Пожарная застава квартала Одэнматё

Том 1. Глава 1. До заката еще есть время умереть. История о том, как одна просьба способна испортить целый день...

Незадолго до начала поры цветения магнолии ко мне явился старый позабытый приятель и умолял отрубить ему голову.

Такая просьба сразу с утра способна омрачить целый день.

В те дни Ставка сёгуна как раз отправила ревизора на пороховые мануфактуры, построенные у нас пять лет назад высшим повелением, и потому весь замок гудел от тревожных новостей. Привлечь внимание Ставки — что может быть тревожнее?

Зима только-только закончилась, проветривали комнаты и сушили соломенные тюфяки, солнце гнало из земли холод, небо было ясное, а воздух потеплел. Весна уже настала, и хотя еще не пришла благословенная пора ханами — любования цветущей вишней, но все в замковом саду словно трепетало в ожидании прекраснейшего времени года. Хотелось жить.

Но Накадзима уже пришел ко мне и просил помочь ему умереть.

Я делал указанную мне работу по саду — перекапывал грядки для скорой высадки ранних лекарственных растений, там Накадзима меня и нашел, пройдя по уложенной плоскими гранитными валунами дорожке.

Я думаю, что я последний человек в замке, к которому ему стоило бы обратиться за столь ответственным делом. Оказалось, что я и был последним. Трое абсолютно верных в других обстоятельствах людей уже оставили его без ответа.

Ведь у его смерти будут последствия. Возможно, добровольному помощнику вскоре тоже прикажут умереть.

И тогда, когда ему уже было больше не к кому идти, мой уважаемый хозяин, господин главный садовник, отправил его ко мне — и я не смел проигнорировать эту рекомендацию. И моя сомнительная репутация, и происхождение Накадзима не остановили — времени у него уж не оставалось, и ему уже было все равно.

Мы не виделись лет десять — с тех пор как он пошел в гору: удачно женился, стал довольно важным человеком, построил при замке пороховую мануфактуру. Я был уверен, что он живет счастливо и безмятежно. Оказалось, нет.

У Накадзимы не осталось никого другого, кого можно было просить оказать ему помощь. Помощь в совершении сэппуку.

Накадзима был сильно младше меня и не уверен в себе. Он был из того поколения, что не застало эпохи войн, которое родилось у мирных родителей, что никогда не бывали в походе и сами успели вырастить таких же детей. Никогда не вынимали меч, чтобы убить.

Опытных людей среди его знакомых было немного.

Кажется, дед его воевал за морем в Корее, но сам он никогда не покидал замок и, в отличие от меня, его не коснулись события в Симабаре — та, последняя после лет Междоусобицы, настоящая война. Неожиданная многомесячная ожесточенная осада замка Хара, в которой мне довелось поучаствовать в пору моей беспутной молодости. И Накадзима был не уверен в своей руке и в самом себе. А умереть ему было уже необходимо.

И вот он пришел ко мне.

Разве я мог ему отказать?

Отказать старому знакомцу, собутыльнику в таком благодеянии? — невозможно… И мне, несомненно, придется за это поплатиться. Но невозможно отказать человеку в искренней просьбе о помощи достойно покинуть этот мир.

Но и безнаказанным меня не оставят...

В казарме во внутреннем поселении замка, куда мы пришли с Накадзимой из сада, обсуждать такой важный вопрос было неуместно. Постоянное движение в общем коридоре, громкие разговоры соседей-пехотинцев, чуткие уши за тонкими перегородками. Мы ушли подальше, под стену замка, в зеленеющий прошлогодней травой сухой ров, широкий как улица, тут было безлюдно тенисто и спокойно.

— Может быть, все не так печально, может, вам стоит дождаться высокого решения? — спросил я.

— Я знаю лучше, чем кто-то еще, Исава, — горько ответил Накадзима. — На пороховых складах не хватает селитры, я сам считал мешки. Учетные записи неверны, я трижды проверил. И я отвечу за это. О растратах такого рода доносят в Ставку. Это серьезно ударит по всему нашему княжеству, и мою семью изгонят. А это нищета, Исава, ты же знаешь. Страшная нищета. Моя семья не выживет на улице. Я должен их защитить. Другого способа нет. Ничего другого не остается — я возьму на себя всю вину.

И это будет самая искренняя мольба о прощении, какую он может подать. И может быть, его семью пощадят...

— Я понимаю вас, — проговорил я, переводя взгляд на облака в синеве. У меня давно нет ни жены, ни детей. Возможно, я живу легче.

— Помоги мне, Исава, — попросил Накадзима.

Я молчал, белые облака громоздились в глубинах неба над серыми черепичными крышами замка.

Похоже, он не хочет дожидаться разрешения от прибывающего из столицы ревизора на самоубийство. Его могут ему и не дать. Он сам уже все решил. А это бунт, самое малое — неповиновение, выступление против высочайшего закона, вызвавшее у меня затаенное восхищение и ужас.

Дело было, конечно, не в деньгах — дело было в стыде. Просто из-за денег не стоит кончать с собой — это унизительно и некрасиво. Я ему не откажу, конечно. Я маленький человек, и меня сурово не накажут. Хотя бывают случаи, когда кайсяку, помогавшему при самоубийстве воина, лучше вспороть живот тут же, следом. Но кто, действительно, кроме меня поможет Накадзиме в этом страшно ответственном деле? Я хотя бы один раз уже был кайсяку…

— Уважаемый Накадзима, в последний раз я помогал умереть человеку очень давно. Вы должны понимать.

— Помоги мне, Исава.

— Я помогу вам. Обязательно. Но есть одно важное обстоятельство…

Я не мог ему сказать — я левша… Здесь до сих пор никто не знает. Но я знаю. Страшно унизительное обстоятельство, которое мне удачно доводилось скрывать столько лет…

И я не могу признаться Накадзиме ни в чем подобном. Что с ним тогда станется? Нет, не могу признаться.

— Сколько у нас есть времени, почтенный Накадзима?

— Очень мало. Может быть, до вечера. Утром я сделал доклад о недостаче на складах, и сейчас люди княжеского совета проверяют расходные книги, готовятся к приезду ревизора. Потом все отобедают. А потом, может быть, пойдут на склады, где я буду официально уличен в растрате. Они не спешат. Они все уже знают, я думаю. Они дают мне время на пристойный исход.

Еще и времени оставалось мало.

А сэппуку не терпит спешки. Сэппуку не терпит суеты. Помощник в этом ответственном обряде должен быть спокоен, собран и сосредоточен.

Нужно время подготовиться, обратиться к предкам за поддержкой, пройтись по лезвию меча свежим гвоздичным маслом. Приличная одежда требуется опять же. А у меня ее нет. Придется просить и становиться обязанным. А как я верну? Я же никто. Младший помощник садовника. Своего дома не нажил — в призамковой казарме живу, от выплаты до выплаты перебиваюсь с риса на просо. Придется идти просить одолжить, дать на время…

С другой стороны, медлить тоже нельзя — в любой момент мог поступить официальный запрет на любую помощь, любое участие в этом деле, и тогда Накадзима останется совсем один.

— Как же так вышло, друг Накадзима? — произнес я.

— Не спрашивай, Исава. Не стоит.

— Я был уверен, что у тебя все хорошо.

Его лицо исказилось.

— Одна недостача, видно, потянула за собой другую. Кто-то умолчал, кто-то не заметил, а я потопил все окончательно сам, когда затеял это дело с фейерверками для столичного праздника. Оказалось, что мы даже половины необходимого не можем изготовить. Ни запасов, ни средств. И вот эта проверка, так не вовремя... Больше я ничего не могу сделать, Исава.

Я видел отчаявшегося человека и понимал, что он, несомненно, покрывал кого-то. Кого-то, кто держал благосостояние его семьи на вытянутой руке. Он знал, кто это. Он понимал, я думаю, что шел по единственному коридору к последнему выходу, оставленному для него. И он шел к этому выходу.

— Я помогу тебе, друг Накадзима. Я помогу тебе…

— Я так благодарен!

— Где? — спросил я.

— У меня дома. В моем саду.

— Когда?

— Сможешь ли ты быть к вечерней страже?

Я смотрел на него. Внимательно смотрел. Человек, отмеривший себе еще полдня жизни, — ради благопристойности… Мне показалось, он вот-вот заплачет.

— Я поговорю с господином старшим садовником, и он меня отпустит, — сказал я ему. — Я на очень хорошем счету. Я приду, Накадзима.

— Я буду ждать тебя.

И он ушел. Готовиться.

Я смотрел ему в спину и едва сдерживал крик. Самое ужасное в этой истории то, что, похоже, я знаю, куда делась селитра с его складов. Я знаю, что Накадзима не виновен. Ведь я сам участвовал во всем этом.

***

Старший садовник внимательно выслушал меня.

— Мой господин, — произнес я, опустившись на колени в поклоне, — моя просьба совершенно неуместна в такой момент, но, прошу вас, отпустите меня сегодня.

Старший садовник молча бросил на меня задумчивый взгляд. Он сидел за низеньким столиком в павильоне, предназначенном для ухода за Восточным садом, тут хранились инструменты и семена, перед ним на столе был разложен свиток с древним китайским трактатом по устройству садов, который он читал в оригинале. Я-то в этом тексте понимал только отдельные знаки.

— Похоже, — произнес он, глядя на деревья за моей спиной, — этот сад мы так и не закончим. А мы ведь едва начали. Я знаю, он тебе не нравится...

Я мог, лишь извиняясь, поклониться ему — так все и было. С некоторых пор, а именно с того момента, как мотыги слуг разворотили и сровняли насыпанный мной сухой сад, работа садовника меня не вдохновляла. Возведенный за год на его месте Восточный сад был совершенно каноничен, строг и совершенно безжизненен. Но назначение свое выполнял, защищая замок от тлетворных эманаций с востока.

— Ты согласился ему помочь, Исава, — заметил господин старший садовник.

Вот так, без посторонних, он позволял себе говорить со мной без изысков, почти как встарь, когда мы были на войне.

— Это так, господин старший садовник.

Это действительно так. Затем ведь вы и послали Накадзиму ко мне.

— Потому я и послал его к тебе, — задумчиво добавил господин старший садовник. — Мы не можем оставить его один на один с таким позором. Его дед был славным воином, я его знал. И хотя он уже много лет не с нами, мы не оставим его внука.

Даже мне понятно, что сейчас очень неподходящее время для этих событий. В замке Какэгава нет хозяина. Господин князь по старости лет безвозвратно обитает в Эдо под присмотром сёгуна, пытаясь выполнить условие наследования с очередной молодой женой и дать княжеству наследника, но пока дело не складывается и здесь его уже несколько лет как не видали.

В замке оставлен наместник. Первый заместитель Като. И это раскололо замок почти пополам.

Они зовут нас Престарелые вояки, или просто Старичье. Мы зовем их Лизоблюдами. Или, вежливей, Позолоченной молодежью. Они возглавляют почти все замковые службы, и Накадзима давно оказался в их власти. А мы держимся там, где оказались стечением обстоятельств. Наши сторонники умирают от старости один за другим, а их становится больше год от года.

— Накадзима ходил на прием к первому заместителю, — произнес господин старший садовник. — Просил о расследовании. А тот рекомендовал ему заточить меч и поступить сообразно. Защитить княжескую честь. Или с ним и семьей его поступят как с ворами.

— Господин мой! — вырвалось у меня. — Он не вор, вы же знаете. И вы же отказали в помощи… тем людям.

— Мы отказали, — согласился он. — Но на складе обнаружилась недостача. Значит ли это, что… тем людям помог кто-то еще? Через голову Накадзимы? Мы чего-то не знаем…

Господин старший садовник задумчиво бросил взгляд в туманную даль за деревьями сада у меня за спиной.

— Накадзима всегда был недалек, — произнес он. — Хорош на своем месте, но слаб в подсчетах и руководстве. Он кому-то доверился. И теперь поплатится за это. Идеальная жертва…

— Господин, я могу расспросить его!

— Он ничего тебе не скажет. Ты же понимаешь, чем он рискует? Понимаешь? Хорошо. Вот, возьми. Получи по этой накладной на складе новую одежду вне срока, ты должен выглядеть подобающе. И сделай все так, как ты умеешь. Мы надеемся на тебя.

— Да, господин.

Что я еще мог ему сказать?

А день начинался так хорошо…

***

Вообще, конечно, я должен сам был приобрести одежду для столь ответственного дела, но господин старший садовник знал о моих затруднениях. Того несчастного мешка риса на год, что тратило княжество на мою должность, не хватало вообще ни на что. С тех пор как воинов указом сёгуна Токугава Иэцуна, четвертого из этого дома, перевели с земельного кормления на рисовый паек, все мы необратимо беднели. Просто мне-то терять было вовсе нечего.

Жил я в казарме пехотинцев в замке. Одежду мне, как работающему на земле, выдавали раз в полгода. Что-то удавалось выручить, сдавая эту одежду старьевщику.

На работе меня милостиво кормил господин старший садовник, делил со мной трапезу, это была моя самая сытная еда за день.

Обычным моим уделом был пустой рис. Да, я ел собственный паек, в отличие от остальных, менявших избыток риса на рыбу, соевый соус и сакэ. Большая семья могла распоряжаться пайками нескольких воинов и свое хозяйство еще вести, иная хорошая жена стоила целого такого пайка или даже двух, но я давно одинок, мой дом — стены сада, мои родственники — воины, ставшие садовниками.

И конечно, я был благодарен за эту внеурочную выдачу одежды, на которую старший садовник имел право, исходя из износа оной у его помощников.

Тропинка к казарме, где у меня было место, вела мимо здания Главного склада, громоздившегося под галереей внутренней стены замка, и я, мгновение поразмыслив, свернул к нему с намерением получить новую одежду тот же час.

Я предъявил привратнику на входе накладную, и тот пропустил меня внутрь. Внутри после зимы оказалось зябко. Тепло снаружи еще не заполнило огромный склад. Складской приказчик звонко чихал, кланяясь и принимая накладную у меня из рук.

— Тебе бы выпить чего горячего, — посоветовал я бедолаге. — А то и в баню сходить, погреться. Сляжешь так.

— Благодарю, господин Исава, так и сделаю сразу же, как смогу. — Приказчик скрылся среди уходящих в полутьму склада бамбуковых полок и вскоре вернулся с пачкой плотно перевязанной бумаги. Внутри упаковки — предназначенная мне одежда.

Судя по размашистой надписи на бумаге, одежда эта предназначалась участнику церемонии сэппуку.

Я медленно поднял взгляд на приказчика, тот довольно улыбнулся.

— Вам же такая одежда нужна? — чуть обеспокоившись моим угрюмым молчанием, уточнил он.

— Да, — не сразу ответил я.

Он уже знал…

Я взял упаковку с одеждой в руки, вздохнул, огляделся. Заметил в углу склада соломенные мешки, помеченные знаком «Уголь». И, прежде чем уйти, я спросил:

— А что, у вас на складе и уголь хранят?

— Ну что вы, господин Исава, это все крестьяне, нажгли с излишком, старательные они у нас очень… На мануфактуре места не нашлось, вот нам и отгрузили прямо от Товарных ворот. Господин Накадзима потому и ревизию провел, и недостачу нашел. Все-таки счастье, что есть друзья, готовые поддержать человека в такой трудный момент. Мы все за вас переживаем, господин Исава, поверьте. И за господина Накадзиму, конечно, тоже. Жаль-то как его, очень достойный человек, вот прямо как вы, господин Исава, всегда спросит как дела, совет какой даст...

— Да, — задумчиво ответил я. — Так и есть. А что с углем этим теперь будет?

— Даже и не знаю, господин Исава. Сложно теперь будет разобраться, что теперь откуда и куда, ведь господин Накадзима теперь… Хотя, говорят, новый старшина на пороховую мануфактуру уже назначен.

Я резко перевел на него взгляд:

— Вот даже как? И кто?

— Ну кто же мне доложит, господин Исава. Это ж так, люди поговаривают. Кого-то из Молодых назначили… Ну да разберутся, думаю, потихоньку, полегоньку. У нас же всё записывают, начиная с Товарных ворот и до мануфактуры вплоть. Все до рисового зернышка подбиваем.

Он был горд собой. А я нет. Не был. Молча кивнул ему и пошел прочь.

***

Перед входом в казарму я сначала привел себя в порядок после работы с землей, отряхнув пыль с рукавов. Потом прошел по длинному коридору в свою комнатушку.

Я сел на пол возле свернутого у стены футона, глядя на пакет с одеждой в руках, и задумался.

Такое впечатление, что все в замке уже знали. Скорее всего, так оно и было. В коридорах замка со мной раскланивались люди несопоставимого ранга, которые годами не замечали моего присутствия. Накадзима должен был сделать то, что должен, а я вызвался помочь ему, рискуя своим непрочным положением, — воины в наши мирные времена склонны уважать уже за эту малость. Сэппуку не частое решение в последние годы — и это их впечатляло.

Я мог легко себе представить, как они высказывают такое же одобрение самому Накадзиме. Как он идет по замку, а встречные выражают ему теплые чувства и полную поддержку в его ближайшем намерении покончить с собой. Может, кто-то из Молодых даже процитирует что-то к случаю из сборника тысячи лучших трехстиший.

Он выбрал. Он должен умереть.

Но еще не выбрал я. Я был виновен, а Накадзима — вовсе нет. Я участвовал в том, в чем его обвинили, не он, и я не мог ему ничего сказать. Он прекрасный человек и замечательный воин, а кто тогда я? Мне было стыдно оттого, что меня принимают за такого же отважного человека, как Накадзима.

Ведь это кто-то из нас все-таки передал селитру с самого склада Юи Сосэцу. Человеку, желавшему сжечь целый город. Город сёгунов дома Токугава, Восточную столицу, Эдо.

Это его дело сорвалось, сам Юи мертв уже лет пять как, но отголоски этого замысла продолжают убивать непричастных.

Китайскую селитру поставляет сёгунат, его надзиратели следят за расходом. Серу к нам привозят со склонов огнедышащей горы Асама. В нашем княжестве Какэгава в окружающих ее сосновых лесах крестьяне жгут древесный уголь, а на мануфактуре в замке смешивают порох. Пропажу пороха заметили бы сразу, он все время на глазах у самого Накадзимы. А вот селитра, ее расход контролировать сложнее…

Исчезнувшая селитра могла быть найдена следователями сёгуна, но тогда нас всех уже трясли бы надзиратели Ставки. Значит, ни Юи и никто из участников его заговора, схваченных надзирателями Ставки, ни в чем таком не сознались. Значит, селитра до сих пор где-то там. Может быть, спрятана в Сумпу, родном городе Юи, а может, в самом Эдо. В отличие от пороха, селитра хорошо хранится.

Где-то здесь, в замке, есть записи о вывозе груза того же объема, если начать с них, то можно все найти, можно отследить груз до самого получателя. Подать документы ревизору, что прибывает в замок сегодня вечером, и кто знает…

Кто знает, чем это все кончится для княжества... Меня-то в любом случае ждет смерть. А Накадзима может быть спасен.

Как говаривает господин старший садовник, в любой сложной ситуации выбирай смерть.

Что ж. Значит, я выбрал.

Я взглянул на упаковку с одеждой для сэппуку у меня в руках, сунул ее на футон, резко поднялся; в соседних комнатках притихли, слушая, как я отодвигаю дверь и иду прочь. Обуваясь на большом камне у входа в казарму, я услышал, как там, у меня за спиной, возбужденно шепчутся праздные пехотинцы.

Я встал и пошел. Мой путь лежал к Товарным воротам. Остряки из Молодых звали их Торгашескими, а воинов, что там несли службу, — торгашами. Не в лицо, конечно. И за задвинутыми дверями. Служба там была, само собой, куда менее почетна, чем у Парадных ворот, через которые въезжал и выезжал за пределы замка наш князь.

Но все, что вывозят из замка, описывается. И то, что ввозят, тоже. Я и сам это знал, кстати. Но спасибо простуженному приказчику, что напомнил.

Глава 2. Честь, от которой не уклониться. История о том, что не всякая честь по чести честна.

Начальник воротной стражи, господин привратник, встретил меня неласково:

— Я слышал, господин Исава, вам следует приготовлять себя к одному важному делу, а не носиться по замку, вызывая дикие слухи.

Никогда он не называл меня господином. Он вообще обычно со мной не говорил. А тон не изменился, все такой же надменный. Ну так кто он, а кто я? И конечно, он был Воякой, иначе я бы не отважился явиться сюда.

Но гордость моя была в смирении. Я поклонился и подтвердил его удобное объяснение:

— Простите, господин привратник. Именно оное приготовление привело меня сюда к вам, как к признанному знатоку. Есть детали, которые темны для меня, и я просил бы вас прояснить их светочем вашего опыта.

Привратник несколько удивился, оглянулся, окинул взором воинов воротной стражи, занимавших весь первый этаж слева от ворот. Те всеми позами своих тел показывали, что вовсе не интересуются нашим разговором и совершенно ничего не подслушивают. Тогда господин привратник пригласил меня наверх, в надвратное помещение, где было у него свое место.

Он сел за столик, указал мне место на полу напротив, где я сел на пятки и колени, как подобает просителю.

Мы оба слышали, как на воротной галерее над потолком этой комнаты ходит часовой.

— Чем могу помочь, господин Исава? — почти как у равного спросил он. Он никогда не допустил бы такого на людях, но наедине снизошел до моего особого положения.

— Признаться, — добавил он, — недоумеваю, чем могу вам помочь, ведь вас избрали за обладание определенным опытом. Все рассчитывают, что вы справитесь лучше кого-то другого.

— Я осмелюсь просить вашей помощи в другой области. — Я совершил приличный моей просьбе поклон. — Я слышал, все, что попадает и покидает замок, описывается.

Он бросил на меня быстрый взгляд, внезапно вскочил, подошел к лестнице вниз, бросил туда быстрый взгляд, затем вернулся на свое место.

Я понял: он допускает, что нас подслушивают.

Негромко он произнес:

— Вы действуете с санкции вашего господина? Нет? Вот даже как...

Помолчав, он добавил:

— Вы должны понимать, Исава, ваше особое положение временно и ничем вам не поможет впоследствии.

— Я надеюсь, — поклонился я, — найти записи о том, что определенное количество товара, пусть даже в другой упаковке, проходило через эти ворота в неурочное время. Это могло бы…

— Вы думаете, Исава, я сам не знаю, как у меня тут все устроено? — господин привратник с едва сдерживаемым гневом уставился на меня. — Это было пять лет назад! Документы давно переданы в архив.

— В архив?

— Именно туда. Обычным порядком, как всегда заведено.

Архив. Логово Лизоблюдов.

— Исава, вы же не намереваетесь влезть в это лисье гнездо? На что вы надеетесь? На приезд ревизора Ставки? Думаете, мы сами не пробовали что-то найти? Я знаю дату документа. Я даже знаю, кто это был. И что с того? Такая свара пред лицом ревизора приведет не к одному сэппуку, а к десятку. А может, и казням.

— Кто это был? Кто передал это все, э-э... тому человеку?

Привратник прищурившись смотрел на меня, пока я не начал ежиться на своем месте и совершенно непроизвольно поклонился.

— Ты слишком много знаешь, Исава, — зло процедил он через узкие губы. — Садовник чересчур много тебе доверил. Я могу это понять, он подобрал тебя, взяв за тебя ответственность, ты воевал рядом с ним, но сейчас времена переменились. Ты просто опасен для него теперь, понимаешь ты это, тупой служака? И просто из благодарности за все предыдущие благодеяния твоего господина тебе лучше покончить с собой. После того, как закончишь начатое.

Похоже, он прав. И мне придется так поступить. Просто из человеческой благодарности...

Он указал мне на лестницу сложенным веером, и я молча поднялся и пошел вниз. Он спускался следом, и я чувствовал спиной его ледяной взгляд.

Я уже выходил из башни, когда он бросил мне вслед во всеуслышание:

— Господин архивариус хвастает, что обладает свитком времен Адзути, в котором интересующая вас тема описана исчерпывающе. Я думаю, он не откажет вам в вашем положении, господин Исава.

Я поклонился ему, прежде чем покинул это место навсегда.

***

Архив! Оплот Позолоченной молодежи, читателей поэтических сборников времен Хэйан, коллекционеров свитков, ценителей августейших автографов, игроков в рэйки и го, подвижников ложных записей, мастеров путать документы, двухвостых неуловимых интриганов, зубастых лихоимцев, нечистых на руку и сердце, шептунов в уши вышестоящих, ничем не доказавших свою мужественность женоподобных ценителей романов о царевиче Гэндзи. Лисы во плоти, никогда не снимающие маски приветливости, — так называл их господин старший садовник в беседах без посторонних.

Я вошел туда ежась, предчувствуя, что буду сожран мгновенно и без остатка и кости мои сгинут неведомо где и монах над ними сутру не споет.

Я замер перед раздвижной дверью в эту обитель зла в главном здании княжеского дворца, слева от Зала аудиенций, робко заглянул внутрь, а внутри кипела работа.

Десяток юношей в изысканной одежде разбирали груду сваленных у входа пачек из сложенных в учетные тетради длинных полос дешевой пожелтевшей бумаги. Шипя сквозь зубы, они поднимали очередную отсыревшую после хранения в башне тетрадь кончиками отточенных ногтей или чихали от пыли на пересохших покоробленных сгибах, читали пометку о дате, складывали в стопы, откуда их перетаскивали поближе к человеку, возглавлявшему это заведение, человеку с большой красной печатью.

Тетради пред лицом его быстро пересчитывали по числу лунных месяцев, два писца на коленях перед низкими столиками вносили одинаковые пометки в две учетных ведомости, затем пачки перевязывали тканью и они попадали под тяжелую длань руководителя, чтобы оставить на белой ткани красный след ответственной печати.

Главный архивариус в окружении высокопоставленной прислуги работал не покладая рук.

Он меня первый и заметил.

Словно волна пробежала от него ко мне, по мере того как писари оборачивались вслед начальственному взору. Работа прекратилась, наступило молчание.

Архивариус поставил печать в нефритовую тушечницу в форме жабы и указал сложенным веером в мою сторону одному из писцов за столами.

Тот, поклонившись, с достоинством поднялся, расправил широченные рукава, сняв с плеч белые подвязки, их удерживавшие выше локтя подальше от опасного соседства с осакскими чернилами. Мелко семеня ногами, он изящно проследовал до дверей за время, что я мог бы не спеша обойти эту залу дважды.

У входа слегка лишь обозначив предельно незаметный поклон, он едва слышно спросил:

— Чем обязаны такому беспокойству?

— Прошу простить, — я поклонился ему как вышестоящему, каковым он и был. — Униженно прошу снисхождения и совета у его учености, господина архивариуса, по этикету одного сложного и неотложного дела.

Секретарь вежливо ожидал, что я добавлю что-то еще. Не дождался, медленно повернулся на месте и засеменил к столу начальника с той же прытью, способной привести в дурное расположение духа человека и потерпеливее меня.

Там, нижайше склонившись над начальственным ухом, он, видимо, передал мою просьбу слово в слово. А может, приукрасил чем мой неизысканный стиль.

Господин архивариус недолго размышлял, взмахнул рукой, поднялся с места. Вслед за ним поднялся каждый в зале, кто еще сидел, и все склонились в почтительном поклоне ему вслед.

Когда господин архивариус скрылся за расписной ширмой в рост человека, отделяющей последнюю четверть зала в отдельный покой, неспешный секретарь с достоинством повернулся ко входу, изящно протянул руку и кончиками пальцев поманил меня к себе, как манят собаку.

По зале прокатился звук подавленных смешков, меж которых я и прошел, ежась от очевидного унижения. Что я мог поделать?

Я мог бы выхватить меч и учинить славную резню прямо здесь. Я одинок, мне нечего бояться, живым не возьмут, а уж пару таких улыбок я бы точно успел превратить в предсмертную гримасу.

Но я привычно отклонил волну подкатывавшей ярости и, размеренно дыша, словно в медитации, вошел в покои за ширмой, куда пригласил меня дерзкий писец.

— Время обеденное, — услышал я за спиной слова писца, обращенные к залу. — Господин желает отдохнуть. Все свободны, ожидаем вас к началу следующей стражи.

Архивариус восседал на возвышении, намереваясь отобедать. Три лаковых столика с переменами блюд стояли перед ним — почти немыслимый аскетизм для человека его положения.

Небрежно взмахнув веером, он указал мне на место ниже себя. Сев на колени, где указано, я обнаружил, что вижу дно стола с яствами.

Писец-секретарь остался ему прислуживать. Налил господину чая. Ох, какая сдержанность, а я думал, сразу с сакэ начнут…

— Исава, — произнес архивариус. — Старший помощник главного садовника, кажется?

— Вы помните меня, господин, — поклонился я.

— Не помню, — отмахнулся архивариус. — Вот он, — архивариус указал на секретаря, — помнит. А я знать не знаю, кто ты такой и зачем сюда явился.

Я не мог сообразить, зачем он так очевидно врет… Хотя бы потому, что он не всегда занимал это достойное место и были времена, именно я доставлял ему записки с приказами от моего господина…

— Я явился просить вас о помощи, обратиться к вашей учености с нижайшей просьбой.

И кланяться. Кланяться нужно побольше, пониже, чем это уместно, пусть видит во мне недалекую деревенщину, ему будет приятно.

— О чем ты там лепечешь, Исава? — раздраженно наклонился ко мне господин архивариус. — Выражайся яснее.

— Речь идет о сэппуку…

— Так ты решил вспороть себе живот по всем правилам?! — господин архивариус восторженно хлопнул себя по колену. — Какая внезапная страсть к прекрасному! Захотелось сдохнуть изящно, а? По-человечески, с этикетом? А?

Я привычно смирил свою неуместную ярость. А они оба засмеялись вместе так гармонично, что даже я сообразил: их связывает больше, чем просто совместные обязанности.

— Простите, господин, — поклонился я. — Речь не обо мне.

— Именно о тебе, Исава, — архивариус внезапно перестал ржать и злобно прищурился. — Именно тебе это понадобится очень скоро, а не кому-то другому.

Его взгляд был настолько холоден, что я догадался: он все знает. Более того, он внутри этих событий так глубоко и он знает так много, чего никогда не узнать мне…

Архивариус махнул рукой, и его секретарь подал ему столик с уже развернутой тонкой пожелтевшей тетрадкой.

— Итак. У нас тут классический труд «Этикет самоубийства» редкость не только в наших местах, но даже в Киото. Труд одного выдающегося военачальника, великолепного и благородного воина, ты о нем, конечно, ничего не знаешь… Тебе будет интересно, Исава. Внимай!

И последующий остаток стражи он читал мне из свитка, перемежая абзацы печеной рыбой, вареным белоснежным рисом и маринованными сливами.

А этот выдающийся военачальник знал, о чем писал, и я, пожалуй, слушал вполне заинтересованно, хотя не узнал ничего нового. Основа всегда неизменна. А новомодные формы и обстоятельства — это все для дилетантов, читающих подобные вещи за едой.

— Ну вот, как-то так. — Архивариус промыл горло чаем, закрывая тетрадку. — Теперь ты знаешь, как прилично уйти из жизни. Надеюсь, мое руководство тебе пригодится.

Он даже не пытался изобразить, что это шутка.

— Благодарю вас за науку, господин, — я поклонился, как мог, низко. — Отрадно быть уверенным в себе при последней обязанности в этом мире. Благодаря вам я стал лучше, чем был, и надеюсь, благородный господин, начертавший эти строки, безупречно воспользовался своим руководством.

— Он свалился с коня в грязь и утонул в луже, затоптанный вражеской конницей, — скучно отозвался господин архивариус. — Ты можешь быть свободен, а нас ждет много работы.

Секретарь проводил меня к выходу.

Я прошел молча, думая, что, возможно, не зря получил сегодня урок этикета. Что скоро он мне пригодится, когда придется отстаивать свою честь единственно возможным способом.

Я остановился около сваленной посреди зала кучи документов и произнес:

— Да, вижу, работы у вас тут на несколько дней.

— Сегодня закончим, — неласково отозвался секретарь.

— Тут за сколько лет-то? За все последнее правление?

— Это только последний год, — усмехнулся секретарь. — Успехов вам во всех начинаниях.

— А где ж у вас все это помещается? — как можно тупее, словно пьяный гость, не желающий уходить, спросил я.

А с секретаря словно маска спала, и он взглянул на меня с открытой усмешкой:

— Тут это первичное барахло вообще не хранят. Только наши чистовые списки. Все старые описи давно плесенью покрылись и их как раз во рву дожигают по приказу начальства ради очищения воздуха для общего здоровья.

Не помню, попрощался ли я с ним, когда помчался прочь.

Кажется, нет.

***

Костер во рву уже догорал.

Голоногий слуга-пехотинец, сидя на корточках, сверкая потом на голых бедрах, шерудил в жаровне кочергой.

На моих глазах последняя пачка бумаг полетела в огонь.

Кажется, с подавленным воплем, а может, и крича во все горло, я скатился по зеленому от свежих трав крутому склону рва, пробежал между выскочившими мне навстречу какими-то людьми и запустил руки по локоть в жаровню, хорошо, что одежда не для церемоний.

Я выбросил пачку из глубокого горячего пепла на траву и затоптал ее.

Услышав, как за спиной тихо лязгнул металл цубы меча по рту карпа — отделанному металлом устью ножен, я развернулся, смещаясь в сторону от возможного удара мечом по спине. Быстро огляделся.

Кроме слуги с кочергой тут еще трое: пехотинец с копьем, тоже слуга и еще двое рангом повыше, из Молодежи.

— Это еще что такое?! — выкрикнул один из них, помладше, порезвее, с пальцами на рукояти длинного меча. — Как вы смеете?!

Второй, постарше, выше и спокойнее, медленно положил руку младшему на плечо и негромко произнес:

— Погоди, дорогой. Дай мне возможность поговорить с ним. Я думаю, все разъяснится.

Младший в ответ только оскалился, так, словно изо всех сил удерживал меч в ножнах, ощущение мне знакомое, но пересилил себя, молодец, вышел из стойки и отступил.

Я, готовый вытолкнуть меч из ножен, убрал большой палец с цубы своего меча и тоже встал обычно. Но рядом с тлеющей пачкой документов. Я пришел сюда за ней. Это моя последняя надежда, и никому меня отсюда не сдвинуть.

Старший осторожно приблизился и произнес:

— Я понимаю, что вами движет. — Он на мгновение обернулся на младшего, внимательно рассматривающего крыши замка Какэгава надо рвом. — Я очень вас понимаю, но, увы, поздно. В этих бумагах нет ничего важного, ничего, что могло бы вам помочь, поверьте. Если желаете, убедитесь сами.

Я желал убедиться. Голыми руками я разодрал свернувшуюся от жара ткань упаковки, вытащил пачку листов, жадно впился глазами в столбики слогов.

Не то. Не о том. Даже год не совпадает. Ничего похожего ни на одной из страниц. Выронив листы, я подошел не чуя ног к жаровне. Она была полна жаркого пепла, который, когда остынет, ссыпали в ведра и выносили на поля крестьяне. Бумаги жгли тут не один день, и я опоздал уже давным-давно.

Я не мог нырнуть на дно этой раскаленной жаровни как сказочный герой и вернуть то, чего там уже не было. Опоздал.

Руки опустились. Я побрел прочь, видя только узкую тропу в траве на дне сухого рва.

Прежде чем взобраться вверх по склону, я обернулся. Старший из них как раз бросал собранные младшим листы в жаровню.

Взметнулось пламя.

Я отвернулся.

***

Господин старший садовник принял меня тотчас же, как я вернулся в сад.

— Болтают, ты весь замок обошел в поисках поддержки? Нашел?

— Простите меня, господин. Не нашел.

— Да. Предопределенность. Никак не вырваться из нее. Что ни делай, а результат один.

— Господин мой… Разве мы не можем сделать хоть что-то?

— Давно ты был так дерзок, Исава, я уж и не чаял видеть тебя таким вновь, — почти одобрительно отозвался господин старший садовник. — Что мы могли бы сделать, по твоему мнению?

— Мы могли бы кого-то убить. Не Накадзима…

— А. Да. Мы же воины. Воины убивают. Ну вот мы и делаем, что умеем, не так ли? Похоже, тут-то и есть наше несчастье, Исава. Мы воины. Ну, вот, положим, мы начнем делать, что умеем, ты же видел сам, чем это кончается? Убитые люди и сожженные города. Этот человек, который приходил к нам, Юи Сосэцу, ты помнишь же его? Он предлагал нам это. И мы отказались. Мы уже ученые, мы это уже пробовали.

Но Юи получил то, что хотел, только не от нас. А от них. Мы ничего не получили. А больше потеряли.

Да, наверное, следовало прилагать больше усилий. Стоило бы учиться стихосложению, различению ароматов, разбираться в тканях и вообще больше походить на женщин, тогда бы у нас было будущее.

Но мы не такие, и мы отступаем. Мы потеряем место на пороховых мануфактурах, теперь его займет другой человек. Их человек. А мы можем только сохранить достоинство. Единственное, что у нас остается. Последнее, за что нас уважают. Нам всем потребуется много усилий, чтобы с достоинством уйти.

Это то, что мы можем сделать для Накадзима. Он не всегда был нам другом. Но он наш соратник, мы должны помнить об этом.

И я надеюсь, что однажды именно ты, Исава, будешь рядом со мной в такой же важный момент.

Я в молчании склонил голову. Мне было стыдно. Я действительно метался по замку, как напуганный мальчишка. И чего я добился? Все решили, что я пытаюсь уклониться от своих обязанностей? Как стыдно...

Затем старший садовник милосердно прервал мое униженное молчание, попросив меня показать лезвие моего единственного меча.

Господин старший садовник раскритиковал меч, совершенно справедливо раскритиковал — действительно, совершенно безымянный, лезвие без дол, линия закалки неубедительна. Простое лезвие для простого человека.

Он забрал его у меня и отдал мне свой Хання-Син-Кё — меч Огненной Сутры. Я видел это сокровенное сокровище ранее, очень давно. Слышал я, что меч его был шедевром непревзойденной кузнечной семьи Мицутада — и мне стало очень не по себе.

Он рисковал, мой хозяин, господин старший садовник, поборник старины и древнего благородства.

Он рисковал никогда не получить свой меч обратно — может пройти доказательством вины по моему делу и навсегда сгинуть в канцелярии Ставки. Или всегда есть возможность грубой ошибки, неладной неудачи кайсяку — и меч будет опорочен. Но старший садовник был решителен и фактически приказывал, прямо-таки беря ответственность на себя.

— Думаешь, зачем я дал тебе свой меч? — спросил господин старший садовник. — Может статься, это лучшая судьба для столь почтенного оружия. Не на полке в почетной нише. А в последнем нашем бою, который, я боюсь, мы все проиграем.

Пока ты бегал, ко мне приходили люди, которых ты растревожил. Не скажу, что мне что-то удалось переменить. Накадзима должен умереть. Но его семья останется в его доме и сможет пользоваться благами нашего города. Им будет тяжело. Но они выживут.

Не подозревал в нем такой тяги к красоте духа. Либо все это признаки какой-то невидимой мне борьбы в руководстве княжества, о которой лучше и не знать. Я очень сдержанно относился к господину старшему садовнику в то время, что работал под его началом, — садовником он мне казался нерешительным и недостаточно гибким для того блестящего воина, которым он показал себя когда-то. В нашем саду он был сторонником проверенных столетиями решений и не был склонен к какой-то новизне, если та не была упомянута в древней «Сакутэй-ки» — «Тайной книге садов», написанной еще в эпоху войны Гэмпэй. Вероятно, потому он и дал мне свой меч и осенил это дело своим авторитетом — это было правильно с точки зрения былых, легендарных времен.

Он спокойно прервал бурный поток моих благодарностей и отправил скорее приступать к тому делу, что ожидало меня.

И я отправился.

Глава 3. Благодеяние и наказание. История о том, что смерть итог всему.

Я вложил ножны с Хання-Син-Кё за пояс, рядом со своим коротким мечом, зашел в казарму, где забрал чистую перемену одежды, и отправился из внутреннего поселения за двойным рядом стен в призамковый город, в район больших усадеб.

Когда я вышел из Парадных ворот замка в город под стенами, начальник стражи перевесил деревянную табличку с моим именем со стены присутствующих на стену покинувших замок. Табличка с именем Накадзимы висела недалеко, несколькими рядами выше — рядом с табличками отсутствовавших важных людей.

В городе в это время обычно всегда тихо и малолюдно. Семьи готовились вскоре встречать работников, возвращающихся со службы… Мне никто не помешал.

Я явился к дому Накадзимы незадолго до срока.

В его большом устроенном доме царила тихая паника. Никто не позволял себе рыданий, но все, видно, валилось из рук и ничего не ладилось. Молодая девица, может, дочь, столкнулась со мной, когда я разувался у входа в дом, замерла, загородив лицо рукавом, и совсем невежливо убежала в глубину дома, словно призрака увидела.

Но пожилой слуга с поклонами спешил из глубины дома, со всем почтением встретил меня и проводил внутрь.

В доме полутьма. Пред домашним алтарем дымили палочки благовоний. Приглашенный монах с надрывом произносил Алмазную сутру, какие-то родственники сидели на коленях позади монаха и молились.

Накадзима ждал меня. Он уже был готов, после омовения, уже в белом.

И я совершил надлежащее омовение, переоделся в чистое в предоставленной для подготовки комнате. Вынул из-за пояса Хання-Син-Кё. Некоторое время, держа его пред лицом за ножны в обеих руках, я обращался к мечу за помощью в предстоящем ответственном деле.

Меч молчаливой тяжестью лежал в лакированных ножнах. Все понятно. Тяжесть твоего решения в твоих руках. А меч всегда готов.

И все-таки я слишком давно рубил по живому. И я левша. Это необходимо скрыть от всех.

Я вынул меч из ножен — великолепное оружие; осмотрел лезвие — безупречно. Вес, длина, изгиб лезвия, даже стиль заточки острия — все по мне, как встарь. На черном бронзовом овале кованой цубы — девять первых знаков Огненной сутры. Остальное было выбито на хвостовике благородного лезвия и скрыто под рукояткой и так благословляло каждого убитого им.

«Форма — это пустота, и пустота — это форма, — вспомнил я. — Пустота не отличается от формы; форма не отличается от пустоты. Что есть форма, то является пустотой. Что является пустотой, то есть форма...»

«Восприятие, имя, представления, знание — все пустота»...

Пустота по имени Накадзима ждала меня в едва начинающем зеленеть после зимы саду.

— Одной слезой

Не пробудить дремлющий зимою сад.

Кровь — горячей.

Это произнес Накадзима, когда я вышел к нему из дома, произнес совершенно неподготовленно, отрешенно, неуклюже. Просто сказал, потому что так надо было. Я едва не прослезился. Безыскусная искренность, может быть, впервые в жизни и в последний раз, навсегда…

Поэзии больше не будет. Не для него.

Мы в саду совершенно одни. И Вселенная на ветках склонившихся сосен.

Накадзима, весь в белом, в смертной одежде, встал на колени на приготовленное для этого татами, вздохнул, короткий меч он держал в ножнах правой рукой. Левой взял приготовленную по случаю чашку сакэ и выпил ее в четыре глотка.

— Глоток раз, — вспомнил я детскую считалку. — Глоток два. Глоток три. Глоток — умри…

Оградка из бумаги уединяла нас в нашем одиночестве. Накадзима уронил чашку на циновку и взял короткий меч в обе руки.

Я сделал два шага и встал у него за спиной. Начали.

Едва шевелясь, Накадзима сбросил с плеч погребальные одежды, оставшись полуголым, до замотанного белым живота.

Медленно вынул лезвие, ножны положил рядом, очень ровно — аккуратист. Обернул половину короткого лезвия листом почтенной этидзэнской бумаги, взял одной рукой за рукоять, другой за обмотанное бумагой лезвие, острием вниз, к себе.

Я беззвучно вынул Огненную Сутру из ее ножен и легко, как цветок расправляет лепестки, поднял лезвие над головой. Мой удар будет безупречен, никто не заподозрит леворукого направления, и Накадзима будет удовлетворен.

Накадзима один на один с лезвием, медлит. А кто бы не медлил?

Но нанес удар он значительно раньше, чем это стало неуместно и вымученно. Вовремя.

Не помню, вскрикнул ли он, или скрипел зубами.

Я не шелохнулся, я видел лишь его спину и шею, покрывшуюся капельками пота. Видел, как он корчится на собственном лезвии.

Рывками он тянет лезвие влево, мало, слишком мало, еще меньше. Давай знак. Давай же знак — я жду.

Отвратительный пузырящийся звук вспоротых внутренностей.

В дуновении ветра солнце вывалилось из-за облаков, и на его кожу упали тени сосновых веток в высоте над нами. Теплые солнечные пятна…

Накадзима все не дает знака. Стонет, плачет — его душа, не решаясь протиснуться в уже безвозвратно распахнутую дверь, тянет время. Я скала, взмахнувшая мечом. Я древо на этой скале, вечное, как падающий со скалы водопад. Для меня времени нет. Это его последние мгновения. Это его, и только его.

Он что-то понимает, видит ту сторону, с каким-то свистящим стоном он дотягивает лезвие до правого бока и выкидывает в сторону руку с пальцами в крови. Все.

Я не могу уловить сам момент удара, хотя сам наношу его. Помню начало, четко слышу треск, чувствую, как лезвие преодолевает самое твердое место.

Вижу взлетевшую кровь.

Сам момент удара не помню, все словно в серой дзэнской туши туманных пейзажей Соами Мотонобу. И так всегда. Просто происходит так. Все четко вижу до и четко после, сам момент — нет. Словно я исчезаю в это мгновение.

Меня заверяли, что я не закрываю глаза, нанося удар, — но все равно почти ничего не помню кроме черных резких штрихов на сером фоне.

Потом вижу все вполне отчетливо. Голову в стороне, последний воздух, уходящий из груди через разрубленное горло, беспорядочные движения мышц в предплечьях опрокинувшегося вперед тела.

Я не понимаю тех, кто находит в этом красоту. Но это потрясает почти так же. Может быть, именно это они считают прекрасным — накал чувств.

Ясность была просто оглушающая.

Все. Для Накадзимы все кончено. Он смог. Он молодец.

А вот для меня все только начинается, и буду ли я достойным его поступка? Не знаю.

***

Вечером в покоях господина главного советника решалась моя судьба. Решали в узком кругу — сам господин советник, его первый заместитель, распорядитель двора и казначей — лично явился старичок на меня посмотреть...

Люди, несомненно причастные к обстоятельствам смерти Накадзима, ибо были в достаточной мере высокопоставленными. Теперь они решали, что делать со мной.

Я стоял пред ними в умоляющей позе, на коленях, лицом в пол. Долго уже стоял. Ругань первого заместителя не давала мне разогнуть спину.

— Да как ты посмел?! Как это было вообще возможно?! Кем ты себя возомнил?! Что за немыслимое самоуправство?!

Я молчал. Говорить было не о чем. Он был прав. Самоуправство, просто немыслимое в других обстоятельствах…

— Так это тот бесполезный садовник? — проквохтал старый казначей со своего невысокого, но значимого места. — Как он вообще попал в замок на эту должность?

— Вознаграждение за услуги времен последней войны, — ответили ему. — Старший садовник неравнодушен к людям, носившим за ним сандалии в те времена.

— А, — недовольно произнес казначей. — Старший садовник… Я полагал, что с ним покончено после той истории с неканоничным садом…

— Неокончательно покончено, — ответил ему распорядитель двора. — Как видите, он находит способы вредить нам. Меч свой дал.

Я затылком почувствовал, как они разом посмотрели на меня.

Казнят или помилуют?

— Так что решим? — спросил наконец распорядитель двора. — Сэппуку?

— Было бы великолепно, — тихо прошелестел казначей.

— Очень в этом сомневаюсь, — задумчиво ответил главный советник.

— Почему, господин главный советник?

— Это будет выглядеть подозрительно. Обязательно будет произведено расследование со стороны надзирателей сёгуна. Накадзима покончил с собой и все недостачи взял на себя. Если и этот вспорет себе живот, будет выглядеть так, словно это мы заметаем следы.

— Так что же нам делать? Изгнать?

— Возможно, возможно. Но не сейчас. Нужно выждать. Впрочем, оставьте ему шанс закончить все самому. Пусть он над этим хорошенько подумает.

— Не подозревал в вас такой жесткости, господин главный советник…

— Суровые вопросы требуют суровых решений. Так?

— Именно так. Уведите этого.

Меня подняли с колен и вывели прочь.

***

Следующие ночь и день я провел в узилище под главной башней, пока в княжеских покоях принимали ревизора Ставки.

Собранная из тяжелого дубового бруса в две ладони шириной решетка ограждала довольно просторное для меня одного пространство с брусовым же полом. Свет солнца попадал сюда через далекие световые оконца, ночью у охраны горел масляный фонарь.

Хання-Син-Кё находилась в ножнах на подставке у стойки с прочим оружием стражи. Короткий меч и возможность разрешить общие неприятности самому мне оставили. Даже намекали этим на благоприятный для всех исход. Но я не спешил. Наверное, из упрямства. Или от пришедшей с возрастом неуживчивости. И мне, пожалуй, было любопытно, куда все повернется. И я не спешил закончить все здесь.

Охрана любезно поделилась со мной своим ужином. В остальном меня не тревожили.

Уже вечером, когда вновь стемнело, к нам спустился человек, которого я в Какэгава еще не встречал. Он оставил сопровождающего рядом со стражей у лестницы, по которой спустился, забрал у них один из фонарей и через полсотни неспешных шагов подошел к решетке. Поставил фонарь на пол около решетки.

— Господин Исава, — негромко проговрил он, — приблизьтесь.

Я встал с пола, где сидел в позе лотоса, стараясь сохранять покой в душе, — пригодилась монастырская наука, — подошел к решетке со своей стороны.

Свет и тени искажали лицо этого человека, не уверен, что узнал бы его, встретив вновь в иных обстоятельствах.

Он дождался, пока я не опознаю гербы правящего дома на его воинской накидке, и показал мне красную квадратную печать, висевшую на шнурке на поясе рядом с походной чернильницей.

— Я третий помощник генерального инспектора, — негромко произнес он. — Если вам есть что добавить к официальному описанию сэппуку управляющего пороховой мануфактурой Накадзима, сделайте это сейчас. У вас не будет другого случая.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Я только оказал господину Накадзима продиктованную дружеским состраданием помощь, почтенный третий помощник генерального инспектора. У него не оказалось другого друга, способного на это.

— Сэппуку должностного лица без санкции руководства — серьезное преступление, — проговорил он. — Тут вы целиком во власти княжеского совета.

— Это так, господин третий помощник.

— Чем продиктованы ваши необычные передвижения по замку Какэгава в тот день?

Шпионы. Кругом шпионы. И этот господин тоже из таких, просто не прячет свою сущность. Он очень много уже знает. Он может узнать еще больше из самой моей невинной фразы…

Нужно быть очень осторожным.

— Я искал успокоения. Я очень давно не делал ничего подобного и испытывал неуверенность в своих способностях.

— Вам удалось освежить свою память?

Это определенно ловушка. Скажу «да», и он спросит, кто еще был соучастником...

— Все были очень вежливы со мной. Здесь нет никого с подходящим опытом. Все слишком молоды.

— Это так, — внезапно согласился он.

Развернулся и ушел, не глядя на мой поклон ему вслед.

Фонарь остался около решетки. Никто не пришел его забрать.

К утру фонарь догорел и погас.

Глава 4. Криворукий мечник. Сказ о том, что лишившись важного, ты не лишаешься главного!

Я хорошо помню тот день, когда впервые увидел, как убивают человека.

Он явился со стороны заката рано утром, одинокий и утомленный. Прошел по единственной улице нашего селения, уставший и запыленный. Два меча были у него за поясом. В столь ранний час ему никто не встретился и некому было его остановить.

— Эй, хозяйка, — обратился он через забор к моей матери, что как раз вышла из дома. — Найдется чего выпить? А заодно и пожрать?

Мать подала ему воды, а потом рисовый колобок на деревянной тарелке.

Он вошел в наш двор, усевшись на деревянный чурбак у забора, начал жадно глотать рис.

— О! — сказал пришлый, увидев мою сестру, что вышла забрать у него чашку. — А это еще кто? Ты уже взрослая?

Мать моя, катавшая в этот момент для него в ладонях второй колобок в доме у очага, перевела на меня взгляд и тихо произнесла:

— Беги к своему деду, передай, что к нам ронин забрел. Пусть поспешат.

Мне тогда и десяти лет не было, ронин не обратил на меня внимания.

Я тихо поднялся и вышел через задние двери, через задний двор, выбрался на заросшую тропинку и, пробираясь вдоль плетеного забора, слышал, как ронин развязно говорит моей сестре:

— А что, красавица, может, угостишь меня чем-то еще?

Я поспешил.

Очень скоро мы вернулись. Я, мой дед и его постоянный гость Мацуда Хирото, высокий, не старый еще седой человек с коротким мечом в старинных красных ножнах за поясом.

— А вы еще кто? — недовольно произнес ронин, проглатывая остатки второго колобка и откладывая тарелку на чурбак.

Он поднялся, не спеша поправил пояс, мечи за поясом, зорко озирая нас всех. Он не боялся. У него за поясом было больше оружия, чем у всех нас вместе взятых.

— Вам чего, старички?

— Как тебя зовут? — произнес мой дед.

Ронин назвался.

— Что ты делаешь здесь? — негромко спросил мой дед.

— Я воевал вместе с твоим сыном, — неласково отозвался ронин. — Мы вместе участвовали в осаде Осаки.

— Вот как, — отозвался мой дед. — С которым сыном?

Ронин, усмехаясь, обвел нас черным взглядом и бросил в ответ:

— Которого здесь нет. Со старшим.

— Под чьим знаменем вы сражались? — ровно спросил мой дед.

— Ии Наомаса, отряд Красных Демонов, — отозвался ронин. — Слышал, наверное?

Мой дед перевел безразличный взгляд на безмятежного Мацуда Хирото, неподвижно стоявшего рядом, потом на мою мать, она ответила ему столь же безжизненным взглядом, и негромко произнес:

— Невестка, подай достойному воину чашку сакэ.

Ронин развязно усмехнулся и отозвался:

— Вот это другое дело. А то я уж решил, дело дойдет до ножей. Не хотелось бы кого-то поранить, старик. Мы с твоим сыном были вот так вот: плечо к плечу, нога к ноге.

Он взял с подноса, что поднесла ему мать, чашку с сакэ и, резко запрокинув голову, выпил ее в один огромный глоток. Мать отступила в сторону, а Мацуда Хирото, стряхнув с лезвия меча его кровь, вложил в ножны свой короткий меч. Я не заметил, как он это сделал, но горло ронина словно разорвалось надвое, кровь, перемешанная с сакэ, выплеснулась на утоптанную землю нашего двора.

Никто из нас даже «ой» сказать не успел.

Сначала на землю упала опустошенная глиняная чашка — последнее, что сделал в этой жизни этот человек. Затем наземь пало его мертвое тело. Пустое, свободное от души, отлетевшей к следующему воплощению.

Мой дед молча смотрел, как толчками вытекает человеческая кровь и смешивается с грязью.

— Позовите монаха, — отрывисто бросил мой дед. — Его нужно отпеть и сжечь тело до заката. Я заплачу.

— Благодарю тебя, — дед коротко поклонился Мацуда Хирото. — Я в долгу пред тобой.

Тот только коротко кивнул в ответ, пряча руки в рукава косодэ.

Позвали монаха. Убитого отпели и сожгли. Он исчез, как не было его.

Уже после заката солнца в темноте у тлеющего очага я задал терзающий меня вопрос.

— Матушка, — тихо произнес я. — Почему мы убили его? Он что-то знал о моем отце. У него были вести.

— Твой дед поступил верно. Этот человек ничего не знал, — прерывисто отозвалась моя мать. И моя сестра, молча сидевшая у очага, опустила бледное лицо. — Этот человек был самозванец. Или грабитель, или попрошайка и вор. Этот человек лгал. Он не знал твоего отца.

— Но как? — поразился я.

— Твой отец был в замке Осаки, когда его взяли и сожгли дотла войска сёгуна, — отозвалась мать. — Но он был не снаружи. Он был внутри.

Это было впервые за долгое время, когда я что-то узнал о моем отце.

***

Все, что я помнил о моем отце, запечатлелось в одном мимолетном образе из времен, когда я говорить-то еще не мог, а мог только кричать.

Это воспоминание, тусклое, бесцветное и туманное, то первое воспоминание, словно мимолетный дзэнский рисунок тушью на желтоватой бумаге. Тень моего отца в ярком проеме раздвинутых дверей.

Это был единственный и последний раз, когда я видел его.

И это же одно из самых первых моих воспоминаний в этом мире — мучительных и тоскливых. То, что я старый человек в новом теле: я беспомощен в маленьком теле новорожденного младенца, мой разум не в состоянии уместиться в маленькой голове, и с диким воплем, раздирающим новорожденные легкие, я погрязаю, тону, погибаю, растекаясь по зыбкой основе этого немощного разума, теряя себя без остатка.

Эта память, наверное, еще даже не моя, а того человека из прошлого, что воплотился в это тело. Поэтому воспоминание и сохранилось. Все, что осталось от моей предыдущей жизни, какой бы она ни была.

Убедительное подтверждение перевоплощения, поворота жестокого колеса Сансары.

Больше от моего предыдущего воплощения не осталось ничего. Ни имени, ни воспоминания, ни таланта, ни прозрения, ни воспоминания о грехе. Все это пришлось постигать заново уже мне самому.

Я мог бы тешить себя, что стал воплощением кого-то значимого, тем более что в год моего рождения пало много достойных воинов, но я не наблюдал в себе необходимых качеств, и я никому не рассказывал об этом воспоминании. Сначала не придавал должного значения, а потом молчал, потому что не хотел угодить в монастырь. Я хотел быть воином, какими были мой дед и мой отец. Воином поколения героев, завершивших бесконечную Междоусобицу.

Конечно, я не мог стать таким же, как они. Никто из нас, сыновей этого поколения, этого уже не смог.

Нам пришлось идти другим путем.

***

Последняя война закончилась в год моего рождения, когда первый сёгун дома Токугава во второй раз осадил замок Осаки. Мой отец как раз ушел воевать туда и не вернулся. Мы так и не узнали, чем завершился его поход. Учитывая, что он отважно и безрассудно присоединился к стороне, потерпевшей поражение, мы могли лишь догадываться о его конце и не могли расспрашивать слишком настойчиво, чтобы не привлечь роковое внимание лазутчиков победителей.

Мы и без того изрядно пострадали во времена Междоусобицы. Наша семья родом из других мест. Из Этидзэна, земли одного из предыдущих претендентов на верховную власть. Мы следовали за ним к его высокой цели отважно и верно. Мы не предали его, а он не предал нас.

С тех пор история моей семьи была историей утрат.

Наш господин тоже проиграл. Его союзы разрушили, его армию разбили, его самого смогли взять живым, закопали в землю по шею и отпилили голову тупой бамбуковой пилой. Семьи некоторых его последователей перебили полностью. Мы были слишком незначительны. Нас разделили, а потом переселили. Потом переселили еще раз. Теперь наши земли здесь, в местах, где горы высоки и моря не видно, словно его вовсе нет. Земли, где рис добывается из земли так же нелегко, как камень из карьера. Тяжелые, бедные земли с развалинами крепости, которую мы не имели права восстановить.

Может быть, именно от этого привкуса неизменного поражения и бежал мой отец.

Столетие Междоусобицы глубоко проредило семьи моих дедов и дядей. Постоянные переезды нашего дома от владения к владению необратимо разорвали троюродные родственные связи. Наша семья ослабла, из десяти детей моего деда выжили двое — мой отец и его младший брат. Но мой отец не вернулся из похода, и у меня не осталось никого, кроме самых близких родственников. Нас осталось мало.

Дом моего деда был большим и достойным главы весомого рода, имевшего в наших местах, вдалеке от резиденции князя, определенное значение. Наш домишко, удел вдовы, стоял рядом, в тени нашего семейного владения.

Моя старшая сестра много сделала для меня, но в те годы я не в состоянии был это оценить — она ничего не могла толком мне рассказать о нашем отце, ей самой было года четыре-пять, когда он покинул нас.

Именно она таскала меня в платке на спине, пока я не начал ходить сам, а мать была занята по дому. Сестра первая положила мне зерна риса на губы и держала меня на руках во время первого представления богу округи, пока наша мать была слаба после родов. Сестра сидела со мной, когда я болел золотухой. Позже водила на речку купаться и защищала от нападок соседских мальчишек, которых всегда было больше — потому что у них все братья были на месте, а я у нас был один.

— Воительница, — устало хвалила ее мать, и сестра воинственно раздувала ноздри и сникала, когда мать добавляла: — Кто ж тебя такую замуж возьмет?

И запрещала ей встревать в наши уличные противостояния, в которых я по малолетству и одиночеству в основном выходил побитым. Вступая в драку с одним, я мог быть уверен, что это приведет к драке минимум еще с тремя, причем не по очереди.

Приходилось развивать быстроту ног и мастерство уклонения от встречных взрослых. А также изучать окольные пути.

Мое детство выдалось нелегким, поскольку отсутствие отца — это почти такое же заметное увечье для мальчика, что и хромая нога или леворучие.

Так как мой отец выбрал неверную сторону, я не мог назвать явно то славное сражение, в котором он, видимо, пал, и это вносило в его отсутствие непочтительную неопределенность. Я не мог гордиться его присутствием и не мог похвастаться его смертью.

На нашем домашнем алтаре не было таблички с его посмертным именем, какие были у других наших предков. Мать его не ждала. Но и замуж больше не выходила.

Старшие из нашего рода старались заменить мне отца, но замена эта оставалась формальной, необязательной и немощной. Но благодарю будд, что хотя бы она была.

А еще у меня был двоюродный брат, младший брат. Сын младшего брата моего сгинувшего отца — краса и отрада всего нашего большого семейства. Он не принимал мою сторону в моих уличных боях, как следовало бы ожидать от близкого родственника. Он был шутник и хохотун, любил, чтобы его любили. Ему не требовалось мое общество. Мы были с ним, конечно, не в ладах.

Обычные мои враги — троица соседских братьев-погодок и отчаянных забияк — как-то выследили меня вдалеке от родного двора и прежде, чем я заметил слежку, бросились меня преследовать. Пришлось полагаться на скорость ног, поскольку кулаков у меня было только два, а не шесть, и все они были больше, чем у меня.

— Криворукий! Бей криворукого!

Они гнали меня по улице, на виду у всех, а я мчался прочь, пока горячий воздух не начал жечь грудь изнутри. Пришлось остановиться и принять неравный бой с очевидным исходом.

Когда, размазывая сопли и слезы, я вернулся домой, там меня встретила моя старшая сестра. Я ничего ей не рассказал, но она сама все поняла. Обняла, утешила, вымыла мне лицо. А там и мать вернулась.

Меня не наказали, сестра меня не выдала.

А на следующий день мы пошли в храм.

В наших местах почитался бог грома Наруками. В его святилище на горе обычно отводила нас мать.

Мы мылись заранее, одевались во все чистое, мать проверяла нас на наличие кровоточащих ран, что воспрепятствовали бы нашему присутствию в виду божества. И в тот раз по каким-то причинам мать не пошла с нами, осталась дома, отправила нас одних вместе к дому деда, где мы присоединились к процессии нашего рода.

Мы вслед за взрослыми взобрались по бесконечным каменным ступеням на самую вершину горы. Ступеней было так много, что казалось, еще немного, и мы вылезем уже на самом небе.

Я очень устал, но приходилось терпеть, ведь я сын воина и сам воин.

А наверху собралась вся деревня. Воинов и их семьи почтительно пропустили вперед, и мы вошли под сдвоенные перекладины петушиного насеста, ворота тории. С таких же когда-то прокричал петух, что побудил Солнце выглянуть обратно после долгого отсутствия из пещеры, в которой оно скрылось, и так мир был спасен.

Мы собрались перед святилищем, небольшим скромным деревенским святилищем с двускатной крышей и перекрещенными коньками. Жрец, старик, весь в белом и черной высокой согнутой на конце шапке, вышел к нам. Мы входили в святилище, хлопая в ладоши, привлекая внимание бога.

Там я и увидел своего двоюродного брата, бойкого и веселого и не желавшего иметь со мной ничего общего. И хотя он был младше меня, он дерзко игнорировал знаки почтения, положенные старшим родственникам вроде меня.

Он отирался с той троицей моих врагов, они смеялись и толкались в толпе, и их никто не одергивал.

Братья-погодки косо смотрели в мою сторону, но опасались старших вокруг.

Но когда мы оказались рядом, двоюродный брат косо посмотрел на меня и процедил краем рта:

— Чего тебе надо тут, криворучка? Иди отсюда, — отчего обрел непреходящий почет и уважение среди моих врагов.

Ненависть, охватившая меня, была черна как сажа и бессильна как снег в кипящем котелке.

Моя юность была омрачена этой ненавистью.

***

Сестра моя к тому времени уже училась два года, а там и я пошел в школу для воинских детей.

Школа стала для меня мучением. Впрочем, для кого было иначе?

Читал я как все, чтение «Книги тысячи знаков» не вызывало у меня особого напряжения, но вот прописи… Еле выведенные правой рукой, они вызывали оторопь у старого почтенного учителя каллиграфии в школе для самурайских детей, а брать кисть левой, которой получалось куда изящнее, мне запрещали. Потому что, хотя я и уродился криворуким, учитель не оставлял надежды исправить меня.

И далеко не сразу я понял, что это немощь, врожденное увечье, недостаток, почти равнявший меня в глазах мальчишек с неприкасаемой нелюдью из помойного оврага, обдирающей кожу с собак посреди ночи, чтобы добрые люди их не застали за столь отвратительным занятием.

Но мой младший брат, что пришел в школу через год после меня, одновременно со своими подручными братьями-погодками, со всеми тремя, не упустил возможности мне это вполне ясно объяснить.

В школе тут же стало не хватать для меня места.

Помнится, как раз тогда учитель рассказал нам о славной гибели Ёсицунэ, славном самоубийстве Асикага и не менее славной гибели в огне Нобунага, среди мальчишек разгорелся спор, способен ли кто-то среди них к столь же образцовому поведению, если до такого дойдет.

Мальчишки обсуждали харакири с тем же глубоким знанием дела, как и близость с женщиной. И с таким же знанием дела, в чем никто из них, конечно, не признался бы, а скорее действительно вспорол бы себе живот от смущения и стыда кухонным ножом. Говаривали, в соседней деревне какой-то мальчишка так и поступил.

Тогда же мой младший брат и позволил себе унизительное замечание в мою сторону:

— Да что говорить о таком с криворуким, он даже меч правильно держать не может…

Для него это было привычное, безопасное оскорбление, которое он тут же позабыл. Но меня оно терзало все ночи до того дня, когда я едва не убил его.

***

Тем зимним утром, через несколько лет после похорон убитого в нашем дворе ронина, собирая еще затемно нас с сестрой в школу, мать звонко шлепнула ладонью по руке моей сестры, укладывавшей в свой школьный мешок свитки и тушечницу.

— Помни, — со сдержанным гневом проговорила мать. — Все время помни!

— Простите, матушка, — сестра моя упала в поклоне до земли. — Я буду помнить!

— За что нам это, боги, — устало прошептала моя мать. — Ни со стороны моей семьи, ни со стороны отца нет никого с таким недостатком, а дети оба криворукие… За что мне такое наказание? Какой грех вы совершили?

Так я узнал, что моя старшая сестра так же несовершенна, как и я.

Оказалось, оба ребенка в нашей семье с одним и тем же недостатком — мы были левшами. Старшая дочь и младший сын. Ни со стороны матери, ни со стороны отца ничего не было известно о родственниках с таким же врожденным пороком, и никто из тех немногих, кто знал, не мог понять, отчего эта стыдная напасть поразила нашу семью. У матери оставалась надежда исправить недостатки детей тщательным воспитанием, иначе судьба наша была бы предопределена и незавидна, дочь не выйдет замуж, сына не возьмут на службу, когда придет его время сменить деда в княжеской процессии, где тот занимал место первого копьеносца.

Мать наша и придумать не могла, какой грех мы совершили в прошлых жизнях, за что наказаны так одинаково.

Наша мать тщательно скрывала этот врожденный порок своих детей, и это была самая большая тайна нашей семьи. Настойчивыми увещеваниями ей удалось добиться от моей старшей сестры понимания последствий обнаружения ее недостатка. И с нею все складывалось благополучно, она научилась писать правильной рукой, отодвигать загородки и подавать чай. А вот со мной все сложилось куда печальнее — мой недостаток скрыть не удалось. И не удалось бы. Никак.

— Значит, ты такая же, как и я? — произнес я, когда мы, закутавшись в тяжелую зимнюю одежду, вышли из дома на стылую улицу.

— Я тебя прибью, если ты начнешь трепаться об этом! — напустилась на меня старшая сестра. — Меня не возьмут замуж, если кто-то еще узнает!

— Конечно, я буду молчать, — почти искренне пообещал я. — Ведь моя старшая сестра придушит меня во сне, если я проболтаюсь!

— Какой же ты недоумок, — всплеснула она руками.

Она положила много сил, чтобы исправиться самой и исправить меня. Но если боги кого калечат, то не для того, чтобы он просто так исцелился. Она была отважной маленькой девочкой, моя сестра, она была готова на многое ради семьи. Тогда я этого не понимал.

Той зимой мне уже почти исполнилось тринадцать, я донашивал цветастое юношеское косодэ и подростковый пучок волос. Скоро я должен был облачиться в строгие одежды мужчины и получить мужскую прическу. Уже очень скоро.

А пока я ходил в школу.

Кроме прописей, счета, чтения классического «Пятикнижия» и воинского этикета, мальчикам преподавали боевые искусства. Кроме большого лука, длинного копья, нам преподавали обращение с мечом.

Занятия с деревянным мечом оборачивались для меня ужасными неуклюжими корчами, пальцы не желали держать рукоять. Под сдавленные смешки других учеников я ковылял по последовательности канонических движений, изящество которых заставляло учителя закрывать в мучении глаза.

Со мной невыносимо было работать в паре. Я же держал деревянный меч не с той стороны.

Иногда раздражение учителя прорывалось наружу.

— Не та рука! — выкрикнул учитель и больно ударил меня своим деревянным мечом, самым кончиком, чуть выше запястья.

В нашей школе уже были не в ходу настоящие мечи, как водилось в школах времен Междоусобицы, — для обучения использовали деревянные, из белого дуба, увесистые, слегка изогнутые, удобно ложившиеся в руку. И больно отбивавшие тело, если ты пропускал удар.

Рука сразу отсохла, бессильно упала. Теперь я держал свой меч только одной правильной рукой. Было больно. И обидно. Тяжело было смирить рвущуюся наружу ярость.

Мой двоюродный брат, младший брат, сын младшего брата моего сгинувшего отца, краса и отрада всего нашего большого семейства, стоял со мной в паре, нес груз родственной ответственности за меня, недоделка.

И конечно, он не смог удержаться.

Едва шевеля губами, беззвучно, но я понял, он произнес:

— Кривору…

Детская чистая ослепительная ярость снесла остатки разума, и я с трудом помню, что там было дальше, но, когда меня оттащили, пара его зубов лежала на полу. Он вопил, он кричал, а глаз его украшал здоровенный синяк. Мой деревянный меч был забрызган его кровью.

Глава 5. Надзор спокойствия духов. Сказ о том, что если знаешь, то молчишь.

На следующий день в наше скромное жилище явился мой дед, я вскочил со своего места у очага, низко поклонился, приветствуя главу рода.

— Идем, — отрывисто бросил он мне, коротким кивком ответив на низкий почтительный поклон моих сестры и матери. Даже чаю не выпил.

Он был очень нами недоволен.

Он был сильно выше меня, коренаст и сед, мой дед. Резок в движениях и суждениях. Дед никогда меня не выделял из прочих детей, я даже не знал, что он помнит, как меня зовут, до того дня.

Позже мать рассказала мне, что некоторое время мой дед даже предполагал передать мне свое место во владении, но в конце концов очевидный недостаток воспитания и не менее очевидный телесный недостаток заставили его в обход старшинства завещать место младшему брату моего отца, сына которого, того самого лучшего ученика, я избил вчера.

В то время я не оценил этого в той мере, которая, видимо, ожидалась. Урока из этого я не вынес, моей новорожденной самоуверенности ничто не могло положить предела.

Тогда ничто не могло положить мне предела.

Но таким человеком стал Мацуда Хирото, невзрачный отшельник и потрясающе ловкий убийца, обитавший в последние годы после исчезновения заблудшего ронина в бамбуковой роще, к которому и отвел меня дед в то раннее зимнее утро.

Я знал, что он живет здесь. Я иногда таскал сюда ему еду.

Короткий меч в старинных красных ножнах был, как и прежде, у него за поясом.

— Вот он, — бросил мой дед, представив меня седому, но еще не слишком старому человеку в изношенной, но когда-то приличной одежде, сидевшему на ступенях маленького святилища, укрытого в бамбуке, в котором он и обитал по холодному времени.

Мацуда Хирото окинул меня бесцветным, холодным, как наступившая зима, взором и произнес:

— Миямото Мусаси убил первого примерно в этом же возрасте.

— Если его предоставить самому себе, он тоже кого-то убьет, — сварливо отозвался мой дед.

— Н-да, — задумчиво отозвался Мацуда Хирото. — Времена-то переменились. Искусство убить человека уже не самое важное в жизни?

— Что там теперь тот Мусаси делает? — спросил мой дед. — В горах сидит, медитирует? Книжки пишет. Займись им, Мацуда, ему нужна твердая рука, а наш школьный учитель не таков.

Мацуда окинул меня холодным взглядом и произнес:

— Да. Прежде чем учить этих юных убийц в наши времена, нужно уметь убивать. Или эти юные головорезы убьют тебя сами. Если учитель не в состоянии уничтожить ученика, чему доброму и светлому он сможет его научить?

— Мальчишка криворукий, — сварливо отозвался мой дед. — Ничего доверить нельзя, совсем пропащий, если не переучится. Можешь хоть дрова на нем возить.

— М-м, — протянул Мацуда Хирото. — Заманчиво…

И дед ушел, оставив меня с ним один на один.

Мы обменялись с Мацуда Хирото быстрым взглядом. Я поклонился ему.

Так Мацуда Хирото стал моим учителем.

***

Дальнейшая моя жизнь оказалась не самой легкой.

Мацуда Хирото гонял меня как вьючную скотину и осаживал как дикую собаку, и дрова пришлось потаскать из зимнего лесу, и лед рубить в зимней горной речке, чтобы добраться до воды.

Кормился он теперь от нашего очага. Дома я благодаря его непрерывным поручениям не бывал.

Прежде всего он принялся ставить мне правую руку. Он заставлял меня язвительным словом все делать только правой: воду таскать, есть палочками, махать его коротким мечом, держать кисть и сопли вытирать, только что по земле на ней не ходить, хотя, думаю, могло дойти и до этого.

Когда язвительные речи перестали помогать, он просто привязал мою левую руку к поясу и отправил меня так рубить дрова. Первым делом я едва не отрубил себе пальцы на ноге.

Потом-то я приноровился. Но сказать, что мне это не нравилось, значило не сказать ничего. Я являлся домой едва живой и падал как мертвый. Утром я не мог сказать, что проснулся, пока холод темного утра не выгонял из меня вожделенный сон. Я был измотан, я был изможден.

— Что ж ты такой криворукий? — язвительно терзал он мою нежную душу. — Хорошо еще, что не хромой. Никогда не видел, чтобы так корчились с кистью в руках.

— Вам проще, учитель, — рыдая над текстом из «Троецарствия», что он поручил мне переписывать тем днем, отозвался я. — У вас нет такого увечья. Вам не приходилось так мучиться!

Мацуда, не говоря ни слова, протянул мне обе руки с выставленными вперед натруженными ладонями, безнадежно глубоко исчерченными трещинами складок, и только тогда я узрел, а до того все это время он умудрялся как-то это от меня успешно скрывать, что на его правой ладони недостает большого пальца!

— Я знаю об этом все, — негромко отозвался он.

Он не мог держать меч в правой руке, он не мог согнуть лук так же, как все. Такое увечье делало человека калекой, почти неприкасаемым. Но он все это мог и был в этом лучше многих, уж мне-то это теперь доподлинно известно.

Пожалуй, он знал об этом куда больше, ведь когда-то он был правшой и сумел переучиться, да так, что я, имевший непосредственный болезненный опыт, не замечал иного.

И я заткнулся.

Позже я узнал, что на моем учителе намертво повисла презрительная кличка — Левша. Никто, конечно, не осмеливался сказать ему это в лицо. Но служба его была определена сразу и навсегда — никакой больше службы. Никогда и нигде. В государстве Четырех морей все гармонично и левшей в нем нет. Левша — урод, калека, изгой. Таким он и был. Уродом и изгоем. Опасным уродом и изгоем. И бесполезным. Без поддержки моей семьи этот человек умер бы от голода, в нищете, всеми старательно забытый.

Но он был старый воин, видавший падение Сеула, лишившийся в бою большого пальца на правой руке и героически научившийся биться мечом левой, — и я был у него единственным учеником.

Он был жесток, как жесток нож, вырезающий статую из бревна. Он бил меня, как бьет монах обломок камня, выбивая из него образ будды. Он знал идеал и шел к цели, не сворачивая, не спрашивая моего мнения.

— Не важно, какой рукой ты наносишь удар, — говорил старик. — Во многих школах есть продвинутые техники для обеих рук. Пока ты можешь убить, ты остаешься воином. Тебя неудобно ставить в общий строй, значит, умирать в толпе не для тебя, твой путь — путь одиночки, где твоя особенность становится внезапным преимуществом. Когда садишься в присутствии врага, ты кладешь меч как все, справа, но ты способен выхватить меч левой рукой из лежащих на полу ножен, чего никто не ждет. Развивай способность к первому удару из ножен, и будешь уметь такое, чего не может никто.

Этот человек не был многословен, любезен или дружелюбен. Но чему можно было меня научить, он научил.

— Смирись, — говорил мне Мацуда. — Будь тем, кто ты есть. И тогда ты ясно увидишь свои достоинства. Твои иероглифы пугают людей — а ведь многие почитаемые ценителями стили начинались с этого. Ты можешь быть хорош. Просто не быть тебе таким же, как все, никогда. Это труд жить благонравно с такими задатками. Но для лучших — это всегда труд.

Он был как будда, непостижимый, неподражаемый, ужасающий и снисходительный себе во вред. Иначе зачем было ему возиться со мной?

И наверное, потому он сумел научить меня, неблагодарного леворукого мальчишку, держать кисти и палочки для еды в правой руке. Из сострадания.

— Твоя обычная, общепринятая техника должна быть крайне банальна, обычна, без искры. Это ножны для твоего подлинного меча. Одна техника, один удар, безупречная и неотвратимая, как падение молнии. Тренируйся каждый день и час. Через десять лет никто не сможет превзойти тебя в этом.

***

Довольно долго я полагал, что Мацуда живет рядом с нами, потому что учит меня уму-разуму, ну, в те времена я был очень юн, а кто из молодых не видит себя в пупе мира?

Но, пожалуй, история с рисовым вором заставила меня впервые задуматься.

В наших скудных местах урожай собирали не в каждый сезон, как на благодатных рисовых долинах вокруг озера Бива. И осень того года выдалась скуднее чем другие.

Мой дед стоял перед сложенной посреди огромного амбара пирамидой рисовых мешков, занимавшей едва ли пятую его часть, и молчал.

— Слишком холодно для риса, слишком сыро для ржи, — мрачно сказал он наконец. — Бывало, в жирные времена мешки с рисом заполняли наш амбар до самой кровли, а теперь? Четверть мешков заберут в княжеский замок, десятую часть — в Эдо, десять — на семена, еще пару мешков съедят мыши. А что будем есть мы?

Княжеский оброк в тот год по нашей скудости отправили раньше обычного, тем же днем дед раздал пайки, и амбар опустел, и под соломенной крышей свистел холодный ветер. А уже через пару дней кумушки шептались, что стонет в амбаре голодный дух огромного бурого барсука, которого принято было задобрить мешком-другим зерна, а в этом году праздника-то, считай, не было…

Слухи ширились, люди обходили амбар стороной, дети рыдали ночами. Терпеть подобное было, конечно, совершенно невозможно.

Мой дед послал к амбару меня. Дело было поздним холодным вечером, но делать было нечего, глава рода дал мне поручение, и, крепко подпоясавшись, я вышел к амбару. Еще издали я услышал нечеловеческий стон внутри амбара и бежал оттуда не чуя ног.

— Пригласи своего учителя, — хмуро произнес дед, выслушав мой сбивчивый рассказ. — Пусть разберется. Сегодня же.

Я застал Мацуда в святилище сидящим перед огоньком лучины, коротким ножом он уже настругал из полешка еще пучок таких же лучинок.

Слушая меня, он вложил нож в короткие ножны и сунул их в рукав, поднялся, коротко бросил:

— Возьми свой меч.

И я последовал за ним, вооружившись своим школьным деревянным мечом.

Около амбара Мацуда остановился, слушая в стылой темноте потусторонние вопли, затем усмехнулся, прошел к воротам амбара и, громко постучав в них ножнами ножа, громко выкрикнул:

— А ну, кто там? Отзовись.

— Помогите… — раздался в ответ рыдающий стон.

Мацуда скинул с ворот соломенную петлю и распахнул створку. Внутри было хоть глаз выколи, ничего не видно. Я вступил туда, трепеща, вслед за учителем, подняв меч, ожидая чего угодно, даже летающих отрубленных голов.

Мацуда пропал в темноте, оставив меня стоять у ворот в слабом свете с улицы.

А потом в темноте раздался его хохот, напугавший меня больше, чем могла бы летающая отрубленная голова.

Мацуда вышел к свету, утирая с глаз слезы.

— Зови молодежь, — всхлипывая от смеха, бросил он. — Пусть волокуши прихватят.

И залился хохотом дальше.

В те времена, как и сейчас принято, молодежь вроде нас по вечерам собиралась вместе в «гуми» и обходила околицы села, поглядывая за каким непорядком. Я не имел возможности там появляться, поскольку все мое время принадлежало учителю и верховодил там мой младший двоюродный брат и все та же троица его вассалов-погодок.

Когда я появился из темноты у сарая, где их всегда можно было найти, а глаза у меня, наверное, тогда были больше лица и меч из белого дуба на плече, они все подались назад, никто не рискнул встретиться со мной взглядом.

— Мы поймали его, — сказал я им. — Несите волокуши.

И ушел в темноту, не дожидаясь ответа, только потому что сам был ошарашен происходящим.

Но оказалось, никто не осмелился ослушаться.

А это был вор. Вор из соседней деревни, что пасся в этом амбаре еще до нашего переселения сюда. Каждый год после сбора урожая он разбирал соломенную крышу амбара, слезал на сложенные до кровли мешки и утаскивал на праздник пару мешков. Но в этот раз риса у него под ногами не оказалось и он, пролетев три человеческих роста, грохнулся на утоптанный земляной пол амбара, переломав себе все, что выступало из туловища. Три дня он там валялся, пугая стонами всю округу.

— Вот твой мышь, — смеясь, сказал Мацуда, сдавая вора деду на руки. — Я его отловил.

О том воре я больше не слышал, что не удивительно — воров в наших местах не терпели, но болтовня о том, что мой дед лично скрутил крысообортня, укравшего весь рис нового урожая, ходила в наших местах долго. И еще много лет после того ее показывали в лицах бродячие кукольники на дорогах; даже я там был, в этой маленькой истории, — мальчик, безымянный вестник, — только, конечно, действие было перенесено в более благородные и легендарные времена Хэйан.

Но еще до начала холодов случилась еще одна, куда более странная история. История с чудесным паланкином.

Слухи о странных носилках без носильщиков, появившихся в наших местах, дошли до нас раньше, чем мы сами с ним столкнулись. Дед мой качал головой, в том смысле, что о чем только люди не говорят, когда к горам подбирается осень, — о лисах, барсуках, странных предметах; впрочем, я понял намек совершенно правильно, я и мой наставник были обязаны эти слухи проверить, иначе не видать нам на праздники пирожков со сладкой начинкой.

Пришлось нам заняться этими слухами.

Мацуда нашел в деревне у большой дороги очевидца, который доподлинно рассказал нам, что встречал странные богатые носилки лично, и даже шрамы показал, что остались у него на плечах после встречи с ними три года назад. Он тогда шел с товарищем с промыслов из города, и они встретили носилки на обочине. Чарующий девичий голос подозвал их, а дальше он помнит довольно смутно, но не забыл, что тащил их на себе до позднего вечера и лишь тогда их отпустили.

А сейчас, когда пронесся слух, что носилки снова появились в окрестностях, он носу из дома не кажет, боится.

— Ну ничего себе, — с удовольствием произнес Мацуда, когда мы шли прочь от хижины пострадавшего. — Вот это байка. Чего только народ не выдумает, чтобы оправдать позднее возвращение домой. Посмотрим, что нам удастся еще выяснить.

А я даже начал находить вкус в участии в этих странных историях.

Выяснить что-то нам довелось довольно скоро. Один из обормотов-вассалов моего надменного младшего брата нашел нас в бамбуковой роще, где Мацуда ставил мне удар правой рукой, и, кося от ужаса глазом, сообщил, что в деревню прибежал крестьянин, сбежавший от порабощающей силы странных носилок, и что нам следует спешить, если мы надеемся их увидеть сами.

Мы поспешили.

На деревенской площади Мацуда допросил вымотанного в прах, мокрого от пота крестьянина из отдаленной деревни, искавшего у нас укрытия от странного преследования. Его товарищ тоже сбежал, но потерялся по дороге сюда. А носилки они бросили, когда уже не могли их нести, недалеко отсюда.

Мы с учителем переглянулись и двинули в указанном направлении. Мацуда бодро шагал впереди, пронизывающий осенний ветер выдувал пот, стекающий у меня по холодной спине.

Да. Они были там. Маленькие изящные носилки в черном лаке с танцующими фениксами на стенках, бамбуковая занавеска скрывала того, кто был внутри.

— Так-так-так, — удивленно произнес Мацуда, располагая руки на поясе рядом с мечом в ножнах. — Они действительно существуют.

Меня не воодушевило это открытие. Но я подозревал, что учителя это не остановит.

— И кто это тут у нас? — успел произнести учитель, когда занавеска носилок немного отодвинулась и ярко-белая изящная рука показалась снаружи и палец с игриво алым ногтем согнулся несколько раз, призывая нас подойти ближе. Я еще увидел рукав ярко-алого кимоно и, кажется, сложенный золотой веер, когда учитель со странно изменившимся лицом приблизился к носилкам и присел рядом с ними на корточки.

Я не слышал, о чем они говорили, ветер завывал, и я жутко мерз на этой дороге в летнем юката, а может, это у меня от страха зуб на зуб не попадал, но вскоре Мацуда обернулся и подозвал меня к себе.

— Давай, парень. Берись за носилки спереди, а я встану сзади, там тяжелее.

— Учитель… — жалко простонал я.

Но очарованный Мацуда меня не слушал:

— Давай-давай. Нам нужно немного потрудиться. Тут не обойтись без нашей помощи.

Что я мог ему сказать? Что я мог сделать? Я встал впереди носилок, и мы по команде Мацуда взвалили их себе на плечи как заправские носильщики и понесли их в сторону города. Мацуда даже напевал себе что-то под нос, ритмичное, чтобы мы с шага не сбивались.

Мне трудно описать, что я чувствовал, пока палки носилок все глубже впивались мне в плечи, шрамы, наверное, останутся на всю жизнь, но учителя я не смел ослушаться. Через час я уже спотыкался о собственные ноги, пот каплями падал на дорогу, оставляя следы, как от дождя. Труд носильщика несладок.

Вечерело. Внутри носилок вспыхнул огонек и разлился теплый свет фонаря. Мацуда сжалился надо мной, и мы поставили носилки на дорогу, едва не попадав рядом. Мацуда оказался измотан не меньше меня, он-то был уже совсем не молод, кстати.

Занавеска носилок откинулась вновь, полоса света упала на темнеющую дорогу. Мацуда вступил в эту полосу, присел на колено, и тот, кто был внутри, что-то ему сказал, отчего лицо учителя преобразилось, усталость словно рукой сняло, а я не услышал, кровь стучала у меня в ушах.

Сияющая от белизны кожи рука показалась из-за занавески и протянула Мацуда маленький алый недавно сорванный цветок хризантемы, и, клянусь, я видел это, Мацуда, этот каменный человек, принял его с благоговением, только не поцеловал. И спрятал у себя на груди!

Потому, когда мы достаточно удалились от носилок, чтобы не видеть свет изнутри, я спросил:

— Кто это был, учитель?

Мацуда не сразу ответил. Улыбнувшись, он произнес:

— Раз в три года высшая школа куртизанок в Гион совершает обряд принятия учениц в высший ранг таю. Главное испытание состоит в том, что девушка, претендующая на доступ к сокровенным тайнам школы, на власть над мужчинами, должна проявить высшую доблесть, переместиться из Киото в Нара без носильщиков, не выходя из носилок. Помнишь, они появлялись на этой дороге три года назад? Появятся еще через три.

— Вы уверены, учитель? Ну, что там была девушка?

— Конечно, я уверен. Я в состоянии отличить девушку от чудовища. Вообще я восхищен! Это такой вызов! Я не уверен, что решился бы на нечто подобное в таком положении! Это изумительно совершенное искусство — завладеть вниманием первого встречного, найти к нему подход, использовать его и оставить довольным на большой дороге! Я уж не говорю о сопутствующих опасностях!

— Учитель… Разве это не значит, что и к вам нашли подход, использовали и оставили... Хм... Довольным.

— Конечно, нет. Она же сама мне все рассказала. Она описала мне свое положение. Мы искренне поговорили, и я нашел, что не могу не помочь столь отважной девушке... Н-да.

Мацуда остановился, задумавшись. Я терпеливо ждал.

Внезапно Мацуда развернулся и широко зашагал обратно, туда, где мы оставили носилки. Я поспешил следом.

Нужно ли говорить, что мы не нашли носилки на прежнем месте? Даже следов.

— Это же здесь было? — Мацуда возбужденно оглядывался. — Да, здесь, хорошо помню. А куда она делась? Мимо нас никто не проходил! Значит, она окрутила кого-то, кто шел из города? Хитрая лиса! Давай поддадим, мы их нагоним!

Мы никого не нагнали. Ночь глубока и холодна, мы были одни на пустой дороге.

Наконец Мацуда сдался и мы побрели обратно. Вернулись домой мы глубокой ночью.

— Послушай, — задумчиво произнес Мацуда. — Давай договоримся. О сегодняшнем деле никому ни слова.

— Конечно, учитель.

— Никому. Ты понял?

— Да. Я понял.

— Вот и ладно.

Я не знаю, рассказал ли Мацуда что-то моему деду, но дикие слухи еще долго бродили по окрестностям. Ряды таскающих чудесные носилки на себе множились и исчислялись уже, наверное, сотнями. Расстояние, пройденное под носилками, удлинилось, время тоже, счет шел на сотни ри много дней и ночей, уже болтали о каких-то огненных шарах и прочей такой дичи, о чем и вспоминать не хочу. С Мацуда мы об этом больше не говорили. Стыдно было…

Сильнее этого случая меня впечатлила, наверное, только история о ложных лисьих огнях.

Это была печальная глубокая осень, особенно угрюмая в этих горных местах. Но я тогда этого не знал, что здесь особенно печально, и был всем доволен.

Холодный ветер нес сырые листья кленов, и на пустых, очищенных от урожая суходольных полях замерцали лисьи огни.

— Что-то рано они в этом году, — нахмурившись, проговорила мать, стоя в вечерней полутьме у ограды двора. — Не к добру это. Голод будет.

Встав рядом, я следил, как призрачные огни плывут в темноте, и понял, что желание выяснить, что это там, невыносимо. Ведь еще и долг диктует мне следить за такими неурочными странностями, не беда ли к нам подкрадывается?

— Простите, матушка, — поклонился я, — но мне нужно идти. По делу.

— Опять по делу, — вздохнула мать. — Куда же это ты пойдешь? Ночь уже. Совсем тебя дед загонял… Иди уж и возвращайся пораньше.

Мацуда я нашел в обычном месте в маленьком храме в бамбуковой роще, и идею мою он встретил без воодушевления.

— Дались тебе эти огни, — буркнул он. — Они тут каждый год появляются. Лисы богини Инари собрались на сходку, дело обычное.

— Мать говорит, рано они, голод может быть.

— Мы теперь каждую неурочную примету проверять будем? — сварливо отозвался Мацуда. После истории с носилками он был постоянно не в духе, во всем сомневался и ничем не был доволен. Похоже, она изрядно уязвила его самолюбие.

Хмуро он покосился на меня:

— Твой дед говорил тебе об этом?

— Нет, учитель.

— Ну и предоставь событиям идти своим чередом.

— Как скажете, учитель…

Мацуда, остро прищурившись одним глазом, словно лучник, покосился на меня:

— Да неужели? Я смотрю, в тебе прорезалась наконец фамильная дерзость. Глазки-то потупил, послушный сын и внук, а сам задумал, небось, чего? Ты глаза-то от меня не прячь, я эту вашу манеру давно изучил, меня так не проведешь, я тут с вами давно живу.

Я сидел перед ним на коленях, как положено ученику, потупившись, и не знал, что и сказать.

— Ладно, — недовольно отозвался Мацуда, поднимаясь с нагретого места и вкладывая короткий меч в ножнах за пояс. — Нет мне покоя. Посмотрим, что это там такое, разомнем ноги на сон грядущий...

К полям мы пошли не прямой дорогой, а через лесистые холмы над ней, чтобы не быть обнаруженными кем бы то ни было. Небо было ясное, огромная россыпь звезд излучала холод, а узкий как нож лунный серп блестел полированным серебром, словно украшение на шлеме военачальника.

Было тихо, похрустывали ветки под ногами.

На лесистый гребень склона, выходящего на поля, мы уже почти подползали на корточках, прячась в подлеске.

— Так вот что это такое, — пробормотал Мацуда под нос, окинув взглядом поле.

С замиранием сердца, готовый увидеть все что угодно, любые чудеса мира, я приподнялся и бросил взгляд вниз.

Там были люди. Не лисы. С маленькими трепещущими огоньками на кончиках лучин они бродили по полю и копались в земле. На затылках у них белели грубые лисьи маски.

Я удивленно следил за происходящим.

— Кто это?

Мацуда покосился на меня и ответил:

— Это нелюди.

Это было страшно, и это было непонятно. Я, конечно, слышал о нелюдях, но не думал, что их может быть столько! Увидев мое непонимание, Мацуда добавил:

— Это изгои из людского рода. Преступники земных и небесных законов. Тут деревня недалеко, они оттуда. Правительство ссылает их туда. Они там работают с кожей животных и заняты прочими нечистыми занятиями.

— Я никогда о ней не слышал.

— Ну еще бы…

Он еще какое-то время следил за движением огней, потом бросил:

— Идем отсюда.

Когда мы достаточно удалились, он добавил:

— Передай своему деду, что изгои просеивают озимую пашню в поисках несобранного проса. Значит, правительству уже нечем их кормить. Весной и то верно — голод будет.

Глава 6. Запрещенная книга. Сказ о том, что не стоит брать на мокрое дело полных недоумков.

Я рассказал деду все, что мы узнали с Мацуда, на малом семейном совете, в присутствии дяди и моего двоюродного брата, которого мой дядя уже понемногу вводил в семейные дела.

Все это время, пока говорили, я чувствовал его взгляд, полный обжигающей ненависти и… И зависти?

Дослушав, дед раздраженно вздохнул:

— В этих местах всегда было трудно собрать требуемый урожай, а теперь, когда князя заменили, дела и вовсе расстроены. Две шкуры с крестьян не спустишь. Нам придется закупать рис на стороне. А мы только сестру твою сговорили.

— Сговорили? Сестру? Когда? За кого?

Я, занятый делами нашего с Мацуда дозора, совершенно ничего об этом не знал.

— За достойного человека, не изволь беспокоиться, — дед улыбался. — Без урона нашей чести. Семья надежная. И нужная. Живут только далеко, в долине внизу. Тем и полезны. Пора нам спускаться с гор.

Я, признаться, оказался не готов к таким новостям.

— Ты не беспокойся, — усмехнулся дед. — Выдадим сестру и тебя сговорим. Есть у меня на примете хорошая девица. Эх, расходы… Сколько на один пир только потратим?

— Мешков двадцать выложить придется, не меньше, — довольно отозвался мой обычно рачительный дядя. — А положим меньше, не поймут, скажут, нищеброды.

— Расходы… — вздохнул дед.

Нет. Я не готов к таким новостям. Ни к тому, что сестра уходит из дома, ни к тому, что я скоро женюсь сам, хотя в этом не было ничего необычного.

Обсудили расходы на свадьбу, и затем дед отпустил всех.

— А ты задержись, — бросил мне дед. — Передашь кое-что своему учителю.

Недовольные тем, что их выставили первыми, дядя и брат откланялись.

— Подай мне сверток из почетной ниши, — указал мне дед. — Да, этот. Неси сюда.

Я с поклоном забрал указанный мне предмет из стенной ниши, где хранились семейные реликвии вроде свитка с семейной родословной, и с трепетом отнес плоский легкий сверток деду на столик.

Дед развернул потертый шелк. Внутри оказалась тонкая потрепанная тетрадка, сшитая из грубой желтоватой бумаги, какой я еще не видел. Странные узоры покрывали первую страницу, и не сразу я понял, что это знаки какой-то неведомой мне письменности.

— Это книга, — произнес задумчиво мой дед, открыв и закрыв страницу. — Книга южных варваров.

Дед передал книгу мне.

— Что здесь написано? — Я жадно перелистывал страницы. Странные крючковатые строчки, горизонтальные, и черно-белые рисунки человека необычно, чудовищно носатого и удивительно бородатого в дивно странной мешковатой одежде. Он стоял всегда в забавных разнообразных позах и всегда с ружьем. Изображения ружей я уже видел и узнал их и тут.

— Это мушкетерский кодекс, — ответил дед.

— Что-что?

— Это подарок, который я получил очень давно. Ты этого еще не слышал, но в этом году Ставка своим указом запретила владеть книгами южных варваров. Теперь за это будут наказывать. Вам следует сбыть эту вещь с рук. Как можно дальше отсюда и как можно незаметнее. Я бы предпочел сжечь ее теперь, но такие вещи имеют своих ценителей и немало стоят. А твоя сестра нуждается в приданом.

— Я понял.

Поклонившись, я спрятал тетрадку на груди и покинул дом моего деда, никого из домочадцев не встретив.

Но во дворе нашего дома я столкнулся с младшим братом. Вот кого я не ожидал здесь встретить. Не ожидал и не хотел.

— Нужно что-то? — неласково спросил я его. Спрятанный на груди под запахом кимоно сверток жег грудь, и мне не терпелось отправиться в бамбуковую рощу на встречу с Мацуда.

Брат поклонился мне и ошарашил:

— Возьмите меня с собой сегодня вечером, почтенный старший брат. В ваш дозор за спокойствием духов.

Я не нашелся сразу что ответить. Это был шаг к примирению, который я сам бы никогда не решился предпринять, и было глупо и отвергать его теперь, и если бы не сегодняшнее поручение деда, я бы… Но я не мог сейчас. Я уже понимал, что есть вещи, в которые никак не следует посвящать больше трех человек, и это было как раз такое.

— А чего именно сейчас? — недовольно буркнул я.

— Отец сказал, — внезапно смутившись, признался брат.

Н-да. Так это еще и не он сам придумал.

— Сегодня никак невозможно, — почти искренне сожалея, отозвался я. — Может быть, в другой раз.

— Значит, никогда, — внезапно вспыхнув черным взором, воткнул в меня словно пару лезвий мой дорогой, любящий младший брат.

Я не намеревался задерживаться так долго, и эта странная беседа уже сильно меня тяготила. Но прежде чем я ушел, он успел бросить мне в спину:

— Тебе всегда позволяли больше, чем остальным. Тебе всегда достается самое лучшее, всё для тебя! Все тебя жалеют, — проскрипел он зубами. — А все потому, что твой отец не вернулся.

— Не болтал бы ты о том, чего не знаешь, — с внезапной для меня самого ледяной яростью процедил я. — Ведь это ты у нас избранный любимчик, у которого все есть, не тебе завидовать мне-то.

— Тебя учат быть воином! — выкрикнул брат. — А меня — писарем!

— Какая разница? — Я действительно не понял этого его вопля. Меняешь меч на кисть, когда это приемлемо, как говаривал Мацуда. — Это не важно, что ты умеешь, ты все унаследуешь.

— А я этого не хочу! Я хочу делать все, что вздумается, как ты!

— Но я не делаю, что вздумается…

— Действительно? Это не ты бродишь ночами, когда остальным следует спать, не ты ходишь куда дойдешь, а не остаешься дома, не ты сражаешься с чудовищами? Говоришь с дедом в любое время, когда я его вижу только по большим праздникам? Разве это все не о тебе?

Я был поражен.

— Я не делаю ничего из этого ради удовольствия…

— Предлагаешь мне в это просто поверить?

Я не нашел что ответить тогда. Да и позже не нашел тоже.

Я просто ушел тогда…

***

— Помню, помню эту книжицу, а как же… — Мацуда перелистывал страницы. — Я знал человека, что это написал. Девяносто восемь позиций с мушкетом, — прищурился он, глядя на текст.

— Вы умеете это читать?

— Испанский-то? Умею. И дед твой тоже. А тебя не учили? Гм, странно, старшего-то своего он точно учил.

Искоса взглянув на меня, Мацуда добавил:

— Ладно, не будем об этом. Значит, унести подальше и продать. Это можно. Какой у нас в округе самый большой город?

Я сказал.

— Это не город, это деревня с замком, — захохотал Мацуда. — Сдается мне, придется нам спуститься до самого побережья. Ты же еще не видел моря?

Нет. Моря я еще не видел. А когда впервые увидел через три дня пути, онемел и потерял на время ум. Такое оно было прекрасное и удивительное.

— Внук своего деда, — усмехнулся Мацуда. — Дед твой так же немел, как море видел. Ладно, очнись уже, у нас тут дело. А для него нам придется найти сволочь понеразборчивей.

Я плохо помню тот прибрежный город, мы пошли в купеческий квартал, а я купцов еще не видел, не считать же такими мелких торговцев вразнос, что забирались к нам на перевал. Мой дед и моя мать не любили таких и неодобрительно встречали их полную самоунижения предприимчивость.

Здешние купцы были не таковы. Они вели себя так, словно не они являлись низшим сословием, а все остальные, и едва не требовали себе знаков почтения. Это было и смешно, и поразительно. Но Мацуда воспринимал их позу за должное, и я не видел повода вести себя иначе, чем показывал учитель.

— Славная вещица, — пробормотал один такой, покрутив в толстых волосатых пальцах книгу. — И опасная, как по нынешним временам.

— Мы не узнали ничего нового, — отозвался Мацуда.

Купец подумал и назвал свою цену на вес серебра в моммэ.

Мацуда забрал книжку из рук купца, встал и пошел к выходу.

— Ну что же вы так спешите! — устало всплеснул руками купец. — Куда же вы пойдете? Ну как так можно, мы же даже и не начали сходиться в цене. А поторговаться?

— Вот ты торговец, ты и торгуй, — недовольно отозвался Мацуда, возвращаясь на свое место, а я так и даже встать не успел. — Карма твоя такая. А наше дело другое.

— И сколько же вам нужно за эту вещь? Сколько-сколько? Зачем вам такие деньги? Отдайте их мне, я пущу их в рост, будет постоянный доход. Не слишком большой, но надежно. Ох, ну зачем так гневаться, почтенный, выпейте чаю, мы что-то да решим, найдем способ.

Мы потеряли там еще час, прежде чем сошлись в цене и награде торговца за его услуги.

— И так каждый раз, — пробурчал Мацуда, выходя из лавки. — Нет чтобы дать сколько от тебя требуется, все время начинается. Какие-то обстоятельства, опасности, болезни, гнев богов даже приплетают, бывает! Нетерпимо. А деньги нужны. Ну и терпишь, конечно, где же их еще возьмешь… Хотя очень хочется порой зарубить на месте. Хорошее испытание, кстати, силы духа, я тебя в следующий раз торговаться пошлю. А то все я да я.

Вот так вот мы вроде и управились просто и буднично.

Но однажды, сильно позже, мне попалась в руки книжица одного борзописца, как раз из того города, я узнал о нашей истории еще очень много интересного и неожиданного, такого, о чем и подумать не мог!

Я эту историю, Историю о запрещенной книге, вам перескажу. И скажу я вам, наврал тот борзописец невероятно!

Или не наврал?

***

Они вошли в книжную лавку, когда на город опустилась ночь. Пара ронинов, спустившихся с гор, вошли, пряча лица в тени соломенных шляп. Понятное дело, они пришли не для того, чтобы школьные прописи купить.

Господин Кагэцу, почтенный торговец литературой, прервал спор с припозднившимся посетителем, вздохнул и пожалел, что остался дожидаться, когда догорит масло в его вечернем фонаре, и не закрылся сразу на закате. Этот свет всегда привлекал в его лавку вот таких вот ночных насекомых, жирных ночных бабочек. Некоторые были весьма ядовиты.

— Сайкаку, — угрюмо произнес господин Кагэцу, — хватит болтать и поди прочь. Я тебе ничем не помогу, я тебя в кости играть не заставлял.

— Но, господин Кагэцу! Купите мою пьесу, скоро она станет очень известной!

— Встань и иди, — угрюмо прорычал господин Кагэцу. — Освободи место.

Понурившись, Сайкаку встал и пошел прочь из лавки.

— Сайкаку! — бросил ему вслед господин Кагэцу. — Писанину-то свою тоже захвати.

Сайкаку, ежась от стыда, понуро вернулся, подобрал со стола тонкую тетрадь, исписанную нервными столбцами знаков, и вышел.

Старший из ронинов, терпеливо дождавшихся своей очереди, молча сел перед Кагэцу и выложил на низкий рабочий стол плотный парчовый сверток. Младший остался стоять позади, у входа.

Кагэцу вздохнул и спросил:

— И что это?

Старший ронин едва заметно скривил губы:

— Это книга.

Впрочем, Кагэцу это и сам хорошо понимал.

— И что это за книга?

Ронин неопределенно качнул головой:

— Я в этом не разбираюсь. Вроде бы их из Голландии к нам привозят? Может она кого-то заинтересовать?

Кагэцу вздохнул, предвкушая шквал грядущих неприятностей, развернул потертую на сгибах парчу.

Это была книга. Иноземная, запрещенная, совершенно незаконная книга. Кагэцу вновь тихо вздохнул, перелистнул пару страниц плотно сшитой тетради из невиданной здесь плотной бумаги, покрытой мелким напечатанным шрифтом, перемежавшихся крупными, на целый лист, одноцветными гравюрами.

— Что ж, — негромко произнес Кагэцу, окунаясь в неприятности с головой, касаясь книги кончиками пальцев в вечерней полутьме. — Она может заинтересовать меня.

— Сколько можно получить за нее? — спросил ронин.

— Один рё?

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, — мелко усмехаясь в такт словам, возразил ронин. — Самое малое в двадцать раз больше.

— Это возможно, когда-то потом, после множества перепродаж, — вздохнул Кагэцу. — Но здесь такой цены вы не получите.

— Мы можем подождать, — вкрадчиво произнес ронин. — Но недолго. До завтра.

— Я постараюсь что-то для вас сделать, — вежливо отозвался Кагэцу.

— Ты уж постарайся, — усмехнулся ронин, вставая.

Кагэцу только вздохнул.

Ронины вышли из лавки забрав книгу и там, видимо, столкнулись с поджидавшим их Сайкаку, давеча проигравшимся в прах и позор молодцем, алкавшим помощи из любых рук.

— Чего тебе надо, парень? — услышал Кагэцу, как спросил старший ронин у Сайкаку. — Ну и чем ты можешь нам помочь? Себе помоги! Хотя стой! Ты куда сейчас идешь? В бордель? Ну, веди нас, значит, тоже в бордель.

Кагэцу вздохнул, не оглядываясь, позвал:

— Набэцуна…

Из темноты лавки за его спиной шагнул молодой ловкий и тихий человек с мечом за поясом:

— Да, господин Кагэцу?

— Набэцуна, присмотри за ними, — вздохнул Кагэцу. — Глаз не спускай.

Набэцуна поправил меч за поясом, положил на полку свиток героического сказания, которое читал в свете фонаря до появления посетителей. Вышел на темную улицу и последовал в отдалении за ронинами и их провожатым.

Господин Кагэцу снова вздохнул и пошел закрывать лавку.

Все это дело ему определенно не нравилось. Все это определенно должно было плохо кончиться.

***

Неброский человек Набэцуна нагнал своих поднадзорных уже около публичного дома «Нежные лепестки персика», где дурень Сайкаку уже ругался через отодвинутое окно первого этажа со своей девицей.

— Ты что? Собрался ко мне клиентов водить? — тихо рычала на Сайкаку девица. — Это как понимать? Сам проиграл меня в публичный дом, еще и наживаться на этом вздумал?

— Оман, ну что ты говоришь! Как я могу оставить тебя в таком положении? Пойми, я все делаю для твоего же блага! А так ты будешь много работать, быстрее отдадим долг…

— Может, тогда ты за меня и в постели отрабатывать будешь?

— Ну, Оман...

— Видеть тебя не хочу! — бросила девица своему бывшему ухажеру, проигравшему ее в кости на прошлой большой игре, где тот искренне намеревался взять большой куш, но неизбежно был сам очищен и ободран, как угорь на закуску. Девица со стуком захлопнула окно, через которое говорила с Сайкаку, чем вызвала восхищенный щелчок языком от старшего из ронинов.

Через пару мгновений окно опять открылось и недовольная Оман, выглянув, бросила:

— Эти, что ли, двое? Заходите теперь, чего уж там.

Ронины, а за ними и Сайкаку, поднялись по лесенке на высокий порог и вошли в бордель.

Пронырливый Набэцуна успел проникнуть в дом вслед за ними и успел услышать, как Сайкаку объясняет ронинам:

— Она тут пока по обычному договору на семь лет. Пока в ученицах ходит, принеси-подай, сама не работает еще…

Набэцуна едва заметно улыбнулся, он присутствовал на той игре, где проигрался Сайкаку, и знал об этом деле все. И в этот дом он был вхож. Весь вечер он в отдалении следил, как ронины напиваются в обществе Оман и ее подружек и как эти подружки гоняют Сайкаку по всякой мелочи, покрикивая на него, как на мелкого слугу. Набэцуна отстраненно слушал, как ронины хвастают своими невероятно героическими подвигами, как хвалятся и обещают осыпать завтра всех здесь золотом, и прочие такие вещи, какие порождает неловкий пьяный ум. Как Сайкаку в ответ вздумал похвалиться своими трудами, и как пьяные ронины, спотыкаясь на каждом столбце от смеха, читали его никчемные выдумки.

И Набэцуна видел, как уже под утро Оман вытащила у старшего из ронинов, заснувших прямо там, где пили, парчовый сверток. Как подменила она содержимое тетрадью с пьеской Сайкаку и сунула обратно ронину в одежду. Как, уходя из залы, Оман пнула ногой заснувшего на полу Сайкаку.

Набэцуна бесшумно поднялся и последовал за ними на улицу, где и услышал все.

— Вот. — Громко шепча, Оман запихала книгу за запах кимоно едва стоявшего на ногах Сайкаку. — Эта книга стоит сорок рё золотом, так этот ронин говорил! Продай тотчас же! Так и долг отдадим, и на жизнь после свадьбы останется! Да иди же, дурачина, нашел время радоваться!

По оживающим после ночного сна улицам города Набэцуна проследовал за Сайкаку к книжной лавке господина Кагэцу, которую этот работящий господин уже открыл с первой зорькой.

— Чего тебе? — неласково встретил почтенный торговец дуралея Сайкаку.

— Да тут товарец у меня завелся, — зачастил Сайкаку. — Вот, думаю, он вас заинтересует.

И Сайкаку положил перед торговцем знакомую книгу с непонятным заголовком. Кагэцу, заломив бровь, посмотрел на книгу, затем медленно раскрыл оную, осмотрел страницу за страницей и, убедившись, что перед ним тот же товар, что и вчера, произнес:

— И что ты хочешь взамен?

— Сорок рё!

— Сдурел? — спокойно ответил Кагэцу. — Такой цены тут никто не даст. Лучше сразу ее сожги.

— Тогда двадцать!

Кагэцу задумался, с прищуром глядя на Сайкаку, подпрыгивающего от нетерпения на своем месте.

— Шел бы ты, Сайкаку, проспался, — посоветовал Кагэцу своему поставщику. — А там посмотрим, может, и получишь ты свою цену.

— Благодарю, господин Кагэцу! Я вечно буду вам обязан! Ноги вам мыть буду! Воду с ног пить!

Кагэцу от такого предложения заметно передернуло.

— Иди уже…

Когда, прихватив книгу, Сайкаку достаточно удалился, Кагэцу произнес:

— Набэцуна, ты все видел?

— Да, господин Кагэцу, — ответил Набэцуна, выступая из тени за книжными полками, где скрывался, как обычно, от чужих взглядов.

Господин Кагэцу негромко произнес:

— Похоже, дурак Сайкаку сам не понял, с какой опасной вещью связался. Когда занимаешься такими делами, всякое случиться может.

— Это так, господин Кагэцу.

— Займись этим. Только прошу тебя не брать в подручные то дурачье, что ты нанимаешь обычно.

— На улицах трудно найти других, господин Кагэцу. Я найму лучших.

— Рассчитываю на тебя, Набэцуна.

Набэцуна кивнул. Господин Кагэцу вполне мог на него полагаться.

***

Их звали Бандой похитителей книг. Точнее, так они любили называть себя, а все прочие называли их как придется и куда менее благозвучно: Косой, Кривой и Бухой.

Они поймали Сайкаку в узком переулке между домами, как бывало встарь, когда они же ловили его при возвращении из школы.

— Та-а-ак, это кто у нас тут? Сайкаку, великий литератор! Как дела, литератор? Чего морду прячешь, литератор! Деньги есть, литератор? А если найду?

— Ну, ребята, ну вы чего…

— Он еще и пихается! Косой, ты видел?! Он меня толкнул! А вот я тебя сам толкну! Ну чего, Сайкаку? Как тебе грязь на вкус? Вкусная, да?

— Так, Бухой, отойди, дай мне с однокашником перетереть. — Косой, второй из банды, поднял Сайкаку с земли, отряхнул на нем одежду. — Сайкакушка, ты нас прости, мы люди простые, недостойные общества такой возвышенной натуры, как ты. Так что потерпи немного, и мы отстанем. Понимаешь?

— Д-да…

— Где книга, Сайкакушка?

— Книга?

— Ну, не тупи, хорошо же начинали!

— А! Книга! Так она у хозяина!

— А?

— У ронина!

— Какого еще ронина? Нам никто ничего не говорил про ронинов!

— Заткни хлебальник, Кривой. Что за ронин, Сайкакушка?

— Так я покажу! Они тут недалеко, в борделе!

— Нд-а? В борделе? Ну, веди. И смотри у меня не балуй. Мигом башку в пыли потеряешь…

***

Как раз в этот момент старший из ронинов изволил подлечить свою головную боль в чайном домике рядом с борделем. Может, ему захотелось свежего воздуха, а может, закуски попроще, но, когда Банда похитителей книг явилась к борделю, он как раз в лавке через дорогу заказывал у лавочника маленькую бутылочку сакэ и дайкон в крупной нарезке.

Когда банда вошла в лавку, лавочник все сразу понял и мгновенно утек прочь. Ронин, взявший в одну руку деревянный поднос с дайконом и сакэ, а в другую — свой меч в ножнах, озадаченно посмотрел ему вслед. Удивленно покачал головой, поражаясь городским нравам, повернулся и сел за единственный столик в лавке, напротив которой во всей красе и выстроилась Банда похитителей.

Ронин заметил банду.

Через бесконечно длинное мгновение ронин молча опустил поднос на стол перед собой, а меч поставил слева от себя концом ножен на пол, прислонив к столешнице чуть ниже цуба на рукояти. Опер освободившиеся руки на стол и окинул банду пытливым взглядом: кто такие, как стоят, что в руках держат, как заточено то, что держат. Заметил мнущегося сбоку Сайкаку и многое тут же понял.

— И чо надо? — неласково бросил ронин.

Смущенная таким суровым приемом, банда мялась на месте.

— Вы немые, что ли? — грубо спросил ронин.

— Нет! — возмутился тот, которого звали Бухой. — Мы не немые!

— Да ты что? — негромко удивился ронин. — И чё надо?

— Ты знаешь, что нам надо, — ответил, стараясь удержать воинственную позу, тот, которого звали Косой. Руки у него заметно взмокли, короткий меч в руке шевельнулся.

— Да ты не стесняйся, — негромко посоветовал ему ронин, — ты говори.

— Нам нужна книга!

Говорить им, что оставил свою книгу младшему товарищу, еще спавшему в борделе, ронин не собирался. Когда он едва заметно сменил позу, у всей банды разом кровь отпрянула в испуге от кожи к желудкам, и ронин это, конечно, заметил.

— Зачем тебе книга? — произнес ронин. — Ты ж читать не умеешь.

— Я умею читать! — возмутился Бухой. — Я в школу ходил!

— Да-а-а-а? — поразился ронин. — И что? Хорошо учился?

