Филип Дик

Всевышнее вторжение

Долгожданное время приспело.

Работа свершилась, пред тобою законченный мир.

Он был трансплантирован и уже живёт.

Таинственный голос в ночи.

ГЛАВА 1

Пришло время отдавать Манни в школу. У правительства имелась специальная школа. По закону получалось, что Манни не совсем обычен, а потому не может ходить в обычную школу, и тут уж Элиас Тейт не мог ничего поделать. Обойти этот закон было никак невозможно, потому что дело происходило на Земле, и тут на всём лежала тень зла. Элиас ежесекундно ощущал эту тень; вполне возможно, что ощущал её и мальчик.

Вот только Элиас понимал, что она такое, а мальчик, конечно же, нет. Шестилетний Манни был ребёнком крепким и симпатичным, но при этом выглядел как-то вяло, полусонно; можно было подумать (думал Элиас), что он не совсем ещё родился.

– А ты знаешь, какой сегодня день? – спросил Элиас.

Мальчик улыбнулся.

– Ладно, – вздохнул Элиас. – Многое будет зависеть от учителя. А что ты помнишь, Манни? Ты помнишь Райбис? – Он показал голографический портрет Райбис, его матери. – Посмотри на Райбис, вот она какая была.

Придёт день, и к мальчику вернётся память. Некий растормаживающий стимул, предопределённый собственной волей ребёнка, включит анамнезис – снятие амнезии, – и на него нахлынут воспоминания: его зачатие на CY30-CY30B, пребывание в утробе Райбис, когда та боролась со своим кошмарным недомоганием, путешествие на Землю, а может быть – даже и допрос. Находясь в материнской утробе, Манни помогал им троим – Хербу Ашеру, Элиасу Тейту и самой Райбис – своими советами, но затем произошёл несчастный случай – если, конечно же, это происшествие было случайным. И, как следствие, травма.

А как следствие травмы – забвение.

Они доехали до школы на местном монорельсе. Им навстречу вышел низенький мельтешливый человек, представившийся как мистер Плаудет; он кипел энтузиазмом и заявил, что хочет пожать Манни руку. Элиас Тейт ни секунды не сомневался, что этот человек работает на органы. Сперва они жмут тебе руку, думал он, а потом возьмут и придушат.

– Так это, значит, и есть Эммануил, – возгласил Плаудет, широко осклабившись.

В обнесённом оградой школьном дворе играли дети. Мальчик робко жался к Элиасу Тейту; было понятно, что он тоже хотел бы с ними поиграть, но боится.

– Какое красивое имя, – восхитился Плаудет. – А ты, Эммануил, ты можешь сам сказать своё имя? – спросил он, наклонившись к мальчику. – Ты можешь сказать «Эммануил»?

– С нами Бог, – сказал мальчик.

– Простите? – удивился Плаудет.

– На древнееврейском «Эммануил» значит «С нами Бог», – пояснил Элиас Тейт. – Потому-то его мать и выбрала это имя. Она погибла в воздушной катастрофе ещё до того, как Манни родился.

– А меня поместили в синтематку, – сказал Манни.

– Так что же, это и стало причиной… – начал Плаудет, но Элиас Тейт жестом призвал его к молчанию.

Покраснев от смущения, Плаудет начал листать тощенькую папку.

– Посмотри, посмотрим… Так значит, вы не отец этого мальчика. Вы его двоюродный дедушка.

– С его отцом некоторые трудности, он в криогенном анабиозе.

– Та же самая авария?

– Да, – кивнул Элиас. – Ему нужна пересадка селезёнки.

– Это не лезет ни в какие ворота! – возмутился Плаудет. – Чтобы за целые шесть лет не подобрать ничего подходящего…

– Я предпочёл бы не обсуждать смерть Херба Ашера при мальчике, – оборвал его Элиас.

– Но он знает, что его отец ещё вернётся к жизни?

– Конечно. Я задержусь в вашей школе на несколько дней, чтобы посмотреть, как вы тут управляетесь с детьми. Если мне не понравится, если ваша педагогика основана на физической силе, я плюну на все законы и увезу Манни домой. Насколько я понимаю, вы тут фаршируете детям мозги точно тем же дерьмом, что и во всех подобных заведениях. Это меня ничуть не беспокоит, хотя, конечно же, и не радует. Как только я решу, что школа меня более-менее устраивает, вы получите плату за год вперёд. Мне не хотелось приводить его сюда, но так велит закон. Я понимаю, – улыбнулся Элиас, – что лично вы тут ни в чём не виноваты.

Игровую площадку окаймляли заросли бамбука, свежий утренний ветер трепал их и раскачивал. Манни прислушивался к голосу ветра, сосредоточенно нахмурившись и чуть склонив голову набок. Элиас похлопал мальчика по плечу и попытался представить, о чём говорит ему ветер. Говорит ли он тебе, кто ты такой? Говорит ли он тебе твоё имя?

Имя, думал он, которого никто не должен произносить.

К Манни подошла маленькая девочка в белом платьице.

– Привет, – сказала она. – Ты новенький.

Бамбук шелестел и шелестел.

Хотя Херб Ашер умер и пребывал в криогенном анабиозе, у него тоже имелись проблемы. Годом раньше рядом со складским ангаром фирмы «Криолабс инкорпорейтед» поставили пятидесятикиловаттный передатчик. По причинам никому не ведомым криогенное оборудование стало принимать мощный УКВ-сигнал. Радиостанция специализировалась на так называемой бодрящей музыке, а потому Хербу Ашеру, как и всем его собратьям по анабиозу, приходилось денно и нощно слушать наглейшую музыкальную дребедень.

В настоящий момент беззащитных мертвецов поливали мотивчиками из «Скрипача на крыше» в переложении для струнного оркестра, что было вдвойне неприятно для Херба Ашера, пребывавшего в полной уверенности, что он ещё жив. В его замороженном мозгу мир простирался далеко за пределы холодильной камеры; Херб Ашер словно вновь находился на маленькой планете системы CY30-CY30B, где у него был прежде купол, в том критическом году, когда он впервые увидел Райбис Ромми, женился на ней, пусть это и было чистой формальностью, вернулся вместе с ней на Землю, был допрошен с пристрастием земными чиновниками, а потом, для пущей радости, погиб в авиационной катастрофе, происшедшей уж никак не по его вине. Хуже того, его жена погибла настолько подробным образом, что её было не оживить никакой пересадкой органов; робоврач объяснил Хербу, что хорошенькая головка Райбис раскололась на две приблизительно равные части – весьма типичная для робота лексика.

Хотя Херб Ашер и представлял себя вернувшимся в свой неземной купол, он не знал, что Райбис погибла, да он и вообще её не знал. Он жил ещё до того, как снабженец привлёк его внимание к жизни соседки.

Херб Ашер лежал на койке и слушал свой любимый альбом Линды Фокс. Он никак не мог понять, почему на её голос всё время накладываются звуки поганого струнного оркестрика, наяривающего мелодии из популярных бродвейских мюзиклов и всякую прочую белиберду второй половины двадцатого века. С техникой явно творилось что-то неладное. Возможно, когда он делал эту запись, ушла волна. Вот же мать твою, подумал он с почти физиологическим отвращением. Теперь мне придётся что-то там чинить. Это значило, что придётся слезть с койки, найти инструменты, выключить принимающее и записывающее оборудование, разобрать его – это значило, что придётся работать.

Не лейте слёзы, родники, Свою умерьте скорбь. Взгляните – солнце золотит Вершины снежных гор. Моё же солнце сладко спит, Не ведая о том, И лишь…

Это была лучшая её песня, песня из Третьей и Последней тетради лютневых песен Джона Дауленда, который жил во времена Шекспира и чью музыку Линда Фокс перекладывала для нужд современности.

Не в силах больше терпеть гнусную помеху, Херб Ашер нажал на пультике дистанционного управления кнопку «стоп». Эффект получился более чем странный: Фокс смолкла, а струнные остались. Херб Ашер вздохнул и выключил всю аудиосистему.

Но даже и теперь «Скрипач на крыше» в исполнении восьмидесяти семи струнных инструментов продолжал терзать ему уши. Слащавые звуки заполняли весь маленький купол, почти заглушая чавканье нагнетателя воздуха. Только теперь до Херба Ашера дошло, что он слушает эту мутотень уже целых – Боже праведный! – три дня.

Какой кошмар, думал Херб Ашер. В глубоком космосе, в миллиардах миль от Земли я вынужден бесконечно слушать пиликанье восьмидесяти семи струнных. Что-то тут явно не так.

Вообще-то за последний год многое пошло не так. Эмиграция из Солнечной системы оказалась страшной ошибкой. Он умудрился не заметить важнейшего обстоятельства, что обратная дорога закрыта для него на целых пять лет. Этим законом двустороннее правительство Солнечной системы гарантировало постоянный отток населения при полном отсутствии притока. Альтернативой эмиграции была армейская служба, то есть – почти верная смерть. Слоган «УЛЕТАЙ, А ТО СПЕЧЁШЬСЯ» не сходил с экранов государственного телевидения. Либо ты эмигрируешь, либо твою задницу поджарят в абсолютно бессмысленной войне. Теперь правительство даже и не пыталось подводить под войны какую-нибудь идейную основу. Тебя просто посылали на фронт, убивали и подменяли очередным придурком. Это стало возможным после объединения коммунистической партии и католической церкви во всесильную мегасистему, возглавлявшуюся двумя правителями, на манер древней Спарты.

Здесь же, на этой планетке, Херб Ашер был хотя бы в безопасности от родного правительства. Ну а со стороны крысовидных туземцев ему ничего особенно не грозило. Немногие оставшиеся туземцы никогда не убивали землян, засевших в куполах вместе со своими ультракоротковолновыми передатчиками и психотронными генераторами, фальшивой пищей (фальшивой с точки зрения Херба, он ненавидел её вкус) и техническими выкрутасами, создававшими жалкое подобие уюта; все эти вещи были абсолютно непонятны простодушным туземцам и не вызывали у них никакого любопытства.

Вот же зуб даю, что базовый корабль висит прямо у меня над головой, сказал себе Херб Ашер. Висит и лупит по мне из психотронной пушки этим самым «Скрипачом». Шутки у них такие.

Он встал с койки, кое-как доплёлся до пульта и окинул взглядом третий радарный экран. Радар видел всё что угодно, кроме базового корабля. Догадка не подтвердилась.

Бред какой-то, подумал Херб. Он собственными глазами видел, что аудиосистема надёжно отключена, однако звук не затихал. И он не исходил из какой-то одной точки, а был вроде как ровным слоем размазан по всему пространству купола.

Херб сел к пульту и связался с базовым кораблём.

– Вы передаёте сейчас «Скрипача на крыше»? – спросил он у дежурного контура.

– Да, – послышалось после долгой паузы. – У нас есть видеозапись «Скрипача на крыше» с Тополем, Нормой Крейн, Молли Пайкон, Полом…

– Хватит, – испугался Херб. – А вот сейчас, в этот момент, что вы сейчас принимаете с Фомальгаута? Что-нибудь со струнным оркестром?

– А, так вы, значит, Пятая станция. Фанат Линды Фокс.

– Это что, – хмуро поинтересовался Ашер, – это так меня теперь называют?

– Мы выполним ваш заказ. Приготовьтесь принять на высокой скорости два новых аудиоальбома Линды Фокс. Вы готовы к приёму?

– Я хотел спросить совсем о другом.

– Начинаем передачу на высокой скорости. Спасибо.

Дежурный контур базового корабля отключился, и Херб Ашер услышал сжатые до комариного писка звуки; базовый корабль послушно исполнял заказ, которого он не делал.

Когда передача закончилась, Херб снова связался с дежурным контуром.

– Я слушаю «Сватья, сватья» вот уже десять часов кряду, – пожаловался он. – Меня скоро вытошнит. Может, вы отражаете сигнал от чьего-нибудь ретрансляционного щита?

– Я постоянно отражаю сигналы от тех или иных ретрансляционных щитов, – заговорил дежурный контур. – Это входит в круг моих прямых…

– Конец связи, – сказал Херб Ашер и отключился.

Через иллюминатор купола он видел сутулую фигуру, медленно плетущуюся по промёрзшей пустыне. Туземец со своей жалкой поклажей, ищет, наверное, что-нибудь.

– Эй, клем, – сказал Херб Ашер, нажав кнопку внешнего динамика. Для землян все туземцы были на одно лицо, и они называли всех их «клемами». – Я хочу тут с тобой посоветоваться.

Туземец неохотно развернулся, подошёл к шлюзовой камере купола и нажимом кнопки известил, что хочет войти. Херб Ашер активировал шлюзовой механизм, предохранительная мембрана встала на место, и туземец исчез в шлюзе; секунду спустя он уже стоял внутри купола, стряхивая с себя метановый иней и недовольно косясь на землянина.

Ашер извлёк из ящика переводящий компьютер и сказал туземцу:

– Это займёт буквально минуту. – Компьютер превратил звуки его голоса в последовательность отрывистых щелчков. – Я принимаю какие-то звуковые помехи и никак не могу от них отстроиться. Это не твои соплеменники забавляются? Вот, послушай.

Туземец стоял и слушал, напряжённо наморщив тёмное, похожее на печёную картошку лицо. В конце концов он заговорил; голос компьютера, превращавшего двоичные щелчки в английскую речь, звучал на удивление резко.

– Я ничего не слышу.

– Ты врёшь, – сказал Херб Ашер.

– Нет, – отрезал туземец, – я не вру. Возможно, твой разум удалился благодаря изоляции.

– Я блаженствую в изоляции. К тому же я совсем не изолирован.

И действительно, у него всегда была такая прекрасная компаньонка, как Линда Фокс.

– Я уже видел, как такое случается, – сказал туземец. – Купольникам, вроде тебя, начинают чудиться голоса и образы.

Херб Ашер достал стереомикрофоны, присоединил их к вольтметрам и включил магнитофон. Приборы ничего не показывали. Он прибавил громкость до максимальной, и всё равно стрелки приборов не двигались. Ашер кашлянул, и тут же обе стрелки ударились об упоры; тревожно вспыхнули светодиоды перегрузки. Ну что ж, получается, что магнитофон по какой-то неясной причине не записал эту слюнявую струнную музыку. Ашер терялся в догадках. Туземец смотрел на него и улыбался.

– О, поведайте мне всё про Анну Ливию! – с расстановкой сказал Ашер в микрофоны. – Я хочу услышать про Анну Ливию всё, что только есть. Ну так как, вы знаете Анну Ливию? Да, конечно же, все мы знаем Анну Ливию. Расскажите мне всё. Расскажите мне сейчас же. Ты сдохнешь, когда услышишь. Так вот, знаешь, когда эта старая анга стринулась и сделала то, что ты знаешь. Да, я знаю, продолжайте. Стирайте тише, не хляпайте. Закатайте свои рукава и распустите свои трёполенты. И не пхайте меня задами, когда нагибаетесь. Или что уж там…

– Что это? – спросил туземец, внимательно слушавший вылетавшие из компьютера щелчки.

– Знаменитая земная книга, – ухмыльнулся Херб Ашер. – Поглянь, поглянь, полумрак крепчает. Мои ветви велиственны, в земле пускают корни. И хлада шер объясенился. Филур? Филю! Какой там век? Сакоро поздно. Это теперь безмерно сенно…

– Этот человек сошёл с ума, – сказал туземец и повернулся к шлюзу.

– «Поминки по Финнегану», – уточнил Херб Ашер. – Я надеюсь, что автопереводчик донёс этот текст до тебя в полной мере. Мешают слышать воды оф. Щеплечущие воды оф. Полёт мышей, мышей беседы. Эй! Не пшёл ещё домой? Какой ещё Мэлоун Том? Мешают слы…

Туземец шагнул в шлюзовую камеру, ничуть уже не сомневаясь, что землянин спятил. Херб

Ашер смотрел в иллюминатор, как он уходит прочь, возмущённо размахивая руками, а потом нажал тумблер внешнего динамика и крикнул:

– Ты думаешь, Джеймс Джойс был психом? Ты ведь так думаешь? Хорошо, только объясни мне на милость, как это Джойс упомянул «трёполенты», что, конечно же, означает магнитофонные плёнки – в книге, которую он начал в 1922 году и закончил в 1939? Дораньше всяких магнитофонов! И ты называешь это сумасшествием? А ещё у него сидели вокруг телевизора в книге, начатой через четыре года после Первой мировой войны. Лично я думаю, что Джойс был…

Туземец исчез за невысоким хребтом. Ашер выключил наружную говорилку.

Это просто невозможно, чтобы Джеймс Джойс упомянул в своём романе «трёполенты», думал он. Когда-нибудь я напечатаю об этом статью, я докажу, что «Поминки по Финнегану» – это банк данных, основанный на компьютерных запоминающих системах, появившихся лет через сто после его смерти, что Джойс был подключён к некоему вселенскому сознанию, из которого он черпал вдохновение для всех своих трудов. Эта статья прославит меня в веках.

А вот каково оно было, думал он, собственноушно слышать, как Кэти Берберян читает фрагменты «Улисса»? Жаль, что она не записала всю книгу. Но зато, порадовался он, у нас есть Линда Фокс.

Его магнитофон всё ещё был включён, всё ещё записывал.

– Сейчас я скажу стобуквенное громовое слово, – сказал Херб Ашер. Стрелки вольтметра послушно качнулись. – Начинаю. – Ашер набрал побольше воздуха. – Вот стобуквеннное громовое слово из «Поминок по Финнегану». Я забыл, как оно устроено. – Он взял с книжной полки кассету «Поминок по Финнегану». – Поэтому я не стану произносить его по памяти, – сказал он и поставил кассету. – Это, – говорил он, перематывая её на первую страницу текста, – самое длинное слово английского языка. Это звук, возникший при изначальном расколе Космоса, когда одна его часть отпала в кромешный мрак и зло. А до того, как отметил Джойс, у нас был райский сад. Джойс…

Но тут забалабонило радио. Доставщик продовольствия говорил, чтобы он приготовился принять очередной груз. «Не спите?» – спросило радио. С надеждой в голосе.

Общение с другим человеком. Херб Ашер зябко поёжился. Ох, Господи, думал он, дрожа всем телом. Нет, не надо.

Пожалуйста, не надо.

ГЛАВА 2

Каждый прилетевший начинает с того, что вскрывает мою крышу, вздохнул Херб Ашер. Доставщик продовольствия, самый важный изо всех доставщиков, вскрыл потолочный шлюз купола и уже спускался по лестнице.

– Доставка продовольственного пайка, – пробубнил динамик его скафандра. – Запускайте процедуру герметизации.

– Процедура герметизация запущена, – откликнулся Ашер.

– Наденьте шлем, – скомандовал доставщик.

– Обойдусь, – отмахнулся Ашер, и пальцем не пошевеливший, чтобы взять со стойки шлем; он знал, что потеря воздуха через шлюз будет быстро компенсирована, об этом позаботится усовершенствованная им система поддува.

Надсадно заверещал предупредительный зуммер.

– Да наденьте же шлем! – рявкнул доставщик. Зуммер перестал голосить, давление вернулось к норме. Доставщик недовольно поморщился, снял шлем и начал разгружать привезённый контейнер.

– Люди – народ выносливый, – констатировал Ашер и тоже взялся за разгрузку.

– Вы тут всё попеределали, – сказал доставщик. Подобно всем пилотам, обслуживающим купола, он был крепко скроен и работал на удивление быстро. Мотаться на грузовом челноке между базовыми кораблями и куполами планетки CY30 II было занятием не только утомительным, но и небезопасным; он это знал, и Ашер тоже это знал. Сидеть в куполе мог кто угодно, работать снаружи могли очень немногие.

– Можно я у вас немного посижу? – спросил доставщик, когда все коробки были выгружены.

– Мне нечем угостить вас, кроме чашки каффа.

– Сойдёт. Я не пил настоящего кофе с того самого дня, как попал сюда. А это было задолго до того, как сюда попали вы, – сказал доставщик, направляясь к сегменту купола, отведённому под пищеблок.

Они сидели за столиком напротив друг друга и пили кафф. За стенкой купола бушевала метановая метель, но всё равно внутри было тепло и уютно. Лицо доставщика покрылось капельками пота; судя по всему, установленная Ашером температура казалась ему слишком высокой.

– Вот вы, Ашер, – сказал доставщик, – вы ведь просто валяетесь на своей койке, а вся техника работает на автомате, верно?

– У меня достаточно дел.

– Иногда я начинаю думать, что вся ваша купольная братия… – Доставщик на секунду смолк. – Ашер, а вы знаете женщину из соседнего купола?

– Весьма приблизительно, – пожал плечами Ашер. – Раз в месяц или чуть чаще моя техника передаёт ей блок информации. Она эту информацию записывает, преобразовывает и передаёт куда-то дальше. Я так думаю. В общем-то, я ничего толком…

– Она больна, – оборвал его доставщик.

– Больна? – поразился Ашер. – Последний раз, когда мы связывались, она выглядела вполне нормально. Мы с ней говорили по видео. Она ещё сказала что-то насчёт заморочек с дисплеями, что-то там плохо читалось.

– Она умирает, – сказал доставщик и отхлебнул каффа.

Это слово испугало Ашера, вогнало его в холодную дрожь. Он попробовал зримо представить себе соседку, но добился лишь того, что перед глазами поплыли какие-то странные образы, сопровождавшиеся слащавой музыкой. Диковатое месиво, подумал он; обрывки сцен и мелодий, подобные обрывкам истлевшего савана, между которых проглядывают белые кости. А эта женщина, она была миниатюрная и с тёмными волосами, это уж точно. Только как же её звали?

– Что-то голова совсем не думает, – пожаловался Ашер и приложил ладони к вискам, стараясь себя успокоить. Затем он встал, подошёл к главному пульту и постучал по клавиатуре; на дисплее высветилось имя соседки. Райбис Ромми. – Умирает? – спросил он. – От чего? О чём вы, собственно, говорите?

– Рассеянный склероз.

– От этого не умирают. Не такое теперь время.

– Это на Земле не умирают, а здесь очень даже.

– Вот же мать твою. – Херб Ашер снова сел, его руки тряслись. – А как далеко зашла болезнь?

– Да не то чтобы очень далеко. – Доставщик пристально смотрел на Ашера. – А что это с вами?

– Не знаю. Нервы шалят. Каффа, наверное, перепил.

– Пару месяцев назад она рассказала мне, что когда-то давно у неё была… как это там называется? Аневризма. В левом глазу, в результате чего этот глаз утратил центральное зрение. Врачи подозревали, что это может быть началом рассеянного склероза. А сегодня я тоже говорил с ней, и она пожаловалась на оптический неврит, который…

– А были эти симптомы введены в MED? – вмешался Ашер.

– Ну да, всё подходит. Аневризма с последующей ремиссией, а затем новые неприятности с глазами, всё вокруг двоится и расплывается… И человек становится таким, очень дёрганым.

– У меня тут было на секунду странное, совершенно дикое ощущение, – несмело признался Ашер. – Теперь-то оно прошло. Мне казалось, что всё, что тут происходит, уже однажды происходило.

– Вы бы зашли к ней как-нибудь да поговорили, – сказал доставщик. – Вам бы это тоже пошло на пользу, хоть встали бы с койки, ноги бы размяли.

– Не надо мною командовать, – ощетинился Ашер, – не за этим я сбежал сюда из Солнечной системы. Я не рассказывал вам, к чему принуждала меня моя вторая жена? Я должен был подавать ей завтрак в постель, я должен был…

– Когда я пришёл к ней со своим контейнером, она плакала.

Ашер встал, постучал по клавиатуре, а затем прочитал на дисплее ответ.

– При рассеянном склерозе вероятность благополучного исхода от тридцати до сорока процентов.

– Только не в здешних условиях, – терпеливо объяснил доставщик. – Здесь MED для неё недоступен. Я посоветовал ей, чтобы попросилась вернуться домой, даже потребовала. Я на её месте так бы и сделал, ни секунды не раздумывая. А она почему-то отказывается.

– Крыша у неё съехала, – сказал Ашер.

– Вот уж точно, съехала вместе с карнизом. Да здесь и вообще все свихнутые.

– Мне уже это говорили, и не далее как сегодня.

– Если вам ещё нужны какие-нибудь доказательства, взгляните на эту женщину. Срази вас какая-нибудь опасная болезнь, разве не стали бы вы проситься домой?

– В общем-то считалось, что мы никогда не оставим своих куполов. Более того, есть даже закон, запрещающий нам вернуться на Землю. Нет, – поправился он, – не совсем запрещающий, для больных сделано исключение. Однако наша работа…

– Ну да, кто бы сомневался – то, что вы здесь записываете, до крайности важно. Ну скажем, песенки Линды Фокс. А кто вам такое сказал?

– Да какой-то клем, – пожал плечами Ашер. – Клем пришёл сюда и сказал, что я сошёл с ума, а теперь вы спускаетесь по лестнице и говорите мне то же самое. Меня диагностировал консилиум клемов и доставщиков продовольствия. А вот вы, вы слышите эти слюнявые скрипочки или не слышите? Эта музыка везде, в каждой щёлке моего купола. Я не могу понять, откуда она идёт, и готов от этого свихнуться. Хорошо, будем считать, что я уже свихнулся, так чем же тогда смогу я помочь миссис Ромми? А ведь вы просили меня об этом. Я и сам весь издёрганный и свихнутый, какой от меня толк.

– Мне пора двигаться, – сказал доставщик, отодвигая чашку.

– Понятно, – кивнул Ашер. – Эта история про миссис Ромми стала для меня полной неожиданностью.

– А вы бы зашли к ней в гости. Ей нужно с кем-нибудь поговорить, а с кем ещё, если не с ближайшим соседом? Даже странно, что она ничего вам не рассказывала.

Я ничего не спрашивал, подумал Херб Ашер, вот она ничего и не рассказывала.

– Да и вообще, – продолжил доставщик, – на этот счёт есть закон.

– Какой закон?

– Если обитатель купола находится в опасности, его ближайший сосед…

– Вот вы про что… Понимаете, мне никогда ещё не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией. И мне как-то в голову… Ну да, есть такой закон. Я просто забыл. А это она вам сказала, чтобы вы мне напомнили?

– Нет, – покачал головою доставщик.

После его ухода Херб Ашер набрал код соседнего купола, начал вводить его в передатчик, но взглянул на стенные часы и остановился. Стрелки приближались к половине седьмого, а именно в этот момент построенного по сорокадвухчасовому циклу расписания один из спутников планеты CY30 III должен был передать ему сжатый и ускоренный пакет развлекательных программ. В обязанности Ашера входило записать эти программы, прогнать их на нормальной скорости и отобрать по своему вкусу материал, пригодный для использования во всей купольной системе CY30 II.

Херб Ашер заглянул в расписание. Концерт Линды Фокс продолжительностью в два часа. Линда Фокс, думал он. Tы и твой синтез старомодного рока, современного стренга и лютневой музыки Джона Дауленда. Господи, думал он, если я не запишу, не обработаю и не передам дальше её концерт, все купольники этой планетки сбегутся на эту горушку и зашибут меня насмерть. Если не считать непредвиденные случаи, которые никогда не случаются, в этом и только в этом состоят мои здешние обязанности: поддерживать межпланетный информационный трафик. Информация связывает нас с домом, сохраняет в нас хоть что-то человеческое. Магнитофонные бобины должны вращаться.

Он настроился на частоту спутника, проверил по визуальному индикатору, что несущая частота проходит сильно и без искажений, запустил ускоренную запись, а затем включил прослушивание принятого сигнала на нормальной скорости. Из подвешенных над пультом колонок зазвучал голос Линды Фокс. Приборы показывали полное отсутствие шума и искажений, баланс по каналам был близок к идеальному. Иногда я слушаю её, думал он, и почти что плачу. А Линда Фокс пела:

Скитается по свету с давних пор

Мой хор.

В надмирных далях вновь и вновь

Моя любовь.

Пойте мне, о духи без плоти и обличья,

Я хочу испить вашего величья.

Мой хор.

А подкладкой к пению Линды Фокс – акустические лютни, бывшие её фирменным блюдом. Странным образом, до неё никому и в голову не приходило вернуть к жизни этот древний музыкальный инструмент, столь успешно использованный Даулендом в его изумительных песнях.

Преследовать? О милости просить?

Доказывать словами? или делом?

Алкать в любви земной восторгов неземных,

Забыв, что неземная отлетела?

Плывут ли в небесах миры, кружат ли луны.

Дающие приют утраченному здесь?

Найду ли сердце, чистое как снег…

Эти переложения старых лютневых песен, сказал он себе, они нас объединяют. Нечто новое и общее для людей, беспорядочно и словно в какой-то спешке разбросанных по вселенной, ютящихся в куполах на задворках жалких миров, на спутниках и на космических станциях, ставших жертвами насильственного переселения, не видящих впереди ни малейшего проблеска.

Теперь звучала одна из самых любимых его песен:

Иди, убогий путник.

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

Внезапный шквал помех. Херб Ашер болезненно сморщился и сказал нецензурное слово – пропала целая строчка, а то и больше. И ведь именно на этой песне, подумал он.

Но как-то так вышло, что Линда оборвала песню и начала её сначала:

Иди, убогий путник.

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

И снова помехи. Он прекрасно знал пропущенную строчку, она звучала следующим образом:

Нежданный вклад.

Вконец разъярённый, Ашер приказал деке проиграть последние десять секунд записи наново; плёнка послушно отмоталась назад, остановилась, и куплет прозвучал снова. Последняя строчка утонула в треске помех, однако на этот раз её слова можно было всё-таки разобрать:

Иди, убогий путник, Куда глаза глядят. Святому делу нужен твой тощий зад.

– Господи! – сказал Ашер и остановил плёнку. – Неужели она и вправду так спела? «Твой тощий зад»?

Конечно же, это Ях. Хулиганит, уродует принимаемый сигнал. И далеко не в первый раз.

Это объяснили ему местные клемы, объяснили несколько месяцев тому назад, когда впервые появились странные помехи. В прошлом, до того как в звёздной системе CY30-CY30B появились люди, туземцы поклонялись некоему горному божеству, обитавшему, как они с уверенностью утверждали, в том самом холме, на котором стоял теперь купол Херба Ашера. Ях периодически досаждал Ашеру, уродуя адресованные ему сигналы ультракоротковолновых и психотронных передатчиков. Когда передач долго не было, Ях высвечивал на экранах малопонятные, но явным образом разумные огрызки информации. Херб Ашер часами возился со своим оборудованием, пытаясь отстроиться или защититься от этих помех, он читал и перечитывал инструкции, ставил разнообразные экраны, но не добился ровно ничего.

Однако прежде не было случая, чтобы Ях посягал на песни Линды Фокс. То, что произошло сегодня, далеко выходило за рамки терпимого, во всяком случае так считал Ашер.

Дело в том, что он находился в полной зависимости от Линды Фокс.

Он давно уже жил воображаемой жизнью, напрямую с нею связанной. Эта жизнь протекала на Земле, в Калифорнии, в одном из прибрежных городков юга (местность не совсем определённая). Херб Ашер занимался серфингом, а Линда Фокс восхищалась его ловкостью. Всё это сильно смахивало на рекламный ролик какого-нибудь пива. Они целыми днями околачивались на пляже вместе со множеством друзей и подруг: все девушки из их компании смело разгуливали с голой грудью, а переносный приёмник был постоянно настроен на радиостанцию, круглосуточно гонявшую рок, без перебоев на рекламу.

Но главное – это истинная духовность; гологрудые девушки на пляже были обстоятельством приятным, но не жизненно важным. Важнее всего была высокая духовность. Это просто поразительно, насколько духовной может быть хорошо построенная реклама пива.

А как венец этой духовности – Даулендовы песни. Красота и величие вселенной таились не в звёздах, изначально ей присущих, но в музыке, порождённой умами людей, руками людей, голосами людей. Звуки лютней, смикшированные на хитроумном стенде командой специалистов, и голос Линды Фокс. Я знаю, думал он, что мне никак нельзя раскисать. Моя работа просто восхитительна: я просмотрю весь этот материал, обработаю его, передам всем вокруг, а мне за это ещё и заплатят.

– Вы видите Фокс, – сказала Линда Фокс.

Херб Ашер переключил видео на голографию; возник призрачный куб, посреди которого улыбалась Линда Фокс. Тем временем бобины вращались с бешеной скоростью, переводя час за часом передачи в его постоянное владение.

– Ты с Линдой Фокс, – объявила Линда Фокс, – и Линда Фокс с тобою.

Она пронзила его взглядом, взглядом жёстких, ярко-голубых глаз. Ромбовидное лицо, диковатое и мудрое, диковатое и преданное.

– С тобою говорит Фокс, – сказала она и улыбнулась.

– Привет, Фокс, – улыбнулся Ашер.

– Твой тощий зад, – сказала Фокс.

Ну что ж, вот и объяснение слащавой оркестровой музыки, бесконечного «Скрипача на крыше». Во всём виноват Ях. В купол Херба Ашера просочился местный божок, явно имевший зуб на землян-колонистов за их шумную активность на ультракоротких волнах. Как только я перехожу на приём, думал Херб Ашер, в мою приёмную толпою вваливаются боги. Мотать нужно с этой горы, да поскорее. Да и тоже мне называется гора, бугор какой-то, и не более. Пусть Ях возьмёт её назад и подавится. И пусть местные снова подают ему на обед козлиное жаркое. Если отвлечься от того обстоятельства, что местные козлы давно передохли, а вместе с ними сдох и ритуал.

А хуже всего то, что принятый пакет развлекательных программ безнадежно загублен. Ашеру не нужно было даже что-то там просматривать, чтобы в этом убедиться. Ях изуродовал сигнал ещё до того, как тот достиг записывающих головок; этот случай был далеко не первым, и искажение всегда попадало на плёнку.

Так что я могу спокойно сказать «ну и хрен с ним», сказал себе Херб Ашер. И позвонить больной соседке.

Он чуть ли не силой заставил себя набрать её код.

Время шло, а Райбис Ромми всё не спешила и не спешила отозваться на сигнал; кончилась она, что ли? – думал Херб Ашер, глядя на микроэкран своего пульта. А может, её принудительно эвакуировали?

Микроэкран рябил смутными цветовыми пятнами, а сигнала всё не было и не было. А затем появилась Райбис.

– Я вас, часом, не разбудил? – спросил Ашер.

Девушка казалась какой-то вялой, заторможенной. Может, таблетки какие-нибудь глотает, подумал он.

– Нет. Я колола себя в задницу.

– Что? – вздрогнул Ашер. Это что же, снова Ях хулиганит, снова химичит с сигналом? Да нет, она действительно так сказала.

– Хемотерапия, – сказала Райбис. – Последнее время мне что-то плохо.

Какое дикое совпадение, подумал Ашер. «Твой тощий зад» и «колола себя в задницу». Я живу в каком-то странном, перекошенном мире, думал он. Всё вокруг выкидывает фортели.

– Я только что записал потрясающий концерт Линды Фокс, – сказал он вслух. – Через день-другой передам его в общую сеть. Это вас немного приободрит.

Заметно распухшее лицо девушки не выказало никакой реакции.

– Жаль, – сказала Райбис, – что мы вынуждены сидеть в своих куполах как приклеенные и не ходим друг к другу в гости. Ко мне сегодня заходил доставщик продовольствия. К слову, это он и принёс мне лекарство. Хорошее лекарство, только меня от него тошнит.

Не нужно мне было звонить, подумал Херб Ашер.

– А вы не могли бы ко мне зайти? – спросила Райбис.

– У меня нет воздушных баллонов для скафандра, ни одного нет.

Что было, конечно же, наглой ложью.

– А у меня есть, – сказала Райбис.

– Но если вы больны… – испуганно начал Ашер.

– Уж до вашего купола я как-нибудь доползу.

– Но как же ваше дежурство? Если начнёт поступать информация…

– А я возьму с собой переносный сигнализатор.

– Ну, хорошо, – сдался Херб Ашер.

– Мне бы очень помогло, если бы кто-нибудь со мною посидел. Доставщик задержался у меня на полчаса, а дальше ему нужно было спешить. И вы знаете, что он мне рассказал? На CY30 VI была вспышка латерального миотрофического склероза. Похоже, что какой-то вирус. И моя болезнь тоже похожа на вирусную. Господи, мне бы очень не хотелось подхватить латеральный миотрофический склероз. Это похоже на марианский синдром.

– А он не заразный? – опасливо поинтересовался Херб Ашер.

– Моя болезнь вполне поддаётся лечению, – сказала Райбис, явно пытаясь его успокоить. – Но если тут разгуливает вирус… Ладно уж, лучше я к вам не пойду. А пока что мне стоило бы лечь и поспать, – добавила она и протянула руку к пульту, чтобы выключить передатчик. – Говорят, при этой болезни нужно спать как можно больше. Я свяжусь с вами завтра. До свидания.

– А может, всё-таки придёте? – спросил Херб Ашер.

– Спасибо, – просветлела Райбис.

– Только не забудьте захватить с собой сигнализатор. У меня есть предчувствие, что скоро пройдёт блок телеметрической…

– А ну её на хрен, всю эту ихнюю телеметрию, – вскинулась Райбис. – Меня уже тошнит от этого проклятого купола. Сидеть тут как на привязи, глядя, как крутятся бобины, на все эти циферки и стрелочки и прочее говно, от этого совсем свихнуться можно.

– Думаю, – сказал Херб Ашер, – вам бы следовало вернуться домой, в Солнечную систему.

– Нет, – качнула головой Райбис. – Я буду лечиться, в точности следуя инструкциям MED, и как-нибудь справлюсь с этим долбаным склерозом. Домой я не поеду, а лучше зайду к вам и приготовлю обед. Я ведь это умею. Мать у меня была итальянка, а отец мексиканец, поэтому я привыкла бухать во всю свою стряпню уйму перца, а здесь никаких специй не достанешь ни за любовь, ни за деньги. Но я поэкспериментировала и научилась кое-как обходиться синтетикой.

– В этом концерте, который я скоро буду передавать, Линда Фокс исполняет новую версию Даулендовой «Преследовать».

– Песня о возбуждении судебного иска?

– Нет, здесь «преследовать» в смысле волочиться, ухаживать за женщиной… – начал было Херб и осёкся, запоздало сообразив, что она над ним изгаляется. Над ним и над Линдой.

– А хотите знать, что я думаю об этой Фокс? – спросила Райбис. – Вторичная, заёмная сентиментальность, которая во сто раз хуже сентиментальности простодушной. И лицо у неё словно вверх ногами перевёрнутое. И губы злые.

– А мне она нравится, – отрезал Ашер, чувствуя подступающее к горлу бешенство. И я, значит, должен этой стерве помочь? – спросил он себя. С риском подхватить этот самый вирус, и всё для того, чтобы она вот так вот оскорбляла Линду?

– Я накормлю вас бефстрогановом с лапшой и петрушкой, – сказала Райбис.

– В общем-то я и сам справляюсь с хозяйством, – сухо откликнулся Ашер.

– Так, значит, вы не хотите, чтобы я приходила?

– Я…

– Я очень напугана, мистер Ашер, очень напугана, – продолжила Райбис. – Я точно знаю, что минут через пятнадцать меня стошнит, и всё от этого укола. Но я боюсь сидеть в одиночестве. Я не хочу покидать свой купол, и я не хочу сидеть в нём как в камере-одиночке. Простите, если я вас обидела, просто я не могу относиться к этой Фокс серьёзно. Она ведь пустое место, придуманное и раскрученное телевидением. И я вам точно обещаю, что больше ни слова о ней не скажу.

– Но неужели вам обязательно… – Он осёкся и сказал совсем не то, что хотел сказать: – А вы уверены, что приготовление обеда не слишком вас затруднит?

– Сейчас я сильнее, чем буду потом, – грустно улыбнулась Райбис. – Теперь я долго буду слабеть и слабеть.

– Долго? А как долго?

– Это никому не известно.

Ты умираешь, подумал Херб Ашер. Он это знал, и она это тоже знала, так что не было смысла об этом говорить. Между ними возник некоего рода молчаливый уговор избегать этой темы. Умирающая девушка хочет приготовить мне обед, думал Ашер. Обед, который не полезет мне в горло. Мне следовало бы отказаться. Мне следовало бы не пускать её в этот купол. Настойчивость слабых, думал он, их неодолимая сила. Насколько же проще скрутить в бараний рог кого-нибудь сильного и здорового.

– Спасибо, – сказал он, – я буду очень рад пообедать в вашем обществе. Только обещайте мне поддерживать со мною радиоконтакт всё время, пока вы будете идти от купола к куполу, чтобы я знал, что с вами ничего не случилось. Обещаете?

– Ну конечно же, обещаю. Но если там что, – улыбнулась она, – меня найдут тут где-нибудь по соседству через сотню лет, нагруженную едой, посудой и синтетическими специями и промёрзшую, как ледышка. А у вас ведь есть воздушные баллоны?

– Нет, ну правда же нет.

И он понимал, что его ложь белыми нитками шита.

ГЛАВА 3

Еда была вкусная и вкусно пахла, однако Райбис Ромми едва успела её попробовать; извинившись перед Ашером, она прошла, цепляясь за стенки, из центрального блока купола – его персонального купола – в ванную. Ашер старался не слушать, он настроил своё восприятие, чтобы ничего не слышать, а мысли так, чтобы не знать. Ушедшая в ванную девушка стонала от муки, рвота выворачивала её наизнанку. Херб Ашер скрипнул зубами, оттолкнул от себя тарелку, а затем встал и включил аудиосистему; купол наполнили звуки раннего альбома Линды Фокс:

Вернись!

К тебе взываю я опять,

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять,

Вернись.

Дверь ванной открылась.

– А у вас нет, случаем, молока? – спросила Райбис. На её бледное, измученное лицо было страшно смотреть.

Ашер молча налил стакан молока, вернее – жидкости, проходившей под названием «молоко» на этой планете.

– У меня есть антирвотное, – сказала Райбис, принимая стакан, – но я забыла захватить с собой. Все таблетки остались там, в моём куполе.

– Я могу посмотреть в аптечке, – сказал Ашер. – Может, что и найдётся.

– А вы знаете, что сказал этот MED, – возмущённо продолжила Райбис. – Он сказал, что лекарство безвредное, что волосы выпадать не будут, а они у меня уже пучками лезут…

– Хватит, – оборвал её Ашер. – Хватит, ладно? – И тут же добавил: – Извините.

– Хорошо, – кивнула Райбис. – Я понимаю, что это выводит вас из себя. Обед испорчен, и вы на меня… Ну да ладно. Если бы я не забыла эти таблетки, то смогла бы, наверное, удержаться от… – Она на секунду смолкла. – В следующий раз такого не случится, я вам обещаю. А это один из немногих альбомов Фокс, которые мне нравятся. Начинала она очень хорошо, вы согласны?

– Да, – сухо откликнулся Ашер.

– Линда Бокс, – сказала Райбис.

– Что?

– Линда Бокс. Мы с сестрой только так её и называли. – Райбис попыталась улыбнуться.

– Вернитесь, пожалуйста, в свой купол, – процедил Херб Ашер.

– Да?… – Райбис машинально поправила волосы, её рука дрожала. – А вы не могли бы меня проводить? Самой мне, пожалуй, и не дойти, я совсем ослабела. Такая уж это болезнь.

Ты заманиваешь меня к себе, думал Ашер. Именно это сейчас и происходит. Ты не уйдёшь одна, ты возьмёшь с собою и меня, даже если я с тобою не пойду. И ты это знаешь. Ты это знаешь, точно так же, как ты знаешь название своего лекарства, и ты ненавидишь меня, точно так же, как ты ненавидишь это лекарство, как ты ненавидишь MED и свою болезнь; ненависть, сплошная ненависть ко всему, что только есть под этими двумя солнцами. Я знаю тебя, я понимаю тебя, я вижу, к чему всё идёт, вижу начало конца.

И, думал он, я ничуть тебя не осуждаю. Но я буду держаться Линды Фокс, Фокс тебя переживёт. И я, я тоже тебя переживу. Ты не подстрелишь влёт светоносный эфир, вдохновляющий наши души.

Я не отступлюсь от Линды Фокс, и Линда будет держать меня в объятиях и тоже от меня не отступится. Нас не разделят никакие силы. У меня есть десятки часов, десятки часов видео– и аудиозаписей, и эти записи нужны не мне одному, они нужны всем. И ты надеешься, что сможешь всё это убить? Такие попытки уже были, и не раз. Сила слабых, думал Херб Ашер, несовершенна, в конечном итоге она терпит поражение. Отсюда и её имя. Потому мы и зовём её слабостью.

– Сентиментальность, – сказала Райбис.

– Ну да, – саркастически подтвердил Херб Ашер. – Конечно.

– И вдобавок заёмная.

– И путаные метафоры.

– В её текстах?

– Нет, в том, что я думаю. Когда меня доводят до белого каления, я начинаю путаться…

– Позвольте мне сказать вам одну вещь, – оборвала его Райбис. – Одну-единственную. Если я собираюсь выжить, сентиментальность для меня не только излишняя роскошь, но и прямая помеха. Я должна быть очень жёсткой. Простите меня, если я вас взбесила, но иначе мне было никак. Такая уж у меня жизнь. Если вам придётся когда-нибудь попасть в такое же положение, в каком нахожусь сейчас я, вы сами это поймёте. Подождите такого случая, а затем уж меня судите. И молитесь, чтобы этого случая не было. А пока что все эти записи, которые вы гоняете через стереосистему, суть не что иное, как дерьмо. Они должны быть дерьмом, для меня. Вам это понятно? Вы можете забыть про меня, можете отослать меня в мой купол, где мне, наверное, и самое место, но если вас хоть что-нибудь со мною связывает…

– О'кей, – кивнул Ашер, – я понимаю.

– Спасибо. А можно мне ещё молока? Прикрутите звук потише, и мы закончим наш обед. Хорошо?

– Так вы, – поразился Ашер, – хотите и дальше пытаться…

– Все существа – и виды, – которым надоело пытаться питаться, давно уже покинули этот мир.

Райбис подошла ближе, вцепилась дрожащими пальцами в край стола и села.

– Я вами восхищаюсь.

– Нет, – качнула головою Райбис, – это я вами восхищаюсь. Я понимаю, что вам сейчас труднее.

– Смерть… – начал Ашер.

– Меня волнует совсем не смерть. А вы знаете что? В контрасте с тем, что льётся из вашей аудиосистемы? Жизнь, вот что. И молока, пожалуйста, мне оно просто необходимо.

– Что-то я сомневаюсь, – сказал Ашер, доставая молоко, – чтобы можно было сбить влёт эфир. Светоносный он там или какой угодно.

– Да уж сомнительно, – согласилась Райбис. – Тем более что он не существует.

– А сколько вам лет?

– Двадцать семь.

– А вы добровольно эмигрировали?

– Как знать, – пожала плечами Райбис. – Сейчас, в этот момент, я не могу со всей определённостью вспомнить, о чём я тогда думала. Похоже, я ощущала в эмиграции некую духовную компоненту… Передо мной стоял выбор – либо эмигрировать, либо принять сан. Я была воспитана в принципах Научной Легации, однако…

– Партия, – кивнул Ашер. Он всё ещё пользовался этим старым названием, коммунистическая партия.

– … однако в колледже я постепенно втянулась в церковную работу. И приняла решение. В выборе между Богом и материальным миром я предпочла Бога.

– Одним словом, вы – католичка.

– Да, ХИЦ. Вы использовали запрещённый термин. И, как мне кажется, вполне сознательно.

– А мне это как-то по барабану, – усмехнулся Херб Ашер. – Я-то с церковью никак не связан.

– Может, вам бы стоило почитать К. С. Льюиса.

– Нет уж, спасибо.

– Эта болезнь заставляет меня задумываться… – Она на несколько секунд смолкла. – Всё-таки стоит воспринимать всё, с чем ты сталкиваешься, в плане широкой, всеобъемлющей картины. Сама по себе моя болезнь кажется злом, но она служит некоей высшей цели, которая недоступна нашему пониманию. Или – пока недоступна.

– Вот потому-то я и не читаю К. С. Льюиса, – заметил Ашер.

– Да, – безразлично откликнулась Райбис. – А это верно, что как раз на этом холме клемы поклонялись какому-то своему божку?

– Да вроде бы да, – кивнул Херб Ашер. – Божку по имени Ях.

– Аллилуйя, – сказала Райбис.

– Что? – удивился Ашер.

– Это значит «Славься, Ях». А на иврите – Халлелуйях.

– То есть Ях это Яхве.

– Это имя нельзя произносить. Его называют священным Тетраграмматоном. Слово Элохим, являющееся, как ни странно, формой единственного числа, а не множественного, означает «Бог», а несколько дальше в Библии упоминается Божественное Имя Адонай, из чего можно сконструировать формулу «Господь Бог». Мы можем выбирать между именами Элохим и Адонай или использовать их оба вместе, однако нам строжайше запрещено говорить Яхве.

– А вот вы сейчас сказали.

– Ну что ж, – улыбнулась Райбис, – никто не совершенен. Убейте меня за страшный грех.

– А вы что, и вправду во всё это верите?

– Я просто излагаю факты. Сухие исторические факты.

– Но вы же во всё это верите. В смысле, что верите в Бога.

– Да.

– Так это Бог наслал на вас рассеянный склероз?

– Не совсем так… – замялась Райбис. – Он допустил его. Но я верю, что Он меня исцелит. Просто есть нечто такое, что я должна узнать, и вот таким образом Он меня учит.

– А он что, не мог найти способа полегче?

– Видимо, нет.

– Этот самый Ях, – заметил Херб Ашер, – вступил со мною в контакт.

– Нет-нет, это какая-то ошибка. Первоначально иудеи верили, что языческие боги существуют, только они не боги, а дьяволы, а потом им стало ясно, что этих богов, или там дьяволов, и вовсе нет.

– А как же сигналы у меня на входе? – спросил Херб Ашер. – А как же мои записи?

– Вы это что, серьёзно?

– Ещё как.

– А кроме этих клемов здесь замечались какие-нибудь признаки жизни?

– Не знаю, как в других места, но там, где стоит мой купол, точно да. Это нечто вроде обычных радиопомех, но только уж больно хитрые эти помехи, явно разумные.

– Проиграйте мне какую-нибудь из этих плёнок, – сказала Райбис.

– Ради бога.

Херб Ашер подошёл к компьютерному терминалу, побегал пальцами по клавиатуре, разыскивая нужную запись; через несколько секунд из динамиков зазвучал голос Линды Фокс:

Иди, усталый путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен

Твой тощий зад.

Райбис захихикала.

– Простите, пожалуйста, – сказала она, отсмеявшись. – А вы точно уверены, что это Ях? А вдруг это какой-нибудь шутник с базового корабля или там с Фомальгаута? Уж больно это похоже на Фокс. Не словами, конечно же, а голосом, интонациями. Нет, Херб, никакой это не бог, просто кто-то над тобою подшутил. В крайнем случае это клемы.

– Заходил тут сегодня один такой, – мрачно заметил Ашер. – Нужно было с самого начала обработать эту планетку нервным газом, вот и не было бы теперь никаких проблем. И вообще, мне казалось, что человек встречается с Богом только после смерти.

– Бог есть Бог народов и истории. Ну и, конечно, природы. Судя по всему, первоначально Яхве был вулканическим божеством, но время от времени он ввязывался в историю, примером чему тот случай, когда он вывел евреев из Египта в Землю Обетованную.

Евреи были пастухами и привыкли к свободе, лепить кирпичи было для них чистым кошмаром. А фараон заставлял их собирать солому и каждый день выдавать положенную норму кирпичей. Вечная архетипичная ситуация – Бог выводит людей из рабства на свободу. Фигура фараона символизирует всех тиранов всех времён и народов.

Голос Райбис звучал спокойно и убедительно, Ашер невольно проникся к ней уважением.

– Одним словом, – подытожил он, – человек может встретиться с Богом не только после смерти, но и при жизни.

– При исключительных обстоятельствах. Первоначально Бог разговаривал с Моисеем как человек с человеком.

– И что же потом разладилось?

– В каком смысле разладилось?

– Почему никто больше не слышит Божьего гласа?

– Вот ты же слышал, – улыбнулась Райбис.

– Ну не то чтобы я, его услышала моя аппаратура.

– Всё-таки лучше, чем ничего. Но тебя это вроде не очень-то радует.

– Он вламывается в мою жизнь, – напомнил Ашер.

– Вламывается, – согласилась Райбис. – А теперь ещё и я вломилась.

Это было правдой, и Ашер не нашёл, что возразить.

– А чем ты обычно занимаешься? – спросила Райбис. – На что ты тратишь время? Лежишь на койке и слушаешь эту свою Фокс? Доставщик рассказывал мне про твою жизнь, я ему даже не сразу поверила. Как-то это не очень похоже на жизнь.

В Ашере шевельнулась вялая, усталая злость – ему до смерти надоело оправдывать свой образ жизни. Он снова промолчал.

– Я придумала, что я дам тебе почитать, – сказала Райбис. – Льюисову «Проблему боли». В этой книге он…

– Я читал «Молчаливую планету», – оборвал её Ашер.

– И тебе понравилось?

– Да в общем-то да.

– А ещё тебе следует прочитать «Письма Баламута». У меня она есть. Даже два экземпляра.

Зачем мне читать эти книги, думал Ашер. Глядя, как ты постепенно умираешь, я узнаю о Боге гораздо больше.

– Послушай, – сказал он, – я член Научной Легации. Член партии, тебе это понятно? Это мой выбор, и выбор вполне сознательный. Нет никакого резона осмысливать болезни и страдания, их нужно попросту искоренять. Нет никакой загробной жизни, и Бога тоже нет. Не считать же Богом ионосферное возмущение, настырно лезущее в мою аппаратуру и стремящееся сжить меня с этой сраной горки. Если после смерти окажется, что я ошибался, я оправдаюсь невежеством и трудным детством. А пока что меня больше волнуют проблемы экранировки и зашиты от помех, чем беседы с этим Яхом. У меня есть уйма других занятий и нету козла, чтобы принести ему в жертву. Мне очень жаль погибших записей Линды Фокс, они для меня бесценны, и я не знаю, когда удастся их заменить. И Бог не вставляет в прекрасные песни выраженьица вроде «твой тощий зад»; лично я не могу себе представить такого бога.

– Он пытается привлечь твоё внимание, – сказала Райбис.

– А к чему такие сложности? Почему он не скажет попросту: «Слушай, давай поговорим»?

– Скорее всего, здесь обитали некие экзотичные существа, совершенно непохожие на нас. Их бог мыслит не так, как мы.

– Зараза он, а не бог.

– А может статься, – задумчиво сказала Райбис, – он является тебе подобным образом, чтобы тебя защитить.

– Защитить? От чего?

– От него. – Неожиданно для Ашера девушка содрогнулась всем телом, по её лицу пробежала гримаса боли. – Черти бы драли эту болячку! А тут ещё и волосы лезут. – Она неуверенно, с явным трудом поднялась на ноги. – Мне нужно вернуться в свой купол и надеть парик, чтобы хоть немного поприличнее. Ужас какой-то. А ты не мог бы меня проводить? Пожалуйста.

Не понимаю, подумал Херб Ашер, как женщина, у которой пачками выпадают волосы, может верить в Бога.

– Я не могу, – сказал он. – Ты уж извини, но никак не могу. И баллонов нет, и за оборудованием нужно присматривать. Ты только чего не подумай, это честно.

Райбис вскинула на него глаза и убито кивнула; похоже, она поверила. Ашера кольнуло чувство вины, но оно было тут же смыто нахлынувшим облегчением. Она уходила, ему не нужно будет с ней общаться, это бремя с него снято, пусть даже на время. А если повезёт, временное облегчение может превратиться в постоянное. Если бы он умел молиться, он молился бы сейчас, чтобы она никогда, никогда больше не вошла в его купол. Не вошла бы до конца своей жизни. Довольный и успокоенный, он смотрел, как она надевает скафандр, готовясь в обратный путь. И в мыслях уже решал, какую плёнку Линды Фокс он извлечёт из своей сокровищницы, когда уйдёт наконец Райбис с её малоприятными шуточками и подкалываниями, и он вновь обретёт свободу, свободу быть тонким знатоком и преданным ценителем неувядающей красоты. Красоты и совершенства, к которым стремится всё сущее: Линды Фокс.

А той же ночью, когда он лежал на койке и спал, некий голос негромко его окликнул:

– Херберт, Херберт.

Ашер открыл глаза.

– Сейчас не моё дежурство, – сказал он, решив, что это базовый корабль. – Сейчас дежурит девятый купол. Дайте мне спокойно поспать.

– Взгляни, – сказал голос.

Он взглянул – и увидел, что панель, управлявшая всем его коммуникационным оборудованием, объята пламенем.

– Боже милосердный, – пробормотал Ашер и потянулся к тумблеру, включавшему аварийный огнетушитель. Но тут же замер, осознав нечто неожиданное. И крайне загадочное. Управляющая панель горела – но не сгорала.

Огонь ослеплял его, грозил выжечь ему глаза; Херб Ашер плотно зажмурился и заслонил лицо рукой.

– Кто это? – спросил он.

– Это Яхве, – сказал голос.

– Да? – поразился Херб Ашер. Это был бог горы, и он говорил с ним напрямую, без посредства электроники. На него накатило странное чувство собственного убожества, никчемности, и он не смел открыть лицо. – Что тебе нужно? – спросил он. – В смысле, что сейчас же поздно. По графику мне полагается спать.

– Не спи более, – сказал Ях.

– У меня был трудный день, – пожаловался Ашер; его всё больше охватывал страх.

– Я велю тебе взять на себя заботы об этой больной девушке, – сказал Ях. – Она сейчас совсем одна. Поспешай к ней, иначе я сожгу твой купол и всю технику, какая в нём есть, а вместе с ней и всё твоё имущество. Я буду опалять тебя пламенем, пока ты не пробудишься. Ты думаешь, Херберт, что ты пробудился, но ты ещё не пробудился, и я заставлю тебя пробудиться. Я заставлю тебя подняться с постели и прийти к ней на помощь.

Позднее я скажу и ей, и тебе, зачем это нужно, но пока что вам не должно знать.

– Мне кажется, что ты обратился не по адресу, – сказал Херб Ашер. – Тебе бы следовало поговорить с MED, это по их части.

