Высоцкий Капитон Константинович

Над головой — тайга

Автор этой книги рассказывает об одной из экспедиций В. К. Арсеньева, участником которой ему довелось быть, в также о работе дальневосточных лесоустроителей второй половины двадцатых — начала тридцатых годов.

Книга рассчитана на самый широкий круг читателей, интересующихся природой и историей исследований края.

От автора

В книге известного путешественника и писателя В. К. Арсеньева «Сквозь тайгу» среди участников экспедиции 1927 года упомянут студент К. К. Высоцкий. Прошло более сорока лет, но я живо представляю себе это путешествие, дальневосточную тайгу, то ярко освещенную солнцем с безоблачного неба, то мрачную, залитую дождем, и над ней с грозным шумом проносятся громады косматых туч. Вновь переживаю я всю прелесть и опасности нелегких переходов по диким дебрям.

В предлагаемой вниманию читателя книге все строго достоверно — и люди, и события. Иллюстрирована она фотографиями автора, профессора В. М. Савича и других участников экспедиций. На фотографиях, выполненных В. М. Савичем, читатель обнаружит и автора этой книги, с винтовкой в руках, в серой шляпе.

Ах, эта серая мягкая шляпа... Как не вспомнить ее добрым словом! Приобретенная по рекомендации В. К. Арсеньева, она была просто незаменима в экспедиции. Она прекрасно защищала голову от палящего солнца и от непогоды; на нее легко и удобно накидывалась сетка, спасавшая от комаров и мошки; набитая сухой травой, во время ночлега шляпа служила подушкой, а когда срочно было нужно подхватить кипящий котелок, она легко превращалась в рукавицу.

Все мне помнится, как сейчас. И сохранить в памяти впечатления и переживания тех лет помогли мне походные дневники.

Вот они лежат передо мной, пожелтевшие от времени и испытаний, которым подвергались в экспедиции. Я перелистываю страницы, и передо мною встают лица В. К. Арсеньева, В. М. Савича и других товарищей, с которыми я делил все невзгоды таежных странствий.

Небезынтересна судьба походного дневника, на основании которого написана часть глав данного очерка.

Когда мы читаем книгу В. К. Арсеньева «Сквозь тайгу», рассказывающую о нашей экспедиции, то находим там следующие строки: «...по целому ряду мелких признаков (туземцы-проводники) установили, что место аварии В. М. Савича было недалеко; кусок от лодки, лист бумаги среди мусора, нанесенного водой, тряпица, застрявшая в кустах, и т. д. были красноречивее всех слов... Они сказали, именно здесь опрокинулась лодка, и точно нарисовали картину крушения... Когда стемнело, Габули и Мулинка... возвратились и привезли брезент... несколько маленьких мешочков с мукой, винтовку, бинокль, буссоль... дневник, написанный карандашом, патроны и кошелек с деньгами».

Это разбило нашу лодку, когда мы шли отдельной группой (профессор Савич, два проводника и я) выполнять особое задание экспедиции. Дневник, упоминаемый В. К. Арсеньевым, — мой дневник.

Он передо мной на столе. Пролежав несколько недель в водах горной реки, этот дневник явился тогда свидетелем нашего страшного приключения. Его текст, написанный простым карандашом, виден отлично до сих пор, кажется даже, что воды горного потока промыли его и сделали еще чище.

Дневник, который я считал вначале окончательно утраченным, был найден и возвращен мне лично В. К. Арсеньевым в 1927 году, по окончании нашей экспедиции. Как мне не вспомнить еще раз с благодарностью этого легендарного путешественника!

Данная книга является воспоминаниями не только об экспедиции В. К. Арсеньева, но и о ряде других событий и путешествий по дальневосточной тайге. Книга начинается главой «Окно в жизнь». Именно отсюда, с рабфака, началось наше путешествие на Дальний Восток. Ехавшая туда наша группа с жадностью впитывала все впечатления огромнейшего пути, пересекавшего всю нашу страну с запада на восток. Последующие главы посвящены главным образом путешествиям по дальневосточной тайге. В них рассказывается в основном о таксаторах — разведчиках лесов, которые занимают не последнее место в ряду первопроходцев Дальнего Востока. Если геологи ведут работы и на безлесных пространствах, в пустынях и тундре, то таксаторы верны тайге до конца. Это они прокладывают новые тропы в зеленых лабиринтах и составляют лесные карты. Они видят первозданную тайгу и ранней весной, когда из земли в виде нежных крючочков выходят первые папоротники, и летом, когда тайга шумит во всю мочь зеленым листом, и осенью, когда свинцовые облака висят над хребтами и долинами. А где проходят таксаторы, там строятся новые дороги, возникают леспромхозы, возводятся поселки и в глубь тайги все дальше и дальше уходят рельсы и провода.

Глава первая Окно в жизнь

После трехлетней службы в Красной Армии и демобилизации я ехал поездом на юг, в Крым.

Шел февраль 1923 года. В Подмосковье гуляли метели. Станции Тула и Орел были засыпаны снегом. На окнах вагона мороз рисовал замысловатые узоры. Но ближе к югу становилось теплее, и вот уже вдалеке засветились серо-голубые полоски — воды Азовского и Черного морей. Мы въехали на Крымский полуостров.

Первая крупная станция — Джанкой. Уже ощутимо чувствуешь: зима осталась позади. Над бесснежной землей дует теплый, ласковый ветер. Через несколько часов подъезжаем к Симферополю. Здесь я решил попытать счастья: устроиться на работу.

Как сейчас вижу себя, двадцатидвухлетнего парня, в старенькой солдатской шинели, в буденовке, с вещевым мешком за плечами, крепко задумавшегося у вывешенного в коридоре военкомата объявления: «Демобилизованных лиц, не имеющих законченного среднего образования и желающих продолжить учебу, просят зайти в Политотдел 3-й дивизии и получить путевку в Крымский рабфак имени Назукина». Может, и в самом деле пойти учиться? И одновременно — работать...

У стола военкома группа демобилизованных красноармейцев получала путевки. Через час все мы вместе уже весело шагали в канцелярию рабфака, а оттуда в общежитие.

Это было неповторимое время. С каким азартом набросились мы на учебу! Медленно поднимались но ступенькам знаний, и все новые горизонты открывались перед нами... Вечерами в парткабинете читали книги, журналы, приходили в восторг от «Окон РОСТА». И винтовку не забывали, ходили в наряды ЧОНа.

Жизнь не была ни простой, ни легкой. И холодно бывало, и голодно, хотя рабфаковцы и пользовались льготами — бесплатными учебниками, удешевленными обедами. Но мы не унывали. Нужно было — занимались и хозяйственными делами: доставали одежду, продукты для учащихся и преподавателей. Вспоминается, как однажды, остановив движение, рабфаковцы с шумом и грохотом катили по улице пустые бочки на базу, чтобы получить там рыбу.

Летом мы работали на различных производствах. Кто послабее, устраивались сторожами на виноградники, в санатории; более крепкие шли откатчиками на соляные промыслы под Евпаторией.

Довелось и мне здесь потрудиться. Техники тогда на промысле никакой не было. Широкими лопатами подламывали белоснежную корку соли в морском заливе грузили в тачки и доставляли в кагаты — места укладки соли, белыми холмами возвышавшиеся над степью.

Нестерпимо жгли отвесные почти лучи солнца, лямки от тачек растирали шею, на теле белыми пятнами выступала соль. Хотелось пить, но воды много не выпьешь — она теплая и соленая. И все-таки мы не падали духом.

Работа была сезонная, оплачивалась хорошо. В нашей артели народ подобрался выносливый, и мы ретиво гоняли тяжелогруженные тачки по доскам, забираясь все выше и выше на соляные горы.

Некоторые рабфаковцы работали в виноградниках на южных склонах Крымских гор, иные же устраивались на фабрики и заводы. К осени все слетались в Симферополь, чтобы снова штурмовать науки.

Вскоре рабфак получил новое помещение. Это был целый комплекс домов недалеко от привокзальной площади. Рабфаковский городок имел хорошие аудитории, общежития, свою электростанцию, столовую, прачечную и спортзал, переделанный из церкви. Вокруг раскинулся прекрасный фруктовый сад, спускавшийся к неглубокой, но быстрой речке Салгир. Когда-то здесь размещалось епархиальное (женское духовное) училище, теперь чопорную тишину нарушила звонкоголосая рабочая молодежь, жадная на знания и труд.

Да, труда мы не боялись! Приложили руки к пустырю у привокзальной площади, насадили сквер. И сейчас в этом знакомом каждому симферопольцу саду шумят тополя. Радостно было мне узнать, что город назвал парк именем Ленина...

В те годы Крым, как и вся наша страна, залечивал раны, нанесенные ему белогвардейцами. Восстанавливались промышленность, сельское хозяйство, развивалась культура.

Отстающим участком было искусство. Здесь еще имели большую силу старые традиции, принцип «искусство ради искусства». В Симферополе очень неблагополучная обстановка сложилась в школе хореографического и сценического искусства, где подвизались нэпманские сынки и дочки.

Необходимо было оздоровить этот коллектив, влить в него рабочую молодежь. Стали искать «дарования» на рабфаке, и не случайно: у нас был сильный драмкружок. На одном из занятий нам объявили, что скоро открывается вечерний театральный техникум, желающих просят подавать заявления.

Меня с малолетства интересовал театр, я был активным членом драмкружка. Вот и решил попробовать потянуть две лямки — днем заниматься на рабфаке, вечером в техникуме.

Живо помню приемные экзамены. Заявлений от рабфаковской молодежи поступило много, и приемная комиссия театрального техникума сама прибыла к нам. Экзаменаторы расположились за большим столом перед сценой. Экзаменующийся получал задание и выходил на сцену. Читал прозу, декламировал стихи. После проверки слуха, чувства ритма следовало изобразить мимикой и жестами какой-либо эпизод по заданию членов комиссии. Этюды были разнообразны, неожиданны, но не сложны. На продумывание их давалось сравнительно немного времени.

Первым вызвали к столу молодого рабочего. Он продемонстрировал хорошие способности в чтении, декламации. Дали ему задание «ловить рыбу удочкой». На экзамены парень пришел с группой заводских «болельщиков», и, подбадривая его, они выкрикивали из зала: «Вася, прикинься!»

Мгновение — и Вася преобразился. На сцену вышел рыбак, отягощенный рыболовными принадлежностями. Оглядевшись, нашел подходящее место для «ловли», размотал рыболовные снасти. Непринужденно расположившись на краю сцены, свесив ноги, как на крутом берегу реки, стал забрасывать «удочку» в сторону стола экзаменаторов.

Наконец очередь дошла до меня. Поднялся на сцену, прочитал отрывок из романа «Воскресенье» Л. Н. Толстого, продекламировал «Левый марш» В. В. Маяковского. Задание получил неожиданное и короткое — изобразить гуляку, вышедшего ночью из ресторана, и крикнуть: «Эй, извозчик!»

И вот в воображении представилось: зимняя ночь падающий крупными хлопьями снег, только что оставленный залитый огнями ресторан. Фонарный столб давал временно мне опору... Попытки увидеть кого-нибудь на улице не увенчались успехом. А впрочем, зачем мне пешеходы, ведь нужен-то извозчик! Но блуждающий взгляд не находит его, и я кричу на всю улицу:

— Эй, изво-озчик!

...На следующий день в техникуме должны были вывесить списки принятых. Отправились смотреть их после занятий. Ура, приняты!..

Всех принятых в театральный техникум попросили явиться на следующий день.

Вводную лекцию читал П. И. Новицкий — преподаватель рабфака, литературовед и искусствовед. Лекция его была интересна. Он коротко охарактеризовал театр как особый вид искусства, призванный воспитывать нового человека, будить его лучшие чувства, воздействуя на него целым комплексом: словом, движениями, музыкой, живописью. Этой лекцией открывалась специальная дисциплина — история театра.

Затем мы перешли в руки опытной актрисы Уваровой. Она развивала у нас дикцию и ставила голос. Она же читала основы музыки и преподавала ритмопластику. По альбомам скульптур мы знакомились с принципами хореографического искусства — управлением своими движениями на сцене в связи с музыкой. Грим и декорации преподавал художник Симферопольского театра.

В Крыму в то время жило много видных актеров (здесь шли съемки нескольких кинокартин), поэтому недостатка в квалифицированных преподавателях не было. Теорию и практику сценического искусства у нас вели артист из бывшего театра Корша Лепковский и киноактер Давыдовский, исполнявший в фильме «Красные дьяволята» роль командарма С. М. Буденного.

Так началась наша тропа в искусство. Она оказалась не менее увлекательной, чем занятия на рабфаке Но приходилось много работать — с раннего утра и до ночи.

Часто наша практика по сценическому искусству проходила в театре. Мы не только в качестве зрителей смотрели постановки театра, особенно премьеры, но и зачастую участвовали в массовых сценах. Вскоре мы гримировались уже совершенно самостоятельно.

Так прошел год. В техникуме мы, рабфаковцы, перешли на второй курс, на рабфаке уже на третий, завершающий. Нагрузки тут и там возрастали, совмещать то и другое становилось все труднее. Нужно было выбирать что-то одно. Сколько было колебаний, сомнений, споров; наконец каждый определил свою судьбу: меньшая часть осталась оканчивать техникум сценического искусства, большая же, в том числе и я, приняла решение поучиться еще год на рабфаке, а затем поступать в высшее учебное заведение, стать советскими специалистами. Мы хорошо знали, как страна нуждается в них.

В этот последний год занимались мы на рабфаке особенно усиленно. Запомнились лекции по литературе К. А. Тренева. Он старался воспитать у нас художественный вкус, дать навыки литературного творчества. Константин Андреевич щедро делился с нами своим опытом создания литературных произведений. Интересны были лекции по биологии профессоров Лункевича, И. И. Пузанова и по геологии профессора Двойченко. Заведующей учебной частью рабфака была Багутарьянц, видный партийный работник, прекрасный организатор.

Первый выпуск рабфака имени Назукина состоялся в мае 1925 года. К этому времени все сдавшие экзамены уже были распределены по высшим учебным заведениям. В здании драмтеатра в торжественной обстановке каждому выпускнику вручили свидетельство об окончании рабфака и направление в вуз.

Аудитории рабфака опустели, зато многолюдно и шумно было в общежитиях. Отъезжающие группировались по местам назначения. В одной комнате собрались «московские», напротив — «воронежские», дальше по коридору — «сибирские», «дальневосточные».

Паша дальневосточная группа направлялась во Владивосток, в государственный университет, который в те времена готовил кадры по многим специальностям (впоследствии из Дальневосточного университета выделился ряд самостоятельных институтов).

Мы шумно обсуждали маршрут. На столе лежали книги. Нам предстояло проделать путь почти в десять тысяч километров, пересечь страну «от края до края» — проехать всю ее Европейскую часть, Урал, перевалить и Азию, проехать по Западно-Сибирской низменности до могучего Енисея, затем по Средне-Сибирскому плоскогорью до реки Лены, увидеть озеро Байкал, вклиниться в забайкальские горы, Становой хребет, посмотреть Амур, пересечь притоки Уссури и наконец прибыть во Владивосток.

Все это мы скоро должны были увидеть собственными глазами. А пока прослеживали путь по карте.

Дверь в комнату то и дело открывалась. Общежитие напоминало боевой штаб. Всё лихорадочно готовились к отъезду.

Впереди разлука с товарищами. Все мы чувствовали, что расстаемся с неповторимым коллективом. Теперь уже не сядут рядом за парту рабфака матросы, штурмовавшие Зимний, рядовые бойцы и легендарные военачальники Красной Армии, машинисты, рабочие, хлеборобы, служащие, боровшиеся с разрухой в промышленности и сельском хозяйстве...

Наступил день отъезда. На Симферопольском вокзале собралось много рабфаковцев, отъезжающих и провожающих. Наши веселые, шумные компании обращали на себя внимание всех пассажиров.

А вот и бой колокола, возвещающего отправление. Последние объятия. Свисток. Поезд медленно тронулся. Слышны пожелания счастливого пути.

Глава вторая Поезд идет на восток

Как и договаривались, 15 августа бывшие рабфаковцы-крымчане, получившие направление на Дальний Восток, встретились в Москве на Ярославском вокзале. Нас шесть человек: двое направляются на лесное отделение Дальневосточного университета, один на геологическое, один на инженерно-механическое и остальные двое — на восточный факультет.

Выходим на перрон. В голове поезда стоит, посапывая, временами выбрасывая клубы дыма и пара, паровоз. Занимаем в вагоне целое отделение — две нижние полки, две средние и две верхние. Нам предстоит сравнительно долго жить здесь, поэтому устраиваемся основательно.

Поезд трогается. Поплыли назад стоящие на соседних путях грузовые платформы, и вскоре затихла занесенная в вагон с перрона суматоха посадки. Мы поздравили друг друга с началом путешествия, с началом новой жизни, и стали раскладывать по местам съестные припасы, поступившие в общий котел, сумки и прочие вещи. Нужно сказать, что годы совместной учебы и работы сдружили нас; наша шестерка была крепко спаянным коллективом, где все за одного и один — за всех.

Председателем дорожной коммуны мы единогласно выбрали Гришу Терентьева, участника штурма Зимнего, бывшего матроса Балтфлота. Он был постарше нас. Ему посчастливилось неоднократно видеть и слышать В. И. Ленина; рассказывал он об этом с благоговением.

Гриша всегда в хорошем настроении, но не шумен, как некоторые, сдержан, нетороплив и мудр, к тому же наделен юмором. Его советы неоднократно спасали не и меру горячих товарищей от ошибок. Славился Гриша и как оратор. Сложения он был атлетического. Как истинный моряк, в любую погоду ходил с открытой грудью и трогательно берег старенький, но всегда тщательно вычищенный матросский бушлат.

Терентьев с удовольствием ехал на Дальний Восток. Он надеялся осуществить свое давнишнее желание: снова вернуться на флот, теперь уже механиком, инженером, и объездить весь мир.

Полной противоположностью Григорию был Федя, в прошлом тоже участник гражданской войны. Восторженный, очень впечатлительный, шумный, он мог смеяться по всякому поводу. До учебы Федор служил в Первой конной, затем в десантных кавалерийских частях. Он так и остался заядлым кавалеристом. Любимой поговоркой его было «аллюр три креста». Сероглазый, русоволосый, ладно скроенный, в неизменной кавалерийской шинели, сшитой «рюмочкой», таким он и сейчас стоит перед моими глазами.

Третьим членом нашей коммуны являлся Евгений Титов. Он был, пожалуй, красивее Феди. Прекрасны были его темно-серые глаза. Родом он с Волги, может, поэтому в глазах его столько спокойной задумчивости, глубины... Евгений очень много читал, особенно труды по марксистской философии. Конспектировал он книги на стандартных карточках, по системе НОТ (научной организации труда, которую в те годы широко рекламировали). У него накопилась уже большая картотека со строго систематизированными записями. Ехал он на восточный факультет, где ему предстояло освоить тысячи иероглифов китайского языка, но мы были уверены, что Евгению это под силу.

На восточный факультет ехал и Николай Екин — он собирался стать японоведом. Это был остроумный парень; никого и ничего не щадил его бойкий язык, за что и прозвали Екина на рабфаке «Бич богохульный». До учебы он работал кровельщиком. Теперь вместе с нами он «мерил версты», приближаясь с каждым днем к своему объекту — «стране восходящего солнца».

А вот у окна вагона сидит еще один член нашей коммуны — Миша. Он жадно всматривается в плывущие за окнами вагона просторы, застилаемые порою космами белого паровозного дыма. Это наш музыкант; на коленях у него лежит гитара. По профессии Миша машинист, много лет он водил поезда на Украине. У него две «слабости» в жизни — музыка и геология. Поддавшись чувству, он чуть было не поступил в консерваторию, однако внял голосу разума и решил стать горным инженером. Миша не лишен романтики и ехал на Дальний Восток для того, чтобы искать там для народа подземные клады. Да и все мы были в какой-то степени романтиками.

Поезд шел и шел, за окнами на тысячи верст раскинулась наша страна: нет ей конца и края. Тебе, Родина, отдадим все силы и знания мы, шестеро рабочих парней. Мы не ищем легких путей, может быть, потому и выбрали самый дальний университет. Как-то он встретит нас?..

Купе наше забито до отказа. На боковых сиденьях разместились еще два пассажира: один молодой, другой постарше. Последний, видимо, был владельцем какого-то частного заведения, молодой — его приказчик или управляющий. Он вертелся волчком около хозяина, почтительно величая его Афиногеном Ермолаевичем, и держался с ним подчеркнуто вежливо.

Афиногену Ермолаевичу подходило его громоздкое вместе с тем округлое имя. Это был огромный, толстый мужчина, лысый, с одутловатым лицом. Сидел он прочно, упираясь руками в колени и шумно дыша. Ему не хватало только бакенбард для полного сходства с Гоголевским Собакевичем.

Говорил наш попутчик мало, был занят своими собственными мыслями. Чувствовалось, что наше шумное соседство ему неприятно, особенно когда мы заводили разговор на антирелигиозные темы. Он сопел, исподлобья неодобрительно косился в нашу сторону. Как удалось вскоре выяснить, оба они ехали на Волгу закупать рыбу и переправлять ее в частные магазины Москвы и Подмосковья.

Когда наутро солнце разбудило нас, навстречу поезду бежала уже рязанская земля. Ночью здесь прошел дождь; земля была влажной, в колеях проселочных дорог блестела вода; трава, кусты, деревья, умытые дождем, казались зелеными, свежими, как весной.

Иногда на горизонте показывалась ветряная мельница, махала крыльями, словно приветствуя наш поезд. Проносились села с невысокими белыми церквами. По лужам на станциях бегали ребятишки, разбрызгивая воду. Женщины стирали белье, взмахивая вальками.

Потом солнце померкло, небо затянули темные тучи, низкой октавой прорычал гром, по стеклам побежали дождевые дорожки. Наш купец при каждой вспышке молнии мелко крестил свою пухлую грудь.

Предстояла продолжительная остановка — смена бригады поезда. Решаем пообедать обстоятельнее и заранее распределяем обязанности: дежурный останется в вагоне, а остальные побегут кто в буфет, кто на базар. Мише поручено запастись кипятком. Гриша дежурил.

Станция довольно крупная, пятидесятиминутная остановка давала возможность произвести необходимые закупки.

Ребята с лихвой выполнили задание. Нижняя полка до отказа уставлена яствами: в котелках дымился флотский борщ, на эмалированных тарелках — вареная картошка, малосольные огурцы, кусок свиного сала. Выложил и я из мешка свежий хлеб, а Феди все не было.

Вот ударил последний звонок. И тут мы увидели Федю, мчавшегося со скоростью «аллюр три креста». Наш кавалерист ловко оседлал подножку. Еще мгновение — и он ставит на полку ароматную лесную малину в берестяных туесках.

— Эх, друзья, если б вы знали, какие девушки собирали эти ягоды! — сказал он растроганным голосом. — Только здесь, среди русских полей и лесов, и встретишь таких...

Ожила в руках у Миши гитара, зазвучала сперва робко, потом широко и сильно русская песня:

Вниз по Волге-реке с Нижня-города

Снаряжен стружок, что стрела летит...

За окном мелькали телеграфные столбы, тянулись тамбовские и пензенские земли; проплывали сонные полустанки, утонувшие в ракитах деревни.

Ночь, вторая в нашем путешествии, прошла без всяких происшествий. Утром меня разбудил оглушительный крик в самое ухо:

— Вставай, чертяка, на Волгу приехали!

Кидаюсь к окну. Там роскошное видение: трепещущая, сверкающая на солнце раздольная река... Кругом ширь, заливные луга. Волга! Великая русская река, красавица, благословенная Волга, воспетая в поэзии, живописи, песнях! Ее дали убегают вверх и вниз на десятки километров. Здесь, оставляя на песке глубокие следы, брели бурлаки с заунывной песней, вытягивая на лямках из Астрахани вверх по Волге хозяйские суда, груженные персидскими товарами — шелками, коврами. А вниз по течению, распустив белые паруса, как чайки крылья, скользили легкие струги и расшивы с затейливыми узорами и позолотой.

Вдали, на горизонте, неширокой полоской синеют юры — Жигули, самое необыкновенное место на Волге. Вспоминается замечательное репинское сравнение Жигулей с русской плясовой — камаринской. После северных заунывных пейзажей им на смену выходят сначала веселые плесы реки, а затем Волга дарит путешественнику и Жигули, от которых хочется «пуститься вприсядку». А как хорошо сказал о кудрявых Жигулях Д. Садовников:

Да и где родиться песням,

Как не здесь, средь этих гор,

Под удары дружных весел

Выбиваясь на простор!

Дрожат в мареве дали волжские. Так и чудится, что сейчас покажутся из далекой синевы острогрудые челны Степана Разина...

Поезд остановился на станции Батраки. Это не только железнодорожная станция, но и волжский порт. Здесь идет перегрузка товаров, доставляемых по реке на железнодорожную магистраль, а из вагонов выгружаются на баржи товары, которые дальше пойдут водным путем. Грузят волжскую пшеницу, рыбу, шерсть, арбузы, дыни...

В Батраках купец и его помощник вышли, и теперь на боковых скамьях сидели две молоденькие девушки- волжанки. В нашем купе сразу стало как-то празднично. Мы наперерыв старались заслужить внимание попутчиц. Особенно изощрялся Федя: он, несмотря на жару, облачился в Мишину кожаную куртку, меланхолически смотрел в окно и принимал «античные» позы. Вечерами все вместе пели русские песни под аккомпанемент Мишиной гитары.

За Волгой ландшафт стал резко меняться. Исчезли леса, некоторое время за поездом бежали еще небольшие перелески, но вскоре и их не стало. Теперь за окном лежала необозримая степь. В вагоне жарко и душно. Несмотря на закрытые окна, пыль толстым слоем покрывала все вокруг, на зубах скрипел мелкий песок.

Вдали видны кочующие башкиры, табуны их овец, коров, лошадей. В воздухе кружились сарычи, коршуны. А вот показались на степной дороге тяжело шагающие верблюды.

Рано утром наш поезд пересек реку Белую, миновал Уфу. Кончились степи, снова стеной вставал лес. Вскоре почувствовалось приближение Урала — его отроги начали уже ухабиться за окнами вагона.

Наш поезд идет с двойной тягой. Железнодорожный путь здесь извилист, и, выглянув в окно на повороте, видишь весь состав и оба паровоза. Их гудки эхо разносит по горам весело и торжественно. Мелькают горные озера, распадки, быстрые речки, в окно тянет необыкновенно чистым, свежим воздухом.

Поезд гремит, сжатый горами. До самых вершин поросли они лесом. Иногда зелень чащоб прерывается, и мрачно чернеют полуразрушенные скалы. Придвигаясь вплотную к поезду, они как бы преграждают нам путь, и снова открывается панорама далеких гор, подернутых дымкой, и среди них — заводы, рудники, черные трубы...

Внимание привлекает промелькнувшее у полотна железной дороги незнакомое деревцо с зелено-желтой хвоей, Да ведь это же лиственница! Урал — граница двух частей света. Здесь заканчиваются европейские широколиственные леса, и дальше на восток начинается уже область сибирских лесов.

Подъезжаем к знаменитому уральскому городу Златоусту. Среди гор, окруженный заводами, он очень живописен. Пользуясь продолжительной остановкой, побывали на станции. Под горой Косотур, возле города Златоуста, стоит столб «Европа—Азия»: поезд здесь переходит из одной части света в другую. У этого столба в прошлом политические ссыльные прощались с Европой. Простились и мы, хотя, конечно, совсем с другим настроением.

Уральские горы обрываются к востоку более круто, чем начинаются на западе. Вскоре они остаются позади, и поезд опять выходит на огромную равнину. Но мы все еще находимся под впечатлением Урала, только о нем и говорим.

Девушки сошли с поезда, и теперь боковые места в нашем купе заняли старик-уралец Михалыч и командир пограничник, едущий на одну из дальневосточных застав. Это лихой кавалерист, успевший уже отличиться на службе и награжденный за отвагу именным оружием — шашкой, отделанной серебром. Весельчак и балагур, он быстро присоединился к нашей компании. Особенно он подружился с нашим Федей, их сблизили профессиональные интересы. С тонким вкусом обсуждали они детали конного спорта, лошадей, их «рубашки» (масти) и даже их характеры.

Проехали реку Тобол, станции Курган, Петропавловск. Ландшафт оставался прежним, его однообразие уже начало утомлять. Блеснули за окном воды Иртыша, проехали Омск. Мы то и дело бегаем на станции пополнять свои продовольственные запасы. Продуктов здесь много, нет необходимости делать большие запасы.

Собравшись в кружок возле Михалыча, мы слушаем его рассказы. Старик говорит о том, что Дальний Восток — край необжитых и богатых пространств — манил издавна к себе русских людей, но бурные реки, труднопроходимые горы и леса преграждали путь, и требовалось около трех лет, чтобы на лошадях и лодках достигнуть берегов Японского моря. Потом из Одессы через моря и океаны стали ходить во Владивосток пароходы. Но и этот путь был нелегким: не все выносили тяготы морского путешествия. Наконец построили Транссибирскую железную дорогу...

— А какая там богатая природа! — с благоговением говорит Михалыч. — В тайге много непуганых диких животных и птиц. Среди вас, должно быть, есть охотники, вот увидите сами. Тигра уссурийского увидите... А сколько рыбы в реках!..

Как мы были счастливы, что едем в эти места!

Поезд бежит, не останавливаясь, мимо какого-то полустанка, слабые его огоньки быстро мелькают, скользят по потолку, стенам вагона и гаснут. Мимо окон проносятся вихри огненных искр. Крики паровоза ночью слышатся особенно отчетливо. Они разные: то охрипшие, то звонкие, будящие эхо в горах, то глухие, быстро тонущие в степи. Но всегда крики паровоза тревожат душу, зовут в дали будущего.

Проехали Новосибирск, реку Обь. Еще некоторое время тянулась равнина, затем стали встречаться леса. Поздно вечером миновали станцию Тайга! На фоне угасающей зари теперь видна зубчатая стена леса, обступившая железную дорогу.

А утром тайга предстала перед нами во всем своем великолепии, обрызганная лучами солнца и росой. Не хотелось отрываться от окна. Кончилось однообразие, утомившее глаза. Вот озеро, обрамленное лесом, заросшее осокой. Глухое место, наверняка там есть дикие утки. Так хочется побродить здесь с ружьем. А вот еле заметная тропка виляет между деревьями. Куда ведет она — не к тому ли небольшому домику на светлой полянке? Внизу колодец, от него в гору поднимается с недрами гибкая девушка.

Проехали Красноярск и могучий Енисей. В вагоне появились новые пассажиры, с ними — таежные новости. Говорили о сборе грибов, ягод, о том, как недавно в малиннике медведь разогнал девчат; бежали так, что побросали ведра.

Вкусны сладкие кедровые орехи, пахнущие смолой. На станциях их продавали невылущенными, прямо в шишках, густо залитых смолой.

Один из новых пассажиров — здешний охотник. Пошли бесконечные рассказы об охоте на медведя.

Заметно похолодало. Встречавшиеся довольно редко деревни обнесены изгородями, сооруженными из жердей, — поскотинами; это существенно отличало их от среднерусских деревень.

По сообщению бригадира, в нашей кассе остались гроши и необходимо подумать о ее пополнении. В Иркутске нам предстоит пересадка на поезд прямого сообщения Иркутск — Владивосток. Решено воспользоваться этим, задержаться на некоторое время в городе и побывать в Облпрофсовете.

Сдав вещи в камеру хранения, мы отправились в город. Для этого нужно пройти на Ангару, сесть на катер и переехать в город, находившийся на другом берегу реки.

У Ангары очень быстрое течение и необыкновенно прозрачная вода. Такой реки я еще никогда не видел: ясно различаются разноцветные камни на дне. Было прохладно, и день выдался не из теплых, но красота Ангары поразила нас на всю жизнь.

С любопытством осматривали мы город. Удивлялись тротуарам из досок, которые то и дело прогибались и пружинили, подкидывая на ходу пешеходов. Поход в Облпрофсовет не оказался безрезультатным: отнеслись там к нам с исключительным вниманием и денег дали на дорогу достаточно.

26 августа мы продолжили свое путешествие. Поезд бежал по горному коридору над самой Ангарой и вскоре вынес нас к Байкалу.

Навсегда запомнились изумрудная гладь этого огромного озера-моря, сияющие снеговые вершины, огромные отвесные скалы, разбросанные по берегам рыбачьи станы, охотничьи избушки. А кругом тайга, тайга... Мелькают за окном могучие кедры, ажурные лиственницы, а вот и рябина с гроздьями красновато-оранжевых ягод...

Красивый, богатый, но и суровый край. Ущелья, скалы, гранитные глыбы, готовые, кажется, обрушиться на наш рельсовый путь. Косматые ели с повисшими в воздухе корнями. Невольно приходит на мысль не такое еще далекое прошлое. Эти исполинские деревья видели, как брели здесь осужденные на каторгу люди, как шли в вечную ссылку декабристы, народовольцы. Видели, как пробирались к Байкалу те, кому удавалось бежать из царских тюрем, каторжных централов…

Железная дорога огибает Байкал с юга, рельсовый путь тогда был проложен у самой воды. Поезд то и дело ныряет в тоннели и, кажется, выскакивает только для того, чтобы хватить немного воздуха и света и снова уйти под землю.

Пересекаем реку Селенгу, берущую начало в Монголии, и подъезжаем к городу Улан-Удэ, столице Бурятской автономной республики.

...Поезд поднимается на отроги Яблонового хребта. Мы едем в облаках, а когда выглядывает солнце, вдали становятся видны пологие горы. А вот и перевал. Поезд ныряет в тоннель и, гулко стуча колесами, долго идет под землей, потом, вырвавшись на свет, спускается к станции. За окнами вагона видна река, воды которой текут уже в сторону Тихого океана.

Едем с песнями. На Волге мы пели волжские песни, и Сибири — сибирские, когда выехали на Селенгу и налюбовались Байкалом, пели «Славное море, священный Байкал», а сейчас Миша, взяв гитару, затянул:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащится с сумой на плечах.

Новые наши попутчики (прежних мы потеряли, задержавшись в Иркутске) к нашему пению относились явно неодобрительно. Это были двое мужчин средних лет, одетых в поддевки, с баулами и узелками. Один брюнет, другой рыжий до невозможности. Несмотря на это, у них много сходства: оба носили бороды, имели цветущий вид, были медлительны и малоразговорчивы. Это оказались потомки староверов, выселенных в Забайкалье еще во времена Екатерины в XVIII веке. Наши попутчики, подкрепляясь едой, скрытно шарили в своих баулах и узелках и молниеносно прятали их.

Проехали станцию с оригинальным названием Ерофей Павлович. Это имя и отчество русского землепроходца Хабарова, который в XVII веке в поисках новых земель на Востоке дошел до Амура и принял «под руку московского царя» население великой реки.

А вот и станция Сковородино и Невер; отсюда прямо на Север, прорезая Становой хребет, уходит тракт в центр золотоносного Алдана.

Мы в пути уже две недели и за это время не только покрыли огромное расстояние от Москвы, переехали из одной части света в другую, посмотрели красивейшие ландшафты нашей Родины, но и почувствовали разницу во времени. По московскому времени здесь было два часа дня, а между тем приближался вечер, садилось солнце, лесные поляны бороздили длинные тени.

Утром мы обнаружили, что хвойные леса кончились. Теперь нас окружала другая природа. Мы въехали в бассейн реки Зеи, впадающей в Амур. Отсюда до берегов Тихого и Северного Ледовитого океана простирался Дальневосточный край. Таежные сопки здесь соседствуют с плодороднейшими долинами рек; край отличается исключительным разнообразием природных условий.

Зейская долина напомнила нам юг. В окна вагонов врывался теплый воздух, на станциях продавались сочные помидоры, арбузы, дыни. На первой же остановке мы совершили коллективный поход на станционный базарчик, и наши полки оказались уставленными яствами этих мест.

С жадностью впитывали мы новые впечатления, а поезд уносил нас все дальше на восток. Вот встал на нашем пути хребет Малый Хинган. Остались позади станции Бира, Тихонькая, на месте которой теперь вырос областной центр Еврейской автономной области город Биробиджан. Вот и Волочаевка — место решающего сражения с белогвардейцами в феврале 1922 года...

Впереди Хабаровск. Проезжаем по одному из крупнейших мостов мира. Амур разлился, кажется, не рекой, а огромным озером, которое бороздят пароходы, катера, баржи.

От Хабаровска железнодорожная магистраль делает крутой поворот на юг и, перевалив хребет Хехцир, устремляется вдоль реки Уссури, крупнейшего правого притока Амура.

Ярко светит солнце. В окно видна плодороднейшая возделанная долина. Здесь выращиваются рис, пшеница, соя. Дальше — подернутые дымкой горы, а в их глубине нетронутая уссурийская тайга — джунгли, в которых можно найти легендарное растение женьшень (корень жизни).

На семнадцатый день нашего путешествия, в полдень, поезд вынес нас к Амурскому заливу Японского моря. Роскошная растительность, щедрое солнце, голубые воды моря, пляжи, красивые пригороды Владивостока радовали глаз, напоминая нам далекий Крым.

Мы уложились, приоделись, приготовились к выходу.

Здравствуй, Владивосток! Здесь нам предстоит жить, учиться, и мы рады подружиться с тобой!

Глава третья Край страны

Владивосток произвел на нас большое впечатление. Необыкновенно красивый город! Внизу, как огромное зеркало, бухта Золотой Рог. Город, начинаясь высоко в сопках, амфитеатром сбегает к морю.

Отсюда уходили в далекие экспедиции В. К. Арсеньев, В. Л. Комаров, С. О. Макаров и многие другие. Отсюда лежат пути и в теплые страны на юг, в сторону Индийского океана, к вечнозеленым коралловым островам, и на север, к безмолвным льдам Ледовитого океана.

Как замечательно, что нам выпало на долю учиться, жить в этом чудесном городе на самом краю нашей страны.

...Основные здания Дальневосточного университета расположены на Пушкинской улице, однако некоторые его аудитории находились в других местах города. Лаборатория ботаники, например, была высоко на сопке (на Ботанической улице), и туда приходилось подниматься, взбегая вверх по крутым деревянным лестницам; химические лаборатории располагались внизу, у Дальзавода.

Жили мы в общежитии на Пушкинской улице. Фасад его обращен к гавани, и со второго этажа, где мы поселились, открывался замечательный вид на противоположную сторону города и бухту, всегда заставленную многочисленными судами: океанскими пароходами, катерами, парусниками, лодками.

Погода, как и всегда осенью на Дальнем Востоке, стояла отличная. Было тепло, воздух прозрачен, по утрам солнце, весело заглядывая в окна, будило нас. С первыми лучами солнца мы вскакивали с постелей и бежали к раскрытым окнам делать физзарядку. С этого начинался напряженный трудовой день.

Быстро завтракали и спешили на лекции, в лаборатории, библиотеки. А потом — на работу: стипендии, которую мы получали, на наши нужды не хватало.

Мы, крымчане, пошли в порт молотобойцами. Здесь стояло много старых, отслуживших свой век судов, их надо было расклепывать, — толстые листы железа вновь использовались в народном хозяйстве. Работали парами — один с зубилом, второй с молотом; первый ставил зубило, зажатое в клещах, на заклепку, а напарник бил по заклепке, срубая ее.

