Чужая истина. Книга вторая.

Глава 1

Высокое жаркое солнце наполняло тело сладкой истомой. Жирная, нагретая земля ласкала босые ноги. Кьяра мягко ступала по обочине дороги, опирая край большой корзины с жимолостью о крутое бедро. Подол лёгкой хлопковой юбки был заткнут сбоку за пояс, чтобы не мешать широкому шагу. И чтобы не скрывать приятно округлых, сильных девичьих икр.

Мимо проплывали плетёные ограды, ровные ряды обработанных грядок, гудящие ульи, крытые изогнутыми пластами дубовой коры. Тут и там работали, согнувшись пополам, крестьяне в соломенных шляпах, у оросительной канавы возились вечно чумазые дети, редкие всадники обгоняли её по дороге в город. Обгоняли обычно нехотя, с ленцой, когда тащиться следом становилось совсем уж невмоготу. Иногда при этом слышались хмыканья, присвисты, приглушённые сальные замечания. А порой, Кьяра сама додумывала их, теша себя вниманием, представляя выразительные взгляды там, где не получалось их заметить.

Сзади послышалось сопение и сдержанный храп, двое мужчин ехали бок о бок, ближайший к ней — на огромном буланом жеребце. Конь активно поводил носом и застенчиво косился из-под тёмной чёлки на корзину жимолости. Кьяра улыбнулась, сначала ему, а потом и обоим всадникам, зачерпнула горсть фиолетовых ягод и поднесла к большой выразительной морде тяжеловоза. Обаятельный здоровяк снова всхрапнул, подбирая угощение с женской ладони мягкими, подвижными губами.

Выше, в седле, Эйден посматривал на приоткрытую смуглую грудь с не меньшим, а возможно — и куда большим аппетитом, чем его конь на ягоды. И, похоже, также надеялся на понимание и щедрость очаровательной крестьянки. Тяжёлая чёрная коса девушки, перекинутая через плечо, напоминала о близости Сарда. Яркая кровь островитян виднелась в селянах тем чаще, чем ближе были городские стены Редака́ра.

— Хе-хе… Вижу, уже поспели, — Аспен, чуть обогнавший товарища, добродушно ухмылялся, приглаживая и без того безупречную медную бородку. — Ягоды, говорю, поспели уж. — Добавил он снисходительно, видя, с каким трудом Эйден оторвал взгляд от созревших прелестей красавицы.

— О да… Жарковато.

— И то нам на пользу, — продолжил маг, направляя лошадь дальше к городу, увлекая за собой спутника. — Полтора месяца с небольшим — и мы здесь. Чудо, не иначе.

Путь от Ли́дхема до Редакара действительно занял необычно мало времени. Дороги подсохли быстро, зимние сугробы практически на глазах превратились в пыльные летние тракты, почти пропустив весеннюю распутицу.

— И не унывай, не грусти, что тебе не досталось жимолости, — развивал тему Аспен. — Впереди величайший порт цивилизованного мира, уж тут мы наверняка найдём приличный бордельчик. Если хочешь — сегодня же вечером. После стольких недель в дороге, позволительно сменить седло на кровать, а общество обаятельного Желтка на не менее обаятельную девчушку.

Малые дороги и тропы постепенно сливались в широкий тракт, кругом тянулись повозки, теснились люди с тюками, мешками и ящиками, сновали полуголые носильщики с паланкинами. И весь этот людской поток впадал, словно сильная река в океан, в широкую арку Старших городских врат. Огромное знамя, чёрная зубчатая стена на красном поле, довлело над текущей толпой, будто скальный утёс над беспорядочными бурунами.

Город был богат. Очень богат. Эйден, повидавший и Лидхем, и Да́нас, пусть последний и не в лучшие времена, вертел головой не стесняясь, не скрывая удивления. По правую сторону улицы, ведущей от ворот к округлой площади, стеной стояли особняки в четыре этажа. Не разделённые ни единым переулком, они различались только деталями фронтонов или рисунком реек в высоких, узких окнах. Время от времени на пути встречались и настоящие крепости, несколько смягчённые внешне барельефами, затейливо обрамлявшими бойницы, стремительными шпилями на сложных, многоуровневых крышах, и нависающими над горожанами фигурами горгулий. Вцепившись высеченной из камня лапой в парапет, невероятно детализированная, словно живая, бестия скалилась в пространство, готовясь расправить тёмные шлифованные крылья. Броская роскошь производила не менее серьёзное впечатление, чем массив толстых известняковых стен, кое-где облицованных гранитом. За всем этим безошибочно чувствовалась грубая военная мощь и богатство — главная сила торговой Лиги Редакара.

Союз купеческих гильдий, позже выросший в Лигу, ещё во времена правления Аргайлов добивался особого статуса для своего города-порта. Торговцы хотели автономии, хотели сами решать, на что идут налоги и кто, собственно, будет их собирать. Сильные монархи такого не позволяли. А вот с феодалами-наместниками, оставшимися после падения королевской династии Бирны, договориться оказалось куда проще. Теперь главы гильдий и сами были ровней знатнейшим из дворян государства. И неустанно множили своё богатство, влияние, возвышаясь над старыми лордами и возвышая Редакар над враждующими графствами.

Бордель, и правда, нашли быстро. Аспен явно знал куда ехать, и через полчаса, проехав серьёзную часть города, всадники спешились в тенистом дворике с изящной каменной колоннадой, увитой старым плющом. Их встретили, как особенно дорогих гостей. В общем-то — по вполне понятным причинам. Мешок с тремя тысячами тейлов, вместе с прочими вещами, доверили внести слугам, сундучок-мимика артефактик, как обычно, нёс сам.

В просторных покоях было приятно прохладно, пахло кедром и камфорой. На столике меж широких кресел поблёскивал серебром запотевший кувшин и стояло блюдо свежих, явно не бирнийских фруктов. Эйден помыл руки в почтительно поднесённой чаше, смочил лицо, глубоко вдохнул.

— Благодарю, — улыбнулся он миловидной служанке. Та поклонилась, вежливо улыбаясь в ответ, и вышла. Эйден проводил её взглядом. — Однако — хоромы. Так богато, так свежо, чисто. Такие женщины. Ты собрался спустить весь мешок прямо здесь?

— Это, в некотором смысле, представительские расходы. — Аспен вышел на балкон, опёрся руками о остывающие кованные перилла, оглядывая видную отсюда часть гавани. — Мы здесь не только за покупками, но и за репутацией. Думаю встретиться с важными людьми, а может — и принять кого важного. Серьёзный человек не может тесниться в душном чердаке, по крайней мере — так могут счесть те… важные.

— Сколько важности. Кругом. А что же девчушки? Обаятельные, холёные, улыбчивые…

— О, это само собой. — Аспен уселся в одно из кресел, налил в два кубка лёгкого охлаждённого вина. Немного посидели, вдыхая запах солёного ветра — Хлопни в ладоши.

— Чёрт… Дай сначала выпить.

— Да хлопни, ну!

Эйден хлопнул. Спустя несколько секунд комнату заполнили девушки. Выбрать было непросто.

Через некоторое время, выйдя из комнаты за пологом в их общий зал, он застал артефактика там же, где его и оставил. В кресле, за низким столиком. Однако, разбавленное молодое вино сменилось стаканом абсента, а на подлокотнике подле Аспена изящно устроилась миниатюрная уроженка Пинь-Иньской империи. Её тёмные миндалевидные глаза смотрели внимательно и сосредоточенно, чёрные блестящие волосы были забраны в высокий пучок, очень белые руки в десятках тонких браслетов неуловимо гладили, ласкали, массировали. Преимущественно — плечи и руки мага.

Отпустив талию смешливой веснушчатой красотки, Эйден игриво хлопнул её пониже спины, подталкивая вперёд. Девушка снова хихикнула, смешком она отмечала вообще всё происходящее вокруг, и, поправляя корсет, легко порхнула к креслам. Заботливо налила из высокого графина, преувеличенно почтительно простёрла руку в приглашающем жесте, состроила шаловливо-соблазнительную гримаску. Эйден прошлёпал босыми ногами по полированному кедровому паркету, в расстёгнутой рубахе, закатанных до колена штанах и с широкой улыбкой на лице. Он был в восторге. Приятная щекотка всё ещё ощущалась по всему телу.

— И таким образом, — вещал вполголоса Аспен своей «подруге», — растущая экономическая мощь Лиги неизбежно нарушит сегодняшний статус-кво. Боргранд, как старший товарищ и патрон Редакара, попытается надавить, придержать стремительное развитие… О, а вот и вы. За приятное общество, — он приподнял стакан, глядя сквозь блеклую зелень напитка на почти утонувшее в волнах солнце. Смело глотнул, втянул носом воздух у самой шеи элегантной брюнетки.

— Смотрю — тебе тоже повезло с собеседником, — улыбнулся Эйден, присаживаясь и принимая стакан. — Красавица любит о политике или просто не может вырваться из крепких объятий?

Внимательные раскосые глаза заинтересованно прищурились. Не переставая гладить Аспена, девушка медленно кивнула.

— Му-удрый гость — ра-адость сердце.

— О да, — артефактик принял похвалу с готовностью и привычкой, — Ю́и прекрасный слушатель. Пока я насчитал семь слов на бирнийском, и надо же — так мастерски их использовать. А ты, прекрасная…

— У́на, — шустро подсказала Веснушка, снова заливаясь серебряным смехом.

— Спасибо. Знаешь ли ты, Уна, с чего начинался Редакар?

Эйден закатил глаза, щёлкнул пальцами над своим стаканом, с лёгким хлопком вспыхнул маленький голубой огонёк. Уна ещё не успела толком рассмеяться, как он посмотрел на стакан мага и коротко выдохнул, абсент загорелся у самой бороды Аспена. Тот поднял бровь, накрыл пламя широкой, чистой ладонью. Добродушно погрозил пальцем.

— Ну и ладно. Я ещё успею, — пожал он плечами, кладя руку на гладкое колено Юи, — начинай сам. Тут с какого края не подступиться — всё интересно.

— А начну. Собственно — почти о том же. Гномы. Гномы, Аспен. Это первый раз, когда я их видел. Может кому и смешно, но для меня — диковинка. Важные такие, особенно этот… посол. Невысок, но надменен, внушителен, горд…

Он помолчал, припоминая детали. Тяжёлый коренастый мужчина в летах, верхом на мускулистом сивом жеребце, шагом выезжающий за ворота одной из резиденций. Здесь, в Редакаре, у каждой заметной гильдии была собственная крепость в черте городских стен. Этот укрепленный особняк имел надвратную башню, уменьшенную копию той, что встречала путников у Старших врат. Почтенная серая борода гнома касалась седла, богатого, широкого и с непривычно подтянутыми стременами. Коротконогий посол держал поводья в одной руке, смотря поверх потоков горожан, как бы не замечая их, правил сквозь толпу гордо и уверенно. Перед ним расступались, быстро и без сомнений. Следом, в колонну по два, шагали шестеро почти квадратных стражников в полных латах, массивные, крепкие, хоть и чуть не на две головы ниже Эйдена — они выглядели более чем серьёзно. Гранёные наплечники, отливающие тусклой тёмной сталью забрала шлемов, стилизованные под гномьи бороды. Высокие алебарды, кажущиеся ещё больше, в сравнении с несущими их. Тогда молодой алхимик засмотрелся вслед чёткому строю, будто заворожённый на мгновение твёрдой, синхронной поступью.

— Да, послы Боргранда — фигуры не из мелких, — начал Аспен, явно готовый развернуть мысль. Однако Уна перебила его таким заливистым хохотом что в искренности смеха усомниться было трудно. — А… ага. Нет, не подумайте, такие каламбуры не мой уровень. Я не нарочно.

Девушка расплылась в улыбке столь застенчивой, будто ей впервые случилось рассмеяться, да ещё в мужском обществе. Приосанилась, теснясь к Эйдену на кресле. Сложила руки на колени.

— Так вот… нам, Эйден, как и большинству наших соотечественников, не повезло застать Бирну в её нынешнем состоянии. Грызня между Уилфолком и Хертсемом, лай Суррая на окраине, суровый гундёж Эссефа, да периодические подначки Леммаса у границы. Бодающиеся графства, свары соседей, внутренних и внешних, сплошной раздрай и разруха. Торговые пути могут впадать в этот водоворот недешёвой вражды, но проходить должны по более спокойным, предсказуемым землям. Морской тракт сторонится границ Бирны, ибо рассудительные леммасийские купцы не хотят участвовать в этом, — Аспен махнул рукой, указывая, должно быть, на прискорбное состояние страны, однако вычурная обстановка борделя ни единой деталью не намекала на бедность. — Железный путь Дахаба теперь не заходит в Хертсем, огибая его через Золотую долину. Единственный город в раздробленном государстве, достаточно надёжный и стабильный для ведения крупных дел с гномами, и тот не подчиняется феодалам-наместникам. Да не кривись ты, не морщись. Знаю, что хочешь сказать. Правители Уилфолка — ширма лайонелитов, пусть это не везде и не вполне так. Пока. Не подумай, я не склонен обелять орден и воспевать его рыцарей. И даже питаю известное уважение к главам Лиги, потихоньку и неизбежно перетягивающим одеяло на себя.

Эйден шумно и глубоко вздохнул. Покашлял в кулак.

— Ладно тебе, я и так сокращаю. А-а-а… абсент да, хороший. Осторожнее. Про Лигу значит… говорить можно много. Сейчас Боргранд использует Редакар, как свой порт, корабли торговых гильдий, флот Сарда, все в той или иной мере служат владыке гномов, пусть и не все признают или понимают это. Но сплочённая, непрестанно богатеющая торговая Лига — это сильный Редакар. Купцы всё больше влияют на политику Уилфолка, а значит и всей Бирны. А Бирна слишком велика, чтобы от неё отмахиваться, и даже Боргранд вынужден следить за ситуацией, охраняя свои интересы.

— Семь гномов — на страже интересов легендарного города-крепости. — Продекламировал, не спеша, Эйден, представляя что-то своё.

— Ну их здесь порядка сотни, если тебе интересно. Просто традиционный почётный караул — всегда шестеро, при основной хранимой персоне. Да и сам Боргранд легенда только в плане размаха. А так он более чем реален. Я успел немало поторговать там, жизнь кипит на гномьих базарах, выпаривая первое оцепенение и благоговение шумом, вонью и толкотнёй. Как и на любом другом процветающем рынке.

— Ох, после этого пойла боюсь не добраться до рынков местных, — Эйден втянул воздух сквозь зубы, после серьёзного глотка. — А мне бы тоже пополнить запасы трав. Наварю нам толкового снадобья, без него верхом не усидим. Уж я точно.

— А ты не спеши, это ж не пиво. Потихоньку, со вкусом, прочувствуя глубокую полынь. М-м-м… мне порой хочется именно такого. Чувствуешь, Юи? — Артефактик чуть наклонил стакан, девушка пригубила, легко облизнула тонкие губы, кивнула. — Вот. Чудесный собеседник. И до местных рынков мы доберёмся, не сомневайся. А кое-что и сюда принесут. Отправлю известить о моём… о нашем прибытии. Будем в меру надутыми гостями, держать верную осанку, но не смотреть свысока. Пару томов Адэлиса я уступлю за бесценок, скорее для контакта. Наберём дорогих мелкозернистых сталей, окислительных, легирующих присадок — уже за серебро. Нужно будет найти добротную крепкую повозку, ведь даже Желток не утащит на спине всех прелестей, которые я планирую привезти к карсам. В Редакаре так же несложно найти достойные камни, ювелиров здесь ненамного меньше, чем кабаков или борделей. Немного животных материалов, рога, зубы, чешуя и плавники — ведь тут хватает всего морского, сардийцы стараются. Травы, разумеется, тоже. И прелесть в том, что не придётся бродить по пояс в болоте или карабкаться на замшелые скалы, аптекарям гильдии можно доверять, снабдят чем надо, даже почти не обвесив.

Солнце почти село. Подвязанный занавес, чуть обрамляющий вид с балкона на гавань, окрасился странно глубокой синевой. Где-то у воды кричали чайки. По булыжникам мостовой изредка громыхали деревянные колёса. Приглушённые звуки просыпающегося борделя едва доносились сквозь массивные перекрытия.

— Местный деловой дух, — начал Эйден задумчиво, — как бы это сказать… вдохновляет. Настолько, что за освежающим ароматом морской соли и будоражащими нотками девичьего пота угадывается обман.

— Или мерещится. — Артефактик смотрел выжидательно.

— Да, или мерещится обман. В глуши Эссефа, в дыре, именуемой То́хмой… в действительно диких чащах — нечеловечески хищные дельцы жрут друг друга, казнят, пряча по безвестным сугробам и полыньям. Так холодно и расчётливо, рассудительно, безжалостно. А здесь — смотрите-ка. Атласная кожа, — он потёрся щекой о голое плечо Уны. Та, вопреки ожиданиям, не хихикнула. — Чистые постели, высокие потолки, надёжные гильдийцы, роскошь и благоденствие. Может, именно это мне и мерещится? Или то была звериная суть северян, не бросающая тени за границы лесов?

— Ишь, как заворачивает, — тепло улыбнулся Аспен, подмигивая молчаливой Юи. — А ещё пойло пойлом ругал. Это ведь не вопросы, а так… копошение мыслей. Вялое, тёмно-тревожное, всё больше пьяное. А лёгкий налёт цивилизации не меняет той, запомнившейся тебе, сути. Да и здесь, рискну предположить, мы видим лишь отлично обученный, вышколенный персонал. Особенное узкопрофильное ремесло. И того больше — витрину этого ремесла. — Маг нежно провёл тыльной стороной ладони по изящной линии подбородка девушки. — И посему — предложу не тратить попусту время и настроение. Лучше налей. Всем… всем только пойдёт на пользу.

На пользу действительно пошло. Эйден успокоился, забылся. Уткнувшись лицом в мягкие прелести Уны, приподнятые корсетом. Вдыхая сладко-терпкий запах её кожи, он почти не слушал товарища, продолжающего рассуждать… или рассказывать о чём-то важном. Поначалу искав покоя в лёгких объятиях, его руки всё более живо и жадно гуляли по молодому телу. Смешки и застенчивые попискивания звучали всё чаще, напоминая игру свирели озорного сатира. После третьего стакана вдруг подумалось, что терпеть нет ни сил, ни смысла. Он поднял чуть извивающуюся красавицу на руки и пошёл, не хромая, обратно к широкой кровати под балдахином.

Аспен же ничуть не расстроился и даже не смутился. Продолжая неторопливо, обстоятельно вещать о перспективах сардийского флота в водах Леммаса, он сдержанно жестикулировал, будто на сцене, как бы подчёркивая тонкость собственных суждений. Юи, кивая, опустилась на колени. Ловко орудуя изящными, очень белыми руками, освободила оратора от лишней одежды. Маг содействовал её благим начинаниям, не спеша гладя по затылку сильной рукой и, разумеется, не прерывая повествования.

Ночь выдалась тёмной, низкие тучи скрадывали просторы огромной притихшей гавани. Если днём, под ярким солнцем, в городе стояла небывалая жара — то теперь стены и мостовые совершенно остыли, а свежий весенний бриз задувал с моря. На низком столике горели две масляные лампы, отгоняя тьму совсем недалеко. Эйден, сидя в своём кресле, с теплотой вспоминал все расцелованные веснушки Уны. А Аспен, наконец наговорившийся вдоволь, молча покручивал в руке курительную трубку из бриара.

— У-у-у… — Прервал молчание Эйден, в задумчивости отодвинув пустой стакан. — Слышишь, собаки воют?

— Слышу.

— На волков похоже.

— Немного.

— Немного… А что там? — кивнул он на трубку. — Лучшая собеседница угостила?

— Да, но я не стал. Просто мундштук интересный, из корня вереска. Горячий, горький. Я сам делал такие, но похуже. Давно.

— А-а… Я тоже тут всякое вспоминаю. Может абсент твой или обстановка способствует.

Аспен кивнул, выражая готовность слушать.

— В Эссефе, в январе вроде, припёрли меня волки в дубраве. Сначала также, как тут — только и слышал, что скорбный вой вдалеке. К полудню уж кружили, к земле припадая, за пятьдесят шагов. Я пробовал разное, не всё получалось, холодно, руки слушались плохо. Решил тогда снова «прыгнуть», сильная техника с печатями крови, р-раз и за мили, и опасность позади, и снова живым ушёл… Так думал, надеялся. И боялся. Не зря. Хоть до того однажды и получалось, но теперь не вышло, ошибся где-то или просто неверно силы оценил, но шваркнуло меня о ствол так, что с минуту в глазах темно было. Очухался, во рту кровь, всё двоится, зубом на тот дуб сплюнул. А волки подтягиваются, рысят. Во… слышишь?

— Да.

— Я ж и говорю — ну точно, как эссефские волчары, вой — аж мурашки по загривку. Подхватил я, значит, ветку. Одну из тех, что лбом посшибал, наверно. Кое-как поджог, со страху ярко вышло. Отогнал самого жадного, даже палью завоняло. Тут-то меня и вывернуло. Не люблю, понимаешь, дух палёной шерсти с некоторых пор. Потом ещё лучше распалил, костёр сложил. Костры. Так и жёг два дня кольцом вокруг себя, чуть не полдубравы спалил, брови вон только отросли. Не спал, не ел, думал — скоро всё. Думал, в лесу и останусь. А нет… Не скажу, что прогнал серых, просто ушли вдруг, может наскучило, может дымом дышать надоело.

— А Бездну не пробовал? — Спросил Аспен, всегда особенно интересовавшийся техниками друга. — Вроде против хищных проверено.

— Не смог сначала. А потом, в дерево шлёпнув, растерял по сугробам часть запасов. И без того скудных. И тех мёрзлых лягушек тоже. Вот. И вот — «могущество» твоё… То, что ты так льстиво нахваливал…

— Ой, не лукавь и не скромничай. — Артефактик даже отложил трубку. — Ты нахватался верхов, но верхов таких, что большинству и не снились. Пусть не всё и не везде разобрал, не всегда толково использовать можешь. Но да ладно, я о деталях расспрашивать не спешу, захочешь — сам расскажешь.

— Да вот, потихоньку.

— Ага. Давай по последней. — Остатки разлили по стаканам, горечь полыни уже не казалась такой резкой. — Но и сам, к слову, о деталях не забывай. Распалил он дубраву… Тоже трюк, да немалый. У меня, заметь, без артефакта пока не выходит. Пока. — Фыркнул маг с игривой кичливостью.

— О… то конечно, не сомневаюсь даже. — Эйден развёл руки, мотая головой. По пьяному лицу было заметно — не врёт, не льстит, безмерно уважает. — Уважаю в тебе это. Ну… это вот всё твоё. Безмерно.

— Ох ехидный. А сам-то? А ну, подпали мне стакан ещё раз. Или глаза в одну точку уж не собрать?

— Ыть, — правый глаз Эйдена закрылся, пальцы сухо щёлкнули. — О как! Пей-пей, да смотри — носом не пусти, красоту свою окладистую спалишь. Да я по-доброму, сам может завидую. И бороде. И мастерству. И… как там её… це-ле-у-стремлённости, — пробухтел он по слогам, стараясь не заговариваться. — Можешь сотворить, продать, наладить. Техниками владеешь, словом, молотом, клещами и скальпелем, пером и… всем прочим. Стрелу из жопных глубин у того бедняги как выудил у-у-у. Хирург с большой буквы! Хэ. А с мечом мастер — ну вот не видел таких наверно. Лайонелиты при мне всякое творили, но ведь обычно в конном строю и там поди разбери, а тут. — Он замялся, заметив вдруг, как недовольно сыграли брови товарища. — Снова прости. Забылся. Понимаю. Но твоей-то вины там не было. Всё как всегда — быстро и полуслучайно. Будешь хмуриться и корить себя?

— Буду. Я уж говорил, да ты, видно, не веришь. Меня не безвинно убиенные заботят. Таких, видят боги, в той харчевне отродясь не бывало.

— Да, — на всякий случай согласился Эйден, неуклюже стараясь обойти острые углы и жалея, что язык завёл именно сюда. — Про цели тоже помню и частично разделяю. Быть может — всё больше. Ну что сказать, случай. А инструмент как раз и носим для того, чтобы при случае выручил, помог. Сам говорил. И если владеешь так…

— Видел я в Боргранде, — перебил Аспен уже спокойно, растирая ладони друг о друга, — одного ловкого рубаку. Выступал в бойцовых ямах, да ярко выступал. Поединки там разные проводятся, на оружии, кулаках, с животными бывает. Так этот агри́нец везде мелькал. Высокий, плечистый, сухой — как их степная колючка. — Маг чуть помедлил, повернул кисть с легким щелчком. — Я, когда к гномам вернулся, после странствий своих, после долины, Пинь-иня, встретил того чемпиона на базаре. Так он мешки на голове таскал, ещё суше стал, подсвернулись заметные плечи, горб наметился. И обе руки в лубках, от плеча сразу. Отошли мы в сторону, поговорили, потом я повязки снял, осмотрел. Внимательно. И вот что мне агринец поведал. В шулерне, куда он частенько захаживал, где его любили и уважали, выдался особенно весёлый вечер. Карта шла, вино лилось, девки плясали. Потом случайный шум, брошенная грубость, пара ударов, стулья летают, в общем — он и сам не заметил, как в заведении оказались гномы из стражников. А не заметив, сослепу и влупил кому не надо. Бойца скрутили, протянули длинные руки на ступени, и от души, методично, без спешки и в назидание, раздробили поленом, подобранным тут же, у дровницы. Обработали на совесть. Ни единого целого пальца, лучевая кость тройным зигзагом, ногтей под отёками не видать. Черным-черно.

Много выше, по коньку черепичной крыши борделя, беззвучно и быстро крался холёный чёрный котище. Мягкие лапы ступали по шершавой глине не разгибаясь, тело вытянулось струной. На трубе дымохода устроились на ночлег чайки, тихонько пощёлкивая клювами и топорща перья, они выглядели лёгкой добычей. Нетерпеливо поведя лопатками, кот бросился вперёд. Шаг-шаг-шаг… прыжок! И больше десяти метров свободного полёта, мимо чаек и прямиком в пышный розовый куст посреди двора. Кот, разумеется, приземлился на лапы. Иначе и быть не могло. Ободрав, однако, холёные бока о шипы и прихрамывая на переднюю лапу, выплюнул пук белеющих во тьме перьев, недовольно тряся мордой. Огляделся по сторонам бледно-зелёными, хризолитовыми глазами. Свидетелей позора не было. Но даже если бы и были — кот ушёл бы восвояси равно также, независимо и неспешно, как и подобает котам. Зная, должно быть, от природы, что даже лучших порой подстерегают неудачи. Или же веря в расхожие байки про девять жизней…

Прибывший в порт в первый раз — не понимает и десятой доли происходящего. Длинные дощатые причалы на костистых ногах-брёвнах, массивные пристани, одетые в камень и кирпич, суда, такие разные, непохожие, диковинные — ловко лавирующие в этом скоплении себе подобных, похлопывая парусиной, скрипя мачтами и гудя натянутыми снастями. В этой странной, величественной картине люди смотрелись мелкими суетливыми пташками, а то и насекомыми, копошащимися на телах гигантов. Одни ползали по реям, что-то перетягивая, собирая и скручивая паруса, другие семенили по сходням, таская на спине мешки, словно муравьи рисовые зёрна, а кто-то громко указывал, распоряжался, сквернословил и раздавал оплеухи. Деловитая, живая атмосфера гавани зачаровывала не меньше, чем её естественные красоты. Резкие рыжие скалы вдалеке, как растущие из воды угловатые башни, с едва заметными отсюда чайками-стражниками. Насыщенно-синие воды, идущие белыми гребешками при свежем ветре… Эйден даже пошатнулся, засмотревшись дальше, в открытое море. Тряхнув головой, собрался. От непонятного и непривычного повернулся к берегу. Где весёлая женщина, обхватив оголённой ногой скульптуру фонтана, совершала весёлые движения, весело напевая что-то на сардийском. Ей ритмично хлопали, подпевая нестройно, десять-двенадцать смуглых сардийских моряков самого паскудного вида. На стене кабака за их спинами была заметная нечитаемая надпись и рисунок кружки с пивом. Пива Эйдену хотелось, но сардийцев он недолюбливал. Бросив последний взгляд на танцовщицу, уже совершенно мокрую в струях фонтана, пошёл дальше. Невольно рассуждая о свойствах промокшей материи, способной показать тело даже ярче, чем полная нагота.

Очередная таверна привлекла внимание алыми лентами. Ими были по спирали обмотаны брусья, поддерживающие крышу веранды, перилла, её обрамлявшие, и девушки, там подававшие. Последние, к счастью, обмотаны были не целиком, широкие ленты исполняли функцию корсета, перетягивая талию и чуть поднимая грудь. Должно быть, владелец заведения где-то урвал крупную партию этой чудесной ткани и использовал её везде, где только возможно. Пиво здесь тоже подавали. Здоровенная бочка у входа, когда-то окрашенная в желтый и белый, очевидно намекала на это.

— О-о, некоторый выбор есть, попрошу. — Сухощавый, почти тощий мужчина с явно перебитым носом указал на ряды бочонков. — Ячменное, тут и тут пополам с полбой, то есть — дикой пшеницей, потому уложено здесь. Дальше, по порядку, пшеничное культурное, из озимых в основном, вот это уже с солодом, четыре бочонка, что потемнее. Там, ближе к стене, интересное леммасийское. На самом деле тоже моё, но так варят под Хо́лскагаром, с добавлением разной хвои и шишек, всё это прямиком оттуда, получается горчинка, душок, куда глубже любого хмеля, но распробовать может не каждый. А вот здесь как раз с хмелем, советую начать с фильтрованного «Предзакатного», подам в стеклянной кружке, сквозь такое на солнце смотреть — ну чисто полированный янтарь.

Пиво Эйдену поднесла не одна из девушек в алых лентах, но в итоге он был даже рад. Сам пивовар, владелец заведения, представившийся Тилхами́ном, оказался интересным и довольно приятным собеседником, собутыльником и человеком. Почти любую тему он сводил, в шутку или нет, непосредственно к пиву. К его варке, распитию, истории или торговле им.

— О-о, да конечно же ты не первый, кто восхищён моим особым вкусом, — проходящей мимо девушке он поправил ленту-корсет, — тут каждый пятый зубоскалит и потешается. Даже и девчонки мои, случается, подтрунивают. Я их, конечно, бью. Не по лицу, конечно. А ярко-алый цвет сего убранства отлично привлекает гостей, ты-то вон тоже здесь, выделяет заведение даже внешне, а уж наполнением мы выделяемся и того заметнее. Ведь особый вкус у меня не только… — пивовар задумался, подбирая слово, — к декораторству, боги, язык сломаешь, а и к чему?

Эйден усмехнулся, согласно кивая и пробуя очередной сорт пива, на этот раз — из отделанного бронзой бараньего рога.

— Именно. Да ты не выплёвывай хвоинки, они ошпаренные, жуются — как укроп. Тем более с хорошими зубами.

— Зубы не такие уж и хорошие.

— Они есть! — Тилхамин широко улыбнулся, зубов у него было совсем немного. — Что уже неплохо. А на границе Агрина и Леммаса пиво мешают с перекисшим кобыльим молоком, получается некрепко, мерзотно на вкус, но, говорят, полезно зубам. И костям. — Он почесал кривой нос. — Ты ведь тоже переломанный?

— Немного. Заметно хромаю?

— Нет. Но я внимательный. И разговорчивый. Бери пример. Рассказал тебе столько о том, что варю сам, перебивай смелее, а то так и до тайн яичного эля недалеко.

— Звучит пугающе, — вежливо согласился Эйден. — Так вот почему ты удостоил меня чести, внимания? Признал, разглядел… кого?

— Не разглядел. — Пивовар забавно зашевелил ноздрями. — Почуял. Десятки сортов пива различу даже по пятнам на столах. Даже по тёмным следам на стене подворотни. А от тебя тонко пахнет серой, сурьмяным маслом, диким виноградом и каким-то алкагестом.

— Даже виноград унюхал. Внушает. Да, я немного занимаюсь алхимией. В Редакаре проездом. Даже и не знаю, что мог бы такого же интересного рассказать.

— «Немного» занимаются алхимией, пожалуй, все, кроме коров с овцами. Ведь эти едят сырое. Проездом, или проходом, здесь тоже почти все. Вон, — он кивнул в сторону пристани. — Да и сомневаюсь, чтобы в мире было что-то интереснее пива. Вдыхай глубже.

Эйден последовал примеру Тилхамина, движениями ладони гоня насыщенный хлебный дух от пенящегося рога к носу.

— Но я бы послушал, — продолжил после паузы, за которую ополовинил кружку, пивовар, — про консервацию. Богатейшая тема ведь, нет? Проварка, дубильные порошки из смеси корней с корой, в конце концов — постоянное охлаждение. Сохранять благородный, но активно меняющийся, живой напиток, так сложно и так хочется. А раз уж тут случайно пускает пузыри проезжий алхимик… Прошу прощения.

Тилхамин за что-то зацепился глазами, поднялся спокойно, но быстро. Подошёл к молодому парню за соседним столом. Аккуратно хлопнув по плечу, указал на зарождающийся дебош. Парень встал, вытирая рукавом рот после жирного мяса, повёл плечами, направился к цели. Источником беспокойства и нарастающего шума был пьянющий сардиец, теснящий к стене одну из прислужниц таверны. Он пытался пальцем поддеть пресловутые ленты, оборачивающие талию, грубо тыкая в рёбра девушки и заливисто хохоча.

Крепкий парень дёрнул хулигана за воротник, оттащил на три шага от веранды заведения, и, не дав противнику даже повернуться, совершенно никого не стесняясь и не пытаясь скрыться, вогнал тому в бок массивный стилет. Сардиец хрюкнул, подавился, обмяк. Также, за шкирку, был оттянут в ближайшую подворотню и брошен небрежно. На улицу торчали босые ноги. Возвращаясь, вытирая о рукав, которым минуту назад утирал губы, свой увесистый четырёхгранный стилет — ро́ндель, парень простецки подмигнул Тилхамину. Тот поблагодарил кивком, прижав правую ладонь к сердцу.

— Сурово. — Тихо подытожил Эйден.

— Что делать…

— А… стража там? Может какие вышибалы?

— Стража с дубинами. Их стесняют гильдицы, вот стражников толком и не боятся. Моему охранителю, — он махнул рукой на толстобрюхого старика в углу, — тоже нельзя действовать резко. Я не разрешаю. Ведь за него отвечаю. А рыцарям купцы не указ. Как купец тебе говорю. И привечать их у себя весьма полезно, в случае чего — дважды просить не надо. А с этими, каждому известно, по-другому никак.

Эйден неопределённо хмыкнул. Только сейчас рассмотрев, на груди парня, сквозь потёки и блеск засаленного вамса, неясным пятном проступала чёрная львиная голова. Герб ордена святого Лайонела. Он смотрел недолго, почти сразу отвёл глаза. Снова вспомнив, почему опасался этого знака.

Людей вокруг стало больше, потом страшно много, так, что сидя — моря было не разглядеть, но заполночь народ стал расходиться, веранда, уже давно поблекшая в прохладной темноте, снова вздохнула свободно. Крики, песни, ругань выпивох стихали. Волны приятно и монотонно шумели, набегая на волнорез. Эйден с Тилхамином успели поговорить о многом, о лайонелитах, о Лиге, о странствиях, опасностях и красотах пути, о женщинах и торговле, и о торговле женщинами, и, разумеется, о пиве.

— Когда факелы гаснут, знаешь, о чём я думаю? — Пивовар меланхолично разглядывал струйку дыма, поднимающуюся от обугленного древка. — О ценах на грёбаные факелы, конечно. Смола, масло, свечи, даже лучины — всё, что только может давать свет, стоит, как куски самого солнца, в этом алчном городишке ростовщиков и спекулянтов. А ещё, думаю о времени. Которое отмерено той или иной свечке.

— Не поверишь, буквально каждая попойка заканчивается именно так.

— Почему же — не поверю? У вас в Уилфолке тоже дорогие свечи.

— И короткие.

— О-о да…

— А откуда ты сам, Тилхамин? По лицу не понять, загорелый или смуглый. Черты неопределённые… да и нос явно был иной формы. Напоминаешь леммасийца, но имя дахабское. И бирнийским владеешь, как родным.

— Гадай-гадай. Всё одно не скажу. Да и сам не вполне понимаю. Отец был не того племени, что мать. А заглянуть в рода на семь колен мне уж точно не светит. Хах… опять про свет. Свечи.

— Тебе случалось убивать, Тилхамин?

— О-о… — трактирщик закатил глаза, пьяно улыбаясь, — буквально каждая попойка заканчивается именно так. — Передразнил он, довольно успешно подражая голосу Эйдена. — Кто не убивал? Нет смысла беспокоиться об этом. Не больше, чем о факелах, масле или смоле. Но все так и норовят вывернуть свою чёрную душу, своими грязными руками, как только выпьют достаточно моего золотого пива.

— И то не случайно. — Нараспев, с натянутой усмешкой протянул Эйден, похрустывая пальцами. — Ведь эти «все» пьют постоянно. А выпив — лезут грязными руками чего-то там кому-то выворачивать.

Сейчас он практически слышал скрип ступеней в другой, такой знакомой таверне «Под головой лося». Слышал скрип койки во втором этаже, и где-то поблизости — приглушённые стоны, крики Кэндис. Ещё немного — и услышал бы скрежет выбиваемой двери. Но вовремя очнулся, сглотнул, отыскал глазами другого задержавшегося пьянчугу, который шатался взад-вперёд на рассохшемся стуле, монотонно скрипя.

— Чушь! — Возмутился пивовар. — Выпивка — дар богов! Как добрая лошадь, металл или колесо. Иной раз какой-нибудь дурак угодит под телегу, а потом всю жизнь смердит на паперти, выставляя на обозрение кривые культи и проклиная судьбу. Но виновата ведь не телега, не лошадь и даже не кучер. Виноват дурак, что не смог уследить за обеими ногами сразу. Кто-то не может уследить за женой, у другого не держится хер в штанах, а дикари-сардийцы, чуть-что случись, хватаются за нож. Люди творят много всякого, весёлого и не слишком, трахаются и режут друг друга, бросаются за горизонт, вплавь или бегом, но выпивка, пусть и всегда неподалёку, не толкает, не тянет никого и никуда. Она лишь поддерживает, ласково раздувая в человеке, да и в женщине, то, что уже тлеет внутри. Не поднятый парус не надуть, дружище.

Тилхамин чуть откашлялся, глядя на подвижную дорожку лунных бликов в волнах, теряющуюся далеко в море, за причалами, кораблями, скалами. Вдохнув поглубже, как мог — продекламировал:

'Глупец опасен у штурвала,

Не знает цели и пути.

Утонет в тишине канала,

А мне что, в море не идти?

Талант и опыт, чистый разум!

Надуют воли паруса.

Всем слабым путь сюда заказан.

Но я здесь — слышу небеса!'

В стороне громыхнуло. Тип, качавшийся на стуле, теперь копошился на куче деревянных обломков. Ругнувшись, облевался шумно, натужно, после чего, не вставая, так на четвереньках и покинул веранду.

— Требовательная публика. — Проворчал пивовар. — Но вывернуло его пиво или поэзия? Наверняка — какая-то собственная нутряная хворь. А ты, мастер Эйден, даже и не думай держаться, как безногий дурак. Не вини телегу. И не бойся её. Все кругом пьют ровно потому же, почему ездят на лошадях. Так лучше, удобнее и приятнее. В конце концов — всё так задумали боги. Подвинь кружку, докончим последний кувшин и время расходиться. Скоро будет светать. Эй, женщина! Быстро сюда! Вычистить всё и…

Эйден не слышал, как Тилахмин ругался на молоденькую девчушку, перемотанную нелепой алой лентой. Не видел тяжёлых подзатыльников и пинка в голень. В голове шумело, шумели волны на берегу, мысли и воспоминания перетекали друг в друга, рождая если и не сон наяву — то глубокое, смутно-тревожное оцепенение.

Ещё через час или два он добрёл до борделя, где ждала шикарная комната с видом на гавань. Просторная и вычурно-броская, с высокими потолками и чистейшей постелью. Эйден не пошёл наверх, не появился даже в пятне света перед главным входом, где изысканно-раздетые женщины встречали гостей. Он обошёл здание слева, нырнул в переулок, по памяти и запаху нашёл ворота конюшни. Желток, как самый крупный здесь конь, торчал из стойла почти на четверть. Эйден погладил знакомую морду, не вполне твёрдо стоя на ногах — упёрся лбом в массивную шею. Жеребец как-то особенно понимающе вздохнул. Наверх, к людям, было нельзя. Девушки, такие чарующие, манящие, остро пахнущие… Уна, Юи и прочие… Были слишком похожи на ту, другую. Не стоило подставлять ветру то, что всё ещё тлело. Свернувшись здесь же, на соломе, под охраной чуткого Желтка, юноша уснул беспокойным, тревожным сном.

И видел крепкий стилет в крови. Босые ноги, торчащие из подворотни. Грохочущий клин всадников — атаку железных господ на строй нимийцев. Видел собственную искромсанную руку и тучи мух над разрытой братской могилой. И видел бога, вбитого глубоко в грязь, сломленного и раздавленного, среди наползающего тумана.

Той же ночью Аспен удостоился аудиенции у влиятельнейших людей. Состоялось целых три встречи, каждую из которых и по отдельности можно было считать небывалой удачей. С помощью старых знакомств, рекомендательного письма, денег и личного обаяния — он умудрился не просто попасть на мероприятие, чужакам совершенно закрытое, но и побывать в личных ложах высоких господ. Глав гильдий торговой Лиги Редакара.

— И таким образом, — продолжал вполголоса маг, с точно отработанной интонацией, выверенными паузами и смысловыми акцентами, — я был на полпути к успеху ещё до того, как удостоился чести познакомиться с вами лично. Мои исследования заметно продвинулись со времён работы в Боргранде. А собранная за это время информация сулит неминуемый и, что не менее важно, довольно скорый результат. Результат осязаемый, наглядный, для посвящённых — ошеломительный.

Флегматичный, совершенно седой старец вежливо слушал, склонив голову набок. Он был очень высок и заметно подтянут. Пурпурно-чёрный камзол его, отделанный золотом так густо, что даже искуснейшая кружевная вязь смотрелась тяжеловесной, наверняка обошёлся в годовой доход небольшого городка.

— Боюсь, мы с вами можем считаться «посвящёнными» в очень разных науках. — Неторопливо проговорил он, также негромко и уверенно. Глядя при этом вниз, на арену. — Дела войны мне чужды. Дела сверхъестественные — не интересны. Я бы с удовольствием погрузился в детали ваших ошеломительных изысканий, пожалуй, лет тридцать назад. Да, все эти дела для пылких молодцов с горящими глазами. Мои же глаза несколько поблекли. Интереса и времени не так много. Ваш «скорый» результат не обгонит и галеру, идущую с половиной вёсел от самого Мелано́ра. Да и что будет у неё на борту — заранее не узнаешь.

— Я знаю. И расскажу вам. В переписке с вашим доверенным…

Снизу раздался вопль такой силы, что негромкие переговоры во всех ложах стихли. Округлый зал под низким куполом будто захлестнуло болью. В углублённой арене дело шло к кульминации. Помятый мужчина в цепях метался из стороны в сторону, прыгал и вертелся, пытаясь хоть немного больше времени провести в воздухе, не касаясь раскалённого котла, к которому и был прикован. До этого он не кричал. Терпел долго, хотя угли под ним раздували кузнечными мехами.

— Одному из моих людей, — первым вернулся к разговору седой гильди́ец, определяя тоном невеликую значимость вопроса, — показались интересными ваши идеи. Ваши начинания. Рассмотрев же дело ближе, я не могу поверить в него. Не верю вам я, разумеется, совсем иначе, чем ему вон. — Мужчина в цепях заорал снова, ещё более протяжно и хрипло. Теперь все реагировали проще, смешками и подначками. — Какой, однако, стойкий человек. Уважаю это даже в подонках.

— Да. Понимаю. — Было не вполне ясно, с чем именно соглашается Аспен. На арену он не смотрел. — Но я и не прошу слепой веры. Я предоставлю доказательства. Для их создания, однако, мне будет нужна некоторая поддержка.

— Кроме стойкости, мастер, я уважаю чувство такта.

— Понимаю. Благодарю за уделённое время.

Разодетая свита почтительно расступилась, выпуская его в общий коридор. Несмотря на парчу и бархат было видно — это серьёзные, бывалые бойцы. Не парадные лизоблюды, а личная гвардия головорезов. Коридор плавно заворачивал влево, у такой же массивной двустворчатой двери ждали такие же фактурные крепыши. Правда эти были одеты заметно строже, скромнее. Аспен чопорно поклонился, назвал себя. Приготовился к следующему раунду.

Выслушивая его несколько рассеянно, маленький человечек невпопад кивал лысеющей, покрытой пигментными пятнами головой. Чёрный сюртук безо всяких украшений висел на его тощих плечах несуразно, будто на спинке стула. Наблюдая за пытаемым внизу мужчиной, он вдруг сделал знак рукой, прерывая Аспена, прося тишины. Тут же возник один из телохранителей, готовый принять поручение.

— Скажи им там, что это не дело. Глупцы ведутся на сжатые зубы, а он того и гляди — издохнет. Не визжит, так как слишком быстро гробят. Покажи неумёхам, что нужно делать.

Телохранитель бросился исполнять.

— А правда, что вы можете плавить золото прямо в руках? — Глава гильдии ювелиров смотрел на артефактика с детской надеждой в глазах. Снова кинув тревожный взгляд вниз, где уже раздавал команды его человек, вдруг извлёк из прорези в рукаве сюртука мелкую монетку. — Вот. Покажите, пожалуйста.

Аспен не выдал нетерпения ни вздохом, ни взглядом. Взял монету, потёр меж подушечками пальцев. Согнул пополам. Чем не слишком впечатлил ювелира, золото было достаточно мягким, а среди его охраны тоже имелись мужики с крепкими руками. Согнул ещё раз, оставив крошечную четвертинку, уже нагретую такой деформацией. Потом втянул носом воздух, приосанился и со всей силы вжал сложенную монетку в свой стальной перстень большим пальцем. Тут же разжал кулак, на полированный паркет упала единственная капля. Маленькое пёрышко дыма поднялось над остывающей золотой кляксой.

— Потрясающе! — Вскрикнул гильдиец, поддевая золото коротко остриженным ногтем. — Невероятно. — Застывшую капельку он убрал обратно, в разрез рукава. — Мой колдун так не умеет. Надо будет вас познакомить. А этот ваш трюк можно масштабировать? Сможете плавить слитки, посуду, руду прикосновением?

— Боюсь, что нет. Именно эта техника не имеет прикладного значения в вашем ремесле. Но у меня в запасе немало других. О главной из которых я и говорил. Если вы…

Аспен пользовался завоёванным вниманием, рассказывал быстро, но с достоинством, подчёркнуто экономя время собеседника. Вдруг со всех сторон, с других балконов, послышались недовольные возгласы, реплики, редкие ругательства. Кто-то даже бросил кубок на арену. В котёл, как оказалось, налили воды. Облаком пара несчастного в цепях немного обварило, но теперь он просто стоял, погружённый выше пояса, и с вызовом смотрел вокруг. Не издавая ни звука.

— Тише, ну тише же! — Закричал глава гильдии ювелиров, свешиваясь через перила и водя глазами по сторонам. — Успокойтесь, друзья! Это по моему приказу. Я знаю, что делаю. Вы же это знаете, ну? Будьте терпеливее, прошу вас. Такое дело не терпит спешки! — И продолжил тише, обращаясь уже к Аспену. — Ну какие торопыги. С женщинами, уверен, всё также. Ёрзают, пыхтят, потеют и злятся, а в ответ — тишина. А если и взвизгнет — значит на волосы локтем встал. Да… женщины, волосы, женские волосы, волосатые женщины… — он снова поднял кисть, другой услужливый здоровяк тут же наклонился к сидевшему господину, выслушивая новые указания, после кивнул и спешно удалился. — А вы, мастер, что думаете, по делу того вон негодника?

— Практически с ним, делом, не знаком. Только в самых общих чертах.

— И всё же?

— Преступления должны караться. И расследоваться.

— Всё верно. Точнее и не скажешь. — Щуплый ювелир довольно улыбнулся, улыбка вышла хищной, отталкивающей. Он понял собеседника так, как счёл нужным. — И кара впереди, а расследование — в самом разгаре. Ну каков каламбур, а? Мне только кажется, те ребятки с мехами притомились раздувать. Пыхтят, аж искры летят. Ха-ха… И ведь этот морячок, неразумная гнида, тако-о-ой прекрасный капитан! Самый результативный, точный, надёжный. Был таковым. Или скорее таковым казался. Умудрился, вот уж удачливый делец, продать минимум троих хозяев разом. И за каждый из таких грабежей полагается самое суровое возмездие. А потому торопиться нельзя. Нельзя с дознанием перегнуть.

Он махнул своему человеку внизу и тот отогнал раздувающих огонь. Вода ещё не начала закипать. Аспен молчал. Здесь он уже рассказал всё, что имел, и терпеливо ожидал ответа. Вникать в чужое правосудие не хотелось.

— У меня семь боевых галер для патрулирования прибрежных вод. — Проговорил ювелир тихо, будто самому себе. — Двадцать три торговых парусника, разного тоннажа, ходят через леммасийские воды до Меланора, или к карсам с заходом на Сард. Все мои сражения на море, понимаете? Наши сухопутные границы стерегут надёжные друзья — рыцари святого Лайонела. — Он снова едко улыбнулся, продолжил. — Или ещё более надёжные наёмники. Сплошь наряженные, по протекции гильдии ткачей-ловкачей, в цвета Редакара, за счёт общих налогов. Я к тому, что ваши… военные технологии и воинские устремления — не вполне совпадают с моими. Но если сможете помочь моему колдуну с его огневым оружием, не поскуплюсь, видят боги, не поскуплюсь. Окажу всяческое содействие. Наше золото не только и не столько украшение. А с огнём надо бы сделать так, чтобы или насылать на расстоянии полёта стрелы, или тушению препятствовать. Тогда наши торговые партнёры немного жадные лица стянут, а боевые галеры перестанут бешеными собаками носиться…

Аспен снова шагал по коридору. Из-за постоянного плавного поворота и однообразной отделки стен казалось, что ходишь кругами. Даже немного подташнивало. Или это чувство не было связанно с коридором?

Новые двери и новые охранники. Теперь — вроде бы агринцы, смугловатые, с раскосыми дикими глазами. Даже вежливо улыбаясь выглядят зло. Пустили не сразу, но пустив — кланялись и кивали.

— Я знаком с трудами Ал Ноха́на, — хрипло подтвердил силач неизвестных кровей, недослушав Аспена, — помню, что того растерзали его же твари. А потом изничтожили ещё пару деревенек в округе. Да, дело давнее, может кто и сочтёт легендой. Но где не тлеет — не дымится. Да и о Ка́стро что-то слышал. Ничего, видимо, хорошего. Учёные, творческие люди опаснее даже убеждённых головорезов. Взять хоть нашего общего друга, — он помахал широкой пятернёй Ювелиру, наблюдающему за ними из далёкой ложи. Тот радостно закивал. — Сколь головастый муж. Опаснее скорпиона. У скорпионов, если не знаешь, чем больше хвост — тем ядовитее, а у людей всё иначе. Мой хер больше него целиком будет, но у людей-то весь яд в голове. В большой такой, умной, лысой. Видимо — мудрость волосы выдавливает. — Силач посмотрел на артефактика, как бы оценивая его умственные способности по шевелюре. Увиденным, вроде бы, удовлетворился. Покрутил немного свои длинные обвислые усы, глядя без радости на арену. — Вода закипала, но капитан не кричал. Не сознавался, не соглашался. Теперь остудили. Что же дальше ждёт капитана?

— Судить не берусь.

— Мудро.

— Но что-то, связанное с женщинами и волосами, бедняге ещё предстоит.

Усатый здоровяк громко хмыкнул, но в глазах мелькнуло одобрение. Вероятно — оценки мага, а не его предположения. Они почти на равных обсуждали проблему големов, концепцию магии творения и возможные перспективы подобных идей, когда на арену выволокли два мешка. Их подтащили поближе к котлу, чтобы скованный мужчина мог видеть, один упал без движения, другой страшно дёргался. В соседних ложах явно заинтересовались, разговоры притихли. Вспоров первый мешок, достали женщину. Грубо, за ногу, оттащили к столбу, привязали на длинную верёвку так, чтобы могла двигаться. Её рыжие волосы кроваво-пыльным колтуном липли к разбитому лицу. Из другого мешка, уже с бо́льшими предосторожностями, выпустили здоровенную, с крупную собаку, обезьяну. Та завизжала, оскалилась и забилась в угол, между аркой дверей и стеной, ограждающей арену.

— А-а. А ты был прав, мастер. Смотри, это меланорский гамадрил. Особо крупный.

— Видал таких. А женщина?

— Да кто ж её знает. Баба и есть баба. У каждого можно найти такую вот, а то и парочку, чтобы на жалость давить при случае. Привычная шлюха, знакомая прачка, пригожая булочница или швея какая. Я уже видел подобные представления. Теперь гамадрил будет её, на глазах побитого капитана, трахать. — Здоровяк заметил удивление Аспена и рассеянно пояснил детали. — Натаскивают таких специально, дрессируют. Чтобы вот такие казни… нет, чтобы позорить как бы, наказывать, постыдное это дело — когда тебя трахает гамадрил. Только зря они это.

Обезьяну копьями выгнали из угла, оттеснили к привязанной женщине. Та уже немного пришла в себя, задёргалась на верёвке, пытаясь спрятаться за столбом, отступить подальше. Не имея возможности напасть на вооружённую стражу и явно опасаясь копий, гамадрил бросился на девушку, испуганный не меньше неё, но и страшно злой, доведённый почти до безумия. Трахать, вопреки ожиданию некоторых, не стал. Был не в духе, не знал бирнийского или просто не любил рыжих… Одним прыжком зверь взлетел несчастной на плечи, вцепился в голову. Не успели они даже упасть, как скальп рыжей тряпкой сорвался с черепа. Вторым укусом гамадрил располосовал оголённое бедро, трёхдюймовые клыки вспороли мясо до кости. Потом ошмётками растрепались пальцы, которыми женщина пыталась защититься. Всё произошло в считанные секунды, под ругательства Ювелира стража быстро отогнала зверя. Кровь растеклась на несколько шагов, швея, шлюха или прачка чуть вздрагивала, шаря растерзанной кистью о лишённый кожи затылок. Она умерла скоро, так и не вскрикнув.

— Сказал же я — зря. — Повторил силач, теперь уже совсем отворачиваясь от арены. — Правда, я-то говорил о том, что тёртый морской волк от такой безделицы и не подумает колоться. У него поди в каждом порту по рыжульке. Но эти безрукие дурни вообще всё запороли. Зверюшку перепугали, в мешке волокли, палками тыкали. Ну теперь им самим придётся гамадрила учить. Любовным утехам. А ты не подумай, тут у нас не каждый день такое, обычно культурнее. Бои по гномьим обычаям, вон, даже ложа специально для посла Боргранда. Пустует сегодня.

— Они, гномы, не поверили мне. Несколько лет назад. Но с тех пор я проделал немалый путь. Идти дальше стоит, заручившись серьёзной поддержкой.

— Иной раз — хороший противник лучше скользкого друга. Понимаешь меня, мастер? Мои караваны ходят через Боргранд, да и здесь, в Редакаре, воля владыки Мо́ддана имеет значение. О чём бы не шла речь, это стоит помнить. Не скрываю, как некие иные гильдийцы, что уже был немного знаком с твоими планами. Но честно начав — честно и продолжу. Полагаю, что «неверие» гномов маска. Они скорее не захотели оказать тебе помощь. Тем самым сокрыв тему от несведущих, а знающим — запретив её. Или нет. Кто знает? Я, разумеется, рисковать не стану. Но знай — верю. Не касаясь руками и репутацией идей, грёз, лишних издержек. — Он отпустил помятый ус, как бы раздумывая, есть ли о чём продолжать. — Собираешься к карсам, как я слышал?

Через несколько минут Аспен откланялся. Уходя, успел заметить, как многострадальный капитан умудрился изогнуться и здорово дать головой о край чугунного котла. Висок промялся. Упрямый мужик так ничего и не выдал. Должно быть, здесь и правда не имели достаточного опыта в пыточном деле. Что хоть немного, да радовало.

Выезжая через высокую калитку верхом, маг обернулся. Стража уже закрыла за ним. Тяжёлые ворота, казалось, и вовсе были заперты всегда. Бойницы и окна этой крепости, одной из многих гильдийских, не светились, не показывали жизни и движения внутри. Словно все события последних часов ему просто привиделись. Тронув бока кобылы шпорами, он неспешно двинулся в седую тьму городской ночи. Подковы тихо и ритмично цокали о брусчатку.

Заводя лошадь в конюшню, Аспен прошёл мимо Желтка, поздоровавшись негромко. Конь тряхнул головой, склонился, но как-то странно, преувеличенно осторожно. Артефактик быстро понял в чём дело. В стойле тяжеловоза, в здоровенном гнезде из соломы, спал человек.

— Кто здесь ходит? А ну, не тронь коняху, лицо откусит. — Прохрипел вдруг Эйден спросонья, не вытаскивая головы из-под жилета.

— Прямо так и откусит? Совсем? — Маг устало усмехнулся, рассёдлывая кобылу, продолжил. — В жизни ведь никого не кусал. Даже когда ты ему жуков под нос совал, хвастаясь.

— А-а-а… Ну значит насмерть залижет. Как там… прошло?

— Кто-то хитрит, подкупает капитанов Лиги, выведывает их секреты, закрытые гавани, «похищая» судовые журналы, а то и пиратствует под шумок. Карсы. Почти наверняка они. Пытаются отодвинуть Редакар подальше. Но тщетно, Редакар растёт и благодаря, и вопреки. Вопреки желанию и интересам Боргранда, что куда важнее карских подначек. Чем кончится — неизвестно, но нас эта возня касается мало. Редакар давно не часть Бирны, купцы Лиги интересуют меня… не больше, чем я их. А гномы… да хер их разберёт. Тоже, наверняка, чего-то плетут. А у тебя что?

— Остерегайся лайонелитов. — Буркнул хриплый голос из-под соломы. — И не бойся выпивки. Или наоборот.

В конюшне послышался храп, и кто-то громко пустил ветры. Аспен спешно зашагал к выходу, уверенный, что Желток так в жизни не смог бы.

Престарелый рыцарь, наблюдавший за борделем из окна в доме напротив, взглянул на карманные часы. Дорогущие, даже в истёртой временем позолоте, они безотказно служили ему уже тридцать два года. А до него — наверняка ещё кому-то, и не менее верно. Механические часы были большой редкостью. Даже теперь, с распространением в Редакаре печатных прессов, паровых молотов, доменных печей, сложных ткацких станков и прочего. Рыцарь потёр глаза. С усилием отогнал от себя пустые рассуждения о техническом прогрессе и скоротечности времени. Глаза сверкнули тускло-зелёным, будто два полированных верделита на строгом, измождённом лице. Обмокнув острое гусиное перо в чернильницу, лайонелит сделал короткую заметку. «Второй в три сорок. Поднялся в покои. Первый в конюшне.»

За дверью послышались шаги, лёгкие и осторожные, потом такой же стук. Условный сигнал, хотя он и по шагам легко узнавал оруженосца. Юноша доложил то, что рыцарь и так знал, после чего поспешил обратно на пост. Всё это почти в абсолютной, непроглядной тьме никак не освещённой комнаты. Полумесяц, теперь сокрытый низкими тяжёлыми тучами, показывал всё меньше. Не помогали светлые, в побелке, стены, редкие на улице фонари, факелы или жаровни. Даже мышь бежала по водосточному желобу у края дороги вслепую, ориентируясь по памяти и запаху. Только чёрный кот видел достаточно. Он рухнул на добычу с высокого забора, как коршун, точно и метко. Уже с хвостом, торчащим из пасти, огляделся по сторонам. Старый лайонелит ухмыльнулся, встретившись с таким похожим, пристально зелёным взглядом.

— Хорош, котище. — Прошептал он себе под нос, снова всматриваясь в конюшню.

Нет, не только кот здесь мог видеть так. Пожилой рыцарь, не спавший и часа в сутки, был даже лучшим, более внимательным, зорким, терпеливым наблюдателем. Подмечал и записывал всё, что только могло иметь значение. Пожалуй — один из самых надёжных соглядатаев ордена. Его укрепляли вера и верность. Вера в такую далёкую, но вездесущую, приходящую во снах, если они достаточно выстраданы, богиню теней. И верность другому, не менее достойному поклонения, но не желавшему оного. Такие разные. День и ночь. Свет и тьма. Рыцарь беззвучно шевелил губами, вознося молитву Арана́йе. Поглаживая пальцами затёртый, но всё ещё явный рельеф на крышке карманных часов. Львиная голова, символ ордена святого Лайонела. Если не спать достаточно долго, лев переставал тикать шестерёнками и начинал глухо мурчать.

* * *

Следующие три дня пролетели быстро, шумно и деятельно. Скупали и продавали всякую всячину, спорили о ценах, радовались мелким коммерческим победам и возмущались чужой предпринимательской ловкостью. Шикарные апартаменты с видом на гавань постепенно заполнялись ларцами, флягами, мешочками и свёртками. На пятый день пребывания в Редакаре, Эйден так устал от людей, что не выдержал и практически сбежал за городские стены.

Однако, бегство его было достаточно подготовленным, а значит — вполне могло сойти за тактическое отступление. Старый заплечный мешок чуть оттягивала бутылка тёмного эля и скромный узелок с сыром и яблоками, суля пару спокойных и приятных часов в одиночестве. Подкованные сапоги оставляли характерные следы в дорожной пыли, и вели эти следы всё дальше от суетливых прохожих, с дорог на дорожки, оттуда на тропу и козью тропку, сворачивая каждый раз туда, где бы никто не попался навстречу.

Примерно в часе ходьбы от Редакара, миновав пригородные сады и жиденький местный лесок, он заприметил подходящее каменистое взгорье. Поросший жёсткой тёмной травкой холм как бы отгородился от случайных путников, с одной стороны — труднопроходимым крутым курумником, из крупных, с воловью голову, камней, с другой — негостеприимными зарослями особой муравьиной акации. Она-то и привлекла внимание Эйдена. Остановившись, разглядывая полые колючки и бегающих по ним муравьёв, он вдруг почувствовал на лице исключительно свежий, пахнущий солью ветер, а потом и услышал близкие волны. Уходя дальше от наезженных дорог, он всё больше заворачивал обратно к морю. Усмехнувшись собственному чудачеству, бывалый лесовик уверенно углубился в колючие заросли. Спустя несколько минут и пару неизбежных царапин, он таки добрался до вершины взгорья, остановился перевести дух и, оглядевшись, заулыбался по-настоящему. Открывшийся вид стоил всех трудностей подъёма. Небольшая узкая заводь внизу, также заваленная камнями, тихо плескалась мелкими, хаотичными волнами. До настоящей морской глубины было с сотню шагов на восток и отсюда она казалось ровной гладью, покрытой мелким белеющим орнаментом. Чуть правее, на фундаменте из естественной желтоватой скалы, возвышался обветренный остов старой известковой кладки. Эйден помедлил, предвкушая чистое удовольствие исследователя.

Раньше, неизвестно уж — сколь давно, здесь стояла шестигранная башня, порядка семи шагов в диаметре. Сейчас самый большой кусок стены был немногим выше человеческого роста, а кое-где кладка и вовсе выкрошилась до пояса. Эйден сапогом сдвинул каменное крошево, ветки, листья и прочий нанесённый мусор. Положил пыльный плащ на пыльный же каменный пол. Неспешно уселся, выбирая положение. Дунул на крупную мраморную глыбу перед собой, собираясь использовать её в качестве стола. Выставил в кружок бутылку, оловянный кубок, сыр на промасленной бумаге и маленькое краснобокое яблоко. С моря задувало бодрящей свежестью, от окружающего камня тянуло зябким холодком, но в большом пятне света среди руин было в меру тепло. Он привалился к стене, смотря через полуразвалившуюся арку входа на мелководный залив и дальше, на мельчающие скалы, торчащие из обрывистого берега.

— Ни-ко-го, — шёпотом протянул он.

Хорошее место, после всех этих торгашей, работяг, нищих, солдатни, моряков и проституток. Пахнет морем, а не… людьми. Всегда ли меня так раздражала толпа? И толпа ли меня раздражает? То ли дело Аспен. Вот кто знает, чего хочет. Великие мечты даже просто иметь здорово. Заразительное это дело.

Он с хрустом откусил половину яблочка, вытер с подбородка кисловатый сок. Размышляя о возможном воссоединении Бирны, о прекращении вражды между графствами, о силах Редакара, лайонелитах, небесных и ополчениях Хертсема — вновь вспомнил о Меланоре и его кастах, аранайцах, ирвилитах… А потом, неизбежно, и о Салагате. Богу не удалось примирить враждующие группы людей, ни там, ни здесь. Удастся ли им, тоже всего лишь людям, пусть и не самым простым?

Думать о высоком было приятно. Гораздо приятнее, чем беспокоиться о еде, тепле или ночлеге.

Он запустил руку во внутренний карман жилета, достал прямоугольный кожаный футляр. Новомодный жёсткий кошелёк, недавнее приобретение. Открыв — погладил два столбика серебряных бирнийских тейлов. Достал свой единственный золотой, новенькую редакарскую марку с потрясающе чёткой глубокой чеканкой. Посмотрел на свет, с одной стороны очертания зубчатой стены, с другой — мачта с парусом, и всё блестит аккуратной, промышленной полировкой. Торговля шла отлично, у него никогда не было столько денег. Достаточно было доказать качество эликсиров и местный гильдийский аптекарь пообещал скупить всё, что Эйден наварит. Рецептами тоже интересовался, однако теперь молодой алхимик оставил самое ценное при себе. Что можно было сделать с этаким богатством? Он похлопал ладонью по мощной старой кладке стены. Ну… на небольшой крепенький домик в пригороде уже бы, должно быть, хватило. Свежий сруб, крытый соломой, а если подкопить — и обожжённой красной черепицей… Уж если отъехать подальше от Редакара, вглубь Уилфолка — наверняка бы хватило и на два.

Мелкие чёрные муравьи облепили огрызок яблока и уже покушались на сыр. Один, вроде бы даже — уступающий размерами остальным, усердно тащил куда-то жёлтую сырную крупицу, вдвое больше его и, наверно, втрое тяжелее. До ближайших акаций с полыми колючками, служащими муравьям домом, было больше тридцати шагов. Огромных, для муравья, человеческих шагов.

Эйден рассмеялся, допивая эль и вставая, отряхиваясь, разминая затёкшие ноги. Уж что-что, а шагать он умел. Да и с направлением, обычно, не ошибался.

* * *

Протерев сапоги льняным маслом, нужно дать ему немного впитаться, а после насухо растереть чистой тряпицей. А на хорошую телячью кожу, должным образом промасленную и полированную, просто нельзя не засмотреться. Эйден засмотрелся. Обувка что надо. Месяц в седле и пешком не оставили и следа, голенище не потёрлось, маленькая подковка на низком каблуке чуть блестела.

Вернувшись под вечер, он привёл себя в порядок, почистил одежду от пыли пригородных дорог и решил поискать товарища. Служанка, стройная и симпатичная, как и все в этом почтенном заведении, рассказала, что видела мастера на заднем дворе, с железными господами. Эйден заказал в нижнем зале две бутылки вина, которое здесь было просто неприлично дорогим, и, придерживая их подмышкой, отыскал нужную дверь.

Задний двор оказался просторнее переднего, не такой вычурный и помпезный. Никаких роз, колонн или барельефов на фасаде. Крепкие деревянные столы с лавками, начисто метённая брусчатка, да частично затянутая плющом кирпичная стена, с калиткой, распахнутой в узкий проулок. Посреди двора азартно шумели лайонелиты, неодоспешенные, хоть служанка и назвала их железными господами, в форменных серых дублетах с чёрными рукавами и подбитыми ватой плечами. Пять-шесть рыцарей окружали стол, и что там происходило — рассмотреть было тяжело.

— Эйден. Давай-ка лучше к нам, — донёсся слева знакомый голос, — если заинтересуют кости — сыграем чуть погодя. — За одним столом с Аспеном сидел долговязый паренёк с худым лицом и внимательными глазами. — Познакомься, это Лю́тер. Лютер — мастер Эйден.

Паренёк поднялся, вежливо кивнул, приветствуя. Оказавшись повыше Эйдена и чуть не на полголовы выше Аспена. Протянутой руке вроде как немного удивился, но крепко пожал в ответ. От предложенного вина отказался.

— Благодарю, но воздержусь. Отец не велел.

— Юноше четырнадцать, — пояснил артефактик, — выпьем на двоих. Поддержи нашу увлекательную беседу, если случится меня поправить — не стесняйся. О чём это я… Да, при Аргайлах тоже бывали и засухи, и голод, и тому немало летописных свидетельств. Однако, урегулировать такие естественные невзгоды удавалось с куда меньшими последствиями и потерями. Немало мощёных дорог, речная торговля. Поставки из Золотой долины и Леммаса, в конце концов. А ведь хорошие отношения бывают только меж равными соседями. Между теми, чьи силы схожи.

— И велика ли цена таких «хороших отношений», если они заканчиваются, стоит лишь отлучиться отцу семейства? — Лютер чуть сутулился, будто ощущая неловкость от того, что вынужден не согласиться со старшим. Однако и соглашаться явно не собирался. — В вопросах престолонаследия нередко возникают такие…

— Шероховатости, — подсказал Аспен, улыбаясь одними глазами.

— Да. Шероховатости. Но лорды-наместники, безусловно, разобрались бы между собой. Как разбирались много раз до того. Выбрали бы лучшего, имеющего больше прав, поддержки, способностей. А «добрые соседи», леммасийцы и прочие, вогнали нож в спину.

— В спину, уже изрядно израненную заговорщиками-бирнийцами. Мы ведь говорим не о династии Аргайлов. И уж тем более не о конкретных её ветвях. А о стране, которая неизбежно ослабла, утратив управление и управляемость, после смерти десятков представителей высшей знати. Заметь, я не обеляю Леммас, Долину или Дахаб, а лишь отмечаю, что… они наносили удары по уже ослабленной Бирне. А если бы нам не случилось показать свою слабость — кто бы решился на подобное?

— Я вас понял, мастер. — Лютер кивнул, после непродолжительной паузы. Он был серьёзен и собран. — И уже слышал подобное. От купцов торговой Лиги, главным образом. Людям торговли не важно, с кем делать деньги, у них короткая память и… очень гибкие принципы. А рыцарство помнит. Не забывает.

Особая памятливость… а то и злопамятство, мстительность — были заметными, отличительными чертами ордена. Наряду со сдержанным, прохладным отношением ко всем известным религиям, эти неписанные догмы составляли характер и сущность специфического рыцарства Уилфолка. И потому довольно ироничным выглядело то, что основателя ордена, доблестного сира Лайонела, канонизировали вскоре после смерти. Которую он, к тому же, принял от основателей торговой Лиги Редакара.

— Это так, — подтвердил Аспен мягко и терпеливо, совершенно не задетый, — ведь рыцарству непрестанно напоминают. Отцы-командиры должным образом воспитывают не просто воинов, но солдат. Солдат уверенных и убеждённых, готовых выступить на неприятеля в любой день и час. — Артефактик взглянул на Эйдена, будто желая понять, следит ли он за беседой.

