Чужая Истина. Книга первая.

Глава 1

Глава 1.

Было по-настоящему холодно. Холодно и сыро. Выстуженная промозглой осенней ночью палатка полевого госпиталя вздрагивала, словно живая, ёжась под порывами ветра. Эйден же дрожал всем телом. Не изредка вздрагивал, а именно дрожал, стиснув побелевшие кулаки и невыносимо громко стуча зубами. Влажная куча изодранной, заскорузлой одежды, засаленных одеял и прочего смердящего тряпья, сваленного в углу палатки, хорошо скрывала его от чужих глаз. Где-то очень близко, меньше сотни шагов на юго-запад, слышался приглушенный хохот десятка глоток. За очередным взрывом смеха послышалась невнятная брань, прервавшаяся громким булькающим кашлем. Офицер, лежащий на одной из низких коек, шумно выдохнул. Сквозь узкую щель в сыром тряпье Эйден хорошо видел его крепкую волосатую пятерню и грязноватые пальцы, стискивающие рукоять ножа. Снаружи только-только должен был заниматься восход, а плотная ткань палатки пропускала мало света, но тусклое, слегка покачивающееся лезвие находилось буквально на расстоянии вытянутой руки от его лица.

Вытянутой руки… Разумеется, Эйден не собирался её протягивать. Он как мог зарылся в вонючие окровавленные обноски, скинутые здесь им же ещё вчера, когда привезли новую партию раненых. Сейчас в длинном, вытянутом шатре осталось только двое из них. Один — тот самый офицер, сухощавый, высокий и грубый человек. Судя по внешнему виду — настоящий рубака и головорез. С перебитым позвоночником. Другой — здоровяк с промятым черепом, всю ночь мотавший забинтованной головой из стороны в сторону, словно истерично отрицая что-то. Этот так и не пришёл в сознание за два десятка часов, проведённых здесь. И, как догадывался Эйден, уже и не придёт. Шум, доносящийся с юго-запада, теперь слышался ближе.

Кого рубили сейчас? Над кем издевались? Между весёлым гомоном беззаботных, довольных голосов иногда пробивались гортанные всхлипы и завывания. Мужской плач звучал до ужаса нелепо и пугающе. Было ясно, что несчастного не собираются добивать. По крайней мере — не сейчас. Эйден представил, как его самого гонят вперед пинками, добавляя мечами по голове. Если ударить плашмя достаточно сильно — гибкий металл работает как тяжёлый хлыст, оставляя глубокие рассечения лезвиями с обеих сторон. Это было не просто предположение или фантазия, он видел, как над пленным небесным так глумились офицеры. Доблестные рыцари ордена святого Лайонела. И абсурдная надежда на то, что гогочущие снаружи господа поведут себя иначе — таяла с каждой секундой. Эйден изо всех сил сжал челюсти, стараясь унять дробный стук зубов, и проклиная себя за то, что не решился бежать с остальными. Правда, бежать в полном смысле слова он и не смог бы, раненая нога тяжело заживала, позволяя разве что неуклюже ковылять. Но многие из тех, кто спешно покидал лагерь незадолго до рассвета, были в куда более плачевном состоянии. Что с ними теперь — было неизвестно, может, кому и удалось затеряться в лесах, забраться в чащу достаточно глубоко. В любом случае — шумная группа людей была уже всего в паре шагов от палатки. Эйден слышал не только каждое их слово, но и легкое позвякивание амуниции, и недовольное гудение пламени факела, терзаемого порывистым ветром. Теперь уже было поздно… Слишком поздно что-то решать. Он зажмурился, глубже вжимаясь в кучу тряпья.

И почувствовал поток свежего воздуха, холодящий зад под штанами, промокшими от долгого сидения на сыром земляном полу. Эйден приник лицом к щели под матерчатым пологом, боясь резко шевельнуться, вздохнуть, передумать. Призрачная надежда вынуждала действовать, чем пугала сильнее недавней безысходности. Приподняв туго натянутую ткань, он выскользнул в светлеющие сумерки. Как раз в ту самую секунду, когда прямо за спиной послышались удовлетворённые возгласы. Свидетельствующие о том, что вошедшие в палатку заметили покалеченного офицера… и нож в его руке. Эйден не оглядывался. Он ковылял как мог, судорожно сжимая кулаки и кусая губы. Швы на правом бедре разошлись, странно горячая, обжигающая струйка бежала по ноге. Теперь ему не было холодно. Лицо просто горело и оставалось удивляться, почему слёзы, то и дело скатывающиеся по грязным щекам, не испаряются от такого жара. До границы леса оставалось недалеко. Неприметная тропа, уводящая на юг, приковывала взгляд. Едва виднеющийся просвет среди тёмных деревьев и густого колючего кустарника сейчас выглядел словно распахнутые настежь крепостные врата… Или скорее как приоткрытая дверь родного дома, оставленного далеко позади. Сулящая спасение, безопасность и жизнь. Эйден торопился, отдаляясь от палаточного лагеря мелким, неровным шагом. Чавкающая под ногами мешанина из лошадиного навоза, чернозема и соломы сменилась на чуть притоптанную, всё ещё зелёную траву. Беспорядочные мысли метались в голове, создавая хаос подобный грохоту отдаленного сражения. Но этот воображаемый гул не мог заглушить тоскливого, надрывного мычания, раздающегося позади. Видимо, здоровяк с пробитой головой всё же пришёл в сознание.

Эйден не верил в богов. Пусть иногда подавал странствующим жрецам Лема или повязывал лоскутки-обереги на столетние дубы, но никогда не верил по-настоящему. По крайней мере — до того, как пошёл на службу. За последние полгода многое в нём переменилось. И сейчас хромой, истощенный, полуживой от страха юноша, беззвучно шевелящий губами, буквально вопил слова молитвы. Неизвестно, слышали ли боги этот сбивчивый хрипящий шёпот, но покачивающуюся тёмную фигуру, удаляющуюся от лагеря, каким-то чудом не заметили. Ни один из полусотни рыцарей, которые неспешно обыскивали палатки, методично дорезая раненых.

В такое раннее утро солнечные лучи падают на землю под очень острым углом и, войдя в густой лес,Эйден снова погрузился в плотный полумрак, и цветом, и сыростью напоминавший только что покинутый госпиталь. На секунду ему почудилось, что вокруг снова тяжёлые влажные тряпки, воняющие смертью ещё и потому, что не могут защитить от её приближения. Почудилось, что весь этот невероятно долгий путь в сотню шагов он проделал лишь в своем воображении, забившись в тёмный угол и боясь шевельнуться… В глазах потемнело, сердце словно споткнулось, пропуская положенный удар. К правой щеке прикоснулось нечто мягкое, влажное, будто поцелуй прохладных расслабленных губ. Когда чёрные и зелёные пятна перед глазами рассеялись, Эйден понял, что лежит на мокрой прелой листве, всего в десятке шагов от границы леса. Кое-как поднявшись, он скривился от боли в раненной ноге, затравленно оглянулся по сторонам и направился в сторону от тропы. Раз не было возможности идти достаточно быстро — стоило выбрать путь, наименее пригодный для других.

Забираясь всё глубже в бурелом, он понемногу отходил от шока последних минут, вместо полубезумной разноголосицы в голове начали всплывать вполне разумные вопросы. Первейший из них — открывшаяся кровоточащая рана, срочно требующая внимания. С трудом обходя очередное поваленное дерево, через которое не смог бы перелезть, Эйден всё же остановился. Переводя нерешительный, потерянный взгляд с окровавленной ноги на почти неприметные следы, оставленные им по пути сюда, решил передохнуть. Вероятность того, что пару неглубоких вмятин на сырой, слежавшийся листве или чуть стёртый лишайник на изогнутой ветке заметят преследователи — была невелика. А вот знакомая слабость от потери крови уже начинала проявляться. Тяжело опустившись на влажное от утренней росы бревно, он со сдавленным вздохом вытянул вперёд правую ногу. Половина штанины поблескивала влажно алым, и пошевелив пальцами в дырявом ботинке, Эйден почувствовал мерзкую, полусвернувшуюся массу. Стараясь не тревожить бедро, он аккуратно снял поношенную холщовую куртку. Прикинув, как нанести ей возможно меньше ущерба — оторвал длинную ленту шириной в ладонь. Поискал глазами вокруг себя, поднял и критически осмотрел пару палок. Вздохнув, покачал головой, откидывая их в сторону. Решил, что слишком тугая повязка помешает идти дальше. А идти было необходимо. Раз небесные дошли до лагеря, разбитого на самой границе Мидуэя — значит, основные силы Уилфолка не смогли оттеснить врага за Каменные броды. В противном случае, рыцари не решились бы заходить так глубоко в тыл противника. Или нет? Эйден плохо представлял себе, на что способны бывалые ветераны из дворян и их командиры. Однако, что они могут сотворить с беспомощным врагом — представлял невероятно ярко и отчётливо. И потому всем сердцем желал отгородиться от такой угрозы как можно большим количеством миль дикой, непролазной… особенно верхом, чащи мидуэйского леса. При этом вопрос выбора направления даже не стоял. Возвращаться назад в Уилфолк сейчас было не только опасно, но и бессмысленно. Даже если удалось бы добраться до позиций объединённых войск графства, его все равно вскоре отправили бы назад, кое-как подлатав ногу и всучив какую-нибудь потёртую пику или иззубренный меч. И все события последних месяцев повторились бы снова, только, вероятно, с худшим исходом…

Нет. Теперь Эйден был куда умнее. По крайней мере — сам так считал. Сделав вполне приличную повязку — он чуть воспрял духом. Пусть из него не получилось бравого солдата, зато вышел довольно толковый коновал. Именно так его и называли некоторые бойцы. Крякнув от натуги, Эйден поднялся с бревна, поморщился, аккуратно ощупывая рану, и уверенно захромал вперёд, отводя лезущие в лицо ветки. Нога ныла и чуть пульсировала монотонными вспышками боли, было понятно, что она доставит ещё немало хлопот. По хорошему — нужно было промыть и заново зашить открывшийся рубец, тем более кривая игла и нитки были при себе, но он решил отложить всё это хотя бы до полудня. А за это время отойти максимально далеко.

Юноша усердно хромал на юг, обходя мелкие овражки, оглядывая округу и непрестанно размышляя о своем положении. С одной стороны — его постепенно наполняло сладостное чувство освобождения. Осознание того, что постоянно гнетущее ярмо неволи, в которое он сам влез по неосторожности, больше не давит на шею. С другой — свобода и безопасность далеко не одно и то же. Пробираясь через густую лещину он набрал почти полный карман орехов. А так же чуть не поскользнулся на внушительной куче дерьма. Всмотревшись в жирный вдавленный след от своего ботинка, Эйден разглядел комки шерсти, осколки раздробленной кости и бог знает чего ещё. Помёт явно принадлежал хищнику. А судя по мягкости и отвратительно едкому запаху — был довольно свежим. Настороженно оглянувшись, сорвав еще пару орехов и сломав прочную прямую ветку, он торопливо двинулся дальше. Солнце медленно поднималось выше, свет пятнами падал на лесную подстилку, шевелящиеся на легком ветру кроны деревьев отбрасывали причудливые, будто живые тени. Ореховый посох пришелся кстати и здорово помогал идти. То, что он оставлял ещё более явный след, не слишком волновало Эйдена. Он не ждал погони, а на вероятность случайной встречи с любыми недоброжелателями крепкая палка никак не влияла. И в некоторых случаях даже могла оказаться весьма полезной. Правда, всерьез раздумывать о перспективе отражения нападения не хотелось, довольно жалкое оружие больше не внушало Эйдену ложной уверенности в своих силах. Как ни крути, а возможностей убедиться в ничтожности собственных боевых навыков у него хватало. Стараясь не нагружать больную ногу, он осторожно присел над большой лужей, скопившейся в поросшей толстым влажным мхом низине. Тёмная вода не казалась грязной. На глубине почти в две ладони были хорошо заметны маленькие, бледно-зелёные ростки травы. Даже сейчас, затопленные недавним дождем, они упорно продолжали расти, словно не обращая внимания на тихое увядание окружающего мира. Тёмная лужа походила на вытянутую осязаемую тень, отколовшийся фрагмент сумерек, отступающих перед рассветом. По холодному, упругому зеркалу воды медленно разошлись круги, Эйден отхлебнул из сложенных ладоней и зачерпнул снова. Напившись — кое-как умылся, чувствуя на губах солёный привкус пота. Судя по солнцу, он шёл не более часа, но раненый и голодный — успел здорово вымотаться. План идти хотя бы до полудня казался все менее привлекательным. Где-то неподалеку спокойно и методично застучал дятел. Этот стук не казался резким или неуместным в утренней тишине. Напротив — странным образом подчеркивал спокойствие и… безразличие мира к страхам Эйдена. В конце концов, он уже забрался в чащу леса достаточно глубоко. Хотя бы для того, чтобы позволить себе передохнуть основательнее, немного прийти в себя.

Прийти в себя… Поймав сосредоточенный взгляд собственного отражения, он невольно задумался о том, что же это значит теперь. Смотрящий на него истощённый, наголо обритый доходяга, разительно отличался от того крепкого, пышущего здоровьем парня, покинувшего родную деревню ранней весной. Его сильные руки и округлые плечи, развитые работой на мельнице, исхудали и заострились так, что застиранная казённая куртка висела словно на спинке стула. Телом он теперь походил на нескладного немощного подростка… Но лицо изменилось ещё сильнее. Обаятельные ямочки на щеках, так нравившиеся всем знакомым девушкам, превратились в жутковатые провалы на посеревшем, обветренном лице. Прежде широко открытые, весёлые карие глаза — бегали настороженно и опасливо, будто боясь останавливаться в одной точке надолго. Да, зеркальная поверхность тёмной лужи подтверждала, что таскать мешки с мукой Эйдену было куда легче, чем длинную пику. Те мешки часто вспоминались ему долгими холодными ночами в отсыревших палатках или под веткими вшивыми одеялами, когда назойливая резь в пустом животе не давала уснуть. Этой ночью он тоже не сомкнул глаз. Вести о возможном подходе неприятеля прибыли ещё вчера, вместе с колонной раненых. Скрипящие телеги везли изувеченных, обессилевших людей, гоня впереди себя густую, почти видимую волну страха. Шелест тревожного шёпота наполнил лагерь, уже на тот момент охраняемый лишь глухой бесплодной пустошью, отгораживающей его от больших дорог. Некоторые надеялись, что их всё же не найдут. Не зря же ведь свежих калек привезли именно сюда. Тем не менее — многие дезертировали ещё до рассвета. Эйден на секунду задумался, считался ли дезертиром он или его хромоногий удачливый побег можно было назвать отступлением? Кисло улыбнувшись — решил, что отступление предполагает намерение продолжать борьбу. А желание бороться пропало так давно, что он всерьёз сомневался, а было ли оно когда-то. Сейчас хотелось просто отдохнуть. Мягко опуститься на толстую подушку мха, закрыть глаза и забыться на несколько часов. Если бы не сырость и утренняя прохлада…

Осоловелый, рассеянный взгляд уставшего парня, бесцельно блуждающий по округе, вдруг зацепился за неожиданную, неуместную здесь деталь.

У самой земли, из-за ствола старого раскидистого вяза, торчал носок солдатского сапога. Эйден замер, боясь пошевелиться. С расстояния в десяток шагов было отчётливо видно, что это вовсе не древесный гриб странной формы, а именно грязная, чуть стёртая свиная кожа казённой обуви. Носок сапога смотрел вверх и в сторону, позволяя предположить, что его обладатель сидел с противоположной стороны, облокотившись спиной о дерево. В голове юноши промелькнула робкая мысль, что может, там и вовсе никого нет, ведь за те пару минут, что он сидит здесь — со стороны вяза не донеслось ни шороха. Однако, бесхозных одиноких сапог Эйдену встречать пока не доводилось. В любом случае — за деревом не было движения и необходимость что-то решать вновь пугала ещё сильнее. Медленно протянув чуть трясущуюся руку в сторону, он нашарил свой ореховый посох. Поднялся, из-за внутреннего напряжения практически не почувствовав боли. Стараясь ступать как можно мягче, что было не сложно, ведь толстая подушка сырого мха хорошо заглушала даже неровный прихрамывающий шаг, направился по широкой дуге в обход старого вяза. Эйден хорошо понимал, что куда разумнее было бы подкрасться к возможному противнику со спины, а там, при необходимости, воспользоваться крепкой палкой, но страх заставлял его забирать левее. Так и не приблизившись к дереву, обходя со стороны и опасливо вытягивая тощую шею, он, затаив дыхание, заглянул за ствол. На короткое мгновение его замёрзшие руки сильнее стиснули не слишком грозное оружие.

Но остекленевшие, пустые глаза рослого ополченца, сидящего на земле неестественно широко раскинув ноги, теперь не могли испугать Эйдена надолго. Мёртвых он давно не боялся, успел навидаться всякого. А вот живых опасался как никогда, собственно, тоже потому, что успел навидаться. Подойдя ближе, он бесцеремонно ткнул палкой в щеку небритому бугаю. Проверять жив ли солдат нужды не было, синюшная кожа и немигающий взгляд водянистых глаз говорили сами за себя. Просто Эйден узнал это грубое, глуповатое лицо. Как и длинную резаную рану, на обнажившемся волосатом животе. Аккуратные ровные стежки, наложенные им несколько дней назад, разошлись, обнажив ровный срез и бело-желтый слой жира, испачканный тёмной, сворачивающейся кровью. Рубаха и штаны бедняги также влажными бурыми складками. Было видно, что он пытался зажать открывшийся порез рукой, теперь сползшей на пах, будто вши продолжали донимать его и после смерти.

— Говорил же, сиди спокойно… А ты по лесам бегать, — в охрипшем голосе Эйдена слышались неприязнь и досада. Но не злорадство.

Он не был рад, что ополченец, покрывавший его отборнейшей бранью и даже отвесивший тумака во время болезненной очистки раны, умер вот так. Но встретить его живым Эйден тоже не хотел бы. Как и многих бывших сослуживцев, ведь сейчас это могло быть действительно опасно. Снять со здоровяка хорошие, крепкие сапоги не составило труда, а вот стащить плотный шерстяной жилет оказалось куда сложнее. Тяжёлое, остывшее тело словно сопротивлялось, не желая делиться одеждой с тем, кому она ещё могла пригодиться. Удовлетворенно потопав ногой в новой обувке и одёрнув пропахший чужим потом жилет — Эйден на секунду задумался, глядя на неуклюже распростёртого человека, ещё недавно выглядевшего грозным и сильным.

Крикливый бугай, вероятно, просто истёк кровью, а мне это не грозит… Пока. Но сам факт того, что я его встретил… хм… нашёл — напоминает о возможности менее удачных встреч. Надо бы торопиться, но всё же не так, как этот, а то мало ли. Жаль, что по дороге он потерял оружие, ведь наверняка уходил не с пустыми руками. Ну да ладно, зато нести меньше.

Промелькнувшая было мысль о возможном захоронении тела — вызвала горькую усмешку. Тем не менее, молодой парень всё же чувствовал себя не в своей тарелке, оставляя соратника на съедение падальщикам. Конечно, рыть сейчас могилу, пусть даже неглубокую, не было ни времени, ни сил, но холоднокровное, практичное восприятие было ему совершенно не свойственно. Отодвинув ногой слой прелых листьев он нагнулся к расчищенному чернозёму. Одним движением сгрёб горсть чёрной, жирной земли, забивающейся под обгрызенные ногти. Эйден видел уже очень много, слишком много покойников. И мельком, на бегу, во время сражений и стычек. И близко, в мельчайших подробностях, когда измученные лихорадкой бойцы, конечности которых он помогал ампутировать, умирали в страшной горячке. Он напомнил себе об этом, стараясь не утратить шаткого душевного равновесия, обретённого с таким трудом после побега. Взглянув на солнце, он повернулся спиной к старому вязу и зашагал прочь, медленно разминая в руках прохладную, пластичную грязь. Бросить горсть земли на тело покойного — означало помочь тому вернуться в объятия великого Лема… А Эйден больше не хотел никому помогать. После всего того, что ему довелось увидеть и пережить.

Теперь было заметно теплее. Легкий, но свежий и неутомимый ветерок гнал на юг тяжёлые испарения, напитанные сладким духом прелой листвы. Чем выше поднималось солнце, тем быстрее просыхал лес. В просторном рыжеющем осиннике это было особенно заметно. Стройные стволы, тускло-серые и невзрачные с одной стороны, с другой уже отливали мягким серебром, постепенно избавляясь от ночной сырости. Эйден прислонился плечом к прохладному дереву, чтобы снять нагрузку с больной ноги и немного отдышаться. Он изо всех сил боролся с желанием опуститься здесь же, присесть… а то и прилечь среди кочек, густо поросших травой. Больше трёх часов торопливой, насколько позволяла открывшаяся рана, ходьбы — измотали бы и более выносливого человека. Оглядевшись, юноша кивнул сам себе, с максимально серьёзной миной. Раздумывая о том, что редкие осины и негустой подлесок позволят издалека заметить возможную опасность. Что же именно, в нынешнем плачевном состоянии, он станет делать даже заметив что-то — думать не хотелось. Пристроив ореховую палку на колени, он уселся между кочек, образующих очень удобную ложбинку на пологом склоне неглубоко оврага. Расположившись с комфортом, точно в широком мягком седле, Эйден осторожно ощупал перевязанное бедро. Вспоминая сумбурную, неожиданную стычку на Разбитом тракте близ Мирта.

Тогда он, в составе сильного отряда легкой пехоты, сопровождал колонну обозов с провиантом, идущую к позициям лайонелитов под Кумруном. Обычно снабженцев так не охраняли. Почти три сотни, три полные роты, сформировали из остатков потрепанных подразделений, обескровленных в боях за Колючие холмы. Это был один из отрядов, направленных в помощь рыцарям ордена святого Лайонела, туда же, куда шли обозы. То дерзкое, отчаянное нападение можно было считать неудачным для всех. Конники Нима налетели с двух сторон, устроив ловушку на неудобном, тесном участке дороги. И если бы по чистой случайности продовольственную колонну не сопровождали солдаты — подлая атака удалась бы как нельзя лучше. Но они сопровождали. Почти три сотни битых ветеранов, пусть кое-как экипированных и порядком измотанных, но всё же… После первых мгновений хаоса внезапного нападения пехотинцы опомнились, всадникам дали серьёзный отпор, оттеснили к глубокому оврагу, протянувшемуся чуть не на пол мили вдоль тракта. Лишив свободы манёвра, отрезав пути к отступлению, их стаскивали с лошадей, кололи, рубили, топтали… Загнанные в угол воины Хертсема дрались отчаянно и яростно, некоторым даже удалось пробиться к чистой дороге или сбежать в лес через овраг, бросив лошадей и товарищей. Но большинство, около сотни, остались лежать в глубоких колеях Разбитого тракта. Грязно-серые, потрепанные, измочаленные тела, наваленные кучами вдоль дороги. Эйден уже помогал собирать трупы, когда молчаливый десятник, явление столь же удивительное, сколь и редкое, легким подзатыльником загнал его на одну из телег, теперь приспособленную для раненых. Только тогда быстро слабеющий юноша обратил внимание на рассечённую ногу и ярко-алую кровь, пропитавшую штанину вместе с дырявым ботинком. Перед тем, как отключиться, он успел перевязать рану. Разумеется, это бы сделали и другие, но Эйден хорошо знал, что даже такое, на первый взгляд — нехитрое дело, по плечу далеко не каждому. И до перевалочного лагеря, где было решено оставить раненых, двое из его телеги доехали уже остыв.

Семью днями ранее.

Короткий визг распарываемой ткани вызвал в помутнённом сознании образ огромного, недовольного комара. Эйден чуть приоткрыл один глаз, надеясь, что гигантское насекомое не будет сильно ругаться.

— О… Очнулся? — угрюмый мужчина, с плохими зубами иблестящей красноватой лысиной на макушке, отложил в сторону нож, которым только что срезал повязку и распорол штанину. — Говорить можешь?

Эйден неуверенно помотал головой. Только начиная осознавать, что происходит вокруг и где он находится. В памяти проскакивали неясные, словно чёрно-белые, воспоминания о дороге. Трясущейся по ухабам телеге, стонах раненых и ругани офицеров.

— Нет? Ну, может оно и к лучшему, — безразлично пожал плечами угрюмый, принимая из чьих-то рук закопчённый котелок, над которым поднимался белёсый пар. — Но всё равно на, закуси.

Эйдену сунули в зубы солоноватый на вкус кожаный ремешок. Крепкие руки придержали за плечи, ногу обожгло будто огнём, в нос ударил кислый запах крепкого вина.

— Хм… Молодцом, крепче, чем кажешься, — прокомментировал реакцию юноши полевой хирург, близоруко щурясь, продевая нитку в изогнутую иглу. — Или может опять спать собрался? Нет? Эт хорошо. Не люблю зря стараться. А то ведь, как бывает — сшиваешь их по кусочкам, латаешь, а лентяй возьми и сдохни. Просто так, без причины, как только кончаешь. И ведь ладно бы сразу помер, так нет же. Всё норовят работу похерить.

Придя в себя достаточно, чтобы оценить эту самую работу — Эйден привстал на локтях и вежливым, но уверенным жестом отстранил краснощекого, накладывающего очередной шов. Тот вопросительно хмыкнул, с подозрением глядя на бледного юношу. Судя по взгляду — всерьёз сомневался в дееспособности раненого и подумывал, стоит ли того придержать или плюнуть и заняться другими.

— Спасибо, дальше я сам. Я умею, — слабым, чуть охрипшим голосом выдавил Эйден, кивнув при этом на левое предплечье. Рукав он оторвал еще когда перевязывал себе ногу и теперь кривой, раздвоенный шрам розоватой змейкой выделялся на тощей безволосой руке.

Угрюмый хирург вручил Эйдену иглу и нить, не переставая бурчать что-то неодобрительное, и продолжил заниматься другими. Работы было более чем достаточно, но юноша периодически ловил на себе его заинтересованный взгляд. Что было неудивительно, ведь самостоятельно зашивать собственные раны могли не многие, а уж отощавший большеглазый юнец и вовсе не походил на достаточно выносливого и сноровистого человека. Тем не менее, у Эйдена была одна особенность. Хотя, скорее даже две. Во-первых — он неплохо переносил боль. По крайней мере — лучше большинства, что не было его заслугой, просто врождённое качество, оказавшееся весьма полезным. Во-вторых — он искренне и твёрдо верил в справедливость одной общеизвестной формулы… Если хочешь, чтобы всё было сделано хорошо — сделай это сам.

Спустя несколько часов, Эйден сидел в палатке лысеющего хирурга, вытянув перевязанную ногу на его койку и пил его самогон. Угрюмый медик преобразился в радушного хозяина после того, как раненый юноша помог ампутировать бедолаге десятнику почерневшую кисть, раздробленную ударом копыта… Потом был ещё боец с болтом в боку. Здоровый мужик вырывался и плакал, как ребенок, когда ему прижигали рану. Его пришлось крепко держать. А вот лейтенант, с рассечённым позвоночником, молчал, когда хирург приподнимал и переворачивал его на койке. Эйден и тогда пригодился, здорово облегчив работу медика, ловко извлекая еле заметные лоскутки одежды из глубокого пореза на пояснице. Так что после непростого, во всех смыслах, дня, в тесной палатке сидели не просто отощавший, покалеченный юнец и хмурый ворчащий хирург, а Эйден и Лоран. Не друзья, но почти приятели.

— Как нога-то? Не ноет? Не пульсирует?

— Конечно, ноет, — чуть хмыкнув, кивнул Эйден, медленно водя рукой над масляным фонарем. — Но я ныть не буду, — добавил он легко улыбнувшись, чтобы не показаться грубым.

— Пытаешься острить — значит всё в порядке.

Лоран отставил маленький раскладной табурет и удобнее устроился на холщовых мешках. Судя по тому, как они промялись под весом мужчины — там были какие-то тряпки.

— Здорово помог сегодня, благодарствую. Поработали будь здоров, а ведь я надеялся малость передохнуть перед отправкой к Кумруну, — он чуть привстал на своем лежбище опираясь на локоть, громко хлюпая, глотнул из деревянной полукруглой чаши и продолжил. — Эко вас посекли. Тебе-то ещё, можно сказать, свезло.

— И не говори, — продолжая греть руку над фонарем, Эйден так наклонил предплечье, что кривой рубец, перехваченный бледными следами стежков, отбрасывал причудливые тени на пологе палатки. — Я вообще везучий. За последние полгода уж в третий раз счастья привалило. А про «посекли»… — он на секунду задумался. Тень, медленно изменяющая очертания с наклоном руки, напоминала то далекие горы, то беспорядочные волны. — Так нимийцев, наверняка, ещё больше полегло.

— Да, я слышал. Что-то около двух сотен.

Они коротко переглянулись. То, что ни один не верил в гуляющую по лагерю байку — не имело абсолютно никакого значения.

— А что там, — Лоран чашей указал на извилистый шрам на руке юноши, — в предыдущие два раза-то?

— Это пикой, когда нас из-под Элрина теснили, — розоватый, рваный след, протянувшийся наискось через предплечье почти на десять дюймов, напомнил как узкий хищный наконечник вспорол кожу и мясо, змеей скользнув вдоль древка его собственного копья. — Есть ещё рёбра… Срослись чуть коряво. Это я под копыта угодил. Коновал наш, лагерный, тогда тоже говорил, что я везучий.

— Хм… Чего ещё тот коновал наговорил?

— Ну, показывал там, по мелочи. Как что перевязывать, сшить или очистить, если ты об этом.

— Об этом, — уверенно кивнул Лоран. — Не знаю, с чего умного человека коновалом кличешь, но кто ж вас разберёт, деревенских. А ты ведь даже не уразумел поди — какую услугу тебе тот мужик оказал, часть опыта своего в твою башку лысую вбив.

Лысеющий медик самодовольно ухмыльнулся, громко прихлебывая самогон, будто боясь обжечься. В его снисходительном, чуть насмешливом взгляде можно было заметить невысказанный вопрос. Эйден же выглядел немного смущённым и явно заинтересованным. То есть именно так, как нужно.

— Вишь, в чём дело-то, — начал Лоран доверительным тоном, — мы ведь с тобой похожи. И не только лысыми макушками. Я ведь не так давно тоже в строю шагал да-а-а… И в некотором роде — тоже везучий, — он картинным жестом задрал серую рубаху демонстрируя след давнего колотого ранения на дряблом животе. Эйден, как положено, понимающе закивал. — Кой-как, своим умом и не без помощи хороших людей, выучился медицине. Хотя раньше-то, как и ты небось — слова такого не знал. И не просто так выучился, да-а-а… Пока своя шкура зарастала, всякого успел навидаться. Оно ведь как, на поле боя-то, только начало видишь, только как рубануть, ткнуть и вспороть прикидываешь. А тут, не в смысле прям здесь, а вообще — в неглубоком тылу-то, есть время всё под другим углом рассмотреть. Прочувствовать боль чужую, надышаться настоящей смертью, той, что в грязной ране до поры растёт…

Хирург некоторое время молчал. Потом кинул на юношу внимательный, оценивающий взгляд и плеснул ещё самогона в объёмные чаши.

— А я ведь тот ещё рубака, — продолжал он чуть изменившимся голосом. — Гонял врага по всему Хертсему, чуть не до Фор-дрима, ещё когда ты… Не, ну уже народиться-то успел, но ещё под себя не со страху, а по незнанию ходил. Ах-хха…- смех Лорана напоминал кашель больной собаки. — Помню, как- то раз, ближе к гномьей границе…

Следующие две чаши медик, а как оказалось — ещё и один из прославленных ветеранов Уилфолка, в типично охотничьей манере вспоминал о своих славных подвигах. Ещё по весне Эйден слушал таких вояк, забредающих в харчевню неподалеку от его мельницы, с неподдельным живым интересом. Месяца четыре назад — с нескрываемым презрением. Теперь же он снова поддакивал, заинтересованно уточнял и уважительно кивал головой. Хорошо зная, к чему ведёт Лоран.

— Так вот, к чему я всё это веду, — поднятый вверх указательный палец должен был подчеркнуть значимость момента, — мне думается, что ты тоже не так прост, как большинство из этих деревенщин, — хирург сделал неопределённый жест рукой. — Они трусливы, глупы и ленивы, но всё же жадность пересиливает остальные пороки. Именно поэтому ведутся войны, именно поэтому — есть, кому воевать. Пусть тебя, как и меня в своё время, толкнула в это болото та же корысть, но ведь посмотрев поближе, некоторые могут, наконец, осознать… Верно?

Эйдену было глубоко безразлично, какие достоинства или пороки привели Лорана туда, где он был сейчас. Юноша не собирался гадать о том, действительно ли между ними так много общего. В конце концов — совершенно не важно, прятал ли медик свой страх смерти, боли и бог знает чего ещё за показной, вычурной мудростью или он действительно покалечил достаточно тел для того, чтобы это искренне опротивело…

— Верно.

— Вот, — Лоран уверенно наполнил ещё по чаше для себя и Эйдена. — Пей и слушай. Завтра договорюсь с твоими командирами. Кто там у тебя? А-а не важно. Всё одно к чему ты им с располосованной ляхой. Так что останешься здесь, помогать нам будешь. И после того, как подзаживёшь — тоже.

Эйден задумчиво кивнул и почти погрузил нос в самогон. Нужно было скрыть улыбку, расплывающуюся по худому сероватому лицу. Он не горел желанием зашивать чужие раны, вправлять кости и отрезать загнившие конечности. Но продолжать рисковать собственной шкурой хотел ещё меньше. Следующие пять дней он как мог помогал Лорану в работе. А потом привезли новую партию раненых… И известия о возможном приближении небесных.

Маленькая шустрая сойка встревожено замерла, повернув аккуратную головку боком к возможному источнику опасности. В черной бусинке глаза можно было заметить отражение человека, сидящего меж поросших травой кочек.

Эйден удивился, что так чётко видит себя в крошечном глазу птицы. Такое обостренное восприятие и странный ход мыслей могли означать сильный жар, следствие заражения крови и предвестник начала лихорадки. Он медленно покачал головой, как бы убеждая сойку в отсутствии недобрых намерений. То, что пташка подмигнула ему — тоже не было хорошим знаком.

— Что за чушь? — полушёпотом протянул он. — Рана открылась только с утра, зараза не могла так быстро… Гхм-гх

Услышав сдавленный кашель, сойка несколько раз ударила крыльями, отскакивая на пару шагов в сторону. Небольшие бирюзовые мазки на её серо-коричневых крыльях на мгновение ярко вспыхнули и снова погасли. Птица держала в клюве крупный желудь и явно переживала за него.

— Да не волнуйся, не отберу. Я ведь…

Эйден не договорил. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу, вспоминая, как сильно промёрз этой ночью и размышляя — могло ли это стать причиной болезни. Сойка же, явно приняв этот жест за проявление враждебности, торопливо вспорхнула в воздух и скрылась в кронах деревьев. Через секунду со дна неглубокого оврага раздался лёгкий, но хорошо различимый звон. Юноша осторожно потряс головой, устало потёр глаза. В ушах действительно ощущалось некоторое давление, но верить, что металлический звон просто померещился — не хотелось. Он кое-как поднялся, тяжело опираясь на свой ореховый посох, и стал осторожно спускаться по пологому склону, опасаясь поскользнуться на толстом слое опавших листьев, годами скапливающихся в низине. Крепкие, добротные сапоги, недавняя обновка, погрузились на несколько дюймов в воду. Оказывается, здесь бежал почти незаметный, присыпанный полуистлевшим мусором ручеёк, шириной меньше ладони. Эйден спешно, по старой привычке, отступил назад. Потом, вспомнив, что его дырявые ботинки остались у старого вяза — с особым удовлетворением зашел в узкое русло обеими ногами. Откуда-то сверху, с высоких, всё ещё густых крон рыжеющих осин, раздался тоскливо-тонкий крик сойки. Будто напоминая юноше, зачем он здесь. Окинув беглым взглядом овраг, он не заметил ничего интересного. Ещё раз посмотрев вверх, точно ожидая подсказки, Эйден принялся ворошить многолетние наносы сырой лесной подстилки, орудую палкой и осторожно загребая раненой ногой.

Почерневший шлем с широкими полями глухо звякнул, сдвинувшись с места, открывая часть тёмно-серого черепа с редкими прядями мокрых волос. Достаточно было увидеть его, чтобы ближайшая кочка тут же приняла очертания проломленной грудной клетки, наполовину вросшей в землю. Рядом проявились, словно перестав притворяться камнями, изъеденные ржавчиной наплечники, а гнилое полено вдруг оказалось наручами, скрывающими несколько светлеющих костяшек пальцев. Эйден снова посмотрел вверх, гадая — была ли сойка подарком, предостережением или галлюцинацией.

Мутноватая вода медленно закипала в почерневшей чаше шлема. Широкие поля надежно опирались на три крупных, с два кулака, камня, разложенных по бокам. Развести огонь оказалось очень непросто. Стальной фрагмент старой латной перчатки был мягковат и плохо выбивал искру из сколотого кремня. Найти сам кремень тоже получилось не сразу, пришлось чуть не час идти вдоль русла ручья, благо он всё равно уводил в нужную сторону. Эйден сидел, заворожено глядя, как маленькие проворные языки пламени лижут кованый металл, дивясь тому, сколько сил и удачи потребовало создание простого костерка. Кое-как вымытые руки медленными, механическими движениями измельчали пучок листьев крапивы. Чуть заметное жжение и покалывание не мешало, не отвлекало от старательного подсчёта.

— Сто пятьдесят три… сто пятьдесят четыре… сто пятьдесят пять…

Он всегда неплохо считал. Перетаскиваемые мешки на мельнице, обороты большого жернова, количество стоптанных ступеней высокого крыльца… Выждав точное время, Эйден добавил в свой особый котёл измочаленные ростки скумпии и очищенный от грязи корень змеевика. Теперь оставалось кипятить смесь триста три счёта, потом снять с огня и остудить отвар. После — принимать горький, вяжущий напиток раз в час, до того, как болезнь отступит. Хорошо чистит кровь, кишки и голову — так говорил об этом средстве тот самый Коновал, что лечил его перебитые ребра. Эйден усмехнулся. Сейчас ему многое казалось забавным. И то, как ополченцы вроде него, вчерашние крестьяне, коверкали имя смуглого лекаря из Дахаба. Маленького улыбчивого человека звали Оннавал, самое обычное имя в его краях. Смешным выглядело и то, что также пренебрежительно именовали собрата по ремеслу и местные, бирнийские медики. А когда полуживого юношу, растоптанного лошадьми, нашли среди павших после погрома под Элрином — именно этот Коновал сумел извлечь обломки рёбер из пробитых внутренностей. Эйден смотрел в огонь и думал. Он давно не хотел верить в какие бы то ни было высшие силы, и тем не менее собирал, смешивал и отсчитывал всё именно так, как учил глубоко верующий лекарь из Дахаба. Мысль о том, что само зелье и ритуал, связанный с его приготовлением, вполне практичны и не имеют никакого отношения к вере или магии — только зарождалась в его голове.

Солнце постепенно розовело и склонялось всё ниже. Яркие осенние цвета смешанного леса немного поблекли, в то же время, подсвеченные с запада, стали казаться ещё глубже и многообразнее. Тёмные пятна елей, встречающихся там и тут, напоминали затенённые провалы в пёстрой стене лиственных деревьев. Эйден пару мгновений поводил пальцем над горсткой наколотых орехов, собранных ещё по утру, отправил в рот самый маленький из оставшихся, хотя отличить один от другого было практически невозможно. Хотелось ещё немного потянуть время, но делать этого было нельзя. С каждой минутой света становилось всё меньше, а сидя на толстом бревне без штанов он чувствовал себя особенно беззащитным и неуклюжим. Окровавленная повязка, пропитанная тем же отваром, что он принимал внутрь, легко отстала от раны. Образовавшаяся корочка могла бы радовать, если бы не красноватый отёк. Эйден прислонился вплотную, рассматривая рваные края раны и предвкушая неприятную процедуру. Для начала — надо было удалить старые швы, кое-где разорвавшие кожу, когда он бежал из лагеря. Прокалённая изогнутая игла подцепила первую нить, вытягивая ее из буро-коричневой массы, размягченной теплым отваром. Не хватало ножниц или ножа, не хватало чистой воды, не хватало перевязочного материала. Но четкое понимание важности момента было на месте. Эйден закончил промывать рану и принялся накладывать швы. Со стороны он выглядел спокойным, собранным, сосредоточенным. И не только выглядел. Размеренные точные движения успокаивали. Вспышки боли, словно позвякивания туго натянутой короткой струны, вспыхивали и затихали где-то на периферии сознания, оставляя после себя неприятное, но не способное помешать работе эхо. Прямая, рубленая рана теперь разрослась разветвленной сетью мелких разрывов, плотно перехваченных аккуратными стежками. Вид худого бледного бедра, перепачканного засыхающими потеками размазанной крови, со свежим шрамом длиной в полторы ладони, мог вызвать приступ тошноты у неподготовленного человека. Но Эйден смотрел на результат своих трудов с нескрываемой гордостью. За последние дни он неплохо набил руку на сослуживцах и хорошо понимал, что справился не хуже настоящего медика. Вздохнув, он укоротил свою куртку еще на пару дюймов, оторвав снизу длинную полосу ткани. Перевязывая ногу, невольно сравнил шрамы на бедре и левом предплечье. Удовлетворенно хмыкнул, уверенный, что теперь-то не пропадёт, и смахнул упавшую на лоб прохладную каплю.

Тёмный, враждебный лес шумел как морские волны, разбивающиеся о прибрежные скалы. Постоянный шелестящий гул бесконечного множества тяжёлых капель оглушал, дезориентируя и вводя в некое подобие транса. Узкая тропа, протянувшаяся на две дюжины шагов от небольшой ели до корявого, толстого пня, темнела на фоне серебристо-стальных отблесков промокшей насквозь ночи. Эйден дошел до конца короткой тропки, развернулся и похромал обратно. В который раз. Его зубы отбивали звонкую неровную дробь, а рука с посохом сильно дрожала. Костерок потух так давно, что воспоминания о его уютном тепле казались плодом воображения. Проходя мимо, юноша кинул на горстку углей тоскливый взгляд, словно видел остывший трупик маленького, дружелюбного существа. Шлем с остатками целебного отвара он попытался спрятать под широкими лапами ели, но ливень был такой, что кроме дождевой воды там уже ничего не осталось. Эйден дошёл до пня и развернулся. Двадцать три шага в одну сторону… Двадцать три в другую. Окоченевшая рука крепче сжала ореховую палку, по телу снова пробежала волна дрожи. Хотелось идти ещё быстрее, чтобы хоть немного согреться, но нельзя было тревожить и без того беспокоящую рану.

Серый встал на задние лапы, чуть вытянул шею, задумчиво нюхая воздух. Странное существо не сходило с узкой тропки, продолжая двигаться то в одну, то в другую сторону. Такое поведение было непонятно Серому. Неровная, напряженная походка могла означать, что существо больно, но чуткий влажный нос не улавливал искомого запаха. Передние лапы шевелились сами собой, нетерпеливо взъерошивая промокший мех на костистых предплечьях. Узкие, тёмные ладони были горячими, как всегда перед атакой. Лишённая шерсти вытянутая морда — выражала беспокойство. Инстинкт призывал тут же, не раздумывая, броситься на жертву, нагнать в два прыжка, подмять под себя, перегрызая хрупкие позвонки у основания черепа. Но опыт нашёптывал — тут что-то нечисто… Странное существо снова дошло до дерева, остановилось, вглядываясь под ноги, резко дёрнулось. Громко звякнул металл. Серый припал к земле скалясь, готовый нападать или отступать, чувствуя, как дыбится холка. В его сознании металл чётко ассоциировался с опасностью, с угрозой. Зачем существо прячет угрозу? Готовит засаду? Западню? Острое ухо дрогнуло, ловя звуки далёких шагов. Повернув безволосую морду в сторону источника звуков, Серый раздраженно запустил когти в мягкую почву, пропуская жирную грязь между сильными пальцами. Прислушавшись — различил шесть пар волчьих лап, рыщущих неподалеку голодным челноком. Взглянув в последний раз на странное существо, он кинулся в ночь широкими, мягкими скачками. Нагнать волков не составляло труда, порвать одного-двух — тоже. Нужно было напомнить стае — чья это территория. Прожорливых тварей становилось всё больше и ели они слишком часто.

Где-то высоко на дереве зачирикала первая утренняя пташка. Эйден улыбнулся. Улыбкой изможденной и неровной, но действительно искренней. Он хорошо понимал проснувшуюся птицу и радовался розоватым отблескам рассвета, пожалуй, даже больше неё. Сизая тьма уходящей ночи ещё держалась за длинные тени, но всё же неизбежно таяла под натиском нового дня. Оставалось еще немало времени до того, как солнце начнет по-настоящему согревать, но истинныйхолод уже отступал. Будто затихающая зубная боль, оставляя после себя долгожданное чувство облегчения. Отыскав измазанный грязью остроконечный шлем, который сам же пнул в кусты несколько часов назад, Эйден на мгновение замер. Вспомнив о его предыдущем хозяине, о черепе, с редкими прядями налипших волос, он устыдился своих ночных мыслей. Ведь после всех сделанных им ошибок — сегодняшнее положение можно было считать настоящей удачей.

— Собственно… что угодно можно считать удачей. Всё зависит от точки зрения.

Заговорил вслух Эйден исключительно для того, чтобы услышать собственный голос. А услышав — ещё немного приободрился. Пора было двигаться дальше. Русло ручья, набравшего силу после ночного ливня, уводило на запад, в сторону Уилфолка. Его путь лежал на юг, а значит — стоило запастись водой.

Со стороны он выглядел более чем странно. Выжав насколько возможно одежду, что, разумеется, не делало её сухой — обвязал толстый жилет из грубой шерсти вокруг посоха, а потасканную холщовую куртку закрепил ниже, связав узлом рукава. Шлем, наполненный водой, нести было очень неудобно и, промучившись с полчаса, Эйден просто выпил сколько смог, а свою драгоценную посуду напялил на импровизированное шерстяное оголовье посоха. Получившееся пугало взяло на себя большую часть промокших вещей и сам он, оставшись в льняной рубахе с закатанными рукавами, наконец перестал подрагивать. Энергичная, хоть и не слишком быстрая, ходьба здорово согревала. Пар светлыми завитками поднимался от горячего тела, забирая последнюю влагу тяжёлой ночи.

Ещё недавно, буквально только что, хотелось просто согреться. Избавиться от опостылевшей дрожи и клацанья зубов. А теперь, какая неожиданность, всплывает куча новых желаний. Хотя, конечно, ничего необычного в том нет. Я не ел уже часов сорок, а не спал и того больше. Горстка мелких орехов и двухминутная дрёма не в счёт. У-ух… как гудят ноги. Чем теплее становится — тем больше чувствую, насколько измотан. Выходит, холод по-своему помогает, гонит вперед, не давая остановиться. Но надолго ли меня хватит, если не найду чего-нибудь съестного? Того и гляди рухну, похрапывая и тараща грустные глазища, как околевшая кобыла.

Эйден специально нагнетал, жалуясь на жизнь самому себе. Знал, что если постараться достаточно — станет просто смешно от несоразмерного обстоятельствам нытья. Вот только сравнив себя с умирающей клячей — невольно вспомнил о отвратительно-сладкой конине, что приходилось есть, удерживая валы на Колючих холмах. То были даже не их кони. Элитные боевые жеребцы небесных, застрявшие в частоколе или переломавшие ноги в сухих рвах. Спешенных рыцарей резали, как и раненых животных. Первых после обирали, раздевая до исподнего, вторых — рубили на мясо, ночами выбираясь за линию укреплений.Кто-то сказал тогда, что хоть враг и отрезал их от Данаса — помереть с голоду всё одно не даст. И верно… С каждой яростной атакой запасы конины росли, а количество голодных ртов уменьшалось. Эйден хмурился, вспоминая раскалённый августовский зной, наполненный вездесущей вонью разложения. Раздувшиеся тела людей и коней, беспорядочными кучами разбросанные по холмам. Гудение жирных мух. Огромные стаи крикливых ворон, объевшихся так, что передвигались короткими прыжками, не имея возможности взлететь.

Где-то в стороне раздалось сердитое карканье. Эйден вздрогнул, будто снова увидев жадных птиц, дерущихся за мягкую падаль. Потом сплюнул, криво ухмыльнулся, бросив странный взгляд в сторону беспокойной птицы, и бодрее зашагал дальше. Всё складывалось не так уж плохо.

Пышный куст калины, словно живой, шевелился и вздрагивал. Компания шустрых воробьёв, оккупировавших её ветки, тяжёлые от ярко красных ягод, находилась в постоянном движении. Маленькие наглые крикуны практически не обращали внимания на Эйдена, объедающего куст с другой стороны. Отправляя в рот очередную горсть горьковатых ягод, он вспомнил, что где-то слышал о пользе калиновых косточек для пищеварения.

— Ну, уж в моем случае это наверняка полезно. Не будь ягод — не было бы и пищеварения… — довольно протянул он с набитым ртом.

Наевшись вдоволь, Эйден устроился между обгоревших корней старого дуба. Следы давнего низового пожара виднелись почти на всех ближайших деревьях. Лениво закидывая в рот по одной ягодке из наполненного калиной шлема, он размышлял о прошлом. Чтобы не портить пресловутого пищеварения лишними нервами — не о своём. Когда и как начался тот пожар? Была ли тому причиной сухая гроза? Кто и почему ту грозу послал? Хорошенько набив живот — парень случайно позабыл, что давно не верит в богов. Не успев подумать, что обычно такое забывается только в беде — провалился в глубокий, крепкий сон по-настоящему уставшего человека.

Мелкие, до боли знакомые детали внутренней обстановки трактира будто чуть подсвечивались в уютном полумраке. Затёртые деревянные столы, массивные скамьи из толстых досок, отполированные за годы использования. Потрескивающий очаг в северной стене, сложенный из грубого нетёсаного камня. И огромная лосиная голова прямо над ним, упирающаяся ветвистыми рогами в низкий, прокопченный потолок. Перед ним на стол ставят тяжёлую глиняную кружку и миску печеной репы. Между жёлтыми, румяными ломтями виднеются хорошие куски жирного мяса, хотя его Эйден не заказывал. Высокая женщина кивает и улыбается, поглаживая расплетающуюся чёрную косу. Уже пожелтевший, едва заметный синяк на её лице невольно притягивает взгляд. Такая глубокая, сильная красота… Влекущее, непристойное очарование полураспущенных волос… И мерзкий, противный его натуре след недавнего святотатства. Смотреть не хочется, но всё окружающее вдруг расплывается, оставляя узкое пятно чёткого видения. Эйден смотрит, будто из глубокого капюшона, старательно напоминая себе, что одно — лишь предсказуемое следствие другого. С непокрытой головой ходят только шлюхи, продажные девки, заслуживающие презрения или грубого отношения. Он убеждает себя чужими, неуклюжими словами. Снова и снова пытается распробовать ту веру в незыблемую, бескомпромиссную простоту, что царит в его родных краях. Тем временем, женщину подзывают к другому столу. Двое доходяг уже изрядно пьяны. Громко ругаются, хохочут и гремят посудой.

Скрипучие половицы рассказывают о происходящем наверху ярче, чем Эйден может вынести. Словно низкий потолок вдруг стал прозрачным. Она уже там. С ними. Остается только дождаться шума, громкой возни или звука удара. Ждать плохого — плохо. Грешно надеяться на подобное. Но он продолжает ловить неясные шорохи, брезгливо уставившись на остывшее мясо. Треск в камине бьёт по ушам сухим хрустом голодного пламени. Огонь перемолет всё, до чего сможет дотянуться. Его жар перестаёт уютно согревать, украдкой охватывая со всех сторон, медленно окружая. Мысль о том, что этот страх не отсюда, что для него ещё не время — вытесняет новое видение.

Деревянные ступени медленно ползут назад. Старые ботинки знают истертую лестницу, помнят куда ступить. Мягко, бесшумно, невыносимо медленно несут туда, куда стоит торопиться. А может не стоит соваться вовсе. Дверь распахивается сильным пинком. Протяжный крик, как сигнал к атаке. Многоголосый трубный рёв. Ещё один страх из будущего… Время бешеным псом срывается с цепи, сжимая три жизни в одно мгновение.

Закатившийся, чуть приоткрытый глаз перестал подергиваться, сфокусировался на увиденном. Черный зрачок плавно расширился, занимая большую часть тёмно-коричневой радужки. Правая рука метнулась вперёд. Белка, сидевшая в наполненном ягодами шлеме, забилась в кулаке как сильная рыба, успев глубоко погрузить желтоватые резцы в схватившую ее ладонь. Через секунду послышался тихий хруст, зверёк обмяк в грязном кулаке.

В этот раз развести костер оказалось заметно проще. Несмотря на то, что Эйден проспал большую часть дня — он искренне радовался потеплению. Исправно светившее много часов подряд солнце, подсушило светлый березняк, до которого удалось дохромать к закату. Валявшиеся тут и там сухие ветви было легко собирать и они весело горели. Запрятав на будущее небольшой рулончик тонкой бересты в надорванный шов жилета, удачливый охотник практически голыми руками ошкуривал честно добытую дичь.

— И что же тебя толкнуло, жирненький ты грызун, покуситься на чужое, когда вокруг столько ничейного? — задумчиво приговаривал он, выворачивая рыжую шубку.

Эйден старательно концентрировался на происходящем, на предстоящей готовке и королевском ужине. Но увиденный сон освежил воспоминания настолько, что отвлечься было практически невозможно. Приятный, наполняющий силой и решимостью дурман крепкого пива, обжигающая нутро ревность и толкающая вперед злоба… Он не просто увидел тот день со стороны, а будто пережил все ещё раз, распробовав неоднородный сгусток страстей яснее, чем тогда. Вспоминая нахлынувшее чувство освобождения, предвкушения долгожданных перемен и лёгкой, бодрящей тревоги — Эйден сухо ухмыльнулся. Точь в точь как лейтенант, вербовавший новобранцев для отражения агрессии Хертсема. Тогда не замолкавший, прямой как жердь офицер со строгой армейской выправкой, обронил пару слов об амнистии для добровольцев, а также о стоящем, достойном мужчины деле. Хотя остальным куда больше рассказывал о щедром жаловании и шикарном пайке. Рассказывал именно то, что хотели слушать.

Разобрав обжаренную на прутике тушку, Эйден скинул почти всё мясо в стоящий на углях шлем, где уже пузырилась брусника и несколько корешков стрелолиста. Посасывая маленькие, хрупкие косточки он перемешивал содержимое импровизированного котелка широкой березовой щепкой. Поднимающийся над костром запах кружил голову. На тускло синем безоблачном небе уже показались первые звёзды. Ночь обещала быть ясной, а значит — можно было продолжить путь. Выбрав последние остатки тушёного с ягодами мяса, Эйден облизал пальцы. Как бы ни была жирна белка, белкой она и оставалась. Голод не терзал привычной резью в животе, но притаившись где-то поблизости — будто намекал, что скоро вернётся. С закатом заметно посвежело, но просохшая за день одежда согревала достаточно. Достаточно для того, чтобы идти дальше. Спать на голой земле сейчас всё равно было бы сложно, даже поддерживая хороший огонь. Совсем недавно минуло полнолуние, и теперь медленно убывающая луна напоминала надрезанный неумёхой круг сыра. Её мягкий, рассеянный свет затекал всюду, освещая ложбинки, кочки и поросшие мхом брёвна достаточно ярко. В лесу было тише, чем утром, но куда больше звуков, чем в полдень. С похолоданием почти не осталось насекомых, но ночные птицы и звери, мелкие и не слишком, то и дело вскрикивали, шуршали или били крыльями. Крепко сжимая в руке ореховую палку, Эйден петлял меж тёмных стволов, стараясь сильно не отклоняться от верного направления. Он шёл осторожно, но довольно уверенно. При этом хорошо понимая, что обернуться или тем более остановиться попросту не хватит духу.

На следующий день снова пошел дождь. Сперва разлетаясь мелкой водяной пылью, к вечеру он лил стеной, размывая пестрящие силуэты деревьев в грязную, коричнево-бурую пелену. Наконец удалось напиться, подставляя шлем под струйки воды, крошечными водопадами стекающие с высоких крон. А вот с едой было не так просто. Не получалось распознать ничего съедобного. Да и искать что-то, когда вымок насквозь, промерз и устал как собака… В общем, Эйден просто понуро брёл вперед, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть и расслабить больную ногу. Он кое-как собрал почти все нужные ингредиенты для приготовления того самого средства, что пил накануне, но без огня приготовить его не мог. А мир, казалось, состоял из воды и грязи. О костре нечего было и думать. Проведя бессонную, холодную ночь, скрючившись в позе зародыша и обхватив колени руками, он молча смотрел на бесстрастную тьму цвета остывающей золы. Широкие еловые лапы, хоть немного спасающие от дождя, скрывали от его взгляда большую часть клубящейся, пульсирующей бездны, густой от шорохов падающих капель. И не только.

Звенящий полумрак заполнил сознание, вытесняя планы, намерения, мысли. Усталость, переохлаждение и голод брали своё. Эйден инстинктивно боролся с беспамятством, упрямо продвигаясь к цели. Он падал, поднимался и шёл дальше, чтобы вскоре снова упасть. Уже привычные кошмары, сны или видения, дополнялись новыми зловещими образами. Красивые, опасные рога, будто вросшие в густые заросли корявых ветвей. Гордая оленья голова на мощной шее. Широкая белая грудь. И неровные культи в кровавой бахроме ошмётков, свисающие ниже. Гниль, голод и страх.

Очнувшись в холодной, но сухой каменной нише, Эйден не мог бы сказать — сколько прошло времени, где он сейчас находится и как сюда попал. Но был точно уверен, что ещё жив. Покойник не мог испытывать такой боли. Со сдавленным стоном разогнув окоченевшие ноги — он огляделся, протирая слезящиеся, будто забитые горячим песком глаза. Небольшая пещера из светло-серого известняка, как природная слуховая трубка, собирала и усиливала все звуки, раздающиеся снаружи. Ливень продолжался, зеленовато-коричневые пряди мха и гибких корней, прикрывающие узкий вход, напоминали мокрые волосы. Оставшиеся на иссушенном черепе. Эйден мотнул головой, пытаясь избавиться от мрачных ассоциаций. Опираясь рукой о гладкую, вероятно выточенную потоками воды стену, медленно встал. Ноющие колени подрагивали. Обнаружив здесь же, на каменистой земле, свой посох — улыбнулся, как старому знакомому. И тут же вспомнил про шлем, которого нигде не было видно. Глубоко вздохнув по поводу серьезной утраты — сильно закашлялся. Боль в груди и распухшем горле напомнили, что необходимо хотя бы попытаться развести огонь, согреться и высушить вещи. Обследовав продолговатую, узкую пещеру удалось собрать скромную кучку веток и разного полуистлевшего мусора, нанесённого ветром. Моток бересты, предусмотрительно взятый про запас и теперь разложенный в каменной нише, постепенно подсыхал.

Было довольно тепло. Красно-оранжевые лепестки пламени переплетались и вздрагивали, неспешно поглаживая друг друга. Плавные линии известняковых стен ловили теплые отсветы, возвращая назад хорошую долю принятого жара. Белёсый дымок, заметный лишь под сводчатым потолком, медленной струйкой вытекал наружу. Словом — было почти уютно. Но Эйден не мог этого оценить. Оставшись в штанах и рубахе, содрогаясь всем телом на жесткой подстилке из остальных вещей, он тяжело дышал и сильно потел. Огонь едва не опаливал его брови, но всё равно не мог согреть лихорадящего парня. Очнувшись от неспокойного, тяжёлого сна — он ощупью нашарил корягу побольше в сохнущей рядом куче и подложил в костёр. Снова соскальзывая в полу бредовое состояние, Эйден успел порадоваться, что не поленился заранее запастись дровами. Что решился снова выйти в ледяной дождь, несмотря на поднимающийся жар, лихорадку и ноющую рану.

— Твою мать, Эйден! Решайся! — в голосе Лорана раздражение плавно перерастало в злость. — Выброси всю эту чушь из головы. Ты слышал, о чем они говорят. Небесные рыщут совсем рядом. Небесные! Чёрт бы их побрал… — он торопливо закидывал какие-то вещи в объёмный мешок с лямками. Нетерпеливо оглянувшись на молодого товарища — раздосадовано цокнул языком. — Это не вшивая озлобленная голытьба Элрина. Они не только любят, но и умеют убивать.

— Знаю. Я был на Колючих холмах, — Эйден пребывал в полнейшей растерянности и, вероятно именно поэтому, выглядел уверенно суровым.

— А ты знаешь, как благородные господа поступают с ополченцами? — за ядовитой, кривой ухмылкой медика проглядывался намёк на личный опыт. — Мы просто вооружённая чернь. За самого захудалого дворянчика ещё можно хоть что-то получить, но не за нас. В плену простолюдин только жрёт. Так что? Знаешь, как поступают…

— Я знаю, как поступают с дезертирами лайонелиты.

— Сраная чушь! Если небесные рядом — нам не добраться до Кумруна. Отступим через леса Мидуэя, а там, кто знает, может и снова вольемся в войска. В глубине графства собирается новая сила.

— Глупо ломиться в чащу из-за распускаемых слухов. После этого вернуться сможешь только связанным на телеге, когда поймают твои же земляки. Я к Кумруну не рвусь, но если что — можно пережить и бой. Пару раз получалось. А вот с виселицей я не сталкивался. И не хочу.

Лоран бросил на него неуверенный, оценивающий взгляд. Осмотрел с ног до головы. Снова цокнул языком, щеря плохие зубы. Видно было, что он сомневается, гадает. Не имея ничего против младшего товарища, медик понимал, что только один из них сделает верный выбор, сильно повышая вероятность сохранить шкуру целой. Надеясь, что ошибся другой — он быстро вышел из палатки, грубо задев Эйдена плечом.

— Значит зря я тебя зашивал. Всё одно помрешь… — бросил Лоран, не оборачиваясь.

Сгущающиеся сумерки не могли скрыть торопливые фигуры, группами и по одному исчезающие в лесу. Плаксиво ворчал молодой лейтенант с рассеченной губой и свежей ссадиной на лице. Больше он не пытался никого остановить. И даже вроде бы сам собирал какой-то свёрток. Эйден занимался привычным делом — перевязывал, кормил и поил лежачих. Не потому, что хотел помочь, а просто чтобы занять руки и не думать. То и дело повторяя последние слова медика.

— Пшёл прочь, чёртов коновал, — глухо прошипел сухощавый капитан с перебитым позвоночником. Он не дал перевернуть себя, чтобы сменить повязку на гноящейся рубленой ране. Оттолкнув юношу сильной рукой — обжёг ледяным взглядом. — Я бы на твоём месте пачкал руки в крови, а не в чужом дерьме.

— Я сам себя зашивал! — выкрикнул Эйден невпопад, все ещё слыша слова Лорана.

Завалившись на кучу сырого тряпья в углу — он тихо заплакал. Чтобы вовремя струсить требовалась решимость, которой не было.

Плотный, отдающий холодной синевой туман, напоминал разбавленное водой молоко. Неподвижная бледная масса будто сгущала время, нарочито медленно расступаясь перед идущим, открывая очередной ствол, кочку или яму в самый последний момент. Несмотря на такую влажность, дышалось очень легко. Единственное, что слышал Эйден — мягкий, неровный шорох собственных шагов. Ковырнув концом посоха горстку сырых листьев, приподнявшихся над землей на пару дюймов, он разочарованно вздохнул. Там действительно был гриб, но его глянцевая, лиловая шляпка выглядела подозрительно красивой. В животе болезненно заурчало. Влажная, холодная ветка, коснувшись щеки скользнула к уху, оставляя на лице мокрый след. Осторожно раздвигая кусты руками, Эйден представил, что его лизнула огромная холоднокровная тварь.

— Попробовала на вкус… — прошептал он негромко. — Но есть такого голодного парня как я — просто бесчеловечно. С другой стороны — раз тело требует пищи, значит оно передумало помирать. Что само по себе очень неплохо.

Продолжая нашёптывать себе под нос что-то жизнеутверждающее, он тихо шёл вперёд, обходя тёмные ветвистые деревья, покрытые пучками узких листьев. Таких Эйден раньше не встречал. Или встречал? Замерев на месте он повёл носом, улавливая нотки знакомого запаха. Сладковатого и тяжёлого, будто оседающего в ноздрях мелкими частицами.

Оказалось, по крайней мере один из пугающих образов, виденных им в бреду, не был простым наваждением. Олень выглядел почти как живой. Если не смотреть вниз. Крупная, элегантная голова смотрела чуть вверх, словно принюхиваясь. Влажно поблескивающие кончики внушительных рогов походили на наконечники стрел из тёмного металла. Это великолепие и погубило зверя. Судя по положению сильного поджарого тела, вернее его останков, животное ломилось сквозь чащу, высоко выпрыгивая над густым подлеском. Запутавшись ветвистыми рогами в крепкой, низкой кроне — олень был обречён. Неизвестно, гнали ли его хищники уже тогда или нашли позднее, но древесный капкан держал достаточно крепко. Сейчас над землей зависла треть тяжёлой туши, та её часть, до которой не смогли дотянуться волки. Или ещё кто. Ног не было вовсе, даже поблизости. Буро-коричневое пятно под деревом было слизано до залысины на земле.Но жутковатая картина не слишком долго занимала Эйдена. Осматриваясь и прикидывая, как лучше оторвать пару кусков мяса с душком, он нашёл свой потерянный шлем. Находке, разумеется, обрадовался. Теперь можно было приготовить средства от жара, лихорадки и голода.