— Не хуже прочих!

— Это которых прочих? Которые рядом с тобой стоят? Вот этого справа или вот этого слева? Н-да. Так, это что у тебя в лапе? Что это вы такое тут вперед повыставили?

Ронин прищурился:

— Слышь, бухой, это ты лавку торговки рыбой обнес, что ли? Бабский же совсем ножик! А у тебя, косой, это что? Кусок обода от бочки об булыжник заточил? Слышь, кривой, ты мне свое тупое пыряло-то не показывай, я даже отсюда вижу, что оно не заточено.

Ронин обвел банду пытливым взглядом и, откинувшись на своем месте, удовлетворенно заключил:

— Школьницы…

Оторвал ладонь от стола и недрогнувшей рукой налил себе в чашку сакэ. С горкой.

— Значит, вы у нас грамотные, — не спеша процедил сквозь губы ронин. — Ну и времена пошли. Чтобы мелочь сшибать, у нас теперь набирают из грамотеев. Ну, коли вы, обезьяны, в школе учились, то должны знать историю о двух мечах, Разрубающем Все и Неразрубаемом Ничем.

Не знаете? Ну, я вам напомню, бездельники. Это два меча работы демонического мастера Муромасы. Их свойства он проверил, воткнув оба в поток, по которому вода несла опавшие листья. Неразубаемый отталкивал все проплывающие мимо листья невредимыми. А Разрубающий разделял пополам все, что его касалось. Потом эти листья изобразили на цубе этого меча.

Банда Похитителей Книг непонимающе внимала непрошеному уроку. Ронин вздохнул и указал взглядом на цуба своего меча. С ужасом банда разглядела на этой цуба прорезанные в бронзовой заводи половинки листьев, как бы плывущие по волнам в неизвестность.

— Так что не стояли бы вы тут, тыкая мне в лицо вашими обломками ножниц, девочки, — процедил ронин. — Одно движение! Одно движение, девки! Только одно, и все тут будет усыпано вашими кишками. Потом, конечно, придется потратиться, баню принять, отмыться от крови, но я и не против.

Банда похитителей книг, онемев, следила за тем, как ронин одним махом глотает сакэ.

Поставив опустевшую чашку на стол, ронин не мигая уставился на них и коротко добавил:

— Свалили нахрен.

И ему не пришлось повторять дважды.

— Сайкаку, — произнес ронин, наливая себе вторую чашку. — А ты куда собрался? Я тебя по переулкам ловить не стану. Иди сюда давай.

На другой стороне улицы незаметный Набэцуна покачал головой и пошел себе прочь.

***

А тем временем в борделе «Нежные лепестки персика» ловкая Оман не теряла времени даром. Она окутала своими жгучими чарами младшего ронина, размякшего как тесто в ее ловких руках.

— Говорят, вы богатый молодой человек!

— Вот уж нет, — ответил, нежась в руках Оман, молодой ронин. — Все достанется сестре и младшему брату. А мне, по всему видать, судьба оставаться бедным ронином.

Оман молча плюнула в сердцах в сторону и оставила молодого ронина в покое в его постели.

Она понимала, что раз Сайкаку по сию пору не вернулся, значит, что-то у него не задалось. То ли бросил ее, то ли его самого бросили в реку с проломленной головой. Ей срочно нужен был надежный заступник.

И она его нашла.

То был господин Таннодзия, владелец шелковых мануфактур, печатных мастерских, торговых кораблей, и он только что вошел в двери борделя, крупный, грузный, с властным взором, с мечом за поясом, что было удивительно для его положения ничтожного происхождением торговца и что точно сообщало каждому о важных услугах, оказанных им Двору или Ставке, а может быть, и обоим разом, иначе не было бы у него высочайшего соизволения носить меч.

Оман, опередив всех подружек по работе, настигла господина Таннодзия, и у того не было шанса избежать ее верно заброшенной сети.

— Я тебя здесь еще не видел, — прищурился он, глядя на новое лицо. — А я тут всех знаю.

— Ах, господин, я еще ученица, но я старательна, и вы будете довольны!

— Даже так! — восхитился господин Таннодзия такому напору, который, как торговец, вполне был способен оценить, да и свежесть новой ученицы пришлась ему по нраву. — Ну что ж, давай пойдем, покажешь мне свое старание во весь рост!

И они удалились, оставив прежнюю любимую наложницу Таннодзия глотать воздух как рыба от немого возмущения.

А уже через пару минут ее негодованию вовсе не осталось предела, ведь дерзкая девица Оман начала посылать через горничную приказы принести в их комнату то да се, еду и напитки, словно работница высшего разряда, что было, конечно, совсем не так. Но никто не посмел нарушить отдых господина Таннодзия, и все приказы исполнялись беспрекословно и в срок.

Через какое-то время господин Таннодзия размяк под ловкими пальцами хитрой девицы и, млея от удовольствия, произнес:

— А ты умеешь читать?

Превыше телесных удовольствий господин Таннодзия ценил только удовольствия духа, и как оказалось, именно Оман имела редкую возможность вполне удовлетворить его в обеих областях. Ведь именно ей было известно, где взять список пьесы, которую еще никто не видел, и книгу, которую даже опасно видеть, а ей ли было не знать, как заманчиво и то, и другое…

Через крайне малое время Оман, уже прилично одетая, отодвигала дверь в комнату, где остановились ронины.

— Оман, ты вернулась? — Молодой ронин еще не покидал своей постели.

— Молодой господин, — с поклоном отозвалась Оман, — я слышала, вы продаете одну вещь. Я знакома с человеком, который очень любит читать и готов ее приобрести всего за двадцать рё.

— Да? — удивился молодой ронин. — Это замечательная новость, Оман, я готов тебя за нее вполне отблагодарить!

— Ах, молодой господин, я вам уже вполне благодарна. Если вы позволите взять у вас эту вещь, я вскоре решу это дело к всеобщему удовлетворению.

В способностях Оман к удовлетворению кого угодно молодой ронин не имел оснований сомневаться, потому уже вскоре из покоев господина Таннодзия доносился сдвоенный смех, гулкий — самого господина Таннодзия, и звонкий голосок Оман, между чтением блистательных строк, полных удивительных приключений и событий.

Между тем в комнату, где одевался после сладостной ночи молодой ронин, как брошенный краб, влетел Сайкаку и, едва избежав меча бдительного ловкого юноши, откатился в угол, заверещав:

— Ай, не убивайте! Я здесь ни при чем, это все она!

— Кто она? — удивился молодой ронин.

Ему ответил старший ронин, входя за Сайкаку следом:

— Та девица. Оман. Она нас обокрала.

— Не может быть! — удивился молодой ронин. — Такая приличная девушка!

— Все они одинаковые, — отозвался старший ронин, бросая на неубранный футон книгу с непонятным заглавием. — Вот, отобрал у нашего друга Сайкаку.

Молодой ронин, не веря, взял в руки книгу и удивленно проговорил:

— Это же книга моего деда! А что тогда я отдал ей?

— А ты ей что-то отдал? — нахмурился старший ронин. — Вот же недалекий юнец!

В это мгновение дверь комнаты отодвинулась и все трое могли видеть, как Оман, изящно стоя на коленях, поставила внутрь комнаты бамбуковый подносик, на котором в бумажной обертке лежали двадцать золотых монет, больших, блестящих, недавно отчеканенных. Тушь с подписи цензора, принимавшего чеканку на монетном дворе, с них еще не стерлась.

Все трое немо смотрели на монеты, потом на Оман, потом снова на монеты.

— Господину Таннодзия понравилась твоя пьеса, — нежным голоском сообщила всем Оман, задвигая за собой дверь. — Рада, что ты дожил до этого момента, Сайкаку. Это задаток. Я упросила господина дать его тебе вперед. Радуйся, Сайкаку, у тебя теперь есть издатель и пьесу поставят уже очень скоро. Ты будешь знаменит и обеспечен, как всегда хотел.

Несмотря на такую радость, Сайкаку опасался шевелиться. Ронины мрачно взирали на деньги.

Оман продолжала:

— Поскольку ты должен этим господам за их вещь, я взяла на себя смелость предложить им эти деньги. Надеюсь, они от денег не откажутся. Ведь не откажутся? Двадцать рё — весьма хорошее приданое для девушки, уж я-то знаю.

Старший ронин переглянулся с младшим, снял руку с ножен меча и кончиками пальцев подтащил подносик с монетами к себе.

— Благодарю вас, господа. Вы очень великодушны, — Оман не прекращала кланяться. — Поскольку я внесла плату, эту вещь я заберу. Господин Таннодзия очень ценит экзотические подарки, и я ему ее преподнесу, когда придет время ему развлечься.

Оман взяла с футона запрещенную книгу, быстро завернула ее в принесенный с собой платок и спрятала за широким поясом.

Ронины молча и неподвижно смотрели, как она прячет книгу. Оман поклонилась им, прежде чем покинуть комнату.

— Оман, — простонал Сайкаку. — Ты куда? А как же я?

— Выбирайся из этого бардака сам, — неожиданно грубо, внезапно зло бросила ему Оман, задвигая за собой дверь. — Я же выбралась.

И ушла, оставив бывшего любовника на произвол ронинов.

Сайкаку в страхе жался в угол комнаты и ждал своей участи.

— Убирайся, — внезапно произнес молодой ронин. — У моей сестры скоро свадьба, я не хочу омрачать это событие твоей никчемной кровью.

Сайкаку перевел взгляд на старшего ронина, тот прищурился и, недобро усмехнувшись, показал Сайкаку на дверь.

Того не нужно было просить дважды.

— Вот все время так с этими торговцами, — проговорил старший ронин, складывая в стопку монеты и пряча их в кошелек. — Нет чтобы просто отдать деньги по-людски, наворотят еще вокруг всякого. Как никого не убили-то, не пойму…

Расплатившись, они покинули бордель. Уходя, они могли видеть, как Оман садится в одни носилки с господином Таннодзия, а тот зовет ее своей пташкой и вслух зачитывает из рукописи Сайкаку полюбившиеся ему строки.

Господин Таннодзия, восхищенный талантами Оман, в первую же встречу предложил ей стать его содержанкой, и теперь они уезжали в ее новый дом. Бывшие ее подружки по ремеслу, выстроившись на пороге, провожали ее глубоким поклоном. Оман добилась всего, о чем может мечтать девушка в борделе, лишь за три дня.

В это время слуги Таннодзия палками отгоняли от носилок впавшего в полное отчаяние и ничтожество Сайкаку.

— Оман! Прости меня! Как же я теперь?! — кричал и выл сочинитель, привычно валяясь в дорожной пыли. Его никто, кроме слуг, не замечал.

Ронины сошли с крыльца на землю и пошли по улице прочь от борделя.

Около книжной лавки господина Кагэцу они задержались. Лавка оказалась окружена небольшой толпой зевак, с которой ронины и смешались. У дверей лавки стояли стражники с копьями, потом из нее вывели связанных молчаливого господина Кагэцу, его подручного Набэцуна, избитого и окровавленного, а также одного за другим вывели согнутых в три погибели членов Банды похитителей книг, всех троих — Косого, Кривого и Бухого.

— Что здесь произошло? — спросил старший ронин у зевак, глядя, как пленников закона проводят мимо.

— Надзиратели схватили преступников, — охотно, в городской манере, ответил зевака. — Тут торговали чем-то запрещенным. Много и долго! Оказывается, надзиратели давно следили за лавкой, все ждали, когда передадут товар из рук в руки, и вот дождались чего-то. Повязали всех.

Ронины переглянулись. Не проронив ни слова, они выбрались из толпы и направились прочь из города, в коем их больше никогда уже не встречали.

***

Продав книгу, мы шли обратно в горы всю ночь.

Далеко до рассвета мы поднялись на Лисий холм над деревней, усеянный могильными камнями, где присели на краю одного такого камня дождаться рассвета, чтобы не поднимать шумом возвращения всю деревню.

— Ну вот, вроде управились, — вздохнул Мацуда.

Я молча сел рядом. На востоке над горами светлело.

— Ну хоть на свадьбе погуляем, — безрадостно добавил Мацуда. — Тебя-то скоро женим?

— Не знаю. Дед вроде жену мне ищет…

— А ты сам-то как? Готов жениться?

— Да я сам об этом только узнал…

Мацуда тихо и хрипло засмеялся:

— Благословенная эпоха мира, молодежь и не задумывается, на ком женить станут. А ведь были времена, когда твоему деду, чтобы жениться, очень многое пришлось предпринять и так далеко забраться, что тут и не представляет уже никто.

— Расскажите! — мне стало интересно. — Расскажите, учитель!

Его пришлось поупрашивать, но в конце концов Мацуда усмехнулся и начал свой длинный рассказ об испанском ронине.

Глава 7. Испанский ронин. Обычная пиратская история.

Когда их корабль взяли на абордаж в третий раз и джонка в третий раз перешла из рук в руки, Масахиро уже не находил сил чему-то удивляться.

Идея о непостоянстве всего сущего находила ежедневное подтверждение, и Масахиро мог только смириться с почти невыносимым стыдом пленения и покориться непреодолимому.

Ураган отнес их судно от флотилии, следовавшей в земли южных варваров, и оно сначала пало жертвой вако с Танэгасима, которые, посадив пленных в колодки, погнали судно к китайскому берегу, где под покровом темноты белозубые тямы с клинками в этих белых зубах полезли из воды на борт, перерезали малую команду, оставленную вако на судне, и повели джонку под ветер, к югу, не обратив на колодников никакого внимания.

И вот их борт в третий раз штурмуют.

Малайцы, устало решил Масахиро, совершенно без сил, почти уже готовый умереть на сырой бамбуковой палубе.

Но умереть ему не дали.

— Эй. Эй, ты. Да, ты. Ты из Этидзэна?

Масахиро открыл глаза, глянул на того, кто говорит.

Здесь был кое-кто в худшем положении, чем он. У окликнувшего Масахиро человека были забиты в колодки не только руки, но и ноги. Остатки пришедшей в полный беспорядок прически, такие же космы, как у самого Масахиро, выдавали в нем воина.

— Да, оттуда, — отозвался Масахиро.

— Соседи, значит, — широко улыбнулся колодник. — Ты смотри, когда малайцы тямов за борт покидают да к логову своему корабль поведут малой командой, не зевай, мы их перебьем.

Взгляд Масахиро, брошенный на колодника, был настолько очевидно полон недоверия, что колодник засмеялся.

— Ты не беспокойся, мы это уже делали. Держись только рядом, понял, да? Меня Мацуда Хирото зовут.

— Я Масахиро, — был ответ.

Масахиро откинулся на палубу и понял, что жизнь куда переменчивее, чем он мог когда-то допустить.

Солнце кануло за горизонт. Пираты выбрасывали за борт тела прежней команды. Затем большая часть вернулась на атаковавшее их судно, безобидное с виду проа с балансиром и бамбуковым парусом, частое в этих неспокойных водах, а горстка людей, оставшаяся на борту, быстро подняла единственный парус, и, судя по развернувшимся в быстро темнеющем небе звездам, шли они к Южным островам.

— Масахиро, — тихо произнес колодник, не открывая глаз. — Ты их посчитал?

Масахиро действительно их посчитал, совершенно бездумно, но его учили оценивать силы врага, ну и вот…

— Десять… — так же негромко отозвался Масахиро.

Колодник повернулся и сказал кому-то, кто прятался в темноте у него за спиной:

— Диез…

Десять по-испански, подумал Масахиро. Он не видел того, кто прятался за спиной колодника, пока тот не пошевелился и из тьмы не показались огромные бледные руки и могучим напряжением не разогнули согнутое в замке колодки звено цепи. Мацуда Хирото тихо вынул из колодки освободившиеся руки, избитые в запястьях до мяса, оскалился, растирая ладони, пока ему освобождали ноги.

Новый экипаж корабля, занятый частым лавированием против ветра, не обращал на положение пленников какого-то внимания.

Тихо перебравшийся через Мацуда огромный человек с гривой засаленных волос и огромной нечеловеческой бородой взялся за звено цепи в замке колодки и разогнул ее нечеловеческим усилием. Тихо освободив Масахиро от колодки, он вручил ее в слабые руки Масахиро — вот тебе оружие, — и Масахиро понял его ясно и принял его.

Судя по следам на запястьях и голенях, там, в темноте, этот огромный человек разломал такие же колодки…

Южный варвар, подумал Масахиро. Испанец.

Пользуясь темнотой на носу корабля, — а на корме пираты зажгли масляный фонарь, — колодники подобрались ближе к единственной мачте. Огромный испанец, дождавшись очередного поворота против ветра, когда рею с парусом перебросило на другой борт, подскочил к крайнему малайцу, схватил его за шею и как котенка бросил за борт вслед за реей. Короткий выкрик кончился всплеском за бортом.

Пираты на корме заорали разом, сгрудились у борта, глядя в темноту, они решили, что их товарища выбросило за борт ударом реи, понял Масахиро. А тем временем испанец прокрался к ним сзади, а там и Мацуда с занесенной колодкой, и Масахиро следовал за ними, глубоко дыша, широко распахнув глаза.

Еще один малаец полетел за борт — испанец, отобрав у него кривой нож, выбросил его за борт. С щелчком, каким ломаются орехи, Мацуда врезал по бритой голове следующего.

И Масахиро нанес свой удар, разворотив доской лицо обернувшемуся человеку, скособочив ему набок нос.

— Защищай его спину! — выкрикнул Мацуда, бросаясь следом за так страшно взревевшим испанцем, что Масахиро самому стало слабо в ногах. С малайским ножом в одной руке и доской от колодки в другой испанец бросился вперед, и Масахиро прикрывал его спину.

Хруст доски, треск пропоротой кожи, хрип, скрип железа по кости — все смешалось на фоне собственного нечеловеческого воя, который с отдаленным удивлением слабо слышал Масахиро. Он следовал за испанцем справа, отбивая доской руки с ножами и сам нанося удары, а слева за испанцем шел Мацуда.

Фонарь на корме внезапно погас, и схватка решилась в полной темноте.

Дважды раздался дикий рев варвара, и дважды раздался плеск выброшенного за борт тела.

Масахиро стоял, тяжело дыша, на качающейся палубе, и не видел ничего.

Потом огонь на корме зажгли. Это Мацуда, щелкая кремнем разряженного пистолета, поджег фитиль.

Масахиро огляделся: на палубе лежало два тела и больше никого.

А потом из темноты под кормовой надстройкой выдвинулся огромный, как валун, испанец с узким длинным мечом с кованой чашкой на перекладине гарды в лапе, поцеловал светлое лезвие потрескавшимися губами и захохотал гулко, словно бог грома, скатившийся с гор.

***

Его звали Блас Руис и как-то еще длинно и уже совсем непроизносимо.

Мацуда звал его Руис-доно и был ему беззаветно предан.

Такой же, если не больший, соблазн испытывал и сам Масахиро. Это было бы правильно назвать его господином после той ночи и оружия, полученного из его рук. Но…

— Повторяй. Богородице, Дево, радуйся, будь благословенно чрево Твое…

— Послушай, Мацуда, зачем? Зачем мне учить эту бессмысленную мантру неведомой заморской секты, я из нее ни слова произнести не могу!

— Учи, Масахиро, учи. Там, куда мы плывем, эта секта очень влиятельна, сам Ода принимал их в Киото и был к ним благосклонен. Господин Руис исповедует ее учение. Учи, Масахиро, говорю тебе. Учи.

Уже второй день они плыли на юг. Ветер наполнял парус, вода журчала за кормой.

Мацуда взялся за обучение Масахиро, после того как во время первого совместного приема пищи Руис покосился на Масахиро, не повторившего застольную мантру, и пробормотал нечто неприятное:

— А. Нехристь...

И Мацуда взялся за вразумление попутчика, беспокоясь за его будущее.

Все они были попутчики, все они хотели попасть на Южные острова, Филиппины, как их называл Руис. В Манилу. Там у Масахиро были знакомцы в японском квартале на Желтой площади, и он надеялся на их поддержку. Мацуда надеялся на воинское счастье своего Руиса-доно.

Сам Руис надеялся только на себя.

Потому он точил меч между едой, молитвами и сменой паруса.

Работы с парусами было очень много, они постоянно что-то тянули, вязали, меняли курс и очень мало спали. Мацуда зарядил свой пистолет порохом из роговой пороховницы, найденной в кормовой каюте, а Масахиро разобрал один из малайских ножей, насадил его кривое лезвие на длинный бамбуковый ствол и получил нечто вроде привычной нагинаты.

Руис-доно ясными ночами озирал звездное небо и что-то шептал своему богу. Тот оказался благосклонен, и на второй день они встретили корабль непривычной оснастки, при виде которого Руис-доно что-то воодушевленно воскликнул и, громко крича, привлек внимание его команды.

Затем Руис обнимался со спустившимися на палубу такими же бородатыми и носатыми людьми, может, только не такими крупными, восторженно целовал медный крест, обычно висевший у него на шее, посылал небу воздушные поцелуи.

Спустившиеся на корабль люди сменили вымотавшихся до предела Масахиро и Мацуда. Масахиро сам не помнил, как упал в кормовой каюте на кучу тряпья и уснул беспробудным сном без сновидений и отдыха. Так он и проспал все, в том числе и то, что по прибытии в порт джонку немедленно продали со всем, что на ней было, включая Масахиро.

— Они сказали все, за исключением христианских душ, — тонко усмехаясь, сообщил Масахиро купец, мусульманин с юга, из султаната Магинданао, он знал язык. — А ты язычник, я вас знаю, много имел с вами дел.

Сидели все в той же каюте на корме корабля. Только на руках у Масахиро теперь были цепи. Не то чтобы они могли его остановить, попытайся он убить собеседника, и, видимо, потому за спиной купца два дюжих охранника с дубинками, прищурившись, следили за Масахиро. Масахиро прислушался к себе и не обнаружил ни смятения, ни удивления. Он не был удивлен. Мир переменчив, это так. Его монастырский учитель был бы им доволен.

Оказаться во власти купца для Масахиро было новым неизведанным опытом, и он опасался показаться смешным.

— Зовут тебя как? — спросил торговец. — Как-как? Хе! Многовато чести иметь такое длинное имя. Я буду звать тебя Муса. Муса ибн Исса!

И захохотал, чем-то крайне довольный.

— Как вы распорядитесь мной? — спросил Масахиро, решив, что просить работорговца дать знать его соотечественниками на острове будет несколько самонадеянно с его стороны. Да и слишком навязчиво обременять своим выкупом незнакомых людей.

— Ты воин, как я вижу, крепок телом и духом, — задумчиво произнес южанин. — Всегда смогу пристроить тебя гребцом или на рудники, хотя это и не прибыльно. И эта ваша общеизвестная страсть к самоубийству сильно сбивает цену… Охранником в гарем, я полагаю, вполне вероятно, но прежде придется тебя оскопить, а ты уже староват для такой операции и, скорее всего, не выживешь, — выброшенные деньги. Но есть еще возможность…

Масахиро, подавленный подобным вероятным будущим, осторожно сглотнул и спросил:

— Какая возможность?

— Ты произносишь шахаду и становишься правоверным. Будешь моим охранником. Года за три выплатишь свой долг, а там видно будет, может, женим тебя, а там и в хадж сходим, человек, я вижу, ты надежный, тебе можно довериться.

— Благодарю вас, почтенный, за столь лестное предложение, — с низким поклоном отказался Масахиро.

— И что это значит? — недовольно нахмурился купец. — Это ты так согласился или это ты так отказался?

Масахиро сообразил, что интонации благородной речи могут быть неуловимы для косноязычного южного варвара, и, поразмыслив, решил выиграть немного времени:

— Могу ли я просить у господина времени на знакомство с основами его веры и на размышления о своем возможном месте в ней?

— Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его, — несколько раздраженно ответил купец. — Вот и все, что тебе надо. Повторишь три раза, и все, кроме долга мне будешь уже платить только сбор на джихад. А после послушаешь Коран или найдешь себе имама, и задавай свои вопросы ему, если тебе так уж действительно хочется узнать все.

Снаружи в каюту, где шла беседа, заглянул еще человек и, наклонившись над плечом купца, что-то прошептал, а следом за ним, отшвырнув с пути бамбуковую занавеску, ворвался Руис-доно, а следом за ним и Мацуда. Вот уж кого Масахиро уже не ожидал встретить в своей жизни.

Некоторое время Руис-доно и купец очень невежливо орали друг на друга, Мацуда и охранники купца обменивались неласковыми взглядами, затем Руис, шумно выдохнув, швырнул на циновку перед купцом тяжелую круглую золотую монету и, бросив на Мацуда косой недовольный взгляд, вышел прочь. Мацуда наклонился к Масахиро, освобождая от цепей.

— Пошли отсюда, — сказал Мацуда.

— Подумай о том, что я тебе сказал, — бросил в спину Масахиро купец, пробуя край золотой монеты коричневым от бетеля зубом. — На том свете нам положено по тридцать девственниц. Каждому.

Масахиро остановился и вежливо поклонился купцу, прежде чем выйти:

— Благодарю вас за столь щедрое предложение.

И вышел вон.

Спустившись по сходням на причал, Масахиро огляделся и наконец полной грудью вдохнул горячий воздух юга, пропитанный ароматами кошенили, складированной в мешках прямо на берегу.

— Идем, господин нас ждет, — сказал Мацуда.

Масахиро вздохнул еще раз и отказался:

— В городе есть люди из Этидзэна. Я пойду к ним. Думаю, мне найдется там место.

— Да что ты говоришь! — возмущенно воскликнул Мацуда. — Как только я узнал, что этот пиратский перекупщик обращает в ислам своих рабов, Руис-доно сразу же вернулся за тобой, только чтобы ты не погубил свою душу! Ты ему должен, он тебя выкупил! А до того спас тебе жизнь.

— Он меня и продал, — трезво заметил Масахиро. — И я спасал его жизнь. И вообще, он мне не господин. Средства за мой выкуп, раз на то пошло, я ему верну. Удачи тебе с твоим господином, Мацуда, и спасибо за все. Ищи меня у людей из Этидзэна, прощай.

Глава 8. Копейщик и мушкетер. История тщетности человеческих предположений о божественном расположении.

Затянуть с возвращением долга Масахиро не довелось. Руис-доно, видимо, никогда не забывал своих должников и всегда был готов спросить с них сразу и сполна.

Масахиро как раз обучал молодых охранников приютившего его торгового дома бою с нагинатами в лучшем северном стиле, когда во дворе магазина, где он наставлял основам десяток купеческих лоботрясов, появился Мацуда.

— Давно не виделись! — воскликнул он.

— Больше месяца, — согласился Масахиро. — Чем обязан столь приятной встрече?

— Руис-доно созывает всех стоящих воинов со всей округи. И вспомнил о тебе. Я обещал пригласить тебя.

— Что ж, я очень польщен… — начал было Масахиро, но Мацуда его прервал:

— Идти нужно прямо сейчас, с оружием. Своих людей тоже с собой возьми, Руису-доно это понравится.

Масахиро только тихо вздохнул. Это были не его люди, не его оружие и даже не его одежда, все дано милостью торговых людей с Желтой площади…

— Ты ему должен, — со значением добавил Мацуда, на что Масахиро вздохнул еще раз.

— Сэнсэй, — обратился к Масахиро один из лоботрясов. — Отец меня не отпустит. Я не могу пойти. Надо помогать в лавке.

— А я пойду, — отозвался другой. — Когда такое еще будет?

— Пойдут те, кто сейчас свободен от работы, — заключил Масахиро. — Урок продолжим завтра.

Он надел на изогнутое лезвие нагинаты, которую уже привык считать своей, лаковые ножны для защиты от влаги и для безопасности окружающих, поднял ее на плечо и вышел со двора вслед за Мацуда. С половина учеников отправились за ним следом, остальные разошлись, чтобы обратиться к ожидавшим их обязанностям.

Манила, захваченный испанцами тридцать лет тому назад город на берегу изогнутой полумесяцем песчаной бухты, был грязен, одноэтажен, наполнен запахом специй и шумен. Над городом возвышался холм, увенчанный деревянным частоколом на высоком валу, над угловой башней, уже каменной, вздымался испанский флаг с косым красным крестом.

Именно туда они и шли.

— Я смотрю, они не сомневаются в себе, — произнес Масахиро, когда их впустили в крепость, даже не обезоружив.

— Испанцы построили эту крепость, когда захватили султанат, — ответил Мацуда. — Они говорят, не так давно ее пытались захватить две тысячи пиратов под началом знаменитого пирата Ли Фэна. Там собрались народы со всей Азии, даже наши были, наемники, как тут говорят, с острова Сипангу.

Масахиро уже знал, как называют и какие у южных варваров самые причудливые представления о землеустройстве их родины, и вежливо промолчал.

— Пираты высадились в бухте с пушками и пошли на штурм. В крепости было двести человек, и они отбили восемь приступов, а потом вышли из ворот в строю с копьями и, стреляя из мушкетов, опрокинули упавшего духом врага и дошли до самого берега, где перебили тех из пиратов, кто еще остался жив. Бухта заполнилась трупами до противоположного берега. Захватили все их корабли и пушки. Неудивительно, что они считают себя сильнее всех в этой части мира.

— Гм. — Масахиро огляделся в безлюдном дворе, когда они прошли за земляной вал. — А где же сейчас эти потрясающие воины? Я должен их увидеть. Обязательно.

— К сожалению, пару лет назад в болотах в глубине острова начали бунт тамошние дикари. Губернатор собрал всех, кого мог, и отправил преподать дикарям урок. Ни один не вернулся. Потому Руис-доно набирает воинов, губернатор никого не может ему дать.

— Вот как… — пробормотал Масахиро несколько обескураженно, но без удивления. Переменчивость всего сущего была ему вполне известна.

— А для чего твой господин набирает воинов?

— Король Камбоджи его друг, и недавно лишился трона. Руис-доно намерен трон ему вернуть.

— Вот как… — пробормотал Масахиро, угнетенный масштабами предприятия. Он-то ожидал налета на побережье, самое большее…

Внутри крепости кроме часовых на стенах их никто не ждал, покуда из каменной башни не вышел еще один здоровенный варвар с мечом на поясе с огромным щитом, украшенным выдавленным изображением лиственного узора.

— Кто это? — произнес Масахиро.

— Это Понс де Реал. Он ронделеро. Воин, сражающийся с коротким мечом и вот таким круглым щитом в руке.

Такие щиты в локоть от выпуклой середины Масахиро уже видел. Он глядел на щит и размышлял, насколько отличается стиль боя с таким предметом от привычных ему. Он сталкивался конечно, с переносными деревянными щитами в рост человека, что носили перед собой наступающие лучники и строили из них оборонительную линию в случае нужды, но ручной вариант он сам еще не видел.

— Тебя спрашивают, на что ты смотришь? — произнес Мацуда.

Масахиро поднял глаза и столкнулся взглядом с человеком, чей щит так невежливо разглядывал.

— Он говорит, что ты слишком мелок, чтобы быть взрослым, иначе он бы выяснил, что стоит твое копье против его щита.

Все было слишком очевидно, чтобы обманываться, что у Масахиро оставалась возможность вежливо уклониться.

Он коротко поклонился и, сняв ножны с лезвия, передал их одному из учеников.

Довольный его действиями варвар, возвышавшийся над ним почти на голову, что-то довольно проурчал и отошел в посыпанный песком круг, явно используемый здесь с целью обозначить место учебных поединков. Там он повернулся к Масахиро, извлек из ножен длинный, вовсе не короткий, прямой узкий меч с граненым лезвием, какие были в ходу у испанцев, и гулко лязгнул витиеватым эфесом по выгнутой глади своего щита.

Масахиро вступил в круг, а по его краю уже собирались из тени под стеной любопытствующие зрители.

Круг окружил шум разноязыких разговоров.

— Он обещает, что заставит тебя есть песок. Так что давай, Масахиро, — произнес Мацуда, — за всех нас. Покажи, как это у нас делается.

С тоской Масахиро понял, что будет отстаивать здесь честь не только собственного оружия.

Понс пригнулся, скрывшись за своим щитом, оперев лезвие меча на сбитый крупными заклепками край щита.

Масахиро отступил, образовав между ними удобное для древка нагинаты пространство. Также он постарался выбрать сторону против солнца. Прием с ослеплением бликом от полированного металла круглого щита был вполне очевиден.

Понс шагнул вперед, сокращая дистанцию, — очевидно, будет колоть. Что у него уязвимо теперь за этим панцирем черепахи? Ноги и хвост.

Значит, ноги.

Масахиро опустил лезвие нагинаты к песку, подняв в ладони конец древка выше головы. Понс промедлил со следующим шагом, прищурившись, поймал взгляд Масахиро, его смеющиеся глаза обещали неминуемую смерть. Масахиро привычно пропустил угрозу через себя, никак ею не задетый, и Понс, наверное, впервые в жизни столкнувшись с подобным равнодушием, еще замедлился и что-то насмешливо бросил:

— Он говорит, что в строю у тебя такой номер бы не прошел.

Ну так здесь они и не в строю...

Затем Понс внезапно сменил манеру. С удивительной для его размеров легкостью он перекрестным шагом заходил то с одного боку, то с другого, но всегда сопровождаемый лезвием нагинаты. Он мягко пригибался, пряча тело за щитом и не приближаясь достаточно, чтобы наткнуться ногами на лезвие Масахиро.

До сих пор они не сделали ни одного выпада, оба видели взаимно неблагоприятное развитие быстрого столкновения. Понс продолжал искать выгодное положение, Масахиро продолжал обесценивать его достижения.

Понс был готов рвануть вперед, отжать нагинату в сторону, сблизиться на укол, а Масахиро, очевидно, был готов подсечь его ноги и сам не делал выпад, опасаясь, что таким щитом тот сможет вдавить его лезвие в песок и обездвижить...

— Довольно, Понс, мы увидели все, что нам требовалось, — раздался величественный глас, и варвар сразу остановился, отступил, учащенно дыша, отсалютовав Масахиро, спрятал меч в ножны.

Масахиро медленно поднял нагинату лезвием к небу. Он даже сохранил дыхание и чувствовал себя достаточно свежим, чтобы продолжать так еще не меньше часа.

— А я помню тебя, — громыхнул Руис, взглянув на Масахиро. — Мелкий, но отважный. И своенравный. И гордый. Идальго и должен быть гордым, и я это ценю.

Весь город говорил на удивительной испано-малайской смеси, и Масахиро, опираясь на домашние уроки, понял все почти без подсказок Мацуда и с достоинством поклонился, опершись на древко нагинаты.

— Пойдем поговорим, — бросил Руис, входя в башню.

Масахиро оставил нагинату ученикам и вошел в башню следом в обществе Мацуда.

Там его усадили на неудобный испанский стул напротив стола, где в кресле, скорее похожем на трон, восседал Руис.

— Я желаю нанять тебя и всех, кого ты сможешь привести в течение месяца. Мне в моей терции не хватает таких ловких парней.

Масахиро молча склонил голову в поклоне. Руис продолжил:

— Я даю тебе золотой за каждый год службы, тебе и каждому из твоих людей. И долю в добыче. Ты же не откажешься от золота? Или там у вас, откуда ты родом, не ценят этот металл?

— Он имеет у нас хождение.

— А что, верно ли говорят, что на Сипангу много золота? — спросил Руис с таким внезапным голодным интересом, что с этого момента Масахиро тщательно обдумывал каждый ответ.

— Наши места больше славятся другими металлами.

— Это какими же?

— У нас добывают изрядно меди.

— Медь? — задумчиво и недовольно произнес Руис. — А как же покрытые золотом крыши дворцов? А Золотой павильон?

— Я сам такого не видел, господин Руис, — почтительнейше отозвался Масахиро. — А те, кто видел, говорят, что это краска и лак.

— Краска, — недовольно протянул Руис. — Лак. Понятно.

И ничего не добавил. Не поверил, понял Масахиро, и это его обеспокоило всерьез. Руис вполне мог стать врагом его семьи, и не стоило открывать ему какие-то важные подробности.

— Ладно, Сипангу это как-нибудь позже, а сейчас Камбоджа. Посмотрим, как ты и твои люди стреляют из мушкетов, — внезапно заявил Руис. — Ты же умеешь стрелять?

***

Стрелять из мушкета Масахиро не доводилось. Но Мацуда отлично знал, что нужно делать и в каком порядке.

— Мушкет с плеча. Сыпь порох в ствол. Теперь пыж и пулю, забивай шомполом, сильнее, сильнее! Ствол на сошку! Сыпь порох на полку! Целься! Огонь!

Бах! Фонтан горячих искр, плеснувший вверх из запального отверстия, едва не спалил Масахиро щеку.

— Посредственно, — заключил Руис, с прищуром разглядывая неповрежденную мишень в полусотне шагов.

— Я научу его, — быстро вставил Мацуда.

— И всех, кого он приведет.

— Да, господин!

— Значит, за это ты в ответе.

— Да, господин!

— Значит, решено, добро пожаловать в мою терцию. — С тем Руис и удалился, оставив Масахиро и Мацуда на стрелковом поле.

Масахиро и Мацуда переглянулись.

— А куда это твой господин нас принял? — спросил Масахиро. — Что это за триада?

— Триада? Какая еще триада?

— Ну, триада… Нет, постой, троица? Нет, тройка. Нет, стройка, строй, построение, строение, три трети?

— Терция! — понял наконец Мацуда и засмеялся. — Так испанцы называют отряд, сочетающий в себе три рода воинов — копейщиков, мечников со щитами и стрелков из ружей, мушкетеров. И вас пока не приняли, нужно учиться стрелять.

— Я стрелял из мушкета в первый раз в жизни, — смущенно проговорил Масахиро.

— Ну, не так уж плохо, — оценил довольный Мацуда. — Хотя с нагинатой ты куда более ловок! Шомпол вставь вот сюда под ствол. Его нельзя потерять, за это карают смертью.

— А ты где научился стрелять из танагэсимских ружей? — спросил Масахиро.

— У меня дед родом из Нагасаки, там, где испанская фактория. Он был в Этидзэне аркебузиром у князя Сибата. Дед меня и испанскому научил, и молитвам. Ты-то сам как? Учил молитвы, как я говорил?

Масахиро, признаться, не видел особого смысла зубрить эти непонятные мантры, но Мацуда настаивал, уверял, что это крайне важно в его положении и что Масахиро может все провалить, если не постарается.

Масахиро старался. Как будто служба у Руса-доно не была и без того обременительна.

Кроме караульной службы отныне ему предстояло набрать еще с полсотни человек.

Кого-то удалось нанять среди купеческой общины, приютившей его, некоторым лицам показалось, что карьера пехотинца — единственное, что могло чему-то научить их лоботрясов. Они благодарили и просили позаботиться об их детях, забирая его золото. Масахиро обещал, ведь те же купцы снаряжали всех его воинов единообразными доспехами и оружием.

Других людей в этом городе совершенно негде было нанять, но Масахиро, подумав, понял, что знает одного надежного поставщика.

— Муса ибн Исса! — воскликнул знакомый работорговец, сплюнув прежде порцию жеваного бетеля в сторону. — Не ожидал увидеть тебя так скоро! Проходи, дорогой, садись! Что привело тебя ко мне?

Масахиро объяснил.

— Воины из Сипангу товар нередкий, встречается. Я даже скажу больше, мне прямо сейчас есть что тебе предложить. Если сойдемся в цене, конечно.

Для Масахиро главным было, чтобы цена не превышала золотого за одного, именно такими средствами он располагал, и купец остался им вполне доволен.

— Вот, — бросил он, отпирая ворота невольничьего барака. — Тут у меня целая команда с пиратского корабля, точнее, то, что от нее осталось.

Осталось семеро, двое ранены, один серьезно.

— Этот не протянет до утра, — поморщился купец. — Я его и так отдам, просто из уважения к тебе, Муса.

— Мы уже обо всем договорились, — негромко ответил Масахиро, усаживаясь перед невольниками на коленях прямо на землю. Ему было важно, чтобы выкуп, равный сроку службы одного воина за год, был оплачен именно так, вперед и безусловно.

— Считай, что я тебе должен, — усмехнулся купец. — Постараюсь найти ему замену.

По остаткам воинских накидок и гербам Масахиро опознал как минимум двух не безродных вако, а воинов с личными гербами, и поза почтения была обращена к ним.

— Господа воины, — обратился он к ним, — позвольте описать вам ваше положение и выход из него.

Они его выслушали.

Ни один не отказался от предложения Масахиро. Год службы был приемлемым разменом, да Масахиро и сам это знал.

И раненый выжил благодаря тщательному уходу хорошего лекаря из общины и более привычному питанию.

Масахиро еще дважды успел воспользоваться услугами купца, прежде чем средства иссякли и иссякло время, отпущенное на подготовку.

Пришло время отплывать.

Глава 9. Японская ярость. История о том, что если все потеряно, то потеряно еще не все.

В Камбодже их не ждали.

Из рассказов Мацуда Масахиро знал, что старый король Камбоджи многим обязан Руису и зовет его сыном. Именно его права и христианские добродетели отправился на нанятой джонке отстаивать Руис со своим маленьким войском к этим сырым берегам.

Препятствие было ровно одно. В Камбодже уже был король.

Это был, как водится, один из родственников претендента, поддерживаемого Руисом. Но у ныне правящего короля Рамы была поддержка тямской гвардии, с одной стороны, и малайских наемников — с другой. А у короля, пригретого Руисом, бездомного беглеца, был только Руис.

Впрочем, Мацуда полагал, что этого более чем достаточно и дни камбоджийского короля сочтены. Масахиро не был в этом настолько уверен и на всякий случай приготовился к смерти.

Оставив захваченный в море голландский корабль, на двух гребных лодках, отобранных на реке у китайских торговцев, маленькая терция Руиса поднялась вверх по впадающей море реке Меконг до королевской резиденции, дворца Срей Сантор, на переговоры с царствующим монархом.

Монарх дерзость пришельцев не оценил и уже два дня стягивал к дворцу, огромному деревянному зданию, терявшемуся в дождевом лесу, все доступные ему войска.

А терция Руиса стояла на берегу в маленьком укрепленном лагере и ждала приказов.

Масахиро был бы рад передышке после утомительного морского перехода. Но отец Адуарте имел на него свои планы.

Отец Адуарте был не из тех священников, что прекращают нести слово божие язычникам из-за участия в войне. А гербы дома Сацума на доспехах людей Масахиро, купленных по случаю купцами в Маниле для своих сыновей, — крест в круге, удила лошади — понятный герб для этого старого всаднического рода, — возбудили в священнике крайнее рвение.

И теперь Масахиро усердно зубрил молитвы и готовился к крещению.

Хотя отец Адуарте выглядел добрым старичком, старым книжником с добрым взглядом, и напоминал старого монастырского учителя, но Мацуда заклинал Масахиро не обманываться. Отец Адуарте был тщателен, неистов и крайне опасен, в чем Масахиро мог лично убедиться, когда по настоянию доминиканца вешали голландских пленных с захваченного корабля.

Масахиро и не подозревал о таких различиях среди носатых южных варваров. На его взгляд, все они были одинаково бородаты, носаты, корабли их были одинаково черными и все они имели страсть к колющему оружию, мушкетам и пушкам.

Но, захватив голландский корабль, стоявший в бухте Меконга, внезапным ночным налетом с доставившей их сюда джонки, испанцы расправились с командой как с самыми жестокими своими врагами.

Руис называл их мятежниками и предателями. Отец Адуарте — еретиками.

Кого не повесили — выбросили в море, акулам.

На борту нашли груз пороха и ружей, несомненно для врагов Испании на этих берегах.

Подняв на захваченном корабле флаг Испании, Руис направил его к берегу, где им и попались те торговцы, и тут уж сам Господь велел не упускать своего.

И вот они здесь, враги там, а в голове Масахиро вязнут непонятные латинские фразы.

— Разве достойно князю крестоносного войска произносить слова божьи так, что не разобрать ни начала, ни конца? — восклицал в сердцах отец Адуарте, привыкший пороть учеников при трудностях обучения, если такие у него случались. А сейчас он явно был в затруднении по поводу выбора средств при просвещении благодарного союзника и нажимал на вдохновенное, но косноязычное убеждение.

Самым удивительным, что узнал от него Масахиро, было то, что его бог был один, но его было три, и он был плотник.

Ну и Масахиро было лестно, что его называют князем, и пока он не нашелся как объяснить недоразумение, и вообще его больше беспокоило явное несоответствие соотношения сил. В лесу вокруг дворца скопились буквально сотни загорелых воинов в набедренных повязках. Были те, что при доспехах, и даже показывались слоны! Удивительные существа, каких Масахиро еще сам не видел.

Отец Адуарте отстал от Масахиро со своей латынью только на закате. А в темноте Руис, собрав на корме командиров, приказал:

— В полночь выступаем. И чтобы тихо. Вытряхнем Раму из постели тепленького.

Общий хищный хохоток был ему ответом. Руис, довольный настроением воинов, кивнул.

Они отплыли от места стоянки, тихо прошли в темноте на веслах вдоль берега, где деревья полоскали ветви в черной воде, свернули в никем не охраняемый канал, ведущий ко дворцу, и высадились на выложенную камнем террасу прямо у стены дворца около незначительных хозяйственных ворот, где-то недалеко от покоев короля Рамы.

А вся его армия сторожила брошенную у берега пустую джонку.

Под грохот барабана и выстрелы мушкетов они смели набережную заставу, а потом ударили по воротам, которые не смогла удержать слабая дворцовая стража.

Они ворвались внутрь, рыча как демоны, кровожадные как тигры, и, конечно, ничего не сталось так, как надеялся Руис. То ли от выстрелов, то ли от опрокинутой жаровни, но дворец полыхнул так, что атакующим пришлось спасаться немедленным бегством обратно на темный берег.

Пламя играло отблесками на шлемах-морионах испанских стрелков, построенных Руисом на берегу, и на лезвиях прикрывавших их нагинатами воинов Масахиро в славных доспехах в черной шнуровке.

Почти из самого пламени на причал выкатился человек со щитом и окровавленным мечом. Понс де Реал!

Понс приблизился к Руису и доложил:

— Не удалось. Я заколол его сына и одну из жен, но сам Рама ушел. А потом все начало рушиться, я не смог его догнать.

— Понятно, — процедил Руис.

Во всеобщем молчании, только слышен был треск горящего дворца, Масахиро обвел взглядом линию своих воинов, в их глазах играло пламя пожара.

— Блаженный Илион, пылая, разрушался,

И падали троянцы, сражаемы ахейскими мечами,

Медноострыми, как пламя языки! —

проговорил вдруг отец Адуарте, глядя на пожар из-под шлема:

— То Персеполис, Карфаген. То Рим, велик вовек, горит.

Смирись пред волею божьей, человек.

Внезапный поэтический приступ был выслушан во всеобщем молчании. Масахиро не мог быть уверен, что понял все тонкие аллюзии, но смысл о пожаре и войне уловил вполне. Момент для подобного поэтического отступления, на его вкус, был безупречен. Отец Адуарте в качестве поэта и воина пленял его больше, чем священник и монах.

Величественный, как лес, дворец Срей Сантор обращался в груду развалин у них на глазах.

— Отступаем, — угрюмо бросил Руис в общем молчании.

Крики и зарево в тылу заставили Руиса обернуться. Это воины короля Рамы, оставив позиции на берегу, прошли вдоль канала и наткнулись на лодку, и теперь она уже полыхала вовсю.

— Отступаем, — повторил Понс. — Куда?

— Туда, — Руис указал мечом в лес за дворцовой оградой. Лес темный и полный враждебных воинов.

Без звука недовольства они перестроились в походную колонну и отправились во тьму долины смерти.

***

Это была тяжкая бесконечная ночь, лес был полон огней, факелов мести в мстительных руках, их были сотни, казалось, лес загорелся и двинулся за ними следом, намереваясь нагнать и покарать. И когда из плюющейся стрелами темноты на них с ревом бросился закованный в доспехи с ног до бивней огромный слон, Масахиро даже не успел удивиться или вздохнуть. Это как сама ночь горой устремилась на них с ревом и воплями погонщиков.

Уже в который раз за ночь Руис приказал встать и взять мушкеты к плечу.

С трескучим грохотом они разрядили полсотни мушкетов прямо в надвигающуюся гору.

С воплем, не поддающимся описанию, слон медленно, как рок, поднялся на дыбы, запрокинул огромную голову, сбросив со спины покрытый щитами паланкин вместе с людьми в нем, поливая все вокруг фонтаном крови из хобота. А потом рухнул на спину, задавив там еще кого-то. Атакующие смешались, и это позволило отряду Руиса быстро отступить от этого места.

Лесная дорога, по которой они уходили из дворца, довольно быстро обратилась просто в просеку в ночных джунглях, звезды на небе сливались с огнями на земле, отражались в глубоких лужах, расплескиваемых ногами колонны, идущей споро, но не быстро.

Вскоре огни снова начали их нагонять, и они сделали то, что делали уже несколько раз: мушкетеры построились в три коротких ряда поперек дороги, а люди Масахиро с нагинатами и копьями их прикрывали. Летевшие из леса с нудным посвистом стрелы застревали в их плетеных шелком панцирях из сотен металлических и кожаных пластин. Порой кто-то стонал, если быстрая стрела раздвигала вязку и доставала до тела. Сам Масахиро, закрывшись огромной плечевой пластиной доспеха, прищурившись, следил за лесом.

— Товсь! Пли! — выкрикнул Руис, и первый ряд мушкетеров разрядил ружья над шлемами пригнувшихся воинов в ринувшуюся из леса толпу. Пули пробивали голые тела, вонючий дым затянул все.

Первый ряд отступил, и второй ряд пальнул прямо в дым. Взрыв воплей дал знать, что стреляли не зря, не в молоко.

Второй ряд отошел, а за ним и третий с ружьями наготове, на случай прорыва, пока Масахиро с его людьми рубил вырвавшихся из дыма одиночек.

— Отходим! — прорычал Руис. — Шаг за шагом! Все наготове!

Их не преследовали. Похоже, эту атаку тоже удалось сбить.

— Раненых в авангард! — скомандовал Руис, и Масахиро отправил двоих вперед, сменив их на двоих свежих.

Он нагнал заряжавшего мушкет Мацуда, тот улыбнулся, закидывая мушкет на плечо.

— Держитесь! Мы вырвемся, не сомневайся.

Масахиро и не сомневался, право…

До тех пор, пока путь им не преградила река. Один из малых рукавов полноводного Меконга. До того как повидал его, Масахиро и не предполагал, что реки могут быть такими, где берег теряется на горизонте, а вверх по течению поднимаются морские корабли…

— Здесь должен быть брод, — ни мгновения не падая духом, скомандовал Руис. — Ищите.

Стоя рядом с Мацуда и вглядываясь во тьму леса, Масахиро слышал, как, ругаясь сквозь зубы, испанцы меряют копьями реку и продвигаются в воде, поднявшейся по грудь. Ружья и пороховые припасы мушкетеры с себя сняли и несли в высоко поднятых руках.

Люди Масахиро входили в воду последними. Им почти заливало лица.

Вода хлынула под доспехи, и изрядно вспотевший Масахиро тут же замерз, заныли царапины, оставленные ударами кхмеров по доспеху. Шагая по вязкому илу, он упирался древком нагинаты в дно, едва удерживая ноздри над водой.

Покинутый берег залило светом сотен факелов, оттуда начали стрелять, но испанцы уже где-то с середины реки умудрились, не опуская рук, пальнуть на свет и поумерить пыл преследователей.

Огни отдалились в лес, и только тогда Масахиро заметил, что против течения к ним поднимаются другие парные огни, почти скрывавшиеся за мелкой волной. Это были глаза, отражавшие свет факелов.

Глаза крокодилов.

Кровь раненых привлекла огромных тварей.

Масахиро заорал, стараясь отогнать жутких тварей, которых он видел только с борта корабля и никогда так близко. Там, где было уже чуть мельче, он поднял нагинату над головой и ткнул в приближающуюся морду, прямо в светящийся глаз. Что-то лопнуло под ударом острия, и глаз погас, мощная волна едва не накрыла его с головой, он едва не захлебнулся в шлеме, а воина рядом сдернуло с места, унесло во тьму вод, никто даже охнуть не успел…

Пришел в себя Масахиро уже на том берегу. Вода лилась из доспеха на глинистый берег и подгибались ноги.

Нужно было стоять. Не дело, если начальник свалится на глазах подчиненных...

Следующий берег, на который они вскоре вышли, был морским и негде было в нем искать брода.

— Рубите лес, — гулко выкрикнул Руис, — строим заграждение. У нас еще есть время.

Они успели построить заграждение высотой по грудь из сваленных на песчаном берегу деревьев, прежде чем их атаковали. Потом взошло солнце.

Ближе к полудню, отбив четвертый приступ, Масахиро уже всерьез полагал, что их время вышло.

У мушкетеров не осталось зарядов в патронташах. Все были уже ранены, и не по разу. И даже, казалось, неуязвимый Руис, когда в джунглях полыхнул дымный выстрел, Руис, считавший ниже своего достоинства кланяться стрелам, покачнулся, опершись на верного Мацуда, с удивлением сплюнув кровь из отбитого легкого, озадачено глядя на возникшую на гладком нагруднике вмятину:

— Славный стрелок. Но порох у него — сырое дерьмо, — чем вызвал нерадостные смешки товарищей.

Их время истекало…

Пока ровно в полдень грохот с моря и шорох пролетевших через них ядер, разворотивших лес, не оповестили всех, что времени уже нет.

— Кого я вижу! — радостно приветствовал Руис лодки с корабля, подходящие к берегу. — Откуда вы здесь?

— Мы всю ночь слушали, как вы стреляете, и было понятно, где вы выйдете на берег. Ждали только ветра с моря. Садитесь в лодки! Враг уже идет!

Испанцы грузились в лодки с корабля, пока тонкая линия бойцов Масахиро охраняла посадку. Затем под прикрытием ощетинившихся стволами лодок оставшиеся погрузились в последнюю лодку уже в виду высыпавшего на песчаный берег врага. Масахиро встал на корме отплывающей от берега лодки с нагинатой наготове, вокруг с бульканьем ныряли в волны долетавшие на излете стрелы тямов.

Воин в золотых браслетах, с огромным луком, вышедший из леса, одним взглядом расчистил себе путь среди заполнивших берег бойцов. Встал, попробовал ветер и положил на лук огромную стрелу.

С треском, слышным даже на воде, воин поднял и согнул свой могучий лук.

С воем стрела сорвалась с бичом щелкнувшей тетивы и унеслась вверх, чтобы пасть разящей неотвратимой смертью откуда-то сверху.

Бездумно, словно отмахнувшись от комара, Масахиро отбил стрелу нагинатой. Не ожидавший от себя ничего подобного, он с удивлением услышал пронесшийся по оставленному берегу общий вздох разочарования.

Стрелы до лодок уже не долетали. Положив нагинату на плечо, Масахиро сел, стараясь не замечать восхищенные взгляды с соседних скамей.

А вдогонку уходящим с берега кхмерам с корабля пальнули еще раз...

Уже поднявшись на борт, Руис обратился к воинам:

— Сегодня мы славно потрудились. Ваша доблесть не будет забыта, каждый будет вознагражден!

Когда утихли воодушевленные возгласы, отец Адуарте приблизился к Руису со словами поздравления:

— Это славный, беспримерный поход. Ничего подобного мир не видел со времен Ночи Отчаяния Эрнана Кортеса! Ваша слава не будет забыта.

— Лучше не забудьте тех, чьей кровью дался нам этот поход, отец Адуарте. Все ранены. Трое убиты.

— Я не забуду. Эти люди на пути сюда прошли сито таких бед и испытаний, что добрались только самые упорные, храбрые. Самые лучшие. И яростные.

А Масахиро не забыл, как Руис посчитал убитыми только своих испанцев.

***

Через несколько дней через живущее на воде племя речных бродяг была передана весть о согласии на встречу от Лакшмана, воинского начальника тямской гвардии последнего короля. Говаривали, именно он посадил Раму на его трон.

Встречались на плоту посреди реки, к которому пристали лодки договаривающихся сторон, что несколько снижало возможность внезапной засады.

Масахиро первым ступил на покачнувшийся под ногами плот.

Когда на сырые бревна спустился с высокого борта джонки сам Лакшман, длинноволосый кхмер, в золоченых доспехах, и кивнул Масахиро, тот с удивлением понял, что это тот самый воин, стрелу которого он сбил при отплытии с берега. Храбрый и обходительный воин. Масахиро изволил поклониться в ответ.

Лакшман и Руис уселись на пустые бочонки друг напротив друга.

— Так чего хочет король Рама? — нетерпеливо спросил Руис.

— Вы убили нашего короля, — спокойно ответил Лакшман. — Вы убили сына короля. Теперь, когда трон пуст, нам пригодится любой король, даже такое ничтожество, как ваш.

— Значит, вы согласны на то, чтобы мы привезли его?

— Привозите. Выбора нет.

— За это, — проговорил Руис, — я потребую в управление две провинции. Две приморских провинции.

— Да будет так, — не дрогнув и мускулом, ответствовал Лакшман.

— Как пал король Рама? — спросил отец Адуарте, уже набрасывавший заметки об их беспримерном походе.

— Вы расстреляли его ночью из ружей вместе с королевским слоном, — бросил Лакшман.

— Так вот кто это был... — протянул Руис и прищурился. — Значит, это ты преследовал нас всю ночь?

— Да, — бросил Лакшман. — И если у нас больше нет незакрытых вопросов, я желаю отплыть. Мне еще нужно сместить правителей двух приморских провинций. Сами-то они ради вас этого не сделают.

С тем они и расстались.

— Похоже, все удалось, — задумчиво произнес Руис, глядя, как удаляется джонка Лакшмана. — Можем везти сюда нового короля. Отец Адуарте, могу я поручить это вам?

— Конечно, дон Руис! — воскликнул Адуарте. — Потрясающий успех! Потрясающий! Похоже, все довольны. Ну, может быть, кроме нашего доброго приятеля Лакшмана... Уверен, вам не следует ему доверять, дон Руис. Следовало бы сместить его как можно скорее.

— Через год посмотрим, — задумчиво отозвался Руис.

***

Они не продержались года, равновесие среди победителей разрушилось куда быстрее. Сразу после окончания сезона дождей Лакшман сделал свой ход.

Это был удар ножом самоубийцы-фанатика. Он всадил нож Руису в грудь при личной аудиенции и сломал лезвие, засевшее в ребре по рукоять, прежде чем его изрубила подоспевшая стража.

А в это время в городе уже гремели выстрелы, испанцев блокировали в местах постоя и уничтожали по частям отряды кхмеров.

— Господин! — выкрикнул Мацуда, врываясь в зал, где в кресле сидел мертвенно-бледный Руис в окровавленной рубахе. — Господин мой!

Руис приоткрыл глаза:

— Мацуда… это ты. Рад видеть тебя. Кто-то еще прорвался?

— Больше никто, — отозвался Масахиро, стоя позади упавшего на колени Мацуда, опираясь на нагинату. Масахиро был в обычном для него теперь сочетании японского доспеха и европейской кирасы. — Нас собралось больше полусотни, но последние полчаса никто больше не появлялся. И выстрелы прекратились. Думаю, с ними покончено. Враги собираются на площади перед дворцом.

— Откуда у них столько ружей? — проговорил Руис, но никто ему не ответил.

— Принесите мои доспехи, — тихо проговорил Руис. — И носилки. Бей в барабан, Мацуда. Мы прорвемся к кораблям. Мы еще сюда вернемся.

Они посадили Руиса, облаченного в доспехи, в кресло на носилках, шестеро воинов подняли их на плечи, и под гром единственного барабана они вышли из ворот дворца на площадь, где их уже ждали.

Прокатился грохот нестройного залпа, и град пуль осыпал маленькую колонну. Пуля пробила кирасу на груди Руиса, тот только дернулся в кресле. Опустил взгляд на пулевое отверстие и слабо произнес:

— На этот раз славный порох... Чертовы голландцы.

Они сами успели выстрелить дважды, прежде чем враг перезарядился и нестройный грохот ружей со всех сторон перекрыл слабый треск их слабого залпа.

Носилки покачнулись и затем упали набок вместе с половиной носильщиков, и, прежде чем сойтись в рукопашную с полуголыми малайцами Лакшмана, Масахиро увидел, как мертво застыли глаза Руиса, упавшего щекой в грязь.

Колонна рассыпалась под натиском сотен врагов, Мацуда, безутешно крича, рубил любого приближающегося к телу Руиса, а Масахиро защищал его спину, пока удар длинным малайским ножом не разворотил перчатку Мацуда и его меч не упал под ноги вместе с отрубленным большим пальцем. Мацуда пал, избивая окровавленным кулаком щиты навалившихся врагов. Масахиро ни о чем не думал, он только ощутил щемящую боль, когда полегли изрубленные мальчишки, нанятые им в купеческих семьях, а потом не осталось никого, и тогда Масахиро уже просто отбивал нагинатой удары со всех сторон. Отбивался потому, что не осталось ничего другого.

И когда он увидел полдесятка стволов, направленных на себя, понял, что вот и все. Он, раскрутив нагинату, швырнул ее в стрелков, успев с удовлетворением увидеть, что она в кого-то воткнулась, прежде чем залп покачнувшихся ружей обдал его жаркой вонью сгоревшего пороха и удары пуль, пробивших доспехи, поменяли местами небо и землю.

Последнее, что он видел, — тлеющий седым дымком на сырой земле пыж от пули, поразившей его.

***

— Вот тут у меня есть парочка испанцев, все, кто выжил. Товарец изрядно порченый, вот у этого изрубленного нет большого пальца, а этого прострелили насквозь, так что отдам обоих по цене одного.

— За полцены, почтенный! Они оба не протянут до утра. Соглашайся, почтенный, я оказываю тебе услугу, и ты это знаешь! К тому же это не испанцы.

— Я в сортах этих иноземцев не разбираюсь, чужаки и все. Ладно, забирай обоих за полцены.

Звон монет, сменивших хозяина. Потом кто-то поднял Масахиро и потащил прочь от вони рынка рабов.

Запах моря.

Вполне в себя Масахиро пришел только под конец следующего дня, когда купеческий дау был уже далеко в море, оставив позади сырые леса Камбоджи.

— Муса ибн Исса! — радостно приветствовал его на палубе не кто иной, как его знакомый южный купец, торговец невольниками. — Не ожидал увидеть тебя так скоро вновь! Но, хвала Аллаху, я услышал, что вас продают, и успел первым!

— Ты снова купил меня...

— Всего лишь вернул тебе должок, помнишь? Я был должен тебе золотой.

— Я помню, что ты еще и торговался…

— Конечно, торговался! Не могу же я вас везти в Манилу совсем уж забесплатно? Это как-то совсем уж не по-купечески будет! Давай садись, дорогой Муса, откуси бетеля. Мы успеем поболтать до второго намаза, а там и твой товарищ очнется. Тебя славно потрепало в последнее время, но это все кисмет, в воле Аллаха, и пока на тебе его благодать.

Масахиро сел, откусил бетеля и внутренне согласился, что это судьба, кисмет и не повод нарушать внутренний покой и дзэн. Мир переменчив и в этом незыблем.

— А что? На Сипангу много живет людей? — меж тем задал купец неожиданный вопрос.

Масахиро, не дрогнув и мускулом, внутренне поморщился. Этот его знакомый никогда не упустит случая если не для выгодной торговли, то для личного джихада. Следовало ожидать.

— Наши места бедны простым людом, — дал Масахиро давно приготовленный на такой случай ответ. — А воинов так много, что крестьян не хватает каждому, приходится искать заработка, как я, за морем.

— Да ты что? — весело не поверил купец, удобно располагаясь на циновке для длительной беседы. — Как интересно! А во что у вас там верят?

***

— А что было дальше? Вы вернулись домой? — Я аж усидеть не мог от нетерпения.

— Нет, — задумчиво отозвался Мацуда. — Ни один из нас не вернулся.

Этого я не понял.

— Как же так? А как же вы оказались здесь?

— Это ты о чем? — в свою очередь удивился сэнсэй. — А! Действительно... Гм.

— Знаешь, — произнес он, озирая могилы, — просто не для каждого это место дом…

Помолчав, он добавил:

— Мы высадились в бухте Нагасаки через год, такими же нищими, какими отплывали от наших благословенных берегов. Ну, твой дед-то потом удачно женился и как-то пристроился в жизни, как он умеет, несмотря на войну или, точнее, несмотря на ее исход…

— А вы, сэнсэй?

— А я нет, — коротко бросил он, и я вполне ясно понял, что дозволенным речам на сегодня пришел конец…

Встав, я последовал за ним прочь от кладбища.

Глава 10. Убийства в бамбуковой роще. Канон о том, что вынимая меч, не заботься о том, как вложить его в ножны...

Действительно, повзрослеть мне довелось в день, когда были убиты четырнадцать человек.

В нашей тихой округе давно не убивали разом столько народу. Ничто не предвещало беды, когда мою сестру сговаривали замуж.

Все было чинно, благородно. Но затем наши земли сотрясло очередное землетрясение и в нашей жизни уже ничего не успокоилось…

Вскоре после полудня земля всколыхнулась и ушла из-под ног, я упал на вытоптанную землю двора, земля тряслась у меня под щекой, и я видел, как скакали на плоских камнях концы деревянных свай под полом дома.

День был занятой, дома никого, и поэтому у нас никого не зашибло. И сам дом устоял, только немного расползлась солома на крыше, пришлось звать соседей поправлять.

Все минуло почти без последствий, все успокоилось. Только у нас в семье уже больше не осталось покоя.

Деньги, вырученные за продажу запрещенной книги, потратили на приданое и свадебный пир.

Незадолго до свадьбы до наших мест дошла весть о падеже скота во всех окружающих землях. А вскоре напасть добралась и до нас. Волы, грустно моргая, ложились на землю и уже не вставали, лошади кашляли и высыхали на глазах. Вскоре во всей земле не осталось ни одной вьючной повозки. Все тягловые животные вымерли.

Я слышал, как мой дед сказал моему дяде:

— Не ко времени эта свадьба. Отказаться бы.

И сам тяжело закашлялся.

— Как мы можем? — угрюмо спросил дядя, и было понятно, что никак. Что следует идти до конца.

Мацуда тем временем натаскивал меня на обращение за столом как борзую собаку.

Мало-помалу труды моего учителя дали свои плоды. И через месяц на свадьбе моей сестры я выглядел вполне пристойно.

С угощением в руках я не вызывал открытых толков родственников со стороны жениха. Жених сестры мне не понравился, как не понравился бы любому мальчишке на моем месте, он был низкоросл и не обеспечен, но держал себя настолько снисходительно, словно оказывал нашей семье неимоверное благодеяние. Впрочем, так это и было, а приданое сестры оказалось не слишком богатым.

Он был достаточно снисходителен, чтобы почти на равных посмеяться с мальчишками, среди которых был и мой младший брат, а со мной он не перекинулся, кажется, и словом. Так, бросил пару раз в мою сторону косой взгляд. Я тоже не обременял его своим обществом.

Мы проводили сестру в ее новый дом в деревне за пять ри от родительского дома и начали жить дальше.

Вскоре я получил свою взрослую прическу. Мацуда обрил меня в обществе деда и дяди, мне налили сакэ, которое я не помню как выпил, и вообще тот день не закрепился у меня в памяти, потому что с гор в долины тянулись голодные и больные беженцы и мы с дедом все дни проводили на деревенской заставе, где беженцам давали отдохнуть, их поили, но не кормили, потому что нечем было. Их отправляли дальше.

— Уходите, — сказал мой дед старейшине неприкасаемых, всей деревней явившихся к нам на порог и на коленях умолявших о малости пищи. — Пейте воду и уходите.

— Дайте нам поесть... У нас есть деньги.

— У нас деньги тоже есть, — угрюмо отозвался дед.

Старейшина неприкасаемых, часто кашляя, выпил воды и передал ковшик назад, в нестройную толпу нелюди. Дед потом этот ковшик приказал сжечь. А к вечеру он уже слег сам…

Дед подхватил ту самую потливую лихорадку, что в три дня свела его в могилу.

Мой мир остановился, накренился и рухнул.

Вскоре после похорон Мацуда подошел ко мне, когда я не чуя ног вышел из храма с поминальной службы.

— Ты понимаешь, что теперь все переменится? — спросил он. — Что ничего не будет как прежде?

Я понимал.

Место деда унаследовал дядя, как старший в семье. И теперь мой младший брат будет полностью законным наследником. А я… А я теперь совсем никто.

— Я поговорю с твоим дядей, — пообещал Мацуда. И, видимо, поговорил, так как продолжал жить в бамбуковой роще. Но никаких приказов мы больше от главы дома не получали. Казалось, про нас вовсе забыли. Хотя, возможно, так и было. В деревню пришел голод, и всем было не до нас…

Я проводил дни, занимаясь то тем, то этим по хозяйству, ели мы то, что подавали нам из большого дома, а было этого очень немного. Я не мог найти себе применения. Мацуда меня к себе не звал, незачем было. Я точил короткий меч, доставшийся мне от деда, так часто, что мог, казалось, переточить его целиком в бесполезную металлическую пыль.

А однажды глухой осенней ночью в дом ворвалась избитая воющая сестра, разбудила всех и, рыдая на руках матери, рассказала, что муж ее разоблачил и выгнал из дома.

Ей подходила половина срока беременности, и она собиралась шить одежду для ребенка, вставляла нить в иголку и все никак не могла попасть, потому взялась за нее левой рукой и вставила, а муж это заметил и озверел. Он бил ее, пинал ногами, кричал, что так и знал, что ему подсунули порченый товар, что слухи ходили и братец ее такой же урод и что хочет подсунуть ему своего подкидыша такого же. Кричал, чтобы она убиралась, выкинул ее на улицу. А потом напился и уснул.

Я слушал все это, леденея от ярости и отчаяния.

— Кто еще слышал это? — спросил я.

— Да все! Вся улица! Это все из-за тебя! Ну что тебе стоило выучиться, как все? А теперь меня муж из дома выгна-а-ал!

Я дождался, пока женщины не уснут, снял подаренный дедом короткий меч с подставки в почетной нише, а другого оружия у меня никогда и не было, и выскользнул из дома.

Пять ри я прошел в полной темноте, совершенно один, с коротким мечом за поясом. Напасти обходили меня стороной, наверное, в тот момент на той дороге я был самой большой напастью.

Зачем я туда пошел? Не знаю. Может, хотел сделать хоть что-то, что угодно, чтобы исправить хоть самую малость...

Я нашел уже бывшего мужа сестры, одного, совершенно пьяным в его доме.

— А тебе чего здесь надо, тварь косорукая? — успел тот спросить, прежде чем я зарубил его одним ударом из ножен. Зарубил ранним прохладным утром на пороге его собственного дома. Даже сам не понял как. Бездумно. Хладнокровно, один на один. Без свидетелей. Так же бездумно я стряхнул кровь на пол с лезвия меча, взмахнув левой рукой, вложил меч в ножны и немедленно покинул деревню, вернувшись домой под утро, никем не замеченный.

О том, что я приходил, никто там так и не узнал.

Дома, уже под утро, меня встретила сестра, а мать ушла в большой дом просить еще риса для моей сестры.

— Где ты был? — прошептала она, что-то выглядывая в моем лице.

И я сам не понял, как признался:

— Я убил его.

— Что? — поразилась сестра. — Как ты мог? Нет! Ты же косорукий. Ты просто не можешь… У тебя меча даже нет!

Я протянул ей руку с раскрытой ладонью, как когда-то учитель мне.

— Что? — не поняла она. — Голыми руками?

— Игла в вате. Падающее дерево. Корень из земли.

А она надеялась, что еще примирится с ним. Вернется к нему. Я уже ничего не мог ей объяснить.

Сестра убежала прочь. На улице она наткнулась на возвращавшуюся ни с чем мать, и та остановила рыдающую сестру и вернула в дом. Ни я, ни сестра ничего матери не рассказали.

Мать в тот вечер легла рано, и я знаю почему — она отдала свою долю сестре и очень устала.

Весть о том, что муж сестры убит этой ночью неизвестным, дошла до наших мест к вечеру следующего дня. Тогда же выяснилось, что никто не заметил, как сестру выгнали из дома, в деревне был праздник местного божества, все были на площади у святилища. Все решили, что муж отослал ее на время праздников к матери, дело-то обычное… Теперь она была почтенной вдовой, беременной законным ребенком. Родители и родственники мужа обещали позаботиться о ней и ее дитя, когда оно родится.

Власти в той деревне начали расследование убийства. Очень быстро стало понятно, что след на полу от сброшенных с лезвия меча брызг крови мог оставить только человек с леворукой техникой. А такой в окрестностях был известен только один.

Я был дома. Сестра глухо рыдала, мать поседела за эти дни, даже смерть деда не вызвала в ней таких перемен. Я смиренно ждал, когда за мной придут, и потому не удивился, когда услышал на улице шум множества шагающих ног и звон военного железа.

Но шум как приблизился, так и удалился, а никто не врывался в дом и не бросался меня вязать.

Я вышел из дома и понял, что пришли не за мной. А за мастером меча без большого пальца на правой руке. Я бросился следом за прошедшим отрядом через лес, по узкой тропинке к заброшенному храму, но, когда примчался туда, все было уже кончено.

Тела зарубленных стражников лежали в храме и снаружи. Мацуда сидел среди брызг крови на деревянном полу храма и, тяжело дыша, истекал кровью из десятка рубленых ран.

— Он назвал меня леворуким калекой, — усмехнулся старик кровавыми зубами, когда я бросился к нему. — Мне показалось это хорошим поводом дать понять ему, кто он сам есть на самом деле.

— Учитель! — выкрикнул я в отчаянии. — Простите меня! Это я убил мужа моей сестры!

— Ну а кто еще это мог быть? — Старик выплюнул кровавый комок изо рта. — Только ты, глупец. Не будет тебе моего прощения. Тебя ждут демоны в аду. Но не им решать, когда ты к ним отправишься. Ты мой ученик. Мой единственный ученик. И умрешь не раньше, чем передашь наше мастерство дальше.

Левой рукой он протянул мне свой меч, полностью залитый липкой кровью десятка человек.

— Возьми… — прошептал старик. — Отруби им мою голову. Вложи меч мне в руку. Достойная смерть после достойной битвы. Я и не ждал уже…

Рыдая, я взял меч учителя, встал у него за спиной и, дождавшись его сигнала, отрубил его седую голову ударом слева. Голова отпала, тело осталось сидеть в луже крови, а я, вложив меч обратно в его левую руку, покинул храм. На этот раз я был осторожен, уходя лесом, вдали от тропы, и никто так и не узнал, что я присутствовал там.

А слухи об этом деле разносились просто чудовищные, что обезглавленный мечник преследовал своих убийц по всему лесу, убивая их одного за другим. Бамбуковую рощу с тех пор обходили стороной.

Никто так и не связал меня с этими событиями, никто не знал, что произошло, кроме моей сестры.

Мать схоронили с началом зимы. А ребенок родился вскоре после Нового года. Сестра не желала видеть меня и показывать мне ребенка. Она молчала и не говорила ничего, но я понимал, что она знает. Жили тяжело, помощью родственников прежнего мужа. У нас не было риса положить ребенку на язык в его сороковой день.

Тем временем к нам начала поступать помощь из более богатых мест. Да и семенной рис удалось сохранить, и по весне засеяли все поля, что позволяло надеяться на хороший урожай.

А к лету сестру уже снова сосватали за двоюродного брата убитого, в ту же деревню, и уже к осени она снова вышла замуж, хорошая работящая плодовитая жена без больших достоинств, но и без недостатков. Жила она с мужем, как я знаю, как могла счастливо.

Я тем временем сдал экзамены, но должность мне так и не дали и даже не обещали.

Я жил один в одиноком доме. Впереди меня не ждало ничего. Поэтому, когда на юге на острове Девяти Провинций восстали христиане, я увидел в этом свою возможность и ушел на войну вместе с армией князей, отправленных туда приказом Ставки.

Больше я в родную деревню не возвращался.

Я потерял всех. У меня не осталось ничего.

Глава 11. Три самурая. Сказание о завтраке под обстрелом.

Путь к войне лежал по дороге из непролазной грязи. В грязи тонули двухколесные повозки, увязали волы и лошади, голые носильщики теряли ящики и сами падали в грязь. Вся эта нестройная толпа, исхлестанная холодным дождем, брела куда-то на юг, и быть ее частью не хотелось.

На войне оказалось мерзко. Куда более мерзко, чем можно было ожидать. И война оказалась явлением нестройным и хаотичным, совсем не тем, что мне было нужно, там не было ничего, за чем я туда явился, — ни свершений, ни поводов показать себя. В первую очередь это были поводы себя уронить и в себе разочароваться.

Все время хотелось есть. Я было прибился по пути к отряду земляков, пехотинцев, следовавших за господином, ускакавшим вперед, нес котел с водой, помогал построить лагерь и заслужил чашку просовой болтушки на ночь, добрые люди, но утром они собрались и ушли, оставив меня спящего у прогоревшего костра, и было страшно обидно проснуться вновь одному, брошенным.

Могли бы и ограбить, но что у меня брать, кроме источенного короткого меча? Я сбежал на войну вовсе не подготовленным. Но обратного пути не было, я переплыл пролив, ступил на берег острова Девяти Провинций, и мирная жизнь осталась на том берегу. А я был уже здесь. Я не мог вернуться, как не мог родиться обратно.

Теперь я не пытался оказывать непрошеные услуги, блюл себя и свое достоинство, шел по краю дороги, где было не так истоптано и изгажено, собирал еще не сорванные ягоды, подбирал объедки в оставленных лагерях, искал чистые родники в лесу.

Я не был готов отбирать еду у крестьян в придорожных деревнях, как поступали многие, но я уже не гнушался подобрать там что-то брошенное другими грабителями. Так я обзавелся тыквенной флягой для воды, куском конопляной веревки, горстью несваренного риса, парой сухих корней белого дайкона и застиранным платком-фуросики, куда сложил весь этот небогатый скарб. А также подобрал тяжелую палку — отбиваться от деревенских собак. Хорошая была палка, увесистая, слегка изогнутая. Почти как меч.

Я не удивлялся, что заметившие меня крестьяне, собиравшие в лесу хворост, бежали, едва меня завидев. Для меня это было к лучшему, как я теперь понимаю.

А люди, двигавшиеся со мной в одном направлении, не вызывали желания взять с них пример, а скорее вызывали сомнения в выбранном направлении. Уставшие, злые, нетерпимые, вороватые, бесцеремонные, равнодушные.

И чем ближе к войне, тем становилось мрачнее, разореннее, и запах тления становился различимее. И приближаясь к войне, я словно медленно погружался в этот дух и сам им пропитывался.

Но чем ближе к войне, тем больше в идущей к ней толпе недовольных, опасных людей проявлялась сила, собравшая сюда их всех. Появлялось больше личных флагов, на холмах стояли конные разъезды, по дороге, расплескивая грязь и расталкивая людей, гнали лошадей вестовые в доспехах, и никто не смел преградить им дорогу.

Я с завистью смотрел им вслед, многие были младше меня. Но им больше повезло с местом рождения и семьей.

Карма. Живи, с чем родился.

И вот здесь, на этой грязной дороге на войну, я и встретил старика Такэдзо.

В ту пору ради пропитания я совершил несколько деяний, о которых и сейчас не хочу рассказывать, но самое постыдное, о чем мне и сейчас тяжело вспомнить, это несколько бронзовых монет, затоптанных в грязь во дворе ограбленного бродягами маленького буддийского храма, которые я поднял. Я бы не решился ни на что подобное в святилище местного бога, опасаясь мести божества, но тут я не вернул эти несчастные монеты в ящик для пожертвований, а унес с собой в надежде на бесконечную благость Будды, на которую, возможно, уповали предыдущие грабители.

И видимо, это она и была, бесконечная милость, ведь именно с этими монетами я решился войти в придорожную корчму, охраняемую от разграбления проходящими войсками флагом Мацукура, правящего князя этих земель. И именно в этой корчме я встретил старика Такэдзо.

Уже на входе я услышал:

— У старика деревянный меч, чего ты боишься? Он платил серебром, не пропьет же он все здесь. Нужно только его дождаться.

Это довольно громко шепталась пара ободранных пехотинцев с мечами на скамье рядом со входом. Я вошел в корчму прежде, чем они недовольно обернулись, уловив, что их слышат.

Внутри я еще не увидел того, о ком они говорили, а он уже видел меня.

— Кого я вижу! Какая редкость в наше время встретить человека с деревянным мечом! Да вы еще и обоерукий, судя по развитию кистей рук, восхитительно, большая редкость в наши времена! Присаживайся сюда, юный собрат, нам нужно обмыть столь радостную встречу!

Я был озадачен его напором, но приблизился.

— Прошу тебя, садись. Эй, на кухне! Повтори все для моего гостя!

— Я боюсь стеснить вас… — промямлил я.

— Да брось и садись. Стеснять здесь могу только я. Садись же.

Я сел.

А он усмехнулся в седеющие усы и бросил:

— В свое время я тоже сбежал на войну. Не с деревянной палкой, конечно, нет. Так что просто не мог тебя упустить, отважный молодец. Что это там у тебя? Лиственница? Да, доступно, отважно и неосторожно, разлетится от первого же удара по достаточно крепкой голове. Я предпочитаю красный дуб. Говорят, черное дерево просто бесподобно, но тяжеловато, на мой вкус.

Под эту болтовню он впихнул в меня порцию риса, кусок жареной рыбы и три чашки сакэ. Меня, конечно, развезло, и я ему все рассказал, конечно. Ну, почти все…

Не могу поручиться, что он слушал меня хоть как-то внимательно, но поддакивал и подливал. А на словах о злоумышленниках у входа он прямо оживился:

— Так ты говоришь, Бэнносукэ, парочка этих грабителей ждет меня у входа? Как славно! Вечер наливается красками! Идем, мы же не можем заставлять их ждать вечно! Они могут замерзнуть и уйти! Меня, кстати, в юности тоже Бэнносукэ звали, чтоб ты знал. Прямо как тебя.

— А как вас зовут теперь, почтенный?

— Зови меня старик Такэдзо. В самый раз будет.

С тем мы вышли под темнеющее небо.

Парочка на скамейке уставилась на нас, веселых и пьяных, а затем вскочила, испуганно оскалившись.

— Эти, что ли? — невежливо ткнул в них пальцем старик Такэдзо. — Гм!

Он окинул их пытливым взором.

— Так, ну вот этот мелкий сам сбежит, а у здоровяка есть дурацкая манера выставлять локоть вперед при замахе мечом, тут-то его нужно брать. Ничего особенного.

Упомянутый здоровяк утробно зарычал, вытаскивая свой меч, он возился так долго, что даже я в своем хмельном состоянии заждался. И он действительно по-дурацки выставил локоть, задрав руки с мечом над головой, и когда Такэдзо, ткнув пальцем, рявкнул: «Бей!» — я совершенно бездумно выдернул свою палку из-за пояса и ударил. Палка и рука здоровяка сломались одновременно. Здоровяк, выронив меч, подхватил свою повисшую руку и с воем умчался в темноту, туда, куда уже умчался его приятель.

— Куда? — возмущенно воскликнул старик Такэдзо. — А поговорить?

Но они не вернулись.

— Меч-то какой убогий. — Такэдзо повертел в руке подобранный меч здоровяка. — Ума не приложу, как ты с ним будешь обходиться. Ножны-то сбежали!

Он обернулся, прищурившись, с мечом в руке, когда из темноты выступили несколько вооруженных воинов в лаковых доспехах. Первый среди них, фактически юноша, едва-едва старше меня, с серебряным полумесяцем на шлеме, окинул нас внимательным взглядом и внезапно, сняв шлем, низко поклонился Такэдзо:

— Я рад вас видеть, почтенный господин...

— Сэммэй Такэдзо мое имя нынче, — перебил его старик, и молодой воин удивленно приподнял бровь.

— Как вам будет угодно, господин Сэммэй. Рад встретить вас в полном здравии и расцвете сил.

— Вы знаете меня? — заинтересованно спросил старик Такэдзо.

— В доме моего отца в почетной нише хранится одна из ваших работ тушью в дзэнском духе, выполненная в технике одного движения кисти.

— Вот как! — довольно усмехнулся Такэдзо. — Это очень приятно, не скрою. Как мне звать вас?

— Зовите меня господин Садовник, раз у нас вечер прозвищ. А как мне звать вашего… ученика?

— Ну да, ученика, — старик Такэдзо ухмыльнулся, хлопнув меня по плечу. — Напиваться он отлично у меня научился! Бэнносукэ его имя! Совсем как меня звали в детстве.

— Я помню, — поклонился молодой человек. — Очень рад.

Я тоже был рад, особенно тому, что Такэдзо походя сунул мне доставшийся нам меч, буркнув, что такими вещами он давно не пользуется, а мальчишки такое любят. Господин Садовник пригласил нас отужинать, мы согласились и продолжили хмельной вечер с новыми силами.

Палатка господина Садовника располагалась в границах полукольца, которым наши войска окружили занятый христианскими мятежниками замок Хара, стоявший на далеко выдававшемся в море мысе. Я видел огни на его высоких обложенных огромными скалами валах. Там были уже враги, но я был уже слишком пьян, чтобы как-то осознавать происходящее. Общество было отличным, у меня был свой меч, который я завернул в платок, чтобы не порезать руки, мне наливали и давали закусить, а ничего в тот момент другого мне было не нужно.

Мы закусывали, выпивали, подавал молодой человек, военный слуга господина Садовника, сидели на брошенных наземь циновках у подноса, поставленного на ящик для доспехов хозяина, очень по-воински, весьма по-походному, без излишне утомительной заботы об этикете, как подобает воинам в походе.

А после того как Такэдзо объявил, что это самая лучшая пирушка во время осады, а он-то может судить, он участвовал в обеих осадах Осаки, меня от него стало вовсе не отогнать! Я желал знать об этих осадах все!

После мы обсуждали возможность ответного удара по гнезду христианской ереси, по Филиппинам! Такэдзо авторитетно утверждал, а господин Садовник подтвердил, что такие планы у Ставки есть и эта война покажет, как скоро это удар будет нанесен.

Мне кажется, я никогда больше не был более счастлив, чем в эти несколько часов абсолютной свободы, когда я мог быть кем хотел и мог делать что захочу. Ни до, ни после обстоятельства никогда не складывались так, что именно я решал, что буду делать в сей миг, а что в следующий, меня распирала вседозволенность, утраченная в раннем детстве, и это было восхитительно! Казалось, я мог все и был всем, это застолье и эта беседа могли продолжаться вечно, как пир богов.

Не знаю, какой вклад внесла война во вкус этого пиршества, может быть, тяги к неповиновению троих присутствующих было более чем достаточно.

Время от времени молодой человек, прислуживавший нам, покидал палатку, там его выворачивало, но он возвращался бледный, но решительный. Старик Такэдзо посочувствовал его горю, на что господин Садовник заметил, что по сравнению с тем, что было с ним в пути, юноша чувствует себя неплохо. Это сейчас он извергает воду из верхней половины тела, а в пути было наоборот.

От оценки местного сакэ перешли к обсуждению завозимого сюда из царств южных варваров вина — ягодного напитка, который я еще не пробовал. Узнав это, господин Садовник велел подать к столу этот ягодный напиток, и мы его пробовали сами и напоили слугу — старик Такэдзо рекомендовал в качестве лекарства от расстройства желудка. И так мало-помалу напились до утраты чинопочитания и связности речей, которые все тянулись и тянулись, и прервал их только резкий вой раковин — боевой сигнал, прозвучавший в ночи.

— К оружию! — воодушевленно воскликнул старик Такэдзо. И это было достойным завершением замечательного застолья.

Я схватил меч, господин Садовник поднялся из-за стола, опершись на взятое копье, а старик Такэдзо уже кричал нам с улицы, что осажденные изволили атаковать нас сами!

На улице предутренняя туманная тьма, разорванная светом факелов, звон мечей и крики дерущихся где-то совсем рядом. Холодный и сырой воздух омыл лицо, протрезвляя. Господин Садовник строил своих воинов и слуг в жидкую линию, а старик Такэдзо, возбужденно раздувая ноздри, вдыхал сырой запах битвы.

— Они уже рядом, — возбужденно предупредил Такэдзо.

И на нас напали!

Они вынырнули из белой тьмы с белыми флагами за спинами, а на флагах черные кресты! Крестоносцы! Они врезались в наш ряд, заскрежетали доспехи о доспехи, все заорали разом, и я заорал, молотя мечом по плоским шлемам нападавших, напрочь позабыв все, чему меня учили. Господин Садовник колол через головы своих воинов, а старик Такэдзо вдруг повернулся влево и ударом деревянного меча в лицо остановил первого из обошедшей наш короткий строй кучки людей. Он подбросил своей деревяшкой меч другого и полоснул его по горлу коротким мечом, раскроил голову еще одному, а там уже подоспели я и господин Садовник и, орудуя своим оружием, как женщины иглами, остановили прорыв сбоку, едва не обернувшийся гибелью каждого из нас.

Нападавшие кончились, мы стояли, тяжело дыша, пялились в непроглядную тьму, где выла, каталась и трещала мечами о доспехи невидимая толпа. Господин Садовник встал из-за стола в доспехах, но без шлема, и теперь вытирал пот из-под взмокшей налобной повязки.

Наши раненые начали просить о помощи. Господин Садовник выделил пару слуг им в помощь.

Потом мимо нас, едва не по нам, во тьму проскакала бесконечная конная лава, ожившая тьма в доспехах, где-то впереди многоголосый вопль дал нам понять, что она достигла цели.

Потом мы стояли там, ожидая неизвестно чего до самого рассвета, когда солнце осветило равнину разгромленного ночным нападением лагеря. На стенах замка ликующие крестоносцы поднимали белые флаги с черными крестами и палки с отрубленными головами, прихваченными из нашего лагеря.

Господин Садовник отправил гонца в расположение командования выяснить ситуацию и получить приказы.

Гонец вернулся через час.

— Командующий князь Итакура убит, — сообщил нам господин Садовник. — Наши потери ужасны. Сотни убиты во сне. Еще тысячи разбежались по лесам. Если бы не всадники, не знаю, чем бы все кончилось. Что будет, непонятно.

— Если они вытворяют такое на голодный желудок, то что будет, если их накормить? — не на шутку задумался старик Такэдзо.

Словно в ответ со стен замка доносились ритмичные выкрики, песни и радостный смех.

Мы уныло молчали.

— Я хочу испортить им настроение, — неприятно оскалившись, бросил старик Такэдзо. — Это просто оскорбительно! Нужно испортить им настроение.

— Что, сэнсэй? — удивился я.

— Они прервали мой ужин, — поморщился Такэдзо. — Эти крестоносцы. Будет справедливо, если я испорчу им настроение за завтраком. Я намерен вкусить первую пищу этого дня у них на виду, чтобы им их голодные животы в узел скрутило!

— Это опасно, сэнсэй.

— Мы здесь именно для этого!

— Это безрассудно, почтенный Сэммэй. Нас просто расстреляют, — рассудительно заметил господин Садовник.

— Это как раз весьма рассудочно. Голодному со сна тяжело прицелиться. Мы почти ничем не рискуем.

— И все-таки я возьму с собой десяток лучников, — проговорил господин Садовник.

Так все и решилось. И мне довелось поучаствовать в знаменитом Завтраке у рва, который все уцелевшие участники не без гордости вспоминали всю оставшуюся жизнь.

Мы прошли через лагерь, в котором соратники уныло собирали убитых, старик Такэдзо шел первым, зубасто кланяясь всем встречным, господин Садовник с копьем наперевес, я шел следом со стопкой вложенных друг в друга походных столиков для перемен блюд, а затем слуги с провизией и выпивкой, заботливо согретой в бамбуковом ведерце с горячей водой.

Мы опять были абсолютно пьяными, потому что Такэдзо уговорил нас выпить по одной-второй-третьей на дорожку. Иначе мы могли и не пойти.

Всяк в лагере, увидев нас, бросал то, чем занимался, и провожал нас недоуменным взором. А потом шел за нами следом. Когда мы достигли передовых рогаток, только восстановленных после ночной атаки, за нами тянулась уже изрядная толпа.

Такэдзо без лишних слов перебрался через рогатки, выбрал на краю сухого рва место, не слишком плотно утыканное стрелами и не слишком сырое от пролитой крови, где мы и расположились на брошенных циновках. Я расставил столики, слуги расставили на столиках чашки с рисом и дайконом. Потом открыли жареную по-походному, с дымком, рыбу, и даже у меня заурчало в животе от восхитительного аромата. Господин Садовник всегда ценил хорошую кухню.

Веселье на стене разом оборвалось, когда там учуяли этот потрясающей силы аромат.

Над валунами стены показались нестриженые, лохматые головы, и все как один с голодными яростными взглядами.

Я мгновенно протрезвел и понял, что нам конец. Тут мы теперь все и останемся.

— Ну, начнем, пожалуй, — произнес удовлетворенный произведенным впечатлением Такэдзо и налил господину Садовнику, тот, как положено по вежеству, налил мне, а я — старику Такэдзо.

Во всеобщем молчании мы выпили по первой. Старик хищно щелкнул палочками и взял первый кусочек рыбы.

— Три перемены! — возвестил он. — Три перемены блюд, иначе решат, что мы пришли на праздник сытыми, а это невежливо.

Осажденные были так поражены, что мы успели доесть первую перемену, нисколько не пострадав.

Но как только мы перешли к вареным гребешкам, стрела со стены едва не выбила чашку из руки старика Такэдзо.

— Приступайте, — скомандовал своим лучникам господин Садовник, не отнимая ото рта поднесенную чарку, и выпил под щелканье тетивы.

Вторая перемена пошла под посвист стрел.

— Все-таки лучнику следует хорошо питаться, — Такэдзо задумчиво выдернул стрелу, пришпилившую его рукав к циновке. — Иначе он становится бесполезен.

Стрела расколола блюдо с третьей переменой прямо у меня в руках.

— Полагаю, это ясный знак, — произнес господин Садовник, — что нам пора покинуть это пиршество.

— Как можно! — возмутился Такэдзо. — Еще рано! А как же моти со сладкой бобовой пастой? Я настаиваю!

Его слова были полны таким детским возмущением, что мы невольно рассмеялись.

А вокруг уже шло настоящее сражение.

Свидетели нашей трапезы, что пришли вслед за нами ко рву, уже сами стреляли из-за рогаток, и собравшаяся на стене замка толпа вела перестрелку уже, скорее, с ними. Стрелы летели над нами как птицы, бросая на нас мимолетные тени. Прогудела сигнальная раковина, и выбежавшие из-за рогаток пехотинцы расставили перед нами ростовые щиты на опорах, по которым тут же застучали стрелы, а со стены донесся крик, полный возмущения.

— А, — поморщился старик Такэдзо, — а вот и начальство. Что ж, полагаю, на этом и пришел конец нашим шалостям.

Мы поднялись. Наши лучники общими усилиями согнали со стены почти всех, и мы дошли до рогаток, почти ничем не рискуя, где встретили командира воинов, ввязавшегося в это сражение. Его пехотинцы в лаковых доспехах уже пересекли ров и ползли вверх по камням вала, напоминая черных скорпионов.

— Ваше безрассудство превосходит только ваша отвага, — поклонился он нам. — Но благодарю вас, вы воодушевили нас всех после ночных тревог. Для меня честь быть знакомым с вами.

— Ах, оставьте, — отмахнулся старик Такэдзо. — Мы не сделали ничего важного.

— Я так не думаю, — возразил тот. — Но прошу простить, мне нужно идти на приступ.

— Не смеем вас задерживать. — И мы все вежливо ему поклонились вслед за Такэдзо.

Последующие дни оказались насыщенными пирами, всяк норовил зазвать нас откушать, как-то угостить. Господина Садовника даже пригласили в палатку старших военачальников, где милостиво пожурили за безрассудство и снисходительно одобрили его выбор блюд и передали с ним слова одобрения для Такэдзо лично.

А еще через несколько дней к нам подошел человек и представился как Юи Сосэцу.

Глава 12. Сто голов. Сказание о том, что не всякое состязание любезно очевидцам.

Он был тогда средних лет, за поясом у него была впечатляющая пара мечей, на теле панцирь. Слуга шел за ним и нес шлем и лук с колчаном, полным стрел. Рядом с ним я выглядел и был нищим. А он был снаряжен подобно герою военных сказаний.

На его одежде и снаряжении не было гербов, хотя нижнее кимоно было украшено с претензией на родовитость, узором с веерами.

— Господа, — представился он. — Мое имя Сосэцу из рода Юи, мой род сейчас незначителен, но восходит к герою сражения на реке Минато, верного императору Кусуноки Масасигэ.

Лица моих спутников при этих словах заметно поскучнели.

— Я учился в додзё замка Сумпу воинским искусствам, — продолжил Юи. — Как только я услышал об этой войне, я сразу поспешил сюда, чтобы в бою вернуть моей семье военную славу.

— Весьма похвальное стремление, — ровно отозвался господин Садовник.

— Могу ли я надеяться присоединиться к вашей славной дружине? — отважно спросил Юи.

— К сожалению, это не в моих силах, — вежливо отозвался господин Садовник. — Ставка не дала разрешения на набор сторонних людей на эту войну, полагаю, затраты на поход тоже останутся личным делом участвующих домов. Я сожалею. А эти господа — мои гости. Из каких, вы говорили, мест происходит ваш род?

Юи как-то слишком смутился и со словами извинения нас покинул.

— А этот Юи далеко пойдет, — хмыкнул старик Такэдзо, глядя, как тот уходит. — Если его раньше не остановят.

— Кусуноки Масасигэ, — проговорил господин Садовник. — Неужели ему непонятно, что в его ситуации лучше не упоминать об этом родстве? Сам Кусуноки и его брат, его сын и его племянник — все сражались против предыдущего сёгуната.

— И им всем пришлось покончить с собой, потому что все они потерпели поражение, — пробурчал Такэдзо в основном для меня. — И конечно, у этого знакомства тонкий привкус измены.

Мы помолчали.

— Надеюсь, — буркнул Такэдзо, — он не придумал себе это родство для оправдания своего безродного детства... Бывал я в том додзё в Сумпу. Чтобы их не закрыли, там за плату учат всех подряд: детей ронинов, и зажиточных крестьян, и даже торговцев. Наш знакомый точно из таких. Уверен, со счетами он обращается не менее ловко, чем с мечом. Мечи у него славные, отличная дорогая работа.

— В прошлом году Ставка запретила заморскую торговлю оружием, — негромко упомянул господин Садовник. — Многие торговцы уже разорились. Похоже, теперь они ищут места в воинских домах. Но дорога им только в ронины или разбойники…

— Посмотрим, — отозвался Такэдзо, задумчиво глядя вслед Юи.

Во второй раз я увидел Юи через несколько дней.

Дух у осаждающего войска вновь упал.

Осада затягивалась. Расстройство живота поражало все большее количество славных воинов.

Мы с Такэдзо обедали чем могли под навесом в той же придорожной корчме, когда Юи молча приблизился к нам и встал на колени снаружи.

— Господин, — произнес Юи. — Я никогда не встречал вас лично и потому не мог вас узнать. Я столько слышал о вашем искусстве! Прошу вас взять меня в ученики. Я буду вам полезен.

Он говорил смиренно, но не удержал косого взгляда на меня, и несказанное сразу стало ясно. Если он тут, то почему не я тоже?

Такэдзо вздохнул, положил палочки для еды рядом с миской жидкой похлебки, которой обедал в этот скудный день.

— Откуда ты родом? — спросил старик. — Откуда ты родом на самом деле?

— Моя семья родом из Овари, — смущенно произнес Юи. — Но мы перебрались сначала в Эдо, потом в Сумпу.

— Хм, — усмехнулся Такэдзо. — Земляки, значит... Чем занимается твоя семья?

— До прошлого года мы торговали оружием с Китаем и Кореей. Мы процветали. Но в прошлом году Ставка издала приказ о запрете на заморскую торговлю оружием. Мы разорены.

— И теперь ты желаешь совершенствоваться в моем искусстве?

— Да, господин, желаю.

Такэдзо встал, вышел из-под навеса. Обошел сидящего на песке дороги Юи, задумчиво его разглядывая.

— Вижу, — произнес Такэдзо, — ты увлечен внешними факторами мастерства. Но инструменты вовсе не главное. Можно писать не кистью, а хоть пальцами, если дух твой верно настроен.

Такэдзо извлек из-за пояса любимый им дубовый меч и одним движением начертал нечто размашистое перед Юи.

Это был знак-рисунок, сплетение пяти идеально круглых колец, начертанных одной линией, без отрыва. Нечто подобное чертил передо мной мой прежний учитель каллиграфии, когда пытался поставить мне руку…

Надпись на грязи. Левой рукой.

— Сможешь повторить, — произнес Такэдзо, — продолжим.

И мы ушли оттуда.

Я видел Юи на этом месте на следующий день в темноте ранним утром.

Я понял, что он провел там всю ночь в свете фонаря. Слуга подливал ему в фонарь масло. За это время его обучение явно не продвинулось.

Я приблизился, когда уже достаточно рассвело, и предложил перечертить образец на лист бумаги.

— Я желал бы быть учеником мастера, а не учеником ученика, — получил я безжизненный ответ смертельно уставшего человека.

Я даже не оскорбился, потому что чему-чему, а каллиграфии я не мог его научить и не собирался учить ей кого-либо и в дальнейшем. Художники люди странные, и я мог понять его стремление к исключительному образцу для подражания, поэтому оставил его наедине с его идеалом и попытками к нему приблизиться.

На следующий день прошел дождь. Ливень, мощный, упругий, смывающий все, что было на песке начертано.

Больше я Юи там не видел.

Между тем осада продолжалась. Из Канто прибыли новые подкрепления, лагерь наполнился людьми, которые ничего не знали о нас и для которых мы ничего не значили. С ними по штормовому морю прибыл огромный черный голландский корабль. Я никогда не видел таких, хотя был наслышан. Корабль снабжали с берега водой и едой, и никто не мог сказать, что он тут делает. Секрет Ставки.

С подкреплениями Ставка прислала приказ предпринять решительные действия. И их предприняли.

Весть о том, что голландцы начинают обстрел замка Хара из пушек, облетела лагерь мгновенно. На берегу, несмотря на холодный ветер с моря, тут же собрались сотни любопытных, жаждущих невиданного зрелища.

Черный корабль под небольшим числом серых парусов, разбивая набегающую с моря волну, приблизился к берегу, развернулся бортом к замку над нами. С носа и кормы отдали якоря, а затем по всему борту начали поднимать огромные ставни, за которыми и прятались пушки.

Голландцы на корабле принялись выдвигать пушки одну за другой, и все мы на берегу почувствовали себя не столь уверенно, ведь казалось, что направлены они прямо на нас…

Я не видал пушек раньше, но слышал о них немало, конечно.

— Интересно. За нас теперь всегда будут сражаться варвары? — довольно громко произнес Такэдзо.

Я слышал, как за нашими спинами громким шепотом передавали обстоятельства Завтрака у рва тем, кто их еще не знал.

— Чего они тянут? — раздался возмущенный крик в толпе.

— Сигнала ждут, — подал голос недовольный Такэдзо. Он взирал на происходящее с непонятным неодобрением.

— А что, доводилось вам видать голландцев вблизи? Говорят, они и вовсе не люди!

— Такие же, как и испанцы с португальцами, — не заботясь о том, чтобы его услышали, буркнул Такэдзо. — Кровь изо всех одинаково льется…

— Я не видел, но сказывают, что они вовсе не люди, а птицы!

В этот момент голландцы начали стрелять.

Борт корабля озарился вспышкой, яркой под по-зимнему хмурым небом, в нашу сторону выкатился длинный клуб белого дыма, а потом все услышали, как над нами с шипящим шорохом пролетело ядро.

Мы едва успели обернуться, чтобы увидеть, как в нас летят обломки выбитого ядром из стены белого камня.

Мелкие камешки простучали по каскам воинов, несколько крупных зарылись в песок пляжа, подняв клубы песка, а один из средних с треском поразил Такэдзо прямо в левое бедро. Никто и понять ничего не успел, как он уже упал.

— Что с вами? — прокричал я, бросаясь к нему. — Вы живы?

— Да, я жив, — недовольно отозвался Такэдзо. — Ты мешаешь мне встать.

— Ох, — скривился он, попытавшись опереться на ушибленную ногу. — Знатно меня приложило. Пожалуй, мне потребуется твоя помощь. Давай я обопрусь на твое плечо.

Вскоре Такэдзо сидел на раскладном стуле у палатки господина Садовника, пил сакэ для успокоения боли и ругался.

— Отвратительно, — проговорил сквозь зубы старик Такэдзо, глядя, как пушки с голландского корабля расстреливают замок. — Вот! Они уже воюют вместо нас, а что дальше? Примутся сеять рис на наши поля? Или что они там сеют? Заселят наши деревни и города? Там кто-то мечтал отправиться на кораблях голландцев на завоевание Филиппин. Какая великолепная идея! А они подумали, в каком качестве мы явимся на их кораблях на Испанские острова? В качестве пушечного мяса голландцев? Отвратительно и безответственно.

— Тише, сэнсэй, — попросил господин Садовник. — Вас наверняка услышали.

— Еще как услышали. Но им придется потерпеть.

Он пил и продолжал ругаться, очень и очень расстроенный.

Господин Садовник отвел меня в сторону и негромко произнес:

— Слухи уже разносятся, и ему этих речей не простят. Ему придется покинуть лагерь. Мы ему поможем.

Но старик и слышать не хотел о том, чтобы покинуть поле боя, он ругался и плевался, и мы оставили его в покое, тем более что к вечеру от командования пришел приказ скрытно, под покровом ночи выйти на заранее оговоренные места у рва и ждать сигнала.

Пушки голландского корабля гулко взвизгивали, выплевывая ядра в стену замка, скрывая шум войска. В грохоте обстрела мы приблизились в темноте ко рву.

Господин Садовник обернулся ко мне и произнес:

— Прошу вас остаться с сэнсэем, ранение не позволит ему подняться на стену, ему потребуется ваше общество.

Я не успел возразить, поскольку рев пушек стих и тут же сменился ревом сигнальных раковин, утонувшем в реве тысяч воинов, бросившихся в ров на приступ.

До того им еще ни разу не удавалось достичь верха стены, но в этот раз они сплошным потоком перелились через стену, и трескучий грохот схватки донесся до нас уже из-за стены. На этой стороне рва остались только лучники и я с Такэдзо.

Такэдзо, сидя на раскладном стуле, морщился, потирая ушибленную ногу, прислушивался к звукам схватки.

— Наша берет, — уныло произнес он. — Слышишь?

Мне не хватало опыта определить только по звуку положение на поле боя.

Прислушиваясь к звукам битвы, старик Такэдзо произнес:

— Я участвовал в шести больших сражениях и трех осадах. Но не так я представлял свою последнюю битву. Нет, не так.

— Я уверен, сэнсэй, что вы сможете принять участие еще не в одной битве!

— Я уверен, что эта битва последняя, — уныло произнес Такэдзо. — Может быть, даже последняя для всех нас.

— Сражения всегда происходят, — удивился я. — Всегда кто-то сражается с кем-то.

— Это так, — уныло согласился Такэдзо. И я понял, что он не согласен. Но тогда я еще не понял почему. Я тогда не понимал, что именно видел его зоркий взгляд в этом утреннем тумане...

А к утру замок Хара был взят. Долгая холодная и изматывающая осада была завершена. Война кончилась.

Страшнее войны оказалась победа.

Столько убитых я не видел никогда. Их было так много, что глаз перестал замечать их. Они лежали, как срубленные деревья. Как сломанный хворост. Как скошенная трава…

И тогда же мне довелось увидеть, как Юи Сосэцу обрел своего господина.

Князь Мацукура, могучий как бог в своих черных доспехах, восседая на своем великолепном жеребце, указуя рукой с бронзовым боевым веером, изволил приказать построить сотню пленных в ряд перед собой, а потом поставить оных на колени.

Пленных, бледных, израненных оружием, голодом и отчаянием, провели через лагерь мимо нас. Мы только вернулись с похорон слуги господина Садовника, мальчишка все-таки умер, побежденный расстройством желудка, и мы пребывали в надлежащей утрате печали, когда старик Такэдзо, проводив взглядом бредущих пленных, вдруг поднялся со своего стула и хромая прошел следом за ними. Мы с господином Садовником поспешили рядом с сэнсэем.

Молча сэнсэй смотрел, как строили пленных, как ставили их на колени прямо в холодную грязь.

Князь Мацукура изволил изречь:

— Поскольку вследствие известных событий в нашей свите имеются потери среди пеших самураев, у нас возникла возможность закрыть одну вакансию. Мы имеем двух претендентов, равно, хе-хе, родовитых и равно безвестных, равно ловких, как они говорят, в обращении с мечом. Поскольку в походе поединки запрещены, мы изыскали иной способ сравнить мастерство претендентов. У нас имеется сотня предателей, подлежащих казни. Один из претендентов начнет слева.

Князь указал веером.

— Второй справа.

Этот второй оказался Юи Сосэцу. Он стоял с обнаженным мечом рядом со своим противником, мелкий ледяной дождь мочил его лицо. Капли стекали по его бледному от холода лбу. Его товарищ по испытанию выглядел немногим лучше. Князь нашел для них тяжелое испытание.

— Тот, кто срубит больше голов, тот займет место в моей свите, — закончил князь. — Можете приступать.

Претенденты разошлись. Каждому из них пришлось пройти мимо людей, которых им предстояло убить. Невольно внезапно подступил вопрос: а я? Я на его месте смог бы так? Ведь смог бы?

А люди на коленях, мимо которых они проходили, вдруг зашевелились, гордо поднимали свои головы и внимательно смотрели в лица своим убийцам.

— Вот настоящие воины, — произнес Такэдзо. — Они отважно принимают свою смерть.

— Кто, сэнсэй? Вот эти крестьяне?

Такэдзо бросил на меня быстрый взгляд:

— Ты так в этом уверен? Что они крестьяне?

— Э, ну все говорят.

— Все говорят, — усмехнулся Такэдзо. — Ну да, часть их них урожденные крестьяне, но большая часть переписалась в крестьяне не так давно, когда княжество отобрали у последнего христианского князя этих земель двадцать лет назад. Это случилось раньше указа, запретившего воинам переход в крестьянство. Но до того они были именно воинами.

— Я не знал…

— Ну, теперь ты знаешь.

Тем временем претенденты разошлись по своим сторонам, встали в позицию и подняли мечи, ожидая сигнала начать.

В этот момент люди на коленях начали петь. Или читать какую-то свою сектантскую сутру.

Все, кто это видел, вздрогнули, как один человек. Это было настолько же ужасно, как и великолепно.

Князь Мацукура поспешил подать сигнал. Претенденты с истошным воплем, не сумевшим перекрыть гулкий хор сотни голосов, кинулись на первых с их краев.

Хруст разрубаемой плоти и хрипы умирающих песню не прервали. Кровь волна за волной обрушивалась на сырую дорогу, и вскоре она вся пропиталась красным. Все, кто наблюдал за этим, стиснув зубы, стояли в жирной влаге, заливавшей подошвы их обуви, один лишь князь Мацукура подал своего коня назад от алой волны.

Под конец оба претендента так вымотались, что едва взмахивали мечами, их крики превратились в глухой стон, они поскальзывались в жирной грязи, покрылись ею до самых волос, и всем казалось, что им не отмыться от этой грязи уже никогда.

И гулко, словно в храме, звучала песня умирающих.

Наконец они встретились, и песня оборвалась.

Устало столкнувшись мечами, едва стоя на ногах, оперлись друг о друга, обменявшись изнеможденными взглядами, они быстро отвернулись друг от друга.

Юи победил.

— На войне, — негромко произнес Такэдзо, но его услышали все, — ты прежде всего познаешь самого себя. Это, конечно, если тот, кого ты познаешь, не умрет раньше тебя.

Мы ушли оттуда первыми.

Я потом еще оглянулся, та дорога уже опустела, и только один Юи стоял над делом своих рук и смотрел нам вслед.

В ту ночь мне снились отрубленные головы. Но я об том, конечно, никому не сказал, как не говорил об этом и впоследствии, если такое повторялось.

А утром Такэдзо засобирался уходить.

— Сердце подсказывает мне, что все, что мне следовало увидеть здесь, я уже увидел, и все, что следовало сделать, сделал. Меня ждут другие дела и труды. Книгу наконец нужно написать!

Господин Садовник был совершенно с ним согласен и послал слуг помочь в сборах.

Сидя на коробе с вещами, Такэдзо вдруг сказал мне:

— Помнишь ту парочку грабителей, что мы отделали, когда ты мне представился? Я иногда вспоминаю их. Я же что подумал, когда ты тогда подошел? Что ты их наводчик.

— Вот как?

Я онемел и не знал, с какой стороны начать защищать мою невиновность.

— Я больше так не думаю, дурень! Собственно, и думал не слишком всерьез. Эх, парень, смотрю я на тебя, и вроде ты не настолько глуп, как кажешься, но образования тебе не хватает и широты опыта. Даже не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь эти недостатки одолеть. Ладно, я тебе что-нибудь еще посоветую. Или, может, книжку мою прочитаешь, если я ее когда-нибудь допишу… — Такэдзо хрипло засмеялся.

С ногой у него было уже значительно лучше, и он почти не хромал, когда мы с господином Садовником провожали его через посты по внешнему краю лагеря на большую дорогу, уходящую через лесистые горы к переправам через пролив.

— Ну, счастливо оставаться, господа. Ну-ну, Бэнносукэ, не плачь, это недостойно такого славного воина! Господин Садовник, мои рекомендации вы получили, поступайте, как сочтете нужным.

Господин Садовник только молча поклонился ему вслед.

Такэдзо уходил от нас, ведя в поводу навьюченную лошадь, один человек с деревянным мечом против всех, кого принесла сюда война, как приливная волна приносит мореное дерево, и я, мы были почему-то уверены, что он победит любого на своем пути. Кто как не он?

— Старик Такэдзо, — горько прошептал я. Кто как не он стал мне потерянным отцом? Кто как не он покидал меня вновь и навсегда?

Вскоре он скрылся из глаз совсем. Начиналась моя новая одинокая жизнь.

Я встал с колен, на которые и сам заметил как упал. Господин Садовник покачал головой и несколько насмешливо произнес:

— Я, конечно, очень удивлен, как просто ты говоришь с таким человеком.

Я вздохнул:

— Да, старик Такэдзо бывает порой смурным, но вообще человек простой и жизнерадостный. С ним легко...

— Как ты его там называл? — усмехнулся господин Садовник. — Старик Такэдзо? Поистине, впечатляющая простота!

— Я отозвался о нем недостаточно вежливо? — забеспокоился я. — Он был весьма добр со мной.

— Да нет, я просто искренне впечатлен твоей непосредственностью. — Господин Садовник покачал головой. — Это человек недобрый и жесткий, свирепый к врагам! Старик Такэдзо! Ха! Он лично убил под сотню человек в поединках один на один и схватках с большим числом противников. Не мог же ты не слышать о нем? Да, одно из его имен — Сэммэн Такэдзо, но все знают его под другим именем и с другим титулом!

— Старик Такэдзо? Я думал, он бродячий живописец!

— Мастер меча Миямото Мусаси!

— Правда?

Сказать мало, как я был ошеломлен.

Господин Садовник улыбался, глядя на то, как я осознаю происшедшее. Легенда. Легенда моей юности прошла рядом, была тут все это время, а я…

— Не отчаивайся, — сказал господин Садовник. — Он на всех производит такое впечатление. Человек, соразмерный всему и каждому. Помню, как мой батюшка принимал его в нашем доме. Как князя. А он играл вечерами с мальчишками на заднем дворе…

Господин Садовник вздохнул.

— Уходя, он дал мне рекомендацию. Он рекомендовал мне вас. Как вы знаете, носильщик моих сандалий умер от кровавого поноса. Ему некому наследовать, он последний сын в семье. И я могу предложить его место вам. Это немного, но это то, что я могу. Я вижу, вы сомневаетесь? Примите это как дружеский подарок старика, гм… Такэдзо. Я дам вам приличные ножны для вашего меча. Соглашайтесь.

Надо сказать, что я согласился далеко не сразу.

Но с тех пор мы всегда были вместе с господином Старшим Садовником.

Ни о каких походах вне страны с тех пор не упоминалось.

Князь Мацукура вскоре после этого дела был обвинен в небрежении своими княжескими обязанностями, лишен места и сослан. Юи Сосэцу был одним из немногих, кто отправился вслед за господином в изгнание и кто оставался рядом с ним до самой казни Мацукура в изгнании по приказу Ставки за ненадлежащее воину поведение. Потом я очень долго ничего о нем не слышал. До тех самых пор, пока он не появился однажды ночью в лесу у замка Какэгава с предложением соблазнительным и смертоносным…

С той войны прошло так много лет. И Миямото Мусаси, и Юи Сосэцу, и сёгун тех лет уже мертвы и пребывают в милости будд. Я редко вспоминаю те времена. Слишком горько падение надежд и разрушение юношеских грез о славе.

Можно ли сказать, что я ученик сэнсэя? Иногда я позволяю себе надеяться на это. Или обманываться на этот счет. Но может быть, его последним учеником был Юи Сосэцу?

Я не могу этого знать.

Но именно сэнсэй открыл мне дорогу в жизни, дал нужные наставления и опыт. И даже теперь, когда моя жизнь уже клонится к закату, я надеюсь, что буду достоин того, кем он был и каким я его знал, до самого моего конца, каким бы он ни стал. Я знал его, и это одна из величайших опор в моей неукорененной жизни.