Эйден помедлил буквально пару секунд. Он уже некоторое время рассуждал в нужном направлении. Рассматривал прекрасно сшитый дублет паренька, явно исполненный из лучшего сукна. В цветах лайонелитов, с чёрным профилем льва слева на груди, точь-в-точь, как на офицерской форме, разве что без знаков различия.

— Сами же командиры, — поддержал он Аспена, не желающего, должно быть, проговаривать этого вслух самостоятельно, — берут на себя необходимость сомневаться и… прощать. Ради спокойствия собственных людей и во имя интересов графства. Государства.

— Что, разумеется, не означает, будто прозорливый владетель обречён пятнать честь, поступаться совестью и прочее, и прочее… Но не всегда суть и назначение приказа полностью соответствует словам, в которые он обличён. Политика. — И артефактик легко пожал плечами, подчёркивая обыденность сказанного.

— Политика. — Повторил паренёк чуть растеряно. Встретился взглядом с Эйденом, проследил, куда тот смотрит. — Это отец… велел носить не снимая, для тренировки, — он потеребил пальцами плетение кольчуги, выступавшей у расстёгнутого ворота. — Расту быстро, но худ. А тяжёлое железо должно помочь нарастить больше мяса на костях.

Эйден согласился, косясь на потягиваемое парнем молоко. Пил тот явно без энтузиазма. Должно быть — очередной наказ отца. Сменив тему, рассказывая о своей сегодняшней прогулке, молодой мастер мастерски же сменил молоко вином, выплеснув и налив так ловко и неуловимо, что рыцари, шумевшие поблизости, не имели и шанса заметить подмену. Лютер сомневался недолго, стрельнув умными глазами в сторону — благодарно кивнул.

Тем временем, за столом лайонелитов становилось всё жарче.

— Извечный Лем поможет, извечный поддержит, — бормотал вполголоса статный красавец с волосами до плеч, в расстёгнутом серо-чёрном дублете. Он усердно тряс стаканчик с костями, будто стараясь намешать себе удачу. — Дай мне восьмёрку. Дай восьмёрку, и я пожертвую жрецам трёх баранов!

Бросок, кубики застучали по столу, все на секунду затихли. И взорвались удивлённым гулом, когда кости остановились.

— Эге-е-е! — вскричал бандитского вида агринец, скребя грязными ногтями щетину на остром подбородке. — Теперь ничья. Так ты не отыграешься. Перебрасываю в последний раз, и ежели ваши боги на меня осерчали — так и быть, пойду в степь пешком и босой. Играем на всё, коли не убоишься! Давай. Боги любят отважных, клянусь бородой моего отца!

— Клянусь бородой твоей матери — мы будем играть, пока кости не рассудят победителя. — Лайонелит шваркнул кулаком по столу, его товарищи вокруг шумели, соглашаясь.

Агринец усмехнулся, с рыком и вызовом, потёр на удачу тяжёлую золотую серьгу. Сдёрнул с плеч дорогой расшитый плащ, бросив его прямо на брусчатку. Тем самым демонстрируя пренебрежение к деньгам и увесистый тесак на подвесе под мышкой.

— Давай ессахал танилцсандаа э-э-х! — бросок, мгновение тишины, общий крик. — Шесть и три! Девять! Вот оно как! Должно быть, твой бог больше любит меня. Только не плачь, не всем везёт в игре. Зато твои волосы красивее, чем у всех моих жён. Эге-е-е…

Рыцарь был мрачнее тучи. Нетерпеливо дёрнув головой, сгрёб кубики в горсть. Подышал в кулак, сверля глазами соперника. Врага. Бросок, тишина. Девятка. Крик.

— Ах ты ж мать!

— Быть не могёт!

— В жопу ж… чтоб… подряд!

— А я видел подобное, — почти неслышный за криками товарищей, говорил офицер. Невысокий, тихий блондин с бесцветными бровями. — У ткачей играли ещё в зиму. Тогда капитан был…

— Не судьба тебе забрать своё. — Степняк лыбился широко и жестоко. — Ой, то есть моё. Теперь-то это точно моё. Бы зывтай баай. — Он начал сгребать монеты со стола. Горстями, скребя грязными ногтями по дереву.

Длинноволосый лайонелит вскочил, выпятил вперёд волевой подбородок. Двое рыцарей обошли агринца с флангов, будто заранее отработанным манёвром, при первом движении того — схватили, выкрутили руки. Впечатавшись лицом в стол — степняк уже не улыбался. Косил злым чёрным глазом на тесак, извлеченный из ножен и уносимый из поля зрения.

— Произвол творишь, бы таныг оойлгло… — ядовито прошипел он. — Гильдийцы узнают. Не похвалят.

— Да что мне… — начал было длинноволосый.

— Да что мне твои гильдийцы? — Негромко перебил его офицер. Из лайонелитов он единственный всё ещё сидел. Остальные затихли, ждали. — Тебя не грабят, не бьют, не неволят. — Блондин шевельнул белёсой бровью, рыцари отпустили руки, но остались на месте. — Сел играть — так доигрывай. Уверен, в третий раз подряд ничьей не бывает.

— Это серебро мне нужно, — процедил агринец, держась больше озлобленно, чем испуганно. — Ростовщикам ровно столько должен. Был. — Он медленно потянул руку к оставшимся на столе монетам.

— Так ставь золото, — спокойно ответил офицер.

После чего метнулся вперёд, ухватил степняка за ухо и сдёрнул вниз. Через секунду, тихо звякнув, тяжёлая золотая серьга легла на середину стола.

— Баагш, — хрипло протянул агринец, держась за порванную ушную раковину. Кровь текла сквозь пальцы, капала на плечо. — Играем.

Кинули кости. Рыцарю выпало пять, степняку восемь. Сгребая остатки монет и пряча испачканную серьгу, он, хоть и выиграл по-крупному, больше не улыбался. Ему не мешали, не пытались задержать.

— Гхм… — Эйден негромко откашлялся, стараясь не пялиться на группу лайонелитов. — Не люблю азартные игры. Уж слишком они азартные.

— А мне как раз нравится. — Аспен отвлёкся от созерцания дорожки из чёрно-красных капелек. — В смысле… не уши и прочее. Но кости. Кости — это нечто особенное.

— И как бы в подтверждение нашего разговора, — неожиданно уверенно выпалил Лютер, — исход дела зависит от решительности и жёсткости командира. Прояви слабость — и пролилось бы куда больше, чем пара капель. Тесак, стилеты, стража и виселицы… Некоторые приезжие слишком дерзки, наглы и бесстрашны. — Он засопел, смущаясь. Закинув в рот очередной кусочек маринованной телятины — пояснил. — Так отец говорит. Но я согласен, конечно.

Эйден рассматривал красивое тёмное блюдо с ровненькими кубиками сырого мяса. Добротная редакарская телятина, кислый виноградный уксус с Сарда, меланорские пряности… Наигравшиеся лайонелиты за соседним столом пили и закусывали тем же. Традиционное местное блюдо. Называется килёвкой, вроде бы. Закуска моряков, ждущих килевания судна.

— Вспомнилась тут, между делом, — заговорил Эйден, вежливо отказавшись от мяса, но продолжая задумчиво на него коситься, — одна история. Не вполне застольная, правда. Потому заранее прошу прощения. — Аспен и Лютер кивнули, готовые слушать. — Только чуть не дождавшись окончания срока вербовки, повезло мне попасть на Колючие холмы. Про те дела, должно быть, слышали. И встал над нами ротным лейтенант Чейз. Суровый, ох суровый мужик, как дуб твёрдый, а требовательный — прям злая мачеха в мундире. Его боялись больше смерти, а любили не больше поноса. И был при нас же десятником сержант Флемминг. Внимательный такой, понимающий, мягкий человек. Бойцы даже леммингом иной раз дразнили. Но по-хорошему тоже, не зубоскаля. Он ещё как-то родного дядю напоминал. Хотя… может только мне и напоминал, так как был отдалённо похож. Да и особенно понимающим, возможно, казался только в сравнении со сволочью ротным. — Эйден чуть погонял во рту неприлично дорогое вино. Проглотил, вроде бы чуть натужно. — Если десятник позволял разводить костерки из шишек и хвои во второй линии охранения, то при лейтенанте приходилось давиться холодной, а то и вовсе сырой кониной. А ведь та нередко была изрядно подтухшей, так что срались часто. Не ссорились, а просто… буквально. При этом, если сержант Флемминг всё понимал и лишь приказывал закапывать на глубину пары лопат эти… симптомы, то Чейз запрещал гадить вне выгребных ям, коих было четыре на шестьсот человек. От чего гадить, разумеется, не переставали, ибо это желание бывает посильнее приказов, пусть бы даже и целого полковника, а вот наказаний, в том числе и телесных, получали изрядно. И по морде случалось, и по спине, кулаком, сапогом или витисом. Крепкая такая палка, для воспитания, — пояснил он, хотя, разумеется, оба слушателя с вопросом были знакомы. — И вот, во время отражения очередной атаки, когда бойцов уже оставалось поменьше, а дерьма в окопах побольше — ротный пал. Бесславно обделавшись вне выгребных ям, с глубокой вмятиной на затылке. Кто знает, может даже полученной от врага. Хотя, насколько я могу судить, в тот раз небесные так далеко ещё не забирались. — Эйден чуть помолчал, припоминая детали. — Дядюшка Флемминг, правда, тоже не дожил до «победы». Его насквозь пробило рыцарским копьём. Однако из самой толчеи сержанта вынесли любящие солдаты, напоив перед смертью дефицитной водой и прикопав честь по чести, на положенные два метра. В таком месте, где наверняка не было говна. И даже камушками прикрыли, вроде как от падальщиков, но я сам старался, выбирал так, чтобы и покрасивее было.

* * *

Проснувшись в сушилах, прямо под крышей амбара, Кьяра некоторое время растерянно моргала, пытаясь припомнить, где же находится. Прошлогоднее сено было сухим и колким, при попытке почесаться, травяная труха посыпалась сквозь щели в дощатом настиле, чуть кружась и вращаясь, на утоптанный земляной пол с редкими следами навоза. Она проследила за полётом этой колючей пыли, чувствуя, как жжение в ссадинах возвращается. Оглядела содранные ладони и локти, удивляясь, что всё же смогла забраться сюда без лестницы, по бочкам и ящикам, да ещё впотьмах. С трудом сглотнула. Пересохшее горло болело, язык высох и распух, левая сторона лица непривычно немела.

Кьяра аккуратно, кончиками пальцев, ощупала скулу и щёку, разбитые губы, потёрла слезящиеся от пыли глаза. С трудом ворочая языком — прошлась по развороченным дёснам, считая пустые лунки. Раз, два, три… четыре. Слева не хватало четырёх зубов. Их осколки порезали щёку изнутри, ту раздуло, и она будто держала во рту здоровенную сливу.

Вчера девушке не повезло. Её спелую, чувственную красоту оценили не те люди. Началось всё привычно, с жадных взглядов и восторженных комплиментов, потом были щедрые угощения, заверения в любви и звонкие монеты. Потом настойчивость, грубость, обескураживающая жестокость. Она еле унесла ноги, уже многократно изнасилованная и избитая. Бежать домой, к мужу, Кьяра страшилась. И не знала, чего боится больше. Того, что угрюмый простак наконец догадается о лёгких нравах супруги, и таки прибьёт её окончательно, или, что взглянув на неё такую, изувеченную и опозоренную, сам скривится в омерзении.

Просидев ещё несколько минут, борясь с отчаянием и беззвучно плача, Кьяра всё же решилась. Кое-как сползла на землю, потревожив грязные ссадины, тут же подобрала большой кусок мешковины, ловко перекинула через голову, завернувшись и подвязав у пояса. Вышла своеобразная ряса чуть ниже щиколоток. Грудь в чёрных гематомах и обрывки юбки скрылись под грубой колючей тканью. Шлёпая ноющими ступнями по грязи скотного двора, придерживая руками низ живота, она спешно засеменила прочь. Выйдя к дороге — обогнала крепкую короткую телегу, запряжённую могучим тяжеловозом. Сутулясь и кутаясь в мешковину, чуть потрясываясь, как в лихорадке, девушка ковыляла на запад.

— И стоило выезжать в такую рань, чтобы плестись неторопливее улитки? — Эйден грыз яблоко, иногда давая кусочек кобыле Аспена, привязанной сзади к телеге поводьями. — Посмотри, нас обгоняют нищенки…

— Будь в домике хоть одной улитки подобное, — артефактик мотнул головой назад, — она бы передвигалась ещё осторожнее. Не слушай его, Желток, скачки ниже нашего достоинства.

Желток пошевелил широкими ноздрями к чему-то принюхиваясь. Флегматично всхрапнул, явно не собираясь слушать торопыг или, тем более, куда-то там скакать.

— Ну так что? Ты ведь понял меня.

— Понял, — согласился Аспен, не без ворчания в голосе. — Сам тогда давай. Раз уж такой внимательный. Да попону достань, хоть укроем, смотри, как дрожит.

— Эгей, женщина, не беги так. Давай сюда, я на козлы пересяду, всё не пешком топать. Вижу — хромаешь. Накормим, не обидим.

Нищенка воровато оглянулась, пряча под рубище чёрные сардийские волосы. Не ответила, припустила почти бегом, только сильнее ссутулившись.

— Ну вот, — буркнул Аспен невесело. — Но догонять не будем, только больше перепугаем.

— Да понятно. Ну что поделать… Всем насильно не помочь.

Большие колёса в железных ободах трещали мелким гравием тракта. Желток тянул ровно и неспешно, изредка встряхивая головой, отгоняя просыпающихся мух. На гружёной телеге всё было наилучшим образом упаковано, уложено, перевязано и накрыто просмолённой холстиной. Общее настроение уверенности, основательности и даже определённого воодушевления — располагало к разговорам.

— Набрали много, поначалу не верил, что всё войдёт. — Эйден поёрзал, удобнее устраиваясь на мешке с фуражом. — А потом не верил, что наш здоровяк такое потянет. Не в смысле сдвинет, то-то и верховая осилит, да даже может и мы сами, а вот в дальнюю дорогу, по колеям да в подъём…

— Потя-я-янет. Ещё как. Почти чистокровный шайр. Да и торопить, повторюсь, не будем. Телегу отыскал что надо, оси крепкие, борта высокие, загляденье. Но и чинить сей добротный дилижанс в пути — задача не из простых. А потому предпочту сделать всё, — артефактик умело поддёрнул поводья, объезжая лёгкую каменистую насыпь, сползшую со склона после дождя, — чтобы с этой задачей не сталкиваться.

— Мудро. Почти как вчера, с Лютером. Ну-у задвинул. Прям как я после абсента.

— Ты ж спрашиваешь?

— Ну да. Интересуюсь. Целая лекция на тему международной дипломатии. Я, хоть и пытался помочь, где спрос на помощь заметить получалось, да ведь и сам в теме немного плаваю. Чуток совсем. В лягушатнике.

— Не прибедняйся и не удивляйся. Я ж через раз эту шарманку завожу, — ехидно усмехнулся Аспен, явно увиливая от подробного ответа. — Отец парня — видный чин среди лайонелитов. Один из тех, с кем не мешало бы контакт наладить. Связи, так сказать. Протекция сильных.

— И как, получилось? Наладить-то.

— Частично, как всегда. Но на месте, как видишь, не стоим.

Ступицы деревянных колёс, хоть и свежесмазанные, монотонно поскрипывали. Мимо тихонько проплывала ясная ореховая рощица.

— Понимаю. Возлагаешь на орден святого Лайонела большие надежды? — Эйден почесал под рубахой, бугорки неровно сросшихся рёбер теперь прощупывались меньше. Сказывалась хорошая еда.

— Скажем так — рассматриваю рыцарей, как одну из заметнейших сил страны. Что очевидно. Собственно, орден небесных так же своим вниманием не обделил. Я ведь из Боргранда через Хертсем иду, помнишь?

— Помню, но ты не стесняйся, ещё расскажи. Тандем умелого рассказчика и не менее умелого слушателя — сокращает любой путь вдвое. — Он широко улыбнулся, закидывая ноги на откидной задний борт.

— Согласен и всегда готов. Вот только, пока далеко не ушли, во всех смыслах, что там про Лютера-то… Вчера не успел спросить, что ты дал парню? Надеюсь, ничего что бы…

— Да ладно тебе, конечно — ничего. Всего-то сбор от паразитов в кишках. Чуть пижмы, побольше алтея и девясила. Хороший такой сбор, хороший такой мешочек. Будет раз-два в месяц отваром чиститься, да глядишь — мясом и обрастёт. Если на сырую телятину слишком не налегать. Ишь… тоже мне — деликатесы. Тьфу…

* * *

Продираясь через кустарник, овцы нередко оставляют на цепких ветвях пряди шерсти. Совсем немного, так, что и овца не заметит, и пастух внимания не обратит. Однако эти сероватые клочки, столь незначительные для существ огромных, невероятно ценны для ремеза, крошечной, меньше воробья, шустрой пташки. Он, ремез, постоянно наведывался к этим зарослям на окраине дубравы. Везло не каждый день, но, когда удавалось приметить перегоняемых овец, отличный материал уже наверняка ожидал на кустах вдоль тропок. И сегодня денёк вышел урожайным. Перепархивая с ветки на ветку, ремез ловко подхватывал и складывал шерсть так, что через несколько минут уже нарастил пышные белые «усы», длиной в полтора раза больше самого себя. Лететь с таким пучком было неудобно, ветер сдувал в сторону, но, взмахнув сильными крылышками не одну тысячу раз, птица всё же добралась до дома.

Но дома на месте не оказалось. Стройный высокий дубок, росший здесь уже лет двадцать, то есть совершенно неподвластную пониманию ремеза вечность, свалили и бодро чистили от лишних ветвей лесорубы. На соседних деревьях взволнованно щебетали те его родственники и соседи, что гнездились здесь же.

Кособокий селянин, прохаживающийся внизу, распрямился, кряхтя и ворча что-то себе под нос. Заметил на одном из поваленных стволов новое гнездо. Аккуратно отделил от ветки всё ещё дивясь птичьему мастерству. Гнездо было искусно свито из травы, шерсти и пуха, формой оно напоминало детский башмачок. Таких башмачков в его мешке уже накопилось порядочно, подобные птичьи яйца, хоть и были очень мелки, всё же как-то разнообразили привычную похлёбку, придавали интересный аромат, дух, оттенок вкуса. И кроме того — позволяли собиравшему их отлынивать от работы на общей кухне под достаточно благовидным предлогом.

Селянин заприметил «усатого» ремеза. Растерявшись совсем ненадолго, тот, с подлетевшей тут же самочкой, отыскал новую подходящую развилку в ветвях. Добытая шерсть быстро пошла в дело, ловко переплетаемая сеном и палочками. Мужик, присевший за кучей хвороста и незаметный остальным работягам, так и засмотрелся на них.

«Счастливые. Глупые, простые, неунывающие пичуги, — думал он, высасывая очередное маленькое яичко, — даже не умеют грустить. Не осознаю́т, не знают потери. Дерево пало — найдут… тут же нашли другое. Нет гнезда — вьют новое. Святая простота. Совершенно чистая глупость. Не отличимая от седой мудрости. Исцеление в труде, совсем, как бабка наказывала. Иль нет? Какое же исцеление, тут даже и лучше. Нет увечья, нет и нужды исцеляться. — Селянин попытался выпрямиться, но искривлённый позвоночник ожидаемо не́ дал. — А было время, когда и я также пел, прыгал, ни черта не понимал и гадил с лёгкостью, часто и без натуги. Подумаешь, спина. Подумаешь, детишки. — Мужик припомнил мор, унесший семью. Втянул очередное яйцо. Здесь попался мелкий сизый зародыш птенчика, упруго скрипнул на зубах. — Свил бы… тьфу, срубил бы новую хату. Птенцов-детишек опять наделал. Прыгали бы, пели и гадили уже они. Что помешало? Избыток ли разума, недостаток ли глупости? Когда уже не глуп, но ещё не мудр. А летать, да и стоять прямо, уж и не сможешь. Что остаётся, когда осталось так мало?»

Он тяжело поднялся, вертя в руках пустое гнездо, похожее на детский башмачок. Умиляясь и вспоминая, завидуя птицам, неспособным осознать боль потери, побрёл в сторону полевой кухни. Зная, что и на новом дереве ремезам не будет покоя, но и это их не остановит, ведь впереди ещё целое лето и мягкая осень, то есть целая куча времени. Для такой мелкой пташки.

Тяжёлые волокуши взрывали дёрн, продираясь через сырую низину. Грузные волы послушно тянули вперёд, за бровку взрыхлённой глинистой почвы и дальше, до новой лесопилки. Нейт остановил животных, окликнул помощника. Вместе они сняли цепь с привезённых брёвен, сложили их к остальным, ворочая длинными, в рост человека, деревянными рычагами. Столько древесины… И не какого-то сорного валежника, лучшие пробковые дубы рубили, корчевали, распускали на доски, врывали в землю. Нейта мучили противоречия. С одной стороны — уничтожать такое добро было чистым варварством, он знал цену пробке и всё пытался высчитать, сколько ещё её можно было бы срезать с таких стволов за последующие годы. С другой — неизменно растущие укрепления внушали трепет. Бригады рабочих копошились впереди, как пчёлы в улье, гудя разноголосицей деловитой перебранки, визжа и постукивая инструментом.

— Над этой грязищей кинем мостки, через три дня тут можно будет маршировать, не запачкав сандалий, — Нейт похлопал ладонью по тёсаным столбам, опорам для будущего настила. — И поднимать материалы на ближайшие высоты будем, не огибая оврага, вдвое быстрее.

— Так грязищу мы и развели, — негромко протянул Иоргас, говоря медленно, словно жуя жвачку, похожий на тяглового вола ещё и этим. — Не мы с тобой. А все мы. — Он указал округлой, тяжёлой рукой на лесопилку и дальше, на покрытые людьми холмы.

— Нашёл о чём думать. Травку жалеешь? — Нейт рыкнул на куда более крупного, плечистого помощника, напоминая ещё и самому себе, кто тут главный. И старательно отмахиваясь от мыслей о драгоценной дубраве, расточительно вгоняемой в грязь.

У его семьи были фруктовые сады, оливковая роща и даже виноградники, пусть и не такие плодовитые, как на вулканической почве Сарда. Нейт знал, что деньги таки растут на деревьях, но, чтобы их собрать, бережливости необходимо не меньше, чем труда. Здесь бережливостью и не пахло. Пахло свежей щепой, рабочим потом и промасленным железом. И за всем этим, как-то неуловимо, но очевидно, ещё и удалью, отвагой, славой…

Карсов вал, система старых укреплений, перечеркнувшая от моря до моря узкий перешеек, отделяющий Карский полуостров от материка и бирнийских земель, будто очнулся от многолетней дрёмы. Как после долгой зимы проклёвываются первые побеги, так и окрестные холмы всё заметнее светлели рубленой древесиной. Лучшим пробковым дубом, росшим здесь долгие десятилетия. Рвы углублялись и ощетинивались кольями, земляные валы росли, укрепляясь мощными сваями, дозорные башни тянулись ввысь. Старый каменный форт щерился новыми зубцами стены, будто крепкий старик, исхитрившийся отрастить новые зубы.

Нейт предвкушал нечто особенное. Скорое начало настоящей жизни, полной свершений и смысла. Его не так давно приняли в состав самого привилегированного подразделения армии карсов — «Железные рёбра». И, как истинный неофит, он жаждал скорее показать себя в деле. Тяжёлые фаланги́ты, закованные в лучшие латы местного производства и вооружённые традиционными алебардами — экипировкой они превосходили большинство рыцарей из соседней Бирны. И при случае высмеивали последних, глумясь над славой так называемых железных львов и зовя их тряпичными псами Редакара. Однако, пусть даже не всякий из осмеянных лайонелитов мог позволить себе сразу кольчугу, меч и боевого коня, растущую силу свободного Редакара чувствовали и здесь. Да и весь Уилфолк, возможно — сильнейшее графство раздробленной Бирны, тоже так или иначе выступал на стороне торговой Лиги.

— Господин, быкам бы напиться, — робко промычал Иоргас, вырывая юношу из задумчивости. — И мне бы не помешало. Горло смочить.

— А? Я те дам пьянство! Третьим запрягу, до утра таскать будешь! И не господин я, не с дворян. Поворачивай упряжку!

— Не господин? — Тяжёлые, мясистые черты лица составили пару глубоких складок. — Так почто ж ты, индюшонок злобный, на меня всё утро орёшь? Аж заплевал…

— Что-о-о? — Нейт только обернулся, полный удивления и негодования, как увесистая шершавая ладонь шлёпнула ему по уху. От звучной оплеухи он на секунду потерялся, неловко бухнулся на задницу, прямо в разбитый до грязи дёрн. Тряхнул головой, очумело озираясь и придерживая рукой ушибленное ухо. Сфокусировал взгляд на здоровяке. Потянул из-за пояса плотницкий нож.

— Ты чегой-то удумал? — Иоргас тоже выглядел удивлённым. Он отошёл на шаг назад, неуверенно поднимая деревянный шест, которым ворочали брёвна. — Обиделся? Так я ж тоже обидеться мог, ты меня трижды дурнем назвал. И один раз толстой жопой. А ведь не господин.

— У-ух… Дикари… — прошипел Нейт, поднимаясь на ноги и оценивающе поглядывая на здоровый дрын в здоровенных руках. — Ты откуда к нам такой прибился? Ранимый… — он демонстративно спрятал нож, как бы предлагая перемирие, но держась чуть надменно, подчеркнуто развязно. Чтобы даже сторонний наблюдатель не мог заподозрить его в трусости. — Про Железные рёбра слыхал? Про субординацию?

— Про рёбра — да. — Выразительные коровьи глаза смущённо потупились. — Второго не понял. Сложных слов не знаю. Я правда нездешний.

Волы, неторопливые до крайности, тянули пустые волокуши не быстрее, чем гружёные. Иоргас шёл следом, кивая и осторожно поглядывая по сторонам. Нейт учил, просвещал, рассказывал, попутно похлёстывая воловьи бока хворостиной, без видимого, впрочем, эффекта.

— И-му-щес-твенный ценз, понимаешь? Не «кровное благородство», — фыркнул он с презрительной насмешкой, — а реальные заслуги и качества конкретных людей, способных либо не способных обеспечить себя должной экипировкой. Смекаешь? Там, — карс неопределённо взмахнул рукой, — важнее, кем были твои предки, деды, прадеды. А у нас каждый сам делает свою жизнь. Коли с головой всё как надо, коли трудиться не боишься — всегда себе заработаешь. Да не только на одеться-обуться, а ещё и на латы, оружие. А вместе с ними и уважение. Заработаешь. Смекаешь?

— Да, — робко лгал здоровяк, напряжённо посапывая. В его большой голове пока не помещалось столько противоречий. — Латников видел. Красивые. У тебя тоже такие? Сам укупил, тут плотничая?

— Да! В смысле — нет, — Нейт закатил глаза, живо жестикулируя, — давай снова и по порядку. Я из Железных рёбер. А значит — лучшие латы и всё чин по чину, ещё увидишь. Но купил, конечно, не сам. На них годы в одиночку работать, так скопишь — да уж седой и полулысый, помирать пора. С одного фаи́ма…. А, ну да. Фаим — это как бы клан, община или… не знаю. Три-пять семей, тридцать-сорок человек, работают обычно вместе, сообща одним делом заняты. У моего фаима сады, говорил вроде, хорошие яблоки, орех, оливки. Виноград даже. Неплохой. Так вот с фаима и собирают фалангитов, когда одного снарядят, а когда и несколько, смотря сколько земель, народу, как хозяйство богато. Смекаешь?

— Да, — уже чуть увереннее кивал Иоргас, задумчиво укладывая и закрепляя цепью брёвна. — А как же… знать? Господа?

— А что господа? Живут себе, не слишком задираются, разве что сапожки помягче, да плащи поярче. И средь фалангитов не выделяются.

— В Золотой долине не так. Простолюдины у нас не воюют. До оружия не допускаются. Знать — знай себе скачет туда-сюда, там сшибутся, тут схватятся. Но поля, особенно по осени, не топчут.

— Как у нас — народного гнева страшась?

— Нет. Не портят то, что любому сгодится, кто бы верх не взял. А нам, крестьянам, и всё равно. Какая разница, кому урожай сдавать?

— Чудн о́, — хмыкнул Нейт, перепрыгивая грязную колею. — На нашем полуострове от того и изобилие, и порядок, что все при деле, все на собраниях говорить могут. Все имущие. А у вас вон…

— А у нас что? Тоже сытно, тепло. Всех соседей кормим, в хороший год от зерна амбары ломятся. Это в Бирне всё не так, что дожди, что засуха — всё неурожай да неразбериха.

— И то верно, — усмехнулся молодой карс, всегда готовый высмеять бирнийцев. — У этих только грызня на уме, никто работать не хочет — одни наёмники в стране.

— Смотри-ка, и здесь они. — Эйден недовольно оглядывался по сторонам, щёлкал суставами пальцев и бурчал. — Вояки, мать их так. Никто работать не хочет — всюду одни наёмники.

— М-м-м… да. — Аспен тоже был не в лучшем настроении, но держался куда сдержаннее товарища. — Но не стоит беспокоиться. Я кое-что слышал о причинах и поводах этой… возни. Подготовки. Торговая Лига Редакара немного поджимает, чуть поддавливает. Вот карсы и зашевелились. Но ты не думай, они и сами не дураки похвастать. Нахохлятся, нахмурятся, полирнут латы, побренчат оружием. Карсов вал — не только единственные сухопутные врата в их земли, но и заметная вывеска, витрина, лицо. Само впечатление готовности и несокрушимости значит много больше реальной полезности старых укреплений.

— Пошумят, да перестанут?

— Да тут даже до шума дело не дойдёт, я тебе говорю. А мне, в свою очередь, не последние гильдийцы нашептали. Хотя, пожалуй, даже и без них было бы очевидно.

— Дай бог… Вон, смотри, здоровый какой бугай, такие брёвна тягает, у меня при одном виде поясницу схватило. Не хотел бы с таким крепышом в бою увидеться. Да и сейчас их видеть не хочу. И обонять. Может — объедем, да вдоль берега? Всё одно дубраву разворотили, одна грязь да зловоние.

— И правда, — артефактик тронул поводья, безукоризненно послушный Желток свернул с разбитой дороги, по мягкой лесной подстилке колёса пошли ровнее. — Небольшой крюк, но оно того стоит. Чуешь — уже и дышится легче.

Эйден согласно кивнул, вдыхая полной грудью. Ближе к берегу дубы уступали место морским соснам. Тёмные корявые стволы не смотрелись болезненно, даже напротив — были особенно живописны. Их длинные парные иголки давали лёгкую ажурную тень, неуловимо волнуясь при каждом дуновении океанского бриза. От созерцания далёкой синевы воды и неба отвлекла белка.

— Шустра. — Добродушно отметил Аспен, провожая глазами скачущего с ветки на ветку зверька.

— И вкусна.

— Они нередко бешенством болеют. И чумой.

— Все чем-нибудь да болеют. — Эйден вытащил из-под промасленной ткани объёмную торбу и неспешно разбирал, сортировал, перекладывал свои травы. — И я чувствую в себе небывалые силы и даже некоторое желание им помочь. Ну… тем, кто болеет.

Лониа́но, ближайший к перешейку город, особого интереса для магов не представлял. Он напоминал тусклый кусочек Редакара, а точнее — не самую впечатляющую часть его порта.

Собственно, старым портом Лониано и был. Обжитая бухта, рыбацкие и торговые суда, обгаженные чайками скалы да лёгкое ощущение запустения. Чума, пришедшая сюда лет десять назад, здорово потрепала город, который так и не смог полностью восстановиться, и теперь напоминал битого жизнью, обветренного моряка. Однако товары, произведённые на всём полуострове, всё ещё уходили морем именно отсюда. Металл, часто — знаменитое карское оружие и доспехи, ткани, сложные столярные изделия, всё это дешевле и быстрее доставлялось кораблями, чем обозами, хоть до Редакара и было рукой подать.

Проезжая мимо города, Аспен показывал и рассказывал. Сам он тут никогда не бывал, но знал побольше иных местных. Ланиано считался первым карским городом, основанным на полуострове. Давно, века назад, племя карсов было оттеснено с территории современной Бирны более многочисленными и воинственными племенами, тогда ещё не считавшими себя одним народом, но уже говорящими на схожих диалектах. Мигрировав на полуостров, карсы как бы зажали себя в угол. Угол, надо признать, довольно хороший, светлый и удобный для обороны. Преградив узкий перешеек укреплениями, поначалу — примитивными рвами и частоколами, а после и сложной сетью стен, фортов, дозорных башен, они уселись так крепко, что их толком и не пытались сковырнуть. Всё больше обживая полуостров, взращивая новые города и рассыпаясь деревеньками от моря до моря, карсы добились заметного успеха, процветания, которому старые враги могли только завидовать. За своим знаменитым Валом они пережили подъём Бирны, страшную бирнийскую смуту, возвышение свободного Редакара и наблюдали за последующими войнами раздробленных графств со вполне понятной ухмылкой.

И в торговой Лиге Редакара тоже улыбались, подобострастно и заискивающе, кивая и кланяясь. Но с годами улыбки купцов становились всё холоднее, надменнее. Их стены, флот и богатство тоже непрестанно росли. Росли быстрее, чем все ожидали. Теперь гильдийцы раскидывали щупальца своего влияния далеко, имея интересы и вес в Меланоре, Леммасе, Золотой долине, Дахабе и Пиньиньской империи. Разве что Боргранду они всё ещё улыбались по-прежнему, только перед владыкой Модданом кланяясь также низко. Их «щупальца», разумеется, не мог остановить Карский вал, даже и в лучшие свои годы. Как воду нельзя долго сдержать в руках, так и денежные потоки, сливающиеся водоворотом к крупнейшему порту цивилизованного мира, неслись, неуловимо обегая преграды. Мощь Редакара росла. Попытки обеспокоенных соседей ослабить военно-торговый флот — только подталкивали к его усилению.

Однако, ударов с моря карсы не ждали. Юго-восток полуострова прикрывала непрерывная горная цепь, Местэра́до, высокие и резкие вершины которой были непреодолимы для человека. На западе берега так же были круты и обрывисты, прибрежные воды мелки и коварны, неудобные даже для рыболовов на лодчонках с мелкой осадкой и практически недоступные для тяжёлых судов. Единственная приличная бухта на северо-западе, Лониано, была достаточно длинной, но узкой, со сложным входом и подвижными песчаными отмелями, иногда серьёзно меняющимися с отливом.

Горы Местэрадо, кроме естественной защиты от врага, выступали так же природным барьером, задерживающим часть гонимых с моря облаков. Благодаря им, климат на полуострове был мягче, влажнее и стабильнее континентального. Здесь были редки засухи, почти никогда не случалось морозов. Горные речушки и ручьи, бежавшие с острых, белеющих вершин, служили важнейшим источником пресной воды. Колодцы же здесь рылись тяжело, грунтовые воды залегали глубоко, а каменистая почва противилась кирке и мотыге сильнее с каждым пройдённым дюймом.

Так, под увлекательные лекции Аспена, и ехали себе потихоньку. Телега поскрипывала осями, покачивала бортами, мимо рысили редкие всадники, навстречу попадались группы крестьян с лопатами и мотыгами.

— К Валу тянутся рабочие руки. — Малость ворчливо отметил Эйден. — А лучше бы оставались в полях, где и положено.

— Небось повинность отрабатывают. Определённые дни в месяц на общину, на городские советы. Возделывать своё, как видишь, тоже успевают неплохо. Хорошо даже успевают. И возят вон всякие… приятные излишества.

Рядом на большую дорогу сворачивал караван из пяти повозок. Где тянул один вол, где два, возницы на козлах, в основном — разновозрастные подростки, пощёлкивали кнутами, подправляли животных длинными остроконечными палками — стимулами. Аспен вежливо поздоровался со старшим, приветливо махнул остальным, завязался обычный среди попутчиков разговор.

— Да, хороша погода. — Согласно кивал крепкий горбоносый мужичок, правящий головной повозкой. — Не жарко, но уж подсохло. Тракт упруг, не пылен — и катится, и дышится приятно. Да, это все мои, — охотно отвечал он, кивая на бойкий выводок юнцов, болтающих позади, — так с ними и возим от Лониано по округе. В день обычно и оборачиваемся. Если затемно выехать — к закату последнее выгрузим. Телятина редакарская, вяленая, конечно, а там и баранина со свининкой. Сыры головами. Вина бывают, от сардийских до бирнийских. Пиво редко, тут его не сильно жалуют. Мёд ещё, птицу, клети с мясными курами жирными, несушки у нас свои. А гуси у-у-у… помнишь гусей-то, Глазастик?

Девчушка, сидевшая рядом с ним, должно быть — самая маленькая в семействе, застенчиво закивала, хлопая глазками. Рукой изобразила гуся, щиплющего отца за ноги. Тот хохотнул, пригрозил пальцем.

— А ну не балуй. На-ка, держи поводья. Дальше широко, ровно, поучись ещё.

Дорога действительно становилась всё шире, пролегая через долгий пустырь в мелкой каменной крошке. Там, где гонимая ветром пыль могла задержаться в небольшом углублении или меж валунов, рождая клочок почвы получше, яркими мазками зеленели акации и терновник.

— Я не люблю править, не хочу. — Надувшись, бурчала девочка. При этом, разумеется, приняв от отца поводья.

— Что значит — не хочешь? Как это? Да и, — горбоносый карс вроде даже запнулся, подбирая слова, — какая разница? Волов надо вести и всё тут. Направлять, погонять, кормить и обмывать, если слишком жарко. Или в дерьме извалялись. И не строй тут глазки, не хлопай. Что люди скажут?

— Да ничего такого не скажут. — Раздался вдруг дребезжащий голосок. Он шёл откуда-то меж двух телег, так, что говорящего не сразу получилось заметить. — Ох и хороши у вас фургоны, милостивые господа. Один другого больше. Стена стеной. Даже солнце скрывают.

Смешливый старик на ослике наконец втиснулся между Желтком и волами карского возчика. Он, вроде как, подтрунивал над занявшими почти всю дорогу, идущими рядом телегами, но и сам был не прочь удобно поболтать, не повышая голос. На нём была особая коричневая накидка и небольшой мешочек с камнями на шее. Как у любого жреца Лема. А также поставленные глиной волосы, в несколько пучков торчащие вверх. Глиной ставили волосы только карские жрецы.

— Маленькая госпожа не желает страдать. — Продолжил старичок, улыбаясь смутившейся девочке. — Понятно и разумно. Взгляните на её руки.

Эйден, как и все, только сейчас обратил внимание на покрасневшие ладошки со следами содранных мозолей.

— Так всегда бывает, добрый са́ггио, — пожал плечами возница, — чтобы привыкнуть — надо перетерпеть. У всех бывало также, и посмотри — правят прекрасно. — Он кивнул на повозки, идущие следом, ведомые его многочисленными потомками.

— Девчонку по парням мерить — что вола доить. — Подростки сзади громко расхохотались, жрец с улыбкой продолжал. — Да и волов своих, смотрю, ведёшь не так, как господа странники коня. Смирному, деловитому жеребцу и недоуздка может хватить, а твоих упрямцев только за кольцо в носу и вести. И палками вон, и при кнутах. А что будет, если стимулом тяжеловоза кольнёшь?

— Для начала — возмутится хозяин коня. — Отшутился горбоносый, указав бровями на меч Аспена, устроенный на виду, под рукой.

— И то правда, — согласился старик, — очень красивое оружие, господин. И конь. И повозка.

— Благодарю, добрый саггио. — Аспен был несколько суховат, подозревал неясную ему пока насмешку. Саггио, в переводе со старокарского, означало мудрец, и хитрые глаза старикана просто светились глубокой иронией. — Ваш ослик тоже очарователен.

— О, это так. Истинно так. Он, к тому же, ещё и не простой вьючный осёл. Этому длинноухому крепышу выпало несколько лет служить волкодавом, оборонять стадо козочек в предгорьях Местэрадо. Не знаю, сколько на его счету волков, хе-хе-хе, но лично видел, как он чуть не загрыз шакала. А в другой раз — здорово оттаскал за загривок злую деревенскую собаку. — Осёл, вроде бы чувствуя похвалу, довольно замотал головой, застриг действительно заячьими ушами. — Но, возвращаясь снова к людям, — жрец повернулся к возчику, — расскажи мне, в чём цель твоих уроков, преподаваемых девочке?

— В чём цель? Ну как же? Волов вести надо. Груз везти надо. Дело семьи — святое, и учиться ему с молодых ногтей тоже надо. Верно говорю?

— Верно, да слишком быстро. Говоришь. Торопишься, сам себя услышать и не успеваешь. Ты из фаима Нонга́ро? — Мужичок кивнул, слушая. — Хорошие семьи, давно возят здесь. — Пояснил старик для нездешних. — Как поживает ваш старший батюшка? Всё также плодовит? Киваешь, хорошо. Всё хорошо. И что ваших много, и что слушать готов. А цель твоя, и уроков твоих, от волов лишь неподалёку. Но вовсе не в них, и не в грузе, и не в том, успеете ли к закату. Извечный Лем завещал нам, своим детям, просто жить. Долго и степенно, если получится, а нет — так хотя бы стоит стараться. Не тратя времени и сил на напрасные поиски, метания, баловство или бегство. Слышишь? Именно этому ты и должен учить уже своих детей. Фаим Нонгаро занимается своим делом сколько? Полвека? Хорошо, нужно продолжать. И своей ясноокой дочурке ты покажешь, насколько хорош ваш путь и положение, ваша доля, ваша судьба. Но в учении не торопись. Будь терпелив и спокоен. Не толкни её, неразумную пока голубку, выпорхнуть из родной голубятни. Не рискни её долгой жизнью, усердствуя без меры, гоня и требуя, как с жилистого мальчугана. Возьми это, — жрец легко оторвал две полосы от коричневой накидки, — и повяжи ладони. Тихо и ласково, будто подвязываешь хрупкий цветок. И повторяй раз за разом. Тогда и распустится цветок в твоём доме, и принесёт фаиму ещё множество новых хороших людей. А волы будут напоены и омыты.

Все вежливо одобрили мудрость жреца. Эйден передал возчику баночку охлаждающей мази, чтобы нанести на содранные мозоли. Показал, как лучше наложить повязки, чтобы почти не сковывали кисть, но при этом не спадали. Так ехали ещё с полчаса, широким рядом, расслабленно беседую обо всём, изредка уступая дорогу встречным путникам. Старый жрец расспрашивал детей возчика о том, умеют ли они написать свои имена, и громко восхищался ответами, когда путь преградили трое. Юнцы, немногим старше тех, что только что выписывали в воздухе неясные литеры.

— Кто такие? Куда идёте? — Спросил самый высокий из них, со смешным пушком над губой. И с мерзкого вида косой, насаженной на древко торчком. — А ну стой, сказал! Не то нос твоей корове обрублю. А то и не только корове.

Повозки остановились, не ожидавшие подобного спутники переглядывались. Аспен смотрел не прямо на троих, ставших на дороге, а правее, в колючие заросли акации. И зорким глазом различил там не меньше пяти человек.

— Это мы кто? — Нашёлся, наконец, горбоносый возчик. — Это вы кто⁈ — Его возмущало всё. И такая встреча там, где всегда было совершенно спокойно. И то, что его холёного вола обозвали коровой. Да и любые замечания про нос он с самого детства воспринимал остро. — А ну пшли с дороги! Вопрошают здесь. Мы фаимом тут ездили, когда ваши отцы у дедов в яйцах сидели. Страже донесу, что шастаете.

— Зря разорался, курносый. Мы-то как раз порядок охраняем, от бирнийский шпионов тракты и селения стережём. Твои телеги проверить надо. А то смотри — за грубые слова и ответить случится. Тем более, что и рожи у некоторых тут довольно бирнийские.

— Юноша прав. — Вдруг громко, резко воскликнул жрец, вперившись серьёзным уже взглядом в возчика. Он удержал распаляющегося мужика глазами, продолжил спокойнее. — И мы все, и даже господа рыцари очень благодарны вам за бдительность, за внимание. — Эйден с Аспеном, неожиданно произведённые в рыцари, слушали с интересом. — И вашим друзьям, спасающимся от жары в тени деревьев, мы признательны тоже. Призовите же их, всех их, благодарность за такую службу должна быть весомой, вещественной, достойной. А сообща мы выгрузим повозку скорее.

Из-за акаций на зов вышли ещё пятеро. Все почти ровесники, кто с длинным цепом, кто с вилами. Эйден соскочил с борта телеги. Аспен недовольно цыкнул на это, начал было говорить, но жрец решительно перебил его.

— О сир, прошу вас, не утруждайтесь. Не вам таскать мешки и торбы. Друг мой, — теперь он обращался к возчику, — выдайте же юным защитникам достойную оплату.

Возничий проследил за взглядом жреца, секунду с сомнением разглядывал мешочек сбоку от себя. Пожал плечами, кивнул, поднял. Простовато улыбаясь, понёс плату за проезд высокому. Теперь все восемь юнцов косились на сетку с тремя крупными луковицами.

Не доходя шага, горбоносый коротко ухнул и залепил, что было мочи, этаким луковым кистенём прямо в ухо высокому парню. Тот пошатнулся, выронил косу. Получив снова по затылку — пал на четвереньки. Получил ещё. Луковый сок смешался с кровью.

— Плата, — завопил жрец, пугая и завладевая вниманием молодых разбойников, — сообразна службе. Ваш юный предводитель с детства слаб глазами, как, впрочем, и умом. Не признал меня, хотя я-то знаю и всех его родичей, от уж давно беззубой прабабки до пока беззубых племянников. Прозывают бедолагу Колоском, так как вытянулся рано, да высоко. Что ж, теперь и у Колоска зубы будут пореже, почти как у бабули. Надеюсь, жива старая, прошлой весной ещё благословлял. — Тем временем возчик продолжал усердно лупцевать беднягу. Сетка, должно быть — крепкая рыбацкая, и не думала рваться. Расквашенные ошмётки лука летели в стороны, старые узлы драли лицо и руки. — И вас, отроки, благословляю тоже. А добросовестный Нонга́ро предостерегает примером. От ошибок молодости. Но пока довольно, друг мой, довольно. Твоя плеть уже пуста, а разум Колоска, надо думать, хм… преисполнился.

Возчик остановился, глубоко вздохнул, его лицо снова стало довольным и чуть простоватым. Крепко дёрнув за грудки, поставил высокого на ноги. Отвернув от себя — легонько пнул, побуждая двигаться. Подняв косу, вернулся к повозке.

— Да, всё правильно. — Согласно кивал жрец. Пристыжённые юнцы один за другим исчезали в акациях. — Этот растяпа неправильно насадил косу. Мог и поранить кого. Ну ты-то исправишь, знаешь, как надо.

Эйден только сейчас немного расслабился, незаметно спрятал нож, стал посмеиваться вместе с сыновьями возчика. Аспен что-то ворчал, поглядывая по сторонам. Дороги случайных попутчиков скоро разошлись, далее ехали тише, спокойно, без происшествий.

Спустя неделю, передвигаясь неспешным челноком от трактира к трактиру, выведывая по пути всё то свежее и актуальное, что было недоступно издалека, наши друзья добрались до пригорода Маньяри́. Средоточия ремесленных общин, в том числе — кузнечных фаимов, а также самой процветающей провинции полуострова.

— Да, впечатление произведено. Определё-ё-ённо. — Удовлетворённо тянул Аспен, запивая яблочным компотом вкуснейшую запеканку и поглядывая в окно на телегу, оставленную на попечение конюха. — Изобилие выдаёт рачительных хозяев, каждый второй постоялый двор — приличен и чист, кругом ровно нарезанные поля, образцовые оросительные каналы, радующие душу чёткой и правильной геометрией. В конце концов — компоты!

— Угу. Неплохо-неплохо. Ярмарка, что проезжали вчера, напомнила Кро́лдэм. Только ярче, разнообразнее, живее.

— В самом Маньяри, должно быть, и того лучше. Карсы известные ремесленники. Без размаха Редакара, пожалуй, но уж нам-то хватит. Тут можно было бы припомнить, что серьёзная часть кузнечных товаров, от оружия с латами до подков с гвоздями, поставляется в Бирну. Разными путями и в Уилфолк, и в Хертсем, и до Суррая доходит.

— То есть — они вроде как наживаются на бедах соседей. — Ядовито усмехнулся Эйден.

— Да, я понимаю, я же и сказал — «можно было бы». Всерьёз дуться на местных мастеров абсурдно. Но осадочек, осадочек-то, а? Разбогатели на войне, при этом держась от неё на почтительном расстоянии.

— Что, лично у меня, вызывает понятное уважение.

— Оно и понятно.

— Да не бурчи, — Эйден добродушно отмахнулся, сразу от товарища и от мухи, кружащей над кружкой. — Пей вон… компот какой. Давай точнее о планах. Кузнецы Маньяри — это прекрасно, вот только мне интереснее другое. Видел прилавок у входа? Смугляк какой-то торгует, в халате цветастом.

— Помню только, что петрушкой несёт. Я больше на конюха смотрел, уровень благонадёжности оценить силясь. Вроде стоит вон на посту, блюдёт, в носу ковыряет, под тент почти не заглядывал.

— Мне тоже показалось, что малый хороший. Не боись так. А тот смуглый, кроме пахучей петрушки, ещё и женьшенем торгует. Там же успел кипрей разглядеть, чабрец и, вероятно, лимонник. Чуешь, чем пахнет?

— Пахнет петрушкой, но ты молодец, глазастый, внимательный. Для мужской силы такие травы, сочетания. И вроде от нервов тоже.

— Ха! От нервов… — молодой алхимик даже отмахиваться не стал, — когда что надо не стоит — бедняги и нервничают. А как наладится главное — так куда спокойнее и становятся. И сами, и жёны их. И даже собаки на дворе, косвенно конечно.

Аспен засмеялся, обнажая крепкие зубы и простое чувство юмора. Наконец допил хвалёный компот. Выудил вкусные мягкие кусочки яблока.

— Понял. Заинтригован. Идём. — Решительно выпалил он, поднимаясь из-за стола.

Гаро́нду не нравился это плюгавый коричневый человечек. Яркие тряпки, неуклюже висящие на острых плечах, грязноватые ладошки, влажные блестящие глаза… Человек постоянно что-то буробил, набрасывая в полотняный мешочек то горсть чужеземной травы, то щепотку вонючих мелких опилок. Сквозь неприятный шелестящий акцент удавалось различить заверения, похвалы, даже благословения. И что-то там было про жену. Да, что-то определённо про неё.

— Я не понимаю тебя, — Гаронд надеялся, что тот перестанет тараторить и повторит свои рекомендации внятно. — Скажи мед-лен-но.

Торговец нервно засмеялся и стал выплёвывать слова вдвое быстрее. Через активную жестикуляцию удалость разобрать, что речь идёт о позах. Смотреть, как бесноватый доходяга трахает воображаемую женщину, вертя так и эдак, было выше сил Гаронда. Он хрипловато откашлялся, со стуком выложил на блюдо монеты и практически вырвал из грязноватых рук приготовленный для него мешочек. Кивнул, стараясь быть вежливым. Невольно состроив такую мину, что перепуганный травник съёжился, почти спрятавшись под прилавком.

По правде говоря — на месте несчастного знахаря могли бы струхнуть и куда более отважные мужи. В минуты гнева лицо Гаронда искажала особая, диковатая гримаса, до того скрывавшаяся в своеобразных морщинах. Крупные черты лица неуловимо преображались, жёсткие глаза и сурово сдвинутые брови походили на грозовые тучи, и ощущение, что вот-вот грянет — находило само собой.

Не успела «буря» толком рассеяться, как обнаружился новый повод для недовольства. У его повозки ошивался какой-то… франт.

— Что нужно? — Окликнул чужака Гаронд, с некоторым удивлением косясь на своего пса. Тот, вопреки обыкновению, подпустил незнакомца небывало близко, даже не подумав подать голос. Или оторвать кусок.

— День добрый, мил человек. — Эйден не перестал чесать за ухом здоровенного кобеля. — Прекрасная собака. Эссефский волкодав, верно?

— Не продаётся.

— И правильно. А вот у меня есть кое-что на продажу…

Неизвестно, почему Гаронд, обычно угрюмый и недоверчивый, столь благосклонно отнёсся к новым знакомым. Быть может, Эйден сегодня был в особом настроении, в ударе, и сумел подобрать самые нужные, бесконечно убедительные слова. Или же проблемы, от которых его обещали избавить, волновали Гаронда слишком давно и очень серьёзно. А может маги выглядели, держались достаточно внушительно, максимально непохожие на плюгавого человечка-знахаря, и даже не пытались вытянуть из него денег. Да и пёс, в конце концов, подпускал далеко не всякого…

Гаронд считался зажиточным фермером. Злаки, овощные делянки, с полсотни овец, немного коров и лошадей, большой крепкий дом, старая мельница… Именно эту мельницу он и договорился сдать в наём двум торговцам. Или лекарям. Или колдунам. Пока было не вполне понятно, кем именно считать арендаторов.

— Сейчас поставили новую мельницу там, у перекрёстка, — фермер кивнул головой в нужную сторону, — туда возить удобнее, дешевле выходит. Эту не использую уж три года. Но стены хорошие, толстые, места немало, коли надо — живите. Плату до осени взял, а уж за… зелья… эликсиры…

— А уж за них потом и поговорим, — Эйден вежливо протянул руку, пожал, прощаясь. — Нам понадобится время и информация, тогда лечение вернее подействует. А пока, на всякий случай, испробуй купленное утром. Из того сбора вреда не будет, а вдруг и правда поможет — ни к чему будет лишний раз тратиться.

— Хм, искусно торгуешься, — то ли похвалил, то ли съязвил Аспен, когда хозяин уехал.

— Да пока вы с Желтком сзади тащились, я успел кое-что выведать. Простецкие травки коллеги почти наверняка просто пыль. Этого мало. Да и «дёргать за рукав», навязываться, перебивать цену — и мне ни к чему, да и от страждущего доверия меньше. А оно, доверие-то, не малую роль сыграть может. Сам знаешь.

— Знаю. И место действительно хорошее, подходящее.

Ещё в дороге они подробно обсуждали, где и как обосноваться. Неподалёку от Маньяри, чтобы иметь лёгкий доступ к ку́зницам, аптекам города, да и к самим горожанам, но и не слишком близко, не погружаясь в шумную толчею ремесленных кварталов. Сохраняя возможность работать, не опасаясь за свои материалы, инструменты и секреты.

Эйден легко вбежал по скрипучим деревянным ступеням во второй этаж. С интересом и ностальгией осмотрел небольшие жернова, чуть иссохший деревянный маховик, покрытый мелкими трещинами. Грубоватые шиповые передачи были исполнены усердно и крепко, но явно не вполне умело. Должно быть — хозяин познавал плотницкое искусство по ходу дела. Молодой алхимик коснулся каменной внешней стены, рассматривая стыки дикого известняка и кирпича сырца. Необычное сочетание.

— А наш новый друг…

— Человек творческий. — Докончил Аспен, не слишком разбирающийся в мельницах, но подмечавший тончайшие детали в любом ремесле. — Но ведь не соврал, у основания стены больше метра. Трудолюбивый, упорный… мастер. И возводил, небось, в одиночку. Сзади так и остались фрагменты строительных лесов, а под лестницей блоки, шкивы, веревки. Тесал, возил, лепил, складывал, тягал-поднимал… Столько дел, а теперь к соседу на помол возит. Почему?

— Мельник — это ж как кузнец. Можно, конечно, и самому подковы лошадям ковать, как некоторые из присутствующих и поступают, но обычно людям на таких задачах специализироваться приходится. Разделение труда, все дела. Он сам попробовал, не сдюжил видать, или решил, что дальше упираться бессмысленно, лишнее дело забросил. Видел, сколько у него всего прочего? Поди хватает руки занять.

Они спустились вниз, обходя мельницу вокруг, оглядывая её лишённые парусины крылья. Голая обрешётка смотрелась как линялые птичьи перья. Снова вышли к небольшому навесу, где оставили повозку с лошадьми.

— Здесь больше покрою, от порога до Желтка, — Аспен указал открытой ладонью. — Столбов штук восемь надо, доски, черепица. Все одно и крыша небось течёт, стены-то толстые, да наверху не пойми что. Но тут, снаружи, добрая мастерская выйдет. И горном внутри не коптить, да лишний раз у тебя «на голове» молотом не стучать.

Эйден задумчиво кивал, больше думая о своём. Присматривал делянку на солнечной стороне, в паре сотен шагов от загона с овцами, подумывал что именно сеять, да прикидывал, чем бы подрастающие травы от скотины огородить.

— А через канал для сбора муки, — выпалил он, будто опомнившись, — можно очень здорово переговариваться. Ну тот, что из-под жерновов и вниз идёт, по стене такой. Так вот — даже лёгким шёпотком можно. Пошли покажу.

Лестница весело заскрипела под быстрыми, лёгкими шагами.

Тем же вечером, вычистив конюшню и прибрав в хлеву, Гаронд заканчивал носить воду в большую деревянную кадку. Потом выстлал грубые доски парусиной, края которой свободно свисали из купальни. Оставалось согреть вместительный чугунный котёл, очень чистый и используемый только для этого. Наверно даже — пару котлов, ведь она любила понежиться в почти горячей воде. Сам Гаронд так и не смог к этому привыкнуть. Чувствовал нечто странное, чуждое его натуре.

За окном копошились волкодавы, порыкивая друг на друга и глодая брошенные им кости. Этот звук был необъяснимо приятен. Приятнее треска огня в камине. Он протянул ноги к теплу, Бера тут же склонилась, осторожно стягивая с него сапоги. Аккуратные маленькие руки, мягкие волосы, собранные в хвост, гладкие покатые плечи… Гаронд всматривался в жену, как и множество раз до того, с молчаливым, как она сама, обожанием.

— Дай попить. — Девушка поднесла кружку с остывшим отваром шалфея и розмарина, его привычное питьё. — Хорошо. Готовься. — Он погладил её щёку тяжёлой, мозолистой рукой. Нежно, насколько мог.

Бера ушла раздеваться. Гаронд задумчиво почесал промежность. Купленную сегодня смесь он заварил и пил аж трижды, начиная с полудня. Пока эффекта не наблюдалось. Последнее время член подводил всё чаще, опадал, как только дойдёт до дела, и после поднять его уже не удавалось. Это было так странно, ведь жену он, как и прежде, хотел. Как вообще можно было её не хотеть? Чёртово здоровье начинало подводить всё более явственно… Годы шли, а детей всё не получалось, с год назад начала болеть спина, а теперь и это…

Гаронд припомнил, как восемь лет назад пришёл к Маньяри. Таща за собой двуколку с нехитрым скарбом, отпугивая колючим взглядом зевак, дерзнувших слишком явно пялиться на его жену. Тогда карсы встретили переселенца безо всякого радушия, как только и могли встретить угрюмого, гневливого чужака. Было немало ссор из-за воды для орошения посевов, и пара драк, в которых, хвала богам, он даже никого не убил. Ему отказывались продавать скотину, после — не покупали выращенного зерна. Гаронд плюнул на всех и выстроил свою собственную мельницу. Потом печь для хлеба. А ещё дом, амбар, хлев… Со временем завелась и расплодилась скотина, урожая стало хватать на всё, и даже мельник, та ещё паскуда, признал и подаёт руку при встрече. Но ощущение чуждого, противоестественного бытия не отпускало.

Он помял рукой в паху, пытаясь что-то почувствовать. Вздохнув — направился к кровати, надеясь, что у жены выйдет лучше.

* * *

Три месяца спустя.

Сигнальные рога трубили уже добрых пять минут, взвывая разными голосами на разных участках Карского вала. Нейт различал зов Старого форта, Второго моста и Мокрых скал. Кроме оговорённых сигналов слышались крики, приглушённый лязг и далёкий шум разгорающегося пламени. Кромешная полуночная тьма расцветала красно-жёлтым где-то за рвами.

Они прибежали не щадя ног, не соблюдая строя, большой гремящей кучей, и теперь спешно строились в грязной лощине меж двух холмов. Капитан, освещённый масляным фонарём, кричал и силился рассмотреть, как точно выполняются его приказы. И выполнить, и рассмотреть — было непросто. Факелы десятников как бы отмечали тех, кому стоит повиноваться, но разгоняли ночь всего на несколько шагов. Сложный рельеф и жирная, растоптанная глина будто нарочно мешали сформировать правильные шеренги.

Наконец встали, выровнялись. На полминуты затихли, почти замерли. Где-то справа громыхнуло, разрывающиеся доски затрещали, будто ломаемый над ухом пучок соломы. Дозорная башня вспыхнула так быстро и ярко, что пришлось щуриться.

— Фалангиты, готовьсь! Склоны держать. Брешей не открывать. — Капитан ловко соскочил с коня, почти не звякнув отлично подогнанными латами, надел шлем. — Крепко стоять! Железные рёбра! Примем удар, увяжем и погоним!

Полыхающая дозорная башня теперь освещала большой участок стены. Было видно, что лучники прыгают и валятся с невысоких мостков, удирают вглубь позиций, нередко — бросив оружие и не разбирая дороги. Вдруг сегмент бревенчатой стены, шириной шагов в семь, шевельнулся, подался и завалился вперёд, практически перекрыв собой ров.

— Вот и мосток. — Громко прокомментировал кто-то из фалангитов. — Конями свалили, зацепили и упряжками тянуть… А я говорил, что надо бы…

Нейт не слышал, что он там говорил. В образовавшийся пролом ворвалась вражеская конница.

— Гото-о-овьсь!

Через секунду они столкнулись. Алебарда ткнулась в налетающую лошадиную грудь и её тут же вырвало из рук. Споткнувшееся на всём скаку животное протаранило Нейта так, что его на мгновение выдернуло из липкой глины и швырнуло аж до третьей шеренги.

Ничего не видно. На уши давит, будто нырнул на страшную глубину. Во рту солоновато-железный привкус. По лицу течёт.

Нейт вскочил на ноги, озираясь. Определил в какой стороне враги. Неловко вытащил из ножен на бедре тяжёлый, короткий тесак. Прямо перед ним стал на дыбы конь, сразу же получив в живот несколько уколов остриями алебард — с остервенелым ржанием завалился набок. Всадника придавило агонизирующим мерином, но ничего поделать тот не успел. Посыпавшиеся со всех сторон удары измочалили труп за считанные мгновения. Врезавшаяся в железный строй волна кавалерии быстро захлебнулась, шеренги сомкнулись, погребая и иссекая увязших врагов. Нейт бешено рубил угловатым тесаком, попадая то по пластинам набедренника конного воина, то по боку лошади, чувствуя под лезвием упруго щёлкающие рёбра. Совсем как при разделке туши на мясницкой колоде. Сквозь хаос воплей и лязга прорвался упрямый рог. Команда «во фронт»! И тут же строй повело, огромным напором ряды стиснуло вплотную. Догнав конных, с новой яростью напирала редакарская пехота.

Зажало так, что ни шевельнуться, ни упасть. Бой в такой нелепой толчее — смертельная возня. Чей-то меч ткнулся в подмышку, нетерпеливо скрежетнул по широкому оплечью. Нейт ответил, как мог. Ткнул окованным левым локтем в лицо, забился в стальных тисках соратников. Карские латы были хороши, если бы не отменная кираса — грудь бы уже промяли. Давка усиливалась, казалось, ещё чуть — и можно будет выскользнуть наверх. Нейт с трудом выдернул вооружённую руку из толпы, занёс выше, шваркнул острым навершием, что было сил. Бородатая, оскалившаяся морда, совершенно демоническая в багряных отсветах пламени, треснула гнилым помидором. Осколки зубов, кости, гримаса боли — всё вдруг предстало в мельчайших деталях, застыло в памяти несмываемо-чётким образом… А потом он заработал с новой силой. Наполовину выкарабкавшись из объятий тел и доспехов, цепляясь и поднимаясь над этой бушующей свалкой, Нейт неистово молотил там, куда только мог дотянуться. Звенело и чавкало.

Железные рёбра держались стойко. Как ни давил враг — не уступили и двух дюжин шагов. А когда силы обеих сторон начали иссякать, от Старого форта прибыло подкрепление. Карские ополченцы почти съезжали на задницах, чуть ли не кубарем катились со склона правого, особенно крутого холма. С ходу, с воплем и руганью, ударили во фланг редакарцам. И без того беспорядочный строй врага превратился в жуткую мешанину людей и коней, редкие всадники, остававшиеся ещё верхом, кинулись прочь, обратно к пролому в стене, сшибая и топча пехоту.

— Бей их! Бей-а-а-а! Дави!

Усилив натиск, коля и рубя алебардами, фалангиты совершенно опрокинули неприятеля, дойдя почти до самой стены. Пехота Редакара лишь злобно огрызалась, до последнего не желая показывать спину. Бойцы пятились и валились в жирную грязь один за одним.

— Стой! Стоять! — Капитан протрубил в рог дважды, прежде чем алебардисты остановились, выровняли строй.

Пара десятков легковооружённых ополченцев всё же выбежали ко рвам, преследуя и добивая отступающих. Их командир истошно вопил в темноту, сыпя проклятиями и приказывая возвращаться. Где-то на стене заливался смехом одинокий лучник, перекрикивая всех вокруг, посылая в никуда стрелу за стрелой, он улюлюкал и свистел так задорно, будто одержал эту победу в одиночку.

— Уф… а-а-а… уф, — благодушно пыхтел Иоргас, неспешно вскидывая вверх деревянный молот на длиннющей рукояти. — Оттоа́с…

— Ох, тише ты, здоровяк! — Нейт чуть отпрянул, когда ему на лицо попали брызги. Несмотря на то, что крови на нём и так хватало — открытое лицо светилось искренней мальчишеской радостью. — И что там приговариваешь, садюга ты иноземный?

— Оттоас… — довольно протянул он на выдохе, разбивая голову очередного трупа размашистым ударом. — Говорю — пыль. Пылька, пылица… маленькая пыль, в общем. Уф…

— М-м-м… Понятно. — Теперь настала очередь Нейта кивать, будучи довольно далеко от понимания. — И почему? Что-то религиозное?

— Нет. Хозяйственное. За работой всегда приговаривал, комья земли в поле за плугом, за мотыгой разбивая. Уф… Так молотом бывало пройдёшься, там, где никакая борона не возьмёт, и земля чистая, вспушённая, без комочка. Пылица. Уф… Оттоас.

— Трудяга. — Можно было и не надеяться, что лёгкий сарказм достигнет цели. — Только светает, а уже вон сколько… вспахал. Обработал. — Очередной расколотый череп громко хрустнул, его несчастливый обладатель дёрнулся, взбрыкнул ногами, обмяк. — Но теперь-то понятно. Добиваешь, значит. Чтобы наверняка. А здорово вы с пригорка налетели, можно сказать — на всём скаку. Смело, не раздумывая. Уважаю.

Иоргас чуть потупил большие коровьи глаза. Аккуратно коснулся заляпанной кирасы Нейта своей здоровенной пятернёй.

— И вы стояли как. Выстояли… У вас сложный язык. И чудесные брони.

— Броня. Латы. Да, это так, спасибо. — Молодой карс похлопал соратника по плечу. Окинул взглядом выгоревший остов одной из дозорных башен и наспех перегороженную дыру в стене. — Теперь предстоит много работы. Наёмники Редакара недалеко, хоть и получили по морде — не успокоятся. А там и лайонелиты… Все говорят — теперь всерьёз окопаемся. Весь перешеек укрепим, может на милю вглубь. Осилим?

— Покопаем. Построим. Поработаем. — Здоровяк хохотнул филином, снова взялся за молот. — У-уф!

Как только выдалась возможность, Нейт тут же снял латы. Уставший, пропотевший насквозь, не проспав и двух часов этой ночью, он всё же почувствовал ожидаемую лёгкость. Повёл натёртыми плечами, помахал руками, сладко потянулся. Ноги поднимались легко, спина, хоть и саднила, казалась волшебно гибкой. Скинув и мокрую духовитую стёганку, оставшись в одной рубахе, молодой кирасир присел на бревно, блаженно щурясь на поднимающееся солнце. Было хорошо. Тихо.

Тихо, по меркам вечно копошащегося военного лагеря. Соратники рядом деловито хлопотали, приводили в порядок снаряжение, обсуждали прошедшее и предстоящее. Отдохнуть можно было и позднее. Нейт принялся вычищать кирасу, убрал присохшую глину, проверил боковые ремни. Отладил особые замки у плеч, они были надёжнее ремней, не перетирались, не гнили, но были чувствительны к грязи. Потом наплечники, наручи, набедренники, поножи, всё начисто и насухо, а после тщательно смазать «шерстяным воском», специальным жиром с овечьей шерсти. Он был лучше пчелиного воска, сала или масла, не собирал пыль и грязь, держался дольше, не слишком вонял. Нейт задумался, обрабатывая шлем. Без забрала, но с развитым козырьком, боковыми полями и крупными неподвижными нащёчниками, тяжёлый, надёжный шлем. Шея под таким, правда, поначалу гудела. Слева, ближе к виску, виднелась хорошая вмятина, глубокая зарубка, вероятно — от топора. Её не так сложно было выправить, для подобных работ в лагере имелись кузнецы, но Нейт не собирался этого делать. Отметина не несла особой опасности, а смотрелась боевито, совсем как шрам, который напоминает и украшает.

Свою алебарду он отыскал с немалым трудом. Хоть, упустив древко из рук в момент первой сшибки, знал где примерно смотреть. В груди саврасой кобылы, которую и встретил хорошим ударом. Правда наутро, в подсыхающей мешанине из тел и глины, найти исколотую и изрубленную тушу тоже было непросто. Поворочав туда-сюда, удалось высвободить остриё из тисков упругих лошадиных костей. Добротная сталь, теперь оттёртая и смазанная, тускло поблёскивала, будто только вышла из кузницы, лишь древко стало темнее, напитавшись кровью и грязью. А вот тяжёлый короткий тесак несколько пострадал. Ведя ногтем по замятой, местами сколотой режущей кромке, Нейт вспоминал, как пришлось поработать накануне. Звон металла и чавканье слышались вокруг. Но теперь это был совсем другой, деловитый и созидающий звон работы, ремесла, да и чавкала не плоть, а обычная слякоть под ногами. Да может ещё вечно голодный толстяк поблизости, таскавший в каждой складке одежды по сухарю.

Закончив со снаряжением, Нейт аккуратно повесил всё на самодельные стойки. Другой кирасир рядом укладывал свои латы в сундук, которым успел разжиться. В палатке на десять человек было темно, сыро и тесно, набросанные на земляной пол доски мокли и трескались. Хорошо, что проводить здесь много времени и не получалось, работы по лагерю хватало, свободные руки не долго оставались свободными. Что-то рыли и строили постоянно, но карсы тянулись к Валу со всего полуострова, новых людей надо было где-то размещать, кормить, да и гадили они регулярно. Толково наладить быт пока не успевали, но Нейт не сомневался, что каркасы удобных казарм скоро обрастут «шкурой», землянки пустят в небо уютные дымки́ очагов, а вся эта мерзкая сырость будет загнана в специальные канавы, где ей и место. Да, пустяковые житейские мелочи не значили ничего. Главное, как он показал и ещё не раз покажет себя. И отец будет горд, что таки потратил на латы ту жуткую кучу денег.

* * *

Лучшее сардийское вино вспенилось, налитое в вонючий осклизлый рог. Будто бы живой, глубокий рубин благородного напитка был оскорблён неподобающим сосудом. Рао́с ухмыльнулся еле заметно, чувствуя тяжёлый дух застоявшегося эля и кося не менее тяжёлым взглядом на вошедшего. Посланник, прибывший вроде как отчитывать его, смотрелся и ощущал себя ровно таким же, полным достоинства и благородства созданием, вынужденным опуститься во грязь и смрад, снизойти до отвратного общества завшивленной солдатни. И Раос наслаждался такими параллелями, пусть и не вполне осознанно.