Решив хорошенько обжарить уже варёное мясо — он продвинул дальше в костёр плоский валун, из-за прожилок кварца походивший на здоровенный кусок свинины. Мокрые, криво срезанные острым кремнем ломти оленины зашипели, исходя мелкими лоскутками желтоватого пара. Звук потрескивающего жира ласкал уши. А вот с запахом всё было не так хорошо. Неизвестно, сколько на том дереве провисел олень, но подгнить он успел основательно. Многоэтапная обработка должна была превратить падаль в нечто суховатое, но белее менее пригодное в пищу. Эйден на то очень рассчитывал. Потягивая горячий, терпкий отвар прямо из закопчённого шлема, он размышлял… О том, что переборщил с можжевеловыми веточками. О непростой судьбе, своей и невезучего оленя. О людях, что когда-то жгли свои костры в этой самой пещере, на этом самом месте. Подрагивающее марево, висевшее над огнём, полупрозрачным занавесом прикрывало узкий вход. С гладкой, отшлифованной давно иссякшим потоком стены, внимательно смотрели выцветшие глаза.

Впервые увидев их — Эйден отшатнулся в брезгливом испуге. Затуманенное лихорадкой сознание дополняло гротескные детали, придавая рисованному прищуру зловещего реализма. Сейчас глаза тоже выглядели очень живыми, но скорее не пугали, а завораживали. Колышущийся над костром воздух придавал плоскому рисунку глубину. Растушёванная временем спираль закручивалась к чёрному зрачку, продвигаясь на дюйм каждый раз, когда хватало сил чуть отвести взгляд. Постепенно создавалось впечатление, что смотришь в очень глубокий колодец. Медленно соскальзывая в бездонную черноту. Эйден уже видел подобное. В старых курганах, неподалеку от Мирта. Десятки, если не сотни, языческих культов оставили свой след в истории Бирны. Но в некоторых графствах следы эти были совсем свежими, ясно говорившими о постоянном присутствии сил, почти позабытых другими. Леса Мидуэя были слишком древними, чтобы не помнить. И почти такими же дремучими, как чащобы Эссефа, самого малонаселенного и обособленного графства страны. Нехоженого края бродяг и охотников. Искомой, труднодоступной цели, маячившей далеко впереди.

Мясо почти смердело, но изголодавшийся парень уже имел опыт в приготовлении и поедании подобного. Варя, обжаривая, высушивая над костром, туша вместе с найденными неподалеку дикими грушами, он получал самое настоящее удовольствие.

В тишине и уюте непривычного одиночества было очень спокойно. В трёхстах шагах к северу обнаружился хороший, чистый источник. Вода ровно скатывалась меж позеленевших валунов, разбиваясь о гладкую известняковую глыбу крошечным водопадом, и почти тут же исчезала в узкой расщелине, будто спеша влиться в неведомые русла подземных рек. Впервые за долгое время удалось как следует вымыться. А хорошенько прокоптив над огнём всю одежду — ещё и избавиться от назойливых вшей.

Сидя на жестковатой лежанке из подсушенных еловых лап, Эйден отогревал замерзшие мокрые руки. Рядом с костром уже начинала парить внушительная охапка сырого валежника. В пяти шагах впереди, за пределами сухой пещеры, снова лил дождь. И чем сильнее шумела вода снаружи — тем уютнее становилось внутри. Моменты и образы, то и дело всплывающие в памяти, уже обрастали деталями неуловимо меняющегося восприятия. События последних месяцев вовсе не казались лучше, чем были на самом деле, но выглядели далёкими, полуреальными и будто чужими. Три дня покоя и отдыха пошли на пользу злосчастной ране на бедре, но разумнее было дать ей ещё время и возможность затянуться как следует. Медленно стряхивая с высыхающих ладоней остатки липкой еловой коры, он вытянул руки вперёд, оглядывая худые, тонкие предплечья.

— Да не говори. Молокососы только и ждут с раскрытым ртом, когда им в уши нагадят. Собсна, как и мы… как и все в своё время-то…

Эйден рассеянно прислушивался к сухому, резкому голосу, доносящемуся с улицы. Не потому, что ожидал услышать нечто новое или интересное. Просто пока дядя болтал с приятелем на крыльце — можно было передохнуть. Мешки с зерном он уже перетаскал, а браться за мешки с мукой до обеда жутко не хотелось. Они были заметно тяжелее, да и выпачкаться ещё больше — значило снова тратить время на всякие умывания.

— Ну, все да не все, — медленно и скрипуче возражал Шанек, старый аптекарь из Кролдэма, ближайшего городка. — Я-то головой работать выучился задолго до того, как с неё волосы опали. Да и ты, насколько помнится, если глупости и творил — так ведь не отходя далеко от дома.

— То что ты, старый леммасин, глупостями зовёшь — в Бирне по-другому именовать принято, — сухое ворчание звучало куда добродушнее, чем обычно. — Я ведь с этой самой мельницы по суррайским собакам стрелы пускал, да на этой лестнице стоя отбивался. Благо тогда силы в руках хватало…

— Да и дури в башке тожеть, — насмешливое скрипение то и дело прерывало мельника, провоцируя новый взрыв бурного, но не злого ворчания.

Эйден полулежал на плотных мешках зерна, рассеянно слушал и ждал обеда. Засученные во время работы рукава свободной рубахи открывали толстые, развитые предплечья. Лениво отряхивая с них вездесущую мучную пыль — он размышлял о силе, которую так часто вспоминал дядя. О той, что кому-то хватало на отражение неприятеля, а кому-то — на бесконечное таскание опостылевших мешков.

— Подтрунивай сколько влезет, пенёк ехидный. Но хорошая часть Кролдэма, горячие и не слишком разумные парни, кривой колонной стоят в очереди на вербовку. Не свои дома оборонять хотят, а к далеким соседям ломиться. И все эти вопли про встречу на пороге — тьфу! Россказни для бездельников.

— Ну, так не только молодёжь собирают, — цинично поскрипывал аптекарь. — Оно и великовозрастных обормотов прилично набежало. В основном бродяги пришлые, подозрительные весьма. Пусть себе идут, с такими же страховидлами лбами сшибаться. Хоть честных людей нервировать перестанут…

— Ага, че-е-естных, — протянул мельник. — Но как бы там ни было — всех ведь дурят. Всех обманывают. На том знать играет, что не понятно простому мужику… Одним пока, а другие просто ущербные, уж и не поймут видать. — Лёгкая житейская досада в сухом голосе перетекла куда-то глубже, обрастая назидательными нотками. — Нечего свою долю по свету искать, она всегда здесь, всегда рядом. А если и не устраивает что — обожди. Человек ко всему привыкает. Потерпел немного, а уже и не надо никуда.

Сквознячок, пахнущий сырой, разогретой солнцем землей, затянул в прохладную мельницу длинную паутинку. Пролетев несколько шагов от входа, она мягкой шелковой нитью осела на пыльном кулаке. Сквозь полусомкнутые веки наблюдая за паучком, черной точкой бегущим по мозолистой ладони, Эйден успел удивиться — куда это малыш летел, да ещё сейчас, по весне. И провалился в сон. Разбудивший его подзатыльник был лёгким и необидным. Как всегда.

— Дрыхнешь, холтура? Есть иди, до вечера ещё работы тьма. Оголодаешь — мешком придавит.

Оголодать ему и правда не давали. Кормили просто, но обильно. Как всегда. А вот выплатить жалованье авансом, дней на десять раньше срока, дядя отказался. Мотивировав это тем, что отлично знает, куда пойдут деньги. Эйден, и обычно-то парень румяный, краснел, вспоминая об этом. Возвращаясь с другого конца деревни, куда был послан договариваться о помоле, он шёл через местный базарчик, пестрящий разнообразием лотков, прилавков и лавочек. Затхлый запах прошлогодних овощей мешался с кислым духом солений и непередаваемым ароматом бойни. Все это, вместе с крикливой многоголосицей торговцев, покупателей, живой птицы и полуживой скотины — создавало практически осязаемую атмосферу изобилия. Не торопясь к любимым мешкам с мукой, Эйден рассматривал здоровую свиную голову, когда его внимание привлек гнусавый, неприятный голос.

— Да эти деревенщины ещё и не на такое готовы, — вещал мосластый тип, явно не из здешних, своему спутнику. — Уж по всей округе жужжат. В Кролдэме в очередь выстроились, готовы за двенадцать обрезков в месяц оголодавшим воякам Хертсема жопу подставлять. Как жадные портовые девки моряков — так они врага ждут.

— И ждёт их то же, что шлюх. Ходьба в раскаряку, да разбитая рожа, — осклабился второй.

— Крикливые доходяги, — буркнул себе под нос Эйден, проходя мимо. Не слишком громко, чтобы не услышали.

Стараясь не думать, что двенадцать серебряных тейлов, или обрезков, как их именовали в народе за часто обрезаемые края, на мельнице он мог заработать месяца за четыре. В лучшем случае. А ведь по слухам — солдатам ещё и щедро накидывали за каждый бой. При этом кареглазая Кэндис, недавно появившаяся в местном трактире «Под головой лося», получала аж по два тейла за ночь. Хоть с него и взяла только один. В глазах молодого парня появился масляный блеск. А при мысли о тумаках, отвешенных мерзкому заезжему торгашу, посмевшему поднять на девушку грязные ручонки — блеск неуловимо преобразился в задорный огонёк.

Пожалуй, загляну вечерком в трактир. Просто так. Пары медяков как раз хватит на кружку пива, да миску чего попроще… Черт с ними, с мешками. Своя доля всегда рядом, не устраивает что — просто обожди. Чуть потерпишь, а уже и не надо никуда. Не помню, где слышал, но сказано верно.

Эйден тряхнул головой, с трудом отрывая взгляд от размытой темной спирали, закручивающейся к чёрному провалу рисованного зрачка. Быстро собрав свой нехитрый скарб — он вышел из пещеры, хотя ещё толком не рассвело. Трёх дней отдыха было более чем достаточно, да и нога уже не так беспокоила. На нем ведь всё заживало, как на собаке.

Невысокие, но крутые холмы вынуждали петлять из стороны в сторону. Тут и там светлели их крошащиеся известняковые бока, совершенно лишённые растительности, будто залысины на старческом лбу. Несмотря на дождь, ливший почти всю ночь, ветер гнал пыль и сухие листья по маленьким ущельям, наполняя округу живым невнятным шёпотом. Бледные пучки пожелтевшей травы щетинились мертвыми стеблями. Только низкий неприхотливый кустарник, формой напоминавший пасущихся овец, разбавлял зеленью обветренные склоны. Всё казалось смутно знакомым. Эти затерянные в лесах Мидуэя холмы — походили на те самые, Колючие холмы Уилфолка. Только спустя сотни и тысячи лет, успевшие сменить огромные секвойи на чахлые кусты и медленно рассыпающиеся каменной крошкой. Как будто он шёл слишком долго, да ещё и сбился с пути.

Ну нет… Я всегда держу направление. Всегда.

Словно услышав его мысли — где-то неподалеку насмешливо закричала ворона. Неестественные, резкие крики только подчёркивали царящее здесь запустенье. На пути стали чаще попадаться невысокие каменные колонны, покрытые глубокими горизонтальными бороздами. Иссечённые ветром будто мечом, они походили на древние надгробия, выставленные рядами на огромных курганах. Взойдя на очередной такой холм — Эйден с удовлетворением отметил, что до новой границы леса не так далеко. Ведь даже увядающий — он был наполнен жизнью, в отличие от седой холмистой пустоши.

— А-а… Тварь зубатая! Да чтоб…

Эйден аж присел от неожиданности. Порывистый ветер, донесший далекий крик, снова изменил направление. Кое-как скатившись по склону, поросшему сухой травой, растерянный парень замер, не зная, как поступить.

— А-а сгинь! Пропади! Ёп…

Крики явно доносились из леса. Заходя по широкой дуге, Эйден слышал всё лучше и лучше. Вероятно, крикун был один. И судя по невнятной ругани, прерываемой громким треском, отбивался от кого-то вонючего, грязного и злобного. Любопытство гнало в одну сторону, страх тянул в другую. Любопытство, как водится, победило. Но ненадолго. Пробираясь через густой кустарник, Эйден недооценил слух существа, уже несколько минут поносимого последними словами. Ещё не успев толком рассмотреть в чём же дело, он уловил мгновение странной, настораживающей тишины. И почти сразу почувствовал мягкую глубокую дрожь глинистой почвы. Тяжёлый топот приближался, ветки трещали, охрипший мужик что-то орал. Времени раздумывать не было, и Эйден просто метнулся в сторону, припадая на одно колено и тараща глаза на звук. За три удара бешено колотящегося сердца он успел мысленно проклясть всё на свете… Мимо пронеслось огромное, мощное тело, проламывая широкую тропу в густом подлеске. Пролетев с дюжину шагов вперёд — лось развернулся и, мотнув головой, кинулся обратно. Снова затрещало. Не помня себя от страха, Эйден чудом успел нырнуть за стройный клён, уходя от острых раздвоенных копыт. Широченные ветвистые рога сохатого гулко ударили о дерево. Яркое золото резных листьев закружилось в воздухе.

— Э-э! Гадина! А ну сюда иди! Ух я тебя! — надрывался в стороне мужик. Сидя на крепком суку высоко над землёй.

Уходя от новых атак, Эйден почти не дышал. В отчаянии лупанув по длинной лосиной морде посохом — сам попытался забраться на дерево. Рука соскользнула. Обдирая ладонь и ломая ногти, он плюхнулся прямо в жирную, тягучую грязь. Так, что брызги полетели. Бессознательно набрав полную грудь воздуха, Эйден заорал. Надрывно, громко, нечеловечески. Огромные копыта замолотили в каком-то шаге от него. Выгибая длинные, будто паучьи ноги, лось неуклюжими скачками ломанулся в сторону. Соскальзывая в заваленный буреломом овраг — затрубил. Испуганно и протяжно, словно отвечая на крик человека.

Денёк выдался на удивление насыщенным. Сперва мужики, два дня бродившие по округе, притащили упитанного старого борова. Секач с седыми боками явно стоил того, чтобы сутками идти по его следу, проверяя на свежесть каждую встреченную кучу дерьма. Потом отец отыскал хороший улей, причём — всего в получасе ходьбы от деревни. И наконец, самое интересное, к ним зашёл новый человек! Гости здесь бывали не часто, а если и встречались какие бродяги — выглядели они угрюмыми и опасными. Отец всегда запрещал выходить из хаты, пока чужаки не уйдут своей дорогой. Сейчас же Каська сидела на поленнице, всего в дюжине шагов от главного Очага и, пожевывая сладкие соты, с нескрываемым любопытством таращилась на гостя. Именно гостя, так сказал отец, обычно именовавший всех чужаков бродягами.

Почти вся деревня, около сорока человек, собралась здесь же. Выложенный рыжими камнями главный Очаг находился в самом центре селения, а прокопченные хаты и землянки теснились вокруг. Кое-где соприкасаясь стенами, они отгораживали маленький, пропахший дымом и вяленым мясом мирок, от бесконечного леса. Совсем близко к огню сидел дядя Иллур, протянув окровавленную ногу дальше на скамью. Он почти не выказывал боли, лишь начинал рычать ещё громче, рассказывая о невероятной драке с чудовищным лосем, когда рану тревожили, промывая и перевязывая.

— И тут рогатая образина разворачивается и галопом несётся прям на него, — Иллур мотнул всклокоченной, рыжей бородой на Эйдена, накладывающего шину на перебитую голень. — А мужик возьми и хрясни зверюгу промеж глаз! Вот этим самым посохом да-а! Сохатый давай трубить, головой мотать, деревья круша и ломая…

Каська слушала дядин рассказ в пол уха. Её воображение уже нарисовало похожую, но всё же собственную картину чудесного спасения. Легко было представить высоко в ветвях себя, а загадочного, сурового мужчину, волшебством и сильной рукой изгоняющего чудовище, своим собственным героем. И пусть ростом этот герой не слишком велик, зато явно не был обделен удалью и сноровкой. По тому, как он ловко управлялся с дикими зверями и с полученными от них ранами, сразу было понятно — колдун. Ну или по крайней мере знахарь, что в конечном счёте одно на одно выходит.

— А потом ка-а-ак рявкнет! Руки к небу воздел… Такого рёва… гула такого страшного — вы точно не слышали, — продолжал рассказ рыжебородый.

Эйден тоже не слишком вслушивался, хоть ему и было приятно. Занимаясь перебитой голенью своего нового знакомого, он то и дело вопросительно поглядывал на крошечную, сухенькую старушку, сидевшую неподалеку. Та постоянно шевелила запавшими губами, посасывая полусырую косточку с мясом, и время от времени одобрительно кивала. В наложении шин она, очевидно, понимала больше юноши, но ограничивалась только незаметными окружающим подсказками. Явно не желая отнимать у него ни крупицы заслуженного признания.

— Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно протянул Эйден, закончив с нехитрой процедурой. — Похромаешь, конечно, подольше меня, но могло быть и хуже.

— Да ещё как могло! — Иллур энергично затряс головой. — Кто его знает, сколько бы я там сидел. Да ещё ведь и домой вернуться желательно. А то, как видел, с полдня пути! Ты, хоть тоже не шибко быстрый, но ковылять помогал. За что и отдельная благодарность.

Лёгкий кивок головой, выражающий особого рода уважение, был приятен Эйдену. Почти также приятен, как добрые куски кабанятины с кровью, которые он ел, как и все вокруг, руками из больших деревянных мисок.

— А ведь могло быть и так, что на том суку и ночевать бы пришлось, — вещал рыжебородый, явно больше для соплеменников. — И это вблизи курганов, прямо на самой их границе, — некоторые из присутствующих закивали с особенно серьёзными лицами. Не переставая с аппетитом уминать жареное мясо.

Эйден снова встретился взглядом с беззубой старушкой, усердно обсасывающей косточку. Морщины на тонкой пергаментной коже на мгновение вытянулись по-новому. Местная знахарка перестала улыбаться и чуть пожала плечами, лаконично отвечая на незаданный вопрос. И снова принялась за еду.

— И что же, с теми курганами? — Эйден говорил негромко, заставляя всех вокруг чуть стихнуть, прислушиваясь. Хотелось удовлетворить своё любопытство, при этом не нанеся большого вреда полученному волею случая авторитету. Что речь идет о крошащейся холмистой пустоши — было понятно, но хотелось знать больше. Больше обо всем.

Пока они спотыкаясь брели по лесу — Иллур не был особенно разговорчив. Всё сжимал зубы, потел да покряхтывал. Оно и понятно, переломанные кости здорово мешают мыслить. Но теперь, оказавшись в кругу друзей, получив надлежащую помощь, в том числе — в виде пары иссушенных грибов, взятых под язык и явно унимающих боль, буквально расцвёл. Рыжебородый кряжистый мужик просто не замолкал. Оставалось лишь редким словом направлять его повествование в нужное русло, что Эйден и делал. И был полностью доволен результатом.

Всё, что он хотел и мог узнать о здешней земле и людях — было ему рассказано и повторено. Небольшое, скрытое от чужих глаз поселение, не было единственным в лесистой части графства. Но, как утверждали сами лесовики — до другого похожего было с неделю пути. При этом особо отмечалось, что время, затраченное на дорогу, сильно меняется в зависимости от сезона. Того, что можно назвать дорогами — здесь, конечно, не было отродясь. Только звериные тропы да меняющиеся русла ручьев пересекали дремучую чащу, укрепленную баррикадами ветровалов. Про некоторые местные диковинки Иллур рассказывал особенным, чуть приглушённым тоном, кидая выразительные взгляды на кивающих соплеменников. Те самые курганы, меловые холмы, на границе которых и состоялась встреча с лосем, пользовались у местных жителей недоброй славой. Жующий остывающую кабанятину бородач рассказывал о сущностях, обитающих в толще старого камня, о шёпотах, слышных в извилистом лабиринте расщелин. На вопрос, что же он делал вблизи такого места — рыжебородый чванливо вздёрнул брови и усмехнулся. Ответив, что не только колдуны могут обладать смелостью, отвагой и крепкими яйцами. Последние сомнения Эйдена стремительно рассеивались. Его действительно считали тем, кем он и близко не являлся. Впрочем — не в первый раз.

И в данном случае это многое объясняло. И щедрое на простые угощения гостеприимство, вряд ли всегда свойственное отшельникам, неспроста забравшимся в такую глушь. И точно указанное ему место на широкой скамье, очень близко от каменного очага, явно имевшего здесь сакральное значение. Иллур не говорил о местном культе и заведённом порядке прямо, а Эйден не спрашивал. Но по обрывкам историй и нюансам поведения общины можно было многое понять. Сам рыжебородый явно был не последним в здешней иерархии. Он сидел у самого огня и когда заговаривал — все замолкали. Рядом же находились другие взрослые мужчины, всего пять человек, и старая, как трухлявое бревно, знахарка, увешанная замысловатыми побрякушками, сплетёнными из ивовых веток и пучков трав. Чуть дальше сидели остальные старики, примерно с десяток, разной степени дряхлости. Уже за ними крутились, однако — не издавая лишнего шума, дети и подростки. А вот взрослые женщины, которых удалось насчитать больше дюжины, разошлись по своим делам сразу, как только поели. Сейчас можно было заметить несколько из них, собравшихся в отдельную группу у одной из хат. Несмотря на вечернюю прохладу — они не возвращались к очагу и продолжали заниматься починкой одежды, плетением корзин и прочими домашними делами, кутаясь в потасканные меха.

Давно не наедавшийся от пуза Эйден чувствовал полное удовлетворение. От предложенных ему сушёных грибов подозрительного вида — отказался. Дважды. На третий раз вынужден был угоститься, боясь обидеть хозяев. И через четверть часа понял, почему здесь не делают браги. Время летело незаметно. Проносящиеся высоко над кронами тучи, напоминали пенистые гребни упрямых волн. Оттеснив остывающее солнце за горизонт — они вынесли на почерневшее небо луну. Тёплые, колеблющиеся отсветы пламени смешивались с её мягким сиянием в дюжине шагов от очага, мешая определить границы видимости. Осторожно отвечая на вопросы лесовиков, Эйден в общих чертах поведал о событиях в стране. О голоде, уже терзающем Суррай и Хертсем. О пограничных стычках и грабительских рейдах шестимесячной давности, теперь переросших в настоящую войну.

Мидуэю исторически не повезло находиться между враждующими соседями. Со времён падения правящей династии Бирны, феодалы-наместники враждовали практически непрерывно, нередко сталкиваясь на территории небольшого, малонаселенного теперь графства. Забитые, измождённые постоянной угрозой люди спасались, как могли. В том числе — забирались поглубже в лес. Любые беды и несчастья, гремевшие вдалеке, отзывались здесь лишь неясным эхом. Случайными странниками, заплутавшими в нехоженой чаще, да недобитыми бойцами, догнивающими в недрах проржавевших лат по лесным оврагам.

Соплеменники Иллура интересовались невзгодами большого мира весьма поверхностно. Перекинувшись буквально парой фраз о строптивых баранах, вечно сталкивающихся лбами, снова заговорили о насущном. С удачно добытого кабана и неудачной попытки добыть лося, плавно перешли на первопричину того и другого. Слушая пространные рассуждения о богах и духах, Эйден всё глубже погружался в себя. Была ли тому виной усталость, тепло очага или горьковатые грибы — но вскоре он уже не отличал сон от реальности. На плече одного из бородатых лесовиков, вроде бы брата Иллура, спокойно сидела сойка. Желудь в её клюве отливал странным тёплым блеском, а маленькие чёрные глазки смотрели не мигая, выжидательно и упрямо. Мысли медленно и тягуче копошились в тёплом котле полусонного разума. Чего хотела… чего ждала странная птица? А боги?

— Осторожнее, ласково так, как девку гладишь…

Эйден обернулся на согбенную старуху и проглотил усмешку. Счистил зернистый налёт с древесного гриба, растущего высоко на стволе старого тополя. Покряхтывая и чуть хмурясь от напряжения — слез с подставленного пенька.

— Вот, годится? — он протянул знахарке костяной скребок, с небольшим количеством собираемого материала.

— А то! Я ж туда с полгода не забиралась. Вон сколько настарался, — она аккуратно перенесла светлую кашицу в маленькую ступку белой глины и плотно прикрыла пробкой. — Не ты, конечно, а грибок.

Эйден уже привык к добродушному подначиванию Дарны. Они бродили по лесу уже несколько часов и за это время он убедился, что горбатая старушка куда бодрее, чем кажется и сумела сохранить ясность и остроту ума, в отличие от зубов.

— Скажешь, зачем погнала хромоногого бедолагу на такую высоту? Или мне снова гадать?

— Гадай, конечно. Глядишь — больше пользы выйдет.

— Ну-у-у… — Эйден задумчиво потёр подбородок, подбирая слова. Вдруг вдохнул чуть глубже, принюхался к пальцам внимательнее. — Пахнет свежо, немного похоже на мяту. И маслянистое на ощупь. Должно быть — используешь как мазь от ожогов или ещё чего.

— Ну почти, — Дарна улыбнулась одними глазами, довольная тем, что он угадал.- От болячек кожных, вместе с вытопленным медвежьим жиром и крапивной кашицей. Вот только сложно мне это снадобье дается, о зубах-то одна память осталась. А измельчать нужно тщательно…

— Крапиву?

— Медведя, — не поворачиваясь отозвалась старушка и невозмутимо засеменила дальше.

Она точно знала куда идёт и собирала искомое так, будто протягивала руку к знакомым домашним полкам. В плетёной торбе, висевшей через плечо, уже лежали пучки толокнянки, плоды крушины, корневища цикория и змеиного горца. Остановившись у очередного тополя — она легко улыбнулась Эйдену. Тот со вздохом взглянул наверх, надеясь, что искомый гриб будет не слишком высоко.

— И к чему тебе столько? Вроде здоровы все, на первый взгляд-то.

— Угу… На взгляд, — старушка странно причмокнула беззубым ртом. Выразительно повела сутулыми плечами.

— Ты на что намекаешь? — спросил после короткой паузы Эйден. Возвращая знахарке скребок, он отвёл взгляд и слегка покраснел. Сам не понимая почему.

— Ночевал-то где? Глазастый ты наш…

— У Курта… — тихо ответил юноша. — Брата иллурова, — добавил он зачем-то, спустя мгновение.

Старейшая из лесовиков, разумеется, не хуже его знала, кто кому кем приходится. И, пожалуй, была единственной, по-настоящему разбирающейся в кровных связях поселенцев. Не менее очевидным было и то, что она хорошо знала о тринадцатилетней дочери Курта — Касии. Эйден вспомнил липкие, сладкие пальцы… И собственное смущение, когда большеглазая девушка тайком сунула ему в руку кусочек сот, сочащийся мёдом.

— Едово у нас такое, — развела руками Дарна, вырывая парня из задумчивости. — Секача вчера мужики добыли. Хорошо. Кролей попадается немало. Куропатки, тетерева, белки. Лосей ты сам видел. А по первому снегу — медведя из берлоги доставать можно. Мы способы знаем, навострились. Мяса хватает, — она протянула сухую, чуть дрожащую руку к стеблю дягеля. Потянула на себя, вырывая корень из сырой земли. Отряхнув о ближайший ствол — отправила в торбу. — Да и того, что под солнцем растёт — в нашем лесу в достатке. Но уж больно много ртов. Тридцать восемь, с младшим уторовским. Полтора года мальчугану, а жрёт, что твои поросята, — знахарка покачала головой, растягивая запавший рот в привычной улыбке. — Но человек — не зверь, хоть и воем по-волчьи, дичь загоняя. А растим мы только тыкву. Хорошую, большую и много. Но — только её.

Эйден кивнул. Он видел рядом с селением участки земли, расчищенные от подлеска и огороженные частоколом. Там зрели действительно громадные тыквы. Но — только они.

— Вот это боком и выходит, — продолжала Дарна, шаркая впереди. — Недоедаем того, что тело требует, оно и болеет. На коже заметно. На зубах, — она цикнула пустым деснами. — И грибочки тут в самый раз. С крапивкой, да жирком топлёным.

Старушка ловко поднырнула под низкими ветвями огромного дуба и присела на корявые, извивающиеся по земле корни. Достала из торбы нехитрый перекус. Эйден благодарно кивнул, принимая полоску вяленного мяса и опустился рядом.

— Да. Получается, и у вас тут всё не так просто, — протянул он, старательно пережевывая жесткую, волокнистую оленину.

— Да уж попроще, чем одному шататься.

— Конечно. Одному-то вообще смерть.

Старуха хитро покосилась на парня и не ответила. Посасывая сухое мясо, она деловито перебирала содержимое торбы.

— Ну да, я кое-как добрался, — по-своему истолковал взгляд Эйден. — Но это удача чистой воды. Ты же знаешь…

— Ой не прибедняйся, — шелестящий смешок Дарны был похож на щебет больной птицы.

— Хм… Скажи еще, что как остальные веришь в то, что я колдун, маг или кто там ещё.

— Я вообще не как остальные. Хмыкает он. На вот, жуй ещё. Глядишь — и бабушке пожевать догадаешься.

Эйден взял ещё кусок оленины. Очень надеясь, что знахарка пошутила и не будет требовать пережёванное мясо обратно.

— Нет, ну а что? Я бы знал поди… если бы это… — неопределённо протянул он.

Легкий, но постоянный словно водяной поток ветер, обдувал лицо, заставляя чаще моргать. Монотонно шелестели яркие листья. Причмокивала, пытаясь справиться с вяленой олениной, Дарна.

— Ещё пару лет назад, — начала знахарка негромко, — Каська и не подозревала, что растёт настоящей красавицей. Но, как легко заметить, это вовсе не повлияло на результат. Данность — есть данность. Иллур, хоть и храбрый, волевой человек, всё ещё остаётся незрелым хвастуном. Он никак не мог допустить мысли, что его выручил просто хромоногий мальчишка. Но его суждения, верные или ошибочные, также не влияют на результат. Данность — есть данность, — она шумно высморкалась, зажав одну ноздрю крючковатым пальцем. — Из-за вечных свар на этой земле страшно воняет смертью. А смерть одного — всегда жизнь другого. Падальщики и хищники всех мастей ошиваются в этих лесах, порождённые или привлечённые братоубийственной бойней. И редкому мужику, битому жизнью и не обделённому здоровьем, удаётся до нас добраться. Кто знает, может оно и правда просто свезло… А может и нет.

Беспокойные языки пламени, почти бесцветные в солнечный полдень, жадно лизали огромный кабаний череп. Толстая кость темнела, струйки чистого дыма выходили из глазниц и ноздрей. Иллур восседал на низкой скамье у самого очага, положив руки на колени ладонями вверх. Он был спокоен и серьёзен. Как и подобало в такой момент.

— Важно не оставить даже крупицы плоти, даже кровяного пятнышка на кости. Иначе гниль и тление осквернят образ и наоборот привлекут тварей.

Эйден кивнул, соглашаясь. Он заинтересовался планами Иллура ещё утром, когда тот погружал бурый, оскоблённый череп в большой муравейник. Но тогда знахарка утянула его за собой, пообещав, что интересное будет позднее.

— А это готовит Дарна. С ней поудобнее. Хотя, конечно, мог бы и сам, — рыжебородый растирал кисти густой мазью из деревянной плошки. При контакте с кожей сероватая масса медленно таяла, бледные лоскутки испарений поднимались вверх.

Спросив разрешения взглядом, Эден обмакнул в плошку палец. Растер мазь между большим и указательным. Чувствовался холод, будто взял в руки тающую льдинку.

— Перепалить тоже будет нехорошо, рассыпется, — с этими словами Иллур потянулся прямо в огонь.

Извлечённый кабаний череп тяжело ухнул о скамью. От массивной зачернённой кости исходил сильный жар. Эйден чуть отодвинулся. Он с интересом наблюдал, как рыжебородый примеряется и настраивается. Больше никого из селян не было поблизости. Никто не смел мешать.

— Кхаш! — утробно прорычал Иллур, резко прижимая раскрытую ладонь к покатому костяному лбу.

Отчётливо затрещало, сильнее пошёл пар. Спустя несколько секунд, он отнял от раскалённого черепа руку. На ладони вздувались бледные волдыри.

— Знаю, это простое колдовство, — тяжёлое дыхание не скрывало смущения в голосе, — но и оно помогает.

Эйден молча кивнул. Уже зная, что «кхаш» — означает страх, на одном из старых языческих наречий. Позже, помогая повесить кабаний череп на дерево неподалеку от деревни, он оценивающе вгляделся в такие же, явно висящие не один год. Расколотый медвежий, коронованный ветвистыми рогами — олений, волчий, успевший почти наполовину врасти в толстый ствол. И даже неизвестный, хищный и вытянутый, ощерившийся обломками длинных зубов. На каждом из них чуть поблескивал глянцевый отпечаток ладони, отчетливо выделяясь на закопченной кости.

— Тут надо по-другому смотреть. Ниже, как на четвереньках бежишь, — Курт присел на корточки, почти касаясь светлой бородой земли. Не трогая листьев, указал рукой на что-то, совершенно незаметное Эйдену.

— Некоторые тропы можно заметить, только ступив на них, — протянул в ответ юноша. Он действительно не видел указываемых следов, хоть и считал себя недурным, для мельника, следопытом.

Его спутник, высокий сильный мужчина лет сорока, здорово походил на какого-нибудь мудреца-отшельника. Спутанные волосы до плеч отливали блеклым золотом, кое-где разбавленным серебристыми прядями седины. Крупный, горбатый нос и глубокие морщины на лбу, точь в точь как у Иллура, выдавали кровное родство.

— Да, ты прав, — серьёзно кивнул Курт, после непродолжительной паузы. Миной и голосом давая понять, что мудрость сказанного не ускользнула от него.

Эйден промолчал. За несколько дней проведённых в деревне, он понял, что тишина, зачастую, звучит убедительнее слов. Более того — помогает скрыть улыбку, столь неуместную в подобных обстоятельствах.

— Так вот… туда, в молодой ельник, стягивается несколько оленьих тропок, — негромко продолжил Курт, — что, казалось бы, странно. Ибо делать им там совершенно нечего, опавшая хвоя забивает траву, колючие лапы хватают за рога. То бишь теснота, да ещё и не пожрёшь толком. Но эт только кажется, — здоровый бородач ступал мягко, совершенно бесшумно. Тёмные ели будто специально сторонились его. — На деле — это хорошее место для молодняка с мамками. Их не видно, хуже слышно, да и в непогоду укрыться можно. Вот тут их и стоит брать. Особенно по утру, с первыми лучами.

Они тихо брели дальше. Накануне ночью шёл дождь и теперь медленно сохнущий лес искрился множеством крохотных бликов. Кустарник, терявший всё больше листвы, напоминал тёмную, забитую мусором паутину. Лёгкий шаг опытного охотника походил на волчью трусцу. А неровная хромота Эйдена — на ковыляние стреноженного коня. Тем не менее — юноша был доволен. Внимание Курта можно трактовать по-разному, но в любом случае оно было приятно, а его пояснения и советы — полезны. Чем вызвано такое отношение парень догадывался. Но на что оно может намекать — стеснялся признаться даже себе.

— Спросишь — почему гну аж такую? — лесовик без видимого усилия, аккуратно и плавно, загибал к земле молодое деревце. — На зайца, и правда, хватило бы поменьше. Но таких силков только у меня десятки, пока все проверишь — ноги собьёшь. А охочих до свежей зайчатинки немало, — говоря это, он прилаживал веревочную петлю посреди неприметной тропки. — К счастью — не многие из них смогут тушку достать, если её на высоту человеческого роста вздёрнет. А вздёрнет так гладко, что ушастый и пискнуть не успеет. Мои силки воском смазаны, от того и полны чаще других. И верёвка хорошая, ровная, с тонкой шерсти ссучена. Каська сама плетёт.

Уступая лёгкому ветерку, на землю изредка падали листья. Сырая земля пахла дождём и хлебом.

Ночь. Короткое, мягкое на ощупь слово.

Эйден лежал с широко раскрытыми глазами, вглядываясь в густую тьму. И дивился тому, насколько разной она бывает. Мысли и образы, приходящие с темнотой, не давали покоя. И если не так давно, лежа под раскидистой елью один на один с шелестящей чащей, он закрывал лицо руками, лишь бы не видеть переливов пугающей черноты, то теперь — боялся лишний раз моргнуть. Опасался пропустить лёгкое колебание матерчатого занавеса, сероватым пятном выделявшегося в ночи. В довольно просторной, по здешним меркам, хате — было очень тихо. Только пробыв здесь достаточно долго — получалось разобраться в хитросплетении приглушённых звуков. Крытая соломой крыша легко потрескивала, будто топорща шерсть под прикосновениями слабого северного ветра. Осторожная, чудом уцелевшая мышь, боязливо грызла что-то в поленнице, замирая при каждом шорохе. Ровно и практически беззвучно дышал Курт, растянувшись на узкой, затянутой шкурами лежанке в углу. И мучительно редко слышалось шевеление за занавесом, отгораживающим небольшую часть хаты.

Однако, Эйден знал, что она тоже не спит. Лёгкое прикосновение к ткани с обратной стороны было практически невозможно заметить. Но, пожалуй, заснуть было ещё сложнее. Огромные, цвета летнего неба, глаза Касии — будто и сейчас смотрели на него. Эйден размышлял о глупой застенчивости, особой форме страха, не позволяющей взять то, что предлагают почти в открытую. Вспоминал ту, другую, сильную и разнузданную. Единственную, переступившую через его страх и врезавшуюся глубоко в память. Пусть и ставшую невольной причиной всего последующего кошмара.

Мягкий, чуть слышный вздох прозвучал так, словно раздался у самого уха, вытягивая парня из тёмного омута воспоминаний.

В лесном селении время шло по-своему. Не быстро и не медленно. Оно словно проходило мимо, практически не затрагивая лесовиков. А те были увлечены своими повседневными заботами и тоже, казалось, совершенно не задумывались о времени. И Эйдену, привыкшему считать часы, дни и недели, такая размеренная жизнь пришлась по душе.

После трудностей и лишений последних месяцев — охота, собирательство и прочие мирные хлопоты, были только в удовольствие. Помогая старой Дарне в приготовлении мазей, отваров и настоек — он каждый день узнавал что-то новое о травах. Свойства и возможности некоторых вызывали искреннее восхищение. Обходя округу вместе с охотниками, Эйден учился читать следы и ставить ловушки. На крупного зверя он не ходил, не позволяла раненная нога, да и что уж тут скрывать, не было особого желания. Хотя однажды, они вместе с Иллуром кое-как дотащили до деревни крупную олениху, угодившую в яму-западню. Тогда все смеялись, ведь у них было всего две здоровых ноги на двоих. Смеялись, разумеется, по-доброму. Иначе над Иллуром было нельзя. А значит и над его молодым колдуном — тоже.

Каждый вечер часть жителей деревни собиралась у главного Очага. Взрослые мужчины всегда были здесь. Как и почти все старики. Женщины, дети и подростки обычно не допускались. Эйдена удивляла такая иерархия, явно жёсткая и неизменная, но он был достаточно осмотрительным, чтобы думать над этим молча. Тем более, что и других тем для размышления хватало. Особенно его занимали ритуалы и обряды, проводимые местными. До этого за всю жизнь ему довелось увидеть только двух магов. Один — угадывал выбранную карту и жонглировал горящими кругляшами на кролдэмском рынке. При этом говорливый усач перекрикивал гвалт базара, вещая о волшебстве, чудесах и плате за зрелище. Второй — хмуро поглядывал на марширующую колонну грязной, завшивленной пехоты, что-то тихо выговаривая целому полковнику. О том, что внушительный, дорого одетый мужчина, настоящий маг — Эйдену тогда поведал товарищ. Впрочем, не слишком достойный доверия. Все прочие проявления мистики или магии, виденные до недавних пор юношей, всегда выглядели спорно, тускло и неоднозначно. Таинственные нашептывания над вонючим котелком, горячие, неразборчивые молитвы перед боем, проклятья, изрыгаемые в гневе и с пеной у рта — все это внушало доверие, только если ты сам хотел верить.

Совершенно иное впечатление производила Дарна, способная развести огонь без искры или трения, просто плеснув на растопку несколько капель зловонного зелья. Или Иллур, каждый вечер, после собраний у Очага, забиравший пламя с собой. Впервые увидев, как трепещущие оранжево-красные лепестки сами стекаются к головешке, подставленной рыжебородым — Эйден не поверил своим глазам. Амежду тем, никто больше не выказал ни малейших признаков удивления. Здесь это было в порядке вещей. Глава деревни всегда забирал огонь с собой и хранил в собственном очаге до следующего вечера. Как выяснилось позже — пламя не гасло уже больше сорока лет. Что, по утверждению местных жителей, здорово помогало общине. А именно — вместе с выжженными черепами отпугивало всякую нечисть, инстинктивно сторонящуюся особого жара старого огня. То, что большинство лесовиков никогда не видели чудовищ и монстров страшнее добытого медведя — объясняли высокой эффективностью такого запугивания. И, по словам Дарны, с момента обретения этого знания, этой простой, но действенной техники, нападений на территории деревни не случалось. Вот уже более сорока лет.

— Так вот эта образина успела оторвать от Фолда приличный кусок, всю руку вместе с плечом, прежде чем мы её порубали. И без руки Фолд, мать его так, жить не смог. Ну а без него мы с дороги сбились, заплутали немного.

Иллур сидел на тёсанном пне, опираясь на неровную каменную кладку стены. Его хата была самой большой в деревне и выделялась на общем фоне. Он слушал мосластого бугая лениво щурясь, грея на солнце медленно заживающую голень.

— Хорошо, что ваш малой на пути попался, — продолжал мордоворот, медленно ворочая тяжёлой челюстью. — Пригласил голодных, уставших путников к старшим. Толковый мальчуган, небось в отца весь.

Эйдену не нравился голос этого человека. И взгляд второго, высокого и почти лысого, не нравился тоже. Когда эти двое вошли в деревню, он весело болтал с Касией, чертя для неё на земле карту известной ему части Бирны. Девушка первой заметила чужаков и молча юркнула за дверь, затаившись в отцовском доме. Все прочие женщины и дети, ещё недавно видневшиеся тут и там, тоже растворились без следа.

— Да, одно лицо, — негромко согласился Иллур. — Иди парень, молодец, что проводил.

Чумазый мальчик, лет десяти, перевёл испуганный взгляд с главы общины на тяжёлую руку, лежащую у него на плече. Мосластый здоровяк осклабился и снял руку. Тут же взявшись за ремень, в непосредственной близости от рукояти меча.

— Так что, хозяин, накормишь гостей? И пущай твои бабы по углам не хоронятся. Аль мужиков давно не видали?

— Давно. С утра все на промысел ушли.

Эйден напрягся ещё больше. Неосознанно крепче стиснулореховый посох, которым он чертил устье Севенны. Было непонятно, зачем бородач сказал то, что сказал. Все взрослые мужчины, кроме них двоих, действительно ушли рано утром. Но к чему было сообщать об этом двум вооруженным бродягам?

— Ну, тебя-то понятно, почему с собой не взяли. Раз жерди к ноге примотаны — значит охромел недавно. А тот парнишка, с дубиной который, тоже с ногами не дружит? Или ещё какое увечье имеет? Что молч…

Лысеющий тип с колючими глазами прервал спутника, коротко ткнув кулаком под рёбра. Потом добавил раскрытой ладонью по затылку. Он бил не больно, но здоровяк как-то сразу уменьшился, ссутулил широкие плечи и отшагнул в сторону. Как побитая собака, боявшаяся отбежать достаточно далеко.

— Без обид, мил человек, — обратился к Иллуру лысеющий тип. — Мой друг груб, но таким уж его сделала жизнь. Не держи зла. Мы не имеем дурного намерения, но и правда голодны. Если это не будет в тягость для твоего дома — не пригласишь ли к столу? Мы бы могли отплатить хорошей сталью и рассказом о приключениях, случившихся в дороге.

Слушая неожиданно мягкий голос незнакомца и негромкие, с хрипотцой, ответы Иллура, Эйден силился уловить больше того, о чем говорили вслух. Рыжебородый рассказывал что-то о лосе, взглядом указывая на поврежденную голень. Лысеющий мужик с колкими глазами сочувственно кивал и поддакивал. Мордоворот с угловатой челюстью угрюмо молчал, поглядывая то на одного, то на другого. В общем-то, обычный, ничем не примечательный диалог, был бы вполне уместен где-нибудь в сердце Уилфолка. В открытом и относительно цивилизованном мире. Но здесь, в диком лесу… Когда красный пунктир разгорающейся войны полосует карту всего в паре дюймов к северу? Эйден движением сапога стёр начерченные на земле границы графств. Да, возможно эти двое и были дезертирами. Простые мечи в одинаковых ножнах указывали на принадлежность к войскам. Но ведь и он сам был таким же. И при этом не представлял совершенно никакой опасности для порядочных людей. Кивнув самому себе — юноша поднялся и захромал навстречу гостям.

— Это что ж, той твари уши? — Иллур уже стоял напротив здоровяка-грубияна и совершенно невозмутимо крутил в руке два сморщенных ошметка, висевших у того на груди. — А ещё что прихватили с гадины? А то может — сжечь бы надо…

— Прихватили, не прихватили… — бурча, чуть отстранился бугай, вопросительно поглядывая на товарища. — Тебе ж сказано. Накорми сперва гостей, тогда и байки травить станем. Верно я говорю?

Лысый дружелюбно пожал плечами, как бы извиняясь, что вынужден согласиться.

— Хм. Гостей? — Иллуру пришлось чуть задрать голову, чтобы посмотреть здоровяку в глаза. — Это кто ж тебя в гости звал, бродягу вшивого?

Эйден сбился с шага, не дойдя до говоривших совсем немного. Не успел он толком удивиться, как крепкий кулак рыжебородого впечатался в подбородок угрюмого бугая. С такой силой, что сапоги тяжёлого мужика на мгновение оторвались от земли. На секунду Эйден встретился взглядом с другим, лысеющим и таким же удивленным, как он сам, типом. Колючие глазки стянулись в щелочки, рука метнулась к эфесу у пояса. Но вытащить казённый меч он не успел. Появившийся из ниоткуда Курт вырос прямо у него за спиной и вбил широкий охотничий нож в череп под ухом. Лысый завалился вперед на напряжённых, негнущихся ногах, звучно шлёпнув лицом о кладку стены.

Тем временем, Иллур методично мордовал вяло отбивающегося здоровяка. Стоило отдать тому должное, тяжёлая челюсть выдержала не только первый удар, но и все последующие. Однако, в очередной раз пытаясь скинуть с себя рыжебородого, он взбрыкнул особенно удачно. Или не удачно, тут уж как посмотреть. Стоптанный каблук сапога угодил прямо в голень, так и не успевшую толком срастись после удара лосиным копытом. Иллур заорал. И в этом крике слышалось куда больше ярости, чем боли. В отличие от сумасшедшего визга здоровяка, медленно затухающего добрых полминуты.

Рыжебородый взмахнул рукой, стряхивая кровавую слизь. Выдавленные глазные яблоки напоминали лишенных раковины улиток.

— Спроси у Дарны гриба, брат. И для этого нужна толстая верёвка, — Иллур кивнул на подрагивающего бугая, ощупывая перебитую под жутким углом голень.

— Да, брат.

Эйден посмотрел вслед удаляющемуся Курту. Окинул взглядом два трупа и вывернутую ногу бородача. Нервно сглотнул. С трудом разжал руки, сведённые судорогой. Ореховый посох остался стоять строго вертикально.

Много ли правды в том, что вчерашнего мельника назвали солдатом? Солдата — лекарем, лекаря — дезертиром, а дезертира — колдуном… Может, это все грибы, но сейчас я почти готов поверить. Даже в собственное колдовство. Но только не в огненное божество, нуждающееся в человеческих смертях…

Эйден старался не смотреть на мерно гудящий Очаг. Ведь если поднять голову чуть выше — можно было заметить две пары босых ног, покачивающихся высоко над огнём. А он не хотел их замечать. Предпочитая сверлить взглядом темную ореховую палку, отполированную руками за последние недели. Медленно перебрасывая посох из ладони в ладонь можно было заметить, что касающийся земли торецне сдвигается с одной единственной точки. Будто намагниченный, он стремился вернуться в вертикальное положение. Сейчас это было не так очевидно, как пару часов назад, но всё же, если присмотреться…

— Почему так притих, друг? — Иллур хрипел сильнее обычного. Вероятно — из-за воздействия грибов и других снадобий от боли. — Вороны — хорошие, жирные птицы. И в лесу они куда чище и здоровее, чем в ваших городах. Ешь, не стесняйся.

Эйден подавил икоту. Вокруг стоял сильный запах палёного пера, особенно тошнотворный потому, что недавно здесь горели не только перья.

— Они ведь будут разлагаться. А значит — зараза и падальщики… — он затих не договорив, стараясь не смотреть наверх.

— Старый жар задавит всю гниль, всю мерзость. Сожжённые скальпы разбудили сущность, и теперь она примет жертву. Не сразу, не сегодня, но каждая частичка жизни будет принята и иссушена.

— Это действительно необходимо?

Иллур помрачнел. Непостоянные отсветы костра расцвечивали его лицо, делая рыжую бороду особенно яркой. Казалось, что на грудь лесовика стекают всклокоченные языки пламени.

— Никто не может знать всего леса, — начал он глухо, — лишь ту его часть, где удалось побывать и вернуться. Всей магии также не знает никто. Я делаю то, что могу и умею. И это помогает всем нам. То, что они пришли сами — знак. Такие иногда приходят и по ним сразу видно — для чего…

Но Эйдену не было видно. Ни сразу, ни потом. При этом он понимал, что двое возможных дезертиров могли представлять опасность. Быть может — их убили, чтобы уберечь себя и своих близких. А вовсе не для того, чтобы обобрать и повесить сушиться высоко над землей.

Один из коротких, обоюдоострых мечей в простых ножнах теперь висел у Иллура на поясе. А огромные сапоги здоровяка — пришлись как раз в пору высокому, большеногому Курту.

Волокнистая жвачка из горьких сушеных грибов раздражала нёбо характерным покалыванием. Маленькая чистая ладошка Касии легко скользила от плеча к шее и обратно. В воздухе пахло палёным пером и человеческими волосами.

Сколько пользы принесло жертвоприношение — было неизвестно. Быть может, благодаря ему охотникам чаще попадалась дичь, а по-настоящему опасные твари ещё дальше обходили деревню. Быть может — даже тёплая погода, стоявшая до сих пор, была тёплой не просто так. Возможно, были и другие, невидимые для глаз и непонятные разуму последствия, помогающие общине. Но вот главе общины божественной помощи явно недоставало.

Неизменно страдавший от боли, Иллур круглосуточно нуждался в чёрных грибах. В очередной раз перебитая голень опухала всё больше. Мази и зелья Дарны не могли справиться с такой травмой. Закрытый перелом, вероятно, породил множество костных осколков, оставшихся в толще плоти и спровоцировавших серьёзное заражение. Нога чернела. Рыжебородый бредил и ругался, оплевывая всё вокруг. Знахарка колдовала и шептала. В хижине больного постоянно висела плотная дымка курящихся пучков целебных трав. Разумеется — тщетно. В отличие от всех остальных, Эйден уже на четвёртый день распознал влажную гангрену. У него было немало возможностей насмотреться на подобное в полевых госпиталях. И он знал, что в такой ситуации остается только два пути.

Идею ампутации Дарна восприняла в штыки. Оказалось, что такое в лесном селении не практиковалось. С одной стороны — Эйден понимал, что одноногий, теперь уж точно до конца жизни, охотник теряет свою ценность для общины. С другой — знал, что мёртвый он будет ненамного полезней. К тому времени, как юноша наконец решился — в судьбе бородача уже можно было не сомневаться. То есть жизнь не гарантировало ничто, а некоторый шанс на спасение могла предоставить исключительно ампутация.

Было страшно, трудно и невыносимо долго. Курт, который, к счастью, принял верную сторону в конфликте со знахаркой, держал брата и не пускал в хату недовольных. Эйден резал, пилил, сшивал и перевязывал. Он не раз видел, как это делал Оннавал, а потом и Лоран, но сам отнимал впервые. Несмотря на это, все прошло настолько удачно, насколько вообще могло. Наградой за первую серьёзную операцию послужило общее презрение и старый бурдюк с крепким вином, хранившийся в деревне в качестве особого снадобья из большого мира. Дни потянулись медленнее, времени на раздумья стало слишком много.

Узловатые корни старого дуба чуть плотнее охватили плечи, накрытые меховым плащом. Уж чего-чего, а шкур у лесовиков хватало. Но не из-за свалявшегося грязноватого меха было так удобно. Низкие, тяжёлые ветви зашуршали остатками коричневой листвы, напоминая мирное сопение огромного пса. Дереву определённо нравилась компания Эйдена.

— Ты мне тоже нравишься, — протянул он себе под нос.

Он теперь часто уходил из деревни и бродил по округе большую часть дня. И иногда позволял себе отдохнуть. Например — среди корней старого дуба. Или на поросшем травой склоне ближайшего холма. Или в куче сухой листвы, собранной ветром у границы светлого березняка. Было не так важно — где. Решающее значение имели тишина и одиночество. А еще чёрные сушёные грибы. Оказалось, что если запивать их старым крепким вином — эффект и того, и другого заметно усиливался.

Тёмные дубовые листья снова зашуршали, стараясь привлечь внимание. Пара желудей, сросшихся черенком, упали совсем рядом.

— Это мне? Спасибо, — неуверенно пробурчал Эйден.

Он потянулся вперёд, но замер, держа руку на весу. Где-то неподалеку кричала птица. Возможно — это была сойка. Возможно — это что-то значило. Эйден откинулся назад, снова погружаясь в удобную ложбину меж толстых корней.

Конечно, все это хрень. Наелся дурманящей дряни и ищу смысл там, где его нет. Разглядываю, раздумываю и гадаю… А тут просто дуб, ветер да жёлудь. Просто палка, полезная хромому, но не собирающаяся снова стоять сама собой. И просто тёмные людишки, совершенно невиновные в том, что родились и выросли в чаще.

Иллур уже несколько дней как пришел в себя, начал вставать и быстро шёл на поправку. Выстругав себе костыль, он всё так же выносил старое пламя, по вечерам зажигая главный Очаг. Рыжебородый держался твёрдо и властно, было ясно, что, несмотря на увечье, он оставался тем, кем и должен был быть. А поблагодарив Эйдена прилюдно — как бы запретил любые косые взгляды и недовольные перешёптывания за его спиной. И теперь, вроде бы, всё было нормально. Но он почему-то сидел здесь. Каждый день уходил всё дальше в лес и думал.

Дубы остались позади. На них не росли нужные древесные грибы. Те, что Дарна называла беляками — встречались в основном на тополях. И беловатый зернистый налёт, собираемый с их шляпок, сейчас был особенно нужен. Нужен не только Иллуру с зарастающей культей, но и Касии, что неожиданно взволновало Эйдена, видавшего и куда более серьёзные недуги. Обрабатывая маслянистой мазью лопатку девушки, он напряженно хмурился и отвечал на её вопросы невпопад. Розоватые, покрытые тонкой коростой язвочки, казались мерзкими противоестественными ранами. На гладкой и чувствительной коже попросту не должно было быть подобного… И потому юноша неуклюже карабкался на очередной тополь, привычно рассуждая о несправедливости этого мира.

Большинство крестьян пробовали мясо пару раз в год. Лесовики же ели его постоянно, при этом теряя зубы и покрываясь коростой из-за нехватки обычных овощей. А злополучные соседи из Суррая и Хертсема сейчас не имели ни того, ни другого. И должны были смести армии противника, чтобы добраться до их полей и закромов.

Подходя к деревне, Эден думал о травяном чае, что так хорошо смывает сухую горечь во рту. Приятный шум в ушах, порождаемый смесью вина и грибов, уже почти стих, оставив за собой неуютную пустоту. Неуверенная, рассеянная мысль, словно тонкая струйка дыма — вилась от застарелых вопросов к смутному предчувствию перемен и обратно. Хотелось быстрее поесть и лечь спать, чтобы не разбираться в хитросплетениях неясных тревог и сомнений.

— Эйден! Ну наконец-то! Идём, идём скорее! — огромные глаза цвета июльского неба осветили сероватые сумерки. Забрав торбу с собранными травами, Касия держалась чуть впереди, постоянно оборачиваясь и ловя его взгляд. — Он пришёл. Помнишь, я говорила, что он приходит? Наш колдун. Он сейчас с дядей и бабушкой. О тебе говорили, спрашивали. А мне смотри, что подарили! Как луна, правда? И тёплый на ощупь.

Эйден, прихрамывая, торопился за девушкой. Из её щебетания он не улавливал и половины. Грива волос, светлых, как у отца, волновалась при каждом повороте маленькой, аккуратной головки. Отрывочные упоминания о каком-то бродячем знахаре, всплывающие в памяти, никак не хотели выстраиваться в нечто полезное.

— А если на свет смотреть — огонёк внутри загорается, — продолжала Касия, вертя в свободной руке круглый, полупрозрачный камень. — Вечером тебе покажу, с лучиной. Перед Очагом не хочу, все просить станут и…

Девушка замолчала на полуслове, поняв, что они уже дошли до хижины Иллура. Она легко кивнула и убежала прочь, моргнув напоследок огромными глазами. Эйден потянул на себя массивную, чуть заваленную внутрь дверь.

— Хорошая, аккуратная культя. Ровные швы. И даже колено сохранить умудрился.

Сутулый мужчина лет пятидесяти заканчивал перевязывать ногу рыжебородого. Его длинные, чуткие пальцы неспешно управлялись с полосами ткани. И хотя бесцветные водянистые глаза были опущены вниз — все понимали, что он обращается к Дарне.

— Да… Так то оно так, но, — знахарка смущенно поджала запавшие губы, — но ведь можно было и тебя дождаться. Я бы его продержала, а там глядишь — и ногу бы…

— Нет, — седеющий мужчина устало дернул головой, откидывая с глаз длинные, сальные патлы. — Не продержала бы. Он бы ушёл. Весь, целиком. А ты — благодари мастера. Парень появился очень вовремя.

Иллур кивнул молча и сосредоточенно. Посмотрел на Эйдена, потом на Дарну. Знахарка чуть съёжилась под его взглядом, продолжая беззвучно перебирать губами.

— Я Салагат, — сутулый глядел исподлобья, но вовсе не выглядел угрюмым. Скорее чуть удивленным, будто всё видел впервые. — Садись, мастер. Ешь… если хочешь.

Эйден тяжело опустился на скамью. Небольшие птичьи тушки шипели и потрескивали над огнем. Судя по размеру — это снова были вороны. В хате пахло черными грибами и палёным пером.

Судя по всему — Салагат не слишком часто, но регулярно наведывался в деревню. Знахарка рассказывала ему о детях, кто и как проявляет себя, хорошо ли растёт и чем болеет. Иллур говорил о миграции оленя, перелётных птицах и новых выжженных тотемах. Эйден же больше молчал, украдкой всматриваясь в необычное, худое лицо странника. И чем дольше смотрел — тем больше замечал сходства. Впалые щеки, темноватые круги под глазами, резко очерченный подбородок… Этот мужчина напоминал его самого, только лет на тридцать старше. Возможно, не всеми чертами лица, а скорее общим впечатлением живучей, выносливой истощённости. Своеобразная печать пережитого виднелась в глубоких, сухих морщинах безволосого лица.

На секунду бесцветные, рыбьи глаза Салагата схватили взгляд юноши. Он чуть наклонил грязную седеющую голову, словно заинтересованная собака.

— Не то, что бы тут было на что смотреть… Но если тебе интересно, — сказав это, он повернулся к потрескивающему очагу и дунул в пламя. Слабо, протяжно и без усилий.

Огонь загудел, вырастая на глазах, меняя цвет из красноватого в бело-жёлтый. В ярко освещенной хижине на несколько мгновений пропали все тени. Давящая, бессознательная сила перехватывала дыхание.

— Спасибо, но я бы лучше послушал, — с трудом выдавил Эйден, прикрывая лицо рукой.

Пламя успокоилось, возвращаясь в пределы каменного очага. Хриплый хохот Иллура разогнал наступившую тишину.

И Салагат заговорил. Ровный, спокойный голос укрывал пеленой серости даже самые волнующие темы, самые ужасные события. Если хорошенько приглядеться — можно было заметить, что знахарка и рыжебородый удивлённо переглядываются. Слышать от бродячего колдуна о войне им ещё не приходилось. Но Эйден не приглядывался и не раздумывал. По крайней мере — не об этом. А потом и сам не заметил, как его редкие кивки и поддакивания переросли в монолог. Юноша не рассказывал о прошлом и не рассуждал о нём. Он словно снова переживал то, что удалось пережить когда-то. Начиная с тяжёлых маршей, внезапных стычек и затяжных боёв — и заканчивая бессонными ночами в глухой чаще под ледяным ливнем. Старая мельница, мешки с мукой, пиво в глиняной кружке… полураспущенные волосы и мягки карие глаза… Что-то он говорил вслух, о чем-то успевал только подумать. Ровный, спокойный голос направлял мысль. Салагат не задавал вопросов, но его слова неизменно побуждали продолжать. Старый огонь потрескивал в очаге Иллура, будто отгораживая собравшихся от всего внешнего мира.

Массивная, чуть заваленная внутрь дверь отворилась, когда снаружи было уже совсем темно. Дарна встрепенулась, очнувшись от дрёмы, моргая подслеповатыми сонными глазами. Эйден, неразборчиво бурчащий себе под нос, замолчал. Ворвавшийся с улицы свежий ночной воздух только подчеркнул запах палёного пера. Тошнотворный и страшный, почти не отличимый от смрада сожжённых скальпов. Эйден резко поднялся и почти выбежал из хаты.

Его рвало бурно и обильно. Поднявшись с колен и утеревшись рукавом, он встретился взглядом с Касией, стоявшей в трёх шагах позади. Огромные голубые глаза казались чёрными.

— Это не те глаза. Не та женщина.

Голос, прозвучавший где-то внутри, был ровным и спокойным. Но Эйден отшатнулся в испуге, тряхнув гудящей, словно разворошенный улей, головой и захромал прочь. Тёмные стволы расступались, давая проход, приглашая двигаться дальше.

— Не спеши так. Я-то поспею, но вот ты быстро выдохнешься, — заметный на фоне далёкого костра силуэт приближался, легко пошатываясь. Салагат тоже хромал на левую ногу. — Уверен, ты не против взять спутника. Тем более, что я не с пустыми руками. Лови, — Эйден поймал ореховый посох, отполированный руками за последние недели. — Это не то, что бы необходимо. Но пока может быть полезным… для хромого.

Глава 2.1

Глава 2.

Плотная завеса тумана поднималась над рекой, наполняя предрассветные сумерки влагой. Севенна сильно обмелела за жаркое лето и сейчас вода едва доставала до пояса, но все были мокрыми насквозь. Там, куда ещё не пробрались утренние испарения — всё уже пропиталось солёным потом. Растянутым строем ополченцы продвигались вперёд. Пики, словно сухой тростник, волновались высоко над головой. Вражеский берег был уже близко.

Бороться с течением, пусть даже ослабевшей реки, очень непросто и почувствовав, что уровень воды падает, передние шеренги ускорили шаг. Хотелось скорее ступить на твёрдую землю, сомкнуть строй, упереться в песок окованным торцом длинной пики.

— Ровнее шаг. Не растягиваться.

Приказ бородатого наёмника, поставленного над ополченцами ещё в Данасе, передали по цепочке десятники. Колонна серым питоном выползала из воды. Казалось, что туман здесь ещё плотнее.

— Стройсь. Молчать, не греметь, — кряжистый командир вглядывался в белёсую пелену и приказывал тихо, не оборачиваясь. — Авлеж, разведку на северо-восток, тысячу шагов, не дальше. За тот яр не…

Отчётливо громкий хруст перебил его. Стрела, неуловимой тёмной чертой скользнувшая сквозь туман, пробила нащёчник шлема, ломая зубы и разрывая плоть. Бородатый мягко осел на песок, заливаясь кровь. Ближайшие к нему бойцы пару мгновений растерянно таращились на гладкий двухдюймовый наконечник, показавшийся у основания шеи. Потом стрелы сыпанули дождём.

— И сотник лежал прямо у моих ног. Вывернул голову так неуклюже, неловко. А песок краснел, — Эйден чуть обернулся на ходу, косясь правым глазом на бредущего позади колдуна. Несмотря на тихую, не всегда отчетливую речь юноши — Салагат хорошо слышал и всё понимал. По крайней мере — сомнений в этом не возникало. — И мы давай в кучу сбиваться. Ну, то есть не в кучу… Плотно, почти ровными шеренгами, к тому времени нас неплохо вымуштровали. Но что толку от пик под плотным обстрелом? Вокруг падали люди. Песок краснел.