Глава 13. На пути в Эдо. По дороге с надежными врагами.

Меня выпустили из узилища через несколько дней.

Я не дождался ни приказа умереть, ни людей, что должны были бы меня убить.

Ревизор ставки давно уехал. Больше ничего заметного не случилось. Или, может быть, пока ничего.

Мне вернули Хання-Син-Кё, длинный меч господина старшего садовника, и приказали ждать распоряжений на своем месте в казарме, никуда не уходя.

Оказывается, пришли приказы из княжеской усадьбы в Эдо. Там требовался опытный садовник для устроения модного сухого сада. И господин старший садовник добился, чтобы в Восточную столицу отправили именно меня.

Вот и изменилась моя судьба. Сильно позже я узнал, что окончательным все же оказалось заступничество именно господина главного садовника — прочие были больше склонны увидеть еще одно сэппуку. А послать в столицу можно было и кого другого. Но господин старший садовник был дальним родственником правящего престарелого князя, родственником, коротающим почтенные пожилые годы на необременительной должности, но все же именно родственником, и его мнение не посмели проигнорировать.

Отряд с обычными дарами княжества для усадьбы в Эдо должен был отправляться вскоре. Я должен был уйти с ними.

Я выступил в Эдо через пять дней после похорон Накадзимы, когда зацвела слива в замковом саду. Уходить в такую пору было тяжело. Десять лет мы здесь прожили после переезда из Суруга. Я, оказывается, прирос к этому месту, хотя ни я не любил его, ни оно, судя по всему, меня не любило.

Я сдал комнату и постель старшему по казарме — все, что мне было нужно, я уносил с собой. Когда я вышел в темное прохладное утро, солнца еще не было. Соседи еще спали, старший по казарме поклонился мне, когда я сошел с камня на пороге на землю дороги, и стоял так, в поклоне, пока я не повернул в конце улицы к воротам замка.

Думаю, я уходил навсегда.

Но меч главного садовника я уносил с собой — господин настоял. Сказал, что в моем пути он мне пригодится. Оставил себе мой старый меч — просил уважить старого собирателя, — такого потрясающе непритязательного примера безымянной работы из Мино в его собрании еще не было. Пришлось соглашаться. Но Огненная Сутра — это совершенно непомерное сокровище для моего пояса и моих старых ножен. Теперь этот долг прогибал мою спину.

Я нес садовые инструменты для столичного княжеского сада в небольшом деревянном ящике за плечами. Там же смена одежды, шкатулка с лекарствами и набором для целебных прижиганий, письменные принадлежности и недавний список комментария почтенного и блистательного Энею Кобори Масоичи о новейшем садовом искусстве. На спине — простая дорожная соломенная шляпа. Все нес сам, конечно, мне показывали, что я недостаточно важный человек, чтобы давать мне еще и носильщика.

У ворот замка я нашел своих попутчиков под зажженным еще ночным фонарем, уже готовых выступить. Все молча поклонились, когда я приблизился. Совсем недавно это была бы невиданная любезность от людей их ранга. Откланялся и я.

Караульные у ворот по одному выпустили нас в дверцу в тяжелой створке и заперли ее за последним — время открывать ворота еще не настало.

Все молча и, видимо, привычно пошли по мосту через затянутый туманом ров и далее, а я просто пошел за ними.

Я сопровождал четверых воинов из замка — настоящих воинов, из внешней стражи, — которые сопровождали денежный ящик, забитый железными гвоздями, опечатанный красными печатями и упакованный в узорчатую ткань. Понятия не имею, сколько там было, но слуга-носильщик, тащивший ящик на палке через плечо, усердно и напоказ выбивался из сил. Еще двое пехотинцев с копьями несли багаж воинов. Было время, и я так же носил ящик с доспехами за господином старшим садовником.

Перед уходом всех нас, а меня даже особо, оделили бумажными дорожными деньгами нашего казначейства на три недели пути. Погулять особо не на что, но их примут в оплату за комнаты на ночь в гостиницах на станциях и можно будет поесть утром, и вечером тоже, а больше и не требуется. Не в паломничество идем. По делу.

А воину пристала умеренность.

И вот мы шли. Мы покинули замок на рассвете — и никто так и не пришел меня провожать. Четверо попутчиков пока не стремились познакомиться ближе, я тоже. В конце нашего пути их ждет милость нашего господина и возвращение в замок. Что ждет меня — неясно.

Когда солнце взошло, замок уже скрылся из виду, и я не смог бросить на него последний взгляд, хотя и хотел.

Прежде чем горячее полуденное солнце начало припекать еще сырую землю, мы прошли близлежащие уже пробудившиеся и весьма оживленные деревни и еще не возделанные рисовые поля за ними, поднялись в лес на склонах за полями — и вот уже понимались в горы! Вдыхали холодный горный воздух. Как давно я здесь не был! Никаких дел за пределами земель княжества все эти годы мне не поручали — а самому отправиться куда-то мне не было позволено.

И вот теперь я ухожу. Удивительное, забытое чувство!

К вечеру первого дня мы уже перешли через низкий перевал, пересекли почти все княжество и достигли Токайдо — главного пути из Западной столицы Киото, обители недостижимого, обитающего вне времени и преданного мистическому священнодействию Двора, к оплоту военной Ставки источнику указов сёгуна в Восточной столице Эдо.

Я родился в год смерти великого Токугава Иэясу — первого сёгуна правящего дома. Я родился во времена, когда кончились войны и настал долгожданный мир. Бойцы оказались бесполезны, а дороги ухожены. Трудно сказать, справедливый ли это оказался размен.

Первым вечером мы встали на постой в известной гостинице, платить здесь пока не пришлось — эту гостиницу содержало наше княжество.

После сакэ, купленного на первой ночевке прозорливым Ханосукэ — он был главным в четверке воинов, — купленного на свои и для всех, народ заметно расслабился и я наконец познакомился с остальными.

Разлили сакэ без чинов — даже носильщику. Умник Ханосукэ хоть и был рангом повыше прочих, в походе не гнушался подчиненных — хороший командир. Еду доставили нам прямо в комнату. Выпили и поужинали с теплом в желудке. И все как-то сблизились. Они оказались хорошими людьми. Все же мы тут были все из одного места, все как один. Мы и остальные прохожие.

Общение и обращение стало менее формальным. Народ угощал друг друга табаком — мне даже стало неудобно, что нечем угостить, — курение табака несовместимо с определением состояния цветущих растений по аромату. Но никто не обиделся — народ был с пониманием. Было видно, как они привычно разбирают дорожные роли, как удобные, привычно стоптанные сандалии, — не в первый раз в пути вместе. Шутки даже какие-то уже были свои, и воспоминания, и обычаи. Вне замка — в дороге — все иначе, я это еще помнил. Говорю же — хорошие подобрались люди.

Снимали обычно одну комнату на всех — экономно. Ящик не оставляли один — всегда при нем было двое человек. Хотя в приличных гостиницах можно оставить дорогую поклажу в рубленное из дубового бруса хранилище, под охрану дюжих молодцов из служащих гостиницы. Но Ханосукэ буквально не спускал с ящика глаз и спать ложился рядом — добрый служака.

Среди них мне досталась роль молчаливого, но удобного своей необременительностью спутника. Я был старше любого из них, а некоторых даже парно, если сложить их годы вместе. Я давно не бывал в дальней дороге, но очень просто втянулся и даже где-то показал себя более бывалым путешественником. Застал ведь еще былые беззаконные времена.

Доски с объявлением о том, что на дороге орудует банда Белого Ямабуси — горного монаха, мы прочли в первый же день. На досках перечислялись леденящие кровь подвиги Ямабуси, лютые приметы его самого и сообщников, обещания награды. Ханосукэ заметно напрягся.

Я сказал ему, что нам следует беречься странных попутчиков, непонятых женщин на станциях и легких соблазнов за смешные деньги, — часто их предлагают наводчики. Он согласился и передал остальным.

Утром, как повелось, еще затемно мы отправились дальше и шли с короткими остановками весь день.

Токайдо здорово переменился с тех пор, как я ходил по нему в последний раз. Стал безопаснее, как-то мягче. Тенистее, точно. Ряды уже больших криптомерий, дельно высаженные еще при предыдущем правлении под девизом «Радости мира», тянулись вдоль солнечных склонов гор, по которым изгибалась дорога. Всякое движение колесных повозок было запрещено, не то что в годы моей юности, когда, бывало, дожди смывали со склонов целые участки дороги, разбитые колесами. А теперь задолго перед станциями дорога была даже замощена.

Мир и покой. Ну и разбойнички где-то на дороге, как же без них? Прямо как в прежние буйные времена. Кровь бурлила.

Токайдо был удивительно многолюден, самый разнообразный люд шел по нему в обе стороны: крестьяне-паломники, бродячие монахи в надвинутых на глаза соломенных шляпах, со звякающими на посохах кольцами, торговцы с коробами товара вразнос, бежали полуголые гонцы с пакетами срочной почты на палках через плечо.

Там же впервые за многие годы я увидел ронина. Воина без господина. Мне не понравилось, как он выглядел, пыльный и уставший, без здорового огонька в глазах. Ножны мечей поцарапанные и облупившиеся. Небритый и отчаявшийся.

Мы молча прошли мимо, не оскорбляя его праздным любопытством. Возможно, он был нам за это благодарен.

Встречались верховые и груженые лошади в поводу, медлительные волы под вязанками дров и стогами сена.

Действительно тяжелые грузы — рис в огромных плетенных из рисовой соломы мешках по одному коку[1] и сакэ в бочках — в Эдо доставляют морем, большими плоскодонными кораблями, в основном с рисовых бирж Осаки. Плывут корабли и с севера, но что возят оттуда, я не знаю. Море не так уж и далеко отсюда, но пока его не видно и я не чувствую запаха.

Море мы еще увидим.

Ноги приятно гудели по вечерам. Но делать прижигания под коленями — для бодрости — я не спешил. Рано еще. Временами я уходил вперед, чтобы не отставать, когда буду копаться у обочины в земле у кустов диких цветов или собирать орехи кедра на склонах горы.

Бывало, я сидел на камне у дороги, сортируя и раскладывая собранные семена в ящички шкатулки, предназначенной вообще-то для переноски лекарств, но я не мог упустить такой случай достать семена необычных диких растений для столичного сада — когда еще мне доведется окааться здесь? А наш отряд наконец появлялся из-за поворота и с шумом приветствовал меня. Когда они проходили, я присоединялся к маршу, чтобы на следующем переходе снова обогнать их.

— У вас страсть к этому делу, — заметил как-то Ханосукэ, раскуривая трубку.

— Спасибо, — ответил я. — Хочется верить, что так. На склонах растет много полезного.

— Присматривайте оттуда за нами, — засмеялся Ханосукэ.

Я присматривал. Хотя так и не пригодилось.

В последующие дни мы миновали Хамамацу, переправились в большой лодке через знаменитую своей стремительностью реку Тэнрю у Мицукэ, где в туманной дали уже угадывалась между гор далекая, едва различимая снежная вершина Фудзи.

Без остановки прошли Фукурои и горбатый мост через реку Какэ, прошли мимо почтенного святилища на горе Акиба. Днем отдохнули в Ниссака, увидели знаменитый «камень плача» с вырезанной на нем древней сутрой, прошли Каная и остановились на ночь перед речной переправой на станции Симада. До Эдо оставалось еще дней десять пути.

Тогда я и заметил слежку за нами.

Вообще, нет ничего удивительного в том, что путники, двигающиеся в одном направлении, видят примерно одни и те же лица на местах ночевки — все идут пешком примерно с одной скоростью.

Вон та миловидная женщина с сямисэном в багровом платке — бродячая певица, эта крестьянская пара — муж и жена в белых одеждах паломников, старик аптекарь с мальчиком-учеником; я подходил к ним, знакомился с его набором снадобий на продажу. Там было что посмотреть: скрученная из конопли мокса для прижиганий, лепешечки сгущенного макового молочка с заметным своеобразным запахом, китайские пилюли от запоров и тому подобное. Они и еще пара лиц низкого положения примелькались в пути, то появляясь, то отставая, уже не привлекали особого внимания. Они вели себя как положено путникам, уступали дорогу вышестоящим, на станциях занимали приличествующие их низкому статусу места, берегли деньги и еду и совсем нами не интересовались.

Даже мы, старавшиеся опередить основной поток людей, выходя пораньше и останавливаясь попозже, не могли обогнать некоторых неутомимых ходоков. Вот только я видел этого крепкого молодца, с виду разъезжего купеческого приказчика, идущего нам навстречу, парой станций раньше. Так быстро закончил дела и уже возвращается? Или мы и есть его дело? Он снял комнату в гостинице недалеко от нас — какой богатый приказчик, гостиница-то не из дешевых, а комната на одного...

На следующей станции он тоже был с нами. И вот теперь тоже он здесь, на станции Симада. Это не случайно. У меня плохая память на имена и цифры, но людей я запоминаю превосходно.

Я бы выяснил, в чем тут дело. Просто потом мне некоторое время было не до него…

На станции мы расположились сначала у себя, переодеваясь, готовясь идти по очереди в баню.

Пока я возился с поклажей, наша смена уже возвратилась после бани, Ханосукэ позвал меня, и я обещал не опоздать.

Отмывшись и славно помокнув в деревянном бассейне с горячей водой, мы вернулись к себе, переоделись в свежее.

Оставив самых молодых у ящика, втроем, под главенством Ханосукэ, вышли в общий зал поесть и себя показать. Решили дать себе небольшое безопасное послабление после успешного марша. Зря, конечно. Но что уж теперь…

Зал был большой, и кроме нас там уже ужинали еще десяток человек. За столом в дальней части зала сидели пятеро, одетых единообразно, в темное, с белыми гербами на рукавах, — люди из младшей родственной ветви Датэ, с севера, из Микавы, но может, и из столицы. Вассалы «дальних князей».

В зале сразу возникло напряжение.

Мы — вассалы «приближенных князей». Князей, наследников взятого как трофей славного имени Ходзё, приближенных к правящему дому. Когда-то дом, которому мы принадлежим, сражался с теми, что сидят на той стороне зала, и нам довелось их победить — глава союзного нам рода-победителя наследует теперь титул сёгуна. Наши князья оказались когда-то по разные стороны в битве при Сэкигахара. Дело давнее, но никто ничего по сей день не забыл и не простил — убийства происходили и из-за меньшего, чем взгляд исподлобья…

Мы заметили их, они заметили нас. Мне не понравилось, как они прекратили свой застольный разговор, все как один сложили палочки для еды. Они провожали нас холодными взглядами — но прямо прожигали взглядами герб у меня на спине. Сразу стало неудобно и невкусно. Но теперь мы и не могли уйти немедленно, так чтобы это не выглядело бегством. Мы сидели и малословно кушали. Я вот вкуса точно не чувствовал.

Неприятно.

Просидев там целую стражу, угрюмо рассматривая чашки, мы почти одновременно встали с теми — за тем столом — и разошлись по своим комнатам, бросив друг на друга безразличные взгляды. Четверо молодых и один в годах, бритый по прежней героической моде, когда волосы на лице оставлены от висков до шеи. Ни мы, ни они сакэ сегодня не заказывали — иначе, уверен, все так просто не кончилось бы.

Утром мы ушли. Никого из вчерашних соседей не встретив, но настороженные, добрались до лодочной переправы через реку Ои и перебрались сквозь студеный утренний туман на другой берег на руках дрожавших от холодной воды голых носильщиков, промышлявших переправой «как по мосту» через этот брод.

Удалившись от берега, Ханосукэ пошутил о чем-то, мы посмеялись в ответ, и начался наконец обычный путевой разговор, сквозь ветви деревьев проглянуло утреннее солнце, стало теплеть. И все забылось.

До вечера.

На станции, которую Ханосукэ наметил как место очередной ночевки, мы встретили знакомые лица.

Знакомые кислые лица вассалов «дальних князей». Никто из нас не был рад друг другу.

Видимо, сегодня утром они умудрились уйти и переправиться раньше нас, дабы избежать неприятного общества в пути, а мы их нагнали.

Как нескладно получилось. Выглядело это так, словно мы усердно нарываемся на ссору.

И конечно, теперь мы не могли заказать еду в комнату — не боимся же мы их, в конце концов? Взаимное угрюмое настроение двух групп почтенных гостей было замечено всеми в гостинице. Остальные работники и постояльцы ходили на цыпочках по стеночке, опасаясь столкновения, пока мы без аппетита, спиной друг к другу, ели в общей комнате. Хлопотно.

Но и в этот раз обошлось.

На следующую станцию мы не спешили. Как обремененные грузом, мы обоснованно вышли вторыми и не слишком торопились, давая им возможность уйти подальше. Ханосукэ назначил для ночевки гостиницу станцией раньше от намеченной. Он не хотел искушать судьбу. Пусть злопамятные северяне идут себе впереди, наше дело не ссоры затевать, а ящик нести.

Вечером мы повернули к намеченной станции.

Как вы думаете, кого мы там встретили?

Гостиница ждала нас, постояльцы наблюдали за нашим появлением с явным напряжением и каким-то неприятным интересом — похоже, наши попутчики из низов разболтали о том, что было в предыдущей гостинице, и теперь все уже были знали, что происходит.

Один из тех северян, молодой, стоял скрестив руки у ворот и холодно наблюдал за нами.

Вечерело. Конечно, мы не могли пройти мимо в таком положении, не унизившись. Это было совершенно неприемлемо по отношению к репутации нашего княжества. Молодой северянин, не меняя выражения лица, ушел внутрь, когда мы приблизились к воротам.

Хозяин, расторопно встречая нас, был вежлив, но напряжен и поселил нас в прямо противоположной половине дома от комнат северян. Они снимали две — Ханосукэ предпочел считать это неподобающим расточительством. Не сомневаюсь, что они не менее грубо оценили нашу бережливость.

— Вся гостиница болтает по углам, будем мы драться или нет, — раздраженно сообщил Ханосукэ, задвигая за собой загородку. — Что они себе позволяют?

Все ощутимо напряглись.

— Всем оставаться здесь, — приказал Ханосукэ. — Я закажу еду в комнату.

— Я пойду с вами, прошу вас, — попросил я. Ему не стоило идти одному.

— Идемте.

Уже стемнело. В комнатах горел свет, двор освещали масляные плошки внутри каменных фонарей. Посреди двора стояло скромное вишневое дерево приятных пропорций, со дня на день ему предстояло расцвести. Запах вечера был одуряющим. Я понял, что это вот-вот произойдет.

Когда мы возвращались к себе по коридору, освещенному фонарями за бумажными перегородками, Ханосукэ остановился и тихо произнес:

— Я беспокоюсь. Не нравится мне это. Вы знаете, что обычно мы отправляем два отряда с денежными ящиками? Один по Токайдо, другой по Накасендо. В одном из ящиков — камни. И даже мы не знаем в каком. В прошлый раз один из отрядов исчез в пути. И в этот раз мы идем одни.

— Я не знал об этом. Как исчез?

— Совершенно, — прошептал Ханосукэ. — Никого не нашли. Возможно, и не особо искали — стража Ставки нас не слишком ценит, облаву организовали слишком поздно. А возможно, в том и был умысел — ослабить наше княжество в такой важный момент, — ведь наследник еще не назначен. В столице шагу не ступить без подарка, а без денег все совершенно затягивается… Может быть, это не совпадение. Возможно, это происки лазутчиков Ставки и мы — их цель. А потом спишут на разбойников. Да на Токайдо разбойников уже лет десять как вывели — мы же не в северной глуши! Поэтому я беспокоюсь. Поэтому мы должны быть осторожны, я не могу позволить себе терять людей в глупых схватках по дороге. Даже по такому поводу. Мы не можем себе этого позволить. Не сейчас. Будьте внимательны, не дайте себя втянуть в нечто подобное. Большая часть моих людей никогда не бывала в настоящем бою и не знает, что это такое — убить человека в поединке.

— Я вас полностью поддерживаю. Я уверен, что вы все делаете правильно. Я заметил, что эти тоже не выходили есть в общую комнату.

— Может, поели раньше.

— Может, — согласился я.

Мы вернулись в комнату.

Укладываясь спать после ужина, я вдруг подумал, что, возможно, поэтому меня отправили вместе с ящиком — разрешить две проблемы одним ударом. Если мы тоже исчезнем…

Но тогда я должен допустить, что кто-то из руководства княжества — предатель. Способны ли люди, подставившие Накадзиму, на такое? Конечно, способны. Я вспомнил распространившиеся слухи о взятках и расточительстве в руководстве княжества, пока князь далеко, — и господин главный садовник говорил со мной об этом.

Хотя так ли это — другой вопрос.

…Ночью я вышел к зацветающему дереву во двор успокоить растревоженный дух — уже взошла луна, цветки раскрывались один за другим, меня окутал и обездвижил запах несомненной весны. Я не сразу заметил старшего из северян, стоявшего неподвижной тенью в тени дерева. Он молча смотрел на меня. Его привело сюда то же, что и меня, — нет ничего грустнее и мимолетнее поры ханами в пути.

Я поклонился ему. Он немедленно ответил.

И мы еще долго стояли на холоде, глядя, как лунный свет неуловимо раскрывает цветки. Утром все проснутся — и замрут в восхищении и печали. А мы видели, как это происходило.

Склока сейчас, по сравнению с происходящим, была совершенно неуместна, груба. Бессмысленна.

Старший северянин опустил взгляд, произнес:

— Я уверен, вы не чужды искусству сада.

— Я еду в Эдо устраивать сухой сад в усадьбе нашего господина князя.

Он понимающе кивнул:

— Нас тоже там ждет служба.

Нет. Этот человек не станет резать людей по ночам ради денег.

Потому после некоторого молчания я решился:

— Завтра мы переправимся через реку в Футю и дойдем до станции Эдзэри, где задержимся — оттуда открывается замечательный вид на сосновые рощи Михономацубара.

— Это знаменитые сосновые рощи, — легко согласился он, — с ними связана красивая легенда. Завидую, вам будет интересно. Ну а мы там не задержимся — как раз хотели завтра успеть перейти через перевал Сэтта и заночевать в Окицу, дальше по Токайдо.

— Вы очень благонамеренный господин, благодарю вас и желаю спокойного пути в дальнейшем.

— А я благодарю вас.

Мы поклонились друг другу и одновременно оставили дерево, являющее свой цвет в лунном свете. Сегодня никто не умрет. Хорошо.

Я пошел спать.

Утром рассказал все Ханосукэ — и он благоразумно задержал наш выход еще на час.

Больше мы их на своем пути не встречали.

Глава 14. Рис, меч и ящик с деньгами.

И в тот же день я нашел то, что искал так долго на склонах гор, — подходящую для пересадки сосну, ближе к линии снегов, где деревья растут медленнее. На пару ладоней проросшую сквозь глинистую почву, поднявшую на своих уже гордых маленьких ветвях желтую слежавшуюся хвою столетних гигантов над нею. Когда-то и она сможет стать такой же.

Форма маленькой кроны была уже густой и приятной глазу, изящные ветви с редким пятиигольным числом иголок в пучках, обычно их три или четыре, а пять я еще не встречал. Большая удача. Я внимательно осмотрел основание ствола, потом начал копать. Деревце еще не вполне проснулось после зимы, и как раз сейчас подходящий момент для пересадки. Окапывал я его долго и осторожно. Я примерно представлял, какой должна уже быть прихотливая вязь его корней, старался их не перерезать, оставить достаточно почвы на корнях.

Я наполнил плоский глиняный горшок с надписью «Долголетие» почвой из оставшейся от сосны ямы — это очень важно, и опустил деревце в новое пристанище.

Все. Замечательно. Когда-нибудь ты станешь главной опорой, центром восхитительного сада.

Я увязал горшок с деревцем к своему ящику с вещами и двинулся на поиски товарищей. Ханосукэ, когда я собирался отделиться, чтобы подняться вверх по склону к хвойной роще на горе, говорил, что они скоро остановятся ненадолго покурить в живописных развалинах на склоне дальше по пути.

Так что я их скоро нагоню.

Я едва не прошел мимо.

Я шел по горной тропе вниз по склону к Токайдо — там по утоптанной дороге двигались маленькие фигурки людей, и лишь случайно обратил внимание, что ярко-белая вытертая потными руками палка, поставленная у порога отдаленно стоящего среди деревьев заброшенного маленького святилища, не просто палка — это палка нашего носильщика. Он носил на ней ящик. Заметная штука.

А почему палка есть — а ящика нет? И носильщика нет?

Я убрал с лица довольную улыбку — и забыл о горшке с сосной. Сошел с нагретой высоким солнцем тропы. Медленно вошел в сырую тень деревьев вокруг святилища. Иссохшее дочерна дерево, заплесневелая осыпавшаяся черепица. Такие места еще называют нечистыми, и простой народ не склонен к ним приближаться.

Я приблизился. Отодвинул тяжелую деревянную решетку на входе, вошел внутрь. Полутьма.

Ящик стоял тут. Лежали еще какие-то брошенные наши вещи. Копья обоих пехотинцев, сандалия, шляпы прислонены к стенам — словно расселись отдохнуть от солнца под крышей, покурить, поболтать без того, чтобы глотать с каждым словом дорожную пыль. Выпить воды — вон фляга открытая стоит. Трубки положены в круг на деревянной переносной пепельнице Ханосукэ, как я видал уже не раз на наших ночевках. Трубки еще теплые. С дымком.

И никого.

Я поднял незнакомую круглую коробку табака, оказавшуюся у пепельницы, — не видел ее у наших раньше, взял в пальцы немного, принюхался — знакомый запах, что-то еще кроме дорогого сорта сендайского табака, какой никто из наших не курил. Но что?

Что-то знакомое. Лекарственное.

Я медленно поставил коробку обратно, озираясь, задумчиво поднес к носу пальцы с запахом табака и вдруг понял.

Молочко маков!

Опиум!

Одурманены? Отравлены?

Хання-Син-Кё сам выскочил из ножен — и тогда тот, кто следил за мной из тени над стропилами, с шумом сиганул через проломленную крышу в кусты за храмом и понесся по лесу прочь, молодой и быстрый, как стрела. Выскочив вслед за ним, я не разглядел почти ничего, только темный цвет одежды. Он понял, что я понял, и теперь бежит за помощью — туда, куда утащили прочих. Сколько их там, если разом смогли унести пятерых? Много. И недалеко.

Я едва не бросился преследовать его — мысль о ящике остановила меня. Я спугнул того, кто сторожил его. Но стоит мне уйти — выйду ли я уже назад из этой чащи, оттуда, где уже сгинули остальные?

Сейчас как закидают стрелами…

Я немедленно вернулся обратно под защиту стен. Впятером здесь было бы удобно отбиваться какое-то время, дерево сырое — так просто не поджечь. Но я тут один. Дверь и пролом в крыше, низкие балки, значит, никаких высоких замахов — меч засядет.

Ожидание нападения было ужаснее самого нападения.

Я провел час в таком ожидании. День перевалил за полдень. Лес был безмолвен. Только крики птиц. Никто из наших так и не появился. Из чужих тоже никто.

Ждут чего-то.

Ночи? Видимо, ночи.

Значит, нужно уходить немедленно, до наступления темноты — ящик следует доставить в Эдо любой ценой. Это главное.

Убиты ли остальные?

Остальные убиты. Нужно смириться.

Я вложил меч в ножны.

Нужно было оставаться вместе со всеми, думал я, привязывая свой походный ящик к денежному. Вставил палку в плетеные лямки и вскинул увесистый ящик на спину — я бы их предостерег, как-то помог. Может быть, спас.

А теперь я их оставляю. Я ими жертвую — вот та любая цена.

Я не легендарный мастер меча, чтобы всерьез рассчитывать победить один шестерых или больше и ждать в засаде.

Но я могу уйти далеко раньше, чем те, кто их утащил в лес, вернутся. Нужно смешаться с путниками на Токайдо и уйти как можно дальше до заката. А там охрана на дороге, гостиницы. Много свидетелей. Не посмеют. Днем — не посмеют.

Я вышел из святилища. Нет, наш носильщик не притворялся, ящик и впрямь неподъемный…

Я широким шагом спустился со склона и влился в редкий поток путников. Вскоре заброшенное святилище, место коварной засады, скрылось за поворотом. Меня пока никто не преследовал.

Я шел и думал.

Кто же может позволить себе травить путников на дороге чудовищно дорогим заморским опиумом? Белый Ямабуси? Тот, если судить по слухам и записям, склонен к прямолинейной кровавой бойне. А тут тихое дело: усыпить, раздеть, связать. Допросить. Подменить. И никто не отличит, что по дороге идет уже не тот отряд. Тихо и мирно. Незаметно. И исчез ящик, и исчезли люди при нем. И никто ничего не видел.

Синоби? Тайные лазутчики Ставки? Еще одно злоумышление против нашего княжества, как уже бывало? Правящий дом делает все, чтобы ослабить удельных князей, без разбора прежних заслуг, — прошлый сёгун разорил, распустил под любыми предлогами и конфисковал земли двух десятков родов, тысячи воинов пошли по миру. Большой и успешный дом Сатоми на юге распустили только за то, что они начали подпирать жердями разваливающиеся стены замка Хиросима, готовые обвалиться им на головы после землетрясения, не дождавшись высочайшего разрешения Ставки на запрошенный ремонт.

Если это тайное дело, мне никто не поможет на этой дороге. Меня не упустят. Догонят. Стоит мне обратиться за помощью, привлечь к себе внимание — и весть обо мне быстро дойдет до человека-паука, затеявшего эту подмену, и меня достанут. Убьют, если найдут, — и на доске с преступлениями Белого Монаха появится еще одно деяние. Или вообще исчезну бесследно.

Впрочем, что со мной там будет, не важно. Ящик — вот что важно. Вернуться в замок? Я вспомнил господина старшего садовника. Он не повернул бы назад.

Среди всех путей выбирай ведущий к смерти, сказал он.

Нужно донести ящик до нашей усадьбы в Эдо. Он нужен господину нашему князю. Да и ближе уже к Эдо.

Я шагал по горной дороге как мог быстро. Шел, пока солнце не закатилось за громоздящийся на полнеба горный склон, пока не выбился из сил.

Тогда я достал из шкатулки для лекарств все, что нужно для прижиганий, запалил огонь и тлеющим шариком моксы, травы для прижиганий на бронзовой игле, прижег себе кожу в точках цзу-сан-ли под коленями. Больно. Но нужно терпеть. Сейчас полегчает.

Полегчало.

И я пошел дальше, несмотря на то что спина от тяжести ящика не разгибалась.

Дорога пустела. Путники останавливались на ночь. По Токайдо не ходят в темноте. Если бы в тот момент дорога не опустела по всей длине, насколько я мог видеть, я бы не решился идти. Я пошел дальше.

Я шел и шел до утра.

Ночью в горах было холодно. Огромная луна над хребтом бросала тяжелый синий свет на дорогу. Я шел один среди ночных теней. Бодрило. Я продержал выматывающий марш до рассвета, никого не встретив. Потом уже брел сколько было сил почти до полудня. Нужно было уйти как можно дальше. Затеряться в дороге.

Я очень устал. Не замечал путников и проезжих верхом — чуть не сбили меня с ног… Краткий отдых на обочине уже не помогал — и я перестал останавливаться, я опасался, что не смогу встать. Прижигания тоже не помогали. Нужно было просто упасть и заснуть — но я не мог себе такого позволить. Не здесь. В гостинице…

Не помню, как я дошел до очередной станции, и не помню, что это была за станция, не помню, как входил за гостиничную ограду и как просил комнату. Проснулся следующим утром на полу. Еле смог сесть. Все тело ломило.

В это время меня можно было убить зубочисткой в ухо. Или просто забрать ящик — я бы, наверное, не заметил. Но ящик был при мне. Не догнали. Или, точнее, пока не догнали…

Это была станция Эдзири. Впереди был перевал Сэтта.

Далеко же я ушел.

Уже темнело, и я понял, что сегодня со станции мне не уйти, — это не мимо пройти в темноте, будет подозрительно, могут остановить, затеять разбирательство. Придется ждать до утра.

Я заказал пищу к себе, отдал смену одежды в стирку и потом просидел в своей комнате почти до поздней ночи, не зажигая огня, едва мог ноги согнуть, — к такому переходу я был непривычен.

Я вынул из своего ящика горшок с сосной — не подмерзла ли после ночного перехода? — но она отлично переносила путешествие, отважное деревце. Осторожно полил водой из бамбуковой фляжки — не стоит сильно размачивать почву в горшке, во время ходьбы деревце может начать раскачиваться и лечь набок. Хвоя не помялась, надломленных веток я не обнаружил. Пусть постоит на воле.

Я сидел в полутьме комнаты, размышляя, как подвязать ветви деревца так, чтобы не изменить контур кроны за остаток путешествия, как загородку в комнату немного отодвинули.

Я продолжал сидеть неподвижно, только глаза прикрыл, чтобы не блестели в темноте, мы так делали очень давно, на передовых постах под стенами осажденного замка Хара в Симабаре. Там это могло спасти жизнь. А что будет сейчас?

Кто-то не мигая смотрел внутрь комнаты.

Я сидел неподвижно.

Похоже, меня догнали.

Хання-Син-Кё лежал на подставке у стены, на поясе у меня был только короткий меч, я чувствовал под пальцами прохладный узор на его бронзовой цубе — я сидел неподвижно.

Потом тот, кто сидел у входа, вздохнул и тихо произнес:

— Господин Исава?

Мое удивление осталось молчаливым.

— Господин Исава? Вы там? Можно я войду? Я один.

Я подобрался и тихо произнес:

— Войди.

Дверь в комнату стукнула, задвинутая за вошедшим.

— Господин Исава, разрешите зажечь огонь?

— Лампа слева от тебя, — произнес я напряженно, стоя на одном колене, готовый к броску.

В темноте он снял бумажный ящик с лампы, трескал кресалом, летели искры. Потом занялся огонек лампы, он поставил ящик обратно — рассеянный бумагой свет залил комнату, и он обернулся.

Это был тот «купеческий приказчик», что следил за нами на станции Симада. Я совсем забыл о нем.

***

Его звали Итиро, и его послал банк семьи Едоя присмотреть за этим рискованным займом. Не то чтобы он меня убедил, но бумажные деньги у него были надписаны именно от торгового дома Едоя, что в Осаке. Мне доводилось видеть эти деньги, когда господин главный садовник платил курьерам за корзины с луковицами тюльпанов, доставленные из осакского порта.

— Я видел, как их всех убили, — произнес он, сидя предо мной на коленях.

— Как это случилось?

— Женщина с красным сямисэном угостила их на отдыхе табаком с опиумом.

— Женщина с красным сямисэном? Да, помню такую.

— Когда дурман подействовал, появился сам Белый Ямабуси и еще трое. Они оттащили их глубже в лес и там задушили. Господин Ханосукэ очнулся и попытался вынуть меч, но Белый Ямабуси перебил ему горло своим посохом. Потом прибежал тот, кого они оставили следить за вещами, он кричал, что пришел тайный мечник и унес ящик.

— Тайный мечник?

— Это такая уловка при перевозке денег — когда один из воинов притворяется больным или старым… Или увлеченным дикими семенами садовником. Разбойники знают о ней — но они поверили, что вы действительно просто садовник-попутчик, и упустили вас из виду. Они не решились сразу преследовать вас. Они заметали следы — боялись, что вы поднимете станционную охрану на дороге.

— Где они сейчас?

— Остались позади. Я не следил за ними больше — я искал вас. Мне нужно знать, что теперь. Что мне делать дальше. Пойдете ли вы вперед или будете ждать подкрепления? Если бы все шло как обычно, я бы вам не показался, но одному мне не защитить груз, а вам, я вижу, нужна помощь.

Это так, он прав, одному очень тяжело, помощь мне нужна. Но твоя ли помощь?

— Мне нужно подумать, — ответил я.

Он поклонился до пола:

— Я снял комнату в начале коридора. Мимо меня никто не пройдет незамеченным. Я буду там.

И ушел, не забыв поклониться от дверей, — какой воспитанный приказчик…

Значит, Белый Ямабуси лично идет за мной. Я не обратил внимания на мгновенный страх своего тела — дело обычное. Это мой разум должен быть чист — я должен принять правильное решение.

Опиум. Почему опиум?

Перебить шею посохом — вот это Белый Ямабуси, это на него похоже. Но опиум? Женщина с красным сямисэном. Итиро. Здесь не хватает каких-то кусочков. Я не понимаю всего вполне. Поднять облаву на разбойников? Но, во-первых, никто не будет слушать меня, пришлого, я могу сделать донесение здешнему начальству, оно, может, и будет кого-то искать по остывшим следам, но больше станут вытрясать из меня самого. В первую очередь это дознание меня же и остановит и выдаст всем мое положение. И я не могу выпустить ящик из виду — а его точно отберут, хотя бы на время, и вскроют — а вдруг там действительно камни?

Значит, Итиро. Ящик тяжелый — далеко с ним не убежишь, колени из суставов выскочат. Значит, он несет — а я смотрю по сторонам. Вопросов это ни у кого не вызовет. Как воин на задании, я имею право нанять простого носильщика. Вот и посмотрим, какой он там приказчик...

Кто-то скажет — неприлично самому иметь дело с нижестоящими. Я не скажу. Я сам не слишком высоко поставлен. Сейчас главное — дело. Приличия могут и не пригодиться. Куда сложнее было решиться впустить в дело княжества кого-то постороннего…

Хорошо, что у меня был опыт найма перехожих лесорубов для уборки упавших после тайфуна деревьев. А то ведь так и не поймешь сразу, откуда взяться за такое необычное дело…

Утром Итиро со смешанным чувством смотрел на денежный ящик, что я поставил пред ним во дворе гостиницы:

— Может, наймем носильщиков?

— Я бы хотел избежать появления среди нас еще каких-то чужих людей, — твердо произнес я.

Итиро намек уловил и только воздохнул безрадостно, шагнул вперед, взвалил с кряканьем ящик на себя и побрел, согнувшись под его тяжестью, к воротам.

Хлипковат приказчик. Впрочем, ящик действительно тяжелый.

Освободиться от его тяжести было окрыляюще. Я даже доставил себе удовольствие, остановился полюбоваться на знаменитые сосновые рощи Михономацубара, когда мы проходили их, вспомнив связанную с ними легенду о «крылатых одеждах» прекрасной девы Аяси.

Ближе к полудню мы достигли реки Окицу, где Итиро и свалился.

Пока он отлеживался на берегу около ящика, я заказал у торговца вразнос, промышлявшего у брода, здешнее особое блюдо из маленькой речной форели аю, жаренной на палочках. Наслышан, и потому было интересно попробовать. Половину отдал Итиро, сильно, кажется, его удивив:

— Рыба? — переспросил он, беря протянутую палочку, не подымаясь с берега.

— Да. Ешь.

Поели. Было вкусно — хвалили эту рыбку не зря.

Потом мы собрались, перешли мелкую в это время года реку по колено в воде и начали подъем в горы.

К вечеру того дня мы перешли перевал Сэтта. Сверху было видно море — залив Саруга, усеянный белыми квадратными парусами рыбачьих лодок и больших кораблей, и вдали вполне уже четкий конус горы Фудзи, еще белый от снега.

Наверху было холодно — пар вырывался изо рта.

Спустившись вниз уже поздно вечером, мы остановились в гостинице на станции.

В гостинице мы вновь сняли комнаты раздельно. Меня это устраивало. Приказчик так умаялся за день, что, кажется, завалился спать, даже не обмыв ног. И это, кстати, по-моему, подтверждало его личность. Воин, даже молодой, такого себе бы не позволил, а разбойнички — люд крепкий. Значит, он тот, за кого себя выдает. Наверное.

Утром Итиро выглядел неважно. Сонный и не отдохнувший. Я мог его понять.

— Может… — вновь начал было он, но осекся о мой взгляд. Понять я могу. Но разрешить — нет.

Стали делать чаще остановки в пути. Вроде бы Итиро от этого полегчало. Я с грустью смотрел на деревья и кустарники, мимо которых необратимо проходил, — теперь у меня не было возможности покопаться там. И вряд ли я здесь еще когда-то побываю. Жаль.

Я и Итиро помолились за Ханосукэ и его воинов, погибших в пути, у встреченного придорожного святилища — маленький Будда из серого камня в новом алом передничке, повязанном прихожанами, неуловимо улыбался прохожим. Я просил спокойного упокоения погибшим — ведь их неотомщенная смерть и неведомая могила грозили им стать злыми неупокоенными духами…

— Славлю Будду Амида, — произнес Итиро, кланяясь святилищу, перед тем как взвалить ящик на спину. Почтителен.

За три следующих дня мы прошли от Камбары до Нумадзу, где над «полем тысячи сосен» в тени горы Аитака расположилась очередная станция.

Рядом шли новые люди, прежние запомнившиеся лица мне не попадались. Это немного успокаивало.

— А ты сам откуда родом, Итиро?

— Из самой Осаки. А дед мой был родом из Ёсино.

— Братья есть?

— Есть, конечно. И сестры. Младшие.

— Понятно…

Все это время я наблюдал за ним. Моему беспокойству не за что было уцепиться. В Осаке я никогда не бывал и подловить на неточностях не мог. Он был даже где-то образован, знал больше, чем просто счет, учился, похоже, письму и чтению по «Пятикнижию», как нынче заведено в торговых семьях, алчущих таким образом поднять статус бесславного ничтожества своего сословия. Но ничего необычного или исключительного. Ел он то, что я покупал. На тяжесть больше не жаловался. В Эдо собирался проводить меня до усадьбы нашего князя — а затем идти с отчетом в отделение дома Едоя в районе Канда.

В других обстоятельствах из него мог бы получиться неплохой пехотинец, крепкий и исполнительный.

Мы шли себе и шли. Я совершенно оправился после того ночного перехода, и ожоги под коленями после прижигания начали заживать.

Все это время Фудзи незаметно надвигалась на нас, занимая все больше места, блистая понемногу менявшей форму снежной шапкой, поражая в разное время дня удивительным ходом облаков вокруг вершины, а потом так же незаметно начала удаляться. Мы приближались к Эдо.

Впереди лежал перевал Хаконэ. И застава на перевале, которую очень непросто преодолеть.

Глава 15. Встречи на перевале Хаконэ.

Застава на перевале Хаконэ, на самом гребне большие ворота, длинная ограда и стража, присматривающая за тем, чтобы ее никто не попытался обойти. Заставу эту очень сложно преодолеть, очередь желающих пройти выстраивается с самого утра, придется ждать. Ханосукэ, когда был жив еще, помню, жаловался, что терял на этой заставе и день, и два. Страже на перевале нет дела до срочных нужд путников. Их дело досматривать всех — особенно приличных женщин.

Ханосукэ рассказывал, что по случаю вступления в должность нового сёгуна как-то ее собирались то ли упразднить, то ли упростить проход, но после заговора Юи Сосэцу все оставили как было. Все же недостаточно спокойно в Поднебесной, и это так…

У Ханосукэ был пропуск на доставку ящика, а меня если остановят и пристрастно досмотрят, то могут ящик отобрать. Но я все же постараюсь пройти, не должен я привлечь особого внимания.

Ханосукэ хладнокровно прошел бы в начало очереди, невзирая на тихое осуждение нижестоящих, пропуская, конечно, вперед тех, кто выше по положению. Именно поэтому мы с Итиро скромно встали в конец очереди, как все — чтобы не вызывать возбуждения и не выделяться. Мы простые скромные путники, так ведь оно и есть.

Итиро устало скинул с плеч ящик, упал на него, вытащил из чехла на поясе трубочку, деревянный ящичек с мелко нарезанным табаком и принялся не спеша, с намерением провести за этим занятием как можно больше времени, набивать им трубку. Да, встали мы тут надолго.

Я оставил его отдыхать на ящике, прошел вдоль очереди посмотреть, что там и как. Распахнутые ворота заставы в бамбуковом частоколе ограды, куда уходила очередь, были неблизко. Перед нами было человек сто. Когда я вернулся, за нами уже стояли. Десяток молодых крестьянских девиц разного возраста с дорожными узелками и бодрый купчишка с крепким напарником — присматривать за товаром. Девицы как девицы… болтливые. Итиро, закинув голую ногу на ногу, курил, задумчиво озирая устраивавшихся на краю дороги девушек.

— Куда их столько? — произнес я. — В Ёсивара пополнение, что ли?

— Да нет, — кратко произнес Итиро. — Этих просто под мост. Или в бани. Или по чайным домам. Может, какой и повезет, если талант есть. А может, и не повезет, даже если есть.

Он был слишком угрюм, чтобы мне захотелось продолжать расспросы. Вряд ли у него из семьи кого-то продавали в публичные дома. Но кто знает, что у него в прошлом…

Старик с кукольным театром на груди, стоявший пред нами, почувствовал момент, выкатился к девицам, завел теплый разговор. И вот мы уже все смотрим смешную историю о проделках мелкого негодяя Дансити, купец, в общем, тоже доволен — нет ничего хуже в пути угрюмых девиц, народ тоже смотрит и просто радуется, а кукольник соберет себе сегодня на ночлег — я ему после медную дзэни тоже кинул.

Потом позади нас в хвосте выстроившейся очереди раздались крики, громкие команды, поднялась пыль. Стал слышен шум множества ног, поднялись над пригорком слабо трепыхавшиеся в теплом безветрии боевые флаги.

Всеобщий тихий стон прокатился по очереди — это был княжеский поезд.

Поезд удельного князя.

Когда они проходили мимо — знаменосцы, всадники, пехотинцы, носильщики паланкинов, сокольничие, копьеносцы, — а люди по краям дороги валились наземь в низком почтительном поклоне. Итиро уже стоял на земле на коленях рядом с ящиком, согнутый в низком поклоне, как прочие, я согнулся в приличном поясном поклоне — чужой князь все-таки. Из «ближних», судя по гербам на проплывавших мимо рукавах. Кланялся я, видимо, достаточно почтительно — а может, им было уже все равно, устали, и никто не обратил на меня внимания.

Передовой отряд достиг ворот. Вся колонна встала, хвост как раз напротив нас. Там, впереди, отгоняли простой люд от ворот, слуги ставили принесенные с собой бамбуковые рогатки — удерживать посторонних в отдалении от драгоценной персоны владетельного князя.

Вот вышел начальник заставы, кланяется княжескому вестнику, принимает бумаги, показывает, куда ставить носилки, поезд втягивается в ворота заставы, ближе к домам, в которых расположены путевые чиновники и гарнизон.

Тем временем поезд готовили к досмотру. Из домов высыпали стражники, шли с достоинством чиновники Ставки. Ну, сейчас растрясут господина не нашего князя...

Когда-то княжеское заложничество в столице сёгуна было выражением искренних чувств, верноподданничества. Выражением доверия, чистоты помыслов и единства перед лицом врага. Теперь, после новых указов Ставки, это стало обязанностью. Год князь и его семья живут в столице под присмотром, потом князь на год может вернуться в свои владения, проверить дела, навести порядок, а на следующий год обратно — семья-то в столице. Жена, дети. Вернешься, куда денешься, и остережешься замышлять что-то по дороге…

Много, говорят, кроме Юи Сосэцу, было заговорщиков и скрытого неповиновения в последние годы… Вот князей и приструнили. Пока так вот разъезжаешь, не до заговоров, хозяйство бы поддержать в порядке. Да и сам поезд этот — сущее разорение. Мы своего князя и по два года не видели — дешевле выходит. Да и немолод он уже так далеко ездить. Весьма немолод.

…Княжеских женщин выпустили из паланкинов и отвели в дом вместе с личным описанием каждой на отдельном свитке. Там их досмотрят женщины — жены стражников заставы, сравнят приметы, возможно, допросят.

Простой народ из очереди начал расходиться — это точно до вечера, а там ворота уже закроют.

Нужно и нам найти пристанище на ночь.

Станционные нынче изрядно заработают.

***

Ночью я услышал голоса на улице. Кто-то там ссорился, негромко, стараясь не разбудить всю округу, но зло. Я узнал голос Итиро.

Я поднял ножны с мечом — теперь я спал с ним рядом, вышел из своей комнаты и тихо пошел к выходу.

Что там?

Ящик я уже научился подвешивать к стропилам — ежедневная нужда заставила. Так что если кто-то проникнет в комнату, за мое короткое отсутствие не успеет впотьмах распутать или перерезать накрученные на балки крыши веревки под потолком, так чтобы ящик с грохотом не свалился прямо на вора, перебудив всех постояльцев.

Я прошел темным коридором к крыльцу гостиницы и увидел, как Итиро сквозь зубы ругается с хозяином продажных девок. Помощник купца был тут же, хамски напирая на моего подчиненного волосатой грудью, выпяченной из несобранной одежды.

— Что здесь? — негромко произнес я, появившись на крыльце. Все спорщики замерли. Купчишка глянул на ножны с мечом у меня в опущенной руке, поклонился и попятился в темноту, утащив подручного с собой, оставив меня наедине с разозленным Итиро.

— Что случилось? — спросил я все же после недолгого молчания.

— Ничего особенного, господин Исава, — буркнул Итиро. Смотрел он в сторону.

— Так ли?

Итиро сглотнул, помотал головой, как мальчишка. Да он и есть мальчишка.

— Тогда нужно ложиться спать, — произнес я. — Завтра далеко идти, нужно отдохнуть.

— Да, господин Исава, — упрямо произнес Итиро.

Давно мне так не дерзили. Привык я к почтительности нижестоящих у нас в замке. Да уж, в мире все не так, как дома. Что я мог сделать? Прогнать его? Он был мне нужен. Не рубить же его?

И я ушел спать.

Вскоре я услышал, как Итиро вернулся в свою комнату напротив. Послушался.

Но утром Итиро вновь взбунтовался, сев с утра на корточки около ящика и сложив на него руки.

— Я устал тащить эту тяжесть.

Вот как.

— Ты всегда можешь уйти, — хладнокровно ответил я. Рискуя, конечно. Но, по сути, — верно.

— Может, я зря надрываюсь! Может, мы вовсе несем ложный ящик с камнями!

— Может, — ровно ответил я. — Тебе лучше знать. Это ты у нас из банка. Я-то его просто на дороге подобрал.

А он не знает, что нет второго ящика. Интересно…

— Давайте я найму носильщиков, господин Исава!

— Никаких носильщиков, мы уже говорили об этом.

Помолчав, я спросил:

— Что случилось, Итиро? Что там вчера было?

— Там у них есть девушка…

Я только вздохнул. Ну, конечно.

— Что с ней?

— Я знаю ее. Это дочка одного нашего поставщика, я работал с ними когда-то.

— Понятно.

— Они продали ее даже не ради денег! Просто избавиться. Ее никто замуж не берет. Старая уже. Нельзя так.

— Вот как…

— Я думал забрать ее, но этот… потребовал десять рё!

— Большие деньги, — согласился я.

— Я могу собрать столько. Но к тому времени они уже сдадут ее в Эдо.

— У меня нет таких денег. Я не могу помочь тебе.

Взгляд, обращенный Итиро на меня, был так тяжел, что я даже не сразу понял почему.

— Так, — произнес я кратко. — Если ты действительно считаешь, что я хотя бы подумаю об этом, лучше тебе уйти прямо сейчас.

Сам не заметил, как положил руку на ножны меча. Что это я? Да нет — рубить его я не буду. Но все же как он так подумать мог, что я вскрою ящик, вот же похотливая обезьяна…

Итиро отвел взгляд. Устыдился? Похоже, да.

— Простите, господин Исава. Я был неправ. Вы жизнью рискуете…

Вот кстати да. Напомнил.

Я мог бы накричать на него, конечно. Напомнить о верности если не княжеству Какэгава, так семье Едоя. Это его бы проняло. Но не потребовалось. Он, видимо, все это сам с собой сделал. Задвинул свое горе далеко вглубь. С глаз долой, как каждому порой приходится.

— Ну что? — спросил я. — Идешь со мной?

Очередь перед заставой уже выстроилась вновь. Двигалась она значительно бодрее, чем вчера вечером, — стража еще не утомилась. А княжеский поезд пропустили еще вчера, заперев за ним ворота.

Чиновник, ответственный за чтение пропусков, сидел под навесом у дороги, удобно расположившись на возвышении. Люди подходили к нему с поклоном, подносили документы. Тот читал, бесстрастно возвращал — пропущенные проходили дальше. Следующий.

Старик кукольник документов не имел — ну да от него их и не требовали. Покажи театр. Куклами управлять умеешь? Свободен. Следующий.

Сбоку от помоста стояли в стойке копья с длинными перекладинами — подсекать и прижимать к земле, вилы с изогнутыми усами для захвата за шею и прочие древковые инструменты для наведения порядка и пленения возможных нарушителей. Было инструменту много, и был он длинный — мечом если прижмут — не достать. Внушало почтение.

— Вчера, — произнес стражник, не отрывая глаз от моей подорожной, — тут проходило еще несколько ваших, из Какэгава. Почему не вместе?

Я онемел. К счастью, он не смотрел на меня и я ничем себя не выдал. Тихо вздохнув, я взял себя в руки:

— Я садовник, господин стражник. Я иду в Эдо устраивать сад в усадьбе господина нашего князя. Мы немного отстали — саженцы требуют ухода. Спешить нельзя — погибнут, а по утрам сейчас еще холодно.

Стражник опустил подорожную, взглянул на меня, на Итиро, на ящик с привязанным сверху деревцем. Итиро подобострастно заулыбался.

Стражник вернул подорожную:

— Проходите.

Мы прошли.

Наши, значит. Вчера прошли. Ах вот как.

Убийцы воспользовались подорожными и одеждой наших воинов. И теперь они где-то впереди нас. Мимо них мы не пройдем, другой дороги на Эдо отсюда нет.

Скверно.

Позади купчишка сгонял к навесу своих голосистых девиц. Лицо чиновника под навесом приняло неописуемое выражение страдания пополам с ненавистью. Понимаю, хлопот с ними. Ну, сейчас он им задаст… Хорошо, что мы раньше прошли.

Итиро застрял за оградой, высматривая свою девицу, о тяжести ящика даже забыл. Я постоял рядом, глядя через его плечо, как стражники выстраивают девок в ряд для проверки примет. Ни одна не посмотрела в нашу сторону достаточно долго. Так я и думал.

— Кику, — вдруг позвал он.

Одна из девиц замерла, обернулась, посмотрела на нас. Поколебавшись, подошла. Девица как девица…

— Господин Итиро? — спросила не храбро.

— Я вызволю тебя, Кико, — глухо произнес Итиро. — Я найду тебя.

Этими он ее, кажется, и добил.

— Не нужно! — почти закричала она, так что охранники оглянулись. — Не нужно меня вызволять! Идите своей дорогой, господин Итиро, и не терзайте меня! Не терзайте меня больше!

Отвернулась и, мелко семеня, побежала прочь.

— Нам пора, — сказал я Итиро, чувствуя издалека внимательный взгляд стражника под навесом. — Идем.

Безмолвно он разжал ладони, оторвал побелевшие от напряжения руки от бамбуковых кольев ограды, медленно развернулся и пошел прочь. Я пошел за ним.

Не знаю, что у него осталось на сердце после той ночи на заставе Хаконэ.

К полудню мы спустились с перевала к морю. А вечером мы были уже в Одовара, утонувшей в вишневом цвете.

До Эдо оставалось идти дня три.

Было уже совсем тепло.

***

Между Ходогая и Канагавой они настигли нас — когда до Эдо оставалось меньше дня пути.

Это была их последняя возможность, и они ее не упустили.

Они взяли нас на окраине небольшой деревеньки, станции в ней не было, но были маленькие закусочные, там за медный дзэни можно было выпить чаю, съесть моти со сладкими бобами, посидеть под навесом перед последним отрезком пути, что нужно было успеть пройти до заката.

Уже вечерело. Я заметил сначала знакомую женщину с красным сямисэном, она играла на перекрестке, хорошо играла, должен сказать, успешно. Потом тех двоих: старика аптекаря с учеником. Вот ведь как.

А где же остальные? Те, кто будут убивать нас?

Я надеялся, что не подал виду. Может, нам удастся уйти незамеченными…

Не удалось. Мы не останавливаясь прошли деревню насквозь, и уже из-за последнего дома на окраине широким шагом вышел здоровенный малый в косо натянутом кимоно с плеча Ханосукэ, босой, со здоровенной окованной железом дубинкой на плече и ожерельем из крупных четок на шее.

Никак сам Ямабуси?

Дерзок.

Итиро, споткнувшись, остановился. Полет пыли из-под ног замедлился. Я обернулся — позади возникли еще двое в одеждах клана, с мечами. Этих я даже где-то видел в пути. Опустив левую руку на ножны, другой я растянул завязки шляпы под подбородком. Замерший Итиро покосился на меня, медленно неуклюже спустил ящик с плеч на дорогу и остался сгорбленным, как под тяжелым грузом. Я опустил шляпу ребром рядом, так, чтобы она привалилась к ящику, — не хотелось, чтобы она валялась в пыли, — ну что за глупость в такой момент…

А на этих позади, похоже, произвел впечатление своей неспешной аккуратностью — остановились, прищурились. А я-то просто ничего больше не мог сделать, чтобы не начать ронять все из рук. Сосна в горшке, примотанная к ящику, попалась мне на глаза. Казалось, она стоит где-то очень далеко на горе, такие зрелые у нее были формы. Меня постиг момент чистоты в самый неподходящий момент. Как обычно.

Позаботится ли кто-то о тебе, когда я умру…

Итиро вынул свой дозволенный короткий нож из-за спины. Ямабуси усмехнулся.

— Исава, — громко бросил он. — Отпусти мальчишку. Зачем ему умирать?

Действительно…

— Ты можешь идти, Итиро. Позовешь на помощь.

— Да кого я позову? — с тихим отчаянием сказал Итиро, поднимая лезвие ножа к лицу. Я видел, с каким трудом он остается на месте. Но пот по его лбу стремительно бежал..

— Ну ладно, — произнес Ямабуси, скидывая палицу с плеча. Легко, хотя и вперевалку, он зашагал к нам. Ну вот и как такого остановить? Он же мне меч одним ударом сломает…

Те, что позади, неловко вытащили чужие мечи из ножен и тоже пошли к нам. Народ разбегался, но недалеко, любопытные выглядывали из окон, из-за дальних углов. Интересно им, понимаешь. Самураи сейчас друг друга убивать будут…

Да, это они хитро придумали — выглядит, как схватка чести у дороги, а не как ограбление.

Но в этой схватке первый удар все-таки сделал я.

Оттолкнул Итиро, резко развернувшись, выкинул левой рукой Хання-Син-Кё рукояткой вперед, в длинном выпаде и с четким треском конец рукояти, бронзовый язык пламени, врезался в губы Ямабуси. Прилетевшая в ответ дубинка меня не задела. Те, что позади, заорали разом, бросились к нам. Итиро завыл нечеловеческим голосом, кинувшись на них с ножом, напугал, заставил отскочить, сам отскочил от неловких замахов мечами — им привычнее другое оружие, открытый бой вовсе не их стихия, им бы сонных по темным углам резать…

Я давил свою ярость, не давая себя ослепить, нарушить чистоту и ясность, что снизошли при созерцании саженца сосны в горшке с надписью «Долголетие». Я уклонялся от выпадов дубинки Ямабуси, замахов и ложных выпадов и таки сумел рубануть его по плечу, но, кажется, он даже не заметил — ударил меня торцом дубинки в живот, и мир опрокинулся — я покатился через ящик, сбитый с ног могучим ударом.

Надо мной лютым зверем метался Итиро, нанося удары ножом и получая их мечами. Кровь летела, но он не падал, его даже удар дубинкой по спине не сломал. Я, сглатывая беспамятство, поднялся. Медленно, словно незамеченный, я поднялся, обстоятельно, с расстановкой приложил Огненную Сутру к предплечьям Ямабуси и, глубоко нажимая, долго тащил по его вытянутым в выпаде рукам, с гулким хрустом рассекая мышцы.

Капли пота, медленно летевшие с бритой головы Ямабуси, сверкали на солнце…

И тут же все вновь понеслось.

Ямабуси взвыл, дубинка, подпрыгнув, с тупым звуком ударилась о дорогу. Итиро падал в пыль, двое подручных Ямабуси замерли в ужасе, глядя на хлещущую из его повисших рук кровь, — их кумир только что пал.

Они оба одновременно перевели взгляд на меня, что-то там увидели и бросились бежать.

Убежать им далеко не пришлось — какие-то люди встречали их у деревни и рубили мечами.

Когда оба упали, дергаясь, в пыль, один из пришедших на помощь приблизился ко мне и я увидел на его рукаве знакомый герб.

Это были те наши недобрые попутчики, вассалы «дальних князей». Северяне, вассалы Датэ. Это они пришли нам на помощь.

— Они были в одеждах вашего клана, но я не видел их в вашем отряде, — произнес их старший, мой знакомец по любованию первым цветом, приблизившись ко мне. — А приметы Ямабуси я запомнил четко, да и дубинку его тоже — оружие, для воина нынче необычное.

Я обернулся. Ямабуси истекал кровью на склоне горы, куда успел убежать, прежде чем силы оставили его, и где его настигли и изрубили до смерти. А дубинка его вот — валялась в пыли.

— Благодарю вас… — Это я сказал?

Их старший коротко кивнул, принимая благодарность.

— Что с прочими? — спросил он.

— Погибли…

— Понимаю. Вашему носильщику, похоже, тоже уже не помочь.

Да. Так оно и было. Итиро истекал кровью, казалось, залившей дорогу от края до края.

Я приблизился и наклонился к Итиро. И услышал, как он прошептал окровавленными губами:

— Я был с ними заодно. Не смог ударить вам в спину. Простите.

Что? Что это он такое сейчас сказал?

Не может быть.

Не могу поверить. Не могу понять. Не может быть.

«Я был с ними заодно. Не смог ударить вам в спину. Простите».

Простить?

Только прощать уже некого. Он умер. А то простил бы, конечно. Хотя у меня не было слов.

«Я был с ними заодно»…

Нет. Слов все равно не находилось.

Ящик с деньгами стоял в дорожной пыли, забросанный брызгами крови. На ящике пушила зелеными иголками крона маленького деревца.

На этом и закончился этот длинный день.

***

Из-за всего произошедшего пришлось задержаться там до утра. Тот княжеский поезд, что мы встретили на заставе Хаконэ и который мы обогнали еще вчера, пройдя мимо занятой им на ночь станции, задержал вассалов «дальних князей» — непростительно обгонять княжеский поезд, именно так они оказались позади нас, отстав на полстражи, не больше. Разбойникам, вообще-то, хватило бы времени убить меня и скрыться, если бы не взбрык Итиро. Зачем он так?

В общем, я остался жив, и нужно было опять идти дальше. Снова ломать спину этим неподъемным грузом. Гоню от себя мысль, что было бы лучше, если бы его украли… Даже если и меня при этом бы убили.

Нет, будем жить. Мне еще нужно найти место для моей сосны в княжеском саду.

Тем же вечером прибыла стража с ближайшей станции, и меня допросили. Тела убитых разбойников забрали, чтобы опознать и выставить на позор и поношение у заставы Хаконэ. Вся слава досталась отважным вассалам «дальних князей», и это было справедливо и удачно — как пострадавший, я привлекал меньше внимания. Женщину с красным сямисэном не нашли, старика с учеником тоже.

Итиро похоронили на следующий день недалеко от деревни, рядом с маленьким буддийским храмом. Не дождется теперь освобождения его девица. А я даже имени ее не могу вспомнить… Но я помолился за них обоих.

Сотни маленьких будд, как россыпь камней, завалившая обочину у поворота к этому храму, неуловимо и мимолетно наблюдали, как я уходил оттуда.

Я шел вперед, оставив эту странную, горькую историю позади. Лепестки вишни с обочин Токайдо падали на дорогу, в своем коротком падении к небытию пересекая мой длинный путь.

Эдо был уже совсем близко.

Глава 16. Один в Эдо. Столичное гостеприимство.

Эдо встречал… равнодушно.

Прежде всего потому, что до меня никому не было дела. Это беспокоило.

Я вошел в пределы города через мост Синобаси, изогнувшийся над каналом, что нес свою темную воду в близкое море. Там я попрощался со своими попутчиками. Мои попутчики, воины-северяне, сворачивали в сторону района Кодзимати, там стояла большая усадьба их клана, а мне нужно было идти прямо по Токайдо в глубину города.

— Здесь мы пойдем своей дорогой, — сказал мне их старший. — А вам туда. От моста Нихонбаси вы легко найдете дорогу до квартала усадеб владетелей с доходом от тридцати тысяч коку. Ищите флаги с вашими гербами. Всего вам наилучшего.

— И вам всего наилучшего, — поклонился я в ответ. И они покинули меня.

Я вздохнул прохладный утренний воздух и пошел дальше.

Беспрепятственно миновав городскую заставу, ярким, но еще прохладным весенним утром я ступил на широкие людные улицы Восточной столицы. Я нес за спиной княжеский денежный ящик. Уже очень скоро я должен был прибыть в княжескую усадьбу, сдать там ящик казначею и ожидать награды или порицания, как будет начальству угодно. Я в равной мере мог ожидать как того, так и другого, и был готов ко всему.

Но уже к вечеру все совершенно неожиданно переменилось.

А Эдо был огромен. Людей на улицах было больше, чем в самый большой праздник у нас в княжестве, а день был обычный, окраина. Город гудел, а ведь день только начинался.Я примерно представлял, куда идти, мне подробно рассказали еще в пути — до моста Нихонбаси, откуда считают начало дороги Токайдо, а там в район княжеских усадеб Касумигасэки, за каналом Досабори. Нужно просто идти вперед.

Справа море, Эдоский залив, корабли под белыми прямоугольниками парусов, островки с маленькими домами и растянутыми сетями на берегу — рыбацкие деревни, очевидно.

Слева над крышами домов — невысокий, но четкий абрис Фудзи с остроконечной снежной вершиной, спокойная туманная дымка у горизонта, спокойная, потрясающая красота, на которую никто тут не обращал внимания, — видимо, давно привыкли…

Я шел и мельком вспоминал, как недовольно принимал мои бумажные деньги хозяин на последней ночевке. Ну да, места от нас тут далекие и наши расписки здесь непривычны. У меня их, в общем, еще немало и осталось, но в Эдо от них никакого толку. Я бы нанял носильщика, но не за наши деньги. А своих денег у меня было крайне мало. Пара серебряных бу новой чеканки и горсть разнообразных медных и бронзовых дзэни. Дойти бы скорее до усадьбы, и кончился бы уже этот длинный путь. Увидеть знакомый герб. Войти в стены своего княжества. Устал я все-таки среди чужого люда…

За низкими оградками домов облетали цветы вишни. На белый цвет наступали прохожие. Последние часы проходят, к вечеру облетят совсем, жаль, не успел дойти вовремя, чтобы полюбоваться…

Как доберусь, нужно будет переставить сосну из заплечного мешка в сад, пока она еще в горшке, там, в саду, должно быть влажно от внутреннего водоема. Я замечал следы усталости и увядания на хвое деревца. Ну, уже немного осталось, уже скоро…

Город оказался разделен на районы каналами, с мостами и воротами в бамбуковых оградах у мостов. У ворот стояли собранные из бамбука же домики стражи — но самих их не было видно, и люди проходили в распахнутые ворота невозбранно. Те самые ворота, что запирают на ночь, чтобы помешать свободному перемещению уличных банд. Никаких банд я пока не заметил, но Ставке, конечно, виднее.

А потом дома предместья кончились, я вышел к широкому каналу, за которым увидел замок Эдо. Замок и его пятиярусную главную башню, не зря прозванную Великой. Выше здания я действительно не видел, и говорят, выше нее и нет во всех концах Поднебесной. Ее всего несколько лет назад как закончили строить. Крупный серый камень для ее постройки возили издалека, с гор Изу, и даже мы у себя в княжестве слышали, какое она производит впечатление.

Правду говорили. Без приукрашивания. Башню действительно должно было быть видно со всех концов города. Оба конька ее крыши в виде резных плещущихся тигрорыбов-сятихоко, защищающих башню от пожаров, наверное, задевали облака, стоило тем опуститься пониже…

Сам замок тоже впечатлял. Я шел вдоль бесконечного рва, отделявшего его от города, и пялился, не стесняясь, как обычная деревенщина. Три ряда стен, воротные укрепления размерами с иной замок. Целый город за стенами и широченным рвом, скорее похожим на реку. Могучие покатые стены, сложенные из целых скал, крытый черепицей и отштукатуренный добела палисад на гребне стены, с вертикальными бойницами для лучников и треугольными для аркебузиров. Многочисленная охрана на широких мостах через ров, в полном доспехе, с копьями, под белыми штандартами с тремя черными мальвами, гербами дома Токугава. Впечатляющее сооружение. Поджигатель Юи Сосэцу, боюсь, с ним бы не справился. Я в одной страже у четырех пройденных ворот больше полутысячи человек уже насчитал. А сколько таких у остальных ворот? А их, говорят, больше двадцати…

За стеной замка видна зелень между крышами домов — значит, сады есть и там…

Улица и поток людей увели меня прочь от замка. Но башня еще какое-то время громоздилась над крышами, пока я не повернулся к ней спиной.

Я шел за людьми; правильно размеченные улицы, квадратные кварталы, выстроенные как по указке генерала из замка. С Великой башни напоминает, наверное, строй верных войск… Конъятё — квартал красильщиков, Кадзитё — квартал кузнецов…

Люди, магазины, носильщики, строители, стража, магазины, люди, люди, люди…

Я так переполнился впечатлениями, что в меня уже больше не влезало.

И я просто шел-шел и наконец дошел до Нихонбаси.

Я впервые попал на всеяпонский мост, от которого начинается счет расстояний по всем пяти великим трактам. Мост был велик, горбат и широк, со множеством стройных деревянных опор, вбитых в дно реки, — целый лес лиственниц пустили на это дело. На столбиках деревянных перил луковицы точеных наверший, изображающих огоньки свечей — «ложные жемчужины» гибоси, украшение важнейшего моста, дозволенное только Нихонбаси и Кёбаси — еще одному великому мосту ниже по реке, я его переходил, когда шел вдоль замкового рва.

Ровно на средине моста возведен из бамбука же домик для стражи. Река несла лодки под мост, а поток людей, широкий словно река, перенес меня на другой берег, прямо под доски с объявлениями о разыскиваемых преступниках, вывешенные на шестах за бамбуковой оградкой. Народ бурлил. Я полагал, что внутренне готов к столичным толпам, но тут понял, что обманывался. Жизнь в нашем призамковом городе совсем не напоминала этот бешеный поток. Скорее тихое озеро, если не вовсе болото с тиной и жирными ленивыми лягушками. Я раньше никогда не был в Эдо. В свите князя не состоял, с поручением в столичную усадьбу князя послан был впервые. Поэтому чувствовал себя несколько потерянным. Хотя бы потому, что никто не обращал на меня внимания. И встречные пешие воины, и народ попроще, вовсе без мечей, просто проходили мимо, словно не замечая — а может, действительно не замечая.

Мало ли самураев в этом потоке — каждого не поприветствуешь. У нас так было не принято.

Было непривычно, а значит — неприятно.

Вот сильно запахло сырой рыбой и солью. Это вдоль забранного в камень берега реки раскинулся огромный Рыбный рынок… Пахло морской рыбой — торговали рыбаки из залива, поднявшиеся вверх по течению, торговали прямо с лодок и с лотков под навесами. Желающих закупиться, несмотря на поздний час, было еще много — торговали первой макрелью. Говорят, вкусная, желающих полакомиться в достатке.

Захотелось есть. Скоро бы мне уже дойти. Устал, и полдень близится. Жарко уже.

Как попасть в район княжеских усадеб, я и сам понял. Дорога туда вела очень широкая — как раз двум княжеским поездам разъехаться, не уступая дороги и не роняя чести. Да и видно стены высокие вокруг усадеб, красные княжеские ворота и кроны деревьев внутренних садов. Правильно иду.

Народу сразу стало меньше. Простых тут, в общем, и не было. Степенно шли воины, по одному либо парами, по широкой улице, все в богатых воинских накидках поверх кимоно, одетые, словно на смотр; я почувствовал себя неуверенно — после длинного пути не мне, простому пехотинцу, равняться в блеске с этими столичными воинами, да еще с ношей за плечами.

Я знал, что иду правильно. Наша усадьба стояла около канала, дальше от замка, но легко найти, и товары в нее, бывало, доставляли лодками — это я от Ханосукэ знал.

Ну, надеялся, что знал. Спросить дорогу, не уронив чести княжества, тут было совершенно не у кого, я даже пытаться не буду. Не так много тут усадеб…

Вообще-то много. И все похожи одна на другую, и у всех красные ворота. Где же наша? Ни одного знакомого лица. Только на противоположной стороне широкой улицы у заколоченных бревнами крест-накрест ворот стоит стража — пара копьеносцев с гербами Токугава на одежде — и смотрит на меня. Смотреть тут действительно больше не на что. Скучно им. Сам, бывало, так стоял. Ну что ж, терять мне уже нечего, все равно пялятся, и разница в рангах у нас небольшая…

Я подошел к заколоченным воротам — что бы это значило? Болезнь какая или порча? Стражники подобрались — я им поклонился, насколько мог с ящиком за плечами.

— Почтенные господа, — спросил я. — Я только прибыл в Эдо и никогда здесь ранее не бывал. Подскажите, где находится малая резиденция княжества Какэгава?

Они не подняли меня на смех, как я внутренне ожидал, и не погнали прочь, полные столичной спеси, к чему я тоже был готов. Они молча осмотрели меня с ног до головы, задерживаясь взглядами на гербах на моих рукавах, переглянулись.

Оба были сильно младше меня, по их лицам я понял, что задал весьма неудобный вопрос.

— Княжества Какэгава больше нет, — сказал мне тот, что младше, слева. — Княжество распущено уже пять дней как по причине отсутствия наследника. Старый князь препровожден в малое владение на севере, доживать. Управление землями передали родственной ветви Ии. Всех воинов распустили, имущество взято под охрану.

Он кивнул на заколоченные ворота, и я понял, что все-таки нашел нашу усадьбу.

Огромный груз упал с моих плеч — ящик ударился о дорогу, палка носильщика выпала из рук. Я и сам едва не упал. Стражники не двинулись с места, молча глядя на меня. Если и было сочувствие в их глазах, они его хорошо скрывали. И то верно. Служба есть служба. Тут не до сочувствия всяким проходимцам.

Княжества Какэгава больше нет? Нашего княжества?

— Как же так? — проговорил я.

Они не ответили мне.

«Что теперь будет?» — спросил я себя. Нашего княжества — и нет. Что бы это значило?

Некоторое время я видел только забитые бревнами ворота, в которые мне не удастся пройти. А куда тогда идти? Мне же некуда… Я здесь никого не знаю!

Княжество распущено.

И мне действительно некуда идти.

Как же так? Почему распущено? За что? Вели же переговоры об усыновлении молодого человека, дальнего родственника господина нашего князя, я сам слышал…

Не договорились?

Мне-то теперь что делать? Куда?

Как же так? Куда я здесь пойду? Как так получилось? Я же не знаю тут никого…

— Попробуй обратиться к прежним союзникам Какэгава, — вдруг произнес один из стражников, тот, что справа, постарше. — Может быть, они помогут. Или дождись новых хозяев. Возможно, они будут набирать людей в новые имения.

— Да, — проговорил я. — Возможно. Но когда это будет?

— Этого я не знаю, — ответил тот, что постарше. — Может, через месяц, может, дольше.

— Вот как, — проговорил я.

Я, видимо, очень долго еще там стоял, собираясь с мыслями. Потому что молодой сказал:

— Тебе лучше идти. Или мы должны будем тебя прогнать.

Да. Действительно. У них же служба.

— Спасибо, простите, — пробормотал я, озираясь. Подобрал палку, вскинул ящик на плечо — какой же он тяжелый. Мгновение постоял, собираясь, и пошел прочь, туда, откуда пришел.

Прочь от места, которое так и не стало мне своим, куда-то туда, где не было ничего моего…

***

Наше княжество распущено.

Я шел по улице, придавленный тяжестью ящика с деньгами, и думал, куда мне теперь податься, где теперь мое место в этом неласковом городе. Близился вечер. Следовало подумать о пристанище.

Надежном — где я мог бы оставить на время ящик… И отдохнуть. И баня. Да. И поесть. Последний переход дался очень нелегко. Я уже недостаточно молод для таких походов.

А потом тщательно подумать. Как быть дальше.

Нет. Я пока еще не ронин. Я еще не готов. У меня есть ящик. У меня есть задание от господина. Его нужно выполнить. Все еще образуется…

Мне стало немного легче, хотя ящик оставался тяжелым…

Мой путь вывел меня обратно к мосту Нихонбаси. Уже вечерело, лодки, полные огней в бумажных фонарях, несло по темной воде вместе с их отражениями в плесе, в толпе появились люди с зажженными фонарями на палках. Нужно решить, куда идти.

Я перешел Нихонбаси в обратную сторону. Это были единственные места в городе, знакомые мне, и идти туда, где уже было что-то знакомое, оказалось обнадеживающе.

Рыбный рынок давно уже свернулся, набережная опустела, только крепкий запах чищеной рыбы остался. Я пошел вдоль отделанного крупным булыжником берега реки.

Нужно что-то решать. Ночлег и ужин. Именно. Ночлег и ужин.

Я ушел не слишком далеко, прежде чем нашел небольшую приятную гостиницу недалеко от берега реки и не без некоторых колебаний оставил денежный ящик в своей комнате в конце длинного коридора на втором этаже и спустился утолить первую телесную нужду — чего поесть.

Я устал беспокоиться об этом ящике. Пусть попробуют его утащить — а я тогда посмеюсь или наконец зарублю кого-нибудь…

Радушная немолодая хозяйка усадила меня за столик. Я попросил мисо, рис, крупно резанный дайкон, несколько вареных креветок к рису. Отказался от сакэ, предложенного радушной хозяйкой, чем несказанно ту огорчил, и тогда чай мне принесли за счет заведения. Вздохнул, вспомнил, как я далек от дома, и начал есть.

И не было ни одной мысли, как быть дальше.

В воздухе пахло горящим древесным углем в жаровнях и морем — ветер дул с залива.

— Хозяйка! Еще сакэ! — раздался пьяный дерзкий выкрик. Я, повернувшись на крик, сам того не ведая, ступил на дорогу без возврата.

Молодец, сидевший напротив, в странно белом, неприятно напоминающем мне об одеянии для самоубийства распахнутом кимоно, пивший по-черному, скорее юный, чем молодой, буйным неуместным поведением привлек мое раздраженное внимание. Рукава кимоно задраны почти до локтей, руки голые, крепкие, длинные волосы падают с головы, не собраны, лежат на плечах, гербов не видно, сословие раздражающе неясно. Столичные нравы. У нас молодежь так себя не вела. Опасалась бы.

Тут, похоже, опасались самого юного молодца. Хозяйка вне очереди обслужила буяна, принесла согретый кувшинчик, налила в чашку, добавила закуски. А молодец-то, похоже, пил давно и обстоятельно. Один, как ни странно. У нас неприлично одному пить, а тут, видимо, можно. Столица…

Вместо цубы на его лежавшем рядом мече между рукоятью и лезвием была зажата тонкая крупная золотая монета, я и не видел даже таких, может, и целый кобан, — храбрый наглец, носит напоказ целый рё золотом…

А потом к молодцу нагрянули незваные гости и почти сразу началась ссора. Было гостей трое, молодых развязных здоровяков, в таких же белых несвежих кимоно, и им было на все плевать. Я видел, как выглянула из кухни хозяйка, в отчаянии всплеснула руками и быстро скрылась.

— А кто это тут у нас теплое пьет вдали от друзей? — воскликнул один из ватаги, по-простому завалившейся в заведение прямо с улицы под занавеси. — Нагасиро, приятель! Один и без нас. Нехорошо это.

— Идите куда шли, — угрюмо ответил Нагасиро с чашкой сакэ, застывшей у рта, исподлобья глядя на обступившую его стол невежливую компанию. — Проходите мимо.

— Ой, неласков наш старшой с утра. Неужто ночка не задалась?

— Не гневи меня, Дзэнтиро, — буркнул молодец в белом, опорожнив чашку в глотку. — Тебе не стоит.

— Ой, да ладно, что это мне и не стоит? Напугал-напугал.

— Валите, я сказал. — Нагасиро опустил руки на стол, уперся в него так, что аж мышцы на голых руках пошли узлами. Он в них столом, что ли, кинуть хочет? Так ведь не выйдет — видно, что стол к полу прибит.

Вот кстати, а мне как поступить? Прочие посетители вон тишком разбегаются, видать, знают некоторые обстоятельства и не обольщаются, доброго не ждут.

У нас, в нашем сонном княжестве, ничего подобного даже начаться не могло, а если бы началось — я бы первый и вмешался. Но тут на меня даже внимания не обращают, словно меня нет. Не боятся или пьяные до потери страха? Или есть основания не бояться?

Молодые, пьяные и с мечами. С длинными мечами. Откуда только взялись? Стража, очевидно, здесь никогда не появляется. Распустились.

Я допил чай, аккуратно поставил чашку на стол рядом с опустошенной деревянной лакированной миской, на которой уже лежали палочки для еды. Недоеденный дайкон блестел в свете фонарей в глиняной тарелочке рядом. Красиво. А шумят тут невыносимо.

Как я устал от неуважения за сегодняшний день…

Сел, подобрав ноги в первую позицию иайдо, опустил левую руку на ножны под бронзовую цубу Хання-Син-Кё, чтобы, если потребуется, вытолкнуть одним движением большого пальца меч из устья ножен. И произнес:

— Эй, молодые люди…

Они мгновенно развернулись, новоприбывшие. Рассыпались полукругом — привычно так перестроились на угрозу с нового направления. Вот, значит, как выглядит банда. Не встречал пока. Да и молоды они больно. У нас бы они еще к учителям ходили, на последние экзамены.

Да, ввязался я, простых слов тут не хватит…

— Держите себя в руках, — посоветовал я им, наблюдая за каждым. Мечи еще в ножнах, но это только пока. Все готовы выхватывать и рубить. Да, понятно, почему им никто не перечит, и я бы не стал в других обстоятельствах, в одиночку-то. Поостерегся бы… Но сейчас я устал и мне было все равно. Или я б их вот-вот сам рубить начал, без всякого предупреждения.

— Тебе чего? — угрюмо спросил Нагасиро из-за своего стола. Ссора между своими мгновенно иссякла, как это и бывает, когда появляется кто-то третий. Не знаю, как остальные, а Нагасиро мою позу узнал, уверен.

— Я хотел бы попросить вас быть несколько сдержанней, — ответил я искренне. — У меня сегодня день не сложился.

— Да ты что, — глумливо удивился один из новоприбывших, шагнул вперед, но Нагасиро его удержал за плечо:

— А ну стой, Дзентиро.

— Ну, стою…

Нагасиро, не меняясь в лице, осмотрел меня с ног до головы, покрутил головой:

— Где хозяйка? Сбежала? Ладно…

Степенно поднялся из-за стола, подобрав лежавший рядом меч в ножнах, обтянутых светлой змеиной кожей, сунул его за пояс, выкинул из рукава золотую монету — ничего себе жест! Та громко звякнула, подпрыгнув в пустой миске. Величественно расправив плечи, Нагасиро повернулся и, не глядя на меня, неспешно пошел к выходу.

— Так, вы. Пошли. Поговорить нам надо, дело есть. Эй, Дзентиро, не отставай! Идем.

Нырнул под занавеси и скрылся в ночи. Двое других безмолвно и послушно последовали за ним, а задержавшийся Дзентиро мгновение сверлил меня взглядом, но тоже ушел, ничего не добавив.

Вот так вот. Ничего себе… А я остался один.

Ненадолго, впрочем. За стенками зашевелился замерший было народ, тут же кто-то на полусогнутых нырнул с улицы внутрь, кто-то загремел на кухне.

Я отпустил ножны, сел свободней. Выдохнул.

Люд без особого шума рассаживался на брошенные было места.

На меня поглядывали. Шептались.

И поэтому я неожиданно почувствовал мучительный стыд.

Вот так вот. Оказывается, полно свидетелей случайной склоки, оказывается, это такое неожиданное развлечение для посторонних, живой театр, и ценителей в достатке у уличной ссоры, ну как обычно…

Вскоре появилась хозяйка, низко поклонилась мне и унесла посуду, оставшуюся после Нагасиро, шустро прибрав его монету из миски.

Вошедший за нею следом человек был высок, худ, аккуратно пострижен и выбрит, одет в серое кимоно, разлинованное тонкими вертикальными полосками. Он не спеша курил длинную и тяжелую на вид трубку, блестевшую медью. Тяжелая — такой и голову пробить можно, если вдарить половчее. Сдержанно пуская табачный дым, он осмотрелся и произнес:

— Ну и что тут?

— Да снова нагрянули эти кабукимоно проклятые, господин Сакуратай, — затараторила хозяйка, поклонившись. — Спасу от них никакого. Чуть не разнесли все снова, спасибо господину самураю — заступился за нас, недостойных.

Человек с трубкой перевел взгляд на меня. Сдержанно поклонился. Я медленно кивнул в ответ. Затем он безмолвно вышел.

Хозяйка принесла мне еще чаю и денег за ужин не взяла.

Я допил чай и пошел спать.

Глава 17. Голодный при деньгах. Басня о том, что не всякая обеспеченность кормит.

Утром у себя в комнате я разложил оставшиеся у меня монеты в ряд на татами и обдумал, надолго ли мне их хватит — денег оставалось немного. Бумажные расписки нашего княжества теперь просто образец бросовой казенной каллиграфии — риса за них теперь не получить нигде. Странно остаться одному и рассчитывать только на то, что нашлось в рукавах. Мне придется как-то растянуть эти оставшиеся монеты на неопределенный срок. Пока я не найду кого-то из наших. Может быть, они знают, как быть…

Вот только найду ли…

Зависеть от денег было странно. До сего дня они не были мне особенно нужны: рис — мера всего. Но в этом городе получить свою чашку риса в день я мог только за деньги. Не осталось никого, кто был бы мне что-то должен за то, что я ему обязан службой.

Я не ударился в панику только потому, что когда-то в молодости уже побывал в таком положении, когда сбежал из отчего дома на войну— и там, к счастью, господин старший садовник взял меня на службу, прежде чем я совсем опустился. Повезло, что его носильщик сандалий умер от кровавого поноса...

В нашей усадьбе в Эдо должно было жить не меньше двухсот человек, судя по количеству ездивших туда людей. Где они все теперь? Пошли по миру? Встречу ли я кого-то из них?

Знают ли уже у нас в замке? Хороший гонец, меняя лошадей, способен достичь замка за четыре дня. Бегун — за восемь.

Что там начнется, подумать страшно…

Еще я не мог поверить, что я теперь ронин. Человек, свободный как волна, никто и ничей. Меня отправили с прежнего места, а в новое я не попал. Как странно. Я не мог принять то, что произошло. Тут точно была какая-то ошибка, нелепица. Что это за повод вообще такой для роспуска? Наследник? Но ведь шли переговоры об усыновлении внучатого племянника, я сам слышал, ждали лишь одобрения сёгуна, так почему нас распустили? Не хватило средств на подарки?

Мне не хотелось думать, что это случилось из-за того, что я не доставил ящик с деньгами вовремя. Это была вообще не моя обязанность. Но я думал об этом. И ощущал вину. Неужели я всех подвел…

Нужно найти хоть кого-то, кто все мне расскажет. Может, все переменится еще. Может, нас простят…

Часть людей, как водится, отпраивлась в изгнание вслед со старым князем — не оставили же его вовсе без слуг? А прочие? Затерялись в огромном городе. Я даже не знаю, с чего начать, где их искать…

Нужно действительно попробовать найти кого-то из наших прежних союзников, не выгонят же они меня с порога, хотя бы скажут что-то.

Я с ненавистью посмотрел на ящик, брызги крови были не видны на узорчатом платке, укрывавшем его. Стоило теперь лить ту кровь… Людям умирать…

Я ушел со спокойным сердцем, просто оставив ящик в комнате. Если его не будет, когда я вернусь, — так тому и быть.

Стоило мне выйти наружу, как я понял, что все вокруг знают, откуда я. Ну да — гербы-то на одежде не спрячешь, а дело свежее и громкое…

На меня посматривали с любопытством, кто-то даже с сочувствием. Неприятно было чувствовать себя поводом для свежих новостей.

Встретил хозяина, выскочившего из кухни поприветствовать меня, спросил его, где искать нужные мне усадьбы, — хозяин подробно рассказал. Еще поинтересовался, буду ли я вновь оставаться на ночь. Верный, в целом, вопрос. Остановиться на ночь тут, может, сравнительно и недорого, но жить здесь — разорение. Мне так всех денег хватит на полмесяца, не больше. А если поиски затянутся?

— Где у вас тут живут люди, если надолго, чисто, аккуратно и недорого? — спросил я.

— Вам нужен длинный дом, господин самурай. Там комнаты сдают. — Хозяин никак не дал понять, что знает о моих затруднениях, приятный человек. — Я знаю один недалеко, тут у нас в Одэнматё, знаю его хозяина, приличный человек, не создаст вам никаких хлопот. Пошлю сына, он все разузнает, вы очень нам вчера помогли.

— Не стоит, — вежливо ответил я. — Это я вам теперь обязан.

— Ну что вы!

Договорились, что я вернусь, как закончу с делами.

Знать бы, что это за дела у меня такие.

***

Я стоял на коленях, согнувшись в униженной позе, прямо на утоптанной земле во внутреннем дворе у внешних ворот усадьбы. Меня пустили внутрь, и теперь стража, что привела меня сюда, обступив, стояла надо мной. А распорядитель усадьбы, что изволил взглянуть на меня, наблюдал за мной из открытой галереи, тянувшейся вокруг дома.

— Очень жаль сообщать тебе такую весть, — с каким-то даже надменным сочувствием произнес распорядитель. — Но мы не нуждаемся в твоей службе. Людей у нас достаточно.

— Но… — осмелился произнести я.

— Уверен, — перебил меня распорядитель, — что ты не захочешь отнять у меня больше времени.

— Да, конечно. — Я прижался к земле в почтительнейшем поклоне. Мне повезло, что меня вообще пустили сюда. К прочим союзникам меня не пустили даже на порог. Охрана у ворот просто молчала в ответ на мои вопросы.

Здесь обо мне известили начальство и даже провели внутрь. Теперь они же отвели меня обратно, на пустую улицу.

Было их пятеро с копьями — буянить повода мне не дали, да я бы и не стал, хотя и разозлился неожиданно впервые за много лет. Непривычно оказаться пустым местом. И вроде люди-то не чужие — родственная ветвь, а даже слова из них не вытянешь.

Никого из наших я там также не увидел, хотя проторчал у ворот еще почти полстражи.

Действительно — чего здесь искать. Дурень. Зря унижался.

И я ушел.

Ходил по улицам почти до вечера, потом, когда успокоился, вслед за потоком людей вышел снова на Нихонбаси и оттуда уже нашел дорогу обратно.

В гостинице меня уже ждали. Я собрал свои вещи, поднял ящик на плечо, достал деньги заплатить, но хозяин, махая руками, отказался:

— Просто приходите к нам в «Обанава» снова, — поклонился хозяин. — Мы вкусно кормим.

Я обещал приходить.

Сын его отвел меня на место, где передал с рук на руки хозяину длинного дома, седому старикану с руками в шрамах. Тот показал мне комнату и спросил, надолго ли снимаю. Сошлись на том, что на месяц — а там видно будет. После посещения союзничков у меня испортилось настроение и изрядно убавилось надежд, а комната на месяц стоила столько же, сколько ночь в гостинице. Чего бы и не жить?

Я оставил ящик в комнате, старый соломенный футон мне дал хозяин. А больше ничего в комнате не было — кроме стенного шкафа. Пусто, как у меня за душой. Была еще узкая лесенка на небольшой низкий второй этажик, оттуда можно было попасть на покатую крышу, соседи на своих крышах сушили одежду, развесив на бамбуковых решетках.

Куда же это занесло меня на склоне лет? Уж лишиться своего места в казарме я никак не ожидал. Вот такая выпала карма. Печально.

Печально ли? Пока да. А утром посмотрим.

Жить тут было можно. Жизнь в длинном двухэтажном доходном доме напоминала жизнь в казарме — или в гостинице, и я не чувствовал себя ущемленным. Соседи вроде бы были людьми приличными, хотя и низкого звания. Дом был обычным для этого района города, тут жили люди простые: слуги, ремесленники, неженатый в основном люд, но были и семьи с детьми. Дети с непривычки дичились, женщины шептались у колодца в середине двора, стоило мне появиться. Знакомиться никто не спешил, да и я тоже — понятия не имею, о чем с ними говорить.

Я сходил еще раз в «Обанава», меня приятно угостили, но еще я понял, что продолжать так больше нельзя. Жизнь в Эдо оказалась потрясающе дорога, и, питаясь там, я быстро остался бы без денег.

Вскоре я с печалью вспоминал ту роскошную трапезу — больше я не мог себе позволить ничего подобного.

Способов пополнить средства я пока не нашел. Была надежда найти службу в благородном доме, но она таяла с каждым днем. И с каждым новым отказом.

Меня либо просто не пускали на порог усадьбы, либо, пустив, вежливо отказывали. Намекали на возраст. Да — боец я немолодой. Такие никому не нужны.

А еще я видел потрясающее количество безработных воинов в переулках кварталов и в дешевых закусочных, грязных и заросших, молодых и крепких. И, сравнивая себя с ними, понимал, что поиски мои только начинаются — если даже молодые и сильные не находили себе службы, то на что я могу рассчитывать?

Но я продолжал ходить и искать. Все равно я ничего больше не мог.

По ночам было холодно. Ни угля для жаровни, ни самой жаровни… Укрывался теплым походным кимоно.

Мой день начинался с открытием ворот квартала, я выходил за ограду, шел к Нихонбаси, читал там объявления на досках. Затем шел в кварталы, где еще не был, и стучался в каждую дверь.

Тысячи людей нашли в этом городе средства к существованию, работу, еду. Тысячи — но не я. Отчаяние душило меня.

А еще моя соломенная обувь совсем износилась. Ее давно было пора менять — уже не было средств. Мы с господином старшим садовником, бывало, тоже не могли поменять изношенные сандалии во время войны, и тогда я чинил, чем мог, ему и себе. Так же я поступил теперь. Стянул жгутами соломы, заплел дыры. Выглядело ужасно. Но хуже могли быть только дырявые таби — я уже видел ронинов в таких, а шить я особо не умею. Дыры на пятках я не смогу себе простить — самоубийство будет приличнее.

И мне уже нечем заплатить за следующий месяц в длинном доме, хотя его хозяин никак о себе не напоминал.

Ел я один раз в день, рисовый колобок-онигири, купленный у торговца вразнос, или чашку тонкой гречневой лапши в маленькой переносной закусочной — стоили они одинаково. Пил воду из колодца во дворе длинного дома. Начал ощущать слабость в худеющем теле.

К концу второй недели я издержался до предела. Осталось всего два медных потертых дзэни. Я сидел в темной комнате, слышал голоса хозяек во дворе и смотрел на эти несчастные монеты. Два дзэни. Это чашка зеленого чая. Один шарик данго — без мяса. Бамбуковая зубочистка. Самая маленькая сумма, на которую можно было что-то приобрести. За меньшие деньги нельзя было ничего вообще купить. Это было все. Это был конец.

За стенами шумели женщины, обсуждая, как поделят мугу — жуткую смесь овса, ячменя и проса, когда закончат ее варить в общем котле. Есть такое могли только простолюдины, обычный рис дорог. Но запах еды, даже такой, неприемлемой, был невыносим.

Как мучительно стыдно… Беспомощный воин. Что теперь?

Деньги господина оставались в ящике, надежно укрытые. Но где найти денег, чтобы пережить следующий день?

Я долго сидел в полутьме, слушая голоса хозяек, чувствуя запах дыма и разваренного зерна. Глядел на ящик, темным квадратом стоявший в глубине. Того, что там внутри, достаточно на что угодно. Другое дело, что это преступление и предательство — снять печати и открыть его может только человек княжеского казначейства. А я не буду этого делать. Даже думать не буду.

Уж лучше самоубийство.

Сэппуку в темной комнате бедного доходного дома?

Стыдно и низко кончать с собой из-за денежных затруднений, говорил как-то господин старший садовник. Это средство для разрешения более серьезных разногласий с положением вещей.

Уж кому не знать, как моему прежнему господину, что правильно, а что нет…

Возможно, я бы и покончил с собой, но мне так не хотелось огорчать любезного хозяина дома, сдавшего мне комнату, заботами о моем трупе.

Может быть, только это меня и удержало.

Я стиснул зубы, зажмурился от стыда и вышел на улицу, подальше от искушений и запаха еды — в поисках даже не службы — заработка.

Стоя на берегу канала, я с завистью наблюдал за голыми рыбаками, только в набедренных да наголовных повязках, равнодушных к по-весеннему холодной воде, гребущими в лодках, полных рыбы, вверх по течению, к Рыбному рынку. Вот у кого было кормящее дело в руках. Вот кто не был бесполезен.

Я хотел бы быть рыбаком.

Но я был самураем с двумя мечами за поясом, и никто не ожидал от меня ничего подобного.

Хотелось есть. Мне нужна была работа.

Что я могу? Мечи, лопатка для ухода за садом, да всего моего сада — сосна в горшке с землей с гор, давно нуждающаяся в пересадке, — вот все, что у меня было. Садовник мало кому был здесь нужен, и я остро понимал, что уже нахожусь на грани голодной смерти. Но ничего изменить не мог.

— Нет, спасибо, благодарим вас, но уход за садом нам не нужен.

И так раз за разом. Отказ за отказом. Я давно не стучался в ворота воинских усадеб. Но в иных домах меня тоже не ждали.

Гербы на моей одежде вызывали понимание, но не приносили пользы.

Меня уже начали узнавать в квартале Одэнматё, что недалеко от моста Нихонбаси, где я поселился и часто наводил справки у торговцев и у досок с официальными объявлениями военного правительства. Там я, видимо, и привлек вновь внимание невозмутимого Сакуратая — человека, приходившего в «Обанава» в мой первый вечер в Эдо в связи с буйством тех молодых людей в белом. Я уже знал, что Сакуратай был отокодатэ, начальником не одобренного свыше и совершенно незаконного отряда самообороны района Одэнматё, он хорошо понимал мое положение, он сам был из бывшей самурайской семьи, вставшей на путь ночного промысла. А хозяин длинного дома дал ему о моем положении бесполезного ронина исчерпывающий отчет.

— Что у вас получается лучше всего, многоуважаемый? — спросил он как-то у меня при очередной встрече у ворот квартала. — Умеете работать руками?

— Я кое-что знаю об уходе за садом, — грустно ответил я. — Умею высаживать цветы.

— Цветы… — Сакуратай выпустил табачный дым, выбил трубку в деревянную походную пепельницу. — Понятно... В Эдо уже успешно произрастают два восхитительных сорта цветов, и оба они замечательно обходятся без садовников. Боюсь, это не то, что здесь нужно. Впрочем, я, возможно, знаю, куда обратиться. Может быть, в храме Кэйтёдзи вам помогут.

И Сакуратай отвел меня в храм Кэйтёдзи, маленький нищий буддийский храм учения Чистой Земли на задах квартала.

Секта Нитирэн сочувственно относится к обездоленным, и я действительно мог рассчитывать там на некоторую поддержку. Я даже уже не чувствовал себя униженно. Обездоленный — это действительно про меня...

Кэйтёдзи — храм на низком холме, в традиционном китайском стиле, возведенный при втором сёгуне в ту пору, когда здесь еще был лес, а город строился в отдалении, у стен замка. Теперь, с обвалившейся черепичной крышей, разорванной бумагой на перегородках и заросшими тропинками, он оказался на задах повернувшихся к нему спиной домов. Поросшие мхом серые каменные фонари и потрескавшиеся статуи каменных сторожевых псов. Деревянные ворота — краска облупилась и потеряла свой первоначальный красный цвет.

Но он был сухим и бодрым, как сохранивший в старости силы почтенный старик.

И его настоятель мне тоже очень понравился. Он был моложе меня, крепко сбит — с таким костяком нужно идти в борцы сумо, но не полон, видимо, блюдет посты, лицо спокойное, глаза черные, голова бритая…

— Почтенный настоятель, не знаю, могу ли просить об этом? — начал я первый, после того как Сакуратай нас представил.

— Я вас слушаю.

— Так вышло, что нынче я в очень стесненных обстоятельствах. Могу ли я просить вас разрешить мне пожить при вашем храме? Я мог бы привести в порядок сад…

— Это было бы весьма мило, — тепло улыбнулся настоятель Экаи. — Прошу вас.

Настоятель хорошо воспринял поручительство Сакуратая и разрешил мне жить в пристройке в обмен на работу в храме и уход за маленьким кладбищем.

Какое падение!

Но теперь можно было не тратить деньги на жилье, хотя нужно было зарабатывать на еду, питье, баню, наконец! Я не мылся уже месяц. Это угнетало меня сильнее всего.

Но это была первая ночь в Эдо, когда я лег спать воодушевленным.

Глава 18. Бог Одэнматё. Сказание о кормящих руках.

А следующий день дал мне еще одну возможность.

С утра я уже работал в храмовом саду — ночлег следовало отрабатывать. Собрал опавшие листья с могил, выполол сорняки, почти заглушившие уже отцветавшие азалии, начал ровнять дорожки.

Было совсем тепло, солнце припекало.

Я как раз вынес сосну в горшке на галерею храма, оставил ее на полированных досках, чтобы деревце постояло под солнцем.

Осторожное покашливание привлекло мое внимание, когда я сгребал листья в кучу.

— Господин Исава? — спросили за спиной.

Это был один из редких прихожан храма, невысокий дядька, подвижный, в простом, приличном и недешевом кимоно. Лысоватый, чуть старше меня.

— Меня Окасукэ звать, — поклонился он. — Настоятель Экаи сказывал, вы по саду работать умеете?

Я подумал, постояв, опираясь на грабли, каков будет урон остаткам моей воинской чести, задвинул эти мысли подальше и согласился.

— Я торгового рода, не взыщите. — Окасукэ улыбнулся, и мне захотелось улыбнуться в ответ. — Издревле вразнос торгуем всяким и соломенными сандалиями, прям как у вас, ну, только наши поновее будут. Я тут с семьей обитаю неподалеку, нам бы ваша помощь не помешала, однако.

Так я обрел своего первого нанимателя в Эдо.

Окасукэ торговал вразнос и в кредит разным товаром и жил над собственным складом в небольшом доме недалеко от моста Нихонбаси. Он отвел меня во двор своего склада, где стояла здоровенная телега на колесах под высоким шпилем, вся в резьбе на благочестивые темы и лаковой росписи.

— Скоро праздник храма Канда, — объяснил Окасукэ. — Эта наша повозка с алтарем бога-покровителя Одэнматё проедет в праздничной процессии перед глазами сёгуна вместе с повозками остальных городских районов. Ее делают уже почти год.

Окасукэ приблизился к старику с лучковым рубанком, сидевшему прямо на земле в груде стружек, строгавшему брус светлого дерева, и поклонился:

— Господин плотник. Я привел вам помощника.

Плотник, не одарив нас вниманием, осмотрел брусок и не глядя указал мне место рядом с собой.

— Он очень старый, — извиняясь, поклонился Окасукэ. — Простите его.

— Ничего-ничего, — смутился я. Седины древнего старика вызывали подобострастное почтение. С виду ему было лет сто, и он еще работал. Хотел бы я быть так уверен в себе в его годы…

Я присел на корточки рядом со стариком, словно молодой ученик, да так оно и было, рядом с ним я был молод — и это было странно.

— Есть идея украсить нашу повозку живыми сезонными цветами, — объяснил Окасукэ, — так еще никто не делал. Но нужно, чтобы они дожили до конца церемонии.

— Высадить цветущие кусты и разместить их на повозке? — понял я. — Да, это возможно.

— Вы разбираетесь во всем этом лучше меня, — засмеялся Окасукэ, стеснительно кланяясь. — Вот настоятель Экаи и посоветовал вас. Господину плотнику требуется ваша просвещенная помощь.

Старик едва слышно хмыкнул. Не требовалась ему никакая помощь. Впрочем, найти мне применение он был не против. Я такое уже видел, когда-то давно, когда только пришел в наш замковый сад с войны, молодой, горячий и непросвещенный. И тот старик, встретивший меня там, был точно таким же, как этот. И я был благодарен.

За благочестивый труд в снаряжении колесницы бога-покровителя меня кормили один раз в день — чашка риса с одной остромаринованной сливой, почти походная доля, этого должно было хватить, чтобы поддержать меня. Ел я, как и работал, вместе со стариком плотником, который за все время, кажется, не произнес ни одного слова. Довольно быстро мы собрали полки и кадки под будущую цветочную картину, предусмотрели полив и место для запасных кустов. Окасукэ появлялся время от времени. Он был предупредителен и вежлив, деликатен и сдержан, иметь с ним дело оказалось легко.

И кроме того, именно он продал мне новые варадзи в обмен на совет по борьбе с тлей и несколько уроков по собиранию сезонных букетов для его внучки. Он также добавил пару обедов в семейном кругу — ну, это уже его жена настояла, добрая женщина.

Впервые за месяц я наелся досыта. Я не стал отказываться. Не в том я был положении.

Так и повелось.

Вскоре меня пригласили в дом еще одних прихожан, из тех, что жертвовали на строительство повозки, — прибраться в их маленьком саду за скромную плату. Потом подрезать старую яблоню, потом высадить ирисы, то гусениц вывести, то вишню привить, установить майские флаги — цветные флажки с рисунками тушью на военную тему по ткани — перед началом праздника первого дня Лошади, праздника мальчиков. Мне пришлось немало их поставить перед домами гордых родителей, желавших похвастаться своими сыновьями, достигшими семилетнего возраста, а после праздника — убрать их все. Тяжелее всего давалась следовавшая оплата, чем сама работа, — платить воину немыслимо в любых обстоятельствах, и добрые прихожане храма со множеством поклонов подносили мне подарки в обмен на мою, конечно же, безвозмездную помощь — упаковку с благодарственной каллиграфией, внутри которой, кроме того, завернуты несколько медных или бронзовых монет.

Все мы, встречаясь, чувствовали сильное напряжение и неудобство: я — работая у нижестоящих, они — нанимая самурая разобраться с садом, что, уверен, как минимум части из них не слишком было и нужно. Но, видимо, настоятель Экаи повлиял.

Голод отступил. Денег никогда не было больше, чем на следующий день, но на тот день находилась для меня небольшая работа и малый приработок, позволявший мне тянуть дальше.

Утром я работал при храме, во второй половине дня — в городе. С настоятелем Экаи я почти не сталкивался. Наших я уже не искал. Смирился.

Я чудом удерживался на краю — заботой посторонних людей. Им всем я был крайне обязан. Поэтому нужно было жить дальше.

Ящик с деньгами спокойно стоял в моей маленькой комнатке с задней стороны храма, выходившей на кладбище. Зато оттуда открывался замечательный вид на весь Ёдэномадзё — крыши, крыши до самой реки, а вон там — темная громада замка, а еще дальше — горы, Фудзи в мерцающей дымке и белые птицы, низко летящие от моря.

Дух мой успокаивался, когда я созерцал все это темнеющими одинокими вечерами.

Сосна прижилась в горшке и жила себе не спеша, как свойственно деревьям. Мне некуда было ее высадить, и обитать в глиняном горшке ей предстояло еще долго. Я унес ее с родимого горного склона, и теперь только на мне ответственность за ее судьбу.

По большому счету, именно чужие вещи и обязательства продолжали меня тянуть по жизни. Ящик с чужими деньгами, сосна, кою я сорвал с насиженного места, меч, слишком драгоценный для меня, работа над священной повозкой для бога приютившего меня квартала и осторожное ожидание непонятного предназначения.

Что за карма ожидала меня в ближайшее время? Не знаю.

Но пока я учился смирению. Заново.

***

А потом подошло время очередной раздачи рисовых пайков служилым воинам в Замке и усадьбах, чиновникам служб — а прошлая раздача была аж зимой, и вот тут-то город закипел!

Выдачу пайка, разбитую на три части, — четверть зимой, четверть в начале лета и остальное после сбора и подсчета урожая, считай поздней осенью, — ввели совсем недавно, несколько лет назад. Я помню времена, когда было не так. У меня самого-то никогда не было надела — не заслужил, но я помню, как их отбирали у воинов более достойных и переводили их на этот вот рисовый паек.. Много тогда было недовольных, многим пришлось учиться жить иначе — на свою-то землю рассчитывать было уже нельзя, а одним рисом сыт не будешь, рис продавать нужно, чтобы были деньги на прочее — одежду, рыбу, лекарства… Вот тут и появлялись рисовые ростовщики, и я уверен, они однажды погубят воинское сословие. Они скупали рис у получивших оплату чиновников и вывозили его прямо со складов Замка на рисовую биржу.

По всему городу тратились огромные суммы, отдавались долги, закупался провиант и одежда, уголь, соль, сакэ — приказчики из усадеб расторговывались. Бездна работ и забот обрушилась на город, все ремесленники оказались при деле, никто не был свободен, все чинилось, подновлялось, делалось заново.

В эти бурные дни начинался праздник храма Канда. Утро начиналось как обычно, но весь город уже гудел.

И собравшись со средствами, я смог наконец посетить цирюльника.

— О! Господин Исава! — встретил меня он меня счастливым возгласом. — Ваши дела пошли на поправку!

Он уже все про меня знал, хотя я пришел к нему в первый раз.

— Вы вовремя, — сказал он, поправляя лезвие бритвы. — Скоро начнется.

Он побрил меня, привел прическу в порядок. Тем временем толпа дюжих веселых молодцев выкатила к воротам квартала нашу повозку — а она тяжелая! Среди молодцев я заметил и тех парней в белых кимоно.

— Банда Белого лотоса, — объяснил парикмахер, правя лезвие бритвы. — Они вообще не отсюда, тут только их главарь обитает — Нагасиро. Вон тот длинноволосый кабукимоно.

— Кабукимоно? — повторил я. — Театральное чудовище?

— Ну да. Молодежь. Театральные подражатели, поклонники, прямо живут в театре, носят обноски их реквизита, гуляют с актерами. Любят пошуметь, попугать народ. Но при деньгах всегда, дети богатых родителей, самураев даже. Пришли помочь с повозкой.

— Разве от них не будет неприятностей?

— Обязательно! Обязательно будут. Но не в святой день же? Да и господин надзиратель здесь. Вот и он сам — наш дзисимбан, квартальный надзиратель, Ёсида Мацувака. Идет со своим копьем, взирает, как сокол, острым глазом!

— Да, вижу его.

— А вот наши носильщики! А вот наши удалые ополченцы-отокодатэ. И пожарные-хикэси пришли! Ну, все, пронесут повозку как перышко! А я закончил — вам очень лучше стало!

— Благодарю.

Я расплатился и вышел из парикмахерской. Приблизился к повозке.

— Господин Исава! — воскликнул Окасукэ, выныривая из толпы. — Только вас и ждем!

— Меня?

— Прошу, прошу сюда. На повозку.

— Мне кажется, это неудобно…

— Все вполне удобно. Вы собрали эти цветы, и это место — ваше.

Так я и проехал на резной крыше богато украшенной повозки, влекомой под ритмичный напев молодыми людьми из нашего квартала, в ряду таких же огромных и богато разукрашенных повозок, прямо за человеком, размахивающим двумя веерами и громкой песней воодушевлявшим людей, тащивших повозку-микоси по улицам города, через мосты к храму Канда, а потом к Замку — мимо сёгуна, которого не разглядел среди толпы придворных под навесом. Танцы и пляски. Жарко и утомительно. Я в целом мало запомнил из того празднества — поливал цветы, чтобы не завяли и не облетели в самый ответственный момент. Но все обошлось.

Помню, что Сакуратай шел за нами и еще несколькими значительными людьми Одэнматё, сам он повозку не тянул — это дело молодых. Помню, уже на обратном пути он передал мне бутылочку сакэ. Это было первое мое сакэ за очень долгое время, и я легко захмелел и даже не заметил, как внизу у повозки закипела какая-то драка. Все наши дрались с какими-то пришлыми, аж пыль поднялась. Сакуратай легко, как молодой, спрыгнул с повозки, влился в действо, вынув из-за пояса свою тяжеленную трубку и тут же звонко перетянув ею кого-то по голове. Драка закончилась так же быстро, как и началась. Прибывший Ёсида Мацувака даже не успел никого арестовать. Наши разразились победными выкриками и потащили повозку дальше.

А потом празднество закончилось.

Да! Когда я шел назад в храм по темным переулкам, меня попытались ограбить. Какие-то пьяные ронины вывалились из-за угла, наткнулись на меня и начали громко требовать внимания, уважения, денег и сакэ. Потом как-то резко все разом заткнулись, оставили меня и по одному утекли туда, откуда вышли.

Я некоторое время стоял пьяный, оглушенный и ошарашенный. Я даже за меч взяться не успел!

Потом я догадался оглянуться и увидел спины удаляющихся восвояси кабукимоно в белых кимоно с Нагасиро во главе: мечи за поясами, мечи на плечах, развязаная походка — грозный вид напугает хоть кого. Вот и напугали. А я их поблагодарить даже не мог….

Так началось лето.

***

И вот, наконец, — баня!

Впервые за полтора месяца я растворился в ее тепле и уюте.

Жизнь налаживалась. Пусть на последние деньги! Пусть.

Кстати, в этой бане за Рыбным рынком на берегу Нихонбасигавы, которую показал мне престарелый господин плотник, посещавший ее после работы, у меня появились новые знакомцы. Люди, с которыми я примерно в одно время посещал баню, ближе к позднему вечеру, когда основной поток посетителей спадает и банная печь начинает остывать на ночь.

Баня в Эдо вообще удивительное место. Скорее, место сходок, разговоров и новостей. В бане все голые и без мечей. И отношения там другие. Там я с одобрения господина плотника познакомился со строителями и вольными кровельщиками братьями Хиракодзи — здоровяком Хаято и малышом Тогаем, прибывшими в столицу на большие стройки, затеянные военным правительством.

— Староват ты балки таскать, а то бы мы тебя к себе взяли, — говорили они мне, смеясь. — У нас-то работы нынче много!

Я страдал от одиночества и понимал это. И мне становилось от их общества легче. Я снова вроде бы становился частью чего-то большего.

Но на улице мы прощались и расходились — они в одну сторону, задирать лодочников и драться с носильщиками паланкинов, а я в другую, на свою тихую окраину, в одинокий храм на задах, где ложился спать.

Как-то ночью я проснулся от далекого частого металлического стука била. Я вышел на галерею храма из своей каморки — вдали, как огромный цветок, громоздилось пламя далекого пожара, где-то недалеко от Замка, очень хорошо видного с нашей возвышенности. Ветер принес запах гари. Едва было слышно из-за расстояния крики и шум. Встревоженный настоятель Экаи тоже поднялся и вышел ко мне. Молча мы напряженно наблюдали, как колеблется пламя пожара. Как оно слабеет и наконец угасает.

Настоятель Экаи тихо выдохнул:

— Похоже, все. Славлю Будду Амида. Попробую теперь заснуть.

Да уж. Большой пожар в городе — страшное дело. Доводилось уже видеть. Во время войны.

Мы молча разошлись по комнатам.

Глава 19. Казна распущенного княжества. Сказ о том, что не все измеримо весом монеты.

Первый человек из нашего княжества, которого я обнаружил, не хотел быть найденным. Он много пил в последнее время. И сгорал от стыда.

Его звали Хародзи Сага. Мы не были раньше знакомы, хотя я помнил его — видел на стене нашего замка и на страже во внутренних покоях.

Я увидел знакомый герб на заношенной одежде и едва не упустил его от удивления. Он скрылся в узком переулке, а я помчался за ним как молодой, окрыленный какой-то надеждой, и он меня едва не зарубил.

— Ты кто такой? — зло прорычал он, замахнувшись мечом над головой в полутьме переулка. — Тебе чего надо?

— Постойте, — отступил я. — Простите! Но мы с вами же из одного княжества, посмотрите на мои гербы. Я месяц не видел никого из наших. Я так рад, что нашел вас!

Лицо его исказилось, дрогнуло. Он опустил меч, вгляделся в меня, прищурившись. Он был моложе, крепче, злее, лицо его — словно вырубленное мечом, и глаза — словно раздвоенные наконечники стрел.

— Так ты из Какэгава… — проговорил он. — Надо же. А я было подумал… Вот не было печали.

Он вложил меч в ножны.

— И чего тебе нужно, наш? — весьма грубо спросил он.

— Вы не хотите даже поговорить?

— Ну и о чем мне с тобой говорить? Я тебя даже не помню.

— Я из замка. Садовник. Помощник садовника. Меня зовут Исава Кихэй. Похоже, вы меня действительно не помните.

— А, — мрачно произнес он. — Понятно. Да, не помню. Но знаю, что должен был прибыть такой вроде бы. Ну так ты, кажется, должен был быть постарше? Нет? Ладно, не важно. Так ты поговорить хочешь?

— Я не видел никого из наших с тех пор, как прибыл в Эдо. Это было месяц назад. Я только когда прибыл, узнал, что произошло.

— Ого, — проговорил он. — Понятно. Да, здорово тебя, наверное, ошарашило. Ладно. Поговорить хочешь? Давай поговорим. Идем.

— Как мне звать вас?

— Сага. Хародзи Сага. Я был начальником караула на речных воротах в усадьбе.

