Гость из будущего. Том 2

Глава 1

«Пить надо меньше, меньше надо пить, будешь трезвым и красивым, будут женщины любить», — бубнил я про себя, лёжа на диванчике в кабинете нашей киногруппы, который находился на четвёртом этаже главного корпуса «Ленфильма». Рядом хлопотала заботливая ассистентка режиссёра Любочка, прикладывая к моему лбу мокрое и холодное полотенце. Чуть поодаль решали, что делать с моим нетрезвым телом, главный режиссёр кинокомедии «Зайчик» Леонид Фёдорович Быков и директор той же кинокартины дядя Йося Шурухт. Причём оба почти беспрерывно курили. Кстати, эта пагубная привычка 60-х годов испортит многим представителям советского кино голос, легкие и подсократит творческую жизнь.

А вообще в этот 1964 год я из будущего «зашёл в гости» совершенно случайно. Как сейчас помню, сидел в кинотеатре и готовился созерцать «Аватар: Путь воды», и пока на экране мелькала реклама мне, старому и больному пенсионеру, стало плохо. Потом началась какая-то чепуха с перемещением во времени и пространстве, и вдруг я уже не пенсионер, а сильный и молодой человек. И сижу не в современном кинотеатре, а в стареньком ленинградском общежитие киностудии «Ленфильм». И теперь моё имя — Ян Игоревич Нахамчук, к которому прицепилось громкое киношное прозвище — Феллини. А ещё у меня алкогольная непереносимость, скорее всего, приобретённая после антинаучного переноса во времени и пространстве. Кстати, сигаретный дым я тоже не очень хорошо перевариваю.

— Откройте окно, дышать нечем, — простонал я.

— Лежи, лежи, — шикнула на меня Любочка, — не шевелись.

— А давай сдадим его в психушку? — предложил дядя Йося, не обращая внимания на мою вполне законную просьбу. — У меня есть знакомый врач, так он нашему «гению кино» за 25 рублей легко выпишет справку о частичной шизофрении головного мозга.

— Хорошая идея, — закивал головой Леонид Быков. — У нас ведь сегодня четверг 18 июня? Значит завтра уже зарплата, то есть деньги на подкуп эскулапа найдутся.

— Ну, конечно, все кругом нормальные, только я — дурак? — проворчал я. — 25 рублей за справку, обалдели что ли? Этот ваш психиатр случайно сам не сошёл с ума? Насколько я помню, у нас в стране медицинское обслуживание осуществляется бесплатно.

— Да, 25 рублей — это многовато, — поддержала меня ассистентка Любочка.

— Ты мне лучше скажи, придурок, зачем ты бросил коробку с киноплёнкой в голову директора киностудии⁈ — накинулся на меня Иосиф Шурухт, почувствовав, что я уже немного пришёл в себя. — Что тебе Илья Николаевич плохого сделал?

— Воды, — простонал я и закрыл глаза, чтобы не отвечать на неудобный вопрос.

Во-первых, металлическую коробку с кинокартиной в голову товарища Киселёва я не бросал, это наглая клевета. Я метился в настольную лампу, которая почти не пострадала. Ну, может быть, чуть-чуть поцарапалась при падении на пол. Во-вторых, я и сам теперь не понимал, как такое могло произойти? Возможно, на мою нервную систему повлияла бессонная ночь, во время которой я монтировал дебютный короткометражный фильм. А в-третьих, Илья Николаевич, надо сказать прямо, сам повёл себя не совсем красиво. Сначала дал мне добро на самостоятельную работу, а затем «включил дурака», дескать я не это имел ввиду. Как будто мне 24 года, как будто я — простой зелёный пацан. А ведь я уже прожил жизнь, и отлично знаю, как грамотно запудриваются мозги.

На этих невесёлых мыслях Любочка поднесла к моим губам стакан воды, и я приоткрыл один глаз, чтобы живительная влага не расплескалась мимо рта. Однако дядя Йося, заметив этот жест, вдруг побагровел, замахал руками, как курица-наседка и «закудахтал»:

— Ты на него, Лёня, только глянь, он над нами ещё и издевается! Вставай, обалдуй! Пойдём к директору прощенье выпрашивать. Если потребуется, встанешь на колени. А ещё лучше, как только войдём в кабинет, так сразу падай на ковёр и кайся. Илья Николаевич — человек отходчивый, может быть простит.

— Хорошо, согласен на временную шизофрению, — закряхтел я и, очень медленно приподнявшись, зафиксировал своё тело в сидячем положении. — Предлагаю такой план будущей операции по реабилитации: как только войдём в кабинет Ильи Николаевича, я сразу прыгну на четыре конечности, завою, зарычу и брошусь кусать директора киностудии за ноги, за руки и вообще за всё то, до чего дотянутся мои зубы.

— Кретин, — обиделся дядя Йося Шурухт.

— Может быть и кретин, но не дурак и подхалим, — пробурчал я и схватился за голову, почувствовав как она кружится и куда-то всё время летит, а ещё нечто незримое громко заухало прямо в мозговых извилинах.

«Пить надо меньше, меньше надо пить, будешь трезвым и красивым, будут женщины любить», — снова запел я про себя, чтобы головные боли немного утихли.

— Бедный, — сказала Любочка и посмотрела на меня, словно сестра милосердия. — Давай я тебе сделаю кофе?

— Правильно, Люба, сделай ему кофеёк! — рявкнул дядя Йося. — Только добавь туда крысиного яда, чтобы наш дорогой Феллини долго не мучился и не расшатывал наши нервные клетки. Ты же, идиот, всех нас подставил!

Шурух махнул на меня рукой, отошёл к приоткрытому окну и закурил по ещё одной сигарете с молчаливым и задумчивым Леонидом Фёдоровичем Быковым. Дядя Йося — невысокий и немного склонный к полноте мужчина, своим длинным и горбатым носом чем-то смутно напоминал режиссёра Марка Захарова, киноактёра Зиновия Герда и нашего американского коллегу Стивена Спилберга. Правда, он не имел соответствующих творческих способностей, зато легко заводил полезные деловые связи. Именно с его подачи на следующей неделе фирма «Мелодия» должна была выбросить на прилавки магазинов миньон с песнями как бы моего сочинения. И продажи пластинок сулили неплохой заработок, что для меня голодранца было архи важно. А как я отблагодарил дядю Йосю? Заявился к директору киностудии и устроил скандал почти на ровном месте. Одним словом — идиот.

— Ладно, пошли каяться, — брякнул я и встал с дивана.

Однако пол перед моими хмельными глазами тут же зашатался как палуба корабля в непогоду, но уже через несколько секунд качка сменилась на вполне приемлемый штиль.

— Молодец, — обрадовался Шурухт и затушил недокуренную сигарету.

— Но, — я поднял указательный палец вверх, — руку целовать не буду и на колени тоже не встану. Скажу, что, находясь в состоянии аффекта, заметил в глянцевом отражении плафона лампы призрак проклятого капитализма. Поэтому тут же бросил в него единственную дорогую сердцу вещь, которая оказалась под рукой, то есть коробку с собственным кинофильмом.

На последних словах я громко шмыгнул носом и смахнул невидимую слезинку со скулы. И дядя Йося, догадавшись, что со мной нормальной каши не сваришь, произнёс:

— Ладно, как только зайдём в кабинет Ильи Николаевича, молчи, словно рыба на льду, говорить буду я. А ты будешь молчать, кивать и соглашаться.

— Отличная идея, — улыбнулся Леонид Быков и пожал руку моему очень дальнему родственнику.

— Что вы ещё придумали? — неожиданно спросил сам Илья Николаевич, который очень тихо открыл дверь кабинета и теперь, стоя на пороге, внимательно разглядывал всю нашу маленькую компанию заговорщиков.

— Призрак капитализма бродит по Европе, — пролепетал я и добавил про себя: «А вас, товарищ Киселёв, разве стучаться в детстве не учили?».

— Что? — скривил недовольное лицо Илья Николаевич, который держал в руках коробку с моей короткометражкой.

— Я говорю, что у нас плановая политинформация, — уже по привычке соврал я, — обсуждаем, чем ответить Голливуду на их провокационный фильм «В джазе только девушки». Товарищ Шурухт, например, предложил снять «В джазе только слесаря». Сюжет такой: бригада слесарей выезжает на природу и джазит, то есть играет джаз. И заодно, под песни и пляски, помогает органам госбезопасности обезвредить очень опасного шпиона, Остина Пауэрса. Ну, ведь бред же?

— Почему? — вдруг заинтересовался директор киностудии Киселёв.

И так же неожиданно директору строчкой из Маяковского ответил Леонид Быков:

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы ноктюрн сыграть могли бы

на флейте водопроводных труб?

— Вот именно! — выкрикнул я. — «В оркестре только слесаря»! Вот чем мы ответим разнузданному и распущенному Голливуду.

— Очень смешно, — пролепетал Илья Николаевич, — и я бы даже вам поаплодировал, но у меня руки заняты, — он показал коробку с кинофильмом и добавил, — через полтора часа всем быть в просмотровом кинозале, будем разговаривать. А с тебя, Феллини, я вычту из зарплаты за разбитую лампу.

— В том смысле, что за лампочку накаливания? — спросил я для уточнения.

— Кхе, посмотрим, — крякнул директор киностудии.

* * *

Удивительное дело как иногда бывает переменчива судьба. Ещё четыре часа назад я посыпал голову пеплом, а теперь: во-первых — почти протрезвел, во-вторых — уже никто не вынуждает увольняться по собственному желанию, а в-третьих — появился зверский аппетит. «Осталось только дотянуть до завтрашней зарплаты», — подумал я, пересчитав оставшийся в наличие рубль с мелочью, когда стоял в очереди столовой. Кстати, зал нашей киношной столовки примыкал вплотную к кафе, из-за чего запах готовящихся блюд часто долетал до людей, которые просто зашли выпить чашечку кофе и рюмочку коньяка.

Да уж, съёмка короткометражного кино знатно подкосила мою финансовую состоятельность. Я раскошелился на авиабилеты и гостиницу, дал взятку, чтобы мои отснятые плёнки проявили и напечатали с них копии раньше остальных режиссёров, оплатил ночную работу монтажёру Костику, занёс деньги в цех комбинированных съёмок, где мне нарисовали начальные и конечные титры. И наконец, приплатил двум звукорежиссёрам на самой площадке и в студии озвучания.

«Триста рублей как корова языком слизала, — пробухтел я про себя, отдав последнюю наличность за тарелку супа, макароны и компот. — А с другой стороны, если бы я не полез напролом, то ещё года три бегал бы у разных режиссёров на побегушках. Писал бы сценарные заявки и сценарии, получал бы отказы и складывал их в стол. А сейчас у меня есть свой готовый 10-минутный фильм с говорящим названием „Так не бывает“. И директор „Ленфильма“ Илья Николаевич, судя по выражению его лица, это кино посмотрел, а это уже большой плюс к карьерному росту. Кстати, что у нас написано про карьеру в моральном кодексе строителя коммунизма? — задал я риторический вопрос, присев за свободный столик. — Что-то нехорошее про непримиримую борьбу с этим пережитком капитализма? А кто из членов ЦК не делал карьеру всеми правдами и неправдами? Кто из первых лиц государства не бегал, не унижался и не пресмыкался, карабкаясь к власти?».

— У вас не занято? — вдруг прервал мои размышления хрипловатый голос, который принадлежал актёру Евгению Павловичу Леонову.

На киностудии в эти дни ударными темпами шёл монтаж и озвучка кинофильма «Донская повесть», где Леонов снялся в роли красноармейца Якова. Однако с будущей легендой советского кинематографа я столкнулся нос к носу впервые, поэтому немного растерявшись, пробормотал:

— У нас в стране всё общее, только заводы принадлежат рабочим и земля крестьянам, а стул в столовой, если пустует, значит свободен.

— А я вас знаю, — захихикал актёр, поставив поднос на мой столик. — Вы — Феллини. Поговаривают, что вы директору киностудии пробили голову, — прошептал Леонов, протерев салфеточкой ложку и вилку.

От этих слов я застыл с открытым ртом и, не донеся ложку с супом до конечного пункта назначения, одними глазами посмотрел по сторонам. «Ну как я мог пробить голову товарищу Киселёву, если он десять минут назад бегал по коридорам „Ленфильма“ живой, здоровый и без кровоточащей повязки на лбу?» — пронеслось в моей голове.

— А ещё рассказывают, что вы у каких-то бандитов в карты выиграли нашу советскую актрису, — шепнул Евгений Павлович. — И потом этим, боксом, положили всех на лопатки. Говорят, что раскидали не меньше десяти человек, хи-хи. Но это ещё не всё, мне тут по секрету сказали, что вы сняли и смонтировали целый фильм за один день. Врут, наверное, так не бывает. — Евгений Леонов снова захихикал.

— Короткометражку я действительно сделал за один день, — пробурчал я, — а всё остальное — это сплетни в виде версий.

— Интересно было бы посмотреть, — чуть не захохотал актёр, но увидев моё серьёзное лицо, крякнул и сосредоточился на супе.

Я тоже усиленно заработал ложкой, чувствуя, как мою спину сверлят взглядом многие посетители столовой. От чего у меня внезапно стал пропадать аппетит. «Если сейчас ещё кто-нибудь спросит про то, как я пробил голову директору киностудии или поинтересуется количеством раскиданных мною хулиганов, то я не знаю что сделаю», — зло подумал я и «прикончил» суп за считанные секунды.

— Познакомься, Людочка, это наша местная достопримечательность, наш местный Феллини, — гордо произнёс режиссёр «Полосатого рейса» и «Донской повести» Владимир Фетин, который подошёл к нашему с Евгением Леоновым столу в обществе очень высокорослой актрисы Людмилы Чурсиной. — Говорят, что снял и сделал кино за один день. Интересно, что за абракадабра из этого получилась?

— Не совсем за один, — недовольно буркнул я. — Ещё день я потратил на сценарий и подробные раскадровки.

— А почему вас зовут Феллини? — улыбнулась актриса, которая сыграла в «Донской повести» Дарью, и которая скоро выйдет замуж за режиссёра Фетина. — Он ваш отец? Хи-хи.

— Я, как и все, сын своего отца, — ответил я, еле сдерживаясь, чтобы не зарычать, и, отодвинув в сторону недоеденные макароны, встал, залпом выпил компот и громко на всю столовую произнёс, — товарищи, пользуясь случаем, ровно через час приглашаю всех в просмотровый кинозал на свою кинопремьеру! Вы увидите кино, сделанное за один день. Спасибо за внимание! Приятного аппетита, — кивнул я Леонову, Чурсиной и режиссёру Фетину, после чего с гордо поднятой головой покинул наш киношный пункт общественного питания.

— Я приду, любопытно будет посмотреть, — хохотнул Евгений Леонов мне вслед.

* * *

Просмотровый кинозал «Ленфильма» находился на третьем этаже главного корпуса и вмещал в себя не больше сотни человек. Но сегодня народу в помещение набилось почти в два раза больше. Кроме нашей съёмочной группы, сюда зарулили: «Рабочий посёлок», «Донская повесть» и «Государственный преступник». Хорошо хоть коллеги кинодеятели не пожаловали на премьеру в полном составе, а иначе пришлось бы сидеть на головах.

— Что за Дунька Распердяева? — удивлённо пролепетал директор киностудии Илья Николаевич, появившись в кинозале одним из последних.

— Это фокус-группа, товарищ Киселёв, — отрапортовал я, встретив директора у самого входа. — Прогрессивный метод, опробованный в Голливуде на этапе постпродакшена.

— Знаю, что-то такое читал, — важно кивнул Илья Николаевич и, пройдя на оставленное ему место в самом центре первого ряда, отдал команду киномеханику, чтобы тот начал показ моего фильма.

Я же так и остался около входной двери. Во-первых, здесь было больше кислорода. Во-вторых, вглубь кинозала всё равно протиснуться уже не представлялось возможным. А в-третьих, меня разбирало любопытство — как встретят малознакомые люди мой «киношедевр». Лично я, пока монтировал фильм, посмотрел его несколько десятков раз, и объективно оценивать качество получившейся киноленты не мог. Наконец погас свет и приятным, успокаивающим нервы, звуком затрещал кинопроектор.

Глава 2

«Гоп со смыком — это буду я, братцы, посмотрите на меня, — напел я про себя, когда на экране по длинному и узкому коридору конвоир, в исполнении артиста Алексея Кожевникова, повёл вора Федю Косого, в исполнении Савелия Крамарова, а за кадром зазвучал мотив этой старинной блатной песни. — Ремеслом я выбрал кражу, из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

Затем на экране пошли начальные титры: автор сценария, режиссёр, роли исполняли и наконец, выплыло название самого фильма — «Так не бывает». Я искоса посмотрел в кинозал и отсвет от горящей на экране картинки выхватил лица зрителей, которые ютились на первых четырёх рядах. Как встретит мою короткометражку остальной народ, мне оставалось только гадать и слушать. Кстати, коллеги по киношному ремеслу первый раз громко проявили себя, когда конвоир подвёл Федю Косого к тюремной камере.

— Заходи-заходи, как и обещал, двухместный номер со всеми удобствами, — сказал охранник, а Федя, скорчив недовольное лицо, стал возмущаться:

— Чё сюда что ли? В клетку? Ну, вы даёте. Да я только неделю назад как из санатория выписался!

На этих словах вплотную к решётке подошёл дядя Лёша Смирнов и так мощно отыграл лицом, изобразив на нём крайнюю степень возмущения и одновременно детское любопытство, что зрители, не выдержав, дружно захохотали. Кстати, и второй взрыв гогота не заставил себя долго ждать.

— Иду значит, смотрю, а навстречу идёт… — произнёс Федя Косой, сидя уже на нарах напротив своего сокамерника.

— Участковый? — спросил дядя Лёша Смирнов, чем снова привёл в восторг собравшуюся публику, которая почти весь дальнейший диалог двух нарушителей закона встретила на ура.

А техники, которые также как и я, смотрели фильм, стоя в проходе, ржали, вообще не переставая, после каждого слова главных героев: «Иностранка? Ха-ха-ха. Инвалидка что ли? Ха-ха-ха. Сам ты — инвалид. Это памятник без рук, а она с руками! Ха-ха-ха». А мой армейский дружок, Генка Петров, согнувшись пополам, выдавливал из себя короткие звуки похожие на всхлипы: «хе, хе, хе, хе».

— Красивая девчонка, — шепнул кто-то из техников, когда на экране появилась актриса Нонна Новосядлова, с которой Савелий Крамаров встретился около комиссионного магазина.

— А браслетик со змейкой и одним изумрудным глазком, тоже у вас? — спросила девушка, удивлённо похлопав огромными ресницами.

— И браслет тоже у меня. Хи-хи-хи! — хохотнул Косой.

— Ты что на овощной базе работаешь? — в следующем кадре спросил Федю Косого дядя Лёша Смирнов, когда действие резко перенеслось в тюремную камеру.

— Сам ты — овощебаза, — ответил Савелий Крамаров, чем вновь довёл всех зрителей до истерического гогота.

— Хи, хи, хи, не могу, — трясся рядом со мной Генка Петров.

Даже, державшийся до поры до времени, директор киностудии Илья Николаевич, поддавшись общему настроению, громко загоготал. Лично я, на всё экранное действие взирал, лишь немного улыбаясь, так как каждую фразу знал наизусть. И чувствовал я себя в эти мгновенья поваром, который больше не может смотреть на еду. Наконец герои моей короткометражки оказались в ресторане «Нева», куда Федю Косого пригласила сотрудница милиции Зина, в исполнении актрисы Нонны Новосядловой.

— Маэстро, я неделю назад из командировки приехал в отпуск, сыграй нашу, пионерлагерную. Ха-ха! — издал короткий смешок Федя Косой, сунул десять рублей в раструб саксофона и начался дикий танец.

С этим эпизодом на монтаже я промучился больше всего, потому что делал очень короткие монтажные склейки. Вот в кадре появилось на крупном плане комичное лицо Крамарова, затем замелькали ноги киноактёра, выделывающие что-то среднее между твистом и рок-н-ролом. Потом на четыре секунды я показал музыкантов и Эдуарда Хиля, певшего: «вода-вода, кругом вода». Следом пошёл танцпол ресторана общим планом. И в этот момент, за отжигающим в танце Федей Косым, совершенно случайно попали в кадр посторонние посетители, которые были немного навеселе и тоже решили поразвлечься. А чего стесняться? Подумаешь, снимается какое-то кино. Я их специально не вырезал, с выпивохами эпизод получился гораздо смешнее.

Следующим кадром я пристыковал крупное лицо красавицы Нонны, которая, сидя за столом, смотрела на всё это танцевальное безобразие и загадочно улыбалась. А дальше, отыграв один куплет и припев, барабанщик на ударных выдал барабанную сбивку: «Ту-ту-ту, бац!». И довольный собой и немного уставший, Федя Косой плюхнулся за столик, где его уже поджидал официант, в исполнении Леонида Быкова.

— 144 рубля? — удивлённо вскрикнул Крамаров-Косой, увидев принесённый счёт. — Откуда взялись такие цены, дядя? Что это за цифры такие подозрительные?

— Довожу до вашего сведения, молодой человек, что 144 — это статья УК РСФСР, — усмехнулся Быков.

— Вы обвиняетесь в краже вещей гражданки Никаноровой, — Нонна показала Феде красные корочки, в которые Крамаров буквально упёрся взглядом.

В этот момент в кинозале народ как-то резко перестал улыбаться. Но когда Федя Косой, кинувшись наутёк, выбежал из кадра, а затем через секунду его кто-то силой вернул в согнутом виде обратно, зрители вновь громко захохотали. Ведь лицо Савелия Викторовича мало того что было удивлённым и смешным, в его глазах застыл страх, обида и внезапная растерянность.

— Спокойно, гражданин Косой, здесь кругом наши люди, — произнёс Леонид Быков и кивнул музыкантам головой.

— Гениальный актёр, — кто-то громко пробурчал в зале.

А Эдуард Хиль и его музыкальная группа на сцене запели: «Наша служба и опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна». И хоть музыкальный фрагмент продлился всего один куплет, я отметил про себя, что внимание зрителей вновь пошло на спад. Зато когда на экране появились, сидящие в тюрьме актёры Смирнов и Крамаров, народ вновь захихикал.

— Враньё. Так не бывает, — протянул дядя Лёша Смирнов.

— Какое враньё? Век воли не видать! — возразил Крамаров под оглушительный хохот собравшихся на просмотр моих коллег.

«Всё! Кина не будет. Электричество кончилось», — буркнул я про себя, когда появился финальный титр: «Конец». В зале включили свет. Директор киностудии «Ленфильм», товарищ Киселёв, с вопросительным видом обвёл задние ряды, как бы спрашивая: «ну, как вам эта ерунда, сделанная на коленке за один день?». И тут кто-то с самой галёрки гаркнул:

— Включай по второму разу! Что-то как-то пока не понятно!

— Правильно! — поддержали этого товарища техники, которые рядом со мной ржали весь фильм, и часть слов главных героев элементарно не слышали.

— Слушай, Феллини, это что-то с чем-то, — зашептал, пожимая мне руку, мой армейский дружок Генка. — Признаюсь честно, не ожидал.

— Да, Геннадий, кино — это тебе не мелочь по карманам тырить, — хохотнул я и вышел из просмотрового кинозала в коридор, потому что мне всё стало окончательно ясно: «если простые техники мою работу оценили по высшему разряду, значит, короткометражка без сомнений пойдёт в широкие народные массы».

Вдруг следом из дверей кинозала показался директор «Ленфильма» Илья Николаевич Киселёв. Невысокий, полненький, кучерявый 50-летний мужчина, который пять лет отсидел в «Каргопольлаге», глянул на меня как на «неведому зверушку». «Понимаю, я бы тоже сильно удивился, если бы молодой парень без профильного образования за один день снял такую вещицу», — подумалось мне.

— Что же мне с тобой делать, Феллини? — пролепетал он, почесав свой мощный затылок.

— Если можно — выпишите премию, если нет, то дайте «засраку», то есть заслуженного работника культуры, — коротко и внятно ответил я.

— Нет такого звания, как твой «засрака», — проворчал Илья Николаевич. — В субботу вместе поедем в Москву, покажем твою фильму и будем думать дальше, как нам жить?

— Кому покажем?

— Дуньке Распердяевой! Идиот! — психанул директор. — Все фильмы снятые в СССР сдаются в Госкино. Оформим твою «Такнебывайку» как сюжет из киножурнала «Фитиль». Если картину примут для кинопроката, то будет тебе и премия, и гонорары актёрам. Гоп со смыком — это буду я… тьфу, привязалась гадость, — отмахнулся от меня Илья Николаевич и пошёл на второй этаж в свой собственный кабинет, а в просмотровом кинотеатре, где кино запустили по второму разу, вновь раздался весёлый и дружный гогот.

* * *

Гулянка по поводу моей дебютной короткометражной ленты на четвёртом этаже главного корпуса «Ленфильма» шла уже второй час. В кабинете съёмочной группы кинокомедии «Зайчик» было душно, тесно, накурено, а алкоголь в виде дешёвого вина и портвейна разливался по кружкам с необычайной щедростью, часто переливаясь за ободок. В углу трещал проигрыватель с маленькой пластинкой фирмы «Мелодия», которую дядя Йося Шурухт привёз из Москвы.

«Выпросил, стоя на коленях», — несколько раз похвастался он, показывая обложку, где был коллективный снимок актёров «Зайчика», ибо песни на виниловых дорожках были именно из этой ещё не снятой картины. На одной её стороне заливался Эдуард Хиль, исполняя «Королеву красоты». Далее шла замечательная и красивая песня «Любовь настала» в исполнении Хиля и Нонны Новосядловой. А на обороте красавица Нонна пела уже сольно легкую и беззаботную вещь «День на двоих», и завершала крохотный музыкальный марафон «Любовь настала» в одном инструментальном исполнении.

— Эта пластиночка скоро будет звучать из каждого открытого окна! — периодически, когда разливался алкоголь, возбуждённо выкрикивал дядя Йося. — Выпросил стоя на коленях!

— Есть к чему стремиться, — подмигивал я собравшемуся народу. — Следующая пластинка должна зазвучать из каждого утюга!

— Товарищи, какая замечательная идея — утюг с динамиками! Давайте за это выпьем! — радовался как ребёнок дядя Йося Шурухт, мысленно подсчитывая будущую прибыль.

Кстати именно он проспонсировал сегодняшнюю творческую пьянку, взяв небольшую сумму на мелкие расходы из бюджета комедии «Зайчик». Мои же карманы в этот прекрасный ленинградский вечер были до невозможности пусты. И я даже хотел было с данного сабантуя аккуратно соскочить. Но, во-первых, в меня мёртвой хваткой вцепился Евгений Леонов, который заявил, что ничего не желает знать и требует отметить удачный режиссёрский дебют «накрытой поляной».

Во-вторых, с другой стороны насели актёры и актрисы из «Рабочего посёлка»: Гурченко, Доронина, Добронравова, Виктор Авдюшко. А когда мою руку сжал Станислав Чекан, сыгравший в 1957 году Ивана Поддубного в фильме «Борец и клоун», то я понял, что деваться некуда: либо проставлюсь, либо вывихнут кисть, либо перестанут уважать. Пришлось «накрывать поляну». Хотя стоило признать, гуляли мы интеллигентно: много пели, рассказывали анекдоты и травили актёрские байки, а танцы начались уже тогда, когда коллеги по киношному ремеслу как следует подогрелись вином и портвейном.

По переулкам бродит лето,

Солнце льется прямо с крыш,

В потоке солнечного света

У киоска ты стоишь, — звучал из колонок оперный баритон Эдуарда Хиля.

— Не ожидала, что ты, кроме того, что боксёр, врун и хвастун, ещё и интересный режиссёр, и автор песенник, — хмыкнула Елена Добронравова, которая в отличие от коллег не бросилась отплясывать под заводной ритм песни.

— К сожалению, на этом мои таланты исчерпываются, — улыбнулся я. — Топориком работать не умею, лобзиком не выпиливаю, на швейной машинке строчить не могу, крестиком не вышиваю.

— Всё ради этой своей девчонки стараешься? — актриса кивнула на обложку миньона, где шире всех улыбалась Нонна Новосядлова.

— Кино, Елена Борисовна, это занятие интимное. Поэтому каждый режиссёр собирает свою команду актёров, и ищет свою главную актрису. Кстати, скажу по секрету, в Голливуде творится то же самое безобразие, такой же семейный подряд.

— Меня-то в свою команду возьмёшь? — насупилась Елена Добронравова.

— Считай, что яркая роль второго плана уже твоя, — хохотнул я и бросил короткий взгляд на круглые настенные часы, где стрелки показывали ровно десять ноль-ноль.

На проигрывателе закончилась «Королева красоты» и после короткой паузы разлилась по кабинету красивая мелодия следующей медленной композиции. Народ по обоюдному согласию стал разбиваться на танцующие парочки. Елена Борисовна также попыталась меня вытащить на медлячок, но я подбежал к проигрывателю и безжалостно приподнял головку звукоснимателя.

— Уууу, — разом завозмущались танцующие люди.

— Товарищи дорогие, прошу всего тридцать секунд тишины! — крикнул я. — У меня важный разговор с Москвой.

— Ноннке своей собрался звонить, — хмыкнула ассистентка Любочка.