Узкая звериная тропка, незаметная до тех пор, пока на неё не ступишь, вела сквозь причудливый лабиринт колючего кустарника. Рыжие каплевидные листья почти опали, но ветви сцеплялись так плотно, что видно было лишь на десяток шагов вперёд. Эйден говорил не оборачиваясь. Салагат слушал не перебивая.

— Десятник пытался командовать. Вперед… Шире шаг… Какой смысл в строю под обстрелом? Но стоять тоже не было смысла, и мы двинулись. И скоро стали спотыкаться о тела. Шум, гвалт, крики. Мы шли по тем, кто лежал на берегу с ночного штурма. Не все мёртвые, много раненых. Голосят, просят помощи. А у нас ротного убили.

Задетая посохом ветка обдала росой. Холодные капли на лице показались обжигающими. Как кровь.

— Стреляли с высокого, крутого берега. Можно было обойти и нам почти удалось. Но командиров, вообще тех, кто хоть как-то пытался командовать, совсем не осталось. Потом говорили, что нас встречали полосатые плащи. Ублюдки небесных. Не знаю — правда или нет, но мне и на нашей стороне приходилось встречатьпотомственных вояк. Не дворян, а тех, что из академий под Редакаром. Вот только у нас из таких не набирают отдельных отрядов. Не знаю уж — почему. И пусть мужики битые, обученные, но там, на берегу, стрелы летели слишком точно. Перед тем, как истребить — колонну обезглавили. Подчистую. С такого расстояния, да ещё в тумане. Это ведь не без магии, верно? Знаешь что-то такое… ну…

Эйден, прихрамывая, шёл вперед, смотря себе под ноги. Прислушиваться не было нужды. Странно, но даже самое тихое слово воспринималось отчётливо, будто сказанное на ухо. Не бог весть какое чудо, но всё же…

— Да, знаю. Но что именно было там — сказать не смогу.

— Понятно, — неуверенно отозвался юноша. Сейчас больше хотелось говорить, а не слушать. — Потом с правого фланга налетели лайонелиты. Они переправились ниже по течению и шли галопом вдоль обрыва. Я видел только тех, что с краю, а ещё огромный столб пыли. И страшный топот, такой, что больше чувствуешь ногами. Тяжёлая конница легко смела лучников, какими бы хорошими они не были. Остатки нашей колонны собирал рыцарь, здоровый, громкий и бородатый. Мне тогда даже почудилось, что это наш сотник. Но нет, тот всё ещё лежал на красном песке, неловко запрокинув голову. Кое-как выстроились, причём уцелело не больше трети отряда, да и то — даже среди способных идти хватало раненых. И только рыцарь повернул нас к тропе, на склон взбираться, как показались всадники. Эти были из Нима, в белом и буром. Вот только белого на них скоро не осталось. Ведь, как всегда — налетели резво и скопом.

Эйден потёр предплечье под рукавом. Даже сквозь ткань казенной куртки ощущался глубокий, корявый шрам.

— Встречать конников на пики… Если бы не стрелы, выкосившие большую часть отряда, мы бы выстояли. Наверняка выстояли. А вообще — можно сказать, что и так справились. Задержали нимийцев до возвращения тяжёлых рыцарей. Теперь они мчались обратно, грохоча копытами и железом, и лёгкая бурая конница отступила, не давая догнать и разбить себя. А нас, наконец, отвели обратно за реку. Три десятка человек, оставшиеся от двух сотен. Я снова шагал по пояс в воде и гадал, что будет, если скинуть кольчугу и упасть, раскинув руки. Может — просто поплыл бы по течению. Кто обратит внимание на одно из множества тел, уносимых Севенной?

Он снова ощупал руку и глубоко вдохнул, прислушиваясь к ощущениям. Криво сросшиеся рёбра теперь почти не беспокоили. В отличие от ноги.

— Но тогда это показалось мне глупым. Я ведь вышел живым из такой заварухи. Да что там живым, даже ранен не был. Так, пара царапин… Но не только мы знали броды. Почти всё русло было преодолимо. И для пехоты, и для конницы. Войска растянулись на много миль по береговой линии и разрозненные бои продолжались до глубокой ночи. А я, похоже, истратил всю свою удачу ещё с утра. Смутно, отрывками — помню, как нас теснили копейщики Элрина. Крепкие, злобные, совсем не похожи на голодающих. От потери крови я мало что соображал и не могу с уверенностью сказать, под чьими копытами оказался. Возможно, это были наши железные господа. Лайонелиты в тот день перемололи не одну тысячу воинов, кто знает — может, среди тех тысяч были и свои.

— А как же… — отозвался Салагат непривычно тихо.

Обернувшись, Эйден увидел, что колдун отстал на два десятка шагов и явно не собирался догонять. Вместо этого он уже успел сгрести сапогом небольшую кучу мелкого хвороста и принялся не спеша измельчать руками более крупные ветки. Огромная ель, судя по зелёной хвое — упавшая совсем недавно, пушистой стеной загораживала поляну от лёгкого ветра. Эйден хмыкнул, но оценил удобство места, выбранного для привала.

— Ладно, давай передохнём. Можно чуть погреться перед дальней дорогой.

— Верно, — Салагат на секунду прервался, снова окинув юношу взглядом заинтересованной собаки. Потом кивнул головой на одно из двух мест у готовящегося костра, которые уже выложил еловыми лапами. — Садись. И возьми поесть в мешке, хватит выпячивать свою гордость.

В заплечном мешке из крепкой кожи нашлись полоски вяленой оленины и собранные в сверток части довольно свежей крольчатины. Эйден легко вздохнул. Его спутник оказался куда предусмотрительнее его самого, пустившегося в путь с абсолютно пустыми руками. Вспомнив вчерашний вечер — юноша помрачнел. Пытаясь разобраться в событиях и мыслях, он поглядывал на Салагата, попутно очищая от коры крепкие прутья для жарки мяса.

— Какой-то у тебя вид несчастный. Болеешь? Нет? Ну, хоть говорить можешь — и то хорошо.

— Смеешься? — с подозрением спросил Эйден, пытаясь высечь искру короткими ударами кремня.

— Даже не думал. Мне действительно интересно, что ты можешь сказать. И не хмурься. Хочешь погреться перед дальней дорогой? Так я помогу. Греться. А ты расскажи, куда же та дорога ведёт.

Он мягко опустился на ворох еловых лап и протянул руку ладонью вверх. Юноша мешкал, всё ещё глядя с подозрением. Но всё-таки отдал кремень и исцарапанный фрагмент латной перчатки, найденный им в овраге несколько недель назад.

— Я пойду в Эссеф, — уверенно, будто убеждая самого себя начал Эйден, пока Салагат рассматривал источенную ржавчиной железку. — И предупреждая вопросы — сразу скажу почему. Эссеф достаточно далеко отсюда, а уж тем более — от самой людной части Бирны. Он достаточно далёк, чтобы уцелеть в том пожаре, что разгорается в обе стороны от Севенны.

Услышав последнее, колдун дернул нечесаной головой, словно что-то вспомнив. Глянул на сложенный, но так и не зажжённый костёр. Протяжно выдохнул и снова вернулся к изучению кованого фрагмента перчатки. Спустя секунду, из кучки хвороста раздалось робкое потрескивание и пошел сизый дымок.

— В лесном графстве не то, что здесь, — Эйден не дал сбить себя с толку отсутствием внимания. Продолжил громче и резче, чем начинал. — В тех краях всегда почитали свободу и честность. Сильные и открытые люди взращивались поколениями, избегая влияния кровавых свар, неподвластные ордам чужеземных наёмников. А от того, что народу там не слишком много — богатств леса с лихвой хватает на всех. Есть чем торговать с соседями. Их пушнина расходится по всей стране и не только. Их реки до того полны рыбы, что она сама выбрасывается из воды, идя против течения огромными косяками… Их женщины — статные и прекрасные, ведь не гнут спину на тяжёлой работе в поле и с детства едят досыта.

— Мяса, — короткое слово прозвучало сухо и почти неслышно.

— Что? — Эйден не был уверен, что действительно расслышал его, но перед глазами тут же встала отчетливая картина. Россыпь розоватых язвочек на белой девичьей спине.

— Говорю, мясо жарить пора. Огонь окреп. И продолжай, продолжай. Расскажи, где же ты повстречал столь любящего сына Эссефа?

— То есть — удачливого охотника, ловкого рыболова и искушённого любовника? — горько усмехнулся парень, выбирая нужные части кроличьей тушки. Сломленный наискось прут с усилием вошел в жилистое мясо. Немного остывшей крови просочилось на руки. — Там же… Там же, где и прочих интересных людей.

Казалось, что деревушка Окдлоу буквально выросла из борозды в чистом поле. Причём покатые низкие крыши грязных халуп выглядели так, словно селение только проклюнулось, и ему ещё предстоит разрастись до чего-нибудь поприличнее. Продолговатый овин был совершенно пуст, только ветерок лениво скрипел покосившейся дверью, державшейся на одной петле.

— А-ах ты ж… Как тихо-то… — рослый бородач в растрёпанной бригантине тяжело привалился к стене овина. Не пытаясь удержаться, сполз на землю.

— Да, мы почти первые. Видел только, как одного благородного меж лошадей привезли, во-он в ту хату вносили. Но тишина здесь ненадолго. — Эйден дышал даже тяжелее бородача. Он опёрся руками о колени и сплёвывал тягучую, вязкую слюну. Тащить здоровяка оказалось очень непросто.

— Ага. Скоро сам себя не услышишь за стонами да матюками. — Сказано было с улыбкой, но прозвучало невесело. Пыхтя и кривясь от боли, бородатый стянул с одной руки длинную кожаную перчатку и запустил ладонь под бригантину. — Спасибо те, малой. Подсоби уж и бригу скинуть, да смотри — глаз с неё не спускай. Сейчас ведь куча сердобольных набежит.

И действительно — от ближайшей полоски деревьев, высаженной в полях специально, чтобы не давать разгуляться суховеям, приближались группы людей. Сражение окончилось меньше четверти часа назад и легко раненные начинали носить раненных тяжело.

— Скинуть-то скинем, но ты подожди. Вот-вот медики подойти должны. За ними в тыл гонца отправили, ещё когда их всадники драпанули.

— Хэх! Да… опозорили Фор-дрим знатно, оставили они пехоту нашим на съедение. И в том есть моя заслуга. — Здоровяк закашлялся, уперевшись длинными, сильными руками в прохладную землю. — Но какая к черту разница? Лекари врачевать энтих кинутся, рыцарей, мать их так. Видел небось, как клин железных вражину сёк? То ведь тоже не прогулка. Покорёженных дворянчиков следом щедро насыпано было.

Эйден нервно оглядывался, помогая товарищу освободиться от бригантины. Он кивнул, хотя во время боя видел очень мало, а понимал ещё меньше. Руки до сих пор дрожали, хотя теперь, возможно, ещё и от усталости. Уж очень тяжёлый был бородач.

— Не неси чушь. Не зря же я тебя сюда пёр. Медики свое дело знают, с благородными закончат и за тебя возьмутся. Главное, что поспели рано. Раньше всех почти.

— Ага… Теперь передо мной будут не тысячи покалеченных, а всего пара сотен вопящих господ, замятых в свои латы. На дюжину полупьяных знахарей. Рви рубаху, парень. Для начала — на мне. Дырку замотаем и то ладно.

До этого дня Эйдену никогда не приходилось перевязывать раны. Как, впрочем, и всерьёз биться. Большое сражение произвело на него по-настоящему сильное впечатление. Настолько сильное, что молодой, воинственный новобранец ринулся помогать малознакомому мечнику, вместо того, чтобы преследовать разрозненные отряды разбитого на голову врага, дорезая обречённых. Внушительная рубленая рана под мышкой выглядела пугающе. Крепкий, поросший курчавым волосом торс был весь заляпан кровью, а правый бок и вовсе блестел невысыхающим глянцем.

— Я только ногу коню подсек и на вялящегося с седла жирдяя высоко замахнулся… Аргх-гха-кх… А-а-а мать… Замахнулся, понимаешь, а какой-то сучонок удачно подрубил. Надеюсь, пронырливого поганца вороны склюют! Или собаки. — Бородатый снова закашлялся, но теперь по-другому, с сиплым, задыхающимся хохотом. — Слышь, что говорю⁈ Собаки склюют!

Эйден видел растущую тёмно-красную лужу у правого бедра мечника. Видел бледнеющие губы, связанные нитями вязкой слюны. Видел странный, лихорадочный блеск в широко открытых глазах. Пытаясь плотнее замотать рану, он не мог понять, почему этот человек говорит о том, о чём говорит.

— Какой же, чёрт возьми, унылый, грязный край! Одна пахота да свиньи кругом. Как вы тут живёте? Солнце весь день голову дурманит, укрыться негде, а всё одно холодно. То ли дело у нас…

Было ясно, что вовсе не солнце дурманит эту косматую голову. Да и мерзнуть у Эйдена тоже не получалось. Наматывая очередной виток сваливающейся и уже перемазанной ткани, он иногда натыкался глазами на жирное алое месиво у бедра бородача.

— Вековые сосны в три обхвата! Густые кроны, сцепившиеся так высоко над головой, что средь бела дня — будто звёздное небо… А воздух вкусны-ы-ый! Дышишь, как пьёшь, на ходу хмелея…

Крупная, сильная рука монотонно скребла рыхлый чернозём, напитанный кровью.

— А охота-а…Зверьё какое! Не то, что те драные кошки, которых мне третьего дня продали, зайцами обзывая.

Эйден хлопотал вокруг раненого и слушал. Слушал о далёких лесных краях. О том, что легко встретить там и невозможно заполучить здесь. О щедрой земле, дающей всё необходимое и даже больше, если не уродовать ее выжегами и плугом. А сам думал о крестьянах, покинувших деревушку Окдлоу не больше дня тому назад. Куда они ушли? Где прятались, когда вокруг только поля, так хорошо подходящие для больших сражений?

— Не помню, благодарил ли тебя… — голос бородача теперь звучал много тише, землисто-серый цвет лица странно контрастировал с мокрой, грязно-бурой повязкой. — Ведь даже как звать не знаю. Но поверь, помощи не забуду. И ещё…

Вокруг уже суетилось много народу. Стоны и проклятья действительно висели в воздухе монотонным гулом. Кто-то кому-то помогал, кто-то требовал помощи, кто-то молил о ней. Бородатый здоровяк что-то рассказывал, вспоминал и обещал. Всё тише и медленнее. А потом вдруг тряхнул головой, силясь сфокусировать зрение и будто борясь со сном.

— А-а к чёрту! Слушай, как там тебя… Меч мой возьми. Да… Хоть так станет, что не зря тащил да нянчился. Да… — кивнув сам себе, он тут же завалился набок. Прямо в чавкающую влажную лужу.

Эйден поднялся на ноги. Спустя секунду кивнул в ответ. Пытаясь вытереть липкие руки о грудь, он радовался, что бородатый так и не заметил отсутствия меча.

Мелкая морось тихонько шептала, касаясь лесной подстилки. Высоко над головой ветер раскачивал голые тёмные ветви, но костер горел на удивление ровно. Огненные языки плавно и уверенно съедали дрова, давая достаточно тепла и почти не создавая дыма.

— Битва при Окдлоу, — задумчиво протянул Салагат, — Я кое-что слышал. Гремело ведь знатно. Это начало апреля, верно?

— Да.

— И с тех пор ты видел немало подобного, но всё же не забыл слова этого… человека. — Эйден не ответил, он забрался чуть глубже под упавшую ель и отщипывал зубами горячее мясо с прута. — А покажи на себе, как именно ты его перевязывал?

— К чему это всё? Упреками меня не задеть. Откуда мельнику знать, как сделать лучше? О повязке колосом я тогда и не слышал, — нетерпеливым движением руки юноша изобразил в воздухе зигзагообразную линию. — Важно другое. Несмотря на всю ту кровищу, в нём ещё оставалось достаточно жизни. Достаточно, чтобы помнить главное. Эссеф –дремучая земля, отгороженная от агонизирующей Бирны древнейшими, непроходимыми лесами. При этом, как ни крути, остаётся частью когда-то единой страны. А значит — наш язык… и почти наши порядки, — добавил он чуть менее уверенно. — По крайней мере — они не жрут человечину, как в диком Меланоре.

— Звучит разумно. — Салагат механически покручивал свою долю крольчатины над костром, посматривая на неё достаточно равнодушно. — И я не собирался тебя задевать. Просто обращал твоё внимание на возможную пользу от специфических знаний и навыков, пусть даже полученных случайно. Если, конечно, ты веришь в случайности.

Худое обветренное лицо словно чуть потеплело. Еле заметный намёк на улыбку подчеркнул небольшие ямочки на впалых щеках колдуна. На секунду он стал ещё больше похож на Эйдена.

— Путь в Эссеф не прост. Его нельзя пройти по прямой. Но я, конечно, знаю, как можно. — Ровный, спокойный голос звучал так отчётливо, будто каждое слово печаталось на толстой гербовой бумаге. — И готов проводить тебя… довольно близко к цели. Если ты окажешься также полезен мне, как некогда своим старым знакомым — Лорану и Оннавалу. Идёт?

Вопрос прозвучал со всех сторон одновременно, причём губы Салагата сомкнулись в тонкую линию за секунду до этого.

— Конечно, — почти не колеблясь, кивнул Эйден. — И не подскажешь… тут такая штука с моим посохом…

Рябь холодной мороси смазывала и без того не самый яркий пейзаж. Озябшие, засыпающие деревья подрагивали на ветру, норовя сбросить последнюю листву. Под сапогами мялась скользкая рыжеватая грязь… У Эйдена давно не было такого отличного настроения.

— Нет, я все понимаю, таинственность, зловещие намёки и многозначительные взгляды… Всё это красиво, но давай уж без недомолвок. Когда меня учили резать и зашивать людей — старались выражаться просто и доступно.

Они шли вдоль пологого склона полузатопленного, заваленного гнилым валежником оврага. Эйден старался держаться сбоку от колдуна, чтобы видеть его лицо.

— Порой точность формулировки может сильно ограничить смысл сказанного, — водянистые глаза Салагата не выражали ничего. Разве что неясный намёк на удивление, светившийся в них почти постоянно. — Мне нет резона вводить тебя в заблуждение. Просто прими, что многое в таких вопросах абстрактно, неоднозначно и индивидуально.

По лицу колдуна сложно было хоть что-то понять. Но Эйден не оставлял попыток.

— Но ты ведь говорил, что этому можно обучиться. Значит — это ремесло. Со своими инструментами и премудростями. И если считать посох инструментом, по твоим же словам — возможно полезным, он должен обладать определёнными свойствами… или возможностями. А может дело в породе древесины? Зависит что-то от формы, размера или обработки?

— И да, и нет. По всем моментам. Не закатывай глаза. Учись терпению. Нет, меня это не задевает, но и тебе самому не идёт на пользу. Отвлекаясь на эмоциональную оценку всего и вся — ты упускаешь часть действительной сути. Посох и правда может быть полезен. Это своего рода артефакт. Или проводник. Или сосуд. А может всё вместе или по очереди.

Эйден сдержался и не перебил. Не иначе — пытался усмотреть действительную суть, хоть и не очень понимал, что это такое.

— Ты напрасно зацикливаешься на ореховой палке. Но, в конце концов, нам не так важно, с какого берега вступать в море. — Колдун быстро облизнул губы, смотря себе под ноги. Как всегда делал, когда задумывался. — Артефактика — понятие довольно широкое. По сути, это производная другого направления или совокупности направлений магии. Артефактной магией называют не только создание предметов, заключающих в себе определённую силу или наделённых определёнными свойствами, но и использование таковых. Мастеров, специализирующихся на этой технике, спесивые последователи прочих направлений иногда именуют ремесленниками. А ведь без плодов их работы были бы сильно затруднены или невозможны многие виды высокого искусства. Такое пренебрежительное отношение не делает чести никому, но, в некотором смысле, это действительно можно считать ремеслом. Посвященный, подобно искусному кузнецу, может создать нечто неповторимое и почти совершенное… Скажем — двуручный меч или рог Зова. Но пользоваться своим творением наверняка будет хуже, чем опытный воин или некромант.

В тёмной воде оврага расходились круги от дождевых капель. Отражаясь от подгнившего бурелома, миниатюрные волны создавали хаотичный, постоянно меняющийся узор. Примерно то же самое творилось в голове у Эйдена.

Мастера… посвящённые… высокое искусство? Боги, сейчас я понимаю меньше, чем с утра. А он всё говорит и говорит…

— В свою очередь, и сами артефакты рождаются из прочих видов магии, — Салагат сдержанно жестикулировал свободной рукой. Всё ещё немного хромая, он в задумчивости почти не касался земли своим посохом. — Часто — магии призыва. Это самое объёмное из признанных направлений, основывающееся на использовании силы и потенциала астральных, демонических, божественных и других сущностей. Средства и способы контакта с ними, а так же методы получения желаемого — воистину многообразны и неисчислимы. Но для таких как ты, возможно лучшим выбором будет алхимия. Для начала — чистая. Начинать всегда стоит…

Колдун говорил и говорил. Затопленный овраг мельчал, плавно переходя в бугрящееся кочками болото. Эйден посматривал на грязный конец своего посоха и покусывал губы. Единственным, что связывало его со всем магическим, сверхъестественным и невероятным… со всем, о чём так уверенно рассказывал Салагат — была потёртая ореховая палка, пару раз случайно устоявшая сама собой.

— Эй, не торопись так, — спокойный голос снова прозвучал со всех сторон, мягко, но неумолимо вырывая из задумчивости. — Дальше сегодня не пойдём, спать лучше на сухом месте.

Юноша выглядел немного растерянным и когда начало темнеть — даже не заметил. Под непрекращающиеся речи колдуна он собрал хвороста, скинул с плеча кожаный мешок. Нести его было не слишком тяжело, но плечо здорово натёрло. Однако жаловаться Эйден даже не думал. Как оказалось — Салагат ел очень редко и понемногу. Большую часть свежей крольчатины он уступил спутнику и, что было очень кстати, явно не претендовал на вяленую оленину. Небольшой шалашик из мокрых сучьев и веток вырос посреди поляны, кругом не было луж, но разжигать костёр после такого дождливого дня совершенно не хотелось.

— И ведь не хочется именно разжигать, а погреться бы неплохо, верно? — Салагат нёс перед собой внушительную охапку сухого камыша.

Где он нашёл именно сухой — оставалось загадкой. К тому, что ровный голос колдуна слышно и за несколько десятков шагов, Эйден начинал привыкать.

— Сегодня и покажу тебе, как вдохнуть жар. Как только закончим о посохе. — Встретившись взглядом с юношей, колдун легко пожал плечами. — Как видишь — некоторые вопросы предполагают довольно развёрнутый ответ. — Отдав половину камыша Эйдену, он ловко соорудил подобие гнезда из своей части. — Так вот, твои наблюдения, магнетизм или подобная активность без осмысленного воздействия, скорее всего говорят о…

О-о-о боги… Почему я это слушаю? Чем он отличается от ярмарочной гадалки? Колдовского вида палка, длинные космы, вонючие, рваные тряпки… Но эти трюки с огнём… Голос, слышный отовсюду… Ну и, конечно, денег не просит. И даже если врёт — врёт гладко, так, что хочется верить. Значит — эхо страстей, захваченное случайным активным предметом?

— Такое случается, когда подходящий человек испытывает сильные чувства. Страх, ярость, отчаяние… перечислять можно долго. Вероятно, ты не давал выхода эти силам. Они жгли душу, обволакивая тебя особым неосязаемым покровом. Посох, находившийся с тобой в такие моменты, опаляла… напитывала… не знаю, как тебе будет понятнее… зачаровывала эта энергия. Эхо страстей — подобно кускам грязной руды, случайно угодившим в костер твоих предков. Из грязно-бурого камня получилось выплавить бесформенный лужу, а привязав застывшую кляксу к дубине, лохматый человек получил неплохой топор. А был бы рядом более опытный друг — он подсказал бы…

Друг, значит… Ну, по крайней мере, на врага мало похож. И к слову о костре…

— Прости, что перебиваю, — Эйден изобразил извиняющийся жест, показав открытые ладони. — Но на ходу было куда теплее, а раз уж и дровишки собрали, и всё такое. Не мог бы ты… я бы мог огнивом, но всё мокрое, да и та железка у тебя…

Салагат с готовностью кивнул, с видом человека, вспомнившего о задуманном.

— Разумеется, ты прав. — Он взял в руку собственный посох, лежавший поблизости, и, не вставая, очертил полукруг, словно отгораживающий Эйдена от незажжённого костра. Всё было сделано одним движением, так, что юноша успел только приподнять бровь. — Протяни ладонь, как делал только что. Да, чуть ближе. Предплечье на ногу, не нужно держать на весу. Пальцы не должны соприкасаться, разведи немного.

Эйден смотрел с подозрением, но любопытство не позволяло перебивать или противиться. Он в точности повторил жест, показанный колдуном, и замер с протянутой к мокрому хворосту рукой.

— А теперь повторяй, только больше не языком, а дыханием. Соан шаар… Тише и не двигай губами. Я не должен слышать, только видеть выдох. Плавно и в костёр. Нет, не наклоняйся. Не торопись… спокойнее…это легко.

— Что, чёрт возьми…

— Не складывай пальцы, можно обжечься. Почувствовал? То-то… Давай снова. Медленнее, на выдохе. Через нос и рот. Не смотри на меня, выбери лучшее перекрестие веток и не отводи взгляд.

Почувствовав первые признаки тепла, он не поверил. Густые потоки жара ощущались на ладони и между пальцами, будто мешаешь рукой в чане с горячим молоком. Эйден повторил снова, стараясь выполнить всё, как сказал колдун. Кисть чуть покалывало, но и только. Ещё раз, выдыхая носом и ртом. Даже не шепотом, а вздохом… соан шаар…

— Да, хорошо. Смотри туда же, не отводи взгляд ещё пару секунд… Есть пламя. Расслабься, возьми себе оленины.

Эйден не верил глазам. По телу пробежала щекотка совершенно детского восторга. Он хлопал глазами и тёр разогретую руку. Можно было бы усомниться, попытаться разгадать хитрость… Но ощущение тепла и упругих, но податливых потоков точно было настоящим. И потрясающим. Как можно отказаться от такого? Чудо… волшебство… магия.

— Я вижу сомнения в твоих голодных глазах, — в голосе Салагата звучала улыбка, хоть лицо и было совершенно серьёзным. — Ты размышляешь, с чего я надумал делиться с тобой… знаниями и олениной. Во-первых — мне есть чем делиться. — Он кивнул в сторону кожаного мешка, повторяя предложение. В животе у Эйдена урчало, но сейчас было не до того. — А во-вторых, я уже говорил, что подобно Лорану и Оннавалу, мне бывает нужен смышлёный подручный. Знаю, ты человек осторожный, — в интонациях или мимике колдуна никак не удавалось отыскать иронии, — но не ищи здесь подвоха. Всё куда чище, чем ты думаешь.

Огонь трещал всё громче, разливая по поляне свет и тепло. Морщинистое, худощавое лицо казалось вырезанным из дерева. Водянистые глаза смотрели с легким любопытством, хорошо заметные даже через занавес сальных, криво обрезанных волос. Эйден потянулся к мешку, достал полосу вяленого мяса и, отсалютовав им как кубком, принялся за еду. Предстояло ещё очень многое выяснить, но тело, знавшее, что такое голод, требовало своё.

Вечер пролетел ещё быстрее, чем день. Сизые сумерки быстро сгустились до непроглядной лесной ночи. Потрескивал огонь и чуть шумело в ушах. Эйден заворожённо смотрел в пламя, не шевелясь уже пару часов.

Не поверю, пока не увижу. Как просто и разумно. А если потрогал — действительно можно верить? Я ведь шёл за ним не для… Да даже не за ним. Я ушёл, потому что так было нужно. А тут такое. Понятно, почему они так уважают лохматого. А увидев тощего мужика с колдовского вида корягой — приняли за мага и меня. Ну а что? Может, и правда, все они такие…

Внутренний монолог был куда полнее и ярче, чем обычно. Эйден старался думать словами, говорить про себя. Иначе шелестящая волна видений и звуков захлёстывала его с головой.

Знаком с ним один день, уже сижу и всерьёз колдую. Взаправду и наяву. Ни бреда, ни вина, ни грибов… Неужели всё так просто? Одними этими трюками любой сможет прокормиться, развлекая деревенских дураков на ярмарках.

Возможно, Эйден не вполне осознавал, как происходящее выглядит со стороны. Он всё также сидел близко к костру, протянув вперед правую руку и поддерживая предплечье левой. После самого возгорания даже внимательный зритель не заметил бы здесь ничего необычного. Но ему самому действительно было на что смотреть.

Священное пламя. Старый жар. Подумать только, Иллур и остальные берегут огонь, оставленный Салагатом, больше сорока лет. Смог бы я также? А стал бы? Конечно… если бы не знал, что дело не в пламени, а в смотрящем.

Краем глаза можно было заметить силуэты огромных серых животных, в развалку идущих мимо. Стоило чуть повернуть голову, сбить угол зрения — и видение пропадало. Но если не моргая всматриваться в плавный, текучий танец оранжевых лепестков… Такой же зверь был внизу, его спина, покрытая грубыми складками кожи, легко пошатывалась при ходьбе. Эйден держал осанку и двигался в такт широким шагам, он знал, как лучше усидеть в широком бархатном седле. Откуда? Плевать. Величественная колоннада мерно проплывала мимо. Все люди, толпящиеся по обе стороны широкой улицы, кланялись кому-то. Он знал, кому.

Следующие два дня погода портилась всё сильнее. Ливень сменялся резким, порывистым ветром, ветер затихал только перед ночными заморозками, а заморозки снова переходили в дождь. Эйден немного охрип. Не столько от холода, сколько от постоянных расспросов. Говорили часами напролёт, изредка прерываясь на еду и сон.

Теперь он без особого труда мог вдохнуть жар и развести костёр даже с самыми сырыми дровами. И был близок к тому, чтобы разобраться с особой техникой медитации с пламенем. Дышать с огнём — так это называл Салагат. Само понятие медитации тоже было новым для Эйдена и не имело очевидного практического применения. Как объяснил колдун — дух и сознание практикующего частично сливались с окружающим миром, распространяя вокруг некую силу. Так же он упомянул, что Иллур и его соплеменники пользуются подобием этой техники для защиты селения. Учитывая беспокойный рой новых вопросов, непрестанно гудящий в голове юноши, долго останавливаться на подобных деталях было попросту невозможно. Всегда хотелось знать больше. А Салагат охотно рассказывал.

— Чистая алхимия — это любые манипуляции с простыми, не магическими, веществами и субстанциями, без вмешательства чужеродной силы. Травничество тоже можно назвать чистой алхимией. Как и любые отвары, вытяжки, декокты, эликсиры, и тому подобное, созданное без непосредственного магического воздействия. Данное направление специализируется на приготовлении относительно простых лекарств, ядов… а еще удобрений, красителей и прочих промышленных составов. А также примитивных, слабых, и нередко — малополезных, модификаторов сознания и тела.

Эйден слушал, шлёпая следом за магом по неглубоким лужам. Приятно было сменить чавкающую под ногами грязь на траву, пусть даже пожелтевшую и залитую водой. Ощущать себя алхимиком тоже было приятно.

— В свою очередь, тонкой алхимией называют манипуляции со сложными веществами. Например — полученными в результате работы в области чистой алхимии или воздействия прочих направлений высшего искусства. Зачастую, знатоки этого вида магии вовсе не являются магами и не владеют другими техниками. Потому использование артефактной, то есть наиболее простой в применении, магии — привычно и даже традиционно для тонкой алхимии. Специализируется данное направление на изготовлении сложныхлекарств, ядов… зажигательных средств и прочего губительного оружия, модификаторов сознания и тела. Модификаторы, созданные тонкой алхимией, в большинстве своём очень опасны. Так как используют исключительно силу и потенциал, заложенный в самом человеке или звере, к которому применяются. Такие средства, как правило, имеют ограниченное время действия, способны сильно истощить, или отравить носителя. От части поэтому данная разновидность алхимии и называется тонкой — ошибиться очень легко, а последствия ошибок, как правило, очень печальны.

Эйдену подумалось, что последствия отравления тухлой кониной тоже очень печальны. Но он отмахнулся от воспоминаний, как от назойливой мухи.

— Высшая же алхимия — это манипуляции со сложными веществами, при воздействии сильной, тут всё относительно, магии нескольких направлений. С помощью некоторых техник возможно изменение массы, объёма и многих других свойств вещества, что бывает очень полезно для создания артефактов. То есть всё данное направление можно считать частью артефактной магии, которая, в свою очередь, также является частью высшей алхимии. Нет, не запутанно. Напротив — гармонично и просто для понимания. Так вот… специализируется на трансмутации элементов, изготовлении декоктов и эликсиров перманентного действия. Что касается модификаторов сознания и тела, созданных мастером высшей алхимии — такие вещества надёжны, сильны и часто способны действовать пожизненно или дольше. В отличие от продуктов тонкой алхимии используется сила и потенциал извне. Веществ, артефактов или иного вида и направления магии. Мастера высшей алхимии встречаются крайне редко, хоть и выдаёт себя за такового каждый второй ярмарочный фокусник или деревенский шарлатан. По сути своей все виды алхимии — лишь ступени мастерства, но из-за различий в целях работы, а также в способах и средствах их достижения, в большинстве случаев можно разграничить эти три понятия.

— Ага, — Эйден чуть хмурился. Было не просто поспеть за повествованием Салагата. — Три понятия… Вроде понятно… А что там было, про пожизненно и дольше?

Маг утвердительно кивнул.

— Хорошо, теперь немного о некромантии…

Чёрные скальные уступы напоминали обугленные кости. Матовая, мелкопористая поверхность будто поглощала свет. Почти отвесная стена по левую руку странно притягивала, как бы изменяя наклон всего мира. Эйден не спрашивал об этом. Пока. Он напряженно поглядывал направо, где к извилистой тропке подбирался крутой обрыв. Хромая по тропинке вверх они поднялись чуть выше вековых елей, покачивающих на ветру верхушками в паре десятков шагов. Казалось, что можно протянуть руку и дотронуться… а уж если прыгнуть…

— Не заглядывайся так. Чары не дадут сорваться случайно, но если вдруг что в голову взбредёт… — Салагат развёл руки. — В общем — не заглядывайся. Почти пришли.

Эйден не очень понимал, зачем они забираются на такую высоту. Своеобразная складка, примерно в полмили длиной, будто надрывала единый лесной массив. С одной стороны получался высокий, но относительно пологий, поросший кустарником и деревьями склон. С другой — почти отвесный обрыв, обнажающий матово-чёрную скалу. Кося недовольным взглядом вниз, юноша думал о прямом и куда более безопасном пути через старый ельник.

— Ну вот, мы на месте. — Салагат остановился перед широким, с дюжину шагов, входом в пещеру, почти незаметную с тропы, подходящей сбоку. — В дальней стене найдешь нишу, там много разного. Возьми круглую крынку с острой крышкой, в ней хорошая мазь. Разотри бедро, а то на подъёме пыхтел, кривился… Костёр разведу я. И еды достану. Гость, как-никак.

Внутри было темно и, отойдя на пару шагов, Эйден принялся с опаской ощупывать путь впереди посохом.

— Ах да…

Голос Салагата снова прозвучал со всех сторон. Потом послышалось отчетливое, короткое шипение, настораживающее и резкое, как угроза змеи, готовой к атаке. Вокруг сразу посветлело. Не так, как на улице, но плотная, угольная чернота стала прозрачной и серой. Теперь были хорошо видны большие валуны вдоль стен, почти правильный полукруглый свод потолка и та самая ниша, заставленная разнообразной посудой.

— Ммм… Из чего эта штука? — Эйден осторожно втирал в пульсирующее бедро мазь, протянув босые ноги к огню.

— Ты мне скажи, — Салагат сидел напротив, опираясь спиной о валун, расписанный вьющимися, грязно-рыжими символами и полировал что-то маленькое, чёрное и продолговатое полой плаща.

— Где-то я такое слышал. Вероятно — влияние старой Дарны? Сомневаюсь, что смогу определить хоть бы половину ингредиентов. Смола и лофант точно есть, а судя по консистенции — использовалось и сало. Не знаю уж чьё. Я прав?

— Почти, но нет. Это я обучал Дарну и она не так уж стара. А сало барсучье. Оно лучше прочих.

— Действительно? — Эйден двинул бровью, сдерживая любопытство. Конечно, он не собирался выведывать рецепт мази. Не сейчас. Выяснять возраст знахарки или кого бы то ни было ещё — не собирался тоже. — Удобная берлога. Самое то для ночёвки.

— Для ночевок. Мы остановимся здесь на пару недель, до самых морозов. Ты ведь об этом спрашивал?

— Не спрашивал. Пойми правильно, я не скрываю своего интереса… но моя цель тебе известна. К чему задерживаться ещё на недели? К чему ждать больших холодов?

Маг не торопился с ответом. И вроде бы не размышлял о вопросе. Время шло, а он сидел себе, да потирал чёрную ерунду, поднеся руки почти к самому носу.

— Торопиться, конечно, ни к чему, — наконец начал Салагат, — но и уходить в сторону смысла не много. По сему закроем эту нелепую тему, а после поговорим о другом. Скажу только, что путь к цели, — он сделал паузу, глядя куда-то наружу, словно оценивая цвет неба, — путь к цели не может быть прямым. Сейчас его преграждают Слепые озёра. Десятки больших и малых озёр, раскинувшихся на многие мили. Лучше подождать пока их закроет надёжный лёд и пройти наверняка. Тогда можно будет легко преодолеть большое расстояние, значительно меньше продираясь сквозь береговые чащобы, разделяющие воду. Двум хромым там будет трудно. И не вполне безопасно.

Эйден молча смотрел в водянистые глаза колдуна. Огонь привычно потрескивал рядом. Казалось, что он всегда горел рядом с Салагатом.

— Ну что ж… если не уходить в сторону, — голос юноши чуть дрогнул, — можно и назад оглянуться. Знаешь, они повесили двух пришлых, возможно дезертиров. Одного прирезали, другого забил до смерти сам Иллур. А потом их повесили. Высоко над огнём. На неделю, не меньше.

— Да. Такое бывает. — Сухое морщинистое лицо ничего не выражало. Ровный и спокойный тон будто бы говорил даже больше слов.

Будто бы… Потому, что Эйден был уверен — колдуну это отвратительно.

— Я знаю, что не ты научил их такому. Хоть про старый жар и тому подобное все узнали от тебя. Так почему? С чего они решили приносить жертвы? Зачем какой-то там сущности человеческие жизни… или тела? И есть ли она вообще, эта сущность?

— С чего решили? — Маг чуть пожал плечами и облизнул пересохшие губы. — Потребность верить живёт очень глубоко внутри. Совсем рядом с готовностью жертвовать. Жизненный опыт учит, что для получения стоящего результата нужно поступиться чем-то весомым. Для обучения ремеслу — годами жизни, для отражения неприятеля — в лучшем случае друзьями и здоровьём, для удачной охоты… Они живут в опасном месте. Все места здесь опасны. И если совершаешь нечто такое, особенное, легче поверить, что сделал всё возможное для защиты.

— То есть, это чушь и сущность огня — случайная выдумка…

— Да, чушь. Но не выдумка. Я покажу тебе, но после. Помни, мы решили не сворачивать.

Эйден опустил голову и продолжил втирать мазь. Потом чуть откашлялся, не глядя на мага.

— Касия… Возможно она беременна.

— Возможно. И в том нет ничего плохого. Новая кровь — подарок, для живущих в изоляции. Не ври себе, это искусственное чувство вины. Она не была тебе дорога, как и ты ей. Такое бывает. Нередко.

Было легко понять, о чём речь. Перед Эйденом пронеслись обрывки воспоминаний. Знакомый деревенский трактир. Копна распущенных чёрных волос. Звуки ударов и ругань, доносящиеся из-за двери. Кровь на руках и испуганный шёпот Кэндис.

Мертвы… оба… Зря, теперь придется бежать.

— Ну хорошо. Ждать — так ждать. Лёд — так лёд. И, ты уж прости, но на пустой желудок ждать непросто. Нет ли чего-нибудь для гостя…

В этот момент что-то живое и тяжёлое мягко ухнуло о скалу, в нескольких шагах от входа в пещеру.

— Ощипаешь сам, — Салагат опустил руку, протягивая на открытой ладони нечто, напоминающее кулон. — А это тебе, подарок, чтобы голодным не ходил. Ну, чего сидишь? Слышал, где упал — так вперёд, пока кто другой не поднял.

Эйден осторожно выглянул из пещеры. Крупный дикий гусь лежал прямо посреди тропы, странно вывернув шею. На скале виднелись кровавые отметины и пара прилипших перьев.

Ощипать, выпотрошить и разделать птицу получилось быстро. Голод хорошо подгонял. Дуя на первые полусырые куски, Эйден всё равно обжигался, но ел с исключительным аппетитом.

— То есть смотреть на дичь обязательно? — разговаривать с набитым ртом было не слишком удобно, но любопытство требовало удовлетворения. — Ты ведь не видел гуся. Может просто представить и…

— Нет, просто представить не выйдет. Я именно видел стаю, видел конкретную птицу. Это другая техника, тебе пока рано.

— Угу… ладно, — в одной руке Эйден держал прут с истекающей жиром гусятиной, в другой — подарок Салагата. — Это ведь артефакт, верно? И ты сделал его недавно? Тут часть той латной перчатки, что я нашёл месяца полтора назад.

— Да, верно. Часть доспехов, травлёная в человеческой крови, и клюв ворона. Железо прижёг ещё вчера вечером, сегодня дошлифовывал. По кромке гравировка на старом наречии — «К Смерти». Нечто среднее между призывом и приказом повиноваться.

— Да-а… — уважительно протянул Эйден. — А почему именно так действует? От чего зависит? Почему качество шлифовки и тому подобное имеет значение?

— Предыдущий хозяин тех лат был готов к смерти. Ты ещё научишься чувствовать остаточную ауру сильных решений. Клюв же — просто олицетворение птицы, они все довольно похожи. Соединив образ мысли и восприятия с нужным духовным посылом, я получил желаемый эффект. А качество исполнения всегда отражается на удобстве использования. Это неизменное правило артефактики. Точно как подбить подошву сапог или затянуть подпругу седла. Сделаешь спустя рукава — натрёшь мозоли… а то и шею сломаешь.

— Понял. И теперь я могу так уронить любую птицу? Просто увидев?

— Умеренность — добродетель. — Салагат с лёгким осуждением глянул на юношу сквозь пряди спутанных волос. — И есть свои тонкости в применении. Освоишься. Немного похоже на дыхание с огнём. А теперь хватит чавкать. Я буду спать. Не практикуй сегодня слишком долго, пары часов будет достаточно.

Эйден мола кивнул, скрещивая под собой ноги и протягивая раскрытую ладонь к огню.

Беспощадное солнце разливает жар переливчатыми волнами. Воздух неподвижен и раскалён. Но люди, стоящие по обе стороны длинной площади, не собираются расходиться. Приветствуют, встречают его. Пот чертит бороздки на запылённых лицах, но робкая радость и благоговение светятся через грязь. Это искренние чувства, они греют куда глубже назойливого светила…

Но эхо пережитого ужаса всё ещё слышится в голосах, затянувших бессловные песнопения. В чёрных и карих глазах ещё заметны отблески недавнего страха. Почему он видит это? Просто видит и всё… Тяжелогружёная телега сворачивает за угол в пятистах шагах от площади. Тент, скрывающий её содержимое, покрыт алыми пятнами. В утоптанной земле улицы через равные промежутки пробиты отверстия. Толпа заслоняет их, но увидев одно сразу ясно, где искать другие. Такие отверстия оставляют крепкие деревянные колья. Пики над дворцовыми воротами тоже не успели очистить. Грязно-бурые потёки под ними нельзя не заметить, даже если стараешься.

Должно быть, головы сняли совсем недавно. И последняя телега, доверху нагруженная телами с кольев, ещё даже не доехала да Восточных врат. То, что случилось — случилось только вчера. Но их солнце всегда подгоняет смерть. Среди запахов дорогих благовоний и бесценных масел пробивается слащавый, гнилостный дух. Воздух совершенно неподвижен и шлейф ядовитого смрада можно увидеть. Острота зрения пугает, Эйден пытается зажмуриться, но веки его не слушаются. Недалеко за Восточными вратами кружит стая огромных птиц. Так плавно, без единого взмаха крыльев, могут летать только падальщики. Опустятся ли они до дна карстового провала или трупов так много, что размытую бездну засыпали доверху?

Огромный серый зверь остановился, дойдя до ступеней. Поднял переднюю ногу, толстую, как каменная колонна. Строго одетые люди помогли спуститься с высокого седла. Широкая лестница, полумрак коридора со сводчатым потолком. Мерные шаги по холодной мозаике пола отдаются в ушах. Пустой зал, пустой трон, невзрачная арка, ведущая на балкон. Стражники дальше не идут, стали у двери скрестив копья. Ни тёмные древка, ни полированные лезвия не издали ни звука.

— И вновь я склоняюсь перед тобой, прося мудрости и терпения.

— И вновь не возьмёшь предложенного. — Эйден уже не удивляется тому, что чужие слова сами срываются с губ.

Он смотрит в глаза невысокому, крепко сбитому мужчине. И пристальный взгляд того рассыпается, обнажая подавленную печаль и стыдливое, почти детское раскаяние.

— Ирвилиты признают только силу. И не скрывают этого, — голос смуглого мужчины становится твёрже, крупные руки неосознанно касаются меча у пояса. — Воздаяние не было местью, но единственным способом предотвратить бойню.

Эйден отворачивается. Ноги медленно несут его по длинному балкону. Черноглазый мужчина следует за ним, продолжая оправдываться.

— Жертвы не были напрасны. И выставленная напоказ голова сохранит на плечах десятки других. Стоит промедлить, выказать неуверенность… и после придётся напрягать все силы, рискуя без надобности. Я слышу твоё неодобрение и страшусь его, но если бы я мешкал… Если бы я позволил разгореться новой войне, позволил убивать твоих учеников, разве был бы ты мною доволен?

— При чём здесь моё удовольствие? — Эйден остановился, протягивая руку к каменным периллам. Голос был не его, ладонь была не его, даже мысли текли странно, тягуче и неизменно. — Ты предотвратил бойню бойней. Жестокость пресёк жестокостью. Твои усилия тщетны, а дела велики лишь в глазах детей.

Ладонь так и не коснулась мраморных перилл. Тёмная оса, лежавшая на полированном камне кверху брюхом, вдруг зашевелила лапками.

— Жестокость была вынужденной, а бойня спровоцированной. Но я бы предложил свою голову, если бы была хоть тень надежды, что ты возьмёшь её.

Эйден опустил руку, так и не коснувшись горячего мрамора. Оса перевернулась, повела острыми крылышками и взлетела. Сделав пару кругов вокруг говорящих, она исчезла в тени цветущих кустов в огромных кадках.

— Слишком много говоришь о головах, хранитель. Что сделано — то сделано. Но мы оба останемся в Фаахане, иначе придётся возвращаться сюда через год. И будем засыпать провал у Восточных врат вместе с адептами. Чтобы хорошенько рассмотреть последствия ошибок.

Протяжные песнопения доносились с площади. Смуглый мужчина поклонился, касаясь рукой белого тюрбана. Солнце палило так, что открытые кисти рук и лицо почти болели.

Эйден открыл глаза, щурясь даже в полутьме пещеры. Хоть Салагат и говорил не практиковать слишком долго — он просидел у костра почти всю ночь. Даже немного опалил лицо и ладонь, засмотревшись в пламя.

— Долго спишь.

Салагат, сидевший у самого входа скрестив под собой ноги, говоря даже не повернул головы. Хотя, вероятнее всего, и видя лицо мага нельзя было бы точно сказать всерьёз ли он.

— Да. Люблю хорошенько выспаться, когда есть возможность… — удовлетворенно кивнул Эйден. Решив, что удачно и ловко подражает ироничной неопределенности собеседника.

Подойдя к неровной природной арке, он потянулся и присел рядом с Салагатом.

— Красиво здесь.

Колдун промолчал. Тёмные верхушки вековых елей легко покачивались в паре десятков шагов от скалы. Холодное осеннее солнце грело слабо. Но матовая чернота отвесного обрыва впитывала каждую частицу тепла, рождая ощутимые восходящие потоки.

— Когда смотришь на них — кажется, что можно запросто потянуться и сорвать шишку, — задумчиво протянул Эйден. Видя, что Салагат не собирается отвечать — продолжил. — Знаешь, иногда по утрам накатывает такое благодушие… Вот гляжу — птицы косяком идут. И так с ними хочется. В тёплые края-то. Поймать ветер и-и-и…

Эйден затих на полминуты, провожая гусей глазами.

— А потом жрать хочется, — вздохнул он, прислушиваясь к бурчанию живота. — А если жрать нечего — начинаю о будущем думать. А это порой настроение портит. Неопределенность… сомнения всякие. Они ведь с озёр летят. Со Слепых, верно?

— Сомневаешься, в ту ли сторону идёшь?

— Скорее о запасах думаю. Пока все не улетели, — буркнул Эйден скорее для себя, не слишком надеясь убедить мага. — А ты сам там бывал? Зимой?

— Разумеется. У меня в Эссефе пара убежищ, на подобии этого. И вообще там не так уж холодно. Ну, то есть прохладно, но не намного хуже, чем в твоём Уилфолке. А в шубах местные, потому что есть из кого эти самые шубы шить.

— Значит, я прав насчет охоты… там с ней хорошо…

— Местами, даже слишком. Как и здесь, в Мидуэе.

Эйден задумался, вспоминая выжженные черепа медведей, волков и незнакомых, клыкастых бестий.

— Но Эссеф всё же большое графство, — неуверенно протянул он, — нечто большее, чем скопище полудиких лесных общин. Да?

— После всего увиденного за последние месяцы, тебя так поразила деревушка Иллура? — Салагат даже повернулся, как обычно чуть наклонив голову и обнаруживая отстраненное, собачье удивление. — В мире полно опасностей куда более явных, чем суеверия рыжебородого шамана и любвеобильной знахарки.

Эйден закашлялся от неожиданности, вопросительно уставившись на мага.

— Что? А-а-а… ну да. Возможно, ты не знал её с этой стороны. Но я ведь познакомился с ней раньше. И лет сорок назад у неё… было заметно больше зубов.

— Сложно представить. Ты, должно быть, тоже был в том возрасте, когда охотно отвечают на симпатию?

— Не совсем. Симпатии такого рода меня не интересовали никогда. А возраст… сейчас тебе будет сложно объяснить. Лучше вернемся к Эссефу. — Эйден пожал плечами. Он уже привык, что по мере получения ответов рождается всё больше вопросов. — Больших городов вроде Мирта или Кумруна там нет. По крайней мере — последние лет сто. Ты уж прости, я знаком с историей Бирны лишь поверхностно и интересуюсь ей не так давно… Так вот, после падения бирнийской монархии… века полтора назад, верно? Ах да… ну будем считать, что так, — Салагат чуть опустил голову, почёсывая сальные патлы. — Междоусобицы вспыхнули не только между графствами. Все, даже самые мелкие и незначительные феодалы ввязались в борьбу за власть. Властолюбие — пожалуй, самая яркая черта, самая заметная человеческая особенность. Десятилетия разного рода конфликтов изменили облик и суть Эссефа. Даже сильнее, чем его ближайших соседей. Дороги, проложенные во времена правления династии Аргайлов, разбирали для постройки мелких форпостов и хат или же просто ради того, чтобы ими не мог воспользоваться неприятель. То есть те же соседи из Уилфолка, Суррая и Хертсема. Возможно, именно это, а ещё почти непроходимые вне дорог леса, и позволили Эссефу вариться в собственном соку, несколько в стороне от серьёзных столкновений влиятельных феодалов-наместников. Собственная локальная война, и порожденные ею волны чумы, постепенно опустошили и развеяли большинство старых городов. Жители графства в поисках убежища поступали по-разному. Кто-то силился забраться ещё глубже в лес, кто-то прибивался к одной из противоборствующих фракций, ища спасения в укрепленных валами и частоколами лагерях. Из тех лагерей и выросли сегодняшние городища. Что интересно, постепенно смута внутри обособленного графства сошла на нет. В отличие от непрерывно лихорадящей Бирны, там всё же установилась постоянная власть. И по слухам, пусть и не подтверждённым, правит дальняя родня тех самых Аргайлов. Королевская кровь, даже разбавленная сотни раз, снова взяла своё… Хотя, разумеется, ни один из феодалов-наместников соседних областей никогда не признает, что династия жива. Да и хозяева Эссефа разумно помалкивают о своих… возможных правах на тот, старый, ныне не существующий трон.

Салагат затих на пару секунд.

— Что-то меня занесло, — хмыкнув, пробормотал он, рисуя грязным пальцем в пыли замысловатые символы. — Тебе, должно быть, интересно другое. Наверняка думаешь прибиться к промысловой бригаде и бить зверя по лесам и рощам. Или, кто тебя знает, перекупать добытое другими и продавать зажиточным горожанам. А может, собрался возить пушнину до Суррая? Или до самого Редакара?

Эйден нервно сглотнул.

— Даже не знаю. Так далеко не думал. А ты? Что бы делал?

— Выстроил бы шалаш из сухостоя, в самой тихой чаще, — маг чуть улыбнулся. Впервые в сухих, глубоких морщинах удалось разглядеть намёк на язвительность. — И сидел бы в той чаще до конца времён, изредка перебираясь из ельника в дубраву и обратно…

— Ты вот смеёшься, а ведь и правда в голову приходит нечто подобное. Иногда.

— Твоё иногда значит не много. Ты слишком молод, слишком деятелен и любопытен, чтобы долго бояться прошлого. Тебе наверняка захочется жить быстрее. От того и не остался с Иллуром.

Эйден пожал плечами.

— Скажи, если Эссеф торгует с другими графствами — значит какие-то дороги всё же проложены? Ну не ломятся же купцы сквозь бурелом. А если так — чего бы нам не пойти по тем дорогам? Уж ты-то точно знаешь… хм… путь.

— Мы встретились в дикой глуши. Собственно, где бы ещё это было возможно? А из этой части Мидуэя дорог туда нет. Их вообще здесь нет, как ты мог заметить.

Утренняя прохлада приятно бодрила, прямо над верхушками елей висело бледное осеннее солнце. Эйден поглядывал на мага, пытаясь скопировать его позу, но сидеть, подобрав под себя ноги, было не слишком удобно, да и кисти развернутые ладонями вверх хотелось убрать с коленей.

— Значит, охота… — неопределенно протянул он. — Я, в общем-то, умею. Силки там ставить… яму-западню вырыть могу. Мясо с калиной потушить. Слушай, а эта штука, — Эйден достал из кармана окованный железом клюв, — может она и на зверей также действовать? Ну, чтобы… того.

— Нет. Только птицы.

— А можно попробовать?

— Ты уже съел целого гуся? — Салагат привычно склонил голову набок. — Ну ладно. Практикуйся, только без фанатизма. Одну-две. Потом за калиной пойдёшь. Покажешь, как тушить…

Пользоваться артефактом оказалось довольно просто. Простояв некоторое время, держа его в кулаке высоко над головой, Эйден наконец ощутил лёгкий нагрев отполированного металла. По словам колдуна, так проявлялись два важных момента. Во-первых — кровь от руки отлила достаточно, чтобы тонко чувствовать изменения температуры предмета. Во-вторых — получилось установить зрительный контакт с птицей.

Большой палец лёг на шероховатую гравировку, пара уток, летящих со стороны Слепых озер, уже были в какой-то сотне шагов.

— Не переводи взгляда. Выбери уже одну. Скорее, пока не пролетели.

— К Смерти! — Эйден с силой сжал артефакт, выплюнув нужный приказ, несмотря на подкативший к горлу ком.

Селезень с переливающейся зелёной головой беспорядочно замолотил крыльями в воздухе и, кувыркаясь, рухнул у подножья чёрной скалы. Испуганная, сбитая с толку утка летала кругами с громким, неприятным кряканьем. Спускаться вниз не хотелось.

— Бери уж и её… Но за первым всё равно пойдёшь.

Эйден кивнул, снова поднимая руку.

— К Смерти.

В этот раз его голос был тише и увереннее. Птица рухнула в дюжине шагов, рассыпая перья по пыльной тропе.

Калины поблизости не нашлось, но в сырой низине удалось отыскать целые заросли чуть увядшего ревеня. Его толстые кислые стебли, покрошенные крупными кусками, отлично сочетались с жирной птицей. Тяжёлый толстостенный котелок парил, только снятый с огня. Эйден осторожно накладывал жаркое в глубокие глиняные миски, вспоминая о шлеме, оставленном в лесной деревне.

— Знал бы раньше, что у тебя тут столько посуды — настрелял бы больше, — он удовлетворенно улыбнулся, предвкушая шикарный обед.

— Это не для еды, а для дела. Обычно. И про стрельбу не болтай. А то решу, что ты ещё мал для такой охоты, да лук отберу.

— Шутишь ведь?

— Конечно…

— Хорошо, — Эйден протянул магу первую миску и начал накладывать себе. — Спасибо ещё раз. За подарок, за науку, за гостеприимство.

— За науку рано благодарить, — Салагат выудил кусок горячего мяса прямо пальцами и не спеша отправил в рот. — Это всё азы, начало…

— А что дальше? Может… м-м… некромантия?

— Нет. Плохо слушал? Направление специфическое. Слабое и в освоении сложное. На кой оно тебе?

— Ну-у… — неопределенно повёл руками Эйден. Ему было не так важно, что именно покажет колдун, ведь всё это было невероятно, ново и интересно. А вот что тот наконец соизволил поесть, впервые за пару дней и именно его стряпню, было приятно.

— Вот как придумаешь, на что тебе некромантия — может и займёмся. А пока магия призыва и основы безопасной практики. Только не объедайся сильно.

— Так пропадёт же, — вяло запротестовал Эйден с набитым ртом.

— Покажу, как сохранить. Если сумеешь — не пропадёт. А жадничать не нужно. Ни в чем.

Здоровенные, тяжёлые валуны, стоящие вдоль стен вытянутой пещеры, казались почти живыми. Причём — нельзя было точно сказать почему. Они не двигались, не издавали звуков. Но в пятнах старого лишайника, в бледных кварцевых прожилках и полустёртых, рыжеватых орнаментах сейчас виделось нечто глубокое. Нечто сильное и почти осмысленное.

Эйден стоял у одного из таких камней, опираясь на посох двумя руками и чуть щуря глаза. Старался сконцентрироваться, но предвкушение возможного результата серьёзно отвлекало. Ещё вчера, только войдя в убежище Салагата, он спрашивал об этих валунах. Тогда маг ответил кратко, только больше разжигая любопытство. Лежали-стояли такие камни по окрестностям, приглянулись, забрал себе, уверенный, что пригодятся. На вопрос, как именно забрал, ведь некоторые из них были выше него ростом и чуть не в сотню раз тяжелее, не ответил вовсе. Но обещал, что покажет. И теперь, вроде как, показывал.

— Не нужно сверлить его взглядом, просто не вертись по сторонам. Достаточно воспринимать то, что перед тобой, — Салагат сидел сзади, ссутулившись на камне поменьше и подсказывая. — Рыжий орнамент — это не письмена и не рисунок. Всё это один знак. Символ, потёртый временем и непогодой. И, к слову, крови тут нет. Просто охра.

Своды пещеры мягким неярким эхом отражали слова мага.

— Каких-то сто-сто двадцать лет назад этим алтарем ещё пользовались, а значит и тебе будет не сложно. Восстанови все линии. В их переплетениях увидишь суть. Понятие ёмкое и многогранное, нечто желаемое и неотвратимое…

Спокойный голос будто обволакивал изнутри. Следы давних прикосновений медленно проявлялись на серой поверхности камня.

— Увидев — можешь воззвать. Уверенно, но без угрозы. Не разорви связь, дыши ровнее, как дышишь с огнём. Уже можно… выноси посох за черту… сейчас.

Эйден с трудом, двумя руками, оторвал ореховый посох от земли. И опустил тремя дюймами дальше, сразу за чертой, проведённой Салагатом между ним и камнем. Тихий, сухой стук заглушил все остальные звуки, разливая вокруг горячую, вязкую, абсолютную тишину.

Это сила…

СИЛА…

Дыхание перехватило нахлынувшей волной жара. Губы, готовые озвучить последнюю мысль, нервно сомкнулись, искажаясь гримасой страха.

— А теперь приказ. Ну же…

Слова Салагата прошли вдалеке, словно слышимые со дна колодца. Жар нарастал, острой резью паля глаза и забивая ноздри. Алтарь обхватила горящая трёхпалая рука. Другая такая же потянулась к голове.

Перезвон тревожных колоколов заглушает визг и рёв запертых пожаром. Треск стоит такой, будто вокруг валятся сухие сосны. Люди, бегущие по мостовой, расплескивают воду. Вёдра кажутся абсурдно маленькими, почти игрушечными. Брызги и лужи испаряются, едва успев отразить оранжево-красные отсветы. В пылающие ворота мерно ухает вражеский таран. Теперь уже не спастись. Данас пал.

— Пожар! — резкий, срывающийся крик перешёл из наваждения в реальность, сдавливая опухшее горло спазмом, вынуждая очнуться.

Эйден согнулся пополам, шаря по земле руками, пытаясь хотя бы сесть.

— Тише, спокойнее. Тот пожар давно потушен. Немного тлеет лишь у тебя в голове.

Спокойный, как всегда, голос окончательно вернул все на свои места, заставив вспомнить последние месяцы за пару мгновений.

— Почему… гхм-гхе… — сухой кашель отдавался пульсирующей болью в затылке, глаза слезились, будто засыпанные песком. — Почему не вышло? Почему он напал?

— Не напал, просто заинтересовался, — Салагат положил холодную, почти ледяную ладонь на лоб юноши, жестом веля опереться спиной о стену. — Тайро очень сильны… в широком смысле слова, но не агрессивны. Они просты и любопытны, как дети… или собаки. Ему нужно было приказать, а не делиться воспоминаниями.

Эйден с трудом проглотил слюну, горло сильно опухло и горело изнутри.

— Ну… не вышло. Весь этот жар… и как-то навеяло. Само, понимаешь, вспомнилось.

— Понимаю. В следующий раз не стоит вспоминать.

— Следующий? — Эйден тревожно оглянулся, будто стараясь увидеть подсказку, какую-нибудь достойную причину не повторять подобного. — П-ф-ф… Ну…

— Пока выпей это, охладит. Тебя немного ошпарило изнутри, — Салагат протянул большую чашу из гладкой тёмной глины.

— Спасибо. Слушай, может не стоит мне торопиться с такими… серьёзными техниками? Эти тайро, раз они так сильны, то как я могу им приказывать? Может ты и достаточно опытен, искусен, но с чего им слушать меня? Вдруг в следующий раз его любопытство ошпарит так, что в себя уже не приду? Может…

— Не тараторь. Успокойся. Откинься на спину, сиди и дыши.

Лёгкий порыв ветра занёс снаружи немного сероватой пыли. Подсвеченная красным закатным солнцем, она образовала тёплую колонну света, прислонённую под углом к матово-чёрной скале. Новое дуновение ветра развеяло видение, не дав толком его рассмотреть. Только тёмные верхушки елей волновались у самого входа в пещеру. Было странно думать, что день почти прошёл. Еще один день.

— Настоящей опасности не было. — Салагат движением головы отбросил прядь спутанных волос. Он сидел напротив, держа на коленях свой посох. — Черта, что я провёл — непреодолима для них. Для любого из тех, кого ты в силах призвать. И приказ тайро — не бескомпромиссное требование подчиниться. Я говорил, они почти как собаки. Им может быть любопытно то, что ты делаешь. При этом тайро вовсе не обязательно видеть конечную цель или смысл в происходящем, просто через приказ ты максимально чётко формулируешь свое желание. Например — подвинуть камень. Он знает, что может помочь, и ему интересно само взаимодействие с человеком. Или ещё с кем.

Эйден молчал. Дышать было сложно, а говорить ещё сложнее.

— А если… — он перевёл взгляд в сторону, будто вспоминая что-то. — Если всё-таки что случится? Ошпарит сильнее и всё в таком духе. Возможно оживить человека? Не как некромант, не поднять искалеченную оболочку с остаточными рефлексами, а восстановить саму жизнь?

— Непростой вопрос. Куда сложнее, чем кажется тебе. И смысл отвечать будет не так скоро, наберись терпения. Сейчас допьёшь снадобье, а завтра покажу, как сделать ещё. Возможно, тонкая алхимия, как более вдумчивое и размеренное искусство, подойдёт тебе лучше. На первых порах. Всё больше холодает, всё раньше темнеет… в некотором смысле, это будет нам на руку.

— Хорошо, — кивнул Эйден, даже не стараясь понять всего, сказанного магом, всё ещё вспоминая и раздумывая о чём-то своём. — А ты не слышал о таком месте… городе или стране… там жарко, черноволосые смуглые люди ходят в ярких халатах, водятся серые звери, ростом втрое выше крупного медведя. Зовётся Фаахан, если не изменяет память.

Водянистые глаза Салагата поймали взгляд Эйдена. Впрочем, возможно маг всегда смотрел точно так. Внимательно и чуть удивленно, будто всё видит в первый раз.

— Это в Меланоре. Большой город. Вроде бы.