Неумолчный лязг железа, стук, звон далеко разносились по бухте. Особенно сказывался этот шум, когда приходилось работать внутри корпуса судов. Но скоро мы привыкли к нему, и работа шла споро.

Работали мы на противоположном берегу бухты и ежедневно ездили туда на лодках-шампуньках, называемых «юли-юли». В те времена в бухте Золотой Рог они составляли целую флотилию. Лодки принадлежали частникам, и плата за перевоз служила источником их похода. «Юли-юли» ходили довольно быстро при помощи одного только длинного весла, закрепленного на корме и особым образом вращаемого. В носовой части лодки помещался небольшой кубрик, служивший хозяину жильем. По вечерам загорались фонарики на «юли- юли», и, курсирующие по бухте в темноте, они напоминали двигающихся светлячков.

Во Владивостоке в то время работало довольно много китайцев. Они, гонимые нуждой на своей родине, в Китае, приезжали в Советский Союз на заработки; одни становились здесь лодочниками, другие, надев на плечи «рогульки», разносили по городу мелкий груз. Были и профессиональные портовые грузчики, огородники... Некоторые стремились разбогатеть за счет торговли, легальной и нелегальной, открывая свои лавочки, харчевни...

Зачастую эти разносчики и лавочники были одновременно и агентами тайных контрабандистских организаций. Они торговали, конечно, украдкой различными товарами из Китая, Японии.

Так как Советская власть утвердилась на Дальнем Востоке значительно позднее, чем в Европейской части России, то в те годы во Владивостоке государственная и кооперативная торговля была еще сравнительно слаба. В городе существовало еще много частных мелких предприятий, магазинов, лавок; на Светланской улице (теперь Ленинская улица) высились магазины торговых фирм Кунста и Альберса, Чурина.

Когда разборка судов была закончена, мы обратились на городскую биржу труда, которая тогда во Владивостоке обеспечивала нуждающихся работой. Там был специальный студенческий отдел, он и направил нас в порт — готовить к экспорту дальневосточный мед. Мед накладывался в полуторапудовые жестяные банки, классифицировался, запаивался и упаковывался в деревянные ящики.

Поработав на медовой базе, мы поправились, дегустируя все сорта. Цветочный, крупинками, оказался необыкновенно вкусным и душистым. Заведующий базой говорил нам, что дальневосточный мед, и особенно цветочный, не имеет себе равного в мире; пчелы собирают нектар в горном Сихотэ-Алине, где произрастает около тысячи видов цветущих растений. Мед этот пользовался большим спросом за границей, в частности подготовляемая нами партия предназначалась для отправки в Англию.

Действительно, вскоре к складу пришвартовался английский пароход, и мы, закончив свои обязанности лаборантов и упаковщиков, превратились в грузчиков и стали носить ящики с медом на пароход.

Так вошли мы в студенческую портовую бригаду грузчиков, которая всегда была обеспечена работой. Это очень устраивало нас: когда нужно было подработать, мы брали с собой на лекции рабочую одежду (куртку с брюками и особую накидку на голову и плечи или просто мешок) и после занятий шли в порт грузить пароходы. Несколько часов такой работы давали заработок и в то же время не отрывали надолго от занятий.

Груз бывал разный: и тяжелый — сахар, крупы, чай, и более легкий. Чаще всего мы грузили нетяжелые мешки с соевыми бобами.

Приятно было во время перерыва посидеть у причала, послушать «склянки», посмотреть на пароходы с флагами разных стран. Особенно много всегда стояло японских пароходов «Мару» с белыми полотнищами и красными кругами на них.

Однажды нам пришлось стать свидетелями редкого явления в бухте. Только мы закончили погрузку одного иностранного парохода, как у соседних причалов раздались крики; люди суетились, показывали на середину бухты. Мы взобрались на кучи мешков с бобами и увидели среди волн кита-кашалота. Он лежал на воде неподвижно, выпуская высокие фонтаны воды. Это был редкий случай, обычно киты не заходили в бухту.

Удивительные вещи можно было увидеть не только в бухте. Не менее интересным местом был, например, Семеновский базар, расположенный в западной части юрода на берегу Амурского залива. Там мы насмотрелись диковин, каких никогда не приходилось видеть.

Первое, что поражало ваше воображение, это «лес» мачт шаланд — крупных парусников и лодок, толпившихся в заливе. Набегавшая волна колебала весь этот флот, шаланды поднимались, опускались. По пляшущим трапам с удивительной ловкостью бегали грузчики. Груз, который они таскали, ритмично покачивался на коромыслах, перекинутых через плечо.

Пахло морем, рыбой, водорослями. Скученные на берегу залива многочисленные лавки были завалены обильными дарами моря. Всевозможная рыба — разных расцветок. Огромные осьминоги с тонкими, длинными, закрученными ногами, походившие на гигантских пауков. Здесь же гирлянды темно-зеленых водорослей, морская капуста, рядом, во влажных корзинах, трепанги, устрицы и прочая снедь, идущая к дальневосточному полу. А сколько рыбы разного посола в бочках и копченой, подвешенной на крючьях.

Дальше шел ряд ларьков, где были представлены дары тайги: битая птица — рябчики, глухари, гуси, утки. Именно здесь я увидел впервые населяющую Дальний Восток необыкновенной красоты утку-мандаринку. Ее оперение отливало всеми цветами радуги. Рядом, как бы соревнуясь с мандаринкой в яркости и пестроте расцветки, — длиннохвостые уссурийские фазаны. Чуть дальше на толстых крючьях покоились туши кабанов, косуль. Здесь же шла торговля лекарственными веществами: желчью медведя, кабарговой струей (мускус), рогами оленей, а также растениями, употребляемыми в тибетской медицине. Драгоценный «корень жизни» — женьшень продавцы никогда на прилавки не выкладывали.

Но вот на Владивосток опустился вечер. Засветились огни в домах и на улицах города. Ярусами спускались они по склонам высоких сопок и, сливаясь с огнями судов и лодок, сверкали отраженно в воде бухты.

Немало в портовом городе иностранцев — служащих консульств, а также матросов с прибывших в порт пароходов. Особенно эффектны были индусы в больших чалмах на головах и негры в белоснежных рубашках. Русская речь на улицах мешалась с иноязычной.

Одна из «экзотических» частей Владивостока — так называемая Миллионка (Пекинская, Семеновская и другие прилегающие к ним улицы) — представляла собой лабиринт улиц, переулков, тупиков, еще больше запутанный нишами проходов. Здесь легко было заблудиться даже днем. «Миллионка» в те годы служила притоном для контрабандистов и наркоманов — курильщиков опиума, местом тайных игорных домов, ночлежек и прочих запрещенных законом «предприятий».

Днем здесь бросалась в глаза лишь чрезмерная скученность населения и накопившаяся за десятки лет грязь. Узенькие улочки, окруженные высокими грязными домами, днем мало пропускали света. Ночные тайные притоны к утру преображались во вполне безобидные учреждения. В опиекурилках, например, снимались нары, и эти помещения приобретали вид обыкновенных лавчонок, бань, харчевен. Качающиеся на ветру шары и висящие вертикально цветные полотнища, украшавшие вход, придавали всем этим заведениям восточный колорит. Около них, сидя прямо на земле, работали ремесленники, ремонтируя обувь, одежду.

Мы, студенты, кроме своих столовых посещали иногда ресторанчик «Футейлу». В нижнем этаже обычно толпились китайцы-грузчики, на втором можно было неплохо и недорого поесть. Подавали здесь длинные макароны — лапшу (шомэ), пельмени, обильно сдобренные пахучей зеленью. Очень нравились нам употребляемые вместо хлеба пампушки (приготовленные на пару булочки), но исключительно оригинальным было пиво— теплое, подававшееся в фарфоровых чайниках.

На новом месте как-то незаметно пролетел год. Мы готовились к переходу на второй курс. Однако, к сожалению, не всем поступившим в университет суждено было продолжить здесь учебу. На первом курсе нам, рабфаковцам, было особенно трудно учиться: приходилось в полном объеме осваивать общеобразовательные предметы — математику, физику, химию. И не все вынесли эту нагрузку. Следует еще учесть, что в 1925 году вузы экспериментировали в разработке наиболее рациональных методов преподавания. Здесь применялись и старый лекционный метод, и Дельтон-план, и метод самостоятельной работы. Все это осложняло усвоение материала и, следовательно, способствовало отсеву студентов.

После окончания теоретического курса, летом 1926 года, нам предстояла практика по геодезии: составление плана окружающей местности, освоение таких инструментов, как теодолит, мензула, нивелир. Работали мы в красивейшей местности — Лянчихэ, на учебно опытном пункте университета. Наша бригада снимала на план самый отдаленный участок. Единственной постройкой здесь была заброшенная фанза. В ней мы и поселились. С утра до вечера работали на нивелировке и съемке местности, таская с собой довольно громоздкие геодезические инструменты. Вечером занимались вычерчиванием профилей, абрисов, планов, а затем самозабвенно играли в самодельные городки на оборудованной собственными силами небольшой спортплощадке.

Сразу же за нашим жилищем начинался лес. Извилистые тропки уводили в непролазные чащи, здесь, на влажном песке у неумолчного родника, можно было видеть следы диких животных; из кустов выпархивали невиданные птицы.

Как-то, поужинав, я вышел из фанзы. Там, где был наш костер, в воздухе во всех направлениях мелькали огоньки, словно кто-то размахивал потухшей головешкой и ронял искры.

Неужели не потушили костер?» — озабоченно подумал я и кликнул ребят. Они, выглянув в дверь, рассмеялись. Дальневосточникам прекрасно было известно, что здесь водятся светлячки, которые во время полета то тушат свои «фонарики», то зажигают их вновь.

Теперь и я увидел это поразительное зрелище.

По возвращении с практики нас перевели на второй курс. И тут я получил в профкоме приятное предложение: поехать на две недели в дом отдыха профсоюза работников земли и леса. Он находился недалеко от Владивостока, по ту сторону Амурского залива.

Сборы были недолги. Через час катер, отваливший от Семеновского ковша, уже рассекал волны. А вскоре мы пристали к берегу, покрытому лесом. Это была самая южная оконечность Приморья (тогда Посьетский, а ныне Хасанский район). В этом районе с нами граничили два соседних государства — Китай и Корея.

Вышли у причала. Кругом — буйная растительность. Дорога тянулась вверх к большим каменным воротам, за которыми стоял дом необыкновенной архитектуры. Снизу и до причудливых вышек с бойницами увитый пышно разросшимися лианами, он напоминал старинный замок. До революции здесь находилось поместье бывшего польского повстанца Янковского, который и воздвиг этот замок.

Янковский имел крупное оленеводческое хозяйство, он разводил пятнистых оленей, отловленных и переселенных сюда из тайги. Условия для ведения такого хозяйства здесь исключительно выгодные. Не было нужды в дорогостоящей металлической сетке, так как с трех сторон полуостров имел естественную «ограду» — воды Амурского залива. Лишь с одной стороны стояло заграждение. На этом изолированном полуострове с его богатой растительностью пятнистые олени жили, размножались и давали ценнейший продукт — панты.

В летнее время здесь размещался дом отдыха нашего профсоюза. Сейчас странным покажется, что основанием для его организации послужила возможность, обеспечивать отдыхающих мясом в период отстрела оленей-самцов. Однако это было именно так. Не забывайте, что экономика страны в те годы была очень слаба. А на Дальнем Востоке прошло всего лишь три года, как окончилась пятилетняя гражданская война и иностранная интервенция.

Наш день обычно начинался завтраком, на который являлись и отдыхающие и администрация совхоза. На большом столе неизменно стоял исполинских размеров ярко начищенный медный самовар. Пили чай, ели оленину. После завтрака купались в море, отправлялись на прогулку. Особенно интересным, хотя и довольно трудным, был маршрут на Лебяжью лагуну. На нашем пути то и дело взлетали с пугающим шумом ярко окрашенные уссурийские фазаны, а лагуна прямо-таки кишела утками разных видов. Из камышей красивыми скачками убегали грациозные косули.

Но однажды наш распорядок был неожиданно и необычным образом нарушен. Мы сидели за завтраком, когда по телефону сообщили, что на рассвете в парк со стороны государственной границы проникли хорошо вооруженные браконьеры-хунхузы. Они собирались отстрелять оленей-пантачей, отрубить у них рога и снова укрыться за границей.

Немедленно была объявлена тревога. Директором совхоза тогда работал товарищ Савицкий, в прошлом командир Первой конной армии, соратник Буденного. Савицкий попросил отдыхающих принять участие в операции против браконьеров.

Во дворе срочно седлали коней, готовили винтовки, карабины, патроны. Я с ранних лет был охотником, любителем оружия и верховой езды, и мне дали коня, трехлинейный карабин и к нему полный патронташ патронов.

Наметили план действий для пешей группы и конников. Первая должна была скрытно подойти к самой узкой части парка и преградить налетчикам дорогу в глубь его; конники получили задание любой ценой задержать хунхузов на перешейке, не дать им возможности выйти за пределы хозяйства с пантами. Один из кавалеристов был послан на связь с пограничной заставой.

Савицкий стал нашим боевым командиром. Раскрыли ворота, и мы поскакали за ним. У одной из высоток спешились, оставили коней с коноводом в укрытии и поднялись на невысокий хребет, с которого видна была вся территория хозяйства.

Вскоре в бинокль Савицкий заметил за деревьями две группы людей около убитых оленей. Рассчитывая, что браконьеры будут отступать к государственной границе, а там их встретят пограничники, мы сделали несколько выстрелов в воздух. Но хунхузы повели себя иначе. Несколько человек, забрав панты, обратились в бегство, остальные же, разделившись на две группы, прикрывали их огнем из винтовок. Началась ожесточенная перестрелка. Вскоре один из браконьеров был ранен. Другой, подхватив его, бросился вслед за бандитами, убегавшими с пантами. Теперь отстреливались только двое.

Мы перенесли огонь, отрезая им путь к отходу. Неизвестно, остановил бы браконьеров наш заградительный огонь или нет, но операция завершилась вмешательством пограничников. Зажатых с двух сторон браконьеров задержали и увезли в пограничную комендатуру.

Долго потом за столом у самовара делились мы впечатлениями от этой боевой операции. Вот какие были в те годы дома отдыха вблизи границы: можно было не только отдохнуть, но и повоевать!

Пребывание в «Сидими» пошло нам на пользу; мы вернулись в университет окрепшими, отдохнувшими.

Вечером первого же дня мы слушали интересную лекцию академика В. Л. Комарова, долгое время изучавшего растительность Дальнего Востока. Лекция была общеуниверситетской. Большой зал не мог вместить всех желающих послушать ее, и многие толпились у входных дверей.

Эта лекция для меня оказалась особенно памятной. Владимир Леонтьевич Комаров заронил во мне горячее желание глубже познать край. Он рассказал нам, что значительная часть Дальнего Востока не испытала влияния спускавшихся с севера ледников, которые обычно уничтожали ранее существовавшую флору и фауну. Создавшееся таким образом соседство холода и тепла обусловило, с одной стороны, распространение северных видов растений и животных, а с другой стороны, сохранились и южные виды, которые, смешавшись здесь, и породили на краю нашей страны такое разнообразие природных богатств, которое трудно встретить где-либо еще.

— Богат и сказочен Дальневосточный край, — сказал, заканчивая свою лекцию, В. Л. Комаров. — Однако он еще плохо изучен, и на его карте много белых пятен, часть которых должны исследовать мы с вами в ближайшее время.

Его лекция и эти слова необыкновенно поразили меня. Я дал слово приложить и свои силы к изучению края.

Глава четвертая В. К. Арсеньев берет меня в экспедицию

Мысль о путешествии никогда не покидала меня, и вот теперь созрело твердое решение устроиться в одну из экспедиций. Об этом нужно было позаботиться заранее, потому что обычно экспедиции отъезжали из Владивостока весной.

Оказалось, что для старшекурсников это не представляло трудности. Даже в порядке прохождения практики они выезжали в интересные путешествия: востоковеды — в сопредельные страны (Китай, Японию), геологи — на поиски полезных ископаемых, лесоводы — на разведку лесных пространств Дальнего Востока. Но такие путешествия для нас — дело будущего, так как мы не проходили еще специальных дисциплин.

Через некоторое время возникла возможность поехать на Камчатку в качестве инспектора Дальрыбы для наблюдения за работой рыбных промыслов. В частности, для контроля за тем, как соблюдаются нормы отлова на японских концессиях. Небезынтересно при этом было то, что по дороге предстояло заехать в Японию. Инспектора получали особую, морского вида форму и револьверы в черной кобуре. Жизнь инспекторов не лишена была приключений и поэтому привлекала романтиков.

Позднее я узнал, что весной 1927 года состоится экспедиция в северную часть горной страны Сихотэ-Алинь под руководством В. К. Арсеньева, книгами которого все мы зачитывались. Экспедиция формировалась по поручению Дальневосточного переселенческого управления. В ее задачу входило выяснить возможности заселения и хозяйственного освоения северных районов Приморья. В связи с этим экспедиция должна была провести маршрутные съемки обследуемой местности, изучить растительность, почвы, климат района, лесной фонд и охотничье хозяйство орочей и нанайцев.

Для лучшего исследования территории экспедиция разделялась на два отряда: первым руководил сам начальник экспедиции В. К. Арсеньев, вторым — профессор В. М. Савич, читавший у нас на лесном отделении курс ботаники и возглавлявший тогда Дальневосточный научно-исследовательский институт.

Сразу от студентов и других лиц стали поступать просьбы о зачислении в состав экспедиции. Подал такую просьбу и я. Через некоторое время профессор Савич вызвал меня к себе на беседу. Я понял, что моя кандидатура его устраивает, однако необходимо было окончательное решение В. К. Арсеньева. Владимир Клавдиевич всегда лично отбирал участников своих путешествий.

Вскоре он пригласил меня к себе на квартиру. Не без волнения шел я к Арсеньеву. На тихой улице быстро нашел нужный номер дома. Домик был небольшой, скрытый за дощатым забором. Вошел в калитку, потом в дом. Встретил меня Владимир Клавдиевич и провел в свой кабинет. На письменном столе я увидел рукописи, книги, карандаши; очевидно, он оторвался от работы.

Владимир Клавдиевич усадил меня в кресло и стал подробно интересоваться моей биографией, выясняя, почему я приехал на Дальний Восток, насколько люблю природу и знаю ее, люблю ли охоту, каково здоровье, физическая закалка, курю ли и прочее.

Я с невольным волнением отвечал знаменитому путешественнику, посвятившему всю свою жизнь исследованию богатств Дальнего Востока, написавшему десятки оригинальных научных работ и художественные произведения, получившие мировую славу. По образному выражению А. М. Горького, Арсеньеву удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера.

В. К. Арсеньев говорил о трудностях и опасностях, нередких в таежных экспедициях, и я понял, что к участникам их он предъявляет большие, но вполне законные требования: во-первых, быть предельно дисциплинированным, способным на самоотверженность и иметь прирожденную страсть к путешествиям; во-вторых, быть стрелком, охотником и физически достаточно выносливым; в-третьих, не отказываться ни от какой работы; в-четвертых, иметь ровный, покладистый характер и не быть «нытиком».

Владимир Клавдиевич показал большую пачку писем, лежавшую в особом ящике. В этих письмах, присланных со всех концов Советского Союза, люди самых различных профессий просили принять их в экспедицию: очень многие увлекались книгами Арсеньева и мечтали работать и путешествовать под его руководством.

Я почувствовал, что конкурс серьезен; это еще больше подняло мое настроение — я готов был на любые лишения и опасности. На вопросы отвечал уверенно, четко и, глядя на мужественное лицо Арсеньева, ждал приговора...

Ответ был положительным. Приняв решение о моей кандидатуре, Владимир Клавдиевич написал записку и попросил передать ее профессору Савичу. Я попрощался и вышел из дома, нет, не вышел, почти выбежал Давно дремавшие в сознании мечты обретали постепенно формы реальной действительности. Гордостью наполнялось сердце при мысли, что я «прошел по конкурсу», что Арсеньев оказал мне столь высокое доверие. Теперь это доверие нужно было оправдать.

Я сейчас же побежал к Владимиру Михайловичу Савичу и отдал ему записку Арсеньева. Он быстро прочитал ее и поздравил с назначением в его отряд, при этом добавил, что завтра будут утверждены еще два участника и завтра же вечером он проведет с нами первое совещание. Я с нетерпением стал ждать этого момента.

Долго тянулось время, наконец, несколько ранее назначенного срока, я направился к профессору В. М. Савичу. Там я увидел еще двух наших студентов-лесоводов, принятых в отряд Савича. Одним из них был П. С. Гончаров, старшекурсник, уже владевший некоторыми лесными науками, второй — Г. И. Карев, так же как и я, студент второго курса.

Прежде всего Владимир Михайлович ознакомил нас с задачами экспедиции, ее маршрутами, условиями работ, техникой исследований и распределением обязанностей между сотрудниками.

Целью экспедиции, по его словам, были поиски новых земель для будущих переселенцев, которых Дальний Восток ждал с нетерпением, так как население его было ничтожно по отношению к территории. Население сосредоточивалось главным образом вдоль крупных железнодорожных и водных путей. По этим магистралям селились первые переселенцы. Немного далее жили тунгусы—орочи, удэгейцы, нанайцы, ульчи, а севернее палеоазиаты — гиляки, коряки, чукчи, эскимосы. Все эти народности были немногочисленны. Основным занятием их являлись охота и рыбная ловля. И там, где кончались их охотничьи маршруты, начинались необъятные пространства, которые еще ждали своих исследователей.

—«Путь экспедиции намечен по местности, совершенно пустынной и безлюдной и только изредка касающейся границ обитания коренного населения», — повторил слова В. К. Арсеньева В. М. Савич на первом совещании. Далее Владимир Михайлович сказал, что нам предстоит пройти большие расстояния по тайге, болотам, топям, преодолеть перевалы. Поэтому В. К. Арсеньев отказался брать с собой вьючных лошадей, а решил пользоваться в основном лодками. Удобны лодки и в другом отношении. На них можно погрузить гораздо больше продовольствия и снаряжения. Когда горные таежные реки в верховьях становятся более быстрыми и мелководными, часть груза исследователи оставляют на берегу, создавая продовольственные базы, которые при возвращении облегчат им путь. Спасают лодки и при частых в этих местах наводнениях. Но самое главное то, что в задачи экспедиции входило исследование рек; в нижнем течении берега их болотисты, следовательно, мы можем воспользоваться только этим средством передвижения.

Предполагалось, что наш отряд, заготовив все необходимое, выедет в Хабаровск и далее по Амуру спустится до устья реки Мухен, здесь найдет проводников и начнет продвигаться вверх по реке.

Во время плавания по рекам намечалось провести маршрутную съемку при помощи буссоли, а также последовать окружающую местность и составить ее карту.

Наш отряд должен был обследовать верховья не только реки Мухен, но также рек Немпту и Пихцы. В верховьях реки Пихцы предполагалось покинуть лодки, взять с собой рюкзаки с запасами необходимого снаряжения и продовольствия, преодолеть водораздел и выйти к реке Хор (приток Уссури). Там выдолбить из толстого дерева лодку и, спустившись по Хору к Уссурийской железной дороге, вернуться в Хабаровск.

Отряд В. К. Арсеньева, состоявший из него самого, студента-геоботаника Н. Е. Кабанова, зоолога А. И. Кордакова и проводников аборигенов, свой путь должен был начать от бухты Советская Гавань, идти вверх по реке Хади к притокам Копи, перевалить через хребет Сихотэ-Алинь, выйти на реку Анюй, затем на реки Хор и Пихца и возвратиться в Хабаровск.

Проводников мы предполагали взять из нанайцев. Они хорошо ориентируются в тайге, умеют управлять лодкой. Кроме того, все они прекрасные охотники, значит, смогут обеспечить экспедицию продовольствием — рыбой и мясом.

Занятия в университете свертывались, студенты готовились к отъезду на производственную практику, а некоторые, как и мы, — в дальние путешествия. Наступала весна, а вместе с ней и тот день, когда мы должны отправиться в далекий нелегкий путь, в неисследованные просторы тайги, где еще никто и никогда не бывал, где извечно шумит девственный лес, несутся горные потоки, где бьют из недр земли неизвестные лечебные источники. Глубокое синее небо все чаще перечерчивали косяки перелетных птиц, их призывный крик как бы торопил и нас.

Для того чтобы успешнее работать в тайге, необходимо было хорошо приготовиться: не брать ничего лишнего, но и не забыть самого главного.

С утра и до вечера мы бегали, приобретая необходимое, то собираясь и консультируясь друг с другом, то снова разбегаясь в разных направлениях.

Научное снаряжение экспедиция получила из лабораторий. Это были буссоли для съемки местности, компасы, тетради для записей, гербарные сетки с сукнами, таксационные бланки, мерная вилка, рулетка, барометр-анероид, набор термометров, саперные лопатки, половинки биноклей (для уменьшения веса), монолитные ящики и мешочки для образцов пород, фотоаппараты с принадлежностями и т. д. В походное снаряжение входили емкие мешки для пеших переходов (вроде больших рюкзаков), клеенка для предохранения их от дождя, легкие плащи, поясные ножи, инструмент для выдалбливания лодок, остроги, рыболовные удочки, блесны. Огнестрельное оружие и боеприпасы мы должны были получить в Хабаровске. Кроме всего этого, бралось и бивачное снаряжение: поперечная пила, приисковая лопата, топоры, палатки. Для каждого в отдельности требовались козьи шкурки для подстилки во время ночлега, тент бязевый, комарник и сетки для защиты от гнуса, фонарь «летучая мышь», свечи, спички, аптечки, металлические котелки и оцинкованные ведра (входящие одно в другое), кружки, миски, ложки.

Были сшиты легкие, прочные, защитного цвета костюмы, из хорошей кожи ичиги (легкие, особого покроя сапоги). Каждый участник экспедиции имел легкое одеяло, запасную пару ичиг, две смены белья, полотенце, мыло, зубную щетку, расческу, шило, иголки, нитки. Из продуктов заготовили соль, муку, галеты, сухари, хорошо просушенные баранки (сушки), а также крупы, сахар, чай, сушеные фрукты, различные жиры (сало, масло) и в небольшом количестве консервы.

Заготовляли мы все это, возбужденные предстоящим отъездом. Бегали по Владивостоку с исключительным проворством, выполняя в точности все поручения В. К. Арсеньева.

Видимо, не меньшее волнение испытывали и наши старшие товарищи. На улицах мы часто сталкивались с куда-то спешащим профессором Савичем или с Арсеньевым, обращавшим на себя внимание военной выправкой.

При встречах Арсеньев всегда любезно отвечал на приветствие, делая при этом широкий жест правой рукой, прижимая ее к сердцу и склоняя слегка голову. Этот жест был характерен для него.

Все экспедиционное имущество доставлялось в здание Дальневосточного научно-исследовательского института. Там все, за исключением громоздких вещей, упаковывалось в жестяные четырехугольные банки (емкостью около двух ведер) и запаивалось для предохранения от порчи.

Сборы подходили к концу. Профессор Савич предложил зайти к нему за получением аванса: нужно ведь было сделать кое-какие и личные покупки. Я, например, решил купить себе карманные часы. Мое внимание давно привлекал часовой магазин с довольно большим выбором. Торговал там японец. Когда я пришел к нему, он долго кланялся, зашел за прилавок и выложил на него несколько пар часов. Все они были из недорогих, я же хотел приобрести что-то получше. Видимо, поняв мое недовольство, он, нагнувшись к моему уху, произнес доверительно: «У меня есть одна сильная машина» — и достал из-под прилавка массивные никелированные карманные часы «Павел Буре». На внутренней крышке надпись гласила, что эта фирма является поставщиком «двора его величества», в доказательство чего тут же был выгравирован царский герб. Часы были тяжеловаты, но действительно имели «сильную машину» и шли отлично, в чем я не раз убеждался, сверяя их с ежедневно стрелявшей во Владивостоке пушкой.

Наконец все экспедиционные грузы были отправлены в Хабаровск. После этого выдался один свободный вечер, который мы решили провести в своем узком студенческом кругу. После долгих размышлений и споров мы остановились на ресторане «Золотой Рог».

Вечером, приодетые по нашим скромным возможностям, мы поднялись на второй этаж. Швейцар в ливрее, с расчесанными огромными бакенбардами, приняв головные уборы, подчеркнуто вежливо распахнул перед нами дверь.

Обилие света, безукоризненно одетые и причесанные официанты, бесшумно бегавшие между столиками, сверкающее на подносах пламя — горел специально подожженный спирт, чтобы не остывало заказанное блюдо,— все это производило впечатление. Ослепленные светом, мы сначала осмотрелись, а затем уже заняли в стороне столик.

За ближайшим к нам столиком сидели капитаны торгового флота. Оказывается, многие заходят сюда, чтобы перед дальней дорогой посидеть в тиши ресторана. Здесь мы увидели и геологов, и лесоводов, собиравшихся покинуть гостеприимный город на много месяцев.

Мы подняли бокалы. Пили за здоровье, удачу, за тайгу...

...28 мая проводили в Хабаровск профессора Савича. Он выехал раньше, чтобы установить связь с Дальневосточным переселенческим управлением. На следующий день уезжали в Хабаровск и мы. Еще задолго до отхода поезда на вокзале собралось довольно много провожающих, это были студенты-лесоводы, а также наши друзья с других факультетов; помню, среди провожающих был и почвовед Б. А. Крестовский.

Проводы получились шумные. Пожеланиям и рукопожатиям не было конца.

Мерно застучали колеса. Город, товарищи — все осталось позади. Впереди встреча с Хабаровском, а там тайга, тайга...

В окне мелькала молодая зелень, светило солнце, а поодаль, в распадках среди сопок, виднелись цветущая черемуха и яблони. У самого полотна железной дороги сквозь старые, прошлогодние чернобылины упорно тянулась к свету молодая трава. Видели мы, как параллельно дороге небольшой лесной пожар слизывал красными языками прошлогоднюю траву, мелкие сухие ветки. Когда поезд проходил мимо небольших долин, заросших ивами, в открытые окна залетало веселое щебетание птиц.

В одном вагоне с нами ехали старшекурсники-лесоустроители (таксаторы), разведчики лесных пространств Приморья. Постепенно мы их теряли в дороге, каждый раз сердечно провожая. Они, как и мы, уходили штурмовать тайгу.

Наконец за окнами вагона снова засветилась вода, это была река Хор.

Вечером приехали в Хабаровск. Наняли у вокзала телегу, погрузили в неё вещи и поехали в гостиницу.

Наутро тридцать первого мая мы проснулись рано и сразу же отправились делать закупки. Потом занялись перегрузкой снаряжения с железнодорожного вокзала на пристань реки Амур, откуда должен был начаться наш таежный путь.

Отъезд из Хабаровска приходился на пятое июня. Таким образом, у нас оставалось довольно много свободного времени. Все эти четыре дня мы с жадностью впитывали радости городской жизни, так как знали, что многие месяцы будем лишены их. По вечерам ходили в кино, кафе, слушали музыку. Ездили за город, на противоположную сторону Амура, смотрели там скачки.

Третьего июня получили оружие: магазинную пятизарядную крупнокалиберную винтовку с запасом патронов и дробовик с гильзами и боеприпасами к нему. Профессор Савич приобрел автоматический пистолет. П. С. Гончаров имел собственный наган и японский карабин «арисака». Карев купил винчестер крупного калибра. В мое распоряжение перешли магазинная винтовка и дробовик, так как на меня были возложены сбор коллекций по орнитофауне и обследование охотничьего хозяйства на пути нашего следования.

Теперь мы были полностью готовы к походу.

Глава пятая Над головой — тайга

Последний день перед отъездом из Хабаровска. Еще и еще раз проверяем личное снаряжение. Наконец, к общему удовольствию, соглашаемся, что все в порядке. Настроение у всех отличное.

Пятого июня в десять часов утра Карев и я удачно погрузили весь экспедиционный груз на одну из барж буксирного парохода «Черненко». Нам предстояло плыть вниз по Амуру до озера Синда, где расположено небольшое селение того же наименования. Здесь мы должны выгрузиться, занять отведенную для нас сельсоветом квартиру и ждать приезда профессора Савича и П. С. Гончарова.

Погода стояла отличная, солнечная. Дул встречный ветер-низовик. Груз мы сложили наверху баржи и укрыли его брезентом. Эта баржа шла почти до нашей остановки, две другие — на более короткие расстояния. На них разместились переселенцы со своим скарбом. Судя по речи, это были украинцы.

Привольно плыть по Амуру! Раскинувшись вширь на несколько километров, река стремительно несет свои воды в Тихий океан. Наши «посуды» споро уносятся вниз.

Берега здесь низкие, покрытые то буйной травой, то песками. Часто их окаймляют ивовые заросли, похожие издали на камыш. Над заливчиками, врезанными в берега, носятся стаи диких уток. Иногда среди луговых просторов радуют глаз цветущие деревья, вероятно дикие яблони; выделяются яркими пятнами рощицы белоствольных берез.

Часов в шесть вечера сделали первую остановку у селения Вятского, на правом берегу. От Вятского пейзаж сильно изменился: правый берег стал холмистым, местами резко обрывистым. Возвышенный берег покрыт лиственным лесом, оттуда доносилось пение иволги и кукушки.

Мощный гудок парохода временами будил сопки, и эхо его долго бродило по речным просторам, постепенно удаляясь в тайгу и замирая.

Пристали к селению Елабуга. На маленькой пристани увидели почтовый ящик, в него мы бросили письмо профессору Савичу, отмечая свой путь.

К вечеру на берегах можно было рассмотреть стойбища нанайцев — охотников и рыболовов.

Ветер затих. Солнце, кутаясь в пурпурные одежды, закатилось. Пахло молодой зеленью. На небесном пологе оттиснулся узкий серп луны, потом появились и звезды. На пароходе, баржах зажглись огни. И все это, отражаясь в воде, как в зеркале, плыло с нами по сонной огромной реке.

Всю ночь мы плыли по протокам — рукавам Амура. Иногда раздавались команды в рупор, гремели цепи: баржи одна за другой причаливали к безлюдным берегам и оставались там для погрузки дров.

Выплывшее из-за горизонта солнце осветило амурские дали. И было как-то странно: такие привольные места, огромные пространства, и почти нет ни пашен, ни жилья. Цветут обширные луга — и никто их не косит, поют птицы — и никто их не слушает...

Шестого июня, не доезжая километров семь до Сниды, мы поставили последнюю баржу под дрова. Тайга уже проснулась. Померкли солнечные сполохи на востоке. Лишь в прибрежных кустах прятался еще полумрак, но и там царило оживление — без умолку щебетали, свистели невидимые птицы. Казалось, кусты шевелятся от этих нежных птичьих голосов, стряхивая с себя остатки сна.

Рабочие-грузчики выходили на свежий воздух, ежась от утреннего холодка, и не спешили надевать на плечи свои рогульки для погрузки дров.

Карев, одетый в плащ с капюшоном на голове, дремал около вещей. Разбудив его, мы сошли на берег размять ноги. Цвела жимолость, дрова пахли свежей смолой, дышалось легко.

Примерно в полукилометре виднелось нанайское стойбище. Узнав, что стоянка будет продолжительной, я направился туда. Карев остался для охраны экспедиционного груза.

По всему было видно, что поселение это — постоянная деревня. Временные чумы нанайцы обычно строили из корья, здесь же стояло несколько постоянных построек. По единственной улице бродили остроухие собаки лайки, которых охотники, уходя на промысел в тайгу, впрягали в нарты — легкие, но прочные сани.

Напротив хат устроены лабазы — кладовые на высоких сваях, а около них, под навесами, на длинных жердях сушилась распластанная рыба. Поодаль висели сети; на берегу, у уреза воды, были закреплены лодки.

Жилища здесь были устроены следующим образом. Вошедшему в первую очередь бросалась в глаза находившаяся на переднем плане печка; в холодное время она служила для приготовления пищи и обогрева. От нее на небольшой высоте шла сложная система дымоходов-обогревателей, выводившая дым на противоположную сторону фанзы. Так как жар постепенно терялся в лабиринтах низкой лежанки, необходимость в кирпичной трубе отпадала, и ее заменяло бревно с выдолбленной сердцевиной.

Широкая, обмазанная глиной, утепленная лежанка—кан — имела вид низких нар и застилалась циновкой, ковриком, сплетенным из камыша.

Взрослые уже встали. Женщины, одетые в халаты, расшитые по краю орнаментом, качали в деревянных люльках грудных детей.

Мы разговорились и выяснили, что жители этой деревни хорошо знают окружающую местность и занимаются исключительно охотой и рыбной ловлей.

Пора было возвращаться, и, простившись с хозяевами, я пошел на берег. Пришел вовремя: рабочие собирались перегрузить вещи с баржи на пароход, так как и эта баржа должна была остаться здесь.

Освободившийся от барж пароход шел легко, и часов в семь утра мы уже были у селения Синда. Прибытие парохода здесь событие, обычно суда идут большим фарватером Амура и редко заходят в его протоки.

Деревня состояла из шестидесяти дворов, они растянулись в один ряд по берегу Синдинской протоки. Жили здесь в основном русские, все трудоспособные работали на лесозаготовках Дальлеса; некоторые дополнительно занимались еще охотой. Лошадей было немного, основное средство передвижения здесь — лодки. Учреждений три: сельсовет, школа, кооператив (магазин), в склад которого мы и выгрузили свое снаряжение.

По предложению сельсовета мы поместились в школе. Занятия уже были закончены, и школа пустовала. Своим помещением мы остались довольны: школа большая, светлая; оставалось еще место и для остальных членов нашего отряда, которые должны были вот-вот прибыть.

За окнами шумела тайга. К вечеру, когда мы сидели на крыльце, неожиданно надвинулась гроза с черными тучами и сверкающими молниями. По временам в тихой воде протоки отражались освещаемые молниями деревья. Всю ночь бушевала гроза, рокотал гром.

Утром, взяв винтовки, мы пошли в лес в поисках подходящего места для пристрелки оружия. Без этого нельзя выходить в тайгу. А днем мы уже встречали профессора Савича и Гончарова. Было решено, не теряя времени, искать лодки и проводников. Эту миссию Владимир Михайлович Савич возложил на Гончарова и меня. Мы сели в лодку и отправились с местным охотником в нанайское стойбище Люмами. Проплыли километров двенадцать, переходя из одной протоки в другую. В двух местах волоком перетаскивали лодку.

В стойбище нас встретили жители. Среди них были дети лет четырех, уже курившие табак; у женщин также торчали изо рта дымящиеся трубки.

В момент нашего приезда большинство жителей толпилось на берегу протоки у новой лодки, которую собирались спускать на воду. Шли последние работы по ее украшению: в носовой части, изнутри, несмываемой краской накладывался орнамент. Лодка была сделана из трех длинных и широких досок: двух бортовых и одной на днище. Небезынтересно, что днищевая доска значительно выступала вперед в виде козырька. Это важно для плавания по быстрым горным рекам, так как на мелких перекатах, где обычного устройства лодки садились на мель, эта шла вперед: встречные волны, ударявшие под «козырек», поднимали лодку вверх, увеличивая ее проходимость. Грузоподъемность такой лодки достигала тонны.