В тот же момент его ноздри заполнились едкой вонью. Взглянув из-под руки, он с ужасом обнаружил, что управляющая панель полностью выгорела, превратилась в горстку шлака.

Вот же мать твою, подумал он.

– Буде ты вновь солжёшь ей про переносный воздух, я причиню тебе ужасающие, непоправимые повреждения, точно так же, как я нанёс непоправимые повреждения этой технике. А сейчас я уничтожу все твои записи Линды Фокс.

В тот же момент стеллаж, на котором Херб Ашер хранил свои плёнки, ярко вспыхнул.

– Не надо, – пробормотал он в ужасе. – Не надо, ну пожалуйста.

Пламя исчезло, плёнки остались неповреждёнными. Херб Ашер встал с койки, подошёл к стеллажу, тронул его рукой и вскрикнул от боли – стеллаж потух, но отнюдь не остыл.

– Тронь его снова, – сказал Ях.

– Я не буду, – замотал головой Ашер.

– Уповай на Господа твоего Бога.

Ашер опасливо протянул руку, и на этот раз стеллаж оказался холодным. Он пробежался пальцами по пластиковым коробкам, в которых хранились плёнки. Они тоже были холодными.

– Ну, дела, – пробормотал он в растерянности.

– Проиграй одну из записей, – сказал Ях.

– Какую?

– Любую.

Ашер взял первую попавшуюся плёнку, поставил её на деку и включил аудиосистему. Тишина.

– Ты стёр все мои записи Линды Фокс, – возмутился он.

– Да, я так и сделал, – подтвердил Ях.

– Навсегда?

– До той поры, когда ты придёшь к одру изнемогающей девушки и возьмёшь на себя о ней заботу.

– Прямо сейчас? Но она же, наверное, спит.

– Она сидит и плачет, – сказал Ях.

Ощущение собственного убожества и никчемности накатило на Ашера с удвоенной силой; стыд, не менее жгучий, чем пламя, заставил его зажмуриться.

– Мне жаль, что так вышло, – пробормотал он убитым голосом.

– Ещё не поздно. Если ты поспешишь, то поспеешь ко времени.

– Это в каком же смысле – ко времени?

Ях не ответил, но в сознании Херба Ашера появилась цветная картина, напоминавшая голограмму. Райбис Ромми, одетая в синий халат, сидела за кухонным столом; перед ней стояли пузырёк с таблетками и стакан воды. На лице Райбис застыло отрешённое выражение. Она сидела, низко согнувшись и положив подбородок на сжатый кулак, другая её рука нервно сжимала скомканный носовой платок.

– Я сейчас, только скафандр достану, – сказал Херб Ашер; он рванул расположенную рядом со шлюзом дверцу, и оттуда на пол вывалился скафандр, месяц за месяцем стоявший в своём пенале без применения.

Ашер надел скафандр в рекордно короткое время. Уже через десять минут он стоял рядом со своим куполом, луч его фонаря плясал по засыпанному метановым снегом склону; он дрожал от холода, хотя и понимал, что этот холод – чистейшая иллюзия, что материал скафандра обеспечивает стопроцентную термоизоляцию. Весёленькая история, думал он, торопливо спускаясь по склону – поспать не удалось, вся аппаратура сгорела, плёнки начисто стёрты.

Сухой, рассыпчатый метан скрипел у него под ногами; он шёл, ориентируясь по радиомаяку купола Райбис Ромми. Ашера не оставляли мысли о внезапно явившейся ему сцене. О девушке, явно собравшейся свести счёты с жизнью. Хорошо, думал он, что Ях меня разбудил. Нужно надеяться, что я доберусь туда вовремя и не дам ей ничего такого сделать.

Но страх не оставлял Херба Ашера, и чтобы себя подбодрить, он напевал, спускаясь по склону, старый коммунистический марш:

Seine Heimat mufit er lassen,

Well er Freiheitskampfer war.

Auf Spaniens blugt'gen Strafien,

Fur das Recht der armen Klassen

Starb Hans, der Kommissar,

Starb Hans, der Kommissar.

Kann dir die Hand drauf geben,

Derweil ich eben lad'

Du bleibst in unserm Leben,

Dem Feind wird nicht vergeben,

Hans Beimler, Kamerad,

Hans Beimler, Kamerad.

Немецкого языка он не знал, так что марш превращался фактически в заклинание.

ГЛАВА 4

Приводной сигнал, по которому ориентировался Ашер, быстро нарастал. Чтобы попасть в мой купол, думал он, ей пришлось преодолеть этот склон. Ей пришлось подниматься в гору, потому что я не захотел приподнять свою задницу. Я заставил больную девушку карабкаться по круче с полными руками посуды и продуктов. Лизать мне горячие сковородки до скончания веков. Но ещё не поздно всё исправить, думал он. Ях заставил меня отнестись к ней серьёзно, ведь я не принимал её всерьёз, не принимал, и всё тут. Вёл себя так, словно она не больная, а только притворяется. Рассказывает сказки, чтобы привлечь к себе внимание. Ну и как же это характеризует меня? – вопросил он себя. Ведь я не мог не понимать, что ничего она не симулирует, а и вправду больна, тяжело больна. А я лёг себе и спокойно уснул. А пока я спал, эта девушка готовилась умереть.

А затем он снова подумал о Яхе и расстроился окончательно. Восстановить аппаратуру будет не так уж и трудно, думал он. Аппаратуру, которую он сжёг. Всего-то и нужно будет, что связаться с базовым кораблём и сообщить им, что всё тут у меня сгорело. А что до плёнок, то Ях обещал их восстановить, и нет никакого сомнения, что он сумеет это сделать. Но мне будет нужно вернуться в этот купол и снова в нём жить. А как я смогу там жить? Я не смогу там жить. Это никак невозможно.

У Яха есть на меня виды, с ужасом подумал Ашер. Он может принудить меня к чему угодно.

Райбис приняла его с полным безразличием; на ней был тот самый синий халат, и она всё ещё комкала в руке носовой платок, глаза у неё были красные и подпухшие.

– Заходи, – сказала она, хотя Ашер был уже в куполе. – Я тут как раз про тебя думала, сидела и думала.

На кухонном столе стоял пузырёк с таблетками. Полный.

– А, это, – отмахнулась она. – Бессонница, вот я и думала, не принять ли снотворное.

– Убери их, – приказал Ашер.

Райбис беспрекословно встала и отнесла пузырёк в ванную.

– Я должен перед тобой извиниться.

– Да не за что тут извиняться. Ты хочешь пить? И вообще, сколько сейчас времени? – Райбис взглянула на стенные часы. – Да в общем это не важно, всё равно я не спала, и ты меня не разбудил. Тут сейчас передают какую-то телеметрию. – Она кивнула в сторону пульта; мигающие лампочки показывали, что идёт приём.

– Да я не про то, – смущённо сказал Херб Ашер. – У меня были баллоны с воздухом.

– Я знаю, они же у всех есть. Садись, а я заварю чай. – Райбис принялась копаться в кухонном ящике, из которого лезло наружу всё его содержимое. – Где-то тут были пакетики.

Только сейчас он заметил, что творится в её куполе. Это был чистый кошмар. Грязные тарелки, кастрюли и миски, и даже стаканы с плесневелыми объедками, во всех углах грязная одежда, мусор и грязь, грязь, грязь… Он хотел было предложить свою помощь в уборке, но не стал, опасаясь, что это будет невежливо. А Райбис двигалась очень медленно, с очевидным трудом, и Ашера вдруг осенило, что её болезнь куда тяжелее, чем мог он подумать.

– У меня тут полный свинарник, – вздохнула Райбис.

– Ты очень устала, – отвёл глаза Ашер.

– Устанешь тут, когда все кишки наружу выворачивает по несколько раз на дню. Ну вот, нашёлся пакетик, только… вот же зараза, он уже пользованный. Я их завариваю, а потом подсушиваю. Если сделать так один раз, то всё нормально, но иногда я забываю и раз за разом завариваю один и тот же пакетик. Я всё-таки постараюсь найти свежий, – сказала она, продолжая копаться в ящике.

На экране телевизора яростно пульсировал огромный, налившийся кровью пузырь.

– Что это ты тут смотришь? – спросил Ашер, отводя глаза от мультипликационного ужастика.

– Сейчас там должен быть новый сериал, он как раз вчера начался. «Величие…», вечно я всё забываю. Кого-то или чего-то. Очень интересно, только они там почему-то всё время бегают.

– Ты любишь сериалы? – спросил Ашер.

– Одной сидеть скучно, а так всё-таки компания.

Кровавый пузырь исчез, сменившись кадрами сериала, и Ашер прибавил звук. Бородатый старик, на редкость волосатый старик, сражался с двумя лупоглазыми пауками, явно вознамерившимися откусить ему голову.

– А ну уберите от меня свои долбаные мандибулы! – орал старик, размахивая руками.

Экран зажёгся вспышками лазеров; Херб Ашер вспомнил сожжённую аппаратуру, вспомнил Яха, и неясное предчувствие сжало его сердце.

– Если ты не хочешь смотреть… – начала Райбис.

– Да не в этом дело. – Следовало рассказать ей про Яха, но Ашер не знал, как к этому подступиться. – Со мною тут случилась одна история. Меня разбудило нечто непонятное. – Он потёр слипающиеся глаза.

– Я расскажу тебе, что там было раньше, – предложила Райбис. – Элиас Тейт…

– Какой ещё Элиас Тейт? – прервал её Ашер.

– Бородатый старик. Теперь я вспомнила, как называется эта передача. «Величие Элиаса Тейта». Элиас попал в руки – хотя у них, конечно же, нет никаких рук – гигантских муравьев с Синхрона-Второго. У них там есть матка, жутко злобная. и звать её… я забыла. – Райбис на секунду задумалась. – Худвиллуб вроде бы. Ну да, именно так. И эта самая Худвиллуб хочет смерти Элиаса Тента. Она очень мерзкая, ты это сам увидишь. И глаз у неё только один.

– Подумать только, – лицемерно ужаснулся Ашер, которого эта история ничуть не заинтересовала. – Райбис, я хочу тебе всё-таки рассказать.

Однако Райбис его не слышала – или не хотела слышать.

– Так вот, – продолжала она, захлебываясь словами, – у Элиаса есть этот самый его друг Элайша Маквейн, они очень близкие друзья и всегда выручают друг друга. Это ну вроде как… – Она скользнула взглядом по Ашеру. – Вроде как ты и я, мы же помогаем друг другу. Я приготовила тебе обед, а ты сюда пришёл, потому что начал обо мне беспокоиться.

– Я пришёл, – сказал Херб Ашер, – потому что мне было приказано.

– Но ведь ты же беспокоился.

– Да, – кивнул он.

– Элайша Маквейн младше Элиаса, гораздо младше. Он очень симпатичный. Как бы там ни было, Худвиллуб хочет, чтобы…

– Меня послал Ях, – оборвал её Ашер.

– Куда послал?

– Сюда.

В его ушах отдавались удары пульса.

– Правда? Ну надо же. Так вот, эта Худвиллуб, она очень красивая. Она должна тебе понравиться. Я в том смысле, что тебе понравится её внешность. Я сбивчиво говорю и сейчас попробую объяснить тебе получше. Так вот, физически она очень привлекательна, а духовно – полное ничтожество. И она воспринимает Элиаса Тейта как нечто вроде своей экстернализированной совести. Ты с чем будешь чай?

– Так ты слышала… – начал он и бессильно замолк.

– С молоком? – Райбис изучила содержимое своего холодильника, достала коробку молока, налила молоко в чашку, попробовала его и скривилась. – Прокисло. Вот же чёрт, – сказала она, выливая молоко в раковину.

– Я пытаюсь рассказать тебе очень важную вещь, – сказал Ашер. – Бог моей горушки разбудил меня посреди ночи и сказал, что с тобою творится неладное. Он сжёг половину моей аппаратуры, а к тому же постирал все записи Линды Фокс.

– Ты можешь заказать их ещё раз, базовый корабль не откажет. А почему ты так смотришь? – добавила Райбис и проверила пальцами пуговицы своего халата. – У меня что, не всё в порядке?

Халат-то твой в порядке, подумал Ашер, а вот насчёт головы дело тёмное.

– Сахар? – предложила Райбис.

– Да, спасибо, – кивнул Ашер. – И я должен известить командира базового корабля, это очень серьёзное дело.

– Извести, – поддержала его Райбис. – Свяжись с командиром и сообщи ему, что с тобою беседовал Бог.

– А можно мне воспользоваться твоей аппаратурой? Заодно я доложу, что моя аппаратура сгорела. Это послужит хорошим доказательством.

– Нет, – качнула головой Райбис.

– Нет? – изумился Ашер.

– Это индукция, а любое индуктивное рассуждение чревато ошибками. Нельзя определять причины по следствиям.

– Что это ты там несёшь?

– Фактически ты заявляешь: «У меня сгорела аппаратура, значит, Бог существует», но такая логика совершенно порочна. Вот смотри, я распишу тебе это в символической форме. Если, конечно, найду свою ручку. Помоги мне искать, она такая красная. В смысле ручка красная, а чернила в ней чёрные. Это потому, что я…

– Слушай, стихни ты хоть на минуту. Хоть на одну-единственную долбаную минуту. Чтобы я мог подумать. Хорошо? Ты сделаешь мне такое одолжение?

Ашер с удивлением обнаружил, что его голос поднялся почти до крика.

– Там снаружи кто-то есть, – сказала Райбис, указывая на торопливо моргавший индикатор. – Какой-нибудь клем ворует мой мусор. Я держу весь свой мусор снаружи. Это потому, что…

– Давай-ка запустим клема сюда, и я ему всё расскажу.

– О чём расскажешь? О Яхе? Давай. И они тут же облепят твою горушку, начнут приносить там жертвы, будут денно и нощно молиться Яху и советоваться с ним по всем вопросам, и ты не будешь знать ни минуты покоя. Ты не сможешь больше лежать на своей койке и слушать Линду Фокс. Ну вот, наконец-то закипело.

Райбис поставила на стол две чашки и налила в них кипяток. Ашер набрал номер базового корабля и уже через секунду услышал отзыв дежурного контура.

– Я хочу, – сказал он, – доложить о контакте с Богом. Мой доклад предназначен командиру лично, и только ему. Около часа назад со мною беседовал Бог. Туземное божество по имени Ях.

– Секундочку. – Долгая пауза, а затем дежурный контур спросил: – А это, случаем, не фэн Линды Фокс? Станция пять?

– Да, – подтвердил Ашер.

– У нас имеется запрошенная вами видеозапись «Скрипача на крыше». Мы пытались передать её на ваш купол, однако обнаружили, что ваша приёмно-передающая аппаратура вышла из строя. Мы известили об этом ремонтников, они прибудут к вам в самое ближайшее время. В записи участвовала первоначальная труппа, в том числе Тополь, Норма Крейн, Молли Пайкон…

Ашер почувствовал, что Райбис дёргает его за рукав.

– Подождите минуту, – сказал он дежурному контуру и повернулся к Райбис: – В чём дело?

– Там снаружи человек, я его видела. Нужно что-то делать.

– Я перезвоню, – сказал Ашер в микрофон и прервал связь.

Райбис включила наружные прожекторы, и Ашер увидел в иллюминатор странную фигуру – человека, одетого не в стандартный скафандр, а в нечто вроде мантии – очень тяжёлой мантии – и кожаный передник. Его грубые сапоги выглядели так, словно их много раз чинили, и даже шлем у него был какой-то допотопный.

А это-то что за чучело? – спросил себя Ашер.

– Слава Богу, что я тут не одна, – сказала Райбис, доставая из прикроватной тумбочки пистолет. – Я его застрелю. Позови его через матюгальник, чтобы зашёл, а потом постарайся не лезть под пули.

Ну вот, подумал Ашер, все посходили с ума.

– Да зачем это? – спросил он вслух. – Не пускай его, да и дело с концом.

– Хрен там с концом! Он просто будет ждать, пока ты уйдёшь. Скажи ему, чтобы зашёл внутрь. Если мы сразу его не прикончим, он меня изнасилует, а потом нас обоих убьёт. Ты что, не понимаешь, кто это такой? А я понимаю, я догадалась по этому балахону. Это бродячий дикарь. Да тебе хоть известно, что они такое, эти бродячие дикари?

– Я знаю, кто такие бродячие дикари.

– Они бандиты! – взвизгнула Райбис.

– Они отступники, – поправил её Ашер. – Они не хотят жить в куполах.

– Бандиты, – сказала Райбис и сняла пистолет с предохранителя.

Ашер уже не знал, смеяться ему или плакать. Воинственная, пылающая негодованием Райбис стояла напротив двери шлюза, на ней были синий купальный халатик и пушистые тапочки, в жидких волосах торчали бигуди.

– Я не хочу, чтобы он здесь ошивался! – орала она. – Это мой купол! Если ты ничего не сделаешь, я свяжусь с базовым кораблём, и пусть они присылают сюда копов.

– Эй, ты, – сказал Ашер, включив микрофон внешних динамиков.

Бродячий дикарь поднял голову, зажмурился от слепящего света прожекторов, заслонил глаза, а затем помахал рукой в направлении иллюминаторов и широко ухмыльнулся. Густо обросший волосами старик с морщинистым, задубевшим от ветра и холода лицом, он смотрел прямо на Ашера.

– Кто вы такой? – спросил Ашер.

Губы старика зашевелились, но Ашер ничего не услышал – внешние микрофоны то ли были выключены, то ли вообще не работали.

– Не стреляй в него, пожалуйста, ладно? – сказал он, повернувшись к Райбис. – Сейчас я пущу его внутрь. Мне уже в общем понятно, кто он такой.

Райбис медленно, словно с некоторым сомнением, поставила пистолет на предохранитель.

– Заходите, – пригласил Ашер. Он включил механику шлюза, изолирующая мембрана упала в пазы, бродячий дикарь шагнул вперёд и исчез в переходном отсеке.

– Так кто он такой? – спросила Райбис.

– Элиас Тейт.

– А-а, так значит этот сериал совсем и не сериал. – Райбис повернулась к экрану телевизора. – Психотронная передача информации, вот что это было. Что-то тут перепуталось с программами и кабелями. И вообще как-то всё странно, мне казалось, что эта передача идёт уже очень давно.

Перепонка вспучилась, лопнула, и в купол вошёл Элиас Тейт, лохматый, седой и очень довольный, что попал с леденящего холода в тепло. Он стряхнул с себя метановые снежинки, снял шлем и начал высвобождаться из длинного, тяжёлого балахона.

– Ну как ты тут? – спросил он у Райбис. – Получше? Этот осёл, он хорошо о тебе заботился? Если нет, его задницу ждут большие приключения.

Вокруг Тейта, как вокруг ока бури, завивался холодный ветер.

– Да, я новенький, – сказал Эммануил девочке в белом платье. – Только я не понимаю, где я.

Бамбук шелестел, дети играли. Мистер Плаудет смотрел на мальчика и девочку.

– Ты знаешь меня? – спросила девочка.

– Нет, – сказал мальчик.

Он её не знал, и всё же она казалась знакомой. У неё были маленькое бледное лицо и длинные чёрные волосы. И глаза, подумал Эммануил. Очень древние глаза. Мудрые.

– Когда я родилась, ещё не было океана, – еле слышно сказала девочка. Она замолкла на момент, внимательно в него вглядываясь, чего-то ожидая, возможно – отклика, но в точности он этого не знал. – Я появилась в незапамятные времена, – продолжила девочка. – В самом начале, задолго до самой земли.

– Ты бы сказала ему своё имя, – укоризненно сказал мистер Плаудет. – Ведь нужно же представиться.

– Я Зина, – сказала девочка.

– Эммануил, – сказал мистер Плаудет, – это Зина Паллас.

– Я её не знаю, – сказал Эммануил.

– Вы бы поиграли, покачались на качелях, – предложил мистер Плаудет, – а мы тут пока с мистером Тейтом поговорим. Ну, давайте. Идите.

Элиас подошёл к мальчику, наклонился и гневно спросил:

– Что она только что сказала? Эта девочка, Зина, что она тебе сказала?

Эммануил молчал, он прожил со стариком всю свою жизнь и привык к его вспышкам.

– Я ничего не расслышал, – настаивал Элиас.

– Ты начинаешь глохнуть, – заметил Эммануил.

– Нет, – возмутился Элиас. – Это она понизила голос.

– Я не сказала ничего такого, что не было бы сказано давным-давно, – вмешалась Зина.

Элиас кинул на неё озадаченный взгляд.

– А кто ты по национальности? – спросил он её.

– Пошли, – позвала Зина.

Она взяла Эммануила за руку и повела его прочь; они уходили в полном молчании.

– Это хорошая школа? – спросил Эммануил, когда взрослые остались далеко позади.

– Нормальная, только компьютеры допотопные. И ещё что правительство за всем здесь следит. Здешние компьютеры – это правительственные компьютеры, нужно всё время об этом помнить. А сколько лет мистеру Тейту?

– Очень много, – сказал Эммануил. – Тысячи четыре, как мне кажется. Он уходит и снова возвращается.

– Ты уже видел меня раньше, – сказала Зина.

– Нет, не видел.

– У тебя пропала память.

– Да, – подтвердил Эммануил, удивлённый, что ей это известно. – Элиас говорит, что она ещё вернётся.

– Твоя мама умерла? – спросила Зина. Эммануил молча кивнул. – А ты можешь её видеть?

– Иногда.

– Подключись к отцовским воспоминаниям. Тогда ты сможешь быть с ней в ретровремени.

– Может быть.

– У него там всё рассортировано.

– Я боюсь, – сказал Эммануил. – Из-за той аварии. Я думаю, они устроили её нарочно.

– Конечно же, нарочно, но им был нужен ты, даже если сами они этого не знали.

– Они могут убить меня теперь.

– Нет, – качнула головой Зина, – им ни за что тебя не найти.

– А почему ты это знаешь?

– Потому что я та, которая знает. Я буду знать для тебя, пока ты не вспомнишь, и даже потом я останусь с тобой. Ты всегда этого хотел. Я была при тебе художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем твоим во всё время, веселясь на земном круге твоём, и когда ты завершил, моя первейшая радость была с ними.

– Сколько тебе лет? – спросил Эммануил.

– Больше, чем Элиасу.

– Больше, чем мне?

– Нет, – сказала Зина.

– Но ты выглядишь старше меня.

– Это потому, что ты забыл. Я здесь, чтобы помочь тебе вспомнить, но ты не должен говорить про это никому, даже Элиасу.

– Я всё ему говорю.

– Только не про меня, – сказала Зина. – Не говори ему про меня, ничего не говори. Ты должен мне обещать. Если ты расскажешь про меня хоть кому-нибудь, правительство узнает.

– Покажи мне компьютеры.

– Да вот они, здесь. – Зина ввела его в большую комнату. – Их можно спрашивать о чём угодно, но они дают подстроенные ответы. Может быть, ты сможешь их перехитрить. Я люблю их перехитривать. В общем-то они совсем глупые.

– Ты умеешь делать чудеса, – сказал Эммануил.

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась Зина.

– Твоё имя. Я знаю, что оно значит.

– Так это же просто имя.

– Нет, – сказал Эммануил, – Зина не просто твоё имя. Зина это то, что ты есть.

– Скажи мне, что это такое, – попросила девочка, – только очень тихо. Я это знаю, но если и ты это знаешь, значит, твоя память понемногу возвращается. Но только осторожно, государство всё подсматривает и подслушивает.

– Только сперва ты сделай чудо, – попросил Эммануил.

– Они могут узнать, правительство может узнать.

Эммануил пересёк комнату и остановился перед клеткой с кроликом.

– Нет, – сказал он, помолчав. – Не это. А есть тут какое-нибудь другое животное, каким ты смогла бы быть?

– Осторожнее, Эммануил, – остерегла его Зина.

– Или птица, – предложил Эммануил.

– Кошка, – сказала Зина. – Подожди секунду. – Она постояла, беззвучно шевеля губами, и вскоре в комнату вошла серая полосатая кошка. – Хочешь, я буду этой кошкой?

– Я хочу сам стать кошкой, – сказал Эммануил.

– Кошка когда-нибудь умрёт.

– Ну и пусть себе умирает.

– Почему?

– Для того они и созданы.

– Был такой случай, – сказала Зина, – когда телёнок, которого собирались зарезать, прибежал для защиты к рабби и спрятал голову между его коленями. «Уходи! – сказал рабби. – Для того ты и создан». В смысле, что ты создан, чтобы быть зарезанным.

– А потом? – заинтересовался Эммануил.

– Бог подверг этого рабби долгим и тяжким страданиям.

– Понимаю, – кивнул Эммануил. – Ты меня научила. Я не хочу быть кошкой.

– Тогда кошкой буду я, – сказала Зина, – и она не умрёт, потому что я не такая, как ты.

Она наклонилась, уперев руки в колени, и стала общаться с кошкой. Эммануил стоял и смотрел, и через немного времени кошка подошла к нему и попросила разрешения с ним поговорить. Он взял её на руки, и кошка тронула лапкой его лицо. Она рассказала ему лапкой, что мыши очень докучливы, но она не хочет, чтобы их совсем не стало, потому что кроме докучливости в них есть и нечто увлекательное, и увлекательного в них больше, чем докучливого, и кошка постоянно ищет мышей, хотя она их и не уважает. Кошка хочет, чтобы были мыши, – и в то же время кошка презирает мышей.

Кошка сообщила всё это мальчику лапкой, положенной на его щёку.

– Понятно, – сказал Эммануил.

– Так ты знаешь, где сейчас мыши? – спросила Зина.

– Ты кошка, – сказал Эммануил.

– Ты знаешь, где сейчас мыши? – повторила Зина.

– Ты что-то вроде машины, – сказал Эммануил.

– Ты знаешь…

– Тебе придётся поискать их самостоятельно.

– Но ты же можешь мне помочь. Ты можешь гнать их в мою сторону.

Девочка приоткрыла рот и оскалила зубы, Эммануил рассмеялся.

Лапка, лежавшая на его щеке, передала ему ещё одну мысль – что в здание вошёл мистер Плаудет. Кошка слышала его шаги. Опусти меня на пол, сказала кошка.

Эммануил опустил кошку на пол.

– Так есть тут где-нибудь мыши? – спросила Зина.

– Перестань, – сказал Эммануил. – Здесь мистер Плаудет.

– О, – кивнула Зина.

– Я вижу, ты нашёл нашу Дымку, Эммануил, – сказал мистер Плаудет, входя в комнату. – Хорошая животинка, правда? Зина, что это с тобой? Что ты так на меня уставилась?

Эммануил рассмеялся – Зине было очень трудно выпутать себя из кошки.

– Осторожнее, мистер Плаудет, – сказал он, продолжая смеяться. – Зина может вас оцарапать.

– Ты хотел сказать «Дымка», – поправил его мистер Плаудет.

– Мой мозг повредился, но всё же не настолько, – сказал Эммануил. – Я… – Он замолчал, потому что так ему велела Зина.

– Понимаете, мистер Плаудет, – сказала Зина, – у него не очень-то ладится с именами.

После многих стараний ей удалось выпутаться из кошки, и теперь крайне озадаченная Дымка неуверенно шла к двери. Для кошки было совершенно непостижимо, как и почему она находилась в двух разных местах одновременно.

– Эммануил, ты помнишь, как меня звать? – спросил мистер Плаудет.

– Мистер Болтун, – сказал Эммануил.

– Нет, – улыбнулся мистер Плаудет и тут же добавил, нахмурившись: – Хотя в чём-то ты и прав. По-немецки «плаудет» значит «болтает», «эр плаудет» значит «он болтает».

– Это я ему рассказала, – поспешила вмешаться Зина. – Насчёт вашей фамилии.

Когда мистер Плаудет ушёл, Эммануил спросил у девочки:

– А ты можешь призвать колокольчики для плясок?

– Конечно, – кивнула она и тут же покраснела. – Это был хитрый вопрос, с подковыркой.

– Но ты-то выделываешь всякие хитрости. Ты всё время выделываешь всякие хитрости. Я бы хотел услышать колокольчики, только мне не хочется плясать. А вот посмотреть на пляски мне бы хотелось.

– Как-нибудь в другой раз, – пообещала Зина. – И получается, ты что-то всё-таки помнишь. Раз ты знаешь про пляски.

– Мне что-то припоминается. Я просил Элиаса показать мне моего отца, сводить меня туда, где он лежит. Я хочу посмотреть, как он выглядит. Может получиться, что если я его увижу, то сумею вспомнить куда больше. А так я видел только его снимки.

– Ты хочешь от меня и другое, – сказала Зина. – Тебе нужны от меня и другие вещи, нужны даже больше, чем пляски.

– Я хочу узнать про твою власть над временем. Я хочу посмотреть, как ты заставляешь время остановиться, а затем бежать в обратную сторону. Это лучший изо всех фокусов.

– Я же говорила, что за этим тебе нужно обратиться к отцу.

– Но ведь ты же можешь это сделать, – не сдавался Эммануил. – Можешь прямо здесь и сейчас.

– Могу, но не буду. Это повлияет на слишком многие вещи, и они никогда уже не вернутся к нормальному порядку. Как только они выбьются из ритма… Ладно, как-нибудь я это для тебя устрою. Я могу вернуть тебя назад, в до крушения. Только не знаю, стоит ли это делать, ведь тогда тебе придётся пережить его снова, и это может тебе повредить. Ты, наверное, знаешь, что твоя мама была очень больна, я думаю, она всё равно бы не выжила. А пройдёт четыре года, и твоего отца разморозят.

– Ты точно это знаешь? – обрадовался Эммануил.

– Когда тебе будет десять лет, ты его увидишь. А сейчас он с твоей мамой, он любит возвращаться во время, когда впервые её увидел. Она была страшной неряхой, и ему пришлось прибираться в её куполе.

– А что это такое, «купол»? – спросил Эммануил.

– Здесь их не бывает, они специально для космоса. Для колонистов. Ведь это там, в космосе, началась твоя жизнь. Элиас тебе всё это рассказывал, почему ты так плохо его слушаешь?

– Он человек, – сказал Эммануил. – Смертный.

– Нет, это не так.

– Он родился человеком, а затем я… – Эммануил помолчал, и к нему вернулся кусочек памяти. – Мне не хотелось, чтобы он умирал. Ведь правда мне не хотелось? И тогда я взял его к себе. Когда он и…

Он задумался, пытаясь сформировать в мозгу потерявшееся имя.

– Элайша, – подсказала Зина.

– Они всё время ходили вместе, – продолжил Эммануил, – а потом я взял его к себе, и он послал часть себя Элайше, и поэтому он, в смысле Элиас, никогда не умер. Только это не настоящее его имя.

– Это его греческое имя.

– Так, значит, я всё-таки что-то помню, – сказал Эммануил.

– Ты вспомнишь больше. Понимаешь, ты же сам установил растормаживающий стимул, который в нужный момент напомнит тебе всё прежнее. И ты единственный, кому известен этот стимул. Даже Элиас, и тот его не знает. И я не знаю, ты скрыл его от меня, когда ты был тем, чем ты был.

– Я и сейчас есть то, что я есть, – сказал Эммануил.

– Да, – кивнула Зина, – но с той оговоркой, что у тебя нарушена память. А это, – добавила она рассудительно, – не совсем одно и то же.

– Пожалуй, что нет, – согласился мальчик. – Но ты же вроде сказала, что поможешь мне вспомнить.

– Есть разные виды воспоминания. Элиас может сделать так, чтобы ты кое-что вспомнил, я могу сделать, чтобы ты вспомнил больше, но только твой собственный растормаживающий стимул может сделать тебя тем, чем ты был. Это слово… наклонись поближе, потому что никто, кроме тебя, не должен его слышать. Нет, уж лучше я его напишу.

Зина взяла с ближайшего стола листок бумаги, карандаш и написала одно-единственное слово:

HAYAH

Глядя на это слово, Эммануил почувствовал, что к нему возвращается память, но она вернулась лишь на какую-то наносекунду и тут же – почти сразу – исчезла.

– Хайах, – сказал он, еле шевеля губами.

– Это священный язык, – пояснила Зина.

– Да, – кивнул Эммануил, – я знаю.

Это был иврит, сложное слово на иврите. Слово, от которого произошло Божественное Имя. Его охватило глубокое, сокрушительное благоговение, а ещё он испугался.

– Не бойся, – сказала Зина.

– Мне страшно, – сказал Эммануил, – потому что я на мгновение вспомнил.

И тогда я знал, подумал он, кто я такой.

Но снова забыл. К тому времени, как они с девочкой вернулись на школьный двор, он уже этого не знал. И всё же – как ни странно! – он знал, что недавно знал, знал и тут же забыл. Это словно, думал он, у меня не один разум, а два, один на поверхности, а другой в глубинах. Поверхностный был повреждён, а глубинный сохранился. Однако глубинный разум не может говорить, он закрыт. Навсегда? Нет, придёт день, и его освободит некий стимул. Стимул, мною же и придуманный.

И нет сомнений, что он не просто не помнит, а по необходимости. Буль он способен восстановить в сознании все прошлые события, всю их сущность, государство нашло бы его и убило. У этого зверя было две головы: религиозная, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, и научная по имени Н. Булковский. Но это были тени, фантомы. Для Эммануила не являлись реальностью ни Христианско-Исламская Церковь, ни Научная Легация. Он знал, что кроется за ними, Элиас всё ему рассказал. Но и не расскажи ему Элиас, он всё равно бы знал – он мог опознать Врага всегда и везде, под любым обличием.

А вот эта девочка. Зина, она ставила его в тупик. Что-то с нею было не так. И ведь она совсем не лгала, не умела лгать. Он не наделил её способностью обманывать; её главной, первейшей чертой была правдивость. Чтобы разрешить все сомнения, нужно было просто её спросить.

А пока что он полагал её зиной, одной из них – тем более что она призналась уже, что пляшет. Её имя, без всяких сомнений, происходило от «Дзяна», приобретавшего иногда форму «Зина».

Он догнал девочку и тихо сказал ей на ухо:

– Диана.

Она мгновенно повернулась – и преобразилась. Нос у неё стал совсем другим, и на месте девочки появилась зрелая женщина в бронзовой маске, сдвинутой на лоб так, что было видно лицо, греческое лицо; что же до маски – это была военная маска. Маска Паллады. На месте Зины появилась Паллада. Но он знал, что её суть не там и не там, что всё это лишь обличил, лишь формы, ею принимаемые. И всё равно военная маска выглядела впечатляюще. А затем этот образ поблек и исчез, никем, кроме него, не увиденный. Эммануил знал, что она никогда не покажет его прочим людям.

– Почему ты назвал меня Дианой? – спросила Зина.

– Потому, что это – одно из твоих имён.

– Как-нибудь этими днями мы сходим в Сад, – сказала Зина. – Чтобы ты посмотрел зверей.

– Мне бы очень хотелось, – обрадовался Эммануил. – А где он. Сад?

– Здесь, – сказала Зина.

– Я его не вижу.

– Это ты сделал Сад, – сказала Зина.

– А вот я ничего такого не помню.

У него болела голова, и он сжал её ладонями. Подобно отцу, подумал Эммануил, он делал то же самое, что делаю я сейчас. Вот только он не был моим отцом.

У меня нет отца, сказал он себе. Его наполнила боль, боль одиночества, а потом вдруг Зина исчезла, а с нею и школьный двор, и сама школа, и город – исчезло всё. Он попытался сделать так, чтобы оно вернулось, но оно не возвращалось, и никакого времени не проходило. Исчезло даже время, даже оно. Я совсем забыл, думал он, и потому, что я забыл, всё исчезло. Даже Зина, его художница и радость, не могла теперь ему напомнить; он вернулся в бескрайнюю пустоту. По лику пустоты, по бескрайности, медленно прокатился низкий рокочущий звук. Тепло стало зримым – при таком преобразовании частоты тепло стало светом, вот только свет этот оказался тускло-красным, зловещим. Эммануил посмотрел на свет и увидел, что он уродлив.

Отец, подумал он. Ты не…

Его губы шевельнулись, формируя короткое слово:

HAYAH

И мир вернулся.

ГЛАВА 5

– У тебя есть настоящий кофе? – спросил Элиас Тейт, с размаху рухнув на кучу райбисовой грязной одежды. – Настоящий, а не эта гадость, которую втюхивает вам базовый корабль, – добавил он, брезгливо поморщившись.

– Есть немного, – сказала Райбис, – только я не помню где.

– Тебя часто тошнит? – спросил Элиас, всматриваясь в её лицо. – Ежедневно и даже по несколько раз?

– Да, – кивнула Райбис и покосилась на Ашера; на её лице было крайнее изумление.

– Ты беременна, – констатировал Элиас Тейт.

– Да я же сижу на химии! – возмутилась Райбис. – Меня выворачивает наизнанку из-за этих проклятых нейротоксита и предноферика.

– А ты спроси у компьютера, – посоветовал Элиас.

Райбис молчала.

– Кто ты такой? – спросил Херб Ашер.

– Бродячий дикарь, – ухмыльнулся Элиас.

– Откуда ты столько про меня знаешь? – спросила его Райбис.

– Я пришёл, чтобы быть рядом с тобой, – сказал Элиас. – И теперь я всё время буду с тобой. Так ты поговори с компьютером.

Райбис села к терминалу и вложила руку в паз медицинского анализатора.

– Мне не слишком-то хочется говорить тут с вами на эту тему, – сказала она, не поворачиваясь, – но только я ещё девушка.

– Хватит, – сказал Херб Ашер, с ненавистью глядя на старика. – Убирайся отсюда.

– А может, сперва подождём, что скажет MED? – благодушно предложил Элиас.

Глаза Райбис наполнились слезами.

– Ужас какой-то, – всхлипнула она. – Сперва склероз, а теперь ещё и это. Будто одной радости мало.

– Ей нужно вернуться на Землю, – сказал Элиас, повернувшись к Хербу Ашеру – Власти не станут препятствовать. По закону эта болезнь является достаточной причиной.

– Я беременна? – убито спросила Райбис у компьютера, переключённого теперь на линию MED.

Молчание. А потом компьютер бесстрастно произнёс:

– Мисс Ромми, вы на четвёртом месяце беременности.

Райбис встала, подошла к иллюминатору и устремила взгляд в занесённую метановым снегом даль. Все молчали.

– Это Ях, да? – спросила она в конце концов.

– Да, – подтвердил Элиас.

– И так было задумано испокон веку? – спросила Райбис.

– Да, – подтвердил Элиас.

– А мой рассеянный склероз не более чем юридический повод, позволяющий мне вернуться на Землю.

– И благополучно пройти иммиграционный контроль, – добавил Элиас.

– И вы, – сказала Райбис, – знаете про это всё до последней мелочи. А он, – продолжила она, указав на Ашера, – скажет, что это его ребёнок.

– Так и будет, – кивнул Элиас, – и он полетит вместе с тобой. И я тоже с вами полечу. Тебя доставят в Чеви-Чейс, в Бетесдинский военно-морской госпиталь. Из-за крайней серьёзности твоего состояния мы полетим прямым экстренным рейсом. И стартуем как можно скорее. У тебя уже есть все документы, нужные, чтобы подать запрос на возвращение домой.

– Это Ях подстроил мне эту болезнь? – спросила Райбис.

Элиас замялся, но в конце концов всё же кивнул.

– Так что же это всё такое? – взвилась Райбис. – Диверсия? Тайная операция? Вы задумали протащить контрабандой…

– Десятый римский легион. – В голосе Элиаса звенели горечь и злоба.

– Масада, – кивнула Райбис. – Семьдесят третий год по Рождеству Христову, верно? Так я и думала. Я начала подозревать, как только услышала от клема про это горное божество на пятой станции.

– Он проиграл, – сказал Элиас. – В десятом легионе было пятнадцать тысяч закалённых солдат. И всё равно Масада продержалась почти два года. А ведь там, за её стенами, было меньше тысячи евреев, считая женщин и детей.

– Масада – это еврейская крепость, – пояснила Райбис ничего не понимавшему Ашеру. – Она пала, и только семеро женщин и детей пережили её падение. Они спрятались в подземном водоводе. А потом Яхве, – добавила она, – был изгнан с Земли.

– Да, – кивнул Элиас, – и у людей пропала надежда.

– Что это вы тут такое обсуждаете? – удивлённо спросил Херб Ашер.

– Мы обсуждаем фиаско, – бросил Элиас Тейт.

– А теперь он, Ях, насылает на меня тошноту, чтобы потом… – Райбис на мгновение задумалась. – А он что, происходит из этой звёздной системы? Или его сюда изгнали?

– Его сюда изгнали, – подтвердил Элиас. – На Землю пала чёрная тень, тень зла. Она не даёт ему вернуться.

– Господу? – поразилась Райбис. – Господа сделали изгнанником? И Он не в силах вернуться на Землю?

– Люди Земли про это не знают, – сказал Элиас Тейт.

– Но вы-то знаете, верно? – вмешался Херб Ашер. – Откуда вы всё это знаете? Почему вы так много знаете? Кто вы такой?

– Меня звать Илия, – сказал Элиас Тейт.

Они сидели за столом и молчали. Райбис даже не пыталась скрыть своё бешенство и практически не участвовала в разговоре.

– А что беспокоит тебя больше всего? – обратился к ней Элиас Тейт. – Тот факт, что Ях был изгнан с Земли, что враг нанёс ему поражение, или то, что тебе нужно будет вернуться на Землю, пронося его внутри себя?

– Меня беспокоит необходимость оставить эту станцию, – рассмеялась Райбис.

– Тебе оказана высокая честь, – наставительно промолвил Элиас.

– Честь, от которой меня выворачивает наизнанку, – горько заметила Райбис. Её рука, подносившая чашку к губам, мелко подрагивала.

– Но ты понимаешь, кто кроется в твоём чреве? – не отступал Элиас.

– Да что же я, совсем дура?

– Ты не очень-то впечатлялась, – заметил Элиас.

– У меня были собственные планы на свою жизнь.

– Мне кажется, вы как-то узко к этому подходите, – сказал Херб Ашер. Элиас и Райбис вздрогнули и вскинули на него глаза как на постороннего, без спросу вмешавшегося в важную беседу. – Но может, я не всё тут понимаю, – закончил он упавшим голосом.

– Ничего. – Райбис похлопала Ашера по руке. – Я и сама тут мало что понимаю. Почему именно я? Я задала этот вопрос, когда свалилась со склерозом. Почему я? Почему ты? Ведь тебе тоже придётся оставить свой купол, а заодно с ним и записи Линды Фокс. И возможность круглыми сутками валяться в койке, не делая ровно ничего, поставив аппаратуру на автоматику. Боже милосердный. В книге Иова всё это ясно описано – кого Господь больше любит, над тем он и больше измывается.

– Мы отправимся втроём на Землю, – сказал Элиас, – и там ты дашь рождение сыну, Эммануилу. Ях спланировал это ещё до начала времён, до падения Масады и до разрушения Храма. Он предвидел своё поражение и сделал всё, чтобы выправить ситуацию. Бога можно победить, но лишь на время. Божье лекарство всегда сильнее недуга.

– «Felix culpa», – сказала Райбис.

– Да, – согласился Элиас. – Это значит «счастливая оплошность», в смысле падения, первородного греха, – объяснил он Ашеру. – Не будь падения, не было бы, надо думать, и Воплощения, не родился бы Христос.

– Католическая доктрина, – задумчиво проговорила Райбис. – Вот уж никогда не думала, что она будет иметь ко мне самое прямое отношение.

– Но разве Христос не победил силы зла? – удивился Херб Ашер. – Он же сказал: «Я победил мир».

– Видимо, он ошибался, – криво усмехнулась Райбис.

– С падением Масады, – сказал Элиас, – всё пропало. Напрасно считается, что в первом веке по Рождеству Христову Бог вошёл в историю – он покинул историю. Миссия Христа оказалась провальной.

– Вы же совершенно невероятный старец, – сказала Райбис. – Скажите, Элиас, сколько вам лет? Думаю, около четырёх тысяч. Вы можете смотреть на вещи в очень далёкой перспективе, а я на это не способна. Так получается, вы всё время знали про неудачу Первого Пришествия? Знали две тысячи лет?

– Как Господь предвидел первоначальное падение, ровно так же он предвидел, что Иисус будет отвергнут. Господу всё известно заранее.

– Ну а что ему известно теперь? – прищурилась Райбис. – Он знает, что будет с нами?

Элиас молчал.

– Нет, Он не знает, – сама себе ответила Райбис.

– Это… – Элиас замялся и смолк.

– Последняя битва, – закончила за него Райбис. – И в ней всё может склониться как в ту, так и в другую сторону, верно?

– Но в конечном итоге Бог непременно победит, – возразил Элиас. – Ему всё известно наперёд, и с абсолютной точностью.

– Из того, что он всё знает, совсем не следует, что он всё может, – упрямо качнула головою Райбис. – Послушайте, я ведь правда очень плохо себя чувствую. Сейчас глубокая ночь, а я так ни минутки не поспала, и это при том, что за день я вымоталась, и меня тошнит, и вообще… – Она безнадёжно махнула рукой. – А что касается отъезда, не кажется ли вам, что беременная девушка вызовет у иммиграционных врачей, мягко говоря, недоумение.

– Я думаю, – заговорил Херб Ашер, – это и есть основная проблема. Именно поэтому я должен жениться на тебе и отправиться вместе с тобою на Землю.

– А вот я совсем не собираюсь выходить за тебя замуж. Да и с какой бы стати, если мы практически не знакомы, – вскинулась Райбис. – Выйти за тебя замуж? Ты это шутишь или всерьёз? Сперва у меня рассеянный склероз, потом эта беременность… Чёрт вы вас побрал, вас обоих! Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. Я говорю вполне серьёзно. Ну почему я не заглотила все эти таблетки секонакса, пока была такая возможность? А впрочем, у меня ведь и не было такой возможности, за мной следил Ях. Без Его ведома не упадёт на землю ни один воробей, ни один волос с наших голов. Извините, что забыла.

– А нет ли у тебя виски? – спросил Херб Ашер.

– Ну просто прелесть! – возмутилась Райбис. – Вы-то, конечно, можете тут нажраться, а вот смогу ли я? С моим рассеянным склерозом и каким-то там ребёнком в животе? Я вот тут принимала ваши… – она бросила на Элиаса Тейта полный ненависти взгляд, – принимала ваши мысли на свой телевизор и по глупости считала, что это какой-то ужастиковый сериал, выковырянный из носа фомальгаутскими писаками, то есть чистейший вымысел. Пауки намыливались оторвать вам голову. Это что же, вот такие-то у вас подсознательные фантазии? И вы говорите от имени Яхве? – От её лица отхлынула вся краска. – Я произнесла Священное Имя. Простите.

– Ничего, – успокоил её Элиас, – христиане всё время его произносят.

– Но я-то еврейка. Потому-то я и вляпалась в эту историю, что тут непременно нужна была еврейка. Будь я язычницей, Ях ни за что бы меня не выбрал. Успей я с кем-нибудь хоть раз переспать… – Райбис на секунду смолкла. – Божественный промысел отличается какой-то изощренной жестокостью, – закончила она. – В нём нет ни капли романтики, одна жестокость.

– Тут не до романтики, – вздохнул Элиас. – Слишком уж многое стоит на кону.

– Многое? – переспросила Райбис. – А что именно?

– Мир существует лишь потому, что Ях его помнит.

Херб Ашер и Райбис недоуменно молчали.

– Если Ях забудет, мир исчезнет, – пояснил Элиас.

– А он что, может забыть? – поинтересовалась Райбис.

– Ему ещё предстоит забыть, – отвёл глаза Элиас.

– Иначе говоря, он всё-таки может забыть, – подытожила Райбис. – Тогда понятно, для чего вся эта суматоха. Вы объяснили это достаточно ясно.

Понятно. Ну что ж, если так… – Она пожала плечами и с задумчивым видом отпила из чашки. – Значит, всё держится на Яхе. Если бы не он, меня бы не было. Да и вообще ничего бы не было.

– Его имя означает «Тот, кто даёт существование всему сущему», – пояснил Элиас.

– Всему, не исключая и зла? – спросил Херб Ашер.

– По этому вопросу в Писании сказано:

Дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме Меня;

Я Господь, и нет иного.

Я образую свет и творю тьму.

Делаю мир и произвожу бедствия;

Я, Господь, делаю всё это.

– А где это сказано? – спросила Райбис.

– Исайя, глава сорок пятая.

– «Делаю мир и произвожу бедствия», – задумчиво повторила Райбис. – «Творяй мир и зиждай злая».

– Значит, вы знаете этот стих. – Элиас взглянул на неё с чем-то вроде интереса.

– В такое трудно поверить, – сказала Райбис.

– Не забывайте про единобожие, – резко бросил Элиас.

– Да, – кивнула Райбис. – В этом суть единобожия. И всё равно это жестоко. Жестоко то, что происходит со мною сейчас, а сколько ещё впереди. Я хотела бы выйти из этой игры, но не имею такой возможности. Никто не спрашивал меня в начале, никто не спрашивает и сейчас. Ях знает наперёд всё грядущее, а я знаю лишь то, что там меня ждут новые и новые порции жестокости, страданий и рвоты. Для меня служение Господу оборачивается тошнотой и необходимостью ежедневно делать себя уколы. Я кажусь себе чем-то вроде больной крысы, запертой в клетку. И это сделал со мною Он. У меня нет ни веры, ни надежда, а у него нет любви, одна только сила. Бог – это синоним силы, никак не больше. Ну и ладно, я сдаюсь. Мне уже всё равно. Я сделаю всё, к чему меня принуждают, хотя и знаю, что это меня убьёт. Ну как, договорились?

Мужчины молчали и отводили глаза.

– Сегодня он спас тебе жизнь, – сказал в конце концов Херб Ашер. – Это он прислал меня сюда.

– Добавь к этому пять центов, и как раз наберётся на чашку каффа, – невесело откликнулась Райбис. – Кому, как не ему, обязана я этой болезнью?

– Но теперь-то он тебе помогает.

– Знать бы вот только зачем.

– Чтобы освободить бессчётное множество живых существ, – вмешался Элиас.

– Египет, – безнадёжно вздохнула Райбис. – Египет и работа на лепке кирпичей. Каждый раз одно и то же. Ну почему освобождение опять и опять оборачивается новым рабством? Есть ли у нас хоть какая надежда на полное, окончательное освобождение?

– Вот это как раз и будет окончательным освобождением, – сказал Элиас.

– Только меня вот оно не коснётся, – саркастически усмехнулась Райбис. – Я пала в борьбе.

– Пока ещё нет, – качнул головою Элиас.

– Ну так вскоре паду.

– Возможно. – По суровому лицу Элиаса Тейта невозможно было понять, что он думает.

И вдруг неизвестно откуда позвучал низкий рокочущий голос:

– Райбис, Райбис.

Райбис вскрикнула и беспомощно огляделась по сторонам.

– Не бойся, – сказал голос. – Ты пребудешь в своём сыне. Теперь ты не умрёшь никогда, даже по скончании века.

Райбис уронила лицо в ладони и тихо, почти беззвучно заплакала.

Позднее, когда в школе кончились уроки, Эммануил решил ещё раз опробовать Герметическое преображение, чтобы лучше познакомиться с окружающим миром.

Для начала он ускорил свои внутренние биологические часы, так что мысли его побежали всё быстрее и быстрее; он словно несся по туннелю линейного времени, всё ускоряясь, пока скорость не достигла огромной величины. После этого он сперва увидел плывущие в пространстве цветовые пятна, а затем неожиданно встретил Стража, иначе говоря Григона, преграждавшего путь между Нижним и Верхним Пределами. Григон предстал ему в виде оголённого женского торса, находившегося так близко, что до него можно было дотронуться. Далее он стал двигаться со скоростью Верхнего Предела, так что Нижний Предел перестал быть сущностью и превратился в процесс. Он развивался нарастающими слоями в отношении 31,5 миллиона к одному, считая по временной шкале Верхнего Предела.

Так что теперь он наблюдал Нижний Предел не как некое место, но как прозрачные картины, сменявшие друг друга с огромной, головокружительной частотой. Это были внепространственные формы, вводившиеся в Нижний Предел, чтобы стать там реальностью. Теперь он был всего лишь в одном шаге от Герметического преображения. Последняя картина замерла, и время для него исчезло. Даже с закрытыми глазами он видел комнату, в которой сидел; бегство закончилось, он ускользнул от того, что его преследовало. Это означало, что его нейронная балансировка безупречна и что его эпифиз воспринимает при посредстве одного из ответвлений глазного нерва свет и содержащуюся в нём информацию.

Какое-то время он просто сидел, хотя выражение «какое-то время» ничего уже больше не означало. А затем, шаг за шагом, произошло преображение. Он увидел вне себя структуру, оттиск своего мозга, он был внутри мира, сотворенного из его мозга, то тут, то здесь струились потоки информации, подобные живым красносияющим ручейкам. Теперь он мог протянуть руку и потрогать свои мысли в их изначальном виде, до того как они стали мыслями. Комната была наполнена их огнём, во все стороны расстилалось необъятное пространство – объём его собственного мозга, ставший для него внешним.

Затем он интроецировал внешний мир, так что теперь вселенная пребывала внутри него, а его мозг – вне. Его мозг заполнил пространство неизмеримо большее, чем то, в котором пребывала прежде вселенная. Он знал теперь предел и меру всего сущего и мог управлять миром, который стал его частью. Он успокоил себя и расслабился и тогда увидел очертания комнаты, кофейный столик, кресла, стены и картины на них – призрак внешнего мира, пребывавшего вне него. Он взял со столика книгу и открыл её. В книге он нашёл свои собственные мысли, обретшие печатную форму. Напечатанные мысли были упорядочены вдоль временной оси, которая стала теперь пространственной, единственной осью, вдоль которой было возможно движение. Он мог наблюдать, словно в голограмме, различные века своих мыслей; самые недавние выходили ближе всего к поверхности, древние же лежали в глубине под многослойными напластованиями.

Он созерцал внешний себе мир, который свёлся теперь к скупым геометрическим формам, преимущественно квадратам, с Золотым Прямоугольником в качестве двери. Ничто не двигалось, за исключением сцены за дверью, где его мать играла и веселилась среди старых, неухоженных зарослей роз на знакомой ей с младенчества ферме; она улыбалась, и глаза её сияли счастьем.

Теперь, думал Эммануил, я изменю мир, включённый мною внутрь меня. Он взглянул на геометрические формы и позволил им чуть-чуть наполниться материей. Пролёжанная синяя кушетка, предмет нежной любви Элиаса, медленно поднялась на дыбы, её очертания поплыли и начали меняться. Эммануил освободил её от причинно-следственных связей, и она прекратила быть пролёжанной, сплошь в пятнах от пролитого каффа кушеткой и стала вместо этого хепплуайтовским шкафчиком с полупрозрачными, костяного фарфора тарелками, чашками и блюдцами на темных, красного дерева полках.

Он восстановил – до некоторой степени – время и увидел, как Элиас Тейт бродит по комнате, то входит, то выходит; он увидел слои бытия, спрессованные в последовательность вдоль временной оси. Хепплуайтовский шкафчик присутствовал лишь в недолгой группе слоев. Сперва он сохранял пассивную – либо отсутствие, либо покой – моду существования, а затем был втянут в активную – либо присутствие, либо движение – моду и примкнул к перманентному миру филогонов на равных правах со всеми представителями этого класса, пришедшими прежде. Теперь в его вселенском мозге хепплуайтовский шкафчик, наполненный великолепной, костяного фарфора посудой, навечно стал неотъемлемой частью реальности. С ним никогда уже не произойдёт никаких изменений, и никто, кроме него, его больше не увидит. Для всех прочих он остался в прошлом.

Он завершил преображение заклинанием Гермеса Трисмегиста:

Verum est… quod inferius est sicut quod superius et quod superius est sicut quod inferius, ad perpe-tranda miracula rei unius.

Что означало:

«Истинно говорю, то, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И всё это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного».

Эти слова были когда-то начертаны на Изумрудной скрижали, вручённой Марии Пророчице, сестре Моисея, самим Техути, который был изгнан из Пальмового сада, но прежде успел дать всем тварям имена.

То, что внизу – его собственный мозг, микрокосм, – стало макрокосмом, и теперь он, микрокосм, содержал в себе макрокосм, иначе говоря, то, что вверху.

Теперь, осознал Эммануил, я занимаю весь мир, я везде, и везде в равной степени. А значит, я стал Адамом Кадмоном, Первочеловеком. Движение в трёх пространственных измерениях стало для него невозможным, ведь он и так уже был во всех местах, и двигаться ему было некуда. Единственная возможность движения, единственная возможность изменения реальности лежала вдоль временной оси; он сидел, созерцая мир филогонов, миллиарды филогонов, возникавших, взраставших и завершавшихся, движимых диалектикой, подлежащей всем преображениям. Это его радовало, вид многосложной сети филогонов был приятен для глаза. Это был Пифагоров космос, гармоничное соположение всех вещей, каждая на своём, единственно верном месте, каждая вечна и нерушима.

Теперь я вижу то, что видел Плотин. Более того, я воссоединил внутри себя разобщённые сферы, я вернул Эн-Софу Шехину. Но лишь ненадолго и лишь локально. Только в микроформе. Всё вернётся к тому, что было прежде, как только я сниму своё воздействие.

– Просто думаю, – сказал он вслух.

Это Элиас вошёл в комнату, спросив с порога:

– Чем это ты тут занимаешься?

Причинность обратилась; он сделал то, что умела Зина: заставил время бежать назад. Он расхохотался от радости и тут же услышал звон колокольчиков.

– Я видел Чинват, – сказал Эммануил. – Узенький мост. Я мог его пройти.

– Ты не должен этого делать, – предостерёг Элиас.

– А что означают колокольчики? – спросил Эммануил. – Колокольчики, звенящие вдали.

– Когда ты слышишь отдалённый звон колокольчиков, это значит, что близок Саошьянт.

– И ещё Спаситель, – сказал Эммануил. – Кто он, Спаситель?

– Это, наверное, ты, – сказал Элиас.

– Иногда мне просто не терпится вспомнить.

