова Берлин, – сообщил Пфердхоф. – Сообщение в расшифровке; судя по началу, оно касается политической ситуации.

– А подробнее? – Рейс потер лоб.

– По радио неожиданно выступил доктор Геббельс. С очень важной речью. – Секретарь был порядком взволнован. – Нам предлагается опубликовать ее текст в здешней прессе.

– Да-да, – сказал Рейс.

Как только секретарь затворил за собой дверь, Рейс снова раскрыл книгу.

«Опять, наплевав на мои инструкции, сует нос куда не следует», – подумал он о Пфердхофе и перевернул несколько страниц.

«…в тишине Карл взирал на покрытый знаменем гроб.

“Вот он лежит передо мной, но на самом деле он ушел, ушел навсегда. И никакая в мире сила не вернет нам этого человека”.

Человека – или все-таки Übermensch,[88] в которого Карл слепо верил и которого боготворил даже на краю могилы.

Адольф Гитлер почил навеки, но Карл цеплялся за жизнь.

“Ты не пойдешь за ним следом, – шептал ему внутренний голос. – Ты будешь жить. И восстанавливать разрушенное. Мы все будем строить. Мы должны”.

Как же далеко, как чудовищно далеко завела его колдовская власть вождя?! И теперь, когда наконец поставлена точка в невероятной летописи, остается спросить: как этому человеку удалось пройти путь из захолустного австрийского городка через тлетворную нищету в Вене, через окопные ужасы, через политические интриги, через создание Партай – к посту канцлера, к тому краткому мигу, когда он считал себя чуть ли не властелином мира?

Карл знал: благодаря лжи. Адольф Гитлер лгал. Лгал всегда. Вел народ за собой, соблазняя его пустыми речами.

“Мы раскрыли твой блеф, Адольф Гитлер. И наконец узнали, кто ты на самом деле, что такое нацистская партия и для чего тебе потребовалась жуткая эпоха убийств и мегаломаниакальных фантазий. Мы поняли”.

Карл повернулся и пошел прочь от безмолвствующего гроба…»

Закрыв книгу, Рейс некоторое время сидел неподвижно. Он с удивлением обнаружил, что расстроился.

«Надо бы хорошенько нажать на япошек, чтобы запретили чертову книжонку. И вообще, они без труда могут арестовать писаку, как там его… Эбендсен, кажется? Власти у них на Среднем Западе хоть отбавляй. Похоже, нарочно смотрят сквозь пальцы…»

Его огорчила смерть Адольфа Гитлера, гибель Партай и самого рейха в книге Эбендсена. Но не только это. В романе звучал истинный пафос, утраченный в мире, которым правила Германия.

Как ему это удалось? Неужели дело только в таланте?

В арсенале этих беллетристов миллион всяких приемчиков. Взять того же доктора Геббельса – начал свою карьеру с художественной литературы, обращался к самым потаенным страстишкам, гнездящимся в любом человеке, какую бы респектабельность он ни изображал. Да, писатель должен разбираться в людях. Видеть всю их никчемность, трусость, похотливость и продажность. Стоит только писателю ударить в барабан, а уж отклик будет. Ему останется лишь похихикать над произведенным эффектом.

«Нет, вы только поглядите, как он играет на моих чувствах! – возмутился Рейс. – Именно на чувствах, а не на рассудке. И уж конечно, не за так. Свои денежки он наверняка огреб, Hundsfott.[89] Кто-то, несомненно, подговорил шельму, проинструктировал, что и как писать. Эти подонки чего угодно насочиняют, лишь бы платили. Наворотят гору дерьма – публика сожрет, не поморщится. Ну-ка, где ее тиснули? – Рейс глянул на последнюю страницу. – Омаха, Небраска. Последний оплот издательской плутократии США, некогда процветавшей в Нью-Йорке на золото жидов и коммунистов… Может, и этот Эбендсен – жид? Они еще не все передохли, еще пытаются нас отравить. Jüdisches Buch![90] – Он яростно захлопнул книгу. – Наверняка его фамилия – Эбендштейн. Как пить дать, за ним охотится СД.

Надо обязательно послать кого-нибудь в СГШ с визитом к герру Эбендштейну. Не исключено, что Кройц фон Меерс уже получил на этот счет инструкции. А может, и нет – в Берлине сейчас кавардак… Кому есть дело до какого-то еврея? А зря. Эта книга очень опасна. И если одним прекрасным утром мистера Эбендштейна найдут подвешенным к потолку, то на тех, кто проникся его идеями, это подействует отрезвляюще. За нами останется последнее слово. Постскриптум, так сказать.

Само собой, для такой задачи нужен белый человек. Интересно, что сейчас поделывает Скорцени?»

Рейс перечитал текст на задней обложке.

«А ведь боится, жидюга, – забаррикадировался в своем Высоком замке. Черта с два, мы тоже не вчера родились. Тому, кто до тебя доберется, возвращаться необязательно.

Может, конечно, это глупо. В конце концов, книга издана и разошлась. Да и территория подконтрольна японцам, случись что, желтопузые такой хай подымут…

Но дельце можно обтяпать так, что комар носа не подточит. Нужен толковый парень…»

Барон Гуго Рейс сделал пометку в записной книжке:

«Обсудить этот вопрос с группенфюрером СС Отто Скорцени, а еще лучше – с Отто Олендорфом из Reichssicherheitshauptamt.[91] Кажется, это он возглавляет Einsatzgruppe D[92] в третьем Amt».[93]

И тут его вдруг замутило от бешенства.

«Неужели это будет продолжаться вечно? – подумал он. – Сколько лет прошло с войны; казалось, самое главное сделано. И вот теперь – фиаско в Африке и полоумный Зейсс-Инкварт, осуществляющий идиотские замыслы Розенберга. Герр Хоуп был прав, издеваясь над нашей марсианской эпопеей. Надо же было придумать – Марс заселен евреями! А ведь мы их наверняка там встретим. Именно двухголовых и в фут ростом. Впрочем, мне на это наплевать, – решил Рейс. – Своих дел по горло, на авантюры, вроде посылки айнзатцкоманды за Эбендсеном, просто нет времени. Хватит с меня возни с немецкими моряками и шифрованными радиограммами, пускай Эбендсена ловят ищейки из СД. Им за это деньги платят. А если бы я и провернул это дельце, то еще неизвестно, где бы очутился – может, в следственном изоляторе генерал-губернатора США или сразу в камере с Циклоном Б».

Он тщательно стер карандашную запись, а потом и вовсе вырвал листок и сжег его в глиняной пепельнице.

В дверь постучали, вошел секретарь с пачкой бумаг.

– Речь доктора Геббельса, целиком. – Пфердхоф положил бумаги на стол. – Очень рекомендую ознакомиться. Отличное выступление, из лучших.

Закурив «Саймон Арц», Рейс углубился в речь доктора Геббельса.

Глава 9

Через две недели почти непрерывной работы компания «Эдфрэнк» уже располагала первой партией товара. Украшения были разложены на двух лотках из фанеры, обтянутой черным бархатом. Эд Маккарти и Фрэнк Фринк обзавелись даже визитными карточками, вырезав клише своих фамилий на пластиковых стирательных резинках, а рамки оттиснув с помощью детского ротапринта. Получилось очень красиво – красные фамилии в узорных рамках на плотной разноцветной бумаге для рождественских открыток.

За что бы ни брались Эд и Фрэнк, все удавалось на славу. Никакой кустарщины – украшения, визитка и лотки говорили о высоком мастерстве изготовителей.

«Да и как иначе? – думал Фрэнк. – Ювелирное дело – сложная штука, но мы же профессионалы, всю жизнь не вылезали из цеха».

Он еще раз глянул на украшения. Большой выбор: браслеты из меди, бронзы и латуни, даже кованные из черного железа; кулоны, по большей части латунные с серебряным узором; серьги из серебра; серебряные и медные броши. Серебро обошлось недешево, даже серебряный припой увеличивал себестоимость изделий. Да и несколько полудрагоценных камней, вправленных в броши, стоили изрядно. Зато как красиво смотрелись жемчуг «барокко», шпинель, яшма и осколки дымчатого опала! А если дела пойдут на лад, Эд и Фрэнк раскошелятся на золото и пяти-шестипойнтовые бриллианты.

Да, на золоте можно делать большие деньги. Компаньоны уже искали, где бы купить золотой лом и старинные слитки, не имеющие художественной ценности, – это куда дешевле, чем новое золото. Все-таки без солидного капитала к благородным металлам не подступишься. С другой стороны, продать красивую, умело сработанную золотую брошь выгодней, чем сорок латунных. За нее в розницу можно заломить любую цену… Если только их продукция вообще будет пользоваться спросом.

Они еще не пытались торговать, зато разделались с основными техническими проблемами: установили на верстаке электроточила с дисками для черновой шлифовки и полировки. «Эдфрэнк» располагал полным комплектом инструментов и материалов, от проволочных щеток и грубых наждачных кругов до основ из хлопка, льна, кожи и замши, которые можно было покрыть разными абразивами, от корунда и пемзы до самых мягких. И главное, у них был ацетиленовый сварочный аппарат, с баллонами, манометром, шлангами и масками, и превосходные ювелирные инструменты из Германии и Франции: микрометры, алмазные сверла, пилки, клещи, пинцеты, паяльные станки, тиски, ножницы, молоточки с заостренными бойками. Был запас сырья и фурнитуры: разнокалиберные стержни припоя, фольга, заколки для брошей, застежки для сережек. На банковском счете компании «Эдфрэнк» осталось всего двести пятьдесят долларов, зато производство было полностью организовано, причем легально; они даже получили разрешение от министерства труда. Требовалось наладить сбыт.

«Ни один розничный торговец не станет проверять наш товар тщательнее нас самих», – подумал Фрэнк, разглядывая лотки с изделиями.

Вещицы, отобранные для демонстрации, и в самом деле выглядели неплохо. Сколько труда ушло на удаление заусенцев, изъянов сварки, пятен, оставленных огнем… Ведь, чтобы забраковать вещь, достаточно обнаружить небольшое пятнышко или царапину от щетки.

«Мы не можем схалтурить даже в мелочах, – подумал Фрэнк. – Одна черная крапинка на серебряном колье, замеченная продавцом, – и все труды прахом».

Магазин Роберта Чилдена стоял первым в их списке. Но туда мог идти только Эд; Фрэнка Чилден наверняка запомнил.

– В основном сбыт ляжет на тебя, – сказал Фрэнку Маккарти, однако идти к Чилдену согласился.

Чтобы выглядеть солиднее, он купил добротный костюм, новый галстук и белую сорочку. Но от робости избавиться не мог.

– Наш товар – загляденье, – в сотый раз повторил он, – но чем черт не шутит…

Большинство изделий имело абстрактную форму: свитая в спирали и петли проволока, произвольно застывший металл. Некоторые были тонкими и воздушными, как паутина, другие – по-варварски массивными. На бархатных лотках лежало не так много вещей, но создавалось впечатление большого разнообразия форм.

«Вот бы нашелся магазин, где все это возьмут! – мечтал Фрэнк. – С Чилденом ничего не получится – обойдем все лавки одну за другой. Если удача нам улыбнется и вещи придутся покупателю по вкусу, нас завалят заказами на всю оставшуюся жизнь».

Эд и Фрэнк уложили обтянутые бархатом фанерки на дно изящной японской корзины.

«Если ничего не выйдет, продадим металлы, – решил Фрэнк, – да и оборудование. Всех денег не вернем, но хотя бы часть».

Самое время обратиться к оракулу. Спросить, чем закончится первая попытка Эда. Зря он, Фрэнк, так нервничает. Возможно, это дурной знак. Но что бы ни сказал «И-цзин», выбор уже сделан: мастерская открыта, украшения готовы.

«Оракул не будет продавать за нас вещи. Он не может принести нам удачу».

– В общем, первым делом я наведаюсь к Чилдену, – прервал раздумья Фрэнка Маккарти. – Может, и удастся что-нибудь ему сбыть. А после ты заглянешь к двум другим. Ты ведь поедешь со мной? Подождешь в машине за углом?

Когда они садились в пикап, Фрэнк подумал:

«Одному богу известно, какие из нас с Эдом торговцы. Чилдену, конечно, можно что-нибудь продать, но для этого нужно произвести на него впечатление. Как говорится, устроить презентацию. Будь здесь Джулиана, она бы окрутила Чилдена в полминуты. Она такая хорошенькая, бойкая на язык, а главное – она женщина».

Закрыв глаза, Фрэнк попытался представить, как смотрелся бы на ее руке один из браслетов. Или большое колье. Да, было бы здорово, если бы Джулиана отправилась к Чилдену с их вещичками. Ведь это женская бижутерия. Чилден просто упал бы в обморок при виде ее черных волос, бледной кожи, меланхоличного манящего взгляда, безупречной груди, чуть туже, чем следует, обтянутой джемпером, в вырезе которого поблескивает серебро, приподнимаясь и опускаясь с ее дыханием.

Он представил ее так живо, будто они расстались вчера. Представил, как сильными тонкими пальцами она берет безделушку и, запрокинув голову, любуется. У Джулианы хороший вкус, и она всегда была в курсе дел Фрэнка.

«Больше всего ей подошли бы сережки, – размечтался он. – Яркие, броские, из латуни. Волосы лучше постричь покороче или стянуть на затылке заколкой, чтобы видны были серьги и колье. А еще неплохо бы сделать для рекламы несколько ее фотоснимков. (У них с Эдом заходила речь о каталоге для рассылки в другие города и страны.) Она бы выглядела сногсшибательно… Красивая, очень здоровая кожа, никакой дряблости и морщин, и оттенок превосходный… Интересно, если я ее разыщу и предложу с нами работать, она не откажется? Неважно, что она обо мне думает, мы же не будем лезть в личную жизнь друг друга. Только общие деловые интересы. Я даже не стану ее сам фотографировать – найдем профессионального фотографа. А что, наверное, ей бы моя затея пришлась по душе. Она всегда любила, чтобы на нее глазели и восхищались. Точно дитя малое, которому всегда надо быть в центре внимания, иначе как-то не по себе. Все женщины таковы. Я был ей нужен, чтобы ежеминутно сыпать комплиментами. Наверное, и сейчас кто-то рядом, говорит ей, какая она милашка. Какие у нее чудесные ноги и гладкий плоский живот».

– Что с тобой? – искоса взглянул на него Маккарти. – Нервничаешь?

– Нет, – ответил Фрэнк.

– Я не собираюсь стоять там дурак дураком, – сказал Маккарти. – Кое-какие мыслишки имеются. Не думай, я вовсе не боюсь. Да, я не люблю рядиться под джентльмена, и мне немного не по себе. Но это пустяки. Я все равно пойду и продам наш товар этому хлыщу.

«Дай-то бог», – подумал Фрэнк.

– Эх, если б ты мог пойти к Чилдену, как в тот раз, и снова прикинуться поверенным японского адмирала, которому нужна бижутерия… Ведь у нас отменные вещицы, согласись! Оригинальной формы, самодельные…

– Не самодельные, а ручной работы, – поправил Фрэнк.

– Ну да, ручной работы. Так вот, я не отстану от Чилдена, пока он не получит полное удовольствие за свои денежки. Дурак он будет, если откажется, вот что я тебе скажу. Где еще делают такую бижутерию, как у нас? Да я как представлю, что он посмотрит и не купит, – у меня кулаки чешутся…

– Не забудь ему сказать, что это не покрытие. Латунные украшения целиком из латуни, медные – из меди.

– Ты уж дай мне самому решать, что говорить, – обиделся Маккарти. – Не волнуйся, молчать не буду.

«А я сделаю вот что, – подумал Фрэнк. – Выберу тайком от Эда две-три побрякушки и пошлю Джулиане. Пусть знает, чем мы занимаемся. Пошлю по прежнему адресу, а на почте разберутся. Интересно, что она скажет, распечатав бандероль? Надо приложить записку – моя, мол, работа, а сам я – партнер в небольшом предприятии по производству бижутерии. Распалю ее воображение и намекну: если хочешь участвовать… Расскажу что-нибудь интересное о драгоценных камнях и металлах…»

– Кажется, здесь? – Маккарти притормозил. Они находились в деловом центре, по улице плотным потоком шли машины, дома целиком заслоняли небо. – Пожалуй, пора искать стоянку.

– Еще пять кварталов, – сказал Фрэнк.

– У тебя найдется сигарета с марихуаной? – спросил Эд. – Надо бы малость успокоиться.

Фрэнк протянул ему пачку сигарет «Небесная музыка», к которым пристрастился в «У.-М. корпорейшн».

«Да, наверняка она с кем-нибудь живет, – со вздохом сказал себе Фрэнк, – как жена. Я ее знаю. Джулиана никак не может по-другому. С наступлением сумерек, когда на улице темно и холодно и все порядочные семьи собираются в гостиной, она просто чокнутая становится… Она не рождена для одиночества. Да и я тоже. Может, ее парень и неплохой, – подумал он. – Джулиане ничего не стоит подцепить какого-нибудь студентика. Этакого маменькиного сынка, которому и невдомек, как к бабе подойти. Она не грубая и не циничная, она может дать парнишке много хорошего. Чертовски хочется верить, что не нашла себе кого постарше, какого-нибудь жлоба с вечно торчащей изо рта зубочисткой…»

Фрэнк заметил, что стал тяжело дышать, вообразив мясистого волосатого мужика, который обращается с Джулианой как с вещью, всячески унижает и оскорбляет ее…

«Я знаю – рано или поздно она покончит с собой, – подумал он. – Это у нее на роду написано. Если только не найдет себе настоящего друга, то есть нежного, внимательного, интеллигентного, способного понять и оценить ее. Я был слишком груб с ней. – Фрэнк печально вздохнул. – Хотя я не такой уж плохой, бывают хуже. Я всегда понимал, о чем она мечтает, чего хочет, когда ей одиноко, тоскливо… И нянчился, и успокаивал… Но этого мало. Она заслуживала большего».

– Я тут остановлюсь. – Маккарти высмотрел свободное место и, оглядываясь, дал задний ход.

– Послушай, – сказал Фрэнк, – можно, я пошлю одну-две вещицы своей жене?

– Я и не знал, что ты женат, – рассеянно произнес Маккарти, глуша мотор. – Пожалуйста, только не серебряные. Приехали. – Затянувшись напоследок, он раздавил окурок о приборный щиток и бросил на пол. – Пожелай мне удачи.

– Удачи, – сказал Фрэнк Фринк.

– Гляди, тут, на пачке, вака[94] – японское стихотворение.

Маккарти прочитал вслух:

Пока повторяла я:

«О кукушка, кукушка!» —

Рассвет уже наступил.

Он вернул Фрэнку пачку сигарет, хлопнул по спине, сказал «Христос с нами!», ухмыльнулся, открыл дверцу и, подхватив корзину, вышел.

– Тебе предоставляю заплатить десять центов.

Миг спустя он затерялся среди пешеходов.

«Джулиана! – мысленно воззвал Фрэнк. – Может быть, тебе сейчас так же одиноко, как и мне?»

Он вылез из пикапа и бросил монетку – плату за стоянку – в счетчик.

«Боюсь, – подумал Фрэнк. – Боюсь за наше дело. А вдруг – неудача? Что тогда? Жалобы, и стоны, и слезы – до насморка, как говорит оракул?[95]

Человек видит сгущающиеся впереди тени. Путь его ведет к могиле. Эх, если бы Джулиана была сейчас рядом… Да, боюсь, – решил он. – Вдруг Эд ничего не сумеет продать? А если над нами посмеются…»

* * *

Джулиана лежала на простыне, на полу гостиной, в объятиях Джо Чиннаделлы. В комнате, залитой лучами послеполуденного солнца, стояла духота. Тела были скользкими от пота. Со лба Джо скатилась капля, задержалась на скуле и упала Джулиане на шею.

– С тебя капает, – прошептала она.

Джо промолчал. Он ровно, глубоко дышал.

«Как океан, – подумала Джулиана. – У нас внутри нет ничего, кроме воды».

– Ну, как тебе? – спросила она.

Он пробормотал, что все о’кей.

«Я тоже так думаю, – сказала себе Джулиана. – Я чувствовала. А теперь надо вставать, отлипать друг от дружки. Или все-таки тебе не понравилось? Есть ли признаки подсознательного неодобрения?»

Джо пошевелился.

– Уже встаешь? – Она прижала его к себе. – Погоди.

– Тебе не пора в спортзал?

«Не пойду в спортзал, – решила Джулиана. – Неужели ты еще не понял? Мы не останемся здесь, мы куда-нибудь уедем. Куда-нибудь, где не были прежде. Пора…»

Она чувствовала, как Джо поднимается на колени. Ладони Джулианы скользнули по его влажным бокам. Джо зашлепал по полу босыми ногами. В ванную, конечно. Душ принимать.

«Все кончилось, – вздохнула Джулиана. – Ну и ладно».

– Слышу, слышу, – сказал Джо из ванной. – Опять стонешь. Постоянная депрессия. Тревога, страх и подозрительность. По отношению ко мне и ко всему миру… – Он появился в дверях весь в мыле, улыбающийся. – Как насчет путешествия?

У нее быстрее забилось сердце.

– Куда?

– В какой-нибудь большой город. Можно махнуть на север, в Денвер. Гульнем на всю катушку. Будет тебе и концерт, и ресторан, и такси, и вечернее платье – все, что захочешь. О’кей?

В это было трудно поверить. Но поверить очень хотелось.

– Твой «студик» не развалится по дороге?

– Еще чего! – возмутилась она.

– Купим приличную одежду и кутнем, может, впервые за всю жизнь. Тебе надо хорошенько отдохнуть, не то сломаешься.

– А где мы денег возьмем?

– У меня есть, – улыбнулся Джо. – Погляди в саквояже.

Джо затворил дверь в ванную. Он что-то еще говорил, но Джулиана за шумом воды не слышала.

Отворив дверцу платяного шкафа, она достала обшарпанный, засаленный саквояж. Запустив в него руку, почти сразу наткнулась на конверт с крупными банкнотами Рейхсбанка, имеющими хождение практически везде.

«Да, на это можно кутнуть, – подумала она, считая деньги. – А мне казалось, он просто лапшу на уши вешает. Вот бы забраться к нему в башку, поглядеть, что там творится».

Под конвертом лежала огромная поршневая авторучка цилиндрической формы. Во всяком случае, внешне предмет походил на авторучку. Но был непривычно тяжелым. Джулиана поспешно отвинтила колпачок. Да, с золотым пером. Но…

– Что это? – спросила она, когда Джо вышел из ванной.

Он забрал авторучку и положил в саквояж.

«Как бережно он с ней обращается!» – мелькнула у нее мысль.

– Опять болезненная мнительность? – спросил Джо.

Таким беззаботным она его еще не видела. С громким возгласом он схватил ее за талию, поднял и закружил по комнате. Потом поставил на ноги и прижимал к себе, пристально глядя в глаза и обдавая теплым дыханием, пока она не ответила:

– Нет. Просто я тяжелая на подъем.

«Все-таки я тебя побаиваюсь, – подумала Джулиана. – Так побаиваюсь, что даже признаться тебе в этом не могу».

– В окно! – воскликнул Джо, неся ее на руках через всю гостиную. – Вот куда мы выйдем!

– Ну пожалуйста! – взмолилась она.

– Шучу, – хмыкнул он. – Вот что: мы с тобой отправляемся в поход, вроде марша на Рим! Помнишь? Их вел сам дуче, моего дядю Карло в том числе… А теперь и у нас будет свой маленький марш, но не такой знаменитый, не для учебников истории. – Наклонившись, он так крепко поцеловал Джулиану, что они стукнулись зубами. – До чего же шикарно мы будем смотреться в обновках! И ты мне объяснишь, как надо себя вести в обществе, договорились? Научишь хорошим манерам.

– Ты нормально держишься, – сказала Джулиана. – Даже лучше, чем я.

– Нет! – Он сразу помрачнел. – Я паршиво говорю. За версту слыхать макаронника. Разве не заметила акцента еще в кафе?

– Вроде есть немножко. – Для нее это не имело значения.

– Только женщины разбираются в светских условностях. – Джо отнес Джулиану назад и с шумом уронил на кровать. – Без женщин не было бы культуры. Мы бы только и говорили о лошадях и гоночных машинах да несли похабщину.

«Что это на тебя нашло? – размышляла Джулиана. – Пока не придумал этот “марш”, ходил как неприкаянный. А теперь прыгаешь по комнате, ошалев от радости. Что в самом деле тебе нужно? Ты бы мог спокойно смыться, бросив меня здесь. Да я и не стала бы тебя удерживать, мне не впервой».

– Это твой заработок? – Она кивнула на конверт. – Сбережения? – Денег в конверте было слишком много. Впрочем, говорят, на востоке их куры не клюют. – Мне случалось разговаривать с водителями-дальнобойщиками. Им столько не…

– С чего ты взяла, что я водитель? – перебил ее Джо, одеваясь. – У меня в этом рейсе другая работа. Я охраняю груз от бандитов, а прикидываюсь вторым водителем, дрыхнущим в кабине. – Он рухнул в кресло, откинул голову, приоткрыл рот и захрапел. – Понятно?

Вдруг она увидела в его руке нож – тонкий, вроде кухонного для чистки картофеля.

«О господи! – испугалась Джулиана. – Откуда он взялся? Из рукава? Из воздуха?»

– Вот почему меня приняли в «Фольксваген». Служебная анкета помогла. Во время войны мы столкнулись с Хейзельденом и его коммандос. – Черные глаза Джо заблестели. – Угадай, кто в конце концов прикончил полковника? Как-то ночью, спустя несколько месяцев после каирской битвы, мы встретились с англичанами на Ниле. У них кончился бензин, и Хейзельден с четырьмя своими «крысами пустыни» напал на нас. Я стоял часовым. Хейзельден подполз, как змея, весь в черной краске, даже руки. В этот раз у них не было проволоки, только гранаты и автоматы. Слишком шумное оружие. Он попытался сломать мне шею, да не вышло. – Джо вскочил со стула и, хохоча, бросился к Джулиане. – Давай собирайся. Позвони в спортзал, скажи, что берешь отпуск на несколько дней.

Рассказ показался Джулиане неубедительным.

«Какие бандиты? – недоумевала она. Ей никогда не приходилось слышать, чтобы проходящие через Каньон-Сити грузовики с Восточного побережья сопровождала профессиональная охрана из бывших солдат. – Может, он и в США никогда не жил? И в Северной Африке не был, не сражался на стороне Оси и вообще не воевал? Просто сочинил романтическую историю, чтобы запудрить мне мозги? Не исключено, он сумасшедший… Смешно, – подумала Джулиана. – Спрашивается, зачем мне дзюдо, если я не пытаюсь защититься? Защититься – от чего? От посягательства на невинность? Нет, – сказала она себе, – на жизнь. Впрочем, скорее всего, он просто полунищий макаронник, всю жизнь месивший грязь в мечтах о сладкой жизни. Теперь ударится в загул, промотает денежки и вернется в свое болото. А помочь ему в этом должна шикарная баба».

– Хорошо, – сказала она, – я позвоню в спортзал.

По пути в коридор, где стоял телефон, Джулиана думала:

«Ну ладно, он оденет меня с иголочки и поселит в роскошном отеле. Каждый мужик мечтает хотя бы раз в жизни пройтись с хорошо одетой женщиной, пусть даже самому придется раскошелиться и нарядить ее. Наверное, такой кутеж – давнишняя мечта Джо Чиннаделлы. А ведь он умный – умеет заглянуть в душу. Стоит мне увидеть мужественного парня, как начинается мандраж. Это еще Фрэнк замечал. Потому-то мы и расстались. Потому-то я и маюсь последние годы и не доверяю никому».

Вернувшись, Джулиана увидела, что Джо снова углубился в «Саранчу». Читая, он хмурился и не замечал ничего вокруг.

– Кажется, ты хотел, чтобы я ее прочла? – сказала она.

– Давай по дороге, – не отрываясь от страницы, буркнул он.

– Ты собираешься вести? Но ведь это моя машина.

Он не ответил. Похоже, просто не услышал.

* * *

Стоя за кассовым аппаратом, Роберт Чилден поглядел на высокого худощавого темноволосого человека, переступившего порог магазина.

Гость был в костюме, недавно вышедшем из моды, в руке держал большую плетеную корзину. Мелкий торговец. Однако вместо заискивающей улыбки на его лице было решительное, даже мрачное выражение. Он скорее напоминал водопроводчика или электрика.

Рассчитавшись с покупателем, Чилден обратился к вошедшему:

– Вы от кого?

– «Эдфрэнк. Ювелирные изделия», – пробормотал худощавый и поставил корзину на прилавок.

– Никогда не слыхал.

Делая множество лишних движений, торговец отстегнул и поднял крышку корзины.

– Ручная работа. Каждое изделие – уникально. Медь, латунь, серебро. Даже кованое железо.

Чилден заглянул в корзину, увидел блеск металла на черном бархате.

– Спасибо. Это не по моей части.

– Но ведь это американское искусство. Современное.

Отрицательно покачав головой, Чилден отошел к кассе.

Некоторое время посетитель возился со своими поделками и корзиной. Похоже, он не знал, что делать дальше. Сложив руки на груди, Чилден наблюдал за ним, думая о предстоящих делах. В два часа встреча с покупателем, просившим показать несколько чашек раннего периода. В три из университетской лаборатории вернется очередная партия товара, отправленная на экспертизу. За две недели, после того грязного инцидента с «кольтом» сорок четвертого калибра, он проверил уйму вещей.

– Это не покрытие, – сказал торговец, протягивая Чилдену браслет. – Цельная медь.

Чилден кивнул. Торговец еще немного поторчит в магазине, тасуя свои цацки, и уйдет.

Зазвонил телефон. Чилден взял трубку. Клиент справлялся об очень дорогом старинном кресле-качалке, которое Чилден взялся реставрировать, но не управился в срок. Пришлось оправдываться. Глядя сквозь витрину на проносящиеся машины, он успокаивал заказчика и уговаривал повременить. Наконец умиротворенный клиент повесил трубку.

«Нет, – сказал себе Чилден, мысленно возвращаясь к злосчастному “кольту”, – впредь никаких сомнительных сделок».

Теперь он без прежнего трепета смотрел на свой товар. Происшествия вроде этого глубоко западают в душу, подобно впечатлениям раннего детства. Открывают глаза на твое далекое прошлое.

«Такое чувство, будто под сомнением оказалась подлинность не товаров, а моего свидетельства о рождении или моих воспоминаний об отце. Или, к примеру, о ФДР.[96] Я лично могу не помнить Рузвельта, но во мне живет его собирательный образ, созданный со слов многих людей, легенда, незаметно проникшая в сознание. Словно легенда о Чиппендейле. Или Хэпплуайте.[97] Или о том, что таким-то серебряным ножом (вилкой, ложкой) пользовался Авраам Линкольн».

А у соседнего прилавка все еще возился незадачливый торговец.

– Мы можем делать бижутерию на заказ, – сипло произнес он. – На любой вкус. Если вашим клиентам захочется чего-нибудь этакого. – Худощавый откашлялся, глядя то на Чилдена, то на вещицу, которую держал в руках.

Чилден улыбался и молчал.

«Это не мое дело, – подумал он. – Пусть сам ломает голову, как убраться отсюда, не потеряв лица. Кой черт тебя дернул пойти в коммерсанты? Ах, как нам неудобно. Ну ничего, всем живется несладко. Взгляни хотя бы на меня. Весь день уходит на япошек вроде Тагоми. А им ничего не стоит щелкнуть тебя по носу – достаточно чуть-чуть изменить твою фамилию».

И тут у него мелькнула мысль:

«Парень-то, по всему видать, простак. Может, взять у него чего-нибудь на комиссию? Чем черт не шутит?»

– Эй, постойте! – сказал он.

Торговец быстро обернулся. Приблизившись к нему со сложенными на груди руками, Чилден произнес:

– Вы здесь добрых полчаса. Ладно, ничего обещать не буду, но взглянуть на ваш товар, пожалуй, могу. – Он указал место на прилавке.

Кивнув, посетитель торопливо открыл корзинку и стал неловко доставать лотки.

«Сейчас начнет раскладывать безделушки, – с тоской подумал Чилден. – Провозится целый час. Надеясь. Молясь. Бросая косые взгляды, чтобы узнать, удалось ли хоть чуть-чуть меня заинтересовать. Все они одинаковы».

– Когда закончите, я взгляну, если останется время.

Торговец засуетился, будто его подстегнули.

В магазин один за другим вошли несколько посетителей, и, пока Чилден здоровался и обменивался с ними любезностями, он напрочь забыл о торговце. Тот заметил это, и его движения стали осторожными. Он старался не привлекать к себе внимания. Чилден продал стакан для бритья, чуть было не сбыл коврик ручной работы и взял задаток за вязаный платок. Время шло. Наконец ушел последний посетитель, в магазине остались только Чилден и торговец.

Тот закончил раскладывать товар. На прилавке лежали два черных бархатных лотка с украшениями.

Неторопливо подойдя к прилавку, Роберт Чилден закурил сигарету «Страна улыбок». Постоял, покачиваясь на каблуках и мурлыча себе под нос. Торговец молчал.

Наконец Чилден протянул руку и коснулся броши.