Мы начали с того, что всех жителей угостили конфетами в ярких бумажных обертках и разноцветными леденцами. Гончаров уже знал, что это способствует лучшему знакомству, а следовательно, и успеху переговоров.

И действительно, договорились мы без труда. С нами согласились отправиться два охотника из рода Бельды, Илья и Семен. Они считались лучшими промысловиками стойбища Люмами. С собой они брали две лодки: большую и маленькую — оморочку. Оба они должны были приехать к нам на следующий день.

Рабочих для отряда решили попытаться нанять в стойбище Муху, куда я ходил, когда пароход делал остановку. Отправились туда снова мы с Гончаровым.

Впервые мы пошли напрямик через тайгу. С каждым шагом лес становился все гуще и выше. Цвели жимолость, шиповник, по низким местам ирисы. Всюду спускались с деревьев лианы — лимонник, дикий виноград. Вдруг неожиданно тайга расступилась, и мы вышли на поляну, а затем и на стойбище Муху, где наняли для экспедиции еще двух проводников с лодками. С ними и возвратились на свою базу, уже на лодке. Ветер был попутный, и мы шли под парусами.

Десятого июня приехали проводники Илья и Семен Бельды со стойбища Люмами. Прибыли они с необходимым походным снаряжением и оружием. В тот же день Гончаров и я ходили на Синдинское озеро. Оно поразило нас своей красотой. Население села Маяк, расположенного на его каменистом берегу, жило на заработки от сплава леса. Когда мы еще подходили к селению, то увидели прыгающих по бревнам сплавщиков. Они собирали бревна в плоты.

Некоторые из сплавщиков были охотниками. Они рассказали, что по затонам озера уже есть утиные выводки. Видимо, уток здесь водилось немало, они часто проносились над нами. Я решил начать сбор орнитологического материала. Со мною было дробовое ружье с миниатюрными зарядами и «аптечка» с формалином и шприцем. Нам надлежало коллекционировать мелких птиц, и для того чтобы собрать их больше, решили не снимать шкурки (довольно трудоемкая операция), а консервировать тушки целиком. Для этого в тушку убитой птицы вводился раствор формалина: делалось четыре укола шприцем — в голову, брюшную полость и та в мягкие части груди. Затем с этикеткой на ноге птица опускалась в конусный пакет, ее оперение расправлялось и через некоторое время она превращалась в хорошо сохраняемую мумию.

Добыв несколько птиц, мы вернулись на базу уже вечером, когда на западе догорала заря. В лесу было тихо, и далеко слышались трели певчего дрозда, скрип коростелей в лугах, пение соловья. Надо сказать, что песня его значительно беднее трелями, чем песни среднерусского соловья.

После ужина мы засиделись долго, слушая рассказы одного из наших проводников, Ильи Бельды. От него мы узнали, например, что уссурийские фазаны, встречающиеся в большом количестве на юге Приморья, в этом районе редки и доходят только до селения Елабуга на Амуре.

Главными объектами охоты здесь являются: белка, стоимость шкурки которой по средним ценам того времени составляла 1 рубль 26 копеек; колонок — 3 рубля 10 копеек; соболь — 80 рублей; кабан оплачивался по весу из расчета шесть рублей за пуд; медведи — по 2 рубля 10 копеек за «четверть» (равную двадцати сантиметрам); следовательно, медведь ростом около двух метров стоил примерно 20 рублей.

Здешние русские жители имеют два основных занятия: работают на лесозаготовках Дальлеса и охотятся. Скупает пушнину местный кооператив, он же снабжает охотников оружием и боеприпасами.

Вооружены охотники обычно двумя ружьями — дробовым (разных систем) и пулевым — нарезным, в основном под патрон Бердана. Редко встречаются винчестеры .

Видное место у русских занимает рыболовство. Однако исконными охотниками и рыболовами на Амуре по праву считаются нанайцы. Это их основное занятие, дающее им средства к существованию. Искусство этого промысла сотнями лет передается у них от одного поколения к другому и поэтому достигло исключительного совершенства. Как только начинается сезон заготовки пушнины, охотники покидают свои стойбища и уходят далеко в тайгу.

В осенне-зимнее время к месту охоты промысловики добираются обычно по рекам, на нартах. В нарту впрягают собак, укладывают необходимый груз, пудов пятнадцать—восемнадцать, подпрягаются в помощь собакам и сами и уходят в хребты Сихотэ-Алиня. Отдельные смельчаки даже переваливают через хребет и добираются до моря.

Летом, добывая мясного зверя и рыбу, заготовляя корье для шалашей, нанайцы кочевали по рекам на маленьких оморочках, выдолбленных из дерева или сделанных из бересты. В них укладывалось самое необходимое: во всю длину оморочки трехпалая острога, спереди винтовка и дробовик, сзади все остальное. Продвигали оморочку вперед разными способами, в зависимости от силы течения воды, глубины и ширины реки, особенностей окружающей растительности. Во-первых, стоя, пользуясь шестом, которым часто служит острога с ее длинным древком. Это удобно тем, что, увидев рыбу, охотник может тотчас пустить острогу в ход. Во-вторых, сидя, с помощью двух отдельных крошечных весел — лопаточек или маховичка — двухстороннего весла. И наконец, среди узких проток, заросших тальниками, особенно когда необходимо подойти бесшумно к зверю, вышедшему на водопой, пользуются двумя палочками — короткими шестами. На воде оморочка для охотника, что конь для всадника. В неумелых руках она неустойчива и быстро переворачивается, поэтому нанайцы привыкают к ней с детских лет.

Наши проводники устроили свой табор на берегу, против школы; рано по утрам, разъезжая по протокам, они привозили свежую рыбу к завтраку. Вот и сегодня Илья принес огромного сома, похожего на поросенка.

После завтрака Владимир Михайлович Савич собрал нас на совещание, на котором впервые присутствовал весь наш отряд (кроме нас четверых еще четыре проводника). Это не было совещанием в обычном понимании. Беседовали в основном только двое — профессор Савич и проводник Илья Бельды. Перед ними стоял большой стол, на который Владимир Михайлович положил лист чертежной бумаги. «Чертежником» был Илья; неумело держа в своих руках карандаш, по заданию Савича он рисовал карту нашего маршрута. Нужно отметить, что Илья Бельды при помощи наводящих вопросов прекрасно справлялся со своими обязанностями, нанося на эту самодельную карту все реки, протоки, озера и горы, которые должны были встретиться на нашем пути. Только ориентировал он карту не на север, как обычно принято, а «куда солнце вставай», то есть на восток. Некоторое затруднение поначалу встретилось при нанесении расстояний: километры были Илье непонятны. Тогда мы предложили ему взять за основу время, затрачиваемое на ходьбу с нартами при зимней охоте. Единицей такого измерения было «сколько солнц туда ходи». В среднем «одно солнце» равнялось пятнадцати километрам. Основываясь на этих данных, уже не представляло труда отложить расстояние.

Такая карта ценна тем, что она заранее давала общее представление о местности, позволяла сделать предварительно некоторые расчеты по маршруту. Конечно, она не снимала ни в какой степени наших дальнейших обязанностей по составлению той маршрутной карты, которая требовалась по условиям экспедиции.

Когда Владимир Михайлович отпустил нас, мы еще долго видели в окне склоненные над столом два лица белое, слегка загорелое профессора Савича и желто-коричневое, обветренное таежными бурями — проводника.

Надо сказать, что Илья Бельды не сразу дал согласие на участие в экспедиции. Он предполагал, что наша работа связана с поисками трассы будущей железной дороги. Илья неодобрительно относился к железнодорожным изысканиям; по его представлению, дорога окончательно выгонит зверя из этих мест. Он жаловался, что зверя становится все меньше, в том числе и тигров, они отступают от человека в глубь тайги.

Узнав, что назначение нашей экспедиции другое и ее возглавляет «капитан Арсеньев», пользующийся большой популярностью среди местного населения, Илья немедленно дал свое согласие и рекомендовал нам других проводников.

В тот день профессор Савич всем нам объявил, что завтра утром отряд начинает свой путь на реку Мухен.

Наступил памятный день 13 июня. Рано утром из склада кооператива на берег протоки мы стали перевозить экспедиционное имущество. Почти все население деревни вышло к лодкам провожать нас. Нанайцы с большой тщательностью расположили груз по лодкам, и мы, распрощавшись со всеми, заняли свои места.

Профессор Савич, два проводника, в том числе старший — Илья, и я сели в одну лодку. Гончаров, Карев и остальные проводники разместились в другой. Как у нашей, так и у второй лодки на буксире шли оморочки — для разведок и доставки груза в места, где невозможно продвижение больших лодок.

Ветер дул попутный. Мы подняли паруса. Путешествие началось...

В полдень сделали первую остановку, как и намечали, в Дубовом Мысу на Синдинском озере. Его берега стали первым объектом нашего обследования. Название мыса точно передавало особенности этой местности — по возвышенному живописному берегу рос дубовый лес. Особенно красивой была оконечность мыса; он далеко входил в озеро, раздвигая водную гладь, и отсюда открывалась широкая панорама окрестностей.

Скоро запылал наш первый костер, на котором мы сварили обед.

После обеда работали над характеристикой почв и растительности окружающей местности. К вечеру поставили палатки у костра, около которого долго обсуждали впечатления дня; лишь когда окончательно стемнело, пошли спать.

По ту сторону озера, между протоками, судя по доносившемуся оттуда шуму, находилось стойбище. Еще с вечера были слышны неистовые крики шамана, заклинания, удары в бубен и позванивание колокольчиков. Илья пояснил: «Там люди больной есть, шаман его

мало-мало лечи».

Выйдя из палатки, я стал внимательно вслушиваться в доносившиеся звуки. Выкрики становились все громче и истеричнее, все меньше напоминая человеческий голос. Среди ночной тишины и кромешной тьмы это производило жуткое впечатление.

На следующий день, обходя Синдинское озеро, мы обнаружили в кустах силки на птиц и плашки-давилки на мелкого зверя.

По берегам озера на многие километры тянулись кочковатые луга с колеблющимися на ветру вейником и осокой. За лугами виднелись леса, в них много было осины, березы.

В Синдинское озеро впадает несколько рек; по одной из них, небольшой реке Унке, мы решили совершить плавание на лодках. Поднимаясь по Унке, вскоре подошли к месту слияния ее с рекой Тон. По этим рекам гнездились в большом количестве дикие утки — кряковые и другие; нам то и дело попадались их выводки.

В полдень сделали привал и сварили обед. Путешествие по Унке было рассчитано всего на несколько дней, поэтому с собой мы взяли лишь небольшую часть продовольствия и снаряжения; остальной груз под охраной проводника оставался на Дубовом Мысе.

В пути профессор Савич вел описание растительности, Гончаров производил маршрутную съемку. Два проводника, Карев или я по очереди гребли веслами; тот, кто был свободен, сидел за рулем. Илья Бельды шел впереди на оморочке, виртуозно поддевая острогой сазанов, карасей и щук на ужин. Вдруг он подплыл к нам, выбрал одну из серебрившихся на дне оморочки рыб, положил ее на широкую оконечность весла, разрезал ножом на тонкие ломтики и стал угощать нас. Видя, с каким удовольствием он поедает талу (так называется это лакомство), мы последовали его примеру и не пожалели: тала была исключительно вкусна.

Мы шли вверх, и река становилась уже, а течение все быстрей! Леса все ближе подступали к реке. Кое- где были видны лесосеки Дальлеса, на которых заготовлялась древесина. Продвинувшись к вечеру километров на двенадцать, мы выбрали на берегу высокое место и разбили табор. Рядом с палатками, под брезентом, сложили продукты. К счастью, успели все сделать вовремя: через несколько минут пошел сильный дождь.

Всю ночь шумели деревья, обступившие нашу палатку. Под их шум спалось особенно сладко. А утром, когда я проснулся и выглянул из палатки, увидел на траве и кустарниках сверкающие на солнце капли ночного дождя, не успевшие еще высохнуть. Они переливались всеми цветами радуги.

Нанайцы и проводники уже сидели около разведенного костра и курили трубки. Яркий солнечный, свежий после дождя день как-то особенно бодрил; покинув свои постели и захватив полотенца, мы побежали умываться на реку.

Быстро сварили завтрак и отправились на выполнение задания: профессор Савич с Каревым на геоботанические описания, Гончаров и я на обследование лесных массивов. Делалось это так: взяв направление, определяемое градусом компаса (буссоли), мы строго держались его на всем протяжении маршрута, обычно помечая для этого приметные деревья на пути.

Закончив описание всех типов леса и таксационную характеристику (основные показатели роста леса и запаса древесины в кубических метрах на один гектар), мы наносили все это на карту и поворачивали назад, возвращаясь уже обратным румбом. Расстояние определялось шагомером.

В густом лесу травы мало, но на полянах росли необыкновенно высокие папоротники, купина, борец, лабазник, белокрыльник. Среди этой пышной растительности встречались лежки косуль. Нам удалось увидеть косулю, грациозно и высоко подпрыгнувшую над буйным разнотравьем. А спустившись к ключику, на сырой почве отчетливо разглядели следы медведя. Первые следы медведя на нашем пути! Они напоминали следы разутого человека.

На следующий день, пометив в своих дневниках 16 июня 1927 года, мы продолжили путь по реке Унке. Здесь изобиловали рябина, калина в буйном цветении. Река становилась все уже, тайга теснила ее. Появились преграждающие нам путь завалы, поваленные ветром старые деревья. Тайга потемнела, так как к светлым лиственным древесным породам начали примешиваться хвойные деревья — ель аянская и обыкновенная, пихта белокорая; чаще встречался кедр корейский. Под пологом леса цвели клены.

Около реки то и дело стали попадаться отпечатки лап медведей, следы кабанов. Вот она, настоящая тайга, изобилующая крупным зверем! Глаза внимательнее всматриваются в зеленые заслоны, руки крепче сжимают винтовку...

Медленной раскачивающейся походкой, упруго ступая по зеленым коврам, мы уходим все дальше и дальше. Воздух, напоенный ароматом тайги, глубоко проникает в легкие. Настроение отличное.

Мы так увлеклись, что повернули обратно, лишь когда стал подкрадываться вечер и пошел дождь. Компас указывал нам путь, последние километры к табору мы шли в темноте. Видимо, в таборе уже беспокоились о нас, так как тишину вечера внезапно разорвали два сигнальных выстрела. Насквозь промокшие, мы с удовольствием воспользовались теплом костра, а затем горячим ужином.

Дождь прекратился, но в лесу еще долго осыпались с шорохом крупные капли, а мы все сидели у костра. Назавтра мы должны были вернуться на базу Дубовый Мыс, вот в последний вечер и задержались, беседуя. Илья Бельды поведал нам много легенд, передававшихся устно от поколения к поколению. В частности, рассказал о чудесных горах, которые, кстати сказать, лежали на нашем пути. По преданию, в них хранятся все клады мира — золото, серебро, драгоценные камни, — но посягнувшего на них ждут несчастья, и поэтому туда не ступала еще нога человека. Охотники боятся этих гор и обходят их. В представлении нанайцев всемогущим был и тигр, поэтому при встрече с ним они не стреляли, а сняв головной убор, упрашивали его не трогать их и идти своей дорогой.

Илья убежден, что «люди совсем помирай нет», умирает лишь тело, а душа человека переселяется в другие одушевленные и неодушевленные объекты, окружающие нас: в тигра, например, цветы, скалы и т. д.

Среди них есть «добрый люди» и «шибко худой», но все они подчиняются богу Эндури. Что он хочет, так и будет. Взглянув на окруженный темнотой огромный кедр, Илья сказал:

— Его тоже люди, — и с хитрецой в глазах спросил:—А как твоя думай, его добрый люди или худой?

Внимательно выслушав материалистическое разъяснение существа вопроса, он тем не менее ответил сам:

— Моя думай, добрый люди...

На другой день, сделав отметки на затесе старого кедра, мы выехали обратно. По течению плыли быстрее и уже через несколько часов прибыли на базу Дубовый Мыс.

А утром следующего дня меня командировали с нанайцем Пашей в селение Синду. День был солнечный, дул попутный ветерок, распущенный нами парус быстро тянул лодку по Синдинскому озеру. На берегах виднелись песчаные косы, леса с широколиственными породами. Как-то по-особенному весело светило солнце; его щедрость, отраженная водой, ощущалась вдвойне. Лазурь неба была слегка припудрена облаками.

Чем дальше мы отходили от берега, тем сильнее дул ветер, а парус становился более тугим и быстрее нес нас по озеру. Поднятые ветром волны постукивали в борт лодки. Вдали белели паруса других лодок. Вокруг носились белокрылые чайки. Их здесь было много.

Несколько раз лодка с разбега садилась на песчаные мели, но летом это не страшно: выпрыгнув из лодки, мы с Пашей перетаскивали ее на глубокое место, и ветер снова подхватывал нас и нес по волнам.

Причалив к Маяку и оставив здесь лодку, мы пошли на прежнюю нашу штаб-квартиру в Синду. Захватив там корреспонденцию, вернулись на Дубовый Мыс.

На следующий день всей группой отправились обследовать реку Тон.

Было тихо, безветренно. Освеженная за ночь дождями зелень и небосвод четко отражались в реке, лишь опускаемые в воду весла ломали эти зеркальные изображения. По берегам тянулись березово-осиновые рощи. К вечеру, проехав километров пятнадцать, стали на ночевку.

Утром, как всегда, каждый вышел на выполнение своего задания. Мы с Гончаровым, взяв определенный румб, ушли в тайгу. Вначале на нашем пути встречались долинные леса, прерываемые иногда реками, болотами и марями — торфяными болотами с редкостойными лиственницами. Шли напрямик, точно по принятому курсу, преодолевая возникающие на пути препятствия. Кроме обычного оружия, у нас в рюкзаках были фотоаппарат, сухари, консервы, чай, сахар, котелок.

В этом походе мне удалось впервые увидеть изюбра — крупного дальневосточного оленя. Он внезапно вскочил с лежки, огромный, стройный, настороженно взглянул в нашу сторону и молниеносно исчез в чаще Тем не менее нам удалось заметить, что голову его венчали небольшие молодые рога — панты.

В конце маршрута картина леса изменилась увеличилось количество ели, что придавало лесу боле мрачный вид. Тайга была нема, и вдруг на фоне ее тишины раздались исключительной чистоты трели маленькой певчей птицы. Кругом стояли вековые ели, увешанные бородатым мхом, свисавшим почти до земли. Вот из-за этих драпировок и слышалось пение.

Здесь было сыро, по земле стлались зеленые ковры мха, и мы поспешили развести костер. Скоро он запылал, через некоторое время закипела вода в котелке.

Засыпав в него добрую порцию чая, мы расположились у костра. Гончаров рассказывал о гражданской войне на Дальнем Востоке и партизанских боях, в которых ему довелось участвовать.

Между колоннами деревьев было так тихо и безветренно, что дым костра синей струйкой уходил строго вверх, как по трубе.

Потушив основательно костер, сфотографировав окружающую лесную растительность и определив обратный румб, мы пошли к своему табору.

На следующий день Гончаров и я совершили маршрут влево от реки. Сначала на пути нам встретились леса с лиственницей, затем к ней стал заметно примешиваться кедр. Кстати сказать, в этих местах растет корейский кедр, достигающий исполинских размеров; велики и его шишки с очень крупными орехами, значительно более массивными, чем орехи сибирского кедра. Гончаров рассказал, что в партизанских отрядах, надолго изрезанных от продовольственных баз, эти орехи заменяли хлеб.

В кедровнике почва была сплошь перепахана как будто хорошим плугом. Это кабаны искали завалившиеся в листья прошлогодние кедровые шишки. Свежесть оставленных следов говорила о том, что кабаны ушли отсюда лишь несколько дней тому назад.

По возвращении в табор мы узнали, что окончание наших работ совпало с окончанием работ профессора Савича. На следующий день мы покинули верховья реки Тон и лишь в одном урочище сделали непродолжительную остановку с тем, чтобы дополнить некоторые исследования. Это место, видимо, было излюбленным и у местных охотников, так как на деревьях торчали черепа медведей, висели остатки шкурок мелких зверей, крылья птиц.

До вечера решили спуститься еще ниже по реке и тогда уж поставить табор для ночевки. Однако быстро наступившая ночь заставила нас причалить к берегу. При свете костра поставили палатки, но спать не пришлось — впотьмах мы расположились на плоских муравьиных кучах. Муравьи накинулись на нас и беспокоили до самого утра.

Утром обследовали близлежащую местность, затем выехали на Дубовый Мыс.

Несмотря на то, что место здесь было выбрано отличное, хорошо обдуваемое ветром, вечером мы все же подверглись жестокому нападению комаров. Они не давали работать над экспедиционными дневниками. Только сетки, надетые на лица, и перчатки спасли нас от маленьких злодеев.

Но окончательно освободились мы от них, лишь когда залезли в комарники. Замечательное изобретение! Лежишь и слушаешь безвредное гудение комаров, как зимой на севере слушаешь за дверью избы рев вьюги, для которой ты недосягаем.

На базе Дубовый Мыс готовимся к предстоящему большому маршруту по реке Мухен. Одновременно заканчиваем обследование приозерного района, невзирая на идущий дождь. Кроме описаний, взяли несколько проб почв для химического анализа, монолитов (ящиков с горизонтами характерных почв), закончили климатические наблюдения (барометрическое давление, температура и прочее). Были также существенно пополнены орнитологические коллекции и расширены сведения об охотничьем промысле и охотничье-промысловой фауне. Для университетской кафедры удалось собрать интересный материал о вредителях леса.

Пока мы занимались этим, у проводников-нанайцев оставалось больше свободного времени, и они увлеклись рыбной ловлей и доставили к столу много вкусной рыбы.

Вечерами, заполнив дневники, мы писали письма, потому что такая возможность могла представиться уже не скоро. Гончаров накладывал по румбам результаты своих съемок, и скоро на бумаге «ожили» две обследованные нами реки — Унка и Тон с их растительностью.

25 июня меня снова командировали в Синду. Нужно было забрать поступившую туда в адрес экспедиции корреспонденцию, отвезти наши письма и сделать кое- какие покупки в кооперативе.

26 июня, загрузив лодки экспедиционным грузом, отчалили от Дубового Мыса, взяв курс на реку Мухен.

Скоро Дубовый Мыс исчез за горизонтом. Погода была капризная — то шел дождь, то светило солнце. На небе громоздились тучи. Сначала, километров одиннадцать, шли по реке Немпту, затем вошли в устье реки Мухен.

Берега этой реки удивительны. Песчаные, они тянулись среди изумрудной зелени, приобретая в зависимости от освещения и цвета песка различную окраску. Здесь мы видели много следов диких животных: лосей, кабанов, выдр. Берега оживляли своим криком быстро проносившиеся над водой кулички, яркого оперения зимородки, утки.

К реке все ближе подступала тайга. На песчаных отмелях изредка попадались шалаши кочующих нанайцев, покрытые корой березы, которую женщины для прочности и эластичности варят в больших котлах. Около жилья сушились мясо диких животных, их шкуры, натянутые на палках, и рыба. Однажды мы с удивлением наблюдали, как недалеко от стойбища ребятишки лет пяти-шести соревновались в плавании на оморочках и стрельбе из деревянных луков. В одной оморочке лежали даже трофеи детской охоты — рябчики, добытые стрелками.

Прошли правый приток Мухена, реку Маджажи. Вдали, в синей дымке, стали вырисовываться причудливой формы хребты.

Нужно сказать, что низменная долина реки Мухен уже основательно нам надоела.

Течение реки постепенно убыстрялось, появились завалы. Недостаточно уже оказалось весел, чтобы продвигать лодку против течения. Весла были заменены шестами. Изменилось дно реки — вместо мягких наносов под шестами стал похрустывать гравий. Изменились и берега: долина сделалась уже, растительность придвинулась ближе к реке, теперь по обоим берегам ее стеной стояла цветущая амурская сирень. Казалось, она выбежала сюда из тайги специально, чтобы порадовать путешественников.

Поднимаемся по реке все выше. Днем буря с грозой вынудила нас остановиться, выйти на берег и быстро натянуть брезент, а вечером, во время ужина, полчища мокреца мешали нам есть, забиваясь в нос, глаза, уши, падая в чай.

Наутро снова в путь. Наступило первое июля. Течение становилось все сильнее, идем на шестах, река сильно шумит, на поворотах все труднее управлять лодкой. По берегам тянутся широколиственные леса маньчжурского типа. Однажды, пробираясь около берега, мы услышали позванивание железной цепи. Причалили к берегу, схватили оружие и, раздвигая прибрежные заросли, пошли на звук. Теперь уже не было сомнения, что это зверь, попавший в капкан.

Скоро мы настигли его. Пленником оказался хищник уссурийской тайги — харза (особый вид крупной куницы). Голова почти черного цвета, передняя часть туловища ярко-охристая, конец спины и задние ноги темно-бурые, хвост длинный. Харза, по словам проводника, свирепа и прожорлива более, чем рысь, и очень вредит ценной охотничьей фауне. Этот хищник подлежит уничтожению во все времена года. Гончаров, приблизившись к зверю, выстрелил из револьвера.

К вечеру, проехав правый приток Нельту, расположились на ночевку. Покончив с делами, долго пели у костра. К сожалению, в нашем хоре не было высоких голосов — звучали лишь басы и баритоны.

По мере подъема на берегах появлялось все больше хвойных деревьев: кедров, пихт, елей. На реке чаще стали попадаться завалы, перекаты. В некоторых местах лодки перетаскивали на руках, прорубая завалы топором, а иногда пуская в ход и пилу. Подниматься дальше по реке с большим грузом стало почти невозможно. Однако необходимо было продвинуться еще немного — до пункта, где мы должны были устроить продовольственную базу В. К. Арсеньеву. По условиям экспедиции наши отряды, хотя и разновременно, на некоторых участках пути шли навстречу друг другу, и Арсеньев, выйдя на реку Мухен, должен был воспользоваться оставленным нами продовольствием.

Добравшись до условленного места на левом берегу реки, мы заложили первую продовольственную базу. Делалось это так. В укромном месте мы ставили четыре столба, на них устраивали настил из плашника (расколотых пополам бревен) и «обочины» из нескольких венцов, срубленных «в лапу», в виде большого ящика. Сюда складывалось продовольствие и разное снаряжение. Сверху настилалась крыша из коры деревьев. Для предохранения столбов от мелких грызунов мы обивали их низ жестью, а чтобы отпугнуть крупных хищников, под крышу клали стреляные гильзы и тряпки, прокопченные черным порохом.

После разгрузки лодка пошла легче, однако не успели мы отъехать от устроенной базы, как начался сильный ливень, основательно нас промочивший. Но одежда наша так же быстро и высохла, так как, борясь с течением, мы все время работали шестами.

К концу дня мы вошли в непроходимые заросли. Осматривая их, мы стояли, ухватившись за ветви прибрежных деревьев. Неожиданно впереди послышался шорох. Илья мгновенно нагнулся и, схватив винтовку, выстрелил. Шорох усилился, и на бугор выскочила косуля. Второй выстрел свалил ее, Илья, а за ним и мы побежали к месту падения косули. Среди примятой высокой травы лежал крупный самец с хорошо развитыми рогами.

Илья и остальные проводники полакомились сырой печенью и почками; нас тоже ожидал прекрасный ужин: сдобренное диким чесноком мясо косули очень вкусно. Илья был страшно горд и радовался как ребенок своей удаче.

Ознакомившись с местностью, мы увидели, что необходимо прорыть небольшой канал — фарватер, иначе лодкам не пройти. Мы застряли на перекате, дальше опять тянулся глубокий плес.

Попробовали рыть фарватер лопатами поодиночке и скоро убедились, что это не дает желаемого результата. Тогда Гончаров предложил следующее. Вперед должны выйти три человека, один из них — с лопатой, которую он под наклоном врезает в донный грунт. На древке лопаты закрепляется веревка, двое других тянут ее за концы. И так, вспахивая грунт, делают под водой канаву. За этой тройкой движутся еще две пары, работая лопатой и веревкой.

Пробитую таким образом небольшую канаву вода размывала, превращая ее в канал, достаточно широкий, чтобы по нему могли пройти наши лодки. Таким способом мы и поднимались некоторое время вверх по реке.

Наконец достигли устья реки Садома — правого притока Мухена. Здесь неожиданно мы увидели несколько кабанов, которые пришли на водопой. Это было так внезапно, что даже Илья Бельды не успел выстрелить. Звери, с треском ломая прибрежный кустарник, скрылись в чаще.

Дальше плыть было уже невозможно, и мы, выбрав подходящее место, стали устраивать табор. В общей сложности нам удалось пройти по Мухену на лодках около ста шестидесяти километров.

Поскольку здесь предстояла длительная стоянка, мы устраивали табор основательно, потратив на это целый день. Из плашника сделали стол, скамейки, лабаз для продуктов и даже фотолабораторию, надежно затемненную «рулонами» еловой коры. Заготовили дрова.

Вечером, потрудившись на славу, с хорошим настроением пели песни. Шумела река. В небе, зацепившись за кроны деревьев, блестел золотой серп луны, сквозь косматые лапы кедров мигали звезды, а под деревьями в темноте, мерцая, летали светляки.

Следующий день в своих дневниках мы пометили уже 5 июля. После завтрака Гончаров и я ушли на обследование лесных массивов.

Начали с правобережья. За табором нас обступила девственная кедрово-широколиственная тайга. Кедры были настолько могучи, что нужно было запрокидывать голову «до отказа», чтобы взглянуть на их вершины. Иные деревья, достигнув предельного возраста, лежали па земле, погружаясь все ниже в пушистые подушки мха. Вместо них поднималась юная смена — молодые кедры, стройные, жадно тянувшиеся к солнцу. В подлеске росло много кишмиша, а по низким местам манила своими красными крупными ягодами смородина.

Вечер был тихий, казалось, что в эти дебри ветер не может проникнуть. Проводники, наладив подсветы, для которых они использовали горящую смолу, поехали на лодках бить острогой рыбу. Вернулись они с богатой добычей.

Леса левобережья оказались иными — здесь из хвойных пород, кроме кедра, росли еще ели, пихты. Это объяснялось тем, что левый берег был более заболоченным. По той же причине в подлеске оказалось больше рябинолистника. Дальше встречались леса лиственницы даурской, за ними заметно увеличивался подъем местности, и вскоре на склонах появились отличные широколиственные леса.

К описанию древостоев нам необходимо было собрать также и данные роста: средние диаметры, средние высоты, запас древесины на один гектар, возраст древостоев. Для получения таких сведений надо было рубить характерные деревья. Мы заложили пробные площади, на которых в течение нескольких дней шла напряженная работа. Визжали пилы, стучали топоры, падали, треща, кедры, из их ран текла смола, прозрачная, как молодой липовый мед.

Распиливая деревья в разных местах, мы восстанавливали историю их роста на протяжении двухсот—трехсот лет. Определяли, в частности, их размеры в возрасте десяти, двадцати, тридцати лет. Все эти данные вычерчивались на специальных графиках, которые имели вид плавных кривых. Мы определяли даже, когда упали соседние деревья, когда прошли в этой местности лесные пожары.

Но проникать в историю жизни лесных гигантов было очень и очень затруднительно: комары, мошки, мокрец, клещи не давали нам покоя. Нужно было сидеть неподвижно и напряженно подсчитывать количество годичных колец на древесине, а они лезли в глаза, уши, кусали руки, шею. Самое ужасное, что сеткой пользоваться мы не могли: через нее плохо были видны годичные слои древесины, не помогала и лупа.

Закончив работу на пробных площадях, решили начать обследование верховья реки Мухен. Сложили в большие рюкзаки-котомки самое необходимое: продукты, медикаменты, оружие. Из оружия брали что полегче, так как в походе имеет значение даже небольшой вес. Илья вместо своей тяжелой винтовки выпросил у Гончарова японский карабин «арисака», Гончаров взял наган, а мне на время похода дал свой легкий крупнокалиберный карабин Карев, оставшийся по недомоганию на таборе.

Сначала мы плыли па лодке по реке Малая Садома. Однако вскоре лодку пришлось оставить — мелководье не позволяло ею пользоваться. Закрепив ее у берега и вскинув котомки на плечи, пошли пешком. Впереди шел проводник Илья Бельды, раздвигая перед собой руками буйную растительность. Здесь во множестве росли лианы — актинидии, китайский лимонник, амурский виноград. Они особенно тормозили наше движение.

Днем отдохнули у ручья, закусили, выпили чаю, а к вечеру достигли живописного родника, вода которого с шумом бежала по окатанным камням. Здесь расположились на ночь. На ужин готовили галушки, пили чай. Однако недолго мы блаженствовали у костра, дождь заставил нас натянуть поскорее тенты и поставить комарники.

Хочется сказать несколько слов о тех удобствах, которые создает для путешествия по тайге это снаряжение: бязевый тент, комарник и шкура косули. В походе путник благодаря им имеет отличный дом и постель, может хорошо отдохнуть после утомительного перехода. Тент, натянутый в виде двускатной крыши, служит надежным укрытием от любого дождя. Комарник прекрасно защищает от насекомых. Шкура косули легка, мягка, тепла и не пропускает сырости.

Упаковка этих предметов тоже очень мудро продумана. Уложив все необходимое в котомку, тент скручивают длинным жгутом и прикрепляют к трем углам котомки как лямки. Шкуру косули тоже крепко привязывают к рюкзаку.

Вот и сейчас каждый из участников экспедиции с комфортом расположился в «своей собственной квартире». Гончаров и я даже воспользовались походным освещением — свечами. При их свете Гончаров «до дыр» зачитывал газеты, я писал дневник. По тенту ритмично стучал дождь. Шумела тайга. Потушив свечи, под эти звуки мы и уснули.

На следующий день, чтобы не терять времени на приготовление завтрака, мы поджарили на костре кусковое сало, нанизав его на обструганные палочки, с аппетитом поели и отправились в дальнейший путь.

Еще вчера мы прошли полосу болот, лиственничных марей, а сегодня, постепенно поднимаясь на склоны отрогов Сихотэ-Алиня, вошли в кедрово-елово-широколиственные леса с густым и пышным подлеском. Здесь в изобилии росли спиреи, барбарис, виноград, кишмиш, аралиевые, похожие на пальмы, с перистыми, метровой длины, листьями. Это была тайга, не знавшая ни топора, ни пожаров. Даже взгляд человека не часто проникал сюда; нам первым из исследователей удалось увидеть этот первозданный храм природы. Взметнув к небу свои вечнозеленые вершины, стояли исполины кедры, их стволы в несколько обхватов, как огромные колонны, поддерживали могучие зеленые своды.

Мы шли на восток. Только что поднявшееся солнце служило нам ориентиром. В лесу царила еще утренняя прохлада, было сыро; роса, лежавшая на высоких травах, светилась драгоценными бриллиантами. Потом, когда потеплело, поползли легкие, подвижные туманы. Казалось, вокруг зашевелились призраки в белых одеяниях; поднимаясь все выше, они таяли и превращались в прозрачную дымку, которая окутала всю тайгу. Солнце заливало тайгу каким-то сказочным светом: каждый луч, конусом ниспадающий сверху до самой земли, виден был в отдельности. Впечатление первобытности пейзажа усиливал вид упавших великанов деревьев. Поверженные временем, многие из них обросли мхом, сердцевина их превратилась уже в труху. Наступив на такой валежник, по колено проваливаешься в трухлявую древесину. Прах этих деревьев тревожили, видно, только медведи. Везде лежали горы перемешанной с мхом коричневой трухи: это «лесной хозяин» лакомился муравьями, переворачивая истлевший колодник.

Медвежьи следы многочисленны и свежи, очевидно, звери бродили здесь на рассвете и сейчас находились недалеко. Не исключена возможность встречи с ними. Мой спутник был вооружен только наганом, поэтому мне пришлось еще раз осмотреть свою винтовку и продвигаться впереди, взяв ее «наизготовку».

Но нам по-прежнему сопутствовало безмолвие. Его нарушал лишь посвист поползня — маленькой птички, которая хлопотливо бегала по стволам толстых деревьев не только вверх, но и вниз головой, отыскивая в трещинах коры насекомых, да шум тяжелых крон. Однако через несколько шагов нам посчастливилось увидеть самого маленького оленя дальневосточной тайги — кабаргу, ростом с небольшую собаку. Выскочив из густого ельника, она взобралась на большой пень, покрытый зеленой скатертью мха, и застыла на нем как изваяние. Долго любовались мы животным. Окружающая природа была настолько торжественна, что не хотелось нарушать ее выстрелом. Вообще употреблять оружие мы решили только в случае необходимости. Доставив нам необыкновенное удовольствие, кабарга скрылась.

Наши мягкие сапоги снова бесшумно заскользили по зеленой пружинящей почве, не знавшей еще ноги человека. Вскоре наше внимание привлекло неизвестное нам травянистое растение. Оно напоминало гигантский ландыш с огромными, как бы сделанными из воска колокольчиками.

Скоро туманы исчезли из-под полога леса, облаком поднявшись ввысь, и вверху, между кронами кедров, стала выделяться заплатками небесная лазурь. А мы все шли. Устав, недолго отдыхали и снова шли. На опыте я убедился, что, отдыхая, надо ноги класть выше туловища. Буквально за несколько минут снова становишься сильным, бодрым, берешь на плечи тяжелую котомку, в руки винтовку и опять идешь вперед, вслушиваясь в неумолчный шум тайги, то рокочущий, грозный, то притихающий до нежного шепота.

К вечеру мы достигли притока Мухена — реки Алчи и здесь заночевали.

Сидя у костра, обсуждали, какое оружие следует брать в поход. Легкие карабины, которые взяли с собой мы, были тяжеловаты и не универсальны. Очень часто около нас вспархивали и садились на ветви деревьев рябчики, отличное блюдо в тайге, но тратить на них сильный боевой патрон было нерационально.

Мы пришли к такому мнению, что наиболее подошел бы двуствольный пистолет с гладкими и относительно длинными стволами под обычную гильзу 32-го калибра.

Имея гильзы, заряженные мелкой и крупной дробью, можно было бы добывать разнообразнейшую дичь, а гильзы, заряженные пулями, с короткой дистанции способны поразить крупного зверя: косулю, кабана, лося, даже медведя.

Желательно только такой пистолет сделать с вертикальной спайкой стволов (плоским) и носить его без всякого футляра на скользящем ремне, надетом на плечо через голову. При таком положении оружие всегда готово к действию и будет надежно «соединено» с хозяином. При ненадобности его можно убрать в рюкзак.

...Сегодня 14 июля. Обследуем устье реки Алчи. По договоренности с В. К. Арсеньевым, в устье этой реки мы должны заложить для него вторую продовольственную базу. Достав топор, быстро соорудили лабаз под продукты, которые, по возвращении в табор, должен был завезти Илья Бельды на оморочке, так как на обычной лодке сюда подняться было невозможно. В лабаз положили упакованную в консервную банку записку, в которой желали Владимиру Клавдиевичу счастливого путешествия.