Он всё ещё слышал далёкий, очень размеренный звон колокольчиков и знал, что их раскачивает ветер пустыни. Пустыня с ним говорила. Пустыня пыталась ему напомнить голосом колокольчиков.

– Кто я такой? – спросил он у Элиаса.

– Я не могу сказать.

– Но ты ведь знаешь. Элиас кивнул.

– Если ты скажешь, – сказал Эммануил, – сразу исчезнет масса трудностей.

– Ты должен сказать это сам. Когда придёт время, ты узнаешь, и ты скажешь.

– Я начинаю догадываться, кто я такой, – неуверенно начал мальчик. – Я…

Элиас улыбнулся.

Она слышала голос, звучавший в её утробе. Какое-то время ей было страшно, а потом стало грустно, она часто плакала и почти всё время ощущала тошноту – эта мука её так и не отпустила. Что-то я не помню, думала она, чтобы об этом писалось в Библии. Чтобы Марию по утрам тошнило. А у меня, надо думать, скоро появятся отёки и пигментные пятна. И про это там тоже ни полслова.

Отличное вышло бы граффити, только где его написать, сказала она себе. У ДЕВЫ МАРИИ НЕ БЫЛО ПИГМЕНТНЫХ ПЯТЕН. Она состряпала себе обед из синтетической баранины и синтетического зелёного горошка. Сидя в одиночестве за столом, она бездумно смотрела в иллюминатор на унылую заснеженную равнину. Нужно прибраться в этом свинарнике, думала она, обязательно нужно. И не откладывая, пока Элиас с Хербом не вернулись. И вообще мне нужно составить список того, что мне нужно сделать.

А в первую очередь мне нужно понять ситуацию. Он уже внутри меня. Это уже случилось.

Мне нужен другой парик, решила она. Для возвращения. Какой-нибудь получше этого. Можно попробовать светлый, он подлиннее и попышнее. Чёрт бы побрал эту химию, подумала она. Если недуг тебя не доконает, так уж лечение – точно. Обычная история, болезнь хуже лекарства. Нет, что-то я здесь вроде перепутала. Господи, ну до чего же мне плохо.

Она с отвращением возила по тарелке холодную безвкусную синтетическую еду, и вдруг у неё возникла странная мысль. А что, подумала она, если всё это подстроили клемы? Мы вторглись на их планету, и теперь они сражаются против захватчиков. Они разобрались, что наша концепция бога связана с непорочным зачатием, и решили его симулировать!

Хорошенькая симуляция, горько усмехнулась она. Но всё-таки подумаю, сказала она себе. Они читали наши мысли или наши книги – не важно, каким образом, – а затем решили нас обмануть. И то, что внутри меня, это просто компьютерный терминал или что уж там, навороченный радиоприёмник. Ну так и вижу, как меня встречают на иммиграционном контроле. «У вас есть что-нибудь, что следует занести в декларацию, мисс?» – «Только радиоприёмник». Но вот только, думала она, где же он, этот самый приёмник? «Я не вижу никакого приёмника». – «Его сразу не увидишь, нужно хорошенько присмотреться». Нет, подумала она, это скорее по части таможенников, а не иммиграционного контроля. «А какова заявленная стоимость этого приёмника, мисс?» – «Тут сразу и не скажешь, – ответила она сама себе. – Хотите верьте, хотите нет, но он совершенно уникален. Такие на каждом углу не валяются».

Наверное, решила она, мне нужно помолиться.

Ях, сказала она, я слаба, больна и перепугана, и мне очень не хотелось бы ввязываться в эту историю. Контрабанда, добавила она про себя, я влипла в историю с контрабандой. «Леди, пройдите, пожалуйста, в это помещение. Мы вынуждены провести полный личный досмотр. Наша сотрудница придёт с минуты на минуту, а пока вы можете посидеть и почитать журнал». Я скажу им, что это просто возмутительно, подумала она. «Как? Почему? На каком основании!» Деланное возмущение. «Что вы обнаружили внутри? Внутри меня? Вы, наверное, шутите. Нет, у меня нет ни малейшего представления, как оно там оказалось. Чудесам нет предела».

Она сидела за столом, силком заталкивая в себя пищу, и мало-помалу впала в полулетаргическое состояние, сходное с тем, какое бывает при обучении во сне. Вызревавший в её утробе зародыш начал разворачивать перед нею картину, увиденную чуждым, не таким, как у неё, разумом.

Вот так это видится им, поняла она. Властителям мира. То, что она видела их глазами, было чудовищно. Христианско-Исламская Церковь и Научная Легация – их страх был в корне отличен от её страха; её страх был связан с трудом и опасностью, с тем, что от неё требовалось непомерно много. В то время как они… Она увидела, как они советуются с Большим Болваном, компьютерной системой, обрабатывавшей всю информацию Земли, огромным искусственным интеллектом, без которого правительство не делало ни шага.

Проанализировав поступившую информацию. Большой Болван сообщил правительственным чиновникам, что, несмотря на строгий иммиграционный контроль, на Землю было провезено нечто чудовищное; Райбис явственно ощутила обуявший их ужас, ощутила их отвращение. Это просто невероятно, думала она. Смотреть на Господа, Вседержителя вселенной, глазами этих людей, видеть в нём нечто чуждое. Как может быть чуждым Бог, сотворивший всё сущее? Это они чуждые, осознала она, они – не его подобие, вот что хочет сказать мне Ях. Я всегда считала – нас всегда так учили, – что человек есть подобие Бога. Это нечто вроде залога взаимной приязни. А эти, они же действительно верят в себя. Они искренне не понимают. Чудовище из далёкого космоса, думала она. Мы не должны ни на секунду расслабляться, не должны терять бдительности, чтобы оно не просочилось через иммиграционный контроль. Какая чушь у них в головах, как далеки они от понимания. И они убьют моего ребёнка, думала она. Это немыслимо, но это так. И никто не сможет довести до их сознания, что же такое они сделали. Вот так же думали про Иисуса члены синедриона. Обычный зелот, ничем не лучше прочих. Она закрыла глаза.

Они живут в грошовом фильме ужасов, думала она. В страхе перед младенцами есть что-то нездоровое. В том, что они, любой из них, вызывают у тебя ужас и отвращение. Я не хочу больше этого видеть, сказала она себе. Увольте меня от этого зрелища, с меня достаточно.

Я уже всё поняла.

И я поняла, думала она, почему это было нужно. Потому, что они видят мир так, как они его видят. Они молятся, они принимают решения, они защищают свой мир, защищают его от враждебных вторжений. Для них это враждебное вторжение. Они не в своём уме, они хотят убить Бога, их создавшего, так не поступает ни одно разумное существо. И не потому Христос умер на кресте, что он хотел очистить людей, он был распят потому, что они были не в своём уме, они видели мир, как только что видела я. В кривом, издевательском зеркале бреда.

Они думают, что поступают правильно.

ГЛАВА 6

– А у меня есть что-то для тебя, – сказала девочка Зина.

– Подарок? – доверчиво спросил Эммануил и протянул руку.

Обычная детская игрушка. Информационная дощечка, какая есть у любого юного гражданина. Он ощутил острое разочарование.

– Мы сделали её специально для тебя, – сказала Зина.

– Зачем? – Он повертел дощечку в руках. Автоматические заводы выпускали их сотнями тысяч, и во всех дощечках были одни и те же микросхемы. – Мистер Плаудет уже дал мне такую. Они подключены к школе.

– Мы делаем свои иначе, – сказала Зина. – Возьми её. Скажи, что эта та, которую дал тебе мистер Плаудет, он не сможет отличить их друг от друга. Видишь? Мы даже поставили тут название фирмы.

Она скользнула пальцем по буквам IBM.

– Но по правде-то это не IBM, – уточнил Эммануил.

– Конечно же, нет. Ты включи её.

Он дотронулся до еле заметного выступа. На светло-серой поверхности дощечки вспыхнуло огненно-красное слово:

ВАЛИС

– Это тебе вопрос на первый случай, – сказала Зина. – Разобраться, что такое «Валис». Дощечка ставит тебе задачу на первом уровне, иначе говоря, она будет давать подсказки, если ты попросишь.

– Матушка Гусыня, – сказал Эммануил. Слово ВАЛИС исчезло, сменилось другим: ГЕФЕСТ

– Киклопы, – мгновенно откликнулся Эммануил.

– Ну и шустрый же ты, – рассмеялась Зина.

– А с чем она связана? Надеюсь, не с Большим Болваном. – Большой Болван не вызывал у него особого доверия.

– Возможно, она сама тебе скажет. Теперь на дощечке горело слово: ШИВА

– Киклопы, – повторил Эммануил. – Это просто фокусы. Эту штуку смастерила свита Дианы.

Девочка вздрогнула и перестала улыбаться.

– Извини, – заторопился Эммануил, – я никогда больше не скажу этого вслух, ну ни разу.

– Отдай мне дощечку. – Зина требовательно протянула руку.

– Я отдам, если она сама мне скажет, чтобы я отдал, – сказал Эммануил и нажал на выступ.

НЕТ

– Ладно, – кивнула Зина, – я оставлю тебе дощечку. Только ты совсем не понимаешь, что она такое, её же не свита сделала. Нажми там этот квадратик.

Он послушно нажал. ДО СОТВОРЕНИЯ МИРА

– Я… – сказал Эммануил и запнулся.

– Ты ещё всё вспомнишь, – успокоила его Зина. – С помощью этой штуки. Пользуйся ею, и почаще. А Элиасу, пожалуй, не рассказывай. Он может не понять.

Эммануил промолчал, тут уж он как-нибудь сам разберётся. Нельзя, чтобы кто-то другой что-то за него решал. И к тому же он, в общем-то, доверял Элиасу. А вот доверял ли он Зине? Да не то чтобы очень. Он чувствовал в ней множество разноплановых природ, щедрое изобилие самых различных личностей. Когда-нибудь он попробует отыскать среди них истинную; она есть, она там точно есть, но фокусы её скрывают. И кто же это, спросил он себя, устраивает такие фокусы? Что за существо этот фокусник? Он нажал на квадратик.

ПЛЯСКИ

Он молча кивнул. Ну да, конечно же, пляски были верным ответом. Внутренним взором он видел, как она пляшет вместе со всей своей свитой, как сжигают они траву своими стопами и вселяют в сердца людей смятение. Со мною такое не выйдет, сказал он себе. Пусть даже ты управляешь временем. Потому что я тоже управляю временем. Может, даже и получше твоего.

Вечером за ужином он заговорил с Элиасом Тейтом про Валис.

– Своди меня на него, – попросил Эммануил.

– Это очень старое кино, – покачал головою Элиас. – Очень старое.

– Тогда можно хотя бы добыть кассету? В библиотеке или ещё где. А что это значит – «Валис»?

– Всемирная Активно-Логическая Интеллектуальная Система, – сказал Элиас. – Это кино – сплошная выдумка. Его снял некий рок-певец в самом конце двадцатого века. Его звали Эрик Лэмптон, но сам он называл себя Матушка Гусыня. Для саундтрека была использована синхроническая музыка Мини, оказавшая большое влияние на всю позднейшую музыку, вплоть до современной. Эта музыка действовала на сублиминальном уровне, именно она доносила до зрителя большую часть заложенной в фильме информации. Действие развивается в альтернативных США, где президентствует человек по имени Феррис Ф. Фремаунт.

– Так что же всё-таки такое этот Валис? – спросил Эммануил.

– Искусственный спутник, проецирующий голограмму, которую там принимают за реальность.

– То есть фактически – генератор реальности.

– Да, – кивнул Элиас.

– А эта реальность, она настоящая?

– Нет, я же сказал, что это голограмма. Спутник может заставить людей увидеть всё, что ему только заблагорассудится. В этом и состоит главный смысл фильма, он детально исследует силу иллюзий и внушения.

Перейдя в свою комнату, Эммануил взял со стола полученную от Зины дощечку и нажал на квадратик.

– Что ты там делаешь? – спросил за его спиной Элиас.

На дощечке светилось короткое слово: НЕТ

– Она управляется правительством, – сказал Элиас, – так что нет смысла о чём-то её спрашивать. Я так и знал, что Плаудет подсунет тебе такую штуку. Дай её мне. – Он потянулся к дощечке.

– Зачем? – удивился Эммануил. – Пускай у меня останется.

– Господи, да ней же написано IBM, так прямо и написано большими буквами! Так что же ты хочешь, чтобы она тебе сказала? Правду? Да когда же такое было, чтобы государство говорило людям правду? Они убили твою мать и засунули твоего отца в низкотемпературный анабиоз. Какого чёрта, давай её сюда, и забудем об этом.

– Если забрать у меня эту дощечку, – не уступал Эммануил, – мне тут же дадут другую такую же.

– Да, пожалуй, что и так. – Элиас опустил руку. – Только ты не верь её россказням.

– Она говорит, что ты не прав насчёт Валиса.

– Это в каком же смысле?

– Она просто сказала «нет», а больше ничего, – пожал плечами Эммануил и снова нажал на квадратик.

ТЫ

– А какого чёрта это значит? – удивился Элиас.

– Не знаю, – признался Эммануил и тут же подумал: я всё-таки буду с ней разговаривать.

А ещё он подумал: она меня обманывает. Она танцует над тропинкой как болотный огонёк, уводя меня прочь, всё дальше и дальше, в глубины тьмы. А затем, когда тьма сомкнётся со всех сторон, болотный огонёк моргнёт и потухнет. Я знаю тебя, думал он дощечке, я знаю твои повадки. Я не последую за тобой, это ты должна прийти ко мне.

Он нажал на квадратик.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ

– Туда, откуда нет возврата, – сказал Эммануил.

После ужина он провёл некоторое время за голоскопом, изучая драгоценнейшую из вещей Элиаса: Библию, изложенную в многослойной голограмме, каждый слой – своя эпоха. При такой подаче Писание образовывало трёхмерный космос, его можно было читать и разглядывать под любым углом. Меняя угол наблюдения, из него можно было извлекать самые различные смыслы; таким образом. Писание выдавало бесконечное количество непрерывно менявшейся информации. А ещё оно становилось изумительным, глаз не оторвать, произведением искусства; всю его толщу пронизывали золотые и красные сполохи, перемешанные с синими, как небо, прядями.

Цветовая символика была отнюдь не произвольной, но восходила к раннесредневековой романской живописи. Красный цвет символизировал Отца, синий – Сына, ну а золото, конечно же, было цветом Духа Святого. Зелёный означал новую жизнь избранных, фиолетовый – скорбь, коричневый – страдание и долготерпение, белый – свет, и, наконец, чёрный означал Силы Тьмы, смерть и греховность.

И каждый из этих цветов находил своё место в упорядоченной по времени голограмме Библии. В связи с различными сегментами текста образовывались, изменялись и взаимонакладывались сложнейшие послания. Эммануил никогда не уставал разглядывать эту голограмму; для него, как и для Элиаса, это была главнейшая из диаграмм, далеко превосходившая все прочие. Христианско-Исламская Церковь не одобряла перевод Библии в цветокодированные голограммы, а потому был принят закон, запрещавший их производство и продажу; Элиас изготовил свою сам, не испрашивая ничьего разрешения.

И это была открытая голограмма, в неё можно было вводить новую информацию. Эммануил не раз задумывался над этим обстоятельством, но к Элиасу с расспросами не лез. Он чувствовал, что здесь кроется какой-то секрет, что Элиас ему не ответит, так что нет смысла и спрашивать. Зато он мог при желании набрать на присоединённой к голограмме клавиатуре несколько ключевых слов из Писания, после чего голограмма разворачивалась так, чтобы подать выделенную цитату с наиболее удобной точки зрения. Весь текст Библии фокусировался на связях с напечатанной информацией.

– А что, если я введу в неё что-нибудь новое? – спросил он однажды Элиаса.

– И не думай о таком, – резко ответил Элиас.

– Но технически это возможно.

– Возможно, но так не делают.

Мальчик часто задумывался над этим разговором.

Он, конечно же, знал, почему Христианско-Исламская Церковь запрещает переводить Библию в цветокодированную голограмму. Приноровившись, можно научиться медленно, постепенно поворачивать временную ось, ось истинной глубины, таким образом, чтобы взаимоналожился ряд далёких друг от друга слоев и появилась возможность прочитать в них поперечное, новое послание. Ты вступал в диалог с Писанием, и оно оживало, становилось активным организмом, никогда не повторявшим свою форму в точности. Не трудно понять, что Христианско-Исламская Церковь стремилась держать Библию и Коран навеки замороженными. Если Писание ускользнёт из-под контроля, на монополии церкви будет поставлен крест.

Ключевым фактором было взаимоналожение, и ничто, кроме голограммы, не позволяло осуществить его достаточно тонким и эффективным образом. Однако он знал, что когда-то давным-давно этот способ расшифровки уже применялся к Писанию. Элиас, которого он попытался порасспросить, проявил явное нежелание обсуждать эту тему, и мальчик её оставил.

А год назад приключился весьма неприятный случай, приключился в церкви, когда Элиас привёл туда мальчика на четверговую заутреню. Эммануил не был ещё конфирмован, а потому не мог принимать причастие. Пока все прочие прихожане толпились у поручня, Эммануил продолжал сидеть и молиться. Пастор обносил прихожан дароносицей, обмакивая просфорки в освящённое вино и торопливо проборматывая: «Кровь Господа нашего Иисуса Христа, пролившаяся твоего спасения ради…» – и тут вдруг Эммануил встал со своего места и сказал, спокойно и громко:

– Крови там нет, и тела – тоже. Пастор осёкся и взглянул в его сторону.

– У тебя нет власти и права, – сказал Эммануил, а затем повернулся и вышел из церкви. Через минуту Элиас нашёл его в машине, мальчик безмятежно слушал радио.

– Так делать нельзя, – сказал Элиас, запуская мотор. – Нельзя ни в коем случае. Они заведут на тебя досье, а нам с тобой только этого и не хватало. – Он был вне себя от ярости.

– Я видел, – сказал Эммануил. – Это были просто просфорки и просто вино.

– Ты имеешь в виду внешнюю, случайную форму. А по сокровенной сути…

– Там не было никакой сути, отличной от внешнего проявления, – упрямо сказал Эммануил. – Чуда не случилось, потому что священник не был священником.

Дальше и до самого дома они не разговаривали.

– Неужели ты отрицаешь чудо пресуществления? – спросил Элиас вечером, укладывая мальчика в постель.

– Я отрицаю то, что произошло сегодня, – сказал Эммануил. – Там, в том месте. Я туда больше не пойду.

– Мне бы хотелось, – сказал Элиас, – видеть тебя мудрым, как змий и простым, как голубь.

Эммануил смотрел на него и молчал.

– Они убили…

– Они не властны надо мной, – сказал Эммануил.

– Они могут тебя уничтожить. Они могут подстроить новый несчастный случай. В будущем году я должен отдать тебя в школу. Слава ещё Богу, что из-за повреждённого мозга школа твоя будет особая. Я очень надеюсь, что они… – Элиас неловко замялся.

– Спишут всё, что заметят во мне необычного, на счёт повреждённого мозга, – закончил за него Эммануил.

– Да.

– А было это повреждение умышленным?

– Я… Возможно.

– Ну вот, а теперь пригодилось. – Вот только знать бы моё настоящее имя, подумал Эммануил. – Почему ты не можешь сказать мне моё имя? – спросил он вслух.

– Твоя мать тебе говорила, – отвёл глаза Элиас.

– Моя мать умерла.

– Ты скажешь его сам, со временем.

– Хорошо бы поскорее. – И вдруг у него возникла странная мысль: – А не потому ли она умерла, что сказала моё имя?

– Не знаю. Может быть.

– И потому-то ты и не хочешь его сказать? Потому, что оно убьёт тебя, если ты его скажешь? А меня не убьёт.

– Это не имя в обычном смысле слова. Это приказ.

Всё это отложилось в его мозгу. Имя, бывшее не именем, а приказом. Это приводило на память Адама, который дал животным их имена. В Писании про это сказано: «…и привёл их к человеку, чтобы видеть, как он назовёт их…»

– А сам-то Бог знал, как человек назовёт их? – спросил он однажды Элиаса.

– Язык есть только у человека, – объяснил Элиас. – Только человек способен его породить. А кроме того, – он пристально взглянул на мальчика, – дав тварям имена, человек установил свою власть над ними.

То, что ты назвал, подпадает под твою власть, понял Эммануил. Откуда следует, никто не должен произносить моего имени, потому что никто не имеет – или не должен иметь – власти надо мной.

– Бог сыграл с Адамом в игру, – сказал он. – Ему хотелось посмотреть, знает ли человек их верные имена. Он проверял человека. Бог любит играть.

– Я не уверен, что в точности знаю, так это или нет, – признался Элиас.

– Я не спрашивал. Я сказал.

– Вообще говоря, это как-то плохо ассоциируется с Богом.

– Так, значит, природа Бога известна?

– Его природа неизвестна.

– Он любит играть и забавляться, – сказал Эммануил. – В Писании сказано, что он отдыхал, но мне что-то кажется, что он играл.

Он хотел ввести своё «играл» в голограмму Библии как добавление, однако знал, что этого делать нельзя. Интересно, думал он, как изменилась бы тогда общая голограмма? Добавить к Торе, что Бог обожает развлечения… Странно, думал он, что я не могу этого добавить. А ведь кто-то непременно должен добавить, это должно быть там, в Писании. Когда-нибудь.

Он узнал про боль и смерть от умирающего пса. Пёс попал под машину и теперь лежал в придорожной канаве, его грудь была раздавлена, из пасти пузырилась кровавая пена. Он наклонился над псом, и тот посмотрел на него стекленеющими глазами, уже успевшими заглянуть в другой мир.

Чтобы понять, что говорит пёс, он положил руку на жалкий обрубок хвоста.

– Кто осудил тебя на такую смерть? – спросил он пса. – В чём ты провинился?

– Я ничего не сделал, – ответил пёс.

– Но это очень жестокая смерть.

– И всё равно, – сказал ему пёс, – я безвинен.

– Случалось ли тебе убивать?

– Конечно. Мои челюсти нарочно приспособлены для убийства. Я был создан, чтобы убивать меньших тварей.

– Убивал ли ты ради пропитания или для забавы?

– Я убиваю с восторгом, – сказал ему пёс. – Это игра. Это игра, и я в неё играю.

– Я не знал про такие игры, – сказал Эммануил. – Почему собаки убивают и почему собаки умирают? Почему существуют такие игры?

– Все эти тонкости не для меня, – сказал ему пёс. – Я убиваю, чтобы убивать, я умираю, потому что так нужно. Это необходимость, последний и главный закон. Не живёшь ли и ты, чтобы убивать и умирать? Не живёшь ли и ты по тому же закону? Конечно же, да. Ведь и ты – одна из тварей.

– Я поступаю так, как мне хочется.

– Ты лжёшь самому себе, – сказал пёс. – Один лишь Бог поступает так, как ему хочется.

– Тогда я, наверное, Бог.

– Если ты Бог, исцели меня.

– Но ты же подвластен закону.

– Ты не Бог.

– Бог возжелал этот закон.

– Вот ты сам всё и сказал, сам и ответил на свой вопрос. А теперь дай мне умереть.

Когда он рассказал Элиасу про издохшего пса, тот продекламировал:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

– Это про спартанцев, павших при Фермопилах, – пояснил Элиас.

– А зачем ты мне это прочитал? – спросил Эммануил.

Вместо ответа Элиас сказал:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что, их заветы блюдя, здесь наши кости лежат.

– Ты имеешь в виду собаку? – спросил Эммануил.

– Я имею в виду собаку, – сказал Элиас. – Нет разницы между дохлой собакой в придорожной канаве и спартанцами, павшими при Фермопилах.

Эммануил понял.

– Нет никакой, – согласился он. – Ясно.

– Если ты можешь понять, почему умерли спартанцы, ты можешь понять всё до конца, – сказал Элиас и тут же добавил:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне, Что наши кости, здесь лёжа, все их заветы блюдут.

– И про собаку, – попросил Эммануил. Элиас с готовностью откликнулся:

Путник, главу преклони у придорожной канавы

И возвести всему миру: пёс как спартанец погиб.

– Спасибо, – сказал Эммануил.

– Так что там было последнее, что сказала собака? – спросил Элиас.

– Пёс сказал: «А теперь дай мне умереть».

– Lasciateme morire! E chi volete voi che mi con-forte. In cosi dura sorte, In cosi gran martire?

– Что это такое? – спросил Эммануил.

– Самое прекрасное музыкальное произведение, сочинённое до Баха, – сказал Элиас. – Мадригал Монтеверди «Lamento D'Arianna». Это значит: «Дай мне умереть! Да и кто, ты думаешь, смог бы утешить меня в моём горьком несчастье, в таких нестерпимых муках?»

– Тогда выходит, – сказал Эммануил, – что собачья смерть есть высокое искусство, высочайшее искусство в мире. Во всяком случае, она прославлена и запечатлена высоким искусством. Должен ли я видеть гордость и благородство в старом шелудивом псе с раздавленной грудной клеткой?

– Да, если ты склонен доверять Монтеверди, – сказал Элиас. – Монтеверди и всем его почитателям.

– А нет ли чего-нибудь ещё, что стоило бы ламентаций?

– Да, есть, но всё не подходит к случаю. Тесей бросил Ариадну, неразделённая любовь.

– Так кто же вызывает большее сочувствие? – спросил Эммануил. – Полудохлый пёс в придорожной канаве или отвергнутая Ариадна?

– Ариадна сама напридумывала себе муки, а пёс мучается по-настоящему.

– Значит, муки пса куда значительнее, – подытожил Эммануил. – Его смерть куда большая трагедия.

Он понял и, как ни странно, почувствовал удовлетворение. Ему нравился мир, в котором шелудивый пёс, угодивший под колёса машины, значил больше, чем персонаж из древнегреческой трагедии. Он почувствовал, как восстановился сдвинутый баланс весов, взвешивающих всё сущее. Он почувствовал честность вселенной, и смятение его оставило. А важнее всего то, что пёс понимал свою смерть. А ведь он, пёс, никогда не слушал музыки Монтеверди и не читал строк, высеченных на Фермопильской мраморной колонне. Высокое искусство было скорее для тех, кто видел смерть, чем для тех, кто её переживал. Умирающей твари куда важнее чашка воды.

– Твоя мать ненавидела некоторые виды искусства; в частности, её тошнило от Линды Фокс.

– А поставь мне что-нибудь из Линды Фокс, – попросил Эммануил.

Элиас нашёл кассету, поставил её на деку, и из динамиков зазвучало:

Не лейте слёзы, родники.

Свою…

– Хватит, – сказал Эммануил, зажимая ладонями уши. – Это кошмар какой-то, – добавил он и передёрнулся всем телом.

– Что с тобой? – Элиас подхватил мальчика на руки. – Я никогда не видел тебя таким расстроенным.

– И вот это он слушал, когда моя мать умирала! – воскликнул Эммануил, глядя в бородатое лицо Элиаса.

Я помню, сказал он себе. Я начинаю вспоминать, кто я такой.

– Так в чём же дело? – настаивал Элиас, крепко прижимая к себе мальчика.

Это происходит, понял Эммануил. Наконец-то. Это был первый из сигналов, который я – я сам и никто другой – предуготовил. Зная, что когда-нибудь он прозвучит.

Они смотрели друг другу в глаза; ни старик, ни мальчик ничего не говорили. Дрожащий Эммануил цеплялся за Элиаса, чтобы не упасть.

– Не бойся, – сказал Элиас.

– Илия. – Эммануил смотрел ему прямо в глаза. – Ты Илия, иже приидет прежде. Перед великим и страшным днём.

– Тебе будет нечего бояться в тот день, – сказал Элиас, покачивая мальчика на руках.

– Но ему-то есть, – с жаром откликнулся Эммануил. – Врагу, которого мы ненавидим. Его время приспело. Я боюсь за него, потому что я знаю, что ждёт нас впереди.

– Слушай, – негромко сказал Элиас.

– Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: «взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней. Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе.

– Видишь? – спросил Элиас. – Он здесь. Это его обиталище, этот маленький мир. Он сделал его своей твердыней две тысячи лет назад, сделал и построил тюрьму для людей, как то было прежде в Египте. Два тысячелетия люди рыдали, и не было им ни отклика, ни поддержки. Он поглотил их без остатка, и он считает себя в безопасности.

Эммануил, всё так же цеплявшийся за старика, горько заплакал.

– Всё ещё боишься? – спросил Элиас.

– Я плачу вместе с ними, – сказал Эммануил. – Я плачу со своей матерью. Я плачу с умирающим псом, который не плакал. Я плачу по ним. И по Велиалу, который пал, по сияющей деннице. Пал с небес и начал всё это.

А ещё, думал он, я плачу по себе. Я – моя мать, я – издыхающий пёс и страдающие люди, и даже, думал он, я и есть та сияющая денница, Велиал, я и то, чем он был, и то, во что он превратился.

Руки старика держали его крепко, надёжно.

ГЛАВА 7

Кардинал Фултон Стейтлер Хармс, Главный Прелат огромной, раскинувшейся по всем континентам Христианско-Исламской Церкви, не мог взять в толк, почему в особом персональном фонде никогда не хватает денег на покрытие расходов его любовницы. Возможно, думал он, наблюдая в зеркало за медленными, осторожными движениями брадобрея, у меня просто нет верного представления о потребностях Дирдре, об их размахе. В своё время она сумела найти к нему подход, задача нешуточная, ведь для этого ей потребовалось подняться по иерархической лестнице ХИЦ почти до самого верху, ни разу не оступившись. Дирдре тогда представляла ВФГС, Всемирный Форум Гражданских Свобод, и она пришла со списком нарушений оных – материей, туманной для него и в тот момент, и по сю пору. Как-то так вышло, что они тем же вечером оказались в одной постели, после чего Дирдре вполне официально стала, да так и осталась, его исполнительным секретарём. За свою ответственную работу она получала два жалованья, видимое – через кассу, и невидимое, поступавшее с весьма внушительного и никому, кроме него, не подотчётного счёта на текущие расходы. Хармс не имел ни малейшего представления, что происходило со всеми этими деньгами после того, как они попадали к Дирдре, он и свои-то деньги толком считать не умел.

– Вам не кажется, что стоило бы ликвидировать эти жёлтые пряди на висках? – спросил брадобрей, встряхивая изящный пузырёк.

– Да, – кивнул Хармс, – пожалуйста.

– А вам не кажется, что теперь «Лейкеры» непременно переломят свою полосу неудач? – спросил брадобрей. – В смысле, когда они заполучили этого, как уж его там, в нём же девять футов и два дюйма. Если б они не взрастили…

– Арнольд, – мягко прервал его Хармс и постучал себя пальцем по уху, – я слушаю новости.

– А-а, ну да, понятно, отец, – откликнулся брадобрей Арнольд, втирая в благородную седину Главного Прелата осветляющий раствор. – Но тут я у вас ещё вот что хотел спросить, насчёт священников-гомосексуалистов. Ведь Библия, она же точно запрещает гомосексуализм, точно ведь? Вот я и не понимаю, как это откровенный, бесстыдный гомосексуалист может быть священником?

Новости, каковые Хармс пытался слушать, были связаны со здоровьем Николая Булковского, Верховного Прокуратора Научной Легации, Несмотря на круглосуточные молитвенные бдения многих священников, Булковский продолжал угасать. Хармс тайно откомандировал своего личного врача, дабы тот оказал всю возможную помощь бригаде специалистов, старавшейся удержать прокуратора по эту сторону рубежа, отделяющего жизнь от смерти.

Не только Главному Прелату, но и всему высшему духовенству было известно, что атеист Булковский давно уже обратился в веру Христову. Его обратил харизматический евангелистский проповедник доктор Кон Пассим, имевший обыкновение летать пред восхищённой паствой, наглядно тем показывая присутствие в себе Духа Святого. Конечно же, доктор Пассим заметно сдал после того, как в приступе чрезмерного энтузиазма пролетел сквозь центральный витраж собора в Меце, одной из жемчужин французской готики. Если до того Пассим говорил на языках лишь от случая к случаю, теперь он полностью переключился на демонстрацию этого своего дара. Вследствие чего один из известнейших телевизионных юмористов предложил издать англо-глоссолалийский словарь, чтобы люди могли хоть что-нибудь понять из проповедей доктора Пассима. Что, в свою очередь, вызвало у набожных христиан столь бурное возмущение, что кардинал Хармс отметил в настольном календаре, что надо бы при случае предать наглеца анафеме. Отметил и тут же забыл, в его голове не было места для материй столь мелких.

Значительную часть кардинальского времени поглощало тайное хобби: он скармливал огромному искусственному интеллекту, именовавшемуся в просторечии Большим Болваном, «Прослогион» св. Ансельма Кентерберийского в вящей надежде придать новую жизнь много веков как дискредитированному онтологическому доказательству существования Бога.

Он вернулся к первоначальному утверждению Ансельма, свободному от всего того, что прилипло к нему за последующие века:

Любая мыслимая сущность должна находиться в сфере мысли. Но в то же время сущность столь великая, что невозможно представить себе большую, не может существовать только в сфере мысли, ибо, находись она исключительно в сфере мысли, было бы возможно представить себе её существующей также и в действительности, то есть представить себе сущность ещё большую. В каковом случае, если бы сущность, превосходную которой невозможно себе представить, была чисто воображаемой (и не существовала в действительности), то эта же самая сущность была бы сущностью, превосходную которой можно было бы представить (например, такую, которая существует как в сфере разума, так и в действительности). Получается противоречие. А потому нет никаких сомнений, что сущность, превосходную которой невозможно представить, существует как в сфере разума, так и в действительности.

Однако Большой Болван знал о комментариях Фомы Аквинского и Декарта, Канта и Рассела всё, что только можно знать, а заодно обладал некоторой толикой здравого смысла. Он уведомил Хармса, что доказательство Ансельма не выдерживает критики, и сопроводил этот вывод многостраничным пояснением. Хармс выкинул практически всё это пояснение, оставив только довод Хартсхорна и Малкольма, защищавших Ансельма, а именно, что существование Бога либо логически необходимо, либо логически невозможно. Так как никогда не была показана его невозможность – иначе говоря, не было показано, что такая сущность является внутренне противоречивой, – то мы с необходимостью приходим к выводу, что Бог существует.

Уцепившись за этот бледноватый довод. Хармс по горячей линии направил его изложение недужному Верховному Прокуратору, дабы тем вдохнуть в своего соправителя новые силы.

– А вот возьмите теперь «Гигантов», – не умолкал цирюльник Арнольд, мужественно пытавшийся вытравить из кардинальских волос желтизну. – Я бы сказал, что их уже можно смело списать со счёта. Достаточно взглянуть на средние результаты Эдди Табба за прошлый год. Нужно, конечно же, учесть, что он травмировал руку, обычное для питчеров дело.

Начинался новый трудовой день Главного Прелата кардинала Фултона Стейтлера Хармса; попытки послушать новости, размышляя одновременно о схоластических умозаключениях св. Ансельма и неуверенно отбиваясь от Арнольдовой бейсбольной статистики – в этом состояло его ежеутреннее столкновение с реальностью, его повседневная рутина. Для архетипического, в платоновском смысле, перехода к активной фазе не хватало разве что очередной – и в очередной раз тщетной – попытки разобраться, откуда же у Дирдре такие перерасходы.

Хотя это было и не очень важно – за кулисами уже ждала своего выхода новая девушка. Старушке Дирдре, которая ничего ещё об этом не знала, предстояло уйти со сцены.

В обширном поместье, располагавшемся на территории одного из черноморских курортов, Верховный Прокуратор неспешно разгуливал по кругу, читая на ходу последнее донесение Дирдре Коннелл о деятельности Главного Прелата. Прокуратора не мучили никакие недуги. Все эти утечки сведений о критическом состоянии организовывал он сам, чтобы запутать своего соправителя в паутину приятной для того – и весьма полезной для Булковского – лжи. Это давало ему время изучить составляемые аналитическим отделом его разведки оценки донесений, ежедневно поступавших от Дирдре. Пока что все аналитики прокуратора единодушно сходились в том, что кардинал Хармс утратил контакт с реальностью и полностью погряз в заумных теологических поисках, всё дальше и дальше уводивших его от контроля над политической и экономической ситуациями, каковые, вообще говоря, должны были являться главным предметом его забот.

Липовые утечки о здоровье прокуратора давали ему также время расслабиться, поудить рыбу и позагорать, а заодно – поразмыслить, как бы так половчее сместить кардинала и посадить на трон Главного Прелата ХИЦ одного из своих людей. Булковский внедрил в курию целый ряд функционеров НЛ, людей прекрасно обученных и горящих энтузиазмом. До тех пор, пока Дирдре Коннелл оставалась исполнительным секретарём и любовницей кардинала, Булковский имел перед ним несомненные преимущества. Он был в достаточной степени уверен, что у Хармса нет своих людей в верхнем эшелоне Научной Легации, а значит, и симметричного доступа к его тайнам. У Булковского не было любовницы, а была зато аппетитная, среднего возраста жена плюс трое детей, учившихся в частных швейцарских школах. Кроме того, его обращение под воздействием всей этой пассимовской чуши – нужно ли говорить, что чудесные полёты осуществлялись при помощи сугубо технических средств – было стратегической уловкой, направленной на то, чтобы ещё глубже погрузить кардинала в его волшебные мечты.

Прокуратор прекрасно знал о попытке вынудить из Большого Болвана научное подтверждение предложенного св. Ансельмом онтологического доказательства существования Бога; в регионах, находящихся под преимущественным влиянием Научной Легации, эта тема была предметом шуток и анекдотов. Дирдре Коннелл получила задание всемерно стараться, чтобы её стареющий любовник тратил на этот величественный проект как можно больше времени.

И при всём при том, сколь бы крепко ни был Булковский связан с реальностью, он никак не мог разрешить некоторые проблемы – проблемы, тщательно скрывавшиеся им от витавшего в небесах соправителя. Последние месяцы всё меньше и меньше молодёжи делало выбор в пользу Научной Легации; всё чаще и чаще университетские студенты, даже те из них, кто занимался точными науками, обращались к ХИЦ, выбрасывали значок с серпом и молотом и вешали себе на шею крестик. Хуже всего, что образовалась острая нехватка технического персонала, в результате чего пришлось бросить три из находившихся в пути ковчегов НЛ, бросить вместе с их обитателями. Обитатели погибли, о чём, как то и ни прискорбно, стало известно средствам массовой информации. Чтобы оградить общественность от мрачных известий, были изменены пункты назначения всех оставшихся ковчегов. На компьютерных распечатках не появлялось никаких сведений о сбоях, так что ситуация стала выглядеть более-менее терпимо. И во всяком случае, думал Булковский, мы устранили этого Кона Пассима. Человек, который только и может, что говорить как магнитофонная запись утиного кряканья, проигранная задом наперёд, не представляет реальной угрозы. Сам того не подозревая, знаменитый проповедник пал жертвой новейшего оружия НЛ. Баланс сил в мире сместился, пусть и едва заметно. Подобные мелочи суммируются и копятся, пять бабушек – рубль. Вот взять, к примеру, агентессу НЛ, ставшую любовницей и секретаршей кардинала. Без неё всё выглядело бы куда проблематичнее. А сейчас Булковский чувствовал себя в высшей степени уверенно, на его стороне была диалектическая сила исторической необходимости. Он ложился в свою водяную кровать со спокойной совестью, ничуть не опасаясь, что положение в мире выйдет из-под контроля.

– Коньяк, – бросил он услужающему роботу. – Корвуазье Наполеон.

Пока Булковский стоял у стола, согревая в ладонях снифтер, в кабинет вошла его жена.

– Не назначай ничего на среду, – сказала Галина. – Генерал Якир устраивает для московского дипломатического корпуса музыкальный вечер. Сольный концерт американской chanteuse Линды Фокс. Якир непременно нас ждёт.

– Само собой, – кивнул Булковский. – Распорядись, чтобы приготовили для певицы розы. И пусть, – повернулся он к парочке услужающих роботов, – мой valet de chambre непременно мне напомнит.

– Только уж постарайся не клевать носом во время концерта, – сказала Галина. – Госпожа Якир будет оскорблена в лучших своих чувствах. Помнишь, как вышло в прошлый раз?

– Этот кошмар Пендерецкого, – тяжело вздохнул Булковский, который и рад бы был, да не мог забыть давнюю историю. Он прохрапел весь «Quia Fecit» «Магнификата», а неделей позже прочитал о своём поведении в донесениях иностранных агентов, перехваченных его разведкой.

– Не забывай, что в информированных кругах тебя считают новообращённым христианином. – сказала Галина. – И что ты там сделал с ответственными за утрату этих трёх ковчегов?

– Этих людей уже нет, – пожал плечами Булковский (он сразу приказал их расстрелять).

– Можно набрать им замену в Соединённом Королевстве.

– Я не доверяю контингенту из СК, там же все сплошь продажные. Вот, к примеру, сколько запрашивает за решение в нашу пользу эта певичка?

– Тут ситуация несколько запутанная, – ответила Галина. – Я читала разведдонесения. Кардинал предлагает ей за решение в пользу ХИЦ весьма кругленькую сумму, вряд ли нам стоит повышать ставки.

– Но если такая популярная звезда скажет, что узрела свет и с восторгом приняла в свою жизнь всеблагого Иисуса…

– Ты-то так и сделал.

– Будто ты не знаешь, с какой целью, – возмутился Булковский.

Он принял христианство торжественно и даже помпезно, чтобы позднее столь же торжественно объявить, что отвергает Христа и возвращается, умудрённый и очистившийся от заблуждений, в лоно Научной Легации. Это должно было произвести эффект разорвавшейся бомбы на курию и, можно надеяться, даже на самого кардинала. По мнению психологов НЛ, Главный Прелат будет полностью деморализован, ведь этот человек искренне верит в грядущее наступление дня, когда все, связанные с НЛ, стройными колонами войдут в местные отделения ХИЦ и обратятся в веру Христову.

– А как там с этим врачом, которого он прислал? – спросила Галина. – Трудности есть?

– Нет, – покачал головой Булковский. – Поддельные сводки о моём здоровье не оставляют его без дела.

Собственно говоря, медицинская информация, регулярно предоставлявшаяся этому медику, не была поддельной, просто она относилась к другому человеку, некоему мелкому функционеру НЛ, который и вправду был болен. Ссылаясь на правила медицинской этики, Булковский взял с хармсовского врача подписку о неразглашении, но нужно ли сомневаться, что доктор Даффи при каждой возможности тайно отсылал администрации кардинала подробнейшие донесения о состоянии прокураторского здоровья. Разведка НЛ перехватывала эти донесения, проверяла, рисуют ли они достаточно мрачную картину, и отсылала их по назначению, сняв предварительно копию для архива. Как правило, они посылались по УКВ-связи на геостационарный спутник ХИЦ, а уж оттуда – прямо в Вашингтон, округ Колумбия. К сожалению, на доктора Даффи периодически накатывали приступы конспиративной хитрости, и он отсылал информацию по почте, тут с контролем было несколько сложнее. Считая, что Булковский тяжело болен, а к тому же давно уже встал на сторону Иисуса, кардинал позволил себе несколько расслабиться и наблюдал теперь за процессами в высших сферах НЛ далеко не с той, как прежде, бдительностью. Он уже как-то привык считать прокуратора безнадёжно некомпетентным.

– Если эта Линда Фокс не решит в пользу НЛ, – сказала Галина, – почему бы тебе не отвести её в сторонку и не сообщить доверительно, что где-нибудь в ближайшем будущем по дороге на очередной концерт её личная ракета – эта роскошная игрушка, которую она водит сама – вспыхнет и рассыпется в пепел на манер ракеты фейерверочной?

– А потому, – хмуро ответил Булковский, – что кардинал подумал об этом первым. Он уже передал ей словечко, что, если она не примет в свою жизнь всеблагого Христа, бихлориды найдут её где угодно, хочет она принимать их или нет.

Идея отравить Линду Фокс малыми дозами ртутных солей была в достаточной степени изуверской. Задолго до того как умереть (если ей предстояло умереть), она станет сумасшедшей, как шляпник, и в самом буквальном смысле, потому что вошедший в поговорку психоз английских шляпников ХЕК века имел своей причиной именно ртутное отравление, ртуть активно использовалась в технологии изготовления фетровых шляп.

Жаль, что я сам о таком не подумал, подумал Булковский. Согласно донесениям разведки, реакция певицы на известие, как поступит с ней кардинал, если она не встанет на сторону Иисуса, была весьма бурной и красочной: истерика, затем полный упадок сил, сопровождавшийся гипотермией, и, в конце концов, категорический отказ исполнять «Утёс веков», уже внесённый в программу следующего концерта.

А с другой стороны, думал он, кадмий был бы получше ртути, его труднее выявить. Тайная полиция Научной Легации регулярно – и всегда с прекрасными результатами – использовала для устранения нежелательных личностей микроскопические дозы кадмия.

– Тогда деньгами эту красотку уже не соблазнишь, – заметила Галина.

– Это смотря какие деньги. Она бы, скажем, не отказалась прикупить Большой Лос-Анджелес.

– Но если её уничтожить, – сказала Галина, – возропщут колонисты. Они привыкли к ней как к наркотику.

– Линда Фокс никакая не личность. Она класс личности, тип. Она – это звук, создаваемый электронным оборудованием – сложным и дорогим, но всё же оборудованием. Таких, как она, сколько угодно, сколько угодно есть, было и будет. Её можно штамповать как расчёски.

– Тогда не предлагай ей слишком уж много денег, – рассмеялась Галина.

– Мне её жаль, – сказал Булковский.

А вот как это чувствуется, спросил он себя, – не существовать? В этом есть противоречие. Чувствовать – это и есть существовать. Тогда, размышлял он, вполне возможно, что она не чувствует, потому что она, в общем-то, не существует, не существует реально. Мы должны бы это знать, ведь это мы её придумали.

Мы, а вернее – Большой Болван. Искусственный интеллект изобрёл её, а затем сказал ей, что петь и как. Большой Болван занимался всеми её делами вплоть до микширования… А в результате – полный успех.

Большой Болван аккуратно проанализировал эмоциональные потребности колонистов и придумал, как удовлетворять эти потребности. Он проводил постоянные исследования и вводил необходимые поправки; изменялись потребности, изменялась и Линда Фокс. Это была замкнутая цепь с обратной связью. Если бы все колонисты мгновенно исчезли, исчезла бы и Линда. Большой Болван ликвидировал бы её, как старый, никому не нужный документ, препровождаемый в шредер.

– Прокуратор, – сказал неслышно подошедший робот.

– В чём дело? – раздражённо вскинулся Булковский; он не любил, когда кто-нибудь вмешивался в его разговоры с женой.

– Ястреб, – загадочно возгласил робот.

– Меня зовёт Большой Болван, – объяснил прокуратор Галине. – Что-то неотложное, так что ты уж извини.

Он вышел из кабинета и быстрым шагом направился к тщательно охраняемому помещению, где стоял один из терминалов искусственного интеллекта.

Терминал напряжённо пульсировал.

– Перемещения войск? – спросил Булковский, садясь перед экраном.

– Нет. – Искусственный голос Большого Болвана не выражал никаких эмоций. – Заговор с целью провести через иммиграционный контроль чудовищного младенца. Вовлечены три колониста. Содержащийся в женщине зародыш был мною обследован. Подробности позднее.

Большой Болван прекратил связь.

– Так когда они, эти подробности? – спросил Булковский, но искусственный интеллект уже его не слышал.

Вот же чёрт, подумал прокуратор, никакого уважения. Слишком уж эта железяка увлеклась проверкой онтологического доказательства.

Кардинал Фултон Хармс воспринял сообщение Большого Болвана с обычным для него апломбом.

– Огромное спасибо, – сказал он, когда искусственный интеллект отключился.

Нечто чужеродное, сказал он себе. Некая мутация, никогда не значившаяся в планах Господних. Есть у космической миграции эта воистину жуткая особенность: мы получаем назад совсем не то, что посылали. Мы получаем противоестественных уродов.

Ну что ж, думал он, придётся убить этого монстра, как бы мне ни хотелось взглянуть на профили его мозговой деятельности. А вот интересно, на что он похож? Змея в яйце, зародыш в женщине. Изначальная история, повторённая наново: хитрая, вкрадчивая тварь.

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог».

«Бытие», глава третья, стих первый. То, что случилось прежде, не должно случиться вновь. На этот раз мы его уничтожим, врага. Какое бы обличье он ни принял. Я буду, думал кардинал, молиться об этом.

– Примите мои извинения, – сказал он кучке приезжих священников, ожидавших его в огромной приёмной. – Я должен ненадолго удалиться в часовню. Поступило известие о серьёзных событиях.

Он стоял на коленях в тишине и полумраке часовни, освещенной лишь парой свечей, горевших в дальних её углах.

Отче, молился он, научи нас познать пути Твои и как следовать ими. Научи нас, как защитить себя и оградиться от врага. Дай нам прозреть и понять его многомерзостные каверзы. Ибо велики его мерзости и велико его коварство. Дай нам силу – удели нам от Своей божественной власти – изгнать его, где бы он ни таился.

Кардинал не услышал ответа, что нисколько его не удивило. Набожные люди обращаются к Богу, но лишь сумасшедшие слышат Его ответы. Его ответы должны прийти изнутри, из глубин твоего собственного сердца. Ответ, подсказанный Духом Святым. Так было всегда.

Внутри кардинала Дух Святой, в обличьи его собственных соображений, без задержки ратифицировал его собственный план. Стих «Ворожеи не оставляй в живых» включал в сферу своей деятельности и вот этого контрабандного мутанта. «Ворожею» можно было с легкостью приравнять «чудовищу». Следовательно, Писание его поддерживало.

Да и вообще он был главным представителем Господа на Земле.

Для полной уверенности он раскрыл свою огромную Библию и перечитал стих восемнадцатый двадцать второй главы «Исхода»:

«Ворожеи не оставляй в живых».

А заодно прочитал и следующий стих:

«Всякий скотоложник да будет предан смерти».

Затем он прочитал примечания.

Древнее колдовство глубоко погрязло в преступлениях, аморальности и обмане; оно окунало людей в грязь отвратительных обычаев и суеверий. Стиху предшествует предупреждение против сексуальной распущенности, за ним следует решительное осуждение противоприродных извращений и идолопоклонства.

Ну что ж, это тоже прямо относится к данному случаю. Отвратительные обычаи и суеверия. Существа, зачатые при сношениях с нёлюдьми на далёких, чуждых планетах. Они не должны вторгнуться в этот священный мир, сказал он себе. Я уверен, что мой коллега Верховный Прокуратор вполне со мною согласится.

И вдруг его посетило озарение. К нам вторглись! – понял он. То, о чём нам твердили уже два века. Святой Дух говорит мне: это свершилось!

Проклятое исчадие мерзости, думал он, поспешая в главный центр управления, где находился терминал прямой, тщательно защищенной линии связи с прокуратором.

– Это про младенца, что ли? – спросил Булковский, когда контакт был – во мгновение ока – установлен. – Я уже лёг спать, это как-нибудь подождёт до завтра.

– Там появилась некая мерзость, – сказал кардинал Хармс. – «Исход», глава двадцать вторая, стих восемнадцатый: «Ворожеи…»

– Большой Болван не допустит эту мерзость на Землю. Можно не сомневаться, что она была перехвачена уже на внешних поясах иммиграционного контроля.

– Господь не желает чудовищ в этом мире, первом из его миров. И вы как новообращённый христианин тоже должны это понимать.

– А я что, не понимаю? – возмутился Булковский.

– Так какие же указания должен я дать Большому Болвану? Что он должен делать?

– Вернее сказать, – криво усмехнулся Булковский, – какие указания даст нам Большой Болван. Или вам так не кажется?

– Мы будем молиться, чтобы Господь споспешествовал нам пройти сквозь бурю этого кризиса, – сказал Хармс. – Присоединитесь ко мне в молитве, склоните вашу голову.

– Меня зовёт жена, – сказал Булковский. – А помолиться можно будет и завтра. Спокойной ночи.

Он прервал связь, не дожидаясь ответа.

О Господь Израиля, молился Хармс, низко склонив голову. Не дай нам промедлить и защити от обрушившегося на нас зла. Пробуди прокураторову душу к неотложной значимости этого часа испытания.

Ты проверяешь нашу духовную стойкость, говорил он Богу. Во всяком случае – мою, я это знаю. Мы должны доказать свою стойкость, отбросив прочь сатанинское наваждение. Господи, сделай нас стойкими, дай нам в руки меч Твоего всемогущества. Дай нам седло праведности, дабы воссесть на скакуна… Кардинал не смог додумать эту мысль, слишком уж она была пронзительной. Поспеши к нам на помощь, закончил он и поднял голову. Он ликовал, словно, подумал он, заманив обречённую жертву в ловушку. Мы его затравили, думал он, и оно умрёт. Велик и славен Господь!

ГЛАВА 8

Прямой скоростной рейс умотал Райбис Ромми до полусмерти. Компания «Юнайтед Спейсуэйс» предоставила не совсем обычной пассажирке целый ряд из пяти сидений, чтобы можно было лежать, но даже это не слишком помогло. Райбис лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и не говорила ни слова.

– Чёрт бы побрал все эти юридические формальности, – сказал Элиас Тейт, хмуро глядя на измученную женщину. – Если бы мы отправились без промедления… – Он поморщился и не закончил фразу.

Укрытый во чреве Райбис зародыш – теперь уже шестимесячный – долго, кошмарно долго не подавал ни малейших признаков жизни. А что, если он умер? – спросил себя Херб Ашер. Смерть Бога… причём при обстоятельствах, никем и никогда не предвиденных. И ведь никто, кроме Райбис, Элиаса Тейта и его самого, Ашера, никогда об этом не узнает.

А может ли Бог умереть? – думал он. Бог, а с ним и моя жена.

Церемония бракосочетания была короткой и предельно простой – заурядная канцелярская процедура, напрочь лишённая отсылок к религии и морали. Но для начала и ему, и Райбис пришлось пройти подробное медицинское обследование, в ходе которого была, конечно же, обнаружена её беременность.

– Отец вы? – спросил его врач.

– Да, – кивнул Херб Ашер.

Врач ухмыльнулся и сделал пометку в карточке.

– Мы решили, что нам стоит пожениться, – сказал Ашер.

– И правильно сделали. – Вокруг немолодого холёного врача почти ощутимо висела аура полного безразличия. – Вы знаете, что это будет мальчик?

– Да, – кивнул Ашер. Ещё бы не знать.

– Я только одного не понимаю, – сказал врач. – Было ли оплодотворение естественным? Как-то больше похоже на искусственное, потому что сохранилась девственная плева.

– Поразительно, – поразился Херб Ашер.

– Такое хоть и редко, но случается. Так что технически ваша жена всё ещё девушка.

– Поразительно, – поразился Херб Ашер.

– Сейчас она в очень тяжёлом состоянии, – сказал врач. – Рассеянный склероз.

– Я знаю, – стоически ответил Ашер.

– И нет, как вы понимаете, никакой гарантии, что она выживет. Поэтому я приветствую идею вернуть её на Землю и ото всей души одобряю ваше решение лететь вместе с ней. Однако всё это может оказаться впустую. Рассеянный склероз – болезнь весьма коварная. В миелиновой оболочке нервных волокон образуются затвердения, что приводит со временем к полному параличу. За многие десятилетия интенсивных исследований были выявлены два действующих фактора. Некий микроорганизм и, что гораздо важнее, специфическая форма аллергии. Методика лечения связана с преобразованием иммунной системы таким образом, чтобы…

Доктор продолжал и продолжал, а Херб Ашер делал вид, что внимательно слушает. Всё это было ему известно со слов Райбис и из текстов, которые она получала от MED; подобно ей, он давно уже стал специалистом по этой болезни.

– А можно мне воды? – пробормотала Райбис, с трудом оторвав голову от подушки. Её распухшее, с вывернутыми губами лицо сплошь пошло коричневыми пятнами. Она еле ворочала языком, так что Херб Адлер не сразу её понял.

Стюардесса принесла бумажный стаканчик с водой, Херб Ашер и Элиас придали Райбис полусидячее положение, и она взяла стаканчик. Её руки тряслись, как, впрочем, и всё её тело.

– Потерпи, уже немного осталось, – сказал Херб Ашер.

– Господи, – пробормотала Райбис, – мне кажется, я прежде умру. Скажи стюардессе, что меня снова будет тошнить, пусть принесёт этот тазик. Господи.

Она совсем села, её лицо кривилось гримасой боли.

– Через два часа включат тормозные двигатели, – сказала, наклонившись над ней, стюардесса. – Так что, если вы немного продержитесь…

– Продержусь? Да я не могу удержать даже то, что только что выпила. Вы уверены, что в этой кока-коле не было какой-нибудь гадости? Я её выпила, и стало только хуже. У вас нету, случаем, имбирного эля? Если бы выпить имбирного эля, я бы. может, смогла бы не… Да чёрт бы всё это побрал, – прохрипела она дрожащим от ярости голосом. – Чёрт бы всё это побрал! Оно того не стоит! – Её глаза блуждали от Херба Ашера к Элиасу и обратно.

Ях, думал Ашер, неужели ты не можешь вмешаться? Это же чистый садизм подвергать женщину таким страданиям.

И тут в его мозгу заговорил голос. Ашер был не в силах понять сказанное. Он слышал слова, но они не имели смысла. Голос сказал:

– Отведи её в Сад.

Сад? – думал Херб Ашер. Какой ещё Сад?

– Возьми её за руку.

Херб Ашер покопался в складках одеяла и нашёл вялую, холодную ладонь жены.

– Спасибо, – сказала Райбис и слегка, почти неощутимо сжала его руку.

Теперь, низко над ней наклонившись, он видел, как сверкают её глаза, и видел пространства за её глазами, он словно смотрел в некую пустую огромность. Где ты? – думал он. Там, внутри твоего черепа – целая вселенная, вселенная, отличная от этой, не зеркальное отражение, а совсем другая. Он видел звёзды и звёздные скопления, видел туманности и огромные газовые облака, мерцавшие тёмным, но всё же белым, а не кроваво-красным светом. Он почувствовал дуновение ветра и услышал, как что-то шуршит. Ветки или листья, подумал он, я слышу растения. Воздух был напоён теплом, и, что ещё больше его изумило, это был свежий воздух, а не стоялый, многократно регенированный воздух космического корабля.