— Вы прибыли так быстро… барон? — он прекрасно знал титулы и даже родословную «проверяющего». А уж что подобные насмешки разозлят дворянина — знал наверняка. — Как лихо держитесь в седле, управляетесь с конём. Как ваш скакун проехал с полдюжины шагов в точном заносе, застыв, аки стату́я, прямо перед моим штабом. Моим шатром. Моим… поняли вы?

Барон нервно дёрнулся, скользнув правой рукой за отворот мундира. Стоявшие за ним наёмники, тощие, жилистые бродяги, тут же скрутили, заблокировали гостя, не обращая внимания на проклятия и угрозы, посыпавшиеся из благородного рта.

— Эй-эй! А ну-ка! Сейчас же отпустите уважаемого графа. — Раос выглядел, да и был человеком суровым, но обветренные прохвосты в линялых стёганках отлично понимали, что имеет ввиду командир. Продержали пленённого ещё пару мгновений, стискивая и выкручивая руки даже сильнее. — Ну вот, господин герцог. Не обессудьте. Что с хамов взять? Давайте, что у вас там. Свёрточек-свиточек. А-а-а, кака печать! Аж ломать жалко. Вы поясните что на словах? Нет, — оборвал он сразу же, как тот попробовал вставить слово, — ну так я понимаю. Должно быть — торопитесь страшно. Задерживать не смею. Уж как-нибудь учитаем, найдём грамотных али по слогам. Не переживайте.

После того, как барона практически вытолкали взашей, Раос нахмурился уже искренне.

— Ну что там? Купцы негодуют? Лыцари грозятся? — ядовито-насмешливо поинтересовался рябой дахабец, напоминавший нищего пирата, служивший при нём сотником.

— Не коверкай специально, у тебя и само собой плохо выходит, — сухо отрезал командир наёмников. — А на рыцарей я срал. И на барончика этого тоже срал. — Он поёрзал на широченном раскладном стуле. Бархатный алый полог, сложенный в несколько раз беспорядочными складками и призванный несколько смягчить его походный «трон», не мог облегчить боль от набитых вчера мозолей. — Но на купцов даже я насрать не смогу. Лига великовата. И понятно, что Редакар негодует. Ведь радоваться и нечему.

Раос тяжело поднялся, вминая каблуком в грязь алый бархат, свисающий до земляного пола. Распрямился, повёл могучими мускулистыми плечами, медленно застегнул жилет на круглом животе.

— Ладно. Обосрались и обосрались, с кем не бывает… Но продолжая о говне — нужники чтобы поставили сегодня же. Канавы вырыть до завтра. Частокол от сих и до западного взгорья. И чтобы крепок, как у них.

— А может уж сегодня возьмём. — Негромко, как бы извиняясь, что привычно огрызается, проворчал дахабец. — Иль на днях.

— Может. Теперь поеду. Осмотрюсь.

Крупный боевой конь шёл жёсткой рысью, задница болела, живот трясло. Лоснящийся вороной жеребец, настоящий мощняга и красавец, оказался той ещё тварью, злобной и наверняка хищной. Кусался хуже сторожевого пса, по поводу и без. Но Раос был доволен недавней покупкой, ведь злоба животного не отменяла его отменных рабочих качеств. Вынести такого хряка как он, в бригантине и при оружии, мог далеко не каждый. Больше того — злющий вороной был зол и на врага тоже, лягался, норовил ухватить пехтуру за чуб и даже бил копытом вперёд. Однако, очень жёсткий аллюр жеребца неизменно отдавался болью стёртой задницы. Приходилось терпеть.

Раос, со скромным эскортом из пяти всадников, объезжал перешеек, разглядывая при свете дня последствия вчерашней ночи.

— Ишь ты, презренные муравьишки, — пробасил он задумчиво, вглядываясь в холмы по ту сторону вырубленной низины. — Пуще прежнего роют, напугались видать вчера. Таким не мешать — жить в норах станут. — Кто-то из эскорта вяло хохотнул, остальные молчали. — И нам также стоит окопаться. Галопом к Чёрному, скажешь, что велю выкопать за теми пнями ров. И за ним вал насыпать. И чтобы когда возвращаться стану — сорок доходяг с лопатами уже запыхались. Пошёл!

Потасканный всадник сорвался в галоп, вдавливая шпоры в бока коня. Когда речь шла о деле — это сборище бандитов и проходимцев подчинялось беспрекословно.

— А там у нас что? — Раос придержал норовистого жеребца, останавливаясь на каменистом пригорке. — За стеной копошение, прям у нас под носом. Ну не наглость? Так, дай сюда. Экий приклад нарядный. — Он нетерпеливо выхватил протянутый арбалет, умело, прямо в седле, зарядил. Выстрелил сильным навесом, почти не целясь. — Приклад нарядный, а тетива ослабла! У-у-у позёр! — подзатыльник вышел тяжёлый, но необидный. Как бывает только у старого командира. — Хех… а всё одно засуетились, смотри, целятся. В Меня!

Гарцуя и красуясь, поднимая на дыбы шикарного жеребца, Раос расхохотался во всю силу могучих лёгких. Поднялся в стременах, не обращая внимания на боль в стёртой заднице.

— Ну же! Мужелюбы! — Заорал так, что, должно быть, услыхал весь перешеек. — Косорукие засранцы! Что⁈ Перетруха́ли?

Ветер ещё не отнёс последние отзвуки басовитого эха, как в двадцати шагах от него в землю воткнулся внушительный, около метра, дротик. Все, вроде бы даже кони, скосили глаза на оперённое древко. Три всадника попятились, один развернул лошадь и отъехал за пригорок.

— Интересно, — снова протянул Раос, совершенно не смутившись. — Это шо такое за баллисты? Надо купцов расспросить, такие же хочу. — И продолжил уже громче, обращаясь к карсам. — Даже в меня не попасть! Курьи жопы! Копайте быстрее! Зассатые землеройки.

Неподалёку в землю вбились ещё несколько дротиков. Командир наёмников отъезжал не торопясь, привычно игнорируя опасность и боль от мозолей. Так, осматривая позиции врага и выслушивая редкие доклады от караульных, доехали до скалистого побережья. Волны шумели мелкой галькой, корявые сосны поскрипывали на ветру, высоко в небе кричали чайки. Сволочной конь отчаянно грыз поводья, время от времени пытаясь извернуться и вцепиться в ногу.

— Га́рэт, задержись, остальные свободны. Свободны помогать Чёрному. — Трое конников, один другого мрачнее, оправились обратно. Кривить рожи можно было сколько угодно, возражать, разумеется, нет. — Ну что там с этим треклятым ворожеем?

— Мастер Аспен не появлялся в Редакаре несколько месяцев, командир. Как уехал с травником на телеге — так и всё. С концами. К карсам и поехал, говорят.

— Мать его… наверняка была честной женщиной. Такой полезный колдун и, етить его за ногу, умудрился отгородиться от меня Карским валом. А остальное?

— Бальзамы и эликсиры уже, должно быть, в вашем шатре. С Хохмачом на пару всех аптекарей гильдии перетрясли. Коновалы божились, что не хуже артефактов поможет. И девочек привезли, сами не трогали, как вы и велели, но ихняя бордель-маман заверила — чистые. Рожа-то у неё, конечно, что у аптекарей, но за такие деньги… может и правда.

Раос грустно почесал промежность. Достал из кармана такой полезный когда-то камешек, напоминающий игральную кость. Как и обещал артефактик — спустя две недели кубик остыл и вновь приобретённых болячек лечить не мог. Но не только зуд и сбитая седлом кожа беспокоили кондотьера. Весной он не поехал в Данас вместе с силами лайонелитов и ополчением Уилфолка, не желая более участвовать в столь крупной и горячей военной кампании. Как только дороги чуть просохли — увёл свою шайку в другую сторону, к Редакару, намереваясь послужить купцам и покормиться с их толстых кошельков. И лето действительно выдалось сытным. И, что немаловажно, в меру спокойным. Возня с соседними графствами оттянула к берегам Севенны множество его коллег по ремеслу, а в самом большом порту цивилизованного мира стало легко найти работёнку для отряда бравых рубак… Под командой чуть более рассудительного вояки, всегда умевшего держать с этой самой войной самую верную дистанцию. Однако теперь Раоса одолевали сомнения. Поначалу он немало радовался тому, что удалось добиться «назначения» именно сюда. Намеревался чуть побренчать оружием, немного поддавить торговых партнёров Редакара, деликатно намекнуть на расстановку сил и вытекающую из неё субординацию. Но теперь опыт подсказывал, что упрямые карсы вовсе не перестанут упрямиться. А чтобы их заставить — придётся забросать трупами несколько линий свежих рвов. Нет, он вовсе не питал братской любви к бывалым авантюристам, коими по воле судеб руководил, и не страдал от излишней сентиментальности, но и форменной бойни разводить не собирался. А собирался Раос всё же наладить то, что своей омерзительно-высокой боеготовностью пытались развалить зловредные карсы. А именно — прекрасный уровень комфорта и благополучия, к которому он привык за это приятное лето, проведённое в Редакаре.

Если противника не удалось опрокинуть и погнать, обогатившись в результате традиционно-законного грабежа, добывать ресурсы, необходимые для обеспечения должного уровня существования, следовало из нанимателя. Из глубоких закромов, ларцов и сундуков почтенных купцов торговой Лиги. А чтобы сметливые и прижимистые скряги не слишком роптали — необходимо было воссоздать возможно более убедительную картину отчаянного противостояния. Непрекращающегося, яростного и эпичного. Такого, чтобы кровища пенилась, дымы чернели и порядочные люди обсуждать боялись. И проверять не лезли.

Уверенно кивая собственным мыслям, Раос направил вороного к лагерю. Нужно было позаботиться о обустройстве валов, частоколов, собственной бронзовой ванны. Привезённой среди множества других, совершенно необходимых в походе вещей, к которым он успел привыкнуть за последнее время. О банщицах, должно быть — уже доставленных, тоже следовало заботиться.

* * *

Маньяри. Высокий переулок. Раннее утро.

Её привычно разбудил птичий щебет. Маленькие, серо-коричневые пташки истошно чирикали, время от времени долбя крепкими клювиками в окно. В застеклённое, совсем как у благородных, окно. Так подумалось Кьяре, как только сон отступил достаточно, и она вспомнила где находится. Жёлто-розовый восход уже осветил крохотную мансарду, придавая особое очарование деревянным стропилам, старым, поеденным молью шторкам и даже узорчатой паутинке в углу. Сладко потянувшись, она легко выпорхнула из-под пыльного пледа, пробежалась глазами по полочке и, выбрав на этот раз просо, тихонько отворила окно.

— Угощайтесь, маленькие мои курочки. — Почти прошептала она, аккуратно ссыпая щепотку зёрен на подоконник. — Вырастите большими и сильными, и загадите всю плешку нашей противной хозяюшке.

Кьяра хихикнула себе под нос, гордясь такой тихой дерзостью. Она откровенно побаивалась старую матрону, владевшую этим домом. При этом — была невероятно благодарна судьбе, позволившей так замечательно и быстро устроиться. Получить второй шанс. Начать новую жизнь.

Бежав из Редакара, она на какое-то время потеряла себя, почти сошла с ума, бесцельно скитаясь по пустошам и перелескам. Избегая дорог и людей вообще — ожидаемо оголодала. Голод и отрезвил, будто чередой хлёстких пощёчин. Кьяра кое-как сориентировалась и подалась сюда. Маньяри, крупный, богатый город, принял скиталицу тепло и радушно. Почти сразу нашлась еда, причём угощали совершенно случайные люди, чуть позже — работа и жильё. Молодая, красивая девушка искренне уверилась в бескорыстном радушии местных. Мужчин, правда, всё ещё опасалась.

Уже одеваясь, она перекусила ржаным хлебом и разбавленным вином, которое здесь часто пили вместо воды. Перед выходом аккуратно разгладила рабочее платье. Чёрный цвет очень шёл к её загорелой коже, и даже узкие рукава выше локтя, смущавшие привыкшую к рубахам крестьянку, теперь казались такими естественными и удобными. Руки уже совсем зажили, лишь пара бело-красных отметин напоминали о болезненных ссадинах. Повязав кипельно-белый передник, Кьяра сравнила с его безукоризненной чистотой свои ладони, ногти. Работая на земле — она никогда не видела их такими.

Бесчисленные ступени извилистого переулка, мощёные то досками, то крупной галькой, вели круто вниз, петляя между гребнями затёртых рыжеватых валунов. Порой размером с коня, а иногда и с целый дом — эти городские скалы тут и там пробивались сквозь тесноту пёстрой застройки. Через два десятка крутых поворотов, Высокий переулок приводил к улице Алле́гри, полной винных погребков, таверн и закусочных. Идти оставалось совсем недалеко. Представительный особняк из красного кирпича, будто приосанившийся стареющий вельможа, выделялся среди окрестных домов если и не богатством — то статью. Красивые ставни чёрного дерева ещё скрывали его окна, словно полуприкрытые веки — глаза, длинный балкон второго этажа, протянувшийся вдоль всего фасада, пока пустовал. Но широкая дверь главного входа уже была приветливо открыта. Кьяра смело вошла, чувствуя привычный подъём духа. Здесь прислугу не стеснялись, не сторонились.

— О-о, дорогуша, ты вовремя! — Маленькая деловитая женщина лет пятидесяти, одетая в такое же платье с белоснежным передником, побудительно хлопнула в ладоши. — Повозка из прачечной на заднем дворе, бегом помогать девочкам. Скорее.

— Бегу, госпожа Дзила́но. — Исполнив весьма приличный книксен, она действительно побежала. Легко и без лишнего волнения, внутренне улыбаясь понятным рабочим хлопотам.

Через просторный зал, по коридору и направо, мимо кухни, вечно позвякивающей посудой, кладовых, вместилищ чудеснейшего изобилия, и скорее наружу, где уже сновали туда-сюда другие девушки. Принимая выстиранное и выглаженное бельё, Кьяра изредка косилась в сторону. Туда, где у коновязи стояла Мэйбл, оживлённо обсуждавшая что-то с молодым короткостриженым мужчиной. Тот держал на поводу крупного упряжного жеребца с тёмной челкой, показавшегося ей смутно знакомым.

За работой день пролетел быстро. Поменять постели наверху, послушать сплетни, стереть пыль с деревянной отделки стен, послушать сплетни, вымыть пол в общем коридоре и на задней лестнице, снова сплетни, потом немного вина перед уходом и, конечно, опять сплетни. Сейчас, уже ближе к вечеру, привычные пересуды становились интереснее. Ведь в них участвовали не только служанки.

— У тебя потрясающе красивые волосы, ты знаешь?

— Спасибо, — Кьяра сделала вид, что засмущалась, хотя была с тем полностью согласна. — Коса была во-от до сюда, пришлось немного обрезать. А твои так интересно вьются, я такого больше не видела.

— Ну ещё бы, — Мэйбл смешливо пожала изящными оголёнными плечами, — но это не от природы или… хах… мамы. Отвар хвоща, календулы, хмеля… Немного хитрых косточек в кипятке. Если захочешь — научу. Только по секрету. — Она заговорщически подмигнула, не переставая гладить толстую чёрную косу девушки. — И ещё чему-нибудь полезному научу. Я много знаю, а ты — наверняка способная.

Кьяра поняла о чём идёт речь. Зарделась по-настоящему. Ещё три месяца назад она бы ответила, что сама научит чему угодно, а теперь краснела, опустив глаза. Какое-то время говорили о работе. Не слишком долго. Не больше бутылки.

— Видела того красавчика, что приходил утром? — продолжала Мэйбл, аккуратно подливая им обеим вина, почти не разбавляя и подавляя возможные возражения одним взглядом. — Ну конечно видела. Ведь специально смотрела. И не поднимай бровки, не надо, да, он именно красавчик, пусть и немного обветренный. И знаешь, у него такой здоровый, страшный… красивый и ласковый конь. Да-а, конь. Понимаешь, к чему это я? Пей, я же угостила, госпожа Дзилано слова не скажет. А про… коней. Меня в детстве жутко прикусили. Честное слово! Вот, смотри. — Она сунула под нос Кьяре левую руку, там действительно виднелся шрам белой дугой. — Вот. И что же я? Думаешь — сторонюсь лошадей, как зашуганная девчонка? Да я даже выучилась недурно держаться в седле. И плевать, что случайная глупая кляча когда-то цапнула меня за руку. Разумно? Разумно. И сегодня, безо всякого трепета, писка и вздрагиваний, я трепала за гриву этого жуткого бычину, с глазами-блюдцами и дюймовыми зубами. А его хозяин-красавчик, хоть и немного потёртый, презентовал мне, практически даром, целую торбу замечательных трав. И готовых средств. Мазей, бальзамов, м-м-м… красота!

— Практически даром?

— Ах ты… Ну я же говорила — способная. — Мэйбл расхохоталась, кончиком пальца убирая воображаемые слезинки из уголков глаз. — Да, наш способный алхимик пока успешно уклоняется от моих атак. И что же? Думаешь, я отступлю, как какая-то расстроенная девчонка? Глупо вечно бояться лошадей, моя проницательная Косичка. Они созданы для того, чтобы на них ездили.

— Они лягаются и кусают. Иногда могут убить. — Кьяра запустила палец под тесный воротник платья, там будто бы снова кололась солома. — Я пришла сюда пешком. К чему опять рисковать?

— Пешком далеко не уйдёшь, милая, поверь мне. Я успела стоптать многовато башмаков, пока поняла это. Будь же умницей, учись на чужих ошибках.

Кьяра подняла голову от бокала, стеклянного, как у настоящих дворян. Взглянула в тёмные, темнее чем у неё, выразительные глаза. В расширенных, словно от страха или возбуждения, зрачках отражалось её собственное лицо, коса, перекинутая через плечо, детали обстановки комнаты… так много всего. В голове шумело. Должно быть — сказывалось вино. Кьяра потянулась вперёд, неловко и задумчиво, рука скользнула в разрез платья по прохладному бедру, сердце глухо ухнуло и застыло. Мэйбл мило хихикнула, выдавая лёгкое удивление лишь почти незаметным наклоном головы. Не помешала, даже придвинулась ближе. Потом поднялась и потянула её за собой. Тихонько и быстро, на цыпочках, через коридор. К двери из полированного дуба, открытой чёрным ключиком. Посреди комнаты — кровать, одна из тех, что она же сегодня застилала. Горячая щекотка внизу живота проявилась яснее. Впервые за несколько месяцев.

А потом дверь закрылась. Кьяра с трудом успела заметить успокаивающий жест, раскрытую ладонь, призывающую садиться… или ложиться? Ждать? Оставаться на месте? Она не успела издать ни звука, когда маленький чёрный ключ щёлкнул уже с той стороны, запирая эту дурацкую полированную дверь, оставляя её в одиночестве, в полном смятении, почти ужасе. На столике чуть горела масляная лампа, так, что даже в небольшой комнате свет не добирался до дальних углов. Чтобы хоть как-то успокоиться, Кьяра подкрутила огонёк, неосознанно держась спиной к стене. Стало светлее, но не понятнее. Зачем это всё? Что нужно делать? Кричать, звать на помощь? Но что тогда будет с этой её работой, её новой жизнью… Просто сесть и ждать? Она вдруг заметила у входа, прямо на полу, посеребрённый кувшинчик с крышкой. Вроде бы из него и пили последние бокалы. Кьра не видела, как Мэйбл принесла его сюда, но раз оставила — наверное собиралась вернуться… Уже чуть менее испуганная, и от того более сердитая, она вернула лампу на стол и пошла за кувшином. Присела, глянула в замочную скважину, стараясь что-то расслышать. С закатом звуков в доме становилось всё больше, но ни один из услышанных никак не помогал ей, не прояснял ситуацию. Кьяра громко хмыкнула, желая приободриться и отогнать всех демонов, возможно таящихся по углам, глотнула из кувшинчика, вроде бы даже немного пролив на белоснежный передник, и нарочито решительно направилась к кровати. Минут через десять замок снова щёлкнул. Девушка, погружённая в свои мысли, сомнения и вино, не удержалась и подскочила.

— О-о-о да… — подвыпивший парень лет двадцати, одетый броско и безвкусно, слащаво улыбнулся. — Такие сюрпризы мне по душе. Смотрю — дама уже готова?

— О да. — Мэйбл, приобнимая его за талию, вплыла следом и снова заперла дверь. — Мы, в общем-то, обе готовы. Готовились, знаешь, вместе и заранее. — Она искренне хохотнула, кивая на кувшин с крышкой. — Знакомьтесь, дамы и господа. Кьяра, сего очаровательного модника зовут Дю́ком. А эта скромная пьяненькая красавица, как ты понял, Кьяра. Ну же, — Мэйбл нетерпеливо замахала руками, — помогите мне.

— Пьяная скромность… Обожаю эти местные глупости. Эти невиданные чудеса. — Парень живо и чуть неловко, будто споткнувшись, рухнул на одно колено перед Кьярой. Взял её руку в свои, растянул в пугающе широкой улыбке лягушачий рот. — Дюк. Дюк Тафт. К вашим услугам.

Договорив, он икнул, и практически впился в запястье перепуганной девушки зубами, слюнявя и причмокивая так, словно обгрызал куриный окорочок. Кьяра вжала голову в плечи и выпучила глаза, встретилась взглядом с Мэйбл.

— Наш молодой воин весьма галантен. — Хмыкнула та, лихо заваливаясь на кровать и скидывая туфли. — Я поняла сразу, как увидела — наш. Именно наш человек. Расскажи ей, как ты сказал мне, давай. Про рок, превратности судьбы и кружевные манжеты. — Она перевернулась на живот, подпёрла руками голову и принялась беззаботно болтать ногами.

Дюк Тафт отвлёкся от лобызания руки, дойдя уже чуть не до локтя, и остановил взгляд на стройных ножках Мэйбл.

— Чулки… — начал он, но тряхнул головой и исправился, — кружева! Кружева, милые дамы, тиснение, оборки, галуны, позументы и прочие всяческие шелка — есть первейшие признаки истинной отваги! Их наличие, — юноша театрально вскинул руку, демонстрируя чуть потрёпанные кружевные манжеты, — указывает на готовность. Не вашу обольстительную готовность к любви, — он резко схватил Кьяру за ягодицу, прижал к себе, дыша прямо в лицо, — а готовность к смерти. Точное понимание того, что она, смерть, всегда неподалёку. И к некоторым ремесленникам куда ближе, чем к другим. — Дюк пошарил свободной рукой слева у бедра, где звякнула стальными кольцами пустая перевязь. Он забыл, что, как и все гости, сдал оружие при входе. — Но вот, я обезоружен вашей красотой. Плените же! Нападайте по одному. Или обе.

Перегнувшись через край кровати, Кьяра хмуро поглядывала на Мэйбл. Та участливо придерживала её за руки, пока сзади отчаянно пыхтел Дюк. В больших тёмных глазах плясали отсветы масляной лампы. Ритмичные шлепки и хлюпанье, казалось, не закончатся никогда, парень был удручающе пьян и вынослив.

— Я так и не поняла. — Полураздетая Кьяра недовольным рывком отняла кувшин с остатками вина, допила в несколько глотков, запрокинув растрёпанную голову. — В чём смысл?

— Ну как же? Столько было сказано про лошадей, про страхи, про целесообразность… — Мэйбл даже как-то разочарованно скуксилась. Будто её шутку, её остроумную шпильку не заметили, или заметив — поняли не так.

— Да какие к чёрту лошади? Манжеты… Манжеты-то здесь при чём⁈ Как его ебучие кружева вяжутся с отвагой?

На резкий окрик девушки в углу закашлялся Дюк Тафт. Утомив обеих, он, судя по всему, изрядно утомился сам, и почему-то ушёл отдыхать на пол, стянув с собой одеяло и соорудив довольно аккуратную лежанку. Сейчас, давясь дымом из небольшой изогнутой трубки, юноша погрозил пальцем в пространство. Шумно прочистив горло, сплюнул на стену.

— Не шали, курва. — Прохрипел он, пытаясь восстановить голос. — А как вяжутся — я ж уже говорил. Не знаю только, тебе ли… Шелка солдата удачи, позолота наёмника — всё, что случится взять добычей или получить жалованьем, уйдёт в песок. Вместе с самим наёмником. Довольно скоро. И коли, осознавая это трезво, — Дюк кисло икнул, привычно подавив рвотный позыв, — мы остаёмся теми, кто мы есть… Проклятье, я запутался.

Мэйбл язвительно захохотала. Швырнула в парня подушкой.

— Спуская деньги на нас, богатые тряпки и выпивку, — назидательно протянула она, — сей храбрый воитель как бы отрекается от страха смерти. Принимает её неизбежность, неотвратимость, скорое наступление. Мол, чего копить, раз завтра помирать? Помереть он готов. Смело? Красиво?

— Ну вот. — Дюк важно кивнул. — Всё-то вам надо разжевать, упростить, опошлить. А на перешейке уже пляска. Карский вал разрастается. Вот ваши и тянут к себе всех, кого могут. Иногда и дельных людей выписать удаётся. — Буркнул он, вероятно, о себе. — Доплыл сюда морем, с сардийскими пиратами, но по пути к работе нужно и гульнуть. Лишнее скинуть, чтоб карман не тянуло. И в случае чего не обидно было.

Юноша с силой швырнул тугой кошель, попав Кьяре в оголённую грудь. Та словила, даже не пискнув от боли. Переглянулась с Мэйбл. Кивнула, соглашаясь.

* * *

В окрестностях Маньяри всегда хватало плодовых садов, овощных делянок, встречались даже редкие виноградники. А вот яровой пшеницы было немного. Тем более теперь, в начале сентября. Эйден, преисполненный поэтической тоски, сидел у узкого мельничного окошка и наблюдал за уборкой последнего в округе золотого поля. Тугие, сильные колосья, за живыми волнами которых ему так нравилось смотреть, сменяла рябая чернота земли с остатками колючей соломы. Ну как тут не загрустить? И он грустил, грустно подливая кислое белое, грустно же морщась при слишком крупном глотке. Во втором этаже мельницы теперь всё было идеально оборудовано для такой уютной грусти. Рабочий верстак с горелкой, котелком, колбами на кронштейнах и склянками всякой всячины. Полки и стеллажи, с холщовыми мешочками, пучками трав и связками грибов. Узкая койка с блеклым шерстяным одеялом, застеленная строго, по-армейски. И любимое, удобно-глубокое деревянное кресло, сработанное из светлого клёна. Всё, кроме прекрасного кресла, было построено самим Эйденом, чем он немало гордился. И всё, кроме того же кресла, вышло несколько асимметричным, угловатым, шатким или скрипящим. Хотя, пожалуй, было в этих покоях, а именно так мысленно именовал своё жилище алхимик, и ещё кое-что крепкое, основательное и совершенно незыблемое. А именно — обеденный стол. Приспособить под такой необязательный и даже непривычный уже предмет мебели мельничный жернов — показалось ему забавным решением. И каждый раз сидя в кресле, боком к покрытому чистой тряпицей жернову, Эйден воображал себя хозяином настоящего замка, медленно потягивающим лучшее двухсотлетнее рова́нское. Правда в действительности, особенно в последнее время, потягивал он всё чаще кислое карское, но такие мелочи не могли помешать чарующей сладкой грусти.

Со стороны фермы Гаронда донёсся знакомый басовитый лай, напомнив о работе. Замечтавшийся алхимик подпёр подбородок рукой, в который раз пристально оглядывая свои запасы. Прополис, аралия, пустырник… Зверобой, лимонник, крапива… Вонючая бычья желчь, искусственно выращенный кварц, пахучая железа ондатры… Нет… снова нет… мускус со зверобоем мешать нельзя. А от спорыша никакого толку.

За последние месяцы Эйден так поднаторел в создании мужских средств, что от пациентов и покупателей приходилось практически скрываться. В местных борделях узнавали, кое-где встречая уже на улице. Однако, относительно легко решалась лишь часть распространённой проблемы. Поднять мужское достоинство получалось аж пятью разными действенными средствами, эликсирами, мазями или даже курительной смесью. Иногда — практически без побочных явлений, без тяжёлого сердцебиения, одышки, тошноты и прочего… Но сделать так, чтобы осуществившееся соитие влекло за собой беременность, пока не выходило. К счастью, быть может, единственным пациентом, надеющимся на подобный исход, был Гаронд. Всех прочих, будь то шлюхи или их клиенты, обычно устраивал разной степени крепости стояк.

Здесь было принято начинать сенокос с конца июня, а заканчивать к концу августа. Тогда, при условии достаточно жаркого, но не слишком сухого лета, цветущей сочной травы хватало до ранней весны. Гаронд же продолжал трудиться над стогами и с приходом осени, что-то вороша, добирая и перекладывая. Опыт подсказывал, что лишних запасов не бывает, сытая скотина меньше болеет, а в случае чего — остатки можно будет продать менее усердным соседям. Он ловко поддевал вилами очередную охапку трав, когда краем уха уловил приглушённый шорох. Пёс, отдыхавший в тени неподалёку, тоже приподнял голову.

— Привет работягам и их неусыпным стражам! — Эйден появился меж высоких стогов совсем близко, и, если бы не окрепшее уже знакомство да дружелюбная мина, мог бы получить вилами.

— Ох и мастерски ты крадёшься… мастер. — Гаронд перекинул опасный инструмент в левую, правой крепко пожал протянутую руку. — Ладно этот дармоед, — кивнул он на собаку, — но и я, выходит, старею. Так смотри, с перепугу не разберусь и того…

— Этого. Не хотел смутить, каюсь, привычка. По лесам побродить люблю.

— Кто ж не любит.

— Ну так бросай свою работу, которая, как известно, не волк. Да пойдём.

Фермер задумчиво насупился, переводя серьёзный взгляд с сена на заплечный мешок алхимика и обратно. Оставлять дело вот так, среди дня, было странно. Но он начинал привыкать. Да и волкодав уже не лежал, а сидел в дюжине шагов, нетерпеливо перебирая передними лапами и шевеля задом.

— Идём, чего ж не пойти. Ты тоже, обормот. — Пёс, никогда не имевший ни имени, ни клички, с готовностью потрусил следом.

Ближайший смешанный лесок, изрезанный балками и овражками, ещё не успел толком пожелтеть. Но уже редел, сбрасывая и без того не слишком пышную листву, обнажая редкие зелёные сосны и рыжеватые замшелые валуны. Крупные камни торчали здесь на каждом шагу, являясь одновременно пороком и естественной защитой этого немощного леса. Участок бедной, каменистой земли не имел достаточно сил, чтобы растить вековые дубы с раскидистыми кронами, и потому уцелел почти нетронутым островком, среди распаханных полей и разбитых садов.

Два человека и собака шли почти молча, не соблюдая тропы, не держась друг за другом. Так, что было непонятно, кто кого ведёт. Наконец Эйден остановился у особенно массивной красноватой глыбы и вопросительно качнул головой. Гаронд пожал плечами и кивнул. Мол, почему бы и нет. Пёс что-то тихонько буркнул и улёгся здесь же.

— Хочу сказать, — начал Эйден, разбирая заплечный мешок, — что ваше местное винишко меня утомляет. Как пошли размолвки с сардийцами, приличного красного достать всё сложнее. И уж я-то понимаю, что эти мохнобровы — сущие засранцы, и век бы с ними не видался, но при чём здесь, чёрт побери, вино? Политика — политикой, но на святое покушаться…

— Чьё — ваше? — Гаронд, чуть кряхтя, уселся на край камня, и задумчиво косился на здоровенную флягу, извлекаемую из мешка. — Я не винодел, не карс, да и вообще… — Он махнул мозолистой рукой, ленясь вдаваться в детали и уточнять. — А что там с этими, как ты их… с бровастыми? Я-то за работой не сильно того… вникаю.

— Да и я не стремлюсь. Но оно само находит. Девки… девушки, тётки и женщины, основные мои знакомства, болтают без устали. С утра и до ночи, с ночи до утра. А им их же гости последнее, свежее приносят. Сард, шалман пиратский, никому, понятно, не присягал, не обещался. И все его островитяне, соответственно, тянут монеты как с нас, ну то есть с карсов, так и с Редакара. За транспорт морем, поставку всякого, морскую же разведку да несмелый грабёж обеих сторон.

— То есть — как всегда?

— Да. И нет. — Эйден, обнимавший до сих пор флягу, всё же вспомнил зачем пришли. С характерным звуком извлёк пробку, потянул носом, разлил по двум деревянным лакированным чашам. — Они, понимаешь, до жути обидчивые, эти дерзкие мореходы. Половина их капитанов, взяв денег Редакара, пробовали заблокировать карские гавани. Остальные же, получив золота здесь, пробовали блокаду снять. Между собой перессорились, немножко даже потопили, и на всех кругом обиделись. И более всего — друг на друга. Мужики горячие, им только дай повод, так теперь и режут земляков в прибрежных водах, отсюда и до Леммаса. Да так стараются, что вино, единственную свою приличную, честную статью дохода, подзабросили. Надеюсь — ненадолго.

Гаронд вежливо дослушал. Вежливо принял чашу. Подражая — принюхался. Скривился резко и искренне, будто силясь выдохнуть то, что по неосторожности вдохнул.

— Что ж за яд такой, — отметил он сипловато, — страшнее того, другого.

— Это, может быть, на запах. А ты глотни хорошо, только не вдыхай сразу. А погодя вот, понюхай. — Эйден отломил половину небольшого ржаного каравая, положил рядом.

Проплешины меж деревьев, поросшие сухим теперь ковылём, шли рябью от лёгкого ветра. Пёс, старательно любуясь осенью, подползал всё ближе к камню.

— Ох отр-рава… — утробно рыкнул Гаронд, — но тепло приятное разливается. Как от твоего эликсира. В груди горячо.

— Не беспокойся, на том сходство и заканчивается. Позывов страсти и «боевой готовности» не жди. Хотя, в некотором смысле, спирт вполне может подтолкнуть несмелых к действию. А это, — алхимик торжественно простёр руки над флягой, — самый чистый спирт, что я только встречал в своей нетрезвой жизни. Тройной перегонки, да через новый куб с медной проволокой… Полыхнёт, аки лесной пожар жарким летом. Показать?

— Нет.

— Смотри! — Эйден плеснул со дна чаши на камень, дыхнул едва заметно, вспыхнуло. — Ровнёхоньким синим пламенем… И сгорел мгновенно, без остатка. Считаю, это красиво. Люблю огонь. И спирт.

— Ну спирт, пожалуй, ничего.

— Эх, ладно. Рассказывай ты теперь. Насколько я понял — мужская сила снова с тобой и в избытке. Тошноты и рвоты, как бывало раньше, не случается. И трав своих ты…

— Не завариваю больше, как ты и велел. Я всё помню, они могут не ладить с эликсиром. Да, с этим, — Гаронд неловко отмечал тоном и мимикой всё, что сложно произнести вслух, — порядок. За что благодарен. Вот только Бера… Ребёнка пока нет, не ждём. Знаю, я нетерпелив, пью твои зелья всего несколько месяцев… Но уж терпел годы до того. Скажи, велика ли надежда, что у меня всё выйдет? Что дети будут, что…

Волкодав, решивший, видимо, что люди достаточно увлечены беседой, тихонько потянул полуоткрытую пасть к мешку, от которого пахло просто немыслимой вкуснятиной. И почти уже дотянулся, когда, опасливо косясь наверх, столкнулся взглядом с хозяином. Пёс отпрянул тут же, как от змеи, но крепкие пальцы Гаронда всё же достали его, звучно щёлкнув по черепу. Затрещина вышла резкой и тяжёлой, волкодав даже споткнулся, припадая на передние лапы. Убегать было нельзя, хоть и хотелось, и он виновато-осторожно отполз под ближайший куст, сопя и проклиная манящий запах.

— Да тихо ты, — от неожиданности Эйден аж подпрыгнул, — зашибёшь животинку! Смотри, икает даже. Это он на сало посягнул, не сдержался. И явно раскаивается, стыдится.

— Глупости.

— Сейчас порежу на хлебушек, попробуешь, сам пса поймёшь. А про детей… Так мне, быть может, придётся осмотреть ещё и Беру. Да не каменей ты, ишь — лицо застыло, аж страшно. Не сверкай глазами, я же медик, вроде как. Целитель, знахарь… Кто там тебе больше доверия внушает. И я уже говорил с повитухами из города, у меня даже манускрипт есть, на старобирнийском. То есть томик такой, — Эйден зачем-то показал руками точные размеры книги, — серьёзный. Знаешь, сколько девиц я поправил? На улице Аллегри меня отпускать не хотят, комнату за так обещают.

— Моя жена — не как эти. Меня лечи, знахарь.

— Да что заладил? Она же не просто женщина, она и человек. Все люди примерно одинаковы, решив проблемы одних — можно помочь и другим. Попытаться…

— Если одинаковы — к чему смотреть? — Гаронд насупился сильнее. Он явно сдерживался, но лицо неуловимо подёргивалось, проявляя на долю секунды нечто очевидно опасное.

Эйден заметил это. Не испугался, но благоразумно отступил. Махнул рукой. Принялся нарезать ломоть копчёного сала. Закусили. Помолчали, задумчиво жуя и поглядывая на окрестные валуны. Под кустом тихонько сопел пёс, подчёркнуто игнорируя еду.

— У моего друга был такой зверь. — Эйден усмехнулся как-то странно, невесело. — То есть зверь-то ещё может и есть… Но да бог с ним. Эх… хорошо спиртом до по вину, быстро язык развязывает. Так что лучше о собаках. Откуда у тебя такие красавцы? С собой привёл, из Эссефа?

— Уже тут прикупил. На рынке за бесценок отдавали, их предыдущий владелец пропал. Говорят — проигрался. И убился. Две эти морды, хоть худющие и облезлые были, никого к своему обозу не пускали. Пока на цепь взяли — пару штанов и задниц подрать успели. Ну я как глянул, сразу признал эссефских. И что-то вот дёрнуло, тоска что ли или не знаю. Да и хозяйство, опять же, стерегут, всё не просто так кормлю.

— Да чего бы такого не кормить, — пожал плечами Эйден, всё же швыряя псу кусок сала, — глаза вон какие умные. Как у человека. Наверняка всё понимает.

— Глупости. Это просто собака.

— Ну таки да. А мы — просто люди.

Гаронд отхлебнул спирта, скривился. Солнце садилось. Жиденькие осинки шуршали немногочисленными листьями. Уговорить флягу целиком не было никакой надежды, но они честно старались.

* * *

Малый кузнечный молот оглашал округу бодрым звоном. Ритмичность отработанного процесса напоминала Аспену морской прибой. Серия из полусотни ударов, минута тишины, пока заготовка греется в горне, и снова звон. Дым из шестигранной кирпичной трубы, возвышавшейся над черепичным навесом, бежал живой быстрой струйкой. Горн гудел, словно огромный улей. И гудел ровно, жадно пожирая лучший уголь и выдавая необходимый, мощнейший жар. Аспен долил воды в котёл, приспособленный сбоку от раскалённого сопла, закрыл плотно, поворотным вентилем и страховочной задвижкой. Пар, вырывающийся из кипящего котла, вращал двойной винт, один из концов которого постоянно и ровно раздувал пламя. Вода не соприкасалась с углём, не мешала, частично возвращаясь в ёмкость самотёком через витую трубку. Система была относительно проста и даже изящна, регулировалась парой рычагов и могла быть тончайшим образом настроена под текущие нужды мастера. Правда — на таких оборотах поскрипывала раненной птицей.

Повысив температуру, Аспен утёр пот с бровей, поправил и без того идеально закатанные рукава, одёрнул бывалый кожаный фартук. Солнце теперь уже встало и робко выглядывало из-за кромки соседнего леска. Пора было как следует расшуметься.

Широкие наплечники вытягивались под ударами молотка, сталь пластично менялась, охватывая специальную округлую наковальню. Даже до финальной рихтовки металл выглядел ровно, без волосовин, расслоений и трещин, намётанный глаз точно замечал, где стоит выправить неоднородность толщины. Такие большие, «дутые» оплечья входили в моду. Доходя спереди почти до середины груди и чуть не соприкасаясь за спиной — они давали хорошую защиту, а при действительно грамотном исполнении — почти не ограничивали движений. С такими наплечниками достать слабозащищенную подмышку было сложно, разве что уколом снизу.

Формируя центральную грань кирасы, любуясь её проступающими обводами, Аспен представлял, что скоро, может уже через десяток лет, в таких глубоко продуманных латах будет щеголять вся Бирна. Солидный вес, неизбежный при достаточной толщине металла, частично ложится на бёдра, разгружая торс. Подвижные половины кирасы дают возможность согнуться в поясе — немыслимое ранее удобство, для столь защищённого воина… Сложный сегментированный подол, доходящий до самых набедренников… Анатомически выверенные наголенники, теперь даже не на ремешках, а на скрытых стальных застёжках. Такие не срежутся в бою, не сгниют от влаги и времени.

— Устал? — Эйден уж с полчаса тихонько сидел на крыльце, недавно пристроенном к мельнице, наблюдая за работой друга. — Смотрю — задумался. Скажи, что устал, а?

— Ну… есть немного. — Аспен снял затёртую рукавицу, задумчиво почесал в бороде. — А ты чего такой зелёный, мастер Эйден? Да и встал, можно сказать, с петухами. Захворал что ли?

Эйден глубоко вздохнул, прикрыв глаза чуть дрогнувшей ладонью — глянул на солнце в самом зените. Хворал он люто. Но при этом отлично знал, как исцелиться. Алхимик всё-таки.

— Ты лучше о своих успехах расскажи. — Сменил он тему, начисто игнорируя подначки. — Узнать о работе толкового кузнеца всегда интересно. Интереснее даже, чем эту работу наблюдать. Чем слышать даже.

— Ха! Ну извольте, извольте. — Толковый кузнец звякнул молотом, быстро раскидал клещи и прочие инструменты по своим местам, определил куда надо заготовки, прикрыл поддувало в остывающем горне. — Я теперь в полную силу работаю, по-серьёзному. Экипировку для кирасиров, для Железных рёбер готовлю. От шлемов до голеней, от алебард до щитов. Представь — в фаим Ама́то приняли, один из старейших оружейных здесь, теперь не до скуки.

— Хорошие деньги? — Эйден извлёк из внутреннего кармана жилета свой футляр для монет, погладил пальцем серебро, прикидывая что-то. — Как с артефактов?

— И близко нет. Ушлые местные… кхм… мастеровые — изобрели гениально-простую, прямо-таки очевидно рабочую технологию. Которая мне совершенно не подходит. Видишь шаблоны? Вон, на верстаке. Так вот у карсов каждый подмастерье, каждая бригада выполняют своё мелкое дельце. Налокотники, поножи, кольчужные бармицы, стёганые подшлемники, да даже кожаные ремешочки — все делают что-то своё, что-то конкретное. И строго по образцам, по выверенным эталонам, иначе не примут, не оплатят даже материал. Выходит страшно эффективно. Нет необходимости обучать работника всем тонкостям ремесла, достаточно вдолбить в мальчугана пару деталей и вперёд — почти что кузнец. Куй себе, во славу Родины. — Аспен глянул на монеты Эйдена, тоже о чём-то задумался. — Я же, выходит, творю ощутимо медленнее, чем здесь наловчились. Ещё полгодика и, глядишь, отобью те взносы, что преподнёс местным мастерам за обучение.

— «Обучение»?

— Обучение. Да, это действительно немало. Бесспорно выгодное вложение. Меня не надо тыкать носом и стоять над душой, но интереснейшие технические решения, бесконечные нюансы металлургии, закалка, отпуск, травление… их секреты стоят много больше того, что я заплатил. И ещё заплачу, экипировав с ног до головы дюжину кирасиров. Ты, например, знал, что закалка клинка в крови — не пустые россказни?

Эйден помотал головой. Он не знал, даже если бы это были именно россказни.

— Вот! А ведь в крови тоже есть железо, оно взаимодействует с раскалённым металлом и может придать клинку особые свойства… Правда, как оказалось, в моче тоже есть железо, и в ряде случаев она подходит для закалки даже лучше любой крови.

— А меч, «закалённый в крови врагов», или там — девственниц… Было бы несравнимо проще выгодно продать, чем, скажем… «обсосанный» меч?

— Да. Бесспорно.

— Видел, почём нынче мешок муки? — Эйден звучно захлопнул футляр с серебром. — Я, как мельник, — он кисло усмехнулся, — пусть теперь и зажиточный, обратил внимание. Возвращался пару дней назад с деловой встречи. По этим жутким городским кручам. Немного под хмельком. Оступился и по крутой каменной лестнице, ступеньки боками считая, как не разбился — чудо, не иначе. Вылетаю, значит, кубарем меж домов, в переулок, не без воплей и ругани разумеется, а там… Ну точно нечисть. А я ведь нечто подобное повидать успел, потому долго не думал, кинул заклятия. Страх, потом Тень, потом… Потом разглядел, что «нечисть» в ужасе забилась под крыльцо. Хотя ни одно из моих заклятий и не сработало, пьян был, напомню.

— Издалека начал, но продолжай, заинтриговал. — Артефактик скинул затёртый кожаный фартук, сполоснул лицо из ведра и уселся на изрубленный пень, готовый слушать.

— И продолжу. Под тем крыльцом оказались дети, трое сорванцов лет семи-восьми. А за зверя или зверей я их принял из-за мешка, что самый мелкий в руках держал. Мешок извивался, трепыхался, всячески дёргался и шумел. Там были голуби, Аспен. Почтовые голуби, целый мешок, не все качественно додушены. А знаю я, что голуби именно почтовые, не только из их кипельной белизны, хоть там даже в ночи было видать — с голубятни птички. Просто в тот же вечер, и двух часов не прошло, ко мне в борделе прилепился на редкость навязчивый собутыльник. Мужик чуть не в голос рыдал, что два сына его у Карского вала врага отражают, а письма, мать их етить, всё не идут. В смысле — не летят, так как местные обычно пользуют именно голубей.

— Ну да, верно. Посыльному небось дней пять скакать, а хороший голубь часа за три с перешейка долетает.

— Ага. И представь — выделил ты сынам в путь клеточку с парой птиц, дабы чуть что — свежую весточку черканули. А ту весточку берут, да вместе с пернатым почтальоном варварски жрут грязные беспризорники. Ну то есть письмецо-то они небось не едят, вместе с лапами, должно быть, выкидывают. Но представляешь, какова ирония? Или как там её. Вот так массово си́роты и повадились голубятни разорять по всему городу. Курятники в предместьях попробуй обнеси — вон, псы гарондовы, вместе с ногами жопу откусят. А цивилизованные горожане к такому не привыкли, не ожидали такого. Понимаешь меня?

— Понимаю.

— И будет хуже? Сирот больше, голубей меньше. И чёрт бы с ними, с голубями, а вот почём мука нынче, видел?

У западной окраины Маньяри тёк прозрачный, полноводный ручей. Местные носили отсюда воду в верхние, более богатые районы города, зарабатывая этим на хлеб. Глинобитные хижины, теснящиеся в замшелой низине ручья, издали походили на выводок продрогших воробьёв. Такие же взъерошенные, неаккуратные, с чернеющими проёмами крохотных окошек, не затянутых даже бычьим пузырём. У одной из хат, с множественными отпечатками мелких ладоней на не запылившейся ещё глине стены, кружком громоздились совсем уж жалкие шалаши. Даже по местным меркам — в них трудно было признать человеческое жильё. Может только собачьи будки. Или гнёзда для птиц.

К ручью, громыхая и поскрипывая, выехала крепкая телега с высокими бортами. Выехала по изрядно загаженной дороге, хотя скотины в этом нищем закутке не было отродясь. Из округлой приземистой хаты вышла девушка, держа масляную лампу низко у пояса. Полы длинного платья, напоминавшего форму горничной, мели пыль пустого подворья.

— Вечер добрый, хозяйка. — Эйден цокнул, останавливая Желтка, и всмотрелся в густеющие сумерки. — Мы не обидим, детям можно не прятаться. Не так давно мне случилось познакомиться с парой местных ребятишек, они…

— Наслышана, мастер, они мне всё рассказали. — Свет лампы, поднятой ближе к лицу, обнаружил, что девушка уже как минимум тётушка, а то и бабушка местных ребятишек. — Я не пожалела розог для виновников. Хотя за хищение почты в Маньяри можно лишиться и головы. Жаль, что их мелкие чумазые головы не смогли вовремя этого понять. Как и я не могу понять вашего пренебрежения нашим заведением. Ведь в ночь встречи вы возвращались из…

— О… госпожа Дзилано. Не признал вас впотьмах. Ну что вы, быть вашим гостем для меня всегда словно праздник… И не всякий может позволить себе ежедневные праздники. Иногда случается искать дома поскромнее.

Аспен, тем временем возившийся с особой стеклянной колбой, наконец закрепил её на шесте, поднял над головой и устроил в специальных зажимах борта телеги. Спустя пару мгновений раздалось шипение и яркий жёлтый свет залил всю округу шагов на двадцать. Они пересеклись взглядами с бордель-маман, обменялись вежливыми, холодными поклонами. Из хаты и окружающих шалашей стали появляться дети и подростки, будто слетающиеся к фонарю мотыльки. И они, и женщина сразу догадались, что телега сулила нечто хорошее. Аспен взвалил на плечи сразу два тяжёлых мешка муки. Эйден, как-то отрешённо и чуть задумчиво, взял лишь один полегче, с чечевицей. Дети же, хоть внешне худые и неловкие, взялись за остальное с целеустремлённостью муравьёв, и, под деловитым руководством госпожи Дзилано, все припасы были разгружены, заняв собой чуть не треть общей хижины.

Чуть позже, в короткой прощальной беседе, она рассказала, что не является хозяйкой одного из лучших борделей города, а всего лишь управляет им. Детей же, часть из которых ожидаемо оказались «отходами» торговли любовью, поддерживает, как может. В свободное от работы время. Без ущерба для дела. При том, что в Маньяри чрезвычайно тепло относились к продажным женщинам, их ублюдков воспринимали исключительно прохладно.

Не успели друзья отъехать и на полсотни шагов — позади уже дымил костёр из наспех собранного мусора, закипал старый гнутый котёл, намечался самый настоящий праздник.

— Не только остриженного, но и второго, бородатого, я уже видал. — Худой, дерзкого вида сорванец говорил с набитым ртом, по подбородку текло. — По особнякам гулял, по крышам. По самым высоким. Те, что в бордовой черепице — страшнее всего. Чуть что — и вниз катишься, два раза так было, однажды за водосток ухватился, а другой — прямо в яблоню влетел. Хорошо густая, крепкая, так до земли и не достал, в ветвях запутался. Исцарапался тогда весь…

Госпожа Дзилано не торопила, слушала вполуха. Не только Джори, но и остальных, вроде думая о своём, но привычно просеивая городские слухи и наблюдения.

— Но быстро зажило, знахарь же и давал свои склянки. Через госпожу Мэйбл передавал. Щипало. А, так про бородатого! Видел я его, говорю. Дом у Красной аллеи, здоровый такой, где ростовщики-леммасийцы живут. В тех местах, правда, на крышах особо делать и нечего, разве что красиво. Ни мяска не сушится, ни простыней с балкона стянуть. Однако ж и бьют реже. А у тех ростовщиков я с чёрного входа попросился, слуга не пустил. С парадного стучался, пока туда-сюда ходили, я и щётку обувную упёр, и салфетку с комода ближнего. Меня только выгонять — а я уж и сам того. Так вот бородатый, говорю, там тоже был. С самым старым леммаси́ном говорил. Кивали оба. Такие холёные, чистые, согласные.

— За банкирами посматривай, — Дзилано доливала длинным половником опоздавшим, чечевичная похлёбка удалась отменно, — но слишком близко не суйся. Схватит их дуболом за шиворот — поймёшь, что лучше бы с крыши падать. Может, слышал что путное? Хоть слово?

— Через окно ж видал. Только и знаю — кивали. А, ну ещё старый руками разводил, хмурился, как бы сетуя. Не нравилось ему что-то видать, похлёбка кислая или жена старая.

— Я тебе! — Дзилано стукнула мальчишку по лбу, половник звякнул, вокруг засмеялись. — На ещё похлёбки, тяни быстрее. Такой в Леммасе точно не дают.

Джори довольно хлебал добавку. Он хорошо подмечал детали, но редко когда понимал их суть. Знал, что госпожу легко подначить, вспомнив о возрасте. Знал, что она добрая и не слишком рассердится. Хорошо знал, что Дзилано любит их истории, всегда слушает и иногда хвалит. Разницы же, между рассказом о дохлой кошке на крыше или мёртвой служанке в канаве — почти не видел. А вот госпожа Дзилано видела, будто своими глазами, всё, что видели её подопечные. И понимала, конечно, несравнимо больше. Среди прочего, она почти не сомневалась, что старый леммасиец говорил с мастером Аспеном о трудностях, которые ждут их всех. Глава местного отделения банка Хол-Скага́ра был важным, информированным, дальновидным человеком. Торговля с Леммасом считалась важной для карсов, а теперь Редакар делал её практически невозможной. Что ж, финансовые проблемы почти всегда можно было пережить. Тем более — пока знающие и дальновидные люди готовы переживать их рядом с тобой.

Банк Хол-Скагара был представлен на Карском полуострове аж тремя отделениями. В Лониано, Вилбоа́ и Маньяри. То есть во всех значимых городах карсов. Дополняя рассуждения госпожи Дзилано, можно было бы отметить, что леммасийские банкиры не ограничивались делами торговыми, а их ссуды, страховки, проценты и интересы имели не только денежное выражение. Дипломатические связи не только с Леммасом, но и с некоторыми графствами Бирны, Меланором, Старым Агрином и главное — Борграндом, не могли быть точно оценены, ибо были бесценны. Ситуация с Редакаром, развивающаяся довольно рискованным образом, представлялась главам Банка двоякой. С одной стороны — конфликт и нарушение торговых цепочек были опасны для карсов, важных партнёров и давних союзников. С другой — всё это зеркально било и по самому Редакару, сегодняшнему конкуренту и опасному сопернику. С третьей стороны был сам Боргранд.

— И пока Владыка Моддан не сказал своего слова, действовать стоит крайне осторожно. — Управляющий Банком, статный старец, даже в ночном колпаке выглядящий величаво, указал тонким пальцем неясно куда. Быть может — в будущее. — А когда всё же скажет, ведь молчать долго здесь нельзя… следует удвоить осторожность. Чуткий слуга, по сути своей, не слишком отличен от безвольного инструмента, ежели им владеет такой хозяин. Однако, будучи достаточно чутким, и слуга может вовремя среагировать, уклониться, оторваться, предпринять нечто эдакое. Тогда как слепой инструмент будет сломлен, принесён в жертву делу или же просто утерян по случайности.

Молоденькая… нет, просто симпатичная служанка смущённо хлопала глазами. Большими, чарующе тёмными. Управляющий ясно различал в них средней глубины омут… умеренный ум, некоторую хитрость и смекалку. Его трудно было обмануть притворством, как ни старался он сам хоть немного обмануться. Старец коснулся её интересных мелких локонов, вьющихся до плеч. Отвёл их в сторону, касаясь лица, шеи. Потом груди. Он не боялся говорить откровенно с этой «коварной» девушкой. Видел её практически насквозь, важное различал при первом же взгляде, а в случае чего — просто приказал бы её придушить. Может ещё и прикажет. Но позже. С мёртвой девушкой тоже можно было поиграть, но она быстро придёт в негодность, а другую такую пришлось бы искать. И неизвестно, как скоро найдёшь. Он гладил оголённые маленькие груди, колол седой щетиной набухший сосок, слюнявил, сдержанно пыхтя, всё, до чего мог дотянуться. Служанка не разделась полностью, но была будто бы более нагой, открытой и бесстыдной, чем он когда-либо видел.

Отдыхая, прикрывшись только своим ночным колпаком, старый леммасиец приказал подать специальные зелья. Для себя и для неё. Девушка изящно ступала, неся поднос. Поставив, любопытно принюхалась, исследуя оба. Улыбнулась так, что колпак шевельнулся.

* * *

Ветер часто менял направление, трепал плащ, как игривый пёс. Эйден осторожно ступал по камням, перебирался через рыжие скальные гребни размером чуть не с лошадь. На одном из очередных препятствий присел, поправляя перчатки из коричневой замши. Руки немного подмерзали. У него. У неё нет.

Мэйбл бодро шагала, или скорее карабкалась, следом. В мужских штанах, в короткой курточке, в интересной вязаной шапочке, сзади она вполне могла сойти за мальчишку. Спереди, разумеется, нет.

— Не зябко? — Эйден иронично кивнул на расстёгнутые пуговицы рубашки. Уже четыре, тогда как изначально расстёгнуто было две.

— Ни капельки. И язвить вы можете сколько угодно, о всемогущий волшебник, — девушка и не думала смутиться, приосанилась, шутливо провела руками по талии, — но в присутствии такого мужчины бросает в жар любую. Ишь, хмыкает он. Давай-давай, мерзляк, чеши дальше, я видала и более злые ветра.

— Не устала?

— Бодрее тебя буду. Хоп! — Она перемахнула через каменюгу, опираясь на руки. — Повторишь?

— И не подумаю. Да и почти пришли. Видишь, оранжевые прожилки накипного лишайника, дальше к расщелинам они разрастаются в большие пятна, удобно собирать. Наберём хорошенько — сделаю шикарный краситель, яркий, насыщенный, стойкий. Знаю, как развести и приумножить так, чтобы одной котомки на две дюжины платьев хватило.

— Красильщиком заделался? Серьёзно?

— Конечно. Алхимия — всеобъемлющее искусство. — Заметив, какую смешную мину скорчила Мэйбл, Эйден махнул рукой. — Да, чего это я. Но для собственных нужд мне хватит щепотки, а раз уж притащился сюда — чего бы не набрать, как следует? Держи скребок. Скреби, складывай.

Она обаятельно щебетала за работой. Легко и бодро, умело и уверенно занимала собой всё. Подтягиваясь на высокую глыбу, пригибаясь к расщелине, протискиваясь рядом. Касаясь, будто случайно, то и дело наиболее выгодно показывая ноги, ягодицы, талию или, чаще всего, улыбку. Улыбалась Мэйбл по-разному. Спрашивая, утверждая, подталкивая или шутя, постоянно намекая или высмеивая собственные намёки — она прекрасно понимала, что он тоже всё понимает. И не оставляла попыток.

— Расскажи больше о своих делах. — Мэйбл ящеркой сползла по камням, больше играясь, чем что-то собирая. — Для чего именно лишайники? Или для кого? Хорошо ли торгуется? Вы ведь богаты, да? Ты и твой друг, Аспен. Он хорошо знает банкиров Хол-Скагара, значит наверняка толстосум, похлеще Касимира Галли́. И твои перчатки стоят как полкоровы, франт и модник. Состоявшиеся мужчины прекрасны. И состоятельные — тоже.

— Хихикаешь, сбиваешь с толку, топчешь лишайник. — Молодой алхимик старался держаться серьёзнее. Старался пореже считать расстёгнутые пуговицы, поменьше улыбаться в ответ. — Именно этот, который жёлтенькой корочкой по камням разросся, хорош от воспалений. Разных. Компрессы с крепким настоем помогают успокоить раны. Ран сейчас хватает. Со стороны Вала приходят телеги. Я не соврал и про краситель, но хорошую часть собранного пущу именно на настой. И да, торгуется неплохо. Не буду лукавить, свои знания я продаю не хуже, чем ты. Потупилась? А нет, показалось. Но вроде бы покраснела немного, верно? Дай, — он поднёс ладонь тыльной стороной к щеке девушки, — горячая. Про травничество ты знаешь, должно быть, не меньше меня, но почти молчишь об этом. Изящно уходишь от ответов, смешливо отмахиваешься. Продолжай. Молчать — нормально. Что там ещё было? Про богатство, Аспена и банк… нет, не так, Банк, верно? Я — не Аспен, не слишком разбираюсь в большой торговле и ещё большей политике. Ты действительно хотела что-то узнать? Или скорее сообщить? Поведать?

— Хотела поболтать, дотошный ты ворчун. — Она вдруг очутилась перед ним, вытянувшись по струнке. Неожиданно встала на цыпочки, подалась вперёд и легонько лизнула губы. — Ну и кто тут красный? Что, сладко? А отвечая — мне нечего сообщать и рассказывать. В банках или Банке, надо же, как они напыщенны, понимаю меньше твоего. Разве что слышала, что их глав старик мерзок, похотлив и изощрён на удивление, даже для леммасийца. А богатство мне интересно, как свойство личности. Понимаешь, да? Богачи интересны. Сложны, внимательны, упрямы. Смелы, усердны, часто — жестоки. Понимаешь?

— Конечно.

— Ничего ты не понимаешь.

Эйден наклонился, очень аккуратно оборвал с каменной кромки свисающую бахрому бледных нитей. Улыбаясь, сунул почти под нос Мэйбл.

— Смотри!

Та резко отшатнулась, почти отскочила. Улыбка Эйдена стала ещё шире.

— Да-а… я же вижу. И понимаю. Ты знаешь, что это. Мёртвая борода, ядовита, очень опасна, иногда — незаменима. — Он снял одну перчатку, взял бледные нити голой ладонью. Девушка не шевелилась, смотрела напряжённо. — А знаешь, что бывает, если добавить крови? Нет? Дальше тонкой алхимии не заходила?

Эйден сжал кулак, разминая, размалывая в руке лишайник. Шагнув вперёд, в этот кулак кашлянул, дунул, распыляя частицы Мёртвой бороды в сторону девушки. Пыльные хлопья взвились искрами, тлея и облетая её со всех сторон, не прикасаясь, не оседая рядом. Мэйбл, совершенно неподвижная, повела глазами по сторонам. Убедившись, что ничего её не коснулось, взмахнула рукой, суля хлёсткую пощёчину. Алхимик не дал себя ударить, подставил предплечье. Девушка только ушиблась.

— Засранец.

— Больно? Или страшно, обидно, досадно? Я умею слушать, рассказывай, раз уж пришли. Давай туда, удобный закуток, почти не продувает.

Они устроились меж скал так, что ветер свистел где-то выше, над головами, совершенно не мешая и не задевая. Эйден привычно собрал хворост из редкого кустарника, сложил небольшой костерок. Запалил, как умел, не глядя на Мэйбл. Ей понравилось. Ещё бы, настоящая магия.

— Я расскажу, что хочу, — начала девушка, — а потом ты. Не вот эту свою обычную пьяную браваду, такого наслушалась, а по-честному, искренне, как на духу. Меня хотели выдать замуж, насильно и тайно, как не положено. Я взбрыкнула, отбилась, вырвалась. Бежала долго, бежала далеко, а дорога, как и сам наверно знаешь, бывает тяжёлой. По пути и разобралась, как именно стоит себя вести. Чтобы выжить, и даже чтобы жить. Люди, а именно — мужчины, опасны и дики, нужно соблюдать осторожность, предвидеть разное, готовиться к возможному. Немного алхимии я узнала ещё в детстве, потом пробовала, перебирала, запоминала. Выучилась читать и стало проще. Завелись деньги — и стало совсем легко. Сюда я уже не бежала, а, можно сказать, держала путь. Путешествовала, да. Интересные места, красивые города, особенно Маньяри, местные любят женщин… любят даже деликатнее и честнее, чем в прочих местах. Очень неплохая земля. Или была такой, до этой заварухи на Валу. Тебе интересна моя защита? Артефакт, который не покажу. И ты прав, сама я не заходила дальше тонкой алхимии, ты же, как минимум, знаток высшей. И артефактику знаешь. Что ещё? Призыв?

— Ну кто же делится сокровенным так скоро? — Эйден улыбался, водя рукой над огнём. — Но ты уже погружена в тему глубже, чем я ожидал. Как считаешь, это врождённое пренебрежение к женщинам?

— Это страх и трепет, мой израненный птенчик. — Алхимик хрюкнул, но возражать не стал. — Я пока вычисляю, боишься ли ты меня, или всех похожих. Ведь светлых простеньких девочек, с дойками до пупа, ты трахал даже при мне. Не помнишь? Да, соображал тогда слабо. Но и будучи пьяным вдрызг — отвернулся, уклонился, исчез. Ну просто как я от замужества.

— Твой артефакт, если это он, защищает от магических техник. От каких — вопрос. Но точно не от хорошего тумака. А мужчины, опасные и дикие, куда чаще опасны тумаками.

— От подобных угроз у меня есть это. — Мэйбл сверкнула тонким стилетом, с клинком в добрых десять дюймов.

— Пика страшная, почти рапира. Носить такую скрытно непросто, но лучше всё же носи. Скрытно. Показав — утратишь половину шанса. — Он поднял крохотную тлеющую веточку, покрутил в пальцах, раздумывая. И отправил коротким щелчком в носок сапога Мэйбл. — Извини. Это не хамство, не только оно. Пытливый ум толкает на всякое. От простого огня и возможной его опасности ты, выходит, не защищена. Расскажу немного, как и ты, так после и продолжим. По очереди. Лишайник Мёртвая борода, как мы оба знаем, способен убить касанием. Пусть не сразу, не всякого, но травит поразительно. Однако, что кровь, даже и не только человеческая, способна его яд разрушить — ты раньше не знала. Теперь вот знаешь.

— Не понимаю. Кровь и разносит любой яд по телу, бежит по жилам и доносит отраву, куда следует. Да и вообще — откуда она, кровь? Не вижу ран. Или даже пузырьков в рукаве.

— Интересно, правда? — Эйдену льстил момент. Он вспоминал всё услышанное и прочтённое за последние пару лет. — Яды разные, действуют на разные части разных тел. Древовидная бругма́нсия, так называемое трубное дерево, бьёт в голову. Вызывает нездоровое возбуждение, страх, галлюцинации, судороги, потерю зрения и смерть. Меланорская цербе́ра, пылящая рядом или сожжённая на костре, поражает лёгкие, вызывая удушье, рвоту и смерть. Крапивное дерево бьёт по коже, по ощущениям — стреляя, будто молнией. Интересно, кому за жизнь повезло обжечься и так, и эдак, чтобы сравнить и записать для потомков? Одни яды губительны в ране, мгновенно убивая при уколе, но разрушаются во чреве, так, что можно хоть напиться досыта. Мёртвая борода убивает касанием. В крови — становится безвредной. Почему — кто ж её знает, вот так вот создали боги.

— Так и где же она, кровь?

— Раны есть. Просто не так заметны. — Алхимик развернул кверху ладонь, которую держал почти в пламени. Тонкая нить шрама была едва заметна. — Печати крови. Нечто особенное. Подарок друга. Я, конечно, знал, что лишайник не причинит тебе вреда. Ведь нейтрализовал его кровью, да после ещё и спалил. Оставшийся пепел был просто символом, изображением магии.

— А спалил также, как разжёг костёр?

Эйден перестал вглядываться в переплетение тлеющих ветвей, в робкие языки пламени. Поднял глаза выше, потом ещё выше, так как пуговицы были застёгнуты. Они разговорились. Ветер шумел где-то высоко, не мешая огню и людям.

Глава 2

Мокрая серая крыса выглянула из кучи битых ящиков, поводя чувствительным носом и прислушиваясь. Она не искала тишины, так как тишины никогда и не знала. Родившись около полугода назад, крыса постоянно слышала стук топоров, лязг железа, чавканье грязи и ругань солдатни. Сейчас, выбираясь из своего укрытия среди подгнивших досок, грызун привычно искал, чего бы погрызть. Короткие лапки семенили по слякоти траншеи, только обмелевшей после вчерашнего ливня. Острая мордочка чуть клонилась влево, неловкие движения говорили о набирающем силу воспалении, что, впрочем, не было чем-то особенным, ведь в мире вообще водилось не так уж много здоровых крыс. Вскоре на пути ей встретился хороший, жирный таракан. Приятно прохрустев им — животное привстало, вытянулось, жадно втягивая воздух и оглядываясь в поисках источника столь манящего запаха. Искомое обнаружилось в трёх шагах, из стены траншеи торчала бледно-синюшная нога в обрывках сырых портянок. Вероятно — ливень размыл склон импровизированной, не вполне уместной здесь могилки, и часть земли сползла с насыпи, суля крысе просто королевскую трапезу. Оценить её радость было некому, но маленькие чёрные глазки действительно загорелись тем примитивным восторгом, на который только был способен зверёк размером с ладонь.

Однако, её крепким резцам не суждено было впиться в размякшую ступню. В последний момент крыса дёрнулась, почуяв движение позади, и, если бы не болезнь, возможно даже успела бы юркнуть в ближайшие лысые кусты. Но, замедленная и неловкая, она лишь на мгновение ощутила крепкую хватку поперёк тела, после чего мир вокруг завертелся, забился с невероятной силой и скоростью, вытряхивая её любопытную душонку из разорванной в клочья шкурки.

— О, чё могёт! Я ж говорил! — Бородатый тип, буквально швырнувший мелкого пса в крысу, радостно захлопал в ладоши. — А-а тварь голохвостая! Думают — у них самые крепкие зубы-то, ан нет, у кого и покрепче найдётся. — Чухая довольную собачонку по окровавленной морде, сам он как-то философски цикнул пустыми дёснами.

— Ты всех затрахал своей псиной уже. — Нейт неприязненно поморщился, глядя, как собака принялась лизать найденную ногу. — Вали отсюда, пока я тебя ею же не отмудохал.

— Эм… Псиной, аль ногой? — робко поинтересовался бородатый.

Нейт схватился было за нож, потом передумал и поднял сломанный черенок от лопаты. Небритый мужик подхватил своего рычащего крысолова на руки, демонстративно похлопал его по такой же бородатой морде, и удалился с видом оскорблённого дворянина.

Карсы крайне редко видели снег. Зимы, хоть и были для местных холодными, обычно ограничивались затяжными дождями, да нечастым утренним инеем. И такой погоды с лихвой хватало, чтобы основательно испортить… всё. Нейт рассматривал треснувший от сырости ноготь большого пальца, привычно подгрызая его. Он знал, что от этого будет только хуже, что нарыв скоро помешает нормально управляться с рукой, но продолжал отщипывать кусочек за кусочком. Выше, над стеной, снова тренькнула тетива ско́рпио. Нейт привалился к другой стороне траншеи и, слюнявя палец, задумчиво поглядывал на Иоргаса.

Тот был таким же сырым, как и все вокруг, и тоже чуть схуднул, но явно не переживал по этому поводу и даже вроде бы не мёрз. Знай себе — вертел тугой ворот орудия, сворачивая плотнее жгуты конского волоса, взводя стальные плечи перед очередным выстрелом. Грел ли его жир? Толстая шкура? Или здоровяк просто был достаточно туп, чтобы не осознавать всей полноты текущей жопы?

Текущей жопы… Нейт криво усмехнулся случайному каламбуру. Дела и правда обстояли не лучшим образом, да и жопы, чего уж там, у многих текли. Кругом слонялись, сидели, спали вповалку грязно-серые люди. Они сутулились, кашляли и хмурились. Совсем как сам Нейт. Один вот вчера докашлялся, небось подавился кровью и помер, и поняли это только утром, когда он не отозвался на оклик десятника. Окоченевший труп, матерясь, выковыривали из тесной дозорной вышки втроём.