– Мне нравится, – сказал он.

– Хорошая штучка, – зачастил торговец. – Ни пятнышка, ни царапинки. Она отполирована и не тускнеет. Мы покрыли ее синтетическим лаком, он годами держится. Это самый лучший лак.

Чилден кивнул.

– Мы используем промышленную технологию, – продолжал торговец. – Насколько мне известно, до этого еще никто не додумался. Никакого литья в изложницы, только сварка, пайка и ковка. – Он помолчал и добавил: – Заколка припаяна вручную.

Чилден взял два браслета и брошь. Затем еще одну брошь. Подержал в руках и отложил в сторону.

У торговца на лице дернулся мускул. Это появилась надежда.

Внимательно рассмотрев ярлычок на ожерелье, Чилден произнес:

– Это, надо полагать…

– Цена. Но вы нам выплатите всего пятьдесят процентов. Если возьмете товара на сотню долларов, мы сделаем скидку – скажем, еще процента на два.

Чилден отложил еще несколько украшений. Волнуясь, торговец бубнил все быстрее, часто повторяясь и неся порой явную чушь.

«Видимо, решил, что дело в шляпе», – подумал Чилден.

Сам он оставался бесстрастным и делал вид, будто и впрямь намерен кое-что приобрести.

– Отличная штуковина, – пробормотал худощавый, когда Чилден двумя пальцами взял большой кулон. – У вас превосходный вкус, сэр. Вы отобрали самое лучшее. – Он засмеялся. У него бегали глаза. Он прикидывал в уме, сколько ему сейчас заплатят.

– Имея дело с незнакомыми поставщиками и неизвестными товарами, мы соглашаемся только на комиссионную торговлю, – сказал Чилден.

Худощавый умолк и непонимающе уставился на него. Чилден улыбнулся.

– Комиссионную… – растерянно пробубнил торговец.

– Не хотите оставлять? – холодно спросил Чилден.

Запинаясь, торговец пробормотал:

– То есть я оставлю, а вы заплатите потом, когда…

– Вы получите две трети от вырученной суммы. Подумайте, это выгодно. Придется, конечно, подождать, но… – Чилден пожал плечами. – Смотрите сами. Я мог бы, пожалуй, отвести для ваших изделий застекленный прилавок. Если товар разойдется, через месяц-другой мы сможем договориться о новой партии, а то и о непосредственной покупке.

«Он здесь больше часа со своими побрякушками, – прикинул Чилден. – И выложил все. На лотках полная неразбериха; чтобы снова разложить вещи для показа, нужен еще час».

В магазине царила тишина.

– Вот эти, отложенные… – промямлил торговец. – Вы их берете?

– Да, можете оставить. – Чилден прошел в свой кабинет и произнес оттуда: – Я выпишу квитанцию. Вы будете знать, что у меня оставили. – Выйдя из кабинета с квитанционной книжкой, Чилден добавил: – Надеюсь, вы понимаете: принимая вещи на комиссию, наш магазин не несет ответственности за их сохранность.

«Вообще-то квитанция не более чем бумажка. Если, получив непроданный товар обратно, торговец чего-нибудь недосчитается, значит, это украдено, – решил про себя Чилден. – В магазине частенько случаются кражи, особенно всякой мелочи вроде бижутерии».

Роберт Чилден никогда не останется внакладе. Ему не придется платить торговцу вперед: для таких сомнительных сделок у него нет свободного капитала. Если что-нибудь удастся продать, он получит прибыль, если нет – вернет товар хозяину.

Чилден заполнил бланк, поставил порядковые номера, подписался и вручил торговцу копию квитанции.

– Примерно через месяц можете позвонить и справиться, как уходит товар.

Он унес отобранную бижутерию в свой кабинет, а торговец стал укладывать в корзину оставшееся.

«Никогда не знаешь заранее, как оно обернется, – подумал Чилден, – а потому стоит попробовать».

Выглянув из кабинета, он увидел, что прилавок опустел. Но торговец направился не к выходу, а к Чилдену, держа что-то в вытянутой руке.

– Да? – раздраженно спросил Чилден. Ему надо было разобрать почту.

– Хочу оставить свою визитку. – Худощавый положил перед Чилденом карточку с красным и серым тиснением. «Эдфрэнк. Ювелирные изделия ручной работы». – Здесь наш адрес и телефон. На тот случай, если мы вам понадобимся.

Чилден с улыбкой кивнул и склонился над столом.

Через некоторое время он оторвался от работы и выглянул в зал. Торговец ушел.

Уронив монетку в щель нагревателя, Чилден дождался, когда наполнится чашка. Затем сел и, прихлебывая горячий чай, задумался.

«Вряд ли удастся что-нибудь продать. Но все-таки неплохая работа. В жизни не встречал ничего подобного. – Он внимательно рассмотрел брошь. – Здорово придумано. Сразу видно руку профессионала. Надо поменять ярлыки. Поставить цены повыше. Вписать: “Миниатюрная скульптура. Уникальное произведение искусства для ношения на теле. Ручная работа».

И другая мысль созрела в мозгу Роберта Чилдена: «С этим товаром не возникнет проблемы подлинности, из-за которой не сегодня, так завтра торговцы американским антиквариатом вылетят в трубу. Никогда не следует класть все яйца в одну корзину. Визит еврейского жулика – дурная примета. Если сейчас потихоньку запастись предметами современного искусства, без каких-либо претензий на историческую ценность, мне, быть может, вновь удастся обскакать конкурентов. К тому же заведомо ничего не теряя…»

Он удобно откинулся на спинку стула, размышляя с чашкой в руках: «Времена меняются, надо уметь меняться вместе с ними. Всегда выходить сухим из воды. Приспосабливаться. Закон естественного отбора: держи ухо востро, смотри в оба. Не упускай момент.

Будь холодным и спокойным, иньским, как говорят на Востоке люди с умными иньскими глазами».

Внезапно – даже дух захватило – его озарила потрясающая мысль: «Ух ты! Двух зайцев – одним выстрелом!»

Он вскочил.

«Упаковать лучшие украшения. Сняв, разумеется, ярлычки. Браслет, подвеску или брошь – что-нибудь поинтереснее. Раз надо уходить из магазина к двум часам, почему бы не заехать к Касоура? Господин Касоура, Пол, будет на службе. Зато вполне возможно, что дома окажется миссис Касоура. Скромный подарок – новое оригинальное произведение американского искусства. Мои щедрые похвалы, надеюсь, дойдут до ушей знати. Вот так и рождается новая мода. “Это вам, Бетти. Правда, прелесть? А у меня в магазине целая подборка таких вещей. Будет время, загляните”. Ну и так далее. Великолепный предлог. – Он затрепетал. – В квартире только я и она. Среди бела дня. Муж на работе. Аж дух захватывает!»

Приготовив коробочку, оберточную бумагу и ленту, Роберт Чилден стал выбирать подарок для Бетти. Чтобы не ошибиться, он мысленно представил ее: смуглая, привлекательная, в элегантном шелковом платье восточного покроя, на высоких каблуках… А может, сегодня она в чем-нибудь домашнем? Он даже ахнул, вообразив Бетти в очень легкой и удобной синей пижаме из хлопка, наподобие одежды кули.

Но не слишком ли это смело? Полу может не понравиться. Пронюхает и устроит какую-нибудь пакость. Не стоит перегибать. Может, отнести подарок к нему в учреждение? И расхвалить если не перед женой, так перед ним самим? А Пол без всяких подозрений передаст подарок Бетти.

«Ага, – лукаво подумал Роберт Чилден. – А завтра-послезавтра я сам ей позвоню – спрошу, понравилось или нет…»

* * *

Увидев своего компаньона, понуро бредущего по тротуару, Фрэнк сразу понял, что радоваться нечему.

– Тебя только за смертью посылать. Что стряслось? – спросил он, принимая из рук Маккарти корзину. – Неужели ему понадобилось полтора часа, чтобы сказать «нет»?

– Он не сказал «нет», – буркнул Маккарти, усаживаясь в кабину. Он выглядел очень усталым.

– А что сказал? – Фрэнк открыл корзину и не увидел многих изделий, причем самых лучших. – Ого, изрядно взял. Так в чем дело, Эд?

– Комиссия, – буркнул Маккарти.

– И ты согласился? – не поверил своим ушам Фрэнк. – Мы же договаривались…

– Сам не пойму, как это вышло.

– Господи боже! – выдохнул Фрэнк.

– Прости, дружище. Он сделал вид, будто собирается покупать. Отложил целую кучу. Я думал, купит…

Они долго сидели в пикапе, не говоря ни слова.

Глава 10

Две последующие недели Бэйнс провел как на иголках. Ежедневно в полдень он звонил из гостиницы в Торговую миссию и справлялся, не прибыл ли пожилой господин. И получал один и тот же ответ: «Нет». С каждым днем тон Тагоми становился все холоднее и официальнее. Взяв трубку, чтобы позвонить в шестнадцатый раз, Бэйнс подумал: «Придет день, когда мне скажут, что господин Тагоми вышел и просил его не беспокоить».

Что случилось? Где Ятабэ?

Он находил только одно объяснение: на Токио ошеломляюще подействовала смерть Мартина Бормана. Вероятно, Ятабэ отправился в Сан-Франциско, но спустя день-другой получил новые инструкции и возвратился на Родные острова.

«Невезение, – подумал Бэйнс, – и, возможно, роковое».

Но в любом случае он должен остаться в Сан-Франциско. Попытаться наладить контакт, ради которого он сюда прилетел. Сорок пять минут на борту ракеты «Люфтганзы» – и он здесь. Какие удивительные времена! Можно улететь куда захочешь, даже на другую планету. Но зачем? Чтобы целыми днями сидеть на месте, постепенно теряя надежду? Впадая в бесконечную тоску?

«А те, другие, не сидят на месте, – горько подумал он. – Они действуют».

Мистер Бэйнс развернул дневной выпуск «Ниппон таймс» и снова прочитал:

«ДОКТОР ГЕББЕЛЬС ИЗБРАН РЕЙХСКАНЦЛЕРОМ

Неожиданное решение партийного комитета. Энергичное выступление по радио. Ликующие толпы в Берлине. Ожидается официальное заявление. Геринг может стать шефом полиции вместо Гейдриха».

Он перечитал статью. Затем отложил газету, взял трубку и набрал номер Торговой миссии.

– Это Бэйнс. Можно поговорить с господином Тагоми?

– Одну секунду, сэр.

Секунда затянулась надолго.

– Тагоми слушает.

Набрав полную грудь воздуха, Бэйнс произнес:

– Простите, что снова вас беспокою…

– А, это вы, мистер Бэйнс.

– Мне очень жаль, что приходится злоупотреблять вашим гостеприимством, но когда-нибудь, надеюсь, вы поймете, почему я с таким нетерпением ожидаю господина Ятабэ, с которым у меня назначена встреча…

– К сожалению, он еще не прибыл.

Бэйнс закрыл глаза.

– Я думал, со вчерашнего дня…

– Боюсь, что нет, сэр. – Тон – сама вежливость. – Прошу извинить меня, мистер Бэйнс. Неотложные дела.

– Всего хорошего, сэр.

Телефон щелкнул. Сегодня Тагоми даже не попрощался. Бэйнс медленно опустил трубку.

«Хватит ждать. Надо действовать».

Ему было категорически запрещено вступать в прямой контакт с абвером. Ни при каких обстоятельствах! Он должен только дождаться военного представителя Японии, провести с ним беседу и вернуться в Берлин. Но никто из начальства не предвидел столь несвоевременной смерти Бормана. Следовательно…

Учитывая ситуацию, придется изменить план по своему усмотрению, поскольку советоваться не с кем.

В ТША действуют по меньшей мере десять резидентов абвера, но часть из них, если не все, на крючке у Бруно Кройца фон Меерса, руководителя регионального отделения СД. Несколько лет назад Бэйнс видел Бруно на партийном собрании. В полиции о нем ходила дурная слава, и небеспричинно: в сорок третьем Бруно спас Рейхарда Гейдриха, сорвав британско-чешское покушение на Вешателя. В те дни Кройц фон Меерс быстро поднимался по ступенькам аппаратной лестницы СД. Он был не просто партийным бюрократом – он был очень опасным человеком.

Даже если абвер в Берлине и токкока в Токио примут все меры предосторожности, остается опасность, что СД пронюхает о готовящейся встрече.

Правда, здесь у власти японцы, и СД не посмеет вмешаться официально. Она сможет арестовать германского подданного – то есть Бэйнса, – едва он снова ступит на землю рейха, но вряд ли СД отважится устранить его здесь или сорвать встречу. Во всяком случае, хочется в это верить.

Неужели СД все-таки рискнула и сумела перехватить старика? Путь от Токио до Сан-Франциско долог, особенно для пожилого человека, который по состоянию здоровья не может себе позволить воздушного путешествия.

«Необходимо отправить запрос, – подумал Бэйнс. – Выяснить, находится ли Ятабэ в пути. Начальству известно, перехвачен он СД или вернулся по распоряжению Токио.

И если его взяли, значит, скоро доберутся и до меня!»

Но все же ситуация небезнадежная. Пока Бэйнс днями и ночами сидел в номере гостиницы «Абхирати», в его голове созрел план.

«Лучше передать информацию Тагоми, чем возвращаться в Берлин с пустыми руками. Все-таки это шанс – хоть и весьма слабый – довести мои сведения до нужных людей. Главный недостаток этого плана в том, что, к сожалению, Тагоми может только выслушать, запомнить и, при первой же оказии посетив Родные острова, передать кому следует. Тому же Ятабэ, если он еще при делах».

Но все же это лучше, чем ничего. Времени осталось в обрез. Надо начинать все сначала, запастись терпением на несколько месяцев и упорно, кропотливо готовить встречу заинтересованных лиц в Германии с заинтересованными лицами в Японии…

«То-то удивится Тагоми, – ехидно подумал Бэйнс, – узнав, какое бремя вдруг легло ему на плечи. Ничего общего с пресс-формами…

Не исключен даже нервный шок. Японец может проболтаться кому-нибудь из своего окружения или сделает вид, что его это не касается. Просто откажется мне верить. Едва я начну, встанет, поклонится и уйдет. Дескать, я обращаюсь не по адресу, такие вопросы не в его компетенции.

Ему так проще. Уклониться, не рассуждая, – и никаких тебе проблем. Хотел бы я быть на его месте!

Но все-таки это не выход даже для Тагоми. Мы в одной лодке. Он может заткнуть уши, может не придавать значения моим словам. До поры до времени. Пока слова не перестанут быть просто словами. А это неизбежно произойдет. Вот что необходимо ему внушить. Или тому, с кем мне в конце концов придется иметь дело…»

Выйдя из гостиничного номера, Бэйнс спустился лифтом в вестибюль. Швейцар подозвал для него велотакси, и китаец, энергично крутя педали, повез его по Маркет-стрит.

– Вот здесь, у тротуара, – велел Бэйнс, увидев нужную вывеску.

Велотакси остановилось около пожарного гидранта. Бэйнс расплатился с рикшей и огляделся. Похоже, «хвоста» нет. Он пересек улицу и вместе с несколькими прохожими вошел в огромный универмаг «Фуга».

Там было полно народу. Стояли бесконечные ряды прилавков, за ними – продавцы, преимущественно белые, но встречались и японцы, заведующие отделами. Шум стоял ужасающий.

Бэйнс в замешательстве потоптался на месте, но, заметив секцию мужской одежды, подошел к ряду вешалок и стал рассматривать брюки. Вскоре к нему вышел белый юноша-продавец и поздоровался.

– Вчера я присмотрел у вас темно-коричневые суконные брюки, – обратился к нему Бэйнс. Встретившись с продавцом взглядом, он добавил: – Здесь был другой продавец. Ростом повыше вас, худой, с рыжими усами. На пиджаке карточка с именем Ларри.

– Он ушел на обед, скоро вернется.

– Ну, так я зайду в примерочную, посмотрю, как они на мне сидят. – Бэйнс снял брюки с вешалки.

– Пожалуйста, сэр. – Продавец указал на свободную кабинку и направился к следующему покупателю.

Бэйнс зашел в кабинку, сел на один из двух стульев и стал ждать. Через несколько минут постучали. Дверь кабинки отворилась, вошел маленький, средних лет японец.

– Вы иностранец, сэр? – обратился он к Бэйнсу. – И хотите оформить покупку в кредит? Прошу удостоверение личности.

Бэйнс дал ему бумажник. Усевшись на свободный стул, японец стал изучать его содержимое. Дойдя до фотографии девушки, он кивнул:

– Очень хорошенькая.

– Моя дочь. Марта.

– Мою дочь тоже зовут Мартой, – сказал японец. – Она сейчас в Чикаго, учится играть на фортепьяно.

– А моя скоро выйдет замуж.

Японец вернул бумажник и выжидающе посмотрел Бэйнсу в глаза.

– Я здесь две недели, а господина Ятабэ все еще нет, – сказал Бейнс. – Я должен знать, прибудет ли он. Если нет, что мне делать?

– Приходите завтра после обеда, – сказал японец. Он встал, Бэйнс тоже поднялся. – До свидания.

– До свидания.

Бэйнс вышел из примерочной, повесил брюки на вешалку и покинул универмаг «Фуга».

«А быстро я управился, – думал он, шагая по тротуару людной центральной улицы. – Неужели он действительно все устроит? Свяжется с Берлином, передаст мои вопросы, зашифрует, расшифрует, все как положено? Наверное. Жаль, что я раньше не вышел на этого агента. Не пришлось бы столько волноваться. Да и риск, по-видимому, невелик – все прошло гладко, за какие-то пять-шесть минут».

Бэйнс неторопливо шел по улице, заглядывая в витрины магазинов. У него словно гора с плеч свалилась. Возле одной из витрин он задержался и, усмехаясь, долго рассматривал загаженные мухами фотографии танцовщиц ночного кабаре – голых баб с грудями, как спущенные волейбольные мячи.

Мимо по своим делам шли прохожие.

Наконец-то хоть что-то сдвинулось!

* * *

Джулиана читала, привалившись боком к дверце «Студебеккера». За рулем, выставив локоть в окошко, сидел Джо. Баранку он держал одной рукой, к нижней губе прилипла сигарета. Джо неплохо водил. У Джулианы было время в этом убедиться – они отъехали от Каньон-Сити на порядочное расстояние.

По радио передавали сентиментальную фольклорную музыку. Какой-то заурядный оркестр наяривал на аккордеонах польки да шотландские танцы. Джулиана так и не научилась их различать.

– Китч, – буркнул Джо, дослушав очередную мелодию. – Знаешь, а я неплохо разбираюсь в музыке. Сказать тебе, кто действительно был великим дирижером? Артуро Тосканини. Ты, наверное, о нем и не слыхала.

– Нет, – сказала Джулиана, не отрываясь от книги.

– Он итальянец. Но после войны фашисты не дали ему дирижировать из-за политических взглядов. Он уже помер. А фон Караян, этот бессменный дирижер Нью-Йоркской филармонии, мне не нравится. Нас всем поселком сгоняли на его концерты. А знаешь, кого я люблю, как всякий макаронник? – Он покосился на нее и спросил: – Ну, как книга?

– Занятная.

– Мне нравятся Верди и Пуччини. А в Нью-Йорке нас изводили тяжелым, напыщенным Вагнером. И Орфом. А еще раз в неделю заставляли ходить в Мэдисон-сквер-гарден, там нацистская партия США устраивала дурацкие шоу с флагами, трубами, барабанами и факелами. Еще там нараспев, как «Отче наш», читали историю готских племен и прочую образовательную ерунду – это называлось «искусством». Ты бывала в Нью-Йорке до войны?

– Да, – ответила она, пытаясь читать.

– Правда, что там был шикарный театр? Да-а, теперь все. Сценическое искусство там же, где кинопромышленность, – в лапах берлинского картеля. За тринадцать лет, что я был в Нью-Йорке, ни приличной новой музыки, ни пьес, ни…

– Слушай, не мешай, – перебила его Джулиана.

– И с книгами то же самое, – как ни в чем не бывало продолжал Джо. – Все издательства под мюнхенским концерном. В Нью-Йорке только типографии, громадные печатные станки. А говорят, до войны Нью-Йорк был центром мировой книгопромышленности.

Джулиана заткнула уши пальцами. Она уже дошла до того места, где рассказывалось о пресловутом телевидении. Эта тема ее увлекла. Особенно понравилась идея насчет недорогих маленьких аппаратов для отсталых жителей Африки и Азии.

«… Только благодаря американской технологии и конвейерному производству, налаженному в Детройте, Чикаго и Кливленде, произошло это чудо благотворительности – непрерывный поток дешевых (не дороже китайского торгового доллара) телевизоров во все города и веси Востока. И что же смотрел тощий паренек с беспокойной душой, получая от щедрых американцев крохотный приемник на батарейках? Что смотрели остальные жители деревни, сбившиеся в кучу у экрана? Прежде всего – уроки чтения. А затем и другие полезные передачи: как вырыть колодец поглубже, вспахать глубокую борозду, очистить воду для питья, вылечить больного. А в небе, рассылая телесигнал истосковавшимся по знаниям народам, проносился американский искусственный спутник».

– Все подряд читаешь? – спросил Джо. – Или перескакиваешь?

– Как здорово! В этой книге мы дарим пищу и знания миллионам азиатов, всем без исключения!

– Благотворительность в мировом масштабе? – усмехнулся Джо.

– Да. Новый курс президента Тагуэлла: повышение уровня жизни масс. Вот, послушай: «Чем был доселе Китай? Нищей, раздираемой противоречиями страной, с тоской глядевшей на Запад. Его великий президент, демократ Чан Кайши, за которым народ шел в войну, объявил десятилетие Реконструкции. Но реконструировать в этой огромной равнинной стране было нечего. Надо было пробуждать ее от векового сна, раскрывать ей глаза на современный мир с его реактивными самолетами, атомной энергией, автомагистралями, фабриками и медициной. Но откуда же донесется гром, который разбудит великана? На этот вопрос Чан мог ответить еще в ту пору, когда сражался с японцами. Из Соединенных Штатов. К началу пятидесятых во всех провинциях Китая можно было встретить американских инженеров, учителей, врачей, агрономов…»

– Знаешь, что он сделал? – перебил Джо. – Взял все лучшее у нацизма, у национал-социалистической партии, у Организации Тодта, добавил экономические успехи Шпеера – вот тебе и Новый курс. А всю дрянь – эсэсовцев, расовый геноцид и сегрегацию – выкинул. Утопия? Утопия. Думаешь, если бы союзнички победили, вам и впрямь удалось бы с этим Новым курсом оживить экономику и осуществить социальные реформы во всем мире? Черта с два! Вдуматься, так этот Эбендсен проповедует государственный синдикализм, корпоративное государство вроде того, что мы создали при дуче. Дескать, победи мы, во всем мире осталось бы только хорошее, никакого…

– Может, хватит? – вспылила Джулиана. – Не даешь сосредоточиться.

Он пожал плечами и умолк. Она стала читать дальше – теперь уже про себя.

«…Чтобы наполнить товарами бескрайний китайский рынок, детройтским и чикагским заводам приходилось работать денно и нощно. Но огромное чрево было ненасытно. Столетиями миллионы китайцев не имели ни грузовиков, ни кирпича, ни стали, ни одежды, ни пишущих машинок, ни консервированного горошка, ни часов, ни радиоприемников, ни капель от насморка. В шестидесятом году уровень жизни американского рабочего стал самым высоким в мире, а все благодаря репутации, которую Америка заслужила в торговле с Востоком. Войска Соединенных Штатов покинули Японию, а до оккупации Китая дело не дошло; и все же факт оставался фактом: в Кантоне, Токио и Шанхае покупали американские, а не британские товары. И каждая новая сделка увеличивала доход балтиморского, лос-анджелесского или атлантского рабочего. Тем, кто все это планировал, – политикам из Белого дома, казалось, что они почти добились своей цели. Делаются первые робкие шаги в космонавтике, скоро в космическую высь полетят исследовательские корабли, оставляя планету, почти исцеленную от вековых язв: голода, болезней, войн, невежества. Не желая отставать от Америки, Британская империя осуществляет социальные и экономические преобразования в Индии, Бирме, Африке и на Ближнем Востоке. Рурские, манчестерские и саарские фабрики, бакинская нефтедобыча срастутся в единую сложную, но эффективную сеть; народам Европы предстоит…»

– Думаю, не мы бы управляли, а они, – сказала Джулиана. – У них это всегда лучше получалось. Я о британцах.

Вопреки ее ожиданиям Джо не ответил. Джулиана снова уткнулась в книгу.

«…Реализация наполеоновских планов: выравнивание культурных уровней и примирение соперничающих этносов, которые со времен падения Рима раздирали на части Европу. Сбывается мечта Карла Великого о едином союзе христианских стран, живущих в согласии не только с собой, но и со всем миром. И все же… Остается лишь одна незаживающая язва. Сингапур.

Среди жителей Малайских Штатов немало китайцев. В основном это средний класс, предприниматели. И вот эти практичные буржуа видят, что американская администрация Китая обращается с так называемыми туземцами справедливее, чем англичане. Под властью англичан для цветных недоступны ни общественные клубы, ни гостиницы, ни хорошие рестораны; как и в былые времена, для них отводятся специальные места в поездах, автобусах и – что всего хуже – в каждом городе ограничивается выбор места жительства. Из разговоров и газет “туземцы” узнают, что в Соединенных Штатах проблема цветных решена еще в конце сороковых. Везде, даже на Юге, белые и негры живут, трудятся и едят плечом к плечу. Вторая мировая война покончила с дискриминацией…»

– И тут начинаются неприятности? – спросила Джулиана.

Джо что-то проворчал, не отрывая глаз от дороги.

– Расскажи, что там дальше, – попросила она. – Похоже, я не дочитаю – скоро Денвер. Наверное, Америка сцепилась с Британией, а победившая страна получила весь мир?

– Кое в чем это неплохая книга, – ни с того ни с сего сказал Джо. – Эбендсен продумал все до мелочей: Соединенным Штатам достается Тихий океан, ни дать ни взять наша «Тихоокеанская сфера сопроцветания». Россию они делят между собой. Этого хватает на десять лет, а потом, естественно, заваривается каша…

– Почему – естественно?

– Такова человеческая натура, – пояснил Джо. – Натура государств. Подозрительность, алчность, страх. Черчиллю кажется, будто янки, взывая к проамерикански настроенному, благодаря Чан Кайши, большинству китайского народа, подрывают британскую власть в Южной Азии. Появляются так называемые территории для интернированных. – Он ухмыльнулся, глянув на Джулиану. – Другими словами, концлагеря для тысяч неблагонадежных китайцев. Их обвиняют в саботаже и враждебной пропаганде. Черчилль…

– А Черчилль все еще у власти? Ведь ему уже под девяносто!

– Вот тут-то американцы и дали маху, – вновь ухмыльнулся Джо. – Британцы поступили умнее. Через каждые восемь лет лидеру Соединенных Штатов, будь он хоть семи пядей во лбу, дают пинка. А вот Черчилль остается в своем кресле. Прогнав Тагуэлла, американцы второго такого умника не находят. У руля становятся всякие бездари. А Черчилль чем старее, тем автократичнее, и правит все жестче. К началу шестидесятых он точь-в-точь древний восточный деспот – слова поперек не скажи! Двадцать лет премьером как-никак.

– О боже! – воскликнула Джулиана и заглянула в конец книги – убедиться, что Джо не соврал.

– Тут я согласен, – продолжал Джо. – В войну Черчилль здорово правил Англией. Британцы много бы потеряли, вынудив его уйти в отставку. Запомни мои слова: государство не может быть лучше, чем его правитель. Führerprinzip – принцип лидерства, как говорят фашисты. И они правы. С этим даже Эбендсен согласен. Ясное дело, после войны Америка легко расширяет сферу экономического влияния – еще бы, она отхватила у япошек такой громадный рынок в Азии! – но этого недостаточно. У Штатов нет духовной основы, нет ее и у британцев. И то и другое общество – плутократические, наверху стоят богачи. Побеждая, плутократы думают только о том, как делать деньги. Эбендсен ошибается: не нужны им никакие социальные реформы, никакие благотворительные программы. Напротив, англосаксонская олигархия в жизни бы ничего такого не допустила.

«Говорит, как убежденный фашист», – неприязненно подумала Джулиана.

Видимо, Джо прочел эту мысль на ее лице – он вдруг притормозил, полуобернулся и, поглядывая одним глазом на Джулиану, а другим на дорогу, сказал:

– Послушай, я не интеллектуал – фашистам такие ни к чему. Для них важно дело. Теория вытекает из практики. В плане мозгов наше корпоративное государство требует от нас только одного – понимания движущих сил истории. Ясно? Так вот: я их понимаю. – Он говорил серьезным, чуть ли не умоляющим тоном. – У всех этих прогнивших денежных империй – Британии, Франции, США, хотя последняя не совсем империя, а так, недоношенный ублюдок, свихнувшийся на деньгах, – не было души, а значит, и будущего. Никаких перспектив для роста. Я не спорю: нацисты – это уличная шпана. Правильно? Ты согласна? – Он говорил так быстро, с таким количеством итальянских жестов, что Джулиана не удержалась от улыбки. – По Эбендсену, это вопрос вопросов, кто выиграет последнюю битву – США или Англия. Да что за чепуха?! У обоих нет заслуг, нет истории. Что пнем о сову, что совой о пень… Ты читала когда-нибудь статьи дуче? Красивый мужчина. Красиво пишет. Раскрывает подоплеку практически любого события. Старое против нового – вот настоящая причина войны. Деньги – вот почему фашисты ошибочно втянули в это дело еврейский вопрос – против духа масс, который немцы называют Gemeinschaft, общество. К этому пришли и Советы. Коммуния. Согласна? Большевики украли у Петра Первого великодержавные идеи и шли на социальные реформы для достижения имперских амбиций.

«Точь-в-точь Муссолини», – подумала Джулиана.

– Нацистская резня – это, конечно, трагедия, – задумчиво продолжал Джо, обгоняя грузовик. – Но ведь проигравший платит, так было всегда. Возьмем любую из прежних революций, французскую, например, или Кромвеля, с войнами против ирландцев. В немецком характере слишком много философии, слишком много театра. Взять хотя бы эти бесконечные митинги и шествия. А настоящего фашиста никогда не поймаешь на болтовне. Он говорит только по делу. Как я?

– Боже, да ты как помелом метешь! – рассмеялась Джулиана.

– Я тебе объясняю фашистскую теорию действия! – закричал Джо.

Она промолчала, давясь смехом. Но сидевшему рядом человеку ее слова не казались смешными. Джо побагровел, глаза горели, на лбу вздулись вены; его даже трясло. Он снова вспахивал пальцами шевелюру и зло смотрел на Джулиану.

– Не дуйся, – сказала она.

Ей показалось, что Джо ударит ее. Он и руку было поднял, но спохватился и, выругавшись, увеличил громкость радио. Они ехали дальше. Из репродуктора сквозь помехи прорывалась фольклорная музыка. Джулиана снова уткнулась в книгу.

– Ты права, – буркнул Джо, когда прошло довольно много времени.

– Насчет чего?

– Насчет завалящей империи. С вождем-шутом. Неудивительно, что от войны нам не было проку.

Джулиана похлопала его по руке.

– Тьма кругом, правда, Джулиана? Ничто не истинно, ни в чем нельзя быть уверенным. Правильно я говорю?

– Может быть, – рассеянно ответила она, пытаясь читать.

– Побеждает Британия, – сказал Джо, ткнув пальцем в книгу. – Я тебе расскажу, не беспокойся. США сокращаются, Англия вовсю хапает, тащит, расширяется – удерживает инициативу. Можешь дальше не читать.

– Надеюсь, в Денвере нам удастся развлечься, – закрыв книгу, произнесла Джулиана. – Тебе нужно отдохнуть.

«Если не отдохнешь, то лопнешь и разлетишься на миллион кусков, как изношенная пружина, – подумала Джулиана. – А что тогда будет со мной? Как я вернусь назад? А может… взять и бросить тебя? Мне очень хочется развлечься, как ты обещал. Но я не желаю, чтобы меня надули. Со мной это часто случалось, слишком часто».

– Отдохнем, не волнуйся. – Джо долго испытующе смотрел ей в глаза. – Слушай, я вижу, тебе запала в душу эта «Саранча». Как думаешь, авторам бестселлеров, таким как Эбендсен… читатели шлют письма? Бьюсь об заклад – его завалили письмами, а может, к нему даже приезжают потолковать.

Она поняла.

– Джо, это всего-навсего лишняя сотня миль!

У него заблестели глаза. Он лучезарно улыбался. Раздражения как не бывало.

– За чем же дело стало! – воскликнула Джулиана. – Ты отличный водитель, мигом домчим.

– Вообще-то не думаю, чтобы знаменитости пускали к себе кого ни попадя, – задумчиво произнес Джо. – Особенно когда поклонников слишком много.

– А почему бы не попытаться? – Она схватила его за плечо и настойчиво добавила: – В худшем случае он нас выгонит. Ну пожалуйста, Джо!

– Хорошо. Но сначала купим все, что нужно, и оденемся с иголочки, – рассудительно ответил Джо. – Внешний вид – это очень важно, по одежке встречают… А еще, может быть, возьмем в Шайенне напрокат новую машину?