Я же, не теряя ни единого мгновения, действительно набрал номер коммунальной квартиры, где проживала Нонна Новосядлова. В этот момент часть гостей сабантуя деликатно вышло покурить в коридор, но остались и те, кому интересно было послушать чужой любовный разговор. А актёр Евгений Леонов вообще подошёл почти вплотную.

— Алло, — раздался знакомый голос из Москвы.

— Привет с берегов Невы! — захохотал я.

— От нас тоже передай привет, — подсказал Леонов. — Скажи, что нам понравилось ваше кино.

— Евгений Палыч, ну? — возмутился я и спросил Нонну, — как идут репетиции к отчётному спектаклю?

— Плохо, — захныкала на том конце провода актриса. — Роль не получается.

— Роль не получается, плачет, — объявил я всем гостям, которые притихли, словно по радио передавали важное правительственное сообщение.

— Скажи, чтоб глубже погружалась в образ, — подсказал Леонов. — Дай я сам скажу. — Евгений Палыч вырвал трубку и заголосил на весь кабинет, — копай глубже, девочка! Подумай о том, кто твои папа, мама, бабушки, дедушки. Вспомни детство золотое!

— Деревянные игрушки, прибитые к полу, — подсказал я.

— Игрушки к полу! — выкрикнул в трубку Леонов и все кто был в кабинете, дружно захохотали.

И в этот момент трубку перехватил я:

— Нонна, никого не слушай! Вы же Тургенева ставите? Значит, тебе и играть-то ничего не надо, будь сама собой, обычной тургеневской девушкой! А если тебе кто-то из зависти что-то нашептал, наплюй и забудь! Поняла?

— Поняла, — всхлипнула московская актриса. — Ты в субботу на спектакль приедешь?

— Считай, что я уже приехал! — крикнул я, потому что связь была отвратительная. — На счёт три целуем трубку!

— И от нас её тоже поцелуй, — подсказал Евгений Леонов, из-за чего я отвлёкся и на том конце провода раньше времени послышались короткие гудки.

— Евгений Палыч, ну как же так? — я развёл руки в стороны.

— Молодец, уважаю, — буркнул он и загорланил на весь кабинет, — давайте танцевать! Эх, хорошо-то как братцы! Королева кра-со-тыыы!

* * *

Примерно в половину двенадцатого после танцев и песен под гитару гости стали медленно расходиться по домам и гостиницам. Кого-то лично я сам усадил в такси, так к алкоголю даже не притронулся и был сейчас в прекрасной физической форме, в отличие от некоторых. Но нашлись и те товарищи, которые из-за врождённого упрямства решил добираться до гостиницы, находящейся на Адмиралтейском острове, на метро или вообще на своих двоих. Ведь на улице было светло как днём, да и температура держалась в районе 20 градусов Цельсия.

— Решено! — заявил будущий Винни-Пух советского союза, — идём в «Асторию» пешком! Прямо через Неву.

— Гулять — так гулять! — поддержали его последние гости моего импровизированного праздника: Людмила Гурченко, Елена Добронравова и Станислав Чекан.

Кстати Чекан прихватил на студии дежурную гитару и теперь, перекинув ремешок инструмента через плечо, громко горланил «Гоп со смыком» на весь Кировский проспект, которому после перестройки вернут прежнее название — Каменноостровский. Я, конечно, попытался как-то урезонить, разгулявшихся артистов, сказал им, что народ хочет спать, завтра трудовая пятница.

— Спокойно, Феллини, мы тоже хотим спать, у нас тоже завтра пятница, — хохотнул Леонов и вторым голосом заорал «Гоп со смыком»:

Сколько бы я, братцы, не сидел,

Не было минуты, чтоб не пел, — хулиганистым актёрам принялись подпевать Гурчено и Добронравова:

Заложу я руки в брюки и пою романс со скуки,

Что же, братцы, делать, столько дел⁈

— Что же, братцы, с вами делать? — всплеснул я руками. — Можно же петь как-то душевней что ли, потише? Что вы орёте как бригада пьяных грузчиков?

— А мы и есть пьяные грузчики! — захохотала Людмила Гурченко. — Если я неправедно живу — попаду я к черту на Луну…

— Признаюсь тебе как родному, — шепнул Евгений Леонов, — пообещай, что снимешь нас всех в своём новом кине, тогда и перестанем хулиганить.

— Станислав Юлианович, дай-ка мне бандуру, — проворчал я и отнял гитару практически силой у актёра, который несколько лет назад играл Поддубного. — Песня режиссёрская, печально-завиральная, — объявил я в наступившей тишине и заорал как ненормальный, тренькая на трёх блатных аккордах:

Режиссёр, как на параде,

Не жалеет голоса,

Весь к утру в губной помаде,

Даже ниже пояса!

— Если Госкино выдаст моей короткометражке прокатное удостоверение, — немного отдышавшись, сказал я, — то я торжественно обещаю, что всех вас сниму в следующем своём кине! Только не надо больше петь про гоп со смыком, умоляю.

— Да уж, — протянула Людмила Гурченко, — сдать кино в прокат дорогого стоит. Три года назад я снялась в «Человеке ниоткуда». Когда его смотрели своей компанией, так же смеялись как сегодня на студии. А в результате фильм до сих пор на полке валяется. И Эльдар Александрович Рязанов чуть инфаркт не получил.

— Нужно было дать кому следует, и не было б проблем, — буркнула Елена Добронравова.

— Ты, мать, на что намекаешь? — округлила глаза Гурченко.

— На взятку она намекает, на взятку, — вступился за коллегу Станислав Чекан.

— Это всё ерунда, — похлопал меня по плечу Леонов, — Феллини у нас счастливчик. Я это первый почувствовал. Ха-ха. Всё будет тип-топ! Ха-ха. Вот увидите.

Глава 3

В субботу 20-го июня я и директор «Ленфильма» Илья Киселёв прибыли в бывший московский особняк нефтяного магната Лианозова в Малый Гнездниковский переулок. Именно здесь теперь располагалось всесильное Госкино, и здесь подчас решалась судьба каждой кинокартины снятой в СССР. Но такое положение дел было не всегда. До 1961 года кинематографисты непосредственно подчинялись Министерству культуры. Однако двум отважным режиссёрам Ивану Пырьеву и Михаилу Рому удалось какими-то невероятным способом вырваться из цепких лап Екатерины Фурцевой и создать свою независимую организацию — Союз кинематографистов.

Но недолго мучился киношник в высоковольтных проводах. В 1962 году фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича» объявили идеологически вредным и кинематографическую вольницу прихлопнули одним мощным приказом от 1963 года, в котором говорилось, что с этого дня советским кино управлять будут исключительно чиновники. И хоть Госкино формально осталось независимым от Минкульта, но негласно Екатерина Фурцева могла легко наложить вето на любое произведение советских киноделов.

Кстати, в 90-х годах опальный фильм Хуциева я совершенно спокойно посмотрел на видео. Как сейчас помню финальную речь главного героя: «Я отношусь серьезно к революции, к песне „Интернационал“, к солдатам, и живым и погибшим, к пацану, который растет у моего друга, и к картошке, которой мы спасались в голодное время».

«Алло, Минкульт, где там идеологическая вредность? — подумал я, удобно устроившись в кресле маленького и уютного просмотрового кинозала Госкино. — Если „Застава Ильича“ — это антисоветский фильм, то я — марсианский шпион, рептилоид, загримированный под человека разумного. Просто нужно было Пырьеву и Рому перекрыть кислород, вот и докопались до телеграфного столба».

— Волнуешься? — спросил меня Илья Николаевич, когда я возмущённо заёрзал на кресле.

— Есть немного, особенно чешутся кулаки, — прошептал я.

— Тогда сиди и молчи, — испуганно прошипел директор «Ленфильма», когда с небольшим опозданием в зал вошли трое серьёзных мужчин.

Кто из них кто я догадался интуитивно. Самым важным чиновником со скучным лицом в очках был знамо дело председатель всей мощнейшей госструктуры Алексей Романов. Следом за ним семенил круглолицый с кустистыми бровями товарищ без очков — первый заместитель Владимир Баскаков. Последним вошёл в помещение, высокий и худой, ещё один зам. Романова Владимир Головня. Бывший фронтовой кинооператор, заведовал сейчас кинопрокатом всего огромного Советского союза. Именно на Головню, который преподавал экономику кинопроизводства во ВГИКе и отвечал за выполнение важнейшего финансового плана, и была моя основная надежда. Я думал, что его опытный взгляд запросто распознает коммерческий потенциал моей короткометражки.

— Включайте кино, у нас сегодня мало времени, — вяло махнул рукой киномеханику председатель Алексей Романов, при этом удостоив меня и Илью Николаевича такого взгляда, что я почувствовал себя бесправным гастарбайтером из средней Азии перед очень важным начальником.

* * *

«Бессодержательная, никчёмная, балаганная и безыдейная галиматья, не отвечающая высокому призванию советского искусства, — повторял я про себя эпитеты, которыми „наградили“ мою работу чиновники из Госкино, когда спустя час в обществе Ильи Николаевича брёл в направлении ГУМа. — А почему главный герой фильма — вор? Почему ваш Фёдор не сеет, не пашет, не получает высшего или среднего профессионального образования? Какой пример он подаёт подрастающему поколению? Вы лучше снимите короткометражку про комсомольца-строителя, который после трудовой вахты работает дружинником на танцплощадке и скручивает опасного преступника. Вот тогда и будем разговаривать».

— Чего раскис? — засмеялся директор «Ленфильма», когда мы шагали по Тверской улице, неожиданно попав в плотный людской поток.

«Лето — пора отпусков, — зло подумал я, когда какой-то раззява с пакетами наступил мне на ногу. — Наверное, тут больше половины людей — приезжие, которые бегут сейчас смотреть Красную площадь, Кремль, мавзолей, собор Василия Блаженного. А потом они же, выполнив культурную программу, с чистым сердцем бросятся за покупками в ГУМ. Всё видел, всё посмотрел, всё по списку купил. Жене — серьги, сыну — солдатиков, дочке — куклу, любовнице — духи».

— А ты думал, тебя с цветами встретят? — попытался подбодрить меня Илья Николаевич, своей лапищей беспардонно взлохматив мою причёску. — Скажи спасибо, что твою киноленту не приказали утилизировать. Положили на полку, уже хорошо, потому что с полки кино всегда можно достать.

— Может быть, стоит кому-нибудь дать на лапу? — спросил я, похлопав себя по карману, где грела душу вчерашняя зарплата. — Деньги имеются.

— Ладно, подумаем, кому дать, — захихикал Илья Киселёв. — Давай, Феллини, прибавим шаг, а то мне до отъезда надо ещё кое-куда забежать.

— А что вы хотите найти в ГУМе? — поинтересовался я, когда мы вместе с толпой вышли на Манежную площадь.

— Жене — серьги, сыну — солдатиков, дочери обещал купить грампластинку со сказками, — ответил директор киностудии.

Я хотел тут же спросить: «а любовнице?», но вовремя прикусил язык, ибо заглядывать к чужим людям под одеяло — это признак плохого воспитания. Затем мы быстро проследовали мимо красивого здания из красного кирпича, где размещался Государственный исторический музей, и моему взору открылась знаменитая Красная площадь. Сразу же со всех сторон послышались мегафонные голоса «зазывал», которые приглашали совершить увлекательную экскурсию по Москве. И к толпам «диких зевак», которые хаотично бежали по своим делам, добавились организованные группки людей, которые слушали экскурсоводов.

— Всё равно, это какая-то тупость, — брякнул я, устав от плохих мыслей в своей голове. — В Голливуде если режиссёр снял удачное кино, на которое валом пошёл народ, то он мгновенно получает новую работу. А у нас почему-то надо непременно поползать на коленях, поунижаться, помучиться, дать взятку. Почему мы обязательно должны жить по принципу, чтоб жизнь мёдом не казалась?

— Потише, милиция кругом, — прошипел Илья Николаевич. — И кстати, с чего ты решил, что снял что-то путное?

— А вы значит, про вчерашний скандал в кафе ничего не слышали?

— Некогда было, — проворчал Киселёв.

— Значит, стою я вчера в очереди за кружечкой кофе. И народ вокруг весёлый, расслабленный и возбуждённый от того, что в кассе выдали деньжата. Как вдруг подбегает ко мне Иосиф Ефимович Хейфиц и начинает реветь, грубо выражаясь по матери. У меня уши просто повяли. Потом оказалось, что товарища режиссёра не пустили в просмотровый кинозал, заставили его, бедолагу, полминуты потерпеть в коридоре, потому что там по шестому разу крутили мою фильму.

— Для кого? — рыкнул директор.

— Для простых рядовых сотрудников киностудии и их многочисленных родственников, — хмыкнул я, когда мы подошли к ГУМу и людей, которые вползали в этот торговый муравейник, стало ещё больше. — Сработало сарафанное радио, Илья Николаевич, картина уже пошла в народ.

— Безобразие, — пробурчал он и, схватив меня за рукав пиджака, потащил в главный магазин страны.

А в ГУМе по трём линиям и трём этажам неслась необузданная людская лава, которая шумела, гудела и иногда смачно материлась. Кроме того люди стояли в длиннющих очередях. Кстати, самые пронырливые бегали из очереди в очередь, занимая места сразу в нескольких подобных самоорганизованных человеческих группах. А ещё с мостика третьего этажа я заметил презабавный большой плакат, который гласил, что телевизоров в 1965 году будет произведено в 4,6 раза больше, чем в 1958. «Идиотизм, — буркнул я себе под нос, — вы ещё напишите: на сколько их будет больше произведено, чем до 1913 года».

— Чёрт, — вдруг выругался разочарованный директор киностудии, выскочив из магазина грампластинок, — выбросили какой-то дефицит и к прилавку просто не пробиться.

— Учитесь, Илья Николаевич, как надо работать, пока я жив, — усмехнулся я и, вынув из внутреннего кармана синюю корочку «Ленфильма», сам ринулся в магазин. — Спокойно, товарищи! — заголосил я, нагло расталкивая людей и размахивая корочками. — Работает московская милиция, будем изымать контрабандный товар! Свидетелей попрошу не расходиться! После изъятия контрафакта придётся проехаться с нами на Петровку 38, это много времени не займёт!

— Сколько? — поинтересовался какой-то мужичок, обвешанный сумками.

— Часа два-три, — буркнул я.

— Может быть, пять! — крикнул из-за моей спины товарищ Киселёв, также размахивая синей корочкой.

И людское столпотворение мгновенно стало рассасываться в разные стороны. Желающих провести пять драгоценных субботних часов в милиции не было практически ни одного.

— Правильно, так их спекулянтов! — пискнул лишь один какой-то дядя, который полез к прилавку вместе с нами. — Разворовали страну! Сталина на вас не хватает!

Однако ретивого гражданина дёрнула за плечо какая-то мощная и крупная женщина и за шиворот без лишних разговоров вытащила в коридор. А когда примерно через полминуты я и Илья Николаевич добрались до пластинок, моя нижняя челюсть медленно опустилась вниз, потому что на полке в самом центре стоял новенький миньон фирмы «Мелодия» с песнями из кинофильма «Зайчик».

— Это что за Дунька Распердяева? — пролепетал директор киностудии. — Я спрашиваю, что это такое⁈ — рявкнул Илья Николаевич.

— Пластинки, — буркнул я.

— Я вижу, что не мартеновская печь! — заорал он. — Я говорю, это что такое⁈ Как это называется⁈

— Спокойно, товарищи милиционеры, у нас все документы в порядке, — перепугалась продавщица музыкального отдела. — Эту партию пластинок привезли только сегодня утром, песни из кинокомедии «Зайчик». Кстати, практически всё уже раскупили. Я и сама себе одну взяла.

— Ясно, — козырнул я, приложив руку к пустой голове. — Ошибочка вышла, гражданочка, извините. Нам просигнализировали, что здесь продаётся «Битлз», музыка, которая растлевает нашу прогрессивную молодёжь. Кстати, дайте одну пластинку «Зайчика» на экспертизу, и выпишите счёт, чтобы всё было по закону.

— И мне дайте на экспертизу вон ту пластинку со сказками, — пробормотал Илья Николаевич, держась за сердце.

* * *

Примерно к пяти часам дня я, весело насвистывая «Королеву красоты», наконец-то добрался до училища имени Бориса Щукина. Можно было прийти и на два часа раньше, но, во-первых, с товарищем Киселёвым мы съездили в редакцию газеты «Известия», где наш директор переговорил с Алексеем Аджубеем. И Аджубей, зять первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, уверил, что если в моей короткометражке нет идеологической диверсии, то обязательно поможет выпустить её в прокат. Кстати, мне по этому поводу вспомнилась старинная поговорка: «Не имей сто друзей, а женись как Аджубей». Хотя близость к первому лицу государства скоро главному редактору «Известий» выйдет боком. Зато появится новая народная мудрость: «Не имей сто баранов, а женись как Чурбанов».

А во-вторых, я не хотел дергать Нонну перед её отчётным спектаклем. Ещё вчера вечером во время телефонного разговора было понятно, что актриса находится на каком-то ненормальном взводе. «Ничего страшного, — думал я, поднявшись по бетонным ступенькам и войдя в прохладное фойе учебного заведения, основанного ещё при Николае Втором кровавом. — Сейчас подарю цветы, обниму, успокою, вручу дебютную пластинку, и всё будет тип-топ. И вообще, подумаешь отчётный спектакль? Вышел на сцену, гаркнул в зал: „кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста“, ушёл за кулисы, получил зачёт и можно готовиться к товарищескому застолью. Зачем ради смешной оценки трепать себе нервы?».

— Куда? — остановила меня бдительная бабушка на проходной.

— На спектакль.

— К кому? — прицепилась бабуля.

— Курс Анатолия Борисова, — буркнул я, мысленно добавив, что вроде не на экзамене, чего зря цепляться?

— Проходи, — разблокировала вертушку вахтёрша.

Мне почему-то сразу захотелось чуть-чуть поскандалить, но я мирно прошёл внутрь здания. В коридорах «Щуки» между тем оказалась так же многолюдно, как в ГУМе. Ибо посмотреть студенческие спектакли спешили друзья и знакомые юных актёров, много было здесь и приглашённых лиц из других театральных учебных заведений. Кстати, в коридоре при входе в Большой зал я сначала столкнулся с Андроном Кончаловским и Никитой Михалковым, здороваться с которыми не стал. А потом буквально налетел на ещё двух будущих звёзд кино, на Олега Видова и Савелия Крамарова. Савелий Викторович, увидев меня, гордо отвернул голову в противоположную сторону. После съёмок в Ленинграде мы не очень хорошо расстались, актёр всё ещё дулся на меня за финальную сцену в ресторане «Нева», когда я ему выкрутил руку.

— Здорова, — поздоровался я с Крамаровым, — Нонна пригласила?

— Если знаешь, то чего спрашиваешь? — Савелий нехотя сунул мне свою ладошку для рукопожатия.

— Кстати, можешь поздравить, сегодня сдали в Госкино нашу киноленту, — соврал я. — Сам председатель госкинохи, товарищ Романов, хохотал как ненормальный. Пришлось вызвать врача, чтобы сбить кровяное давление.

— Уже сдали? — опешил Крамаров, очень смешно сведя два зрачка к переносице.

— Почти, осталось кое-какие бумажки подписать, и будет тебе премия, будет гонорар, — хохотнул я, хлопнув Савелия по плечу.

— Кстати, познакомься — мой друг Олег, учится во ВГИКе, — сказал Савелий Крамаров, кивнув на высокого светло-русого парня. — Между прочим, недавно снялся у Басова в «Метели».

— Знаю-знаю, наслышан, — я пожал руку Олегу Видову, одетому в модную рубашку. — Там ещё снялись Валентина Титова и Гера Мартынюк, так?

— Да, только премьеру всё откладывают, — пролепетал актёр, который в 80-е годы так же как и Савелий Крамаров уедет в США. — Обещали показать картину в начале года, а всё нет и нет.

— После праздника великого Октября и прочих торжественных перемен покажут, — улыбнулся я.

— А у меня, между прочим, рука до сих пор болит, — напомнил о себе Крамаров. — И кто-то мне обещал роль Джеймс Бонда?

— Будет тебе роль лучше Бонда, — хохотнул я. — Сам председатель Госкино меня сегодня уговорил осенью снять детектив про будни работников милиции. А потом, зимой, я такой проект закручу — весь мир ахнет. Пока не имею права разглашать.

Тут в коридоре прозвенел первый звонок, и народ стройными рядами стал заходить в зал.

— А может и для меня роль найдётся? — придержал меня за руку Олег Видов. — Я кроме «Метели» сыграл ещё в нескольких эпизодах. И тут ещё на киностудии Горького со мной сделали кинопробы для сказки.

— Найдётся-найдётся, — кивнул я, — скоро работы будет много.

Я хотел было двинуться следом за последними, вошедшими в зал, зрителями, как меня вдруг придержал уже за другую руку Савелий Викторович.

— Подожди, — сказал он, — это чего получается? Осенью ты снимаешь детектив, а где в нём роль для меня?

— Ты же только-только на краже погорел, какая тебе роль? — возразил я, и тут прозвенел второй звонок. — Отсидишь одну серию, тогда поговорим.

— А меня выпустили по УДО, за хорошее поведение, — вцепился в мою руку как клещ Савелий Викторович.

— Сава не на…

Я хотел сказать: «не наглей», как вдруг в дальнем конце коридора раздался истошный женский вопль: «Помогите!». И мы все втроём разом повернули головы ту сторону, где показалась женская фигура, которая неслась прямо на нас.

— Этюд, наверное, репетируют, — пролепетал Крамаров.

– Спасите! — опять завопила девушка, в которой я разглядел младшую сестру Марианны Вертинской Анастасию, а следом за ней, размахивая кухонным ножом, летел какой-то безумный парень.

— Очень натурально играют, — добавил Видов.

— Что-то тут не то, — буркнул я и бросился на помощь.

Расстояние между мной, Вертинской младшей и каким-то психом растаяло за считанные секунды. Анастасия мгновенно юркнула за мою спину, а я выставил перед собой букет цветов, который сжал в левой руке. Безумные глаза психованного парня, бешено вращались, и не предвещали для меня ничего хорошего.

Глава 4

— Мужик! Мужик! — заголосил я, отмахиваясь от ножа букетом цветов. — Давай спокойно покурим, выпьем вина, я угощаю, и поговорим!

— Отойди, зарежу! — прорычал сумасшедший молодой человек с грязными всклокоченными чёрными волосами. — Сначала её зарежу, а потом себя!

При этом псих сделал два резких выпада и махнул ножом перед моими глазами. «Сука!» — выругался я про себя, сначала резко отскочив назад, а затем, атаковав безумца цветами, которые полоснули его по щеке. Кстати, букет был завёрнут в бумагу и состоял из нескольких роз и какой-то зелени, поэтому у придурка на лице появилась первая кровавая царапина.

— Наверное, надо вызвать милицию? — испуганно пролепетала Анастасия Вертинская, обращаясь к Савелию Крамарову и Олегу Видову.

— Убью! — рявкнул псих и снова попытался меня достать кухонным ножом.

И я, сделав ещё один шаг назад, заорал:

— Погоди-погоди! Давай наоборот! Сначала ты зарежешь себя, а потом Вертинскую! От перемены мест слагаемых сумма не меняется! Тебе в школе об этом разве не рассказывали⁈

Псих замер на какое-то мгновенье, вспомнив школу и учителя математики, а я резко пошёл в атаку, размахивая букетом колючих цветов. И придурок с ножом, не ожидая такой наглости, попятился назад.

— Получи! — изо всех сил заорал я и бросил букет в безумную рожу психованного молодого человека.

Психованный парень как-то нелепо пригнулся, прижав к телу обе руки. И в этот момент я, разорвав дистанцию, выбросил стремительную троечку. Сначала моя правая рука шибанула по кулаку, который сжимал нож, затем левым прямым я шлепнул по носу, и мой правый боковой опустился точно в подбородок. Нож из руки идиота вылетел, а сам, ненормальный поклонник Анастасии Вертинской, грохнулся на задницу. И только в этот момент я почувствовал, как больно защипало моё левое предплечье. По всей видимости, этот мудак всё же успел зацепить меня лезвием ножа. Поэтому от накатившей злости я врезал с ноги по башке придурка словно по футбольному мячу. Псих жалобно ойкнул и, разбросав руки в разные стороны, без сознания растянулся на полу училища имени Бориса Щукина.

— Вот теперь вызывайте милицию, — тяжело дыша, пролепетал я и, вытащив носовой платок, зажал кровоточащую рану на наружной стороне левого предплечья.

— Я сейчас позвоню с вахты, — пискнула Анастасия Вертинская и тут же побежала на проходную.

— Сильно он тебя? — выйдя из оцепенения, спросил Крамаров.

— Мелочи, но зелёнка и бинт мне не помешают, — пробурчал я и, пошевелив пальцами, с облегчением убедился, что мышцы и сухожилия не задеты.

— Ну, ты даёшь, сработал как в кино, — присвистнул Видов.

— Кстати, хорошая идея, в следующий фильм обязательно вставлю драку с букетом цветов, — хохотнул я.

— Вот падла, нехороший человек, — высказался Савелий Крамаров, легонько пнув по ноге, отдыхающего в обмороке психа. — И куда только бабушка на вахте смотрит? А если бы он кого-нибудь зарезал? Что тогда?

— Одним словом — редиска, — буркнул я.

* * *

К счастью вечер этого длинного и суетного дня, я встретил без нервных потрясений. Наряд милиции, который приехал через полчаса, быстро разобрался — кто здесь преступник, кто потерпевшая, а кто ненормальный рыцарь Дон Кихот, которому не следовало лезть с голыми руками на нож. По милицейской логике, мы должны были спрятаться в какой-нибудь учебной аудитории и ждать спасительного прихода людей в форме.

«Ты хоть понимаешь, парень, что если бы ты превысил пределы допустимой самообороны, то сам бы загремел в тюрьму?» — сказал мне товарищ старший лейтенант. «Есть такое понимание, — кивнул я. — Только и вы, товарищ милиционер, объясните мне: почему при проклятом царизме этого ненормального бандита можно было бы спокойно и безнаказанно убить, а при советской власти я перед этим разбойником вдруг оказался беспомощен? Почему я должен думать, как бы не проломить ему голову, когда он угрожает жизни моим друзьям и другим законопослушным гражданам?». «Если хочешь поспорить, можем забрать в отделение», — недовольно пробурчал милиционер, закончив небольшую дискуссию.

Когда же милиция уехала, составив протоколы и проведя прочие формальные следственные мероприятия, отчётный спектакль курса, который возглавлял Анатолий Борисов, уже закончился. Так я и не увидел, как на сцене играет свою роль красавица Нонна Новосядлова. И хоть постановку по тургеневскому роману «Накануне» зрители встретили более чем тепло, почему-то за кулисами Нонна собой была крайне недовольна.

— Всё ужасно, всё ужасно, — шептала она, нервно теребя в руках кисет 19-го века.

— Ерунда, всё было великолепно, — приобнял я любимую актрису. — Лично мне всё понравилось. Если бы театральная общественность присуждала премию за лучшую тургеневскую девушку, то она бы, несомненно, была твоей.

— А почему я тебя не видела в зале? — Нонна посмотрела на меня огромными глазами, в которых читалось недоверие.

— Так мест не было, — тут же соврал я. — Я стоял у входа, у самого края. Я тебе так скажу, мне от дверей смотреть привычней всего. Сцену видно — это раз, зрителей — это два.

— Говорят, милиция в училище приезжала, ты ничего такого не слышал?

— И правильно, что приезжала, — хмыкнул я, — а то у вас тут проходной двор. Мало ли что? Кстати, у меня для тебя подарок.

Я вынул из внутреннего кармана пиджака миньон, который во время поединка с психом не пострадал. А вот цветы пришлось выбросить в мусорную корзину. Какой был смысл от букета, когда от него осталась одна зелень и обёрточная бумага? И тут кукольное личико Нонны наконец-то озарила широкая белозубая улыбка.

— Это же я! — взвизгнула девушка, увидев своё фото на конверте пластинки.

И она уже готова была броситься мне на шею, но тут за кулисы вбежали сёстры Вертинские, сверкая огромными глазищами. Кстати, старшая Марианна, пока сумасшедший поклонник носился с ножом за младшей сестричкой, тоже участвовала в спектакле и видеть безобразной драки не могла, но услышав рассказ Анастасии, расчувствовалась и кинулась мне на шею вперёд моей девушки.

— Если бы Настю порезали, то мама бы этого не перенесла, — буквально зарыдала Вертинская старшая.

— Не поняла? — топнула ножкой Нонна.

— Ты что, ничего не знаешь⁈ — возбуждённо вскрикнула Анастасия. — Ты бы видела, как твой ленинградец сейчас дрался! Этот придурок с ножом, с такой хлеборезкой, на него: «ха!», а твой цветами тоже: «ха!». Потом тах, бах, бац, здорово! — заголосила младшая Вертинская, встав в позу, как на занятии по сценическому фехтованию, и стала размахивать почему-то правой рукой, когда в реальности я отбивался левой.

— Умоляю девушки, больше никому не слова, — смущённо пролепетал я, но тут появились актёры Видов и Крамаров.