Полировка кирасы, шлема, наручей — уже не успокаивала. Сколько не три, не смазывай маслом — всё одно ржавеет. Кожаные ремни коробятся и рвутся, а резать новые из какой-то дохлятины омерзительно. Ротного оружейника, как назло, убили, чуть не единственного за последние две недели. Попытки штурма случались всё реже, люди почти не гибли, разве что от поноса, а экипировка, хоть и потускневшая, в пятнах ржавчины, доказала свою высокую эффективность, отучила редакарских псов от смелых наскоков. Теперь велась почти постоянная вялая перестрелка. Болты, стрелы, дротики, да камни из требушетов — летали туда-сюда, посвистывая, тюкаясь в дерево или с чавканьем зарываясь в грязь. Иногда, не часто, обычно ночью, с гудением взмывали вверх подожженные кувшины горячей смолы. Они красиво бились о частокол, ненадолго освещая всё вокруг. Для красоты, видимо, и пускались. На определённых участках укреплений, утром, в туман, можно было переговариваться с врагом не повышая голоса. Нейт уже узнавал некоторых на слух и в лицо. Валы и частоколы тут, частоколы и валы там… Если здорово покружиться на сидении лёгкой баллисты — можно и запутаться, кто где есть.

Ближе к полудню выдали пайку. Мерзкое перекисшее хрючево. Он кидал такое разве что свиньям, или закапывал в саду на два штыка, только на удобрения подобная гниль и годилась… Ему невольно вспомнились собственные сады. Белая дымка цветущих яблонь, яркие пахучие апельсины, нежные персики… и жидкие виноградники, которые лелеяли особенно, стараясь взрастить сильную, плодоносную лозу. Нагретые солнцем аллеи, пестрящие и благоухающие спелыми плодами. Ровные ряды ухоженных деревьев, воплощающих достаток и изобилие. В нос ударил до боли знакомый фруктовый дух, земля под руками словно стала горячей, усердно возделанной, родной… Рядом кто-то закашлялся, вырывая из оцепенения, отгоняя с тяжёлым хрипом этот сон наяву. Нейт нахмурился сильнее, хотя и до того был мрачнее тучи.

Было понятно, что с поставками соседского, иноземного — теперь туго. Но почему не везти вдоволь своего? Ведь это всего две недели пути из самой дальней карской деревни, самыми кривыми дорожками. Почему с такими садами он был вынужден жрать это? Питались ли и там, в тылу, также скудно?

Вопросов, как водится, всегда было больше, чем внятных ответов. Нейт устало отгонял особо скользкие мысли, стараясь довольствоваться мелочами. Недавно ему удалось достать весьма полезную вещицу, что помогала немного успокоиться, лучше спать по ночам. Нечто вроде камня, тугой комок зеленоватой дряни, размером с пол кулака. Отскребаешь от него крупицы, раскаляешь в ложке над углями. Чуть искрит и терпко воняет. Нужно бормотать на старобирнийском, как учили, вроде бы заклинание или молитву — Нейт не был уверен и вникать не желал. В любом случае — пару минут бормотаний над костром и становилось как-то тише, теплее, спокойнее. И можно снова уйти в свой угол, забиться на сырые доски нар, прикрываясь давно провонявшим плащом. Проспать до утра. Или пока не разбудит пинок десятника. Железные рёбра… Цвет армии карсов.

Где-то за штабелем мокрых брёвен громко ругались, привычное в общем-то дело. Подойдя ближе, Нейт понимающе кивнул, присел на сырое дерево, подпер голову рукой и стал наблюдать.

Тут вершился суд над злодеем. Не официальный, с плетью, виселицей или топором палача, а, так сказать, народный, житейский. Длинноволосого парня, уже хорошенько вымазанного грязью, держал крепкой рукой детина, размером почти с Иоргаса. Держал как раз за волосы, у самого затылка, то и дело разражаясь тирадой невнятных оскорблений. Можно сказать — зачитывал обвинения. Там было что-то про флягу, про кровь, про род и дворянство, разумеется — было и про мать обвиняемого, и про его бабку тоже. Парня, как стало ясно спустя минуту, подозревали в краже креплёного хереса, при этом крепость и ценность напитка упоминались неоднократно.

— Ты, щенок падла, не просто последнее упёр, ты ж ещё и человека хорошего под руку подвёл, чуть не поубивали друг друга сгоряча. Что молчишь? Говори, падаль!

— Я заколю тебя, жирный боров, как пить дать — заколю.

— Ах он ещё и издевается! — Бугай рубанул парню кулаком под ребра, а когда тот разогнулся — добавил несколько раз ладонью по лицу. Голова так и дёргалась в стороны. — Вот тебе оскорбление действием, визгливый ты сучонок. И таких у меня для тебя полно. Благородная морда сегодня треснет не от радости!

Вокруг понемногу собирались люди. Слушали, смотрели, не пытались вмешаться. Нейт грыз ноготь, изредка поглядывая по сторонам. Десятников или офицеров рядом не было. Ещё осенью они бы появились на шум. Летом — и шума такого почти не возникало. Допрос с пристрастием продолжался, парень, судя по всему — из благородных, держался дерзко, но начинал уставать.

— Никаких фляг не видел. Чужого отродясь не брал. И пойло ваше мерзкое — в рот не взял бы!

— Я те дам, не взял бы! — Не вполне однозначно прорычал бугай и впечатал парня лицом в торец бревна, на котором сидел Нейт.

Обвиняемый не выдержал, завопил, забулькал сквозь кровь и слёзы. Замолотил руками и ногами, пытаясь отбиться или сбежать. Снова влетел лицом в брёвна. Потом опять и опять. Так бы он, должно быть, и закончил, если бы не вмешался святоша.

— Да сколько можно, спрашиваю я? — Жрец Лема, старик, с поставленными глиной волосами, не просто вопрошал. Он требовал немедленного ответа, подчёркивая требование крепкой палкой. — Больно? Хорошо, хулиган, значит не забудешь. — Пока здоровяк не отскочил на несколько шагов, жрец успел приложить его ещё несколько раз, по толстой шее, по уху, по руке, которая только что держала за волосы молодого дворянина. — Твоё счастье, что преследовать не стану. Стар. И что командирам не донесу. Добр сегодня. Вы что же это устроили, мужики? Как псы грызётесь, друг друга травите, убить порываетесь. Чему учит Извечный Лем? Чему учит, я тебя спрашиваю?

— Не спешить помирать и не торопить других, — начал было здоровяк, глядя насуплено, — но этот подлюка…

— Он учит, — перебил старик, вскрикнув резко и противно, — возвращать непокорных во чрево его! Возвращать! Слышал? Опусти руки, подними глаза и слушай! Не то будешь зарыт, зарыт под телом убиенного тобой, зарыт здесь же, где недавно грешил. — Вокруг стихли, перестали переговариваться. — Голова, отсечённая добрым топором доброго палача, живет ещё пару мгновений. Недолго, но живёт. Успевает ли осознать ошибки тела — не знаю. Но несчастный, забрасываемый родной землёю, копошащийся на дне ямы, успевает поразительно много. Обдумать, сказать, вспомнить и переосмыслить. — Жрец помолчал, оглядывая парня, лежащего в грязи, без движения. Кровь с расквашенного лица натекла в след от сапога. — Подойди. Скорее. — Подошедший бугай снова получил палкой, на этот раз в бровь. Не пытался закрыться, из лёгкой сечки скатилась капля. — Не забывай, чтобы не пришлось вспоминать. Не рычи, чтобы не вопить. Подними его и тащи к медикам. Пока не помер. А ты что же? Так бы и смотрел?

Нейт вздрогнул, смутился под колючим взглядом жреца.

— Я просто замёрз, — выдал он невпопад, не думая, — растерялся. Не ругай, мудрый саггио.

Старик глянул тяжело, раздражённо. И отправился следом за здоровяком, несущим на руках того, кого минуту назад сам же чуть не убил. С другой стороны, из-за брёвен, робко выглянул Иоргас. Почёсываясь, выбирая из-под лоснящегося капюшона вшей, он вопросительно дёрнул головой.

— Что? — У Нейта немного гудело в ушах. В мысли лезли могилы, рычащие псы, вопящие люди. Всё это странным образом перемешивалось и вот уже мелкая злобная собачонка будто бы что-то кричала на него со дна ямы. — А-а… ушёл он, пожурил и ушёл. Где ты взял этот мерзкий чепчик?

— Трофей. — Лаконично ответил Иоргас, чуть поднимая голову над штабелем брёвен. Сейчас он напоминал телёнка, прячущегося за низкой изгородью. — Старый как завопит… Страшен во гневе. Да и ночью тут вышел на него, в свете факела, волосы иглами, рогами стоят. Я аж отскочил, а там… — он завертел рукой, подбирая слова. Не найдясь, показал пальцем куда-то в районе ягодицы.

— Обосрался?

— Сам ты! А там, говорю, жреца вашего лошадь. Как она там? Ушастая, злая, орёт хуже старого.

— А-а, понятно. Мул это. Укусил?

— Ещё как. — Он плаксиво поморщился. — Моя б воля — изжарил. Пока мул сам не околел. Но жрец, конечно, не разрешит?

— Не разрешит, — подтвердил Нейт, немного даже умиляясь надежде в голосе товарища. — Так где ты затрофеил этот лоскут просаленный? Выглядишь, как проститутка обритая. Своих вошек не хватало?

— Не понимаю. — Иоргас вежливо отвечал на смешки улыбкой, но действительно — не понимал. Робко трогая свой диковинный головной убор, он то расправлял, то топорщил растрёпанные оборки и висящие крысиными хвостами завязки. — Так в уши не дует. И у шеи подвязать можно. Холодно у вас.

— Да, согласен. Выбрось. Я тебе свой подшлемник старый отдам, нормальный, стёганый. Хоть поношен, но всё почище этого… эм… капора. И не так в глаза бросаться будешь. А то уж сколько здесь, все одной грязью по уши, а всё из общего ряда выбиваешься. Видно, что не наш.

— Так ведь не ваш. — Подтвердил уверенно бугай. Стянул головной убор, шлёпнул пару раз по бедру, вроде бы что-то вытряхивая. — Многое по-другому. Что понятно. Но понять удаётся не всё. У нас вот, к примеру, так нельзя. — Он постучал пальцем по побуревшему уже торцу бревна. — С благородными бьются благородные. Не иначе. А если нет… — тут он поднял брови, кивнул, — а, ну кое-что походит. В Долине тоже живьём зарыть могут. Или жгут. И топят. От поры зависит.

— Ты ж видел, что не всегда так было. Так легко. Такой бардак. И говорили не раз, наша знать — выродилась что ли. А может нет, может даже и образумилась, припустилась. Решают фаимы, кто и как заработал. Изобилие и богатство к имени тянутся, но намертво не липнут. Успех прошлых поколений могут спустить последующие. И наоборот. Пошли уже… куда-нибудь.

Неподалёку от Старого форта из холмов выступала особенно крутая скальная гряда. Выветренные уступы серого камня окаймляли земляные валы, создавая естественные бойницы. В определенном свете и настроении здесь можно было увидеть скелет гигантского морского левиафана, на две трети увязший в земле. Здесь же, между каменных гребней и разномастных навесов от дождя, несколько человек делали вид, что работают. Или что-то стерегут. Иоргас был доволен и необычно разговорчив. То и дело поправляя подаренный подшлемник, он на секунду прислушивался. То ли к доносящимся из-за валов звукам, то ли к собственным ощущениям.

— Тепло. И тихо. — Рассуждал он вслух, особым образом складывая поленья. — Теплее и тише. Да, так будет вернее. Потому как — всё ещё прохладно. Хоть и светло. Ваши слова очень однообразны, столько смысла в бедных звуках. Бедном звучании. Но ничего, сейчас станет совсем хорошо.

— Начнёшь писать стихи? — Нейт сидел с кислой миной. Рассуждал, не вздуют ли их за костёр.

— Писать… Я не из этих. За огонь не думай, дыма мало, света меньше, за камнями рассеется лишнее. Зато станет теплее… нет — тепло. Видишь? Два полена так, два поперёк. И в колодец, в их же сторону, как в печь, складывать помельче.

Костёр действительно был мало заметен со стороны, валуны вокруг начинали немного парить, греясь и высыхая. Подсевший к огню мужик сложил охапку хвороста в общую кучу, поздоровался кивком. Пришли ещё двое, положили рядом бревно, которое куда-то деловито несли. Свободное место на бревне не долго оставалось свободным.

— И вот там холстину на жердь, — подсказывал Иоргас, — да, так. И прислони к утёсу. Полог. Занавес. Дверь. Ворота. — Довольный своим словарным запасом, он указал Нейту и остальным, желающим слушать, на просвет меж скал в десяти шагах от кострища. — Бойница. Новая. — Потом тихонько приподнял тряпицу, скрывающую выкопанную в земле нишу, выложенную сухой травой. Извлёк оттуда длинный плечистый лук, знакомого вида брусок и что-то ещё — Будем бить.

Оказалось, что за пару недель Иоргас собрал нечто среднее, между арбалетом и баллистой, приладив новые детали к большому тисовому луку. Что-то вырезал сам, что-то смастерил из негодных деталей башенных ско́рпио, а что-то и стянул, сам не зная зачем.

— А зачем? — спросил один из собравшихся, сидящий уже босиком и сушивший сапоги на палках у пламени.

— Не местный? — Всерьёз поинтересовался Иоргас. Приподнял подшлемник над ухом, побуждая слушать. — Говорю — будем бить. Я первый, потом по очереди. Интересно.

Он комично прокрался к просвету между камней, на который недавно указывал. Махнул рукой, приглашая. Пара заинтересованных собрались рядом с ним, негромко споря о практическом смысле и возможном результате такой стрельбы. Нейт и не подумал отходить от костра. Он грел руки, рассматривая треснувший ноготь большого пальца, лениво слушая рассуждения о баллистике, прицельной дальности и ходе тетивы лихого изделия. Кто-то из собравшихся что-то понимал в стрельбе, а может и в создании чего-то стрелкового. С другой стороны отвечали, будто бы невпопад, но как-то странно уместно, про шило, приключения, зуд и задницы. Оценивали шансы подстрелить врага, уж месяцы живущего под самым боком и очевидно разумеющего опасности. Возражали о «новых», не используемых ранее, очевидно — каким-то чудом, естественных бойницах. Нейт брезгливо скривился, выдавливая из-под ногтя жёлтую каплю. Вот и нарыв. И какая разница, с чем там копошатся странные люди вокруг. О чем они думают, чем живут, почему введут себя так, будто всё… по крайней мере неплохо.

Тренькнула тетива, щёлкнуло дерево. Довольное бормотание Иоргаса сливалось со стуком дождя о натянутую холстину. Нейт достал свой «волшебный камень», комок пахучей дряни, поскоблил ножом, бросил пару липких щепоток прямо в огонь. Босой мужик хохотнул, похвалил за щедрость. Другой осудил за расточительность. Кто был знаком с такой магией — старались вдохнуть больше дыма и читали про себя заветные слова. Или просто вдыхали, кто ж их знает. Прокашлявшись, некоторые впадали в оцепенение, иных наоборот тянуло поговорить.

— Зря бурчите, мужички, ничего энти не накличут. — Говорил сутулый дедок. Ещё крепкий, но явно подслеповатый, он поправлял угли обветренными пальцами. — Почти стемнело, а и в полдень, под тучами да за моросью, не видать ничего. Тюкают зря стрелы в частокол, в валы ихние. А то, скорее даже, во грязь, между их валами и нашими. И те также тренькают, больше для себя, чтобы руки занять. Я и сам, когда был помоложе да видел подальше, с пращой хорош был. И сейчас, может, хорош. Только куда оно там прилетает — не ведаю, а ближе идти поглядеть — псы редакарские лають. И чего они только пришли. Столько лет жили спокойно. И не думал уже, что на нас кто вот так грозить может. Лучшее железо, лучшие мастера… Города богатые… красивые. Видали вы Маньяри? — Почти все, конечно, видали. Даже и те, кто был родом из Лониано, Вилбоа или мелких деревенек в том или ином пригороде. Карский полуостров был не так уж велик. — Великие города отстроили наши прадеды, — продолжал дед, ни к кому конкретно не обращаясь, — как могли мы не встать на защиту? И встали. И стоим. — Он поёрзал тощим задом по сыреющему бревну, поясница ныла, колени гудели. — А силы в правоте наберёмся. Как мой брат, старший самый, падлюка, говаривал — дрыном бы крепким, да поперёк хребта иии…

— И-и-и-и! — Взвыл рядом мужик. Он только дождался своей очереди и, получив ручную баллисту, занял позицию, как тут же отпрыгнул назад. Упал на спину. Замолотил пятками по каменистой земле.

Между глазом и носом его торчал арбалетный болт, пущенный неизвестным редакарцем, с уже напитавшимся кровью оперением. Пока вокруг растерянно дёргались, несчастный дёргаться перестал. Затих, издав напоследок громкий звук, будто безуспешно пытаясь срыгнуть. Искажённое лицо уткнулось в каменную крошку, небольшая лужа натекла у головы и ушла сквозь гравий. Только спустя полчаса тело потащили закапывать. Никто не хотел отходить от костра. Стрелять, правда, тоже никто не хотел. От просвета меж камней отстранились, Иоргас разобрал и спрятал своё творение. Нейт молчал, припоминая красоты Маньяри, собственные фруктовые сады, и, почему-то, гниющие в ямах яблоки. Хотелось бежать или забиться в угол, драться или уснуть на несколько дней.

Той же ночью он заступил в караул. Под навесом, из подгнивающих уже дубовых досок, было темно и холодно. Только толстый факел в зажиме коптил, пришепётывая от влаги и слегка разбавляя тьму. Нейт переминался с ноги на ногу, с чавканьем высвобождая сапоги из мешанины глины и соломы. Непрекращающийся дождь густым шорохом заглушал даже близкое здесь море, мелкие капли залетали под навес с порывами ветра, плащ отяжелел и уже не согревал вовсе. Второй караульный, долговязый детина без передних зубов, на секунду выглянул из-под хлипкого дощатого козырька. Повертел головой, бессмысленно вглядываясь в совершенно чёрное небо, чёрные холмы и чёрное море. Вода барабанила по его шлему с зябким звоном, будто по пустому глиняному горшку.

— Хе-ро-тень… — процедил он, старательно выговаривая «р». — Пр-рольёт до утра. А пора на доклад.

Нейт не реагировал, топтался на месте, стараясь нагнать под холодным железом лат хоть немного тепла. Выходить под дождь, на ветер, он не собирался. Карабкаться шагов триста по скользкой тропе, крутому склону, к дежурному капитану… Сам пошлёт кого проверить свои посты, если вдруг проснётся, выпав с койки. А то и как выспится.

— Хочешь — топай сам. Никому не интересно, что мы тут не видели.

— Отправляйся, Ло́нго. Ты здесь именно для этого. — Долговязый упомянул фаим Нейта, Лонго, намекая, видимо, на невысокую его значимость. Сам он был из семьи богатых моряков в Лониано, много более влиятельного фаима Гриил. — Двигайся быстро, не успеешь толком промокнуть и согреешься.

— Сейчас. — Нейт подумал, что сейчас хорошенько влепит заносчивому ублюдку, проредив и без того дефицитные зубы. — Только просохну чуть после обхода. И поем. И высплюсь.

— Двигай, юнец. — Хмыкнув, долговязый подтолкнул его к выходу. Небрежно, но сильно. Нейт запнулся, чуть не упал. — Под ноги смотри, р-раззява.

Отвечать в тон не хотелось, но не ответить, наверно, уже было нельзя. Толкнуть ли? Послать к чёрту? А ведь и тесак висел на бедре не просто так… После секундной паузы, злой на себя за нерешительность, Нейт саданул кулаком, метя в щербатый рот. Не попал, противник был заметно выше и ждал удара, но латная рукавица резко скрежетнула по нащёчнику. В ответ пошли удары по голове, тяжёлые и куда более точные. Но долговязый бил голыми руками и, хоть однажды и достал до носа, больше сам побился о шлем Нейта. Меж столбов, поддерживающих навес, было не так много места, да и склон поджимал с одной из сторон. Немного помахав руками, кирасиры повалились на землю, пыхтя и ругаясь, норовя сорвать друг с друга шлем или запустить пальцы в глаза. Нейт боднул головой, попытался клюнуть стальным козырьком в лицо. Несколько раз саданул окованным локтем, совершенно, впрочем, безрезультатно. Силясь подняться, потерял инициативу, оказался снизу. Завертел головой, отворачиваясь от грязных, в ярких ссадинах, пальцев. Отжал от себя противника, насколько хватало длины рук. Возящиеся в луже латники выглядели и звучали нелепо, звон мешался с кашлем, дождь стучал о сталь и размякшую глину одинаково безразлично.

Всё же вышедший на шум лейтенант не сказал ни слова. Пнул долговязого по голове. Когда тот, оставив Нейта, поднялся, приложил уже хорошенько, лягнув всей подошвой мощно и высоко, почти в самую грудь. Удар этот, как и все предыдущие, не нанёс кирасиру особого вреда. Просто оттолкнул на несколько шагов, повалил, уже насквозь мокрого, в соседнюю лужу. Офицер также молча оглядел Нейта. Решив, видимо, не обивать более сапоги, повернулся на каблуках и зашагал обратно к палаткам. Долговязый плюнул через дырку в зубах и пошёл в противоположную сторону. Возможно — на доклад к капитану. Или же просто подальше.

Нейт вернулся под навес, вроде как на пост. Караулить. Проводил взглядом лейтенанта, пока тот не скрылся во тьме. Припомнил и резкое лицо, и даже заметные высокие сапоги. Имя малознакомого офицера сейчас вылетело из памяти, если когда-то там и было. На Карском валу сейчас находилось слишком много народу, чтобы знать всех наперечёт. Но именно этого, это лицо, сапоги… даже мельком, в беспокойном свете факела нельзя было спутать.

Двумя месяцами ранее.

Надкусив увядшее, мягкое яблоко, Иоргас скривился. Осмотрел презрительно место укуса. Недовольно сглотнул. Буркнув что-то на своём наречии, запустил лежалый плод ввысь, в сторону редакарских укреплений.

— Бросок что надо. — Безразлично отметил Нейт. Он как раз снова рассказывал о своих садах, но, сбившись, замечтался и прекратил.

— Может даже убил кого. — Кисло согласился здоровяк. — Или подкормил. Но с такими червиями и потравить можно.

— Червями. И не ядовиты они. Просто противные.

Рассуждения о червях прервал ответный снаряд, прилетевший в бревно рядом и скатившийся почти под ноги. Это тоже было яблоко, только большое, крепкое и зелёное. С дырой посередине. Вероятно — метавший насадил его на палку, чтобы докинуть наверняка, редкий человек мог бы осилить такой бросок голыми руками. Сидящие неподалёку ополченцы засмеялись, Иоргас протёр плод, захрустел довольный.

— Чем ещё угостите? — Крикнул кто-то, сложив руки рупором.

Пару секунд прислушивались, было довольно тихо, если не считать вечного монотонного жужжания лагеря.

— А что ну-ужно? — донеслось с той стороны…

Обмен пошёл хорошо. Крепкий табак в одну сторону, мешочек соли в другую, огниво сменяли на рукавицы, сальные свечи на жжёный сахар, сушёный чеснок на жгучий перец и так далее, и не всегда даже из интереса в чужом имуществе, а и просто из желания меняться. Через час после яблок, врагов уже разделяла какая-то дюжина шагов и карские ополченцы перебрасывались с наёмниками Редакара всяким без замаха, без использования пращей или палок, а чуть ли не отдавая в руки. Придерживаясь лишь самой небольшой дистанции, перешучивались не повышая голоса, и с достаточным комфортом рассевшись среди изломанных кустов ничейной низины, разделяющей две стороны укреплений.

Всего здесь собралось человек двенадцать. Сам Нейт, пятеро карсов-ополченцев вместе с доедавшим огрызки Иоргасом, черноволосый, черноглазый сардиец, трое бирнийцев из Редакара, тоже, впрочем, смугловатых, и горбоносый общительный леммасин, болтавший больше прочих и явно любящий поторговаться. Нейт, можно сказать, и сам не понял, как сменял свой нож на невзрачного вида камень. Нож был хорош, узкий и длинный, с красивой насечкой на обухе и резной костяной рукоятью, но и леммасиец, в этот раз, отдавал вовсе не хлам. Сослуживцы Нейта, лучше его разбирающиеся в магии, уверяли, что «волшебный камень» такого размера стоил хорошего ножа. Прямо там набили табаком потёртую трубку, дали огнивом искру, соскоблили с камня немного зеленовато-серой пыли, необходимой для колдовства. Говорили о дождях и осеннем солнце, бабах и кровавом поносе, вездесущих крысах и злобных командирах. Говорили на удивление легко, пусть даже и вспоминая иногда общие слова, разбирая произношение, помогая пониманию жестами. Жизнь, полная свершений и смысла, которой так ждал Нейт ещё недавно, словно бы хромала, а теперь споткнулась и рухнула окончательно, обнажая нелепый костлявый зад. Убогую, в сущности, подноготную того, чем влекла раньше. И ведь он понял это почти сразу, понял, впервые по-настоящему замерзнув. Люди вокруг, должно быть, тоже понимали…

— Э-эй… воин, не молись столь усердно, — леммасиец с улыбкой принял трубку, передал дальше. Редкие лоскуты дыма плавали между людьми, цеплялись за колючие ветви кустов. — Выдыхай, как прочёл слова пару раз. Иначе на своих ногах до своих не дойти. А камень теперь твой, боги будут рядом.

Рядом смеялись, шутили о богах. Потом снова о бабах. Крысах и командирах… Резко взвыл тревожный рог. На секунду застыли, потом бросились кто куда. Нейт, на ватных ногах и с тяжёлой головой, бежать не мог, но двигался удивительно быстро. Словно верхом.

Теперь он не так хорошо помнил, что именно понял, что почувствовал, впервые колдовав с камнем. И не был уверен, что дело именно в нём. Тогда, два месяца назад, после трубного зова все кинулись к своим позициям, за стены и частокол. Пятерых карских ополченцев схватили свои же, под командой того самого молчаливого лейтенанта. Нейта же Иоргас протащил в суматохе так ловко, что никто не успел сообразить, были ли они вместе. Тех пятерых вскоре приговорили к сотне ударов стимулом, заостренный палкой для наказаний, за братания с врагом. Ни один, разумеется, не пережил и половины. Среди палачей был неутомимый лейтенант в высоких, явно дорогих сапогах. Крепкие палки хлестали спины, щелкали о головы. Кожа и мышцы рассекались, отвечая мелкими брызгами. Даже затихшие, неподвижные уже тела, получали сполна, точно и неумолимо, ровную сотню ударов.

* * *

Командный пункт редакарских наёмников рос и видоизменялся постоянно. Начавшись с затёртого шатра, он постепенно обрастал стенами из бруса, кирпича-сырца или валунов на известковом растворе, стены эти утеплялись и украшались разнообразными шкурами, кожами и гобеленами, а что прикрывало деревянную обрешётку высокой крыши — снизу уже было и не разобрать. Это причудливое строение вобрало в себя известную походную практичность и фортификационную мощь, своеобразно перемешав их и практически начисто лишившись и того, и другого.

Посреди главного зала потрескивал длинный очаг, выпуская к отверстиям в крыше несколько ровных струек дыма. Здесь, отогревая подмёрзшие было руки, ожидал Дюк Тафт, непринуждённо насвистывая себе под нос какую-то солдатскую песенку. Волею судьбы — ему так и не пришлось повоевать на стороне карсов. Когда он наконец добрался до линии укреплений, истратив всё до последней медяшки на вино и шлюх, дела уже обстояли не лучшим, для местных, образом. Быстро оценив настроение и состояние своих возможных союзников, молодой наёмник решил, что союз этот невыгоден, опасен и даже скучен — а значит и невозможен. Прошатавшись пару дней там и сям, чутко вынюхивая и высматривая возможности, Дюк перемахнул изрытые рвами холмы, ловко минуя посты и караулы обеих сторон, и, принеся с собой некоторую, относительно полезную информацию, был легко принят на службу под знамёна Редакара. И служил вот уже три месяца, постепенно пробираясь к нужному очагу.

— Я, кажется, уже говорил, что свистеть, скрипеть, пердеть и всячески шуметь здесь могу только я? — Раос, выходя из задних комнат, одевался на ходу. — И какого чёрта ты опять здесь? Мы же нарезали тебе задач дня на три.

— Командир, — Дюк Тафт поклонился вежливо, без тени смущения, — мы закончили все приготовления час назад. Я сумел верно мотивировать бойцов, ведь вовремя сказанное слово — может и…

— Может быть почти столь же ценно, как и своевременное молчание. То есть — заткнись, юноша. Пива!

На крик из разных комнат выскочили сразу две девушки, одна с кувшином, другая с уже наполненным кубком. Та, что с кубком, растерянно замешкалась и попятилась назад, стреляя испуганными глазками и закусив губу.

— Э-э-э… ладно, ладно, иди сюда. — Подобревший Раос подманил прислужницу жестом, принял кубок с усмешкой. — В этом деле перестараться не грех. И ты кувшинчик поставь, за мной нетерпеливый вояка поухаживает. Всё девоньки, свободны. — Он шлёпнул обеих по ягодицам, вроде бы без усилий, но обе с писком подскочили и поспешили вон.

Раос опрокинул кубок, выпивая пинту в три глотка, удовлетворённо вздохнул, бухнул пустою посуду о стол. Дюк тут же долил из кувшина.

— Ты сметливый парень, — пробасил командир наёмников низко, тихо, весомо, — но, что в твои годы и понятно, совершенно зелёный. И хоть сам, очевидно, мнишь себя дядькой бывалым — суетишься совсем как та девка. Но ей-то можно. А тебе нет. И ежели хочешь не только здесь разливать — излишнюю резкость попридержи. То, что лезешь без мыла… повыше, мне понятно. Простительно. Но приказы изволь исполнять точно. И в срок. Торопыги, говорят, очень весело горят… хе-хе. Ну я прям талантище. У некоторых, понимаешь, врождённый талант есть, от природы и сразу знают, как и с кем говорить надобно. Верно чувствуют это. Так вот у тебя такого таланта нет. А значит сильно старайся, и лишнего не разводи.

Дюк молча кивнул. Он вдруг осознал, ещё минуту назад, что, поспешив с подготовкой нового штурма, мог нарушить неведомые ему планы командования. Теперь же только удостоверился, что скорейшие военные успехи вовсе не были действительной целью этой кампании. Поняв всё это, он испугался, устыдился, и, разумеется, промолчал. Раос умел доходчиво объяснить и не любил повторяться.

В истоптанном, загаженном перелеске, чудом не вырубленном ещё на колья и дрова, должен был проходить своеобразный строевой смотр. Пёстрое воинство выстроилось почти ровными рядами. Первая шеренга красовалась большими круглыми щитами, в основном — свежими, недавно сработанными, и от того сырыми, тяжеловатыми и немного нелепыми. Доски, напиленные из остатков пробковой дубравы, пусть и утомляли несущую их руку, хорошо держали вражеские стрелы. Перед бойцами второй, третьей и четвертой шеренг лежали здоровые, плотно перемотанные вязанки хвороста. Выстраивались все эти бравые парни в основном для Раоса. Но он даже и не взглянул в их сторону, с пыхтением поднимаясь по склону на ближайший холм и раскидывая из-под сапог куски сухого пожухлого дёрна.

Наверху он отдышался, сплюнул, молча протянул в сторону руку. Ему тут же передали подзорную трубу.

— Нет, удумали вы славно, — проворчал он, приникнув глазом к холодному окуляру, — но кое-чего всё ж не учли. Определённо позабыли. Ты, — он ткнул пальцем в злобно щурящегося агринца, — ну ты-то как мог забыть? Такого коня потеряли, можно сказать — друга, Уголька моего ласкового…

Агринец хрипло кашлянул, что должно было означать смешок. Потёр руку, основательно прикушенную с месяц назад ласковым Угольком.

— Так вот это я к чему, — Раос посерьёзнел, снова вгляделся в линию карских укреплений, — Во-о-он с той вышки засратый дротик моего жеребца и прошил. Уронив тем самым целого командира. И конь, хоть и мерзкий, стоил немало. Да и сейчас, если глаза и эта чёртова штуковина меня не подводят — там какой-то жирдяй заседает, копошится, новую пакость выцеливает. Туда и вдарим. А кто принесёт мне нужную голову — молодец.

Агринец двинулся было к укрытому в перелеске отряду, но Раос остановил его.

— Дадим дорогу молодым, пущай себя покажет. Или уж глаза мозолить перестанет, всё польза.

Дюк Тафт хотел произнести перед людьми заранее продуманную речь. Но вдруг запнулся, припомнил что-то, передумал. Скомандовал грубо и кратко. Двинулись к первой линии укреплений.

Карсы рано затрубили тревогу. Были настороже, на постах не спали. Однако лёгкий штурмовой отряд, сначала трусцой, а потом и всерьёз бегом, успел достичь первого рва совсем без потерь. Пара выстрелов, сделанных часовыми, не достигли цели или были остановлены щитами. И пока на мостки бревенчатой стены вбегали всё новые и новые стрелки, плотные вязанки хвороста полетели в ров. Тридцати-сорока хватило, чтобы почти заполнить участок шириной в семь шагов. Поверх вязанок бросили несколько щитов и, продираясь через ряд косо вкопанных кольев, ринулись к стене.

Дюк бежал вперёд, крепко вцепившись в торец узкой, лёгкой штурмовой лестницы. Бежал быстро, подталкиваемый пятью мужиками. Разгонявшими эту лестницу так, что несущийся перед ними щитник, случись тому вдруг запнуться, был бы снесён, как тараном, и возможно даже выбит из сапог. Стреляли теперь дружно, кучно и результативно. Вокруг падали и вопили люди, но Дюк только ускорялся, и не факт, что по своей воле. Очень скоро достигли цели, подбитая гвоздями подошва ухнула в бревно стены, умело согнувшись — он продолжил бег, но уже по вертикали, взлетая наверх вместе с торцом лестницы, почти не замедлившись. Ворвавшись меж деревянными зубцами, Дюк с ходу, по инерции, сшиб за стену арбалетчика. Отшатнулся от тычка глефой, выхватил меч. Кое-как парировал новый укол, проскочил вдоль древка ближе к противнику, хлестанул наискось, снизу-вверх, достав лицо под открытым шлемом. Сзади кто-то навалился, но тут же обмяк. Лезущие следом наёмники отчаянно рубили и резали. Пробив насквозь лучника резким выпадом, Дюк сам вдруг почувствовал удар, как и откуда прилетело — в этой кутерьме было не понять, левая рука отнялась и под кольчугой разлился жар. Грохот и давка усилились, на мостки стены лезли первые кирасиры. Железные рёбра. Цвет армии карсов.

Рубя казёнными угловатыми тесаками, тяжелобронированные пехотинцы бодро теснили наёмников. Дюк Тафт в последний раз отмахнулся мечом, отгоняя наседающего противника, и, ослабленный раной и увлекаемый весом оружия, перевалился через парапет обратно, на «свою» сторону. Прямо на головы, а потом и под ноги, ещё толпившихся у лестниц товарищей. Громко, насколько мог, прокричал приказ отступать. Кто-то услышал, подхватил.

— Назад!

— Ухо-о-одим!

Сверху посыпались ещё люди. Не пристрелят, так затопчут свои. Прямо перед носом, с особым грохотом рухнул враг. Весь в железе, воспетые карские латы, подонок копошился и дёргался, как крепкий жук в муравейнике. Дюк наконец поднялся, опираясь на меч. Который, даже в такой свалке, чудом умудрился не потерять. Злой, испуганный, ошалелый — он с рыком вогнал острие в единственное незащищённое место. Прямо в задницу этого бронированного жука. Укол вышел неловким, и молодой наёмник остервенело ткнул ещё три или четыре раза, пока толпа не оттеснила его обратно к частоколу. Вроде бы кто-то, опасно увлёкшись, ещё долбил обухом топора или дубиной рухнувшего кирасира. Нервный ритмичный звон не стихал, пока не добрались до рва. Кругом толкались, под ногами чавкало жирное месиво, сзади со стены лезли растревоженные карсы. Обычно погонь не отправляли. Должно быть — раззадорились.

Уже вечером Тафта вызвали в штаб. Не посетили в палатке костоправа, не осведомились о здоровье, а приказали явиться. Он шёл с палкой, слегка пошатываясь, левая рука висела на перевязи. В ножнах покоился меч, обломанный наполовину, но уже вытертый начисто.

— А ты довольно быстр, — холодно приветствовал его Раос, заканчивая ужин. — Минут десять — и сорок трупов. Наших сорок. Ещё и карсов, должно быть… с дюжину?

— Не меньше. — Кратко подтвердил Дюк. Он был заметно бледен, но, насколько это возможно — опрятен, спокоен и собран.

— Ладно, всё не так плохо. Эй, дайте ему пива! Садись, парень. — Гибкая, смазливая девчонка с рыжей косой быстро поднесла кубок. Большущий, из таких любил пить командир. — Быстр ты и по-хорошему. Как туман ветром прогнало — всё как на ладони видел. Одним из первых влетел, пример подавал. Это тебе не речи толкать.

— Благодарю вас.

— А ещё проще?

Дюк хотел было ответить «спасибо», но в итоге молча кивнул, уважительно приподнял кубок. Глотнул жадно, поперхнувшись от боли в груди.

— Что задели?

— Ключицу, говорят, сломал. Немного крови, немного мяса. Подрубили чуть.

— Не так плохо. Как я и говорил. Донесения Редакару уже отправили, купцы Лиги узна́ют о новых смелых атаках. А те сорок… вообще весь твой бравый отряд — добровольцы. Сами вызвались, польстившись на злато, зная задачу. Сущие психи. — Раос, в лёгкой задумчивости и без видимых усилий, накрутил на палец металлическую ложку. — Такие, вроде бы, в кампании нужны, но иногда полезно и проредить. Слишком ярые, могут вредить делу. Но ты-то, Тафт, не из таких?

— Нет.

— Верю. Возьмёшь себе роту Кресси́. Он как раз помер, укакался бедняга. И его жалованье, тридцать тейлов в месяц, возьмёшь… А вот девок моих не тронь. — Тяжёлая ручища щелчком отправила в полёт ложку, завязанную в узел. — Слышишь?

Дюк торопливо отвёл взгляд от рыжей косы.

— Да.

* * *

Тяжёлая капля воды упала на грязную лысую макушку. Нищий старик, до того упорно отказывающийся просыпаться, смиренно вздохнул. Сел, уперев тощие руки в колени и покряхтывая. По ветвям старой ивы, меж корней которой было устроено его лежбище, прыгали и победно щебетали птицы. Старику подумалось, что они торжествуют, разбудив его наконец. Он погрозил зябликам… а может зарянкам, с его глазами невозможно было утверждать, сальным скрюченным пальцем. Почесав спутанную бородёнку, порылся в ветоши, что считал своим домом и постелью, отыскивая какие-то объедки. Нашёлся заплесневелый сухарь и подозрительного вида кость. К счастью — дед был слишком слеп, чтобы разглядеть детали.

Кое-как размолов подмоченный сухарь немногочисленными осколками зубов, он запил всё вкусной весенней водицей, что лениво накапала за ночь в его чашу для подаяний, и расслабленно посасывал косточку. Вечно слезящиеся, мутные, в красной сетке капилляров глаза — подмечали знакомую, приятно-зелёную дымку на ветвях старой ивы. Всё это вместе, и наглые пташки, и особый привкус воды, и только разворачивающиеся, почти невидимые листочки — всё это безошибочно свидетельствовало об окончании зимы. И наступлении новой весны. Ещё одной. Которой в его жизни? Старик, конечно, не знал. Он и своего имени-то давно не помнил. Временами облезлую голову посещали какие-то яркие, волнующие, до боли знакомые образы, но толком распознать их не получалось. Голоса, лица, запахи… Нахлынув тревожной волной, они также неожиданно отступали, оставляя после себя истёртый годами разум, как пустой берег с выбеленными костями. Но нищего старика не слишком тяготила такая жизнь. У него было своё место под толстой корявой ивой, растущей у перекрёстка, бывала еда, от путников, частенько проходящих мимо, и даже ласковое карское солнце теперь возвращалось снова. Немощный дед уже и не думал, не мечтал, что снова увидит… нет, снова почувствует его.

Оглядывая перекрёсток, он будто видел само время. Многие и многие цикличные перемены, выраженные сменой красок, погоды, даже подаяний в глиняной чаше. Старик видел сразу зной и холод, ливни и засухи, фрукты и солонину… Он задумчиво перекинул косточку за другую щёку. Глубокий сладковатый привкус вдруг пробился сквозь тень заветренного разложения. Кость, без сомнения, была человеческой. Нахлынули воспоминания. Топот, дикий галоп через спокойный всегда перекрёсток. Чужие кони, чуждая речь. И сразу крики и шум в отдалении. Потом вопли боли, а не страха, гул пожаров, натужное блеяние забиваемого скота, снова топот. Дед тогда страшно разволновался и пополз проверять. Кому-то помог, где-то перевязал. Снял буквально последнюю и единственную рубаху, шевелящуюся от вшей, но, быть может, способную спасти чью-то жизнь. Сберечь чью-то кровь.

Оказалась ли повязка полезной — старик не помнил. Да и всю ту суету он уже снова забывал. Лишь на задворках сознания мелькнуло, что среди горящих амбаров удалось найти свиную рульку. Хорошую, свежую, жирную. Посасывая лучевую кость, он снова отвлёкся на птиц. Шустрые зарянки… или синицы… опять устроили тарарам.

По дороге с востока медленно приближался человек. Странной неловкой походкой, опираясь на посох, он ковылял будто только родившая баба. На протянутую чашу даже не взглянул, но дед не обиделся. Вслух, громко, пожелал путнику удачи и крепкого здоровья, лениво почёсывая лоснящиеся культи ног. Он очень жалел всяких калек.

— Тут-то мельник баночку взял, а монету всё в руках вертит. Платить, говорит, я по новой не намерен, ибо в прошлый раз платил и хватит того. — Тощий травник подавился смешком, промочил горло и некоторое время собирался с силами, чтобы продолжить. — Я-то ему и говорю, что за мукой, в таком случае, тоже без кошеля зайду, ведь мой кошель он уже видал. Да и, помимо этого, ранее хитрец жалился на боли в кишках и интересный жопный чирий, а теперь спрашивал мазь от сыпи. И ещё кудахтал что-то о недобросовестной работе, колдуном сраным обзывал, кулаком грозил.

— Ну а ты что? — Эйден был рад, что собеседника удалось хоть немного оттянуть от подробнейших описаний различных язв, корост и нарывов в более житейские плоскости.

— Что-что… В бубен дал, разумеется. — Худющий травник сжал костистый кулачок так, что аж хрустнуло. Горделиво усмехаясь, потёр свежий, в пол лица, синяк. — Мукомол грязный, зараза, тоже успел дотянуться, но то даже и не обидно. Ибо сучий сын крепок и длиннорук, не прибил — и на том спасибо, да и, чего уж скрывать… между нами девочками, сыпь его вполне могла от моего первого зелья и обсыпать.

Эйден тоже засмеялся. С пониманием и сочувствием, да и просто заражаясь благодушием собрата по ремеслу.

— С кем не бывает. — Он философски развёл руками, припоминая собственные неудачи. — А чего дал ему? Кроме оплеух, с ними понятно. У меня отличные грибочки на примете есть, на тополях растут в основном, и в пригороде встречаются, как ни искал — так и не разобрал, как зовутся. Уж книг с сундук перечитал, даже и ваших местных, но всё одно не найду. Маслянистую кашицу особую выдают, если с медвежьим жиром…

— Ха! Ну, вот как раз с медведями у нас скудновато. Даже и с нежирными. Вроде знаю о чём ты, высоко растут, черти, плаксунами их зовут. Ну… я зову. Ибо сопливят. Да, дело хорошее, может даже и попробовал бы страждущему помочь, кабы он говнюком таким не уродился. А так — пусть себе и ходит дальше в пустую крапинку. А самому себе я чистотелом и корой дубовой подобную же штуку выводил. Долго мазался, но, в итоге-то, сошло.

— Что-то… — Эйден помедлил, задумался. Он припоминал нечто похожее, но упомянуть об этом — значило нарваться на новую волну мельчайших подробностей. — Что там про новые рейды с Сарда, не слыхать?

Неделю назад случился необычный инцидент. Сардийцы, скрываясь в утреннем тумане, проскочили морские патрули карсов и вошли в один из мелких укромных заливчиков к востоку от города. И группой всего в две дюжины всадников ударили на ближайший сельский фаим, по дороге перебив пару хуторов поменьше. Хоть большая часть вооружённых на полуострове и находилась у Карского вала, городская стража Маньяри прибыла по тревоге довольно быстро. Налётчиков гнали до самого побережья, да и там, вот уж удача, не успевшим отплыть смельчакам в борт тараном влетела карская галера. Проходи она там позже — негодяи бы ушли… Объявись пораньше — и несколько ферм не пожрал бы огонь, а с полсотни земледельцев не гнили бы сейчас в земле.

— Да куда им? Эта всратая наглость… Слишком дерзко и рискованно, даже для этих. Трупы, что из воды достать вышло, порубили на пять частей и по кольям всё, по бережку ровно расставили. Можешь съездить глянуть, я вот смотрел. Не было такого никогда, и более не будет. Странно, очень странно. Не свезло просто фермерским. Всех порубили. Бабы, ребятишки. Ну… может оно и к лучшему, всем фаимом из энтого мира в тот. Вместе не пропадут. А-а-а к чёрту всё это! Давай лучше о чирьях. Интересные такие, понимаешь, с жёсткой корочкой по краям, и…

* * *

Куча мешковины в углу обгоревшего амбара зашевелилась, засопела громче, натужнее. Из неё медленно высунулась всклокоченная голова, опухшее лицо в мазках сажи, тощая шея с острым кадыком. Кадык заходил вверх-вниз, послышались тихие всхлипы.

Нейт отгрёб от себя пустые мешки, которыми укрывался от ночного холода, стараясь не слишком оглядывать округу. От вида пожарищ слёзы накатывали сами собой. Он пришёл сюда уже несколько дней назад, доковылял наконец, опираясь на костыль, растирающий в кровь воспалённую подмышку. Но подмышка, разумеется, была наименьшей из его проблем. Нейт хорошо помнил свой последний бой. Падение со стены, неистовые уколы, достающие будто бы до самого сердца, гром в стальном шлеме, по которому молотили резвее, чем дятел в сухое бревно. Он помнил всю боль и ужас, ощущение, что тебя разрывает изнутри раскалёнными прутьями и нет возможности шевельнуться, выбраться из грязи, закрыться от жалящего кошмара. Молодой кирасир вопил и плакал уже тогда, когда получал страшные раны, но действительно зарыдал он позднее. В госпитале, на столе хирурга, лёжа лицом вниз и содрогаясь от бесконечных манипуляций с иглой и нитками. И после, когда раз за разом вспоминал, как Железные рёбра перешли в наступление, гоня и рубя врага далеко за стеной. Они спасали его. Ринулись на выручку быстро, яростно, без приказа и раздумий. И, к сожалению, спасли. Успели. Сохранили жизнь в израненном теле и искалеченной страхом душе.

Потом были месяцы на койке, зловонное, вечно перепачканное одеяло, и множество бессонных ночей в мыслях о будущем. И будущее таки сумело удивить. Когда Нейт отказался ехать с прочими тяжелоранеными в тыл на специальных телегах — он представлял себе совершенно иное возвращение домой. Не калекой, но ветераном, пусть и обладающим лишь малой толикой былого здоровья. Он ожидал, как в хмуром признании сойдутся тяжёлые брови отца, как увлажнятся глаза перепуганной, но счастливой теперь матери, как сёстры и соседи, не сразу, но погодя, будут наперебой расспрашивать его о войне. А он бы отвечал скупо и весомо, с глубокой взрослой хрипотцой в голосе, потирая загрубевшие в холодах и сырости руки.

Но, наконец, добравшись — Нейт не нашёл никого. Лишь ряды серых насыпей на пепелище, окружённых обугленными остовами с трудом угадывающихся строений. Как чёрные монструозные зубы, торчали тут и там сваи и обвалившиеся стропила. Безликие могилки. Обгоревшие деревья. Никого и ничего живого, сплошная пустота, с редкими узнаваемыми тенями прошлого. За два… или три дня — никто его так и не видел, место трагедии обходили стороной. Некому было заметить, опознать, пожалеть и накормить. Прорыдав и проспавшись под уцелевшим фрагментом амбарной крыши, Нейт неизбежно почувствовал голод. Резь в животе не придавала сил, но побуждала к действиям, как тяжёлый сапог десятника. Он в последний раз напился из лужи у разваленных ворот, чувствуя вездесущий привкус золы, и медленно пошёл на запад. В Маньяри должны были помочь, рассказать обо всём, что здесь случилось, а может даже и выслушать его самого.

Кратчайший путь вёл через лесок, где он много играл ребёнком. Если знать тропки — легко обходились овраги и каменистые склоны, которые хромоногому были бы не по силам. Из влажной серо-коричневой лесной подстилки пробивалось всё больше зелёных стеблей, пронзая лежалые листья насквозь, стремясь к свету, будто поторапливая весну. Чуть пошатывающаяся ольха роняла плоды — костя́нки, похожие на крохотные шишки. Не так давно он швырялся такими в сестёр, а те ругались на мусор в волосах и ябедничали матери. Остался ли ещё кто-то из них? Если оставались — должны были также уйти в город. Прямо вдоль русла сильного, полноводного ручья, оставляя оттиски следов на намытых песчаных бережках. Нейт шёл по течению и растерянно всматривался в песок, надеясь каким-то чудом увидеть и узнать знакомые следы. Вода журчала, ветер шептал, падали, с тихим бульканьем, ольховые костянки.

В рыжей глине виднелся свежий, смазанный отпечаток. А чуть дальше ещё один, и ещё… Подёрнутые влажной пеленой глаза не успели толком сфокусироваться, заполненные журчанием ручья уши — не успели расслышать. Огромный зверь молча бросился на него, сшиб с ног, нависая и скалясь. Ещё до того, как Нейт завопил, грубый голос рявкнул что-то отрывистое, монстр исчез из поля зрения и только потом послышался лай. Два громадных пса лаяли наперебой, припадая на мощные лапы, волнуясь и оглядываясь. Через мгновение показался человек.

— Молчать! А ну! — Гаронд поднял руку в замахе, волкодавы тут же умолкли, прижали уши, отступили на несколько шагов. — Успокойся, они не это… Да тише же, ну! Не серчай за собак.

Нейт только теперь перестал вопить и тоненько подвывал. Лёжа в вязкой глине, скрючившись в позе зародыша, он опять плакал. От страха, от боли, от того, что снова увяз и с трудом шевелился. Совсем как тогда, под стеной.

— Не переживай, парень. — Смущённый Гаронд не знал что и делать. Шагнул вперёд, протянул руку, чтобы помочь. Невольно повёл носом, учуяв дерьмо и вонь застарелой раны. — Давай, обопрись, поднимайся.

Нейт отшатнулся, прикрывая лицо ладонью. Выглянув сквозь грязные пыльцы — заметил то, от чего зарыдал с новой силой. В крупных чертах лица незнакомца угадывалось омерзение, брезгливое презрение. Новая боль и позор. Терпеть и это не было сил.

Спустя часы, журчание потока, шелест лёгких крон и бесстрастный, отрезвляющий холод сделали своё. Снова успокоили, отвлекли, вернули к оборванным планам и мыслям. Нейт сначала сел, потом попытался встать, завалился набок. Пополз на четвереньках, почти не чувствуя непослушных затёкших ног. У самого ручья неуклюже стащил сапоги, стянул штаны, казённую куртку, рубаху. Умывался долго, стирая подсохшую глиняную коросту и горько сплёвывая. Большинства своих ран он не мог увидеть, лишь чувствовал неловкими пальцами. Борозды, припухлости, глубокие следы стежков и горячие очаги всё ещё ноющих проколов. Ягодицы, внутренняя поверхность бёдер, даже поясница, хоть её и должна была надёжно скрывать кираса — всё было страшно изрезано. Кое-как сшитые, срощенные мышцы и сухожилия представлялись ему корявым лоскутным одеялом и также ощущались. Чем-то слепленным из остатков, всё ещё очевидно рваным, бессмысленным. Рука скользнула в промежность. Скукоженные остатки того, что там когда-то было, казались чужим, инородным клочком коченеющей плоти. Словно гроздь крупных клещей — нечувствительное и мерзкое. Не его.

Нейт с силой шмыгнул носом, злобно сплюнул и пошлёпал к куче своего тряпья, разбрызгивая воду. Что-то бормоча — оделся, двигаясь заметно быстрее и увереннее. Врождённая вредность и упрямство заставляли протестовать, протестовать даже против того, чего он не мог осмыслить или изменить. Проходя мимо знакомых с детства здоровенных валунов — Нейт слышал не только шум ручья и гул ветра. До него всё отчётливее доносились голоса сестёр, трубный рёв Старого форта, протяжные команды сигнального рога…

Ручей петлял и изворачивался, но ожидаемо вывел к задворкам Маньяри. Здесь ютились бедные… нет, даже нищие бедняги. Нейт, и сам-то не имевший ничего кроме потасканной одежды, разглядывал шалаши и мазанки, качая головой. Теперь многое воспринималось острее, чем раньше. Проходя мимо хижины, у которой хаотично носилась оборванная детвора, парень сбился с шага, будто споткнулся. Застыл, вдруг забыв ругательства и проклятья, что повторял всю дорогу. Среди разрухи и убожества этого места — нечто особое бросилось в глаза. Строго-опрятное, чистое… прекрасное.

— Джори, мать твою за ногу! А ну оставь её, мелкий ублюдок, и быстро ко мне! — Совершенная девушка выдала сорванцу такой подзатыльник, что подивился бы и самый злобный сержант. — Будешь обижать девочек… мальчиков, щенков или пьяниц — исхлещу в кровь и заставлю пить горькое лекарство по три раза на дню. А это что? — Прижав было ушибленную головёнку к себе, чтобы пожалеть, она начала внимательно перебирать волосы мальца. — Так, а ну бегом мыть голову с полынной водой. Эй, выдай ему крепкий отвар, опять запаршивел, грязнуля.

Нейт, подошедший уже ближе, молча стоял и рассматривал её. В чёрном платье горничной, с узкими рукавами до локтя, с совершенно белым передником и лентой в волосах — она не казалась служанкой. Может баронессой, графиней… он не был уверен, так как в жизни видал не слишком много благородных дам.

— Ты за едой? — Спросила девушка, заметив его. — Подойди, не бойся, сядь сюда. Похлёбка скоро будет готова. Алиса, пни мелких от огня, их палёными волосами аж сюда тянет! Да ты садись, говорю, не стесняйся. Как звать? Я — Мэйбл. — Её глаза озорно сверкнули, отточено располагая, пленяя, завораживая. Мэйбл и сама не знала, сколькие уж растворились, потонули в вязкой черноте этих глаз. Но топить продолжала.

— Попыток штурма было куда больше поначалу, — вещал Нейт с набитым ртом, — а потом эти тряпичные псы пообтёрлись, пообломали зубы о Карсов вал. Да и сами карсы снова показали, чего стоят. Когда эти трусы поняли, что честно тягаться с нами никак — стали издалека всяким забрасывать. Камни, дротики, бочки с маслом, ох и полыхало же в ночи! — Собравшиеся полукругом беспризорники слушали, раскрыв рты. Пусть и не слишком почтенная, но благодарная публика воодушевляла не хуже густой ржаной похлёбки. — И тут ополченцы ка-а-а-к повалят со склона, камнепадом лютым, ревя и колотя что есть мочи. Смяли просто… просто смяли тогда редакарских шавок. И тут команда — вперё-ё-ёд! И пошли давить, рубить, вычищать за стену. Они кучей в пролом набились, друг друга давя и о своих спотыкаясь, и кто всё ж уцелел — побросав оружие драпали, всеми четырьмя загребая. А какой-то безумный лучник ещё в след им вопил, гоготал и кутасом голым тряс… Гхм, в смысле это… в общем — глумился.

Он рассказывал ещё долго, уминая добавку, стараясь описывать всё ярче и живее, чем помнил на самом деле. Стараясь впечатлить и без того впечатлённых детей. Надеясь произвести нужное впечатление на Мэйбл. Ближе к ночи, когда ребятня разбрелась по своим шалашам и навесам, она и сама разговорилась.

— Вся эта мелюзга, что наконец угомонилась, вообще любит это… военное. Джори, тот, о которого я уже руку отбила, постоянно с калеками и пьянчужками в Верхнем городе ошивается. То подаяния просит, то чужие ворует, уже с другими отнимать пробуют. Рассказывал — накидывают тряпицу сзади на шею, валят скопом, обшаривают, пока в себя не пришёл. Вот тебе и ветераны, вот тебе и уважение.

— Крепких отцовских люлей бы им. — Нейт как-то смутился, задумался.

— Да, вижу и сам понял. Какие уж тут отцы. Ублюдки, сироты — какая разница. И девчонки наши строгают только в путь, некоторые — как свиноматки, и близнецов бывает, и чуть не всю жизнь брюхатые. Я, правда, немного у вас тут порядку-то навела. Жаль, поздно пришла, этим вот помочь не успела.

Нейт, ещё больше сбитый с толку услышанным, нервно огляделся. Промычал что-то невразумительно-вопросительное.

— Ой, смотрите-ка, — Мэйбл ядовито усмехнулась, с преувеличенным кокетством прижала к щекам изящные пальчики, продолжила тихонько и быстро. — Юноша удивлён! Обескуражен! Практически ошалел. Подбери же челюсть, мой бравый воин. Ох, люблю же я вас, вояк, почти как те дети. И что же больше прочего смущает солдата? Шлюхи? Их приплод? Методы борьбы с… последствиями? Ой, ведь почти угадала. Жениться на мне уж надумал, боец, а тут вон оно как, верно? Девка продажная, да ещё кровожаднее деревенских бабок.

— Каких… бабок? — Только и смог выдавить Нейт.

— Деревенских же, ну! Тех, что лечат беременность, крепко встав коленом на пузо. Крякнуть, ухнуть и нет проблемки. Кровавыми сгустками по ногам стекает.

— А ты… что?

— Хи-хи — она искренне умилилась, потрепала его за безволосый подбородок, — каков мощняга. А про драки свои рассказывал куда многословнее. Я — да, как и бабки, помогаю избежать появления лишних ртов. Но нет, конечно же не так грубо, грязно, топорно. Изящнее, ловчее, деликатнее…

Нейт слушал о травничестве, об отварах, компрессах и растираниях. Не очень понимал, к чему это всё, но как-то интуитивно чувствовал, что раз ему дали возможность выговориться — разумно отплатить тем же. Тем более, что предмет обсуждения был не так важен. Любые слова, срывающиеся с этих красивых, чувственных губ — грели и не́жили, будто прикосновение. В больших чёрных зрачках вспыхивали отсветы догорающего костра. Её взгляд казался немного безумным, диким, животным. Он, словно околдованный, подался вперёд, ощутил руками телесное тепло.

— К-куда ручонки⁈ — Мэйбл шваркнула по носу щелбаном, неожиданно и больно, отгоняя его, как нашкодившую собаку. — Ты слушаешь вообще, что толкую? Соберись уже. И не скули, воин.

Откашлявшись, надеясь не дать петуха и заговорить ровно, Нейт попытался было ответить.

— Не извиняйся. Подумаешь — мелочи. А про того алхимика-медика повторюсь. Он наверняка достаточно мягкотелый, чтобы лечить даром, возит ведь сюда всякую снедь телегами, да и опытен, искусен более других. Это я тебе, как человек посвящённый говорю. Приходи завтра утром к нам, на улицу Аллегри, вместе и сходим, познакомлю, порекомендую. Я всё равно к нему собиралась. За снадобьями.

* * *

Сырая тропка бежала вдоль изгороди, старой и массивной, предназначенной для сдерживания прожорливого скота, не осознающего существенной разницы между лугом и огородом. Когда-то она удерживала даже самых наглых коров и бычков снаружи. Теперь же несколько покосилась и обветшала, словно заскучав без своего основного противника. Аспен остановился, оглянулся, прикидывая пройденное расстояние, осторожно присел на бревно изгороди, проверяя — выдержит ли. Пока держало. В небольшой плетёной клети у его ног негромко ворковала голубка. Сизая, молодая, не породистая почтовая, но довольно разумная, насколько он мог судить. За последнее время Аспен перевидал немало голубей, размышляя, пробуя и исправляя обнаруженные ошибки. На этот раз всё должно было сработать. Он успокоительно курлыкнул, достал птицу и, погладив, мягко подкинул вверх.

Эйден с комфортом восседал на своём кленовом кресле, неподалёку от разросшейся мастерской. Он не поленился, стащил его по лестнице, предполагая, что придётся немало подождать. И, ожидая, уже успел выпить две чашки чая. И хоть ждать «две кружки пива» было бы несомненно приятнее — не пил того, чего на самом деле хотелось. Знал, что ворчливый артефактик станет ворчать.

У далёкого соседского дома, из-за жиденькой ещё живой изгороди, показались двое. Вроде бы — мужчина и женщина. Эта чёрная дорожка вела только сюда и к ферме Гаронда, и поскольку к угрюмому фермеру никогда никто не ходил, очевидно назревала проблема. Скрыться было нельзя, говорить ни с кем не хотелось. Эйден прикрыл ладонью глаза, утомлённый ярким светом, удручающе ранним утром и дурацким дахабским чаем.

— Ну что за дерьмо? — вяло протянул он, потирая вспотевший лоб. Тут же, словно желая добить остатки самообладания, на него, будто ястреб, спикировала сизая голубка. Скользя лапками по коротко остриженной голове и отчаянно курлыкая — жидко обгадилась. — А-а-а… дерьмо…

— Приветик, знахарь! — Бодро улыбнулась Мэйбл, приближаясь чуть не вприпрыжку. — Чем занят? Почто животинку мучаешь? Обкаканый весь, хи-хи, — она залилась звонким, заразительным смехом.

Алхимик не заразился. Ответил заметно кислой улыбкой. Махнул обгаженной рукой, брезгливо счищая с головы остатки птичьего испуга.

— Да оно к удаче, — продолжала девушка, — к счастью! На, держи платочек. Какой трон у тебя солидный, никак украл где? Ох… чего бледный такой, шучу же. Знаю, что ты человек честный, порядочный, совестливый. Наши девчонки тебя больше вина любят. И также страдают от нехватки. Почему не заходишь, мы бы там с Кьярой… Ой, совсем забыла. Знакомься, это Нейт. Нейт — мастер Эйден, медик, алхимик и просто хороший человек. Тоже, насколько я понимаю, ветеран, но тех, других…

Она продолжала щебетать, легко вышагивая вокруг кресла и касаясь то руки, то плеча Эйдена. У него немного шумело в голове. От её слов, от случайно вызванных воспоминаний, от выпитого накануне спирта. Да и представленный гость как-то нервно мялся, косясь недобро и хмуро, не добавляя комфорта.

— Рад знакомству, мастер.

Эйден пожал протянутую руку не вставая. Не важничал намеренно, просто не успел разобраться, что же именно его зацепило. А что-то тут определённо было. Напряжённые колкие глазки, казённая, в угольной пыли одежда, скрипучий фальцет, который так и не удалось скрыть, и неловкая стойка… Он вдруг заметил, что Мэйбл отчаянно пытается поймать его взгляд. Надо было быстрее отделаться от неё. Большие красивые глаза больше не занимали, не трогали, куда интереснее смотрелись те, другие, бегающие из стороны в сторону.

Мэйбл получила заранее приготовленные склянки и ушла, поджав пухлые губы, в непонятном направлении, минуя дорогу. Наконец настала тишина. Голубка клевала что-то у стены мельницы, солнце поднималось всё выше и начинало припекать, горький дахабский чай, вот уж действительно к счастью, закончился.

— Помоги мне. — Эйден взялся за один подлокотник кресла, мотнул головой в сторону мастерской под навесом. Вдвоём оттащили в тень, алхимик снова уселся. — Ну, теперь моя очередь. Чем могу помочь?

— Я, честно сказать, и сам не знаю.

— Понятно. А принеси-ка мне флягу. В мельнице, живём мы там, вверх по лестнице и прямо на столе, мимо не пройдёшь. Тыковка такая с пробкой. Жёлтенькая.

Парень старался не хромать, даже когда поднимался наверх. Алхимик и теперь, потеряв его из виду, прислушивался к скрипу ступеней, подперев задумчиво голову.

— Оно?

— Самое. — Кивнул Эйден, выдирая зубами пробку. Сделал хороший глоток, поскрёб ногтем бочок тыквы, занюхал. — Ну, как тебе?

— Так я ж не пил.

— Я про Мэйбл.

— Красивая. — Нейт наверняка возмутился бы неучтивостью, даже заносчивостью знахаря, но что-то мешало. Отвлекало от общей неловкости ситуации. — Но я даже не знаю, зачем она меня сюда привела. Просто предложила — я и пошёл.

— Понимаю. В смысле — пока не вполне. Но, конечно, разберёмся. Сдвинь те клещи и садись, вполне нормальный пенёк, а стоять тебе тяжело. Уж прости, шикарное кресло тут одно, и оно моё. — Отхлебнув снова, он протянул тыкву гостю. — Тыковкой и занюхивай, ага. Сам придумал, каково, а? Не понял? Тыква остаётся свежей, пахучей, не сохнет уже неделю. Как и я. Ладно, Аспену похвастаюсь. А возвращаясь к Мэйбл, а лучше — отходя от неё, давай порассуждаем. Что же могло обеспокоить нашу чувственную знакомую, чтобы она решила нас свести? Расскажи, что болит, где чешется, откуда путь держишь и как оно там — на валу.

Нейт снова глотнул, захрипел, откашлялся. Старательно обнюхал тыкву-долблёнку, не чуя ничего, кроме ядовитой сивухи. Что-что, а рассказывать он был рад…

— А латы… латы мои, вот как эти, — Нейт махнул рукой на округлый наплечник, подвешенный к одному из столбов, — оставил ему. Не жалея. Иоргас что надо мужик, как из карсов, плевать, что не здешний. Садюга иноземный — так кромсал, так увечил лайоне… лиона…

— Лай-о-не-ли-тов. — Подсказал Эйден. Спирт брал его натренированное тело не так быстро, как истощённого юношу. — А скажи, как налезли-то. Доспехи-то. Ты говорил — дядька во.

— А я что же, даже поменьше твоего буду? — Юноша коротко помолчал, хмыкнул. — Ну да, сейчас-то поменьше. Знаешь, как это бывает? А Иоргас половинки кирасы не застегнул, на нём сидело — как нагрудник, как бляха, как…

— Знаю. Знаю, как бывает.

А после была демонстрация шрамов. Рваного вражьей пикой предплечья, кривых рёбер, всё ещё бугристого бедра, так тяжело заживавшего в тех лесах. Дело так и не дошло, хотя Эйден, опытный медик, особо и не надеялся, до осмотра ран Нейта. За оживлённым разговором их и застал вернувшийся Аспен.

— Подходя слышу — дерутся, — начал артефактик, немного постояв, — а тут, оказывается, приём.

— На грудь. — Отметил Эйден, кивая на тыкву со спиртом. — Совместный. Присоединяйся.

— Десять утра, мастер. Для меня рановато. Где голубь? Как всё прошло? И… юноша, не трогайте инструмент, это невежливо.

Над задумкой с голубем Аспен, пусть и с перерывами, работал ещё с осени. Суть идеи была проста — научить или заставить птицу лететь, неся послание, не в родную голубятню, как они делали обычно, а к определённому человеку. Где бы тот ни был. Артефактик собирался добиться этого, используя природный механизм, помогающий голубям ориентироваться даже на незнакомой местности, возвращаться домой даже за сотни и тысячи километров. Именно голуби, и совсем немногие другие птицы, чувствовали особую ауру земли, определяя по ней нужное направление, независимо от погоды и расстояний. Оставалось определить, как они это делали, уловить и воспроизвести нужную ауру и привязать её к человеку. Всего-то… Аспен справился за неполные пять месяцев.

— Твоя гулька меня обос… обнаружила. Безошибочно. Метила точно на плечо, шмякнулась о голову, рассыпала перья и не только. Искренне поздравляю, чрезвычайный успех, уникальная техника.

Артефактик довольно прищурился. Хотел было швырнуть плетёную клеть, которую всё ещё держал в руках, о стену, но сдержался. Всё работало, многочисленные попытки были не напрасны. Как всегда — стоило лишь приложить достаточное количество усилий. Он снова задумался о главном. Скользнул взглядом по массивным, увеличенным наплечникам, висевшим на стойке.

— Ты ведь кирасир, не так ли? — Спросил Аспен, присматриваясь к Нейту. — Из Железных рёбер? Ржавые оттиски на твоей куртке… Почему не стёганый акетон? Двойная строчка доброй вощённой дратвой, ромбами, чтобы меньше расползался… Что сейчас с довольствием, с оснащением на Карском валу?

Нейту чрезвычайно льстило, что эти люди сразу же поняли, кто он и откуда. Он даже пропускал мимо ушей все эти замечания, комментарии. Раньше бы не спустил.

— Неплохо. Но могло быть и лучше. — Начал юноша, наконец сумев держаться заготовленной, скупой и весомой манеры речи. По крайней мере — ему так казалось.

За разговорами пролетело часа четыре. В итоге главный рассказчик сполз под верстак и неровно захрапел, пуская пузыри слюней в утоптанную землю. Аспен, хоть и слушал, спрашивал с интересом, этого ждал.

— Покажи символы, — бросил он Эйдену, поправляя закатанные рукава и извлекая из кармана крошечный металлический отвес, — что-нибудь чувствовал, когда она приближалась?

— Она?

— Да чтоб… Она — голубка, встряхнись уже, это важно.

Эйден закивал недовольно и чуть виновато. Оттянул ворот рубахи, обнажая свежую, припухшую ещё татуировку под левой ключицей. Дал артефактику осмотреть, все символы были чёткими. Отвес, миниатюрный стальной конус на медной цепочке, отклонялся от вертикали, еле заметно протягиваясь к надписи.

— Работает прекрасно. — Аспен констатировал то, в чём уверился ещё утром. — Изящное решение. Без твоего артефакта с клювом не вышло бы.

— Это ты разобрал наречие, никто другой наверняка бы не смог. Уж я точно.

— Ты, не моргнув глазом, стерпел. Я, как хирург, знаю цену стойкости.

Артефактик говорил о сложности процесса начертания символов. Калёным лезвием, вбивая стальную пудру с кислотой для травления металлов. По крайней мере одну из двух парных татуировок необходимо было наносить без использования дурмана или других техник, способных смазать тончайшую, выверенную ауру. Себе Аспен набивал уже заморозив плечо и половину груди, иначе бы наверняка дёргался.

— А теперь, после взаимных расшаркиваний, — Эйден смотрел на похрипывающего внизу гостя, — немного о неприятном? Что бы мы могли сделать с этим? Могли бы хоть что-то? И что сделаем?

— Почты я карсам не дам. Да и массовое использование этого, мало испытанного пока изобретения — под большим вопросом. Кузнецом, как видишь…

— И по утрам с удовольствием слышу.

— Да. Кузнецом служу их делу. Но приехал я сюда не для того, чтобы делиться с соседями своими техниками. А как раз наоборот — чтобы перенять их секреты. И за то немало заплатил. В телегах с провиантом это бы вышло…

— Ты же торговал артефактами направо-налево, от Боргранда до Дахаба. С чего теперь такая бережливость?

— Бессмысленно. — Аспен категорично мотнул головой, вздёрнул подбородок. — То, что я могу им дать — дела не решит. А до главного ещё работать и работать. Но когда достигну цели — и не подумаю разбрасываться подобным.