Пение птиц, а когда он поднял глаза, то увидел синее небо. Он увидел бамбук, шуршавший на ветру, и увидел забор, за которым играли дети. И в то же время он всё ещё держал в руке бессильную руку жены. Как странно, думал он, ветер такой сухой и горячий, словно прилетел из пустыни. Он увидел темноволосого курчавого мальчика, и эти тёмные курчавые волосы были похожи на волосы Райбис, до того как она их потеряла, до того как из-за хемотерапии они все повыпадали и отправились в мусорный бак.

Где это я? – думал он. В школе?

Суетливый, многословный мистер Плаудет рассказывал ему бессмысленные истории, каким-то боком касавшиеся финансовых нужд школы, школьных проблем, а его не интересовали школьные проблемы, его интересовал сын. Его интересовала травма, причинённая мозгу сына, он хотел узнать о ней побольше, хотел знать о ней всё.

– Вот чего я совсем не понимаю, – говорил Плаудет, – так это почему вас продержали в криостате целых десять лет. Ну что такое селезёнка? Пересадка селезёнки давно уже стала зауряднейшей операцией, за такое время можно было сто раз подобрать подходящий материал…

– А какое полушарие травмировано? – прервал его Херб Ашер.

– Все медкарты у мистера Тейта, но я схожу к нашему компьютеру и попрошу сделать распечатку. Мне кажется, Манни вас слегка побаивается, но это, наверное, из-за того, что он впервые увидел своего отца.

– Вы сходите за распечаткой, – предложил Ашер, – а я пока побуду здесь, с ним. Мне хочется узнать об этой травме как можно больше.

– Херб, – сказала Райбис.

Вздрогнув, он осознал, где находится – на борту корабля XR4, принадлежащего компании «Юнайтед Спейсуэйс» и следующего прямым рейсом от Фомальгаута в Солнечную систему. Через два часа на борт корабля поднимется первая группа иммиграционного контроля и начнётся предварительная проверка.

– Херб, – прошептала Райбис, – я сейчас видела своего сына.

– В школе, – кивнул Херб Ашер. – В школе, куда он пойдёт.

– Вряд ли я до этого доживу, – сказала Райбис. – У меня было такое ощущение… И он там был, и ты там был, и этот плюгавый, похожий на крысу, который всё время молол языком, а вот меня нигде не было. А я ведь смотрела и смотрела, старалась увидеть. Эта история непременно меня убьёт, но она не сможет убить моего сына. Ведь так же он и сказал, помнишь? Ях сказал, что я буду жить в своём сыне, так что сама-то я, наверное, умру. Это в смысле, что это тело умрёт, а его удастся спасти. Ты же присутствовал, когда Ях это сказал? Я уже и не помню. Это был Сад, правда ведь? Бамбук. Я видела, как ветер его качает. Ветер говорил со мной, это было похоже на голоса.

– Да, – сказал Херб Ашер.

– Они уходили в пустыню на сорок дней и ночей. Илия, а потом Иисус. Элиас? – Она посмотрела на Элиаса. – Ты питался акридами и диким мёдом и призывал людей к покаянию. Ты сказал королю Ахаву, что в годы сей не будет ни росы, ни дождя, разве только по твоему слову, что так повелел Господь.

Её глаза устало закрылись.

А ведь она и вправду очень больна, сказал себе Херб Ашер. Но я видел её сына. Прекрасный и диковатый, и что-то ещё. Застенчивый. И очень человеческий, истинный сын человеческий. А может, всё это только у меня в мозгу, примерещилось. Может быть, клемы совсем запутали наши органы чувств, так что мы видим и переживаем то, чего нет в действительности. Не буду об этом и думать, подумал он, всё равно ничего непонятно.

Что-то такое, связанное со временем. Похоже, он умеет управлять временем. Сейчас я здесь, на корабле, а потом я вдруг в саду, с этим ребёнком и другими детьми, с её ребёнком, и прошли уже долгие годы. И что же такое настоящее время? – спросил он себя. Я на этом корабле – или тогда, в моём куполе, до того как я встретил Райбис – или потом, когда она давно как умерла и Эммануил ходит в школу? Я пробыл в криогенном анабиозе долгие годы. Это как-то связано – или никак не связано – с моей селезёнкой. Так они что, стреляли в меня? Райбис умерла от болезни, а вот от чего умер я? И что стало – или станет – с Элиасом?

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал, наклонившись к Хербу, Элиас, а затем отвёл его в сторону, подальше от Райбис и других пассажиров. – Мы не должны упоминать Яха, с этого момента мы будем говорить «Иегова». Это слово появилось, если можно так выразиться, в 1530 году. Ты же прекрасно понимаешь ситуацию. Иммиграционные власти будут прослушивать наши мысли при помощи психотронной аппаратуры, но Иегова постарается напустить туману, чтобы они ничего, или почти ничего, не узнали. Но вот тут, к сожалению, нет полной уверенности. По мере приближения к Солнечной системе власть Иеговы быстро убывает, вскоре мы окажемся в зоне Велиала.

– Ясно, – кивнул Ашер.

– Да ты и сам всё это знаешь.

– И это, и многое другое.

Конечно же он знал, знал от Элиаса и от Райбис, и из того, что рассказывал ему Иегова, по большей части во сне, в ярких видениях. Иегова много занимался их обучением, и они уже знали, как себя вести.

– Он с нами, – сказал Элиас, – и он может обращаться к нам из её чрева. Но всегда остаётся возможность, что новейшие сканирующие устройства что-нибудь уловят. Поэтому он будет общаться с нами крайне редко. – Он помолчал секунду и добавил: – Если вообще будет.

– У меня появился забавный вопрос, – заметил Херб Ашер. – Что подумают эти чиновники, если их аппаратура перехватит мысли Бога?

– Что подумают? – пожал плечами Элиас. – Да они просто ничего не поймут. Мне ли не знать земные власти. Я общался с ними четыре тысячи лет, в самых разных странах и ситуациях. В самых разных войнах. Я был с графом Эгмонтом, когда Голландия сражалась за независимость в тридцатилетней войне, я присутствовал при его казни. Я знал Бетховена… хотя, пожалуй, «знал» не совсем то слово.

– Ты был Бетховеном, – понял Херб Ашер.

– Часть моей души вернулась на Землю и пребывала в нём, – уточнил Элиас.

Часть вульгарная и яростная, подумал Ашер. Страстно приверженная делу свободы. Рука об руку со своим другом Гете они вдохнули новую жизнь в немецкий век просвещения.

– А кем ты был ещё? – спросил он Элиаса.

– Многими и многими известными в истории людьми.

– Том Пэйн?

– Мы задумали и организовали американскую революцию, – сказал Элиас. – Мы, небольшая группа. Мы были Друзьями Бога в далёком прошлом и розенкрейцерами в 1615-м… Я был Якобом Бёме, но такого ты, наверное, не знаешь. Моя душа не захватывает человека полностью, это не инкарнация. Некоторая часть моей души возвращается на Землю, чтобы соединиться с человеком, которого избрал Бог. И я всегда на Земле, ведь такие люди есть всегда. Одним из них был Мартин Бубер, упокой Господь его благородную душу. Обаятельный, на удивление беззлобный человек. Арабы возлагали цветы на его могилу, даже они, арабы, его любили. – Элиас помолчал. – Некоторые из людей, в которых я вселялся, были лучше меня. Но у меня было своё преимущество: способность возвращаться. Бог даровал её мне, чтобы… ну, в общем, во благо Израиля. Малая толика бессмертия для дражайших для него людей. Ты знаешь, Херб, ведь евреи не были первыми, кому Господь предложил Тору, он по очереди предлагал её всем народам мира, и все, кроме евреев, под тем или иным предлогом отказались. Тора говорит «Не убий», а они не хотели жить с этим запретом, они хотели, чтобы религия была отдельна от морали, чтобы она не сковывала их желания. В конце концов Господь предложил Тору евреям, и те её приняли.

– Тора – это Завет? – спросил Херб.

– Она больше чем Завет. Слово «завет» слишком слабое, узкое. И это притом, что в Новом Завете христиане раз за разом называют Тору «Завет». Тора есть вся полнота божественного, таящегося в Боге, она живая, она существовала до начала времён. Это мистическая, почти вселенская сущность. Тора есть орудие Творца, ею он сотворил мироздание, и он сотворил мироздание для неё. Это высочайшая идея и живая душа вселенной. Без неё мир не может существовать, не имеет права на существование. Я цитирую великого еврейского поэта Хаима Нахмана Бялика, жившего в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков. Почитай, я тебе очень советую.

– Ты можешь рассказать про Тору что-нибудь ещё?

– Реш Лакиш сказал: «Для того, чьи помыслы чисты, Тора становится животворным эликсиром, очищающим его в жизни. Но для того, чьи помыслы не чисты, она становится смертельным ядом, очищающим его в смерти».

Они помолчали.

– Я могу рассказать тебе историю, – сказал Элиас. – Некий человек пришёл к великому рабби Гиллелю, жившему в первом веке нашей эры, и сказал: «Я обращусь в твою веру, если ты сможешь преподать мне всю Тору, пока я стою на одной ноге». Гиллель с готовностью ответил: «Что неприятно тебе самому, не делай того твоему ближнему. Это и есть полная Тора, всё остальное – комментарии, иди и учи их».

– А это предписание действительно содержится в Торе? – спросил Херб Ашер. – В первых пяти книгах Библии?

– Да. Книга «Левит», глава девятнадцатая, стих восемнадцатый. Господь сказал: «Возлюби ближнего своего аки сам себя». Ты же не знал этого, верно? За две тысячи лет до Иисуса.

– Так, значит, Золотое Правило восходит к иудаизму?

– Да, и причём к раннему иудаизму. Это Правило было даровано человеку самим Богом.

– Мне еще многое нужно узнать, – сказал Херб.

– Читай, – улыбнулся Элиас. – «Cape, lege», слова, услышанные Августином. «Бери, читай» в переводе с латыни. Вот так ты, Херб, и делай: бери эту книгу и читай её. Она готова тебе открыться, она живёт.

Полёт продолжался, а тем временем Элиас раскрывал перед ним всё новые и новые аспекты Торы, аспекты, знакомые очень немногим.

– Я рассказываю всё это потому, что доверяю тебе, – сказал Элиас. – Но и ты будь осторожен, не болтай с кем попало.

Было четыре способа читать Тору, причём четвёртый состоял в изучении её тайного внутреннего смысла. Когда Бог сказал «Да будет свет», он имел в виду тайну, воссиявшую в Торе. Это был сокрытый первозданный свет самого Творения, и был он настолько благороден, что нельзя было передавать этот свет смертным, способным его унизить, а потому Господь укрыл его в самом сердце Торы. Это был свет неиссякающий, сродни тем божественным искрам, о которых говорили гностики, так что теперь осколки Божественного были рассеяны по всему Творению, заключённые, по несчастью, в материальные оболочки, в физические тела.

Некоторые средневековые иудаистские мистики придерживались точки зрения, что было шестьсот тысяч евреев, исшедших из Египта и получивших Тору на горе Синай, Эти шестьсот тысяч душ живут и поныне, реинкарнируясь в каждом последующем поколении. Каждая душа или искра связывалась с Торой своим особым способом, а потому Тора имеет шестьсот тысяч различных неповторимых значений. В целом идея состоит в том, что Тора различна для каждого из этих шестисот тысяч людей и что каждый из них имеет в Торе свою отдельную букву, с которой связана его душа. Так что есть шестьсот тысяч Тор.

А кроме того, есть три эры, или временные эпохи; первая, уже прошедшая, это век благодати, вторая, текущая, это век сурового правосудия и ограничений, а третья, грядущая, – век милосердия. Для каждого из этих веков есть своя особая Тора. И в то же время есть только одна Тора. Существует первичная матрица Торы, в которой нет никаких знаков пунктуации и пробелов между словами, так что все буквы смешаны и перепутаны. И в каждый из этих трёх веков по ходу событий буквы группируются в различные слова.

По объяснению Элиаса. текущий век, век сурового правосудия и ограничений, подпорчен тем, что искажена одна из букв Торы, согласная «шин». Эту букву пишут с тремя палочками, хотя нужно бы с четырьмя. Поэтому Тора нашего века ущербна. А некоторые средневековые иудаистские мистики считали, что в современном алфавите недостаёт одной из букв, по какой причине в Торе наряду с указующими законами есть и запреты. В следующий век пропавшая или невидимая буква восстановится, и Тора восстановится. Поэтому в следующий век, или, если пользоваться словом иврита, в следующий шемиттах, исчезнут все запреты, суровые ограничения уступят место безграничной свободе. Из этого следует (сказал Элиас), что в Торе есть части, которые невидимы нам сейчас, но станут видимыми в грядущий Мессианский век. В процессе вселенского круговорота этот век неизбежно придёт, это будет следующий шемиттах, во многом подобный первому, и Тора тогда наново выстроится из перепутанных букв. Ну совсем как в компьютере, думал Херб Ашер. Вселенная программируется, а затем перепрограммируется более точно. Фантастика.

Двумя часами позднее к кораблю пришвартовался правительственный сторожевик, а ещё через несколько минут появившиеся в салоне офицеры начали досмотр помещений. И допросы пассажиров.

Дрожащий от страха, Херб Ашер обнимал Райбис за плечи и жался поближе к Элиасу, словно черпая у него силы.

– Расскажи мне, Элиас, – негромко попросил Ашер, – самое прекрасное, что ты знаешь о Боге. – Его сердце готово было выскочить из груди, ему не хватало воздуха.

– Хорошо, – согласился Элиас, – слушай.

– Рабби Иуда однажды сказал: «День состоит из двенадцати часов. Первые три часа Святейший (Бог), да святится имя Его, изучает Тору. Следующие три часа Он восседает на Престоле Правосудия и судит весь мир. Поняв, что мир заслушивает уничтожения. Он пересаживается на Престол Милосердия. Следующие три часа Он даёт пропитание всему миру, от огромных зверей до мельчайшей вши. А от девятого часа до двенадцатого Он играет с левиафаном по сказанному в Писании: «Это море – великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими, там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нём». А другие считают, что эти последние три часа Он учит детей».

– Спасибо, – сказал Херб Ашер. К ним направлялись три иммиграционных офицера в яркой, бьющей в глаза форме и при оружии.

– Даже Бог, – невозмутимо закончил Элиас, – сверяется с Торой как со строительным чертежом мироздания. – Не говоря ни слова, иммиграционный офицер протянул руку, и Элиас передал ему пачку документов. – Даже Бог не может идти против неё.

– Вы – Элиас Тейт, – сказал офицер, взглянув на документы. – Какова цель вашего возвращения в Солнечную систему?

– Эта женщина опасно больна, – начал Элиас. – Она ложится в военно-морской госпиталь…

– Я не спрашиваю вас про неё, я хочу знать, какова цель вашего возвращения. – Офицер перевёл взгляд на Херба Ашера. – А вы кто такой?

– Я её муж, – сказал Херб Ашер, передавая ему пачку удостоверений, разрешений и медкарт.

– У вас есть заключение, что её болезнь не заразна?

– У неё рассеянный склероз, – объяснил Херб, – а это совершенно…

– Я не спрашивал вас, чем она больна, я спросил, заразна ли её болезнь.

– Так я же вам и говорю, я на ваш вопрос и отвечаю.

– Встаньте. – Херб Ашер встал. – Пройдите со мной. – Подчиняясь взмаху руки, Херб Ашер выбрался в проход; Элиас попытался сделать то же самое, но офицер грубо его оттолкнул. – Я приказал ему, а не вам.

Следуя за иммиграционным офицером, Херб Ашер прошёл в корму корабля. Все остальные пассажиры продолжали сидеть. Этот почёт достался ему одному.

В маленьком помещении с табличкой на двери ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН офицер повернулся к Ашеру и яростно выпучил на него глаза; казалось, он утратил дар речи или не решается сказать нечто страшное. Время тянулось невыносимо медленно. Да какого это чёрта он тут делает? – спросил себя Херб Ашер. Молчание. И дико выпученные глаза.

– Ладно, – махнул рукой офицер, – сдаюсь. Какова цель вашего возвращения на Землю?

– Я вам уже сказал.

– Она действительно больна?

– И крайне тяжело. Она умирает.

– Тогда она слишком больна, чтобы куда-то ещё путешествовать. В этом нет никакого смысла.

– Только на Земле есть условия, чтобы…

– Теперь вы находитесь в сфере действия земных законов, – прервал его офицер. – Вам хочется сесть в тюрьму за попытку ввести в заблуждение представителей федеральных властей? Я возвращаю вас на Фомальгаут. Вас всех, троих. У меня нет времени на бессмысленные разговоры. Возвращайтесь на своё место и ждите, пока я скажу вам, что делать дальше.

В голове Херба Ашера заговорил спокойный, бесстрастный и бесполый голос, голос разума, неизмеримо высшего, чем человеческий.

– Специалисты из Бетесды хотят изучить её заболевание.

Ашер вздрогнул; офицер удивлённо на него покосился.

– Специалисты из Бетесды, – повторил Ашер, – хотят изучить её заболевание.

– Исследовательская программа?

– Это какой-то микроорганизм.

– Но вы сказали, что болезнь незаразная.

– На этой стадии – незаразная, – сказал бесстрастный голос.

– На этой стадии – незаразная, – повторил Херб Ашер вслух.

– Они там что, опасаются эпидемии? – резко спросил офицер.

Ашер кивнул.

– Возвращайтесь на своё место. – Офицер раздражённым взмахом руки указал на дверь. – Это не входит в мою компетенцию. У вас есть этот розовый бланк, форма 368? Должным образом заполненный и за подписью врача?

– Да.

Среди его документов был и такой.

– А вы и этот старик, кто-нибудь из вас инфицирован?

– Это могут установить только в Бетесде, – сказал всё тот же бесстрастный голос.

И вдруг перед Ашером возник необыкновенно яркий, отчётливый образ обладателя, вернее обладательницы этого голоса – молодой, сильной и спокойной женщины. Её металлическая маска была сдвинута на лоб, открывая прекрасное античное лицо с мудрыми безмятежными глазами, похожее на скульптурные лики Афины Паллады. Ашер утратил дар речи. Нет, это никак не мог быть Яхве. Это была женщина, но женщина совершенно отличная ото всех прочих женщин. Он никогда её прежде не видел, он не понимал, кто она такая. Её голос не был голосом Яха, и её образ никак не мог быть образом Яха. Ашер совершенно растерялся, кто-то ему помогал, но кто? И с какой стати?

– Это могут установить только в Бетесде, – промямлил он наконец.

Иммиграционный офицер нерешительно мялся, его недавняя грубость бесследно исчезла.

– Ситуация опасная, каждая минута на счету, – прошептала женщина, и на этот раз Ашер увидел, как шевелятся её губы.

– Ситуация опасная, – повторил он и сам удивился грубости своего голоса. – Каждая минута на счету.

– Почему её не поместили в карантин? Скорее всего вам нельзя было общаться с другими людьми, другими пассажирами. Почему вам не предоставили отдельный корабль? Это было бы безопаснее, да и долетели бы быстрей.

– Не знаю уж, о чём они там думали, – рассудительно согласился Ашер.

– Я сейчас позвоню, – сказал офицер. – Как называется этот микроорганизм? Это вирус?

– Оболочки нервных волокон…

– Ладно, не будем лезть в науку. Идите на место. – Офицер распахнул дверь и вышел в салон следом за Ашером. – Не знаю уж, кого там осенила гениальная мысль посадить вас на пассажирский корабль, но я постараюсь убрать вас с него, и как можно скорее. Для подобных случаев у меня есть предельно чёткие инструкции. Вас уже ждут в Бетесде? Вы хотите, чтобы я предупредил их о вашем прилёте, или об этом уже позаботились?

– Ей уже выделено место.

Что вполне соответствовало истине, с госпиталем договорились заранее.

– Это же чистый бред, – кипятился офицер, – отправлять вас пассажирским кораблём. Не понимаю, каким они местом думали на этом вашем Фомальгауте.

– На CY30-CY30B, – поправил Херб Ашер.

– Да хоть бы и так. Я не хочу мешаться в эту историю. Ошибки подобного рода… – Иммиграционный офицер тоскливо выругался. – А вся-то, наверное, и причина, что какой-то болван на Фомальгауте решил сэкономить налогоплательщикам пару долларов. Возвращайтесь на место и ждите, пока за вами прилетят. Надеюсь, это будет… Господи, да что же это такое.

Херб Ашер вернулся на место, с трудом сдерживая бившую его дрожь.

Элиас смотрел на него вопросительно, но молчал; Райбис лежала с закрытыми глазами, в полном забытьи.

– Позволь мне задать тебе один вопрос, – сказал Херб Ашер Элиасу. – Ты когда-нибудь пробовал шотландский виски «Лафрояг»?

– Нет, – удивился Элиас. – А что?

– Это лучший изо всех скотчей, – сказал Ашер. – Десять лет выдержки, очень дорогой. Винокурня открылась в 1815 году. Они используют традиционные медные кубы. Виски двойной перегонки…

– Так что там у вас было? – не выдержал Элиас.

– Дай мне закончить рассказ. По-гельски «Лафрояг» – это «прекрасная низина у широкого залива». Этот виски делают на западе Шотландии, на острове Айлей. Соложёный ячмень сушится в печи на открытом огне, настоящем торфяном огне. В наше время это единственный скотч, получаемый таким способом. В Шотландии торф добывается в одном-единственном месте, на острове Айлей. Спирт выдерживают в дубовых бочонках. Это невероятный скотч, лучший в мире. Это… – Хармс не закончил фразу. К ним приближался иммиграционный офицер.

– Ваш транспорт уже здесь, мистер Ашер, пройдёмте со мной. Ваша жена может ходить? Может быть, ей помочь?

– Уже?

Ашер был ошеломлён и лишь потом догадался, что этот транспорт всё время находился под боком. Иммиграционная служба находится в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, особенно таким. А вернее – к ситуации, как они её теперь видят.

– А кто носит металлическую маску? – спросил Ашер, помогая Элиасу стянуть с Райбис одеяло. – Сдвинутую высоко на лоб. И у неё прямой нос, довольно крупный… Ладно, потом. Помоги мне её поднять.

Они с Элиасом поставили Райбис на ноги, иммиграционный офицер наблюдал за их действиями с очевидным сочувствием.

– Я не знаю, – сказал Элиас.

– Там появился кто-то ещё, – сказал Херб; они медленно, шаг за шагом, вели Райбис по проходу.

– Меня сейчас вырвет, – еле слышно пожаловалась Райбис.

– Потерпи немного, – сказал Херб Ашер. – Мы уже почти добрались.

Большой Болван довёл до сведения кардинала Фултона Стейтлера Хармса и Верховного Прокуратора, а затем и до сведения премьер-министров и президентов всех государств мира следующее загадочное высказывание:

НА ЗНАЧКЕ ПЯТИДЕСЯТКА НАПИШУТ: «ИСЧЕЗЛА ОПОРА НЕЧИСТИВЫХ ОТ МОГУЩЕСТВА БОЖИЯ». ИМЯ ПЯТИДЕСЯТНИКА И ИМЕНА ЕГО ДЕСЯТНИКОВ. ПРИ ВСТУПЛЕНИИ ИХ В БОЙ НАПИШУТ НА ИХ ЧТДЛШ ЧТОБЫ ЗАВЕРШИТЬ ЛИЦЕВУЮ ШЕРЕНГУ НА ТЫСЯЧУ ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК, ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ ШЕРЕНГА, И СЕМЬ СЕМЬ СЕМЬ ЧЕРЕДОВ – ЛИЦА У ОДНОЙ ШЕРЕНГИ. ПООЧЕРЁДНО, ПО УСТАВУ СТОЯНИЯ ДРУГ ЗА ДРУГОМ ТОЧКА. ПОВТОРЯЮ. ВСЕ ОНИ ДЕРЖАТ МЕДНЫЕ ЩИТЫ, ОТПОЛИРОВАННЫЕ, ПОДОБНО ВЫДЕЛКЕ ЛИЧНОГО ЗЕРКАЛА

На том высказывание и кончалось. Через несколько минут техники облепили Большого Болвана, как мухи – дохлую лошадь.

Вынесенный ими вердикт: искусственный интеллект должен быть на время выключен. С ним произошло нечто странное и тревожное. Последней осмысленной информацией, какую он выдал, было сообщение, что беременная женщина Райбис Ромми-Ашер, её муж, Херберт Ашер, и их спутник, Элиас Тейт, прошли иммиграционный контроль на третьем поясе и были пересажены с прямого пассажирского корабля на скоростной правительственный вельбот, имеющий пунктом назначения Вашингтон, округ Колумбия. Допущена какая-то ошибка, думал кардинал Хармс, стоя у потухшего терминала. Иммиграционные власти должны были перехватить этих людей, а уж никак не облегчать им проникновение на Землю. Это выходит за рамки разумного. А теперь ещё вышел из строя главный искусственный интеллект, от которого мы полностью зависим.

Он позвонил Верховному Прокуратору и был вежливо уведомлен, что Прокуратор отошёл ко сну.

Сучий сын, сказал про себя Хармс. Придурок чёртов. Теперь у нас остался только один барьер, на котором их можно перехватить: иммиграционный контроль в Вашингтоне. А раз уж они проникли так глубоко… Господи спаси и помилуй, думал он. Это чудовище использует свои паранормальные силы!

Кардинал ещё раз позвонил Верховному Прокуратору и спросил, нельзя ли позвать к телефону Галину, хотя и знал заранее, что это дело гиблое. Булковский на всё махнул рукой. То, что он направился спать в разгар таких событий, иначе не назовёшь.

– Миссис Булковскую? – ужаснулся какой-то мелкий функционер Научной Легации. – Конечно же, нет.

– А ваш генеральный штаб? Кого-нибудь из ваших маршалов?

– Прокуратор непременно вам перезвонит, – утешил его функционер. Судя по всему, Булковский настрого приказал не будить его ни в коем случае.

– Господи! – сказал себе Хармс и с грохотом швырнул телефонную трубку. Экран погас.

Хармс уже понимал, что что-то пошло не так. Их не должны были пропустить так глубоко, и Большой Болван прекрасно это знал. Искусственный интеллект самым доподлинным образом свихнулся. И это не технический сбой, а самый настоящий психический припадок. Большой Болван что-то понял, но не мог рассказать, что это такое. А может быть, он пытался рассказать? В чём был смысл этой галиматьи? Кардинал связался с мощнейшим из оставшихся в строю компьютеров, с калтеховским. Передав компьютеру загадочный текст, он попросил его идентифицировать.

Пятью минутами позднее компьютер выдал ответ:

КУМРАНСКИЙ СВИТОК. «ВОЙНА СЫНОВ СВЕТА ПРОТИВ СЫНОВ ТЬМЫ». ПРОИСХОЖДЕНИЕ: ДОДАИСТСКАЯ АСКЕТИЧЕСКАЯ СЕКТА ЕССЕЕВ.

Странно, подумал Хармс. Он знал про ессеев. Многие теологи выдвигали предположение, что Иисус был ессеем, и имелись совершенно определённые свидетельства, что ессеем был Иоанн Креститель. Эта секта предсказывала близкий конец света и считала, что Армагеддон произойдёт уже в первом столетии нашей эры. Во взглядах ессеев было заметно сильное влияние зороастризма.

Иоанн Креститель, думал он. Иоанн Креститель, которого Христос объявил Илией, возвратившимся по обещанному Иеговой пророку Малахии:

«Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного, и он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием».

Последний стих Ветхого Завета, здесь кончается Ветхий Завет и начинается Новый.

Армагеддон, думал он. Последняя, решительная битва между сыновьями света и сыновьями тьмы. Между Иеговой и… как бишь называли ессеи воплощённое зло? Велиал. Да, точно, это их название Сатаны. Велиал возглавит сыновей тьмы, а Иегова возглавит сыновей света. Это будет седьмая битва. До того будет шесть битв, в трёх из них победят сыновья света, а в трёх – сыновья тьмы, что оставит власть в руках Велиала. Но затем, на тай-брейке, Иегова сам возглавит своё войско.

Так вот что за чудовище сидит в её утробе, догадался кардинал Хармс. Это Велиал. Он вернулся, чтобы свергнуть нас. Чтобы свергнуть Иегову, которому мы служим.

Над Божественной силой нависла угроза, возгласил он в уме своём и ощутил праведный гнев.

Кардиналу подумалось, что при таких обстоятельствах были бы весьма уместны молитва и медитация. И какая-нибудь разумная стратегия, посредством которой вторгшиеся были бы уничтожены сразу по прибытии в Вашингтон.

Если бы только Большой Болван не сломался!

Мрачный и сосредоточенный, он проследовал в свою личную часовню.

ГЛАВА 9

– Мы расшибем их корабль, – сказал прокуратор. – Простейшее дело. Произойдёт несчастный случай, и все эти трое – четверо, если считать эмбриона – погибнут. – Для него эта проблема не стоила выеденного яйца.

Кардинал Хармс выслушал прокуратора и тяжело вздохнул.

– Всё равно они ускользнут, – сказал он. – Не спрашивайте меня как, я и сам не знаю. – Его настроение ничуть не улучшилось.

– Вашингтон находится под вашей юрисдикцией, – пожал плечами прокуратор. – Вот и прикажите уничтожить их корабль, прикажите немедленно.

Это «немедленно» запоздало на восемь часов. И все эти восемь драгоценных часов прокуратор безмятежно спал. Кардинал Хармс был готов задушить своего соправителя. И тут его посетила новая мысль. А вдруг Булковский всё это время пытался что-нибудь придумать? Возможно, он и вовсе не спал. Решительность его предложения была вполне в духе Галины. Эти двое советовались и размышляли, они работали единой командой.

– На редкость примитивное решение, – сказал он. – Обычный для вас подход – чуть что, так сразу швыряться боеголовками.

– А вот Галине оно понравилось, – обиделся прокуратор.

– Да уж конечно. Вы с ней что, целую ночь его придумывали?

– Ничего мы не придумывали. Я спал как убитый, а вот у Галины были какие-то странные сны. Она поделилась со мною одним из них, и он показался мне очень интересным. Рассказать вам? Мне бы хотелось услышать ваше мнение, потому что в нём явно ощутим религиозный подтекст.

– Валяйте, – махнул рукой Хармс.

– Огромная белая рыба плавает в океане. У самой поверхности, как то делают киты. Это дружелюбная рыба. Она плывёт к нам – то есть, конечно же, к Галине. И есть множество каналов с запорными решётками. Огромная рыба втискивается в хитросплетение каналов с крайним трудом. В конце концов она застревает, вдали от океана, рядом со взирающими на неё людьми. Она сделала это намеренно, она хочет предложить себя людям в пишу. Откуда-то приносят пилу, двуручную пилу, какими лесорубы валят деревья. Галина говорит, что зубья у этой пилы были совершенно жуткие. Люди начинают отпиливать от неё ломти, от огромной рыбы, которая ещё жива. Они ломоть за ломтём пилят живую плоть огромной, белой, такой дружелюбной рыбы. И во сне Галина думает: «Это неправильно, мы причиняем этой рыбе слишком большие страдания». – Булковский помолчал. – Ну так что? Что вы мне скажете?

– Рыба, – сказал кардинал Хармс, – это Христос, предлагающий людям свою плоть, дабы снискали жизнь вечную.

– Всё это очень мило, но как-то нечестно по отношению к рыбе. Галина решила, что так делать неправильно, пусть даже рыба сама предлагает свою плоть. Слишком уж страшная мука. Да, и ещё, она во сне подумала: «Нам нужно найти какую-нибудь другую пищу, пищу, из-за которой этой рыбе не пришлось бы страдать». А ещё были какие-то смазанные сценки: она заглянула в холодильник и увидела там кувшин с водой. Кувшин был завёрнут не то в солому, не то в тростниковую циновку… И ещё брикет какой-то розовой пищи, похожий на брикет масла. На обёртке было что-то написано, но она не смогла прочитать. Этот холодильник был общественной собственностью небольшой группы людей, поселившихся в каком-то отдалённом месте. И потом как-то так выяснилось, что этот кувшин и этот розовый брикет принадлежат всей коммуне, и ты ешь эту пищу и пьёшь эту воду только при приближении смерти.

– Ну какой толк пить воду…

– Тогда ты потом возвращаешься. Рождаешься заново.

– Понятно, – кивнул Хармс. – Это святые дары, освящённое вино и просфора. Кровь и тело Господа нашего Иисуса Христа. Пища вечной жизни. «Примите, ядите; сие есть Тело Моё».

– Судя по всему, эта община существовала в другие времена. Очень давно. В глубокой древности.

– Весьма любопытно, – откликнулся Хармс, – но меня волнует совсем другая проблема – что нам делать с чудовищным младенцем?

– Как я уже говорил, – сказал прокуратор, – мы подстроим несчастный случай, их корабль не долетит до Вашингтона. А когда он в точности должен прибыть? Сколько у нас ещё времени?

– Секундочку. – Хармс понажимал клавиши малого компьютерного терминала. – Господи!

– В чём там дело? Чтобы запустить снаряд, потребуются какие-то секунды, а снарядов там у вас более чем достаточно.

– В чём дело? – возмутился Хармс. – А в том, что их корабль уже приземлился. Пока вы спали. Они уже проходят через здешний иммиграционный контроль.

– Но должен же человек когда-то спать! – возмутился в свою очередь прокуратор.

– Это оно, это чудовище погрузило вас в сон.

– Да при чём тут это, я всю жизнь сплю, – продолжал кипеть прокуратор. – Я приехал сюда, на этот курорт, чтобы хоть немного отдохнуть; моё здоровье никуда не годится.

– Точно, что ли? – прищурился Хармс. – Дайте иммиграционным властям указание их задержать. И сейчас же, без промедления.

Хармс прервал связь, а затем позвонил в иммиграционную службу. Я возьму эту бабу, думал он, эту Райбис Ромми-Ашер, и собственноручно сверну ей шею. Я изрублю её в капусту, а вместе с ней и этого эмбриона. Я изрублю всю эту компанию, а затем скормлю их зверям в зоопарке.

Да неужели же я такое подумал? – спросил он себя. Его ошеломила жестокость его собственных мыслей. Уж так я их, значит, ненавижу. Они привели меня в ярость. А ещё я в ярости на Булковского за то, что он завалился спать в самый разгар кризиса и продрых восемь часов подряд; будь моя воля, я бы и его изрубил.

Когда директор вашингтонского иммиграционного бюро подошёл к аппарату, кардинал сразу же спросил, там ли ещё Райбис Ромми-Ашер, её муж и их спутник, Элиас Тейт.

– С дозволения вашего преосвященства, – поклонился директор, – я сейчас узнаю. – Последовала долгая пауза, во время которой Хармс попеременно то молился, то ругался. Затем на экране снова возникло лицо директора. – Мы всё ещё их проверяем.

– Задержите их. Не отпускайте их ни под каким предлогом. Эта женщина беременна. Сообщите ей – да вы там знаете, о ком я говорю? О Райбис Ромми-Ашер. Сообщите этой женщине, что ей предстоит обязательный принудительный аборт. И пусть там ваши люди придумают какое-нибудь объяснение.

– Вы действительно хотите, чтобы ей был сделан аборт? Или это просто предлог, чтобы…

– Я хочу, чтобы аборт был сделан в течение ближайшего часа, – отрезал Хармс. – Медикаментозный аборт. Необходимо, чтобы зародыш был убит. Я посвящаю вас в крайне щекотливую информацию. Не далее чем десять минут назад мы обсуждали этот вопрос с Верховным Прокуратором. Райбис Ромми-Ашер должна родить опасного урода, радиационного мутанта, а может быть, даже дикий, чудовищный плод межвидового сожительства. Вы понимаете, чем это пахнет?

– О, – поразился директор. – Межвидовое сожительство. Да, понятно. Мы убьём его посредством локального нагрева, введём радиоактивный препарат прямо через стенку брюшины. Я прикажу кому-нибудь из врачей…

– Скажите врачу, – прервал его Хармс, – что выбор тут только один: либо убить это чудовище, а затем извлечь из матки, либо извлечь из матки, а затем убить.

– Мне потребуется подпись, – сказал директор. – Я не могу сделать это своей властью.

– Хорошо, – вздохнул Хармс. – Пришлите мне бланки.

Из терминала заструились бумажные листы; он взял их, нашёл места для подписи, расписался и снова заправил бумаги в терминал.

Сидя вместе с Райбис в приёмной иммиграционного бюро, Херб Ашер вяло удивлялся, чего это так долго нет Элиаса Тейта. Элиас ушёл в туалет, да так и не вернулся.

– Когда же наконец я смогу лечь? – устало пробормотала Райбис.

– Скоро, – ободрил её Ашер. – Вот сейчас проверят нас, и всё.

Приёмная наверняка прослушивалась, а потому он не стал вдаваться в подробности.

– А где Элиас? – спросила она.

– Сейчас вернётся.

К ним подошёл иммиграционный чиновник, не в служебной форме, но с бейджиком на груди.

– Где третий из вашей группы? – спросил он и заглянул в свой блокнот. – Элиас Тейт.

– Да там, в туалете, – махнул рукой Херб Ашер. – Нельзя ли пропустить эту женщину поскорее? Вы же видите, что ей плохо.

– Ей нужно пройти медицинское обследование, – равнодушно откликнулся чиновник. – Вот получим результаты, и идите тогда на все четыре стороны.

– Да сколько же можно! Сперва её обследовал наш врач, потом…

– Это стандартная процедура, – оборвал его чиновник.

– Да какая там разница, стандартная она или нет, – сказал Херб Ашер. – Это жестоко и бессмысленно.

– Доктор подойдёт в ближайшее время, – сказал чиновник, – и пока её будут обследовать, с вас снимут показания. Для экономии времени. Её мы допрашивать не будем, практически не будем, мне сказали, что она в тяжёлом состоянии.

– Господи, – воскликнул Херб Ашер, – да это же видно любому, у кого есть глаза!

Чиновник вышел из приёмной, но тут же вернулся, заметно помрачневший.

– В туалете Тейта нет.

– Тогда я не знаю, где он.

– Наверное, его уже обработали. Пропустили. – Чиновник снова выскочил из приёмной, говоря на ходу в переносный интерком.

Похоже, подумал Херб Ашер, Элиас ускользнул.

– Зайдите, – произнёс звонкий голос. Это и был обещанный доктор – женщина в ослепительно белом халате. Молодая, в очках, с уложенными в узел волосами, она провела Херба Ашера и Райбис по короткому, стерильно-выглядевшему и стерильно-пахнувшему коридору в смотровую. – Прилягте, пожалуйста, миссис Ашер, – сказала врачиха, подсаживая Райбис на смотровой стол.

– Ромми-Ашер, – поправила Райбис, с мучительным трудом укладываясь на сияющее хромом сооружение. – Вы бы не могли дать мне антирвотное? И поскорее, прямо сейчас.

– Принимая во внимание болезнь вашей жены, – сказала женщина, усаживаясь за свой стол и повернувшись к Ашеру, – почему её беременность не была прервана?

– Мы это сто уже раз объясняли, объясняли каждому из ваших коллег по очереди.

– И всё же ей может потребоваться аборт. Мы не хотим, чтобы родился неполноценный ребёнок, это противоречит интересам общества.

– Но ведь она на седьмом месяце! – ужаснулся Ашер.

– Мы оцениваем срок её беременности в пять месяцев, – невозмутимо возразила врачиха. – Что вполне умещается в допустимые законом рамки.

– Вы не имеете права, – сказал Ашер. Его страх перешёл в панический ужас.

– Теперь, – сказала врачиха, – когда вы вернулись на Землю, право решать вами утрачено. Этим вопросом займётся консилиум.

Херб Ашер ничуть не сомневался, что дело идёт к принудительному аборту. Он знал, что решит этот консилиум, вернее – что он решил.

Из угла смотровой послышались звуки слащавых скрипочек. Те самые звуки, которые неотвязно преследовали его в куполе. Но затем звуки изменились, и он понял, что сейчас последует одна из популярнейших песен Линды Фокс. Врачиха заполняла какие-то бланки, а тем временем голос Линды утешал его и успокаивал:

Вернись!

К тебе взываю я опять.

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять.

Вернись.

Губы врачихи шевелились в такт знакомой Даулендовой песни.

И тут Херб Ашер осознал, что этот голос лишь напоминает голос Фокс. Более того, теперь он не пел, а говорил, говорил тихо, но вполне отчётливо:

Аборту никогда не быть.

Да будут роды.

Врачиха словно и не заметила перехода. Это Ях, догадался Ашер, это он нахимичил со звуковым сигналом. А тем временем врачиха застыла с поднятой над бланком авторучкой.

Сублиминальное воздействие, сказал он себе, наблюдая за нерешительностью врачихи. Эта женщина продолжает считать, что она слышит знакомую песню со знакомыми словами. Она словно околдована, словно находится под гипнозом.

И снова зазвучала песня.

– По закону мы не имеем права делать аборт при шестимесячной беременности, – нерешительно сказала врачиха. – Судя по всему, мистер Ашер, произошла какая-то накладка. Почему-то мы решили, что пять. Что она беременна только пять месяцев. Но раз вы говорите, что уже седьмой, значит…

– Обследуйте её, если хотите, – вмешался, не дослушав, Херб Ашер. – Там уж никак не меньше шести. Посмотрите сами и решите.

– Я… – Врачиха потёрла лоб, поморщилась и закрыла глаза, её лицо исказила гримаса боли. – Я не вижу никаких причин… – Она смолкла, словно забыв, что хотела сказать. – Я не вижу никаких причин, – продолжила она через пару секунд, – оспаривать ваше мнение.

И нажала на столе кнопку интеркома.

Дверь открылась, в комнату вошёл иммиграционный чиновник в форме; секунду спустя к нему присоединился таможенник, тоже в форме.

– Всё решено, – сказала врачиха чиновнику. – Мы не можем принуждать её к аборту, слишком большой срок.

Чиновник прожёг её негодующим взглядом.

– Таков закон, – развела руками врачиха.

– Мистер Ашер, – заговорил таможенник, – позвольте мне задать вам один вопрос. В таможенной декларации вашей супруги среди прочих вещей упомянуты две филактерии. Что такое филактерия?

– Я не знаю, – с трудом выдавил из себя Ашер.

– А разве вы не еврей? – наседал таможенник. – Каждый еврей знает, что такое филактерия. Так получается, ваша жена еврейка, а вы – нет?

– Ну да, – заговорил Херб Ашер, – она, конечно же, принадлежит к ХИЦ, но в то же время… – Он замолк, почувствовав, что лезет прямо в расставленную ловушку. Было абсолютно невозможно, чтобы муж ничего не знал о религии жены. Мне не нужно углубляться в эти вопросы, сказал он себе, а затем гордо произнёс вслух: – Я – христианин. – И добавил, чуть помедлив: – Хотя первоначально воспитывался как научный легат. Я состоял в партийной «Молодой гвардии», но затем…

– Однако миссис Ашер является иудаисткой, отсюда и филактерии. Вы никогда не видели, как она их надевает? Одна надевается на лоб, другая – на левое запястье. Это маленькие квадратные кожаные ковчежки, в которых лежат свитки с выдержками из еврейского Писания. Мне кажется крайне странным, что вы ничего об этом не знаете. А как давно вы с нею знакомы?

– Довольно давно, – неопределённо ответил Херб Ашер.

– А она действительно ваша жена? – вступил иммиграционный чиновник. – Если у неё уже седьмой месяц… – Он покопался в документах, лежавших перед врачихой. – Значит, на момент бракосочетания она была уже беременна. Это действительно ваш ребёнок?

– Конечно, – возмутился Ашер.

– А какая у вас группа крови? Ладно, у меня здесь всё есть. – Чиновник начал снова копаться в документах. – Где-то здесь, где-то здесь…

Зазвонил телефон. Врачиха взяла трубку, назвала себя и через секунду протянула трубку чиновнику.

– Это вас.

Несколько секунд чиновник молча слушал, а затем прикрыл рукой микрофон и раздражённо, почти с ненавистью бросил Ашеру: – Группа крови подходит, проверка вас и вашей жены закончена. Но мне бы очень хотелось поговорить с Тейтом, с этим стариком, который… – Он оборвал фразу и начал внимательно слушать телефонную трубку.

– Вы можете вызвать такси прямо из приёмной, по платному телефону, – сказал таможенник.

– Так нам что, можно идти? – спросил Херб Ашер.

Таможенник молча кивнул.

– Что-то тут не так, – сказала врачиха. Она сидела, сняв очки, и тёрла глаза.

– Тут ещё вот это дело. – Таможенник наклонился к врачихе и положил перед ней толстую пачку документов.

– Вы не знаете, куда подевался Тейт? – крикнул иммиграционный чиновник вслед выходившим из комнаты Хербу и Райбис.

– Нет, не знаю, – кинул через плечо Херб. Поддерживая Райбис под локоть, он провёл её по коридору в приёмную и усадил, почти уронил на диванчик.

– Посиди здесь пару минут. – Немногие сидевшие в приёмной люди смотрели на пару безо всякого интереса. – Я сейчас позвоню и вернусь к тебе. У тебя не найдётся мелочи? Мне нужна пятидолларовая монета.

– Господи, – пробормотала Райбис. – Нет, ничего у меня нет.

– Мы прорвались, – тихо сказал ей Херб Ашер.

– Какая радость! – со злостью откликнулась Райбис.

– Я сейчас позвоню и вызову такси, – сказал Херб Ашер, продолжая копаться в карманах. У него кружилась голова от счастья. Ях вмешался в самую трудную минуту, вмешался чуть-чуть, осторожно, но и этого оказалось достаточно.

Через десять минут они и их багаж уже были на борту жёлтого летающего такси, стартовавшего из вашингтонского космопорта и взявшего курс в направлении Бетесда-Чеви-Чейс.

– А где это черти носят Элиаса? – с трудом проговорила Райбис.

– Он сосредоточил на себе их внимание, – откликнулся Херб. – Он отвлёк их. Отвлёк от.

– Роскошно, – попыталась улыбнуться Райбис. – Так что теперь он может быть где угодно.

К ним на сумасшедшей скорости неумолимо приближался тяжёлый транспортный фургон.

Робоводитель такси в ужасе заорал, а ещё через мгновение сокрушительный удар в борт смял хрупкую машину и бросил её в крутой штопор. Херб Ашер судорожно прижимал к себе жену, крыши домов вращались, летели на него и становились огромными. И он знал причину этого кошмара, знал с абсолютной, пронзительной точностью. Вот же ублюдки, думал он, едва не теряя сознание от боли, боли физической и боли понимания. Аварийная система жёлтого такси поперхнулась и смолкла…

Ях не смог нас защитить, думал он, а машина тем временем вращалась и падала, падала как сухой, мёртвый лист.

Слишком слаба его защита. Слишком слаба здесь, на Земле.

Такси врезалось в угол высотного здания.

Нахлынула тьма, Херб Ашер ничего уже больше не думал.

Он лежал на больничной койке, присоединённый проводами и трубками к бессчётным приборам, похожий сейчас на киборга.

– Мистер Ашер? – говорил некий голос. Мужской голос. – Мистер Ашер, вы меня слышите?

Он попытался кивнуть, но не смог.

– У вас весьма серьёзные повреждения внутренних органов, – сказал мужской голос. – Меня звать доктор Поуп. Вы пробыли без сознания пять дней. Вам был сделан ряд операций, но разорванную селезёнку пришлось удалить. И это только одна из ваших травм. На время, пока подыскиваются органы для пересадки, вас поместят в низкотемпературный анабиоз, иначе нельзя. Вы меня слышите?

– Да, – сказал Ашер.

– Вы будете лежать в анабиозе, пока не найдутся подходящие доноры, чьи органы можно будет использовать. Очередь не слишком большая, так что это займёт что-нибудь вроде месяца. Конкретный срок…

– Моя жена.

– Ваша жена умерла. Длительное прекращение мозговой активности. В её случае нам пришлось отказаться от анабиоза, он был бы абсолютно бесполезен.

– Ребёнок.

– Зародыш жив, – сказал доктор Поуп. – Очень вовремя подъехал дядя вашей жены, мистер Тейт. Он и взял на себя всю юридическую ответственность. Мы извлекли эмбрион из её тела и поместили в синтематку. Согласно всем нашим тестам, он ничуть не пострадал, что похоже на чудо.

Самое верное слово, мрачно подумал Херб Ашер.

– Ваша жена хотела назвать его Эммануилом, – сказал доктор Поуп.

– Я знаю.

Так, значит, думал, теряя сознание, Ашер, планы Яха не были полностью сорваны. Ях не потерпел полного поражения, какая-то надежда осталась.

Но не слишком большая.

– Велиал, – прошептал он, едва шевеля губами.

– Простите? – Доктор Поуп наклонился к нему поближе. – Велиал? Это кто-то, с кем вы хотели бы связаться? Кто-то, кого нужно поставить в известность?

– Он знает, – прошептал Херб Ашер.

– Что-то там пошло сикось-накось, – сказал Главный Прелат Христианско-Исламской Церкви Верховному Прокуратору Научной Легации. – Они проникли сквозь иммиграционный контроль.

– Куда они направились? Должны же они были куда-то направиться.

– Элиас Тейт испарился ещё до таможенного досмотра, мы не имеем ни малейшего представления, где он. А что касается Ашеров… – Кардинал замялся. – Есть свидетели, что они сели в такси и улетели. Простите, но так уж вышло.

– Ничего, – ободрил его Булковский, – мы их найдём.

– С Божьей помощью, – сказал кардинал и перекрестился; Булковский последовал его примеру.

– Велико могущество Князя зла, – сказал Булковский.

– Да, – кивнул кардинал. – Против него мы и боремся.

– Но в конечном итоге он будет разгромлен.

– Да, несомненно. А сейчас я удалюсь в часовню. Молиться. Советую и вам сделать то же самое.

Булковский смотрел на кардинала, скептически приподняв бровь. Выражение его лица было трудно понять.

ГЛАВА 10

Придя в сознание, Херб Ашер услышал ошеломляющие новости. Он провёл в криостате не недели, а долгие годы. Врачи не могли толком объяснить. почему на получение новой селезёнки и прочей требухи потребовалось так много времени. Непреодолимые обстоятельства, говорили они. Юридическая волокита.

– А как там Эммануил? – поинтересовался Ашер.

– Кто-то проник в больницу и изъял вашего сына из синтематки, – сказал доктор Поуп, успевший за это время постареть, поседеть и стать ещё более импозантным.

– Когда?

– Почти сразу. Согласно нашим записям, зародыш пролежал в синтематке всего один день.

– Вам известно, кто это сделал?

– По материалам видеомониторинга – синтематки находятся под постоянным наблюдением, – это был бородатый старик. Довольно безумного вида, – добавил доктор Поуп после небольшой паузы. – Глядя в лицо фактам, вы должны быть готовы к тому, что скорее всего ваш сын умер, умер десять лет назад, либо по естественным причинам, вернее сказать, потому что был извлечён из синтематки… либо в результате действий этого бородатого старика. То есть смерть его была либо случайной, либо преднамеренной. Полиция так и не нашла никаких концов. Я очень вам сочувствую.

Элиас Тейт, сказал себе Ашер. Утащил Эммануила к какое-нибудь безопасное место. Он закрыл глаза, стараясь не выказать переполнявшую его радость.

– А как вы себя чувствуете? – спросил доктор Поуп.

– Мне всё время что-то снилось. Вот уж не думал, что в криогенном анабиозе человек сохраняет сознание.

– Вы были без сознания.

– Мне раз за разом снилась моя жена. – Ашер почувствовал, как над ним нависла горчайшая скорбь, а потом она обрушилась на него, наполнив страданием каждую его клетку. – Все мои сны были связаны с ней. Перед тем, как мы встретились, когда мы с ней встретились. Полёт на Землю. Всякие мелочи. Масса испорченной еды… Она была очень неловкая.

– Но у вас остался сын.

– Да, – кивнул Ашер, начинавший уже задумываться, как ему найти Элиаса и Эммануила. А никак, решил он в конце концов, они сами меня найдут.

Он провалялся в больнице ещё месяц, проходя восстановительную терапию и набираясь сил, а затем холодным мартовским утром был признан здоровым и выписан. С чемоданчиком в руке он спустился по ступенькам главного входа; он ещё плохо держался на ногах, боялся всего вокруг, но был рад обретённой свободе. Находясь в больнице, он всё время ждал, что вот-вот нагрянут полицейские и загребут его. Они так и не появились, он не понимал – почему. Стоя в уличной сутолоке, пытаясь отловить свободное такси, он обратил внимание на престарелого нищего, побиравшегося неподалёку – очень старого, очень седого, высокого мужчину в замусоленной одежде. В руках у старика была миска для подаяний.

– Элиас, – сказал Херб Ашер. Подойдя поближе, он начал с нежностью разглядывать старого друга. Оба они молчали, а затем Элиас сказал:

– Здравствуй, Херберт.

– Райбис мне рассказывала, что ты часто прикидываешься нищим, – сказал Херб Ашер. Он хотел было обнять старика, но тот отстранился и покачал головой.

– Сейчас Пасха, – сказал Элиас, – и я здесь. Сила моего духа слишком уж велика, ко мне не стоит прикасаться. Ведь это – то, что здесь, – это всё мой дух.

– Ты не человек, – благоговейно поразился Херб Ашер.

– Я многие люди, – сказал Элиас. – Увидеть тебя снова – огромная радость. Эммануил так и сказал, что сегодня тебя выпишут.

– Мальчик в порядке?

– Он просто прелесть.

– Я его видел, – сказал Херб Ашер. – Однажды, довольно давно. В видении, посланном мне… – Он запнулся. – Посланном мне Иеговой. Для моего ободрения.

– Так ты видел сны? – спросил Элиас.

– Про Райбис, а заодно и про тебя. Про всё, что случилось. Я переживал это снова и снова.

– Но теперь тебя починили, – сказал Элиас. – Добро пожаловать домой, Херберт Ашер. Нам предстоит много дел.

– А есть ли у нас хоть какой-нибудь шанс? Есть ли у нас хоть один реальный шанс?

– Мальчику уже десять лет, – сказал Элиас. – Он замутил им сознание, перепутал их мысли. Он заставил их забыть. Однако… – Элиас на мгновение смолк. – Он тоже почти всё забыл. Ты сам это увидишь. Несколько лет назад он начал вспоминать – услышал некую песню, и часть воспоминаний вернулась. Может быть, достаточная, а может, и нет. Возможно, твоё появление заставит его вспомнить больше. Он запрограммировал возвращение памяти сам, ещё до того несчастного случая.

– Так, значит, он тоже тогда пострадал? – Хербу Ашеру было трудно задавать этот вопрос, он боялся ответа.

Элиас мрачно кивнул.

– Мозговая травма, – догадался Херб Ашер.

Старик снова кивнул, седой оборванец с деревянной миской для подаяний. Бессмертный Илия, посетивший землю на Пасху. Как и всегда. Вечный друг и помощник человека. Грязный, оборванный и очень мудрый.

– Твой отец возвращается, – сказала Зина, – да?

Они сидели на скамейке в Рок-Крик-парке, у затянутой льдом воды. Деревья свешивали над ними голые, чёрные ветки. Мороз заставил детей укутаться в тёплую, неуклюжую одежду, но небо над их головами было чистое, голубое. Эммануил закинул голову и посмотрел в небо.

– А что говорит твоя дощечка? – спросила Зина.

– Мне не нужно спрашивать у дощечки.

– Он тебе не отец.

– Он хороший, – сказал Эммануил. – Это не его вина, что мама погибла. Я мечтаю его увидеть, я по нему скучал.

Прошло много времени, думал он. Считая по шкале, принятой здесь, в Нижнем Пределе.

До чего же печальный Предел, думал он. Здесь все – узники, а самая страшная трагедия в том, что они сами этого не знают, они считают себя свободными, потому что никогда не были свободными и не знают, что это такое. Это тюрьма, и мало кто об этом догадывается. Но я-то это знаю, сказал он себе. Потому, что за тем я сюда и пришёл. Сокрушить стены, сорвать железные врата, разбить все цепи. Не заграждай рта волу, когда он молотит, подумал он, вспомнив Тору. Не связывай свободное существо, не делай его узником. Так говорит Господь твой Бог, так говорю я.

Они не ведают, кому служат. В этом главная суть их несчастья: служба по заблуждению, неправедному делу. Они словно отравлены металлом, думал он. Металл их сковывает, металл в их крови; этот мир – мир металла. Мир, приводимый в движение шестерёнками, механизм, безустанно скрежещущий, щедро раздавая страдания и смерть… Они свыклись со смертью, словно и смерть есть нечто естественное. За долгое время они забыли Сад. Место, где цветут цветы и возлежат беззлобные звери. Когда я смогу вернуть им это место?

Есть две реальности, сказал он себе. Железная Тюрьма, именуемая Пещерой Сокровищ, где они сейчас живут, и Пальмовый Сад с его светом и необозримыми просторами, где жили они изначально. А теперь, думал он, они слепы в самом буквальном смысле слова. Буквально не способны видеть дальше собственного носа, всё далёкое для них невидимо, всё равно что не существует. Изредка кто-нибудь из людей догадывается, что в прошлом у них были способности, ныне исчезнувшие. Изредка кто-нибудь из них прозревает истину, что теперь они не то, чем были прежде, и живут не там, где прежде. Но затем они снова всё забывают, как забыл и я. И я всё ещё многого не помню, догадался он. Моё зрение всё ещё неполно. Я всё ещё прозябаю в темноте.

Но скоро будет иначе.

– Ты хочешь пепси? – спросила Зина.

– Не хочу, она холодная. Я просто хочу посидеть.

– Да не тоскуй ты так. – Её маленькая, в яркой перчатке, рука легла ему на локоть. – Будь повеселее.

– Я просто устал, – сказал Эммануил. – Не бойся, со мною всё будет в порядке. Мне нужно много что сделать. Так что ты меня прости. Это всё время на меня давит.

– Но ты ведь не боишься, нет?

– Теперь уже больше не боюсь.

– И всё равно ты печальный. Он молча кивнул.

– Увидев мистера Ашера, ты почувствуешь себя лучше, – сказала Зина.