Он провел меня в забегаловку, где я попросил чаю без ничего, а он сакэ и закуски, по этому без слов поняв все о состоянии обеспечения друг друга. И мы с ним поговорили.

Именно от него я с печалью узнал, что мой прежний господин старший садовник, оставшийся в Какэгава, получив неутешительные известия из столицы, не стал дожидаться унизительного изгнания, а вышел в сад на закате и вскрыл себе живот в полном одиночестве. Кроме него так поступили еще около десятка старых воинов.

Это было чувство потери, схожее с тем, когда лишаешься крыши над головой, — больше не осталось никого, кто мог бы меня направлять и кому я мог бы почтительно подчиняться. Даже самым капризным и глупым приказам вроде высадки голландских тюльпанов зимой…

Надеюсь на ваше достойное перевоплощение, старый господин. Ставку самоубийством не пронять — но, может, хоть кому-нибудь стало от этого стыдно…

Я теперь стал ронином во всех смыслах. У меня больше не осталось господина, даже воображаемого.

По-хорошему мне теперь следовало бы уйти за ним следом. Я некоторое время, пока Сага пил и ел, тихо обдумывал эту возможность. Да, пожалуй, это знак, что пришло мое время. Вот только оставалось еще одно препятствие…

Оставался ящик.

Что делать с ним теперь? Возвращаться в Какэгава было теперь вовсе бессмысленно, хотя я не думал об этом серьезно, да и, наверное, это невозможно. Но кому теперь я мог передать его, отчитаться и закончить свою последнюю службу? А я должен был закончить ее, прежде чем достану короткий меч ради чести моего почившего господина. Вряд ли он позволил отправить меня в Эдо и меч свой дал, чтобы я вот так бесславно оставил службу. Я должен окончить это последнее дело.

— А хоть кого-то из наших взяли обратно? — спросил я наконец.

— Куда обратно? — Чашка с сакэ замерла у рта Сага.

— Ну… на прежние должности.

— Ну, да. Кое-кого взяли…

Выпив, он рассказал мне, как это бывает.

После вынесения постановления Ставки главу осужденного княжества и его приближенных сажают под домашний арест, — часто просто заколачивая ворота их усадьбы снаружи, — на время роспуска, под ответственность вступающего в новые права владения князя. Земли и замок передаются в управление родственным семьям. Все низкопоставленные воины распускаются — становятся ронинами. У некоторых из них есть небольшой шанс восстановиться в должности и положении на прежнем месте, особенно у тех, что имели связь с новыми хозяевами до распада, состояли в родственных отношениях, являлись шпионами или проводниками сторонних интересов.

Возможны даже казни и ссылки по вскрывшимся обстоятельствам — вплоть до самых высокопоставленных персон. Слежка за ними несомненна — во избежание заговоров и восстаний.

Но в массе все лишаются рисового пайка и обязанностей. Но и обретают некоторую свободу. Передвижения, например. Всем все равно, куда уйдет выставленный на улицу ронин. Сотни и тысячи простых воинов разбредаются по стране в поисках своего места, просятся в соседние княжества, получают отказы и идут дальше.

Не у всех положение оказывается безвыходным, у мастеров своего дела — ученых, медиков, библиотекарей — быстро находится работа. Кто-то уходит в монахи. Причастные к торговле и кредиту, бывает, находят место в торговле, в купеческих домах, с которыми были связаны до роспуска, или в банках — но это касалось только тех, кто действительно чего-то стоил, имел за душой скопленное состояние и был готов скатиться ниже крестьян по положению в обществе.

Труднее всего было рядовым самураям.

Занятно, наверное, было обычным горожанам наблюдать, как во множестве появлявшиеся ронины пытались занять новое место в их жизни. Как, например, пытались стать ремесленниками, и выяснялось, что в городских ремесленных цехах их не ждут, а вне цеха возможно зарабатывать лишь клетками для сверчков. Как пытались войти в торговую гильдию через брак, и как выяснялось, что запас дочерей для пришлых самураев уже выбран и наехать-то особо не выйдет, — у купцов стражники злые, из тех же вчерашних голодных самураев. Как люди озлоблялись и шли в темные переулки бандитствовать, где таких и без того было в достатке. Да и ворот понастроили между кварталами, и надзиратели правительства набрали в помощники неприкасаемых, чистым людям руки вязать — фу, мразота.

Ронины дохли с голоду. Продавали дочерей в «веселые кварталы».

Рубили друг друга на улицах за мимолетный косой взгляд.

Уходили на север — заселять заснеженный Эдзо, дохнуть там от мороза и неурожая.

Или находили себе место в новой жизни, как правило, в городе, где всегда были нужны новые люди. Вроде Эдо. Пристраивались там, куда обычно человек не идет. Например, в наемные убийцы.

— Чем-чем вы занимаетесь?!

— Я убийца. Еще раз повторить?

Я онемел от такого признания.

Сага прознал о роспуске нашего дома только за несколько часов до официального заявления — хотя слухи уже расходились и кое-кто успел приготовиться. Но ничем, в отличие от некоторых, он поддержать себя не мог. К счастью, незадолго до того выдали обычную четверть годовой платы, и он не пал сразу в нищету, как я, но и ему средств хватило ненадолго — пил много в последнее время, без разбора мест и собутыльников. Так он сошелся с некоторыми людьми на почве выпивки, которые предложили ему поправить малость дела то тем, то этим. А потом и вовсе хорошо заработать, отчего Сага запил еще горше, потому что и отказаться не мог, и сделать с собой тоже ничего не мог. Мерзко было.

Ну и ждал все время теперь мести или появления стражи. На месте последнего дела его видели. Теперь он не мог спать спокойно.

— Но что теперь вам делать?

— А! Не спрашивай, Исава. Хоть живот вспарывай.

— Не следует так говорить — это очень серьезные слова.

— Не надо так серьезно принимать все. Это просто слова. Не буду я себя резать. Не доставлю я им такого удовольствия. Придется им со мной еще помучиться. Может, выпьешь?

— Спасибо, но нет.

— Ну, как хочешь. А я буду напиваться. Ты-то как устроился? Не говори — вижу, что так себе. Вообще-то я тебе даже рад, хоть поговорить есть с кем. Наших-то в городе, почитай, совсем не осталось — часть отправилась домой, не знаю даже, дошли ли и что их там ждет. Другие пропали — давно их не видел. А! Первый заместитель господина советника же здесь. Живет в богатом доме недалеко от Ёсивара, видать, есть запас деньжишек-то…

— Кто? — тихо переспросил я.

— Ну, заместитель нашего главного советника! Не видал его никогда, что ли? Да ты его не знаешь, откуда тебе...

— Вообще-то знаю, — проговорил я. Еще бы. Он же был одним из тех, кто решал мою судьбу после самоубийства Накадзимы…

— Он в последний день прибыл, — добавил Сага, наливая себе сам. — Я так понял, он заранее все знал, и вообще они там наверху все знали. Казначей-то, старикашка, с новыми хозяевами как-то договорился, служит теперь там же, в замке, на теплом месте. А господин первый заместитель не смог. Прискакал, ног не чуя, в последние часы, лошадь загнал. Надеялся в малую свиту князя нашего Удзисигэ попасть, хоть в ссылку. Все не на улицу… Но не взяли. Там всего-то человек пять втиснулось.

— Вот как, — произнес я. — Так ты знаешь, где он живет?

— Да, знаю. — Сага захрустел дайконом. — Дурак он высокомерный. Разговаривать даже не желает — ну его!

Сага красными пьяными глазами смотрел на меня.

— Слушай, Исава, дело такое. Я вижу, нелегко тебе. Ну так пошли со мной. Мне нужен надежный человек, спину прикрыть. Одному тяжело. Опасно. Некому тут довериться. А ты наш. Я тебя возьму.

— Куда? — спросил я.

— Куда? — мрачно переспросил Сага. — Все ты понял куда.

Глядя на толпы людей, проходившие мимо забегаловки, я внезапно осознал, что не вижу уже в этом ничего удивительного. Я такое каждый день вижу. Я живу в этом потоке, как рыба в воде. Как может так жить Сага? Оглядываться? Жаться между стен? Убивать людей, потому что тебе за это денег дали?

Я представил: вот тебе деньги, иди убивай вон того человека. Это было слишком жутко похоже на странно извращенные благородные отношения господина и вассала. Это было мерзко. Я содрогнулся.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь. — Сага раздраженно закинул сакэ в глотку. — Как хочешь.

Прежде чем мы разошлись, небо нахмурилось, затянуло тучами, и хлынул дождь.

И не прекращался целый месяц.

***

Дождь лил днем и ночью, прерываясь ненадолго и начинаясь снова. Настоятель Экаи выдал мне из храмовых запасов старый зонт с аккуратно заклеенными дырами в промасленной бумаге, за что я был ему крайне благодарен. В такое время невозможно выйти на улицу, не промокнув.

По всей Поднебесной в эту пору сажают рис.

Сидя наедине с ящиком и глядя на дождь, я размышлял.

Нет, это не те люди, отдав которым ящик я буду считать свою службу оконченной. Ни Сага, ни тем более господин заместитель. Вот если бы можно было передать ящик господину нашему князю в ссылку. Это было бы совершенно незаконно, но эта мысль некоторое время грела меня в эти сырые дни.

Господин старший садовник умер…

Я не мог оплатить достойную поминальную службу, я не знал его посмертного имени, я возжег в память господина старшего садовника палочки благовоний перед алтарем храма Кэйтёдзи и помолился о его достойном воплощении.

Я с грустью созерцал прошлое и со смирением озирал сиюминутность, понимая, что теперь между мной и тьмой неизвестности впереди нет больше никого.

Слышал разговоры прихожанок, покидавших храм:

— Ну, наконец хоть сегодня высплюсь! Я спать уже не могу, все жду пожара, даже снится, что бегу уже, дети в обнимку, а позади огонь. Ужас.

— Хорошего сна вам, хозяйка.

— И вам, почтенная!

Я покачал головой. Опасение пожара не мешало мне спать ночами.

А позже у ворот нашего квартала меня нашел Сага.

— Господин Исава, — позвал он. Зонт у него был сильно получше, чем у меня.

— Господин Сага?

— Мы можем поговорить? — вежливо спросил он. Он был тревожно чист и трезв.

Мы уединились за столиком в «Обанава». Сага заказал чай на двоих.

— Я поговорил о вас с господином заместителем главного советника, — произнес Сага. — Виделся с ним недавно. По одному делу.

— Вот как?

— Да. Он вас помнит. В связи с каким-то громким сэппуку. Сказал, что хочет поговорить с вами.

— Поговорить? Со мной? Но о чем?

— Вот не знаю. Но настаивал сильно. Даже монету дал. Так что я тут, простите, как бы по службе.

Я ни на минуту не поверил, что он хочет поговорить со мной ради меня самого. Ящик, и только ящик интересовал господина заместителя. Он точно знал, что несет с собой наш отряд. И знал, наверное, что мы не дошли вовремя и не сдали деньги казначею. Все очевидно. Но что делать мне? Я уже решил, что ящик ему не отдам. Но на что мне придется пойти для этого?

— Он сказал, что у вас остался груз княжества, — произнес Сага, глядя мимо меня.

— И что, если так?

— Настаивал на том, что имеет право получить его.

— Вот уж не думаю, — тихо ответил я.

— Вы так думаете?

— Полагаете, я ошибаюсь? Кто он мне такой, господин первый заместитель господина советника? Мы все тут ронины, и не ему что-то требовать от меня.

Сага перевел ничего не выражающий взгляд на меня и произнес:

— Он это предвидел. Потому и заплатил мне.

Вот даже как. А Сага плату взял. Убийца на работе. Нет, прямо здесь убивать меня он не будет. Но позже будет случаев в достатке.

А ведь мы из одного княжества. Кем все мы стали…

— Не беспокойтесь, господин Исава, — произнес Сага. — Я не взял бы денег, чтобы убить вас. Заместитель советника предлагает поделить груз на всех. Мы имеем на это право. Пусть хоть что-то нам достанется. Я знаю, что вы не потратили ничего. Вы честный человек и верный воин.

— Это так, — согласился я. — И именно поэтому заместитель советника не получит ничего.

Сага едва заметно вздохнул:

— Вы не молодой человек уже, Исава.

— Вы на что-то намекаете, Сага?

— Нет. Просто говорю очевидное. Лучше бы нам договориться. Нам всем будет лучше.

— Я не убежден.

— Ладно. — Сага встал, сунул меч за пояс. — Я передам заместителю советника ваши слова. Пусть он думает. Еще увидимся.

Развернул на входе зонт и ушел в дождь.

***

Я так и не придумал, как дать о себе знать ссыльному князю. Не было у меня никаких способов. Все это оказалось иллюзией. Ящик тяжелым бременем давил на мое чувство долга. Теперь я не мог забыть о нем посреди повседневности. И я уже не знал, что мне сделать, чтобы было правильно.

А потом Сага явился еще раз. Уже в храм. Выяснил, где я живу. Видимо, очень хотел.

— Господин Исава, — тихо позвал он меня сквозь шелест дождя. Я едва его услышал. А услышав, схватился за меч. Я все понял по его взгляду. Он пришел забрать ящик — любым путем.

Так мы и стояли некоторое время, одна рука на ножнах меча, другая держит зонт. Никто из нас не решался бросить зонт первым и перейти грань необратимого.

— Сага, — тихо произнес я. — Что он тебе приказал?

— Он сказал, что там пять тысяч рё. Золотом, — пробормотал Сага.

— Там не может быть так много. Триста мелкой монетой самое большее. Там займы под расписки людей нашего княжества и какие-то деньги по векселю под урожай от торгового дома Едоя.

— Да хоть бы и сто, — Сага оскалился. — Я и за один рё людей уже убивал.

— Ты воевал, Сага? — вдруг спросил я.

Он вздрогнул. Под дождем душно и сыро.

— Нет, — ответил он. — Не успел.

— А мне довелось. И мне почему-то кажется, что ты еще не убивал человека в поединке. А это совсем не то же самое, что зарубить человека сзади в темном переулке.

— Ты на что-то намекаешь?

— Говорю, что ты можешь умереть ни за что. Это не его деньги и не твои. И не мои. Это деньги княжества.

— Да нет же никакого княжества уже!

— Но мы же есть? Послушай, Сага! Уходи от него. Он не доведет тебя до добра. Уходи. Идем со мной.

— С тобой? — Сага удивленно окинул меня взглядом с ног до головы. — Это куда? Кладбище мести? Нет уж. Я так жить не стану.

— Что здесь происходит? — произнес настоятель Экаи, выходя во двор храма прямо под дождь.

Сага посмотрел на него из-под зонта, медленно убрал руку с рукояти меча. Молча поклонился настоятелю, отвернулся и ушел.

А я остался. Дождь разбивался о жирную землю. Мох зеленел на черепичном коньке ограды.

— Я рассчитываю в дальнейшем, господин Исава, что не увижу ничего подобного в нашем дворе, — с укором произнес настоятель, приблизившись ко мне.

— Да, конечно, — поспешно поклонился я. Мне был стыдно за Сага. Да и за себя тоже. Это дело следовало решить до того, как прольется кровь. И кроме меня решить его было некому.

***

На исходе сезона дождей слух принес весть о безвременной кончине господина нашего прежнего князя. Старик, утомленный переживаниями последнего времени и некомфортным переездом на север, слег и уже не поднялся. Настоятель Экаи с утра зашел ко мне со словами сочувствия и утешения. А я не ощутил почти ничего. Мое горе отгорело в тлении голода, а печаль пролилась на неведомую могилу господина старшего садовника. Словно чужой незнакомый человек умер. Да так оно и было. Чужой и незнакомый. Просто человек умер. Ничего не чувствую, кроме обычной печали о проходящем безвозвратно.

— Могу ли я просить прочесть молитвы в помощь успешного перерождения моего умершего господина? — спросил я у настоятеля Экаи. Не уточняя которого…

— Конечно, — легко ответил настоятель.

Он ушел, оставив меня наедине с денежным ящиком с печатями несуществующего уже воинского дома. Я сидел в полутьме, глядел на ящик и думал, что будет, если я сейчас открою его.

Наконец я принял решение. Собрался, нашел затерявшуюся палку для переноски ящика. Вскинул его позабытую тяжесть на скрипнувшую спину и вышел прочь.

Уходя, я бросил несколько монет в ящик для пожертвований у входа в храм. Возможно, я сюда уже не смогу вернуться.

За воротами храма, в тени раскрытого зонта, прислонившись к забору, тихо ждал меня Сага. Дождь падал, ручей стекал в канаву, уносившую воду к реке. Я вышел, спустился к Сага по нескольким полуобвалившимся ступенькам. Подошел. Он выпрямился, глядя прямо на меня.

— Идем, — сказал я ему.

И мы пошли. Я нес ящик, а Сага нес надо мной зонт.

Господин заместитель снимал дом в Суругадай, в новом районе, расположенном не очень далеко от Ёсивара — квартала удовольствий. Удачно снял. Мы добрались туда менее чем за час. Промокли насквозь оба. Мне было все равно.

Пока приводили себя в порядок на первом этаже, послали служанку на второй — известить о нашем появлении. Вот удивится-то…

Нас приняли немедленно.

Сначала мне показалось, что господин заместитель за прошедшее время совсем не изменился. Внешне. Но потом я заметил, что он стал несколько более порывист, напряжен, нетерпелив. Общие беды на нем тоже отразились. Он спустился к нам быстро — почти на грани приличий. Богатое кимоно в неожиданно игривых узорах. Без мечей.

— Явились? — воскликнул он, едва вошел. — Принесли?

Мы с Сага поклонились его чести. Господин заместитель ощупал взглядом мокрый ящик, поставленный между нами, прищурился. Скомандовал:

— Следуйте за мной, — и, не оглядываясь, перешел в комнату в глубине дома, богато обставленную, с расписанной керамикой в парадной нише и броской каллиграфией на стене над нею.

Мы с Сага внесли ящик за ним, поставили его на татами посреди комнаты. Сага вернулся и сам задвинул перегородки, тяжелым взглядом заставив в испуге попятиться служанку, сунувшуюся было за нами.

Мы с Сага сели рядом напротив господина заместителя — ящик остался стоять между нами. Господин заместитель, не глядя мне в глаза, надменно произнес, спрятав руки в узорчатые рукава:

— Надеюсь, вы понимаете, что мы встречаемся лично в первый и последний раз. Это политически неприемлемо.

Я поклонился ему. Вежливо, но не слишком. Он мне никто.

— Если бы господин изволил объяснить…

— Нам опасно собираться вместе, — почти пролаял господин заместитель, выпрямляясь, насколько мог. — Нас и без того подозревают в заговоре.

— Нас? В заговоре? — Похоже, я был слишком удивлен, господин заместитель зашипел как змея:

— Я не могу поверить, с кем мне приходится иметь дело! Ну дурень! Или ты тоже думаешь, что целое княжество разогнали только из-за того, что назначенный и уже одобренный наследник не успел приехать вовремя?

— Я ничего не думаю, — сдержанно ответил я. — Мне известно только то, о чем говорят все.

— Ха! — господин заместитель отмахнулся рукавом. — Все говорят, да. Ты не трогал печати? — Господин заместитель придвинулся к ящику и ощупал его нервными пальцами и уставился на меня:

— Так что?

Вот наглец.

— Нет.

Господин заместитель кивнул:

— Склонен поверить тебе. Что ж, я тебя щедро награжу за службу, — прошептал господин заместитель, грея руки на мокрой обивке ящика. — Ну что, старикашка казначей, не думал, что мне достанется твой заветный ящик? Старая обезьяна… Сага, открой.

— Прежде чем мы сделаем это, — произнес я голосом, что не ожидал сам услышать от себя самого, — он остановил приподнявшегося Сага и заставил господина заместителя вздрогнуть и вцепиться в ящик ногтями. — Я считаю нужным договориться об одном важном моменте.

— Что? — не веря, прошептал господин заместитель. Сага, осторожно косясь на меня, опустился на место.

— Я нижайше настаиваю, господин заместитель. Половину суммы вы заберете себе. Вторая половина останется у меня, и вы обязуетесь известить всех членов нашего бывшего княжества, что они могут прийти ко мне и получить свою часть из этих средств. Я тоже сделаю все что могу для оповещения как можно большего количества людей.

— Что?! — господин заместитель зашелся в хохоте. — Да как ты такое выдумал?! Да как ты сказать такое мог? Нас бросили! Всех! Ни с чем! Пусть каждый заботится о себе сам! Дурак! Дурак!

— Я настаиваю, господин заместитель, — не опустив глаз, произнес я.

— Он настаивает! — воскликнул господин заместитель. — Это мне нужно было настаивать в свое время, чтобы тебя принудили вспороть живот, дурак!

Сага сидел неподвижно, глаза его метались между нами. Похоже, мне сейчас не придется браться за меч.

— Сейчас уже не то время, — проговорил я. — И не те обстоятельства. Я настаиваю. Или мы вернемся к прежнему положению.

— Ты понимаешь, что это будет похоже на подготовку к восстанию, глупец? — сквозь стиснутые зубы выговорил господин заместитель. — Кругом не продохнуть от шпионов Ставки, доверять нельзя вообще никому. Мы все под подозрением. А он собрался деньги раздавать!

— В другом случае вы не коснетесь содержимого этого ящика, — упрямо произнес я. Я сознавал, что он прав и говорит верные вещи. Но я уже уперся. Я уже принял правильное решение. Деньги достанутся всем — или никому. Я лучше сброшу его в реку. И не будет никаких уже подозрений ни у кого.

Господин заместитель посмотрел на Сага, и смотрел так долго, не мигая. Краем глаза я видел, что так же не мигая Сага смотрел в ответ, неожиданно для господина заместителя не понимая, на что ему усердно намекают. Сага не вмешивался в наше решение.

Господин заместитель отвел свой взгляд от своего наемного убийцы и скривил бледные губы в кривой улыбке.

— Ну, хорошо. Хорошо, — он взмахнул руками. — Пусть будет по-твоему. Но платить будешь только из своей части. Я оповещу всех, о ком знаю. Остальных будешь искать сам.

— Я вывешу объявление у моста Нихонбаси, — упрямо хмурился я.

Господин заместитель, бледный и расстроенный, развел руками:

— Как хочешь. Ну, что? Теперь откроем его?

Сага, немного повернув голову, покосился на меня, я мелко кивнул. Сага привстал, вынув из ножен большого меча маленький как шпилька нож-кодзука, он его использовал для ухода за плетением на рукояти меча, ну и, бывало, в ушах ковырялся. Развязал ткань на ящике, стащил. Поддел кодзука бумажные полосы с уже бледными красными печатями княжества на бумаге и разорвал их одну за другой.

Все. Мы совершили это.

На сердце было тяжело, в душе пусто, в ушах гулко.

Сага вышел на кухню, вернулся с ножом для колки лучины и, сноровисто поддевая шляпки гвоздей, выдернул их один за другим, складывая их в аккуратный ряд на татами. Приподнял крышку ящика, но, наткнувшись на бешеный взгляд господина заместителя, опустил крышку, не открыв ящика. Отступил, сел на свое место рядом со мной.

Мы смотрели на вскрытый ящик, потом господин заместитель со всхлипом вздохнул, боязливо протянул руки к взломанной крышке, приподнял ее, снял вовсе, заглянул внутрь. Лицо его исказило свирепой радостью. Он запустил руки в ящик.

Не переставая улыбаться, он содрал бумажную упаковку с гладкого речного голыша, извлеченного из ящика. Уронил его обратно. Потом достал еще один. Потом еще. Глаза его на продолжавшем улыбаться лице быстро наполнялись ужасом.

— Камни, — прошептал он, суетливо перебирая содержимое ящика. — Камни!

Он страшно завопил, выхватил камень из ящика и швырнул в меня, я в таком оцепенении наблюдал за этой жуткой сценой, что не подумал уклониться, — камень пролетел мимо и с грохотом и лязгом исчез, пробив дыру в бумаге перегородки.

— Камни! — заорал господин заместитель, опрокидывая ящик, падая на высыпавшуюся груду камней, обнимая ее руками, укрывая полами кимоно, рыдая, как крестьянка на могиле единственного сына. — Казначей! Старая обезьяна! Обманул! Обманул! Камни! Только камни!

Мы с Сага в оцепенении некоторое время наблюдали за ним. Потом, не сговариваясь, одновременно встали и, не поклонившись, покинули этот дом.

На улице мы постояли немного каждый под своим зонтом.

— Мне даже как-то легче, — произнес я неожиданно даже для самого себя.

Сага только покосился на меня, продолжая созерцать бесконечный дождь. Потом сказал:

— У него совсем не осталось средств к существованию. И мне он должен был заплатить из этих денег...

— Понимаю, — пробормотал я. — Это безумие какое-то. Мы шли, тащили его, убивали, чуть не бросились друг на друга — ради груды речного камня…

— Ложный ящик, — буркнул Сага. — Обычное дело. А деньги, наверное, даже не покидали рук казначея. А теперь все — пропали где-то в пути… Хитрая старая обезьяна…

— А что он говорил о заговоре?

Сага покосился на меня и после некоторого молчания произнес:

— Слышали ли вы о человеке по имени Юи Сосэцу?

Слышал ли я о Юи? Слышал ли я о Юи Сосэцу! О, да. Какой непростой вопрос, потому что следует с осторожностью выбирать общество, в котором можешь безбоязненно признать хотя бы, что слышал о таком человеке, как Юи Сосэцу. Подходит ли для этого общество Сага Хародзи?

А Сага, внимательно наблюдая за мной, произнес:

— Похоже, вы слышали о таком.

— Да, что-то припоминаю такое… — пришлось признать мне. — Я слышал, он не преуспел?

— Да, он и его соратники, замышлявшие против Ставки, покончили с собой, прежде чем их взяли.

Но никто точно не знает, сколько на самом деле участвовало в заговоре людей и сколько княжеств замешано. Оружия на тайных складах было запасено на несколько тысяч воинов.

— Так много?

— Да, немало. Склады ищут до сих пор. Болтали, одна окольная дорожка привела к нам, в Какэгава. Доказательств не нашли. Но Ставка воспользовалась первым же поводом, чтобы распустить нас. Так что следите за тем, что делаете и кто рядом с вами. Возможно, это шпион Ставки.

Я с трудом подбирал, что сказать, чтобы не выдать лишнего:

— Вы верите в это?

— Ничего не слышал о заговоре в наших местах, — ответил Сага. — Но не удивился бы. Многие наши были недовольны, когда лишились земли и пришлось довольствоваться одним рисовым пайком.

— Понятно. Что будете теперь делать?

Сага молчал несколько мгновений, потом произнес:

— Есть около Ёдэномадзё один приходящий лапшичник. Я его присмотрел, когда следил за вашим храмом.

— Да, я знаю, о ком вы.

— Заметил, что очень хорошо он зарабатывает. Зайду к нему сегодня вечером. Пойдете со мной?

— В каком смысле?

— В том самом смысле. Мне нужны деньги. Или у вас за душой есть что-то кроме камней из родного сада?

— У меня здесь… — я начал рыться в рукавах. — Сейчас... Вот! Двадцать дзэни! Берите, Сага. Но не нужно никуда ходить — это не кончится для вас добром!

Сага со странным выражением лица наблюдал за мной, потом посмотрел на деньги в моей руке. Поклонился:

— Извините.

И ушел в дождь.

***

Я провел тот вечер, сидя у переносного прилавка того самого лапшичника. Моложе меня, он работал допоздна, согревая по пути горячей лапшой идущих с поздних работ грузчиков и строителей. Братья Хиракодзи смеялись и балагурили, сидя рядом со мной, — мы заняли все места у маленького навеса, что лапшичник приносил и уносил на себе каждый вечер в этот переулок. Дела у него шли действительно хорошо — он мог себе позволить сооружать такое удобство для покупателей, иные торговали с поставленного на землю ведра…

Сакуратай сидел рядом и дымил своей увесистой трубкой, созерцая закатное небо и мелкими глотками попивая дешевое белое сакэ, что лапшичник наливал по четыре дзэни за чашку.

Я спустил тут все свои деньги, оставшиеся с моего последнего заработка. Съел три порции лапши — и больше в меня уж не лезло. Тогай с Хаято в конце концов ушли спать — с утра им было рано на работу, на храмовую стройку. Сакуратай тоже, выбив наконец трубку, поклонился и тихо удалился в темноту

А я остался один с лапшичником.

Уже совсем стемнело, когда Сага показался из переулка и неспешным шагом, положив руку на меч, приблизился к переносной лапшевне, увидел меня, замедлил шаг, но не остановился. Медленно он прошел мимо меня, не обратил на кланявшегося лапшичника никакого внимания, скрылся в переулке дальше. Мне показалось или он действительно не мог поднять глаз от стыда?

Он не обернулся и не вернулся. Он вообще больше в нашем квартале не показывался.

Капли падали на соломенную крышу навеса все реже, тише, пока не обратились в едва различимую в темноте водную пыль. Я доел свою лапшу и выглянул наружу.

Стало прохладно, задул ветер, унес тяжелые тучи, и с темных глубин неба на влажную землю пролила свой свет яркая огромная луна.

Дождь наконец кончился.

Глава 20. Хранитель мечей. Театр и актеры.

Той ночью мне снился мой прежний господин, старший садовник. Он был молодым, мы были еще молодыми, тридцать лет тому, а позади в ночи на меловых утесах Симабары горел черным пламенем замок Хара и тяжело пахло горелым мясом.

— Я не хочу увидеть это еще раз, — произнес мой прежний господин, старший садовник. — Просто не могу.

Я проснулся, не понимая сна, который увидел. Некоторое время я смотрел на дощатый потолок храмовой каморки. Затем встал с циновки, на которой спал, потер лицо ладонями. Что за странный сон?

Было еще темно, но я не стал ложиться вновь. Храмовый сад отнимал немало времени. После сада я, как обычно, работал в городе, жаль, работа со священной повозкой уже закончилась, а она мне бы сейчас пригодилась.

За стрижку садовых растений в хороших домах платили серебряный бу, если садовник приносил ножницы с собой. У меня нет ножниц. И мне платили четверть.

После полудня я столкнулся с моим благодетелем из купеческого сословия, Окасукэ.

— Добрый ли день, господин Исава?

— Благодарю вас, что беспокоитесь, — смущенно ушел я от ответа.

— Да, — понимающе покивал Окасукэ. — Вот кончилась работа на повозке, а как она бы сейчас вам пригодилась?

— Это так.

— Ну, это ничего, — бодро поддержал меня Окасукэ. — Сегодня вечером к вам в храм зайдет молодой человек. Он вызвался проводить вас к людям, которым могут пригодиться ваши услуги.

— Премного благодарен, почтенный Окасукэ.

— Ну что вы, господин Исава, я только рад.

Вечером в храм пришел не кто-то другой, а Нагасиро. Тот самый молодец в белом, что дрался с соседскими на шествии, что вздорил с приятелями в первый мой вечер в Эдо. Это было неожиданно!

Он без церемоний, не очень-то вежливо кивнул мне, сразу направился к храмовым воротам, коротко бросив:

— Идем.

Очень невежливо. Но я последовал за ним.

Мы прошли через весь квартал, вышли к квартальным воротам, пересекли канал по мосту.

Вечерний Эдо бурлил, освещенный огнями вывешенных из окон фонарей с именами хозяев, начертанных на бумажных плафонах широкими мазками черной туши, и я понял, что уличная толпа мне уже несколько привычна, что я следую за Нагасиро, не замирая на широких перекрестках, где сталкивались потоки пешеходов, смело вливаясь в сонмы людей. Пахло пылью и потом, горячим маслом фонарей, нагретой бумагой.

Широки и бурливы улицы столичного Эдо вечерами.

Мы углубились в кварталы, которые были мне еще не знакомы, но я понимал, что находимся мы примерно в Накабаси.

И вот я услышал мерный стук глухого барабана и выкрики зазывалы. Шум скопища людей, голос жаждущей зрелища толпы.

И он открылся нам неожиданно из-за поворота — высокий фасад, увешанный вертикальными полотнищами с огромными узорами, башня, собранная из связанных толстых бамбуковых стволов над входом, с которой и надрывался зазывала, избивая свой барабан, толпа волновалась под его ногами. Ярко освещенный вывешенными фонарями фасад театра приковывал внимание и уже не отпускал. В воздухе вибрировало страстное ожидание.

— Спешите! Спешите! Последнее представление в этот день! Сегодня представлений больше не будет! — кричал зазывала в такт ударам барабана. И толпа под ним отзывалась на каждый удар.

Это был театр. Театр «Сарувакадза». Самый первый и самый старый в Эдо театр Кабуки, а значит, и самый главный среди театров Восточной столицы.

Именно сюда привел меня кабукимоно Нагасиро.

Мы не пошли к ярко освещенному главному входу прямо под башней, мы обошли ожидающую шумную толпу и вошли в узкий переулок сбоку от театра. Там, на задах, мы прошли мимо грозного сторожа, казавшегося борцом сумо, присматривавшего за нами из-под тяжелых век.

— Привет, — бросил Нагасиро, проходя мимо.

— А, — гулко ответил сторож. — Это ты, Нагасиро. А кто это с тобой?

— Его пригласил Сарувака, — ответил Нагасиро.

— Ты же знаешь, что я узнаю, если это не так? — мягко спросил у Нагасиро сторож, а Нагасиро ничего не ответил, приподняв занавесь с неизвестным мне гербом, нырнул внутрь. Я, откинув занавесь, вошел следом.

Я никогда прежде не был в Кабуки.

Конечно же, я слышал о нем.

Мне доводилось присутствовать при церемониях Но, проходивших в нашем замке, я сопровождал господина старшего садовника и полагал, что сложил полное мнение о высоком театральном действе, и я бы занимал свое внимание чем-то менее надуманным и скучным. Конечно, я видел деревенские представления кукольников, грубые и достаточно легковесные, кто их не видел? Но к тому, что мне показали тут, я не был готов.

Это было огромное здание, больше зала старшего совета в нашем замке в Какэгава. Кедровые колонны держали в воздухе навес второго этажа и высокую крышу, над галереями, в середине которой было видно темнеющее небо.

Зал был полон зрителей, и бой барабана, стучавший за тонкими стенами, призывал к началу спектакля словно к битве.

А мы были с другой стороны бамбукового занавеса, разделявшего театр, с этой стороны иллюзии, по эту сторону волшебства.

— Канкуро! — надрывался взмокший дядька с самурайской прической, при мече, в отчаянно цветастом, словно женском, кимоно. — Канкуро! Куда он делся, вздорный мальчишка? Найти немедля, нам давно пора начинать! Нагасиро? Тебе чего тут нужно?

— Я привел человека, который вам нужен, господин Сарувака, — поклонился Нагасиро со всем возможным почтением, поразившим меня до глубины души.

— Сейчас я занят, — раздраженно взмахнул сложенным веером господин Сарувака. — Подождите до конца отделения. Где Канкуро?! Он нужен мне немедленно!

И убежал прочь.

Нагасиро едва заметно усмехнулся ему вослед.

— Ну что ж, Исава, — проговорил он. — Посмотрим спектакль, раз уж мы тут. Некоторые за вход сюда два рё да три бу отдают.

— Поразительная сумма, — пробормотал я. За такие деньги можно приобрести на рисовой бирже три здоровенных мешка с необрушенным черным рисом. И нанять десяток носильщиков, чтобы унести его с собой, — и ноги у них будут подгибаться…

— Да уж, просто удивительно, как иные переплачивают порой, — усмехнулся Нагасиро. — Непостижимо сколько. И я бы столько платил, только не хочу родителей довести до нищеты.

Нагасиро провел меня в зал, заполненный сидящим на циновках зрителями, за задние ряды, где мы встали у кедровых четырехгранных колонн, от которых было видно все, а спектакль уже начинался со стука звонких деревянных колотушек, от звука которых замирало сердце, и заунывный напев чтеца завел свой рассказ о временах далеких и местах отдаленных...

Пьеса была о злоключениях Сугавара-но Митидзанэ, сосланного в далекий край на Кюсю, и его верной вишне, перенесшейся в его далекую ссылку из воспоминаний детства. Печальная история.

И где-то к середине я понял, что это не новое переложение ученического рассказа о злоключениях древнего царедворца, это злободневное иносказание, рассказ о судьбе людей, мне небезразличных, это нашего сосланного господина представляли здесь в виде Сугавара-но Митидзанэ, что томился теперь в одиночестве в изгнании. А вишня — вросший в землю родины воинский дом его, что не сдвинется с места и не перенесется, конечно, на далекий север, чтобы поддержать господина в его одиночестве, потому что деревья вернее людей…

Видеть такую интерпретацию было неожиданно и больно.

Я даже оглянулся, ожидая увидеть шпионов Ставки за спиной, что будут вязать всех и каждого за созерцание столь злободневного и нелояльного зрелища. Но никого там, конечно, не было. То ли никто из тех, кому следовало по должности, не различил этого злободневного иносказания, то ли не счел это важным...

И я смотрел дальше, до самого конца.

После того как актеры покинули сцену, Нагасиро отвел меня на встречу с нанимателем. К господину Сарувака.

— Приветствую вас в нашем театре, — поклонился Сарувака при новой встрече, одеяние его было уже другим, но также неимоверно цветастым. — Нагасиро сказал, что вы человек надежный, воспитанный, на вас можно положиться. Наш хранитель мечей болен и ему требуется замена. Согласитесь ли вы оказать нам услугу заместить его на время? На месяц?

Временная должность театрального надзирателя? Сидеть у входа и следить, чтобы публика сдавала мечи при входе на хранение? Принять этот неожиданный дар судьбы или отказаться от этого сомнительного благодеяния? Но мне нечем было перебирать. Я согласился молча, с поклоном.

Меня представили главному театральной охраны, Хаясу. Это оказался тот здоровяк, стоявший на входе для актеров. Под началом у него была еще пара дюжих парней, вооруженных дубинками. Мы условились, что я приду утром к началу первого представления.

Всю ночь после того я думал, примерял на себя странное впечатление, не укладывающуюся мысль, что принес ли я присягу странному многоликому сюзерену, танцующим жрецам, театральной труппе или я наемник вроде поденных крестьян самого подлого рода?

Так начался мой труд в театре «Сарувакадза», в месте странном, но захватывающем.

И моя служба там оказалась нелегкой.

Мое место было недалеко от входа — небольшая обшитая бамбуком комната с вертикальными подставками под мечи. Над мечом кленовая бирка с выжженным раскаленным прутом номером. Посетитель входит и сдает мне свой длинный меч, получая бирку взамен, до самого момента, когда будет покидать театр, и только тогда получит меч обратно. Хаясу и его люди присматривают за прочим.

— А если кто будет упираться, — наставлял меня Хаясу, — покажите на эту доску с указом Ставки, там все написано. Вход в театр с длинными мечами запрещен для всех званий.

Все было понятно и просто. И сложно.

Театр оказался местом, которое никогда не спит. Спектакли начинали показывать вскоре после восхода солнца и продолжали весь день и заканчивали глубокой ночью в свете развешенных в зале обтянутых белой бумагой пузатых фонарей с размашисто начертанным названием театра. И ночь не прерывала постоянного движения. Работники сцены снимали черные маски, скрывавшие белые лица, а также скидывали черные балахоны, скрадывавшие их появление на сцене, и начинали строить новые декорации для новых спектаклей. Являлись актеры. Шли репетиции. И так до утра. А там с боем барабана начинался новый день.

Со всех концов города постоянно приваливал возбужденный, взбудораженный люд, надрывно веселый. Они являлись затемно и не уходили с концом показа. Они жили под навесами на прилегающих к театру улочках, ели из бумажных коробок простенькую еду, что приносили с собой или покупали в заведениях, принадлежавших тому же театру. Или, если были еще при деньгах, проводили время в обществе «чайной пыли» — игривых девиц из чайных домиков, окружавших театральную площадь, в которых у главных участников труппы была немалая доля. Здесь ничего не теряли, каждый дзэни шел в кассу театра. Бывало, эти люди, верноподданные зрители, пропадали, и надолго, но всегда возвращались, чтобы обменять тяжело добытое на блестящее мимолетное зрелище.

Приходя каждое утро на театральную площадь, я видел людей, спящих прямо на улице в надежде попасть на утреннее представление.

И я начал понимать, какой непреодолимой притягательностью обладает это место. Это был праздник каждый день. Это была воплощенная сказка, живая легенда, сошествие богов.

Хаясу и его люди постоянно вышибали за порог тех, кто пробирался бесплатно. Но такие люди не теряли надежды и проявляли исключительную изобретательность, и их выкидывали снова. Но не калечили. Даже такие могли однажды принести деньги.

Театр был сосредоточением лихорадочной работы, со мной почти никто не говорил, единственный, с кем я перебросился больше чем парой слов, оказался великан Хаясу.

Показывать доску с указом приходилось нечасто, в основном это были приезжие, воины из свит дальних князей; угрюмо окинув меня, гербы на моей одежде и хранилище недовольным взглядом, прочитав копию указа, смирялись и вынимали длинный меч из-за пояса, а потом шли в зал, недоуменно рассматривая деревянную бирку в руках. Не знаю, как приходилось моему предшественнику на этом месте, но воины с некоторым неуверенным доверием поручали воину хранить их мечи, сданные на входе. И я выполнял свой долг.

Сложнее было с другими. Такими, что считали себя вне обычных рамок.

Одной из нежданных сложностей работы оказался как раз сам Нагасиро и молодые люди, сходные с ним интересами и вкусом. Кабукимоно, неугомонные и шумные, но не бесполезные. Господин Сарувака умел управляться с их цветастой и опасной толпой, обитавшей в окружавших театр чайных домиках. Он управлял ими, распределяя бесплатные места на представления, допуском на репетиции и к обществу ведущих актеров во время их прогулок по городу. Но молодые люди все благодеяния отрабатывали сторицей, отбивая руки, аплодируя в новых номерах, разнося вести о новых спектаклях по всему городу и ограждая актеров от посягательств господ, полагавших, что, заплатив за вход в театр, приобрели в нем все и всех, до последнего человека.

С последним типом посетителей мне оказалось сложнее всего.

И в тот день к началу вечернего спектакля явился один такой, властитель жизней и судеб. Господин поставщик ко двору сёгуна, сын известных торговцев сакэ Коноикэ, человек низкого происхождения, купец, но заслуживший право носить оружие, один меч за поясом, и имевший достаточно средств, чтобы окружить себя молодцами, получившими право носить пару мечей от рождения, а таких в Эдо порой приобретали по паре дзэни за штуку.

Его бритый лоб лоснился, прическа словно выточена из дуба, волосок к волоску, кимоно темных приличных цветов, но шелковое, облекало грузное тело. Меч в точеных ножнах из черного дерева, цуба меча оправлена изысканно матовым сякудо — сплавом золота с серебром. Сразу видно выдающегося человека.

— О, нас обслуживает настоящий самурай, — гулко произнес он, передавая свой меч телохранителю. — Какая роскошь. Сарувака хорош, богато тут все обставил.

И не оглядываясь, прошествовал в зал, к своему месту, ближайшему к сцене, отделенному от соседних мест низенькой переносной оградкой. За ним, мелко семеня, прилично потупив глаза, следовала девица, слишком юная и со слишком богатым парчового золота бантом на спине, с чрезвычайно излишним числом заколок в высокой прическе, чтобы быть ему кем-то кроме содержанки.

Я некоторое время смотрел на то, как удаляется его обтянутая темным шелком спина, отстраненно, чтобы не бередить бесплодную ярость, размышляя, убил бы я его, услышь такое от подобного ему лет тридцать назад? Убил бы, наверное. Потому не сразу заметил, как его телохранитель сует мне под нос меч своего хозяина.

Лицо его, грубое, тяжелое, покрыто былинной порослью, принятой еще во времена войны Онин. На рукаве черного кимоно белый герб одного из северных домов дальних князей. Тоже теперь не на воинской службе.

Я со всем почтением забрал меч, поставил на подставку. Затем мы некоторое время обменивались с телохранителем безучастными взглядами, пока он не догадался, дернул губой, вынул из-за пояса и отдал мне свой меч тоже. Я отдал ему обе бирки, и он быстро удалился в зал, не оглядываясь.

Вот тогда все и началось.

Где-то в начале второй половины представления Коноикэ начал крутить головой, заозирался так, что даже мне с моего места стало заметно.

— Где Окин? — гулко прорычал он. — Куда она делась? Камисори, а ну, найди ее. Куда подевалась эта продажная девка?

Телохранитель резво вскочил, вызвав глухие возгласы недовольства от сидевших прямо за ними. Камисори, высокомерно проигнорировав их, быстрым шагом обошел зал, огляделся, выскочил в прихожую театра, встретился со мной взглядом и вернулся в зал, где и столкнулся с тем несчастным, сидевшим с края, на ладонь которого Камисори и наступил. Далее все происходило так, как и должно было происходить в таких случаях.

Молодой человек вскочил, они с Камисори обменялись яростными взглядами, а затем оскорбленный вышел из зала и прошел прямо ко мне.

— Отдайте мне мой меч, пожалуйста! — тихо, но грозно прорычал он, нависая над моим местом у входа в хранилище. Он был молод и бледен, но решителен. Кимоно в тонкую вертикальную полоску, гербов я не разглядел. И протянул мне дощечку с номером.

Я покосился на Хаясу, тот едва заметно кивнул, и я забрал бирку и повесил на стену, снял обеими руками меч в черных ножнах с подставки и подал хозяину. Тот, коротко поклонившись, забрал меч обеими же руками, засунул за пояс и, не оглядываясь, вышел на площадку перед театром, где остановился в ожидании.

Краем глаза я заметил накопившуюся на выходе из зала толпу, едва не вываливавшуюся из дверей, но молчаливую.

Камисори оглянулся на хозяина и, косолапо покачиваясь, вышел из зала.

Молча он подал мне бирку, получил меч взамен и, засовывая меч за пояс, вышел из театра под уже темное небо. Первый вышедший оскалился и, широко взмахнув ладонью, указал ему, куда пройти; косясь друг на друга, они двинулись в одну сторону, и я уже не мог видеть их за столбами у входа.

Все это было вполне понятно и ожиданно. Но вот чего я не ожидал, так это того, что толпа снялась со своих мест в зале и с возбужденным, неприятно аппетитным гудением вытекла следом за ними. В театре почти никого и не осталось.

— Давай, — кивнул Хаясу одному из своих подручных. — Иди за квартальным. Тут не обойдется без убитого. Или двух.

Где-то в отдалении с лязгом столкнулись два меча, громко вздохнула толпа и раздался и затих полузадушенный хрип.

— Быстро они управились, — пробормотал Хаясу, подняв огромное лицо и прислушиваясь. Потом вышел в темноту, подняв с пола зажженный фонарь.

В театре не осталось почти никого кроме Коноикэ, неожиданно вставшего над моим местом у входа; угрюмо покосившись на меня с высоты своего роста, он процедил недовольно:

— Да что это такое! На что я трачу свое время? Где хозяин этого балагана? Приведи его мне.

Я даже не удивился такой его наглости, хотя у меня был меч за поясом, а у него нет.

Насколько мог невозмутимо, я произнес:

— Я могу выдать вам ваш меч. Или оставить его тут. Если вы пройдете в зал.

Он едва заметно удивился, прищурился, покосился на меня сверху, усмехнулся. Вынул из рукава кимоно монету и кинул ее передо мной. С тихим звоном рыжая тонкая овальная монета шлепнулась на циновку. Это был золотой кобан. Целый рё золотом.

— Возьми меч, старик, — произнес он голосом, от которого у меня похолодела кровь до самого сердца. — И отдай его мне. А потом приведи мне того, кого я сказал. Больших денег тебе нигде не заплатят.

Тяжелая монета на циновке передо мной притягивала взгляд. Он прав. На эти деньги год можно есть рис…

— Заберите вашу монету, почтенный, — быстро, пока сам не передумал, ответил я. — Мне платит господин Сарувака.

Коноикэ уже не удивился. Купец криво усмехнулся и произнес сквозь зубы:

— Ладно, старичок. Понятно. В следующий раз дам тебе больше.

А с улицы уже потянулась обратно в театр толпа, громко обсуждая обстоятельства кровопролития. По их словам, кто-то застал другого за неуместными знаками внимания к сопровождаемой им юной содержанке и дело для молодого повесы кончилось быстро и плохо.

— Камисори, подбери монету. И забери мой меч, — злобно выплюнул Коноикэ в лицо своему телохранителю, что вошел вместе со всеми с улицы и быстрым шагом вышел из театра. — Сарувака об этом еще пожалеет…

— Нарвешься, старичина, — тихо процедил Камисори, забирая у меня меч своего хозяина.

А я только и думал о том, как купец непочтительно обращается с собственным мечом, как с вещью. Неудивительно, что ему приходится покупать людей, ведь он не способен убивать их сам…

Еще какое-то время все не могли успокоиться. Когда пришли люди квартального и унесли тело, завернув его в циновку, вернулся Хаясу.

— Что за хамство! — кипятился господин Сарувака, покинувший сцену, чтобы узнать, куда делась половина публики. — Что за невоспитанность прерывать представление такой грубой прозой! И где опять этот сорванец Канкуро! Его выход! Найдите мне Канкуро!

Я молча следил за зрителями, возвращавшимися от одного зрелища к другому. Сидел у входа в хранилище на циновке, для этого постеленной, и молча думал. Что бы ни свело этих двоих в поединке, это было их дело и, несомненно, это касалось их чести и только их самих.

Их поединок не должен был стать зрелищем для толпы. Но стал.

И, похоже, в этом городе зрелищем могло стать что угодно, даже смерть, смерть кого угодно, в том числе и моя.

Это оказалось знание, которое я был не рад приобрести.

А потом из скрытого коридора за широкой спиной Хаясу украдкой поднялась занавеска и оттуда выскочила донельзя смущенная та купеческая девица, которую искали, да так и не нашли, Окин, и, мелко, но изящно переставляя ножки в своем узком лимонном фурисодэ, помчалась мимо нас всех к выходу, не поднимая глаз, коротко кланяясь всем встречным.

Я удивленно проводил ее взглядом. А она откуда тут и как здесь взялась?

— Канкуро, — гулко произнес Хаясу. — Тебя ищет хозяин.

Я оглянулся и заметил за занавесом юношу, совсем молодого.

Он изящный, тугой и гибкий, как только что законченный веер, и так же еще ничем не запятнанный, настолько довольный собой провожал убежавшую девицу взглядом, что стало понятно — они там, за занавеской, не стихи на вэньяне слагали…

— Ничего, отец упорный, скоро найдет, — легкомысленно ответствовал юноша, подтягивая широкой узорчатый пояс на шелковом серебряном кимоно, как-то очень раскидисто, разнузданно расписанном алыми лапками паучьих лилий.

— Ты пронырливый, — произнес неподвижный Хаясу, видимо, признавая очевидное. — Но настанет день, и твоей пронырливости уже не хватит.

— Так помолимся, чтобы он не настал никогда! — ответствовал юнец, возвращаясь в коридор, открытый только для актеров труппы, и скрываясь за бамбуковой занавесью.

Угрюмое, недовольное молчание Хаясу провожало его.

Глава 21. Хранитель мечей. Зрители и поджигатели

Так я впервые и увидел Накамура Канкуро Первого.

Точнее, впервые увидел вблизи и без грима, потому что он был солнцем и луной этой сцены и игра его блистательным сиянием осеняла этот театр. Он был приемный сын самого господина Сарувака, радость и горе своего отца, герой-любовник на сцене и за сценой, юный Канкуро.

И он отчаянно обожал ходить по грани. И часто, как и в тот раз, за ним оставались следы крови.

Он обожал поддевать людей на когти ярко выраженных чувств. Дамы млели от одного его вида, а их мужья мрачнели на глазах. Он сиял как солнце. Нагасиро готов был убить за обноски с его плеча и воскурять благовония перед его гримерной.

У меня он вызывал только искреннее возмущение, но никто меня не спрашивал.

А Коноикэ не забыл о нас. Он явился на следующий день, да не один, и даже не с двумя. Их было десятка два.

— Ну, кто это был? — гулко задал он единственный вопрос.

— Один из этих, хозяин, — угрюмо ответил один из его подручных. А это же как раз тот, что намедни зарубил человека на задах театра, Камисори-Бритва, кажется. Понятно. Дело в пропавшем на время хозяйском имуществе — та девица, уже не раз купленная и перепроданная. Пропадет и Канкуро, если этот до него доберется. Такие люди не ценят совместного пользования.

Господин Коноикэ окинул не спеша невыразительным взглядом прихожую театра, Хаясу с его парнями, даже меня заметил у входа в хранилище и коротко бросил:

— Сарувака ко мне.

И удалился в один из чайных домов поблизости. А свору свою во главе со своим покупным убийцей оставил на входе. Чтобы не забыли, значит, кто сюда явился.

И вот стоят они и парни Хаясу друг против друга, взорами рост друг друга меряют, ощупывают пальцами рук бронзовые узоры на поверхности цубы своих мечей, и ясно, что дело не кончится ладом. Я сам не заметил, а рука уже лежала на ножнах у рукояти меча.

А там из зала, почуяв неладное, и Нагасиро с его единомышленниками, утонченными ценителями всего прекрасного и острого, быстро собрались.

Господин Сарувака, внезапно выскочив из коридора, едва не вызвал необратимую поножовщину.

— Тихо все, — гулко пророкотал Хаясу. — Хозяин с гостем говорить будет.

Пришлая свора расступилась, но уходить явно не намеревалась.

Господин Сарувака сглотнул, но вступил в этот враждебный коридор. Хаясу бестрепетно пошел следом.

— Я иду с вами, — поднялся я со своего места.

Хаясу едва заметно кивнул. И мы пошли. А я с ними. Зачем мне это? Ну, не воткнут в спину Хаясу меч украдкой, это я пригляжу. А от остальных Хаясу, кто знает, наверное, отобьется…

А Нагасиро пошел следом за нами уже без спроса. Никто его не остановил.

Мы вошли в чайный домик.

— Садись, Сарувака, — взгромоздившийся боком за хрупкий чайный столик Коноикэ кивнул на место напротив себя. Сарувака сел. Мы остались стоять.

— Я думаю, ты забыл, кому обязан этим местом? — процедил Коноикэ. — Почему тут стоит твой театр, и стоит без горестей до сих пор? Чьи тут деньги и чья земля?

— Господин Коноикэ …

— Твой выкормыш, несмотря на все, что я для тебя сделал, плюет мне в чашку с рисом!

— Господин Коноикэ, тут не было злого замысла, он просто не знал...

— Мне что, — угрюмо спросил Коноикэ, — на каждой моей девке надо огромную печать поставить: «Собственность торгового дома Коноикэ», как на грузовой барже, чтобы ему заметно стало? Чего он не знал? Как и что устроено в этом мире? Я вон даже сторожа за нею послал! И что? Ты меня слышишь, Сарувака?

Сарувака, вытаращив глаза, пялился на подававшую им чай девицу. Оторвав от нее ошалелый взгляд, он пробормотал:

— Да. Конечно, господин Коноикэ...

— Так... — Коноикэ перевел мрачный взгляд на девицу. — Поди-ка ты прочь, красавица, ты нас отвлекаешь от дел. Вот тебе на заколки.

И кинул в ее бамбуковый подносик с бортиком, в котором она принесла чашки с чаем, увесистый квадратный серебряный бу. Мне чтобы такой заработать целый день потратить надо…

— Ой, вы такой хороший, господин Коноикэ, — сладко выдохнула девица, прижимая подносик к груди, изящно поднявшись с колен и убегая.

— Деваться некуда от чайной пыли, — недовольно пробурчал Коноикэ. — Навел бы ты тут порядок, Сарувака, или это Ставка сделает.

— Так ведь половина дохода от чайных домов идет, — пробормотал господин Сарувака.

— Вот и займись, пока он у вас еще есть. Я тут своего человечка оставлю, ну ты его уже знаешь, вот он стоит.

Мы все разом посмотрели на молчаливо ухмылявшегося мечника с гербами северных князей на рукавах.

— Пускай его на все спектакли. И если поганец твой хоть в какой роли появится — ты от меня уж так просто не отделаешься. Он за этим присмотрит. И он же его, если уж так пойдет, и зарубит.

— Он же мой первый актер…

— А я первый купец в городе. Не гневи меня. В гневе я тяжел и меры не знаю. Твой театр — ты и решай, кто в нем играть будет. Все, устал я. Эй вы все — пошли!

И, тяжело шагая по застеленным татами половицам, Коноикэ покинул чайный домик, и присные его потянулись следом за хозяином.

А мы остались внутри. Сарувака молчал. Мы тоже. Чего уж тут скажешь.

— А он забавный, — произнесла девица с подносиком, кланявшаяся у нашего стола вслед дорогим гостям, пока они выходили.

— А тебе-то что? — прищурился Хаясу.

— А ты опять за свое, Канкуро, — устало проговорил господин Сарувака.

И мы с Хаясу очень сильно удивились, когда девица-подавальщица по-мужски ухмыльнулась во весь рот. И это действительно оказался Канкуро, напудренный и в парике.

— Вижу, я был хорош, — подмигнул нашим открытым ртам Канкуро. — Он мне даже заплатил!

И он похвастался нам своим серебряным бу.

— Ты доведешь нас до гибели, — уныло произнес Сарувака, скорбно горбясь над столиком.

— Вовсе нет! Это будет легендарная история! Как герой-любовник занырнул в нефритовые кладовые богатея за его же деньги! Да весь город будет в восторге.

— Ну что мне с этим делать? — Сарувака в отчаянии охватил пальцами седую голову.

— Как что? — удивился Канкуро. — Спектакль!

— Какой еще спектакль! Да нас по миру пустят! — причитал господин Сарувака. — Что будет? Что теперь будет? Зачем ты натворил такое, Канкуро? Что ты делаешь?

— Я здесь делаю горожан, — хитро подмигнул ему Канкуро. — Простите, батюшка, возможно, мне не хватало вашего отеческого примера.

— Что? — Сарувака в гневе задохнулся. Покраснел, вскочил и умчался из чайного домика прочь, оставив нас позади. Канкуро сладко засмеялся, как бы смущенно загородившись своим подносиком.

Я сделал шаг к нему, наклонился и тихо произнес:

— Недавно из-за вас убили человека, юноша. А сегодня могли убить вашего отца. Полагаете, вас не убьют завтра?

Канкуро замолк. Бросил на меня гневный косой взгляд. Молча встал и ушел, гордо выпрямившись, оставив поднос на столике.

Хаясу промолчал и, тяжело развернувшись, ушел из домика следом.

— Нельзя ничего подобного говорить людям вроде него, — произнес внезапно Нагасиро у меня за спиной. — Это все равно что солнце за тепло ругать.

Я хотел промолчать было, но все же сказал:

— Ему следует быть осторожнее с опасными людьми, иначе его солнце быстро закатится.

Конечно, на этом ничего не закончилось. Люди вроде Коноикэ не сносят обид и не оставляют несведенными счеты. Это противно их деловой натуре.

Вскоре одним поздним вечером, уходя с работы, я услышал на задах театра удары кресалом. Возможно, я не узнал бы этот звук, я не курю, но слишком хорошо он был мне знаком после путешествия в Эдо.

Вынув меч из ножен, я зашел за театр и во вспыхивающих под ударами кресала искрах я увидел лицо склонившегося у стены человека. Вспыхнуло и заколебалось пламя у стены, поджигатель поднял голову, и я хорошо разглядел его лицо.

Я понял, что где-то его уже видел.

Поджигатель вскочил и бросился бежать мимо меня. Я нанес удар, когда он пролетал рядом, и мое лезвие наткнулось на чужое лезвие в темноте. Он скрылся в ночи, отразив мой удар, но, не задержавшись, оставив меня рядом с подожженным им театром.

Я развернулся и глубоко вдохнул холодный воздух.

— Пожар! — закричал я в темноту.

И поднялся страшный шум, и все перевернулось вверх дном. Пока я откидывал ногами от занимавшейся огнем стены театра рассыпавшуюся связку рисовой соломы, из всех выходов под открытое небо с воплями, сбивая друг друга с ног, вывалились все, кто был внутри, — актеры, зрители, служители. Никто не хотел рисковать и задерживаться в охваченном пламенем здании.

Хаясу и его люди, служители сцены в черном, сбежались с баграми к горящей уже во всю высоту стене, начали лихо отдирать горящую дранку от кедровых столбов, которые только дымили, но не горели, сбивали пламя снятыми кимоно, затаптывали угли, плескали на стену жалкие чашки воды из лубяных ведерок. Сбежались какие-то вовсе неведомые люди, помогать. Ночь оказалась затянута дымом и воем люда, ожидающего страшного.

Актеры жались в стороне и не спешили ломать нежные руки на тушении пожара, пялились широко распахнутыми глазами на истлевающее на досках пламя, которое нам удалось усмирить. Господин Сарувака стоял и с громкими щелчками зубов откусывал ногти у себя с пальцев.

Я приблизился к Сарувака, стирая с лица слезы от жгучего дыма, и услышал, как он мычит сквозь искусанные пальцы:

— Это все он. Все он. Он…

Я вгляделся в толпу за его спиной, толкущуюся театральную толпу: в глазах каждого отражался гаснущий пожар. И увидел Канкуро. А потом и подручного Кинокунии Бундзаэмона, того, с заросшим лицом, которого купец звал Бритва. Камисори громоздился за спиной Канкуро, темный, как тень горы. В его тени отразилось пламя на лезвии обнаженного меча.

Канкуро почувствовал мой взгляд, оглянулся и, видимо, все понял. Шарахнулся в сторону от шагнувшего к нему убийцы, а я не успевал, никак не успевал, хотя бежал изо всех сил.

Но внезапно Канкуро показал себя молодцом — неуловимым ударом короткого меча из рукава богатого женского кимоно он отразил приближающееся лезвие и, ткнув вперед, поразил Камисори в широкую грудь. Подскочив, я видел только, как отшатнулся в темноту Камисори, роняя темные капли крови на вытоптанную добела театральную площадь.

Канкуро с коротким обнаженным мечом тыкал лезвием в темноту, слепо тараща ослепленные пожаром глаза.

— Где он? — выкрикнул он. — Где?

— Он бежал, — ответил я устало. — Он не вернется.

Самурай сражен рукой актера. Не ожидал такого увидеть. Даже в театре.

Пожар погасили, не дав ему разгореться.

А вражду актера и купца погасили так же раньше, чем убитые стали лежать на каждом пороге в округе.

Сакуратай все устроил, как ему и полагалось.

И через несколько дней Сарувака одну за другой выложил пять рё на стол в чайном домике, а купец Коноикэ, сидевший напротив, не мигая следил за руками театрального мастера.

— Это доля Канкуро в заработках театра за последний месяц, — объяснил Сарувака. — И он будет работать только на вас до конца лета.

Коноикэ думал всего мгновение:

— Печать моего торгового дома он тоже будет носить на своей одежде все это время.

Сакуратай покосился на Сарувака, тот смиренно вздохнул и согласился.

— Все удовлетворены? — спросил Сакуратай. — Значит, на том и разойдемся.

Чем ему остался обязан Сарувака за устройство этого примирения, я так и не узнал.

Коноикэ, тяжело опершись на скрипнувший столик, поднялся с места и не прощаясь пошел к выходу:

— Камисори, забери деньги, — бросил он, уходя.

Камисори, не глядя на меня, приблизился к столу и, морщась от боли в перевязанной груди, медленно собрал со стола монеты в рукав и ушел, не поднимая на нас глаз. А я и не чаял увидеть его еще раз живым.

Канкуро не был рад решению своего отца.

— Я не сделаю этого! — решительно отказался он. — Вы отдали ему мой гонорар, пусть, но сделать из меня его девку я не позволю.

— Ты сделаешь это, — угрюмо ответил господин Сарувака.

— Не сделаю!

— Сделаешь. Или я от тебя откажусь. Ради тебя самого. Хотя бы жив останешься.

Оба свирепо молчали, безупречно выдерживая невыносимую паузу, как и положено выдающимся актерам.

— Хорошо. — Канкуро, тяжело вздохнув, поклонился отцу. — Я сделаю.

Даже я понял, что только ради общего спокойствия он сделал вид, что смирился.

Представления продолжались, как им и следовало, что бы ни происходило вокруг.

Ставили верную, надежную классику: «Минамото но Ёсицунэ против монаха Бэнкэя на мосту Тысячи мечей», в которой излагалась каноническая версия, где взбеленившийся беглый монах Бэнкэй отбирал меч у каждого ступавшего на мост Годзё и собрал так аж груду в девятьсот девяносто девять мечей. Но тысячным мечником оказался не кто иной, как ловкий юноша Ёсицунэ, наследник древнего воинского рода, прибывший в Киото никому не известным, и на нем-то Бэнкэй и сломался и судьба его навсегда переменилась.

Канкуро настаивал на новом прочтении. Сарувака ругался и запрещал все, что выдумывал Канкуро.

Я иногда пропускал Нагасиро на репетиции. Хаясу мне не препятствовал, видимо, рассчитывая на мое благоразумие.

В один из тех дней меня неожиданно позвал к себе хозяин театра.

— Господин Исава, Канкуро нужно гулять, его голосу полезен свежий воздух. Прошу вас, на него уже покушались, составьте Канкуро компанию.

— Конечно, господин Сарувака.

— И этого кабукимоно, Нагасиро, прихватите. Он может быть полезен.

Мог ли я отказать? Надо ли говорить, как рад оказался Нагасиро? Пожалуй, я мог считать себя теперь вполне отдарившимся за введение меня в это общество.

Наша прогулка началась утром прямо от театра, мы шли до замкового рва и далее уже не спеша прогуливались вдоль широкого, как иная река, рва, поглядывая на затянутые черным мхом огромные валуны на той стороне, составлявшие наклонный вал выходящей к воде крепостной стены.

Канкуро шествовал впереди, похлопывая по ладони сложенным веером. На спине его белого кимоно искусный мастер начертал черной тушью в стиле театральных афиш мускулистых зубастых рогатых демонов, азартно топивших в бушующем море бочки для сакэ с надписью «Торговый дом Коноикэ» на каждой.

Канкуро ни с чем не смирился.

Нагасиро неброско следовал за нами, не собираясь нарушать свой обычай угрюмого молчания даже ради беседы с предметом своего поклонения.

— Ты владеешь малым мечом? — спросил я тогда у Канкуро.

— От вас ничего не скроется, господин Исава.

— Ты где-то учился?

— У отца. Моего предыдущего отца. Господин Сарувака, мой батюшка, замечательный человек и право носить свой меч заслужил, но владеет он им только на сцене.

— Значит, ты происходишь из семьи самураев?

— Воины следуют за Кабуки с момента его появления. Основательница Окуни странствовала с воином Нагоя Сандзабуро. Он принес ей личную присягу на сухом дне реки Камо в Киото в год, когда она впервые выступила перед лицом наместника Ставки в старой столице. И следовал за нею всю свою жизнь. Мне приятно вспоминать, что я происхожу из его рода.

— Понятно, — пробормотал я.

— Нагасиро! — Канкуро обернулся к нашему попутчику, широко взмахнув веером, а я сильно удивился тому, что Канкуро помнит его имя. — У тебя есть мнение по поводу нашей обновленной пьесы?

— Ваша новая роль передает должный дух, — угрюмо, но вежливо произнес Нагасиро, приблизившись к нам. — Раньше ваш Ёсицунэ был комичен, почти смеялся, разделывая беднягу Бэнкэя. А теперь видно, что он герой, несокрушимо следующий своим путем.

— Недавно со мной произошли некоторые напряженные события, и в связи с ними я завел определенно плодотворные знакомства, полезные для создания верного впечатления, — озорно произнес Канкуро, прикрыв рот сложенным веером. — Ну же, господа! Смотрите веселей! Не пристало столь образцовым представителям этого города пребывать в печали, будьте эдокко, получайте радость от своей жизни! Пожары и поединки — это буйные и прекрасные цветы Эдо, его цвет и его вкус! Без них жизнь стала бы невыносимо пресна! Вам ли быть в печали? Все хотят быть такими, как вы, будьте достойны этого признания.

Должен сказать, это было неожиданно. Мы с Нагасиро переглянулись. Я недоумевал, а тот, вдруг белозубо ухмыльнувшись, закинул на плечо красные ножны с мечом, что нес в руке, развернул плечи и с дерзкой улыбкой, широко расставляя ноги, зашагал вперед вразвалочку навстречу почтительно расступавшейся толпе, бросавшей вслед боязливые и восхищенные взгляды, которые я ранее относил на счет нашего спутника-актера.

И я тяжело задумался.

Что? Что это значит? Значит, быть эдокко? Мне действительно оставить прошлое и так же дерзко смотреть вперед, забыть Какэгава и все, что было до того, и жить на этих улицах каждый день как последний, в готовности к смерти? Разве я могу сказать, что это место не по мне? Разве не так и должен жить воин в наши мирные времена?

Я огляделся, и до меня окончательно дошло, я окончательно понял, что уже никуда из этого огромного и недоброго города не денусь. Я допустил, что достиг конца пути, что я действительно умру здесь, может, погибну на этих улицах, в драке, или от огня, или от своей руки. Может, и от голода. Но здесь.

И смирился с этим.

Но вряд ли я полюблю пожары или драки. Я уже не молод для таких молодецких утех.

А ведь и не думал, что старого воина можно научить новым штукам, но театр научил. Научил, как мне жить дальше в этом новом страшном и прекрасном мире, как найти в нем свое место, а точнее — себя.

Надо быть героем своей истории и следовать по ней до конца, каким бы он ни был.

Меня рассчитали концу месяца, как и было уговорено. Господин Сарувака обещал позвать при случае снова, что я благоразумно не принял во внимание, подарил мне кошелек, в который сложил заработанные мной восемь бу — один к одному, все как положено, и это кроме бесплатно просмотренных мною спектаклей без счета.

Служители театра, люди в черном, внезапно поднесли мне на прощание бутылку сакэ в соломенной оплетке. Пришлось ее тут же открыть и налить всем хотя бы по одной. Хаясу на это безобразие только степенно кивнул.

А еще на прощание я получил подарок от Канкуро. Это была свежеотпечатанная черной тушью на желтоватой бумаге афиша, где юноша представал в спектакле о воинах в непривычной роли степенного и медлительного седого воина-старика.

Канкуро все еще продолжал учиться всему у всех и продолжал расширять свои амплуа…

Я подарил эту афишу Нагасиро — он это заслужил. И тот это оценил.

Так настал конец этого странного месяца — и уже пришло время цветения камелий. И я покинул театр, успокоившись душой, готовый жить дальше. В этом огромном городе.

В Эдо.

Глава 22. Цветы Эдо, не из тех, что пахнут приятно.

Чего есть прекрасного в столичном городе Эдо? В теплом, буйном, богатом и алчном, строгом и равнодушном городе сёгунов Токугава, запускающем свои каменные пальцы в морской залив, связанном водными путями и огромными горбатыми мостами через забранные в булыжный камень реки и каналы. С огромной крепостью в середине спирали сходящихся к центру каналов. В городе, населенном родовитыми князьями, их гордыми вассалами, блестящими проститутками, банщицами, держателями чайных домов, крепкими рыбаками и лодочниками, носильщиками, грузчиками, строителями — буйным и резким людом портового столичного города. Чего есть прекрасного в нем, самом большом, вольно раскинувшемся городе всех Четырех морей, ну кроме прекрасных видов далекой облачной громады священной горы Фудзи, естественно?

С недавних пор я знал ответ на этот вопрос.

Пожары и драки.

Так положено отвечать настоящему горожанину Эдо — потомственному кичливому и драчливому эдокко и всякому, кто желает за него слыть. Пожары и драки — вот цветы Эдо, и нет в этом городе ничего более прекрасного, горячего и более волнующего.

Ну, может, только театр «Сарувакадза», с его блистательной труппой Кабуки, но об этом судили только те, кто там бывал, а простому люду представление было не по карману.

А покуда все желающие могли наслаждаться цветами города в обоих видах разом. Горел прибрежный рисовый склад, а перед складом кипела добрая драка.

Склад горел в том неясном месте, где Одэнматё уже переходил в Хондзё, или, наоборот, недалеко от уходившего в землю Муцу тракта Ёчу-Дочу. И две колоритные пожарные команды из Одэнматё и Хондзё сошлись перед ним не на жизнь, а на смерть, решая, на чьей земле горит пожар-кормилец и кому его гасить.

Морды били, таскали друг друга за кимоно и воинские накидки, кидали в пыль, били палками и мечами в ножнах. Треск огня и разрываемой одежды, крики дерущихся и напуганных чаек, жар и пот битвы.

Рисовый приказчик только носился между дерущимися и ломал руки, а потом и вовсе упал в пыль, свернулся калачиком и голову закрыл в полном отчаянии.

— Кто побеждает? — спросил я.

— Да вроде наши. Не, пришлые. Да не — наши бьют! — Младший из Хиракодзи, Тогай, болел всей душой за приютивший нас квартал. — Точно наши! Вон погнали этих! Эй! Давай! Молодцы!

Пинками отогнав претендентов, наши пожарные быстро организовались в группы и набросились на расползающееся пламя, а точнее, на сам склад. Бодро растаскивали тлеющие бревна и доски уже завалившейся кровли. Валили тонкие стены. Таскали воду от близкой реки. Удивительное дело: пламя, словно лишившись почвы под собой, осело, потускнело, цвет дыма сменился на белый, и вот его уже загасили, затоптали, засыпали землей, заплескали водой.

— И что? Так каждый раз? — спросил я, впечатленный не на шутку.

— Нет, — ответил притаившийся в тени у стены Сакуратай. — Но случается.

Оживший рисовый приказчик поднял голову, заозирался, вскочил, заметался с новой силой, организуя носильщиков для спасения имущества из тлеющего склада. Народ из окрестных домов, внимательно следивший за тем, не пора ли уже делать ноги, предав родимый кров огню и лишь прихватив с собой самое ценное, начал разбредаться по домам.

Не сегодня.

А пожарные уже с честью отходили с места пожара, отягощенные славой и добычей — обгорелые мешки с рисом на плечах потных могучих мужиков, удалявшихся в глубь нашего квартала, оставляли коричневые дорожки еще необрушенного риса, сыпавшегося в прогоревшие прорехи. Риса они утащили этак на пяток рё.

— А вот так — каждый раз, — произнес Сакуратай, выбил трубку, сунул ее за пояс и степенно удалился от места пожара, сцепив руки за спиной и о чем-то задумавшись.

— Да уж, — хлопнул себя по бокам старший Хиракодзи, здоровяк Хаято, — бурная могла бы выдаться ночка, кабы ребята купцу не подсобили. Долго бы горело. А вы какими судьбами тут оказались, господин Исава?

— Искал работу в городе, опять с нею плохо, — ответил я. — Проходил весь день зря. Возвращаюсь к себе. А тут у нас такое…

— Да. Славно горело, хотя вот дожди только закончились, — согласился Хаято. — А что, почтенный господин Исава? Разделите вечернюю трапезу с нами, я вас приглашаю. Славно посидим!

— Право же, не думаю, что это удобно…

— Удобно-удобно! Вы же нас удон давеча есть водили? Водили. И мы его полночи ели, я помню! Нельзя отдариваться креветками, коли накормлен омарами. Мы вас просим! Очень просим. Не куда-нибудь идем — в «Обанава»! Вас там помнят и любят! Обслужат в лучшем виде!

И я поддался.

В «Обанава» нас действительно встретили замечательно. Посадили удобно, обслужили быстро. Братья набрали всякой вкуснятины, по чайничку сакэ на каждого, и принялись объедаться, словно в последний раз в жизни.

— А выгнали нас со стройки, — радостно объяснил здоровяк Хаято. — С концами. Храмовую кровлю мы вывели, а теперь не нужны мы там, никак. Там нашлось кому и подостойнее поработать. Не, ну, может, мы немного и пошумели где-то, не оказали должного почтения. Побили кого-то. Но повинились же… Эх! С ночлега нас тоже погнали. Вот и наедаемся впрок. Кто знает, что дальше будет? Впрочем, строек в Эдо много, нам хватит. Кушайте, дорогой господин Исава, кушайте.

И я кушал, чего уж там. Нынче особо упрашивать меня не нужно.

Пока я ел, братья с горя усердно напивались. Разменяли уже по чайничку. Да и я за компанию уже изрядно захмелел и не заметил, как явился старый знакомый, кабукимоно Нагасиро, как прошел внутрь, как садился. Заметил его, только когда он уже давно сидел в дальнем углу, опять один, сгорбленный и подавленный, пил не закусывая и о чем-то угрюмо мыслил, подперев тяжелеющую голову рукой. Очаровательная дочка хозяина, мило смущаясь пред его ярким мужеством, дрожащими руками сменила перед ним бутылочку с сакэ — а Нагасиро ее стараний даже не заметил.

Не одни мы напиваемся сегодня с горя.

— Эх, славная лапшичка, — нахваливал Хаято, накладывая себе и обильно наливая. — Славная обжорка. Ну хоть поедим вдосталь. Не нужны мы этому городу, господин Исава. Столько славного народу, крепкие, сильные люди, умные люди, вот взять вас, господин Исава. А в этом городе мы не нужны. Лишние мы здесь.

— Ну что ты, Хаято, — укоризненно покачал я головой. — Это уныние, а уныние не пристало славному мужу. Нужно держаться. Идти дальше шажок за шажком. А там и придем куда-то…

— Славный вы человек, господин Исава, — пробормотал Хаято, со свистом всасывая длинную вермишелину. — Хочется вам верить. Да что там! Верю я вам. Скорее бы вот дойти куда-то…

Так мы и сидели, и за неторопливой беседой и славной пищей все и шло в лучшем виде, покуда не пришла пора служанке сменить выгоревшие угли в жаровне. После сезона дождей все было еще сырое, от земли, как сейчас, под вечер, ощутимо тянуло холодом, вот они и грели воздух в почетном зале.

Только служанка открыла жаровню, как порыв ветра с моря выдул облако горячего пепла и угольков прямо на просушенную стену перед нею. Усыпанная тлеющими огоньками перегородка задымила сразу во множестве мест, а затем разом вспыхнула по всей высоте.

Полыхнуло до самых стропил под кровлей!

Я как сидел с поднятой чашкой, ошеломленно глядя на это несчастье, так и остался сидеть.

Служанка подняла визг. Пламя трещало, сжирая перегородку, облизывая темнеющие стропила крыши. Я под ошарашенными взглядами братьев Хиракодзи бездумно выпил чашку, поставил ее на стол, поднялся, скомандовав:

— Все на выход. Не толкаться. Спокойно. Все выйдем!

Народ рванул к выходу, сгрудился с воплями, запутался в занавесях, а самые прыткие сигали в окна. Женщины вопили. Нужно было что-то делать.

— Хаято! — крикнул я. — Оттащи этого малого, он всех держит! Тогай, сорви занавес!

Народ вывалил наружу через расчищенный нами проход, мы вышли последними. На улице была уже ночь. Братья, перепуганные до обильного пота, тем не менее держались хорошо, не бежали. Храбрецы. А может, их бодрило выпитое сакэ.

На улице я оглянулся — огонь пожара еще колебался внутри харчевни, еще не вырвался наружу. Дым валил из-под кровли. Толпа сгрудилась вокруг, громко вопя и стеная.

— Там! — поднялся крик. — Там кто-то остался внутри!

Дочка хозяина подбежала к входу, но не решилась войти — кричала и ломала руки:

— Господин Нагасиро! Пожар! Выходите! Ах! — и, сомлев, повалилась на руки подскочившего отца, оттащившего ее от разгорающегося огня под кровлей.

Нагасиро действительно сидел как сидел за столом в глубине харчевни, не двигаясь, черный силуэт на фоне огня, в белом смертном кимоно, и было ясно, что не собирается выходить. Люди ахнули разом, осознав это. Словно горячая волна подтолкнула меня вперед.

— Господин Исава! — услышал я позади выкрик малыша Тогая, но не обернулся. Некогда было.

Я вошел под горящую крышу «Обанава», внизу было еще не так жарко — все уходило к высокой крыше, по которой пламя текло как вода, не находя выхода к небу. Я шел по залу, огибая столы, под подошвами хрустела битая посуда, а на затылке, потрескивая, курчавились волосы.

— Нагасиро, — произнес я, наклоняясь над его столом. — Хватит на сегодня. Пора домой.

— У меня нет дома, — глухо пробурчал Нагасиро, едва не повалившись в чашку с дайконом. Я подхватил его. Нужно не спешить, не давить. С этим дюжим молодцем я один не справлюсь — отсюда он уйдет только сам. Убедить. Уговорить.

— Нагасиро, сынок, — произнес я, обнимая его широкие плечи. — Хватит на сегодня. Уже ночь, пора идти спать. Видишь — никого уже нет. Разошлись все давно. Идем и мы, а?

Нагасиро поднял на меня красные, пропитые глаза, слезившиеся от дыма, и если и увидел что-то, то явно не меня:

— Отец, — прошептал он, хватая меня за рукава, — прости меня…

— Пошли, сынок, — проговорил я.

Я поднял его с циновок, он не забыл подхватить меч, молодец, и мы побрели к выходу. Пламя пригибало нас к полу. Позади нас на стол Нагасиро посыпались первые головни с проваливающейся кровли.

Я вывел Нагасиро из жара в вечерний холод, его тут же кто-то подхватил, когда он, накренившись, вывалился из моих рук.

Тогай и Хаято, верные братья, сразу подскочили ко мне:

— Ну что там, господин Исава? Ну вы даете, господин Исава! Я уж думал, вы не выйдете! Как горит, господин Исава!

— Горит, — отозвался я. — Хорошо горит, но кровля еще не просохла после дождей, держит. Горит только в почетном зале, если крышу обрушить, может, и погаснет. Пожарных позвали уже?

— Да кто ж его знает, может, и позвали…

Хозяин «Обанава» вывернулся из темноты, бросился ко мне, вцепился мне в руки, как и услышал-то мои слова в таком гомоне…

— Господин Исава! Спасите мое заведение, молю вас! Вы такой храбрец, вы сможете! Всю жизнь буду за вас молиться! Всю жизнь бесплатно кормить!

— Оставьте, милейший, — отцепил я его руки. — Ну конечно, я сделаю все, что могу, это мой долг.

Пьяный был, показалось невесть что, какой там долг, кто мне эти люди? Но вот сказал сам, никто за язык не тянул…

— Там стропила, плетенные по-южному, — буркнул хмурый малыш Тогай. — Мы б могли такие разобрать, да инструмент нужен, балки выбить да колья сломать.

— Вот тебе инструмент, — ответил я, отбирая у стоявшего рядом каменотеса бронзовый лом.

— Побыстрее бы! — крикнул здоровяк Хаято, азартно подскакивая к горящему дому, заглядывая внутрь и снова отскакивая. — Там бочка сакэ в рост человека на заднем дворе, огонь дойдет — до неба полыхнет!

— Лестницу! — крикнул я в темноту. И доставили лестницу. Бревно с вырубленными выемками для ног.

— Кувалда есть? — крикнул Хаято в темноту, и из толпы ему подали деревянную кувалду, всю в каменной крошке — кто-то с работы шел с инструментом.

— Полезли, — скомандовал я, когда все разом поднесли лестницу к краю крыши харчевни. И мы полезли.

По верху порывисто тянул ветер. Доски кровли нагрелись и шевелились, в стыки сочился белый дым. Но Тогай с Хаято управились быстро, сбили край кровли с несущего столба, и вся крыша осела и перекосилась прямо под нами. Чуть сами не повалились вместе с нею.

— Нужно теперь вторую опору сбить, и все рухнет! — прокричал мне на ухо Хаято.

— Давай! Мы с Тогаем будем лестницу у столба держать!

Хаято кивнул и полез вверх. Там он, ворочая ломом, своротил кровлю, и с грохотом и скрежетом она обвалилась вниз, подняв облако пыли и искр. Мы едва не грохнулись следом, с трудом удержав лестничное бревно опертым на столб.

Мы кашляли в облаке горячей пыли, потом осторожно поползли вниз. Там уже хозяин организовал цепь из ведер с водой от близкой реки, а самые азартные затаптывали язычки огня, бежавшие по обугленной груде досок.

Огонь еще пытался заняться то тут, то там, но в целом пожар был задушен обвалом кровли. Мы с братьями Хиракодзи сидели на поваленной лестнице-бревне без сил. Совершенно незнакомые люди хлопали нас по спинам и высказывали слова восхищения.

А потом и пожарнички пожаловали. Их тепло встречали улюлюканьем и свистом. Не любили их здесь. Ну да, явились молодцы уже на готовое, когда все было уже кончено. Стояли они злые и нерешительные. И понятно, это сколько товару тут можно было бы поднять одним сакэ, а не сложилось…

Возбуждение после борьбы с пожаром отпускало, и подкрадывалось пьяное утомление — неудержимо клонило в сон. Едва не заснув прямо на бревне, я встряхнулся:

— Эй, вставайте, — встряхнул я братьев. — Идем.

— Куда это? — удивился Тогай.

— Ко мне. В храм. Настоятель пустит, я поговорю. После такого доброго дела-то…

Нагасиро сидел невдалеке в обнимку с мечом, привалившись спиной к забору и, не видя, наблюдал происходящее перед ним. Там ругались прибывшее пожарные и хозяин «Обанава».

— Давайте его с собой, — сказал я, указав на Нагасиро. — Не бросать же его тут.

Хаято, крякнув, поднял пьяного натурально в дым Нагасиро, перекинул его руку через плечо и повел его вслед за мной, прочь от шума, в темноту, на зады квартала, в храм Кэйтёдзи на ночлег.

***

Утро выдалось хмельным и тяжелым.

Разбудил нас настоятель Экаи, заглянув в мою каморку, усыпанную храпящими телами, как какое-то поле битвы.

Я проснулся, когда он бесшумно задвигал перегородку.

— Спите, господин Исава, — тепло улыбнулся мне настоятель Экаи. — Рано еще.

— Ну нет, — пробормотал я, продирая глаза. Солнце уже поднялось, и давно было пора встать и объясниться. Вчера ночью я его не застал, и мы завалились спать как есть, без спросу. А это нехорошо.

Я нашел настоятеля сидящим на террасе храма, где он созерцал проснувшийся город.

— Господин настоятель…

— Садитесь, господин Исава, — кивнул мне настоятель Экаи. — Наслышан уже о ваших вчерашних подвигах. И остальных молодых людей тоже. Ваше благородное поведение достойно подражания и горячей благодарности, моей и всех наших прихожан. Отличный пример духа и добродетели. Садитесь, господин Исава.

Я сел на пол, чувствуя себя крайне неуверенно. Приготовленные извинения жгли гортань, но настоятель, очевидно, был не в настроении возвращаться к этому вопросу.

Перед нами в туманной утренней дымке расстилался Эдо — до отвращения свежий и работящий.

Так мы сидели еще некоторое время, дышали свежим утренним воздухом, пока могли, — вскоре должна была уже подкрасться полуденная жара. Цикады еще не трещали, но горячий воздух в солнечный полдень уже колебался над пылью улиц.

— Скажите, господин Исава, — произнес настоятель, — вы никогда не думали о том, чтобы уйти от мира?

— Что вы имеете в виду, настоятель Экаи?

— Уйти в укромную обитель. Принять постриг. Стать монахом. Думали?

Некоторое время я молчал, потом произнес:

— Думал. Был бы я поближе к прежним землям моего бывшего дома — думал бы обязательно. Там я бы знал, куда пойти и где меня бы приняли. Там были люди, с которыми я когда-то работал бок о бок. Я бы не был там чужим. Здесь… я не знаю никого. И самое главное, некоторые обязательства не дают мне уйти от мира. Есть некоторые люди и некоторые вещи, которые требуют моего участия.

Настоятель Экаи некоторое время обдумывал мои слова, а затем, улыбнувшись, сказал:

— Очень хорошо. Замечательно. Вы не уходите пока никуда, господин Исава, — добавил он. — С вами желают поговорить, когда вы придете в себя. Это будет скоро.

Поднялся и ушел в храм, оставив меня в стыде и неудобстве.

Народ у меня в каморке и не думал просыпаться.

Полдень именно этого дня Окасукэ выбрал, чтобы прийти ко мне с предложением, от которого я и не знал бы, как отказаться, если бы не нуждался в нем больше всего…

От предложения и некоторой суммы денег, к нему прилагавшейся, — весьма увесистая связка медных дзэни, не виданная мною здесь роскошь! Деньги — это дар почтения, естественно, от общины, в честь вчерашнего впечатляющего деяния. А предложение — заняться в преддверии грядущего зимнего сухого сезона охраной всего Одэнматё от возгораний и пожаров, раз уж это у меня так лихо получается. Заодно и эту буйную ватагу кровельщиков к делу приучу, а то им иначе дорога одна — на каторгу, на дикие острова.

Община долго ко мне присматривалась, все-таки я из воинского сословия, не абы кто, и была моим образцовым поведением вполне удовлетворена, господин Сакуратай опять же очень хорошо о вас отзывался, и настоятель Экаи тоже.

Он, Окасукэ, не настаивает, конечно. Он все понимает и с почтением примет, если сэнсэй изволит и отказаться, он все понимает, дело непривычное и с садоводством мало общего... Но все же — не соблаговолите ли подумать?

— А разве не военное правительство в Замке выделяет пожарные команды? — удивился я. — По крайней мере, у нас в княжестве было так.

— Ах, господин Исава, — печально взмахнул руками Окасукэ. — Конечно же, выделяет!

Вот только на весь город их давно уже недостаточно. И даже приезжающие князья уже сами снаряжают своих молодцев охранять свои усадьбы от огня, так как на пожарных правительства мало надежды. А как быть тем, у кого нет воинов? Вот и сбиваются в торговых и ремесленных кварталах ватаги хикэси — молодцев-доброхотов, борцов с огнем, и неизвестно, что хуже, — огонь или их доброхотство…

— И народец там подобрался же, один к одному, — сокрушался Окасукэ. — Не сравнить вот с вами, например, господин Исава. Кто в цеху не удержался, кто проигрался в прах, кого господин Сакуратай из наших ополченцев-отокодатэ выгнал, а кого даже кабукимоно от себя погнали, сами понимаете, какой там народ.

— Вот как, — проговорил я, задумчиво скрестив руки на груди. Интересные обстоятельства. Чтобы приняться за эту работу, мне придется вытолкать с нее отборных подонков всей округи...

А потому я обещал не спешить с решением и тщательно обдумать вопрос. С чем довольный Окасукэ и удалился, оставив меня в серьезном замешательстве сидеть на полу в храмовой галерее.

Ну, конечно, нужно соглашаться! Я приподнял с пола связку монет, потряс ею. Звенит. Так можно жить. Я смогу приложить все усилия. И это, безусловно, нужная работа, а не нечто похожее на душеспасительную деятельность добрых прихожан. Это настоящая работа, и я с нею справлюсь. Справлюсь же?

Я вспомнил пожар замка Хара. Если не справлюсь — все выгорит дотла… И командовал людьми я очень давно и недолго…

Я прислушался к храпу из моей комнаты. Люди еще спали. Да уж. Согласятся ли братья Хиракодзи подчиняться? Работать со мной? Как это вообще будет устроено? Нужно думать. Деньги деньгами. Смогу ли я быть полезен, вытяну ли? Беспокоюсь, как на экзамене, удивительно…

— Ты тут, что ли, будешь Исава? — произнес хриплый, грубый голос.

Я поднял глаза. Обладатель голоса очень с ним гармонировал. Лохматый, босоногий, здоровенный и опасный. Мосластые ручищи на скрученном поясе, татуированные до запястий, бородатый и небритый, кимоно на плечах во множестве мелких прогоревших точек — искрами пожгло. Знатный пожарный. Мастер своего дела. Сразу видно. Глядит недобро.

— Я Исава, — согласился я. — А кто ты? С чем пожаловал?

— Разговор есть, — буркнул молодец.

— Я весь во внимании.

— Да не со мной, — поморщился молодец. — Пошли. Старшой, Икимару, поговорить с тобой желает.

— Даже так. — Я некоторое время рассматривал посланца. — Как тебя зовут?

— Буранкай. Ну? Так ты идешь?

— Позволь мне собраться, — ответил я, поднимаясь с пола.

Прежде чем идти, я умылся, привел в порядок одежду, взял оба меча. Вот уж не знаю, о чем хочет со мною говорить нынешний самоназначенный глава хикэси Одэнматё. Не думаю, что он попробует напасть на меня или вообще применить силу. Но, думаю, беседа наша будет познавательна.

Вслед за Буранкаем я прошел весь Одэнматё насквозь. Почти на противоположной от храма стороне, на берегу широкой реки Сумида, естественно ограничившей рост города в этом направлении, стоял небольшой полуразрушенный дом, закопченные следы пожара до сих пор были заметны. Я здесь никогда не был, место глухое. Вот тут я начал беспокоиться.

— Ну что? — оглянулся Буранкай, когда я задержался на входе. — Заходи.

И я вошел.

Внутри было не так ужасно, как можно было ожидать. Был наведен некоторый порядок, крыша укреплена, хотя во время дождей тут везде текло. Перегородки все в заплатах и новых дырах. На кухне курили и возились со стряпней дюжие мужики в пропотевших кимоно. Лилась вода. Пахло рисовым варевом.

Мы прошли мимо маленькой комнаты, бывшей кладовой, заваленной баграми, топорами и прочим таким инструментом, как видно, в снаряжении у них недостатка нет. Вот другая комната, большая, весь пол занят старыми футонами, спят тут… Целая казарма. Встречавшиеся на пути пропускали нас дальше, но смотрели мне в спину недобрым взглядом — я чувствовал. С большим трудом удерживался от того, чтобы опустить руку на ножны. Спокойно. Спокойно.

— Заходи, — кивнул Буранкай, останавливаясь в конце коридора и отодвигая дверь.

И я вошел.

В этой комнате не было крыши, только небо. Ну и зеленые кроны высаженных за домом лимонных деревьев поднимались над кривым, полуразваленным обрезом стены. На стене, глядя вдаль, в вольной позе, словно в постели, сидел довольно молодой человек в черном распахнутом на груди кимоно. Светлые, обрезанные по шее волосы лежали свободно, рот, узкий как щель, веки опущены так, что невозможно различить цвет глаз.

Он едва повернул голову при моем появлении. Искоса поддев меня на булавку взгляда, сказал, как плюнул:

— Это кто же у нас пожаловал? Сам господин Исава никак?

От такого хамства я даже остановился.

— Входи, входи, — подбодрил меня молодец. — Сесть не предложу, сам видишь, особо негде. Но постоять тут есть где.

— Кто ты такой? — выдавил я на редкость остроумную фразу.

— Зови меня, Икимару, — равнодушно произнес он. Его взгляд уже вновь ушел вдаль, мое присутствие его не беспокоило.

— Что тебе нужно, Икимару?

Он ответил не сразу:

— Вчера ты с собутыльниками погасил пожар в одной забегаловке на берегу. Молодец. Хвалю. Настоящий воин. Мне, в общем, все равно, но сегодня к тебе подкатил этот хитрец Окасукэ с одним предложеньицем. Так уж вышло, что знаю я о нем, да. Не удивляйся, город такой и люди в нем такие. Ничего нельзя удержать в тайне, головы разве, что резать. Так вот, просто прояснить положение. Чтобы ты, значит, не слишком обольщался.

Он неожиданно сел прямо и уставился на меня белыми от ярости глазами.

— Здесь только я надзираю огонь и собираю с него добычу. — Голос его напоминал о щелчке тетивы после выстрела. — Здесь только я пасу пепелища. Я, и только я. Никто другой этим в Одэнматё заниматься не будет. А попробует — ну, удачи ему. Лучше ему бы денежки свои пропить до того.

Глядя в его налитые бешенством глаза, я совершенно бездумно перенес вес на одну из ног, глубоко вдохнул и взглянул на мир шире, чем обычно. Состояние сатори. Боевой безмятежности. Что ж. Если кому-то здесь суждено умереть — он сейчас умрет…

— Что-то ты не боишься, я смотрю, — проговорил вдруг Икимару, сверля меня бешеными зрачками.

Я ничего не ответил. Я был готов.

Икимару внезапно отвернулся и сел так же, как раньше. Вольно разлегся, устремил взгляд прочь отсюда и бросил в это никуда:

— Я тебя предупредил.

Некоторое время я стоял, но ничего не происходило и он больше ничего не добавил. Тогда я покинул боевую форму и вышел из комнаты. Буранкай проводил меня к выходу. Я беспрепятственно покинул это место.

Ярость внезапно охватила меня уже далеко на обратном пути в храм Кэйтёдзи. Да как он! Да кто он такой? Мальчишка! Посмел говорить со мной в таком тоне! Угрожать мне!

Давно я не испытывал таких ярких, чистых чувств. Это было прекрасно. Я был почти счастлив. И это было удивительно.

Встревоженные братья Хиракодзи даже вместе с Нагасиро — вот удивление — встречали меня у ворот храма.

— Мы думали, с вами что-то случилось! — выпалил Тогай. — Нам тут нашептали уже всякого. Хотели уже бежать вам на подмогу!

— А ты храбрый старый хрен, — произнес бледный Нагасиро, вытаскивая меч в ножнах из-за пояса. — Я бы один туда не сунулся. Уважаю. Ладно. Пойду-ка, я еще полежу немного, а то что-то нехорошо мне…

— О чем вы говорили? — спросил заметно встревоженный Хаято.

— Так, — неопределенно ответил я. — Обсудили некоторые сопутствующие обстоятельства. Мне теперь есть о чем подумать. Очень и очень подумать.

Ну вот так Нагасиро и залег обратно в храм отлеживаться на голых досках, братья Хиракодзи быстренько смылись куда-то в город, а я пошел работать в саду. Весь день мел дорожки, подрезал кустарник, полол сорняки. Работал и размышлял до самого вечера над тем, что мне делать.

А потом, глядя с галереи храма на рыжее как пожар закатное солнце над городом, я вспомнил, где уже видел белое лицо Икимару.

Это он поджигал театр «Сарувакадза» в бытность мою в нем на должности хранителя мечей.

Пожалуй, я не был удивлен. Хотя и был расстроен. Наверное, мне следовало ожидать подобного. Я достаточно повидал в этом городе. И, пожалуй, выбора у меня, по сути, уже нет. Я точно не буду хуже тех пожарных, что здесь уже есть. И вероятно, уже очень скоро мне придется поплатиться за это решение.

— Что ж, — сказал я себе самому, — если пожары и драки — цветы этого города, то придется стать садовником здесь.

— Дельно сказал, — глухо произнес больной от похмелья Нагасиро, лежавший в храме на прохладном полу позади меня. — Ну, тогда и я с тобой, а то прибьет тебя как-то темной ночкой этот Икимару ни за что...

Я только улыбнулся рыжему небу.

Я снова был здесь не один.

Глава 23. Похитители родословных. По пути с войны.

В приказе надзирателей Ставки шла обычная негромкая работа.

Секретарь подал на стол начальника левого крыла свиток с записью допроса, судя по размашистым меткам на внешней стороне.

— Что это? — недовольно отозвался начальник. — Мне следует это прочесть самому?

Он нечасто работал с документами настолько низкого уровня. Для этого есть начальники пониже.

— По делу в замке Какэгава удалось выяснить некоторые дополнительные обстоятельства… — поклонился секретарь. — Дознаватель, работавший с этим делом, считает, что вам стоит лично ознакомиться. Поскольку он сам не решается дать оценку полученным сведениям.

— Очередная байка о явлении призраков?

— Нечто куда более оригинальное, господин начальник левого крыла. Вполне достойное вашего искушенного внимания. Еще и потому, что этот источник более уже ничего не добавит по причине безвременной кончины вследствие слабости и преклонного возраста. Не перенес испытания каменной плитой.

— Нежнее работать нужно, — недовольно отозвался начальник, но скорее для порядка, чтоб трепетали. Тут уж все в руках провидения, всяко повернуться может, начальнику ли это не знать, сколько раз такое случалось.

Но допрос записан, вот он.

Что ж, почитаем, чего там такого оригинального разболтал человечек на пороге смерти…

***

Двадцать лет тому назад мечник, прозванный Юи Сосэцу, стоял и смотрел, как догорают кресты с приговоренными христианами, расставленные по краю жерла вулкана.

Холодный ветер рвал с его плеч травяную накидку, и приходилось крепко держать круглую соломенную шляпу, чтобы и ее не сорвало с головы вместе с завязками. Снег хлестал по голой руке, заправленные маслом костры черно чадили. Палачи грели руки у костров казнимых и выглядели столь же жалко, что и приговоренные.

Мацувака Гэнрюсай, высокопоставленный самурай, назначенный командованием ответственным за эту казнь, наблюдал за действиями подчиненных с коня и недовольно кривился:

— Эй ты! — повелительно крикнул он, обращаясь к Юи. — Головорез! Может, хочешь заслужить место и в моей свите? Видишь, эти палачи еле шевелятся. Устали, понимаешь? Сделаешь их работу быстрее, чем отмерзнут яйца у моего коня, выгоню их всех, а тебе отдам их кормежку. А? Ну шевелись же! Бродягам не следует колебаться. Выбирать им не приходится.

Юи, наклонив шляпу, скрыв гримасу на лице и как бы почтительно кланяясь, молча развернулся и пошел вниз по склону. Он не остался смотреть вместе с прочими воинами, как избежавших крестов захваченных участников восстания сбросят в жерло огнедышащей горы, прямо в лаву. И уж тем более не станет делать этого сам.

Мацувака Генрюсай лишь хрипло засмеялся ему вслед, отмахнулся и сосредоточился на своих обязанностях. Забот у него было еще невпроворот.

Юи шел вниз по заснеженному склону, не оборачиваясь. Ему не было никакого дела до предложения Генрюсая. Все. Война кончилась.

Здесь ему было больше нечем заняться. Славы и наград он не добыл. Добычи тоже. Земляки его старательно не замечали. Внимания достойных он не привлек. А во внимании недостойном он и не нуждался. Пришел сюда с мечом — только с мечом он и уходил.

Он предполагал, что обнаружит войну не такой, как о ней рассказывали в сказаниях. Так оно и оказалось. Он только не предполагал, что даже война не даст ему места в жизни. И все это его самовлюбленное упорство выдающегося мечника оказалось более чем бесполезным.

Юи спускался с горы почти до вечера.

Ниже по склону ветер со снегом обратился в ледяной косой дождь. Сумрачно размышляя о своей судьбе и месте под небом, Юи нехотя переместил мечи на левый бок, чтобы теперь носить их как все.

Его учитель, тот, что был последним, настаивал, чтобы он развивал левую руку. Лучше всего под страхом смерти. Юи так и сделал и на этой войне пользовался только левой рукой, отчего дважды едва не сложил голову.

Но его война кончилась. Нужно было жить дальше. И развитие боевых качеств отныне уже не его стезя.

И только спустившись с горы, он обнаружил тех, кому наконец понадобился.

Коротышка в половину его самого ростом в цветастом кимоно и с легкомысленной, хотя и седой прической бродячего актера-острослова, с квадратным ящиком за плечами, держал разрываемый ветром белый бумажный зонт над привалившимся к камню у обочины прилично одетым молодым человеком, обликом сильно схожим с умирающим от обильно кровоточащей раны.

Юи в угрюмом молчании прошел мимо. Сколько раз он уже видел подобное — на войне привыкаешь проходить мимо умирающих.

Впрочем, он же недавно решил, что его война уже кончилась. Не так ли?

Он остановился и обернулся. Старик-коротышка, стряхивая падающую воду с лица, упорно держал промокающий зонт над безвольно лежащим молодым человеком — веки того, налившиеся синевой, тяжелым грузом закрывали глаза.

Юи вздохнул, решаясь, и, медленно ступая по мокрой глине, приблизился к путникам. Произнес:

— Требуется ли вам какая-то помощь?

Старик-коротышка обернулся. В мгновенно вытянутой в сторону пришлеца руке оказался небольшой фитильный пистолет, дождевая вода стекала по восьмигранному обрезу ствола.

— Большая пушка для маленького человека, — заметил Юи, прищурившись. — Только фитиль промок и толку от нее теперь никакого. Так вам требуется помощь?

Старик-коротышка спрятал мокрый пистолет под одежду. И его лицо быстро и привычно натянуло маску веселой хитрости, которую ожидают от актера-острослова поверх проступающей усталости и отчаяния.

— Несомненно! — произнес старик. — Было бы весьма кстати, молодой господин.

— Что случилось? — Юи шагнул ближе, наклонился над молодым человеком.

— Это рана, — пробормотал старик, едва удерживая зонтик. — Рана открылась. Господин Сатаке так торопился, так спешил. А ведь его совсем недавно ранили. Я просил его поберечь себя. Но у нас крайне спешное дело на побережье.

— Куда его ранили? — Юи присел на корточки рядом с молодым человеком и приподнял его одежду на груди. — Да, я вижу. Что это было? Копье? Повязка почти не промокла, значит, кровь, наверное, идет внутрь.

— Ах, это так печально! — дрожащими губами выговорил старик.

— Я разотру ему руки. — Юи взял ледяные руки молодого человека в свои. — А ты держи зонт. Если бы не дождь, я бы сделал ему ароматическое прижигание под коленями, это всегда помогает.

Растирая ледяные руки, Юи заметил, что молодой человек приоткрыл глаза и смотрит на него. Взгляд этих черных глаз блестел, как заточенное лезвие в темноте. Не стоит поворачиваться к этому человеку спиной.

— У вас накладки на мече под левую руку, — тихо проговорил, еле двигая бледными губами, молодой человек. — А это крайне занятно...

— Не слишком, — недовольно ответил Юи.

— Простите, я был бестактен, — прошептал молодой человек, закрывая глаза. — Это совершенно не мое дело.

Юи криво усмехнулся:

— Ничего страшного. Вам нужно в тепло, господин Сатаке. Обычно по этой дороге не так часто ездят. Но тут могут скоро проехать всадники...

— Не думаю, что я могу рассчитывать на чью-то еще помощь.

— Да, — согласился Юи. — До нее вы можете не дожить. Мне придется нести вас. Вы в состоянии перенести это?

Господин Сатаке только бледно улыбнулся:

— Терпение — моя единственная добродетель. Хасубэй, следуй за нами...

— Да, господин Сатаке.

Юи уложил ледяные ладони господина Сатаке у того на груди, взял его в охапку и рывком поднял на руки, как носят детей. Господин Сатаке заскрипел зубами. Ветер хлестанул его по лицу. Хасубэй как мог ограждал их от падающей воды, но зонт его совсем развалился.

Кряхтя, Юи понес раненого под гору. Помнится, там было селение, и даже с постоялым двором…

— В других обстоятельствах, — проговорил господин Сатаке, — моя благодарность была бы куда как весома. Но теперь я могу только говорить.

— В вашем положении, — пропыхтел Юи, — это крайнее расточительно. Берегите силы, поговорим потом.

Спускаясь с горы с раненым на руках, Юи еще успел подумать, что именно одна из ветвей могущественного рода Сатаке, принявшая христианство более ста лет назад, как раз ответственна за это едва подавленное восстание.

А еще у крайне хорошо воспитанного молодого человека не было с собой в дорогу вообще ничего. Даже мечей.

Это странно.

***

Постоялый двор был заброшен, видимо, в связи с войной. Ночь уже накрыла опустевшее селение, когда они достигли его. Ворота двора были сиротливо распахнуты.

— Тут должны быть люди, — пропыхтел Юи. — Давайте внутрь.

Он внес господина Сатаке в отодвинутые двери и положил на расстеленный Хасубеем футон из стенного шкафа.

— Я разожгу огонь, — проскрипел Юи, тяжело разгибаясь. — Ох.

На постоялом дворе было безлюдно. Ни постояльцев, ни хозяев. Юи нашел на кухне наколотой для растопки щепы и разжег огонь в очаге. Набрал в закопченный чайник воды и повесил его над огнем на крюк в виде изогнувшегося карпа. Из главной комнаты, где устроили господина Сатаке, появился Хасубэй, раскрыл свой изодранный зонт и поставил его на пол сохнуть.

— Я его укрыл, — тихо прошептал Хасубэй. — Спит.

Юи сидел у очага, подкладывал щепу в огонь и понемногу отогревался. Хасубэй снял со спины свой ящик, поставил напротив, сел на него и тоже протянул руки к огню. Юи вспомнил сегодняшнее сожжение — там, на холодных вершинах, за облаками, и хмуро нахохлился.

— Значит, идете на побережье?

— Да.

— Что-то вы налегке, — безразлично заметил Юи, задумчиво пересыпая коричневый неошкуренный рис пополам с гречихой из глубокой плошки в котелок. Так, что ли, сварить?

— Спешили очень, — ответил Хасубэй.

— А что за спешка?

— Семейные дела, — тихо улыбнулся Хасубэй. — Господин сам скажет, если изволит.

Юи только покивал, соглашаясь:

— А эти семейные дела военные заставы ниже по дороге вам пройти же не помешают, не так ли?

Хасубэй ненадолго задумался:

— Если один приятный молодой господин и в дальнейшем не оставит нас своим попечением... Род Сатаке несмотря ни на что богат и знатен. А мой господин, я вижу, в вас заинтересован. Вы можете быть уверены...

Юи только громко фыркнул:

— Я не уверен, что нуждаюсь в вашей благодарности. Я только помог путникам в беде. Так уж вышло, что я не могу иметь ничего общего с вашими гонителями. А моя война уже кончилась.

Хасубэй только вздохнул:

— Наша тоже.

Юи бросил острый взгляд на уставшего старика:

— Зачем вообще начали?

Хасубэй молча смотрел в огонь:

— Это очень длинная история. Длинная и печальная. Я бы хотел сделать из этого пьесу. Когда-нибудь потом. Слепая вера в идеал, ослепительная мечта, беспочвенная надежда и жестокий самообман. А потом кровь, голод, огонь и пепел. И вина.

Юи молчал. Рис уже закипал в котелке и требовалось снять всплывшую мутную пену.

Хасубэй встал с ящика, открыл его и вытащил на свет деревянную куклу в половину себя ростом. Юи с удивлением наблюдал за ним.

— Это мое искусство. Бунраку, — улыбнулся Хасубэй. — Куклы. И театр кукол. Так я попал господину на глаза, и уже четыре года я с ним. Господина привлекает все необычное. В последние события-то он ввязался именно из-за их необычности. Его бесполезно останавливать. Его даже копье не остановило.

— Да. Я видел, — усмехнулся Юи.

Кукла в руках Хасубея шевельнулась, напугав не ожидавшего ничего подобного Юи, — он не заметил, как старик это сделал. Кукла повернула голову и открыла резные глаза. Шевельнула руками, оттолкнулась, села на край ящика очень по-человечески, копируя позу самого Юи, скрестив ноги.

Старик Хасубэй повел над куклой рукой с натянутыми нитями, и кукла, сложив руки на груди, совершила низкий изящный поклон.

— О-о-о! — восхитился Юи, негромко постучав себя по колену. Это действительно было удивительно — нитей в полутьме почти не было видно. — Отличная работа!

— У нее еще нет роли, — сказал Хасубэй. — Я еще не решил, кем она будет. Может, принцессой. Может, воином, — Хасубэй подмигнул Юи. — Ее судьба еще не решена. Она может оказаться кем угодно.

— Серьезное решение, — согласился Юи. — Наверняка это определит чью-то карму.

— Или введет в смертный грех, — вздохнул старик-кукловод, убирая потерявшую жизнь куклу в ящик. — Давайте ужинать и спать. Я накормлю господина.

***

А с утра во дворе постоялого двора их уже терпеливо поджидали.

***

Последние мгновения перед пробуждением Юи были полны интереса и напряжения — а проснется ли он живым? Проснулся.

Господин Сатаке уже встал, сменил повязку на ране и изволил откушать тем, что подал ему Хасубэй. Теперь господин ухаживал за маленькой сосной в горшке с надписью черными чернилами «Долголетие» на красной керамике, обитавшей до того в почти бездонном ящике Хасубея.

— В прежние времена господин чашкой риса принимал на службу новых вассалов, — встретил Юи господин Сатаке с вполне бодрым видом, откладывая маленькие ножницы, которыми подрезал ветви деревца. — Нынче же вы спасаете мне жизнь, я ем ваш рис, пусть и пополам с листьями, и даже не знаю, уместно ли предлагать вам службу у меня в таких обстоятельствах.

Юи молча сел напротив господина Сатаке, собрал остатки риса в свою деревянную чашку и начал есть. Господин Сатаке терпеливо ждал.

— Не припомню, — пробормотал Юи, — чтобы верность принимали в обмен за нечто столь же незначительное.

— Потрясающее начало, если мне будет позволено вставить, — произнес Хасубэй, наливая чай, точнее, просто горячую воду в чашку господина. Господин Сатаке улыбнулся той половиной лица, что была обращена к старику. Глаза его, сосредоточнеые на Юи, оставались серьезны и холодны.

И Юи решился:

— Я человек без особых умений, едва ли могу достойно писать и слагать стихи, знаю счет в приличных пределах, немного знаю как вести домашние и торговые дела. Я склонен следовать конфуцианским добродетелям. Я и моя семья в десяти поколениях принадлежит к секте Чистой Земли, и я рассчитываю придерживаться прежних взглядов на верования.

— Честно, — отметил господин Сатаке. — Искренне. Скромно. Не вассал, а сокровищница добродетелей. Я обещаю вам награду и доход в пятнадцать коку по возвращении в наш удел. Веру предков следует чтить — так же, как это делает ваш господин уже в течение ста лет. А вашим достоинствам я найду должное применение. Скажите нам ваше имя, мой вассал.

— Мне хочется вам верить, — произнес Юи. — Но я привык рассчитывать лишь на то, что действительно знаю. Со временем мне, видимо, придется во всем убедиться самому и понести наказание за эту дерзость. Но пока давайте обойдемся без имен. Тем более что во дворе с рассвета терпеливо ожидают какие-то люди. Ожидают, очевидно, нас.

Хасубэй вскочил, метнулся к окну в дальнем углу комнаты, осторожно приподнял решетчатый ставень и посмотрел наружу.

— Трое, — подтвердил он. — Мужчина. Женщина. И некто третий. Это не воины Ставки.

Юи, поклонившись, встал:

— Вам будет угодно узнать, что им понадобилось?

Господин Сатаке прищурился и сделал изящный жест рукой:

— Проси.

Юи прошел в прихожую, раздвинул деревянные загородки комнаты и вышел на свет. Небо было пасмурным, роняло на лицо редкие резкие капли. Было холодно.

Юи глубоко вдохнул холодный влажный воздух, встряхнулся. Он был на службе.

Непривычно...

Пришельцы неподвижно, в одинаковой позе — руки на коленях — сидели в ряд во дворе постоялого двора прямо на земле и не мигая наблюдали за Юи.

Да. Женщина. Мужчина. И некто третий.

— Кто вы такие? — спросил Юи. — Вам что-то нужно?

Человек в черном, что сидел посредине, резал взором из-под круглой шляпы лицо Юи.

— Отведи нас к своему господину, — произнес наконец мужчина в черном. — К господину Киёда но Сатаке.

— Даже так... — удивился Юи. — Что ж, прошу внутрь.

Трое одновременно поднялись и пошли вперед. То, как они двигались, Юи сразу насторожило. Юи не встречал еще такой странной походки. Женщина в синем кимоно с белыми журавлями была так просто огромной — выше самого Юи. Она ходила, словно не сгибала ноги в коленях. Человек в черном как-то вразнобой с ногами шевелил руками. А третий двигался так, как ходила бы, наверное, лиса, вставшая на задние лапы, — но мешковатое кимоно и плетеная монашеская шляпа с окошком для глаз, надетая по плечи, скрывала фигуру третьего полностью.

Юи отступал пред ними, пока не сравнялся с сидевшим на футоне господином Сатаке. Тут он остановился и понял, что дальше отступать некуда и придется, наверное, сражаться. Но трое остановились. И сели на доски пола. Разом.

— Приветствую тебя, Киёда но Сатаке, — произнес человек в черном, наклонившись вперед.

— И я вас приветствую, господин Икио Тора, — криво улыбнувшись, ответил Сатаке.

Хасубэй прошел к Юи и, потянув за рукав, отвел и посадил его слева от господина Сатаке, как раз напротив высоченной женщины в синем. Отходя, чтобы сесть справа от господина, Хасубэй, не двигая губами, произнес:

— Будь внимателен. Они не люди.

То, что они не люди, Юи понимал. Люди так не ходят. Значит, это они. Они — это демоны. Оборотни. Горные чудовища, хозяева ночей и беспокойных снов.

Кто же это мог быть еще? Они и есть.

Юи многого ожидал, связываясь с Сатаке. Но не такого. Нет. На такое воображения у него уже недоставало.

Теперь следовало быть начеку и смотреть во все глаза.

— Я не ждал вас так рано, господин Икио, — произнес господин Сатаке.

— Я пришел спасти вас, — угрюмо ответил человек в черном.

— Кто спасет меня от меня самого? — слабо улыбнулся господин Сатаке. — Ваша помощь уже меняла мою жизнь. Чем мне придется заплатить за нее на этот раз?

— Как всегда, — пожал плечами человек в черном. — Ничем.

— Именно столько и есть невыносимо много, — проговорил Сатаке. — Сбавьте цену, умоляю. Я ненавижу быть в долгу.

— Каратели Мацувака Генрюсая, верного пса сёгуна, прочесывают горы в поисках сбежавшего узника, — ответил мужчина в черном. — Они бы уже были здесь, но я позаботился об этом и только потому мы еще в безопасности. Но отводить глаза всем бесконечно нельзя. Вам нужно скорее покинуть это место. Я проведу вас через заставы и посажу на корабль с верной командой.

— Зачем? — устало спросил Сатаке. — Зачем на этот раз?