— Мне кажется, — Эйден как-то печально пожал плечами, — или ты теперь спутал цель с инструментом? Забыл, чего действительно хочешь? Или хотел? Там, в Лидхеме, и в Редакаре, и вообще всю дорогу ты много говорил о…

— Это ты забыл. — Артефактик смотрел твёрдо, с нажимом. — О повторяющейся цикличной бойне на берегах Севенны. Нет, я слышал ваши вдохновенные байки, слушал всё утро. Но ты забыл, что это не просто история, не только твои воспоминания и раны. С этой маленькой блокадой, с местным вином и девками, с их бедами и проблемами ты очень давно не вспоминал Бирну. Уилфолк, Хертсем, прочие графства… Все они — куда ближе мне, чем местные бедолаги. В моей стране идут бои похлеще местных стычек. И голод там не такой, когда тоскуют по вкусной сардийской выпивке. Дети пухнут, а старики силятся взрастить картофельные очистки.

Эйден молча рассматривал огромные кованные наплечники. Такие сложные, сегментированные, искусно сработанные. С его места чуть виднелась кожаная подкладка, ремни, с выжженными чёрными символами.

— Он выйдет… впечатляющим.

— Это так. Но в этом конфликте ему не место. Не место и нам.

— И всё же мы здесь. — Пошарив во внутреннем кармане любимого жилета, Эйден вытащил сухой бобовый стручок. Покрутил в руке. — Я бы хотел, чтобы здесь не дошло до картофельных очисток. Но дело идёт, и не туда, куда бы мне хотелось. Поставок с большой земли почти нет, от островитян — того меньше, скота почти не осталось, да и большинство крепких рабочих рук давно на валу.

— А оставшиеся здесь — дичают и распускаются. В Маньяри беспорядки, по округе шарилась сволота. Псы Гаронда спугнули их. Да я и сам кое-что состряпал.

Солнце светило ярко. Окрестные поля, в большинстве своём, непривычно пустовали. Некому было пахать, боронить, сеять.

— У меня есть некоторые соображения, относительно будущего урожая. — Эйден сжал кулак, стручок в руке треснул, на ладони остались крупные неровные бобы. — И некоторые успехи в собственных алхимических изысканиях тоже есть. Но останавливают опасения. Страх возможной ошибки. Я ведь рассказывал тебе, что слышал о перевале Ар-лунг? И предостерегал меня мужик бывалый, опытный. Сейчас, на моей подготовленной делянке, ростки прибавляют три дюйма в день. Потеплеет — наверняка дойдёт и до пяти. Ежедневно. Крепкие бобовые усики старательно цепляются за всё, к чему можно дотянуться, радуют папку. И душат тыквы. Задавили даже сорняки. Чтобы от новой культуры был прок в масштабах хотя бы города — засеять придётся много, а засеяв — не уверен, что смогу контролировать. Перевал Ар-лунг теперь непроходим, необитаем, не разведу ли я и здесь собственную бобовую чащу?

— Звучит скорее интересно, нежели пугающе. Я бы, возможно, рискнул. Хотя бы из любопытства. Но ведь чтобы вывести достаточно собственного посевного материала — понадобятся годы. Денег на поля нам бы вполне достало, а времени?

— Есть способы сильнее ускорить рост. Под линзами и лучшей из последних смесей росток вышел из семени на глазах, за минуты. После чего скукожился и истлел от внутреннего перегрева. Те чёрные загогулины, что валяются по всей мельнице — иссохшие черви терзающих меня неудач.

— Эх-е-е… — Аспен усмехнулся деловито, с пониманием. — Наслаждайся. И сколько ещё вызовов предстоит нам, если следовать заветам Лема и не торопиться в грязь. — Артефактик пару секунд смотрел на сопящего на полу юношу, откашлялся громко, проверяя — крепок ли сон. — Неудачи подобны ступеням. Ведущим вверх, если правильно их использовать. Сей несчастный паренёк, пускающий слюни в рыжую глину, лежит, сам того не зная, на горе́ мертвечины. Ну или по меньшей мере на куче. Плотью голема станет глина, сердцем и движущей силой — камни редкого жара, подобием разума — мои собственные заклятия. Латы же должны не столько защищать его, сколько сдерживать силу, пылающую внутри. Оборачивая в глину и магию мельчайшие крупицы вечно горячих камней, у меня уже множество раз получались фактически живые куски плоти. Некоторые сокращались и трепетали от прикосновений. Иссыхали, трескались и распадались, не хуже твоих ростков. Те же, что держались дольше, я вынужден уничтожать сам. Гасить тлеющие крупицы необходимо, ибо жар от них трудноощутим, малозаметен, но губителен для всего истинно живого. Работая с этим жаром ранее, используя в артефактах, я всегда брал как можно меньше, крохи и пыль, и всегда был осторожен. Ему же, — Аспен указал на фрагменты лат, — понадобится несравнимо больше. Чтобы творя жизнь её не лишиться, мне нужно больше особой стали, больше попыток и неудач в литье и ковке, нужно больше времени. А голодная округа торопит.

Хлёсткий ночной ветер сёк черепичную крышу, втискивался в щели, пытался трепать ставни. Ставни не бились, не скрипели. Были сработаны достаточно крепко, чтобы сдержать даже и недруга с топором, не то что какой-то ветер. Накладной засов из дубового бруса выглядел по-своему красиво. Гаронд почти беззвучно хмыкнул, дивясь этому странному, не свойственному ему любованию.

Очаг уже не горел, еле теплились кровавые отсветы на измельчавших, седеющих углях. Он сидел не шевелясь, на полу, оперевшись спиной о нагретый камень. В доме было очень тихо. Только Бера ровно дышала за пологом кровати. Гаронд слушал её дыхание и различал за ним всё. Состояние, настроение, страхи, желания, усталость или страсть, радость и огорчение. Последнее время — он слышал уныние. Что, конечно, не удивляло. Ещё по зиме ему пришлось избавиться от коров, засолив и завялив лучшие части, а остальное продав в город. После сбыл и почти всех свиней, так как ещё раньше — распродал изрядную часть запасов корма. И всё это вовсе не из-за того, что ленился или ошибался в хозяйстве. Соседи, вся округа, беднели. Выделяться заметным благосостоянием становилось опасно. Скот, амбар, набитый погреб — были словно костёр в лесу, согревали и кормили, но предательски подсвечивали в голодной темноте, указывая добычу всем неспящим. Однажды уже приходилось отбиваться.

В тот раз они пришли под утро, выбили дверь со смехом и криками, выволокли Беру во двор. За волосы, в одной рубахе до пят… совсем ещё молодая — она не могла даже крикнуть, только дышала часто и мелко. Гаронда тогда не было. Он вернулся случайно, ещё издалека услышав смех и её дыхание…

До чуткого уха фермера донеслось встревоженное блеяние овец. Он бесшумно поднялся, пару секунд смотрел на полог кровати, потом ушёл проведать овин. Радуясь возможности отвлечься.

* * *

Только начинало светать, а они уже орали. Проклятые дрозды. Насколько Нейт помнил — они назывались Певчими Дроздами, но тот, кто счёл эти вскрики пением — наверняка слушал их ближе к обеду. А то и к ужину, хорошо под хмельком. Да, выпивки вчера хватило. С избытком. Он помнил, как вчерашние собутыльники пробовали отвести… занести его в мельницу, но так и не справились. Брыкался он что надо. Но, надо сказать, знахарь не бросил, укрыл каким-то тяжёлым тулупом, под которым и сейчас было довольно тепло. А вот бородатый кузнец долго ворчал, явно не желая оставлять незнакомца ночевать в своей мастерской. Нейт и сам бы не остался, но был слишком пьян, чтобы связно мыслить, реагировать или хотя бы целенаправленно ползти…

Он не без труда поднялся, разминая затёкшие руки и ноги. Огляделся, поднял и тщательно отряхнул тулуп. Пристроил добротную одёжку на гвоздь у столба, жалея, что не имеет своей такой же. Нужно было уйти пораньше, пока хозяева ещё спали, чтобы не обсуждать всё вчерашнее. Он мог обойтись и без их помощи, наверняка мог. Что бы там ни думала Мэйбл. Или он сам ещё вчера.

Нетвёрдо бредя мимо соседского плетня́, Нейт всё гадал, куда же податься. В Маньяри были и другие ветераны… калеки, раненые, выздоравливающие или не слишком. Наверняка их кое-как кормили. Так же стоило снова попытаться отыскать родню. Если всё же было кого искать. А если не было — что делать с землёй, с садами? В смысле — с их остатками… Заботы жужжали в голове, вовсе не обнадёживая, но постепенно формируя хоть какие-то цели. Вдруг нога скользнула на лысой кочке, он не успел даже выставить рук и рухнул набок, умудрившись чувствительно приложиться головой. Несколько мгновений лежал, пыхтя и поругиваясь. Отдышавшись, ощупал ушибленную голову. На пальцах чернела кровь.

Нейт быстро понял, что крови вокруг слишком много. Вязкой, полусвернувшейся, ещё остро пахнущей. Некоторые места на этом бордово-чёрном пятачке были будто подтёрты, замыты… вылизаны. Уже зная, что искать — он углядел тут и там следы лап. Чуть в стороне, на плетёном из прутьев заборе, слегка шевелилась на ветерке прядь белой шерсти. В нескольких шагах обнаружились ещё клочья. Не дожидаясь, пока появятся псы — он быстрее зашагал в город.

Улица Аллегри носила родовое имя одного из основателей Маньяри. Это знали не все, даже скорее — немногие из ныне живущих. На старом карском диалекте понятие аллегри означало нечто ёмкое, пьяное веселье и кураж, радость и празднества, гулянки и торжества. Хотя и тот старый диалект теперь помнили лишь старики, да редкие деревенщины. Бирнийский язык вытеснял архаику уже пару веков и теперь, казалось, практически вытеснил.

Дряхлый оружейник подвинул свой табурет поближе к периллам веранды, на которой цедил кислое вино с самого утра, продолжая размышлять, вспоминать и неодобрительно хмуриться. Здесь подавали не лучшее, но и не худшее. Разбавляли, но не слишком. Неподалёку рисовались красивые девушки, да и послушать, что скажут на собрании, он был не прочь. Хотя, разумеется, знал — все эти бездельники отродясь не говорили ничего умного.

Тем временем народ собирался. Кто-то, проходя, зацепил локтем глиняную кружку, уронил, расплескав. Тут же получил тяжёлой клюкой под колено, а когда обернулся и вздумал возмущаться — ещё и болезненный тычок в грудь. Оружейник толком не видел паршивца, глаза сильно сдали за последние годы, но не исчезни тот по-быстрому — выписал бы растяпе ещё и по лбу, за неуклюжесть и непочтительность. Кружку подняли, долили кислятины, пробормотали что-то утешительное. Глупая девка на побегушках. Неужели ему нужно было утешение? И уж в любом случае — не такое. А ведь если судить по голосу и манере движения размытого пятна, которым она выглядела для старика, девка была ничего. Как и почти все молодые. Он сощурился, силясь рассмотреть длинный балкон дома напротив. Сейчас там сидела только одна из девочек Дзилано. Одно пятно чёрно-белого цвета. Наверняка — чертовски хорошенькая.

На высокое крыльцо одной из уличных таверн, традиционно выступавшее трибуной на подобных сходках, взобрался кто-то круглый. Постучали железом о дерево, призывая к тишине.

— Созывать совет в этом месяце уже не планировалось, — начал сильный, резкий голос, — главы фаимов высказались неделю тому, но раз уж собрались… Извольте. Начнём с грязи. Патрули, хоть и усиленные до предела возможного, не справляются с ситуацией в рабочих районах. Стража потеряла, пока только ранеными, семерых. Живы, однако к службе пока не годны. Зачинщиков же несостоявшегося… беспорядка — пока не… — Сквозь недовольный рокот собравшихся отчётливо проступал старческий смех. Невесёлый, особо язвительный, перемежаемый невнятными стариковскими ругательствами. — Тише! Знаю я! Получается не всё, однако ж два десятка баламутов уже развешаны по площадям, клюются воронами, ждут и вразумляют примером своих дружков. И как всех передавим, либо уж поглубже в подворотни загоним, крепче примемся за пригород. А пока…

— Пока! — Рявкнул старый оружейник, перекрикивая остальных. На него оборачивались, с пониманием кривились или ухмылялись. — Ты прощаешься уж раз в третий, Касими́р, что ж никак не уйдёшь?

— Сказал бы я, — начал толстяк, — что на старости лет ты, Гаспа́ро, совсем головой ослаб. Однако ж помню тебя ещё ходячим, зрячим и до девок охочим. Ты и тогда понятливостью не славился. А пока…

— Вот! Снова же! Вы слышали — только «пока» да «пока». Я-то старый, зато не жирный, а в толк никак не возьму, как же можно так мямлить перед людьми, когда ответа прямого ждут. И дела понятного. А не можешь сделать или ответить за бессилие — прощайся. И проваливай. Только хлеб и способен переводить, жук-вредитель, мукомол прожорливый.

Последние слова были брошены как бы в сторону, но так, чтобы все слышали. Касимир Галли́, глава богатого фаима мельников и пекарей, сжал натруженные челюсти. Долбанул тяжёлой железной тростью по брусу, поддерживающему резной козырёк над крыльцом. Смешки прекратились, с козырька посыпалась пыль, а в древесине осталась глубокая вмятина.

— Чего годы не взяли — вино вымыло. Был ты когда-то силён и уважаем, теперь как эти… кто погреба грабит, да упившись на стражу прыгает. Говорить себе позволяешь много, как женщина или ребёнок, веря, что спустят. И пьёшь много, но оно и понятно — изъян семейный. Но да ладно. Возвращаясь к делу, платить и кормить столько стражников тяжко, но…

Ох и треснул бы он этому жирдяю… Проломил бы кривой череп, расколол, как арбуз, так бы и брызнуло. Если б только грязный пекарь подошёл. Или если бы сам Гаспаро был моложе. Но Касимир, разумеется, даже не думал снизойти и приблизиться. Да и старый оружейник не слишком надеялся снова стать оружейником молодым. Ещё будучи зелёным подмастерьем, он запальчиво кричал, спорил на советах, совсем как вон тот юнец, с тонким ломаным голоском. Тогда Гаспаро не слишком-то слушали, однако он всё же мог кричать, потрясать руками, а то даже и в морду кому дать… Теперь и горло быстрее хрипло, и руки не задирались высоко, да и неприятельскую морду сначала надо было умудриться различить. Гаспаро приподнял кружку, прикидывая, сколько осталось. И вина, и времени. Его отец пил также, как он. И его братья пили также. И слепли все они примерно одинаково, с самых первых седин. И до полной темноты. Семейные изъяны, о которых лаял толстяк, действительно были очевидны, такие, что нельзя не заметить. Даже слепому. Или такому тупице, как чёртов обжора-мельник. Оружейник тяжело поднялся, опираясь на стариковскую клюку, и почти ощупью пошаркал внутрь трактира, там его уже ждали еда и выпивка. Жаркие споры имели смысл только для тех, у кого было время.

На рассуждения о скором подавлении волнений в стенах Маньяри — Нейт ещё мог реагировать спокойно. Ждал, слушал, старался понять. Когда же понял, что о порядке в пригороде не ведут и речи — взорвался криком и руганью. В толпе виднелись и другие фермеры, гвалт подняли что надо. Однако потом, как стали говорить о очередном урезании снабжения Карсова вала, бывший кирасир впал в ступор.

— Мы приостановим отправку пополнений, собираемых в городское ополчение. — Касимир Галли вещал решительно, важно, будто самолично всё это решал. — Обученные на скорую руку — в большом бою от них толку не много, а выволочь за шкирку всякую шушеру из притона — много ума не надо. Да и амуниция — короткие дубины, короткие мечи, кольчуги быть может. Жалованье вполовину на первый срок. Зато кормёжка, два раза и сытно, уж ополчению хлеба найдём. Но кого к порядку призвали — хорошо бы не всех подряд вешать, а самых отпетых только. По закону, что с кровью на руках. Или тех, что болтали много. А прочих бездельников принудить к делу, поля-то стоят, работать некому, а жаловаться все горазды. Вот взятых стражей и определим по фаимам, предварительно обработав, разъяснив, образумив. Так, чтобы без увечий сильных, конечно, иначе какая ж польза в хозяйстве. На одной только Мшистой мельнице нужно человек шесть, таскать, кидать, перебор, ветряков перетяжка, а ведь и лошадей, что не забрали — так поели сколько, значит и их подменить надо…

Булыжник, свежевыдранный из мостовой, перелетел через полсотни голов и ударился чётко в козырёк над крыльцом-трибуной. Прокатился, гремя черепицей, и ухнул вниз, приковав взгляды собравшихся. Это было уж слишком.

— Нет, ну это уж слишком. — Мельник рыкнул, махнул рукой, требуя нахала к себе. — Тащите-тащите. Что за оборванец такой? Ты чего позволяешь себе, чучело? Да я ж тебе руки переломаю! На ступеньку пристройте его, держите.

— Ломай, мудак брехливый, я тебя зубами грызть буду! — Нейт сопротивлялся, но совершенно безуспешно. — За что мы на валу гибнем⁈ За что Железные рёбра в грязи гниют⁈ Чтобы вы, сволочи толстомордые, слаще спали? Даже под носом у себя ничего не видите, за стены показаться боитесь! Вокруг жгут, жрут, режут, а вы… — он получил под дых, подавился, захрипел. Долго не мог говорить, сверкая глазами и громко сопя.

Из толпы послышались возгласы, потом перешёптывания. Кто-то его узнал, тут и там снова заговорили о дерзком налёте сардийцев. О котором, казалось бы, только недавно начали забывать.

— А… парень из фаима Ло́нго. — Касимир поставил к ноге стальную трость, которую уже было занёс. Продолжил почти застенчиво, немного понизив голос. — То был случай, без сомнения, несчастный. Поднимите, отпустите его. А нет, придержите немного, он ещё не в себе. Я, как и все здесь, — глава фаима Галли окинул взглядом притихший люд, — тебя понимаю. Потеря семьи… семей. Да и как служивый ты, наверняка, достоин уважения. От моего фаима вышло пятеро кирасиров, благодаря вам Маньяри только покусывают, но не рвут на части. Однако, будешь вытворять подобное — и сочувствие оставим. А пока иди. Собрание надо закрыть.

— Не закроем, пока я не высказался! — Нейт дал петуха, визгливый выкрик резанул уши. — И решать всё голосованием. Глав фаимов! Я такой же, как ты — глава фаима Лонго. Про поставки гнилья на Карсов вал, про негодное охранение округи, про…

— Главы собирались неделю тому назад. — Тяжело процедил толстяк. Было видно, что ему неприятно, но сказать — скажет. — Всё решили. А ты права голоса не имеешь. Вот и не подавай его, голос-то. Учтено мнение всех, кто того заслужил и имеет вес, возможности, кто достоин и вещает от лица своих семей. Имущественный ценз, парень. Мало быть просто последним из своих, за главой фаима всегда «тело». На этом всё, проводите его. — Подытожил он уже привычно-громко, поставленным резким голосом. — И снова — на чём прервались. Поскольку с пахотными лошадьми теперь печально…

Кьяра, наблюдавшая всё с балкона, проводила взглядом оттесняемого паренька. Вчера утром она видела его с Мэйбл. Щупловат, среднего роста, с резкими чертами лица и длинноватым носом… Не красавец. Должно быть — приглянулся Мэйбл, как один из вояк. Очень уж она падка на таких. Кьяра изящно прикрылась веером, овладела этим приёмом не так давно и теперь старательно практиковалась. То и дело на неё поглядывали мужчины, собравшиеся внизу. С определённого угла можно было увидеть и туфельки, и нижние юбки под платьем. Сама же девушка снова вглядывалась в Касимира Галли. Настолько тучных людей она, пожалуй, не видела. Мужчина был почти идеально круглым, живот свисал чуть не до колен, но выглядел плотно-набитым, и незаметно переходил в мощную широкую грудь, а чуть выше, совсем без намёка на шею, крепко сидела кочкообразная голова. Не красавец. Однако — каков деляга. Отбривал несогласных на раз, стариков, юнцов, мужиков и баб. Аки бык преграды — сметал любые возражения. Интересно, сумела бы она добраться до его достоинства, загляни он отдохнуть? Не важно, всё равно он наверняка считал себя выше этого. Твёрд, властен, богат, но, как назло, ещё и безнадёжно женат.

За остеклённой дверью раздался знакомый звонок. Колокольчик звал трудиться. Ранние гости хуже сардийцев.

Кроме неприлично раннего визита, клиент ещё и заметно попахивал, однако был клиентом постоянным, щедрым и потому получил сполна всё, за чем пришёл. Потея между лохматыми ляжками, периодически сплёвывая волосы, Кьяра старательно отводила взгляд от мерзкой язвочки с твёрдыми краями. Она не была брезгливой, тем более у неё самой пару месяцев назад бывали такие же, но удовольствия это не добавляло. Близость, искренне любимая ею, сильные мужские руки, горячее дыхание над ухом, непередаваемое ощущение наполненности с особенно одарёнными партнёрами — всё это как-то смазывалось, бледнело, превращалось в рутину. Из любвеобильной, живой, чувственной девушки вполне можно было превратиться в сухую, холодную тётку. Совсем как госпожа Дзилано. Кьяра заработала руками усерднее, решительно сдвинув бровки. Хотелось поскорее закончить и хорошенько выпить. Пока и это удовольствие не выцвело окончательно.

— Всё колдуешь? У-у-у, какой дух интересный. Этим можно напиться?

Мэйбл усмехнулась, не глядя на подругу. Подкрутив винт, прибавила огня в масляной горелке. Аккуратно, серебряной ложечкой, снимала поднимающуюся в сосуде пенку, посматривая при этом на песочные часы.

— Эфирные масла и растворяемые в них смолы — прекраснейшим образом сохраняют… всё, что подвержено тлену. Чрезвычайно нужные травки. На Карском полуострове не встречаются. А напиться, — девушка бросила оценивающий взгляд на Кьяру, сморщила маленький носик, — да, понимаю. Возьми там, в шкафчике, только не налегай сильно. Весь вечер, вся ночь впереди.

— Ещё и день. За который я планируй многое успеть. Напиться, забыться и проспаться. — Она опрокинула в себя стакан и растянулась на кровати. — У тебя так уютно. Хоть и темно. Тоже хочу свою комнату.

— У тебя же есть, выше к скале. Бросишь любимую хозяйку и прикормленных гулек?

— Из нас двоих ты сентиментальнее. Мои гульки хотя бы не сквернословят, не воруют по карманам и не норовят заглянуть в декольте.

— Декольте… сантименты… — Мэйбл исполнила сложный жест свободной рукой, означающий одобрение или иронию. Или и то, и другое. — Веер ещё изящный такой. Красотка, умница, так бы и съела. А мелюзгу эту вшивую точно скоро сожру. Один другого страшнее, быстрее, бестолковее. А сиськи — да пусть мальчишки глазеют, облизываются, кому плохо-то? От меня не убудет.

— Поэтому моё старое платье носишь? Форму горничной, что под горлышко.

— На служанок, как ты должно быть помнишь, обращают куда меньше ненужного внимания. И дело не столько в закрытых титьках. А вот внимание нужное привлечь — дело техники. А там уж на служанок не только смотрят по-другому, их и трахают совершенно иначе. Честнее, естественнее, живее как-то. И даже те, кто по борделям не ходок. Как прижмёт в углу, как вопьётся в шейку… или гладят так ласково, стыдливо, будто ягодицу отряхнули. — Она закатила красивые глаза. — О-о-о, выбор роли — великое дело.

Обе девушки думали о своём. И, случайно или неизбежно, цепочка рассуждений привела обеих к нему. Красавцу и умнице, пусть даже слегка обветренному и потасканному.

* * *

Расцветали яблони. Нежно-белые, кружевные облачка дичек выглядывали из-за старых сосен.

Тёмные и сырые, сосновые стволы казались мрачным продолжением надгробий, среди которых росли. А светлые яблоньки, в таком случае, уместно было бы счесть за воплощение не менее светлых душ. Всё ещё достаточно сильных, чтобы воплощаться. Неторопливо поворачивая эту мысль так и эдак, Эйден мягко ступал по засыпанной хвоей земле. Кладбище его не пугало, могилки не смущали. А где-то недалеко, у берега, кричали чайки.

Почему Аспен был так чёрств? От чего так резко разделял карсов и бирнийцев, в чём видел разницу между войнами там и войною здесь? Какой-то матёрая… оголтелая убеждённость. Или фанатизм. Восприятие Родины, болезненно-высокие чувства к своему народу. Стоило ли относиться к этому с восхищением, уважением или хотя бы пониманием? Пожалуй — да. Да и в любом случае, если верить магу, а причин не доверять ему, разумеется, не было, до создания действующего голема всё ещё оставались годы. Да и потом, когда… или если он появится, если оправдает все ожидания — сколько ещё времени пройдёт, до чего-то действительно важного.

Сосняк редел, над скальным уступом кружились чайки. Эйден не останавливался, поднял руку с артефактом. Одна, две, три… Птицы с шелестом посыпались вниз, рассыпая белые перья при ударе о камень. Пух кружился на морском ветру, совсем как лепестки яблонь.

Наполнив мешок, он закинул его на плечо. Вспомнились леса Эссефа, Мидуэя. А потом и та, родная мельница. Эйден и сам не заметил, как начал считать шаги. Когда-то, снова и снова пересчитывая ступени, он торопил время, чтобы быстрее освободиться от работы. Сейчас же не знал, сколько мешков осталось.

Возвращаясь мимо фермы Гаронда, он привычно помахал хозяину. Крепко пожав руку — отдал несколько птиц. Их специфическое мясо надо было уметь готовить, но они оба умели. После погоды и охоты, речь ожидаемо зашла о положении дел в округе.

— Опасность не ожидает, не грядёт, — Гаронд не был согласен с оценкой происходящего, — она уже здесь, прямо сейчас. Даже днём. И уж конечно — ночью. Не покидайте мельницы после заката, они уже сбиваются в шайки, голодные своры. Разодетые мужчины из города болтают без умолку, но и они видят, что за стенами холодает. Сквознячок просачивается и к ним, деревенская голытьба раскидана на многие мили, а их городские оборванцы — всегда ютятся вместе. Теснее и наглее. Знаешь, мастер, я рад, что твои и мои потуги не дали результата. Жена и так не находит себе места. Сейчас не время для детей.

— Всегда что-то да происходит, пугает, мешает. — Эйден не был уверен, насколько вольно можно реагировать в такой чувствительной теме. Шутить о спорной формулировке не решился. — Скажу по секрету, мне случалось бывать в осаждённом городе. Не бывал в Данасе? Ага… я бы тоже предпочёл не бывать. Но там всё было иначе. Очень, очень отдалённо напоминая вот это всё. — Он махнул рукой, сам не очень понимая, на что указывает. Но суть легко читалась. Запустение и тревожное ожидание висели над округой. — Какая-то подавленность, нервозность, некоторый бардак… Почти естественное состояние крестьянина. Верно?

— Неверно. Карские крестьяне, фермеры — работящие и упорные, внимательные хозяева. Это не Бирна. Здесь не было так.

— Тогда почему считаешь, что всё будет как там?

— Ты из цветущего, сытого графства. И то, должно быть, видел всякое. Когда дело доходит до драки — все люди одинаковы.

— Так драка-то далеко. — Эйден возразил вяло, сам не верил в сказанное. — Я тут работаю над селекцией новых сортов бобовых, тебе точно понравится. Пока некоторые шляются без дела — мы с тобой, действительно рачительным хозяином, разведём такую деятельность, что…

Гаронд вежливо кивал. Не хотел пугать доброго соседа. Стреляя глазами по сторонам — прямой опасности он не замечал. Но безошибочно, как всегда, её чуял.

Тёмный винный погребок, без вывески и каких-то внешних признаков питейного заведения, и в лучшие времена был местом сомнительным. Мрачноватым, лихим и кислым, как его напитки и завсегдатаи. Дверь, вроде бы заколоченная досками, пропускала немного света и шума, а значит — погребок всё ещё принимал посетителей. Несмотря на то, что его владельца не видели с полгода.

Свечи и лучины коптили низкие арки потолка, засаленные карты шлепали о засаленный стол, смех и пьяные вопли перекрывали стоны боли, доносящиеся из дальнего угла. Люди, собирающиеся здесь вечерами, и днём-то не делали ничего хорошего. Воры и бездельники, в лучшем случае промышляющие защитой чуть более честных горожан от таких же жуликов из других районов. Словно ил, люди особого склада оседали на дне общины, с удовольствием подгнивая, смердя и временами затягивая неосторожных на глубину. Туда, где пожравшие сородичей и заматеревшие существа принимали самые отвратительные формы.

— И определили нас, значится, за скотинкой ходить, — вещал красивый парень с посечёнными бровями, поглядывая иногда в дальний угол подвала. — Свинки там, козочки всякие, коровка. Была. Бока намяли, побуждая к работе, отца семейства важно напутствовали, заглядывать почаще обещали. Тот, отец-то, и сам не рад был. А может, просто от рождения человек угрюмый или жизнью обиженный, хмурился, бухтел, ругаться пробовал. Как в воду глядел. На второй день, как осмотрелись, Клето его и пырнул. Хорошо так, десяток дыр только спереди. Но при жизни тот скотовод весьма хитёр был, а потому не только ничего ценного в подворье не нашли, но и женщин евоных след простыл. Лишь рубахи длинные, спят в которых, по сундукам и остались, да панталоны какие-то, чепцы, парадное и красивое всё, но не слишком полезное. Даже и пахло брошенным, сундуком и холодом, а не телом девичьим. Носили, небось, не часто, по случаю, с осторожностью. — Он снова кинул взгляд в сторону, где за занавеской из ночной рубахи глухо стонали. — Ближайшая деревенька, ниже в предгорья, была оттуда в двух часах ходу. И, можно сказать, по пути. Проходим мы мимо, с жиденькой добычей своею — тряпки, инструмент, да харчей мешок, и надо же… какая удача! У ручья одёжку полощет, кто бы вы думали? — В тёмном углу раздался особенно резкий вопль, потом ругань и звуки ударов. — В общем, недалеко он женщин отослал, фермер тот. К родне, в деревеньку на два десятка хат. А там и раньше небось мужиков не много было, а уж теперь… Один только возражать пытался — и этого Клето порезал, нервный, надо сказать, мужчина. Но искусен довольно. Посеребрённую ложку так на ремне навёл, что волос вдоль режет.

Картёжники одобрительно закивали в сторону Клето. Тот смутился совершенно по-детски, под седеющей щетиной проступил румянец, но в полумраке подвала этого никто не заметил. На правой руке его была повязана рыжая коса. Будто толстый браслет в три витка, чуть потрёпанная, но всё ещё сильная, как хорошая верёвка, за ней была заткнута та самая посеребрённая ложка. Застенчивый, молчаливый мужчина в летах. Этой ложкой, с заточенной до бритвенной остроты рукоятью, он прирезал четверых за последние два дня, не моргнув и глазом.

— Вижу, приятный человек. — Как бы подытожил рассказ смуглый детина с выдающимся носом. — Не болтун, деляга. Налейте ему браги. Что ж, Клето, здесь тебе найдётся место. Добычу, что принесли, поделим. Честно.

— Следующи-и-ий. — довольно протянул голый мужик, выходящий из-за ширмы. Он потянулся, хохотнул и принялся обмываться у стоящих здесь же бочек с водой, что-то благостно напевая.

Вскоре, когда в углу над фермерской дочкой уже пыхтел очередной получатель добычи, с улицы в погребок ввалилась шумная компания. Топоча по лестнице, они смеялись толкали друг друга, громко спорили о деньгах. Среди них были приятели того красивого паренька с посечёнными бровями, что всё ещё рассказывал о недавних похождениях в предгорьях Местэрадо. Кого-то хлопали по плечу, кто-то обнимался, радуясь встрече. Посмотрели за игрой, спросили выпить. Слыша, разумеется, резвящихся в углу — поинтересовались о возможностях и расценках.

— О-о… возможности, нынче, богатейшие. — Прокомментировал смуглый носач, не отрываясь от игры. Окинув беглым взглядом компанию бедовых парней, кивнул своему человеку. — Угости ребятишек. Из хозяйской бочки. И самую красивую пусть себе возьмут.

Их провели дальше в глубину, за угол, под дюжиной старых кирпичных арок. При свете раздвоенного подсвечника указали нужную бочку. Самый молодой из компании, крепкий подросток, принялся было катить.

— Нет, здесь открывай. Черпайте, сколько влезет.

Кое-как откупорили верхнюю крышку. И без того затхлый подвал наполнился духом мокрой псины и перекисших портянок. В неопознанной жиже плавала облезлая лысина, раздувшееся, смятое лицо чуть проглядывало из тёмных глубин хозяйской бочки. Хозяйской она звалась уже полгода, с тех пор, как стала пристанищем бывшего хозяина заведения.

— Что? Жажда более не мучит? Ну так от потрахаться не отка́житесь.

Сутулый мужик с подсвечником был здесь один, вроде бы даже без оружия, стоя напротив шести молодцев, половина из которых при ножах. Остальные шлёпали картами и ругались еле слышно, чуть не в сотне шагов, на другом конце подвальных катакомб. Но парни были скорее рады, когда подсвечник указал на бледное тело, лежащее неподалёку.

— Хороша, чертовка, и всё при ней, много лучше тощей дочурки. Закоченела, правда. Но так это значит — надо торопиться, пока тоже не запахла. Чего стоим? Берём красотку! И понесли.

Когда они поднимали негнущееся тело по узкой лестнице, за карточным столом гоготали особенно весело.

— И не беспокойтесь о плате. — Шумнул вслед смуглый. — Подарок. — Когда вроде бы заколоченная дверь хлопнула за ушедшими, продолжил серьёзнее. — Мужчины нужны. Не дети. Кодла из вояк, кривых да калечных, прибирает чахнущие мануфактуры в нижних районах. Кто хром, одноглаз или горбат — но и вполне бодрых, здоровых дезертиров хватает. И все решительны, голодны, готовы. Обойдём, дорежем, своё возьмём. Но делить меж собой будем. Безусых не надо.

Луна, светившая сквозь завесу высоких перистых облаков, будто бы обводила чётким контуром все строения, деревья, изгороди. Неподвижные тени казались расщелинами и провалами, заполненными матовой чернотой.

Они крались и перебегали от укрытия к укрытию, не столько прячась, сколько поддаваясь настроению шальной ночи. Высматривая и вынюхивая ягнёнка, козу или курицу… а то запоздавшую девчушку — несколько чутких силуэтов скользили между построек. Впереди показался особый дом, крепкий и резкий, как каменная глыба, такой же недвижимый, немой, словно и нежилой. Но в том дворе точно были собаки. Здоровенные серьёзные псы. Стоило взять правее и неслышно, как тени, обойти мельницу. За ней мастерская, кузня, а внутри, должно быть, множество припасов. И ещё полно всякого, что можно быстро продать. Коротко переговорив — полубегом двинулись к цели.

Блекло-оранжевая молния пронзила первого за дюжину шагов до крыльца. С шелестом и шипением, как живая, прибив к земле и заставив сжаться все мышцы до единой. Остальные бросились в рассыпную, назад, под прикрытие тенистой аллеи. Упавшего никто и не думал поднимать или оттаскивать. Он скрипел зубами и покряхтывал, силясь вдохнуть. Через минуту немного пришёл в себя, поскуливая — приподнялся на руках. И получил второй разряд. Даже сильнее первого. Спазмом челюстей раскрошило зубы, скрежет и кровь заполнили рот, голову, сознание. Кисти скрючило, ногти впились в ладони, спину страшно повело в сторону, но этого он уже не чувствовал. Третьим разрядом прожгло ключицу, сердце остановилось за миг до того.

* * *

Аспен вертел в руке нож, хмуря брови и оглядываясь. Накануне вечером шёл дождь и чуть в стороне отчётливо виднелись свежие, ночные следы. И наследили тут человек пять-шесть, не меньше. Позади скрипнула дверь, послышались шаги.

И ведь он никогда не вставал в такую рань…

— Спалось прекрасно. — Эйден потягивался, подходя. Крутил головой, разминая шею. — Мои последние изыскания породили такой божественный результат, что те бобы… — Он застыл, как вкопанный. Закашлялся. Шагнув ближе — присел над телом. — Дерьмо…

— Дерьмо. — Согласился артефактик. Несколько секунд оба молчали. — Так не должно было случиться, я всё проверил. Накопленное днём солнце лишь отпугивало, после — ненадолго обездвиживало нарушителя. Но тут…

— Твою мать…

— Да, да, понимаю. Должно быть — не учёл, что может случиться и такой нарушитель. Но он был вооружён, а позади чуть не десяток дружков, скорее всего — крупнее. И уж точно не с пустыми руками.

— Вооружён. — Глухо повторил Эйден, уставившись на ножик, что крутил в руках маг. — В жопу траханные бредни. Что ты несёшь, безумный? Мальчишке лет двенадцать. Ты не узнал его? Не узнал? Это Джори, один из ребятни Мэйбл. Что б тебя черти взяли. Что я ей скажу? Что вообще делать? Какого…

Аспен ухватился за тонкое грязное запястье и потащил тело к кустам. На вопли не отвечал. Прошёл обратно к мастерской, взял лопату, кирку кинул Эйдену.

— Я всё понимаю, я облажался. — Начал он, уже копая. — Такого больше не случится. Мне жаль парнишку, действительно жаль. Но тут уж ничего не поделаешь. Теперь его нужно похоронить и зря не трепаться, сейчас вокруг знатная неразбериха, люди приходят, уходят, нищают и скандалят — одного беспризорника не хватятся. Давай, помоги мне, почва тут каменистая, а медлить ни к чему.

И Эйден помог. Рыл сноровисто, уверенно, зло, совсем не глядя на артефактика. Считая про себя все могилы, которые пришлось вырыть когда-то.

Слухи про смертоносное колдовство так и не разошлись бы. Кого-то из шайки прытких юнцов подняли бы на смех, кто-то и сам бы промолчал, из страха или стыда. Но следы на земле нашёл тот, кто старательно их искал.

Когда Нейта вытолкали взашей, не дав высказаться на стихийном собрании карсов, бить его толком не стали. Неизвестно, по доброте ли душевной или из-за насупленных свидетелей, так по-разному реагировавших на ругань. Среди них явно хватало и сочувствующих. Фермеров, батраков, простых работяг, да и ополченцев, раненых и покалеченных в боях на Валу. Так Нейт нашёл еду, единомышленников, и что ещё важнее — новую цель.

Уплетая жидкую похлёбку, наперебой спорили о том, что же сегодня ел и ещё съест Касимир Галли. Причём имя главы мельников не звучало ни разу, а вот все животные, способные жиреть, поминались так и эдак. Одним из самых недовольных ветеранов был худющий, желтоватый мужик без ног. Без ног, но с мелкой шустрой собачкой-крысоловом. Только по собаке Нейт сослуживца и узнал. Оказалось — тому раздавило голени бревном, при починке стен у Старого форта, и пришлось отнять всё по самые колени. Теперь калека, странно пожелтевший лицом и какой-то сморщенный, поддакивал Нейту громче других, а его брехливый пёс скакал вокруг и… путался под ногами. Перемотанные тряпками культи определённо наталкивали на размышления. Чего лишиться было страшнее? Ответить самому себе было непросто. А вот лишиться чего-нибудь ещё, например — головы, при нападении на главу же пекарей, было очень даже легко. Затевать такое дело без должной подготовки и осмотрительности не стали. Однако жужжащее возмущение, обида и гнев людей требовали выхода.

И выход нашли. Нашли вместе с маленькой свежей могилкой, припорошенной сухостоем. Нейт неспроста повёл компанию именно сюда, люди разошлись не на шутку и уже скоро могли бы столкнуться с городской стражей, вероятно — с плачевным исходом. В пригороде же Маньяри стражи не было. А чертовски подозрительные чужаки, травящие заслуженных людей волкодавами, водились.

Показав сердитым доходягам место у изгороди, где накануне обнаружил следы крови, Нейт отправил их по двое обшаривать округу. Подчинились охотно. Жажда действия и, быть может, той самой крови — подстёгивала лучше плети. Сам же «матёрый ветеран» так завёлся в успешном командовании, что готов был лично придушить всех встреченных врагов, будь то люди, собаки или любые демоны. Наткнувшись на свежеизрытую землю, он принялся откидывать её руками, ковырять стёртым каблуком сапога. Отнял у кого-то широкий нож, дело пошло быстрее. Подоспели ещё люди, всем желающим не хватало места, чтобы копать. Скоро острие ткнулось в мягкое, потянуло за собой тряпку. Рукав, потемневшая в грязи рука… все вокруг ненадолго притихли. Тело мальчика вытянули на свет, стояли, обступив плотно, вроде бы удивляясь, что что-то всё же нашли. Загалдели, споря и сквернословя, кто мог — хватался за нож, кто-то поднял палку, побежали выдирать из ограды колья. Пошли к его воротам. Окружать ли, бить ли скопом с одной стороны и ставить ли засаду у леса — так и не решили. Он уже ждал.

— Многого у меня не возьмёшь. — Гаронд стоял широко расставив ноги, развернув плечи. Рядом на колоде лежал потёртый колун, а чуть поодаль, на привязи, смирно сидели два эссефских волкодава. — А что возьмёшь — выйдет недёшево. Зачем пришли на моё подворье, топчете сеяное, забор сломали? Кто старший?

— Не надо здесь! Это ты тут пришлый! — Вскрикнул Нейт грубо, как только мог. Довольно убого, на самом деле, но шесть мужиков за ним придавали весу любым словам. — Твои псины людей жрут, ты за то в ответе! Думаешь, в такое время с тобой сладить некому? Проучим так, что всем примером будет, хвосты шавок твоих тебе же в пасть вколочу.

Гаронд поднял колун, перекинул из руки в руку. Сделал три шага назад, не глядя рубанул верёвки.

— Режь. Хвосты-то.

Псы ломанулись вперёд. Сбоку, из-за пышного куста боярышника, незамеченная никем, вылетела склянка с горящей тряпкой у горлышка. Бахнуло, полыхнуло, поднялся крик.

— А-а-а чтоб!

— У-убью!

— Кхаш!

— Горю-ю-ю-ю!

Грозный отряд, побросав колья и дубины, нестройной кучей улепётывал сквозь кусты и кочки, не разбирая дороги. Последним хромал неловко их лидер, вроде бы даже грозя ножом при отступлении. Собаки, надо сказать, тоже перепугались и, сбитые с толку, лаяли и метались по двору. Эйден не знал, что именно подействовало так эффектно. Заклятие страха, горючая смесь с хлопковой пылью, льняным маслом и селитрой, или же общая нервозность момента.

— Какая удача. — Заметил он, приближаясь. — Я уж и не надеялся, что всё так…

— Мирно.

— Да, мирно. Без крови. Всего пара опалённых чубов. Я заметил, как они разрыли… Знаешь, зачем пришли?

— Ещё бы. — Гаронд даже хмыкнул удивлённо. Присел на колоду для рубки, окликнул собак. — Теперь у меня мало что есть. Но у них того меньше. Ещё попробуют отнять. Может — и убить. Кто-то наверняка да умрёт. Вам лучше бы забрать своих лошадей из конюшни, там крыша соломенная, могут и спалить.

— А дом?

— В доме я.

— А Бера?

— Бера в погребе. — Фермер потёр топорище колуна, хмуро продолжил. — Схоро́нится в погребе, в случае чего. Там места хватит, стены крепко обложил, переждёт шум. А вам бы, как и говорил, затемно не выходить. Ведь вернутся.

— И ты что, один справишься? С семерыми и больше? — Эйден махнул рукой, подозревая в соседе суицидальные наклонности. — Страже бы донести, да… Не всё тут просто. По всему полуострову бунт, разруха, такое вот. Неудивительно, но и не смертельно. Для большинства. Но ближе держаться было бы разумно. Пока карсы не разберутся между собой — защищать чужаков захотят немногие, ведь и своих проблем хватает. Неделю, две, может месяц — и всё немного успокоится, фаимы переделят усохшие куски Маньяри, остатки изобилия, и прошерстят основательно всё, вплоть до отдалённых деревенек. Смутьяны сами притихнут, а самых отпетых — прирежет ополчение. Но всю беготню лучше переждать настороже. Приходите в мельницу, там стены выше, сам знаешь, да и крыша теперь в хорошей черепице, на раз не запалить. Погреб — не дело, а там и я помогу, и Аспен поможет.

Глава 3

Прошло три дня. Теперь они действительно все укрывались в мельнице, аж вшестером. Гаронд хмурился, оперев тяжёлый подбородок на кулаки и не сводя глаз с жены. Бера лежала на койке в беспамятстве, дыша быстро, с нехорошим присвистом. Аспен и Эйден пытались облегчить страдания больной, что-то кипятя, меняя компрессы и окуривая комнату. Два эссефских волкодава сидели под лестницей, привязанные к кольцу в стене короткими ремнями, совсем неслышные и практически невидимые.

Последний день вышел… непростым. Неприятным и беспокойным. Ещё более беспокойным, чем предыдущие. Жилище магов снова пытались ограбить, на этот раз — почти преуспев. Тощего юношу лет шестнадцати Аспен поймал уже внутри, в самой мельнице. Тот как-то просочился в небольшое высокое окно, прямо сквозь перекрестие железных прутьев, и успел немного поковырять ножом сундучок-мимика. Пожалуй — самое чувствительное место артефактика. Аспен и отреагировал так, будто лезвием шкрябали его глаз. Такие крепкие руки могли бы вытрясти душу и из более крепкого вора. Эйден успел, оттеснил друга, прикрыл собой помятого бедолагу. А спустя мгновение понял, что Аспен остановился сам, и теперь с удивлённой брезгливостью рассматривал что-то, зажатое между пальцев. Тогда все трое уставились на кровоточащее, горячее ещё ухо. Наконец, не вовремя, но что уж поделать, сработали заклятия «мимика», и пока обитый кожей сундучок дрожал, жужжал и страшно шелестел несуществующим роем неведомых гадов — пострадавший юнец шмыгнул к двери и полетел в сторону города, вопя о колдовстве, колдунах, дерьме и язвах. Оставив своё темнеющее ухо, словно волчью лапу в капкане.

Потом Гаронд принёс на руках жену. Та уже бредила, ниже пояса платье было перепачкано кровью. На какое-то время все другие проблемы были забыты. Её уложили на койку Аспена, осмотрели, обмыли, с трудом напоили успокоительным отваром из хмеля и страстоцвета, артефактами сбили жар.

— Я не верил, — начал Гаронд, когда она немного успокоилась, уснула. — Боялся поверить, что получилось. И тебе не говорил, мастер, чтобы не сглазить. — Эйден молча кивнул. — Тошнило её, понимаешь. Не жаловалась, терпела, но я-то вижу, знаю. Может — сработали твои травы, может — что-то своё решили боги, человеческая природа, судьба… Она ждёт ребёнка. Моего ребёнка. Это так? Спрашиваю о том, — фермер помедлил, глядя в пол, — ждёт ли и сейчас, всё ещё?

— Скорее да. — Эйден попытался поймать взгляд Аспена, но маг смотрел в сторону. Должно быть — не хотел никого обнадёживать напрасно. — Уверенности быть не может, но её состояние налаживается. Кровь — далеко не всегда смерть. Мы сделаем всё, что только возможно. Тут уж тебе на редкость повезло с соседями.

Гаронд поднял голову, улыбнулся скупо, устало. Благодарно кивнул. Беру прикрыли ширмой, ей нужен был покой. На пузатом бочонке, служащем Аспену столом, сообразили нехитрый перекус. Сухари, вяленая свинина, немного масла и сыра. Рыжие лучи закатного солнца падали косо, тень решётки окна делила округлую комнату на части.

— Никто не вялит мясо так, как я. — Прервал молчание Эйден. Хотелось немного отвлечь всех, отвлечься самому. — Даже жухлая, лежалая, издохшая своей смертью свинья — распалась на такие аппетитные ломтики. Тают во рту, только жуй да запивай. — Аспен хмыкнул, передавливая ножом полоску мяса. Гаронд рвал сухие ломти зубами, задумавшись, не отвечая. — У меня наверху кое-что интересное ещё висит, сушится. Под крышей хорошее тепло, сквознячок. И, кстати говоря, ни одной мухи. Пучки полыни, зверобоя, немного хмеля и местного табака — и ни одна тварь не прожужжит, не пискнет, своими грязными лапками моих творений не осквернит. Что здесь курится, чуете? — Он указал на дымящуюся лампадку. — Багульник, арты́ш и совсем немного сандала, его здесь достать сложновато, средства дико универсальные. Успокоят, отрезвят, прочистят голову и грудь. Легче дышится, думается, спится. — Алхимик замялся, ещё раз проговорил про себя последнее. — Не знаю, насколько уместно… Но, полагаю, уместно всегда. Давайте уж по чуть-чуть, от нервов, для пищеварения, за удачу и здоровье.

Разлили лимонную настойку, Гаронд фыркал даже сильнее обычного, Эйден быстрее обычного пил. И почти не смолкал. Методы сохранения мяса, прочих продуктов, способы добыть, вырастить и найти то или иное, тонкости обработки всего упомянутого, вплоть до сооружения специализированных построек… С копчёного филина тема неуловимо развилась до мельниц. Эйден, уже порозовевший от настойки, вскочил из-за «стола» и практически за руку потянул Гаронда вверх по лестнице, показать вяленую дичь и выспросить про устройство конкретной мельницы, так сказать, у создателя. Уходя, незаметно пнул ногой Аспена. На всякий случай.

— Я ещё как впервые сюда зашёл — проникся. — Живо продолжал алхимик, указывая обеими руками. — От кладки до форм, обводов стен, арки входа. Стропила — гениальная простота. А сама суть ветряка, передача клиньями, жернов так высоко. Расскажи подробнее, почему так? Нет, я-то видел подобное, но на здоровенной мельнице Кро́лдэма, водяной, к тому же.

— Льстишь, мастер. Я знаю, что «обводы и формы» вышли… скорее крепкими, чем гладкими. Каменщик из меня не слишком хороший. Но упорный. А чтобы лишний раз мельника не видеть, я говорил — кончиться могло по-разному, сложил, как мог. Как подглядел, выдумал, осилил. Шипы крепкие, барабан тяжёлый, — Гаронд провёл рукой по пыльным клиньям, передающим вращение с ветряка на жёрнов, — сначала вообще из цельного массива такой здоровенный диск выпилил, неподъёмный вышел, да и треснул по ходу дела. Потом вот, из досок сработал. Немного плотничать тогда уже умел. Как жёрнов сюда поднимал — отдельная история. Пришлось ещё и в блоках, шкивах, узлах разобраться. Что, по правде, и потом пригодилось, когда дом достраивал. Да, мешки сюда кидать сложнее, чем если бы внизу мололось, — Эйден согласно закивал, вспоминая и неосознанно похрустывая запястьями, — зато всех этих валов, передач, а то и цепей, шестерней, бог знает, чего ещё… куда меньше. Не такой я умелец, чтобы тонко и точно, а спина крепкая, под зерном не гнулась. Была крепкая, поскрипывает теперь. А у тебя?

— Я-то молодой ещё, — усмехнулся алхимик, — бодрый, гибкий. Хотя тоже таскать как раньше — не смогу. А что тот мельник-то? Напомни.

— А мельник — карс. И как все карсы — смотрит на мужика по делам. Что, наверно, и хорошо. Пока у меня не было ничего, чуть ни в морду плевали, через губу разговаривали. А как сгинет всё, что нагородил, нажил — снова и вспомнят, что чужак и пришлый. — Гаронд оглядел внимательнее этаж, давно обжитый, увешанный и заставленный всяким. — Кресло у тебя ладное. Такое… тонкое, точное. Я так не смогу.

— Я тоже, — согласился алхимик, — не смогу.

Под лестницей зашевелились псы. Заволновались, заскребли когтями, один глухо заворчал. Гаронд просто стоял, низко опустив руки, смотря на них сквозь доски ступеней. А когда звуки снаружи стали слышны уже всем, пошёл не к окну, а вниз, к жене. Эйден же хорошо разглядел гостей. Двенадцать человек, вооружены. Кто молотком, кто вилами, пара человек при мечах, у одного традиционная карская алебарда. Сумерки расступились перед зажигаемыми факелами. Слышался треск огня и пугающе спокойные разговоры.

— Хэй, мужики, — Эйден заметил, что на него показывают пальцем и не стал отступать в глубь комнаты, — вы чегой-то удумали? Давайте спокойно обсудим, что, зачем и ради чего. На днях ведь как-то мягонько разминулись. И теперь тоже не вижу смысла сталкиваться лбами. Нейт, это ж ты? Что стряслось-то?

— Я. А случились чудища, которых вы там упрятали. Отсюда слышу — подвывают. А ведь они людей жрут, детей даже. А хозяин их, видать, науськивает! Да и к вам, колдунам, тоже вопросы имеются. Говорите, что в сундуке, и почему от него хворь, да говорите правду и быстро, а то иначе спрашивать будем. Открывай живо! Посмотрим, выслушаем, рассудим.

— Эге-е-е… это ты брось. Что значит — «рассудим»? Судьи не вижу, а тем, кто на ночь глядя с топорами приходит, судить себя не дам. И не стыдно тебе, ведь принимал радушно и поил, и…

— Отставить! Молчать! Отпирай, знахарь, или подпалим — сами выскочите. Чтобы в вилы не упереться — лучше впустите по-хоро…

— А я уже арбалет взвёл. — Сообщил Эйден звонко, он тоже начинал заводиться. — А белку не в глаз, но с тридцати шагов бью. А кто дверь портить вздумает, сам подпалю так — на всю округу вкусным запахнет.

Не дожидаясь, не слушая ответа — он поспешил вниз. Никакого арбалета не было, да и удачно подпалить негодяев не так просто. Колба с огневой смесью действовала недалеко и нужно ещё умудриться хорошо попасть. Неспокойно было не только снаружи. Бера металась на кровати, бормотала что-то невнятное, волосы липли к потному лицу.

— Вы всё слышали, что скажете? Думаю, они будут осторожны. Там некоторые знают, что покалечиться проще простого, и рисковать шкурами лишний раз не станут.

— Плевать на них, — Гаронд зло цыкнул зубом, — что с ней? Помоги, мастер, настойки, растирания, что-нибудь. Артефакты мастера Аспена не справляются.

Аспен колдовал над больной, унять бред и буйство действительно не получалось. Свет от двух масляных ламп, стоящих в разных концах комнаты, рождал причудливые двойные тени. В дерево двери звучно врубилось железо. Псы залились лаем.

— Тихо. — Скомандовал Гаронд вполголоса, повернувшись в сторону волкодавов. Те умолкли мгновенно, прижали уши. — Ублюдков разгоню. Пока и правда не подожгли. — Он шагнул было к двери, уже потянулся к засовам.

Бера выгнулась на кровати, завопила страшно, плюясь кровью из надкушенного языка. Эйден с Аспеном прижали её обратно, придержали голову, чтобы не ударилась о стену. Давясь розоватой пеной, женщина заговорила более внятно. Голосом утробным и диким, пребывая в бреду. Она кое-что чувствовала, понимала, различала, но сознанием была явно не здесь. Ухватившись маленькой, но удивительно сильной рукой за бороду Аспена — отказывалась отпускать. Кричала о ночи, холоде, тени. Повторяла что-то про кровь и, с особенной болью, цедила «опять… опять» повторяя снова и снова, всё глуше, сквозь стиснутые зубы. Через полминуты приступ прошёл, Бера снова обмякла, выбившись из сил и часто дыша.

— Они не пытаются пробиться, — Эйден устало выпрямился, вытирая полотенцем руки, указал кивком на дверь. — Не рубят. Топор, скорее всего, швырнули. Куражатся. Храбрятся. Но метнув — так вроде бы и не забрали. Ни к чему выходить, ни к чему рисковать. Ждите здесь, я отвечу на их ожидания и вернусь мигом. — Он взлетел вверх по лестнице легко и, почти не глядя, не стараясь попасть, швырнул пузырёк в окно, предварительно подпалив тряпочный фитиль о лампадку. Вспыхнуло ярко, послышалась ругань, но не вопли боли. Алхимик вернулся вниз, стараясь выглядеть довольным. — Подумаешь, грозятся. Мальчишки с палками. Пусть некоторые и в седой щетине. Но ты давай, рассказывай, в чём тут дело и почему наружу хочешь. И не надо так смотреть жутко. Говори лучше, мы понимать должны. Может тогда и ей помочь сможем.

— Вы и так знаете суть. — Медленно проговорил Гаронд. — Верно, мастер Аспен?

Арефактик пожал плечами. Он что-то перебирал в своём сундучке, рядом, о комод его же работы, опирался его же работы меч.

— Он не говорил тебе, Эйден? — Гаронд хрипло откашлялся. — Что ж, понимаю. Колдун видит сокрытое, но тайнами делиться не любит. Как, впрочем, и я. Но не думай, что я причинил бы ей вред, умолчав о важном. О том, что имеет отношение к делу. Эти её… кошмары — мы уехали от них. Покинули Эссеф, Бирну. Долго шли сюда, чтобы ничто не напоминало о былом. Но Бера, конечно, не забыла. Она опасается, что я буду несдержан. Такое случалось, но не думайте, что часто. Даже там, дома, некоторые считали меня чуждым. Чужаком. Выкрикивали ровно также, как и те, что сейчас снаружи.

За дверью свистели, сыпали оскорблениями, угрозами, среди прочего — обещали разделать чужаков. Эйден припомнил графство Эссеф, дремучий городишко — То́хму, где местный воротила с такой гордостью рассуждал о «коренных». Потом подумал о том, как три дня назад Аспен отказался идти выручать Гаронда, хотя «недовольные» были особенно недовольны из-за найденного в кустах тела, прикопанного там именно артефактиком. Что именно теперь от него скрывали — Эйден не понимал. Было очевидно, что он один здесь не в курсе чего-то важного. Ну, может ещё собаки.

— Так… кто-то потрудится объяснить, что к чему, чёрт возьми? — Он был зол, в голове крутились самые неприятные из событий последних лет, страх решать или выглядеть нерешительным. — Или мне и дальше бездумно лаять на дверь?

— Наш добрый лэндлорд прикладывает немало усилий, — сухо заметил Аспен, — чтобы оставаться добрым фермером. Это видно невооружённым взглядом. Издалека.

— И что? Их там двенадцать! Гаронд, ты говорил мне, что даже не держал в руках меча. Даже если и врал, то…

— Я не врал.

— Ты удивительно невнимателен. — Артефактик облокотился о стену и не смотрел на Эйдена. Он крутил в руках небольшую баночку с темным сморщенным ломтиком внутри. — Вероятно, просто отводишь глаза. А ведь у тебя богатый опыт общения с… интересными людьми.

Эйден взглянул на Гаронда по-новому. Что-то в нём может и было. Что-то эдакое. С другой стороны — а в ком не было? Своеобразная манера держаться, некая таинственность, сомнительное прошлое… Куда ни плюнь, попадёшь точно в такого же бродягу. Взять его самого или Аспена, у всех хватало «интересных» особенностей, настолько, что их не слишком получалось считать особенными. Покидать родные места, скитаться, скупо ворча о былых ошибках, ну что может быть банальнее? Чуть не каждый первый собутыльник подходил под это описание. Но в драку против дюжины лез не каждый, даже и будучи мертвецки пьяным. Гаронд не был пьян вовсе.

— Ты и сам небезынтересен, мастер. — Гаронд смотрел хмуро, будто бы уязвлённо. — Расписной череп звенит мерзким светом. Под волосами такого не спрятать. — Артефактик пожал плечами, мол, и не пытался. — Меч вечно под рукой, но редко напоказ. Смердит огнём и сталью. Колдовской сундук пищит ночами. Дурацкие уши в банке. Довольно причин и поводов для селян. Кричат меня, но коль смогут — возьмут и тебя.

— Ты сохранил то ухо?

— Ещё бы.

Поднялся грохот, дверь стали ковырять железом, заскрипели доски. Гаронд повёл плечами. Шумно всхрапнул, словно боевой конь перед атакой.

— Смотрите за ней. — Сказав это, он удивительно легко вытащил засовы, тихо отворил дверь. Снаружи расступились, на мгновение стало тише.

Первого он схватил за лицо. Ломая глазницы, сминая худую морду, быстро подтянул к себе. Вырвал зубами здоровенный кусок, от шеи до плеча, раздробив укусом ключицу. Слева ударили алебардой, зацепив полотно двери, захлопывая её. Это было кстати. Гаронд отмахнулся как от мухи, выбивая древко из рук, нырнул вперёд, хватаясь за вывихнутую упущенным оружием кисть. Сжал, как трепещущего цыплёнка. Амплитудно крутанул, впечатывая алебардиста в стену мельницы. Тот не смог и вскрикнуть, разбился сильно и наверняка, будто упав о скалы. Следующий получил удар в грудь, но рухнуть не успел, Гаронд поймал за плечо, ухватил за подбородок и рванул вверх. Дёрнув раз из стороны в сторону, вырвал голову и ошмётки хребта. Коротко показал остальным, держа за помятую пальцами челюсть. Всё это заняло пару секунд. Они завопили разом, как по команде. Бросая факелы — брызнули врассыпную, спотыкаясь и падая в расползающейся тьме. Тьма нагоняла. Большими скачками, падая сверху или сшибая сзади, разрывая, стискивая и вгрызаясь. Вопли вспыхивали и гасли в темноте ночи. Тяжёлые, низкие тучи неслись на запад, будто бурный грязный поток, почти касаясь шпилей верхних кварталов Маньяри. Столбы чёрного дыма, вырастающие над городом, тянулись к тучам косыми щупальцами.

— Не выходи. — Предостерёг Аспен. Он сидел на табурете, положив на колени обнажённый меч.

— Он из этих. Заблудший? Не человек? — Эйден протянул руку к двери, сам не зная, хочет ли отворить и задвинуть засовы.

— Деталей не знаю. Я пытался выспросить Беру, но крови потеряно много. Не уверен, что там было бредом. Мои татуировки, — артефактик склонил голову набок, указывая на расписную половину черепа, хотя в тусклом свете ничего не было заметно, — не позволяют мне видеть всего. Но заметить попытку сокрытия — случается. Гаронд старался скрыть что-то, иногда сильно старался. Но и сам, как мы слышали, видел, что я это замечал. Соври мне, скажи, что о подобном и не догадывался.

— О таком вот⁈ — Жесты вышли даже более яркими, чем просящиеся на язык ругательства. — Нет, чёрт возьми. Может когда-то я и был… внимательным. Но какого хера бы не сказать, а? На всякий случай.

— Он лишает воли, подавляет возможность говорить. — Бера попыталась сесть на лежанке, но откинулась обратно со скрипучим вздохом. — Слова. Слова не лезут в глотку. Спотыкаются, затухают. Это вокруг него. Все боятся. Все всегда боятся.

Эйден подошел ближе, промокнул бледно-серую кожу на её лбу влажной тряпицей. Кинул взгляд на чуть дёрнувшуюся собаку, оба волкодава под лестницей сидели совсем тихо, съёжившись, будто опасаясь глубоко дышать.

— Ты приходишь в себя, хорошо. Не нужно бояться. Мы, — он посмотрел на Аспена, на его меч, — не боимся. Расскажи же нам. А я поставлю куриться полынь со зверобоем.

Она говорила долго. Но не о Нём, не о Звере, а всё больше о страхе, отчаянии, безысходности, что несла годами. Семья отдала её, будто принесла в жертву. И пусть он не требовал — сильному просителю не отказывают. Девчонкой, живя в лесах, она почти всегда была одна, и не знала, что лучше. Бесстрастная, безразличная к дрожащему человеку ночь, или вернувшийся с охоты Он, абсолютно всё чуявший, но совершенно неспособный понять. Её берегли и неволили, как скотину, как собаку, неразумную тварь. И оказавшиеся рядом люди пугались и бежали, или гибли, если не были достаточно быстры. Плохие, хорошие, возможно — случайные, исход было не предсказать. Она пыталась просить, молить его, иногда даже казалось, что получается. Но потом снова что-то случалось, что-нибудь ведь всегда случается, и была кровь, крики, снова безумный бег в ночи. Вперёд, сбивая ноги и раздирая ветками лицо, спотыкаясь, ползя и кашляя, через заросли в чащу, в самый бурелом, в ворох мёртвых коряг, глубже под старый пень. Чтобы Он снова нашёл её, поднял, унёс обратно. Потом она свыклась, смирилась. Да и здесь, под Маньяри, было уже не так тяжело. Вокруг, пусть и не слишком близко, даже были люди. Тяжёлые древние кроны больше не застили солнце, ветер не нёс с собой резкого духа падали. «Новую» опасность она осознала не так давно. Раньше просто не задумывалась, не предполагала. Теперь Он хотел ребёнка. Детей. Беря её всё также, неловко, будто боясь сломать, на место животной похоти пришёл холодный расчёт. Чувствовалось терпеливое, настойчивое ожидание исхода. Упрямое ожидание охотника. Ценой невероятных усилий и с соблюдением всех предосторожностей она выяснила, как избегать беды. Научилась доставать и использовать нужные травы. Одно время даже для него, уговаривая принимать, убеждая и надеясь. Но потом пришли колдуны, обосновались в мельнице, победили её ворожбу своей. Почуяв в себе чудовище, мразь, жрущую её изнутри, она хотела броситься на нож. Но нашлась женщина, что обещала помочь иначе. Помогло. Оно было выдавлено из тела, пусть и забрало с собой полведра крови.

— Кровь… — Бера хрипела, боролась со сном, морщилась, но скорее от отвращения, чем от боли. — Там, где Он — всегда кровь. — Она наконец замолчала, поверхностное дыхание выравнивалось, глаза с желтоватыми белками закрылись.

Аспен пожал плечами. Он, вроде бы, не был особо впечатлён откровением. Постучав коротко остриженным ногтем о стекло банки, указал на то, что считал более важным.

— Жуть — жутью, но тут неподалёку зараза. Мне незнакомая. Не знаю, связано ли это с семейными неурядицами нашего хозяина, но ты бы присмотрелся, а? И дымом несёт, в Маньяри всё беспокойнее.

— Да что ты с этим своим ухом? — Эйден скривился, не желая разглядывать чёрный сморчок. Заразы, самой разнообразной, он встречал немало, но сейчас даже злился на друга за столь слабое сочувствие к ближним, к их бедам и горестям. — Надо же разобраться, надо выяснить…

Он всё же вышел наружу. Чёрная ночь плавно перетекала в бледное утро. Прохладно-сизый, будто бы мутный свет скрадывал яркие цвета, капли росы стальной дымкой покрывали крыльцо, траву, искорёженные, порванные тела и их ошмётки. Пятна крови не были похожи на кровь, скорее на чёрное, липкое земляное масло. Рука одного из тел была вывернута и, окоченев, поднималась над землёй, как бы указывая вверх. Эйден неосознанно подчинился «жесту», проследил направление. Остолбенел на мгновение, хотя до того, увидев трупы, даже не дрогнул. На черепичной крыше мастерской, свесив с козырька одну ногу, тихо сидел Гаронд. Он почти не шевелился, только тёр что-то в пальцах, смотря перед собой и в никуда.

— Лихо ты это… — Неловкое замечание, но что ещё можно было сказать? — Тела стоит прикопать. Может ты и особо матёрый, но лишнее внимание ни к чему.

Гаронд молчал. Морщины на его лице стали ещё глубже, босая, почему-то, нога — свисала вниз неподвижно, кусок черепицы, что он бездумно мял в руке, струйкой красной пыли стекал на утоптанную землю.

— Давно сидишь? — Спросил Эйден, не пропустив в голос и мелкую толику тревоги.

— Да, — глухо ответил Гаронд.

— Она жива. И будет жить. Кровь остановлена, а силы… силы — восстановятся.

Задирать голову вверх было неудобно, но и опускать взгляд не хотелось. Скоро должны были запеть дрозды, слушать которых тоже не хотелось. Где-то там, за дверью, была фляга, а выше по лестнице — и не одна. Но обстоятельства будто бы требовали участия. Как именно во всём этом участвовать — было по-прежнему не ясно.

— Я не знал. — Гаронд наконец сфокусировал взгляд, на его лице читались недоумение, досада и какая-то особая, неизбывно-звериная тоска. Должно быть, именно с такими глазами можно зайтись, захлебнуться воем. — Не понимал.

— Она жива. — Повторил Эйден.

— И ненавидит. Убила ребёнка.

— Ей было непросто.

— Годы тщетной суеты. Поджав хвост, копаясь в земле. В пыли и грязи, во смраде человеческой рвани. Знаешь каково это, мастер?

— Не думаю.

— Я считал, что ощипанная птица сможет сойти за своего, за одного из них. Глупец. Уж глуп я точно как человек. И слеп, и слаб, и жалок.

— Быть может, удивлю, но я встречал подобного тебе. Пожалуй — даже двух.

Гаронд скривился. Не поняв, или не желая думать об этом. Брезгливо отмахнулся, встряхнув телом почти как собака. Оглядел с крыши окрестности, свой дом неподалёку, поля, амбар, всё то, чем занимался многие годы. Смотрел чуть удивлённо и недоверчиво, будто не мог припомнить, как всё это было.

— Здесь нечего делать. — Проговорил он, неприязненно глядя на пискнувшего было дрозда. — Тебе тоже, мастер. Я ухожу, возвращаюсь. И ты уходи. Что не сгорит — то сгниёт.

Он дёрнулся и пропал, колотая черепица брызгами полетела в стороны, градом застучала вокруг. Сквозь столбы мастерской Эйден успел заметить нечто, мало напоминающее человека, уносящееся в сторону леса большими ровными скачками.

Придя в себя, узнав об этом, Бера хохотала до рвоты. Бледная, измождённая, с кровавым подолом, она поковыляла в сторону большого крепкого дома. Не слушала никого, отбиваясь от попыток помочь — почти рычала. Вскоре над крышей там показался дымок, а потом и всполохи пламени, вырываясь наружу, забегали по стропилам. Аспен кинулся спасать лошадей из амбара, попутно выгоняя немногочисленных оставшихся овец. Эйден пытался было тушить, сгонять вместе с собаками скот, когда заметил уходящую по тропе Беру. Она шла в сторону моря, ветер трепал грязное платье, но худая фигура не колебалась. Выглядела странным образом сильной, стойкой, неотвратимой. И он уже не пытался догнать, выспросить. Дымом заволокло всё, мягкие стены без чётких границ волнами проходили по земле, поглощая, удушая, дезориентируя. Аспен вдруг оказался рядом, схватил Эйдена за руку, когда тот указывал на север.

— Смотри, город! И там пожары. Едем, вытащим Мэйбл и остальных.

— Не ходи. — Артефактик смотрел серьёзно, глубоко посаженные серые глаза давили даже сильнее руки, привыкшей к кузнечному молоту. — Там хаос. Опасность. Ты пьян. Не ходи.

Эйден часто моргал от дыма. Скалистые уступы, черепичные крыши Маньяри то пропадали, то появлялись, будто выныривая из грязно-серой пелены. Там, впереди, были другие, большие и тёмные, не менее сильные глаза. Он не без труда вырвал руку и неловко побежал к городу. Фляга на ремне была почти пустой, и он жалел, что не успел взять большую.

* * *

Горящий Маньяри не был похож на горящий, осаждаемый Данас. Здесь почти не было стен, солдат, внешнего врага. Но на пути Эйдену то и дело попадались избитые, заколотые, порубленные тела. На столбе, привязанная за ноги, висела женщина. Она была белой от пыли, волосы сбились на голове кровавым колтуном, часть лица стёсана, вероятно — о мостовую. Кто и зачем её колесовал? В Данасе, как хорошо помнил Эйден, вешали паникёров. Лайонелиты наводили свой, железный порядок. Здесь же порядка не было и близко, казнили, били, убивали беспорядочно. Кто и кого? Впереди трое мужчин выбивали дверь особняка, орудуя тяжёлой деревянной лавкой, как тараном. Двустворчатые двери гремели железом засовов и не поддавались. Во втором этаже открылось окно, сурового вида старик оглядел осаждающих, смачно плюнул и метко швырнул цветочный горшок.