Костёр потрескивал в нескольких метрах, но тепло было даже здесь. Наверняка не обошлось без магии. Эйден плотнее закутался в тяжёлый меховой плащ и закрыл глаза. Вопросы, назойливо копошащиеся в утомлённом сознании, оттеснялись на второй план усталостью, моральной и физической. А может ещё и снадобьем, которое завтра предстояло готовить самому.

Бледный лунный свет уже пытался проникнуть в пещеру, но отсветы жаркого костра были сильнее и без труда окрашивали его ярко-алым. Салагат сидел, скрестив под собой ноги, внимательно вглядываясь в пламя, протянув вперёд правую ладонь и придерживая предплечье левой. Обычно ночью он не открывал глаз, хотя и спал очень редко. Начертив простой символ в горячей золе, Салагат отодвинул пару горящих углей, не обращая внимания на жар. Знак означал «Жизнь», в самом широком смысле слова. Богатейшая тема для размышлений, кто бы ни взялся за неё. Вдруг бесцветные радужки поблескивающих глаз практически заслонила чернота расширившихся зрачков. Среди горячего пепла виднелось нечто крошечно-круглое, тёмное и обугленное. Он достал обожжённую мокрицу из костра и задержал над ней узкую, грязную ладонь. Убрав руку, Салагат снова вернулся к пламени и начертанному символу.

Испуганная мокрица развернулась, засеменила крохотными лапками и скрылась в сырой темноте пещеры, спеша убраться подальше от опасного огня.

На высоком, безукоризненно синем небе ни облачка. Раскалённый солнечный диск висит прямо над головой, высветляя беспощадными лучами и без того белейшие мраморные плиты. Спасительная прохлада тени так близко и так далеко. Струйки пота непрерывно бегут по всему телу, спускаясь из-под полированного шлема на грудь и спину. Плоть под доспехом из стали и кожи горит, томится, но привычно сносит все тяготы дневного караула. Камал коротко моргнул. Ничего. Даже сомкнутые веки не дают увидеть темноту, только беспощадно яркая зелень в уставших глазах. Он перехватил древко копья на полдюйма выше, надеясь, что прикосновение раскалённого дерева его немного взбодрит.

Шагов слышно не было. Как всегда. Статная фигура в светлых одеждах появилась из арки за спиной, распространяя вокруг себя едва уловимый запах сгоревших благовоний. Камал вытянулся ещё ровнее, хоть и до того стоял безукоризненно прямо.

Многие ли в Фаахане видели Его так близко? Да, встречал весь город, но при этом видели лишь светлую фигуру, мерно покачивающуюся на слоне. А я… Вчера, проходя купальни, Он взглянул на меня своими странными нечеловеческими глазами… И ночью мне снился этот взгляд, будто освещающий полумрак дворцовых переходов. Бог. И так близко.

Мужчина в светлых одеждах остановился в паре шагов, не дойдя до резных перилл балкона. На мгновение он полуобернулся, будто о чём-то задумавшись. Затем поднял голову вверх, осматривая небо и далекие горы.

Камал услышал, как Он глубоко вдохнул через нос. Цветущие в огромных кадках растения заволновались, затрепетали, приветствуя свежий ветер.

— Воистину велик и милостив бог терпения. И зная слабость слуг своих, прощает им. — Прошептал второй стражник, с благоговением глядя вслед удаляющемуся мужчине.

Ветер усиливался, вспотевшее тело под доспехами приятно холодило.

— Велик и милостив, — кивнул Камал.

В отличие от Хранителя Прабодхана. Тот безжалостно вырезает другие касты, стоит им только лишь поднять голову и заговорить. Вырезает даже детей. Вырезает нашими руками.

Ночная прохлада шёлковым покрывалом опустилась на город, успокаивая истерзанные жарой улицы. Мрамор гранёных колонн и тёмный камень мостовых быстро отдавали накопленное тепло. Освободившись от тяжёлого доспеха, Камал быстро и бесшумно шагал по опустевшим улицам, тешась нарастающим предвкушением. Обойдя дворцовую площадь переулками, он двинулся в сторону Поющих фонтанов, стараясь держаться в тени факторий. Эти особенные, двухэтажные дома несколько выделялись на фоне традиционной меланорской архитектуры Фаахана и принадлежали влиятельным гильдиям иноземных торговцев. Во многом поэтому здесь почти не было патрулей. Купцы были важны для города и Хранитель часто прислушивался к их желаниям. Камал не боялся случайной встречи со стражей чужаков, к воинам Первой сотни все относились с должным почтением, а вот попадаться на глаза кому-либо из своей касты было опасно. Бродить одному в такое время… после недавних событий… Поползут слухи. Вынюхивать можно даже не зная, что именно ищешь.

Миновав шелестящую аллею апельсиновых деревьев, он свернул в безлюдные ряды Малого базара, бросая по сторонам внимательные взгляды. Всё было тихо. Лавки закрыты, тенты и навесы сложены, цветастые палатки прятались по окрестным домам до утра. Поблизости ни души.

Камал нырнул в нужную подворотню, оказавшись у знакомой кирпичной стены, легко подпрыгнул, вытягивая руку. Подтянулся, ловко спрыгнул с другой стороны, побежал. Мерные, широкие шаги могла бы расслышать только собака. Мягкие сандалии скрадывали звуки, ровное дыхание звучало не громче, чем обычно. Нижний город встретил его резкими запахами специй, преющих фруктов и навоза. Приземистые, выбеленные извёсткой хижины светлели вокруг, окруженные низкими глиняными стенами. Тут и там сквозь ставни пробивался свет, слышались голоса, смех и звуки любви. Камал торопился, но невольно замедлил шаг, жадно ловя сладкие вздохи и выкрики.

В этой части города селились ворумийцы. Самая многочисленная и самая низкая каста в стране. Хорошие земледельцы и строители, но не войны или торговцы, они никогда не стремились к власти, не устраивали бунтов или восстаний. С ними не было проблем ни у кого, а у них, в свою очередь, всё было как нельзя лучше. Простая, сытная жизнь. В меру богатая, не отягощённая сложными надуманными проблемами. Они много работали, отдавая всего себя делу, и также отдыхали, благо времени и сил хватало на всё. Их женщины были добры и улыбчивы. И рожали детей чаще других. Чуть ли не каждый год. Иногда двух или трех близнецов.

Камал считал, что это действительно разумно — просить о детях, предаваясь любви, а об урожае — удобряя поля. Он уважал Воруума, бога жизни и созидания, за такие практичные заветы. И даже иногда, не слишком часто, вспоминал о его последователях без обычного лёгкого презрения, свойственного всем прочим кастам.

Петлять по узким улочкам ворумийского квартала можно было долго, но Камал уже успел изучить лучшие пути. Где-то срезая через чужие дворы, где-то пробегая по толстым глиняным стенам и плоским крышам — он преодолел весь лабиринт из хат и амбаров за полчаса. А потом был вынужден остановиться и ждать. Проносящиеся высоко в небе рваные тучи на время скрыли молодой месяц, а без его света идти дальше было практически невозможно. Камал с досадой вспомнил пылающие жаровни и масляные фонари, освещающие ночь во дворце. И даже постовые факелы казармы, раздражавшие копотью и запахом. Но он не для того делал такой крюк, петляя по грязным подворотням, чтобы глупо выдать себя, воспользовавшись огнём. Возможные преследователи, даже если они и были, точно остались далеко позади, но привлекать лишнее внимание местных всё равно не стоило. Камал достал из-за пазухи полотняную маску из грубой материи и, утерев лоб от пота, надел, скрыв всю верхнюю половину лица. Тем временем, месяц снова показался на небе, осветив короткий арочный мост через ручей. Там, на другом берегу, будто бы было темнее, чем в остальных частях Фаахана. Было ли это причиной или следствием того, что здесь веками жили аранайцы? А может, особый оттенок темноты был просто плодом воображения?

Холодный камень моста остался позади. Неяркий и почти приятный, суеверный страх — тоже. Но журчание чёрной воды всё ещё отзывалось мягким эхом, настраивая на особый лад, заставляя замедлить шаг и придавая размеренную плавность движениям. Кругом были люди. Многие — в таких же ритуальных масках из грубой ткани. Не мощёные, но чистые улицы полнились тихими голосами и чуть слышным хлопаньем одежд на ветру. Всё это, вместе с шелестом листвы, волнами накатывающим со стороны леса, рождало неповторимую песнь ночи. Слушать которую Камал только учился. Аранайя, богиня теней, снов и перерождения, была самой открытой из верховного пантеона и говорила практически с каждым. Но понять ее шёпот могли лишь праведные. Лишь её последователи, аранайцы, живущие по заветам богини и почитающие её превыше прочих верховных. Камал дышал полной грудью, силясь уловить неясные шорохи мысли, радуясь тому, что предыдущей ночью спал не более двух часов и, если на то будет Её воля, сегодня проспит ещё меньше.

Стараясь идти по самому краю улицы, иногда украдкой касаясь стен домов, он вежливо кланялся проходящим мимо, отвечая на немые приветствия. Разумеется — его не узнавали. К счастью. Эта ночь выдалась довольно тёмной, и даже аранайцы наверняка были вынуждены пить свои зелья, чтобы не спотыкаться во тьме. Стоило Камалу подумать об этом, как со стороны раздался тихий, скрипучий смешок. Маленький, согбенный старик сидел на ступенях у скромного дома и лениво поглядывал на проходящих. При нём не было традиционного зелёного светильника из особых, питающихся светом грибов. И таким как он не требовались специальные эликсиры. Глаза долгожителей аранайцев заметно выделялись во тьме, бликуя неогранёнными изумрудами, словно у диких кошек. Камал коротко поклонился и ему. Гадая, что именно рассмешило старика. Неловкая, осторожная, хоть он и старался не выделяться, походка? Или тот заметил казённые сандалии на его ногах? А если заметил — догадался ли обо всём или просто доволен новой победой богини?

Свернув в неприметный каменный закуток, огороженный глухим фасадом богатого, двухэтажного дома и высокой стеной с кованой решёткой поверху, Камал присел на корточки. Быстро, почти на ощупь, отыскал расшатанный камень в основании забора. То, что он искал — оказалось на месте. Крупный опал поймал слабые, бледные отсветы молодой луны. Зелёные и желтые переливы заиграли глубоким, застывшим тысячи лет назад теплом. Камень был полирован неумело, но очень тщательно, а учитывая его размер, с хороший зрелый финик, мог стоить целое состояние. Но ценность его измерялась не деньгами. Опал был знаком. Подарком, что молодой воин преподносил своей возлюбленной снова и снова, каждый раз, когда удавалось тайно встретиться. А после, если Прия была готова для нового свидания, она возвращала камень в их тайник. И ждала.

Стена в полтора человеческих роста не была преградой. Изящная кованая решётка поверх кирпичей, скалящаяся острыми пиками и шипами, не только не мешала, но даже упрощала дело. Камал чуть улыбнулся, как всегда, крепко ухватившись за холодные прутья. Тихий, чуть заросший сад был пуст, лишь невидимые цикады пели одним голосом. До цели оставалось не больше сотни шагов. Впереди, над неухоженными плодовыми деревьями, возвышалась четырехгранная башня. Стройная и строгая, сложенная из светлого травертина, она напоминала столб лунного света, застывший меж теней сада. Щели и неровности в старой кладке подобно лестнице. Интуиция и опыт подсказывают там, где подводят глаза. Мало кто, пусть даже из Первой сотни, смог бы повторить подобный подъём. Но Камал был сильнее и ловчее многих. Минута до встречи. Он не торопится, взбирается спокойно и уверенно.

— И как ты можешь не страшиться? Крался так тихо, неспешно… почти медленно. Я едва не уснула, мой терпеливый воин.

Девушка стояла в расслабленной, даже развязной позе, опираясь рукой об одну из колонн, поддерживающих куполообразную крышу. Как она попадала сюда — было загадкой, ведь ключи от фамильного святилища, укрепления и темницы всегда находились у главы рода. Улыбка на её лице была тёплой и приветливой. Но откровенная насмешка, подчёркнутая тоном и характерным жестом, могла бы обидеть менее подготовленного человека. Однако Камал был готов. Он тоже улыбнулся, также неспешно отряхивая ладони от белёсой пыли. Называя его терпеливым — Прия намекала на порядки, традиции и нравы правящей касты. Хранитель Прабодхан свято чтил Его заветы. Сохраняй терпение, соблюдай умеренность, не утрать самообладания… Говоря же о сне — девушка откровенно дразнила, они оба знали, что не скоро уснут этой ночью.

— Тёмная ночь… — Камал положил руку на её талию, ладонь скользнула в прохладные складки шёлка, коснувшись не менее гладкой кожи. — Только рядом с тобой я вижу больше.

Он протянул ей опал, не замечая, что здесь, на верхней площадке башни, темнота в буквальном смысле на удивление прозрачна.

— Что я? Славь богиню, столь щедрую в своей милости, — Прия одним движением сняла с юноши матерчатую маску и положила прохладную ладонь на мокрое от пота лицо. — Аранайя говорит со мной, я же могу лишь передать мудрое слово тому, кто пока глух к её голосу. И слеп к её красоте…

Они целовались долго и жадно. А раздевались не торопясь… Не спешили и после, смакую каждую секунду, наслаждаясь каждым прикосновением. Только тонкий слой сброшенных одежд отделял их от остывшего тёсаного камня, но сейчас здесь было лучше, чем на самом мягком ложе Меланора.

— Странный обычай, не находишь? — заговорил Камал, когда всё закончилось. Он сидел, опершись спиной о колонну, и вертел маску в руках. Переводя взгляд с неё на гибкое, стройное тело Прии и обратно. — У нас все традиции, всё необъяснимое на первый взгляд, очень разумно и полезно. Только полезно, часто, для старших. Для глав семей и общин, для тех, кто наверху.

Девушка медленно потянулась в сладкой истоме. Подпёрла голову правой рукой, левой поглаживая себя по бедру. Она молчала, понимающе улыбаясь, и явно не собиралась отвечать. Пока.

— Должен оставаться смиренным и почтительным, даже если вопрошающий держит плеть. Должен беспрекословно воплощать чужие решения. Должен гордиться тем, что тебе доверили службу, которой сторонятся сами. — В голосе Камала не было грусти, он просто рассуждал вслух. Немного отстраненно, возможно — сам с собой. — И тут вроде бы всё… правильно. Правила, обычаи — они для того и есть. Командир, отец или правитель ждут подчинения. Высшие учат низших так, как удобнее, — он поднял полотняную маску выше, рассматривая с расстояния вытянутой руки. — К чему тогда ваши ритуалы и таинства? Кому на пользу то, что всякий может надеть маску и прийти к вашим улицам под покровом ночи? Неузнанный, возможно опасный. Да и сами аранайцы, наверняка, дышат тем же воздухом. Порой едят чужой хлеб, берут чужих жён и тешат нож чужим животом.

Прия очаровательно тряхнула головой, отбрасывая назад волосы.

— Отец, командир, правитель… — перечислила она, загибая тонкие, чуткие пальцы. — И ведь думал верно, но не до конца. — Широкая улыбка расцвела на её лице, выделяясь красивой белизной на фоне смуглой кожи. — И человек, проводящий полдня во дворце, а другую половину в храме — не знает, кто стоит выше?

— Боги?

— Боги-и? — передразнила она, забавно морща маленький, чуть вздернутый носик. — Ну конечно они. Кто же ещё обучает жрецов, силясь пробиться сквозь их непроходимую глупость, трусость и жадность? С переменным успехом. Наш почтенный и грозный хранитель тоже не сам выдумал всё, что выдумал. Уж точно — не только он.

Камал старался не хмуриться, чтобы не выдавать своего замешательства. Не хотел давать новых поводов для насмешек.

— Я не говорил о Прабодхане и говорить не хочу. Эти маски — другое. Как традиционная и поощряемая культом возможность плодить тайны, может быть угодна богам? Тайны — это заговоры, грехи и преступления…

— Грехи? — перебила Прия, улыбаясь еще шире.

— Хм… Ну хорошо, — Камал тоже улыбнулся, осознавая, что говорит чужими словами. — Расскажи мне. Ты всегда умеешь сделать так, чтобы я понял.

— Разве? Ну ладно, ладно. Ты спросил, как это может быть угодно богам? А что вообще им угодно? Кто мы такие, чтобы спорить об этом? Хотя, пожалуй, одно мы можем знать наверняка. Каждый из пантеона ждёт поклонения, каждый жаждет молитв и веры. Так что же?

Камал шумно вздохнул, недовольно пожав плечами

— Давай же! Это настолько очевидно, что даже вслух говорить не хочется, -глаза девушки вспыхнули глубоким развесёлым огнём. Она привстала на руках, не стесняясь наготы, подставляя лунному свету изгибы бронзового тела. — Они хотят нас… Тебя, меня, всех вокруг и ещё дальше!

— Тогда почему не возьмут? Верховные всесильны, — было трудно сконцентрироваться, мысли скользили по поверхности сознания, снова и снова перебиваемые волнами накатывающего желания. Прия видела это. Этого и хотела.

— Всесильны… Совсем как монархи Меланора, Агрина и Пиньиньской империи, — она прикрылась шелковой накидкой и села напротив, то ли действительно желая говорить, то ли тешась восторженным обожанием, легко читаемым в глазах юноши. — Птица, клюющая муравьев, для них огромна и непостижима. Но она равна прочим птицам. Быть может — пока муравьев хватает на всех, и нет нужды рисковать, выбирая первого среди равных.

Цикады внизу пели всё громче, наполняя прохладный ночной воздух осязаемыми вибрациями. Тонкая ткань на груди не скрывала набухших сосков девушки. По лицу Камала сбежала крупная капля пота, прочерчивая дорогу следующим.

— Тогда почему боги не позволяют человеку открыто примкнуть к ним? Почему аранайцы не могут принять меня? Будь я твоей касты — ты стала бы мне женой. И мы не таились бы, встречаясь изредка и украдкой.

— Не Аранайя отказывает тебе. Люди, старейшины каст и хранители, не допускают смешанных браков и не позволяют чтить того бога, который тебе по нраву. Это из-за них нам не суждено обладать друг другом в полной мере, — Прия нежно погладила полотняную маску, лежащую на каменном полу, обращая на неё внимание Камала. — Но благодаря мудрости заветов богини ночи — ты можешь служить ей, не будучи замеченным. Можешь творить наши таинства, участвовать в ритуалах и молиться, как подобает. А значит — сможешь и переродиться аранайцем. Быть может, нам не повезло в этой жизни, но в следующей мы точно получим заслуженное дозволение, ибо законы каст не будут запрещать нам.

Камал потянулся вперёд, зачарованный её голосом. Целуя изящную шею любимой, он наслаждался прохладой её кожи и запахом её волос. Руки медленно скользили по телу, будто заново узнавая каждый дюйм.

— Главное — умилостивить богиню. Но ты сможешь… сможешь… только ты сможешь это…

Её голос бархатным эхом звучал в голове. Все прочие звуки словно пропали, оставляя лишь ритмичное биение сердца и отдалённые вздохи. Пряди чёрных как ночь волос застили глаза, поднимаясь и зависая в воздухе, будто дрейфуя в прозрачной водяной толще.

Глубокая сковорода исходила желтоватым, дурно пахнущим паром. Эйден усердно размахивал деревянной плашкой, всё больше раскаляя и без того кроваво-красные угли, и время от времени неуверенно поглядывал на Салагата.

— Не сомневайся, так и должно быть, — маг сидел на одном из разрисованных валунов, скрестив под собой ноги, и вполглаза наблюдал за происходящим. — И не отвлекайся. Маши спокойнее и ровнее, нужно поддерживать температуру, а не отгонять от себя пар.

Свободной рукой Эйден потёр слезящиеся глаза, сварливо что-то бурча, но стараясь следовать всем указаниям.

— Я, конечно, понимаю, что валялся без сознания и всё такое. Может даже час или два. И понимаю, что тебе на приготовление сего чудодейственного… дико смердящего варева требуется куда меньше времени. Но что-то не могу представить зловещего, сильно мудрого колдуна, полдня размахивающего над огнём растреклятой дощечкой, — его недовольство, в основном, было напускным и почти добродушным. — При всем уважении, конечно, — добавил Эйден, видя, что глаза мага чуть приоткрылись, выдавая возможное раздражение.

— Зловещего? Интересно. Мне кажется, что я выгляжу вполне мирно. Но ты прав и нет, как всегда. Разумеется, я поддерживал нужный огонь иначе. И если сам знаешь лучший способ — вперёд, удиви. Если пока нет — маши ровнее и всё.

— Ясно. Так, а в чем я не прав?

— Наберись терпения. Терпение и самообладание помогают почти везде.

— И когда тебя осыпают глупыми вопросами?

Салагат на секунду задумался, потом посмотрел на юношу своим обычным, удивленно-собачьим взглядом.

— Почти везде, — поддержал он чуть улыбнувшись, отвечая смеющимся глазам Эйдена.

Сковорода стояла на раскалённых углях ещё около часа. Отвар, сначала жидкий, как молоко, всё больше густел. Бурлящая вязкая субстанция становилась темнее, пар постепенно сменялся дымом, глаза больше не щипало, но появилось лёгкое головокружение и странный шум в голове. Эйден уже начинал клевать носом, когда неожиданно поднявшийся ветер прохладным потоком влился в пещеру, вытягивая за собой дурманящие испарения, освежая мысли. Дальше всё было проще. Прислушиваясь к редким советам Салагата, он соскоблил пригоревший сухой осадок костяным скребком. Аккуратно высыпал его в небольшую ступу, добавив в нужных пропорциях указанные колдуном травы. Тут были знакомые ему аир, калужница и солодка, также высушенные и измельчённые. Простые компоненты, используемые травниками и аптекарями по всей Бирне и за её пределами.

— Да, простые, — согласился с замечанием Эйдена маг. — Но приготовленный тобой порошок из выжженного осадка уже не назвать простым. Тут пролегает условная граница между чистой и тонкой алхимией. А последующий ритуал позволит уже с уверенностью отнести средство к веществам сложным.

— Да… с уверенностью… А я точно смогу?

— Увидим. Помнишь, что я говорил? Мастера тонкой алхимии часто не владеют прочими техниками, так что артефактная магия тут очень кстати. Для тебя это будет самым простым путём добиться желаемого. Ты ведь желаешь получить новую порцию? Чувствуешь, как першит в горле и ноет в груди?

— И свербит в носу… — протянул Эйден, сосредоточенно отфильтровывая заваренную в кипятке смесь через чистую тряпицу. — И что теперь? Руки-то подрагивают, а ты говорил — лить как можно медленнее.

Он поставил сосуд с получившейся мутноватой жидкостью и с интересом рассматривал артефакт. Гранёный стальной стержень, толщиной в мизинец и длиной около пяти дюймов, с мелкими символами и насечками, слабо поблёскивающими в полумраке.

— Это ведь золото, да?

— Золото и серебро, инкрустированные в хорошую сталь. Они здесь не для красоты, разумеется. Крошечная частичка молнии, таящаяся внутри, проявляется одновременно в каждом из символов. А про руки… можешь посмотреть в нишах, может приспособишь что… Только осторожно, не урони, не разбей.

Порывшись среди колб, склянок и прочей непонятной утвари Салагата — Эйден вернулся к валуну с подобием песочных часов, пустых и открывающихся сверху. Все это время он не выпускал из рук приятно увесистый, продолговатый артефакт.

— Вот сюда налью, оно и потечет по стержню, ага?

Не дождавшись запрета или разрешения — он принялся за дело. Осторожно, помня, как больно может укусить синеватая искра, если неосторожно коснуться артефакта с обоих концов одновременно.

— Вот, капает потихоньку. И куда аккуратнее, чем если бы сам держал, — маг согласно кивнул, Эйдену показалось, что тот доволен его задумкой с часами. — Я ведь правильно понимаю — ты можешь повторить примерно то же без этой штуки?

— Могу. Дело в молнии, источник не имеет значения. А вот сила и время воздействия — имеют. Если всё сделать, как полагается — частицы болотных трав, обычно опасные для человека, уснут, а нужные нам вещества не разрушатся. Кристаллический же компонент, что ты вырастил на дне сковороды, станет много сильнее. Кристаллы, даже размолотые в мельчайшую пыль, остаются кристаллами и хорошо передают вложенное в них.

Мутноватые капли одна за одной бежали по вертикально стоящему стрежню, собираясь в нижней половине сосуда. Искр видно не было, но иногда по жидкости пробегала еле заметная рябь, идущая от граней артефакта к стеклянным стенкам и отражающаяся обратно, рождая тонкий, неуловимо меняющийся узор. Минуты шли. Эйден размышлял.

— Ну как? Выглядит вроде похоже на то, что делал ты… и пахнет похоже…

— Да, ты хорошо справился, — маг пару раз взмахнул ладонью над чашей с готовым средством, гоня специфический запах к носу. — Очень хорошо. Пей половину, остальное завтра утром. Потом приготовишь ещё, только начинай с сумерками. Так легче будет контролировать жар углей на глаз, солнце не помешает. И мне, вероятно, помогать не придётся.

Осушая чашу долгими глотками, Эйден наслаждался мягкой прохладой, разливающейся по обожжённому горлу, постепенно заполняющей всё тело. Ещё размахивая дощечкой над углями, он замечал, что маг изредка посапывает глядя в костёр. Обычно после этого в стороны расходилась волна жара.

— Ох уж эти тайры…

— Тайро.

— Знаю, — хмыкнул Эйден, довольный наступившим облегчением. — Он бы сжёг меня целиком, если бы не твоя черта?

— Не думаю. И скорее не он обжёг тебя, а ты об него обжёгся.

— Может быть… Слушай, а если у меня получилось такое хорошее средство от ожогов внутренних — можно ли его использовать для лечения ожогов внешних? Ну, обычных, не магических?

Салагат посмотрел направо и вверх, задумался на пару мгновений.

— Да, пожалуй.

— Но это будет всё равно, что колоть рапирой свиней, верно?

— Пожалуй, да.

Снаружи слышались редкие трели лесных птиц. Если прислушаться — в них можно было разобрать грусть и тревогу. Осень заканчивалась, зима приближалась. Эйден размышлял.

— Ну а с другой стороны — почему именно свиней? Человек всегда видит своё увечье иначе, чем остальные, свою хворь ставит прежде всего. Что и понятно… Я на раненых насмотрелся. Едва ли кто-то из них счёл бы себя недостойным самого сложного и тонкого, пусть и не совсем для него предназначенного, средства. А за такое снадобье от ожогов страждущий будет благодарен… ох как благодарен. Или может, осуждаешь такой подход? Может, настоящий алхимик-кудесник должен о всеобщем благе думать, да всё больше по лесам бродить? Или, чего доброго, посвятить жизнь и старания высшей, и от того моему разумению недоступной, цели?

Водянистые глаза Салагата не двигались, но брови чуть поднялись и опустились. Так, будто маг хотел пожать плечами, но счёл и такой ответ излишним.

— Не осуждаю, — протянул он, словно удивляясь, что кто-то мог предположить подобное. — Что чему посвящать — сам думай, для того и голову носишь. Если что спросить хочешь — давай. А то ещё начну рассказывать, а тебе ещё рано, ещё от старого не отошёл.

Эйден открыл было рот, чтобы ответить, но потом лишь махнул рукой и уставился на покачивающиеся верхушки елей.

И правда… отойдешь тут. Ну, зима… и что? Раньше каждому ушедшему дню радовался. Думал — ещё чуть в таком духе и срок вербовки выйдет. А теперь птицы, понимаешь, печалят… Вот сейчас как возьму, да всех о скалу пороняю. Не только ж колдуну меня терпеть.

— Чего улыбаешься? — не глядя спросил Салагат.

— Так. Вши щекочут. Слушай, у меня тут вопросов поднакопилось…

Эйден много спрашивал, а маг отвечал. Вроде бы даже охотно. Как оказалось — кристаллический элемент и частица молнии были довольно универсальными средствами и годились для совершенствования многих снадобий, известных юноше. По словам Салагата, заметнее всего такая техника влияла на обезболивающие эликсиры. Чёрная белена, болиголов и вербена действовали с ней быстрее и дольше, при этом употреблять их можно было в значительно меньших дозах, что здорово уменьшало вероятность отравиться опасными травами. А вот использовать кристаллы вместе со смолами маг не советовал. Уточнив при этом, что всё зависит от целей и таким образом можно получить довольно интересные яды. Рассуждая о обеззараживающих, стимулирующих и ранозаживляющих отварах он часто добавлял, что на многие подобные вопросы ответа попросту нет. Пока. На свете бесчисленное множество веществ и компонентов, а их возможных сочетаний и того больше. И каждый мастер алхимик неизбежно становится первопроходцем, изобретателем, даже творцом. И как любые другие путешествия — путешествие в мир алхимии чистой, тонкой или высшей несёт в себе свои неповторимые опасности.

— Конечно, есть определенные закономерности, проверенные сочетания компонентов, способов обработки, применения и тому подобного. Если выполняешь всё точно так, как делали до тебя — высока вероятность получить ожидаемый результат. Однако, большинству не дано увидеть и оценить всех сил, влияющих на исход работы. Тем не менее, с опытом тебе будет куда легче прогнозировать… но не предсказывать, что же получится в итоге. Например, этот твой стимулятор, из лакричника, люцерны и йербы, я лично не применял, но возможно из этого может выйти что-то путное. Не слишком агрессивное и пригодное для молодого, относительно здорового тела. Да и ингредиенты все под рукой.

Эйден хмыкнул, не без удовольствия принимая идею и загораясь интересом.

— Разумеется — всё это лишь предположения, — с нажимом продолжал Салагат, — и испытывая нечто новое, следует соблюдать крайнюю осторожность. Желательно даже найти подопытного.

— Это как? Ближайшие люди — Иллур с соплеменниками. Несколько дней пути по лесу, да и вообще…

— Вообще… именно. Поэтому в подобных случаях обычно не используют людей. Более-менее подходят животные. Разные. В зависимости от средств и возможностей.

— Мм? — Эйден достал и кармана чёрный клюв, окованный полированной сталью, и вопросительно уставился на мага.

— Не думаю. Птица мало схожа с человеком, слишком быстро в ней бежит жизнь, да и скорее всего — разобьётся о землю. В конце концов, для того и создан этот артефакт. Придумай что-нибудь ещё, до заката есть время.

Внизу было прохладно и сыро. Толстый ковёр хвои под ногами, много лет нараставший в старом ельнике, мягко пружинил и заглушал шаги. И забивал любую другую растительность. А без какого-никакого подлеска нечего было и надеяться встретить зайца. Эйден оглянулся на скальный уступ, черневший между толстыми стволами, вздохнул и захромал дальше.

Заросли почти голой лещины смотрелись пустовато, но сулили возможную добычу. Орехи, в основном опавшие, наверняка привлекали местную живность. И первую белку Эйден заметил уже когда ставил силки. Растягивая волосяную петлю, смазанную пчелиным воском, он вспоминал советы Курта. Выбрать правильное место, осторожно согнуть упругий ореховый прут, приладить петлю на распорки так, чтобы не сработала сама, но без усилия затянулась на тушке неосторожного зверька. Но необходимо было немного изменить привычное устройство ловушки так, чтобы белка, или ещё кто, не пострадала. Нужны были живые подопытные, способные есть и пить. Пара узелков, ограничивающих затягивающуюся петлю, как будто решали проблему.

— Ну… вроде… посмотрим… — пробурчал Эйден себе под нос.

Оставалось испробовать последний совет Салагата. Неприметная, почти невидимая черта, проведенная посохом вокруг ловушки, и простая печать должны были скрыть от случайных хищников его законную добычу.

— Ф-фух… А вниз шагать было куда легче, — Эйден прислонился к одному из разрисованных валунов у входа в пещеру и торжественно поднял над головой небольшой шевелящийся мешок. — Но ковылял не зря. Таких жирных белок я давно не видел.

Салагат одобрительно кивнул. Он не спеша отпаривал толстые ивовые прутья, латая плетёную корзину.

— Давай их пока сюда, крышка вон там, придавишь чем-нибудь, чтобы не разбежались. Применял Тень?

— Да. Кивули, круг… всё как положено. Только не уверен, что это сработало, вряд ли там были хищники.

— КИву-ли, ударение на первый слог, я ведь говорил. Сотворить Тень не сложно, но иногда и простые заклятия очень выручают. Обучаясь алхимии– попутно усвоишь многое другое, если будешь внимательнее.

— Да-да, это я сейчас так, — Эйден кивком поблагодарил за корзину и аккуратно вытряхнул туда двух белок. — Там-то всё точно как ты делал, честно. Уверен — ни один волк рыжих бы не нашёл.

Выпив последнюю на сегодня порцию снадобья Салагата, он принялся готовить первое средство, почти собственного изобретения. Конечно, и кристаллический элемент, и воздействие через артефакт с молнией, и даже сама смесь из лакричника, люцерны и йербы — были придуманы не им. Но совмещение всего этого, форма подачи подопытным, а Эйден планировал скормить белкам вымоченные в получившемся составе орехи, и многие другие нюансы, вроде пропорций, времени вываривания и прочего, выбирал он сам.

— Конечно, хорошо бы разделить их и давать точно отмеренное количество… орехов, кстати — хорошо придумал, но тут и так столько неточностей… — маг задумчиво потёр худое, в жёстких морщинах лицо, наблюдая, как весело белки принялись за угощение.

— Да, учту на будущее. Но посмотри, как активно взялись-то… а ведь боялись, как только в корзине закрыл. Ещё мне подумалось, глупо правда, что только сейчас, а как мне определить, что работает? В смысле — это ж белки. Они и так сумасшедшие, скачут всегда как ужаленные и всё такое.

— Ну, во-первых — хорошо, если не умрут. Если умрут — тоже не очень плохо, просто чуть разбавишь и на других попробуешь.

— Ага… Пока, вроде, помирать не собираются. Знаешь, как я белок готовить умею? У-у-у… как никто. С калиной, да травами…

Салагат хмыкнул и указал взглядом на горшок с крышкой, где ещё оставалась вчерашняя птица. Эйден оторвал кусок холодного мяса, поставив остальное греться у огня, и уселся напротив корзины с белками, удовлетворенно жуя.

— Сколько ж всего напридумывать можно… Даже с тем, что я уже умею или почти умею. Оннавалу небось и не снилось такое, а уж Лорану и подавно. И это притом, что полевые хирурги кое-что в травах понимают. И подопытных у них хватает.

— Ну, не все алхимики считают себя таковыми. Как и маги, колдуны, шаманы и прочие… Некоторые из лекарей, или медиков — как их называют у вас, знают техники разных магических направлений. Нередко владеют артефактами.

— Я-то видел, что они умеют. Резать да шить. Хоть и это уже немало, — Эйден провёл пальцем по прутьям корзины, от чего обе белки отпрянули, замерли на пару секунд, а потом принялись с удвоенной скоростью поглощать орехи. — А расскажи, что ты видел. Хоть о той же алхимии. О любой из них. Интересно послушать, до чего может довести любопытство, а то вон та, с надорванным ухом, на меня смотрит как-то…

— Хорошо, в правильном направлении мыслишь. Маленькая неудача с тайро явно пошла тебе на пользу, — Салагат устроился поудобнее, тоже посматривая на плетёную корзину. — Из того, что ближе к теме — помню случай с волами. Знавал я одного талантливого, предприимчивого… и сильно жадного до денег мастера. Звали его Амар, и был он мне не то что бы другом… так, представлял определённый интерес. В некоторой степени. Так вот Амар, среди прочего, считался и неплохим алхимиком. Считался может даже хорошим, но был, по сути, всего лишь неплохим. В большинстве своём его изыскания имели самый что ни на есть прикладной характер и часто находили практическое применение. Именно потому, что думал он не как исследователь, а как делец. Не самое плохое, по мнению некоторых, качество, — Эйдену на секунду показалось, что он уловил иронию в словах мага, но наверняка понять было невозможно. Как всегда. — И вот Амар, после очередного своего эксперимента, не буду вдаваться в детали — но некоторые ветви высшей алхимии бывают особенно витиеватыми и запутанными, создал нечто, на первый взгляд неудавшееся. То есть полученный состав, хоть и обладал интересными свойствами, оказался не применим там, где его применение планировалось мастером. Все животные и большинство растений, на которых испытывалось средство, погибали и очень быстро. Однако клубневые, мытник, ямс, дикий лук и тому подобное, держались дольше других. Амар, будучи человеком упорным, если не сказать больше, от своих планов отказываться не собирался. Он опробовал новые способы применения средства к тем самым клубням. Получалось не всё и не сразу, но одна задумка всё же сработала. Перед тем, как заложить вход в тесную пещерку — Амар испарил там хороший чан своего состава. Внутри находились кадки с саженцами. Откупорив свой замурованный садик через месяц — мастер нашел разваленные сильными корнями горшки и целые заросли бледного ямса. Остальные растения не выжили, но это было и не нужно, так как преобразованного средства теперь хватало, и можно было продолжать творить. Понимаешь? Амар поступил почти как ты, вымочивший орехи в эликсире, только чуть тоньше и сложнее. И как ты кормишь белок орехами — так он кормил ямсом волов. Тоже, кстати, двух.

Ивовая корзина вздрогнула, послышался недовольный писк и стрекот. Салагат взглянул между прутьев, жестом обращая внимание Эйдена на дерущихся грызунов.

— Волы, и без того сильные, выносливые животные — становились все сильнее и выносливее. Окрестные поля пахали почти сутками, работая на репутацию мастера и восхищая возможных покупателей. Разумеется, кормили их не одним только бледным ямсом. Но овса, люцерны и даже сахарной свёклы скоро стало не хватать. Оскопленные быки работали очень много, также много они и ели. Возможно, для лучшего роста, может — чтобы реже кормить, а возможно и просто из любопытства, Амар начал прикармливать их мясом. Домашняя птица, свиньи, даже хворые телята — в ход шло всё больше и больше сытной пищи, дающей едоку настоящую силу.

Эйден заслушался так, что замер, не донеся кусок подогретой гусятины до рта. Задумался. Усмехнулся про себя, переводя взгляд с жирного мяса на плетёную корзину и обратно.

— Звучит зловеще. И интригующе. Уж и сам думаю — не угостить ли рыжих гусятинкой.

Салагат пожал плечами.

— Это может быть весело, если наблюдать со стороны. Издалека. Волы, скинувшие старое ярмо, первым делом порвали пахарей. Такое порой случается, особенно с хорошими племенными быками. Злобные, норовистые животные. Но наши волы уже привыкли к мясу и привычек своих не изменили. Пожрав крестьян, помощников Амара, они принялись терзать ближайшие деревни. Охотники оказались бессильны, получившиеся звери были слишком сильны, велики и агрессивны. Через пару недель местный правитель прислал воинов, с приказом уничтожить вредных хозяйству тварей и покарать виновного в случившемся. Виновный, к тому времени, уже был растоптан и съеден. На его счастье, ибо правосудие, зачастую, бывает куда более жестоко, — маг затих на несколько секунд, будто припоминая те дни. Спокойно, без нервов и сожаления. — После я изучал его записи. Много хороших идей, много свежих мыслей. Талантливый мастер.

Воображение Эйдена рисовало возможности и перспективы, открывающиеся с изучением алхимии и не только. Страх возможной неудачи, несчастного случая и тому подобного — не мог пересилить разгорающегося любопытства.

— А ты сам видел тех волов? Видел ещё живыми?

— Один из них вырвался из облавы войска, разметав отряд, и скрылся в скалистых пустошах на границе со Старым Агрином. Я выследил его и убил. Серьёзная такая зверюга, и почти не боится огня, как оказалось. Пыталась атаковать, даже лишившись глаз.

Снаружи быстро темнело. Эйден придвинулся к огню, подавляя желание расспросить Салагата как следует. Его «выследил и убил» оставляло слишком много вопросов. Да и где находится Старый Агрин — бывший мельник представлял очень смутно. Однако он уже успел привыкнуть к такому положению вещей и лишь старался уловить как можно больше из сказанного, не мешая магу говорить дальше.

— И ещё помню, был занятный случай, как раз неподалёку оттуда. Ну как неподалёку… пешком-то с месяц пути, но на той же границе, в горах Каута. Перевал Ар-лунг уже тогда почти не использовался, но Меланор всё ещё держал там заставу с гарнизоном. Кочевники Агрина очень беспокойный народ и не позволяли соседям толком расслабиться. Однако пограничные стычки именно в тех землях случались нечасто и комендант, по чистой случайности увлекавшийся алхимией, отчаянно скучал. Вынужденное безделье заставляет человека развиваться в самых неожиданных направлениях, и наш молодой офицер, вероятно — грезивший боевой славой или о чём там мечтают люди военные, вынужден был ограничиваться вполне мирными занятиями. Охотился себе понемногу, истребляя пращой гнездившуюся в скальных расщелинах птицу, преимущественно — белую каменку, да пытался заниматься садоводством. Земледелие на голом камне, припорошенном каменной же пылью, дело непростое. И чахлые виноградные саженцы, доставленные из самого Имжарадра, он холил, лелеял и удобрял всем, чем не можно. Попутно молясь верховному божеству своей касты, богу жизни и созидания, Ворууму. — Тут Салагат как-то по-особенному кивнул, то ли акцентируя внимание на сказанном, то ли соглашаясь с собственными мыслями. — Надо отметить, что каменка — птица довольно мелкая, к тому же мясо её имеет очень специфический привкус. Что говорило, во-первых — о меткости нашего пращника, а во-вторых — о том, что кроме насекомых эти пташки питались травкой, называемой в тех местах кок-чек. Такой своеобразный, очень живучий скальный вьюнок, часто встречающийся в Каутских горах и ядовитый для большинства животных. Сбитых птиц, по понятным причинам, никто не ел. Их тщедушные взъерошенные тушки закапывались подчинёнными коменданта вблизи его чахлого виноградника, как ещё одно средство удобрения. Напомню, что офицер, на удивление образованный для ворумийца, не брезговал испытывать в своём саду примитивные средства для увеличения плодородия, собственного изобретения. И так случилось, что не переваренные семена кок-чек, оставшиеся в желудках каменок, простые смеси из угля, селитры и различных солей, а так же пара-тройка других составов, которые я не смог распознать, и, конечно, воля благословенного Воруума — вдохнули небывалую силу в умирающую виноградную лозу. А также снабдили её двухдюймовыми шипами, жароустойчивыми ворсистыми листьями и отменным паралитическим ядом, свойственным тому самому скальному вьюнку.

— И что же, снова неудача? Неужто всем алхимикам любопытство выходит боком?

— Ну почему же? — Салагат приподнял брови, явно прикидывая, насколько хорошо закончилась эта история. — В общем и целом ничего страшного. Задуманное, в принципе, удалось. Виноградник получился знатный, такой, что по всему перевалу и окрестностям разросся. Правда, не сразу, к тому времени молодой мастер пропал из моего поля зрения. И не так важно, что собирать тот виноград для человека было очень не просто, зато вся живность плоды тонкой алхимии оценила. Ар-лунг теперь оазис посреди пыльных скал, пусть и негостеприимный, даже опасный для людей. Своего рода живая изгородь от агринских кочевников. Ни пешком, ни тем более верхом там не пройти… А ещё помню такой случай…

Эйден жадно слушал, ловя яркие детали, незнакомые названия далеких мест, чудные имена людей, возможно, давно умерших. Холодало всё больше и, ища тепла, он двигался к костру. Потом привычно скрестил ноги, протянул к огню правую руку, поддерживая предплечье левой. Теперь дышать с огнём стало куда проще, всё получалось само собой и не было нужды концентрироваться специально. Спокойный, уверенный голос создавал самые разные картины и образы, а приятный шум в голове придавал им всё больше реалистичности и глубины. Тихое потрескивание поленьев сливалось в рваный, неровный ритм.

— Эйден.

— А-а… да? Что?

Густая, обволакивающая атмосфера пещеры будто выцвела. Особое восприятие почти ушло, задержавшись только где-то в уголках сознания.

— Белки умерли.

Эйден перевёл растерянный взгляд на плетёную корзину. Нахмурился. Взъерошенные рыжие тушки темнели на дне, застыли, сцепившись лапами, вроде бы даже вгрызаясь друг в друга.

— Чёрт… Жаль. Я, конечно, ел белок, но этих хотел отпустить. Хм… — он снова вернулся к огню, собирая остатки растерянного состояния.

Не такой уж я хладнокровный. Не такой уж жёсткий. Какая глупость.

Глава 2.2

Уже минул полдень, но толстые дворцовые стены хорошо хранили ночную прохладу. Белая и голубая мозаика на них напоминала застывшие морские волны. Полированный мрамор на полу тускло поблескивал, будто не желая принимать дневной свет, льющийся снаружи через высокие окна, прикрытые занавесом из тонкого газа.

Прабодхан медленно расхаживал по комнате, молчаливый, но готовый в любую секунду заговорить. Его строгий синий кафтан был запылён, тюрбан, аккуратный и простой, всё же не был таким идеальным, как всегда. Тут же, на софе цвета слоновой кости, полулежала его старшая жена, Рашми. Красивая, словно совсем юная девушка, соблазнительная в своей покорности. Она улыбалась, глядя с одинаковой нежностью на мужа и на годовалого сына у него на руках.

Прабодхан взъерошил волосы на крохотной головке ребёнка, гадая, будут ли они курчавыми, как у него, или прямыми, как у матери.

— Я боялся, что они отважатся на очередную провокацию пока Он здесь, — заговорил, наконец, хранитель. И голос его, обычно властный и уверенный, прозвучал бесцветно и глухо, как у уставшего старика. — Но теперь уже Фаахан ждёт несколько спокойных лет. Да и по всей стране разлетится весть.

— Надеюсь, так и будет, господин.

— Будет. Ответить ещё жёстче едва ли возможно. Кровь пенилась в водостоках, пало не меньше двух тысяч ирвилитов.

Рашми не повела и бровью. Она знала, что мужа не зря прозвали Палачом. Знала, что такая слава полезна, почти необходима… совершенно правдива. И не важно, какой он на самом деле.

— Я благодарю всех богов, что родилась всего лишь женщиной, — она говорила очень чётко, но тихо. Только для него. — Могу просто жить, быть собой и отдаваться целиком тому, для чего пришла в этот мир. Власть раздавила бы меня. Ответственность за детей — вот моя вершина. И большего я бы не вынесла.

Прабодхан мягко улыбнулся любимой жене. Она была его главным советником вот уже больше пятнадцати лет, через семью отца обладала огромным влиянием в торговых кругах и умела усмирить спесивых жрецов до того, как они успевали создать проблемы. Сильнейшая после него, хоть в слух этого и не говорили.

— А разве есть что-то важнее детей? — спросил хранитель, возвращая потеплевший, полный понимания взгляд.

При этом невольно возвращаясь в мыслях к жуткой ночной бойне, оставившей в памяти глубокие кровавые борозды.

Кто знает? Кто знает, мог бы я предотвратить это, если бы месяц назад казнил всех замешанных, глав знатных семей ирвилитов и старейших жрецов их проклятой касты? Да, наверняка… Но неуместная мягкость вынудила пощадить лишние дюжины голов тогда. Эта же слабость убила тысячи сегодня. Какая глупость…

Лёгкая текучая мелодия, игравшая в соседних залах, чуть изменила ритм. Мягкие струны вздрагивали быстрее, переливы свирели стали немного выше. Все знали, что из столицы к Прабодхану прибыла старшая жена, а значит, прерывать его нельзя ни докладом, ни просьбой, ни даже самыми срочными делами и известиями. Только музыка могла испросить аудиенции достаточно почтительно, чтобы не разъярить безжалостного Палача.

На выходе из малых покоев, у подножия широкой мраморной лестницы, ждал статный, крепкий молодой человек. В полных латах иноземного, карского образца и при оружии. Левая рука его покоилась на эфесе висевшей у пояса тяжёлой сабли, но в том не было и тени воинственности или сухой надменности. Встретившись взглядом с хранителем, он поёжился. И смутился ещё больше от того, что Прабодхан, конечно, это заметил. Не было вообще ничего, что бы не подмечали эти острые, проницательные глаза. Такие же чёрные, как у него самого.

— Всё исполнено, господин. Дома бунтовщиков сровняли с землей, их скот уничтожен, их сады выкорчеваны и сожжены за границей города. Тела сожжены на тех же кострах. Сочувствующих пустили под нож и жгут там же.

Повисла пауза. Казалось — тяжёлое молчание длится вечность, хотя прошло всего несколько секунд.

— Почему ты здесь? Говоришь — всё исполнено, и тут же прибавляешь — жгут… — синий тюрбан хранителя чуть склонился, как всегда, когда он опускал взгляд, стараясь не смотреть исподлобья. — В твоих отрядах не нашлось другого гонца? На месте больше не за чем следить?

Юноша нервно сглотнул, подавившись невысказанными извинениями. Сейчас он проклинал собственную глупость, свою несамостоятельность и позорную брезгливость. Куда лучше было смотреть на обугленные трупы, чем в эти чёрные, как у него самого, и в тоже время — совершенно другие глаза.

— Иди. Делай, что должно, сын.

Сочленения брони лязгнули при излишне резком, неловком поклоне. Торопливые шаги отчётливо слышались сквозь спокойную, текучую мелодию, так и игравшую в соседних залах.

Прабодхан неслышно вздохнул, повернулся на месте и, ступая как можно тише, чтобы не разбудить своего младшего сына, вернулся в покои. Он склонился над колыбелью, и протянул было руку, собираясь снова погладить торчащие чёрные волосы… но так и замер, провалившись взглядом в никуда.

— Не тревожься, мой господин. С этим пока можно не играть, — Рашми улыбнулась, невинно и кротко, держа в руках маленького деревянного слонёнка. — Пусть спит. Расскажи мне. Здесь, в этом городе… в этом дворце так тихо, что начинаешь скучать.

Дышалось этим утром удивительно легко. Даже легкие и горло, пострадавшие от неудачного знакомства с магией призыва, почти не мешали наслаждаться вкусным воздухом. Пронизывающий, сковывающий холод последних дней как-то неуловимо сменился холодом свежим, бодрящим, давно ожидаемым. Холщовая куртка была расстёгнута на груди, уже усеянной россыпью обжигающих капель. Эйден сидел на меховом плаще у входа в пещеру, смотря, как бесконечно и тихо падает снег, всё больше высветляя тёмные массивы вековых елей. Он ждал возвращения Салагата, вспоминая о коротком разговоре перед его уходом. Вспоминая худое, в глубоких морщинах, лицо мага, по которому почти ничего нельзя было прочесть.

Тогда Эйден спрашивал о странных, очень подробных и, возможно, последовательных видениях, приходящих во время ночных практик с огнём. Спрашивал, конечно, не напрямую. Заводя разговор о далёких землях, он пытался выяснить, много ли Салагат знает о Меланоре, его жизни, правителях… и войнах.

— Почему тебя вдруг заинтересовали беды иноземцев? Бирнийские междоусобицы гремят на весь мир, ты сам бежишь от этого грохота, так к чему ещё слушать и о чужих драках? Лучше смотри туда — маг указал на кружащиеся, мелкие хлопья снега, — и вперёд. Оглядываться, как уже говорили, бессмысленно.

И Эйден смотрел. Вперёд, рассеянно размышляя о пути в Эссеф, и на снег, гадая, с чем же вернётся Салагат. Перед уходом тот успел обмолвиться о новых защитных техниках, возможно полезных во время путешествия через Слепые озёра. А ещё задул костёр, лёгким, неуловимым выдохом с расстояния в несколько шагов, сказав, что ему будет необходим чистый холод и много сил.

Сил хватало. Хоть лицо, посеревшее и отощавшее за неполный год, хранило следы невзгод даже лучше изрубленного тела.

— Хм… занят делом? Похвально, — одобрительно кивнул вошедший в убежище Салагат. Он прислонил посох к неровной каменной стене и совсем по-собачьи затряс всем телом, избавляясь от налипшего снега. — И даже грел без костра…

Эйден с трудом сдержал довольную улыбку. У него в руках была новая порция средства для медленно заживающего, обожжённого нутра. Имея хорошую горсть кристаллического элемента, заготовленного накануне, он сумел сделать вполне пригодный эликсир, используя только технику призыва жара, не разжигая обычного огня, как хотел маг.

— Да, чтобы сохранить холод, как ты сказал. И не знаю уж, прибавляет ли он сил, но сидеть на месте здесь и сейчас уже невозможно. Дубак такой, что зубы стучат. Ковыляю из угла в угол, понимаешь.

— Так и должно быть. Да, так будет проще.

С этими словами Салагат бросил на пол небольшой кожаный мешочек и пошёл к глубоким нишам в дальнем конце пещеры. Некоторое время он чем-то шуршал, гремел и звякал. А Эйден заинтересованно смотрел на мешочек, из которого при падении вывалилось два серо-коричневых, заиндевевших комочка.

— Скажи, что ищешь, может помогу, — неуверенно предложил он, допивая эликсир и грея руки о тёплую чашу.

— Уже нашёл. Бери лягушек, и пойдем вон туда. Азурит хороший проводник, наверняка справишься почти без моей помощи.

— Значит — не показалось… — пробормотал Эйден себе под нос, собирая замёрзших лягушек и взвешивая их на руке.

В мешке оказалось не меньше дюжины таких же. Гадая, для чего именно эти несчастные ледышки понадобятся, он подошел к одному из самых высоких валунов в убежище. Если присмотреться — можно было заметить на нём следы человеческого труда. Частично освобождённые от грубой породы, тут и там виднелись крошечные синие розочки тусклого кристалла — азурита.

— Положи пока где-нибудь здесь, не бойся, не разбегутся. Вот. Помнишь, как работать с камнем?

— Касаться мягко, не опираться. До лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Услышу шум — прерву контакт.

— Верно. Покалывать может не только в пальцах, но это мелочи. Сейчас покажу тебе интересный инструмент. Он довольно универсален, но не применяй его в незнакомых техниках, не посоветовавшись со мной.

— М-м… ладно, — немного растерянно протянул Эйден. Сейчас он гадал, означает ли это предисловие, что таинственный инструмент ему подарят. Предыдущий подарок мага, окованный сталью клюв, был чрезвычайно полезен.

— Покажи руки. Ладони.

Думая, что речь о чистоте — Эйден потёр ладони о штаны и вытянул перед собой.

— Не дергайся… — коротко буркнул Салагат.

И небольшой кинжал дважды скользнул по протянутым рукам. Все произошло очень быстро и неожиданно, Эйден даже не успел отшатнуться.

— Что за…

— Потом! Нет времени. Сложи руки вот так, — уверенный голос мага не прозвучал жёстче, чем обычно. Он положил одну ладонь поверх другой так, чтобы пальцы смотрели в разные стороны. — Да, вот так. Прижми плотнее.

— Ладно, но мог бы и…

— Потом обсудим. Теперь проверни ладони одним движением, вот так. Верно. Покажи.

Эйден, плохо скрывая недовольство, снова протянул руки вперед. Кровь из длинных, в два дюйма, разрезов влажно поблёскивала двумя кругами во всю ладонь.

— Теперь приложи обе руки к камню. Да… Теперь всё как и говорил — касайся легко, жди ощущения покалывания, услышишь шум в ушах…

— Прерву контакт, — угрюмо перебил он. — Сейчас уже можно говорить?

Салагат кивнул.

— Так расскажи в чём дело.

— Конечно. Извини, что не предупредил. Опасался, что из-за полученных ранений ты не дашь калечить себя добровольно, — худое лицо растянулось в неловкой… или ироничной улыбке. — А то, что мы делаем — может здорово пригодиться.

— Хорошо, — Эйден успокаивался, и уже немного стеснялся своей реакции. — Ну так, а что мы делаем?

— В данный момент — создаем кровавые печати. Для применения целого ряда техник необходима кровь практикующего, с такими печатями тебе не придётся каждый раз резать себя. Это довольно удобно.

— Действительно…

— Несомненно. Так вот, этот кинжал — тоже своего рода артефакт. На нём заклятие последней капли, общий смысл которого в том, чтобы раненный неминуемо истекал кровью. Но с помощью азурита, — Салагат кивком указал на маленькие соцветия синих кристаллов, рассыпанных по валуну, — и исцеляющего слова — раны скоро затянутся. А следы крови, невидимые глазу, но достаточные для поддержания печати, останутся навсегда.

— Угу… Вроде понял. Печати значит… А это твое… исцеляющее слово?

— Про это тебе пока рано. Когда-нибудь может и осилишь. Правда — едва ли скоро. Но продолжая тему печатей и кровавых техник — уже сегодня сможешь сотворить нечто серьёзное. Серьёзное, но довольно простое. Я ведь не зря лазил по болотам за лягушками.

Холодная, шершавая поверхность камня ощутимо подсушивала порезы. Через полминуты кровотечение прекратилось, а вскоре пропало и ощущение жжения, от контакта открытой раны с поверхностью валуна. Спокойный, ровный голос мага удивительно точно комментировал происходящее, как будто сам он чувствовал то же.

— … и скоро будешь чувствовать только свернувшуюся кровь между пальцами. Когда закончим с печатями — перейдём к ритуалу. Пока объясню суть. Техника Бездны — старый, прямолинейный и действенный способ нейтрализовать врага. Всё, что нужно — это жизнь, зависшая на грани между мирами и воплощениями. Звучит, может, грозно, но на самом деле всё предельно прозаично. Например — эти самые лягушки. Они не мертвы, просто впали в спячку. Не как, скажем, медведь, а иначе, совершенно ускользнув из этого мира. Сейчас их тела — просто комочки льда и промерзшей плоти, но при определённом умении их можно превратить в надёжный щит, эффективный против разного рода противников. Я покажу тебе, как при помощи кровавых печатей самому выйти к краю Бездны. Погрузиться в то самое пограничное состояние, в котором пребывают и эти лягушки. А потом научу возвращаться обратно, вытягивая часть Бездны за собой.

Эйден почувствовал лёгкое головокружение и вопросительно взглянул на Салагата. Шум в ушах нарастал. Маг прервался, едва заметно нахмурился.

— Хорошо…

— Просто задумался, ждал команды… — с трудом оторвав руки от камня, Эйден тяжело вздохнул. Он знал, что держал контакт дольше, чем следовало. — Так что там дальше?

— Дальше практика. И лучше бы тебе точнее следовать моим советам, не дожидаясь лишнего подтверждения.

— Да… Так что дальше?

Снаружи было потрясающе тихо. Снег падал медленно, чуть кружась в воздухе, не потревоженный даже малейшим ветерком. Выйдя из убежища, они пошли вверх по узкой тропке, туда, где Эйден ещё не бывал. Ослепительно белые свежие наносы на скальных уступах только подчеркивали угольную черноту утёса. Через пару минут подъёма, достигнув самой вершины, Салагат сделал знак остановиться, выбирая подходящее место.

— Интересно видеть твою скалу с обратной стороны, — Эйден оглядывал пологий склон, поросший небольшими, искривлёнными ветром соснами. — Вроде куда больше жизни и красоты, чем в мёртвой чёрной стене, и в то же время всё выглядит каким-то ущербным… искалеченным.

— Отвесная скала веками бережёт тот ельник от ветра, злого и губительного в этих краях. Её безжизненная чернота позволяет жить лесу. И всем, кто живёт в нем на многие мили к востоку.

— Глубоко… — протянул Эйден, зябко поёживаясь под плащом и поигрывая в нетерпении посохом. — Но не уверен, что смогу и дальше воспринимать всю красоту этого природного равновесия, этой извечной гармонии… если отморожу ноги… или ещё что.

— Иди сюда, тут места хватит, — Салагат поманил рукой, указывая на относительно ровную, уже припорошенную снегом площадку. — Посох можешь ставить перед собой, но это как удобнее. Всё равно я буду помогать, так что опасности никакой. Но смотри, чтобы всё точно. Два удара.

Эйден кивнул, стараясь сосредоточиться и на время забыть о холоде. Он встал точно там, где указал маг. Поставил посох перед собой, теперь не удивляясь, что тот остался стоять строго вертикально. Закрыл глаза. Сделал глубокий, медленный вдох, а затем с силой выдохнул весь воздух, который смог. Замёрзшая лягушка влажным ледяным комком холодила правую ладонь. Эйден встал устойчивее, чуть согнул колени и накрыл её левой ладонью, расставив локти в стороны и приготовившись.

Недостаток воздуха начал сказываться. Легкие разгорались жадной болью, постепенно заполняющей всё тело и тревожным набатом бьющей в голову. Всё вокруг будто подёрнулось сероватой дымкой, хотя глаза Эйдена были плотно зажмурены и он этого не видел. Тяжёлый, натужный удар сердца кровью выплеснулся в мозг, отзываясь в ушах настоящим эхом.

Один.

Невыносимо хотелось вдохнуть. Он чуть пошатнулся, пальцы ног в сапогах будто вцепились в землю, стараясь удержать равновесие. Лёгкие снежные хлопья больше не падали на лицо. Время как будто остановилось. Белёсые нити шрамов, всё, что осталось от длинных порезов на ладонях, снова заныли недавней, изъеденной потом раной. Очередной удар сердца, похожий на судорожное сглатывание, прокатился волной озноба по всему телу.

Два.

Эйден резко открыл глаза. Вокруг быстро сгущались сумерки. Обрыв, находившийся в двух десятках шагов от него, неуловимо приближался. Вперёд бежали потоки мелкого, сухого пепла, стекая и развеиваясь с невероятной высоты. Чёрно-серый прах обтекал его ноги, уже добираясь до щиколоток и постепенно поднимаясь всё выше. Боковым зрением он видел, как соскальзывают вниз искривлённые, иссушенные сосны. Соскальзывают в далёкую клубящуюся черноту. Бездна звала и подкрадывалась одновременно.

Эйден вдохнул. Глубоко, всей грудью, упиваясь воздухом и силясь сдержать рвущийся наружу кашель. И шумно выдохнул. В тот же момент растирая между ладонями лягушку одним сильным, быстрым движением, и развеивая перед собой крупицы красно-серого льда. Заметная волна дрожащего марева прокатилась от него на несколько шагов во все стороны. Снег, лежавший вокруг, сдуло и растопило до голой земли. Но новые хлопья уже летели, оседая на мёрзлой породе. Тишину не прекращавшегося снегопада нарушил тихий смех Салагата. Эйден впервые слышал, как маг смеётся.

Руки, сложенные для призыва жара, заметно подрагивали. Не только от холода, но и от усталости. И от страха. Эйдену пришлось опираться на плечо мага по пути обратно в убежище, его ноги буквально подкашивались. Огонь в очаге занялся лишь с третьей попытки, но просить помощи Салагата — значило рисковать только заслуженным признанием. Было легко заметить, что он доволен успехами ученика. Обычно непроницаемое, суровое лицо сейчас светилось спокойным удовлетворением.

— Ну вот… вроде отогреваюсь. Хотя и холодает у-ух как быстро. Смотри, даже плащ замёрз, ещё чуть и сломать можно.

— Это нормально, — Салагат вытащил из деревянного короба старую линялую шкуру, протянул Эйдену и сам стал устраиваться напротив. — И резкая смена погоды в этих краях. И навалившаяся усталость. И прочее. Всё нормально.

Холодные поленья разгорались медленно, но маг явно не собирался помогать. Возможно, потому что сам не мёрз.

— У тебя получилось с первого раза, чего я, признаться, не ожидал. С опытом сможешь повторять подобное, почти не сбивая дыхания и вовсе без моей страховки. А это тебе не чистая алхимия… техника призыва высшего порядка! Может где в Дахабе и есть мастера, способные использовать Бездну, но в Бирне таких раз-два и… хм… ну да. Теперь-то двое.

— Звучит. У меня точно всё вышло как надо? Проверить-то было особо не на ком.

— Не сомневайся. А проверять техники умерщвления не всегда просто. То, что действует на определённых существ, может не работать с другими. Бездна тоже не абсолютна. Неподготовленный, не ожидающий подобного человек соскользнет вниз. Безвозвратно. Полуразумные твари, представленные в здешних лесах в удивительном разнообразии, также не устоят. Но не применяй технику Бездны против тех, кто заведомо сильнее тебя. Я, разумеется, не о физической силе. Например, другой маг, относительно опытный и внимательный, будет достаточно хорошо контролировать свой дух и устоит на краю, как и ты. А может и лучше.

— Звучит, как предостережение, — удивленно хмыкнул Эйден, потирая над огнём отогревающиеся руки. — И в мыслях не имел нападать на тебя, уж прости за прямоту.

— Я тоже не имел в мыслях. Магов, колдунов и разных шаманов всех мастей на свете не так мало, как тебе, может быть, кажется. Предостерегаю я больше для порядка, чтобы потом не оконфузился… с последствиями. И не выпучивай так глаза. Повторю — я действительно не про себя, это не угроза, постарайся уже обуздать свою паранойю.

Что-то в тоне Салагата изменилось, неуловимо и на мгновение, но эта перемена позволила по-настоящему поверить. Резко, просто и насовсем.

— Да, прости… Понял… — мысли, постепенно успокаиваясь, выстраивались в подобие порядка. — А это… даже не знаю с чего начать. Техника, говоришь, высшая, серьёная значит. И мощная. И сомнений в этом не возникает, уж очень зловеще всё выглядело. Вот только сложно. Сложный ритуал, сложная подготовка. Материалы вот кончатся или отогреются, да сами поразбегутся, что тогда делать?