— Чтобы вы могли продолжить свою борьбу.

Юи слушал и не верил тому, что слышит.

— Я устал, — пробормотал господин Сатаке. — Я ранен. И нет уже никого, кто пошел бы за мной. Я хотел бы просто вновь заниматься только своим маленьким садом и стихами.

— Когда-нибудь позже, обязательно, — ответил человек в черном. — А сейчас не время. Я дам вам золото. И вы сможете нанять воинов и купить оружие. А самое главное, я спасу вас. Для будущего. Для прекрасного блистательного будущего. Просто вы ранены и устали, господин Сатаке. Вам нужно отдохнуть. Но борьба еще не закончена.

Женщина в голубом внезапно и как-то нечеловечески, как насекомое, наклонилась и поставила на пол перед Юи ящичек в черном блестящем лаке.

— Мы вас ждем, господин Сатаке, — произнес человек в черном, поднимаясь на ноги. — Собирайтесь. Времени у нас немного.

Глава 24. Похитители родословных. Тот, кому они помогают.

— Что там? В ящичке? — устало произнес господин Сатаке, когда незваные гости вышли под дождь в ожидании сборов.

— Золото, — произнес Юи, открыв оставленный незваными гостями ящичек.

— Лисье золото, — согласился Сатаке. — Бесполезное абсолютно. Его можно подсунуть только очень неопытному меняле. Прочие его сразу различают — оно слишком мягкое, слишком яркое и чистое для настоящего. И потому с ним никто не связывается. Пользы от него никакого. Мы это уже пробовали.

— Оно потом превращается в листья?

— Я сам такого не видел. Но толку от него, что от листьев.

— Кто это были, господин?

— Они. Оборотни. Лисы. Похитители родословных. Похитители имен. Похитители лиц. Похитители тел. Они те, что скрывают свое происхождение и убивают людей привычными предметами непривычным образом…

— Не понимаю, господин Сатаке.

— Вот тот человек в черном. Он говорит, что его зовут Икио Тора. Но я-то теперь четко знаю, что Икио Тора давно мертв и лежит в безвестной могиле. Мацувака Генрюсай умеет быть убедительным. А это неведомо кто, занявший его место и укравший его имя. Лис. Демон-они. Оборотень. Подменыш. Взялся неведомо откуда, исчезает неведомо куда. Вхож как в Ставку сёгуна, так и ко Двору. И плетет, плетет свои неясные заговоры. Когда-то я считал его другом. Но те времена глупой юности минули. За те ошибки заплачено ужасной ценой. Икио Тора. Страшный человек. Однажды я видел, как он на спор разрубил одним ударом испанскую кирасу вместе со столбом, на который ее повесили. И его даже выдать нельзя — ведь его нет.

Но сам он кидает живые души в пламя сотнями.

Я знаю, что такие неизвестные во всех трех столицах забирают имена целых семей, вымерших от оспы или погибших в междоусобицах. Они занимают место умерших, проникают в общество, плетут свои заговоры, сеют семена сомнения и неповиновения. Толкают людей к измене, бунту и убийству. Если бы не он, не было бы и этого восстания. Мы бы просто не решились рискнуть всем. Но кое-кто принял Икио Тора за посланника Господа, ходящего по земле, хотя теперь я совершенно уверен, что он исчадие ада. Я был искушен. Я поддался. И все, за кого я был ответственен, понесли наказание. На земле и, наверное, на Небесах — мы забыли, что всякая власть от Господа. А я теперь бегу, полный раскаяния и печали, сир и наг, и омываю рукава свои слезами. А он вновь явился по мою душу. Дьявол ходит среди людей, и нет мне спасения. Что же делать... Что же мне делать? У кого просить помощи?

— У меня, — ответил ему Юи.

***

Юи был тронут подлинным отчаянием господина Сатаке. И очарован его удивительным врагом-союзником.

Не случайно обстоятельства привели его сюда. Это была карма. Это было предназначение, то, что он искал.

И Юи был готов сражаться.

Пришельцы ждали решения господина Сатаке на улице, во дворе дома. А Юи уже все сам решил.

— Хасубэй. Подойди, будь добр. Видишь эту здоровенную девку? — спросил Юи, осторожно показывая на нее Хасубею в окшко, странную женщину словно оставленную на страже у постоялого двора.

— Марионетку-то? — переспросил Хасубэй. — Да, конечно.

— Марионетку?

— Поверь мастеру. Я умею отличать живых людей от подделок. Она повторяет все движения Икио Тора. Он ее кукольник. Она действует сама, только когда он неподвижен.

— А выглядит совсем как живая…

— Да она же не дышит!

— Ну надо же... — пробормотал Юи, только теперь заметивший это. — Так несколько сложнее будет.

— А ты-то хотел ей по-простому голову срубить?

— Ну. Гм...

— Да. Гм. Может и не помочь.

Юи задумался.

— Марионетка, говоришь. А у нее есть что-то вроде нитей, соединяющих ее с кукловодом?

— Наверняка есть, — ответил старик. — Только их не видно. Это же лисья марионетка. Удивительное мастерство. Люди так не умеют.

— А ты можешь их, ну, не знаю… Нащупать? Найти? Перерезать?

— Надо подумать.

— Времени мало.

— Вот я немного и подумаю.

— Хорошо. Если немного, то давай. Думай.

Пока Хасубэй думал, сидя на пустом ларе для риса, Юи собрал господина Сатаке в дорогу.

— Когда мы выйдем, — произнес Юи, — я постараюсь избавить вас от нежеланных попутчиков.

— Только не пытайтесь бить его в тело, — произнес господин Сатаке. — Еще никому не удавалось пробить его черную одежду.

— Понятно, — проговорил Юи. — Я это учту.

— Что ж, — произнес господин Сатаке с бледной улыбкой. — Продолжим наш скорбный путь. Ибо демоны наши не дают нам покоя.

Тем временем коротышка Хасубэй спрыгнул с рисового ларя и теперь копался в своем дорожном ящике.

— Придумал что-то? — спросил у него Юи.

— Есть что попробовать.

— Хорошо…

И собравшись, они вышли из дома под хмурое серое низкое небо, полное едва не пролившегося дождя.

Их там ждали.

С мечом в ножнах в правой руке, подчеркивая свою безопасность, Юи приблизился к человеку в черном. Тот опустил взгляд на рукоять меча в ножнах Юи, для него это было почти совершенно безопасно.

— Вы не оставите нас в покое? — задал Юи решающий для него вопрос.

— Мир вокруг меня страдает, — произнес человек в черном, называющий себя Икио Тора. — Я не могу его так оставить.

— Возможно, почтенный господин и не знает, — произнес Юи, щурясь под своей шляпой от порывов холодного влажного ветра, — но от сосредоточенности на страданиях мира очень помогает дзэн.

— У Сатаке теперь очень болтливые вассалы, — безразлично произнес человек в черном, глядя мимо Юи на то, как Хасубэй выходил из дома, прикрываясь от порывов холодного ветра едва склеенным рисовым клеем бумажным зонтом. Господин Сатаке, горбясь, опираясь на палку, медленно брел последним.

— Я мог бы излечить вас, господин Сатаке, — произнес не моргая человек в черном.

— Боль этой раны, — устало произнес господин Сатаке, — успокаивает мучения моей больной совести.

— Это неумно… — успел произнести человек в черном, прежде чем громкое шипение загоревшегося пороха под зонтиком Хасубея прервало его. — Что?

Хасубэй выстрелил из своего пистолета сквозь зонтик прямо в лицо огромной женщины. Тлеющие обломки зонтика усыпали ее голубое кимоно и начали дымить на ткани. Вылетевшие из ствола обломки монет из лисьего золота изрешетили ее фарфоровое безучастное лицо, удар выстрела наклонил ее, как падающее дерево, да так она и замерла, не стоя и не падая, запрокинув изуродованное лицо без капли крови.

Кровь капала с поднятого к небу меча Юи.

Человек в черном не шевелился, глядя на изрешеченное лицо своей марионетки, голову его пересекал едва видный разрез снизу вверх, оставленный мечом, что прошел через его череп, выхваченный левой рукой из ножен Юи. Человек в черном не шевелился и только потому был еще жив. Круглая шляпа на его голове роняла глубокую тень на его лицо.

С треском, подобным взрыву, разлетелась одежда на втором спутнике человека в черном, соломенная шляпа с окошком для глаз взлетела так высоко, что казалось, скрылась из глаз в низких облаках, а выпрыгнувший из обрывков одежды некто третий оказался вовсе не человеком. Это была вещь. Третий оборотень — это шагающая машина с мечом, вращающимся на оси. Лисья вещь, одержимая гневным духом, используемая самым противоестественным способом. Лезвие меча без рукояти, закрепленное на вертикальном бревне с четырьмя паучьими ножками снизу!

Из чудовищно высокого прыжка эта вещь обрушилась на Юи сверху тяжелейшим ударом закрепленного на ней лезвия, и Юи едва смог удержать смертельный удар, подставив свой меч.

Удар снес Юи с ног, он едва успел вскочить, а следующие мгновения целиком ушли на то, чтобы только спасти свою жизнь.

Удары следовали непрерывно, справа, слева, сверху, снизу, снова слева, человек был бы не в состоянии отразить их все, Юи едва успевал, не думая, не вникая, полное отрешение, и смерть пробивалась к нему с каждым ударом.

Хасубэй лихорадочно перезаряжал пистолет, но чем он мог помочь?

Господин Сатаке мучительно медленно приблизился к замершему человеку в черном, едва не падая, поднял и протянул колеблющийся кончик своей палки к лицу под шляпой и легонько толкнул. Отрубленная часть черепа вместе с куском шляпы отвалилась и шлепнулась на землю двора, разбросав кровавые брызги.

— Зря, — произнес синими губами на оставшейся у него половине лица человек в черном. — Я вернусь.

И осыпался внутрь своей одежды облаком черной пыли.

Немедленно так же рассыпался некто третий с мечом, и упало на землю двора грудой пыли тело женщины-марионетки. Ветер унес пыль и не осталось ничего.

Юи замер с поднятым мечом, изувеченным глубокими зазубринами.

— Все? — тяжело дыша, произнес он.

— Нет, — устало ответил господин Сатаке, опираясь на свою палку.

***

Ветер выл в ивах у речки за постоялым двором. Низко над сырыми крышами неслись серые дождевые облака.

— Нет? — переспросил Юи.

— Они вернутся, — произнес господин Сатаке. — И либо принудят следовать их замыслам, либо просто подменят. Я должен стать для них бесполезен. Мое имя должно стать для них бесполезным. Как жаль, что самоубийство мне недоступно.

— Это как? — нахмурился Юи, вкладывая свой иззубренный в поединке с ожившей вещью меч в ножны.

— Это грех, — негромко произнес господин Сатаке.

— Я этого не понимаю, — ответил Юи. — Это замечательный, благородный исход. Где тут место для греха?

— Главное, что я это понимаю, — ровно произнес господин Сатаке. — И этого достаточно. Я не могу попасть в руки Ставки живым. Я не могу попасть живым в руки похитителей родословных. Я должен умереть. И тому должно быть надежное доказательство, чтобы они оставили меня и мою семью в покое. Вам придется убить меня, Юи, отнесите мою голову правительственным войскам. Если получите за это награду, не отказывайтесь. Хасубэй, доберешься до дома и все расскажешь отцу...

— Я этого не сделаю, — со спокойной, не преодолимой ничем решимостью сказал Юи.

— Тогда это придется делать старику Хасубею, — улыбнулся господин Сатаке. — А у него руки слабые.

— Ну, у него есть пистолет, — подумав, заметил Юи.

Хасубэй долго и тщательно заряжал свой пистолет, сыпал в восьмигранный ствол пороховую мякоть из рога, дрожащей рукой забивал деревянным шомполом замотанный в обрывок такни увесистый шарик свинцовой пули.

Потом старик долго раздувал фитиль. Потом мялся, отойдя на пару шагов от господина с поднятым к небу пистолетом в согнутой руке.

— Нет, — произнес наконец Хасубэй, опуская пистолет. — Я не могу. Простите, господин.

— Ради Бога, — тоскливо отозвался господин Сатаке. — Это же смешно. Смешно... Смешно.

Но никто не смеялся.

— Давайте, чертовы изгои, сделайте что-нибудь! — тихо прорычал господин Сатаке. — Убейте меня.

— Не нужно нас оскорблять, господин, — тихо ответил Юи. — Наше почтение к вам слишком велико.

Господин Сатаке с помертвевшим лицом упал на колени, сцепил руки в замок перед лицом и начал истошно молиться на непонятном безжизненном языке южных варваров. Затем, с усилием расцепив руки, припал к земле, распахнул кимоно на груди и содрал с себя повязку.

— Я плохой христианин, — в отчаянии прошептал господин Сатаке; запустив дрожащие пальцы в рану, он с воем и влажным треском разодрал ее. Юи и Хасубэй с ужасом следили за его самоистязанием.

Хасубэй, не выдержав воплей страдающего животного, дрожащими губами раздул тлеющий фитиль на змеино изогнутом замке своего пистолета, дрожащей рукой направил пистолет и выстрелил куда-то в содрогающееся тело господина Сатаке, вызвав еще один бессмысленный вопль и поток крови из раздробленной лопатки.

Юи, скрипнув зубами, решительно вынул из-за пояса короткий нож танто, когда-то принадлежавший его отцу, подошел, нагнулся над страдальцем и перепилил тому горло.

Потом, пока Сатаке отходил, Юи сидел рядом с рыдающим Хасубеем и бездумно оттирал руки от липкой крови.

Где-то там, за серыми тучами, солнце перевалило за полдень.

— Давай, — произнес Юи. — Нужно отдать его голову правительству.

Они встали и пошли к остывающему телу…

Когда они закончили, высыпали землю из горшка с надписью «Долголетие» и положили в него отрезанную голову.

Помолчали, прежде чем расстаться.

— Удачи тебе, старик Хасубэй, — произнес Юи. — Доберешься один до побережья?

— Не сомневайся. Куклы меня прокормят и обо мне позаботятся. Сделаю из этой истории представление.

— Не вздумай сделать с меня куклу, — нахмурившись, бросил Юи, вспомнив марионетку-воина в ящике за спиной старика.

Старик только засмеялся на прощание, тихо и печально:

— Не потрать всю награду разом.

Повернулся и побрел по мокрой дороге вниз к морю, согнутый тяжестью своего ящика.

Юи взял под мышку узелок с горшком внутри, повернулся и пошел вверх в горы к перевалу на замок Хара, где уже месяц после последнего штурма стояли войска Ставки, вылавливая по всей округе последних беглецов.

Так они и расстались и не встречались больше.

И кукольного представления такого Юи никогда не встречал.

***

Ветер выл над горами, раскачивая ветви хрупких деревьев, пока Юи, удерживая шляпу на голове, с ношей в другой руке, шел к перекрестку, на котором его ждали молчаливые всадники в доспехах под белыми знаменами с гербом сёгуна.

— Кого я вижу! — восхитился Мацувака Генрюсай, когда Юи приблизился к его лошади. — Это же наш головорез, претендент на высокое место в моей свите, самолично! Что там у тебя? Ну-ка, покажи! Ого! Да это же голова Сатаке! Оказывается, безродный тоже может на что-то сгодиться! Где ты нашел его?

— На постоялом дворе, ниже по дороге.

— Убил его, пока он спал, а? — Генрюсай хлопнул рукой в латной перчатке себя по бедру в ярком узорчатом хакама и был очень собой доволен.

— Мне сказали, я получу за нее награду, — угрюмо произнес Юи.

— Это мы еще посмотрим. Эй вы, там! Суньте эту голову в соль, пока не протухла! Сегодня все-таки удачный день! О! Смотрите, кто еще сюда едет!

Снизу по дороге вверх по склону медленно приближались усталые всадники на утомленных лошадях. Промокшие знамена за их спинами липли к доспехам.

Их начальник, молодой человек с открытым лицом под козырьком шлема, окинул встречных быстрым взглядом и негромко произнес:

— Что происходит, Генрюсай?

— Я нашел Сатаке! — довольно воскликнул Генрюсай. — Все как я и думал!

— Не двигаясь с места? — мрачно удивился молодой человек.

— Гора не движется. Все движется к горе, — заржал Генрюсай. — Вот его голова. А вы так и плутали всю ночь по горным дорогам, господин садовод?

— Садовник, прошу вас, почтенный Генрюсай. Садовник. Наш путь был запутан и туманен. Нас словно морочил тануки, все никак не могли попасть в одно место у реки…

— Ну, на следующей войне вам обязательно повезет!

— Когда она еще будет. Если будет.

— Будет! Обязательно будет! Я только вошел во вкус! Эй вы! Все за мной! Движемся в лагерь! Меня ждут почет и награда! Какой же все-таки отличный сегодня день!

Цепочка всадников, в конце которой месил грязь соломенными сандалиями Юи, растянувшись по дороге, медленно двинулась через близкий перевал.

Молодой человек, Садовник, за которым следовал молодой измотанный дорогой пехотинец, почти падающий с ног под тяжестью оружейного ящика, оглянулся в седле на Юи и окинул его метким быстрым взглядом.

В лагере Генрюсай сразу окунулся в приготовления к торжественному бундори — демонстрации вышестоящему начальству захваченной вражеской головы, и Юи внезапно оказался предоставленным самому себе.

Он вышел из лагеря и медленно поднялся на стену замка. Со стены было видно суровое зимнее море в белых барашках волн. Месяц назад в этом море качался огромный черный корабль южных варваров и расстреливал стены замка из пушек. А потом войска сёгуната под бой барабанов и рев сигнальных раковин пошли на штурм полуразрушенных стен. Незабываемое зрелище, в котором Юи не смог найти себе места.

Тела, усыпавшие тогда ров, и стены, и двор замка, уже давно убрали. Но развалины замка Хара все еще пахли сгоревшей плотью.

Юи давно заметил человека, поднявшегося вслед за ним из лагеря, и когда тот приблизился, повернулся к нему. Это был тот молодой человек, всадник, снявший с себя доспехи, в гербах владения Какэгава на одежде.

Молодой человек дождался, пока Юи разогнется из приветственного поклона, и задал свой вопрос:

— Как пал Киёда Сатаке?

Юи помолчал и произнес:

— Достойно.

Молодой человек окинул Юи быстрым взглядом с ног до головы. Взгляд был открыт и цепок. Вероятно, отличный стрелок из лука…

— Я слышал, — произнес господин Садовник, — что ваш род восходит к Кусуноки Масасигэ, великому воину, павшему за императора вместе со всеми членами своей семьи.

— Это теперь совершенно не важно…

— Это так, — согласился Садовник. — Куда вы теперь направляетесь?

— Я еще не думал об этом. Домой.

— Вы обрели здесь то, что искали?

— Я полагал, что да. Но это был мимолетный обман… Теперь я снова пуст и одинок.

Господин Садовник прищурился и произнес:

— Я мог бы помочь вам с этим. Готовы ли вы услышать нечто, что может стоить головы всем, это услышавшим?

Юи вздохнул, понимая, что ничего для него еще не кончилось.

И подумав, отозвался:

— Я готов.

— Там, на севере, есть люди, нуждающиеся в надежных соратниках. Не слугах. В деле, за которое пал ваш предок. Ничего еще не кончилось, я вижу, ты меня понимаешь. И я вижу, что ты нам подходишь.

— Я не смогу предоставить вам никаких рекомендаций.

— Голова Киёда Сатаке — лучшая рекомендация. Генрюсай получит твою награду, таков порядок вещей. Но и ты получишь свою. Я позабочусь об этом. Нам нужны надежные люди.

И Юи вновь только тихо вздохнул. И повторил то, что уже сказал совсем недавно:

— Я человек без особых умений, едва способен писать и слагать стихи, знаю счет в приличных пределах, немного знаю как вести домашние и торговые дела. Я склонен следовать конфуцианским добродетелям. Я и моя семья в десяти поколениях принадлежит секте Чистой Земли, и я рассчитываю придерживаться прежних взглядов на верования.

— Сокровище вассальной верности, — улыбнулся молодой человек. — Следуй этим путем, и твои достоинства всегда будут вознаграждены.

Не сомневайся ни в себе ни в нас. Оставайся тверд в своих намерениях и достигнешь цели. И будь уверен, все еще переменится. Дело твоего предка будет закончено. Мы отберем присвоенную Ставкой власть. Мы прекратим их деяния, прервем цепь их преступлений. Вернем стране правление осененное светом божественного происхождения.

А если они продолжат упорствовать, земля загорится под ногами последнего сёгуна дома Тогугава. У каждого, кто останется верен ему.

Мы уничтожим все, что они создадут: их союзы, их крепости, их столицу. И только пепел будет лететь над долиной Мусаси.

Если понадобится, мы сожжем Эдо дотла.

Конец первого тома.

Том 2. Глава 1. Дом, преданный огню

Согласившись тем утром возглавить пожарную заставу нашего квартала, я и думать не мог, чем это обернется уже к вечеру…

А сейчас человек, нанявший меня постричь его сад, был готов меня зарубить на месте и уже меч из ножен потащил. А у меня в руках только ножницы для стрижки кустов!

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — проговорил человек с мечом.

Познакомившись с господином Курода в мой первый день на пожарной службе кварталу Одэнматё и, как я надеялся, в последний раз работая садовником, я и предположить не мог, чем это неприятное знакомство завершится.

— Господин Курода, — как мог сохраняя самообладание, произнес я, делая шаг назад от пьяного в дым хозяина дома, поднимая ножницы, словно танто. — Право же, не стоит так переживать. Все у вашей дочери будет хорошо. У нее будет достойный муж.

Курода пьяно моргнул, как кабан, покачнулся, сунул не вытащенный полностью меч обратно в ножны и, отвернувшись от меня, побрел к террасе перед домом, где у него в подносе остывала бутылка дешевого сакэ.

— То-то же, — буркнул он, не оборачиваясь, наливая себе с горкой и опрокидывая вино в бездонное горло.

Вот был отличный момент либо уйти, бросив работу незавершенной, либо ему в горло лезвие ножниц воткнуть, но я-то сюда не убивать его пришел, и даже не то чтобы денег заработать. Я здесь, чтобы решить один щекотливый вопрос…

Но хозяин дома был явно не готов к появлению щекотливых вопросов, а уж решать их он тем более не собирался.

Когда я пришел сюда, Курода уже был изрядно навеселе, и даже не первый, наверное, день.

Что он там услышал в обычной вежливой речи, я понять не брался, — что услышит пьяница в простых словах, никто ожидать не может.

А это я всего лишь опрокинуть с ним чарочку за свадьбу дочери отказался. Я на службе не пью…

Я вздохнул и, стараясь не терять из виду хозяина дома, вернулся к прерванной работе, стриг кусты в маленьком садике на задах дома, в квартале Одэнматё, что неподалеку от скакового круга на тракте Ёчу-Дочу, на востоке Эдо, столичного города дома Токугава, что лежит на берегу моря в долине Мусаси в землях Канто.

Не стоило мне говорить, что дочь Курода сделала хороший выбор. Отец ее был будущим зятем тоже недоволен. Хотя таким не угодишь. Вон с мечом на меня пошел… Свой меч я оставил в доме, как полагалось, посещая чужой дом, не предполагал, что он мне здесь понадобится. Курода, конечно, пьяный и, как нынче водится, плохо обучен, но кончилось бы это все при любом исходе очень неприятно для всех.

— Ты, что ли, садовник? — приветствовал он меня у входа в дом этим утром; видно было, что он уже начал праздновать грядущую свадьбу. — Это про тебя Окасукэ говорил? А чё это ты при мечах? Ничего себе, садовники с мечами ходят… Ты их сложи вон там, на стойке. Жена! Прими мечи достойного господина да проводи его в сад! А то ишь ты, садовник…

Жена его, запуганная, с ненадежно запудренным синяком на лице, низко торопливо кланяясь, приняла у меня оба меча и проводила вокруг дома в сад. Подальше от пьяного с утра отца невесты.

Курода, человек угрюмый и вздорный, был самураем одного из приближенных к дому Токугава семейств, недавно прибыл на службу в конную эстафету. Привез в Эдо с севера жену и дочь. Дочь рассчитывал выдать тут выгодно замуж за стоящего молодца, сослуживца по конной почте. Курода решил, как и многие, сэкономить и поселился с семьей в доме на задах Одэнматё.

— Жена! Еще сакэ неси! Как нету? Я же давеча на серебряный бу набрал! Как кончилось? Куда дела? Я, что ли, все выпил? Ты мне поболтай тут! Давай, живо в корчму метнулась, у дочери свадьба скоро! Вот-вот торгаш кимоно, что мы приглядели для свадьбы, принесет! Чего тебе не нравится? Да тебе какое дело, дура старая, откуда он его выкопал, не тебе платить! Ну, отдал кто в заклад, тебе-то что? За сакэ иди! Что значит в долг не наливают? С деньгами-то кто угодно сможет! А ты уговори! Уговори! Давай, стерва старая!

Я слушал все это, щелкая ножницами, придавая кустам классический абрис, что образуют хвойные леса на склонах горы Хиэй, которую я сам никогда не видел…

— Батюшка! — услышал я девичий голос, дочь видимо. — Торговец пришел!

— Иду, милая! — Курода тотчас оставил чашку с недопитым сакэ и полез на террасу в дом. — Иду!

А дочь любит без памяти и желает ей только лучшего. И ни перед чем для того не остановится. Беда-человек.

А еще он всем должен. Буквально всем. Окасукэ сказал, из его долговых расписок можно кимоно пошить.

Долги воинов дело обычное, но даже тут можно перейти грань приличий, если три года их не платить.

И мое дело к нему не со стрижкой кустов связано. Курода нанял через Окасукэ братьев Хиракодзи сделать под домом обмазанный глиной схрон, какие делают в богатых домах Эдо как раз на случай пожара, для сокрытия ценностей.В прошлом году еще. И как за ним водится, не заплатил. Свадьба дочери на носу, не до таких мелочей заботливому отцу. Братья, прознав, что за мной сговорена здесь работа по саду, просили меня вступиться, поговорить…

— Ну что, дочка! Давай смотреть, что торгаш принес! — донеслось из дома.

— Батюшка, кимоно! Прекрасное какое!

— Во-от, обещал же купить тебе самое лучшее! Сколько хочешь за него, человечишка? Сколько-сколько?! Да ты страха не имеешь, что ли? Откуда ты его взял? С плеча китайского императора снял? Ты ж заложенное продаешь, а цена — словно сам расписывал! Окстись! Давай забирай свое барахло и катись отсюда!

— Батюшка!

— Катись отсюда, я сказал!

— Батюшка!

Было плохо слышно, как торговец глухо оправдывается, но хорошо слышно удары, с которыми его покаянный лоб врезался в расстеленные на полу дома татами. Торговец кланялся и извинялся как мог. Господин Курода грозен, напугает кого хочешь.

— Ну вот, а говорил, скинуть не можешь. Доча, возьми в схроне деньги, отдай торгашу. А когда остальные? А остальные с жалования! Чего тебе? Мало? Иди давай! И не ной тут! Иди, я когда пьяный, меры не знаю!

Курода вышел из дома, довольный уселся на террасе, трубочку раскурил, дым душистый выпустил:

— Ну вот. Дочке свадебное одеяние прикупил, — довольно проговорил он. — А ты закончил, я смотрю?

— Так и есть, господин Курода.

— Ну, славно, славно, — Курода протянул руку к подносу, взял бутылочку и налил сакэ в две чашки. — Давай выпьем по такому делу.

— У нас осталось нерешенным одно дело, господи Курода, — ответил я, нарушая все порядки вежливости. Пить я с ним не стану.

— Это ты о чем? — нахмурился Курода, взяв чашку и поднося ее ко рту.

— Вы заказали в свой дом в прошлом году еще схрон от огня. Окасукэ вам рекомендовал работников, но вы не расплатились с ними сполна.

Курода скривил бровь, выслушав меня, усмехнулся, запил смешок сакэ, бросил чашку на поднос, а мне пробурчал недовольно:

— Ты их слушай больше, работников этих. Пропили все без счету, а все туда же. С них и спрашивай.

Я только вздохнул:

— У вас изрядно долгов, господин Курода. Я понимаю, свадьба дочери, но ваши траты уже давно вышли за пределы приличных…

Взяв вторую чашку, Курода неприятно прищурился, бросив на меня острый прицеливающийся взгляд.

— Ты, садовник, не траты мои считай, ты кусты стриги. Для того ты сюда зван.

— Моя работа здесь окончена, — отозвался я, даже с некоторым интересом ожидая, чем это все кончится.

— Ага, — нахмурился Курода. — Ну да…

Он выпил чашку, поставил ее и крикнул в дом:

— Дочка. Дочка! Проводи господина садовника, а то он сам выхода не найдет.

— Вы действительно намерены решить это дело так? — уточнил я, просто на всякий случай.

— Идите отсюда, господин садовничий, — пробурчал Курода, вколачивая прогоревший табак из трубки в пепельницу. — В гневе я удержу не знаю. У меня удар — что молния, знаете ли. Один замах — и мертвый падает. Не гневи меня, садовник.

— Вы действительно можете позволить себе так обходиться с займодателями? — вслух удивился я, скорее пораженный его молодецкой дерзостью, чем расстроенный. Терять мне здесь было уже нечего. Сам я платы тут точно не получу.

— Ты мне тут зубы не заговаривай, — беззлобно отозвался Курода и обвел сад рукой с пустой трубкой, а точнее, весь квартал за оградой сада. — У них у всех дело-то простое — кормить и обеспечивать. Это нам воевать, если прикажут. Ну а пока войны-то нет…

Курода сосредоточенно забил в трубку щепоть табака и раскурил от уголька из жаровни. Обо мне он словно и забыл. За его спиной в глубине дома стояла дочь его со страдальческим выражением на лице, словно умоляющим меня не начинать скандала.

— Ну что ж, — произнес я. — Славного мужа вашей дочери.

— Иди-иди, — выпустил Курода дым из ноздрей. — Все деньги потом, может, останется чего от жалованья…

Да, а следующее жалованье у нас осенью... Как рис уберут. Не раньше.

С тем я и ушел из этого дома.

На улице, около дома старика-плотника, у которого я брал порой ножницы и другой инструмент для работы по саду, меня нашли оба брата Хиракодзи:

— Так как и что, господин Исава? Удалось ли? Сладилось?

Я только вздохнул, понимая, что ничем им не помог:

— Обещал расплатиться с жалованья.

Братья тоже знали, что это значит, и тоже помрачнели.

А старик-плотник засмеялся, принимая у меня садовые ножницы.

— А-а! Так наш всеквартальный сирота господин Курода-Должен-Всем теперь должен и вам, господин Исава?

— Похоже, что так, сэнсэй, — вздохнул я.

— Есть в этом что-то ободряющее, когда не только ты должен, но и тебе должны. А?

Для меня это было действительно свежее впечатление. Но братьев Хиракодзи слова старика не воодушевили.

— Должок в чашку не нальешь, — буркнул малыш Тогай. — Что ж делать-то теперь? Ни монетки денег.

Я посмотрел на них на обоих, таких угрюмых и печальных, и сказал:

— Идемте со мной в храм. У меня есть к вам еще одно дело.

***

Кабы знать, чем кончится твой замысел, возможно, люди бы и не замышляли ничего и никогда. В случае поражения — отринь печали, встань и иди. Но как же тяжко следовать от поражения к поражению…

Вчера я получил деньги. Окасукэ отсчитал нам с Нагасиро девятьсот медных дзэни за дело в «Обанава», а уже на следующий день я был готов призвать всех достойных, на мой взгляд, вступить в пожарные квартала Одэнматё.

Братья Хиракодзи поначалу были очень ошеломлены моим предложением.

Они сидели напротив, не понимая, смеяться или пугаться, им никогда не предлагали ничего подобного, и сами они не искали себе такой службы.

— Бороться с огнем? Гасить пожары? — повторил старший, Хаято. — Ходить по улицам в любое время дня и ночи? Носить меч?

— Носить меч? — удивился я.

— Ну а как же? — быстро выпалил Хаято. — Пожарным позволено носить оружие в городе — на них же нападают все время то погорельцы, то грабители…

— Я уточню это обстоятельство, — пробормотал я, скрестив руки на груди. Признаться, не подумал ни о чем подобном, соглашаясь на эту службу, как-то это дерзко с моей стороны будет мечи подчиненным раздавать...

За моею спиной весьма громко хмыкнул Нагасиро. На правах самого первого и потому самого старшего члена моей дружины он занял место за моим левым плечом — как положено при наборе новобранцев. Хотя старшинству его было ровным счетом полдня. Мы не обсуждали то, что произошло между нами ранее, просто он занял это место слева от меня — молча, решительно, безусловно.

Когда-то и я так вот сидел за плечом господина старшего садовника…

Мы собрались у меня в каморке при храме с разрешения настоятеля и обсуждали предложение почтенных жителей квартала.

В общем, никто не был против. Скорее наоборот — все горели воодушевляющим рвением.

Я отсчитал каждому из братьев по сотне дзэни с общей связки:

— О-о! — восхитился малыш Тогай, дико выгнув брови к потолку.

— Это за последнюю работу, — объяснил я, ободряюще им улыбаясь. — Нам положена награда за каждый погашенный пожар. Ежедневного содержания нам не дают, так как команда Икимару как раз так и работала, лежа на пузе, а когда их лишили довольствия — начали грабить пожарища и погорельцев.

— То есть нам еще и Икимару с этого места нужно выгнать? — Тогай сделал большие глаза. — У-у-у!

— Труды наши за награду будут, — объяснил я. — Не служба. И не рабочая поденщина, как в порту грузы разгружать или крыши выводить. То награда за усердие от хозяев сохраненного имущества. В благодарность. Такую благодарность, что кому угодно принять пристало. Так людей, что на помощь пришли, благодарят. Только нас благодарить будут. А Икимару — нет. Думаю, однажды нам придется с ним потому столкнуться...

— Хм. — Тогай сел, скрестив ноги, подпер выпяченные губы заросшими волосом пальцами и глубоко задумался. — Сложно нам будет…

— Я намерен этим заниматься, — ответил я ему. — Я уверен, что мы справимся куда лучше Икимару. Особенно если не будем отлеживать бока в храме.

Братья кочевряжиться не стали.

— Конечно! — в один голос воскликнули оба и глубоким поклоном с полным доверием передали мне всю власть над своим временем и занятостью на время договора. Если такой почтенный человек, как господин Исава, берет на себя руководство, то они, конечно, просят и их взять на эту службу. Они, конечно, не воины, но люди крепкие и в деле себя уже показали.

Сердце мое дрогнуло от такой искренности и от тревожного чувства — справлюсь ли я? Достоин ли я такого доверия? Ведь недостоин…

Но придется стать.

Переглянулся с Нагасиро: нет ли невзначай каких возражений? — и тот, естественно, не был против. Берем-берем. Всех берем! И я поклонился братьям в ответ, принимая на себя всю ответственность.

Другой вопрос, за что я сам-то принял ответственность? Как ее вообще несут, эту пожарную службу?

— Что ж, нам нужно подумать о том, как мы будем исполнять наши обязательства, — произнес я.

— Инструмент нужен, — заявили братья. — Всенепременно. Багры там, ломы — ломать стены, рушить горящий дом, пока огонь дальше не перекинулся.

— Вы же строители? У вас же есть какие-то инструменты?

— Да какие там у нас инструменты. У меня вон пила, а у Тогая рубанок. Не тот это инструмент. Но мы знаем человека, у которого все, что нужно, есть, работали с ним на стройке. Да, собственно, его инструмент мы и брали, когда «Обанава» гасили. Вы же помните? Может, он отдаст за сходную цену…

— Что ж, — поднялся я с пола. — Значит, не будем терять время. Идем к нему.

И мы пошли к этому человеку. Им оказался Саторо Оки — бывший храмовый строитель. Здоровенный детина — такому бы в поединках сумо выступать. И вроде как он даже когда-то этим и занимался. Жил он в тупике за Рыбным рынком, в убогом месте, где обретались рыночные нищие и неприкасаемые. Жуткое место. Но нам был нужен его инструмент.

— Нет, — коротко отрезал Оки, сидя на пороге своей убогой комнаты. — Самому надо.

— Зачем он тебе? — удивился Тогай. — Тебя же, как всех, выставили со стройки. Что ты им делать будешь?

— А без него? — здраво спросил Оки. — Мне его дед завещал. А то, что докупить пришлось, — много денег стоило. Не. Не отдам.

Но славный бронзовый лом и здоровенная деревянная кувалда из комля красного дуба, а также совершенно бесполезный набор резцов и стамесок не давали нам отступить так просто.

Братья усердно давили на здоровяка, а я и Нагасиро стояли в отдалении, наблюдая схватку упорства с непоколебимостью.

— Нам такой парень пригодился бы, — вдруг заметил Нагасиро, морщась, потирая больной висок. — Это когда злой и голодный Икимару придет наконец бить нас по головам рукоятками мечей.

— Гм? — задумался я. Потом понял, как он прав. Икимару рано или поздно пожалует, и лишняя пара сильных рук будет весьма к месту. Я подозвал Тогая и попросил передать Оки наше предложение:

— Мы возьмем его на работу вместе с инструментом.

Тогай малость удивился сначала, но передал все в точности.

Саторо Оки передал в ответ, что подумает.

— Что тут думать! — воскликнули братья Хиракодзи в один голос. — Соглашаться надо!

Но проще было сдвинуть этого человека-скалу, чем в чем-то его убедить.

— Простите нашу настойчивость, — шагнул я вперед и поклонился за всех. — Мы придем в более удобное для вас время.

Оки только молча кивнул в ответ. И мы ушли.

— Упертый болван здоровенный, — ругался малыш Тогай, пока мы возвращались вдоль канала к воротам нашего квартала. — К нему со всем радушием, а он... Эх!

***

Пока мы шли обратно, уже по своему кварталу, я сначала бездумно, а затем уже и с присмотром, начал видеть, обращать внимание, замечать в памяти места возможного пожара, шел озираясь, крутил головой, останавливаясь в сложных местах, и чем дальше, тем более начинал понимать, что мест, откуда могло полыхнуть пламя, было не перечесть: бани, закусочные, жаровни, угольный склад, склад рапсового масла — то еще проклятие... Ну хоть река Сумида рядом.

Но внезапно я перестал ощущать себя уверенно, потому что понял: я на самом деле не знаю места, которое взялся оборонять…

— Я думаю, нужно обойти квартал кругом, — произнес я. — Обойти и составить план. Зарисовать все опасные места, отмерить расстояние от храма и время, которое уйдет на наше прибытие, если вдруг где что-то загорится.

— Надо так надо, — согласились братья Хиракодзи. Они, потратив горсть медяков и впервые поев рису за долгое время, были довольные и на все согласные.

Купили в книжной лавке большой лист бумаги, тушечницу, кубик туши, кисть погрубее для уличных записей и пошли зарисовывать поле своей деятельности. Проходили так полдня, измазали все пальцы в туши, но план вчерне начертили, пути шагами измерили.

А Нагасиро нас очень быстро покинул, заявив, что ему лень сбивать ноги в этих хождениях по переулкам — он лучше пойдет в храме полежит. Вдруг туда прибежит кто, или еще чего...

И мы пошли дальше уже без него.

Так я с братьями к полудню добрался до другой особой радости крепкого рабочего мужика — на окраине нашего района, куда я ни разу не забирался, но совсем рядом, за рвом, неожиданно оказался высокий забор веселого квартала Тростниковое Поле — Ёсивара. Высоченный прочный забор, наглухо прятавший своих девочек и веселье внутри от всего прочего мира. Братья тут же начали скабрезно острить и вообще вести себя всячески похабно, не стесняясь натурных, образных сравнений, словно крестьяне… Каковыми они, собственно, и были… Не обращать внимания на их дурачества было трудно. Не думал, что веселый квартал так близко к нам. А кто же его от пожаров бережет? Ведь бережет же? А еще дальше, за Ёсивара, — малые княжеские усадьбы и дома района Канда, что там точно уже не наше дело, там свои пожарные должны быть…

А потом скабрезные выкрики моих спутников как-то увяли, затихли, и когда я обратил на это внимание и оторвал взгляд от листа, на котором зарисовывал край канала, окружавшего Ёсивара, то сразу наткнулся взглядом на нее. Она словно заняла все пространство в мире, изящно шествуя мимо пускавшей слюни банды грубых пожарных в сопровождении свиты юных учениц, под длинным огромным зонтом, что нес богато обряженный слуга, вдоль канала, по которому рядом следовала изящная лодочка, с которой и сошла эта звезда темнеющих небес, алый цветок Тростникового Поля, пройти по стенавшей от наслаждения земле, попираемой маленькими изящными ножками.

Братья Хиракодзи от явления им алого призрака Ёсивара словно языки закусили, только глядели вслед огромными круглыми глазами.

Мне показалось, даже встретилась со мною взглядом черных оглушающих глаз, но такого, конечно, не могло быть, ибо незачем блистательной деве-юдзё смотреть на такого человека, как я, а мне ни к чему смотреть на нее. Весьма не по карману мне это зрелище…

Но все же какое восхитительное! Угол подкрашенных алым губ слепил, а изящно обнаженная изящная шея сражала на месте! Плачьте, древние поэты, сосланные на далекие заснеженные острова:

— Как звать тебя?

— В поле шиповник? Как больно

— Уже не видеть тебя…

Кумушки, идущие вдоль канала по своим делам, смотрели вслед юдзё неодобрительно, а их дочки — с неприкрытым интересом.

— Ах, батюшка, гляньте, какие узоры! Какая вышивка!

— Не пялься, — услышал я знакомый с утра раздраженный голос господина Курода. — Неча тебе на эту бесстыдницу пялиться.

Мы все разом обернулись и узрели, как Курода с дочерью переходят по мостику через канал к нашему кварталу.

— Ага, — тут же тихо ухмыльнулся под нос Тогай. — Тут-то тебе в долг точно не обломится.

Я мог только сдержанно поклониться, когда в ответ на дерзкий смех братьев Курода резко обернулся.

— Шагай давай! — рявкнул он на дочь, груженную деревянным ведерком, полным бутылочек с сакэ. — Бутылки не урони! И где твоя мать шатается?

По всему, ходили за вином в лавку подальше, где нашего господина Курода-Должен-Всем еще не знают…

— Этак он свадьбу дочкину до свадьбы пропьет, — заметил старший, Хаято, и братья веселились насчет господина Курода весь наш обратный путь до храма.

Вернувшись, мы застали в главном зале дремлющего на полированных досках пола Нагасиро и неподвижно сидевшего в галерее храма человека-гору Саторо Оки.

— Я согласен, — вместо приветствия произнес Оки.

— Это замечательно, — удивился я. — Но что вас подтолкнуло к этому решению?

Оказывается, после нас к Оки в тупик явился один из холуев Икимару — видать, следил за нами. Начал угрожать, ставить условия, с кем человеку-горе разговаривать в этом районе, а с кем не надо. Оки его за это немного побил. Грубости он не ценил. Потом еще немного подумал и решил в нашу пользу. Все равно другой работы нет.

Так у нас в хозяйстве завелся кое-какой инструмент и крепкий малый для его надежного применения.

***

Мой первый день на пожарной службе начинался неплохо, а заканчивался скверно.Эдо, великий город в долине Мусаси, щедро одаривает своими цветами верных поклонников.

— Не подходить! — хрипло выкрикнул закопченный Курода на пороге своего горящего дома, ткнув в нас мечом. — Стоять на месте!

Мы все, те, кто сбежался гасить пожар, разом сделали шаг назад, чтобы не попасть под внезапный удар безумца.

Мы когда примчались сюда, даже не сразу заметили убитого отчаянием Курода, он безвольной сломанной куклой сидел в пыли улицы и смотрел, как полыхает его дом, меч его был забрызган красным.

А дом перед ним медленно разгорался.

— Господин Курода, — позвал я, опасаясь подойти ближе, в пределы досягаемости его меча, — пьяный же, — что случилось?

Курода опустил взгляд на окровавленный меч и прошептал:

— Молния ударила. Прямо в мою девочку. Пополам. Пополам. Все в крови…

«У меня удар — что молния, — вспомнил я. — В гневе я удержу не знаю».

— Господин Курода, посидите пока здесь, — попросил я. — Мы сделаем все сами.

Курода сначала не отозвался, потом медленно обернулся и, заметив, как мы развязываем связки с баграми, как разбираем шесты с крюками, подобрался, во взоре его нечто полыхнуло, он вдруг ожил, вскинулся, вскочил, задрал над головой кривыми пальцами окровавленный меч и неловкой куклой бросился на нас:

— Назад! Все назад!

Преградил нам путь. Мы отступили. Не рубить же его. Явно не в себе...

— Уберите меч, почтенный, — произнес Нагасиро. — Мы здесь, чтобы помочь вам.

Курода на горящем пороге тепло ему улыбнулся, а затем безумно захохотал, глубоко, радостно, от души, запрокинув лицо к небу:

— Да никто уже не поможет! — выкрикнул он, внезапно оборвав веселье. — Этот дом обречен! Обречен! Обречен! Убирайтесь!

Мы с Нагасиро переглянулись: кажется, хозяин дома сошел с ума от горя…

— Ваш дом сгорит, — очень серьезно сказал ему Нагасиро. — Сгорит дотла.

Курода только захохотал в ответ:

— Пусть так! Молния ударила! Все! Пусть горит! Пусть все горит! Самими богами дом предан огню! Пусть так!

Не показалось, совсем с ума сошел...

Я проверил опору под сандалией, чуть склонился для рывка, Нагасиро совершенно естественно, не сговариваясь, повторил мое движение, мы даже не переглянулись. Бросимся вперед, прижмем меч баграми к полу, собьем с ног и скрутим…

В этот момент безумец махнул нам рукой, развернулся и ушел во всколыхнувшееся в коридоре дома пламя, никто из нас даже рта раскрыть не успел. Только затрещали стриженые волосы в воинской прическе на его голове. Все только испуганно выдохнули…

Никто броситься за ним не успел.

Ни крика, ни вопля, только гудело пламя и обдавало нас невыносимым жаром. А мы стояли только разинув рты и ничего не сделали.

— Славься, Будда Амида, — услышал я наконец, как кто-то нашел в себе силы произнести эти пристойные такому горю слова, и только потом понял, что это я сам и сказал.

— Зачем? Зачем он это сделал? — напугано спросил за всех нас Хаято, старший из братьев Хиракодзи.

Я надеялся, что у Курода были важные на то причины…

— Повредился рассудком, — буркнул младший Хиракодзи, Тогай. — И должок его нам того…

— Это не важно, — отозвался я. — Теперь уже не важно. Мы должны закончить зачем пришли.

Да, мы сюда гасить огонь явились. В этом наше дело.

К нему мы и приступили.

— Я первый, остальные за мной, — скомандовал я и пошел к огню.

Да, такие вещи должны решать старшие. Решать и брать на себя ответственность. Дом полыхал уже слишком долго, чтобы осталась надежда погасить его быстро и просто.

Ну, мы были готовы. Насколько это было возможно.

Кровля дома занялась всерьез, дым валил в небо, искры пронизывали его клубы — следовало поспешить, а то вот-вот соседние дома займутся. Я внезапно почувствовал взгляды остальных, все ждали только меня.

— Ну, все! — выдохнул я. — Собрались! Вперед!

И мы с ревом бросились вперед, как на врага, единым строем, словно в бою.

Дом мы развалили до основания.

Обвалили кровлю, повалили стены, растаскали тлеющие куски, затоптали или стащили баграми по каменистому берегу тлеющие куски прямо в реку. Кашляя в дыму, затаптывали тлеющие пучки соломы с кровли — она совершенно не желала гаснуть. Но мы победили и ее.

Погасили наконец. Собравшийся со всей окраины народ радостно зашумел.

— Отлично, — устало произнес я, уронив руку с тяжеленным багром. — Мы все молодцы!

Мы победили пожар. Наш первый пожар. Впервые мы выступили на общее дело и проявили себя наилучшим образом! Я совершенно воспарял духом.

Когда мы уже заканчивали, со стороны Рыбного рынка примчалась женщина в семейном кимоно, увидев, что стало с домом, упала на колени, вцепилась ногтями в белые щеки, вонзив ногти в кожу до крови, и взвыла, как чумная собака. Собравшиеся соседки едва удержали ее от того, чтобы она кинулась на тлеющие угли пожарища.— Доченька-а! — вопила она.

Ее вопли невозможно было слышать…

Мы ничем ей помочь не могли. Мы сделали все, что от нас зависело. Дальше уж ей самой решать, как быть, или не быть…

В толпе шептались, что в доме сгорели ее муж и дочь. И это накануне свадьбы. Горе-то какое…

Вот тут-то на дым уже истлевающего пожарища и нагрянула банда Икимару. Пожарных по названию, мародеров по сути, людей без чести, но со славным аппетитом.

Они не спешили. Не ожидали нас тут увидеть. В этой части города у них не осталось соперников, и они подутратили хватку…

Впрочем, мы здесь оказались лишь потому, что увидели дым рядом на соседней улице…

Мы их даже и не сразу заметили, пока нам в потные спины не закричали:

— Э! Вы чё тут вытворяете?

Мы обернулись. Позади нас из переулка вылетела, запыхавшись от быстрого бега, шайка Икимару, пожалуй что в полном составе — человек двадцать. И стало понятно, что как-то многовато их против нас-то.

— Вот как… — произнес Нагасиро, окинув взглядом приближающихся соперников, сделал шаг им навстречу, положив руку на ножны меча. Глядя на него, и Хаято с Тогаем подняли по деревянному обломку с земли.

Сам Икимару, белая голова, шел нам навстречу, грозно оттопырив локти. Грозный и злой. Но здоровенный бугай, я его уже видел раньше, Бурункай, кажется, спешивший слева от главаря, вырвался вперед и истошно заревел:

— Вы это, кто такие? Вы чего тут творите, а? Страха нет совсем?

— Уймись, Бурункай, — сквозь зубы процедил Нагасиро, расправляя плечи и грудью встречая напор бугая. — А ну, сдал назад! Не забывайся.

— Нагасиро? — аж опешил бугай. — Ты-то тут что делаешь? А?

Икимару стоял за спиной своего бугая и внимательно следил за Нагасиро. Я занял позицию прямо за Нагасиро, готовый прикрыть его слева. Саторо Оки, наш молотобоец, неожиданно встал справа, мягко и легко удерживая тяжеленную кувалду в огромных ладонях. Икимару окинул его взглядом с ног до головы.

— Дела у меня здесь, — неопределенно ответил Нагасиро. — Вас чего принесло?

— Так по понятию наша доля тут, — насупился бугай, чувствуя, что ступает на неверную почву. — Где что горит — там наше.

— Тут так уже не будет, — мягко, но непреклонно произнес Нагасиро, и я прямо ощутил гордость за него. Я сделал шаг вперед — и все взгляды сосредоточились на мне. Неприятно.

— По договоренности с кварталом Одэнматё заниматься пожарами здесь отныне будем мы, — произнес я, внимательно озирая наших противников. Мечи, ножи, доспехов нет. Но много их…

Здоровяк Бурункай отступил назад, к своим, словно возникшее между нами противостояние оттолкнуло его, заставило сделать шаг назад…

Икимару, не меняя выражения лица, следил за всем разом.

Сейчас начнется…

— Бурункай, — произнес внезапно Икимару.

— Да, Икимару?

— Уходим.

— Да чего вдруг?! — аж возмутился Бурункай.

— Ты хорошо меня слышал?

— Конечно, хорошо, Икимару. Как скажешь.

Прежде чем уйти вслед за своими людьми, Икимару исподлобья бросил на меня черный взгляд:

— Значит, Одэнматё платит теперь вам…

— Как это было бы неудобно для кого-то еще, — подтвердил я.

— Посмотрим, — бросил Икимару, поворачиваясь к нам спиной и удаляясь спокойным шагом.

Смел, злодей. Не отнять.

Бурункай не удержался, напоследок грозно сверкнул прищуренным взором:

— Мы сюда еще вернемся!

И ушел следом за остальными.

С шумом выдохнув, Хаято уронил наземь обугленную деревяшку, и я отстраненно подумал, что нужно подобрать что-то более весомое для обоих братьев…

— Тут в народе толкуют, какое-то жуткое дело там свершилось, в доме-то, — сказал чуть погодя малыш Тогай. — Кричали там, перед пожаром. То ли Курода дочь убил, то ли сама она убилась. Да все концы теперь сгорели.

— Надзирателя уже вызвали, — отозвался я, — он разберется.

— Неладно было в том доме, — сухо треснул каркающий голос. Я обернулся. Это наш господин плотник, один из старейшин квартала, стоял, согнутый временем, на краю толпы, опираясь на кривоватую палку, угрюмо уставился на дымящую груду развалин. — Неспроста дом предается огню. Что там еще надзиратель найдет, а вы побереглись бы уж, ребятки.

— Обязательно, сэнсэй, — почтительно отозвался я. — Что будет с этой женщиной? Ей есть куда пойти?

— О ней позаботятся, — сухо отозвался старик. — Своими делами занимайся.

Зашумела толпа, — это со своего поста вызванный вестовыми двигался к нам наш квартальный надзиратель, Ёсида Мацувака. Мы, конечно, не были ранее представлены друг другу, но он знал уже, кто я, а мне, конечно, показывали его раньше.

— Пожарный? — спросил надзиратель, приблизившись ко мне и окидывая острым взглядом раскинувшееся пепелище. — Ты здесь старший? Благодарю за труды. Что там случилось, в этом доме?

Я с поклоном рассказал все, что видел. И все, что слышал. Но не то, что думал, конечно, это не мое дело.

— Удар молнией? — удивился надзиратель. — В это время года? Действительно?

В его отставленной руке — упертое в землю копье с крюками под узким наконечником и перекладиной для обездвиживания задержанных. Видимо, по привычке прихватил, прежде чем выдвинуться на дело в город. А может, и действительно могло здесь пригодиться. Очень сподручное пырялово для того, чтобы замысловато, с выдумкой так орудовать на расстоянии. Я рассматривал миротворческий инструмент с отстраненным интересом, что-то подобное очень даже могло пригодиться в нашем огнеборческом деле, где-то на горящей крыше…

— Так сказал хозяин дома перед смертью, — произнес я. — Ничего сверх того мне не известно.

Даже если Курода был убийцей и поджигателем, он уже в ином мире и сам дает ответ за свои дела. А его выжившим близким, жене его ни к чему еще страдать за деяния мертвеца. На ней и без того долгов осталось от мужа без счету…

Ёсида бросил на меня косой, свойственный его званию недоверчивый взгляд, но, ничего более не спросив, меня отпустил. Неприкасаемые, явившиеся с надзирателем, бродили по пепелищу в поисках улик и тел. Хорошо, что братки Икимару убирались в свое логово до их появления…

Ну, вот все и кончилось. Дальше уже не наша ответственность.

И мы оказались в некотором недоумении. Дело сделано. Что дальше?

И все опять решил Нагасиро.

— Ну что? — спросил Нагасиро легко и просто, так, словно только что ничего не произошло, принюхиваясь к собственной хорошо прокопченной подмышке. — Теперь в баню?

***

И мы действительно пошли в баню.

…Было заметно, что народ после этого случая на пожаре Нагасиро-то зауважал. Всерьез. А еще у нас после сегодняшнего совсем не осталось чистой выходной одежды. Та, что была, оказалась вся в мелких прожженных дырочках от искр и провоняла дымом.

Пришлось не только в баню идти, еще и одежду в стирку отдавать! И думать о том, что далее носить на службе. Или мы после следующего пожара уже останемся без повседневной одежды. А у каждого из нас ее немного, прямо сказать… и взять особо негде, да и пока не на что.

Расходы росли. Количество дзэни на связке таяло… Та же баня встала нам весьма немало, за пятерых-то. Но принять ее после давешних беспокойств было весьма кстати. Горячая вода и пар смывали все тревоги. Хорошо было лежать в горячей воде, расслабившись и отрешившись от суеты. Так и лежал бы, если бы влетевший в парилку брошенный могучим броском наш человек-гора Саторо Оки не приземлился прямо в общую купальню, едва не сломав дощатый борт и подняв тучу воды и тем почти осушив ее.

— Саторо! — зарычал могучий голос, напуганные люди покидали обмелевшую купальню, пришлось вылезти и мне встречать неведомую опасность самому. Саторо едва поднялся за мной с мокрых досок вплеснувшейся напрочь купальни.

Человек, ворвавшийся следом, был потрясающе, нечеловечески огромен. Великан, гора, Фудзияма на ногах.

— Саторо! — зарычал он так, что мощь его голоса едва не потащила меня по скользкому полу. — А ну вернись, шавка! Я с тобой еще не закончил!

— В чем дело? — громко выкрикнул я, одновременно понимая, что место и время не самые удачные для противостояния, мечей-то у меня в бане нет. А у этого ходячего ужаса оружие как раз всегда при себе, прямо под кожей. Огромные мускулы перекатывались на плечах толщиной с мой торс. Зеваки восхищенно шептались. Волосы у меня на затылке шевелились.

— Ты еще кто такой? — грозно нахмурившись, пророкотал, наклоняясь надо мной, человек-Фудзияма. — Смерти ищешь?

За моей спиной вновь сомлевший Оки, поскользнувшись, сполз без сил обратно на мокрый пол.

— С некоторых пор я начальник этого человека, — с каким мог достоинством ответил я. — Все, что вы имеете к нему, теперь следует решать со мной.

Гора Фудзи усмехнулась в затянутом паром поднебесье:

— Староват ты для посыпанного рисом круга, дедуля, но ценю за решительность. А теперь сделай шаг в сторону, почтенный, будь добр, и я быстро и безболезненно пришибу этого твоего подопечного, никто даже и не заметит, и на том закончим.

Вот тут я очень сильно пожалел, что оставил мечи у входа, под присмотром банщика…

— Никто никого здесь не пришибет, — негромко, но веско произнес новый голос. — Не в моем присутствии. Приказываю всем разойтись.

Я и человек-гора разом посмотрели на нового участника. А это оказался не кто-то, а сам надзиратель квартала Одэнматё, господин Ёсида! Тоже изволили посетить баню после грязного и пыльного занятия на пожаре. Уже чистый, выбритый, свежий, в свободно накинутой верхней одежде — видно, только что спустился на грохот и крики по лестнице сверху, со второго этажа бани, где в приятной компании сослуживцев вкушал послебанный отдых за игрой в сёги и пересказами слухов из Замка…

Человек-гора право на грозный взор надзирателя оценил, а может, по натуре был законопослушен. Кидаться мимохожими борцами в бане это одно, это удаль дурная, но какая ни на есть, а вот кидаться на представителя власти — это другое. Это уже глупость.

— Увидимся еще, Оки, — произнес человек-гора и отбыл в покое на восток.

Оки повозился в бассейне и смог подняться на ноги.

— Что вы не поделили, Оки? — раздраженно спросил я.

— Простите, господин Исава, — громким шепотом повинился мой самый крупный и младший подчиненный. — Не разошлись вот в узком месте, человек уж больно большой. Важный… Место ему я уступил, по-вежеству, а вот спину ему тереть, я уж не обяза. Я хоть и младше, да не из его школы. Вот и порешали, кто кого первым из бани-то вытолкнет…

— Просто не знаю, что сказать, — ошарашенно проговорил я.

— Исава, — не мигая, проговорил господин Ёсида, и от его равнодушного голоса мне стало не по себе. — Полагаю, что в дальнейшем вы сможете внимательнее следить за своими людьми и никто из них больше не потревожит мой послеобеденный отдых. Я очень на это рассчитываю.

— Простите, господин надзиратель, — кланяться в пояс голым было странно… — Приложу все старания…

— Если в остальном все в порядке, я удаляюсь, — произнес почтенный Ёсида и степенно отбыл наверх.

Ох я потом Оки накостылял. По-отечески, в воспитание. Все высказал, что на душе накопилось! И банщику пришлось доплатить за разлитую воду и беспокойство. Расходы одни…

А еще на обратном пути в храм пришлось пройти мимо давешнего еще не остывшего пепелища, и там мы увидели, как копается в пепле парочка людей Икимару! Ничего себе! Совершенно возмутительно!

— Эй вы! — выкрикнул малыш Тогай. — Вы чего там делаете?!

А эти двое как раз ломали лезвием короткого танто крышку деревянного ящика, который достали из схрона под домом. Никто после нас это схрон, видимо, не искал или не догадались, как найти, а эти ловкие в своем деле ребята его раскопали, пока никто не видел!

— Эй вы! — крикнул уже я, ступая на пепелище, невзирая на только что принятую ванну. Я чувствовал, что остальные следуют за мной не колеблясь, и даже не оборачивался. Я был уверен.

Тут эта парочка сломала крышку, и крепкий голоногий, с длинной щетиной на лице молодец запустил в ящик руку и вскочил со свертком белой ткани в руках. Сверток развернулся, когда он взялся за рукоять меча при нашем приближении. Это оказалось длинное сложенное вдвое белое кимоно из белого ясного шелка, в ярком узоре из цветов, подобных языкам пламени, кажется, это были стремянники долины Мусаси…

Товарищ молодца, малолетка, совсем пацан еще, оглядел, как мы развернутым полукругом приближаемся, и дал деру.

Молодец с добычей, к чести его, не дрогнул, только отступил от ящика, наматывая кимоно на руку.

— Тише, — отозвался, он, — тише, дедуля. Мы же со всем почтением, безо всякого умысла.

— Положи что взял, — приказал я.

— Ну, это нет, — отозвался молодец, пряча сверток в запах своего короткого юката. — Что в руки попало, то пропало. Не взыщи.

— Это вещи женщины, у которой ничего в жизни больше не осталось, — сказал я.

— Свадебное кимоно ей тем более ни к чему, — отозвался молодец, делая еще шаг назад.

— Сухэй! — крикнул его более молодой товарищ, мальчишка, который, оказывается, и отбежал не так уж и далеко. — Давай уже, тут нет никого!

А. Так он и не сбежал, дорогу проверил, нет ли засады со спины. Разумно сработано.

Сухэй дернул краем рта, вроде как улыбнулся, махнул нам рукой и дал деру, вздымая голыми ногами облака пепла.

Мы за ними гнаться, конечно, не стали.

— Вот же низкие людишки, — в сердцах бросил я. — Как так можно опуститься? Как так? Подберем ящик, нужно вернуть его владельцу.

Забрав ящик с собой, нагрузив им провинившегося Саторо, мы пошли в сторону храма Кэйтёдзи.

— Опять стираться, — пробормотал я, глядя на измазанные пеплом рукава. — А время уже обеденное…

— О! Поесть, это было бы неплохо, господин Исава, — подхватил малыш Тогай. — Конечно-конечно, обязательно нужно! Как же иначе-то? Вот только бы вкусно и недорого…

— Я знаю такое место, — мгновенно дал ответ Нагасиро. А он показывал себя отличным старшим. Ну, таки бандой театральной молодежи крутить нужна хватка…

И мы пошли есть.

Еда целых два раза в день! Что может быть более обнадеживающе?

Глава 2. На пути огня

После обеда я поставил отобранный нами ящик в нашей каморке, вышел в низкую деревянную галерею храма и задумался.

Нам была нужна рабочая одежда. Пожарные из Каммигасэки — района княжеских усадеб между заливом и Замком, которых мне уже довелось повидать, носили настоящие доспехи, полный комплект, как на войне. Черные лакированные панцири в разноцветной шнуровке, шлемы, наручи, поножи с гербами их владений — все в наилучшем виде. Ничего подобного мы себе позволить не могли: доспехи стоят непомерных денег, даже самые простые, из прессованной бумаги и покрытые лаком, вроде тех, что когда-то носили пехотинцы Одноглазого Дракона Датэ. Несмотря на вроде бы несерьезный материал, такая кираса держала аркебузную пулю, хотя и не в упор. Нам требовалось что-то проще, конечно, но чтобы защищало от искр, жара и ударов падающей черепицы, что-то на голову и тело, что-то прочное…

Нужно было это что-то придумывать. Простеганные тканевые накидки на тело и плоские прочные пехотные шляпы дзингаса на головы, например. Но так нужно идти к торговцам хлопком и поношенными доспехами. С деньгами.

Окасукэ денег больше дать не мог.

— Простите, господин Исава. Но пока денег нет. Кое-кто у нас и вовсе против сбора новых пожарных, от прежних-то непонятно как избавиться, войдите в положение, прошу. А уж такие траты, да разом, могут привести к неприятным разговорам. Лучше подождать, повременить.

— А что же делать, почтенный Окасукэ? Следующий пожар может быть уже завтра…

— Может быть, обратиться к ростовщику? Если вы этот следующий пожар погасите — деньги будут.

— Вы предлагаете мне самому вложиться в это дело? — удивился я. — Впрочем, я вас понимаю.

Я задумался. Если мне нужна эта работа — мне нужно держаться за нее, делать для нее все и даже более того…

— Вы правы, — со вздохом согласился я. — Где мне найти подходящего ростовщика?

— Я дам вам рекомендательное письмо, — заулыбался Окасукэ.

Ростовщик обитал недалеко от устья реки Сумида. От его дома был хорошо виден остров Рэйгандзима далеко в заливе, с двускатными соломенными крышами приземистых рыбацких домов, весь берег в длинных сохнущих на бамбуковых рогатках сетях. Там жили исключительно поставками макрели ночного лова к столу сёгуна. Тамошних рыбаков, как рассказывал Нагасиро, даже переселили сюда специально откуда-то…

Ростовщик жил в квартале неприкасаемых-эта. И это оказалось неожиданно. Но предсказуемо, кому же еще, кроме купцов, заниматься столь сомнительной деятельностью? Без Нагасиро я это место не нашел бы — узкий проход между домами с улицы, а там, за ними под склоном, оказывается, еще целая деревня притаилась. Внизу, в заросшей ивами в пойме реки. Скрытая и неприглядная.

— Что там у вас? — недовольно спросил ростовщик, хозяин довольно большого дома, какой себе мог позволить отнюдь не каждый приличный горожанин выше по склону, и весьма прилично одетый, и в целом весьма ухоженный, что оказалось второй неожиданностью. — Письмо? Давайте сюда.

Ростовщик прочел письмо, крепко задумался.

— Сколько вам нужно? Десять моммэ серебром? Однако! Отдавать чем будете? Медью? Ха! Давайте так, почтенный господин. Я организую вам сразу поставку товара, что там вам нужно? Простеганный хлопок, выделанная оленья кожа, ремни, медные пряжки. Вот все это и доставлю. А денег я вам не дам, слишком это. Могу со скидкой организовать и пошив. Сами справитесь? Ну как скажете, было бы недорого, а здешние шьют за бесценок. Не хотите? Ну, дело ваше.

Я получил от него накладную на склад, нацарапанную на белой древесине с внутренней стороны ровно расщепленного на дощечки обрезка бамбука, к купцу в районе моста Рёгубаси. Получив обрезок со списком товара, я, чувствуя неуместность вопроса, все же поинтересовался:

— Почтенный, а почему вы живете в таком месте?

— Неприкасаемым выбирать не приходится, — процедил через губу ростовщик. — Беднякам тоже. Накладная у вас? Прошу пожаловать за товаром, и всего доброго. И не забывайте о платежах, я ценю, когда все делается аккуратно.

— Тэ-тэ-тэ, — процедил через губу Нагасиро. — Какие мы важные.

Но трогать наглеца не стал и меня увел. Похоже, что и заемщикам выбирать не приходится…

— Странное занятие и странный человек, — сказал я на пути к складу с товаром. — Не боится ничего.

— Да уж, в Эдо неприкасаемые вконец обнаглели, — ответил Нагасиро, вновь ставший моим проводником. — Ставка за ними присматривает и защищает. Они неплохо тут имеют с должников. Этот поселок здесь давно, когда даже города тут еще не было, а берег заливало разливом реки. Привезли с юга, работают с кровью, мясом и кожей, хоронят мертвецов, наш надзиратель берет из них себе помощников на задержания и вынос тел.

— Да, я слышал. Думал, слухи.

— Правду говорят. Так и есть.

На складе получили материал, носильщики принесли два тяжелых тюка вслед за нами в Одэнматё, а после мы за два дня пошили себе прямо в храме защитные одежды на руки и плечи. Получилось мешковато и душновато, но надежно.

— Ох, жарко будет, — попрыгал нагруженный снаряжением Тогай. — Семь потов сойдет, и в баню не нужно.

— Так лучше, — ответил я. — Целее будем.

— Спасибо, господин Исава, — хором поклонились братья.

***

Настоятель Окаи снял из-под края храмовой кровли два висевших там бронзовых изогнутых одноручных багра, приготовленных на случай пожара, и вручил мне:

— Под вашу ответственность, господин Исава, пока не заведете собственные.

— Премного благодарен, почтенный Окаи!

Я собирался вернуть храмовое имущество при первой же возможности.

А покуда мы как могли мы готовились к грядущим трудам, занимая, доставая по знакомым, делая сами.

Как было договорено с Окасукэ и настоятелем Окаи, местом нашего сбора стал задний двор храма Кэйтёдзи. В еще одной выделенной каморке мы хранили инструмент, в другой народ спал вповалку, кроме Саторо Оки. Тот ночевать упорно ходил к себе на Рыбный рынок, но каждое утро первым являлся на сбор и будил остальных. А еще мы получили право пользоваться храмовой кухней в обмен на текущий ремонт по храму и помощь в повседневной уборке.

Я снял с походного ящика горшок с уже вполне зазеленевшим саженцем сосны, вытащил из своих вещей пачку неиспользованных расписок моего бывшего княжества — их мы пустили на заплаты для обклеенных бумагой внешних перегородок храма, разорванных ветром. Строители наши тем временем чинили кровлю, перебирая черепицу. Нагасиро остался клеить мучным клеем бумагу на перегородки, а я взобрался по приставленной лестнице на крышу, разогнулся, оглянулся и вот тут-то и увидел вдруг весь район как на ладони! Вон ворота, вон река и каналы, вон «Обанава» уже под новой, еще светлой, кровлей из дранки среди темных соломенных крыш длинных домов, почти закончили возводить…

Вот, оказывается, где нужно держать человека, дозорного, чтобы следил за дымами!

— Замечательно, а! — прокричал старший, Хаято, полуголый, с повязкой на голове, со стопой плесневелой черепицы в руках, потный от работы. — Как видно-то далеко, а?! Вот за что я свою работу люблю! Высоко! Далеко видно!

Я улыбнулся его рвению.

Потом меня учили ходить по черепичной кровле. Это искусство оказалось не таким простым. Ну, не в последний раз на крышу вылезаю. Еще придется, если буду этим делом заниматься. Но на работу в деревянных гэта никому из нас больше не ходить — не устоишь на крыше.

Проходивший в храм настоятель Окаи кивнул мне снизу.

— Нам пора где-то попробовать свои силы, — произнес я, задумчиво глядя на блещущее вдалеке, за устьем реки, море. — Все так воодушевлены. Нам нужно наше первое настоящее дело.

И за делом дело не стало, потому что Хаято, бросив возиться с черепицей, прищурился, пригнулся, приложив ладонь ко лбу от солнца, и выкрикнул, ткнув рукой:

— Эй! Смотрите! Дым!

И это действительно был дым, черный, однозначно пожарный, угрожающий. Горело пышно, горело совсем рядом.

Народ сначала застыл в удивлении, потом мы ссыпались с крыши, потом заметались, хватая то то, то это, роняя и снова поднимая, и сам я, к своему стыду, в этом участвовал по мере сил и слабого разумения.

Потом мы бежали к месту пожара, обремененные баграми, инструментом и защитной одеждой, роняя по пути части снаряжения, возвращаясь и подбирая потерянное. Хвост из соседских мальчишек с гиканьем и песнями тянулся за нами следом.

Да. Тот наш новый выход на пожар оказался собран не лучшим образом. Неприятно и вспоминать.

А в довершение всего Икимару и его молодцы оказались на пожаре раньше нас.

Мы столкнулись с его бандой прямо у Рыбного рынка, за их спинами подымался дым пожара, там уже шустрили его подручные. А сам Икимару с вооруженными баграми товарищами молча преградил нам дорогу. И по всему было видно, что им не впервой бить конкурентов. А нас было мало.

— Стойте где стоите, — спокойно посоветовал нам Икимару издали.

Я не решился скомандовать в атаку и прорвать их строй.

И нам только и оставалось смотреть, как наши соперники возвращаются с дела продымленные, подкопченные, веселые и пьяные, нагруженные прихваченным добром.

— Учитесь бегать, дурачье, — проорал нам верный подручный Икимару, закопченный дымом, потный от работы, тяжело груженный добычей Бурункай. — С дороги!

Очень хотелось дать ему по зубам рукояткой меча. Но я отступил в сторону. И все мои отступили вслед за мной.

Мы разошлись, скаля друг на друга зубы как собаки, по разным сторонам улиц.

Неприятно было.

Потом, спотыкаясь о собственное снаряжение, мы уныло брели к себе на зады, в храм. Чувствовали мы себя до предела униженными.

— Начальник, — несмело спросили меня. — Пожрать бы…

Пришлось еще и вести их кормить.

А деньги опять начали кончаться — на пять-то ртов…

Глава 3. Огненные рукава

Женщину, чей ящик мы принесли с пожарища ее дома, нашли не сразу. И не сразу она пришла в Кэйтёдзи.

— Мы отобрали этот ящик у людей Икимару, когда они копались в развалинах. Нам не все удалось спасти, что-то они утащили, какую-то праздничную одежду, — объяснил я настоятелю. — Неужели нельзя прекратить эту порочную деятельность?

— К сожалению, тут все очень непросто, — покачал головой настоятель Окаи. — И всем будет спокойнее, если удастся сохранить видимость приличия. Это наше дело, и мы должны решить его сами.

— Понимаю, — поклонился я. — Надо бы передать этот ящик несчастной женщине, у нее же совсем ничего не осталось…

— Я дам знать людям, ее приютившим, — кивнул настоятель Окаи. — Ее пригласят. Сейчас у нее другие хлопоты, а средств у нее и не было… Эх, Курода, беспутный муж и отец. В долг жил, в долг похоронили…

Прошла еще пара дней, прежде чем несчастная женщина показалась в воротах храма.

То утро в храме Кэйтёдзи началось как обычно, уборка на прихрамовом кладбище, а затем сотня взмахов мечом, как раз перед скромным завтраком из целого рисового шарика. В походах времен Междоусобицы это был дневной запас пищи пехотинца.

И тогда она пришла. Было это уже сильно после полудня, когда все уже разошлись после обеда, и настоятель Окаи пригласил ее присесть в галерею храма, задавая утешающие вопросы.

Она прошла, не поднимая глаз, словно избегая приближаться к кому-то, кроме настоятеля, осторожно присела на край террасы галереи и робко сгорбилась, словно мокрый воробушек.

Я принес из нашей каморки ящик с пожарища, поставил перед нею:

— Посмотрите, почтенная, мы нашли ваши вещи.

Она не сразу робко подняла глаза. Но она сразу заметила ящик, впилась в него взором, и чувство робкой надежды на лице вдруг разом обрушилось в черную пропасть непередаваемого ужаса, ее рот переломило гримасой немого крика, она громко икнула, подалась назад, и из ее горла вырвался хриплый, как вопль чайки, крик:

— Оно там! Оно все еще там! Нет! Нет! Уберите его от меня! Нет!

И бросилась бежать, безоглядно и бесстыдно оголив ноги, я только ошарашенно проводил ее взглядом.

У ворот она поскользнулась, упала, настоятель Окаи поспешил за нею, помог встать, потом о чем-то расспрашивал или утешал, но она вырвалась и умчалась через ворота прочь. Настоятель потерянно смотрел ей вслед.

Наконец он обернулся и подошел ко мне.

Снял крышку с ящика, переложил несколько вещей, имевших, видимо, какую-то ценность: бронзовое зеркало, пара писем, короткая связка квадратных бронзовых монет — ничего такого, что могло объяснить такую вспышку ужаса.

— Вы говорили, отсюда что-то забрали, — произнес тихо настоятель, глядя на вещи в ящике. — Какую-то одежду.

— Да, один из людей Икимару забрал кимоно, праздничное.

Настоятель резко поднял на меня глаза, его лицо переменилось мгновенно и необратимо, словно у лучника, заметившего цель.

— Свадебное? — негромко спросил он.

— Может быть... Белое такое.

От моих слов лицо настоятеля исказилось так, что я испугался; скрипнув зубами, словно от боли, он мгновенно усмирил в себе непокорные чувства. Кончиками пальцев настоятель медленно опустил крышку ящика и поднял на меня пытливый взор.

— Белое свадебное кимоно? — настойчиво повторил он. — Расписанное узорами по рукавам?

— Именно так, — подтвердил я, сомневаясь, стоит ли. Мне уже было ясно, что все это оказалось очень и очень неладно.

— Вы его видели лично?

— С небольшого расстояния и мельком.

— Она сказала, что ее дочь убила не молния, — произнес настоятель Окаи. — Ее зарубил Курода из-за этого самого кимоно.

— Так ее там не было. Ее за сакэ послали.

— Да, — глухо произнес настоятель Окаи. — Я хотел бы, чтобы вы взглянули кое на что. Я вам покажу.

Он ушел в храм, а вернувшись, вынес бумагу формального вида, с красными цензорскими печатями по краю, а на ней неожиданно изящно изображенное одним движением кисти фурисодэ, праздничное богатое кимоно с длинными рукавами, с огненными языками из цветов долины Мусаси на них.

В прихотливых языках пламени горели, или порхали, мотыльки...

— Фурисодэ белое, китайского шелка, — добавил настоятель. — Узоры красные и черные по рукавам. Я хотел, чтобы вы взглянули. Это оно?

— Да.

У настоятеля словно сердце остановилось, он осунулся, отвернулся, замкнулся, тяжко задумался, запечатав рот рукой так, словно боялся закричать.

А я боялся прервать его глухое молчание.

— Его необходимо найти, — проговорил наконец настоятель Окаи. — Человека, укравшего кимоно. Он в страшной опасности. Он и все, кто может быть рядом.

Помолчав, он добавил:

— Вы помните имя? Того человека?

— Э-э, — я был не готов к такому вопросу. — Кажется, его называли Сухэй…

— Я знаю его, — кивнул настоятель Окаи. — Идемте. Нам нужно спешить.

Он собрал и сложил в стопку бумагу с описанием кимоно и еще несколько листов, кажется, это были каллиграфически исполненные отрывки из Сутры Ядов, печати, защищающие от эманаций скверны. Со времен моего пребывания в монастыре не видел таких…

— Вижу, вы ожидаете худшего...

— Эту вещь ищут уже очень давно. — Настоятель сложил пачку бумаг вдвое и спрятал за запах своего кимоно. — Мы готовились. Идемте.

***

Мы подошли к укрытию Икимару, когда солнце уже клонилось к закату, наливаясь алым в дымке над горами, почерневшими до неразличимости деталей. День заканчивался.

И там, на гребне разрушенного забора, мы первым встретили сидевшего в дозоре того мальчишку, сопровождавшего Сухэя.

Пацан вскочил, ловко покачиваясь на камнях стены, готовый дать деру.

— Эй, малец! Подожди! — крикнул я, когда понял, что тот вот-вот сбежит. — Да стой ты! Мы не собираемся тебя ловить! Сухэя позови.

— Ага, щаз, — дерзко отозвался пацан. — Уже побежал. Вы тут никто, проходите куда шли.

— Мальчик, — произнес настоятель Окаи. — Кажется, твое имя Кинтоки? Ты же знаешь, кто я. Нам Сухэй не нужен. Ему досталась одна вещь… очень плохая вещь. Она уже не одного человека сгубила. Мы опасаемся за Сухэя. Или за того, кому он ее отдаст. Ты просто передай ему это, мальчик. Мы будем ждать его в храме Кэйтёдзи. Идемте, господин Исава. Надеюсь, беды не случилось…

Я медленно повернулся и в недоумении последовал за настоятелем. Я бы настаивал на встрече...

— Эй вы, — раздалось внезапно за спиной. — Банда Кэйтёдзи. Стойте.

Мы повернули обратно. Пацан спрыгнул с забора, как воробей с жердочки, и встал от нас на той стороне дороги, чтобы не дотянуться было.

— Я где Сухэй не знаю, он мне не докладывает. Но в Ёсивара у него есть зазноба, он ей это фурисодэ и подарил. Я ее видел, она добрая.

— А где? В каком доме? — быстро спросил настоятель. — Кто хозяин дома?

— Не знаю, — бросил малец. — Я ее на прогулке видел. А внутрь, в бардаки, меня не пускают. Мал еще.

Помявшись, малец добавил главное:

— Сухэй сказал давеча, что заболела она. Врача ей ищет. Онсэн ее звать.

— Найди Сухэя, — приказал мальчишке настоятель Окаи. — А мы идем искать девушку. Может быть, мы успеем вовремя…

***

Солнце быстро закатилось за горы, и к воротам Ёсивара, веселого квартала города Эдо, мы подходили уже в темноте, в самое горячее время.

— Эй, воробушки! — развязно бросил нам веселый сторож, когда мы прошли через ворота, увешанные огромными алыми фонарями, как волшебными многообещающими плодами. — Шляпы возьмите! По дзэни штука!

Он протягивал нам круглые соломенные шляпы с низко загнутыми краями, скрывающими лицо, — обычная мера для гостей, не желавших, чтобы их узнали на этом торжище удовольствий.

— Ты знаешь девицу по имени Онсэн? — спросил его настоятель. — Говорят, она болеет.

— На больных девиц у нас тут спрос небольшой, — ухмыльнулся сторож. — А вам-то она на кой, да еще двоим сразу? Я вам подскажу свежих, здоровых и веселых девушек, никаких болезней!

— Понятно… — проговорил настоятель. — Мы тут пройдемся, посмотрим.

— Прыгайте, воробушки, — махнул рукой сторож.

Воробушки — это завсегдатаи Ёсивара, из тех, что без гроша и ходят хотя бы посмотреть на недостижимое, там, куда их никогда не пустят...

— А он не знает меры в своей надменности, — пробормотал я обескураженно, когда мы отошли по главной улице квартала чуть дальше от ворот. — Он так однажды вдруг останется без головы.

— Тут много охраны, — ответил настоятель. — И они всех знают. Сама Ставка за ними присматривает. Ему бояться нечего. К тому же мы же не собираемся ничего оплачивать. А значит, действительно тут на птичьих правах…

Мы останавливались у каждого дома с решетчатой оградой на низком балкончике, за которым сидели девушки, и задавали им свои вопросы. Те смеялись в широкие рукава и не говорили ничего полезного. Мы шли дальше.

До тех пор пока не дошли до огороженного священной рисовой веревкой со сложенным из бумаги белыми лентами квадрата дикого тростника посреди квартала — остатка того самого тростникового поля, давшего название кварталу, места обитания местного духа, перекрестка всех путей здесь, и где за нас взялась та самая охрана.

Пяток мужичков с копьями, под началом толстенького старшего при мечах, вышел на нас из переулка с недовольными лицами.

— И чего вы тут шатаетесь? Не платите, пристаете к девушкам, работать не даете? А? Так, давайте на выход, это вот туда.

— Простите, — кланялся настоятель Окаи. — Мы ищем девушку!

— Уже давно могли найти, если бы искали, — сварливо отозвался старший в карауле.

— Она больна!

— А ты же не врач, — удивился старший. — И у нас вроде никто пока не умер, для священника дел нет. Подожди своей очереди.

— А вы не слишком приветливы к посетителям, — нахмурился я, коснувшись локтем рукояти меча.

Но на старшего это не произвело должного впечатления.

— К посетителям мы со всем расположением, — бросил он, нахмурившись. — Но ведь и вы не посетители. И никто вас сюда не звал.

И его люди сгрудились за его спиной, дерзко выставив челюсти. Давно на меня так не смотрели. С войны, пожалуй…

Дело шло к потасовке, и я только мог надеяться, что обойдется ударами меча в ножнах и что сам получу не слишком много ударов тупым концом древка, прежде чем нас отсюда выкинут с позором.

— Их пригласила я.

Твердый, хотя и нежный, голос остановил едва не начавшуюся драку.

Все обернулись, и я мог увидеть ту самую юдзё, деву веселья, прогулку которой наблюдал несколько дней назад на краю канала, охватывающего Ёсивара.

Она вошла через ворота квартала из города, сегодня в неброском кимоно, но с необычайно богатой, изощренной даже, прической, напоминающей из-за множества заколок скорее паука, чем волосы женщины. За нею следовала скромная служанка, а далее следовал, как всегда, молодец со сложенным зонтиком.

Женщина, дама, юдзё остановилась перед нами, поклонилась старшему, потом настоятелю.

— Настоятель Окаи, — произнесла она.

— Дама Магаки, — настоятель радостно поклонился в ответ.

Она разогнулась, заметила меня и поклонилась и мне, очень благовоспитанная дама:

— Господин пожарный…

Я поклонился в ответ, размышляя, что от нас понадобилось женщине самого высшего разбора в этом месте.

Я уже достаточно пожил в Эдо, чтобы знать, кто ходит в таком сопровождении, и скромный наряд меня не обманул: бант ее пояса все равно был вызывающе повязан впереди.

— Вы ищете Онсэн, — утвердительно произнесла дама Магаки. — Я как раз иду к ней. Ей нездоровится.

— Мы надеялись, что вы нам поможете, — быстро отозвался настоятель. Интересно, как произошло их знакомство…

— Так это ваши гости, госпожа Магаки, — почтительно отозвался старший, кланяясь. — Прощения просим, обознались.

И охранники быстро один за другим скрылись в полутьме своего переулка.

— Следуйте за мной, — бросила дама Магаки, царственно поворачиваясь и следуя по главной улице квартала. Путь перед нею очищался словно сам собой…

А мы шли следом, не чуя ног. Я видел слой белой пудры на ее тонкой шее под пышной прической и ослепительно белую кожу под пудрой…

— Это здесь, — дама Магаки провела нас на зады очередного дома и остановилась перед задним входом. — Входите.

— А вы, — обратилась она к слугам, — ждите здесь.

Мы вошли в темный молчаливый дом. Звуки музыки и веселого говора, звуки веселого квартала доносились словно издалека, через широкую холодную реку…

Дама Магаки забрала фонарь у своего слуги и вошла следом за нами.

— Старайтесь говорить тихо, — негромко произнесла она, — Онсэн очень плоха, она не переносит громкого шума. И не пытайтесь зажигать еще свет, она мучается и прячется от солнца.

— Что случилось? — так же тихо спросил настоятель Окаи. — Чем она больна?

— Ее укусила лиса, — ответила дама Магаки и ушла в темноту вместе с фонарем под подолом платья. Она шла словно светящийся в темноте призрак. Нам пришлось последовать за нею.

— Лиса? — произнес я, недоумевая, ступая в темноте. — Здесь, в городе?

— Некоторые мужчины безрассудны в выборе подарков, — голос дамы Магаки негромко раздвигал тьму. — Мы пришли. Соблюдайте тишину.

С едва слышным стуком она отодвинула двери в темную комнату.

— Кто здесь? — раздался из темноты сиплый хрип, не похожий на человеческий. Мне страстно захотелось взять меч за рукоять и вытащить его из ножен. Так надежнее.

— Это я, Онсэн. Скоро будет врач.

— Кто это с тобой? — прохрипел сиплый голос.

Настоятель Окаи осторожно приблизился к постели больной, расстеленной посредине комнаты.

— Ты страдаешь, Онсэн, — произнес он.

— Монах? — сипло отозвалась простоволосая женщина в постели. — Я умираю? Я не хочу… Нет…

Настоятель Окаи сел около постели и взял ее бледную ладонь в свои руки.

— Крепись. Вспомним сутру Закона. Повторяй за мной…

Она повторяла слоги санскрита, и губы ее дрожали. Ее черные неприбранные волосы лежали блестящими в слабом свете фонаря водорослями.

Это было настолько неприличное и пугающее зрелище, что захотелось отвернуться.

— Насколько она плоха? — шепотом спросил я через слабый свет укрытого платком фонаря.

— Она не может пить, — печально отозвалась дама Магаки.

Она все понимала и сама, и я не стал ничего говорить. Врач тут уже не нужен…

Это было настолько печальное и угнетающее зрелище, что грохот отброшенной входной двери заставил меня подскочить.

— Онсэн! — орал мужчина у входа в дом, орал так, словно боялся опоздать. — Онсэн! Я пришел! Я врача привел!

А потом Сухэй ворвался в комнату с огромным сияющим шаром бумажного фонаря в руке, и дикий вопль Онсэн, залепившей себе оба глаза длинными белыми пальцами от этого режущего света, заставил настоятеля Окаи отпрянуть от постели.

— Вы кто?! — заорал на нас Сухэй, дико вытаращив глаза, похоже, от ужаса, задрав руку с фонарем к потолку. — Вам что здесь нужно?

А другой рукой он вцепился в рукоять меча за поясом.

— Погасите фонарь! — выкрикнула дама Магаки.

Онсэн нечеловечески завыла, охватив голову руками, ее искаженный рот напомнил грубую маску старухи, она каталась в постели, пытаясь спрятаться под одеялом. У отодвинутой двери стоял ошарашенный человек — врач, похоже, — голова бритая и в руках ящик с лекарствами, — переводит испуганный взор с одной мечущейся тени на другую.

— Убери этот свет, Сухэй! — выкрикнула дама Магаки. — Я прикажу не пускать тебя сюда больше!

— Что? — заорал Сухэй. — Ты? Меня? Да я плачу за все золотом!

— Сухэй! — настоятель Окаи сделал шаг вперед. — Убери фонарь.

— Настоятель? — Сухэй сунул фонарь Окаи в лицо. — Вы здесь откуда? Вам тут нечего делать! Уходите! Давайте-давайте, прочь отсюда, вам тут нечем поживиться!

Сухэй оставил меч и оттолкнул настоятеля ладонью в плечо.

Онсэн верещала на постели в объятиях Магаки, которая пыталась укрыть ее от света под рукавом кимоно.

Я сделал тихий шаг в мечущихся тенях, протянул руку, выдернул меч в ножнах из-за пояса Сухэя и сунул конец ножен обратно, ему в живот, прямо в чакру Манипура под ребрами, добавив тычок ладонью в конец рукояти. Сухэй задохнулся, едва не уронив фонарь на пол. Настоятель Окаи подхватил фонарь обеими руками и выскочил из комнаты, где, судя по тени на бумажной загородке, не с первого раза, но смог фонарь задуть.

Стало темно.

Кожаный шнур на ножнах Сухэя просто болтался непривязанный, как следовало бы. Он ведь как раз от таких приемов к поясу вяжется, чтобы не выдернули в бою, разгильдяй молодой…

— Благодарю вас, — тихо произнесла дама Магаки, в полутьме гладя по спине сдавленно завывавшую Онсэн.

— Не стоит благодарности, — так же тихо отозвался я. — Это было нетрудно.

— Что здесь происходит? — выдавил наконец врач у дверей, прервав наш неуместный обмен любезностями.

— Идите сюда, — отозвалась дама Магаки. — Больная тут.

Врач поспешил к больной, а я, взяв скрюченного Сухэя под локоть, а в другой у меня был его меч, вытащил еще не задышавшего толком любовничка из комнаты.

— Сиди тихо, — я пристроил скрюченного от боли Сухэя на пол в коридоре. — Дыши глубже.

Едва различимый в темноте настоятель поднял Сухэя за плечи, усадил. И когда тот наконец смог вдохнуть, задал тревоживший его все это время вопрос:

— Сухэй, где кимоно? Куда ты его дел?

***

Кимоно было рядом. Где-то в этом доме.

Озабоченный любовным пылом мальчишка подарил его девушке, за время которой платил почасовую плату. Старая глупая история…

— Я столько для нее сделал, — надрывался Сухэй, избивая пол кулаками. — Я ей подарки дарил! Все ее время выкупил, все деньги на это извел! Угри копченые, рыба царская. Куклы… Прозанимался весь! Мне уже никто в долг не дает! Пояса шелковые! Фурисодэ это еще! Врачей к ней со всего города собрал! А она? Умирает…

Из коридора в комнату, в которой мы укрылись, отодвинулась дверь, и вошла дама Магаки с глиняным масляным светильником в длинных пальцах.

— Что там? — спросил настоятель Окаи.

— Онсэн уснула. Врач дал ей снотворное. Сейчас врач следит за ее состоянием. Он не готов ручаться, что ей станет лучше. Все слишком далеко зашло.

Сухэй упал на сложенные руки и беззвучно забился в рыданиях. Мы с настоятелем Окаи переглянулись.

— Что вы ищете? — произнесла дама Магаки, осторожно установив светильник между нами.

Настоятель Окаи вытащил пачку бумаг. Отделил лист с описанием и показал даме Магаки:

— Мы ищем это.

— Вы полагаете, этот предмет одежды способен наносить вред владельцу?

Это дама умела видеть суть вещей…

Настоятель неуверенно пожевал губами и сказал:

— Так думают некоторые знающие люди...

Дама Магаки перевела взгляд на Сухэя:

— И ты принес это сюда?

Сухэй ударил кулаком по упругому татами, на котором сидел:

— Это был подарок!

— Как и все остальное, что ты приносил Онсэн…

Дама Магаки подняла светильник двумя пальцами и поднялась с восхитительной легкостью. Движение темного воздуха принесло мне запах трав, исходивший от ее одежды.

— Я знаю, где оно. Прошу за мной.

Мы последовали за мечущимся огоньком в ее пальцах, как мотыльки.

Фурисодэ было там, подвешенное на распорках на стене, едва не касаясь длинными рукавами пола, блестело белым, отражая блики огня на шелке, с черными в темноте узорами.

Сухэй молча ежился за нашими спинами.

А ведь ему пришлось его от пепла очистить...

Настоятель тем временем сравнил узоры с бумагой, кисть передала их на удивление весьма точно.

— Мы нашли его, — произнес настоятель.

Некоторое время мы смотрели на найденное кимоно молча.

— Что мы сделаем? — не выдержал наконец я общего молчания.

— Мы побережемся, — пробормотал настоятель. И добавил: — Найдутся в этом доме палочки для еды? И ящик!

***

— Вам следует поспешить, — сказала дама Магаки, проводив нас к выходу из дома, где переминались с ноги на ногу ее слуги. — Ворота квартала скоро закроют до утра.

Я нес обклеенный печатями с мандалами ящик, — настоятель Окаи отважно палочками снял кимоно с распялок, сложил его в кедровый ящик из-под душистых трав, из которого все выбросили прямо на пол. Захлопнул и опечатал листами с мантрами со всех шести сторон.

Я перевязал ящик платком фуросики, который подала мне дама Магаки, и поднял его. Ящик был не тяжелый.

Сухэй остался в доме рядом с больной вместе с врачом. Врачу было уплачено за бдение у постели больной до утра.

— Чей это дом? — спросил я, прежде чем уйти.

— Мой, — ответила дама Магаки. — Буду молиться за вас.

И ушла, задвинув за собой дверь.

А настоятель объяснил, что работница, достигшая высшего ранга в иерархии Тростникового Поля, получает долю в деле… И откуда он такие подробности знать может?

— Нужно доставить ящик в родительский храм, — произнес настоятель Окаи. — Я совершенно не уверен в своих силах. Да и в том, сделал ли все верно, тоже...

И мы поспешили к выходу из Ёсивара. Времени до момента, когда во всем городе начинают закрывать ворота между кварталами, почти не оставалось.

Мы выбежали из Ёсивара, и стало ясно, что в родительский храм нам этой ночью уже не добраться.

— В Кэйтёдзи! — выпалил настоятель. — Скорее!

И мы помчались по набережной вдоль реки к Одэнматё.

И мы опоздали совсем немного. Но ворота родного квартала закрылись перед нами.

Нас не впустили.

— Не велено, — отвечали нам сторожа. — Ищите ночлег с той стороны, как положено.

— Но мы не можем остаться здесь на всю ночь! Вы же знаете, кто мы такие.

— Ну, знаем. А потом Мацувака с нас головы снимет. Он у нас служака. Переждите где-то снаружи, там вон забегаловка еще работает. Выпейте, закусите, там и утро придет. Делов-то...

Я уже почти всерьез размышлял, что нам действительно придется провести ночь в гнусной забегаловке у реки среди пьяных рыбаков и разорявших их на выпивку нечистых на руку игроков в кости, и понимал, что добром это не кончится, как вдруг заметил в глубине квартала человека, способного нам помочь.

— Господин Сакуратай! Господин Сакуратай, помогите нам!

Сакуратай приблизился. Алый огонек на конце его трубки ало вспыхнул, когда он втянул душистый дым. Сторожа молча следили, как он не спеша приближается к ограде.

Окинув нас взором сквозь бамбуковые прутья забора, Сакуратай вынул трубку изо рта и сказал:

— О. И как вы там оказались?

Действительно, как? Почему я стою здесь, в ночной духоте, с этим ящиком в руках?

Я просто следовал своим путем...

Сакуратай указал на ящик.

— Что это?

Мы объяснили.

Сакуратай некоторое время размышлял. Затем, бросив короткий взгляд на мнущихся сторожей, обнадёжил:

— Я позову Мацувака.

И скрылся в темноте.

Ждали мы около половины стражи. Сохранять равновесие духа становилось все тяжелее.

Но вот он наконец появился. Надзиратель квартала, Ёсида Мацувака, в строгом рабочем кимоно, при мечах и копье, собранный и спокойный духом, словно не мы грубо прервали его отход ко сну.

Сторожа истово ему кланялись.

Встав напротив нас по свою сторону забора, надзиратель обвел нас спокойным взором, потом взглянул на ящик в моих руках.

— Это оно?

— Да…

Он, помолчав, задал вопрос, на который у меня не было ответа:

— Полагаете, это то, что мне следует пропустить ночью в мой подответственный квартал?

Мне на это сказать было нечего. Он был прав.

Наше молчание прервал настоятель Окаи:

— Я не знаю, что станется с нами ночью на улице. И мы не могли оставить его там, где нашли.

Мацувака прищурился:

— И что вы намерены предпринять, когда пройдете в эти ворота, господин настоятель?

— Я поставлю ящик на алтарь в храме и буду молиться всю ночь до утра в надежде, что ничего не случится, — просто ответил настоятель Окаи. — И надеюсь, я буду там не один.

Мацувака подумал и что-то решил:

— Хорошо. Откройте ворота, впустите этих людей.

Сторожа бросились распутывать запоры на бамбуковых воротах, и вот мы входим в свой квартал, словно возвращаемся домой после битвы.

Мацувака, проследив, что ворота за нам за надежно заперты, поднял свое копье на плечо, бросил нам:

— Идемте.

Затем, заметив наше удивление, усмехнувшись, добавил:

— Ну вы же не думаете, что я оставлю вас одних на всю ночь в моем квартале с таким опасным предметом?

Я-то точно ничего не успел особо подумать. Но мы все были приятно удивлены.

И мы поспешили в Кэйтёдзи вместе и под присмотром надзирателя.

Почти незаметный в темноте, погасив свою трубку, за нами следовал Сакуратай.

Глава 4. Долгий вечер в храме близ Одэнматё

Я поставил ящик перед храмовым алтарем, развязал платок, стащил его с ящика и отступил, оставив ломавшего себе пальцы настоятеля перед алтарем одного.

— Что теперь? — спросил я.

— Ждем утра, — отозвался настоятель. — Я пошлю весть в родительский храм, и нам помогут. Пришлют кого-то более знающего… И заберут это отсюда. А пока… Я не знаю. Желаете выпить чаю?

Мы желали.

Пока я варил чай, настоятель расставил перед алтарем четыре свечи из разного воска, чтобы горели с разной скоростью и отмеряли время ночи, получилось по одной на каждую ночную стражу. Потом выпили чаю на кухне подле жилых комнат храма и прошли обратно в большой зал, где перед простым деревянным изображением Амитабха, Будды Бесконечного Света и Бесконечной Жизни, стоял зловещий ящик.

Уповаю на милость твою, Будда Амида.

Расселись полукругом лицами к ящику прямо на полу. Настоятель в середине, слева от него на почетном месте надзиратель, копье на полу, но под рукой, Сакуратай справа и я на самом краю.

— А вы уверены, что это оно? — спросил Сакуратай, установив перед собой на пол поясную пепельницу и не спеша набивая трубку уже отмеренным табаком.

— Описание подходит, — отозвался настоятель Окаи, кутаясь в свои темные одежды.

— Главное, что подходят обстоятельства, — произнес надзиратель Мацувака, скрестив руки на груди.

Все, переглянувшись, задумались. Обстоятельства? Какие еще обстоятельства?

— А вы, господин надзиратель, знаете что-то об этом деле? — расхрабрившись, спросил я, не забыв вежливо поклониться.

Мацувака поморщился, и я понял, что задал совершенно неуместный вопрос, учитывая его положение.

Но, помолчав, он сказал:

— По этому делу я не знаю ничего сверх общеизвестного, а знал бы, не имел бы права болтать об этом.

Все понимающе покивали. А затем надзиратель внезапно добавил:

— Но я слышал одну байку, думаю, она будет тут очень к случаю.

Вот тут все насторожились, обратившись в слух.

И он рассказал нам историю о разъяренной невесте.

Глава 5. Разъяренная невеста

Во времена Кэйан около храма Кайдзэндзи, что в районе Коисикава, жила женщина, которую позже назовут Разъяренная невеста. Родиться оной довелось в год Огненной Лошади, и поскольку неукротимый нрав женщин этого года общеизвестен, ей не удавалось выйти замуж. Кроме того, она либо не находила возможным, либо не могла тот самый нрав скрыть, и посему родители ее очень рано отправить ее работать… Не в бордель, как часто безуспешно пугала ее благодетельная матушка, а в странноприимный дом при храме прислугой.

Работала она, так или иначе, недолго, пока в доме не остановился отряд одного из князей из Симадзу, следовавших в заложники по приговору высшего совета старейшин.

При том князе служил один хваткий молодец, ловкий мечник, срубивший, как говорят, немало голов, чем и заслужил княжеское внимание. Князь его приблизил и взял с собой в изгнание.

На девицу тот молодец произвел ожидаемое впечатление. Никто не сказал о том слуге, что он свое упустит, и так у них все и пошло, как это водится.

Надо сказать, что, как это уже совсем перестало быть приличным даже для такого города, как Эдо, молодец обратился к родителям девушки за надлежащим благословением, девицу, памятуя его собственный нелегкий нрав, он не боялся, а за бытовую хватку ценил.

И все бы у них могло сложиться к лучшему, девица даже на все деньги, скопленные от работы за год, купила штуку белого китайского шелку и раскроила свадебное кимоно с модными уже тогда длинными рукавами, фурисодэ, как теперь такое зовут, да господин молодца, князь южный, внезапно умер, и что-то у него там не так сошлось, но когда, похоронив князя, люди его съехали со двора, молодец тот остался там ронином.

Может, он невесту бросить не хотел или еще что, но родители дочери своей замуж выходить за бездомного да неслужилого воспретили, и на том был весь сказ.

Дочь рыдать, а молодец сказал:

— Ну что ж, коли я вам я таков не годен, поглядим, может, станусь годен каким иным.

Встал и ушел прочь. Годы о нем ничего не слыхали.

Девица та работала там же, в странноприимном доме, дошила кимоно и расшила его ослепительными цветами долины Мусаси, что растут на всех окраинах Эдо: стремянником и глициниями.

А там и милый ее вернулся. Да не просто так. Открыл в Эдо школу и учил в ней пути меча всякого, кто забредет. Тут уж он снова родителям девицы пришелся по вкусу, человек с весом, учитель, а дочку, опять же, замуж никто иной брать не спешит, да та и сама против за кого иного-то…

Дело пошло к свадьбе и подошло уже куда ближе прошлого разу, да и тут незадача. Почил прежний сёгун, третий дома Токугава, и весь город обратился в траур на десять дней. И что уж там за время того траура случилось, я не знаю, но жених закрыл свою школу, обещал невесте, что уезжает в дом родителей в посаде при замке Сумпу и скоро он вернется и все будет иначе. А что будет иначе, не объяснил. Сказал, что лучше так. Оставил невесту в слезах.

Только не вернулся он. А всех причастных к его школе учеников, учителей вскоре арестовали и потащили на допрос в городскую управу, подозревая участие в широком заговоре.

А еще начал захаживать к ним дознаватель, спрашивал о женихе, что он и куда. Девице улыбался приветливо, так что та от злости дар речи теряла.

И поняла невеста, что этак, может, уже и не увидит своего жениха больше никогда…

Невыносимо это все стало для нее, захотела сама услышать слова жениха, быть им или не быть. Собралась темной ночью, взяла с собой расшитое цветами долины Мусаси кимоно и сбежала.

Как она добиралась до Сумпу, то отдельная история, но добралась.

Нашла дом родителей молодца да и рассказала им все. Родители пустили ее в дом, рассказали, что сын их прячется где-то в городе, но они ему весточку передадут.

Долго ли, коротко ли, пришла ответная весть от жениха, чтобы нынче-де ночью ждали его дома, где и брак перед лицом родителей и предков заключат.

Девица та приготовилась к брачной ночи, нарядилась в свадебное свое кимоно и села ожидать прихода жениха.

И в дом пришли. Да только не жених — дознаватели, во главе с тем самым улыбчивым надзирателем из Эдо, что в гостиницу к ней захаживал.

Родителей жениха арестовали и увели как родственников мятежника. Сказывали, что той ночью молодец с сообщниками заперлись в доме недалеко оттуда и, когда их окружили, не сдались, а перебили друг друга, дабы оборвать все нити заговора, ведущие через них дальше.

Надзиратель из Эдо остался весьма недоволен. Но благодарил девицу за службу, через которую они на ее жениха и вышли.

И поняла невеста, что останется невестой теперь навсегда. И завыла, как лиса в полнолуние. Упала с колен на руки, выплевывая с желчной слюной слоги древнего проклятия.

Надзиратель кинулся к ней, ударил:

— Замолчи, дура! Казнят же!

И рожденная в год Огненной Лошади, вспомнив, кто она, замолкла, и лишь было слышно, как скрипят ее все еще белые зубы.

Всех родственников жениха казнили, а надзиратель забрал ее к себе в Эдо, где у того был дом большой, жена и дочь, молодая красавица на выданье. Предлагал наложницей быть, второй после жены, да девица промолчала, сочла, что останется теперь уж невестой навсегда, жила в их доме служанкой, молчала да чахла. И лишь глядела одинокими ночами на повешенное в ее комнатушке белое кимоно до рези в глазах, до того, что узор на шелке, казалось, плавился от яростного взора.

Так годы проходили. А там служанка и умерла. Просила только похоронить кимоно вместе с ней, уж как дочь надзирателя ни просила ее оставить ей на память, да так и не выпросила.

Но уж больно хотелось надзирательской дочке понравиться юноше, встреченному ею в храме Хоммёдзи, и соврала она родителям, что последней волей умершей стало отдать ей это свадебное кимоно в подарок с надеждой на лучшее.

Отец ее колебался, да дал себя убедить.

Зря. Года не прошло, как дочь его отвезли в храм Хоммёдзи с тем самым свадебным кимоно на крышке гроба, где их и сожгли в погребальном костре.

Сам я знаю это совершенно точно, поскольку слышал это от знакомого одного писаря, служившего под началом того надзирателя. Было это года два тому назад.

***

Все молчали, обдумывая услышанное.

— Так что, значит, то кимоно сожгли? — произнес Сакуратай, наклонившись вперед.

— Выходит так, что нет, — ответил, усмехнувшись, надзиратель.

— А как же так вышло? — удивился я.

— Никто долго не мог понять, — ответил Мацувака. — Но со временем разобрались, конечно…

— И как? — я не смог утерпеть…

— Храмовые служки, — довольный всеобщим вниманием, ответил Мацувака.

— Храмовые служки? — медленно повторил настоятель Окаи. — Вот оно что...

Он что-то понял. Все вопросительно смотрели на него.

— Служки при похоронах имеют право брать вещи в награду с гроба, — произнес Окаи. — Их туда для того обычно и кладут, если не платят прямо в руки... Служки кимоно продали, сдали купцам за малую долю. А те перепродали.

— И так кимоно вернулось в город, — подтвердил Мацувака.

— Вот оно что, — пробормотал Сакуратай, скрестив на груди руки со сжатой в кулаке погасшей трубкой. — Опасная вещь...

— Мы все это знаем, — спокойно ответил Мацувака, и я не мог не уважать уже не столько его ранг, как его лично после такого. Он оказался изрядный храбрец, наш надзиратель Мацувака.

— И это было еще не все, — добавил он.

— Как? — удивился я. — Не все? Кто-то еще умер? Были еще погибшие?

— Да, — отозвался настоятель Окаи. — Были.

Мацувака подтвердил:

— Известно самое малое еще о двух смертях. Девушки. Невесты.

— Ну да, кимоно-то свадебное, видное, — пробормотал я.

— Однажды кимоно снова оказалось на похоронах в Хоммёдзи, и служки наконец задумались, что дело странное, — произнес Мацувака. — Они доложили храмовому начальству, но кимоно уже успели продать, там был человек, присланный на похороны из другого храма, он не знал обстоятельств. Попытались найти купцов, но кимоно снова затерялось. Его искали и не могли найти. До этого момента.

— Да уж, чего только не бывает в подлунном мире, — пробормотал Сакуратай, выбивая трубку в пепельницу.

В этот момент одна из свечей в алтаре зашипела как змея, и все, вздрогнув, повернули головы, и все видели, как фитилек моргнул, утонув в расплавленном воске.

Свеча погасла. Погасла всего одна, стало лишь чуть темнее, но то, что тьма подступила из дальних углов, оказалось вполне заметно.

Свеча погасла, и всем стало очень не по себе.

— Да, странного хватает, — произнес я, только чтобы что-то сказать.

Все присутствующие с интересом на меня уставились.

— Ну, мне довелось повидать кое-что, — смущенно ответил я на их вопросительные взгляды.

— И что же это было? — удивился Мацувака. — Тануки? Лисы-оборотни? Тэнгу?

— Тэнгу мне встречать не доводилось, — смущенно ответил я.

— Тэнгу встречал мой дед, — внезапно отозвался настоятель Окаи.

— Действительно? — удивился Мацувака, поворачиваясь к настоятелю. — Это серьезное свидетельство! Расскажите! Расскажите обязательно!

И настоятель Окаи, не заставив долго упрашивать, рассказал нам, как следует играть в мяч с тэнгу, если жизнь дорога.

Глава 6. Как играть в мяч с тэнгу

Князь владения Тоса стоял на коленях в дорожной пыли на одной из улиц Киото в окрестностях императорского дворца. Стоял, почтительно склонившись, рядом со своими носилками и скрипел зубами от ярости. Копейщики, мечники, сокольничие, слуги и носильщики его свиты, побросав все, что несли в руках, стояли на коленях рядом со своим господином и усердно кланялись безусому мальчишке в древнем придворном одеянии. Длинные рукава мели доски моста, ноги мальчишки мелькали, мяч взлетал выше его головы.

Мальчишка сосредоточенно бил по мячу и не видел ничего вокруг.

Ограда императорского дворца тянулась вдоль реки с мостом, перед которым остановился княжеский поезд. За оградой обитала придворная аристократия, закрытая в почтительном пленении дворца военным правительством. Божественная династия была заключена в священную неволю уже несколько столетий, но значение древних придворных рангов, лишенных реальной власти, не отменяло знаков почтения со стороны военного сословия.

И потому князь провинции кланялся безымянному мальчишке-аристократу, как крестьянин самураю.

— Неудобная дорога, — произнес воин в черных доспехах, в длинноносой кованой маске под рогатым шлемом, единственный кощунственно оставшийся на ногах. Он остановился рядом с коленопреклоненным князем и следил за тем, как мальчишка бьет по мячу. — Этот путь действительно значительно короче, но, оказывается, здесь развлекаются придворные. Хорошо бьет по мячу, обращу ваше внимание...

— Останови это, Ханпэйта, — прорычал князь в дорожную пыль. — Узнай, что ему нужно, и убери с моста. Это уже невыносимо!

Воин в носатой маске задумчиво смотрел на мальчишку сквозь узкие глазницы под нахмуренными бровями маски.

Мальчишку звали Хисамаро, и он был придворным.

Двор в Киото — лакированная тюрьма для императора и его двора. Рай для изнеженного потомственного аристократа и ненавистное болото для человека, родившегося здесь с деятельным умом.

Хисамаро был именно таким — деятельным мужем четырнадцати лет, которого не привлекали составление букетов, свитки с цепочками стихов и распознавание ароматов.

Судьба аристократа — безысходно томиться при Дворе, и так до старости и ухода в монастырь. Недоступно управление и военная служба, отданные воинам. Удел и радость придворного — служба императору-пленнику, исполнение священных обязанностей.

Но как хотелось исполнять эту службу более деятельно, не в павильоне для любования луной и в занятиях классической литературой.

Древний императорский Двор стоял в большом саду, окруженном длинной белой стеной, покрытой сверху черепицей и разделенной на равные квадраты коричневыми вертикальными бревнами. С востока ограду Двора окаймляла каменистая река Камо. Весной воды ее были довольно бурными.

Снаружи Двор был окружен постами стражи военного правительства. Внутри — пронизан внимательной сетью его шпионов.

Хисамаро был сыном придворной дамы и императорского составителя гороскопов. Но отец давно умер, а мать после этого ушла в монастырь — дед занимался его воспитанием. Деда Хисамаро не любил, но почитал. Любить он стал его позже, когда подрос и старик ввел его в общество благородной придворной игры в мяч — кэмари.

Однажды, очень давно, дед привел его на площадку перед храмом с четырьмя каноническими деревьями в углах, с азартной, бодрой компанией веселых мужчин, перебрасывавших друг другу легкий белый мяч ударами ног с ободряющими возгласами, каких не услышать в томных дворцовых покоях.

— Вы привели внука, многоуважаемый? — спросили деда.

— Новые люди, многоуважаемый, — поклонился дед.

— Добро пожаловать к нам, молодой человек, — сказали Хисамаро. — Вот сидит под навесом моя внучка, молодой человек, развлеките даму разговором. А вас, многоуважаемый, прошу присоединиться, нам как раз не хватало человека для игры…

Брошенный наедине с девчонкой, Хисамаро, надувшись, сидел рядом с маленькой дамой в пурпурном кимоно, но позже, когда игра отвлекла его, спросил, как ее зовут.

— Омари, — ответила девчонка.

— А меня Хисамаро… А мой дедушка может целый час не давать мячику падать!

— А мой тоже может. А ты сам можешь?

— Конечно! Скоро смогу! А тебе вообще играть нельзя.

— Зато моя мама — принцесса, — отрезала Омари.На это Хисамаро не нашелся что ответить.

Дед Хисамаро уже несколько десятилетий был неизменным участником церемонии Первой игры в мяч, патриархом этого узкого круга, хранителем традиции и знатоком церемонии.

— Кэмари — это таинственная игра, — говорил дед. — В нее играли демоны и боги, а теперь играют и люди.

Сутью игры было как можно дольше не давать мячу из оленьей кожи коснуться земли. Играли в нее по разным обстоятельствам и предзнаменованиям, кругом от четырех до восьми человек. Играли в прохладные солнечные дни, когда церемониальная одежда придворных не обременяла их. Самой важной и почетной была церемония Первой игры года перед храмом Симогамо, за которой наблюдал император и его семья.

— Это самая важная игра, — говорил дед. — Чем позже мяч коснется земли, тем вернее божественный император может рассчитывать на наше благоденствие в новом году. Потому в первую игру года играют только лучшие. Тот, кто уронит или упустит мяч, выбывает из игры следующего года. Остальные игроки одариваются подарками императора и окружаются почетом. Их любят и ценят. Моя мать, твоя прабабка, была одной из побочных дочерей императора. Ее муж был великим игроком в кэмари.

В это общество избранных войти на равных было почти невозможно. Но Хисамаро избрал путь и шел туда год за годом.

Мяч Хисамаро не давался. Он был легок, его сносило ветром. Хисамаро промахивался или слишком отбивал мяч в сторону.

— Бей по мячу так, как сердце бьется, ведь сердце стучит не сбиваясь, — говорил дед.

И вот Хисамаро старался.

Он играл недостаточно давно, чтобы войти в круг старших игроков, но среди молодых он был совсем не из последних. А еще Омари приходила смотреть, как он играет. А он писал ей письма, стихи. Стихи начинающего юнца, неуклюжие и неизысканные, а она писала ему в ответ одаренно, тонко и деликатно. Ее охваченные изысканными ароматами письма Хисамаро хранил в оставшейся от матери шкатулке из кедра.

— Могу ли я надеяться? — решился спросить он однажды у Омари и не получил ответа.

— Могу ли я надеяться? — решился спросить он однажды у своего деда.

— Ты хорош в кэмари и посредственен в прочем, — ответил ему дед. — Но семья Омари родственно близка к императору. Если ты станешь еще лучше, то, когда станешь взрослым и сдашь экзамены на первый придворный чин, скорее всего, твои мечты обретут куда более надежное основание…

И Хисамаро старался.

***

Придворные, далекие от непосредственной службы императорской особе, имели известную свободу в черте города под надзором шпионов. Они могли выходить в окружающие Двор кварталы и сады, посещать храмы. Придворные дамы на повозках, запряженных парой волов, — исключительная привилегия придворных в стране, бедной лошадьми, — выезжали за ограду в благочестивые паломничества к близлежащим святынями. Все равно, как говорили, треть города населяли шпионы, одна половина из которых следила за другой.

Мост через реку Камо был местом малолюдным. Мост примыкал к восточной стене дворца, и молодой придворный Хисамаро избрал его местом своих одиноких занятий.