– Да, – кивнула Джулиана. – А еще ты подстрижешься. И я выберу тебе одежду, ладно? Я привыкла одевать Фрэнка – мужчины в этом деле ничего не понимают.

– Да, у тебя хороший вкус, – произнес Джо, бросая взгляды на дорогу. – Да и в остальном… Пожалуй, будет лучше, если ты сначала ему позвонишь. Познакомишься.

– Себе я тоже сделаю прическу, – мечтательно протянула Джулиана.

– Конечно.

– Я даже не побоюсь подняться к нему и нажать на звонок, – похвасталась она. – Только раз живем. Наш брат не из пугливых. Эбендсен – такой же человек, как и все мы. Может, он даже обрадуется, узнав, что кому-то не лень было ехать к нему в такую даль, чтобы поделиться восторгом по поводу книги. Скажем: «Мы приехали за автографом, будьте любезны, распишитесь на форзаце…» Правда, эта книга для автографа не годится, очень уж затрепана, надо купить новую.

– Купим все, что пожелаешь, – пообещал Джо. – Мелочи сама продумай – какие слова говорить и что делать. Ты сможешь, я знаю. Красивая девчонка кого хочешь окрутит. Да он настежь распахнет дверь, как только увидит, какая ты красотуля! Только вот что: давай без дураков.

– Ты о чем?

– Скажешь, что мы женаты. Не хочу, чтобы ты с ним то да се… ну, сама понимаешь. Слишком большая плата за гостеприимство. Гляди у меня, Джулиана.

– Ты сможешь поспорить с ним насчет предательства Италии, – сказала она. – Как со мной спорил, помнишь?

– Обязательно. Мы все обсудим. – Джо кивнул и надавил на акселератор.

* * *

На следующее утро господин Нобусукэ Тагоми встал с постели в семь часов по времени ТША и направился было в ванную, но передумал и раскрыл «И-цзин». Скрестив ноги на полу, Тагоми стал перебрасывать из ладони в ладонь сорок девять стеблей тысячелистника. Он торопился – ему казалось, будто от ответа оракула зависит очень многое.

Наконец перед ним выстроились все шесть черт. Гексаграмма 51! «Молния»!

«Возбуждение. Свершение. Молния приходит, и воскликнешь: ого! А пройдет, и засмеешься: ха-ха! Молния пугает за сотни верст. Но она не опрокинет и ложки жертвенного вина».

Что это значит? Он нервно оглядел гостиную. Что-то произойдет? Что? Он вскочил и, тяжело дыша, застыл, выжидая. Ничего. Автоматическая реакция на шок дыхательного и всех соматических процессов, в том числе контролируемых подкоркой: усиленное сердцебиение, выброс адреналина и других гормонов, расширение зрачков, паралич горла, расслабление кишечника и так далее… Тяжесть в желудке, угнетение полового инстинкта…

Но при этом глазам нечего видеть, телу нечего делать.

Бежать? Да, все готово для панического бегства.

«Но куда бежать и по какой причине?» – спросил у себя господин Тагоми.

Дилемма современного человека: тело мобилизовано, но опасность неясна.

Он прошел в ванную и взялся за бритвенный прибор.

Зазвонил телефон.

– Молния! – произнес Тагоми и положил бритву на умывальник. – Будь готов.

Быстро вернувшись в гостиную, он взял трубку:

– Тагоми.

Получилось пискляво. Он откашлялся.

Молчание. Затем раздался слабый, сухой, шелестящий голос – словно опадающая листва:

– Сэр, к вам обращается Синхиро Ятабэ. Я прибыл в Сан-Франциско.

– Приветствую вас от имени Торговой миссии, – сказал Тагоми. – Не передать словами, как я рад. Надеюсь, вы в добром здравии? Не устали?

– Да, Тагоми-сан. Когда мы сможем встретиться?

– Я буду готов через полчаса. – Тагоми напряг глаза, пытаясь определить, сколько времени, – часы висели далеко, на стене спальни. – Есть и третья сторона: мистер Бэйнс. Я должен связаться с ним. Возможно, он задержится, но…

– Вы не против, если мы встретимся через два часа? – спросил Ятабэ.

– К вашим услугам. – Тагоми, сам того не замечая, поклонился.

– В здании «Ниппон таймс», у вас в офисе.

Тагоми поклонился вновь.

Щелчок. Ятабэ положил трубку.

«Как обрадуется Бэйнс, – подумал Тагоми. – Будет на седьмом небе, точно кот, получивший жирный хвост лосося».

Он нажал на рычаг и быстро набрал номер отеля «Абхирати».

– Конец вашим мучениям, – произнес Тагоми, услышав в трубке сонный голос Бэйнса.

Сон с того как рукой сняло.

– Он здесь?!

– У меня в офисе, – сказал Тагоми. – В десять двадцать. До свидания.

Он положил трубку и бросился в ванную – добриваться. Завтракать некогда, надо распорядиться, чтобы Рэмси раздобыл чего-нибудь поесть к тому времени, как закончится совещание. Наверное, все трое успеют проголодаться. Бреясь, он мысленно составлял меню вкусного завтрака.

* * *

Бэйнс в пижаме стоял у телефона, тер лоб и думал: «Зря я не вытерпел и связался с тем агентом. Еще бы денек подождать… Может, это и пустяки, а ну как нет? Если не приду в универмаг, это может вызвать цепную реакцию. Решат, что я убит или похищен. Попытаются меня найти. Впрочем, это не столь важно. Главное – Ятабэ здесь. Конец ожиданиям».

Бэйнс быстро прошел в ванную и достал бритвенный прибор.

«В том, что Тагоми его сразу узнает, можно не сомневаться. Пожалуй, псевдоним “господин Ятабэ” будет ни к чему. В сущности, нам обоим не нужны сейчас ни вымышленные имена, ни легенды».

Побрившись, Бэйнс встал под душ и под шум воды запел во все горло:

Wer reitet so spät

Durch Nacht und den Wind?

Es ist der Vater

Mit seinem Kind.[98]

СД уже ничего не сумеет предпринять. Даже если что-нибудь пронюхает. Не надо больше шарахаться от каждой тени, трястись за свою шкуру.

Что касается остального… Все только начинается.

Глава 11

Для рейхсконсула в Сан-Франциско барона Гуго Рейса этот день начался с нежеланной и неприятной встречи. Войдя в приемную консульства, он увидел посетителя – рябого здоровяка с тяжелой челюстью и черными кустистыми бровями, хмуро сдвинутыми к переносице. При появлении Рейса он встал и, задрав руку в партийном салюте, буркнул:

– Хайль!

– Хайль! – Рейс внутренне застонал, но сумел растянуть губы в официально-вежливую улыбку. – Герр Кройц фон Меерс. Я удивлен. Зайдете? – Он отпер дверь кабинета, раздраженно подумав, где же шляется вице-консул и какой мерзавец впустил в приемную шефа СД. Впрочем, раз он здесь, ничего не поделаешь.

Не вынимая рук из карманов темного суконного пальто, Кройц фон Меерс прошел вслед за ним в кабинет.

– Вот что, барон, мы засекли того парня из абвера, Рудольфа Вегенера, на старой абверовской явке. – Кройц фон Меерс хохотнул, блеснув огромными золотыми зубами. – Ну и понятное дело, проводили до гостиницы.

– Прекрасно, – сказал Рейс, заметив, что почта лежит на столе. Значит, Пфердхоф где-то поблизости. Видимо, он запер кабинет, чтобы удержать шефа СД от искушения провести маленький неофициальный шмон.

– Все это очень серьезно, – сказал Кройц фон Меерс. – Я уже доложил Кальтенбруннеру. Дело государственной важности. В любую минуту может поступить приказ из Берлина. Если только наши доморощенные Unratfressers[99] не спутают все карты. – Он уселся за стол консула, вытащил из кармана пальто пачку сложенных листков и, сосредоточенно шевеля губами, развернул один из них. – Липовая фамилия – Бэйнс. По легенде – швед, не то промышленник, не то коммерсант. В общем, что-то связанное с производством. Сегодня утром, в восемь десять, ему позвонили и назначили встречу на десять двадцать в конторе у одного япошки. Мы пытаемся выяснить, откуда был звонок. Надеюсь, через полчаса выясним. Я велел звонить сюда, если что.

– Понятно.

– Так что теперь мы можем этого молодца взять, – продолжал Кройц фон Меерс. – Если возьмем, то, естественно, первым же рейсом «Люфтганзы» отправим в рейх. Однако японцам и Сакраменто это не понравится, они будут протестовать. И даже могут надавить, причем очень сильно. И пригнать в аэропорт целый грузовик мордоворотов из токкоки.

– А нельзя ли сделать так, чтобы они ни о чем не узнали?

– Слишком поздно, Бэйнс уже едет на встречу. Придется брать его там. Заскочим, скрутим, выскочим.

– Не нравится это мне, – проворчал Рейс. – А ну как он встречается с очень высокими японскими чинами? По слухам, прямо сейчас в Сан-Франциско может находиться личный представитель императора…

– Плевать, – перебил его Кройц фон Меерс. – Бэйнс – германский подданный. На него распространяются законы рейха.

«И мы отлично знаем, что эти законы собой представляют», – подумал Гуго Рейс.

– У меня наготове группа спецов, – продолжал Кройц фон Меерс. – Пятерка надежных ребят. – Он хихикнул. – На скрипачей похожи. Красивые аскетичные лица, одухотворенные такие. Как у семинаристов. Тихонечко войдут. Япошки их примут за струнный квартет…

– Квинтет, – поправил Рейс.

– Ну да. Одеты они прилично. – Кройц фон Меерс окинул взглядом консула. – Примерно как ты.

– Спасибо, – сухо произнес Рейс.

– Никого их внешность не встревожит. У всех на виду поднимутся к этому Вегенеру, окружат, как будто поговорить с ним хотят, что-то важное передать, – разглагольствовал фон Меерс, не смущаясь от того, что консул уже начал разбирать почту. – Никакого насилия. «Герр Вегенер, соблаговолите пройти с нами. Ну, вы же понимаете». И укольчик в спину, между позвонками. Чпок. И парализованы верхние ганглии.

Рейс кивнул.

– Ты слушаешь?

– Ganz bestimmt.[100]

– И после этого сразу наружу. В машину. Ко мне в контору. Желтопузые могут хоть на стенку кидаться от злости, но с нами будут вежливы до конца. – Кройц фон Меерс привстал и спародировал японский поклон. – «Обманывать нас – вульгарный тон, герр Кройц фон Меерс. Но тем не менее счастливого пути, герр Вегенер…»

– Бэйнс, – сказал Рейс. – Разве у него не липовая фамилия?

– Бэйнс. «Как жаль, что вы уже улетаете. Может, в следующий раз нам удастся побеседовать без помех».

На столе зазвонил телефон, и фон Меерс перестал кривляться.

– Это меня.

Он протянул руку, но хозяин кабинета опередил его, проворно шагнув вперед.

– Рейс.

В трубке прозвучал незнакомый голос:

– Консул, это Новая Шотландия, Ausland Fernsprechamt.[101] Межконтинентальный звонок, из Берлина, срочно.

– Слушаю.

– Секунду, консул.

Шорох, потрескивание, затем другой голос, женский:

– Говорит Канцелярия.

– Это Ausland Fernsprechamt, Новая Шотландия. На линии рейхсконсул Гуго Рейс, Сан-Франциско. Соединяйте.

– Ждите.

Долгую паузу Рейс скоротал за чтением почты, под скучающим взглядом фон Меерса. Наконец трубка заговорила:

– Герр консул, прошу извинить, что отнимаю ваше время.

У Рейса прекратился ток крови по венам. Такой ровный мужской голос, с вежливыми, но твердыми интонациями. Барон знал, кому принадлежит этот баритон. Доктору Геббельсу.

– Слушаю вас, мой канцлер.

Сидевший напротив Кройц фон Меерс медленно растянул губы в улыбке. Тяжелая челюсть, праздно висевшая до этого момента, вернулась на место.

– Обращаюсь к вам по срочной просьбе генерала Гейдриха. В Сан-Франциско сейчас находится агент абвера Рудольф Вегенер. Необходимо ваше сотрудничество с полицией во всем, что касается этого лица. Излагать подробности нет времени. Предоставьте ваш аппарат в распоряжение СД, это все, что от вас требуется. Ich danke Ihnen sehr dabei.[102]

– Я все понял, герр канцлер, – ответил Рейс.

– Всего хорошего, герр консул. – Рейхсканцлер отключился.

– Ну что, я был прав? – спросил фон Меерс, глядя, как Рейс кладет трубку.

Консул пожал плечами:

– Разве я спорю?

– Тогда выпиши для нас разрешение на принудительный вывоз Вегенера в Германию.

Рейс взял ручку, заполнил бланк и, подписав, вручил шефу СД.

– Спасибо, – буркнул Кройц фон Меерс. – И еще: когда япошки позвонят и заноют…

– Если позвонят.

Кройц фон Меерс бросил на него хмурый взгляд:

– Позвонят. Больше того, сами к тебе наведаются, не пройдет и четверти часа после захвата. – Он больше не острил, в голосе его не было и тени юмора.

– Ни о каком струнном квинтете я и слыхом не слыхивал, – заверил Рейс.

Казалось, Кройц фон Меерс пропустил его слова мимо ушей.

– Мы его возьмем очень скоро, так что будь наготове. Скажешь япошкам, что он гомик или фальшивомонетчик. Что-нибудь в этом роде. Скрывается от наказания за тяжкое преступление. Не вздумай ляпнуть, что он политический. Знаешь ведь, тут не признают девяноста процентов национал-социалистических законов.

– Знаю. И что делать, знаю. – Рейс почувствовал раздражение.

«Опять через мою голову! – со злостью подумал он. – Опять напрямую связался с Канцелярией, мерзавец! – У него затряслись руки. Не от звонка ли Геббельса? – Что это? Боязнь начальства или негодование? Черт бы побрал эту полицию! С каждым днем у нее все больше власти. Вот уже сам доктор Геббельс под ее дудку пляшет. СД – вот настоящее правительство рейха! Но что я могу поделать? Да и кто я такой? Лучше не ерепениться. Может, по возвращении в Берлин удастся скомпрометировать эту скотину, благо врагов у него хватает, а сейчас не время собачиться с СД».

– Вас нельзя обвинить в недооценке важности дела, герр полицайфюрер. По-видимому, от того, насколько быстро удастся обезвредить этого шпиона или предателя, зависит безопасность Германии. – Ему стало не по себе от собственных слов. Зато Кройцу фон Меерсу они явно пришлись по вкусу.

– Ну, спасибо, консул.

– Возможно, вы спасаете нас всех.

– Погоди, мы еще его не сцапали, – проворчал шеф СД. – Я жду звонка.

– Японцев я беру на себя, – пообещал Рейс. – Вы же знаете, по этой части у меня большой опыт. Их жалобы…

– Ну-ка, помолчи, – перебил его Кройц фон Меерс. – Мне надо подумать.

«Видимо, и тебя взволновал звонок из Берлина. И на тебя лег груз ответственности. А что, если парню удастся уйти? Тебя выгонят? – размышлял Гуго Рейс. – Что поделаешь, такая у нас работа. В любую минуту можем оказаться на улице. Никакой уверенности в завтрашнем дне.

Вообще-то было бы не лишним разок-другой подставить вам ножку, герр полицайфюрер, но так, чтоб никто не докопался. Например, когда японцы придут жаловаться, можно намекнуть, что парня силком увозят на ракете “Люфтганзы”. Или все отрицать, но с такой презрительной ухмылочкой – мол, чего вы ко мне привязались, желтопузые, кто в рейхе всерьез станет рассматривать ваши кляузы? Ведь япошки такие обидчивые. Стоит их разозлить, могут обратиться к самому Геббельсу. Все в моих руках. Без моей помощи полиции не вывезти парня из TULA. Надо только поточнее нанести удар… Терпеть не могу, когда лезут через мою голову. Так нервничаю, что ночью не заснуть, а не выспавшись – какая работа? Значит, надо позаботиться, чтобы начальство избавило меня от этой неприятности. Если баварского чурбана отзовут домой и усадят писать объяснительные в полицейском участке какого-нибудь захолустного гау,[103] я буду чувствовать себя куда лучше. Но сейчас – не время. Пока я придумываю, как…»

Зазвонил телефон. Трубку взял Кройц фон Меерс. Рейс не осмелился его остановить.

– Алло? – спросил шеф СД.

«Как? Уже?» – подумал Рейс.

Но Кройц фон Меерс протянул ему трубку:

– Тебя.

Стараясь не выдать облегчения, Рейс поднес трубку к уху.

– Какой-то школьный учитель, – пояснил Кройц фон Меерс. – Спрашивает, не найдется ли у тебя австрийских театральных афиш для его класса.

Около одиннадцати утра Роберт Чилден закрыл магазин и пешком направился в офис Пола Касоура.

Ему повезло – Пол не был занят. Он вежливо поздоровался с Чилденом и предложил чаю.

– Я отвлеку вас совсем ненадолго, – сказал Чилден, когда они уселись за столик.

Кабинет Пола, хотя и небольшой, был обставлен просто, современно и со вкусом. На стене висела превосходная репродукция картины Моккэя[104] «Тигр» – шедевра конца тринадцатого века.

– Роберт, я всегда рад вас видеть.

В голосе Пола, как показалось Чилдену, сквозило равнодушие.

«А может, я слишком мнителен? – Чилден осторожно глянул поверх чашки японцу в лицо. – Он выглядит вполне дружелюбно».

И все же… что-то в его отношении к Чилдену изменилось.

– Очевидно, ваша супруга разочарована моим безвкусным подарком. Наверное, мне следовало бы расстроиться, но, даря кому-нибудь необычную, ранее не встречавшуюся вещь, нельзя, как я уже говорил, не понимать, что идешь на риск. Вам с Бетти куда легче судить, чем мне.

– Бетти не разочарована. Роберт, я не показывал ей ваш подарок. – Пол вынул из ящика белую коробочку. – Он не покидал стен моего кабинета.

«Все понял, – решил Чилден. – Ни слова ей не сказал. Сообразительный. Остается надеяться, что он не кинется на меня с кулаками. И не обвинит в попытке соблазнить его жену. Он ведь запросто может меня в пыль стереть».

Чилдену удалось скрыть испуг. Не меняясь в лице, он прихлебывал чай.

– Вот как? – сказал он. – Интересно.

Достав из коробочки брошь, Пол долго рассматривал ее, вертя и поднимая к свету.

– Я осмелился показать вашу вещь кое-кому из знакомых. Эти люди разделяют мои вкусы во всем, что касается американской старины и вообще предметов, имеющих художественную ценность. – Он поглядел Чилдену в глаза. – Разумеется, прежде никто из них не встречал ничего подобного. Впрочем, вы уже объяснили, что такие броши до недавнего времени не изготавливались. Помнится, вы сказали, будто никто, кроме вас, не располагает подобными украшениями.

– Совершенно верно, – подтвердил Чилден.

– Хотите узнать реакцию моих знакомых?

Чилден кивнул.

– Они посмеялись.

Чилден промолчал.

– В тот день, когда вы принесли эту вещь, я и сам в душе смеялся, – сказал Пол. – Только виду не подавал, чтобы не задеть ваше самолюбие. Несомненно, вы помните, что я казался довольно равнодушным?

Чилден кивнул. Рассматривая брошь, Пол продолжал:

– Подобную реакцию объяснить нетрудно. Вот перед нами кусочек металла, он был расплавлен до полной потери формы. Он ничего собой не представляет. В нем нет замысла, нет идеи. Всего лишь аморфный предмет. Или, можно сказать, содержание, не обладающее формой.

Чилден снова кивнул.

– И все же я в течение нескольких дней изучал это изделие, – продолжал Касоура. – И должен заметить, испытывал, без всякого логического объяснения тому, определенную эмоциональную тягу. Возникает вопрос: почему? Ведь я даже не пытаюсь, как в немецких психологических тестах, спроецировать на этот предмет свою психику.[105] Я не различаю в ней ни форм, ни символов. И тем не менее брошка каким-то образом связана с Дао. Видите? – Молодой японец поднес вещицу к глазам Чилдена. – Она уравновешена. Содержащиеся в ней силы стабилизированы. Пребывают в состоянии покоя. Эта вещь, так сказать, находится в мире со вселенной. Она была отделена от вселенной – и благодаря этому смогла достичь гомеостаза.

Чилден кивал, разглядывая украшение. Но Пол, увлекшись, не следил за выражением его лица.

– Ваби она в себе не содержит и содержать не может. Но! – Он дотронулся до броши ногтем. – Роберт, этот предмет обладает у.

– Должно быть, вы правы. – Чилден попытался вспомнить, что такое у. Не японское слово. Скорее всего, китайское.

Мудрость, решил он. Или понимание.[106] В общем, нечто очень хорошее.

– Руки художника обладали у и позволили у влиться в эту вещь. Быть может, только он один и знает, что олицетворяет брошь. Роберт, она целостна. Созерцая ее, мы тоже получаем у. Испытываем блаженный покой, но не такой, как при любовании произведением искусства, а скорее как при взгляде на реликвию. Помнится, будучи в Хиросиме, я посетил усыпальницу средневекового святого и видел его большеберцовую кость. Но то – реликвия, а это – творение рук человеческих. И это живо сейчас, тогда как то всего лишь хранится. Медитация, продлившаяся между прошлой нашей встречей и этой, позволила мне определить ценность предмета – но ценность вовсе не историческую. Как видите, я глубоко тронут.

– Вижу, – подтвердил Чилден.

– Не иметь историчности, а значит, художественной, эстетической ценности и тем не менее являть собой некое эфемерное сокровище – это чудо. Именно облик жалкой, никчемной безделушки и говорит о том, что она обладает у. Ведь мы обычно находим у в самых незаметных местах, в самых непритязательных вещах, – как гласит христианская священная книга, в камнях, от которых отказались строители.[107] Кто-то угадывает присутствие у в старой трости или ржавой пивной банке с обочины. Правда, в таких случаях у заключено в самом видящем, оно имеет религиозную природу. А здесь художник вложил в предмет у, а не просто созерцал у, изначально свойственное предмету. – Пол поднял глаза. – Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, – ответил Чилден.

– Иными словами, эта вещь открывает перед нами целый мир. Имя ему не искусство – ибо он не обладает формой – и не религия. Так что же это? Я непрестанно размышлял и не мог найти ответа. Вероятно, у нас отсутствует слово для точного определения подобных предметов. А значит, Роберт, вы правы: воистину это новая вещь на лике планеты.

«Воистину, – подумал Чилден. – Да, в самую точку. Идея принимается. Что же до остального…»

– Поразмыслив над тем, какую из этого можно извлечь пользу, я обратился к знакомым, уже упомянутым бизнесменам. Поделился своими мыслями, как и с вами сейчас, не заботясь об этикете. Тема мне показалась достаточно важной, чтобы пренебречь приличиями; самое главное – это довести до собеседников свою точку зрения. И я добился, чтобы меня выслушали.

«А ведь для японца, такого как Пол, навязывать кому-либо свои идеи – дело почти немыслимое», – подумал Чилден.

– Но результаты оказались оптимистическими, – продолжал Пол. – Собеседникам удалось, хоть и не без труда, понять то, что я старался подчеркнуть, и они приняли мою точку зрения. Мои усилия не пропали даром. Больше, Роберт, от меня ничего не зависит. Я иссяк и имею право отдохнуть. – Он опустил брошь в футляр. – И снимаю с себя ответственность за дальнейшее. – Пол двинул коробочку в сторону Чилдена.

– Сэр, она ваша, – растерянно проговорил Чилден, вовсе не предвидевший такой ситуации.

Вначале высокопоставленный японец смеется над подарком, а затем возвращает его. Чилден чувствовал, как у него обмякли колени. Он совершенно не знал, что делать, и стоял, заливаясь краской и теребя рукав пиджака.

– Роберт, надо смелее глядеть в лицо реальности, – тихо, но твердо проговорил Пол.

Бледнея, Чилден пробормотал:

– Все это так неожиданно. Я теперь не знаю, что и думать…

– Сосредоточьтесь и постарайтесь меня понять. – Пол встал, глядя на него. – Теперь все зависит только от вас. У этой вещи и ей подобных нет другого покровителя. Ведь вы же профессионал. Выкройте время для спокойных размышлений, для медитации. Не будет вреда, если вы обратитесь к «Книге перемен». Потом взгляните по-новому на свои витрины, на рекламу, на методику торговли.

Чилден смотрел на собеседника в полной растерянности.

– И тогда вы увидите свой путь, – сказал Пол. – Придумаете, как создать моду на эти вещи.

Чилден оцепенел.

«По его словам, я должен взять на себя моральную ответственность за судьбу бижутерии “Эдфрэнк”! У этих чокнутых японцев совершенно невротическое мировоззрение: не может быть у меня других забот, кроме установления духовной и деловой связи с какими-то цацками, приглянувшимися Полу Касоура».

Что хуже всего, Пол и вправду беседовал на эту тему с влиятельными людьми, с элитными представителями японской культуры и традиций.

«Ответственность, – с горечью подумал Чилден. – Стоит взвалить ее на плечи, и она останется с тобой до конца, до могилы. Пол от этой ноши отказался – и рад. А что же мне, идти в кабалу навечно?»

«Все они душевнобольные, – сказал себе Чилден. – Говорят, японец никогда не поможет калеке выбраться из сточной канавы – это, видите ли, налагает обязанности. Типично для них? Еще как типично. Да и чего еще ожидать от народа, который, взявшись копировать английский эсминец, даже паровой котел делает с заплатами».

Пол внимательно наблюдал за ним. К счастью, Чилден давно научился скрывать свои чувства. На его лице застыло вежливо-внимательное выражение, полностью, как он считал, подходящее к ситуации.

«Это ужасно, – решил Чилден. – Катастрофа. Лучше бы Пол заподозрил, что я пытаюсь соблазнить его жену…

Бетти. Теперь ей не увидеть эту брошь. Мой план рухнул. У несовместимо с сексуальностью, оно, по мнению Пола, торжественно и свято, как реликвия».

– Я раздал своим собеседникам ваши визитки, – предупредил Пол.

– Простите?.. – рассеянно спросил Чилден.

– Визитки. Чтобы мои друзья могли прийти к вам и поглядеть на образцы.

– Спасибо.

– И еще, – сказал Пол. – У одного из моих знакомых есть к вам деловое предложение. Я написал для вас его имя и адрес. – Пол вручил Чилдену сложенный листок. – Он вас приглашает, хочет, чтобы его коллеги по бизнесу послушали. Это массовый экспорт и импорт, в основном в Южной Америке. Радиоаппаратура, фотоаппараты, бинокли, магнитофоны и тому подобное.

Чилден взглянул на бумажку.

– Разумеется, он занимается только очень крупными партиями, – продолжал Пол. – Его компания владеет предприятиями, производящими продукцию с низкой себестоимостью, для массового потребления. Почти все они расположены на Востоке, там дешевле рабочая сила.

– А почему он… – начал Чилден.

– Подобные вещи, – Пол еще раз взял коробочку, закрыл крышку и вернул Чилдену, – могут быть скопированы. В любом количестве. Хоть металл, хоть пластик.

После затяжной паузы Чилден спросил:

– А как насчет у? Оно останется в копиях?

Пол промолчал.

– Вы советуете увидеться с ним?

– Да, – сказал Пол.

– Зачем?

– Талисманы.

– Что?

– Безделушки, приносящие удачу, – пояснил Пол. – Для людей с небольшим доходом. Вы же знаете, на Востоке и в Латинской Америке мало кто не верит в волшебство, заклинания, колдовские зелья и прочее. Мне сказали, это очень перспективный бизнес. – Лицо японца застыло.

– Похоже, на этом можно хорошо заработать, – медленно произнес Чилден.

Пол кивнул.

– Ваша идея?

– Нет, – кратко ответил Пол и надолго замолчал.

«Значит, твоего шефа, – подумал Чилден. – Ты показал брошь начальнику или еще кому-то, имеющему деньги и власть над тобой, а он связался с бизнесменом. Вот почему ты вернул брошь – не хочешь участвовать в этом. Но ведь ты знаешь, как я поступлю. Я отправлюсь по адресу и встречусь с этим человеком. Мне придется. Выбора нет. Я продам или уступлю за процент от прибыли образцы, мы с ним обязательно поладим. А ты умываешь руки. Ты ни при чем. Тебе кажется дурным тоном отговаривать меня или останавливать».

– У вас есть шанс разбогатеть, – произнес Пол, глядя в сторону.

– Мне эта идея кажется в высшей степени странной, – сказал Чилден. – Делать талисманы из подобных произведений искусства… В голове не укладывается.

– Потому что вам непривычен этот род бизнеса. Вас привлекают вещи с особыми свойствами, так сказать, эзотерика. То же самое можно сказать и обо мне. И об упомянутых мною людях, которые вскоре посетят ваш магазин.

– Как бы вы поступили на моем месте? – осведомился Чилден.

– Не следует недооценивать шанса, предлагаемого почтенным импортером. Это очень трезвомыслящий человек. Мы с вами даже не представляем, сколько на свете необразованных людей. Штампованные талисманы принесут им радость, недоступную для нас. Ведь нам нужны вещи, единственные в своем роде или на худой конец очень редкие. И разумеется, подлинные. – И Пол добавил, глядя мимо Чилдена, в пустоту: – А не копии, выпускаемые десятками тысяч.

«Неужели он что-то пронюхал? – насторожился Чилден. – Намекает на подделки, которые продаются в магазинах вроде моего и даже оказались в его коллекции? Да, похоже на намек. Говорит в ироническом тоне как бы об одном, а получается совсем другое. Двусмысленность, как в оракуле на каждой странице… Двусмысленность присуща восточному уму».

«На самом деле он спрашивает: кто ты, Роберт? – подумал Чилден. – Тот, кого “И-цзин” называет “ничтожным человеком”, или тот, кому предназначены все его добрые советы? Надо решать, и не медля. Можно пойти тем путем или этим, но не двумя. Это Момент выбора.

А какой путь выберет “благородный человек”? – спросил себя Чилден. – По крайней мере, с точки зрения Пола Касоура, какой выбор будет правильным? Правда, он всего лишь простой смертный, молодой японский бизнесмен, и его мнение – вовсе не то же самое, что совет одушевленного тысячелетиями свода божественной мудрости.

Да, вот он, корень. У, как говорит Пол. В этой ситуации у таково: твои личные вкусы не имеют значения, есть суровая проза жизни, и она требует подчинения обстоятельствам. Надо принять предложение богатого импортера. Мы должны приспосабливаться, как утверждает оракул.

В конце концов, оригиналы можно сбывать через мой магазин, к примеру, друзьям Пола».

– Боретесь с собой, – заметил Пол. – Да, в таких ситуациях хочется побыть одному. – Он шагнул к выходу из кабинета.

– Я уже решил.

У Пола заблестели глаза.

Поклонившись, Чилден сказал:

– Я последую вашему совету. Нанесу визит этому импортеру. – Он взял коробочку.

Странно, но Пола это как будто не обрадовало. Он что-то буркнул и повернулся к столу.

«Японцы всегда прячут чувства», – подумал Чилден.

– Премного благодарен за содействие, – сказал он. – Надеюсь, когда-нибудь я смогу отплатить добром за добро.

Но молодой японец никак не отреагировал.

«Правду о них говорят, – подумал Чилден. – Непроницаемые…»

Провожая его к выходу, Пол вдруг оторвался от своих мыслей и спросил:

– Американские художники сами сделали эту вещь? Своими руками?

– Да, от эскиза до полировки.

– Сэр, а дадут ли они согласие? Что, если им совсем иначе видится судьба изделий?

– Полагаю, их можно убедить. – Эта проблема казалась Чилдену пустяковой.

– Да, наверное, – вздохнул Пол.

Что-то в голосе японца насторожило Чилдена. Какой-то нечеткий, странный акцент. И вдруг его осенило: это уже не двусмысленность! Конечно же! Предложение Касоура умаляет попытку американского возрождения – попытку, свидетелем которой он, Чилден, случайно стал. Какой цинизм!

«Будь я проклят! Проглотил его крючок вместе с леской и грузилом. Шаг за шагом он подвел меня к согласию, провел по садовой дорожке к решению: изделия золотых американских рук ни на что более не пригодны, кроме как на образцы для дурацких грошовых талисманов.

Вот так и правят нами японцы: без жестокости, исподволь, с изощренным, веками отточенным коварством. Боже, а ведь мы и впрямь варвары по сравнению с ними! Мы само слепое безрассудство перед их холодной расчетливостью. Пол не сказал – мне не сказал, – что наше искусство никчемно. Он добился, чтобы я сказал это за него. А услышав желаемое, Пол еще и посочувствовал с почти незаметной иронией. Утонченная вежливость цивилизованного человека в ответ на жалобы дикаря… Он сломал меня! – Чилден едва не произнес это вслух, но вовремя спохватился и, как прежде, удержал дерзкую мысль в своем внутреннем потайном мирке. – Унизил меня и мою расу. И я беспомощен. Отомстить невозможно – мы разбиты, и наше поражение выглядит именно так. Нас унижают столь хитро и ловко, что мы едва понимаем это. По сути, необходимо подняться еще на одну ступень эволюции – иначе мы вообще не сможем понять, что с нами произошло.