— Старая сука! — Завопил поражённый снарядом, рухнув задницей в водосточный желоб. Его голова и раньше-то не была чистой, а теперь грунт из горшка мешался с кровью из хорошего рассечения. Почти как у женщины, повешенной неподалёку. — Я тебя достану! Доста-а-ану!

Скамью приспособили к периллам крыльца, поставили на торец и двое придерживали. Сплевывая землю, самый злой полез к окну. Ставни захлопнулись перед его носом. А после нескольких ударов кулака — вдруг распахнулись. Несчастный мужик не успел не только забраться внутрь, но даже внятно вскрикнуть. Кубарем полетел вниз, всё в тот же желоб. Здесь оборону держали крепко, Эйден поспешил мимо.

Слева тянулся ряд одинаковых домиков, небольших, но опрятных, свежевыбеленных, с редкими в этой части города, ограждёнными палисадниками. Самый первый из домов-близнецов казался нетронутым, таким же чистым и благообразным, каким и должен был быть. Второй, немного потемневший от сажи, будто бы ёжился, стараясь отодвинуться от следующего, менее везучего брата. Третий дом не имел ни дверей, ни окон, у входа белели истоптанные уже бумаги, громоздилась изломанная мебель. Будто бы выблевав всё своё содержимое, строение переставало быть жилым и живым. Стоявший же за ним дом — отмечал начало, границу чёрно-рельефной язвы, выжженного района смерти, поглотившего за ночь три десятка хозяйств. На красивой кованной ограде висели тела, не меньше дюжины, насаженные на низкие пики животами и спинами, обугленные и нетронутые огнём, мужчины и женщины. Совершенно случайно Эйден знал, кто раньше жил в этих домах, а теперь висел на этом заборе. Высшие управленцы и служащие суконной мануфактуры, что работала ниже к ручью. Пару человек, тех, что не обгорели, даже удалось узнать в лицо. Именно этот самый глаз, мутно-рыбий, закатившийся под синюшное веко, алхимик когда-то успешно лечил каплями из очанки, софоры и аконита. Теперь этому пациенту не могли бы помочь никакие травы. И его жене, валявшейся тут же, под забором, сорвавшейся, видимо, с кованых пик под собственным весом.

Стальная улица, цеховой район кузнецов и литейщиков, была перегорожена баррикадами. Разбегающиеся от середины переулки, будто лапки многоножки, также оканчивались «когтями», основательно сработанными засеками, частоколом в цепях, в окружении свежих канав и ям. В окнах вторых этажей тут и там виднелись колючие, внимательные глаза. А полумрак затенённых комнат наверняка скрывал местного же изготовления арбалеты.

Через несколько сотен метров, у Колодезной площади, Эйден приостановился. Бестолковая порывистая суета и желание поторапливаться вдруг схлынули, будто смытые горячей волной. Предчувствие, интуиция, что-то такое полыхнуло внутри, оставив после себя быстро остывающий пот. Он нырнул в подворотню, в старую запылённую арку, присел меж трухлявых разбитых ящиков, чувствуя вонь прелых овощей. И только теперь разобрал звуки, уже несколько секунд доносящиеся до его ушей.

Бой. Совершенно особая мешанина вскриков, стонов, лязга и топота. Будто одушевлённый град, где каждая из ледышек полна страха и ярости, каждая голосит на свой лад и неудержимо несётся вниз. Волосы по всему телу встали дыбом, то самое чувство внизу живота, будто готов упасть, уже падаешь, заиграло забытой щекоткой. Он сидел напружинившись, тараща глаза из темноты подворотни. Совсем как кот, почуявший приближение своры.

В просвете старой арки мелькнул и пропал силуэт. Быстро, так, что толком не рассмотреть. Потом ещё двое, они бежали под гору, так быстро, что казалось — почти летят. Топот башмаков, сапог и сандалий нарастал. Через секунду мимо завала из хлама, убежища Эйдена, селевым потоком пронеслась бегущая толпа. Эти неслись молча, изо всех сил, сшибая и топча упавших. Именно так обычно и отступали. За ними, с разрывом в пятнадцать-двадцать шагов, уже с рёвом и воздетым оружием, торопились победители. Точно такая же — грязная, разношёрстная толпа. Случись им вдруг резко догнать, смешаться — отличить одних от других было бы невозможно. Но пока те, что убегали, или, споткнувшись, пытались ползти, были очевидной добычей. Рябой пёстрый змей толпы, позвякивая железом, поглощая и перемалывая нерасторопных, быстро тёк вниз по улице.

Они схлынули также резко. Всего, должно быть, человек двести, в чистом поле смотрелись бы одиноко, плешивым разрозненным отрядом. Храбрясь старательно и не слишком успешно, бывалый ветеран выбрался из трухлявой кучи. Ноги ощущались чужими, но в голове было очень легко. До улицы Аллегри он добрался без происшествий, разжившись по дороге неплохим топором и насмотревшись такого, что впору бы отводить глаза.

Здесь, к его облегчению, стоял сильный пост. Примерно два десятка человек. Поперёк улицы две телеги, промеж них щедро накидано мебели, скрепляя весь беспорядочный бастион — наискось прибиты свежие брусья и доски. На ближней телеге, стоя за поваленным набок дубовым шкафом, как за трибуной, возвышался Касимир Галли. Здесь Эйдена знали и пропустили. Кто-то даже одобрительно похлопал по плечу, отметив запачканный кровью топор. На улице праздника не было следов пожаров и разрушений. И от того было ещё тревожнее.

— Госпожа. — Эйден вежливо поклонился хозяйке заведения, протиснулся мимо и на нетвёрдых ногах дотащился до кресла. Привычно рухнув в его глубокие, удобные недра — непривычно и неловко пристроил на ближайший столик грязный топор. — Как вы тут? Как девушки? Всё ли в порядке?

— Всё нормально, мастер. — Госпожа Дзилано действительно выглядела практически нормально, разве что дышала чуть чаще. Чего нельзя было сказать о её главном зале, часть меблировки отсутствовала, на паркете печально пустели невыцветшие пятна «теней», годами скрываемые массивными игорными столами, диванами, старинным лакированным шкафом. — Девушки — как мышки. Прячутся, но несомненно набегут, как узнают, кто пришёл.

Здесь его ждали и любили. Эйден в этом не сомневался. Ценили как лекаря, алхимика, интересного собутыльника, а то и внимательного любовника. Окруживших его девушек отогнала Мэйбл. Она одним своим присутствием подавляла и куда более дородных, и старших женщин, хотя излишняя чувствительность и застенчивость явно не были присущи дамам их ремесла. Когда первый поток вопросов схлынул, он осознал, что толком не ответил ни на один из них. Так как ничего особо и не знал. Хмурый мужик при оружии, пришедший «оттуда», силился хмуриться поменьше, рассеянно отряхивая трухлявую щепу с закатанных рукавов. Вместо того, чтобы отвечать — он предпочёл бы послушать. И своей пустой фляге он, несомненно, предпочитал полную.

— Угостись, Дзилано сказала — тебе можно. — Мэйбл наливала сама, оттеснив взглядом и локтем пышногрудую блондинку. — Эти кудахчут второй день. Не всех слушай. Как тебе джин?

— Отвратительно. Но вроде чувствую свои травки. Твоё творение?

— Корень ириса, дудник, тёрн… я бы сделала лучше, это из старых запасов. Кое-что из старого ещё осталось. Да, Лили? — Блондинка фыркнула и отодвинулась, сделав вид, что не хочет пить, слушать, да и старой себя не признаёт. — А вот кое-что уже закончилось. Всех ткачей, говорят, перебили. Рассадили по кольям вместе с женщинами и детьми. Врут, наверное, ибо где им вдруг взять столько кольев.

— Не врут. Я шёл через Белый переулок, он теперь несколько почернел. А тела на заборах. И старый Рикар там. И жена его.

— Толстая Беатрис⁈ — Охнула не слушавшая вроде бы Лили, всколыхнув огромной, лежавшей на животе грудью, затянутой в потрёпанную парчу.

— Гхм… да. — Эйден жалобно посмотрел на Мэйбл, та воззрилась коршуном на Лили. — Не знаю про детей, не видел. Но может — невнимательно смотрел. К слову о детях…

— От ручья собрала всех, кто был на месте. Сейчас в задних комнатах, на кухне, госпожа Дзилано обороняет кладовые. У неё, конечно, не забалуешь. Кому-то уже попало вожжами за минуту до твоего прихода. Не все могут усидеть на месте, мальчишки иногда вылезают. Бегают, шныряют, вынюхивают. А воняет в городе сильно, новости, что приносят, не лучшие. Даже если правды там половина. Мясники из нижних кварталов будут биться с пришлыми и вояками, теми, что воевать на Валу больше не хотят. Где-то у Колодезной площади народ скликали, должно быть — уже скоро.

— Уже. Кто там кого я не понял. Не уверен, что есть разница.

— Одни голосили, что хотят поделить всё честно, другие, что нужно ещё честнее. В итоге разорили всё, что ещё как-то работало. И с чего вдруг начался этот кавардак? Подумаешь — некоторый упадок, нехватка, бедность… Многие города, страны — так и живут, другого и не видели. Господин Касимир, потрясая господским пузом, уверял, что хулиганов разгонят к утру. Утром же велел возводить баррикады, таскать мебель, согнал мужиков.

— И все присутствующие ему горячо благодарны, за защиту и выдержку, за самообладание и своевременные меры.

— Ну да. — Сухо согласилась Мэйбл. Она понимала намёк, понимала ситуацию и её опасности. — Могло быть и хуже. Однако, и лучше тоже могло бы быть.

— Будет. — Неопределённо кивнул Эйден.

Ожидал ли он лучшего — не уточнил. Так далеко его планы не заходили. Да и был ли у него вообще какой-либо план? Добраться сюда удалось, все местные живы, здоровы, в меру веселы. Но что дальше?

В конце улицы, у баррикад, стали шуметь. Кто-то бранился, кричал, раздался жесткий стук железа о дерево. Женщины, рассредоточившиеся уже по гостиной, замерли, напряглись, переглядывались и вслушивались. Эйден только теперь заметил Кьяру, она смотрела на него. Возможно, стоило выйти, выглянуть, узнать, что к чему. Он успел лишь громко откашляться и потянуть руку к топору.

— Клятые сосунки! — Раздался крик уже у самой двери. После чего она распахнулась, изящная декоративная задвижка полетела в сторону, зазвенела жалобно о паркет. — Жирный свин, со сворой трусливых подсвинков! — Гаспаро Ама́то, старый полуслепой оружейник, непривычно резво вступил в помещение. — Да я вдвое сильнее половины этих соплежуев и втрое умнее большинства из них! А… что… — он попытался было облокотиться о игорный стол, стоявший на том месте многие годы, но не найдя его — чуть было не упал.

— И, пожалуй, вчетверо старше некоторых. — Негромко заметил Эйден. Он уже был рядом, подал старику руку учтиво, будто здороваясь. Поддержал, провёл ближе к резному деревянному стулу. — Господин Касимир отказался сдать командование?

— Презренный хряк, что б его, вовсе не дал караулить. Ещё и издевался! «Завидев опасность — кричите филином»… Он куда-то там забрался, толстожопый котяра, иначе я бы его достал. Ух и покричал бы жирдяй. Филином. Как бы не петухом. — Оружейник наконец успокаивался, бесполезно щуря глаза — оглядывался кругом. — Знахарь? Да, мастер Эйден. Не узнал твой голос, хрипишь чего-то. Но пахнешь как всегда, травы и перегар. Аспен тоже здесь? Позови его, мне надо.

— Аспен у мельницы. Стережёт мастерскую, лошадей.

Гаспаро задумчиво пожевал почти беззубым ртом. Мастера-алхимика он считал неплохим человеком. К тому же — приятелем человека хорошего. Но сейчас здесь был именно этот, а не тот, другой. Что ж, Гаспаро не хотел кого-то слишком уж осуждать. Ведь и сам не пришёл бы просто так. Его фаим, кузнецы-оружейники Амато, не нуждался более в его помощи. Старик покрутил железную трость в пигментированной руке, слушая, как избитые грани тихо лязгают о паркет.

Символ патриарха фаима, главы семей его составлявших, принадлежал ему уже лет тридцать. И последние десять — лишь формально. Трость у слепнувшего старца не отнимали, но действительная власть, влияние, даже уважение — неумолимо перетекали к более молодым родственникам. Сильным и деятельным, энергичным, хватким. Очень похожим на молодого Гаспаро. Одряхлев, сам он более не был полезен своему дому, что твёрдо понимал и прекрасно видел. И пока он был способен буквально видеть хоть что-то ещё — намеревался хоть что-то сделать.

— На улицах много мусора. Пока шёл — спотыкался. — Досадливо проговорил он, как бы по секрету, но признавая данность. — А где эта девчонка, Дзилано? И чем у вас тут так смердит? Вели подать.

Даже для старика возрастная хозяйка борделя едва ли могла сойти за девчонку. Но чтобы Гаспаро прекратил наконец браниться, она позволила Кьяре вынести джин и ему. Та наливала, слушая сварливое брюзжание, вежливо кивала и поддакивала. То и дело украдкой поглядывая на Эйдена.

— Она не сводит с тебя глаз, заметил? — Мэйбл вкрадчиво приблизилась к уху, интимный шёпоток неуместно щекотнул что-то внутри. — Подойди же, скажи, что пришёл за ней. Она поверит. Любая поверит, ты только скажи.

— Ты просишь забрать тебя или предлагаешь взять с собой и её? — Эйден припустил в голос яда, сейчас он бы предпочёл немного простоты, честности, ибо натерпелся уже по дороге. А может и до того. — И я, и Гаспаро здесь, но случай непостоянен. Не уверен, что и один смог бы дойти обратно также легко. Хотя, видят боги, не всё там было легко. А уж с вереницей девушек, детишек, а то и баулами скарба…

— Оставим лишнее. Ускользнём налегке.

— И кого из них назначим лишними? Старик слеп, а ты будто не слышишь. Пары отщепенцев вполне хватит, чтобы преградить путь, напомнить, как распрекрасно всё было ещё сегодня. Сидим, пьём, тревожимся понемногу. Бывает и хуже.

— С молодцами Касимира будет под тридцать мужиков. Да столько же баб. Толпа — почти армия.

— А мимо меня шоркнуло две сотни, и пусть это, должно быть, крупнейшая, но далеко не единственная шайка. Здесь мы в своём праве, а чужими подворотнями можно и не дойти.

— А можно и дождаться. — Мэйбл холодно кивнула на топор, в уже почерневшей засохшей корке.

— В глубоком кресле, глубочайшем опьянении… Чего бы и не попробовать?

Нечто подобное, вне всякого сомнения, уже обсудили и обсуждали все. А кто не смел говорить вслух — искал единомышленников взглядом. Урождённые карские девушки, коих, к слову, в борделе было меньше половины, спорили о судьбе двух других крупных городов полуострова. Вилбоа́ был дальше всего от Карского Вала, от перешейка, а значит и от врагов. И, возможно, сохранил за собой несколько больше порядочных людей, и мог бы противостоять подобным беспорядкам успешнее. Таким предположениям возражали шумно, в основном — как раз уроженки Вилбоа.

— Там и в лучшие времена была глухая глушь. — Высокая, строго вида девушка стояла прямо, скрестив руки на груди, выставив острые локти. — Куча грязи, среди куч поменьше, в окружении ям, пропастей и дыр в земле. Порядок там означает пустоту. Людей меньше, скотины меньше, ветра с гор сдувают всё, что ещё пытаются вырастить. Кто не был дальше Маньяри — не ходите. Там было нечего делать, даже когда караваны с едой ходили исправно. Что теперь, даже боюсь подумать.

В её словах была некая доля правды. Вилбоа, выросший в предгорьях Местэрадо, жил в основном за счет добычи, первичной обработки и продажи руд. Железо, медь, олово, редкие серебряные жилы. Горное дело позволяло закупать извне всё то, чего не хватало среди скал и камней. Шахты, отвалы и карьеры множились пару веков, снабжая мастеров Маньяри достаточным количеством хорошего сырья. С тех пор, как Редакар блокировал перешеек и к Карскому Валу стянулось значительное количество мужчин, ранее занятых ремеслом, перевозкой, торговлей и всем прочим, горняки, как горят, затянули пояса максимально туго. А теперь, возможно, били в них новые дыры. А кто-то утверждал, что даже варили и ели. Кроме того, Эйдену припомнилось, что в Вилбоа видали и гномов. Послы Боргранда то ли надзирали за добычей руд, то ли делились опытом, явно имея свой интерес в городе шахтёров и горняков.

— А что там… с гномами? — Спросил он как-то рассеянно, уйдя в своих мыслях далеко от темы горячего обсуждения.

— П-ф-ф… — Мэйбл махнула рукой остальным, продолжайте, мол. Понюхала пустой стакан алхимика, снова хмыкнув — налила больше. — К чёрту гномов. Что там с Берой? Как она?

Эйден будто опомнился. Словно вспомнил недавний сон, который казался таким ярким накануне, а теперь выцвел, поблёк, смазался в памяти. Невероятное так быстро становится обыденным, а потом вдруг забывается, вылетает из головы, как мелкий пустяк. Восклицания и ругательства уже рвались с его языка, описания ночной «осады» мельницы, побоища, полураскрытой тайны Гаронда… Изорванные тела, рык во тьме, бегство или уход под утро… Он икнул, запнулся, так ничего и не сказав. Пару раз беззвучно открыл и закрыл рот. Посмотрел на Мэйбл иначе, подозрительно, зло.

— Ты дала ей арнику.

— И чистец, и толстолистный бадан.

— Она потеряла с полведра крови.

— В человеке не бывает столько крови.

— Чуть не погибла.

— Значит, жива. Чудесно. Я надеялась на успех.

— Надежда тебя бы не спасла, если б прослышал Гаронд. — Они не единожды спорили о детях. О рождённых и не рожденных, о соизмеримости возможных страданий и шансов на лучшую жизнь. — Арника, бадан… Да ты мясник. Ещё бы жахнула коленом.

— Трусоватый ханжа. Заройся в свои принципы и дрожи, а я спасла минимум двоих. Ей не познать трагедии такого материнства, плод же и вовсе не дозрел до страданий. А несостоявшийся отец, безумец и тиран — не иначе, утешится и собаками.

— О-о ты даже не представляешь… собственно — не вполне представляю и я. Но всё это мерзко. Низко, подло, кроваво.

— Жизнь. — Мэйбл глубоко кивнула, выражая полное согласие и уверенность в собственной правоте. Так и не отдав алхимику стакан — опустошила залпом. Твёрдым взглядом заткнула цокнувшую было девицу. — Лониано?

Лониано — третий из крупных городов карсов, или скорее первый, если считать со дня основания, был очередным обсуждаемым путём отхода. Город-порт был близок к Валу, а значит и к армии, к порядку и воинской дисциплине. Такие предположения звучали в воздухе.

— Нет! Глупости, бред, абсурд и идиотизм! — Старик Гаспаро, передохнув и промочив горло, вещал теперь громко и уверенно. — Нет, говорю я. Лониано — помойка. Дырка от задницы нашей славной земли. Загнившая лужа, полная сардийских пиратов и разбитых надежд. После чёрного мора, чумы десятилетней давности, город так и не оправился. Никогда не оправится. А? Громче говори, девочка. — Кьяра, наклонилась к нему, что-то говоря. — Да чего ты орёшь мне в ухо? Я слепой, а не глухой. Говорит, мор-то был не десять, а лет пятнадцать тому назад. Ну да и бог бы с ним, не суть важно. Там никого не ждут, ничего путного предложить не смогут. Лишние рты, во время блокады Вала, так пустыми и останутся. Корабли сардийских сволочей, не тех, что за нас, а прочих — не дают вести торговли, возить грузы морем. Если уж куда и идти, то на Стальную. Кузнецы Амато стойко держат рубежи, всякая шваль не подступится. И пусть мой фаим выставил к обороне перешейка больше кирасиров, чем три за ним, но крепкие мужики, да в доброй стали, ещё есть. Ежели соберётесь — идёмте. Провожу.

Вокруг заголосили ещё живее. Женщины спорили, боялись, надеялись проскочить, пересидеть или забыться. Кто-то пересказывал увиденные, но чаще — услышанные ужасы последних дней. Кто-то, в обход наказа госпожи Дзилано, украдкой поглощал вынесенный гостям джин.

— Подумаешь, чума, — как-то задумчиво фыркнула Мэйбл, — да ещё бородатых годов. А вот уж лишними эти рты бы не были, когда рядом вал и столько вояк. Нашли бы, чем занять, да чем прокормиться. Не думаешь?

Эйден думал, но скорее не о том. Он представлял себя птицей, парящей над скалистыми уступами Маньяри. Представлял черепичные крыши, извилистые, мощёные булыжником улочки, крутые спуски и подъемы. Пыльный сход к ручью. Тропка в низине. Юркая, гладкая, теньком уводящая в лес.

— А если, и правда, не ходить далеко? — Мэйбл гладила его руку, то ли успокаивая, то ли силясь вытянуть хоть слово. — Оружейники — ребята бравые. Да и вооружены, полагаю, лучше прочих. Пустят переждать, а там всё и успокоится. Уж под крылышком своего старца… наверняка не откажут.

— Старец стар. — Подал он, негромко, голос. — Гаспаро против порта скорее потому, что сам не перенесёт дороги. Он беспомощен вне знакомых улиц. Но авторитета, хочется думать, сохранил больше, чем зубов. Я прошмыгнул мимо их кузниц, мастерских, разграбленного не видел. Не знаю, надолго ли.

Сквозь неплотно прикрытые ставни проникал свет, ломаной полосой пересекая оставшуюся в гостиной мебель. Если присмотреться, можно было заметить частички пыли, вихрями пляшущие в жёлтых лучах. Жестикулировали всё активнее, спорили всё горячее.

А в самом начале улицы Аллегри, у высоких, свежесработанных баррикад, было почти совершенно тихо, свежо и как-то даже зябко. Касимир Галли, забравшись по импровизированным ступеням из ящиков на свою телегу-трибуну, обозревал ближайшие окрестности. Окрестности эти полнились горожанами, вроде бы не проявлявшими явной и активной агрессии, но, несомненно, к ней готовыми. Это не были местные, живущие в этом или ближайших кварталах. Если и не оборванные, то плохо одетые, потасканные и запылённые — все они походили на диких псов, шелудивых, трусоватых, но коварно-опасных, рыщущих поблизости, так и норовящих зайти сзади. Бездельники и проходимцы, как именовал их про себя и вслух господин Касимир, слонялись из проулка в проулок, грелись на ступенях чужих крылечек, сидели и стояли группами тут и там. Они нагло щурились, ухмылялись, переговариваясь — сплёвывали на брусчатку, бросая на главу фаима Галли насмешливые взгляды.

«Чтобы скалиться издалека — много ума не надо. — Думал Касимир, отвечая дворнягам каменным лицом, твёрдым взглядом, и пересчитывая их, в который уже раз. — Однако, чтобы навалиться кучей, терзая павших, шибко умным тоже быть ни к чему.»

Здесь с ним было двадцать четыре человека. Почти все — довольно надёжные, порядочные люди, но мало искушённых бойцов. Бойцов, до недавнего времени, среди карсов и вовсе было немного. География и судьба уже давно хранили их от набегов добрых соседей, а развитые ремёсла и торговля давали достаточно богатства, блеска и видимой силы. Таких лат, как у карских кирасиров, не было, пожалуй, нигде в мире. Разве что у самых богатых рыцарей Бирны, да Леммаса. Ну и, может, у гномов, но ведь это как далеко. И пусть знаменитые Железные рёбра всё больше красиво шагали, да ровно стояли почётными караулами — этого вполне хватало для обеспечения порядка. Как внешнего, со стороны полуостров казался чуть ли не единой крепостью, так и внутреннего — вся беднота и оборванцы робели, трепетали, только заслышав лязгающий шаг блистательных патрулей.

Теперь же всё белое, блестящее, полированное — было где-то там, на Валу. Красавцы кирасиры, дети лучших семей, богатейших фаимов, чеканили шаг в неделях пути от Маньяри. И сердце Карского полуострова оказалось открыто, обнажено, практически безоружно. И до недавнего времени, буквально до вчерашнего вечера, Касимир отказывался верить, что всё именно так. Кто знает, были ли шансы заметить, оценить угрозу верно и точно. Послать на Вал хоть бы за парой рот. Молодцы из его фаима, бывшие мельники и пекари, теперь наверняка были битыми ветеранами. Как здорово они пригодились бы здесь, прямо у этих жалких телег. Да и прочие мужи, те, что оставались сейчас в пригороде, сгодились бы отлично. Но все они были там, а он здесь. Он, и ещё двадцать четыре человека. Пусть не бойцы, но, в основном, порядочные люди.

Из-за ближайшего поворота показался вооруженный отряд. Или, скорее, делегация. С десяток человек, самым заметным из которых был смуглый бугай в светлом, явно с чужого плеча, плаще. Он важно и по-хозяйски ступал впереди, не выбирая чистой дороги и не боясь запачкать новые, яркие сапоги красной кожи. Не дойдя до баррикад с полсотни шагов, важный подал знак рукой, останавливая спутников, и сам прошел вперед ещё немного.

— Кто здесь старший над мельниками? — Поинтересовался он, держась одновременно гордо, неловко и насмешливо. — Толстый Галли?

— Да ты и сам не худ, человече. — Касимир был уверен, что этот… гусь знал его в лицо. В Маньяри, в конце концов, мало кто не знал. — Говори, что нужно? Зачем пришёл, кого привёл.

— Ба-а, — похожий на гуся здоровяк закинул полу светлого плаща на плечо, играясь с обновкой, будто взмахнул крылом. — Да вот он где. Сразу и не заметил. Высоко забрался, главный над зерном, снизу и не видать. Спущайся давай, да поживее. Да следуй за мною. Скоро Совет собираем. Тебе велено быть.

— Велено? Кто может повелеть мне? И что, мать твою растак, вы там удумали мне советовать?

Вокруг обитых досками телег оживились наиболее порядочные люди. Возмущённый баритон командира, а уж чуть ли не сутки Галли, пожалуй, был именно командиром, одним своим тоном давал команду приготовиться. Рядом стали готовиться, проникаясь возмущением, невнятно бормоча ругательства, будто гудящий пчелиный улей.

— Э-э-э о матерях-то я бы говорить не стал. И тебе не нужно. Новая власть, среди прочих — в моём лице, приняла решение распорядиться закромами фаимов. И, надо думать, мельницы, амбары, пекарни и всё такое тоже будут обсуждаться Советом. Так вот, вылазь из-за шкафа, мой румяный друг, да следуй за нами. Обсуждать.

Пришедшие с ним подтянулись ближе, встав по обе стороны, угрожающе заворчали. Даже те, что не сумели украсть к мечам ножен — сейчас выглядели не столько бойцами перед штурмом, сколько почётным караулом, раскрылившимися петухами на птичьем дворе. Не в силах побороть в себе эти пернатые ассоциации, Касимир представил, как сворачивает шею надменному бандюге, легко и с хрустом, аки настоящему гусю. Затем прикинул, поспеют ли его молодцы сделать вылазку за телеги, поколотить эту кудахчущую братию, и вернуться назад прежде, чем прочая рвань, слоняющаяся неподалёку, среагирует и вольётся в действо. Решил не рисковать, быть мягче.

— Пошёл нахер, в жопу траханый индюк! — Взревел он дипломатично. — Пока твою курью гузку алебардой не разворотили! Нансэно, подай арбалет.

Пока Нансэно возился с воротом, жалея, что не зарядил оружия раньше, смуглый носач, хохоча совершенно искренне, неловко откланялся, и также, по-хозяйски, зашагал обратно, уводя с собой и свою немногочисленную свиту. Касимир пыхтел, багровел, грозно хмурился и считал. Людей, мечи, время и варианты действий. По всему выходило, что хорошего можно было не ждать.

Они вернулись уже через четверть часа. Тот, что в светлом плаще, указывал пальцем на окрестные дома, отдавал команды. Недалеко от баррикад стали рубить двери, выламывать ставни, врываться в почтенные и не слишком особняки. Двое бродяг с луками заняли балкон второго этажа всего в сорока шагах. Ещё один, с арбалетом, мелькнул на коньке крыши. С такого расстояния не только стрелой или болтом, но и обычным булыжником вполне можно было поразить врага в самую голову. Молодой Нансэно, отдавший кому-то из старших свой арбалет, как раз потирал в кулаке увесистый камень, свежевыдранный из мостовой. Касимир, коротким, нетерпеливым жестом, вроде бы запретил. Но и сам не знал, что делать, и от хладнокровного спокойствия был максимально далёк. Решили, к счастью, за него.

Из дома, балкон которого оккупировали стрелки, буквально вывалилась женщина. Смутно знакомая, с залитым кровью лицом, она кубарем и на четвереньках пронеслась в сторону баррикады из телег, надеясь найти защиту. За ней бросился сутулый разбойник, голый по пояс, но в хорошем карском шлеме. Касимир Галли только и успел набрать полную грудь воздуха, да гаркнуть, так хорошо, как умели немногие.

— Стоя-ять!

Никто не остановился. Женщина, опознать которую не было времени, юркнула меж досок и скрылась под телегами. Полуголый мужик в шлеме, не иначе — вусмерть пьяный, а может просто дурак, ломанулся было за ней. Получил почти одновременно укол рункой в нагое пузо, удар алебардой в плечо и метко пущенный булыжник чётко в козырёк шлема. Острие рунки прошило идиота насквозь, так, что кровью заляпало и древко, а топор алебарды почти отсёк правую руку. Всё случилось как-то само собой. Колоколом звякнул сорвавшийся шлем. Все рванулись с мест, будто знали, куда бежать.

На баррикады кинулись с неожиданной яростью, с непонятной Касимиру безрассудной отвагой. Теперь он видел не хитрых, живучих дворняг, а беснующихся сторожевых псов, обезумевших от цепей и клеток, готовых в мясо разбивать морду о прутья решётки. К нему наверх буквально взлетел молодой парень с посечёнными бровями, рубанув топориком — промазал на дюйм, выбивая щепу из старого антикварного шкафа. Касимир отмахнулся тем, что было при себе. Стальная трость, символ власти патриарха фаима, едва зацепила лицо нападавшего. Ещё недавно — красивое, теперь его перечеркнула борозда глубиной в мизинец. Следующим ударом Касимир перебил руку с топориком, легко, словно тонкую ветвь. Он никогда прежде не делал подобного, хотя нередко грозился. Третий удар пришёлся на темя, ровно сверху, парень пропал с телеги также резко, как появился. Слева навалился ещё один. Касимир неуклюже выхватил тесак при поясе, взмахнул широко и не глядя, отгоняя. Не достал. Клинок был длиной в локоть. А трость ощутимо длиннее. Парировать удар тяжёлого стального прута у проходимца не вышло, подставленный меч, не сдержав напора, жалобно лязгнул. Лицевая часть черепа будто втянулась внутрь, мешаясь, путая зубы с обломками кости.

В мясистое плечо Касимира что-то ударило, ущипнуло. Он схватился рукой, ощущая кровь. Кровь и стрелу, вошедшую удивительно глубоко. Рядом рубанули в ухо кого-то из своих, голова открылась, словно ларец, обнажая всё содержимое. Нансэно, молодой растяпа, добродушный и неловкий парень, остервенело долбил врага ножом, так, что брызги летели. Но скоро и его настигла стрела. Угодила в самый низ шеи, почти вертикально, проскальзывая глубже в грудную клетку. На баррикады гроздьями лезли бродяги, не потрясая напрасно, но крепко сжимая в руках слишком добротное, для такого сброда, оружие. Касимир чудом отшатнулся от укола в бок, швырнул как попало обломок ящика, будто здоровенный мешок с мукой — рухнул на брусчатку, поднимая облако пыли, и, трубя отход громко и невнятно, двинулся вверх по улице.

Отступали без паники. Кругом орали, спотыкались и пучили глаза, но для сборища рабочих и служащих — действовали потрясающе чётко. Сам Касимир, не дравшийся до этого момента с самого детства, то и дело замедлялся, отгоняя наседающую сзади шпану широкими взмахами трости. Кроме него, отход так же прикрывали алебардист и двое копейщиков. Кто оказывался недостаточно прыток или слишком увлекался погоней — тут же валился наземь, покалеченный или убитый. Однако и защитникам улицы доставалось неслабо. Из двадцати пяти до заведения госпожи Дзилано добралась едва ли половина. Дюжина пока живых, в большинстве своём — легко раненых человек.

Эйден, уже давно готовый к подобному, распахнул перед бегущими широкую дверь. Группа, замыкаемая алебардистом, ввалилась в главный зал борделя. Старик Гаспаро тут же запер за ними, уложив в специальные стальные скобы дубовый брус. Ставни тоже были задраены наглухо, свет снаружи больше не приникал в здание, пламя редких свечей в канделябрах плясало и волновалось от резкого движения многих тел.

— Ха! — Торжествующе выкрикнул Гаспаро, мотая головой из стороны в сторону и стараясь посчитать количество уцелевших на слух. — Хороший засов, малютка Дзилано. Заперли бы таким с утра — я б преломил ногу. Как прошло не спрашиваю, ребятки. Скажите только, жив ли толстяк?

— Тебя-то переживу. — Рявкнул Касимир, оглядываясь вокруг, ища выхода или идеи.

— Кто переживёт сие — видно будет. — Подав голос, Эйден тут же понял, что слепой оружейник воспринял это за выпад — но было не до того. — А пока предлагаю оставить споры. Двери, ставни и стены крепки, но упорный бы справился. Они будут ломиться, ежели с балкона ливануть немного кипятка? А масла? Собственно, я чего спрашиваю…

За дверью раздался вопль, много более жуткий, чем торжествующие крики до того. Следом, сливаясь с полными боли визгами, разлился зловещий девичий хохот. Мэйбл, судя по всему, не стала ждать чужих решений и оговорённых сигналов, и использовала кипящий котёл по своему разумению.

— Попала! Попала! — Она сбежала вниз по лестнице, гогоча бешеной чайкой, немного даже пугая мужиков. — Кьяра, Аленна, дуйте на кухню греть кастрюли. Это чертовски весело! На балконы ни ногой, дурни стреляют. Хоть и мимо.

— Господин Галли, вы позволите? — Дзилано, должно быть — единственная здесь, выглядела собранной и спокойной. Не дожидаясь согласия или разрешения Касимира, почти что силой усадила того в кресло, ловким движением вспорола рубаху на плече, принялась осматривать и промокать рану тканевым тампоном.

На столике, у подсвечника на семь свечей, в свете которого она промывала рану, уже было разложено всё необходимое. Бинты, жгут, нить и иглы, банка жирной мази и серебряная пиала с чистой водой.

— Они бранятся, но лезть — не лезут. — Эйден наблюдал в узкую щель у дальнего окна. — Ошпаренного оттащили. Попытаются помочь, добили б лучше… Многие разбегаются дальше, не все дома́ здесь так крепки и уж точно — мало где столько народу. До крайности боевитого. Пока, видимо, передохнём. Девочки, подайте и мне материалов, госпожа Дзилано права, раненых нужно перевязать.

Колотые, резаные раны конечностей, разбитые пальцы, рассечённые головы. Несмотря на обилие самых разных ран, почти все они были относительно легки, неглубоки, несмертельны. Хотя бы в перспективе ближайших дней, ведь от заражения ни один не мог быть защищён в полной мере. Тем, кому на ранение повезло меньше, либо уже отмучались, либо всё ещё медленно умирали где-то на улице. Маленький мужичок в фартуке булочника сидел в углу у комода и тихонько рыдал, повторяя про себя имя то ли сына, то ли брата. На нём самом не было ни царапины. Касимир Галли, как только отдышался, а на это ушло далеко за десять минут, без конца порывался проверить то заднюю дверь, то главную, то выход на балкон или окна второго этажа. Однако, хозяйка заведения практически не позволяла ему встать, указывая на потерю крови, а с главы мельников действительно здорово натекло, и потому проверять то и дело бегали другие. Насколько мог судить Эйден, Касимиру здорово повезло, стрелу из его плеча вырвало чьим-то ударом ещё при отступлении, наконечник, наверняка — не охотничий, был узок и прям, вышел сравнительно легко, не соскочив с древка, и выдрав не так уж много живого мяса. Текло ж, однако, как со свиньи. Натерпевшиеся страху, но и показавшие себя неожиданно яро, мужи — сидели на полу вдоль стен, вытянув ноги, устало припоминая кто, кого и как удачно подрезал, рубанул или кольнул, пытаясь своими голосами внушить себе же ещё немного мужества. Девушки меняли сгоревшие свечи и разносили воду. Снаружи иногда раздавался шум, вслушиваться в который старались как можно меньше.

Старый полированный паркет бликовал почти водной гладью, возвращая свет трепещущих огоньков свечей. Общий настрой, гнетущее, но терпеливое, насколько возможно — спокойное и собранное ожидание, рассы́пались от легкого сквознячка. Точно карточный домик, который кто-то строил на полу чуть трясущимися руками. Сквозняком затянуло запах гари. Не свечной, привычной и терпкой, а другой, внушающей страх всякому живому существу. Запах пожара. Полыхало где-то неподалёку. Возможно — здесь же, на улице.

— Прошлой ночью потушили. — Заметил кто-то, нарочито спокойным голосом.

— Ничего не потушили, просто квартал выгорел от мостовой до мостовой. И то только у суконщиков, а уж ниже…

— Ежели эти нас выкуривать станут, надобно в ту сторону, чёрным ходом, через двор ломиться.

— Ага, а там-то и они, засели, ждут.

— Да хера толку спорить⁈ Шептаться? — Мужик с повязкой на голове, что пытался возвести из игральной колоды домик, психанул, наподдал трясущейся рукой, по комнате полетели карты. — Дзилано, госпожа, выдавай пойло. Негоже так и помирать, трезв, а в голове всё одно звон. Давай, уж может больше и не придётся. Касимир, скажи ей.

Касимир, что ещё утром запретил всем пить, из соображений какой-никакой боеготовности, молча пожал мясистыми плечами. Он тоже чуял близкий огонь, не хуже других понимал опасность ожидания или решительных действий, и тяготился лишней, навалившейся вдруг ответственностью.

— На всё воля богов. — Бросил он хрипло, поглядывая не на людей, а на двери, окна, лестницы. — Им дальше и решать.

Живо разобрали кухню, кладовую, погреб. Дзилано просто швырнула связку ключей на широком кольце первому, кто спросил. Некоторые девочки бросились напиваться вперёд мужчин, наконец дав волю страху, пытаясь утопить или заглушить его, отвлечь других и самим отвлечься. С ними хмурая попойка напиталась чувственно-плотской жути, развратного отчаяния. Да и странно было ожидать от шлюх особой кротости, стойкого самообладания. Однако были и те, кто боялся иначе. Они попрятались по комнатам, затаились по углам, кто-то даже наверняка залез под кровать. Касимир Галли смотрел на всё это без обычного надменного омерзения. Известный поборник строгой морали, публичной порядочности, он сам и владел этим, пожалуй — лучшим в городе, борделем. Об этом знали лишь те, кому было положено, а полагалось немногим. Но сидел Касимир здесь и сейчас не только и не столько потому, что ещё утром думал защищать свою собственность. Нет, ведь не рвался он биться самостоятельно за амбары, мельницы, склады, пекарни и лавки. Здесь он был ближе к ней. К своей госпоже.

Он мягко притянул к себе Дзилано, осторожно усадил на колени. Она избегала его взгляда, озиралась кругом испуганно, будто подобное прилюдное поведение было куда страшнее перспективы попасть в руки погромщикам или сгореть заживо. Именно она, а не Касимир, думала сейчас о его жене. Как она? Одна ли? Со слугами, но без него, без защиты, не находит себе места и также гадает «что дальше»? Его пухлая рука обвила её хрупкий стан, прижала плотнее, силой прогоняя пустое беспокойство, не имеющее теперь никакого смысла. Где-то близко, в соседнем коридоре, уже раздавались похабные влажные шлепки, сиплые стоны, рычание, но им не было до этого дела. Касимир положил свою тяжёлую, почти лысую голову ей на грудь. Слушая, как её сердце успокаивается — успокаивался сам. Они сидели в тишине, будто под куполом, только вдвоём, не видя и не слыша никого, не думая больше ни о ком.

— Красивая пара. — Мэйбл вдруг сделалась сладко-печальной, она жадно впитывала происходящее, одобряя одно и брезгуя прочим. — Но вокруг… заварилась какая-то гадость. Что это? Где тонкость, где изящество страстей? Звериная случка, в грязи и опивках дешёвого вина.

— Тс-с-с… — Эйден просил быть тише, он тоже не мгновение потерялся, с удивлением глядя на зажмурившегося, будто огромный кот, Касимира. — Не мешай. И тебе ли пенять на грязь? — Она хищно ухмыльнулась, ёрзая рядом на кресле. Втискиваясь и прижимаясь ближе, запустила ему руку в штаны. — Э-э ловко как. Погоди, оставь. Это что ли тонкость? Изящество? Уйдём отсюда. Некоторые действительно увлеклись.

Мэйбл за руку утянула его в темноту коридора. Уходя, Эйден в последний раз встретился взглядом с Кьярой. Та вынужденно держалась ближе к старому Гаспаро, который, хоть и мял иногда её ляжку, заговариваясь, всё же мог сгодиться на роль умеренно дряхлого защитника и сам был безопаснее прочих.

Закрыв за собой на ключ, Мэйбл наощупь, в полной темноте, легко нашла масляную лампу, чем-то чиркнула. Тихонько выросло и осело небольшое пламя. Оставив свет на тяжёлой тумбе, устало повалилась на кровать, потянулась, не обращая внимания на задравшееся платье. Эйден тоже не смотрел на платье.

— Занятная вещица, — отметил он, вертя в руках небольшое металлическое колёсико, в шипах и бороздках, — можно? — Не дождавшись кивка, покрутил, потёр, щёлкнуло. — О-о… кремень, сталь, подпружинено… Искрит ярко. Очень удобно. Интересно.

— Да, но сухой фитиль скорее не возьмётся. Только в масле. У меня тут и поинтереснее есть. Кое-что. — Скинув низкие полусапожки, она босой ногой дотянулось до тумбы. С громким «ы-ы-ыть» отворила дверцу. — Ухаживай за дамой, занудный колдун, и я ещё не то тебе покажу.

— Солидно. — Оценил Эйден запасы выпивки. — И разнообразно. Разграбила закрома Дзилано задолго до текущего, решающего ограбления? Тебе чего и где посуда?

— Разгра-а-абила… — протянула она тонко, насмешливо, — посу-у-уда… Дай ту, зелёного стекла. Себе бери любую. Но начни с кругленькой.

Мэйбл выдернула пробку зубами, плюнула ею в стену. Чокнулась с округлой бутылью Эйдена сильно, с опасностью разбить обе. Сделала серию глубоких глотков, обливаясь и кашляя. По груди, приподнятой корсетом, текло, блестело в свете масляной лампы.

— Я ж тут самая дорогая, известная, желанная. Делаю выручку заведению. Или делала. Ты понимаешь, что мы всё? Помрём всем скопом, сгорим ко всем чертям заживо. Или будем убиты. Ну или задохнёмся в дыму. Да, это было бы неплохо, задохнуться. Без боли и ожогов.

— Дом-то пока не горит. Пожар где-то там.

— И что же им помешает принести его сюда?

— Да бог его знает. Но пока ведь не принесли. Мне случалось выходить из неловких ситуаций, почти невредимым. И всегда я ждал нужного момента. Трясся, стучал зубами и ждал. А уж жизнь не упустит случая здорово пнуть, воодушевив и направив, когда придёт время. — Эйден улыбнулся сдержано, скорее для себя. — Я… или мы — не опустили рук, как многие здесь, но и не летим сломя голову, как некоторые там.

Она попыталась свистеть, дуя у самого горлышка бутылки. Звук получился печальным, неловким, слабым. Потянувшись рукой к занавеси, отгораживающей часть её небольшой комнатки, Мэйбл с силой и злобой дёрнула на себя, материя волнами слетела на пол.

— Продолжу хвастать, — буркнула она, делая знак приблизить лампу, — не после бутылок, а продолжая тот наш разговор. На скалах, помнишь?

— Да, собирали лишайник.

— О, твой дурацкий лишайник, именно. Посвети и вглядись, что видишь?

За сорванной ширмой оказалась мастерская алхимика, в чём-то похожая на его собственную. Перегонный куб, медные и стеклянные реторты, странный котелок с массивной крышкой, завинченной на несколько винтов, большая горелка на зеркальном блюде, разномастные колбы, склянки и баночки.

— Аккуратный уголок. — Тепло отметил он. — И ведь при всём богатстве — пахнет вином и пряностями. А у меня вся мельница провоняла полынью и скипидаром.

— Да, я аккуратна. А ведь чего тут только не готовила. Видишь ларец, тот, с инкрустацией горного хрусталя. Там котята. Да-да, не кривись. Котята, двухдневные птенцы и лягушки.

— Сушишь, зловещая ведьма? Или собираешь каждое утро?

— Не глупи, иссушив — убиваешь всю мякотку. Морожу, разумеется. — Мэйбл пригляделась внимательнее, весело сощурилась. — Не знает! Смотрите на него. Целый колдун не знает заклятия перманентного хлада. — Она захлопала в ладоши. Смеясь и кашляя, основательно хлебнула из бутылки. — Я бы научила. Показала бы тебе. Но, боюсь, поздновато. Да и не хочется. А тогда, на скалах, я сказала не всё, да и показала — ощутимо меньше, чем хотелось. Теперь же, смотри и слушай.

Она рванула платье, корсет. Шнуровка не поддалась, но швы с хрустом разошлись, обнажая небольшую высокую грудь, маленькие тёмные соски. Эйден натужно хмыкнул, от неожиданности и смешного ему самому стеснения, подпер голову рукой, и постарался взирать на демонстрируемое с некоторой долей иронии. Мэйбл чуть сдвинула руку, открывая нечто более неожиданное. Символ, похожий на затейливый трилистник, чуть ниже груди, там, где сходятся рёбра. Трёх дюймов в поперечнике, он был заметно рельефным, неровно-бугристым, вероятнее всего — выжженным. Клеймо. Глубокий, застарелый ожог. Она погладила его, потёрла, будто успокаивая. Потом стянула порванную одежду вниз. На рёбрах и ниже, по всему животу, рассыпались язвы, рубцы, потёртости, напоминающие ссадины, под которыми почти проступали кости. Виднелись и следы швов, и, неопределимые в неверном свете лампы, крохотные свищи, вроде бы сочащиеся жидкостью.

— Колдуны Верхнего Дахаба зовутся шепчущими. — Начала она тихо, оглядывая себя, легко касаясь повреждённой кожи. — Именно одному из таких, злобному желчному старикашке, меня и посулили, пообещали отдать, как придёт возраст. Я не отдалась, и даже попыталась отнять кое-что у него. Зубами надорвала то, чем сморчок вздумал меня потчевать. Вспоминаю и немало горжусь собой, ведь у нас, в Дахабе, немногие девушки смели перечить воле отца, решению семьи, желаниям мужа. Будь я из смердов, простолюдинов, меня бы, пожалуй, забили палками, а может, если б сжалились, бросили в ущелье. Но так совпало, что и рода я была не самого низкого, и того старикана, в сущности — мага посредственного и непримечательного, любили не слишком, и жизнь мне, в итоге, сохранили. Колдуну велели меня прогнать. Я же знала, что сама добыла себе свободу, буквально — вырвала зубами. Но перед тем как отпустить… как изгнать меня, мой глубоко раненый несостоявшийся владетель нашептал мне о жизни, что мне будет суждено влачить, о тяготах, что выпадут, и заслужено, на мою долю. Ярко алое пятно клейма, покачивающееся передо мной, шипение и вонь палимой кожи, глаза, зажмуренные от страха и распахнутые от боли… Всё это я помню лишь чередой образов, картинок, будто бы видимых со стороны, и давно не трогающих меня слишком сильно. Но шёпот проклятия, слова, зовущие и предваряющие все грядущие муки, вот их мне не забыть. — Мэйбл посмотрела в сторону, шевеля губами. — Дословно не перевести, бирнийский, как бы им ни владеть, суетлив и поверхностен… Во тлене голодной похоти, не смея увянуть, сохните… Да, так похоже. С тех пор я сохну, Эйден, видишь? — Она двумя пальцами оттянула кожу, и отпустила, след от щипка рядом с пупком остался заметен, морщинист и сух. — Но увянуть не могу. Ты думал, что меня хранит от магии артефакт, нет, это проклятие, оно не хранит, но запрещает обратить вспять тот шёпот. Я перепробовала такое, о чем и не слышали в Верхнем Дахабе, чего не видел ты. Оно жрёт меня много лет, но никак не поглотит полностью. И другим не даст поглотить. Слово шепчущего, подобно кованой клети, хранит и неволит одновременно. Пытавшиеся заполучить то, чего не получил старик-горец, поражаются его проклятием хлеще меня, быстрее, глубже, с жадностью не многолетнего тлена, но скоротечного гниения… Дерзнув коснуться…

Она говорила склонив голову, глядя перед собой, жестикулируя маленькими, изящными руками со злобой и резкостью, будто мяла, рвала, выкручивала плоть неназванных обидчиков. Эйден скоро перестал слушать. Сильно́ было чувство пресыщенности, повторяемости. Обиженных судьбой женщин он повидал изрядно, пьяных — и того больше. Эта, правда, спьяну выражалась всё более витиевато, высокопарно, как в героической саге или священных текстах, так что до поры интересно было пронаблюдать. Про клетки, неволю и рок он слушал ещё вчера, от истекавшей кровью Беры. Возможно, друг у друга риторики и набрались, что немного коробило, смазывало живость повествования. Проклятия с заклятиями и прочими магами были довольно интересны, но скорее в исследовательском, профессиональном ключе. А вот про «поражение проклятием пытавшихся», что-то про скоротечное гниение и касания…

— Прости, — вдруг прервал он, успокаивающим жестом останавливая, но не касаясь, — говоришь, проклятие не статично? Изменчиво?

— Живо. — Протянула Мэйбл с придыханием, она перепила, переволновалась и перевозбудилась одновременно. — Словно… словно пламя, переходящее по ветвям, пожирающее тех, кого лизнуло. Голодные языки…

Эйден был практикующим, всамделишным магом, ведь владел же он рядом особых техник, неподвластных даже и Аспену. И он наверняка знал, что очень и очень многого не знает о возможностях и способностях «коллег по цеху», их творениях и деяниях. А ещё он был медиком, лекарем, знахарем.

— То есть, оно способно распространяться, как, — он повращал пальцами в воздухе, подбирая слова, — как зараза? Болезнь?

Мэйбл шумно выдохнула, пренебрежительно протестуя. Подалась ближе, тряся у него перед лицом весьма привлекательной грудью и довольно отвратными язвами. Она гладила символы клейма, показывая их так и эдак, будто бы от того становилось яснее.

— Смотри же, зашоренный коновал, на настоящую магию. Её следы! Его шёпот навсегда здесь. — Распалившаяся девушка потянулась за шкатулкой, инкрустированной кристаллами хрусталя. Распахнула с лёгким хлопком, извлекая нечто в шерсти и инее. — А-а? Видел? — Замороженный новорождённый котёнок, а это был он, пахнул паром так бурно и резко, словно ковш воды плеснули на раскалённые камни в парной. Изморозь на стоячей шёрстке исчезла раньше, чем труп животного коснулся бугристого шрама. — Вот он, тот заслон, что ты и сам обнаружил тогда, на скалах. Но это не защита. Тюрьма, и саван. Через него не проходит ничто, способное облегчить страдание чахнущей плоти. Довольно такого свидетельства? Проклятие суть магическое, поражающее несчастных по законам и правилам нам неведомым…

Алхимик в который раз отчаянно жалел, что рядом не было артефактика. Аспен, с его татуированной башкой, его принизывающим взглядом, быть может, и разглядел бы суть, возможности и причины всего этого. Да и немного его трезвого цинизма не помешало бы. А Мэйбл всё говорила, жаловалась, клялась и грозилась. Обессилив от выпитого и переживаний, она сидела на полу, полураздетая, со слезами на глазах, повторяя по кругу старое, изредка дополняя подробностями. Перечисляла, зачем-то, своих знатных любовников в Маньяри, высмеивала пузо и похоть Касимира…. Оставив наконец ярость, она и сама осталась почти пуста. Смотрела снизу-вверх своими грустными чёрными глазами, расширенными зрачками немного походя на кота. Тёрлась о его руку мягкой щекой, всегда горячей, а сейчас и влажной от слёз. Он утешал, как умел, молча, проникаясь наступившей теперь тишиной, и снова вспоминая, почему так спешил сюда утром.

— Я что-то слышал. Там, снаружи.

— Какая разница? Останься со мной. — Она коснулась губами его руки. Как-то трогательно и мило, прося и извиняясь одновременно. — Давай, как эти, как Касимир и госпожа Дзилано. Посидим ещё. Обнимемся и забудемся.

Эйден не заметил, как Мэйбл юркнула к нему на колени. Лизнула губы, как делала только она. Неуловимо, с привычной сноровкой миновав пояс, маленькая изящная ручка крепко обхватила член.

— Подожди, — он сгрузил её с себя, устроил на кровати и сел назад, — сейчас не время… обниматься. Я точно тебе говорю, что-то там…

Мэйбл взглянуло грустно, совершенно по-детски шмыгнула носом. И бросилась вперёд, с неожиданной силой и скоростью, змеиным выпадом метя в грудь. Эйден едва успел подскочить, даже не полностью поднялся, одной рукой опираясь на тумбу, другой неосознанно сбивая вниз стремящуюся к нему опасность.

— Даже так? — Недоверчиво проговорил он, глядя на рукоять стилета, по самую гарду вошедшего в ляжку. — Так бы и убила?

Клинок был длинным, гранёным, узким, как шило. Легко пробил мясо насквозь и натянул штанину с другой стороны. Горячая кровь уже напитала ткань, добралась до голенища сапога. Мэйбл снова дёрнулась, пытаясь дотянуться до оружия. Получив хороший удар кулаком, сверху вниз, точно в переносицу, повалилась назад, хватаясь за лицо и тоже заливаясь красным.

— Прокляла, как смогла. — Усмехнулась она, открывая свёрнутый набок нос, показывая в улыбке малиновые от крови зубы. — А теперь иди куда пожелаешь. Всё одно будешь там, где желала я. Как и прочие.

Он отвернулся и шагнул к двери. Поскользнулся на почти невидимой во тьме крошечной тушке, чуть не упал, ругая вслух котов и сумасшедших — вывалился в коридор. Здесь было лишь чуть светлее. На полу за ним оставались заметные следы, капли и тёмно-алые отпечатки подкованного сапога. В большом зале шумели, звенели стеклом и грузно топали.

Весь в себе, неспособный пока более-менее здраво мыслить, Эйден вышел на звук. Он стоял столбом несколько долгих секунд, бестолково оглядывая переплетения тел, не в силах понять, что именно тут произошло и происходит теперь. Кто-то конвульсивно дёргался в углу, скребя по стене руками, кто-то нелепо ковылял на четвереньках в тень, растрёпанная полная блондинка неистово лупила мужскими штанами что-то у оконных ставней. Вздрогнув, Эйден пришёл в себя. Увидел кровь, много крови, а ещё тела, убийц и убитых. Настоящая скотобойня, где среди полубеспомощных, упившихся до беспамятства людей копошились прорвавшиеся звери. Беспорядочный гул, который он толком не разбирал раньше, вдруг стал ярче, громче, яснее. Стоны, вопли, звуки ударов, треск растущего пламени.

Блондинка, что чужими штанами пыталась тушить горящее окно, как-то пронзительно крякнула, и в два рывка исчезла в проёме. Вытянувшие её на улицу, один за другим забирались внутрь. Они лезли сквозь робкий пока огонь, отделываясь опалёнными чубами и бородами, распространяя сразу же отвратительно знакомый запах палёного пера. Эти вобрались не первыми, должно быть — кто-то проникал и через балкон, так как во втором этаже тоже мелькали люди, кричали, тяжело топали, догоняя и убегая. Став в узком месте у правой лестницы, защищённый периллами и стеной, Касимир Галли бодро отмахивался от наседавших врагов. Его стальная трость металась быстро, опасно, выбивая иногда резвые брызги штукатурки. Эйден двинулся было на помощь, подобрав ухватистый табурет, но дойти не успел. В касимиров затылок врубилась другая трость, такая же тяжёлая, гранёная, без труда проминая череп до первых складок жирной шеи. Толстяк рухнул, как бык под кувалдой мясника. Общий гомон прорезал звенящий старческий крик.

— А-а-а кто ещё! Давай! Подходи! — Старик Гаспаро, оборонявший лестницу прямо за Касимиром, на удачу достал зазевавшегося бандита. Выбил глаз, и тут же, обратным движением, раздробил челюстью. Он вопил, водя по сторонам довольным лицом, вынюхивая и прислушиваясь, резко шаря впереди тяжёлым прутом. — Живее, ну! Ко мне!

Гаспаро Амато был искренне рад, чрезвычайно доволен и горд собой. По случайности или же нет, его крепкой, но уже не слишком верной руке удалось куда больше, чем он мог всерьёз ожидать. Минимум два врага, в этом он был совершенно точно уверен, были сражены начисто. А уж свежие это враги или же давние — особой роли теперь не играло. Теперь, когда уж пришло, наконец-то, время правильно помирать.

От входной двери швырнули здоровенный протазан, и старый оружейник, совершенно счастливый от того, что так ловко поймал такое серьёзное копьё, рухнул, с пронзённой грудью, успев ещё и боевито рыкнуть напоследок. Гранёная трость, символ власти патриарха фаима, выпала, и, бухая по ступеням, скатилась почти к ногам Эйдена.

Тот оценил ситуацию заново, решил, что спасать тут почти некого, да и некому, зашвырнул в общую свалку тел табурет, подхватил трость и, используя её по прямому назначению, спешно заковылял обратно, глубже в полумрак коридора. Из-за угла там, в самом низу, почти совершенно незаметная, смотрела Кьяра. Она лежала на полу, одним глазом кося на освещённое пламенем свечей, и не только их, лицо. Эйден взглянул мимо неё, отвернулся и скрылся в тенях. А она осталась лежать. Увидев его лицо в таком свете, в такое время, она наконец вспомнила ту мимолётную встречу у самого Редакара, горсть спелой жимолости, скормленную его коню, пылкий, живой взгляд молодого парня. Его застенчивую улыбку. Кьяра так долго мучилась, пытаясь припомнить это, но теперь не испытала облегчения. Она умирала. Быстро истекала кровью, с мелко изрезанным животом, наполовину оскальпированная, одна, в темноте длинного коридора. Пару минут назад её нашли во втором этаже, вытащили из-под кровати, и бессмысленно жестоко истыкали мелкой заточкой из серебряной ложки. Потом тот человек зачем-то срезал её прекрасную чёрную косу, под самый корень, вместе с хорошим куском скальпа. Когда нападавший оставил её, Кьяра поползла вниз, не зная куда и зачем, но уверенная, что так нужно, что она ещё что-то успеет. Боясь снова оказаться замеченной кем-то не тем, она так и не окликнула Эйдена. Вжалась обратно за угол, втянула голову в плечи и затихла совсем.

— Поднимайся, пьянь, и бегом отсюда. — Эйден тряс Мэйбл за плечо, вцепившись со всей возможной силой, оставляя заметные следы. — Ну, бежим же! Горим, горим, твою мать!

— Неси меня, сраный травник, или оставь в покое. — Она отбрыкивалась и не открывала глаз. — Буду блевать.

Сказано — сделано. Размазывая по лицу кровавые сопли пополам со рвотой, девушка кое-как покинула комнату. Попросту не смогла воспротивиться, Эйден, хоть и пил весь день, а то и не первый, всё же был намного сильнее, а сейчас ещё и куда злее, испуганнее неё. Цепляясь за стены и спотыкаясь о собственные ноги, они дотащились до кухни, прошли кладовые, так никого и не встретив — оказались у чёрного хода. Здесь было куда больше дыма, приходилось пригибаться, чтобы как-то дышать. Огонь уже рвался из щелей слева, дверь, прогоревшая и прорубленная в середине, была вся объята пламенем, с тлеющего потолка срывались, кружа в горячем воздухе, ярко-алые искры. Ударив тростью снизу, Эйден подбил засов, брус с грохотом выскочил из скобы. Метя примерно во внутренний замок, он ещё с десяток раз врезал торцом трости, вгоняя сталь в жжёную древесину, гремя и рассыпая искры, не видя ничего от жара и дыма. Дверь лязгнула, нехотя выплёвывая покорёженные детали замка, и подалась. Навстречу пахнуло, как из раскалённого горна. Козырёк крыльца, примыкающие к нему прачечная и склад, были сработаны из дерева и полыхали вовсю. И хоть добротный кирпичный особняк держался стойко, идти вперёд, сквозь многометровую толщу огня, было совершенно невозможно. Для большинства людей.

Эйден заорал во всю силу лёгких, заменяя злобой недостающую отвагу. И двинулся вперёд, отклоняя рукой ревущее пламя, как трепещущий на ветру занавес. Он уже делал так когда-то, в промёрзшем лесу Эссефа, днями напролёт отгоняя наседавших волков, и распалив до небес старую дубраву. С тех пор подобного не удавалось и близко, и он уж надеялся, что не придётся повторять никогда. Уже отойдя от пожара на полсотни шагов, Эйден почувствовал, как Мейбл, руку которой он весь этот путь крепко держал, дёрнулась, будто снова решив вырываться. Он обернулся, взвинченный до крайности, с намерением как следует наподдать. Заметил подростка, скачущего рядом, с лихо изогнутой саблей в руке. Тот взмахнул клинком, неловко и неумело, но сильно, от самого плеча, едва не зацепив обоих. Восстановить равновесие не успел, получил тростью сбоку по шее, потом, уже на земле, ещё и ещё, пока не перестал закрываться. Эйден нашарил в темноте переулка Мэйбл, поднял на ноги, но та только лепетала что-то, пьяно подвывая, неспособная идти. Он взвалил девушку на плечо, привычно и уверенно, совсем как мешок с зерном, и похромал прочь.

Глаза немного отошли от ярких всполохов пожара, во взгляде поубавилось вездесущей, перекрывающей мир зелени. Облака рассеяло и разметало по небу, луна светила ярко, становились всё лучше заметны россыпи мелких далёких звёзд. Остановившись, наконец, передохнуть у широкого съезда к ручью, Эйден осторожно уложил Мэйбл на брусчатку. Думая, что смог, почти дошёл, почти донёс, он так ничего и не сказал. Вглядевшись в её лицо здесь, при лунном свете, он понял, что всё же недонёс. Девушка была мертва. Её грудь не вздымалась даже немного, глаза не были закрыты, а, закатившись, запылённо и мутно таращились вбок. Он тяжело осел рядом, ощутив всю усталость, все раны, ожоги и ушибы разом. Садясь, Эйден зацепил брусчатку остриём стилета, всё ещё торчавшим с задней стороны бедра, тот чуть двинулся в ноге, выходя, напоминая о себе вспышкой боли.

— Ну и что же ты? — Спросил он вслух, громко, с явным укором. — Как угораздило?

Подумав секунду, он повернул её набок, толкая рукой хрупкое голое плечо. На девичьей спине зияла огромная рубленая рана, длиной почти в две ладони, наискось пересекающая позвоночник.

— Сраный саблист… — проговорил он уже тише, переворачивая тело обратно, чтобы не видеть рассечённых костей, и дивясь, как она не развалилась надвое у него на плече.

Эйден только теперь ощутил, как холодит залитую её кровью спину, как мерзко липнут к телу пропитанные его кровью штаны. Посмотрел на руки, чёрные, бурые, в копоти и, конечно, крови. Лунного света хватало, чтобы видеть подсыхающие разводы. Он бессознательно попытался вытереть их о не менее грязную рубаху, о скользкую кожаную жилетку. Снова склонился к Мэйбл, погладил красивое, разбитое им же лицо, прижался ко лбу, поцеловал легонько, почти не касаясь. Расселся поудобнее, глядя на звёзды и редкие тучи, кажущиеся чёрными ямами в ночном небе. Отдышался, наконец, толком.

Мелким грибным ножиком спорол штанину почти у самого паха, оглядел сочащуюся чёрной кровью рану, закупоренную пока жалом стилета. Укол, надо заметить, оказался для него весьма удачным, насколько вообще могла считаться удачей сквозная дыра в ноге. Если бы были задеты крупные сосуды — он бы не успел покинуть особняк. Если бы клинок имел лезвия, не был бы исключительно колющей пикой, края прокола разошлись бы шире от ходьбы и прочего. Эйден кашлянул, сплюнул и одним движением вытащил злосчастную «рапиру», длиной дюймов в двенадцать. Хрипя, но не отвлекаясь, не медля, крепко перевязал рану только отрезанной штаниной. Припоминая при этом все несчастья, выпавшие на эту ногу, все старания и труды, уделённые её заживлению. Вертя под серебристо-блеклым лунным светом стилет, он снова взглянул на его бывшую хозяйку, цокнул, горько и укоризненно, покачал головой. Провёл грязным пальцем по стальной грани клинка, осторожно лизнул металл, прислушиваясь к ощущениям. Алхимик не мог не заметить терпко-горький привкус, лёгкое пощипывание на языке, подозрительно яркое послевкусие… Стилет мог быть отравлен. Более того, зная Мэйбл, он не мог не быть таковым.

— Да ещё и нёбо чутка немеет… — поделился он с ней доверительно, будто ожидал признания или извинений. — Прокляла, говоришь, как смогла?

Неподалёку, где-то в стороне, во втором этаже ближайшего дома, скрипнул ставень. Эйден заметил, как чья-то голова мелькнула в окне и исчезла, втянувшись в темноту. Этот район почти не тронули разрушения, и, по крайней мере в ночи, он казался совершенно пристойным. А он смотрелся здесь весьма дико. Кровь, рвань, полуголая мёртвая девушка в собеседниках…

— Что ж, пойдём тогда. Негоже тут… так. Не по-людски.

Эйден хотел было нести её на руках, перед собой, но понял, что не осилит. Чувствуя за собой некоторую вину, снова вскинул тело на плечо, будто мешок зерна, и побрёл вниз по склону, опираясь на трофейную стальную трость, с заткнутым за пояс трофейным клинком. Другой бы, скорее всего, потерял голову от боли, утратил последние силы, и завалился у обочины, дожидаясь своей судьбы и утра. Но Эйден и раньше хорошо переносил боль, и, пожалуй, ещё лучше умел шагать. Так он думал сам о себе, подбадривая, отвлекая, отирая иногда лицо о её платье, волнуемое ветром. И снова считал шаги.

Сил хватило тысячи на три, точнее было не сказать. Последние пару минут он шлёпал по руслу ручья, набрав в сапоги воды и заворожённо глядя в трепещущий, полный живых бликов поток. Корявые ивы, в жидкой темноте ночи казавшиеся лохматыми великанами, тихо шептали у самого уха, едва касаясь плетями ветвей. Пройдя место, где они росли особенно густо, Эйден вышел к старой ольхе, выделявшейся здесь ростом и статью. Прямо у ольхи было подходящее место, невысокий каменистый яр, крутой бережок по пояс, поднимавшийся над широким мелким руслом. Здесь можно было сработать хорошую могилку. Сухо, но у красивого ручья, повыше, но в приятном тенёчке. Он зажёг припасённую свечу пальцами, представил, как должно выглядеть это место днём, под солнцем. Уж наверняка не хуже, чем сейчас. И стал копать. Клинком и тростью вороша каменистую почву, обивая и обрушивая вниз края ямы, выгребая осыпавшееся руками, точно барсук лапами, Эйден припоминал, сколько уже могил ему пришлось вырыть на своём недолгом веку. В хвоистой глине Колючих холмов, в пыльных рощицах под Кумруном, в жирном чернозёме вырубленных лесов, у самой границы Мидуэя. И ту, первую, при Окдлоу, после одноимённой битвы. Под того здоровяка-мечника пришлось немало копать в длину, но земля там была мягкая, влажная. В сущности — грязь. Там он не дал подбросить в его яму пару других бедолаг. Почему-то решил, что это было бы неуважением, даже кощунством. Тот мужик, честный и щедрый, ведь не пожалел меча, заслужил право лежать в своей собственной могиле, пусть и неподалёку от сотен прочих.

— Эта, пожалуй, будет сотой. — Обратился он к Мэйбл. Та, конечно, молчала. — Сотня могил, или где-то около того. Вот столько мне довелось копать. Но эта, поверь мне, хороша. Даже лучше, чем у сержанта Флемминга, а уж для него мы с ребятами расстарались.

Эйден болтал всё больше. Забрасывая землёй непривычно бледное теперь лицо — он уже вовсе не замолкал. Трясло от страха, от злости и даже от прорывающегося временами хохота. Снова накинув жилетку, снятую во время работы, Эйден почувствовал холод в боку. Вытащил из кармана тугие плоские комочки, покрытые шершавым инеем. Три лягушки, что он взял из шкатулки в комнате Мэйбл, всё ещё были глубоко проморожены, тверды, как стекло, и холодны так, что немели пальцы. Удивительно. Он прихватил одну поудобнее и зашвырнул вдоль ручья, хохоча визгливо и неприятно. Окаменевшая лягушка прыгала по воде «лягушечкой».

Местный лесок не был похож на вековой бор Эссефа, не больше, чем местные же звонкие горные речушки на полноводную, мощную и угрюмую Севенну. Идти, даже ночью, было бы не трудно. Да ещё при яркой луне, да посуху… Он месяцами бродил в несравнимо более суровых землях, и выходил, где хотел, и всегда держал направление. Но сейчас спотыкался. Редкие жухлые стебли одичавшей ржи путали ноги. Естественный, живой рельеф редколесья сменило старое поле. Эйден постоял, осмотрелся. Да, он всегда держал направление, вот только не всегда знал — куда.

Через борозды, плешиво поросшие сорняком, оступаясь на старых, неразбитых земляных комьях, он шёл прямо, не сворачивая и не выбирая дороги. Впереди показались ряды деревьев. Неровные, увечные, странно угловатые, они вдруг напомнили ему колонны солдат. Ветром с садов потянуло гарью, несвежим, но огромным пепелищем. Владения фаима Лонго. То, что от них осталось, после дерзкого налёта сардийцев. Дальше, меж заброшенным садом и заросшим полем, виднелись обгоревшие остовы домов, амбаров. Недвижимые и немые, всеми оставленные, ненужные, будто севшие на мель корабли. Эйден пошёл туда, не подозревая зачем. Что-то тянуло, влекло, звало его.

Не доходя тридцати шагов до покосившихся чёрных столбов, державших ранее створки ворот, он приметил блеск. Прямо на дороге, у старой колеи, битой телегами, а теперь зарастающей бурьяном, стояла объёмная бутыль, заманчиво отражавшая луну плавными обводами стекла. Это было странно. Даже, некоторым образом, страшно. Что-то прошуршало в кустах, воробей или крыса, заставив Эйдена вздрогнуть и выругаться. Он подошёл ближе, решительно, как только мог, и как всегда делал, когда трусил по-настоящему. Напряжение последних часов измотало его, и чувствуя самый тёмный угол ночи — он шёл туда. На совершенно голом, лишённом всякой травинки пяточке земли, должно быть — старом кострище, лежало тело. Свернувшись в позе зародыша, вцепившись руками в древко алебарды, острие которой было глубоко погружено в грудь. То был Нейт. Эйден знал это, ещё толком не приглядевшись. Он поднял бутыль, тряхнув и взвешивая в руке, обошёл кругом, изучая позу и выбирая место, и уселся у другого конца древка. Отсюда было видно чуть прищуренные глаза бедолаги. Эйден хотел было их закрыть, но решил, что время ещё будет.