День выдался жаркий. В полдень мы сначала пили чай, чтобы утолить жажду, потом обедали. Когда мы все были в сборе, готовили по очереди — Гончаров, Карев и я. Вначале получалось не совсем удачно, но вскоре все овладели поварским искусством в совершенстве. А для некоторых блюд выявились свои мастера. П. С. Гончаров, например, отлично варил супы, борщи, заправляя их мясными консервами; Карев прекрасно готовил лепешки, поджаривая их на сале. Обычно лепешки готовились утром, к завтраку, и были настолько питательны, что потом долго не хотелось есть. У меня неплохо получались каши, особенно рисовая, которую я подавал с остуженным компотом «вприхлебку».

На наши приглашения есть с нами вместе проводники отказывались. Большею частью они первыми разводили костер и ели одновременно с нами, но готовили себе более привычные им блюда: талу с соленой черемшой, таксу — пережаренное рыбье мясо с ягодами голубики или плодами дикой яблони. Часто варили чумизную кашу, заправляя ее рыбьим жиром или медвежьим салом. Эта каша очень вкусная и питательная.

Во время еды проводники с очень серьезным видом бросали часть пищи в огонь костра, совершая жертвоприношения богу Эндури. Они просили его даровать им благополучие. Однажды, когда Илья перекладывал свои вещи, я заметил у него бережно завернутого в тряпицу божка. Это был севон — изображение духа в виде человеческого лица, искусно вырезанного на короткой палочке. Видимо, Илья возил своего севона с собой как талисман, способный принести ему счастье в глухой тайге.

Когда жара немного ослабела, мы пошли дальше вверх по Мухену. По берегам росли елово-пихтовые леса. Идти было хорошо и приятно. Пахло смолой. Река шумела в зарослях.

Ознакомившись с лесами верховья реки Мухен, вечером вернулись в свой табор. Долго сидели у костра, зарисовывая карту растительности, и едва поспевали кипятить чай — страшно хотелось пить. Затем с удовольствием ели компот, остуженный в холодной ключевой воде. Надо сказать, что в верховьях рек, горных потоков ключевая вода удивительно студена, прозрачна. Она служила нам прекрасным холодильником, в ней подолгу сохранялись в свежем виде мясо, рыба, а также и вареная еда — компот, каши, супы.

Скоро взошла луна и осветила наш табор. Разбросанный среди огромных кедров, при свете луны он казался декорацией для какого-то фантастического представления. Набегавшие облака то гасили лунный свет, то давали ему возможность вновь освещать табор и окружающую местность, тогда на реке серебрилась лунная дорожка. В темной тайге ухал филин. Время от времени где-то с грохотом падали отжившие свой век деревья.

Встали мы с первыми лучами солнца. День посвятили хозяйственным делам: чистили одежду, обувь, купались, стирали белье, отдыхали. Гончаров с проводником Василием собирались в поход, целью которого было выяснить границы лесов в вертикальном направлении. Высоты над уровнем моря в этом случае определялись при помощи специального барометра-высотомера. Мне были поручены таксационные работы под руководством профессора Савича. Карев с одним из наших проводников брал монолиты.

Утром следующего дня Илья Бельды выехал в устье реки Алчи на своей оморочке, чтобы отвезти на устроенную нами базу продукты В. К. Арсеньеву. Он вез также несколько коробок с сигнальными ракетами. Владимир Михайлович и я отправились искать место для новой пробной площади.

В табор мы возвратились первыми. К вечеру вернулись все остальные, за исключением Гончарова и Василия, поход которых мог продолжаться неизвестно сколько дней.

Новый день посвятили работе на пробной площади. Опять рушились деревья, наполняя грохотом тайгу, цокали топоры, звенели, вгрызаясь в древесину, пилы.

Затем мы потратили день на генеральную просушку гербария. Собранные растения мы закладывали не в бумагу, а в сукна, которые потом складывали и завязывали в сетки. После этого Владимир Михайлович и Карев стали собираться к отъезду в селение Синду. Я оставался на месте до окончания таксационных работ. Приходилось поджидать возвращения Гончарова.

19 июля мы проснулись рано. Солнце еще не вставало. Высоко в синеве неба застыли розовые облака, подсвеченные первыми лучами еще не показавшегося из-за горизонта солнца. В тайге, несмотря на ранний час, пели птицы.

После завтрака в загруженную лодку сели Савич, Карев, Илья Бельды и Семен и, попрощавшись с нами, двинулись вниз по течению. В таборе осталось нас двое — проводник Пашка и я; Гончаров и его спутник еще не возвратились. Проводив своих, мы отправились работать на пробную площадь.

К вечеру погода стала портиться. В лесу сделалось сумрачно. Налетевший ветер сначала зашевелил вершинами деревьев, потом зашумел смелее, захватывая нижние ветви, подул во всю мочь, раскачивая деревья. Странно было слушать, как скрипели, словно жалуясь, эти могучие гиганты. А ветер крепчал с каждой минутой, он уже не шумел, а выл сердито, злобно срывая с деревьев сучья и бросая их на землю. Лохматые кроны метались из стороны в сторону. Надвинулись тучи. Вдали прогрохотал гром. Поблизости от нас с треском упало, дробясь на части, высокое сухостойное дерево.

Сделалось темно, неуютно и небезопасно. Пришлось торопиться в табор.

Подходя к нему, мы услыхали стук топора. Сомнений не было — вернулся Гончаров. Хорошо, что своевременно. Скоро затрещал костер, в котелке захлюпала каша, закипел чай. Ставя табор, мы предусмотрительно спилили вокруг все подозрительные деревья. Поэтому, несмотря на гуляющую по тайге бурю, мы, сидя у костра, чувствовали себя в безопасности. Пришлось лишь ослабить огонь, так как раздуваемое ветром пламя металось в разные стороны.

Гончаров рассказал о своем походе в отроги Сихотэ-Алиня. Ему пришлось кричать, чтобы пересилить рев тайги. Но мало-помалу буря успокаивалась, пронеслись тучи, и стал заметно стихать ветер. Сначала он успокоился внизу, но продолжал еще роптать высоко в кронах деревьев. Скоро и там перестал он буянить, и снова в тайге воцарилась тишина. Лишь поваленные деревья, сбитые на землю сучья, кора, сброшенные вниз гирлянды бородатого мха говорили о недавнем разгуле стихии. Созданный ею в природе беспорядок напоминал неубранную комнату, где буйная рука в исступлении раскидала вокруг разные предметы.

Сидя у костра, мы очень чувствовали отсутствие наших товарищей. Мы им завидовали: они раньше нас начнут читать газеты — ведь уже свыше месяца мы не общались с другими людьми и не знали, что делается па белом свете. За это время, учитывая напряженное положение на Дальнем Востоке, да и на других границах нашей страны, могла возникнуть война. Мы ясно себе представляли, как тогда наш экспедиционный отряд будет реорганизован в партизанский. Командиром будет избран Гончаров, и мы, распределив наиболее целесообразно свои обязанности, начнем выполнять боевые задания...

О чем только не мечтается в молодости!

У нас еще не были закончены работы на пробной площади, и на следующий день мы попытались их завершить. Но дождь, начавшийся еще ночью, то и дело возобновлялся и мешал нам. Прихваченные с собой на всякий случай книги оказались весьма кстати.

На реке стала заметно прибывать вода, это заставило нас получше закрепить лодку.

К утру погода все же смилостивилась, дождь затих, и мы чуть свет отправились на работу. Удалось разделать модельные деревья, но погода не веселила: часто моросил дождь, низко проносились космы угрюмых туч. Всю ночь в тайге кричали совы, их плач несколько раз будил нас.

Назавтра опять дождило, хорошо, что выпиленные кружки модельных деревьев мы принесли с собой в табор. Это дало возможность продолжить подсчет годичных колец древесины в комарниках. После обеда дождь прекратился и мы ходили на пробную площадь мерить высоты деревьев и их диаметры.

Оставались неразведанными долинные леса, где была заложена еще одна небольшая пробная площадь. Ненастье прекратилось, небо стало освобождаться от туч, засветило солнце. Мы работали с удвоенной энергией, торопились полностью закончить все и выехать в Синду.

Пользуясь наступившей хорошей погодой, вытащили все свое имущество наружу, чтобы перед дорогой просушить его. Гончаров писал дневник, я чинил ичиги, проводники чистили свое и наше оружие. Каждый сосредоточенно занимался своим делом, и никто не заметил, как к табору подкрался выводок рябчиков. Захватив дробовое ружье и шесть патронов, я скоро вернулся с шестью рябчиками.

24 июля рано утром, оставив на кедре широкий затес с надписью о нашем пребывании здесь, мы выехали в Синду. Последние дожди значительно подняли уровень воды в Мухене. Быстрое течение трепало прибрежные ивняки, гнуло поваленные в воду деревья. Их вершины ритмично ныряли, показываясь временами из воды. Река грозно шумела.

Течение подхватило нашу лодку и быстро понесло вниз. Временами нас с разгона бросало на завалы, и лодке ничего не стоило превратиться в щепы. Приходилось внимательно и зорко следить за стремительными водоворотами впереди.

По пути заехали на базу, сделанную для Арсеньева, так как там был оставлен на всякий случай и некоторый запас продуктов для нашего отряда. Забрав его, двинулись дальше. Сделали за день около ста километров и заночевали в урочище Дортоми.

Дальше шли уже на веслах. Прибывшая вода сделала низовье Мухена широким. Вода далеко ушла от берегов, затопив окружающие луга, леса. К одиннадцати часам дня достигли реки Немпту. Подняли парус. Теплый южный ветер натянул его до отказа, и наша лодка пошла быстрее. В полдень она коснулась берега Дубового Мыса.

Его теперь трудно было узнать. Поднявшаяся вода заставила многих кочующих нанайцев оставить стоянки в низких местах и расположиться на высоком Дубовом Мысу.

Здесь появилось целое стойбище.

Завидев нашу лодку, почти все население высыпало нам навстречу.

— Бачигоапу! Здравствуйте! — приветствовали мы друг друга. От нанайцев мы узнали, что Синдинское озеро сейчас неспокойно и его невозможно переплыть на лодках. Поэтому нам предстояло провести здесь еще какое-то время.

Возле юрт лежали собаки, на жердях вялилась рыба, висели сети, капканы, самострелы.

У берега играли дети, изображая охотников. На них были надеты яркого цвета рубахи, у многих на шее висели бусы и шлифованные зубы и когти медведей.

Нас пригласили в чум. Покрыт он был берестой. Внутри, справа и слева, постланы циновки из камыша, У стен стояло оружие. Посредине на камнях очага варился рыбий жир. Дым уходил в отверстие, сделанное наверху чума.

Старейший охотник просил разъяснить ему недавно полученный из Охотсоюза документ. Усевшись на циновки, мы начали разбираться в правилах промысловой охоты на предстоящий сезон. Уяснив их себе, все с облегчением, радостно вздохнули.

Ветер не утихал. Коротая время, мы занялись распространенным здесь видом спорта — стрельбой из винтовок и бросанием камней в цель.

Солнце скатывалось к западу, нужно было торопиться. Ветер не успокаивался, хотя сила его заметно уменьшилась. Мы решились пересечь Синдинское озеро. По мере удаления от берега волны становились все выше. На середине озера они достигли большой величины, загруженная лодка сидела в воде низко, и вода начала заливать ее. К счастью, ветер сильно надувал парус, лодка, тревожно скрипя мачтой, быстро неслась вперед, перескакивая с волны на волну. Вечером мы были в селении Синда.

Подходя к школе, еще издали увидели В. М. Савича, а затем и остальных. За ужином обсуждали предстоящие маршруты. Теперь мы должны были разъединиться — Гончаров, Карев и два нанайца-проводника шли на реку Немпту, а В. М. Савич и я, тоже с двумя проводниками, — на реку Пихцу и верховье Хора.

С жадностью набросились мы на газеты. Они лежали ворохом на окне, закрывая почти полностью его проем. Затем ходили в поселковый магазин за материей, так как брюки наши пришли в полную негодность, несмотря на то, что изготовлены были из прочного материала — так называемой чертовой кожи.

После обеда сушили коллекции: профессор Савич с Каревым — ботанические, я — орнитологические. Птиц мы мумифицировали и нанизывали на шпагат. Получались гирлянды, поражающие своей пестротой. Каких только красок здесь не было — и синяя, и желтая, и красная, и черная — одним словом, все цвета радуги!

Вечером сидели на крыльце школы и отдыхали. Особенно приятно было, что не приходилось отбиваться от гнуса. Здесь, в пункте, его почти не было. Солнце садилось за луга, на которых уже стояли свежие стога сена. По деревне далеко был слышен говор, мычали телята. Под крышей переговаривались ласточки. Молодежь каталась на лодке, пела песни. Вся эта обжитая обстановка села воспринималась особенно остро после таежной глухомани.

После обеда, набив патроны к дробовику, я ходил стрелять птиц для коллекции. Их особенно много на просеке, по которой подведена была к поселку телефонная линия. Просека широкая, по бокам ее высокой стеной стояла тайга.

На следующий день я пополнил орнитологическую коллекцию, для этого специально выезжал на лодке в луга. Какие необъятные просторы! Здесь ветер ходил без преград, колыхая волнами некошеную траву. Они уходили к горизонту, как в море. Безмятежно трещали кузнечики. Птицы встречались в изобилии, среди них были настолько миниатюрные, что они порхали, присаживаясь на тоненькие былинки, словно бабочки.

После обеда к нам в школу пришло несколько человек, чтобы сфотографироваться. Оказывается, в деревне кто-то пустил слух, что мы — бродячие фотографы, гастролирующие по селам с целью заработка. Это рассмешило нас, однако В. М. Савич самым серьезным образом, накинув на голову черный платок, сделал портретный снимок пришедших, только не поодиночке, групповой. Эта фотография наряду со специальным снимками вошла в фонд нашей научной фототеки.

Глава шестая На реке Пихце. Путь к перевалу

Наступили последние дни перед отъездом, дни сборов и дележа всего экспедиционного имущества, поскольку, разбившись на два подотряда, мы шли самостоятельными маршрутами. В. М. Савич и я должны были выехать раньше.

Мы с Каревым съездили на луга: уже была открыта охота на водоплавающих птиц. Привезли пять уток и получился недурной ужин.

31 июля, уложив все необходимое экспедиционное имущество в лодку, В. М. Савич, Илья Бельды, Семен и я покинули Синду. Гончаров, Карев и оставшиеся с ними проводники, провожая нас, стояли на берегу, пока наша лодка не скрылась за поворотом. На следующий день и они должны были выступить для обследования реки Немпту.

Давно осталась позади возвышавшаяся над дерев ней наша гостеприимная база — школа. Впереди — блестевшая под солнцем река, нескончаемые амурские берега. Мы шли вниз по течению. Подгоняемая ветром лодка, распустив паруса, бесшумно скользила по сверкающей глади. Мы нежились на солнце, сбросив с себя рубахи.

В полдень пристали к берегу, чтобы сварить обед. Я пошел за сушняком для костра и, ступив несколько шагов, сразу же попал в объятия амурских прерий. Кругом рос такой могучий тростник и исполинский вейник, что я шел как в лесу, видя только кусочек неба над собой. Вокруг стояла непроходимая стена — так была густа окружающая растительность. Раздвигая траву, я попытался продвинуться еще несколько вперед, но вскоре убедился в невозможности этого — ноги пружинили, как на матраце, а затем я внезапно провалился по пояс. Оказывается, за много лет отмиравшие растения создали здесь неплотную прослойку над почвой, и она не выдерживала веса человека. Вдобавок в этих буйных травянистых зарослях таилось огромное количество гнуса — комаров, мошки, молниеносно нападавшего на барахтающегося человека. Так встретили нас амурские прерии.

Нам пришлось довольствоваться плавником — приплывшей откуда-то и приставшей к берегу древесиной. Собрав его, мы сварили себе обед, но обедали в лодке, на ветерке, удалившись на почтительное расстояние от берегового гнуса.

Пока обедали, течением нас унесло далеко. Погода была отличная. Вдали возвышалась синяя цепь гор. Это Хорский перевал, к которому мы должны добраться, одолеть его и выйти на реку Хор, выдолбить там лодку и, спустившись к железной дороге, возвратиться в Хабаровск.

Чертя воздух, проносились над нами дикие утки. Крепчавший ветер надувал парус все сильнее и гнал лодку дальше по глади реки. Часто лодка с разбега врезалась в хороводы стрекоз, распугивая их.

Перед вечером, нырнув в тальники, мы выплыли на Гасинское озеро. Берега его были настолько густо покрыты растительностью, что, несмотря на относительно большие размеры озера, почти скрывали его из виду. Не зная точно места соединения Гасинского озера с амурскими протоками, трудно вообще попасть в него, но Илья Бельды неоднократно бывал здесь и поэтому ориентировался хорошо.

Озеро встретило нас криками чаек, цапель, уток. Мелкие его прибрежные места заросли плавающими водяными растениями, около которых расхаживали цапли и другие голенастые птицы; утки в невиданном еще мною количестве буквально застилали небо, а по мере продвижения нашей лодки с криком поднимались на крыло все новые стаи.

К сожалению, все плавающие и налетающие на нас стаи уток мы провожали лишь глазами, досадуя каждый раз на отсутствие дробовиков. Дело в том, что, рассчитывая в верховьях реки Пихцы идти пешком через перевал к реке Хор, мы взяли с собой лишь самое необходимое, в частности из оружия у нас были только две винтовки — одна у Ильи и вторая у меня. У В. М. Савича имелся еще выданный ему на период работ пистолет (системы браунинг № 2), который мы также не могли использовать для охоты на уток.

Берега Гасинского озера — низкие, затопленные водой, на десятки километров заросшие камышом, вейником, осокой, — не могли дать нам приют для ночлег. Поэтому мы ночевали в лодке. Всю ночь над нами носились с характерным свистом крыльев утиные стаи, слышалось непрекращающееся крякание, то вдалеке приглушенно, то внезапно над головой, нарушая наш сон.

Теперь перед нами стояла задача найти устье реки Пихцы, по которой нам нужно было подниматься вверх к Хорскому хребту. Кроме Пихцы в Гасинское озеро впадала еще река Хали.

Придерживаясь правого берега озера, поднимая все новые стаи водоплавающей птицы, мы долго плыли по озеру, внимательно присматриваясь к его берегам, чтобы не пропустить устье Пихцы.

Пока мы плыли по озеру, Илья Бельды поймал столько рыбы, что нам хватило ее на несколько дней. Этим была частично компенсирована несостоявшаяся охота на уток. Несколько раз к нам в лодку запрыгивали большие толстолобы. Видимо, рыбы здесь было не меньше, чем уток, — часто из лодки можно было наблюдать в воде стаи мальков, а из плавающих в воде кувшинок раздавалось «чмокание» и шли по воде огромные круги.

Наконец вошли в устье реки Пихцы. Русло ее было очень извилисто, она делала петли, которые нередко оканчивались почти замкнутым кругом. Погода не радовала. Шел дождь. В первой половине дня прошли левый приток Болхи.

Утро следующего дня было ясным. Мы прошли уже болотистые места, пояс «рёлок», возвышенных мест с мелколиственными породами, они сменились марями, лесами, в которых много было даурской лиственницы. Владимир Михайлович вел съемку. Илья, взяв на буксир свою оморочку, управлял лодкой. Семен и я работали на веслах.

Шли среди берегов, утопавших в зарослях черемухи. В полдень на нас обрушился такой ливень, что пришлось пристать к берегу. Как только дождь прекратился, снова двинулись в путь. Отъехав несколько сот метров, заметили впереди дым.

Кто бы это мог быть? Арсеньев не мог так рано выйти на Пихцу. Это, конечно, люди, но, может быть, как сказал Илья, «худые люди»? На всякий случай мы приготовили оружие. Но это оказался мирный охотник-кореец. Он плохо говорил и по-русски, и по-нанайски, но все же мы узнали от него, что он живет в тайге один, поставив на берегу балаган, крытый древесным корьем. Лицо охотника носило следы не только старости, но и утомления, глаза слезились. Волосы, видно, давно не знавшие ножниц и расчески, падали ему на плечи.

Мы оставили старику часть продуктов, за которые он трогательно поблагодарил нас.

Кончились лиственничные леса, к реке приблизилась кедрово-широколиственная тайга. Вечером свой табор мы разбили среди кедров. Выйдя на берег, сразу обнаружили много следов диких животных. Илья, видавший отличные охотничьи угодья, и тот был поражен обилием здесь зверя. Низко нагнувшись, он любовался следами, причмокивая от удовольствия.

Река Пихца давно имела славу зверовой реки, где в изобилии водятся кабаны, медведи, изюбры, косули, кабарга, нередок и царь тайги — тигр. В. К. Арсеньев в этом отношении особо выделял реку Пихцу, называя ее Тигровой рекой.

Таким образом, мы вступали в таежные дебри, где еще сравнительно часты были встречи с амурскими тиграми, превосходящими по своим размерам бенгальских; вес самцов достигал трехсот восьмидесяти килограммов.

Течение становилось все более быстрым. Мы давно уже сменили весла на шесты и с трудом продвигались вперед. Тайга так близко надвинулась на реку, что деревья, упавшие поперек реки, часто преграждали нам путь. Тогда мы выходили из лодки и, стоя по пояс в холодной воде, пилили и рубили их.

В одном месте мы видели двух медведей, перебиравшихся через реку.

Наступило третье августа. Когда мы проснулись, солнце уже пробивало своими лучами кроны кедров, сверху светилось синее небо. Впервые утро выдалось прохладное.

Снова боролись мы с течением и завалами, к вечеру достигли урочища Чуха. Здесь останавливались охотники; на ветвях висели черепа диких животных, в удобном месте было выстроено зимовье, а около него поставлено два крытых лабаза. В них мы обнаружили самострелы — большие луки с пучками стрел.

Один лабаз мы использовали, заложив здесь базу, так как идти дальше с большим грузом было трудно и рискованно: быстрым течением могло разбить нашу лодку. Выгрузив часть продуктов, начали снова подниматься вверх по реке.

Пихца стала бурной, берега ее в этом месте были покрыты сплошными елово-широколиственными лесами. Вечером в таком лесу расположились на ночлег. Илья Бельды на оморочке производил разведку для завтрашнего плавания. Вернулся с невеселыми результатами: впереди новые преграды.

Встали рано, чтобы за день продвинуться подальше. Однако пройти смогли лишь два километра за целый день, все время борясь с бушующей водой и завалами. Часто лодку тянули руками, барахтаясь в ледяной воде.

Здесь в изобилии водилась крупная форель, которую мастерски добывал Илья Бельды. Вкуса она была необыкновенного, мясо безупречно белое, нежное, без всякого запаха.

Вечером остановились у живописного места Кондари, что в переводе с нанайского означает «кроваво- красный». Такое название нанайцы ему дали потому, что здесь в изобилии растет тис — красное дерево. Это дерево интересно но многих отношениях. Во-первых, хотя оно и относится к хвойным породам, но шишек не имеет, а вместо них на дереве растут плоды ярко-красного цвета, похожие на ягоды. Во-вторых, деревья эти долговечны — могут жить до тысячи лет. В-третьих, древесина их ценна и имеет тоже красноватый оттенок и, наконец, тис — самая теневыносливая порода, нормально может существовать только в условиях наибольшего затенения; при большом количестве света он погибает.

Урочище с исключительно пышной растительностью так очаровало нас, что мы решили поставить здесь табор и обследовать окружающую местность.

Отойдя несколько шагов от табора, сразу же вступили в тайгу, поразившую нас. Здесь был так развит подлесок (акантопанакс, жасмин, барбарис, бересклет жимолость), что мы сразу же потонули в нем. В воздухе мелькал оранжево-желтый огонек — это порхала одна из красивейших птиц Дальнего Востока — райская мухоловка. Немного выше над подлеском росли аралия маньчжурская (небольшое деревцо одного семейства с женьшенем), напоминающая пальму, боярышник, рябина. Простираясь над ними, шумели деревья, составлявшие следующий ярус: акатник (амурское желтое дерево), вяз японский, ильм горный, березы, клены. Выше их росли березы, дубы, орехи маньчжурские, бархаты (амурские пробковые деревья), а над всем этим зеленым царством высились кедры корейские, достигающие сорокаметровой высоты и диаметра в не сколько обхватов.

Таким образом, тайга была многоярусной, ступенчатой, уходящей ввысь. Здесь природа использовала пространство необыкновенно рационально. Вдобавок вся эта многоярусная растительность сплошь была увита лианами, образующими зеленые беседки.

Роскошь растительного царства здесь конкурировала с богатством животного мира: следы крупных диких животных встречались на каждом шагу. Часто был слышен и шум, который они производили, удаляясь в чащу.

Мы не имели возможности обременять себя дополнительным грузом, и поэтому отстрел крупного зверя на мясо профессором Савичем был запрещен. Это в то время, когда мы неоднократно встречались и с медведями, и с табунами диких свиней и могли свободно отстрелять их по нескольку штук!

Нашей целью теперь было пройти Тигровую реку до самого конца и заложить у ее истоков продовольственную базу для В. К. Арсеньева.

На рассвете Илья Бельды, собиравший недалеко от табора валежник для костра, позвал нас к себе. Мы подбежали к нему и увидели, что он, сгорбившись на отмели, что-то рассматривает. Подойдя вплотную, и сами без труда разглядели на мокрой почве отпечатки огромных круглых лап зверя.

— Сегодня ночью амба ходи, — проговорил Илья шепотом, указывая на следы, и пояснил, что здесь сейчас много скопилось кабана, а где кабан, там и тигр; он обычно следует за табунами диких свиней. Вот так удалось нам впервые увидеть следы тигра — царя зверей в уссурийской тайге!

Здесь все было необыкновенно. Это чувство общения с необыкновенным поражало всех нас, но особенно профессора Савича. Он окончательно потерял покой, исследуя все с каким-то исступлением; им были найдены интересные растения, еще не отмеченные в здешних местах. Поражали его и встреченные здесь почвы, они были красными, напоминая латеритные (тропические). Видимо, наименование этой местности Кондари — кроваво-красный — относилось не только к тису, но и к почвам.

Вечером у костра мы, как всегда, делились впечатлениями дня, а затем перешли к рассказам о различных случаях в своей жизни. Владимиру Михайловичу приходилось бывать за границей, в частности в Америке, и он рассказал о своих путешествиях за рубежом, а также исследованиях на Кавказе и в азиатских степях. Илья сообщил интересные сведения о водопаде, который лежал на пути нашего маршрута. Это водопад в верховьях реки Пихцы, около него нам предстояло заложить последнюю продовольственную базу для В. К. Арсеньева.

В течение нескольких дней мы работали на Кондари: закладывали лесотаксационные пробные площади, производили описание растительности, пополняли гербарий, брали образцы почв, фотографировали.

Десятого августа мы закончили работы, но выехать дальше нам удалось только на следующий день после обеда: мешал сильный дождь. Сложив свое имущество в лодку, мы снова двинулись вверх по реке. Русло ее тут дробилось на множество проток, и мы, выбирая наиболее глубокие, продвигались вперед крайне медленно. Прошедший дождь значительно поднял уровень воды. По реке плыли подмытые деревья, в некоторых местах они застревали и, наваливаясь друг на друга, создавали завалы; сплетения корней причудливо торчали из воды.

Течение все усиливалось. Особенно затруднялось наше продвижение на перекатах, которые здесь имели вид водопадов. Струившаяся с большой силой вода прижимала нашу лодку к рассыпанным по руслу огромным камням. Пенящиеся волны прыгали нам навстречу через камни, словно огромные звери.

Пройдя за полдня около двух километров, мы разбили на ночь табор, а чуть свет снова были в пути. Течение усилилось настолько, что шесты сбивало водой; если же мы упирались ими в дно, они трепетали в руках, а то и ломались. Лодка подвергалась большой опасности, и ее немедленно нужно было выправлять против течения.

Иногда рассвирепевшее течение отбрасывало лодку назад. В один из таких моментов Владимира Михайловича чуть не сняло с лодки толстым суком, прошмыгнувшим над самой его головой.

Все мы трудились, как говорится, в поте лица своего. Илья Бельды, стоя на корме, управлял лодкой, Семен работал шестом на носу, Владимир Михайлович и я, тоже вооруженные шестами, сражались со стихией с бортов лодки. Но несмотря на то, что мы понимали замысел нашего рулевого по малейшему его движению и напрягали свои силы до предела, вели лодку исключительно слаженно, идти становилось все труднее. Шесты то и дело выходили из строя, хорошо еще, что материал для них был под рукой: берега заросли высоким ивняком. Но даже такое простое орудие, как шест, надо делать «с умом». Если конус заострения вывести на сердцевину, такой шест легко размочалится, ударяясь о гальку. Иногда мы прибегали и к металлическим наконечникам.

Наконец подошли к урочищу Гоола. В полдень, выбрав место, причалили к берегу и поставили табор.

После обеда, заложив вновь собранные растения в гербарные сетки и захватив винтовку, я отправился на ближайшую сопку. По всем приметам несколько десятков лет тому назад здесь прошел большой лесной пожар. Теперь вместо мощной тайги поднялись заросли осины и аралии маньчжурской, сплошь увитых лианами. Кишмиш, амурский виноград, китайский лимонник, крепко схватывая, как веревками, молодые растения, создавали труднопроходимую чащу. Кое-где лежали еще полуистлевшие стволы деревьев.

Отсюда открывалась горная панорама. Было видно, как на десятки километров впереди ухабятся сопки, покрытые лесом, освещенные косыми лучами заходящего солнца. Они уходили в такие дали, где уже невозможно было ничего рассмотреть, и скрывались за фиолетовой дымкой. Хорошо был виден Хорский перевал, ближайший пункт на нашем маршруте.

Вернувшись в табор, я прилег отдохнуть. Владимир Михайлович в это время заполнял свой дневник. Прошло немного времени, я задремал, и вдруг до моего слуха долетел громкий окрик В. М. Савича, и тотчас кто-то возле меня сильно стукнул увесистой палкой. И тут я увидел извивающуюся крупную змею коричневого цвета. Это был щитомордник, укус которого очень опасен для человека. Вскочив на ноги, я поблагодарил Савича, а он рассказал, что, делая записи в дневнике, случайно отвел глаза в сторону и увидел щитомордника, подползавшего ко мне.

Вечером, когда мы легли спать, неожиданно задул шквальный ветер. Небо покрылось тучами, сделалось темно. Тайга зашумела, зароптала. Мне показалось, что потушенный костер снова стало раздувать ветром, и я выскочил из комарника, чтобы залить его. Но велико было мое удивление, когда я увидел, что источником света были корни пихты, светившиеся среди травы. Посмотрев вверх, я обнаружил, что и ствол дерева горит фосфорическим светом. Зрелище было незабываемое: все большое дерево светилось сверху донизу. Наутро мы увидели, что дерево это было сухостойным, пораженным гнилью.

Утром пили чай, заваренный пряно-душистыми красными плодами лимонника. По рассказам Ильи, лимонник (ягоды, а когда их нет, то и ствол — лиана) быстро восстанавливает силы, поэтому охотники всегда охотно пьют его отвар в походах.

Работы по исследованию верховьев реки Пихцы заканчивались. Собраны были настолько интересные данные, что они перекрывали все прежние наши сборы и наблюдения.

Идем на последний штурм; нам остается немного еще продвинуться вперед, на оморочке подойти к водопаду Сагена и там заложить продовольственную базу для В. К. Арсеньева. А дальше придется переходить на пеший маршрут. Однако эти последние километры на воде оказались самыми тяжелыми. Мы уперлись в пороги. Река стала бешеной; прыгая по камням, она пенилась, тащила и с шумом швыряла подмытые, выкорчеванные с корнями деревья. Разговаривать было невозможно, приходилось кричать, чтобы быть услышанным.

Дождь лил не переставая, вода прибывала, река делалась все яростней. Вместе с шумом, грохотом, с фейерверками брызг с верховьев реки тянуло холодом.

До водопада Сагена оставалось немного. Профессор Савич решил остановиться и послать Илью Бельды на оморочке с продуктами для устройства продовольственной базы. Однако Илья, посмотрев на реку, отказался выполнить его распоряжение. Тогда В. М. Савич вызвал меня в палатку и сказал, что так как иного выхода нет, надо как-то убедить Илью. Решили, что Владимир Михайлович расскажет о тех ужасных последствиях, которые ожидают Арсеньева и его спутников, если на условленном месте около водопада не окажется продовольствия. По его расчетам, это должно подействовать на Илью.

Так и сделали. В. М. Савич стал беседовать с проводниками и, нарисовав жуткую картину голода в тайге, сказал;

— Так помирай сначала один люди, потом все люди и капитана Арсеньев тоже.

Этого оказалось достаточно; Илья, словно подброшенный пружиной, вскочил на ноги и закричал;

— Так говори не надо, моя поеду! — И немедленно начал собираться в дорогу. Велик был среди местного населения авторитет В. К. Арсеньева.

Учитывая обстановку на реке, мы решили, что Семен и я возьмем часть груза в котомки и пойдем берегом, чтобы помочь Илье в закладке базы.

Нагрузив котомки до отказа и прихватив с собой топор, мы отправились одновременно с Ильей. Много раз казалось, что он погибнет вместе с оморочкой, однако Илья уверенно толкал лодчонку на кипящие волны и вел ее вперед.

Так продвигались мы километра полтора. Вскоре к реву реки, катившей огромные камни, прибавился еще и шум падающей воды. Подняв головы, мы были поражены увиденной картиной. С красноватых скал, обрамленных изумрудной растительностью, с шумом падали толстые струи кристально чистой воды. Вверху они казались неподвижными, как бы сделанными из прозрачного стекла, а внизу рассыпались на миллиарды беснующихся брызг. Это бурлил водопад Сагена. От него веяло холодом и величием. На него можно было часами смотреть с восхищением и слушать его неумолчный рокот.

Профессор Савич с нетерпением ждал нашего возвращения и, когда мы вернулись на табор и доложили о выполнении задания, так расчувствовался, что обнял всех, а Илью наградил, кроме того, денежной премией.

Теперь, когда наша лодка частично освободилась от груза, мы решили продвинуться на ней еще немного вверх. Работая шестами изо всех сил, часто мы не могли противостоять течению, лодку отбрасывало назад, трепало и уносило. Однако, поставив ее против течения, мы снова начинали подъем. Так, преодолевая пороги, перекаты, завалы, борясь с течением, водоворотами, пучинами, где вода буквально кипела, мы к вечеру уперлись в большую галечниковую косу и заночевали на ней. Комарники поставили прямо на гальке. Песчаных отмелей мы давно уже не встречали; песок и легкие камни река уносила в низовье, здесь же она ворочала только крупные камни.

Ложась спать, мы обратили внимание на то, что в верховье реки, за водопадом, между сопками клубятся темные тучи.

Ночью нас разбудил какой-то непривычный шум. Спросонок мы не сразу поняли, что нас поднимает подступившая к комарникам вода. Илья, приказав Семену переходить на более высокое место, стал, барахтаясь в воде, закреплять лодку. Пробившись сквозь вал несущейся сверху воды, мы отошли в сторону сопок на более высокое место. Однако уснуть не удалось, так как река напоминала артиллерийский полигон, с которого время от времени доносились орудийные выстрелы. Илья высказал предположение, что пришел тайфун — ливень с Тихого океана.

Наступило утро. Как и предусматривалось маршрутом экспедиции, мы решили обогнуть косу, в тихом месте оставить лодку и оморочку и, нагрузив котомки, идти дальше на Хорский перевал.

Для того чтобы обогнуть косу, нужно было пройти мимо огромного ясеня, подмытого течением и упавшего поперек реки. Течение стало настолько сильным, что на шестах это сделать было невозможно. Илья предложил такой план: на нос лодки накинуть веревку, мне и Семену, выйдя из лодки, удерживать ее нос против течения. Илья же и Владимир Михайлович будут толкать ее шестами. План был одобрен, и мы начали его осуществлять.

Вначале все шло хорошо; Семен и я крепко удерживали нос лодки, она медленно, но верно продвигалась вперед. Удалось уже пройти лежавший в воде ясень, подмытые корни которого еще прочно держались за берег. Когда мы уже отошли от ясеня на некоторое расстояние, на лодку вдруг налетел такой шквал воды, что нос ее стало забрасывать в сторону. Семена и меня рвануло в реку. Мы устояли, но намокшая веревка лопнула. Мы упали, сжимая в руках обрывки веревки, и горный поток сразу же потащил нас вниз по течению.

Барахтаясь в волнах, мы не сводили глаз с лодки. В одно мгновение течение развернуло ее боком и понесло на ясень, через доли секунды послышался удар; разлетевшись в щепы, лодка, увлекаемая водоворотом, ушла под ствол ясеня. А еще через несколько секунд из- под ясеня вынырнули и, обгоняя меня с Семеном, пронеслись ее обломки.

Мы с трудом добрались до берега, уцепившись за камни, встали на ноги.

Крона ясеня, опущенная в воду, постепенно выпускала из своих объятий все, что попало туда с лодки. Вот мимо нас пронесло трехлитровую бутыль, заполненную топленым медвежьим салом. Ныряя в волнах, она легко обходила камни. Но люди, люди!.. Сейчас нас менее всего интересовало имущество, проплывавшее мимо. Мы искали глазами Владимира Михайловича и Илью.

Да вот же Илья! Он висит на сучьях ясеня, крепко ухватившись за них, он вне опасности. А где же профессор Савич? Шевельнулась зловещая мысль: погиб! Но верить в это не хотелось. Он должен вынырнуть!

И действительно, в изорванной в клочья рубахе Владимир Михайлович показался в волнах почти против нас. Его несло вниз, на пороги. Я бросился на помощь к своему учителю, ухватил его под руки и увидел, что он находится в тяжелом состоянии. Как же выплыть с ним к берегу до большого порога? Там гибель неминуема. Держа Владимира Михайловича правой рукой и подгребая левой, я кое-как прибился к берегу, но встать на ноги мне долго не удавалось. Течение немедленно валило нас в воду и несло снова, царапая о камни.

Но вот наконец, осторожно пробираясь между камнями, мы вышли на берег. Владимир Михайлович еле держался на ногах. Ему пришлось бороться сначала с цепкими сучьями ясеня под водой, а потом с бурными волнами, которые накрывали его с головой, били о камни. Теперь мы, сидя на берегу, тяжело дышали, постепенно приходя в себя и радуясь спасению.

Подошли Илья, перебравшийся по ясеню на наш берег, и Семен.

Некоторое время мы молча оглядывали друг друга. С нас текла вода, вместо одежды остались жалкие лохмотья, едва державшиеся на поцарапанных сучьями и камнями телах. На поясе у Ильи и у меня уцелели ножи. Все остальное унесла вода — продукты, оружие, кассовые документы, деньги, все личные вещи. Моя серая шляпа, так много раз меня выручавшая, тоже осталась в бурных водах Пихцы.