– Я и сейчас его вижу, – сказал Эммануил.

– Здорово, – обрадовалась она. – И ведь даже без дощечки.

– Я обращаюсь к ней всё меньше и меньше, – сказал он, – потому что моё знание всё прирастает и прирастает. Ты и сама это знаешь. И ты знаешь – почему.

Зина промолчала.

– Мы очень близки, ты и я, – сказал Эммануил. – Я всегда любил тебя больше всех. И всегда буду. Ты ведь останешься со мной и будешь помогать мне советами, правда?

Он мог бы не спрашивать, он знал, что так и будет. Она была с ним от самого начала – была, по её собственным словам, его художницею и радостью всякий день. А её радость, как сказано в Писании, была с сынами человеческими. Поэтому через неё он и сам любил человечество, оно было и его радостью.

– Можно достать чего-нибудь горячего и попить, – предложила Зина.

– Не нужно, – отмахнулся он, – я просто хочу посидеть.

Я буду сидеть здесь, сказал он себе, пока не приспеет время встретиться с Хербом Ашером. Он сможет рассказать мне про Райбис, его воспоминания наполнят меня радостью, радостью, которой нет у меня сейчас.

Я люблю его, думал он. Я люблю мужа моей мамы, моего формального отца. Подобно другим людям, он человек хороший. Он человек весьма достойный, перед таким человеком можно преклоняться.

К тому же, в отличие от прочих людей, Херб Ашер знает, кто я такой. Я смогу говорить с ним откровенно, точно так же, как с Элиасом. И с Зиной. Это мне очень поможет, думал он. Я не буду таким измотанным, как сейчас, меня будут меньше тяготить мои заботы. Моё бремя станет легче. Потому что я смогу его разделить.

И есть очень многое, чего я ещё не помню. Я не такой, каким был. Подобно им, людям. Я пал. Тот павший, сияющая денница, пал не один, он увлёк за собой и всё остальное, включая меня. С ним пала часть моего существа, и теперь я – павшее существо.

Но затем, сидя рядом с Зиной на парковой скамейке в морозный день накануне весеннего равноденствия, он подумал, а ведь Херберт Ашер валялся на кровати и мечтал, мечтал о призрачной жизни с Линдой Фокс, в то время как мать моя страдала и боролась за жизнь. Он ни разу не попробовал ей помочь, ни разу не попробовал вникнуть в её беду и поискать средства для исцеления. Ни разу, пока я не заставил его прийти к ней, ни разу до того он ничего не сделал. Я не люблю этого человека, сказал он себе. Я знаю его, он пренебрёг своим правом на мою любовь – он утратил мою любовь, потому что ему было всё равно. И теперь я не должен тревожиться о нём, в отместку.

Почему я должен помогать кому бы то ни было из них? – спросил он себя. Они делают то, что нужно, только по принуждению, когда не остается другого выхода. Они отпадают по собственной воле и отпали сейчас по собственной воле через то, что они с готовностью сделали. Из-за них умерла моя мать, они её убили. Они убили бы и меня, узнай они, где я. Лишь потому, что я замутил им сознание, они оставили меня в покое. Они всюду рыщут, разыскивая меня, как в далёком прошлом Ахав искал Илию. Они никчемное племя, и мне безразлично, падут они или нет. Мне нет до них дела. Чтобы спасти их, я должен сражаться с тем, что они есть. С тем, чем они были всегда.

– Ты словно в воду опущенный, – сказала Зина.

– Зачем всё это? – спросил Эммануил. – Они то, что они есть. Мною всё больше овладевает усталость. Чем больше я вспоминаю, тем меньше мне до них дела. Я прожил в этом мире десять лет, и все эти десять лет они на меня охотились. Пускай они погибнут. Не я ли преподал им закон возмездия: «Око за око, зуб за зуб»? Разве это не из Торы? Две тысячи лет назад они изгнали меня из этого мира, я вернулся, и они желают моей смерти. По закону возмездия я должен желать их смерти. Это священный закон Израиля. Это мой закон, моё слово.

Зина молчала.

– Посоветуй мне, – попросил Эммануил. – Я всегда слушал твои советы.

Зина сказала:

– Однажды пророк Илия явился рабби Баруке на лапетском рынке. Рабби Барука спросил его:

«Есть ли среди людей на этом рынке хоть один, кому суждено войти в мир грядущий?» Мимо проходили два человека, и Илия сказал: «Эти двое войдут в мир грядущий». Рабби Барука подошёл к ним и спросил: «Каков ваш род занятий?» – «Мы забавники, – сказали они ему. – Увидев грустного человека, мы его веселим. Увидев двух ссорящихся, мы стараемся их помирить».

– Ты сделала меня не таким печальным, – сказал Эммануил. – И не таким усталым. Ты всегда это делала. Как сказано о тебе в Писании:

«Тогда я была при Нём художницею, и была Его радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во всё время, веселясь на земном круге Его, и радость моя была с сынами человеческими».

А ещё в Писании сказано:

«Я полюбил Премудрость и взыскал от юности моей, и пожелал взять её в невесту себе, и стал любителем красоты её».

Но это сказал Соломон, не я.

«Посему я рассудил принять её в сожитие с собою, зная, что она будет мне советчицею на доброе утешение в заботах и печали».

Соломон был очень мудр, что так тебя любил.

Сидевшая рядом девочка молча улыбнулась, тёмно-карие глаза её сияли.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Эммануил.

– Потому что ты показал истинность сказанного в Писании:

«Я обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии. И обручу тебя Мне в верности, и ты познаешь Господа».

Вспомни, что ты заключил договор с человеком. И что ты создал человека по своему образу и подобию. Ты не можешь нарушить этот договор. Ты обещал человеку, что никогда его не нарушишь.

– Это верно, – сказал Эммануил. – Ты хорошо мне советуешь. – И ты, думал он, снимаешь печаль с моего сердца. Ты превыше всего, ты – пришедшая прежде творения. Подобно этим двум забавникам, которые, по слову Илии, заслужили спасение. Твои пляски, твоё пение, звон колокольчиков. – Я знаю, – сказал он, – что значит твоё имя.

– Зина? – спросила Зина. – Да это просто имя.

– Это румынское слово, которое значит… – Он замолк; девочка дрожала, её глаза стали огромными.

– Как давно ты это знаешь? – спросила она.

– Многие годы. Слушай:

Есть склон в лесу, там дикий тмин растёт,

Фиалка рядом с ландышем цветёт,

И жимолость свой полог ароматный

Сплела с душистой розою мускатной;

Там, утомясь весёлою игрой,

Ложится спать Титания порой;

Из сброшенной змеёй узорной кожи…

А теперь слушай конец:

Для феи покрывало там на ложе.

И я знал это, – заключил он, – всё время.

– Да, – сказала Зина, глядя на него. – Зина значит фея.

– Ты не Божественная Премудрость, – сказал он. – Ты Диана, царица фей.

Холодный ветер шелестел деревьями, гнал по затянутому льдом ручью сухие листья.

– Понятно, – сказала Зина.

Ветер шелестел деревьями, словно шептал. Он слышал в этом шёпоте слова. Ветер шептал: БЕРЕГИСЬ! Он не мог понять, слышит ли это Зина.

Однако они продолжали дружить. Зина рассказала Эммануилу об одной из своих давних личин. Тысячи лет назад, говорила она, она была Маат, египетской богиней вселенского порядка и справедливости. Когда кто-либо умирал, его сердце взвешивалось по сравнению со страусовым пером Маат. Таким образом определялось бремя грехов этого человека. В первую очередь греховность человека определялась по его правдивости. Насколько человек был правдив, настолько он мог рассчитывать на благоприятное решение. На судейском троне восседал Осирис, но так как Маат была богиней справедливости, фактически решение принимала она.

– А затем, – сказала Зина, – идея суда над человеческими душами проникла в Персию.

В зороастризме, древней персидской религии, каждый умерший человек должен был пройти по судному мосту, именовавшемуся Чинват. Если человек был греховен, мост становился всё уже и уже и, в конце концов, сбрасывал его в огненную пучину ада. Именно отсюда почерпнули свои представления о Днях Последних поздний иудаизм и христианство.

Добродетельного человека, которому удавалось пройти по мосту, встречал на той стороне дух его религии: прекрасная юная женщина с большими, великолепными грудями, а если человек был греховен, дух его религии представлялся в виде старой, высохшей карги с тощими, обвислыми сиськами. Так что он мог сразу понять, к какой категории его отнесли.

– И это ты была духом религии для добродетельных людей? – спросил Эммануил.

Зина не ответила на этот вопрос, а перешла к другим, более, по ее мнению, важным.

В этих суждениях умерших, берущих начало в Египте и Персии, проверка велась совершенно безжалостная, и греховная душа была по сути обречена. В момент твоей смерти книги, перечисляющие твои добрые и дурные поступки, закрывались, и никто, даже боги, не мог повлиять на итог. В некотором смысле судебная процедура была чисто механической. Инвентарный список твоих поступков составляли еще при жизни, теперь он просто вводился в механизм воздаяния.

Как только этот механизм получал список, с тобой было кончено; механизм рвал тебя в клочья, на глазах у бесстрастно наблюдающих богов.

Но однажды (сказала Зина) на тропинке на пути, ведущему к судному мосту, появился новый персонаж. Это был загадочный персонаж, словно составленный из непрерывно меняющейся последовательности аспектов и ролей. Иногда он именовался Утешителем, иногда Заступником. Иногда Помощником. Иногда Укрепителем. Иногда Советчиком. Иногда Адвокатом. Никто не знал, откуда он пришел. Тысячи лет его не было, а потом он вдруг появился. Он стоял у обочины оживленной дороги, и когда души поспешали к судному мосту, этот сложный персонаж – который порою, хотя и редко, представлялся женщиной – подавал им, всем поочередно, знаки, стремясь привлечь их внимание. Представлялось критически важным, чтобы Помощник привлек твое внимание до того, как ты ступишь на судный мост, иначе было поздно.

– Поздно для чего? – спросил Эммануил.

– Помощник спрашивал человека, подходящего к судному мосту, не желает ли он, чтобы в грядущем испытании его представлял кто-нибудь другой.

– Помощник?

Помощник, объяснила Зина, брал на себя роль адвоката, он предлагал свои услуги по защите испытуемого. Однако этим дело не ограничивалось: он предлагал представить механизму воздаяния вместо перечня его поступков некий другой перечень. В случае человека безгрешного это не имело никакого значения, а вот для грешного это приводило скорее к оправдательному, чем к обвинительному приговору.

– Так нечестно, – возмутился Эммануил. – Виновный должен быть наказан.

– Почему? – спросила Зина.

– Потому что таков закон.

– Тогда для виновных нет никакой надежды.

– А они и не заслуживают никакой надежды.

– А что, если виновны все? Об этом он как-то не думал.

– А что написано в представляемом Помощником перечне? – спросил он.

– Ничего, – сказала Зина. – Это просто чистый лист бумаги. Документ безо всякого содержания.

– Тогда механизм воздаяния не сможет его обработать.

– Ещё как сможет, – улыбнулась Зина. – Он решит, что получил отчёт о жизни абсолютно безгрешной личности.

– Но он не сможет действовать. У него не будет никаких входных данных.

– В том-то всё и дело.

– Тогда механизм правосудия будет жульнически обманут.

– А весь обман будет состоять в том, что у него отнимут жертву. Разве это не желательно? Разве должны быть жертвы? Какой смысл в том, что жертвы идут нескончаемой чередой? Разве это исправляет зло, ими свершённое?

– Нет, – согласился Эммануил.

– Идея состоит в том, чтобы ввести в процедуру элемент милосердия. Помощник – это amicus curiae, друг суда. С дозволения суда он вносит ходатайство, что данный случай является исключением. Что к нему неприменим общий закон возмездия.

– И он делает это для каждого? Для каждого виновного человека?

– Для каждого виновного человека, который принимает его предложение помощи и защиты.

– Но тогда должна получиться бесконечная череда исключений, ведь ни один виноватый, находящийся в здравом уме, не отвергнет такого предложения. Каждый виноватый захочет, чтобы его посчитали исключением, жертвой чрезвычайных обстоятельств.

– Но для этого, – заметила Зина, – человек должен сперва признать факт своей вины. Он может, конечно же, настаивать на своей невиновности, но тогда у него не будет оснований прибегать к чьей-то помощи.

– Это будет очень глупым решением, – сказал, подумав, Эммануил. – Ведь он может ошибаться. А приняв предложение помощника, он не теряет ровно ничего.

– И всё же по большей части, – сказала Зина, – идущие на суд люди отвергают предложение Помощника.

– Почему? – Это представлялось Эммануилу непостижимой глупостью.

– А потому, – объяснила Зина, – что они уверены в своей невиновности. Чтобы принять такую помощь, человек должен исходить из пессимистического предположения, что он виновен, хотя и оценивает себя как безгрешного. Истинно безгрешный человек не нуждается в Помощнике – точно так же, как человек физически здоровый не нуждается во враче. В этой ситуации исходить из оптимистического предположения крайне опасно. Это аналогично подстраховке, применяемой всякими мелкими зверьками при строительстве нор. Разумная тварь непременно сделает запасной выход, исходя из пессимистического предположения, что её парадная дверь будет обнаружена каким-нибудь хищником. Звери, не заботящиеся о подстраховке, быстро исчезают с лица земли.

– Для человека, – заметил Эммануил, – унизительно считать себя грешным.

– Для суслика унизительно признать, что его нора построена не совсем идеально, что хищник может её найти.

– Ты говоришь о противоборстве. А что, разве божественное правосудие является противоборством? И там есть обвинитель?

– Да, в божественном суде человеку противостоит обвинитель, это Сатана. Есть Адвокат, защищающий обвиняемого, и Сатана, предъявляющий обвинения и оспаривающий доводы защиты. Адвокат, стоящий рядом с человеком, защищает его и выступает в его пользу; Сатана, стоящий напротив человека, обвиняет его. Или ты хотел бы, чтобы у человека был обвинитель и не было защитника? Разве это было бы справедливо?

– Но ведь необходимо исходить из презумпции невиновности.

– Именно этот момент отмечает Адвокат на каждом происходящем суде. – Глаза девочки сверкали. – Поэтому он заменяет послужной список клиента другим, безупречным, и выручает его этой подменой.

– И этот Помощник – ты? – спросил Эммануил.

– Нет, – покачала головой девочка. – Он являет собой фигуру, куда более загадочную, чем я. Если уж у тебя возникают трудности со мной в определении…

– Возникают, – согласился Эммануил.

– Он – поздний пришлец в этот мир, – сказала Зина. – В ранних зонах его попросту нет. Он представляет собой изменение божественной стратегии. Такое, посредством которого возмещается изначальный ущерб. Одно из многих, но зато главное.

– А я с ним встречусь?

– Ты не будешь судим, – сказала Зина, – так что, скорее всего, нет. Но каждый человек его встречает. Он стоит у оживлённой дороги и всем предлагает свою помощь. Предлагает вовремя – до того как человек ступит на судный мост. Поддержка Помощника всегда приходит вовремя, это у него в природе – всегда появляться в самый нужный момент.

– Мне бы хотелось с ним встретиться, – задумчиво сказал Эммануил.

– Следуя за жизненным путём любого человека, ты придёшь к точке, где он встречается с Помощником. Именно так узнала о нём я. Ведь я тоже не подлежу суду. А если хочешь узнать о Помощнике больше, спроси эту штуку. – Она указала на информационную дощечку.

На дощечке сияло слово: ПРИЗВАТЬ

– И это всё, что ты можешь мне сказать? – спросил дощечку Эммануил. – На ней появилось новое слово – греческое:

PARAKALEIN [греч. Утешитель]

Он думал, напряжённо думал об этой новой сущности, призванной в мир… О персонаже, который может быть призван нуждающимися, теми, кому грозит осуждение. Это была ещё одна загадка, загаданная ему Зиной. А их уже было много. Они ему нравились, но всё равно он недоумевал.

Призвать на помощь: parakalein. Странно, думал он. Мир развивается по мере того, как падает всё ниже и ниже. Есть два различных движения: падение и, в то же время, возвышающая работа восстановления. Антитетические движения в форме диалектики всего мироздания и сил, сокрытых в нём. А что, если Зина подаёт знак павшим частям? Подбивает пасть их ещё дальше? Этого он не мог ещё сказать.

ГЛАВА 11

Херб Ашер подхватил мальчика на руки и крепко обнял.

– А это Зина, – сказал Элиас Тейт, – Эммануилова подружка. – Он взял девочку за руку и подвёл её к Хербу. – Она чуть-чуть его постарше.

– Здравствуй, – сказал Херб Ашер. Но девочка не слишком его интересовала, он не мог насмотреться на сына Райбис.

Десять лет, думал он. Этот ребёнок вырос, пока я спал и видел сны и считал себя живым, хотя в действительности не жил.

– Она помогает ему, – сказал Элиас. – Учит его. Учит куда больше, чем школа, больше, чем я.

Взглянув на девочку, Херб Ашер увидел бледное прекрасное лицо с огромными глазами, в которых плясали искры. Какой симпатичный ребёнок, подумал он и снова повернулся к Манни. Затем он ощутил какой-то толчок и взглянул на девочку снова.

Её лицо прямо сияло лукавством, особенно глаза. Да, подумал он, в её глазах есть нечто такое, некое знание.

– Они не разлей вода уже четыре года, – сказал Элиас. – Она подарила ему информационную дощечку, это нечто вроде высокотехничного компьютерного терминала. Дощечка его спрашивает – ставит вопросы и даёт подсказки. Верно, Манни?

– Здравствуй, Херб Ашер, – сказал Эммануил. Он выглядел серьёзным и немного пришибленным, особенно рядом с девочкой.

– Здравствуй, – сказал Эммануилу Херб Ашер. – Ну до чего же ты похож на свою маму.

– В этом тигле мы выросли, – загадочно откликнулся Эммануил. Пояснять свои слова он не стал.

– А-а-а… – начал Херб и смолк; он не знал, что сказать. – Ну как тут, всё в порядке?

– Да, – кивнул мальчик.

– На тебе лежит тяжкое бремя, – сказал Херб.

– Эта дощечка выкидывает фокусы, – сказал Эммануил.

На несколько секунд повисла тишина.

– В чём дело? – повернулся Херб к Элиасу.

– Ты чем-то недоволен? – спросил у мальчика Элиас.

– Когда моя мать умирала, – сказал Эммануил, глядя в упор на Ашера, – ты слушал пение фантома. Она ведь не существует, она голограмма. Твоя Линда Фокс – это фантазм, призрак.

– Но это было очень давно. – отвёл глаза Ашер.

– Этот фантазм всё ещё с нами, в этом мире, – сказал Эммануил.

– Это не моя проблема, – пожал плечами Ашер.

– Зато моя, – сказал Эммануил, – и я намерен с нею разобраться. Не сейчас, но в нужное время. Ты уснул, Херб Ашер, из-за того, что некий голос сказал тебе уснуть. Этот, где мы находимся, мир, вся эта планета, все живущие на ней люди, всё здесь спит. Я наблюдал за этим миром десять лет кряду и не могу сказать о нём ничего хорошего. Он делает то же самое, что делал ты, он то же самое, чем был ты. Может быть, ты ещё спишь. Ты спишь, Херб Ашер? Лёжа в криостате, ты видел сны про мою мать. Я подсматривал твои сны. Из них я узнал про неё многое. Я – в такой же степени она, как и я сам. Как я ей и обещал, она продолжает жить во мне и через меня; я сделал её бессмертной – твоя жена пребывает здесь, а не там, в захламлённом куполе. Ты можешь это осознать? Взгляни на меня, и ты увидишь Райбис, коей ты пренебрегал.

– Я… – начал Херб Ашер.

– Тебе нечего сказать мне, – оборвал его Эммануил. – Я читаю в сердце твоём, не в твоих словах. Я знал тебя тогда и знаю тебя сейчас. Херберт, Херберт, воззвал я к тебе. Я вернул тебя к жизни ради тебя и ради неё; раз это было во благо ей, это было во благо и мне. Помогая ей, ты помогал и мне. А когда ты пренебрегал ею, ты пренебрегал и мной. Так речёт твой Бог.

Чтобы успокоить Херба Ашера, Элиас обнял его за плечи.

– Херб Ашер, – продолжил мальчик, – я всегда говорю тебе правду. В Боге нет лжи и обмана. Я хочу, чтобы ты жил. Я уже вернул тебя к жизни однажды, когда ты лежал в психологической смерти. Бог не желает смерти ни одной живой твари, для Бога нет радости в небытии. Знаешь ли ты, Херб Ашер, что такое Бог? Бог есть Тот, иже причиняет бытие. Говоря иначе, если ты займёшься поисками сущности, подлежащей всему, ты неизбежно найдёшь Бога. Ты можешь прийти к Богу от феноменального мира или ты можешь прийти к феноменальному миру от Творца. Одно предопределяет другое. Творец не был бы Творцом, не будь вселенной, а вселенная прекратит существование, если Творец не будет её поддерживать. Творец не предшествует вселенной во времени, он вообще вне времени. Бог творит вселенную беспрестанно, он с ней, а не над ней или за. Для тебя это непостижимо, ибо ты сотворен и существуешь во времени. Но в конечном итоге ты вернёшься к своему Творцу и тогда не будешь больше существовать во времени. Ты дыхание своего Творца, и по мере того как он вдыхает и выдыхает, ты живёшь. Запомни это, в этом всё, что тебе нужно знать о твоём Боге. Сперва Бог выдыхает творение, а затем на какой-то точке начинается обратный процесс – вдох. Этот цикл беспрестанен. Ты покидаешь меня, ты вдали от меня, ты становишься на обратный путь, ты воссоединяешься со мной. Ты и всё во вселенной. Это процесс, событие. Это действование, моё действование. Это ритм моего бытия, и он поддерживает вас всех.

Поразительно, думал Херб Ашер. И это говорит десятилетний мальчик. Это говорит её сын.

– Эммануил, – сказала девочка Зина, – ты зануда.

– Поиграем, значит? Это будет лучше? – улыбнулся мальчик. – Грядут события, которые я должен определить. Я должен раздуть огонь опаляющий, огонь сжигающий. В Писании сказано:

«Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щёлок очищающий».

В Писании сказано также:

«И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится?»

– И я говорю, однако, что будет больше, чем это. Я говорю:

«Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома и попалит их грядущий день, говорит Господь Саваоф, так что не оставит у них ни корня, ни ветвей».

– Ну и что ты скажешь на это, Херб Ашер? – Эммануил смотрел на него в упор, ожидая ответа.

Зина сказала:

– «А для вас, благоговеющие пред именем Моим, взойдёт Солнце правды и исцеление в лучах Его».

– Это верно, – сказал Эммануил.

И тут негромким голосом заговорил Элиас:

– «И вы выйдете и взыграете, как тельцы упитанные».

– Да, – кивнул Эммануил.

– Я боюсь, – сказал Херб Ашер, глядя мальчику в глаза. – Я действительно боюсь.

Он был рад обнимавшей его руке, утешительной руке Элиаса.

– Он не будет делать всех этих жутких вещей, – заметила, скромно потупившись, Зина. – Это только чтобы людей попугать.

– Зина! – сказал Элиас.

– Это правда, правда, – рассмеялась она. – Спроси у него самого.

– «Не искушайте Господа, Бога вашего», – сказал Эммануил.

– А я не боюсь, – спокойно заметила Зина.

– «Ты поразишь их жезлом железным; Сокрушишь их, как сосуды скудельные».

– Нет, – качнула головой Зина и повернулась к Хербу Ашеру: – Не бойся, это у него такая манера выражаться. А если ты испугался, пошли со мной, и я с тобой побеседую.

– Это верно, – сказал Эммануил. – Если тебя схватят и бросят в темницу, она пойдёт туда вместе с тобой. Она никогда тебя не покинет. – И тут на его лице появилось несчастное выражение, он снова стал десятилетним мальчиком. – Вот только…

– В чём дело? – спросил Элиас.

– Сейчас я этого не скажу, – с очевидным трудом выговорил Эммануил; безмерно поражённый, Херб Ашер увидел в глазах мальчика слёзы. – А может, я и никогда этого не скажу. Она знает, о чём я.

– Да, – улыбнулась Зина.

Хербу Ашеру показалось, что в её улыбке светится озорство, и это привело его в недоумение. Он не понимал того невидимого, что происходило между сыном Райбис и этой девочкой. Это его беспокоило и усугубляло его страх, его чувство неловкости.

В этот день они ужинали вместе.

– Где ты живёшь? – спросил Херб Ашер девочку. – У тебя есть семья? Родители?

– Официально, – сказала Зина, – я препоручена заботам государственной школы, той, куда мы ходим. Но практически теперь обо мне заботится Элиас, он уже оформляет попечительство.

– Мы, трое, одна семья, – сказал, с аппетитом прожевав очередной кусок, Элиас. – А теперь с нами и ты, Херб.

– Я подумываю вернуться в свой купол, – заметил Херб. – В систему CY30-CY30B.

Глядя на него, Элиас застыл с нацепленным на вилку куском.

– Мне здесь неуютно, – сказал Херб; его чувства, хоть и сильные, всё ещё оставались неясными. – Здесь всё как-то давит, там гораздо больше чувствуешь свободу.

– Свободу валяться на койке и слушать Линду Фокс? – резко спросил Элиас.

– Нет, – покачал головою Херб.

– Эммануил, – вмешалась Зина, – ты совсем запугал его своими разговорами об огне и битых горшках. Ему вспомнилась эта библейская история про казни египетские.

– Я хочу домой, – упрямо сказал Херб.

– Ты скучаешь по Райбис, – догадался Эммануил.

– Да.

И это было правдой.

– Её там нет, – напомнил Эммануил; он ел медленно и серьёзно, тщательно прожёвывая кусок за куском. Можно подумать, подумал Херб, что исполняется некий торжественный ритуал. Нехитрое дело насыщения организма возводилось в ранг священнодействия.

– Ты можешь её вернуть? – спросил он Эммануила.

Мальчик продолжал есть; казалось, он ничего не услышал.

– Так что же, – горько спросил Херб, – у тебя нет ответа?

– Я здесь не за этим, – сказал Эммануил, вытерев губы. – Она понимала. Не слишком важно, поймёшь или нет ты, но было важно, чтобы поняла она. И я сделал, чтобы она поняла. Ты это помнишь, ты был там тогда, когда я рассказал ей о грядущем.

– Ясно, ясно, – кивнул Херб.

– Она живёт теперь в ином месте, – сказал Эммануил. – Ты…

– Ясно, – повторил Херб, еле сдерживая душивший его гнев.

– Ты, Херберт, не совсем осознаёшь сложившуюся ситуацию. – Эммануил говорил медленно и спокойно, обращаясь прямо к Ашеру. – Я борюсь не за то, чтобы мир был хорошим или справедливым, или приятным для глаза. На кону стоит существование вселенной. Конечная победа Велиала означает не закабаление рода человеческого, не продолжение рабства, но несуществование. Без меня не будет ничего, даже созданного мною Велиала.

– Да ты ешь, ешь, – мягко заметила Зина.

– Могущество зла, – продолжил Эммануил, – состоит в исчезновении реальности, прекращении бытия. Это медленное ускользание всего сущего, пока оно не превратится, подобно Линде Фокс, в фантазм. И этот процесс уже пошёл. Он пошёл от изначального падения. Часть мироздания отпала. Содрогнулась сама Божественность. Ты способен осознать это, Херб Ашер? Сотрясение Основ Бытия? Постижимо ли это для тебя? Возможность, что угаснет сама Божественность – постижима ли она для тебя? Ибо Божественность это всё, что стоит между… – Он на мгновение смолк. – Ты не можешь себе этого представить, ни одна тварь не может себе представить небытия, тем более – своего собственного. Я должен гарантировать бытие, всё бытие. В том числе и твоё.

Херб Ашер молчал.

– Предстоит война, – сказал Эммануил, – и мы выбираем поле сражения. Стол, за которым мы, Велиал и я, будем играть. Где мы поставим на кон вселенную, бытие самого бытия. Я уже начал этот заключительный акт многовековой войны, я проник на территорию Велиала, в его родные места. Я первым пошёл в наступление. Время покажет, насколько это было разумно.

– Ты можешь предвидеть конечный итог? – спросил Херб Ашер.

Эммануил смотрел на него. Молча.

– Конечно же, можешь, – сказал Херб. Ты прекрасно знаешь итог, понял он. Ты знаешь это сейчас, ты знал, когда проник в утробу Райбис. Ты знал это от начала творения, знал ещё до творения, когда вселенной не было.

– Они будут играть по правилам, – сказала Зина, – по согласованным правилам.

– Значит, – подытожил Херб, – именно поэтому Велиал не напал первым. Именно поэтому ты смог жить здесь и взрослеть эти десять лет. Он знает, что ты здесь…

– Знает ли? – прервал его Эммануил. Молчание.

– Я не сказал ему, – сказал Эммануил. – Я не был обязан, пусть он сам всё разнюхивает. И, говоря о нём, я не имею в виду правительство. Я имею в виду силу, по сравнению с которой правительство – все правительства – лишь бледные тени.

– Он скажет ему в нужное время, – пояснила Зина. – Когда будет в полной готовности.

– А сейчас, Эммануил, сейчас ты уже в полной готовности? – спросил Херб Ашер.

Мальчик улыбнулся. Эта детская улыбка разительно отличалась от сурового выражения, бывшего на его лице секундой раньше. Улыбнулся и ничего не сказал. Да ведь это же для него игра, осенило Ашера. Весёлая детская игра!

Неожиданная мысль повергла его в дрожь.

– «Вечность – ребёнок, забавляющийся игрою в шахматы: царство ребёнка», – сказала Зина.

– Что это такое? – заинтересовался Элиас.

– Не из иудаизма, – неопределённо ответила Зина.

Той его части, которая исходит от матери, всего ещё десять лет, догадался Херб Ашер. А та его часть, которая Ях, вообще не имеет возраста, она – сама вечность. Смесь очень юного и вневременного. Именно то, на что указала Зина в своей загадочной цитате. А может статься, такая смесь совсем не уникальна. Кто-то подметил её прежде, подметил и выразил в словах.

– Ты вторгся в пределы Велиала, – пробубнила набитым ртом Зина, – а вот достанет ли тебе храбрости вторгнуться в мои пределы?

– Это в какие такие пределы? – спросил Эммануил.

Элиас Тейт и Херб Ашер удивлённо воззрились на девочку, а вот Эммануил, похоже, её понял. На его лице не было и тени удивления. Он знает, подумал Херб Ашер, знает, хотя и задал вопрос.

– Туда, где я не такая, какой ты видишь меня сейчас.

В комнате повисла тишина, Эммануил задумался. Он не понимал сказанного Зиной, и его мысли устремились куда-то вдаль. Он, подумал Херб Ашер, обследует бессчётные миры. Всё это было очень загадочно. О чём они говорили?

– Понимаешь, Зина, – медленно и с расстановкой начал Эммануил, – мне предстоит иметь дело с кошмарным миром. У меня нет времени.

– А мне кажется, ты боишься, – поддразнила его Зина и вернулась к куску яблочного пирога, увенчанному горкой мороженого.

– Нет, – спокойно ответил Эммануил.

– А тогда пошли, – сказала Зина, и в её тёмных глазах заплясали озорные искры. – Я бросаю тебе вызов, ну же, – добавила она, протянув мальчику руку.

– Проводник моей души в мир иной, – серьёзно заметил Эммануил.

– Да, я буду твоим поводырём.

– Ты поведёшь Господа твоего Бога?

– Мне бы хотелось показать тебе, где звенят колокольчики. Страну, из которой доносится их звон. Что ты на это скажешь?

Он сказал:

– Я пойду с тобой.

– О чём это вы там говорите? – встревожился Элиас. – Манни, в чём там дело? О чём это она? Я не хочу, чтоб она уводила тебя незнамо куда.

Эммануил покосился на него и ничего не сказал.

– У тебя и без того много дел, – настаивал Элиас.

– Нет такого предела, – сказал Эммануил, – где нет меня. Если это настоящее место, а не какой-нибудь вымысел. А твой предел, Зина, он, случаем, не вымысел?

– Нет, – качнула головой она, – он вполне реален.

– И где же он расположен? – вмешался Элиас.

– Он здесь, – сказала Зина.

– Здесь? – поразился Элиас. – Что ты такое имеешь в виду? Я вижу всё, что здесь есгь, здесь – это здесь.

– Она права, – остановил его Эммануил. – Душа твоего Бога, – повернулся он к Зине, – готова следовать за тобой.

– И она мне доверяет?

– Это игра, – сказал Эммануил, – для тебя всё – игра. Ну что ж, я сыграю в твою игру, я тоже умею это делать. Я сыграю и вернусь назад. Назад, в этот предел.

– А чем он тебе так уж дорог, этот предел? – спросила Зина.

– Это кошмарное место, – сказал Эммануил. – Но именно здесь должен я действовать в тот великий и страшный день.

– А ты отложи этот день, – посоветовала Зина. – А лучше я сама его отложу. Я покажу тебе колокольчики, которые ты слышишь, и в результате этот день будет… – Она смолкла.

– Он всё равно придёт, – сказал Эммануил. – Он предопределён.

– Тогда мы сыграем прямо сейчас, – загадочно улыбнулась Зина.

Херб Ашер и Элиас пребывали в полном недоумении. Каждый из них знает, о чём говорит другой, а вот я ничего не понимаю, думал Херб Ашер. Куда она собралась его вести, если это – здесь? Мы и так уже здесь.

– Тайная Страна, – догадался Эммануил.

– Кой чёрт, да ни в коем случае! – заорал Элиас и швырнул свою чашку в стенку; она брызнула сотнями мелких осколков. – Манни, я наслышан об этом месте!

– Да что это такое? – спросил Херб Ашер, несказанно удивлённый гневом старика.

– Это совершенно правильный термин, – невозмутимо сказала Зина и процитировала: – «промежуточной природы между человеком и ангелом».

– Да она же тебя заманивает, – продолжал бушевать Элиас. Подавшись вперёд, он ухватил мальчика своими огромными ладонями.

– В общем-то да, – согласился Эммануил.

– Ты знаешь, куда она тебя уводит? – спросил Элиас. – Да конечно же, ты знаешь. Ты не боишься, Манни, и это ошибка. Тебе следовало бы бояться. А ты убирайся отсюда! – повернулся он к Зине. – Прежде я не знал, что ты такое. – Старик смотрел на девочку с гневом и страхом, его губы непрерывно шевелились. – Я же ничего не понимал, а теперь я понимаю.

– А вот он понимал, – сказала Зина. – Эммануил понимал. Дощечка ему сказала.

– Давайте спокойно закончим наш ужин, – предложил Эммануил, – а потом, Зина, я отправлюсь с тобой.

Мальчик вернулся к еде, всё такой же спокойный и сосредоточенный.

– А у меня, Зина, есть для тебя сюрприз, – сказал он между двух кусков.

– Да? – обрадовалась Зина. – А что это?

– Нечто такое, чего ты не знаешь. – Эммануил отложил вилку. – Это было предопределено изначально. Я видел это ещё до сотворения мира. Моё путешествие в твою страну.

– Тогда ты знаешь, как оно закончится, – сказала Зина; впервые за всё это время на её лице отразилась нерешительность. – Иногда я забываю, что ты всё знаешь.

– Далеко не всё. Из-за этого несчастного случая, мозговой травмы. Моё незнание стало случайной переменной, внесло в события вероятностный элемент.

– Бог играет в кости? – Зина скептически вскинула бровь.

– При необходимости, – сказал Эммануил. – Когда нет другого выхода.

– Да ты всё это спланировал, – догадалась Зина. – Или нет? Что-то я не могу разобраться. У тебя травма, ты мог и не знать… Эммануил, ты хитришь со мной, – рассмеялась она. – Очень хорошо. Я ни в чём не могу быть уверена. Великолепно, я тебя поздравляю.

– Ты должна пройти через всё это, не зная, планировал я или нет, – сказал Эммануил. – Чтобы я имел хоть какое-то преимущество.

Зина пожала плечами, но Херб Ашер видел, что к ней так и не вернулась прежняя уверенность. Эммануил смутил её, и это было хорошо.

– Не оставляй меня, Господи, – сказал Элиас дрожащим голосом. – Возьми меня с собой.

– Хорошо, – кивнул мальчик.

– А что, по-вашему, должен делать я? – спросил Херб Ашер.

– Идёмте с нами, – предложила Зина.

– Тайная Страна, – сказал Элиас. – Я никогда не верил, что она существует. – Он недоумённо смотрел на девочку. – Да она и не существует, в том-то всё и дело!

– Ещё как существует, – заверила его Зина. – И прямо здесь. Идёмте с нами, мистер Ашер, мы будем вам рады. Только там я не такая, как здесь. Никто из нас не такой. За исключением тебя, Эммануил.

– Господи… – повернулся к мальчику Элиас.

– В эту страну есть вход, – сказал Эммануил. – Его можно найти везде, где есть Золотое Сечение, верно, Зина?

– Верно, – кивнула девочка.

– Основанное на константе Фибоначчи, – продолжил Эммануил. – Это отношение, – объяснил он Хербу Ашеру, – приблизительно равное 0,618034. Древние греки называли его «золотым сечением» или «золотым прямоугольником». Их архитектура вовсю его использовала, к примеру – при строительстве Парфенона. Для них это была чисто геометрическая модель, но в Средние века пизанский математик Фибоначчи получил его в численном виде.

– В одной уже этой комнате, – сказала Зина, – я вижу несколько таких дверей. Это отношение, – повернулась она к Ашеру, – используется для игральных карт, примерно три к пяти. Оно обнаруживается в раковинах улиток и во внегалактических туманностях, во всём, от схемы расположения волос на голове до…

– Им пропитана вся вселенная, – сказал Эммануил, – от микрокосма до макрокосма. Иногда его называют одним из имён Бога.

В маленькой гостевой комнате Элиасова дома Херб Ашер готовился ко сну.

– Можно с тобой поговорить? – спросил, появляясь на пороге, Элиас; на нём были мятый махровый халат и стоптанные, необычно большие тапки.

Херб кивнул.

– Она его уводит. – Элиас вошёл в комнату и сел на стул. – Ты это хорошо понимаешь? Опасность пришла не с той стороны, с какой мы ожидали. С какой ожидал я, – поправился он. Его лицо налилось кровью, он не находил места рукам. – Противник принял неожиданную форму.

– Велиал? – похолодел Херб Ашер.

– Не знаю, Херб, ничего я не знаю. Я знаю эту девочку уже шесть лет, я был о ней очень высокого мнения. Я любил её почти так же, как Манни. Она была ему хорошей подружкой. Судя по всему, он знал… Может быть, не с самого начала, но в какой-то момент понял. Я проверил, использовал свой компьютер для поиска слова «зина». Это по-румынски фея, колдунья. Этот мир нашёл Эммануила. В школе она подошла к нему в первый же день, и теперь я понимаю – почему. Она его ждала, знала, что он придёт. Ты понимаешь, что это значит?

– То-то у неё такие хитрые глаза, – сказал Херб Ашер; он валился с ног от усталости, день был длинный и хлопотный.

– Она будет уводить и уводить, а он пойдёт за ней как на верёвочке, – вздохнул Элиас. – Пойдёт, я думаю, с полным пониманием, он же всё предвидит. Это то, что называется априорным знанием вселенной. Однажды он провидел всё, что будет. Теперь дело обстоит иначе. Очень странно, что он мог предвидеть свою неспособность предвидеть, своё забытьё. Мне, Херб, приходится верить в него, иного пути просто нет. Да ты, – он отрешённо махнул рукой, – и сам всё это понимаешь.

– Никто не может приказать ему что-либо сделать.

– Херб, я боюсь его потерять.

– Да как же его можно потерять?

– Был разрыв Божественного, изначальный раскол. В этом причина всего дальнейшего – неурядиц, сложившихся здесь условий, Велиала и так далее. Кризис, побудивший часть Божественного отпасть; Божественное раскололось, часть его осталась трансцендентной, а часть стала низкой. Пала вместе с творением, пала вместе с миром. Божественное потеряло контакт с частью самого себя.

– И оно может и дальше раскалываться?

– Да, – кивнул Элиас, – возможен новый кризис. Возможно, мы уже присутствуем при этом кризисе. Я не знаю, я даже не знаю, знает ли он. Его человеческой части, части, полученной от Райбис, знаком человеческий страх, но другая его часть, она абсолютно бесстрашна. По вполне очевидным причинам. Возможно, это не к добру.

Этой ночью Хербу Ашеру приснилось певшая для него женщина. Это была вроде бы Линда Фокс, но не Линда Фокс. Она была потрясающе красива, её диковатые, озорно поблескивающие глаза смотрели на него ласково и с любовью. Они с женщиной были в машине; она вела, а он просто смотрел на неё, восхищаясь её красотой. Женщина пела:

Если манит пламенеющий восход. Надевай большие тапки и – вперёд.

Но ему не нужно было никуда идти, потому что женщина его везла. На ней было лёгкое белое платье, а в буйных, спутанных волосах поблескивала корона. Она была очень юная, но всё же уже женщина, а не ребёнок вроде Зины.

Красота этой женщины и её пение неотвязно преследовали его на следующий день, он никак не мог их забыть. Она красивее Линды, думал он, я никак не думал, что такое возможно. Она мне нравится больше. Кто она такая?

– Доброе утро, – сказала Зина, проходя мимо него в ванную, чтобы почистить после сна зубы. Херб заметил, что она в тапках. Но в тапках был, конечно же, и Элиас, появившийся секундой позже. Ну и что всё это значит? – спросил себя Херб.

Он не знал ответа.

ГЛАВА 12

– Ты пляшешь и поёшь всю ночь, – сказал Эммануил. (И это прекрасно, подумал он.) – Покажи мне.

– Тогда начнём, – сказала Зина.

Эммануил сидел в пальмовой роще, и он знал, что это уже Сад, но это был сад, разбитый им самим в начале творения, она не привела его в своё царство. Это было его собственное царство, возрождённое.

Здания и машины, но люди никуда не спешат. Они просто сидят, нежась на солнце. Жарко. Молодая женщина расстегнула кофточку, на тяжёлых грудях поблескивают бисеринки пота.

– Нет, – сказал он, – это не Страна.

– Я привела тебя не туда, – призналась Зина, – но какая разница? Разве с этим местом что-нибудь не так? Разве здесь чего-нибудь не хватает? Ты знаешь, что здесь всего в достатке, это Рай.

– Таким его сделал я, – сказал Эммануил.

– Хорошо, – сказала Зина, – это сотворенный тобою Рай, а я покажу тебе нечто получше. Пошли. – Она взяла его за руку. – Дверь этой сберегательной конторы – чистейший Золотой Прямоугольник. Мы можем воспользоваться этим входом, он не хуже любого другого. – Она довела его до перекрёстка, подождала, пока загорится зелёный, а затем они пересекли улицу и подошли к сберегательной конторе.

– Я… – начал Эммануил, нерешительно остановившись.

– Вот эта дверь, – сказала Зина, ведя его вверх по ступенькам. – Здесь твоё царство кончается и начинается моё. Дальше будут действовать мои законы. – Пальцы девочки ещё крепче сомкнулись на его руке.

– Да будет так, – согласился Эммануил, и они вошли в дверь.

– Миссис Паллас, у вас есть при себе ваша заборная книжка? – спросил робокассир.

– Была тут где-то. – Молодая женщина, стоявшая рядом с Эммануилом, открыла вместительную кожаную сумку и начала копаться в ворохе ключей, косметики, писем и прочих драгоценностей. Это продолжалось, пока её ловкие пальцы не выудили помятую заборную книжку. – Я хотела бы снять… Послушайте, а сколько там у меня осталось?

– Ваш итоговый баланс означен в вашей заборной книжке, – бесстрастно ответствовал робокассир.

– Да, – согласилась женщина, – я совсем забыла.

Открыв заборную книжку, она немного поизучала напечатанные в ней цифры, а затем оторвала и заполнила чек.

– Вы закрываете свой счёт? – удивился робокассир, посмотрев сперва в книжку, а потом на чек.

– Совершенно верно.

– Разве наше обслуживание вас…

– Не твоё собачье дело, зачем и почему я закрываю свой счёт, – отрезала Зина.

В ожидании денег она опёрлась острыми локотками о конторку и чуть-чуть раскачивалась взад-вперёд. Лишь сейчас Эммануил заметил, что её кроссовки превратились в туфли на шпильках. И она стала заметно старше. Она была в яркой футболке и джинсах, зачёсанные назад волосы скрепляла воткнутая в них гребёнка. А ещё на ней были тёмные очки. Она поймала его взгляд и улыбнулась.

Она уже стала другой, подумал он. Через несколько минут они были на крыше сберегательной конторы, на отведённой для клиентов посадочной площадке; Зина искала в сумке ключи от машины.

– Хороший день, – сказала она. – Залезай, я сейчас открою тебе дверцу.

Она села на водительское место и открыла дверцу с пассажирской стороны.

– Симпатичная у тебя машина, – сказал Эммануил.

Она раскрывает своё царство постепенно, думал он. Сперва она привела меня в мой собственный сад, а теперь, ступенька за ступенькой, вводит в своё царство. Мы будем проникать в него всё глубже и глубже, и все внешние наслоения будут отпадать. А вот это, что сейчас, это только поверхность. Это околдовывание, думал он. Берегись!

– Так тебе понравилась моя машина? Я летаю на ней на работу и…

Но он её грубо оборвал:

– Ты врёшь, Зина!

– Про что это ты?

Машина взмыла в жаркое полуденное небо и влилась в поток воздушного движения. Зина задала вопрос довольно спокойно, но её улыбка погасла.

– Это только начало, – сказала она. – Я не хочу обрушивать на тебя всё сразу.

– Здесь, в этом мире, – сказал Эммануил, – ты отнюдь не маленькая девочка. Это была лишь форма, принятая тобою, твоя личина.

– А вот это уже моя настоящая форма. Честно.

– Зина, у тебя нет никакой настоящей формы, я же тебя знаю. Для тебя возможна любая форма. Ты принимаешь ту форму, которая устраивает тебя в данный конкретный момент. Ты перелетаешь от одной формы к другой легко, как мыльный пузырь.

Повернувшись к нему, но не переставая следить за движением, Зина сказала:

– Теперь ты в моём мире, Ях. Веди себя осмотрительнее.

– Я могу лопнуть твой мир, как тот самый мыльный пузырь.

– А он тут же и вернётся. Он всегда здесь. Мы же ничуть не удалились от того места, где были – там, в нескольких милях отсюда, стоит школа, куда мы с тобою ходим, а совсем рядом, в доме Элиаса, они с Хербом Ашером обсуждают сейчас, что же им делать. Пространственно это совсем не какое-то другое место, и ты это знаешь.

– Однако, – заметил Эммануил, – здесь всё живёт по твоим законам.

– Здесь нет Велиала, – сказала Зина.

Это привело его в замешательство. Он не предвидел этого, а значит, и не предвидел ситуацию во всей её полноте. Ошибиться в отдельной частности – это ошибиться во всём.

– Он никогда не проникал в моё царство, – сказала Зина, ловко прокладывая путь в кишащем машинами небе Вашингтона, округ Колумбия. – Он даже не знает о нём. Давай-ка слетаем в центр и посмотрим на японские вишни. Они как раз цветут.

– Цветут? – удивился Эммануил. – Как-то ещё рано.

– Цветут, – заверила его Зина, резко меняя курс.

– В твоём мире, – догадался он, – сейчас весна.

Из окошка он уже видел внизу россыпи нежно-розовых цветов и молодые ярко-зелёные листья. Обширные пространства сплошной зелени.

– Опусти стекло, – сказала Зина, – сейчас же не холодно.

– Тепло Пальмового Сада… – начал Эммануил.

– Сухая, испепеляющая жара, – оборвала его Зина. – Обжигающая мир и превращающая его в пустыню. Ты всегда был неравнодушен к пустыням. Послушай меня, Яхве, я покажу тебе вещи, о которых ты не имеешь ни малейшего представления. Ты переселился из своей пустыни в другую, засыпанную метановым снегом, где всей-то и жизни, что горстка слабоумных аборигенов да натыканные кое-где купола. Ты не знаешь ровно ничего! – Её глаза сверкали. – Ты сиднем сидел в гиблых местах и обещал своему народу убежище, которого люди так никогда и не обрели. Все твои обещания пошли прахом, и это ещё хорошо, ведь то, что ты обещал им, стало бы их проклятьем, стёрло бы их с лица земли. А теперь заткнись. Пришло моё время и моё царство; это мой мир, и в нём сейчас весна, его воздух не иссушает растения, и тебе этого тоже никто не позволит. В моём царстве ты и пальцем никого не тронешь, тебе это понятно?

– Кто ты? – спросил Эммануил.

– Меня звать Зина. Волшебница, – рассмеялась Зина.

– Я думаю… ты… – Эммануил смущённо смолк.

– Яхве, – сказала женщина, – ты не знаешь, кто я такая, и не знаешь, где мы находимся. Как ты думаешь, это и есть Тайная Страна? Или я опять тебя обманула?

– Ты меня обманула.

– Я – твой поводырь, – сказала женщина. – Как говорится в «Сефер Иецире»:

«Вникай в эту великую премудрость, постигай это знание, – вопрошай его и думай о нём, делай его очевидным и вновь возводи Творца на Его трон».

И это, – закончила она, – как раз то, что я собираюсь делать. Но я пойду путём, в который ты не поверишь. Это путь, которого ты не знаешь. Тебе придётся довериться мне, ты доверишься мне, как доверялся своему поводырю Данте во всех его странствиях вверх и вниз.

– Ты – Противник, – сказал Эммануил.

– Да, – кивнула Зина. – Угадал.

Но, думал он, это ведь не всё. Тут всё не так просто. Ты, ведущая сейчас эту машину, ты очень сложна. Противоречия и парадоксы и, в первую руку, твоя страсть к играм. Твоё желание поиграть. Именно так я и должен это воспринимать, как игру.

– Я поиграю, – согласился он. – С большой охотой.

– Вот и прекрасно, – кивнула Зина. – Ты не мог бы достать из моей сумки сигареты? Движение очень плотное, мне будет трудно найти место для посадки.

Эммануил обшарил её сумку. Тщетно.

– Неужели ты не можешь найти? Поищи лучше, они же там.

– В твоей сумке слишком уж много всякого. – Он нашёл наконец пачку «Сэйлема» и протянул её Зине.

– Бог выше того, чтобы раскурить женщине сигарету? – Она вдавила прикуриватель в приборную доску и стала ждать.

– Что понимает в этом десятилетний мальчишка? – пожал плечами Эммануил.

– Странно, – сказала Зина, – по возрасту я гожусь тебе в матери. И в то же время ты старше меня. Это парадокс; ты знал, что встретишься здесь с парадоксами. В моём царстве их хоть лопатой греби, о чем ты сейчас и думал. Ну как, Яхве, ты хотел бы вернуться? Вернуться в Пальмовый Сад? Он ирреален, и ты это знаешь. И он останется ирреальным, пока ты не нанесёшь своему Противнику решительного поражения. Этот мир исчез, теперь он лишь воспоминание.

– Ты – действительно Противник, – удивлённо сказал Эммануил. – Но ты – не Велиал.

– Велиал сидит в клетке вашингтонского зоопарка, – улыбнулась Зина. – В моём царстве. Как образчик внеземной жизни – жалкий и противный образчик. Некая тварь с Сириуса, вернее – с четвёртой планеты системы Сириуса. Люди стоят вокруг него и глазеют.

Эммануил рассмеялся.

– Ты думаешь, я шучу. А я отведу тебя в зоопарк, и ты сам увидишь.

– Я думаю, ты говоришь вполне серьёзно. – Он снова восхищённо рассмеялся. – Князь Зла в клетке зоопарка. И как там, для него поддерживается специальная температура, тяготение и атмосфера, завозится специальная пища? Экзотическая жизненная форма?

– Он от этого в полном бешенстве, – сказала Зина.

– Да уж не сомневаюсь. А скажи, Зина, что ты там для меня запланировала?

– Правду, Яхве. – Зина уже не улыбалась. – Прежде, чем мы вернёмся, я покажу тебе правду. Я не буду засовывать в клетку Господа нашего Бога. Ты можешь бродить по моей стране куда угодно; ты свободен здесь, Яхве, абсолютно свободен. Я даю тебе слово.

– Химеры, – сказал он. – Узы и козни зины. После некоторых затруднений Зина нашла место, куда втиснуть свою машину.

– О'кей, – сказала она, – давай погуляем и полюбуемся на сакуру в цвету. Ты знаешь, Яхве, они же моего цвета. Этот светло-розовый – мой отличительный признак. Если ты видишь его, значит, я где-то рядом.

– Мне знаком этот розовый, – сказал Эммануил. – Это цвет пятен, плывущих перед глазами после яркой вспышки белого света.

– Посмотри на людей, – сказала Зина, запирая машину.

Эммануил огляделся по сторонам. И никого не увидел, только деревья, густо усыпанные нежно-розовыми цветами. Масса припаркованных машин и – ни души.

– Значит, это обман, – сказал он.

– Ты для того здесь, Яхве, – сказала Зина, – чтобы я могла отложить твой великий и страшный день. Мне не хочется увидеть этот мир сожжённым. Я хочу, чтобы ты увидел то, чего ты не видишь. Нас здесь только двое, мы здесь одни. Мало-помалу я раскрою перед тобой свою страну, и когда я раскрою её окончательно, ты снимешь с мира своё проклятие. Я наблюдала за тобой многие годы. Я видела твою нелюбовь к роду человеческому, видела, что ты считаешь его никчемным. И я скажу тебе, он отнюдь не никчемен и достоин лучшей участи, чем смерть – выражаясь в твоей велеречивой манере. Мир прекрасен, и я прекрасна, и вишня в цвету тоже прекрасна. И даже робокассир в сберегательной конторе, даже он прекрасен. Вся власть Велиала – лишь призрачное помутнение, скрывающее реальный мир. Если ты обрушишься на этот мир, для чего ты, собственно, и явился на Землю, ты уничтожишь нежность, красоту и очарование. Ты помнишь раздавленного пса в придорожной канаве? Вспомни свои чувства к нему, вспомни, что ты узнал о нём. Вспомни эпитафию, сочинённую Элиасом на его смерть. Вспомни достоинство и благородство этого пса. И вспомни, что он был невиновен. Его смерть была вызвана жестокими, непреодолимыми силами. Неправильной и жестокой необходимостью. Этот пёс…

– Я знаю, – кивнул Эммануил.

– Да что там ты знаешь? Что с этим псом плохо обошлись? Что он был рождён, чтобы страдать от несправедливо причинённой боли? Это не Велиал убил этого пса, а ты, Яхве, Господь Воинств. Велиал не принёс смерть в этот мир, потому что смерть была в нём всегда; смерть свирепствует на нашей планете миллиард с лишним лет, и то, что стало с этим псом, это участь каждой твари, тобой сотворенной. Ты же плакал над ним, не правда ли?

Я думаю, в тот момент тебе что-то стало понятно, но теперь ты опять забыл. Выбирая, что бы напомнить тебе, я бы выбрала этого пса и то, как ты переживал его смерть. Я бы хотела, чтобы ты вспомнил, как этот пёс показал тебе Путь. Это путь сострадания, самый достойный изо всех, и я не думаю, что ты горишь неподдельным состраданием, правда, не думаю. Ты пришёл сюда сокрушить Велиала, твоего врага, а не чтобы освободить человечество; ты пришёл сюда воевать. Подходит ли тебе такое занятие? Большой вопрос. Где тот мир, который ты обещал человеку? Ты пришёл с мечом, и миллионы умрут; это будет умирающий пёс, повторённый миллионы раз. Ты плакал по этому псу, ты плакал по своей матери и даже по Велиалу, но я скажу тебе, если ты хочешь отереть всякую слезу с очей их, как сказано в Писании, уходи и оставь этот мир в покое, потому что всё его зло, то, что ты именуешь «Велиалом» и своим «Противником», есть лишь некая иллюзия. Здешние люди совсем не плохи, и весь этот мир совсем не плох. Не иди на него войной, а поднеси ему цветы.

Зина сломала усыпанную цветами ветку и протянула её Эммануилу, после секундного колебания он её принял.

– Ты очень убедительна, – сказал Эммануил.

– Такая у меня работа, – пожала плечами Зина. – Я говорю все эти вещи, потому что я их знаю. В тебе нет обмана, и во мне нет обмана, но если ты проклинаешь, то я играю. Кто из нас нашёл Путь? Две тысячи лет ты выжидал момента, чтобы прокрасться в твердыню Велиала и свергнуть его. Я предлагаю, чтобы ты нашёл себе другое занятие. Погуляй со мной, посмотри на цветы. Это как-то лучше. И этот мир будет процветать так же, как и всегда. Сейчас весна. Сейчас расцветают цветы, а со мною будут и пляски, и звон колокольчиков. Ты слышал колокольчики и знаешь, что их очарование превыше силы зла. В некоторых отношениях их очарование превыше даже твоей собственной силы, силы Яхве, Господа Воинств. Или ты не согласен?

– Магия, – сказал Эммануил. – Волшебство.

– Красота это волшебство, а война это суровая действительность. Что ты предпочитаешь? Суровость войны или опьянение тем, что ты видишь сейчас и здесь, в моём мире? Сейчас мы одни, но потом появятся люди; я наново населю своё царство. Но мне нужен этот момент, чтобы поговорить с тобою прямо и откровенно. Знаешь ли ты, кто я такая? Ты этого не знаешь, но со временем, шаг за шагом, я вновь возведу тебя, Творца, на твой престол, и тогда ты меня узнаешь. Ты строил догадки, но все они неверны. И ты будешь строить новые догадка, ты, знающий всё. Я не Божественная Премудрость, и я не Диана, я не Зина, и я не Афина Паллада. Я есть нечто иное. Я царица весны, но лишь в каком-то отдалённом смысле, потому что они, как тебе известно, суть всего лишь химеры.

Они шли по дорожке между прудов и деревьев.

– Мы с тобою друзья, – сказал Эммануил, – и я склонен к тебе прислушиваться.