Какие еще нужны доказательства превосходства японцев, их абсолютного соответствия роли правителей?»

Ему вдруг захотелось рассмеяться, почти одобрительно.

«Да, – подумал он, – и вправду на смех пробивает, как будто услышал хороший анекдот. Надо это запомнить, обдумать на досуге и, может быть, другим рассказать. Но кому? Вопрос… Это слишком личное, с кем попало не поделишься».

В углу кабинета стояло мусорное ведро.

«Туда, – сказал себе Роберт Чилден. – Вот самое подходящее место для дурацкой финтифлюшки, пускай она хоть битком набита у.

Смогу ли я это сделать? Бросить цацку в ведро? У Пола на глазах положить конец проблеме?»

«Нет, даже на это ты не способен, – упрекнул себя он, сжимая коробочку. – Поскольку не хочешь порвать отношения со своим приятелем-японцем. Будьте вы прокляты! Даже не могу поддаться порыву, не могу избавиться от вашего гипноза».

Пол смотрел на него и молчал, да и незачем было что-то говорить. Человек и без слов достаточно выразителен.

«Он поймал мою психику в силок, – с горечью подумал Чилден. – Невидимая струна тянется от безделушки, лежащей на моей ладони, вдоль руки к душе. Должно быть, я слишком долго живу среди них. Поздно бежать, поздно возвращаться к белым и жить, как подобает белому человеку».

– Пол… – Чилден заметил, что голос его надломлен, лишен твердости, невыразителен.

– Да, Роберт.

– Пол… это оскорбление.

Комната поплыла у него перед глазами.

– Почему, Роберт?

Участливый, но ровный тон. Подчеркнутая отстраненность.

– Сейчас объясню… – Чилден вынул брошь, вмиг ставшую скользкой от пота. – Я… горжусь этой вещью. Она – произведение искусства. При чем тут дешевые талисманы?

И снова не удалось понять, как воспринял его слова Касоура. Да, он слушал и понимал услышанное, но никакие чувства не отражались на его лице.

– Конечно, спасибо за предложение.

Пол поклонился. Роберт Чилден тоже.

– Люди, сделавшие эти вещи, – гордые американские художники. И я не отделяю себя от них. Следовательно, предлагать нам поточное изготовление дешевых штамповок – значит оскорблять нас. Жду извинения.

Пауза была чудовищно долгой. Пол не сводил с него глаз. Приподнялась бровь, изогнулись тонкие губы. В улыбке?

– Я требую, – произнес Чилден. Вот и все, от него больше ничего не зависело. Оставалось ждать.

«Ну пожалуйста! – мысленно взмолился он. – Помоги же мне!»

– Я заблуждался насчет вас, – сказал Пол, протягивая руку. – Извините.

– Вот и хорошо. – Роберт Чилден пожал руку японцу, и в его сердце пришел покой.

«Я это пережил, – сказал он себе. – Все позади, слава богу. Для меня это просуществовало всего момент. Сейчас уже другое время, и в нем все по-другому. Захочу ли я еще раз так испытать свою судьбу? Вряд ли.

Как будто я на краткий миг вынырнул из воды и увидел небо, прежде чем снова уйти вниз, – подумал он меланхолично. – Жизнь коротка, а искусство уходит в бесконечность, словно бетонная автотрасса – широкая, белая. И я стоял на ней в нерешительности. Но хватит стоять».

Взяв коробочку с ювелирным изделием «Эдфрэнк», Чилден опустил ее в карман пальто.

Глава 12

– Господин Тагоми, это господин Ятабэ. – Рэмси отошел в угол, а к столу Тагоми направился подтянутый пожилой человек.

Хозяин кабинета подал руку:

– Рад нашей встрече, сэр.

Легкие, хрупкие пальцы скользнули в его ладонь. Тагоми осторожно пожал руку гостю и сразу отпустил, подумав при этом: «Надеюсь, я ничего не сломал?»

Старик вызывал симпатию. Какой уверенный, проницательный взгляд! Чувствуется ясный, цепкий ум. Не человек, а само воплощение прочных древних традиций. И тут до Тагоми дошло, что перед ним генерал Тедеки, бывший начальник Императорского генштаба, собственной персоной.

– Генерал. – Тагоми низко поклонился.

– А где третий участник переговоров? – спросил Тедеки.

– Вот-вот должен появиться, – заверил Тагоми. – Я лично звонил ему в гостиницу.

Мысли путались. Как был, в поклоне, он отступил на несколько шагов и застыл. Да и вряд ли он смог бы выпрямиться в эту минуту.

Рэмси, очевидно, не понял, кто их гость, и, не выказывая робости, принес генералу стул. Помедлив, Тагоми сел напротив.

– Теряем время, – заметил Тедеки. – Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

– Вы правы, – согласился Тагоми.

Прошло минут десять. Все молчали.

– Простите, сэр, – забеспокоился Рэмси. – Если я не нужен, нельзя ли мне уйти?

Тагоми кивнул, и Рэмси удалился.

– Чаю, генерал? – спросил Тагоми.

– Нет, Тагоми-сан.

– Генерал, – сказал Тагоми, – признаюсь, мне не по себе. Я чувствую, что узнаю сейчас нечто особенное.

Тедеки вопросительно наклонил голову.

– Мистер Бэйнс, с которым я встречался здесь и у меня дома, выдает себя за шведа. Но, приглядевшись, я решил, что он, скорее всего, высокопоставленный немец. Я говорю вам об этом потому, что…

– Продолжайте, пожалуйста.

– Благодарю. Генерал, его беспокойство в ожидании этой встречи говорит о том, что она связана с перестановкой политических фигур в рейхе. – Тагоми утаил от генерала, что догадывается о причине его задержки.

– Все это предположения, Тагоми-сан, – сказал генерал, – а не информация. – В глазах Тедеки не было ничего, кроме отеческой доброты.

Тагоми проглотил упрек.

– Скажите, генерал, мое присутствие на этой встрече – формальность? Чтобы сбить со следа нацистских ищеек?

– Естественно, мы заинтересованы в соблюдении конспирации. Мистер Бэйнс – обыкновенный бизнесмен, представитель стокгольмской фирмы «Тор-Ам». А я – Синхиро Ятабэ.

«А я – Тагоми, – подумал Тагоми. – Роль – проще некуда».

– Несомненно, нацисты следят за перемещениями мистера Бэйнса, – продолжал генерал. Он сидел, выпрямив спину, положив руки на колени. («Словно принюхивается к невесть откуда доносящемуся запаху крепкого бульона», – мелькнуло в голове у Тагоми.) – Но разоблачить его могут только законными путями. В этом-то и состоит замысел: не прятаться, а соблюдать формальности на случай засветки. Как вы понимаете, просто так застрелить его они не смогут, ведь он находится под нашим прикрытием.

– Понимаю, – сказал Тагоми.

«Похоже на игру, – подумал он. – Хотя, наверное, это не лишено смысла. Наши штабисты хорошо разбираются в психологии наци».

На столе загудел селектор. Раздался голос Рэмси:

– Сэр, прибыл мистер Бэйнс. Пригласить?

– Да! – воскликнул Тагоми.

Вошел Бэйнс в отлично подогнанном, безукоризненно выглаженном модном костюме. Он был совершенно спокоен.

Генерал Тедеки поднялся навстречу ему. Тагоми тоже встал. Они раскланялись.

– Сэр, – обратился к генералу Бэйнс, – я – капитан Рудольф Вегенер из военно-морской разведки. Хочу заявить, что я не представляю здесь никого, кроме себя и нескольких частных лиц, пожелавших остаться неизвестными. Никакие службы или учреждения рейха к моему визиту не причастны.

– Герр Вегенер, я понял, что вы не являетесь официальным представителем рейха, – сказал генерал. – Я тоже прибыл сюда как частное лицо. Но благодаря своему прежнему посту в Императорской армии я имею некоторое влияние в Токио и сумею довести ваши слова до сведения тех, кто в этом заинтересован.

«Странная беседа, – подумал Тагоми. – Есть в ней какая-то музыка. Расслабляющая и успокаивающая».

Они расселись.

– Мне бы хотелось сразу перейти к делу, – произнес Бэйнс. – Прошу передать тем, к кому вы имеете доступ, что в рейхе готовится реализация плана под названием «Löwenzahn», то есть «Одуванчик».

Генерал кивнул с таким видом, словно слыхал об этом. Но Тагоми заметил, что он нетерпеливо ждет продолжения.

– «Одуванчик» начнется с конфликта на границе Скалистогорских Штатов и Соединенных Штатов.

Генерал вновь кивнул и чуть улыбнулся.

– Нападению подвергнутся войска Соединенных Штатов. Они перейдут в наступление, оттеснят противника за линию границы и вступят в бой с его регулярными войсками, дислоцированными в зоне конфликта. У офицеров армии Соединенных Штатов есть подробные карты с указанием оборонительных объектов Среднезападной армии. На помощь войскам Соединенных Штатов придет парашютный десант добровольцев вермахта, но это тоже камуфляж.

– Ясно, – кивнул генерал.

– Основная цель операции «Одуванчик» – мощный атомный удар по Родным островам. Без каких-либо предупреждений. – Бэйнс замолчал.

– С целью уничтожения августейшей семьи, оборонительной армии, Императорского флота, гражданского населения, промышленности и ресурсов, – задумчиво продолжил за него генерал Тедеки. – И последующего захвата всех наших колоний.

Бэйнс ничего на это не сказал.

– Что еще? – спросил генерал.

Бэйнс не понял.

– Дата, сэр, – пояснил генерал.

– Все даты изменены, – вздохнул Бэйнс. – В связи со смертью Мартина Бормана. Сейчас у меня нет контактов с абвером.

– Продолжайте, герр Вегенер, – спокойно попросил генерал.

– Мы рекомендуем правительству Японии внимательно изучить ситуацию, сложившуюся в рейхе. По крайней мере, такова цель моего приезда – передать вам этот совет. В высших эшелонах власти есть сторонники операции «Одуванчик», но есть и противники. Была надежда, что со смертью рейхсканцлера Бормана последние придут к власти.

– Но пока вы здесь находились, герр Борман умер и политическая ситуация сложилась независимо от вас, – заметил генерал. – Выбор сделан, смута закончилась. Рейхсканцлером стал доктор Геббельс. – Подумав, генерал спросил: – Как его фракция относится к операции «Одуванчик»?

– Доктор Геббельс – ярый ее сторонник, – ответил Бэйнс.

Ни он, ни генерал не заметили, что Тагоми закрыл глаза.

– А кто ему противостоит? – спросил Тедеки.

Тагоми смутно расслышал ответ:

– Обергруппенфюрер СС Гейдрих.

– Весьма удивлен, – признался Тедеки. – Это точная информация или мнение ваших коллег?

– Административное управление восточными территориями, ныне находящимися под контролем Японии, будет передано министерству иностранных дел. Точнее, людям Розенберга, связанным с Канцелярией напрямую. В течение минувшего года об этом постоянно спорили на совещаниях руководства. В подтверждение своих слов я могу представить фотокопии стенограмм. Вторым претендентом на власть была полиция, но она не добилась успеха. Ей доверено колонизовать планеты – Марс, Луну, Венеру. Как только была поделена власть, получившая на откуп космос полиция стала противодействовать плану «Одуванчик» и добиваться передачи всех средств для осуществления космических программ.

– Соперничество, – произнес генерал Тедеки. – Одна команда играет против другой. Но обе – под управлением одного лидера. Значит, он ничем не рискует.

– Вы правы, – кивнул Бэйнс. – И поэтому я здесь и прошу вас о вмешательстве. Возможность пока есть – ситуация еще зыбкая. Пройдет не один месяц, пока доктор Геббельс окончательно утвердится в должности. Ему придется сломать хребет полиции, к тому же, возможно, ликвидировать Гейдриха и других людей из руководства СС и СД. Как только это случится…

– Следовательно, мы должны поддерживать Зихерхайстдинст? – перебил его Тедеки. – Самую зловещую касту в Германии?

– Совершенно верно.

– Император не одобрит такой политики, – заявил Тедеки. – «Мертвые головы», черные мундиры, орденские замки – всю эту атрибутику элитных корпусов рейха он считает злом.

«Зло, – подумал Тагоми. – Да, именно так. Вправе ли мы, даже ради спасения собственной жизни, помогать продвижению зла к власти? Не в этом ли главный парадокс нашего земного бытия?»

«Дилемма эта для меня невыносима, – сказал себе Тагоми. – Человек не может вечно пребывать в нравственной неопределенности. Тут нет Пути, тут только хаос. Все смешалось: свет и тьма, мнимое и реальное».

– Вермахт – единственный в рейхе обладатель водородной бомбы, – продолжал Бэйнс. – Случается, ее используют черномундирники, но только под надзором армии. Когда у власти стоял Борман, полицейских к ядерным заводам и складам даже близко не подпускали. Операцию «Одуванчик» будет осуществлять ОКВ, Верховное командование вермахта.

– Это мне ясно, – кивнул Тедеки.

– Черномундирники всегда превосходили вермахт жестокостью. Но власти у них меньше. Наши решения должны основываться на фактах, а не на предпочтениях этического свойства. Необходимо опираться на реальную власть.

– Да, надо быть прагматиками, – вслух согласился Тагоми.

Бэйнс и генерал оглянулись на него.

– Конкретно, что вы предлагаете? – спросил генерал у Бэйнса. – Установить контакт с местной резидентурой СД? Напрямую связаться с… ее шефом? Не знаю его имени, но уверен, это мерзкий субъект.

– В здешнем отделении СД ничего не знают, – сказал Бэйнс. – Шеф местной полиции Бруно Кройц фон Меерс – партиец старой закваски. Ein Altparteigenosse.[108] Имбецил. В Берлине никому и в голову не пришло бы посвящать его в серьезные дела. Он просто тянет лямку рутины.

– Тогда с кем нам связываться? – В голосе генерала зазвучало раздражение. – Со здешним консулом или с послом рейха в Токио?

«Разговор ни к чему не приведет, – уныло подумал Тагоми. – Какой бы огромной ни была ставка, мы не должны лезть в чудовищную, шизофреническую трясину нацистской междоусобицы. Наш разум просто не выдержит».

– Надо действовать очень осторожно, – ответил Бэйнс. – Через ряд промежуточных лиц вам следует выйти на кого-нибудь из приближенных Гейдриха, находящихся за пределами рейха, в нейтральной стране. Или на человека, которому часто приходится летать из Берлина в Токио.

– У вас есть кто-нибудь на примете?

– Итальянский министр иностранных дел граф Чиано. Интеллигентный, надежный и очень смелый человек. К тому же он прекрасно разбирается в международной обстановке. Правда, у него нет прямых контактов с аппаратом СД, но в случае необходимости он может действовать по другим каналам. Через заинтересованных промышленников вроде Круппа или через генерала Шпейделя, даже через руководство Ваффен-СС. В Ваффен-СС не такие фанатики, им близки интересы немецкого народа.

– А разве нельзя обратиться к Гейдриху через вашу организацию, я имею в виду абвер?

– Черномундирники нас на дух не переносят. Вот уже двадцать лет, как они добиваются у Партай нашего роспуска.

– А лично вам не грозит опасность с их стороны? – спросил генерал Тедеки. – Насколько мне известно, здесь, на Тихоокеанском побережье, они очень деятельны.

– Деятельны, но неумелы, – возразил Бэйнс. – Правда, Рейс, представитель МИДа, способный малый, но не в ладах с СД.

– Мне бы хотелось получить от вас фотокопии стенограмм, – сказал генерал Тедеки, – чтобы передать их моему правительству. И вообще, для нас будут не лишними любые материалы, касающиеся этого вопроса. И… – он помедлил, – доказательства. Объективные.

– Ну конечно. – Бэйнс извлек из кармана плоский серебряный портсигар и протянул Тедеки. – Вот, возьмите. В каждой сигарете контейнер с микропленкой.

– А сам портсигар? – спросил генерал, повертев его в руках. – Похоже, он весьма недешев. – Он стал доставать сигареты.

– Портсигар – тоже. – Бэйнс улыбнулся.

– Благодарю вас. – Улыбнувшись в ответ, генерал убрал портсигар в карман пальто.

Загудел селектор. Тагоми нажал кнопку.

– Сэр, внизу, в вестибюле, люди из СД, – послышался взволнованный голос Рэмси. – Они пытаются захватить здание. Сейчас дерутся с охраной «Таймс». – Под окнами кабинета заревела сирена. – К нам едет подмога из военной полиции и кемпейтай.

– Спасибо, мистер Рэмси, – поблагодарил Тагоми. – Вы поступаете благородно, не поддаваясь панике. – Бэйнс и Тедеки напряженно прислушивались к разговору. – Не беспокойтесь, господа, – сказал им Тагоми. – Уверен, головорезам из СД не добраться до нашего этажа. Их просто перебьют по пути. – И в селектор: – Мистер Рэмси, отключите, пожалуйста, лифты.

– Хорошо, господин Тагоми.

– Будем ждать, – сказал Тагоми.

Он выдвинул ящик стола и достал шкатулку из тикового дерева. Поднял крышку, извлек прекрасно сохранившийся револьвер времен Гражданской войны – «кольт-арми» сорок четвертого калибра выпуска 1860 года, предмет гордости коллекционера. Затем достал жестянку с порохом, пули, капсюли и стал заряжать револьвер на глазах у опешивших Бэйнса и генерала.[109]

– Это из моей коллекции, – пояснил он. – У меня мальчишеская страсть – стрельба по-ковбойски. Я долго учился палить с бедра – на досуге, конечно, – и, если судить по результатам состязаний с другими энтузиастами, добился некоторого успеха. Но всерьез этим пользоваться мне еще не приходилось.

Зарядив по всем правилам «кольт», Тагоми направил его на дверь и застыл в ожидании.

* * *

Сидя за верстаком, Фрэнк Фринк шлифовал серебряную сережку в виде раковины улитки. Мельчайшие крошки окалины летели ему в очки, оставляли черные пятнышки на ногтях. От трения серьга жгла пальцы, но Фрэнк все сильнее прижимал ее к поверхности хлопкового круга.

– Смотри не перестарайся, – предупредил Маккарти. – Выступы сними, а впадины пусть остаются как есть.

Фрэнк пробормотал что-то неразборчивое.

– Серебро с чернью легче сбыть, чем отполированное до блеска, – пояснил Маккарти. – Оно выглядит старше.

«Сбыть», – с горечью подумал Фрэнк.

Они еще ничего не продали. Кроме Чилдена, взявшего кое-что на комиссию, никто ничего не купил. А ведь они побывали в пяти магазинах.

«Мы ничего не заработали, – подумал Фрэнк. – Все делаем и делаем новые вещи, а они остаются в мастерской».

Сережка зацепилась ушком за ткань, выскользнула из пальцев и полетела на пол. Он выключил мотор.

– Ты ими не разбрасывайся, – укоризненно сказал Маккарти, возившийся с паяльной лампой.

– Господи, да она с горошину! Как ее удержишь?

– Все равно найди сейчас же.

«Черт бы все это побрал!» – мысленно выругался Фрэнк.

– В чем дело? – спросил Маккарти, видя, что Фрэнк не трогается с места.

– Ничего нам с тобой не продать, – угрюмо сказал Фрэнк. – Что бы мы ни сделали.

– Это верно, чего не сделали – не продать.

– Вообще ничего не продадим!

– Пять магазинов – капля в море, – возразил Маккарти.

– Достаточно, чтобы понять тренд.

– Не надо так шутить.

– А я и не шучу, – буркнул Фрэнк.

– Тогда к чему этот разговор? – спросил Маккарти.

– К тому, что пора лом сбывать.

– Ну ладно, остынь.

– Уже остыл.

– Раз так, буду продолжать в одиночку, – проворчал Маккарти, зажигая паяльную лампу.

– А как поделим барахло?

– Не знаю. Придумаем.

– Выкупи мою долю, – потребовал Фрэнк.

– Черта с два.

– Отдай шестьсот долларов, – настаивал Фрэнк.

– Нет. Можешь взять половину оборудования.

– Полмотора?

Наступила тишина.

– Еще три магазина, – сказал наконец Маккарти. – А потом вернемся к этому разговору.

Он опустил на глаза щиток и стал припаивать медное звено к браслету.

Фрэнк встал из-за верстака, нашарил на полу сережку и положил ее в коробку с заготовками.

– Пойду покурю, – буркнул он и направился к лестнице.

«Все кончено, – сказал он себе, стоя на тротуаре и держа сигарету с тайваньской «травой». – Даже не требуется подтверждения от оракула – я понимаю, что за Момент наступил. Знаю, чем это пахнет. Поражением.

И ведь трудно сказать почему. Возможно, теоретически нам бы следовало продолжать. Магазин за магазином, город за городом. Но что-то явно не так. Никакие усилия нам не помогут, никакая изобретательность.

Все же хочется знать, в чем причина. Но я никогда не узнаю.

Как нам быть теперь? Что делать?

Мы не приняли Момент. Мы не следовали Дао. Плыли против течения, ошибочным курсом. И теперь нас ждет только распад. Гниение.

Теперь мы достанемся иню. Свет показал нам задницу и куда-то запропал. Больше от нас ничего не зависит».

Стоя под свесом крыши, Фрэнк часто затягивался дымом марихуаны и невидяще глядел на поток транспорта. К нему приблизился белый средних лет, заурядной наружности.

– Мистер Фринк? Фрэнк Фринк?

– Верно, – ответил Фрэнк.

Человек достал из кармана сложенный листок и удостоверение личности.

– Департамент полиции Сан-Франциско. У меня ордер на ваш арест.

Фрэнк и глазом моргнуть не успел, как незнакомец сжал его локоть.

– За что? – пролепетал Фрэнк.

– За мошенничество. Вы обманули мистера Чилдена, владельца «Американских художественных ремесел».

Незнакомец потащил Фрэнка по тротуару. Появились еще двое легавых в штатском и стали сопровождать с двух сторон.

Его затолкали в неброский «Тойопет», приткнувшийся у бордюра.

«Вот чего от нас требует время, – подумал Фрэнк, сдавленный с двух сторон телами полицейских. Хлопнула дверца, и машина вклинилась в автомобильный поток. – И таким сукиным сынам я вынужден подчиняться!»

– У вас есть адвокат? – спросил один из полицейских.

– Нет, – ответил Фрэнк.

– В участке предоставят список.

– Спасибо.

– Как вы поступили с деньгами? – спросил другой полицейский, когда они въезжали в гараж полицейского участка на Керни-стрит.

– Истратил, – ответил Фрэнк.

– Все?

Он промолчал.

Полицейский закивал и одобрительно засмеялся. Когда они вышли из машины, другой фараон спросил:

– Твоя настоящая фамилия – Финк?

У Фрэнка душа ушла в пятки.

– Финк, – повторил полицейский. – Ты ведь жид? – Он показал большую серую папку. – Сбежал из Европы.

– Я родился в Нью-Йорке, – возразил Фрэнк.

– Нет, ты удрал от нацистов, – ухмыльнулся легавый. – Знаешь, чем это пахнет?

Фрэнк вырвался и бросился бежать. Фараоны заорали, и у выхода из гаража полицейская машина преградила ему дорогу. Сидевшие в ней люди ухмылялись. Один из них, в мундире военной полиции, вышел, держа в руке пистолет, и защелкнул наручник на запястье Фрэнка.

Дернув за наручник с такой силой, что металл вдавился до кости, полицейский поволок Фрэнка за собой.

– Домой, в Германию, – ласково сказал фараон в штатском.

– Я американец, – пробормотал Фрэнк Фринк.

– Ты еврей, – настойчиво сказал фараон.

– Его здесь оприходуют? – спросил кто-то, когда Фрэнка вели наверх.

– Нет, сдадим консулу. Немцы судят евреев по законам Германии.

Списка адвокатов Фрэнк так и не увидел.

* * *

Минут двадцать Тагоми неподвижно просидел за столом, держа дверь под прицелом. Бэйнс ходил по кабинету. После некоторых раздумий старый генерал взял трубку телефона и позвонил в японское посольство. Но барона Кэлемакуле он не застал; по словам секретаря, посла не было в городе.

Генерал решил дозвониться до Токио по тихоокеанской линии.

– Я позвоню в Военную академию, – объяснил он Бэйнсу. – Они свяжутся с расквартированными поблизости частями Императорских вооруженных сил.

«Короче говоря, нас выручат через несколько часов, – подумал Тагоми. – Наверное, пришлют морскую пехоту с авианосца, вооруженную пулеметами и минометами. Действуя по официальным каналам, можно добиться хороших результатов… Но для этого, к сожалению, требуется время. А помощь нужна сейчас, когда бандиты-черномундирники избивают внизу клерков и секретарей».

– А может, стоит связаться с германским консулом? – предложил Бэйнс.

Перед глазами Тагоми мигом возникла сцена, как он диктует мисс Африкян решительный протест, адресованный Рейсу.

– Я могу позвонить герру Рейсу по другому телефону, – сказал он.

– Попробуйте, – согласился Бэйнс.

Не опуская «кольта», Тагоми нажал кнопку на поверхности стола. Тотчас появился аппарат, предназначенный для секретных переговоров. Тагоми набрал номер германского консульства.

– Добрый день. Кто говорит? – прозвучал решительный отрывистый голос с легким акцентом.

Очевидно, это был кто-то из служащих.

– Его превосходительство герра Рейса, пожалуйста, – сказал Тагоми. – Это срочно. Тагоми, Имперская Торговая миссия. – Он говорил жестким, не терпящим отказа тоном.

– Да, сэр. Одну секунду, сэр.

Долгая пауза. В трубке ни щелчка, ни шороха.

«Стоит рядом и ждет, – догадался Тагоми. – Типичная нордическая изворотливость».

– Меня дурачат, это ясно, – сообщил он генералу Тедеки и Бэйнсу.

– Простите, господин Тагоми, что заставил вас ждать, – подал наконец голос служащий.

– Ничего, пустяки.

– Консул на совещании. Если…

Тагоми бросил трубку.

– Напрасная трата времени, – удрученно заключил он.

Куда бы еще обратиться? Токкока в курсе, в береговую военную полицию тоже нет смысла звонить. Прямо в Берлин? Рейхсканцлеру Геббельсу? В Напа, на аэродром Императорских военно-воздушных сил, чтобы перебросили десантников?

– Я позвоню шефу СД Кройцу фон Меерсу, – решил он. – Начну с жалобы, если не поможет – перейду на брань и крик.

Тагоми набрал номер, принадлежавший, если верить телефонному справочнику, отделу охраны ценных грузов аэропорта «Люфтганзы». Пока в трубке звучали гудки, Тагоми добавил:

– Сейчас вы услышите ругань на грани истерики.

– Да, устройте ему спектакль, – улыбнулся генерал.

Трубка рявкнула в ухо Тагоми голосом с густым германским акцентом:

– Кто?

«Звучит решительнее моего», – подумал Тагоми.

– Ну, поживее! – поторопил голос.

– Я требую арестовать и отдать под суд шайку головорезов и дегенератов, ваших белокурых бестий-берсерков! – заорал в трубку Тагоми. – Знаешь, кто тебе звонит, Kerl?[110] Тагоми, торговый атташе Имперского правительства! Даю пять секунд, чтобы ты их отозвал! Иначе спецкоманда морской пехоты забросает их фосфорными гранатами!

На другом конце линии что-то бессвязно пролепетали. Тагоми подмигнул Бэйнсу.

– …нам ничего не известно, – услышал он наконец.

– Лжец! – закричал господин Тагоми. – Ну что ж, пеняй на себя. – Он бросил трубку. – Конечно, это всего лишь блеф, но он не повредит. Даже в СД может найтись кто-нибудь слабонервный.

Едва генерал Тедеки открыл рот, чтобы заговорить, как снаружи оглушительно забарабанили в дверь. Через секунду она распахнулась. В кабинет ввалилось двое коренастых белых с пистолетами. Они сразу направились к Бэйнсу.

– Das ist er![111] – сказал один из них.

Сидевший за столом Тагоми вскинул коллекционный «кольт» сорок четвертого калибра и нажал на спуск. Один фашист рухнул на пол, другой мгновенно выставил пистолет с глушителем. Тагоми не услышал хлопка, только свист пули, и увидел дымок из дула. Сам он с бешеной скоростью взводил курок допотопного «кольта» и стрелял снова и снова.

У немца разлетелась челюсть.

Как в замедленном кино, в воздухе поплыли осколки кости и зубов, куски плоти и брызги крови.

«В рот попал! – понял Тагоми. – Ужасный результат, особенно при восходящей траектории пули».

В глазах изувеченного фашиста еще теплилась жизнь.

«Он меня видит», – подумал Тагоми.

В следующее мгновение глаза потухли, немец выронил пистолет и, страшно клокоча горлом, рухнул.

– Какое отвратительное зрелище, – пробормотал Тагоми.

В дверном проеме больше никто не появлялся.

– Наверное, все кончено, – сказал генерал.

Отведя три минуты утомительной процедуре перезарядки оружия, Тагоми нажал кнопку селектора.

– У меня здесь тяжелораненый бандит, – сказал он, – вызовите «Скорую».

Никакого ответа. Только тихое гудение. Бэйнс подобрал оба пистолета. Один отдал генералу, другой взял на изготовку.

– Теперь мы внушительная сила. – Тагоми уселся, как прежде, с «кольтом» в руке.

– Сдавайтесь, немецкие бандиты! – закричали в коридоре.

– Мы с ними уже справились! – крикнул в ответ Тагоми. – Входите, не бойтесь.

В дверях появилась группа служащих «Ниппон таймс». Некоторые успели вооружиться топорами, ружьями и гранатами со слезоточивым газом из штатного арсенала, предусмотренного на случай массовых беспорядков.

– Cause célèbre,[112] – сказал Тагоми. – Правительство ТША в Сакраменто может тотчас объявлять войну рейху. – Он отсоединил пустой барабан.

– Немцы будут все отрицать, – покачал головой Бэйнс. – Стандартный прием. Сколько раз так было. – Он положил на стол Тагоми пистолет с глушителем. – Сделано в Японии.

Тагоми внимательно рассмотрел оружие. Бэйнс не ошибся – пистолет изготовлен в Японии. Спортивный, последняя модель, отличное качество.

– Кроме того, они не подданные рейха, – продолжал Бэйнс. Он успел заглянуть в бумажник убитого. – Гражданин ТША, проживает в Сан-Хосе. Ничего общего с СД. Имя – Джек Сандерс.

– Я понял, – кивнул Тагоми. – Заурядный налет. Цель – очистить мой сейф. Политические мотивы отсутствуют.

Он с трудом поднялся и подумал: «Как бы там ни было, попытка убийства или похищения не удалась. Во всяком случае, первая. Но в СД, несомненно, знают, кто такой мистер Бэйнс и для чего он прилетел».

– Невеселый прогноз, – проговорил он вслух.

И подумал: «А что, если оракул способен помочь советом? Предостеречь, защитить».

Чуть дрожащей рукой он набрал стеблей тысячелистника, сорок девять штук.

«Вся ситуация ненормальна, слишком запутанна, – решил он. – Разобраться в ней человеческий разум не способен, с такой задачей может справиться только совокупная мудрость пяти тысячелетий. Германское тоталитарное общество мало похоже на жизнеспособный организм, скорее на некую тварь, появившуюся на свет вопреки природе. Мешанина из бессмыслиц, мерзкая во всех своих проявлениях. Здешняя СД, будучи инструментом политики, действует вопреки берлинскому руководству. Где в этом хаосе прячется смысл? Что представляет собой Германия в действительности? Чем она была раньше? Почти всегда это кошмарная пародия на проблемы, испокон веку встававшие перед нами.

Для “И-цзина” нет тайн, он сумеет проникнуть всюду. Даже в коллективную психику этого полоумного племени, назвавшего себя нацистской Германией».

Наблюдая за Тагоми, за его машинальными манипуляциями со стебельками, Бэйнс понял, сколь велико смятение этого человека. Для него случившееся – убийство двоих – не просто ужасно. Немыслимо.

«Чем я могу его утешить, какими словами? Он стрелял, защищая меня. Моральная ответственность за гибель людей ложится на мои плечи, и я ее принимаю. Во всяком случае, мне это видится именно так».

Генерал Тедеки подошел к Бэйнсу и тихонько пояснил:

– Вы свидетель великого смятения. Несомненно, господин Тагоми получил буддистское воспитание. Возможно, оно было неявным, но его влияние налицо. Эта культура запрещает отнимать жизнь. Все живое священно.

Бэйнс кивнул.

– Душевное равновесие вернется со временем, – продолжал Тедеки. – Но сейчас у него нет той точки, с которой можно взглянуть на свой поступок, чтобы затем осознать его. А книга поможет ему, укажет путь.

– Понимаю, – кивнул Бэйнс и подумал: «Помочь тут могло бы и учение о первородном грехе, но вряд ли Тагоми о нем известно. Все мы обречены совершать поступки злые и жестокие, таково наше предназначение. Наша карма. И причины кроются в глубокой древности. Сложнейшая задача для уравновешенного, логичного ума. Столь доброму человеку, как Тагоми, это грозит безумием.