— О! Ха-ха! Вот он наш герой! — заорал Савелий на всё закулисье. — Люди, это дело надо отметить! Делай раз! — актёр распахнул пиджак и из двух внутренних карманов выглянули две бутылки красного вина, а из карманов брюк две бутылки водки. — Делай два! — скомандовал он, и уже Олег Видов приподнял авоську с целым десятком бутылок лимонада. — Это для трезвенников, — прокомментировал детский напиток непьющий Крамаров.

— И три для прекрасных дам, — галантно произнёс светловолосый красавчик Видов, показав из-за спины букет белых роз.

— Мерси, — захихикала Анастасия Вертинская, взяв одну розочку себе.

— А вы слышали, что у нас в коридоре какой-то супермен побил двух хулиганов с ножами? — спросил, появившись в нашем закутке, актёр Евгений Стеблов. — Правда-правда, пока мы играли спектакль, там кто-то дрался.

— Это дрались из-за меня, — гордо произнесла Анастасия Вертинская. — Кстати, а что мы здесь стоим? На втором этаже в аудитории уже стол накрыт.

— Годится! — загоготал Крамаров. — Пошли!

«Ну, всё, через пару часов хулиганов уже станет трое, число ножей также увеличится до трёх штук, и милиционеров будет не меньше трёх с одной собакой», — тяжело вздохнул я.

* * *

Гуляли студенты «Щуки» с истинно студенческим размахом. Водку, вино, пиво и лимонад будущие звёзды кино и театра закусывали плавлеными сырками, килькой в томатном соусе, хлебом, на который мазали горчицу, и конфетами. Надо сказать, что компания собралась примерно в человек сорок. В аудитории праздновали окончание учебного года и студенты на курс моложе и так называемые «вечерники».

А какие мелькали лица: Николай Бурляев, Борис Хмельницкий, Александр Пороховщиков, Евгений Стеблов, Никита Михалков, Андрон Кончаловский. Кстати, братья активно ухаживали за сёстрами Вертинскими. Каким-то макаром в компанию затесался и Лев Прыгунов. Он с кем-то из студентов водил дружбу и тоже был на отчётном спектакле. Кстати, женская половина по звёздности не уступала мужской: Валентина Малявина, Наталья Селезнёва, Любовь Корнева, Татьяна Егорова, Галина Яцкина, Марианна и Анастасия Вертинские и моя красавица Нонна Новосядлова.

— Слушай, а правду говорят, что ты сейчас троих уделал? — вдруг спросил меня Пороховщиков, высокий, физически мощный и широкоплечий парень, который в будущем будет исполнять роли боксёров, штангистов, следователей и прочих волевых и сильных людей.

В этот момент врубили магнитофон и начались танцы под западную запрещённую музыку, и студенты разделились на несколько небольших групп по интересам. Кто-то пошёл танцевать под медленную композицию, кто-то продолжил выпивать дальше. Кстати, Крамаров и Видов пригласили сестёр Вертинских, уведя их из компании Михалкова и Кончаловского.

— Сплетни, — поморщился я. — А ты сейчас у кого снимаешься?

— Как бы тебе это получше сказать? — криво усмехнулся будущий народный артист России. — Мебельщиком я работаю в театре Вахтангова.

— Правда⁈ Тогда пиши свой номер телефона, будет тебе работа по специальности, — я вынул записную книжку с карандашом и протянул их актёру.

— А что за фильм?

— Я надеюсь, детектив, — недовольно буркнул я. — Сейчас в Госкино решается мой вопрос. Но в любом случае, я смогут твою кандидатуру порекомендовать другому режиссёру. Сам директор «Ленфильма» со мной за руку здоровается.

— Правда, порекомендуешь? — опешил актёр, который в будущем блестяще отыграет множество замечательных ролей.

— Мой Феллини почти никогда не врёт, — захихикала Нонна. — Только иногда слишком много фантазирует. Вот смотри, — девушка протянула Пороховщикову пластинку, — на одной стороне я пою песню вместе с Хилем, а на другой моя сольная композиция. И всё благодаря ему, — актриса приобняла меня за руку и положила голову на моё плечо.

И вдруг Никита Михалков и его старший брат Андрон Кончаловский на пустом месте устроили скандал. Будущим метрам отечественного кино не понравилось, как Савелий Крамаров в танце обнимает Марианну Вертинскую, а Олег Видов Анастасию. Парни начали кричать, толкаться, доказывать свою правоту.

— Чёрт, — выругался я и поспешил к месту разборок, ведь мне как всегда было больше всех надо. — Что случилось⁈ — рявкнул я. — Объясняем быстро, коротко, без эмоций, из-за чего сыр-бор? Давайте не будем портить праздник!

— О, вы посмотрите, ленинградский держиморда прибежал, — криво усмехнулся Никита, 19-летний высокий и худой паренёк. — Кто ты такой? Я узнавал: ты работаешь простым ассистентом у Максима Перепелицы! Ты — четвёртый гриб во втором составе! Понял кто ты?

— Размахивать кулаками не советую, будут большие неприятности, — поддакнул младшему брату Андрон, который к своим 26-и годам уже снял одну короткометражку и написал несколько сценариев.

— Знаю вашего знаменитого папу, наслышан, — кивнул я, еле задерживаюсь, чтобы не сломать чью-нибудь челюсть и свою карьеру. — А ещё я в архиве читал секретный документ про вашего дядю, где он служил и какие песни сочинял. Будем продолжать неприятный разговор?

После моих слов братья Михалковы заметно сникли. Им было неловко признавать, что их родственник служил в СС и сочинил гимн танковой дивизии «Великая Германия», когда у большинства ребят отцы и деды погибли на фронте, защищая Родину. История про то, как Михаил Михалков оказался на службе у немцев, была тёмная. Был ли он разведчиком или просто испугался, попав в плен, неизвестно, однако Андрон почему-то предусмотрительно взял фамилию матери.

— В самом деле, ерунда какая-то, — захохотал Кончаловский. — Праздник ведь, давайте веселиться!

— Верно! Давай музыку, даёшь шейк, твист и рок-н-рол! — обрадовался я, так как мне проблемы с семейством Михалковых были ни к чему.

В моей голове уже копилось множество интереснейших задумок, которые могли советский кинематограф вывести на мировой уровень, чтобы наше кино от разовых побед на международных фестивалях для избранной публики перешло к широкой международной популярности. И распыляться на борьбу с Михалковыми было глупо и непозволительно. У них своя жизнь, со своими скелетами в шкафу, у меня своя.

* * *

А после того, когда часы пробили полночь, и когда бабушка вахтёрша нас, бездельников и обалдуев, выгнала на улицу, мы небольшой компанией пошли гулять по ночной Москве. Я держал за руку Нонну, рядом сыпали шутками Крамаров и Видов, которые сопровождали сестёр Вертинских, а за спиной о чём-то секретничали Пороховщиков и Селезнёва. Мы медленно вышагивали по проспекту Калинина в сторону Красной площади. Ночь была светлая и тёплая.

И кстати, подобные нам группы молодых людей встречались буквально повсюду. Разгуливали школьницы-выпускницы в белых платьях в форме колокола и парни-выпускники в белых рубашках и цветастых галстуках. То тут, то там слышались песни под гитару и звонкий смех. И я подумал, что сейчас эти парни и девчонки, которые прощаются с волшебной беззаботной школьной порой, наверное, рисуют в своём воображении фантастической и чудесное будущее. Они, счастливые, ещё не знают какие передряги их ждут в перестроечные 80-е и в бандитские 90-е.

— Придёт время, и этот проспект Калинина опять переименуют, — вдруг ляпнул я, ибо мне сейчас захотелось поговорить о будущем. — Улицу, которую мы только что прошли, назовут Новым Арбатом, а эту, под нашими ногами, Воздвиженкой.

— Откуда такие сведения? — проворчала Марианна Вертинская, которая сегодня поругалась с Андроном Кончаловским, и назло ему пошла гулять именно с нашей компанией.

Кроме того, её младшая сестра Анастасия из-за какого-то пустяка поссорилась с Никитой Михалковым. Всё-таки Михалков серьёзно приревновал свою подругу к Олегу Видову, и, не имея возможности разобраться с этим актёром на кулаках, психанул.

— У вас, Феллини, наверное, родственник работает в генплане? — захохотала Наталья Селезнёва.

— Отнюдь, — хмыкнул я, — это всё элементарная логика. Люди, которые сейчас управляют страной, не бессмертны. На их место придут другие управленцы и скажут: «Если Москва основана давным-давно, то, наверное, стоит вернуть улицам их исторические названия? Это же справедливо».

— Ну и что, подумаешь? — опять проворчала Вертинская старшая.

— Я это сказал к тому, что если рассуждать логически, то можно многое предсказать из событий будущего.

— Например? — Марианна Вертинская от возмущения остановилась и сложила руки на груди.

— В будущее смотреть непросто, — ответил я, тяжело вздохнув. — Оно не всегда напоминает страну розовых пони.

— Договаривай, — сквозь зубы произнесла Марианна.

— Хорошо, — я с большим трудом улыбнулся. — Начну с того, что вы, все здесь присутствующие, станете звёздами советского кино, но не всё в карьере будет гладко. Будут взлёты, падения, народная слава и периоды, когда режиссёры перестанут снимать. Такова жизнь.

— И я стану звездой? — недоверчиво посмотрел на меня Саша Пороховщиков.

— С такой прекрасной фактурой и такой тягой к кино, обязательно, — кивнул я.

— А я? — спросила Наташа Селезнёва.

— Когда пойдёшь на кинопробы к Гайдаю, надень купальник, Леониду Иовичу эстетически нравятся фигуристые девушки в купальниках, — хохотнул я.

— А я? — спросил Олег Видов.

— Ты себя в зеркало видел? — хмыкнул я. — Учи языки, будешь сниматься в Югославии, в ГДР, в Польше, в Италии.

— А я? — заинтересовался Савелий Крамаров.

— Извини, Сава, тебя в Италию не возьмут, зато в СССР работы будет хоть отбавляй, — хохотнул я. — Вот скажи: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят, и тишина».

— Ха-ха-ха! — дружно захохотала вся компания.

— Да идите вы, — обиделся Савелий.

— И всё же, ты что-то ещё хотел сказать обо мне? — упрямо произнесла Марианна Вертинская.

— Твой Андрон скоро поедет в Среднюю Азию снимать какое-то кино, и вернётся в Москву с новой молодой женой, — буркнул я. — И вообще, у Андрона будет много женщин, такой он человек. А знаешь, кто в тебя по-настоящему влюблён? Боря Хмельницкий, который сегодня раньше всех сбежал с сабантуя.

— Правда? — спросила Марианна, у которой сами собой покатились огромные слёзы из глаз.

— Сто процентов, — улыбнулся я.

— Почему ты ничего не сказал про меня? — спросила Нонна Новосядлова.

— Потому что уже в понедельник у нас съёмки «Зайчика», — я приобнял девушку и добавил, — а вообще, ребята, я вам так скажу: «Будущее может и измениться, если упорно работать, верить в мечту и идти к ней не смотря ни на что».

— Ясно, буду учить языки, — заявил Савелий Крамаров. — Я тоже хочу в Италию и в ГДР. Пошл гулять, — закончил он под дружный хохот всей компании.

Глава 5

Утро пятницы 26-го июня для меня началось с привычной зарядки, холодного душа и приготовления гречневой каши. И вроде бы только вчера гулял с Нонной по ночной Москве, как уже незаметно пронеслось шесть дней. Я не успел и глазом моргнуть, как моя комната превратилась в один большой гардероб моей любимой актрисы. Теперь в моём шкафу висели в основном вещи Нонны, вешалку тоже занимали её плащи, курточка и ещё пару платьев. В кресле у Нонны был разложен постиранный и поглаженный брючный костюм для съёмок. Единственный предмет мебели, который в комнате остался за мной — это был письменный стол. На нём возвышалась груда бумаг, которую я гордо именовал сценарием нового детективного сериала.

— Можно я сегодня на работу не пойду? — спросила Нонна Новосядлова, выглянув из-под одеяла и приоткрыв один глаз, когда я быстро расправлялся с гречневой кашей, запивая её горячим кофе.

— А сегодня съёмок и не будет, — хохотнул я.

— Как? — тут же на кровати подскочила моя девушка, обнажив соблазнительную фигуру.

— А так, считай сама, — я стал загибать пальцы, — врачебные кабинеты мы отсняли, эпизоды в твоей квартире и квартире Зайчика тоже сделали. Эпизоды в кабинете бюрократа Шабашникова закончили вчера поздно вечером. Сегодня рабочие наш павильон начнут разбирать под ноль и строить в нём панельную новостройку с забором, где проживают твоя героиня, Зайчик и другие работники театра.

— Неужели отстроят целую пятиэтажку? — удивилась Нонна.

— По эскизу запланированы три этажа, два подъезда, два бутафорских балкона и два балкона настоящих, чтобы выдерживали вес одного человека. Поэтому раньше вторника съёмки не продолжим, — буркнул я, допив кофе. — Сегодня садимся за черновой монтаж отснятого материала. Кстати, можешь съездить к родителям.

— Я лучше погуляю по Ленинграду, — промурлыкала Нонна и снова спряталась под одеяло. — Кстати, а как продвигаются дела со сценарием детектива?

— Замечательно, — соврал я, выбежав с грязной посудой на кухню.

На самом деле со сценарием была просто беда, я бы даже сказал, что беда в квадрате. Ещё в понедельник на киностудию из Госкино прилетела изумительная по содержанию телеграмма: «Доводим до вашего сведения короткометражка „Так не бывает“ принята к прокату». Директор «Ленфильма» Илья Николаевич в тот же день пожал мне руку и нехотя произнёс: «Давай, Феллини, неси сценарий своего детектива, может быть из тебя действительно выйдет толк». «Будет бюджет, будет и толк», — ответил я тогда и с удвоенной силой навалился на сценарий «Знатоков».

Но вчера перед сном, перелистывая исписанные листы, я чётко осознал — никаких «Знатоков» у меня и в помине нет. Я наобещал такому количеству разных актёров снять их в своём новом кино, что от «Знатоков» не осталось и следа. В моём фильме появились: начальник уголовного розыска подполковник Петренко — роль отошла Леониду Быкову. Лейтенант милиции, следователь Знаменский — эту роль я отдал Александру Пороховщикову, так как грех, когда пропадает такой талант, работая в театре мебельщиком. Два юных оперативных работника милиции — любимец женщин Олег Видов и «ходячее недоразумение» для создания комичных ситуаций актёр Евгений Стеблов. Начинающая и очень талантливая следователь прокуратуры — Нонна Новосядлова. Криминалист широкого профиля — Ирина Губанова. Заведующая картотекой — Марианна Вертинская, чтобы можно было органично вписать в детектив небольшую любовную линию. И наконец, сотрудник КГБ, который работает под прикрытием, косит под вора и спекулянта — Лев Прыгунов. Есть в этом актёре какое-то двойное дно, есть у Льва своя «фирменная фига в кармане».

— Ну, какие это «Знатоки» без актёров Георгия Мартынюка, Эльзы Леждей и Леонида Каневского? — пробурчал я себе под нос, когда появился на проходной киностудии «Ленфильм». — Это у меня получаются какие-то «Тайны следствия». Кстати, замечательное название, которое не привязано к определённым актёрам.

— Что ты сказал, Феллини? — спросил меня охранник на вахте, когда я показал свой пропуск.

— Я говорю, что пора вам, блюстителям порядка, зарплату поднимать за вредность, — хохотнул я.

— Верно говоришь, — заулыбался шустрый дедуля. — Кстати, тебя срочно просил зайти Илья Николаевич. Где-то ты опять начудил, паря, ха-ха-ха. Товарищ Киселёв сегодня утром был дюже злой. Даже пару раз по матери выругался.

— Это почему он злой-то именно из-за меня? — всплеснул я руками. — Голова у человека после вчерашних шахмат пухнет, вот и нет должного настроения.

— От каких таких шахмат? — заинтересовался дед.

— От таких, от которых пахнет водкой и коньяком. Ха-ха! — я помахал вахтёру ручкой и поспешил на второй этаж, так как монтажная комната может и подождать, а вот начальство ждать не любит.

* * *

— Ты хоть понимаешь, что теперь начнётся⁈ — закричал громкоголосый товарищ Киселёв, как только я появился в его директорском кабинете. — Ты хоть соображаешь, что мы натворили⁈

— Сигнал услышан, больше такое не повториться, — равнодушно пробурчал я, так как мне даже не хотелось вникать в то, чем озабочен директор киностудии.

— Чего не повториться⁈ — выскочил из-за стола Илья Николаевич.

— Первая любовь, звонкие года, в лужах голубых — стекляшки льда, не повторяется такое никогда, — ровным и спокойным голосом ответил я.

— Дурак!! — заорал директор «Ленфильма» и, схватив со стола какие-то письма и телеграммы, сунул мне их под нос. — Вот смотри, прошло всего несколько дней, как твоё проклятое кино вышло в разных городах советского союза. Ты посмотри, что к нам на студию пишут! — Илья Николаевич выхватил первую попавшуюся телеграмму и зачитал её текст, — Федя Косой — честный вор, только попробуйте его посадить. Приеду, разберусь. Вот ещё, — директор выдернул следующую бумажку, — за Федю Косого приедем, отомстим. Или вот: «Если посадите Федю, подожжём вашу киностудию».

— Я эту публику знаю, на понт берут. Выпьют пива и успокоятся, — хмыкнул я. — Всё, могу идти выполнять свои служебные обязанности?

— Ещё не всё, — зло прошипел Илья Николаевич. — Вчера, ко мне домой позвонил директор московского кинотеатра «Родина» и пожаловался, как из-за твоего фильма сорвали целый сеанс. Люди сначала посмотрели журнал «Фитиль» с короткометражкой, посмеялись, поржали, всё хорошо. А потом, когда началось настоящее кино, они стали топать и требовать повтора твоей проклятой киноленты. Точно такие же случаи произошли в Рязани, в Калинине, в Новгороде и в Выборге.

Директор «Ленфильма» бросил стопку писем и телеграмм на стол, налил из графина в гранёный стакан воды и залпом осушил всё содержимое. «Скандалы — это плохо, сначала полетят жалобы в Москву, затем прилетит по шапке мне», — подумал я и тут же внёс дельное предложение:

— А давайте позвоним в Госкино и предложим нашу короткометражку показывать в конце сеанса, что бы народ сидел, смотрел идеологически правильные картины и ждал «вкусного десерта». Таким образом, мы убиваем сразу двух толстых кроликов! Народ будет перевоспитываться и развлекаться.

— Думаешь, самый умный⁈ — рявкнул Илья Николаевич, но помолчав пару секунд, добавил, — а если подумать, то идея-то не плоха. Ха-ха.

— Могу идти? У меня с Леонидом Быковым монтаж.

— Подожди, — товарищ Киселёв вновь сел за стол. — После обеда поедешь со мной в обком, там хотят с нами серьёзно поговорить. Догадываешься из-за чего?

— Раньше времени голову ломать не привык. Кстати, а этот обком в какой области находится? — скорчил я очень серьёзную физиономию.

— В Воркутинской, Дунька Распердяева!! — заорал Илья Николаевич. — Уйди с глаз, а то я за себя не ручаюсь!

— Так до Воркуты далеко, за день не обернёмся, — буркнул я и быстро выскочил из кабинета, в дверь которого прилетело что-то большое и тяжёлое.

* * *

— Товарищи, смотрите, что я придумала! Это гениально! — в монтажную комнату, заваленную обрезками киноплёнки, где уже второй час я, Леонид Быков и монтажёр Костик отрезали и склеивали хорошие куски, влетела художница постановщица Белла Маневич-Каплан.

Белла Семёновна выложила на монтажный стол эскиз, на котором были изображены главные герои кинокомедии: Наташа и Зайчик. Они шли на фоне предрассветного неба, а справа от героев был выстроен целый ряд горящих уличных фонарей. К тому же Зайчик нёс на плече металлический лом. То есть влюбленные люди по ночному Ленинграду предусмотрительно гуляли с ломиком. «Умно, ведь против лома нет приёма», — улыбнулся я про себя.

— Представьте, — затараторила Белла, — молодые люди идут, останавливаются на переднем плане, Зайчик что-то рассказывает, объясняет, поворачивается и ломиком задевает ближний к нам уличный фонарь, который гаснет. А потом по цепочке гаснут остальные фонарные столбы и резко восходит солнце. Красиво?

— И этот кадроплан мы опять снимаем в павильоне на фоне синей тряпки? — спросил для уточнения Леонид Быков.

— Да, два уличных фонаря сделают рабочие, остальное подрисуем на комбинированных съёмках, — кивнула Белла Семёновна.

— Как считаешь, Феллини? — толкнул меня в бок Леонид Фёдорович.

«Я считаю, что наша многоуважаемая Белла желает всю кинокомедию снять, не вылезая из павильона, — подумал я. — Так как чем больше художник нарисует, тем больший он получит гонорар. Конечно, в этом что-то есть, но Гайдай всегда старался снимать на натуре, которая психологически ближе человеческому восприятию».

— Я считаю, что красиво, но не смешно, — проворчал я.

— Всё тебе не смешно, — обиделась художница. — Снял всего одну короткометражку, а уже нос задрал, как настоящий Феллини.

— Всё-всё, мир! — я поднял две руки вверх. — А давайте сделаем так. Зайчик ломиком ударяет по уличному фонарю. И фонарь такой, фьююю, сгибается в дугу. Тогда наш герой, фу, дует на него, и столб под звонкий смех Наташи распрямляется обратно. А уже потом по очереди гаснут остальные фонари.

— Ха-ха-ха! — заржал монтажёр Костик, но прикрыв рот, тут же добавил, — извините, вырвалось.

— Делайте, что хотите, — обиженно заявила Белла Семёновна и выскочила из монтажной комнаты.

— Нервная она какая-то стала, — пробубнил Быков и скомандовал монтажёру, — ставь следующую плёнку. Слушай, Феллини, по студии поползли нехорошие слухи, что с нашей короткометражкой случился какой-то скандал. Это правда?

— Злые языки, Леонид Фёдорович, способны сочинять только злые сказки, — отмахнулся я. — Поверьте моему слову, нас скоро кое-куда вызовут и наградят за заслуги перед отечественным кино. Кому-то вручат премию, кому-то орден, а кому-то новенькие часы или старенький фотоаппарат, на выбор.

Вдруг дверь в монтажную комнату отварилась, в помещение заглянула хорошенькая головка секретарши директора киностудии и крикнула:

— Феллини, давай на выход! Вас с Ильей Николаевичем срочно кое-куда взывают!

— Вот, что я говорил? — улыбнулся я. — Уже вызвали.

— Аха, с вещами на выход, — усмехнулся Леонид Быков. — Учти, передачки носить не буду, мы так не договаривались.

— Тогда щас спою, — буркнул я и, пощёлкав перед ухом пальцами, вспоминая подходящую частушку, заголосил:

И за шкурку от арбуза

За решетку упекут,

А растащат пол Союза

Виноватых не найдут!

Опа! Опа! Вот тебе и по-па.

— Чую, что когда-нибудь ты, Феллини, точно допоёшься, — хмыкнул на прощание Леонид Фёдорович.

* * *

Кабинет первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Василия Толстикова, куда меня и Илью Киселёва любезно пригласили на разговор, роскошью не впечатлял. На паркетном полу лежали унылые красные ковровые дорожки, один длинный стол был для совещаний, другой столик меньших размеров в форме буквы «тэ» служил первому секретарю персональным рабочим местом. А на стене кабинета, прямо над кожаным креслом товарища Толстикова висел большой портрет товарища Хрущёва. И руководитель нашей страны, сжимая правой рукой большую жёлтую кукурузину, с портрета как бы намекал: «Вот вам вместо коммунизма, накося выкуси». Это конечно была шутка, портрет Никиты Хрущёва имел самый стандартный вид, без царицы полей — кукурузы, но что-то такое хитрое читалось в глазах первого лица нашего государства.

— Проходите товарищи, — кивнул нам хозяин кабинета Василий Толстиков, круглолицый мужчина плотного телосложения, с большим умным лбом и мясистым носом. — Присаживайтесь, — он указал нам на два кресла около его персонального рабочего стола.

«Ху, — выдохнул я, — значит, расстрел на сегодня отменяется. Вот если бы товарищ Толстиков пригласил бы нас за длинный стол для совещаний, то, скорее всего, выволочка, о которой всю дорогу твердил Илья Киселёв, была бы гарантирована». Я и директор киностудии скромно проследовали к добротным кожаным креслам и присели. При этом Илья Николаевич выдавил из себя такую улыбку, словно он маленький нашкодивший школьник, который ещё не знает: будут ли его хвалить и гладить по голове или начнут безжалостно драть за ухо?

— Леночка, сделай нам кофе, пожалуйста, и десять минут никого не пускай, — распорядился первый человек Ленинграда и Ленинградской области, и я облегчённо выдохнул про себя второй раз. — Я вас долго не задержу, товарищи.

— Да мы особенно и не спешим, — брякнул Илья Киселёв.

— Точнее, мы пока никуда не опаздываем, — добавил я, словив на себе гневный взгляд директора киностудии.

— Тоже верно, — кивнул Толстиков, когда его секретарша внесла на подносе три кружечки кофе. — Работы у нас, товарищи кинодеятели, невпроворот. Город требует капитального ремонта, новых жилых кварталов, новых фабрик и заводов. И вы со своей стороны должны нам производственникам помогать.

— Делаем всё, что в наших силах, — высказался Илья Николаевич. — Если где произошла ошибка, то вы подскажите, мы исправимся. Кого надо накажем. — Директор опять выразительно посмотрел на меня. — Если вы нас пригласили по поводу короткометражки «Так не бывает», то я вам ответственно заявляю — сигнал получен, и соответствующие выводы уже сделаны. — Илья Николаевич показал папку, в которой был приказ о моём увольнении задним числом, потому что ему партбилет и должность директора киностудии была важнее, чем моя мутная и подозрительная личность.

— Правильно! Спасибо Илья тебе за работу! — громко, словно прораб на стройке, крикнул Василий Толстиков. — Два дня назад с родными на даче посмотрел ваш киношедевр, хохотал как ребёнок. Второй день пою: «вода-вода, кругом вода». Молодцы, товарищи кинодеятели, вот так надо работать! Ты снял это кино? — не то спросил, не то утвердительно сказал Толстиков и, перегнувшись через стол, пожал мою руку. — Что заканчивал?

— Учился, как и все, — смущённо буркнул я.

— ВГИК? Молодец! Всё-таки хорошие у нас кадры готовят во ВГИКе! — громко заголосил первый секретарь обкома. — Но вот, что я хочу сказать: маловата ваша кинокартина оказалась. Только включил, уже конец. Поэтому от всей души я вас, товарищи кинодеятели, прошу к празднику Великого октября сделать продолжение. Но уже в нормальном формате.

— Василий Сергеевич, — забубнил, побелев лицом, Илья Николаевич, — фильмы так быстро не снимаются. У нас сначала требуется утвердить сценарий в Госкино. На это может уйти до трёх месяцев. Затем делаются кинопробы. Вот вам и ещё месяц. Потом идут съёмки, монтажи, озвучание, редактура, правки и досъёмки. Раньше весны следующего года результата не будет.

— Всё сказал? — товарищ Толстиков мгновенно вышел из благостного настроения. — Значит, слушай меня сюда! С вашим Госкино я вопрос решу сам. Кинопробы делайте уже на следующей неделе и начинайте снимать без промедления. Что потребуется от города, сразу обращайтесь к моему помощнику. Если надо, поможем финансово и организационно. Потребуется для съёмок перегородить Невский проспект? Сделаем. А то с той скорость, с которой вы раскачиваетесь, мы коммунизм никогда не построим. — На этих словах Василий Толстиков посмотрел на портрет товарища Хрущёва.

«Ураганный и деловой мужик, — подумал я, когда мы прощались. — Почему же его тогда через шесть лет Брежнев отправит послом в Китай? Неужели Ленинград при Толстикове заживёт лучше, чем Москва? Или Василий Сергеевич кому-то что-то нелицеприятное скажет? С таким взрывным характером очень может быть».

Глава 6

Во вторник 30-го июня 1964 года в отделе кадров мне выдали новые корочки, в которых значилось, что с этого дня я, Ян Игоревич Нахамчук по прозвищу Феллини, теперь режиссёр «Ленфильма». Естественно директор киностудии Илья Киселёв решился на этот рискованный и авантюрный шаг не от хорошей жизни. Сам первый секретарь Ленинградского обкома пригрозил ему небесными и земными карами, если к октябрю не будет снято продолжение моей короткометражки. Поэтому Илья Николаевич пошёл на все мои требования: срочный сбор всего актёрского ансамбля для читок и репетиций, строительство в павильоне декораций отделения милиции и предоставление мне отдельного кабинета, где я мог бы спокойно решать всевозможные рабочие вопросы.

Кроме того мне требовались: главный оператор, звукорежиссёры, гримёры, костюмер, декоратор, собственный ассистент и директор картины. Кстати, с директором картины вопрос решился быстрее всего, им стал дядя Йося Шурухт, который сам напросился совмещать работу на кинокомедии «Зайчик» и на моём детективе «Тайны следствия». Он же привёл за собой пышнотелую блондинку гримёршу Лидию Сергеевну. А я в ассистенты перетащил своего армейского дружка осветителя Геннадия Петрова, рукастого, расторопного и башковитого парня. Остальные должности были пока вакантны.