Так это и случилось. Он увлекся своим самосовершенствованием настолько, что не замечал блистательного княжеского поезда, которому преградил путь.

Пока мяч, подброшенный его ударом, не исчез.

Это воин в черных доспехах, в длинноносой маске тэнгу, перехватил взлетевший в воздух мяч, крутанул его на указательном пальце и, оставив его так вращаться, спросил:

— Ты кто, мальчик?

— Я Хисамаро.

— Ты придворный?

— Да.

Воин медленно кивнул:

— Играешь в кэмари?

— Играю.

Воин в маске остановил мяч ладонью, отдал его мальчишке и сказал:

— Отличное поприще. Я тоже этим занимаюсь время от времени. Когда подрастешь, как-нибудь выясним, кто из нас лучше. Я Ханпэйта с горы Курама. А теперь беги на Двор, там тебя, наверное, уже потеряли. Да. И негоже держать столько важных людей в пыли на дороге — они к такому не привыкли. Вот тебе небольшой дар, чтобы загладить это недоразумение.

— Что это? — удивился Хисамаро.

— Отрез лучшего китайского шелка этого года, расшитый золотыми фениксами. Если во дворце есть девушка, которая тебе по нраву, таким подарком ты поразишь ее в самое сердце.

Хисамаро посмотрел на увесистую кипу такни в руке, на стоящие в поклоне на земле ряды людей у моста и, смутившись, зажал мяч под мышкой, поспешил обратно к ограде дворца.

— Кстати, — окликнул его воин на прощание. — Мальчик!

Хисамаро остановился:

— Да?

— Мы частенько здесь проезжаем. Рассчитываю на то, что больше с тобой на этой дороге не столкнусь. Или это будет действительно наша последняя встреча.

— Ты угрожаешь мне? — осторожно отступил Хисамаро.

— Конечно, — у воина в маске оказалась каркающая усмешка. — В следующий раз будем играть по моим правилам. И ты уже так просто не отделаешься.

***

Шелк с фениксами Хисамаро передал в дар милой Омари, естественно, со всеми надлежащими условностями.

А дед долго потом его расспрашивал, что это были за люди, какие гербы были у них на одежде и знаменах. Наводил справки о дерзком и непочтительном Ханпэйта с горы Курама.

В результате дед предупредил внука, чтобы он больше никогда не преграждал путь процессиям воинского сословия и не переходил дорогу этому самому Ханпэйта:

— Ибо говорят, что некоторые неосторожные люди уже поплатились за это своей головой.

Хисамаро, пообещав следовать этому совету, спросил деда:

— Почему эти воины, за оградой дворца, кланялись мне и принесли мне подарок?

— Потому, что ваше положение неизмеримо выше любого владетельного князя и он обязан оказывать вам полнейшее почтение.

— А почему тогда он может жить вне Двора, а я нет?

— Потому, что это несообразно с вашим достоинством придворного. Таков установившийся порядок. Некоторые предприимчивые персоны используют эти обстоятельства для вымогания даров у проезжающих мимо князей — но это недостойно сына благородной фамилии.

Лишь позже, готовясь к сдаче экзамена на первый чиновничий чин и читая исторические сказания, Хисамаро узнал, как этот порядок был установлен и как предки императора сами потеряли свою власть и свободу. Горечь понимания, что Двор и только Двор увидит он в своей жизни, была невыносимой. Игра в мяч — это все, что у него могло быть. А Омари — все, на что он хотел надеяться.

В течении одинаковых дней вся эта история быстро забылась.

***

Дед умер осенью, вскоре после того, как Хисамаро совершил церемонию перемены детского платья, сдал экзамены на низший придворный чин и получил черную чиновничью шапку в форме головы ворона.

Хисамаро готовился к весенней церемонии Первой игры года, надеялся на производство в следующий ранг в результате ее удачного исхода и на успешное сватовство в результате этого повышения.

Но после похорон деда многое переменилось.

— Отец сомневается, — горько произнесла Омари. — Он не считает тебя достойным, и он полагает, что вы не будете участвовать в Первой игре года.

— Почему же, прекрасная Омари? — подавленно произнес Хисамаро.

— Отец считает, что вы, безусловно, молоды для такого ответственного события. Человек, не способный отправить сваху в повозке с волами, недостоин породниться с семьей, приближенной к императору. Ах, я знаю, что вашего рисового жалования недостаточно, чтобы содержать повозку, достойную придворной дамы, особенно теперь, когда ваш почтенный дед почил в Лотосе. Мне так горько!

На душе у Хисамаро было не менее горько.

В стране третий год был недород. Дела обстояли так скверно, что военное правительство в своем указе рекомендовало крестьянам заготавливать в пищу опавшие листья и сократило до неприличного предела содержание императорского двора. Ходили глухие слухи, что Первой игры года не будет, поскольку император не обладает средствами поощрить победителей и страшно страдает от этого. Незадолго до того император, чтобы поддержать нуждающихся поэтов, был вынужден выставить на продажу в городе серию своих автографов. Можно ли было унизиться больше?

Хисамаро знал, что еще как возможно...

***

— Ты подрос, — сказал воин в маске, имея в виду вовсе не рост Хисамаро, и тот это хорошо понял. — Опять проказничаешь?

Встреча на мосту через реку Камо повторилась ровно через год.

Хисамаро размеренно бил по мячу, подбрасывая его в воздух:

— Готовлюсь к Первой игре года. Не стоит отбирать у меня мяч, я уже не мальчик, я придворный десятого ранга, и это может плохо для тебя кончиться.

— Для меня — сомневаюсь, — проговорил воин в маске. — Но в целом ты прав, и мой гостеприимный хозяин может пострадать. Насколько я понимаю твой деловой настрой, у тебя есть предложение, от которого он не сможет отказаться, не потеряв лицо в пыли этой дороги?

— Да. Во дворце обитает одна достойная дама…

— А твоего рисового пайка недостаточно, чтобы оказать ей надлежащее внимание…

— Ты удивительно догадлив.

— И какой подарок удовлетворит почтенного придворного десятого ранга?

— Мне нужна повозка с волами.

— Ого, — удивился воин в маске. — А еще говорят, что Двору чужд дух стяжательства. Хорошо. Я узнаю, чем многоуважаемый князь может вам помочь.

Через час, в течение которого Хисамаро размеренно бил по мячу, а приближенные князя владения Тоса с самим князем во главе униженно валялись в дорожной пыли под жаркими лучами солнца, привели упряжку из двух тучных волов с богато отделанной телегой.

— Отведите их в стойло, — сказал Хисамаро, ударив по мячу последний раз и изящно поймав его в сгиб руки.

— Будет сделано, уважаемый придворный десятого ранга, — произнес воин в длинноносой маске, жестами командуя погонщиками. — Надеюсь, даме повозка понравится, потому что вам придется сполна заплатить за нашу остановку. Я обещал князю, что ваша выходка не повторится, и предупреждал об этом вас. Я намерен разобраться с этим сейчас, здесь, не сходя с места.

— Ты хочешь убить меня? — поразился Хисамаро.

— Нет, — засмеялся воин. — Сначала я обыграю тебя в мяч. А вот после — оторву твою глупую голову. Прочие должны спешно покинуть это заветное поле, ибо священная игра начинается.

***

— Покончи с ним, Ханпэйта, — выплюнул князь владения Тоса.

— Можете на меня рассчитывать, — ответил воин в маске.

Когда княжеская процессия скрылась за поворотом дороги, Ханпэйта развязал ремни под подбородком, снял шлем и длинноносую маску, но длинный клювастый нос остался на его лице.

Ханпэйта был не человек. Он был тэнгу.

— Неожиданно, а? — Ханпэйта иронично каркнул.

Хисамаро угнетенно молчал. Стало понятно, почему Ханпэйта презирал условности вежливости и безусловные устои человеческих рангов. Он был вне этого. Он был тэнгу. Птица-демон. Воин гор. Он мог что угодно. Ханпэйта был последователем знаменитого богоподобного аскета Содзёбо и давним гостем дома князя Тоса, преподавал членам княжеской семьи воинские искусства уже несколько поколений, а сейчас по собственному желанию сопровождал своего бывшего ученика в поездках по стране.

— Играем по старым правилам, — сказал тэнгу. — Тот, кто дольше другого продержит мяч в воздухе, тот и выиграл. Проиграешь — я тебя убью.

— А если я выиграю?

— Будешь послан, — засмеялся Ханпэйта, забирая у Хисамаро мяч, — своей дорогой. Начнем, пожалуй.

Ханпэйта высоко подбросил мяч и, молодецки размахнувшись ногой, нанес по нему божественно мощный удар. Пыль кольцом разлетелась над дорогой, а мяч, с шумом рассекая воздух, разгоняя ворон, унесся в небо.

Хисамаро, раскрыв рот, смотрел в небо, на воронку в облаках, которую оставило в них исчезнувшее пятно мяча.

Ханпэйта сел на землю, скрестил ноги, снял с пояса флягу из двойной тыквы-горлянки, выдернул пробку и щедро опрокинул себе в рот.

— Выпьешь? — спросил он у Хисамаро. — Отличное сакэ.

Хисамаро угрюмо отказался.

— Знает ли достойный господин придворный десятого ранга, что когда-то вот так же тэнгу играли отрубленными головами поверженных врагов? — поддерживал увядшую по прошествии нескольких часов светскую беседу Ханпэйта.

— Я не знал, — грустно ответил Хисамаро. Солнце клонилось к вечеру, и он уже попрощался с жизнью.

— Можешь поверить мне, — произнес тэнгу. — Люди с тех пор сильно измельчали. При предыдущем правлении мне довелось играть на горе Курама с одним монахом, так он и дня не продержался.

— Дня? — мертвенно повторил Хисамаро.

— Пришлось запнуть его оторванную голову на седьмое небо, — Ханпэйта трескуче щелкнул клювом. — Поближе к Раю.

Так, за светской беседой, они и скоротали флягу до донышка, а день — до вечера.

Хлопающий удар заставил Хисамаро вскочить — это взлетел выше придорожного клена мяч, врезавшийся в дорогу после падения с неимоверной высоты. В пыли осталось выбитое мячом углубление.

— Что-то быстро, — проговорил Ханпэйта, с сопением вытягивая из тыквы остатки сакэ. — Наверное, архаты седьмого неба разозлились и пнули мяч обратно. Давай его сюда.

Тэнгу осмотрел мяч, проверил, целы ли швы, перехваченные кожаными шнурками, и бросил его Хисамаро:

— Давай, твоя очередь.

Хисамаро с тяжелым сердцем поймал мяч.

Подбросил и не дал ему упасть на землю размеренными ударами ноги.

— Делай это так же размеренно, как бьется сердце, — бросил тэнгу. — Если сердце пропустит удар, ты умрешь.

Хисамаро дрогнул, но не потерял мяч.

— Ты знал моего деда?

— Ну, как сказать… во дворце есть старые игроки в кэмари и есть новые?

— Да.

— Ну а меня ты можешь звать очень-очень старым игроком в кэмари. Берегись! Уронишь мяч — потеряешь жизнь!

Хисамаро не поддался на эту уловку, продолжал подбрасывать мяч. Он еще не слишком устал, но понимал, что достаточно долго ему не продержаться, и лихорадочно размышлял, разыскивая путь к спасению.

Часы шли, наступая друг другу на пятки. Наступала ночь, сумерки с тенями выползали из ложбин и с сырым холодом поднимались от туманных темных вод реки, уносившейся к югу зыбкой дорогой меж твердых берегов.

Тэнгу Ханпэйта придорожным каменным буддой сидел, скрестив ноги над рекой, и щелкал пальцами, считая удары. Его глаза светились в полутьме. Река несла тяжелые замусоренные вешние воды за его спиной.

И на краю гибели, истратив всего себя, Хисамаро понял, что должно делать дальше.

И постигнув это, Хисамаро сильным ударом отправил мяч в по-весеннему бурные воды реки Камо. Мяч хлопнулся в середину потока и, ныряя между волн, понесся вниз по течению.

— Да ты никак думаешь, что поступил изысканно и смешно?! — воскликнул тэнгу, вскакивая.

— Мяч не касается земли, — устало произнес Хисамаро, едва держась на ногах.

— Ну так молись, чтобы этого и не случилось, — злобно процедил тэнгу и, оставив Хисамаро, поскакал по камням вдоль берега реки вслед за мячом. На юг. К морю.

Хисамаро ждал возвращения тэнгу до поздней ночи, пока за ним не явилась стража со Двора и не препроводила обратно за ограду.

Хисамаро так и не дождался возвращения тэнгу. Говорят, после этой игры Хисамаро постиг сокровенное и стал непревзойденным игроком в кэмари, одинаково почитаемым старыми и новыми соратниками. В конце концов император почтил его разрешением на свадьбу с дамой Омари из семьи, приближенной к императорской фамилии.

Хисамаро дожил до семидесяти лет. Жизнь он прожил обычную для придворного, хотя и полную ироничного ожидания. Каждую весну, перед Первой игрой года, князь владения Тоса присылал ему небольшой подарок: отрез шелка, лаковую шкатулку, редкий свиток.

Препятствий своему проезду по Киото князь с той поры не встречал.

А того тэнгу в столице более не видели.

***

— Интересно, — произнес Сакуратай, вынимая изо рта давно остывшую трубку. — Давно не слышал ничего подобного. Говорите, это с вашим дедом случилось?

— Он присутствовал в свите того князя, — ответил настоятель Окаи.

— Удивительно, — отозвался Сакуратай, отмеряя в трубку табак для новой затяжки.

В этот момент погасла вторая свеча. Никто не вздрогнул, но все перевели взгляд на оставшиеся две свечи. Хватит ли их до утра? Или мы в конце концов останемся тут в темноте?

— Действительно, удивительно, — прервал наступившее молчание надзиратель Мацувака. — Может, кому-то есть что добавить? Знаете похожие истории?

Мне добавить было нечего. Не о ложном же тануки рассказывать таким приличным господам? Хотя, если подумать…

— Есть у меня одна история, — прокашлявшись, произнес я. — Точнее, не у меня, а у одного моего знакомого с прежнего места службы, ну вы понимаете. Ничего столь захватывающего, как у вас, господин настоятель. Но, может быть, вам будет небезынтересно послушать историю об одном двойном самоубийстве в Ямагата. Мой знакомый служил тогда одному садовнику, ну да в те времена господин его садовником еще не стал, и случилось это все в другой земле, в ином замке, с другими людьми…

Глава 7. Двойное самоубийство в Ямагата

Во времена правления третьего сёгуна дома Токугава, случалось, некоторые влюбленные, безнадежно разъединенные обстоятельствами, совершали синдзю — взаимно кончали с собой. Власти, пытаясь остановить поветрие, выставляли тела влюбленных на позор, как казенных преступников. Выжившие и их семьи подвергались общему наказанию.

И это не останавливало влюбленных, желающих объединиться хотя бы в следующем воплощении…

Удэо Тадамицу, назовем его так, немолодой заслуженный воин, служивший в канцелярии провинциального замка в Ямагата, ранним зимним утром привез с собой в горы такого выжившего.

Молодой человек, назовем его Итимон, хрупкий, чем-то похожий на девушку, старший сын из знатного рода. Был он поэтом — впечатлительным и хрупким.

Тадамицу знал, что юноша пережил попытку повеситься и теперь прячет под одеждой след от петли на шее.

Отец юноши, высокопоставленный приближенный сёгуна, купил сыну девственность девочки из веселого квартала, и хорошо воспитанный молодой человек с благодарностью принял отцовский подарок.

Итимон прибыл в дом свиданий в назначенное время. Юная девица исполняла изысканные мелодии на сямисэне и блестяще играла в цепочки четверостиший, чем поразила сердце молодого поэта. Когда пришло время возлечь, Итимон повел себя с девочкой нежно и осторожно.

Утром она провожала его, не сдержав слез, — юноша покинул ее с тяжелым сердцем.

Через несколько дней с другом поэта, посещавшим ее, девушка прислала Итимону четверостишие, начертанное кровью, и шелковый платок — в нем был отрубленный палец девушки — крайнее доказательство ее чувства.

Тронутый до глубины души благородством поступка, Итимон договорился о тайной встрече вне дома свиданий. Явившись в условленное место, он убедился в том, что их чувство взаимно и безнадежно глубоко.

Не в силах преодолеть боль расставания, они повесились на одном поясе, перекинутом через балку рисового склада.

Слуга из дома свиданий быстро сообразил, в чем дело, — ворвавшись внутрь, он перерезал пояс. Итимон еще не успел умереть, но для девушки все было уже кончено.

Вмешалась стража — история получила огласку.

Тело девушки власти неделю продержали на улице. К счастью, было холодно. А так как она была сиротой, преследование с ее стороны на этом и закончилось.

Друг Итимона, замешанный в передаче писем, униженно просил простить поэта. Влиятельный ценитель поэзии, почитавший Итимона наравне с великими поэтами древности, также просил сёгуна за него.

Отец Итимона в спокойной ярости объяснил сыну, чем грозит семье его полное неблагодарности деяние, какое оружие врагам семьи он дал, пусть даже дело и замяли, — и отослал сына с глаз долой. Итимона отправили в ссылку, под надзор родственного клана, в горную Ямагату.

Удэо Тадамицу, служитель канцелярии, что означает и цензорскую должность, забрал Итимона из Эдо и препроводил к месту ссылки. За трехдневное путешествие они сошлись на почве любви к классической литературе.

Прямо перед их появлением Ямагата засыпал снег. Итимон, покинув носилки, увидел меж гор белую долину с заснеженными крышами.

— Как нетронутый кистью лист бумаги, — произнес он, грея стынущие руки.

В путешествии Итимон плохо спал. Ему снилась умершая девушка.

Тадамицу проводил Итимона к одинокому холодному святилищу — месту дальнейшего обитания ссыльного, где их встретила древняя, но крепкая служительница-мико.

— Пожаловал? — неласково встретила мико Итимона. — Ну, пойдем. Разожгу тебе жаровню. Только, думаю, от холода не отогреть твоих рук. Наполовину ты не здесь.

— Вы так правы… — произнес юноша. Слабый голос его потерялся под темными крышами святилища.

Тадамицу окинул взором холодный заброшенный двор и поддался порыву. Пригласил молодого человека в свой дом — скрасить одиночество прибытия и отужинать.

Слабый свет озарил белое лицо Итимона.

— Я так благодарен вам. Я обязательно появлюсь, господин Удэо.

Вечером он явился, одетый насколько возможно прилично, с двумя мечами, под зонтом, укрывавшим от снегопада.

— Так много снега, — произнес Итимон, разуваясь и вступая в дом.

Дочь хозяина приняла зонт и обувь гостя — унесла сушить.

— Ее матушка почила, — предупредил гостя Тадамицу. — В мое отсутствие в доме она старшая. Окими — радость моих седин.

Ужиная, Итимон спросил:

— Сегодня я поднимался на гору над храмом, там, на голой заснеженной вершине, растет одинокая замерзшая сосна. Не связано ли с нею какого-нибудь кровавого и печального древнего предания?

Хозяева не смогли вспомнить такого.

— Как жаль, — горько вздохнул молодой человек. — Хорошо было бы его сложить. Это разнообразило бы окружающую меня пустоту…

И сидел некоторое время с остановившимся взором…

Глаза Окими наполнились слезами от такого печального зрелища. Утонченный молодой человек произвел неизгладимое впечатление на неискушенную девушку.

С тех пор Итимон иногда появлялся в доме Удэо.

Молодой человек проводил время в прогулках по окрестным горам, его принимали в замке. Допустили в архив, где Итимон читал свитки, — о некоторых он отзывался восторженно. В целом же ему нечем было себя занять. Юноша все больше впадал в печаль, бледнел, худел, почти не спал из-за дурных снов. Тадамицу надеялся, что юноше хватит сил дожить до весны. Дочь Тадамицу баловала юношу детскими угощениями и старалась поддержать. Ее сердце обливалось кровью оттого, что такой изысканный человек увядает…

Итимон пятнал снежные склоны гор следами гэта, складывавшимися в трехстишия печального содержания. Все прохожие могли читать их — пока огромные иероглифы не засыпало следующим снегопадом.

Тогда же, случайно, Тадамицу узнал, что Итимон начал учить его юную дочь стихосложению и игре на сямисэне. Тадамицу начал беспокоиться — чему еще он собирается научить его дочь? Зачем старается придать ей сходство с погибшей девушкой?

Тоска и кошмары Итимона трогали Тадамицу тем меньше, чем больше его касались.

Встревоженный, Тадамицу явился в святилище, где не застал поднадзорного. Тадамицу спросил у мико:

— Ты следишь за тем, куда он ходит?

— Куда мне, старой, за ним угнаться. Но когда возвращается, видно сразу — испил любви или остался мерзнуть голодным. Тогда в святилище все застывает и он согревается ударами меча: тысяча ударов, две тысячи…

— Две тысячи? — поразился Тадамицу.

— Не знал? — мико слабо засмеялась. — Холодно ему.

— Ты говоришь так, словно он уже не живой.

— Он не живой. Он схвачен призраком, — проскрипела мико. — Той, что умерла первой. Она его приберет. И хорошо будет, если только его. Вот что я скажу.

Тадамицу напугало, что некая девушка влюблена в несостоявшегося самоубийцу и встречается с ним. Тадамицу холодел, догадываясь, кто это…

Вскоре дочь обратилась к Тадамицу с просьбой повесить в почетной нише-токонома каллиграфию Итимона. Тадамицу прочел свиток с изысканным трехстишием, посвященным той самой сосне. Трехстишием замечательным, в придворном стиле, делавшим честь любому дому, — и был неприятно поражен, ясно разглядев неуместно интимный мотив. Тадамицу отказал, чем заметно огорчил дочку. Со слезами на глазах она унесла свиток.

— Ах, отец, мне так хотелось чем-то поддержать господина Итимона, — проговорила она, вернувшись. — Он совсем одинок. Это его убьет.

— Полагаю, — произнес Тадамицу, — что умрет он не от одиночества.

— Ах, отец, как это жестоко. Я чувствую, он покидает нас.

— Однажды он совершенно неизбежно покинет нас. Влиятельные люди привыкли к его обществу. Он вернется в Эдо, придет время. Он выбросит наши места из головы, как неприятный сон. И забудет всех нас, надеюсь. Его скоро простят.

— Ах! Да он же не желает прощения!

И убежала к себе.

Тадамицу окончательно понял, что должен оградить дочь от влияния поэта-самоубийцы.

Явившись в канцелярию замка, он испросил разрешение на отъезд в поминальное паломничество вместе с дочерью. Как можно дальше. В Нару. С отъездом в самое ближайшее время.

Разрешение было дано.

Вернувшись домой, Тадамицу не застал дочь дома. Он разослал слуг на поиски.

Ее нашли быстро.

Мельница с водяным колесом на ручье — давний приют влюбленных. Она лежала мертвая, в пристойной позе, с ногами, связанными для приличия поясом. Ее гэта стояли у входа, замерзшие капли рядом указывали, что там стояла еще пара. Кто-то надел их и ушел после того, как она перерезала себе горло коротким мечом. Оставив свиток с изысканным трехстишием на полу. Тот самый свиток.

Тадамицу бросился прочь.

— Где он?! — Тадамицу вбежал в ворота святилища. — Говори!

— Итимон сейчас на горе, — произнесла старуха. — Может, опять думает повеситься…

Тадамицу, потеряв унесенную ветром шляпу, побежал сквозь снегопад в гору.

Он нашел его там, у одинокой сосны, черной, меркнущей на фоне белых склонов, как сильно разведенная тушь теряется в бумаге. Итимон бродил под сосной, укрывшись от непогоды хрупкой крышей бумажного зонта, как ребенок, согревая застывшие руки слабым дыханием.

— Ты?! — пораженно закричал Тадамицу.

— Простите, отец, — юноша скорбно поклонился. — Окими и я не смогли больше жить разделенными.

— Ты все еще жив! А моя доченька убила себя!

— Простите, отец. Мы не хотели навлечь на вас гнев…

— Нет.

Никогда прежде иайдо — рубящий удар сразу из ножен — не удавался Тадамицу столь совершенно.

Перерубленный зонт упал в снег.

Яркие рябиновые капли, слетев с разрезанного рукава, осыпали холодный снег горячим полумесяцем.

Бездумно, словно делал так что ни день, Тадамицу резко взмахнул мечом, стряхнув кровь с лезвия. Вложил меч в ножны, застыл, сгорбившись.

Снег падал ему на плечи. И на ветви одинокой сосны.

Так стояли они, пока обессиленная сосна не сбросила с ветвей бремя снега вниз, в белое пространство, и Тадамицу поднял голову, огляделся. Он был здесь совершенно одинок.

Падающий снег засыпал знаки происшедшего. Никого вокруг.

Никого.

Загребая снег гэта, Тадамицу побрел с горы.

Он вернулся в свой остывший дом и стал ожидать решения своей судьбы.

Но его даже не арестовали. Его действия признали оправданными. Но перевели на другую, менее важную, должность, и теперь его ждало постижение чуждого заслуженному воину искусства разведения садов.

Позже говорили: чтобы спасти тело любимой от поругания, а ее семью от преследования, молодой человек не перерезал себе горло, как она, а хладнокровно дождался, чтобы ее отец разыскал его и убил.

Или что на самом деле молодому человеку просто не хватило решительности и разгневанный дух девушки помог отцу найти его и покарать.

Или что дух первой погибшей овладел Окими, чтобы вынудить Итимона закончить начатое.

Мнения разделились.

А одинокая сосна на вершине горы обрела свою печальную историю.

***

— Потому мой друг, что рассказал мне эту историю, — грустно произнес я, — наблюдая такие вещи, так никогда и не завел семью.

Все помолчали.

— Занятно, — произнес Сакарутай наконец, шумно выдохнув густой дым меж губ. — Очень занятно.

— Действительно, — согласился надзиратель Мацувака. — Тут есть о чем подумать. Может быть, и вы что-то расскажете, господин Сакуратай? Человек с таким богатым опытом не может не знать пару-другую занятных историй.

Сакуратай покосился на Мацувака, чему-то усмехнулся и сказал:

— Не могу отказать столь почтенному собранию. И мне действительно есть что рассказать. Есть у меня для вас одна занятная история. История о собаке без головы.

Собака без головы? Это было само по себе очень странно, так что никто даже не обратил внимания, что задымила и погасла еще одна свеча и мы остались с одним огоньком в узком круге тьмы, прижавшейся к нам со всех сторон…

— Все знают, — начал Сакуратай, — чтобы получить безрассудно верного, потусторонне жестокого убийцу, нужно долго морить голодом уличную собаку. Когда она уже будет подыхать от голода, окажите ей божественное благодеяние — накормите ее. И когда она будет давиться пищей и благодарностью, целиком поглощена насыщением, — следует одним внезапным взмахом меча отрубить ей голову.

И тогда возникнет инугами — пес-призрак. Верный, безрассудный слуга, убийца ваших врагов, не подозревающий о виновнике своей смерти...

Глава 8. Собака без головы

Черного самурая Кагаэмон увидел первым, когда тот только показался из-за бамбуковой рощи по дороге к храму на холме. Кагаэмон, как и приказал отец, изображал статую на столбике — вместо одной из разбитых каменных собак, стоявших на страже у ворот заброшенного храма. Постигал неподвижность камня и смирение низшей формы бытия.

И Кагаэмон следил за Черным самураем, как следят камни, неподвижно, ненавязчиво, всем телом. Хотя мальчишка хотел бы бежать с радостной вестью вперед, где в главной зале под прохудившейся крышей, сидя на циновке, мать наполняла пороховой смесью новые дымовые шашки взамен потраченных, а отец очищал от крови метательные ножи после их последнего дела в городе.

Радостная весть! Посланец Хозяина идет! Счастье-то какое! Награда будет!

Свою последнюю работу они выполнили великолепно, ушли бесследно, не оставив намеков, но отец приказал быть каменной собакой, и он будет ею, пока не прикажут другого. Таков путь его семьи, и тайный Хозяин — ее свет и смысл. Посланец Хозяина оценит его неподвижность.

Черный самурай поднялся по расшатанным ступеням к храму, прошел через ворота мимо Кагаэмона. Они не обменялись даже движением глаза. Кагаэмон почувствовал запах гвоздики — от ножен его меча, и свежего тростника — от его круглой плетеной дорожной шляпы, под которой скрывалось в тени черное лицо.

Самурай подошел к дверям в главный зал храма и вошел внутрь. Что-то произнес и тут же вышел обратно. Не задерживаясь, он прошел ворота в обратном направлении, не заметив закаменевшего мальчишку на столбе, спустился к подножию холма и пошел, не оглядываясь, по деревенской дороге прочь, скрылся за поворотом.

Солнце вскоре село, стало холодно. В храме было тихо. Никто не появился, чтобы похвалить Кагаэмона за усердие. Или наказать за беспокойство. Никто вообще так и не появился...

Он просидел на столбе еще два дня и три ночи.

Его поливал дождь, лизал ветер, нагревало солнце, и луна бросала глубокие синие тени. Птицы садились ему на плечи. Он был камнем и не хотел чувствовать, как запах крови из храма сменился тяжелым духом разложения и гулом роя мясных мух.

Отец приказал ему быть камнем, и он будет камнем. Камни ни о чем не скорбят.

На четвертую ночь он упал со столба без сил.

Когда он пришел в себя и смог добраться до храма, то обнаружил, что его родители зарезали друг друга.

А сам он остался жив. Без сил, без веры, без семьи, одиночка, бродяга, бессмысленное нечто, кто-то...

Он похоронил родителей, честно совершивших самоубийство, как им было приказано. Помолился перед пустым брошенным алтарем. Спустился с холма.

И пошел по дороге вслед за Черным самураем. Туда, откуда приходили приказы Хозяина. Где его семья завершила свое последнее дело, тайное дело, громкое дело, после которого им приказали покончить с собой, пожертвовали семьей идеальных убийц ради сохранения тайны. В столицу. В Эдо.

Чтобы продолжать жить, он нуждался в Хозяине.

***

Сакуратай был теперь постоянно занят.

Он вставал затемно, ел холодный рис при свете фонаря, пил горячий, согретый на тлеющих еще с ночи углях зеленый чай и шел проверять посты по огромному обращенному в траур дому.

Когда на кухне начинали возиться слуги, он уже выслушивал донесения ночных дозоров, выставленных по всему кварталу. Потом прием у молодой госпожи, встававшей к завтраку. Разборка писем с соболезнованиями. Затем составление списка дел на день. Затем, после того как городские стражники, охранявшие ночной покой военной столицы, откроют ворота всех жилых кварталов, выход в город.

Появиться лично у задолжавшего лавочника — как последнее и очень доходчивое предупреждение. Принять обычное подношение от торговцев вразнос. Раскланяться с начальником охраны квартальных ворот, поднести ему в платке свой дар, обязательно поднести. Если однажды ночью неотлагаемо понадобится, чтобы ворота в огораживающей квартал ограде были ненадолго, но на достаточное время приоткрыты, нужно поддерживать связи, оказывать почтение.

Купцы с рисового причала жалуются, что в их склады повадилось лазать немытое барсучье, значит, нужно посетить старшину нищих и напомнить, что его подопечным пристало просить подаяния у храма, как повелось исстари, а не шарить по чужим сусекам. Или неаккуратным барсукам отобьют их нежные носы...

Затем обед в обществе нужного человека из судейских. Затем домой, выслушивать доклады младших о семейных делах в квартале и по границам невидимых владений семьи. После безвременной смерти главы семьи — Старика Гэнсити — соседи пристально следят за нами, и нужно демонстрировать единство и рвение.

Ведь Старик уже десять дней как мертв и похоронен.

То была обычная встреча, ежегодная негласная встреча с князем-покровителем из приближенных к правительству, с поднесением приличных подарков, в основном стопок монет в бумажных упаковках осакских меняльных домов. Оба были убиты во время нападения на место встречи. Убийцы ничего не взяли, бесследно скрылись. В замке Эдо словно и не заметили потери одного из неосторожных придворных, но ночная сторона Эдо закипела.

Сакуратай — бывший младший главарь — должен провести семью через бурю, поднявшуюся после убийства Старика.

И теперь он работает без сна и отдыха. Все ради Хироко — единственной внучки и юной наследницы главаря семьи. Ее ребенок, когда он будет, унаследует все.

Свалившиеся на него обязанности Сакуратай нес с достоинством и прилежанием. Но было нелегко, ведь теперь он занимался этим в одиночку.

И он был бы уверен в счастливом исходе, если бы не Бандзуйин Тёбэй. Такой же младший, как сам Сакуратай, он рвался теперь в главари, противостоял ему в борьбе за власть в семье, осаждал своим вниманием Хироко и оттирал Сакуратая от всех дел даже в мелочах.

Это пахнет еще одной смертью, подумал Сакуратай, допивая утренний чай и закуривая первую с утра трубку контрабандного яванского табака. Кто-то из нас умрет, если не отступит. А я не отступлю. Старик поручил мне это дело, и я доведу его до конца. Он сказал мне: «Ну, пока тут ты главный, Сакуратай». И не важно, что это было назначение на один вечер — пока Старик не придет со встречи с важным покровителем, с которой так и не вернулся. Он поручил это мне — и я выполню.

А сейчас нужно было идти — нужно сопровождать молодую госпожу на поминальную службу в храм. Госпожа потребовала, чтобы он сопровождал ее к храму, на заупокойную молитву в память безвременно почившего деда, и он, конечно, пойдет, и со всей ответственностью и рвением.

Сакуратай на коленях приблизился к бумажной загородке у комнаты госпожи и сообщил:

— Пора выходить, госпожа.

— Сейчас буду, — тихо ответила из-за бумажной загородки госпожа Хироко.

Бедная одинокая девочка прятала сшитую из кусочков узорчатой ткани куклу — позабытый прочими дедушкин детский подарок. У нее забрали все игрушки и цветастые детские одежки — это не пристало главе Семьи, и теперь ей было одиноко и страшно в этом доме, полном вооруженных мужчин. А еще ей нужно было идти к ним — ехать молиться за дедушку, который умер так страшно и нежданно…

Но дедушка завещал ей быть сильной. Она теперь главная в семье. И должна пройти все...

И она пошла.

Бандзуйин Тёбэй, небритый и несвежий грузный здоровяк, в кимоно, разлинованном в тонкую полоску, как Сакуратай и предполагал, ждал их во дворе дома у крытых светлыми циновками носилок.

— Утро доброе, — приветствовал он соперника поклоном. — Утро доброе, госпожа. А я тут носилки побольше подогнал.

Сакуратай посмотрел на двух здоровых зататуированных по уши носильщиков в одних набедренных повязках и понял, что это люди Тёбэй. Тёбэй давно и прочно взял на себя присмотр за носильщиками, в их среде у него были сторонники и должники. Это Сакуратаю не понравилось.

Уже около храма, когда они смиренно ждали возвращения с молений госпожи Хироко, Тёбэй сказал Сакуратаю:

— А может, шел бы ты своей дорогой, приятель. Тихо и мирно. У тебя же дел невпроворот. Я вижу — все суетишься, мотаешься, как птичка. Дела, если их запустить, — они такие. А во мне не сомневайся, я госпожу сам на руках донесу, как ветер, сам же видел.

Ну, начинается. Сакуратай аккуратно выдолбил пепел из трубки в походную бамбуковую пепельницу и засунул трубку за пояс рядом с ножнами короткого гражданского меча и не менее вежливо поинтересовался:

— Любые дела ждут, когда усопшим оказывают почтение. А вот вам, может, действительно не терять клиентов в самое горячее время, забрать свои носилки да и пойти подальше зашибать честную деньгу на большой дороге?

— Что-то кажется мне, невежливы твои речи, брат Сакуратай.

— Хочешь в этом убедиться доподлинно? — Сакуратай холодно следил за Тёбэем.

Их прервало появление госпожи. Соперники обменялись через носилки черными, недобрыми взглядами и, когда носильщики подняли их, пошли по улице каждый со своей стороны.

Ничто более не омрачало их пути до самых ворот родного квартала, в которых квартальные стражники смертным боем убивали и без того заморенного голодом, потерянного в огромном мире смертельно опасного молодого сироту Кагаэмона.

***

— Сакуратай, — тихо позвала госпожа Хироко. — Что происходит?

— Да убивают кого-то, — громко сообщил Тёбэй, хотя его не спрашивали. — Сейчас закончат, да поедем дальше.

— Убивают? — госпожа Хироко встревоженно выглянула из паланкина. — Прямо у ворот нашего квартала? Почему?

А действительно, подумал Сакуратай, подтягиваясь, почему? Непорядок.

— Я разберусь, госпожа, — пообещал он и отправился к стражникам. Тёбэй, скривившись, скрестил на груди заросшие длинным волосом руки и недовольно выпятил нижнюю губу. Тут соперник его в услужливости обошел.

— Что происходит, почтенный? — спросил Сакуратай, приблизившись к начальнику стражи у ворот квартала.

— Привет, Сакуратай, — ответил начальник стражи. — Так вот, бродягу правим, ставим, значит, на указанное обычаем место, ибо нахален не по чину. Принесло невесть откуда, лез в квартал нагло, подорожной нет, денег нет, почтительностью тоже обделен. Свернул руку моему лучшему человеку. Что куришь? О! Отсыплешь мне на раз? Вот спасибо, дорогой, вот удружил.

— Надолго это?

— К судье бы его да голову на кол — это было бы кончено быстрее. Но больно ребят он моих обидел. Осерчали, ретивые они у меня молодцы. Как прибьют совсем — может быть. Но пока не. Живчик попался.

Сакуратай оглянулся: Тёбэй, галантно скаля зубы, что-то уже нашептывал госпоже, которой некуда было из паланкина деваться. Нужно быстро решать.

— Прошу вас, уважаемый, примите этот скромный знак почтения, — произнес Сакуратай, вынимая из рукава связку медных монет. — Но нам бы пройти быстро.

— Ого, вот это скромно, вот это заставляет задуматься! — удивился начальник смены. — Быстро так быстро, но как?

— Ну, отпустите его, что ли...

— Святая доброта, Сакуратай, мне и стоять-то теперь рядом как-то неудобно, — развеселился начальник.

— Тогда я отойду.

Начальник захохотал, кивнул Сакуратаю и пошел останавливать изрядно притомившихся сослуживцев. Те оттащили избитого в сторону, бросили на белый гравий дороги, освободив ворота.

Сакуратай крикнул носильщикам:

— Давай, проходи!

Носильщики поняли свою ношу на плечи и унесли собеседницу из-под носа вовсю любезничавшего Тёбэй. Недовольно цыкнув, тот поспешил следом. Сакуратай дождался, когда они пройдут, остановился над лежавшим на дороге мальчишкой:

— Ты как? Идти можешь? Уходи отсюда, и останешься жив. Не показывайся стражникам на глаза.

Мальчишка проводил заплывшими от ударов глазами паланкин с госпожой Хироко, который уносили в глубину квартала, и прошептал разбитыми губами:

— Да, хозяин.

***

На исходе этого длинного и неприятного дня, вечером, состоялась еще одна склока с напившимся во время ужина Тёбэем и еле удалось его выпроводить — Сакуратай вышел с дымящейся трубкой во двор, в маленький внутренний сад. И вздрогнул, когда из тени к нему под ноги бросился на колени тот избитый у ворот мальчишка.

Кагаэмон низко, как учили, кланялся хозяину.

— Ты как сюда попал? — неприятно удивленный, спросил Сакуратай.

— Вы приказали не попадаться страже на глаза. Вот я и по крышам, на голубятню...

Так. С этим разобрались. Очень буквально понимающий малец.

— И чего тебе?

— Я жду, хозяин.

— И чего ты ждешь?

— Приказаний, хозяин.

— Какое рвение. И почему это?

— Вы спасли меня, хозяин.

— Да уж, — пробормотал Сакуратай. — И зачем мне это надо было?

Одно поспешное решение, и вот. Теперь в свете классических добродетелей он был в ответе за оборвыша. Как будто у него было на это время.

— Ну и иди вон, сиди со своими голубями...

— Да, хозяин, — низко поклонился мальчишка и исчез как тень.

Услужлив, подумал Сакуратай, и забыл о нем наконец.

Но утром, среди прочих дел, он вспомнил о нем и отправил на голубятню служанку с парой комков вчерашнего риса. А раз уж он все равно сидит на голубятне, так пусть заодно и вычистит ее, как это следует благодарному слуге. Классические добродетели награждают обязательствами обе стороны.

Так оборвыш стал еще одной строчкой в ряде ежедневных дел — проще было пометить «и этот накормлен», чем наступить на горло этим самым добродетелям и выпроводить его за ворота.

Жалоб на приемыша не поступало. Мальчишка знал свое место. Делал что приказывали, ел что давали. Ничего не просил кроме работы. Аж страшно становилось. Иногда Сакуратай видел его на коньке крыши с голубем в руках или с метлой во дворе. Сакуратай как-то сделал попытку негласно выяснить, кто такой этот пацан и откуда. Но не преуспел — в городе, привлеченные столичными заработками на больших стройках затеянных Ставкой, постоянно появлялись новые люди из простонародья, и кто они и откуда приходят, всегда было трудно выяснить.

Однако оказалось удобно иметь в доме на подхвате безотказного человека для любой грязной работы. Мелочь, а хорошо. Сакуратай перестал жалеть о своем приобретении, тем более что нашлось, о чем сожалеть и без того.

Бандзуйин Тёбэй совершенно потерял чувство меры. А вместе с тем и семья разделилась пополам. Злые, буйные и жадные да голодные — с Тёбэем, верные, старые, проверенные — с Сакуратаем. Со дня на день Сакуратай ожидал взрыва и гадал, как предусмотреть, где рванет и где прольется кровь.

За развитием вражды в самой влиятельной семье столицы пристально следило множество внимательных глаз. Сакуратай чувствовал это. И был уже готов начать первым, лишь бы прервать это изматывающее ожидание. Перечеркнуть трескучее напряжение лезвием ножа. И пусть все оборвется в бездну.

***

Бандзуйин Тёбэй тяжело взобрался на крышу, прошлепал босыми ногами по черепицам — пару деревянных гэта он бросил внизу у приставной лестницы. Сел рядом с новым мальчишкой, державшим в руках голубя, бросил взгляд на уходящие в туманную утреннюю дымку крыши квартала, туда, где за каналом неясной тенью громоздились крыши главной башни замка Эдо. Бросил косой взгляд на пацана, протянул поросшую жестким волосом руку, сказал:

— Дай.

Забрал голубя, взял умело, надежно, погладил пальцем перья на хрупкой шейке:

— Хорошая, славная птица. Люблю я их. С детства. Особенно хороши, если на вертеле пожарить. Ел голубей-то?

— Ел.

— О. Человек с опытом, а? — Тёбэй засмеялся. — Ну как, Сакуратаюшка тебя не сильно обижает?

— Нет.

— Ну, ты это. Ежели что, так обращайся, — серьезно сказал Тёбэй. — Я всегда прикрою. Я человек надежный и сильный, спроси любого на квартале.

— Я знаю.

— Ну да, — пробормотал, нахмурившись, Тёбэй. — Да. Как-то так.

Он отдал голубя мальчишке и, тяжело поднявшись, безбоязненно пошел по крутому скату крыши к лестнице. Мальчишка смотрел ему вслед и думал: жаль, конечно, что не этот бравый господин — его хозяин. Карма.

А еще он неправильно любит голубей.

***

Неделя после этого прошла относительно спокойно, как всегда обычно бывает перед полным крахом.

***

Однажды поздним вечером Сакуратай наткнулся на приемыша у загородки в комнаты госпожи. Тот сидел в напряженной, ожидающей позе, и видно, что давно.

— Ты что тут делаешь? — удивился Сакуратай.

— Госпожа приказала ждать.

— Она спит давно. Иди уже. Постой. Зачем она тебя звала?

— Она дала мне книгу и приказала вернуть, когда прочту.

— Знаешь грамоту? Это хорошо. Что за книга?

— Вот эта книга, хозяин.

— «Повесть о братьях Сога»… Так, давай выйдем в сад... И ты ее прочел?

— Да, хозяин.

— Это непростая история о мести и верности семейной чести. И ты все понял?

— Думаю, что да, хозяин.

— Гм. А госпожа давала тебе что-то еще?

— Сначала «Повесть о доме Тайра», потом «Повесть о Гэндзи», потом «Сказание о годах Хогэн». Теперь «Повесть о братьях Сога».

Наша госпожа читает такие книги, удивился Сакуратай. Одни военные сказания. Да я, ее совсем не знаю...

— Интересно, где она их берет? — задумчиво проговорил Сакуратай.

— Их приношу я из книжной лавки, — мальчишка поклонился. — Меня посылают с деньгами и списком.

Сакуратай смотрел на него и думал, что вот не обратил внимания, а тут что-то неоднозначное завязалось в его отсутствие. Госпожа Хироко читает книги. Да она с куклами вчера играла!

— Хозяин?

— М?

— За тобой следят, хозяин.

Это привлекло внимание Сакуратая целиком.

— Кто следит?

— Не знаю. Они берут вас в слежку каждое утро, когда вы уходите в город, и наблюдают за домом всю ночь после вашего возвращения. С голубятни их хорошо видно.

И вот тут Сакуратай совершенно другими глазами посмотрел на своего приемыша. А мальчишка-то непрост.

— Сколько их?

— Четверо. Один старший и трое молодых.

Начинается, подумал Сакуратай. Скоро. А у меня еще ничего не готово!

— Нужно снять их с моей тени, — пробормотал он вслух.

— Сделаю, — произнес мальчишка. Поклонившись, отступил в тень темного сада. И исчез.

— Сделаю что? — проговорил Сакуратай, пораженный до глубины души.

Об этом он узнал уже ранним утром.

Отрезанная голова лежала в плетеной корзине.

— Что это такое? — спросил Сакуратай. Он стоял на полу голубятни с крышкой от корзины в руке, и никто в доме не знал, что происходит у всех над головами. — Это один из них?

— Да, хозяин, — мальчишка поклонился. — Это человек Бандзуйина Тёбэя.

— Это я и сам могу тебе сказать. Я его знаю, он старший у носильщиков. Зачем мне его голова?

— Теперь они не будут следить за вами. Некоторое время.

— О да. Некоторое время их займут похороны. Тебя видели?

— Нет, хозяин. Они бы и не смогли.

— Откуда ты такой взялся, маленький убийца?

— Таким меня воспитали родители.

— Вне всякого сомнения — достойные люди. Братья у тебя есть?

— Я один на этом свете.

Хоть одна добрая весть, подумал Сакуратай. Приказал мальчишке:

— Спрячь голову. Зарой где-нибудь.

— Я избавлюсь от головы, хозяин. Никаких следов.

— Делай, — сказал Сакуратай, закрывая крышкой корзину, но тут же остановил мальчишку. — Стой! Гм... Как тебя зовут?

— Кагаэмон, хозяин.

— Хорошо, — Сакуратай кивнул. — Делай что приказано, Кагаэмон.

— Будет сделано, хозяин.

Мальчишка подхватил корзинку, замотал ее в черный платок и быстро и бесшумно выбрался на крышу через дверь голубятни. И скрылся, как ворон с добычей в когтях.

А Сакуратай с содроганием понял, что получил власть над опасным демоном.

***

Расплата за эту власть наступила тем же утром.

Был назначен общий сбор, на котором Сакуратай желал призвать братьев по семье к терпению и приличному смирению, ведь траур еще не кончился. Но вышло иначе.

Вместе с прочими во двор вошли трое татуированных носильщиков, они сразу приблизились к Сакуратаю, раскуривавшему трубку в ожидании выхода госпожи. Рядом мел опавшие листья Кагаэмон. Первый из них выхватил нож и крикнул:

— Отец! Покойся с миром! — и нанес верный удар, только вот на пути ножа оказалось древко метлы, подставленное Кагаэмоном. Сакуратай отпрянул, сжал трубку в кулаке, выхватил нож из-за пояса, а перед ним уже вскипела схватка одного против троих — Кагаэмон убивал. Кровь взлетела над головами, осыпав Сакуратая градом жирных капель, — Кагаэмон, пригнувшись, швырнул за спину зарезанного собственным ножом носильщика. Тот, еще живой, вопя во все горло, упал на Сакуратая, повалил его наземь, начал душить и медленно, неохотно угас, пораженный четырьмя ударами ножа в печень и двумя ударами мундштуком трубки в глаз.

За это время Кагаэмон убил оставшихся двоих. Их собственными ножами. Никто и сделать ничего не успел.

Сакуратай скинул с себя обмякшее тело, сел, осмотрел себя, понял, что кровь на нем чужая, и понял, что выжил на этот раз.

— Тёбэй! — почти закричал Сакуратай, поднимаясь, стряхивая кровь с лезвия ножа. Его кимоно было забрызгано и облеплено пылью. — Да как ты посмел?!

— Это что ты хочешь этим сказать? — грозно насупившись, шагнул на него Тёбэй.

— Это твои люди!

— Да. И что?

— И что?! Ты признаешься в покушении и говоришь только «и что»?

— Чё?! Я?! Я признаюсь? Да ты! Да я! — Тёбэй выхватил свой нож. Люди во дворе вокруг них кричали и размахивали руками. Кричали и размахивали. И вдруг разбежались, разделились на две партии, встали за спинами вожаков, засверкали вынутые ножи. Двор разделился пополам.

Сейчас это произойдет, понял Сакуратай.

— Прошу всех сохранять спокойствие, — произнес голос, тихий голос, негромкий, но сильный, словно Старик Гэнсити вернулся из могилы. Ножи сами собой опустились. Госпожа Хироко вышла из тени дома на солнце:

— Все. Тихо. Ножи спрятать.

И все замолчали. Ножи спрятали в ножны. Лишь глаза сверкали.

— Тёбэй, — произнесла уже не девочка, а действительно госпожа Хироко. — Это твои люди?

— Это мои должники...

— Разберись с этим, Тёбэй, — ровно приказала Хироко. — Прямо сейчас. Иди.

Тёбэй мгновение смотрел на нее упрямо, потом склонил голову и резко пошел к воротам прочь. Его свора потянулась за ним.

Ничего еще не кончилось, подумал Сакуратай. Примирения не будет. А будет война до последнего человека.

Госпожа Хироко подошла к Сакуратаю и произнесла:

— Мы должны принять решение по поводу Тёбэй. А пока иди — смой кровь и смени одежду. Нужно выглядеть достойно в любой ситуации.

Сакуратай поклонился и ушел выполнять приказание, отданное безусловным тоном Старика Гэнсити. Не мог и думать ослушаться.

Вечером в дом передали платок с отрезанным волосатым мизинцем.

Бандзуйин Тёбэй униженно приносил глубочайшие извинения.

Но это уже ничего не меняло.

***

— Ты будешь охранять ее, — произнес Сакуратай.

— Да, хозяин, — поклонился Кагаэмон.

— И выполнять все ее желания, как всегда.

— Да, хозяин.

— Приступай.

Мальчишка скрылся с глаз так, как он это умел, и Сакуратай остался в саду один на один со своим отчаянием. Над этим домом нависала черная ночь.

Сакуратай считал мечи и сторонников. Считал своих и чужих, и счет не сходился в его пользу. Скверно. Очень скверно.

По всему кварталу продолжаются драки и схватки. Каждую ночь собирают убитых. Купцы разбегаются. Стража сбилась с ног. Нищие отбились от рук. Вспыхнуло четыре пожара, ни один не заметили вовремя, и теперь несчастные закопченные погорельцы с чаячьими криками брели по улице, толкая тележки со своим скудным скарбом, спасенным из пасти молниеносного пламени. Начальник квартальной стражи передал весточку, что, если вопрос не решится в ближайшие дни, — на квартал обратят внимание из замка, и тогда горе всем жителям — за беспорядки в квартале ответят все по закону о круговой поруке.

Присутствие Кагаэмона удерживало кого-либо от нападения на дом, но и только. Все прочее рушилось. Денег осталось на день. Риса — на три. Что потом?

А Кагаэмон отлично проявил себя в уличных схватках. Там, где проходил он, оставались лежать мертвецы, но прочие сторонники не могли похвастаться такими впечатляющими способностями, и ряды сторонников Сакуратая таяли. Сначала они перестали выходить в город. Потом перестали выходить и в квартал. Дом был фактически осажден. Кагаэмон был единственным, кто свободно покидал его и возвращался. Но силами одного человека в войне не победить.

Сакуратай наблюдал за деяниями мальчишки и иногда ловил себя на мысли, что мог бы усыновить Кагаэмона. По всем правилам. И совсем мельком, не доверяя себе, что госпожа Хироко в подходящем для брака возрасте… Но понимал: единственное, что его извиняет в этих думах, — его отчаяние. И не будет ничего такого никогда.

У Сакуратая не было детей. Однако когда-то он жил в большом крестьянском доме и у него было много младших братьев. Правда, не таких опасных. И не таких верных.

Сакуратай и не знал, что в другом конце квартала в этот момент на него готовится новое, самое коварное нападение.

***

Кагаэмон выбирал для госпожи книгу в книжной лавке. Как обычно, она попросила принести что-то и по его вкусу. Это значит книгу, которую он выберет, прочитают они оба. Представят одни и те же образы, подумают одни и те же мысли. Соприкоснутся в мечтах. Опять.

Присутствие Бандзуйина Тёбэя он почувствовал, как только положил свиток со списком забытого поэтического придворного турнира обратно в деревянную ячейку. Хироко равнодушна к стихам, она ценит книги о самурайской верности. Изложение о войне Гэмпэй она уже читала, может, воинская «Повесть о Великом мире» ее порадует?

Бандзуйин Тёбэй громко гыркнул, привлекая к себе внимание.

— Привет, — буркнул он. — Книжки выбираешь?

— Госпожа Хироко любит читать, — осветил Кагаэмон. — Как ваш палец?

Тёбэй поднял руку с перевязанным обрубком мизинца и скривился.

— Болит он, что же еще? Обычное дело, чтоб ты знал. Вот так вот трудишься, работаешь-работаешь, тянешь лямку, все ради них, все как в прорву, а уж если оступился… Меня таким же пацаном, как ты, да моложе даже, сам Старик Гэнсити подобрал. Все мне дал. К делу приставил. И я ради него и внучки его все сделаю. Не то что палец отрежу — животом на нож кинусь, пусть лишь госпожа Хироко скажет. И ты такой же, я вижу. Быть никем — жуткое дело, я помню. Не одну глотку за это порвешь.

Кагаэмон молчал. Тёбэй помялся и произнес:

— Ты вот маленькой госпоже книжки носишь. Может, передашь, а она и это почитает?

Кагаэмон протянул руку и взял сложенное письмо.

— Да. Я передам.

— Передай. А я тебе этого не забуду.

В этот момент Сакуратай, нутром чувствуя неладное, брел по дому в поисках Кагаэмона и никак не мог его найти. Сакуратай дошел до комнат госпожи, встал у загородки на колени, но в этот момент обклеенная бумагой решетка отодвинулась сама.

— Госпожа, — поклонился Сакуратай. — Где ваш телохранитель?

— Я отослала его в лавку за новой книгой, — ответила Хироко.

— Это неосторожно, госпожа. На улицах опасно.

— Мне нужно было поговорить с тобой относительно него, но вдалеке от его острых ушей. Набей трубку, Сакуратай, и слушай.

— Я слушаю, госпожа, — поклонился Сакуратай.

***

Кагаэмон с новой книгой под мышкой шел вдоль канала от книжной лавки обратно к дому. Туман, поднявшийся над водой этим холодным осенним утром, укрыл город.

Владелец лавки, старый книгочей, дрожащими руками отдал Кагаэмону купленную книгу и просил передать госпоже извинения, но это будет последняя книга, которую у него приобретают, — он закрывается тотчас же. В этом квартале теперь слишком опасно работать, и он переезжает.

Кагаэмон шел и думал, как передать это Хироко так, чтобы она не слишком расстроилась.

Тем не менее скрытых в тени людей он заметил раньше, чем они его. Он встал на пустой дороге, молча вглядываясь в туман, положив руку на рукоять ножа.

Его заметили, зашевелились, приблизились, зашептались: он? Да он, сакуратайский пес. Точно? А как же. Ну что, давайте? Что-то не уверен я, смотрите, как зыркает, а помните, как он тех троих положил, помните? Да и старшего он наверняка обезглавил, собака. Что-то не уверен я, мало нас. Отходи, братва, медленно, медленно, мы потом вернемся...

Тени колебались в тумане, когда они уходили.

А потом в разрыве тумана Кагаэмон на мгновение увидел душераздирающе знакомую черную фигуру с двумя мечами, скрытую под соломенной шляпой, на другом берегу канала, которую тут же затянуло белым.

Кагаэмон бросился к выложенному камнем берегу, впиваясь в туман взглядом. Он был! Он был там! Черный самурай!

Но его там не было.

***

— Что это? — спросил Сакуратай.

— Это письмо. Бандзуйин Тёбэй просил меня передать госпоже Хироко, — ровно ответил Кагаэмон, протягивая сложенный лист бумаги хозяину. — Может быть, вы хотите сначала прочесть его сами?

— Нет, — кратко ответил Сакуратай.

Они прошли по галерее вдоль внутреннего сада к комнатам госпожи. Служанка пустила их внутрь.

— Что там? — спросила госпожа Хироко, появившись из внутренних комнат.

— Письмо, — сообщил Сакуратай. — Письмо от Бандзуйина Тёбэя.

Хироко приняла письмо из рук Кагаэмона, развернула его и прочла. Сакуратай следил за ней, ее лицо ни разу не дрогнуло. Он не верил, что ей так немного лет. Он склонялся перед ее выдержкой.

А Кагаэмон вон просто ест ее глазами. Она его с рук кормит...

Сакуратай посмотрел на молодых людей и подумал... В общем, не важно, что он подумал. Додумать эту мысль он все равно себе не позволил. Непочтительно.

— Он предлагает мне выйти за него замуж, — произнесла Хироко, складывая письмо. — Клянется быть почтительным и терпеливым. Что думаешь?

Сакуратай поклонился:

— Это остановит войну.

То, что это будет и его конец, он не стал говорить. Это не важно. Важно то решение, которое примет она, а не кто-то еще.

— Нет, — ответила она. — Я не выйду замуж за волосатую обезьяну. Это не остановит падение нашей семьи. Мой дед был самураем, ронином из провинциального клана. Он построил этот дом сам, и он всегда был верен своему прежнему князю, всегда почитал его, считал себя оставшимся на службе и рассчитывал на его покровительство и получал его. И именно потому они оба погибли. Их связь показалась опасной кому-то из замка. Эта связь делала нашу семью великой. Если мы не будем соответствовать, нас сомнут другие, а главарь носильщиков не сможет их остановить. Он даже не понимает, что действительно происходит. Сакуратай, мы говорили с тобой и приняли решение. Выполняй его.

Сакуратай склонился перед ее мудростью.

— Думаю, Тёбэй контролирует своих сторонников не больше, чем мы, — произнесла Хироко. — И когда он умрет, они смирятся.

***

Тёбэй не скрывался. И не особенно остерегался. Это было не в его вкусе. Он посещал бани совершенно открыто, в теплой компании веселых банщиц, которые с визгом разбежались, когда в парную вошел Кагаэмон с длинным ножом в руке.

— А, — произнес развалившийся в теплой воде купальни Тёбэй. — Это ты. А я думал, мы с тобой ладили.

— Это выше личной приязни, — произнес Кагаэмон.

— Да ты слишком молодой еще, чтобы на самом деле так думать.

— Мой отец так говорил...

— А. Ну если отец, то да, — Тёбэй выбрался из купальни с теплой водой, не обращая никакого внимания на Кагаэмона, дошел, шлепая босыми ступнями по мокрому полу, до своих вещей и начал не спеша наматывать на мокрое тело набедренную повязку. Спросил, не оборачиваясь:

— Убить меня пришел?

Кагаэмон, глядя на огромную татуировку Всепрощающего Будды Амида, украшавшую широкую спину Тёбэй, сказал:

— Я дам тебе время приготовиться.

— Да ну? — Тёбэй зло развеселился. — Ха! Ты дашь мне время, щенок? Да я таких, как ты, связками в теплой воде топил! — Тёбэй резко затянул повязку, вытащил нож из кучи одежды, повернулся и шагнул вперед, мягко сокращая расстояние, низко пригнувшись, словно борец сумо. — Я тебя еще поучу тому, как это делается в Эдо. Давай, что ли?!

И они схватились.

***

Сакуратай послал Кагаэмона убить Бандзуйина Тёбэя. Тот и убил. Громко. Шумно. Ярко. Чтоб заметили.

Это заметили. И теперь вся столица бурлила от кровавых новостей.

Слухи неслись по рынкам и причалам, складам и усадьбам. Кто убил. Убил кого. За что убил.

И как же вся эта резня связана с недавним громким убийством прежнего главы семьи Старика Гэнсити и его неподобающе высокопоставленного гостя? Нет ли здесь большой политики? Нет ли здесь зерен переворота? Слухи неслись. По переулкам и улицам, через мосты и между храмами. По воде с лодками и сплавами бревен. Через заставы и рвы. Пока не достигли наконец замка и там их не соизволили заметить.

И явился Черный самурай. Он пришел в ночи, один. Вошел в комнату госпожи Хироко, вложил меч в черные ножны, зажег фонарь у изголовья ее постели и приложил черный палец к ее губам, когда она проснулась.

— Кричать не нужно, — сказал он. — У нас есть дела, которые необходимо решить. Приступим.

Он вежливо дожидался, пока она надевала повседневное кимоно поверх спального, не замечал, как она прячет куклу, с которой спала, спокойно встретил приход поднятых служанкой среди ночи Сакуратая с Кагаэмоном.

Увидев Черного самурая, Кагаэмон не остолбенел, нет. Но если бы взгляд мог выпускать когти, он бы содрал с пришельца его черную кожу.

Они молча расселись в полутьме вокруг круга света, оставленного напольным бумажным фонарем. Сакуратай рассматривал пришельца, его поседевшие курчавые волосы, с трудом собранные в самурайский хвост на голове, белки глаз, полные губы и широкие ноздри. Сакуратай слышал о черном человеке, которого когда-то южные длинноносые варвары преподнесли в дар прежнему военному правителю, и тот однажды сделал его начальником своей тайной службы. Сакуратай о нем слышал, но лично видел его впервые.

— Это человек из замка, — произнесла госпожа Хироко. — Он принес нам предложение. Я не думаю, что мы можем отказаться.

— Мы примем все, что вы скажете, — поклонился ей Сакуратай.

— Я выйду замуж за человека, которого мне укажут, — бесстрастно произнесла госпожа Хироко. — Мне обещают, что это будет достойный человек, достаточного ранга. С должностью в службе тайных дел. Нам обещают поддержку. В обмен на соответствующую верность. И соответствующие обязанности.

— Вы приобретаете покровительство замка, — мягко проговорил из полумрака Черный самурай.

— Замок приобретает верных людей в его тени. Все просто. Все как обычно. Никакого шума, никакого бунта. Семья в связке с соответствующими городскими службами наводит порядок на улицах и блюдет его свято во славу правящего дома. Во всем городе. Никаких других князей-претендентов, никакого заговора.

— Я все понимаю, — ответила госпожа Хироко.

— Соглашение вступает в силу тотчас же, — кивнул Черный самурай. — Тотчас, когда вы выполните одно последнее условие.

— Какое условие? — Сакуратай напрягся от недобрых предчувствий.

— Один из нас должен умереть прямо сейчас.

Молчание темнотой нависло над их спинами, лишь блестели белки глаз черного человека.

— Кто? — сухими губами нарушил тишину Сакуратай. Я, понял он. Я.

— Он, — показал Черный самурай.

— Я согласен, — ответил Кагаэмон.

***

— Нет! — кричала госпожа Хироко. — Нет!

— Да, — проговорил Кагаэмон.

— Убей его! — крикнула ему Хироко. — Ты же сильный, я знаю! Ты можешь!

— Я не могу, — тускло ответил Кагаэмон. Он действительно не мог. И не потому, что Черный самурай был посланцем Хозяина и мог вывести на человека, отдававшего приказы. А потому, что тогда Хироко погибнет. И новый хозяин. И вся эта нескладная неродная семья. Если бы чуть раньше, парой месяцев тому, удалась бы эта бойня, выманившая секретную службу замка в город... Когда ненависть была еще ярка и свежа.

Теперь он не мог.

— Делайте то, что я сказал, — сказал Черный самурай. — Иначе я покончу здесь со всеми.

— Почему вы сами его не убьете? — спросил Сакуратай.

— Это будет непочтительно по отношению к узам, связывающим нас, — ответил Черный самурай. — Давайте, берите меч. Действуйте. Он слишком опасен, чтобы просто жить. Видите, что вокруг происходит? Это его влияние. Даже если он сам пальцем не шевелит, вокруг кровь льется. Давайте. И все прервется.

— Давайте, — вдруг сказал Кагаэмон Сакуратаю. — Это честь для меня.

Сакуратай одним раздраженным прищуром указал мальчишке его место. Не ему здесь говорить и не ему решать. Будет, как скажет старшая.

Сакуратай чувствовал легкость в теле. Он знал почему. Бремя решений покинуло его. Словно вернулся Старик Гэнсити. Как решит старшая, так и будет. И если она скажет — он убьет своего разящего демона. Он вырвет собственные зубы, если она решит. Как тяжело ему было все эти ужасные дни.

— Вам решать, госпожа, — поклонился Сакуратай хозяйке.

— Вам решать… госпожа, — почти прошептал Кагаэмон вслед за ним, глядя остановившимся взглядом на слезы на щеках Хироко.

Хироко скрутило отчаяние, она спряталась за широкие рукава девичьего кимоно и молча, зажмурившись, рыдала.

— Это честь… — повторил Кагаэмон, отчаянно желая увидеть напоследок ее лицо и страдая от этого. — Это честь для меня…

Хироко не отвечала. Она выпрямилась, мгновение прятала лицо в рукавах. Затем отняла их от своих глаз, уложила аккуратно на коленях. Ее лицо ничего не выражало.

Сакуратай понял, что уже видел когда-то такое лицо, — это было лицо его матери, погнавшей его с нищенствующими монахами в город, прочь из пухнущей от голода деревни. Женщины, раздавившей свое сердце.

Она посмотрела на Сакуратая тем самым взглядом, взглядом, полным отчаяния, сквозь прорези маски власти. Сакуратай понял и склонился перед ее решением.

Не размышляя, Сакуратай взял меч. Не размышляя, Сакуратай встал. Не размышляя, Сакуратай зарубил Кагаэмона.

Кагаэмон отважно сохранял неподвижность до тех пор, пока не умер.

Черный самурай убедился в его смерти и сказал:

— Свадьба через три недели, — и ушел тем же неизвестным путем, что и прибыл.

— Мне очень жаль, маленькая госпожа, — прошептал Сакуратай, уронив меч.

— Я беременна, — проговорила Хироко, глядя в темноту сухими глазами.

Сакуратай после недолгого молчания сказал:

— Это очень хорошо.

***

В квартале наступил прочный мир. Все, кто выступал против, явились с повинной. Купцы начали возвращаться к своим заброшенным складам и закрытым магазинам. По улицам вновь стало можно ходить, не опасаясь случайной смерти. А потом была свадьба. Прекрасная невеста, достойный жених из служилых.

Наступил мир. Сакуратай по-прежнему исполнял свои обязанности. И, не привлекая внимания, наблюдал за семейной жизнью госпожи. Ночами она часто оставалась одна. У ее мужа были тайные дела в городе. Он был крепким, ответственным парнем. Безусловно верным замку. Может быть, поэтому между мужем и женой так и не возникло привязанности. Но уважение было. И может быть, потому они прочно держались друг друга, не вмешиваясь не в свои дела.

Под негласным высочайшим покровительством их семья забирала все больше власти в ночном городе. Никто уже не пытался следить за ними хищным взором — все в опаске отводили глаза. Работы было много.

Верного сакуратайского пса вспоминали. Но редко. И молча. А однажды Сакуратай заплатил полновесным осакским серебром за то, что не должен был никогда знать. Что однажды одной страшной грозовой ночью черный человек, служивший в замке Эдо, пропал. А позже в одном из рвов замка нашли страшно изуродованное, неузнаваемо раздутое от долгого пребывания в воде тело. И кажется — а об этом вообще было запрещено говорить, — это был именно он...

В первое лето после свадьбы у Хироко, как и положено, родился сын.

Вроде бы не так уж много времени прошло с тех пор, а вот уже бегает маленький по двору. Однажды он унаследует все. Плохое и хорошее. От матери и от отца.

Тоже любит голубей...

***

Сакуратай умолк и начал выбивать в пепельницу давно погасшую трубку…

Молча мы встретили окончание его рассказа. Я не знал, что сказать. И то, что последняя свеча уже какое-то время назад погасла, мы тоже не сразу заметили. В храмовой зале не стало темнее. Светало.

— Рассвет, — потерянно произнес настоятель Окаи. — Наконец-то.

Глава 9. Еще один вечер в храме близ Одэнматё

Выйдя через пару часов на свет, в наступающую на свежесть утра полуденную жару, я застал у ворот храма настоятеля Окаи, наставляющего Кинтоки, того мальчишку из банды Икимару, что грабил пепелище вместе с Сухэем. Мальчишка часто кивал, затем забрал у настоятеля сложенную бумагу, сунул за запах юката и помчался прочь в сторону моста Нихонбаси, мелькая босыми пятками.

— Я вижу, вы готовы довериться этому молодому человеку, — произнес я, приблизившись.

Настоятель Окаи обернулся и поклонился:

— Я знал его еще младенцем. Как и многих тут. Полагаю, в какой-то мере я могу довериться каждому.

Помолчав, настоятель добавил:

— Я благодарю вас за то, что остались вчера со мной.

— Это самое малое, что я мог сделать, — как положено беззаботно засмеялся я, и это было действительно так. Конечно, я не мог оставить его одного, покровителя и гостеприимца. Долг воина — защищать порог благодетеля.

— Можете на меня всецело рассчитывать и в дальнейшем, — поклонился я.

Лицо настоятеля разгладилось, и он впервые улыбнулся. И я хорошо понимал его. Тяжко столкнуться с подобным в одиночку…

А мое спокойствие, похоже, всерьез удивило настоятеля. А я… я просто словно вновь почувствовал себя дома, в пору нашего дозора за спокойствием духов. Тогда и не такое случалось…

И сейчас я был готов ко всему.

— Я отправил письмо в родительский храм, — настоятель показал туда, куда убежал мальчишка. — Нам помогут. А пока нам остается только бдеть и держать посторонних подальше от храма.

Настоятель показал на двух кумушек, испуганно жавшихся у ворот. Когда они поняли, что их заметили, умчались прочь, только что без визга во все горло.

— Конечно, — ответил я.

Вскоре явился недовольный Нагасиро и все остальные.

— Где вы были всю ночь? — воскликнул малыш Тогай. — Эта сумасшедшая с пожара промчалась вчера через весь квартал с безумными криками. А когда мы пришли в храм, а вас нет, чего только не передумали! Мы вас везде искали! Пришлось заночевать у Оки на Рыбном рынке, когда ворота закрыли! А там жуть как тесно!

— Действительно, — безучастно добавил Нагасиро, что, видимо, было у него высшей формой недовольства. — Хотелось бы знать, где вы таскались все это время.

— Мы были в Ёсивара, — смущенно отозвался я.

— Ну надо же, — даже Нагасиро несколько удивился.

— Мы искали там одну скверную вещь, а не того, о чем вы все подумали, — терпеливо объяснил я. — И мы ее нашли. Скоро из родительского храма настоятеля Окаи приедут и заберут ее. И все кончится.

— Что за вещь? — коротко спросил Нагасиро.

И не рассказать стало невозможно. Я и рассказал.

— Ничего себе, — подал голос старший из братьев, Хаято. Здоровяк Саторо Оки задумчиво ковырял в носу пальцем и молчал.

— Жаль, — произнес Нагасиро, и произнес очень недовольно, — что вы не дождались нас. Ну, я понимаю, почему вы так поступили, только впредь ставьте нас в известность. Мы же тоже взяли на себя ответственность за это место.

У меня возникло непреодолимое желание извиниться.

— А где эта штука? — с волнением выпалил малыш Тогай, чем и спас меня от очень неприятной ситуации. Я повел всех смотреть.

Ящик, обклеенный запирающими печатями, стоял перед алтарем. Желания касаться его ни у кого не возникало.

— Такое я только в театре видел. Никогда не думал, что увижу такое сам, — задумчиво произнес Нагасиро. — Как жаль, что нас с вами вчера не было. Но сегодня мы от вас ни на шаг не отойдем.

Да он, оказывается, просто сожалеет, что пропустил редкое зрелище! Кабукимоно, одним словом…

— Сегодня увидите все своими собственными глазами, — смущенно произнес я.

***

Человек из родительского храма настоятеля Окаи явился уже тогда, когда солнце перевалило вершину полудня и неудержимо покатилось к горам на западе. В жарком воздухе разлилось предчувствие ночного влажного покоя.

— Заждались меня, лоботрясы? — проходя ворота храма, весело приветствовал всех присутствующих седой, но крепкий старик с бритой головой человека, вступившего на духовный путь, но оставшегося в миру. — Сколько вас собралось-то, нетерпеливых! Кто из вас будет брат Окаи? А! Это ты, я полагаю?

И благосклонно кивнул, принимая поклоны настоятеля.

А у самого в пальцах железные отполированные до блеска шарики четок на цепочке, собранной из шариков помельче, шедевр оружейного искусства для тех, кто понимает.

Такими если по голове вразумить, и второй раз, пожалуй, уже не понадобится…

И для каждого у него нашлось свое доброе слово.

— А ты грозный! — с усмешкой покосился он на Нагасиро. — Умеешь страху нагнать, а?

— Что ж ты не вырос-то толком? — похлопал он по плечу здоровяка Саторо Оки. — Кушаешь маловато! Стараться надо!

— Парочка разгильдяев, — приговорил он смутившихся братьев Хиракодзи. — Глаз да глаз за вами, а?

— Вижу я, в вашем саду всякое произрастает, господин Исава, — кивнул он мне совершенно по-дружески, и я даже как-то не нашелся что ответить.

— Имя мое нынче Котэцу будет, — представился он всем разом. — Давайте, явите вашу добычу. Где вы ее припрятали?

Настоятель Окаи отвел Котэцу к ящику. Тот, не показывая лишней осторожности, осмотрел печати, одобрительно кивнул:

— Ну, тут все отлично. Я вижу, тут у вас все сделано как надо. А вот что не отлично и что вас, брат Окаи, изрядно расстроит, — в родительском храме не все готово, чтобы принять такую вещь. Вы человек опытный и сами понимаете, что необходимы некоторые приготовления. Сегодня в храме провели пророческое гадание и определили, что день для перевозки таких вещей сегодня совершенно неподходящий.

— Как же так?! — настоятель Окаи с трудом воспринял эту нелегкую весть. — А что же нам делать?

— А то же, что и всегда, — внезапно жестким военным тоном отозвался Котэцу. — Молиться. Для этого я сюда и прислан. А завтра на рассвете, как звезды сойдутся, отправимся в старший храм с этой недоброй посылкой.

— Я благодарю вас, брат Котэцу! — пробормотал настоятель Окаи.

— Да не стоит того, — легкомысленно отмахнулся Котэцу. — Мы с этими славными парнями проведем отличную ночь! Сакэ попьем. Ведь попьем же?

Мы настороженно переглянулись.

— Н-да, скучные из вас собутыльники, — недовольно отозвался Котэцу. — Ну, просто посидим, чаи погоняем, лясы поточим, чем не развлечение в таких обстоятельствах? Согласны? Ну, согласны же?

— Конечно, мы составим вам компанию, — ответил я за всех.

— Вот и славненько, — довольно буркнул Котэцу. — А то ишь нахмурились все, как елки под дождем.

***

Душный вечер стремительно надвигался, и так же быстро портилось настроение присутствующих.

Весь день в храм тянулась череда возбужденных прихожан, люди напуганно шептались, принимая благословения настоятеля Окаи, и спешили покинуть это недоброе место, торопливо бросив монетку в деревянный ящик для пожертвований. Скоро привычный стук монетки о деревянное дно ящика сменился глухим звяканьем.

— Никогда такого не было, — смущенно произнес настоятель Окаи, выпроваживая очередного прихожанина. — Столько любопытных.

— Страшно представить, сколько таких любопытных в родительский храм нагрянет, — усмехнулся Котэцу. Удушающая жара, казалось, его не касалась.

Мы, прочие, сидевшие вокруг него в храмовом зале, обливались потом, выпив уже, наверное, по десятку чашек чаю, промокли насквозь и не выказали желания поддержать беседу.

А потом старшина квартала Окасукэ нагрянул.

— Да что же это делается? — ломал руки Окасукэ. — Как же так получилось? Немедленно, немедленно унесите эту вещь отсюда! Унесите подальше! Бросьте ее в реку! Это же невозможно! Совершенно невероятно! Весь квартал к утру разбежится! Нельзя, неуместно, непозволительно!

— Почтенный, — отозвался Котэцу, выслушав нашего представителя квартальной старшины до конца, — не волнуйтесь, это вредно. Я вам совершенно ответственно обещаю: завтра этой вещи в ваших пределах не будет. Ею займутся люди куда значимее нас. Но вот сегодня звезды не сошлись.

Нам, прочим, оставалось только глаза прятать. Что тут поделаешь?

— Вот как?! — выпалил Окасукэ, оставшись совершенно не согласным с речами Котэцу. — Вот как? Ну, мы еще посмотрим.

И куда-то умчался, сверкая голыми лодыжками, как мальчишка, совершенно не сообразно своему положению.

— Ну вот что за неуемный человек, — покачал Котэцу головой. Мнение его никто не поддержал.

Первым Окасукэ притащил Мацувака. Наш квартальный надзиратель вошел в храмовый зал легким шагом занятого человека, окинул всех присутствующих недовольным взглядом, покосился на ящик перед алтарем.

Решительно сел и, уставившись на Котэцу, с напором задал первый вопрос:

— Ваше полное имя?

— Окисато из Нагасонэ, — легко ответил тот, не таясь. - Теперь, после пострига, я Котэцу зовусь.

— Храм приписки?

— Хоммёдзи, что в Хонго.

— Кто вас отправил с этим делом?

— Почтенный настоятель Соннобу, ныне здравствующий патриарх школы Хоккэ-сю.

Мацувака задумчиво прищурился:

— Почему послали вас?

— У меня есть некоторый опыт в обращении со сложными предметами. Вроде этого.

— Откуда вы родом?

— Из Эттидзэна.

— Род занятий до прибытия в Эдо?

— Изготавливал шлемы, неуязвимые для мечей.

— Чем занимаетесь сейчас?

— Учусь изготовлять мечи, уязвляющие любой шлем.

— Предъявите вашу печать.

Котэцу снял с пояса переносную тушечницу, вынул из нее личную печать, подал надзирателю. Тот исследовал знаки на печати, подняв ее к свету и прищурившись острым глазом.

— Все верно, — бросил Мацувака, опуская печать. — Он тот, кем себя называет.

Передал печать обратно в руки Котэцу, поднялся и решительно удалился из храма, пройдя мимо Окасукэ, ломавшего руки на террасе храма все время, что длился допрос.

Окасукэ только рот беспомощно раскрыл. Потом снова умчался куда-то.

Вторым он притащил жреца-кануси в белых одеяниях, в высокой черной шапке, загнутой на конце, из святилища на холме за кварталом, я там еще и не бывал ни разу…

Окасукэ растолкал напуганную толпу в воротах, чтобы жрец мог спокойно пройти. Даже отсюда было видно, что борода жреца совершенно седа.

— О! — удивился настоятель Окаи. — Не может быть!

И вскочил, чтобы встретить почтенного гостя перед храмом.

Я увидел, как встрепенулся до того равнодушный Нагасиро, как вытянулось его лицо.

После всех надлежащих условностей жрец святилища Хиракава, издавна, как меня тут же предупредили, покровительствующего нашему кварталу, вступил под сень храма Кэйтёдзи. Не такой уж и частый случай, если подумать. Святилища местных богов часто оказывались в сени храма той или иной школы Пути, но у нас в квартале заведено не так. Бог реки Хиракава был слишком стар и слишком самолюбив для этого. Здесь, на этом берегу, он был хозяином. И представлял его этот рано поседевший человек.

— Нагасиро, — произнес жрец первым делом, войдя под крышу храма. — И ты здесь. Так вот где ты пропадаешь. Ну, конечно…

Я перевел удивленный взор на Нагасиро, а он уже склонился в глубоком почтительном поклоне.

— Батюшка…

Вот это да! Ушам не верю! Кабукимоно Нагасиро — сын жреца!

Хотя если подумать, я мог бы заподозрить и раньше. Он явно обеспечен и образован, и нет никаких признаков принадлежности к воинскому роду ни на вещах, ни в одежде. Я просто не задумывался.

И похоже, Нагасиро — младший, самый любимый и самый непутевый ребенок в жреческой семье…

— Так что у нас здесь? — задал вопрос отец Нагасиро.

Котэцу поклонился едва не ниже Нагасиро:

— Я готов дать вам полный отчет о принятом решении, почтенный.

— Тогда приступим, — легко отозвался жрец, просто усаживаясь на пол посреди всего нашего сборища. — Когда состоялось гадание?

— Сегодня утром на рассвете.

— Вы использовали черепаший панцирь?

— Самый лучший из всех в хранилищах Хоммёдзи. Зеленый панцирь столетней черепахи из пролива Симоносэки.

— Как пролегли трещины?

Котэцу и жрец углубились в обсуждение таких мелочей, о каких я и не слышал никогда: кто где стоял, уголь из какой местности использовали для нагрева панциря, из какого дерева был выжжен тот уголь, не пересекали ли столб дыма какие-то летучие твари — птицы или летучие мыши? Стрекозы? Что было слева от жаровни, а что на севере от нее? И тому подобное. Мне кажется, прочие, как и я, быстро утратили суть обсуждения и просто почтительно внимали голосам почтенных знатоков.

Подали бумагу, на которой Котэцу начертал, как пролегли трещины на панцире, жрец задумался, взявшись за бороду, тяжело созерцая начертанное.

Тем временем стемнело, и настоятель Окаи зажег, как и в прошлую ночь, четыре свечи из разного воска, чтобы таяли с разной скоростью, и расставил их перед алтарем.

Жрец оторвался от изображения, вздохнул, развел руками:

— Что ж. Гадание прошло однозначно. Боюсь, дорогой Окасукэ, этот предмет опасно сдвигать с места до завтрашнего дня.

— Что же делать, почтенный? — воскликнул Окасукэ в полном отчаянии.

— Я останусь здесь с вами и этими отважными людьми до утра, — решительно заявил жрец, а Нагасиро удивленно встрепенулся в своем углу. — И полагаю, нашего общего блага окажется достаточно, чтобы оградить нашу округу от сокрытого в этом предмете зла.

Мы сидели и счастливо переглядывались. Мы все, да еще два таких знающих человека, да что с нами может тут случиться такого?

Да ничего!

А в следующий миг на нас обвалилась крыша.

Поднятая пыль застилала все! И все вопили разом! Никто ничего не видел, но все вопили от ужаса.

И я понял, что вот-вот с испугу все начнут рубить друг друга направо и налево.

— Тихо! — выкрикнул я. — Стоять!

— Тихо! — как боевой горн, завыл Котэцу, и стало тихо. Все замерли. Только сыпалась с кровли сухая штукатурка.

Как только свечи не погасли…

— Тихо, — повторил я, размахивая руками в пыли. — Сейчас пыль осядет.

И она, конечно, осела. И все увидели, что упало на нас с крыши.

Это был тот самый сорванец Кинтоки, его не пустили на храмовый двор, так он пробрался по забору на кровлю храма, а там провалился в дыру, едва прикрытую дранкой, что мы оставили на разобранной храмовой крыше.

Очень ему хотелось послушать, о чем тут говорят, и хоть одним глазом глянуть…

Мальчишку тут же стащили с кучи обломков, на которой он восседал, ошалев от своего падения сквозь кровлю, отряхнули от пыли.

Всем было крайне стыдно, и все скрывали это за преувеличенной заботой об малолетнем засранце.

Даже позвали врача, благо жил он недалеко. Отец Нагасиро отправил одного из прихожан, толкавшихся за воротами, одного из немногих оставшихся на месте, когда в храме раздался грохот и испуганные вопли. Но и он помчался по улице прочь, словно за ним гнались.

Пока ждали врача, жрец потребовал себе бумаги и туши и начертал для всех присутствующих надежные обереги, осененные снисходительностью бога реки Хиракава.

Врач явился весьма быстро. И вот же — это оказался наш вчерашний знакомец из веселого квартала, врач Мокасэцу!

— Как ваша больная? — вежливо осведомился я у него, пока он врачевал выдуманные и подлинные раны мальчишки.

— О, без изменений к лучшему, — отозвался Мокасэцу, омывая водой ссадину на руке. — В таком положении их и не стоит ожидать. Нынче ночью за нею присматривает мой старший. Боюсь, она не протянет до утра.

— Как жаль, такой неудачный исход… — пробормотал я.

— Укус лисы в городе — редкий случай в моей практике, — согласился врач.

— Укус лисы? Так вы знаете о нем? — у старика Котэцу оказался острый слух. — Расскажите! В наше время это так необычно!

— Простите, — смиренно поклонился врач. — Тут дело в здоровье больного, я не хотел бы распространяться.

Котэцу остался недоволен, а я с удивлением понял, что врач — человек неболтливый. Надежный.

Он тем временем закончил с Кинтоки: «Не лазай больше по крышам», и обратил внимание на братьев Хиракодзи, вытаскивавших обломки из храма, и настоятеля Окаи, с метлой у алтаря осторожно обметавшего ящик, обклеенный листами со строчками оберегающих мантр на санскрите.

— Оно там? — тихо спросил Мокасэцу.

Я молча подтвердил.

Мокасэцу покачал головой:

— Я знаю о болезнях, способных передаваться с одеждой больного, та же ветряная оспа, но это… Так много несчастий разного рода. У меня нет этому объяснения.

— Утром мы увезем его отсюда, — отозвался Котэцу. — И покончим с ним.

— Если позволите, — произнес врач, — я хотел бы задержаться с вами на какое-то время. Ворота квартала уже заперты.

— Конечно! — отозвался настоятель Окаи. — Оставайтесь сколько потребуется.

Братья Хиракодзи вытащили обломки прочь и обещали разобраться с дырой в кровле в самом скором времени.

Мы расселись на расчищенном полу большим полукругом.

Народ на улице давно разбрелся по домам.

Настоятель Окаи снял нагар со свеч. Было слышно, как шипит воск в пламени и как трещат цикады в ветвях. Жара в ночи стояла удушающая. Все молчали.

— А что? — нарушил вдруг общую тишину старик Котэцу. — Я слышал, у вас тут в таких случаях байки травят. Чтоб пострашнее, да? Чтобы кровь в жилах стыла, чтобы жар ночи отступал! А? Точно?

Все присутствовавшие здесь прошлой ночью переглянулись и закивали. Ну а что ж не то, ночь длинная, и жарко, тоже верно, так, что мочи нет.

— Это хорошая мысль, — неуверенно отозвался настоятель Окаи. — Скоротаем ночь…

— Ага, — отозвался довольный Котэцу. — Значит, и я расскажу одну. Пострашнее! Чтоб не спалось, значит! Историю времен моей молодости.

Как все вы знаете, всякий достойный меч, чтобы подтвердить мастерство кузнеца, подвергается испытанию своих качеств путем тамэсигири — рубки скрученных и пропитанных водой бамбуковых циновок или, что менее доступно, рубкой человеческого тела. Особенно стесненные в средствах не брезгуют выйти на ночной перекресток дорог и подстеречь неосторожного путника.

Результаты испытания, подтвержденные клеймом мастера, вырезают на хвостовике клинка, спрятанного под рукоятью.

Вот такую историю о теле для испытания меча я вам и поведаю!

Глава 10. Тело для испытания меча

Однажды жарким летом в запущенной хижине париев-хинин в одной деревне недалеко от замка Фукуи, что в Эттидзэне, болел старик. Болел он тяжело и, возможно, в последний раз. Он уже не мог двигать рукой и ногой, ждал смерти. Он прожил долгую жизнь и, хотя умирал парией, был когда-то воином-буси и сражался вместе со своим малолетним сыном на стенах Осакского замка.

После поражения и смерти господина Хидэёри их сослали до конца жизней в Эттидзэн, под постоянный надзор семьи Мацудайра, исполнять нечистые обязанности: заниматься обмыванием умерших, погребением и прочими скверными работами.

Они поселились в хижине на краю замкового поселка, под стенами крепости. Во времена голода работы бывало достаточно. Во времена общего достатка они сами голодали. Время шло, наваливаясь, сгибало старику спину, покуда не сломало.

Молодой человек потратил все их скудные средства на лекарства. Платить приходилось особенно много, — лекари не желали иметь дела с хинин. Те лекарства, что удалось добыть, не помогли, и молодой человек уже был в больших долгах, а денег для ухода требовалось еще. Но молодой человек не колебался, он сражался с болезнью своего отца и не давал ему умереть.

Все эти неприятности очень печалили его отца. Он не думал быть обузой сыну, ради которого только и остался жить после поражения. Он хотел быть его опорой в тяжком испытании.

Однажды за сыном старика прислали из замка. Удивленный молодой человек ушел в замок, а около полудня вернулся с вестями.

Оказалось, что князю, во владениях которого жил известный и умелый кузнец Тёбэй Киёмицу из Кага, понадобился славный меч для подношения сёгуну. Один из внуков сёгуна входил в мужской возраст, и подобный дар оказался бы очень уместен. Меч был заказан заблаговременно, год тому назад, чтобы был готов к очередному выезду князя в Восточную столицу. Девять месяцев кузнец творил меч. Ему помогали мастер цубы и рукояти, мастер заточки и их многочисленные помощники. Наконец к середине лета меч был завершен.

Теперь меч следовало испытать.

Подходило время князю отправляться в Эдо, на поклон сёгуну, на свидание с содержавшимися в почете женой и детьми, оставленными у строгого сёгуна в заложниках после войны Хидэёри. Дар сёгуну обязан был быть безупречен.

Для надзора за испытанием меча князь прислал верного вассала, воина заслуженного, который застал еще последний поход в Корею, прямого и грубого Миятомо Акамицу.

Чтобы провести испытания надлежащим образом, отправили в тюрьму замка указание для судейских прислать осужденного на смерть преступника.

В тюрьме, однако, не обнаружилось никаких преступников, и судейские сильно извинялись. А может, и не хотели помочь — починялись они напрямую сёгунату.

Миятомо оказался в затруднении. И тогда послали приказ призамковым хинин найти нужное тело где бы то ни было и как можно быстрее и присовокупили обещание награды и наказания.

— Ты видел этот меч, Итиро? — спросил сына, что принес в их дом этот приказ, больной старик-хинин.

— Да, отец. Меч замечательный. Уважаемый Миятомо-сан вынул меч из ножен, и я видел светлый узор закалки на темном лезвии, как туман, висящий над вечерней рекой.

— Верный признак тщательной работы. А отделка?

— Бронзовая цуба в виде круга из бронзовых перьев ворона — тонкая работа. Делает честь мастеру.

— Изящный меч. Есть ли у меча имя?

— Кузнец Тёбэй Киёмицу назвал его «Когарасу».

— Сколько же дают за тело для тамэсигири? — спросил старик.

— Целую связку, девяносто шесть дзэни, отец. Спешка очень большая.

— Как раз хватает перекрыть наш долг…

— Это добрый знак, отец!

— Кабы так… Лето в самом разгаре, сын. Урожай проса уже сняли, и не жди умерших от голода. Старики вроде меня умерли в прошлый голодный сезон. И пока все крестьяне чистят поливные канавы, буянам не до буйств, им бы выспаться. В эту пору не жди преступлений. Даже праздников нет, нет и воров.

— Я пойду к постоялому двору, на тракт Накасэндо. Может, кто-то из путников заболел и не пережил перехода.

— Ты не должен мечтать о подобном, сын. Это недостойно. Пусть ты теперь не воин, но наша честь — она внутри нас. У тебя уже есть подходящее тело, Итиро. Я готов стать испытанием для замечательного меча, выкованного Киёмицу. Может быть, за эту услугу тебя даже возвысят из хинин.

— Не говорите о подобном, отец! Как вы можете?! Я никогда так не поступлю!

— Ты сделаешь так, как я сказал. Это моя последняя воля. Или я буду преследовать тебя после смерти!

— Не говорите так, отец. Я не могу сделать ничего подобного.

И молодой человек в тревоге ушел.

Пока молодого Итиро не было, старик дополз до наполненного водой котла для варки проса и, засунув в него голову, утопился.

Тело обнаружил проходивший мимо монах Дзёсин. Он же позвал надзирающего старосту, а тот доложил начальству. Монах же встретил Итиро, вернувшегося под вечер с Накасэндо.

Сын повязал старику погребальную повязку, нанял в долг носильщика из изгоев-эта. Вместе они доставили тело в замок.

Испытание меча назначили на утро.

Тело, только в набедренной повязке и в наголовной повязке, подвесили на столб за связанные руки.

Установили навес для сановных наблюдателей. Итиро обязан был участвовать во всем, а после испытания убрать и похоронить тело.

Испытатель меча, привезенный с собой Миятомо Акамицу, дабы сохранить одежду чистой, разделся и с поклоном взял меч в руки. Но не успел он нанести удар, как Миятомо Акамицу, взмахнув веером, остановил испытания.

— Я получил донесение о сомнительных обстоятельствах, касающихся этого испытания, — произнес Миятомо. — В стремлении поддержать честь моего господина я желаю выяснить все. Меч, испытанный на теле старика, убитого собственным сыном, проданном в результате преступного сговора, принесет ему незабываемую дурную славу. Осквернения столь выдающегося клинка с не менее высоким предназначением я не допущу. Приказываю: хинина Итиро задержать, доставить сюда старосту и монаха, обнаруживших тело, — для дознания. Возможно, это заговор врагов нашего клана. Выяснить все. Если утром у нас будет живой преступник для испытания меча, я буду считать, что дело решено наилучшим образом. Старика — похоронить.

Всю ночь Итиро бил бамбуковой палкой тот самый эта, с которым они несли в замок тело старика.

Утром неприкасаемый эта услышал крики в дворе и, бросив палку, вышел узнать, в чем дело. Вернувшись, напуганный, он рассказал, как охрана обнаружила, что могила старика разрыта — а тело висит на столбе для испытаний.

Более он не трогал Итиро.

Ближе к полудню в тюрьму явился сам Миятомо Акамицу.

— Я знавал твоего отца в его лучшие времена, — сказал Миятомо, глядя на заключенного сквозь деревянную решетку. — Мы оба были ронинами после битвы на Сёкогахара. Потом он выбрал не ту сторону, что я. Ты тогда мал был совсем. Я все думал, почему он не покончил с собой после поражения, — теперь понимаю. Ждал более удачного времени, чтобы даже его смерть пригодилась тебе. Сегодня ночью он явился ко мне в покои, выпил все сакэ, сказал, что успокоится только после удара лезвия Когарасу. Монах Дзёсин советует уважить мертвого, испытать меч на его теле. Иначе он привяжется к мечу и будет одолевать того, кто им владеет. Потом мне придется совершить сэппуку, ведь меч будет осквернен, мой господин — опозорен, а твой отец не оставляет мне выбора.

А может, монах хитрит, чтобы я не испытал меч на тебе? Я еще не решил. Но к полудню, могу заверить тебя, я решу окончательно. Если это заговор, я его разрушу. Если это гнев неупокоенного духа, я буду ему противостоять, полагаюсь на Будду Амида.

Итиро согнул в поклоне избитую спину и произнес:

— Казните меня, Миятомо-сама. Моя вина в том, что мой отец убил себя и теперь не найдет покоя. Мне следовало оберегать его последние дни и не оставлять одного в беспомощности. Рубите меня — я виновен в его смерти. Об одном прошу, похороните моего отца с отправлением надлежащих обрядов, гнев его успокоится, ведь с моей смертью ничто уже не удержит его в этом мире.

— Так и сделаем, — ответил Миятомо Акамицу. — Готовься.

Тело старика сняли, усадили в деревянный гроб и зарыли. Монах Дзёсин прочитал молитвы над могилой.

В полдень Итиро выпустили из деревянной клетки и отвели наверх. Все двинулись на двор для испытания.

Тело старика уже висело на столбе, в веревочной петле спиной ко всем, готовое к удару.

Все были объяты ужасом, монах читал сутры, а храбрый Миятомо Акамицу приказал поставить Итиро на колени, а испытателю рубить его мечом.

Но испытатель пал на колени, закрываясь мечом от тела, висевшего на столбе.

В гневе Миятомо вскочил со своего места, отобрал меч у испытателя и занес лезвие над Итиро.

Заскрипев веревкой, в жарком безветрии тело повернулось мертвым лицом к Миятомо.

Слабые духом с воплями кинулись со двора.

В священном ужасе благородный Миятомо отступил от Итиро.

Стоявший на коленях, со сложенными ладонями, монах Дзёсин произнес:

— Такова судьба этого меча. Когарасу — ворон. Между живым и отжившим выбирает безжизненное.

Миятомо Акамицу, собравшись, нахмурил брови, встал перед телом на столбе, поклонился, занес меч и с криком нанес косой удар, идеальную «перевязь монаха», от ключицы до подреберья, наискось, слева направо. Тело распалось надвое. Все присутствующие могли видеть печень.

Когарасу, оказалось, отличный был меч.

Позже, расплатившись с кузнецом, Миятомо отправил меч в храм со словами:

— Меч, испытанный таким образом, не может кому-то пригодиться. Меч непочтительности обесчестит своего владельца. Я подвел моего господина, но ему решать, виновен ли я, ведь мне противостоял неупокоенный дух.

Князь, узнав обстоятельства дела, простил Миятомо и поднес в дар внуку сёгуна статного коня. И развлек этой странной историей самого сёгуна, заслужив высокое одобрение и смягчив строгого, но богобоязненного правителя.

Дух старика более никому не являлся, поскольку, по совету монаха Дзёсина, после третьих похорон старика его сына отправили в искупительное паломничество в Исэ.

Лезвие меча Когарасу до сих пор хранится в Суруга, в храме Рюдзогонгэн. На его хвостовике, под рукоятью, правдиво выбито: «Рассек одного».

***

— Ого, — восхищенно отозвался я. — Вот это история так история!

Все остальные согласно зашумели, Котэцу довольно улыбался вызванному впечатлению.

В темноте, за освещенной свечами областью перед алтарем, трещали цикады. Все аж заслушались.

В медленно наступившем безмолвии внезапно прозвучал неуверенный голос нашего робкого человека-горы Саторо Оки:

— А я вот тоже знаю одну историю про меч. Моя бабка рассказывала, я еще малой был, как она с дедом моим сошлась.

— Отличная история про бабку, — буркнул малыш Тогай. — Я сам таких сколько хочешь расскажу.

Смешки пробежали по кругу сидящих на полу мужчин. Хаято недовольно двинул ойкнувшего брата тяжелым локтем в бок и ободряюще хлопнул Оки по плечу:

— Да ты рассказывай, не стесняйся. Что там с твоим дедом было?

Оки шевельнул ушибленным плечом и продолжил:

— Все началось с того, что он съел собственный меч…

Глава 11. Меч, плывущий по реке

Мой дед, Саторо Сахэй, был самураем, лишенным рисового пайка. Он убил самурая из соседнего клана, был изгнан и влачил недостойное существование на окраине почтового городка Цутияма, во владении Хиконэ, на берегу каменистой и неприветливой реки Ясу, где занимался ловлей рыбы и сбором улиток. Он опустился настолько, что утратил не только положение, но и меч предков, проданный в голодные дни первой одинокой зимы, когда река скована льдом, а подледный лов небогат. Сахэй продал меч, о чем успел не один раз пожалеть, потому что душа его с тех пор была не на месте. Сахэй утратил себя, он был где-то там далеко с его мечом, а не в теле, спасенном от голодной смерти одним коку риса в надорванном мешке из соломы, вырученным от продажи меча.

Сахэй глушил горе неочищенным холодным сакэ и неуклонно погружался в речной ил презрения к себе и неотданных долгов. Соседи перестали называть его «господин Саторо» и вообще замечать. Сам Сахэй отдал бы все за малую возможность вернуть себя.

В то время во всей Поднебесной еще продолжалась охота за мечами во исполнение миролюбивого указа правителя Тоётоми Хидэёси, потребовавшего у невоенных сословий сдать неприличное земледельцам и ремесленникам оружие. Большинство крестьян давно лишились всех средств убийства, накопленных за десятилетия войн, но находились безрассудные одиночки, не желавшие расстаться с оружием, среди которого встречались весьма драгоценные изделия, подобранные когда-то на полях битв или доставшиеся в наследство от предков, перешедших из военного сословия в земледельческое.

Хранитель порядка, рука правосудия, полицейский чиновник — господин Сасакэ Эттидзисиро, вассал князей Ии, уже правивших тогда в Хиконэ, наведенный доносом соседей, как раз брал измором дом такого ценителя в горном поселении Симацуя, в местах, в которых находятся истоки реки Ясу.

Один древний старик, участвовавший в прежних войнах, еще мнивший себя достойным привилегий пехотинца, не желал отдать пять лезвий работы великой школы Митто. Домашних он отправил по соседям, а сам в одиночестве совершил акт непокорства — заперся в доме, похожем на башню, построенном им на фундаменте когда-то сожженной вражеской крепостцы, что не облегчало работу слуг князя, и отстреливался из лука от их нестройных атак, ранив уже четверых.

Господин Эттидзисиро, еще затемно добравшийся до этих глухих мест из замка и совершенно не ожидавший такого отпора, утомленный летней жарой и раздраженный потерей времени, приказал сжечь мятежника вместе с домом и его оружием.

Старик, услышав эту весть, смирился с судьбой. Но по некотором размышлении просил господина Эттидзисиро принять пять мечей работы Митто, потому что не мог позволить погибнуть столь замечательным произведениям великого мастерства в огне.

Старик спустил сверток с одними драгоценными лезвиями, без рукояток, в соломенной циновке со стены, где его внизу приняли подручные господина Эттидзисиро. Затем соломенную крышу дома обстреляли зажженными стрелами. Дом сгорел вместе с хозяином и всем, что там еще оставалось.

Пожар отражался в водах текущей мимо реки Ясу.

А господин Эттидзисиро приказал собираться к отъезду.

Мечи уложили в кедровые ящики, отделанные европейским бархатом винного цвета, погрузили в двухколесную повозку, запряженную парой лошадей. И под охраной, с господином Эттидзисиро во главе, отряд отправился с гор вниз, в замок Хиконэ, за неизбежными наградами и повышениями.

Божествам речной долины, недовольным поведением вассала князя Хиконэ, было угодно, чтобы мост над водопадом Девять Сяку, в виду которого с горного склона живописно падают воды реки Ясу, сломался под повозкой с мечами. Повозка завалилась набок, повиснув на краю моста, ящик с мечами открылся и четыре меча из пяти упали с высоты в воды реки. Взбешенный несчастьем, господин Эттидзисиро отправил вниз своих людей собрать потерянные лезвия. Его люди прочесали место под водопадом и нашли все мечи. В этот момент из ящика выпало последнее, незамеченное, но самое драгоценное лезвие и, упав с высоты, пронзило голову одного из людей внизу. Мертвое тело, упавшее в воду, быстро унесло потоком.

В это время Сахэй предавался печали один на один с рекой и пил свое холостяцкое холодное сакэ на берегу, время от времени выливая в воду глоток-другой, так как иных собутыльников, кроме быстрого потока, у него не было.

День клонился к вечеру, и пьяный Сахэй собирался брести домой, как поток-собутыльник принес ему нежданный подарок. Вода протащила мимо него мертвое тело с лезвием меча, торчавшим из глазницы, со знаменитым клеймом на хвостовике.

И Сахэй не упустил свой меч.

Он бросился в воду, вытащил тело на берег, а затем, обмотав хвостовик поясом кимоно, вытащил и меч из тела. Кровь и вода не держались на мельчайшем узоре, коже меча, проступившей на холодном металле.

В восторге Сахэй поклонился реке и с лезвием побежал домой, где лежали заброшенные ножны, цуба и рукоятка прежнего меча Сахэя. Собрав меч, Сахэй взял его в обе руки, поднял к заходящему солнцу и почувствовал себя заново родившимся.

В это время господин Эттидзисиро, спускаясь вместе с подчиненными вниз по реке, обнаружил на берегу мертвое тело без меча в голове со следами того, кто этот меч забрал.

— Ищите, — приказал господин Эттидзисиро. — Ищите тщательно и верните меч, ибо это драгоценность нашего господина, нашего князя!

И они искали. Искали тщательно и нашли к утру. Весь квартал говорил, что бросовый самурай Саторо Сахэй вернул себе меч — а также продал дом, последний бочонок сакэ и рыболовную снасть, раздал долги и теперь собирается идти в Осаку за долей, достойной человека и воина.

Подчиненные господина Эттидзисиро окружили странноприимный дом на дороге Токайдо, на окраине Цутияма, где теперь бездомный Сахэй коротал ночь до утра, и как только солнце показалось над горами, встретили его у ворот.

Сахэй, совершенно трезвый, во всем чистом — сам стирал; отмывшийся в бане, хотя и небритый — не хватило денег; вышел во двор. Меч был у него за поясом, а прежняя жизнь — позади.

Во дворе его встретили девять человек с копьями, и Саторо Сахэй, не дрогнув, встретил начало нового дня.

— Саторо Сахэй! — крикнул ему конный господин в доспехах за рядом копьеносцев. — Отдай меч работы Митто, который ты забрал вчера по неразумению, и правосудие будет к тебе благосклонно!

— Приди и возьми, — ответил Сахэй, обнажив блистающее тело меча, и ряд копьеносцев дрогнул, ибо меч этот убивал и без человека, а человек, теперь державший его в руках, оказался продолжением лезвия, и металл плавился в его глазах.

Постояльцы в темных комнатах вокруг двора шептались за раздвижными загородками. Небо наливалось синевой. Утренний туман рассеивался.

— Убить! — приказал господин Эттидзисиро. И следующие двадцать ударов сердца Сахэй и меч школы Митто рубили копья, руки, грудные клетки и бедренные кости. Через двадцать ударов сердца господин Эттидзисиро остался один против меча школы Митто и его человека.

Дух господина Эттидзисиро дрогнул. Он простился с жизнью и сошел с коня с копьем в руке.

— Послушай, Саторо, — сказал перед первым ударом господин Эттидзисиро. — Я помню тебя. Ты убил человека из клана Ямасиро по тайному приказу князя и принял изгнание, чтобы отвести от клана подозрения. И ты сделал все, что тебе приказали. Это долг вассала. И я сейчас делаю все, что мне приказали.

— Я знаю, — ответил Сахэй.

Через минуту во дворе, забросанном трупами, в живых остался лишь один.

Виновника бойни на постоялом дворе потом долго искали. И нельзя сказать, что искали плохо. Но тот, кто его находил, не успевал ничего рассказать другим.

Мой дед не добрался до Осаки. Раны, полученные в первый день его новой жизни, едва не свели его в могилу. Ему дала приют служительница одного из прибрежных святилищ реки Ясу. Она исцелила раны на его теле и духе и стала его женой. Меч, приплывший по реке, перешел к от деда к отцу, а от него — к моему старшему брату, смиренному служителю святилища речного бога, что неустанно возносит хвалы милосердию и снисходительности, оказанным моей семье, ибо воды реки текут, никогда не возвращаясь, и так же необратимо текут жизни людей по ее берегам.

А жизни людей более мимолетны.

***

На последнем слове Саторо Оки еще одна свеча погасла.

— Ничего себе, — произнес Хаято, — так ты сам видел тот меч?

— Сокровище хранится скрытое от глаз в доме бога, в заветных покоях, но да, оно там, — тихо ответил Оки.

— Так ты младший сын в семье? — спросил вдруг Нагасиро из своего темного угла.

— Я третий в семье. И так как телом силен, меня отправили учиться божественной борьбе в Восточном Чертоге великого старейшины Икадзути Годайю, да славится его имя.

Ну да, великим борцом наш Саторо Оки явно не стал и теперь вынужден искать применения на пути строителя или пожарного…

— Да, замечательная история, — произнес в общей задумчивой тишине отец Нагасиро жрец святилища Хиракава, погладив седую бороду. — А ведь я тоже знаю одну историю о духовном росте, когда даже животное, даже вещь в состоянии преодолеть предопределенность. Желаете ее услышать?

Все желали, кроме, может, сына его, Нагасиро, но тот угрюмо промолчал, обнимая опертые о пол ножны меча.

И отец его начал.

Глава 12. Сотая сутра

Змея, прожившая тысячу лет на суше и тысячу лет в толще вод, становится драконом.

Тысячу лет назад, в эпоху, когда Киото еще был ничем не примечательной деревенькой, обитал в провинции на берегу Внутреннего моря почтенный старец. Мудрец многих достоинств, согрешивший в юности и отправившийся ради искупления в выдающееся паломничество в Китай, вернувшийся из дальних странствий старым и умудренным, полным сокровенных знаний.

Он жил в заброшенном святилище у заболоченного ручья и пользовался почитанием живущего в округе народа, людей простых и далеких как от столичного блеска, так и аристократических искусств.

Белая змея, обитавшая в болоте, издревле привыкла греться на каменном пороге святилища, и мудрец вполне спокойно делил с нею этот камень. А в холодные ночи змея приползала к теплому очагу мудреца, на свет его ночной лампы, при которой мудрец изливал на страницы бесценной танской бумаги скупые крупицы отточенной мудрости. В узоре чешуи старец признал в змее земноводного патриарха, разменявшего десять веков существования. За неимением иного слушателя мудрец читал написанное змеиному старцу.

Такое соседство только усилило почтение, владевшее окружающим лесным людом, словно в заброшенное святилище вернулось божество.

Но грех далекой юности явился однажды за его жизнью холодной осенней ночью. Ржавые, изъеденные временем доспехи древнего императора, опираясь на копье, выбили дверь в его утлую хижину.

— Не нужно было тревожить покой мертвеца и раскапывать мой курган, — просвистел ветер в пустых доспехах. — Не искал бы ты тайны священной киновари, лишающей смерти, мог бы пожить еще. Но пришло время заплатить за мое давнее беспокойство.

— Я ждал тебя, — ответил старец. — В странствиях я искал способ освободить твой мятущийся дух, отягченный кровавыми деяниями, император-алхимик. И я нашел его. Вот девяносто девять из сотни сутр Пробуждения — они освободят твой дух от иллюзии плоти и существования, груза деяний, грехов и воспоминаний. Ты сможешь освободиться от плена выпитого тобой эликсира бессмертия и не просто умереть, но и миновать оставленный тобой круг перерождений.

— Предлагаешь мне уйти в нирвану и все забыть… Не этого я когда-то желал, — с горькой до желчи насмешкой просвистел ветер в пустых доспехах древнего императора. — Я хотел не умирать и жить вечно. Но не так. Не так. Хотя теперь я буду счастлив уйти в небытие, ибо я непереносимо устал. Однако перед тем, как прочесть твои сутры, я совершу одно последнее деяние. Потешу свои страсти, возьму на себя еще один грех.

И кукла из доспехов древнего императора, когда-то искавшего посюстороннего бессмертия и, на свою беду, его нашедшего, подняла копье и пронзила ворох протянутых мудрецом листов. Острие копья пробило и бумагу, и грудь старца — пригвоздило того к столбу в середине святилища. Потревоженная белая змея, спавшая на коленях старца, подняла голову и нанесла брызжущий ядом удар по пустой кожаной рукавице, державшей древко копья. Кукла из доспехов выдернула копье из груди мудреца, стряхнула листы с длинного лезвия и ударом тупого древка разбила змее голову.

В завывании осиротевшего ветра император-призрак покинул оскверненное святилище.

Утром взошло солнце, а вечером оно закатилось, а старец все еще не умер. Жила еще и изувеченная змея. Своею кровью мудрец начертал на ее белой чешуе последние знаки своей мудрости, что привели его к гибели, и оставил этот бренный мир. Почуяв, что тело человека остыло, изувеченная змея уползла прочь, в холодное болото, и заснула там в стылой норе. Потому никто не узнал, как кукла императора вернулась, чтобы сжечь в яростном огне и святилище, и тело старика. Ибо на тех листах было записано девяносто девять сутр, но не было той последней — оставшейся на коже белой змеи. Старец, покидая этот мир на милость будд, не мог оставить его без надежды на освобождение от тяжкого присутствия мстительного кровавого духа, проникшего в мир из-за его тщеславной юношеской жажды знаний и бессмертия.

А через год люди, устраивавшие заливные поля для риса, запрудили ручей ниже по течению, и разлившееся озеро скрыло и болото, и место происшествия, оставив после себя лишь жуткую легенду.

Прошла тысяча лет, и земледельцы, пожертвовавшие духу озера девушку во время великой засухи, потревожили спавшую на дне озера белую змею.

За прошедшую тысячу лет белая змея необратимо преобразилась и явилась драконом.

***

— Вот такая история, — произнес жрец. — Весьма поучительно и вдохновляюще.

Все почтительного кивали, негромко соглашаясь. Поучительно, чего уж там…

Нагасиро негромко хмыкнул в полутьме.

— Может, вы что-то хотите добавить, молодой человек? — повернулся к его темному углу седой жрец.

Он смерил молодца взглядом с ног до головы, задержался на ярких узорах одежды с актерского плеча, на вызывающе красных, под героическую старину, ножнах его меча, на блеске золотой монеты, зажатой вместо цуба между лезвием и длинной рукояткой, на буйном хвосте волос, заменявшем Нагасиро воинскую прическу. Взгляд жреца нельзя было назвать довольным. Впрочем, встречный взгляд Нагасиро дружелюбным тоже не был.

— Там много чего еще произошло, — сквозь зубы отозвался Нагасиро. — После. Мне дед рассказывал.

— Ну так, может, расскажешь нам? — седой жрец улыбнулся одними губами, но не холодными глазами. — Расскажи нам, что ты знаешь.

Нагасиро покачал головой, снова хмыкнул и, помявшись немного, негромко продолжил рассказ своего отца.

Глава 13. Сотая сутра тысячу лет спустя

Сначала они просто ходили толпой вдоль берега, молотили в медные тазы и гудели в спиральные раковины, а затем засыпали озеро лентами белой бумаги, испещренной невнятными просьбами и беспомощными угрозами. Текучая вода быстро унесла металлический привкус туши.

В следующий раз они опрокинули в озеро бочек двадцать сакэ, убогие. Извели замечательный напиток, надолго испортили воду сивушным запахом.

Но когда они в конце концов заживо скинули с лодки в воду затейливо украшенную девицу в парче и яшмовых ожерельях, мое терпение иссякло. Утопленников мне тут только и не хватало.

Пришлось вытащить захлебывавшуюся девицу на поверхность — местный люд такого явления спокойно, конечно, не перенес и дал деру к берегу, оставив меня с сомлевшей девицей один на один.

Долго я не думал. За облетевшим деревьями на берегу подымались затейливо изогнутые крыши большого буддийского храма. Монахам положено принимать пострадавших — обязанность у них такая. В храм — значит в храм.

Естественно, я не отправился туда как есть.

Туман поднялся над озером, напугав народ по берегам пуще прежнего, накатил на берега, скрыл прибрежные рощи, перевалил через храмовую ограду и заполнил двор по самые крыши, встревожив почтенных шафранорясных монахов своей внезапностью.

Хватит с малых сих страхов на сегодня. На верхний этаж пятиярусной молельной башни, подымавшейся над туманом, я ступил уже в человеческой форме, с девицей на руках. Оказалось, для меня это так же естественно, как струиться туманом.

Оставляя мокрые капли на полированных досках пола, я прошлепал босыми ступнями через весь этаж, отнес девицу к алтарю и уложил около него со всеми удобствами. Потом огляделся: куда же это я попал?

Деревянные полки с ячейками, полными бумажных свитков, подымались до самого потолка. Свиткохранилище. Как удачно. Немолодого уже местного служащего я обнаружил тут же — обмерев в укромном уголке между полок, крупно потея, пялился на меня.

— Почтенный, — обратился я к нему. — Не найдется ли у вас тут какого-нибудь исчерпывающего исторического труда, посвященного событиям за последнюю тысячу лет?

В ответ малый с диким воплем унесся по лестнице вниз. Вот так и не удалось приникнуть к чистому источнику знания. А потом девица очнулась, тоже завопила, внизу замолотили в колокол, в общем, стало излишне шумно, и я покинул сию обитель.

Вернулся я уже ночью, когда огромная полная луна залила белым светом верхний этаж свиткохранилища. Было тихо и прохладно, на полках лежали синие тени.

К моему возвращению подготовились. Низкий лакированный стол гостеприимно дожидался меня, в напольных поставцах с каждой стороны стола стояло по зажженной свече. На столе: свитки, стопка листов разрезанной бумаги для заметок, тушь, уже растертая в каменной тушечнице, несколько кистей. Для работы все было готово.

Так. И что тут для меня приготовили? Исторические труды, значит? В стихах. Ну, полакомимся.

Меня никто не тревожил. Стрекотал сверчок. Монахи шли на ночное бдение на цыпочках. Свечи весьма пригодились, когда под утро закатилась луна. Я читал свиток за свитком, брал новые с полок. Тысяча лет прошла, а о моем враге никаких упоминаний. И никаких упоминаний о мудреце и его труде. Словно его никогда и не было. Ни его самого, ни его самоотверженного похода, ни блистательного труда, способного поднять склизкого гада из глухой тьмы к алмазным чертогам небес и развеять неуспокоенного духа.