И все-таки момент истины – не в настоящем. Не в моей гибели и не в гибели двух фашистов. Вероятно, он в будущем. Случившееся здесь оправдано или не оправдано тем, что произойдет после. Кто знает, может быть, мы спасем жизнь миллионам, фактически всем японцам».

Но человеку, тасовавшему стебельки, подобные мысли не могли прийти в голову. Слишком уж ощутимо было настоящее, слишком осязаемой была действительность: на полу его кабинета лежали немцы, мертвый и умирающий.

«Генерал Тедеки прав, – решил Бейнс, – время вернет господину Тагоми перспективу. Иначе он утратит надежду и отступит в тень безумия, навсегда спрячет глаза от непостижимой реальности. А ведь на самом деле мы ничем не отличаемся от него, – подумал Бэйнс. – Перед нами такой же точно хаос. Поэтому мы не в силах помочь Тагоми. Можем только надеяться, что он выстоит и в конце концов придет в себя».

Глава 13

В Денвере они посетили шикарные современные магазины. Одежда стоила безумно дорого, но это как будто не имело значения для Джо: что бы Джулиана ни выбрала, он расплачивался не моргнув глазом, и они спешили в следующий магазин.

В конце дня перемерившая уйму нарядов Джулиана облюбовала голубое итальянское платье с рукавами-буфами и умопомрачительно глубоким декольте. Совсем недавно она видела такое платье – лучший фасон года – в европейском журнале мод. За него пришлось выложить почти две сотни долларов.

В придачу к платью Джулиане понадобились три пары туфель, новые нейлоновые чулки, несколько шляпок и черная кожаная сумочка ручной работы. Кроме того, она обнаружила, что декольте итальянского платья требует нового лифчика, прикрывающего только нижнюю часть груди. Поглядев на себя в большое, в полный рост, зеркало, Джулиана подумала, что нагибаться будет небезопасно. Но продавщица клятвенно заверила ее, что, несмотря на отсутствие бретелек, новый бюстгальтер подходит как нельзя лучше.

«Только соски и прикрывает, – подумала Джулиана, рассматривая себя в тиши примерочной. – Ни миллиметра выше».

Бюстгальтер тоже ударил Джо по карману – импортная вещь, объяснила продавщица, к тому же ручной работы. По просьбе Джулианы продавщица показала спортивные костюмы, шорты, купальники и махровый халат. Но тут Джо занервничал, и они пошли дальше.

– Ты не находишь, что я буду выглядеть сногсшибательно? – спросила она.

– Да, – рассеянно ответил он, загружая в машину пакеты и свертки. – Особенно платье. Наденешь, когда поедем к Эбендсену, понятно? – Последнее слово он произнес резким тоном, как приказ. Это ее неприятно удивило.

– У меня тридцать восьмой размер, – сказала она продавщице в следующем магазине.

С предупредительной улыбкой девушка проводила их к рядам вешалок.

«Что бы еще выбрать? – гадала Джулиана. – Надо купить побольше…»

У нее разбегались глаза. Чего только не было в этом магазине: блузки, юбки, свитеры, свободные брюки, пальто.

– Джо, мне нужно пальто, – сказала она. – Только не суконное.

Они выбрали немецкую шубу из синтетического меха, ноского и не такого дорогого, как настоящий.

Покупка не привела Джулиану в восторг, и, чтобы утешиться, она решила приобрести что-нибудь из бижутерии. Но разложенные на прилавке товары поражали невзрачностью и заурядностью.

– Мне нужны украшения, – сказала она Джо. – Хотя бы сережки или брошь к голубому платью.

Джулиана взяла его под руку и повела к ювелирной лавке.

– Да! – вспомнила она виновато. – Про тебя я и забыла. Ничего, еще разок пройдем по магазинам.

Пока она рассматривала украшения, Джо отлучился в парикмахерскую. Увидев его через полчаса, Джулиана была потрясена: он не только постригся очень коротко, но и покрасил волосы. Джулиана с трудом узнала его в представшем перед ней блондине.

«Боже! – подумала она, с изумлением глядя на него. – Зачем?»

– Надоело быть макаронником, – пояснил Джо, пожав плечами.

Они вошли в магазин мужской одежды и купили превосходный костюм фирмы «Дюпон» из новой синтетической ткани – дакрона. К нему – носки, нижнее белье и остроносые туфли.

«Что еще? – подумала Джулиана. – Рубашки. И галстуки».

Вместе с продавцом они выбрали две сорочки с французскими манжетами, несколько французских галстуков и серебряные запонки. На все ушло минут сорок, и Джулиана поразилась, насколько это проще, чем выбирать одежду для себя.

«Надо бы поменять ему костюм», – подумала она, но Джо снова занервничал и торопливо расплатился с продавцом банкнотами Рейхсбанка.

«Тогда – новый бумажник», – решила она, видя, как он сует оставшиеся деньги в карман.

Они выбрали черный бумажник из крокодиловой кожи и вернулись к машине. К половине пятого у них было все, что нужно.

– Может, немного приталить твой пиджак? – предложила она, когда они тронулись в путь.

– Нет. – Его голос звучал отрывисто и глухо.

Джулиана удивилась.

«Что-нибудь не так? Я слишком много набрала? Наверное, так и есть, – решила она. – Наша прогулка по магазинам обошлась слишком дорого».

– Я могу вернуть несколько юбок.

– Поедем лучше ужинать, – буркнул он.

– О боже! – воскликнула она. – Я забыла про ночные рубашки!

Джо метнул в нее яростный взгляд.

– Разве ты не хочешь подарить мне несколько красивых пижам? – удивилась она. – Чтобы я всегда была свежей и…

Он отрицательно покачал головой:

– Брось. Лучше поищем, где бы перекусить.

– Сначала надо зарегистрироваться в гостинице, – уверенно сказала Джулиана. – Там переоденемся, а уж потом можно и поужинать.

«Отель должен быть самый шикарный, – подумала она. – Иначе кутеж будет испорчен. В гостинице надо спросить, где находится лучший в Денвере ресторан. А потом махнуть в ночной клуб, на какое-нибудь потрясающее шоу с участием не местных “самородков”, а европейских знаменитостей вроде Элеонор Перес или Вилли Бека. На меньшее не согласна».

Пока они разыскивали подходящую гостиницу, Джулиана то и дело бросала взгляды на своего спутника. Светлые, коротко подстриженные волосы и новый костюм делали его непохожим на себя.

«Не пойму, лучше он теперь выглядит или нет? Скоро тоже сделаю новую прическу, и тогда мы оба станем сотворенными из ничего, а точнее, из денег. Да, прическа необходима», – решила она.

В деловом центре Денвера они нашли роскошную гостиницу со швейцаром у дверей, взявшим на себя заботу о парковке их машины. Это было как раз то, чего хотелось Джулиане. Коридорный – мужчина в возрасте, почему-то одетый в темно-красный костюм, – подскочил и сгреб в охапку их покупки. Джулиане и Джо осталось лишь подняться по широченной лестнице, устланной ковром, и через двери из стекла и красного дерева пройти в вестибюль.

Джулиане сразу бросились в глаза выстроившиеся вдоль стен киоски с цветами, сувенирами и сластями, стойки телеграфа и заказа авиабилетов, огромные растения в кадках и толстый мягкий ковер под ногами. Куда ни глянь, горели неоновые надписи: «Ресторан», «Коктейль-холл», «Буфет», прогуливались хорошо одетые люди.

Пока Джо договаривался с администратором и расписывался в регистрационном журнале, Джулиана отошла к прилавку с книгами – посмотреть, нет ли здесь «Саранчи». Ее ожидания оправдались – на прилавке лежала целая кипа экземпляров в ярких обложках, рядом стояла афишка, объясняющая, насколько это интересная и популярная книга. Упоминалось, что она запрещена в подвластных Германии странах. Джулиану обслужила улыбчивая продавщица, похожая на ласковую бабушку. Книга стоила без малого четыре доллара.

«Дорого!» – подумала Джулиана, но вынула из новенькой сумочки банкноту Рейхсбанка и поспешила вернуться к Джо.

За нагруженным покупками коридорным они проследовали к лифту, поднялись на второй этаж и прошли по ковру в шикарный, умопомрачительный номер. Коридорный отпер дверь, проверил, хорошо ли раздвигаются занавески на окнах, включил и выключил свет. Затем удалился, получив от Джо чаевые и затворив дверь за собой.

– Сколько мы пробудем в Денвере? – спросила Джулиана.

Джо не ответил. Он сосредоточенно перебирал содержимое саквояжа.

– День? Два? – спросила она, снимая шубку. – А может, три?

– Уедем сегодня вечером, – поднял голову Джо.

Сначала она не поняла, а когда поняла, не поверила. На ее изумленный взгляд Джо ответил чуть ли не насмешливой улыбкой. Мышцы его лица были сведены сильнейшим напряжением. Он застыл, согнувшись над охапкой своего белья. Казалось, его разбил паралич.

– После ресторана, – добавил он.

Джулиана не нашлась что ответить.

– Одевайся, – велел Джо. – Надень то дорогое платье, которое тебе так понравилось. Голубое. Поняла? – Он стал расстегивать рубашку. – А я пока побреюсь и залезу под горячий душ. – Его голос приобрел металлический тембр, словно Джо говорил издалека по радио или телефону.

Повернувшись, он на негнущихся ногах двинулся в ванную.

– Но сегодня поздно! – растерянно пробормотала Джулиана.

– Нет. Успеем поужинать до половины шестого, самое позднее, до шести. До Шайенна два часа езды, ну, два с половиной. Будем там к восьми тридцати. Для ровного счета – к девяти. Сейчас ты позвонишь Эбендсену и предупредишь о нашем приезде. Скажи так: мы едем на Западное побережье и остановились переночевать в Денвере, но тебе настолько понравилась его книга, что мы не удержались и решили заехать к нему. Только для того, чтобы…

– Для чего? – перебила Джулиана. У нее непроизвольно сжались кулаки – как в детстве, большими пальцами внутрь, – задрожал подбородок, из глаз брызнули слезы. – Не хочу я сегодня к нему ехать и не поеду. – Она едва слышала собственный голос. – И завтра не поеду, и вообще. Я хочу здесь отдохнуть. Как ты обещал.

И тут грудь Джулианы снова сжал необъяснимый, слепой страх, который с тех пор, как она встретила Джо, никогда полностью не покидал ее, даже в самые радостные минуты. Страх этот завладел ею целиком, и она знала, что Джо все читает на ее лице.

– Да не волнуйся ты. – Джо говорил успокаивающим и вместе с тем равнодушным тоном, словно повторял заученный текст. – Съездим туда, вернемся, и будут тебе шоу с концертами.

– Нет, – произнесла она.

– Надень голубое платье. – Джо разворошил покупки, взял самый большой сверток, развязал бечевку и аккуратно разложил платье на кровати. Он не торопился. – Ладно? От тебя будет глаз не оторвать. Купим еще бутылку хорошего шотландского виски, и в путь. «Ват шестьдесят девять» – самое то…

«Фрэнк! – мысленно воззвала она. – Помоги! Я во что-то влипла, а во что – не знаю!»

– Шайенн гораздо дальше, чем тебе кажется, – возразила она вслух. – Я смотрела на карте. Мы туда доберемся не раньше одиннадцати, а то и за полночь.

– Надевай платье, – приказал он. – Не то убью!

Джулиана нервно хихикнула, закрыв глаза.

«Наконец-то дзюдо сослужит мне службу, – подумала она. – Выходит, не зря я столько тренировалась. Вот теперь поглядим, убьет он меня или я успею прищемить нерв у него на шее и изувечу на всю жизнь. Правда, он тоже когда-то все это изучал, он ведь дрался с английскими десантниками».

– Я знаю, что ты можешь меня швырнуть, – сказал Джо. – Если получится.

– Не буду я тебя швырять, – огрызнулась Джулиана. – Просто сделаю калекой. Не сомневайся, сумею. Я жила на Западном побережье и училась у японцев. В Сиэтле. Катись в Шайенн, если так приспичило, а я останусь здесь. И не вздумай ко мне лезть! Я тебя боюсь, поэтому способна на все! – У нее задрожал голос. – Попробуй только тронь! Не знаю, что с тобой сделаю!

– Слушай, хватит. Надень это проклятое платье, и дело с концом. Заладила: убью! искалечу! Спятила? Что я такого сказал? Всего-навсего предложил после ужина сесть в машину и съездить к тому парню, Эбендсену, автору книги, которая тебе так…

Раздался стук в дверь. Джо отворил. На пороге стоял молодой человек в ливрее.

– Утюжка одежды, сэр. Вы обращались к администратору, сэр.

– А, ну да. – Джо вернулся к кровати, сгреб новые сорочки и отдал слуге. – За полчаса управитесь?

– Если не стирать, а только убрать складки – успею, сэр.

– Откуда ты знаешь, что новые сорочки надо выгладить, прежде чем надевать? – спросила Джулиана, когда Джо затворил дверь.

Он молча пожал плечами.

– А вот я об этом забыла, – сказала Джулиана, – хотя женщине полагается помнить… Когда достаешь сорочку из целлофана, она обязательно в складках…

– В молодости мне случалось хорошо одеваться и бывать в приличном обществе.

– А откуда ты узнал, что в гостинице можно отдать одежду в утюжку? Я-то не знала. А ты в самом деле стригся и красил волосы? Сдается мне, они всегда были светлыми, только ты носил парик. Угадала?

Он снова пожал плечами.

– Должно быть, ты из СД, – продолжала Джулиана. – А прикидываешься макаронником, водителем грузовика. И в Северной Африке никогда не был. А здесь для того, чтобы убить Эбендсена, так? Видишь, я все поняла, хотя и круглая дура.

Она чувствовала себя полностью вымотанной.

Помолчав, Джо возразил:

– Я воевал в Северной Африке. Правда, не на батарее майора Парди, а в Бранденбургском полку. Диверсионно-десантное подразделение вермахта, – пояснил он. – Мы проникали в расположение британских штабов. Не вижу разницы – нам тоже хватило дел. Я и под Каиром был – заслужил там медаль, упоминание в списках отличившихся и звание ефрейтора.

– Твоя авторучка – оружие?

Он не ответил.

– Бомба! – предположила Джулиана. – Бомба-ловушка, ее можно установить на взрыв от прикосновения.

– Нет. Это двухваттная рация, – нехотя пояснил Джо. – Для связи со своими. На тот случай, если политическая ситуация в Берлине потребует изменения плана.

– И перед тем, как сделать дело, ты получишь у своих «добро». На всякий случай.

Он кивнул.

– Ты не итальянец. Ты немец.

– Швейцарец.

– А мой муж – еврей, – сказала она.

– Меня не интересует, кто твой муж. От тебя мне нужно одно: чтобы ты надела платье и привела себя в порядок перед ужином. Надо бы тебе зайти в парикмахерскую… Может, салон красоты в гостинице еще открыт? Спустись туда, а я приму душ и дождусь рубашек.

– Как ты намерен его убить?

– Джулиана, пожалуйста, надень платье. А я позвоню в салон. – Он подошел к телефону.

– Ну а я зачем понадобилась?

– У нас на Эбендсена досье, – ответил Джо, набирая номер. – Похоже, ему нравятся смуглые девицы с выраженным либидо. Особенно ближневосточного или средиземноморского типа.

Пока он разговаривал по телефону, Джулиана вытянулась на кровати, закрыла глаза и прижала к лицу ладони.

– Здесь есть парикмахер, – сообщил Джо, положив трубку. – И она может заняться тобой прямо сейчас. Иди в салон.

Джо вложил ей что-то в ладонь. Джулиана открыла глаза и увидела в своей руке банкноты.

– Оставь меня в покое, – взмолилась она. – Ну пожалуйста!

Он посмотрел на нее с удивлением и сожалением.

– Не случись в Сиэтле Великого пожара, он был бы похож на Фриско, – пробормотала Джулиана. – Такие же старые дома из бревен и кирпича на холмах. Японцы поселились в Сиэтле задолго до войны. У них там целый деловой район, с конторами, магазинами и складами, все очень старое… И порт. Я жила там с одним парнем из торгового флота и от нечего делать брала уроки у маленького старого японца. Его звали Минору Ихоясу. Он носил жилет и галстук. Кругленький такой старичок, как йойо. Его школа находилась на последнем этаже какого-то японского учреждения; на двери висела старомодная табличка с золотыми буквами, а приемная напоминала зубоврачебный кабинет. А на журнальном столике лежали номера «Нэшнл джиогрэфик».

Джо взял ее под мышки и усадил.

– Ну, в чем дело? Ты заболела? – Он всмотрелся в ее лицо.

– Я умираю.

– Это приступ хандры. С тобой такое часто случается? Тут должна быть аптечка, я дам успокоительное. Как насчет фенобарбитала? Кстати, мы сегодня с десяти утра не ели – может, от этого? Ничего, все будет в порядке. У Эбендсена тебе ничего не надо будет делать, только постоишь рядом со мной. Говорить я буду сам. А ты только улыбайся и будь с ним поласковее. Если понадобится, поддержи беседу, чтобы он не затворил дверь. Он нас впустит, как только увидит тебя, особенно в этом итальянском платье. На его месте я бы тебя обязательно впустил.

– Дай пройти в ванную, – попросила Джулиана. – Ну пожалуйста. Меня тошнит. – Она попыталась высвободиться из его рук. – Сейчас вырвет… Пусти!

Джо выпустил ее, и Джулиана побрела в ванную.

«У меня получится», – подумала она, затворяя за собой дверь.

Нашарила кнопку выключателя. Вспыхнул яркий свет, она болезненно сощурилась. В туалетном шкафчике – спасибо предусмотрительному персоналу гостиницы – лежала пачка бритвенных лезвий, мыло и зубная паста.

«Односторонние», – подумала Джулиана, вскрывая конвертик с синеватой полосочкой стали.

Из душа текла вода. Джулиана шагнула туда – и спохватилась: «Господи боже, я в одежде! Все пропало!»

Ткань прилипла к телу. Волосы намокли. Насмерть перепуганная, она отшатнулась и едва не упала. По чулкам бежали струйки воды. Она заплакала.

Когда вошел Джо, она стояла совершенно голая, опираясь одной рукой на раковину умывальника.

– Господи Иисусе! – захныкала она. – Что теперь делать? Пропал костюм. Он из шерсти. – Она показала себе под ноги. Там мокрой грудой лежала одежда.

Очень спокойно – но с перекошенным лицом – Джо произнес:

– Не расстраивайся, костюм тебе все равно не понадобится.

Он вытер ее белым мохнатым полотенцем и отвел в теплую, устланную ковром гостиную.

– Надень белье и что-нибудь сверху. Я позвоню парикмахерше, попрошу подняться. Она не откажет, здесь есть все необходимое.

– Ты предлагал какие-то таблетки, – сказала Джулиана, когда он договорился с парикмахером.

– Забыл. Сейчас позвоню в аптечный киоск. Впрочем, погоди, у меня у самого кое-что найдется. Нембутал или еще какая-то чертовщина. – Джо схватил саквояж и стал в нем рыться.

– Я от них не сдохну? – спросила Джулиана, увидев две желтые капсулы на его ладони.

– Что?! – У него дернулась щека.

«Утроба моя сгниет, – подумала она, – чресла усохнут».

– На способность соображать это никак не повлияет?

– Не бойся. Это капсулы фирмы «А. Г. хемикален», их глотает весь рейх. Я сам иногда их принимаю от бессонницы. Сейчас принесу стакан воды. – Джо бегом бросился в ванную.

«Лезвие, – подумала она. – Я проглотила его, и оно навеки останется во мне, будет резать внутренности… Расплата. Замужем за евреем и снюхалась с гестаповцем-террористом. – Она чувствовала, как по щекам ручьями бегут слезы. – Кара за все мои грехи».

– Пошли, – сказала она, поднимаясь на ноги. – В парикмахерскую.

– Ты не одета!

Джо усадил ее и попытался натянуть на нее трусики, но безуспешно.

– Нужно сделать что-нибудь с твоими волосами, – простонал он. – Где же эта Hure,[113] эта женщина?!

Медленно, с трудом выговаривая слова, Джулиана повторила:

– Где же эта хуре… поделом дуре… не выжить в адской буре… Это все капсулы. Прожигают меня. Что за зелье? Наверное, терпентиновая кислота. Порошки соединились в животе, и получился самый ужасный растворитель, и будет он меня разъедать веки вечные.

Сильно побледневший Джо не сводил с нее глаз.

«Все понимает, – решила Джулиана. – У него есть машинка для чтения мыслей. Только не знаю, где она спрятана».

– Ну и лекарство, – сказала она. – Голова от него кругом.

– Но ты его не проглотила! – Он ткнул пальцем ей в кулак.

Разжав ладонь, Джулиана увидела капсулы.

– Ты свихнулась. – Джо вдруг стал тяжелым, медлительным, будто некая огромная инертная масса. – Мы не сможем ехать!

– Не надо врача, – пролепетала Джулиана. – Все пройдет.

Она попыталась улыбнуться. Чтобы узнать, удалось это или нет, вгляделась в его лицо.

«Отражение от его мозга… Он ловит мои мысли, едва они успевают родиться».

– Я не могу везти тебя к Эбендсену, – произнес он. – Сегодня ничего не выйдет. Отложим на завтра. Может, тебе полегчает. Завтра попробуем. Надо.

– Можно, я еще разок схожу в ванную?

Он рассеянно кивнул, думая о своем.

Оказавшись в ванной, Джулиана достала из тумбочки еще одно лезвие, спрятала в ладони и вышла.

– До свидания, – сказала она.

Когда она отворяла дверь в коридор, Джо с криком подскочил и схватил ее за плечо.

Вжик.

– Какой ужас! – изумилась Джулиана. – Они способны на насилие! Мне следовало это знать.

«Держитесь теперь, карманники и ночные бродяги! Я любому дам отпор! Кстати, а куда девался этот? Схватился за шею и пустился в пляс!»

– Не стой у меня на пути, если не хочешь получить взбучку, – сказала она. – Не смотри, что я женщина.

Подняв руку с лезвием, она другой рукой отворила дверь. Джо сидел на полу, прижав обе ладони к горлу.

– Прощай. – Джулиана хлопнула дверью и оказалась в коридоре, на теплом ковре.

Навстречу, опустив голову и что-то напевая и поглядывая на номера дверей, катила тележку женщина в белом халате. Когда она поравнялась с Джулианой, глаза ее выпучились, а челюсть отвисла.

– Ох ты, голубушка! – затараторила женщина. – Ну и набралась же! Не парикмахер тебе нужен, а… Ступай-ка в номер и накинь на себя что-нибудь, пока из гостиницы не выставили. Господи боже! Пусть дружок приведет тебя в чувство, а я пока спущусь вниз и скажу, чтобы тебе принесли горячего кофе. Ну-ка, не стой здесь, заходи! – Она затолкала Джулиану обратно в номер и хлопнула дверью.

Послышалось удаляющееся шуршание колес тележки.

«Парикмахерша».

Опустив глаза, Джулиана поняла, почему женщина приняла ее за пьяную, – она стояла в чем мать родила.

– Джо, меня не выпускают, – пожаловалась она. Затем нашла свой чемодан и вытряхнула одежду на кровать. Нижнее белье, блузка, юбка… туфли на низком каблуке. – Загоняют обратно. – Она отыскала расческу, быстро причесалась. – Та женщина права, я на ногах почти не держусь. – Она пошла искать зеркало. – Так лучше?

Зеркало обнаружилось на дверце стенного шкафа. Джулиана оглядела себя со всех сторон, даже встала на цыпочки.

– У меня в голове такая неразбериха! – сообщила она, оглянувшись. – Почти не соображаю, что делаю. Ты, наверное, меня чем-то опоил. От этой гадости еще сильнее тошнит.

– Слушай, – прохрипел Джо. Он все еще сидел на полу, держась за горло. – Ну и дрянь же ты! Перерезала мне аорту на шее.

Джулиана захихикала, прижав ладонь к губам.

– Господи, он просто чокнутый. Вечно путает слова. Аорта на груди. Ты имеешь в виду сонную артерию.

– Если я пошевелюсь, то за две минуты истеку кровью. Ты это знаешь. Мне нужен врач или «Скорая помощь». Понимаешь? Ты это нарочно сделала? Нарочно, как же иначе… Ладно. Ты сходишь за помощью? Или позвонишь?

Поразмыслив, она подтвердила:

– Нарочно.

– Ну, так поможешь? Сходишь за врачом?

– Сам иди.

– Не могу закрыть вену, кровь идет.

Кровь и в самом деле просачивалась между пальцами и стекала по запястьям. На полу образовалась лужа.

– Боюсь идти! Я подожду здесь.

Джулиана надела шубку, застегнула кожаную сумочку, взяла чемодан и коробки с покупками, сколько могла унести; среди них была и коробка с аккуратно сложенным итальянским платьем. Отворяя дверь, она обернулась и сказала:

– Может, я скажу администратору. Внизу.

– Угу, – промычал он.

– Так и быть, скажу. Не ищи меня в Каньон-Сити, я туда не вернусь. Да и незачем мне туда возвращаться. Я ведь взяла почти все твои деньги. Все не так уж и плохо. Прощай и прости. – Она хлопнула дверью и со всех ног бросилась по коридору.

В лифте ей помогли пожилой бизнесмен и его жена. Они взяли у Джулианы коробки, а внизу, в вестибюле, позвали коридорного.

Носильщик вынес ее вещи на улицу и объяснил, как получить машину. Через несколько минут она стояла в холодном бетонном гараже возле своего «Студебеккера». Служащий развернул машину, Джулиана вынула из кошелька мелочь, расплатилась, уселась за руль и по залитому желтым светом пандусу выехала на улицу, в царство фонарей, автомобилей и неоновых вывесок. Швейцар в ливрее собственноручно уложил ее вещи в багажник и улыбнулся столь лучезарно, что Джулиана не удержалась и дала ему огромные чаевые. К немалому ее удивлению, никто не попытался преградить ей путь.

«Должно быть, верят, что Джо уплатит, – решила она. – А может, уплатил вперед».

Затормозив у светофора, она вспомнила, что не сказала администратору о Джо.

«Так и прождет до конца света, – подумала она. – А может, дотянет до завтра, когда придет горничная с уборкой. Может, вернуться? Или позвонить? Пожалуй, надо остановиться у ближайшей телефонной кабины».

«Как все глупо, – размышляла она, отыскивая взглядом место для стоянки. – Кто бы мог подумать? Еще час назад мы бродили по магазинам, входили в гостиницу. Мы уже почти оделись, собрались в ресторан, а то и в ночной клуб. – Джулиана вдруг почувствовала, как по щекам текут слезы и капают на блузку. – Как жаль, что я не посоветовалась с оракулом, он бы меня предостерег, объяснил, как быть. И почему я о нем забыла? Сколько раз могла к нему обратиться – и в пути, и даже перед отъездом».

Она невольно застонала; звук этот, впервые в жизни вырвавшийся из груди, испугал Джулиану. Но, даже стиснув зубы, она не смогла подавить это тихое поскуливание.

Она притормозила у тротуара, однако осталась сидеть в урчащей машине, дрожа и сжимая в карманах шубки кулаки.

«Господи, – всхлипнула она, – что же со мной творится?»

Решив разобраться в происходящем, Джулиана вышла из машины, перетащила чемодан из багажника на заднее сиденье, раскрыла и извлекла из вороха одежды черный двухтомник оракула. Уселась и при свете витрины универмага подбросила несколько раз три скалистогорских десятицентовика.

«Как быть? – спросила она. – Подскажи, пожалуйста, что мне делать».

Получилась сорок вторая гексаграмма, «Приумножение», с подвижными второй, третьей, четвертой и верхней чертами. Значит, сорок вторая гексаграмма переразвивается в сорок третью, «Выход». Она жадно проглотила текст, запоминая и обдумывая в первую очередь благоприятные места. Боже, еще одно чудо – «И-цзин» описал ее ситуацию. Все, что было необходимо ей сделать, было изложено тезисно, схематично, скупыми и точными фразами:

«Благоприятно иметь, куда выступить. Благоприятен брод через великую реку».

«Это путешествие, – решила она. – Надо куда-нибудь отправиться и совершить что-нибудь значительное. Теперь пройдемся по чертам…»

Она беззвучно шевелила губами, взгляд искал афоризмы.

«Можно и приумножить то, в чем недостаток, черепахой-оракулом ценой в 10 связок монет. От его указаний невозможно уклониться. Вечная стойкость – к счастью. Царю надо проникнуть – жертвами к богам. Счастье».

Далее, «шестерка» на третьей позиции. У Джулианы закружилась голова.

«Приумножай и при посредстве несчастных событий. Хулы не будет. Если сам, обладая правдой, пойдешь верным путем, если заявишь об этом князю и поступишь по его мановению, то хулы не будет».

Князь?.. Эбендсен, кто же еще. Черепаха – новый экземпляр его книги. Несчастливые события – оракул знает, что с ней стряслось, этот ужас с Джо, или кто он там…

Она прочла афоризм к «шестерке» на четвертом месте: «Если, идя верным путем, заявишь об этом князю, то все за тобой пойдут».

«Я обязана туда добраться, – поняла Джулиана. – Даже если Джо будет преследовать».

Она поспешила прочесть текст последней подвижной черты, верхней «девятки»: «Ничего не приумножит это, а, пожалуй, разобьет это. При воспитании сердец не будь косным. Иначе – несчастье».

«О господи! – мысленно воскликнула она. – Это означает убийцу. Рано или поздно Джо или другой гестаповец доберется до Эбендсена, вот о чем говорит оракул».

Она быстро заглянула в сорок третью гексаграмму.

«Поднимаешься до царского двора. Правдиво возглашай. А если и будет опасность, то говори от своего города. Неблагоприятно браться за оружие. Благоприятно иметь куда выступить».

«Значит, нет смысла возвращаться в гостиницу и доводить дело до конца. Это бесполезно – вместо Джо пришлют других. Оракул настойчиво советует иное: добраться до Шайенна и предупредить Эбендсена. Я должна сказать ему всю правду».

Она закрыла книгу и пересела за руль.

Вскоре Денвер остался позади. Перед Джулианой тянулось к горизонту широкое шоссе. Она до отказа выжимала газ, двигатель то и дело взревывал, отчего вздрагивало сиденье и погромыхивало в бардачке.

«Благодарение Богу за доктора Тодта и его автострады», – подумала Джулиана.

Она неслась сквозь тьму и в свете фар видела только белую полосу на дороге.

К десяти вечера ей еще не удалось добраться до Шайенна – сказались усталость и нервное перенапряжение. Ничего не оставалось, как съехать с автобана и заночевать.

Вскоре ей попался на глаза дорожный указатель: «Грили – 5 миль».

«Завтра утром доеду», – решила Джулиана, сворачивая к Грили.

Ей сразу попалось несколько мотелей с подсвеченной вывеской «Места есть», так что с ночлегом не возникло проблем.

«Сегодня же позвоню Эбендсену и предупрежу о приезде», – решила она.

На стоянке она выбралась из машины и устало потянулась, радуясь возможности выпрямить ноги. Заметив круглосуточно работающую аптеку, Джулиана сунула руки в карманы и направилась к ней по тротуару. Вскоре она стояла в телефонной кабине и просила телефонистку соединить ее с Шайенном.

Слава богу! В телефонной книге нашелся номер Эбендсенов.

– Будьте любезны, соедините, – попросила Джулиана и опустила в щель несколько четвертаков.

– Алло? – неожиданно прозвучал в трубке приятный женский голос. Видимо, его обладательница была одного возраста с Джулианой.

– Миссис Эбендсен? – спросила Джулиана. – Могу я поговорить с мистером Эбендсеном?

– А кто вы?

– Я прочла его книгу и весь день ехала из Каньон-Сити, штат Колорадо. Сейчас я в Грили. Думала, доберусь к вам еще сегодня, но не получилось. Я хочу узнать, можно ли мне завтра увидеться с мистером Эбендсеном.

После паузы миссис Эбендсен произнесла все тем же приятным голосом:

– Да, конечно, но… Скажите, а… у вас есть какая-нибудь особая причина для встречи с моим мужем? Видите ли, уже поздно, а мы рано ложимся спать. К тому же мой муж сейчас так занят…

– Я хочу с ним поговорить, – сказала Джулиана.

Собственный голос показался ей каким-то тусклым, деревянным. Разглядывая стену кабины, она не знала, что бы еще сказать. У нее ныло все тело, во рту пересохло. За стеклом кабины она видела аптекаря, взбивающего молочный коктейль для четырех подростков. Джулиане сразу захотелось туда: она едва реагировала на вопросы миссис Эбендсен. Скорее бы заказать что-нибудь освежающее – прохладительный напиток и к нему сэндвич с салатом и курицей.

– Готорн работает совершенно бессистемно, – звучал в трубке живой, звонкий голос миссис Эбендсен. – Насчет встречи я ничего не могу обещать – возможно, ему захочется проработать весь день напролет. Но если вы отдавали себе в этом отчет, когда отправлялись в путь…

– Да, – подтвердила Джулиана.

– Я уверена, он с радостью потолкует с вами, если выкроит несколько минут, – продолжала миссис Эбендсен.

– Я прочла его книгу, и мне очень понравилось, – сказала Джулиана. – Она у меня с собой.