— Что будем строить, Феллини? — спросил меня в пустом павильоне №2 бригадир рабочей бригады, широкоплечий и бородатый мужик лет сорока. — Где чертежи?

«Чертежи, чертежи, какие чертежи? У меня от недописанного сценария голова пухнет», — подумал я и, кисло улыбаясь, уверенным голосом произнёс:

— Бери мел, верёвки и землемерный метровый циркуль. Сейчас разметим всё прямо здесь на бетонном полу.

— Чую, весёлое будет кино, — хмыкнул бригадир, но взяв мел, пошёл рядом со мной.

Сначала я при помощи бригады наших рабочих-универсалов разделили всю площадь квадратного кинопавильона на четыре равных квадрата. Затем ровно по центру справа налево разметил четырёхметровый коридор будущего отделения милиции. И наконец, вдоль линию коридора на одинаковом расстоянии поставил три засечки.

— Вот, собственно говоря, и всё, — сказал я, смахнув пот со лба.

— Не понял? — опешил бригадир.

— Смотри, — я прошёл к началу коридора, — здесь построите вход в милицейский участок. Слева от входа до первой засечки установите дежурную часть. Напротив «дежурки» сделаете помещение с лавками и решёткой.

— «Обезьянник», — брякнул какой-то «знаток» из рабочих бригады.

— Обезьянник в зоопарке, у нас будет комната для административно задержанных граждан, — поправил я товарища рабочего. — Пошли далее. Справа и слева, на длину двух засечек, стройте две большие комнаты. С одной стороны мы обустроим кабинет для оперативных работников, с другой — спортзал с матами на полу, который можно будет легко переделать в тир. И у нас остались последние не занятые квадратные метры — это кабинет начальника милиции и кабинет экспертов криминалистов. И ещё раз напоминаю, что в коридоре будут установлены рельсы, камера и светильники, значит все «четвёртые стены» должны легко отодвигаться и так же легко придвигаться обратно. Окна в камеру для задержанных и в спортзал вставлять не надо. Вопросы?

— Суть ясна, — брякнул «знаток» милицейского жаргона. — Для ускорения производственного процесса авансик бы?

— Для ускорения процесса могу врубить по волшебному рубильнику между ушей, — громко отчеканил я каждое слово. — Я же чётко дал понять, что аванс и премия будут уплачены сразу по окончанию всех работ в субботу. Бюджет на кино выделен хороший. Не обижу.

— В эту субботу? — присвистнул бригадир.

— Нет, через месяц, — рыкнул я. — Если на следующей неделе не начнём снимать, то директор положит партбилет на стол. Но пока он будет его класть, прилетит и мне, и вам по головам. Илью Николаевича потом, конечно же, простят и восстановят, а вот нам в трудовые книжки такого понапишут, что мало не покажется.

— Чую, весёлое будет кино, — тихо под нос пробубнил бригадир рабочих-универсалов.

— Совсем ты, Феллини, обнаглел, забурел, — опять подал голос «знаток».

— Бурый, зато справедливый, — рыкнул я, покидая пока пустой съёмочный павильон.

А как иначе? Сегодня дашь слабину бригаде рабочих, завтра они же сядут на шею, налепят криво-косых стен, врубят окна на уровне колена или под потолком, и ещё потребует к премии банкет с закуской. А между тем пустые стены нужно будет ещё покрасить приятной мышиной светло-серой краской. Расставить в кабинетах сотрудников соответствующую мебель, и добавить небольшого повседневного беспорядка, чтобы придать мёртвым декорациям жизни и натурализма.

* * *

«А вдруг к октябрю не успею? — подумал я, купив в нашем киношном кафе кружечку кофе и бутерброд с сыром. — Пока строиться отделение милиции пройдёт десять дней, за которые я должен проделать большую подготовительную работу. А это уже 10-е июля. В сценарии 25 эпизодов. И чтоб не было в голове каши, лучше снимать фильм по порядку. К сожалению, каждый день по эпизоду отрабатывать просто нереально, значит, прибавляем ещё 35 дней. Получаем 15-е августа. Даже если монтажи делать параллельно съёмкам, то ещё целый месяц займут: домонтаж и озвучание фильма. А потом могут появиться правки и редактура. Выходит, что даже при самых благоприятных раскладах финал всей истории — это первые числа октября. Ох, с огнём играю».

— Здравствуй, Феллини, — вдруг за мой столик присели две легендарные личности нашей киностудии: Иосиф Ефимович Хейфиц и Григорий Михайлович Козинцев.

Оба этих маститых режиссёра в данный момент руководили Первым творческим объединением «Ленфильма» и вели между собой незримый бой за то, кто снимает лучшее кино. Козинцев стал известен всей стране после трилогии 30-х годов про простого работягу Максима, который боролся за идеальные идеалы революции. Хейфиц же прославился уже в 50-е, когда на экраны вышли подряд две киноленты с мелодраматическим уклоном «Дело Румянцева» и «Дорогой мой человек». Надо сказать прямо, что снявшийся в главной роли Алексей Баталов просто покорил сердца миллионов советских женщин.

Кстати, и в этом году Иосиф Ефимович выпустил в прокат очередную мелодраму с Баталовым «День счастья». А Григорий Михайлович вместо банальной мелодрамы выдал классическую классику «Гамлета», где главную роль сыграл Иннокентий Смоктуновский. К сожалению, и «Гамлета» и «День счастья» народ встретил прохладно, без сумасшедшего ажиотажа. В эти дни люди буквально ломились, скупая билеты в три дорога у спекулянтов, на знаменитые «Парижские тайны», где в главной роли просто блистал Жан Маре.

— И вам доброго времени суток, — буркнул я, дожёвывая бутерброд.

— Правда, что тебе в обход нашего худсовета доверили съёмку какого-то детектива? — процедил сквозь зубы Иосиф Хейфиц, который щеголял по киностудии в больших заграничных квадратных очках.

— Правда — это понятие субъективное. Волк, который гонится за добычей тоже прав, ему семью надо кормить, — ответил я, не понимая, чего от меня добиваются товарищи режиссёры.

— Я смотрел твою работу, — задумался на несколько секунд Григорий Козинцев, — ну, есть в ней что-то такое. Тебе же элементарно учиться надо. Я проверял, у тебя кроме среднего образования нет ничего за душой.

— Откажись от этой работы пока не поздно, — насел на меня с другого бока Хейфиц. — Сам опозоришься и наш «Ленфильм» опозоришь.

— Вы мешок писем сегодня видели на проходной? — пробурчал я, еле сдерживаясь, чтобы не испортить отношения с мэтрами кино. — Вчера там тоже был мешок. Люди со всей страны требуют: «Свободу Юрию Деточкину, то есть Фёде Косому». Потому что герой моего фильма не оставил простых зрителей равнодушными. Мне сам первый секретарь сказал: «Феллини, друг, смотреть нечего, прошу тебя — снимай».

— Демагогия, — прошипел Козинцев.

— Значит демагогия? — стал заводиться я. — А вы знаете, что такое на самом деле позор? Это когда «Парижские тайны» спасают план наших кинопрокатчиков. Позор, это когда реальную статистику «Парижских тайн» воруют и переписывают её нашим маститым режиссёрам. Вы по Невскому мимо кинотеатра пройдите, когда там демонстрируется французская картина. Очередь длиннее, чем за колбасой.

— Твои «Тайны» — это банальная дешёвая и развлекательная клюква, — Григорий Михайлович стукнул по столу кулаком и все посетители кафе, разом оглянулись на наш столик. — Там же всё сплошная ложь. Сначала один бездельник и богач ради развлечения на карете гонит по улицам Парижа и убивает ни в чём неповинного человека. А потом он же вдруг становится благородным человеком. Берд! Он не маленький ребёнок! Был бы изначально порядочным человеком, никогда бы не стал гнать по улицам наперегонки, сбивая с ног прохожих, которые для него мусор.

— Всё в порядке, у нас творческая дискуссия, — сказал я коллегам, мирно сидящим за другими столиками. — Согласен, моральный облик маркиза дэ Самбрей автором слишком приукрашен, — кивнул я Козинцеву, — тем более стыдно снимать хуже. Поэтому я сниму лучше.

— Наглец, — фыркнул Хейфиц.

— Спасибо за высокую оценку, — хмыкнул я, оставив мэтров отечественного кино в одиночестве.

«Ну, почему я должен оказываться от работы? — думал я, поднимаясь с третьего этажа, где было кафе, на четвёртый, где мне выделили собственный кабинет. — Это же просто подло — лишать человека возможности проявить себя».

— Феллини, подожди, — услышал я за спиной голос с небольшим грузинским акцентом.

Из-за чего я притормозил на лестничной площадке и обернулся. И в человеке, который сейчас поднимался мне навстречу, я узнал оператора Дмитрия Месхиева, который снял с настоящими тиграми и львом «Полосатый рейс». Широкоплечий 40-летний мужчина с большой головой и характерным орлиным грузинским носом, остановившись рядом и пожав мою руку, вдруг зашептал:

— Дурак ты, Феллини, зря с ними поссорился. Выживут они тебя со студии, поверь моему слову. Ты ведь для них кто? Мотылёк. Фу и нет тебя. А короткометражка у тебя смешная получилась. Сам два раза смотрел.

— Спасибо друг, сигнал принят, — я ещё раз пожал руку оператору, который в будущем снимет «Два билета на дневной сеанс» и «Звезду пленительного счастья». — Если честно, то мне теперь не Хейфица и Козинцева нужно бояться. Вот если я в октябре не сдам фильм первому секретарю Ленинградского обкома, то вылечу быстрее пули без посторонней помощи.

— Вай-вай-вай, — смешно закачал головой Месхиев. — Кто хоть у тебя оператор — Василич?

— Сергей Васильевич Иванов над «Зайчиком» работает, — тяжело вздохнул я. — Может, посоветуешь кого?

— Сценарий покажи, — хитро улыбнулся оператор.

— Пошли, — махнул я рукой и пошагал по ступенькам вверх. — Хронометраж детектива — 80 минут. 25 эпизодов, среди которых постановочные драки с элементами бокса, самбо и восточных единоборств. Погони на машинах, катерах, вертолётах, мотоциклах и прыжки с пятиэтажного дома отсутствуют.

— Это ещё почему? — спросил Месхиев, когда мы вошли в мой кабинет, на котором пока отсутствовала соответствующая табличка.

— Дорого, опасно, да и тематика не подходящая. Смотри, — я без ложной скромности обвёл рукой кабинет, где на одной стене висели портреты актёров и роли, которые они будут исполнять, а на другой была наклеена примерная и схематичная раскадровка каждого эпизода.

— Вай-вай-вай, — покачал головой оператор и стал вслух читать название детектива, которое было написано над раскадровкой крупными буквами. — Тайны следствия. Возвращение «Святого Луки».

— «Святой Лука» — это картина Хальса, — сделал я небольшое пояснение. — Сейчас она выставляется в Эрмитаже, но мы кражу картины перенесём в Русский музей, за которым есть кинематографичный Михайловский сад.

— Эпизод первый: кража в музее, где в соседнем зале готовится новая выставка, — Дмитрий Месхиев подошёл вплотную к раскадровкам, — преступник с рулоном картины поздно вечером идёт по саду и натыкается на патруль из двух милиционеров и спрашивает у них: «скажите, пожалуйста, который час?». Лицо преступника скрыто от объектива кинокамеры. Эпизод второй: оперативники тренируют приёмы бокса и самбо в спортзале и их срочно вызывают к начальнику уголовного розыска. Аха. Слушай, у тебя тут камера практически ни на секунду не останавливается. Почти всё в динамике. Как ты это хочешь снять?

— Как «Заставу Ильича», — улыбнулся я. — Мне хочется, чтобы зритель подумал, что этот детектив — реальное документальное кино о тайнах следствия, которые запечатлены на ручную камеру.

— А ты видел фильм Хуциева?

— Видел рабочие материалы, – соврал я. — Кстати, в киноленте «Я шагаю по Москве» есть очень много эпизодов, которые подсмотрены у Марлена Хуциева. А так же скопирована и манера съёмки.

— Слушай, Феллини, я что-то не понял? — подвис Месхиев, когда досмотрел все раскадровки. — Двадцать пятый эпизод: следователь прокуратуры Анастасия Абдулова, она же актриса Нонна Новосядлова, в отделении милиции рассказывает, как было совершено преступление. Камера медленно переезжает на преступника, и мы видим…. А кто преступник-то? В предыдущем эпизоде вор задержан, но лицо его опять не показывают зрителю. Кто спёр Луку?

— А это пока секрет для всех, — хмыкнул я. — Конечно, догадаться можно, но сложно. Во время кражи картины, в музее готовили новую выставку шесть человек: директор музея, актриса Людмила Гурченко, и три научных сотрудника, актёры: Анастасия Вертинская, Алексей Кожевников и Елена Добронравова. И ещё работали два реставратора, актёры Георгий Штиль и Евгений Леонов. По описанию милиционеров патруля преступник был с усами, невысокого роста и плотного телосложения. Однако никто из сотрудников музея усов не носит, кроме мужа директорши музея — плотного невысокого мужчины, который трудится слесарем седьмого разряда в НИИ. Кстати, при осмотре пожарного выхода из музея установлено, что дверь недавно открывали отмычкой.

— Преступник — муж директорши! Верно⁈ — выкрикнул Дмитрий Месхиев. — Хотя Штиль и Леонов тоже могут быть преступниками, если наклеят усы.

— Дмитрий Давыдович, а давай так, — я протянул руку оператору, — ты соглашаешься поработать на моей картине, а я тебе по очень большому секрету скажу — кто преступник?

— Эээ, неее, — протянул Месхиев. — У меня в Калининграде этой осенью съёмки. Извини друг, — тяжело вздохнул он и, пожав мою пятерню, добавил, — когда кино своё сделаешь, тогда и узнаю. Бывай.

— Пока-пока, — махнул я рукой и тихо буркнул короткое слово: «жаль», когда захлопнулась входная дверь.

* * *

Вечером к двери моего кабинета наконец-то прибили табличку: «Х/ф „Тайны следствия“, режиссёр — Ян Нахамчук». «Лёд тронулся», — подумал я, открывая первое официальное рабочее совещание. В это время за столом с суровыми сосредоточенными лицами сидели: мой ассистент Генка Петров, директор моей первой полнометражной картины дядя Йося Шурухт, гримёрша Лидия Сергеевна, которая чем-то напоминала Мэрилин Монро, но была чуть шире в объёмах, и смотрела на меня огромными серыми глазами актриса Нонна Новосядлова. Кстати, Нонна пришла сразу со съёмок «Зайчика», за что я был ей крайне благодарен.

— Товарищи мои дорогие, — начал я заседание, — есть у меня такое неосязаемое предчувствие, что мы с вами снимем настоящую бомбу.

— Это за три-то месяца? — с сомнением хмыкнул Шурухт. — Снять бы просто добротное кино.

— Да уж, сроки какие-то нереальные, — поддакнула Лидия Сергеевна.

— Ну и чё? — возразил Генка. — Вон, короткометражку сделали вообще за день, а её уже взяли на конкурс.

— На какой конкурс? — спросили мы почти хором.

— Объявление у входе читать надо, — заворчал мой бравый ассистент. — С 1-го по 7-е августа в Выборге пройдёт Первый всесоюзный фестиваль советского кино. Мы участвуем в разделе короткометражных фильмов.

— Правильно, Геночка, надо говорить: «у входа», — поправила моего армейского дружка Нонна. — У меня вопрос, — девушка подняла руку как в школе. — Почему у моей героини имя Анастасия Романовна Абдулова, а не Зина, как в короткометражке? Мы ведь как бы снимаем продолжение.

— Потому, что ты Феде Косому представилась чужим именем, — буркнул я и добавил про себя: «И потому что „Знатоков“ я снимать не намерен, пусть этим занимаются супруги Лавровы, когда придёт их время».

— У меня тоже вопрос, — поднял руку дядя Йося, который вёл себя как-то уж слишком вежливо, следовательно, ему опять что-то требовалось. — Почему Марианна Вертинская у нас в сценарии сначала была сотрудником милиции, где она заведовала картотекой, а теперь стала преподавательницей иностранных языков из Университета?

— Вопрос хороший и по существу, — улыбнулся я. — По сценарию наша Марианна должна несколько раз изображать иностранку, демонстрируя прекрасные знания немецкого и английского языков. Для заведующей картотекой — это перебор. Более того в новом варианте сценария у Марианны появляется и младший брат: старший лейтенант Володя Казанцев или «Казанова», которого играет Олег Видов. Он же её и уговаривает помочь в расследовании. Вот так будет логичней. И вообще сценарий не догма, что-то не понравится — перепишем. Ещё вопросы?

— Кто преступник? — спросили вразнобой все участники нашей молодой киногруппы.

— У тебя, Феллини, 25-ый эпизод почему-то не прописан? — возмутился Генка Петров.

— Эта информация пока закрыта, — упрямо произнёс я. — Теперь по существу. К субботе к 4-у июля нужно обзвонить и собрать всех актёров первого и второго плана на студию. Проведём читку, пару небольших репетиций и устроим культурное товарищеское застолье.

— Это правильно! — хлопнул в ладоши дядя Йося. — Бюджет позволяет. Где заказывать столики?

— Гулять будем в Неве, — сказал я, как отрезал.

И вдруг дверь чуть не отлетела в сторону. На пороге стоял оператор Дмитрий Месхиев. Лицо Дмитрия Давыдовича выражала крайнюю степень озабоченности.

— Я догадался! — выпалил он. — Преступник — это сотрудник музея, которого играет Алексей Кожевников. Он конечно высокий, но если немного согнуться, то он сразу будет низкий. Он, просто подлец! Он тайно украл картину, а потом специально спихнул вину на своих товарищей: Леонова и Штиля!

— Скорее всего, он, — неопределённо пробурчал я. — Дмитрий Давыдович, ты работать с нами будешь или как? К середине августа съёмки закончим — это я гарантирую. Твой Калининград не пострадает.

— Если Калининград не пострадает, то поработаем, — кивнул Месхиев. — Я человек слова. Я там уже пообещал.

— Вот и замечательно, — теперь я хлопнул в ладоши, ведь мне такой физически крепкий оператор, который легко мог отработать смену с ручной кинокамерой был просто необходим как воздух.

— Что замечательно? — спросил Леонид Быков, который незаметно показался в проёме приоткрытой двери, в руках у актёра-режиссёра была шестиструнная гитара. — Извиняюсь, что опоздал. Я тут как бы в первом павильоне тоже кое-что снимаю. Ха-ха. Феллини, я полистал сценарий и не понял…

— Картину со святым Лукой украл Кожевников, — захохотал Дмитрий Месхиев, — заходи, дорогой, гостем будешь. Правда, на столе пока пусто. Но можем и организовать.

Оператор, который всего лишь секунду назад стал членом нашей съёмочной группы, моментально почувствовал себя хозяином моего кабинета. «Ладно, потом с глазу на глаз проведу отдельную беседу», — подумал я, пропуская к столу Леонида Фёдоровича.

— Не надо ничего организовывать, у меня вопрос другого плана, — смущённо сказал Быков. — В сценарии написано, что мой персонаж — это подполковник Юрий Александрович Петренко, бывший фронтовик и бывший спортсмен автогонщик, который выступал за общество «Динамо».

— Можно переписать и на футболиста, правого полусреднего, — улыбнулся я. — Не принципиально.

— Нет-нет, я автомобили люблю, — замах руками Леонид Фёдорович. — В 21-ом эпизоде мой персонаж во время посиделок с коллегами у костра поёт какую-то песню автогонщиков. А в сценарии нет ни слов, ни аккордов.

Быков протянул мне гитару и все собравшиеся в кабинете киношники разом уставились на меня, как будто я пророк, который сейчас родит некую непреложную истину.

— Песня остаётся с человеком, песня — верный друг твой навсегда, — пробухтел я себе под нос и взял гитару. — Да, по сценарию подполковник Петренко поёт. Однако эта песня не так проста для исполнения. Это вам не «ромашки спрятались, поникли лютики». Эта вещь жёсткая и динамичная, чтобы музыку можно было ещё подложить и под драку сыщиков с бандитами. Кстати, гитару в 21-ом эпизоде можем легко заменить на радиоприёмник или магнитофон.

— Пой, давай, — недовольно буркнул Леонид Фёдорович.

Честно говоря, я просто сломал голову, когда думал какой музыкой украсить детектив. Взять бы Виктора Цоя, но его время ещё не пришло. Да и на худсовете меня просто расплющат за «Группу крови на рукаве». И буквально два дня назад я вспомнил детский фильм «Большое космическое путешествие», которое в детстве засмотрел до дыр. «Ну что ж, врежем рок в этой дыре», — подумал я и на двух басовых струнах заиграл песню Алексея Рыбникова из 70-х годов:

Наши лица ветром

Скорость обжигает,

Мчится нам навстречу

Трека полотно.

Тот, кто не рискует,

Тот не побеждает,

В жизни ли, на гонках —

Это все равно!

Скорости не сбрасывай на виражах.

Па-па-па па-бу-па!

Только так научишься побеждать.

Побеждать.

— Ну, что звёзды кино в шоке? — усмехнулся я, когда после одного припева и куплета увидел широко открытые и выпученные глаза абсолютно всех свои коллег.

— Ох, ёёё, — почесал затылок Леонид Быков. — Слушай, Феллини, а давай я эти слова просто спою, на унца-унца, как блатную песню. Хорошо получится. Как наша пионерлагерная. Ха-ха! Давай слова.

Я протянул Леониду Фёдоровичу свою записную книжку, куда записывал умные мысли и удачные фразы для диалогов, и отдал гитару. И товарищ Быков за пять минут забойную песню из будущего превратил в «изгиб гитары жёлтой, ты обнимешь нежно», которую тут же с удовольствием принялись подпевать и остальные члены съёмочной группы. «Ничего, для боевой сцены я запишу музыку в стиле рок, — подумал я. — Как здорово, что все мы здесь, сегодня собрались».

Глава 7

В замечательное субботнее утро 4-го июля 1964 года я, как и во все предыдущие дни, переступил порог киностудии «Ленфильм». И хоть на улице накрапывал вредный и тягомотный дождь, настроение было превосходным. Во-первых, сегодня мне предстояло увидеть весь актёрский ансамбль дебютного полнометражного фильма в сборе. Во-вторых, я наконец-то полностью закончил сценарий, переписав некоторые диалоги и последний 25-ый эпизод, который решил держать в секрете до последнего съёмочного дня. В-третьих, моя любимая актриса Нонна, которую я держал за руку, тоже выглядела счастливой. А для мужчины это немаловажно.

— Зайдём в кафе? — спросила она, когда я остановился напротив объявления о Первом всесоюзном фестивале кино.

Официально фестиваль считался ленинградским, однако в Ленинграде было запланировано всего-навсего открытие и закрытие этого съезда честных тружеников советского кино. Вся остальная рабочая программа, обсуждения и круглые столы, были перенесены в санаторий «Красный холм». Эта бывшая финская здравница «Канкала» располагалась под Выборгом на берегу живописного озера, что могло нанести непоправимый вред здоровью всех киношников. «Это же семь дней непрекращающейся и необузданной коллективной пьянки! Хорошо хоть медицинские работники под боком», — подумал я и пробурчал вслух:

— А неплохие фильмы заявлены в программу: «Живые и мёртвые», «Тишина», «Живёт такой парень». Кстати, это дебют Василия Шукшина.

— Ты с ним знаком? — спросила Нонна Новосядлова.

— Никогда не видел, зато много слышал.

— А я слышала, что лучше один раз увидеть, — улыбнулась актриса.

Я тихо хохотнул и, взяв девушку под руку, направился к лестнице, ведущей на третий этаж. И тут, словно из-под земли вырос дядя Йося Шурухт. Он уже четыре дня осаждал меня, как средневековую крепость, и буквально требовал записи нового миньона. Кстати, наша первая мини-пластиночка разлеталась по всему необъятному СССР огромными тиражами. По слухам, которые мне сообщил Эдуард Хиль, песни: «Королева красоты» и «Любовь настала» крутили даже в соседней Польше. Какой-то друг ему рассказал, что слышал нашу музыку в Варшаве. К сожалению, деньги с этого многомиллионного бизнеса пролетали мимо моего кармана. Моей интеллектуальной собственностью распоряжался кто угодно, но не я сам.

— Когда будем писать новые песни? — зашипел дядя Йося, встав на моём пути.

— Этот вопрос будем решать завтра, — буркнул я и, отодвинув навязчивого делового дальнего родственника, продолжил с Нонной путь в сторону кафе.

— Ты мне это говорил ещё вчера, — увязался он следом за нами.

— И позавчера, и три дня назад, — я остановился около лестницы и, два раза стукнув себя кулаком в грудь, добавил, — пока бьётся это неравнодушное сердце — склероз не пройдёт.

— Ну, допустим, значит, завтра скажешь точно? — дядя Йося больно ущипнул меня за руку.

— Завтра скажу точно, но если буду уверен на все сто процентов, — хмыкнул я, смахивая ладонь дальнего родственника.

— Издеваешься? — криво усмехнулся он.

— И в мыслях не было, — соврал я. — Просто я — пламенный борец за стабильность.

— И поэтому ты мне, старику, стабильно обещаешь каждый день одно и то же, так? — дядя Йося держался из последних сил, чтобы не устроить скандал.

— Между прочим, на востоке, где верят в переселение души, есть такое старое проклятие: «Чтоб жить тебе в эпоху перемен», — сказала Нонна. — Но вы, Иосиф Федорович, не расстраиваетесь, как только появится гонорар за первую пластинку, мы тут же запишем вторую.

— Вот, — я многозначительно поднял указательный палец вверх, — устами красавицы глаголет истина.

— Я же сказал ещё вчера, что деньги скоро будут переведены на книжку, — обиженно проблеял дядя Йося Шурухт.

* * *

— Чтоб я так жил в эпоху перемен, — пробормотал я, когда спустя 15 минут в обществе Нонны Новосядловой и дяди Йоси Шурухта поднялся на четвёртый этаж к своему временному кабинету.

Дверь в мой «киношный командный пункт» была распахнута настежь, а внутри уже кипело бурное обсуждение: актёры будущего детектива громко спорили о том персонаже, который украл картину. Но не это вызвало у меня состояние близкое к параличу лицевых мышц. С дверью всё было ясно — её открыл ассистент Генка Петров. А вот к группе творческих товарищей в количестве четырёх человек, которые в данный момент курили в коридоре около открытого окна, один животрепещущий вопрос наклёвывался. Так как в компании Олега Видова, Льва Прыгунова и некурящего Савелия Крамарова дымил папироской молоденький Владимир Высоцкий. «Что за прикол? — подумал я. — Владимира Семёновича, я на роль не приглашал».

— О, товарищ режиссёр! — обрадовался моему появлению Савелий Крамаров, — здравствуйте, ха-ха. Я тут, вот, это, кхе.

Крамаров покосился на Высоцкого, с которым они на днях начинали съёмки в Юрмале. И хоть картина под названием «На завтрашней улице» была о строительстве сибирской электростанции, режиссёр «Мосфильма» Фёдор Филиппов подходящую натуру для съёмок нашёл только на берегу Рижского залива. Море, солнце, благоустроенная гостиница, «Рижский бальзам» и красивые девушки оказались гораздо приятней, чем мошкара, комары и вагончики с туалетом в маленьком покосившемся деревянном домике.

— Привет, Сава! Как народная слава? — захихикала Нонна Новосядлова.

— Да ну их всех! — отмахнулся Савелий. — На улицу уже спокойно выйти нельзя. Как увидят, так со всех сторон орут: «Привет, Косой!». А один тип в ресторане подбежал и давай обниматься: «Федя! Косой! Кореш! Помнишь, как мы с тобой в Магадане чалились?». А я ему: «Помню, только забыл, упал недавно в поезде со второй полки». А он мне: «Погоди, сейчас у лабухов нашу закажу, пионерлагерную». Жизни ведь никакой не стало, — пожаловался он мне и вновь искоса одни глазом посмотрел на Владимира Высоцкого.

— Тяжела и неказиста жизнь советского артиста, — понимающе кивнул я и, обращаясь к Видову, Прыгунову и Крамарову, сказал, — товарищи актёры, попрошу пройти в кабинет на читку сценария. Напоминаю, что время — это новенькие рубли, десятки и двадцатьпятки. Прошу.

— Тут такое дело, — промямлил Лев Прыгунов, — это наш хороший друг — Владимир Высоцкий. Я с ним снимался в «Увольнении на берег».

— Знаю, смотрел, отличное кино, — улыбнулся я и задумчиво произнёс, — Высоцкий? Высоцкий? Если я не ошибаюсь, то вы играли матроса, который напильником точил якорь, чтобы тот лучше входил в воду. Я угадал?

— Я там ещё и палубу драил, — хриплым голосом поддакнул Владимир Семёнович.

— Слушай, Феллини, — вновь затараторил Савелий Крамаров, — мы в фильме появляемся в пятом эпизоде. Вот, — актёр ткнул пальцем в предварительный сценарий, — на блатхате под музыку Элвиса Пресли танцуют: Федя Косой, Ванька Кот и две смазливые девчонки, а их кореш Наум разливает по стаканам лимонад. Ха-ха. Федя Косой — это, стало быть, я. Ванька Кот или агент КГБ под прикрытием Иван Андреевич Крылов — это у нас Лёвка Прыгунов, так? Девочки у нас из массовки, а кто играет спекулянта валютой Наума? Зачем брать кого-то из массовки, когда есть готовый актёр? Между прочим, из театра на Таганке, — Крамаров хлопнул Высоцкого по плечу.