Первым обрел способность действовать Илья. Он спросил, есть ли у кого-нибудь из нас спички. Я вспомнил, что утром разжигал костер и спички опустил в карман. Увы, теперь они совершенно раскисли. Однако Илья бережно взял несколько штук и стал сушить их у себя на голове между волос. Будет ли из этого толк? А костер нужен нам срочно, безотлагательно. Случайно Владимир Михайлович бросил взгляд на недавно оставленный костер, который мы впервые за все время не залили водой, так как развели его на голой гальке, и увидел еле заметный дымок. Мы кинулись к кострищу и стали из сохранившихся на наше счастье искорок раздувать пламя. Оно вспыхнуло сначала робко, а затем запылало вовсю, пожирая сухостойные дрова, которые мы усердно подбрасывали. Смотрели мы на костер с каким-то благоговением. Так, вероятно, первобытные люди радовались огню. Сбросив свои рубища, стали сушить их и греть посиневшие от холода тела. Скоро тепло вернуло нам бодрость, и мы начали строить планы па будущее.

Прежде всего всем стало ясно, что идти на Хорский перевал, спускаться к реке Хор, делать там лодку и плыть сотни километров в ней к железной дороге теперь невозможно. Как хорошо, что мы сделали на всякий случай продовольственную базу для себя на Чуха! Нужно идти туда, там строить плот и спускаться на нем к Амуру. Но хватит ли у нас сил дойти до базы при таком наводнении? Ведь на это потребуется немало дней. И обойдемся ли мы оставшимися несколькими спичками?

Однако Илью этот вопрос нисколько не беспокоил. Он разыскал пустую консервную банку, оставленную нами на месте последней ночевки, и заявил, что намерен в ней кипятить с древесной золой трут (вид гриба, растущего на деревьях). Высушенный, он будет легко воспламеняться от искры, высекаемой из кремня. Таким образом, проблема обеспечения нас огнем решалась положительно.

Натянув на себя просушенные одежды, мы решили поискать в районе аварии свои вещи, несмотря на то, что вода в реке все время шла на прибыль.

День выдался пасмурный. Кругом на десятки километров не было ни души. Река бесновалась; безучастно, неприветливо шумела тайга. Мы пошли вниз по течению, всматриваясь в волны, но ничего не было видно. Должно быть, то, что потяжелее, затонуло, а что полегче, течением унесло далеко вниз.

Однако ниже нам стали попадаться некоторые вещи, к сожалению, наименее ценные. Пройдя около трех километров, мы заметили в реке зацепившуюся за корягу кожаную куртку. Я поплыл к ней. Это оказалась куртка Владимира Михайловича. Течением ее потрепало, порвало в нескольких местах. Я сунул руку в карман — там лежал пистолет. Завернув куртку так, чтобы не выпало оружие, я взял ценную ношу по-собачьи в зубы и поплыл к берегу. Так у нас появился пистолет, заряженный обоймой в семь патронов. В. М. Савич это оружие передал мне.

А вскоре мы обнаружили и самое для нас ценное: рюкзак профессора Савича, в котором лежали кассовые документы, деньги и фотопленки со снимками! Вытащив рюкзак из воды, мы начали просушивать его содержимое на берегу реки. Особенно много хлопот было с деньгами: пачки кредиток так напитались водой, что пришлось их распаковывать и каждую ассигнацию распяливать на ветках кустов.

Теперь мы отошли от места аварии довольно далеко, и надеяться еще что-нибудь выловить из вещей было трудно. Кое-где мы видели приставшие к берегу части разбитой лодки. Владимир Михайлович посетовал, что продовольствие, особенно галеты и сухари, не было упаковано в деревянные легкие бочки, тогда бы они не потонули и ими можно было воспользоваться.

Первый день, невзирая на то, что всем нам хотелось есть, мы шли довольно бодро, хотя нас и затрудняла вышедшая из берегов вода. Ливень сделал труднопроходимыми даже маленькие ключи и множество ранее сухих овражков, выходивших к реке Пихце. Теперь все они наполнились водой, которая с грохотом неслась на слияние с рекой.

Вся долина реки стала труднопроходимой.

Мы шли по пояс в воде, то и дело форсируя выходившие к реке слева потоки. Вода скрывала кочки, валежины, натыкаясь на них, мы то и дело падали; нередко приходилось пускаться вплавь.

Ранее ласковая к нам природа, доставлявшая столько радости, теперь решила серьезно испытать наши силы, а временами, казалось, хотела и поиздеваться над нами. Это мы особенно почувствовали, когда наступил вечер. Хотя мы и развели костер, на нас напало столько гнуса, будто его специально для этого собрали сюда со всей тайгой.

В более выгодном положении был Владимир Михайлович: кожанка частично спасала его.

Второй день шли мы не евши, если не считать плодов диких растений (наиболее ценные в пищевом отношении, к сожалению, еще не созрели) — кисленьких листьев амурского барбариса, не совсем вызревших плодов кишмиша, листовых черешков винограда.

Пробиваясь вперед, мы старались не отрываться далеко от реки, хотя это и было очень изнурительно: приходилось то и дело барахтаться в воде. Идти выше, склонами сопок, мы не решались, боялись пропустить базу с продовольствием, которая была расположена вблизи реки. Рисковать мы не могли и должны были действовать хотя и медленно, но верно.

В одном месте возвышенные склоны оказались близко от нашего маршрута, и мы не без удовольствия выбрались на сухое место. Только сделали несколько шагов, как наше внимание привлек сначала шорох впереди, а затем колыхание папоротников, достигавших здесь огромных размеров. Казалось, налетевший вдруг ветер закачал их, однако в тайге было тихо. А через мгновение мы замерли на месте, словно околдованные: огромный уссурийский тигр поднялся из зарослей папоротника и, потягиваясь, смотрел на нас в упор. Расстояние до него было не более двадцати метров.

Илья Вельды первым увидел зверя и прошептал сдавленным голосом:

— Амба!

Рука моя непроизвольно скользнула за пазуху, где в кисете, подвешенном на шее, хранилось единственное наше оружие — пистолет. Пытаться убить такого зверя при помощи этого оружия было, конечно, большой наивностью. Однако в крайнем случае выпущенная в упор последняя обойма могла стать единственным средством борьбы в схватке с тигром, поэтому, сбросив предохранитель, я приготовился к действию.

Сколько молниеносно сменившихся чувств и мыслей пронеслось в голове в этот короткий момент! И признаюсь, прежде всего подумалось: «А не тот ли перед нами тигр-людоед, который в прошлом году здесь, на Пихце, погубил охотника?»

Все мы, как загипнотизированные, смотрели в глаза зверю, и он, не отрываясь, ощупывал взглядом каждого из нас. Эта своеобразная дуэль все же закончилась нашей победой. Тигр не выдержал: сделал странную гримасу, от которой дрогнули его усы, и медленно стал удаляться... Тогда Илья Бельды, как бы очнувшись, просительно заговорил:

— Иди, иди, амба, нас трогать не надо!

А тигр, как бы унося сиявший вокруг него охристый ореол, мелькая шкурой с черными полосами, под которой переливалась мощная мускулатура, уходил все дальше и дальше...

Когда это необыкновенное видение кончилось, все мы разом, молча, взглянули друг на друга. В глазах наших не было испуга: наоборот, лица светились какой- то приподнятостью, торжественностью, порожденной только что состоявшейся встречей с опасным, но и прекрасным творением природы. Да, она сделала нам щедрый подарок.

Илья Бельды высказал предположение, что где-то не вдалеке лежит заеденный тигром кабан; тигр, «позавтракав», спускался к реке пить, а потом отдыхал здесь. Закончил же он тем, что посоветовал уйти отсюда подобру-поздорову. Нам ничего и не оставалось иного: преследовать зверя без винтовок было бессмысленно. Однако, пройдя несколько сот шагов и прислушавшись, мы сели на поваленное бурей дерево и стали делиться переполнявшими пас впечатлениями. Вспоминали детали встречи с тигром, и оказалось, что многое было замечено всеми. Так, все хорошо видели гримасу зверя, как бы пытавшегося улыбнуться. По единодушному мнению, оцепенение, которое мы пережили, было порождено не испугом, а неожиданностью, с какой появился перед нами зверь, а затем и восхищением его силой и красотой.

Профессор Савич был старше нас всех, больше нас уставал, но сейчас и он, сидя на коряге, в лохмотьях вместо брюк, пребывал в прекрасном настроении. Подытоживая наш разговор, он сказал:

— А прав был Арсеньев, когда реку Пихцу назвал Тигровой. Сегодня мы в этом еще раз убедились.

К исходу второго дня мы заночевали на относительно сухом месте. Все были убеждены, что в конце третьего дня мы дойдем до нашей базы, только для этого завтра нужно напрячь все свои силы.

Засыпая, я вслушивался в тишину тайги. Вот упало отслужившее свой век дерево. Падая, зашумело в последний раз, задевая за кроны соседних деревьев, и, стукнувшись о землю, издало глухой звук, похожий на вздох.

Выйдя на возвышенное место, на котором росла группа высоких деревьев с развитыми сучьями, Илья и я решили осмотреть окружающую местность. Илья напомнил, что нашу базу узнать издали нетрудно, около нее река разливается особенно широко, образуя затоны. Вскарабкавшись по сучьям вверх, я действительно увидел вдали эти признаки. Илья, поднявшийся на соседнее дерево, тоже крикнул:

— И моя Чуха посмотри есть!

Радостное известие прибавило нам сил. Мы пошли быстрее, предвкушая скорое прибытие на базу. Тревожила лишь мысль: не снесло ли лабазы во время наводнения, но, вспоминая их надежное устройство, мы успокаивались.

Илья шел, весело покрикивая, подбадривая всех нас. Последние километры были особенно тяжелы: голод, жажда, усталость буквально валили всех с ног, плечи и шея у каждого были изъедены гнусом.

Еще час-другой трудной ходьбы — и перед нашими глазами предстала Чуха. Балаган был залит водой, но лабазы стояли надежно. В одном из них было сложено наше продовольствие, котелок, соль, спички и четыре пары нижнего белья.

Скоро запылал костер и в котелке закипела вода. Мы высушились, с удовольствием облачились в новое белье. После трехдневного голодания нельзя было сразу плотно есть, поэтому мы выпили по одной консервной банке крепкого, сладкого чая и съели по сухарику. Скоро на тайгу опустился вечер, и мы, устроив себе мягкие постели из душистых ветвей пихты, растянувшись на них, уснули богатырским сном без сновидений.

Утро 21 августа выдалось веселым. Солнце, разогнав тучи, жизнерадостно сияло, быстро подняв всю нашу группу на ноги. Профессор объявил о трехдневном отдыхе на базе Чуха и о необходимости подыскать материалы для устройства плота.

Отдыхали, постепенно увеличивая питание. Продуктов у нас было достаточно, не хватало только посуды. Был один-единственный котел, в котором мы кипятили чай и варили пищу. Вместо кружек и мисок пользовались консервными банками. Второе блюдо ели по-китайски — палочками, а вот похлебку есть без ложек было крайне неудобно. Финским ножом, который у меня сохранился после аварии, я попытался сделать подобие ложек, но усилия мои оказались тщетными. Наконец, сидя у крутого обрыва реки, я заметил выступавшие из почвы гибкие толстые корни какого-то растения. Корни оказались настолько эластичными, что скоро из них удалось вырезать неплохие ложки.

Бродя вокруг нашей базы в поисках материала для плота, мы забирались все глубже в тайгу.

Вдруг Илья закричал:

— Лодка посмотри есть!

Мы бросились к нему и увидели в кустах давно оставленную, видимо брошенную охотниками, лодку. Проволокой она была зачалена за дерево.

Решив осмотреть лодку обстоятельней, мы вытащили ее на берег. Лодка оказалась ветхой, рассохшейся и давала сильную течь, однако, по общему мнению, могла быть еще отремонтирована и использована.

И вот наступили жаркие дни. Мы собирали мох, сушили его. Илья ножом вырезал деревянные гвозди. Потом приступили к ремонту. Скрепили деревянными гвоздями доски, щели между ними законопатили мхом. Когда лодка была готова, ее спустили на воду, нагрузили камнями и оставили на ночь, чтобы проверить ее годность.

За работой мы и не заметили, как наступил вечер. Готовя ужин, мы то и дело бегали смотреть — не протекает ли лодка. К счастью, все говорило о высоком качестве нашей работы, и усталые, но удовлетворенные, мы начали располагаться на ночлег. Это была наша последняя ночевка на Чуха.

Утром, убедившись окончательно в исправности нашего судна, мы загрузили его остатками продовольствия и материалами тех первоначальных сборов, которые мы оставили на этой базе. Илья сел на корму, мы заняли свои места и поплыли вниз по течению. Это было 24 августа.

Река становилась спокойнее. Рев перекатов остался позади. Течение, однако, было еще довольно быстрое, и нам нередко приходилось низко пригибаться, чтобы не зацепиться головой за ветви низко нависших над водой деревьев.

Ночевали у последних кедров. Далее вниз они исчезали, уступая место лиственному лесу. На этот раз вечер пробирался в тайгу медленно. Полумрак долго ходил по земле, охватывая все новые и новые предметы — кусты, деревья. Наконец на земле темнота стала непроницаемой, но небо еще долго сохраняло светлую окраску. Сначала исчез пурпур заката и весь небосвод принял лимонную окраску, затем она медленно перешла в темную синь, на которой зажглись яркие звезды. В кронах деревьев временами шумел ветер, и как-то по- иному — с грустью. Так мы его воспринимали, видимо, потому, что скоро нам предстояла разлука с тайгой.

Чуть свет поплыли дальше. Предрассветный туман быстро рассеялся, и наступил один из погожих дальневосточных дней. Светило солнце, стих окончательно ветер. Наша лодка тихо скользила по воде. Скорость течения заметно поубавилась. Скоро мы въехали в черемуховое царство. Обильные плоды свешивались гроздьями.

В одном месте зарослей мы услышали треск, шум, а потом плеск воды. Это мы потревожили медведя, лакомившегося ягодами черемухи. Он сидел на толстых сучьях, соорудив нечто вроде лабаза, и пожирал ягоды, подтягивая к себе ветви.

Увидев нас, мишка шлепнулся в воду, затопившую берега, и, разбрызгивая ее, бросился наутек под наш дружный хохот. Видимо, медведей сюда выходило много, так как ниже вся черемуха была обломана самым варварским образом. Толстые ветви деревьев, сверкая белыми ранами, свисали безжизненно.

В полдень, пристав к берегу, обедали. Это был наш последний таежный день. В природе чувствовалось приближение осени. Вокруг стояли разодетые в разноцветные шелка березки, а чуть поодаль осинки, обрызганные золотом. Тайга, казалось, замерла в безветренном синем воздухе. Не шевелился ни один лист. Лишь вверху неслись неутомимые в своем беге облака. Они вытягивались, громоздились одно на другое и снова разбегались по всему небосклону. На фоне облаков высоко реяли ястребы.

Наш костер затухал. Его синеватый прозрачный дымок узкой лентой поднимался вверх и таял в воздухе. Дрема окутала реку, ее застывшую зеркальную гладь. Тишина невозмутимая. Было даже слышно, как над водой порхали стрекозы и бабочки, шелестя своими легкими крылышками. Это были последние их хороводы...

Природа, заставившая нас недавно так много пережить, сегодня как бы демонстрировала свою кротость, красоту, тихую радость. Казалось, она стремилась оставить у нас напоследок самые лучшие о себе воспоминания.

Плывем по безмятежной реке, приближаясь к Гасинскому озеру. Скоро начнутся населенные места. План намечался следующий. Мы пристанем к берегу на краю селения, где расположен магазин. Илья купит четыре комплекта одежды и доставит ее нам. Одевшись, мы продолжим путь в лодке до стойбища Дады, гак как выходить на Амур в нашей лодке рискованно.

Там, расставшись с нашими проводниками, мы наймем лодку до селения Троицкого — главной базы экспедиции В. К. Арсеньева.

Однако события несколько изменили составленный нами план. Незадолго до входа в Гасинское озеро мы встретились с лесоустроительной партией, возглавляемой таксатором Владимировым. Она на пяти лодках шла с реки Анюя обследовать ту часть лесных массивов, которые были расположены между притоками Анюя и правобережьем Пихцы.

Узнав, что мы участники экспедиции В. К. Арсеньева, потерпевшие аварию в верховьях Пихцы, лесоустроители приняли горячее участие в нашем благоустройстве. Нам немедленно выдали необходимое обмундирование, и мы, облачившись в новые костюмы, продолжили свой путь.

Скоро подъехали к стойбищу Дады. Илья и Семен Бельды, получив окончательный расчет и встретив в стойбище своих друзей-охотников, решили остаться здесь еще на несколько дней.

Нас тоже пригласили в одну из фанз, где для всех было приготовлено угощение — спирт, налитый в плоскую миску — пиалу. По обычаю пиала передавалась из рук в руки всем сидящим, и каждый делал маленький глоток и запивал его студеной водой. В. М. Савич и я, чтобы не обидеть присутствующих, сделали вид, что глотаем спирт, а сами пили воду.

Вначале мы поддерживали разговор вяло, но, по мере того как чаши с новыми порциями спирта ходили по кругу, заговорили оживленно, и скоро фанза наполнилась шумом.

Наши проводники вспоминали отдельные эпизоды путешествия. Илья рассказывал о встрече с тигром на реке Пихце. Жестикуляция и мимика в этот момент у него были исключительно выразительными.

Здесь находился и наш новый знакомый, который должен был везти нас в Троицкое. Необходимо было торопиться, пока он еще был в «спортивной форме», иначе мы рисковали надолго застрять в стойбище.

Не без сожаления нанайцы отпустили нас. Мы тепло распрощались и пошли к лодке. Все до единого вышли провожать гостей. Впереди — Илья Бельды. Было видно, что он взволнован. А когда наступил момент последних рукопожатий, он совсем расстроился. Владимир Михайлович, обнимая его за плечи, сказал:

— Ну, спасибо тебе, Илья, за все!

Илья, растроганный, ответил:

— Спасибо не надо, — а когда лодка тронулась, добавил: — Серчай не надо.

Скоро лодка с поднятым парусом вышла на Амур Его водные просторы, уходя вдаль, сливались с горизонтом. Как поразил нас гудок парохода после стольких дней скитаний по тайге!

Вечером высадились в Троицком. Это большое село на берегу Амура. За ним в синей дымке виднелись невысокие сопки. Мы могли остановиться у знакомого В. К. Арсеньева, заведующего факторией Дальгосторга Ермошина. Обычно у него останавливались все экспедиции, которые он снабжал товарами, боеприпасами оружием. Занимался Ермошин в основном приемкой пушнины от нанайцев и орочей, а также русских охотников, отпуская им все необходимые товары. Его знало все окружающее население, и через него всегда можно было найти проводников.

Однако, не желая его излишне беспокоить, мы при содействии сельсовета остановились в удобной для нас школе-семилетке.

В Троицком мы рассчитывали задержаться до встречи с работниками нашего отряда Гончаровым и Каревым, которые в первых числах сентября должны были закончить обследовательские работы на реке Немпту и спуститься на нашу базу в селении Синда.

Вечером прибежал Ермошин приглашать нас в специально оборудованную комнату для приезжающих. В. М. Савич, поблагодарив его, от переселения отказался, но тут же установил с заведующим факторией деловые контакты. В частности, он просил Ермошина уведомить Гончарова о необходимости прибытия его со всем имуществом в Троицкое.

В Троицком профессор Савич приводил в порядок записи своих наблюдений; я, пользуясь данными Троицкой фактории Дальгосторга, составлял очерк по охотничье-промысловой характеристике обследованного района: способов охоты, объема заготовок, товарооборота заготовительных организаций.

Скоро на берегах Амура наступил праздник — в амурские воды пришла кета. Для икрометания ей нужны быстротекущие реки с чистой водой. Долог путь амурских лососей из океанских вод к материку. Когда кета входит в дальневосточные реки, она перестает кормиться и приобретает яркую брачную окраску. Сначала рыба входит в большие реки, затем устремляется по более мелким, преодолевает пороги, перепрыгивая через камни, заходит даже в мелкие таежные ключи.

Идет кета большими косяками. Каждая пара роет в галечно-песчаном грунте углубление около двадцати пяти сантиметров, и самка откладывает в него икру, маскируя потом гнездо. Появившиеся из икры мальки весной сплывают в океан. Растут они и развиваются главным образом около Алеутских, Японских и Курильских островов и, по достижении половой зрелости, года через три-четыре снова возвращаются в ту же реку, где родились.

Население Троицкого теперь, в кетовую путину, не знало покоя — по Амуру днем и ночью проворно двигались лодки с фонарями, забрасывались сети. Все от мала и до велика были на берегу, каждый помогал чем мог. Рыба, пойманная в эти считанные дни, кормит амурское население почти круглый год. Профессор Савич и я тоже забрасывали сети, выбирали и таскали рыбу.

С нами рядом работал Ермошин. Рослый, в косоворотке с расстегнутым воротом и высоких сапогах, он был ловок, силен, весел. Его голос все время звенел то на берегу, то в лодке, подбадривая работавших. Иногда он отпускал шутки, вызывавшие громовой хохот.

В полдень он пригласил Владимира Михайловича и меня к себе на обед. На столе стояли отварная свежая кета с картофелем, от которого шел еще пар; приготовленная только что малосольная кетовая икра, крупная, похожая на красные ягоды; был и окорок медвежатины, маринованные грибы и бутылка разведенного спирта.

Ели мы с большим аппетитом. А к концу обеда нам сообщили, что прибыли сотрудники нашего отряда, закончившие работы на реке Немпту. Ермошин тотчас же побежал звать их к столу. Через полчаса вошли Гончаров и его товарищи, заросшие бородами, доложили профессору Савичу об успешном выполнении его заданий. Выпив по «штрафной чарке», таксаторы отдали должное и кулинарным изделиям.

Через несколько дней, приведя в порядок все сборы, мы покинули гостеприимный Амур. В Хабаровске задержались лишь для того, чтобы сдать предварительные отчеты переселенческому управлению, а через сутки уже подъезжали к Владивостоку.

Снова город, портовый шум, разноголосые гудки пароходов, перезвон «склянок» на судах, встречи с товарищами, профессорами и учеба, учеба.

Несколько дней мы ходили на лекции с бородами, затем побрились и приняли обычный городской вид. После таежной мягкой обуви в городской, с каблуками, ноги болели, пока мы вновь не приспособились к ней.

Мы долго еще приводили в порядок материалы экспедиции и жили впечатлениями путешествия. В кругу друзей рассказывали о незабываемых приключениях.

По поручению профессора Савича я следил за изготовлением фотографий. Несмотря на то, что многие пленки побывали в воде, надежная упаковка сохранила их. Когда все фотографии отпечатали, на заседании филиала Географического общества был заслушан доклад об итогах нашей экспедиции.

Заседание вышло многолюдным. На нем присутствовали профессура, студенчество Владивостока, ответственные работники партийных и хозяйственных организаций, краеведы и даже школьники.

Первым выступил В. К. Арсеньев, рассказавший коротко об общих итогах экспедиции. Двумя отрядами ее был пройден путь в 1873 километра за 106 дней; пешком сделано 863 километра и на лодках 1010 километров. Экспедиция пересекла пять крупнейших водоразделов, преодолевая каменистые россыпи, переправы через быстрые горные реки, зыбучие болота, труднопроходимую тайгу. На этой огромной территории, охватывающей восточные и западные склоны хребта Сихотэ-Алинь вплоть до Амура, собран обширный материал, освещающий эту горную страну в почвенно-ботаническом, лесохозяйственном, экономическом и колонизационном отношениях.

Затем выступил профессор Савич. Он сообщил, что, несмотря на неблагоприятное лето 1927 года, его отряду удалось обследовать около полутора миллионов гектаров территории. В итоге работ составлены рекогносцировочная, геоботаническая и лесная карты; привезено много интересных коллекций — почвенных, ботанических, лесотаксационных, орнитологических, а также материалов экономического характера.

Эти данные представляют не только научный интерес, но имеют и большое практическое значение, поскольку позволяют вполне обоснованно наметить новые районы для поселений и ценные лесные массивы для организации лесопромышленных предприятий и проектирования железнодорожных путей.

Лекция Савича была богато иллюстрирована фотографиями, которые демонстрировались через эпидиаскоп на большом экране. Я помогал ему в этом. Совершенно неожиданно после доклада Владимир Михайлович выразил мне благодарность за спасение его на реке Пихце при аварии. Я настолько растерялся от грянувших вдруг аплодисментов, что не нашелся сказать что-нибудь и только крепко пожал протянутую профессором руку.

Постепенно таежные впечатления стали отходить на задний план. Окрепшие за лето физически и духовно, мы с удвоенной энергией взялись за учебу.

Глава седьмая В глубь тайги

Наступила вновь весна. Занятия на лесохозяйственном факультете заканчивались. Подувшие весенние ветры вселили в нас «бродячий дух». Все чаще, даже на лекциях, в воспоминаниях вставала зеленокудрая тайга.

Как хорошо, что нам не нужно было бегать и искать вакантных мест в экспедициях. Судьба наша была решена уже задолго до окончания занятий — большинство из нас ехало разведывать необследованные пока лесные пространства Дальнего Востока. Нужно было вычертить карты, нанести на них лесной покров, подсчитать запасы древесины, спроектировать лесоэксплуатацию, одним словом, составить в полном объеме лесоустроительные планы. Студенты младших курсов ехали топографами, старших — таксаторами.

Наш район работ находился на восточных склонах хребта Сихотэ-Алинь. Для его изучения были сформированы три лесообследовательские партии, им поручалась разведка лесных массивов в бассейне рек Самарга, Ботчи, Копи, Хади, Тумнин. 6 мая 1928 года по приказу краевого управления лесоустройства я был зачислен помощником таксатора во вторую лесоустроительную партию, возглавляемую Т. И. Салтыковым.

Поскольку предстоящий район работ был горный, удаленный на сотни километров от жилых мест, мы брали с собой все необходимое: нужные инструменты, оружие, продовольствие, таборное имущество и вьючных лошадей.

Тотчас же после назначения весь состав партии приступил к подготовке к отъезду. В приподнятом настроении мы не ходили, а буквально бегали по городу, выполняя поручения начальника партии. Все добытое разными способами имущество доставлялось в краевое управление лесоустройства, которое в те дни похоже было на штаб воинской части, особенно когда из шкафов, обитых железом, стали извлекать магазинные винтовки, предназначавшиеся для партий и топографических отрядов.

Полученные денежные авансы давали нам возможность запастись кое-какими личными вещами, нужными в походах. А вечерами мы старались ходить в театры, кино, чтобы «напитаться» культурой на многие месяцы. Иногда доводилось и посидеть в баре за кружкой пива.

Наконец все было готово к отъезду. Для доставки партий к месту работ управлением лесоустройства зафрахтован пароход «Сишан». Он должен морем доставить каждую партию к устью соответствующих рек и высадить на берег ее личный состав, разгрузить оборудование, имущество.

Вот уже несколько дней как все заготовленное к отправке имущество перебрасывалось на автомашине в порт, потом началась и погрузка его на борт парохода,

31 мая в рабочей спецодежде, с топографическими инструментами и оружием прибыл в порт и личный состав экспедиции: начальники партий, обслуживающий персонал, таксаторы, помощники таксаторов, рабочие и, наконец, наши вьючные лошади. Сразу же приступили к погрузке лошадей. Когда их закрепляли в лямках для подъема на борт парохода, лошади проявляли сильное беспокойство, беспомощно свесив ноги, они плыли потом по воздуху на палубу.

Вечером пароход «Сишан», нагруженный людьми и экспедиционным снаряжением, покинул бухту Золотой Рог. Владивосток с его молодой зеленью остался позади. Не всем хватило мест в каютах второго класса, мои друзья Вашкевич и Федынский поместились в третьем классе. Здесь было многолюдно и довольно грязно. Взглянув в последний раз в сторону Владивостока, мы отправились ужинать и вскоре легли спать.

Ночью я проснулся. Было совершенно тихо, пароход не качало. Наш трюм слабо освещался электрическими лампочками. Пассажиры спали. О том, что мы плывем, говорило лишь журчание воды за бортом.

Утром погода выдалась такая же безветренная, тихая, солнечная. Солнце, вставшее из-за горизонта, освещало спокойную безбрежную гладь Японского моря.

Слева виднелись горы, ощетинившиеся лесом, они опускали свои подошвы прямо в морские воды.

Отличная погода выманила всех из трюмов и кают на палубу. Здесь же пили чай, закусывали, играли в преферанс. Слышалась гармоника, многие просто стояли на палубе, вдыхая всей грудью морской воздух. Люди, щурясь от солнца и игравших за кормой солнечных бликов, всматривались в морские дали, в поросшие лесом сопки.

В обед прошли деревню Маргаритовку — единственное селение, появившееся среди зеленых крутых берегов. В три часа мы достигли бухты Ольга.

Плывем дальше. День по-прежнему хороший, ясный; в море часто показываются блестящие спины дельфинов, в воздухе носятся чайки. Утром следующего дня прошли залив Тетюхе, где расположены свинцово-серебряные рудники. Далее, один за другим, следовали заливы Джигит, Пластун, Терней, Таваиза. В некоторых из них пароход останавливался, чтобы отправить на берег груз, предназначенный для работающих там рыболовецких артелей.

5 июня в четыре часа утра нас разбудила заработавшая вдруг лебедка. Началась выгрузка продовольствия для рыбаков в заливе Белимбе. Погода заметно портилась. Разгулялась качка, пришлось даже прекратить выгрузку из-за шторма. Вечером прошли Великую Кему.

Погода еще более испортилась — усилился ветер, надвинулся туман. Следующая остановка в заливе Ама- |'у, где жили староверческие семьи. Предки нынешних жителей нашли приют в этих уединенных местах еще несколько десятилетий тому назад. Существовали они здесь за счет натурального хозяйства, им редко приходилось выезжать «в свет». Краснолицые богатыри с длинными бородами молча покидали наш пароход. А ночью мы слушали рассказы бывшего каторжанина-сахалинца, на основании которых можно бы было написать серию увлекательных романов.

Девятый день нашего морского путешествия. Когда утром мы поднялись на палубу, то, к нашему общему удовольствию, установили, что погода улучшилась. Над морем сияло солнце, с берега тянул теплый воздух, напоенный ароматом зелени.

На очередной стоянке в заливе Ахобе мы всей компанией ездили на берег и с удовольствием поразмяли ноги после более чем недельного пребывания на пароходе. Не хотелось уходить из живописного уголка залива Ахобе. На широкие отмели набегали здесь прозрачные волны, между сопок текла речка и вливалась в море. В долине ее и на склонах гор цвели багульник, калужница, ирисы, белые фиалки. На вершинах пятнами белел еще снег, а ниже по склону горели леса. Пожары хорошо были видны с палубы парохода. Казалось, что там расположены города, освещенные электричеством.

Вместе с нами в этом заливе впервые высадилась рыболовецкая артель; люди не без опаски вышли на дикий, еще не обжитый берег, им предстояло освоить его. Скоро там затрещал первый костер.

Опять стояли в заливе Самарга, расположенном в устье большой реки того же наименования. За устьем Самарги два красивых мыса, Золотой и Туманный. Они возвышаются над водами Японского моря. Затем м подошли к бухте Гроссевича, расположенной в устье реки Ботчи. В этих местах в 1908 году проходил В. К. Арсеньев. Обследуя тогда эту реку, он в среднем ее течении обнаружил горячий минеральный источник. Примечательна река Ботчи еще и тем, что она является, по наблюдениям Арсеньева, южной границей распространения северного оленя. Однако главнейшей историей прошлого для этих мест будет, пожалуй, траги-

ческая судьба Гроссевича, в память которого бухта в устье реки Ботчи названа его именем.

Вот что рассказал об этом В. К. Арсеньев. В 1870 году из Петербурга в Иркутск прибыли два молодых топографа — одним из них был Гроссевич, которому тогда исполнилось только девятнадцать лет. Он получил задание отправиться иа реку Амур, подняться потом по реке Уссури до озера Ханка, а оттуда прибыть в порт Владивосток для составления первой карты побережья между мысами Туманным и Успения. Во Владивостоке в распоряжение Гроссевича выделили двух солдат, с которыми ему нужно было плыть на шхуне «Восток», имея при себе лодку и все необходимое для съемок. В начале июня шхуна начала путешествие, взяв на борт и второго топографа, который с двумя солдатами высадился ранее Гроссевича. Гроссевич, достигнув мыса Туманного (севернее устья реки Самарги), приступил работе. Шхуна должна была вернуться за топографами в октябре.

Первое время работы по съемке шли удачно. Но дважды шторм захватил лодку Гроссевича в море. Укрыться было негде, берега здесь скалисты. Гроссевич решил найти песчаный берег и выброситься на него. Это ему удалось, однако вещи оказались подмоченными, в том числе и спички. Всю ночь исследователи мерзли. Утром Гроссевич снял одежду и стал ее сушить, при нем находились экспедиционные деньги — около трехсот рублей ассигнациями, которые также пришлось сушить, разложив их по камням на берегу.

Гроссевич уснул, а когда проснулся, то рядом никого и ничего уже не было — исчезли солдаты, деньги, продовольствие, лодка...

Наступила холодная, кошмарная ночь. Гроссевич шел на север, в надежде на спасение. Шел несколько дней, обессиленный, теряя временами сознание. Наконец силы оставили его и он упал, погрузившись в кошмарный сон. Неизвестно, сколько времени он находился таком состоянии, но когда очнулся, почувствовал, что его тормошат. Открыв глаза, он увидел, что кто-то поднимает его голову и вливает ему в рот воду. Он был окружен загорелыми, незнакомыми ему людьми. Это оказались удэгейцы, они ехали вдоль берега и увидел лежавшего на камнях человека. Охотники подняли Гроссевича, уложили его в лодку и увезли в свое стойбище. Окруженный заботой лесных людей, Гроссевич стал поправляться, ловил с ними рыбу, ходил на охоту, рубил дрова.

А с солдатами произошло следующее. Уверенные в смерти Гроссевича, они поплыли на юг, где встретились с высаженным там ранее топографом и рассказали ему, что Гроссевич утонул. В доказательство они предъявили его одежду, документы и часть денег. Топограф оставил солдат в своем отряде. После того, как пришедшая за ними шхуна доставила их во Владивосток, солдаты выехали в Иркутск; там, не поделив денег, поссорились, и один из них донес на другого, обличая его перед начальством в краже. Солдат арестовали и на шхуне повезли в район работ для расследования дела на месте и поисков Гроссевича. Однако последнего нигде не обнаружили.

Солдат сослали на каторгу, а Гроссевича зачислили в список «пропавших без вести».

Прошел год. Гроссевич продолжал жить у удэгейцев, подружился с ними, стал понимать их язык. Через скупщиков мехов сначала во Владивосток, а затем и в Иркутск дошли слухи, что в стойбище удэгейцев на реке Ботчи живет какой-то русский. Полагая, что это мог быть топограф Гроссевич, власти весной организовали новые поиски. И вот отряд солдат ночью напал на

стойбище удэгейцев. За них вступился Гроссевич, его, однако, арестовали и увезли. В тюремном госпитале беглого топографа признали душевнобольным.

Вскоре Гроссевич выздоровел, был освобожден из-под ареста и снова вернулся на Дальний Восток. Приехав во Владивосток, он на шхуне «Сторож» отправился опять на реку Ботчи. Ему хотелось скорее увидеть своих друзей удэгейцев, но когда он добрался до того места, где они прежде жили, то увидел лишь остатки стойбища, покрытые буйной травой. Видимо, жестокая эпидемия оспы умертвила все живое на стойбище. Эта тяжелая картина так подействовала на Гроссевича, что он снова попал в больницу.

Прошло еще полвека. Гроссевич умер в Хабаровске 1917 году, а память о нем осталась навсегда на карте Дальнего Востока.

11 июня мы прибыли в устье реки Копи. Здесь предстояла длительная стоянка; наш пароход стал на якорь далеко от берега, так как мощные наносы реки сделали участки вблизи устья настолько мелкими, что подойти ближе оказалось невозможно. С парохода были спущены на воду катер и баркас для доставки на берег людей и грузов.

С первым баркасом, вместе с рабочими нашей партии, я отправился на берег. Здесь было расположено небольшое селение. Первыми нас встретили администраторы. Предъявив им документы и высадив рабочих, я снова вернулся на пароход. У нас не хватало одной винтовки, на берегу ее почему-то не оказалось, и нужно было разыскать ее на пароходе. Винтовку нашли, но наступили сумерки, и дальнейшая разгрузка парохода была прекращена. Я занял чью-то освободившуюся каюту и уснул.

Утром снова спустили на воду катер и кунгас и, загрузив его, отвалили от борта парохода. Море было неспокойно. Внезапно разыгрался шторм, нас на кунгасе стало заливать волнами, швырявшими кунгас как щепку. То нас опускало вниз, то бросало на седой гребень набегающей волны. Чем ближе мы подвигались к берегу, тем качка становилась сильнее. Но особенно тяжело нам пришлось, когда мы вошли в так называемый бар — место, где река, впадая в море, встречным своим течением образует с прибоем особенно большие волны.

Люди суетились, волновались, подавали друг другу советы, но рев моря заглушал их голоса. До моего уха долетали только отдельные обрывки слов. Еще миг и волны окончательно зальют нас. Положение наше ста ло особенно критическим, когда очередной вал разбил руль управления, а вслед за тем лопнул и буксирный канат. Потеряв управление, мы беспомощно заплясали среди рассвирепевших волн. Катера нигде не было видно.

Он появился неожиданно, как бы свалился с крутой волны прямо к нашему кунгасу. Это и напугало нас, и обрадовало. Закрепив конец буксирного каната, катер буквально выдернул нас из водоворота.

Как выяснилось впоследствии, катер не смог сразу пойти к нам на выручку, а сначала должен был выйти из зоны «бара» и развернуться уже в открытом море.

Командир катера с высокой точностью произвел расчет — волны, бросив нас друг на друга, бортами соединили вплотную катер и кунгас. В этот момент наш «Но ев ковчег» и был подхвачен снова на буксир.

Всю эту картину наблюдали и моряки с парохода, стоявшего вдали на рейде, и люди с берега, однако сделать что-либо они были бессильны. Бешеная качка, рев волн, окатывавших нас потоками соленой воды, остались позади. Мы вошли в устье реки Копи. Река поразила нас наступившей тишиной и полным штилем. Мок

рые, на залитом водой, поврежденном кунгасе мы вскоре подошли к берегу.

После обеда я уже сформировал свою топографическую группу в количестве восьми рабочих, с которыми познакомился еще на пароходе. Среди них выделил старшего, конюха-повара. Получил лошадь, вьючное седло, все таборное снаряжение, лодку и нужный инвентарь.

Утром следующего дня, вымывшись предварительно в бане, мы отправились в тайгу, покинув гостеприимный поселок. Расположен он на берегу реки Копи, у подножия сопок. Видно, территория для поселка лишь недавно была отвоевана у тайги, об этом свидетельствовали огромные пни, сохранившиеся на его улицах. Однако поселок рос быстро, на его улицах уже поднялись школа, клуб, магазин, здание сельсовета.

Часть людей и грузы были отправлены вверх по реке на лодке, остальная часть отряда шла берегом, ведя с собой и вьючную лошадь. Одновременно двинулись несколько топографических отрядов, маршрут которых лежал в верховья реки Копи и ее притоков.

Сразу же за селением чернела гарь — тайга, поврежденная лесным пожаром. Наш караван шел тропой, проложенной по берегу реки; иногда тропа уводила нас в сторону, на склоны сопок, и мы вступали в зеленую чащу. Наш путь был отмечен мелодичным звоном колокольчиков, подвешенных к лошадиной сбруе.