– Понимаю, – произнесла миссис Эбендсен благожелательным тоном.

– Я много времени потратила в Денвере на магазины.

«Нет, – подумала Джулиана. – Надо не так. Совсем не так».

– Видите ли, приехать в Шайенн мне велел оракул.

Миссис Эбендсен ахнула.

– Я вам прочту. – Джулиана захватила оракул в кабину. Положив том на полку под аппаратом, она торопливо стала искать нужную страницу. – Секундочку.

Отыскав, она зачитала текст гексаграммы «Приумножение». Дойдя до верхнего яо, до предупреждения о несчастье, она услышала возглас на другом конце провода.

– Простите? – спросила Джулиана.

– Продолжайте, – произнесла миссис Эбендсен. Голос ее, как заметила Джулиана, зазвучал напряженнее, в нем появилась тревога.

Джулиана прочитала текст сорок третьей гексаграммы, об опасности, и умолкла. В трубке тоже молчали.

– Ну что ж, – наконец сказала миссис Эбендсен, – в таком случае завтра увидимся. Не могли бы вы представиться?

– Джулиана Фринк, – сказала Джулиана. – Большое спасибо, миссис Эбендсен.

Тут вмешалась телефонистка, возмущаясь, что время разговора давно истекло. Джулиана повесила трубку и, забрав кошелек и два тома оракула, побрела к буфетной стойке.

Заказав сэндвич с кока-колой и закурив сигарету, она с ужасом осознала, что ничего не сказала миссис Эбендсен об этом гестаповце, или эсэсовце, или кто он там – словом, о Джо Чиннаделле, которого она бросила в гостиничном номере.

«Забыла! – упрекнула она себя. – Напрочь вылетело из головы. Как это могло случиться? Должно быть, я спятила. Чокнутая дурища».

Она порылась в сумочке, ища мелочь для повторного звонка.

«Нет, – решила Джулиана и снова опустилась на стул. – Сегодня больше не буду звонить. Очень уж поздно. Я устала, да и они, наверное, уже спят. Будь что будет».

Она съела сэндвич, выпила кока-колу и отправилась в ближайший мотель, где сняла номер и заснула, едва добравшись до постели.

Глава 14

«Ответа не существует, – размышлял Нобусукэ Тагоми. – Нет понимания. Даже оракул ничего не дает. И все-таки я должен жить дальше. День за днем. Я буду продолжать, я буду находить смысл по крохам. Жить невидимкой. Жить – это главное. Пока не настанет тот час, когда…»

Он привычно попрощался с женой и вышел из дому. Но в этот раз не направился, как всегда по утрам в будни, к зданию «Ниппон таймс».

«Может, пора отдохнуть? Съездить к Золотым Воротам, там зоопарк, аквариум… Побывать среди живых существ, не умеющих думать, но все же способных радоваться?

Быть посему. Ехать на велорикше туда долго, хватит времени для проникновения в истину. Если можно так выразиться.

Но деревья и твари земные безлики. Мне же необходимо ухватиться за человеческую жизнь. Это превратит меня в малое дитя; возможно, так даже лучше. В моих силах получить от этого пользу».

Рикша давил на педали, веломобиль мчал по Керни-стрит к деловому центру Сан-Франциско.

«Не прокатиться ли по канатной дороге? – вдруг подумалось Тагоми. – Счастье в чистом виде, удовольствие, от которого слезы на глазах, – путешествие на транспортном средстве, чудом дотянувшем до наших дней, хотя ему полагалось бы исчезнуть еще в начале века».

Он отпустил велотакси и зашагал по пешеходной дорожке к ближайшей вышке.

«Быть может, – думал он, – я никогда не вернусь в здание “Ниппон таймс”, где остался запах смерти. Карьера окончена, но это не беда. Совет по делам Торговых миссий найдет мне замену. Но Тагоми все еще существует, ходит, помнит каждую мелочь. Значит, еще не конец.

В любом случае война – операция “Одуванчик” – всех нас сотрет с лица земли. Что бы мы ни предпринимали. Теперь наши враги – те, на чьей стороне мы сражались в последнюю войну. И какой нам от той бойни прок? Наверное, надо было драться не за, а против них. Или хотя бы способствовать поражению, помогая их врагам, Соединенным Штатам, Англии, России.

Но с какой стороны ни взгляни, все безнадежно.

Оракул полон тумана. Возможно, он уходит из мира людей, покидает его с печалью. Мудрые уходят…».[114]

«Мы вступаем в Момент, когда мы одиноки. И не можем, как раньше, получить помощь. Возможно, это тоже на пользу, – решил Тагоми. – Или из этого можно пользу извлечь. Человек должен искать свой Путь. Должен пытаться».

Он сел в вагончик канатной дороги на Калифорния-стрит, проехал до самого конца и даже помог развернуть пережиток старины на деревянном поворотном круге.

Вагончик, поскрипывая, повез его назад, Тагоми в задумчивости смотрел вниз. Из всех впечатлений от города это было для него самым ярким, но то – прежде; здесь же и сейчас душевная пустота ощущалась еще резче, будучи усилена пустотой вокруг.

Разумеется, он поехал назад. Но…

«Это уже лишь формальность», – признался себе Тагоми, глядя на проплывающие внизу улицы, дома и вереницы машин и повозок.

Возле Стоктона он встал, чтобы выйти. Но у ступенек его остановил возглас кондуктора:

– Ваш портфель, сэр!

– Спасибо. – Тагоми взял портфель и вежливо поклонился.

Вагончик лязгнул и двинулся дальше.

В портфеле лежал бесценный коллекционный «кольт» сорок четвертого калибра. Теперь Тагоми не расставался с оружием, на случай если мстительные бандиты из СД захотят расквитаться с ним за смерть своих приятелей… всякое в жизни бывает. И все-таки Тагоми чувствовал, что это нарушение привычного течения жизни – какой бы ни была его подоплека – признак неврастении.

«Не надо поддаваться, – убеждал он себя, шагая по тротуару с портфелем в руке. – Прочь, фобии, мании и френии!»

Но избавиться от тяжести на душе не удавалось.

«Он – в моей хватке, я – в его», – подумал Тагоми о револьвере.

«Так, значит, теперь я к нему отношусь без восторга? Паче того, все мои инстинкты гонят память о содеянном? Пропало не только преклонение перед этим «кольтом» – пропала сама тяга к коллекционированию. Увы! Опора моей жизни, уголок, где я прятался в душевном покое и уюте…»

Он остановил велотакси и велел рикше везти его на Монтгомери-стрит, к магазину Роберта Чилдена.

«Попробую ее найти, нить, связывавшую меня с любимым занятием. Попробую спасти свое давнее увлечение с помощью уловки, обменяв оружие на другую вещь “с историей”. История же этого револьвера слишком субъективна. В самом худшем смысле. Но она останется при мне, умрет со мной вместе; револьвер никому ни о чем не расскажет. Так я освобожусь, – решил Тагоми с воодушевлением. – Избавившись от «кольта», избавлюсь и от всех проблем. Туман прошлого уйдет, ведь он не только в моей голове, но и, если верить теории историчности, в револьвере. Мы с ним – переменные одного уравнения».

Веломобиль подъехал к магазину.

«Я здесь столько всего приобрел, – подумал Тагоми, расплачиваясь с рикшей. – И для себя, и для деловых подарков».

Он быстро вошел в магазин. Чилден стоял у кассы и протирал тряпкой какую-то вещицу.

– Господин Тагоми, – поклонился Чилден.

– Мистер Чилден, – поклонился в ответ Тагоми.

– Какой сюрприз! Я рад без меры. – Чилден вышел из-за прилавка.

Посетитель заметил перемену в хозяине магазина.

«Какой-то он не такой, как всегда. Менее суетный, что ли. Вот и хорошо, – решил Тагоми. – А то вечно трещит без умолку, мельтешит перед глазами. А вдруг это дурной знак? Все возможно».

– Мистер Чилден, – заговорил Тагоми, ставя портфель на прилавок и расстегивая замок, – мне бы хотелось вернуть вещь, купленную у вас несколько лет назад. Помнится, вы совершали подобные сделки.

– Да, – кивнул Чилден. – Но это зависит от состояния вещи, и не только. – Он встревоженно смотрел на посетителя.

– «Кольт сорок четыре», – уточнил Тагоми, выкладывая и раскрывая тиковый футляр.

Некоторое время они разглядывали револьвер и принадлежности: пулелейку, отвертку, емкости, в которых недоставало боеприпасов. Лицо Чилдена помрачнело.

«Не хочет, – догадался Тагоми. – Ну что ж…»

– Вы не заинтересовались? – спросил он.

– Нет, сэр, – твердо ответил Чилден.

– Не буду настаивать. – Тагоми почувствовал, как его покидают силы.

«Размяк, – с грустью решил он. – Боюсь, мною завладевает инь, я становлюсь внушаем и податлив».

– Извините, господин Тагоми.

Посетитель ответил поклоном и уложил револьвер в портфель.

«Судьба. Расстаться с этой вещью не удастся».

– Сэр, вы огорчены?

– Вы заметили? – Тагоми расстроился еще больше: неужели он раскрыл свой внутренний мир нараспашку?

– У вас есть какая-то особая причина продать эту вещь?

– Нет, – буркнул Тагоми, спеша замкнуться в себе.

Помедлив, Чилден произнес:

– Я… сомневаюсь, что этот револьвер куплен в моем магазине. Не могу его припомнить.

– В этом я уверен, – сказал Тагоми. – Впрочем, не имеет значения. Пусть будет так, как вы решили. Я не в претензии.

– Позвольте показать вам новые поступления, – предложил Чилден. – Надеюсь, вы не спешите?

Душа Тагоми встрепенулась.

– Что-нибудь особенное?

– Прошу вас, сэр. – Чилден подвел его к запертому прилавку у противоположной стены.

Под стеклом на черном бархате сверкали маленькие металлические завитушки самого дивного облика, самых непривычных форм – даже не форм, а намеков на них. У склонившегося над стеклом Тагоми сразу возникло очень странное чувство.

– Я показываю их всем, кто сюда заходит, никого не щажу, – улыбнулся Чилден. – Вы знаете, что это такое, сэр?

– Похоже на бижутерию, – предположил Тагоми, угадав в одной из вещей брошь.

– Разумеется, это американские изделия, но они не старинные.

Тагоми поднял глаза.

– Это современное искусство. – Бледное, невыразительное лицо Роберта Чилдена горело восторгом. – Перед вами – новая жизнь моей страны. Она начинается с крошечных всходов, ростков красоты.

Он поднял стекло, и Тагоми с деланым интересом перебрал несколько безделушек.

«Да, – подумал он, – в них есть нечто новое, оживляющее. Здесь рождается закон Дао: повсюду господствует инь, а в темнейших глубинах уже мерцают первые искорки света. Это случалось раньше, и я вижу, как это происходит теперь. И все же для меня это не более чем бесполезный хлам. Я не могу, как мистер Р. Чилден, увлечься этими игрушками. Жаль, но ничего не поделаешь».

– Очень мило, – пробормотал он и вернул украшения на прилавок.

С натугой в голосе Чилден заявил:

– Сэр, это приходит не сразу.

– Простите?

– Надо увидеть сердцем.

– Вы обратились в новую веру, – заключил Тагоми. – Хотел бы и я тоже… Но, увы, – не могу. – Он поклонился.

– Может, в другой раз, – задумчиво произнес Чилден, провожая его к выходу.

«Больше ничего не пытается мне продать», – с удивлением понял Тагоми.

– Ваша убежденность сомнительна, – сказал он в дверях. – Похоже, вы пошли ошибочным путем.

От прежнего раболепия Чилдена не осталось ничего.

– Простите, но я прав. В этих вещах я отчетливо вижу крошечный зародыш будущего.

– Да будет так, – согласился Тагоми. – Но меня не вдохновляет ваш англосаксонский фанатизм. – Все же он чувствовал, как в душе пробуждается надежда. Его надежда, его вера в себя. – Всего доброго, – поклонился Тагоми. – На днях я загляну – проверю, сбывается ли ваше пророчество.

Хозяин магазина молча поклонился в ответ.

Тагоми взял портфель с «кольтом» и двинулся прочь.

«Как пришел, так и ухожу. Ничего не обретя. Не представляя, что мне понадобится, если… если захочу вернуться в мир.

А может, купить одну из тех странных безделиц? Подержать ее, рассмотреть повнимательнее, подумать… Может быть, со временем она подскажет мне путь назад? Вряд ли. Что хорошо для Чилдена, то едва ли годится для меня. И все же, если хоть один человек находит свой путь… это говорит о том, что Путь существует. Путь для всех. Пусть даже лично для меня он недостижим.

Как я ему завидую!»

Тагоми повернулся и пошел обратно. В дверях, следя за его приближением, стоял Чилден. Он и не уходил с порога.

– Сэр, – обратился к нему Тагоми, – я куплю одно из этих украшений, на ваш выбор. Веры во мне нет, но сейчас я хватаюсь за каждую соломинку. – Вслед за Чилденом он прошел в магазин и приблизился к прилавку с бижутерией. – Я буду носить ее с собой и время от времени рассматривать. Скажем, раз в день. Если через два месяца я не…

– Вы сможете вернуть ее за полную стоимость, – пообещал Чилден.

– Благодарю. – Тагоми полегчало.

«Иногда следует пробовать что-нибудь новое, – решил он. – В этом нет ничего предосудительного, напротив, это признак мудрости, правильного понимания жизни».

– Вот это вас успокоит. – Чилден выложил серебряный треугольник, украшенный полыми шариками. Внизу вещица была темная, сверху – яркая, полная света.

– Спасибо, – поблагодарил Тагоми.

* * *

Доехав на веломобиле до Портсмут-сквер, маленького открытого парка на склоне холма над Керни-стрит и зданием полиции, Тагоми уселся на залитую солнцем скамью. По усыпанным гравием дорожкам в поисках корма семенили голуби. На скамейке дремали или читали газеты люди, смахивающие на бродяг. Некоторые спали прямо на траве.

Достав из кармана бумажный пакетик с этикеткой «Американских художественных ремесел», Тагоми посидел, держа его между ладоней и вбирая в себя солнечное тепло, затем открыл пакет и поднес покупку к глазам. Здесь, в спокойной, умиротворяющей обстановке, среди невысокой травы и дорожек для стариков, ему предстояло изучить серебряную загогулину.

Треугольник отражал полуденное солнце, точно зеркальце Джека Армстронга, игрушка для потребителей сухих завтраков.[115]

Или… Он решил проникнуть взглядом в глубину; для этого требовалось сосредоточиться, отрешиться. «Аум», как говорят брахманы… Может, на его ладони съежилось пятнышко, в котором заключено все сущее? Ведь есть и размер, и форма. Есть по крайней мере намек на них.

Тагоми пристально вглядывался в предмет.

«Придет ли ко мне то, что обещано Чилденом? Пять минут, десять… Буду сидеть, пока могу. Увы, время продает свои акции коротко. Так что же я держу на ладони, пока оно, время, у меня есть?»

«Прости, – мысленно обратился Тагоми к треугольнику. – На нас всегда давят обстоятельства, побуждают к действиям и спешке».

Он с сожалением решил вернуть вещицу в пакет.

«Последняя попытка. – Он опять сосредоточился на блестке посреди ладони. – Посмотреть глазами ребенка… имитируя невинность и веру. Как будто я на морском берегу, прижимаю к уху найденную ракушку. Только сейчас глаз вместо уха. Мир сосредоточился для меня в одном крошечном кусочке металла. Войди же в мою душу, войди и поведай, что произошло и какой в этом смысл. Мне нужно понимание и ничего кроме; мне нужна самая суть, ограниченная твоим малым объемом».

«Я прошу слишком многого, – упрекнул себя Тагоми. – А когда просишь слишком много, не получаешь ничего».

«Слушай, как же так? – про себя обратился он к треугольнику. – Помнится, продавец не скупился на посулы. А если встряхнуть тебя, как остановившиеся старые часы? Или как кости перед решающим броском? Очнется ли таящийся внутри бог? Может, он спит. Или пошел по своим делам… Пощекотать его смехом по примеру пророка Илии?»[116]

Тагоми хорошенько встряхнул в кулаке серебряный треугольник – «крикнул громче». И снова вгляделся.

«Ты пуста, маленькая безделушка».

Ругать ее? Пугать? Что толку…

– У меня иссякает терпение, – предупредил он тихо.

А потом что делать? Выбросить в канализацию? Дышать на нее, встряхивать и снова дышать? Добиться победы любой ценой?

Тагоми засмеялся: детские игры в парке на солнышке. Спектакль для прохожих. Он смущенно огляделся. Но никто не смотрел на него. Старики дремали на скамейках. Тагоми облегченно вздохнул.

«Я все испробовал, – сообразил он. – Уговаривал, созерцал, угрожал, философствовал. Найти еще способ? Но что я могу? Только сидеть и держать треугольник в руке. Он меня отвергает. Допустим, еще будет шанс… Или, как выразился У. С. Гилберт, “подобная возможность не подвернется вновь”?[117]

Похоже, так и будет. Я это чувствую. В детстве я думал, как ребенок. А теперь младенческое оставлено.[118]

Надо искать ответ в других царствах. Надо искать новые подходы к предмету.

Буду действовать по-научному. Системно. Подвергая доскональному анализу каждую попытку. Да поможет мне в этом классическая Аристотелева логика».

Он сунул палец в правое ухо, чтобы заглушить отдаленный шум города, и, словно раковину, крепко прижал серебряный треугольник к левому.

Тишина.

Нет даже рокота океанского прибоя, а по сути, отраженного шума пульсирующей крови. Значит, слух – не помощник.

Какое еще чувство может открыть тайну? Тагоми смежил веки и принялся ощупывать каждый миллиметр треугольника. И осязать бесполезно – пальцы ничего не сказали ему. Запах? Он поднес вещицу к носу. Слабый запах металла, и только. Тагоми положил треугольник на язык, покатал во рту, как леденец. Ничего, кроме холодка металла.

Нет, все-таки – зрение. Высшее по греческой шкале чувств.

Он вертел серебряный треугольник перед глазами так и этак.

«Что я должен увидеть? – спросил себя Тагоми. – Какова может быть награда за мучительно долгое созерцание? Где ключик к неподатливой истине, сокрытой в этой штуковине?»

– Сдавайся, – велел он треугольнику. – Выкладывай свою волшебную тайну.

«Точно лягушка, поднятая со дна пруда. Я держу ее в кулаке и велю рассказать, что таят темные воды. Но лягушка не в силах даже посмеяться надо мной – она тихо задохнулась, она стала камнем или глиной. Превратилась в безжизненное вещество, столь обыденное для ее загробного мира. Металл добыт из земли, – размышлял он, созерцая. – Снизу, из царства, что лежит в самой глубине. Царства троллей и сырых, не знающих света пещер. Из мира инь в его самом мрачном смысле. Из мира трупов, гниения и распада. Всего того, что рассыпалось, осело и накопилось слой за слоем. Из вечного и неизменного чертога духов, из времени-которое-было».

Но ведь серебряный треугольник поблескивал в солнечных лучах. Отражал свет.

«Огонь», – подумал Тагоми.

Нет, он не родня сырости и тьме. Тяжесть и усталость чужды ему; в нем пульсирует жизнь. Его стихия – эмпиреи, эфир. Как и полагается произведению искусства. Оно принадлежит к верхнему царству; оно – аспект яна. Да, это дело рук Художника, взявшего из темных, холодных недр минерал и превратившего его в лучезарную частицу неба.

Оживить мертвое. Заставить труп сверкать яркими красками. Прошлое переплавить в будущее…

«Чей ты? – задал Тагоми вопрос серебряному треугольнику. – Мертвого темного иня или светящегося живого яна?»

На ладони плясало отраженное солнце, било по глазам. Тагоми щурился, видя теперь только игру огня.

«Тело – инь, душа – ян. Металл и пламя соединились. Внешнее и внутреннее, микрокосм на моей ладони. Может, он рассказывает о космосе? О восхождении на небеса? О времени? Проникнуть в изменчивый мир света… Да! Вот оно! Эта вещь раскрыла свою душу: свет. И завладела моим вниманием – я не могу отвести глаз. Блеск ее поверхности завораживает, гипнотизирует…»

«Я попал в твой силок, поговори же теперь со мной, – попросил он. – Хочу услышать твой голос, голос слепящего чистого белого света, который мы увидим только после смерти, если верить “Бардо Тходол”.[119]

Но я не хочу ждать смерти, не хочу ждать распада моего анимуса,[120] блуждающего в поисках нового материнского лона. Грозные и великодушные божества, мы будем обходить вас. И мягкий дымный свет. И совокупляющиеся пары. Все, кроме чистого белого света. Предстать перед ним я готов без страха. Я чувствую горячие ветры кармы.[121] Чувствую, как несут меня они. Но при этом остаюсь здесь, на месте. Меня хорошо учили. Я не стану хорониться от чистого белого света. Иначе рискую не выбраться из круга рождений и смертей, не познать никогда свободы, не избавиться от оков. Снова упадет на меня сеть майи,[122] и я…»

Свет исчез. Тень заслонила солнце.

Тагоми держал в руке всего лишь тусклый серебряный треугольник.

Он поднял глаза: возле скамейки, улыбаясь, стоял высокий полицейский в синей форме.

– Что? – растерянно спросил Тагоми.

– Да просто смотрю, как вы возитесь с игрушкой-головоломкой.

– Головоломка? – машинально повторил Тагоми. – Это не головоломка.

– Разве эта штучка не из тех, которые надо собирать и разбирать? У моего сынишки полно таких. Попадаются очень крепкие орешки.

Полицейский двинулся дальше.

«Ну вот, пропал мой шанс на нирвану, – рассердился Тагоми. – Этот белый варвар, этот недочеловек, этот неандерталец-янки решил, будто я забавляюсь детской цацкой!»

Поднявшись со скамьи, он сделал несколько неуверенных шагов.

«Возмутельные, непростительные страсти бушуют в моей груди. Надо успокоиться. Избавиться от недостойных меня плебейских, расистских, шовинистических мыслей. Двигайся, – внушал он себе. – Катарсис в движении».

Он пересек парк и вышел за ограду, на Керни-стрит.

«Такой шумный поток транспорта, и хоть бы одно велотакси, – думал Тагоми, стоя на краю тротуара. – Когда надо, его ни за что не поймаешь».

Он пошел вместе с толпой пешеходов, но вскоре замер, уставившись на чудовищную бесформенную громаду, нависавшую над крышами зданий.

– Что это? – повернулся он к прохожему, указывая на сооружение.

– Ужас, правда? Эмбаркадеро, многорядная автострада. Мало кто в восторге от этой уродины. Тут раньше были такие красивые места…

– Никогда ее не видел.

– Ваше счастье, – ухмыльнулся прохожий и пошел дальше.

«Безумный сон, – подумал Тагоми. – Надо проснуться. Куда подевались велотакси?»

Он пошел быстрее. Все вокруг имело серый, дымный, могильный оттенок. Блеклые дома и улицы, запах гари, неприятно-резкий темп движений вокруг. И ни одного велотакси. Только машины и автобусы. Автомобили, как огромные стенобитные машины, все незнакомых моделей. Он старался не замечать их – смотрел только вперед.

«Нарушение зрительного восприятия в обостренной форме. Утрачено чувство пространства – даже линия горизонта искажена, размыта. Это похоже на тяжелый астигматизм. Нужно передохнуть. Вот и закусочная. Сомнительная на вид, но все же…»

Тагоми распахнул деревянные створки дверей. Внутри одни белые, все пьют. Запах кофе. В углу надрывается музыкальный автомат. Тагоми поморщился и направился к грязной стойке. Все места заняты. Он громко попросил уступить место. Несколько посетителей оглянулись, но никто не шелохнулся!

– Я требую! – громко сказал Тагоми ближайшему белому. Нет, не сказал – крикнул в ухо.

Тот поставил чашку и посоветовал с усмешкой:

– Тодзё, ты б не нарывался.[123]

Тагоми огляделся: все смотрели на него с нескрываемой враждебностью. И никто не шевелился.

«Вселенная “Бардо Тходол”, – с горечью подумал Тагоми. – Жаркие ветры кармы, куда же вы меня занесли? Что означают видения? Сможет ли анимус выдержать это? Да, “Книга мертвых” предупреждает: после смерти ты будешь мельком замечать других людей, но все они покажутся врагами. Тебя ждет одиночество; никто не протянет руку помощи. Предстоят жуткие скитания – и царства возрожденных, страдающих и умирающих всегда охотно примут мятущийся, растерянный дух…»

Он поспешил выйти из закусочной. Дверь со скрипом затворилась за его спиной.

Тагоми снова стоял посреди тротуара.

«Где я? Вне своего мира, вне своего пространства и времени? Серебряный треугольник разрушил мою реальность. Меня сорвало с якоря и несет неизвестно куда… Это больше, чем я надеялся получить. Что ж, урок будет усвоен на всю жизнь. “Я” пытается спорить со своим восприятием – спрашивается, ради чего? Чтобы потеряться в неведомых мирах и блуждать, не имея вех и поводыря?

Это гипногогический делирий.[124]

Способность воспринимать окружающее уменьшилась до такой степени, что возникло сумеречное расстройство сознания. Мир воспринимается упрощенно, символически, архетипически. Реальное перемешивается с содержимым подсознания. Типичный гипнотический сомнамбулизм.

Надо прервать это жуткое витание среди теней, заново сфокусировать сознание и восстановить личность».

Он пошарил в карманах – серебряного треугольника не было! Остался в парке вместе с портфелем!

Катастрофа!

Охваченный страхом Тагоми бросился обратно по тротуару, свернул в парк. Сонные бездельники провожали его взглядами. Вот та скамейка, а на ней – портфель. Но не видать треугольника. Тагоми растерянно пошарил глазами вокруг. Вот он! Притаился в траве, там, куда его уронил хозяин, разозлившись на полицейского.

Тагоми уселся на скамейку, тяжело дыша после бега.

«Опять сосредоточиваемся на треугольнике, – сказал он себе, отдышавшись. – Ни на что не реагируем, считаем до десяти. Потом будоражащий возглас, “Erwache!”,[125] например. Все это дурацкий сон наяву, вроде фуги,[126] – подумал он. – Имитация самых порочных аспектов полового созревания вместо чистой и трезвой невинности подлинного детства. Впрочем, ничего другого я не заслуживаю. Ни Чилден, ни его художники тут ни при чем. Во всем виноват я сам, моя жадность. Нельзя заставить понимание прийти к тебе».

Он медленно сосчитал вслух до десяти и вскочил.

– Сгинь, морок! – воскликнул Тагоми.

«Исчезло ли наваждение? – Он огляделся. – Рассеянность, похоже, прошла. Никто не подумал о том, что меткое высказывание апостола Павла “видеть как бы сквозь тусклое стекло”[127] – это не метафора, а точный симптом нарушения зрения. Ведь мы действительно видим астигматически, в фундаментальном смысле. Наше пространство, наше время – суть творения нашей психики, и, когда они хоть на мгновение пошатнутся, это как острое расстройство вестибулярного аппарата. Мы внезапно кренимся, движения становятся разболтанными, исчезает чувство равновесия».

Тагоми уселся, спрятал серебряный треугольник в карман пальто, на колени положил портфель.

«Надо пойти и взглянуть на то отвратительное сооружение – как его назвал прохожий – многорядную дорогу Эмбаркадеро. Если оно не исчезло».

Но Тагоми боялся.

«Не могу же я здесь сидеть вечно, – убеждал он себя. – Надо двигаться, действовать! Время – деньги, как гласит американская поговорка. Гм, дилемма».

Два китайчонка, громко шаркая, шли мимо. Перед ними с шумом вспорхнула стая голубей; дети остановились.

– Эй, ребята! – окликнул их Тагоми и сунул руку в карман. – Подойдите.

Мальчишки боязливо приблизились.

– Вот десять центов. – Тагоми бросил монетку, и дети из-за нее устроили короткую возню. – Идите на Керни-стрит и поглядите, есть ли там велотакси. Потом вернетесь и скажете.

– А еще десять центов, когда вернемся? – спросил мальчуган постарше.

– Дам, – пообещал Тагоми. – Только вы должны сказать правду.

Мальчишки со всех ног припустили по дорожке.

«Если велотакси нет, – подумал Тагоми, – мне останется отыскать укромное местечко и застрелиться. – Он сжал портфель. – Револьвер на месте, значит, проблем не будет».

Мальчишки примчались обратно.

– Шесть! – крикнул один. – Я насчитал шесть!

– А я – пять! – воскликнул второй, задыхаясь после быстрого бега.

– Точно велотакси? Видели, как водители крутят педали?

– Да, сэр! – хором ответили дети.

Тагоми дал каждому по монетке. Поблагодарив, они убежали.

«Назад в офис. – Он поднялся. – Долг зовет. Сегодня обычный рабочий день».

Он снова спустился на тротуар.

– Такси!

Из потока транспорта вынырнуло велотакси. Смуглое лицо рикши блестело от пота, грудь вздымалась.

– Да, сэр?

– В «Ниппон таймс», – приказал Тагоми, устраиваясь поудобнее.

Изо всех сил нажимая на педали, рикша помчал его среди веломобилей и автомашин.

* * *

Незадолго до полудня Тагоми вошел в здание «Ниппон таймс» и сразу велел телефонистке на коммутаторе соединить его с Рэмси.

– Тагоми, – кратко сказал он. – Я здесь.

– Доброе утро, сэр! Счастлив слышать вас! Мы уже начали беспокоиться. В десять я звонил вам домой, но ваша супруга сказала, что вы ушли…

– Беспорядок устранен?

– Полностью, сэр.

– Вы уверены?

– Даю слово, сэр.

Успокоившись, Тагоми положил трубку и направился к лифту.

Войдя в офис, он позволил себе осмотр – беглый, краем глаза. Рэмси не обманул – все чисто. Тагоми вздохнул с облегчением. Те, кто не присутствовал при вчерашних событиях, ни за что не догадаются, что здесь произошло. Лишь нейлоновая плитка пола вобрала в себя историчность…

В кабинете его встретил Рэмси.

– Ваша храбрость удостоена панегирика в «Таймс»! – отрапортовал он. – Там сказано… – Заметив выражение лица Тагоми, он умолк.

– Вначале о самом важном, – сказал Тагоми. – Вопрос – ответ. Как генерал Тедеки? То есть бывший господин Ятабэ?

– Он в пути. Летит в Токио секретным авиарейсом. Повсюду разослана деза, чтобы сбить врагов с его следа. – Рэмси скрестил средний и указательный пальцы от сглаза.

– А что с мистером Бэйнсом?

– Не знаю. Он заходил тайком и ненадолго, пока вы отсутствовали, но ничего не сказал. – Помедлив, секретарь добавил: – Возможно, вернулся в Германию.

– Ему было бы гораздо лучше на Родных островах, – задумчиво пробормотал Тагоми, обращаясь в основном к себе.

«Ну и ладно. Все это касается старого генерала и тех, кто стоит за ним. Это вне моей компетенции. Мной и моим офисом просто воспользовались. Так было удобно и целесообразно. Я был их… как это называется? Крышей, ширмой, скрывающей истину. Как странно, – размышлял он. – Порой крайне важно быть чем-то вроде картонного фасада. И в этом кроется частичка сатори, если я правильно понимаю его суть. Есть некая цель у всеобъемлющей иллюзии, чьи масштабы нам осознать не дано. И действует закон экономии: ничто не должно пропасть зря. Даже нереальное. Какое величие в этом процессе».

Появилась взволнованная Африкян.

– Господин Тагоми, звонили с коммутатора…

– Успокойтесь, мисс.

«Поток времени несет нас вперед», – подумал он.

– Сэр, в приемной немецкий консул. Хочет говорить с вами. – Она перевела взгляд на Рэмси и назад. Ее лицо было неестественно бледным. – Он уже приезжал утром, но не застал…

Тагоми дал ей знак замолчать.

– Мистер Рэмси, напомните, пожалуйста, как зовут консула.

– Барон Гуго Рейс, сэр.

– Благодарю.

«Возможно, Чилден оказал мне услугу, не взяв револьвер обратно», – мелькнула мысль.

Прихватив портфель, Тагоми вышел из кабинета. В коридоре курил хорошо одетый белый. Хрупкое телосложение, коротко остриженные, соломенные волосы, блестящие черные оксфорды из натуральной кожи, прямая осанка. Тонкий женский мундштук из слоновой кости в зубах. Он, никаких сомнений.

– Герр Рейс? – спросил Тагоми.

Немец поклонился.

– До сего дня я имел с вами деловые контакты по почте и телефону, но видимся мы впервые, – сказал Тагоми.

– Это честь для меня. – Рейс двинулся к нему. – Даже учитывая крайне досадные обстоятельства…

– Надо думать.

Немец поднял бровь.

– Простите, из-за упомянутых вами обстоятельств мое восприятие затуманено, – сообщил Тагоми. – Наша психика – исключительно хрупкая материя…

– Да, это ужасно. – Рейс покачал головой. – Когда я услышал о…

– Прежде чем начнете литанию, позвольте мне договорить.

– Ну конечно.

– Я самолично пристрелил двоих из вашей СД.