– Тогда отложи свой великий и страшный день. Нет ничего хорошего в огненной смерти, это самая страшная смерть изо всех. Ты подобен солнечному жару, сжигающему посевы. Четыре года мы были вместе, ты и я. Я наблюдала, как возвращается к тебе память, и сожалела о её возвращении. Ты причинял страдания этой несчастной женщине, ставшей твоей матерью; от тебя тошнило твою собственную мать, которую, если верить твоим словам, ты любишь, которую ты оплакивал. Вместо того чтобы идти войной на зло, исцели умирающего в канаве пса и тем осуши свои собственные слёзы. Мне очень не нравились твои слёзы. Ты плакал потому, что наново обретал свою природу и начинал её понимать. Ты плакал потому, что осознавал, кто ты такой. Эммануил молчал.

– От здешнего воздуха прямо голова кружится, – сказала Зина.

– Да, – кивнул Эммануил.

– Я начну возвращать людей, – сказала она. – Одного за другим, и все они будут проходить мимо нас. Смотри на них, а когда увидишь кого-нибудь, кого тебе захочется убить, скажи мне, и я его снова устраню. Но ты должен смотреть на человека, которого ты бы убил – ты должен видеть в нём раздавленного, умирающего пса. Только тогда ты получишь право его убить; только оплакав, получишь ты право уничтожить. Тебе это понятно?

– Хватит, – сказал Эммануил.

– Почему ты не плакал над псом до того, как его переехала машина? Почему ты медлил, пока не стало слишком поздно? Пёс принял то, что случилось, а ты не принял. Я даю тебе советы, я твой поводырь. Я говорю: это неправильно – то, что ты делаешь. Прислушайся ко мне. Остановись!

– Я пришёл, чтобы снять с них угнетение, – сказал Эммануил.

– В тебе есть ущерб. Я это знаю, я знаю, что случилось с Божественностью, знаю про изначальный кризис. Всё это для меня не секрет. И вот в этих условиях ты хочешь снять с них ярмо угнетения посредством великого и страшного дня. Ты считаешь это разумным? Ты считаешь, что это хороший способ дать свободу узникам?

– Я должен сокрушить силы…

– Да где они, эти силы? Правительство? Булковский и Хармс? Да это же просто идиоты, клоуны. Ты хочешь их убить? Ну да, конечно же, ты прекрасно усвоил закон возмездия, тобою же и преподанный: око за око, зуб, за зуб. Но я напомню тебе иное: «не противься злому».

Ты должен жить по своему завету, ты не должен противиться твоему врагу, Велиалу. В моём царстве нет его власти, нет и его самого. То, что у нас здесь, это некий выродок, сидящий в клетке зоопарка. Мы даём ему воду и пишу, обеспечиваем нужную температуру и атмосферу; мы стараемся устроить эту тварь со всеми возможными удобствами. В моём царстве мы не убиваем. Здесь, у нас, нет и никогда не будет великого и страшного дня. Останься в моём царстве или сделай его своим, но только пощади Велиала, пощади всех. Тогда тебе не придётся больше плакать, и всякие слёзы по тобою обещанному будут отёрты с очей.

– Ты – Христос, – сказал Эммануил.

– Нет, – расхохоталась Зина. – ни в коем случае.

– Но ты его цитируешь.

– «В нужде и чёрт Писание приводит». Вокруг них появлялись группки людей в лёгкой летней одежде – в рубашках с короткими рукавами, в хлопковых платьях. И всё это были дети.

– Царица фей, – сказал Эммануил, – ты меня околдовываешь. Уводишь с дороги вспышками света, плясками, пением и звоном колокольчиков, непременно звоном колокольчиков.

– Колокольчики раскачиваются на ветру, – сказала Зина, – а ветер говорит правду. Всегда. Ветер пустыни. Ты это знаешь; я видела, как ты слушаешь ветер. Колокольчики это музыка ветра, слушай их.

И он услышал, только теперь, волшебные колокольчики. Они звучали вдали – многие колокольчики, маленькие, не церковные колокола, но колокольчики волшебства.

И это был самый прекрасный звук, когда-либо им слышанный.

– Даже я не могу произвести такие звуки, – сказал он Зине. – Как это делается?

– Пробуждением, – сказала Зина. – Звуки колокольчиков пробуждают, освобождают от сна. Ты разбудил Херба Ашера грубым вмешательством, я пробуждаю красотой.

Ласковый весенний ветер приносил издалека пьянящие туманы её царства.

ГЛАВА 13

Я отравлен, сказал себе Эммануил; туманы её царства отравляют меня и ослабляют мою волю.

– Ты ошибаешься, – сказала Зина.

– Я чувствую, что слабею.

– Ты чувствуешь, как слабеет твоё возмущение. Пошли и найдём Херба Ашера, мне хочется, чтобы он был с нами. Я сужу пространство нашей игры, и он тоже примет в ней участие.

– Каким образом?

– Мы его испытаем, – сказала Зина. – Пошли. – Она взмахом руки позвала мальчика за собой.

Херб Ашер сидел в коктейль-холле за стаканом скотча со льдом. Он сидел уже целый час, а вечернее представление всё не начиналось. Коктейль-холл был набит битком, шум терзал ему уши, однако Херб не жалел, что пришёл сюда, и не жалел заплаченных за вход в клуб денег.

– Ну что ты в ней находишь? – спросила сидевшая напротив Райбис. – Просто уму непостижимо.

– Она далеко пойдёт, если получит хоть какой-то начальный толчок, – сказал Херб. – Здесь, в «Золотом олене», бывают вербовщики талантов одной звукозаписывающей фирмы. Интересно, пришёл ли кто-нибудь из них сегодня. – Он очень надеялся, что да.

– Мне бы хотелось уйти, я плохо себя чувствую. Ты не против?

– Я бы предпочёл остаться.

Райбис отпила микроскопическую дозу своего коктейля.

– Шумно очень, – пожаловалась она; Ашер не столько услышал эти слова, сколько прочитал по губам.

– Почти девять, – сказал он, взглянув на часы. – Её первый номер назначен на девять.

– А кто она такая? – спросила Райбис.

– Молодая начинающая певица, – сказал Херб Ашер. – Она адаптировала лютневые тексты Джона Дауленда для…

– А кто такой Джон Дауленд? Я никогда о нём не слышала.

– Англия, конец XVI. Линда Фокс модернизировала его лютневые песни; он был первым композитором, писавшим для одного голоса. До него всегда пели вместе как минимум четыре человека… Старая мадригальная форма. Я не могу толком объяснить, это нужно слышать.

– Если эта певица настолько хороша, почему она не на телевидении? – спросила Райбис.

– Ещё будет, – заверил её Херб. Зажглись софиты. Три музыканта запрыгнули на сцену и начали возиться с аппаратурой. У всех у них были акустические лютни.

Чья-то рука тронула Ашера за плечо.

– Привет.

Вскинув глаза, Ашер увидел незнакомую молодую женщину. А вот она, подумал он, меня знает. Или обозналась.

– Простите… – начал он.

– Можно я сяду. – Женщина, очень симпатичная, одетая в футболку с цветочками и джинсы, с объёмистой сумкой через плечо, отодвинула стул и села рядом с ним. – Садись, Манни, – сказала она маленькому мальчику, неловко застывшему в шаге от стола.

Какой очаровательный ребёнок, подумал Херб Ашер. Только как он попал в этот клуб? Ведь сюда не пускают несовершеннолетних.

– Это твои друзья? – спросила Райбис.

– Херб ни разу после колледжа меня не видел, – объяснила симпатичная темноволосая незнакомка. – Ну, как жизнь, Херб? Неужели меня так трудно узнать?

Она протянула ему руку, и уже через мгновение, обмениваясь с ней рукопожатием, он её узнал. Они действительно учились в одном колледже, на физмате.

– Зина! – обрадовался он. – Зина Паллас.

– А это мой младший брат. – Зина заметила, что мальчик всё ещё продолжает стоять, и жестом велела ему сесть. – Манни. Манни Паллас. Херб ну ни капельки не изменился, – повернулась она к Райбис. – Я узнала его с первого взгляда. Вы пришли сюда из-за Линды Фокс? Я никогда её не слышала, но все говорят, что здорово.

– Она прекрасно поёт, – сказал Херб, радуясь неожиданной поддержке.

– Здравствуйте, мистер Ашер, – сказал мальчик.

– Рад с тобой познакомиться, Манни. – Он протянул мальчику руку. – А это моя жена, Райбис.

– Так, значит, вы с ней женаты, – резюмировала Зина. – Ничего, если я закурю? – Не дожидаясь ответа, она чиркнула зажигалкой. – Всё пытаюсь бросить, но как только бросаю, начинаю есть, есть, есть, есть, и меня разносит как корову.

– А это сумка что, из настоящей кожи? – заинтересовалась Райбис.

– Да. – Зина передала ей свою сумку.

– Я никогда ещё не видела кожаную сумку, – восхитилась Райбис.

– Вот она, – сказал Херб Ашер. На сцене появилась Линда Фокс, зрители зааплодировали

– Она похожа на официантку из пиццерии, – сказала Райбис.

– Если эта девочка хочет чего-то добиться, ей нужно сбросить энное количество килограммов, – сказала Зина, забирая назад свою сумку. – В общем-то, она выглядит ничего, вот только…

– Что это ты вдруг насчёт её килограммов? – раздражённо вскинулся Ашер.

И тут заговорил мальчик, Манни:

– Херберт, Херберт.

– Что?

Ашер наклонился к мальчику, решив, что чего-то недослышал.

– Вспомни, – сказал мальчик.

В полном недоумении он собрался было спросить «что вспомнить?», но тут Линда Фокс взяла микрофон, полузакрыла глаза и начала петь. У молодой певицы было круглое лицо и намечался второй подбородок, однако она имела законное право гордиться своей нежной кожей и, что ещё важнее, потрясающе длинными ресницами, мелькавшими то вверх, то вниз – эти ресницы буквально заворожили Ашера. На Линде было платье с головокружительно смелым вырезом; даже отсюда, издалека, он видел очертания её сосков.

Преследовать? О милости просить?

Доказывать словами? Или делом?

Искать в любви земной восторгов неземных,

Забыв, что неземная отлетела?

– Я уже слышала эту песню, меня от неё тошнит, – сказала вполголоса Райбис.

Люди за соседними столиками зашикали, призывая её к тишине.

– Правда в другом исполнении, – продолжила Райбис. – Хоть бы что-нибудь оригинальное подобрала. – Теперь она говорила потише, но всё тем же недовольным голосом.

– Да ты же никогда не слышала «Преследовать», – сказал Херб Ашер, когда песня закончилась и слушатели захлопали. – Кроме Линды Фокс, её никто не поёт.

– Тебе лишь бы поглазеть на голые титьки, – отмахнулась Райбис.

– Мистер Ашер, – заговорил мальчик, – я хочу в уборную. Проводите меня, пожалуйста.

– Сейчас? – ужаснулся Ашер. – А ты не мог бы немного потерпеть?

– Сейчас, мистер Ашер, – сказал мальчик.

Ашер неохотно встал и повёл Манни сквозь лабиринт столиков в дальний конец зала. Но прежде чем они вошли в мужской туалет, мальчик остановил его, сказав:

– Отсюда её лучше видно.

И правда, теперь он был гораздо ближе к сцене. Они с мальчиком стояли и слушали, как Линда Фокс поёт «Не лейте слёзы, родники».

– Вы ничего не помните? – спросил Манни, когда песня кончилась. – Она вас заколдовала. Очнитесь, Херберт Ашер, вы прекрасно меня знаете, и я вас знаю. Линда Фокс не выступает в занюханных голливудских клубах, её слава гремит по всей Галактике. Она – самая популярная певица этого десятилетия. Главный Прелат и Верховный Прокуратор приглашают её, чтобы…

– Тише, – оборвал его Херб Ашер, – сейчас она снова будет петь. – Он почти не расслышал сказанного мальчиком, а то, что он расслышал, показалось ему бессмысленным. Этот болтливый клоп, думал он, мешает мне слушать Линду Фокс, и откуда он такой на мою голову?

Манни терпеливо дождался конца песни и сказал:

– Херберт, Херберт, ты хотел бы с ней встретиться? Ты ведь хочешь этого?

– Что? – пробормотал Херб Ашер, не в силах оторвать глаз от Линды Фокс. Господи, думал он, ну бывают же такие потрясающие женщины. Она же прямо вываливается из платья. Я хотел бы, думал он, чтоб у моей жены была такая фигура.

– Кончив петь, она направится в нашу сторону, – сказал Манни. – Стойте здесь, Херберт Ашер, и она пройдёт рядом с вами.

– Ты шутишь, – отмахнулся Ашер.

– Нет, – сказал Манни. – Вы получите то, чего хотите больше всего в мире… то, о чём вы мечтали, лёжа на койке в своём куполе.

– В каком ещё куполе?

– «Как упал ты с неба, денница, сын зари», – сказал Манни.

– Ты говоришь об этих колониях, о планетных куполах? – догадался Херб Ашер.

– Я не могу заставить вас прислушаться, верно? – спросил Манни. – Если бы я мог объяснить вам…

– Она идёт сюда, – оборвал его Херб Ашер. – Откуда ты знал?

Он подался вперёд. Линда Фокс шла быстро, маленькими шажками, с грустным и печальным выражением на лице.

– Спасибо, огромное спасибо, – говорила Линда рвавшимся к ней людям; на мгновение она остановилась, чтобы дать автограф молодому, шикарно разодетому негру.

Подошедшая официантка постучала Ашера по плечу и сказала:

– Сэр, этот мальчик должен покинуть наше заведение. Мы не можем пускать сюда несовершеннолетних.

– Извините, – сказал Херб Ашер.

– И немедленно, – добавила официантка.

– О'кей, – обречённо кивнул Ашер; он взял Манни за плечо и повёл к ожидавшим их возвращения женщинам. Лавируя между столиками, он заметил краешком глаза, как Линда прошла едва ли не по тому самому месту, где только что стояли они с мальчиком. Манни был прав. Ещё несколько секунд, и он смог бы заговорить с ней. И может быть, она бы ему даже ответила.

– Ей нравится вас обманывать, – сказал Манни. – Сперва покажет что-то, а потом не даст. Если вы хотите встретиться с Линдой Фокс, я об этом позабочусь, обязательно. Запомните мои слова, потому что они сбудутся. Я вас не обману.

– Я не понимаю, о чём ты, – сказал Херб Ашер, – но если бы я мог с ней встретиться…

– Непременно встретитесь, – пообещал Манни.

– Странный ты ребёнок, – заметил Херб Ашер.

И тут у него словно раскрылись глаза, он остановился и развернул Манни лицом к свету. Ты же прямо копия Райбис, подумал он; на какое-то мгновение его пронзила вспышка памяти, его мозг словно открылся в огромную пустоту, во вселенную с россыпями звёзд.

– Херберт, – сказал мальчик, – она же ненастоящая. Эта Линда Фокс, она же просто твой фантазм. Но я могу сделать ее реальной; я дарую реальность, я есть тот, кто делает ирреальное реальным. И я могу сделать это и с ней, для тебя.

– Что случилось? – спросила Райбис, когда они подошли к столику.

– Манни должен уйти, – сказал Херб Зине Паллас. – Официантка велела. Видимо, придется уйти и тебе. Жаль, конечно.

– Прости, – сказала Зина, вставая. – Я так и не дала тебе послушать Фокс.

– Давай и мы с ними, – предложила Райбис и тоже встала. – Понимаешь, Херб, у меня голова трещит, хочется выйти на улицу.

– Ладно, – убито согласился Ашер.

Я обманут, думал он. То самое, о чем говорил Манни. Я вас не обману. А тут как раз это и случилось, сегодня вечером я был обманут. Ну ладно, как-нибудь в другой раз. А ведь как интересно было бы перекинуться с ней парой слов, может быть – взять автограф. А изблизи, думал он, видно, что ресницы у нее накладные. Господи, ну до чего же все тоскливо. А может, и груди у нее накладные? Такие специальные штуки, которые в лифчик подкладывают. Он был несчастен, разочарован и тоже хотел уйти.

Этот вечер не удался, думал он, провожая, вместе с Райбис, Зину и Манни по темной голливудской улице. А я то ожидал… А затем он вспомнил странные разговоры мальчика и наносекундную вспышку в мозгу: картины, возникшие так ненадолго, но так убедительно. Это очень необычный ребенок. А его сходство с моей женой – теперь, когда они рядом, это сходство еще поразительнее. Он мог бы быть ее сыном. Бред какой-то. Жуть. Он зябко поежился, хотя погода была теплая.

– Я исполнила его желание, – сказала Зина. – Дала ему то, о чём он мечтал все эти месяцы, лежа на койке, в компании трёхмерных постеров и плёнок.

– Ты не дала ему ничего, – отрезал Эммануил. – Более того, ты его обокрала. Ты украла даже то немногое, что у него было.

– Она не более чем медиапродукт, – сказала Зина. Они неторопливо шли по пустынной ночной улице к оставленной на стоянке машине. – Я тут ровно ни при чём. Не моя же вина, что Линда Фокс нереальна.

– Здесь, в твоём царстве, это различие ничего не значит.

– А что можешь дать ему ты? – спросила Зина. – Только болезнь – болезнь его жены. И её смерть при исполнении обрушившейся на неё обязанности. Ты считаешь, что такой подарочек лучше моего?

– Я дал ему обещание, – сказал Эммануил, – и я никогда не лгу.

Я выполню своё обещание, сказал он себе. В этом ли царстве или в моём собственном – это не имеет значения, потому что в любом случае я сделаю Линду Фокс реальной. У меня есть на это власть, не власть иллюзий и колдовства, а наиценнейшая власть пресуществлять ирреальное в реальность.

– О чём ты думаешь? – спросила Зина.

– Лучше быть живой собакой, чем мёртвым львов, – сказал Манни. – Чьи это слова?

– Да просто расхожая фраза, – пожала плечами Зина. – Элементарный здравый смысл. А ты к чему это вспомнил?

– Я считаю, что твоё колдовство не дало ему ничего, в то время как реальный мир…

– Реальный мир десять лет мариновал его в криостате. Не лучше ли прекрасный сон, чем грубая реальность? Разве лучше страдать в реальном мире, чем наслаждаться в царстве… – Зина запнулась.

– Опьянения, – закончил Эммануил. – Это самая верная характеристика твоего царства – опьянённый мир. Мир, опьянённый плясками и весельем. Я скажу тебе, что реальность существования есть важнейшее изо всех качеств, ибо когда исчезает реальность, не остаётся ничего. Сон это ничто, пустое место. Я не согласен с тобой; я утверждаю, что ты обманула Херба Ашера, я утверждаю, что ты поступила с ним жестоко. Я видел его реакцию, понимал глубину его отчаяния. И я всё это исправлю.

– Ты сделаешь Линду Фокс реальной.

– А ты готова поспорить, что я не смогу?

– Я готова поспорить, что это не имеет значения. Реальная или нет, она совершенно никчемна. Ты ничего не добьёшься, ничего ему не дашь.

– Ну что ж, поспорим. – Эммануил остановился и протянул Зине руку.

Они поспорили, стоя на ночной голливудской улице, под бездушным светом криптоновых ламп.

На обратном пути в Вашингтон Зина сказала:

– В моём царстве многое устроено иначе. Ты не хотел бы повстречаться с Председателем партии Николаем Булковским?

– А разве он не прокуратор? – удивился Эммануил.

– Коммунистическая партия не обладает той всеобъемлющей силой, к которой ты привык. Термин «Научная Легация» здесь неизвестен. Фултон Стейтлер Хармс не является Главным Прелатом Христианско-Исламской церкви, тем наипаче, что такой церкви не существует. Он рядовой кардинал католической церкви, он не управляет жизнями миллионов.

– Чему я несказанно рад, – заметил Эммануил.

– Значит, моё царство хорошо устроено, – сказала Зина. – Ты согласен? Ведь если ты согласен…

– Ну да, – усмехнулся Эммануил, – всё это очень мило.

– У тебя что, есть возражения?

– Это иллюзия. В реальном мире Хармс и Булковский обладают огромной властью, эта парочка контролирует нашу планету.

– А хочешь, я расскажу тебе нечто такое, чего ты ещё не уловил? – предложила Зина. – Мы кое-где изменили прошлое. Мы позаботились, чтобы ни одна из этих уродин, ни ХИЦ, ни НЛ, вообще не возникла. Мир, который ты здесь видишь, мой мир, альтернативен твоему, но не менее реален.

– Я не верю тебе, – сказал Эммануил.

– Есть много миров.

– Но генератор миров это я и только я. Никто иной не способен сотворить мир. Я – Тот, Кто творит бытие. А ты – нет.

– И тем не менее…

– Ты не понимаешь, – сказал Эммануил. – Есть много потенциальных, неосуществлённых возможностей. Я выбираю среди них те, какие мне больше нравятся, и воплощаю их в реальность.

– Плохо же ты выбираешь. Было бы куда лучше, если бы ХИЦ и НЛ погибли в зародыше.

– Так, значит, ты признаёшь, что твой мир нереален? Что он – подделка?

Зина немного замялась, но всё же ответила:

– Он ответвился от твоего на некоторых критических точках благодаря нашему вмешательству в прошлое. Называй это магией или техникой, но в любом случае есть возможность войти в ретровремя и исправить огрехи истории. Что мы и сделали. В этом альтернативном мире Хармс и Булковский – фигуры мелкие, они существуют, но не так, как в твоём мире. Я сделала свой выбор, и мой мир ничуть не менее реален.

– И Велиал, – добавил Эммануил, – сидит в клетке зоопарка, и толпы людей ходят на него поглазеть.

– Именно так.

– Ложь, сплошная ложь. Химеры исполненных желаний. Нельзя построить мир на желаниях. Реальность бывает порою тусклой и непривлекательной, потому что ты не можешь разукрашивать её по своему произволу, ты должен держаться возможного – закона необходимости. На этом и стоит реальность, на необходимости. Всё, что есть, есть потому, что должно быть, потому что не быть не может. Всё существующее существует не потому, что кто-то этого захотел, а потому, что должно существовать всё, целиком, вплоть до самых неприятных деталей. Я это знаю, потому что я это делаю. У тебя твоя работа, у меня моя, и я понимаю свою, я понимаю закон необходимости.

Зина помолчала секунду, а потом продекламировала:

Поля Аркадии пусты.

Не выйдут нимфы на опушку;

Да, мир взлелеяли мечты;

Потом он истину игрушкой

Себе избрал, но и она

Уж надоела – и скучна.

– Этим стихотворением начинается первый сборник Йетса, – пояснила она.

– Я знаю это стихотворение, – сказал Эммануил. – Оно кончается так:

Возьми, я для тебя сберёг

Из мака сонного венок:

Ведь есть и в грёзах утешенье.

«Утешенье» можно понимать как «утвержденье», – пояснил он.

– Сама знаю, – сказала Зина. – Так ты что, не согласен с этим стихотворением?

– Истина лучше грёз, – сказал Эммануил. – И это тоже утешение. В этом самая коренная истина – в том, что истина лучше любой, пусть и самой приятной, лжи. Я не доверяю этому миру, потому что он чрезмерно угодлив. Твой мир слишком хорош, чтобы быть реальным. Твой мир – это своевольный каприз. Когда Херб Ашер увидел Линду Фокс, он увидел обман, и этот обман лежит в самом сердце твоего мира.

И с этим обманом, сказал он себе, я покончу.

И я заменю его, сказал он себе, верифицируемой реальностью. Которую ты отвергаешь.

Реальная Фокс будет более приемлема для Херба Ашера, чем любые грёзы. Я это знаю; я готов поставить на это утверждение всё что угодно. На том я стою.

– Это верно, – сказала Зина.

– Любая кажущаяся, услужливая реальность вызывает подозрения, – сказал Эммануил. – То, что подстраивается под твои желания, не может не быть фальшивкой. Я вижу это здесь. Ты хотела бы, чтобы Николай Булковский не имел огромного влияния; ты хотела бы, чтобы Фултон Хармс был мелкой сошкой, а не исторической фигурой. Твой мир выполняет твои желания, и это выдаёт его с головой. Мой мир упрямится. Мой мир не уступает. Реальный мир не может не быть упрямым и неподатливым.

– Мир, убивающий тех, кто вынужден в нём жить.

– Это не всё, что можно о нём сказать. Мой мир не настолько плох; в нём есть многое, кроме смерти и страданий. На Земле, на реальной Земле, есть и красота, и веселье, и… – Эммануил осёкся; он попался в ловушку, она снова выиграла.

– Так, значит, Земля не так уж и плоха, – сказала Зина. – Её не следует карать огнём. Ведь есть и красота, и веселье, и хорошие люди. Несмотря на велиалово правление. Я тебе это говорила, когда мы гуляли под японскими вишнями, а ты со мною спорил. Ну и что же скажешь ты теперь, Господь Воинств, Бог Авраама, Исаака и Иакова? Разве ты не подтвердил мою правоту?

– Умеешь ты, Зина, обвести вокруг пальца, – признал Эммануил.

В глазах у Зины плясали озорные искорки.

– А если так, – улыбнулась она, – отложи великий и страшный день, предречённый тобою в Писании. О чём я тебя уже просила.

Сейчас он впервые ощутил поражение. Это надо же было податься на её уловки и наговорить глупостей. Хитрая она всё-таки, хитрая и умная.

– Как сказано в Писании, – сказала Зина, – «Я, Премудрость, обитаю с разумом, и ищу рассудительного знания».

– Но ты же сказала мне, что ты – не Божественная Премудрость. Что ты ею только притворялась.

– Это уж ты сам разбирайся, кто я такая, я не стану делать это за тебя.

– А тем временем ты будешь водить меня за нос.

– Да, – кивнула Зина, – потому что это тебя расшевелит.

– Так вот это зачем! – поразился Эммануил. – Ты устраиваешь все эти штуки, чтобы меня пробудить! Точно так же, как я пробудил Херба Ашера!

– Возможно.

– Так, значит, ты – мой пробуждающий стимул? Я думаю, что я сотворил тебя, чтобы вернуть себе память, чтобы вернуть себе себя, – подытожил он, пристально глядя на Зину.

– И вновь возвести тебя на твой престол, – добавила Зина.

– Так что же, да или нет?

Зина сделала вид, что не может оторваться от управления машиной.

– Отвечай.

– Возможно, – сказала Зина.

– Но если я сотворил тебя, я могу…

– Ты сотворил всё, что только есть, – перебила его Зина.

– Я тебя не понимаю. Я не могу за тобой уследить. Ты танцуешь, приближаешься ко мне, а затем вдруг увиливаешь.

– А в результате ты пробуждаешься, – сказала Зина.

– Да, – кивнул Эммануил, – и отсюда следует вывод, что ты – пробуждающий стимул, который я сам когда-то установил, зная, что мой мозг будет травмирован и я утрачу память. И ты, Зина, раз за разом возвращаешь мне мою истинную природу. А тогда… тогда я, пожалуй, знаю, кто ты такая.

– Кто? – повернулась к нему Зина.

– Этого я не скажу. И ты не сможешь прочитать в моем уме, потому что я его закрыл. Я сделал это сразу же, как только пришел к этой мысли.

Потому что, подумал он, это для меня слишком много, слишком много даже для меня. Я не могу в это поверить.

ГЛАВА 14

Херб Ашер пребывал под глубочайшим впечатлением, что он уже видел этого мальчика, Манни Палласа, возможно – в какой-то прошлой жизни. А сколько жизней мы проживаем? – спросил он себя. Это что, вроде магнитофонной плёнки, проигрываемой раз за разом?

– Этот мальчишка, он очень похож на тебя, – сказал он жене.

– Правда? А я и не заметила.

Как и обычно, Райбис пыталась сшить платье по журнальной выкройке и, как обычно, с нулевым успехом: по всей комнате валялись обрезки материи, вперемешку с грязными тарелками, переполненными пепельницами и мятыми, засаленными журналами.

Херб решил посоветоваться со своим бизнес-партнёром, средних лет чернокожим по имени Элиас Тейт. Они с Тейтом уже несколько лет держали розничный магазин аудиопродукции. Однако Тейт смотрел на работу в магазине «Электроник Аудио» как на некое дополнительное занятие: центральным интересом его жизни была миссионерская деятельность. Тейт проповедовал в маленькой окраинной церквушке перед преимущественно чернокожей паствой. Смысл его проповедей неизменно сводился к следующему:

ПОКАЙСЯ! БЛИЗИТСЯ ЦАРСТВИЕ БОЖИЕ!

Хербу Ашеру казалось странным, почему культурный, образованный человек занимается такой чепухой, но это, в конце концов, было проблемой Тейта, а не вопросом для дискуссии.

– Вчера в одном голливудском клубе я встретил поразительного, очень необычного мальчишку, – сказал Херб своему партнёру, собиравшему в прослушивательной комнате магазина лазерный блок нового комплекта аппаратуры.

– А чего это вдруг тебя занесло в Голливуд? – пробормотал Тейт, не поднимая глаз от работы. – Клеился к киношникам в надежде стать актёром?

– Слушал новую певицу по имени Линда Фокс.

– Никогда о такой не слыхал.

– Она дико сексуальная, да и поёт хорошо. Она…

– У тебя есть жена.

– Могу же я иногда помечтать, – резонно возразил Херб.

– Может, стоило бы пригласить её к нам на презентацию с раздачей автографов.

– Не тот у нас магазин.

– Это магазин аудиопродукции, того, что слушают, а эта твоя Линда поёт. Или её при этом не слышно?

– Насколько я знаю, она ещё не выпустила ни одного магнитного альбома и ни одной пластинки и на телевидении тоже не выступала. Я услышал её случайно, в прошлом месяце, когда ходил на аудиовыставку анахеймского торгового центра. Я же и тебя тогда звал.

– Сексуальность – проказа нашего мира, – сказал Тейт. – Этого похотливого, вконец свихнувшегося мира.

– И все мы отправимся прямым маршрутом в ад.

– Весьма на то надеюсь, – кивнул Тейт.

– А ты хоть понимаешь, что выбился из расписания? Выбился со страшной силой. У тебя этический код образца раннего Средневековья.

– Древнее, гораздо древнее, – покачал головой Тейт.

Он поставил на вертушку тестовый диск и включил новый блок. На экране тестера появилась кривая, вполне приличная, но всё же не идеальная; Тейт нахмурился.

– Я же почти с ней встретился. Я был почти с нею рядом, правда – недолго. Изблизи она выглядит лучше, чем любая женщина, какую я в жизни видел. Вот посмотришь когда-нибудь и сам убедишься. Я знаю – интуиция никогда меня не обманывает, – что она быстро взлетит на самый верх.

– Вот и чудесно, – рассудительно сказал Тейт. – Я что, разве против? Напиши ей письмо, как поклонник. Поделись с ней своей интуицией.

– Элиас, – сказал Херб, – этот вчерашний мальчишка, он был как две капли похож на Райбис.

– Правда, что ли? – вскинул глаза Тейт.

– Если бы Райбис могла б хоть на секунду привести в порядок свои растрёханные мысли, или что уж там копошится у неё в голове, она бы сразу заметила. Но она же не может ни на чём сосредоточиться. Этого мальчишку, она его практически не видела. А он бы мог быть её сыном.

– Возможно, есть нечто такое, чего ты ещё не знаешь.

– Кончай, – устало отмахнулся Херб.

– Мне бы хотелось взглянуть на этого мальчика, – сказал Элиас.

– У меня было такое чувство, словно я знал его прежде, в какой-то другой жизни. На какое-то мгновение она начала ко мне возвращаться… – Он опять махнул рукой. – Я её потерял. Я не мог ухватить её, удержать. Более того, мне казалось, что я начинаю вспоминать целый другой мир. Совершенно другую жизнь.

– Опиши мне её. – Элиас отложил работу и выпрямился.

– Tы был старше. И не чёрный. Очень старый человек в длинной мантии. Я находился вроде как в космосе; у меня перед глазами мелькнул словно бы кадр заледенелого унылого пейзажа, и это была никак не Земля. Элиас, а вдруг я с другой планеты и какая-то мощная сила подавила мои настоящие воспоминания другими, фальшивыми. А этот мальчишка – не знаю уж почему, – из-за его появления мои настоящие воспоминания начали всплывать? А ещё у меня всё время было чувство, что Райбис очень больна. Больна и почти при смерти. И ещё какие-то иммиграционные чиновники с пистолетами.

– У иммиграционных чиновников нет пистолетов.

– И космический корабль. Долгий полёт на очень большой скорости. Спешка, чтобы зачем-то куда-то успеть. А главное, за всем этим ощущалось присутствие чего-то странного, сверхъестественного. Нечеловеческого. Может, это был какой-то инопланетянин, и я тоже инопланетянин, а та ледяная пустошь – это наша с ним родная планета.

– Херб, голуба, да у тебя крыша едет, – сказал Элиас. – Едет медленно и плавно, тихо шурша черепицей.

– Я понимаю. Но какую-то секунду всё это показалось мне настоящим, действительно бывшим. А вот ещё послушай. – Теперь он оживлённо жестикулировал. – Катастрофа, несчастный случай. Наш корабль врезался в другой корабль. И ведь тело моё это помнит, помнит удар, долгую боль.

– Сходи-ка ты к гипнотизёру, – сказал Элиас, – пусть он тебя загипнотизирует и заставит всё вспомнить. Ведь ясно же, что ты – кошмарный инопланетянин, запрограммированный взорвать наш мир. Тебя просветить, а в кишках – бомба.

– И ничего тут смешного, – обиделся Херб.

– О'кей, ты – представитель некой мудрой, великодушной, сверхпродвинутой расы, и был послан на Землю, чтобы принести человечеству свет истины. Чтобы спасти всех нас.

В мозгу Херба Ашера на мгновение вспыхнул – и снова угас – рой воспоминаний.

– Что у тебя там? – спросил Элиас; всё это время он не отводил от Ашера глаз.

– Да ещё воспоминания, когда ты сейчас вот всё это сказал.

– Мне бы очень хотелось, – сказал, помолчав, Элиас, – чтобы ты хоть изредка заглядывал в Библию.

– И ведь это было как-то связано с Библией, – удивлённо сообщил Ашер. – Моя миссия была связана.

– Может быть, ты – посланник, – медленно сказал Элиас. – Может быть, ты должен принести Земле послание. От Бога.

– Кончай измываться.

– Я над тобой не измываюсь, – сказал Элиас. – Сейчас – нет.

И это действительно было так; его тёмное лицо стало очень серьёзным.

– Что это ты вдруг? – удивился Ашер.

– Иногда мне кажется, что эта планета околдована. Мы все спим или лежим в трансе, а нечто внешнее заставляет нас видеть, помнить и думать не то, что есть и было на самом деле, а то, что ему хочется. А в результате мы ставимся тем, чем оно хочет нас видеть. Что в свою очередь значит, что мы не живём настоящей жизнью. Мы поступаем не по своим, а по чьим-то чужим желаниям.

– Странно как-то, – сказал Херб Ашер.

– Да, – согласился Элиас. – Очень странно.

Под конец рабочего дня, когда Херб Ашер с партнёром уже готовились закрыть магазин, к ним зашла молодая женщина в короткой замшевой куртке, джинсах и мокасинах, с тёмными волосами, стянутыми красным шёлковым шарфом.

– Привет, – бросила она, улыбнувшись Хербу. – Ну как ты тут?

– Зина, – обрадовался Херб.

А как это она тебя нашла? – спросил зазвучавший в его голове голос. Мы в трёх тысячах миль от Голливуда. Через справочный компьютер, наверное. И всё равно… Ашер чувствовал, что здесь что-то не так, однако грубо обходиться с молодой хорошенькой гостьей было не в его натуре.

– У тебя найдётся время на чашку кофе? – спросила Зина.

– Конечно, о чём вопрос.

Вскоре они уже сидели в соседнем ресторане.

– Я хочу поговорить с тобой о Манни, – сказала Зина, помешивая в чашке ложечкой.

– Тебя удивило, что он похож на мою жену?

– Похож? А я и не заметила. Манни всё убивается, что помешал тебе встретиться с Линдой Фокс.

– Я не уверен, что он чему-то там помешал.

– Она шла прямо к тебе.

– Она шла в нашем направлении, но это совсем ещё не значит, что я бы непременно с ней встретился.

– Он хочет, чтобы ты с ней встретился. Херб, Манни чувствует за собой страшную вину, он ночью спать не мог.

– Ну и что же он предлагает? – удивился Ашер.

– Чтобы ты притворился её фэном, написал ей письмо, объяснил ситуацию. Манни уверен, что она ответит.

– Вряд ли.

– Это будет для Манни большим облегчением, – спокойно сказала Зина. – Если даже она не ответит.

– Уж лучше я попросту встречусь с тобой, – заметил Херб Ашер; каждое слово в этой фразе было продумано и просчитано.

– О? – вскинула глаза Зина. Вскинула огромные, чёрные, поразительно живые глаза.

– А ты бы прихватила своего братца, – уточнил Херб Ашер.

– У Манни серьёзная мозговая травма. Когда его мать была на последних месяцах, она погибла при воздушной катастрофе. Его поместили в синтематку, но с некоторым запозданием. В результате… – Она побарабанила пальцами по столу. – У него неправильное развитие. Он ходит в специальную школу. Из-за этой проклятой травмы у него появляются совершенно дикие идеи. Например… – Зина неловко замялась. – Да кой чёрт, чего я там темню. Он считает себя Богом.

– Нужно бы свести его с моим партнёром, – зажёгся Херб Ашер.

– Нет, ни в коем случае, – замотала головой Зина. – Я не хочу, чтобы он встречался с Элиасом.

– А откуда ты знаешь про Элиаса? – удивился Ашер и снова ощутил некое непонятное, невесть откуда пришедшее, но вполне определённое предостережение.

– Я же сперва забежала в твою квартиру и встретилась с Райбис. Мы проболтали с ней несколько часов, она и про магазин всё рассказала и про Элиаса. Да и как бы иначе нашла я этот магазин? Он же не числится в справочнике под твоим именем.

– У Элиаса бзик насчет религии, – пояснил Ашер.

– Вот это мне Райбис и сказала; потому-то я и не хочу, чтобы они встречались. Манни с Элиасом взвинтят друг друга до полной невменяемости, залезут в такие теологические дебри, что потом их оттуда и не вытащить.

– Я считаю Элиаса очень уравновешенным человеком, – возразил Ашер.

– Ну да, да и Манни тоже уравновешенный – во многих отношениях. Но когда ты сводишь двух крайне религиозных людей, они тут же… ну, ты и сам всё это знаешь. Бесконечные разговоры про Иисуса и про близящийся конец света. Про грядущий Армагеддон, вселенский пожар. От всего этого, – Зина зябко поёжилась, – у меня мурашки по коже. Адский огонь и вечное проклятье.

– Ну да, – согласился Херб Ашер, – у Элиаса пунктик на этот счёт.

У него создалось впечатление, что Зина и сама это знает. Ну да, конечно же, ей рассказала Райбис.

– Херб, – сказала Зина, – так можешь ты сделать для Манни такое одолжение? Напиши своей Бокс, – она виновато осеклась.

– «Бокс», – повторил Ашер. – Вполне естественная кличка, может и прижиться.

– Напиши Линде Фокс, – продолжила Зина, – что ты хотел бы с нею встретиться. Спроси её, где она будет выступать, в клубах всё планируется заранее. Скажи, что у тебя есть свой аудиомагазин. Эта Линда не слишком известна, она не какая-нибудь там мировая звезда, получающая письма от фэнов мешками. Манни уверен, что она ответит.

– Хорошо, напишу, – согласился Ашер. Зина улыбнулась, в её чёрных глазах заплясали искры.

– Никаких проблем, – продолжил Ашер. – Я сейчас вернусь в магазин, сочиню письмо и напечатаю на машинке, а потом мы с тобою его пошлём.

– Манни сам сочинил для тебя письмо. – Зина вынула из сумки незаклеенный конверт. – Там всё, что он хочет, чтобы ты ей написал. Прочитай, откорректируй по своему вкусу – только не меняй слишком много. Манни долго над этим трудился.

– Хорошо. – Ашер взял у Зины конверт и встал. – Пошли в магазин.

Ашер перепечатал на машинке письмо к Линде Фокс – Линде Бокс, как назвала её Зина, – а Зина тем временем ходила по закрытому на ночь магазину и без остановки курила.

– А что, в этой истории есть что-нибудь ещё, чего я не знаю? – спросил Ашер.

Он это чувствовал по поведению Зины, по её необычной нервности.

– Мы с Манни заключили пари, – призналась Зина. – Оно связано… ну, в общих чертах с тем, ответит тебе Линда или нет. Я не буду морочить тебе голову полными условиями, но в этом их главная суть. А тебя это что, очень тревожит?

– Да в общем-то нет. А на какой исход поставила ты?

Зина промолчала.

– Ладно, – кивнул Ашер, – замнём для ясности. – Он не мог понять, почему она не захотела ответить и почему так нервно себя вела. И что, по их мнению, думал он, из всего этого выйдет. – Только не рассказывай моей жене, – добавил он, хотя такое предупреждение было излишним. И тут на него накатило оглушительное прозрение: с этим письмом связано, на нём основано нечто очень важное, нечто непостижимо огромное.

– Ты меня что, – спросил он, – подставляешь?

– Каким образом?

Ашер кончил стучать по клавиатуре, нажал клавишу распечатки, после чего машинка – умная машинка – мгновенно распечатала письмо и выбросила его наружу.

– А теперь ещё моя подпись, – заметил Ашер.

– Конечно, оно же от тебя.

Он сложил письмо пополам, написал на чистом конверте адрес по образцу с конверта, подписанного Манни… и вдруг поразился: где это они раздобыли домашний адрес Линды Фокс? А ведь вот он, аккуратно выведен детской рукой. И не «Золотой олень», а частный дом. Шерман-Оукс. Странно, подумал он, неужели Линда Фокс не позаботилась о конфиденциальности своего адреса?

А может, и нет. Её же мало кто знает, как было ему неоднократно сказано.

– Вряд ли она ответит, – сказал он, заклеивая конверт.

– Ну что ж, сколько-то там серебряных монеток перейдёт из рук в руки.

– Волшебная страна, – мгновенно среагировал Ашер.

– Что? – вздрогнула Зина.

– «Серебряные монетки». Это же название старой, очень популярной детской книжки. В ней есть утверждение: «Чтобы проникнуть в волшебную страну, нужна серебряная монетка».

У него у самого в детстве была такая книжка. Зина рассмеялась. Немного, на его взгляд, нервно.

– Зина, – сказал он, – я же чувствую, здесь что-то не так.

– Насколько мне известно, всё тут очень даже так. – Зина ловко выхватила из его руки конверт. – Я сама его брошу, – пообещала она.

– Спасибо, – сказал Херб. – Ну так что, теперь ты опять на сто лет исчезнешь?

– Конечно же, нет.

Чуть подавшись к Ашеру, она выпятила губы и звучно его чмокнула.

Он огляделся по сторонам и увидел бамбук. Но в этом бамбуке блуждали красные пятна, подобные огням св. Эльма. Яркий, сверкающий красный цвет казался живым. Он собирался в отдельных местах, и там, где он собирался, образовывались слова, что-то вроде слов. Казалось, что мир стал текстом, обрёл дар речи.

Что я здесь делаю? – спрашивал он, дико озираясь. Что случилось? Минуту назад я был совсем не здесь. Красный цвет, сверкающий огонь, подобный зримому электричеству, писал для него послание, разбросанное по бамбуку, по детским качелям, по сухой, короткой траве:

ВОЗЛЮБИ ГОСПОДА БОГА ТВОЕГО ВСЕМ СЕРДЦЕМ ТВОИМ, И ВСЕЮ ДУШОЮ ТВОЕЮ, И ВСЕЮ КРЕПОСТИЮ ТВОЕЮ, И ВСЕМ РАЗУМЕНИЕМ ТВОИМ

Да, сказал он. Он боялся, но жидкие языки огня были настолько прекрасны, что восхищение превозмогало в нём страх; он смотрел, словно очарованный. Огонь двигался, появлялся и исчезал, тёк то в одну, то в другую сторону, образуя заливы и омуты, и он понимал, что видит живое существо. А вернее – кровь живого существа. Этот огонь был живой кровью, но кровью магической, не физической кровью, но кровью преображённой.

Дрожа от страха, он протянул руку, тронул кровь и содрогнулся всем телом, и он знал, что живая кровь вошла в него. И тут же в его мозгу образовалось слово:

БЕРЕГИСЬ!

Помоги мне, жалко взмолился он. Подняв голову, он посмотрел в бесконечное пространство, он увидел дали настолько неоглядные, что он был не в силах их понять – пространство простиралось всё дальше и дальше, и он сам расширялся вместе с этим пространством.

О Господи, сказал он себе и вновь содрогнулся. Кровь и живые слова, и некая разумная сущность, воссоздающая мир – или мир, её воссоздающий, нечто замаскированное, затаившееся, некая сущность, знающая про него. Его ослепил ярко-розовый луч света; он ощутил жуткую боль в голове и зажал глаза ладонями. Я ослеп! – понял он. Вместе с болью и розовым светом пришло понимание, теперь он отчётливо знал, что Зина – не обычная, смертная женщина, и он знал, что Манни – не обычный, смертный мальчик. И мир, где он находится, – не реальный мир, он знал это потому, что так сказал ему розовый луч. Этот мир был симуляцией, и нечто живое, разумное и сочувствующее хотело, чтобы он это знал. Нечто заботится обо мне, понял он, и оно проникло в этот мир, чтобы меня предостеречь, и оно замаскировалось под этот мир, чтобы его творец, владетель этого нереального царства, не заметил, не прознал, что оно здесь, не догадался, что оно мне сказало. Это страшный секрет, подумал он. Я могу быть убит за то, что я его знаю. Я попал в…

НЕ БОЙСЯ.

– О'кей, – сказал он, продолжая дрожать. Слова внутри его головы, знание внутри его головы. Но он оставался слепым, и боль тоже не проходила. – Кто ты? – спросил он. – Скажи мне своё имя.

ВАЛИС

– Кто такой «Валис»? – спросил он.

ТВОЙ ГОСПОДЬ БОГ

– Не делай мне больно, – сказал он.

НЕ БОЙСЯ, ЧЕЛОВЕК

Его зрение начало возвращаться, он убрал ладони от глаз. Перед ним стояла Зина в замшевой куртке и джинсах; прошло не более секунды. Она только что чмокнула его в губы. Знает ли она? Да откуда ей знать? Знают только двое, он и Валис.

– Ты – фея, – сказал он.

– Чего? – расхохоталась Зина.

– Я получил такую информацию. Я знаю, знаю всё. Я помню CY30-CY30B, и я помню свой купол. Я помню, как болела Райбис, и помню полёт на Землю. И несчастный случай. Я помню не частности, а целый другой мир, реальный мир. Он проник в этот фиктивный мир и разбудил меня.

Ашер смотрел на Зину в упор, но она ничуть не смущалась, не отводила глаз.

– Моё имя действительно значит «фея», – ерзала Зина, – но это ещё не делает меня феей. Эммануил значит «с нами Бог», но это не делает его Богом.

– Я помню Яха, – сказал Херб Ашер.

– О-о, – сказала Зина. – Ну что ж. Прекрасно.

– Эммануил – это Ях, – сказал Херб Ашер.

– Ну, я пошла, – сказала Зина.

Она повернулась, быстрым шагом пересекла комнату, повернула ключ в замке двери и выскользнула наружу; мгновение – и её не стало.

У неё же письмо, запоздало сообразил Херб Ашер. Моё письмо к Линде Фокс. Он торопливо выскочил на улицу.

Но её и след простыл. Он посмотрел в одну сторону, затем в другую. Машины, люди, но никаких признаков Зины. Исчезла, ушла от преследования.

Она же пошлёт его, сказал он себе. Это пари между ней и Эммануилом, оно прямо связано со мной. Они поспорили насчёт меня, и на кону стоит вся вселенная. Бред, невозможно. Но это рассказал ему луч розового света, рассказал мгновенно, рассказ не занял никакого времени.

Дрожа всем телом, со всё ещё раскалывающейся от боли головой он вернулся в магазин, присел к столу и начал массировать себе виски. Она пересечёт мою жизнь с жизнью Линды Фокс, понял он. И от этого пересечения, от того, как оно пойдёт, зависит структура реальности. Не ясно, как она будет зависеть, но точно будет. Именно это было предметом пари: структура самой реальности, вселенная и каждое живущее в ней существо.

Это как-то связано с бытием, он знал это только потому, что так сказал ему розовый луч, который был живой электрической кровью, кровью некоей, непредставимо огромной метасущности. Sein, подумал он. Немецкое слово, что оно значит? Das Nichts. Оппозиция к Sein. Sein – это бытие, это существование, это истинная вселенная. Аналогичным образом das Nichts – это небытие, симуляция вселенной, это сон, в котором, знал он, нахожусь я сейчас. Это сказал мне розовый луч.

Нужно выпить, подумал Херб Ашер. Подняв трубку телефона, он вложил в её прорезь перфокарту и был мгновенно связан со своим домом.

– Райбис, – прохрипел он в трубку, – я буду поздно.

– Пойдёшь с ней развлекаться? С этой ушлой девицей? – Голос Райбис опасно подрагивал.

– Да какое там на хрен развлекаться, – сказал Херб Ашер и шлёпнул трубку.

Вся вселенная держится на Боге, думал он. В этом суть того, что мне было сказано. Без Бога не будет ничего, всё мгновенно расплывётся, исчезнет.

Он запер магазин, сел в свою машину и включил двигатель. Впереди на тротуаре стоял человек. Знакомый человек, чернокожий. Средних лет, пристойно одетый.

– Элиас! – крикнул, опустив стекло, Ашер. – Как ты здесь оказался? В чём дело?

– Я вернулся проверить, всё ли с тобой в порядке, – объяснил Тейт, подходя к машине. – Слушай, да на тебе же лица нет.

– Садись в машину, – сказал Херб Ашер. Элиас Тейт сел в машину.

ГЛАВА 15

Они сидели в своём любимом баре; как и всегда, перед Элиасом стояла кока-кола со льдом. Он не пил никогда, ни при каких обстоятельствах.

– Ясно, – кивнул Элиас. – Ты никак не сможешь вернуть себе это письмо. Можно ручаться, что оно уже отправлено.

– Я вроде покерной фишки в игре между Зиной и Эммануилом, – пожаловался Херб Ашер.

– Вряд ли они спорят, ответит Линда Фокс или нет, – сказал Элиас. – Они спорят о чём-то другом. – Он оторвал клочок бумажной салфетки, скатал его в плотный шарик и бросил в недопитый стакан. – И у тебя нету никакого способа узнать, о чём именно они спорят. Бамбук и детские качели. Короткая, пожухлая трава… У меня у самого есть проблески таких воспоминаний, мне снятся такие картины. Это школа. Для маленьких детей. Специальная школа. Я раз за разом вижу её во сне.

– Реальный мир, – сказал Херб Ашер.

– Видимо. Ты многое понял, до многого догадался. Но только, Херб, не ори на каждом перекрёстке, что Господь Бог поведал тебе, что этот мир фальшивый. Не рассказывай того, что ты мне только что рассказал, ни одной живой душе.

– Но ты-то мне веришь?

– Я верю, что с тобой произошло нечто крайне необычное и необъяснимое, но не верю, что этот мир – иллюзия. Он кажется мне вполне материальным. – Элиас побарабанил пальцами по белой пластиковой столешнице. – Нет, я в это не верю. Я не верю в нереальные миры. Есть только одна вселенная, и её сотворил Господь Бог Иегова.

– Я не думаю, что кто-то там создал фальшивую вселенную, – сказал Ашер. – Она же не существует.

– Но ты говоришь, что кто-то заставляет нас видеть вселенную, которая не существует. Кто этот кто-то?

– Сатана, – сказал Ашер.

Элиас смотрел на него в упор, чуть наклонив голову набок.

– Это иное видение реального мира, – сказал Херб. – Искажённое видение. Видение как во сне, как при гипнозе. Природа мира претерпевает перцепционное изменение, изменяется не мир, а его восприятие. Изменения происходят не вне нас, а внутри.

– «Обезьяна Бога», – кивнул Элиас. – Средневековая теория дьявола. Дьявол передразнивает истинные творения Бога, добавляя к ним свои фальшивки. Звучит довольно просто, но с эпистемологической точки зрения идея очень сложная. Значит ли это, что некоторые части мира фальшивы? Или что временами фальшив весь мир? Или что есть множество миров, из которых один реален, а прочие – нет? Или существует один-единственный базисный мир, из которого разные люди черпают разные восприятия, так что ты видишь один мир, а я другой, от него отличный?

– Я только знаю, – сказал Херб, – что-то, что пробудило во мне воспоминания, заставило меня вспомнить реальный, истинный мир. Моё знание, что вот этот, – он постучал по столику, – здешний мир фальшив, основано на памяти, и я сравниваю, у меня есть с чем сравнить этот мир. В том-то всё и дело.

– А не могут ли твои воспоминания быть фальшивыми?

– Я знаю, что они настоящие.

– Откуда ты знаешь?

– Я верю розовому лучу.

– Почему?

– Я не знаю, – признался Ашер.

– Потому, что он назвался Богом? Так могла сделать и сущность, наводящая на нас этот морок. Дьявольская сила.

– Ладно, посмотрим, что будет, – сказал Херб Ашер. Его неотвязно мучил вопрос, о чём же они спорили, какие действия от него ожидаются.

Пятью днями позднее, сидя у себя дома, он принял дальний телефонный звонок. На экране появилось молодое, чуть полноватое женское лицо, а затем задыхающийся, как после подъёма бегом на пятый этаж, голос несмело сказал:

– Мистер Ашер? Это Линда Фокс. Я звоню вам из Калифорнии. Я получила ваше письмо.

Сердце Ашера на мгновение остановилось.

– Хэлло, Линда, – сказал он и тут же неловко поправился: – Я должен был сказать «миссис Фокс».

– Я скажу, почему я вам звоню. – У неё был приятный, нежный голос, а говорила она торопливо, чуть задыхаясь от робости и возбуждения. – Во-первых, я хочу поблагодарить вас за ваше письмо; я очень рада, что я вам понравилась, в смысле, что вам понравилось, как я пою. Скажите, вам нравится Дауленд? Вы считаете, это была удачная идея?

– Прекрасная, – сказал Ашер. – Особенно мне нравится «Не лейте слёзы, родники», это теперь моя любимая песня.

– А ещё я хотела бы попросить ваш рабочий адрес, потому что вы торгуете звукозаписями и домашней аппаратурой. Через месяц я переезжаю в Нью-Йорк, на Манхэттен, и хочу сразу же поставить новую аудиосистему; мы тут, на Западном побережье, сделали уйму записей, мой продюсер скоро их мне пришлёт, и я хочу слушать их так, как они действительно звучат, на первоклассной системе. И не могли бы вы, – длинные ресницы испуганно затрепетали, – прилететь на будущей неделе в Нью-Йорк и дать мне хотя бы самое общее представление, какого типа систему можете вы установить? Не важно, сколько это будет стоить, я подписала контракт со «Сьюперба Рекордс», платить будут они, а у них денег много.

– Конечно могу, – с готовностью согласился Ашер.

– А может, мне самой прилететь к вам в Вашингтон? – продолжила Линда Фокс. – Выбирайте, как вам удобнее. Только нужно очень быстро, они всё время меня торопят. Всё это так волнительно, я подписала контракт, и теперь у меня новый менеджер. Я собираюсь делать видеодиски, но начать мы решили с обычных аудиозаписей; мне нужно, чтобы было на чём их прослушивать, и я прямо не знаю, к кому обратиться. У нас на Западном побережье есть уйма фирм, торгующих электроникой, но не тащить же всё это на другой конец страны? А на Восточном побережье я никого не знаю. Мне бы, наверное, следовало обратиться к кому-нибудь из Нью-Йорка, но ведь Вашингтон, это же где-то там совсем рядом, правда? Я в смысле, вам ведь не трудно туда прилететь? «Сьюперба» и мой продюсер, он постоянно на них работает, оплатят все ваши расходы.

– Нет проблем.

– О'кей. У вас на экране мой телефонный номер, это здесь, в Шерман-Оукс, а ещё я дам вам свой манхэттенский номер. А откуда вы узнали мой адрес? Письмо пришло прямо ко мне на дом. Я была уверена, что моего адреса нет в справочнике.

– Знакомый помог, знакомый по бизнесу. Со связями что угодно можно узнать.

– Так вы видели меня в «Олене»? Там очень странная акустика. Вам хорошо было слышно? Ваше лицо мне знакомо; думаю, я видела вас в зале. Вы ведь стояли в углу, да?

– И со мною был маленький мальчик.

– Ну я точно вас видела, вы смотрели на меня… у вас на лице было такое необычное выражение. Это был ваш сын?

– Нет, – сказал Херб Ашер.

– У вас есть чем записать мои телефоны?

Линда Фокс продиктовала два телефонных номера, Ашер записал их неверной, дрожащей от волнения рукой.

– Я поставлю вам самую высококлассную систему, – пообещал он, стараясь говорить спокойно. – Здорово, что вы мне позвонили. Я уверен, что вы быстро взлетите на самый верх, на верхние строчки чартов. Вас будут слушать, на вас будут смотреть по всей Галактике, я это точно знаю.

– Вы такой милый, – сказала Линда Фокс. – А теперь мне нужно бежать. Огромное вам спасибо. До свиданья, буду ждать вашего звонка. Только не забудьте, ведь это нужно очень срочно. Сплошные хлопоты и заморочки, всё это так волнительно. До свиданья.

Линда Фокс прервала связь.

– Чёрт бы побрал меня со всеми потрохами, – сказал Херб Ашер, кладя телефонную трубку. – Я до сих пор в это не верю.

– Она таки позвонила, – констатировала за его спиной Райбис. – Она тебе и вправду позвонила. Хорошее дело. Ты будешь ставить ей систему? Это значит…

– Я совсем не против слетать в Нью-Йорк. Закуплю там все компоненты, чтобы не таскать их взад-назад.

– Элиаса возьмёшь с собой?

– Посмотрим.

Голова Ашера кружилась от раскрывавшихся перспектив.