— За покой. — Хрипло предложил он, прикладываясь к горлышку, и погружаясь всё глубже в странности этой ночи. — Посижу с часок — и тебя схороню.

* * *

Прошлой ночью.

Они в ужасе метались по округе, ломились через кусты, петляли, точно зайцы, меняя направление всякий раз, как Он настигал кого-то поблизости. Густая душная тьма давила, окружала, тесня и сгоняя к центру, обратно к мельнице. Как пёс стадо овец, как волчья стая, Он не давал выжившим слишком далеко разбегаться. Нейт снова упал, растянулся на земле, споткнувшись о тело. Ползя на четвереньках, тихонько подвывая от ужаса, он нашарил руками оружие. Хорошая карская алебарда, совсем как его, там, на Валу. Кирасир, хоть и бездоспешный, оставался кирасиром, и Нейт, скалясь в темноту, выставил вперёд копейное острие. Но воодушевления загнанного в угол хватило лишь на мгновение. Он не знал где «перёд», то есть фронт, где враг, да и кем был этот враг, и куда вообще двигаться дальше. А потому просто попятился, и пятился долго, тихонько отступая в неизвестном направлении.

Через полчаса, ковыляя уже резвее, лицом вперёд, он таки добрёл до леса. Забиться поглубже казалось здравой идеей. Да и ноги, с окончания службы так и не окрепшие, тряслись и подкашивались, то и дело сводимые судорогами. Нейт набрёл на знакомую поляну с валунами и опёрся о ближайший руками, тяжело дыша и роняя тонкую нить слюны. Некоторые из камней боли большими, в человеческий рост, другие с собаку, они стояли и лежали здесь всегда, и Нейт с сёстрами, ещё в детстве, не раз проходил мимо или играл поблизости. Рядом, всего несколько сотен шагов на юг, бежал ручей, он думал передохнуть, посидеть, и потом пойти напиться свежей воды. Ветер качал редкие кроны, рябые быстрые тени листвы бегали по поляне, несущиеся по небу тучи то скрывали луну, макая лес в смолисто-чёрную тьму, то снова обнажали, высветляя по-особенному все возможные детали.

Он тяжело опустился на землю, опёршись о камень спиной, и горько зарыдал. В который уже раз, с тех пор, как вернулся домой. От мыслей о доме, о том, что его больше нет, и вовсе у него ничего нет, стало совсем плохо. Нейт бился затылком о валун, бормоча и ругаясь, вытирая грязными руками горячие слёзы. Ладони здорово щипало. Он где-то сильно порезал их, должно быть — когда падал, а падал он много. Так прошло немало времени. Когда Нейт снова выдохся и уж больше не мог реветь, он попытался внятно припомнить всё, что видел. Действительно, своими глазами, в свете факелов, а не среди безумной пляски теней и сумасшедших метаний. Выходило не так уж и много. Он вытащил из кармана сухарь в засаленной тряпице, развернул. Стал посасывать экономно, растягивая, чтобы хватило подольше. Неподалёку в траве зашуршало. Потом ещё. Нейт вспомнил, что здесь водились мыши. Особые карские мыши, называемые песчанками. Мелкие, чёрные, с крохотными передними и мощными задними лапами, он иногда ловил их в детстве. Не часто, ведь они были очень шустрыми, но когда удавалось — их всегда губило любопытство. Или жадность. Нейт куснул сухарь клыком, сплюнул в ладонь несколько крошек, раскинул веером в траву, зная, что эти-то наверняка найдут.

— Кто звал меня? — Голос, разнёсшийся вдруг над поляной, звучал оживлённо и глубоко, возбуждённо, почти радостно.

Нейт застыл, холодея, дёргая глазом. Сердце будто бы зашевелилось, заворочалось, стремясь выбраться из груди. По всему телу побежала болезненная дрожь. И, словно этого было мало, он случайно вдохнул крошки хлеба, подавился и отчаянно закашлялся. Он бы может и побежал, да не смог, затёкшие от сидения ноги подвели, и Нейт, не сумев встать полностью, так и рухнул вперёд.

Высокая грузная фигура появилась рядом, выплывая из тени крупного валуна. Это был громадный человек, настоящий гигант, со странными, неразличимыми в темноте наростами на голове, похожими на корону или рога. Стоя перед лежащим Нейтом он тоже замер, будто бы растерялся. Кашлянул, шумно втянул воздух ноздрями, упёр толстенные ручищи в бока.

— Чего орёшь? — А Нейт только сейчас понял, что тонко вскрикивает, когда перестаёт кашлять. — Хворый что ли? — Здоровяк потянулся было вперёд, возможно — похлопать по спине, но Нейт перепугался достаточно, чтобы выплюнуть наконец последние крошки и спешно отползти обратно к камням. — Ага… Интересно. Не звал, значит. Выходит, это редкостная случайность?

— Э-э-а…Ч-ч-то?

— Вот это. — Гигант раздосадованным жестом указал куда-то в сторону. Но было темно, тучи как раз съедали большую часть света.

— Ч-что?

— Открой свои глаза шире. — Проговорил жуткий человек твёрже. — И отвечай внятно. Стуча зубами — не откуси языка.

Нейт тут же прикусил язык, глубоко, до крови. И вдруг совсем перестал дрожать. Глаза, распахнутые, как только можно, стали лучше различать оттенки черно-серой ночи. Он посмотрел и увидел, куда указывал человек. На округлом валуне, том, о который он недавно опирался, остался чётко различимый отпечаток ладони. Чёрно-красный при лунном свете, уже подсыхающий, чуть блестящий.

— Я не хотел.

— Я так и понял. Что ж, жаль. А ведь было время, когда при Местэрадо хватало наших. — После гигант прибавил ещё несколько слов на старо-карском, но Нейт не понял. — Не хотел, и ладно. А чего хотел? Раньше. Или, быть может, хочешь теперь?

— Выпить бы, — дивясь собственной наглости и накатившей вдруг честности выдавил Нейт

Человек постоял, кивнул с пониманием. Протянул просителю большущую бутыль, взявшуюся из ниоткуда и казавшуюся в его руке вполне изящным сосудом. Подтянувшись, ловко вскарабкался на самый крупный из валунов, уселся там, поджав ноги, и стал смотреть в небо.

— Ты са́ггио? — Нейт вглядывался в чёрный силуэт здоровяка на фоне более светлого звёздного неба. То, что он поначалу принял за рога — оказалось особой прической жрецов Лема, волосами, поставленными глиной.

— Я? — удивился человек. Он неторопливо, осторожно коснулся головы, исследую два неровных закрученных «рога», различных по длине. Потом оглядел себя, мощную грудь, объёмный живот, широченные плечи. — Нет. Я такой, каким ты звал меня. Пусть и не понимая. Вы вообще мало что понимаете.

— Это да. — Охотно согласился Нейт. Он не без труда справился с пробкой и жадно припал к горлышку бутылки. Там оказалось вино, сухое, насыщенное, отдающее обожжённым дубом. — Очень благодарю за вино. Очень кстати. Так, а кто же ты… есть?

— Для тебя? Должно быть — бог. Пляшущий средь тени. — Гигант скорее рассуждал, чем утверждал. Он повернул тяжёлую голову, внимательные глаза упёрлись в Нейта, прижали его к месту, проникли глубоко. — Но ты хотел мудрого саггио и дружище Иоргаса. Святошу и силача. Что ж, в некотором смысле, они здесь. Поговори с ними, расскажи о них.

Уговаривать не было нужды. Нейт вывалил всё, что помнил или вообразил позднее, эпичные ратные подвиги, презабавные случаи простого армейского быта, глубокие, поучительно-мудрые притчи, услышанные и перевранные донельзя. Всё уместилось в считанные минуты. Сбивчиво тараторя, будто слова бежали под гору, он словно выжал из себя всё, что мог и хотел сказать.

— Интересно. На осле, говоришь, въехал? — Человек поскрёб подбородок, хруст ногтей о щетину слышался за несколько метров.

— Или на муле. Да, скорее у него был мул. В смысле — есть мул. Думаю, он жив, я про саггио. И Иоргас тоже. Я надеюсь.

— Старик наверняка жив. — Здоровяк пошевелился на камне, вгляделся напряжённо куда-то вдаль, в сторону Вала.

— А Иоргас?

— Мёртв. — Безразлично отозвался человек. Наклонил голову, будто припоминая. — Пал от руки земляка, ещё более крепкого. Надо же, и ведь встретились здесь, так далеко от золотых полей.

Не верить не получалось. Уж бог должен был знать наверняка. Нейт сделал дюжину глубоких глотков, поперхнулся, смочив рубаху и даже штаны.

— Благодарю за вино. — Повторил он снова.

— На здоровье. — Прозвучало довольно глухо, зловеще. — Доброе молодое вино. Рова́нское, последнее из-за гномов.

— Я пойду домой. — Нейт с трудом поднялся, опираясь на алебарду, как на посох. Поклонился, прижав к груди бутыль, и, хромая, побрёл в темноту.

— Иди. И боле не пачкай бездумно капища.

Наклонившись к земле, прямо с валуна, Тенепля́с поймал чёрную жадную песчанку, самую смелую на этой поляне, собирающую выкашлянные крошки здесь же в траве. Он схватил легко и ловко, быстрее кота, длинные сильные пальца сложились в горсть, не давя, не увеча мелкого зверя, аккуратно, словно держали бабочку. Мышь билась в руке, яростно вгрызалась в ладонь, отказываясь покоряться судьбе. Карские песчанки могли казаться безобидными зверьками только огромным людям, а меж собой они бились хлеще любых волков, пожирая павших, не оставляя ни костей, ни зубов, ни шкурки. Он ухмыльнулся неукротимому буйству в своей руке, поднёс ближе к губам, шепча наказ.

— И ты иди с ним. Здесь воняет псиной, не дай пожрать хромого. Кровь на руках и смерть за пазухой. Держись его, храни от голодной ночи.

Брошенная вдогонку Мышь прокувыркалась несколько раз в лесной подстилке, вскочила, мелко отряхиваясь и скрипя резцами. Понеслась следом быстрыми прыжками.

Грубо обрезанные, частично обугленные пожаром фруктовые деревья почти не реагировали на ветер. Живых, трепещущих ветвей на них оставалось совсем немного. В этих садах вообще оставалось мало жизни. И когда последний владелец, последний сын этой земли издал свой последний крик — его слышала только мелкая Мышь.

— Копья во фро-о-онт! Коли!

Бросившись на упёртую в колею алебарду, Нейт охнул, зашипел и, сжимая древко, повалился набок. В сердце он не попал, пробил лёгкое, и теперь умирал скрючившись, ёжась, и выпуская воздух напрямую из груди. Мышь не могла ничего поделать. Сила, что в неё вдохнули, была под стать её естественной ярости, но мышиному разуму не хватало свободы для осознания очень многих вещей. Теперь она, без сомнения, смогла бы порвать хищника, много крупнее среднего человека, но, если человек атаковал сам себя… рвать было некого. Так она и сидела, вперив немигающие чёрные глазки в остывающий труп, придавленная сильнейшей волей, которую не могла теперь ни исполнить, ни ослушаться. Нескоро, следующей ночью, пришёл другой человек. Он устроился подле первого и долго говорил, ругался, хохотал и плакал. А после копал, зарывая окоченевшее и вновь обмякшее тело.

Нагребая холмик земли над очередной могилой, Эйден уже очень слабо воспринимал действительность. Он был мертвецки пьян, даже по собственным меркам, неоднократно ранен, отравлен — бог знает чем. Галлюцинации, зрительные и слуховые, замещали собой половину происходящего. Покойник, уже прикопанный, отвечал ему, шипя о ужасах войны. В кустах то и дело шныряли крохотные чёрные бесы, шурша и лязгая зубами. Давно погибшие люди, и не только они, стенали над ухом, виня и кляня его за жестокость, трусость или отсутствие. Эйден отвечал кому только мог, отбивая нападки, обличая в ответ, торопливо и ожесточённо, бросаясь упрёками прежде, чем сам под ними потонет.

Мышь смотрела, как он удаляется. Болезненно припадая на одну ногу, тяжело опираясь на трость. Руки, с сорванными о землю ногтями, сочились кровью. Да и чужой крови на них хватало. И смерть, с которой он спорил, неотступно следовала за ним. А ещё на грязных ладонях вечно горели печати крови, и где-то в кармане таился нечеловеческий гибельный дар. Теперь Мышь видела даже сокрытое и давно минувшее, но не могла осмыслить и сотой доли увиденного… Кровь на руках и смерть за пазухой… Примитивные сомнения причиняли боль. Она поскакала следом.

* * *

Этим утром солнце не хотело вставать, задержалось, потерялось где-то за тучами. Светло-серая ночь не отступала, оставаясь пустыми лужами темноты в тенях за обгоревшим домом Гаронда, распахнутым настежь овином, стоящей в стороне мельницей. Эйден стоял и смотрел на телегу, размеренно ползущую по дороге к городу и отъехавшую уже довольно далеко. За телегой, привязанная, шагала изящная кобыла Аспена, а впряжённого Желтка почти не было видно. Должно быть, тот опустил голову и шёл понуро, нехотя. Или его просто было сложнее заметить сзади. А вот он, Эйден, незамеченным не остался.

— Эге-е-ей! — Закричал артефактик, в полный рост вставая на козлах. — Давай сюда! Догоняй же, ну!

Остановившийся Аспен несколько раз взмахнул рукой, крича и привлекая внимание. Потом изобразил нетерпеливый, вопрошающий жест. Наконец соскочил с телеги и быстрым шагом возвращался к мельнице.

— Ты жив, отлично. — Выпалил он, подходя. — Да и почти цел. Превосходно. — Аспен окинул повязки и вымазанную всяким одежду быстрым, цепким взглядом. — Обопрись и идём.

— Я-то жив. — Эйден смотрел в сторону. — А они все умерли.

— Если совсем не можешь идти — подгоню Желтка.

— Видел, как ты его подгоняешь. Торопишься.

— Да, чёрт побери. — Артефактик нетерпеливо дёрнулся, порываясь то ли подставить плечо, то ли взять на руки. — И не просто так. Я ждал сколько мог. От Маньяри заберут леммасийцев, банкиров из Холскагара, нужно присоединиться к ним. Потом вместе трактом до Лониано, там корабль. Живее, ну.

— Если бы я дополз попозже, было бы проще.

— Что ты мелешь? Я ведь пытался остановить тебя. Нечего было ходить, нечего и некого искать там. Потом ждал, ждал сутки. Вернулся — прекрасно, давай же и поторопимся, ибо те нас точно ждать не будут.

— А мы бились с отребьем. Бродяги резали девочек почём зря. — Эйден был тих и потерян. У уголка рта еле заметно пенилась слюна. — Вот бы где пригодился мечник. А потом… или до того — она показала проклятье. П-ф-ф паром. — Он изображал что-то жестами в районе груди. — И её грудь, Аспен, под грудью знаки, под ними язвы и тлен, и кости… почти что нежить. Я знаю откуда мор, почти понял. Ты бы смог наверняка, взглянул бы и понял. И помог бы.

— У нас действительно мало времени. Прошу, идём. Самим отсюда не уплыть.

— И Нейт тоже. Он уцелел здесь, чтобы заколоть себя там. Парень просто был напуган, заблудился, запутался. И так нехорошо кончил. А знаешь, что он сказал мне? Уж зарытый, холодный, с землёй во рту… Если бы ты был там, ты бы слышал…

— Нет. Не был бы и не слышал. — Отсёк артефактик жёстко, прерывая нелепые обвинения и безмерно раздражающую задержку. — Грудь девки и скорбь бандита волнуют меня не слишком. Если решишь рассказать после — воля твоя. А сейчас идём, живо!

Эйден оттолкнул Аспена с остервенелой силой и резкостью. Тот и хотел бы уйти, да не мог решиться. Снова, как сутки назад, ухватил друга за рукав, намереваясь тащить. И получил по костяшкам железной тростью. Если бы тут же не отскочил назад, второй удар пришёлся бы точно в лоб.

— Убирайся, трус. — Прошипел Эйден злобно, запуская руку в карман жилета.

Его ноги почти вросли в землю, будто бы не было ран и ожогов. Замороженная в камень лягушка легла точно на белёсый шрам ладони. Накрыв второй рукой сверху, он с силой выдохнул.

Один.

С первым же ударом сердца вокруг стало темнеть. Всё, и затянутое мглой небо, и истоптанная земля — стало ещё более серым, выцветая с каждым мгновением. Мир, точно погрузившись глубоко под воду, замер, остановился.

Два.

Он открыл глаза. Мельница, мастерская, ближайшие деревья — беззвучно рассыпа́лись в прах, расползаясь и оплывая, теряя форму, будто крутой песчаный берег под напором реки. Всё текло мелким пеплом, закручиваясь и разносясь вокруг, как в самом сердце урагана. Чёрно-серые потоки грязевым оползнем неслись по спирали, возносясь к небу и обрушиваясь вниз, стекаясь внутрь. Эйден вдохнул всей грудью, с трудом удерживая Бездну в себе. И с воплем выдохнул, скручивая ладони, распыляя перед собой облако кроваво-ледяной пыли. Дрожащее марево разнеслось повсюду, неуловимой волной снося и уничтожая.

Аспен, стоящий до того неподвижно, напряжённый и собранный, выдержал удар. Убрал руку с эфеса меча. С усилием, сносимый потоками праха, двинулся вперёд. Волосы и одежду трепало ветром, хлопья пепла, серые, как его глаза, закрывали собой мир за пределами сужающейся тёмной воронки. Шаг, второй, третий… и он дошёл. А дойдя — залепил оглушительную пощёчину, сразу по скуле и уху, сбивая с ног и ошеломляя, крепкой рукой кузнеца.

* * *

Надёжные оси ровно поскрипывали, колёса хрустели мелкой каменной крошкой, Желток, почти чистокровный шайр, тянул тяжелогружёную телегу без усилий. Тучи, сгущающиеся тут и там из грязно-серого неба, начинали лить понемногу. Где-то над Маньяри виделись завесы дождя, сходящиеся постепенно в один большой ливень. Аспен поторопил тяжеловоза словом, не трогая поводьев. Конь всё понимал. Чрезвычайно разумное, благодарное животное. Не то, что некоторые. Пожалуй, он мог бы силой забрать пьяницу-алхимика с собой, но сомневался, что имеет на то права. И желание. На тракте ожидала длинная колонна путников. Пара заметно дорогих экипажей с четверками лошадей, и куда они только собирались гнать, всадники, паланкин, солдаты. Сотня гномов с алебардами. Последние были выстроены слева от дороги, между готовой отправляться колонной и далёкой городской стеной. И ни одного карского алебардиста. Должно быть, наводили порядки там, где это было важнее. Аспен подъехал ближе, занял своё место в колонне.

— Мура́д а-ха́р. — Он поклонился, приветствуя старшего гнома. Тот ответил кивком, бессловно, холодно и неучтиво. Имел право и повод. Смерил опоздавшего артефактика тяжёлым взглядом, и направил коня в голову колонны.

Один из пеших гномов, широкоплечий командир, пролаял команду. Все двинулись за всадником. Его норовистый гнедой энергично переступал ногами и тряс в нетерпении головой, желая галопа, но скоро покорился, успокоился, пошёл ровно и чинно, как подобает несущему вельможу. Вельможа этот не был высок, что и понятно, но со спины боевого жеребца мог смотреть на всех сверху вниз ещё и буквально. Корп Халли́н принадлежал одному из влиятельнейших родов Боргранда, правда — самой ничтожной его ветви, потому и прозябал здесь, на Карском полуострове, долгих пять лет, приглядывая за добычей руд в Вилбоа и представляя средь карсов волю владыки. Он презирал карсов, брезговал бирнийцами и заранее начинал ненавидеть сардийцев, хоть пока и не имел несчастья быть с ними знакомым. Приказ, полученный им напрямую от владыки Мо́ддана, повелевал оставить Вилбоа и двигаться к Лониано, попутно собирая угодных ему, Моддану, слуг, дабы вывезти их всех из затруднительного положения, из-под осады редакарцев и внутренних волнений, охвативших полуостров. Что, с одной стороны, безмерно радовало Корпа, пять лет не видевшего стен Боргранда и родной жены, с другой — небезосновательно тревожило, ведь зона его ответственности не ограничивалась шахтами и карьерами Вилбоа. Что ждало его дома? Хвала, за обеспечение порядка в десятитысячном городе, силами всего сотни бойцов, да намёками на несравнимо бо́льшую силу далёкого Боргранда, или осуждение, может быть даже кара, за неспособность удержать от волнений… крохотный клочок земли, три городка, имея за спиной целую роту отборных гвардейцев и приказ самого владыки? Корп Халлин не знал, но был уверен, что после его ухода эти алчные людишки разойдутся совсем уж широко, вырезая и грабя друг друга там, куда ещё не успели добраться грабители иноземные, тоже, впрочем, жалкие, никчёмные и медлительные. Оставалось только выполнить последние распоряжения, доставить в целости кучку леммасийских ростовщиков, всяческих шпионов, да одного ярмарочного фокусника, а там и будь, что будет. Да и жена, что бы там ни было, уж точно ждала на месте.

Глава отделения Банка Холскагара в Маньяри тихо трясся в темноте своей роскошной кареты. Рассуждая, а может ли он всё ещё зваться главой, ведь и от отделения толком ничего не осталось, и уцелевшие служащие, то есть он, покидают город и полуостров. Несколько стражников, дорогущих наёмников, отработавших за последние пару дней каждую монету, потраченную на их жалованье за годы, шли по обе стороны от экипажа. Суровые, жестокие люди. Только рядом с такими, оплаченными из собственного кармана и казны Банка, и можно было чувствовать себя в относительной безопасности. Бывший глава отделения Банка в Маньяри слегка жалел, что не успел забрать с собой ту брюнеточку, да завидовал своим коллегам из Вилбоа, сидящим в следующем экипаже. От ужасов погрома и бессмысленной бойни их город сберегли гномы, жаль, что их руки оказались коротковаты, чтобы дотянуться и до соседей.

Колонна мерно продвигалась сквозь ливень. И хоть каменистый тракт, вопреки обыкновению, не был теперь безопасным, никто не отважился бы напасть на многочисленную, хорошо организованную и вооруженную группу. Если кто-то и замечал путников через льющиеся с неба потоки воды — то стремился убраться подальше, затаиться меж скал и холмов. Времена, и раньше-то непростые, обещали стать по-настоящему трудными.

Глава 4

Нечто смрадно-склизкое, горячее и влажное плясало по лицу. Чавканье и сопение раздавались где-то над ухом. Эйден проснулся, долгие минуты оставался без движения, осознавая — что, зачем и почему. Пёс Гаронда повернул голову набок, уркнул и снова попытался облизать его грязное лицо. Дождь давно перестал, солнце клонилось к закату, лужа, в которой Эйден лежал больше суток, казалась странно тёплой. Отодвинув собаку, он отполз на место повыше, оставляя широкий грязный след. Посидел, почёсываясь ужасно сморщенными пальцами, потягиваясь, оглядывая совершенно безрадостную округу. Мельница, мастерская и прочее — оставались на своих местах невредимыми, что было ожидаемо. Однако тела и их фрагменты, то, что оставалось от пытавшихся штурмовать мельницу, разметало далеко и мелко. Хотя, насколько Эйден помнил, Бездна должна была воздействовать лишь на суть, сущность, душу, а не на бренные мясные оболочки. Завернув голову подальше, он заметил ещё и интересный белый участок, растянувшийся полукольцом в сотне шагов от кочки, с которой так не хотелось вставать. Выудив из грязи трость старика Гаспаро и обив её от глины, он всё же поднялся, осматриваясь и прикидывая, насколько ещё хватит бледного, мутного, как яичный желток, затянутого туманом солнца.

Светлый, бело-серый участок оказался мёртвыми, плотно жмущимися друг к другу овцами. Должно быть, скотинка не пережила применения редких магических техник и пала на месте, сбившись в кучу и не отбежав далеко. К счастью, учинённый накануне пожар, потрепавший ферму Гаронда, разогнал и распугал остававшихся у него животных, и теперь самых быстроногих из них нашли и вернули на место собаки. Разумные, благодарные звери…

Пять овец и коза, поредевшая отара, сиротливо жались к кустам барбариса. Два волкодава лежали где посуше, неподалёку, не выдавая слишком своего волнения, без суеты, выполняя возложенные на них обязанности, будто ничего такого и не случалось. Эйден кивнул им, сразу здороваясь и одобряя службу. Похоже, теперь это были его собаки. И его овцы.

Он ушёл в мельницу, пошатываясь и не сразу вписавшись в дверной прём. Напился воды, скинул мокрую одежду, осмотрел раны. Всё, кроме ноги, не внушало опасений. Бедро же, красное и распухшее, местами даже начинало чернеть. Алхимик, вспомнив ампутацию Иллура, расхохотался так, что с ближайших деревьев шуганулись дрозды. Нервишки откровенно пошаливали. Пролечив их привычно, спиртовой настойкой с хмелем и мятой, стал дышать свежее, глубоко и жадно. Разжёг очаг. Пробитый в стене дымоход тянул хорошо, огонь гудел ровно, быстро нагревая котелок с водой. В плане бытовом, житейском, всё было не так уж и плохо. Много удобнее, чем в пещере или под ёлкой, да ещё при зимних морозах. Ногу, правда, хотелось бы сохранить. Эйден махнул ещё стакан, концентрируясь на том, что этот стакан у него есть, долго сухим ему не стоять, да и пока давишь гной и шурудишь рану — не будет времени рассуждать о высоком и вспоминать лишнее. В раскрытую дверь задувал прохладный вечерний ветер, залетали редкие капли снова заплакавшего дождя. Он крикнул, подзывая собак. Те вышли в полосу света, но к крыльцу не приближались. Даже подобрав брошенные куски сыра, покружились рядом и пропали. Ушли ночевать под навес мастерской, прямо среди овец. Эйден так и не заметил чёрную мышь, сидящую напротив двери под лестницей, строго смотрящую в темноту.

* * *

Минула неделя. Уж пара дней, как отступила лихорадка, давно исчезли галлюцинации, даже слуховые, нога оставалась при нём и дни теперь бывали вполне сносными. Ночи же пугали по-прежнему. Яркие страшные сны возвращали туда, откуда он с таким трудом выбрался. Или всё ещё выбирался. Бои, осады, долгие переходы и лесные скитания, потери, убийства и постоянное бегство от чего-то, что нагоняло. Нагоняло хотя бы ночью, стоило только прикрыть глаза.

Вынося поганое ведро, Эйден приметил, что на подворье совсем не осталось падали, ни людских, ни овечьих останков. Должно быть, подъели собаки или ещё кто. Это было неплохо, лишняя зараза, смрад и вопросы были бы ни к чему. Один раз наведался знакомый травник, вроде в гости или посмотреть, проведать. Тот тоже был не вполне здоров, жаловался на частую теперь хворь, показывал волдыри. Эйден поделился снадобьями, даже отдал одну из оставшихся овец, но про болезни и проклятия говорить не стал. Больше расспрашивал.

В Маньяри уже наводили порядок. Новый, увечный и немощный, он всё же был лучше буйства последних дней. Некоторые из уцелевших погромщиков основывали свои гильдии. Так они решили именовать шайки, думали, что звучит солидно. Эти гильдии делили и закрепляли за собой улицы, кварталы, мастерские, рынки, склады, лавчонки и даже общественные туалеты. Словом, всё, что имело хоть какие-то шансы возобновить работу и приносить доход. Те, кого не снесли, не выпотрошили во время беспорядков, договаривались, заключали союзы, заводили новые деловые отношения. Фаимы, общины карских семей, занимающихся одним ремеслом, никуда и не делись, только поужались, поредели, подобно бывалой отаре овец. Некоторые остались без крова и теперь мокли в постоянной мороси, тоже совсем как овцы, сбиваясь в кучи по трущобам и подворотням, греясь телами и подрагивая на крепчающих ветрах. Холод, голод, грязь, вынужденная теснота и соседство с немногочисленным, таким ценным теперь скотом. Неубираемые вовремя трупы. Плохая вода в колодцах, из-за поднявшихся в ливни грунтовых вод. Всё это неизбежно влекло болезни.

Прослышав, что сироты Мэйбл снова собираются в своих хижинах у ручья, Эйден отогнал к ним всех овец и козу. Он был удивлён и рад встретить там госпожу Дзилано. Женщина выжила в пожаре, не попала под нож или жестокую руку налётчиков, избежав судьбы многих своих девушек. Эйден и ей не рассказал о Мэйбл. Загнал овец в самую большую округлую мазанку, передал в руки повод козы, та шла только на верёвке, и, уходя, спросил, есть ли годный для разделки нож. Ножи у этих имелись. Те, что без ножей, кончали голодать раньше, так как куда раньше и начинали. Тут оставалась шпана от десяти до пятнадцати лет. Дети, что были моложе — уж больше не нуждались в еде, юноши и девушки, что постарше и посильнее — боролись за место получше в черте города.

Возвращаясь к мельнице, Эйден посетил свежие могилы. Обложил плоскими камнями ту, где лежала Мэйбл. Пытался дождаться солнца, чтобы подтвердить себе же верный выбор места, но в этот день так и не распогодилось. Старая одинокая ольха, главный ориентир здесь, выглядела скорее скорбно и отчуждённо, и навевала мысли вовсе не об упокоении. Да и могила Нейта днём смотрелась ещё более удручающе, чем ночью. Искорёженные, покинутые, зарастающие сады… Вкопанная на полдревка алебарда, чуть косо стоящая над насыпью, служащая надгробием, хотя не было ни гроба, ни савана. Всё это, и одичалая запущенность земель, и ржавеющее оружие, сгубившее хозяина, очень ёмко отражало суть происходящего на всём Карском полуострове. Здесь Эйден просидел долго, промочив штаны на сыром бревне, но не чувствуя холода. Он вспоминал, рассуждал, дивился и пожимал плечами, иногда произнося вслух обрывки спутанных мыслей. Степенная, вроде бы, жизнь, что мерно протекала тут раньше, в том числе и у него, так резко сменилась круговертью зловещей мистики, плодя чудовищ и смерти, проклятья или мор…

Эйден представлял себя снова пятилетним, впервые осознавшим всерьёз концепцию лжи. Когда его, зарёванного мальчугана, взял на руки родной дядя, унося от остывшего тела матери. Красный подол её платья, красные сбитые простыни, его красные маленькие ручонки — всё хранилось в памяти безукоризненно чистым, вечным, нетронутым. Тогда дядя врал, что мать просто уснула, что ей нужно спать, а крики и шум тут ни к чему. А Эйден совершенно точно знал, что она уже не проснётся. И с тех пор стал видеть ложь везде, повсюду, множество раз каждый день. Взрослые врали постоянно, успокаивая, обещая, пугая и грозясь, суля и оправдываясь. И так было всегда, осознавал он то или нет.

Много лет спустя, попав в подручные к дахабскому лекарю Оннова́лу, Эйден понемногу и сам становился медиком. И пусть в полевых госпиталях Уилфолка занимались в основном боевыми ранениями, заразы самого разного рода тоже хватало. Насмотревшись на сыпь, бубоны и фурункулы, надышавшись характерным душком гангрены и проказы, он стал подмечать симптомы у всех. Краснота, жар, отёки, пульсация, хрипы или кашель, расчёсанная шея или вечно слезящиеся глаза — практически каждый нёс в себе нечто нездоровое, болезненное, опасное. Да и он сам, разумеется, тоже. И ведь вся та зараза не появлялась из неоткуда, стоило лишь зелёному юнцу освоить приготовление простейшего снадобья от поноса. Всё это, и уж понос в особенности, существовало и до, и вне его понимания.

Решив, что дело в избытке наблюдательности, или же в том, что ранее этой наблюдательности недоставало, Эйден перестал искать общих причин и скрытых смыслов. Снова принял тот факт, что, вполне вероятно, даже и сейчас не замечает и не понимает огромной доли творящегося вокруг. Набрал полный плащ подгнивших яблок и двинулся к мельнице, собираясь варить и перегонять.

Запив, как никогда раньше, алхимик не бросил алхимии. Творил день и ночь, работая сразу в нескольких направлениях. Снадобья, полученные в полубеспамятстве, выходили очень разными, интересными, безусловно опасными. Вышло почти совершенно точно повторить яд, что был на стилете Мэйбл и чуть не убил его. Эфе́дра, митраги́на и особая трава, ароматом напоминающая шалфей и называемая шалфеем предсказателей. Все три — токсичные галлюциногены. Такой состав должен был обеспечить небыструю смерть в муках, полную оживших кошмаров. Но то ли дозировка была неверной, а ядовитый отвар некрепок, то ли, высохнув на клинке, он терял часть свойств… а может даже и разрушался под воздействием спиртов, коих был полон организм никудышной жертвы… Кроме сомнительных ядов выходило и нечто полезное. Мазь из пчелиного воска и коры чёрного тополя неплохо справлялась с ожогами и ссадинами. От сыпи и язв, правда, помогала хуже, но заходивший за ней травник нахваливал старания Эйдена. И его креплёную брагу, и запас крупы с сухарями. Купить что-то, даже имея деньги, теперь стало тяжело. Дорого, пусто, и можно было получить по лбу, вместо желаемого хлеба или зерна. Мясом же вовсе не торговали. А если и торговали, то те, у кого не стоило покупать, ибо кошек и собак в Маньяри почти не осталось. Одни боги знали, чем именно торговали с грязных прилавков.

* * *

Проснувшись однажды, не вполне понимая, утро сейчас или вечер, Эйден долго бродил вокруг мельницы. Ему снилось, как тот самый травник приполз сюда в последний раз и всё шарил поблизости, икая, блюя и кашляя. Не найдя тела, рвоты или других следов кроме собачьих, он принял решение уходить. Пока сон не стал явью, пока не пришлось рыть новой могилы. Необходимо было решать главную, общую проблему. Эта проблема, как и её решение, лежали где-то за перешейком.

Сборы заняли ещё день. Среди полусожжённого имущества Гаронда, которое так и не разграбили до конца, из-за удалённости от чужого жилья и двух живых волкодавов, нашлась старая одноосная телега. Эйден знал, что именно с ней сам Гаронд и пришёл из Эссефа годы назад, везя всё, чем обладал — жену и скудные пожитки. И пришёл, выходит, зря, утратив её и забросив нажитое. Эйден же не собирался бросать ценности, впереди предстояли торги и руки не стоило оставлять пустыми.

Что было ценного и подъёмного — было собрано и погружено. Немало расплодившиеся алхимические снасти, посуда, перегонный куб, множество меди, стекла, керамики и стали. Книги, пара из них была куплена ещё у мэтра Одэлиса. А так же то, что бросил, уходя, Аспен. В итоге получился воз, за которым не было видно тянущего. Да и тянуть такую башню добра Эйден бы долго не смог. Он ругнулся беззлобно и суетливо, распустил верёвки, повалил те тюки и свёртки, что были сверху или попались под руку. Стащил со второго этажа мельницы изящное деревянное кресло, уселся глубоко и привычно. Подлокотники светлого клёна уже потемнели, подзасалились, но кресло всё ещё было чертовски удобным, ладным, точно подогнанные жерди не смели скрипнуть. Посидев с минуту, Эйден поднялся, разминая ноги, обернулся к самому красивому предмету мебели, что когда-либо имел, ухватил кресло за изогнутую спинку и лупанул о стену, что было сил. Неказистая, но надёжная, толстенная каменная кладка мельницы легко победила красоту и точность, только брызнули щепки. Облив чистым спиртом сваленную кучу тюков, Эйден запалил её лёгким выдохом. Взбежали синие, полупрозрачные огоньки, быстро набирая силу и перерождаясь в дико-ревущее красное пламя. Уж что-то и он сам научился делать красиво.

Прощальный костёр бушевал, чёрный дым рвался в небо клубами, жар разливался на десяток шагов. Эйден накинул ременные лямки, вроде как впрягаясь в полегчавшую телегу, качнул её, приводя в равновесие, и не спеша отправился в путь. Выглядело это странно, хромец с тростью, вяло заменявший лошадь, зато смотреть было некому. Рядом, вальяжно и совсем уж неторопливо, шли два эссефских волкодава. Собаки эти не привыкали к месту и были всегда готовы откочевать дальше, они не были слишком привязаны и к человеку, живя не столько при нём, сколько поблизости, рядом, признавая старшинство и главенство, но не принадлежа полностью. Такая естественная, врождённая свобода и независимость особенно трогали Эйдена. И когда он умаялся сам — впряг в лямки собак, ухмыляясь невысказанной шутке. Те раньше не таскали грузов, но были не слишком норовисты с ним и вроде бы открыто не возражали. Пришлось только переложить немного тюки, смещая вес, ведь псы, хоть и здоровые, были пониже него.

Минуя холмы, избегая слишком крутых троп и держась в пологих низинах, необычная упряжка шла весь день, лишь дважды присев попить и передохнуть. Эйден поил своих жеребцов с ладони, гладя мокрой рукой широкие морды, рассуждая вслух о преимуществах прохладной погоды и дивясь, как ему сразу не пришло в голову путешествовать именно так. С собаками было легче, веселее и ощутимо спокойнее. К закату остановились у зарослей лещины, ореховые деревца, растущие высокими, в три человеческих роста, пучками, давали достаточно дров для костра и жердей для навеса, на случай дождя. Кроме того, можно было набрать орехов и попытаться добыть белку. Устраиваясь на стоянку, Эйден как раз рассказывал псу, как правильно тушить грызунов в калине. Тот слушал внимательно, не перебивая, желто-коричневая сухая трава мягко похрустывала под ногами и лапами.

— Ты помогаешь мне искать дрова? — Пёс поднял голову, вильнул задом и продолжил шарить мордой в траве. — А-а… ищешь что-то своё. Интересно, что вы там чуете. Как оно ощущается. Я умею обострять слух и зрение, неплохо бы подумать и о средстве для обоняния. Как-нибудь займусь. Здорово, что вы оба не померли, не потерялись. И что я сам не помер. Всё ещё. И не потерялся… — Он неуверенно почесал затылок, похлопал по спине кобеля и бросил очередную жердину в аккуратную охапку. — Наберём уж на всю ночь. Чтобы не лазить впотьмах. Не знаю, как вы, а мне всегда будто бы полегче, как ухожу. Даже и не важно — откуда. Словно скидываешь старую, завшивленную шубу, тяжёлую и смердящую. Ну или бросаешь нору, где блох больше, чем линялой шерсти. Это что б тебе было понятнее. — Эйден ухватил длинную охапку ореховых стволов, что вывернул прямо с корнями, умело подобрав нужные, старые и сухие, и потащил волоком к телеге. — У меня когда-то был посох. Как раз вот ореховый. Хорошая такая палка, надёжная, сильно помогала в пути. Однажды даже отхерачил ею лося. Или не херачил… уже и не помню. Но Иллур точно рассказывал нечто подобное, а ему сверху было виднее. Видели вы когда-нибудь лося? О-о-о… то зверь жуткий, дурной и злобный. Нападает просто из скверности характера, и убив — жрать не станет. Прямо как люди. Если в добрые времена. А теперь у меня не посох, трость. — Он уложил дрова на место, поднял и покрутил в руках стальной гранёный прут, частично отделанный старой кожей, с натёртой до блеска рукоятью. — Ей я тоже вломил одному. Не такому уж жуткому, совсем небольшому. Лупил, пока парнишка не затих. Но он, сын собаки, успел-таки достать спину саблей. Не мою, правда. — Во взгляде одного из псов ему почудилась печаль, но может тот просто проголодался. — Да, чего это я. Собачьи сыны отродясь не касались сабли. Без обид, дружелюбный волчара. На, пожуй. И ты тоже, лови.

Псы негромко хрустели сухарями, человек разводил огонь, да играл со своей железной палкой. Отсветы пламени плясали в ночи, лёгкий дух дымка далеко разносило ветром. В телеге, над верхним тюком, резко вырос крохотный силуэт. Замер на мгновение, вглядываясь и вслушиваясь неестественно напряжённо, и быстро исчез.

Обострённое восприятие далеко пронзало темноту. Мелкие мышиные глазки нашарили жизнь сразу за холмом, уловили движение меж каменистых гребней. Наблюдатели видели костёр, видели собак и человека с железом, но сами держались против ветра и были тихи, приучены скрываться, выжидать и нападать внезапно. Мышь скакнула вниз, беззвучно летя к холмам, заходя сбоку по широкой дуге, касаясь лапами только надёжных открытых мест, не хрустнув и самой малой травинкой.

До места добралась уже не мышь. Угольно-чёрная тварь чуть меньше медведя, с длинными цепкими лапами, худая, поджарая, неуловимой тенью мелькающая во тьме. Она упала сверху, вгрызаясь в череп, убивая укусом. Не клыки, но длинные резцы, сломили кость без сопротивления и усилий. Тут же метнувшись в сторону — смяла второго, так, что и он не успел лишний раз вздохнуть, обернуться. Впившись в позвоночник, удерживая широкой пастью сложенного почти пополам человека, тварь сгребла в охапку первого, с прокушенным черепом, и в несколько лёгких прыжков достигла следующего холма. Здесь было достаточно далеко и даже меняющийся ветер не мог бы донести звуков и запахов. Нельзя было растревожить огромных глупых собак. Шумные увальни, громкие и ленивые, они слышали немногим больше обычного человека и были неприятны ей. Но и трогать их, почему-то, не стоило. Если не понимание, то ощущение неких сложных материй наполняло Мышь последнее время. Пытаться рассуждать было больно. Она убедилась, что кругом никого, и наконец вгрызлась в искорёженную добычу. Кости, хрящи, одежда, ощущавшаяся в пасти интересно тягучей, даже казённые сапоги и спутанные грязные волосы одного из дезертиров — всё было перемолото и проглочено меньше чем за минуту. Они отошли довольно далеко от Вала и разбойничали тут много месяцев, научились быть чуткими и осторожными, как матёрые волки. Но и у настоящих волков не было бы ни шанса, будь все мыши хоть в половину также крупны. Проглотив последний комок, она застыла, глядя на мелькающую далеко в низине точку костра. Бедная на мимику морда, не предназначенная для выражения эмоций, впервые за много дней совершенно разгладилась. Печать постоянного яростного напряжения, несвойственная для такого простого разума, спала. Еще несколько мгновений Мышь сидела не двигаясь, не думая, будучи сыта и спокойна. Потом снова нахмурилась и, легко касаясь камней, понеслась обратно. Шёпот велел хранить хромого, а ночь, как всегда, была голодна.

* * *

Проходя деревушки, странно обезлюдевшие, притихшие, перебираясь через оросительные каналы, кое-где засорившиеся ветками и листвой, заваленные осыпавшейся землёю, Эйден припоминал, как всё здесь выглядело тогда. Когда они шли в другую сторону.

Люди попадались по дороге. Крестьяне работали, как и полагается, убирая последнюю свёклу, дорожа даже и ботвой. И теперь их взгляды были колючими, быстрыми, оценивающими, а мужики нарочно держали на виду вилы и колья. Радушие и гостеприимство были присущи сытым, спокойным хозяевам, и то не всегда и не для всех, а уж когда любой бродяга мог представлять угрозу твоей личной сытости — впору было спускать собак, не дожидаясь, пока пришлые подойдут ко двору. Именно так, кстати, пару раз и вышло. Впервые волкодавы опрокинули телегу, выпутываясь из простой упряжи, толком и не успев разлаяться на местных шавок в ответ. Те оказались благоразумны, брехали издалека. Во второй раз, в тот же день, получилось грубее. Вылетевшая из-за плетня свора столкнулась нос к носу с псами Эйдена, и одну суку они всё же успели ухватить и здорово потрепать. Была б та кобелём — наверняка разделили бы пополам. Одно немного утешало, раз здесь в изобилии водились собаки — значит настоящего голода пока не было. В городах запасы всегда кончались быстрее, как и любая съедобная животинка.

Нищий старик, живший на перекрёстке, давно потерявший счёт времени и практически вросший в ложбинку меж ивовых корней, напевал что-то скрипучим слабеньким голоском, между строк прислушиваясь к проходящим мимо. Он слышал колёса. И дыхание животных, должно быть — коров или лошадей. Но поступи копыт различить не мог. Это удивляло.

— Эй, мил человек! — Закричал он, потрясая чашей для подаяний. Трясти получалось само собой, руки служили всё хуже, отказывали, вслед за глазами. — Что за чудные кобылки? Невесомы и легки. Но пыхтят, как хряк перед забоем.

— Каких послали боги. — Эйден положил в протянутую миску сухарь.

— Не нам роптать, убогим! — Засмеялся старик в ответ, благодарно кивая и нашаривая засохшую краюху хлеба непослушными пальцами. — А куда так торопишься, щедрый молодец? На войну? Пока в руках есть силы, да на ногах стоишь крепко — можно и повоевать, да. Чего б не повоевать. — Он жутко засучил культями ног, освобождая их от грязного тряпья, будто только оно и мешало ему побежать наперегонки.

Было не вполне очевидно, над чем именно насмехается слепой, безногий и, вероятно, безумный дед. Эйден тащился медленнее беременной коровы, щедро подавать не имел ни возможности, ни желания, а с ногами, и тем более — желанием воевать, были некоторые сложности.

— Ну знаешь, — Эйден хрустнул запястьем, задумчиво оглядывая ладонь, сжал кулак, — вот уж на что, а на руки, наверно, и не пожалуюсь.

— И то хорошо, и то правильно. Покуда жив, жалиться на жизнь даже и грешно. А уж потом не пожалиться. Рот ведь того будет. — Нищий засунул за щеку сухарь, пытаясь размочить слюной. — Забит землёю. Но пока руки в порядке, закопать себя не дашь. Не дашь ведь, верно говорю? Во грязь успеется. Не торопясь, расправив плечи, гордою походкой. Гаспаро мне вечно выговаривал за спешку, да тумаками потчевал. И крепок на руку, пропойца, ох крепок… но я-то тоже не лыком шит, я ему…

Серая ворона сидела среди ветвей старой ивы. Смотрела на людей и собак внимательно, любопытно. Разминала крылья, вертела головой. И вдруг как заорёт, потакая своей дурной натуре, просто потому что может. Эйден вздрогнул, очнулся, взглянул на деда внимательнее.

— Погоди, погоди, — он не слушал причитания старика, но кое-что всё же расслышал, — что там с Гаспаро? Какой Гаспаро?

— Знамо какой. Гаспаро Амато, какой же ещё. Его и одного-то много, других и не надо. Вечно ладошкой своей шершавой до затылка тянется, да я навострился уходить. А оплеухи фить, так и свистят над ухом, фить, и бранится лиходей злобный, фить, а сослепу толком и не попадёт никак, фить, это тебе не по чушке железной! Так и зовёт меня бывалочи, чушкою. Но я ему, мол, сам чушка, а он — фить, и снова мимо. Я в смех и бежать. Ещё и в глаз ему плюнул раз. Смачно так, щедро, тягуче, что индюк насрал. Эге-е-ей… Вот он в ярости был, обормот злобный, попало мне потом знатно. Рука-то крепка у старшо́го, ой крепка-а-а…

Дед чётко видел и без запинки пересказывал события более чем полувековой давности. Не просто помнил, а чувствовал, проживал их снова и снова. Лоснящиеся культи копошились в тряпках, будто лапы спящего пса, видящего погоню за прикрытыми веками. Старик снова был быстроногим подростком, бегущим от старшего брата. Эйден попытался было расспросить лучше. Потом пытался рассказать о судьбе старшего Амато. Думал отдать его трость или взять старика на телегу. Но тот был не здесь, а там, много десятилетий назад, где все они, сыновья одного отца, бегали, видели, только-только мужали.

— Сколько нас таких было? О, да немало, много даже скорее. Папка-то прародитель знатный, видный мужик, хваткий делец, ловкий кузнец. На глаза токмо слабым стал. И на голову. То и старшим светит, так говорят. Но у всех по-разному бывает, как боги решат, не нам роптать, ох не нам… Мне и вовсе отлично, лучше всех, тепло и сухо. Солнышком любоваться с самого утра до заката. Смотреть и слушать. Говорить, петь, есть, когда подадут, да и вовсе…

Он сидел, обратив грязное худое лицо к затянутому тучами солнцу, тонко чувствуя, где прячется светило. Не видя даже теней, отделяя день от ночи по теплу, звукам и запахам, говоря, когда было с кем, пусть даже с нетерпеливыми птицами или давно почившими призраками. Эйден больше не прерывал старика. Порывшись в вещах, достал последний свёрток сушёной баранины, сунул по ломтю собакам, взял один себе, а остальное пристроил к дедовой миске. Тот не понял и не заметил, но отходя, Эйден слышал довольное бессвязное пение, слабый дребезжащий голосок креп, когда на небе проступало солнце.

* * *

Шли без происшествий больше недели. Волкодавы, хоть и способные питаться чуть ли не подножным кормом, разной падалью да мелким зверьём, всё же были в упряжке большую часть дня и свободно не паслись, а значит требовали корма. Пару дней, без энтузиазма, но и не споря, они лакали мучную болтунью с подогретой водой, как и сам Эйден. Потом случилась удача. Косяк журавлей, припозднившихся с отлётом, проходил прямо над ними. Зажав в кулаке артефакт, Эйден мастерски уронил троих, выбрав точно и правильно, упитанных, тяжёлых, и, как всегда бывает с голоду, невероятно вкусных. Ощипав и выпотрошив всех троих, он досыта накормил собак внутренностями, а чистые тушки основательно просушил и прокоптил над дымным костром. Запас получился неплохой и очень своевременный, дальше дорога шла по малообитаемым местам, таким, где просто не с кем было бы сторговаться о еде.

Высокие редкие клёны желтели, роняя резные листья, скрывая ими дорогу, хорошо наезженную раньше, а теперь еле приметную. Безоблачное небо выглядело холодным. Если не считать лёгкого шороха пыльной листвы — было совершенно, неестественно тихо. Ни птичьего свиста, ни стрёкота насекомых, ни шуршащих ящерок или грызунов, бегущих с тропы из-под ног путников. Псы остановились сами, нюхая воздух высоко, стараясь поймать малейший ветерок. Потом тронулись синхронно, ускоряясь с каждым шагом, явно почуяв что-то. Эйден с трудом остановил их, распряг, опасаясь в случае чего опрокинуть телегу. Не придумав ничего лучше, прикрикнул посильнее, надеясь отогнать хищника или предупредить человека. На крик ответили лаем, переливающимся и многоголосым, тревожным хором. Свора, больше десятка, должно быть — целая дюжина разномастных собак. Скоро они показались, всё так же визжа, подвывая, трусили навстречу, расходясь веером и обходя с двух сторон. Волкодавы почти молча бросились вперёд, обгоняя один другого. Смотря, как они гоняют свору в редколесье, Эйден порадовался, что успел освободить их от ремней. Костлявые шавки с торчащими рёбрами были бы смертельно опасны для него, одинокого, но тяжёлым псам они противостоять не могли. Попробовав сперва кружить их, заходя сзади и грызя за лапы, одичавшие дворняги быстро смекнули, что охотники тут не они. Рассыпавшись меж редких клёнов, мелькая тут и там, костлявые разбежались в разные стороны. Пару самых смелых или самых невезучих из них волкодавы додушили и начали рвать, низко порыкивая друг на друга, ревниво охраняя законную добычу. Было очевидно, что беспокоить распалённых псов пока не стоит. Эйден оставил телегу и прошёл чуть дальше, видя впереди странную проплешину.

Посреди обширной, странно пустой поляны светлело нечто, сперва принятое им за собаку. Очень высокую, очень худую. Потом зверь услышал шаги, шевельнул длинными ушами, поднял на звук крупную ослиную голову. Да, это был именно осёл. А может мул, Эйден не очень разбирался, а пока он раздумывал — животное обнажило в подобии страшной улыбки огромные зубы и дико заголосило. На шум заспешили волкодавы, пришлось руганью и пинками остановить их, отогнать обратно. Те были недовольны и зло ворчали, но подчинились, вернулись к телеге, драться меж собой за ошмётки собачатины.

— Тише, тише, приятель. — Эйден почти сразу признал осла, а тот, будучи умным животным, почти наверняка признал знакомого человека. — На руку. Сопи, фыркай, принюхивайся. Вспоминай. И не вздумай лягнуть или вцепиться, получишь палкой. Давно тут торчишь, да? — Большая поляна была изрыта копытами и следами собачьих лап, сильно загажена и смердела. Не только трава, но и опавшие листья были выедены до голой земли, чахлые кусты на сотню шагов вокруг обглоданы и измочалены, кора с ближайших деревьев содрана, как раз на высоту голодного осла. — Свора тебя потрепала. Смотрю, лишился и хвоста. Но сам в долгу не остался, а? — Кости и еле заметная, истоптанная шкура валялись неподалёку, неизвестно, была ли та собака убита сородичами или копытом. — Давай, длинноухий, пожалею хоть. Но глупить не вздумай.

Он осторожно погладил длинную костистую морду, грязный спутанный чуб, сильную шею. Осёл не противился, измождённый и обессиленный, он и сам был рад встретить человека. Под самыми его ногами Эйден рассмотрел ещё кое-что, чему удивлён не был. Среди взрыхлённой земли, в пыли и каменной крошке, лежал иссохший труп. Тот самый саггио, жрец Лема и хозяин осла. Старик казался ещё меньше, чем был при жизни.

— Да. Что ж, понятно. Хоть и не всё. — Жрец лежал на животе, при этом устремив сморщенное, будто бы удивлённое лицо точно в небо. — Ты стережёшь друга. Давно. Потому и не уходишь, верно? Чёрт побери, да простит мне саггио, это охереть как грустно. — По-настоящему расчувствоваться мешала некоторая тревога. Он точно знал, что эдак выгнуться самостоятельно, вывернув голову ровно наоборот, у старика бы не вышло. Даже упав с осла, не такого уж и высокого. — Ладно, Ушастый, из тебя всё одно ни слова не вытянешь. Давай помянем хорошего человека, да вернём в лоно Вечного. Сам бы он не хотел тут мёрзнуть. Или кормить собак.

Осёл жадно пил воду из собачьей миски. Невзирая на ненавистный ему запах псины, выдул в минуту половину козьего меха, выпил бы и ещё, но запасы были рассчитаны на всех. Пока Эйден копал могилу, пришлось привязать его к дереву. Осёл волновался, кричал, ходил вокруг и норовил лягнуть волкодава. Псы же быстро поняли, что скотина, хоть громкая и вредная, теперь принадлежит хозяину, и жрать её нельзя. Провозившись не больше часа, прискорбно опытный и с хорошей лопатой, Эйден спустил тело на дно глубокой ямы, прочитал, как смог, молитву извечному Лему, и засыпал его жреца. Надеясь, что старик упокоился как следует, обложил получившийся холмик камнями особенно густо, чтобы вернувшиеся звери не потревожили покоя.

Ночевали в пяти милях к востоку, там, где встретили воду. Несколько разломов в скальной породе, длинных и тонких, не шире локтя, цвели радужной плёнкой и пованивали тиной. Своеобразное болотце, узкое, что можно перешагнуть, и около сотни шагов в длину. Непохожее на живописный оазис. Но жажда, как и всегда, была максимально убедительна. Кипятя в котелке воду, Эйден гадал, не пропоносит ли всё его зверьё с такого источника. А если да — обойдётся ли лишь поносом. Гадал, наблюдая, как осёл, нашедший где-то змею, с аппетитным чавканьем втягивал её в пасть. Сильные челюсти работали энергично, гладкая тушка рывками поднималась в топку.

— На здоровье. — Пробормотал алхимик, не торопясь снимать с огня котелок. Осёл поднял верхнюю губу, вроде бы вполне довольный, и снова прильнул к мутному болотцу.

Тухловатая вода и свежая змея, а также жухлая окрестная травка и колючий кустарник, подействовали на скотинку живительно. На утро Ушастый, это имя быстро прилипло к ослу, выглядел помолодевшим и свежим, полным сил зверем. Тягловым зверем, как решил Эйден. Безымянные псы, вне всякого сомнения, единогласно одобряли решение и совершенно не заботились об отсутствии имени. Теперь они могли идти, как им и полагалось по природе, на некотором отдалении, обозревая всю картину унылого пейзажа и держа в поле зрения всё своё куцее стадо. Ветер гнал по тропе мусор, шуршала сухая листва, шелестели ломкие кусты, шептала пыль под ногами.

Как только высокое небо начало сереть, Эйден озаботился поиском достойного места для стоянки. Окружающая сушь пахла так, будто манила новые ливни. Насколько он помнил, а помнил не вполне твёрдо, ведь в прошлый раз тут правил не он, где-то неподалёку была деревенька. Возможно, притаилась меж тех холмов. Можно было рискнуть и дойти, проверить, или же потратить время и силы на оборудование укрытия. Рассудив, что даже найдя деревню — можно не найти крова, он свернул в лавровую рощицу. Толстые жёсткие листья лавра выглядели живее всего здесь. Вечнозелёные, они не поддавались засухам, подтоплениям, умеренным холодам полуострова. Найдя неглубокую нишу в скале рыжего известняка, Эйден нарубил молодых деревьев, приготовив сразу и высокий шалаш, и толстую упругую подстилку. Затянул ветви конусом, покрыл крепким тентом, укрепил на верёвочные растяжки, как только возможно, ожидая ещё и злого ветра. Животные, не хуже чувствующие непогоду, поумерили свою независимость, придержали возможную неприязнь, и вместе укрывались под свесом скалы. Осёл с левой стороны от свежевыстроенного шатра, брезгливо пожёвывая слабо ядовитые ветки, псы — с правой, свернувшись двумя лохматыми клубками в красноватой известняковой пыли, точно выбрав место на склоне, куда не должна была достать вода.

Начавшийся ливень скоро породил ручьи, которые, крепчая и торопясь к низине, за неполный час срослись в один мощный, быстрый поток. В двадцати шагах от шалаша фактически появилась река. Бурлящая вода несла с собой ветки, кружила листья. Эйден, умевший развести костёр хоть в бурю, руками поправлял нагревающиеся камни, будто устраивая удобнее небольшой робкий огонёк. Глядя через него на новорождённую речушку, он, впервые за очень долгое время, «дышал с огнём». Скрестив под собой ноги, обратив к пламени опущенную ладонь правой руки, придерживая предплечье левой, он медитировал или дремал, грезил или планировал.

Очередной рыжий лист, вертясь и мелькая, ныряя и выплывая на свет, пронёсся мимо. Его несло издалека. Как и многие тысячи прочих. Его, Эйдена, несло также. Бурным потоком, тихим течением, порывистым ветром или чужой волей. Салагат говорил об этом. Голосом создавая силу, способную подхватить, погнать, понести вперёд. Куда именно? Что было тем морем, в которое и должны впадать все без исключения реки? Или же не все, ведь некоторые были обречены заблудиться, забрести в безвыходную низину, загнить и иссохнуть меж старых камней. Оставляя после себя только треснувшую скорлупу грязи. Тот лист уже унесло очень далеко, обратно к дереву не вернуться, а весна, что сменит зиму, будет чужой весной. Она перешагнёт истлевшее прошлое не оборачиваясь, не зная жалости и сомнений. Салагата не хватало. Его мудрого слова, голоса, звучащего глубоко в голове, по-собачьи любопытного взгляда.

Гибкая лавровая ветвь качалась перед глазами, ветер гудел в зелёных кронах рощи. Ветвь эта, свежая и сильная, не отличалась от многих других, но была мертва, срублена. Она иссохнет нескоро, и даже тогда останется зелёной, покуда не лишится последних листьев. Мэйбл была живее всех, кого он только знал в своей жизни. И всё же умирала, страдала и чахла много лет подряд. А погибла окончательно, вот ведь слепой случай, от руки мальчишки.

Слепые случайности ослепляли случайных людей. Целыми семьями, как Амато, а то и городами, народами, поколениями. Цветущий край обезлюдел и захирел на глазах. И за странным, изматывающим противостоянием стояли не ветры с течениями, а чья-то осмысленная воля. Кто-то извне решил и воплотил это, осадив полуостров, ухватив Вал точно глотку, стискивая стальной хваткой, давя, но не ломая шеи. За пальцы в железе платили золотом. У Эйдена тоже было золото. Хватит ли его, человека и металла, чтобы разжать те пальцы?

Костёр стрельнул искрами, рой ярко-красных «пчёл», взвившихся над жаром, отразился отсветами в глазах. И тут же пропал, оставив в восприятии неуловимые зеленоватые тропки, быстро тонущие в тенях. Эйден провалился в видениях глубже, снова смотря вслед Гаронду, уходящему вдаль большими скачками. В треске костра слышались многие пожары, его ферма, особняк Дзилано, пылающая дубрава зимнего Эссефа, осаждённый Данас с тревожным набатом. Все эти огни, ослепляющие и губительные в настоящем, стали лишь меркнущим зелёным заревом, рвущимся из-за плотно сомкнутых век.

Он открыл глаза. Близился рассвет, дождь давно прошёл и река мельчала. Выдвигаться самое время.

* * *

Дорога на Лониано жила, свежую коричневую грязь месили десятки ног. Остановившись на пологом склоне, обозревая город и кривую тесную гавань, Эйден решил туда не заходить. В сторону Вала явно ходило достаточно народу, чтобы было кому предложить лишнее. Уже приближаясь к предместьям военного лагеря, он нашёл и полевой госпиталь, и ушлого лекаря, торгующего с телеги. Тот сразу признал коллегу и конкурента, расспросил, рассказал, выкупил по сходной цене всё, что хотел иметь и мог себе позволить. Тюки самого разного сырья, кое-какая алхимическая посуда, готовые снадобья — перешли из рук в руки, к удовлетворению обеих сторон. Эйден не сомневался, что сумеет сбыть здесь всё необходимое, обменяв громоздкие вещи на расположение и сведения, ведь рядом со скоплениями вояк всегда бывали и понимающие, мирные, торговые люди. Однако самого ценного, не поднимающегося слишком высоко над бортами телеги, что тянул Ушастый, он не продал. Как и самого осла, снова сильного, красивого и на редкость длинноухого, хотя покупатель, удвоивший своё движимое имущество за утро, готов был дать хорошие деньги.

— Тебе бы уже не осла впрягать, а целого тяжеловоза. Поищи в Лониано, — советовал Эйден, вспоминая мощного Желтка. — Или у кавалеристов выкупи какую клячу, старенькую под седло, но способную потянуть.

— Да-а… Я ж почему сам тележку пру? Не разумею что ли? Денег ведь хватает, сам видел. Тут непаханое поле, ежели мазями торгуешь. Или саванами. Или же задом. Бравые защитники выели сначала овец, потом коров, за ними волов, опосля и коней. Только у офицеров лошадки-то и остались, но они не дадуть. Найму кого прохожего, допереть до города, там у меня домик, много добра не бывает. Но самому чуть не каждый день от побережья в гору таскать — устанешь. А то может всё ж уступи мне ишака, а? У тебя пара вьюков всего, через плечо и кинешь. У молодого-богатого шаг лёгок.

— Хром я, на ноги невезуч. И к зверушкам привязан. Даже и к этому. — Осёл, почуяв, что речь о нём, а может просто застоявшись, испуганно затопал на месте. Косясь назад и вниз, закричал мерзко, как только и умел.

— Испужался букашки какой мелкой. Смотри, вот так и лягнёт сдуру.

— Не лягнёт. Он и змей жрал, не кашлял, и собак гонял.

— Ну бывай. Не хромай.

— И ты. Под горку осторожнее иди, не покатись с награбленным.

Разжившись кроме серебра ещё и информацией, Эйден шёл, уже зная, куда идти следует. Оплывать Вал морем было опасно, сардийцы могли встретить и юркое рыбацкое судёнышко. Да и большую воду он попросту не любил, опасался, тем более в такие ветра. Миновать два массива непрерывных укреплений, пройдя карсов и наёмников Редакара, казалось невозможным. Если смотреть на подобное впервые и издалека. Вблизи же любой нерушимый заслон и суровая дисциплина могли оказаться ворохом хлама, погрязшим в прорехах и разгильдяйстве. У южной оконечности перешейка, там, где частокол уходил в воду по крутой насыпи, и размещался нужный ему, присоветованный разговорчивым лекарем, пост.

— Я не продам осла, командир. И собак тоже не продам. Они мне нужны. — Эйден стоял в бревенчатом срубе с толстенными стенами и крошечными горизонтальными оконцами, что служил самым крайним южным фортом. Офицер, молодой печальный мужчина, одетый во множество слоёв потрёпанных одежд, смотрел сквозь него, через открытую дверь, вроде бы на оставленных во дворе животных. — А ежели вдруг тебя озноб бьёт, ну так, всякое ведь бывает, то тут я как раз помогу.

— Осёл знакомый. — Лейтенант был болен, вроде бы не слишком серьёзно, но прямо сидеть не мог, тяжело опирался на стол. — Где взял?

— Достался случайно, встретил по дороге.

— Сейчас кликну караул. Придержат, прижмут, спросят настойчивее. Я ведь эту тварь помню. Зверюга саггио. И хрен бы старый кому её отдал. А за грабёж жреца рубят руки. За его убийство — под ним и закопают.

— Я его и закопал. Как положено. Уж ты мне поверь, я в этом понимаю. — Эйден сел, не дожидаясь приглашения, на длинную дубовую скамью. Рассказал о том, как обнаружил давно иссохшего старика со свёрнутой шеей, как схоронил его, глубоко и надёжно, с камнями и молитвой извечному Лему. — Там крикуна этого и подобрал. Он идти не хотел сначала, копытами грозил, кусался. Я не серчал. Зверь верный, разумный. Имеет право скорбеть.

— Жаль деда. — Офицер, похоже, удовлетворился рассказом, смотрел на осла печально. А может просто сам страдал собственной хворью. — Он почти всё это время с нами был, помогал, подсказывал. Только пару месяцев назад уехал, как дошли вести от Маньяри. Направлялся в Высокую рощу, собрать других жрецов, да поехать с ними… как он это сказал… воззвать к разуму. Как-то так. Вот тебе и подмога городу. Отряд стариканов с грязными волосами. И тот не доехал. А никого более не отрядили. Оставить Вал неможно. — Последнюю фразу он будто бы сплюнул. Не зло, а устало, нехотя. Кинул взгляд на приставную лестницу, ведущую во второй этаж деревянного форта, там кто-то негромко копошился, а после осмотрел, наконец, и самого Эйдена. — А это что? Не твоё ведь. Нашёл?

— Трость Амато. И этот тоже пал. На моих глазах, от рук бандитов, при погроме города. Вслепую уложил пару человек. Умирая — смеялся.

— Да что ж… Все они там поумирали что ли?

Какое-то время лейтенант расспрашивал о состоянии Маньяри, о последних событиях, обстоятельствах, настроениях. Много нового он не услышал, но слушал внимательно. Вести, пусть и доходили каждую неделю, всегда были противоречивыми, разрозненными и запоздалыми. Эйден рассказывал спокойно и обстоятельно, хотя, вспоминая всё это молча, ворочался не одну бессонную ночь. Убедительное слово, средство от озноба и жара на чистом спирту, а ещё невысокий столбик золотых монет — сделали своё дело.

— Редакарская марка. — Молодой офицер разложил перед собой столбик золота движением пальца. Снова глянул на лестницу, думая, должно быть, стоит ли с кем-то делиться. — Худшая монета на свете. Пока она в чужих руках. — Он поднёс толстенький золотой кругляш ближе к лицу, плюнул вязко. Потом утёр монету о один из отворотов многих одежд. Глубокая чеканка, зубчатая стена Редакара, блеснула в полумраке, полированная сотнями рук. — С последним ливнем открыло дверку под крутым берегом. Оползнем снесло часть частокола, подсыпало в ров, пока не починили. Пройдёшь ниже по осыпи, там глина, потом камнями. Тебе покажут. Не потопи ослика.

— Старшо́й! — Часовой на вышке говорил на бирнийском с акцентом, очень многих слов не понимал, но хорошо изъяснялся жестами. — Там! Там.

— Что «там», обезьяна безродная? Что машешь ручонками? Ага, ухи. Зубы. Ну ты ещё полай мне. — Когда смуглый парень с вышки действительно пару раз тявкнул, редакарский десятник зашёлся хохотом. Даже передумал бить иностранца. Поругиваясь сквозь зубы, полез вверх по лестнице, посмотреть. — Ага. Действительно. Хорошо показал. Как-бы это… бродячий цирк, вот. Цирк это, запомнил? Чтобы в следующий раз так и кричал мне — цирк. Когда снова подобное увидишь. Я вот даже не удивлюсь. Эгей! Третий пост! Калитку откупорить, кинуть мостки. Да побольше. Цирк с белым флагом.

Часть стены из вертикальных, заострённых сверху брёвен, монолитная и непоколебимая с виду, ровно отъехала в сторону. В проёме показались солдатские любопытствующие лица разных оттенков. Ухмыляясь и болтая, вынесли дощатые щиты, кинули через ров. Вперёд вышел важный десятник с каменно-серьёзным лицом.

— Нормально. Пойдёт. — Оценил он щиты, потопав, пройдя из стороны в сторону. — Заходи, артист, — обратился он к Эйдену, — но псов держи крепко. У меня тут куры. Удавят — удавлю.

Пройти оказалось ну очень просто. Его проводили подальше от первой линии укреплений, мимо курятника, свинарника и плотно набитых в тесную загородку овец. Видимо здесь, на самом краю редакарских укреплений, был свой скотный двор, максимально удалённый от позиций командования из-за своего шума и запахов. Миновав ещё пару рвов и частоколов, здесь мостки лежали почти всегда, Эйдена привели к чину постарше. Тут он и изложил суть дела. Суть была нехитра. Никем не уполномоченный, не имевший никаких посланий или приказов, он шёл сам, по личному своему разумению, и хотел видеть самого высокого командира. Лично. Пришлось не раз повторить и немало подождать, но золото снова сделало своё дело, чрезвычайно верно, надёжно, точно и своевременно.

— Входи-входи, присаживайся, не тушуйся. — Раос выглядел сразу радушно-заинтересованным и вкрадчиво-опасным. Здоровый, как бык, если говорить о физической мощи, он был при этом тяжело болен. Часть лица его, нос и уголок рта, скрывала повязка из кожаных ремней и красного шёлка. — Доложили, будто карская кавалерия наступает. Шутники, мать их етить. Смеются, мол, соседи поиздержались, в бой идут на ослах с собаками. А как сказали про белый флаг — аж испугался. Неужто, думаю, сдаются? Ты как прошёл, мастер Эйден?

— Не думал, что имел честь познакомиться ранее… — Эйден был удивлён, но раз пока всё складывалось так удачно, действительно не тушевался. — Должно быть, лечил вас когда-то? Сам не упомню, но приметить меня, как соратника, как солдата, едва ли мог кто-то так высоко.

— Никаких «вы», я тут один. И вопросы задаю только я. Один.

— Прошу простить. Прошёл легко. Вежливо попросив. Ровно также пустили и сюда, к тебе. Золото и учтивость проведут там, где не пройти верхом. Даже при лёгкой нехватке оных.

— Ладно-ладно. Расшаркался. Вежлив. Я не серчал. Давно бы уж подали пива, видят же — гость. И дело к обеду. Ну что за ленивые девчонки? — Раос хлопнул по столу, из-за полога за ним выскочили две девушки, в открытую дверь заглянули стражники. Все одинаково робкие, с заранее виноватым видом. Командующий нетерпеливо взмахнул рукой, прогоняя наёмников и показывая на возмутительно пустой стол. — Вот, как немного не в духе, слетаются всеми на каждый чих. Чем раздражают ещё и больше. Уж и пёрнуть страшно, подымут пару тыщ по тревоге.