Это навевало непривычную печаль.

Солнце уже всходило, я заканчивал «Повесть о делах Токугавы Иэясу», когда снизу по лестнице неслышно поднялся тот вчерашний служка, все так же потеющий от страха, со стопкой одежды в руках. Подошел, часто кланяясь, запинаясь, передал письменное приглашение. Приглашение, составленное в крайне изящной форме, для господина дракона от господина настоятеля Сонсина позавтракать в просвещенном обществе друг друга.

— Откушать опосля трудов, того, — малый часто кланялся. — И вот одеяние достойное вроде.

То, как я на него пялился, малого пугало до дрожи. Но стоял — не уходил. Смелая козявка.

Я оставил свиток, поднялся из-за стола, взял со стопки с его рук лежавшее сверху нательное кимоно. Развернул.

Должно быть впору.

Монастырь не мой. Я пожал плечами и начал одеваться. Впервые в жизни.

***

— Тебя как зовут? — спросил я, ступая в приятно мягких таби по доскам пола вслед за постоянно оборачивающимся малым.

— Тайбэем, великий господин, — редкозубо оскалился малый. — Уж простите дурака, не ешьте меня если что, вовсе не ведаю, как вас величать-то.

— Зови меня Нагасиро, — ответил я, подбирая синий шелк широких рукавов с узором из белых волн. Чувствовал я себя в этой самодельной коже из плоти насекомых довольно странно. Длинный хвост волос, который меня теперь украшал, я бросил за спину, и он тянулся следом по полу. Если кто-нибудь мне на него наступит — я того прибью.

Тайбэй провел меня между раздвинутыми решетками, оклеенными расписанной тушью бумагой, в уединенную трапезную с видом на пруд. Странное место, чувственно украшенное, как не монастырь, а дом придворного. Посреди зала два пока не занятых низких столика приготовлены и ждут...

Доспехи я почуял сразу, как вошел. В дальней части зала, за бамбуковой занавесью. Я отстал от Тайбэя и зашел за занавеси.

Они были тут.

Не полностью. Многих частей не хватало, старый металл был нашит на новую кожу, залакирован и перевязан красными шнурами. Доспехи, развешанные на перекладинах на кедровом брусе, стояли в темном углу зала за занавесью и угрюмо взирали на меня пустыми глазницами новой маски на старом шлеме.

Я ожидал боя сейчас же, немедленно, но ничего не произошло, конечно. Доспехи были неподвижны. Пусты. Я приблизился к ним вплотную, лицом к маске, обнюхал пахнущие гвоздикой пластины. Ничего. Ничего.

— О! Господин разбирается! — услышал я высокий юный голос. — Это доспех эпохи Момояма, может быть, его носил сам Нобунага. Кираса испанская, с юга. Шлем-кабуто с рогами, сделан не более ста лет назад, конечно. Но некоторые элементы очень-очень древние!

Это был настоятель. Так сказать. Молод он для такого дела, как по мне. Лицо гладкое, белое. Черные волосы не острижены, одежда по моде киотской аристократии, высокая черная шапка — прямо как только что из левого крыла дворцовых покоев. Так-так. Понятно-понятно. Только что обретенное драконье понимание сути вещей тут же открыло мне подоплеку: молодой человек, киотский аристократ, занял наследственное место в храме. Понятно. Красавец. Все девки в округе по нему сохнут. Некоторые, возможно, даже до смерти. И глаза внимательные. Место для чтения наверху — его идея и его труды.

А вот в руке — тяжелое копье с длинным мечевидным наконечником. Знакомый наконечник, хотя древко новое...

— Тайбэй, — произнес настоятель. — Возьми копье и положи на место. Невежливо так встречать гостя.

Конечно, невежливо! Но некоторые умеют понимать намеки так же, как иные умеют их раздавать. Наблюдая, как Тайбэй с поклонами забирает у господина копье и несет его к почетному месту, кладет к доспехам, я размышлял, можно ли меня теперь такой штукой пропороть до смерти.

— Моя семья издавна славна искусством владения копьем, — упомянул господин настоятель, похожий на кого угодно, только не на настоятеля буддийского храма. — И я свято чту традиции своей семьи. Занимаюсь каждое утро, пока лежит роса. Нынче с такой жарой приходится вставать все раньше и раньше. Откушаем?

— Как эти доспехи оказались здесь? — спросил я его, когда мы уселись каждый за свой столик и слуги понесли подносы с первой переменой.

— Их нашли три года назад, когда ремонтировали старую часть храма, построенную почти тысячей лет раньше. Все решили, что это доспехи какого-то позабытого местного божества. На радостях даже повозили в повозке на праздниках по главной улице. Но с тех пор как началась засуха, о них позабыли, конечно.

Красавец улыбнулся карминовыми губами и добавил:

— Я ценитель подобных вещей. Теперь я храню этот доспех здесь, почтенный господин дракон. Вам такое нравится?

— Терпеть не могу, — с ядом буркнул упомянутый почтенный господин.

***

Кушали изысканно. Подавали моллюсков с берегов Внутреннего моря, яйца перепелов, осьминога по-эдоски, рис из Бунго и рис из Овари. Сакэ. Местное. Хорошее сакэ — не то, что в озеро вылили...

Совершенно не буддийская трапеза.

Безупречно радушный хозяин только слегка озадаченным взглядом наблюдал, как я, по доброй змеиной привычке, заглатываю яйца целиком. Похоже, я тут допустил некую бестактность или нарушил какой-то обычай. Может, их следовало сначала от скорлупы очистить?

— Славное сакэ, — произнес я, отбирая у медлительного Тайбэя чайничек и наливая себе сам.

— Благодарю вас. Это новый сорт, и ваш недостойный хозяин приложил руку к его появлению, — произнес настоятель Сонсин. — Зовется «Сон Бодхидхармы». Его дегустировал сам император и составил самое лучшее мнение. Теперь поставляется в обе столицы и к алтарям святынь Исэ. Известен по всей стране. Наши сакэварни — славный плод славного труда многих поколений, и я был счастлив сказать и свое слово в сем почтенном искусстве. Вот только эта засуха... Омрачает.

— Могу понять. Народ дошел до крайней степени отчаяния, если уж вновь начали топить девиц в озере в надежде вызвать дождь.

Настоятель Сонсин был неприятно поражен:

— Вы меня огорчаете, господин Нагасиро. Ничего подобного не может быть! Места здесь и впрямь дикие и неизящные, вредные для здоровья и скучные до ломоты в висках, но ничего подобного у нас не случается! По крайней мере, мне ничего не известно.

— А девушка?

— Девушка? — удивился радушный хозяин. — Какая девушка? Нет, я не знаю никакой девушки. У нас ведь здесь монастырь. Оплот безбрачия. Девушкам тут быть не положено.

Я настороженно и, похоже, невежливо уставился на почтенного настоятеля. Это как понять? Это было странно. Это мне не понравилось.

Я угрюмо ел, а настоятель продолжал щебетать. Он не спрашивал меня о моих планах, как долго я собираюсь тут задержаться. Ни о чем таком. Он был просто рад слышать свой голос. Похоже, в этих местах поговорить ему было особо больше не с кем. А мне было все равно.

Уже расставаясь после завтрака, настоятель перепоручил в мое полное распоряжение послушника Тайбэя.

— Он несколько не в себе, скорее душевно, я бы сказал, но услужлив, на него можно рассчитывать. Располагайте им всецело. Он ваш.

Вот спасибо, господин настоятель. Ну и на что мне может быть нужен твой небыстрый разумом шпион?

Выйдя из трапезной во двор, я втянул в себя воздух — чувствовался в округе некий дисбаланс первоэлементов. Кто-то славно порезвился, сворачивая потоки ци с естественных путей. Впрочем, это может подождать. Но я обязательно разберусь. Чуть позже.

— Может, чего изволите, господин дракон? — возник под рукой сопровождавший теперь меня повсюду внезапный Тайбэй.

А то ж, конечно, желаю:

— Замолкни.

Затем господин дракон изволили удалиться в свиткохранилище работать. Но на пути туда остановился с умилением полюбоваться на древнюю черную черепаху, возившуюся в тине в мелеющем пруду за храмом. Количество пластин на ее поросшем мхом панцире впечатляло. Почти ровесник.

— Суп из нее желаете? — счастливо догадался быстрый разумом Тайбэй. — Я мигом! Я сварю!

Ничего себе, какой кровожадный. А он точно послушник?

Я перевел на него угрюмый взгляд и ядовито процедил:

— Я тебя потом самого сварю...

***

Сутры старца нашлись в тяжеленном дубовом ящике на алтаре. Они все были там. Размытые водой и кровью. Кровью старика. Моей кровью. Разорванные на сгибах, покрытые черной плесенью. Совершенно нечитаемые. Что ж, значит, мир не получил его послание. А ведь прочитавший сотню сутр мудреца необратимо обретает истину и оставляет сию юдоль скорбных перевоплощений. Если не пожелает остаться по каким-то причинам. Как я.

У людей таких зовут буддами. Как таких называют драконы, я не знаю. Возможно, дураками.

И то, что сутры погибли, кстати, также значит, что император-призрак где-то еще здесь. С нами.

Значит, я не зря поднялся со дна озера.

Я растер кубики туши в тушечнице, выбрал кисть потоньше, устроился за столом поудобнее. Развернул лист бумаги, длинный, сложенный по современной манере много-много раз, и начал покрывать его быстрыми столбцами скорописи.

К утру я восстановил по памяти первую сутру из девяноста девяти утраченных. Память у меня змеиная.

Те теплые вечера среди промозглого холода в келье учителя я запомнил навсегда.

Так я проработал две недели. День и ночь, не обращая внимания на приглашения настоятеля спуститься отобедать. Тайбэй приносил бумагу, тушь и новые кисти. Змеиное нутро равнодушно пропускало мысли о еде. Ветер приносил с галереи запах сгоревшей на солнце рисовой рассады, забрасывал сухие листья. Тайбэй каждое утро сметал их вниз. Засуха продолжалась…

***

Ночью меня потревожили.

— Батюшка, — услышал я тихий шепот этажом ниже.

— Киёхимэ? — услышал я шепот Тайбэя. — Ты чего пришла?

— Батюшка, я не могу больше ждать, пусти меня к нему.

— Глупая девка, да он тебя съест, и Будду Амида помянуть не успеешь!

— Тайбэй, — произнес я, отложив кисть, негромко, но внизу услышали. — Хватить шептаться, подымайтесь сюда.

Они робко взобрались по лестнице. Вместе кланяясь в пояс, приблизились. Да это же та самая девица, что с лодки в озеро свалилась!

— Рад видеть тебя в здравии, — произнес я, указывая им место на полу перед моим столиком. — Ты дочь Тайбэя? Да? У тебя прекрасная дочь, Тайбэй. Так чего тебе надобно, Киёхимэ, дочь Тайбэя?

— Милости, господин великий дракон! Коли уж не дали вы мне умереть ради людей, так заступитесь за них сами!

— Чего-чего? — поднял я брови. Удивила она меня. — Ты бросилась в озеро сама?

— Простите, господин великий дракон! Дети умирают в колыбелях. Старая жрица перед смертью нашептала, что на дне озера живет от веку белый змей, и, если разбудить его, задобрить дарами — всем самым лучшим, — пойдет дождь. Ну так вот и я… Я здесь самая красивая, я пошла.

— Потрясен твоей отвагой, — только и мог я сказать.

— Милости, господин великий дракон! Пролейте воды на сухие поля. Оросите живительной влагой.

Я некоторое время ее разглядывал, а потом уточнил:

— Ты же не понимаешь на самом деле, о чем говоришь сейчас?

— Так жрица научила…

— О да. Жрецы научат. — Я помолчал и добавил: — Ты сейчас в весьма изысканной форме изъявила желание возлечь со мной.

К чести ее надо сказать, что залилась девица краской докрасна. Молодая еще. Не замужем.

— Ну так я готова!

— О. Не сомневаюсь. Но сейчас я немного занят. Видишь ли, все не так просто. Я желаю разобраться в сути происходящего и немного подготовиться, прежде чем рушить сплеча сложившийся баланс. Суть и форма взаимосвязаны. И чтобы узнать, отчего высыхает сакэ в вашей бочке, я должен быть осторожен. Бочку случайно и разорвать может.

Похоже, я ее этой метафорой впечатлил.

— Сто тысяч благодарностей, господин дракон! Воздаем хвалы, что не отказали! Тысячу лет будем за вас молиться! А если потребуется возлечь… Я готова!

— Не откажу себе в удовольствии поймать тебя однажды на слове, красна девица!

Прервали нас довольно странным образом. Тайбэй, уставившись в темноту невидящим взглядом, задумчиво квакнул.

— Это еще что за звуки милого болота? — поразился я.

— Ох, простите, господин дракон! — всполошилась Киёхимэ. — Опять он все напутал. Не обращайте внимания, он умный. Просто то одно свое воплощение вспомнит, то другое. Простите нас, мы уходим.

Она подняла Тайбэя и поволокла его к лестнице:

— Батюшка, идем. Ты давно не лягушка, ты давно уже человек, помогите мне, боги...

***

Продолжаться бесконечно так не могло. В конце концов настоятель заподозрил, чем я там занимаюсь.

Господин настоятель изволил отложить копье, с которым занимался каждое утро, и вместо завтрака поднялся к господину дракону.

И прочел то, что дракон успел восстановить.

Весь верхний этаж был забросан исписанными листами без порядка и последовательности. Настоятель, помня, как были далеки от условностей мира иные мастера классической литературы, терпеливо собственноручно собрал разбросанные листы, разложил по порядку и прочел.

Читал он весь день и всю ночь, до утра, не имея душевных сил прерваться.

И был раздавлен. Покорен. Потрясен.

— Я не мог и подозревать, — пробормотал настоятель Сонсин, выронив из ослабевшей руки последний лист на полированный пол. — Как я мог знать? Их называли «Девяносто Девять Потерянных сутр». О них было принято скорбеть, упоминая в описаниях утраченных духовных сокровищ. Их остатки было принято хранить, целый храм для этого возвели, словно от их хранения есть какой-то толк. Мои предки поколение за поколением оберегали их, теряли и снова находили. Клали на это жизнь за жизнью. Мой отец скончался здесь, в глуши, в одиночестве, вдалеке от семьи и двора. И мою юную жизнь должен был пожрать этот ненавистный храм. А теперь… Все теперь так ничтожно и далеко...

После он сидел около часа, безучастно наблюдая движение солнечных пятен по полу.

— Должны ли мы знать это? — прошептал он наконец.

Господин дракон на мгновение поднял на него пронзительный бирюзовый взгляд и, промолчав, продолжил писать. Длинный хвост белых волос огромным зигзагом лежал за его спиной на темном полированном полу, напоминая, что за столом не человек сидит. Совсем не человек.

— То, что вы записываете, может уничтожить мой мир целиком, без остатка, — охваченный священным трепетом, произнес настоятель. — Я уже никогда не смогу быть прежним, а вы… Вы же можете отряхнуть прах этого мира со своих ног и забыть о нас?

Дракон, отставив кисть, внимательно посмотрел на настоятеля, и тот задрожал, почувствовав себя съедобной беззаботной пичугой на ветке.

— Нет, — ответил дракон. — Это было бы непочтительно.

— Это же было так давно...

— Это не важно.

— Он много значил для вас? Он был вам вместо отца?

— Змеи не знают своих родителей, — ответил дракон, опуская глаза и начиная новый столбик скорописи. — Но ученики знают своих учителей.

Жаркие дни сменялись еще более жаркими. Наконец как-то ночью, когда стало не так душно, я решил проверить некоторые свои подозрения.

— Тайбэй! Ты принес бочонок?

— Принес, великий господин, а как же. Стянул из трапезной — был и я когда-то вором. В прошлой жизни. Только я раскаялся! И не говорите никому — господин настоятель будут гневаться, если поймают ловкого Тайбэя.

— Давай сакэ сюда, ловкий Тайбэй. И иди спать.

— Та я это… Вполне могу подсобить.

— Спать иди, я сказал.

Этот слабоумный, бормоча под нос, — спорил за власть над языком с какой-то из своих предыдущих сущностей, — побрел к себе, на этаж ниже. Когда он там улегся и наконец успокоился, я взял бочонок с плюхающимся содержимым под мышку и неслышно спустился с башни вниз, в трапезную. Отодвинул занавес, поставил бочонок, принес свечу на поставце, поставил пред молчаливыми доспехами. Пламя заиграло на полированной кирасе.

Я сел, ударом пальца пробил бочонок и налил себе в самую огромную чашу, которую тут нашел, — из них вроде собак кормили, — деревянную, обкусанную по краям.

Налил и выпил.

Потом следующую. И еще. Человек уже загнулся бы. А для меня мир только сонно зашевелился.

Я сидел и отвлеченно созерцал древние доспехи. Завораживающая все-таки вещь.

Поле десятой чаши, когда уже и стол бы в голос заговорил, и сосны петь начали, наконец чего-то я добился. Он был тут. Едва ощутимо, как колеблющаяся тень паутины в свете гаснущего фонаря.

— Я так и знал, что ты еще здесь.

— Это ты, змей...

— Это я.

— Давно ни с кем не говорил. Твой укус остался в моей памяти.

— В моей тоже. Я тебя почти не улавливаю. Где ты? — спросил я.

— Я далеко. Меня почти нет. Я тут, я везде.

— Чтобы понять тебя ясно, я, видимо, слишком мало выпил.

— Ха... Ты пил достаточно. Я здесь. Я везде. Я в тебе.

— Это как? — спросил я, наполняя чашу вновь.

— Я дал им то, чего жаждал сам. Иллюзию вечного сна. Секрет напитка, сшибающего с ног и оставляющего бездыханным. Я там. Я в сакэ. Меня пьют, со мной падают без памяти, бьют жен и детей. Со мной трещит голова поутру.

— Ну, это я переварю. Пью за тебя, — поднял я чашу в его честь. Все-таки он был когда-то великим человеком, если даже его тень еще способна так влиять на мироустройство.

— Я долго ждал, — прошептал неслышный ветер в доспехах. — Так долго, что забыл зачем. Хотел, чтобы ты вернулся. Хотел убить тебя сам, но теперь мне все равно.

— Это ты взбаламутил смену сезонов в здешнем болотце? — спросил я.

— Они молили об урожае… Все ради сакэ. Все ради забвения.

— Понятно.

Даже древний император, заключенный в доспехах, нуждался в успокоении и почитании, дабы утолить свой мятущийся дух. В ответ на почитание древний алхимик дал селянам секрет этого вышибающего дух напитка — а недалекий настоятель решил, что придумал его сам. Жидкое беспамятство, нирвана на час. Древний почтенный дух растекался с напитком по телам и душам. И направлял дождевые облака. А край процветал. До недавнего времени.

А теперь пришла расплата. Естественно, что так основательно нарушенный баланс начал возвращаться — в виде этой затяжной сухой осени.

— Не хочешь выпить со мной? — спросил я, выливая остатки из бочонка в свою ведерную чашу.

— Тысяча лет прошла, я давно ничего не хочу. Оставь меня, змей сомнений.

— Покойся с миром.

И с тем я осушил последнюю чашу.

...Утром зверски болела голова. Месть императора-призрака меня все-таки настигла. Он словно проломил мне голову еще раз. Надо было все же лишнее отрыгнуть. Так плохо мне тыщу лет не было.

Я завершил новый список Девяносто Девяти Потерянных сутр в конце лета.

Осталась только одна. Сотая сутра. Последняя.

Вот только я не знал, что написать. Она осталась где-то там, в прошлом, тысячу линек назад, на сброшенной змеиной коже, в норе на дне озера.

Если остальные сутры старый мудрец читал мне вслух зимними ночами — и не раз, то эту, единственную, я знал только как прикосновения умирающего к коже. Я не мог ее помнить. Я ее не слышал, я ее не читал.

А тем временем потрясенный прочитанным Сонсин обрил голову, надел шафрановую рясу и строго блюл устав и все обязанности. Изгнал все излишества из своей жизни. Сложил их в огромную кучу во дворе и сжег дотла. Загонял своих монахов по жаре до потери чувств. Стал образцовым настоятелем образцового храма.

Каждый день он подымался ко мне, шлепая непривычно босыми ногами по деревянным ступеням, зверем пожирал все написанное. И не скажешь теперь, что только вот был вполне светский человек, загибающийся от тоски вдали от блистательного киотоского двора. Он оставил даже свои ежедневные занятия с копьем и читал новые сутры залпом, как истовый ценитель читает литературный шедевр, как пьют в засуху глоток свежей воды.

Он уже видел себя великим адептом, вернувшим миру несравненную духовную жемчужину, и видел свое блистательное возвращение ко двору в новом качестве светоча потерянного знания.

А я не знал, как окончить этот труд. Печально я взирал на застывающую тушь, осознавая свои пределы.

И это угнетало меня самого. Это бесило. Хотелось разрушить все вокруг до основания и залечь спать еще на тысячу лет, не меньше.

Внизу бормотал Тайбэй, то хрюкал, то стрекотал. Я так и видел, как перекошенное колесо Сансары в его душе бесполезно вращалось, пытаясь втиснуть подходящее воплощение в его нынешнюю жизнь. А ведь когда-то был уважаемым человеком. Управлял храмовыми сакэварнями, снаряжал корабли с бочками в сам Эдо, ко двору сёгуна. Богатая семья, дочь-красавица, а вот случилось несчастье, и обитает теперь в храме на правах ручной обезьяны.

Сегодня в храме до глубокой ночи отпевали умерших от жары детей и стариков. Что-то натянулось в воздухе и вибрировало, готовое вот-вот оборваться.

Что же мне делать? Осушить озеро, поставить всех крестьян с мотыгами перекапывать донный ил под страхом смерти в безнадежных поисках давно истлевшей кожи?

Или что?

Прервали мою скорбь неожиданно.

— Господин Нагасиро?

Отец-настоятель подкрался незаметно. Признак моего расстроенного духа.

— Приветствую вас, почтенный Сонсин, — грустно произнес я.

Настоятель неслышно, мелкими шажками, как принято во дворце, переместился ближе, встал на колени, поклонился, блеснув свежевыбритой кожей на голове.

— Господин Нагасиро? Что происходит?

— А что не так, почтенный?

— Вы перестали писать.

— Да. Перестал.

— Изволите ли вы ответить недостойному, почему?

Настоятель видел, как дракон, приложив черный полированный конец кисти к губам, размышлял, потом ответил нечто совершенно неожиданное:

— Я не знаю, что дальше.

С этими словами стройный мир настоятеля Сонсина содрогнулся и начал обваливаться сам в себя.

— Как не знаете?

— Я не видел списка сотой сутры, — бесстрастно ответил дракон. — Так случилось.

Безумное отчаяние скрутило настоятеля Сонсина, как кипяток.

— Но как же так? Вы не можете поступить так со мной! Ведь я уже столько сделал, чтобы быть достойным этих строк. Я пожертвовал всем. Я сегодня хоронил этих детей! Я натерпелся такого ужаса. Мне страшно и больно. Я хочу знать почему. Я хочу знать, что это было не бессмысленно!

Дракон едва заметно вздохнул:

— Я был рядом, когда ее писали. Сотую сутру. Я чувствую ее. Она жжет мне кожу и свербит в кончиках пальцев. Но я не видел ее знаков и ее чернил, а бумаги у нее и не было никогда. Это так странно не знать, что было написано на твоей собственной коже. Но мне неизвестно.

— Так напишите сами!

— Вам же и так не нравится мой почерк, — устало усмехнулся дракон. — То, что напишу я, вам понравится еще меньше.

— Напишите хоть что-нибудь! Мой разум сокрушен этой малостью и неподъемной печалью нашего бытия, а перед нею я совершенно беспомощен! Я полагал, что вот-вот постигну все, у всего найдется смысл и будет всему ответ, а теперь... Дайте мне хоть что-то. Что угодно. Любую ложь!

— А вы выросли, настоятель, — проговорил дракон. — Вы уже видите, что ответ на вечный вопрос, что важнее — форма или ее содержание, не имеет смысла... Важно, кто наполняет. Я не могу вам помочь. Так же, как никто на свете не может помочь мне.

В ответ настоятель Сонсин сделал то, чего дракон никак не мог ожидать. Упал лицом на руки и горько разрыдался.

***

На следующий день Тайбэй принес мне печальную новость, что храмовый пруд окончательно иссох и черная черепаха оставила этот мир.

Эта весть неожиданно обратила меня в глубокую тоску.

А потом то, что было неуловимо разлито в неподвижном воздухе, наконец уплотнилось и закипело на горячем солнце — Киёхимэ взбунтовала народ на сакэварнях.

Уже ближе к вечеру мы с Тайбэем, похоронив черепаху, стояли на кладбище над ее могилой. Я читал молитвы для достойного перевоплощения черепашьего старца, а у меня за спиной Тайбэй звякал похоронным колокольчиком.

Настоятель ворвался на кладбище с неподобающим шумом и криками. Был он вновь в придворной одежде, в высокой шапке. Ненадолго его хватило.

— Она украла мои сутры! — кричал он.

— Кто? — только и мог задать я вопрос.

— Киёхимэ! — выкрикнул настоятель в ответ. — Кто-то опять впустил ее в свиткохранилище, и она украла все!

— Так значит, была девушка? — произнес я печально.

Настоятель хотя бы смутился:

— Это крайне неудобный для меня вопрос, господин Нагасиро. Тайбэй! Это ты впустил ее! Опять!

— Так это ж...

— Ты наказан, Тайбэй. Следуй в темницу и молись! Подумай о том, как отплатил злом за добро. Иди! Молись как следует. Я приду к тебе, и мы еще поговорим! Я должен это сделать, господин Нагасиро. Здесь требуется крепкая отеческая рука. Распустились просто все. Я обязан наказать виновных.

— Дорогой мой настоятель Сонсин, — мягко начал я. — Прошу вас успокоиться. И подумать, прежде вы что-то предпримете. Позаботьтесь о Тайбэе со всем доступным вам милосердием, прошу вас. А я позабочусь о Киёхимэ.

Этим предложением я настоятеля прямо-таки напугал.

— Вы собираетесь погубить ее?

— Что вы, дорогой настоятель. Просто поговорить с нею. Она, конечно, девушка решительная, но и где-то и благоразумная. Думаю, мы договоримся.

— Хорошо, уважаемый господин Нагасиро! Но я предприму самые твердые меры, если ваше предприятие не удастся.

Долго искать Киёхимэ не пришлось — она весь народ в прибрежной деревне взбаламутила. Толпа вооруженных бамбуковыми копьями и тяпками крестьян, заметив мое приближение, забеспокоилась, всколыхнулась и сплотилась все против одного. Интересно, до того бывало, чтобы дракона забивали тяпками? Не припомню.

— Эй! Не подходи! Стрелять будем! — закричали из толпы, стоило мне еще приблизиться.

И верно, из толпы выбрались молодцы со здоровенными «огненными палками», фитили дымили, намерения серьезные, глаза цепкие. Так. Ну их, а то и впрямь пальнут.

— Сохраняйте спокойствие, дорогие селяне, — произнес я, усаживаясь в пыль дороги в позу лотоса. — Я никому не намерен угрожать. Киёхимэ, деточка, подойди, окажи милость.

Народ зашумел, не хотели ее пускать. Но она все-таки подошла, храбрая девчонка, вся в отца...

— Чего мутишь воду? — спросил я, поставив локоть на колено и оперев подбородок о кулак. — Чего добиваешься?

— А что я еще могу? — резко ответила она. — Если господам книгочеям все равно, что вокруг делается, то у меня дети на руках умирают. Или вы спуститесь с этой своей башни и что-то сделаете, или я сожгу эту вашу исчерканную бумагу.

— Настоятеля это расстроит.

— А мне теперь все равно. Раньше надо было думать! — Она сначала всхлипнула, а потом зарыдала в голос.

Я задумчиво смотрел на нее, а потом произнес:

— Нравишься ты мне. Женился бы я на тебе, — чем изрядно ее напугал. — И чем помочь тебе теперь, пожалуй, знаю, успокойся, дорогая Киёхимэ. Осуши этими широкими рукавами свои горькие слезы и слушай — у меня появилась замечательная мысль, но тебе она не понравится.

— О чем это вы, господин дракон?

— Сначала придется сжечь сакэварни…

Эта идея ей, конечно, не понравилась. Она вообще никому не понравилась. Не думаю, что на это вообще кто-то бы согласился, если бы не Киёхимэ. Она могла быть очень настойчивой. За что я был уже не прочь ее и расцеловать, и возлечь — и вообще, и под ноги теплым ковриком — все, что пожелает.

Вскоре Киёхимэ рядом со мной смотрела, как подымаются в ночи алые языки огня от горящих сакэварен и складов, — по щекам ее текли прозрачные слезы. Но она решительно отерла их, повернулась ко мне и резко произнесла:

— Если это не поможет, я вас сама убью!

— Конечно-конечно, — согласился я легкомысленно. — Все, что пожелаешь.

Киёхимэ ушла обратиться к собравшимся поселянам — там назревала паника, а я следил за начавшимся в воздухе движением всеми порами кожи. Горячие потоки поднимались над пожаром и сливались в одно тяжелое грозовое облако прямо над храмом. Это было многообещающе.

***

Я в позе лотоса отрешенно наблюдал со своего этажа, как горят в наступившей ночи сакэварни. Зрелище было впечатляющее.

А потом настоятель Сонсин в доспехах императора-призрака подкрался ко мне со спины и осторожно постучал кончиком копья мне по голове.

— Но-но, — обернувшись, я отвел пальцем острие копья. — Давайте не будем нарушать некоторые границы. Сохраним приличествующее расстояние в наших отношениях. И я бы просил вас, настоятель, снять поскорее эти доспехи, носить их опасно.

— Да вот, как-то показалось уютнее в них, — ответил настоятель весело. — Привычнее. Прикипел я к ним душой, полагаю.

— Да. Вижу я, что носить доспехи вам милее, чем молиться и варить сакэ...

— Ну, когда-то я был и великим воином тоже, — хрипло засмеялся настоятель Сонсин из-под маски. — Кроме всего прочего.

Я щелкнул пальцами в мгновение понимания:

— Это ты!

— Это я, — согласился император-призрак. — Все-таки не стоило тебе жечь сакэварни. Мне пришлось собраться с духом. Но я не держу зла. Я, пожалуй, счастлив. Этот мальчишка много занимался, он хорош, почти так же, как был я когда-то. Теперь-то я точно заберу у тебя Сотую сутру.

— Добро пожаловать в наше общество разочарованных, — грустно ответил я. — У меня ее нет.

— Ну, конечно, она у тебя, — весело ответил настоятель Сонсин. — Она там же, где была все это время. У тебя на спине. И видел ее только этот недоумок, Тайбэй, когда подавал тебе одежду в бане, о чем изволил упомянуть наконец в рассказе своему настоятелю о своих смешных грехах во искупление своей бесконечной вины. Так что мне нужно всего лишь спустить с тебя кожу!

И император-призрак совершил копьем широкий замах.

А вот это была новость! А вот ничего такого я совершенно не подозревал!

— Ты слишком долго прятал сутру от меня, — император медленно опустил вторую руку на копье. — И я не желаю страдать более ни мгновения. Меня тошнит от такого бессмертия. С меня хватит.

Он шагнул ко мне и нанес первый удар.

Я поймал лезвие копья между двумя пальцами и резким поворотом отвел его в сторону. Сонсин только счастливо засмеялся, выдергивая острие из моего захвата. Похоже, ему и самому эта одержимость нравилась. Скверно.

— Сонсин. Я не хочу убивать тебя, — произнес я, перехватывая его следующий удар. — Ты мне симпатичен.

— Юноша жаждет прочесть Сотую сутру не менее остро, чем я, — весело каркнул император-призрак. — И не меньше меня жаждет тебя убить.

А вот это меня неожиданно огорчило. А они воспользовались моей мгновенной скорбью, чтобы наступить сапогом, обитым медвежьей шкурой, мне на волосы, а рукой в доспехе перехватить мое горло, мгновенно прервав дыхание.

Как быстро меня вновь одолели.

И разбили мою голову одним героическим ударом о полированный пол.

***

…После того взрыв взаимных чувств вскипел так, что сгорели не только сакэварни, сгорело еще и полхрама. А в ответ на драконью ярость озеро вздулось, вышло из берегов и смыло вторую половину — вместе со свиткохранилищем. Девяносто Девять сутр второго списка оказались вновь потеряны. Жуткое было дело. Разбежавшийся народ потом неделями по горам собирали под постоянным дождем.

Храм-то с тех пор почти отстроили, конечно. И сакэварни заработали лучше прежнего.

И вот, после всего происшедшего, Киёхимэ стояла за спиной дракона с обнаженным ножом:

— Может, не стоит, — неуверенно произнесла она.

— Стоит, — ответил дракон, пристально глядя в бронзовое зеркало. — Давай. Режь.

Роняя слезы, Киёхимэ собрала в кулак драконьи волосы сразу за затылком и с легким скрипом отпилила их несколькими движениями лезвия.

— Зачем? — прорыдала она, опустившись на колени, прижимая отрезанный хвост волос к груди.

— Чтобы голова больше не болела, — ответил ей дракон отрешенно и загадочно.

— Может, вы все-таки останетесь?

— Нет. Я уезжаю с первым караваном. Все решено. Не люблю вызывать к себе нескромное внимание. А в столице меня никто не знает. Там я смешаюсь с толпой. Тем более что новый настоятель будет только рад меня спровадить.

А доспехи так и не нашли. Они как сгинули в той жуткой ночи. Как с ними дракон справился, только недоумок Тайбэй и знал — так как господин дракон изволили неосторожно с ним этим сокровенным знанием поделиться:

— Священная киноварь, отнимающая смерть, выела изнутри дух императора-алхимика, оставив лишь пустую форму, застывшую навечно. Форма и содержание находятся в противостоянии, форма диктует содержанию, но иное содержание способно уничтожить свой сосуд, так же как раскаленная красная бронза взрывает скверно просушенную глиняную форму. Взвешенным туманом я наполнил его пустоту. И он расстался с бренным миром, соприкоснувшись со знаками Сотой сутры на туманной коже, — сообщил господин дракон Тайбэю. От этого откровения бедолага окончательно свихнулся. Хотя путать свои воплощения с тех пор перестал. Видимо, от пережитого.

Но вот к старости Тайбэй уже почитался как местный святой и живая достопримечательность. Его безумные высказывания даже породили небольшую, но фанатичную секту. Все-таки он был единственным человеком, видавшим последнюю, Сотую, сутру из Дважды Утраченной Сотни. Безнаказанно такое не проходит.

Киёхимэ, кстати, так и не вышла замуж и провела жизнь в уходе за потерявшим память настоятелем Сонсином, которого нашли на пепелище совершенно невредимым и совершенно безучастным — как трава. Разум его не перенес ужасов той ночи.

А опечаленный дракон, не найдя в себе запала, запаса душевных сил и духовного величия повторить свой труд, вскоре покинул храм в поисках иных неприятностей на пути в Эдо с караваном, везущим первое сакэ нового урожая. Новый настоятель храма, как и все прочие, только рад были поспособствовать, тем более что дожди теперь шли на диво обильно. Волосы дракона, правда, остались в храме — их подвесили на храмовый флаг и носили по улицам в дни праздника сакэ. Не на каждом празднике можно похвастаться тем, что у тебя на флаге развевается грива дракона.

А сам дракон так и ушел, унося знаки Сотой сокровенной сутры у себя на коже, сомневаясь, что мир когда-нибудь сможет убедить его явить ему ее вновь.

Ибо что для дракона правда — то человеку печаль и ложь. Что для дракона истина — то для человека смерть.

***

— Ого! — воодушевленно воскликнул буйный старик Котэцу. — Вот это всем байкам байка! И я знаю, о каких сакэварнях речь, — то в провинции Отоми, они и вправду сгорели лет двадцать назад!

— Неужто это правда? — неуверенно произнес Саторо Оки.

— Ну, — коротко усмехнулся Нагасиро, скользнув взглядом в сторону своего неуютно молчаливого батюшки. — Это рассказал мне мой дед в пору, когда был еще жив, а более правдивого человека я не встречал за всю жизнь.

— Так тебя назвали в честь господина дракона? — спросил я. — Сильное имя. И тяжкое.

Нагасиро только бровью дернул.

А отец его поспешил возразить:

— Ну что вы! Мы бы не осмелились. Просто звучит похоже, а имя господина дракона искони пишется иными благородными знаками китайского письма…

Выражение лица Нагасиро вполне передавало, насколько он не согласен с такими речами своего батюшки, но добавить ничего не добавил.

— Право же, какая славная ночь! — воскликнул старик Котэцу. — Отродясь не слышал столько занятного за один раз! Нужно будет повторить при случае. Весьма освежает в этакую жару! И для духа радость, и телу полезно, ведь так, доктор? А вы что молчите? Ведь знаете хоть что-то на такую тему? Человек вашего занятия не может чего такого не знать!

— О да, медицина знает много странных случаев, — с готовностью отозвался врач Мокасэцу. — Вот как раз я припоминаю один такой. Спасибо, что дали повод его рассказать. Надеюсь, этому почтенному собранию оно будет интересно, а может, и полезно, кто знает, что в жизни может пригодиться.

Глава 14. Отложенное сэппуку

В одной и старых семей земли Оми, в замке Мацуяма, умер князь Гамо Тадатомо, потомок славного Гамо Ёрисато, погибшего в битве при Сэкигахара. И поскольку перед той битвой он выбрал неверную сторону, род его после установления мира оказался в разряде «удаленных» от Ставки князей.

После этого род его скитался, переводимый от владения к владению, теряя доход, союзников и благосостояние. И в целом существовал этот род только потому, что дед нынешнего сёгуна обещал ему защиту и доход за сохранение верности делу мира в стране. И вот теперь сын столь славного рода умирал, а род его грозил прерваться, и все его приближенные с ужасом ждали его кончины, ибо это означало путь в никуда, двор его будет распущен, владение отдано родственной ветви, занявшей в свое время правильную сторону. Примеры подобных печальных исходов для верных вассалов «удаленных князей» были перед глазами, буквально на днях умер старый соратник князя, и вся его дворня пошла по миру, без пригляда и покровительства, поскольку нынешнее правительство ничего им не предложило. Никто такого для себя не хотел, и шесть стариков, ближайших вассалов и советников князя, сговорились покончить с собой, как только князь умрет. Их ближайшие слуги, числом еще двадцать человек, в верности своей также решили последовать за своими господами.

— Умрет господин, и мы последуем за ним, — говорили они друг другу. Их порыв был столь силен, что привлек людей, даже и не думавших о подобном, их слуг, сыновей и вовсе посторонних.

Когда о смерти господина было объявлено, все они собрались в великой зале княжеского дома и один за другим по старшинству вскрыли свои животы.

Последним был молодой еще балбес копейщик Харада Гондзо, последователь копейной школы Ходзин-рю, здоровенный детина, которого тут и вовсе не должно было быть по его незначительности, но никто так и не собрался прогнать его.

Свершилось обычное в те времена, что нынче совершенно запрещено указом Ставки, самоубийство семьи в трех поколениях вслед за господином, потому что не хотели жить ронинами, а решились следовать за ним и в посмертии своем.

И когда верные вассалы, залив залу содержимым своих вен и желудков, испуская тяжкий последний дух, умирали один за другим, вошла к ним девица, служанка последней жены князя, еще молодой женщины, и воскликнула:

— Вот и славно, никто нас не остановит теперь, мы вернемся домой к родителям госпожи, а ужасный старик муж ее, по всему видать, опился зелья для мужской силы, что я сварила, и надорвался, как мы и надеялись. Хорошо-то как!

— Ведьма, — прорычал, умирая, старший из вассалов, седобородый Мацумото Тэнсин, не раз омочивший свой меч в крови врагов. — Мы покараем тебя.

— Да кого ты теперь покараешь! Ты даже под себя сходить не сможешь! — воскликнула довольная служанка и с хохотом удалилась под бессильный скрежет зубов умирающих воинов.

Умирающий Мацумото Тэнсин обвел глазами залу, разыскивая хоть кого-то, кто еще мог бы покарать служанку, и увидел его.

— Гондзо-копьеносец! — выкрикнул Тэнсин. — Собери свои кишки обратно в рану, замотай живот тканью, догони и покарай эту ведьму! Мы должны отомстить за наш позор: мы не уберегли господина! Ты моложе нас всех, и ты последним вскрыл свой живот, у тебя есть еще не меньше часу, и наш общий гнев тебе в помощь!

С тем старый воин испустил дух, а Гондзо-копьеносец, как ему и приказывали, горстями собрал обратно свои внутренности, перетянул распоротый живот белой тканью, запахнул сверху полами белого кимоно по-посмертному и перевязал поясом. Опираясь на длинный меч в ножнах, он поднялся на ноги и вышел из зала, вызвав вопль ужаса у всех, кто ожидал их исхода снаружи.

— Служанка Фурин! Где она?! — выкрикнул он.

Дрожащие пальцы слуг показали в одном направлении, на покои госпожи, и Гондзо отправился туда, заливая полированные доски пола капающей с подола кимоно кровью. Каждый шаг давался ему с трудом, он шагал, как кукла на ниточках своего отлетающего духа, едва не теряя равновесия и сознания. Он шел по коридорам замка, и ужас следовал за ним.

Дикие вопли служанок предшествовали его появлению на женской половине. Сломав бамбуковую перегородку, он ввалился в покои. Перепуганные женщины разбегались, охрана не посмела остановить окровавленного мстителя.

Лишь пожилая фрейлина Окирин но Като в кимоно простой расцветки осталась сидеть у входа в опочивальню госпожи с остро заточенной нагинатой наперевес.

— Отойди в сторону, женщина, — прорычал Гондзо, шагая к опочивальне. — Я посланник мести и ни перед чем не остановлюсь!

— Я служу и охраняю мою госпожу, и никто здесь не пройдет, — негромко ответила фрейлина.

— Они предали нашего господина, они убили его, — выпалил Гондзо, шатаясь, опираясь на меч в ножнах.

— Я ничего об этом не знаю, — ответила фрейлина, — мой долг беречь вход в эту спальню и пасть на пороге, если потребуется.

Гондзо устало махнул рукой и вытянул меч из ножен.

Так сошлась непоколебимая верность с неотвратимой верностью.

Их бой был недолгим, Гондзо поймал нагинату ткнувшей в него фрейлины под лезвие и с нечеловеческой силой выдернул древко из рук женщины. Фрейлина отскочила, отважно выхватив из-за пояса короткий меч, и была тут же зарублена длинным мечом Гондзо. Обливаясь кровью, она упала на пол, и Гондзо, переступив через ее тело, ввалился в спальню госпожи.

Госпожа была там, и служанка Фурин при ней. Они уже собирались в путь.

— Как смеешь ты! — воскликнула госпожа. — Как смеешь ты врываться!

— Вы-то мне и нужны, — устало закашлял Гонзо. — Вы и ваша ведьма-служанка. Пусть верная княжеская дружина уже последовала вслед за господином, но они послали меня, и я не отступлюсь, пока не отправлю вас вперед себя.

Он ринулся к женщинам, а они с воплями бросились прочь от него, они метались по покоям, сметая китайские столики и опрокидывая расписанные золотом ширмы школы Кано. Гондзо, опираясь на нагинату, преследовал их, и извилистый его путь отмечала цепочка кровавых капель на циновках и брошенной одежде.

Опрокинутый светильник поджег свиток с автографом императора Тоба в почетной нише, и от горящей бумаги занялись стены. Дым затянул потолок покоев.

А женщины не желали умирать, они метались и не давались в руки, и тогда Гондзо, встав на месте, подбросил в руке древко нагинаты и метнул его через всю комнату, пригвоздив служанку Фурин к кедровому столбу, подпиравшему крышу покоев. Госпожа без сил упала у ее ног, и когда Гондзо приблизился, лишь закрыла лицо руками.

— Я всегда почитал господина и вас, госпожа, — произнес Гондзо, стоя с окровавленным мечом над нею. — И сложись иначе, умер бы за вас, как почтенная фрейлина Осако но Кумамото, но я посланник воинского гнева, недолжно князю столь славного рода умирать так вот, отравленным служанкой жены.

— Я ничего не знаю! — прокричала госпожа, закрыв прекрасное юное лицо руками. — Я ничего не приказывала Фурин! Я только хочу домой!

— У господина и госпожи очень верные слуги, им не требуются приказания, — устало заключил Гондзо. — Приготовьтесь, дорогая госпожа, сейчас вы умрете.

— Пощадите! — закричала юная девушка. — Оставьте это следователям, они выяснят все. Пусть меня судят судом Ставки!

— Я месть, — ответил Гондзо. — Я не правосудие.

И нанес свой удар.

У него еще достало сил выйти из охваченных пламенем покоев, вернуться в великую залу княжеского замка, где остывали тела его старших товарищей, и там, сев меж ними, он распустил перевязку на страшной ране и испустил дух раньше, чем пламя разгоревшегося пожара достигло его.

Сгорели три этажа главной башни замка, убытки были огромны. Родители госпожи подали жалобу сёгуну о незаконной расправе. Дознаватели Ставки расследовали это дело и дознались всего из показаний уцелевших слуг.

Старый друг нашей семьи участвовал в этом расследовании, потому я знаю все доподлинно и могу вам рассказать вполне точно.

Действия копьеносца Гондзо в той части, где он выполнял приказ вышестоящего начальника, были признаны целиком верными. Тем он совершил праведную месть. А справедливость мести лучше всего способствует спокойствию разгневанных духов, ибо только она внушает божественный страх, несравнимый с правосудием государства.

Но семья Гондзо была изгнана из княжества по приказу дознавателя Ставки, расследовавшего это дело.

За его повлекшее огромные бедствия неосторожное обращение с огнем при исполнении служебных обязанностей.

***

С шипением погасла последняя свеча, но в зале храма не стало темнее.

— Рассвет, — тихо произнес настоятель Окаи.

— Собирайтесь, — отозвался Котэцу, вставая с места. — Сегодня будет тяжелый день.

Глава 15. Последний вечер в храме близ Одэнматё

— Ну что, соратнички, — сказал Котэцу, поднимаясь с места и с хрустом разминая костлявые пальцы. — Приступим!

Он решительно встал на колени перед опечатанным ящиком.

— Платок, — не оглядываясь, бросил он. И ему подали белый дорожный платок-фуросики. Котэцу аккуратно, словно готовился к акту высокой каллиграфии, расстелил пересеченную складками ткань на блестящем полу.

Пошевелив длинными пальцами, он наклонился и взялся за ящик, упершись в его опечатанные стенки костяшками пальцев, и словно легкую шкатулку перенес на платок. Тут я безоговорочно поверил, что он кузнец, сила в пальцах его была видна потрясающая.

Котэцу быстро лихим артистичным жестом обернул ткань вокруг ящика и завершил надежным, но изящным узлом сверху.

— Палку! — не глядя поднял он раскрытую ладонь, и в нее со всем почтением вложили полированную множеством узлов и ладоней палку для переноски, кою он тут же вставил в узел платка.

— Нужны двое надежных людей, — изрек он, поднимаясь.

Я и Нагасиро тут же ступили вперед. Я заметил, что батюшка его, жрец дракона Миоодано, с трудом, но подавил в себе порыв прикрикнуть, остановить.

Все верно, нельзя стоять на пути между воином и его отвагой.

Мы с Нагасиро взялись за палку каждый со своей стороны и подняли ящик в платке с пола.

Все расступились, давая нам дорогу.

— Разгоните тех людей, — бросил Котэцу, и братья Хиракодзи шмыгнули вперед, чтобы расчистить нам путь до ворот. Саторо Оки шел впереди, отталкивая самых непонятливых. И откуда собралась такая толпа поутру? Им всем делать больше нечего?

Мы прошли ворота, Нагасиро впереди сошел по ступеням, я следом, и мы вышли на улицу. Остальные следовали за нами, чтобы уберечь ящик от превратностей в толпе большого города.

Мы шли по улице, а нас встречали тревожным гулом голосов.

У ворот квартала стоял наш надзиратель Мацувака при копье, в окружении стражи, он молча наблюдал, как мы уносим опасный предмет за пределы подответственного ему квартала.

Окасукэ, должно быть, теперь танцует от радости, что мы покинули его квартал.

Мы шли по городу, а слухи летели впереди нас. Дорога перед нами освобождалась сама собой.

Я заметил среди людей, пялившихся на нас из переулков, надменное белое лицо Икимару, серое от переживаний лицо Сухэя за его плечом и прочих из его ватаги.

Они молча проводили нас взглядами.

Я обратил внимание, что пацан Кинтоки, верно следовавший за нами от самого храма, нырнул через толпу на противоположную от них сторону улицы, чтобы его не заметили.

А мы шли далее.

Через мост над Сумидой нас с опасной ношей не пустила стража.

Их начальник вышел из своего домика на середине горбатого моста, спустился на ту сторону, где нас остановили его подчиненные, и, резко махнув рукой, послал нас прочь:

— Здесь вы с этим не пройдете. Ищите другую дорогу.

И остался глух ко всем убеждениям. Нам пришлось убираться.

— Лодки, — негромко заметил Нагасиро, и мы все поняли, как он прав. Действительно, лодки! Большой канал огромной спиралью охватывал город вокруг замка, соединяясь с несколькими реками; доплыть по реке до храма Хоммёдзи, и все!

Но когда мы вышли к пристани у Рыбного рынка, все лодочники разбежались или уплыли. У меня едва руки не опустились.

Остался только один, пожилой, лохматый и одноглазый, с грязной повязкой через лицо. Он огляделся, презрительно плюнул сквозь зубы вслед остальным трусливым лодочникам и пригласил нас в свою маленькую лодку. В ней поместился только настоятель, отважно взяв ящик на колени, да я на соседней банке.

Мы отплывали в полном молчании. Но как только мы отошли от берега, причал заполнила огромная толпа, и тут же расторопными зеваками были наняты десятки вернувшихся лодок, едва ли не все, что там были, чтобы следовать за нами в почтительном отдалении.

— Чайки гадливые, — буркнул лодочник, сверкая единственным глазом. Стоя на корме, он ворочал длинным веслом. — Боятся, а смотрят! Того гляди передавят друг друга.

Настоятель Окаи только вздохнул, удерживая ящик на коленях.

— Это оно там? — кивнул лодочник на ящик.

— Да, — вздохнул настоятель Окаи.

— Откуда вы знаете? — спросил я у лодочника.

— Да полгорода об этом болтает, — бросил лодочник. — Что пожарные в Одэнматё нашли-таки смертоносное кимоно, что девиц убивает. Второй день уж болтают. Все думали-рядили, как вы с ним поступите.

— А вам самому не страшно? — произнес настоятель Окаи.

— А я много всякого в жизни уже насмотрелся, — отозвался лодочник, глядя на реку.

Так мы познакомились с Торадзаэмоном.

Мы шли вверх по реке Сумида, проходя под частыми здесь мостами, и люди смотрели на нас сверху через перила. Дети показывали пальцами на следовавший за нам шлейф лодок.

Уже в районе Хонго, где были видны с воды крыши пагод храма Хоммёдзи, родительского храма настоятеля Окаи, одна из встречных богатых лодок вдруг резко развернулась и прошла прямо перед нами, человек под ярким алым зонтом на почетном месте отчаянно махал нам белым веером.

Это был актер Канкуро из театра «Сарувакадза», герой-любовник самолично!

— Господа! — весело прокричал он нам через борт, наклоняясь почти над водой. — Куда вы так спешите? Позвольте присоединиться!

Его лодка, подгоняемая четырьмя усердными гребцами, быстро догоняла нас.

— Мы сойдем у храма Хоммёдзи! — крикнул я ему в ответ, потому что было совершенно ясно: этот искатель праздных развлечений от нас не отстанет.

— Хорошо! Там и встретимся! — выкрикнул он, и его лодка устремилась вперед, разбрасывая речные волны. И когда мы сошли на каменный причал напротив храма, он уже ждал нас там.

— Похоже, вы затеяли нечто весьма занятное, судя по настойчивости публики, — Канкуро ткнул веером в подходящие лодки с зеваками. — Хорошо, что я успел первым!

И довольно засмеялся.

Мы с настоятелем переглянулись, я вздохнул. Ну что тут поделаешь. Канкуро бесстрашен и безрассуден, это в природе его. Я даже не стал пытался его отговорить.

— Что в ящике? — спросил Канкуро, пока настоятель расплачивался с лодочником.

— О, — отозвался я. — Тебе понравится.

И Канкуро действительно понравилось.

— Я мог бы написать пьесу, — задумчиво произнес Канкуро. — Жаль, у меня почерк скверный. Но, может, батюшка наймет перо побойчее. Народ толпами валить будет. Как хорошо, что я успел хотя бы к финалу! Идемте!

Этот бодрый эдокко готов был отобрать у нас ящик и бежать с ним впереди всех!

Тем временем на берег высадился Котэцу и все остальные наши, а также те зеваки, у кого кишка была не тонка, и мы нестройною толпой, напоминавшей скорее праздничное шествие, направились по дороге к храму. Молящиеся и монахи оставляли свои занятия, завидя нас, и толпа росла с каждым нашим шагом по дороге. Мы с Нагасиро вновь несли ящик, а сверкающий бритой головой и зубастой улыбкой Котэцу возглавлял наше шествие.

Мы прошли внешние ворота храма и внешний общий двор, вступили под внутренние ворота, обильно нагруженные резьбой по дереву, висевшей над головой, как грозовая туча.

В ворота большую часть толпы не пропустили привратники. Но, Канкуро шествовал со столь надменным видом, поднимая над нами, несущими ящик, свой алый зонт на длинной ручке, что любому было очевидно, насколько он важнейший участник нашей процессии и никто из монахов не посмел его остановить. Так он и проник вместе с нами во внутренний двор Хоммёдзи и видел все, что там происходило. Пронырливый эддоко.

На чистых белых камнях свободного от мирской скверны внутреннего двора нас встречали шестеро монахов высокого ранга.

Ящик поставили на приготовленный монахами столик, вынули палку, сняли платок, отступили назад.

Настоятель Окаи и Котэцу вышли вперед, поклонились, получили ответные поклоны.

Я услышал, как старший из монахов, высокий храмовый чин, сказал настоятелю Окаи:

— Мы позаботимся об этом. Теперь это наша ноша. Вы сделали все правильно. И обязательно проведите очистительную всенощную для всех, кто в этом участвовал.

— Конечно, — поклонился настоятель Окаи.

На прощание к нам вышел Котэцу, посмеялся, похлопал по плечам:

— Хороши, молодцы! Хороши! Мы это дело, при случае, обмоем!

Я обещал за всех, что да, конечно обмоем, лучшего сакэ нальем по такому делу.

Лодочник Торадзаэмон дожидался нас у пристани.

— Так что там? — спросил он, когда мы с настоятелем садились в его лодку.

— Отдали, — отозвался я.

— И, что с ним будет?

— Его уничтожат, — произнес настоятель Окаи, сцепляя пальцы рук в тугой замок, от пальцев даже кровь отлила. — Я не знаю как, не знаю, как скоро, но его не оставят существовать на земле.

— Хорошо, — отозвался Торадзаэмон, отталкиваясь от каменной кладки причала. — Это хорошо.

Вслед за нами остальные садились в лодки и отплывали. Канкуро взял в свою лодку Нагасиро и мальчишку Кинтоки, — вот же проныра, везде поспел! К причалу у Рыбного рынка мы вернулись почти одновременно.

— Я приглашаю всех присутствующих на всенощное очистительное бдение, — объявил настоятель Окаи. — И вас, почтенный Торадзаэмон. Если кто-то пригласит явиться досина Мацувака, я буду крайне обязан.

Все с гулом поблагодарили и обещали быть.

Жаркий день уже клонился к вечеру. Улицы очистились, ожидая появления толп прохожих уже после заката.

Мы направились к храму Кэйтёдзи, и сотни внимательных глаз провожали нас по пути.

А около храма в тени круглого желтого зонтика нас ожидала таю Магаки, крайне по-простому одетая, в сопровождении только одной скромной служанки. Откуда она здесь?

Все раскланялись.

— Дама Магаки. Что вас привело к нам? — вежливо спросил настоятель Окаи.

— Моя подруга Онсэн очень плоха, — отозвалась дама Магаки. — Я пришла заказать моление за здравие…

— Конечно, — отозвался настоятель Окаи. — Я сделаю все, что требуется. Прошу, проходите.

И мы вошли в храм Кэйтёдзи в час, когда вечернее солнце все окрашивает алым.

В храмовом саду бегонии роняли сухие листья на горячую землю.

Настоятель Окаи начал очищение в те минуты, как солнце угасло за горами. Только вершина Фудзи сияла розовым в темном небе. Но угасла и она.

— Прекрасное зрелище, — вздохнул Канкуро рядом со мной, озирая последние следы заката с террасы храма. — Нагасиро рассказывал, что две последних ночи вы провели в бодрящем ознобе от страшных историй при свечах!

— Не скажу, что в ознобе, но бодряще, — согласился я.

— Это что-то новенькое! Нужно будет повторить! — загорелся Канкуро. — Как жаль, что меня рядом не было.

А затем прибыли Мацувака, Сакуратай, Окасукэ, и мы прошли вслед за ними в духоту главной залы, где была уже куча народу. Для нас расчистили место на полу.

Четыре восковых счетных свечи, уже как водится, горели перед алтарем. Я почувствовал себя так, словно никуда и не уходил.

По окончании очищения, когда унесли воду и воскурили благовония, большинство присутствующих разошлись, осталась только дама Магаки со служанкой, я и Канкуро, которому было просто любопытно и он никуда уже сегодня не спешил. И настоятель Окаи отслужил за здравие больной и принял более чем щедрое пожертвование в платке из рук служанки.

— Может быть, чаю? — предложил настоятель, и мы какое-то время пили чай из деревянных липовых чашек. Я улавливал аромат, доносившийся от дамы Магаки, — жасмин с корицей.

Надо что-то сказать. Нельзя же просидеть все это время рядом с нею и ничего не сказать.

— Как там доктор? — спросил я. — Справляется?

— Доктор хорош, — кротко отозвалась дама Магаки, не поднимая взгляд, пряча горячую чашку в широком рукаве.

Канкуро искоса глянул на меня, коротко улыбнулся.

— Мне редко удается провести время в обществе столь утонченных дам, — этот дамский угодник кивнул даме Магаки и служанке ее, отчего та, смутившись, зарделась. — Моя жизнь полна ограничений, мой труд строг и так редко удается провести часы в покое и умиротворении. Тем более я счастлив провести этот душный вечер в столь восхитительном обществе.

Дама Магаки коротко, хотя и благосклонно улыбнулась таким речам, а служанка ее совершенно смутилась.

— Вы же наверняка наслышаны о дивном старинном обычае, принятом в давние времена в этой умиротворенной почти сельской местности, — продолжал плести свои речи этот медоуст. — В летнюю жару, под сводом этого, именно этого храма собираются мастера страшных историй со всей округи и рассказывают их друг другу, покуда не угаснут свечи, и только холодный ужас облегчает течение жаркой ночи.

— Да что вы говорите! — поразилась служанка и, смутившись, скрыла рот рукавом. Дама Магаки, подняв взор, в легком недоумении следила за игрой сего лицедея.

— Славный обычай предписывает начинать свой рассказ самому молодому из присутствующих, — захлопнул ловушку этот хитрец.

— Это я, что ли? — поразилась служанка, коснувшись пальцами кимоно на своей груди. — Ах, оставьте, молодой господин, что я знать могу? И неужто не вы здесь самый молодой?

— Я мужчина в расцвете лет, — довольно упер в бедро свой сложенный веер Канкуро. — Цвет моего лица обманчив, ведь я привык к переменам облика. И я знаю, что вам, несмотря на юность, есть что рассказать, да так, чтобы мороз по коже!

— Ох, ну что вы! — совсем смутилась служанка. — Разве так можно?

— Таков обычай, — веско заявил Канкуро, наклоняясь вперед. — И не нам его нарушать.

— Ну, может, я и знаю что-то такое и могу рассказать, — мило смущаясь, сомневалась служанка, — но разве что хозяйка мне позволит…

— Расскажи, Окими, — соизволила дать свое соизволение дама Магаки.

— Конечно-конечно! — в восторге подхватил Канкуро. — Расскажи, Окими! Расскажи нам все!

— Ну, если вы настаиваете, — служанка смущенно спрятала ладони под согнутые колени. — Я знаю только одну такую историю. И это не совсем история. Это… Впрочем, не важно. Это история. История о священном кото, обтянутом шкурой кошки-оборотня.

Глава 16. Кото из шкуры кошки-оборотня

Кото — древняя островная цитра, тыквенный резонатор которой испокон веков — чтобы добиться прелестного мяукающего звука — обивают кошачьей шкурой. С таким кото Окими и прибыла в столичный публичный дом на праздничный пир, обернувшийся тем жутким громким убийством.

Окими встретили в доме холодно: совсем юная девчонка, проданная родителями за долги в веселый столичный квартал, не нуждается в теплом приеме — посидит на холодных досках комнат для прислуги. Может, и будет когда-нибудь от ее крестьянской музыки какой-то толк…

Окими сидела и мерзла в неотапливаемой части дома и ждала, когда о ней вспомнят.

Там ее и нашла дама О-Тоё.

Сначала темную комнату по полированным доскам миновала здоровенная пушистая кошка трехцветной счастливой расцветки, сверкнула на Окими желтыми глазами и скрылась в соседней комнате, где громко замурлыкала.

А потом из комнаты явилась и ее хозяйка — в приспущенном с шеи алом кимоно с золотыми фениксами, с огромным бантом впереди, на высоченных гэта черного дерева с ажурной прической, напоминающей драгоценного паука. Ойран — непомерно дорогая девица из этого дома, доступная только очень богатым посетителям. Сразу видно — звезда веселого квартала.

— Кто это у нас? — удивилась продажная дама, наклоняясь над Окими. — Я тебя еще здесь не видела. Ты у нас новенькая? Ты на этом играешь?

— Да, многоуважаемая, — низко, как наставлял батюшка, поклонилась Окими.

Дама засмеялась в голос, изящно прикрыв рот узорчатым веером:

— Не смеши меня! Зови меня О-Тоё, милая. И хватит сидеть в темноте — идем за мной. Там весело.

И Окими встала и как завороженная пошла за нею вслед, к свету и шуму.

И там действительно был весело. Пир гудел. Мужчины уже изрядно выпили, расслабились, девицы подливали им без устали. Посетители встретили даму О-Тоё восхищенными криками.

— А где прячется причина это восхитительного сборища? — громко вопросила дама О-Тоё. — Где наш владетельный князь?

И вправду? А где князь в то время, когда этот цветок Тростникового Поля явился на землю?

Побежали искать князя и довольно быстро нашли. Мертвым на холодной постели в одной из задних комнат. С разорванным горлом.

Крик ужаса разнесся по дому. Служанки с воплями побежали по коридорам, мужчины напуганно оставили выпивку.

Всеобщее бегство остановил один человек.

— Всем стоять! — крикнул благородный муж Дзёбэй, вассал убитого князя, обнажая меч. — Убийца еще в этом доме. Всем стоять. Клянусь — я найду его, прежде чем покончу с собой от стыда. Всем стоять, или я перебью здесь всех и наверняка достану виновного.

— Но как мы найдем убийцу? — закричали перепуганные гости веселого дома. — Человек не в состоянии нанести такие раны, это следы огромных когтей!

— Я выясню, кто это мог быть, — холодно ответил Дзёбэй. — Садитесь на свои места, пожалуйста.

Тусклый блеск его меча убеждал надежнее любых слов. Все расселись по своим местам. Многие продолжили пить то, что было у них в чашах, уже не от веселья, а от беспокойства.

Окими сидела за спинами гостей в обнимку со своим кото, едва живая от страха. Сидевшая рядом с нею дама О-Тоё повернулась к ней и шепнула:

— Как скучно здесь становится, и я уже замерзаю. Милочка, знаешь ли ты музыку камигакари, что играют для снисхождения духа, или демона, или божества на подготовленного человека?

— Да, многоуважаемая, — прошептала Окими. — Я играла для служителя в нашем храме Инари, когда искали похитителя риса, и дух рисовых полей снизошел на него…

О-Тоё насмешливо фыркнула и произнесла:

— Значит, ты поможешь мне.

О-Тоё встала и громким возгласом перебила Дзёбэя, пытавшегося выяснить у полупьяных гостей, где кто сидел и куда выходил, когда и надолго ли:

— Мы можем спросить самого князя, господин Дзёбэй!

Дзёбэй, неприятно удивленный, нахмурившись уставился на нее.

Дама О-Тоё предлагала обряд нисхождения духа. Она указала на Окими — девочка будет играть для духа на своем кото, она указала на Дзёбэя, — он верный вассал, он будет надежным вместилищем духа погибшего. Сама она будет вопрошать.

— Давай, деточка, иди сюда, — позвала дама О-Тоё.

Ежась под общими взглядами, Окими вышла на середину зала, устроилась на полу, сняла с кото чехол, взяла его в руки и дернула струны костяным крючком. Дзёбэй с недоверчивым выражением на лице устроился напротив, дама О-Тоё встала рядом и оглядела обоих и произнесла:

— Начнем, пожалуй. Играй, деточка.

И Окими начала играть. Не сразу, но уже скоро щелкающий звук сдернутой струны начал тревожить границу между живыми и уже не.

И явился князь, и сошел на верного вассала.

Лицо Дзёбэя запрокинулось, побледнело, исказилось так сильно, что стало напоминать лицо старого князя. Гости задохнулись от ужаса. Дама О-Тоё, сверкнув белыми острыми зубами, улыбнулась.

— Вы князь Тода Тадаёси Инаба-но-ками?

— Да…

— Знаете ли вы, кто убил вас?

— Да…

— Этот человек среди нас?

— Нет. Она мертва, так же, как и я… Я сначала не узнал ее, ведь двенадцать лет прошло с тех пор, как я сжег ее замок и перебил ее семью. Я не ждал мести. А ночью в моей постели после долгих утех она постаралась убить меня, но я был быстрее, как и в прошлый раз, я вырвал лезвие из ее нежных рук. Только теперь я не стал искать выгоды и сразу перерезал ей горло…

Гости испуганно зашептались:

— Как же так? Как же?

А князь губами Дзёбэя говорил:

— Я защищался. Все вокруг оказалось залито ее кровью. Я был в ужасе, ведь впервые мое прошлое попыталось убить меня. Я решил заплатить хозяину дома за молчание, за тайные похороны, хотя стоило бы просто убить и его тоже. И все это время ее проклятая кошка следила за мной желтыми глазами…

Тут пальцы Окими на струнах дрогнули, но дама О-Тоё острым взглядом заставила ее продолжать. А князь говорил:

— Я вымылся в бане, я не мог уйти так быстро, не возбуждая подозрений в том, что начал стареть и боюсь прошлого. Я остался. Мы пировали еще три дня. Мне сказали, что ее тело бросили в реку, но я не почувствовал облегчения. Нужно было, необходимо было позвать монахов, очиститься, но вечером пред пиром ко мне в постель пришла ее кошка и наконец убила меня…

Гости издали единый возглас:

— Кошка! Не человек! Убила!

Палец Дзёбэя поднялся и показал на даму О-Тоё.

— Ты — проклятая кошка-оборотень. У тебя под ногтями моя кровь.

Раздался дружный крик ужаса.

Дзёбэй, или, может быть, князь, тяжело, неуверенно вскочил, выхватил меч. Окими продолжала как завороженная дергать струны, извлекая потусторонние звуки, продлевая жуткую историю…

— Ах, — промурлыкала дама О-Тоё, изящно подымаясь навстречу одержимому духом и собственной яростью Дзёбэю. — Я на все готова ради посмертного покоя моей хозяйки. Я так рада убить тебя еще раз.

И с громовым шипением бросилась на Дзёбэя, протянув к нему руки с изогнутыми как когти пальцами. Порыв воздуха, поднятый ее взметнувшимися рукавами, задул все светильники в зале, и лишь дикий грохот выдавал то место, где, столкнувшись, катались по татами вцепившиеся друг в друга враги.

Люди с воплями выбегали из залы. Кто-то сшиб Окими, вырванное из рук кото отлетело в темноту и хрустнуло под чьей-то ногой. Прервалась музыка.

И все вдруг стихло.

Потом из темноты на свет, падавший в выбитые двери, спотыкаясь, вышел Дзёбэй — с лезвия его меча скатывалась тяжелая темная кровь и брызгами пятнала светлые циновки. Окими в ужасе неподвижно следила за ним. Тот смотрел на свет, словно видел нечто другое. Потом вздрогнул, перевел взгляд на Окими и негромко произнес:

— Ты хорошо поработала, девочка. Я слышал, как разбился твой кото, и господин мой князь покинул меня. Я едва не лишился души в этот момент. Не стоит тебе играть больше такие мелодии. Но ты хорошо поработала. Я позабочусь о тебе.

— Г-господин, — прошептала Окими. — Дама О-Тоё…

— Дама О-Тоё три дня как мертва и сброшена в быстро текущую воду, — произнес Дзёбэй. — Вот этими самыми руками.

Окими задохнулась, закрыла рот рукавом:

— Тогда кто там?

Дзёбэй помолчал, покачал головой:

— Я не знаю. Я убил кошку.

И нетвердым шагом ушел в свет, падающий в двери.

Прежде чем покончить с собой на похоронах своего князя, Дзёбэй выкупил Окими из веселого дома и распорядился починить ее разбитое кото — обтянуть резонатор кото в форме тыквы шкурой убитой им трехцветной кошки.

Странные обстоятельства смерти князя не остались тайной. Что знает тридцать человек — знает Поднебесная. Новому князю пришлось смириться с тем, что все вокруг знают о том, как его предшественник был убит кошкой-оборотнем в веселом заведении.

Окими вернулась домой и некоторое время была популярна в среде провинциальных священнослужителей и музыкантов, практиковавших камигакари.

Она продала свое знаменитое кото одному из них, когда после двух голодных лет отец вновь отдал ее в столичный дом развлечений. Денег ей хватило на то, чтобы выкупить свой долг у хозяина, устроиться в городе, завести кошку счастливой трехцветной расцветки и быть самой себе хозяйкой еще какое-то время.

А вот покупатель так и не смог воспользоваться ее кото должным образом и вскоре вынужден был отдать его на вечное хранение под священные своды храмов Исэ. Ибо, как оказалось, никто кроме Окими не мог играть на нем без опаски — раздраженный голос кошки-оборотня, которым звенело кото под чужими пальцами, вызывал рой злых голодных духов и разгонял в ужасе любой честной пир.

***

— Это действительно так?! — воодушевленно воскликнул Канкуро. — Такое может быть? Это действительно с вами случилось?

Смущенная служанка немедленно потупилась, спрятав лицо в рукаве.

— На кото она действительно играет, — отозвалась негромко дама Магаки. — А еще, она мастерица голову морочить честному люду, порой и не знаешь, где она врет и за что ее наказать надобно.

Служанка от слов госпожи совершенно смутилась, отвернулась от всех.

— Потрясающе! — выкрикнул Канкуро. — Это просто невероятно! Замечательно! Великолепно! Никогда не слышал ничего подобного.

— А я слышал.

Все обернулись, на этот хриплый грубый голос. А это оказался наш отважный лодочник Торадзаэмон. Он сидел в полутьме на террасе храма и, видно, слышал все от начала до конца.

— Экие вы тут байки травите слезливые, — усмехнулся всем Торадзаэмон. — Вот я, было дело, встречал настоящее чудовище. Сам лично видел, ни слова не вру.

— Вот как? — впечатлился сверх всякой меры Канкуро. — Так расскажите нам! Расскажите!

И Торадзаэмон рассказал. Историю о цинской лисе.

Глава 17. Цинская лиса

Первых убитых, затопленных истоптанной грязью, юный Хэдайро увидел только возле причалов. Красные ручьи растекались от тел к набегавшему на берег штормовому морю.

Под дождем, в вечерней полутьме, Хэдайро спустился по деревенской улице вдоль домов, брошенных бежавшими от сражения жителями. Кольца на посохе Хэдайро звякали при каждом шаге. Монашеская одежда промокла. Соломенные сандалии потяжелели. Холодный ветер пронизывал.

…В эпоху установления правления династии Цин на горе Шинао, в провинции Шаньдун, жила прекрасная лиса, вспомнил Хэдайро, глядя на трупы. И была она великая мастерица метать гадальные кости, — что ни нагадает, все к несчастью…

Эти убитые рыбаки, нет сомнений, не имели классического образования. И не знали, как может обернуться дело, если взять в плен многохвостую лису...

Сэнсиро Полукровка сидел, сгорбившись, под навесом на пороге одного из домов у причала, опустив натруженные руки на лежавший на коленях варварский прямой меч с крестообразной рукоятью. Полукровка смотрел на затянутый тучами горизонт, лицо скрыто в полумраке под навесом. Чужеземная кираса светлого металла в каплях дождя, длинные белые волосы, по которым его и узнал Хэдайро, прилипли к полированному нагруднику, босые ноги заляпаны по колено в замешанной на крови грязи. Его соратники прятались от дождя под навесом у него за спиной.

Хэдайро, осторожно обходя тела в грязи, двинулся к Полукровке.

Тенью сидевший за Полукровкой коренастый, заросший черной жесткой бородой малый с круглой соломенной шляпой на голове встрепенулся — и, подняв с приклада, прицелился в Хэдайро из здоровенной украшенной резьбой пищали. Хэдайро замер, — фитиль над запальником пищали тлел, шляпа на стрелке берегла порох затравки от дождя.

— Ты кто такой? — глухо спросил стрелок, глядя над опертым на поднятое колено стволом.

Это Торадзаэмон, дядя Полукровки. Стрелок и поджигатель. Двадцать лет назад на берег острова Танэгасима вышел человек с белой кожей. Он умер через два года, оставив на острове сына и свой невиданный в здешних местах прямой меч. Торадзаэмон — брат матери — заменил Полукровке отца.

Все пока верно, настоятель не ошибался.

— Славлю Будду Амида, — поклонился им Хэдайро. — Я скромный монах, меня прислали из деревни для переговоров.

Полукровка медленно отвел глаза от грозового горизонта. Он и его дядя тяжело смотрели на Хэдайро. Они только что победили в сражении, но радости на их лицах не было.

— И что? — спросил Торадзаэмон.

— Матушка Бэнсо просит, умоляет прекратить убийства. Ради детей и общины. Ее сердце разрывается от того, что ее внуки убивают друг друга.

— Ну, если матушка просит, — покивал Торадзаэмон, снимая пищаль с колена и опирая ее на приклад, стволом к соломенной крыше. — Если матушка Бэнсо просит, тогда может быть. А ты откуда такой взялся?

— Я гость настоятеля, прибыл вчера. Меня перевезли на остров на лодке.

— Кто это во время тайфуна по морю плавает?

— Наследник знатного рода получил эту землю во владение от князя. Он прибыл на остров вчера.

— Наследник, — протянул Торадзаэмон. — Не успели прежнего закопать, как новый завелся? Радость-то какая… И кто он такой, этот наследник? Чье имя на поминальной табличке написать?

Хэдайро помедлил, прежде чем назвал свое имя. Но назвал. У этих людей целый остров родственников. Имя нежданного хозяина быстро сообщат.

— Чего деревенские хотят? — хрипло и еле слышно спросил Полукровка, оторвав взгляд от горизонта. — Лису я не уступлю, матушка знает.

Хэдайро смиренно поклонился:

— Жены плачут над убитыми, матушка Бэнсо просила меня предложить вам прийти и поговорить.

— Поговорить? О чем? Они уже навоевались?

— Вы приводите лису. Бэзо Безголовый дал слово, что пока не будет нападать на вас и даже принесет ту добычу, которую укрыл. Игрок Иченоза будет представлять деревню. Можно будет все спокойно обсудить и поделить наконец добычу честно. К общему удовлетворению.

— Честно? — Полукровка беззвучно засмеялся. — Хорошо. Где?

— В доме торговца Годзабуро.

— Занятно, почему мы до сих пор не сожгли дом Годзабуро? — спросил Полукровка у дяди. — Из-за него же все и началось.

— Из-за лисы все началось, — буркнул Торадзаэмон, раздувая фитиль пищали. — Ты же знаешь…

— Вас ждут там до восхода луны, почтенные, — поклонился Хэдайро.

Сэнсиро на мгновение прикрыл глаза и вздохнул:

— Передай им, что мы придем.

— Сэнсиро, — встрепенулся дядя Торадзаэмон.

— Я согласен поговорить, дядя, — ответил Полукровка, не оборачиваясь.

— Ты же понимаешь, что там и засада может быть, — проворчал Торадзаэмон.

— Я в тебе уверен, дядя, — произнес Полукровка. — Ты нас прикроешь. Давай поговорим с ними. Я вернулся сюда не для того, чтобы убивать друзей детства. Не хочу. Устал.

— Ладно, — проговорил Торадзаэмон, вскидывая пищаль на плечо и вставая. — Как скажешь. Отдохнем. А сакэ нам нальют? — спросил он, вылезая из-под навеса и скользя по грязи к Хэдайро. — Растопить недоверие. Навести мосты приязни?

— Э-э, — удивился Хэдайро. — Я полагаю, купец, господин Годзабуро, сделает все, чтобы растопить недоверие. Он же сам этого хочет.

— Вот и хорошо. Значит, напьемся.

И наклонившись к Хэдайро, Торадзаэмон очень тихо, так, что никто не услышал, прошептал:

— А ведь ты не монах, парень.

***

Пираты-вако с острова Танэгасима приплыли на двух кораблях к берегам Китая в темные времена междуцарствия промыслить еды и добычи, так как дома был неурожай, безрыбье и гражданская война.

Их деды в старые времена плавали с известным пиратом Куки Йоситака. Их отцы воевали в Корее. После они вернулись домой и жили как встарь, рыбацкой общиной. Но в год падения Осакского замка на острове разразился голод. Безрыбье. Обе рыбацких общины острова объединились, взяли заем у торговца Годзабуро, снарядили корабли и отправили за пролив, к берегам Китая, на обычный в такие годы береговой промысел.

Во время набега на берег пираты захватили в плен девушку из знатной семьи Се из Сяосюна и потребовали за нее выкуп.

Люди из семьи Се были любимцами прекрасной многохвостой лисы с горы Шинао.

Той же ночью лиса спустилась с горы и тайком, во тьме, заменила собой девушку. Так и обнаружили ее утром пираты, невозмутимую, с серым человеческим черепом в рукаве шелкового кимоно. А череп — верный признак лисьего ведовства, всем известно. Вако, обнаружив ловкую подмену, крайне этому поразились и сразу поверили, что имеют дело с воплощением духа Инари, и не решились поднять на лису руку.

Решили ждать, рассчитывая все же на какой-то выкуп. Единственный, кто не поверил в божественность незнакомки, был дядька Торадзаэмон. Но он полагал, что имеет дело с рисковой авантюристкой, так как через шпионов он разузнал, что в округе знатные дамы не пропадали.

А потом стало уже поздно.

Ссоры из-за лисы начались сразу же. Безголовый Бэзо — старшина второго корабля — сильно с беловолосым Полукровкой из-за нее разругался. Бэзо хотел себе девицу из семьи Се и всем обещал, что лишит ее девственности. А прекрасная и неприступная лиса его пугала. Сэнсиро, молодой и хваткий вожак первого корабля, был поражен царственным появлением молчаливой лисы и вступился за нее.

Еле дядька Торадзаэмон успел междоусобное кровопролитие предотвратить.

Бэзо той же ночью ушел домой. Увел корабль с десятком приятелей по попойкам, балбесами и лентяями под стать Безголовому, бросив прочих односельчан на берегу, не забыв прихватить с собой собранную к тому времени добычу.

А Сэнсиро принял лису за знатную даму. Звал ее «госпожа». Влюбился в Луну, бывает. Иначе с лисой давно бы поступили, как водится, по-братски. Но Сэнсиро так лихо ворочал отцовским мечом, что возражать особо никто не рискнул.

Надо сказать, Сэнсиро лису не обижал и ценил ее ранг, держал при ней служанку и даже той служанке платил.

Пираты некоторое время провели на берегу, ожидая выкупа, но дождались только появления цинского ополчения, собранного против них со всех провинции.

Еле успели отплыть.

В проливе, на пути домой, корабль настиг бешеный, как горностай, тайфун.

Они едва не погибли на прибрежных скалах. Но лиса, бросив на палубу высохшие фаланги пальцев из могилы забытого мудреца, указала безопасное направление к берегу.

Вако миновали скалы пролива и ушли домой.

Вот только дома их уже не ждали.

***

Молодой Хэдайро смотрел на лису, потеряв дар речи.

Лиса была действительно, как и рассказывали, ослепительна. Прекрасна. Нечеловечески. В рассказы настоятеля о благодетельных мужах, совращенных ею с благородного пути, — в императоров, оставивших трон ради нее, — верилось. Снежный шелк ее кимоно как каплями крови был усыпан мелким узором алых кленовых листьев.

Хэдайро непослушными руками расставил письменные принадлежности рядом с длинным листом бумаги, разложенным перед лисой на низком танском столике. Растер тушь, выбрал кисть. Обмакнув кисть в тушь, старательно, как ученик на экзамене, изобразил несколько иероглифов, вычурных, в придворной манере, завезенной из материкового Китая и не читаемой здешними рыбаками, знакомыми в лучшем случае со слоговой азбукой. По крайней мере, Сэнсиро, снимавший доспехи в углу комнаты, читать и не пытался.

«Я явился спасти вас».

Он был уверен, что будет точно понят.

Лиса шевельнулась. Изящные пальцы белее шелка едва показались из широкого рукава. Хэдайро, вздрогнув, глубоко склонился, передавая кисть лисе.

Изысканные строчки словно сами пролились на бумагу, — ответ был, естественно, ритмичным и мягко рифмованным. От безусловной глубины ее отказа сжималось сердце.

Дрожащими пальцами, непростительно неуклюже, юный Хэдайро писал в ответ, что сейчас эти люди будут решать ее судьбу, что она в крайней опасности, что он единственный, кто может ей помочь…

Выражение ее лица оставалось непреклонным. Мелко чиркая кистью, она отписала ему удалиться ради спасения собственной жизни.

Склонившись, принимая кисть с тяжестью в груди, Хэдайро понял, что желанию ее не уступит и одну ее здесь не оставит.

Сэнсиро, облачившись в богатое черное кимоно с чужими гербами, приблизился и произнес:

— Она все понимает? Она согласна? Хорошо… Я благодарен тебе, монах…

Сэнсиро протянул руку лисе:

— Прошу вас, госпожа.

Лиса поднялась, Сэнсиро, взяв ее за кончики пальцев, повел в общий зал дома, где их уже ждали.

Хэдайро, подавленный, последовал за ними.

В общей зале, освещенной бумажными фонарями, времени не теряли. Здоровенный, хмельной, с пучком черных волос на потном бритом черепе Бэзо Безголовый травил торговца Годзабуро. Голый мальчишка, рыча, на четвереньках, в ошейнике, за который его держал Бэзо, бросался на забившегося в угол старика. Худой, мосластый Годзабуро возмущенно вопил и пинался. Игрок Иченоза, крупный, как борец сумо, полуголый, зататуированный до бровей рыбацкий старшина, игрок и транжира, падальщик всего выброшенного морем, прибрежный хищник, сидел на полу напротив пускавшего трубочный дым дядьки Торадзаэмона у низкого стола с пирамидой в два кулака высотой, полностью сложенной из китайских золотых монет. Иченоза и Торадзаэмон подливали друг другу сакэ и сторожили друг от друга добычу. Матушка Бэнсо, древняя сгорбленная старуха, принимавшая родами всех присутствующих мужчин, мать уже одуревшего от старости старика Годзабуро, грела сакэ в кипящей на жаровне воде и качала головой.

Когда вошла лиса, навалилась тишина. Даже пацан в ошейнике, бессловесная псина, подобранный когда-то на обломках кораблекрушения, раскрыв рот, пустил длинные слюни.

— Моя! — Годзабуро завопил первым, тыкая в лису худым пальцем. — Моя! Мне! Мне отдавайте... — Старик, не вставая, на четвереньках побежал к лисе, задирая острую бороденку. — Все прощу, все долги. За все годы. Забирайте добычу, золото, а ее мне!

Взгляд лисы прижимал торговца к полу. Он хотел и боялся.

— Лучше дайте мне ее прирезать, — Бэзо Безголовый плюнул, оттаскивая пацана к ноге за ошейник. — Давно мне этого хочется.

— Давай, попробуй, — тихо произнес Полукровка.

— Ну зачем же, — успокаивающе поднял огромные руки игрок Иченоза. — Ну зачем же так громко шуметь? Я, однако же, совсем-совсем не понимаю, зачем так шуметь? Давайте посидим, подумаем обществом, как поступить, учтем и твое мнение, Бэзо. Обязательно учтем. Присаживайтесь. Присаживайтесь, гости дорогие, вот, возле стола. Монаха посадите, — это вы здорово придумали монаха привести. Пусть все запомнит и запишет, а то доверия меж нами, как я могу заметить, нет никакого. А жаль, жаль, не чужие же люди…

Хэдайро сел, где указали, взглянул через стол на дядьку Торадзаэмона. На шее у того, как буддийские четки, висело интересное ожерелье, — Хэдайро опознал в нем связку из семи бронзовых китайских гранат с фитилями. Торадзаэмон тонко улыбнулся Хэдайро, затянулся трубкой — в чашке трубки заалел горящий табак, и громко произнес:

— Так что порешим, община?

От этих его слов тут-то все крепко и задумались.

…Вернувшийся из похода первым, Бэзо совсем распустился. На захваченные деньги он пил-гулял, поил всю деревню, старших не слушал, поступал по-своему. Но наконец Годзабуро явился к нему на корабль с записями, по которым выходило, что всю добычу следует отдать в счет долга — за снаряжение кораблей, за заложенный за три года урожай, за долги, которые в отсутствие добытчиков успел обильно наделать неутомимый игрок Иченоза, — и Бэзо озверел. Торговца, вместе с записями, выбросил в море, а когда с Годзабуро на корабль явился возмущенный Иченоза вместе с прочими деревенскими наводить умиротворение, дело дошло до ножей.

Разобиженный на общину Бэзо спалил корабль, засел всей своей шайкой в домишках на мысу и каждый день тревожил деревенские кладовые и огороды. Сторожей, не дрогнув, бил, а если не доходило — резал.

По дворам исчезали молодые девушки. Сказывали, что поступал с ними Бэзо очень скверно.

Игрок Иченоза, собрав по острову войско с бамбуковыми копьями, ходил войной на мыс — но бежал, раненный тяжелой шипастой дубиной Безголового. Однако община прочно стояла за Иченозу — долги следовало отдавать, старших следовало слушаться.

А тут и Полукровка пожаловал. Сойти на берег ему не дали — памятуя историю с Бэзо, община потребовала сдать оружие и добычу. Даже не дали набрать воды.

А когда немощный Годзабуро узрел пленную лису и оттого совсем ополоумел — не сходя с места, потребовал ее себе в счет всех прежних долгов, — деревенские наконец вздохнули с облегчением. Что там, доля малая — разве жалко ее для старика?

Только позабыли про крутой нрав Сэнсиро Полукровки.

Но Годзабуро, купеческая душонка, выброшенный Полукровкой подальше да поглубже, в набежавшую волну, выплыл и на этот раз.

Иченоза с Бэзо тут же спелись на почве общих долгов, чтобы преподать непокорному урок. Ночью, с пробоиной в борту, корабль Сэнсиро затонул на мелководье, вода залила палубу, — выбиравшихся на берег встречали…

Но поймал медведь осиный рой.

Сэнсиро, по колено в воде, собрав остатки команды, дал правильное сражение. На пару с дядей убил восьмерых деревенских и без счета изранил. Деревенские бежали, оставив дома у причалов победителю.

Как раз незадолго до этого юный Хэдайро прибыл из столицы княжества на побережье, переправил своих вассалов на лодках через штормовой пролив на свое будущее владение и укрыл их в запущенном буддийском храме на берегу. Старик-настоятель, уставший от беззакония, заселившего остров, уже некоторое время писал ему о здешних делах и готовил почву для прибытия законного хозяина. Хэдайро узнал от него о захваченной чужеземной красавице, одинокой в окружении пиратов. Слухи о божественной сущности пленницы старик-настоятель не принимал всерьез. Но рассказал, что читал в новейших китайских текстах сообщение, что в эпоху установления падения династии Тан на горе Шинао, в провинции Шаньдун, действительно жила прекрасная лиса. Жила она уединенно, ибо дар ее сеял вокруг беду и горе. Ибо была она великая мастерица метать гадальные кости, — но что ни нагадает, все к несчастью.

И сбывались — несчастья.

Обрив голову и облачившись в монашескую одежду, Хэдайро явился разведать все лично…

И теперь, глядя на все это сам, он не мог понять, кто тут действительно обманывается…

Над столом с золотыми монетами, — Хэдайро оценил, что тут лежит годовой доход крупного владения, — висело напряженное молчание.

На Полукровку и лису старались не глядеть. Одетые в белое и черное, как молодожены на своей свадьбе, они сидели рядом на одном татами, перед ними стояли пустые чашки для сакэ.

Было совершенно ясно, на что Полукровка намекает. Но ждать благословления ему следовало не здесь.

— Все беды от лисы, — каркающий голос матушки Бэнсо заставлял поежиться. — Крутит вами, дети, как хочет, тварь семихвостая…

Старуха с бутылкой сакэ, хромая, обошла стол, наполнила всем чашки — кроме лисы и Полукровки, отошла и через плечо проскрипела:

— Лиса не человек. Она вас ест, а вы и рады. Годзабуро — ты жирный карп. Сэнсиро — ты нож, которым она Годзабуро режет. Иченоза — масло, на котором она карпа зажарит, а тобой, Торадзаэмон, приправит для остроты.

— А я кто, матушка Бэнсо? — мрачно спросил забытый ею Безголовый.

— А ты потроха от того карпа, — ответила старуха. — Бросят тебя собакам…

Безголовый свирепо ухмыльнулся, закинул в рот сакэ и грохнул чашку на пол:

— Зарезать ее.

— Нет! — вскинулся старик Годзабуро.

Сэнсиро положил руку на нож на поясе.

Хэдайро приготовился драться.

Торадзаэмон задумчиво поднес трубку к фитилям на шее.

Лиса осталась неподвижна.

Иченоза вскинул белые, исчерченные синими волнами руки:

— Ну что же вы гневаетесь, ругаетесь, как неродные, добрые люди? Тише! Спокойнее. В ножи никогда не поздно начать. Тише, тише! Сядь, Бэзо, вымахал до стропил, смотреть больно. Сядь, Сэнсиро, твоей даме одиноко.

Полукровка сел после того, как Бэзо плюхнулся на свое место.

Игрок Иченоза сложил руки на бедрах и оглядел каждого из-под тяжелых бровей. Его слушали.

— Надо думать, не придем мы к решению, — проговорил Иченоза. — Слабы люди мудростью. Всяк да кто-то да будет обижен. Ну, значит, я думаю так. Давайте, что ли, обратимся за решением к высшим силам. Каждый день они вершат нашу судьбу, крутят-вертят, кидают, подбрасывают. Так и нам следует решить неразрешимый вопрос, препоручив его удаче, случаю, божественному вмешательству. Давайте разыграем ее — лису. Давайте кинем кости — как выпадет, так и решим. Никто не будет виноват, никто не будет вором или злодеем. Так выпало, так боги захотели. — Иченоза обвел собравшихся взглядом и настойчиво спросил: — Ну? Кинем кости?

Все кроме лисы задвигались, зашумели. Сэнсиро был недоволен, рисковать не хотел, тревожно оборачивался на лису, но все же дал дяде себя уговорить. Годзабуро залился слезами, но тоже в конце концов часто закивал. Убедили.

Безголовый лишь хищно блестел зубами в полутьме и недобро пялился на лису. Хэдайро видел, как Бэзо, вроде бы поймав взгляд лисы, чиркнул себе по шее большим пальцем — обезглавил, мол. Не ты первая…

— А кто кости кинет? — громко задался вопросом дядька Торадзаэмон. — Тебя, Иченоза, не просим. Знаем мы все про тебя, сиди себе, не беспокойся. Сэнсиро бросать не станет — понятно. Монаха просить неуместно…

— Пусть она сама бросит, — сказал вдруг юный Хэдайро и сам себе удивился. — Пусть бросит. Это будет правильно.

— А монах толково говорит, — задумчиво протянул игрок Иченоза. — Пусть она сама, действительно…

— Не доверяйте лисе кости, — прокряхтела матушка Бэнсо, но разве ее кто слышал...

Принесли кости и бамбуковый стакан для игры. Все желающие проверили то и другое, убедились, что кости честные. Торадзаэмон, громыхая костями в стакане, присел перед лисой.

Хэдайро сидел ближе всех и единственный расслышал, что он прошептал лисе:

— Послушай, тварь. Я тебя насквозь вижу. Если на этот раз ты замыслила что-то против Сэнсиро, я тебя убью. Взорву вот этими бомбами. Поняла? Славно. Бери. И кидай правильно. Я знаю — ты можешь…

И отступил назад, к остальным.

Лиса сидела перед столом с золотыми монетами, в поднятой руке на кончиках пальцев удивительно ровно стоял стакан с игральными костями. Она держала свою судьбу на кончиках пальцев. Или не свою?

Хэдайро стало холодно. Глаза лисы сливались с тенью.

— На что играем? — прищурившись, спросил Иченоза. — Чет-нечет?

— Чет-нечет, — согласился Торадзаэмон.

— Выпадет чет — лиса достается торговцу. Выпадет нечет — золото?

— Конечно, — подтвердил Торадзаэмон.

— А если выпадет четыре?

Четыре — гиблое число. Сумма смерти, и пишется теми же знаками, что и слово «смерть». Выигрыш не достается игрокам. Никому. Выигрыш уходит устроителю игры. То есть в данном случае, как в седой древности, — рассудившим богам.

— Мне! Тоже мне! — крикнул Годзабуро. — Мой дом, я устроитель!

— Да ты что. Сейчас, — съязвил Бэзо Безголовый. — Богам — значит богам. Смерть — значит смерть.

Сэнсиро вскочил — такое его уже никак не устраивало. Дядька Торадзаэмон рявкнул на него, но Полукровка не услышал. Бэзо, скалясь, опасно пригнулся.

Лиса громко хлопнула стаканом по лаковым драконам на поверхности стола.

Было слышно, как внутри стакана прокатились и остановились кости.

— О! — раскрыв рот, Иченоза привстал с места.

Прочие просто замерли.

— Посмотрите! Что там? — Иченоза тыкал толстыми пальцами и потел от возбуждения.

Хэдайро встал и подошел к столу. Лиса, не глядя на него, спрятала руку в рукав.

Хэдайро наклонился и поднял стакан со стола. Белые, в выжженных точках кости отражались в черном лаке, как в воде.

— Что там? — крикнул Иченоза.

Хэдайро молчал.

Торадзаэмон оттолкнул его, посмотрел сам. Обернулся к Сэнсиро:

— Глаза демонов.

Это пара двоек. Четыре. Рука свыше. Все, что на кону, — богам.

Бэзо Безголовый захохотал. Вынув из-под себя черную восьмигранную дубинку в железных нашлепках, он шагнул к лисе.

Сэнсиро выхватил из-за пояса нож и кинулся на него.

Бэзо за ошейник швырнул своего мальчишку ему навстречу.

***

Хэдайро застонал, разлепляя глаза, — Торадзаэмон, ударивший его связкой бронзовых шаров по голове, едва-едва не раскроил ему череп.

Комната горела.

Годзабуро, падая, сорвал со стены бумажный фонарь, и теперь горящее масло разлилось по одежде торговца. Матушка Бэнсо спасала сына, сбивая пламя горящими руками.

Иченоза огромными белыми руками душил Торадзаэмона. Возил спиной прямо по золоту на столе.

Бэзо Безголовый лишился головы, мальчишка в ошейнике лакал кровь, вытекающую из нее.

Сэнсиро лежал на полу, его белые волосы стали красными. Лиса, склонившись над Сэнсиро, поддерживала под затылок.

Рукав ее кимоно пропитывала кровь.

— Давай! — крикнул Хэдайро, протягивая лисе руку. — Дом окружен моими солдатами. Я спасу тебя!

Лиса подняла на него глаза — как звезды, — и Хэдайро стало стыдно за себя. Здесь спасал не он.

И жертвовал не он.

Лиса, склонившись, обняла Сэнсиро. Полукровка окровавленными пальцами коснулся ее губ.

Вокруг них металось рыжее, как лисьи хвосты, пламя.

Все-таки не человек, осознал Хэдайро. Человек так не сможет.

Иченоза отбросил Торадзаэмона прочь, вскочил и с воплем «Измена!» через комнату всем телом бросился на Хэдайро.

Удар снес Хэдайро с ног.

Последнее, что он видел, выпадая из дома через выбитую загородку, это Торадзаэмон, бросающий связку бомб под стол с монетами.

***

Взрыв разнес дом до земли, разбросал обломки по всей деревне. Золотые монеты потом находили на берегу и на дне бухты. Один из пехотинцев Хэдайро поймал такую монету в щеку и лишился половины зубов, — но ее золото его утешило.

Судя по всему, живьем, кроме Хэдайро, из дома смог выбраться только дядька Торадзаэмон. Старик-настоятель рассказывал, что видел, как тот на украденной лодке греб от острова через пролив. Полукровку он не спас, Хэдайро — нового господина острова — не убил.

Ему оставалось только бежать…

Обескровленная и обезглавленная островная община безропотно подчинилась воинам Хэдайро. А вскоре правительство страны и вовсе запретило строить большие морские корабли и плавать в чужие земли. Под тяжелой дланью военного правления забывалось о прежних вольных пиратских плаваниях. От старых времен остались только сказки.

Хэдайро прожил долгую, полную мирских забот жизнь в этом рыбацком краю. Он не препятствовал своим рыбакам завести новый обычай — каждый год устраивать празднество роковой игры для утешения призраков погибших в ту ночь. Община строила временный дом, устраивала в нем запрещенную правительством игру в кости под виды на урожай, а с наступлением ночи дом сжигали, как его не было…

Сам Хэдайро никогда больше он не брал в руки и не метал костей. Ибо большее несчастье его уже и не могло постигнуть.

Ведь он так и не женился и не завел семьи. До самого конца — когда ему, уже умирающему, второй раз обрили голову и дали духовное имя, — он хранил верность давнему мучительному воспоминанию.

Ведь сказывают, с тех пор на острове в горах поселилась прекрасная лиса.

***

— Потрясающая история, — задумчиво произнес Канкуро. — Потрясающая. Весьма впечатляет. И коль зашла речь об искусстве перевоплощения, я не могу молчать, я расскажу вам еще одну такую историю о переменчивости облика. Историю о театральном мече. Случилось это с одним моим близким другом во времена, когда участие мальчиков в действиях Кабуки еще не было запрещено.

Глава 18. Театральный меч

Когда мне исполнилось четырнадцать, детство кончилось, настало мое время исполнять первые роли на сцене, и только мой дед, великий актер Накамура Канзабуро Второй, не дал мне покончить с собой.

— Прекрати двигаться как мальчишка! Дамы при дворе не носятся, как слуги. Мягче, глаза опусти, смотри сквозь ресницы! — мой отец Канзабуро Третий, всегда такой мягкий, почти кричал. Кричал от отчаяния. Ибо театральный критик Эдозава, убийца актерских карьер, блюститель истинности и наставник вкуса, прибыл рано утром в один из первых театров Эдо «Мураямадза» на репетицию увидеть мой дебют и теперь кривил губы, сидя в ложе за чашкой чая, словно положил на язык протухшего угря.

— Эта мужланская походка и деревенские ухватки, — скорбно сообщил он моему деду, составлявшему значительному критику почтительную компанию. — Это непоправимо.

Он говорил достаточно громко, чтобы мне было слышно. Мой партнер по разыгрываемой сцене, герой-любовник, мой враг, отрава моего детства Мурамацу Хатиробэ Второй, низкорослая скотина, достигающая героических пропорций, только вставая на котурны высотой мне по колено и потому не в состоянии передвигаться без помощи теней — актеров третьего плана — фигур в черном, наследия деревенского театра кукол, что поддерживали его под локти, так вот, эта мерзость повернулась спиной к залу и показала мне длинный алый язык, мерзкая змея, ударил меня в сердце…

— Неужели я увижу, как эта блистательная актерская династия прервется столь бесславно? — поднял брови критик, видя, как я неуклонно теряю образ влюбленной принцессы, цветка закрытого дворца… Эти слова терзали мое нутро, и мне хотелось кричать от отчаяния.

— Почтенный Эдозава говорит так, словно этому рад, — с поклоном и старческим смешком ответил мой дед.

— Ну, блистательные династии рушатся не каждый день, — хитро улыбнулся Эдозава. — Это знаменательное событие, может быть, будет самым громким в этом году. Боюсь, Великий Канзабуро, ваше дело некому продолжить.

— Ваше мнение — золото, — скорбно поклонился дед.

В этот момент низкий Мурамацу наступил всем весом деревянной ступни на пальцы моей ноги. В одиночку он никогда бы не смог провернуть такой номер — ему помогли актеры-тени.

Крик боли заставил критика уронить чашку, Мурамацу преувеличенно удивленно уставился на меня, дед пораженно распахнул глаза, и боль на сердце оказалась ужаснее телесной. Здесь каждый был против меня.

Задавить стон, поклониться критику и деду, отцу, мерзкому Мурамацу и покинуть сцену. И не хромать!

А потом бежать. Бежать, упасть в своей комнате, рыдать и понимать, что эта жизнь бесславно окончена и лучше мне из нее уйти. Может быть, мне повезет в другом перерождении. Ничего больше сделать было нельзя. Мое падение было ужасным. И безнадежным.

Дед нашел меня в слезах в дальних комнатах, где лезвие для правки ногтей, заботливо забытое врагами перед моим зеркалом, должно было прервать мою переполненную отчаянием жизнь. Он отобрал у меня лезвие — пальцы у него были очень сильные — и произнес:

— Нужно вернуться на сцену. Должно играть дальше.

— Я не могу! — черные, смешанные с тушью слезы выедали мои глаза. — У меня нет сил!

— Вот, — дед одобрительно ткнул мне в лицо пальцем. — Отлично. Запомни это отчаяние. Оно трогает. Очень женственно.

Он бросил лезвие для ногтей пред зеркалом и протянул мне вместо длинную заколку черного металла, тяжелую, как маленький меч.

— Что это, дедушка?

— Это Черное Перо, наша семейная реликвия. Оружие наших предков — тайных убийц. Женщин, что в эпоху войн подбирались вплотную к военачальникам врага — в их постель — и поражали жертву одним верным ударом.

Листовидное лезвие заколки было действительно, словно перо, исчерчено нитями более светлого металла, очень изящно и остро, с черными аистами, чеканенными на ушке. Оружие с жестоким прошлым, сытое кровью, опасное и терпеливое. Дед протянул руки и вдел древнюю заколку в мою высокую прическу. Ее тяжесть сразу выпрямила мне шею, уверенно подняла мне голову.

— Вот так, — произнес дед. — Пришло твое время ее носить. Когда-то, когда мы еще не нашли места на сцене, мы были убийцами. Судьба нашего рода прихотлива, но ты никогда не будешь в одиночестве. С актерами-тенями я поговорю. А Мурамацу — прах на твоем пути. Теперь иди на сцену. Нужно работать.

Так в тот день закончился мой страх.

Моя новая уверенность насторожила моих коварных коллег по сцене, унижавших своими мелкими уловками мою игру. Ибо неожиданно теперь их жизнь зависела от моей милости, желания и глубины моего самоконтроля. Насколько у меня хватит самообладания сохранить жизнь этим ничтожествам. Они не понимали почему, но чувствовали изменение моего отношения, уловили холодную истинную опасность в моем взгляде — они стали осторожны и нерешительны, и травля сама собой иссякла.

С тех пор Черное Перо всегда было со мной. Много позже мой верный Сэйбэй рассказал, что это еще и символ безупречной верности родителям, роду, предкам, ибо черные аисты — пример такой преданности. Сэйбэй много знал о верности, ведь преданность была его сутью.

Они явились в тот же вечер: блистательный князь Тансю в окружении верных вассалов, среди которых был и Сэйбэй, а с ними очень популярная и недоступная таю — высокооплачиваемая подруга очень богатых мужчин — Окарин, в шелковом кимоно, под пурпурным зонтиком, владычица Тростникового Поля.

Мне не было еще известно — но наша драма в этот момент как раз началась.

После репетиции отец представил меня знатным гостям.

— О! Какое милое дитя! — воскликнула прекрасная Окарин. — Она диво как хороша. Я могла бы поработать с нею, навести блеск и придать естественность, утонченность.

— Боюсь, нам не по силам отблагодарить за вашу милость, — смиренно поклонился мой отец.

— Ах, что вы, оставьте, — это мне следует быть благодарной. Столь блестящий материал для приложения мастерства куда как редок. Отпустите этого ребенка со мной. На один день.

Мое крайнее смущение было заметно каждому.

— Как мило! — засмеялась блестящая таю. — Посмотрите на этот нежный румянец!

Князь Тансю обратил на меня внимание, поманил меня веером, приблизил свое лицо к моему и осторожно вдохнул аромат моих волос.

— Я, пожалуй, обращу свое внимание на этот нежный цветок, — произнес князь. — После того как вы, нежная Окарин, поможете ему вполне распуститься. Целиком полагаюсь на ваш опыт, госпожа. Я настаиваю.

— Как будет угодно блистательному господину, — учтиво поклонилась таю. А мне пред уходом шепнула: — Приходи ко мне утром. Завтра. Не могу дождаться.

— Мы безмерно благодарны, — поклонился отец покидающим нас гостям.

Отец рассказал все деду. Отец был в отчаянии. Он думал о самоубийстве, о бегстве, изгнании. Дед кратко прервал его многословные излияния, пересыпанные цитатами из китайской классики и трагических ролей:

— Это будет крайне полезно.

— Отдать единственного ребенка в обучение куртизанке? — воскликнул отец. — Чтобы подложить в постель влиятельному ценителю едва распустившихся бутонов?

— Это будет крайне полезно, — сухо прервал его дед. — Роли станут жизненнее, опыт наполнит ходульную игру. Внутренние переживания дадут заученным речам полнокровную жизнь.

— Это безжалостно, батюшка! Как вы можете?

— Так и мы здесь не в игры на рыночной площади играем, — сурово ответил дед. — Это Кабуки. Здесь нужно быть более чем подлинным, иначе кто поверит в тебя, раскрашенного как маска и шагу не ступающего без помощи трех помощников из-за тяжести четырех перемен одежды? Пусть идет.

Отец прослезился. И подчинился.

Нужно было посетить баню, расчесать волосы. Меня одели, как подобает приличной девушке. Отец сам собрал мне волосы в прическу и поделился дорогим ароматом.

— Ах, если бы твоя мать была жива...

— Не беспокойтесь, батюшка. Вам не доведется меня стыдиться.

— Твой дедушка безжалостен. — Отец, не замечая этого, привычно изображал лицом одно из классических выражений отчаяния. — Но таков путь нашей семьи. Зритель пожирает нас без остатка. Он хочет нас целиком — плоть, кровь, разум и дух. И так мы жертвуем собой. Ради династии.

Тогда мне еще не было известно, насколько он прав.

Утро встретило меня у ворот Тростникового Поля. Когда ворота его отворились, таю Окарин вышла ко мне в сопровождении Сэйбэя, которого прислал князь охранять нас в прогулках по переполненным разнообразнейшим людом улицам Восточной столицы.

— Как ты прекрасна этим утром, — улыбнулась она мне и поцеловала.

— Отличный наряд, — приятельски кивнул Сэйбэй, коренастый здоровяк в коричневой одежде с гербами князя, с двумя мечами за поясом. — Милые клеточки. Как на доске для игры в го.

Его участие меня тронуло.

— Мы проведем этот день как две подружки, юные девушки, — сказала мне Окарин. — Тебе будет полезно попробовать настоящей жизни вне театра, простой и сдержанной.

— Да, старшая, — мой поклон был ученически низок.

— Как мило, — захлопала таю в ладоши. — Это трогает! Хочется заботиться о тебе, баловать! Так я и поступлю!

И она баловала меня, не жалея сил и средств.

Покупала мне подарки и лакомства. Украшения. Тушь. Узорчатое кимоно. Между прочим, угощала Сэйбэя чаем. Купила мне фарфоровую маску лисы и заставила носить, словно уже праздновали сбор урожая. Она склонялась над моим плечом, и ее жаркое дыхание обжигало.

Так таю Окарин из Тростникового Поля оказалась моей первой тайной любовью и настоящей любовницей. Наше женское знакомство, наши девичьи игры и шепот, прогулки под дождем под одним зонтом и жертвоприношение в храме богини — покровительницы веселых девушек…

А потом, когда Сэйбэя стыдливо отослали, настал наш томный вечер в доме свиданий за игрой в го: она заставила меня раздеться, чтобы играть на клетках моего верхнего кимоно. Потом — острое как поединок чаепитие, уколы флирта и истощающий аромат ее пурпурных одежд и горячий запах кожи перешел в жаркую, глубокую как омут ночь, после которой утром я покинул Ёсивара оглушенным до беспамятства, впервые мужчина, впервые по-настоящему за всю свою недолгую жизнь…

Дома меня встретил дед, всю ночь не сомкнувший глаз у бумажного фонаря. Он встретил и обнял меня:

— Это был хороший урок, внук?

— Да, дедушка. Это был замечательный урок.

Мы сильно рисковали.

Женщины давно не играют ролей в театре Кабуки. Театральные роли исполняют исключительно мужчины: героинь древности, служанок, китайских принцесс, купеческих дочерей. Исполнитель женских ролей обязан следовать принятому образу всегда, даже вне театра. Дома, в бане, наедине с собой. Или хищная критика уличит тебя в неискренности, ложности, смешает с грязью, и разъяренная обманом публика растопчет тебя. Если бы только тебя одного...

Наше семейное дело — женские роли в представлении столичного театра Кабуки. Их играл мой прадед, ныне почивший и когда-то оставивший меч убийцы ради игры воображения, мой великий дед, воздвигший славу нашей фамилии, мой отец, достойный продолжатель, и я — их недостойный ученик. Тень былого величия.

Но я буду учиться. Учиться у всякого, кто сможет мне что-то дать.

Еще несколько раз я брал уроки у прекрасной и искушенной таю Окарин. Это сказалось на моей игре. Мне говорили, что критик Эдозава скупо отмечал, как я расту в мастерстве, что я становлюсь популярен, пусть и благодаря пока исключительно юной свежести.

Князь Тансю почтил нас еще одним посещением и изволил отметить меня личной беседой в своей ложе.

— Вы прекрасно поработали, — сказал князь присутствовавшей в его свите Окарин. — Это замечательно! Естественность, женственность. Вы воистину много сделали! Ведь так, Сэйбэй?

— Это действительно так, господин, — ответил Сэйбэй смущенно. — Прекрасные девушки...

Князь захохотал, прикрыв лицо веером:

— Какая же ты еще деревенщина, Сэйбэй. А вы действительно хороши, «прекрасные девушки». Я вами доволен.

Я и таю почтительно поклонились. Князь, прищурившись, переводил внимательный ищущий взгляд с меня на Окарин и добавил мельком:

— Я, пожалуй, даже ревную…

После чего быстро покинул театр. Окарин, удаляясь вслед за ним, горячо попрощалась со мной и назначила время и место нового сладкого свидания, оглушила меня нежданной радостью, незаслуженной наградой.

Это был последний раз, когда я видел ее...

Я любил мою яростную, нежную и заботливую таю. Но она была прекрасна, она была замешана в придворную жизнь князя Тансю, и это ее сгубило.

Ее нашли утром, в доме свиданий, задушенную поясом ее нижнего кимоно. На подносе остыли три курительные трубки. Кто-то ее убивал, и кто-то смотрел, как ее убивают, — словно кульминационную сцену театрального вечера.

Князь Тансю объявил, что найдет убийцу, и я не поверил ему. Актеру не нужно много доказательств, лишь немного знания человеческих страстей и животной проницательности. Я почему-то мгновенно понял, кто убил ее, и ледяная необратимая ярость пожрала мое горе.

Я снял черный парик, смыл с лица белила и чернение с зубов. Надел мужскую одежду, вытащил из ящика несколько подаренных поклонниками серебряных монет. Пошел в портовый кабак и в одиночестве напился там. До беспамятства.

Я пришел в себя под утро на берегу реки, взмокший, растрепанный, со сбитыми костяшками пальцев, одежда в брызгах крови. Совершенно не помню, что творил той ночью в прибрежных кварталах.

Дома меня встретил перепуганный отец, устроил мне душераздирающую сцену, потом загнал меня мыться, краситься, наряжаться и в театр работать, и не важно, что у кого-то там голова гудит, как колокол от удара.

Давали «Татуированную принцессу» — как обычно, пользовалась успехом. А вот князь Тансю, которого ожидали, не появился. Отец крайне встревожился. Даже более, чем от моей ночной вылазки в город в мужской ипостаси. Ибо невнимание подобного поклонника чревато неприятностями, да и сборы страдают. К вечеру, в конце вступления, появился Сэйбэй, передал новости отцу и надушенное письмо мне. Князь еще ни разу не писал мне. Это было волнующе. В письме он просил простить его отсутствие из-за неожиданных обязанностей в замке, заверял, что остается преданным поклонником и воздыхателем, стихи чьи-то приписал в конце... Я читал письмо отстраненно, словно изучал что-то отвратительное, как рассматривают паука на паутине.

Сэйбэй рассказал, что ночью был убит один из приближенных князя. Очень приближенный. Князь прозорливо окружил свое поместье сторонниками и запер все ворота.

Эта новость зародила во мне смутные воспоминания...

Тем же вечером я вновь надел мужской наряд и покинул дом через задние двери, ушел в городскую ночь.

Прошлая вылазка совершенно точно принесла мне определенную популярность в ночном городе. Встречные молодцы: носильщики, грузчики, рыбаки и бандиты — приветствовали меня как своего. Девицы низшего разбора под белыми накидками, ловившие свою рыбку как обычно у моста, хором поздоровались со мной, весело и добро.

Я вошел в давешний кабак, и мне тут же без вопросов налили. И подали в закуску маринованный дайкон:

— Ваше любимое…

У меня уже есть любимое? Впрочем, любимое оказалось действительно неплохо. Соседи по столам подмигивали и почтительно кланялись. Это что я такое учинил-то спьяну? Кого бы расспросить?

Впрочем, колебался я недолго, ибо провидение все решило само, — вечер неожиданно перестал быть томным. В кабак вломились молодцы с гербами князя Тансю при мечах и начали без лишних церемоний терзать кабатчика и посетителей расспросами о недавнем убийстве.

Приближенного князя, оказывается, забили до смерти поленом на заднем дворе этого кабака! Прямо на берегу.

Я подслушивал их разговоры, оцепенев. Я? Это не могу быть я! Я так не умею!

Один из дюжих вассалов Тансю, небритый, тяжелый как борец, все поглядывал в мою сторону, а потом, отправив своих товарищей искать свидетелей дальше по улице, не спеша подплыл к моему столу.

— Экая милая девица, — хрипло хохотнул он, присаживаясь за мой стол, сдвигая мечи за поясом, чтобы не мешали. — Давай посидим вместе, негоже такой милашке пить одной!

— Простите, господин ошибается, — ответил я. — Я вовсе не девушка и предпочитаю пить так, как сам пожелаю.

— Да что я, девки от мужика не отличу, даже и переодетой? — заржал здоровяк, отбирая у меня чашку. Выпив содержимое, протянул чашку мне: — Налей еще, красавица.

Веселый он был. Не злой.

Я встал из-за стола и сказал:

— Боюсь, это недоразумение не доставляет мне удовольствия, уважаемый господин. С тем я вас покину.

И пошел к выходу, как по сцене, между внимательными взглядами зрителей из-за столов.

Здоровяк удивленно поднял чашку и, повернувшись мне вослед, крикнул:

— Слышь, недотрога! Я что, недостаточно хорош для тебя, понять не могу?

Я вышел в прохладу улицы, вдохнул влажный воздух — пахло скорым дождем. Нужно было уходить.

Но далеко уйти он мне не дал. Поймал на полушаге, затолкал в узкий проулок между деревянными стенами домов, вцепился в мой рот широкими жирными губами, запустил широченную руку-лопату мне под одежду:

— Да у тебя и груди-то нет...

И вновь присосался, возбужденно рыча, все громче, громче, а потом уже и вовсе заорал истошно. Я вытащил из его живота его собственный короткий меч и отступил на шаг.

Он черной тенью стоял у меня на пути, согнувшись от боли, уцепившись пальцами за дранку стены.

Я, быстро взмахивая мечом, изрубил кожу на его голове в лохмотья.

И убежал.

Домой я вернулся опять пьяный, опять под утро. Вновь встречал меня дорогой отец, хлестал по щекам, таскал за волосы по полу и причитал:

— Тебя увидят! Тебя опознают! И все! Это будет конец всего!

Опять не дал выспаться и опять погнал на сцену, трудиться без сна.

А через несколько дней, когда его внимание ослабло, я сбежал вновь. А потом еще раз. И еще.

Я обратился в тень. Актера ночной сцены. Человека за задником, которого как бы нет в действии, но который видит механику спектакля с невидимой стороны. Я подстерегал князя в его любимых заведениях и тайных притонах, вступал в драки, напивался и возвращался домой под утро. Отец ругал меня и грозил убить. А утром начиналось представление.