– Департамент полиции Сан-Франциско поставил меня в известность. – Выпущенное Рейсом облако ядовитого дыма окутало обоих. – Я побывал в участке на Керни-стрит и в морге. И конечно, прочитал результаты опроса ваших людей инспекторами полиции. Все это весьма печально…

Тагоми молчал.

– Тем не менее, – продолжал Рейс, – не установлено никакой связи между этими налетчиками и рейхом. Я убежден, что все происшедшее – какой-то абсурд. Вы действовали совершенно правильно, господин Тагори.

– Тагоми.

– Давайте пожмем друг другу руки и забудем досадный инцидент. В нынешние трудные времена нелепая публикация может воспламенить умы, повредить интересам наших наций.

– Тем не менее на моей совести пятно, герр Рейс, – сокрушенно покачал головой Тагоми. – И это не чернильная клякса. Его не выведешь.

Консул был явно раздосадован.

– Я жажду прощения, – продолжал Тагоми. – Но вы не сможете дать его мне. И похоже, никто не сможет. Я собираюсь прочесть «Дневник» знаменитого массачусетского проповедника Коттона Мэзера.[128] Говорят, он пишет о грехе и об адском огне.

Консул часто затягивался сигаретой, пристально глядя на Тагоми.

– Позвольте сообщить вам, консул, что ваша нация дошла до крайней степени подлости. Вам известна гексаграмма «Бездна»? Сейчас я говорю как частное лицо, а не как представитель японского правительства: сердце ноет от ужаса. Грядет небывалая кровавая баня. Но даже в такой момент вы лезете вон из кожи ради мелких, своекорыстных интересов. Пытаетесь обмануть начальство и свалить всю вину на СД. Все шишки достанутся Кройцу фон Меерсу, а вы надеетесь выйти сухим из воды? – Тагоми запнулся – сдавило грудь.

«Астма, – мелькнула мысль. – Как в детстве, когда я сердился на мать».

– Я страдаю от болезни, которая не давала о себе знать многие годы, – пояснил он Рейсу, доставшему новую сигарету. – Недуг созревал постепенно и принял опасную форму в тот день, когда я был вынужден слушать рассказ о деяниях ваших лидеров. Болезнь, увы, неизлечима. Вы тоже больны, сэр. Говоря словами преподобного Мэзера, если я их правильно помню: «Кайтесь, согрешившие!»

– Вы их правильно помните, – хрипло произнес немец и дрожащими пальцами зажег сигарету.

Появился Рэмси с пачкой документов.

– Пока консул здесь, один рутинный вопрос, относящийся к его компетенции. – Он вручил бумаги Тагоми, который пытался справиться с приступом удушья.

Тагоми машинально взял бумаги. Форма 20–50. Запрос из рейха через его официального представителя в ТША консула барона Гуго Рейса с просьбой об экстрадиции уголовного преступника, задержанного полицией Сан-Франциско. Фрэнк Финк, еврей по национальности, гражданин Германии. В соответствии с имеющим обратную силу законом рейха, принятым в июне 1960 года, передать для этапирования и помещения в следственный изолятор генерал-губернаторства и так далее. Тагоми перечитал документ.

– Ручку, сэр? – Подавая авторучку, Рэмси с омерзением глядел на консула. – Вопрос с правительством Германии будет закрыт сегодня же.

– Нет! – Тагоми вернул Рэмси форму 20–50. Затем схватил снова и написал внизу: «Освободить из-под стражи. Торговая миссия Японии, городское правительство С.-Ф. Основание – широкое военное соглашение 1947 года. Тагоми».

Он сунул одну копию Рейсу, другую, вместе с оригиналом, – секретарю.

– Всего хорошего, герр Рейс. – Тагоми поклонился.

Немецкий консул поклонился в ответ. Он едва взглянул на бумагу.

– В будущем, пожалуйста, старайтесь обходиться без личных визитов. Пользуйтесь такими быстродействующими средствами связи, как почта, телефон, телеграф, – продолжал Тагоми.

– Вы хотите взвалить на меня ответственность за инцидент, который не имеет никакого отношения к моему ведомству.

– Жалкие отговорки, вот что я вам на это скажу.

– Цивилизованные люди так дела не ведут, – огрызнулся Рейс. – Ваши слова продиктованы раздражением и желанием отомстить, тогда как официальное лицо не может идти на поводу у эмоций. – Он швырнул сигарету на пол, повернулся и пошел прочь.

– Забери свой вонючий окурок! – слабо выкрикнул ему вслед Тагоми.

Но консул уже скрылся за дверью.

– Ребячество. Вы были свидетелем моего возмутительного ребячества, – печально сказал Тагоми секретарю и нетвердым шагом направился в кабинет.

Он уже совершенно не мог дышать. Боль потекла вниз по левой руке, одновременно невидимый кулак двинул по ребрам.

– О-о-ох! – Тагоми схватился за бок, перед глазами исчез ковер, но зато ударил фонтан красных искр. – Помогите, мистер Рэмси! – попросил он. На самом же деле не получилось даже шепота. – Пожалуйста…

Он споткнулся, вытянул руку, не находя опоры. Падая, Тагоми сжал в кармане серебряный треугольник.

«Ты не спас меня, – подумал он. – Не помог. Все мои попытки были напрасны».

В ноздри ударил запах ковра. Тагоми сообразил, что стоит на четвереньках. Рэмси, крича что-то невнятное, бросился на помощь.

– Похоже, небольшой сердечный приступ, – удалось пролепетать Тагоми.

– Не волнуйтесь, сэр, – сказал кто-то.

– Сообщите жене, пожалуйста, – прошептал Тагоми.

Несколько человек перенесли его на диван. Вскоре он услышал сирену «Скорой помощи». Вокруг царила суета, приходили и уходили какие-то люди. С него сняли галстук, расстегнули воротник сорочки, укрыли одеялом.

– Мне лучше, спасибо, – сказал Тагоми.

Он удобно лежал на диване, не пытаясь шевелиться.

«Карьере конец, – сокрушенно решил он. – Немецкий консул наверняка поднимет шум, нажалуется на мое хамство. И будет прав. Но что сделано, то сделано. Свою роль я отыграл, теперь пусть действуют Токио и фракции в Германии. Моя война закончена. Вначале были пластмассы, – подумал он. – Всего-навсего пластмассы. Солидный бизнесмен. Оракул, правда, намекнул, но…»

– Снимите с него рубашку, – приказал кто-то. Очень властный тон. Несомненно, врач из персонала «Ниппон таймс».

Тагоми улыбнулся. Тон – это все.

«Может, это и есть ответ, – подумал Тагоми. – Человеческий организм – загадка, он обладает собственным знанием. Пора отойти от дел или хотя бы подыскать работу полегче.

Что сказал оракул в последний раз? Как ответил на вопрос, заданный мною в ужасе и полной растерянности, когда на полу моего кабинета лежали двое мертвых или умирающих? Шестьдесят один, “Срединная искренность”. “Свиньи и рыбы. Удача. Благоприятное время для пересечения великой реки. Время быть стойким”.[129]

Свиньи и рыбы – самые глупые существа, их труднее всего чему-то научить. Таков и я. Книга меня подразумевает. Я не смогу ничего понять до конца. А может, все, что со мной происходит, – суть проявление срединной искренности?

Подожду. Посмотрю. Разберусь.

Возможно и то и другое».

* * *

В тот вечер, сразу после ужина, дежурный полицейский отворил дверь камеры Фрэнка и велел ему собирать вещи.

Вскоре Фрэнк очутился на тротуаре Керни-стрит, возле здания полиции. Было холодно. Перед домами лежали длинные тени. Мимо проносились сигналящие машины и автобусы; кричали рикши. Фрэнк постоял, затем вместе с группой пешеходов машинально пересек улицу.

Он размышлял над случившимся и ничего не понимал. Без видимых причин арестовывают и так же внезапно отпускают…

Ему ничего не объяснили, просто отдали узелок с одеждой, бумажник, часы, очки, и старый пьянчуга-охранник вывел его за ворота.

«Почему выпустили? – думал он. – Чудо? Или счастливая случайность? По логике, мне следовало бы сейчас лететь в Германию на казнь».

Он брел мимо закрытых магазинов, перешагивал через обрывки бумаги и прочий гонимый ветром мусор. Брел, не в силах поверить в реальность происшедшего.

«Словно заново родился, – размышлял Фрэнк. – Почему – словно? Черт побери, да так оно и есть – подарили вторую жизнь! И что я должен теперь делать? Кого благодарить? Кому молиться? Хотел бы я понять».

Но он чувствовал, что никогда не поймет.

«Просто радуйся, – сказал он себе. – Думай, двигайся – живи. Назад, к Эду, – мелькнуло в голове. – Вернуться в подвал, в мастерскую. Делать украшения. Работать руками, не головой. И не надо ничего выяснять».

Он стремительно зашагал по Гранд-авеню, мимо светящихся реклам, мимо распахнутых дверей баров. Назад в привычный, понятный мир.

Войдя в подвал, он застал своего компаньона за ужином: два сэндвича, термос с чаем, бананы и несколько домашних пирожков. Переводя дух, Фрэнк постоял на пороге.

Наконец Маккарти услышал его и повернулся.

– А я уж подумал, ты умер.

Он жевал и глотал с ритмичностью автомата. Рядом стоял включенный электрокамин. Фрэнк сел и протянул к обогревателю озябшие руки.

– Значит, вернулся. Молодец. – Оторвавшись от еды, Маккарти дважды хлопнул Фрэнка по спине.

Больше он ничего не сказал. Тишина нарушалась лишь гудением электрокамина да чавканьем Эда.

Положив пальто на стул, Фрэнк набрал пригоршню недоделанных серебряных звеньев и высыпал рядом со шлифовальным станком. Надел на ось круг, обтянутый сукном, включил мотор, надвинул на глаза щиток и принялся очищать звенья от окалины. Одно за другим.

Глава 15

В эту минуту капитан Рудольф Вегенер, путешествующий под именем Конрада Гольца, оптового торговца лекарствами, глядел в иллюминатор ракетоплана МЕ 9-Е авиакомпании «Люфтганза». Впереди показалась Европа.

«Как быстро, – подумал он. – Минут через семь приземлимся в Темпельхофе.

Интересно, выполнил ли я свою задачу? Дальнейшее зависит от генерала Тедеки. От того, что он предпримет на Родных островах. Во всяком случае, информация ему передана. Мы сделали все от нас зависящее.

Но повода для оптимизма пока нет. Вдруг японцы не сумеют повлиять на германский внешнеполитический курс? Правительство Геббельса, скорее всего, удержится у власти. Окрепнув, оно вспомнит об “Одуванчике”, и тогда большая часть планеты погибнет вместе со всем своим населением – во имя безумного идеала фанатиков.

Этак рано или поздно нацисты уничтожат всех нас, останется только стерильный пепел. Они могут: у них есть водородная бомба. И они, несомненно, попытаются, ведь их мышление устремлено к Götterdämmerung.[130]

Должно быть, они страстно мечтают об этом, и не только мечтают, но энергично ищут пути осуществления последнего вселенского холокоста.

Что оставит после себя Третье мировое безумие? Наступит ли конец жизни, вообще всякой жизни, повсеместно? Мертвая планета, сотворенная нашими руками?..»

Он не мог в это поверить.

«Даже если погибнет наша планета, где-нибудь наверняка тоже есть жизнь. Невозможно, чтобы наш мир был единственным, должны существовать другие миры, в другой галактике или ином измерении, невидимые для нас, неведомые, непостижимые. Пусть нет доказательств, пусть это противоречит логике – но я верю».

– Meine Damen und Herren! Achtung, bitte![131] – произнес громкоговоритель.

«Скоро приземлимся, – подумал капитан Вегенер. – Меня наверняка поджидают. Вопрос только в том, чья фракция готовит встречу – Геббельса или Гейдриха? Допустим, обергруппенфюрер Гейдрих жив. Хотя, пока я летел, его вполне могли арестовать и расстрелять. В смутное время в тоталитарном обществе такое случается быстро…»

Несколькими минутами позже он, перекинув пальто через локоть, двигался к люку в веренице нетерпеливых пассажиров. Но на этот раз среди них не было молодого нацистского художника Лотце.

«Некому бесить меня идиотскими суждениями», – устало подумал Вегенер.

Человек из персонала аэропорта, в мундире почти как у самого рейхсмаршала, выпускал прибывших по одному на трап. На поле, чуть в стороне, стояла группка людей в черной форме.

«За мной?» – Вегенер медленно сошел по ступенькам.

Далеко впереди кричали и махали руками встречающие, среди них были и дети.

Один из черномундирников, плосколицый немигающий белобрысый парень с опознавательными знаками Ваффен-СС, поспешил к Вегенеру, щелкнул каблуками высоких сапог и отдал честь.

– Ich bitte mich zu entschuldigen. Sind Sie nicht Kapitän Rudolf Wegener, von der Abwehr?[132]

– Извините, – ответил Вегенер, – вы ошиблись. Я Конрад Гольц, представитель «А. Г. хемикален», лекарственные препараты. – Он двинулся дальше.

Навстречу ему шагнули еще двое эсэсовцев. Все трое обступили Вегенера, так что, двигаясь в выбранном направлении, он оказался под охраной. У двоих эсэсовцев под плащами были автоматы.

– Вы – Вегенер, – сказал первый, когда они вошли в здание аэровокзала.

Он промолчал.

– Вас ждет машина, – продолжал эсэсовец. – Нам приказано встретить вас и немедленно препроводить к обергруппенфюреру СС Гейдриху. Он вместе с Зеппом Дитрихом сейчас в штабе дивизии «Лейбштандарт». Вдобавок мы должны позаботиться, чтобы к вам не приближались армейцы или партийцы.

«Значит, меня не пристрелят, – решил Вегенер. – Итак, Гейдрих жив и находится в надежном месте. Сейчас он пытается укрепить свое положение. Ему противостоит геббельсовское правительство. Вполне возможно, Геббельс не удержится, – размышлял он, усаживаясь в черный штабной седан. – Однажды ночная охрана рейхсканцелярии будет снята с дежурства и распущена, ее место займут наряды Ваффен-СС. Из полицейских участков ринутся во все стороны толпы вооруженных людей Гейдриха. Будут захвачены радиостанции, телеграфы, отключена электроэнергия, закрыт Темпельхоф. Бряцание оружия на ночных берлинских улицах…»

Но, в сущности, что это изменит? Даже если будет свергнут доктор Геббельс и сорвана операция «Одуванчик», они все равно останутся: черномундирники, Партай, планы войны не с Востоком, так с чем-нибудь еще. Например, с Марсом или Венерой.

«Неудивительно, что Тагоми не выдержал, – подумал Вегенер. – Жестокая дилемма нашего существования. Что бы ни происходило, побеждает зло. Тогда зачем сопротивляться? Зачем выбирать, когда все варианты дают одно и то же?

И все-таки мы будем идти дальше. Как всегда. День за днем. Сегодня мы против операции “Одуванчик”, завтра – против полиции. Нельзя сделать все сразу, поскольку нельзя предвидеть окончательный результат. Как-то повлиять на него мы можем, лишь делая выбор на каждом шаге».

«Мы будем надеяться, – решил он. – И пытаться.

Возможно, в каком-нибудь другом мире все по-другому. Там лучше. Есть добро в чистом виде и его альтернатива – абсолютное зло. Здесь же – только смеси и примеси, и нет у нас химических приборов, чтобы их разделять и отделять.

Увы, мы живем не в идеальном обществе, где мораль ясна, поскольку ясны ее критерии. Где можно быть правым без особых усилий, поскольку ясно, что значит быть правым».

«Даймлер» тронулся с места.

«Предположим, это ловушка, – думал Вегенер, зажатый на заднем сиденье охраной; автоматы лежали у эсэсовцев на коленях. – Меня везут не к Гейдриху в “Лейбштандарт”, а в застенок Партай, чтобы вытянуть сведения и прикончить. Но я сделал выбор: предпочел рискнуть, вернуться в Германию. Я выбирал между встречей с людьми из абвера, способными защитить меня, и смертью.

Путь к смерти открыт для нас всегда, в каждый момент, на любом шаге. И постепенно мы приближаемся к ней, сами того не желая. Или, напротив, сдаемся и выбираем смерть сознательно».

Черный автомобиль мчал его по берлинским улицам.

«Вот я и дома, – подумал Вегенер. – Мой Volk, я снова с тобой».

– Какие новости? – обратился он к эсэсовцам. – Я отсутствовал несколько недель, уехал еще до смерти Бормана. Есть ли перемены в политической ситуации?

Охранник справа ответил:

– Есть, и большие. Истеричная толпа поддерживает Докторишку. В сущности, она-то и привела его к власти. Когда народ опомнится и прислушается к трезвомыслящим элементам, он вряд ли потерпит урода и демагога. Геббельс держится только на лжи и заклинаниях, на умении воспламенять массы.

– Ясно, – кивнул Вегенер.

«Междоусобица в самом разгаре, – подумал он. – Будем верить, что это пробиваются ростки света. Чудовища сожрут друг друга, а мы останемся. Возможно, нас, разбросанных по всему миру, достаточно, чтобы начать все сначала. Чтобы восстанавливать, надеяться и строить самые простые планы…»

* * *

К часу дня Джулиана Фринк добралась до Шайенна. В центре города, возле огромной старой железнодорожной станции, она купила две дневные газеты и, просматривая их, наткнулась на заметку:

«ОТПУСК ЗАВЕРШАЕТСЯ СМЕРТЕЛЬНЫМ УДАРОМ

Джулиана Чиннаделла подозревается в убийстве своего мужа Джо Чиннаделла. По свидетельству служащих денверской гостиницы “Президент Гарнер”, она покинула отель сразу после того, как разыгралась кровавая драма. В номере найдена распечатанная упаковка бритвенных лезвий. Очевидно, одним из них и воспользовалась миссис Чиннаделла, по описаниям привлекательная, хорошо одетая брюнетка лет тридцати. Тело ее мужа с перерезанным горлом обнаружил Теодор Феррис, служащий гостиницы, который всего получасом ранее забрал у клиента рубашки на глажение и вернулся, как было договорено. По словам полицейских, в номере остались следы борьбы, что дает основания для версии о бытовой ссоре…»

«Значит, он умер, – подумала Джулиана, складывая газету. – Но у полиции даже нет моей настоящей фамилии, обо мне ничего не знают».

Почти успокоенная, она ехала, пока не наткнулась на сносный мотель. Джулиана сняла номер и перенесла туда свертки из машины.

«Теперь ни к чему торопиться, – решила она. – К Эбендсенам наведаюсь вечером; кстати, это повод надеть новое платье. Нельзя же в таком наряде делать визит раньше ужина. И книгу успею дочитать».

Она удобно расположилась в номере: включила радио, заказала по телефону кофе, затем юркнула в чистую постель с новым экземпляром «Саранчи», купленным в денверской гостинице.

В шесть тридцать вечера Джулиана захлопнула книгу.

«Интересно, успел ли Джо ее дочитать? – подумала она. – Похоже, он так ничего и не понял. В ней заключен гораздо более глубокий смысл, чем кажется. И суть тут не в придуманном мире. Бьюсь об заклад: никто, кроме меня, не понял “Саранчу”. Людям просто кажется, что они поняли».

Все еще немного нервничая, Джулиана убрала книгу в чемодан, надела шубку и отправилась ужинать.

На улицах хорошо пахло, рекламные вывески и фонари Шайенна будоражили любопытство. Мимо проносились сверкающие лаком машины.

Напротив бара ссорились две смазливые черноглазые индианки-проститутки. Замедлив шаг, Джулиана понаблюдала за ними. Кругом царила атмосфера бодрости и ожидания каких-то важных и счастливых событий, ожидания будущего…

«Будущего, – подумала она, – а не прошлого с его затхлым и лежалым, с его использованным и выброшенным на свалку».

Джулиана остановила свой выбор на дорогом французском ресторане, возле которого скучал парковщик в белой ливрее и где на каждом столике стоял огромный винный кубок с горящей внутри свечой, и масло подавалось не порционными кубиками, а горкой в круглой масленке из белого мрамора. С аппетитом поужинав, она не спеша поехала в мотель. Банкноты Рейхсбанка почти кончились, но это ее не огорчало.

«Он поведал о нашем мире, – подумала она, отворяя дверь номера. – О том, который нас окружает».

Она снова включила радио.

«Он хотел, чтобы мы увидели этот мир таким, каков он есть. И я вижу, с каждой минутой все яснее».

Вынув из коробки и расправив на кровати голубое итальянское платье, Джулиана убедилась, что оно не пострадало. Но, распаковав остальные свертки, обнаружила, что оставила в Денвере новый лифчик.

«Черт с ним. – Она села в кресло и закурила. – Попробую надеть с обычным бюстгальтером. – Она скинула блузку и юбку и примерила платье. Но бретельки и верхние края чашечек бюстгальтера выглядывали, так что этот вариант отпадал. – Можно, наверное, и вовсе обойтись, – подумала она – Хотя я уже много лет не ходила без лифчика…»

Это напомнило юность, когда у нее был маленький бюст. Вспомнив, она даже расстроилась. Но возраст и дзюдо сделали свое дело – у нее теперь тридцать восьмой размер.

Джулиана примерила платье без бюстгальтера и встала на табурет в ванной, чтобы увидеть себя в зеркале аптечки. Платье смотрелось просто потрясающе, но, боже, было слишком вызывающим. Достаточно наклониться с сигаретой к огоньку или там за бокалом с напитком…

Брошь! Она позволит поднять вырез и обойтись без бюстгальтера.

Вытряхнув на кровать содержимое своей шкатулки, Джулиана перебрала броши, подаренные Фрэнком и другими мужчинами до их свадеб. Память былых времен. Была тут и новая серебряная брошь, купленная Джо в Денвере. Да, небольшая мексиканская брошка в виде лошади подойдет. И платье надеть все-таки удастся!

«Ну, хоть что-то, – сказала себе Джулиана. – А то в последнее время случалось только плохое».

Она долго и тщательно делала прическу, отчего волосы стали блестящими и хрустящими, затем выбрала сережки и туфли, надела шубку, взяла кожаную сумочку ручной работы и покинула номер.

Вместо того чтобы сесть в старый «Студебеккер», она поручила владельцу мотеля заказать такси. Пока Джулиана ждала в холле, ей пришло в голову позвонить Фрэнку.

«Почему бы и нет? – спросила она себя. – Возможно, даже платить не придется – Фрэнк так обрадуется звонку, что будет счастлив оплатить разговор».

Джулиана подошла к стойке, прижала к уху трубку и, затаив дыхание, прислушалась к переговорам далеких телефонисток. Вначале местных, затем во Фриско.

Мембрана долго шуршала и потрескивала, наконец раздались гудки. В ожидании ответа она посмотрела в окно – такси могло появиться в любую минуту. Впрочем, неважно, шофер подождет.

– Ваш номер не отвечает, – сказала шайеннская телефонистка. – Я могу повторить вызов позже…

– Не надо. – Джулиана мотнула головой – это ведь был всего лишь каприз. – Позже меня здесь не будет, спасибо. – Она повесила трубку и решила подождать на улице.

Из потока транспорта вынырнула и прижалась к тротуару сияющая новенькая машина. Водитель торопливо вышел, обогнул такси и распахнул дверцу.

Мгновение спустя Джулиана расположилась на роскошном заднем сиденье, и автомобиль помчал ее через Шайенн к Эбендсенам.

* * *

Дом Эбендсенов – одноэтажный, оштукатуренный гипсом, окруженный садом с многочисленными декоративными кустарниками и плетистыми розами – был ярко освещен. Джулиана услышала музыку и голоса. Идя по мощенной плитками дорожке, она думала: «Не ошиблась ли я адресом? Неужели это и есть Высокий замок? А как насчет слухов и легенд?»

Дом оказался обыкновенным, хотя и был довольно красив, а парк – идеально ухожен. Рядом с домом, под навесом, она заметила детский трехколесный велосипед. Может, это не тот Эбендсен, чей адрес она обнаружила в шайеннском телефонном справочнике?

Джулиана взошла на крыльцо с чугунными перилами и нажала кнопку звонка. Дверь была приотворена. Она увидела гостиную, людей, подъемные жалюзи на окнах, пианино, камин, книжные шкафы…

«Красивая обстановка, – подумала она. – Что у них сегодня? Прием? Нет, все одеты неофициально».

Дверь распахнул взъерошенный мальчуган лет тринадцати в тенниске и джинсах.

– Вы к кому?

– Мистер Эбендсен дома? Он не занят? – спросила Джулиана.

– Мама! – позвал мальчик. – Тут к папе пришли!

К двери подошла женщина лет тридцати пяти с рыжевато-каштановыми волосами, проницательными серыми глазами и улыбкой столь нарочитой, столь понимающе-холодной, что Джулиана сразу поняла: перед ней Кэролайн Эбендсен.

– Я звонила вчера вечером, – сказала она.

– Да-да, я помню. – Улыбка миссис Эбендсен стала еще шире. У нее были идеальные зубы.

«Ирландка, – подумала Джулиана. – Только ирландская кровь может придать форме рта такую женственность».

– Позвольте вашу сумочку и шубку. Вы пришли как раз вовремя. У нас собрались друзья. Какое прелестное платье! Дом Керубини, я угадала?

Женщина провела Джулиану мимо переполненной вешалки, через гостиную в спальню, где положила ее вещи на кровать рядом с другими.

– Муж где-то здесь. Поищите высокого человека в очках с бокалом «старомодного».[133] – Мудрый свет ее глаз пронизывал Джулиану.

«Удивительно, – подумала она. – Мы сразу поняли друг друга».

– Я приехала издалека, – сообщила она.

– Да, вы говорили… Ага, вот он. – Кэролайн Эбендсен подвела ее к группе мужчин. – Дорогой, подойди сюда, – позвала она. – Тут одна из твоих читательниц рвется сказать тебе несколько слов.

К ним со стаканом в руке направился очень высокий смуглый человек с темными вьющимися волосами и карими или даже, благодаря тонированным очкам, фиолетовыми глазами. На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм из натуральной шерсти, скорее всего, английского сукна, который без каких-либо портновских ухищрений подчеркивал широкие мускулистые плечи владельца. Джулиана впервые в жизни видела такой наряд и потому не удержалась от восхищенного разглядывания.

– Миссис Фринк целый день ехала из Каньон-Сити, чтобы поговорить с тобой о «Саранче», – представила ее Кэролайн.

– Я думала, вы живете в крепости, – сказала Джулиана.

Готорн Эбендсен, чтобы рассмотреть ее, был вынужден наклониться.

– Да, мы жили в крепости, – ответил он с медитативной улыбкой. – Приходилось пользоваться лифтом, и в один прекрасный день я заболел высотобоязнью. Хоть и пьян был в стельку тогда, но помню, как это случилось. Говорят, рвался наружу, по той причине, что трос лифта тянет сам Иисус Христос и мы не остановимся, пока до него не доберемся. Вот я и решил переехать.

Джулиана не поняла. Кэролайн пояснила:

– Насколько я знаю Гота, он намекает, что предпочел бы сидеть, а не стоять в присутствии Христа.

«Гимн», – сообразила Джулиана.[134]

– Итак, вы оставили Высокий замок и вернулись в город? – спросила Джулиана.

– Что-нибудь выпьете? – вместо ответа предложил Эбендсен.

– Давайте, – согласилась она. – Только не «старомодный». – Джулиана давно заметила бар с несколькими бутылками виски, бутербродами, бокалами, миксером, льдом, вишнями и ломтиками апельсина. Она направилась туда в сопровождении Эбендсенов. – Плесните немного «харпера»[135] на лед. Вы знакомы с оракулом?

– Нет, – ответил Эбендсен, готовя для нее напиток.

– С «Книгой перемен», – пояснила она.

– Незнаком, – повторил он, подавая бокал.

– Прекрати ее дразнить, – попросила Кэролайн.

– Я прочла вашу книгу, – сказала Джулиана. – По правде говоря, дочитала сегодня вечером. Откуда вы про все это узнали? Про мир, о котором пишете?

Эбендсен, хмуро глядя в сторону, тер верхнюю губу суставом согнутого пальца.

– Вы пользовались оракулом?

Эбендсен молча взглянул на нее.

– Только прошу вас, не надо острить или ребячиться. Скажите без лукавства.

Сложив на груди руки, пожевывая губу и покачиваясь на каблуках, Эбендсен смотрел в пол. Шум голосов в комнате стих, те, кто находился поблизости, прислушивались к разговору. Джулиана почувствовала перемену вокруг – ее слова не пришлись по вкусу. Но брать их назад или переводить в шутку она не собиралась – не для того зашла так далеко, в прямом и переносном смысле.

Ей был необходим ответ.

– Это… трудный вопрос, – вымолвил наконец Эбендсен.

– Нет, не трудный.

В комнате наступила полная тишина. Все смотрели на Джулиану, Кэролайн и Готорна.

– Сожалею, но я не готов ответить, – сказал Эбендсен. – Вам придется с этим смириться.

– Тогда как вы написали книгу? – настаивала Джулиана.

– Что делает эта брошь на вашем платье? – спросил он, указывая бокалом. – Отгоняет аним, враждебных духов вечного мира, или всего-навсего соединяет части в целое?

– Почему вы пытаетесь сменить тему? – спросила она. – Почему уходите от ответа, делая бессмысленные замечания?

– У каждого есть… производственные секреты, – неохотно проговорил Готорн Эбендсен. – У вас – свои, у меня – свои. Вам следует принимать мою книгу за чистую монету – как и я принимаю то, что появляется перед моими глазами… – Он снова указал на грудь Джулианы бокалом. – Не задаваясь вопросом, настоящее там внутри или сделанное из пружинок, деревяшек и поролона. Что это, если не вера в человеческую природу и в то, что мы видим вообще?

«Похоже, он раздражен и волнуется, – решила Джулиана. – Куда подевались вежливость и гостеприимство? И Кэролайн, – заметила она краем глаза, – больше не улыбается – губы плотно сжаты, лицо сердитое».

– В книге вы показываете, что существует выход. В этом ее смысл?

– Выход?.. – насмешливым эхом отозвался он.

– Вы мне очень помогли. Я поняла, что нет смысла бояться, нет смысла жалеть, ненавидеть, избегать и убегать. Или преследовать.

Эбендсен рассматривал ее, покачивая бокал.

– По-моему, в этом мире очень многое стоит свеч, – вымолвил он.

– Я знаю, что вам приходит на ум. – Джулиане были не в новинку такие взгляды, но с недавних пор они перестали ее волновать. – В гестаповском досье утверждается, что вам нравятся такие женщины, как я.

Эбендсен лишь слегка изменился в лице.

– Гестапо не существует с сорок седьмого.

– Ну, значит, в СД, или где-то там еще.

– Вы не могли бы объяснить подробнее? – резко спросила Кэролайн.

– Могу и хочу, – ответила Джулиана. – Я приехала в Денвер с одним из них. Они твердо решили добраться до вас рано или поздно. Вам бы спрятаться куда-нибудь, где вас не смогут найти, а не жить у всех на виду, впуская в дом кого попало. Меня, например. Когда сюда пришлют следующего убийцу, может не найтись человека, чтобы остановить его.

– Вы сказали – следующего, – произнес Эбендсен, обдумав ее слова. – А что с тем, который был с вами? Почему он не здесь?

– Я перерезала ему горло, – кратко ответила она.

– Это что-то, – пробормотал Эбендсен. – Услышать такое от женщины, которую видишь впервые в жизни…

– Вы мне не верите?

– Ну что вы… – Он как-то по-доброму, виновато улыбнулся. Видимо, ему и в голову не пришло усомниться в ее словах. – Спасибо.

– Пожалуйста, спрячьтесь от них, – попросила Джулиана.

Он отрицательно покачал головой.

– Видите ли, мы пытались. Вы же читали на обложке: оружие, проволока под током и все такое… Я так написал, чтобы создать видимость, будто и сейчас живу в крепости. – В его голосе слышалась усталость.

– Ты хоть бы оружие носил, – укорила его жена. – Знаю, когда-нибудь впустишь в дом незнакомца, и он пристрелит тебя. Какой-нибудь нацистский профессионал.

– Если захотят, они все равно до меня доберутся, – отмахнулся Эбендсен. – Несмотря на Высокий замок, колючую проволоку и прочее.

«Так ты фаталист, – подумала Джулиана. – Сам себе подписал смертный приговор. Неужели знаешь свою судьбу, подобно тому, как узнал о мире, который описал в книге?»

– «Саранчу» придумал оракул, так ведь? – спросила она.

– Правду хотите знать?

– Хочу и имею на это право.

– Оракул крепко спал, пока я писал книгу. Спал в углу кабинета. – Его глаза были серьезны, лицо помрачнело еще сильнее и даже как будто вытянулось.

– Скажи правду, – потребовала Кэролайн. – Ты в долгу перед ней. Я отвечу вам, миссис Фринк, – обратилась она к Джулиане. – Гот задавал вопросы. Тысячи вопросов. И искал ответы в гексаграммах. Тема. Исторический период. Сюжет. Персонажи. На это ушли годы. Гот даже спросил, ждет ли его книгу успех. Оракул ответил, что успех будет огромен, впервые за всю литературную карьеру мужа. Так что вы правы. Должно быть, вы сами часто общаетесь с оракулом, если догадались.