— Догонять, — суховато буркнул маг. — И морозить. А если подробнее — все сложности уходят с опытом, раз уж всё-таки получилось. Весь ритуал занимает считанные секунды, а подготовка… готов ты должен быть всегда. В той или иной мере и в зависимости от обстоятельств. Заклятие перманентного хлада ещё подучишь, а распылить хорошо промёрзшую лягушку сможешь одним движением. Р-раз… и Бездна вокруг тебя, а наступающая опасность валится в небытие. Беззвучно визжа и щёлкая зубами.

— Пугаешь, чтобы лучше старался или удовольствия ради?

Салагат не ответил, но весёлые чёртики кувыркнулись глубоко в бесцветных, водянистых глазах. Делая суровое лицо аскета куда человечнее, и вселяя надежду, что это была всего лишь шутка.

Следующая неделя прошла в постоянном, напряжённом обучении. Среди прочего, Эйден ежедневно практиковался в призыве Бездны, причем последние три раза — без присмотра Салагата. Получалось неплохо. Но из-за нехватки видимого подтверждения эффективности техники, в отсутствие подопытных, сложно было толком оценить собственные успехи. Иначе обстояли дела с алхимией. Помня о неудаче с белками, Эйден не сразу решился испытать похожий состав, усиленный кристаллическим элементом стимулятор, на себе. Решался он аж до следующего дня. Природное любопытство и сильная усталость, а каждый раз техника призыва отнимала много сил, решили дело. Убеждая себя в том, что куда безопаснее должным образом подготовиться к скорому путешествию, немного рискнув сейчас, он, постепенно повышая дозы, принимал стимулятор. Средство из люцерны, лакричника и йербы ещё раньше, задолго до знакомства с Салагатом, помогало ему выдерживать суточные марши или долго обходиться без сна, помогая хирургам. Но усиленный кристаллами и изготовленный с использованием частицы молнии, заключенной в гранёном стержне-артефакте мага, привычный эликсир слишком сильно разгонял сердце. Это стало понятно сразу, после первой же пробы. А вот поиск решения проблемы занял два дня почти непрерывной работы. Путем проб и ошибок, пользуясь собственными познаниями в травничестве и изредка обращаясь за советами к Салагату, Эйден дополнил отвар. Белая ива, мелисса и лимонник, в нужных пропорциях и должным образом обработанные… Это было похоже на решение сложной головоломки, на немой вызов, брошенный обстоятельствами. И в конце концов, когда он впервые принял полную дозу собственного стимулятора, заметный прилив сил не омрачили боль в груди или накатывающий шум в ушах. Такая победа, пусть на первый взгляд и несущественная, воодушевила его куда больше, чем можно было ожидать. Это было его достижение. Эликсир, который он мог свободно воспроизвести, уверенный в результате. А сорвать с кончиков пальцев синюю искру, заключить ее в мелкую монету и использовать для насыщения кристаллического элемента, оказалось и вовсе парой пустяков. Пусть заряд и не получался таким кусачим и ярким, как в серьёзном артефакте с драгоценными металлами, но его вполне хватало на пару часов для приготовления средства. Получается, что эти часы монета тоже могла считаться артефактом. Настоящим, изготовленным своими руками, артефактом.

— Трогательно выглядит, — Салагат с максимально серьёзным лицом указал на начищенную монетку.

— И не говори. Лик малыша Тарквилия никого не оставит равнодушным, — не менее серьёзно ответил Эйден, в глубине души проклиная мага за язвительность, проявляющуюся в последнее время всё чаще.

— Это не он, не Тарквилий. Хотя монета из Золотой долины, но она куда старше, чем кажется. Должно быть — дело в полировке.

— Язва… Да, я чертовски горд своими успехами. И да, я начистил этот обрезанный кругляш. Щекастый профиль неизвестного мне правителя меня не смутит, не смутят меня и твои насмешки. Сам же говорил про стремена с подпругами, опасность халатного отношения к деталям в артефактике и прочее.

— Насмешки? Вот насмешил, — лицо мага всё ещё напоминало камень, — просто намекаю.

Эйден вопросительно приподнял бровь.

— Намекаю на то, что можно тратить время с большей пользой. И ни в коем случае не умаляю твоих достижений.

— Посмотрел бы я на тебя, с твоим первым артефактом.

— Технически — твой первый артефакт это посох. Пусть и сотворил ты его неосознанно. А монета — есть крохотное, во всех смыслах, вместилище энергий. И слишком увлекаясь им ты забываешь о более важном.

— А именно?

— Смотреть под ноги.

Эйден замедлил и без того небыстрый шаг. Они шли по склону невысокого, протяжённого холма, выбирая дрогу через наименьшие снежные наносы. Сейчас он чуть отклонился в сторону от выбранного направления, и некоторое время брёл едва не по колено в снегу. Вероятно — из-за того, что на ходу начищал монету, поглядывая на её блестящий, потёртый орнамент.

— И ведь совсем не устал, — сказал он, пожав плечами с шутливой невозмутимостью.

— Ещё бы. Стимулятор почти также хорош, как монетка.

На этот раз Эйден не смог сдержать широкую свободную улыбку. За подначками слышалось нескрываемое дружеское расположение. Всё ещё чудаковатый, предельно сдержанный маг, уже не казался отрешённым или нелюдимым. Низкое серое небо неподвижной пеленой нависало над верхушками деревьев, но не давило, не угрожало страшной бурей и злой метелью. Возможно потому, что непогода теперь не казалась настоящей угрозой. Не так-то просто угрожать сразу двум магам.

Убрав монету в карман, Эйден плотнее запахнулся в меха и, поигрывая посохом, обогнал Салагата. Они покинули убежище ещё вчера, и почти всё время пути он шёл первым, лишь изредка спрашивая совета. Заплечный мешок был набит свёртками с едой, в основном — гусятина да разные коренья. А ещё немного орехов, сушёных ягод, грибов и даже краюха совершенно окаменевшего хлеба. Солидный вес не тянул к земле. Напротив — успокаивал, приятно оттеняя опыт последних месяцев. Даже закопчённый котелок, притороченный сбоку к мешку и покачивающийся при ходьбе, был куда удобнее старого шлема, найденного в лесном овраге. О компании и вовсе можно было не говорить. Сапоги из толстой свиной кожи, перемотанные снаружи частями шкуры, оставляли в пушистом снегу нечёткие следы. Посох легко проваливался до самой земли, чувствуя промёрзшую, звенящую жёсткость под подвижным белым покрывалом. Зима не просто настала, она будто накинулась на лес, поглотив всё вокруг и замерев без движения. Словно всегда была здесь.

За две недели, провёденные в убежище мага, Эйден заметно окреп. Несмотря на то, что и из лесного селения он уходил совсем не тем истощенным бродягой, что когда-то спас Иллура от лося.

— Что в этом весёлого?

— А? — растерянно откликнулся Эйден. Задумавшись, он упустил, о чём именно говорил Салагат.

— Рунная магия гномов — довольно сложная тема. И если сейчас ты не готов концентрироваться, лучше отложим эту беседу до лучших времён. Если тебе это так важно — ты действительно окреп. Что интересно, ведь мяса тебе и у Иллура хватало.

— Влезать в чужую голову без разрешения плохо — это раз. В общине почти всегда недожаривали, переваривал с трудом, это два. Научи уже и меня, тоже буду твои мысли подслушивать — три. Ну а гномы-то всегда серьёзны и интересны — четыре.

— Потребность всё пересчитывать, есть зачатки очень неприятной хвори — это пять. Уже давно не слышал, чтобы ты так считал, надеялся и не будешь. Старайся не сваливаться в это. Отвлекайся, как почувствуешь.

— И-и-и…

— В голову тебе рано. Тем более в мою. Такие техники пока не осилишь.

— Эх… — не сильно расстроившись, махнул рукой Эйден. — Ну а гномы? Ты продолжай, мне правда интересно. Только хорошо бы не просто сухую теорию, а подробностей разных, деталей там всяких. Я ведь о Боргранде не много знаю, да и то — со слов солдатни да купцов, что через графство к карсам ездили. А таких, вечной бирнийской смуты не боящихся, было и есть меньше, чем хотелось бы.

— И тем не менее Уилфолк, пожалуй, одно из самых стабильных графств. Родись ты в Суррае или в том же Хертсеме — заезжих торговцев видел бы куда реже. — Салагат протянул вперёд свой посох, приподнимая отяжелевшую от снега еловую ветвь, как бы открывая проход в густую, безмолвную чащу. — Дальше пойдём рядом, не торопись вперёд… И про сам Боргранд я тоже многого рассказать не смогу. Большей частью, потому что не интересовался, но не только поэтому. Был у меня интересный опыт знакомства с гномами. С гномом, если быть точным. Мой путь лежал через Витравэн, белые овраги, что тогда ещё не разрослись и не углубились их каменоломнями. Не желая смущать других и утомлять лишним вниманием себя — я далеко обходил любые селения. При этом особенно не прячась. С другой стороны, — протянул маг задумчиво, — не возьмусь утверждать, что смог бы скрыться совсем и без особого труда.

Тёмные старые стволы медленно плыли мимо, почти одинаковые, они натужно тянулись вверх, к свету, не отклоняясь ни на дюйм от строгой вертикали.

— Как-то, ранним прохладным утром, со мной заговорил жаворонок, — продолжал негромко Салагат. — Церемонно поприветствовав важного, как он выразился, путника — представился Альбатросом. Иронично, не правда ли?

Эйден молча кивнул, не будучи уверенным, что верно понял.

— Особая ирония в том, — улыбка не тронула губы мага, но глаза потеплели и чуть прищурились, — что жёсткий, властный, проницательный… старейшина… выдавал себя за смущённого, робкого и подобострастного слугу. Расстроено сетовал, что не может должным образом принять меня в цитадели, дипломатично жаловался на запреты и ограничения, введённые безжалостным Владыкой. Ссылался на необходимость безоговорочного подчинения светским властям и высшим военным чинам…

— Подожди. Обычный жаворонок? В смысле — настоящий?

Салагат чуть слышно выдохнул.

— Дело не в перевоплощении, если ты об этом, — в спокойном голосе слышалась надежда, — и говорил он не вслух, зная, что я услышу.

— Ага. А почему именно жаворонок? Забавный такой, мелкий, с хохолком… А-а… альбатросом, говоришь, представился?

— Забавный — самое подходящее определение, — согласно кивнул маг. — Я тоже считаю, что Альбатрос, первый из гномьих магов, вовсе не лишен чувства юмора. Такой вот каламбур — сразу просьба, предостережение и шутка… Земли гномов я, конечно, покинул. Ведь задерживаться там и не собирался. Но с тех пор немного интересовался их… деятельностью. Политика меня не волновала, военные и дипломатические победы Моддана Молоторукого — тоже. А вот культ праотца, намоленные рунные камни и…

Эйден слушал, задумчиво опустив взгляд под ноги, изредка кивая и поддакивая. Он уже давно научился не открывать от удивления рот, так как удивляться приходилось нередко. Боргранд, крупнейший торговый город известного ему мира, находился в паре месяцев пути от границы Бирны. В милях — не так уж и далеко. В днях пути — ещё ближе. По крайней мере, так думалось молодому парню, прошагавшему в строю большую часть воистину огромной страны.

Не так уж и далеко… дипломатические и военные победы Молоторукого… Всё, что я слышал о владыке гномов — так это то, что он стар, как замшелый валун, но не одряхлел и на год за последние полвека. Сколько вообще живут гномы? Говорят — почти также, как мы — или чуть больше. Снова это — говорят… где-то слышал… Всё, что я знаю о них — знаю с чужих слов, чужие взгляды, суждения и байки. И даже при этом тех небылиц не наберётся и на стоящую беседу за кружкой пива. Уж слишком быстро перескажу. А коли потом заговорят о действительно далёких землях — буду просто молчать и поддакивать. Как сейчас. Как всегда. Может, только вверну что про леса Мидуэя, да Эссефа. Про общину лесовиков-огнепоклонников во главе с Иллуром. А чем я вообще отличаюсь от тех лесовиков, если кроме чащи да окрестных деревень ничего не видел?

Ему вспомнилась Кассия. Её густые светлые волосы, большие голубые глаза. Глаза, смотрящие на него с нескрываемым восхищением, как на бывалого, умудрённого опытом странника. Когда он рисовал перед ней карту известной ему части Бирны.

Кривые линии в грязи. И масштаб, казавшийся внушительным мне — Каське казался невероятным. Тракты, горы, берега… теперь всё это видится мышиными тропами. Но ведь сейчас я иду вперёд. Туда, куда сам решил отправиться, без понукания, команд и барабанного боя.

Многого ли стоит это решение? Родилось ли оно случайно, под влиянием обстоятельств? Или опыта и времени на обдумывание хватало? Этих вопросов Эйден себе не задавал. Уж неизвестно — избегал он их случайно или игнорировал намеренно. Пушистый снег под ногами смягчал шаги, ровный, спокойный голос Салагата будто обволакивал изнутри. Сложные, противоречивые мысли оттесняла волна нового и интересного. Короткий зимний день постепенно угасал, суля уют ночной стоянки, жар долгожданного костра и сытный, горячий ужин.

След. Сладкий, терпкий и свежий. Извивающийся ручеек живого запаха скользил между сосен, почти видимой алой лентой перекатываясь по промёрзшим корням. Снег падал и падал, воздушными, лёгкими хлопьями засыпая всё вокруг. Скрадывая малейшие неровности, скрывая следы чужих лап. Пытаясь помешать отыскать добычу.

Бледную плоскую морду широко рассекла открывшаяся пасть. Крепкие, некрупные зубы дважды клацнули, чуть слышно подавая сигнал. Вторая тварь тут же отозвалась, розоватые провалы ноздрей затрепетали в жадном вдохе. Неуклюжие с виду, они быстро и тихо рванули вперёд. Переваливаясь на длинных, словно паучьих лапах, грязно-белые твари челноком сквозили между деревьев. Где-то во тьме, в мягком снегу, ждала еда. Необычная, судя по пьянящему запаху. Нужно было торопиться, пока её не нашли другие.

Пламя лениво танцевало в безветренной ночи, смолистые ветви потрескивали, мешая горьковатый дымок с ароматом жареной гусятины. Эйден чуть покачивался, глядя в огонь. Бодрящий эликсир переставал действовать, и по всему телу разливалась приятная истома. Салагат ушёл несколько минут назад, сказав, что соберет ещё хвороста. На самом деле дров хватало, но, вероятно, даже маги иногда ходили до ветру. Краем глаза заметив движение на границе видимости, Эйден поднял голову. Светлое, округлое пятно висело между тёмных стволов примерно в дюжине шагов перед ним. Поленья в очередной раз щёлкнули, выстрелив маленьким фонтанчиком искр. Пятно дернулось… и разделилось почти пополам, открывая здоровенную пасть.

— Кхаш! — гаркнул он так громко и натужно, что заломило в висках.

Не зная, как подействует заклятие страха, Эйден вскочил на ноги, одним пинком расшвыряв перед собой горящие головешки. На секунду света стало больше. Две отбежавшие было твари возвращались, припадая к земле и избегая шипящих в снегу поленьев. Времени как раз хватало.

Полный выдох. Закрыть глаза на какое-то мгновение, неуловимо короткое и мучительно бесконечное. Открыть. Бесцветная, текучая мгла повсюду. Жадный, глубокий вдох. Посеревший мир неподвижен, мелкие снежинки застыли в воздухе. Со вторым ударом сердца Эйден крутанул сложенные ладони, резко выдыхая и распыляя перед собой замёрзшую лягушку. Облако грязно-бурой ледяной пыли дрогнуло. И сорвалось в сторону, с сильнейшим порывом ураганного ветра. Обе твари, лежавший снег и лесной мусор устремились туда же. Страшный гул Бездны едва не сбил с ног, захлёстывая сознание. Но Эйден устоял.

Звенящая, тяжёлая тишина медленно растворялась в естественных шорохах леса. Секунды спустя на лицо снова начали падать обжигающе холодные снежинки.

— А наступающая опасность валится в небытие. Беззвучно визжа и щёлкая зубами, — пробормотал он себе под нос, не узнав глухого, слабого голоса.

Земля пошатнулась и неуловимо скользнула вперед. Эйден ударился спиной и немного головой, но не так сильно, как можно было ожидать. Он лежал, глядя в чёрное, затянутое непроницаемыми тучами небо и чувствовал, что постепенно промокает. Почему вдруг так ослабли ноги? Ведь он даже не успел толком испугаться. Или успел, но всё сделал как положено, точно как учили. Мысли, чистые и ясные, даже не пахли страхом, но тело реагировало по-своему. Совсем как раньше. Возможно ли быть действительно готовым к атаке?

— Ну вот, всё успел. И лягушки при поясе уже не кажутся глупостью, верно? — морщинистое лицо Салагата заслонило хороший участок неба. — Но совсем уж не расслабляйся, растопленное уже замерзает. Не встанешь — будешь отколупывать себя ножом. И, возможно, наживешь новых болячек.

Несколько секунд стояла тишина. Выжидательная, отдающая едва различимым любопытством.

— Хворост-то принёс?

Маг удовлетворенно хмыкнул, протягивая руку лежащему юноше.

Лохматая, бочкообразная туша лежала, раскинув лапы, даже неподвижная — она выглядела страшновато. Чуждой и опасной.

— Эта хрень точно мертва?

— Абсолютно. Как и вон та.

— О-о… А их точно две было? Или может поблизости… — Эйден устало завертел головой.

— Не думаю. Да и в любом случае — им лучше тебя избегать.

— Не думаешь, значит? То есть — наверняка не знаешь? Или это, чтобы интригу сохранить? А-а ладно. Не отвечай. Интересно как получилось. Я видел, как их снесло. А туши вот, лежат себе на месте, воняют, если принюхаться.

— Бездна забрала сущность, тела остаются нетронутыми.

— А есть резон нам их трогать? Ну чего ты? Алхимия там… кровь монстра… сердце, желчь или печень…

— Направление мысли верное, — пожал плечами маг. — Но конкретно с бехолдера взять нечего, разве что шкуру, она довольно тёплая. Но, как ты заметил, попахивает.

— Бехолдер? — удивился Эйден. — А разве они не должны быть просто призраками? Летающими зубастыми шарами, пожирающими заплутавших в лесу…

— Этот и правда почти круглый, да и зубов хватает. Про заплутавших сам понимаешь, они пытались. А уж летающий… так взгляни на лапы, относительно тонкие и длинные, можно и не заметить. Тем более, если улепётываешь со всех ног.

— Пока доедают более медлительного товарища, — протянул Эйден задумчиво.

Его голос чуть дрогнул, возможно, от холода.

— Ладно, садись там, отдохни. Я разожгу костёр. Можешь выпить немного своего эликсира, но не переборщи, чтобы смог потом уснуть.

Кружевные, напоминающие птичий пух снежинки медленно оседали на неподвижных косматых тушах. Первые всполохи огня отогнали от путников пустую, холодную ночь. Хотя бы на дюжину шагов.

Ритмичный топот сандалий по мостовой сливался с лихорадочным сердцебиением. Пересохшее горло и истерзанные лёгкие разрывало жжением. Пот, пыль и кровь мешались на смуглом лице Камала. Небо только начинало светлеть, до первых лучей солнца оставалось не меньше часа. Он бежал так быстро, как только мог, хотя знал, что уже успел всё, что можно было успеть.

Смерть. Сколько её вокруг. Мгновение, равное последнему вздоху, оно занимает больше места во мне, чем вся предыдущая жизнь. Смерть Прии — страшная потеря, такая, что до конца не удаётся поверить. Смерть Прабодхана — триумф… и благословение Богини. Хотя и в его гибель поверить почти невозможно.

Ловким, звериным прыжком перемахнув через стену, Камал побежал дальше. Несколько крестьян-ворумийцев, уже направлявшихся в поля в этот ранний час, испугано застыли, заметив его. Юноша не остановился, не замедлился. Его взгляд обжёг случайных свидетелей, предостерегая их яснее любых слов. Хотя даже втроём, с вилами и мотыгами, земледельцы не могли представлять опасность для настоящего воина. Воина из Первой сотни, одного из грозных стражей великого хранителя. Камал со злобой сплюнул тягучую слюну. Утеревшись предплечьем, он почувствовал солоноватый, железный привкус. Не пота, но крови. Его крови.

И руки по локоть… Во всех смыслах. Как поверить, что мне удалось? И разве может Богиня требовать лучшей жертвы? Разве может она не принять меня теперь, когда я обезглавил свою касту? Отсёк голову кровожадного змея, пожиравшего и Её детей…

Он бежал, почти не видя дороги, ориентируясь интуитивно и безошибочно. И хоть тело его было на пределе — стоило больше опасаться за разум. Содранные до мяса ногти на правой руке ныли тяжёлой, тянущей болью. Надрубленное, уже воспалившееся ухо пульсировало, наполняя жаром всё тело. Но труднее всего было вынести щемящую, разъедающую досаду, прорывающуюся наружу всякий раз, как в мыслях проступал её образ.

Прия…

Ухо ему порвали два дня назад. Во время последнего погрома ирвилитов. Тогда Камал убил пятерых и столько же ранил. Среди убитых была женщина, старик и красивый юноша, почти ребёнок. Последний сопротивлялся яростнее дикого кота, кидаясь на врагов с рыком и воплями. Беспорядочно орудуя мечом, он достал голову Камала, и за лёгкую рану поплатился жизнью. Убивать парня было особенно тяжело, очень уж легко в нём виделось собственное отражение.

А ногти правой руки остались в неровной дворцовой стене… Должно быть, никто не предполагал, что человек может пробраться в покои хранителя таким путём. Камал смог. Распластавшись на стене словно ящерица, он полз и полз вперёд, удерживаясь от падения пылающей жаждой мести. Прабодхан был виноват во всём. Его порванное ухо. Не высыхающие месяцами, скользкие от крови руки. И запинающееся сердце, уничтоженное и растоптанное вместе со смертью Прии. Карая точно и быстро, он вбил крепкий кинжал прямо в ухо хранителя, затем собрал ладонями кровь тирана и попытался отмыть ею ту, другую… Быть может — у него получилось. Но также справедливо отомстить за смерть возлюбленной уже не вышло. На шум бежали люди. Рашми, старшая жена Прабодхана, была вне досягаемости.

Впереди показалась знакомая арка моста. Но теперь шёпот ручья под ним заглушала одышка и топот ног. Раньше он бегал куда тише, а дышал ровнее. Раньше за мостом всегда ожидали часы глубокого, звенящего наслаждения. С её смертью изменилось всё.

Нет! Всё также, всё по-прежнему! И я снова тороплюсь на встречу с ней. Только в этот раз не будет нужды расставаться. Я не уйду под утро… никогда не уйду.

Камал с трудом замедлил шаг у уличного алтаря Богини. Людей вокруг было не много, набожные аранайцы в масках исчезали сразу, как только ночь начинала таять, а для мирских забот было ещё слишком рано. Чуть не споткнувшись, он ухватился за край огромной каменной чаши, наполненной прохладной водой. Напился, тяжело хрипя и кашляя. Даже на бегу, должно быть, было не так жарко. Распухшее ухо пульсировало, будто заставляя всю голову тлеть изнутри. Мысли путались, о стольком хотелось сказать.

— Я взываю к тебе, Богиня теней… я пришёл просить… просить милости.

Потемневший от времени, поросший сырым лишайником барельеф смотрел на него, не открывая глаз. Безмятежность каменного лика не успокаивала. Казалось, что высеченные искуснейшим резчиком волосы богини шевелятся, поднимаясь и опускаясь независимо от ветра.

— Ты видела, что я пытался жить по твоим заветам. Не всё получалось. Но теперь… Я отрёкся от своей касты и приношу тебе две жертвы, — он достал из-за пояса липкий кинжал, всматриваясь в бурые разводы на лезвии. — Прабодхан вредил твоим слугам, вредил рабам прочих верховных. Вредил и нам, — он тяжело сглотнул, затравленно обернулся, оглядываясь по сторонам. — Я отдаю его жизнь тебе. Моя жизнь не столь ценна, но я отдаю и её тоже. Прими меня, позволь переродиться аранайцем и снова быть с ней. Прошу.

Камал резко полоснул себя по горлу, оросив чашу и барельеф ярко-алыми брызгами. Простояв ещё мгновение, он тихо кашлянул, выронил кинжал и завалился набок. Холодные камни мостовой будто подхватили измождённое тело. С каждой секундой становилось всё мягче и удобнее. Он так устал, так хотел спать.

— Прошу… — залитые кровью губы шевельнулись ещё раз и замерли.

Первые лучи солнца косо скользнули по крышам домов и кронам деревьев, освещая едва заметное смятение в городе.

Особая атмосфера храма, преисполненная почтения и глубины мысли, одинаково действовала как на прихожан, так и на Него. Длинный зал, заполненный молящимися, почти не освещался. Лишь огромная жаровня окрашивала красным всё вокруг. Почти ров, горящий тихим, ровным пламенем. Этот ров отделял невысокую каменную плиту, аскетичный трон Бога, от Его слуг, детей и рабов. А так же позволял брать от них столько силы — сколько могут предложить простые смертные, укрепившиеся в своей вере. Он никогда не брал больше, чем было необходимо.

Несмотря на горящий огонь, в зале было холодно. Настолько, что у подножья каждой из стройных колонн, уходящих далеко вверх, к теряющимся в темноте аркам потолка, нарастал настоящий иней. Монотонный шепот молитв напоминал гудение улья. Люди вразнобой кланялись, сидя на коленях, и их смуглые лица то проявлялись, то снова исчезали в темноте. Уходили ли они совсем? Или просто задерживались внизу, касаясь лбом ледяного пола? Время, подобно неотвратимо текущей реке, не позволяло понять. Его мощный поток безвозвратно сносил всё, что не держалось достаточно крепко. Он сидел здесь уже много дней. Молящихся становилось всё меньше и меньше. Гудящий шёпот звучал всё тише.

— Новый повод для скорби, мой дорогой друг? — теперь в зале оставалась лишь одна девушка, и она встала с колен, обращаясь к нему.

— Аранайя. Дорогая подруга… Верни тело моей ученице и впредь не касайся её.

Стройная девушка потупила взгляд. Её волосы поднялись и дрогнули при движении, словно дрейфуя в прозрачной водяной толще.

— Ты нетерпелив. Почти нетерпим. А ведь я пришла, сочувствуя твоей утрате. Твой старший жрец пал, а свита рвёт на части то, что могло бы от него остаться. На улицах режут и жгут. Конечно, твоё сердце полно печали.

— С чего мне печалиться? Он сам распалил огонь. Не спросил меня в первый раз и ослушался во второй. Жестокость неизменно ведёт к жестокости и две бойни неизбежно привели к третьей, — резкие черты худого, иссечённого глубокими морщинами лица заострились.

Он встал, отбрасывая огромную тень на статую позади себя. Статуя в три человеческих роста изображала его же, сидящего в традиционной позе, скрестив под собой ноги и вытянув вперёд правую ладонь. Перед каменным изваянием лежал гигантский, совершенно неподъёмный для человека меч в ножнах, лишённый каких бы то ни было украшений. Символ терпения, умеренности и самоконтроля. Чуждый ему символ. Простояв без движения пару секунд, он шагнул в огонь.

С храмовой крыши просматривался почти весь Фаахан. Глаза Салагата замечали всё, вычленяя каждую деталь в этом человеческом муравейнике. Дымы пожаров. Бегущие по одному и группами люди. Истошные крики. И смерть, несущаяся по городу всё быстрее.

Аранайя стояла рядом. По её щеке скатилась слеза. А глубоко внутри расползлась широкая, хищная улыбка. Всё складывалось прекрасно. Появилась возможность возвысить свою касту. Набрать ещё адептов. Получать больше силы.

— Таковы люди… — приятный женский голос был полон печали. — Все они. Только вчера мою любимую послушницу побили камнями. Собственный отец убивал её за любовь. За связь с чужим юношей. Порой мне кажется, что их настоящий бог Ирвиил.

— Злобный, кровожадный разбойник, истлевший столетия назад?

Порывистый ветер быстро гнал по небу низкие тучи. Сумерки опускались на Фаахан, грозя ужасной, полной хаоса ночью.

— Обычный человек, да. И все они куда ближе к нему, невзирая на касты. Частица зверя в каждом из них. Как ни учи хищника — он всегда будет искать крови.

Салагат не ответил. Он думал о том же слишком долго, чтобы теперь отвечать. Глубокий вдох… и город остался далеко внизу. Растаял в несущихся облаках, будто его и не было.

Тёплый меховой плащ, можно сказать — просто выделанная медвежья шкура с ремнями, смёрзся за ночь так, что впору было отбивать лед. Что Эйден и делал. Немного постучал посохом, потоптал ногами, стараясь размягчить — монотонно тёр руками, будто стирая белье. И даже когда потёртая шкура совсем избавилась от наледи, он не переставал трясти и отряхивать. Нужно было дать себе время на размышления. Нужно было чем-то себя занять.

Ещё толком не рассвело, и мир вокруг странным образом делился на три части. Низкое, однородно-серое небо, угрюмые тёмные ели и белейший, лежащий застывшими волнами снег. Кое-как отогрев бодрящий эликсир, Эйден грелся сам, поглядывая на два еле заметных холмика, вспоминая и сравнивая. Сложно было решить, что же поразило его больше — вчерашнее нападение бехолдеров, чуть не стоившее жизни, или очередное ночное видение, по факту — не меняющее ничего.

— Салагат… — позвал он негромко.

— Да? — голос из кожано-мехового свёртка по ту сторону костра ответил не сразу.

— Спишь?

— Нет. — На этот раз пауза была еще дольше.

Эйден вздохнул, снова задумавшись.

— Вообще или сейчас? — выдавил он, не зная с чего начать.

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты ведь можешь слышать мысли. Значит, лучше меня знаешь, что я имею. Может расскажешь… про всё? Меланор, Фаахан, перевороты, касты и… боги.

Свёрток зашевелился, среди шкур показалось сухое обветренное лицо. Водянистые глаза смотрели прямо и спокойно. И глубоко.

— Я не лезу в твои мысли специально. Просто иногда ты кричишь слишком громко. Пожалуй, расскажу. Раз уж ты действительно видел то, что видел.

Был ли Салагат богом? А кого вообще можно считать богом? Маг, а именно так в своей голове продолжал называть его Эйден, рассказал, что ему поклонялись и чтили, как божество. Собственно — поклоняются и чтут по сей день. И да — человеком он не был. Но делало ли всё это его именно богом — было вопросом софистики.Понимания этого понятия каждым конкретным человеком. Или не человеком.

— Хорошо, ну а кто ты на самом деле? В самом простом, приземлённом смысле… Не знаю, смогу ли сформулировать точнее, да и нужно ли…

— Можешь считать меня просто другим, как, скажем, тайро или бехолдера. Таких как я не много в вашем мире, а потому единого названия нет. Каждый может выбрать себе по душе.

— Например — бог?

— Или демон. Монстр, сущность и тому подобное.

— Говоришь — в нашем мире, значит ты из другого. Откуда? Как попал сюда? Что это вообще за миры, чем отличаются, кем населены, кто, куда и зачем… — Эйден сбился, остановленный спокойным взглядом.

— Не тараторь. Не спеши. Будет время обсудить всё, что захочешь обсудить. Названия и имена ничего тебе не скажут, так как даны не тобой и не для тебя. Отвечу там, где это возможно.

Заблудшие… Так Салагат называл себя и себе подобных. Пройденная часть пути за его плечами не могла быть измерена ни временем, ни расстоянием, так как эти величины были условны. Испепеляющий зной, сковывающие на ходу морозы, бурные грязевые потоки и огромные, закрывающие небо волны… шагая сквозь миры, он видел так много и успевал рассмотреть так мало… И, наконец, потерял осторожность. Отворив для себя новые земли, Салагат, сам того не осознавая, закрыл дорогу назад. Не осталось ни следов, ни мостов… только тусклая надежда вслепую наткнуться на искомое.

Эйден не видел печали в выцветших водянистых глазах. Но чувствовал, что просто напросто не может её рассмотреть. Словно слишком старый, истёртый временем и непогодой след на пыльной дороге.

А Салагат продолжал рассказывать. Обо всём, что спрашивали, стараясь говорить яснее, образнее и проще. Откуда берётся сила, магия, всё то необъяснимое, делающее его тем, кем он был?

— С опытом приходит более тонкое видение и понимание. Законы, правила, по которым существует ваш мир, отличаются от прочих пройденных. И это как учиться играть на новых музыкальных инструментах… или владеть разным оружием. Каждое последующее начинание в том же направлении — опирается на предыдущий опыт. Разного рода лазейки и парадоксы, неточности и ошибки… Я могу заметить и использовать их. А некоторые законы и вовсе писаны не для нас, что тоже даёт определённые преимущества. Магия запределья, так подобные силы описывают местные мастера. Но если взглянуть глубже — любая из техник, что мы с тобой разобрали, действует по тому же принципу.

Эйден слушал, изредка кивая или спрашивая. Он вспоминал свои видения: величественную колоннаду дворца, тёмные залы храма… сносимые ветром столбы дыма, чёрными змеями извивающиеся над городом.

— Я понял. Думаю, что понял. Если забыть, насколько это невероятно — всё выглядит вполне разумным, правдоподобным. Кроме одного. Ты ведь провёл в Меланоре столько лет… не знаю уж, сколько именно. А потом просто оставил его, оставил людей на пороге войны. Да, я видел это довольно отчётливо, пусть тут-то точно понял не всё.

Салагат не смутился, не опустил взгляд. Он был также спокоен как всегда и даже чуть повернул голову, обнаруживая лёгкое удивление.

— А в чём, собственно, вопрос? Ты сам покинул графство, его воинов и защитников, как только осознал, что это не то, к чему ты стремился. Уж поверь, я далёк от мысли обвинять кого бы то ни было. И всё потому, что о вине тут говорить не приходится. Банальнейшая переоценка. Смена планов. Исправление ошибки.

— Хм… а жрецы Лема только и пугали, что гневом Извечного. Безразличия бога никто даже не предполагал. — Протянул Эйден совершенно буднично, просто и легко. Воспринимать мага… или бога — проще было по-старому. По-человечески. — Давай что ли подробнее, а? Касты, верховные, первая сотня и прочее, и прочее…

После завтрака они собрались и отправились дальше. В дороге или в убежище — с Салагатом никогда не бывало скучно, и каждый новый день не мог вместить все те темы, что хотелось обсудить сейчас же. А теперь Эйден и вовсе потерял голову. Хорошо, что маг не уставал от разговоров.

Всё население Меланора, далёкой, жаркой страны, делилось на четыре касты, в зависимости от покровительствовавшего им бога из верховного пантеона. Аранайцы, ирвилиты, ворумийцы и салагатиты. Немного странно было слышать о сотнях тысяч последователей сутулого, походящего на простого бродягу мага, принявших его имя. Но теперь Эйден видел в сухих чертах аскетичного лица нечто такое, что развеивало любые сомнения. Развеивало легко и быстро, ещё до того, как они успевали толком созреть.

Аранайя — богиня теней, снов и перерождения, была такой же, как Салагат. Заблудшей, не способной или не желавшей возвращаться в свой мир. Её последователи очень мало спали, чтобы не притуплять чувствительность к воле своей повелительницы. Некоторые из жрецов даже умирали от недостатка сна. Что, впрочем, шло только на пользу культу, ведь праведные до самой смерти вещали о видениях и открывшихся истинах, что сулит беззаветная преданность богине. Тем самым укрепляя веру в сердцах менее фанатичных соплеменников.

Ирвиил, как оказалось, богом не являлся. Даже в принятом между двумя путниками смысле слова. Салагат отзывался о нём с каким-то потускневшим, застарелым пренебрежением. Бесноватый головорез, так и не успевший при жизни захватить власть, хотя нельзя сказать, чтобы не пытался. Простой убийца, с замашками мелкого тирана. Но несмотря на это — со смертью Ирвиила его последователей не только не стало меньше, а даже напротив. Самая молодая из каст Меланора народилась из разношерстной армии, которая, в свою очередь, разрослась в одной из отдалённых провинций страны, вобрав в себя множество мелких банд и шаек. Гораздо позже ирвилиты объявили своего погибшего предводителя богом войны, силы и отваги. Заведённые среди них порядки и традиции при этом практически не изменились. Как и раньше — эти люди уделяли много внимания тренировке тела, стремясь походить образом и силой на своего бога. Как и раньше — страшным позором считалось прилюдное проявление страха. Как и раньше — ирвилиты часто рисковали жизнью. На охоте, в поединках… в войнах.

Голос Салагата, спокойный и ровный, как обычно, всё же звучал несколько иначе. Можно было расслышать лёгкую сухость, почти резкость, в некоторых словах. Быть может — Эйдену так только казалось. Сложно было судить о взглядах и убеждениях человека, который и человеком-то не являлся. Даже труднее, чем раньше.

— А вот Воруум, светлейший бог жизни и созидания, действительно заслуживает определенной симпатии, — маг пару раз кивнул, встретившись взглядом с Эйденом, как бы подтверждая, что вовсе не шутит. — Довольно интересные существа, общаться с которыми приятно, полезно и легко, но толком что-то выяснить — практически невозможно.

— Существа? Их много?

— Да, в той части света — немало. Такие своеобразные сгустки полуразумной, насколько я могу судить, энергии. Звенящие светлячки, способные влиять на структуру вещества. Они немного похожи на тайро, похожи в том, что интересуются разумными формами жизни просто из любопытства. Часто помогают человеку в самых разных делах. Главное — правильно попросить. Дело в том, что эти сущности не имеют мышления, подобного нашему, иначе я смог бы его распознать.

— Эмм…

— Да, мы с тобой не такие уж и разные. Конечно, смотря с кем сравнивать. Но вот те же светлячки, составляющие Варуума, отстоят от нас обоих куда дальше. Так вот, по сути, молясь им, ворумийцы не озвучивали конкретных желаний, а просто занимались тем, в чем хотели преуспеть. Показательнее всего, пожалуй, рождаемость в их касте. Самой многочисленной, самой плодовитой в Меланоре. То же самое и с земледелием или строительством. И, что интересно…

Интересно было всё, но Эйден чувствовал, что давая такую обширную, подробную справку, Салагат попросту оттягивает разговор о конце. О финале его видений, о событиях, приведших к тому, что маг покинул Меланор.

— Первая сотня, Салагат… Расскажи о них. Пожалуйста.

Отяжелевший снег чуть поскрипывал под ногами. Котелок, притороченный к заплечному мешку, тихо позвякивал при ходьбе, напоминая звук тикающих механических часов, как-то виденных Эйденом в Кролдэме.

— Просто стража, — пожал плечами Салагат. — Телохранители главы касты. Набирались из дворян, считалось почётным нести службу среди них и подчиняться напрямую хранителю. Вот только… — в голосе мага появились незнакомые, едкие нотки. — Воинское искусство и происхождение — не главное, когда речь идёт о сохранении первейшего богатства страны. Порой, важнее верность, преданность, внимательность… Задолго до Прабодхана, мои верховные жрецы завели разумный обычай. Предназначенный помочь дворцовой страже развить в себе столь необходимые добродетели. Все воины Первой сотни и правда были преданны и внимательны, так как хорошо знали, что в случае гибели правителя — сами отправятся за ним. Находиться подле Прабодхана желали многие. Но… упокоиться вместе с ним, быть погребённым заживо подле своего господина — о таком сложно и помыслить без содрогания, верно?

Эйден молча кивнул, взглядом побуждая собеседника продолжать.

— Я много слышал в те дни. Подавленный мятеж ирвилитов. Потом ещё один. Смерть моего совестливого ученика и последовавший за ней хаос. Воины Первой сотни, знатные, по-своему влиятельные и закалённые в боях, восстали против заведённого порядка. Правило, выдуманное для защиты страны, — Салагат снова припустил в голос яда, — неизбежно привело к её гибели.

Лес медленно расступался перед путниками, редея, открывал глазам огромные, удивительно ровные снежные поля, окаймлённые вдалеке чёрной бахромой голых крон.

— А впрочем, всё было не так, — маг будто опомнился, чуть тряхнув нечёсаными волосами. — Гибель одного — всегда рождение другого. И, как заведено у людей, рождённый прорывается сквозь кровь и муки. Когда волнения охватили весь Меланор — на кровавую пирушку слетелись и соседи. Кочевники Старого Агрина иссекли или угнали в рабство всё пограничье. Чем, вероятно, спасли немало жизней. Обратив внимание на внешнего врага — ирвилиты свернули внутреннюю компанию. Готовые к настоящей войне лучше прочих — они повели за собой другие касты, показав, что возведенная в культ жестокость тоже бывает весьма практичной. Династия от ирвилитов правит Меланором по сей день. И пусть новый трон раскачивается сильнее старого — занявшие его мнят себя вечными, непогрешимыми, достойнейшими. Красиво, не правда ли?

Эйден немного растерялся, всё ещё занятый своими мыслями.

— Это первое из них, — Салагат остановился, оглядывая окрестности и глубоко, с упоением вдыхая морозный воздух. — Слепые озёра удивительны. Череда древнейших водоёмов, связанных между собой подводными пещерами, простирается на многие мили. Тень векового леса, обступающего берега, полна тайн и опасностей, но ту тень невозможно даже сравнить с истинной чернотой глубины под нашими ногами. Думая о том, что сокрыто внизу — робею и я.

Как-то незаметно лес остался позади. Огромное, удивительно ровное поле оказалось замёрзшим озером.

А он так легко сменил тему, к которой шли, пожалуй, дольше, чем к этим самым озёрам.

— А ты ничего так… — продолжил Эйден уже вслух, — вполне себе человечный.

— Пообтёрся. С годами.

К закату миновали два озера. На втором немного изменили направление, стремясь пройти возможно большее расстояние по льду. От леса старались держаться подальше. Для ночлега была выбрана узкая, поросшая заиндевевшим кустарником отмель, врезающаяся в озеро на полторы сотни шагов. Тут же наломали хвороста, развели огонь.

— Жизнь от костра до костра. Бредёшь и мёрзнешь, а сядешь — не хочется вставать, — Эйден утёр снегом лицо и руки, вымазанные в гусином жиру, и бросил оставшуюся косточку в огонь. — Вот как это? Объясни. Ты даже не пошевелился, ни одна морщинка на лице не дрогнула, а я знаю — не веришь. Но, знаешь ли, примерить на себя возможно более уместный настрой — бывает приятно. Так представился несчастным и сразу ещё лучше становится. От осознания, значит…

Салагат согласно кивнул, гоняя между пальцами крошечный язычок пламени. Эйден попробовал повторить, наблюдая за движениями мага, но понял, что только обожжётся и оставил попытки.

— Я и там тебя за огнём видел. В храме. На фоне твоей же статуи, кстати. У Иллура костёр от тебя был. Здесь всё время с ним. Неспроста ведь, а? Сотворить всякое можешь, но с огнём по-особому…

— Так я и с огнём могу, как ты говоришь, всякое сотворить. Много способов есть, возможностей.

— Не сомневаюсь, — Эйден неспешно перебирал в голове варианты вопросов, гадая, с чего начать. — И уверен — это не просто для внушительности, тот ров пламени, между… ними и тобой. Уж не знаю, как правильно назвать. Последователи, верующие, слуги…

— Называй, как нравится, не суть. Что понял — хорошо, хоть я и не собирался долго молчать. Так, для начала только. Смутить боялся, осторожничал.

Со стороны леса раздался истошный, высокий визг. Потом треск и два мощных, глухих удара. Дум… дум. Словно тараном в крепостные ворота. Эйден, вскочивший было на ноги, переводил взгляд с чащи на Салагата и обратно.

— Тебе случалось видеть, как лошадь ест мясо? — маг сидел на месте и спокойно смотрел снизу вверх, будто вообще ничего не слышал.

Эйден чуть нахмурился, тронул рукой мешочек у пояса, где оставались ещё две замороженные лягушки, и пересел на другую сторону костра, лицом к лесу. С полминуты молчал, с привычной сноровкой устраивая себе подобие гнезда из шкуры и охапки веток.

— Случалось, — кивнул он, ухмыльнувшись, глядя на Салагата и постепенно проникаясь его спокойствием. Пока маг не собирался за хворостом — бояться, вероятно, было нечего. — У Колючих холмов. Мы больше месяца сдерживали небесных, огородились рвами, валами да частоколами. Кругом ни травинки, только грязь да падаль. Про фураж вообще молчу. Так вот наш тяжеловоз упряжной павших рыцарских кобылок и наворачивал. Вместе с нами. Его самого, правда, тоже съели, но только как околел.

— Вот. Я здесь, можно сказать, как тот тяжеловоз. Местную пищу есть могу и, как видишь, иногда не брезгую, но это не слишком естественно. Не получает лошадь с мясом всего того, что её тело требует. Падаль для неё слишком тяжела и груба. Вот тут-то и приходит на помощь пламя, а точнее то, что за ним. А именно — люди.

— Угу… — заинтересованно буркнул Эйден, ожидая продолжения и высматривая подвох.

— Меня и подобных мне питает сила, порождённая низшими существами. Не плоть, не кровь, а именно сила. Можно называть это верой, энергией — не важно. А техника дыхания с огнём предназначена, в первую очередь, для передачи какой-то части силы практикующей сущности — сущности это пламя создавшей. В свою очередь, наиболее восприимчивые, вроде тебя, могут почувствовать такой контакт и увидеть того, кого питают.

— То есть видения… Меланор… — Эйден не ждал, что Салагат кивнёт, и говорил скорее для себя. — Те, что в храме. Иллур с соплеменниками. Ну и, наконец, я, такой восприимчивый… Просто корм? Нет, не подумай, что я с омерзением или ужасом. Удивлён немного, но в целом спокоен. И да, это многое объясняет.

— Многое. — Мягкий прищур Салагата легко заменял улыбку. Сетка глубоких морщин вокруг глаз на мгновение стала ещё заметнее. — Но не стоит слишком упрощать.

— А что тут сложного? Я-то как раз всё гадал, когда же начнутся те самые дела, ради которых ты меня проводить решился. А тут оказалось, что я с первого дня полезен. Даже по-своему приятно. Скажи, а как часто и как много тебе нужно… питаться? Можно ли переесть? Или с голоду помереть?

— Умеренность — добродетель. Питаюсь — когда считаю уместным. Несколько лет после Меланора, так сказать, постился. Переесть нельзя, просто становишься сильнее и… больше. Не в буквальном смысле, конечно. Не уверен, что такой голод может убить, но ослабев, я, должно быть, замру. Замедлюсь настолько, что перейду в иное состояние, когда тело уже не нужно. Но всё это не так важно, ведь по-настоящему не отвечает на твой вопрос. Верно?

Эйден махнул рукой, борясь с накатившим смущением.

— Да перестань. И, если позволишь, останусь при своём мнении. Куда удобнее ощущать себя ценным мешком с припасами, чем продрогшим, потерявшимся мальчишкой. Я, знаешь ли, не могу заблудиться. Всегда знаю куда идти. Чувствую направление.

— Как и я.

Тихий голос Салагата прозвучал сразу со всех сторон. Эйден поднял голову, стараясь рассмотреть лицо мага. Он искал ухмылку или хотя бы особых, озорных чёртиков в глубине выцветших глаз. Рассмотреть, конечно, ничего не удалось. Возможно — из-за глубокого капюшона и хоровода теней, пляшущих вокруг костра.

Путь через Слепые озёра занял пять дней. Пять дней невероятно ровной, ослепительно белой пустоши под холодным зимним солнцем. Даже закрывая глаза не получалось увидеть темноту. Эйдену начинали всё больше нравиться долгие ночи. Переходы от озера к озеру проходили без приключений, хотя петлять сквозь чащу, пусть и лишенную листвы, действительно оказалось не просто. Пугающие звуки больше не нарушали морозной тишины, не заставляли напряжённо вглядываться в лес, ожидая опасности.

— Ну что? Можно сказать, что очередной отрезок пути успешно пройден? — Эйден подал руку Салагату, помогая выбраться со льда на невысокий, но крутой берег.

— Успех — вообще штука сложная. А проходишь ты…

— Не-не-не! Я без философии. Практичный, приземлённый вопрос. Озёра позади, опасности меньше, верно?

Салагат рассеянно кивнул, сбитый с уже напрашивающейся мысли.

— Могу даже сказать, что ты формально достиг своей скромной цели. Конечно, в самом приземлённом и не слишком практичном смысле. Границу Эссефа, уже много лет — весьма условную, мы пересекли ещё с утра.

— Хм… — Эйден удовлетворенно ухмыльнулся, — Ну, маленькая победа. Ощутить её по-настоящему смогу, вероятно, когда доберемся до первого крупного поселения. Кстати, куда именно мы идём?

— Забавно, правда? — маг широко развёл руки, будто указывая на окружающие сугробы и голые деревья. — До сих пор ты и не спрашивал. И не задумывался. Словно сам факт того, что мы в Эссефе — уже что-то значит. Кое-что говорит о плане в целом, не находишь?

— Нет, — на мгновение сбитый с толку, Эйден поспешил за спутником. — Всё как должно быть. Называя мой план — планом, ты просто вырываешь мелкий момент. Всё это, — он развёл руки, передразнивая мага, — есть направление. Верное, насколько могу судить.

— По последним месяцам?

— По ним.

— Хорошо. — Салагат снова кивнул, удовлетворённо и твёрдо, будто получил от ребёнка ответ, к которому сам же и подводил. — Значит, теперь обойдёмся без глупых вопросов. А отвечая на последний, скажу — идём не в поселение. Снова будешь моим гостем. Но здесь проведём с месяц.

Эйден тихо выругался, запнувшись о камыши, прибитые к земле тяжёлым снегом. Болотистое редколесье, к которому они вышли под вечер, выглядело особенно пусто и зловеще, даже в сравнении с пройденными прибрежными чащами. А уж огромный, гротескного вида шалаш, сложенный конусом из седых осиновых стволов, и вовсе походил на логово лесных людоедов из старых сказок.

— Нам сюда? — Эйден говорил громче, чем хотелось. — А я-то думал, что в тех пещерах у обрыва всё выглядело жутковато.

— Сюда. И, насколько помню, тебе там нравилось. Вид на лес и всё такое. Так тут тоже лес.

— Там… да… Закаты были что надо.

Салагат сделал знак остановиться и один прошёл несколько шагов. Встав перед тёмным провалом входа, он потянул носом и тихо, протяжно свистнул. Эйден не без подозрения осматривал сужающиеся к верху брёвна, сложенные, будто для гигантского костра, почти в четыре человеческих роста. Внутри послышался шорох.

— Ждал? — тихий голос мага прозвучал отовсюду. — Возьми.

Лобастая собачья морда метнулась вперёд из черноты прохода. Крупные зубы клацнули, выхватывая что-то из руки Салагата. Всё это заняло какое-то мгновение, после чего здоровенный пёс снова исчез в тени шалаша.

— Это мой друг. И сторож. Теперь можешь заходить, не бойся.

Эйден нервно сглотнул, собираясь с духом. Топчась на месте он не находил нужных слов.

— Да я, знаешь ли, и пострашнее уже видал, — буркнул он. Снова громче, чем хотелось.

Внутри странное сооружение оказалось ещё больше, чем выглядело снаружи. Почти от порога вниз вели девять утоптанных земляных ступеней. Разрытый неровный круг сильно опускал уровень пола и видневшееся вверху отверстие для выхода дыма было пугающе высоко.

— Не знай я тебя — спросил бы, не сложится ли эта… хижина… от первого же ветра.

— А потом, наверно, и про собаку бы расспросил.

— Нет, — мотнул головой Эйден со слегка смущённой улыбкой. — Про неё я и так расспрошу.

Огромного бело-серого пса нигде не было видно.

Глубокий травяной запах в хижине напоминал о старой Дарне. Знахарка тоже вечно сушила целебные растения под потолком своей хаты. Однако, в её приземистой мазанке всегда ощущалась какая-то духота и затхлость. Будто неуловимо напоминая о ветхости старого. Здесь же было свежо, чисто и… высоко. Чувствовался некий размах и сила, здорово характеризующие хозяина дома. Земляной пол, за исключением зоны вокруг обложенного камнями очага, был выстлан сухим камышом. Длинные жерди с сучками, свисающие сверху, были унизаны пучками всякой всячины, от простой сушёной полыни — до странных, напоминающих волосы корневищ. Эйден предвкушал немало интересных часов, проведённых в изучении тонкой, а возможно — и высшей алхимии.

— А интересного тут, пожалуй, не меньше, чем в пещерах. — Он всё ещё оглядывался несколько настороженно. — Ну давай уже, не томи. Не уверен, что не заметил бы нору, в которой может поместиться твой лохматый друг, так что…

— Да тут, в общем, немного рассказывать. Встретил я как-то местных охотников, которым в охоте не сильно свезло. Что может сделать дичь, даже — не слишком хищная, ты и сам видел. Одного, самого невезучего, я перевязал, унял боль, закрыл раны. Пока двое других мастерили волокуши. А вот пёс был совсем плохой. Да и тяжёлый, как и положено местным волкодавам. Я попросил, мне его и оставили. Всё равно тащить никто бы не стал, а так ведь лучше, чем добивать.

— Выходил, значит?

— Не совсем, — Салагат отстранённо пожал плечами. — Но пёс мне приглянулся. Вот и разрешил ему… остаться. Теперь стережёт, чужих не пускает.

— Разрешил… — Эйден задумчиво поскрёб подбородок, присел на край грубого лежака, накрытого истёртой шкурой. — Отрешённый такой, нечеловеческий, а зверушку себе завёл. Хромых по лесам собираешь, латаешь. Там у тебя, вижу, дикий лук подвешен. Разведу костёр что ли, последней гусятины натушу. Или сам зажжёшь, ценитель грубой тяжёлой пищи?

Маг легко дунул, над старыми обгоревшими поленьями всколыхнулось пламя.

— Отождествляя собаку с человеком — забредёшь не туда, — Салагат говорил мягко, как с ребенком. — Слишком разные сущности. Иное видение вещей.

Эйден довольно ухмыльнулся, доставая задубевшее на морозе мясо.

— Не знаю, куда забреду завтра, но сегодня мне всё нравится.

Месяц прошёл быстро. В ещё более изощрённом, тонком обучении. И чем больше узнавал Эйден — тем очевиднее становилось, как он, в общем-то, мало знает. Однако и этого знания с лихвой хватало, чтобы воображение рисовало самые смелые картины, самого светлого будущего. Уже покидая хижину мага, немного отстав от него, Эйден обернулся, услышав за спиной тихий шорох. У входа сидел крупный бело-серый пёс и смотрел вслед удаляющемуся Салагату. Чуть склонив тяжёлую голову набок, он сам напоминал мага в моменты задумчивости. Эйден видел его второй и последний раз.

До ближайшего поселения, Тохмы, добрались меньше, чем за неделю. По меркам графства — довольно крупный город, на первый взгляд выглядел просто беспорядочным сборищем ночлежек, лавочек и кабаков. На второй, в принципе, выглядел ещё хуже. Однако, Эйден давно не видел такого количества людей и был почти доволен. Легко отыскал на местном базаре наименее страшного купчишку, немного поругался с ним из-за двух тетеревов, добытых с помощью артефакта только вчера, и выручил немного денег. Достаточно для того, чтобы заглянуть в один из засаленных трактиров, не выклянчивая чарку и не боясь получить по шее. А затащить за собой Салагата оказалось даже проще, чем он мог предположить.

— Нуу… очень неплохо. — Эйден бодро отсалютовал тяжёлой кружкой и проводил взглядом женщину, возвращавшуюся на кухню. — Я, в основном, про пиво. Тёмное, густое. Люблю подогретое, когда с морозца. А хозяйка слишком сурова, я прям оробел, увидев.

До темноты оставалось ещё пара часов и в довольно просторном помещении было, не считая их, всего трое человек. Двое лениво что-то хлебали, тихо переговариваясь, один просто спал, вытянувшись на скамье и подложив под голову дорожный мешок.

— Это не хозяйка. Прислуга. А ты быстро осваиваешься. С тетеревами и вообще. Это хорошо.

Эйден поднял брови.

— Ерунда. Это я на службе больше помалкивал, и то — поначалу. Ты ведь знаешь, что там за люди. А так я не такой уж жалкий, каким мог показаться. Прислуга, говоришь? Откуда знаешь?

— Бывал здесь раньше. По делам. Нечасто.

Облизнув пиво с верхней губы, Эйден надломил краюху мягкого, пахучего хлеба. Из головы не шла мысль о различиях. Он сравнивал всё, что видел, с тем, что видеть привык. Начиная с людей, которых он успел здесь встретить — заканчивая особой манерой строительства.

— А где ещё бывал? Что тут, в Тохме, вообще есть такого? Может знаешь, где можно на ночь приткнуться, к чему приглядеться внимательнее, а что обойти стоит?

— На ночь — хоть здесь. Не как тот, в углу, его к вечеру погонят, а комнату спроси. Зимой тут должно быть недорого. Куда глядеть — так тебе виднее, смотря что увидеть хочешь. Неподалеку есть…

Пока Салагат говорил, катая пальцами шарик из хлебного мякиша, Эйден вспоминал. Ещё весной он сидел вот так же, думал просить у дяди денег, выстроить собственную мельницу ближе к Кролдэму, взять помощников из старых приятелей. Мельник — человек серьёзный. Потом страдал по черноволосой Кэндис, под хмельком фантазируя, как заберёт её только себе, а может даже женится. Шлюха — и вдруг жена. А между делом, ловя новые слухи о голоде в Хертсеме и стычках по берегам Севенны, мечтал сорваться и-и-и… Настоящий делец, глава семейства, уважаемый ветеран. Казалось, что всё это близко, осуществимо, желанно. И ведь среди людей было так легко, и планов вовсе не забрасывал, а только немного откладывал.

Не желая возвращаться ночевать в лес, но не имея денег на комнату, Эйден решил расплатиться с хозяином постоялого двора плащом и одеялами. По сути — тремя выделанными шкурами. Грузный мужик с жёсткой, кабаньей щетиной, не торгуясь взял предложенное и указал комнату во втором этаже. Небольшую, тёмную и холодную, но это не смутило Эйдена. Точнее — не это его смутило. Уходя, хозяин коротко кивнул Салагату.

По зиме клопов и блох в соломенных матрасах становится заметно меньше. Или они просто делаются добрее. В любом случае — привыкший ночевать под открытым небом, вместе с мошками и комарами, не должен быть слишком восприимчивым к подобного рода мелочам. Хотя, возможно привыкший попросту отвык от надоедливых насекомых, за пару зимних месяцев. Так он старался думать, ворочаясь, покряхтывая и недовольно сопя.

Показалось. Точно показалось. С тех пор, как Лоран рассказал, что такое паранойя — мне часто кажется. Хорошо. И на кой чёрт трактирщику в Эссефе линялые, засаленные шкуры? Кому они нужны, когда даже у городского частокола снег зверем истоптан? Так вот как раз от того и… Раз половина народу с охоты живёт — значит торгует, значит и скупщиков хватает. Вот и продать не проблема, даже такие. Да. А что кивнул — так ведь он тут прежде бывал. Да и вообще — чего бы не кивнуть. Богу-то.

Эйден сел на койке, гадая — куда отправился Салагат. Уходя, маг не сказал, а он постеснялся спрашивать. Отдохнуть с дороги толком не получилось. Отчасти, потому что не так уж устал, ведь шёл на сытый желудок, а лёгкая хромота теперь не так уж незаметна. Единственное узкое оконце в комнате было плотно прикрыто деревянным щитом, но снаружи уже наверняка совсем стемнело. Огарок сальной свечи, зажжённый с мыслями о ненужном расточительстве, медленно таял под ярким, весёлым огоньком. Сквозь толстые доски пола слышалось жужжание приглушённой разноголосицы. Внизу уже наверняка собралось не меньше двух десятков человек.

А то и все три… Эйден пристроился ближе к стене, перешагнув через длинную скамью. Махнул одной из двух женщин, сновавших туда-сюда с мисками и кружками. Не той, что видел днём, а другой, моложе и проще. Спросил выпить. На этот раз — чего покрепче. На принесённую бутылку с деревянной пробкой уставился с плохо скрываемым удивлением. Денег почти не осталось, продавать было особо нечего.

— Благодарствую… Никак в долг хорошим людям наливаете?

— Сказали — тебе можно, — дёрнула плечами курносая, коротко стриженая девка. Именно девка, в глуповато-смешливом лице было нечто детское, хотя даже полумрак не мог скрыть сетки резких морщин и тёмных кругов под глазами.

Не желая выдавать смущения, Эйден откупорил бутылку, потянул носом у горлышка, налил в маленькую глиняную чашу без ручки, что принесли вместе с самогоном. Сделал первый глоток резко пахнущего пойла. Снова вспомнил Лорана. Грязь и вонь полевого госпиталя. Шатающиеся фигурки, поспешно ковыляющие к лесу сквозь сумерки.

— Что, жжётся? — просипел язвительно носатый мужик. Он был в богатой, но изрядно замусоленной, грязной шубе нараспашку. Его медвежья шапка лежала тут же, на длинном столе, и походила па кусок измочаленной падали.

— Таки да. — Сказал Эйден тихо, вынуждая прислушаться. И, легко шевельнув кистью, сорвал крошечную синюю искру с кончиков пальцев. В чаше вспыхнул тусклый сизый огонёк.

Носатый громко хмыкнул. Нарочито пренебрежительно, но как бы признавая эффектный жест. Бросил на Эйдена последний взгляд и продолжил препираться с товарищами. Вокруг было достаточно людей, чтобы остаться наедине с собой. При желании.

Морщился Эйден, конечно, не от самогона. Привлекшая внимание носатого мина — была вызвана навалившимися воспоминаниями. Которые, как ни странно, помогли побороть сковывающую робость. Попросту отвлекли от ненужных мыслей. Дунув на огонёк он ополовинил чашу одним глотком. Замер, выжидая пару секунд, пока горячий комок провалится до самого низа, устроился чуть удобнее и принялся смотреть. Не явно, аккуратно и исподлобья, но с жадностью человека, решившегося, наконец, хоть на что-то.

Носатый вполголоса бранил товарища, одетого похоже, но беднее, за какие-то срубы, загубленные криворукими плотниками. Сипло ругался, обещал разворотить жопы, повырвать ноги, а то и убытки на его долю переложить. Лупоглазый, злобного вида мужичок, тянул вверх жилистую шею и почти трясся от негодования, отметая любые обвинения, пеняя на морозы, дороги и самого носатого. Лупоглазый этот был худ, лыс, а чертами лица и повадками напоминал болотную черепаху, старающуюся вылезти как можно дальше из панциря. Двое других, сидевшие вместе с ними, преувеличенно бодро кивали, соглашаясь с лысым, и изредка вставляли что-то о зиме, запасе времени или нехватке людей. Довольно скоро Эйден был уверен, что как раз эти двое и виновны в том, за что бранят лупоглазого. Уж слишком горячо они поддакивали и слишком вовремя переглядывались.

За соседним столом, таким же длинным, помещалось сразу человек двенадцать. Большинство из них почти молчали, усиленно работая челюстями и быстро поглощая разнообразную снедь, теснящуюся между кувшинами пива. Сидящий же во главе стола амбал вещал сразу за всех. Неприятным, лающим баритоном, так громко, что слышалось, пожалуй, и снаружи.

— И ведь не могёт мужик порядочный и помыслить, чтобы ближнему своему так прямо под нос наделать! Совершенно точно знаю и сомневаться не думаю! Всё это случай, чертовщина и разгильдяйство, но уж никак не злонамеренный ход. Вот! Ведь если только подумать. Вот просто бы подумать взять, то выходит — несчастные не просто сгинули, тюки вместе с собой загубивши, а нарочно на самое подлое зло решились. Но ведь обман да кража у товарищей так просто не бывает, уворованное ведь кому сбыть надобно, а это уж совершенно никак и совсем того! Помню вот, со мной было…

И пока откровенно зловещего вида здоровяк рассказывал, как неприятно поразил его давний случай, как не хотел он спрашивать с лагерного воришки и как совестно было того визжащего воришку живьём да почти здорового закапывать — Эйден постепенно понимал, зачем всё это так громко, прилюдно и до хрипоты. Понимали, похоже, все, кто слышал, а не услышать лающих причитаний было просто невозможно. Собственно, истолковать их иначе — тоже было непросто. Эйден не знал, какой репутацией здесь пользуется крикливый бугай, но почти полное молчание за его столом наверняка что-то да значило.

С другой стороны, практически в самом углу, как раз там, где несколько часов назад спал какой-то бродяга, вальяжно восседал смуглый, одетый явно по-особому, господин. То, что именно господин — было видно и по породистому красивому лицу, и по жестам, которыми он изредка реагировал на слова собеседника, и по проницательному, чуть скучающему взгляду, которым он время от времени скользил по собравшимся. Его сложный стёганый кафтан, именно так мысленно обозвал Эйден незнакомое одеяние, был небрежно брошен на спинку грубого деревянного стула, превращая его в неказистое подобие трона. И сидел смуглый точно так, как сидел бы, занимая трон настоящий.

— Точно знать не могу, из знающих, пожалуй, только он и остался. Однако глядя на последнее… да вспоминая старое… — собеседник смуглого говорил тихо и почти не шевеля губами. Эйден мог расслышать хоть что-то только потому, что ещё с утра, в дороге, пил свой стимулятор. И сейчас жалел, что не принял новую дозу вечером. — Коли ждал бы того, о чём говорит — молчал бы. Да смотрел. Купцов пугать, не скупайте мол, ему не с руки, да и бледно, без куража. А вот выждать, да за руку с краденным взять… а там уж и вырвать ту руку-то… Нет. Кричит — значит не злобится. Значит сам и взял. Не точно это, но теперь кто ж кроме него скажет.