– Прими мои поздравления, – сказала Райбис. – Пожалуй, мне тоже стоило бы с тобой слетать, но если ты твёрдо мне обещаешь, что не…

– Да ладно, – отмахнулся Ашер, почти не слыша, что говорит ему жена. – Это же Фокс была, – пояснил он без особой нужды. – Я с ней говорил. Она мне позвонила. Мне.

– Ты же что-то такое говорил про Зину и её младшего брата, что они заключили какое-то пари, я не ошибаюсь? Они поспорили… Один из них сказал, что она ответит тебе на письмо, а другой – что не ответит, верно?

– Да, – кивнул Ашер. – Был такой спор.

Сейчас ему были безразличны все на свете споры. Я её увижу, говорил он себе. Я загляну в её новую квартиру, проведу с нею вечер. Костюм, мне нужен новый костюм. И обувь, нужно же прилично выглядеть.

– Сколько железа сможешь ты ей втюхать? – спросила Райбис. – На какую сумму?

– Да не в этом же дело, – чуть не заорал Ашер.

– Извини, – испуганно отшатнулась Райбис. – Мне просто стало интересно… ну, в общем, большая ли будет система, насколько современная, я ничего другого не имела в виду.

– Она получит самую лучшую систему, какую можно купить на рынке, – сказал Ашер. – Все компоненты высочайшего качества. Такие, какие я хотел бы иметь сам. Лучше, чем я могу себе позволить.

– Это может стать хорошей рекламой для вашего магазина.

Ашер ответил испепеляющим взглядом.

– Да в чём дело? – недоуменно спросила Райбис.

– Фокс, – сказал Ашер, словно это имя всё объясняло. – Мне позвонила сама Линда Фокс. Я не могу в это поверить.

– Ты бы позвонил лучше Зине и Эммануилу и рассказал им. У меня есть их номер.

Нет, подумал Ашер. Это не их дело, только моё.

– Время приближается, – сказал Эммануил Зине. – Теперь мы увидим, как всё повернётся. Скоро он полетит в Нью-Йорк. Ждать осталось совсем недолго.

– А ты уже знаешь, что будет? – спросила Зина.

– Мне хотелось бы знать другое, – сказал Эммануил. – Мне хотелось бы знать, свернёшь ли ты свой мир пустопорожних грёз, если он найдёт её…

– Он найдёт её совершенно никчемной, – прервала его Зина. – Она же дура, дура набитая, без капельки здравого смысла, без единой извилины в голове, он мигом сбежит от неё, потому что нельзя сделать нечто подобное реальностью.

– Посмотрим, – сказал Эммануил.

– Конечно, посмотрим, – согласилась Зина. – Херба Ашера ждёт встреча с ничтожнейшей дурой. Ничтожнейшая дура ждёт не дождётся встречи с ним.

Вот тут-то, сказал Эммануил в сокровенных глубинах своего разума, ты и допустила ошибку. Херб Ашер не продержался бы слишком долго на своём перед ней поклонении; ему необходима взаимность, а ты сама мне её вручила. Унизив её здесь, в своём царстве, ты ненамеренно придала ей субстанциональность.

И это потому, думал он, что ты не знаешь, что такое субстанция, это не по твоей части. Но зато по моей; ничто субстанциональное без меня не обходится.

– Я думаю, – сказал он, – что ты уже проиграла.

– Да ты же просто не знаешь, зачем я играю! – весело откликнулась Зина. – Tы не знаешь, ни кто такая я, ни какие у меня цели!

Возможно и так, подумал он.

Но я знаю себя, и… я знаю свои цели.

Облачившись в новый, непристойно дорогой костюм, Херб Ашер поднялся на борт пассажирской ракеты класса люкс, направлявшейся рейсом в Нью-Йорк Сити. С портфелем в руке (там лежали детальные описания всех новейших, едва ещё выходивших на рынок, домашних аудиосистем) он просидел у окна от начала до конца полёта. Полёт продолжался три минуты – ракета начала снижаться, едва успев стартовать.

Это самый прекрасный день в моей жизни, сказал он себе, когда включились тормозные двигатели. Посмотрите на меня, я же словно сошёл со страниц журнала «Стиль». Слава Богу, что Райбис со мной не увязалась.

– Леди и джентльмены, – заговорили динамики, – наша ракета приземлилась в космопорте имени Кеннеди. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до подачи звукового сигнала. После сигнала вы можете выходить, выходной люк расположен в передней части корабля. Компания «Дельта Спейслайнс» благодарит вас за то, что вы воспользовались её услугами.

– Желаю вам приятно провести день, – сказал Хербу Ашеру стоявший у трапа робостюард.

– И я вам того же желаю, – весело откликнулся Ашер. – И чтобы дальнейшие дни были ничем не хуже.

Взяв на остановке такси, он полетел прямо «Эссекс Хаус», где его ждал заказанный на два дня – чёрт с ней, с ценой – номер. Он за пять минут распаковал своё немудрёное хозяйство, полюбовался на роскошную обстановку номера, принял таблетку вальзина (самого эффективного препарата из последнего поколения стимуляторов коры головного мозга), а затем взял телефон и набрал манхэттенский номер Линды Фокс.

– Мне так волнительно, что вы уже здесь, в городе, – защебетала Линда, когда он представился. – Вы можете прийти сюда прямо сейчас? У меня тут сидят знакомые, но они уже уходят. А моя будущая система – дело очень серьёзное. Я хотела бы обсудить её подробно и без спешки. А сколько сейчас времени? Я ведь только-только прилетела из Калифорнии.

– Сейчас семь вечера по нью-йоркскому времени, – сказал Ашер.

– Вы успели уже пообедать?

– Нет, – сказал Ашер.

Это было похоже на сказку, он словно оказался в мире грёз, в волшебном царстве. Я, думал он, похож сейчас на ребёнка. Словно читаю ту старую книжку «Серебряные монетки». Наверное, я и вправду нашёл серебряную монетку, иначе как бы я сюда проник? Проник туда, куда всегда стремился. Домой моряк вернулся, домой из дальних странствий, думал он. И охотник… Он не помнил, как там дальше эти стихи. Ну что ж, в любом случае они подходят к случаю. Он наконец-то попал в родные места.

И здесь никто не скажет мне, что она похожа на официантку из пиццерии. Так что можно об этом и не думать.

– У меня дома есть кой-какая еда, только я ем только растительную пишу. Если вам хочется… у меня тут есть самый настоящий апельсиновый сок, соевый творог, всё сплошь растительное. Я считаю, что животных нельзя убивать.

– Вот и прекрасно, – сказал Ашер. – Я согласен на всё, выбирайте сами.

Одежду Линды, встретившей его у входа в квартиру, составляли свитерок с глухим воротом и белые шорты; шлёпая по полу босыми ногами, она провела его в гостиную, бывшую гостиной только по названию, там не было ещё никакой мебели и вообще ничего. В спальне вещей было побольше: спальный мешок и раскрытый чемодан. Комнаты были просторные, а из панорамного окна открывался вид на Центральный парк.

– Хэлло, – сказала Линда, протягивая Ашеру руку. – Я – Линда. Рада с вами познакомиться, мистер Ашер.

– Называйте меня Херб, – сказал Ашер.

– На Побережье, на Западном побережье, все представляются друг другу просто по именам, я стараюсь отучить себя от этого, но всё никак не могу. Я ведь выросла в Южной Калифорнии, в Риверсайде. – Линда вспомнила про входную дверь, сходила и закрыла её. – Некомфортно как-то, когда совсем без мебели, правда? Её там пакует мой менеджер, послезавтра всё уже будет здесь. В общем-то, он не один пакует, я ему тоже помогаю. Давайте посмотрим ваши проспекты.

Линда уже заметила портфель, её глаза горели предвкушением.

Она и вправду похожа на официантку из пиццерии, подумал Ашер. Да и кожа Линды оказалась не такой уж чистой и нежной; резкий, безжалостный свет потолочной лампы выявил множество мелких прыщиков. Но всё это ерунда, думал Херб Ашер, и говорить-то не о чем.

– Ничего, обойдёмся и без стульев, – сказала Линда и села на пол, выставив вверх голые коленки. – Давайте посмотрим эти штуки, я полностью на вас полагаюсь.

– Насколько я понял, – начал Ашер, – вы хотите установить высококачественную студийную аппаратуру. Профессиональную, по нашей терминологии. Не домашнюю, которой пользуется большинство людей.

– А это что такое? – Линда ткнула пальцем в фотографию огромных звуковых колонок. – На холодильники похоже.

– Это старая конструкция, – пояснил Ашер, переворачивая страницу. – Такие колонки работают на плазме, гелиевой плазме. Приходится всё время покупать баллоны гелия. Зато гелиевая плазма светится, это очень красиво. А светится она из-за высокого, в десятки киловольт, напряжения. Давайте я покажу вам нечто более современное; плазменное преобразование напряжения в звук уже устарело – или скоро устареет.

Почему у меня такое чувство, словно всё это мне привиделось? – спросил он себя. Может быть, потому, что я вне себя от счастья. И всё же.

Два часа кряду они сидели, привалившись спинами к стене, и листали каталоги. К исходу второго часа стало заметно, что энтузиазм Линды иссякает.

– Есть хочется, – сказала она. – Только у меня нет при себе подходящей одежды, чтобы пойти в ресторан. У вас ведь тут нужно наряжаться, это не как в Южной Калифорнии, где пускают в чём угодно. А где вы остановились?

– В «Эссекс Хаусе».

– А давайте пойдём к вам и закажем еду в номер, – предложила Линда, вставая и сладко потягиваясь. – Ну как, о'кей?

– Прекрасная мысль, – откликнулся Ашер и тоже встал.

Когда с ужином было кончено, Линда Фокс встала и принялась задумчиво разгуливать по номеру.

– А ты знаешь одну вещь, – сказала она, – мне всё время снится, что я стала самой знаменитой певицей во всей Галактике. Ну, точно как ты тогда сказал по телефону. Это, наверное, такое подсознание. Но ведь мне снятся подробные сцены, как я записываю альбом за альбомом и даю концерты, и мне платят огромные деньги. Ты веришь в астрологию?

– Пожалуй, что да.

– И всякие места, где я в жизни не бывала, они мне тоже снятся. И люди, которых я в жизни не видела, очень важные люди. Большие шишки из индустрии развлечений. И мы всё время куда-тo торопимся, мечемся с места на место. А ты закажи вина, хорошо? Я ничего не понимаю во французских винах, так что ты сам всё решай. Только не слишком сухое.

Ашер и сам ничего не понимал во французских винах, но он попросил принести из ресторана винную карту, а затем заказал бутылку дорогого бургундского.

– Потрясный вкус, – сказала Линда Фокс. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги. – Расскажи мне про себя. Ты давно в этом деле, ну, торгуешь всяким аудио?

– Да уже много лет.

– А как ты увильнул от призыва?

Этот вопрос озадачил Ашера. Он точно знал, что призыв отменили, и к тому же много лет назад.

– Правда, что ли? – удивилась Линда, когда он ей это сказал. – Странно, я была в полной уверенности, что призыв сейчас есть и что мужики толпами мотают в инопланетные колонии, чтобы только от него отвертеться. А ты бывал вне Земли?

– Нет, – сказал Ашер. – Но мне бы хотелось слетать куда-нибудь в космос, чтобы посмотреть, почувствовать, что это такое. – Он сел рядом с Линдой и словно по рассеянности обнял её за плечи. Она не отстранилась. – И чтобы прикоснуться к другой планете. Потрясающее, наверно, ощущение.

– А мне и здесь хорошо. – Линда прислонилась к его руке затылком и закрыла глаза. – Помассируй мне спину, после сидения у стенки она вся словно каменная.

Линда тронула рукой свой позвоночник и наклонилась вперед; Ашер начал массировать ей шею.

– Ну до чего же приятно, – промурлыкала она.

– А ты ложись на кровать, – предложил Ашер. – Так будет удобнее.

– И то правда. – Линда спрыгнула с дивана и пошлёпала босыми ногами в спальню. – Какая милая спальня. Я в жизни не останавливалась в «Эссекс Хаусе». А ты женат?

– Нет, – сказал Ашер. Не было смысла рассказывать ей про Райбис. – Был когда-то, но потом развёлся.

– Все говорят, что развод это чистый кошмар.

Линда легла на кровать ничком и широко раскинула руки; Ашер наклонился и поцеловал её в затылок.

– Не надо, – сказала Линда.

– Почему не надо?

– Я не могу.

– Чего не можешь?

– Заниматься любовью. У меня месячные. Месячные? У Линды Фокс бывают месячные?

Это было невероятно; Ашер резко отдёрнулся и застыл.

– Ты уж прости, что так вышло, – сказала Линда. – А теперь помассируй мне плечи, а то их тоже сводит. И в сон меня что-то клонит. От вина, наверное. Очень… – она широко зевнула, -… хорошее вино.

– Да, – согласился Ашер; он всё ещё был не в силах к ней прикоснуться.

И вдруг Линда громко рыгнула, пробормотала: «пардон» и прикрыла ладонью рот.

На следующий день он улетел в Вашингтон. Линда вернулась к себе той же ночью, да и чего бы ей оставаться, раз месячные. Она пару раз помянула – безо всякой, по мнению Ашера, необходимости. – что во время месячных у неё бывают жестокие судороги, вот и сейчас тоже. Ашер возвращался порядком усталый, его утешал лишь удачный контракт: Линда Фокс подписала заказ на самую дорогую, ультрасовременную стереосистему, а позднее ему предстояло вернуться, чтобы проследить за сборкой и размещением видеооборудования, записывающего и демонстрационного. За всё про всё поездка оказалась более чем выгодной.

И всё же, и всё же… Главного он не достиг; из-за неё, из-за Линды Фокс – неподходящее, видите ли, время. Чёрт бы побрал её месячные, думал он. У Линды Фокс бывают месячные и судороги? – удивлённо спрашивал он себя. Невероятно. Но против фактов не попрёшь. А может, это просто предлог? Нет, какой там предлог, всё повзаправде.

Дома жена встретила его одним-единственным вопросом: «Ну как вы там с ней, развлекались?»

– Нет, – хмуро бросил Ашер. Развлечёшься тут…

– Ты какой-то усталый, – заметила Райбис.

– Усталый, но зато довольный.

Что было, в общем-то, правдой. Они с Линдой Фокс проболтали до глубокой ночи. Как-то с ней очень легко, думал он. Хорошая девица, весёлая, никакого манерничанья. Такая, ну, вроде как… субстанциональная. Обеими ногами стоит на земле. Никакой аффектации. Она мне нравится, сказал он себе. Хорошо, что я увижу её снова.

И, подумал он, я точно знаю, что она далеко пойдёт.

Было даже странно, с какой безапелляционной уверенностью твердила его интуиция о будущих успехах Линды Фокс. А с другой стороны, чего же тут странного? Просто она очень хорошо поёт.

– А что она за человек? – спросила Райбис. – Только и говорит, наверное, что о своей карьере.

– Она тихая, мягкая и скромная, – сказал Херб Ашер. – И на редкость непринуждённая. Мы с ней говорили о самых разных вещах.

– А смогу я с ней как-нибудь встретиться?

– Не вижу, почему бы и нет, – пожал плечами Ашер. – На днях я опять туда полечу. И она что-то там говорила насчёт прилететь сюда и заглянуть в наш магазин. Сейчас карьера Линды на такой стадии, что приходится бегать по всей стране – она начинает получать серьёзные предложения, необходимые ей и вполне ею заслуженные, и я рад за неё, искренне рад.

Если бы только не эти месячные… ну, ничего не поделаешь, суровая проза жизни, сказал он себе. То, из чего состоит реальность. В этом отношении Линда ничем не отличается от любой другой женщины, иначе и быть не могло.

И всё равно она мне нравится, сказал он себе. Пусть даже мы с ней не переспали. Радость общения, этого хватило за глаза и за уши.

– Ты проиграла, – сказал десятилетний мальчик Зине Паллас.

– Да, – кивнула Зина. – Я проиграла. Ты сделал её реальной, и она ему не разонравилась. Мечта сбылась, хотя и с некоторой долей разочарования.

– Что есть лучший признак подлинности.

– Да, – сказала Зина. – Поздравляю.

Она улыбнулась и пожала Эммануилу руку.

– А теперь, – сказал мальчик, – ты расскажешь мне, кто ты такая.

ГЛАВА 16

– Да, – сказала Зина, – я скажу тебе, кто я такая, но я не позволю твоему миру вернуться. Мой мир лучше. Херб Ашер ведёт в нём куда более счастливую жизнь, Райбис жива… Линда Фокс реальна…

– Но ведь не ты сделала её реальной, – заметил Эммануил. – Это сделал я.

– И ты хочешь вернуть мир, который ты им дал? С холодной зимой, льдом и снегом? Это я разбила стенки тюрьмы, это я принесла весну. Я свергла Верховного Прокуратора и Главного Прелата. Пусть останется так, как есть.

– Я преобразую твой мир в реальность, – сказал Эммануил. – Я уже начал. Я проявил себя Хербу Ашеру, когда ты его целовала, я проник в твой мир в своей истинной форме. Я делаю его своим, шаг за шагом. Но люди должны помнить, это самое главное. Пусть они живут сейчас в твоём мире, они должны знать, что существовал мир худший и им приходилось в нём жить. Я восстановил воспоминания Херба Ашера и многих прочих сновидцев.

– Да я, в общем-то, и не против.

– А теперь не тяни, – сказал Эммануил, – скажи мне, кто ты такая.

– Давай погуляем рука об руку, – сказала Зина. – Как Бетховен и Гёте, два близких друга. Съездим в Британскую Колумбию, заглянем в Стенли-парк, посмотрим там на зверей, на волков, на больших белых волков. Это прекрасный парк, и лайонгейтский мост тоже прекрасен; Ванкувер, столица Британской Колумбии, это самый прекрасный город на земле.

– Это верно, – кивнул мальчик. – А я совсем забыл.

– А когда ты посмотришь на этот город, спроси у себя, хочешь ли ты его уничтожить или как-нибудь там изменить. Я хочу, чтобы ты спросил себя, взглянув на эту земную красоту, решишься ли ты свершить свой великий и страшный день, пылающий как печь, когда все надменные и поступающие нечестиво сгорят как солома и не останется от них ни корня, ни ветвей. Ну как, о'кей?

– О'кей, – сказал Эммануил. Зина продекламировала:

Мы духи воздуха, мы в небесах парим.

Мы от напастей род людской храним.

– Правда? – спросил Эммануил; ведь если так, думал он, ты – воздушный дух, иначе говоря – ангел.

Зина снова продекламировала:

Сюда слетайтесь, неба певуны.

Проснитесь и спешите в этот лес.

Но пусть средь вас не будет злобных птиц,

А те лишь, что добры и веселы.

– А это ты к чему? – изумился Эммануил.

– Перенеси нас сперва в Стенли-парк, – сказала Зина. – Ведь если это сделаешь ты, мыи вправду окажемся там, это не будет иллюзией.

Эммануил согласился.

Они бродили по зелёной траве среди огромных деревьев. Этого леса, думал Эммануил, никогда не осквернял топор лесоруба, он сохранился в первозданном виде.

– Невероятная красота, – сказал он Зине.

– Таков мир, – сказала она.

– А теперь скажи, кто ты такая.

– Я – Тора, – сказала Зина.

– В таком случае, – отметил, чуть помедлив, Эммануил, – я не могу сделать с миром ничего, не посоветовавшись прежде с тобой.

– И ты не можешь сделать с миром ничего такого, против чего я выскажусь, – добавила Зина. – Так решил ты сам в начале времён, когда ты меня сотворил. Ты дал мне жизнь, я – живое существо, которое мыслит. Я – проект мира, его строительный чертёж. Так ты замыслил, и так оно и есть.

– Отсюда и дощечка, которую ты мне дала, – заметил Эммануил.

– Взгляни на меня, – сказала Зина.

Он взглянул на неё и увидел молодую женщину, увенчанную короной и восседающую на престоле.

– Малхут, – сказал он. – Низшая из десяти сефирот.

– А ты – Вечный и Бесконечный Эн-Соф, – сказала Малхут. – Первый и высший из сефирот Древа Жизни.

– Но ты сказала, что ты Тора.

– В «Зохаре» Тора представлена как прекрасная девушка, одиноко живущая в заключении в высоком замке. Её тайный возлюбленный приходит к замку, чтобы взглянуть на неё, но все его попытки тщетны. Потом она появляется в окне, и он её видит, но лишь на мгновение. Ещё позднее она садится у окна, и он может с нею беседовать, но она скрывает лицо под вуалью… и отвечает на его вопросы очень уклончиво. И только после долгого времени, когда влюблённый готов уже отчаяться, что когда-нибудь её узнает, она наконец позволяет ему узреть её лицо.

– Раскрывая таким образом влюблённому все тайны, кои она хранила всё это долгое время в глубинах своего сердца, – сказал Эммануил. – Я знаю «Зохар». Ты права.

– Теперь ты узнал меня, Эн-Соф, – сказала Малхут. – Тебя это радует?

– Меня это не радует, – сказал Эммануил. – Ведь хотя всё, тобою сказанное – правда, с твоего лица не снята ещё одна вуаль. Остался ещё один шаг.

– Верно, – согласилась Малхут, юная прекрасная женщина, увенчанная короной и восседающая на престоле. – Но эту вуаль ты должен совлечь сам.

– И я это сделаю, – сказал Эммануил. – Я уже близок к разгадке, остался лишь шаг, один-единственный шаг.

– Ты пытаешься угадать, – сказала она, – но этого мало. И даже если твоя догадка окажется правильной, этого будет мало, ты должен знать.

– Сколь прекрасна ты, Малхут, – сказал Эммануил. – И понятно, что ты здесь, в мире, и ты любишь мир, ведь ты – сефира, представляющий Землю. Ты – это матка, в которой содержится всё, все остальные сефирот, составляющие Древо. Все эти прочие силы числом девять порождены тобой.

– И даже Кетер, из них наивысший, – спокойно заметила Малхут.

– Ты – Диана, царица фей, – сказал Эммануил. – Ты Афина Паллада, богиня справедливой войны, ты – царица весны, ты – Агиа София, Божественная Премудрость; ты – Тора, иже есть замысел и строительный чертёж вселенной; ты – Малхут каббалы, низший из десяти сефирот Древа Жизни, и ты же – моя подруга, моя собеседница и моя путеводительница. Но кто ты такая в действительности? Кто ты, если снять все эти личины? Я знаю, кто ты такая, и… – он накрыл её руку своей. – Я начинаю вспоминать. Падение, когда Божественное распалось.

– Да, – кивнула Малхут. – Теперь ты вспоминаешь и это, самое начало.

– Дай мне время, – сказал Эммануил. – Ещё чуть-чуть времени. Это трудно. Это болезненно.

– Я подожду, – сказала Малхут.

Она ждала, восседая на престоле. Прождала тысячи лет, и он видел на её лице терпеливое согласие ждать и дольше, ждать столько, сколько потребуется. И он, и она знали с самого начала, что настанет момент и они снова будут вместе. И вот они снова, как и в начале, были вместе. Всё, что ему оставалось, это назвать её имя. Назвать по имени – значит знать, думал он. Знать и призвать.

– Должен ли я назвать твоё имя? – спросил он.

Она улыбнулась своей прелестной, словно пляшущей улыбкой, но на этот раз в её глазах не было ни лукавства, ни обмана, вместо этого в них светилась любовь, бездонные глубины любви.

Николай Булковский, одетый для данного случая в форму генерала Красной Армии, готовился произнести речь перед толпой верных партийцев, собравшейся на главной площади Боготы. За последнее время Колумбия стала страной, где набор новых сторонников проходил наиболее успешно. Если бы Партии удалось перетащить Колумбию в антифашистский лагерь, катастрофическая потеря Кубы была бы более-менее компенсирована. А тут вдруг появляется кардинал Римско-Католической Церкви, и не какой-нибудь местный, а американец, специально присланный Ватиканом, чтобы путаться под ногами у Партии. Ну чего они всюду свой нос суют? – спросил себя Булковский. Булковский. Он оставил эту фамилию и был теперь известен как генерал Гомес.

– Дайте мне психологический профиль этого кардинала Хармса, – обратился он к своей колумбийской советнице.

– Есть, товарищ генерал. – Миссис Рейс положила перед ним досье вредоносного американца.

– У этого типа мозги набекрень повёрнуты, – констатировал Булковский по изучении досье. – Он по уши влез в теологию. Ватикан подобрал не того человека.

Мы из этого Хармса узлы вязать будем, сказал он себе, очень довольный, что церковники так прошляпили.

– Сэр, – почтительно заметила миссис Рейс, – кардинал Хармс известен своей харизмой. Где бы он ни появился, он привлекает толпы народа.

– Если этот тип появится в Колумбии, – сказал Булковский, – он привлечёт на свою гнилую репу обрезок свинцовой трубы.

Высокий гость вечернего телевизионного ток-шоу, Римско-Католический кардинал Фултон Стейтлер Хармс, впал в свой обычный многословно-нравоучительный тон. Ведущий, давно уже порывавшийся его прервать – для остро необходимой рекламной врезки, – нервно ёрзал на стуле.

– Их политика, – глаголовал Хармс, – провоцирует смуту, столь для них выгодную. Беспорядки и недовольство в обществе суть краеугольные камни безбожного коммунизма. Позвольте мне привести вам пример.

– Мы вернёмся в эфир через несколько минут, – сказал ведущий, когда камера спанорамировала на его безликое лицо. – Но сперва посмотрите рекламу.

По экрану заплясал спрей-кэн идеального дезодоранта.

– А как ведёт себя здесь, в Детройте, рынок недвижимости? – спросил, воспользовавшись паузой, Фултон Хармс. – У меня есть определённые средства, а весь мой прошлый опыт показывает, что наилучшим объектом капиталовложений являются офисные здания.

– По этому вопросу вам лучше проконсультироваться с… – На камере загорелась красная лампочка, ведущий мгновенно сложил своё лицо в маску всепонимающей умудрённости и сказал хорошо отработанным, непринуждённым тоном: – Сегодня мы беседуем с кардиналом Фултоном Фармсом…

– Хармсом, – поправил Хармс.

– … Хармсом из Детройтской епархии.

– Архиепископальной епархии, – поправил Хармс, на этот раз – с явным раздражением.

– … Детройтской архиепископальной епархии, – послушно повторил ведущий. – Кардинал, не является ли это фактом, что в большинстве католических стран, особенно в странах Третьего мира, не существует заметного среднего класса? Что мы видим там по преимуществу сказочно богатую элиту и обнищавшее население, лишенное как образования, так и надежды на какие-либо улучшения в своей жизни? Не наблюдается ли своего рода корреляция между Церковью и таким крайне прискорбным положением?

– Ну, в общем-то… – растерянно промямлил Хармс.

– Позвольте мне повернуть этот вопрос иначе, – продолжил ведущий; он чувствовал себя совершенно уверенно, полностью контролировал ситуацию. – Не задержала ли Церковь экономический и социальный прогресс этих стран на многие столетия? Не является ли Церковь, по сути своей, реакционной организацией, все усилия которой направлены на обогащение меньшинства за счёт безжалостной эксплуатации большинства, организацией, спекулирующей на людской доверчивости? Вам не кажется, кардинал, что такая картина очень близко соответствует положению вещей?

– Церковь, – потерянно начал Хармс, – заботится о духовном благополучии человека. Она берёт за себя ответственность за его душу.

– Но не за тело.

– Коммунисты порабощают как тело человека, так и душу. – Голос Хармса постепенно набирал силу. – Церковь…

– Извините, кардинал Фултон Хармс, – прервал его ведущий, – но мы исчерпали отведённое нам время. Мы беседовали с…

– … освобождает человека от первородного зла. Ведущий взглянул на него с почти нескрываемой ненавистью.

– Человек рождён во грехе, – сказал Хармс, окончательно запутавшийся в своих мыслях.

– Благодарю вас, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, – сказал ведущий. – А теперь посмотрите рекламу.

Хармс едва не застонал от отчаяния. Порою мне чудится, думал он, выбираясь из роскошного кресла, в которое его усадили, порою мне чудится, что я знал когда-то лучшие дни. Он не понимал, откуда берётся такое ощущение, но оно его не покидало. А теперь я должен лететь в эту задрипанную Колумбию, думал он. Второй раз; я уже был там однажды и сократил свой визит до последнего возможного предела. А теперь вот, пожалуйста, снова лети. Они дёргают меня как марионетку, туда-обратно. В Колумбию, домой в Детройт, потом, высунув язык, в Балтимор и снова в Колумбию. И я, кардинал, должен со всем этим мириться? Об меня же просто ноги вытирают.

Нет, думал он, пробираясь к лифту, это не лучший изо всех мыслимых миров. А этот дневной ведущий меня буквально оскорблял.

Libera me Domine, воззвал он в сердце своём, спаси меня, Господи. Почему он меня не слушает? – думал Хармс в ожидании лифта. А может быть, коммунисты правы и нет никакого Бога. А если Бог всё-таки есть, он оставил меня своими заботами.

Прежде чем отсюда улетать, решил он, я справлюсь у своего брокера насчёт офисных зданий. Если хватит времени.

– Ну вот, вернулась. – Райбис Ромми-Ашер вяло прошлёпала в гостиную и сняла пальто. – Врач говорит, что это язва. Дивертикул луковицы двенадцатиперстной кишки, говоря на их жаргоне. Нужно принимать фенобарбитал и пить «Маолокс».

– Болит? – безразлично поинтересовался Херб Ашер; он копался в своей фонотеке, разыскивая Вторую симфонию Малера.

– Ты не мог бы налить мне молока? – попросила Райбис, падая на диванчик. – Совсем почему-то нету сил. – Её лицо потемнело и заметно отекло. – И не ставь свою музыку громко, сейчас любые громкие звуки буквально лупят меня по голове. Почему ты дома, а не в магазине?

– У меня выходной. – Плёнка с записью «Второй» Малера наконец-то нашлась. – Я надену наушники, – пообещал он, – так что никаких звуков не будет.

– Я хочу рассказать тебе про мою язву, – сказала Райбис. – Я тут зашла по дороге в библиотеку и выяснила много интересного. Вот. – Она протянула ему большой конверт. – Я сделала распечатку одной недавней статьи. Существует теория, что…

– Я хочу послушать «Вторую» Малера, – сказал Ашер.

– До чего же это возвышенно. – В её голосе звучал горький сарказм. – Ну что ж, давай слушай.

– Я ведь всё равно ничего не могу сделать с твоей язвой, – попытался защититься Ашер.

– Ты мог бы хотя бы меня выслушать.

– Я принесу тебе молоко, – сказал Ашер. Ну что же это я веду себя как последняя сволочь? – думал он, направляясь на кухню. Мне бы только послушать «Вторую», и всё пришло бы в норму. Это единственная симфония, где используется много ротанговых инструментов. Руте, такая штука, похожая на маленькую метёлку, ею играют на басовом барабане. Жаль, что Малер не дожил до педали «вах-вах», иначе он точно использовал бы её в каком-нибудь из больших опусов.

Вернувшись в гостиную, он подал жене стакан молока.

– А чем ты тут всё это время занимался? – спросила она. – Так ведь ничего и не прибрано.

– Говорил по телефону с Нью-Йорком, – сказал Херб Ашер.

– Ну да, конечно же. Линда Фокс.

– Да. Она заказывала компоненты для аудиосистемы.

– Ну и когда ты снова к ней полетишь?

– Там нужен мой глаз. Я хочу проверить систему, когда всё будет смонтировано.

– Похоже, ты в полном восторге, – сказала Райбис.

– А что? Прекрасная сделка.

– Нет, я говорю про эту Линду. Ты от неё в полном восторге. А знаешь, Херб, – добавила она после небольшой паузы, – разведусь я с тобой.

– Ты это что, серьёзно?

– Более чем.

– Из-за Линды Фокс?

– Из-за того, что мне обрыдло жить в таком свинарнике. Мне обрыдло мыть посуду за тобой и твоими дружками. И мне вконец обрыдло иметь дело с Элиасом; он всегда вламывается без предупреждения, будто нет телефона и нельзя позвонить. Он ведёт себя так, словно это его квартира. Половина денег, которые мы тратим на еду, уходит на него и его нужды. Он ведёт себя как неотвязный побирушка, да он и выглядит как побирушка. А тут ещё все эти религиозные бредни. Все эти пророчества, что «Близится Судный День». Я долго всё это терпела и больше уже не могу.

Райбис замолкла, схватилась рукой за живот и болезненно сморщилась.

– Язва? – сочувственно поинтересовался Ашер.

– Да, язва. Которая меня мучает, а тебе – наплевать…

– Я иду в магазин. – Ашер встал и направился к двери. – До свидания.

– До свидания, Херб Ашер, до свидания, – сказала Райбис. – Я останусь здесь и буду мучиться, а ты там будешь любезничать со смазливыми клиентками и балдеть от HI-FI систем ценой в миллион долларов.

Ашер закрыл за собой дверь и через считанные секунды взмыл в небо на своей машине.

Поближе к вечеру, когда магазин опустел, Ашер прошёл в прослушивательную комнату, где прилежно трудился его партнёр.

– Элиас, – сказал он, – очень похоже, что мы с Райбис скоро разбежимся.

– Ну и что ты тогда будешь делать? – вскинул глаза Элиас. – Ты привык иметь её под боком, заботиться о ней, потакать её капризам. Для тебя это не просто привычка, а важнейшая часть твоей жизни.

– Она психически нездорова, – сказал Херб Ашер.

– Ты знал это ещё до того, как женился на ней.

– Она не может ни на чём сосредоточиться. У неё, выражаясь языком психологов, рассеянное внимание, это все тесты показывают. Именно поэтому она такая неряха. Она не способна думать, не способна действовать, не способна сосредоточиться.

Такая себе фея тщетных стараний, добавил он про себя.

– Тебе просто нужен сын, – сказал Элиас. – Я видел, как смотрел ты тогда на Манни, на младшего брата этой девушки. Так почему бы тебе… Впрочем, это не моё дело.

– Если бы я спутался с другой женщиной, – сказал Херб, – то я знаю, с кем именно. Но она не обращает на меня внимания.

– Эта певица?

– Да.

– А ты попробуй, – посоветовал Элиас.

– Я ей не пара.

– Никто не знает, кто ему пара, а кто – не пара. Это решает Господь Бог.

– Её имя будет греметь по всей Галактике.

– Но сейчас-то никто её не знает, – рассудительно заметил Элиас. – Если ты хочешь ею заняться, делай это сейчас, не откладывая.

– Великая Фокс, – сказал Херб Ашер. – Это так я о ней думаю.

В его голове всплыла фраза: «Вы с Фокс и Фокс с вами!»

Слова Линды Фокс. Она их не пела, а говорила. Ашер не понимал, откуда у него убеждение, что она такое скажет. Снова эти смутные воспоминания, смешанные с… он не знал, с чем именно. Линда Фокс, ставшая более напористой, более профессиональной и динамичной. И одновременно – далёкой. Казалось, что до неё миллионы миль. Свет далёкой звезды, и в том, и в другом смысле слова.

И всё это издалека, думал Херб Ашер. Музыка и звон колокольчиков.

– А может, – сказал он, – я эмигрирую в какую-нибудь колонию.

– Райбис слишком для этого больна.

– Тогда я улечу один.

– Ты уж лучше начни встречаться с Линдой Фокс, – посоветовал Элиас. – Если, конечно, получится. Ты же на днях снова её увидишь. Не опускай руки, пробуй, старайся. Вся жизнь состоит из проб и стараний.

– О'кей, – сказал Херб Ашер, – я попробую стараться.

ГЛАВА 17

Рука в руке Эммануил с Зиной гуляли под тенистыми кронами Стенли-парка.

– Ты – это я, – сказал Эммануил. – Ты – Шехина, имманентное Присутствие, никогда не покидающее мир.

Женская сторона Бога, думал он. Известная евреям и только им. Когда произошло изначальное падение, от Божественного откололась трансцендентная, отделённая от мира часть, и это был Эн-Соф. Но другая его часть, часть имманентная и женская, осталась с падшим миром, осталась с Израилем.

Эти две части Божественного, думал он, отошли друг от друга на долгие тысячелетия. Но теперь они вновь соединились. Мужская половина Божественного и женская. Пока я отсутствовал, Шехина вмешивалась в жизни людей, старалась им помочь. Она проявлялась спорадически, то здесь, то там. А потому, строго говоря, Бог никогда не покидал человечество.

– Я – это ты, а ты – это я, – сказала Зина, – и мы снова нашли друг друга, и мы снова суть одно. Раскол исцелился.

– И под всеми твоими покровами, – сказал Эммануил, – под всеми твоими личинами скрывался я сам, моя собственная сущность. И я не узнавал тебя, пока ты мне не напомнила.

– Но как же это вышло? – спросила Зина и тут же добавила: – Впрочем, я знаю. Моя страсть к играм. Ведь это и твоя страсть, твоя тайная радость: играть, подобно ребёнку. Не быть серьёзным. Я воззвала к этой страсти, я пробудила тебя, и ты вспомнил, ты меня узнал.

– Это было очень трудно, – сказал Эммануил. – Мне было трудно вспомнить. Я тебе очень благодарен.

Всё это время, пока он отсутствовал, она унижала себя в падшем мире. Это несравненный героизм – оставаться с человеком при любых, самых бесславных обстоятельствах… и идти вместе с ним в тюрьму, думал Эммануил. Прекрасная спутница человека. Всегда рядом с ним, как сейчас она рядом со мной.

– Но теперь ты вернулся, – сказала Зина.

– Да, – кивнул Эммануил, – вернулся к тебе. Я на время забыл, что ты существуешь. Я помнил только мир.

Ты – это добрая, сострадающая сторона, думал он, а я – сторона грозная, внушающая страх и трепет. Вместе мы составляем единство. Разделённые мы неполны, любого из нас по отдельности недостаточно.

– Подсказки, – сказала Зина, – я всё время тебе подсказывала. Но ты должен был узнать меня сам.

– Какое-то время, – сказал Эммануил, – я не знал, кто такой я сам, и я не знал, кто такая ты. Меня мучили две загадки, и у них был один ответ.

– Пошли посмотрим на волков, – предложила Зина. – Они такие красивые. И мы можем прокатиться на поезде с маленькими вагончиками. Мы можем посетить всех животных.

– И освободить их из плена, – сказал Эммануил.

– Да, – согласилась Зина. – И освободить их, всех до последнего, из плена.

– Неужели Египет будет существовать всегда? – спросил Эммануил. – Неужели рабство вечно?

– Да, – кивнула Зина, – оно вечно, как и мы с тобой.

– Звери удивятся своей свободе, – сказал Эммануил у входа в зоопарк. – Первое время они не будут знать, что им делать.

– Тогда мы их научим, – сказала Зина. – Как мы всегда это делали. Всё, что им известно, они узнали от нас, мы были их наставниками.

– Да будет так, – сказал Эммануил и положил руку на первую стальную клетку. На него смотрели робкие глаза маленького животного. – Выходи из своей клетки, – сказал Эммануил.

Дрожащее от страха животное выбралось из клетки, и он подхватил его на руки.

Херб Ашер позвонил из магазина Линде в Шерман-Оукс. Ему потребовалось порядочно времени, чтобы прорваться через двух робосекретарш.

– Хэлло, – сказал он, когда Линда подошла к телефону.

– Ну как там моя звуковая система? – Линда часто заморгала и приложила к глазу палец. – Секундочку, у меня контактная линза соскальзывает. – Её лицо исчезло с экрана. – Ну вот, всё в порядке, – сказала она через пару минут. – За мною ведь ужин, верно? Если хочешь, прилетай сюда, в Калифорнию. Сейчас и всю будущую неделю я выступаю в «Золотом олене». Слушатели идут косяком, и я обкатываю на них уйму нового материала. Мне хотелось бы, чтобы и ты послушал.

– Прекрасно, – с восторгом согласился Херб Ашер.

– Так что же тогда, встретимся? – продолжала Линда. – Здесь, у меня?

– Конечно, ты только скажи когда.

– Как насчёт завтрашнего вечера? Только надо бы пораньше, чтобы успеть пообедать до того, как я уйду на работу.

– Прекрасно. Что-нибудь около шести вечера по калифорнийскому времени?

Линда кивнула.

– Херб, – сказала она, – если ты хочешь, можешь остановиться у меня. Дом большой, места много.

– Конечно хочу.

– Я познакомлю тебя с очень хорошим калифорнийским вином. Красное «Мондави». Я хотела бы, чтобы ты полюбил калифорнийские вина; это натуральное бургундское, которое мы пили в Нью-Йорке, оно было очень хорошее, но… у нас тут ведь просто великолепные вина.

– А ты уже решила, где мы будем обедать?

– Да, – кивнула Линда, – у Сасико. Японская кухня.

– Замётано, – согласился Ашер.

– Ну так как там моя звуковая система?

– Скоро всё будет готово.

– Я бы не хотела, чтобы ты слишком перетруждался, – сказала Линда. – Ты слишком много работаешь, а мне хотелось бы, чтобы ты давал себе отдохнуть, насладиться жизнью. Ведь в жизни так много приятного: друзья, хорошие вина.

– Скотч «Лафрояг», – добавил Херб.

– Ты что, и вправду любишь «Лафрояг»? – изумилась Линда. – А то мне уже начинало казаться, что, кроме меня, никто его не пьёт.

– Его гонят уже свыше двухсот пятидесяти лет всё в таких же, как и в далёком прошлом, медных перегонных кубах. Для его получения нужны двойная перегонка и искусство опытного винокура.

– Да, так написано на коробке. – Линда весело засмеялась. – Tы узнал это всё из надписи на коробке.

– В общем-то, да, – согласился Херб Ашер.

– А моя манхэттенская квартира, потрясно там будет, правда? Особенно когда ты поставишь там всю эту акустику. Херб… – Пылкий энтузиазм сменился на её лице недоверием. – А ты честно думаешь, что у меня хорошие песни?

– Да, и я это не думаю, а знаю.

– Ты такой милый, – смягчилась Линда, – и ты видишь вперёд гораздо дальше, чем я. Мне кажется, что ты принесёшь мне удачу. А ты знаешь, Херб, никто и никогда в меня толком не верил. Я ведь и в школе училась кое-как, и все домашние хором твердили, что я никогда не пробьюсь как певица. И с кожей своей я тоже намучилась. Ясное дело, я никуда ещё по-серьёзному не пробилась, а только начинаю, пытаюсь. И только для тебя я уже сейчас… – Она сделала неопределённый жест.

– Настоящая звезда, – подсказал Херб Ашер.

– И это для меня жутко много значит. Твоя вера придаёт мне силы. Знаешь, Херб, у меня ведь такое низкое о себе мнение, я же прямо уверена, что ничего не выйдет. Точнее говоря, была уверена, – поправилась Линда. – Но ты вливаешь в меня… Глядя на себя твоими глазами, я вижу не молодую неопытную артисточку, а нечто такое, что… – Ресницы Линды затрепетали, она улыбнулась Хербу в явной надежде, что он закончит за неё фразу.

– Я знаю про тебя то, – сказал Херб Ашер, – чего не знает никто другой.

И это действительно было так, потому что он её помнил, а все остальные – нет. Человечество забыло, оно впало в сон. Но ему предстоит проснуться и вспомнить.

– А слушай, Херб, – сказала Линда, – прилетай сюда на подольше. Ну, пожалуйста. Развлечемся, получим массу удовольствия. А ты хорошо знаешь Калифорнию? Да нет же, наверное, да?

– Да я совсем её не знаю, – признался Херб Ашер. – Я же тогда прилетел специально, чтобы послушать тебя в «Золотом олене». И мне всегда хотелось перебраться в Калифорнию, но то одно мешало, то другое.

– Я тебе все места покажу, у нас тут ведь очень здорово. С тобою рядом я перестану впадать в уныние и забуду все свои страхи. О'кей?

– О'кей, – кивнул Херб Ашер, едва справляясь с нахлынувшей на него любовью.

– Здесь ты послушаешь мои песни и скажешь, что я делаю правильно, а что нет. А главное – говори мне, что всё у меня будет хорошо, что я не потерплю неудачу, чего я всё время боюсь. Говори мне, что я удачно выбрала Дауленда. Его лютневая музыка так прекрасна. Это самая прекрасная музыка, какая только есть. А ты правда уверен, что мои песни, всё, что я делаю, всё это поднимет меня на самый верх?

– Абсолютно уверен, – сказал Херб Ашер.

– А откуда ты всё это знаешь? Мне кажется, что у тебя вроде как дар. Дар, который ты в свою очередь передаёшь мне.

– Это от Бога, – сказал Херб Ашер. – Бог внушил мне уверенность в твоём будущем. Ни секунды не сомневайся в моих словах, все они – правда.

– Херб, – несмело сказала Линда, – я чувствую вокруг нас какое-то волшебство. Словно в зачарованной стране. Звучит, конечно, глупо, но я же действительно так чувствую. Волшебство, придающее всему красоту.

– Красоту, – сказал Херб Ашер, – которую я вижу в тебе.

– В моей музыке?

– И в музыке тоже.

– А ты всё это, часом, не придумываешь?

– Нет, – покачал головой Херб Ашер. – Я клянусь тебе именем Бога. Отцом, сотворившим всех нас.

– От Бога, – повторила Линда. – Херб. это меня пугает. И ты меня пугаешь. В тебе есть что-то такое.

– Твоя музыка послужит тебе лифтом на самый верх, – сказал Херб Ашер.

Он знал это, потому что помнил; знал, потому что для него это уже случилось.

– Правда? – спросила Линда.

– Да, – сказал Ашер, – она вознесёт тебя к звёздам.

ГЛАВА 18

Освобождённое из клетки животное забралось Эммануилу на руки. Они с Зиной его погладили, и оно их поблагодарило. Они чувствовали его благодарность.

– Это же козлёнок, – сказала Зина, взглянув на изящные копытца. – Совсем ещё маленький.

– Как хорошо вы сделали, – сказал им козлёнок. – Я так долго ждал, чтобы меня выпустили из клетки, из клетки, куда поместила меня ты, Зина Паллас.

– Так ты меня знаешь? – удивилась Зина.

– Конечно же, я тебя знаю, – сказал козлёнок, прижимаясь к её груди. – Я знаю вас обоих, хотя в действительности вы суть одно. Вы воссоединили свои половинки, но битва ещё не кончена, битва ещё только начинается.

– Я знаю это существо, – сказал Эммануил.

– Я Велиал, – сказал козлёнок, глядя на Зину. – Тот, кого ты заточила и кому ты теперь вернула свободу.

– Велиал, – сказал Эммануил. – Мой противник.

– Добро пожаловать в мой мир, – сказал Велиал.

– Это мой мир. – Возразила Зина.

– Был твоим. – Козлиный голос крепчал. – В своём нетерпении освободить всех узников вы освободили главного из них. Я сражусь с тобой, божество света. Я заведу тебя в пещеры, где никакого света нет. От твоего сияния ничего не останется, свет померк или скоро померкнет. До этого момента твоя игра была притворной, ты играл сам против себя. Бог света никак не мог проиграть, потому что с обеих сторон играл он сам. Теперь ты столкнулся с настоящим противником, ты, извлёкший порядок из хаоса, а из этого порядка – меня. Я подвергну твою власть испытанию. Ты уже допустил ошибку, освободил меня, не зная, кто я такой. Мне пришлось сообщить тебе это. Твоё знание несовершенно, тебя можно застать врасплох. Разве я не застал тебя врасплох?

Зина и Эммануил молчали.

– Ты сделал меня беспомощным, – продолжил Велиал, – ты заточил меня в клетку, а затем ты меня пожалел. Ты очень сентиментален, бог света, и это станет причиной твоего краха. Я обвиняю тебя в слабости, в неспособности быть сильным. Я есть тот, кто обвиняет своего создателя. Чтобы править, нужно быть сильным. Правят сильные, они правят слабыми. А ты вместо этого защищал слабых, ты предложил свою помощь мне, своему врагу. Посмотрим, было ли это разумно.

– Сильный должен защищать слабого, – возразила Зина. – Так говорит Тора. Это главная идея Торы, главный Божий закон. А как Бог защищает человека, так и человек должен защищать слабейших, вплоть до животных и растений.

– Это противно природе жизни, – сказал Велиал. – Законам её развития, тобою же и установленным. Я обвиняю тебя в нарушении твоих собственных биологических первооснов, в нарушении мирового порядка. Ну да, конечно же, освободи всех узников, выпусти в мир орды убийц. Ты уже начал – с меня. Прими мою благодарность, но теперь я должен уйти; у меня много дел, да и у тебя, пожалуй, не меньше. Отпусти меня.

Козлёнок спрыгнул на землю и убежал, Зина и Эммануил смотрели ему вслед. С каждым прыжком он становился крупнее.

– Он погубит наш мир, – сказала Зина.

– Да мы его прежде убьём, – сказал Эммануил. Он вскинул руку, и козёл исчез.

– Он не погиб, – вздохнула Зина. – Он спрятался в мире, замаскировался. Теперь мы не сможем его найти. Ты же знаешь, что Велиал не умрёт, подобно нам он бессмертен.

Обитатели прочих клеток шумно просились на свободу. Не обращая на них внимания, Зина с Эммануилом высматривали отпущенного ими козла – козла, получившего свободу делать всё, что ему захочется.

– Я ощущаю его присутствие, – сказала Зина.

– И я тоже, – мрачно согласился Эммануил. – Наша работа уже погублена.

– Но битва не кончена, – сказала Зина. – Как сказал он сам, битва ещё только начинается.

– Да будет так, – сказал Эммануил. – Мы с тобою будем сражаться вместе, бок о бок. Как то было в начале, до падения.

Зина наклонилась и поцеловала его.

Он ощущал её страх, её оглушительный ужас. Тот же ужас был и в нём самом.

А что же станется с ними? – спрашивал он себя. С людьми, которых я хотел освободить? Какую тюрьму построит для них Велиал с его безграничной способностью строить тюрьмы? Тюрьмы грубые и тюрьмы утончённые, тюрьмы внутри тюрем; тюрьмы для тела и, что много хуже, тюрьмы для разума.

Пещера Сокровищ, что под Садом: тёмная и тесная, без воздуха и без света, без настоящего пространства и настоящего времени – ловушка, которая сжимается и душит попавшийся в неё разум. И мы допустили это, я и Зина, мы стали соучастниками мерзкой козлотвари. Её освобождение – это их порабощение; печальный парадокс: мы дали свободу поработителю. В своём стремлении к безбрежной свободе мы сдавили и смяли души всех живущих.

И это коснётся всех их, от высших до низших. Так будет, пока мы не сможем загнать козлоногого вновь в его клетку, пока он не будет сидеть за решёткой. А теперь он повсюду, никем и ничем не сдержанный. Его обиталище в каждом атоме, он вдыхается как воздух. И каждое дышащее им существо умирает. Не полностью и не физически, но всё равно смерть неизбежна. Мы освободили смерть, смерть духа. Смерть каждого, кто ныне живёт и желает жить. Это наш дар им, сделанный с самыми добрыми намерениями.

– Кому какое дело до наших намерений, – заметила Зина, знавшая его мысли.

– Дорога в ад, – сказал Эммануил. Причём, думал он, в самом буквальном смысле.

Только эту дверь мы и открыли, дверь в могилу.

А больше всего мне жалко мелких существ, тех, что почти не обижали всех прочих. Они не заслужили такой участи. А этот козломорф подвергнет их наибольшим страданиям, он будет мучить их в меру их невинности – это его способ нарушить великое равновесие, сорвать и погубить План. Он будет преследовать слабых и уничтожать беспомощных, он обрушит всю свою мощь на наименее способных себя защитить.

И тут мы обязаны вмешаться, сказал он себе. Встать на защиту малых сих. Это наша первая задача, наша первая линия обороны.

Радостно взмыв в вашингтонское небо, Херб Ашер взял курс на Калифорнию, к Линде Фокс. Это будет самое счастливое время в моей жизни, сказал он себе. На заднем сиденье лежали чемоданы с одеждой и всем самым необходимым – он не планировал вернуться в Вашингтон, к Райбис, в ближайшее время, а может, и никогда. Новая жизнь, думал он, направляя машину по ярко обозначенному трансконтинентальному маршруту. Это как сон, думал он, сон, ставший явью.

А затем он вдруг заметил, что в машине звучит слащавая струнная музыка. Изумлённый и потрясенный, он перестал думать и вслушался. Ну да, конечно, «Саут Пасифик», песня «Я выкину его из головы». Оркестр о восьмистах девяти струнах, если считать их по отдельности. Может, колонки дуром включились? Нет, индикатор не горит.

Я в криогенном анабиозе! – подумал он. А рядом шарашит мощный УКВ-передатчик. На всех беспомощных узников «Крио-Лаб Инкорпорейтед» льются пятьдесят киловатт звуковой дребедени. Сучьи они дети!

Потрясённый и испуганный, он замедлил машину. Ничего не понимаю, думал он. Я же помню, как меня освободили из анабиоза; я лежал в заморозке десять лет, а затем они подобрали нужные органы и вернули меня к жизни. Так ведь всё и было, верно? А может быть, это криогенная фантазия моего омертвелого мозга? И это, и то, что сейчас… Ох, Господи, стоит ли удивляться, что это так походило на сон – это и был сон, и есть сон.

И Линда Фокс, она тоже сон. Мой собственный сон. Я придумал её, лёжа в анабиозе, и продолжаю придумывать сейчас. А мой единственный ключ – эта тошнотная музыка, сочащаяся из каждой щели. Без неё, без этой музыки, мне бы никогда не догадаться.

Какая дьявольская подлость, думал он, так издеваться над человеком, над его надеждами и ожиданиями.

На приборной доске вспыхнула красная лампочка, и в тот же момент запиликал зуммер. В добавление ко всем прочим радостям им заинтересовался полицейский патруль.

Патрульная машина вынырнула откуда-то сбоку и ловко пристыковалась, переходная дверь отъехала вбок.

– Предъявите ваши права, – сказал, входя, полицейский. Его лицо скрывалось за пластиковым щитком, он походил на форт времён Мировой войны, на нечто, воздвигнутое под Верденом.

– Пожалуйста, – сказал Ашер, передавая полицейскому права. Две машины, сцепленные воедино, медленно летели прежним курсом.

– Мистер Ашер, вы находитесь в розыске? – спросил полицейский, что-то выстукивая на клавиатуре.

– Нет, – покачал головою Херб Ашер.

– Вы ошибаетесь. – Дисплей переносного компьютера высветил несколько строчек. – По нашим данным, ваше пребывание на Земле незаконно. Вы это знали?

– Это какая-то ошибка.

– Это старый ордер, вас давно уже разыскивают. Я должен поместить вас под арест.

– Это невозможно, – сказал Херб Ашер. – Я нахожусь в криогенном анабиозе. Вот смотрите, моя рука пройдёт сквозь вас. – Он протянул руку, и она упёрлась в бронированный бок полицейского. – Очень странно, – сказал Херб Ашер и нажал посильнее, а затем вдруг заметил направленный на него бластер.

– Желаете поспорить? – спросил полицейский. – Насчёт криогенного анабиоза.

– Нет, – сказал Ашер.

– Вот и правильно. Если будете дурить, я вас живо пристрелю. Ведь вы – преступник в розыске, я могу делать с вами всё что угодно. А для начала снимите с меня вашу руку. Уберите её к чёртовой матери.

Херб Ашер убрал руку. Но слащавая музыка так и продолжала терзать ему уши.

– Если бы ваша рука могла пройти через меня, вы бы должны были провалиться через днище этой машины, – рассудительно заметил полицейский. – Подумайте логически. Вопрос не в том, реален я или нет, а в том, реально или нет всё окружающее. Реально ли оно для вас. Это ваша проблема. Или это кажется вам вашей проблемой. Вам пришлось побывать в криогенном анабиозе?

– Да.

– У вас ретроспекция. Довольно обычный случай, в условиях стресса ваш мозг защищается абреакцией. Криогенный анабиоз создаёт ощущение безопасности, родственное ощущениям эмбриона в утробе матери; ваш мозг его запоминает, а позднее, при нужде, проигрывает наново. Эта ретроспекция, она у вас впервые? Мне встречались побывавшие в анабиозе люди, которых никакие доводы не могли убедить, что они из него вышли.

– Перед вами один из них, – сказал Херб Ашер.

– Что заставляет вас думать, что вы в анабиозе?

– Слащавая музыка со всех сторон.

– Я что-то не…

– Ну конечно же вы не слышите, в том-то всё и дело.

– У вас галлюцинации.

– Верно, – кивнул Херб Ашер, – именно об этом я и говорю. А если хотите стрелять – стреляйте, это мне ничуть не повредит. Луч пройдёт через меня, и я даже не почувствую.

– Мне кажется, ваше место не в тюрьме, а в психиатрической – лечебнице.

– Может, и так.

– А куда вы направлялись? – «спросил полицейский.

– В Калифорнию, меня там ждёт Фокс.

– Киностудия «XХ век Фокс»?

– Величайшя звезда певческого искусства изо всех ныне живущих.

– Что-то я о таком не слышал.

– О такой, – поправил Херб Ашер. – Этот мир её плохо знает, в нем она только ещё начинает карьеру. Я помогу ей обрести всегалактическую известность, я ей это обещал.

– А что это за другой мир, отличный от нашего?

– Другой – это реальный, – объяснил Херб Ашер. – Господь подвиг меня вспомнить реальный мир, я один из немногих, кто его помнит. Господь явился мне в бамбуковых кустах, там горели красным огнём слова, возвещавшие мне истину и возвращавшие память.

– Вы очень больны. Вам кажется, что вы лежите в анабиозе и что вы помните другой мир. Страшно подумать, что могло бы случиться с вами, если бы я к вам не прицепился.

– Я бы долетел до Западного побережья и прекрасно провёл бы там время. Куда веселее, чем сейчас вот, с вами.

– А что ещё рассказывал вам Бог?

– Разное.

– А Бог, он часто с вами разговаривает?

– Редко. А ведь я его формальный отец.

– Что? – изумился полицейский.

– Я – формальный отец Бога. Не настоящий, конечно же, а только формальный. А вот моя жена – его настоящая мать.

Полицейский немо взирал на Ашера, его рука, державшая бластер, постепенно опускалась.

– Бог велел мне жениться на его матери, чтобы…

– Протяните руки вперёд.