– Раньше мне и в голову не приходило, что оракул может сочинять книги. – Джулиана пожала плечами. – А вы когда-нибудь спрашивали его об этом? И почему он придумал именно «Саранчу», а не что-нибудь другое? И почему в ней Германия и Япония проиграли войну? Есть ли тут скрытый смысл, как обычно в его ответах?

Готорн и Кэролайн молчали. Наконец Эбендсен ответил:

– Мы с ним очень давно решили насчет гонорара. Если спрошу, почему он написал «Саранчу», придется отдать ему свою долю. Вопрос предполагает, что я всего-навсего печатал на машинке, а это далеко не так.

– Я спрошу его, – сказала Кэролайн, – если ты не хочешь.

– Это не твой вопрос, – ответил Эбендсен. – Пусть она спросит. – Он повернулся к Джулиане. – У вас неестественный разум. Вы знаете об этом?

– Где ваш оракул? – спросила Джулиана. – Мой остался в машине у мотеля. Если не дадите ваш, я все равно спрошу у своего.

Эбендсен повернулся и пошел через толпу гостей, две женщины двинулись за ним. Писатель исчез за дверью и вскоре вернулся с двумя черными томами.

– Я не пользуюсь тысячелистником, – сообщил Эбендсен Джулиане. – Не получается удержать стебельки, все время роняю.

Джулиана уселась в углу за кофейный столик. Любопытные гости окружили ее.

– Мне нужны бумага и карандаш.

Мигом нашлось и то и другое.

– Можете произнести вопрос вслух, – сказал Эбендсен. – У нас тут нет секретов.

– Оракул, зачем ты написал книгу «И наестся саранча»? Что мы должны узнать из нее?

– У вас ошеломляющая манера задавать вопросы, – отметил Эбендсен, но опустился рядом на корточки, чтобы следить за гаданием, и вручил ей три медные китайские монеты с дырочками.

Джулиана бросала монеты. Она была спокойна и уверена в себе. Эбендсен рисовал черты. Когда монеты упали в шестой раз, он поглядел на нее и сказал:

– «Сюнь» наверху, «Дуй» внизу. Пустота в середине. Равновесная ситуация.

– Вы вспомните, что это за гексаграмма, не заглядывая в таблицу? – спросила Джулиана.

– Да, – кивнул Эбендсен.

– Я тоже. Это Чжун-фу, «Срединная искренность». И я помню, что она означает.

Эбендсен поднял голову и долго молча смотрел на нее. На его лице застыло мрачное, чуть ли не злое выражение.

– Она означает, что в моей книге все правда?

– Да, – ответила она.

– Германия и Япония проиграли?! – гневно воскликнул он.

– Да.

Эбендсен захлопнул оба тома и поднялся.

– Даже вы боитесь в это поверить, – сказала Джулиана.

Он задумался, глаза опустели.

«Ушел в себя, – поняла Джулиана. – Пытается осознать случившееся».

Взгляд Эбендсена прояснился, он хмыкнул.

– Я ни в чем не уверен.

– Поверьте, – попросила Джулиана.

Он отрицательно покачал головой.

– Не можете? – печально вздохнула она. – А если постараться?

– Хотите автограф на «Саранчу»? – предложил Готорн Эбендсен.

Джулиана тоже поднялась.

– Мне пора, – сказала она. – Спасибо вам большое. Простите, что омрачила вечер. Вы были очень добры, приняв меня.

Она прошла сквозь кольцо гостей в спальню, где лежали ее вещи. Когда надевала шубку, за ее спиной появился Эбендсен.

– Знаете, кто вы? – спросил он Джулиану и обернулся к Кэролайн. – Эта женщина – демон, маленький хтонический дух, который… – Он поднял руку и сильно, чуть не смахнув очки, потер лоб. – Который неустанно скитается по лику земли… – Он поправил очки. – Она поступает так, как подсказывает инстинкт; она просто демонстрирует свое существование. Сюда она явилась вовсе не с целью причинить боль; это просто произошло. Как происходят погодные явления. И я рад, что она здесь, и не жалею о том, что она открыла в книге. Она ведь не знала, зачем сюда едет и что найдет. Думаю, всем нам повезло, так что давайте не будем сердиться.

– Эта женщина – настоящее стихийное бедствие, – добавила Кэролайн.

– Такова реальность. – Эбендсен протянул Джулиане руку. – Спасибо за то, что вы сделали в Денвере.

– Спокойной ночи, – сказала она, пожимая руку. – Послушайтесь вашей жены. Хотя бы оружием обзаведитесь.

– Нет, – сказал он. – Я давным-давно все для себя решил и не хочу, чтобы это меня беспокоило. Когда нервничаю, особенно по ночам, мне помогает оракул. Все не так уж и плохо. – Он грустно улыбнулся. – Честно говоря, сейчас меня беспокоит лишь то, что эти нахалы вылакают все спиртное, пока мы тут болтаем. – Повернувшись, он направился к бару, чтобы подбросить льда в свой бокал.

– Куда вы теперь? – спросила Кэролайн.

– Не знаю. – Почему-то это не волновало Джулиану.

«Я немного похожа на него, – подумала она. – Не позволяю некоторым вещам беспокоить меня, какими бы они ни были важными».

– Может, к мужу вернусь. Сегодня пыталась дозвониться до Фрэнка, пожалуй, еще раз попробую. Если будет настроение.

– Несмотря на то, что вы для нас сделали или говорите, что сделали…

– Вам бы хотелось никогда меня больше не видеть, – подхватила Джулиана.

– Если вы спасли Готорна, то я, конечно, поступаю отвратительно, – смутилась Кэролайн. – Но я так расстроена. Просто в голове не укладывается сказанное вами и моим мужем.

– Как странно, – сказала Джулиана. – Вот уж не ожидала, что правда может вас расстроить.

«Правда, – подумала она, – страшная, как смерть. Но найти ее гораздо труднее, чем смерть. Мне с этим повезло».

– Думала, вы тоже обрадуетесь и воодушевитесь, как я. Пожалуй, ваш муж прав: не стоит сердиться. Это всего лишь недоразумение. – Она улыбнулась, и миссис Эбендсен вымученно улыбнулась в ответ. – В общем, спокойной ночи.

Джулиана прошла по мощенной плитами дорожке в свете, лившемся из окон гостиной, и уже в ночной темноте ступила на черный тротуар за границей сада. Она шагала, не оглядываясь на дом Эбендсенов, и высматривала на дороге машину – яркую, движущуюся, настоящую, – которая доставит ее в мотель.

От переводчика

«Гот задавал вопросы. Тысячи вопросов. И искал ответы в гексаграммах. Тема. Исторический период. Сюжет. Персонажи. На это ушли годы. Гот даже спросил, ждет ли его книгу успех. Оракул ответил, что успех будет огромен, впервые за всю литературную карьеру мужа» – такими словами жена писателя раскрывает главный секрет «романа в романе», а заодно и произведения в целом.

В мире хмуром и опасном, в мире, благодаря изощренному таланту автора, до осязаемости вещном, герои время от времени находят укромный уголок, устраиваются там с «Книгой перемен», блокнотом и карандашом, записывают вопрос, подбрасывают три монетки или перемещают между пальцами стебли тысячелистника. В зависимости от выпавших комбинаций герои чертят снизу вверх шесть линий-яо: сплошных (они же «сильные», «световые», «янские», «девятки») и разорванных посередине (они же «слабые», «теневые», «шестерки», «иньские»). Шесть черт – это гексаграмма, она выражает Момент, то есть определенную жизненную ситуацию во времени с точки зрения ее постепенного развития. Всего гексаграмм шестьдесят четыре, для каждой из них в оракуле есть текст, состоящий из афоризмов (изречений) и комментариев (толкований). Гексаграмма сложена из двух триграмм. Считается, что нижняя (внутренняя) триграмма представляет собой основу ситуации, а верхняя (внешняя) – ее наружное проявление. Поскольку ситуация рассматривается в динамике, допускается возможность ее переразвития, превращения в свою противоположность; на это указывают так называемые подвижные линии, то есть те, на которые пришлись три «орла» или три «решки». «Подвижная» линия ян имеет тенденцию превращения в инь, и наоборот, инь может стать яном – на смену мраку придет свет.

* * *

Собственно говоря, это и есть ключ к шифру сюжета. «И-цзин», вобравший в себя мудрость тысячелетий, анализирует жизненные ситуации героев и дает им ответы, из которых однозначно следует: мир, в котором они живут, суть материальная иллюзия. Более того, даже этому мороку недолго осталось. Тоталитарные системы нежизнеспособны в принципе, и уж подавно обречена та, что позволила нацизму расползтись на полпланеты. Ненасытный гитлеровский рейх обязательно попытается захватить вторую половину и сожжет человечество в ядерном костре.

В романе нет сцен, что так свойственны субжанру «постхолокост». Ни отчаянной борьбы за выживание, ни героического сопротивления поработителям. Один-единственный эпизод со стрельбой в конце книги – да и нужно ли больше?

Самая напряженная борьба идет в умах и душах. Что-то вроде кристаллизации: раствор насыщен, и достаточно малейшего изменения одного из физико-химических параметров, чтобы началось выпадение осадка.

…Ослепительно-белого осадка из черного как ночь раствора.

…Мрак сменяется светом.

…Инь превращается в ян.

…Ситуация переразвивается в свою противоположность.

«Вселенная никогда не исчезнет, ибо в то мгновение, когда тьма, кажется, готова овладеть всем и вся, в ее самых мрачных глубинах появляются ростки света. Таков Путь. Семена падают в землю и там, скрытые от глаз, обретают жизнь».

Наверное, не случайно это пророчество вынесено потоком сознания самого одиозного из тщательно продуманных автором типажей. Роберт Чилден, приспособленец и убежденный квислинг, беспринципный, корыстный и жестокий, претерпевает поистине изумительную метаморфозу. Даже его бессознательное не в силах мириться с абсурдностью существования; даже в его темной душе зарождаются кристаллы нового бытия.

Гораздо легче это дается господину Нобусукэ Тагоми, влиятельному японскому чиновнику, и в поисках «срединной истины» (или «внутренней правды» по Ю. К. Шуцкому) он заходит весьма далеко. Плоть от плоти буддистской культуры, он располагает инструментарием, позволяющим перенестись в иную реальность. Медитируя на сиянии серебряной броши в парке, Тагоми ненадолго оказывается в нашей Америке 1960 года. Она не пережила унизительного поражения в войне, не подверглась разделу и оккупации, – и все же, мельком увиденная японцем, она повергает его в ужас.

Явно не ее имеет в виду «И-цзин», раскрывая тайну существования мира истинного, мира «внутренней правды». С помощью оракула Эбендсен описывает ту идеальную Америку, которая не объявляет холодные войны вчерашним союзникам и не превращает их во второразрядных сателлитов. Она помогает развиться странам третьего мира – небескорыстно, но на взаимовыгодной основе. Не территории захватывает военной силой, а рынки честной конкуренцией. Британия же по Эбендсену предпочла бы остаться империей в классическом смысле, когда эгоистичная метрополия выжимает соки из колоний и не допускает их индустриального подъема.

В нашем мире Англия вскоре после войны лишилась части своих колоний и сохранила лишь символическое влияние на оставшиеся. Цена спасения от Гитлера оказалась для нее разорительной. Как сверхдержава она прекратила существование, уступив эту роль США и безропотно перейдя в кильватер американской политики. Тем не менее в мире по Эбендсену Британия становится новой угрозой, агрессором – что это, всего лишь неблагоприятный Момент, а потом ситуация выправится? Или даже идеальный мир не застрахован от воцарения мглы?

Как бы то ни было, чтение или обсуждение крамольного бестселлера «И наестся саранча» служит мощным стимулятором для «ростков света». Очень уж разительно отличается описанное Эбендсеном благолепие от вселенской черной мессы под фашистским крестом. Даже персонифицирующий «нацию, дошедшую до крайней степени подлости» барон Гуго Рейс как будто выпадает из людоедского образа, хоть он и скрежещет зубами над страницами «Саранчи», хоть и мечтает подослать к ее автору убийцу.

Таков Путь. Вольно или невольно вставшие на него видят мир по-другому, да и мир по-другому смотрит на них.

Примечания

1

Перевод Г. Корчагина.

2

Childan (Чилден) – созвучно children, то есть «дети». Можно предположить, что Тагоми добавил в фамилию собеседника мягкий, едва заметный звук «р». (Здесь и далее – прим. перев.)

3

Муир-Вуд – в нашем мире заповедник, секвойный лес в штате Калифорния.)

4

Новоанглийский мебельный стиль – одно из направлений американского кантри-стиля. Для него характерны упрощенный дизайн и интенсивные тона цветовой палитры.

5

Администрация общественных работ – один из инструментов государственного управления экономикой в рамках рузвельтовского «Нового курса» – программы выхода из Великой депрессии. АОР действовала с 1935 по 1943 г. и занималась главным образом крупным строительством. Почтовые здания, украшенные фресками и панно со сценами из истории США, пейзажами и портретами государственных деятелей, – памятники той эпохи.

6

Гораций Грили (1811–1872) – знаменитый американский издатель, журналист и политик, основатель газеты «Нью-Йорк дейли трибьюн».

7

Виктрола – стационарный граммофон, выпускавшийся в первой половине XX в. американской фирмой «Виктор Орсье». Громоздкие тумбы виктролы были вытеснены из обихода компактными патефонами.

8

Джин Харлоу (1911–1937) – американская кинозвезда и секс-символ 30-х годов.

9

Буффало Билл – псевдоним Уильяма Коди (1846–1917), знаменитого охотника на бизонов и создателя шоу «Дикий Запад».

10

Джапами американцы презрительно называют японцев.

11

Красивая девушка (нем.).

12

Фред Аллен (настоящее имя Джон Флоренс Салливан; 1894–1956) – знаменитый американский комик, один из самых популярных юмористов в так называемую классическую эру американского радио.

13

У. К. Филдс (настоящее имя Уильям Клод Дьюкенфилд; 1880–1946) – американский сценарист и киноактер.

14

В нашем мире существовала «Великая восточноазиатская сфера сопроцветания» – глобальный политический проект Японской империи в период правления Хирохито по созданию блока азиатских стран под началом Японии для противостояния любым союзам западных держав.

15

Боже мой, господин крейслейтер! Да разве здесь не идеальное место для концлагеря? И погода замечательная. Жарко, правда, но все равно хорошо… (нем.)

16

Прекрасная (нем.).

17

Да, господин доктор (нем.).

18

Евангелие от Матфея, 16:26.

19

Перевод «И-цзии» здесь и далее дается по: Ю. К. Шуцкий. Китайская классическая «Книга перемен».

20

Шведская авиакомпания SAS (Scadinavian Airlines System, «Скандинавские авиалинии») в нашем мире действует с 1946 г.

21

Partei – партия (нем.). Здесь – германская Национал-социалистическая рабочая партия, НСДРП (NSDAP; National-Sozialistische Deutsche Arbeiterpartei).

22

Так! (лат.)

23

Эпоха Токугава (1603–1867) – период правления сёгунов из Дома Токугава, крупнейших феодалов, опиравшихся на вассальных князей-даймё и сословие воинов-самураев. Абсолютистское правление сёгунов, с одной стороны, изолировало Японию, но с другой – обеспечило ей долговременный мир, экономический подъем и расцвет искусств.

24

Европейская твердыня (нем.).

25

«Быстрый призрак» (нем.).

26

Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю связи. (Прим. ред.)

27

Отрывок взят из английского классического издания «И-цзин», то есть немецкоязычной версии Р. Вильгельма, переведенной К. Бэйнс и послужившей автору «Человека в Высоком замке» основой для построения сюжета. Не совпадает по смыслу с использованной Ф. Диком цитатой комментарий Ю. Шуцкого: «Умение подыматься правильно – это самое главное свойство, которое является иной формой внутренней правдивости, отмечаемой на второй позиции. При подъеме совершенно не существенно, сколько жертв человеком будет вложено в этот подъем. Существенно только правильное его проведение и движение неуклонно вверх».

28

Страна ферм (нем.). (Прим. ред.)

29

В ходе японо-китайской войны 12 января 1937 г. группа японских самолетов атаковала канонерку США «Панай», сопровождавшую три американских танкера на реке Янцзы. В течение получаса тонущий корабль был оставлен экипажем.

30

Рудольф Дизель (1858–1913) – немецкий инженер и изобретатель, создатель дизельного двигателя. В сентябре 1913 г. при загадочных обстоятельствах исчез с борта парохода «Дрезден», следовавшего из Антверпена в Лондон. Тело было обнаружено через несколько недель немецкими рыбаками.

31

Сатори – в дзенской традиции самая главная цель религиозной практики, измененное состояние сознания, в котором адепт сливается с объектом отождествления (мирозданием), реализует природу Будды, которой изначально обладает любой человек.

32

Фронтир – во время покорения Дикого Запада граница отвоеванных у индейцев территорий.

33

Старческий паралич. (Прим. ред.)

34

Внимание, дамы и господа (нем.).

35

Они боятся, что… (нем.)

36

Темпельхоф – аэропорт в Берлине. (Прим. ред.)

37

Большое спасибо (нем.).

38

Народ, страна, кровь, честь (нем.).

39

Момент (нем.).

40

Природа (нем.).

41

Произведений искусства (фр.).

42

Из сборника «Ёса Бусон. Хайку». Перевод Т. Соколовой-Делюсиной.

43

R. Wilhelm The I Ching or Book of Changes.

44

Шлимазл – придурок (идиш).

45

О, горе мне! (идиш)

46

Мешугенер – сумасшедший (идиш).

47

В нашем мире авианосец «Сёкаку» потоплен американской подлодкой «Кавелла» летом 1944 г. в сражении у Марианских островов. Адмирал Харуся в списке командовавших им адмиралов не значится.

48

Эпизод Гражданской войны в Америке, битва при реке Булл-Ран весной 1862 г., закончившаяся тяжелым поражением армии северян.

49

Пенология – учение об исполнении наказания, частная дисциплина криминологии. (Прим. ред.)

50

Одна из крупных операций Первой мировой войны, в 1918 г., на реке Маас и в Аргоннском лесу, проведенная против немцев французами и американцами. (Прим. ред.)

51

Смитсоновский институт – в нашем мире один из крупнейших научно-исследовательских и культурных центров США. Основан в 1846 г. в Вашингтоне на средства английского химика и минералога Дж. Смитсона (1765–1829).

52

В нашем мире 15 февраля 1933 г. в городе Майами, штат Флорида, безработный каменщик, итальянец по происхождению Джозеф (Джузеппе) Зангара стрелял в Рузвельта. В президента он не попал, но случайно убил мэра Чикаго и ранил четырех журналистов.

53

Джон Нэнси Гарнер (1868–1967) – американский политический деятель. Вице-президент с 1932 по 1941 г. В 1937 г. стал одним из лидеров консервативной антирузвельтовской оппозиции. В 1940 г. неудачно выдвигал свою кандидатуру на пост президента.

54

Джон Уильям Брикер (1947–1959) – американский политический деятель. Республиканец, сенатор от штата Огайо. В нашем мире никогда не баллотировался на пост президента, но безуспешно пытался стать вице-президентом в 1944 г.

55

Рексфорд Тагуэлл (1891–1979) – американский политический деятель. Советник Рузвельта и один из архитекторов его экономической политики. В нашем мире президентом не стал, но с 1942 по 1946 г. был губернатором Пуэрто-Рико.

56

Екклезиаст, 12:5.

57

Ханс Генрих Ламмерс (1879–1962) – в нашем мире рейхсминистр и начальник рейхсканцелярии. Советник Гитлера. В 1949 г. на Нюрнбергском процессе Ламмерс был обвинен в подготовке и юридическом обосновании мероприятий по уничтожению евреев и приговорен к двадцати годам тюремного заключения, но уже в 1952 г. вышел на свободу.

58

Альберт Шпеер (1905–1981) – один из высших деятелей Третьего рейха, личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружений и военной промышленности с 1943 по 1945 г.

59

Фриц Тодт (1891–1942) – государственный и политический деятель Третьего рейха, рейхсминистр вооружения и боеприпасов с 1940 по 1942 г. В 1933 г. возглавил Организацию Тодта, занимавшуюся строительством важных военных объектов, железных дорог и скоростных автомагистралей. Погиб в авиационной катастрофе в феврале 1942 г. Его преемником на посту рейхсминистра стал Альберт Шпеер.

60

От яйца вкус пива не улучшится, так что «требовать яйца в пиво» – значит требовать чего-то заведомо бесполезного. Идиома родилась в США приблизительно в 1940 г. и широко распространилась в годы Второй мировой войны.

61

Афоризм к третьей черте 51-й гексаграммы. Чжоу Цзунхуа, «Дао И-цзина». Перевод А. Костенко.

62

Высказывание принадлежит Бенджамину Франклину. Находясь в 1783 г. в Париже и будучи свидетелем испытания летательного аппарата Шарля, на возглас одного из зрителей «Какая польза от этих воздушных шаров?» он ответил вопросом: «А какая польза от новорожденного младенца?»

63

«Джойнт» – американский объединенный еврейский комитет по распределению благотворительных фондов. Создан в 1914 г.

64

Густав II Адольф (1594–1632) – король Швеции, прозванный Северным львом. (Прим. ред.)

65

Боб Хоуп (Лесли Тауэнс Хоуп, 1903–2003) и Джимми Дюрант (Джеймс Фрэнсис Дюрант, 1893–1980) – знаменитые американские комики.

66

Готт Уильям Генри Эуорт (1897–1942) – британский военачальник, генерал-лейтенант. Во время боевых действий в Северной Африке сначала возглавлял 7-ю бронетанковую дивизию, затем 8-й корпус. В августе 1942 г. получил назначение на должность командующего 8-й армией, но спустя три дня погиб. Преемником Готта стал генерал Монтгомери.

67

Фриц Байерляйн (1899–1970) – видный военачальник Третьего рейха, генерал танковых войск.

68

Родольфо Грациани (1882–1955) – итальянский военачальник, маршал Италии, вице-король Эфиопии. В нашем мире после поражения у Мерса-Матрух в феврале 1941 г. отстранен от командования и предан суду.

69

Арчибальд Уовелл (1883–1950) – фельдмаршал Британии, командующий английскими войсками на Среднем Востоке в годы Второй мировой войны. В нашем мире одерживал громкие победы над итальянскими армиями Муссолини, но затем потерпел несколько серьезных поражений от германских войск и был снят с должности в июле 1941 г.

70

«Песня Хорста Весселя» (нем.).

71

Sicherheitsdienst (нем.) – СД. В нашем мире сначала внутрипартийная служба безопасности НСДРП, затем служба безопасности рейхсфюрера СС.

72

Сыновья (нем.).

73

Английский либреттист У. С. Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Салливан (1842–1900) в промежутке между 1871 и 1896 гг. написали и поставили четырнадцать оперетт (комических опер). Их импресарио был Ричард О’Дойли Карт (1844–1901), владелец театра «Савой» (благодаря чему работы Гилберта и Салливана прославились как «савойские оперы») и основатель «Оперной труппы Дойли Карта».

74

Большое усилие, напряжение (фр.).

75

Ваби – важная часть японского эстетического мировоззрения, главным образом ассоциируется со скромной простотой, естественностью и внутренней силой. Происходит из буддистских отшельнических традиций Средневековья.

76

«Был у меня товарищ» (нем.).

77

По этой легенде, Бог вылепил из теста и положил в жаровню три человеческие фигурки. Первая, вынутая раньше времени, оказалась непропеченной и стала основательницей белой расы. Второго человечка, красивого и здорового, то есть коричневого снаружи и «спелого» внутри, Бог сделал основателем индейского рода. Третья фигурка тем временем успела подгореть, и от нее пошел род чернокожих людей.

78

Банк Джонсон (Улли Гэри Джонсон, 1879–1949) – звезда раннего новоорлеанского джаза, трубач.

79

Кид Ори (Эдвард Ори, 1886–1973) – тромбонист и лидер одного из самых прославленных новоорлеанских джаз-бандов в первой половине XX в.

80

Арита – городок на острове Кюсю. (Прим. ред.)

81

Mom, Dad, pup – мама, папа, щенок (амер. разг.).

82

Натанаэл Уэст (Натан Вайнстайн, 1903–1940) – американский писатель и киносценарист. «Подруга скорбящих» (1933) – его самое известное произведение, считается шедевром американской прозы.

83

«Франкфуртская газета» (нем.).

84

Парень (нем.).

85

«Натиск» (нем.).

86

Sistemzeit («Системное время») – так в Германии называли Веймарскую республику, созданную на основе Версальской системы пактов и договоров.

87

«Германия, я с тобой» (нем.).

88

Сверхчеловек (нем.).

89

Вонючий пес (нем.).

90

Еврейская книга (нем.).

91

Главное управление имперской безопасности (нем.).

92

Оперативная группа Д (нем.).

93

Отдел (нем.).

94

Вака – японский средневековый поэтический жанр, включавший в себя танка, тека и другие направления. Хайку «Сочиняя стихи» создано поэтессой XVIII в. Тиё, перевод В. Марковой.

95

«Книга перемен», гексаграмма 45.

96

Франклин Делано Рузвельт.

97

Томас Чиппендейл (1718–1779), Джордж Хэпплуайт (ум. 1796) – английские мастера мебельного искусства, создатели уникальных стилей, носящих их имена.

98

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

(И. Гёте, «Лесной царь», перевод В. Жуковского.)

99

Дерьмоеды (нем.).

100

Определенно (нем.).

101

Станция международной телефонной связи (нем.).

102

Премного благодарен (нем.).

103

Гау (рейхсгау) – партийный округ, единица партийного управления территорий во времена Гитлера.

104

Так в Японии звали знаменитого Му-Ци, китайского художника, принадлежавшего к анималистической школе живописи «Цветы и птицы».

105

Подразумеваются так называемые проективные тесты для выявления скрытых сторон характера личности. Один из наиболее известных проективных тестов – методика чернильных пятен немецкого психолога Германа Роршаха.

106

Здесь бы лучше подошло слово «просветление», как один из аспектов «деяния недеянием» (у вэй) – базового принципа даосизма.

107

«Камень, который отвергли строители, соделался главою угла». (Псалтирь, 117:22). (Прим. ред.)

108

Старый партиец (нем.).

109

Самый массовый револьвер Гражданской войны, «кольт» армейской модели 1860 г., одинарного действия, имел раздельное заряжание: сначала на брандтрубки в казенной части барабана надевались капсюли, затем каморы заполнялись порохом и коническими безоболочечными пулями, которые усаживались с помощью шарнирного рычага-шомпола, расположенного под стволом револьвера. В боевых условиях для ускорения перезарядки стрелки использовали заранее изготовленные бумажные патроны или запасные снаряженные барабаны. Револьверы под унитарный патрон компанией Кольта не производились до начала 1870-х гг.

110

Парень (нем.).

111

Это он! (нем.)

112

Громкое дело, сенсационный судебный процесс (фр.).

113

Шлюха (нем.).

114

Учитель сказал: «Мудрые уходят от общества; стоящие ниже их покидают место, где нет порядка» (Конфуций, «Лунь Юй»).

115

Джек Армстронг – герой детской многосерийной радиопьесы «Джек Армстронг, всеамериканский мальчик и небесный король». В его экипировке множество будоражащих детское воображение вещей, таких как светящееся в темноте кольцо для чтения и составления шифрованных сообщений, зеркало для передачи сигналов на расстояние, ручка для тайнописи, увеличительное стекло и т. п. «Зеркальце Джека Армстронга» можно было получить по почте, отправив фирме-производителю верх от коробки с хлопьями и 25 центов.

116

В Третьей книге Царств пророк Илия издевается над жрецами, пытающимися разбудить Ваала. («В полдень Илия стал смеяться над ними и говорил: кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется» (Третья книга Царств, 18:27).

117

Гилберт и Салливан, «Пейшенс», акт 1.

118

«Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (Первое послание к Коринфянам, 13:11).

119

«Бардо Тходол Ченмо», или «Тибетская книга мертвых», – описание пути через посмертные состояния, старинный текст, который тибетские жрецы читают умирающим.

120

Анимус (animus) – дух, душа (лат.). Характер, совокупность мысли, чувства и воли, то есть личность, в противоположность аниме (anima), олицетворяющей инстинктивное, животное начало в человеке.

121

Карма – в индуизме совокупность действий человека, совершенных им во всех его воплощениях, и последствий этих действий.

122

Майя – в индуизме материальная иллюзия, созданная и управляемая Всевышним; обманчивый мир низших планов сознания.

123

Тодзё Хидеки – японский премьер-министр в 1941–1945 гг. После войны был казнен как военный преступник.

124

Гипногогический делирий – наплыв ярких сценоподобных сновидений или зрительных галлюцинаций, которые возникают при закрытых глазах, обычно в период засыпания.

125

Проснись (нем.).

126

Психогенная фуга – расстройство психики, при котором человек временно забывает, кто он такой, и полностью или частично отождествляет себя с другой личностью.

127

«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно, как я познан» (Первое послание к Коринфянам, 13:12).

128

Коттон Мэзер (1663–1728) – проповедник, писатель и естествоиспытатель. Принадлежит к числу наиболее ярких идеологов пуританства. Самая известная его книга – Magnalia Christi Americana («Великие деяния Христа в Америке», 1702). «Дневник» был опубликован лишь в 1911–1912 гг.

129

Чжоу Цзунхуа. «Дао И-цзина», перевод А. Костенко.

130

«Гибель богов» (нем.). Опера Рихарда Вагнера, четвертая часть цикла «Кольцо нибелунга», завершающая рассказ о царстве богов его крушением.

131

Дамы и господа! Прошу внимания! (нем.)

132

Прошу прощения, вы не капитан Рудольф Вегенер из абвера? (нем.)

133

Коктейль из виски, ангостуры и содовой, с добавлением сахара и лимонной корочки.

134

Согласно древнему христианскому гимну «Те Бейт» («Тебя, Боже, хвалим»), справа от Господа сидит его сын Иисус. То есть Эбендсен шутливо претендует на равенство с Христом.

135

I. W. Нагрег – сорт американского кукурузного виски (бурбона).

136

Перевод С. Трофимова.

137

В игровых автоматах «три вишни» приносят выигрыш.

138

«Zauberflote» – «Волшебная флейта», опера Моцарта.

139

Перевод В. Баканова, А. Круглова.

140

Наркотик из группы стимуляторов (жарг.). (Здесь и далее – прим. перев.)

141

Психоделические наркотики.

142

Цвет полицейской машины.

143

Насмешливо глядит приборов целый строй,

Винты и рычаги, машины и колеса.

Пред дверью я стоял, за ключ надежный свой

Считал вас… Ключ хитер, но все же двери той

Не отопрет замка, не разрешит вопроса!

Гёте, «Фауст». Перевод Н. Холодковского.

144

Ты, череп, что в углу смеешься надо мной,

Зубами белыми сверкая.

Когда-то, может быть, как я, владелец твой

Блуждал во тьме, рассвета ожидая!

Гёте, «Фауст». Перевод П. Холодковского.

145

Во прахе я лежу, как жалкий червь, убитый

Пятою путника, и смятый и зарытый.

Гёте, «Фауст». Перевод П. Холодковского.

146

Ax, две души живут в больной груди моей,

Друг другу чуждые, – и жаждут разделенья!

Из них одной мила земля – и здесь ей любо, в этом мире,

Другой – небесные поля, где тени предков там, в эфире.

Гёте, «Фауст». Перевод П. Холодковского.

147

Еще ль в тюрьме останусь я?

Нора проклятая моя!

Здесь солнца луч в цветном окне

Едва-едва заметен мне;

На полках книги по стенам

До сводов комнаты моей —

Они лежат и здесь, и там,

Добыча пыли и червей.

Гёте, «Фауст». Перевод П. Холодковского.

148

Первое послание св. апостола Павла к коринфянам: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13:12).

149

Как холодно в подземном этом склепе! Неудивительно, ведь здесь так глубоко. (Из либретто, написанного Иосифом фон Соннлейтнером по повести Жана-Никола Булли «Леонора, или Супружеская любовь» к опере Бетховена «Фиделио».)

150

(Из либретто, написанного Иосифом фон Соннлейтнером по повести Жана-Никола Булли «Леонора, или Супружеская любовь» к опере Бетховена «Фиделио».)

151

Как холодно в подземном этом склепе! (Из либретто, написанного Иосифом фон Соннлейтнером по повести Жана-Никола Булли «Леонора, или Супружеская любовь» к опере Бетховена «Фиделио».)

152

Неудивительно, ведь здесь так глубоко. (Из либретто, написанного Иосифом фон Соннлейтнером по повести Жана-Никола Булли «Леонора, или Супружеская любовь» к опере Бетховена «Фиделио».)

153

Ангел, супруга ведет меня на свободу в Небесное царство. (Из либретто, написанного Иосифом фон Соннлейтнером по повести Жана-Никола Булли «Леонора, или Супружеская любовь» к опере Бетховена «Фиделио».)

154

Я Атлас злополучный! Целый мир,

Весь мир страданий на плече подъемно,

Подъемно непосильное, и сердце

В груди готово разорваться.

Г. Гейне, перевод с немецкого Александра Блока.

Content

Филип К. Дик
Человек в высоком замке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

От переводчика

Примечания