Эйден хмыкнул. Негромко, почти про себя. Снова перевёл взгляд на голосящего здоровяка.

Да-а-а… Такой уж точно мог и придушить кого тайком, и украсть. И рычать потом на всю округу, что злодеев, ежели такие есть, найдёт и… Да ведь и многие из собравшихся выглядят ненамного лучше. Почти всё люди особые, специфические.

Носатый, что отчитывал спутников и грозился наказать деньгами, в последний раз важно потряс указательным пальцем. Встал, прибрав со стола омерзительно свалявшуюся шапку. Холодно прищурился на прощание, будто намекая товарищам, что ошибки их не забудет, и твёрдым шагом отправился к лестнице. Видимо — занимал комнату здесь же. Проходя мимо девки, расставляющей новые миски на один из столов, схватил её поперек живота. Приподнял, тиская и сжимая обеими руками.

— Хорош лениться, коза! Ах-х-х… Пойдём! Не то сам отнесу. Мужики, не в обиду, сами пожрать разберётесь. А эту я забираю.

Девка, та самая, курносая, с глупым детским лицом, пищала и брыкалась. Не сильно, больше для порядка, как будто даже устало и нехотя. Носатый хохотал. Хищно, сипло и почти не улыбаясь. Слушая, как скрипят под ними ступени — Эйден старался услышать ещё что-то. Может — снова воспоминания. Отвращение, злость. Или хотя бы зависть и похоть.

— Этот промысел упустит, как не готовься. И пусть времени хватает, но им всё равно не успеть. Бригаду не сдержит, разбредутся люди. Толковые к нам могут прибиться, остальные к Уилфолку да Сурраю потянутся. Вот что значит — пришлых набирать.

Эйден снова украдкой оглядел седоватого, невзрачного мужичка, сидящего напротив смуглого иноземца. Одет просто и аккуратно, волосы чистые, борода подстрижена. Пожалуй, среди замызганного, почёсывающегося и разящего потом окружения — это могло выделять само по себе. Эйден налил ещё чашу. А когда поднял глаза — встретился взглядом с молчаливым иноземцем.

— Садись, — смуглый кивнул на свободный стул подле себя и протянул руку, украшенную тяжёлым перстнем без камней. — Замин.

Он говорил с мягким, шипящим акцентом. И при рукопожатии взял ладонь Эдена двумя руками, с неожиданным радушием и расположением.

— Фалко, — также коротко представился его собеседник. Враждебно он, как и раньше, не выглядел, но руки не подал.

Эйден сел, твердо настроенный не теряться. Поставил на стол початую бутылку, жестом предложив угоститься. Замин снова кивнул и молча наполнил свою кружку, предварительно выплеснул её старое содержимое на пол. Но пить, вероятно, не собирался.

— Вежливость… воспитание, — тихо пояснил Фалко. Эйден понимающе кивнул. — Мой друг из Дахаба, по-нашему говорит, но не слишком быстро. От того больше слушает. Как, по-видимому, и ты.

Замин молчал, с интересом и странно ощутимой деликатностью ожидая ответа. Фалко тоже ждал, с лицом невинным и непроницаемым. Где-то за спиной продолжал надрываться амбал, сострадающий абстрактному ближнему, и нежелающий этого ближнего калечить.

— Да нет, я по-нашему — вполне себе ничего. Хотя, конечно, зависит от темы. — Прибавил он, не желая показаться грубым, но и не признавая, что слышал больше, чем можно было предположить.

— Хорошо, — Фалко удовлетворенно пригладил бороду. — Ты, я вижу, тоже неместный? Откуда будешь? Куда идёшь? Да и сам-то угощайся, без стеснения, запросто. Как вижу таких парней, бледных да исхудавших, сразу накормить хочется.

В его голосе не было особой теплоты, простая вежливость… воспитание. Эйден это видел, но думал о другом. От части — о том, как выглядел пару месяцев назад. Без лишнего энтузиазма он выложил на краюху хлеба пару кусков хорошо пропечённой оленины. Откусил. Чуть наклонил голову, выражая благодарность. Не торопился специально, давая себе время на размышления.

— Я, своего рода, ремесленник. Иду туда, где мое ремесло потребно будет. Хорошо, что по дороге встречаются добрые люди. Всегда расскажут о своём крае, а иногда даже вот — накормят.

— Да, — кивнул Фалко на взгляд Замина. — Такое ремесло везде спрос найдёт, если конечно мастер толковый. Уверен, ты не просто фокусы с брагой творить можешь. Чем ещё удивишь? В чём силён или опытен? Был тут у нас один ворожей, всё погоду предсказывал. И довольно полезным человеком считался.

— Не с брагой, — скромно возразил Эйден, — самогон ядрёный, аж глаза режет. А значит — у вас тут не только ворожеи водятся. Перегнать, это ведь тоже уметь надо. Я вот умею. Не только самогон.

— Травник, значит.

— Алхимик, — мягко поправил товарища Замин. Прозвучало так, словно он повторял сказанное недавно. Подтверждал то, что и так уже знал.

Эйден не стал спорить. Возможно потому, что сам не был уверен, кем же себя считать. За последнее время он здорово продвинулся в изучении разных направлений, в том числе и тонкой алхимии, и мнил себя почти что опытным мастером.

— А вы? — спросил он, обращаясь сразу к обоим. — Торговцы?

— Здесь все торговцы. — С лёгкой ухмылкой буркнул Фалко. — Кто свое время продает, кто мастерство, кто тело.

— Ну на блудниц вы мало похожи.

Замин широко улыбнулся и изобразил благодарный поклон. Потом дёрнул бровями, прося или разрешая товарищу говорить подробнее.

— Я коренной, — начал неспешно Фалко, — родился в Эссефе — в Эссефе и всю жизнь живу. Не знаю, давно ли ты в наших землях и с какой стороны прибыл, но если прочие городища проходил — разницу легко заметишь. Между нашими и чужаками-то. Честные, гордые, свободные… или пробивные, хваткие, неутомимые. — Он легко махнул головой, указывая на громкоголосого здоровяка. — Вот тот — образцовый гость моей малой родины. Торговец ли он? Тюков с пушниной продаёт больше, чем трое бригадиров за ним, сам зверя не бьёт, лагеря не ставит, в руках золото держит чаще, чем топор. Но торговец ли? Я беру всё, что он добудет. Он, и еще человек пятнадцать ему подобных. Держу два трактира приличнее этого, а тех, что поменьше да погрязнее — с десяток. Углежоги ещё, кузня, лесорубы. Торговец я, пожалуй, для него, — Фалко кивнул в сторону Замина, — а так я скорее хозяин. Не подумай, не кичусь. Хозяин — значит хозяйство держу. Не более. А вот он-то да. Купец и есть. Да ещё какой.

— Льстишь. — Замин лениво пожал плечами. Черты смуглого лица, ладные и резкие, будто высеченные из камня, отдавали каким-то неоспоримым, врождённым благородством.

— Те купцы, что доводилось встречать мне, выглядели иначе, — уж Эйден точно не собирался льстить, но результаты такого сравнения были очевидны всем троим. — Кровь редко видится так ярко. Даже я могу разглядеть. Правда, не знаю, как зовутся дворяне Дахаба, и в титулах тоже не разбираюсь.

Замин приложил руку к сердцу. Вежливо и просто. Крупный перстень без камней выглядел действительно тяжёлым.

— Не суть, — мягко ответил он, показывая, что готов слушать дальше.

— Значит, меж собой — пушниной торгуете?

— Да. — Фалко снова пригладил бороду. — От меня меха, ценный лес, от кедра до красного дуба, уголь. Из Дахаба к нам кони да оружие. Тканей немного, для знати в основном.

— Если глупость скажу — поправьте, — Эйден неловко посмотрел вокруг, — но ведь в Дахабе жара, нет? Слышал — на тысячу миль пустыни.

— Есть и пустыни, но ведь не только. Ещё Верхний Дахаб. Рыжие горы — это ведь там и есть. Ветер всегда, иногда и снег бывает. Но пушнину всё равно не для них.

— Гномам. — Кивнул Замин, продолжая за товарищем. — Эссеф, Дахаб, Долина, Боргранд.

— Через Золотую Долину аж до Боргранда? — Эйден пытался сообразить, сколько это месяцев пути, но карта в голове никак не складывалась.

— Да, добрый крюк, — согласился Фалко. — Но проще обойти, чем продираться через соседние графства. Суррай, Мидуэй, Хертсем — везде суматоха. Почти всегда. А до гномов добрался — считай есть сделка. Весь мир на базаре.

— Вот купцы, — протянул Замин. Видимо имея в виду, что похвалы за труды достойны там, а он просто делает, что делает.

Эйден представлял себе масштабы деятельности новых знакомых. Было странно и непривычно.

— Говоришь — у тебя свой трактир есть, да не один, — обратился он к Фалко, — а чего тогда здесь выпиваете? Публика интереснее или кухня лучше?

— Кое в чём — ты прав, — согласился Фалко. — Не про кухню, — кивнул он на проходящую мимо женщину, показывая, что верно понял вопрос, — а про публику. Тут, понимаешь, завсегдатаи по привычным норам собираются. Так вот Замин, как прибыл — захотел посмотреть. На всех. Вот и ходим уже седьмой вечер. Он смотрит, я поясняю.

Пояснял Фалко и правда толково, обстоятельно и доходчиво. Не только Замину. Много говорили о делах, торговле, охоте и тому подобном. О войнах, как внутренних бирнийских, так и внешних. Между делом Эйден узнал, что предшественник знатного дахабца, тоже в их купеческих рядах человек не последний, со своей задачей в Эссефе не справлялся. Собственно, Замин и приехал его сменить. А сменив — приказал повесить. Вот так просто, буднично и обыденно. За то, что не справился, подвёл людей. Как именно подвёл и кто именно казнил — Эйден не спрашивал. Всё больше слушал, чуть сильнее налегая на хороший самогон, порой даже забывая закусывать. Кто-то рядом курил трубку. Сизый дым от неё плотной струйкой пронизывал завесу более мягких, уже пропущенных через лёгкие испарений. Галдёж вокруг постепенно терял чёткие очертания, сливаясь из отдельных фраз и выкриков в единый, бессмысленный гул. Тяжелела голова, потела спина под шерстяной жилеткой.

Вдруг как-то сразу, будто опомнившись, Эйден понял, зачем ему всё это рассказывали. Зачем пригласили за стол и угощали мясом. Помог громкоголосый здоровяк-бригадир, что подошёл попрощаться с Фалко перед тем, как покинуть общий зал. Сразу вспомнились его угрожающие тирады об увечьях и страданиях несчастных, решившихся на обман товарищей. Нарочито громко вещая о наказаниях — бугай, вроде как, хотел предостеречь от преступления. Точно так же предостерегали и его. Только делали это тише, мягче и с глазу на глаз. Но ничуть не тоньше.

Рассуждая об этом — Эйден пытался дословно припомнить слова Фалко о ворожее, что «был тут когда-то». Размышления о его возможной судьбе прервал резкий, неприятный звук, вырвавший из пьяного оцепенения.

— Слушай, — начал он, подняв уставший взгляд от осколков упавшей чаши на Замина, — а что с тем мужиком, громким, здоровым, делать будете? Он ведь тоже, как я слышал, приворовывает.

— А ничего, — ответил за дахабца Фалко, чуть щуря проницательные глаза. — Что приворовывает — никто не знает почти. А что работает славно — всем известно. Ну а уж если не станет справляться…

— Вешать. — Улыбнувшись, мягко перебил Замин.

— Но ты не думай, напрасно тут не обидят. — Фалко заговорил другим, деловым и более низким тоном. — У кого хочешь спроси, для местных дельцов репутация — всё. Я коренной, не пришлый, всю жизнь здесь, все меня знают. И Замин представляет здесь людей больших, значит не просто так поставлен. То, что ты ему приглянулся — удача. Собратья по вашему ремеслу и правда нужны, но чтобы так сразу — не всякого примут. Дело есть дело, и ежели…

Эйден устал держать взгляд этих маленьких, тяжёлых глаз. Ниже, из аккуратно подстриженной бороды, продолжали сыпаться разумные, холодные слова. Ровно, бойко, почти ритмично. Совсем как дробь жёсткого барабана на марше. Он перевёл взгляд на Замина. Красивое лицо выражало искреннюю симпатию. За которой, будто под толстым слоем мутноватого льда, угадывалась совершенная, безжалостная жестокость. Хищная непогрешимость волка, не рассуждающего о страданиях добычи. Два совершенно разных… и таких похожих человека. Эйдену уже случалось видеть таких. Эти также воевали. Убивали, наносили поражения врагам и грызлись за сиюминутные победы.

Толстый снежный наст легко похрустывал под ногами. Идти было легко. Не проваливаешься, не оглядываешься, не жалеешь. Рядом тихо шагал Салагат. Эйден нашёл его в комнате трактира, когда собирал свои скудные пожитки. Тогда маг не сказал ни слова, просто молча отправился за юношей. Или снова взял его с собой, тут уж как посмотреть.

— И знаешь, ведь почти сразу что-то почуял, — нарушил долгое молчание Эйден. — Ещё когда по базару сновали, птиц продавая. Тогда не понял. А потом, уже спьяну, когда там один девку к себе потащил… Слишком мало там женщин. Подозрительно мало. Только эти, понятно какие. А потом мне сказали, между делом, на вопрос какой-то, что Тохма — это и есть ночлежка. Примерно так и переводится со старых наречий. Забавно, да? Если бы очень местный, настоящий коренной Эссефа, не попался — может я ещё долго не разобрался бы. Как он и сказал — в Тохме не живут. Или не просто живут. Или не долго. Ты ведь знал. И трактирщика вон подговорил, чтобы он мне…

— Что знал? Про Тохму — конечно. Но суть-то не в том. Кто может угадать твои желания, если сам только гадаешь? Трактирщика попросил помочь, если надо будет, а уж надо или нет — тебе решать.

— Кто мо-о-ожет… — протянул Эйден беззлобно передразнивая. — Я смотрю — ты любишь за хворостом отлучиться. В голове ведь сидишь. Мысли читать можешь. И вдруг за одного из тех меня принял?

— Читать можно по написанному, — заметил Салагат с ледяным лицом, но особым, чуть ироничным тоном. — И на твоём месте я бы больше беспокоился о другом. Путь впереди длинный, мороз трескучий, а одеяла ты продал.

Эйден ухмыльнулся. Он ещё не подозревал, насколько тех одеял будет не хватать.

Лоскутки светлого пара поднимались над извилистым руслом ручья. Очень необычного, горячего ручья. Петляя из стороны в сторону, то пропадая в складках изъеденной наледи, то снова проявляясь — он мягко и монотонно журчал, будто заставляя отвлечься от всего остального мира и слушать только себя. На пути иногда попадались глубокие природные колодцы. Окутанные подвижным облаком родники, с чуть колышущимся зеркалом тёмной воды. У одного из таких и стояли наши путники, вглядываясь в чуть выпуклую, почти идеально круглую линзу источника.

— Мы как-то говорили с тобой об этом. — Салагат не отрывал взгляда от чёрной воды. — Там, ещё у Слепых озер. Что именно ты имеешь ввиду сейчас?

— Богов. А так — кто бы знал, что именно… Извечный Лем — действительно ли он вечен? Есть ли он вообще? Напоминает ли тебя? Я видел сотни верующих, встречал немало жрецов, но едва ли кто-то из них мог сказать больше настоящего бога.

Эйден водил глазами по сторонам, удивляясь, как такое возможно. Ноги его касались влажной, совершенно лишённой снега лесной подстилки, только их белые следы медленно исчезали на буро-коричневой, прелой листве проталины. На высоте человеческого роста, стволы и ветви окружающих деревьев щетинились кристаллами седого льда. А ещё выше, на самых верхушках крон, лежали пышные тяжёлые шапки, иногда роняющие вниз щепотку пушистого снега.

— Я не скажу тебе ничего нового. Лему поклоняются во многих землях и, возможно, не просто так. Не мне судить, есть ли за этим нечто большее, чем просто культ и образ. Одно знаю точно — мне не близка его философия.

— Терпимость к иноземным верованиям, умеренность во всём, что может сократить жизнь, вообще — стремление к долгожительству… Что тебе может тут не нравиться? Это же почти твои заветы, почти твой Меланор.

— Всё это — да. Но слепое повиновение? Презрение к пути, как призыв оставаться там, где родился… Не говоря уже о том, чтобы живьем закапывать провинившихся.

— Хм. Возвращение в лоно Вечного. Так ведь казнят нечасто.

— И то хорошо, — флегматично пожал плечами Салагат. — Но всё равно в этом учении хватает изъянов. Славя долгожителей — странно осуждать оступившихся на смерть. Проповедуя преклонение пред Лемом — странно запрещать исследовать его, раз уж весь мир — тело Вечного.

Эйден согласно кивнул, признавая логичность доводов.

— И ещё, — Салагат медлил, словно не зная, как сформулировать лучше, — возможно, бог — не тот, кто стоит выше тебя. Посмотри, — он склонился над подрагивающим зеркалом родника. — Если смотреть долго — увидишь. Боги в отражении. Боги внутри нас. Что такое вечность? Что такое Жизнь? В чём её цель и ценность? Для кого-то — это познание. Игра в исследователя. Путник, как философия.

Поднимающийся пар казался живым. Тихое журчание ручья — почти осмысленным.

— Не усложняй, а то усну… Поэтому тебе не близок Лем? — Эйден специально стряхнул с себя наваждение момента.

— Да. И, пожалуй, его абстрактный титул тоже смущает. Слишком неоднозначен.

Казалось — маг улыбнулся глазами, но уверенности и быть не могло.

— Значит, всё таки ставишь под сомнение вечность Вечного? — ответил в тон Эйден, окончательно уходя от тягучих раздумий и принимая игру.

— Сомневаюсь в возможности оценки. Для мухи однодневки паук ренник вечен, ведь живёт в сотни раз дольше. А паук, в свою очередь, может считать вечным ворона, так как сам живёт всего год. Для кого же вечен Лем, для тебя или для меня?

— То есть…

Эйден уже ухмылялся, предчувствуя удовлетворение застарелого любопытства.

— Что? Ведь человек живёт каких-то шестьдесят-семьдесят лет. Для некоторых — муха однодневка. Но и сотни тысяч подобных сравнений всё равно не помогут оценить…

Маг прервался на полуслове. Незнакомая Эйдену птица вскрикнула совсем рядом. Громко и резко, словно насмешливо.

— Стой, — голос Салагата прозвучал глуше обычного.

— Стою. Что такое? Эти каменюги не помешают, можно обойти вон там, — Эйден указал рукой на проход между темнеющими выступами обветренной породы.

— Этого не должно здесь быть. Голые скалы в десятках миль отсюда.

Со стороны утёса, окружённого завалами камней, послышался хриплый кашель. Не самый страшный звук где-нибудь в городе — здесь, в глуши, мгновенно вышиб испарину.

— Да брось ты! Не более восемнадцати… может девятнадцать.

Эйден почувствовал слабость в ногах. Голос с пронзительной старческой хрипотцой продолжал.

— Хотя я, пожалуй, могу и ошибаться. Правда очень и очень редко.

Салагат молчал. Чуть склонив голову набок, он осматривал испещрённый углублениями, расщелинами и выемками утёс. Родники поблизости исходили паром, мешая видеть. Маг глубоко вдохнул.

— Так сказал бы… — в сорока шагах впереди послышалась возня и кряхтение. — Сам подойду.

Поднявшийся тем временем ветер разогнал пелену пара, позволяя лучше разглядеть говорящего. Из маленькой, неприметной пещеры показался человек. Лоскуты лохмотьев трепыхались на ветру, обнажая то протёртую волчью шкуру, то заштопанное грубое рубище. В этом развевающемся хаосе открытыми оставались только руки ниже локтя, жилистые и крепкие, да сильно обветренное лицо. Голову незнакомца украшала часть черепа козла или барана, непонятно как державшаяся на коротко остриженной голове. Один из завитых рогов был обломан на треть.

— Ты многое видишь и без этого, — проскрипел человек, видимо имея в виду вызванный ветер. — Вся штука в том, чтобы захотеть. Я не ждал подобного тебе, но всегда рад такой встрече.

Салагат не ответил на шутливый поклон. Вместо этого медленно протянул вперёд посох и очертил полукруг на сырой земле. Снега вокруг становилось всё меньше.

— Зачем? — рогатый остановился, не дойдя двадцати шагов. Жёсткая, иссиня-чёрная щетина на его лице будто всколыхнулась, показывая невидимые до того вкрапления седины. — Я не желаю вредить. Ты силён, но не воин.

— Кто ты⁈ — Эйден не узнал свой голос. Он инстинктивно отступал за Салагата, ощущая нарастающее напряжение.

Маг не успел ответить.

— Заблудший? — немного уязвлённым тоном перебил незнакомец, сцепившись глазами с Салагатом. Судя по всему, он услышал ответ до того, как тот был произнесён. — Возможно… — добавил он уже тише, глуше, как будто с сожалением. — Но, быть может, заблудился не я. Зачем Ты ведёшь его? Или даже… следуешь за ним?

— Просто пока нам по пути. — Маг переложил посох в левую руку, будто вкладывая меч в ножны. Он явно предлагал перемирие.

— А знаешь, что будет после?

— Нет. Но Ты думаешь, что знаешь.

Эйден не понимал о чём речь, но смутно догадывался. И боялся.

— За глашатаем грядёт Свет, — рогатый поёжился, словно предрекая нечто ужасное, — всякая старая жизнь будет сметена. Свет не терпит соперников.

— Это не он. — Сильный голос Салагата волной разнёсся по лесу. Теперь он не предлагал мира. Он предупреждал.

— А похож. — Незнакомец сделал шаг вперёд, разминая руки. Его длинные пальцы с крупными, отливающими болезненной синевой суставами, отчётливо хрустнули.

— Не он!

С ближайших деревьев слетела часть снега. Эйден судорожно сглотнул, ощущая знакомую, предательскую тошноту. Совсем как перед атакой.

— Я не могу рисковать, — уверенно прохрипел рогатый, резко сжав костистый кулак.

Ореховый посох в руке Эйдена вздрогнул и взорвался, разлетаясь сотнями острых щепок. Посох Салагата разлетелся мгновение спустя, будто после сопротивления. Маг ссутулился ещё больше. Припадая на одну ногу, он словно вырос, увеличился в размере. Послышался низкий, утробный гул.

Эйден стоял немного позади и не мог видеть, как менялось лицо Салагата. Тусклые глаза запали ещё глубже, скулы заострились, рот приоткрылся. Нижняя челюсть опускалась всё ниже, открывая крепкие тупые зубы. От низкого гула под ногами задрожала почва. Качнувшись вперёд, Салагат бросился на чужака. Он пролетел расстояние в два десятка шагов, почти не касаясь земли. Рогатый метнулся навстречу.

Спустя секунду Эйден коротко вдохнул, пожирая глазами мелкие детали увиденного, пока клубы пара снова наползали со всех сторон. Салагат лежал на спине без движения, крепкая рука рогатого стискивала его горло, всё сильнее вдавливая в грязь. Эйден отвернулся, сжимая печати крови на своих ладонях что было сил. Его крик ударил по ушам. Деревья вокруг слились в сплошную, серо-коричневую массу.

Глава 3

Глава 3.

Лицо обожгло холодом. От удара о мёрзлую землю вышибло дух. Эйден кое-как выбрался из сугроба, отплевываясь от набившегося в рот снега и царапая руки о твёрдый наст. Огляделся, переводя дыхание. Вокруг было тихо. Пока. Он опустился на колено, быстро начертил знакомые знаки.

— Киву-Ли… — прошептал он чётко, на выдохе. С ударением на первый слог. Всё, как учил Салагат.

Длинные, растянутые тени ближайших деревьев на мгновение исказились, будто протягивая к нему свои корявые пальцы. Сработало. Печать тени должна была сбить с толку возможную погоню.

Или не должна, он учил, что это больше от хищников… Чёрт, чёрт, чёрт! Проклятье! Куда меня забросило? Что делать? Куда бежать?

Он оглянулся ещё раз. Прищурился от холодного зимнего солнца. Медленно вдохнул.

Хватит… Я знаю — куда. Всегда знаю.

Эйден повернулся боком к светилу и торопливо зашагал на юг. Крепкий снежный наст хорошо держал, нога почти не болела. Идти можно было быстро. Даже без посоха.

Мог ли он выжить после такого? Бред. Конечно же нет. Бог он или не бог, но шея явно переломилась. А может и спина, уж очень глубоко его вмяли. Никогда не видел такого… Да и где бы мог видеть… Проклятый лес, проклятая зима, проклятая околесица про свет. А я снова бегу. Дезертир — как философия.

Он на ходу, не глядя, перебирал замёрзших лягушек, всё ещё остававшихся в мешочке у пояса, и гадал, что было бы, попытайся он призвать Бездну. Помогло бы это Салагату? Сработало бы с рогатым также, как с бехолдерами? И пусть маг учил не применять Бездну к более сильным противникам, вопроса это не снимало.

Хорошо, что он научил меня прыгать, — думал Эйден, имея ввиду опасный способ побега, возможно спасший ему жизнь.

— Хорошо, что дал кровавые печати, — продолжал он уже вслух, потирая едва заметные шрамы на ладонях, — хорошо, что показал тень… Вот бы она сработала. Хорошо. Столько хорошего, мать твою! Просто прекрасно! Прекрасно! — проходя мимо заиндевевшей ольхи, он широко замахнулся на ствол кулаком. Промахнулся, легко чиркнув о кору, потерял равновесие и завалился в снег.

Эйден почти зарыдал. Навалилось едкое, тяжёлое чувство стыда, подстегиваемое не отступающим страхом. А потом, спустя минуту, просто отступило, также резко и неожиданно. Он снова поднялся и пошёл. После, уже ночью, ему вспоминался пёс Салагата, оставшийся в убежище на промёрзших болотах. Удерживал бы его маг подле себя, как собаку? Воспринимал ли хромого юношу, как более сложное, но явно уступающее ему животное? Или это всё бред, паранойя, и в Салагате просто оказалось больше человеческого, чем в нём самом? К счастью, мороз стоял такой, что даже у жаркого костра не получалось задуматься надолго. Ещё много дней Эйдену ужасно не хватало проданных в Тохме одеял.

Весна. Сколько тепла, сколько жизни в коротком слове. Маленькая сойка, казалось, понимала и чувствовала это также остро, как и худощавый парень, остервенело втаптывающий в грязь затасканную шубу. Птица смотрела на пыхтящего человека крохотными бусинками немигающих глаз, будто терпеливо ожидая, когда тот закончит.

Склонившись над своей истоптанной жертвой, опираясь руками о колени и тяжело дыша, Эйден звучно сплюнул. Выражая плевком всю ненависть и презрение, что питал к зиме, холоду и всему, что с этим связано. Выпрямляясь, он потянулся всем телом, чувствуя, будто скинул с себя не просто пару потрёпанных шкур. Но потом, скользнув взглядом по невозмутимой сойке и дальше, до разбитой дороги, огибающей кромку леса, снова нахмурился. Подойдя к поваленному дереву, здоровенному тополю в два обхвата, он скрестил на нём руки, положил сверху голову и стал считать. Два… три… четыре… пять… шесть… В трёхстах шагах впереди медленно ползла колонна блекло-серой пехоты. Расстояние, редколесье и тот самый поваленный ствол — не позволяли увидеть Эйдена с дороги, он же отлично видел всё. Мелкий весенний дождик ласкал загрубевшее от непогоды лицо, словно извиняясь за зимние снегопады. Он же прочертил тусклую, почти незаметную радугу над глубокими колеями грязного тракта. Солдаты шагали, сойка прыгала по сырой тополиной коре, Эйден считал. Покинуть Эссеф, наконец выйти из леса — было почти также невероятно, как выбраться живым из окружённого лагеря близ границы Мидуэя, за несколько месяцев до того. И сейчас, как и тогда, на последний рывок не хватало сил.

— Двести семь… двести восемь… двести девять… — Эйден на мгновение растерялся. Колонна уже повернула, и он не мог решить, стоит ли считать плетущиеся за ней телеги, их возниц и лошадей. Потом, осознав, что раздумывает вовсе не о том, вопросительно, потерянно и почти жалобно взглянул на сойку. Птица испугалась резкого движения, вспорхнула ввысь и полетела в поля. — Ладно, — мрачно буркнул он, закинул на плечо кожаную лямку мешка и решительно направился к дороге.

Офицер, объезжавший по пробивающейся траве обочины грязные колеи и не менее грязных солдат, даже не удостоил Эйдена взглядом. Десятник, с завистью в глазах смотревший на длинноногого офицерского жеребца, отвлёкся на одинокого путника только на секунду. Оглядел сверху вниз и обратно, недовольно шмыгнул носом, рявкнул что-то нечленораздельное, побуждая бойцов ускорить шаг, и сам угрюмо протопал по луже. Серые, уставшие люди. Грязь, резкие выкрики и тихое позвякивание амуниции. Всё было ровно так, как должно быть. Как будто никуда и не уходил.

— Эй! Эй ты!

Эйден обернулся на ходу, выглядывая окликнувшего.

— Не беги ты! Сюда давай. Сюда. — Полный, лысеющий возница в нечищеной бригантине размахивал свободной рукой, привлекая внимание. Он правил одной из телег и жестом приглашал забраться на козлы. — Да не мнись! Вижу — хромой. Лезь уже.

— Спасибо. — Эйден кое-как примостился рядом, на узком сидении. — Честно — не ожидал.

— Ну так! — многозначительно гаркнул возница, сыграв густыми бровями. — Чо б и нет-то?

— А старшие? Чужого ведь усадил. Да когда свои рядом топчутся.

— Ста-аршие… — протянул возница странным тоном, не позволявшим точно понять, что же он имеет в виду. — А свои не топчутся. Свои маршируют. Солдаты. Здоровые, крепкие, бодрые. А гражданским, слабым и хворым, велено помогать. О-он… назад глянь.

Эйден оглянулся. И только сейчас заметил, что в двух последних телегах сидят и лежат люди. В основном — дети, женщины и старики. Ещё чуть позже, разговорившись с возницей, он заметил и нездоровую красноту широкого, полного лица. И многочисленные капельки пота, проступающие на выпуклом лбу, несмотря на лёгкий ветерок. Причина лихорадки, а, возможно, и самого знакомства — крылась под истёртым кожушком, прикрывающим ноги кучера. Точнее — ногу. Тугая повязка на культе была мокрой и ощутимо смердела. Судя по всему — здоровый, крепкий и бодрый солдат, страдал куда сильнее любого из увозимых гражданских, но виду не подавал.

Через пару часов прибыли в Посс. Мелкая деревушка, почти на самой границе Эссефа и Уилфолка, терялась и растворялась в огромном палаточном лагере. Здесь войска графства, рыцари ордена св. Лайонела и наёмники всех мастей перегруппировывались, переформировывались и переоснащались. Или, как могло показаться человеку несведущему, толпились, голосили и мешали друг другу. Эйден толком не понимал, зачем он здесь, но разбираться и долго раздумывать не собирался. Вручив вознице сбор из гусиной лапчатки, одуванчика и тысячелистника, дополнив все это крошечной банкой барсучьего жира и дав подробные инструкции, как всё это использовать — он решил добыть самого необходимого и отправляться дальше, в глубь Уилфолка.

— С сухарями — сколько хош. Вон, нанесли, — курчавый сардиец с крупным перебитым носом махнул рукой себе за спину. В когда-то красной, но теперь вылинявшей до розовато-бурого палатке, громоздились неровные стопки ящиков, отдельными грудами лежали мешки. — Но вот прям нормального вина я тебе не дам. Хоть и стыдно сказать — считай не осталось и самому. Лайонелиты хлещут, как не в себя. И расплачиваются деньгами.

Эйден фыркнул, взвешивая на руке тяжёленькие свертки с вяленым мясом глухарей, тетеревов и даже филинов. Прикинул, сколько смог бы выручить за необычный деликатес у тех самых рыцарей или их прислуги.

— Знаешь, мне просто таскать всё это добро по вашему муравейнику не с руки. И слышал ведь, что навербованных местных с общей кухни кормят, а ваш брат наёмник — сам себе снабженец. Бери птицу, полакомись или своим за те самые деньги отдай. Но если кроме сухарей почти нечего предложить и не можешь — со мной тоже расплатишься тейлами. Два в серебре, необрезанные, за всё.

И он снова потряс весомыми свёртками, демонстративно поводя носом, намекая на соблазнительный дух. Наёмник скорчил скорбную гримасу и попытался жаловаться на нищенское жалованье. Но всё как-то дежурно, привычно, без огонька. Эйден уже успел узнать, что платили сардийцам очень прилично, а кормили не всегда, не везде и не всех. Курчавый видел, что парню это известно, но сам факт торга считал обязательным ритуалом и, в силу привычки, пропустить его попросту не мог. Два серебряных тейла, пусть и немного подрезанные по краям, были отличной ценой за несколько фунтов вяленой дичи. Эйден уже представлял жареную картошку, солёные помидоры и огурцы, печёную репу с острым перцем и прочие довольно простые, но недоступные ему так долго блюда. Однако обращаться к полулегальным скупщикам казённых пайков особого смысла не было. Те торговали припасами, пользующимися наибольшим спросом среди солдат. А именно — сухарями и высушенными лепешками из тыквенной каши, легкими и долго непортящимися в дороге, и, конечно, самым разным пойлом, от густой, вонючей браги, до вполне приличного, сардийского же вина. Получить желаемое, возможно более солёные овощи, он собирался у местных крестьян, так как верил и в их бережливость, и в глубину их погребов, где вполне могло ещё оставаться что-нибудь подходящее.

Однако добраться даже до первых домишек Посса так скоро — Эйдену было не суждено. Пробираясь сквозь лабиринт палаток и навесов он буквально споткнулся о специфические признаки бирнийской весны. Остановившись на краю ямы, слишком широкой и недостаточно глубокой для привычной могилы, юноша с потрясающей точностью припомнил самые тяжёлые дни в полевых госпиталях, которых успел повидать немало. Дело в том, что инстинктивно сторонясь толпы и стараясь выбрать более свободную дорогу — он постепенно отходил всё дальше к окраине лагеря. Волею случая — как раз туда, где и размещалась местная полевая хирургия.

— Друг! Эй, друг! — тощий парень с глупым лицом, напоминающий нескладного жеребёнка, поглядывал то на Эйдена, то куда-то в сторону. — Если ты из тех… из этих… В общем — не тронь лучше. Говорю, не тронь. И ступай себе, пока сержант не видел. Тут плетей только так раздавали. А говорили, что и руки рубить будут. Руки…

— Руки? — глупо повторил Эйден, просто не зная, что ещё сказать.

Он стоял по другую стороны ямы, которую, судя по всему, было поручено стеречь тощему пареньку с гизармой. Яма эта действительно не была могилой в полном смысле слова. Ни одного целого тела в ней не было. Только множество ног… и рук.

Из ближайшей продолговатой палатки послышался протяжный стон. Через секунду оттуда выскочил другой жеребёнок, почти точная копия того, с гизармой, только в белом, когда-то, фартуке. Торопливо просеменив несколько шагов, он упал на колени, прямо в лужу, мгновение назад излившуюся из него же.

— Ты что⁈ Дурак! Накажут! — испуганно зашипел на него брат, беспокойно оглядываясь на Эйдена и будто боясь упустить из рук доверенное ему оружие.

— Какого хера, солдат⁈ — донёсся откуда-то со стороны поставленный командный голос, при звуках которого страж с гизармой аж подскочил. — Обратно к костоправам, живо! Не хош помогать йим — самому помощь нужна станет!

Протрусив к лежащему в луже рвоты парню, бочкообразный сержант, громко ухнув, пнул его по рёбрам. Было заметно, что больше ухал, чем бил. Видя, что жеребёнок подниматься не собирается, а только размазывает всё больше грязи по зарёванному лицу, сержант испытующе взглянул на парня с гизармой. Тут-то он и заметил Эйдена.

— Та-а-ак! Снова грёбаное знахарство подвалило? Не слыхал ещё, что за осквернение терь не секут? А ну…

— Хорош голосить, служивый. — Появившийся из палатки мужчина был хоть и невысок, но статен, его короткая бородка и каштановые волосы смотрелись чистыми и аккуратными. Вообще весь его вид отдавал какой-то особой степенностью и опрятностью, несмотря даже на испачканные в крови манжеты туго закатанных рукавов. Сами руки ниже локтя, разумеется, также были в крови. — Тут и так воплей хватает. Лучше найди мне кого покрепче, чем этот. Ассистент нужен. Может, и ты сам сгодишься.

Сержант недовольно хмыкнул, поправил клепанный шлем на голове и схватил парня с гизармой за руку.

— Некогда мне, — буркнул он угрюмо, рывком подтягивая к себе оцепеневшего новобранца. — Этот пойдёт. А коли, как братец опозорится…

— Я могу, — очнулся вдруг Эйден. На обоих братьев-жеребят было жалко смотреть, один продолжал всхлипывать, другой готов был начать. — Резать и шить умею. Даже не стошнит.

Мужчина с бородкой оглянулся, окинул его быстрым оценивающим взглядом. Махнул головой, приглашая за собой, и скрылся в палатке. Сержант сразу же потерял интерес и к нему, и к обоим братьям, предоставив им утешать друг друга. Возвращаясь туда, откуда пришёл, он отвесил подзатыльник молоденькому пареньку, катившему к злополучной яме скрытую тентом тачку. Тачка была тяжёлой.

— И что же, правда за мертвечинкой приходил? Сильно в знахарстве помогает?

— Нет. Я вообще не за тем шёл.

— Некромантия? — невысокий мужчина заинтересованно взглянул на Эйдена, по-своему истолковав его ответ

— Нет. Могильник тут вообще не при чём. Я в деревню шёл, за огурцами.

— Хм… Долото.

Получив инструмент, он тремя точными ударами сшиб заклёпку помятого наплечника. Взял клещи.

— Кстати — Аспен. Огурцы — это нечто иносказательное? Что-то, значит, эдакое? Или просто не хочешь откровенничать?

— Эйден. Огурцы — соленья. Помидоры там ещё, всё такое. Не важно, что. Лишь бы как следует солёное и лучше овощи.

— Хм… Интересно.

— Да не особо. Просто соли давно не видел. И овощей.

— Хорошо рассёк, да? Дорезать не надо, сразу кость. Пилу.

Эйден протянул короткую, с мелкими зубьями, пилу. Аспен мотнул головой.

— Нет, тут другую. Вон. Да, проволокой. Не видал таких?

— Нет.

— Почти моего изобретения. Так, подсмотрел кое-что.

Все ещё не полностью освобождённый из плена собственных смятых лат, рыцарёнок пришёл в себя. Заорал, задёргался.

— Терпите, сир. Сейчас полегчает. — Аспен взял небольшой шестиугольник, лежащий среди инструментов и ещё раньше привлекший внимание Эйдена, и буквально шлёпнул на лоб больному. Тот поперхнулся слюной, снова дёрнулся и затих. — Каково, а? Хорошо, что наш благородный пациент так податлив. А то ведь бывает — толком и не зафиксируешь.

Металлическая верёвка, особым образом сплетенная из проволоки разной толщины, бодро вгрызалась в плечевую кость.

— Вот, хорошо. Крутани пару раз жгут, парень что-то тужиться вздумал.

— Так пойдёт?

— Да, всё одно сейчас прижжём.

Предмет, немного напоминающий курительную трубку, быстро замелькал в ловких руках хирурга. Послышался тихий треск, пахнуло палёным мясом.

— Теперь швы. Держи здесь и здесь. А я…

— Да, я умею.

Пока Аспен заканчивал с культёй, Эйден взял на себя две рубленые раны у самой ключицы. Не очень большие и почти ровные.

— Хорошо обращаешься с иглой.

— Было где набить руку. А вообще — у благородного отличные латы. Судя по засечкам — его рубанули раз семь, может больше, а достали всего дважды и то неглубоко. Не считая руки.

— Руку теперь действительно можно не считать, — Аспен мотнул головой на ведро с отходами. Среди окровавленных бинтов, лоскутьев срезанной одежды и бог знает чего ещё — поблескивали полированной сталью дорогие наручи, так и не снятые с отнятой конечности. — Но про латы ты, конечно, прав. Во многом потому именно им я и занялся.

— Понимаю. За него, пожалуй, порядочно отблагодарят.

— Дело не в этом, хотя против благодарности ничего не имею. Вот только конкретно этот едва ли оценит добросовестную работу. Его уж час как привезли, а никто из невольных коллег не брался. Парень какой-то там барон, верещал, что отсечёт голову тому, кто покусится на его руку. А руку ты видел. Спасать там было нечего. Но среди местной лекарской братии есть мужики бывалые, тёртые, как говорится — с проседью на яйцах. Они бы отняли раздробленное, если бы верили, что смогут, как следует. Но, как ты заметил, доспех у парня что надо. Срезая и расклёпывая, было легко барона домучить.

— Ну так а кузнеца какого найти? Обычное дело, да ещё для благородного.

— Когда ты пришёл — я уж большую часть исковерканного железа разобрал, так что основной тонкости тебе оценить не случилось. В этот раз. На этом примере. Пока дух переведём, можешь остальные инструменты глянуть, только осторожно.

Эйден глянул. Он не был уверен, что смог оценить по достоинству всё многообразие и изощренность сложных приспособлений, предназначение половины из которых оставалось для него загадкой. Пока невысказанные вслух предположения, что Аспен вовсе не медик, крепли по мере ознакомления с инструментом. При этом сами по себе артефакты, использованные новым знакомым во время ампутации — теперь уже не казались невероятными. Скорее вызывали интерес.

Тем временем, перевязанного барона вынесли из палатки, неся с осторожностью — как нельзя лучше подтверждающей высокое положение молодого человека. На смену барону практически тут же внесли другого гербованого, в наглухо замятом армете. Из покалеченного шестопёром шлема раздавалось сердитое рычание и неразборчивые приказы. Что само по себе кое-что говорило о характере раненого, ведь почти всё тело его было залито кровью так обильно, что в серьёзности полученных ран сомневаться не приходилось. Провозившись не меньше получаса с прорванным и заклинившим забралом армета, Аспен наконец отделил изувеченный шлем от изувеченной головы. После этого, с одной стороны — стало ясно, почему рыцарь ругался так неразборчиво, с другой — серьёзно удивлял сам факт того, что он всё ещё находился в сознании. Сломанная челюсть и глазница, ощутимая нехватка зубов и порванный ими же язык — вот далеко не полный список полученных стойким бедолагой травм. Опыта лечения подобных ранений Эйден не имел. До этого момента. Спустя пару утомительных часов с ворчуном закончили и он даже попытался встать. Правда, получилось неважно, и Аспен грубо отчитал слуг, чуть не уронивших своего господина.

Следом, к удивлению Эйдена, принесли простолюдина. Броню, если она вообще имелась у солдата, уже сняли. Его грудь была перевязана, но из-под неряшливых, напитанных кровью бинтов, проглядывало оперение сразу двух арбалетных болтов. Сопровождавший носилки десятник объяснил, что давно зарёкся дергать из бойцов стрелы самостоятельно, а прочие хирурги, имеющиеся в лагере, уже упились в край и к работе непригодны. Один наконечник вышел легко, другой пришлось проталкивать.

В Поссе было всего одно двухэтажное здание — трактир, возвышающийся над окружающими халупами, будто единственный молодой мужчина, среди сгорбленных стариков. Несмотря на то, что вокруг деревни лагерем стояло больше двух тысяч человек — здесь всё ещё оставались свободные комнаты. Что, конечно, серьёзно расстраивало трактирщика. Седовласый, но крепкий не по годам мужик, с презрением бывалого деревенского кота посматривал на богатые шатры рыцарей-лайонелитов и офицеров войск графства, и мечтал о маленьком ураганчике, не способном всерьёз никому навредить, но так хорошо демонстрирующим преимущества крепких брёвен и надёжной каменной кладки перед расшитыми пологами на тонких шестах. Зашевелившаяся с весной армия снова путала все карты, то суля солидную выручку и небывалый наплыв постояльцев, то напрочь отпугивая тех немногих торговцев, что всё же ездили здесь в относительно мирные времена. Всех своих нынешних жильцов трактирщик действительно ценил и старался при малейшей возможности сделать их пребывание в Поссе более сносным. То есть ежедневно, а бывало — и не по одному разу, предлагал каждому из них нечто такое, что, по его мнению, могло заинтересовать именно этого человека. Или, как могли подумать и даже высказать наименее тактичные из постояльцев, пытался всучить всякую дрянь втридорога.

Поднявшись по лестнице мягкой, чуть пружинящей походкой, трактирщик остановился у двери одной из лучших своих комнат и прислушался. На самом деле — комната отличалась от других разве что шкурой на стене, линялым ковром на полу, да более новой, не затёртой ещё сосновой дверью, но стоила при этом на четверть дороже такой же, дальше по коридору. Именно эта дверь, из добротных, плотно пригнанных досок, и мешала сейчас толком расслышать говорящих, хотя на слух трактирщику жаловаться не приходилось. Постояв с полминуты впустую, он всё же постучал, коротко и деликатно, как бы извиняясь за беспокойство.

— Входите, не заперто, — донеслось из-за чисто оструганной двери.

— Мастер Аспен, простите, что задержался, — кротко проговорил трактирщик, входя, когда разрешение ещё не прозвучало до конца, — мне удалось отыскать то, что как нельзя лучше сочетается с пивом, что мы с женой сварили именно для вас только в обед. Уверен — вам и вашему другу понравится. Настоящий вяленый филин, в холодном грибном соусе с тимьяном и розмарином.

— За задержку прощаю, — с лёгкой ухмылкой кивнул Аспен, — тем более, что я вас и не звал. — Трактирщик вежливо поклонился, с чисто кошачьей невозмутимостью пропуская мимо ушей то, что желал пропустить. — За пиво благодарю, пусть даже этот кувшинчик, почти бочка, явно больше того, что в состоянии выпить два уставших человека. Но в вашем филине мне угадывается утка, которую я, признаться, не слишком жалую.

Эйден, молча наблюдавший за происходящим, довольно похрустывая бочковым огурцом, задумчиво улыбнулся. Задумчиво скорее потому, что не представлял, как трактирщик, держа в одной руке пугающих размеров кувшин, а в другой увесистое блюдо с закуской — смог постучать в дверь этаким деликатным, нарочито вежливым образом.

— Нет, наш гостеприимный хозяин не ошибается, — подал он голос, наконец дожевав огурец. — Я узнаю запах, правда — с соусом и специями он кажется мне куда приятнее, чем раньше.

Аспен, никогда не пробовавший филина и потому немного заинтригованный, благосклонно кивнул, принимая незаказанное угощение. Трактирщик благодарно взглянул на Эйдена, снова поклонился и вышел. Собираясь взять за пиво и необычную закуску никак не меньше четырёх тейлов.

— Знаешь, что мне подумалось? — протянул Эйден, провожая трактирщика взглядом. — С простолюдинами, вообще с людьми мелкими и незначительными, ты разговариваешь заметно вежливее, чем с благородными и опоясанными. Почему так?

— Может, потому что те благородные сами слишком уж ждут почтения, и от того воспринимают вежливость и такт, как должное, редко проявляя их в ответ? — Пожал плачами Аспен, спрашивая будто и у себя самого. — А люди попроще — от самого легкого кивка расцветают. А вообще, я не слишком об это раздумывал. О производимом впечатлении, о продуманном отношении… Но, как видишь, меня порой ценят и обхаживают с заметным старанием. Наверняка — почти бескорыстно.

Эйден согласно закивал, подставляя большую кружку под наклонённое горлышко пузатого кувшина. Аспен наливал и говорил.

— Продолжая тему, прерванную нашим жадноватым, хитроглазым хозяином, напомню — льда на Севенне уж давно нет, даже там, где она разливается широко и чуть не замирает. А значит и конные разъезды снова заходят ожидаемыми направлениями. Либо от Каменных бродов, либо с мелководья от Нима до Элрина. Это зимой редкие отряды шарились по обоим берегам, больше пощипывая деревеньки и пригороды, чем друг друга. А теперь бьют предсказуемо, встречаются чаще. И жёстче. Нимийские лёгкие всадники врезаются в наших как копьё, доставая относительно далеко, быстро, болезненно. Сегодня мы латали тех, кто удержал одно из копий. Можно даже сказать — преломил. — Аспен с удовольствием слушал сам себя, но его улыбка никак не относилась к описываемым событиям, скорее к тому — как именно он их понимал и описывал. — Лайонелиты, в основном они, сшиблись с нимийцами всего в десяти милях к западу. Опрокинули. Но говорят — немного порубили. Да и не должны были, ведь выступали скорее щитом. В свою очередь, наши отряды тоже гуляют по Хертсему, то залетают миль на тридцать, то снова назад. Всё и будет продолжаться примерно так, пока дороги не подсохнут. Сейчас закрепляться по берегам опасаются обе стороны, вот и держаться дальше. Завязнуть в грязи — значит не успеть отойти при необходимости. А недели через две-три — лайонелиты снова двинутся от Кумруна, войска графства — от Данаса. И, как в минувшем году, столкнутся с неприятелем у самой Севенны. Уж и не знаю, на каком берегу.

— И выходит — всё зря. Целый год трепали друг друга напрасно. Остались, где и были. — Эйден дёрнул рукой, нетерпеливо и чуть раздражённо, словно давая понять, что говорить об этом нет смысла.

— Ну конечно зря! — гаркнул Аспен громко, убеждённо и искренне, шлёпнув по столу сильной рукой. — Любые драки внутри Бирны — зря. Но покуда мы, под началом железных львов, только и можем, что робко постучать в ворота Элрина, и в панике отступаем, когда ворота отворят…

Эйден слушал не перебивая, внимательно, взвешивая каждую новую мысль. Будто пробуя на вкус взгляды и суждения Аспена. Про стук в ворота Элрина он не понял, ведь летом, когда форсировали Севенну, до города не дошли очень и очень прилично. Возможно — было другое, немногим более удачное наступление, или всё просто преувеличили, пересказывая бессчётное количество раз. Был важен не сам факт, а отношение Аспена к происходящему. Потом речь зашла и о Данасе, сгоревшем почти наполовину. И Эйден снова припомнил бешеный перезвон тревожных колоколов, чудовищную давку и шум на улицах. Аспен рассказывал о увиденном задом наперёд и постепенно, уходя всё дальше в прошлое, добрался, наконец, до чужого берега Севенны. Реки, делившей тех, кого Эйден считал своими и тех, с кем он не так давно воевал, пытаясь убить и не быть убитым.

Уже раньше стало понятно, что Аспен не медик. Что при встрече он может и иногда хочет помочь страждущему — тоже было понятно. Путь мага, а что Аспен — мастер артефактики, сомнений теперь не оставалось, пролегал в том числе и через Хертсем. Враждебное Уилфолку графство, по его словам, вовсе не было населено врагами. Там Аспен тоже встречал больных и раненых, хотя вовсе не искал их специально. А встретив — нередко помогал тем, кому мог помочь. Это, а ещё два арбалетных болта, извлечённых накануне из простого солдата, окончательно убедили Эйдена, что в выборе собутыльника он не ошибся. Проведя больше месяца в лесу в одиночестве — снова хотелось тянуться к чему-то стоящему, если не расти, то хотя бы соответствовать.

— Неплохое пиво, да и эта ваша сова — тоже ничего, хоть и с душком, но приятным, — протянул Аспен после непродолжительной паузы, давая понять, что выговорился, высказал всё, что хотел и теперь готов был говорить о другом.

— Полностью согласен. Ещё раз благодарю за приглашение, не уверен, что у меня хватило бы денег на приличный ночлег и еду. О компании — и вовсе молчу.

— Да. Трактирщик, и правда, немного повредился умом от жадности. Да и не он один, все в Поссе, кто имеет что на продажу, ломят совершенно сумасшедшую цену. Что поделать — кругом сотни состоятельных раздолбаев, не собирающихся складывать жалованье в сундук. Не улыбайся ты так, я не про себя.

— Я и не думал, — покачал головой Эйден, действительно думавший не о том. — Всё это безобразие, я о местных жадинах, возможно только благодаря образцовому порядку в войсках. Знают селяне, что никто не отберёт.

— Намекаешь, что дисциплина — показатель общего положения дел? Может оно и так. Будь здесь полный бардак, крестьяне сами бы сидели по погребам. Или, скорее, прыснули бы в леса. Но пока они бессовестно обдирают тех, кто совестью наделён. И с каждым лишним днём здесь даже мой, не самый тощий кошель содрогается. Завтра же двинусь дальше, не дожидаясь, пока деятельные соседи нарубят мне новую пачку калек.

— Наделён совестью — звучит, как хворь. Ты болен, Аспен.

— Все мы неидеальны. Ты сам вон — мимо проходил, а в той же палатке оказался. Хотя, вроде бы, армейских, а особенно рыцарей — недолюбливаешь. И всё равно помог, хотя платы не ждал и ждать не мог.

Эйден только хмыкнул, снова расплываясь в чуть пьяной улыбке. Ему вспомнился испуганный жеребёнок, копошащийся в луже собственной рвоты, и ещё один, такой же, цеплявшийся дрожащими ручонками за древко казённого оружия. Он вызвался помочь вовсе не из-за раненых, и не из-за страха перед бочкообразным сержантом. Но, с другой стороны, платы он действительно не ждал, а значит — был повод считать себя неплохим человеком. Улыбаясь этой приятной мысли, Эйден снова налил. Сначала Аспену, потом себе.

— Я, знаешь ли, тоже не врачеванием живу, — проговорил он с шутливым пафосом, неопределённо поведя рукой в сторону. — Там ты интересное показал, да дел хватало, ничего толком рассмотреть и не успел. Теперь время есть, — Эйден постучал ногтем по кувшину, в котором будто бы ничего не отбавилось, — хвастайся, грызёт ведь любопытство.

— Да и с удовольствием, юноша, с удовольствием.

Аспену было двадцать пять, то есть всего на три года больше, чем Эйдену. И хоть он выглядел куда старше своих лет — такое обращение вызвало улыбку у обоих. Уже со второго пациента они обращались друг к другу только по имени, как бы негласно признавая равенство, выказывая известное уважение и даже симпатию.

— То, чем хотелось бы похвастать, почти всё здесь, — он аккуратно и почти торжественно водрузил на стол сундучок, обитый коричневой кожей. — Начиная с самого вместилища. Слышал про мимиков?

— Немного, — сдержано ответил Эйден, не желая показаться зелёным новичком.

— Как и абсолютное большинство людей, — кивнул Аспен, явно ожидая похожего ответа. — А значит — и возможных воров тоже. Многие что-то такое слышали, но толком не знают, как поступать с подозрительным сундуком.

— А вся его подозрительность…

— Дотронься.

Эйден вопросительно посмотрел на Аспена. Потом, решив, что реальной опасности нет, всё же протянул руку, легко прикоснулся к железным полосам, опоясывающим сундучок.

— Ух тыж… — он чуть отпрянул назад, бросая выжидательные взгляды на Аспена и прикрывая нос рукавом. — Ну… смердит что надо. И подрагивает. А что за звук? Не могу понять…

— А на что похоже?

— Будто куча здоровенных пауков или других подобных тварей пищат, скрежещут и бегают там по стенкам. Довольно неаппетитные звуки. И запахи. Мускус и муравьиная кислота?

— Верно, — Аспен довольно кивнул, явно радуясь тому, что новый товарищ что-то да понимал. — Ты, конечно, понимаешь, что это собственно и всё, что может сам сундук. Но представь — как отреагирует какой-нибудь чумазый воришка, промышляющий себе на опохмел? Решит — если и вскрыть, что будет, к слову, очень непросто, то оттуда ломанётся орава пищащих, смердящих и явно зловредных тварей! Прелесть, ну?

Эйден развёл руки, признавая хорошую задумку и ещё больше умиляясь мальчишеской гордости подвыпившего мага.

— Прелесть — не то слово. Особенно учитывая вид сундучка — очень даже верится, что там может сидеть и что похоже пауков.

— Да в общем — действительно могло, — теперь Аспен отпирал сундук, без ключа, хитрыми манипуляциями с выступами у мощных потемневших петель. К удивлению Эйдена — открылся псевдо-мимик именно с той стороны. — Но я решил, что держать живность не так удобно, а уж если отопрут — то помешать она толком не сможет. Только наказать, что, зачастую, бессмысленно. Но звук и запах выбирал тщательно, как по мне — получилось интереснее традиционного звериного рыка или тому подобного. Такая мелочь тем и страшна, юркая и противная, ужалит, укусит, а то и в штанину шмыгнет.

— Бр-р-р…

— Ага. Вот, смотри. Начну с того, что ты видел в действии. Возьми в руки, покрути, потри. Что скажешь?

Эйден принял чёрный матовый шестиугольник, размером с треть ладони, который он уже видел.

— Тяжёлый, прохладный… чуть немеют пальцы. Используешь для обезболивания? Судя по тому, как барончик уснул — вещь полезная, ценная.

— Ещё какая. Не на всех действует так хорошо, как на того несчастного, но зато совершенно безопасно, в отличие от многих эликсиров. Да и использовать куда удобнее. И не закончится никогда. Куда приложил — там и действует. Если к голове — вполне может выключить. Всем хорош, может даже слишком. Применить сможет любой, не требуется активации, не нужно знаний и навыков. Потому и зачернил, на самом деле это цельная нефритовая плашка. Изначально — орден или медаль Пиньиньской империи, все иероглифы и орнамент отшлифовал, так как нужен был только материал. От кого и как он мне достался — целая история… Осколок ночи, поэтично и отражает суть. — Последнее Аспен прибавил после паузы, другим, немного приглушённым тоном. Уже не хвалясь, не рассказывая, а как бы любуясь, как мог бы смотреть на красивый закат или женщину.

— Осколок ночи, — повторил Эйден, пробуя слова на вкус. — Даёшь имена своим артефактам?

— Да. Это не обязательно нечто сакральное, так удобнее. Да и продаётся вещь с именем лучше. Согласись — проще предложить состоятельному клиенту Суть зверя, чем клубок говна и шерсти в малахитовой шкатулке.

— Не поспоришь. А вот про эту красоту расскажи, видел — прижигает, кровь останавливает.

— Именно, только сам лучше не трогай. Как опасная бритва, если впервые пользуешь — может порезать. — Аспен ловко крутанул между пальцев подобие красивой курительной трубки, тлеющая искорка в одном конце мигнула и стала разгораться. — Тут особо тонкая работа, моржовую кость гравировал с неделю. Видел когда-нибудь моржей? Это такие…

Эйден слушал, потягивая приятное пиво и иронично поглядывая на остатки вяленого филина. Про моржей он не совсем понял и не вполне поверил, ведь описанная зверюга едва ли смогла бы есть из-за несоразмерных клыков. Но, конечно, это было не важно. И всё равно интересно. Аспен доставал новые предметы из аккуратного сундучка, иногда начиная рассказ о следующем очень издалека, то с витиеватой исторической справки, то с пространного описания возможной, или не слишком, ситуации, в которой такой артефакт будет совершенно необходим, то просто рассказывая историю его изобретения и создания. Было действительно интересно. И немного удивительно, что полузнакомый человек готов делиться хоть и далеко не всеми, но многими подробностями своего особого ремесла. Аспен, судя по всему, приметил это удивление. Или скорее даже ждал его.

— Как видишь — тут ещё есть, что обсудить и чем похвалиться, — в сундуке действительно оставалось около дюжины не осмотренных предметов, — но я не такой эгоист, чтобы посвятить весь вечер только своему тщеславию.

— Ты очень добр. И умён. Показать дремучему неучу только вершки, засыпать слипающиеся глаза пылью, совершенно не рискуя выдать что-нибудь такое, что выдавать не хотелось бы. В свою очередь, обязав деревенщину ответить всем, что он имеет, в надежде не ударить в грязь уже чумазым лицом.

Повисло молчание. Аспен без усилий выдерживал взгляд Эйдена секунд пять. Потом оба расхохотались.

— Ха-ха… Ну ты загнул! Про уже чумазое лицо — особенно метко. Конечно, чёрт возьми! Я не откровенничаю со всеми подряд. Но, как видно из твоей язвительности, ты отлично понял, что не всё показанное — хлам. Если бы не понял — я бы обиделся. И, не скрою, разочаровался бы. Но раз всё идет так, как идёт… Я распознал тебя раньше, чем ты меня. Как? Ну разумеется, не по бредятине о воровстве останков, тут этим промышляют только бесноватые знахари. Смотри внимательно… — Аспен провёл рукой по левой стороне головы, медленно взъерошив чистые, аккуратно подстриженные волосы длинной в два дюйма. — Видел?

— Татуировка. — Эйден не смог разобрать угольно-чёрных символов, скрывавшихся под каштановыми волосами, но точно разглядел, что они покрывают почти половину головы. — И для чего это? Как действует — даже не спрашиваю.

— Это… чтобы не пропустить чего интересного, — сказал Аспен таким тоном, будто объяснял — зачем смотреть под ноги. — Я успел неплохо разглядеть тебя. Кровь на руках и смерть за пазухой. Давай уже, хвастайся, деревенщина, любопытство-то грызёт.

Эйден не ждал такой точной оценки и в любой другой ситуации здорово насторожился бы. Однако сейчас не было ощущения возможной опасности. Да и тому, что кто-то знал и умел больше него, по сути, удивляться не приходилось.

— И то, и другое — подарок друга, — протянул он в задумчивости потирая ладони о штаны. — На руках универсальные печати крови. Уверен — тебе интересно, как наносились и почему «кровоточат»… может,когда и расскажу. За поясом смерть, — Эйден выложил артефакт из клюва ворона и фрагмента латной перчатки на стол. Глухо стукнуло. — Но смерть только птичья. Такой вот охотничий арбалет, для ленивых и неуклюжих. А кое-чего ты не разглядел. Лови.

Он поддел большим пальцем шлифованную монетку. Тонко звякнув, та взлетела вверх и вперёд, кувыркаясь в воздухе. Аспен не пытался поймать. Когда монета ударилась о стол — он ловко прижал её обратной стороной деревянной ложки, не давая отскочить на пол.

— Незнакомых артефактов не касаюсь. А тут — даже и не пойму. Не только сам не заметил, но и сейчас ничего не вижу. Монета Золотой долины, грубо обработана… и ничего. Тоже подарок?

— Нет, это как раз сам, — Эйден грустно улыбнулся, невольно предаваясь воспоминаниям. — Значит — это вовсе не артефакт, да ещё и обработана грубо? Ладно… тебе виднее. Но завтра покажу, как её использую. Может, хоть в алхимиях тебе нос утру.

— Охотно верю, я в них не силён. Но завтра будет завтра, а пока, если не против, чуть больше о том клюве. Раз уж про печати не хочешь. Гравировка, смотрю, интересная…

Бодрые плотницкие молотки с самого раннего утра что-то деловито колотили. Их ритмичный перестук вторгался в сон Эйдена, рождая образы жадных дятлов, испещрявших древесину в поисках добычи. После, всё ещё сквозь дрёму, до него донесся беспорядочный гул, перекрываемый одним мощным, бесстрастным голосом. Будто стаю громко воркующих, беспокойных голубей осадил старый матёрый тетерев.

Уже окончательно проснувшись, потирая слипавшиеся глаза, Эйден сел на кровати. Огляделся, припоминая, где находится. Ночь под крышей, да ещё на матрасе, пусть даже не из самой свежей соломы, была удивительно приятной после долгих скитаний по лесам. Задумчиво уставившись на пустую кровать Аспена он, стесняясь самого себя, проверил на месте ли артефакт и тейлы, вырученные за вяленую птицу. Всё было где и положено, в том числе и необъятных размеров кувшин с остатками пива. Эйден подошел к столу, принюхался к горлышку, отгоняя вьющихся мошек. Пахло вчерашней горечью.

В коридоре послышались шаги нескольких человек, резко открылась чистая, свежеоструганная дверь.

— Лейтенант, вы забываетесь. Привычка орать на солдатню в реальной жизни только вредит.

Аспен вошёл первым, говоря как бы нехотя, не оборачиваясь. За ним почти вбежал раздражённый, позвякивающий шпорами мужчина. Он презрительно щурил глаза и играл желваками. В дверях, не решаясь войти, остановились двое солдат.

— Орать? В реальной⁈ Это вы, мастер, забыли о том, что говорилось только с утра. Уклоняющимся от выполнения долга не уклониться от…

— Эйден, плюнь ты эту дрянь, там же мухи. — Аспен демонстративно не обращал внимания на офицера. — На, хлебни чая и собирайся.

Эйден поймал брошенную флягу, откупорил, понюхал. Поглядывая на солдат, он старался не выказывать робости, напустив на себя уверенный, чуть недовольный вид. Почти получалось.

— Именно — собирайся. И быстро. Вы тоже, мастер. Приказано…

— Не нужно тыкать моему другу, — оборвал лейтенанта Аспен, — а уж тем более указывать ему. Он не слуга и не ваш подчинённый. Я тоже вам не подчиняюсь, как несложно заметить.

Офицер сощурил глаза ещё больше, одёрнул резким рывком стеганый гамбезон и двинулся на мага.