— Спекулянта по кличке Наум сыграет кто-нибудь из самбистов-каскадёров, — ответил я. — Потому что в 13-ом эпизоде, когда оперативники берут банду вора-рецидивиста Кумарина, Наум единственный кто спасается бегством. А спасется он, потому что владеет приёмами русской народной борьбы по названию буза. Подними ладонь на уровень плеча, — сказал я Савелию Крамарову и, отдав бумаги со сценарием Нонне, сделал маленький шаг назад.

Из кабинета тут же высунулись любопытные лица остальных актёров будущего детектива. Савелий Викторович криво усмехнулся, крякнул и приподнял ладонь чуть выше собственного плеча. Конечно, японским каратэ я занимался исключительно ради расширения кругозора, но благодаря врождённой хорошей растяжке кое-какими ударами овладел вполне профессионально. Кстати, у моего теперешнего тела растяжка была ничуть не хуже. И способность махать ногами я уже проверял дома, делая по утрам зарядку. Поэтому после резкого выкрика: «кия!» моя пятка хлестко и без членовредительства шлёпнула по ладони актёра. Удар мог бы выйти и сильнее, но я намерено выбрал безопасную дистанцию.

— Ооо! — выдохнули невольные зрители небольшого представления.

— Есть ещё порох в пороховницах, — захохотал я. — Вулкан погас, но дым ещё идёт! Ха-ха. Значит, предлагаете мне взять актёра с Таганки?

— Да ладно, не надо, — тяжело вздохнул Владимир Высоцкий, — я так махать ногами не смогу.

— Допустим, махать будет каскадёр, — пролепетал я, ломая голову, брать Владимира Семёновича или не брать: «Сейчас не возьму, а потом в разных актёрских байках будут вспоминать, как режиссёр Нахамчук по прозвищу Феллини зажимал и душил великого советского барда и поэта. Да и сам товарищ Высоцкий на встрече со зрителями будет рассказывать историю о том, как его не взяли в одно знаменитое кино из-за неправильных ног». — Хорошо, роль Наума твоя, — я протянул руку Владимиру Высоцкому, а когда он её пожал, добавил, — но у нас на съёмках сухой закон. После с устатку не возбраняется, непосредственно до и во время съёмочного процесса алкоголь вне закона.

— Согласен, — кивнул будущий кумир миллионов.

— Товарищ режиссёр, скажите, в конце-то концов, кто в нашем детективе преступник? — почти хором заголосили актёры, когда я вошёл в кабинет. — Где заключительный 25-ый эпизод?

— Молодцы! — гаркнул я. — Молодцы, что прочитали весь сценарий, а не только свои эпизоды. Рассаживайтесь кто где может, сейчас не это самое главное, — сказал я и, уступив кресло Нонне, присел на подоконник. — Если я скажу, кто преступник, то вы мне подсознательно испортите кино. Ибо настоящий детектив — это ребус, который интересно разгадывать. И загадка должна открываться в самом финале, как в романе Агаты Кристи «Десять негритят».

— Интересно, а где этот роман можно почитать? — заинтересовался Евгений Леонов.

— Не знаю, я читал, когда служил в Германии, — соврал я, так как моего армейского друга в кабинете не было, в эти минуты Генка спустился во второй павильон, где должны были сегодня смонтировать стены киношного отделения милиции. — Товарищи, хватит шуметь! — прикрикнул я, из-за начавшегося шума и гама. — Давайте знакомиться с вашими персонажами. Леонид Фёдорович, вы — начальник уголовного розыска, с вас и начнём.

«Не кино, а россыпь звёзд», — улыбнулся я про себя, когда Леонид Быков, громко кашлянул и начал читать первую страницу сценария:

— Всем здравствуйте. Я — начальник уголовного розыска подполковник Юрий Александрович Петренко, подчинённые между собой называют Саныч. Бывший фронтовик, служил во фронтовой разведке, имею боевые награды. После войны несколько лет занимался автогонками, играю на гитаре. Женат, двое детей.

— Маловато настругал! — выкрикнул актёр Станислав Чекан.

— Мне хватает, — под хохот собравшихся артистов буркнул Леонид Фёдорович.

«Вот и отлично, первый шаг к фильму „В бой идут одни старики“ сделан, — подумал я. — Иначе после череды комичных персонажей играть роль капитана Титаренко долго не разрешат. Помнится, как-то Петра Алейникова сняли в роли Александра Пушкина. Так народ в зале, видя великого русского поэта на экране, сразу же начинал хохотать. Я помню чудное мгновенье, ха-ха-ха».

— Товарищи, давайте потом разберёмся с проблемами демографии! — прикрикнул я на актёров, которые стали предлагать добавить подполковнику Петренко ещё парочку детей. — Дальше у нас на очереди капитан Ларин. Поехали.

Высокий и фактурный Александр Пороховщиков, который ещё секунду назад выглядел уверенным плейбоем, вдруг среди окружающих его звёзд кино заметно задёргался и разволновался. «Ну, ё-моё, соберись тряпка! — мысленно гаркнул я на актёра. — Сейчас снимешься, и новые роли хлынут как из рога изобилия».

— Здравствуйте, — после пятисекундной паузы выдавил Пороховщиков, — я — капитан милиции, старший оперуполномоченный Андрей Васильевич Ларин. Кандидат в мастера спорта по боксу и самбо. В данный момент холост, разведён, детей не имею.

— Хорошо, — кивнул я. — Почему развёлся, какие у твоего героя недостатки?

— Так тут не написано, — буркнул Александр Пороховщиков, чем вызвал гром хохота.

— Чудак человек, — похлопал его по плечу Евгений Леонов, — так в этом и заключается работа актёра — придумать своего героя. Кто он? Что он? О чём мечтает? Чего боится? Какое у него было детство, где учился? Используй собственный опыт, и тогда каждый человек в кинозале поверит, что твой капитан Ларин — это не выдумка сценариста.

— Всё нормально, пусть Александр подумает ещё, — улыбнулся я и вспомнил, что Нонна меня предупреждала, что Пороховщиков может зажаться и не вытащить роль.

«Ничего, ничего, расшевелим. Не за красивые же глаза Александр Шалвович стал народным артистом России?» — подумал я и тут в кабинет буквально ворвался Генка Петров и, протиснувшись к окну, на подоконнике которого я сидел, сделав большие и испуганные глаза, зашептал:

— Тебя срочно вызывает Илья Николаевич. В общем, «копает под тебя» кто-то из наших великих режиссёров.

— Разберёмся, — проворчал я. — Что у нас происходит в павильоне?

— Сегодня рабочие закончат сборку, но требуют ящик коньяка за старательность.

— Не проблема, скажи дяде Йосе, пусть купит, — буркнул я и, встав с подоконника, обратился ко всем актёрам. — Товарищи звёзды советского кино, меня вызывает директор киностудии, поэтому за старшего остаётся Леонид Фёдорович Быков. Следующие у нас по списку идут: старший лейтенант милиции, оперуполномоченный Володя Казанцев — актёр Олег Видов. Лейтенант милиции Слава Волков — актёр Евгений Стеблов. Криминалист Ольга Ушакова — актриса Ирина Губанова. И следователь прокуратуры Настя Абдулова — актриса Нонна Новосядлова. Продолжайте пока без меня.

* * *

— Что у тебя там происходит? — пренебрежительно произнёс Илья Киселёв, не предложив мне ни присесть, не выпить ни кофе и ни какао с чаем, когда я появился на пороге директорского кабинета.

— Идёт нормальный рабочий процесс, — ответил я и сам уселся за стол директора «Ленфильма».

— Где кинопробы⁈ — взревел Илья Николаевич и грохнул кулаком по столешнице. — Где нормальный сценарий⁈ — второй кулак директора опустился примерно на то же самое место. — Ты хоть знаешь, что в последних числах июля из обкома приедут смотреть черновой материал? Кто-то из наших уже успел туда наверх кляузу накалякать, — устало пробормотал он.

— Может по кофейку? — улыбнулся я.

— Какой кофе⁈ Где кинопробы⁈ Где сценарий⁈ Что это за х…ня⁈ — Илья Киселёв швырнул на стол старый вариант моего сценария, где было множество ошибок, опечаток, среди которых милиция иногда вдруг становилась полицией, а ещё там не хватало некоторых диалогов.

Я лично этот замызганный экземпляр выбросил в корзину. Каким образом эти бумаги попали в руки нашего нервного директора, оставалось только гадать. Кому же я дорогу перешёл? Кому наступил на больную мозоль? У кого отобрал последний кусок хлеба? На мэтров Григория Козинцева и Иосифа Хейфица думать не хотелось.

— Нет, в целом, конечно, неплохо, только нет последнего эпизода, не ясно кто преступник, — немного успокоившись, сказал директор. — Что мы покажем в конце июля? Я из-за тебя лишаться партбилета не хочу. Ну, что ты всё улыбаешься, как Дунька Распердяева⁈ — товарищ Киселёв опять грохнул кулаком по столу.

— А давайте перенесём показ чернового материала на 8 августа, — предложил я. — С 1-го по 7-е у нас ведь ленинградский Всесоюзный кинофестиваль. Позвоните в Смольный, скажите, что в последних числах июля все заняты на подготовке к фестивалю.

— И что это изменит?

— Много чего. Во-первых, в моём детективе всего 25 3-минутных эпизодов, — я зажал большой палец. — Во-вторых, если работать в режиме: утром и днём съёмка, вечером обработка исходных киноплёнок, на следующий день монтажёр сам из исходников вырезает хорошие планы, а вечером уже со мной склеивает черновой эпизод, то мы получим к 5-ому августа готовый черновой монтаж всего фильма. Начнём снимать 10-го июля, 3-го или 4-го августа закончим.

— Хочешь сделать кино за 30 дней? — опешил Илья Николаевич.

— Черновой вариант — да, чистовой с нормальным звуком к сентябрю, — улыбнулся я. — Есть только одно большое «НО», лишь бы актёры меня не подвели. Не люблю, когда на площадке пьяный артист изо всех сил делает вид, что трезв. А что касается погоды, то это меня не пугает. Небольшой моросящий дождь для детектива даже лучше.

— А если твой актёр где-то ещё параллельно снимается и не сможет приехать в нужный день?

— Значит не судьба, его слова отдадим исполнителю из массовки, и чуть-чуть перестроим сцену. Кто не успел, то опоздал, — я встал из-за стола. — Извините, Илья Николаевич, мне работать надо.

— Где кинопробы? — устало, произнёс он.

— Сейчас после обсуждения главных героев и героев второго плана мы все идём в костюмерный цех, сделаем там шикарные фотопробы, а остальное будет потом когда-нибудь.

— Стой! — рявкнул Илья Николаевич, притормозив меня в дверях. — Кто украл картину?

— Американский шпион, которого тайно забросили в Ленинград враги, чтобы он съел всю советскую колбасу и испортил всю советскую туалетную бумагу. Как вам такой поворот? — усмехнулся я.

— Балабол, — отмахнулся директор киностудии.

Глава 8

В кинопавильоне №2, куда я заглянул после содержательного разговора с директором всего этого беспокойного киношного хозяйства, дела на самом деле двигались к финалу. Оставалось только покрыть стены из деревоплиты серой шпаклёвкой, и можно было заносить мебель из мебельного цеха. Дежурка и «обезьянник» вообще получились как настоящие, любо дорого посидеть. Поэтому бригадир рабочих-универсалов, как официально назывались парни, труд которых использовался по самому разному профилю, с гордостью мне показывал дело рук своих подчинённых.

— Это кабинет, гражданина начальника, — сказал он, когда мы вошли в комнату, похожую на квадрат.

— Нормально, — кивнул я. — Здесь поставим шкаф, где разместим кубки, медали и грамоты. Тут стол, на этой стене повесим портрет.

— Никиты Сергеевича? — заинтересовался бригадир.

— Нет, Феликса Эдмундовича, — буркнул я, при этом подумав, что портреты Никиты Хрущёва очень скоро будут снимать абсолютно везде, и что характерно не в кино.

— Четвёртая стена крепится и сверху, и снизу большими болтами, но дверьми лучше не хлопать, конструкция может не устоять, — проинструктировал меня деловой дядька.

— Точно. Разболтаются болты, и пойдёт жизнь от балды, — пробубнил я себе под нос. — Пошли смотреть кабинет криминалистов. Здесь всё ясно, как божий день.

Мы тут же переместились в другое помещение, которое в данный момент ничем не отличалось от своего собрата. Поэтому я, немного покрутившись на месте, пробормотал:

— По центру установим лабораторный стол с полками. И расставим на нём разные колбы, пробирки и баночки с реактивами. Тут встанет шкаф с вытяжкой, тут центрифуга, на эту стену повесим портрет.

— Товарища Хрущева?

— Можно и Хрущева, но лучше Менделеева. Химия — это наше всё. Пошли дальше, — махнул я рукой.

«Коридор какой-то невыразительный, неживой, — подумал я, пока мы топали в кабинет оперативников, — придётся задействовать реальные коридоры „Ленфильма“. Да и здесь все стены нужно будет украсить наглядной агитацией. Например, плакатами: „Ты — написал чистосердечное признание?“ или „Болтун — находка для эстрады“ и „Сегодня пьян и завтра пьян, а в результате по посадкам сорван план“. И ещё что-нибудь о правилах дорожного движения. Что-нибудь такое: „Соблюдай дистанцию, а то поцелуемся“. Хотя у нас цензура без чувства юмора, лучше повесить графики раскрываемости преступлений: и бессмысленно, и полезно».

— Ой, ёёё? — крякнул я, когда мы вошли в кабинет оперов, так как в лицевую стену товарищи строители вместо стандартного большого окна впендюрили окно с балконной дверью. — Это кто же до такого додумался? Вы бы ещё сюда панорамное окно с видом на Нью-Йорк пришпандорили. Капитан Ларин откидывает полог, а там сияет огнями неоновой рекламы Бродвей.

— А я может быть, в милиции за всю жизнь никогда не был, — обиделся бригадир. — Что теперь, переделывать?

— Зачем переделывать? — прошипел я, стараясь изо всех сил в голос не заржать. — Тащи топор, я сейчас сам эту стену на щепки разнесу. Кто у меня сегодня хотел ящик коньяка за перевыполнение пятилетнего плана⁈

На этих словах в кабинет оперативных работников милиции заглянули любопытные лица рабочих-универсалов.

— Значит так! — рявкнул я на работяг. — За эти художества, за этот импрессионизм на рабочем месте, коньяк незаметно превращается в один очень слабоалкогольный напиток, в кефир. Где топор? Где топорище и колун⁈ — прокричал я и в поисках какой-нибудь монтировки или ещё какой-нибудь мощной железяки ринулся из кабинета оперов в коридор, где лежали разные инструменты.

Перепугавшийся бригадир рванул следом и как правильный хороший начальник запричитал:

— Слушай, Феллини, не дури. Зачем же в щепки ломать? Ребята честно отпахали. Мы стенку и подоконник немного нарастим, зашпаклюем, и никто ничего не заметит. Да постой ты! — гаркнул он, когда я схватил двумя руками тяжёлую кувалду.

«Ладно, пошутили, пошумели и хватит, — улыбнулся я про себя. — Парни на самом деле поработали на совесть. Но спектакль нужно доиграть до конца, чтоб в следующий раз головой соображали, а не другим местом».

— Хорошо, ломать стенку не буду, — я опустил «стальной ударный инструмент» на пол. — Значит, шпаклевать стены будете тоже вы?

— Ясное дело, мы же универсалы, — пробурчал бригадир.

— Тогда, чтоб к 8-у июля закончили шпаклёвку, шалопаи, — я погрозил кулаком всей бригаде.

— А коньяк? — спросил меня кто-то из-за спин «горестроителей».

— Выдам три бутылки, остальное пол литражу получите кефиром, — ответил я. — И, кстати, балконную дверь можно не заделывать. Мы её на съёмках длинной шторой завесим. Вот так, товарищи Сизифы.

* * *

«Владимир Высоцкий без гитары — это всё равно, что брачная ночь без невесты», — улыбнулся я, когда вошёл в собственный кабинет. Актёры, по всей видимости, уже обсудили сотрудников правоохранительных органов и сейчас они пили кофе и слушали, как Владимир Семёнович своим хриплым баритоном ведёт сказ про того, кто с нею раньше был.

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл,

И как-то в осень, и как-то в осень

Иду с дружком, гляжу — стоят.

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд —

Их было восемь.

Высоцкий допел куплет, краем глаза заметил моё появление и, дважды рубанув по струнам, сказал:

— Товарищ режиссёр, у нас в 13-ом эпизоде идёт задержание банды вора-рецидивиста Кумарина. Сначала камера показывает, как мы, воры и бандиты, сидим в хате и выпиваем. А давайте я там спою?

— Ну, не знаю, — протянул я, хотя идея мне сразу понравилась, так как песня Высоцкого привносила в эпизод дополнительный драматизм.

Я моментально представил, как сначала зритель прослушает пару хороших куплетов песни, проникнется к ворам некой симпатией и уважением, а потом, когда мои опера начнут с бандитами драться, в душе человека, пришедшего в кинозал, возникнет самый настоящий эмоциональный всплеск. Случится то, ради чего люди слушают сказки, читают книги и смотрят кино.

— Феллини, это же гениально! — загудел актёр Станислав Чекан, который в моём детективе играл роль авторитетного вора Владимира Кумарина, по кличке Кум. — Ты только представь: стол, закуска, грибочки, лучок, банка самогона, тут мужики из моей банды сидят, пригорюнились, тут девочки присели, призадумались. А тут Володя поёт: «И тот, кто раньше с нею был, он мне грубил, он мне грозил». А я такой хлобысь рукой по столу. Выпил стакан, встал и толкнул твой монолог про воровскую жизнь о том, что власть над простым народом глумиться, обманывает его, обирает, рвёт из него последние жилы и при каждом удобном случае втаптывает в грязь, и только мы, воры, живём как свободные люди. Мне кажется — это гениально.

— Стас, это очень сильно! — тут же поддакнул Евгений Леонов. — Вот так, Феллини, и надо снимать. Вот это и есть настоящее кино.

— Я могу ещё что-нибудь исполнить, — моментально предложил Владимир Высоцкий. — У меня вообще много песен.

— Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг — а так, — неожиданно для себя произнёс я и быстро прикусил язык. — Владимир Семёнович, оставляем эту песню, которую вы сейчас исполняли. Она годится. И вот ещё что. Заменим твоему персонажу кличку. Наум — не то и не сё. С этого дня в сценарии появляется спекулянт валютой по прозвищу Паганини.

— Почему Паганини? — почему-то возмутился Савелий Крамаров.

— Как-то раз, Сава, этому итальянскому скрипачу враги порвали струны, и он сыграл на одной струне так, что никто в зале не заметил, — хмыкнул я. — Вот и наш Паганини после какой-то драки, когда на его гитаре осталась одна струна тоже сбацал: «Пошёл ты лесом дорогой».

— Ха-ха-ха! — дружно захохотала вся компания актёров.

— А что? Вор Паганини — звучит, — улыбнулся Владимир Семёнович Высоцкий.

— Хватит, товарищи! — я хлопнул три раза в ладоши. — Поехали дальше. Марианна Вертинская, пожалуйста.

— Здравствуйте, — поздоровалась старшая из сестёр Вертинских, — я, Анна Казанцева, старшая сестра оперативника «Казановы», преподаю немецкий и английский в Университете и одновременно пишу диссертацию по Германским языкам. По сюжету у меня завязываются романтические отношения с капитаном Лариным. — Марианна с сомнением покосилась на Александра Пороховщикова. — Этот момент мне не совсем понятен. Неужели интеллигентная девушка с широким кругозором не могла найти себе кого-нибудь из преподавателей или из представителей творческих профессий?

— Интересный вопрос? — кивнул я. — В принципе симпатия и романтические отношения на короткий срок могу возникнуть спонтанно, где угодно и с кем угодно. А вот почему возникают более серьёзные отношения? Кто мне ответит?

— А чёрт его знает, — пробурчал Евгений Леонов. — Встретились на гастролях, выпили кофе, потянуло друг к другу. А потом не успели и глазом моргнуть, как появились дети. Всё, понимаешь, деваться некуда, живи и радуйся.

— Браки совершаются на небесах, — добавила Анастасия Вертинская, наверное, вспомнив своих знаменитых родителей.

— Не думаю, что на небесах есть ЗАГС, — я с сомнением покачал головой. — Но Бог или Творец всего сущего, как кому угодно, если он есть, наверняка на ближайшие годы прописал некий сценарный план, схематичную канву событий. Следовательно любовь — это способность почувствовать этот божественный план и сыграть в нём свою роль. Встретить своего человека и прожить с этим своим человеком и в горе, и в радости столько серий, сколько прописано в сценарии.

— И нельзя эту роль поменять? — спросил Пороховщиков.

— Можно, — буркнул я, — в американских сериалах есть такая практика: вводят в картину маленького персонажа на две или три серии. Потом смотрят, как на него реагирует публика. Если он цепляет зрителя, то актёру дописывают ещё роль, добавляют диалогов и экранного времени. Но бывает и наоборот — одного из главных героев убивают как можно скорее. С глаз долой из сериала вон. Я думаю, Творец поступает так же.

— А если, допустим, Творец не прав? — возмутился Высоцкий. — Я, конечно, атеист, ну мало ли.

— Бог — не фраер, — ухмыльнулся я. — Поверьте мне, он такие сценарные ходы заворачивает, что лучшие из лучших мастеров печатного слова нервно курят в сторонке. Вот у меня сейчас такое предчувствие, что один из нас женится на звезде французского кино. Каков сюжетец?

— Фантастика, — проворчал Лев Прыгунов, — ерунда.

— А на ком женится-то? — пискнул Евгений Стеблов.

— На Брижит Бардо, когда ей стукнет 60, — пробурчал я, под дружный гогот актёров и актрис. — Поэтому, Марианна, — я посмотрел на Вертинскую старшую, — если автор написал в сценарии, что у твоей Анны Казанцевой завязываются романтически отношения с капитаном Лариным, то так тому и быть. И лучше поискать то, что вас объединяет, чем ждать принца на белом коне. Товарищи дорогие! — я захлопал в ладоши, чтобы прекратился галдеж, и гадание — кто на какой французской кинозвезде женится. — Предлагаю сейчас пообедать. А после у нас на очереди: директор музея Наталья Суркова — актриса Людмила Гурченко. Научный сотрудник и экскурсовод Майя Добрынина — актриса Елена Добронравова. Реставратор Геннадий Маслов — актёр Евгений Леонов, и ещё один реставратор Сергей Дьячков — актёр Георгий Штиль. Старший научный сотрудник, археолог Павел Гурьев — актёр Алексей Кожевников, научный сотрудник и экскурсовод Маргарита Фомичёва — актриса Анастасия Вертинская. Спекулянт и коллекционер икон Виктор Ситников — актёр Игорь Горбачёв, а так же иностранный турист и коллекционер картин Питер Баткин — актёр Игорь Дмитриев. Затем у нас поход в костюмерный цех на фотопробы. Актёров, которые играют в фильме воров, спекулянтов и фарцовщиков будем обсуждать в спортзале.

— В каком спортзале? — спросили меня сразу несколько человек.

— А когда поход на экскурсию в ресторан «Нева»? — заинтересовался Лев Прыгунов.

— Спокойно, — хохотнул я, — наш коньяк, вино и лимонад никто без нас не выпьет. Закуски тоже не пострадают. И в спортзал поедут только те, кто задействован в разных потасовках и драках. Мы там познакомимся с постановщиком трюков Александром Массарским. И я ещё посмотрю, кто из вас на что способен.

— Форму и перчатки дадут? — спросил боксёр разрядник Пороховщиков.

— Считай, что уже дали, — кивнул я.

* * *

Странное дело, но в маленьком спортзальчике, который находился в Аптекарском проспекте, нас уже ждали. Обычно бывает наоборот: приехал, поздоровался, удивился, поскандалил, и лишь дали пройти. К тому моменту, как нашу киношную делегацию встретил каскадёр Массарский, широкоплечий мужчина с волевым круглым лицом, число актёров заметно порядело. На дикий и грубый мордобой отказались смотреть: Игорь Дмитриев, Игорь Горбачёв, Алексей Кожевников и вся женская половина нашего актёрского ансамбля, которая предпочла перед походом в ресторан отдохнуть и привести себя в надлежащий для культурного отдыха вид.

— Кто из вас режиссёр? — спросил каскадёр, пожав первым делом руку Леониду Быкову.

— Потом приедет, — соврал Леонид Фёдорович, — показывайте, как надо драться, а то у нас мало времени.

— Финансовые условия обговорим чуть позже, — добавил дядя Йося Шурухт, проходя в зал, где кроме самодельного татами, по углам стояли снаряды для занятия гимнастикой.

Я же, войдя в помещение, сначала окинул взглядом группу парней, которые под руководством Александра Массарского занимались дзюдо и самбо. Именно этим парням предстояло сыграть роли рядовых бандитов, именно они должны были на общих планах бегать, прыгать, драться и красиво кинематографично падать.

— Как тебе подручные? — спросил я у Станислава Чекана.

— Нормально, усы подклеим, наколки нарисуем, — кивнул актёр. — У меня тут в сценарии запланирована драка со старшим лейтенантом Казанцевым, когда я из «малины» ухожу огородами. Я же вашего Видова зашибу.

— Драться будем строго по сценарию: удар, блок, падение, со спины кувыркаться будут подготовленные спортсмены, — ухмыльнулся я.

— Так что, начинаем? — спросил бригадир первых советских каскадёров, который тоже куда-то спешил. — Странный у вас какой-то режиссёр, задумал какой-то кипишь-микишь, актёры на месте, а его нет.

— Начинай Александр Самойлович, — распорядился высокий и представительный Чекан. — В 13-ом эпизоде у меня бой на кулаках с этим белобрысым пареньком. — Станислав Юлианович показал на Олега Видова. — Значит, я ухожу задами, перескакиваю через забор, и тут меня встречает опер, который сидел в засаде.

— На сколько секунд драка? — поинтересовался Массарский.

— Секунд на 20, — пожал могучими плечами актёр.

— Толя, иди ко мне, — засуетился бригадир каскадёров. — Я, значит, преступник, выбегаю на дорогу, а ты меня бьёшь из-за спины, так как прятался в засаде. Потом я падаю, ты ко мне подходишь, а я хлоп по колену ногой, и набрасываюсь на тебя, и начинаю душить. Давай-давай, работаем.

— Феллини, а я догадался — кто преступник, — зашептал мне на ухо Евгений Леонов, когда на татами Массарский и его ученик стали разыгрывать сценку больше похожую на схватку двух алкашей за бутылку пива около общественной бани. — Я — этот преступник, то есть мой реставратор Гена Маслов. Я ведь по сценарию влюблён в героиню Лены Добронравовой, предлагаю ей уехать в Одессу, где мой друг обещает место главного инженера мебельной фабрики. А она мечтает переехать в Москву. Мне деньги нужны для кооперативной квартиры.

— Ну и что? — хмыкнул я и улыбнулся, так как на борцовском помосте каскадёры потешно катались из стороны в сторону. — Директрисе музея тоже деньги нужны. Она с мужем стоит в очереди на машину — это раз. Второй реставратор, которого играет Гера Штиль, имеет картёжный долг — это два. Археолог в исполнении Кожевникова ухаживает за молоденькой Настей Вертинской. И ему деньги нужны, чтобы устроить своё личное счастье. А Вертинская могла своим бывшим однокурсникам проболтаться, что во время создания новой выставки на полчаса будет отключена сигнализация. Кстати, у вашей зазнобы Добронравовой сосед по коммуналке отсидел, правда по политической статье. Но вдруг у него злость на советскую власть проснулась?

— То есть мы все под подозрением? — тяжело вздохнул Леонов.

— Все, — кивнул я, но вздохнул с облегчением, так как каскадёры закончили свой номер боевой самодеятельности.

— Ну, как, Стас, годится? — с гордостью спросил у актёра Чекана бригадир каскадёрской группы.

— Нормально! — громко высказался я. — Мне понравилось. Разрешите представиться, Феллини, режиссёр этого самого кипиша-микиша.

Я вышел на борцовское татами и пожал руку товарищу Александру Массарскому, который ещё прославится работой в «Белом солнце пустыни», в «Стрелах Робин Гуда», в «Золотой мине» и во многих других отечественных кинокартинах.

— Родственник что ли? — хмыкнул бригадир каскадёров.

— Как и все, сын своего отца, — протараторил я. — Поединок получился хороший, но мы будем снимать чуть-чуть другое кино.

Затем я подтащил к краю самодельного татами гимнастический подкидной мостик, выбрал из молодых каскадёров самого крепкого парня и дал ему в руки большую боксёрскую подушку.

— Встань на маты в трёх метрах от мостика, — попросил я паренька под тихие шёпотки своих актёров. — Подушку держи перед грудью.

— Хотите с разбегу боднуть меня головой? — усмехнулся смышлёный ученик Массарского, чем вызвал смех остальных молодых и крепких спортсменов.