Херб Ашер повиновался; в тот же момент на его запястьях защёлкнулись наручники.

– Продолжайте, – сказал полицейский. – Но я должен предупредить вас, что всё, сказанное вами, может быть использовано против вас в суде.

– План состоял в том, чтобы тайно вернуть Бога на Землю, – объяснил Херб Ашер. – В утробе моей жены. И этот план осуществился. Потому-то меня и разыскивают. Моё преступление состоит в том, что я тайно провёз Бога на Землю, где правит дьявол. Дьявол тайно контролирует здесь всё и вся. К примеру, вы ведь тоже работаете на дьявола.

– Я…

– Но вы, конечно же, об этом не догадываетесь. Можно ручаться, что вы и не слышали про Велиала.

– Не слышал, – согласился полицейский.

– Что лишний раз доказывает правоту моих слов.

– Всё, сказанное вами с того момента, как я сюда вошёл, было записано, – сказал полицейский. – Записи будут изучены. Итак, вы – отец Бога.

– Формальный отец.

– И поэтому был выписан ордер на ваш арест. Как-то не соображу, по какой статье. За всю свою практику я ни разу не встречался с обвинением «объявлял себя отцом Бога». – Формальным отцом.

– А кто его реальный отец?

– Он сам, – сказал Херб Ашер. – Он оплодотворил свою мать.

– Это отвратительно.

– Это правда. Он оплодотворил её самим собой, чтобы реплицировать себя в микроформе, в результате чего он смог…

– Вам обязательно всё это рассказывать?

– Битва завершилась. Господь победил. Власть Велиала разрушена.

– Так почему же тогда вы сидите здесь в наручниках, а я тычу в вас бластером?

– Не знаю, это всё ещё ставит меня в тупик. Это и «Саут Пасифик». В головоломке осталось несколько элементов, которые никак не встают на место. Но я стараюсь разобраться. И я абсолютно уверен, что Ях победил.

– «Ях». Надо думать, это Бог.

– Да, это его настоящее имя. Его первоначальное имя. Имя, под которым он жил на вершине горы.

– Я не хочу издеваться над вашей бедой, – сказал полицейский, – но вы – самый свихнутый тип, какого я только видел. А ведь я насмотрелся всякого. В анабиозе с вашей головой что-то случилось. Скорее всего, врачи не успели вовремя оказать вам помощь. Я бы сказал, что изо всех ваших извилин работает только одна, да и та – сикось-накось. Я отвезу вас в место много лучшее, чем все те, где вы прежде бывали, там вам будут созданы условия, каких вы и представить себе не можете. По моему убеждённому мнению…

– И ещё, – сказал Херб Ашер, – вы знаете, кто у меня в деловых партнёрах? Пророк Илия.

– Канзас, триста пятьдесят шестой, – сказал полицейский в микрофон. – У меня тут некий индивидуум, нуждающийся в психиатрическом обследовании. Мужчина, белый, возраст примерно… Я вернул вам ваши права? – повернулся он к Хербу Ашеру.

Ашер покачал головой, полицейский засунул бластер в кобуру и принялся искать запропавшие куда-то права.

Херб Ашер выхватил бластер из кобуры и направил на полицейского; наручники заставляли его действовать двумя руками вместе, но он справился с этой трудностью.

– У него мой бластер, – сказал полицейский.

– Так вы там что, допустили, чтобы псих завладел вашим бластером? – возмутился голос из динамика.

– Понимаете, он тут меня задурил всяким бредом про Бога, поэтому я думал, что он… – Полицейский виновато смолк.

– А как его имя? – пролаял динамик.

– Ашер. Херберт Ашер.

– Мистер Ашер, – продребезжал динамик, – верните, пожалуйста, офицеру его оружие.

– Рад бы, да не могу, – сказал Херб Ашер. – Я нахожусь в низкотемпературном анабиозе. А где-то совсем рядом пятидесятикиловаттный УКВ-передатчик гоняет «Саут Пасифик». Это сводит меня с ума.

– А что, если мы попросим станцию выключить передатчик? – предложил динамик. – Тогда вы вернёте офицеру оружие?

– Я не способен двигаться, – сказал Херб Ашер. – Я фактически покойник.

– В таком случае, – рассудил динамик, – вам и бластер ни к чему. Если вы покойник, как же вы будете стрелять из бластера? Вы же сами сказали, что лежите в заморозке. Замороженные люди не могут двигаться, они просто лежат, как колоды.

– Тогда скажите своему офицеру, чтобы он забрал у меня бластер, – предложил Херб Ашер.

– Заберите бластер у… – начал дежурный далёкой полицейской станции.

– Бластер вполне реален, – заторопился полицейский, – и этот Ашер вполне реален. Он просто свихнулся. И ни в какой он не в заморозке. Неужели я стал бы арестовывать покойника? Вы можете представить себе покойника, летящего развлекаться в Калифорнию? На этого человека был выписан ордер, он находится в розыске.

– А в чём вас обвиняют? – спросил динамик. – Я говорю с вами, мистер Ашер. Я говорю с человеком, замороженным до нуля по Кельвину.

– Тут не ноль, а куда холоднее, – сказал Херб Ашер. – Попросите их поставить Вторую симфонию Малера. Но только авторский вариант, а не в переложении для струнных. Струнная музыка меня уже достала. Считается, что её легко слушать, но для меня это тяжкое испытание. Однажды я был вынужден месяц за месяцем слушать «Скрипача на крыше». Песня «Сваха, сваха» повторялась несколько дней кряду. И это был весьма критический период моей жизни, я тогда…

– Ну, хорошо, – прервал его динамик. – А что вы скажете на такое предложение? Мы попросим эту станцию прокрутить Вторую симфонию Малера, а вы за это вернете офицеру его оружие. Только надо сперва выяснить… Подождите секунду. – Динамик смолк.

– Это утрата всякой логики, – вмешался полицейский. – Вы поддаётесь его idee fixe. Вы знаете, что я тут слышу? Я слышу folie deux. С этим нужно завязывать. Нет тут никакого передатчика, гоняющего «Саут Пасифик». Если бы был, я бы слышал. И нету смысла звонить на станцию – на какую бы то ни было станцию – с просьбой поставить «Вторую» Малера, ничего из этого не получится.

– Идиот! – возмутился динамик. – Он-то подумает, что получилось.

– Вот вы про что, – смутился полицейский.

– Мистер Ашер, – заторопился динамик, – дайте мне несколько минут. Я постараюсь связаться…

– Нет, – твёрдо сказал Херб Ашер, – вы хотите меня обмануть. Я не отдам ему бластер. Освободите мою машину, – повернулся он к полицейскому.

– Не упирайтесь, освободите, – посоветовал динамик.

– И снимите с меня наручники, – добавил Херб Ашер.

– Так вы действительно любите «Вторую» Малера? – спросил полицейский. – В ней участвует хор.

– А вы знаете, для какого состава написана «Вторая» Малера? – спросил Херб Ашер. – Если не знаете, я могу перечислить. Четыре флейты, меняющиеся с флейтами-пикколо, четыре гобоя, третий и четвёртый меняются с английскими рожками, си-бемольный кларнет, четыре кларнета, третий меняется с басовым кларнетом, а четвёртый с ещё одним си-бемольным, четыре фагота, третий и четвёртый меняются с контрфаготами, десять горнов, десять труб, четыре тромбона…

– Четыре тромбона? – удивился полицейский.

– Господи спаси и помилуй, – сказал динамик.

– …и туба, – продолжил Херб Ашер. – А ещё орган, два комплекта литавр плюс дополнительный барабан за сценой, два басовых барабана, один из них за сценой, две пары тарелок, одна из них за сценой, два гонга, один из них высокого тона, другой низкого, два треугольника, один из них за сценой, малый барабан, а лучше несколько, глокеншпиль, колокольчики, руте…

– А что такое «руте»? – спросил полицейский.

– Буквальный перевод слова «руте» – прут, веник, – объяснил Херб Ашер. – Этот инструмент делается из прутиков ротанга и похож на маленькую метёлку. Его используют для игры на большом барабане. Уже Моцарт вводил руте в свои партитуры. А ещё две арфы с несколькими исполнителями для каждой. Кажется, все… Плюс, естественно, обычный симфонический оркестр, в том числе и полная струнная секция. Попросите, чтобы на их микшерном пульте придавили немного струнные, я наслушался струнных по самое это место. И постарайтесь, чтобы были хорошие солисты, и сопрано, и альт.

– Это всё? – спросил динамик.

– Вы становитесь жертвой его бреда, – вмешался полицейский.

– А вы знаете, – сказал динамик, – ведь он разговаривает довольно разумно. Вы уверены, что он завладел вашим бластером? Мистер Ашер, а как это вышло, что вы так много знаете про музыку? Вы тут это излагали как настоящий профессионал.

– Причин две, – сказал Херб Ашер. – Во-первых, моя жизнь на одной из планет звёздной системы CY30-CY30B. Там под моим попечением находилась целая батарея сложной электроники, как видео, так и аудио. Я принимал передачи базового корабля, записывал их, а потом передавал другим куполам своей планеты и нескольких соседних. А ещё на моей ответственности лежали связь с Фомальгаутом и все местные аварийные сигналы. А вторая причина состоит в том, что мы с пророком Илией держим в Вашингтоне, округ Колумбия, розничный магазин аудиопродукции.

– Плюс тот факт, – добавил полицейский, – что вы сейчас находитесь в анабиозе.

– И это тоже, – согласился Херб Ашер. – Конечно же.

– А ещё с вами беседует Бог, – не унимался полицейский.

– Только не про музыку, – возразил Херб Ашер. – Тут я и сам разбираюсь. Другое дело, что он стёр все мои записи Линды Фокс. И он химичил со входным…

– Существует другая вселенная, – объяснил полицейский своему далёкому коллеге, – где эта Линда Фокс жуть как знаменита. Мистер Ашер летит в Калифорнию, чтобы встретиться с ней. Слишком уж лихо для мёртвой колоды, лежащей в криостате, но таковы уж его планы, вернее – были его планы, пока в них не вмешался я.

– Я всё ещё собираюсь туда лететь, – сказал Херб Ашер и прикусил язык. Теперь они без труда его выследят, даже при удачном побеге. Это нужно же было так разболтаться!

– Похоже, блок самоконтроля уведомил мистера Ашера, что им допущено неосторожное высказывание, – сказал пристально смотревший на него полицейский.

– А я-то всё думал, когда же этот блок включится, – продребезжал динамик.

– Теперь я не могу лететь к Линде, – сказал Херб Ашер. – Не могу и не полечу. Я вернусь в систему CY30-CY30B, в свой купол. Эта система вне вашей юрисдикции. И Велиал там не правит, там правит Ях.

– Вы же вроде бы сказали, что Ях сюда вернулся, – заметил полицейский, – и что теперь правит он.

– В процессе этого разговора стало ясно, что он здесь ещё не правит, – сказал Херб Ашер. – Что-то пошло не по плану. Я начал догадываться об этом, когда услышал струнную музыку. А потом ещё вы прицепились ко мне и сказали, что я нахожусь в розыске. Может быть, всё провалилось и победил Велиал. Все вы тут прислужники Велиала. Снимите с меня наручники или я вас убью.

Полицейский медленно, с крайней неохотой, снял с него наручники.

– Мистер Ашер, – заговорил динамик, – мне кажется, что ваши высказывания полны противоречий. Вот задумайтесь над ними и быстро поймёте, почему вы производите впечатление психически ненормального человека. Сперва вы говорите одно, а потом совершенно другое. Было недолгое просветление, когда вы говорили о Второй симфонии Малера, да и то, скорее всего, потому, что вы торгуете аудиопродукцией. Это последний уцелевший клочок вашей, когда-то целостной, психики. Если вы сдадитесь офицеру, вам не грозит никакое наказание, к вам будут относиться как к больному, каковым вы, конечно, и являетесь. Ни один судья не осудит человека, говорящего то, что говорите вы.

– Верно, – поддержал коллегу патрульный. – Вы только расскажите судье, как Бог беседовал с вами из бамбукового куста, и он тут же отпустит вас на все четыре стороны. Особенно если вы признаетесь, что вы отец Бога…

– Формальный отец, – по десятому разу поправил Ашер.

– Даже и так, – сказал полицейский, – судья будет потрясён.

– Сейчас идёт великая война, – сказал Херб Ашер, – война между Богом и Велиалом. На кону стоит судьба вселенной, её физическое существование. Направляясь на Западное побережье, я считал – я имел основания считать, – что всё идёт хорошо. Теперь я в этом не уверен, теперь я думаю, что произошло нечто страшное и зловещее. Наилучшим тому доказательством являетесь вы, полиция. Если бы Ях уже победил, никто бы не стал меня перехватывать. Я не полечу в Калифорнию, потому что это поставило бы под удар Линду Фокс. Вы её, конечно же, найдёте, но она не знает ровно ничего; в этом мире она – не более чем молодая певица, которой я пытался помочь. Оставьте её в покое. Оставьте в покое меня, оставьте в покое нас всех. Вы не знаете, кому вы служите. Вам понятно, что я сказал? Вы состоите на службе у зла, хотя сами, конечно же, так не думаете. Вы механизмы, приведённые в действие старым ордером на арест. Вы не знаете, в чём я виновен или в чём меня обвиняют; для вас загадка то, что я говорю, потому что вы не понимаете ситуацию. Вы действуете по правилам, которые к ней не применимы. Сейчас небывалое время. Происходят небывалые события, небывалые силы вышли на бой друг с другом. Я не полечу к Линде Фокс, но, с другой стороны, я ещё не знаю, куда я направлюсь вместо этого. Обращусь, наверное, к Элиасу, может быть, он подскажет, что мне делать. Перехватив меня, вы сбили влёт мою мечту, а может быть, и её мечту, мечту Линды Фокс. Я обещал, что помогу ей стать звездой, а теперь неизвестно, смогу ли я исполнить это обещание. Время покажет. Всё определит конечный исход, исход великой битвы. А вас мне жаль при любом исходе, ваши души уже погублены.

Молчание.

– Необычный вы человек, – сказал наконец полицейский. – Чтобы там ни творилось с вашей головой, вы – единственный в своём роде. – Он на несколько секунд погрузился в раздумья. – Это никак не похоже на обычное сумасшествие. Это вообще не похоже ни на что, из виденного мною или слышанного. Вы рассуждаете обо всей вселенной – более чем о вселенной, если такое возможно. Вы ошеломили меня и даже отчасти напугали. Теперь, послушав вас, я сожалею, что перехватил вашу машину. А стрелять в меня не надо. Я отпущу вашу машину на все четыре стороны и не буду вас преследовать. Мне бы очень хотелось забыть то, что я услышал за последние минуты. Все эти разговоры о Боге и противнике Бога, о страшной битве, которая, похоже, уже проиграна – в смысле, проиграна Богом. Это никак не вяжется с тем, что я знаю и понимаю. Летите куда хотите. Я постараюсь вас забыть, и вы можете смело забыть меня.

Полицейский усталым движением поправил защитную маску.

– Вы же не можете так вот взять и отпустить его, – заволновался динамик.

– Очень даже могу, – сказал полицейский. – Я могу отпустить его и забыть всё, что он тут говорил.

– Так всё же это записано, – напомнил динамик.

– Было записано, а теперь я стёр, – сказал полицейский, нажимая кнопку на поясе.

– Я думал, что битва закончена, – сказал Херб Ашер. – Я думал, что Бог победил. А Бог не победил. Я знаю это, несмотря даже на то что вы меня отпустили. Но может быть, это некий знак. Я вижу в вас отзывчивость, некоторую долю человеческого тепла.

– Я не машина, – сказал полицейский.

– Но долго ли так будет? – спросил Херб Ашер. – Не знаю. Что будет через неделю? Через месяц? Во что мы все превратимся? Во что и под воздействием какой силы?

– Мне просто хотелось бы быть подальше от вас, как можно дальше, – сказал полицейский.

– Прекрасно, – сказал Херб Ашер, – это очень легко устроить. Но кто-то должен сказать миру правду, – добавил он. – Правду, которую я вам сказал: Бог вышел на битву и терпит поражение. Кто может это сделать?

– Вы же и можете, – сказал полицейский.

– Нет, – покачал головою Херб Ашер и тут же понял, кому это по плечу. – А вот Илия – он может. Это как раз для него задача, он затем и пришёл, чтобы мир узнал.

– Так и скажите ему, чтобы занялся делом, – сказал полицейский.

– Непременно, – согласился Ашер. – Вот туда-то я сейчас и полечу – назад в Вашингтон, к своему партнёру.

Придётся забыть о Линде Фокс, сказал он себе; это потеря, с которой я должен смириться. Горечь обманутых надежд была почти невыносима, но увидеться с Линдой было никак невозможно, во всяком случае – сейчас и в ближайшее время.

До того момента, как битва будет выиграна.

Переходя в свою машину, полицейский сказал странную вещь. Он сказал:

– Молитесь за меня, мистер Ашер.

– Обязательно, – обещал Ашер. Он развернул освобождённую от захвата машину по широкой дуге и взял курс на Вашингтон, округ Колумбия. Патрульная машина его не преследовала, полицейский сдержал обещание.

ГЛАВА 19

Добравшись до магазина, Херб Ашер позвонил Элиасу Тейту, вырвал его из глубокого сна.

– Илия, – сказал он тревожным голосом, – время приспело.

– Что там? – пробормотал спросонья Элиас. – Пожар? О чём ты говоришь? Ограбление? Много украли?

– Ирреальность возвращается, – сказал Херб Ашер. – Мир начал растворяться. И это не в магазине, это повсюду.

– Ты снова слышишь музыку, – догадался Элиас.

– Да.

– Это верный знак. Ты прав, что-то случилось, что-то им – ими – не предвиденное. Херб, произошло новое падение. А я себе мирно спал. Благодарение Господу, что ты разбудил меня. Возможно – с опозданием. Произошло несчастье, они снова его допустили, как в начале. Ну что ж, так замыкаются циклы, так сбываются пророчества. Для меня настало время действовать. Благодаря тебе я вышел из забытья. Наш магазин должен стать средоточием святости, храмом мира. Мы должны взять в свои руки эту станцию, чьи передачи ты слышишь, она станет нашим голосом.

– Ну и что же она скажет?

– Она скажет: пробудитесь, спящие. С таким посланием мы обратимся к миру. Проснитесь! Яхве здесь, и битва началась, и все наши жизни висят на волоске, всех нас судят и взвешивают, и никто этого не избегнет, даже сам Господь во всех его проявлениях. Это предел, за которым нет ничего. А потому восстаньте из праха, твари Господни, и начните, начните жить. Вы будете жить лишь в ту меру, в какую будете сражаться, и всё, на что вы можете рассчитывать, вы должны сперва заработать, заработать каждый для себя, здесь и сейчас. Сбирайтесь! Мы будем твердить это снова и снова, и люди нас услышат, сперва лишь малая их часть, но потом и все остальные. Затем и получил я свой голос в начале, затем я и возвращаюсь в мир вновь и вновь. И сейчас, во время последнее, мой голос будет звучать. Начнём борьбу и будем надеяться, что ещё не поздно, что я не слишком долго спал. Мы должны стать источником информации для всего мира, говорить на всех языках. Мы будем твердыней, иже пала прежде, и, если мы падём сейчас, тем всё и кончится, и снова воцарится сон. Бесцветные звуки, терзающие твои уши, проводят весь мир в могилу, ржа и тлен воцарятся в мире, и не на время, а навсегда, для всех людей и даже для их машин, для всего, что есть и будет.

– Господи, – испуганно пробормотал Херб Ашер.

– Ты помысли, в каком жалком состоянии мы сейчас. Мы, ты и я, знаем истину, но не имеем способа нести её в мир. Радиостанция даст нам такой способ. Какие позывные у этой станции? Я позвоню и скажу, что хочу их купить.

– Это станция WORP FM, – сказал Херб Ашер.

– Тогда отключайся, чтобы я мог им позвонить.

– А где мы возьмём деньги?

– У меня есть деньги, – сказал Элиас. – Отключайся, время дорого.

Херб Ашер отключился.

А может быть, Линда Фокс запишет для нас плёнку, думал он, и мы будем ставить эту запись. В смысле, что не должны же передачи ограничиваться призывами к миру. Есть и другие вещи помимо Велиала.

Телефон запиликал, и Ашер взял трубку.

– Мы можем купить эту станцию за тридцать миллионов, – сообщил Элиас.

– А у нас есть столько?

– Не сразу, но можно собрать. Для начала мы продадим магазин и все свои товарные запасы.

– Да как же это? – несмело возразил Херб Ашер. – На что же мы будем жить?

Элиас прожёг его огненным взглядом.

– О'кей, – сдался Ашер.

– Для ликвидации товарных запасов мы устроим крестильную распродажу, – сказал Элиас. – Я буду крестить каждого из покупателей. И здесь же я буду призывать их к покаянию.

– Похоже, – заметил Херб Ашер, – ты полностью вспомнил, кто ты такой.

– Теперь да, – кивнул Элиас. – Но прежде я не помнил.

– Если Линда Фокс согласится дать тебе интервью…

– Эта станция будет передавать исключительно религиозную музыку, – отрезал Элиас.

– Это ничем не лучше, чем слащавые струнные. И даже хуже, много хуже. Я скажу тебе то же, что говорил тому полицейскому: поставьте «Вторую» Малера, поставьте что-нибудь интересное, что-нибудь пробуждающее мысль.

– Ладно, посмотрим, – сказал Элиас.

– Я знаю, что это значит, – поморщился Херб Ашер. – У меня была жена, регулярно говорившая «ладно, посмотрим». Всем же понятно, что это значит…

– А знаешь, – нашёлся Элиас, – я не против, чтобы она пела спиричуэлы или что-нибудь вроде.

– Послушай, – возмутился Херб Ашер, – этот разговор мне уже надоел. Нам сейчас нужно продать магазин, нужно наскрести тридцать миллионов. Меня достал «Саут Пасифик», а «Амейзинг Грейс» достанет ещё больше. Не знаю уж почему, но эта песня вызывает у меня представление о какой-нибудь шлюхе из массажного салона. Прости, если я тебя оскорбил, но этот коп чуть не упёк меня в тюрьму. Он сказал, что я на Земле нелегально, что я нахожусь в розыске. Из чего следует, что и ты, наверное, в розыске. А что, если Велиал убьёт Эммануила? Что тогда будет с нами? Без него нам никак не выжить. Ведь было уже, что Велиал нанёс ему поражение, изгнал его с Земли. Я боюсь, что так же и выйдет в этот раз. И то, что мы купим одну-единственную УКВ станцию в Вашингтоне, округ Колумбия…

– Я говорю очень убедительно, – напомнил Элиас.

– Ну да, только Велиал не будет тебя слушать, как и те, кто подпал под его власть. Ты будешь гласом… – Ашер на секунду смолк. – Я хотел сказать: «гласом вопиющего в пустыне». Думаю, ты слышал это выражение.

– В такой обстановке, – заметил Элиас, – наши головы легко могут оказаться на серебряных блюдах. Как то случилось со мной однажды. Я понимаю, что произошло: Велиал уже не в клетке, куда посадила его Зина. Он вырвался на свободу, в наш мир. Но я должен сказать: «Маловерный! Зачем ты усомнился?» – ведь всё, что может быть сказано, было сказано много веков назад. Я соглашусь, чтобы Линда Фокс получила небольшую долю эфира на нашей станции, так ей и передай. Она сможет петь всё, что ей захочется.

– Я кладу трубку, – сказал Херб Ашер. – Нужно позвонить ей и сказать, что поездка на Западное побережье откладывается. Я не хочу впутывать её в свои неприятности. Я…

– Ладно, поговорим позднее, – прервал его Элиас. – Но я бы посоветовал тебе позвонить Райбис. Последний раз, как я её видел, она плакала. Она боится, что у нее язва желудка. И что это может привести к раку.

– Насколько мне известно, – заметил Херб Ашер, – язва желудка не приводит к раку. С того то всё и началось, что я увидел, как Райбис Ромми заливается слезами над своей болезнью. Она любит болеть, любит страдать. Вот я и подумал, что нужно бежать от всего этого, и подальше. Ладно, только сперва я позвоню Линде Фокс.

Господи, думал он, я всего-то и хотел, что улететь в Калифорнию и начать новую, счастливую жизнь. Но макрокосм проглотил меня вместе с моей счастливой жизнью. Откуда Элиас достанет эти тридцать миллионов? Уж всяко не от распродажи нашего товара. Возможно, Господь пошлёт ему казначейский слиток золота или осыпет его дождём золотых монет, золотых снежинок, подобным той манне небесной, которая сохранила жизнь евреям, попёршимся следом за Моисеем в пустыню. Как отметил Элиас, всё уже было сказано много веков назад и всё уже случилось много веков назад. Моя жизнь с Линдой Фокс была бы чем-то совершенно новым. А здесь меня снова терзает слащавая струнная музыка, которая вскоре сменится духовными песнопениями.

Он позвонил Линде Фокс в Шерман-Оукс и нарвался на автоответчик. На экранчике телефона появилось её лицо, но оно было искажённое, механическое и одновременно какое-то оплывшее. А ещё он увидел, что кожа у неё плохая, неровная.

– Нет, – испугался он, – я не буду оставлять сообщение, лучше потом перезвоню.

И положил трубку, даже не представившись. Скорее всего, думал он, через какое-то время она сама мне позвонит. Когда начнёт тревожиться, почему меня всё нет и нет. Ведь что ни говори, она же меня ждала. Но почему она выглядела так странно? Наверное, какая-нибудь старая запись. Ну конечно, а то почему бы ещё. Чтобы успокоиться, он включил одну из аудиосистем, выставленных в магазине, систему с очень надёжным предусилителем, использовавшим звуковую голограмму. Он настроился на канал классической музыки, один из самых своих любимых. Однако… Однако из колонок зазвучала отнюдь не музыка. Шелестящий шёпот, он едва разбирал слова. Да какого там хрена? подумал он. Что он там нашёптывает? «Устал», шелестел непонятный голос.

– …и испуган. Никак невозможно… тяжкое бремя. Ты рождён, чтоб терпеть поражение; ты рождён, чтоб терпеть поражение. Ты никчёмен, ни на что не годен.

А затем звуки старой классической песни: «Ты ни на что не годен» в исполнении Линды Ронштадт. Раз за разом Ронштадт повторяла одни и те же слова; казалось, это продлится до бесконечности. Повторяла монотонно, гипнотически. Херб Ашер стоял и завороженно слушал. А ну его на хрен, решил он в конце концов и выключил систему. Но слова всё крутились и крутились в его мозгу. Наплывала мысль: ты никчемен, ты никчемный человечишка. Господи, подумал Херб Ашер, да это во сто крат хуже, чем слащавая музыкальная жвачка, это яд, и яд смертельный.

Он позвонил домой и долго слушал гудки, в конце концов Райбис сняла трубку.

– Я думала, ты в Калифорнии, – сонно пробормотала она. – Tы меня разбудил. Ты хоть понимаешь, сколько сейчас времени?

– Мне пришлось вернуться, – объяснил Ашер. – Меня ищет полиция.

– Я буду спать, – сказала Райбис.

Экран погас; он смотрел в тусклое, серое ничто.

Они все спят, а если и отвечают, то автоответчиками, подумал он. А если ты сумеешь вынудить у них ответ, они называют тебя никчемным. Царство Велиала обесценивает всё сущее. Потрясающе. Именно то, чего нам не хватало. Единственным светлым пятном был этот коп, попросивший меня за него молиться. Даже Элиас ведёт себя несколько странно: предлагает купить за тридцать миллионов радиостанцию, чтобы мы могли сказать людям… ну то, что уж он там хочет сказать людям. А заодно продавать им домашние аудиосистемы с крещением в качестве бонуса. Он бы ещё раздавал им фильмы из жизни животных.

Животные, думал Ашер. Велиал – животное; голос, звучавший сейчас по радио, был голосом животного. Голос существа не высшего, чем человек, а низшего. Животное в худшем смысле слова: подлое и грязное; он зябко поёжился. А тем временем Райбис спит, грезит о злокачественной опухоли. Аура болезненности, постоянно её окружающая, вне зависимости, сознаёт она это или нет. Она – свой собственный патоген, сама себя инфицирует – на манер самооплодотворяющихся животных.

Ашер выключил свет, вышел из магазина, запер входную дверь и пошёл к припаркованной машине, решая на ходу, куда же теперь направиться. Домой, к стенающей, страстно увлечённой своими болячками жене? В Калифорнию, к бездушному одутловатому образу, мелькнувшему на телефонном экране?

На тротуаре рядом с его машиной что-то пошевелилось. Пошевелилось и неуверенно, боязливо попятилось. Животное, покрупнее кошки. Но вроде бы не собака.

Херб Ашер остановился и протянул руку. Животное начало боязливо приближаться, и в тот же момент он услышал его мысли. Телепатия. Я с планеты звёздной системы CY30-CY30B, думало ему животное. Я один из автохтонных козлов, которых в прошлые времена приносили в жертву Яху.

– Что ты здесь делаешь? – спросил потрясённый Ашер. Это не вязалось со здравым смыслом, это было попросту невозможно.

Помоги мне, думало козломорфное существо. Я следовал за тобой, я прилетел следом за тобою на Землю.

– Ты лжёшь, – сказал Херб Ашер, а затем открыл машину, достал электрический фонарик и посветил на животное.

Это действительно был козёл, не очень крупный и не совсем такой, как обычные земные козлы.

Пожалуйста, возьми меня с собой, позаботься обо мне, думал ему козломорф. Я заблудился, я потерял свою маму.

– Ну конечно, – согласился Херб Ашер.

Он снова протянул руку, и козёл боязливо подошёл. Какая странная морщинистая мордочка, думал он, и какие острые копытца. Совсем ещё малыш, вон как дрожит. Изголодался, наверное. Оставить его здесь – наверняка попадёт под колёса.

Спасибо тебе, думал ему козломорф.

– Я о тебе позабочусь, – сказал Херб Ашер. Я боюсь Яха, думал козломорф, Ях ужасен во гневе.

Мысли об огне, о крови, струящейся из перерезанного козлиного горла. Херб Ашер поёжился. Первобытное жертвоприношение, убийство ни чём не повинного животного. Чтобы умилостивить разгневанное божество.

– Со мной ты в безопасности, – сказал он и подхватил козломорфа на руки.

И тут же, ошеломлённый, он увидел Яха его глазами – как нечто ужасное, как гигантского, яростного бога горы, требующего себе в жертву бессчетное множество крошечных жизней.

– Ты спасёшь меня от Яха? – спросил козломорф. Его мысли вибрировали страхом и тревогой.

– Конечно спасу, – успокоил козла Херб Ашер и осторожно пристроил его на заднее сиденье машины.

Ты не выдашь меня Яху, правда ведь, молил козломорф.

– Честное слово, – поклялся Херб Ашер. Спасибо, подумал козломорф, и Херб Ашер ощутил его радость. Радость и торжество.

Он думал об этом, садясь за руль и запуская двигатель. Он что, думал Ашер, воспринимает моё согласие как нечто вроде своей победы?

Я просто рад, что оказался в безопасности, объяснил козломорф. И что нашёл себе защитника. Здесь, на этой планете, слишком уж много смерти.

Смерть, подумал Херб Ашер. Он боится смерти точно так же, как боюсь её я. Он – живое существо, подобное мне. Хоть и отличен от меня во многом.

Меня мучили дети, думал ему козломорф. Двое детей, мальчик и девочка.

В мозгу Херба Ашера возникла картина: жестокие дети со свирепыми, перекошенными лицами, с безжалостным блеском в глазах. Мальчишка и девчонка мучили козломорфа, и он панически боялся снова попасть им в руки.

– Такого не случится, – заверил его Херб Ашер. – Я тебе обещаю. Дети бывают кошмарно жестокими.

Козломорф мысленно рассмеялся, Херб Ашер ощутил его ликование. Полный недоумения, он повернул голову, но сзади всё терялось в темноте; он ощущал присутствие козломорфа, но не мог разобрать его очертаний.

– Я ещё даже не решил, куда мне лететь, – сказал он, берясь за руль.

Туда, куда ты и собирался, подумал козломорф. В Калифорнию, к Линде.

– О'кей, – согласился Ainep, – только я не… На этот раз полиция тебя не остановит, подумал ему козломорф. Я об этом позабочусь.

– Но ведь ты всего лишь маленькая зверюшка, – возразил Херб Ашер.

Козломорф рассмеялся. Ты можешь подарить меня Линде, подумал он.

Неохотно, с нелёгким сердцем, Ашер поднял машину в воздух и взял курс на Калифорнию.

Теперь эти дети здесь, в Вашингтоне, думал ему козломорф. Раньше они были в Канаде, в Британской Колумбии, а потом перебрались сюда. Я хочу быть от них как можно дальше.

– Тебя нетрудно понять, – сказал Херб Ашер. Он всё яснее ощущал в машине запах, запах козла. Козёл вонял так отвратительно, что Ашеру стало не по себе. Ну и вонища, думал он, а ведь такой вроде маленький. Впрочем, козлы славятся своей вонью. И всё равно… Невыносимый запах вызывал у него тошноту. Ну неужели я подарю эту вонючую тварь Линде Фокс? – спросил он себя.

Ну конечно подаришь, подумал ему козломорф. Она будет очень довольна.

И тут Херб Ашер уловил в мыслях козломорфа оттенок настолько кошмарный, что даже потерял на секунду управление машиной. Сексуальную похоть этой твари к Линде Фокс.

Ерунда какая-то, просто почудилось, подумал Ашер.

Я хочу её, думал козломорф. Он рисовал её груди и лоно, всё её тело, обнажённое и доступное. Господи, думал Херб Ашер, это ужасно. Во что же такое я вляпался? Он начал разворачивать машину назад.

И тут же обнаружил, что не может повернуть баранку. Козломорф лишил его такой возможности, он проник в его мозг и управлял всеми его движениями.

Она будет любить меня, а я буду любить её, думал он, а затем его мысли вышли за пределы понимания. Там было что-то насчёт превратить Линду Фокс в существо, подобное ему, козломорфу, утащить её в свои владения. Она будет жертвой вместо меня, думал козломорф. Её горло – я вижу его перерезанным, как то было с моим.

– Нет, – сказал Херб Ашер.

Да, подумал козёл.

Он принуждал его вести машину, лететь в Калифорнию, к Линде Фокс. Принуждая его и управляя каждым его движением, он ликовал, упивался своим всесилием. В темноте заднего сиденья он отплясывал победный танец, дробным перестуком копыт выражал своё торжество. И предвкушение. И пьянящую, ликующую радость.

Он думал о смерти, и мысли о смерти вызывали у него ликование, звучали в его мозгу кошмарной песней.

Херб Ашер вёл машину, пренебрегая всеми правилами движения, в отчаянной надежде, что какая-нибудь патрульная машина его перехватит. Однако этого не произошло – как и обещал козломорф.

А в мозгу Херба Ашера образ Линды претерпевал гнетущие изменения; он видел её как вульгарную бабу с угреватым лицом и дряблым, жирным телом, которая слишком много ест и ничего толком не умеет, а потом он понял, что смотрит на неё с позиции обвинителя, что козломорф – обвинитель Линды, выставляющий её – выставляющий всё мироздание – в худшем возможном свете, как сплошное уродство и убожество. Это всё эта тварь с заднего сиденья, сказал он себе. Вот так она видит сотворенное Богом, мир, представившийся Богу хорошим. Это пессимизм зла. В природе зла видеть всё подобным образом, всё отрицать, всему выносить обвинительный приговор. Таким образом зло губит всё сущее, уничтожает то, что сотворил Творец. И это одна из форм ирреальности. Этот приговор, этот кошмарный угол зрения. Мироздание не такое, и Линда Фокс тоже не такая.

Но я же всего лишь показываю тебе правду, подумал ему козломорф. Про твою официантку из пиццерии.

– Ты вырвался из клетки, куда посадила тебя Зина, – сказал Херб Ашер. – Элиас был прав.

Никого не должно сажать в клетку, подумал ему козломорф. А особенно меня. Я буду странствовать по миру, расширяясь в него, пока не заполню его полностью, это моё право.

– Велиал, – сказал Херб Ашер.

Я слышу тебя, подумал ему козломорф.

– И я везу тебя к Линде, – сказал Херб Ашер. – К той, кого я люблю больше всего на свете.

Он снова попытался снять руки с баранки и снова не смог.

Поговорим разумно, подумал ему козломорф. Это моё видение мира, и я сделаю его твоим видением, всеобщим видением. Ведь это же правда. Свет, воссиявший вначале, был ложным. Этот свет угасает, и в его отсутствие раскрывается истинная природа реального. Этот свет ослепил человека, не дал ему увидеть истинное положение вещей. Моя работа – открыть ему глаза.

Унылая истина, продолжил козломорф, лучше того, что ты воображал. Ты хотел проснуться, и теперь ты проснулся. Я показываю тебе вещи такими, какие они есть, безжалостно, но так и надо. Как, по твоему мнению, я одержал победу над Яхве в далёком прошлом? Показав ему его творение таким, какое оно есть, как нечто жалкое и никудышное, достойное лишь презренья. Это его поражение – то, что ты видишь, видишь моим разумом и моими глазами, моё видение мира, моё верное видение. Вспомни купол Райбис Ромми, вспомни, каким он был, когда ты увидел его впервые, вспомни, на что она была похожа, и подумай, какая она сейчас. Неужели ты думаешь, что Линда Фокс другая? Или что сам ты стал другим? Все вы точно такие, как прежде, и когда ты увидел в куполе Райбис всю эту грязь и протухшую пищу, ты увидел реальность такой, какая она есть. Ты увидел жизнь. Ты увидел правду.

Скоро я покажу тебе правду про Линду, продолжил козломорф. Вот долетим, и ты увидишь то же самое, что ты увидел в запущенном куполе Райбис Ромми в тот памятный день годы назад. Ничего не изменилось, ничто не стало другим. И как тогда тебе было некуда деться, тебе некуда деться сейчас.

Ну и что ты скажешь на это? – спросил козломорф.

– Будущее может быть не похожим на прошлое.

Ничто не меняется, возразил козломорф. Так говорит нам Писание.

– В нужде козёл Писание приводит, – сказал Херб Ашер.

Они влились в густой поток движения, направлявшегося в район Лос-Анджелеса; пассажирские и грузовые машины летели буквально в метрах от них, слева и справа, вверху и внизу. Херб Ашер заметил несколько патрульных машин, но те не обращали на него внимания.

Я направлю тебя к её дому, сообщил ему козломорф.

– Грязная тварь, – сказал Херб Ашер клокочущим от ненависти голосом.

Парящий путевой знак указывал вперёд, они почти достигли Калифорнии.

– Я готов поспорить с тобою, что… – начал Херб Ашер, но козломорф его оборвал.

Я не спорю, подумал он. Я не играю в игры. Я сильный, а сильные терзают слабых. Tы слабый, а Линда Фокс ещё слабее. Выкинь из головы всякие игры, это для детей.

– Нужно стать подобным младенцу, чтобы войти в Царство Божие, – сказал Херб Ашер.

Мне ни к чему это царство, подумал ему козломорф. Моё царство здесь. Введи в автопилот координаты её дома.

Руки Ашера подчинились помимо и против его воли. Он ничего не мог с этим поделать – козломорф контролировал его двигательные центры.

Позвони ей, подумал козломорф. Скажи, что ты уже на подлёте.

– Нет, – сказал Ашер, но его пальцы уже закладывали в прорезь карточку с её номером.

– Хелло, – сказал динамик голосом Линды.

– Это Херб, – сказал Ашер, – прости, что я опоздал. По пути меня остановила полиция. Ещё не слишком поздно?

– Нет, – ответила Линда. – Да и всё равно я на время уходила. Буду очень рада с тобою поболтать. Ты ведь остановишься у меня, да? В смысле, ты же не будешь сегодня возвращаться?

– Конечно не буду, – сказал Херб Ашер. Скажи ей, подумал козломорф, что ты привезёшь ей в подарок меня, маленького козлёнка.

– У меня тут для тебя сюрприз, – сказал Херб Ашер. – Маленький козлёнок.

– Правда? И ты его мне оставишь?

– Да, – сказал Ашер помимо желания. Козломорф управлял его речью, даже интонациями.

– Спасибо, ты это здорово придумал. У меня тут целая куча всяких животных, а вот козла ещё нет. Я помещу его вместе с моим барашком, Германом У. Маджеттом.

– Странная кличка для барана, – заметил Херб Ашер.

– Герман У. Маджетт был крупнейшим серийным убийцей в истории Англии, – сказала Линда.

– Прекрасно, – сказал Херб Ашер. – Лучше и не придумаешь.

– Ну ладно, до скорой. Садись поосторожнее, чтобы не повредить козлёнку.

Линда прервала связь.

Через несколько минут машина мягко опустилась на крышу её дома, Ашер заглушил двигатель.

Открой дверцу, подумал ему козломорф.

Ашер открыл дверцу.

К машине подходила Линда Фокс, она улыбалась и махала ему рукой, её глаза весело блестели.

Она была босиком, в футболке с круглым вырезом и обрезанных до колен джинсах; её волосы развевались за спиной, грудь вздымалась и опадала. Козлиная вонь резко усилилась.

– Привет, – сказала Линда, слегка задыхаясь. – А где козлёнок? – Она заглянула в машину. – А, вижу. Выходи из машины, козлик, иди сюда.

Козломорф выпрыгнул наружу, в бледный свет калифорнийского вечера.

– Велиал, – сказала Линда Фокс.

Она наклонилась и протянула руку; козломорф испуганно отпрянул, но пальцы Линды уже коснулись его бока.

Козломорф сдох.

ГЛАВА 20

– Их таких много, – сказала Линда Хербу Ашеру, тупо смотревшему на козлиный труп. – Пошли в дом. Я сразу догадалась по запаху. Велиал воняет как выгребная яма. Пошли. – Она взяла его за руку. – Да тебя всего трясёт. Ты же знал, что он такое, да?

– Да, – кивнул Ашер. – А кто ты?

– Иногда меня называют Адвокатом. Когда я защищаю, я – Адвокат. Иногда Утешительницей, это когда утешаю. Я – Помощник. Велиал – Обвинитель. Мы – две противоборствующие стороны в суде. Пошли, там ты хоть сможешь присесть, могу себе представить, какой это был для тебя кошмар. Ну что, идём?

– Идём.

Линда потянула его к двери лифта.

– Вот тебя, разве я тебя не утешала? – спросила Линда. – 1Ъды назад, когда ты лежал в своем куполе посреди чужого, враждебного мира и тебе не с кем было даже поговорить? Это моя работа, одна из моих работ. Вон как стучит твоё сердце, – добавила она, положив ему руку на грудь. – Ты же наверняка был в полном ужасе. Он сказал тебе, что он думает делать со мной. Ему и в голову не приходило, куда ты его везёшь. Куда и к кому.

– Ты уничтожила его, – сказал Херб Ашер. – И теперь…

– Он размножился по всей вселенной, – сказала Линда. – Это лишь один из примеров, то, что ты видел на крыше. У каждого человека есть свой Адвокат и свой Обвинитель. На древнееврейском Адвокат – это йецер а-тов, а Обвинитель – йецер а-ру. Я налью тебе вина. Прекрасный калифорнийский цинфандель, цинфандель с берегов Буэно-Виста. Венгерская лоза, как правило, люди этого не знают.

Добравшись до гостиной, Ашер облегчённо плюхнулся в глубокое мягкое кресло. И даже здесь его преследовала козлиная вонь.

– Я, кажется, никогда… – начал он.

– Запах пройдёт. – Линда пододвинула ему стакан с красным вином. – Я заранее открыла бутылку, чтобы оно подышало. Тебе должно понравиться.

Вино оказалось великолепным. Мало-помалу пульс Ашера начал приходить в норму.

– Он ничего не сделал твоей жене? – с тревогой спросила сидевшая напротив Линда. – А Элиасу?

– Нет, – качнул головою Ашер. – Я был один, когда он подошёл. Он притворился потерявшимся козлёнком.

– В какой-то момент каждому человеку приходится выбирать между его йецер а-тов и его йецер а-ру. Выберет он меня, и я его спасу, выберет он эту козлотварь, и я не смогу его спасти. Ты выбрал меня. Битва идёт за каждую душу по отдельности, так учат раввины. У них нет догмы о падении человека, ставшем падением всех людей. Спасение людей происходит не скопом, а поштучно. Тебе нравится цинфандель?

– Да, – кивнул Ашер.

– Я воспользуюсь вашей радиостанцией, – сказала Линда. – Самое место для моего нового материала.

– Ты уже знаешь про станцию? – удивился Ашер.

– Илия излишне суров, мои песни вполне вам подойдут. Они радуют сердца людей, а это главное. Ну что же, Херб Ашер, вот ты в Калифорнии, со мной, как ты когда-то об этом мечтал. Как ты мечтал в другой звёздной системе, в тесноте твоего купола, в компании голографических изображений меня, которые двигались и говорили, синтетических версий меня, имитаций. Теперь здесь, напротив тебя, сижу я реальная. Ну, и какие у тебя впечатления?

– А это реальность? – спросил Херб Ашер.

– А ты слышишь две сотни слащавых струн?

– Нет.

– Это реальность, – сказала Линда Фокс. Она отодвинула свой стакан, встала, подошла к Ашеру, наклонилась и обняла его.

Утром, когда он проснулся, рядом с ним лежала Линда Фокс, её волосы касались его плеча; это действительно так, сказал он себе, это не сон и не мечта, омерзительная козлотварь валяется дохлой на крыше, моя персональная козлотварь, пришедшая, чтобы смешать мою жизнь с грязью.

Это женщина, которую я люблю, думал он, осторожно трогая её тёмные волосы и бледную щёку. Её волосы великолепны, а ресницы длинные и очень красивые. Это видно даже сейчас, когда она спит. Это невозможно, но это верно. Такое бывает. Как там говорил Элиас про религиозную веру? «certum est, quia impossible est». «Это достоверно, так как невозможно». Великое высказывание раннего отца церкви Тертуллиана о смерти и воскресении Иисуса Христа. «И умер сын Божий; это достойно веры, так как нелепо. И погребенный воскрес он; это достоверно, так как невозможно». Последние слова прямо относятся к данному случаю.

До чего же долгий путь прошёл я, думал он, гладя руку Линды. Когда-то я это воображал, а теперь это стало явью. Я вернулся к тому, от чего я начал, и в то же время я совсем не там, откуда начал! Это и чудо, и парадокс одновременно. И ведь даже место – та самая Калифорния, куда я помещал свои мечты. Всё это так, словно мечтая я предвидел своё реальное будущее, переживал его наперёд.

А эта дохлая тварь на крыше – вернейшее доказательство, что все остальное реально. Потому что моё воображение никак не смогло бы породить эту смердящую скотину, чей разум пиявкой прилип к моему и вговаривал мне всяческую ложь, рассказывал мне про разжиревшую коротышку со скверной кожей. Про существо, столь же уродливое, как и сам козёл, внешнюю проекцию его самого. Любил ли когда-нибудь другой человек другую женщину так, как люблю её я? – спросил он себя и тут же подумал: она мой Адвокат, мой Помощник. Она назвала себя древнееврейским словом, которое я забыл. Она мой ангел-хранитель, а эта козлотварь не поленилась проделать путь в три тысячи миль, чтобы погибнуть от прикосновения её пальцев. Козёл сдох, даже не пикнув, с такой лёгкостью она его убила. Она его ждала, ведь это – как она мне сказала – её работа, одна из её работ. У неё есть и другие; она утешала меня, она утешает миллионы; она защищает, она дарует покой. И она всегда ко времени, никогда не опаздывает.

Он наклонился и тронул щёку Линды губами. Линда пошевелилась и вздохнула. Слабый и подпавший под власть козлотвари, вот таким был я, когда пришёл сюда, думал он. Она защитила меня, потому что я был слаб. Она не любит меня так, как люблю её я, потому что она должна любить всех людей. Но я люблю её одну. Люблю всем, что во мне есть. Я, слабый, люблю её, сильную. Вся моя преданность с ней, а она даёт мне защиту. Таков был Договор, заключённый Богом с Израилем. Что сильный защищает слабых, а слабые платят сильному преданностью, такая взаимность. Я заключил с Линдой Фокс договор, и этот договор не будет нарушен, никогда, никем из нас.

Я приготовлю ей завтрак, решил он, а затем, выбравшись из постели, осторожно, на цыпочках, прошёл на кухню.

И увидел знакомую фигуру.

– Эммануил, – сказал Херб Ашер. Мальчик призрачно фосфоресцировал, сквозь его фигуру смутно проглядывали разделочный стол и стена с подвесными шкафчиками. Что-то подсказало Ашеру, что это лишь образ Эммануила, что настоящий Эммануил где-то далеко, совсем в другом месте. И в то же время он был здесь и смотрел прямо на Ашера.

– Ты нашёл её, – сказал Эммануил.

– Да, – сказал Ашер.

– С ней ты обретёшь покой и безопасность.

– Да, – сказал Ашер. – Впервые в жизни.

– Теперь тебе не придётся подменять реальность мечтами, как делал ты, живя в куполе, – сказал Эммануил. – Ты уходил в себя, потому что боялся. Теперь тебе нечего бояться, ведь с тобою она. Не сомневайся, Херберт, она не образ, а точно такая, какой ты её видишь: реальная и живая.

– Я понимаю, – кивнул Херб Ашер.

– И ещё один важный момент. Поставь её в эфир, когда Элиас купит станцию; помоги ей, помоги своей защитнице.

– Это похоже на парадокс, – сказал Херб Ашер.

– Однако верно. Ты можешь многое для неё сделать. Ты был совершенно прав, когда думал о взаимности. Вчера она спасла тебе жизнь. И ты, – Эммануил поднял руку, – получил её от меня.

– Ясно, – сказал Херб Ашер; он ничуть не сомневался, что так оно и было.

– Сильные должны защищать слабых, но иногда бывает трудно определить, кто силён, а кто слаб. В большинстве отношений она сильнее тебя, но в чём-то и ты способен её защитить. Это главнейший закон реальной жизни: взаимная поддержка. Если досконально разобраться, то всё в мире сочетает силу со слабостью, даже йецер а-тов – твой йецер а-тов. Она одновременно и вселенская сила, и личность – и это таинство. У тебя ещё будет время, вся твоя будущая жизнь, чтобы постигнуть это таинство, хотя бы отчасти. Ты будешь знать её всё лучше и лучше. А вот она знает тебя полностью; точно так же, как Зина имеет абсолютное знание обо мне, Линда Фокс имеет абсолютное знание о тебе. Думал ли ты о таком? Думал ли ты, что Линда знает тебя насквозь и очень давно?

– Эта козлотварь не застала её врасплох, – отметил Херб Ашер.

– Йецер а-тов затем и йецер а-тов, что никто и ничто не может застать его врасплох.

– Я увижу тебя когда-нибудь снова? – спросил Херб Ашер.

– Не так, как ты видишь меня сейчас, не как человека, подобного тебе. Я и сейчас не такой, каким ты меня видишь; я уже сбросил человеческую сущность, полученную мною от матери, Райбис. Мы с Зиной воссоединимся и сольёмся с макрокосмом, у нас не будет больше сомы, физического тела, отдельного от мира. Мир будет нашим телом, а наш разум – разумом мира. Он будет и твоим разумом, Херберт. А также разумом каждого другого существа, которым был избран его йецер а-тов, ангел-хранитель. Ведь как учат раввины, каждый человек… ну ты же всё это знаешь, Линда тебе рассказывала. Но она не рассказывала о последнем даре, припасённом ею для тебя – о полном, окончательном оправдании всей твоей жизни. Она будет присутствовать на твоём суде, и судить будут больше её, чем тебя. Она безупречна, и она одарит тебя этой безупречностью, когда настанет момент. А потому не страшись, твоё спасение гарантировано. Она отдаст свою жизнь за тебя, за своего друга. Как сказал Иисус: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друга своя». Дотронувшись до этой козлотвари, она… пожалуй, я не буду об этом.

– Она на мгновение умерла, – догадался Херб Ашер.

– На мгновение столь краткое, что его почти что и не было.

– И всё же так было. Она умерла и вернулась. Хотя я ничего и не заметил.

– Да, не заметил. Так откуда же ты знаешь?

– Я почувствовал это утром, взглянув на неё спящую, – сказал Херб Ашер. – Я ощутил её любовь.

На кухню вошла, сонно позёвывая, Линда Фокс, одетая в пёстрый шёлковый халат. Увидев Эммануила, она резко остановилась.

– Kyrios [греч. Господь], – сказала она негромко.

– Du hast den Mensch gerettet, – сказал Эммануил. – Die giftige Schlange bekampfte… es freut mich sehr. Danke.

– Die Absicht ist nur allzuklar, – ответила Линда. – Lass mich fragen: warm also wird das Dunkel schwinden?

– Sobald dich fuhrt der Freundschaft Hand ins Heiligtum zum ew'gen Band.

– О wie? – спросила Линда Фокс.

– Du… Wie stark ist nicht dein Zauberton, deine Musik. – Лицо Эммануила было очень серьёзным. – Sing immer fir alle Menschen, durch Ewig-keit. Dabei ist das Dunkel zerstaren.

– Ja, – кивнула Линда Фокс.

– Я сказал ей, – пояснил Эммануил Хербу Ашеру – что она тебя спасла. Ядовитый змей побеждён, чем я доволен. Затем я её поблагодарил. Она сказала, что его намерения не были для нее загадкой. А затем она спросила, когда рассеется тьма.

– И что ты ей ответил?

– Это между нами, между нею и мной. Но я сказал ей, что её музыка должна существовать во все времена и для всех людей, это часть моего ответа. Главное, что она понимает. И она будет делать то, что ей делать должно. Между ней и нами существует полное взаимопонимание. Между ней и Судом.

Подойдя к плите – кухня сияла чистотой, всё лежало на своём месте, – Линда Фокс нажала кнопки, а затем открыла холодильник и начала изучать его содержимое.

– Я приготовлю завтрак, – сказала она.

– Я думал сам этим заняться, – огорчился Херб Ашер.

– Лучше отдохни, ты же столько перенёс за последние сутки. Сперва полиция задержала, затем Велиал взял тебя под свой контроль.

Линда ласково улыбнулась. Даже с растрёпанными после сна волосами она была… нет, это было невозможно выразить в словах. Во всяком случае он сейчас не мог. Видеть её и Эммануила одновременно – это было для него слишком много. Он утратил способность говорить и мог только кивать.

– Он тебя очень любит, – сказал Эммануил.

– Да, – серьёзно согласилась Линда.

– Sei frohlich, – сказал ей Эммануил.

– Он пожелал мне счастья, – пояснила Линда Ашеру. – И я счастлива. А ты?

– Я…

Ашер замялся. Он вспомнил, что Линда спрашивала, когда рассеется тьма. Значит, тьма ещё не рассеялась. Ядовитый змей побеждён, но тьма осталась.

– Будь счастлив, всегда, – сказал Эммануил.

– О'кей, – согласился Херб Ашер. – Буду.

Линда возилась у плиты с завтраком, и ему показалось, что она поёт. Он не мог сказать точно, так это или нет, потому что в его голове всегда звучали её мелодии. Они всегда были с ним.

– Ты прав, – сказал Эммануил. – Она поёт. Негромко напевая, Линда поставила кофейник на конфорку. День начинался.

– Эта штука на крыше… – начал Херб Ашер. Но Эммануил уже исчез, они с Линдой Фокс остались на кухне одни.

– Я позвоню городским властям, – сказала Линда Фокс. – Они его уберут. У них есть специальная машина, которая это делает. Убирает ядовитых змеев. Убирает из жизни людей и с их крыш. Включи радио и послушай новости. Там будут войны и слухи о войнах. Будут большие потрясения. Мир… мы же видели лишь крохотную его часть. А потом позвоним Илие насчёт радиостанции.

– И никаких больше мюзиклов в переложении для струнного оркестра.

– Через какое-то время, – сказала Линда Фокс, – всё войдёт в норму. Он вырвался из клетки и теперь туда возвращается.

– А что, если мы потерпим поражение?

– Я умею заглядывать в будущее, – сказала Линда. – Мы победим. Мы уже победили. Мы всегда уже победили, с самого начала, с до-Творения. А с чем ты пьёшь кофе? У меня никак в голове не держится.

Позднее они с Линдой Фокс поднялись на крышу, чтобы взглянуть на останки Велиала. К полному своему удивлению, Ашер увидел не окоченевший труп козла, а нечто подобное останкам огромного сияющего воздушного змея, который потерпел крушение и свалился с небес на крышу. Он валялся здесь, огромный, прекрасный и погибший, похожий на разбившийся вдребезги свет.

– Таким он был когда-то, – сказала Линда. – Изначально. До того, как он пал. Такова была его изначальная форма. Мы называли его Мотыльком. Мотылёк, падавший медленно, тысячелетиями, пересекая Землю, подобно некой геометрической форме, опускаясь всё ниже и ниже, пока от его формы ничего не осталось.

– Он был прекрасен, – сказал Херб Ашер.

– Он был утренней звездой, – сказала Линда. – Ярчайшей звездой в небесах. А теперь ничего от него не осталось, лишь это.

– Как он пал, – сказал Херб Ашер.

– А вместе с ним пало всё, – добавила Линда. Они спустились в дом и позвонили городским властям. Чтобы прислали машину и убрали его останки.

– Станет ли он когда-нибудь таким, каким был прежде? – спросил Херб Ашер.

– Возможно, – сказала Линда. – Возможно, и все мы когда-нибудь станем.

А затем она спела Ашеру одну из Даулендовых песен. Это была песня, которую Линда Фокс ежегодно пела на Рождество для всех планет. Самая нежная, самая очаровательная песня из лютневых тетрадей Джона Дауленда:

Долгие годы калека страдал,

Сирый и босый, голодный, больной.

Но лишь только он увидал Христа,

Как стал здоров и обрёл покой.

– Спасибо, – сказал Херб Ашер.

А наверху, на крыше, работала городская машина, собиравшая останки Велиала. Собиравшая в кучу осколки того, что было когда-то светом.

Notes

1

Content

Филип Дик
Всевышнее вторжение

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Notes