К вечеру добрались до Майдати и расположились здесь на ночлег. Дальше наш путь лежал по другой стороне реки. Соорудив переправу, не без приключений, разумеется, мы перебрались на противоположную сторону. Лошадей перегнали вплавь. На той стороне реки темнела елово-пихтовая тайга. Двигались по ней до тех пор, пока голод не заставил нас дождаться вьючных лошадей.

К вечеру достигли реки Тепты.

Здесь устроили центральную базу. На другой день в урочище раскинулся большой палаточный городок, а топографические и таксаторские отряды все прибывали, включаясь в работу по оборудованию базы. Скоро на этом месте, освобожденном от деревьев и кустарника, выросли два здания: баня и небольшой барак для склада с комнатой кладовщика. Затем отряды начали покидать свою только что устроенную базу, получив здесь все необходимое. Имущество грузили на баты (улимагды, выдобленные большие лодки с козырьком впереди, изобретение орочей и удэгейцев).

25 июня со своим отрядом ушел и я. По берегу шли люди с вьючной лошадью, а по реке продвигался, преодолевая течение и перекаты, наш бат, загруженный провиантом и снаряжением.

Часто тропу мы теряли и тогда шли напролом, вспугивая стайки рябчиков, разрубая топором валежины, чтобы дать пройти лошади. Когда мы останавливались, на нас нападали мошка и комар, не забывали они нас и в пути. К ним присоединились еще и клещи, сваливавшиеся на нас в большом количестве с кустов и подлеска. Приходилось периодически останавливаться и снимать с себя клещей.

Около шести часов вечера мы вышли на реку, встретились с нашими батчиками и разбили табор. Кругом были покрытые лесом сопки. Трещал костер, поднимая в небо искры и дым. В котлах варился ужин. Не отходя от костра, поблизости бродила наша лошадь, пощипывая траву, позвякивая колокольчиком.

На следующее утро мы искали столб, от которого должны были начинать съемку. Наткнувшись на следы старой рубки, вскоре обнаружили и его.

От столба перпендикулярно направлению реки начали рубить раздельную просеку, постепенно поднимаясь в горы. Сначала шли поймой, где росли ясени, ильмы, кедры, по которым вился лимонник. Ниже, в подлеске, в изобилии росла сирень и почти на уровне ее высоты тянулись сплошные заросли папоротника.

Когда просека начала подниматься на сопку, характер растительности сразу же изменился: к кедру стали примешиваться дуб, ель, пихта, вместо папоротника появились ландыш, даурские лилии. На перевале же нас встретила чистая елово-пихтовая тайга с моховым покровом. Указав рабочим дальнейшее направление рубки, я ушел вперед на разведку. Скоро звон топоров смолк, и меня окружила мрачная тайга, где даже звука собственных шагов не было слышно: ноги бесшумно, и глубоко погружались в мягкие подушки блестяще-зеленого мха. Было так тихо, что казалось, можно услышать всплески лучей солнца, разбросавшего свои еле заметные узоры на плюшевых коврах мха. Его слабенькие лучи здесь были особенно ласковы, а лес, задрапированный зеленым плюшем, — сказочен.

Сваленные временем деревья казались спящими, некоторые из них зацепились при падении за сучья, о их стволов свисал бородатый мох. А были и такие куртины, куда солнце не проникало, здесь и днем держались сумерки. По приметам в тайге бродило много лосей — сохатых. Оставленные ими глубокие тропы хорошо просматривались среди мохового покрова.

Но вот я вышел к горному потоку. Тишины как не бывало. Грохотала, блестя на солнце, хрустальная вода. Мрачные ели и пихты отступили, появились вновь папоротники, пионы, горные ильмы, клены, ясени, лианы. Разгоряченную от ходьбы грудь приятно освежал ветерок.

Скоро сюда, прорубая визир, вышли рабочие. Мы спустились к потоку и с удовольствием сделали по нескольку глотков чистой холодной воды. Затем наша просека вышла на скалу. Внизу змеилась речка. Спустившись к ней, мы очутились в пойме и попали в такую чащу, что только топоры могли выручить нас.

Вечером, во время ужина у костра, двое рабочих рассказали, что, отойдя немного в сторону от визира, они нашли в тайге орочёнский гроб, выдолбленный из дерева и накрытый древесной корой. Рядом с ним стоял другой ящик. Заглянув в него, они увидели целую кучу вещей, которые, по поверью орочей, могли пригодиться усопшему в загробной жизни. Были там гребешок, пуговицы, нитки с иголкой, посуда и другие мелкие вещи.

Прорубили вторую просеку. Местность, по которой она проходила, совершенно не похожа на прежнюю. Это была гарь. Часть деревьев еще продолжала стоять на корню, другие были повержены на землю, причем многие не легли плотно на землю, а, опираясь на сучья, продолжали возвышаться над землей, создавая труднопроходимые барьеры. Нужно было или пробираться под стволами, или идти поверх них, балансируя руками, как канатоходцы в цирках. Склон был крутым, местами попадались большие пространства, усыпанные каменистыми россыпями.

Ходить на работу стало далеко. Необходимо было начать переброску табора. Однако начавшийся дождь расстроил наши планы. При первой же возможности мы двинулись дальше, оставив около прежнего табора затеску на дереве с надписью, что мы ушли вверх по реке. Пробираться трудно, по меткому выражению нашего конюха, «на такой тропе и кишки потеряешь». В пути видели много цветущих лилий (даурская, Миддендорфа) и дикого жасмина. Лакомились плодами жимолости, однажды подняли с лежки лося. Не успев дойти до намеченного пункта, остановились на ночлег в еловопихтовом лесу. Здесь в первую же зорю мы стали слушателями своеобразной песни витютней — диких голубей.

Для табора выбрали место среди живописных сопок, у шумного родника. Рабочие пошли искать выход к реке, чтобы проложить тропу для доставки продуктов, привозимых батчиками. Сам я, захватив фотоаппарат, револьвер, нож и винтовку, отправился на разведку. Кругом были настолько красивые места, что у меня вскоре не хватило ни фотопластинок, ни пленок. Неузнаваем дальше стал и ключ, здесь он ревел, превращаясь порою в настоящий водопад.

В непосредственной близости от перевала родник исчез в груде огромных камней, но рокот его еще слышался, пока я поднимался на перевал. Скоро его не стало слышно совсем. Опять наступила таежная тишь, над зубчатыми вершинами елей плыли громады облаков.

Сегодня у нас день отдыха. Ребята оборудуют табор, поскольку здесь придется жить долго.

Нас всего одиннадцать, десять человек и лошадь. Среди рабочих — люди самых различных характеров и наклонностей, у каждого своя цель в путешествии по тайге. Наиболее интересной фигурой является конюх- повар. Это крестьянин, любящий беспредельно землю. Ему уже за сорок, в своих суждениях он мудр, наблюдателен и любит пофилософствовать. С удовольствием вспоминает свою деревню, семью. Как бывший участник империалистической и гражданской войн, он верит в широкие и светлые перспективы деревни. Варил он нам завтраки, обеды, ужины и ухаживал за лошадью любовно. На заработки в тайгу он ходит давно, и в этом году нанялся, чтобы, по его выражению, «откайлить» что-нибудь для семьи и собственного хозяйства.

Был и еще один рабочий с солидным возрастом, занимавшийся ранее поисками золота в тайге. Прошлая золотоискательская профессия не покидала его и в данный момент. Уходя рубить просеку, он всегда по пути заглядывал в горные ключи, в надежде заметить в прозрачной воде драгоценные крупинки.

Молодежь представлена двумя группами: одни видели в своем пребывании здесь исключительно возможность хорошо заработать, тем более что сдельная работа по рубке визиров вполне это позволяла; другие хотели побольше узнать, испытать приключенческие ситуации. А в целом у нас получился отличный коллектив — работоспособный, дисциплинированный.

Пока шло оборудование табора, я занялся обработкой данных съемки и накладкой их на планшет. Скоро на пройденную часть пути топографический план был готов. Теперь я мог принять таксатора, который, наложив еще лесной покров и составив таксационное описание, превратил бы план в основной документ для проектирования различных лесохозяйственных мероприятий в этом районе.

К вечеру табор был оборудован полностью: стояли скамейки, стол, две палатки, станок с точилом, два навеса — сооружения из брезента и бревен. Один навес предназначался для лошади, другой — для хранения продуктов.

Дни проходят в напряженной работе: трое рабочих ходят со мной на съемку, шестеро заняты на рубке визиров и квартальных просек. Обычно в шесть утра мы выходим на работу, а возвращаемся в шесть вечера. Иногда мы уходим на работу с ночевкой, захватывая с собой только комарники и продовольствие. На месте из подсобного материала делаем балаганы. Однажды, сидя в таком балагане, я работал над планшетом, и тут на балаган внезапно налетела стайка синиц и поползней. Я сидел неподвижно. Не обращая на меня внимания, птицы залетели внутрь и начали тщательный осмотр балагана; они то разглядывали инструменты, то, бегая по продуктам, пробовали их клювом, находясь от меня на расстоянии всего нескольких сантиметров. Особенным любопытством отличались поползни. Они бегали по предметам не только вверх, но и вниз головой. Обыскав буквально все уголки балагана, птицы так же внезапно скрылись, как и появились.

По условиям работы мы часто перебрасывали наш табор, уходя то в синие сопки, то в закутанную мхом хвойную тайгу. Затем снова возвращались в долину реки Копи, встречавшую нас морем радостной зелени, цветов, лугами с звенящими в них кузнечиками. Здесь не шумят водопады, как у горных потоков, река, особенно на плесах, струится тихо, качая камыши, осоки, над которыми носятся неугомонные стрекозы. Замыкая долину, кругом стоят лазоревые горы, отражаясь в тихих омутах и озерах, Особенным был здесь и ветер; он дует по-весеннему, а не стонет по-звериному в вершинах хвойных деревьев.

Где бы ни стоял наш табор, во всех случаях у реки мы оборудовали еще и так называемую пристань. Это выставленная на реке метла, к шесту которой привязана консервная банка для корреспонденции — нечто вроде почтового ящика. Недалеко на тропе мы оставляли брезент для батчиков. Сюда два раза в неделю батчики привозили продукты, которые потом на вьючной лошади мы доставляли к себе на табор.

Отражением нашей многодневной работы служил планшет, на нем уже отчетливо была видна извивающаяся река Копи и проложенная в натуре квартальная сеть занумерованных квадратов. Как бы чувствуя, что у нас уже готова топографическая основа, приехал таксатор и начал таксацию древостоев. В одном месте ему попался настолько характерный древостой, что он заложил здесь пробную площадь для детального исследования роста и точного вычисления запасов древесины на одном гектаре, с тем чтобы эти данные распространить потом на аналогичные участки леса. Однако закончить полностью работу таксатор не смог, его ждали дела в других топографических отрядах, и он поручил мне срубить еще несколько модельных деревьев и исследовать их прирост. Пробная площадь находилась недалеко от нашего табора.

Модельные деревья свалены, на них сделаны запилы и зарубки с обнажением годичных колец древесины, мне нужно только подсчитать их количество и занести эти данные на особый бланк. Я занялся подсчетом годичных слоев. Сначала мне мешали сделать это мошки и комары, они с яростью набросились на меня. Не помогало и гвоздичное масло, а сетка, опущенная на лицо, мешала рассматривать в лупу годичные кольца. Наконец я приспособился и погрузился в подсчеты.

Тайга безмолвствовала, даже ветер затих. Среди этой тишины я явственно различил сначала щелчок хрустнувшей ветки, затем непонятный шум. Не разгибаясь, я повернул глаза в сторону шума и увидел приближение какой-то темно-серой массы. Из-за кроны сваленного дерева мне было плохо видно. Со мной рядом стояла винтовка, прислоненная к бревну. Стараясь не менять положения, выпростав только руку, я дотянулся до винтовки, спустил предохранитель и стал ждать. Скоро из-за сваленного дерева появились два лося. Они вышли так близко, что я видел их глаза и слышал их дыхание. Передо мной стояли лосиха и ее теленок. Я продолжал наблюдать за ними. Лосиха — она была огромных размеров, — видимо, почуяла меня и продолжала смотреть в мою сторону. Первое, что бросилось в глаза, — ее сходство с лошадью. Если лосиха смотрела в мою сторону с подозрительностью, то лосенок глядел с ясной доверчивостью и наивностью. Постояв еще несколько секунд, звери не торопясь пошли прочь, а я опустил винтовку и снова погрузился в свои подсчеты.

Сегодня батчики привезли нам газеты за целый месяц. Весь вечер мы читали у костра, а потом в палатках. Утром, как всегда, ушли работать на одну из длинных просек. Перевалив несколько сопок, вышли на довольно большую реку. Это была река Хади, зеленой поймой своей она как бы разрезала окружающие лесистые сопки. Отсюда начинался район работ другой лесообследовательской партии. Напившись чаю из хадинской воды и подкрепившись салом, обжаренным на палочке у костра, мы повернули обратно. Идти на свой табор решили не по просеке, а по более прямому пути, определив для этого соответствующий азимут.

Солнце опускалось в тайгу, красными лучами озаряя сопки и облака. Над костром вился приветливо синий дымок, около красных углей, склонившись над варевом, возился с ложкой повар. Аппетит у всех был отличный, и было приятно, что мы сейчас сможем хорошо поужинать. От табора веяло уютом. В потемневших кустах лениво звонил колокольчик на лошади. Перед ужином мне удалось добыть пару кряковых уток. Низко пролетевший с характерным посвистом крыльев табунок птиц опустился на расположенное рядом озерко. Взяв дробовик, я скоро заметил на фоне освещенной вечерней зарей воды плавающих уток. Звук выстрела долго еще бродил по сопкам, а пара убитых птиц стала предметом забот нашего повара.

На сей раз наш табор на высоком берегу Копи. С него хорошо просматриваются долина реки и лесистые сопки, похожие издали на исполинских зверей, пришедших сюда пить воду. Ночь оказалась для нас неспокойной. Перед рассветом все мы были разбужены странными звуками, доносившимися со стороны реки. Кроме обычного шума переката, слышались шлепки по воде и какая-то возня. Было темно, и мы решили дождаться рассвета. Некоторые высказывали предположение, что это крупный зверь переплывает реку — лось или медведь. Но в этом случае шум должен был скоро кончиться, однако он не прекращался до самого рассвета. Когда на востоке показалась зорька, мы, захватив с собой винтовку и дробовик, отправились на реку. Спустившись к перекату, мы были поражены увиденной картиной. Вода в реке кипела как в котле. Теснясь, налезая друг на друга, а иногда и подпрыгивая, по реке двигалась лавина крупных лососей, преодолевая перекат. Вся эта масса рыбы устремлялась вверх по реке для того, чтобы отложить икру и после этого погибнуть.

Мы превратились в рыболовов, для чего не требовалось большого искусства. Войдя в воду недалеко от берега, вооружившись крюками, ведрами, мы просто начали выбрасывать рыбу на берег. На завтрак в то утро была свежая отварная и жареная кета.

Перебрались и начали осваивать противоположный берег реки Копи. Рубили квартальные просеки, визиры, снимали местность на план. Особенно много времени уходило на установку столбов, которые ставились на всех углах пересечения визиров и просек. Это работа трудоемкая: во-первых, столбы должны быть толстые (не менее указанных в инструкции диаметров, а также и заданной длины), во-вторых, по соответствующим правилам отесаны, с устройством «окон», на которых делались несмываемой краской нужные надписи. Учитывая, что пересечения углов часто приходились на каменистые россыпи, далеко расположенные от леса, постановка столбов была делом затруднительным, особенно из-за отсутствия почвенного слоя и необходимости подтаскивать столбы на значительные расстояния.

Теперь в нашем меню рыба и икра играют немаловажную роль. Каждый день, возвращаясь с работы, мы идем на реку и приносим до десятка рыбин. Не только мы питались рыбой, медведи тоже вышли на реку добывать ее. Недалеко от нас облюбовала себе место на реке медведица с медвежатами; остановившийся около нашего табора ороч, спускавшийся с верховьев Копи, рассказал, как он накануне с близкого расстояния, прямо с бата, убил медведя-рыболова. Он вез «свежинку» в поселок Копи. Характерная для орочей щедрость побудила его наделить куском медвежатины и нас. Ороч особенно заволновался, когда узнал, что нашим учителем является «капитана Арсеньев». Оказалось, перед нами был родственник проводника В. К. Арсеньева Савушки Бизанка.

Сегодня мы работаем в высокогорных лесах, перемежающихся каменистыми россыпями, покрытыми подушками белых мхов, лишайников, и полянами с высокой травянистой растительностью. Древостой здесь в основном образован аянской елью. В подлеске кедровый стланец, можжевельник, стелющаяся береза. А ниже — лесные кладбища. От поваленных елей остаются своеобразные скелеты, не стволы, как обычно, а лишь сплетения еловых сучков, которые напоминают позвонки. Остальное все разрушается. Также интересно происходит здесь разрушение древесины березы. Издали, когда вы смотрите на стоящие еще на корню сухостойные березы, трудно предположить, что они не имеют внутри ничего и держатся только как пустотелые сосуды, благодаря исключительной крепости их коры. Но малейшее прикосновение к ним убеждает вас в этом. Когда такие стволы мешали нам при съемке, рабочие, как сказочные богатыри, повергали их на землю одной рукой, без прикосновения топора.

Ниже на большие пространства тянулась еловая тайга. Она сплошь увешана бородатым седым лишайником, свисавшим с суков до самой земли. Казалось, это лешие оставили здесь свои бороды, развесив их на суках. Упавшие огромные ели, как плюшем, покрыты зеленым блестящим мхом. Неожиданно на одной из валежин я заметил движение какого-то зверя и вскоре увидел стройное небольшое животное с блестящими белыми клыками. Узнав в нем самца кабарги, я тщательно прицелился и выстрелил. Никакого шума после выстрела не последовало. Неужели промах? Когда мы подошли к тому месту, где стоял зверь, то увидели за толстой валежиной убитую наповал кабаргу. Это был самец темно-серой расцветки с голубым отливом.

Кабарга самый маленький представитель наших оленей. Вместо рогов природа наделила ее клыками, особенно длинными у самцов. Главная ценность ее — это имеющаяся у самцов мускусная железа, вырабатывающая мускус (ценное, со стойким запахом вещество, идущее на изготовление высокосортных духов). Этот мешочек с ценным содержимым мы сразу же обнаружили на брюхе и вырезали его, затем выпотрошили нашу добычу, связали попарно ее передние и задние ноги и, продев между ними длинную палку, понесли. Там, где позволяла местность, ношу несли двое рабочих, а в узких местах с этим справлялся и один человек, так как вес кабарги небольшой. На таборе из мяса кабарги повар приготовил неплохое блюдо, хотя оно по вкусу значительно уступало медвежатине.

Осень все ближе и ближе. Выскочив на заре из палатки, я увидел конюха у костра, сидевшего уже в пиджаке. Накрапывал дождь, по палатке барабанили капли. Сопки заволокло туманом. Однако к полудню погода разгулялась, и мы вышли на работу. Нужно было начинать новую просеку, а для этого предстояло перебраться через три глубокие протоки. Бата у нас не было, и пришлось воспользоваться лошадью для переправы. Садились на лошадь по двое, один человек возвращался обратно и перевозил следующего.

Наступили холодные, туманные дни. Вечерами, курлыкая в небе, потянулись цепочкой на юг журавли. Вскоре к ним присоединились табуны гусей. Их удаляющиеся крики навевали грусть. Это осталось, по-видимому, с детства, когда мы смотрели на улетающих в теплые края птиц. В детском воображении вставали тогда образные картины далеких сказочных стран. С другой стороны, было жалко, что птицы покидают нас...

Ночью свирепствовал дождь с ветром и снегом. До самого рассвета тайга стонала, как раненый зверь. А утром опять проглянуло солнце. Вьюга, как вспугнутая кабарга, убежала в горы, оставив кое-где мимолетную белизну снега.

На несколько дней мы ушли с табора снимать дальние кварталы. Красоты тайги неисчерпаемы. В прохладном воздухе она как бы замерла, играя осенними красками. Отлично видно, как над седыми грудами камней в распадке склонились ржавые березы, красные клены, а выше их повисли янтарно-красные гроздья рябины. На высоких елях висят розовые молодые шишки, подрумяненные лучами восходящего солнца. А на горах темнеет зубчатая стена огромных елей, в которых по- осеннему грустно кричат синицы, как бы оплакивая ушедшее лето.

С берез, кружась в воздухе, падают листья. Кричат сойки, пересвистываются рябчики. Тайга готовится к зимней спячке. Скоро белым саваном накроет ее снег, и она проспит до весны, чтобы потом вновь забурлить, запеть родниками, опять зацвести и наполнить просторы зеленым шумом.

Посланные за продуктами рабочие не вернулись до сих пор. Наша съемочная группа еще позавчера сварила последние граммы муки, второй день мы голодаем. Трудно работать в таких условиях. Недоступными кажутся бесконечно встающие перед нами сопки. И подкрепиться здесь нечем — ни ягод, ни орехов, ни дичи. Кругом на большие пространства раскинулась мертвая, укрытая мхом тайга. Некоторые из рабочих от изнурения уже не могут идти, пользуются каждым удобным случаем, чтобы опуститься на мох. Идем навстречу своим, к условленному месту. Я все чаще останавливаюсь, чтобы определиться по буссоли и дать возможность подтянуться остальным. Двигаться вперед надо всем вместе, иначе отставший может погибнуть.

Вечером на условленном месте нашли продукты.

Закончив работу на дальнем участке, вернулись на табор в рваных брюках, отощавшие, пропитанные дымом.

Здесь поджидал нас приехавший таксатор. Ознакомившись с состоянием дел в нашем отряде, он вскоре уехал.

Продолжаем работы. Осень с каждым днем все больше вступает в свои права. По утрам появляется иней. Ночи стали холодные, звездные. Приходится пользоваться спальным мешком. Сегодня покидаем обжитый табор.

На новом месте нас задержал нудный осенний дождь. Сидим в палатках, чиним одежду, чистим оружие. Я занимаюсь вычислениями, все данные, полученные при съемке, наношу на планшет. А над брезентовыми крышами палаток свирепствует ветер.

Деревья издают скрип, временами слышен треск падающих лесин и сучьев. Неумолчно ревет в вершинах разыгравшаяся буря. На следующий день нам часто преграждали путь свалившиеся во время бури великаны; стволы, пораженные гнилью, при падении рассыпались на части.

Прорубаем последние километры просек, визиров, производя одновременно их съемку и необходимые лесотаксационные работы. Задание выполнено, весь объем работ по обследованию района, порученный нашему отряду, закончен полностью. Завтра можно увязывать вещи и дожидаться батчиков.

День отъезда выдался солнечным, перекаты на реке плавились серебром. Бат, хлюпая по волнам, уносил нас быстро вниз. У устья реки Ы стоял табор нашего таксатора. Здесь мы остановились на некоторое время.

Как изменилась база с весны! Ни зелени, ни цветов, тропинки засыпаны золотыми листьями, березняк стал редким, сквозь него просвечивают постройки. Их обступают багровые клены, отягощенные красными ягодами рябины. Кладовщик и пекарь, встретившие нас, обросли бородами. Впрочем, и мы не отличались от них своим видом.

Вечером мы собирались все вместе и слушали рассказы друг друга. Особенно занимательны были рассказы нашего пекаря. Он провел бурную молодость, ему было что рассказать, к тому же он был и неплохим рассказчиком. Пекарь в прошлом долгое время работал матросом на торговых судах, плавал еще до революции и видел много портов мира. Затем, в царское же время, он сменил профессию матроса на монашескую рясу, жил в разных монастырях. Там он, кстати, и научился выпекать просвирки и разные хлебы. Действительно, выпекать хлеб он был большой мастер. В последние годы он всегда работал пекарем в экспедициях, работал безукоризненно, но по возвращении в город пропивал все свои многомесячные сбережения. В разговорах с нами он не скрывал своего нетерпения скорее попасть во Владивосток, чтобы снова начать «искать свои восемнадцать лет».

Полной противоположностью пекарю был наш кладовщик. Он консервативен, бережлив до мелочности, по приезде в город мечтает послушать проповеди в церкви, собирается сделать некоторые приобретения. Наши усилия оторвать его от религиозных верований оказались тщетными. По его словам, в его прошлой жизни произошла какая-то трагедия на почве любви и денег. На базе в тайге кладовщик прожил дольше всех нас, приехав сюда еще зимой, когда был построен наш основной склад. Он прожил здесь зиму, весну, лето и осень в одиночестве, терпеливо дожидаясь нас.

Задержались на базе мы не случайно. Когда мы только приехали, сюда прибыл нарочный с приказом ожидать здесь начальника партии Салтыкова. На третий день прибыл и он сам в сопровождении таксатора Трапезникова и топографа Афанасьева.

Разложив на столах планы, мы провели небольшое совещание. Выяснилось, что на реке Тепты оставалось еще много работы и требовалась наша помощь.

Первого октября таксатор Жохов отправился заканчивать работу на реку Ы, а я, влившись в таксаторскую группу Трапезникова, стал собираться в новый район работ.

Скоро наш отряд, обживая новое место, соорудил табор, в тайге приветливо задымил костер. А затем наступила рабочая пора: рубили просеки, визиры, производили съемку местности, таксировали древостои, часто уходя на несколько дней в сторону от табора, ночуя у костра без палаток. Здесь было много рябчиков, и они являлись существенным подспорьем в нашем питании.

Сегодня мы должны закончить работы в новом районе. Начатая от реки просека заканчивалась на высоком хребте. Пока рабочие рубили ее внизу, я, взяв буссоль, пошел на водораздел к тому месту, где нам предстояло водрузить солидный квартальный столб. С вершины открылась величественная картина: вокруг зеленели лесистые сопки. За ними искрилось, играя солнечными бликами, море. Под ногами громоздились седые каменистые уступы. При неосторожном движении от них отрывались камни и катились вниз, производя большой шум. Осенний воздух необыкновенно чист и позволял рассматривать горную панораму на огромном расстоянии.

Скоро вблизи зазвенели топоры; рабочие вышли точно ко мне на хребет. Это была наша последняя просека.

Закончив работы, мы могли эвакуироваться па главную штаб-квартиру в Копи, но пока не было лошадей и лодок.

Оставив трех рабочих для помощи отстающим группам, мы держим курс на поселок Копи. Часть рабочих с двумя лошадьми идет берегом, остальные, усевшись со мной в лодку, плывут по реке Копи. Течение быстрое, видишь, как под лодкой сквозь толщу воды мелькают камни. Я сижу впереди, под руками у меня винтовка и фотоаппарат, которыми я попеременно пользуюсь в зависимости от обстоятельств. Вечером мы прибыли в Копи; строения поселка, окрашенные лучами заходящего солнца, вынырнули из за поворота реки совершенно неожиданно.

В Копи пришлось сидеть долго в ожидании парохода. Вернулись и остальные топографические отряды и таксаторские группы. В воздухе кружился снег, по реке пошло «сало», а затем и шуга.

Конечно, мы прежде всего набросились на газеты, журналы, скопившиеся в красном уголке пачками. Затем приступили к постройке памятника партизанам, погибшим в Копи во время гражданской войны. Днем проводили соревнования по стрельбе. Вечером в клубе с успехом выступали коллективы художественной самодеятельности, собирая все население поселка.

В одиннадцатую годовщину Октября провели демонстрацию, торжественно открыли памятник погибшим партизанам. Погода в тот день была отличная, под стать нашему праздничному настроению. Наши фотокорреспонденты производили съемку — все как в городе! Вечером седьмого и восьмого ноября были показаны спектакли, а один из рабочих продемонстрировал изумительную пляску, вызвав всеобщий восторг. Движения его были легки, быстры, стремительны. Он несся по кругу вначале совершенно бесшумно, еле касаясь пола, а затем переходил к таким чечеткам, отбивая все нарастающий такт ногами, руками, сопровождая его свистом, гиканьем, что люди смотрели на танцора как зачарованные. Его наградили бурей аплодисментов.

Зима наступала, а о пароходе нет никаких сведений. Однажды сквозь снежную метель в море показался один пароход, но и он скоро исчез из видимости. После этого в разговорах все чаще слышались предположения о возможной зимовке здесь. Особенно огорчались этим мы, студенты-лесоводы, так как могли сорваться наши зимние занятия и переход на следующий курс.

Но однажды на рассвете всех разбудили гудки парохода и неистовые крики: «Пароход, пароход!» Всполошились все жители селения. Не умывшись, я побежал на берег. Действительно, на рейде стоял «Сишан».

Быстро позавтракав, начали грузиться. Шторм осложнял погрузку. Подходивший к борту парохода кунгас сильно раскачивало, трудно было из-за этого поймать сброшенную сверху веревочную лестницу — штормтрап. По ней, раскачиваясь вдоль борта, приходилось карабкаться на палубу парохода. Не обладающие акробатическими способностями просто садились в сетку поверх груза и поднимались лебедкой вверх, болтаясь в воздухе до тех пор, пока команда «вира» не сменялась на крик «майна». Груженая сетка опускалась в трюм парохода и там освобождалась от своего содержимого.

Плывем. Слева море, справа побережье, взрытое сопками и покрытое лесом. Около бухты Джигит попали в сильный ветер. Под его напором пароход скрипел, издавая жалобные звуки.

На следующий день погода улучшилась, к борту парохода вплотную подошла стая дельфинов. Блестя на солнце спинами, они то и дело выпрыгивали из воды, резвились, сопровождая судно.

В бухту Золотой Рог вошли вечером. Многоэтажные дома и стоящие на рейде пароходы, залитые электрическим светом, поразили нас. Тайга, палатка с обнимающимися вокруг нее деревьями, разодетые в разноцветные шелка березки, обрызганные золотом осени осинки, диск луны, зацепившийся за угрюмые кроны, бормотание таежного ключа в распадке и первые снежные метели — все это осталось позади.

Во Владивостоке меня ожидало письмо от одного «смалодушничавшего» товарища, оставившего учебу и уехавшего из Владивостока. Был он талантлив, писал оригинальные стихи, любил Есенина, а с другой стороны, неравнодушен был и к футуризму, левым течениям в искусстве. Родился он и вырос на Волге. Очевидно, волжская ширь и одарила его двумя противоположностями: и лирикой, и своеобразным бунтарством. Письмо пришло из Нижнего Новгорода в конце 1928 года.

«Как назвать это? Посылал открыточку в жуткую пустоту, в тьму апокалипсическую, не имея даже крохотной надежды на ответный вздох. Так, для подчистки совести. Думалось, — писал товарищ дальше, — что давно уже смыли тебя дожди осатанелые с прибрежий тихоокеанских, мнилось, что сквозняки межполюсные давно выхватили тебя из скалистых ладоней Сихотэ-Алиня и ты мирно кочуешь по эту сторону Урала. И вот нежданно «отыскались следы Тараса». Сказать по совести — ошеломлен. Молодец!»

Задумавшись и вспоминая -этого человека, я шел по улицам вечернего Владивостока. Вспыхивала вечерняя реклама, двигались бесконечные толпы людей, светились огни у причалов порта.

Бород обрушился на нас, приехавших из тайги. Он давил на сознание своими домами, асфальтом, шумом, от которого мы отвыкли, и стоило больших усилий снова войти в его ритм.

Глава восьмая По горным и таежным рекам

Река Уссури принимает множество притоков, пока дойдет до Амура. Одним из самых крупных правых её притоков является река Бикин, чьи истоки находятся в горах Сихотэ-Алиня. Около пятисот километров Бикин несет свои быстрые воды среди таежных пространств. Встречая на своем пути преграды, он разбивается на множество проток, которые потом вновь соединяются, а иногда, не выходя к основному руслу, образуют «слепые» протоки и глухие озера.

Издавна на этой реке жили удэгейцы. Во второй половине девятнадцатого века кто-то из китайцев-браконьеров занес сюда оспу, в результате возникшей эпидемии численность удэгейцев значительно снизилась. В 1895 году на берегах этой реки насчитывалось лишь 306 душ обоего пола коренного населения.

Берега реки Бикин покрыты прекрасными таежными лесами. Разнообразен и животный мир: в бикинской тайге водятся тигр, рысь, дикая кошка, изюбр, косуля кабарга, росомаха, медведь, соболь. Богат Бикин и рыбой — в его водах живут таймень, сом, сазан, щука, налим, хариус, во время нереста заходит сюда дальневосточный лосось — кета, поднимаясь по реке почти до его истоков.

На эту реку я и прибыл в июле 1929 года в должности техника для исследования возможности лесосплава на ней и производства хронометража сплавных работ.

Поезд прибыл на станцию Бикин ночью. Еще издали засверкал яркими огнями лесопильный завод. Ночь была душная, в падях плавал туман, заволакивая подножия сопок, и создавалось впечатление, что поселок расположен на берегу большого озера.

Ночевать пришлось на вокзале; утром, напившись чаю в буфете, я явился в лесозаготовительную контору Дальлеса и получил назначение.

Сплав по Бикину в те годы производился на расстоянии двухсот пятидесяти километров, считая от устья реки. В верхнем отрезке древесина пускалась в сплав россыпью, то есть молем, а в нижнем, где река достаточно широка, — небольшими плотами. На сплаве работали местные казаки и переселенцы — менее опытные рабочие.

Сначала я прибыл на конечный пункт молевой гавани и произвел ее описание. Она уже тогда держала несколько тысяч кубометров древесины, а по реке все плыли и плыли бревна. Вечером был у сплавщиков на их таборе. Расположен он на песчаном берегу — целый палаточный городок. Впрочем, состоял он не из палаток, а из одиночно поставленных брезентовых тентов, под каждым натянут был комарник, и жил здесь только один рабочий. А так как рабочих собралось много, многочисленны были и эти крыши, буквально облепившие берег на значительное расстояние. В разных местах дымились костры, над которыми кипели котлы.

Некоторые из рабочих, как выяснилось, собирались ходить в тайгу искать женьшень. Распространился слух, что один охотник, преследуя раненого кабана, нашел крупный корень женьшеня, за который он получил более двух тысяч рублей. Многих тянуло попытать счастья.

На катере поднимаюсь вверх по реке. Прошли левый приток Бикина Силан. И через несколько часов высадились с десятником у верхнего табора сплавщиков. Пользуясь тем, что забор расположен на солнечной стороне реки, мы получили возможность просушить свои вещи. Проехав еще несколько километров, мы наконец достигли «хвоста» лесосплава, то есть последних бревен, плывших по реке, из огромного количества спущенной на воду древесины. В верховьях Бикина лес был пущен в сплав в конце апреля месяца. Первое время древесина продвигалась медленно: за восемьдесят

дней — лишь шестьдесят один, а за следующий месяц — семьдесят пять километров. Помогла прибыль воды.

Работаю со сплавщиками на лодках, подгоняя и бел того хорошо идущий лес. Темп работ развивает прибывающая равномерно вода. Сплавщики носятся на лодках по реке, проявляя завидную виртуозность, ловко выпрыгивают из лодок на бревна, жонглируя шестами на вращающихся под их ногами бревнах, подгоняют соседние. В большинстве случаев рабочие промокли с ног до головы, но на их загорелых лицах все время светятся улыбки. На реке царит азарт, особое веселье.

Здесь сплавщиков насчитывается до ста пятидесяти человек. Их комарники, разбросанные на берегу, напоминают поселок. Имеется и центральный проход, называемый «веселой улицей». Однако и такой большой табор долго не стоит на месте. Табор кочует по реке вместе с шумной ватагой сплавщиков. Работаем обычно по десять—двенадцать часов в сутки. Раньше всех встают повара. Обычно в четыре часа утра они уже разжигают костры. Завтракаем в пять часов утра, а с шести уже все на работе. В одиннадцать-двенадцать дня обед, и затем работа до вечера. Ужинаем по возвращении на табор. Вечером иногда мы успеваем съездить на лодках за голубицей или поохотиться па диких уток. В девять вечера засыпаем под зеленый шум тайги.

На лесосплаве одновременно работают несколько групп. В «голове» сплава заботятся о том, чтобы древесина не заходила в многочисленные протоки, для этого проход в них загораживают легкими бонами — прибитыми к тросу бревнами. Временами древесина идет по реке так компактно, что в «голове» сплава образуются заторы.

Нужно обладать большим искусством, чтобы разобрать такой залом, насчитывающий иногда десятки тысяч кубометров древесины. Обычно он держится всего лишь на нескольких бревнах, лежащих где-то впереди залома, стоит сдвинуть их с места, как вся огромная масса бревен моментально «оживает» и устремляется вниз по течению.

Вот только что удалось разобрать один такой затор, задержавший сплав на несколько суток. В связи с этим событием задержался и наш обед. Полуодетые, мокрые возбужденные рискованной работой сплавщики на быстрых лодках причаливают с шумом к табору и с большим аппетитом уничтожают еду, приготовленную поварами. Несколько смельчаков, работавших в голове за лома, чуть не поплатились жизнью, когда «ломали залом». Это и не удивительно — затор был высотой с большой многоэтажный дом.

После того, как были извлечены заклинившие эту массу древесины бревна, вся эта гора внезапно рухнула вниз. Тяжелые бревна раскатились в разные стороны, едва не переломав ног смельчакам. И только в последнюю секунду поданная лодка сняла их с рассыпающегося залома. По этому случаю к обеду подана водка, что настроило всех на веселый лад. Несмотря на то, что следующий день был выходным, решили работать и завтра, передвинув табор на новое место.

Чуть свет наш лагерь разбудили крики: «Бандзя, бандзя!», возвещавшие, что нужно собираться и ехать на новое место. Перебросив табор, сразу же приступили к разборке другого затора, задержавшего около пяти тысяч кубометров древесины. Справились с ним довольно быстро — лес вдруг зашевелился и, теснясь, чуть не затирая сплавщиков, как бы растворился в реке. Вечером занимаемся политграмотой, ликбезом, выпускаем стенгазету.

Не меньше работ и в средней части сплавного пути, Прошедшие в отрогах Сихотэ-Алиня дожди подняли настолько высоко уровень воды в реке, что значительная часть древесины оказалась разбросанной по берегам и протокам, а наступивший затем резкий спад воды вызвал обсыхание бревен. Многие из них оказались на сотни метров от русла реки. Началась затяжная работа по скатке их в воду. Проводилась она тогда вручную: к месту, где скопилась обсохшая древесина, сначала прокладывали два ряда бревен-тонкомеров и по ним, как по рельсам, пользуясь рычагами, скатывали бревна к реке. Такая работа требовала согласованных действий целой группы людей и всегда производилась под громогласные команды бригадира или ритмичные песни.

В «хвосте» сплава обычно «зачищались» плывущие бревна, которые часто на пути застревали у берегов. Для этого выделялась группа сплавщиков, вооруженных длинными баграми и хорошо владевших управлением лодкой. Это — водная кавалерия. Мобильные, подвижные сплавщики, демонстрируя виртуозность, лихость, носились по воде на легких лодках и гнали тысячи бревен вниз, подгоняя их уколами своих багров.

Защищая хвост сплава, спускаемся все ниже. Уже недалеко конечная гавань. Все хотят скорее прибыть к месту назначения. Молодые сплавщики, подгоняя бревна, оглашают реку криками: «Даешь Бикин!»