— Я разве бык, чтобы бодать? Держи крепче, герой Шипки! — хохотнул я и отбежал к самой стенке спортзала.

«Ну, родной, не обделайся у всех на виду», — пробурчал я про себя и резво рванул, как на пожар. Сначала в зале раздалась барабанная дробь от топота моих ног по паркету, затем громкий хлопок от соприкосновения ступней с деревянной поверхностью откидного мостика. И наконец, в стремительном и молниеносном полёте я громко закричал: «кияя!» и со всей силы шибанул двумя ногами по боксёрской подушке.

— Б…! — выкрикнул каскадёр и, отлетев вместе с подушкой на три метра назад, вполне профессионально брякнулся на спину.

И тут же раздались аплодисменты моего актёрского ансамбля.

— Вот так, товарищи каскадёры, мы и будем работать, — сказал я, поднявшись с татами.

— А это сейчас что такое было? — почесал мощный затылок Александр Массарский.

— Можно назвать и японским каратэ, — улыбнулся я, — но, по сути, это обычное боевое самбо или если угодно рукопашный бой, основанный на русской народной боевой забаве — буза. За работу товарищи. У меня ещё много интересных задумок.

Глава 9

— Феллини, друг! Дай я тебя обниму! — закричал Эдуард Хиль, как только наша компания актёров и актрис вошла в фойе ресторана «Нева».

— Здравствуй, Эдик, — пробурчал я и подумал: «Развод на запись новых песен начался. Ну, дядя Йося, всё просчитал, прохиндей от искусства. Вот не сойти мне с этого места, сейчас Эдуард полезет с комплиментами к Нонне, а потом вдруг поинтересуется — когда мы будем писать новый миньон?».

— Нонночка, выглядишь великолепно! — выкрикнул певец и поцеловал руку немного раскрасневшейся девушке.

— Спасибо, Эдик, — смутилась актриса.

Но тут в фойе ресторана вошёл Савелий Крамаров, который спорил о чём-то с Владимиром Высоцким и Львом Прыгуновым. И Эдуард Хиль, сделав большие глаза, гаркнул:

— Федя! Косой! Дай я тебя обниму! Я сейчас из Минска с гастролей приехал, дал двенадцать концертов за три дня, так народ в зале пищал, но требовал «нашу пионерлагерную»! Оказывается, весь Минск нашу короткометражку смотрит.

— Москва тоже смотрит, — проворчал Крамаров. — На улицу выйти нельзя. Понимаешь, Эдуард, жизни ведь никакой не стало.

— У нас на Таганку тоже билеты не достать, — ревниво буркнул Высоцкий.

— Да-да, — закивал головой Хиль, — Таганка, все ночи полные огня. Сава, — певец схватил за руку Савелия Крамарова, — хоть ты скажи этому узурпатору, — кивнул он в мою сторону, — что пора писать новую пластинку. Народ ждёт новых песен, которые строить и жить помогают.

— А я с этим узурпатором больше не разговариваю, — заворчал Крамаров. — Сейчас в спортзале договорились побоксировать вполсилы. А он как даст без предупреждения в бок. Я теперь вообще сниматься не буду.

— Я и ударил вполсилы, — виновато буркнул я. — Просто после Пороховщикова чуть-чуть не рассчитал. И вообще, хватит ныть. Рёбра целы, остальное до съёмок заживёт.

— Молодцы, что договорились! — к нам спустился из зала довольный собой дядя Йося Шурухт. — Сегодня у нас 4-е июля, значит 8-го добро пожаловать в «Дом радио», я уже договорился. Так же сделаем четыре песни: «Вода-вода» и ещё что-нибудь.

— Аха, «Вода-вода», — прорычал я, загибая пальцы, — «Земля в иллюминаторе», «Небо в клеточку, друзья в полосочку» и мани, мани, мани, маст би фани ин зэ рич мэнз уёрлд!

— А мани — это у нас что? — почесал затылок дядя Йося.

— Мани — это свободно конвертируемая валюта, — рыкнул я и, взяв под руку Нонну, пошёл в зал ресторана, где уже были накрыты столы.

Конечно, спустя примерно два часа, пока шёл весёлый банкет, я поддался настырным уговорам дяди Йоси. Да, денег от фирмы «Мелодия» в своём кармане я пока не ощущал. Но сотрудничество с этим монополистом советского музыкального рынка, давала мне несколько неоспоримых бонусов. Во-первых, как поэт-песенник я получал официальный признанный цензурой статус. Во-вторых, в новый миньон можно было вставить две песни из своих же «Тайн следствия». Чем это не реклама детективу? И в-третьих, Нонна уже настроилась на бурную гастрольную деятельность, поэтому репертуар популярных песен следовало постепенно расширять.

— Итак, какие песни попадут на пластинку? — спросил дядя Йося Шурухт, вытащив записную книжку.

В этот момент наш длинный стол, который стоял в отдельной нише, опустел, так как актёры решили немного потанцевать.

— Хиль споёт «Вода, вода, кругом вода», — кивнул я. — Затем запишем «Позови меня с собой».

— Нонночка споёт? — хмыкнул Шурухт.

— Нет, Алла Пугачёва, — буркнул я и, увидев вытянутое лицо дядя Йоси, добавил, — шутка. Петь будет Маша Распутина.

— Юмор у тебя, Феллини, стал ещё ниже ватерлинии, — заворчал он. — Ты ещё придумай какого-нибудь несуществующего Андрея Разина и…

— И Веру Брежневу, — помог я раскрыться богатой фантазии своего дальнего родственника.

Однако услышав фамилию члена ЦК, дядя Йося мгновенно переменился в лице и, двинув локтем меня по руке, тихо прошипел:

— Запомни, Феллини, в нашей стране хорошо шутит тот, кто не шутить про ЦК КПСС. Поехали дальше. Какая будет третья песня?

— Песня гонщиков. Я думаю, что Нонна и Эдик Хиль споют её дуэтом. Но сделаем композицию не в бардовской манере, как исполняет Леонид Фёдорович Быков, а в танцевальном стиле диско. Туц, тац, туц, тац, туц, тац. В общем, молодёжи понравится.

— Диско-диско, — криво усмехнулся дядя Йося Шурухт, — и чего только люди не придумают. А стиль копья или ядра есть? Или метательной гранаты? Ха-ха. Ладно, пусть будет диско. Какая у нас четвёртая вещь?

— Пока не знаю, — пожал я плечами, встав из-за стола, потому что музыканты в ресторане заиграли медленную композицию, и оставлять в такой момент Нонну одну на танцполе мне не позволила вполне естественная ревность.

«Что же мне придумать ещё? — медленно соображал я, пока пробирался к танцующим парочкам. — Была идея запустить в массы „Черного кота“, но буквально на днях эту задорную песенку я услышал на магнитофоне у наших киношных звукорежиссёров. Михаил Танич и Юрий Саульский меня, гостя из будущего, уже опередили. Можно сказать — увели чёрного кота из-под самого носа».

— Девушка не танцует, — рыкнул я, когда какой-то подвыпивший гражданин схватил крайне недовольную Нонну за руку.

— А ты кто такой? — проревел детина, который фигурой чем-то смахивал на медведя.

И мне по толстой глумливой харе, которая крепилась к телу практически без шеи, тут же захотелось от души врезать. А потом в воспитательных целях добавить по печени и по сопатке.

— Я — твоя героически сломанная челюсть от несчастного случая на танцах, — буркнул я и, толкнув плечом в плечо детину, увёл Нонну в самый центр танцпола.

— Я так испугалась. Наши вон там, не видят, я шла к столу, а этот как схватит, — прошептала девушка, пока музыканты на эстраде играли что-то смутно знакомое из западной музыки.

— Ничего не бойся, я с тобой, — улыбнулся я. — В следующий раз кричи: «спасите, пожар». Тогда бы ты этого кабана своим меццо-сопрано вмиг довела бы до «медвежьей болезни».

Я приобнял в танце актрису, а у самого в голове крутилась только одна мысль: «Какой советский музыкальный хит явить миру? Конечно, люди этих 60-х годов мало чем отличаются от своих потомков, но кое в чём разница всё же была. Сейчас практически у всех на лицах читалась вера в светлое будущее. Мы — первые в космосе. Партия и правительство в кои-то веки затеяло масштабное гражданское строительство. Люди постепенно стали перебираться из подвалов и бараков в собственные малогабаритные квартирки. Значит завтра, будет лучше, чем вчера! А когда народ в большинстве своём видит, что быт налаживается, то появляется огромное желание жить, творить, рожать детей, писать стихи, петь самодеятельные бардовские песни. Тут всякие дебильные „муси-пуси милый мой“ не пройдут».

— Ты меня не слушаешь? — спросила Нонна.

— Извини, задумался. Не знаю, какую песню подобрать для второй нашей пластинки.

— В смысле подобрать? — опешила девушка. — А у тебя их много?

— Много, только в голову лезет всякая чушь. Ты смотри? — удивлённо пролепетал я.

Потому что в этот момент музыканты сделали небольшую паузу и Савелий Крамаров, который танцевал с Настей Вертинской, снял чёрные очки и пошёл в сторону нашего стола. И вдруг к нему выстроилась целая очередь поклонников. Кто-то просто хотел его похлопать по плечу, кто-то просил автограф, а одна настырная дама прижала Саву к своей объёмной груди и оставила на щеке огромный след от красной губной помады.

— У нас на Таганке некоторые поклонницы тоже бывают слишком импульсивны, — недовольно проворчал Владимир Высоцкий, который сейчас потанцевал с Ириной Губановой и также шёл к столу. — Кстати, Феллини, будете в Москве, могу сделать вам контрамарочку.

— Спасибо, Владимир Семёнович, — улыбнулся я, — я с Нонночкой обязательно приду, когда вы поставите Гамлета. Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку. Спросите товарища Любимова: «А не взяться ли нам за Вильяма нашего Шекспира?».

— Кстати, Гамлета с гитарой ещё никто не играл, — захихикала Нонна и прочитала ещё одно четверостишие из стихотворения Бориса Пастернака:

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

— А это мысль, — засмеялся Высоцкий. — Давайте за это выпьем.

— Но в пределах разумного, — буркнула Губанова, которая рассталась с актёром Гурзо как раз из-за пристрастия к «зелёному змию».

— Между прочим, Крамаров совсем не пьёт, и вот результат, — кивнул я в сторону актёра, на котором опять повисла какая-то посторонняя женщина.

* * *

Во вторник 7-го июля по просьбе Леонида Быкова я пришёл на киностудию к 9-и часам утра. Леонид Фёдорович попросил, чтобы я свежим незамыленным взглядом посмотрел на съёмку эпизода, где Зайчик и Наташа разговаривают по телефону. Точнее немного пьяненький Зайчик говорит в трубку телефон-автомата, а Наташа отвечает ему, сидя рядом на скамейке. «Сама ситуация вроде комичная, — сказал Быков, — но нет какой-то легкости, как-то не смешно. А надо чтобы зритель хохотал, как на твоей короткометражке».

«Хохотал, хохотал, — думал я, рассматривая декорацию трёхэтажного дома, которую возвели в кинопавильоне. — Чтобы народ хохотал, диалоги должны быть острые как бритва, без постороннего словесного мусора». И пока главный оператор Сергей Василич руководил осветителями, а гримёры укладывали последние мазки тонального крема на лица Леонида Быкова и Нонны Новосядловой, я полистал сценарий. Диалог главных героев был в целом неплох, если сравнивать с тем материалом, который будут писать сценаристы сериалов в следующем веке, но до уровня Гайдая текст явно не дотягивал. Воду из него требовалось выжать, а комичного абсурда добавить.

— Что, переписал текст? — спросил через десять минут Леонид Быков.

— Переписал, — кивнул я. — Вы тут в оригинале три раза спрашиваете, хорошо ли вас слышит Наташа, а это стопроцентный брак. А у Наташи вообще все фразы унылые как у воблы вяленной.

— Молодец, — хитро улыбнулся Быков, — не зря я тебя позвал. Нонночка, держи новый текст.

Тут в павильон впорхнула Нонна в белых брючках и бежевом свитере и, взяв мои бумаги, защебетала:

— Совсем другое дело. А то в старом сценарии я была какая-то размазня. Кто молодец, что посоветовал позвать Феллини?

— Так вы сговорились? — догадался я, видя хитрые и довольные лица актёров. — Ладно, репетируйте, схожу в кафе. Василич, без меня не начинайте!

— Топай-топай, стажёр-практикант, — хохотнул главный оператор Сергей Иванов и опять стал командовать осветителями, так как по сценарию на улице была ночь, и на актёров требовалось направить точечные источники света, что довольно непросто.

А в кафе же, как всегда решались творческие вопросы глобального значения. То тут, то там обсуждались новые сплетни, и всё чаще разговор шёл о надвигающемся Первом всесоюзном кинофестивале. Кстати, до этого первого фестиваля съезд лучших работников кино проходил уже трижды: в Москве, в Киеве и в Минске, но на регулярной основе его решено было устраивать только сейчас.

— Феллини, кто получит главный приз: «Живые мёртвые», «Тишина» или наш ленфильмовский «Гамлет»? — окрикнул меня Женя Татарский, который пил кофе с Алексеем Германом и двумя неизвестными мне юными актрисами.

— Все фильмы достойны, — ответил я обтекаемо, чтобы меня не втянули в напрасный и бесполезный спор. — Но лично для меня показатель силы кинопроизведения в том, если оно будет востребовано и актуально спустя десятилетия.

— «Гамлет» вечен, — прорычал Герман. — А Григорий Козинцев — гений.

— Тогда почему на просмотр нашего «Гамлета» чуть ли не в принудительном порядке ведут школьников, половина которых в кинотеатре спит? — завёлся я. — А рядом люди штурмуют кассу на «Парижские тайны».

— Потому что твои «Парижские тайны» для средних умов, а «Гамлет» — это для избранных, — отмахнулся Алексей Герман.

— Гений тем и отличается от среднего ума, что его киноязык и его работа понятны любому человеку, — заметил я и с кружкой кофе поспешил перебраться подальше от Германа и Татарского.

Я всё ещё не мог определиться с песней для завтрашней записи. В своей голове я перебрал десятки исполнителей и ансамблей: «Верасы», «Синяя птица», «Самоцветы», Валерий Леонтьев, Юрий Антонов, но всё было не то. Нужна была песня до безобразия простая и заводная.

— Чем тебе не понравился «Гамлет»? — опять спросил Алексей Герман, усевшись напротив меня.

— Лёша, давай потом, — пробубнил я.

— А когда?

— Ну, хорошо, — сказал я, тяжело вздохнув. — Первые пять минут картины Козинцева — это какие-то волны, какой-то замок, какой-то перекидной мост. Потом мужики в чёрных балахонах о чём-то бухтят. Если не читал «Гамлета», то уже хочется взять ноги в руки и бежать.

— Ну, ты бы конечно снял лучше? — усмехнулся Герман.

— Для начала я бы поменял способ, которым Клавдий убил отца Гамлета. По пьесе он его втихаря отравил, но для кино — это убого. Кино — это не театр. У меня бы в первые пять минут на экране разыгрался бой рыцарей враждующих королевств. И в вовремя битвы Клавдий всадил бы отравленную стрелу прямо в грудь короля. Красиво, эффектно и кинематографично. И вечный бой, покой нам только сниться. — Я сжал свой мощный кулак. — Зрителя нужно «брать за грудки» с первой же секунды и не отпускать его внимание ни на минуту.

— Глупости и пошлое заигрывание с обывателем, дурновкусие, — пролепетал Алексей Герман. — Лично я всю ночь уснуть не мог, после премьеры. Такие меня переполняли эмоции.

— Как ты сказал? — я буквально подскочил на стуле. — Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна?

— Я не знаю, — буркнул Герман и, посмотрев на меня как на сумасшедшего Гамлета, отсел за свой столик.

«Почему в семнадцать лет песня немногого грустна? — допел я про себя хит конца 60-х годов, который назывался „О чём плачут гитары“. — Вот что завтра буем записывать в „Доме радио“. Просто, доступно, душевно, никакого принца Датского и самое главное не пошло».

* * *

В кинопавильоне №1 создавалось полное ощущение, что действие происходит поздно вечером или ночью. Леонид Быков, играя пьяненького гримёра Зайчика, усиленно колотил рукой по рычагу телефон-автомата и дул в трубку.

— Алло? Аллё? Ап-чи! — громко и очень натурально чихнул Леонид Фёдорович.

— Будьте здоровы, — сказал голос Нонны Новосядловой, которая оставалась в данный момент за кадром, ведь камера на крупном плане держала нашего нелепого Зайчика.

— Наташа — это вы? — широко улыбнулся Быков-Зайчик. — А это я — Зайчиков, то есть Кроликов. Ну, в общем, вы меня должны узнать, мы с вами вместе работаем в театре и живём на одной лестничной площадке.

На этих словах камера медленно отъехала от нашего гримёра и в кадр попала и Нонна-Наташа, которая сидела на скамейке.

— К сожалению, я вас очень хорошо узнала. Кто была та женщина, с которой вы сидели в ресторане? — грозно выпалила актриса.

— Я вам, Наташа, сейчас всё объясню, — пьяно засмеялся Зайчик. — Меня сначала арестовали в милицию, а там сказали, что нечего здесь просиживать штаны и послали охранять общественный порядок.

— Куда? В ресторан? — сказала Нонна-Наташа и в этот момент моя любимая актриса не выдержала и громко захохотала.

— Нет, ха-ха-ха, сначала в другое место, ха-ха-ха, — загоготал Леонид Фёдорович.

— Камера стоп! — заорал я. — Хватит, в конце концов, ржать! Что вы как дети? У нас плёнка кончается. Василич, скажи им.

— Лёня, плёнка кончается, ха-ха, — захихикал главный оператор. — Имейте совесть, ха-ха.

— Василич, ты — взрослый человек, ты-то чего хохочешь? — я погрозил оператору. — Сними на крупном плане вопрос Нонны, а остальной диалог сделаем на «общаке». Безобразие. Бондарчука на вас не хватает! Он из вас сейчас бы верёвки свил, две штуки.

— Всё, я готова, — пролепетала Нонна, сделав серьёзное лицо.

— Камера, звук, хлопушка, начали, — махнул я рукой, проклиная себя, что согласился на сегодняшнюю съёмку, так как мне требовалось готовиться к своему дебютному детективу.

— Куда послали? Сразу в ресторан? — спросила Нонна-Наташа, похлопав огромными ресницами.

— Нет, сначала в другое место, — ответил Быков-Зайчик, дважды дунув в трубку, из которой слышались гудки. — А потом уже в ресторан. Там самый большой процент…

— Кого? Незамужних женщин? — Нонна опять похлопала ресницами.

— Нет этих… правых нарушений. Давайте не будем о грустном. А вы знаете, Наташа, какая сейчас на небе Луна? — Леонид Фёдорович задрал голову к потолку кинопавильона.

— Знаю, круглая. Кто была эта женщина? — прорычала Нонна-Наташа.

— Понятия не имею, мы с ней не успели познакомиться, — Леонид Быков тяжело вздохнул. — У неё муж сидел по соседству.

— И это всё, что вы хотели мне сказать? — Нонна вскочила со скамейки и сжала свои маленькие кулачки.

— Нет, я хочу сказать, что я вас очень…. Да что же это за гудки? — Быков-Зайчик несколько раз дунул в трубку. — Почему в трубке постоянно что-то гудит?

— Потому что вам нельзя пить! — Нонна-Наташа топнула ножкой.

— Это вышло как-то стихийно.

— Спокойной ночи, товарищ Зайчиков, — сказал актриса, и решительно пошагала в подъезд.

— Я не Зайчиков, я — Кроликов, — виновато пролепетал Быков-Зайчик. — Ап-чи. То есть Кролик.

Актёр повесил трубку, посмотрел на круглую луну и, пошатываясь, вышел из телефонной будки и одновременно за пределы кадра. Затем Леонид Быков, устало плюхнулся на скамейку и скомандовал:

— Стоп, снято. Что-то, братцы, я устал. Совсем запарился.

— Тогда сейчас быстро выпили по кофейку и пишем второй технический дубль, — заворчал я. — Париться в бане, отдыхать на природе и гулять по берегу Черного моря, товарищи киносъёмщики, будем потом, когда сдадим кинокомедию в Госкино.

Я нажал кнопку на пульте, которая выключала табличку «Тихо, идёт съёмка» на входе в павильон, и буквально через секунду в помещение влетел ещё один «запаренный» товарищ, дядя Йося Шурухт:

— Феллини, срочно к директору Илье Николаевичу! — закричал он, распугивая технических работников. — Будут ругать — кайся, будут критиковать — не выступай.

— А если станут унижать, можно не вставать на колени? — пробурчал я.

— Балабол! — рявкнул Шурухт.

Глава 10

Директор «Ленфильма» Илья Киселёв родился в Каховке, в городке, основанном на месте крымскотатарской крепости Ислам-Кермен. Из-за чего каких только кровей не было намешано в нашем руководителе. И иногда в гневе Илья Николаевич напоминал цыганского барона, который сейчас схватится за нож и с криком «зарежу» бросится в бой.

— Ты посмотри, что наделал? — прорычал Киселёв, ткнув пальцем в угол кабинета, где лежал новый мешок писем.

Кстати, тот факт, что народ со всей страны слал по поводу моей короткометражки целые килограммы писем, выводил из себя не только директора киностудии, но и многих маститых режиссёров, к которым никто не писал.

— Марки хорошие есть? — спросил я, пытаясь держать постную мину на лице. — А что, вдруг что-нибудь редкое к конверту пришпандорили? У нас народ талантливый, он может всё, — я подошёл к бумажному мешку и схватил первое попавшееся письмо в руки, которое прислали из Челябинска. — Между прочим, в мире есть такие редкие экземпляры, которые из-за печатного брака были изъяты из обращения, но кое-что люди уже успели приклеить к конверту. И теперь эти раритеты стоят огромных денег.

— Отцепись от почты! — рявкнул Илья Николаевич. — Сядь! Ведёшь себя, как Дунька Распердяева.

— Почта России — жди, пока рак на горе свистнет, — пробурчал я и, вернув письмо на место, присел напротив Ильи Николаевича. — Если есть ко мне какие претензии, то я не виноват. Ничего не знаю, ничего не видел, веду здоровый образ жизни, перед сном читаю Энгельса в переводе на белорусский язык.

— Не тарахти. И без тебя голова гудит.

— И вам значит, Энгельс не зашёл?

— Не перебивай! — заорал Киселёв, стукнув кулаком по столу так, что закачалась его любимая настольная лампа.

— Я за вашу лампочку больше платить не буду, — буркнул я.

Тогда Илья Николаевич наградил меня таким взглядом, что я решил больше человека не нервировать. Директор же тяжело вздохнул, выдвинул верхний ящик стола и выложил на столешницу ещё одну телеграмму. Какого она была содержания, мне разглядеть не удалось, но подпись я прочитал моментально, так как там было напечатано: «Н. Хрущёв». «Ну, всё, допрыгался, — подумал я. — Теперь отправят в Нарьян-Мар снимать про тяжёлую жизнь оленеводов и нелёгкую судьбу ездовых собак. Дошутился, Феллини».

— Эта телеграмма пришла сегодня утром, — со скорбным лицом произнёс Илья Киселёв. – Сам товарищ Никита Сергеевич Хрущёв посмотрел твоё кинопроизведение, — он ещё раз тяжело вздохнул. — Теперь сам должен понимать — дело твоё табак. Готовь, эх, готовь карман шире, премию тебе выписали! Ха-ха-ха, — загоготал он. — Что, сморишь как Дунька Распердяева? Ха-ха! Госкино с твоей безделушки, которую ты состряпал за один день, напечатало полторы тысячи копий. Вот ознакомься.

Илья Николаевич вынул из бумажной папки ведомость, по которой всей съёмочной группе были начислены солидные суммы денежных вознаграждений. Всех меньше, по 700 рублей, получили звукорежиссёры и технические работники. Остальным членам группы причиталось разовое вознаграждение от тысячи рублей и более. Исполнителя главной роли Савелия Крамарова поощрили премией в две тысячи целковых. А мне как автору сценария и режиссёру постановщику выписали больше всех — две с половиной тысячи.

— Не зря мы в Москве заехали к Аджубею, — довольный своим розыгрышем произнёс товарищ Киселёв. — Теперь ты осознаёшь, что детектив, над которым ты работаешь, не должен получиться хуже короткометражки?

— Ху, — выдохнул я, и непроизвольно схватился за бок, так как в той жизни при стрессах у меня кололо именно в боку. — Считайте, что уже снято гениальное кино. Актёры — звезда на звезде, и звездой погоняет. Я ручаюсь, что мы просто порвём советский кинопрокат.

— А вот у меня есть сомнения. — Илья Николаевич открыл ещё одну бумажную папку и показал мне фотопробы моих актёров. — Это кто такой?

Директор протянул мне фотокарточку Александра Пороховщикова, который позировал в чёрной водолазке и свето-серой куртке.

— Замечательный актёр, боксёр, лучший кандидат в советском союзе на роль капитана Андрея Ларина, — хмыкнул я. — Хоть кто-то у меня в кадре будет драться без дублёра.

— Драться без дублёра, — проворчал Киселёв. — Ему 25 лет, а он нигде пока не засветился. А вдруг не потянет роль? Вдруг он просто смазливый парень?

— Не засветился? Значит, мы его засветим, — хмыкнул я. — Это жизнь, Илья Николаевич, кто-то выстреливает в раннем возрасте, кто-то в позднем, а кто-то, увы, никогда. Я за Пороховщикова ручаюсь головой.

— А сёстры Вертинские? — директор протянул мне ещё две фотографии.

На одной Марианна была в чёрных брючках, серой блузке и в белом пиджачке. На этом фото она изображала иностранную туристку из Западного Берлина. На второй фотографии, тоже чёрно-белой, Анастасия позировала в облегающем фигуру платье до колена и в коротком жакете. В реальности жакет был красный, а платье молочного цвета, но для моего черно-белого кино это не имело никакого значения.

— Сёстры Вертинские — это наше национальное достояние, они собой легко украсят любую даже самую бездарную киношку, — буркнул я. — Не вижу никаких проблем.

— А я вижу, — рыкнул Киселёв. — Зачем ты напихал в картину одних красавиц? Добронравова, Гурченко, Ноннка твоя, сёстры эти. Устроил из детектива цветник! — директор неожиданно грохнул кулаком по столу. — А если в Смольном твои художества не понравятся? И где ты только такие «тряпки» нашёл? Это же преклонение перед западом!

— Какое преклонение? Они же у меня не голые, — завозмущался я. — И новые женские заграничные «тряпки» получились перешиванием старых отечественных, благодаря золотым рукам талантливого костюмера. Кстати, за сестёр тоже ручаюсь головой. И вообще, если мне не доверяете, то ищите другого режиссёра. А я поеду в Москву, и после поздравительной телеграммы от Хрущёва меня на «Мосфильме» с руками и ногами оторвут.

— Сволочь, — тихо выругался Илья Николаевич. — Черновой монтаж покажешь мне 25-го числа, понял?

— Считайте, что вы его уже посмотрели, — на автомате выпалил я и с виноватым видом добавил, — в том смысле, что я его уже сделал.

— Пошёл прочь! — вновь закипел товарищ Киселёв, у которого взыграли цыганские гены. — Выделываешься, как Дунька Распердяева! Уйди с глаз! А то я за себя не ручаюсь!

Именно эти выкрики услышал дядя Йося Шурухт, который всё это время топтался в приёмной нашего нервного и впечатлительного директора. И когда я вылетел пулей из кабинета Ильи Николаевича, лицо дяди Йоси напоминало выжитый лимон.

— Что? — прошептал он, выскользнув следом за мной в коридор. — Что там случилось?

— Дядя Йося, дай я тебя обниму, — я обхватил своего перепуганного дальнего родственника богатырскими руками. — Поздравляю, сбылась наша идиотская мечта.

— Какая мечта? — проворчал мужчина, освободившись из объятий.

— Нас с тобой повысили, — улыбнулся я. — С этого дня вы — директор целой киностудии, а я главный режиссёр.

— Какой киностудии?

— Нарьян-Мар, — гордо объявил я во всеуслышание. — Две с половиной тысячи километров от Москвы. Зато рядом Печора и Баренцево море. Ты только представь, какой это просто для творчества: олени, северное сияние, собаки. Одним словом — тундра.

— Какой Нарьян-Мар? Какая тундра? — сквозь зубы процедил дядя Йося.

— А что? Не надо было за тебя просить? — буркнул я, сделав один шаг назад. — Извини, приказ уже подписан.

И вдруг бумажная папка с важными документами, которую держал Шурухт в руках, внезапно с короткого замаха полетела в мою голову. Я резко нырнул вниз, сработал навык, наработанный годами упорных тренировок. Но дядя Йося эту папку не выпустил и, как только она просвистела над макушкой моего головы, взмахом от себя он попытался рубануть по лицу второй раз. Но и теперь реакция моих юных мышц была быстрее.

— Какой Нарьян-Мар⁈ — заорал Шурухт. — Да я тебя сейчас разорву на части!

— Спокойно! — отскочил я ещё на несколько метров. — Там, у Баренцева моря, хороший незагазованный воздух, который полезен для нервной системы.