— А ты знаешь, что действительно несложно⁈ — почти вскричал он, особенно нажимая на это «ты». — Привязать зарвавшегося коновала к лошадиному хвосту и дать пробежаться босиком до самого Данаса. После ты уже не уйдёшь далеко. А заодно, штопая раны настоящих бойцов, ты, трус, сможешь между делом зализывать и свои! — последнее он прошипел уже в самое лицо мага, схватив его за грудки.

Аспен перевёл безразличный, почти скучающий взгляд с лица лейтенанта на его побелевшие руки, вцепившиеся в отвороты куртки. Мягко положил поверх свои, чистые, ухоженные, с коротко остриженными ногтями.

— Говорят, капитан Муррэ стал ещё злее после ранения, — тихий голос мага не заглушил хруста пальцев. Офицер побледнел. — Во что сложно поверить, ведь ко мне он был очень добр. Предлагал любую помощь, любую благодарность, всего лишь за снятый с него шлем, да пару мелких стежков.

Солдаты у входа мялись в нерешительности, переступая с ноги на ногу. Лейтенант, наконец отпущенный на свободу, отшатнулся от Аспена, потирая руки и громко сопя. Было непонятно, что произвело на него большее впечатление — упоминание высокого начальства или мёртвая хватка мага.

— Всего доброго, лейтенант. Отряд скоро двинется к Данасу, за стольким нужно проследить, стольких поторопить.

Офицер развернулся на пятках и, оттолкнув солдат, сердито забренчал шпорами по коридору. Светлая, не засаленная ещё дверь закрылась. Эйден стоял не шевелясь, всё произошло слишком быстро и не было времени толком приготовиться или решить, что делать. Запоздавшая испарина остывала на лбу, живот неприятно подвело.

— Хм… смотрю — всё серьёзно, — Аспен удивленно и с некоторой неприязнью глядел на нож в руке Эйдена. — И что ты собирался делать?

— Не успел ещё решить. — Ответил он, с трудом начав говорить. — Само как-то.

Заметно сточенный старый нож бесшумно опустился на стол, будто звякнув, он уже мог сделать что-то плохое.

— Максимум, что этот хлыщ мог сделать — ненадолго задержать меня. Теперь, чуть узнав тебя, буду с такими осторожнее. А то ведь жаль вояк недоношенных.

Попытка перевести всё в шутку не удалась. Эйден смутился.

— При задержании всякое бывает, — неуверенно промямлил он, наконец делая глоток чая из фляги.

— Ага. Например, кто за нож схватится или ещё что подобное…

Немного прополоскав рот, Эйден проглотил крепкий, терпкий отвар. Такого он ещё не пробовал. А вот с ножом уже как-то было. Возможные последствия этого, в общем-то, невинного происшествия заплясали пугающим хороводом ярких образов.

— Ладно. Всё ведь прошло хорошо, — он старательно и не слишком умело изобразил спокойствие и беспечность. — А здорово ты его. Да и про того капитана. Удачно вышло с его протекцией.

— Маркиз Муррэ — человек влиятельный, серьёзный. Правда, я уже после операции узнал, что мы сколупывали армет именно с него. Да и про протекцию громко сказано. С другой стороны — у капитана здорово подран язык, выбиты зубы… Вполне возможно, что то свирепое ворчание и означало искреннюю благодарность и обещания всяческой поддержки.

Эйден глупо хихикнул. Аспен самодовольно кивнул, очень похоже передразнив презрительный прищур лейтенанта. Оба засмеялись.

— Значит — собираешься ехать? — спросил Эйден, когда странно нахлынувшая весёлость немного отступила.

— Конечно, и поскорее. Как вчера и говорил. Но ты не раздумывай, давай со мной. Почти прямиком до Редакара, а потом к карсам. В любом случае — сначала через весь Уилфолк, так что пока по пути. У меня даже две лошади, одна для поклажи, не скакун, но тебя легко потянет. Всё не пешком.

Разумеется — Эйден не мог отказаться. Разумеется — не только и не столько из-за лошади. Быстро собравшись, они спустились вниз.Причем Аспен отказался от помощи прислуги и самостоятельно нёс свои вещи, которых было немало, даже не считая обитого коричневой кожей сундучка. Рассчитываясь с трактирщиком, он с небрежностью старого дворянства ухнул на стол кошелек с серебром, будто бы не считая и не заботясь о подобной ерунде. На самом деле — трактирщик нашёл там лишь немногим больше, чем планировал выручить. В конюшне ждали осёдланные лошади, что доказывало дальновидность и проницательность Аспена, заранее приказавшего приготовить для всадников их обеих. Пока он пристёгивал седельные сумки и аккуратно устраивал весь свой багаж, Эйден, не умевший толком управляться с лошадьми, с некоторой опаской поглядывал на громадного тяжеловоза, на котором ему и предстояло ехать.

— Ты не переживай, это почти чистокровный шайр, — Аспен почесывал вьющиеся бакенбарды буланого жеребца, — он спокойнее удава и кроток, словно ягнёнок. А, не знаешь удавов… такие большие змеи. Большие и спокойные. Только взгляни в эти глаза.

Эйден должен был согласиться, смотрящие из-под чёлки тёмной гривы глаза и правда не внушали опасений. Он коснулся светлой бычьей шеи, пытаясь поглаживаниями договориться с животным. Почти чистокровный шайр флегматично всхрапнул, будто соглашаясь дружить.

— Если вдруг ты не слишком опытный наездник, — аккуратно предположил Аспен, не сомневаясь в том ни секунды, — можешь давать команды. Желток приучен слушаться голоса, конечно, до определённой степени. Вперёд, стой, но, п-р-р… он разберётся, малый толковый. Правда, в галоп его не погнать, как видишь — тяжеловат, да и корпус больше для тягловой работы.

Эйден пожал плечами, совершенно не расстраиваясь и даже не помышляя торопить Желтка.

Уже на выезде из конюшни, кое-как устроившись в широком седле, его охватил совершенно детский восторг. Оглядывая улицу с высоты рослого жеребца, деловито придерживая вожжи и непривычно опираясь на стремена, он мысленно разговаривал сам с собой, перечисляя и описывая все преимущества теперешнего положения. Объехав вытянутое здание трактира, и свернув за угол, он неосознанно натянул вожжи. Послушный Желток тут же остановился.

— Да, ещё вчера этого не было. — Аспен, ждал, что увиденное произведёт впечатление на Эйдена, но посчитал нечестным вести его другим путём. — Тут хоть позаботились, чтобы падая, они сломали шею. Меньше страдали. Бывает хуже.

Длинная виселица с грубо сколоченным, высоким помостом светлела свежими брёвнами. На крепкой перекладине, чуть покачиваясь и покручиваясь, висело десять человек с деревянными табличками на груди. Эйден вспомнил разбудивший его перестук, разноголосый гомон, похожий на птичий, и монотонный поставленный голос, что перекрыл общий шум. Таким голосом читают только приказы и приговоры. Он тронул коня, подъезжая ближе.

— Я тоже узнал, — угрюмо проговорил Аспен. — Причём здесь оба. Второй на том краю. — Он указал головой на другого повешенного, тощего и нескладного, похожего на жеребёнка парня. — Когда разнёсся слух, что скоро выступать к Данасу, недовольных жёстко заткнули. Судя по всему — наши знакомые братья воевать передумали. У того на груди «медаль» дезертира, хоть большинство тут читать-то и не умеют.

— Да тут и без табличек суть ясна, — подал голос Эйден. Он был раздражён. Отчасти — зол на себя за первые минуты оцепенения. — Са-мо-руб… Членовредительство, значит. У нас такое не работало.

Левая рука висельника была неумело перевязана грязной тряпкой. Судя по форме повязки — не хватало нескольких пальцев. По подсыхающим бурым разводам ползали мухи.

— У нас? — Аспен направил лошадь дальше по улице, приглашая следовать за собой.

Эйден кивнул, с трудом отворачиваясь от виселицы и догоняя товарища.

— Впереди долгая дорога. Успеем.

До полудня почти не разговаривали. Однако дорога была и правда долгая. Ехали весь день, только раз перекусив в седле хлебом и варёными яйцами. Когда беседа всё же завязалась — они оба обходили острые, неприятные темы, не сговариваясь, старались держаться чего-то любопытно-нейтрального. Единственную деревушку, в которой можно было бы остановиться, миновали в шестом часу, ещё засветло. В итоге на ночлег было решено расположиться в редком березняке, более сухом и высоком, чем вся оттаивающая округа.

Эйден уверенно выбрал местечко на небольшом холме, легкий ветерок был лучше весенней сырости. Аспен не возражал, по отдельным повадкам и общему поведению товарища легко было понять, что путешественник он опытный. Быстро собранный хворост и разожжённый легко, без дыма, костёр — только подтверждали это. Эйден был рад ответить на все услуги спутника, оказанные ранее, и, что уж тут скрывать, ещё больше радовался возможности размять одеревеневшее тело, пока не привыкшее к седлу. Между трёх стволов был умело натянут парусиновый тент, на случай дождя, образующий скошенную крышу и одну стенку, отражающую часть света и тепла. Ужинали с аппетитом, а спали крепко и без сновидений. И на утро ни один из них уже не проверял, на месте ли ценности.

Аспен, как и накануне, проснулся первым. Он всегда вставал очень рано, почти независимо от того, когда ложился. Отойдя на пару десятков шагов, чтобы не будить Эйдена, он разложил на старом бревне аккуратный кожаный свёрток с множеством карманов и петелек. Радуя глаз, блеснула полированная сталь. Бритва, небольшой стаканчик, рукоять помазка, ножницы, флакон с бальзамом и оправа открывающегося зеркальца — всё отливало безукоризненно чистым, приятно тяжёлым металлом. Аспен сполоснул лицо из фляги, внутренне улыбаясь свежести, прохладе и предстоящему ритуалу. Коробочка с мятным мылом собственного изготовления открылась, туго щелкнув крошечными, будто деталь часового механизма, петлями. Где-то в ветвях запела зарянка. Лезвие бритвы точными, плавными движениями заскользило по намыленной коже.

Аккуратная, отливающая тусклой медью бородка, была очерчена просто и идеально, будто каждое утро над ней работал лучший цирюльник. В дорогом сардийском зеркале отражались глубоко посаженные серые глаза. Этот прямой, почти немигающий взгляд мог смутить и нередко смущал собеседника, сбивая с мысли и заставляя забыть даже заготовленные слова. Аспен смотрел так специально, отшелушивая то, что сам считал лишним, не интересным или наигранным. Однако при этом сам, хоть накануне и утверждал обратное, подстраивал манеру держать себя под конкретную ситуацию, текущие обстоятельства и определённых людей. Он делал это инстинктивно, неосознанно, и, вероятно поэтому, уместно и почти незаметно. Широкий, приметно крепкий лоб и густые брови могли выразить самые тонкие оттенки эмоций, при этом, не теряя той общей печати достоинства и самообладания, чётким оттиском видневшейся во всём его образе.

Во время бритья Аспен был собран и сосредоточен, в то же время, как это часто бывает, размышляя о другом совершенно без вреда для дела. Он вспоминал интересный вчерашний опыт, Эйден позволил опробовать свой артефакт, объяснив, как им пользоваться. Общий механизм действия был потрясающе прост и даже элегантен. Будучи мастером артефактики, Аспен по достоинству оценил уникальный предмет. Отдельное удовольствие ему доставила реакция товарища, когда он без подготовки, с ходу, добыл сразу двух куропаток. Поднятых из редкого кустарника простым заклинанием, брошенным также легко и ловко. Да, некоторое тщеславие было присуще Аспену, но, по его собственному убеждению — не являлось недостатком или даже простительной слабостью. Он не упивался собственным превосходством, даже когда оно было очевидно, а лишь отмечал его, не стараясь задеть других. Разумеется — за исключением случаев, когда требовалось уколоть нахала в ответ.

Закончив, он насухо вытерся чистым полотенцем, протер все приборы и разложил по сшитым точно в размер кармашкам и петлям кожаного чехла. Критически осмотрел поблескивающую композицию. Что-то поправил, провёл по бородке рукой, задумавшись на мгновение. Каждый металлический элемент своего бритвенного набора он отлил или выковал сам. Как и свой короткий меч, подковы своим лошадям, пару ножей при седлах, части сбруи, накладки сундучка-мимика с артефактами и много чего ещё. У Аспена были талант и страсть. И даже, возможно, некоторое помешательство. Всё, за что он брался, любое ремесло, доводилось до идеального, иногда — недостижимого никем иным уровня. Что-то давалось легко, что-то сложнее. И тогда именно это сложное завораживало и притягивало к себе. Аспен хорошо различал и уважал чужое мастерство. Проезжая по изящному арочному мосту, останавливаясь возле особенно красивого дома, держа в руках небольшой глиняный чайник или тяжёлый двуручный топор — он видел время и силы, потраченные не только на создание конкретного предмета, но и на все предыдущие, возможно — менее удачные вещи. Потому он и занимался артефактикой, направлением, вобравшим в себя десятки, если не сотни, самых разных искусств и ремёсел. Уникальная стезя, в которой можно было совершенствоваться вечно, получать тончайшее наслаждение от побед и при этом не расслабляться ни на минуту, ведь идеал всегда оставался где-то впереди.

Сейчас путь Аспена лежал в Редакар, свободный город в границах Бирны, оплот торговой Лиги и один из богатейших полисов мира. Там он намеревался запастись необходимыми, редкими материалами для дальнейшей работы, а после отправиться к карсам. Карский полуостров был знаменит своими кузнецами-оружейниками и старейшими фамильными мастерскими. Аспен уже сейчас, в свои двадцать пять лет, слыл отличным кузнецом, но сам хорошо понимал, что до высших ступеней мастерства еще далеко. Он так же любил учиться и умел выбирать для себя лучших наставников. Карсы, определённо, были одними из лучших. В который раз размышляя об этом, Аспен азартно прищурился, вспоминая о своей неудаче. Лучше карских кузнецов, пожалуй, были только кузнецы Боргранда, у которых он так ничего и не добился. Гномы ревностно охраняли свои секреты, не желая делиться мастерством даже с достойнейшими, даже за огромную плату. Смелые идеи, что Аспен вынашивал уже несколько лет, не помогли ему заручиться поддержкой гномьих старейшин. Почти все, кто слышал от молодого мастера о возможности создания нового магического направления — скептически усмехались, вертели головой и смотрели, как на ребёнка. Почти все. Вчера вечером он поделился своей идеей с Эйденом и тот не выказал лишних сомнений. Слушал с интересом, задавал уместные вопросы, рассуждал живо и метко.

Эйден отвернулся от ближайших кустов, затягивая шнурки на вытертых штанах. Утро было холодным и солнечным, изо рта шёл пар. Он приветственно кивнул Аспену, возвращающемуся к стоянке, и присел поближе к почти уснувшему костерку. Кинул сверху немного ветвей и пару поленьев потолще, привычно сел на охапку хвороста, сложенного особым образом, скрестив под собой ноги. Протянул вперёд ладонь правой руки, придерживая запястье левой. Неслышно шепнул.

— А я делаю иначе, — Аспен тоже сел рядом, используя широкое седло как скамью. — Тоже выходит красиво.

Он достал из нагрудного кармана предмет, напоминающий крошечную чашу или большой напёрсток, со спиральными желобками внутри. Поставил его на седую золу, не боясь обжечься оживающим пламенем. Вокруг артефакта начал закручиваться маленький огненный вихрь, постепенно распаляясь и вырастая в высоту.

— Красиво, — согласно протянул Эйден.

— Использую для нагнетания жара. Помогает правильно накалить металл в отсутствие приличного горна. Правда, дрова быстро жрёт, но мы ведь в лесу.

— У тебя на всё есть свой артефакт, свой способ и задумка.

— Стараюсь, — довольно пожал плечами Аспен, грея руки над танцующим огненным вихрем.

— Меч тоже носишь на случай чего? Часто пользоваться приходилось?

— В серьёзную — однажды. И предпочёл бы тот опыт не повторять. Возьми, взгляни. Не знаю, насколько ты знаток, искусен ли, но в руках явно оружие держал. А значит и оценить сможешь.

Эйден принял меч, со сдержанным любопытством взглянул на товарища, давая возможность продолжать. Он уже хорошо знал, что Аспен говорить любит и умеет, особенно — если дело касалось его планов и творений.

— Клинок гибкой стали, но крепкий и упругий из-за внушительной толщины. От того же и очень увесист, для своих двадцати двух дюймов. Два глубоких дола с обеих сторон не столько облегчили, сколько укрепили его. Плавно листообразное, обоюдоострое, идеально симметричное лезвие. Да-да, улыбайся, улыбайся. Я совершенно справедливо считаю его красивым. Гарда простая, кольцо и раздвоенная витая крестовина, чуть приподнятая к острию, как у даги. При должной сноровке и определенной удаче — хорошо вгрызается в оружие противника. Рукоять под двуручный хват, но из-за баланса, смещённого к центру эфеса, уверенно управляется и одной рукой. Разумеется, дело ещё и в руке, но кузнечный молот здорово готовит к самой разной работе. Навершие крупное, как делают у леммасийцев. Удобно теснит, поджимает вторую ладонь, если взяться обеими.

— Согласен, в руке лежит приятно. А полная длина?

— С эфесом, тридцать два дюйма.

— Не такой уж мелкий.

Аспен согласно хмыкнул.

— Правда, у меня был побольше, — Эйден вернул клинок в ножны, — и полегче, хоть и не такой красивый. Меч был у меня недолго, может с месяц. И я его не любил. Конечно, не так, как пику. Её-то я просто ненавидел. Да и владеть толком не умел и не умею. Признаю определеённую эстетику предмета, но в целом оружие не люблю. От него пахнет смертью. Падалью.

— Понимаю. — Аспен кивнул. Его бесстрастный люб на мгновение собрался сеткой морщин. — Я вижу в этом скорее искусство, чем инструмент для убийства. Но мне приятно осознавать, что в случае нужды инструмент при мне и исправен. Да и сам его вид, сам факт ношения — может отвадить иной случай. Чернь видит и сторонится.

— Чернь — да. А кого-то может и привлечь. Либо просто подраться, ведь так ты выглядишь почти бойцом, либо уж украсть. Меч и правда красивый, продать можно дорого.

— От всего сразу не убережёшься. Хоть и стараюсь. На всё своя задумка, да? Не обязательно, чтобы уникальная, но исполнить бы по возможности добротно, с душой и старанием. Пусть не все мои труды, артефакты или нет, сработают когда надо и как надо, но ведь стремиться к тому — уже неплохо. Считаю, что лучший инструмент человека — его руки, и стараюсь не давать им скучать, пылиться. Правда, вспомнилось тут, — Аспен ухмыльнулся, иронично приподняв густые брови, будто признавая уязвимость собственного кредо, — что ответил в таком же споре один уважаемый мной человек. Равана, можно сказать — наставник детства. Рассмеявшись, он сухо щёлкнул меня по макушке, отметив, что мой инструмент звучит пустовато, как старая тыква. Старик сказал, что лучшее в человеке есть между ушами, а руки — сродни копытам мула. И коли у него хватило бы ума — даже подкованный творил бы не хуже.

— Метко, — поддаваясь заразительной улыбке, согласился Эйден.

— Пожалуй. Но, по сути, не слишком противоречит моим собственным умозаключениям. Просто смотрит глубже или обобщает. Знаешь, бывают такие люди, что оспаривать неловко. Только что умное на язык просится, а откроешь рот — и сразу вся нелепость наружу. А Равана смотрит себе, кивает, чешет бородёнку. Разнести оппонента почти молча — тоже своего рода искусство.

Оба помолчали, вспоминая что-то своё. После, перебрасываясь замечаниями о погоде и предстоящей дороге, наскоро позавтракали вчерашней куропаткой, хлебом и запечённой в золе картошкой. Свернули парусиновый полог, собрались и поехали дальше.

У ворот Лидхема толпился народ. Пешие, конные, повозки — все жались к обочине и ждали, пока из города выйдет колонна тяжелогружёных телег. Обозы с провиантом и фуражом отправлялись следом за группировкой войск из-под Посса. Телег было много, четверки лошадей тянули небыстро, возницы опасались поломки в грязных колеях тракта. Люди по обеим сторонам дороги галдели, глазели и терпели.

Не слишком высокие, в два-три человеческих роста, но крепкие и толстые стены Лидхема — внушали спокойствие и уверенность своим старым, местами замшелым камнем. Редкие пузатые башни, полукругом выделяющиеся за линию стен, пестрели знаменами Уилфолка и ордена святого Лайонела.

— Ладно, грифон, но почему лев? — Эйден пустил коня медленным шагом, следуя за двинувшейся вперёд толпой, рассматривая гербы над воротами.

— Лайонелиты здесь. — Пожал плечами Аспен, тоже смотря на знамя, подрагивающее на лёгком ветру. Чёрная львиная голова на сером поле будто оглядывала входящих.

— Они везде. Но почему знамёна на стенах? Орден теперь управляет и городами?

— Я не был в Уилфолке дольше твоего, — Аспен притормозил, пропуская вперёд себя женщин с корзинами, — но помню, что они и раньше управляли. Всем, что есть в графстве. Их лев давно перерос уилфолкского грифона.

— Но раньше они навешивали свои цвета только на свою собственность. Хотя, может я просто не обращал внимания. Не видел разницы.

— А она есть?

Эйден не ответил. Тяжёлые копыта Желтка мерно застучали по крепким доскам подвесного моста. Ров, дугой окаймлявший ворота, вонял тиной и лягушками.

Доехав до торговых рядов, располагавшихся неподалёку от северных ворот, Аспен спросил дорогу у первого же торговца. Он, как и Эйден, раньше не бывал в Лидхеме, но имел дело к нескольким местным дельцам. Первым делом они отправились к дому торговца книгами, к которому у Аспена было рекомендательное письмо от общего знакомого. Там же он собирался остановиться.

Дом мэтра Одэлиса стоял в лучшей части города, среди особняков местной торговой знати, нового дворянства, людей деятельных и состоятельных. Таким же можно было считать и самого мэтра. Строгие обводы неоштукатуренных стен его дома будто выражали характер хозяина, в первом этаже были пробиты нечастые, узкие бойницы в остроконечных арках, во втором мелко поблескивали витражные окна с множеством тёмных переборок, а бурую, раскрашенную лишайником черепичную крышу, венчал кованый флюгер в виде писчего пера.

Аспен спешился у высокого крыльца, поднялся к двери, окованной металлическими вензелями, постучал. Зарешеченное смотровое окошко скрипнуло и тут же закрылось. Дверь распахнул плотный мужчина лет пятидесяти, с зачесанными набок седыми волосами. Эйден не слышал, что сказал человеку Аспен, но тот поклонился, не низко, однако явно почтительно, кликнул из дома вихрастого юношу, распорядившись позаботиться о лошадях, и пригласил обоих гостей внутрь.

— Мэтр Одэлис наверху, — сказал седой негромко, обращаясь к Аспену, — присядьте, я доложу.

Он сделал короткий жест рукой, указывая на диван и два кресла, стоящих у стены в тёмной гостиной, и скрылся за углом коридора. Оба мага остались стоять.

— Солидно тут всё… дорого. И немного мрачно. Хотя, размах чувствуется. — Эйден неторопливо поводил глазами, остановив вопросительный взгляд на товарище. Он немного стеснялся и робел.

— Подожди, как я и говорил — несколько дней в Лидхеме провести придётся. По крайней мере, разместимся не в грязной ночлежке, да ещё и в интересной компании. Хозяин дома человек известный. В профессиональных кругах.

Спустя минуту, вслед за седым слугой вышел долговязый господин. Одетый дорого, но неброско, он шёл совершенно неслышно, осторожно переступая мягкими замшевыми сапожками. Тихий, будто крадущийся шаг его был особенно заметен от того, что слуга при ходьбе почти топал по натёртым доскам пола жёсткими башмаками.

— Мастер Аспен? — долговязый остановился в четырех шагах от гостей, оставляя большую дистанцию, чем можно было ожидать.

Только сейчас Эйден заметил повязку на его лице, совершенно скрывающую глаза. В густом полумраке гостиной приходилось приглядываться специально.

— Я, мэтр Одэлис. С другом и коллегой — мастером Эйденом. — Аспен сделал паузу, поклонился. Эйден последовал его примеру, пытаясь не пялиться на повязку. — Рад наконец лично познакомиться с вами. И хочу снова поблагодарить за труды, за помощь в поисках тех редкостей.

— Тома Кастро и Зотмана… — кивнул, чуть потеплев лицом, Одэлис. Он помнил все проданные, прошедшие через него книги. — Что я? А ведь жаль, что уже не поблагодарить самих авторов. Груз доставили в Боргранд вовремя?

— Разумеется, — с готовностью подтвердил Аспен, хотя знал, что мэтр в том и не сомневался, — приятно иметь дело с надёжными людьми.

— Взаимно, — вежливо согласился Одэлис.

Эйден не понимал полунамёков разговора, но ясно видел, что они были. Тем временем, закончив приветствия и обмен любезностями с Аспеном, метр Одэлис обратился и к нему. Пара общих слов, дежурная, ничего не значащая, холодная улыбка. И наконец, Эйден убедился, что хозяин действительно не видит сквозь повязку. По характерному положению головы можно было заметить, что он больше слушает, но не старается смотреть на собеседника.

— Вы, верно, устали с дороги, — снова обратился к Аспену Одэлис. — Сик проводит вас в комнату для гостей. Уже неделя, как всё готово к вашему прибытию. Нет, — он прервал Аспена, начавшего извиняться, движением кисти, — я всё понимаю. Трудности пути, неожиданные и… порой интересные. Надеюсь, расскажете мне о них за ужином. А до тех пор отдыхайте. Господа…

Мэтр откланялся и ушёл, оставив гостей на своего слугу. Сик, так звали плотного седого мужчину, проводил их в специально отведенную комнату второго этажа, большую и куда более светлую, чем остальная часть дома. Когда дверь за ним закрылась — Эйден не спеша скинул плащ, снял свою старую шерстяную жилетку и присел на край кровати.

— Неплохо, — Аспен поставил на небольшой стол тёмного дерева свой заветный сундучок, который так и не дал в руки Сику, — тесно здесь точно не будет. Ты не стесняйся, осваивайся, — единственно правильным тоном сказал он. — Смотри, какую прелесть приготовил для нас мэтр.

Эйден, и правда, немного расслабился. Хоть само осознание того, что он робеет как ребенок, всё ещё смущало и почти раздражало его.

— Прелестей много, боюсь недооценить, запутаться.

Они оба подошли к подобию плотницкого верстака, обвешанного сложными приспособлениями на кронштейнах и подвижных опорах.

— Приличное рабочее места для артефактика, — Аспен деловито покрутил винты, подвигал поворотные механизмы, — а вон там алхимическая посуда. Целый стеллаж. Я не собирался проводить здесь много времени и наш хозяин об этом знает. Значит — либо у него есть ко мне невысказанное пока дело, либо он просто чертовски гостеприимный человек. И то, и другое — мне подходит.

— Даже если дело? Ты действительно любишь помогать людям.

— Напрасно иронизируешь, — пожал плечами Аспен, давая понять, что здесь дело не в альтруизме или, по крайней мере, не только в нём. — Как я уже неоднократно говорил — мэтр Одэлис человек серьёзный. Полезный. Помогать таким одно удовольствие.

— Дальновидно.

Эйден задал товарищу ещё несколько вопросов про незнакомое оборудование и остался доволен ответами. Аспен ещё вчера разрешил ему пользоваться своими материалами, коих было не так уж и мало в седельных сумках обеих лошадей, но всё не находилось подходящего для работы места. Теперь такое место нашлось, и оно притягивало всё внимание Эйдена. И, стоит отметить, руководило им не просто любопытство. Молодого мастера, как его впервые назвали совсем недавно в тёмной гостиной, стесняло то, что всё их путешествие происходило за счёт, силами и средствами Аспена. Однако он был уверен, что знает лучшие способы достать денег, чем продажа добытой лесной птицы.

Аспен неторопливо и внимательно вычистил одежду от пыли и дорожной грязи, сменил плащ на более дорогой, причесался стальной расческой, не забыв и без того аккуратную бородку. Сказав, что будет только к вечеру, он ушёл по делам, в полной уверенности, что Эйден не будет скучать.

Эйден действительно не собирался.

Пожалуй, лучшим, коронным его творением можно было назвать стимулятор из йербы, люцерны и лакричника. Он готовил его множество раз и справился довольно быстро, оценив удобство специальных горелок и посуды из закалённого стекла. Снова зачаровывая свою старую монетку из Золотой долины, Эйден особенно постарался, и кусачая синяя искра, пляшущая по затёртому профилю давно забытого правителя, вышла небывало яркой и сильной. И пока готовый отвар процеживался через мелкое сито и капля за каплей стекал по монетке в высокий сосуд — он решился на лёгкую авантюру.

Несколько месяцев назад, ещё в высоком болотном шалаше, Эйден экспериментировал с различными составами известных ему зелий и эликсиров. Результаты были разные, порой — довольно интересные. Например, средство из зверобоя, дубровника и кипрея, используемое обычно при лихорадках и призванное очистить кровь от хвори, при добавлении болотной сушеницы давало занятное побочное действие. Надо сказать, что болотной сушеницы тогда было в избытке, и Эйден использовал её довольно часто, но именно такой состав зелья проявил себя и хорошо запомнился начинающему алхимику.

— Ну да… всё точно так, как было, — протянул он полушёпотом, задумчиво опустив голову.

Приняв дозу средства, он прогуливался по просторной комнате, ожидая скорого эффекта. Спустя пять минут стало теплее. Спустя ещё пару — тепло растеклось по рукам и ногам, зарумянилось лицо, покраснели уши. Внизу живота стала ощущаться лёгкая щекотка и… как и в тот раз, Эйден глупо хихикнул, заметив ожидаемый теперь результат. Как и раньше — столь крепкое возбуждение напомнило, как давно он не был с женщиной и как этого, в сущности, не хватало молодому здоровому парню. И всё же цель была достигнута, зелье проверено, и дело оставалось за малым. Он не сомневался, что на такой товар всегда найдётся свой купец.

Ближе к широкому витражному окну стоял тяжеловесный, резной шкаф. Книжный шкаф. Заполненный сотнями настоящих книг. Ещё во время работы Эйден бросал на него недоверчивые взгляды, а теперь, практически закончив, наконец, решился рассмотреть ближе. Он умел читать и видел книги раньше, но никогда столько сразу, в одном месте. Ему невольно вспомнилась повязка на глазах Одэлиса и подумалось, что этот шкаф наверняка лишь малая часть того, чем обладает мэтр. Эйден взял с полки первую попавшуюся книгу, плотненький, увесистый томик в переплёте тиснёной кожи.

— На-лас… Бар… Бар-клай, — прочитал он с трудом, шевеля губами и хмурясь. — О поль-зе и о-пас-нос-тях… трав-ни-чества.

Бережно перевернув пару страниц, Эйден улыбнулся в предвкушении. Книга была печатная, а не рукописная, к тому же — с иллюстрациями отдельных видов растений. Уверенности, что он осилит новую задачу, прибавилось.

Аспен шагал по покатым булыжникам мостовой, степенно поглядывал по сторонам и сравнивал. Лидхем не был большим, но производил серьёзное впечатление. Старый, одетый в истёртый камень город, немного походил на гномий Боргранд. На грязные, замшелые углы и закутки Боргранда, а не его лучшие части. Пробежавшая от канавы к канаве жирная крыса только подтвердила сравнение. В Лидхеме было полно еды, зернохранилища, охраняемые лайонелитами, вмещали достаточно, чтобы прокормить армии сейчас, сразу после зимы. А люди Хертсема и Суррая голодали уже второй год и отдали бы, да и отдавали, немало, силясь пробиться в глубину Уилфолка. Аспен хорошо помнил сухие лица и худые плечи тех крестьян, ведь проходил соседние графства не так давно. Сейчас, глядя на жителей Лидхема, попадавшихся на пути, он находил удивительное сходство. Видимо, самыми упитанными в городе были крысы. Конечно, не считая розовощеких, пышущих здоровьем лайонелитов. Обходя вонючую лужу, Аспен оценил высоко плывущие облака. Дороги с каждым днём подсыхали всё больше, и весенняя распутица уже не могла сдерживать враждующие стороны. Нужно было отойти дальше к Редакару, покинуть наиболее опасные места.

Он сердито откашлялся, поймав себя на этой мысли, но потом как бы махнул на всё рукой. Образно выражаясь, ведь со стороны выглядел всё тем же уверенным, спокойным и даже величавым. Рассуждая логически, как Аспен старался делать всегда, он не мог себя ни в чём обвинить. И уж тем более в трусости. Он искренне ненавидел братоубийственную войну, которая, по сути, велась в Бирне не год и не два. Серьёзно повлиять на происходящее он тоже не мог. Пока.

Однако его труды, его магические изыскания, имели вполне определённую цель. Помимо знания ради знания, Аспен упорно и планомерно шёл в давно избранном, практическом направлении. Беды обрушились на Бирну с падением династии Аргайлов, сильных, жёстких правителей. Сейчас же в стране тоже хватало людей жёстких, феодалы наместники графств и хозяины всех мастей будто щеголяли своей жестокостью, но, вероятно, достаточно сильных среди них не было. Аспен не сомневался в том, что только победив соперников, уничтожив всякое сопротивление, один из противоборствующих лордов сможет, наконец, навести порядок. И всё же пока безоговорочной победой любой из сторон даже не пахло. Бирну должны были ждать ещё годы и годы крови, голода и болезней…

Аспен хотел поддержать достойного феодала, сделать его сильнее, достаточно сильным для того, чтобы прекратить этот затянувшийся кошмар. Но для этого нужно было ещё много работать. И, конечно, выбрать достойного из тех, что имелись.

Три года назад, будучи впервые в Боргранде, он уже знал, что ему нужно для дела. Однако — достать всего не смог. Не хватало опыта, связей и, в первую очередь, денег. Да, как это ни банально, но на воплощение его планов требовались очень серьёзные деньги, которых, на тот момент, у молодого мага не было. Осознав, что великая идея может так и остаться просто идеей — он затянул пояс и как следует засучил рукава. Сначала Аспен работал в самом Боргранде, потом двинулся с караваном в Пиньинь, а после самостоятельно исколесил почти всю Золотую долину. Он торговал тем, что создавал, вкладывал вырученные деньги в материалы и компоненты, чтобы снова творить и торговать. Получалось хорошо. По меркам большинства — просто отлично. Молодой мастер артефактики за пару лет странствий заработал больше, чем многие торговцы зарабатывали за всю жизнь. Но получить действительной помощи от гномьих старейшин не смог. Пребыв в Боргранд во второй раз, он жил там месяцы, пока не убедился, что напрасно теряет время. Нужно было двигаться дальше.

Здание банка Холскагара совершенно не выделялось на фоне прочих, старых и гордых, особняков Монетной площади. Такие же перекрестия тяжёлых деревянных балок, такой же каменный монолит высокого цоколя, та же тень настоящего богатства. Наживаемое поколениями солиднейшее состояние не блестело пёстрой мишурой безвкусной отделки, оно как бы не нуждалось в шуме или в вывеске.

Аспена встретили учтиво, но без подобострастия, даже лакеи здесь знали себе цену. Его проводили через длинный зал, уставленный по обе стороны массивными письменными столами, за некоторыми из которых работали клерки, и ввели в просторный кабинет.

— Рад встрече и знакомству, мастер Аспен. Я Машел, старший управляющий делами Банка в Лидхеме — неспешно и чётко проговорил носатый старик, с видимым трудом поднимаясь из глубокого кресла.

Он выделил голосом слово «Банк», будто говорил о живом человеке.

— Взаимно, господин Машел. Надеюсь, я не слишком отвлеку вас?

— О нет, не беспокойтесь. Как прошло ваше путешествие? Не было ли трудностей на границах?

Аспен пожал морщинистую, сухую ладошку управляющего, легко поклонившись при этом.

— Трудностей было не больше, чем ожидалось, а путешествие закончится ещё не скоро. Кстати, благодарю Банк Холскагара за любезное приглашение, но я к тому времени уже согласился воспользоваться гостеприимством другого достойного человека.

— Да, мэтр Одэлис… — чуть помедлил старик, словно признавая книготорговца действительно достойным и доброжелательно глядя на Аспена, верно произнёсшего «Банк». — Мы не знали, что вы остановитесь у него, иначе не посмели бы навязываться. Вы надолго в Лидхеме? Смогу ли я быть чем-то полезен? Рекомендации, сведения, кредиты?

— Думаю — останусь на пару дней. За предложенное благодарю, быть может, даже воспользуюсь. В первую очередь, конечно, деньги. Да, я хотел бы получить часть своего вклада. Три тысячи бирнийских тейлов.

Управляющий кивнул, так как ожидал именно этого и даже почти угадал сумму.

— Распоряжусь доставить как можно скорее. Подождёте здесь или прислать в особняк мэтра Одэлиса?

— В особняк.

— Будет сделано. Собираетесь посетить славный Редакар? О да, я слышал — в тёплое время года там особенно прекрасно. Цветущие сады, оживающая после зимы торговля. Мне очень жаль, что вы вынуждены терпеть неудобства из-за временного закрытия нашего отделения в Редакаре. Банк Холскагара всегда старается угодить друзьям, но, сами понимаете, политика. Эти недоразумения на границе…

— Не мешают Банку оставаться самым надёжным в Бирне. — Мягко перебил Аспен, зная, что это чистая правда и старику будет приятно снова её услышать. — Да и не только в Бирне. Я бывал в Леммасе, правда не в самом Холскагаре, да и в Боргранде имел честь воспользоваться именно вашими услугами преимущественно из-за того, что Банк представлен почти везде. И почти всегда — надёжными, отзывчивыми людьми.

Управляющий вежливо улыбнулся. Он хорошо понимал, о чём говорит маг и не переставал размышлять об этом весь последующий вечер. После непродолжительного разговора, обмена благодарностями и пожеланиями, большинство из которых, к слову, были вполне искренними, Аспен ушёл, оставив старого Машела обдумывать прошедшую встречу. Старший управляющий, поддерживающий постоянную плотную переписку с Борграндом, был в курсе всей общеизвестной истории трудов артефактика. Знал о его планах, о его потребностях и определённых успехах. Машел полностью одобрял избранную Банком стратегию мягкой, не обязывающей ни к чему поддержки, не способной скомпрометировать в случае возможной неудачи. На сегодняшний день маг не обладал действительно серьёзными средствами, связями или влиянием, но, вероятно, мог обзавестись ими со временем. «Одна из ставок на перспективу» — так обозначался Аспен в последнем письме.

— Вы… серьёзный молодой человек, — проговорил Машел тихо, но отчётливо, глядя в никуда через пламя свечи, будто Аспен ещё был здесь и мог его слышать. — Но вы совершаете ошибку, носясь по миру в бесконечных поисках. Добиться всего можно не сходя с места, там, где каждого из нас сотворил Извечный. Сам я понял это только здесь, в чужой, беспокойной стране, но поняв — больше не двинусь с места. Вот уже больше полувека… Будет ли у вас время понять?

Эйден обернулся на скрип двери, приветливо кивнул, устало потирая глаза.

— О, зачитываешься Барклаем? — Аспен завалился на софу, скинул плащ и стягивал сапоги. — Мне тоже нравится его стиль, легко, наглядно и интригующе. Правда, привирает для пущего эффекта. Но, как правило, без ущерба для дела.

— Хм… да, согласен. Легко и наглядно… привирает, — неуверенно протянул Эйден, наконец откладывая книгу, за которой провёл несколько часов. Теперь он меньше стеснялся товарища и не пытался показать, что действительно придерживается того же мнения об авторе труда о травничестве.

— Если любишь почитать — ты попал в нужное место. Одэлис, должно быть, уже достал интересующие меня материалы. Подберёт что-нибудь и для тебя.

— Я более искусный алхимик, чем чтец. Обстоятельства не позволяли раньше познакомиться с Наласом Барклаем и ему подобными. Ну а ты как? Устроил свои таинственные дела?

— Таинственного в них не так уж много, — усмехнулся Аспен, — я не говорил о подробностях только потому, что боялся не успеть всего до запланированного ужина. Теперь, раз уж заговорил об этом, слушай.

А послушать было о чём. Аспен с видимым удовольствием припоминал, как когда-то в Борганде не мог добыть необходимых средств и обращался за займами, в том числе и в банк Холскагара. Тогда ростовщики помогли ему столь символически, что могли бы сами этого устыдиться. Слушая ироничные рассуждения товарища, Эйден тоже поддавался его настроению и отчаянно пытался представить себе стыдливых ростовщиков. Тем временем, Аспен продолжал рассказ. Как обычно — сочно описывая детали и с удовольствием слушая самого себя.

— Смелые идеи, знаешь ли, не слишком смелым людям могут казаться глупыми, невозможными, даже смешными. Представляешь? А ведь когда я был несколько менее зрелым… кхм… ещё менее зрелым, чем сейчас — принимал все эти улыбки неверия куда ближе к сердцу. Позже мне удалось на деле доказать, что мастер — не просто вежливое обращение. Однако до признания главных моих идей ещё далеко. Надо мной самим давно не смеются, ни собратья по цеху, будь они неладны, ни толстосумы всех мастей и порядков. Вторые во многом потому, что ведут со мной общие дела.

Последние слова он проговорил, открывая дверь в комнату, реагируя на лёгкий стук. На пороге стояли двое мужчин угрюмой наружности, выглядевших выдрессировано вежливо. Оба поклонились, один представился и спросил позволения войти. Развернув на столе аккуратный свиток, он попросил Аспена подписать, дав при этом особое непересыхающее перо, заинтересовавшее Эйдена. Второй же ухнул рядом на стол тяжёлую холщовую сумку, опечатанную алой восковой печатью с алым же шнуром. Когда посланники банка удалились, Аспен продолжил говорить, будто их появление и было запланировано между фразами именно в этот момент.

— Общие дела взаимовыгодны. Общие дела приносят свои плоды. Часть из которых приятно увесисты. Благо у нас есть могучий Желток и нести их до места на своём горбу не придётся. — Он сломал печать на сумке, достал из неё один из туго набитых мешочков, тоже опечатанных, и бросил Эйдену. — И поверь, сейчас я радуюсь не тейлам. Им я успел нарадоваться раньше и вдоволь. Признание Банка, именно так, значительно и весомо, ведь как бы мы не относились к разного рода ростовщикам — эти, из Холскагара, действительно люди большие… Так вот, их отношение есть один из ресурсов, которые можно и нужно использовать.

— Для блага всего мира? — Эйден переваливал тугой мешочек из одной руки в другую. — Заплатишь всем злодеям на свете, чтобы перестали злодействовать?

— Заметь — ты уже настроен иначе, чем когда мы обсуждали тему в прошлый раз. О чём это говорит?

— Видимо о том, что мешок денег поневоле внушает доверие к человеку.

— Мешок — следствие. И ты это отлично понимаешь. Следствие того, что я не фантазёр, не пустой мечтатель. Ну и, к тому же, моё мастерство способны оценить вполне разумные, часто — состоятельные люди.

— Я предпочту отнести себя к разумным. — Эйден аккуратно положил мешочек на стол. Постоял, подвинул его к сумке. — Но хотел бы просить твоего совета в реализации плодов моего мастерства, — слово «мастерства» он произнёс, как бы извиняясь, что вынужден признать результат работы более чем достойным, — ведь глядя на эту звенящую кучу серебра — думается, что ты не просто толковый артефактик, но и блестящий торговец.

— Лесть, особенно правдивая, всегда к месту. — Аспен взвесил на руке тяжёлую сумку, не пересчитывая, так как в этом не было нужды, просто для настроения. — Я это предвидел и уже знаю минимум две подходящих аптеки в Лидхеме. За ужином разговорим мэтра Одэлиса, может посоветует ещё кого.

Вскоре послышались тяжёлые, шумные шаги. Седовласый слуга приглашал гостей к ужину, что было очень кстати, так как оба порядком проголодались. Аспен легко потянулся, подмигнул товарищу и бодро последовал за Сиком. Эйден же задержался в комнате на несколько секунд. Он посмотрел на внушительную сумку, так и лежащую на столе. Потом перевёл взгляд на овальное зеркало в пышной железной раме. Худое, немного хмурое лицо, сильные карие глаза, поношенная шерстяная жилетка поверх ещё более ветхой холщовой курточки. Эйден остался доволен увиденным. Он не выглядел жалким или смешным. Даже запах трав, исходящий от простецкой одежды, дополнял общее впечатление, как и подобало настоящему алхимику. А то, что репейник и полынь, которыми были обработаны все внутренние швы, служили простым средством против вшей — посторонним знать не полагалось. Эйден вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Запирать её, волнуясь за свои немногочисленные вещи или за кучу чужого серебра, вероятно, не полагалось уже магам.

Хозяин дома сидел во главе стола, а гости по обе руки от него, напротив друг друга. Настоящий разговор пока не начинался, мэтр Одэлис явно не торопился и, возможно, воспринимал беседу, как одно из подаваемых к ужину блюд, коими следует наслаждаться неспешно и обстоятельно.

— Телятина с орехами — интересное сочетание. Вы держите искусного повара, мэтр.

— Вся эта… красота, — иронично проговорил Одэлис, поправив повязку на глазах, — дело рук моего Сика и его мальчугана. Если в доме слишком много слуг — быстро стаптываются ковры. Но сочетание, и правда, сносное. Особенно вместе с красным вином.

Эйден сдержанно улыбнулся. В доме мэтра лично ему не встретилось ни одного ковра и, скорее всего, это было не случайно.

— Сухое сардийское, верно? — предположил Аспен, пригубив из изящного серебряного кубка. — Я не знаток, но чувствую хорошую выдержку.

— Вы правы, мастер, это старое вино. Но рованское. Из последних запасов, захваченных когда-то владыкой Модданом.

Маг удивлённо хмыкнул, внимательнее всматриваясь в насыщенный тёмный рубин.

— Польщён. Очень. Надо же… можно сказать — одна из последних частиц наследия исчезнувшего государства. Глоток истории. Этому вину больше века, Эйден. Можешь себе представить?

— С трудом. — Эйден с интересом смотрел на Одэлиса, стараясь понять. — Сам я не силён в истории, чего немного стыжусь, но не пытаюсь скрыть. Земли Рована — это ведь современный Боргранд, так?

— Боргранд, часть Агрина, почти половина Леммаса… уже больше ста двадцати лет, — Аспен чуть заметно смутился, он не хотел стеснять товарища.

— Сто двадцать три с окончательной капитуляции, если быть точным. — Мэтр подлил себе ещё вина. Не опуская головы, не пролив ни капли. Его лицо было серьёзным, но выражало особое, чопорное удовлетворение.

— Найти подобное в Лидхеме стало возможно не так давно, — продолжил он после паузы, как бы отделяя приятное бахвальство от более содержательной темы, — а именно — с середины зимы. Лайонелиты стягивались сюда все последние месяцы, привлекая людей, деньги, жизнь. Любопытно, что полной грудью дышат только там, где войны нет совсем или же там, где она непосредственно идёт. Если же бряцают оружием неподалёку — жди упадка и запустенья.

— Это искусственное, насильственное изобилие, — презрительно процедил Аспен. — В одном месте становится живее — значит в другом люди пухнут с голода. Орден готовит беспрецедентный удар, пафосно, безмолвно, торжественно… точь-в-точь, как небесные. Я проезжал Хертсем не так давно и, о чудо, там тоже готовятся к пресловутому удару. Страна давно устала от драчунов.

— Но разве ваша концепция, всё то, о чём вы так горячо рассуждали в Боргранде, не предполагает настоящей, всеобъемлющей драки?

— Вы хорошо осведомлены, мэтр. Я благодарен за это нашим общим друзьям. В целом — всё так. Лишь серьёзная военная компания может положить конец терзаниям Бирны, но я убеждён, что ожидаемые столкновения закончатся ничем. Как и в прошлом году, к зиме все вновь осядут по берегам Севенны.

— Я опасаюсь заглядывать так далеко, — Одэлис снова легко коснулся повязки на глазах, — весна только началась. Но я с удовольствием узнал бы больше о ваших идеях. Если судить о человеке по книгам, что он выбирает, вы можете считаться редкостью, подобной рукописям Фернана Кастро.

— Благодарю, мэтр. И за слова, и за те самые рукописи, без вас их наверняка не удалось бы достать. Как вам известно, я интересуюсь проблемой големов…

Приосанившийся Аспен просто и непринуждённо раскрывал свою излюбленную тему. Он был логичен, увлечён и даже красноречив, рассказывая о деле, занимавшем его уже много лет. Эйдену приходилось слышать кое-что об этом, но впервые политические и исследовательские интересы товарища предстали перед ним так полно и открыто. Артефактик, и обычно-то не слишком похожий на отрешённого звездочёта или полоумного знахаря, сейчас и вовсе представал в виде хладнокровного, расчётливого стратега. Он говорил об истощающем равновесии сил, не дающем Бирне снова обрести единого правителя, о неизбежном калейдоскопе временных, ненадежных союзов и альянсов, образующихся и распадающихся в бесконечной грызне феодалов.

— С осени обстановка в Хертсеме только накалялась. В середине зимы в Ниме даже сожгли здание городского совета. Без самих господ советников, их предварительно повыкидывали из окон. В Кардане проходили массовые казни, их яблоневые сады были полны висельников. В Суррае, по слухам, разразилась эпидемия чумы, которая не перекинулась на соседние графства только чудом. Спасибо морозам. Но всё это мало повлияло на общую ситуацию. Снег только сошёл, а все уже готовы к походам. О происходившем на «нашей» стороне, берегу Уилфолка, вы, мэтр, знаете больше моего. Но я даже не буду спрашивать о подробностях, ибо они также несущественны и совершенно не меняют положения вещей. Любые трудности, любые бедствия отходят на второй план весной. В прошлом году союз Суррая и Херсема не смог продвинуться дальше Колючих холмов. Не помогли даже небесные, наконец, твёрдо определившиеся с выбором стороны.

Эйден слушал внимательно. У него перед глазами то и дело проносились земли, в которых он побывал. Колючие холмы врезались в память особенно остро. Рыцари неба, их жестокие атаки… и их вздувшиеся на жаре лошади, облепленные тучами жирных мух.

— Силы Уилфолка, Лиги Редакара и лайонелиты тоже добились немногого. Взять Ним и Элрин сразу — почти непосильная задача. Но чуть только угроза для одного становится явной, серьёзной — на помощь является сосед. Два сильных, крупных города. Идти мимо, оставляя за собой столько врагов — значит остаться без снабжения, попросту влезть в мешок, из которого выхода уже не будет. Ранее лайонелитам удавалось захватить Дурн-фар, закрепиться на этом горном перевале и… просидеть там какое-то время. Да, просто просидеть на голой скале, грозя Кардану и всему Хертсему, но не в силах воплотить угрозы в жизнь. Уже скоро, быть может — через месяц или два, наши бравые вояки снова полезут в горы. Чтобы снова отбить клятый перевал. А пока они возятся с узкой тропой — Кардан и Ним соберут силы и смогут вышвырнуть рыцарей обратно за Севенну. А Суррай и вовсе неуязвим, пока непобеждён Хертсем.

— Но они голодают, — возразил Одэлис. — Рано или поздно это ослабит их. Та самая грызня усилится, а там, кто знает, может и удастся добиться более существенных результатов.

— Голод в Херсеме не касается его войск. — Аспен решительно покачал головой. — В Элрине хлеб подорожал втрое за неполный год, но солдаты по-прежнему едят вдоволь. Страдают не те, кто держит оружие. В Лидхеме тоже, поправьте, если ошибаюсь, постой люд не расслабляет пояса. Надеяться на то, что одной из сторон поможет время — наивно и даже смешно. Наёмники тоже не слишком меняют дело, так как их хватает и там. Командиры берегут основные силы, а если и случается крупное сражение, как, например, при Окдлоу, наиболее пострадавшие отступают за ближайшие городские стены. Будь то Данас, Ним, Кумрун или Элрин. Разницы нет. Для большой осады нужны большие силы, которых толком и не остаётся, даже у недавнего победителя. В Бирне воюют слишком давно, бирницы научились избегать окончательного поражения.

Эйден тихо пожёвывал телятину и поглядывал по сторонам. Он воспринимал происходящее иначе, чем артефактик, но возражать не собирался. Послушать чужое мнение было интересно, пусть даже оно было совсем, абсолютно чужое.

— Почти неуязвимые, незнающие страха и усталости солдаты — смогут разрушить это истощающее равновесие. — Аспен сделал паузу, глотнул рованского вина, глубоко вдохнул. — Можно возражать, можно не верить. Но только сила способна навести порядок.

— Насколько мне помнится, солдат из големов не выходило даже у Зотмана, Кастро или Ал Нохана, — подбодрил собеседника Одэлис.

— Верно, — согласился артефактик, — но ни один из этих уважаемых мастеров не был знаком с трудами двух других. По крайней мере, в этом у меня преимущество. Я пользуюсь их опытом, избегаю их ошибок. Например — не выберу технику призыва, как заведомо негодную для моих целей. Ал Нохан был великим заклинателем, и всё же мог контролировать не более трёх сущностей одновременно. Согласно легенде, его разорвал четвёртый созданный им голем, — пояснил Аспен специально для Эйдена. — Принуждение изначально сильных, враждебных сущностей — опасно и неэффективно. Заточить их в искусственную оболочку не так сложно, но добиться настоящего повиновения почти невозможно. Слабые же создания и вовсе бесполезны, что подтвердили опыты Кастро с собаками и лошадьми. Неразумная тварь, простое животное, не способна вынести изменений, необходимых для переноса сознания. Некромантия Зотмана показала себя лучше прочих техник, но и она не может обеспечить голема всеми необходимыми качествами. Его мясники, державшиеся на остаточных рефлексах сущности, были слишком тупы, сложны и недолговечны. Не помогали самые изощрённые методы бальзамирования, они попросту пожирали сами себя, стоило мастеру отвлечься.

Мэтр Одэлис медленно кивал, соглашаясь с магом и будто припоминая детали. Эйден незаметно перекатывал во рту вино. Он видел, как собеседники смакуют все удовольствия вечера и не хотел отставать. Становилось всё интереснее.

— Таким образом, — продолжал Аспен, — ни одно из существующих и популярных магических направлений не способно решить стоящую передо мной задачу. А значит…

Пламя свечей в ветвистом подсвечнике колебалось от дыхания. Все приготовления к главной, настоящей теме были окончены, нужное настроение успешно найдено. Аспен не впервой делился этим, с каждым разом находя всё более внушительные слова, шлифуя формулировки. Он будто выступал на сцене, создав и отрепетировав представление как нельзя лучше. Благодарные зрители благодарно внимали.

— … и если о подобном слышит человек простой, неискушённый в вопросе — он не откроет для себя ничего невероятного, ничего абсурдного или невозможного.

— Вероятно потому, что не знаком с ограничениями, имеющимися в вашем ремесле, как в любом другом, — перебил Одэлис, доброжелательно подначивая, оказывая необходимое собеседнику сопротивление.

— Да, магия — ремесло. Но и искусство. И люди знающие — не хотят признать магию творения только от того, что сами спотыкались о бесчисленное количество тонкостей, незаметных обывателю мелочей. Но ведь они же, артефактики, некроманты, алхимики, подчас создают такое, что самый праздный мечтатель не сумел бы вообразить за целую жизнь. Я могу обычному лавочнику сплести сеть заклятий, правда — недолговечную, способную отличить его и членов его семьи от незваных гостей. И незваных — спалить до пепла, уже на второй ступени крыльца. Могу зачаровать ловушку для крабов, представьте — тоже приходилось, так, чтобы она сама вытаскивала из воды добычу и отгоняла голодных чаек. Могу сделать к мечу ножны, отдающие клинок только хозяину и никому больше. Так почему считают невозможным создание искусственного сознания, если искусственные тела для големов можно изготовить чуть не десятком разных способов? Чем охранные заклятия отличаются от часовых на посту? Лишь более сложные, более подробные алгоритмы действий и реакций. Границы между думающей и условно-думающей сетью заклятий попросту нет. Там, где возможен выбор ответных мер на случайные ситуации — кроется суть сознания. Искусственного или нет, не важно.

— То есть в голове у голема будет сгусток заклинаний, выкидывающий случайные реакции на новые обстоятельства? — Эйден немного захмелел и держался смелее. — Как игральные кости, брошенные из стакана? В таком случае — может выйти самый настоящий солдат.

— Неуправляемый, более опасный для соседей по строю, чем для врага, — удовлетворенно кивая, поддержал мэтр. Он чуть задрал голову вверх, как бы подглядывая из-под повязки, и легко водил серебряным кубком по столу.

— Ну конечно, проблемы будут, — подтвердил Аспен, пожимая плечами. — Их не может не быть. Дети тоже рождаются не слишком полезными, нужны годы, чтобы научить их жить. Или выполнять нужные тебе функции.

Они ещё долго говорили о големах. Эйден расспрашивал о способах создания искусственных тел, обещая самому себе разобраться в непонятных терминах и незнакомых именах позднее. Одэлис вставлял не слишком резкие шпильки, отыскивая слабые места в теориях атефактика и предоставляя тому возможность блестяще разъяснять их. Слуга убрал со стола полупустые блюда, принес ещё вина, вероятно — не столь выдержанного и дорогого, но на это уже не обращали внимания. Главная тема вечера была раскрыта настолько полно, насколько это вообще возможно. Аспен был доволен собой, как всегда, когда удавалось наговориться всласть, Эйден наконец удовлетворил вечно тлеющее любопытство, Одэлис выглядел как человек, вдоволь насытившийся интересным обществом и вкусным вином.

— Признаю, вам удалось частично рассеять мои сомнения, — как бы подвёл итог мэтр. — Возможно потому, что я почти профан в практикуемых вами техниках. Големы… кажутся мне не такими уж невероятными. И уж наверняка — их создание выглядит куда реалистичнее, чем план их дальнейшего использования. Представим на секунду, что вы, мастер, уже справились с первой частью своих масштабных идей. Голем здесь, отлаженный, послушный, несокрушимый. Что будете делать дальше? Где искать союзников? Как выбирать сторону? На кого делать ставку?

— Часть ответа кроется в вопросе. Время, необходимое на действительное воплощение той самой части моих идей, должно работать не только в этом направлении. И работает. Я не кричу о целях и планах на каждом углу, не зазываю людей на ярмарках. Но, как вы могли заметить, не слишком скрываю их. Нужные люди узнают обо мне, кто-то забывает, кто-то запоминает на будущее. Некоторые предлагают помощь или просят совета, — Аспен выделил последние слова, глядя на Одэлиса, хоть тот и не должен был его видеть. — Выбор стороны и поиск союзников уже идёт и начался не вчера. К моменту создания голема нужные связи также будут созданы. А после… Вы, мэтр, хорошо знаете, что тиражирование уже написанной книги дело техники. Печатный станок в считанные месяцы порождает тысячи экземпляров, копируя оригинал, высеченный годами трудов и раздумий.

Одэлис важно склонил голову, ему нравился такой ответ.

— Я знал, что вы знаете, — он сухо откашлялся, как бы собираясь подчеркнуть сказанное, — что делаете. Человек компетентный, человек увлечённый… прямо как я.

Эйден улыбнулся скромной оценке мэтра. Аспен же ждал, к чему он перейдёт, не сомневаясь, что это не конец мысли, а только прелюдия.

— У меня есть предложение. Я тут случайно наткнулся на очень интересные работы, — уголки губ Одэлиса чуть дрогнули, — случайно наткнулся… в результате многолетних поисков. Так вот, мне бы пригодилась помощь опытного, талантливого артефактика. К счастью — я как раз знаком с таким.

— Польщён и заинтригован, мэтр. Продолжайте.

— Покров Иоана. Специфический, довольно редкий предмет. Довольно редкий предмет, как для обсуждения с магами, так и для вещественных… арсеналов или коллекций. Информация, коей я обладаю, достаточно полна и подробна для воссоздания этого артефакта. Вы ведь слышали о нём, не так ли? — последнее Одэлис прибавил чуть сбивчиво, как бы на секунду усомнившись в Аспене и торопясь развеять свои сомнения.

— Слышал, мэтр. Его так же называют перстами инквизитора. Вещь, и правда, специфическая.

Эйден вопросительно взглянул на Аспена. Тот не реагировал, явно ожидая дальнейших пояснений от хозяина дома.

— Отлично, — кивнул сам себе Одэлис, будто отмечая очередной закрытый вопрос, — рад, что вы приехали именно сейчас. В моей памяти ещё жива недавняя история, взволновавшая весь Лидхем. Около месяца прошло с тех пор, как на базарной площади линчевали Похитителя душ. — Мэтр тихо хмыкнул. — Представляете, как высокопарно окрестила извращенца толпа? Вообще у нас довольно спокойный город, всё больше боимся внешних угроз, внутри же стен — тишь да гладь, почти скука. Но тут люди были в ярости, порвали преступника лошадьми, не дожидаясь суда и приговора. Но что это я? Говорю так, словно вы всё наблюдали собственными глазами, — он снова улыбнулся, как бы извиняясь.

Оба мага выжидали, не зная, что добавить или просто не желая мешать рассказчику.

— Если начать, как и положено, с начала — протянул мэтр, — будет куда яснее. Пропавшую полгода назад юную баронессу Палмер искали всюду. Всюду и все, буквально от мала до велика, целый город жужжал и копошился сам в себе, силясь отыскать пропажу и заполучить обещанную награду. Барон, руководивший в то время смешанными частями при Данасе, чуть не попал под трибунал, бросив службу и примчавшись с отрядом домой. Палмера можно было понять. Любимая дочь, после смерти жены — единственная наследница. Поздний ребенок, дарованный старому вояке уже не шестом десятке лет. Барон практически рыл землю, как рассвирепевший кабан, закипая день ото дня всё больше. Позже ему пришлось изливать свою ярость на Хертсем в осенних вылазках, так как дочь всё же не нашли. Говорят — своей беззаветной храбростью он заслужил прощение за вынужденное отсутствие, и даже какие-то награды. Я не вникал. Полагаю, награды тогда не слишком интересовали и самого фон Палмера. И вот, когда в свете уже стали забывать эту неприятность, ведь прошло несколько месяцев, да и, быть может, девочка сама сбежала с каким-нибудь шустрым молодцом… — Одэлис ненадолго задумался. — Знаете, как бывает? Надеясь на случай — всегда прогадаешь, а если надежду почти утратили и о благополучном исходе дела никто и не помышляет — пожалуйста. Необычайное везение. Какой-то сердобольный завистник, возможно — сварливый сосед, заявил на одного бакалейщика. Мол, тот содержит тайный притон, шлюхи, карты, кости, дурман разного рода… А на такие сигналы в Лидхеме реагируют живенько, ведь все бордели и тому подобные заведения платят почти напрямую губернатору. Вломившиеся стражи порядка, явившиеся больше для того, чтобы развалить и поколотить, а не проверять и выяснять, обнаружили просторный подвальчик. А там, среди коробов и ящиков всякой всячины, две девчушки, прикованные к железным кольцам в полу. Сама баронесса и её служанка, почти ребёнок, о которой, к слову, никто даже и не вспомнил за всё то время. Истощённые, грязные, дрожащие и мычащие… История чудесного освобождения передавалась из уст в уста в мельчайших подробностях. Подробности казни злодея, разумеется, тоже передавались. Единственный, кроме самого негодяя, вероятно, кто был недоволен судом народа — был барон Палмер. Досаду, за ускользнувшую от него возможность мести, он снова выплеснул на врага. Ордена и медали уже не помещаются на стариковскую грудь.

Эйден нерешительно усмехнулся. Исключительно из вежливости. Аспен тоже не вполне понимал, к чему эта история, но не показывал, что сбит с толку.

По возвращении в комнату они некоторое время молчали. Аспен осматривал алхимический стол, в задумчивости перекладывая приспособления и инструменты, что-то прикидывая и вычисляя. Эйден, обнаруживший в комнате дополнительную кровать, внесённую пока их не было, полулежал, не желая мешать товарищу. Пролежав несколько минут он всё же встал, сладко потянулся, чувствуя, что усталость начинает брать своё, и пересел на жёсткий резной стул, опасаясь заснуть и пропустить что-то интересное. Сумка всё также лежала на столике нетронутая, небрежно распахнутая, открывая взгляду тугие тяжёлые мешочки. Эйден протянул руку.

— Пересчитаю, пожалуй, а то мало ли, -бросил он с утомлённой улыбкой, — слуги ходят, не мудрено и польститься.

— Там три тысячи, если ты спрашиваешь. — Аспен отвлёкся от сундучка, в котором копался. — А Одэлис — человек с репутацией. Слуги не посмеют его позорить. Или даже расстраивать. — Маг помедлил пару секунд, глядя себе под ноги. — Ты понял, что он хочет от меня?

— А ты понял? — Эйден отложил увесистый мешочек серебра, поняв, что, наконец, дождался разъяснений.

— Хочет, чтобы я сделал инструмент для пыток. Или оковы… намордник… не знаю, смотря как использовать. Покров Иоана блокирует способности медиумов, ломает заклятия определённого рода, режет и отсекает силу некоторых направлений магии. И увечит тех, против кого применяется. Потому его второе название — персты инквизитора. Я читал, что с помощью такого артефакта ломали людей очень серьёзных, заслуженных. Гномы, громя Рован, широко использовали такие инструменты. Они сильны в артефактике и слишком прагматичны, чтобы недооценивать знающих. Насколько могу судить — даже сейчас каждый мастер, проходящий их земли, попадает в поле зрения старейшин.