Далеко позади остались леса с галечными берегами, в низовьях реки их сменили луга с буйной травяной растительностью. Опять начала прибывать вода, неслись подмытые и упавшие в воду деревья с кронами и корнями. Река стала топить берега. Идем целой флотилией. Многие ребята надели красные косоворотки. Прибывающая вода еще быстрее гонит нас вниз.

Впереди идет лодка с моими помощниками и десятником сплава. За нами лодка красного уголка с реющим на ветру флагом, сбоку от нее движутся легкие оморочки, а позади идет большая лодка, нагруженная всяким скарбом и таборным имуществом. Звуки песен несутся над полноводной рекой. Далеко над сопками висят темные тучи, предвещающие дождь.

Подошли к Бочаровскому бону — одной из нижних запаней, где уже хранилось свыше двадцати тысяч кубометров приплавленного леса. В этом месте Бикин образует колено, и приплавленная древесина в излучине испытывает гораздо меньшее давление воды — это создает здесь лучшие условия для укрытия древесины от паводка. Но в то же время это лесохранилище преградило нам дальнейший путь к устью Бикина.

К счастью, перетащенные волоком лодки скоро снов очутились в воде.

Двигаемся дальше среди плывущих бревен. Это та древесина, которая постепенно выпускалась с Бочаровского бона и поступала потом на нижний сортировочный бон. Здесь часть ее направлялась налево, другая направо, и, группируясь в разных местах, бревна выкатывались на берег. Пиловочник штабелевался у лесопильного завода, кругляк — у железнодорожной станции для отправки его по железной дороге в порт Владивосток, откуда он шел на экспорт в разные страны мира уже морским путем.

Спустившись на лодке к железнодорожной станции, наша группа провела здесь несколько дней, занимаясь хронометражем сортировочных и выгрузочных работ Затем мы получили указание снова выехать в тай гу. Однако начавшееся наводнение задержало наш отъезд.

Вода в реке поднялась настолько высоко, что приостановила все сортировочные и выгрузочные работы и даже распиловку древесины. Было затоплено полностью машинное отделение завода.

20 августа на трех лодках мы отплыли на реку Колтуху — приток Бикина. Трудно идти вверх против течения после наводнения. Плывем, прижимаясь к берегам, цепляясь за тальники. Пользуясь разливом, напрямик вышли на реку Алчан. Вода, вышедшая из берегов, разлилась на многие километры и образовала огромные водные пространства. На залитых местах в виде островов возвышаются отдельные сопки, покрытые лесом. Вода стала темной, как крепко заваренный чай. Плывем напрямик. Берега с затопленными стогами сена отражаются в неподвижной воде.

Над нами проносятся дикие утки. Сегодня утром мне удалось влет убить пару кряковых, подняв тем самым свою репутацию стрелка перед проводниками-нанайцами.

Обедали мы в устье реки Колтухи. Место для остановки пришлось искать долго, залитые водой берега реки были негостеприимны, а солнце, быстро скатываясь на запад, торопило нас. Наконец нашли место с неплохим причалом, но все же низкое. Позади за нами пропиралась марь — заболоченное пространство, покрытое редкими лиственницами.

Спали мы тревожно, сложив все свои вещи в комарниках, чтобы в случае наводнения побыстрее взять их. Под общим большим брезентом поставлены восемь убежищ. Видно, как зажигались в них маленькие лампочки, слышалось почмокивание курильщиков. Кислый сигарный чад лез и ко мне.

Приподняв полог, я выглянул наружу. Безвершинное сухое дерево, как поломанный палец, указывало куда-то вверх на небо, где в дикой пляске неслись рваные тучи.

Дожди задержали нас на этом месте, но зато повар получил возможность блеснуть своим искусством. Особенно вкусными оказались грибы, выросшие на стволах дуба. В сваренном виде они похожи на голотурии, имеют студенистую массу с пучками длинных нитей, как тоненькая вермишель. Приправленные особым соусом, они были особенно хороши.

Удалось продвинуться на незначительное расстояние, и опять нас остановил дождь. Небо затянуто тучами. Как только перестает дождь, садимся в лодки и отчаливаем. Идем напрямик, пересекая мари, прорубаясь в тальниках. Здесь часто встречаются лабазы — сооружения для отстрела зверя. Иногда причаливаем к возвышенностям, заросшим голубицей, чтобы полакомиться этой вкусной ягодой. Но обычно медведи оказывались в этих местах ранее нас, судя по следам, ими оставленным, они тоже были неравнодушны к крупной и сочной ягоде. Нередко рядом с голубицей произрастала клюква — красная крупная ягода, также обожаемая медведями.

Заметно похолодало, и чувствовалось приближение осени. Напоминали об этой поре покрытые позолотой березки. Тайга поредела листом. Порывистый ветер теперь шумит по-иному: тоскливо, обрывая листья и долго кружа их в воздухе.

Обедали на бревнах залома, так как пода затопила берега полностью. Много мошки, мокреца. Над марью плавает туман. Поднимаемся по реке все выше и выше. Наша лодка «Наташа» идет первая, побеждая перекаты. Перед вечером встретились с артелью сплавщиков и вместе с ними поставили свой табор. Эта артель только что потерпела аварию: нахлынувший ночью в результате обильно выпавших дождей вал воды высотою в два с половиной метра смыл их табор с берега, и сонные люди, подхваченные внезапно появившимся потоком, цепляясь за кусты, кинулись к берегу. С большими трудностями удалось сесть на уцелевшие лодки (остальные были унесены водой).

Перегруженные лодки трижды перевертывались, и не всем суждено было сесть в них снова. Некоторые из рабочих, преодолевая течение, вплавь достигли подножия ближних сопок.

С артелью случилось и еще одно бедствие. Пожар, возникший на таборе, уничтожил часть продовольствия и личные вещи. Однако обстановка на реке требовала заканчивать сплав на этом участке, и сплавщики, проявив мужество, питаясь горелой мукой, с честью закончили работу. К сожалению, не обошлось без человеческих жертв. Утонул десятник сплава. Случилось это тогда, когда он ставил заградительный бон, чтобы предотвратить занос бревен в протоку. Закрепив конец оцинкованного троса на верхней точке берега, он отчалил на лодке один, постепенно опуская трос из бухты в воду для последующей нашивки на него бревен. Когда его отнесло течением на середину реки и троса оставалось в лодке всего около двух витков, десятник второпях поставил одну ногу в центр разматывающейся бухты с тросом. Трос плотно охватил ногу, как капканом, сдернул его с лодки и потянул ко дну. Лодку понесло вниз. Люди, увидевшие ее пустой, лишь потом догадались о несчастье. Подоспевшая вторая лодка с тремя рабочими нашла утопленника. Десятнику не удалось освободиться от цепкого стального троса, хотя он и успел снять с себя пиджак и один сапог.

Сплавные работы — сезонные, успех их во многом зависит от колебаний уровня воды в реке, и, если он благоприятен, требуется особая срочность в проведении работ. Не исключены случаи гибели рабочих в заторах, заломах, на быстринах. «Ловить выдру» — это профессиональное выражение сплавщиков, которое означает, что человек сорвался с бревна и основательно выкупался. А это случается часто.

Жизнь сплавщиков вся в движении: почти каждый день приходится им кочевать по реке, часто табор перебрасывается на новые места. Обыкновенно утром выезжают две флотилии. Первая партия лодок с рабочими следует на работу, а спустя некоторое время отправляются и лодки, груженные продовольствием и таборным имуществом. На одной из кос кухня-лодка поджидает двигающихся по реке сплавщиков, здесь они обедают. К концу работ табор обычно бывает устроен полностью, и на берегу приветливо дымят костры. Вечером группами причаливают сюда сплавщики, возбужденные работой, иногда в этот момент устраиваются гонки. На большой скорости их лодки как бы выскакивают на берег, Слышатся смех, прибаутки...

Теперь все приостановил дождь, он льет не переставая, барабанит по брезенту. Уже вечер, и я при свече в комарнике читаю Джека Лондона. Невдалеке мечется костер, раздуваемый ветром. Из соседних комарников слышатся песни, они разноязычны. Утром дождь перестал, и мы опять взялись за скатку бревен в реку. Наводнение разнесло их по берегам, приходится иногда катить бревна к воде более чем за пятьдесят метров. Работа медленная, тяжелая, сначала надо предварительно расчистить берег от кустов и пней, выкладывать покати и по ним уже скатывать бревна в воду.

Сегодня перед рассветом впервые почувствовали голод.

Момент наступления осени рабочие называли по-разному: «приезд Доргомилова» или «где же лето?». Осенний воздух бывает необыкновенно прозрачным. Убегающие в синеющую даль сопки тонут за горизонтом, а осенние ветры навевают грусть. Тогда в видении встает город и манит к себе.

У костра беседую с понравившимся мне молодым удэгейцем Суенка Александром, агитирую его вступить в профсоюз и подать заявление о направлении на учебу. Увлеченный рассказом о городе, которого он еще никогда не видел, он согласился подписать подготовленные мною документы. После окончания учения Александр мечтает снова вернуться в тайгу и помогать своим сородичам.

Вода в реке опять поднимается, это заставило нас приготовить лодки и все остальное на случай наводнения. Река Колтуха капризная, способная ко всяким неожиданностям. В связи с создавшейся обстановкой на ночь выставлен часовой. Ночью я вышел из комарника и увидел часового у костра. Он заготовлял лучины для освещения лодок на случай ночной аварийной посадки. С горящими лучинами он время от времени подходил к реке посмотреть на подпирающую берег воду. Погревшись у костра, я вернулся в накомарник. Часы показывали два часа тридцать минут. Ночь прошла без тревоги. Однако вода продолжала прибывать и вскоре вышла из берегов. К счастью, табор наш был расположен на высоком месте.

Весь день работали на скатке бревен. На островах встретили много рябчиков. Ружье, постоянно висевшее у меня на плече, на сей раз понадобилось. За короткое время я добыл одиннадцать рябчиков.

Вечером наш табор весь в кострах, издали его можно принять за село. У больших костров, излучающих много тепла, сидят сплавщики, раздетые догола. Многие массируют свое тело, принимая тепловые ванны. Такие процедуры необходимы после того, как похолодала вода. В особо холодные дни сплавщикам выдают и по чарке водки.

Передвигаясь, мы находили новые выводки рябчиков. Молодые птицы настолько заматерели, что их уже трудно отличить от взрослых. Часто гремят выстрелы, нарушая таежную тишь. Белого мяса рябчиков теперь хватит на всю бригаду. Впрочем, часть рабочих отделилась от нас и ушла вниз по реке.

День сегодня на редкость хорош. Ходили в тайгу, кто собирать ягоды, кто попытать счастье—поискать корень женьшеня. Ягодники вернулись с хорошим сбором, особенно много принесли винограда. Он в эту пору стал сладким и необыкновенно крупным. Вечером я проводил беседы на темы религии и науки, а потом мои слушатели рассказывали интересные легенды. Обычно у костра мы задерживались до тех пор, пока ночь вплотную не подходила к нашему табору.

Наконец-то вернулся наш посыльный со станции Бикин. Он привез газеты и письма, в частности и адресованное мне письмо. Писали друзья из Владивостока, и сразу повеяло чем-то другим, показалось даже, что я услышал звон трамваев. Больше месяца я не держал газет в руках, отрезанный от культуры хребтами гор и шумом рек. Вечером при свете костра мы устроили громкую читку.

Ночь выдалась тихая. Наш посыльный — нанаец, смастерив за день трубу из коры березы, отошел поодаль от табора и затрубил. Дело в том, что наступил брачный период изюбров и они в это время охотно шли на сближение, рассчитывая встретить соперника и подраться с ним. Действительно, с потонувших во мраке сопок нанайцу ответили быки.

Погода установилась. Утром меня разбудило выглянувшее из-за сопок солнце. Сегодня перебрасываем табор дальше. Умываться у реки холодно, но приятно. От дыхания идет пар, трава, засахаренная морозом, вся белая, у костра, потирая руки, греются рабочие. Солнце быстро поднимается, и в восемь ноль-ноль наши лодки двинулись вверх по реке. Вода спала, оголились косы. Чертя воздух, носятся утки, мое ружье вздрагивает в руках от выстрелов. Упавших в воду уток подбирают те лодки, которые оказываются ближе.

Теперь до нашего слуха часто доносится рев изюбров. В пути нашли чьи-то потопленные вещи. Течение становится стремительнее. На ответственных участках чистим реку: после наводнения много нанесло бурелому и карчей. Идем по красивым местам. Закатившееся за сопки солнце остановило нас на ночлег. Я по обыкновению отправился побродить вокруг табора с ружьем. Под сопкой обнаружил солонец (место, где охотники приманивают копытных на соль). Следов изюбров масса, а свежесть их указывала на то, что они ходят сюда и в данный момент. Погода стояла хорошая, с лунными вечерами и прохладными звездными ночами. Все это толкнуло меня на мысль прийти сюда на ночь и попытаться добыть изюбра; охота на них была уже разрешена.

На ночь я ушел караулить зверя. У солонца был сооружен лабаз — избушка на высоких сваях, срубленная из тонких бревен. Охотник, ставивший его, был, видимо, человек опытный и предусмотрел и место для сидения, и удобные бойницы. На верх лабаза вела лесенка, против того места, где звери лизали засоленную почву, была положена толстая белоствольная береза, как бы служившая экраном. Пришел сюда я еще засветло, поднялся на засидку, растянул комарник и стал ждать. Нужно было изучить все предметы, окружавшие засидку, чтобы в темноте и второпях не принять их за силуэт зверя. В ту ночь я, конечно, не сомкнул вовсе глаз, весь превратившись в зрение и слух. Светила луна, мигали далекие звезды, кричали изюбры, козлы и тигр. Да, в этом я не ошибался. Старый нанаец-охотник рассказывал мне, что в период рева изюбров тигр подражает реву быков, но при низких звуках у него всегда получается рычание. И только чувство азарта, властвующее в период брачного возбуждения, притупляет слух рогача-оленя, и он становится жертвой обманщика-тигра. Много раз охотник, поучая меня, произносил: «А это амба». Говорил охотник и другое — у солонца не исключена возможность увидеть тигра. Это обстоятельство заставляло меня с особым вниманием вслушиваться в ночные крики и шорохи, держа оружие наготове. Кстати, об оружии. Когда я стал собираться на солонец на ночь, мой приятель нанаец предложил мне взять его пятизарядную крупнокалиберную винтовку.

Чем темнее становилось вокруг, тем ярче светила луна. Пока меня никто не беспокоил, и винтовка на боевом взводе стояла прислоненной к бойнице. Крыша на засидке была покрыта только наполовину. Это давало возможность скрыться под ней на случай дождя и в то же время обеспечивало круговой сектор обстрела.

Вокруг избушки продолжали реветь изюбры. Самцы это делают громко и на таких низких тонах, что у несведущего человека их рев легко может вызвать страх. Между ревом были и паузы. И вот в одну из таких пауз до моего слуха донесся близкий шорох. Я замер, затаив дыхание. Вот появился движущийся суковатый куст, в следующую секунду луна вынырнула из тучки, и я ясно увидел оленя-самца с большими рогами, стройного красавца, освещенного лунным светом. Он казался белым мраморным изваянием, и стоял он ко мне в профиль. Постояв некоторое время неподвижно, настороженно вслушиваясь, изюбр сделал еще шаг вперед, задел копытом березовую чурку, переступил через нее и, видимо, успокоившись, опустил голову и с жадностью стал лизать почву. Мушка моей винтовки, обвязанная с вечера марлевым бинтом, быстро совместилась с нужной точкой.

Воздух расколол выстрел. Патроны Бердана, заряженные черным порохом, дают необыкновенно громкие по силе звука выстрелы. Я видел, как олень, поджав передние ноги в коленях, стремительно прыгнул свечой вверх. Мгновенно встав в полный рост, я перезарядил винтовку, чтобы в случае надобности добить зверя. Однако это не понадобилось, рогач был убит наповал.

Спустя некоторое время с подоспевшим стариком-нанайцем мы подошли к изюбру. Охотник сказал мне, что он слышал выстрел и сразу же определил, что пуля точно попала в цель. Его помощь оказалась кстати. У него с собой были топор, веревка. Мы оттащили быка подальше в сторону, освободили тушу от внутренностей, и старик стал снимать шкуру. Я же пошагал в табор за рабочими.

В памяти вставали картины прошедшей ночи: посеребренный лунным светом настороженный красавец олень с дивными рогами, всплеск огня и гром выстрела, прыжок изюбра, пороховой дым...

Находясь во власти этих воспоминаний, я незаметно подошел к табору и сообщил десятнику сплава, что добыт изюбр. Десятник обрадовался, тут же начал готовить мешки для переноски груза. Пока шли сборы, повар меня успел напоить чаем, и я с группой рабочих отправился к солонцу. У охотника уже все было готово: шкура снята, рога с лобовой частью отделены от черепа, мясо разрублено. Мы узнали, что быку было пять лет, за время гона он значительно похудел, однако качество мяса оказалось неплохим. Весело, с шутками наша охотничья экспедиция вернулась в табор.

Идет мелкий дождь. Разбираем залом. После обеда двинулись дальше. Сегодня мы должны соединиться со сплавщиками, идущими сверху, а далее все вместе пойдем вниз по течению. Наконец-то дождь перестал. Выглянуло солнце. Тучи, уступая ему дорогу, поползли на север. Около нашего табора уйма рябчиков. Я принес их целую вязанку.

Сплав окончен. В верхнем течении Бикина уже не слышно ни песен, ни зычных команд десятников. Лишь поздней осенью придут сюда охотники добывать соболя, белку, и в долине реки послышатся выстрелы.

Все лодки группируются у Бочаровского бона с тем, чтобы всем сплавщикам организованно прибыть в Бикин. По случаю окончания сплава там состоится торжественное собрание и премирование лучших работников. Мы тоже держим путь туда. Река опять вышла из берегов, шумят перекаты. То и дело раздаются предостерегающие крики впередсмотрящих:

— Береги карточку!

— Ныряй, ложись!

Предостережения вполне уместные: чуть зазеваешься, и нависшие над водой ветви деревьев могут тебя сбросить с лодки. Наступил вечер. Плесы посеребрила луна. С передней лодки доносится команда:

— Бей влево!

— Бей вправо, вперед!

Когда луна выбралась на середину небосвода, приехали к бараку, выстроенному на полпути в верховья Колтухи. Скоро запылал камин, в ведре захлюпала каша. Лампочка бросала неясные тени на закопченные стены барака. Ужинали долго, шумно, прихлебывая горячий чай. Спали на нарах крепко. Наутро, подкрепившись, продолжили путь. Сопки, разодетые в разноцветные одежды, оставались позади. Вблизи лодки часто поднимались стайки уток. Мелькали кусты, убегали назад берега.

Скоро подъехали к Бочаровскому бону. Здесь царило веселое, праздничное настроение: сплавщики были довольны тем, что лесосплав удалось закончить до наступления заморозков. Молодые рабочие уже надели красные рубахи, на ногах у них красовались высокие, выше колен, ичиги, на поясах висели ножи. Кто-то взял гармошку, образовался круг. В пляске по кругу, заломив набекрень фуражку, пошел парень, лихо выкрикивая частушку:

Сербиянка, шей портянку,

Вышивай букетами...

Второй парень, выскочивший в круг, не менее звонко вторил:

Я стою на горе,

А ты под горою,

Ты не смотришь на меня,

Ну и черт с тобою...

После общего обеда более сотни лодок отчалило с места последней стоянки, чтобы прибыть в назначенный час к поселку Бикин. На подходе к поселку нас встретил катер с развевающимся красным знаменем. Знамя он передал передней лодке и присоединился к нашей флотилии. Мы все вместе пошли к гавани.

На берегу сплавщиков ждало много народу. С приближением лодок заиграл духовой оркестр. Победа. Лесосплав по Бикину закончен.

А через двое суток я уже был во Владивостоке.

Глава девятая В отрогах Сихотэ-Алиня

Вместе с весенними косяками птиц и мы засобирались и вот плывем вниз по батюшке Амуру. Необозримые просторы веселят душу, дышится легко. Часто на фоне тающих облачков появляются косяки уток. Иногда амурскую тишь нарушают гудки пароходов.

Мне со своим отрядом предстоит в начале путешествия повторить прежний наш маршрут 1927 года, когда мы были участниками экспедиции В. К. Арсеньева. Теперь я уже самостоятельно возглавлял лесоустроительную партию. В ее составе были две группы: топографическая и таксаторская с необходимым количеством рабочих.

Ночевали на Дубовом Мысу, а утром двинулись вначале по реке Немпту, а разыскав устье Мухена, начали, как и прежде, подниматься по этой реке вверх. На сей раз я веду исследование и описание реки для лесосплавных работ, топографы уже более точно наносят ее на карту.

Нашему продвижению мешают дожди, идем урывками. Замеряю скорости, глубины, описываю протоки. После многодневного пути наконец достигли урочища Садома, где когда-то продолжительное время стоял наш табор. Здесь я решил сделать свою базу. Дав задание оборудовать базу и выслав батчиков в Синду за оставленными там экспедиционными грузами, я сам с оставшимися рабочими начал таксационные работы. Так как дальше по реке на лодках подниматься было невозможно, мы ушли пешком.

В верховьях Мухена встретили такие леса, каких мне еще не приходилось видеть. Внизу, под многоярусной растительностью, темно и сыро, а вверху тянутся к небу своими кронами исполинские деревья. Среди них выделяются кедры корейские. А выше к перевалу большие пространства заняты еловыми лесами.

Мухен уже исчез, зарывшись в покрытые мхом камни. Под их нагромождениями вначале еще было слышно слабое урчание воды, а ближе к перевалу исчезло и оно.

На перевале, как обычно в таких местах, дули сильные ветры. Это был Хорский перевал. На восток от него виднелись синегорбые отроги Сихотэ-Алиня, а внизу текла река Хор.

Повернув обратно, мы вышли на Алчи. Спускаясь к Садома, мы вступили в вековые, не тронутые ни топором, ни пожаром кедрово-широколиственные леса. Лесная почва сплошь изрыта кабанами.

Время обеда застало нас в пути. Мы вышли к заболоченному участку, по которому протекал небольшой ключ, и расположились перекусить. Когда трапеза была окончена, послышался вдруг загадочный звук. Все мы так и застыли с поднятыми кружками в руках.

Звук был несильный, приглушенный, напоминал тихое урчание, однако он действовал на психику, порождая невольный страх. Это ощущение испытали все, а нас в группе было шесть человек. Все переглянулись и начали обсуждать: что бы это могло быть? Решили, что это медведица с молодыми медвежатами выразила недовольство нашим приходом сюда. Звериный приглушенный рык и произвел такое сильное впечатление на нас. Решили поискать виновницу, а поскольку встреча предполагалась с опасным зверем, мы соответственно приготовились. Старший рабочий, который обычно носил с собой дробовик, сменил дробовые патроны на пулевые, рабочие взяли свои острые топоры, а я крупнокалиберную винтовку.

У ключа, где мы расположились, неподалеку виднелась группа скал, туда мы и направились. Но там никого не оказалось. Осматривали каждый куст и камень, готовые постоять друг за друга. Но и столь тщательная разведка не дала результатов. Так нам и не удалось тогда найти виновника переполоха. Однако с приходом на Садома это происшествие обрело некоторую ясность. Приехавший сюда на охоту нанаец из рода Бельды, выслушав наш рассказ, заявил, что мы слышали урчание тигра, который охотился в тех местах за табунами кабанов и отдыхал после сытного обеда у ключа на скалах. Тигр, по словам Бельды, отлично видел нас, а мы за выступами скал не могли сразу его заметить. А когда мы пошли на поиски, тигр уже покинул свой наблюдательный пост.

Взвешивая все происшедшее уже в спокойной обстановке, мы убедились, что Бельды был, видимо, прав мы не видели красавца уссурийской тайги, но слышали его. Напасть на нашу группу в шесть человек тигр не рискнул и предпочел уйти.

Бельды предложил мне отдохнуть у него. Хотя табор наш был рядом, я воспользовался его предложением. Он проводил меня к кедру, под сенью которого был устроен его топчан, прикрытый сверху навесом из коры. На топчане лежала шкура кабана, поражавшая своими размерами. На мой вопрос, сколько же весил этот кабан, Бельды назвал цифру в восемнадцать пудов. Таков был рекордный вес мухенского кабана, которого Бельды добыл здесь в прошлом году.

Много дней работаем на пробных площадях в верховьях Мухена. Запасы древесины здесь колоссальны, впервые в этих местах нами проложены тропы, одной из них мы часто пользуемся.

Лишь в одном месте среди этого роскошного леса мы обнаружили старое пожарище. Видимо, молния, ударив в высокое сухое дерево, зажгла лесной массив. На несколько километров тянулось кладбище горелых деревьев, буйно заросшее овсяницей, малиной, иван-чаем. Тоскливо кричат залетевшие сюда птицы, а когда ветер обрушивается на это лесное кладбище, он уныло свистит в сухих кронах. Здесь нет мощного зеленого шума, столь характерного для живой тайги.

Мы сделали привал около плеса, небольшой заводи, окруженной со всех сторон лесом. Около воды теснились черемухи, увешанные черными ягодами. Ближе к иоде развесили свои тонкие ветви ивы, точно разыскивая на дне речки свое счастье, утонувшее в половодье. А рядом стояли осины, чопорно осматривавшие себя в водной глади, как красавицы девушки перед зеркалом. Всяк блаженствует на берегу речки. Мы тоже сидели, зачарованные окружающей красотой. На маленькой полянке, обрызганной солнцем, мы увидели впервые, как солнце в малооблачный день ходит по лесу, зажигая свет.

Вдали слышен шум переката. На отмели рельефно выделяются отпечатки лап недавно пробежавшего мишки, а также следы изюбров и косуль. В каждом кривуне ждешь встречи с хозяевами этого приволья. Много и ягод в этих местах: голубицы, жимолости. Недавно наш повар недалеко от табора нашел такое ягодное царство и только успел крикнуть: «Ягод много!» — как его восторг тут же прервала появившаяся из-за куста голубицы лобастая голова медведя. Прибежав на табор, бледный и заикающийся повар рассказал нам о случившемся.

Сегодня, возвращаясь на свой табор в Садома, мы нашли землянку, в которой останавливалась экспедиция, несколько лет тому назад приезжавшая сюда из США, возглавляемая директором Нью-Йоркского зоологического сада. Целью экспедиции было добыть уссурийского тигра. Это ей удалось при содействии наших проводников-тигроловов.

Душно и жарко. Комары липли к нам, и только временами свежий ветер отгонял их. Оказалось, не случайно нападали на нас комары и мошка. Скоро в вышине деревьев застонал ветер, появившаяся из-за сопок черная глыба тучи окатила нас холодным ливнем. На табор мы пришли вечером. Костер метал огнедышащее пламя, и мы не замедлили этим воспользоваться и начали сушить свою одежду.

Утро следующего дня было хорошее. Но чувствовалась уже осень. С деревьев падали листья — желтые, бурые, красные. Листопад!

По-прежнему много работы на пробных площадях. Рубим модельные деревья, чтобы определить запасы древесины, а также сортименты, которые выходят из спиленных бревен. Исследуем прирост, выпиливая для этой цели кружки древесины. Их мы уносим с собой в табор, чтобы там в ненастный день произвести соответствующие замеры. Для табора таксатора всегда характерно наличие таких выпиленных кругов, уложенных в стопки возле палатки.

Сегодня получил распоряжение начальника лесоустройства выехать в новый район работ — на Обор для организации лесоэксплуатационных обследований. Со мной едет топограф Москвитин. Исключительные лесные богатства Обора предопределили постройку здесь специальной железной дороги, по которой транспортируются лесные материалы. Нам предстояло подсчитать запасы древесины, чтобы решить вопрос о рентабельности продолжения Оборской железной дороги в новый лесной район.

Наступило расставание с Мухеном — рекой, где мне дважды пришлось работать. Пришли баты и сопровождающая их оморочка. Мы погрузили имущество и отчалили. Шли вниз на большой скорости, поминутно пригибаясь под нависшими над рекой ветвями деревьев. Ревели и стонали перекаты, требуя особой виртуозности в управлении лодкой.

...Пройдет еще немного времени, и река Мухен войдет в зону лесоэксплуатации. К ее берегам вывезут и уложат тысячи бревен. Их штабели будут ждать весны. И она придет без провожатых, как невеста. На льду реки на солнцепеках появятся окна-полыньи, заструится студеная светло-свинцовая вода. Придут сплавщики и в освобожденную ото льда реку сбросят первые бревна. Так начнется здесь лесосплав, а позже на берегах Мухена, возможно, вырастут и стройки лесопромышленных предприятий.

После долгих скитаний по тайге и бурным рекам мы с удовольствием сидим на высоком крыльце нашей квартиры в Синде и наблюдаем за деревенским бытом, от которого веет неторопливостью, довольством. Вот прошло по улице стадо коров. Приветливо встречают их хозяйки, наделяя ласковыми прозвищами.

Нас пригласили поужинать. На столе стояли миски с борщом, сырники со сметаной, яичница с салом, молоко. Возвышался среди блюд кувшин с медовухой. Отменно поужинав, мы пошли погулять по улице поселка, вытянувшейся вдоль берега.

Поселок уже знал, что приехали ребята из лесной экспедиции, и некоторые сельские красавицы были не прочь познакомиться с нами. Помощник мой шел слева, я — справа, а между нами — старший рабочий. Так мы и двигались втроем по улице, перебрасываясь шутками с выглядывавшими из окон невестами.

На землю спустился вечер. В конце села рявкала гармоника. Сменив таежные впечатления на деревенские, мы скоро уснули под настоящей крышей.

На следующий день за нами в Синду зашел катер Дальлеса и доставил нас в Хабаровск. Там были получены необходимые распоряжения в Оборский леспромхоз об обеспечении нашей лесообследовательской партии рабочей силой, транспортом, продовольствием. С собой мы брали лишь таксационные, топографические инструменты и оружие. В том году произошел неприятный случай в тайге с одной партией. Нарушители границы шайка китайских бандитов — углубились в тайгу, видимо, уходя от преследовавших их пограничников, и там неожиданно напали на лагерь разведчиков леса, забрали продовольствие, а таксатора и его помощника захватили в качестве заложников. К счастью, все закончилось благополучно: пограничники настигли банду и освободили заложников. Но стало ясно, что при работах в тайге должна соблюдаться бдительность.

Приехав в контору Оборского леспромхоза, мы в тот же день провели техническое совещание, вскоре сформировали два отряда, получили лошадей и отправились и тайгу.

Я со старшим рабочим отправился на разведку лесных массивов. Заданы первые визиры, началась их прорубка. Одновременно велись работы по закладке пробных площадей. Ушли мы далеко, и на табор не удалось вернуться — ночевали под открытым небом у костра. В ночной мгле тревожно кричала цапля. Ее крик часто прерывал наш сон, и мы вставали, чтобы подбросить дров в костер. Тогда он вспыхивал с новой силой, согревая нас.

Утром разошлись: кто рубить визиры, кто работать на пробных площадях. Недалеко от места ночевки была заложена лесотаксационная пробная площадь. Придя сюда, я решил прежде всего заняться учетом естественного возобновления, то есть подсчетом на определенной площади всех всходов деревьев и кустарников с градацией их по породам, возрасту, размерам. Необходимо знать заранее, какая смена пород ожидается на мест материнского древостоя. Так как некоторые всходы были еще малы и их заглушал травяной покров, приходилось вести подсчет, ползая на четвереньках и разгребая руками траву. Данные заносились в специальные бланки. Так, ползая по траве, мы оказались свидетелями интересного зрелища. Сначала мы услышали шум, потом послышалось чавканье. Скоро по освещенной впереди полянке промчалось стадо кабанов, видимо, учуявших нас. Кругом были мощные кедровники, и опавшие шишки становились добычей кабанов. В мясе мы нуждались, поэтому сразу же возникло желание прийти сюда завтра утром и попытать счастья на охоте.

Встав пораньше и захватив с собой винтовку и кусок хлеба, я направился прямехонько на эту площадь. В лесу было еще темновато. Ночной туман оставил на деревьях много влаги, с деревьев сыпалась на землю дождевая россыпь. Крупнокалиберная винтовка, заряженная пятью патронами, была готова к действию в любую минуту. Добротный нож, висевший на поясе, мог тоже сослужить верную службу. Падавшая с веток капель скрывала дальние звуки. Временами я останавливался, стоял подолгу, стараясь первым услышать приближение зверя. Зверь ведь тоже стоит, изучая окружающую местность. И горе охотнику, если зверь первым учует его.

Мне наконец удалось услышать подозрительный шорох. Счастье, значит, на моей стороне. Шум нарастал, зверь шел в мою сторону. Против моего ожидания это оказался не кабан, ведущий за собой стадо, а черно-бурый медведь. Я стоял за небольшим прикрытием и мог быть обнаружен им в любую секунду.

Расстояние между нами не превышало семидесяти метров. Нас разделял лишь небольшой овраг. Точно прицелившись, я выстрелил. Медведь упал и начал барахтаться на месте. Молниеносно перезарядив винтовку, я вновь выстрелил по вертящейся туше. После этого медведь встал и, не прекращая рева, стал уходить в густую чащу из молодых пихт и елей. Я побежал за ним и скоро увидел зверя в густом ельнике. Двигаясь с им параллельно, я начал обстреливать его, но опять- таки все это происходило на бегу, и медведь был закрыт от меня растительностью. Сделав пятый выстрел, и увидел, что магазин винтовки пуст. Выхватив из сумки еще три патрона, я опустил их в магазин и приготовился к новому выстрелу. Тут густые заросли пихтача и ельника кончились, и мы оба — я и медведь — очутились на небольшом болотце. Посредине его росла молодая елочка в руку толщиной. Медведь, поднявшись на задние лапы, стал в страшной ярости, не прекращая рева, ломать ни в чем не повинное деревцо.

Стоя на задних лапах, медведь был значительно выше меня. Прицелившись ему в шею чуть ниже затылка, я выстрелил еще раз. Медведь, прекратив наконец яростный рев, опустился на землю. Это был шестой, последний выстрел... Только тогда я заметил, что моя спецовки, сделанная из непромокаемого брезента, из бледно- зеленой превратилась в красную. Вначале я даже испугался: не получил ли я ранения при беге в зарослях от неисправности винтовки? Но в следующую секунду понял, что на мне кровь медведя: я собрал ее с веток в чаще.

Медведь лежал не шевелясь. Зная правила предосторожности, я с приготовленной к выстрелу винтовкой медленно подошел к нему, держа палец на спуске курка, упер ствол в голову и покачал ее. Зверь был мертв, стоило только посмотреть на его уши: они были расслаблены, а не прижаты к затылку, что обычно свидетельствует о том, что зверь жив и может броситься на охотника.

Опустившись на валежину, я достал трубку, табак и непромокаемый кисет, в котором хранились спички и трут. Ударив кресалом о кремень, высек огонь. Вспомнил о том страшном реве, который буквально потрясал ближайшую округу. Многим, вероятно, приходилось слышать рев голодных зверей в момент раздачи им пищи. Но по ярости и мощности рев этого раненого великана превосходил все ранее мною слышанное.

Трубка выпустила последний клуб дыма. Я поднялся и попытался выпотрошить медведя, но скоро убедился, что одному мне это не под силу. Огромный, жирный зверь с лоснящейся шерстью лежал на болотистой почве, и мои попытки перевернуть его на бок приводили лишь к тому, что туша еще глубже оседала в почву.

Возбужденный удачей, я пошел к табору, где и объявил о хорошей охоте. Кстати говоря, все это происходило в 1930 году.

Даже вчетвером — со мной к убитому зверю пришли трое рабочих — мы провозились немало, пока сделали все. Медведь оказался крупным самцом из черно- бурого уссурийского подвида, по свидетельству Бобринского, обладающего свирепым характером. После снятия шкуры мы насчитали в ней шесть пулевых отверстий, то есть все выпущенные пули попали в цель, но наиболее тяжелые ранения нанесли две: первая, пронизавшая всю тушу вдоль от груди до крестца, и вторая, раздробившая шейный позвонок.

Удача одна не приходит, так же как и беда. Остановившись в пути к табору отдохнуть, мы услышали шум проходящего мимо стада кабанов. Жестом я дал понять сопровождавшему меня рабочему, чтобы он шел наперерез кабанам, а сам остался сидеть, так как груз снимать с плеч было трудно, весил он более двух пудов. На всякий случай я приготовил свою винтовку, рассчитывая, что кабаны после выстрела могут броситься в мою сторону. Через несколько минут раздался выстрел, а потом появился и мой помощник с довольным лицом, волоча по земле молодого кабана. Весил он около сорока килограммов. Медведь и кабан в один день — это неплохо! Жирная медвежатина чередовалась в нашем меню с молодой кабаниной.

Таксационные данные указывали, что имеется возможность дальнейшего строительства дороги к лесным богатствам этого района. И кто знает, может быть, па месте, где свалился медведь, со временем вырастет железнодорожная станция...

Через несколько дней мы покидали тайгу. Нагрузив наше имущество на вьючных лошадей, пришли в леспромхоз. Здесь закончили свои расчеты со складом и бухгалтерией и выехали в Хабаровск.

Это был мой последний студенческий год.

Глава десятая На юге Приморья

Здесь все необыкновенно. Во-первых, географическое положение района. Это самый юг советского Приморья, где сходятся границы трех стран: СССР, Китая, Кореи. Во-вторых, окружающая природа: здесь встречаются такие растения, животные, насекомые, которые живут только на этой небольшой территории и исчезают уже при незначительном продвижении на север. Наконец, необыкновенен сам микроклимат этого района, особенно на отдельных его участках, изолированных высокими сопками от холодов, проникающих с севера.

В эти места я прибыл на работу в начале 1932 гола, вскоре по окончании института. Около пяти лет я руководил одним из интереснейших заповедников СССР — «Кедровая Падь», расположенным по реке Кедровой между Сидиминской и Монгугайской долинами.

В 1966 году этому заповеднику исполнилось полвека. В связи с юбилейной датой коллективом его научных сотрудников выпущена книга «Заповедник «Кедровая Падь» (Дальневосточное книжное издательство, 1965).

В ней добрыми словами отмечена и моя работа в качестве директора заповедника.

Высадившись прямо на лед, мы проводили взглядом пароход, доставивший нас из Владивостока. С риском провалиться под лед нам все же удалось благополучно добраться до берега. Вскоре скромное наше имущество было погружено на две подводы, на третью сели жена и я. И мы тронулись в путь. От места высадки — бухты Славянка до Нарвы, где тогда помещалось управление заповедника, было около пятидесяти километров.

Погода стояла отличная. Чувствовалась поступь весны. Часто нашу дорогу перебегали фазаны, я тогда впервые увидел на воле этих пернатых красавцев. В одном месте наше внимание привлекла пара птиц белого цвета, очень крупных размеров, на высоких ногах. Они ходили по поляне за кустами. Видимо, это была чета фламинго, так как шел весенний перелет птиц.

Я был рад, что лошади попались нешустрые, можно было наблюдать окружающую природу, поражавшую пас своим разнообразием. Проехав целый день, мы так и не успели добраться до Нарвы. Опустившийся вечер и кстати появившиеся фанзы заставили нас устроиться на ночлег. Переночевав на канах, застеленных только циновками, мы вскоре добрались до заповедника. Здесь нам предстояло жить и работать.