— А мне нравится дышать газами! — заревел дядя Йося и ринулся размахивать папкой направо и налево. — Я люблю ленинградскую загазованность!

— Стой-стой-стой! — затараторил я, чтобы немного перевести дух. — Хорошо, так и быть. Как приедем на Печору, с меня свободная выхлопная труба.

И в этот момент папка с бумагами всё-таки вылетела из руки Шурхута, но из-за упрямого сопротивления воздуха вместо моей головы воткнулась в дверь ближайшего кабинета. Тогда дядя Йося сжал кулаки и пошёл врукопашную.

— Товарищи, что за шум? — стали возмущаться коллеги, выглядывая в коридор, пока мой дальний родственник пытался меня нокаутировать.

Надо сказать, что это получалось у него неважно, потому что я порхал как бабочка и жалил словами, как пчела. А тем временем мой противник уставал всё сильнее и сильнее. «Вот что значит, по утрам не делать зарядку и холодного обтирания», — захохотал я про себя и выкрикнул вслух:

По «Ленфильму» слух прошёл —

Наш Шурухт с ума сошёл!

Завязал с большим кином,

Чтоб торговать сухим вином.

— Не в рифму и не смешно, — остановился и тяжело задышал дядя Йося.

— Всё, мир, — я поднял две руки вверх. — Не поедем мы к Баренцеву морю, поднимать местное кинопроизводство. Я отказался. Теперь пошлют кого-нибудь из корифеев.

— Кого? — поинтересовалась чья-то любопытная голова, выглядывающая из дверей.

— Не знаю. Хейфица или Козинцева, — соврал я. — Там хорошо, там олени и северное сияние. Но это не точно. Скорее всего, поедет кто-то из москвичей.

— Болтун, — обиделся на меня Шурухт.

— Дядя Йося, — шепнул я ему на ухо, — нам премию выписали за короткометражку. Мне — два с половиной рубля, тебе — рубль, умноженный на тысячу.

— С этого и надо было начинать, — устало улыбнулся мой дальний родственник.

* * *

Вечером после съёмок «Зайчика» Нонна, получив в кассе полторы тысячи премиальных рублей, вместе с гримёршей Лидией Сергеевной поехала по магазинам. И хоть мне тоже требовался новый костюм, я от этой дурацкой затеи наотрез отказался. Я вообще пока не мог привыкнуть к советским очередям и магазинной толкотне. Потому что к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь медленно. Вместо охоты за шмотками я, оставшись в рабочем кабинете один, ещё раз принялся перелистывать сценарий, мысленно прокручивая в голове слабые места.

Однако долго скучать не пришлось. Сначала, на три минуты забежал декоратор дядя Юра Куликов, мой сосед по коммунальной квартире из комнаты напротив. Он показал два портрета Святого Луки. Первый портрет был выполнен с хорошей деталистикой, и состоял из двух аккуратно соединённых больших фотографий, второй схематично намалевали большими грубыми мазками краски. На этом вольном эскизе Святого Луку можно было разглядеть лишь при очень большом желании.

— Этот будет висеть до резки ножом, — дядя Юра приподнял качественный портрет. — Этот холст преступник безжалостно разрежет в темноте. Как?

— Круто, — кивнул я. — Дядя Юр, премию получил?

— За что?

— За короткометражку. Ты же мне декорировал «камеру смертников». Беги, пока кассир не ушёл.

— Ну, Феллини, не ожидал, спасибо! — сосед пожал мне руку и, оставив портреты, буквально трусцой выскочил в коридор.

«Двоих ребятишек народишь, ещё не так запрыгаешь», — усмехнулся, и в этот момент в кабинет зашла соседка по коммуналке, которая жила в комнате наискосок. Галина Васильевна трудилась в реквизиторском цехе, но узнав, что я снимаю детектив, попросилась костюмером, где зарплаты и премии были гораздо выше. Она мне дома показала несколько своих старых платьев, перешитых на дочь, и я решил, что лучшего специалиста для картины не найти. Именно из-за Галины Васильевны директор сегодня удивлялся «модным тряпкам», в которых щеголяли на фотопробе мои актёры. Кстати, следом за Галиной Васильевной в мой кабинет вошла и дочь Анюта. Девушка этим летом сдала выпускные экзамены в школе и по идее должна была готовиться к поступлению в ВУЗ, а не разгуливать по киностудии.

— Здравствуй, Феллини, — замялась Галина Васильевна. — Вот не хочет никуда поступать. — Кивнула она на дочь. — Хочет как ты, сразу идти работать в кино.

— Правильно, чему хорошему могут научить разные профессора, разговоры разговаривать? — криво усмехнулся я, не зная как объяснить девушке, что я учился и очень много, а ещё больше работал и повышал квалификацию на разных операторских и режиссёрских курсах, где мы разбирали и анализировали сотни лучших кинолент со всего Мира. — Почему не хочешь продолжать учёбу в институте? — проворчал я, уставившись на немного смешную и нелепую девушку, которая сегодня надела праздничное выпускное платье в форме колокола.

— Не интересно, — буркнула она. — Хочу снимать кино.

«Хорошо, хоть не рвётся в артистки, в которые попадают лишь единицы наивных девчонок, а затем из этих единиц на регулярной основе снимается ещё меньшее число девушек. Остальные в лучшем случае играют кроликов или зайчиков в ТЮЗе», — подумал я и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Имеется вакантная должность «хлопушки». Пусть поработает, может быть поумнеет. А там глядишь, и учиться захочется.

— Шалопайка, — пробурчал Галина Васильевна на дочь. — Спасибо, Феллини.

— Пока не за что. И ещё тут вам двести рублей просили передать, — я выложил деньги на стол, которые взял из своей сегодняшней премии. — Это премиальные за использование кота Чарли Василича в съёмках «Зайчика». Если картина хорошо выстрелит в кинопрокате, дирекция заплатит дополнительно.

— Я же говорила, мам, что кино — это дело перспективное, — захихикала Анюта.

— Всё равно надо получать образование, на «хлопушке» всю жизнь не проработаешь, — проворчала соседка и почему-то с виноватым видом взяла, честно заработанные котом, деньги.

«А ведь Галина Васильевна права, — подумал я, когда мои соседки покинули кабинет. — Мне срочно нужны какие-нибудь хорошие корочки. Это там, в Голливуде, всем до „звезды“, есть у тебя образование или нет. Ты главное снимай классное кино, которое будет собирать хорошую кассу, остальное вообще не важно. К примеру: Джеймс Кэмерон был водителем грузовика и техником на съёмочной площадке, Люк Бессон — ассистентом режиссёра, Стэнли Кубрик — фотографом, Квентин Тарантино — продавцом видеокассет, Дэвид Финчер — разнорабочим на киностудии. У нас же в СССР без бумажки ты — букашка, лишь с бумажкой — человек. Пройти бы какие-нибудь курсы и желательно экстерном. Заплатить бы кому-нибудь за красивую корочку и забыть про эту неприятную формальность».

На этих унылых мыслях я снова разложил на столешнице листки со сценарием детектива. И вдруг дверь в кабинет снова кто-то открыл.

— Товарищи дорогие, можно я поработаю⁈ — вспылил я. — Завтра всё порешаем!

— Нет, сегодня, — возразил режиссёр Григорий Михайлович Козинцев, который неожиданно оказался перед моим столом. — До меня дошли слухи, что ты, неуч и бездарь, мало того, что критикуешь моего «Гамлета», так ты посылаешь меня работать в Нарьян-Мар. По какому праву, мальчишка⁈ Кто ты вообще такой⁈

— Про Нарьян-Мар я слышал в Москве, когда ходил в Госкино, — соврал я, а что ещё мне оставалось делать? — Но по последним слухам ставку главного режиссёра в две тысячи рублей в месяц сочли чересчур высокой. Да и вообще, пока этот проект решили закрыть до лучших дней. А что касается вашего «Гамлета», то я лишь кулуарно высказал своё предпочтение другой картине, а именно «Живые и мёртвые».

— Что ты можешь в этом понимать, мерзавец⁈ — рявкнул Козинцев. — Снял какую-то мерзкую кинокомедию про дурака, и ещё имеешь наглость высказывать свои глупые предпочтения⁈

— Вы же, Григорий Михайлович, сделали себе имя, сняв трилогию про Максима? — усмехнулся я. — А он у вас тоже вроде не профессор, не кандидат наук, не лётчик-космонавт. Обычный парень, молодой рабочий с заводской окраины, который близок простому народу. Где эта улица, где этот дом? — запел я, подражая актёру Борису Чиркову, — Где эта барышня, что я влюблён?

— Хватит паясничать! — режиссёр хлопнул кулаком по моему столу, чуть не разметав листки с раскадровками. — Учти, я этот разговор так не оставлю. Ты начал снимать очередную бездарную дрянь без худсовета, без кинопроб, без утверждённого сценария. Я знаешь, куда дойду, чтобы прикрыли твой балаган?

— Зря, — я встал из-за стола и так как ростом был выше Козинцева, ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я не хочу с вами воевать и ругаться, но в обиду своё кино не дам. Я собрал замечательную команду актёров и замечательную киносъемочную группу. И никому не позволю угробить этот коллектив.

— Да что ты можешь? Ты — никто, — захохотал Григорий Михайлович.

— Ну, во-первых, я могу доказать, что ваш «Гамлет» — это плагиат на одноимённый фильм 1948 года, который снял Лоуренс Оливье. Вы скопировали типажи почти всех актёров, скопировали все режиссёрские решения, скопировали киноязык и общую атмосферу английской картины, которая выиграла четыре Оскара. Вы даже сняли почти те же ракурсы.

На этих словах товарищ Козинцев заметно сник, схватился за сердце и медленно присел в кресло.

— Где ты смотрел Лоуренса Оливье? Этот фильм не шёл на наших экранах, — тихим голоском простонал режиссёр.

— В Германии, я там служил, — соврал я, вспомнив как в той жизни с коллегами разбирали эти фильмы. — Вы хоть понимаете, как будут смеяться над нашим советским кино, когда вы пошлёте своего «Гамлета» на какой-нибудь международный фестиваль? Каждый будет улыбаться вам в лицо, а за спиной нашёптывать, что мы, советские люди, воры и ничего не можем снять своего. Что, сердце? — перепугался я, так как Козинцев закрыл глаза. — Вызвать врача?

— Что ты хочешь? — пролепетал он.

— Не мешайте мне работать, а я буду нем, как могила, — пожал я плечами. — Мне некогда воевать и ссориться.

— Ладно, — ещё раз простонал Григорий Михайлович и, приподнявшись из кресла, пошёл к двери, — посмотрим, что ты наснимешь сам. Удачи желать тебе не буду.

— Ничего, справлюсь как-нибудь своими силами, — сказал я вслух, а про себя добавил: «без Лоуренса Оливье».

Глава 11

В пятницу 10 июля ближе к закату солнца, благодаря протекции первого секретаря Ленинградского обкома, из Михайловского сада сотрудниками милиции был вежливо выпровожен весь праздношатающийся народ. В конце концов остограмиться, поиграть в шахматы или домино, а также познакомиться с прекрасными ленинградскими девушками можно было и в другом месте. Взамен к зданию Михайловского дворца, где располагался Русский музей, главный оператор моего детектива Дмитрий Давыдович Месхиев с помощью техников натащил всевозможной киношной техники.

— Первый кадр «Тайн следствия» такой, — сказал я, пританцовывая около оператора. — Камера по рельсам медленно наезжает на бывший дворец великого князя Михаила Павловича. За кадром на низких частотах слышится гул ветра: «хуууууу».

— А сквозь дымку тумана через ветки деревьев парка пробиваются лучи заходящего солнца, — закончил за меня предложение Дмитрий Давыдович. — Знаю! Ты мне это в восьмой раз рассказываешь.

— Захлопотался, — пробубнил я, — я думал, что в шестой.

— В шестой, седьмой, какая разница? Дай спокойно поработать! — вспылил главный оператор. — Шевчуков, ну что ты мнешься как девочка? Больше напускай тумана, больше! Криворукий. Мужики, тащите два прожектора на восток. Дадим пару лучей с противоположной от солнца стороны.

— Ладно, через пятнадцать минут снимаем, а то упустим земное светило, — проворчал я и пошёл к группе киноактёров, которые над чем-то весело потешались.

И хоть в этих первых кадрах никаких актёров не предполагалось на съёмку приехали почти все действующие лица будущего детектива, кроме Леонида Быкова, Игоря Дмитриева и Игоря Горбачёва. Быков и Горбачёв сегодня в павильоне «Ленфильма» заканчивали снимать «Зайчика», эпизод, где бюрократ Шабашников принимает иностранную делегацию. А Игорь Борисович Дмитриев сказал, что в приметы не верит, так как давно вышел из юношеского возраста. Остальные же с живым интересом собрались на торжественное мероприятие, на котором после первого отснятого кадра будет разбита тарелочка с голубой каёмочкой. Затем кратковременный фуршет и продолжение работы, ибо с этого часа каждый съёмочный день будет на вес золота и бриллиантов.

— Феллини, есть разговор, — перехватил меня дядя Йося.

— Давай завтра, а лучше послезавтра, — отмахнулся я. — Мы, как ты хотел, второй миньон два дня назад записали? Теперь дай на фильме сосредоточиться. Потом обговорим гастроли.

— А я как раз по фильму и хочу поговорить, — зашептал мой дальний родственник, который после записи нового песенного материала, стал одолевать идеей концертов под вывеской творческих встреч с актёрами «Ленфильма».

Сама по себе задумка была замечательная, но раньше октября невыполнимая. Во-первых, на мне висел детектив, заказанный в Смольном. Во-вторых, нужно было подождать, пока песни разлетятся по стране. И третье — кто будет петь, кто играть, в каком составе ехать по городам и весям, как всё это грамотно оформить, чтобы не прицепилась ОБХСС? Нонна в сентябре вернётся на учёбу. У Эдуарда Хиля договор с Ленинградской филармонией. Гораздо реальней выглядела перспектива заключения Нонной контракта с той же филармонией. После чего она могла вполне легально выступать и с Хилем, и без. Правда, тогда деньги пролетали мимо загребущего кармана дяди Йоси. Вопросов было множество, а ответов пока никаких.

Кстати, запись миньона в «Доме радио» прошла на удивление мирно и оперативно. Сначала Хиль сольно спел «Вода-вода», затем Нонна исполнила «Позови меня с собой», а потом они дуэтом записали «Песню гонщиков» и «О чём плачут гитары». Только руководитель оркестра Александр Владимирцов, когда прощались, сказал, что в следующий раз гонорар придётся удвоить. Ведь, по его мнению, мы деньги лопатой гребём, а они, простые музыканты, перебиваются с хлеба на воду. И хотя дядя Йося распинался, что деньги лопатой гребёт за продажу дисков государство в лице фирмы «Мелодия», а мы пока не видели ни рубля, товарищ Владимирцов всё равно остался непреклонен.

— Я сегодня заключал договоры с актёрами, расписывал, кому какую категорию присудить… — затараторил Шурухт.

— Короче, без подробностей? — не выдержал я.

— Короче Высоцкого нужно отчислять, — шепнул он. — Никакой он не актёр театра на Таганке. Его недавно за пьянку из театра имени Пушкина турнули. Он простой безработный махинатор.

— Ну, допустим, Высоцкий пока не в штате, его Любимов на «постоянку» возьмёт в сентябре? — пробурчал я. — Допустим Высоцкий — врун? Вот мы его сейчас уволим, а завтра он станет всесоюзной знаменитостью, что тогда?

Шурухт недоверчиво покосился на Владимира Семёновича, который сейчас громко хохотал, рассказывая какие-то байки своим коллегам актёрам.

— Шутишь? — пролепетал дядя Йося. — Кому он, хриплый горлопан, нужен?

— А сколько у нас на эстраде хриплых горлопанов? — спросил я. — Ни одного. Ты понимаешь, какая слава ждёт первого? Высоцкий уже сейчас кое-что хорошее пишет, а через пару лет его песни зазвучат из каждого окна.

— Да? — Шурухт растерянно почесал затылок и, тяжело вздохнув, буркнул, — ладно, тогда пусть снимается. Слушай, а может его тоже записать?

— Можно, но лучше годик подождать, — кивнул я. — Пока и писать-то особенно нечего. И вообще, воротила шоу-бизнеса, дай на фильме сосредоточиться.

— Я — советский человек, — обиженно пролепетал он. — Просто чуть-чуть деловой.

— Кому ты втираешь? — буркнул я и, еле-еле отвязавшись от дяди Йоси, подошёл к актёрам.

Мой актёрский ансамбль уже второй день в нашем городе на Неве как бы готовился к роли, пропитываясь мистической питерской атмосферой. К примеру, вчера такое вживание в роль закончилось в моей коммунальной комнате. Днём Нонна и сёстры Вертинские, одевшись в сценические костюмы, пошли гулять по Ленинграду, вечером они же встретились в ленфильмовском кафе с компанией: Крамаров, Высоцкий, Видов и Прыгунов. А когда кафе закрылось, то вся компания переместилась в мой дом, потому что в ресторане сидеть дорого, а в гостинице «Астория» никто шуметь не позволит.

Я же вчерашние сутки потратил на общение с дирекцией Русского музея, доказывая им, что детектив снимаем с целью предотвращения подобных краж, а не наоборот. Кстати, для съёмок из «Эрмитажа» привезли настоящий портрет «Святого Луки», который я потребовал повесить рядом с распятием Иисуса Христа кистей Карла Брюлова. Но что такое настоящая живопись, мне довелось узреть, лишь вернувшись в родную комнату. На моём письменном столе были разложены вино и закуска, в воздухе вился кинематографичный сигаретный дым, а в кресле, развалившись, сидел Высоцкий с гитарой, остальные гости с фужерами в руках разместились кто где. «Натюрморт с гитаристом», — пробубнил я про себя.

Вот и сейчас перед стартом съёмочного периода я вновь поймал себя на мысли, что зря взял в картину Владимира Семёновича. Уж слишком у будущей советской звезды характер компанейский. Если так дело и дальше пойдёт, то он мне весь актёрский ансамбль угробит на корню.

— Сава, Володя, отойдём на пару минут, — попросил я Высоцкого и Крамарова. — Вы, голуби сизокрылые, когда в Юрмалу у меня улетаете?

— Так это, как раз по этому поводу и хотели поговорить, — затараторил Савелий Крамаров. — Сегодня у нас пятница 10-е, а наш эпизод снимается по графику во вторник 14-го. Так какой смысл туда и сюда лишний раз мотаться? Логично?

— Допустим, — буркнул я. — Значит, поступим следующим образом: днём во вторник — съёмка, вечером во вторник — билеты на поезд до Юрмалы. Я с «Мосфильмом» ссориться не хочу.

— А если форс-мажор? — усмехнулся Владимир Высоцкий.

— Для форс-мажора имеется всего четыре причины, — буквально прорычал я, — землетрясение, наводнение и смерть. Однако этого в ближайшие дни сто процентов не произойдёт, я ручаюсь.

— А что четвёртое? — спросил Крамаров. — Это дело? — Савелий щёлкнул себя пальцем по горлу.

— Четвёртое — это прилёт инопланетян и торжественная встреча братьев по разуму, — улыбнулся я.

— Феллини, у меня всё готово! — крикнул главный оператор Дмитрий Месхиев.

И действительно первый план детектива получался фантасмагоричным. Туман, созданный дымовой машиной, красиво стелился между деревьев Михайловского парка, а лучи оранжевого заходящего солнца создавали причудливые объёмные узоры. Из-за чего казалось, что дворец, где размещался Русский музей, волшебным образом материализовался прямо из страшной и загадочной сказки.

— Внимание, товарищи! — заголосил я. — Тишина на площадке! Анюта неси хлопушку. Звук, камера, начали!

Актёры и технические работники дружно подошли к камере, за которой колдовал Месхиев. А моя соседка и дочь нашей костюмерши, Галины Васильевны, словно рысь, выскочила перед объективом, направленным на окна Михайловского дворца, и высоким голосом неожиданно заорала:

— Эпизод один! Сцена один! Дубль один!

«Переволновалась бедняга, — подумал я и, мысленно перекрестившись, добавил, — поехали, с Богом».

* * *

Спустя примерно час в прохладных покоях дворца, где царил полумрак, тихо шумели осветительные приборы, которые дополнительно освещали лишь один зал на втором этаже музея с древними иконами. И в данный момент объектив небольшой ручной кинокамеры «Конвас-автомат» выглядывал из-за угла и смотрел глазами преступника на то, как трудятся музейные работники.

Директриса музея Наталья Суркова, в исполнении Людмилы Гурченко, показывала научному сотруднику Павлу Гурьеву, в исполнении Алексея Кожевникова, куда установить подставку для нового экспоната. А сам экспонат, деревянную скульптуру медведя, держала в руках научная сотрудница Маргарита Фомичёва, роль которой исполняла Анастасия Вертинская. Музейщики о чём-то тихо переговаривались. Гурьев своим недовольным видом давал понять, что в этом месте деревянный медведь не будет сочетаться с иконами, развешенными вдоль стен. И тут неожиданно директриса посмотрела в ту сторону, где прятался вор. И объектив, так называемой субъективной камеры, резко спрятался за угол.

Затем мы глазами преступника увидели, как он пересёк вестибюль второго этажа, быстро пробежал два крохотных зала с какими-то портретами и пейзажами начала прошлого века. И наконец, оказавшись в большом и просторном помещении, где были представлены картины на Библейскую тематику, мы теми же глазами проклятого расхитителя социалистической собственности рассмотрели лик распятого Христа.

«Ты что задумал, поганец? — мысленно вопрошал вора распятый спаситель. — Чего тебе в этой жизни не хватает, сволочь? Жив, здоров, руки и ноги целы, ни дурак, ни урод. Опомнись, остановись!». Но наш преступник включил фонарик и посветил на портрет Святого Луки, на грустного и старенького дедушку, который что-то безмятежно записывал в толстую книгу. И тут же на крупном плане нож безжалостно вонзился в многострадальный холст 17-го века, точнее в простенькую копию дорогущего холста.

— Третий дубль делать? — спросил меня главный оператор Месхиев, при этом немного поморщившись, так как киноаппарат, с которым он сейчас бегал по залам музея весил ни много, ни мало шесть с лишним килограмм.

— Первый дубль — самый лучший, второй — технический, третий для бездарей, — пробурчал я. — Подсними вид ночного Михайловского сада, но в движении, как будто преступник быстро выглянул в окно. И ещё пробеги объективом мимо нескольких мраморных статуй.

— А потом?

— Потом пятнадцать минут перекур и снимаем сцену, где все шесть музейных сотрудников общаются друг с другом. И у нас на сегодня останется проходка вора-преступника по аллее сада, где его встречает милицейский патруль.

— И всё таки я не понимаю, почему вор сам подошёл к патрульным? — тяжело вздохнул Дмитрий Давыдович, смахнув пот со лба.

— Во-первых, чтобы засветить усы, которые носит муж директрисы и ввести следствие в заблуждение, — пожал я плечами. — Во-вторых, это психологический приём, чтобы патруль ничего не заподозрил, подойди к нему сам, спроси уверенно о чём-нибудь и покажи, что тебе нечего скрывать от органов правопорядка.

— Темнишь ты что-то, Феллини, — обиженно пролепетал главный оператор, который чуть ли не ежедневно старался выпытать имя настоящего преступника.

* * *

— Товарищи дорогие, — всплеснул я руками, — я всё понимаю, время уже половина одиннадцатого, всем хочется принять душ, выпить чашечку кофе, расслабиться в собственной кровати.

— Нам хочется в «Асторию» на продолжение фуршета, — проворчал актёр Георгий Штиль, исполнявший в картине роль реставратора Дьячкова. — Эти вон уехали, а мы всё ещё пашем.

Часть актёров, которые не участвовали в съёмках, выпив по паре глотков шампанского на природе, действительно уехали в «Асторию» и уговорили дядю Йосю продолжить праздник там. В принципе, я не возражал, так как, зная прижимистый характер Шурухта, был уверен, что большой и шумной пьянки он не допустит.

— Тем более, — кивнул я головой, — взяли себя в руки и сжали волю в кулак. Товарищи, сцена снимается ручной камерой, в динамике, поэтому пока вы в объектив не попали реплик не произносить! Давайте, родные мои, третий дубль. А так по настроению — всё хорошо. Претензий нет.

Я тяжело вздохнул и медленно обошёл зал, разглядывая деревянные чучела из карело-финского эпоса «Калевала». Кто создавал этих идолов и где их откопали, история умалчивала. Они до сего дня мирно хранились в запасниках музея, и вот теперь на меня смотрели: воин Вяйнямейнен, который поймал волшебную щуку, кузнец Сеппо Ильмаринен — бог воздуха и погоды, бог-громовержец Укко, который сжимал в одной руке меч со множеством засечек на лезвии, а в другой сокола. А дальше шли уже совсем диковинные персонажи: колдунья Лоухи, лесной хозяин Тапио и жуткая хозяйка леса Миэликки. Почему жуткая? Потому что у этой «красотки» сразу из головы прорастало птичье гнездо.

«Ты посмотри на него, какой важный?» — вдруг раздался женский голос в моей голове, который явно исходил от хозяйки леса с гнездом вместо причёски.

«А давайте я колдуну, и у этого самозванца сначала аппетит пропадёт, а потом и мужская сила?» — предложила скрипучим голосом скульптура Лоухи, которая больше походила на Лихо Одноглазое.

«В ка, в ка, в каком смысле?» — спросил, сильно заикаясь, воин Вяйнямейнен.

«Ты, Ванька, всегда был небольшого ума, — протрубил кузнец Ильмаринен, — одним словом — дерево. Мужская сила — это значит, чтоб женщина под тобой кричала от удовольствия. Соображать же надо».

«Са, са, сам ты Илька — коряга», — обиделся голосом, который всё так же звучал в моей черепной коробке воин Вяйнямейнен.

«Да заткнитесь вы, наконец! — крикнул леший Тапио. — Не видите, что этот хрен с горы нас слышит? В принципе, я не против небольшого колдовства. Лично мне его смазливая морда сразу не понравилась».

«Хватит базлать! — прогремел в моём мозгу голос громовержца Укко. — Лучше скажите ему спасибо, что нас из ящиков вытащили. Что у нас там по сценарию?».

«Стоим и пялимся в пустоту», — обиженно ответила хозяйка леса Миэликки.

«Вот и стойте молча, а то развели базар», — проревел Укко.

— Феллини, — легонько толкнул меня в плечо исполнитель роли реставратора Маслова, актёр Евгений Леонов, — ты чего такой бледный? Давление подскочило?

— Это я от волнения, как-никак первый съёмочный день, — пролепетал я и тут же обратился к актёрам Штилю и Леонову, — Георгий Антоныч и вы, Евгений Палыч, уберите подальше от греха Лихо Одноглазое, и возьмите взамен скульптуру громовержца Укко. Бога грома и молний мы водрузим вот сюда, в самый центр экспозиции. Вот почему первые дубли не получились, не на ту фигуру понадеялся, моя вина. — Я отошёл к дальней стене зала, которая не попадала в картинку, и скомандовал, — внимание, приготовились к съёмке! Камера, звук, начали!

— Эпизод один, сцена три, дубль три, — протараторила соседка Анюта и хлопнула дощечками хлопушки.

Оператор Дмитрий Месхиев поймал в кадр научную сотрудницу музея Майю Добрынину, роль которой исполняла Елена Добронравова. Сцена начиналась с того момента, когда Добрынина из сумрака входила в освещённый зал, неся поднос с кружками, пирожками собственного приготовления и термосом с кофе.

— Кто проголодался? — спросила она, и камера быстро перекинулась на директрису Гурченко-Суркову.

— Майя Андреевна, вы случайно сейчас никого не заметили? — взволнованно произнесла директриса. — Мне почему-то показалось, что по музею бегает какой-то чужак.

— Да, нет, я поднималась с первого этажа и никого не видела, — пожала плечами Добрынина и поставила поднос на табурет. — Может это был сторож?

— Может быть, может быть? — пролепетала Гурченко-Суркова. — Какие-то нехорошие у меня сегодня предчувствия.

— А у меня и вчера были нехорошие предчувствия! — вскрикнул археолог Павел Гурьев, в исполнении актёра Кожевникова. — Вы хоть понимаете товарищи, что мы с вами вытворяем? Здесь на стенах висят православные иконы, а мы устанавливаем сюда языческих идолов. Это не к добру!

— Паша, прекрати, — одёрнул коллегу реставратор Леонов-Маслов, который в этот момент тащил вместе со Штилем-Дьячковым мощную и тяжёлую скульптуру громовержца.

— Да, ладно, — отмахнулся Кожевников-Гурьев.

— А я говорю, Паша, прекрати, — проворчал Леонов-Маслов.

— Как вам не стыдно, товарищ Гурьев, — шикнула директриса. — Что это за дикое средневековье? Мы этой экспозицией крепим дружбу советского и финского народов и точка. Пойду, включу сигнализацию, и заканчивайте товарищи, поздно уже.

Камера проводила директрису до выхода из зала и, не теряя ни секунды, перелетела к паре Павел Гурьев и Маргарита Фомичёва, которые устанавливали таблички перед деревянными скульптурами.

— У нашей мегеры, плохие предчувствия, хи-хи, — хихикнула Фомичёва, в исполнении Анастасии Вертинской. — Ну, ещё бы: стояли с мужем в очереди на «Волгу», а денег хватает только на «Москвич». Хи-хи.