— Да, слышал. И к чему Одэлису этот покров?

Аспен бросил на товарища чуть раздражённый взгляд. Набрал воздуха в грудь, но в последний момент передумал, так ничего и не сказав. Подошёл ближе, потрепал по плечу, как бы извиняясь за несдержанность, и стал раздеваться. Явно давая понять, что собрался отдыхать и разговоров на сегодня хватит.

Эйден не возражал. Он устал, наелся и явно переживал куда меньше Аспена. И впервые в жизни засыпая на такой чистой, удивительно свежей кровати — думал не о моральных дилеммах, а о предстоящей продаже собственных зелий. Хотя облик хозяина дома, его интересные повадки, повязка на глазах и прочее — пару раз всплывали в памяти юноши. Слепой или нет? Владеет ли техниками? «Хороший» или «плохой»? Эйден еле слышно хмыкнул, поймав себя на таких наивных, на его взгляд, мыслях. Перевернулся набок, обхватив рукой холодную подушку, и уснул резко, крепко, без сновидений.

— Насколько я знаю — именно сюда обращаются местные богатеи. — Аспен кивнул на одну из лавок в чистом торговом ряду, снабжённую деревянной вывеской, с изображением то ли корня, то ли мужского детородного органа. — Но то, что аптекарь дерёт втридорога с покупателей — вовсе не означает, что он хорошо платит поставщикам. Однако попробовать, думаю, стоит.

— Разумеется. Мне не так много нужно, да и торговаться я когда-то умел. — Чуть застенчиво улыбнулся Эйден. — Спасибо за наводку. Ты снова до вечера?

— Да. Перед выездом предстоит ещё пара встреч. Увидимся уже у Одэлиса.

Эйден проводил мага взглядом, думая о том, что именно так и должен выглядеть маг. Сдержанно-гордо, уверенно, солидно и дорого. Красивый плащ Аспена скрылся за поворотом. Мимо пронеслась ватага ребятишек, перепрыгивая через ступеньки тесно настроенных лавок, стуча в распахнутые или запертые двери, хохоча и по-детски ругаясь. Худые, оборванные и чуть чумазые. Эйден недовольно откашлялся, одёргивая на себе шерстяную жилетку. Нет, он определённо не был оборванным и чумазым. Разве что — чуть худоватым и потёртым.

В аптеке было светло и чисто. Многочисленные стеллажи, видневшиеся за прилавком, явно содержались в строжайшем порядке. Банки, горшки и кувшины были маркированы одинаковыми желтоватыми ярлычками, миниатюрные, посеребрённые весы скромно поблёскивали безукоризненной полировкой, а в полосах света, падающих от застеклённых окон, медленно плавали редкие пылинки. Эйден сделал два шага назад, усерднее вытер ноги о коврик, прибитый у открытой двери, и вошёл снова.

— Здравствуйте, мастер. Безмерно рад видеть вас у себя. И ещё больше обрадовался бы возможности помочь.

Аптекарь, стройный нестарый мужчина, вежливо поклонился, как бы двигаясь навстречу гостю, но не выходя из-за прилавка.

— Здравствуйте и вы… мэтр. — Эйден был удивлен учтивым обращением, предполагавшим, что торговец хотя бы примерно представлял, кто перед ним. — Есть все шансы, что мы поможем друг другу. Если сойдёмся в цене.

Аптекарь улыбнулся искренней, но по-лисьи хитрой улыбкой. Он легко определил в госте травника, так как регулярно общался со многими подобными. Оценил прямоту и намёк на возможность поторговаться, ведь такого рода борьбу он просто обожал. Ну и то, что молодой травник дважды счистил грязь со своих неказистых потасканных сапог — тоже не осталось без внимания аккуратного торговца.

Из жёсткого кожаного свертка, застегивающегося на ремни, были извлечены четыре пузырька разной ёмкости, самый большой из которых был почти бутылкой. Три из них были наполнены прозрачной жидкостью, с едва заметным золотистым оттенком. Последний, что Эйден поставил на прилавок, был наполовину налит зеленоватым, густым отваром.

— Что вы можете посоветовать мне в долгую дорогу? — Он словно забыл о выставленных ровным рядком пузырьках и с чуть наигранным задором исполнял выбранную роль. — Что-то от усталости, от хандры. Нечто, способное помочь подняться поутру и не валиться с ног к вечеру. Чтобы, понимаете ли, и в руках сила чувствовалась, и голова была такая ясная, свежая.

Аптекарь игру принял и, отвечая в тон, предложил гостю пару вариантов бодрящих зелий, эликсиров и мазей. Эйден склонил голову набок, как бы в задумчивости, а потом, стараясь держаться мягко, но бескомпромиссно, пошёл в атаку… Безошибочно различив основные компоненты средств по запаху, консистенции и цвету, отлично зная свойства их сочетаний, он, как бы походя, расписал все имеющиеся недостатки предложенного. Недолгосрочный эффект, последующий упадок сил, банальное опьянение, из-за крепкой спиртовой основы, возможная бессонница и ещё множество разнообразных неприятностей. Каждое из средств аптекаря имело свои недостатки, практически в равной мере известные им обоим. Пока всё шло точно так, как и задумывалось.

Эйден покинул аптеку только спустя час. Выходя, он задержался на пороге, оглянувшись на довольного аптекаря. Тот улыбнулся в ответ всё также, искренне, но по-лисьи хитро. Теперь это казалось ещё более уместным.

Надо же, — размышлял Эйден, неспешно шагая в подсказанном ему направлении, — какой… человек. С одной стороны — я выручил много больше ожидаемого. С другой — я и продал куда больше, чем собирался. И вроде по всему не в убытке, но чувство такое, что победил в этом торге явно не я.

В некотором смысле — это действительно было так. Ушлый аптекарь, в тонкой беседе различивший обширные познания гостя, знал, что самое ценное — отнюдь не в пузырьках. Да, он выкупил и их, но больше потому, что собирался должным образом проверить главный товар. А именно — сами рецепты. Эйден продал и их, вместе со всей технологией приготовления, хоть изначально и не собирался. Аптекарь легко убедил его, что тайны и секреты мастерства не имеют практической ценности сами по себе. Они нужны только тогда, когда могут помочь обойти конкурента. А о конкуренции с проезжим алхимиком речи, разумеется, не шло. И пусть в этой сделке был некоторый риск для обоих. Зелья и рецепты, несмотря на впечатления о мастере, могли оказаться не так хороши… или вовсе подделкой, а выданные знания теряли свою уникальность. И всё же — сделка была заключена, к удовлетворению обеих сторон.

Нижний базар встретил Эйдена интригующей разноголосицей мастеровых, торговцев и толкущихся покупателей. Здесь было ощутимо грязнее, чем на улице с чистыми каменными лавками. Канава с дождевой водой пенилась мыльными ошметками, говорящими о возможной близости общественной бани, тканевые навесы, растянутые на деревянных шестах, легко волновались на слабом ветру, где-то неподалёку встревожено гоготали гуси. Толпа продавала и покупала, спешила, ругалась и жила. Он углубился в этот движущийся лабиринт, примерно представляя, где искать нужные ему ряды ткачей.

Крепкая льняная рубаха, совсем без воротника, смотрелась довольно просто. Некрашеная, серо-коричневая, она приглянулась Эйдену больше из-за того, что манжеты рукавов были украшены особенными деревянными пуговицами. По три на каждом. Аккуратно закатав рукава почти до локтя, как делал Аспен во время работы, он удовлетворённо прищурился. Красивые резные пуговицы не смущали своей вычурностью, но они были там, в отворотах, и самим своим существованием как бы подтверждали, что вещь недешёвая и качественная. От ярко красных шоссов он отказался сразу, во-первых — цельные штаны были несравнимо удобнее двух половинок на завязках, во-вторых — мода Лидхема ему не слишком нравилась. Уж очень тут любили яркие, цветастые вещи. Размышляя о том, что с каждым днём становится все теплее — Эйден приглядывал себе куртку полегче, когда взгляд его зацепился за нечто стоящее. Светло-коричневый кожаный жилет, украшенный двумя рядами тёмных медных клепок, смотрелся дорого и чуть воинственно. Плотные нашивки на плечах, выступающие за первый слой кожи, отдаленно напоминали сочленения лат. Перехватив жилет на животе черным плетеным ремнем, он приосанился, оглядывая себя в угодливо подставленное полированное блюдо. Посмеиваясь над своими недавними рассуждениями о местной моде — молодой алхимик заплатил не торгуясь.

Степенно вышагивая в новых, подкованных сапогах почти до колен, Эйден удивлялся, насколько лёгкими ощущаются ноги. Приходилось прикладывать усилия, чтобы не задирать их слишком высоко. Старые, тяжёлые сапоги из свиной кожи, снятые давным-давно с мёртвого сослуживца, он отдал нищему на базаре. Шерстяную жилетку, потёртую холщовую куртку, что когда-то укоротил на бинты, и почти всю прочую одежду — он раздал там же. Проходя мимо железного ряда, Эйден остановился у лотка с ножами, кинжалами и стилетами. С удовольствием отметил, что торговец, неприятный щербатый тип, смотрит на него не так, как наверняка смотрел бы раньше. Он по-прежнему не любил оружие, но снова вспомнил Аспена, его слова о исправном инструменте…

Тёмный нож двенадцати дюймов, с едва различимыми узорами слоев разной стали, имел довольно узкий, восьмидюймовый клинок, с фальшлезвием на одну треть длины по обуху, ухватистую рукоять из чёрного дуба, пропитанную незнакомым Эйдену маслом, и крепкую гарду с мелкой посеребренной чеканкой, закрывающую полудугой указательный и средний пальцы. На небольшом остроконечном навершии, чуть загнутом, обеспечивающим более надёжный хват, были своеобразные, смутно знакомые насечки.

— Шляпка на жёлуде, — хрипловато пояснил торговец, — дуб же, ну. Рукоять — вроде ветвь, навершие — жёлудь. Похоже ж, ну!

Эйден наклонил голову. Перед глазами на секунду мелькнула сойка, с жёлудем в маленьком клюве. Он кивнул щербатому, соглашаясь. Было действительно похоже.

Маленькая веснушчатая девушка, хохоча и повизгивая, пронеслась мимо Аспена шуршащим ураганом пышных юбок. При этом закрывая руками маленькую голую грудь. За ней, гогоча и улыбаясь много шире, протопал долговязый детина, держащий в мосластой пятерне корсет прелестницы. Маг огляделся, повёл носом, втягивая ароматы духов, курящихся благовоний, пролитого вина и пота. Это был не лучший бордель, что ему приходилось видеть. Но и не худший, это уж точно. Среди вполне обычной грубости местной архитектуры, тяжёлых деревянных брусьев, кирпичных колонн и неоштукатуренных стен — виднелись выразительные яркие акценты. Картины в массивных рамах, огромная люстра из хрусталя и позеленевшей, патинированной бронзы, витые подсвечники, заляпанные свечным салом потёртые диваны, в синей, очень дорогой когда-то обивке…

Аспен любил играть в кости. Простота и незатейливость совсем не отдавали примитивом, ведь правила — вовсе не суть игры. Удача, случай, судьба, рок, окрыляющая радость или готовое раздавить отчаяние… Жадность, алчность, отвага или благородство… Все грани человеческой жизни умещались в потёртых гранях двух кубиков. Играя в кости коротали время, наживали и проматывали состояния, влезали в долговую петлю и дерзко вырывались из нищеты. И заводили новые знакомства, разумеется.

— Один и шесть. Каково, а⁈ — Он провёл тыльной стороной ладони по бороде, отчеканив стаканчиком о стол.

— Не много. И не мало, — флегматично протянул толстяк с мощными руками, берясь за стакан. — Не волнуйся, Аспен, когда оставлю тебя без порток — подарю девочку. В утешение. На всю ночь. — Он ловко подобрал со стола кости, резко крутанув перевёрнутым стаканчиком. Потряс, заревев громко и довольно, словно был уверен в своей победе.

— Небось надеялся, что я расчувствуюсь, да сам тебе двух куплю? — ехидно предположил маг, видя, что выпала четвёрка и двойка. — Но я не так щедр, увы. Максимум чем утешу — кружкой эля. Самого дешёвого.

Он сгрёб кучку серебра ближе к себе, чуть щуря глаза и улыбаясь. Раос, так звали толстяка, скорчил нарочито жалостливую мину. А потом расхохотался, плюясь и всхрапывая, стуча по столу тяжёлым кулаком. Он знал Аспена. И сейчас пил его вино. И не только он. Маг щедро угощал всю компанию, включавшую в себя семерых наёмников и трёх или четырёх шлюх.

— Ну сколько можно? Это всё его проклятое колдунство! Зуб даю, мужик волшебствует и не краснеет! — Раос сделал вид, что поднимается из-за стола с максимально грозным видом.

— Надумаешь драться — уши отрежу, — Аспен положил руку на оголовье меча, опирающегося о стену сбоку от него. — А то и вовсе обижусь и уйду. Станешь сам свою коросту зализывать.

Толстяк снова скорчил жалостливую рожу, разочарованно ухнувшись в кресло.

— Ну зализывать, допустим, всё равно Соне, — хмыкнул он, почесывая промежность. — Да и на мечах я бы тебя располовинил. Но вот обидеть — никак не можно. Хрен с ними, с деньгами, хитрое ты шаманьё. Напомни снова, как там твоя штука замечательно действует.

— Да что говорить, всё равно снова и не поверишь. Чувствуешь, что камень горячий?

— Тёпленький, — неуверенно согласился Раос, потирая между пальцами маленький белый куб с коричневыми прожилками. — А обычно мрамор холодный.

— Это не мрамор, только похож. Так вот, это не просто тепло, сейчас он наполнен энергией, убивающей всё живое. Не волнуйтесь, дамы, — Аспен тактично успокоил полную брюнетку с распущенными волосами, чтобы не обращаться напрямую к усатому наёмнику, явно опасливо косящемуся на артефакт. — Мощь ауры не так велика, чтобы навредить людям. Мы слишком сильные, слишком крупные. Особенно этот.

Раос согласно закивал, щеря большие жёлтые зубы.

— Струпья и язвы, беспокоящие нашего доблестного командира, — продолжал маг, переводя глаза с одного наёмника на другого, — вызваны вредоносными существами. Такими крошечными, что глазом их не увидеть. Они, как клопы с блохами в старом матрасе. А это тепло, этот жар, проникающий сквозь их невесомые тельца, иссушает и убивает не хуже привычной прожарки тюремных нар. Только вместо пучков горящей соломы удобный, не способный повредить человеку предмет.

— Предмет, похожий на игральную кость… — задумчиво протянул толстяк, вглядываясь в коричневые прожилки куба.

— Вдохновлялся игрой, — с улыбкой признался Аспен, ласково глядя на брюнетку, теребящую прядь волос и не решающуюся что-то сказать.

— Ой, нет. — Она смущенно замахала руками, как бы отказываясь говорить. — Не моего ума дело и не понять мне всего. И ладно, не нужно оно значит. — Спохватившись, брюнетка стала обходить наёмников с кувшином вина, доливая в разномастные рога, кружки и кубки.

Доливая Аспену, взглянула живо и весело, силясь не растягивать в слишком широкой улыбке пухлые губы.

— Сколько возьмёшь за него? Не думай, я не торгуюсь. И не сомневаюсь. — Раос снова почесал в промежности. — За тобой ещё с Боргранда репутация путёвого ворожея.

— Подарок. В благодарность за информацию, содействие и приятную компанию. Но об этом чуть позже, когда все тейлы из твоих карманов окончательно перекочуют в мои, — проговорил маг быстро, намеренно откладывая серьёзный разговор. — Да и, почти как пучки горящей соломы, он недолговечен. Будет действовать около двух-трех недель, этого как раз должно хватить для лечения твоего недуга, а потом остынет. Останется чисто-белый камешек, на память, так сказать. Но оставим уже всё это. Хочу большой и шумной игры.

Наёмники подхватили одобрительным гулом.

— Хочу вина и удачи, чтоб тебя! — максимально шумно согласился Раос, шлёпнув пониже спины стоящую рядом девушку. — И не боись, мои карманы глубоки! Так глубоки, что вместят не только твою звенящую горстку, но и годовое жалованье всех этих господ!

В зале загремели придвигаемые стулья. На стол одна за другой опускались горсти и столбики монет, явно трофейные драгоценности и нетерпеливые, привыкшие к риску руки.

Спустя много часов, бредя по тёмным ночным улицам Лидхема, Аспен задумчиво поглаживал массивное оголовье своего меча. Покачиваясь на подвесе в такт ходьбе, меч чуть топорщил плащ сзади. Металл приятно холодил горячую ладонь. Небольшой жар, не слишком беспокоящий мага, был вызван приёмом особого зелья, противоядия от различных дурманящих средств, что ему пришлось испробовать за игрой. Отказываться от вина, трубки или ещё чего, в тех обстоятельствах было бы просто невежливо. Расположение разномастных кондотьеров, до возобновления компании державших свои отряды здесь, было слишком важно. Связи, информация, рекомендации для дальнейших знакомств… Аспен не сидел сложа руки. Он шёл к своей цели уверенным, широким шагом. Даже сейчас, неспешно бредя по тёмным ночным улицам Лидхема.

Узкая калитка в высокой кирпичной стене отворилась после первого же стука. Его тут ждали. Слуга в ливрее, надетой наизнанку, проводил Аспена к чёрному ходу неприметного серого особняка. До утра оставалось три часа и очень много дел.

Глубокое низкое кресло с высокой спинкой было потрясающе удобным. Травяной чай, в чаше из тонкого фарфора — потрясающе вкусным. Эйден,неожиданно для себя, понял, что он чертовски доволен.

— Ещё чаю, мастер? — Не дожидаясь ответа, Одэлис подозвал слугу тихим щелчком пальцев. — Пиньинькие травы завораживают чистотой вкуса, это не навязчивая яркость Золотой долины. И не надменная горечь Дахаба. Простой, лаконичный, понятный и свежий.

— Благодарю, мэтр. Я не так искушён, как вы, однако узнаю здесь кисловатое послевкусие престонии… Не удивительно, что так здорово расслабляет.

— О, бросьте. Её высушивают и прокаляют на огне чуть не до почернения, тогда как усыпить способно лишь свежее растение. Галлюцинаций и вовсе не вызовет отвар, необходимо перегонять и не один раз.

— Не пробовал, может быть — позже. — С улыбкой ответил Эйден.

— Может быть, — благодушно пожал плечами Одэлис, — но к чему нам дурман, когда славного вкуса и приятной беседы вполне достаточно, чтобы считать удавшимся очередной вечер.

Эйден кивнул, соглашаясь, забыв о повязке хозяина дома. Опомнившись — задумался на секунду. После перевёл взгляд на камин, у которого полукругом и стояли три кресла. Одно, пустое, предназначалось Аспену.

— Не думаю, что мастер Аспен почтит нас своим присутствием, — брови чуть выгнулись над повязкой, — но его можно понять.

— Да, дел у него хватает.

— Дело не в делах. Это вопрос принципов и их противоречий. Ваш, а быть может — наш друг, пока не уверен, стоит ли оказывать мне упомянутую вчера услугу. Ну-ну, не смущайтесь, моя грубоватая искренность лишь подчёркивает намерения. Мастер решил дать ответ позднее, повторюсь — его можно понять. Признаться, я сам изложил просьбу весьма туманно. И примерно для этого. Хотел посмотреть… посмотреть, как всё будет развиваться. Вам же я могу рассказать подробнее. Почему бы и нет?

— Почему бы и нет?

Одэлис вздохнул, собираясь с мыслями. Неспешно поставил чашку на стол, аккуратно, почти не издав звука. Собрал пальцы рук домиком перед грудью, словно собираясь молиться Лему, но тут же опустил, еле заметно ухмыльнувшись собственным привычкам.

— Некоторые люди, к примеру, имеют несколько более развитое обоняние, чем другие. И вроде бы это не плохо само по себе, но зная, в каком зловонном мире мы живём, легко предположить, что многие врождённые способности скорее осложняют жизнь, нежели облегчают её. Кругом канавы с нечистотами, мостовые, заваленные навозом, подворотни, смердящие мертвечиной… Грязные годами люди, снующие в этих подворотнях. О, они-то, несомненно, не страдают от излишней чувствительности. — Мэтр снова осторожно взял чашку, отхлебнул неслышно, поёжился. — Вы понимаете меня, мастер? Покров Иоана — лишь средство, способное унять некоторые способности некоторых из нас. Этот артефакт сродни вашему чудесному новому ножу, сам по себе не несёт доброй или злой воли. Всё зависит от руки, направляющей его. Эта тряпка, — длинные бледные пальцы коснулись лица, — помогает лишь отчасти. И, конечно, накладывает некоторые ограничения. Но без неё… — Одэлис стянул черную тканевую повязку, откидывая волосы с глаз движением головы. — Без неё может быть ещё хуже.

Эйден не вполне понимал, но догадывался, о чём речь. После предисловия — он уже не ждал увидеть травм или врождённых увечий на лице хозяина дома. Лицо, и в частности — глаза, выглядели вполне обычными. И дальнейший рассказ мэтра смутно напоминал что-то молодому алхимику. Напоминал своей структурой, акцентами или целью.

Исповедь, если это была она, казалась сухой и продлилась недолго. После разговор перешёл на Лидхем. Потом говорили о Уилфолке в целом. Одэлис сравнивал бирнийские порядки с традициями своей родины, Леммаса. Кипучую массу противоречий, споров, драк и погромов с неизменным покоем, пыльной стабильностью и монументальной уверенностью. Он не скрывал своего презрения к здешней суете, но так же не пытался оспорить и выгод столь постоянного движения.

— Вечный Лем учит нас, — продолжал мэтр, вновь надевший повязку, — что спешка и беспокойство бессмысленны. Здесь же, среди соседей, воюющих годами, трудно не спешить, ведь все вокруг несутся галопом. Вперёд или по кругу, не важно. И отринуть беспокойство ещё сложнее, ведь несущиеся опасны тем, что непредсказуемы. Однако, я здесь. Пустился в путь, вопреки заветам Извечного. И не только я, леммасийцы рассыпались по всей Бирне. Со времён падения Рована и строительства Боргранда, нет городка или крупного селения, где бы не встретился аптекарь, торговец или ростовщик из-под Солхарда. И ведь далеко не все они дерзнули, будучи зелёными юнцами. Уходили, отправлялись куда-то далеко. А после, наконец расслышав слова жрецов… или отца — тихонько посмеивались над истинной пустотою многолюдных трактов.

— Но посмеиваясь — не спешили обратно.

— О, тут нет противоречия, — Одэлис протянул ноги в мягких сапогах ближе к камину, устраиваясь в кресле поглубже. — Лем учит, что мы всегда находимся именно там, где нужно. Родившись ли. Или после долгой дороги, на которую ступили по недомыслию. Мы уже там, где должны быть. А значит — некуда и незачем возвращаться. Даже если здесь, в Бирне, Уилфолке, Лидхеме — чуть более шумно, грязно или… быстро. Раз всё так — значит именно так и надо, значит так и должно быть. По крайней мере — со мной. Много ли ваших земляков, мастер, могут быть столь же уверенны в том, что находятся на своём месте? Что долгие годы счастья не ждут их где-то за перекрёстком, а уже окружают, уже идут?

Эйден задумался, вспоминая большие блестящие глаза, цвета июльского неба.

— Смотря кого называть земляками. И что почитать за счастье. В лесах Мидуэя, к примеру, я счастья не нашёл. Но некоторые живут поколениями там, где, на первый взгляд, и волки бы взвыли.

— О, расскажите больше. Я не бывал восточнее Лидхема. И надеюсь никогда не побывать. Участливые соседи достались Мидуэю, чуть не раз в десятилетие норовят освободить его землю от гнёта друг друга. Войска идут на запад — половина графства под копытами небесных, армии Уилфолка переходят в контрнаступление — и вторая половина перемолота конями лайонелитов. И как там ещё кто-то живёт? Должно быть — своеобразные люди. Быть может, даже мои усидчивые единоверцы?

— Кто-то — может быть. Но не те, о ком я бы мог рассказать. И в какой-то мере вы правы, Хертсем и Уилфолк действительно растерзали всякое организованное начало в тех землях, но, хвала богам, уж не знаю — чьим, не весь Мидуэй проходим для конницы. Глухие леса… Слепые озёра…

Эйден смотрел в огонь, как и много раз до того. Вспоминал, как и много раз до того. И, наконец, продолжил, стал рассказывать, как ни разу до того не случалось.

Теперь светлело всё раньше. Ночь становилась более прозрачной, будто втягиваясь в тесные переулки и подворотни, слышался щебет редких городских птиц и недовольные ругательства ещё более редких прохожих. Обходя очередную здоровенную лужу, Аспен оступился у водосточного желоба, сапог скользнул в вонючем пенистом иле, пытаясь удержаться на ногах, маг ухватился за закрытые ставни ближайшего окна. Громыхнуло, одна из деревянных реек пронзительно заскрипела.

— Пшёл прочь, паскуда! — Раздалось где-то над головой. — Пшёл, говорю! Ишь чё удумал!

Аспен встретился глазами с разгневанной старухой, высунувшейся из окна второго этажа. Он развёл руки в извиняющемся жесте, но не успел ничего сказать, маленькая сморщенная голова, с вихром всклокоченных седых волос, скрылась из вида. Отойти он, к счастью, успел. Содержимое ночного горшка, явно призванное покарать незваного утреннего гостя, энергично выплеснулось в ту самую лужу, делая её еще немного больше.

— Ишь, пьянь! Шатается тут! Всё позассали, черти!

Пару раз хлопнув кривенькой ладошкой по дну горшка, выбивая задержавшиеся остатки, возмущённая старушка снова исчезла в окне.

— С добрым утром. — Пробормотал Аспен неизвестно кому. И, пару раз притопнув, счищая с сапога липкий буро-зеленый ил, зашагал дальше.

— Утро доброе. — Поздоровался он с Одэлисом, сидящим в гостиной у камина. — О, уже за чаем, смотрю.

— Да вот, любуемся восходом. — Неожиданно для мага отметил Эйден, с улыбкой протягивая тому наполненную чашу. Слугу давно отпустили спать, а разговор, как и чай, всё не заканчивался.

— Мастер Эйден рассказывал мне о своих странствиях. Обожаю такие истории почти также, как ненавижу путешествовать.

Нескрываемая весёлость книготорговца выглядела необычно. Должно быть — хорошо выспался, решил Аспен.

— Благодарю, — кивнул он, принимая чашу, — м-м-м… Очень неплохо.

— Пиньинские травы, — важно заметил Эйден, — свежий, чистый вкус…

Через секунду оба, Эйден и Одэлис, прыснули от смеха. Аспен хмыкнул и заулыбался, не понимая причин веселья, но находя его странно уместным. Однако, как бы ни хотелось отложить разъяснения ещё немного…

— Я прошу прощения, мэтр, — выговорил он, сухо откашлявшись и посерьёзнев, — насчет вашего дела. Так вот — я не думаю, что могу помочь вам вот так, слепо, — акцент на последнем слове получился странным, но маг отмахнулся от смущения, продолжил. — Я ценю помощь, оказанную мне в прошлом, и надеюсь быть вам полезным в будущем. Но персты инквизитора — крайне специфический инструмент…

— Ох уж эти инструменты, — перебил Одэлис, кивая в сторону Эйдена, и обращаясь к обоим сразу, — в последнее время только и разговоров о них. Да ещё, пожалуй, о руках и намерениях. Я всё понимаю, а если не всё — то достаточно много. И вы, мастер, тоже понимаете, но тут уж точно не всё. Рад, что не ошибся в вас, ценю людей порядочных почти также, как знающих и компетентных. Ну надо же, всё-то у меня выходит «почти»… Покров Иоана, а это название кажется мне более точным, может послужить избавлением. — Он на секунду задумался, заметно нахмурив лоб и повернув голову, будто прислушиваясь. — Этот редкий дар, которого я, — проговорил мэтр с особым нажимом, — едва ли достоин… Это страшное проклятие, которого я, пожалуй, не заслужил… Существующие риски, возможные последствия — всё меркнет перед возможным избавлением. Того лавочника, похитителя маленькой баронессы, я заметил в тот редкий миг, когда всё же решился взглянуть в окно. И это не единственное, что я видел. Что вижу — стоит только открыть глаза. Мы живём в удивительно смрадном мире, друзья, — Одэлис кивнул в сторону Эйдена, как бы напоминая о долгом разговоре, — и слишком чуткий нос может свести ищейку с ума. Материалы, чертежи, вся необходимая литература в вашем распоряжении, мастер Аспен. Если потребуется что-то ещё — только дайте знать. Пойду прилягу.

На компактном верстаке было закреплено четыре ярких масляных фонаря, расположенных полукругом. Таким образом, деталь, зажатая в хитром кронштейне над крошечным не коптящим огоньком горелки, освещалась равномерно со всех сторон. Инструменты для гравировки и шлифовки, разложенные в строгом порядке по обе руки от артефактика, напоминали дорогие столовые приборы Одэлиса. Напоминали Эйдену, так как подобных он больше нигде видеть не мог.

— А почему не подходит солнечный свет? — спросил он тихо, не желая мешать товарищу, но не в силах сдержать любопытства. — Пей маленькими глотками, с непривычки может пошаливать сердце.

— Всё в порядке, я и сам порой пользуюсь стимуляторами тонкой алхимии, когда работа не ждёт. Так что привычка есть. А солнце… тут ряд причин. Матовое стекло на фонарях не даёт такой яркой тени, это удобно при выделке мелких элементов. Кроме того — солнечный свет несёт с собой куда больше энергии, чем свет пламени. И он просто другой. Ты можешь чувствовать это кожей. Настоящий жар ощущается только в паре шагов от очага, тогда как солнце много дальше от нас, и всё равно способно обжечь. Это важно, так как сейчас мы занимаемся изготовлением… сосуда, вместилища сил. Он, если всё пойдёт согласно расчётам, сможет создавать вокруг себя некий вакуум. Не такой, что втягивает воздух, а иной. После мы заполним эту пустоту частями сущностей крохотных зловредных жадинок, а до тех пор — стоит изолировать будущий артефакт от любого стороннего воздействия. Очень недурное снадобье, кстати говоря. Даже лучше прежнего.

Эйден благодарно кивнул, похвала и признание льстили.

— Я точно не мешаю? Или, может, могу помочь?

— Точно. Можешь.

— Так командуй. И, если не отвлекает, давай подробнее о жадинках.

— Занимательные паукообразные существа, повадками напоминающие пчёл или муравьёв. В Нижнем Дахабе их используют для консервации пещерных курганов, для борьбы с любыми потенциальными вредителями, от червей до расхитителей гробниц. Возьмём дюжину самых бодрых особей, выварим в воске, в зеркальной полусфере. Но умереть толком не дадим. Оригинальная некромантия, затем контроль примитивным призывом и…

Работа над сложным артефактом растянулась на три дня. Иногда Аспен работал днём, а после полночи бродил по притонам, конторам и штабам, со своими загадочными делами, а иногда — наоборот. Эйден старался помочь, но было очевидно, что его услуги не слишком ускоряют дело. Хватало и времени, и желания на очередные чаепития с Одэлисом. Тот, в свою очередь, всё больше открывался молодому алхимику. Рассказывал, расспрашивал и ждал. Ждал, явно, умело.

Суть… особенностей торговца книгами — раскрывалась в пространных и одновременно подробных историях. Случаях и происшествиях, предпосылки и последствия которых были столь же удивительными, сколь и неоднозначными. Эйдена не отпускало смутное чувство узнавания, ощущение близости понимания. Нечто похожее ему уже доводилось видеть. И, быть может, не только видеть.

Потрёпанный тент, натянутый меж молодых тополей, резко пах мокрой пылью. Начавшийся было дождь умолк, так и не успев сбить тяжёлую июльскую духоту. Под тентом, в два ряда, ногами к проходу, лежали две дюжины бойцов. Лежали тихо, совершенно молча, только слышалось чьё-то тяжёлое дыхание да редкий болезненный хрип. Здесь, в сотне шагов от шатров крупного полевого госпиталя, хозяйничал невысокий улыбчивый человечек, с обветренным лицом и хитрыми, внимательными глазами.

— Э-э, коновал, почто тебе сразу двое доходяг-то? На твою умеральню и одного за глаза. У меня там, — сухощавый усач в грязном фартуке махнул рукой в сторону, — знаешь мяса сколько? Только успевай дерьмо из-под них выгребать. А у тебя сачкуют небось.

— Дахатяк сам слатал, — пожал плечами Онновал, отрицательно мотая седеющей головой, — они и работать здесь. Больных не много сразу, но часто меняются. Дахатяки копать. Вон…

Дахабский лекарь кивнул на Эйдена, роющего на краю рощицы очередную неглубокую могилу. Усатый хирург пренебрежительно фыркнул, раскуривая трубку. Он всё понимал. Просто хотел немного передохнуть, побыть вне зловония госпитальных палаток, почувствовать на осунувшемся лице свежий ветер, послушать шелест сильных, полных жизнью листьев.

Но запах гноящихся ран, будто въевшийся в усы, не мог перебить даже крепкий, противный табак, мёртвый, удушливый штиль не давал и малейшей надежды на ветер, да и листья, полусухие из-за стоявшей жары, беззвучно висели на хрупких, серебристо-серых ветвях.

— Ладно… заходи вечером, — буркнул усатый, выколачивая трубку и нехотя возвращаясь туда, где ждала работа.

— Ты захади, — с вежливой улыбкой возразил Онновал, чуть похлопав проходящего по плечу.

Тем временем, Эйден, в паре с другим «доходягой», устало грузил остывающее тело на волокуши. Лицо бойца, живого ещё утром, прикрыли холстиной. Замерли на пару секунд, вопросительно взглянув на лекаря, ожидая распоряжений или кивка. Но Онновал уже занимался другими, ещё живыми. Эйден мотнул головой, мол, потащили. И они потащили. Воллис, совсем молодой, чуть полноватый парень, всё старался взяться удобнее, покряхтывая, сопя и изредка спотыкаясь. Он ещё не привык обращаться только левой рукой, да и раньше-то, до ампутации, особенно ловок не был. А Эйден был. Раньше-то. Сейчас он тянул волокуши к краю рощицы, баюкая распоротую вражеской пикой руку в лубке и не способный толком выпрямиться из-за тугой повязки на сломанных ребрах, вспоминая, как с легкость кидал мешки зерна, а то и муки. Кое-как добравшись до могилки и сгрузив тело, они остановились перевести дух.

— Сегодня первый, а… — запыхавшись бросил Воллис, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Эйден не ответил. Не знал что, да и смысла не видел. Он молча наклонился, набирая пригоршню сухой сыпучей земли, несколько мгновений стоял неподвижно, перетирая её, горячую на ощупь, между пальцами. Потом бросил на грудь покойному, по большому счету — не видя смысла и в этом, и взялся за лопату. Можно сказать, что у них было две относительно здоровых руки на двоих и даже небольшие ямы отнимали порядочно времени и сил. Но оба рыли и закапывали безропотно, благодарные за возможность остаться здесь. И среди живых, и конкретно под началом дахабского лекаря.

Онновал нередко доставал раненых практически из общей могилы. Брал тех, на кого не хватало времени и сил другим местным медикам. Чуть прищуренные, одновременно добрые и хитрые глаза примечали всё, частое неровное дыхание, капли пота на посеревшем лбу, синеющие, заляпанные пеной губы… Всё это он неведомым образом соотносил, измерял, высчитывал. И велел тащить под свой тент выбранных бойцов, вежливо, но твёрдо отказываясь брать прочих. Однако, бывали и исключения.

— Знаешь, этой ночью я снова их видел, — доверительным шёпотом протянул Воллис, присаживаясь прямо на землю, у свеженарытого холмика. — Маршировали мимо, некоторые поглядывали так… с подозрением.

— И что подозревали? Что померли? — Эйден тоже опустился рядом, придерживая лопату как костыль, стараясь не делать резких движений. — Или, что ты живой?

— Прекрати. Зачем ты так?

— А как надо? Будь честным, не обманывай себя. И вообще никого не обманывай. Онновал же всё разжевал по полочкам. Или как там надо…

— Хех… — нервный смешок всколыхнул дряблые щёки, гримаса неловкости, страха и отвращения на секунду скривила пухлые, покусанные губы. — Разжевал, да, объяснил. Вот только он-то их не видел. И ты не видел.

— И ты не видел.

— И как в то поверить? Глаза-то вот. И у них тоже. И смотрят с подозрением. Почти каждую ночь их вижу. Сплю плохо, всё ворочаюсь, а стоит задуматься — и на тебе.

— А раньше как было? — Эйден дёрнул головой резко, раздражённо. Рука болела, болели рёбра, даже задница — и та болела, после копания, таскания и прочей работы в неестественном, скрюченном положении. — Ты средь бела дня от покойников удирал. Болтал с ними через раз. Спать — вообще не спал, всё мочился и бормотал, аж придушить тебя хотелось. Онновалов отвар пей, как приказано, да думай меньше. Про глаза, да про подозрения.

Матовые стебли осоки, чахлой, как и всё при этой, полной свежих ям, рощице — вдруг зашевелились, зашуршали живее, будто на выдохе. Горячей пылью пахнуло в лицо, заставляя щуриться и часто моргать. Воллис медленно сплюнул на землю, стараясь избавиться от скрипа на зубах.

— Злой ты, — тихо буркнул он, привычно шмыгнув носом. — Онновал и это разжевал. Помнишь, когда ты того бедолагу пнул, да тарелку с кашей на голову надел? Ругался так ещё, а он-то что? Он в голову раненый, слышит да не понимает. Поглупел из-за ран, из-за травмы. А ты из-за ран озлобился.

— Ну а ты прозрел. Умный такой, а о себе-то никак понять не можешь.

— Всё я понимаю, просто не верю.

Эйден чуть приподнял бровь, молча глядя на товарища. Потом резко и сильно шлёпнул того ладонью по затылку. Тяжело поднялся, осторожно поводя затекшими ногами. Легко пнул Воллеса в голень, побуждая встать. За мягким, добрым, трусоватым пареньком нужно было приглядывать, направлять, поддерживать. Озлобился ли Эйден после всего? Сам он не знал, особенно об этом не рассуждал и не собирался. Не было времени. Ведь нужно помогать с «пока живыми», хоронить уже умерших, следить, чтобы однорукий толстяк вовремя пил своё варево и не пытался уйти ночью в лес. Там, под старой берёзой, Эйден впервые его и обнаружил. С поясом, затянутым на шее, и отломанным суком в руках. Тот сук, обломившийся под тяжестью парня, не успевшего ещё толком схуднуть на казённых харчах, но успевшего устать от жизни, пошёл в костер, вместе с другим собранным хворостом. И на том же огне Онновал приготовил Воллесу первую порцию своего лекарства, считая точное время кипения вслух, разъясняя прочие условия приготовления средства и с одобрением поглядывая на Эйдена. Целитель из Дахаба умел лечить самые разные недуги. И бывал очень доволен, когда затягивались не только внешние, заметные всем раны.

На заднем дворике Одэлиса, ограждённом старой каменной стеной в человеческий рост, деловито суетились трое. Сик выносил тюки, мешки и свёртки из дома, привычно топая деревянными башмаками. Аспен, проверяя, тщательно ли упакованы книги, умело приторачивал багаж к сёдлам. А Эйден, ощущая себя не слишком полезным, робко чистил скребком могучую шею Желтка. Конюшни у Одэлиса, конечно, не имелось, но эти дни за лошадьми явно ухаживали достойно, чистые бока лоснились ровным блеском, в поставленной кормушке лежало свежее сено, да и выглядели они в целом довольнее, чем сами всадники.

Покров Иоана был полностью готов ещё вчера, тогда же вечером Аспен и вручил его Одэлису, разъяснив в подробностях возможные методы использования и отказавшись от оплаты. По крайней мере — деньгами. Книги же, предложенные сверх заказа, в благодарность, взял без явных сомнений. Несмотря на то, что вроде бы все достигли своих, хотя бы промежуточных, целей — в доме ощущалось некоторое напряжение. И все молча понимали — почему. Эйден же понимал лучше других.

Накануне, когда работа над артефактом ещё не закончилась, и не было полной уверенности в успехе — он предложил мэтру другой, альтернативный способ решения проблемы. Средство Онновала, а о дахабском лекаре он так же успел немало рассказать Одэлису, на его глазах уже помогало человеку, видящему… или чувствующему больше прочих. Зелье не было слишком сложным в изготовлении и, при соблюдении ряда условий, могло оказаться довольно эффективным. В том, другом случае, требовалось только забрать у раненого парня оружие, забрать его самого из роты и убедить, что своё он уже отвоевал. Теперь же, помимо приёма снадобья и изоляции от неизвестных пока причин помутнения рассудка, требовалось допустить, что рассудок действительно помутнён. Зная, что такое редко кому давалось просто, Эйден объяснил всё так осторожно и обстоятельно, как только мог. Но напряжение с тех пор чувствовали все.

Камин в спальне Одэлиса горел всю ночь. И сейчас, стараясь не прислушиваться к нарастающей суете городского утра, он продолжал поддерживать огонь, покручивая в руке жёсткие сухие щепки. Провожать своих гостей хозяин дома не собирался. Официально он попрощался с ними ещё вчера, так что необходимые условности были соблюдены. Спать он так же не собирался. Уже много часов книготорговец пил попеременно то чай, то вино, но всё больше механически, без особой надежды успокоиться или хотя бы забыться.

Разумеется, он и раньше предполагал, что причины его видений, предчувствий и состояний — кроются в чисто физическом недуге. И даже те случаи, когда галлюцинации, ох, как сложно было так их называть, пусть и в собственной голове, получали некое подтверждение или отражение в реальности — вовсе не доказывали их сверхъестественного происхождения. Одэлис очень, очень много читал. Сейчас, заложив своей повязкой нужную страницу, он устало захлопнул внушительный том. Труд известного леммасийского проповедника, державшего в Солхарде большой приют для душевнобольных.

— Случайные совпадения, избирательная память, вольная трактовка событий, — нарочито-старческим голосом передразнил он, с некоторой брезгливостью вглядываясь в орнамент кожаного переплёта. — А какова вероятность, что вы пытаетесь натянуть действительные факты на скелет собственного опыта, своей рутины? — теперь он перевёл взгляд на колеблющееся отражение в чаше с чаем.

Одно время Одэлис пытался взвешивать доводы. Сам он больше увлекался оккультизмом, различными околомагическими направлениями, на книгах о которых неплохо и зарабатывал, старец же из Солхарда, провозившийся всю жизнь с сумасшедшими, явно предпочитал литературу иного рода. И судил о фактах по-своему. Но кто из них был бы прав, рассуждай они оба над этой проблемой? Леммасиец отодвинул книгу чуть дальше, словно отказываясь от бесполезного спора и тихо ненавидя своего многословного, рассудительного земляка. В конце концов — всё это походило на примитивные попытки угадать нужный напёрсток. Свет уже пробивался сквозь щели плотных тяжёлых штор.

В коридоре послышались шаги. Трак-трак-трак-трак… Деревянные башмаки слуги как бы вежливо уведомляли о его приближении, задолго до мягкого стука в дверь. Надёжный, тактичный, верный Сик. В дверь тихо постучали.

— Можно, — чуть сбившимся голосом отозвался Одэлис. Кинув быстрый взгляд на повязку, служившую закладкой в книге, и с трудом сдержавшись в последний момент.

Плотная фигура показалась в проёме, слуга замешкался на мгновение. Он давно не видел глаз хозяина и раздумывал, как лучше поступить. Пытался припомнить, достаточно ли громко стучал и не слишком ли быстро отворил дверь.

— Всё в порядке, Сик. Подойди ближе.

Свет от горящего камина неровно падал на лицо вошедшего, оттеняя крупные надбровные дуги, подчеркивая гладкий, дважды выбритый подбородок. Глаза, совершенно обычные, глубоко посаженные… горящие хищной, глубоко запрятанной чернотой. Да, тусклого света хватало и для книг, и для слуг.

— Говорю же — всё в порядке. — Одэлис мотнул головой в сторону двух пустых бутылок, придвигая заварочный чайничек поближе к себе, не позволяя его унести. — Наши друзья отбыли благополучно?

— Да, мэтр. Всё как вы распорядились, все книги и прочие вещи, я за всем проследил.

— Хорошо. Можешь идти.

Тяжёлая дверь закрылась с едва различимым скрипом, башмаки неспешно застучали по коридору. Где-то за окном ритмично шаркала метла. Это Панка, якобы — сын Сика, вычищал двор после лошадей. Одэлис знал про них всё. Юный разбойник, укрывшийся в уважаемом доме от правосудия, старый развратник, всё ещё достаточно сильный для того, чтобы навязывать свою волю и потакать садистским наклонностям… Холёная рука без единой мозоли коснулась занавесей окна. По улице уже сновали люди. Десятки пёстрых горожан спешили по своим делам, переговариваясь, толкаясь, обходя лужи и шлёпая по навозу. Некоторые из них выглядели гиенами, лёгкой трусцой переваливались и подскакивали, высматривая добычу. Другие казались воронами, только расклевавшими добычу и ищущими, куда бы запрятать часть падали. Он плотно занавесил окно, возвращаясь в кресло.

— И что же вы предлагаете? — снова обратился он к книге или её автору, за неимением более достойного собеседника.

На столе лежал покров Иоана, персты инквизитора… небольшой цилиндр мутного стекла, искусно оплетённый металлическими прутьями, будто виноградной лозой. Рядом стояла бутыль средства Эйдена. Стояла на листе бумаги, исписанной неуверенным почерком человека, явно не привыкшего к перу. Предстояло что-то решить.

Если артефакт не подействует, значит — всему виной болезнь. Ровно то же означало бы и успешное применение отвара. Он потянулся к бутыли, взвесил её на ладони и с силой швырнул в камин. Следом отправился и рецепт, со всеми рекомендациями алхимика. Пламя брызнуло в стороны, красноватые лепестки заплясали даже по паркету перед очагом. Одэлис взял тяжелый, холодный на ощупь цилиндр и протянул к успокаивающемуся огню ноги. Применять артефакт он не собирался. Как и уничтожать очевидно редкую ценность. Не смотря ни на что оставаясь леммасийским торговцем.

Зелёная дымка пробивающейся травы приятно оживляла редкие холмы. Кусты колючей магонии легко шелестели сухими прошлогодними листьями. Грязноватая, но вполне проходимая, не топкая дорога петляла по пологим склонам. Два всадника ехали шагом бок о бок, негромко разговаривая.

— Ну… раз ты не заметил в нём ничего, — Эйден сделал неопределённый жест левой рукой, правой не отпуская поводий, хотя Желток явно не собирался буянить. — Мои-то артефакты с печатями сразу увидел, а с мэтром столько дней, вина и…

— Это вовсе не значит, что он ошибается. Здесь, — Аспен указал пальцем себе на голову, где под шевелюрой скрывалась татуировка, — не абсолютное видение. Даже с серьёзной артефактной и алхимической поддержкой, непомерно рискуя, я не могу различить всего. Не вижу «насквозь», а скорее игнорирую некоторые уловки, туман, морок… А ведь ещё нужно верно понять увиденное. Да и вина, к слову, с ним куда больше выпил ты. В смысле, больше времени провёл в беседах.

— В довольно приятных, стоит признать. Да и не без пользы. В том числе для больного.

— Значит, сам уверен?

— Нет, конечно.

— Хм…

— Что? — Эйден в очередной раз поправил закатанный рукав своей новой рубахи, ощущая в складках красивую деревянную пуговицу. Ему снова стало неловко. — Я зря полез с советами? Испортил тебе отношения с полезным человеком? А может и самому человеку жизнь подпортил…

— Ну уж… не обольщайся. Если что ему и попортил — так разве что настроение. А мне нисколько. Одэлис — человек деловой, по-своему известный. Все странности, какова бы ни была их природа, не меняют сути. Да и как тут осуждать, ты ведь хотел помочь страждущему. Не скажу, что наверняка больному, но да бог с ним.

— Извечный Лем?

Аспен с улыбкой пожал плечами.

— Ладно, — согласился Эйден, меняя тему, — а что там с алхимической поддержкой?

— Хех… профессиональный интерес, да? Да было дело, ещё в Меланоре, пытался разогнать подарок хорошего человека до максимума. Сложносоставные эликсиры, усиливающие восприятие артефакты, изматывающая многодневная медитация по пояс в воде… По итогу я увидел даже ауры насекомых, в реальном времени различил рост деревьев, вырубился, когда зашептала галька под ногами. Чуть не умер тогда.

— И что же, больше не пробовал? Такие возможности, любопытно ведь.

— Я умирал ещё с неделю, более страшного похмелья человек, должно быть, не испытывал. — Маг поморщился, с нескрываемой ухмылкой. — Эликсиры были на хорошем спирту тройной перегонки, поверх растительных галлюциногенов и усиливающей артефактики. Старик Рована тогда чуть не лопнул со смеху, доставая меня, завывающего пророчества, из реки. Оказалось — большая часть увиденного было плодом отравленного разума, попыткой упорядочить сигналы от сбесившихся органов чувств. Пр-р-р… тихо, тихо. — Аспен резко натянул поводья, останавливая испугавшуюся лошадь. — Что за зверьё пошло?

Прямо под копыта из кустов выскочил грязный, взъерошенный щенок, гоня перед собой низколетящую сороку. Птица вспорхнула на небольшую рябину и недовольно вскрикнула, щенок же испугался, чуть не отведав подковы, и в растерянности замер прямо посреди дороги. Рыже-белый, чумазый, со смешно стоячими ушами и хвостом-завитушкой.

— Ну, что стоим? — Спросил Эйден после пары секунд ожидания, умиляясь лохматому хулигану.

Аспен тронул кобылу пятками, обходя собаку, собираясь с мыслями, вспоминая, на чём остановился.

— Да я не тебе, к зверю и обращался. Ладно, на, — он кинул на дорогу корку хлеба и аккуратно подтолкнул Желтка в обход. — Так что там про похмелье?

— С тех пор я стал значительно более осторожным. Усовершенствование и без того сложных техник требует… Он идёт за нами. За тобой.

— С чего бы это.

— Полагаю, не стоило сюсюкать, обращаясь к псу.

Эйден пожал плечами с совершенно невинным видом.

— Я ещё и хлеба ему кинул. И яйца половинку, — задумчиво протянул он, очищая варёное яйцо, извлечённое из дорожной сумки.

— Ага, всё с тобой понятно… А у меня тоже собака была, так и звал — Собака. Бестолковая немного, но ласковая, весёлая. Я тогда совсем ребёнком был, и ходили мы с ней по грибы…

На перекрестке всадники свернули налево, разговаривая также негромко, но уже как-то иначе, теплее и проще. Лохматый щенок легко бежал следом, в нескольких шагах, челноком петляя от обочины к обочине и надеясь получить еще что-то стоящее.

К вечеру добрались до большого трактира под названием «В трёх соснах». Бревенчатый сруб на каменном цоколе действительно стоял в старом сосняке, протянув от раскрытых настеж ворот тропы, мощёные потемневшими досками, сразу в три стороны. Непосредственно к сырому, грязному тракту, находившемуся в сотне шагов, вниз в овраг, к небольшой мутной речушке, и в обход крепкого частокола, куда-то вглубь леса. Возможно — к нужникам. Солнце уже скрывалось за чёрными верхушками сосен, когда наши друзья устроили лошадей в стойла и договорились о комнате на ночь. Эйден даже накинул конюху пару медяков, попросив не обижать щенка, который так и прибежал за ними от самых предместий Лидхема.

Здесь, в некотором отдалении от крупных воинских формирований, было тише и не так людно. Однако, почти все путники, попадавшиеся за день в дороге, или сидевшие по лавкам постояльцы трактира, так или иначе имели отношение к закипающей весенней кампании.

— Посидим здесь, — предложил Аспен, осматриваясь, — поедим, выпьем. Наверху тесно и темно, дышать свечной копотью лучше в зале. Смотри, какой трон себе намародёрили.

Резной лакированный стул, с высокой спинкой и витыми ножками, несколько выбивался из общего убранства помещения. Облезлая обивка подлокотников давно засалилась, но кое-где еще хранила близкий к первоначальному оттенок. Синие и белые полосы.

— Из Хертсема видать допёрли, во, каков трофей.– Аспен придвинул тяжёлый стул ближе к одному из самых небольших столов, жестом предлагая другу садиться. Эйден мотнул головой, вежливо отказываясь, уступая. — Ну что ж, тогда сам и воссяду. Неплохо, даже почти не липнет.

Пока маг протирал деревянные части подлокотников платком, Эйден разместился на табурете попроще и подозвал ладную, стройную девку, снующую меж столов. Сейчас у него в кармане… во внутреннем кармане щегольского жилета, ещё оставалось кое-какое серебро, вырученное в аптеках.

Картошка с луком и маслом, горячая томлёная свинина с перцем и чесноком, холодная квашеная капуста из погреба. Он всё ещё не мог наесться солёным и кислым, после долгой зимы в Эссефе. Заплатив за обильный ужин, о как приятно было угощать, молодой алхимик заговорщически подмигнул товарищу и сыпанул в кувшин пива щепотку белёсой пыльцы.

— Умеренность — добродетель, — с некоторым сомнением заметил Аспен, — твои слова?

— В некотором смысле и иногда. Да не бойся, это почти приправа, можно сказать — пряность.

Бородатый маг пожал плечами, откладывая ложку и вытирая новым платком уголки рта. Принял наполненную кружку. Пригубил.

— Неплохо. Надеюсь, моего слепого доверия ты не обманешь.

— Никогда, — с комично-серьёзным лицом отчеканил Эйден, после чего, с расслабленной улыбкой, проглотил половину рога залпом. — Такая разная посуда. Обстановка. Люди. — Протянул он, оглядываясь, отодвигая миски и блюда.

Чуть осоловелый взгляд скользил по столам с простой, но заметно вкусной снедью, по стенам, украшенным поблекшими крашеными щитами, рогами и линялыми гобеленами, по лицам, небритым, сытым и хмельным. Оживлённый гул голосов, перестук чашек и ложек, едва доносящийся скрип сосен, мёрзнущих где-то неподалеку на ночном ветру…

— Мне здесь нравится, — хмыкнул Эйден, как бы самому себе.

— Тебе и в Лидхеме нравилось.

— И это прекрасно, не правда ли? Когда получается восстановить эту способность… Как это называется?

— Пиво. — Аспен иронично закатил глаза. Потом кивнул, уже не улыбаясь. — Да, я понимаю. Когда здорово досталось — не менее здорово вспомнить, каково было раньше.

— На мельнице было хорошо. И раньше того, в детстве. Я одно время пас овечек, не слишком далеко от деревни, хотя волков у нас отродясь никто не видел, но всё же… А ты?

— Я? Я не пас. Родился тоже в Уилфолке, если ты об этом. Потом, после смерти матери, отец увёз меня в Леммас. Он торговал всем понемногу, от штук дешёвого полотна до котелков и дверных петель. Так и таскались по деревням, сначала в одноосной телеге, потом на муле, а там и пешком. Когда мне было девять — дорога довела до Меланора. Меня. Отца довела до пьяного сумасшествия и утопления в колодце. Пекло песчаного побережья Имжарадра, потом вглубь страны, невольничьи рынки Фаахана, плантации риса, по колено в жидкой грязи, случайный побег в лес. Непроходимые джунгли. Я шёл по руслу ручья, когда Равана окликнул меня. Помню, как удивился, ведь…

Дум-м…

Аспен замолчал, поднимая голову. Рядом снова послышался глухой удар.

Дум-м…

Вусмерть пьяный мужик, с рябым, оплывшим от выпитого лицом, неторопливо наматывал на кулак волосы служанки. Её нос, только что расквашенный о соседний стол, был заметно свернут влево, по губам и подбородку обильно текло.

— Бартош! — хрипловатый голос из середины зала звучал явно весело. — Поди сюда, хулиган.

Бартош обернулся, икнул, дёрнул девку на себя и схватил свободной рукой за горло. Служанка закашляла. В следующее мгновение пьянчуга, взбрыкнув обеими ногами, повалился на пол, сбитый тяжёлым глиняным кувшином, будто снарядом из катапульты. Теперь Эйден потянулся за кружкой, выходя из-за стола и не помня себя от ярости. Пряди длинных чёрных волос остались в пятерне упавшего. Кровь, из рассечённой кувшином головы, быстро капала на стоптанные сосновые доски. Где-то на том конце зала недовольно заголосили.

— Тише, не нужно, — Аспен успел схватить друга за рукав, одёрнул, силой вернул на место. — Отдай.

Кружка со стуком вернулась на стол.

— Вы тут что творите, злодеи? Убили, всю башку пробили, евнухи треклятые! Бартош! Бартош, ты живой? — Бартош не отвечал. Его товарищ, высокий сардиец со сросшимися бровями, медленно распрямился. — Это что ж делается-то, братцы? Из-за какой-то шлюхи, — указательный палец вперился в служанку, отползавшую на четвереньках, словно обличая её в распутстве, — честного человека губить?

— Героя губить⁈ — завопил фальцетом тощий паренёк, почти ребенок, подскакивая ближе.

— Что, недоросль, всё можно богатеньким? — Сардиец впился в Эйдена тёмными глазами, переведя палец на окровавленную голову Бартоша. Эйден молчал.

— Что, малой, всё можно? — вторил писклявый подросток.

— Давайте не будем устраивать шум, — Аспен встал, развёл руки, показывая открытые ладони, — к чему раздувать скандал? Повязка под шляпу да лишний шрам, неужели это…

— Вот именно — лишний. Ох какой лишний, ибо шрамов у мужика без того хватает. — Бровастый тип движением головы поторопил собутыльников, собирающихся ближе. — Он кровь лил за вашу землю. Оборонял Данас, защищал графство, понимаешь!

— Так то не случайность, — пробасил крепыш в потёртых кожаных наплечниках, оглядывая «место преступления», — у щеголя вон, под жопою, цвета врага. Полосатый герб ихний. Как пить дать — шпиёны. У меня глаз намётан, уж сколько лет таких разодетых рублю.

Аспен нахмурился, откашлялся громко.

— Сидели б, да пили бы, мужики. Я угощу, мне не жалко, хоть и трудом своё зарабатываю. И чушь про этот табурет попугайский не мне выговаривайте, а у хозяина заведения…

— Слышал, Бубен? — спросил сардиец, обращаясь, видимо, к крепышу. — Этот бородатый детёныш нас учить вздумал. Кому что говорить говорит. У-у-у… чую — договорился. Как и любовничек твой.

Эйден, как и раньше, молчал.

— И надо оно вам? — нехотя, хорошо понимая, к чему всё идёт, выдавил Аспен. — Я оплачу ущерб, компенсацию обиженному. Сядем за стол и решим…

Худой подросток смачно сплюнул, только чуть не угодив в истекающего кровью Бартоша, так и лежащего на полу. Бровастый сардиец шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Дави крыс Хертсема! — рявкнул он, пинком перевернув стол и на бегу выхватывая нож.

Аспен шваркнул кулаком по столу, ярко полыхнуло, грохнуло. Нападающий на мгновение зажмурился, прикрывая глаза рукой. В ту же секунду Эйден метнулся вперёд, вбивая нож прямо в грудину. Ломая кости, хрящи и сам нож. Чуть дёрнувшись, сардиец рухнул рядом с Бартошем, как сосна под топором лесоруба, прямой и тяжелый. Дальше всё пошло быстрее.

Крепыш, с палашом наголо, кинулся на Эйдена. Аспен успел среагировать, парировал удар своим мечом, но не отпрянул для следующего замаха, как это попытался сделать его противник, а будто прилип к чужому клинку своим. Лязг металла резанул слух.

В это время Эйден, отбросив бесполезную теперь рукоять с крошечным обломком стали, нырнул за стол, уходя от ловкого удара топором. Узкое лезвие впилось в доски, разбрызгивая щепу. Курносый тип, в замусоленном до блеска чепце, воинственно хрюкнул и попытался дотянуться новым резким ударом.

Аспен оттеснил крепкого противника к стене, оказавшись если не сильнее, то явно искуснее. Не позволяя разорвать дистанцию, так и не отрывая меча от чужого лезвия — коротко полоснул по шее, пнул коленом в пах и добавил тяжёлой гардой в лицо, ломая челюсть. Не теряя времени — заколол упавшего, развернулся, поспешил на помощь другу, отшвырнув по пути тощего паренька с окованной дубинкой в руках.

Поспел как раз вовремя, так как хертсемский стул, которым отбивался Эйден, уже потерял две ножки, был изрядно изрублен и только чудом продолжал справляться с ролью щита. Напав сбоку на мужика в чепце, первым же ударом рассёк ногу ниже колена, обратным движением хлестанул поперёк лица, на два дюйма прорубая глазницы и переносицу. Бедолага захрипел, свернулся на полу, хватаясь за голову руками. Маг добил его также, быстро и без раздумий, коротким уколом между четвёртым и пятым ребром.

Где-то в углу тихонько подвывала служанка, прикрыв нос грязно-бурым передником. У дальней стены стояли два горбоносых леммасийца, держа руки на эфесах мечей. Они, хоть были насторожены и готовы пустить оружие в ход, держались подчёркнуто нейтрально, безучастно. Все остальные уже успели убраться из зала, разумно рассудив, что умирать здесь незачем и не за что. Из-за перевёрнутого стола послышался кашель. Аспен бросил недовольный взгляд на Эйдена и пошёл обходить препятствие, всё ещё не пряча клинок. Тощий юноша, почти ребёнок, пытался подняться на колени, хватаясь руками за один из брусьев, подпирающих невысокий потолок. Руки не слушались и скользили, блестящие от темной крови. Череп над правым ухом был сильно промят, из раны текло.

— Оно того стоило? — спросил Аспен не оборачиваясь, приглядываясь к парню, ощупывая рукой его шею и голову. — Три… а нет, четыре человека. — Положив ладонь на лоб раненого, он чуть помедлил, потом аккуратно, но настойчиво уложил его на спину. Подросток снова закашлялся, закатил глаза. — Всё плохо. А ведь могло быть ещё хуже.

Снова точный укол меж рёбер. Парень на секунду напрягся и обмяк, завалив проломленную голову набок.

— Прошу прощения за этот бедлам, господа. — Аспен чуть поклонился знатным леммасийцам. — Полагаю — вы видели, как всё случилось. Начали не мы.

Один из них пожал плечами, как бы соглашаясь. Второй, помоложе, молча переводил глаза с тела на тело, непривыкший, видимо, к подобному зрелищу.

— Хозяину тоже передай извинения, — маг подошел к всхлипывающей служанке, положил рядом с ней небольшой, но туго набитый кошель. — Идём. Лошади уже отдохнули. — Бросил он также, не оборачиваясь, голосом жёстким и холодным.

Взъерошенный щенок, забежавший в распахнутую в суматохе дверь, с интересом обнюхивал валяющиеся тут и там, среди разбросанной посуды, объедки. Петляя любопытным челноком по залу, добрался до юноши, ткнулся влажным носом в промятый череп. Заметив Эйдена — завилял тонким проворным хостом. Не переставая вылизывать тёмную густеющую лужу.

Аспен долго ругался. Непривычно много жестикулировал, от чего, даже в серебристом полумраке лунной ночи, можно было заметить, что его руки дрожат. Маг сетовал на отвратительно-глупый, ненужный риск, который чуть не положил конец всему, всем планам и замыслам. Периодически, на разные лады, повторяя, что убивал вот так впервые, хотя и успел повидать немало. Откупиться, договориться, припугнуть или улизнуть… Всегда, мол, удавалось отделаться малым, свести к минимуму ненужный риск, отвратительный… И так по кругу, снова и снова, не всегда новыми словами.

Холодный ветер задувал под плащ, гудел где-то высоко в сосновых кронах, неприятно щекотал глаза, заставляя щуриться. Эйден не отвечал. Ехал молча, грея ладони о шею Желтка. Ему, конечно, было нечего возразить. Любые бунтарские рассуждения о чести девушки, о том, стоит ли она, честь, жизней нескольких негодяев, затухали сразу же, ещё толком не оформившись. Да и появлялись такие мысли нечасто. Он и сам пытался решить, почему поступил именно так, зачем швырнул тот кувшин, зачем ударил ножом… Вспоминал прядь длинных чёрных волос, так и оставшихся в сжатом кулаке. Напоминали ли эти волосы о Кэндис, о той драке, смертях и бегстве? Может быть, хоть сама девушка не походила на неё и близко.

Мог ли вообще я что-то решать? Или просто барахтался, сучил, как мог, ручонками, в этом потоке обстоятельств?

— Что? — Аспен обернулся, чуть натянул поводья, помедлил в ожидании. — Фатализм, друг мой, в наш век затаскан донельзя. Брось это.

— Я ничего и не говорил.

— Да по лицу всё видать.

— Прости, дружище, — Эйден постарался ухмыльнуться, но улыбка вышла неловкой и виноватой. — Я всё понимаю, но не всегда могу…

— Да. Совсем как тот пёс. Вкус крови не забудешь. Догоняй, — пришпоренные лошади пошли бодрой рысью, проезжая залитые лунным светом луга, разбрасывая комья грязи с подкованных копыт, — впереди долгая дорога.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Чужая Истина. Книга первая

Content

Чужая Истина. Книга первая.

Глава 1

Глава 2.1

Глава 2.2

Глава 3

Nota bene