Территория заповедника представляла собой совершенно обособленную зону, отрезанную от смежных районов хребтами. Она была безлюдна и не имела проезжих дорог; связь и передвижение по заповеднику осуществлялись по тропам; строения расположены на его окраинах. Заповедник пересекает множество ключей, впадающих в реку Кедровую. В растительном покрове, а также в животном мире его встречается ряд представителей сопредельных стран — Кореи и Маньчжурии. Благодаря долголетней охране (с 1916 года) здесь сохранились исключительные природные богатства. Большая плотность зверя и пышная растительность делают картину природы заповедника похожей на живой музей. Пройдя немного по тропам, вы встретите табуны косуль, кабанов, ярко окрашенных пятнистых оленей. Не менее эффектна и растительность. К небу тянут свои ветви исполинские пихты цельнолистные, достигающие здесь высоты сорок пять—пятьдесят метров, а в диаметре до полутора метров. С ними соревнуются кедры корейские, дубы-великаны. Ниже ступенькой растут грабы, бархат амурский, орех маньчжурский с его ажурной кроной, клен, необыкновенные, не похожие на северные, с темной корой березы, и среди них железная береза. Она имеет очень узкий ареал распространения. Эта береза, благодаря ее высоким качествам, — исключительной крепости, за пределами заповедника почти уже вся вырублена, и «Кедровая Падь» является единственным местом ее распространения.

Особенно разнообразна лесная растительность нижних ярусов древостоя. Обращают на себя внимание «члены» древнего семейства аралиевых, которые здесь представлены, с одной стороны, деревом диморфантом, на стволе которого располагаются шипы, похожие на забитые в дерево гвозди, более низкорослой аралией маньчжурской, похожей на пальму, некоторыми кустарниками этого же вида и, наконец, знаменитым «корнем жизни» — женьшенем.

В подлеске встречаются десятки видов ценных в промышленном отношении и декоративных кустарников, цветы которых могут поразить даже искушенных любителей-цветоводов; это жасмин тонколистный, сирень крупная, рододендроны, вишни.

Но общая картина лесов заповедника была бы не полной, если бы мы выключили из своего внимания наличие здесь лиан: актинидии, лимонника китайского,

винограда. Их вьющиеся плети, подобно удавам, ползут по земле, взбираются на огромные деревья на высоту более тридцати метров. Смотря на лес, увитый лианами, на канатах которых можно качаться, как на качелях, невольно вспоминаешь тропический лес. Это ощущение усиливают еще повышенная влажность воздуха, наличие мощных папоротников, местами сплошь покрывающих землю, и растения-эпифиты, поселяющиеся на стволах деревьев.

В «Кедровой Пади» можно встретить владыку дальневосточной тайги — уссурийского тигра. Он не живет здесь постоянно, но иногда заходит сюда, чтобы полакомиться олениной. Наоборот, его собрат барс (леопард) постоянно живет на территории заповедника, и встречи с ним происходят куда чаще. Заходят в заповедник и горалы, обитающие по соседству с заповедной территорией. Особенно же много здесь косуль, пятнистых оленей, кабанов. Часты встречи с медведем, крупной куницей — харзой (непальской куницей), очень кровожадным хищником. На окраинах заповедника разбойничает дикий кот. А в глухих участках можно увидеть и самого маленького представителя оленей — кабаргу. Часто приходилось встречать лисиц, енотовидных собак, амурских барсуков, маньчжурских зайцев, белок, летяг, бурундуков.

Колорит тропического леса создают и живущие здесь змеи, некоторые птицы и насекомые. Амурский полоз, например, достигает в длину двух метров, его часто можно видеть здесь на деревьях свисающим с веток: Необыкновенно эффектна расцветка змеи — блестяще-черное упругое тело испещрено желтыми пятнами. На деревья полоз поднимается в погоне за птицами, яйцами и птенцами. Этот дальневосточный удав способен заглатывать и зайца. На листьях деревьев можно обнаружить и древесную лягушку ярко-зеленого цвета.

Из птиц поражают своим необыкновенным оперением утки-мандаринки, синие мухоловки, желтоспинные мухоловки, синий соловей, дрозды золотистые, китайская черноголовая иволга, китайские камышовки, тигровые сорокопуты. На окраинах заповедника в большом количестве водились фазаны. Особенно много их было близ Нарвы. В утренние и вечерние часы их крики слышались всюду. На каждом шагу мелькают разнообразные насекомые, много дневных бабочек. Есть бабочки, превышающие по своим размерам птиц. Таков, например, синий махаон. Размах крыльев его достигает восемнадцати сантиметров. Этого красавца часто можно было видеть порхающим среди пышной растительности.

Нужно сказать, что в описываемые годы природа и окружающих заповедник районов представляла не меньший интерес. Меньше сохранилась растительность, но зверя было достаточно: в изобилии водились косули, кабаны, пятнистые олени. Этому способствовал пограничный режим в районе, куда доступ посторонним лицам был ограничен. Заповедник «Кедровая Падь» находился как бы под двойной охраной — сторожей заповедника и пограничников.

В те годы в штатах заповедника числилась только охрана в количестве десяти человек, вместе с конюхом. Научных сотрудников не было вовсе. Между тем так широко представленные здесь природные богатства требовали не только охраны, но и их изучения. Поэтому на первых порах к этому делу мы привлекали работников охраны, соответствующим образом инструктируя их. Вскоре после приезда я начал систематически преподавать сотрудникам заповедника основы лесных наук и охотоведения. Одновременно вместо прежних «казенных» записей в дневниках была разработана обстоятельная программа наблюдений, данные которых могли быть использованы уже в качестве научных материалов. Учитывались и характер, и индивидуальные склонности работников. Мы, например, даже основных зверей «поделили» между наблюдателями. У кого в обходе имелись берлоги, те наблюдали по особой программе за медведями, у кого на участке паслась кабарга, тот собирал сведения именно о ней. Некоторые егери вели наблюдения за хищниками, в частности за леопардом.

Основными объектами растительного мира, над которыми мы начали наблюдения, были железная береза (нигде более в СССР не встречающаяся) и женьшень, корни которого ценились по весу дороже золота. Изучив по определителям внешний вид этого растения, прекрасно его представляя в своем воображении, мы тем не менее долго не могли добиться успеха в поисках женьшеня. Возникла даже мысль, что его вообще уже в «Кедровой Пади» нет. И тогда мы решили пригласить опытного женьшеньщика, хотя допускать в заповедник постороннего человека было рискованно. «Искатель», поработав здесь и обнаружив женьшень, мог и не сказать нам о нем, чтобы позднее тайком выкопать корень. Но другого выхода у нас не было. Среди проживавших вокруг аборигенов нашли опытного искателя женьшеня, оформили подписку о нераспространении сведений и пообещали ему в случае успеха щедрое вознаграждение.

Поиск начали с северных склонов реки Кедровой. Сойдя с тропы, мы выстроились в ряд: слева шел начальник охраны заповедника М. Сидоров, посредине — наш старик-охотник, справа — я. Наш учитель, человек старый и опытный, двигался медленно, имея в руках длинную, хорошо оструганную палку, которой он раздвигал густой травяной покров. Часто мы останавливались, присаживаясь на валежины, чтобы покурить. Наш знакомый курил длинную трубку и, коверкая русские слова, рассказывал о поисках им женьшеня в прошлом. Мы задавали ему много вопросов, касающихся поиска. Не все в ответах было нам понятно, однако некоторые истины мы уяснили: прежде всего не ходить «шибко» (не торопиться); «ходить по солнцу», то есть так, чтобы солнце не было впереди, не ослепляло бы поисковика. Следовательно, основное направление в маршрутах: утром — с востока на запад, а днем — с юга на север. При поиске надо быть предельно внимательным; до созревания плодов, когда растение плохо видно, лучше вести узкий поиск, пользуясь палкой; когда плоды созреют, возможен более широкий поиск и быстрый ход.

На поясе у женьшеньщика была подвешена шкура косули в виде фартука, предохранявшая его ноги от росы. Когда нужно было присесть и отдохнуть, он передвигал ее назад и мог садиться даже на влажную землю. Во время поиска мы встречали кабанов, косуль, оленей, кабаргу. Их появление неизменно вызывало у старика восторг. Поговорив, он вставал, и мы шли дальше. Идя все время справа и наблюдая старика в профиль, я хотел уловить выражение его лица в момент, когда он увидит женьшень. Может быть, он захочет отвлечь наше внимание в сторону?

Но все случилось иначе. Пересекая небольшую падь, наш старик неожиданно упал на колени и, поднимая руки вверх, закричал: «Панцуй!» Как бы молясь, он делал поклоны до земли и шептал: «Панчо!» Взглянув туда, я увидел наконец женьшень, за который люди платили иногда даже жизнью.

Женьшень стоял ярко-зеленый, с красивыми пальчато-пятираздельными листьями, увенчанный сверху высокой и слегка полусогнутой стрелкой с ярко-красными плодами. Я стал готовить фотоаппарат для съемки: поставил штатив, поскольку царивший в лесу полумрак требовал для съемки значительной выдержки, нацелился. Старик, смотревший до этого на мои приготовления равнодушно, вдруг начал энергично протестовать против съемки. По-видимому, он видел в этом большое неуважение, своего рода богохульство. Потом недовольный отошел в сторону и недоверчиво наблюдал за нами.

Так состоялось наше первое свидание в тайге с редким и необыкновенным растением. Старик-женьшеньщик, конечно, получил хорошую плату за свои труды. А мы с Сидоровым, продолжая поиски, обнаружили позднее еще ряд мест обитания женьшеня. Была найдена даже целая колония женьшеня из восьми растений. Все эти экземпляры впоследствии были описаны мною в научных трудах. Выявились совершенно четко те природные, естественные условия, которые предпочитает это растение. А вслед за этим возникла мысль организовать на заповедной территории плантацию женьшеня в местах его естественного обитания.

С этим предложением я выехал во Владивосток. Решил посоветоваться относительно нашей идеи в Дальневосточном филиале Академии наук СССР, в Дальневосточной экспортной конторе «Лектехсырье», заготавливавшей не только женьшень, но и многие другие лекарственные растения и вещества. Это рога изюбров, пятнистых оленей, кабарговая струя (мускус), лотос, грибы и т. д.

Работники Дальневосточной конторы «Лектехсырье» Е. М. Гнатенко и М. А. Куценко повели меня на свой склад, где покупался, консервировался и хранился женьшень. Там я узнал, что во время приемки женьшеня наряду с ценными экземплярами поступает много «недомерков» (молодых корней меньше установленного стандарта). Ценность их невелика, но если их посадить и обеспечить им хорошие условия, то они тоже могут стать валютным товаром.

Работники конторы согласились создать плантацию по доращиванию женьшеня в «Кедровой Пади», учитывая надежность его охраны и согласие на это руководства государственного заповедника.

Осматривая на складе уникальные экземпляры женьшеня, я выслушал историю о корне-чемпионе, который был доставлен из Ивановского района, с реки Даубихэ. Когда искатель нашел его, то в радости неописуемой, углубив в почву нож, он описал большую окружность около найденного корня и стал осторожно подбираться к растению, чтобы не повредить корня.

Работая особой костяной лопаточкой, корневщик вдруг обнаружил, что разрезал ножом еще более мощный корень, который в тот год «спал», то есть не развивал надземную часть растения и был, таким образом, невидимым. Ему ничего не оставалось, как выкопать оба корня. Приехав во Владивосток, корневщик сначала сдал корень, выкопанный без повреждений. Он оказался весьма ценным — экстра первая, то есть выше всех двадцати семи сортов, на которые классифицируются корни, с валютной стоимостью, по ценам того времени, свыше трех тысяч рублей. Потом он поведал о постигшей его неудаче со вторым корнем и выложил его на прилавок. Увидев, что корень был покалечен ножом, приемщик упал на пол, потеряв сознание. А когда он пришел в себя, то плакал как ребенок, повторяя, что таких корней никогда еще не видел.

Договорившись окончательно об организации работ на территории заповедника, я собрался домой. Одновременно со мной выехал в «Кедровую Падь» и уполномоченный базы «Лектехсырье» с партией корней женьшеня. Так возникла на нашей территории плантация женьшеня. В заповеднике о ней знали только трое: наблюдатель того обхода, в котором она находилась, начальник охраны М. Сидоров и я. На плантации были высеяны также все собранные нами семена и начаты фенологические наблюдения.

Одновременно начались работы по исследованию уникальной железной березы. Она стала сразу же популярной среди немногочисленных туристов, посещавших «Кедровую Падь». Это были с основном военные. Помню, как выслушав лекцию о природных богатствах заповедника и услышав, что железная береза имеет чрезвычайно крепкую древесину, от которой отскакивает даже пуля нагана, один командир попросил разрешения проверить это мое утверждение на практике. Произведя выстрел, он убедился в этом, воскликнув: «Да это же бронебойная береза!»

Исключительная крепость древесины железной березы (прочность ее на изгиб приближается к прочности сварочного железа) создавала, кстати сказать, немало трудностей при изучении ее на пробных площадях. При валке и разделке стволов березы требовались особо закаленные пилы. За несколько лет исследований нами был собран обширный материал по таксационной характеристике, фенологии и биологическим особенностям этой уникальной древесной породы.

Кроме женьшеня и железной березы, начались исследовательские работы и по биологии многочисленного в заповеднике дикого пятнистого оленя. Поскольку заповедник был беден в финансовом отношении, рассчитывать на введение в его штат научного сотрудника-зоолога было трудно, и мы установили контакт с соседним оленеводческим совхозом «Сидими». Там проводились аналогичные работы, с той лишь разницей, что их объектом был полуодомашненный пятнистый олень. За время многолетнего содержания в изолированном парке стадо оленей стало деградировать, и следовало вникнуть более обстоятельно в это явление. Дикий пятнистый олень «Кедровой Пади» мог стать отличной племенной базой для решения этой проблемы.

В научном руководителе совхоза «Сидими» Исааке Ивановиче Миролюбове мы обрели нештатного научного сотрудника заповедника. Работать стало веселей.

Наступила пора пантовки. В совхозах в эту пору самцов оленей загоняли в панторезные станки, спиливали молодые рога и отпускали животных в парк. Необходимо было начать сравнительный анализ пантов парковых и диких оленей. Для этого потребовалось добыть несколько быков в «Кедровой Пади». В естественных условиях все это гораздо сложнее. Рогачи в это время скрываются в самых непролазных чащах и тщательно охраняют от повреждений свои молодые, налитые кровью рога. Подойти в период пантовки к рогачу на верный выстрел — дело не простое. А стрелять нужно только наповал, чтобы в момент агонии олень не повредил свои рога.

Отобранные среди охраны заповедника охотники ходили уже по территории несколько дней, и все безрезультатно. К бригаде стрелков подключился и я. А через несколько дней я стал свидетелем нашей первой удачи. Со мной тогда шел один из егерей, которому поручен был отстрел пантачей. Он шел у подножия гор, я — поймой. В пойме было укромное озерцо, которое любили посещать олени. И только я подошел к нему, как совсем близко прогремел выстрел.

Я увидел около болотца оленя-пантача на подогнутых ногах, но в вертикальном положении, а на нем верхом уже сидел наш стрелок и, ухватившись за основание рогов, удерживал голову животного. Картина была незабываемой.

Через несколько часов с нашей добычей уже выехал верховой в совхоз «Сидими», где работала пантоварка, консервирующая панты.

А все-таки насколько нежны панты! Прикосновение к ним не прошло бесследно: в тех местах, где егерь, сидя верхом на быке, поддерживал панты, появились заметные отпечатки его пальцев.

Кроме здания управления заповедника и пасеки Зиненко, около Нарвы в живописном месте стояли еще два домика — лаборатория, принадлежавшая известному энтомологу А. К. Мольтрехту. Увлекаясь ловлей бабочек, он выставлял вокруг дома на специальных палочках много засахаренных яблок, служивших приманкой не только для бабочек, но и для немногочисленных ребятишек. При управлении, кроме моей семьи, жил еще наблюдатель ближайшего обхода и дежурил конюх из Нарвы. Остальные сотрудники — начальник охраны и другие наблюдатели — жили по кордонам, расположенным на периферии заповедника.

Когда работа в заповеднике в основном наладилась, представилась возможность в свободное время заняться охотой, а также ознакомиться и с близлежащим районом. Отличными местами для охоты были угодия, начинавшиеся в распадке за пасекой Зиненко. Они стали как бы нашей кладовой. Мы никогда не добывали лишнего зверя, но когда появлялась в том необходимость, шли в отроги Черных гор.

Однажды под Новый год я пошел в заветный распадок. Денек был с легким морозцем, который бодрит и создает хорошее настроение. Стали попадаться следы, они шли в разных направлениях, пересекались и уходили в чащу. Особенно много было следов косули. Всматриваясь в эти переплетения следов, я стал подниматься на одну из сопок, с которой открывался отличный вид. В бинокль оттуда просматривались все близлежащие склоны.

Когда я взобрался уже на вершину, внизу послышался шум. В том месте, где сопка круто обрывалась, образуя хаос камней, из них выскочил среднего размера кабан и стал убегать в распадок. На белом фоне снега отлично была видна его темная туша. Прицелившись по мелькавшему среди дубняка зверю, я выстрелил. Однако он продолжал свой бег и вскоре вошел уже в зону, недоступную для стрельбы. Чаща, казалось, поглотила его, но, пользуясь биноклем, я временами с вершины сопки видел его перемещение. Перевалив распадок, кабан по противоположному склону взбирался на водораздел, почти свободный от растительности. Это единственное место, где можно было стрелять в зверя вторично. До перевала оставалось не менее трехсот метров. Поставив на прицельном щитке триста, я положил ствол винтовки на прочный сук и, поймав на мушку зверя, стал ждать благоприятного момента для выстрела. Кабан свалился...

Через несколько минут я уже пробирался к нему в чаще распадка, руководствуясь выбранными заранее ориентирами. Кабан был убит наповал. Вторая пуля попала в сердце.

Зима являлась опасным периодом в жизни косуль и оленей. В это время на территорию заповедника делали набеги волки, забегали иногда сюда и красные волки, изредка заходил и владыка уссурийской тайги тигр. Серые волки обычно применяли следующий прием: нападая на табун оленей, они старались выгнать хотя бы часть животных на лед горных ключей. Именно здесь брали они косуль и оленей. Хищники были пришлыми, появлялись на территории заповедника периодически. Постоянно же обитал здесь леопард. Много раз пытался я встретиться с этой большой кошкой, достигающей более семидесяти килограммов веса, но успеха не имел. И лишь однажды, при возвращении после ночевки на Золотом ключе, мой путь пересек быстро мчавшийся табун пятнистых оленей. Не поняв причин поспешности, с которой убегали олени, я потом увидел, как вслед за ними огромными прыжками несся леопард. С распластанными лапами, как бы летящий в воздухе, таким он и запомнился мне на всю жизнь.

Позднее моим товарищем по институту И. Басаргиным был убит леопард на дереве недалеко от Верхнего кордона. А в одну из моих поездок в оленеводческий совхоз «Сидими» мне рассказали про случай, едва не стоивший жизни егерю совхоза. Дело происходило глубокой осенью. В оленеводческий парк проник крупный леопард и начал хозяйничать там.

Егерь узнал об этом за обедом. Не раздумывая, он схватил карабин и бросился к месту происшествия. Вскоре ему удалось обнаружить барса, но зверь отделался лишь легким ранением и забрался в пещеру на ближнем утесе. У егеря кончились патроны, возвращаться домой означало потерять хищника из виду. И егерь решил взять зверя при помощи одного ножа. Выдернув нож из чехла и держа в руках карабин, он приблизился к пещере.

Пещера была настолько коротка, что леопард весь не помещался в ней. Видимо, сознавая, что отступать ему некуда, зверь бросился на дерзкого егеря. Завязалась схватка леопарда с человеком. Егерю удалось всунуть приклад карабина в его открытую пасть. Леопард схватил приклад мертвой хваткой, и тогда егерь нанес ему решающий удар ножом. Леопард так сильно сжал челюсти на прикладе, что один клык глубоко проник в дерево и обломился, навсегда оставшись в ложе карабина. Взяв этот карабин со своеобразной инкрустацией, я подержал его в руках как драгоценную реликвию. Нельзя было не восхищаться смелостью егеря, да и силой челюстей леопарда.

К осени, когда матереют выводки, начиналась охота на фазанов. Особенно много их развелось в бассейне реки Сидими. У егеря, который жил при управлении, была легавая собака, и, прихватив ее с собой, не представляло особого труда добыть несколько штук этих на редкость красивых птиц. Фазаны поднимались с таким треском и шумом, что я долгое время пугался. Поражали они также и яркой расцветкой и эффектным хвостом, особенно петухи. Вырываясь из кустов, птицы вначале поднимались строго вертикально вверх, «свечой», предоставляя в этот миг благоприятные возможности для удачного выстрела. Особенно удобен был момент, когда фазан, как бы останавливаясь в воздухе, переключался на горизонтальный полет.

Приятно было ходить и за рябчиками, углубившись в один из распадков за пасекой Зиненко. Там вас сразу же обступали леса. На склонах стояли кедры и пихты, рядом росла вооруженная шипами аралия, лианы актинидии узлом завивались вокруг маньчжурской липы. Внизу, в распадке, бормотал ручей... В его бормотание неожиданно вплеталось пересвистывание рябчиков, лакомившихся плодами дикой яблони...

Когда я возвращался с охоты к себе в заповедник, пробираясь среди лесной чащи, меня не покидала мысль об удивительном разнообразии здешней природы. В самом деле, где такое возможно, чтобы рядом с нарядным фазаном жил рябчик—птица наших северных широт? Таких контрастов можно было бы привести много, и не только из области зоологии, но и растительного мира.

Было и еще одно знаменитое место для орнитологических экскурсий, расположенное по соседству с заповедником. Это Лебяжья лагуна. Воды Амурского залива, узкого и глубокого, здесь далеко врезаются в берег, образуя заросшее камышами пространство. Особенно интересно было побывать в лагуне весной на пролете птиц. Однажды мне удалось это сделать. В весеннюю пору пробираться туда было делом нелегким. Главным препятствием служила река Сидими, становившаяся в эту пору довольно глубоководной и быстрой. Если бы не конь, добраться туда было бы почти невозможно. На вид мой конь был неказист, мал ростом, за что и получил кличку Мальчик. В его жилах текла кровь чистокровных монгольских лошадей. Обладал он многими положительными качествами: быстротой, выносливостью.

Когда Мальчик благополучно переправил меня на ту сторону Сидими и доставил к Лебяжьей лагуне, в воздухе носилось такое количество птиц, что из-за их криков ничего не было слышно. Птицы бороздили небо во всех направлениях, иногда появлялись неожиданно, налетая из камышей. Здесь было много уток разных видов, гусей и особенно лебедей. Любуясь поразившим меня обилием птицы, я устроил засидку среди камышей. Большинство птиц шло стороной или вне выстрела. Но вот несколько стай уток прошли над моей головой, и тогда «заговорил» мой «зауер». Наконец я увидел самое желанное: на меня шла стая гусей, тихо перекликаясь между собою. Ближе, ближе. Не шевелясь и только наблюдая за ними глазами, я уже готов был к выстрелу, как вдруг они неожиданно изменили направление и ушли в сторону. Я подосадовал на себя за плохую маскировку. Но тут появилась новая стая огромных птиц, двигавшаяся прямо на меня. Это были лебеди.

Опустив ружье, я широко раскрытыми глазами смотрел на них, а они проносились над моей головой, и так близко, что были видны их глаза. Пролетев немного, они пошли на снижение в камыши, куда трубными звуками звали их собратья. Добыча моя в тот выход была скромна — пара кряковых уток. Да на пути к реке Сидими я еще добыл утку-мандаринку, селезня. Утка эта изумительно красива, чуть ли не все существующие расцветки вобрало ее оперение.

Часто, оседлав Мальчика, я выезжал в сторону совхоза «Сидими». Однажды я свернул, чтобы проехать береговой дорогой, но начавшийся прилив затопил ее, и мне пришлось вернуться на верхнюю дорогу. Наблюдаемые здесь приливы и отливы напоминали о дыхании океана. В те годы к нашим берегам в огромном количестве шли косяки ценнейшей рыбы—иваси. Она была не только изумительна по вкусу, но и проста в приготовлении, благодаря своей высокой жирности. Поставленная в духовку, только выпотрошенная, томясь там в собственном соку, иваси превращалась в сардины с несравненным вкусом. В дальнейшем, к сожалению, ход ее к нашим берегам прекратился и промысел исчез.

В один из погожих дней, накануне октябрьского праздника, мы направлялись на охоту в отроги Черных гор. Вошли в распадок и решили так: один из нас пойдет левой стороной склона, другой — правой, а вверху сойдемся. Я видел, как мой напарник поднимался все выше и выше, приближаясь к хребту. Скоро он исчез из поля моего зрения, двигаясь, очевидно, параллельно хребту в верхней части склона. Я пошел левым склоном. Через некоторое время я услышал шум и увидел трех косуль, поднявшихся с лежки. Сначала они двигались не быстро, очень высокими, грациозными прыжками, то скрываясь в травяном покрове и кустах леспедецы, то взлетая в воздух, точно подкидываемые сильной пружиной. Выделив наиболее крупного козла, я выстрелил в тот момент, когда он взлетел над растительностью, и ясно увидел ало-красное пятно, появившееся у него на лопатке. Затем я стрелял в оставшихся косуль, значительно ускоривших свой бег. Переправившись на противоположный склон, я не сразу смог собрать свои трофеи. Первый, правда, я нашел быстро. Это был крупный козел с отличными рогами, которые и сейчас еще висят у меня над письменным столом. Вторым был самец с маленькими рожками. А третьей была самка — ее пришлось поискать дольше. Изменив направление бега, она завалилась в густую траву в нижней части распадка. Я уже заканчивал потрошить добычу, когда ко мне подошел мой спутник, который слышал мои частые выстрелы и решил пойти ко мне, чтобы в случае надобности помочь. На охоте ведь возможна встреча с крупным и опасным зверем.

На следующий день после торжественного заседания был устроен скромный ужин, на который были приглашены все жители Нарвы. Около столов, заставленных вином и закусками, стояли длинные скамейки, где каждому нашлось место. Старик-пасечник пришел с бидоном медовухи. Первый наш тост был в честь шестнадцатой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции...

Появилась гармошка, полились песни...

Расходились поздно, когда уже на землю опустилась глубокая ночь.

Когда, выйдя из Нарвы, я пересекал ключ, у возвышавшихся рядом скал тревожно кричала ночная птица.

Глава одиннадцатая В заповедных лесах и горах

Моя дальнейшая трудовая деятельность оказалась также связанной с системой государственных заповедников. Получив «боевое крещение» на Дальнем Востоке, я впоследствии уже не менял направления своей работы.

Вскоре мне была предложена работа в Куйбышевском государственном заповеднике. Возглавлял его опытный работник, старый большевик А. Е. Назаров.

В состав Куйбышевского заповедника входил тогда главнейший его филиал — Жигулевский, удаленный на многие десятки километров от Пензы. На этот заповедный участок я был послан в качестве руководителя, лесничего и научного работника.

...Наша лодка резала волжскую волну, в лицо нам дул ветер. Я все время всматривался в заречные дали, хотелось скорее увидеть Жигули — необыкновенное творение природы на Волге. И вот вскоре они замаячили вдали. А когда мы перешли к правому берегу, Жигули предстали перед нами в полной красе.

Управление заповедника было расположено у подножия горы Бахиловой. Наша моторная лодка пришвартовалась к маленькой пристани, и мы вышли на берег, на котором мне теперь предстояло жить и работать.

При первом знакомстве Жигулевский заповедник, имевший в те годы значительную площадь — свыше двадцати двух тысяч гектаров, произвел на меня приятное впечатление.

За домиками заповедника, расположенными на самом берегу Волги, сразу вырастали уступы Большой Бахиловой горы. Когда была низкая облачность, не одна «тучка ночевала» здесь, цепляясь за серые скалы. А внизу Волга величаво несла свои воды.

Работу пришлось начинать с научной инвентаризации территории. Нужно было сначала узнать, что мы имеем.

Летом 1937 года в Жигули съехалось много научных сотрудников и студентов в качестве их помощников. Перед геологом и почвоведом была поставлена задача подготовить геолого-почвенную карту заповедника, затем в работу включились ботаники, лесоводы и зоологи. Работа шла дружно.

В мою обязанность входило дать характеристику лесного покрова в таксационном отношении. Для этой цели многообразие лесов нужно было представить в виде постоянных пробных площадей, характеризующих отдельные лесообразующие породы. Всего типов леса было установлено двадцать. Началась кропотливая работа по подысканию этих площадей в натуре, переучету всех деревьев на их территории, их нумерации специальной краской и т. д. На каждое дерево заводилась отдельная карточка с необходимыми данными.

Научная инвентаризация длилась два летних полевых периода — в 1937 и 1938 годах. За это время были полностью учтены все объекты, составлены ботанические и зоологические списки. Среди них были виды, обнаруженные впервые в Жигулях, а также виды, относящиеся к растительности древних времен или свойственные только Жигулям и не встречающиеся в соседних географических зонах. Уникальными в этом отношении оказались два волжских заповедных острова, лежащих против основной береговой части заповедника, Середыш и Шалыга.

Кроме работ по научной инвентаризации территории, ее охране, нами были начаты работы по обогащению природы. Сразу же по приезде в Жигули я получил от моего товарища, сменившего меня на посту директора дальневосточного заповедника «Кедровая Падь», семена около пятидесяти видов наиболее интересных представителей дендрофлоры Дальнего Востока. Мне хотелось испытать их на приживаемость в Самарской Луке. Для этого на плато был организован специальный питомник. Все высеянные семена дали всходы, и в 1938 году они дружно пошли в рост, удаленные от своей родины на несколько тысяч километров. Я часто посещал питомник, молодые растения, раскачиваемые волжским ветром, живо напоминали мне о далеком чудном крае, с которым у меня было связано так много незабываемых впечатлений.

Одновременно с испытанием на приживаемость дальневосточных растений у меня возникла мысль попытаться ввести в жигулевские леса ель, которая в естественных условиях здесь отсутствовала. Это могло бы существенно улучшить древостои, так как, поселившись однажды под пологом здешних светолюбивых пород, ель сменила бы постепенно малоценные лиственные породы на хвойные. Заманчивая идея! Мы выписали семена ели из ближайших районов и стали культивировать ее.

Наметили планы по обогащению природы Жигулей и зоологи. 14 апреля 1938 года в наш заповедник с Дальнего Востока прибыло двадцать шесть голов пятнистых оленей. Олени быстро акклиматизировались, дали приплод и вскоре, выпущенные на волю, расширили свой ареал, распространившись по Жигулевским горам почти до их восточной границы.

1938 год в Жигулях и районе был засушливым. На Самарской Луке за четыре месяца выпало лишь 56 миллиметров осадков. Сухие и горячие ветры южных направлений, а также высокая температура воздуха иссушили почву на плато на глубину до полутора метров, немногочисленные водные источники иссякли, уровень воды в Волге упал до самой низкой отметки. Страдали от жажды домашний скот и дикие животные. Началось усыхание листьев у липы, а затем и у других древесных пород. Уже в августе лес стоял с желтыми, сморщенными листьями. Пострадали от засухи и подопытные древесные растения, культивируемые в питомниках и под пологом леса. Не выдержала стихийного бедствия и ель: ее слабенькие всходы, не выдержав испытаний, погибли. Продолжали лишь отлично расти некоторые представители дальневосточной дендрофлоры: леспедеца, которая достигла метровых всходов, амурский виноград и еще некоторые растения.

Недостаток воды резко изменил поведение некоторых лесных птиц и животных. На интродукционном лесном питомнике были установлены большие чаны, в которые подвозилась вода для полива растений. Мой помощник, ухаживающий за этим питомником, был свидетелем того, как у диких животных жажда побеждала инстинкт недоверия к человеку и они шли к нему за помощью. Работая у чанов, он видел, как не боясь его, белки целыми стайками прибегали пить воду, с шумом прилетали глухари. Но особенно трогательными были случаи с лосями. Как-то Э. А. Розенштейн у своей квартиры, около которой находился водоем, услышал жалобное мычание. Всматриваясь, он увидел выбежавшего из чащи лосенка. Принюхиваясь, тот шел прямо к озерку, обходя стоявших возле него людей, а напившись, также не спеша ушел в лес. Через несколько дней сюда приходили уже два лосенка, а вслед за ними появились и взрослые лоси. В питомник к поливным чанам регулярно наведывалась самка с двумя лосятами. Однажды вода была полностью израсходована для полива растений, лосенок, облизываясь, подошел к Эвальду Александровичу и так умоляюще посмотрел на него, что тот принес ведро воды и поставил его на землю. Лосенок с жадностью стал пить...

Для лучшего обслуживания туристов мы решили создать при заповеднике природоведческий музей. Каждый научный сотрудник получил задание по экспонированию своего отдела. Мне нужно было показать леса заповедника, добыть двух глухарей для изготовления чучел, самца и самку. Самца я решил добыть на току, в наиболее ярком его наряде.

Привезенный мною глухарь доставил две радости сразу: наш орнитолог Михаил Игнатьевич Зябрев сделал из него прекрасное чучело, а Зинаида Аркадьевна— моя жена — приготовила оригинальное блюдо к праздничному первомайскому столу.

Весенняя вода подошла почти вплотную к домикам поселка, и первые пароходы гудели под самыми окнами. На сбросившей зимний панцирь Волге опять стало весело: засветились огни, поплыли на своих лодках рыбаки.

Лето 1939 года тоже оказалось засушливым для Среднего Поволжья. Опять от недостатка влаги страдали леса Жигулей: упал уровень грунтовых вод. Общеизвестно, что деревья, особенно вековые, возраст которых достигает двухсот—трехсот лет и более, являются прекрасными самопишущими аппаратами, отражающими многие стихийные природные бедствия, происходившие на протяжении их жизни, — засухи, пожары и т. п. Все эти невзгоды сказываются на отложениях прироста древесины за соответствующий календарный год. Если нас, например, будет интересовать величина прироста столетней давности, то потребуется удалить на растущем дереве от периферии к центру девяносто девять годичных слоев, снимая их один за другим, как бы листая книгу от ее конца к началу. Иначе говоря, чем древнее год, прирост которого нас интересует, тем глубже он лежит, тем труднее работа по исследованию. Двухгодичная засуха на Самарской Луке облегчила нам такого рода исследования, отложив интересующие нас данные на поверхности стволов. Получив эти данные и разделив величину прироста на два, мы получили годичный прирост, характерный для годов засухи.

На следующий 1940 год были начаты исследования прироста древесины для всех основных типов леса Жигулей. Данная работа представляла не только теоретический интерес, но имела и практический смысл, поскольку она должна была выявить наиболее засухоустойчивые типы леса для Самарской Луки и Среднего Поволжья.

Измерение прироста во время исследований производилось с двух противоположных сторон — северной и южной. В результате были произведены тысячи измерений, накоплен богатейший фактический материал. Предварительная его обработка указала на то, что выявились некоторые новые положения о характере формирования прироста у древесных стволов. Например, в период засухи и годов нормального увлажнения прирост с северной стороны оказался более высоким, чем с южной. Это явление шло вразрез с обычным представлением о наращивании прироста у стволов по радиусу, в зависимости от стран света, и выдвигало на очередь вопросы о влиянии климатических факторов на формирование стволов.

Эти начатые нами работы о влиянии засухи на лес перешли и на следующий, 1941 год. Чтобы собрать больше материала, я пользовался маленькой походной лабораторией с необходимым инструментарием: буравом Преслера, бинокулярной лупой, точными измерительными приборами. Это позволяло мне быстрее отрабатывать намеченные пункты исследований.

Один день оказался особенно памятным. Собрав в первой половине дня значительный материал по заранее разработанному графику, я прибыл на плато заповедника, где располагалось небольшое предприятие — гудронный завод. Мне предстояло выступить перед рабочими и служащими завода с лекцией о природных богатствах Жигулей и работе заповедника. Все собрались в небольшом клубе. И здесь было объявлено, что началась война...

Это было 22 июня 1941 года. Когда я скакал на своем коне на Бахилову поляну, то видел, как толпы людей расходились после коротких митингов. Началась мобилизация. Люди уходили на фронт.

Заповедник опустел. Все его сотрудники до сорокалетнего возраста были мобилизованы. Я, как перешагнувший этот возраст, пока оставался на месте. Теперь к моим прежним обязанностям прибавились новые: я стал начальником охраны заповедника, был избран депутатом местного Совета. По условиям военного времени эти обязанности на долгие годы стали основными в моей деятельности.

От издательства

Автор этой книги — Капитон Константинович Высоцкий — живо и образно рассказывает о многих событиях своей жизни, связанных прежде всего с Дальним Востоком, многолетней работой по изучению лесных богатств края, охраной природы.

Остается сказать несколько слов о дальнейшей деятельности этого ученика В. К. Арсеньева.

В связи с послевоенным укомплектованием сети госзаповедников СССР Капитон Константинович из Жигулей был переведен в лесной государственный заповедник «Тульские засеки», к которому примыкала и знаменитая Ясная Поляна, где жил и творил Л. Н. Толстой. Здесь колыбель русского лесоводства, и не случайно в «Тульские засеки» приезжал Леонид Леонов, когда работал над романом «Русский лес».

С осени 1951 года К. К. Высоцкий работал в Главном управлении государственных заповедников в Москве. Затем для выполнения специальных научных исследований его направили в Крымский государственный заповедник.

В настоящее время кандидат сельскохозяйственных наук К. К. Высоцкий находится на пенсии, живет в Алуште (Крым) и продолжает работу над собранными за долгие годы материалами по лесоводству. Новой для него является форма художественных путевых записок, с которыми не без интереса познакомится читатель-дальневосточник. Надо сказать, что и в этом отношении Капитон Константинович — достойный ученик Арсеньева. Впрочем, об этом читатель может судить сам.

Несомненный интерес, особенно для молодежи, представляют и те места книги, где автор рассказывает о жизни студентов Дальневосточного университета, охотников-таежников, сплавщиков леса на реке Бикин, быте нанайских стойбищ в конце двадцатых годов. Эти свидетельства очевидца и участника развернувшихся в годы первых пятилеток грандиозных работ по социалистическому переустройству края позволяет каждому лучше увидеть пройденный за несколько десятилетий путь.

Книга Высоцкого «Над головой — тайга», надо полагать, не останется незамеченной. Она займет свое место на книжной полке читателя-книголюба, а тем более краеведа.

Content

Высоцкий Капитон Константинович Над головой — тайга

От автора

Глава первая Окно в жизнь

Глава вторая Поезд идет на восток

Глава третья Край страны

Глава четвертая В. К. Арсеньев берет меня в экспедицию

Глава пятая Над головой — тайга

Глава шестая На реке Пихце. Путь к перевалу

Глава седьмая В глубь тайги

Глава восьмая По горным и таежным рекам

Глава девятая В отрогах Сихотэ-Алиня

Глава десятая На юге Приморья

Глава одиннадцатая В заповедных лесах и горах

От издательства