Пока накрывали стол, Раос лениво рассуждал о погоде, настроении и их взаимосвязи. Эйден украдкой разглядывал обстановку полузамка-полушатра, отмечая яркие излишества, крикливую роскошь полотен, гобеленов и драпировок, их контраст с суровой функциональностью тёсаного камня и толстенных дубовых колонн. И здесь, и на карской стороне, тысячи вековых дубов нашли свою смерть.

— Думаешь, тут было покрасивее, пока мы не пришли, верно? — Раос не стараясь подмечал взгляды и мысли. Взяв с блюда хорошо зажаренную перепёлку, макнул её в чесночный соус, и стал аккуратно отщипывать зубами небольшие кусочки. — И это правда. Деревья были хороши, так массивны, величественны. Держи птичку. — Он подвинул блюдо ближе к гостю. — У ваших есть какая-то поговорка про лесорубов. Так вот это, — здоровяк стукнул кулаком по колонне, наотмашь, без заметных усилий, но в зале загудело, — и есть щепки. И есть не только они. И уж долго летят.

— Я сам не сказал бы лучше. — Подвернув неторопливо рукава, Эйден тоже принялся за еду. Куропатки выглядели прекрасно, но мясом птицы его было не удивить. Разломив пополам ещё горячий пирог и найдя там сало с бобами, он с удовольствием зажевал. — Не прими мои слова за лесть, радушный хозяин, но ты — настоящий образец, не только гостеприимства, но и проницательности. И не только их.

— Лесть, ежели достаточно искусна, от правды неотличима. Как любая хорошая ложь, она должна из правда произрастать. Ты вот говоришь правильно. Ведь я искренне рад принимать тебя, и чему обязан такой радости — понимаю вполне отчётливо. И про… образцы… готов послушать. — Он потянул пальцы к запечённой рыбе, белое мясо рассыпа́лось в руках. — Излагай. Можно не кратко.

— Мне позволено будет и спрашивать?

— Уже спросил. Продолжай.

— Зайду с того края, который мне лучше знаком. Прежде, чем просить услуги или совета, разумно и самому что-то предложить. Попытаться дать. Пусть даже у меня не так много, как хотелось бы самому. — Запивая пирог вином, добрым сардийским, какого не пил давненько, Эйден в красках и подробностях рассказал о молодом воришке, что пытался пробраться в их мельницу и в итоге сбежал без уха. Потом о других своих пациентах, терпеливых и не слишком, и просто о разных профессиональных наблюдениях. При Маньяри было что наблюдать. Завершая предисловие, он упомянул и карского лейтенанта, одетого теплее, чем следовало бы, и с трудом держащегося за стол. — А теперь, отвлекаясь ненадолго от своей истории, я спрошу о твоей. И позволю себе напомнить, лекарю стоит отвечать честно и открыто или не отвечать вовсе. Те девушки, что пекут столь чудесные пироги, с тобою давно? Больше месяца? Ты ведь пользуешь их не только кухарками, верно?

— Конечно. — Мрачно подтвердил Раос. Он перестал жевать на секунду, тяжело посмотрел в сторону. — Значит они, поганки. Не зря я тех, предыдущих, отпустил. Или зря… это ж другие.

— Кого, прости, отпустил?

— Да тех баб, что служили мне ранее. До этих. — Он повозился рукой в районе затылка, распуская узелок. Устало стянул с лица повязку, разглядывая недовольно её испачканную изнанку. Открывшаяся картина не предвещала ничего хорошего. Носа практически не было, белёсый остов неровных хрящей сочился гноем, угол рта тоже гнил, приоткрывая десну и зубы. — Старых шлюх я отпустил с обрыва. Заподозрив, что сие их рук, или не рук, дело. Но ты, мастер, заподозрил именно этих? Сейчас я их выспрошу.

— Подожди. — Эйден остановил встающего было Раоса. Алхимик действовал быстро, уверенно, перехватывая инициативу, чтобы никто другой здесь не торопился. — Успеешь, послушай сперва меня. И не вертись, дай осмотреть. — Он щелкнул пальцами перед лицом кондотьера, привлекая внимание, приказывая повернуться на свет. — Замри.

Участки подкожного жира и лицевых мышц будто таяли, как прошлогодний снег, делая кожу мелкобугристой. Капли сукровицы блестели по краям незаживающей раны, проступая в вечно рвущихся трещинках. Плоть тлела, гнилостный душок ощущался, но далеко не так сильно, как можно было бы ожидать.

— Смотрели уж многие. — Раос говорил негромко и всё ещё не шевелился, подчиняясь указанию медика и надежде. — Сошлись на том, что не проказа. Само собой — не чума. Один пытался прижечь, не помогло, ну так я его тоже прижёг. Говори, что знаешь и думаешь.

— В Маньяри есть это. И люди мрут. Но, ты пойми в чём вся соль, болезней десятки, быть может — сотни. И многие приходят вместе, маскируются одна под другую, перетекают в новые формы, видоизменяются. Да и больные все неравны. От чего именно мрут — никогда точно не знаешь.

— Как сказать. Те, которых спихнул с обрыва, наверняка умерли не от голода.

— Может, зря спихнул. Я не могу утверждать, что виновны шлюхи. Даже не уверен, что это хворь. — Эйден рассказал про Дахаб, про проклятие шепчущего и выжженное клеймо на груди, не уточняя, чья была грудь. — Человек, что поведал мне всё это, хорошо знал тонкую алхимию. И жил с голыми костями много лет.

— А теперь помер?

— Да.

— От этого своего… проклятия?

— От удара саблей.

— Ну… — Раос усмехнулся коротко, он снова владел собой, — такая беда и для наёмника не редкость. Не самая плохая смерть. И ты верил этому человеку? Веришь теперь?

— Не знаю. Не думаю, что всё это было ложью. Но не обязательно лгать намеренно, можно и заблуждаться. А можно и тронуться умом, на фоне пережитого, страданий, пьянства. Несколько причин так же могут срастись, рождая общий непредсказуемый результат. Много ли среди твоих людей больных? Больных схожим образом? Как могла зараза, коли это она, пересечь Вал, все ваши рвы и стены? Чуму разносят крысы, не ветер, как считают многие, а значит…

— Где сейчас артефактик? — Кондотьер, вроде бы слушавший внимательно, остановил поток предположений грозным жестом. — Где Аспен?

— И его знаешь?

— Боги. — Рявкнул Раос. Он хлопнул себя по лицу ладонью так, что из раны аж брызнуло. — А ты всерьёз думал, что ко мне пускают всех подряд? Видал там, за дверью, очередь любопытных бабок, странствующих факиров и торговцев нитками? Дал денег парням, чтобы проводили. — Громкий смех прокатился по округе, пугая людей и животных. Для того и был предназначен. — Ты удивительно наивен, паренёк. А те жадные сукины дети, что стрясли с тебя скудное золотишко, молодцы. Ценности нельзя оставлять простофиле. Все мои посты давно готовы пропустить бородатого артефактика со спутником, конными али с телегой, не проверив — не подняли бы руку ни на кого хоть чуточку схожего. Тебя узнали в лицо, наши видели ещё в Редакаре. Так что, где он?

Простой и прямой план, намерение действовать по обстоятельствам, готовность импровизировать и приспосабливаться… Всё это и изначально выглядело шатко, неубедительно. Теперь, когда ткнули носом, Эйден ещё отчетливее осознавал абсурдную наивность своих надежд. Однако, у него хотя бы были надежды. И нос.

— Наши пути разошлись. В последний раз я видел его… не скажу точно, пару месяцев назад.

— Не вынуждай тянуть слова клещами, парень. Ты мне нравишься, но и клещи у меня есть. Бородатому недомерку я не враг, напротив, уважаю его, как матёрого специалиста, редкого мастера.

— С оценкой не поспоришь. Аспен собирался встретиться с леммасийскими толстосумами и отплыть из гавани Лониано. Не знаю, вышло ли, но с тех пор мы не встречались.

— Вышло. — Недовольно подтвердил Раос, в задумчивости царапая стол птичьей костью. — Здоровенная трирема под флагом Леммаса заходила к ним в порт, как раз два месяца тому. Сардийцы, те, что за Редакар и держат блокаду морем, получили приказ впустить и выпустить. Не трогать, не приближаться. Приказ был от Боргранда, оспаривать никто не решился. Гномы точно были на борту, и много. Я подозревал, что там может быть и маг, но проверить возможности не было. Судно ушло быстро, на вёслах, мимо Редакара и до леммасийских берегов. Моих людей там нет, все заняты здесь.

— Отправишься искать его?

— Ты ведь не думаешь, что я по собственной воле и на свои деньги угнездился в этих холмах? — Кондотьер утёр от жира рот, расстегнул рубаху, вывалив пузо, и откинулся на своём деревянном троне. — Вижу, переживаешь за карских малюток из этого своего притона… то есть хм… приюта. Но ведь я, клянусь честью, ни одного ребятёнка в жизни пальцем не тронул. Карского уж наверняка. И даже если всё и всех брошу, и бегом отправлюсь до Леммаса, а там продолжу бегать обезглавленной курицей, твои тощие сопляки не заметят. Ни холодно, ни жарко. Да, Аспен запомнился мне толковым дядькой, как-то раз подлечил меня от чего-то попроще. И в целом он на знающего походит, внушает, так сказать… Что делать с этим, — Раос шмыгнул двумя провалами ноздрей, звук получился свистящий, резкий, — толком не знаю. Думал, может артефактик знает. Или ты?

Эйден снова, ещё более подробно и обстоятельно, разъяснил всё, что знал и думал о проклятии или болезни. Он и сам не мог быть уверен, что именно носила с собой Мэйбл, как распространяла и сдерживала это, многие годы сохраняя не только жизнь, но даже красоту.

— В конце концов, — подытожил алхимик, — я не знаю даже, зацепило ли это и меня. Зараза может переходить с касанием, дыханием, как угодно. Смотря, что это за зараза. Если же речь о магической технике, что-то связанное с некромантией, быть может, что-то дахабское, в чём я и вовсе не силён… Когда и как проявится, сколько суждено, сколько осталось… Дело случая. Как всегда.

Раос наполнил свой любимый рог густым элем. Отпил задумчиво. Погонял горький напиток за щеками, проглотил, ощущая, как глоток устраивается в объёмном животе. Указал толстым пальцем на собеседника.

— Так и знал. Так и знал, что вы, грязное колдуньё, ещё и гадкие мужеложцы. — Он расхохотался, прогоняя уныние и оповещая лагерь, что унывать не думал. — Оттарабанил, значит, какого-то старого дахаба, а всем теперь страдай. Ну или он тебя. Кто вас, колдунов, разберёт. Поражает дерзнувшего овладеть тем, чем не удалось владеть старику? Так ты сказал?

— Она сказала. Но была пьяна и напугана. Мало ли…

— Да ваш грёбаный говорок трезвому и не осилить. Бог с ней, с бабой. И с бабами. Позже решу, казнить своих или отпустить. Благо, скалы никуда не денутся. Ты мало пьёшь, мастер Эйден, никак брезгуешь? Или боишься сболтнуть чего?

Эйден отстранился от еды, сам налил себе уже распробованного вина. Не стесняясь, до самых краёв. Прикрыв глаза от усталости или удовольствия — выпил одним махом, будто вливая в пустую бочку. Снова наполнил кубок с чисто мальчишеской бравадой, даже не порозовев.

— Х-хе. Другое дело. — Одобрил Раос. — Вижу — из наших. Не люблю тех, что клюют робко, и пьют, точно украдкой. Но со мной тебе всё одно не тягаться. Не тот вес, не тот опыт.

— Раз угощаешь, грех не попробовать. А о наших… Ты всё говорил про поговорки, про говор, сам-то, выходит, не бирниец, так откуда будешь? Слушая тебя, даже и после эля, ни акцента, ни намёка не разберу.

— В Бирне таких не делают, это точно. Здесь худосочные плоские бабы и злые сутулые мужики. Я из Золотой долины. — Дальше он нараспев продекламировал несколько фраз, которых Эйден не понял. — А ты не вслушивайся. Не разбирай звуки. Наш язык — он плавный, тягучий, сам льётся, неся естественные общие смыслы. Я говорил о истинном живом золоте, о его живительной силе и славе. Даже этот самый эль, плесни и себе, кстати. Да плюнь ты это вино, кислятина! И этот эль, говорю, сварен из нашего собственного зерна, такого не найдёшь больше нигде в мире, негде такое не нарастёт и не вызреет. А уж на таком эле, на таком хлебе — естественным образом растут и самые лучшие люди. — Раос смеялся, отвлечённым хвастовством отвлекая себя от прочих мыслей. — И я не шучу. Ну то есть не вполне и не только. Здоровый и крепкий муж вырастает не внезапно. Он крепнет с годами, сызмальства питаясь вдоволь, согреваемый добрым солнцем, обдуваемый свежими ветрами. Пахать, сеять, ходить за плугом с волами. Раздаёшься ввысь и вширь в самых правильных местах. — Он ещё какое-то время восхвалял родные просторы, напоминая сразу всех прошлых собутыльников, во хмелю тоскующих по дому. Рисовал бескрайние поля пшеницы и ржи. Потом, как ни старался взбодрить себя, стал снова вязнуть в беспокойном ворчании. — Так расписал, что и засомневался, а стоило ли уходить. Из дому. Родные края. Вроде и опостылели, порядками своими особенно, а протаскавшись бродягой по свету, понимаешь — не так там было плохо, не так уж в чужих краях хорошо. Да вот как раз было тут, недавно… Или давно, уж несколько месяцев с тех пор прошло. Я тогда только заметил все эти, как ты сказал, проявления. Симптомы. Почти собрался скоропостижно помирать. А мои молодцы, из старших, уже и приглядывались, шныряли, думая, как чего делить. Оптимистичные шакалы. Но их надежды и чаяния живо рассеял. Собрал самых нетерпеливых, да и повёл в атаку. Сам, разумеется, впереди. Бойцы должны видеть вожака в деле, знать его силу, бояться поболе врага.

Жирная ленивая муха, осоловевшая на холоде, кружила у самого лица кондотьера. Вероятно, всё не могла решить, интересует её больше эль или грязные потёки обветренной язвы. Раос остановил на ней взгляд, к тому времени уже тяжёлый, серьёзный. Быстро хлопнул в ладоши, с такой силой, что мог бы ранить и человека, не то что размозжить муху.

— Вот так я их. Точно так. Те, что при штурме выжили, присмирели заметно. И с тех пор зубов не показывали. Пока. Но ведь речь не о том. Знаешь, кого я встретил за карскими укреплениями? В тот раз мы вошли глубоко, показывая удаль врагам и друг другу. Рубились крепко, с плеча. И схватился я с крепышом, коих средь бирнийцев и карсов почти не бывает. Хороший такой сучёныш, массивный, вонючий, точно боров. Чуть не пришиб меня деревянным молотом. Умирая, а я пробил его сбоку дюймов на десять, прорубив рёбра, вспоров лёгкое, тот здоровяк принялся меня душить. И ругаться по-нашему. Шутка ли, услышать родную речь в такие моменты? Как обмяк, бросил руки и, должно быть, обгадился, он простонал кое-что… Далеко от дома. Вот и выпьем за дом, уж в который раз. И за тех, кто помер, не успев вернуться.

Спросив себе бумагу, перо и чернила, Эйден принялся писать. Неловко, не имея должной привычки, но аккуратно, старательно, он выводил букву за буквой. Медленно и отрывисто поясняя, что и как купить, изготовить, применять. И хотя сам вовсе не был уверен, что его средства помогут, не упустил ни единой мелочи.

— В этих бумагах теперь тома. — Подытожил алхимик, заканчивая. — Тома и годы, не только мои, но и людей куда более опытных. Толковый аптекарь смешает всё нужное по рецепту. А можно даже и самому, если точно, внимательно. Тысячелистник не должен быть пересушенным, а мирра лучше всего меланорская, это я тут тоже пометил. Анис с белладонной использовала и она, про это подробно описал здесь, с ними особенно осторожно. И, конечно, всё это может не сработать.

— И что же будет? Совсем голова отвалится?

— Мясо вполне может сползать лоскутами. Видел такое. Всё тело может ныть, рассудок мутиться, дерьмо — вываливаться. А может и нет. Что бы это ни было, с ним возможно жить годами. Не всем и каждому, должно быть, и не без алхимической поддержки, но возможно. Дело случая.

Раос потянулся к бумагам перед ним, перебрал листки, близоруко щурясь и шевеля губами. Аккуратно натянул повязку, с которой походил на боевито раненного в лицо. Допил эль, отбросил рог, энергично поднялся.

— Наш общий друг, — проговорил он, — трудяга Аспен, как-то здорово проигрался мне в кости. От коварно-любезного предложения удвоить и отыграться — отказался. Надо уметь вовремя встать из-за стола. Так он сказал.

Канделябры в оплывшем воске, давно зажжённые и коптящие, давали много трепещущих теней. Пара огарков даже погасли от резкого движения, вздрогнув неверными огоньками. Шипящий фитиль испустил вонь палёного пера.

— Мне нужен совет. — Эйден смутился, толком не зная, чего просить. — Протекция перед главами Лиги. Рекомендации к тем…

Подняв тяжёлый бронзовый подсвечник, Раос на мгновение замер с ним в руке. Отвязал от пояса кошель, ухнул на стол перед Эйденом, и, свернув трубкой листы, молча удалился вглубь своего замка-шатра.

Эйден проводил его взглядом. Когда парчовый полог опустился и успокоился, в главном зале стало темнее. Догорали последние свечи. Он взял оставленный кошель и также молча вышел прочь.

* * *

Снова бирнийская земля. Уилфолк — сильнейшее из графств, вечно враждующих соседей. И, высоко надо всеми, рассевшись нагло, раскинув длинные руки, свободный город Редакар. До его стен, действительных, толстых и каменных, было ещё далеко, но «руки» заметны и здесь. Частые трактиры и постоялые дворы, чьи окна светились жёлтым в ночи, были видны один от другого. Взойдя на пригорках и перекрёстках, примостившись у ручья или излучины реки, они матерели, обрастали строениями помельче, кладовыми, конюшнями и лавками, иногда дозревая до полноценных деревень. Всё это живое, неспящее хозяйство росло и развивалось в тени зубчатых стен. Тех стен, что чеканили на золотой редакарской марке.

Устроившись на взгорье, видя с высоты сразу несколько работающих заведений и рябящую в лунном свете речушку, Эйден считал деньги. Это всегда успокаивало, ободряло. В его кожаном футляре для монет уже не было места серебряным тейлам, оба желобка заполняли плотные столбики золотых. Малой части такого добра легко бы хватило, чтобы снять лучшую комнату с мягкой периной, задать ослу целый стог сена и накормить собак чистой вырезкой. Но он, как и псы, упрямо жевал последнего вяленого журавля, а Ушастый глодал кустарник где-то поблизости. Почему-то никто не спал. Ни здесь, на взгорье, ни там, внизу, у самой реки. А ведь едва ли всех в округе мучала совесть, за оставленных где-то позади детишек, женщин и всяких стариков.

Как называлась эта река, мелкая и спокойная, Эйден не знал. Должно быть — один из незначительных рукавов Севенны, отошедший у самого моря подальше от главного русла. Значит, если идти вверх по течению, можно было добраться и до Каменных бродов, границы между Уилфолком и Хертсемом… Вот уж куда точно идти не стоило.

Неподалёку в тёмном ельнике ухала сова. Он бы мог уронить её даже не глядя. Чтобы заткнуть, завялить или просто от скуки. Мог, если бы крепко постарался, подпалить ельник, прямо отсюда, не вставая с камня. Полыхнуло бы так, что рассвело бы и в Редакаре. Или нет. Границы возможного, пределы собственных сил и намерений, казались ещё менее ясными, чем серебристая рябь неизвестной речушки.

Отыскав случайно кремниевую глыбу, с характерными резкими сколами, Эйден тюкал по ней торцом трости старого Гаспаро. Звонко щёлкало, вылетали мелкие искры. Подобрав острый каменный отщеп, он проверил пальцем рваное ребро. Острое. Кровь выступила быстро растущей каплей. Солёная на вкус и почти чёрная при лунном свете. Подумалось, что очень многое происходит напрасно, неосмысленно, само по себе. Расколотые зря камни также и режут, зря. Он будто снова видел всю кровь, что пускал и проливал напрасно. Должно быть, в голове ещё шумел эль.

Руку защекотало. Кольнуло, точно иглой, потом ещё и ещё раз. Кожу в нескольких местах стало щипать. Запалив дыханием огарок свечи, Эйден рассмотрел крохотных нападавших. Муравьи, жившие под кремниевой глыбой и растревоженные среди ночи, отчаянно впивались куда только могли. Бегали по сапогу, карабкались по штанине, норовили заползти в рукав. Самоотверженные, храбрые букашки. Он поднялся, отряхивая насекомых и потягиваясь, смотря вокруг, но не видя, не замечая ничего. Муравьи, скала, острые осколки камня, всё это напоминало другое место, руины забытой башни на крутом берегу. Хорошее, в общем-то, место. Там и думалось как-то живее, и смотреть вперёд было проще.

Под утро двинулись. По нахоженному, широкому тракту, ещё до рассвета встречаемые и обгоняемые путниками. По обеим сторонам к дороге вплотную подступали поля, сады и огороды. Самое ценное и часто воруемое — огорожено плетнями и частоколами. Вместе с канавами для отведения лишней воды, всё это походило на укрепления Вала в миниатюре. Заграждения, траншеи, даже пугала-часовые. Вороны, беззастенчиво сидевшие на жерди, изображавшей руки пугала, переругивались между собой, поглядывали на проходящих и жидко гадили на потрёпанный кожушок, единственное одеяние неподвижного «караульного». И такой вот «мундир», насквозь сырой от росы, в чёрных пятнах плесени и белых потёках помёта, всё же соблазнил одного из прохожих.

Нищий парень, одетый сразу в две рваные рубахи разно-линялых цветов, просвечивающих в хаотичных прорехах, отогнал хлопками сонных ворон. Рванул вверх и на себя шест, тело пугала, повалив всю незамысловатую конструкцию, какое-то время возился, раздевая павшего сторожа, и, вытряхнув с силою кожушок, нарядился в него сам. Не оставив без внимания и остальные трофеи, подобрал шест, весьма и весьма путёвый посох, и даже старую, толстокожую тыкву, служившую ранее головой.

— Невелика добыча. — Отметил Эйден, неспешно проходя мимо. — Замёрз и оголодал?

— Да не очень. — Легкомысленно пожал плечами парень. Он улыбался чуть придурковато, показывая неполный комплект зубов. — Но и бросать такие вещички нехорошо. Всё одно пользы нет, вороньё не боится. А мне, глядишь, пригодится.

— Пусть так. Посох хорош. Кожушок в ручье прополоскать, над костром просушить, сносу не будет. А вот тыкву бы я бросил, пожухла совсем.

— Э-э хитрый. — Парень рассмеялся, зачесал насторону сальные патлы. Погрозил пальцем. — Так и скажи честно, самому приглянулась. Местные всё остальное уж убрали считай, ничего почти и не найдёшь, ничего не валяется, не лежит плохо. А последнее — всегда дороже. Давай, уступлю за медяшку. Накормишь скакуна своего, да сам похрустишь.

«Скакун» мерно шагал за Эйденом, запряжённый в телегу, шевеля длинными ушами и подмечая проплывающие мимо кусты кизила. Следом шли собаки. На большой дороге, в окружении людей, они вели себя спокойно, не подавали голоса, не лезли под ноги.

— Давно я не ел сырой лежалой тыквы. — Признался Эйден. — Но вкус помню. Не возьму и даром.

— Кто б мне такую подарил. Ладно, дядь, не хочешь торговать — просто так дай, а? Медяшку. Хлеба куплю. А то и пива.

— Нету медяшки.

— Э-э-э… — протянул сочувственно паренёк, — понимаю. У всех сейчас так. И ладно самому выходить не жрамши. А скотинку жаль. Давай так. — Щербатый поотстал немного, поравнялся с телегой. Шваркнул о её борт тыкву, ловко и уверенно, разбивая точно пополам. — На! Возьми, не отказывайся. И осёл пожуёт, и собачки, на осла глядя.

Волкодавы настороженно обходили щедрого нищего с двух сторон, то ли отрезая ему пути к отступлению, то ли не желая слишком приближаться к чудаковатому. Эйден вздохнул глубоко и устало. Отказать теперь он бы не мог.

Перейдя вброд речушку, воды было совсем немного, по щиколотку, вышли к живописной полянке у кромки соснового бора. Сотни две шагов от большой дороги, втрое дальше постоялый двор, солидный, в два этажа, а здесь было тихо, журчала вода, шептали на ветру сосны. Остановились на завтрак. Эйден, успевший до того закупить лепёшек и варёных яиц, раздал всем одинаковые порции. Парень, представившийся Луко́й, принялся за угощение с аппетитом и усмешкой.

— Ладно псы, — говорил он, — этим яйца любить положено. Птичьи есть, свои полизывать, неприятельские — откусывать. Но как скорлупкой хрустит ишак — вижу впервые.

— Ему волю дай, и цыплят бы стрескал.

— Да, жвала что надо. А лепёшки, как и яйца, ещё тёпленькие. Небось первым купил. Спасибо ещё раз, спасибо огромное, горячее и… — Лука запнулся, гыкнул и продолжил — и сердешное. На и тыковкой закуси, не пропадать же добру.

От тыквы, что так и не бросил, он отхватил четыре ломтя, орудуя мелким, почти незаметным в руке ножиком. Один гордо вручил Эйдену, потом прошёлся, разложил другие три перед зверьми. Волкодав с подозрением покосился на оранжевый кусок, понюхал, из вежливости лизнул. Второй сделал вид, что подношения не заметил, отвернулся и лёг. Только Ушастый подобрал тыкву губами сразу же, сочно и бодро захрустев. Он уже совсем восстановился, набрался сил и выглядел самым активным в компании.

— А чего ж сам не ешь. — Поинтересовался Эйден, откладывая вялый ломоть в сторонку. — Точно за лакомство и сойдёт. Как раз бродить начала.

— Так я наелся. Сыт. Да и пахнет она уже. — Лука выглядел простым, как долблёная тыква. Часто улыбался, смотрел открыто, доверчиво, то и дело ворошил непослушные волосы. Ему, пожалуй, не было и двадцати. Грязные, чуть опухшие от холода и сырости руки выдавали бродягу опытного, привыкшего к непогоде и жизни под открытым небом. — Расскажи лучше, куда идёшь и откуда. Да давай костерок разведём, погреемся. Всё одно не торопимся.

Эйден не был расположен рассказывать. Благо, собеседник и не собирался слушать, сам болтал без умолку. Пока Лука лазил в сосняке, треща хворостом, он похохатывал, радуясь особенно хорошей ветке, возмущался слишком колючей хвое и нараспев хвалил свой новый кожушок.

— Сейчас займётся. — Говорил он, высекая искру на «жжёнку», особым образом обугленную тряпочку. — В этом я мастак. Мастер. Огонь могу добыть хоть в пургу, хоть в ночи. Даже и случайно однажды сарай сжёг. А ты?

— И я. И в пургу бывало.

— Во-от! Здесь два мастера! Успех неминуем.

Жжёнка должна была ловить искру лучше хлопковой ваты, расходиться сеточкой тления, разгораться легко и сразу. Такие тряпицы готовили специально, сжигая без доступа воздуха в железном сосуде, в лампе или закупоренном котелке. Беда в том, что жжёнка была совершенно и безнадёжно сырой, как и всё, что было у Луки или на нём.

— Сейчас только искорки займутся. Только поярче что мигнёт. — Юноша шкрябал обухом ножика по огниву, искорки сыпались, но тления всё не получалось. — Вот. Почти-почти. Подуть немного и всё. — Он дул натужно и бестолково, иногда даже брызгая слюной. Поначалу смотрелось смешно, но понемногу становилось скорее грустно. — Аж голова кругом. Так стараюсь. А когда достаточно постараешься — наверняка своего добьёшься. Так люди говорят.

Совсем неслышно, на выдохе, Эйден протянул нужное заклинание. Подходящее перекрестие ветвей зачадило, хвоя с треском разгорелась, сразу запахло смолой. Лука аж подпрыгнул от радости, потирая слезящиеся глаза и красное от натуги лицо. Он гордился костерком среди росы так, будто вокруг свирепствовала буря.

— Вот. Стоит только достаточно расстараться. А подкину сразу целый ворох, полыхнёт, как Данас в те года. И курточку прокопчу, просушу, всё приятнее будет пахнуть. Не мной, не сыростью, а дымком да хвоей.

— Как ты сказал? — Эйден чуть подался вперёд, думая, что послышалось.

— Вонь, говорю, отбить бы. Ты верно советовал. Только стирать не стану, холодно и…

— Нет, я не о том. Про Данас.

— А что с ним?

— Да чтоб тебя! — Алхимик аж стукнул по земле кулаком, закатил глаза, простонал что-то невнятное и нелестное.

— Да понял я, понял. Шучу так. Чего завёлся-то? — Лука настолько походил на дурака, что, возможно, им не являлся. — Шутить-то про Данас уже можно. И время прошло, и сам ногами прошёл немало, от места и очевидцев порядочно отойдя. А как город горел, я изнутри видел и даже сам тушить бегал. С ведёрком жестяным во-от такого размера.

— Хм… и я видел, и я тушил. Это сколько ж тебе было?

— Ну, точно не скажу. — Парень загибал пальцы, но не факт, что умел считать. — Сейчас шестнадцать, а то и все семнадцать. Но может и поменьше. Тогда, получается, мне было вот сколько.

Показав неопределенным образом скрюченные пальцы, Лука плюнул на это дело и обозначил примерный рост. Где-то по пояс. Эйден и сам пытался сосчитать даты. Не без труда. Выходило, что Данас, осаждённый войсками Хертсема, горел уж лет шесть назад.

— Мир тесен. — Отметил он, смотря влево и вверх, что-то припоминая. — Так значит, ты из тех мест? Давно видел Данас? Мирт, Кумрун, Кролдэм? Как там сейчас?

— Из тех. — Лука кивал как-то неуверенно, неопределённо. — А сейчас там… меня нет. И значит, знать я могу, лишь как оно там было. А было хреново. Потому-то я и здесь. Ушёл, пока не забрили. Подрос — и ушёл.

— Разумно. Всё воюют?

— Ещё как! Но, должно быть, не так, как раньше. Но от того ли, что к зиме дело, или же с годами притомились — не могу знать. А может, с высоты теперешнего роста и вся война выглядит помельче.

Эйден одобрительно ухмыльнулся. Лука не был особенно высок, но, вероятно, особенно глуп тоже не был. Разговорились. Про Посс, О́кдлоу и Лидхем, про Колючие холмы, про военные лагеря, разбитые тракты, голод и нищие толпы, бегущие в разные стороны от любых знамён. Эйден несколько раз посылал Луку до ближайшего постоялого двора, за пирогами, сыром и, в основном, за пивом. Тот даже припёр здоровенный мешок картошки, хвалясь, что отдавали недорого. Пекли в золе, кормили псов корками от пирогов, бранили осла, стащившего полголовы дорогого сыра.

— Знавал я одного пивовара, — рассказывал Эйден, полулёжа на куче сухой хвои, как на перине, протянув ноги к костру, — как раз тут, неподалёку. Не только варил интереснее, чем эти, что на постоялом дворе, а ещё и говорил так — заслушаешься. Чего только в пиво не совал, творец-извращенец. Злее меня алхимик, хоть и пивовар. А это что? Жидкая скука, ни кислинки, ни горчинки, хоть в голову бьёт.

— Ага, я тоже слышал, что в пиво иной раз суют. За что и биты бывают. И ты вот прям настоящий алхимик? Это как ворожей, только колдун? Когда все тузы в колоде? Покажи!

— Да ну тебя. Я б показал, да точно не на картах. При чем тут карты вообще? — В хорошем подпитии, прыгая, или скорее переваливаясь с темы на тему, он скоро чертил карту палкой на сырой земле. — Во-о-от отсюда и через Слепые озёра, пешочком, хромая. Потом была То́хма. Потом уже один, снова лесами, до самой границы. А там Посс, большой лагерь, и снова компания.

— Ловко рисуешь. И ходишь много. А тут что?

— Шишка.

— А это?

— Тут Лидхем. Но могут быть и неточности. Хоть никто из присутствующих не оспорит. Кинь Ушастому горбушку, а то скалится жалобно. Ишь, не жрёт, морда, сыру объелся. А пироги ничего. Ел такие недавно. У одного большо-о-го человека.

— В смысле такого? — Лука задрал подобродок, пытаясь выглядеть важным. — Или такого? — Надул щёки, раздвинул локти, силясь выпятить тощий живот.

— Да.

— И что человек? Небось добрый, раз угощал. Люблю добрых людей. И угощения.

— Да вроде не злой. Хоть и убийца. — Эйден пальцем отодвигал тлеющую хвою от своей лежанки к огню, рискуя вспыхнуть по-настоящему. — Говорил о всяком таком. Умирать не хотел. Про земляков вспоминал. Прирезанных. Сам убил, да и вспоминал.

— Ну так точно добрый. — Показывая в улыбке пустые лунки бледноватых дёсен, Лука выглядел грустным, взрослым и каким-то изношенным. — Ведь без худа добра не бывает.

— Всего трижды сбегал за кувшином, а сколько мудрости. И так всегда. А ведь трезвый — дурак дураком.

— Ага. И я тоже.

Казалось, что близлежащие предметы, телега с тюками, пасущийся осёл, спящие собаки, расплываются, подёрнутые влажной дымкой, а всё, что достаточно далеко, наконец видится чётко. Тяжёлая и уютная тишина, навалившаяся со всех сторон, укутывала, согревала, давала заглянуть дальше. За горизонт. За подножную мелочную суету, что забирала на себя всё внимание и силы. Постепенно становилось яснее. Виделось ярче, ощущалось понятнее. До того он всегда шёл за кем-то, либо плутал. Не имея возможности и потребности выбирать, решать, ориентироваться. Теперь выдавался случай взять на себя ту ведущую роль, которую он примерял во снах, в мечтах и кошмарах. Можно было выучить парня, выдернуть из нищеты, увлечь за собой. Показать, помочь, направить. И такому, первому, идущему впереди, уже не казались несбыточными вчерашние робкие надежды. Преграды и трудности таяли, расступались, обнажая лучшие пути, точные и желанные цели. Стоило лишь протянуть руку, взять. Схватить. Смело и крепко, без раздумий и сожалений.

* * *

Он вроде толком и не спал, так, посапывал в полудрёме, только к самому рассвету провалившись чуть глубже в темноту. Здесь, в тенях и бессвязном шорохе, как в ночном сосновом бору, Эйден почувствовал что-то. Нечто знакомое и безмерно опасное, крадущееся, затаившееся перед прыжком. Запах, звук или другое, неопределимое, но пробуждающее в памяти старый страх, заставляло проснуться. Открыть глаза, приготовиться.

Лука стоял подле телеги, тихонько копошась во вьюках. Бледно-серый, как и всё в предрассветный час, в сыром, как и вчера, кожушке. Слева, меж сосен, неслышно ступал волкодав, обходя дурачка сзади, готовый напасть.

— Нет! Нельзя! — Заорал Эйден не своим голосом, хрипло, не откашлявшись после пробуждения. — Стоять! Стоять, я сказал!

Ощущение нависшей беды не пропало, но будто бы замерло. Перестало ползти, приближаться. Перепуганный Лука сжимал подмышкой крупную выпуклую линзу в латунной оправе, покрытой знаками и делениями.

— Положи чужое на место, где взял. Это опасно. — Какое-то мгновение ещё оставалась надежда, что парень просто любопытный, или хотя бы прикинется таковым. Соврёт что-то про манящие блестяшки или завтрак. Или, на худой конец, повинится, виновато опустит голову.

— Пошёл на хер! Опасно ему. Опасно под руку лезть, коли с ножом она.

В грязном, чуть припухшем кулаке показался маленький ножик. Эйден не успел додумать мысль, что же именно показалось ему таким опасным. Артефакт-линза, забытый Аспеном на крыше мельницы и как-то раз уже убивший случайного воришку. Само по себе воровство, когда поблизости сновали два эссефских волкодава. Или что-то ещё, затихшее, но осязаемое, нависающее над всеми. Резко шваркнув по кисти стальной тростью, он хорошенько ссадил дураку кожу и, возможно, сломал пару пальцев. Лука, не ожидавший такой прыти, повалился назад, выронил линзу и прижал к груди раненую руку. Застонал, но ножа не выпустил.

— Сука жадная! — Выпалил он, противно кривясь и скалясь. Сложно было поверить, что это же лицо могло цвести столь добродушной улыбкой. — Хоть одну бы! Хоть монетку, хоть безделушку. Я бы продал, хлеба купил.

— Нельзя! — Эйден снова кричал псам. Так твёрдо и решительно, как мог, не допуская сомнений. И прикидывая, сумеет ли пинками сдержать обоих, если го́лоса они не послушают. — А ты, полудурок, поднялся и вон отсюда. Бегом! Ляпнешь хоть слово, сломаю ноги. Пошёл! Через минуту пущу собак.

Парень сбежал, действительно быстро, легко, как поднятый в поле заяц. У самого тракта обернулся и плюнул, что-то крича, ругаясь. Потом побежал дальше, справедливо опасаясь собак. Эйден подобрал артефакт, осторожно отёр мешковиной, спрятал на место. В телеге хватало самого разного добра. Осёл, привлечённый криками, потряс головой, поджимая подвижные губы.

— Что лыбишься? Смешно? Грешно смеяться над убогими. — Алхимик устало потёр лицо, припоминая все мысли и планы. — И над этим… хлебожором смеяться нечего. Зато все мы примерно поняли, почему у парня не так много зубов.

Псы, если и поняли, не подали виду. Ехидство не было им присуще. Полные природной невозмутимости, они уже и думать забыли о недавнем переполохе. Спокойно и тихо собравшись, Эйден вернулся на дорогу и двинулся дальше. Точно, как предыдущим утром. Просто вычеркнув один день, будто его и не было.

Как бы неторопливы они не были, редакарские стены показались через трое суток. Вырастая по мере приближения, расцветая деталями знамён, стягов и вымпелов, тяжёлая каменная гряда подавляла. Как и раньше. Живое, подвижное пространство у ворот выглядело лицом города, а уходящие в стороны стены — недвижимым, окаменевшим телом титана. Пройдя в широкую арку, будто втянувшись в гигантскую пасть, Эйден пошёл тем же путём, что когда-то выбирал Аспен. С двумя волкодавами на привязи его не слишком теснили, хотя кругом, как и всегда у врат, текла толпа. Миновав смутно знакомые торговые площади и ремесленные улицы, он почти добрался до гавани. Какое-то время стоял напротив дорогого борделя, где останавливались в прошлый раз, припоминая веснушки смешливой Уны. Не имея ни малейшего понятия, куда следует идти дальше, просто дал волю ногам. А они, верные привычке и раз хоженому маршруту, вывели к таверне с выцветшей жёлто-белой бочкой у входа, символизирующей полную пивную кружку.

— Тилхамин! — Воскликнул он, сам не ожидая от себя восклицания. — Куда убрал ленты? Я тебя еле нашёл.

Хозяин таверны прищурился из-за стойки, потирая полотенцем руки. Быстро узнал, легким шагом выскочил навстречу, будто только Эйдена и ждал. Смуглый, худой, даже более худой, чем раньше, он радушно обнял гостя.

— Мастер Эйден! Как я рад, как рад! Давно тебя не было. А кто с тобой? Ух, какие все зубастые. — В этот момент осёл озорно крикнул, обнажая жёлтые резцы. — Давай ишака к оградке, к коновязи, там и корыто с водой, а этих двоих можно с нами на веранду. Женщина и им пить нальёт. Люблю собачек. — Он похлопал ближнего волкодава по лобастой голове, потрепал за холку. Пёс был несколько удивлён, но не противился. — Хорошее утро с хорошим гостем. По кружечке молча, с дороги, а там уж поговорим.

Лёгкое прохладное пиво хорошо освежало. В тени веранды, продуваемой с трёх сторон солёным ветром, кроме них было только двое. Зашедшие с утра пораньше рыцари. Они одобрительно отозвались о псах, таких больших и послушных, и вернулись к своему разговору.

— Ну, мастер, рассказывай. Что видел нового интересного? Где странствовал? — Тилхамин чуть потёр перебитый нос. — Чую, частенько ночевал у костра, стало быть — в дороге.

— В последнее время да. Путь неблизкий, но и не сказать, чтобы далеко. Шли от карсов, из-под Маньяри. Шли долго, потому что небыстро. Да и понаставили на пути всякого. Что тут об этом думают, что говорят?

— Про карсов? Да толком и ничего. Вон, господа лайонелиты что-то припоминали. Мол, возня кротов или как-то так. Закопались там все на перешейке, в грязи ворочаются, а толку чуть. Сталь дорожает, кузнечное всякое — дорожает неимоверно, шерсть с полуострова не идёт больше, а значит и она в цене более, чем хотелось бы.

— Таки да. Ведь овец-то всех сожрали. А ковать-продавать некому, все на войне.

— Это на какой? — Хозяин таверны снова глянул на рыцарей, спохватился, махнул рукой. — О-о-о… ты про эту. Дак разве ж то война? Сидят бездельники, друг друга почти и не трогают. Или я ошибаюсь? Ты шёл там мимо, как оно? Сильно воюют?

— Вроде и нет. — Эйден, удивлённый и даже несколько раздосадованный таким лёгким отношением к чужой беде, сам задумался крепче. Не в первый раз он слышал подобную оценку творившегося на Карском Валу. И снова не был с нею согласен. — Может и не так сильно, как при Севенне, как принято у нас. Но люди-то мрут. От ран, от болезней. Глубже на полуостров — и от голода. Там всё гаденько, жутко, натянуто. Того и гляди порвётся. Любая осада страшна, а уж такого куска земли…

— И правда. Как можно осадить почитай целую страну? Горы, поля, реки. Берега морские в конце концов, это же почти остров. Я бы думал, что живут там карсы, как и раньше жили. Пасут коз, овец, роют руды, куют своё всякое. Хорошо куют, надо сказать, как и раньше. Только дорого стало. Но тебе-то, наверно, виднее, раз оттуда пришёл. Совсем, говоришь, плохо?

— Совсем. И будет хуже. Надо всё это прекращать. Сам видишь, даже и тут многого не хватает, многое в цене растёт. Торговли нормальной нет. Никому от этого не лучше. Даже и Лиге, даже и Редакару.

К сидящим в углу лайонелитам подсел третий, седой, в морщинах, с мягкими внимательными глазами. Эйден случайно, погруженный в собственные мысли, засмотрелся на него дольше, чем следовало бы. Пожилой рыцарь поймал его взгляд, чуть заметно поклонился, вежливо и доброжелательно. Один из лучших соглядатаев ордена святого Лайонела, он был доволен тем, что не упустил важного. Хотя отдельные его подчинённые, полезные в деле слежки, как новорождённые котята, умудрились проглядеть проходящего ворота путника. Вопреки всему сопровождающему объект зверинцу, заметному и запоминающемуся, как нелепая шутка. Посты, оставленные в борделе и аптеках, которые искомый муж посещал ранее, так же молчали. Хотя бы здесь, в порту, в таверне, караулили не зря.

Тем временем, Эйден, рассказывающий хозяину что-то захватывающее, ярко жестикулируя и иногда переходя на зловещий шёпот, поднялся и направился к выходу. Дорогу ему тут же преградил один из лайонелитов, молча встав в проёме.

— Я прошу прощения, мастер. — Проговорил пожилой рыцарь, не вставая, интересным образом сочетая почтительность с беспрекословностью, объединяя мягкую просьбу и твёрдый приказ. — И вынужден просить вас остаться. Задержаться, буквально на полчаса. Может час. Моему господину уже направили весточку, и он надеется застать вас здесь. Мы все подождём его. Если вам будет угодно.

Эйдену может и не было бы угодно, но не угодить таким людям и такой просьбе он бы не мог. Держа уверенную мину, насколько получалось и хватало хладнокровия, он кивнул седому, приказал сидеть поднявшемуся было кабелю.

— Это я собаке. — Уточнил он несколько двусмысленно, резковато, но искренне не желая никого провоцировать. Чувство опасности снова накатило и схлынуло, будто призывая к спокойствию псов он убеждал не дёргаться и себя. — Уходить и не собирался. На телеге нужная мне вещь. Хвастаюсь перед хозяином заведения.

Седой кивнул молодцу у входа, тот посторонился, но не садился на место, пока Эйден не вернулся к своему столу. Чувствовалось понятное напряжение. Тилхамин выглядел сконфуженно, алхимик не понимал и не замечал его намёков, а говорить прямо и открыто не стоило.

— Мне плохо от того, что нас стеснили. — Сказал он, не понижая голоса, не пытаясь таиться. — Меня, как хозяина, это ставит в неловкое положение. Но поверь, люди ордена — люди почтенные. Я ценю их дружбу и покровительство и уверен, моим гостям никогда не причинили бы лишних неудобств.

— Полчаса-час. — Повторил пожилой рыцарь, как бы отвечая на незаданный вопрос, поглядывая на редкие карманные часы. — И никаких неудобств.

Девушка принесла ещё пива в красивых оловянных кружках с густой, сложной чеканкой. Не желая выдавать волнения, Эйден хвалил напиток и посуду. И то, и другое действительно заслуживало похвалы. Пивовар легко подхватил излюбленную тему и долго расписывал преимущества разных способов подачи. В жаркие летние вечера такие кружки, предварительно охлаждённые на леднике в подвале, наилучшим образом подчеркивали холодное же пиво, подмораживая руку, потея на столе почти эротично, прогоняя испарину жара со лбов страждущих посетителей. А прохладным свежим утром, таким, как теперь, можно было попросту любоваться. Рассматривать сюжеты, оттиски парусников, завитки волн и стилизованные громады скал, выполненные искусным мастером в металле. Принесли и закуску, традиционное блюдо маринованной телятины. Ровные, аккуратные кубики мяса в виноградном уксусе с пряностями. Выглядело вкусно, пахло божественно, собаки у стола ёрзали и исходили слюной. Наконец, скрипнув ступенями, на веранду зашёл молодой мужчина. Входя чуть пригнулся, так как головой почти доставал до стропил невысокой черепичной крыши. Все присутствующие, рыцари и Тилхамин, поднялись и кланялись, также неглубоко, но учтиво, как и сам высокий господин на входе. Эйден повторил за всеми лёгкий поклон, молча ожидая продолжения.

— Рад приветствовать, мастер Эйден. — Сказал высокий, улыбаясь и говоря почти также, как до того Тилхамин.

— Взаимно, господин. — Молодой рыцарь будто рос с каждым последующим шагом и вблизи казался просто неправдоподобно огромным. Эйден пожал протянутую руку. Очевидно и неожиданно дружественный жест. — Прошу простить, но с кем имею честь разговаривать? В последнее время меня узнают пугающе большие люди, всё сложнее не выказывать робости.

— Лютер Дэсфорд. Для тебя, мастер, просто Лютер. Мы уже знакомы и общались запросто, пусть и только однажды. Три года тому назад, если мне не изменяет память. За каким-то борделем, говорили о костях, политике, воинской дисциплине и паразитах. Ты раз и навсегда отучил меня есть сырое мясо.

Эйден нескромно выпучил глаза. Он с трудом признал тощего паренька с умным взглядом, что упорно давился молоком и не менее упорно поносил купцов с иноземцами. Теперь парень вырос настолько, что все окружающие его казались едва ли не гномами.

— Прошло три года? — Хмыкнув, Эйден припомнил, сколько раз наблюдал сезонные перемены из узкого окна своей мельницы. — Как летит время. А ты и тогда был выше меня. Большой человек, а?

— И буду побольше. — Лютеру Дэсфорду, сыну нынешнего главы ордена святого Лайонела, исполнилось семнадцать. И он имел все основания полагать, что его физический и политический веса будут только расти. — Хорошо, что ты вернулся в Редакар. Здесь всегда ценили толковых людей и без труда находили таковым место. — Он кинул взгляд на Тилхамина, тот вежливо улыбнулся, поднялся, откланялся, возвращаясь к стойке в глубине заведения. Немного поговорили о пустом, отметили чистенькую веранду, тактичность хозяина, прохладное утро и недавние ливни. Сидевшие в углу лайонелиты заказали себе ещё еды и болтали как бы нарочито свободно, создавая шум, подчеркивая, что заняты собой и не подумают прислушиваться. — Смотрю, завёл собак? У меня свора борзых, даже повыше этих, но твои, конечно, мощнее. Хороши.

— Да, они всем нравятся. Знал бы — завёл давно. Не подумай, что мне неприятно твоё внимание, напротив — оно льстит и интригует. Я не знал тогда и не знаю теперь, кто ты и какое положение занимаешь в городе, в ордене. Явно высокое, уж прости за эти вечные кивки в сторону роста.

— Ничего, я привык.

— Расскажешь, если с моей стороны прилично спрашивать, зачем ты искал меня?

— Конечно, не торопись. Да и искал-то я, признаться, не совсем тебя.

— Аспен. — Догадался алхимик. Догадался давно, но теперь был готов насыпать деталей. — Он действительно интересен, понимаю. Но особенно помочь не смогу. — Эйден кратко пересказал всё, что говорил Раосу несколько дней назад. Дополняя довольно бедную информацию о самом артефактике цветистыми подробностями о ситуации на полуострове. — И когда в Маньяри сожрали всех местных дворняг, кошек и голубей, я прихватил этих двоих красавцев и двинулся сюда. Не без надежды на счастливый случай и внезапное озарение. Ведь на что-то же надо было надеяться.

Лютер слушал внимательно и выглядел заинтересованным. Чёрный профиль льва на его груди, на форменном дублете, что-то напоминал. Возможно, взрослея, он и сам начинал походить на гербовый символ лайонелитов, такой же внушительный, царственный, спокойно-надменный и молчаливо гордый. Или же нет, и любой крупный мужик, одетый дорого и имевший при себе охрану, мог казаться достаточно впечатлительным наблюдателям хоть львом, хоть драконом.

— Жаль, что мастер Аспен не заглянул к нам. Никак торопился куда. Не в Боргранд ли? Не знаешь? Вот и я не знаю. Но если вдруг он даст о себе знать, или, может быть, у тебя есть возможность с ним связаться, — Лютер сделал паузу, давая время говорить, — свяжись и оповести. О моём, и не только моём, хорошем к нему отношении. В будущем, ему могли бы предоставить некоторые возможности и шансы, которые, ежели он готов ими воспользоваться, ощутимо приблизили бы желанное. Мир. Для всех. — Он кивнул, будто бы соглашаясь сам с собой и подведя итог важного, того, с чем пришёл. И продолжил уже проще, не тоном молодого лорда и дипломата, а от души, рассуждая свободно. — О Маньяри и в целом о карсах… мне сказать толком и нечего. Ну то есть говорить можно много, а вот поделать, пожалуй, нельзя ничего. Отец тоже не любит затяжных противостояний, не одобряет траты ресурсов, денег, людей. Но в этих карских вопросах всё решают купцы, главы Лиги, ведь торговля их вотчина. А тут дело только и именно в торговле. Металлы карсов, всё, что они льют и куют, теперь будет распределяться Редакаром. Не Борграндом. Не слышал? Гномы оставили наш славный город к его вящей славе. Отозвали посла и отсюда. Недовольны. — Улыбнувшись, Лютер на секунду обнаружил всю свою молодость, приподнял личину серьёзности. И тут же надвинул снова. — Они далеко от моря, пусть даже оставят за собой порты Леммаса, всё одно усохнут немного. А мы восстанавливаемся, мужаем. Того и гляди расправим плечи. Гхм… хоть я, может, и тороплюсь. С карсами вышло не слишком ловко, орден был занят реальной войной с Уилфолком, Сурраем, и блокаду организовали силами наёмников. Сброд, без чести, совести и смысла, как видно по их стоимости и делам. Я бы не трогал крестьян, ремесленников, не мешал рабочему люду трудиться. Но сейчас остаётся только ждать.

— Многие там не смогут дождаться. Не только бабы с детишками, лучшие мастера тощают и бьют друг друга. Это ж живые убытки.

— Нет нужды убеждать меня, мастер. Я и так был согласен.

— Дай мне шанс убедить тех, кто против. Сведи с людьми из торговой Лиги. — Эйден всматривался в умные глаза собеседника, всё глубже понимая глупость и бессмысленность собственных потуг. Но не готов был прекратить попытки. — Информация, профессиональные услуги, деньги, да даже просто убедительные слова… Мало ли, что может послужить ключиком. Я бы попробовал подобрать нужный, а?

— Деньги? — Недоумённо переспросил Лютер. Небо заворчало далёкими громовыми раскатами, закапало. — Слова? Мастер Эйден, я сделаю для тебя то немногое, что сделать могу. С удовольствием, из благодарности и уважения. Но давать ложных надежд не стану. Ничего не выйдет. Главы гильдий не будут с тобой разговаривать. Не пустят на порог. Не занимай свой изощрённый разум тем, на что повлиять нельзя. Прими это, как волны, ветер или дожди. С тучами ничего не сделать, давай же просто понаблюдаем за косой моросью. Благо — сами находимся под хорошей крышей.

Эйден думал о «косой мороси». О качестве редакарской «крыши» для него самого. Видел, что молодой рыцарь не одобряет происходящего, уверенно и терпеливо ожидает грядущего, судит бесстрастно, холодно, сухо. Но, вроде бы, не жестоко. Сочувствует людям, пусть и по-своему, по-господски. Тему деятельного сопротивления оставили, дальше только делились наблюдениями, опытом, мнением о пиве и прочем.

— И тут, обойдя тесные ежи пикинёров, мы перерезаем путь коннице Нима, с хрустом врезаясь в их левый фланг, — пересказывал события позднего лета Дэсфорд, чуть ссутулившись над столом, увлечённо двигая «войска» из хлебных корок, кружек и кубков. — Трещало, звенело, Сайг Муррэ́ вопил так, что пугались лошади. Я старался от него не отставать, хотя, признаться, команд особо не понимал. Маркиз и в спокойной-то обстановке вещал невнятно, из-за старой раны в лицо. Маневрируя странным образом, мы оттеснили нимийцев к реке, те сбились в кучу, мешая друг другу, топча, кто-то пытался форсировать Севенну. А на том участке дно глинистое. Даже по невысокой воде, вязли почти все. Там я и свалил своего первого врага. Второго там же.

— И как тебе?

— Проще, чем я думал. И не так… волнующе.

— Да, понимаю. — Эйден не вполне понимал. Вспоминал собственный опыт столкновения с кавалерией Нима. Тогда ему чуть не отрубили ногу, и, если бы было чем, он наверняка бы обгадился. В тот раз пехоту спас ближайший овраг, к которому удалось прижать конников. — Когда я видел нимийцев, они удирали от нас оврагами. Запомнились щиты в белом и буром, брошенные, валяющиеся по лесу.

— Точно. Я и сам приметил. Белые мечи с их гербов пропали, выпачкались в речной глине. Так и торчали там коричневым буреломом, латные наручи, поножи — кверху, из-под лошадей или рядом с ними, сплошная каша, что-то булькают, воют. Херня, одним словом. Точно, как и это вот. — Длинным пальцем Лютер брезгливо отодвинул блюдо с килёвкой, сырой телятиной в маринаде. — Мои люди продолжают жрать эту пакость. Привыкли, не слушают.

— Паразиты для человека привычны. У половины вши, черви, и это если не вскрывать. Не все умны, как ты, не все слушают и запоминают.

— Та твоя смесь, травы, помогли отлично. Как раз черви и вышли из меня комом. Перепугался жуть, яркие впечатления. Зато потом сразу раздался в плечах, пошёл дальше ввысь, есть не перестал, но теперь шло впрок. Меняю латы и гардероб дважды в год. Отец ворчит, что кузнецы с портными поминают меня в вечерних молитвах.

— Рад, что смог услужить. Может и ещё смогу быть полезным.

— Уверен, сможешь. — Лютер поднялся, снова вырастая к потолку. Протянул руку, прощаясь. Не по чину и положению вежливо, как теперь точно понимал Эйден. — И я смогу. Ты только обращайся… с чем-то разумным, житейским, для себя.

Молодой рыцарь вышел в дождь, остальные лайонелиты последовали за ним. Тилхамин почти тут же оказался рядом, улыбаясь широко и открыто, показывая неполные ряды неровных зубов.

— Ну и славно. — Сказал он, делая женщине знак убрать со столов и принести нового уже им. — Я знал, что всё выйдет благопристойно. Прости, что не сказал о вежливой «засаде» прямо, не мог, не смел. Но и ты сам не говорил мне о своих высоких связях, а? Такие гости, такие знакомства…

— Так а что за гости, Тил? — Эйден был несколько пуст, растерян. Не знал, на что теперь направить мысли и надежды, чего бояться, чего хотеть. — Парня я вижу второй раз. Хороший парень, спору нет, и важный. Но что с того? Дэсфорд, верно?

— Верно. Как и его отец. Лорд Дэсфорд, глава ордена святого Лайонела. Большое семейство, богаты, сильны, влиятельны. Честь принимать такого. Жаль только, пришёл сытым. Моя телятина самая свежая, отборная, дорогая. Маринад сардийского уксуса, специи Имжара́дра. Ему понравилось?

— Сказал — пакость.

Пивовар схватился за сердце, закатил тёмные глаза. Подхватил широкое блюдо, спустил на пол, щёлкнул пальцами.

— Отдам собакам. Знал бы — подал вальдшнепов в вине с эстрагоном. Ну хоть твоим нравится, хоп, и чиста посуда. Скоро будет солнце, близится обед, а к обеду прекрасно идёт тёмное с полынью. На. — Он поставил кружку с принесённого подноса. — Я тебе — ты мне. Рассказывай, делись, хвастай.

У Эйдена больше не было планов, даже абстрактных и обобщённых. Он будто пришёл к месту, до которого толком не ожидал дойти. Оставались какие-то сумбурные рассуждения, теоретические взгляды, словно дыра на самом дне кармана, делающая его не пустым, но совершенно бессмысленным.

— Какие разные, всё-таки, люди. — Проговорил он, наконец, облизывая с губ горькое пиво. — Один юнец, примерный ровесник этого, сумел было внушить мне уверенность, даже веру. В то, что изначально шаткие идеи способны вырасти, оформиться, сыграть, как задумано. Тот парень был абсолютно туп, но как-то вдохновлял. А этот умён, и разгромил совершенно всё то, что позволяло мне считаться человеком. А где ты потерял зубы, Тил? Тот, который дурак, тоже был без зубов.

— Цинга и голод. — Пожал плечами Тилхамин, понимая много и не торопясь понять всё. — Меня в жизни не били по лицу, если ты про это. Даже и нос, — он потёр явно перебитую переносицу, — помял об угол стола. Запнулся о спящего пьяницу.

Как только дождь затих, кругом снова забурлила жизнь. Они сидели и смотрели на просыхающую мостовую, бегающих по делам людишек, на нестройный лес мачт вдалеке. В порту всегда было шумно, но ветер сдувал, уравнивал голоса с разным стуком и скрежетом, волны, даже незлые, шепчущие, смазывали последние резкие звуки и позволяли слушать не вслушиваясь. Не слыша. К обеду веранда и зал таверны наполнились людьми, женщины Тилхамина бегали меж столов, ложки тюкали по тарелкам и мискам, точно мелкий осенний град.

— Я предпочту не напиваться сегодня. — Отказался Эйден от очередной кружки, очередного, совершенно особого пива. — Видишь там, наверху, у самых стропил, последний обрывок алой ленточки?

— Вижу. Я все их оборвал уж пару лет как. На солнце выгорели, пообтрепались. Да и жена, — он замялся на секунду, — жену ты видел в тот раз, была средь прочих девок. А как стала женою, руки в бока упрёт и давай гундеть. Не нравилось ей носить алый атлас. Гости цепляли за ленточки. Вот я и убрал, чтобы не ругалась.

— Добрый ты человек, Тилхамин.

— А что делать? — Грустно вздохнул пивовар. — Ты и сам такой.

Вопреки намерению или его отсутствию, Эйден напился скоро и хорошо. Не помнил, как прощался с хозяином, как обнимался и плакал, как падал по дороге, кое-как держась за холку осла. На какой-то кривой улочке, среди калек и нищих, он на минуту пришёл в себя. Не сам, не своей волей, а побуждаемый к трезвой мысли чувствительной оплеухой. Лайонелит, поднявший его с обочины, грубо отряхнул запачканное лицо. Это был один из тех, что сидели в таверне утром. Эйден буркнул что-то, запрещая собакам жрать грубияна, успокаивая их и ещё кого-то. Сфокусировав зрение, он заметил рядок попрошаек, чумазых, паршивых и откровенно несчастных. У одного шла носом кровь, другой держался за ухо. Алхимик сообразил, что ещё мгновение назад видел те же грязные рожи куда более весёлыми. Когда, спотыкаясь, тащился мимо, вкладывая по золотой марке в каждую тянущуюся к нему сальную ладошку. Он снова взглянул на рыцаря, снова получил от того бодрящий подзатыльник, снова спас служивого от зверей, приказывая стоять. Лайонелит, собравший с нищих жуликов всё розданное золото, ссыпал тяжёлую горсть Эйдену во внутренний карман жилета. Похлопал по звякнувшему выступу, застегнул пуговицу. Предостерегая, показал жуликам крепкий, уже знакомый им кулак, и пропал.

Улицы петляли и поворачивали, тени переулков и арок плыли мимо, молча вглядывались в него. Ворота, толпа, ругань стражи. Снова дорога, пыльная, уже просохшая, с глубокой неровной колеёй. Телега поскрипывает, но терпит, Ушастый тянет ровно, подставляет голову и шею, помогая идти. С большой дороги на малую, оттуда налево, на тропу и тропку поменьше, сворачивая всё время туда, где не видно людей. Прозрачное редколесье, уже лишённое листьев, одни голые ветки стучат на свежем ветру. И холм, крутой и гордый, пахнущий морем, что прячется за ним. Колючки акации лезут в лицо при восхождении, осёл возмущён подъёмом, но упрямо идёт вперёд. Здесь. Здесь он и остановится. Всем сидеть, выбирайте место.

* * *

Кричали чайки. Волны с монотонным шумом накатывались на берег, мерно и спокойно, как дыхание спящего Лема. Пахло свежим ветром, солью и немного псиной. Эйден открыл глаза, щурясь от яркого света. Он долго спал. И не один, отсюда такое тепло, мягкость и запах. Волкодав лежал рядом, последние полчаса чисто из деликатности, служа живой горячей подушкой. Заметив, что человек проснулся, он зевнул во всю зубастую пасть, обдавая несвежим дыханием, лизнул без спроса, как бы извиняясь, что теперь вынужден встать, и аккуратно поднялся.

Осмотревшись, Эйден кивнул сам себе, с неким уважением похлопал рукой по каменной кладке стены, будто здороваясь с сильным местом. Здесь, в руинах старой шестигранной башни, он вчера устроился на ночлег, задолго до наступления темноты. В прошлый и единственный раз он был здесь около трёх лет назад. Пил вино, ел яблоки и мечтал. Стены, обветренные и выкрошившиеся, не изменились совершенно, что было неудивительно. Должно быть, они стояли здесь в том же виде веками. Изящная полуразвалившаяся арка входа смотрела на мелководный залив. Один из псов рыскал там между камнями, с лаем гоняя шустрых крабов. Второй уже торопился к нему, неловко спускаясь по крутому курумнику. Глядя, как собаки скачут по острым глыбам, радуясь охоте и холодным брызгам, Эйден и сам улыбался.

Ещё вчера он корил себя за минуты радости. Совесть или чувство вины мешали нормально есть, вдоволь пить, сладко спать. И хотя он всё равно ел и постоянно пил, от чего и больше нужного спал, удовольствия толком не получал, а нечаянно получив — стыдился, отмахивался и бранил снедь, пиво или ворох соломы. Сегодняшний «тюфяк», то есть кучка сухих листьев и мелкого мусора, нанесённого ветром меж старых стен, был жидковат, смялся и рассыпался в труху, почти не отделяя спящего от холодного каменного пола. И всё же спалось прекрасно. Эйден вспомнил свой последний искупительный порыв, попытку раздать деньги нищим. Тем самым, завершить нелепое начинание не менее нелепым финалом. Помочь хоть кому-то, не важно, сколь значительно, уместно и своевременно, лишь бы самому достаточно пострадать. Он брезгливо плюнул на шлифованную плиту пола.

Постояв, отёр плевок полой плаща. Спустился чуть ниже по холму, к телеге, взять нужные вещи. Потрепал по шее осла, как всегда жующего что-то. Раскидав в одном углу развалин тюки, чтобы было мягче сидеть, прикинул, где будет костёр. Устроил длинную ореховую жердь в щель стены, умело растянул тент, так, что получилась высокая остроконечная крыша. А когда полез в мешок с хлебом, оттуда выскочила мелкая чёрная мышь, проскакала к обвалившейся арке и скрылась меж камней. Эйден хохотнул, ведь и сам дёрнулся, испугавшись, вот только бегал теперь не так быстро. Он размял кусок подсохшего каравая и кинул крошки туда, где скрылся зверёк.

— На, не уходи. Тут всем места хватит.

* * *

Девятнадцать лет спустя

Лесные голуби шумно курлыкали, били крыльями, дрались за еду. Они были прикормлены специально. Теперь требовалось выбрать наиболее подходящего. Самого сильного, с белой грудкой и крыльями с чёрной каймой? Или того, постарше, чуть линялого и пыльного, но хитрого, успевающего схватить два зерна, пока другие дрались за одно? Эйден ловко схватил голубку, небольшую и ладную, красивую, выглядящую здоровой и разумной. Для такой простой птицы.

Остальные захлопали крыльями, прыснули в разные стороны, иногда сталкиваясь в полёте. Некоторые голуби не улетали далеко, уселись полукругом в нескольких метрах, на каменном парапете стены. Стена с шестью бойницами, доходящая Эйдену почти до груди, обрамляла верхнюю смотровую площадку, устроенную на крыше башни. На деревянном полу здесь лежало несколько жёстких стёганых подушек, набитых конским волосом. На подушки Эйден и улёгся, придерживая бережно голубку, разговаривая с ней негромко, успокаивая и утешая. Доверчивая, или же околдованная, птица скоро стала принимать зёрнышки прямо из руки, совершенно оставив попытки высвободиться. Полежав так немного, дождавшись, пока солнце поднимется достаточно высоко и тень от парапета перестанет прикрывать глаза, Эйден поднялся, поводя плечами, крутанул железный ворот с рычагом, открывающий люк в полу. Пока люк медленно закрывался за ним, слабо полязгивая хорошо смазанным механизмом, алхимик спустился по кованой винтовой лестнице. Пройдя третий, он вышел сразу на второй этаж, здесь располагалась библиотека. Усадив голубку в просторную клетку у самой бойницы, проверил поилку, досыпал в кормушку ещё семян, прикрыл дверку из перекрученных бронзовых прутков и сам уселся за стол напротив. Птица оглядывала окрестности, шагая из стороны в сторону, ветер задувал сквозь открытую бойницу, разнося по комнате пару щепоток её мелкого пуха, бумаги на столе шевелились и вздрагивали, готовые сорваться в настоящий беспорядок.

Чиня гусиное перо, доводя его до безукоризненной остроты, Эйден ехидно улыбался, в который раз проговаривая внутренний монолог. Переписка походила на идеальный, отложенный во времени спор, где каждый из собеседников мог отточить до тонкого лезвия свои контраргументы, доводы, издёвки и писчее пёрышко… А после от души наляпать коряво-честных «клякс», не желая запирать искреннюю радость общения в тесных формальностях.

Подготовленные уже чернила тоже были частью ритуала и поводом для некоторого бахвальства. Они высыхали примерно через семь с половиной минут после нанесения, пропадая из виду, и проявлялись вновь только с нагревом письма. Но не как вульгарное послание молоком, которым и писать-то было неудобно, и прочесть мог любой дурень со свечой, тут нужен был особый, точно выверенный, сложноповторимый нагрев. Не удобный вообще никому, кроме конкретного адресата. Эйден откашлялся, словно собирался произнести всю речь наизусть, и жадно принялся писать.

'И вновь приветствую тебя, о Нелюдимый Горный Старец! Не простудил ли средь камней морщинистого седалища? Не полиняла ли жидкая борода? А если даже и да, то тем лучше! Ведь у тебя есть друг, а у друга есть снадобья, наипрекраснейшим образом излечивающие простуженные зады и лысеющие с любых сторон головы.

Рад сообщить тебе, надеюсь — первым, что я снова был прав. Молоторукий внял просьбам саламандры, хотя и ждал, наверняка, их исключительно как предлога. Гномы вышибли львов с перевала, действуя только силами кавалерии (ежели эту тяжёлую свиномассу корректно считать таковой). Часть бравого рыцарства, насколько большая — идут споры, осталась среди скал, кусками и лужами. Наш маленький друг в ярости, рвёт и мечет, казнил разведку, грозит неумелым союзничкам. С одной стороны, я сильно рад, что он вообще жив и выпил за его здоровье больше, чем за твоё. С другой, немного жаль видеть такое буйство от такого рассудительного человека.

Здесь же, в Редакаре, те разгромные битвы и грязные ругательства не особо слышны. Лига, набрав безумное множество наёмников, раздула армию втрое за год. Что, признаюсь — даже и внезапно для меня, оказалось очень кстати. Конные корпуса небесных «затянули в ловушку, словно мух в паутину», точная цитата одного высокопоставленного олуха-лайонелита, надеюсь, малой его повесит. Так вот, эти «мухи»… оплевали, если не сказать больше, самонадеянного паука, прорвали тонкую сеть и дошли бы до редакарских стен. Если бы главы Лиги также верили в орден святого Лайонела, как и ты. Или я. Но, к счастью, деловые люди не допустили таких уж делов. Что-то там заварили, замутили, ужалили врага, лютующего глубоко в нашем тылу, максимально глубоко в его собственный… хм… тыл. Старый Лис «упал с лошади», орден небесных обезглавлен и взят под уздцы. Без них наместники Хертсема расшатаются, как зубы старого каторжника. И, к слову о каторжниках, беспорядки в Суррае неминуемо выйдут за пределы графства, так что и Хертсем затрещит по всем швам, готов спорить на много денег.

В любом случае, время пришло. Шанса лучше может не быть, да и сложно его представить. Не ожидай совершенства, действуй с тем, что уже имеешь, возможные шероховатости устраним по ходу дела. Как видишь, всё, что могло случиться — случилось, либо грянет довольно скоро. Не хватает только длинной ковровой дороги, для встречи долгожданных гостей. Не заставляй ждать ещё дольше.

Голубке дай антидот, третий зелёный. Ежели будет жива, когда долетит.

Некромантия — мерзость, алхимия — благо, умеренность — добродетель.'

Первые из написанных строк уже начинали пропадать. Он подул на листок, скрутил аккуратный свёрток, размером с мелкую самокрутку. Упаковал в специальную капсулу из промасленной кожи, прицепил к хомутику, сплетённому особым образом из конского волоса. Такая конструкция надёжно защищала письмо, не стесняя птицу. Эйден достал её из клетки, поглаживая и почёсывая, словно давно ручную. Поднялся снова на крышу, на ходу готовя её к полёту. Отвернув ворот, обнажил татуировку под левой ключицей. Проверил стальным перстнем, металл чуть тянуло к старым чёрно-серым символам. Он шепнул птице последнее напутствие, не заклятие или приказ, простое пожелание удачи, и бросил вверх.

Время, будто спавшее многие годы, снова побежало быстрее.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Чужая истина. Книга вторая

Content

Чужая истина. Книга вторая.

Глава 1

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Nota bene