И я изливал свой текст, кровавый, как свежее мясо, в ритме города. И ступал по сцене лишающей разума босоногой походкой властительниц веселого квартала. Страстно вцеплялся в накидку зубами, как делают это девицы из-под моста. Снимал выдуманные слезы рукавом, умирал преданный и пронзенный мечами врагов, как умирают прибитые прохожие по подворотням этого города.

Зал рыдал.

Отец ругал меня, встречая ночами на пороге дома, он прятал мужскую одежду и короткий меч, но ничего больше не предпринимал, ибо моя слава росла, и он, как никто больше, понимал, что цена славы — этот надрыв и истинность, хлещущая из него.

Я, веселый и пьяный, шлялся по городу, задирал прохожих, обнимался и пил с татуированной братвой, покупал время продажных девиц, буянил в банях, играл на чужие деньги и, как правило, выигрывал, стоя мочился в каналы с перил горбатых мостов. Истинный кабукимоно, юное чудовище, безумно одетое в обноски из театрального реквизита. А когда даже самые разбитные собутыльники отваливали спать по темным углам, слонялся тенью в районе княжеских усадеб, вокруг поместья запершегося князя Тансю, в лисьей маске, подаренной Окарин, уворачиваясь от проходящих с фонарями караулов, и думал, что сделаю с ним, когда до него доберусь. Он забрал мое. А я заберу его. Не все — всего лишь его никчемную жизнь.

Это было славное кровавое, удалое, настоящее мужское дело. Я убивал их, я мстил за свою поруганную юность, несостоявшуюся мужественность.

Вот там-то Сэйбэй меня однажды ночью и поймал.

Он догнал меня после короткой погони, отбил мой слепой удар и кулаком из камня сбил меня с ног, наступил на грудь и занес надо мной меч.

— Сними маску, — ровно и бесстрастно приказал он.

Я снял.

— Что ты тут делаешь? — пораженно произнес Сэйбэй, убирая ногу и опуская меч, которым едва не снес мне голову.

— Это будет нелегко объяснить, — ответил я, медленно поднимаясь с земли.

— Время у нас еще есть, — ответил он мне. — Иди за мной.

Место, куда он привел меня, было приличное. Несмотря на ранний час, подали чай и утренние рисовые пирожки со сладкой бобовой пастой. Я накинулся на еду. Жуя, спросил:

— Ты знаешь, кто убил таю Окарин?

— Да, — ответил Сэйбэй немедленно.

Я перестал жевать. На его скорбном лице было написано все.

— Господин приказал...

Я уронил пирожок на стол, давясь, проглотил кусок, застрявший в горле. Руки сами искали, чем его убить.

— Оставь это, — произнес Сэйбэй. — Убьешь меня, когда тебе будет угодно. Я все понимаю.

— Простите?

Он сел, скрестив руки, опустив веки — не хотел смотреть мне в глаза, и в униженных выражениях просил:

— Прощу тебя, перестань. Перестань делать то, что делаешь. Тебя однажды поймают и страшно казнят. Вернись в театр, к своей судьбе, будь снова невыносимо прекрасным, оставь эти грязные улицы, это не твое. Ты такой замечательный, когда играешь принцесс, сердце разрывается...

— Это ты говоришь мне? — я не имел сил кричать и потому шептал, задыхаясь. — Оставить? После того, что ты сделал, вернуться к безупречной игре, модным ролям и вечному соперничеству актерских династий? Ты убил ее. Все равно что убил меня. Тот я — скончался!

— Я не могу это слышать, — его губы кривило от неподдельного горя. — Но не в состоянии тебе врать. Я не мог промолчать.

— Я ухожу, — сказал я, вставая. — Дышать с тобой одним воздухом выше моих сил.

Короткие слабые аплодисменты одного человека были мне ответом. Мы обернулись, и сердце мое остановилось. Потрясающее окончание ночи.

В харчевню незамеченным, подкрепиться с утра, вошел зловещий ворон нашей сцены — критик Эдозава, тут же увидел меня и, безусловно, узнал. Редкий случай — утро определенно удалось...

— Это было замечательно, — сказал он, хитро жмурясь и хлопая почти беззвучно. — Это было что-то. Безупречная ссора влюбленных, напор, сильный ритм. И мужской наряд только подчеркивает вашу прирожденную женственность, дорогой Накамура Четвертый. Я поражен. Я убит. Я у ваших ног. Прошу, считайте меня верным другом. Нет — вассалом. Я видел вас, как никто другой не мог видеть. Я скажу это только вам и только сейчас, ибо такие слова, если их написать и обнародовать, породят сонмы непримиримых врагов, — вы драгоценность Кабуки. Вы лучшее, что есть в этом поколении.

Встречая меня дома, отец, ничего не зная о беспримерной благосклонности ко мне богов и критики, вновь меня избил.

Но после этой ночи и этого утра я перестал выходить на ночную охоту на князя. Отказаться от ночной жизни было безумно тяжело. Это было как отказаться от себя самого. Как руку отрезать.

Лишь дед, приходивший забрать мой безумный уличный наряд обратно в хранилище реквизита, из которого сам его когда-то для меня и добыл, произнес:

— Терпение. Он придет сам.

И он был, конечно, прав. И я терпел.

Через месяц моего отсутствия на улицах князь Тансю решился показать нос из своей укрепленной норы и посетил наш спектакль.

А я сильно переменился за это время. Теперь здесь правил я, и был здесь абсолютным сюзереном. Я завладел его духом, и у него не было сил избежать моих силок.

С тех пор князь являлся на мои представления каждый день, и истошность моей игры на грани обморока от усталости чудовищной лисой сожрала его сердце. И он изволил возжелать сойтись со мной ближе. Сэйбэй передавал мне записки, подарки, стихи на свитках.

Так началась игра бабочек с огнем, исполнение придворного ритуала знакомства, игра по правилам великосветского соблазнения.

Однажды в ночи, прекрасные для любования полной луной, князь наконец изволил пригласить меня к себе. На глазах у Сэйбэя, передававшего мне это послание, стояли слезы. Я не обратил на него внимания.

Вечером я облачался в одежды для ночи любви, и все в замершем доме знали, к чему я готовлюсь. Из тьмы задних комнат прибрел дед — он сильно сдал за последнее время. Он отобрал у меня гребень, усадил перед зеркалом и в свете фонаря, в молчании и тишине, накрасил мне губы в придворном стиле, правильно уложил волосы. Он встал за моей спиной, положил руки на плечи, и, чувствуя легкую тяжесть этих старых рук, я знал, что они все со мной. Все поколения, положившие жизнь на сцену, как на поле битвы.

Черное Перо вошло в прическу как в ножны, и сияющее лицо — мое лицо? — отразившееся в полированной бронзе китайского зеркала, блистало, как отточенная кромка меча.

Ночные носилки, длинные улицы, и вот заветная усадьба в княжеском квартале. Я в образе придворной дамы, в пурпурном кимоно таю. Намеки-намеки-намеки. Верный Сэйбэй сопровождал меня. В воротах, забирая у меня сложенный зонт, он прижал мои руки к своей груди, и его сердце билось так сильно, что мои пальцы под его рукой вздрагивали. Старик-привратник, встречавший нас в тайных воротах усадьбы, тихо засмеялся:

— Какой прекрасной даме ты отдаешь свое сердце, сынок. В опасную игру играешь. Украдет и не вернет никогда!

— Батюшка, что вы, — горько произнес Сэйбэй. — Никогда этого со мной не произойдет.

— Ах, молод ты еще, — тепло засмеялся старик. — Смотри, какая красивая! У нас в деревне таких и нет, пожалуй. Ты уж не обидь старшего-то моего, дочка, — тепло сказал мне старик, и мне перехватило горло.

Прежде чем пройти во внутренние покои, мы еще немного мило побеседовали со стариком — он, бедняга, принял меня за тайную страсть своего сына. Романтичный старик.

А в доме, сокрытого посреди старинного сада, меня ожидал князь-сластолюбец.

Полутьма уединенного дома.

Квадрат разостланной постели меж двух светильников на высоких тонких ножках.

Мы, не тратя времени на условности, сразу перешли к главному, мы оба спешили.

Он срывал с меня одежду, целуя в шею, а мои пальцы нащупывали заколку в прическе.

Он распахнул свое нижнее кимоно, прижался всем телом. А я убил его мечом-заколкой.

Ударил прямо в глаз, ударил с треском, и князь долго молчаливо умирал, катаясь по циновкам, опрокидывая светильники, заливая все вокруг кровью, — очень зрелищно, постановщик был бы доволен.

Когда он затих, я выдернул Перо из его головы, оттер острие о шелк постели. Покачиваясь на подгибающихся ногах, облачился в одежды, привел прическу в порядок и покинул дом среди сада незамеченным.

А Сэйбэй...

А Сэйбэй просто отпустил меня. Ибо его поклонение было подлинней моего притворства.

А утром было очередное представление, и публика шумела так, словно ночью ничего не происходило. Новостей еще не было.

А вечером я узнал, что Сэйбэй той же ночью ушел из жизни вслед за своим господином. Так же, как еще тринадцать человек из числа свиты и слуг… Они не спасли князя, и стыд заставил их умереть вослед. Вся усадьба была залита их кровью.

Ужас раздавил мой разум, и я слег, сраженный неизвестной болезнью. Верный театральный критик Эдозава поспешил объяснить это публике моей тонкой натурой, не перенесшей безвременной гибели одного из самых блестящих столичных театралов и покровителей. Наша труппа в тот день воистину осиротела, публика скорбит и так далее и так далее и так далее…

Я явился зрителям только весной. Побывав на краю смерти, исхудавший и потому особенно пронзительный.

Прием публики поразил меня самого — при моем появлении все в зале встали.

С тех пор критика не называла меня иначе как Великий Накамура Канзабуро Четвертый.

Но подлинный конец у этой истории наступил чуть позже.

Где-то через неделю в театр явился старик-привратник, отец Сэйбэя, в кимоно с узором из лазурных волн, черный и опасный, как скала в бурном море, иссохший от горя и отравленный черной желчью задавленной ярости. Он сидел в первом ряду — его привели друзья семьи, забыться в чужих грезах.

Я увидел его. И он увидел меня, узнал — и мгновенно сошел с ума. Он выхватил меч и вступил на сцену.

— Ты сгубила моего сына, — произнес он, вращая безумными фарфоровыми добела глазами.

Мурамацу Третий, мой вечный партнер, герой-любовник, попытался заступить ему путь, но был сброшен на пол с высоты своих котурнов. Актеры-тени брызнули в разные стороны.

Мой отец в облике престарелой служанки встал между нами, отобрав у испуганного героя-любовника его оловянный меч. Встал и загородил меня.

Отец Сэйбэя рубанул наискось, и оловянный меч не остановил тонко отточенное лезвие.

Мой отец опустился на сцену аккуратно, словно продолжая играть, а отец Сэйбэя шагнул ко мне. Я не мог пошевелиться. Или не хотел. Он ведь был как никто прав...

Мой дед выбрался из-за кулис на сцену, упал пред ним на колени, вцепился в его одежду, остановил, причитал, умолял и заклинал. Отец Сэйбэя, крепкий старик — Сэйбэй стал бы таким в шестьдесят, сражался со своими руками за занесенный меч, вздувшиеся вены на железных руках едва не победили… Внезапно он опустил меч, отодрал руки деда от своей одежды, развернулся на месте и, не оборачиваясь, покинул сцену.

Говорят, он в беспамятстве вернулся в опустевшую усадьбу.

Я вижу сквозь слезы, как утром он очнется, ничего не запомнив, счастливый, и радостный, и обновленный, чувствуя облегчение, выйдет в свой сад. А потом за ним придет замковая стража с копьями и заставит совершить приличествующее этой скандальной истории самоубийство...

Вот с тех пор воинов перестали пускать в Кабуки с мечами.

Умирая, отец ломал мне руки, просил и требовал продолжить наше дело. Я никак не мог ослушаться. Семейная верность воле родителей. Ведь что еще у меня есть, кроме воли предков?

Через год, когда эта темная и кровавая история померкла под грузом свежих новостей, нашему театру разрешили вновь давать спектакли.

За это время я похоронил деда, женился на девушке из династии Мурамацу — исполнителей ролей героев. Оки — мягкая и добрая, как раз способная бестрепетно переносить безумства актера в амплуа раскрашенной красавицы или черное молчание немилого мужа.

За прошедшее время мы подготовили новый спектакль. Народ толпами кинется смотреть представление труппы, на сцене которой пролилась настоящая кровь. Места уже распроданы на полгода вперед. Спектакль тщательно проверен цензурой, но все равно с тайным неповиновением в сердцевине — с задником из лазурных волн, как на кимоно старика Сэйбэя. Там впервые появится мой герб, на театральных листах и сценических одеяниях — аисты, что чернее туши.

Безмерная верность родителям… Верность безмерная, как благодарность святых.

Надеюсь, наш первенец, мой сын, однажды сменит меня на этой сцене — и будет играть в театре мои роли.

***

Никто и не заметил, что погасла очередная свеча.

— Ох, ну и история! — воскликнул довольный Торадзаэмон. — Я бы на вашем месте ее не рассказывал абы где. Рискуете вы, господин актер! Ох как рискуете.

— Это чем же? — нахмурился Канкуро.

— Да не поймут! Скажут, вы тут молодежь к растлению подталкиваете, чистоту нравов Восточной столицы сомнению повергаете.

— Да ладно! — возмутился Канкуро. — Это когда было-то все! Я тогда еще и не родился даже!

— Да, — проговорил настоятель Окаи. — Кабуки юношей запретили так же, как запретили женский Кабуки за десять лет до того. А смущение нравов как было, так и осталось.

— Не поверят вам, господин актер, что вы ни при чем в этом деле, — захохотал довольный Торадзаэмон. — Не поверят! Как по писаному излагаете.

— О, посмотрите на меня при случае на сцене, — усмехнулся Канкуро. — Вы еще и не такое увидите! Но тем не менее убивать человека шпилькой в глаз мне все-таки как-то не доводилось!

— Тэ-тэ-тэ-тэ, — насмешливо отозвался Торадзаэмон. — Не оттого вы отбалтываетесь, господин актер, совсем не оттого!

— Да ну бросьте… — Канкуро явно утомила эта тема, и он был недоволен течением беседы.

— Если уж говорить о принуждении, — произнесла дама Магаки, мгновенно прервав праздную перепалку. — Если говорить о растаптывающем всевнимании вышестоящих, то у меня найдется, пожалуй, что вам поведать.

Все молчали, все были готовы внимательно слушать.

— Я расскажу вам о доле честной жены, — начала дама Магаки, — кою возжелал господин ее мужа.

Глава 19. Четыре тэнгу

Итак, жену одного самурая по имени Судэй возжелал глава его воинского дома.

И это было вполне понятно любому, так как Осаяко, молодая жена Судэя, была прекрасна.

Судэй был вспыльчив, резок, груб и не утончен. А вот жена его обладала совсем иными качествами, чем и привлекла внимание донельзя переборчивого господина замка.

Госпожа Сино, младшая сестра воспылавшего главы воинского дома, постаралась устроить дела своего высокопоставленного брата тайно, как это водится, но с удивлением встретила сопротивление Осаяко, желавшей остаться верной мужу.

Осаяко открыла все Судэю и с трудом удержала его от резких действий. Они решили пригласить главу их семьи, старшего брата мужа, из столичного города, где тот жил. Несмотря на сильное внешнее сходство с Судэем, брат его был человеком тонким и ловким. И дипломатичным. Он мог помочь.

Старший брат Судэя прибыл в их сельский дом в замковом пригороде ближе к вечеру, во время храмового шествия, которое всегда устраивают в тех местах в начале лета.

Осаяко с уважением приняла старшего брата мужа и отправила одного слугу в город за Судэем, спрашивавшим совета у гадателя, а второго слугу — на рынок, за приличествующим угощением. Больше никого постороннего в доме не осталось.

— Простите, вы приехали так быстро, — кланялась Осаяко старшему брату мужа. — Такая неожиданная радость.

— Я прибыл как можно скорее помочь вам в вашем сложном деле.

Осаяко поклонилась, слезы потекли у нее из глаз.

— Ах, простите, вы так растрогали меня, — она сняла слезы краем рукава. — Мы в таком ужасном положении, вы нас просто спасаете.

— Старшим следует заботиться о младших.

— Ах, почему я красива? Зачем господин обратил на меня свое внимание?

— Главе воинского дома не пристало вожделеть жену вассала. Я думаю, мы усовестим его.

В этот момент, разрубив бумагу ширм и мгновенно проникнув через разрезы в комнату, за спиной старшего брата появились три красноволосых тэнгу и поразили его в спину ударами коротких мечей.

Старший брат, обливаясь кровью, упал набок.

Четвертый тэнгу — пониже прочих, с гривой черных волос на маске, вошел в комнату и встал над телом.

— Теперь ты вдова, дорогая Саяко, — произнес женский голос из-под маски. — Твоя участь переменилась. Но не печалься. Очень скоро ты станешь второй женой другого человека. Очень важного, большого человека. Который очень тебя любит и ценит. Тебе следует радоваться.

Осаяко упала на руки, подавленный вопль распирал ее.

Вы убили не того!

Она молчала. Она молчала изо всех сил — так, что слезы из глаз не текли...

Господин старший брат — вы мертвы. Но мой господин муж, ваш брат, Судэй, еще жив. Жив. И я должна страдать молча. Так, чтобы они поверили, что сейчас умер именно Судэй.

— Идем, дорогая Саяко, — произнесла женщина под маской.

Осаяко, горюя, упала на тело старшего брата своего мужа.

Судэй вот-вот вернется, и они убьют его. Нужно, чтобы они немедленно ушли. А я обязана сохранить свою честь.

Тэнгу вложил меч в ножны за поясом и, шагнув к ней, взял за плечи.

Я верна вам до конца, господин Судэй, муж мой.

Осаяко выдернула меч из ножен склонившегося над нею тэнгу и откатилась в сторону. Тэнгу движением руки остановил бросившихся к Осаяко троих сообщников.

— Не сопротивляйся, милая Саяко, — произнес тэнгу женским голосом.

— Я знаю вас? — без интереса спросила Осаяко и перерезала себе горло.

— Да, ты знаешь меня, — медленно ответил осыпаемый брызгами крови черноволосый тэнгу.

Когда Осаяко умерла, тэнгу забрал из ее рук свой меч, и убийцы покинули дом.

Радостный Судэй, ободренный удачным гаданием, войдя в ворота своего дома, разминулся с ними всего на десяток шагов.

В доме он нашел мертвых жену и брата.

Мягкий вечер обратился для него в резкую темь. Свет светильника стал невыносимо ярок, цвет крови — жгуче алым.

Он держался за рукоять обнаженного меча, как за остатки разума. Он тяжело дышал, растрачивая задавленный крик.

Наверное, только в этом полубезумном состоянии он сумел прочесть в брызгах и потеках крови надпись дрожащим пальцем:

Тэнгу…

Тэнгу?

Раны нанесены мечами. Тэнгу или людьми в масках тэнгу.

Храмовое шествие!

Судэй бросился из дома, столкнувшись в воротах с околоточным начальником, позванным перепуганными слугами, отбросил его в сторону, растолкал его охранников и, не обращая внимания на крики вослед, побежал за храмовым шествием.

Шествие уже дошло до храма и рассыпалось. У храмовой лестницы стояли носилки ками. Люди подымались по ступеням к храму. На него начали оборачиваться. Раздался крик:

— Смотрите! Это Судэй! У него меч! Что случилось?!

В повернувшейся к нему толпе Судэй увидел вскочившего человека с маской красноволосого тэнгу в руке. Тот смотрел на Судэя, как на явившегося призрака.

— Эй ты! — Судэй указал на него мечом. — Тэнгу! А ну стой!

Человек бросился прочь, когда Судэй побежал на него с поднятым мечом.

Люди с воплями убирались с его пути.

Судэй догнал убегавшего и зарубил его в спину.

— Кто вас послал?! — закричал он, перевернув умирающего. Но тот уже ничего не мог сказать, кроме:

— Ты же уже умер...

И умер сам.

— С кем он пришел?! Говорите! — закричал Судэй в толпу, но люди разбегались, не давая ответа. Прихрамовая площадь опустела. Судэй помчался к тому месту, где заметил убитого, там стоял паланкин без носильщиков. В паланкине лежали маски тэнгу, одежда, забрызганная кровью, веревки, капюшон, который надевают на голову похищенным.

Они сменили окровавленную одежду. Они где-то рядом. Смывают кровь, приводят себя в порядок...

Баня. Там, где паломники совершают омовение перед поклонением.

Судэй помчался к бане.

Они хотели похитить... кого? Осаяко. Унести ее в паланкине во время шествия. И убить. Меня. А убили моего брата. А Осаяко. Убила себя.

Я знаю, кто они, эти тэнгу.

Судэй остановился пред баней. Замер, как оглушенный, потому что понял, кто послал тэнгу убить его.

Господин. Глава клана. Глава семьи.

Судэй понял, что он действительно мертвец. Призрак, живой по недосмотру. Он умрет, это дело времени.

Потому что даже руку нельзя поднять на господина. И обнажить в его доме меч. Жизнь вассала принадлежит господину.

И вот господин уже забрал ее. Господин полагает, что Судэй не должен жить.

Собственно, теперь осталось только сесть прямо здесь и, больше не медля, вскрыть себе живот. Другого выхода из этого невыносимого положения нет.

Может быть, господину станет немного стыдно...

Неприличная ярость душила Судэя. Он хотел убивать сам. Убивать себя он не хотел.

Двери бани раздвинулись, и зонтом вперед из них вышла младшая сестра господина в сопровождении двух вассалов.

Судэй, оглушенный неизбежностью самоубийства, в ярости смотрел на нее, понимая, как глубоко оказался прав.

— Госпожа Сино, — прорычал Судэй.

— Судэй? — произнесла госпожа Сино, поднимая зонт над головой. — А кого убили мы?

— Моего брата.

— Ах, я так плохо его знала и так давно в последний раз видела. Прошу, прости меня, Судэй.

Судэй рыдающе засмеялся.

— Как я могу в чем-то обвинять сестру моего господина?

— Я хотела бы, чтобы все произошло иначе, но Саяко такая красивая, такая гордая... Я любила ее. Теперь я только надеюсь, что мой господин брат искренне поймет пределы человеческого смирения. Есть пределы, которые нельзя преступать, не теряя желаемое.

— А вы, госпожа Сино?

— Да, Судэй?

— Вы что-то поняли, госпожа?

— Я, дорогой вассал, такой же инструмент, как и ты. Я должна быть полезной. Кто-то же должен утрясать его любовные дела, особенно после того, как он женился. Прощайте, господин Судэй, надеюсь, вы понимаете, что должны теперь сделать? Я помолюсь за вас. Говорят, верных супругов будды соединяют в блаженном краю. Я знаю — именно этого она хотела бы. Простите.

Она поклонилась и прошла мимо него. Прошла мимо, как призрак мертвой Осаяко, мертвой жены, даже запах такой же — ведь во времена дружбы они делились ароматами...

— Я знаю, чего Осаяко хотела, — выплюнул Судэй и, взмахнув мечом, с треском отрубил ей руку.

Закипевшая в полутьме схватка слилась с бликами фонарей на взлетающих мечах. Прибывшие вскоре копейщики отогнали дважды задетого мечом Судэя от изрубленных тел. Тесня преступника остриями, они выгнали его на мост и оттуда сбросили в воду. Воины, отряженные в лодках на поиски, тело так и не нашли.

Семь человек были убиты в течение часа. Кровавую надпись в доме затоптали, а потом и замыли. Но те, кто успел ее увидеть, — молились.

Глава клана, потрясенный гибелью сестры, организовал и оплатил похороны всех погибших, а затем отправился в горную обитель искать объяснений у святых людей.

В личных делах он с тех пор сильно переменился, что не могло не порадовать его жену...

Семья старшего брата Судэя, убитого четырьмя тэнгу, лишившись кормильца, быстро обнищала, да так, что пришлось дочерей в публичный дом продать, чтобы не помереть с голоду.

Молва же объяснила все эти события весьма своеобразно. Убитый муж восстал и отомстил всем своим обидчикам. Даже поставили пьесу для театра кукол — «Ревнивый мертвец».

Пользовалась успехом.

***

— Рассвело, — произнес в общем тяжелом молчании настоятель Окаи.

Так оно и было.

Глава 20. Огни торжества

Святилище Хиракава дзиндзя, дом милостивого духа Одэнматё, истинное имя которого оставалось тайной, бога реки Хирокава, повозку которого в праздник мы провозили пред лицом правящего сёгуна, стоял, как положено дому божества местности, на холме с довольно крутыми склонами, и ряд каменных ступеней вел к роще на вершине.

Я поднялся наверх, почти не запыхавшись, — ходячая работа не давала расслабиться. Прошел в выкрашенные красным ворота-тории и приблизился к малому святилищу среди кустов жимолости, поклонился и сосредоточился на молитве.

Я молился и благодарил духа Одэнматё за приют и просил о дальнейших благодеяниях для своих людей. Нам очень требовалась помощь.

Уже пять дней прошло с нашего последнего бдения в храме Кэйтёдзи. Бурные толки в нашем квартале утихли, люди успокоились. Новостей из храма Хоммёдзи, что в Хонго, больше не было. Работы для нас тоже не было.

Я высыпал наши последние медяки в ящик для пожертвований и звякнул в глухо лязгнувший колокол — не то чтобы я рассчитывал на помощь от покровителя здешних мест, скорее это был с моей стороны визит вежливости, не станет же он ради нас допускать пожары в домах своих людей? Но также надеялся на лучшее, в конце концов, я для него повозку украшал, и выглядел он на празднике не хуже прочих…

Ответ божества не заставил себя ждать.

— Почтенный! — позвали меня, когда я уже собрался уходить, и я обернулся. Уже знакомый мне смотритель, почтенный жрец в белых одеждах, батюшка нашего Нагасиро, вышел из дома, спрятавшегося за высокой кровлей святилища, и обратился ко мне: — Это же вы начальник новой пожарной команды нашего квартала?

— Исава Кихэй, со всем почтением, — я низко поклонился жрецу в старинных придворных одеждах, в высокой черной шапке в форме головы ворона.

— Нагано Савабэ, — коротко поклонился жрец в ответ. — Это храм нашей семьи. Прошу вас пройти со мной.

Жрец провел меня в жилой дом за храмом, где его дочь, одна из старших сестер Нагасиро, в белом и красном одеянии жрицы подала нам чай.

Там почтенный жрец расспросил меня о наших делах и успехах и неожиданно пригласил присмотреть за праздником, что собирались устроить при храме через пару дней: там жаровни с маслом, фонари, — мало ли, бывают возгорания, и нужно присматривать.

— А то от этих бандитов Икимару нет никакого толку, одни неприятности, воровство и приставания к девушкам, — сетовал жрец, господин Савабэ. — А вы, сразу видно, человек почтенный, с воспитанием. И Нагасиро тоже пусть приходит. Семья будет рада его видеть.

Я горячо поблагодарил за доверие. Помощников на празднике при святилище обещали накормить и сулили благословение божества на весь следующий год. Уже неплохо. Деньги все равно уже кончились.

Я вернулся в храм и обрадовал остальных. Все воодушевились и начали готовиться к предстоящим трудам.

Только Нагасиро пришлось поуговаривать, уж очень он не хотел являться пред взором грозного батюшки своего. Но в конце концов и он согласился ради сытости прочих.

Мы явились на праздник в назначенный день, рано утром, еще затемно, буквально во всеоружии.

Я и Оки в защитном снаряжении, с баграми наперевес заняли пост в одном конце длинного ряда лавочек-однодневок, сооруженных здесь только ради праздника. Братья Хиракодзи на другом конце, а Нагасиро налегке, в наброшенном на плечи верхнем белом кимоно, изволил гулять между обоими постами, и когда появились люди, принялся вести нарочитую светскую жизнь: ловил золотых рыбок ложкой из бочонка, примерял маски, пробовал сладости и всячески наводил знакомства с продавцами.

Около полудня заходил в гости Сакуратай, посмотрел на нас за работой — выкурил трубку, пройдясь с Нагасиро вдоль лавочек, здороваясь с продавцами, и удалился по своим негласным делам — почтенный занятой человек.

Потом посетители пошли косяками. Люди веселились, бегали дети. Темнело, зажигали огни, мы напряглись — хотелось выступить в лучшем виде.

Мы ждали появления противника в любой момент, но сначала явились вовсе не они.

Представительный самурай, хорошо одетый, с гербами на основе цветка мальвы — из ветви, родственной правящему дому, приблизился к нам, окинул холодным взглядом с головы до ног и процедил, глядя в сторону:

— Где Икимару?

Я удивился, но ответил вежливо:

— Он с нами не работает.

Чем привлек к себе еще один его хмурый взгляд.

— Вот как? — процедил он, прежде чем уйти. — Сочувствую.

Мы только и переглянулись с Оки за его спиной. Это кто еще был?

А потом Нагасиро резким свистом привлек наше внимание и, дернув головой в нужную сторону, резким шагом двинулся вдоль лавочек, а мы за ним — это явился сам Икимару.

Он стоял у подножия лестницы, один, белый от ярости, и по всему было видно, готов кинуться на обоих Хиракодзи и изрубить их в кровавое мясо, невзирая на последствия.

Братья молодцы — не поддались.

— Что вам угодно? — спросил я, быстро спускаясь по лестнице.

Икимару поднял белые от ярости глаза и процедил:

— И тут вы…

— Извольте объясниться, — вежливо, но настойчиво попросил я.

— Ха! — Икимару окинул взглядом Оки с кувалдой на плече, спускавшегося следом, и Нагасиро с глумливой улыбочкой на лице рядом со мной, со стуком загнал в ножны чуть выдвинутый из них меч. Развернулся на одной пятке, так, что аж рукава хаори, вызывающе накинутого на плечи, взлетели крыльями.

— Во-во! — задорно бросил ему в спину малыш Тогай. — Давай-давай, и не оборачивайся!

Было видно, что Икимару огромным усилием воли сдержался и деревянным шагом удалился в темноту.

— Это было невежливо, Тогай, — неодобрительно отозвался я.

— Уж простите, господин Исава. Вот если бы я его по голове вот этим багром перетянул — оно бы вышло куда как невежливее. А сил уж не осталось, как хотелось! Он нам тут уж наговорил всякого…

— Вот как… — произнес я.

Мы еще немного постояли там, а потом разошлись по своим постам.

Затем появился проныра Окасукэ в обществе пары незнакомцев.

— Ну, как вы тут? — возбужденно вопросил Окасукэ. — Слышал я, что Икимару приходил.

— Приходил…

— Ха, — хлопнул себя по бедру один из незнакомцев, крупный, плотно сбитый, но быстрый в движениях. — Так вы все-таки прогнали этого выскочку Икимару! Ценю! Это вы храбро! Это вы молодцы!

— Господин Кума Дадзабуро, — представил его Окасукэ.

— Господин Кума, — вежливо поклонился я. Кума это явно прозвище, медведь…

— Да оставьте, — заржал Кума. — Я сам такой же, вольный квартальный пожарный, у меня пара десятков молодцев с Рыбного рынка, видели давеча, как вы с Икимару разбирались. Ну, ничего — в другой раз успеете вовремя, вот как сегодня.

— Хм, — смущенно произнес я.

— Я сам и половина моих парней из Ямасиро, — добавил Кума. — Тоже пришлось когда-то перебраться в Эдо искать лучшей судьбы. Вот, зашел познакомиться с новыми соседями. Я видел, и малыш Саторо Оки с вами? Это хорошо — он парень надежный, я его знаю. А мы за вас переживаем — как у вас еще дела-то сложатся? С Икимару то мы как-то вот совсем не столковались, а о вас говорят, что вы человек более чем приличный, господин Исава, и я рад знакомству!

— И я, конечно, рад, — смутился я.

— А этот юноша, почтенный Окимаса, наш кузнец, — представил второго Кума.

Второй вздрогнул, отвел взгляд от цубы моего длинного меча и быстро поклонился:

— Мой отец рекомендовал мне познакомиться с вами поближе, господин Исава, — негромко отозвался он.

— Вот как? — удивился я. — А кто же ваш батюшка?

— Я из семьи мастера Нагасонэ, вы знаете его под духовным именем Котэцу.

— Конечно! — воскликнул я с поклоном. — Рад вас видеть. Так вы кузнец, как и ваш батюшка?

— Да, и отличный кузнец! — Кума Дадзабуро громко бухнул по согнутой спине Окимаса. — Вся округа к нему править лезвия ходит. И вы ходите — не пожалеете!

Я внимательно посмотрел на разогнувшегося кузнеца, и он мне понравился: лицо открытое, руки натруженные — честный человек.

— Я вижу, господин Исава, — тихо произнес кузнец, — у вас меч школы Мицутада, если, конечно, отделка рукояти не менялась.

— Насколько мне известно, именно Мицутада, — ответил я. — И отделка, и ножны из исходного комплекта.

У кузнеца аж глаза вспыхнули.

— Он не парный с вашим коротким мечом, — заметил он, придерживаясь приличного течения беседы.

— Да, это так.

— А не мог бы… — кузнец колебался. — Не мог бы я пригласить вас на досуге ко мне и просить продемонстрировать лезвие вне ножен. Работа Мицутада — это так интересно.

— Вы ценитель? — улыбнулся я.

— Простите, если я слишком дерзок…

— Ну что вы! Я сам владею этой вещью случайно, и думаю — временно, потому вы в полном праве полюбоваться.

— Я так вам признателен!

А Кума Дадзабуро вновь захохотал и еще раз шарахнул по согнутой спине кузнеца так, что бедолага Окимаса едва не подавился своим приглашением.

— Ну вот, а ты боялся! — грохотал Кума. — А я же говорил, господин Исава простой человек!

А потом он прищурился и произнес:

— А это еще кто? Это же сам господин Хицугая, самолично. Господин Хицугая! Вы ли это?

Человека, подошедшего вслед за этим, я уже видел сегодня, это именно он искал Икимару.

— Кто здесь? — недовольно произнес он. — А. Это вы. Все шумите, господин Кума. Все ломаете лес.

— Не без того, хе-хе, — совершенно не обиделся Кума Дадзабуро. — Господин Хицугая, наш общий сосед, господин Исава, со стороны района Канда, — объяснил Кума. — Начальник пожарной команды самураев из малой усадьбы рода Сома, той, что ближе к Большому каналу.

Я поклонился. А начальник пожарной команды самураев из малой усадьбы рода Сома мой поклон проигнорировал. Он ничего не выражающим взглядом смотрел на нас.

— Что же вы делаете здесь в такой час, столь почтенный человек, на этом простом сельском празднике? — ехидно и бесстрашно поинтересовался Кума.

А он никого, я смотрю, не боится…

Хицугая недовольно покосился на Кума и процедил:

— А что ж, приличный человек уже и не может посетить этот местный сезонный праздник без всякого повода? Вечер прекрасный, нужно наслаждаться перед скорой жарой. Использовать момент.

Как интересно, подумал я. А Икимару ты для приятного совместного времяпрепровождения разыскивал? Мы тут какую-то важную встречу расстроили сегодня?

Появился Нагасиро, и я представил его.

— Мой старший помощник, Нагасиро…

Хицугая только равнодушно скользнул по нему взглядом. Нагасиро кланяться тоже не стал, вызывающе задрав подбородок.

— Славный, крепкий, — оценил Кума. — Надежная пара рук.

— Все в порядке, господин Исава, — процедил Нагасиро, не отводя взгляда от надменного господина Хицугая и явно нарываясь на неприятности. — Люди начинают расходиться. Хиракодзи присмотрят, чтобы все огни погасили как следует.

Господин Хицугая перевел равнодушный взгляд с Кума на Нагасиро. Сосредоточился на нем, на его вызывающей позе. Лениво протянул:

— Так это вы теперь здешние пожарные?

— Ага, — с не менее ленивой дерзостью ответствовал Нагасиро. — Икимару тут больше не появляется.

— Хм, — едва слышно хмыкнул господин Хицугая. Обвел всех присутствующих взглядом и усмехнулся.

— Я расскажу вам одну историю, — произнес глава пожарных Сома. — Вам лучше послушать, потому что никто другой вам такого не расскажет. Это чтобы вы не обольщались на свой счет, господа пожарные…

У нашего господина был в усадьбе знаменитый свиток с поэтическим автографом одного из прошлых императоров, сами можете понять, какой ценный, он страшно им дорожил. Но мир непредсказуем, и пламя однажды охватило большой дом. Самураи Сома сражались с огнем отважно, как могли, но пламя поднялось высоко и пожрало строение.

— Как жаль, — произнес тогда наш господин. — Мне не жаль дома, но жаль свитка.

И тогда один из выдающихся воинов клана кинулся прямо в бушующее пламя, никто не успел его остановить.

Господин был очень расстроен, в один день он потерял дом, духовное сокровище и храброго воина.

Позже, когда пламя угасло, воина нашли. Он совершенно обуглился. Но перед смертью он успел добраться до свитка, висевшего в почетной нише на стене, спрятал его в футляр, вскрыл себе живот и спрятал свиток во влажной ране в животе. Так свиток был спасен.

— Я сам присутствовал при этом, — важно добавил Хицугая. — Таковы воины, да вы и сами это знаете. А вот простонародье не способно ни на что подобное. Никогда. Высота духа и самопожертвование для них пустой звук. И потому, боюсь, ваша затея потерпит крах, господин Исава, простонародью невозможно довериться, хотя я и уважаю вас за вашу попытку. Успехов вам.

И, поклонившись, царственно удалился.

— Чушь какая, — плюнул сквозь зубы Нагасиро. — В театре я бы на такое взглянул. Но выслушивать в таком тоне…

— Господин Хицугая очень серьезно к себе относится, — широко улыбнулся Кума Дадзабуро. — К себе и своей работе. Но вот усадьбу от огня таки не уберег. Накладочка вышла.

И все засмеялись, прилично, негромко. Но весело. Ведь действительно — дом-то сгорел…

— Ну а я вам желаю всяческих успехов, — прогрохотал Кума. — Пора и мне, пока ворота еще не закрыли. А! Да! Хотите хороший совет от знающего человека? Стоит расставить по кварталу крепко сбитые ящики на крышах больших домов для сбора дождевой воды — очень может помочь в случае чего, сам пробовал. Я у вас таких не видел, а ведь многие так уже делают, и вам советую, — добавил Дадзабуро.

— Благодарю, господин Кума, — поклонился я в ответ, совет был действительно крайне полезный.

— Да что вы, господин Исава, — Кума Дадзабуро весело рассмеялся и хлопнул меня по плечу. — У вас все хорошо получается. Рвение — это главное, никого не слушайте, вы все сможете. Обращайтесь к нам на Рыбный рынок, если что — поможем. Соседи должны помогать друг другу. Вы мне нравитесь. Вы подаете надежды, не то что эти изгои, что сидят с Икимару в болоте у реки. Я в вас верю. И да, кстати! В конце того месяца управитель веселого квартала Ёсивара устраивает ежегодные соревнования пожарных команд нашего конца, приходите и вы, вам будет полезно все самим увидеть!

— Благодарю вас, — Я был крайне растроган.

— Удачи! — И ушел в темноту, большой могучий человек, действительно медведь…

— Господин Исава, — кузнец тоже собрался уходить и кланялся. — Прошу вас. В любое время, когда вам будет удобно!

— Да, конечно, — улыбнулся я. — Обязательно посещу вас, причем в ближайшее время, нам весьма нужны багры для работы — эти у нас временно.

— Жду вас, — поклонился Окимаса и тоже удалился.

— Ну вот и славно, — потирал лапки Окасукэ, — вот и отличненько! Хорошие, правильные знакомства — полдела, господин Исава.

— Так это ты все затеял, прохвост! — захохотал Нагасиро.

Из темноты появилась дочь нашего хозяина, жреца святилища.

— Господа пожарные, прошу откушать.

Мы сняли рабочий наряд, сложили инструменты и прошли к трапезе.

А потом видели, как та же мико в церемониальном одеянии, со связкой бронзовых колокольчиков в руке совершала танец, посвященный божественному покровителю святилища. Все были очень тронуты. Хотя Нагасиро явно не хотелось находиться тут.

Ну и наелись мы там до отвала… А что делать, меди ни монеты…

С тем мы удалились в ночь, на ночлег.

И уже подходя к храму в полночной темноте по узкой тропинке меж деревянных стен, освещенной единственным нашим походным фонарем, который Хаято нес на короткой палке, мы наткнулись на разбросанные в истоптанной траве тела. Хаято сначала шагнул в лужу натекшей крови и лишь потом заметил, куда наступил, отшатнулся от неожиданности, и тут же Хання-син-кё покинула свои ножны, и вот я уже стою, озираясь, с мечом в руке, стараясь заметить врага первым...

Нагасиро тоже рядом с обнаженным мечом, Саторо Оки с поднятым молотом ищет цель для молодецкого удара.

Никого, лишь трещат в траве за деревянной оградой цикады.

И неподвижные тела, завалившие тропинку. Одно за другим: раз, два. Дальше еще двое, четверо. Пятеро!

— Этот живой, — произнес Нагасиро, наклоняя фонарь в руке Хаято к лицу лежащего, всего залитого кровью. В отброшенной в сторону руке зажат меч.

— Подождите, — воскликнул я. — Я знаю его!

Я склонился над раненым и опознал его достоверно. Это был Хародзи Сага, человек из одного со мной княжества, мой несостоявшийся убийца и несостоявшийся сообщник.

Сага едва приоткрыл глаза, белки сверкнули в свете фонаря, оскалился, улыбаясь сквозь стиснутые зубы:

— Господин Исава… А я вас уже и не ждал сегодня…

— Что здесь случилось, господин Сага?

Сага уклончиво отвел глаза и закашлялся кровью:

— Да так… вышел подзаработать порой ночной… Говорили, дело легкое… Да какое же оно легкое, если аж пятерых нанимают… По золотому рё каждому… А как увидел, где встали в засаду, так сразу понял на кого…

Тени колебались в свете покачивающегося на палке фонаря.

— Не удержался… — с кровавой усмешкой прошептал Сага. — Удобно так стояли, порубил всех на одном проходе… Последний только вот увернулся… почти. Но меня достал…

— Я поражен, господин Сага, — только и мог сказать я. — Я не забуду никогда. Эй! Молодцы! Хватайте его за одежду и давайте в храм — там есть свет. Нагасиро! Ты знаешь, где здесь живет врач Мокасэцу? Приведи его, будь добр.

— Кто это такой? — требовательно произнес Нагасиро, не пряча меча, положенного на плечо. Остальные тоже не двигались — ждали ответа.

Они имели право знать.

— Это Хародзи Сага, ронин из одного со мной княжества, — ответил я.

А теперь и мой несостоявшийся убийца...

Нагасиро мгновение размышлял, затем изящно вложил меч с золотым кобаном вместо цубы в ножны и, шагнув из круга света, оставленного фонарем, исчез в темноте.

— Ну что ж, давайте поднимем его.

Мы принесли Хародзи Сага в храм. Встревоженный шумом и громкими голосами настоятель Окаи вышел к нам и наказал положить раненого на кухне. Там мы постарались остановить кровь из длинной косой раны через всю грудь Сага. Малыш Тогай держал отданный ему братом фонарь и меч Сага, подобранный по моему указанию, и круглыми глазами пялился на блестящую впотьмах кровь.

Я принес из нашей комнаты свою походную аптечку и постарался найти там, чем остановить кровь. Тем временем настоятель Окаи принес и подал мне чистую ткань и бумагу, я залепил мгновенно пропитавшейся кровью бумагой рану, засыпал сухими растертыми листьями бодяги — лучшее кровоостанавливающее средство в моем распоряжении, и перетянул грудь Сага перевязкой.

Сага вел себя достойно, не стонал, лишь едва слышно с хрустом скрипели стиснутые зубы. Он был готов умирать и очень хотел жить.

Я должен был сделать для него все.

И почти час я не мог сделать для него больше ничего.

Сага слабел, бледнел, ему становилось все хуже. Он умирал.

Настоятель Окаи раздвинул нас, встал на колени рядом с умирающим и обратился к нему со словами из Алмазной сутры:

— Как на сновидение, иллюзию,

— Как на отражение и пузыри на воде,

— Как на росу и молнию —

— Так следует смотреть на все деяния в дхарме…

Сейчас я понимал эти речи как никогда ранее. Воистину глубока правота Будды Шакьямуни!

Я встал и вышел прочь во тьму за стенами храма.

Вдали в переулке замерцал свет одинокого фонаря. Это Нагасиро вел врача.

Глава 21. Удары кистью, удары сталью

На следующий день после праздника я явился с визитом вежливости в кузню мастера Окимаса на краю соседнего квартала за Рыбным рынком, где и продемонстрировал ему свой меч в вполне приличной ситуации, без лишних глаз, в обстановке предельного почтения.

Молодой человек остался в полнейшем восторге.

Он созерцал извлеченный из ножен меч, удерживая лезвие через белый льняной отрез, поднеся металл к самым глазам. Едва шевеля губами, он прочел символы Огненной Сутры, вырезанные на лезвии около овальной цубы, на которой навечно застыло бронзовое пятиязыкое пламя:

— Все, что должно было свершиться, свершилось, ничего не осталось не сделанного в этой жизни, а другой не будет, ибо круг перерождений пройден…

В жарком луче света, падавшем сквозь вертикальные решетки в окне, играла тяжелая пыль.

— Почему Огненная Сутра? — спросил он.

— Этот меч принадлежал когда-то воину-монаху с горы Хиэй, — сообщил я то, что услышал когда-то от господина старшего садовника. — Видимо, он и пожелал, чтобы знаки вырезали на лезвии как символ его духовного труда. Возможно, он рассчитывал на мощь речей Будды в борьбе с демоническими сущностями. Но его хозяин погиб в грандиозном пожаре, который учинил Ода Нобунага, сжигая мятежные монастыри горы Хиэй, и меч достался предку моего господина. И через недолгое время этот предок присутствовал уже при сэппуку Нобунага в окруженном врагами горящем храме. Потом уже мой господин унаследовал меч. С ним он ходил в поход к стенам замка Хара на Симабара и видел все огненные казни, которым подвергли восставших. Позже он передал меч мне.

— Я вижу, этот меч следует за грандиозными пожарами, — проговорил Окимаса. — Так мне кажется…

— Никогда не думал об этом, — после некоторого молчания ответил я. — Надеюсь, что нет.

Так Огненная Сутра приобрела в его лице нового поклонника, а мы — пожарные багры. Восхищенный мечом моего прежнего хозяина, с которым я позволил ему познакомиться, он выковал нам оголовья багров в долг. И дал в пользование старые избитые налобники и части наручей, оставленные ему для разбора на металл. А нам они могли еще пригодиться — хоть какая-то защита…

— Вы унаследовали кузню у вашего батюшки? — спросил я, покуда мы собирали лязгающее железо в подходящий ящик.

— Вовсе нет, — улыбнулся мне Окимаса, — я переехал сюда первым, но с помощью отца, конечно. А потом и он сюда отправился, кого-то он там снова дома обидел и решил, что лучше отъехать в столицу. Он легок на подъем и так же быстр на язык. Я помню, батюшка с перепою подбил одного собутыльника испытать меч на шлеме своей работы, да так беднягу заболтал, что тот не смог нанести удар как должно, он по шлему даже не попал и лезвие сломал о бревно, на которое шлем поставили. Едва мы уговорили его не кончать с собой. Мне же это лезвие пришлось перековывать.

А потом я возвращался обратно в храм с грузом багров и доспехов и думал, что же делать дальше…

Наш квартальный врач, господин Мокасэцу, с гладко выбритой, как обычно, головой, которого Нагасиро привел к постели умирающего, обнаружил на спине у Сага еще одну рану, небольшую, но глубокую. Он остановил кровь и наложил повязки, назначил как можно больше укрепляющего питья и покой, сказал, что еще придет утром, — надежный человек. Нагасиро проводил его домой.

А вот затем явился совсем неприятный господин, наш квартальный надзиратель, почтенный Ёсида Мацувака, в сопровождении помощников и нескольких неприкасаемых, что завернули тела убитых в циновки и унесли.

Мне пришлось отвечать на некоторые вопросы. Я отвечал как мог честно. Но не стал упоминать некоторые обстоятельства.

Это оказалось нелегко — не говорить всего, что требовалось надзирателю.

Вот так, с малого, и знакомство с Сага привело меня к трупам у порога. Я не мог не думать, куда приведет меня эта дорога в итоге. Я умолчал о его причастности к наемникам. Сага — человек из нашего княжества, оказался в нужном месте в нужное время, и это было действительно так. Было бы крайне неблагодарно причинять ему неприятности, освещая все обстоятельства события.

Ёсида Мацувака выслушал меня, не меняясь в лице, не отводя упорного взгляда маленьких черных глаз, и, по-моему, то, что я говорил, звучало для него недостаточно цельно и убедительно. Мне показалось, что я только усилил его подозрения в моем отношении.

Но Сага был пока жив…

Я тяжело вздохнул. А ведь требовалось еще заплатить врачу Мокасэцу… А денег, проклятых медных монеток, больше нет.

Настоящий воин игнорирует деньги, вспомнил я. Настоящий воин презирает алчность торговцев. Рис — основа всего, деньги — выдумка и страсть низшего торгового сословия, они пойдут на любую низость ради стопки монет. Так было всегда. Но в этом городе было не только так — ведь здесь, если нет денег, нет и риса. И, видимо, я не настоящий воин, если уж не смог преодолеть обстоятельства и не думать так много о презренном торгашеском металле…

Нам были нужны деньги. Денег не было.

Нет пожаров — нет вознаграждения.

Тяжело.

Я вошел в нашу комнату на задах храма, как мог тихо сложил принесенное снаряжение в угол. Сага тихо лежал на бамбуковой циновке, укрытый расстеленным кимоно, спал. Или лежал в беспамятстве. Никого больше не было. Все ушли, чтобы не тревожить сон раненого в тесной комнате.

Я сел на колени у входа у отодвинутой загородки и, созерцая слегка затуманенный дымкой городской вид, задумался о том, что делать дальше.

Но, в конце концов, я с самого начала понимал, что нечего делать, нужно ждать. И наше время, то, ради чего мы тут собрались, придет.

Интересно, Икимару тоже сталкивается с такими мыслями? Его тоже подгибает несоразмерная ответственность за доверившихся ему людей? Кто он вообще такой? Откуда родом? Ничего о нем не знаю.

— Господин Исава… — слабо проговорил Сага у меня за спиной. Проснулся все-таки. Я повернулся к нему и улыбнулся.

— Как вы себя чувствуете, господин Сага?

— Уже лучше… — бледно улыбнулся Сага. Да. Уж я-то вижу, насколько лучше.

— Врач еще приходил?

— Да, благодарю вас…

Это я был благодарен ему. Но он и слушать не хотел. Потому я промолчал.

Я уже спрашивал, кто нанял его, он ответил, что в тот же вечер подсел человек в забегаловке по рекомендации одного из предыдущих работодателей. Остальных нанимали так же, прямо там, на месте, у него на глазах, и сразу пошли на дело, не откладывая. Связи с Икимару никакой не просматривается. Но кому же еще нужно было бы убивать меня?

— Вы не думаете, господин Сага, что это господин заместитель старшего советника мстит мне за пустой денежный ящик таким образом?

— У него нет таких денег… — проговорил Сага.

Что ж. Обоснованно…

— Может быть… — проговорил он. — Вы попались на глаза кому-то еще…

— Ума не приложу, кому бы это было нужно, — пробормотал я, отворачиваясь к свету меж раздвинутых загородок. — Кто будет тратить столько денег, чтобы убить обычного человека?

— Тот, у кого хватает на это денег... — пробормотал Сага, глядя вверх на сходящиеся стропила крыши. — Тот, у кого есть причины считать вас подозрительным… Кто-то влиятельный. Вроде тех, кто смог распустить наш воинский дом…

Я некоторое время обдумывал это предположение.

— Им куда проще было бы арестовать меня. Я не прячусь.

— Может быть, — проговорил Сага, — достаточно одной только причастности к нашему дому…

— Нас распустили, мы теперь ронины, чего же еще?

— Но вы стали пожарным. В Эдо… — Сага тихо и медленно вздохнул, так, чтобы не вызвать боли в рассеченной груди. — …Был такой мятежник, Юи Сосэцу. В годы регентства. И он хотел поджечь этот город…

Несколько мгновений я размышлял, что сказать.

— Юи Сосэцу погиб, и его восстание не состоялось. И было это уже довольно давно.

— Вы не знаете, вы далеки от всего этого, — прошептал Сага. — Но был заговор… И наш дом был к нему причастен, я знаю точно… Заговор был…

Ему тяжело было продолжать. И я не стал расспрашивать, что он еще знает, ему нужно было беречь свои немногие силы. Я дал ему выпить чаю и укрыл его зимним кимоно, когда он уснул.

Мне и не нужно было что-то узнавать у него. Я и так знал о том, что заговор был.

Ведь я в нем участвовал.

***

Что я могу сказать вам о Юи Сосэцу? Я знал его.

В последний раз я видел его шесть или семь лет назад. До того, как он умер. До того, как умер мой друг Накадзима. До того, как меня перевели в Эдо.

Во вторую нашу встречу он оказался не таким, каким я его запомнил по войне в Симабара. Это оказался неприятный человек с ярко-белой кожей и острым блеском черных глаз, способным рассечь грубую бумагу.

Не могу сказать, что встреча оказалась взаимно приятной.

А началось все, как у нас водится, со скандала. С той самой истории с возмутительным дзэнским садом.

Руководил работами господин старший садовник, но да. Эта вина целиком моя.

Господин старший садовник привел меня на место и указал широким жестом на зеленый участок с неубранным даже дерном:

— Ты хотел сделать сад, Исава. Приступай.

— Какой сад вы желаете тут воплотить?

— Такой, какой ты захочешь.

Это было крайне неожиданно. Неожиданно и, пожалуй, неприятно. Это было внезапное и тяжелейшее испытание моего духа.

— Быть может, вы дадите мне время, господин, на то, чтобы разобраться в своих чувствах и желаниях. Может быть, неделя в горах и сосредоточенная медитация…

— У нас нет такого времени, Исава. Приступай немедленно.

— Я не уверен, что у меня есть желания по этому поводу. Я всегда полагался на вас и мнения древних мастеров, изложенные в их трактатах.

— Твое почтение к старине похвально. Но мой приказ был иным.

И я подчинился. Я взял здоровенный камень, самый большой из тех, что мог унести, и взгромоздил его на насыпанную груду камней поменьше. Это стало началом. Это был удивительный и разочаровывающий опыт. Если я и обладал некоей гордыней до этого испытания, то после утратил всякие для нее основания и полностью смирился с полным несовершенством моего представления о верном.

Но сама работа, ах. Это было прекрасное время надежды и вседозволенности…

Мы работали несколько недель, и, пожалуй, впервые господин старший садовник действительно не сдерживал мои порывы, я был очень ему благодарен. Даже когда появились зрители, возмущенные садом, нарушавшим все каноны и обыкновения, он не препятствовал мне. Кончилось все громким и широким разбирательством с привлечением всех мастеров округи, всех авторитетов и трактатов, доступных на тот момент, где господин старший садовник отстаивал наш труд как мог. Затянулось все это еще на несколько утомительных дней.

Судьба у этого моего сомнительного творения оказалась коротка и незавидна. Сначала шли речи о том, что его нужно срыть, стереть всякое воспоминание о нем. А потом взялись и за мотыги. И от него уже ничего и не осталось.

Я помню, как мы размечали этот сад невдалеке от внешней стены, я решил исходить из практических принципов, и мной предполагалось, что он будет защищать крепость Какэгава от дурных эманаций с юга, но я нарушил пропорции, хотя сам господин старший садовник поддержал меня при выборе такой конфигурации циркуляции ци, и это вызвало неудовольствие каждого, кто хоть немного разбирался в вопросе, а таких обнаружилось внезапно в достатке. У господина старшего садовника было запасено по кладовкам немало надежных врагов, как он сам изволил выражаться. Донесли господину нашему князю, и господина старшего садовника изволили вызвать в верхние покои на разнос и выволочку.

Именно этого, как я теперь понимаю, господин старший садовник и добивался. Частной, совершенно обоснованной встречи с князем. Наблюдателям Ставки не в чем было заподозрить наш клан. А я-то, дурак, так беспокоился, чувствовал такую вину! Уже тогда я просил начальство о дозволении совершить сэппуку. Хорошо, что мне этого не разрешили.

В любом случае история с возмутительным садом была только поводом для законных, не вызывающих подозрений у надзирателей Ставки встреч господина нашего князя и более нижестоящих начальников.

Оказывается, кто-то из знакомых господина старшего садовника по войне в Симабаре побывал с чайной церемонией в замке Какэгава незадолго до того и весьма настойчиво рекомендовал ему ронина Юи. Настойчиво рекомендовал хотя бы выслушать его. Напомнил, что ронинов вроде Юи не стало меньше за прошедшие годы и они реальная сила, только ожидающая того, кто их подведет. Что стоит обратить внимание на такого человека теперь, когда прежний сёгун тяжело болен, а его сын еще не покинул колыбель.

В такой ситуации как минимум выслушать его было полезно.

А вскоре прежний сёгун Иэмицу, внук великого Иэясу, почил, и началось правление совета пяти регентов. И кому угодно стало понятно, что вот он, момент, который уже не повторится. Время пришло решать и решаться. Следовало узнать, что происходит. Вскоре Юи подал весть о своем прибытии. Вот так и пригодилась история с возмутительным садом.

Господин старший садовник встретился с Юи. Во время ночного сбора лекарственных трав в лесу около замка. Я помнил то внезапное ночное путешествие. Они встретились якобы случайно, и в последовавшей ни к чему не обязывающей беседе Юи напомнил господину старшему садовнику, что времена тяжкие, множество князей преследуется, заслуженные воинские дома распускаются по надуманным поводам, даже дома заслуженных князей, некогда сторонников правящего дома в решающей битве при Сэкигахара. И очередь княжества Какэгава настанет скоро или очень скоро.

Я запомнил тот разговор Юи с господином старшим садовником во тьме ночного леса в свете фонаря в моей руке. Говорили они о следующем:

— Цель вашего дела?

— Вернуть власть императорскому Двору, — ответил Юи.

— Силами лучших мужей, что станут его ближайшими советниками? — задумчиво спросил господин старший садовник.

— Несомненно.

— Как вы думаете поступить с правящим воинским домом?

— Ровно так, как они поступили с предыдущим, — не колеблясь отвечал Юи. Как, несомненно, отвечал уже не раз.

Ровно так же. Это значит вырезать до последнего человека, невзирая на возраст и родство, точно так же как Токугава Иэясу казнил собственную внучку Сэн-химэ, жену Тоётоми Хидэёри, когда взял и сжег замок Осаки, последнее прибежище предыдущих претендентов.

— Откуда будет осуществляться новое правление?

— Из императорской резиденции в Киото.

— Как вы намерены осуществить свои замыслы?

— Во время встречи регентов в следующем году мы вооружим наших сторонников в Эдо и подожжем город со всех четырех сторон света. Мы напечатаем и раздадим толпе наши воззвания. Дружины удельных князей присоединятся к нам. А пока город горит, мы возьмем замок, регентскому совету будет не до нас.

— Много ли князей примет вашу сторону?

— Много.

Господин садовник, задумавшись, замолчал, и тут я, сам не ожидая от себя, спросил вдруг у Юи:

— А что же город? Сгорит?

Юи, прищурившись на свет фонаря в моей руке, косо взглянул на меня, потом на господина садовника, видимо, задавая невысказанный вопрос: вы уверены, что стоит давать слово столбу для фонаря?

Но господин садовник молчал.

— Пусть сгорит, — проговорил Юи, не получив его ответа. — Наши друзья в Осаке извлекут из этого свою пользу. Никто из нас ничего не потеряет.

— Сгорит? — переспросил я, коли уж господин старший садовник молчал. — Скажи, Юи, ты же видел горящий город? Видел? Я вот видел.

— Это цена, которую придется заплатить, — ровно, не дрогнув и мускулом, ответил Сосэцу. — Мне странно слышать эти речи, господин садовник, особенно если помнить, о чем вы говорили когда-то.

— Годы идут, — внезапно произнес господин садовник. — И мы теряем силы, близких и уверенность в том, во что верили раньше.

— Я тоже потерял немало за эти годы, — внезапно зло выплюнул Юи. — Но я все так же верен делу. Вы просто размякли, господин садовник. Лучше уж вам оставаться тем, кем вы стали, а дела воинов доверить бойцам.

Он сдвинулся на коленях так, словно хотел рубануть господина садовника из ножен прямо оттуда, где сидел, и я тут же бездумно сдвинулся, чтобы пресечь путь его меча и успеть достать его своим ударом в ответ.

Он увидел и все понял, и я понял. Мы застыли в непрочной неподвижности.

— Господа, оставьте это, — негромко произнес господин садовник. — Юи, успокоитесь. Исава, вернись назад. И вот что я скажу вам, Юи. Сегодня Исава верно изложил мои сомнения. Сожжение города — это цена, которая создаст непомерный груз дурного наследия у такого приобретения. Найдите другой способ.

— Хорошо, — легко согласился Юи. — Я найду его.

И даже я понял, что ничего другого он искать не будет...

Старший садовник обещал передать его слова вышестоящим. Юи тут же потребовал все решить и сделать вклад в общее дело. Ему были нужны доски для печати бунтарских воззваний.

Мы тогда едва вновь не сцепились. Очень он был самоуверенный человек. Едва обошлось без кровопролития. Очень он стал тогда резкий.

Разошлись мы крайне недовольные друг другом. Я помню, как старший садовник произнес, когда мы расстались с Юи:

— Здесь пахнет предательством.

Больше я Юи никогда не видел. И не знал, получил ли Юи те доски. Меня на встречи, если они случались, больше не брали.

На том история с возмутительным дзэнским садом для меня и закончилась.

Некоторое время мы ничего не слышали о ронине Юи Сосэцу. А через пару недель в замок прибыл дознаватель сёгуната. Они что-то почуяли. Или донес кто. Тогда вызывали всех подряд и допрашивали. Господин старший садовник советовал мне быть искренним и сохранять спокойствие. Мы простые садовники, что мы можем знать? Когда меня вызвали, я честно рассказал все обстоятельства скандала с неканоничным дзэнским садом. Меня выслушали, все записали и больше не тревожили. Вскоре дознаватель с огромной сворой своих слуг и шпионов убыл, и все стало вновь спокойно.

А уже в следующем месяце войска Ставки темной ночью окружили дом Сосэцу в призамковом посаде замка Сумпу и предложили ему сдаться. К его чести, надо сказать, он не колебался ни мгновения. Он и все, кто был с ним в том доме, покончили с собой путем сэппуку, — достойные люди!

Юи Сосэцу мертв. Все нити заговора оборваны.

А ведь я помню кое-что еще. Как одной особенно холодной осенней ночью я порубил в щепу резные доски, что используют для печати книг. Мы с господином старшим садовником всю ночь жгли их в жаровне для зимнего сада, пытаясь спасти от внезапных холодов редкие голландские тюльпаны…

Похоже, у господина старшего садовника всегда было объяснение для чего угодно…

Последним отголоском тех событий стали волнения восьмисот ронинов, арестованных за разное по всех стране и сосланных в дикость и неустроенность острова Садо. Но их выступление быстро подавили. О нем уже и не помнит никто.

С тех пор о заговорах не слышно ничего.

Да, я знал Юи Сосэцу. И вы понимаете, что это не та история, которую можно рассказать любому.

***

Сага проснулся, или, точнее, пришел в себя, около полудня и прервал мою задумчивость.

— Вам следует быть осторожнее, господин Исава…

— Не думаю, что это возможно в нашем с вами положении, — отозвался я.

— Им есть за что подозревать наш воинский дом. Вам нужно об этом знать. Я не знаю, насколько далеко все у нас зашло, но… Я сам передавал Юи доски с вырезанными на печатных досках воззваниями...

Вот как. Он полагал, что, находясь рядом со мной, угрожает моей безопасности. Что ж, так и есть. Но ведь мое общество угрожает ему не меньше. Только он об этом не знает.

А теперь он будет думать, что я рискую ради человека из дома. Что я бесстрашен. Даже не знаю, как ему все объяснить.

Не стоит ему еще и это знать.

— Эти воззвания, — медленно произнес я. — Это было все?

— Нет, — слабо отозвался Сага. — Мы передавали Юи ингредиенты, необходимые для смешивания пороха. В основном китайскую соль и серу с горы Асама из запасов замка.

— Порох, — проговорил я медленно. — И много передали?

— Много. Мы вскрывали запечатанные ящики в глубине складов, а потом запечатывали их снова. Недостачу должны были восполнить в ближайшее время.

— Этого не произошло, — проговорил я, вспоминая о несчастном Накадзима. — Видимо, что-то не удалось.

Бедный Накадзима вынужден был убить себя из-за действий людей, так мало связанных с ним. Он был ответственным. И ответил за чужие действия. И никто не озаботился, чтобы спасти его честь и его жизнь. Печально.

— Вскоре меня отослали в Эдо… — добавил Сага.

— Понятно, — отозвался я.

И где теперь тот порох, если Юи мертв?

Я смотрел на город между раздвинутых загородок. Вспоминал байку, рассказанную надзирателем Мацувака в нашу первую ночную стражу у ящика с кимоно.

У Сосэцу тут была фехтовальная школа, в которой он вербовал себе сторонников, хранил оружие и оттиснутые на бумаге с резных деревянных досок пачки воззваний к восстанию. И, получается, порох. Потом он и его ближайшие сторонники покончили с собой и расследование заговора на этом оборвалось. Но участвовало в заговоре значительно больше людей. И мы с Сага были только самой малой его частью.

Нужно найти эту школу. Я не могу оставить это как есть. Мы не должны были помогать Юи. Мне придется что-то предпринять самому.

— Тот, кто нанимал вас, не знал, что в прошлом мы из одного княжества, — произнес я задумчиво.

— Думаете, кто-то смотрит на гербы убийц, нанимая их на улице? — ответил мне вопросом Сага.

— Простите, я не знаю, — несколько смутился я. — У меня нет надлежащего опыта.

Сага утомленно закрыл глаза, не ответив. А вскоре вновь уснул. Нелегкий оказался разговор.

И все-таки зачем нанимать пять человек убивать одного меня? Правительству меня проще схватить прямо тут и выбить все, что я знаю или не знаю, в пыточной замка. Мне понятно, что я безопасен для Ставки. Но не для Икимару и дружков его… А учитывая наше с Сага прошлое, мы не можем обратиться за поддержкой к властям, это может плохо кончиться для всех, даже для тех, кто приютил нас здесь. Я даже на Икимару не могу донести за поджог его, хотя и не собирался. Придется действительно все решать тут самому, накоротке, без посторонних и вышестоящих…

Но пять рё золотом! Это для кого угодно чрезмерные деньги! Чего-то я не понимаю…

И все же. И все же. Заговор был. Но так давно…

Все теперь выглядит иначе…

***

Эх! Целых пять рё! Нам и самим бы пригодились такие деньжищи…

Ведь на лечение Сага нужны деньги, долг по еде и самым необходимым повседневным вещам вроде палочек для той же еды, что продает нам торговец вразнос, тоже растет, его записывают на храм, но однажды придется расплатиться… Я остро понял, что тратил выданные деньги очень бездумно, и если мы хотим оставаться пожарными, нам нужны сбережения — казна на такие особые случаи. Сага только первый раненый у нас. И не последний — работа наша опасная.

Придется отныне перейти на голый рис, ну, может, только с дайконом — никакого сакэ, рыбы или крабов. Уверен, никто не будет этим доволен — но в храме еще и раненый Сага лежит, его тоже хорошо кормить надо, чтобы выздоровел.

С отвратительным ощущением на сердце я начал понимать, что не справляюсь с тем, что на себя взял.

Нам был нужен хороший пожар.

А потом, запыхавшись от бега вверх по склону, к нам прибежал младший из братьев Хиракодзи — Тогай, и сообщил, что наши неприятности с Саторо Оки продолжаются.

Оставив Тогая с раненым, я спустился с храмового холма; раскланиваясь со встречными знакомцами, я дошел до тупика за Рыбным рынком, в котором жил Оки, и встретил там весьма представительную группу очень злых и очень крупных людей.

Кто-то привел сюда целую школу сумо?

Нагасиро, раскрасневшийся от ругани, напирал на здоровенного борца в коричневом кимоно, единственного в темном — остальные здоровяки были в белом, подпоясанном грубо плетенным конопляным поясом, но напирал Нагасиро безуспешно, борец стоял невозмутимой горой под напором белого облака и как за изменениями погоды отстраненно наблюдал непредсказуемые превращения выражений на лице противника.

— Что здесь происходит? — вступил я в горячую беседу, приблизившись.

Оказаться разом в точке внимания столь крупных людей оказалось неприятно.

— Господин Исава? — повернулся ко мне борец в коричневом. Ну, конечно. Мастер школы.

— Сэнсэй?

— Так и есть, — великан степенно поклонился. — Зовите меня Икадзути .

— Икадзути -сэнсэй, приятно познакомиться, — поклонился я.

— Верю вам на слово, что приятно, — ответил Икадзути . — Нам необходимо решить один животрепещущий вопрос.

— Я слушаю вас.

— Вы взяли к себе одного из моих учеников, не спросив моего на то разрешения.

— Саторо Оки?

— Его самого.

Ого… И что можно тут сказать?

— Но разве Саторо не сам за себя отвечает? — позволил себе удивиться я.

— Пока за него отвечаю я, пока он под моей ответственностью, такие вещи решаю только я, — спокойно возразил Икадзути . — С кем он будет якшаться и как будет зарабатывать себе на жизнь, здесь решаю я. Я его учитель.

Я мельком глянул на горы мускулов, подпиравшие его со спины, и согласился, что да, пожалуй, тут именно он решает.

— Я не оспариваю ваших прав, Икадзути-сэнсэй, — попробовал объясниться я. — И мы очень довольны вашим учеником, нам очень приятно с ним работать.

— О, — угрюмо усмехнулся Икадзути , — в этом я не сомневаюсь. Даже такой скверный ученик моей школы, как Оки, слишком хорош для такой дрянной банды самозваных пожарных, которую я тут наблюдаю. Я слишком наслышан об этом вашем Одэнматё, чтобы оставить даже самого худшего моего ученика в ваших когтях.

— Право же, — только и мог пробормотать я. — Вы несправедливы к нам.

— Кабукимоно, — Икадзути кивнул на Нагасиро. — Ронины и еще какая-то шваль, принесенная неведомо откуда, — не общество для юноши из приличной семьи. Вы уйдете отсюда и больше никогда не вернетесь.

Ну что ж, тот, кто давит, рано или поздно встречает сопротивление.

— Да, мы те, кто мы есть, — прищурившись, ответил я. — Я уверен, что ваши слова в нашем отношении верны большей частью. Но я понятия не имею, достоин ли их произносить тот, кто это делает. Вы пришли и требуете чего-то от человека, присоединившегося к нам по собственной воле и выбору, мы делили с ним кров и пищу, и я не знаю, чего здесь больше с вашей стороны, заботы или насилия. Я уже много чего повидал в этом городе и на слово не верю. Что сам Саторо об этом думает?

— Его мнение ничего тут не значит, — слегка повысив тон, прогрохотал Икадзути . — И ваше. Тоже. Ничего. Не значит.

Мне захотелось опустить пальцы на рукоять меча, таким он вдруг оказался огромным и грозным, как затянутый грозовыми тучами горизонт с отдаленным отблеском молний.

Нагасиро осторожно отступил ко мне, ученики Икадзути сгрудились у него за спиной, готовые к единому броску вперед по его единому жесту. Кое-кто из них носит мечи, у прочих есть ножи.

Так что мы теперь сделаем? Что мы сделаем?

Я напружинил ноги, прищурился, глядя никуда, чтобы видеть все пред собой, рукой оперся о ножны, не о меч, пока нет. Я не хотел схватки: ошибка, это окажется глупой ошибкой…

— И все же, — произнес я, найдя опору в мече на поясе. — Я уверен, что вы не правы в нашем отношении. Я знаю, что вы принимаете нас за других людей.

Похоже, я никого этим не убедил. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы сам Саторо не выскочил из своей конурки в конце тупика, не пробежал, расталкивая здоровяков на пути, не упал бы перед Икадзути на колени в едва просохшую после дождей пыль:

— Учитель, — он усердно кланялся и цеплялся за его колени. — Учитель. Услышьте меня. Все не так, как вы подумали, учитель. Меня выгнали с храмовой стройки. Оттуда всех выгнали. А господин Исава меня взял к себе, дал работу и кормил когда нужно. Мы ходили гасить пожар на Рыбный рынок и почти успели. Учитель. Кого хотите спросите, — господин Исава хороший человек. Услышьте меня, учитель!

Икадзути смотрел на меня, на Саторо, опять на меня.

— Встань, Саторо, — проговорил он. — Я к тебе прислушаюсь, хотя и не должен.

Саторо, не прекращая кланяться, поднялся с земли. Икадзути величественно, словно падающая статуя, сдвинулся с места, приблизился ко мне, навис.

— Я буду присматривать за вами, — гулко пророкотал он. — Следующие три месяца все, что он заработает, будет поступать в мою школу. Деньги на еду я буду выдавать ему сам. Посмотрим, что вы из себя представляете. Бесплатно мой ученик на вас работать не будет.

И величественно развернув плечи, двинул мимо меня к выходу из тупичка. Многочисленные ученики потянулись за ним, бросая на нас свысока косые взгляды. Нагасиро, дерзко выставив подбородок, не дрогнув встретил их все.

Я только и мог смотреть им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Это был Ивакияма Икадзути , великий уличный боец сумо, — устало произнес Нагасиро, опуская голову и потерев ладонями напряженное лицо. — Ну все, я думал, тут нам и конец придет.

— Он назвал тебя кабукимоно.

— Ну да, — согласился Нагасиро.

— Я не думал, что это оскорбление.

— Когда-то и я так не думал, — ответил Нагасиро. — Слишком увлекался мимолетными сторонами этой жизни.

— Хорошо… — не стал настаивать я. А что мне еще было сказать?

Повернулся к Оки, улыбнулся:

— Ну, похоже, следующие три месяца ты остаешься с нами.

Позже Сакуратай объяснил, что мы легко отделались. Икадзути -сэнсэй был весьма известен в городе, он прославился как выдающийся боец на праздниках, ему доводилось выступать перед очами самого сёгуна и совета старейшин, и школа у него была известная и уважаемая. И то, что нас не выкинули прочь из первого же круга, — большое, очень большее везение.

— Бог Одэнматё вас любит, — заключил Сакуратай, выдыхая дым из трубки. — Будем надеяться, что так это останется и впредь.

***

Следующее утро было солнечным. Я встал раньше всех и вышел в сад между храмом и могильными камнями. Утренняя свежесть очистила воздух, и город было ясно виден до самых дальних пределов, возможно, до самого Уэно.

Раскрывались и благоухали цветущие в саду колокольчики и гвоздики, две из «семи осенних трав», что цветут летом.

Вскоре станет душно. И жарко. На воде озер и Большого канала под стеной замка распустятся лотосы. Но пока прохлада не скинула с вершины нашего холма свое ночное покрывало.

После вчерашних событий я ощущал нерастраченное напряжение. Я размял кисти рук, растер ладони, поклонился с поднятой пред лицом правой ладонью этому месту и извлек меч из ножен. Широкий металлический блик пробежал по лезвию Хання-син-кё. Я совершил надлежащие прямые и косые удары, по сотне каждый, взмок, но не потерял дыхания и перешел к выполнению формальной цепочки движений, знакомой с детства. Двигаясь по дорожке между цветущих кустов, дал волю чувствам. Энергия одной формы переходила в другую, один замах вел к другому, вдохи были легкими и насыщенными, меч рассек воздух с легким посвистом, замирая в последней позиции. Никогда я не чувствовал такого единения с мечом. Легко, словно двигая одним пальцем, я скрыл сияющее лезвие Огненной Сутры в ножнах и лишь тогда обратил внимание на людей у ворот в храм.

Это были те молодые люди в белом, которых я впервые видел в «Обанава» уже почти три месяца назад. Кабукимоно.

— Чем обязан? — произнес я, повернувшись к ним. Первый среди них — старый знакомый, с небольшими усиками и растрепанными волосами, провел пальцами по небритому подбородку и, кажется, смущенно, но развязно дернул носом кверху.

— Сиро тут?

— Нагасиро?

— А я что сказал? Сиро, да...

— Я тут, — угрюмо ответил недовольный и не выспавшийся Нагасиро, показавшись на галерее храма. — Чего надо, Дзэнтиро?

— Да ну как… — смутился Дзэнтиро. — Ну, дело тут к тебе. Есть одно…

Нагасиро косо взглянул на меня, сошел с галереи, сунул ноги в соломенные сандалии и прошел к своим прежним приятелям.

— Чего надо? — спросил он у них.

— Пора возвращаться, Сиро, — ответил Дзэнтиро за всех остальных. — Поигрался, и хватит. Ребята тебя ждут и беспокоятся.

— Чего это вдруг? — недовольно удивился Нагасиро. — То им все равно было, то теперь вдруг беспокойство охватило.

— Да так, — проговорил Дзэнтиро, покосившись на меня. — Ходят тут слухи всякие. Идем, посидим в «Обанава», потолкуем, что к чему.

Нагасиро хмыкнул, отошел ко мне и сказал:

— Пойду, схожу с ними. Может, расскажут чего интересного.

— Как считаешь нужным, Нагасиро, — ответил я ровно.

И он ушел вместе с ними. Шумной молодой компанией.

И я почему-то не был уверен, что он теперь вернется…

Поэтому, когда начался наконец долгожданный пожар со стороны Канда, Нагасиро с нами не оказалось.

В этот раз мы выступили значительно лучше. Каждый нес свое снаряжение на себе, мы шли спорым шагом, а не бежали. Шли на дым кратчайшей дорогой, намалеванной на моем плане. Шли на дым и крики.

И не успели опять. Люди Икимару вновь нас опередили. И, наверное, было к лучшему, что мы не успели…

Дом догорал. Богатый дом, задами выходивший к каналу, с черепичной крышей и скудным садиком. Ребята Икимару бойко крушили стены и тащили из огня покоробившуюся лаковую мебель, ящики для одежды, из которых тут же полетели какие-то зимние кимоно, пояса… Из кухни с уханьем и гиканьем тащили тяжелый рисовый ящик.

Бурункай, знакомый нам соратник Икимару, встречал нас с багром наперевес:

— Куда-куда-куда?! — преградил он нам путь. — Стоять. Все! Не успели! Стойте где стоите. Тут уже наше дело. А вы вон там стойте, можете дым глотать.

Несколько их парней отошли от пожара, чтобы встать рядом с Бурункаем. Впрочем, мы и не пытались прорваться к пожару и только угрюмо следили за их действиями. Икимару не было видно — похоже, он тоже был внутри.

— Ну что, новичьё, — острил тем временем Бурункай. — Расторопнее надо быть, быстрее. А то так ведь и квартал весь сгорит. Если бы не мы. От вас-то толку как не было, так и нет! Учитесь, что ли, как это делается!

Его бахвальство бесило, но сделать ничего было уже нельзя. Они прибыли первыми, а нас было даже меньше, чем обычно.

— Ну ничего, — глумился веселый Бурункай. — Бросайте вы это дело и переходите к нам, мы вас пристроим по-дружески. А то так ведь и с голоду ноги протянете!

Грохот обвалившейся черепицы перебил его — грохот и громкие крики. Бурункай и его ребята бросились назад к пожару, к крикам боли под обвалом, и мы не думая бросились за ними следом. Так кого-то засыпало.

Там я и увидел Икимару в прожженном кимоно, засыпанного пеплом с головы до ног, он голыми руками разбрасывал дымящуюся черепицу, мы все налетели на кучу со всех сторон и разбросали ее, казалось, мгновенно.

— Сухэй! — крикнул Икимару, когда из-под обломков показалось разбитое в кровь, обожженное лицо. Одним могучим рывком он выдернул Сухэя за ворот из-под обвала и потащил прочь от пожара. Все отступили от огня вслед за ним.

— Сухэй! — кричал Икимару, ударяя по щекам безвольно лежавшего в пыли товарища. — Сухэй!

Тот не двигался. Ступни ног мертво лежали на дороге, свернутые словно у куклы, у живых ступни так никогда не падают…

За нами обвалился пылающий дом.

Икимару обхватил голову мертвого руками и качался из стороны в сторону, молча и страшно. Потом поднял сухие черные глаза, увидел меня. Узнал. Взял себя в руки. Огляделся. Оскалился.

— Что пялитесь?! — хрипло крикнул нам Икимару. — Идите отсюда! Убирайтесь!

Слезы чертили пепельные дорожки по его грязным щекам.

Мы ушли молча.

***

Смерть на пожаре, даже чужая, неблизкого нам человека, оказалась угнетающим опытом для всех.

— Вот и до него дотянулось, — пробормотал малыш Тогай и все его вполне поняли. — А участок-то, где Курода-Должен-Всем дом спалил, продали. Богатею какому-то. Уже строится там вовсю…

Я промолчал, и никто больше ничего не добавил.

Настроение было самое скверное. В другой день я, возможно, взял бы бутылочку сакэ на всех, чтобы смягчить впечатление, но денег не было и есть особо нечего.

Саторо как-то поспешно покинул нас, да и братья Хиракодзи быстро откланялись — ушли в город. Нагасиро так и не появлялся. Я вновь остался с Сага один.

Я покормил его нашим последним рисом, напоил чаем. Когда он уснул, я вышел из комнаты во двор. Далекий конус Фудзи мерцал в лиловых перьях высокого заката, а то, что было на земле, уже не было видно. В этой темноте один за другим вспыхивали и разгорались оранжевые огоньки фонарей, то тут, то там, все чаще и чаще, рассыпаясь во все стороны, волной угоняя тьму вдаль. У меня на глазах темный город засветился тысячами огней. На главной башне замка один за другим освещались высокие этажи и разжигались высокие огни факелов на воротных башнях. Над заливом огни двоились и колебались, мерцая, двигались вместе с лодками, на которых их зажгли.

— Когда я вижу это, — произнес настоятель Окаи, оказавшийся вдруг рядом, — словно огонек загорается и у меня внутри. И наступает покой.

Он разжег масляный фитилек, надел круглый бумажный фонарь с черными иероглифами с названием храма на бумаге сверху — и нас охватил теплый свет, заполнивший фонарь. Тут же появились мотыльки, чтобы виться над нашим огоньком и тихо стучаться о светящуюся бумагу.

— Вот так же и мы, — грустно произнес настоятель, проводя ладонью над фонарем, словно пытаясь отогнать мотыльков от опасности. — Видим свет и не можем его достичь, а если достигаем — исчезаем. Что как не их карма тянет мотыльков к их огню? Надеюсь, что это способ покинуть нашу юдоль скорби, а не печальная неизбежность.

Мы сидели на краю обходящей храм галереи, настоятель Окаи держал в руках фонарь, и мы оба смотрели на город.

— Сегодня погиб Сухэй, — произнес я. — Вы его помните? Он украл то кимоно из схрона под сгоревшим домом. И он не был мотыльком, судя по тому, как Икимару по нему убивался.

— Я знаю об этом, — мягко произнес настоятель. — Завтра похороны. Вы были там?

— Да. Помогли достать его из-под обломков.

— Рано или поздно, — мягко произнес настоятель, — такое случается, и кто-то погибает. Нельзя жить так близко с огнем и чтобы никто не сгорел. Сухэй Чернобровый знал это. Пятнадцать лет назад его родители погибли в великом пожаре Окэ-маки, он сам чудом выжил. Потом улица воспитала его. Он вообще любил ходить по краю. Игрок, транжира и бабник. Но он любил город и чувствовал себя обязанным людям, что вырастили его, и желал их защитить. Потому он пришел к Икимару и был его правой рукой столько лет.

— Я не знал, — пробормотал я.

— Наш квартал населен людьми подобного рода. И славится в округе определенным образом. Во времена Иэясу здесь было голое место, а вот там, где теперь княжеские усадьбы, между нами и замком, был залив, теперь засыпанный. А здесь была нищая окраина, куда стекались изгои из всех провинций, беглые крестьяне, отхожие ремесленники, ронины, переселенцы. Они сбивались в банды, чтобы выжить. Близость Рыбного рынка и моста Нихонбаси позволила завязаться первым ремеслам и торговле. Строительные работы в городе поддерживали жизнь на нашей нищей окраине. Во времена войн банд наш квартал выставлял сотню лихих бойцов. Спросите как-нибудь у почтенного Окасукэ, кем он был в молодости, как он в старшину выбился. Не проходило ночи, чтобы не улице не находили ограбленный труп. Этот храм возведен у кладбища, где хоронили убитых в этих столкновениях, ради умиротворения их неспокойных душ. Кредиты ростовщиков из квартала неприкасаемых в обмен на нашу защиту позволили людям строиться и обживаться. В кварталах Канда и Ёсивара наши люди нашли честную работу. Завели свою торговлю или вошли в ремесленные союзы, построили дома, завели детей. Остепенились. А потом Ставка в борьбе с уличными бандами разделила город оградами и ночными воротами, послала нам надзирателя Мацувака, построила тут скаковой круг для обучения конных вестовых, конюшни, в квартале появились уважаемые служащие, и все успокоилось окончательно.

Мы стремимся жить достойно и праведно. Насколько это возможно. И потому, что мы не забываем, кем были, — мы даем возможность достойным людям занять свое место рядом.

Я был тронут.

— Мне кажется, — произнес я после некоторого молчания, — мои люди напуганы. И чего-то не хватает, чтобы вселить в них уверенность. Боюсь, мы не сможем продолжать долго этим заниматься. Да просто чтобы отбиться от каждого встречного, желающего нас ограбить на пути с пожара, нужно стать больше, а нас мало, даже чтобы нормальный пожар гасить — нужно людей с десяток — а лучше два. Да только нам самим есть уже нечего...

— Вам нелегко, — мягко сказал настоятель. — Но вы справляетесь. Вам это по силам. Мы не зря вас выбрали.

Некоторое время мы в молчании смотрели на засыпающий город. Огни в домах гасли один за другим…

Потом и мы раскланялись и разошлись по своим комнатам спать.

Глава 22. Восемь-девять-три, проигрался — и плати!

Утром никто не пришел. Я прождал до полудня, а потом отправился в город. Первым я нашел Саторо Оки у его дома. Он собирался идти в Суругадай, на игры, посвященные открытию новых храмовых ворот, там на праздничной церемонии в рисовом круге предстояло бороться двум десяткам борцов.

— Простите, господин Исава, — кланялся мне Саторо. — Учитель Икадзути призывает меня. Я не могу ослушаться.

— Да, конечно… — пробормотал я, смущенно откланиваясь сам.

Братьев Хиракодзи я совершенно неожиданно обнаружил на Бамбуковом рынке, что по берегу Сумиды ниже Рыбного, ближе к Рёгубаси. Они таскали длинные хлысты бамбука, только что купленные приказчиком.

— Простите, господин Исава! — взмолился малыш Тогай, падая предо мной на колени. — Простите! Нас впервые за столько времени позвали на работу, строить леса для ремонта храма Тосёгу. Поймите, пожалуйста, поймите!

— Я понимаю, — грустно и подавленно ответил я. — Не беспокойся, Тогай, работай хорошо. Удачного дня, Хаято.

Здоровяк Хаято, не сбрасывая со спины груза, безмолвно поклонился и стоял так, согнувшись, пока я уходил.

Нагасиро я вообще не нашел.

Наш отряд распался, не успев собраться.

Я должен был удержать этих людей вместе любой ценой. Но мне нечем было оплатить эту цену. И теперь я остался один.

Я вновь ощутил то отчаяние, что накрыло меня после роспуска нашего княжества. Я едва справился с чувствами. Но я не мог справиться с мыслями…

И я не мог оставить свои обязанности, я обещал людям, что приютили меня... И Сага лежал в храме один, голодный и раненый, а у меня не было средств его накормить. Вообще кого-то накормить. Нам нужно было жить скромнее… Нам вообще с самого начала все нужно было сделать иначе.

Тихо и как-то между делом прошли похороны Сухэя.

Я обошел храм сзади, чтобы незамеченным взглянуть на похороны. Я видел Икимару склонившего над могилой белую голову в окружении его людей, они опускали в яму глиняный кувшин, все что осталось от человека после кремации на берегу реки. Икимару долго стоял над раскрытой могилой, ветер хлопал полами его кимоно, потом уронил в могилу горсть рассыпанных черных четок, разорвал видно в стиснутом кулаке и ушел, не мог уже читать молитвы, зарывали могилу уже без него...

А потом, когда они все ушли и я помогал настоятелю снять облачение после церемонии, я узнал, что в это время в городе были еще одни похороны. Онсэн, страдающая страсть Сухэя умерла от болезни в день его смерти.— Славлю Будду Амида, — только и мог ответить я. — Все в милости его.

На храмовом кладбище появилась еще одна могила...

На закате я вернулся в нашу коморку за храмом. Сага лежал, страдал от ран, и не жаловался. Но я, не в состоянии переносить его молчание, когда совсем стемнело, собрался, взял фонарь и багор и ушел обходить квартал. Не то чтобы в этом была необходимость — я не мог оставаться в храме больше и терзаться своей беспомощностью…

Вечером город меняется. Глубокой ночью город меняется еще раз. Огней мало. Темное туманное небо ложится на плечи. Люди словно затаились во сне — время убийц и призраков… Слышно, как где-то вдалеке плачет ребенок. И двигаются огни на стенах замка при смене караулов.

— А это у нас еще кто? — раздался в темноте громкий и требовательный вопрос. — Господин Исава, неужели? Что вы здесь делаете в такое время?

Это был надзиратель, господин Мацувака лично, в доспехах, при копье и с парой подручных за спиной при погашенных фонарях. Кого выслеживали они в этой темноте?

— Господин Мацувака… — поклонился я.

— Что вы здесь делаете в такой час?

— Я делаю свою работу. Совершаю ночной обход.

— Н-да? — удивился Мацувака. — Ночь туманная, чего вы опасаетесь?

Вот действительно? Чего?

— И туманная ночь может принести неожиданную тревогу, господин Мацувака.

— Не могу не согласиться, — усмехнулся надзиратель. — Хвалю за рвение, господин Исава. А где остальные ваши люди?

— Пока заняты другими делами. А вообще, отсыпаются, полагаю.

— Относительно тех, что отсыпаются, не имею ничего против, — одобрительно покивал Мацувака. — А вот о тех, кто занят этими «другими делами», я предлагаю вам хорошо поразмыслить, стоит ли им оставаться рядом с вами. Азартные игры запрещены.

— Боюсь, я не совсем понимаю вас, господин Мацувака…

— Рассчитываю на это. Этот ваш белоголовый кабукимоно, Нагасиро, кажется? Проводит слишком много времени со здешними безнадежными игроками. Я предупреждаю вас, господин Исава, я найду и закрою подпольный игорный дом Масагоро, арестую всех, кто там будет, и заклеймлю каждого, кого поймаю, — так и знайте. Всех, господин Исава, вы понимаете меня?

— Я понимаю вас, господин Мацувака, — произнес я с глубоким поклоном. — Благодарю за отеческое внушение.

— Не стоит благодарности, — небрежно отмел надзиратель. — Позаботьтесь о порядке среди ваших людей и будьте любезны, зайдите ко мне днем, мы обсудим ваши ночные обходы.

Я это одобряю — ваши предшественники не проявляли такого похвального рвения. Поддерживайте порученное вам дело в порядке, и я буду вполне доволен. Не задерживаю вас более, господин Исава.

— Благодарю, господин Мацувака, — откланялся я.

— И помните — игры на деньги запрещены Ставкой.

— Сделаю все возможное, господин Мацувака.

Я ушел оттуда в тревоге. Нагасиро играл? Он рисковал арестом, татуированным клеймом и ссылкой. Я должен найти его раньше, чем Мацувака схватит его…

***

Без помощи Сакуратая я это место бы не нашел.

— Игорный дом Масагоро, — повторил он. — Я знаю, где это. И знаю самого Масагоро. Он главный среди игроков-бакуто в этой части города.

— Я могу туда попасть?

— Со мной можете.

— Прошу вас, — низко поклонился я благодетелю.

Сакуратай не спеша собрался и проводил меня в ту часть квартала, что выходила к каналу, идущему к реке Сумида. Там, среди закоулков, выходивших на мелкие причалы, был двор за высокой оградой, а на дворе дом, вполне приличный, хотя и без сада, достойный самурая, со следами достатка, немного запущенный, но не более того.

— Здесь жил служилый человек княжества Хамамацу, — рассказал Сакуратай. — Его сын, он пропащий игрок, не смог сдать экзамены и унаследовать должность отца, опустился, влез в долги, но смог сохранить дом на условии, что Масагоро будет устраивать здесь свои игры, после того как Ставка изгнала игроков с постоялых дворов. Подождите здесь, я договорюсь, чтобы нас впустили.

После недолгих переговоров нас пустили за ограду. Сакуратай провел меня в дом, на входе мы разулись — на меня произвело впечатление огромное количество сваленной у входа обуви.

Мы вошли внутрь и словно попали в мир, где мне еще не приходилось бывать…

Все перегородки внутри были убраны, было видно все вплоть до кухни, дым вился над очагом, над огнем пыхтел паром забытый чайник, какие-то полуголые люди там ели руками из чашек для чайной церемонии, а в центре дома из татами было сложено высокое поле для игры, и там толпились все остальные. Много людей. Одни сидели, другие стояли. Не сказать что там особо шумели — но давил постоянный гул и шелест негромких переговоров, почесываний, шевелений. Там кидали кости.

Никогда не чувствовал склонности к игре, да и господин старший садовник был такого мнения, что не пристало это воину. Но тут я видел людей, глаза которых горели, а кровь кипела от одного взгляда на мимолетный полет костей, и Нагасиро был среди них.

И да — все было затянуто табачным дымом, который создавал странное ощущение теплого возбужденного тумана, в котором вяз слух, а по коже пробегала сухая морось. Почти все, кто сидел вокруг поля для игры, дымили трубками, постоянно их очищали от пепла и забивали табаком вновь. Метальщика костей здесь не было, не самое, видать, респектабельное заведение, — каждый кидал за себя, по кругу.

Нагасиро заметил нас, когда мы приблизились, и слегка смутился. Самую малость. Сакуратай, помахивая раскрытым веером, прокладывал нам путь сквозь клубы дыма, осторожно отводя легким нажимом сложенного бамбука в сторону не заметивших нас игроков, — те безропотно отступали. Среди них я иногда видел знакомых — носильщики, строители, приказчики. Блестели полуголые тела, блестели татуировки на потной коже… Мы не вписывались сюда, но нас пропускали.

Я видел на кону бронзовые, медные монеты, серебряные моммэ и сложенные векселя осакской рисовой биржи.

— Вы чего здесь делаете? — приветствовал нас Нагасиро, даже не изволив встать.

Сакуратай жестом предоставил честь говорить мне, а сам, отвернувшись, устранился от разговора.

— Нагасиро, — нерешительно произнес я. — Я пришел за тобой.

— Странно это, — ровно ответил Нагасиро. — Все-таки вы мне не отец, господин Исава.

— Нет, — смутился я. — Конечно, нет… Но я беспокоился.

— Прошу простить, — ответил Нагасиро. — Но это вы совершенно зря. Тут у меня все в порядке.

— Не совсем так, — произнес я, присаживаясь рядом и говоря тише. — Господин Мацувака ищет это место. И судя по тому, что он знает о твоей игре здесь, скоро найдет.

Нагасиро оглянулся, потом медленно повернулся ко мне:

— Вы говорили с ним?

— Сегодня ночью.

— Ночью? Вы ходите ночью по Одэнматё? Зачем? Для вас это опасно. Впрочем, я понял. Здесь у надзирателя Мацувака есть доносчик. Зря вы здесь появились лично, вас обязательно неправильно поймут. Да и уйти я не могу. Не сейчас. Я в игре.

— И как игра? — неожиданно спросил стоявший спиной к нам Сакуратай, закрыв рот веером. — Проигрываешь?

— Это не важно. У меня все в порядке, — упрямо ответил Нагасиро, тоже не оборачиваясь.

— Ну конечно, — хмыкнул Сакуратай, вновь устраняясь от разговора.

— Эй, Нагасиро! — гулкий ревущий голос разогнал табачный туман. — Так ты играешь или что? Твой черед метать.

Это проорал дремуче заросший бородой крепкий малый в начале поля, удобно сидевший над стопками монет и, видимо, стороживший ставки. Его взгляд был черным и пронзительным.

Нагасиро взял у соседа кости и чашку, раскрутил кости в чашке и стукнул ими по поверхности татами. Дождался, чтобы кости внутри успокоились, и снял чашку.

— Ха! — гулко рявкнул заросший малый. — Сегодня не твой день.

— Торопишься, Масагоро, — спокойно ответил Нагасиро, передавая кости дальше. — У меня еще три круга.

— Не терпится раздеть тебя догола, — оскалился Масагоро. — Эй там, дальше! Не греем кости! Кидай давай.

— Значит, — медленно произнес я, — у тебя все в порядке.

Нагасиро лишь молча забарабанил пальцами по колену.

Оставшиеся три круга он проиграл вчистую. Ни разу не удалось выкинуть выигрышную пару чисел.

— Тебе пора выходить, — произнес Сакуратай. — Ты уже потратил всю удачу.

— Я потратил гораздо больше, — спокойно ответил Нагасиро. — И выходить мне следовало еще вчера. Но мне необходимо отыграться.

— Ну что, Нагасиро? Сымай портки, и свободен! — весело крикнул Масагоро. — Приходи еще. Увидимся в другой раз.

— Я делаю последнюю ставку.

Наступило молчание. Все уставились на нас. Я замер.

— Это дело, конечно, твое, — медленно произнес Масагоро. — Но я таких дел не люблю. Шел бы ты…

— Вот именно, — с нажимом произнес Нагасиро. — Дело мое. И я ставлю жизнь.

— Дурак, — тихо произнес Сакуратай у меня за спиной.

— Нагасиро, — быстро заговорил я. — Подумай еще раз, это очень неумно.

— Господин Исава, — произнес Нагасиро кратко и таким тоном, что я мог только отступить и замолчать.

Масагоро сделал знак, чтобы Нагасиро подали кости. Нагасиро начал кидать.

— Он что, и впрямь будет играть на жизнь? — пробормотал я.

— Он может отыграться, — сказал Сакуратай. — Но не сегодня.

Нагасиро проиграл.

***

🆕— Лучше предоставить его заслуженной участи, — сказал мне Сакуратай.

— Я не могу оставить его так, — пробормотал я.

— Если я поддержу вас, — тихо сказал мне Сакуратай. — Мне это дорого встанет.

— Я не могу вас просить о таком. Прошу, дайте мне поговорить с Масагоро.

— Это можно.

Мы прошли в дальний угол, туда, где Масагоро по окончании игры с парой полуголых подручных, озабоченно хмуря лоб и выпячивая губы, со звоном разбрасывали монеты из общей кучи в горки по размеру и достоинству.

— Чего надо? — не слишком вежливо отозвался он на наше вторжение в столь ответственный момент.

— Я начальник Нагасиро по пожарной службе… — начал было я.

— Я знаю, кто вы оба такие, — прервал меня Масагоро. — К делу.

— Я хотел бы забрать своего человека.

— Никто никуда не идет, — предельно любезно сообщил мне Масагоро. — Долг есть долг, и он не выплачен.

— Я желал бы уточнить, возможно ли рассрочить долг моего человека?

— Это как? — удивился Масагоро и заржал. — Нарезать его по частям, что ли? Как осьминога?

Главным было вытащить Нагасиро отсюда — а потом надзиратель Мацувака покончит с этим местом, и взыскивай свои долги, если дотянешься из ссылки с острова Садо… Потому я сдержался:

— Я уверен, что не в ваших интересах заходить так далеко.

— Это так, — неожиданно легко согласился Масагоро. — Эти заигравшиеся дурни кидают кости, играют-играют и наконец проигрываются вчистую — а я после этого еще и убивать их должен, потом прятать трупы, а ведь это вопрос уважения! И это в то время, когда квартальный надзиратель подбирается ко мне. Замечательно просто! А ведь мне нужны деньги — мне не нужна его жизнь. Но я его убью, потому что нельзя заходить так далеко безнаказанно. Эти детки легко отбиваются от рук.

— Дайте нам время, и мы вернем его долг. Я буду обязан вам.

— А вот это мне нравится, — вдруг невежливо ткнув длинным пальцем в мою сторону, поймал меня на слове Масагоро. — Это неплохая мысль, это кое-чего будет стоить. Но это только из уважения к вам, господин Исава, — усмехнулся Масагоро мне в лицо. — Кроме того, мне понравилось, как вы прижали эту самовлюбленную птицу Икимару. Тут я вас поддержу. Но не рассчитывайте на многое. У вас есть месяц собрать то, что должен мальчишка, в твердой монете. А за услугой в обмен на его жизнь я однажды явлюсь.

Я поклонился, и низко. Потом пошел и забрал Нагасиро с собой.

У Нагасиро не стали отбирать одежду и даже вернули его меч Кобан. Правда, с разобранной рукоятью — сняли уже за долги ту золотую монету, что он поставил вместо цубы. Нагасиро молча достал из рукава простую квадратную железную цубу, сноровисто собрал рукоять меча обратно, забил бамбуковые колышки сквозь рукоять и хвостовик меча с помощью ножа-кодзука и деревянной гэта вместо молотка, взятой из кучи на пороге.

За все время мы не сказали друг другу ни слова.

Тем временем сам Масагоро вышел нас проводить. Он сел на корточки и, почесывая подмышку, взирал на то, как Нагасиро сноровисто собирает свой меч.

— Повезло тебе, — хмыкнул Масагоро. — Экие важные люди за тебя вступились. Смотри не ходи больше играть с пальцерезами с Большого канала.

Нагасиро остановился, молча побарабанил пальцами по натянутой ткани кимоно на согнутом колене. Потом вложил меч в ножны, встал, сунул ножны за пояс и пошел прочь.

Я и Сакуратай последовали за ним.

— Масагоро Восемь-Девять-Три, — внезапно произнес Сакуратай, когда мы вышли за ограду.

— Я-ку-са, — повторил я. — Почему его так зовут?

— Потому, что эта комбинация приносит неудачу и рано или поздно выпадает всем, кто с ним садится играть… Теряют не только деньги, но и пальцы…

— Неужели он бы убил? Неужели он бы убил Нагасиро? Осмелился? Здесь?

— Скорее это Нагасиро пришлось бы убивать для него…

Об этом я даже и подумать не мог.

— И почему вы еще позволяете ему играть в этом квартале?

— Все не так просто, господин Исава…

С тем мы и распрощались. Тем временем Нагасиро ушел куда-то далеко вперед.

Не то чтобы я ждал от него какой-то особой благодарности... Но я не ожидал, что он исчезнет даже до того, как мы дойдем до храма.

***

Я вновь думал о верности.

Если бы Одэнматё был господином, которому я присягнул, сейчас было бы самое время нижайше испросить разрешение на сэппуку... Ничего, что я должен был сделать, не сделано. Люди, которых я набрал, от меня ушли. Кончилось даже масло в светильнике. Можно, конечно, собраться и покинуть город, поискать других возможностей, вновь стать никем и ничем, живым почти мертвецом, вот только я уже не в том возрасте, чтобы бежать от собственной неспособности. Я уже знал о себе, что останусь в любом случае и буду цепляться за самую малую возможность продолжать действовать, пусть даже погибну в огне в одиночку. Я уже стал хикэси, пожарным Одэнматё, и им я останусь.

Но собственная беспомощность угнетала.

Сага стало хуже, и я сделал ему целебные прижигания на главном потоке ки, разогрел точки оздоровления, извел остатки моксы, но это все, что я мог для него сделать. Напоил чаем, и это все. Он не жаловался, он все понимал. Я же понимал, что он не выкарабкается. Слишком ослаб…

Настоятель Окаи был в городе — там опять кто-то умер, и требовалось его ответственное присутствие.

Потому, когда явился посыльный с нежданным приглашением отобедать в обществе моего давнего знакомого по работе в театре «Сарувакадза» торговца лесом и сакэ славного купца Коноикэ, я был только рад выбраться из молчаливого храма.

С тех пор как я проработал в театре около месяца, я много услышал о Коноикэ. Он начинал еще при прошлом правлении, вроде как бы апельсины продавал. Из провинции Кии возил, морем. Богатей из новых. Я-то ему зачем понадобился?

Коноикэ и впрямь обитал в огромном новеньком доме с дорогостоящим видом на ворота Ёсивара. В доме, построенном прямо на месте сгоревшего дома Курода-Должен-Всем. Так вот кто участок купил, не побоялся! Неожиданно.

Множество слуг ухаживали за домом с еще не потемневшими стенами и новоразбитым садом, место стало вызывающе роскошно и все еще строилось — пока меня провожали по дому, в одной из комнат я заметил работников, менявших татами на полу.

— Исава! — приветствовал меня хозяин дома, сам Коноикэ. — Проходи, садись. Рад видеть тебя снова наконец. Я тут участочек прикупил в прошлом месяце, домишко-то сгорел, так я свой поставил, вот, в порядок привожу. Соседями будем. А пока суть да дело, я и другие делишки упорядочу, что тут скопились без пригляду моего. У меня тут причалы же, пара складов. Есть имущество, в общем. Глаз да глаз нужен. А то тоже... сгорит.

Он был, как раньше, тучный, он был резкий, он был дерзкий. И чем-то неуловимо напоминал игрока Масагоро. Развязностью движений, может быть…

— Благодарю за приглашение, господин Коноикэ.

— Садись, Исава, откушаем! Отличная рыба-кису, как раз такую подают к столу сёгуна. Ну и мне перепадает от улова.

Рыба-кису была воистину замечательная и достойна стола сёгуна — я с удовольствием ел, ибо голод — самая приятная приправа. Слуги вносили перемены. Сакэ не пили. Интересно, почему…

— Ты, наверное, в догадках теряешься, чего это сам Коноикэ позвал тебя к себе и рыбой кормит?

— Я задавался таким вопросом, — коротко ответил я.

— Много с прошлого раза я о тебе услышал, — доверительно сообщил Коноикэ. — Я сам тут недавно, в Одэнматё. Взялся торговать строительным лесом, а тут вижу ваших людей, что работают в бамбуковых рядах носильщиками. Тут я и понял, что дела твои идут неважно. Неважно-неважно, я знаю.

— Хочу сказать, — продолжал он, — доводилось мне снабжать вашего прежнего князя из Какэгава и его дом в Камигасэки до тех пор, пока вас не распустили, — сочувствую, так что мы с тобой и раньше были не чужие. Потому не мог я оставить вас без пригляда, я никогда не забываю людей, которым обязан даже такой малостью. Кушай, Исава, кушай. Это вкусно. Это я посодействовал твоему устройству на этом месте. Новая пожарная команда Одэнматё — это моя задумка, или ты иначе думал? Эх, простота...

Я внимательно его слушал, не высказывая ни горячей благодарности, ни резкого недоверия.

— Ты как думаешь, Исава, тут дела решаются? — настойчиво спросил он. — Общим согласием? Думал, небось, это Окасукэ у нас тут главный? У нас тут не Осака, у нас тут военное правительство — что Ставка скажет, то и делаем. А вопросы надо решать. Как ты думаешь, как? Кто сделал подношение квартальному старшине? Я сделал. Кто угощает Мацувака на втором этаже своей бани? Я угощаю. Я делаю то, что следует, так, как возможно. И я считаю, что достоин небольшой благодарности.

— Очевидно, так, господин Коноикэ, — осторожно ответил я.

— Совершенно точно так, господин Исава. Этому скромному кварталу совершенно ни к чему два отряда пожарных. Даже одного более чем достаточно. Но я принял в вас участие, это теперь мое дело, а когда мои дела идут неважно, я вмешиваюсь. Я кое-что вложил в вас с определенным расчетом. Но, судя по всему, сами вы не способны оставаться на плаву, что ж, пусть так. Не хотел я, чтобы влияние мое на ваши дела было так заметно, но я дам вам средства и возможности, коли так.

— Вы совершенно определенно хотите чего-то сверх благодарности за один приятный обед.

— Обед? — Коноикэ громко засмеялся. — Вы все мои с потрохами. Если я престану поддерживать вас — вы исчезнете. Буквально. Плодите себе врагов, как барсуки безумные, кто ж так делает? Тоньше нужно действовать, тоньше. Понятно тебе, Исава? Вот возникнут вновь определенные обстоятельства, и я уже скажу в ответ на вопрос ко мне: «А! Делайте с этими что хотите», понятно тебе?

— Мне не понятно.

— Оно и видно. Или вы все думаете, можете резать тут безнаказанно любого, кто вам дорогу криво перейдет? Окончательное решение надзирателя Мацувака по вашему вопросу перевешивают только вот такие маленькие кусочки серебра каждый месяц. Так у нас тут все и работает.

— Так чего вы хотите?

— Чем вы мне обязаны, ты хотел сказать?

— Возможно...

— Посмотри на этот дом, Исава.

— Замечательный дом…

— Именно. А месяц тому стояла развалюха в наём. Портила вид с канала. И меня попросили уладить вопрос. И я его уладил, к общему удовлетворению. Развалюха, правда, сгорела — вот такое вот несчастье случилось. А я выкупил участочек, помог тем, кто жив остался, долги их роздал и построил тут этот славный дом.

Я молчал. Я не выказывал удивления, этим странным вестям. Я слушал.

— В Одэнматё у меня есть еще интересы, — продолжил Коноикэ. — И это не только мои интересы. Это интересы очень высоких людей, тебе лучше и не знать. Здесь их представляю я. И пока вы понимаете их, вы преуспеете. А если нет — значит, нет.

— Выразитесь яснее, — произнес я, — господин Коноикэ.

Коноикэ, криво улыбаясь, некоторое время смотрел на меня, а потом все-таки выразился яснее:

— Иногда, когда что-то горит, то лучше этому сгореть. Потому что время его прошло. Времена нынче нелегкие, нужно крутиться. Чего и тебе советую. Будешь обеспечен.

— Я не могу на это согласиться, — легко и без раздумий ответил я.

— А?

У Коноикэ, видимо, не нашлось других слов.

— Это нехорошо — поступать так, — добавил я, словно ребенку объяснял. — Это неправильно. Это стыдно.

— Уверен? Очень рискуешь.

— Из всех путей без колебаний выбирай тот, что ведет к смерти, — повторил я вдруг теперь ставшие понятными когда-то услышанные слова. — И это будет достойно. Так говорил мой почивший господин. Говорил и поступал. Вы торговец, и вам этого не понять.

— А вот это ты зря, господин Исава, — покачал головой Коноикэ. — Ну, как скажешь. Не смею тебя более задерживать.

С чем я и откланялся.

Я покинул его новый дом с легким сердцем. С чувством правильно принятого решения.

Верность нельзя приобрести — ее можно только вручить. А моя верность была принесена не этому человеку. Не одному человеку.

Я возвращался в наш храм и думал, что предпринять в ближайшее время в связи с открывшимися обстоятельствами. Что ж, если у меня не осталось людей, мне придется набрать новых. Я пожарный, им я и останусь, что бы не происходило. Им я и умру, если так сложится.

В храме я застал Саторо Оки, раздувающего на кухне огонь под котлом с рисом. Его доля от участия в играх на открытии новых храмовых ворот — учитель Икадзути милостиво оделил. Спасибо ему за это.

В комнате Нагасиро разбирал добытый неведомо где и неведомо каким образом ящик с лекарствами, а взбодрившийся Сага обсуждал с ним состав кроветворного питья, который они собирались заварить. Братья Хиракодзи вязали во дворе за храмом из заработанного на стройке бамбука подъёмную лестницу, собрались чинить проломленную Кинтоки крышу. Старший, Хаято, заметил меня первым, поспешил ко мне и с поклоном вручил мне связку из пары десятков медных дзэни:

— Мы там еще купили немного дайкона и маринованных вишен, это то, что осталось. Надеемся, на какое-то время еще хватит. Рассчитываем на вас, господин Исава.

Все смотрели на меня и прятали счастливые улыбки. Я держал в руках эти бесценные монеты и чувствовал подступившие слезы.

Мы вновь были вместе. Они тоже хотели оставаться пожарными.

Одэнматё был вновь благосклонен к нам.

Конец второго тома. Продолжение следует...

Объяснение, необходимое мне самому

Слишком много лет я записывал эту историю, мотивы мои не менялись в корне, но менялись в частностях. Смысл написанного представал предо мной впоследствии, и результат — это скорее сотворчество людей, которые никогда лично не встречались, слишком уж их разделяло время, хотя и населяли одно тело и делили одну память. А что такое память? Результат такого же коллективного творчества.

Это, в исходной идее, самурайский нуар, как обычно в длинных работах набирающий в себя непредвиденные смыслы и неожиданные выводы, особенно если автор себя и идею перерастает. В чем-то внезапно злободневный удивительной схожестью исторических процессов, последствий драматической урбанизации, с корнем вырванного из родной почвы одиночества, культурной экспансии и самоизоляции, время постоянных изменений, от которого чудовищные разрушительные события, последовавшие позже, не оставили почти ничего, кроме зыбких воспоминаний и теней на камнях.

Я никогда там не был, но и никто из живущих там не был. Это любовь к вымышленному городу, мечта и восхищение удивительными культурными резонансами. Это надежда, противопоставленная неизбежно поджидающему нас в самом ближайшем будущем огню наших собственных чудовищных пожаров.

2009–2023 гг. Белгород, Северный, Золотые Купола, Скалея, Протарос, Санкт-Петербург.

С благодарностью

Дзэами Мотокиё, Миямото Мусаси, Чэн Цзи, Асаи Рёи, Ихара Сайкаку, Мацуо Басё, Тикамацу Мондзаэмон, Кацусика Хокусай, Андо Хиросиге, Василий Мендрин, Николай Конрад, Акира Куросава, Аркадий Стругацкий, Зиновий Ханин, Игорь Можейко, Андрей Накорчевский, Ричард Данн, Акира Найто и Казуо Хозуми, Сюхэй Фудзисава, Мицуо Курэ, Такаюки Ямагути, Алексей Штрыков, Сергей Шапин, Александр Прасол, Франсуа и Миеко Масе, Олег Иванов, Питер Корницкий, Майкл Левин.

Без ваших трудов этой книги не было бы.

Content

Пожарная застава квартала Одэнматё

Том 1. Глава 1. До заката еще есть время умереть. История о том, как одна просьба способна испортить целый день...

Глава 2. Честь, от которой не уклониться. История о том, что не всякая честь по чести честна.

Глава 3. Благодеяние и наказание. История о том, что смерть итог всему.

Глава 4. Криворукий мечник. Сказ о том, что лишившись важного, ты не лишаешься главного!

Глава 5. Надзор спокойствия духов. Сказ о том, что если знаешь, то молчишь.

Глава 6. Запрещенная книга. Сказ о том, что не стоит брать на мокрое дело полных недоумков.

Глава 7. Испанский ронин. Обычная пиратская история.

Глава 8. Копейщик и мушкетер. История тщетности человеческих предположений о божественном расположении.

Глава 9. Японская ярость. История о том, что если все потеряно, то потеряно еще не все.

Глава 10. Убийства в бамбуковой роще. Канон о том, что вынимая меч, не заботься о том, как вложить его в ножны...

Глава 11. Три самурая. Сказание о завтраке под обстрелом.

Глава 12. Сто голов. Сказание о том, что не всякое состязание любезно очевидцам.

Глава 13. На пути в Эдо. По дороге с надежными врагами.

Глава 14. Рис, меч и ящик с деньгами.

Глава 15. Встречи на перевале Хаконэ.

Глава 16. Один в Эдо. Столичное гостеприимство.

Глава 17. Голодный при деньгах. Басня о том, что не всякая обеспеченность кормит.

Глава 18. Бог Одэнматё. Сказание о кормящих руках.

Глава 19. Казна распущенного княжества. Сказ о том, что не все измеримо весом монеты.

Глава 20. Хранитель мечей. Театр и актеры.

Глава 21. Хранитель мечей. Зрители и поджигатели

Глава 22. Цветы Эдо, не из тех, что пахнут приятно.

Глава 23. Похитители родословных. По пути с войны.

Глава 24. Похитители родословных. Тот, кому они помогают.

Том 2. Глава 1. Дом, преданный огню

Глава 2. На пути огня

Глава 3. Огненные рукава

Глава 4. Долгий вечер в храме близ Одэнматё

Глава 5. Разъяренная невеста

Глава 6. Как играть в мяч с тэнгу

Глава 7. Двойное самоубийство в Ямагата

Глава 8. Собака без головы

Глава 9. Еще один вечер в храме близ Одэнматё

Глава 10. Тело для испытания меча

Глава 11. Меч, плывущий по реке

Глава 12. Сотая сутра

Глава 13. Сотая сутра тысячу лет спустя

Глава 14. Отложенное сэппуку

Глава 15. Последний вечер в храме близ Одэнматё

Глава 16. Кото из шкуры кошки-оборотня

Глава 17. Цинская лиса

Глава 18. Театральный меч

Глава 19. Четыре тэнгу

Глава 20. Огни торжества

Глава 21. Удары кистью, удары сталью

Глава 22. Восемь-девять-три, проигрался — и плати!

Объяснение, необходимое мне самому

С благодарностью