— Дааа, денежный вопрос сильно испортил нас, ленинградцев, — буркнул Кожевников-Гурьев и, моментально нарисовав на лице дружелюбную улыбку, предложил, — Марго, а давайте сходим с вами в кино? Почему мы всё время встречаемся только на работе?

— Хи-хи-хи, — залилась тихим, звонким и немного дьявольским смехом Вертинская-Фомичёва. — А я кино не люблю, хи-хи. Когда достанете билеты в БДТ, тогда и приглашайте девушку, кавалер, хи-хи.

— Эх, БДТ, — тяжело вздохнул Сергей Гурьев и камера перелетела к трём персонажам, которые в данный момент пили кофе с пирожками.

— У меня прабабка финка, — прошептал, сделав круглые глаза, Сергей Дьячков, в исполнении актёра Георгия Штиля. — Я вам так скажу, с этими идолами шутки плохи. Вот был один случай…

— Сережа, прекрати, — дожевав пирожок, сказал Гена Маслов, в исполнении Евгения Леонова. — Хоть ты не начинай. Ты же современный человек, художник. Это же просто деревянная скульптура. И всё.

— Ну как знаете, моё дело предупредить, — обиделся Штиль-Дьячков.

— Замечательные у вас, Майя Андреевна, пирожки, — заулыбался Леонов-Маслов. — Может быть, как-нибудь и в гости пригласите, а я к пирожкам что-нибудь вкусненькое захвачу?

Реставратор Сергей Дьячков тактично кашлянул и, отойдя в сторону, вышел из кадра.

— Мы с тобой Гена уже не дети, чтобы просто так бегать по гостям, — проворчала Майя Добрынина, в исполнении актрисы Елены Добронравовой. — Пора что-то решать.

— А я тебе давно предлагаю, пожениться и переехать, — разволновался реставратор Леонов-Маслов.

— В Москву? — спросила его лоб Добрынина.

— Ну, ты же знаешь мои обстоятельства? — проблеял с виноватым видом актёр Евгений Леонов.

— Так мы с тобой, Геночка, не договоримся, — тихим, но волевым голосом рубанула актриса Елена Добронравова.

Я выждал ещё пять секунд и, наконец, скомандовал:

— Стоп! Снято! Молодцы! Замечательный дубль.

— Можно ехать на фуршет? — спросил Георгий Штиль.

— Да, автобус ждёт около музея, — кивнул я. — А у нас ещё осталась проходка преступника по алле Михайловского сада.

— А кто из нас преступник? — спросили чуть и не хором почти все актёры.

— Похитителем картины Франса Хальса временно побудет ваш покорный слуга, — сказал я, выполнив мушкетёрский реверанс.

* * *

К съёмке финальной на сегодня сцены мы приступили ровно в одиннадцать часов вечера. Пока велась работа в залах Русского музея, в четырёх метрах параллельно одной из аллей Михайловского сада рабочими-техниками были разложены рельсы и расставлены осветительные приборы, которые должны были заменить собой свет несуществующих уличных фонарей. Туман из дым-машины напустили в самый последний момент. Я надел на себя летний плащ с высоким воротником, шляпу, которая удачно закрывала глаза, и взял в руки картонный тубус для чертежей. При плохом освещении разглядеть лицо в таком наряде было делом нереальным, ибо тень закрывала и нос, и глаза. А когда над верхней губой мне наклеили средней длины усы, напоминающие по форме шеврон, то меня не узнал бы и сам дядя Йося, если бы встретился на пути.

— Феллини, готов⁈ — громко выкрикнул из-за камеры главный оператор Дмитрий Месхиев.

— Готов! Командуй! — махнул я рукой и как можно сильнее вжал голову в плечи.

— Камера пошла! Звук пошёл! — заорал оператор.

— Эпизод один! Сцена четыре! Дубль один! — долетел до меня голос Анюты и я в среднем темпе двинулся по аллее сада.

И выстроенный с помощью сценического тумана и прожекторов пейзаж живо мне напомнил картинку из фильма ужасов, когда по пустынной дорожке бредёт не совсем адекватный путник, а ему навстречу вскакивает Фредди Крюгер, у которого на правой руке надета перчатка с металлическими лезвиями на кончике пальцев. И я так погрузился в таинственную атмосферу, что чуть не проскочил первую точку около урны для мусора, где должен был затормозить мой персонаж.

Однако я вовремя спохватился, сделал короткий шаг назад, вставил сигарету в рот, зажёг спичку и, всего один раз затянувшись, громко закашлялся. После чего сигарета с тлеющим кончиком полетела в мусор. Потом я резко по-воровски оглянулся, и снова продолжил путь по пустынной аллее. «Сейчас будет вторая точка», — сказал я сам себе и уже более расчётливо остановился точно под уличным фонарём, где посмотрел на циферблат наручных часов. «Сейчас Давыдыч должен снять камеру со штатива и пристроить ко мне за спину, — подумал я, продолжая смотреть на часы, — а дальше идёт съёмка с рук».

И вот через пять секунд я сначала услышал, как Месхиев пролез сквозь кусты, сматерился, потому что ботинком в темноте залез в грязь, и затем тихо шепнул: «Феллини, работаем дальше, я готов». И вот я снова пошагал вперед по аллее. «Ещё четыре шага и сбоку должны показаться два милиционера», — проговорил я про себя, отсчитывая шаги. «Эй, вы где? Куда пропали гаврики?» — мысленно выкрикнул я, скосив одни глаза вправо, чтобы не поворачивать головы. «Балбесы», — выругался я также мысленно, когда два милиционера появились с трёхсекундным опозданием, во время которого пришлось тупо потоптаться на месте.

— Товарищи, подскажите который час? — просипел я, обратившись к стражам порядка. — А то часы встали.

И одни из них, которого играл мой друг и ассистент Генка Петров неожиданно вместо того, чтобы ответить, что сейчас одиннадцать, спросил:

— Что-то вы припозднились, гражданин?

— В институте завал, — сиплым голосом произнёс я и в доказательство показал тубус с чертежами. — Так я успеваю до развода мостов?

— Успеваешь-успеваешь, — также неожиданно закивал головой второй милиционер, которого играл парень из массовки, который вообще должен был всю сцену молчать. — До развода ещё час с небольшим.

— Спасибо, — коротко просипел я, а про себя добавил: «в голове у вас что-то не докрутили, артисты, зазор вам оставили между полушарий головного мозга в сантиметр с небольшим». После чего поковылял в темноту.

— Стоп! Снято! — крикнул мне Дмитрий Месхиев. — Первый дубль есть. Второй делаем?

— Аха, — кивнул я и, испепелив взглядом двух переодетых милиционеров, постучал себя кулаком по голове и добавил, — пишем второй технический дубль с небольшим продолжением.

Глава 12

На следующий субботний день за полтора часа до начала съёмок второго эпизода «Тайн следствия» кулаки капитана Ларина в боксёрских перчатках азартно летали над моей головой. Александр Пороховщиков так вошёл в роль оперативного работника, которой по должности обязан поддерживать спортивную форму, что немного забылся и принялся работать на полную мощность. И хоть 25-летний Александр Шалвович силу имел изрядную и на любительском ринге провёл два десятка боёв, взрывной скорости ему явно не хватало, поэтому я каждый раз успевал увернуться от летящего в лицо хука или джеба.

— Аккуратно, в голову не работаем, — буркнул я, выскочив из угла киношного спортивного зала, в котором у нас по сценарию начинался второй эпизод детектива.

— Извините, задумался, — тяжело выдохнул Пороховщиков.

Я бросил короткий взгляд на актёров, которые в данный момент сидели на низенькой скамейке в ожидании своей очереди на товарищеский поединок с главным режиссёром, то есть со мной, и ехидно улыбались. Возможно Высоцкий, Видов, Прыгунов и Стеблов предполагали, что сейчас я наполучаю оплеух от здоровяка и бывшего боксёра Шуры Пороховщикова и до них дело не дойдёт? А возможно они полагали, что я их сильно бить не буду. Так просто попугаю и пожурю. Только зря они на это надеялись.

«Ничего, смейся Фока, пока целы бока», — ухмыльнулся я про себя. И у меня был повод к подобному непедагогичному режиссёрскому поведению. Так как вчера эта весёлая компания на фуршете напоила до поросячьего визга дядю Йосю, выудила у него из кармана деньги, которые предназначались для подобных корпоративных посиделок, и где-то раздобыла несколько бутылок коньяка. И когда я с остальной съёмочной бригадой появился в банкетном зале гостиницы «Астория», там творилось чёрт-те что. Песни, пляски, коньяк рекой. «Я разрешил», — пролепетал дядя Йося перед тем, как прилечь лицом в салат.

Я тогда сразу вычислил зачинщиков данной шалости. Актрисы, гримёры, технические работники и актёры-ветераны, которые тоже вечером приехали в «Асторию» на такое бы не пошли. Оставалась лишь одна парочка «настоящих буйных»: Владимир Высоцкий и Лев Прыгунов. А вот Олег Видов, Евгений Стеблов и Александр Пороховщиков в этой компании были скорее ведомыми, чем заводилами. Особняком стоял непьющий Савелий Крамаров. Но вина Савы была в том, что он привёз из Юрмалы на съёмочную площадку будущего кумира миллионов — Владимира Высоцкого.

Кстати, Крамаров, который со скорбным лицом тоже сидел в киношном спортивном зале, на боксёрский поединок даже не смотрел. Он сразу сообразил, что я миндальничать сегодня не намерен. И в подтверждении его умозаключений, когда Пороховщиков пошёл в очередную атаку, я пару раз на отходе качнул корпусом и сначала выбросил «двоечку левой-правой» по перчаткам своего противника. А потом резко закончил комбинацию, всадив левый апперкот в район печени. Александр ойкнул, и тут же присел на одно колено.

— Скажите, Шура, кто вчера напоил дядю Йосю до состояния полной невменяемости? — тихо шепнул я, покосившись на компанию актёров, которая тут же притихла.

— Никто, он сам перебрал, — также тихо просипел Пороховщиков, выгораживая товарищей.

— Допустим, — усмехнулся я. — Сейчас примите душ, затем возьмёте у костюмера кимоно и на грим.

— И мы будем сниматься в кимоно? — заинтересовался Евгений Стеблов.

— Майкой-алкоголичкой и черными трусами до колен в наши дни никого не удивишь, — пробурчал я. — Товарищ Высоцкий пожалуйте на боксёрский ковёр. Вы у меня по сценарию должны махать ногами как бабочка и работать кулаками не хуже мастера спорта. Вот и начнём учиться, помолясь.

— А как же дублёры, то есть эти каскадёры? — заворчал Высоцкий, приняв из рук Пороховщикова боксёрские перчатки.

— Улыбнитесь каскадёры, мы у случая прекрасного в гостях, — пропел я, — это наша судьба. Это актёрская судьба, Владимир Семёнович, иногда кое-что делать на крупных планах и без дублёров-каскадёров.

Будущий кумир миллионов о чём-то заворчал себе под нос, пока Шура Пороховщиков помогал ему зашнуровать перчатки. Затем парни немного пошептались и наконец, актёр, поэт и музыкант вышел на центр площадки, которую мы сделали из десятка плотных матов, уложенных поверх деревянного настила. Техники, которые в павильоне перетаскивали осветительные приборы и раскладывали рельсы для тележки долли, мгновенно побросали свою работу. И так как часть четвёртой стены киношного спортзала бала разобрана, они в этом образовавшемся проёме уселись кто куда, словно зрители в кинозале. Высоцкий, одетый в майку и черные спортивные трусы, немного поёжился и протянул мне перчатки для приветственного удара.

— Кто подмешал водку в шампанское дяди Йоси? — тихо спросил я, стукнув по его перчаткам и встав в боксерскую стойку, левая рука впереди, правая прикрывает подбородок.

— Понятия не имею о чём речь, гражданин режиссёр, — усмехнулся Владимир Семёнович, приподняв обе руки к подбородку.

И я тут же осыпал его хлипкую защиту серией стремительных и хлёстких ударов, стараясь, не вкладывая силу, бить по перчаткам и рукам. Не ожидая такого напора, ведь против Пороховщикова я боксировал более осторожно, Высоцкий вместо того чтобы уйти с линии атаки, попятился назад и налетев спиной на своих коллег по актёрскому ремеслу, присел точно на Льва Прыгунова. Техники, как сторонние зрители, дружно загоготали.

— Долго не разлёживаемся, после смерти будем загорать, в могиле освежимся, — прорычал я, отскочив на центр киношного спортзала. — К барьеру, товарищ Высоцкий.

— Это нечестно, у вас — разряд, а у нас — нет, — пискнул Евгений Стеблов.

— А мы и не работаем здесь в фул-контакт, — хохотнул я. — Так, одно баловство.

— Если вам не угодно моё участие в фильме, то так и скажите, — обиженно произнёс будущий кумир миллионов, когда снова вышел на центр помоста.

— Что значит не угодно участие? — рыкнул я и со всей силы пробил в бицепс левой руки Высоцкого. — Твоя кандидатура утверждена в Смольном! Хватит размазывать сопли, бей! Или кишка тонка⁈

И Владимир Семёнович, у которого с кишкой всё было в порядке, с большущего замаха выбросил правый боковой удар. Я легко нырнул в левую сторону и отскочил на метр, а поэт и музыкант, так как всю силу вложил в этот хук, потерял равновесие и рухнул на маты, чем ещё раз повеселил технических работников.

— Кто вчера на фуршете подмешал водку в шампанское дяди Йоси? — громко спросил я.

— Я подмешал, — вдруг сознался Лев Прыгунов.

— А идея была общая, так? — буркнул я, исподлобья посмотрев на Высоцкого.

— Общая, — признался Владимир Семёнович.

— Вот что я вам скажу, товарищи дорогие, — произнёс я, стащив с рук боксёрские перчатки, — если вы хотите всю карьеры отработать на уровне высших голливудских стандартов, то запомните: у вас должна быть хорошая физическая форма — это раз, минимуму алкоголя в крови — это два. И вот такие шуточки, как вчера на фуршете, нигде в мире не приветствуются — это три.

— А я допустим, вообще не пью и спортом занимаюсь. Так я что, автоматически дорасту до Голливуда? — захихикал Савелий Крамаров, обрадовавшись тому, что не придётся боксировать.

— Кстати, удачный пример, — улыбнулся я, вспомнив фильм «Москва на Гудзоне» 1984 года, где Савелий сыграет сотрудника КГБ, — запомните сегодняшний разговор, Сава у нас 100% поработает в «Коламбии Пикчерз». А сейчас, товарищи Видов и Стеблов, пожалуйте на грим.

— А мы? — спросил Лев Прыгунов.

— Пока отдыхайте. Завтра вечером собираемся здесь же, в этом же спортзальчике, — совершенно серьёзно сказал я. — Продолжим тренировки, и процесс выбивания дури из головы.

— Ну уж нет, — психанул Высоцкий, — лично я завтра же уезжаю в Юрмалу.

— Владимир Семёнович, — пробурчал я, — а как вам такая песенная тема про друзей-альпинистов? Что парня в горы нужно тянуть рискнуть, не бросать одного его, чтоб он в связке в одно с тобой, чтоб понЯл — кто такой? Как же так, товарищ Высоцкий, появились первые шишки и сразу ховайся кто куда может?

— А я кулаками махать не нанимался, — прорычал будущий кумир миллионов и, вскочив с матов, решительно пошагал на выход из съёмочного павильона.

* * *

«Ничего, ничего, — думал я, топая в монтажно-тонировочный цех, который находился в противоположной стороне от главного корпуса. — Если Высоцкий уедет, то сниму детектив без его непосредственного участия. Но я ещё не сошёл с ума, чтобы сажать актёров на свою шею. Жаль, что нет у меня солидной фильмографии, нет „Оскаров“ и „Золотых пальмовых ветвей“, и я не могу надавить на разбаловавшихся артистов всемирно признанным авторитетом. Только и остаётся, что пускать в ход метод силовых переговоров».

Я остановился напротив входа в пятиэтажное здание, где из отснятых плёнок получалось то кино, которое зритель видел на экранах кинотеатров, клубов и белых простынях, которые все ещё использовали уездные кинопередвижки. Директор киностудии пообещал мне опытного, матёрого монтажёра и вот час этого знакомства настал. Если честно, то я бы свой детектив и с Костиком смонтировал, но у паренька начиналась самая жаркая пора: монтажный период кинокомедии «Зайчик», и ему было элементарно не до странного гостя из будущего.

— Доброго дня, — поздоровался я, войдя в кабинет на третьем этаже, на дверь которого была повешена временная табличка «Тайны следствия».

— Здравствуй, — прозвучал немного скрипучий голос 47-летней Раисы Кондратовны Изаксон, одетой в белый медицинский халат.

Обстановка монтажной комнаты по-большому счёту ничем не отличалась от того кабинета, где я сотворил свою первую короткометражку. Основное место здесь занимал звукомонтажный стол, ближе к окну стоял стол для перемотки плёнки, в дополнение к основному оборудованию здесь имелись шкафы, стулья, пару кресел, банкетка и ещё один старенький и обшарпанный стол для разной бумажной отчётности, на котором неизменно пили чай, кофе и резали бутерброды. А на входе в помещение висело асбестовое одеяло, служившее защитой от бдительной пожарной охраны. Ведь по инструкции в монтажном кабинете курить было нельзя, пить нельзя, электрочайник включать также крайне не рекомендовалось.

— Так это ты — Феллини? — усмехнулась Раиса Кондратовна, которая внешне чем-то напоминала двоюродную сестру старухи Шапокляк.

— Нет, Феллини сейчас работает в солнечной Италии, где много красивых и обнажённых женщин, — пробурчал я. — А я его незаконнорожденный сын. График работы у нас с вами, Раиса Кондратовна, будет такой: днём деньги, вечером стулья, то есть днём вы вырезаете из рабочего материала самые вкусные куски, а вечером мы их вместе склеиваем.

— А деньги? — хохотнула женщина.

— Деньгами не обижу, премию за переработку оплачу из своего кармана, — я прошёлся по кабинету и присел на банкетку, где в принципе можно было и подремать, если под ноги подставить табурет. — И вот ещё что, с оригинальной плёнки печатаем одну неприкасаемую копию и остальные копии делаем только с неё. Не хочу, чтобы оригинал ухайдакали во время нескольких копировальных операций.

— А не слишком ли ты деловой для своего нежного возраста? — Раиса Кондратовна вынула из кармана белого халата пачку дешёвых сигарет «Прима» и, пренебрегая правилами пожарной безопасности, с вызовом закурила. — Я между прочим уже смонтировала шесть полнометражных картин: «Улица полна неожиданностей», «Пиковая дама», «Повесть о молодожёнах». Ты вообще в монтаже хоть что-то понимаешь?

«Эх, если бы не эта убогая плёночная халабуда, то я бы показал, что такое настоящие монтажные склейки, — грустно подумалось мне. — Компьютер бы сюда с соответствующими программами, то я бы и без посторонней помощи сделал всё от и до в лучшем виде. Но времена не выбирают, в них живут и поживают».

— Кое-какие понятия имеются, — улыбнулся я, затем встал с банкетки и вытащил из кармана пиджака небольшой презент в виде шоколада «Алёнка». — Вот — шоколадка, какая ни есть, а всё-таки закуска. Поработайте пока со вчерашними плёночками, попозже принесут ещё несколько сегодняшних коробок, а завтра вечером сядем за монтажный стол. Лады?

— Ну, деловой, — хмыкнула женщина, выпустив клуб сигаретного дыма изо рта. — Жалко тех девок, которым ты мозги запудришь. Я же тебя насквозь вижу.

— Жалко, Раиса Кондратовна, у пчёлки в попке, а насквозь видит только рентген, — ещё раз улыбнулся я перед тем, как попрощаться.

* * *

Второй эпизод детектива «Тайны следствия» по сценарию начинался у меня со сцены, где оперативники Ларин, Казанцев и Волков с другими сотрудниками милиции занимались рукопашным боем. Для съёмки эпизода подъехал и бригадир каскадёров Александр Масальский с тремя своими дзюдоистами. Александр Самойлович где-то достал чёрное кимоно и перед репетицией расхаживал по площадке с видом обладателя чёрного пояса по всевозможным единоборствам в Мире. «Для инструктора по рукопашке годится, самое то», — улыбнулся я и скомандовал:

— Стройся!

— В каком смысле? — опешил Масальский.

— В том смысле, что по росту, сейчас будем делать комплекс моих упражнений, — сказал я, снимая с себя рубашку и закатывая до колена брюки.

— Зачем? Я уже всё для этой сцены придумал, — махнул рукой Александр Самойлович.

— Похвально, но сначала сделаем мои задумки, а затем ваши, — кивнул я и обратился к главному оператору, — Давыдыч, сейчас мы будем бегать и прыгать, поищи ракурсы поинтересней, чем съёмка с тележки.

— Ты, Феллини, за меня не волнуйся, — буркнул Дмитрий Месхиев, давая последние указания бригаде осветителей.

Я окинул взглядом построившийся как на уроке физкультуры передо мной отряд из актёров и каскадёров и про себя в очередной раз рассмеялся. Потому что по росту сначала шли высокие актёры: Стеблов, Пороховщиков и Видов, а дальше исключительно дублёры-дзюдоисты, которые все как на подбор были крепкие и коренастые. «Ничего, мелочи жизни, на общих планах, когда камера снимает снизу, рост плохо считывается», — подумал я и крикнул:

— Построились в два ряда, три метра дистанция между собой. Александр Самойлович, а вы встаньте рядом. Ваш герой в кадре — это инструктор рукопашного боя.

Я дождался пока актёры и каскадёры разберутся, а Александр Масальский, который впервые в жизни видел, чтобы режиссёр указывал, как ему тренироваться и тренировать, пристроился с правого бока.

— Встали в стойку: левая нога чуть впереди, правая чуть сзади, правый кулак прикрывает челюсть, левая рука выставлена вперёд. Стойка стандартная боксёрская. А теперь пошла первая комбинация: правый прямой, левый прямой, снова правый прямой, а затем акцентированный удар правой ногой в область солнечного сплетения. И снова встали в стойку.

Я несколько раз показал комбинацию медленно и потребовал, чтобы её повторили без моей помощи. Всё это было элементарно, но актёры в училищах изучали только сценическое фехтование, а дзюдоисты привыкли работать совсем в другой манере и с другой кинематикой движений. Ведь задача дзюдоиста провести бросок и вывести противника на болевой приём. А рукопашный бой, хоть и подразумевает болевые приёмы, но в реальной боевой обстановке, когда под ногами нет ровного защитного покрытия, бороться, как правило, просто негде. Совершая бросок своего противника, ты рискуешь упасть сам и удариться головой о кирпич, камень или бетонную стенку. А когда таких противников несколько, то ввязываться в борьбу вообще противопоказано, ведь пока ты ломаешь одного, остальные тебя элементарно забьют насмерть.

— Да что это за клоунада⁈ — вдруг возмутился один из подопечных Александра Масальского. — Это цирк какой-то! Да над нами все пацаны ржать будут.

— Значит, товарищ каскадёр, это цирк? — тяжело вздохнул я, так как мне снова приходилось доказывать свою правоту кулаками. — Допустим. Тогда предлагаю небольшой дружеский поединок на звание клоуна Карандаша. Товарищи, освободите татами.

— Коля, ты смотри не очень-то, — пробурчал Масальский, прикрыв рот рукой, чтобы я не видел довольную улыбку бригадира наших каскадёров.

— Да я аккуратно, Александр Самойлович, — хмыкнул паренёк, который был примерно моих габаритов: рост — 175, вес около 70 кг.

«Я тоже постараюсь аккуратно, — подумал я, встав в привычную боксёрскую стойку напротив парня. — Наверняка сейчас попытается пройти в ноги и провести болевой, чтобы вышло не только аккуратно, но и больно».

— Бокс! — скомандовал я и начал медленно кружить по воображаемому рингу, вынуждая своего противника тоже постоянно перемещаться, а не стоять столбом и ловить момент для своего рывка в ноги.

Не знаю, как называлась дзюдоистская стойка этого Николая, но внешне она напоминала фигуру медведя. «Медведей бить, конечно, не хорошо, но куда было деваться?» — подумал я и выброси один за другим несколько легких и быстрых джебов левой рукой. И одним даже достал паренька по кончику носа. И только тогда он ринулся, подобно медведю в ноги. От первого прохода я благополучно ускакал в сторону. Второй резкий рывок каскадёра Николая в район моего колена также остался без результата. И вдруг мой противник решил меня ухватить за переднюю левую руку. Ну правильно, дай дзюдоисту тебя только зацепиться и всё — пиши пропало. И тут мне на ум пришёл шикарный приём, которым меня как-то раз отправили в нокаут в той жизни, во время молодой и безбашенной юности: удар в голову с разворота по часовой стрелке вокруг левой ноги. Опасность его в том, что правая пятка весело и незаметно прилетает грустному противнику за правое ухо. И как только «друг мой Колька» дёрнулся, чтобы ухватить меня за левую руку, я, резко гаркнув: «кия!», изобразил шикарную вертушку. И Николай, который смотрел перед собой, так перед собой носом вперёд и рухнул. Хорошо хоть поединок проходил не на асфальте и парень не получил серьёзных повреждений лица.

— Б…ть, — буркнул Александр Масальский и в этот же момент техники, осветители и актёры, которые были на площадке разразились громкими аплодисментами.

— Браво! — громче всех выкрикнул Леонид Быков.

И только сейчас я заметил, что народу в нашем павильоне как-то слишком много. И приглядевшись, рассмотрел, что кроме моей съёмочной группы и моих актёров в зрители затесались: главный режиссёр «Рабочего посёлка» Владимир Венгеров и его многочисленные подопечные. Знакомые мне ассистенты Евгений Татарский и Алексей Герман, актёры: Олег Борисов, Людмила Гурченко, Татьяна Доронина, Станислав Чекан, Елена Добронравова, Виктор Авдюшко и много кто ещё, с кем я не был знаком даже шапочно.

«Ночь, улица, фонарь, гаражи, и куда вокруг не глянь ни души», — пробурчал я про себя и громко произнёс вслух:

— Товарищи дорогие, чем обязан? Попрошу покинуть павильон всех, кто не является членом моей съёмочной группы.

— Это сейчас что такое было? — пролепетал Владимир Венгеров, сняв с носа большие квадратные очки.

— Репетиция балета «Лебединое озеро» в новом прочтении, — улыбнулся я. — Владимир Яковлевич, разрешите я продолжу работу. У меня в сентябре сдача детектива.

— Этого года? — ещё сильнее удивился режиссёр, который стал известен всей стране, когда снял в 50-е годы фильмы: «Кортик» и «Два капитана». К сожалению обе эти картины очень талантливо переснимут в 70-е, и имя Владимира Венгерова со временем отойдёт на второй план.

— Я бы сдал в следующем, но в Смольном хотят в этом, — развёл я руки в стороны. — Сам первый секретарь обкома товарищ Толстиков сказал, что в кино смотреть нечего.

— Авантюра, — коротко бросил Венгеров, прежде чем направиться на выход из павильона.

— Слушай, Феллини, а я тоже так буду махать ногами? — спросил Леонид Быков, одетый в тёмно-синий китель подполковника милиции, так как сегодня после спортзала снималась сцена в кабинете начальника уголовного розыска. — Как бабочка?

— Обязательно, Леонид Фёдорович, — кивнул я. — Подберём только подходящего дублёра. Кстати, а форма-то вам к лицу. Готовьтесь к роли.

Я похлопал киношного подполковника по плечу и подошёл к задумчивому главному оператору. Дмитрий Давыдович Месхиев забылся до такой степени, что даже затянулся сигареткой, хотя курить в павильоне категорически запрещалось.

— Есть идеи? — спросил я, отмахиваясь от неприятного сигаретного дыма.

— Есть, — выдавил из себя оператор. — Сейчас снимаем твою разминку, где они, стоя в ряд, машут руками и ногами, а затем запечатлеем отдельные поединки с твоей вот этой крутилкой. — Месхиев покрутил указательным пальцем перед лицом. — Лихо, не ожидал такого.

— Стой-стой-стой, а кто будет крутить вертушки? — пробормотал я, покосившись на дзюдоистов, которые на такие кульбиты были пока не способны.

— На крупных планах — они, а на общих, спиной к кинокамере — ты, — Дмитрий Давыдович затушил сигаретку и сказал, — давай работать, хватит отдыхать.

— Ну, ладно, — пробурчал я и окликнул паренька, с которым несколько минут назад поспарринговался, он уже пришёл в себя и растерянно тёр рукой мощный затылок, — Коля, снимай кимоно, у тебя сегодня выходной по медицинским показаниям! Товарищи, приготовились к съёмкам!

Глава 13

Весь понедельник 13-го июля я почти безвылазно провел в монтажной комнате в обществе Раисы Кондратовны Изаксон и её ассистентки Лизочки, которая чем-то смутно походила на будущую вдову Олега Даля. Я знал, что Олег Иванович со своей третьей женой, работницей «Ленфильма», встретится вначале 70-х на съёмках «Короля Лира», где он с блеском исполнит роль Шута. Но с кем конкретно познакомится нервный, талантливый и неуравновешенный Даль я не помнил. Мало ли, кто на кого похож?

Да и честно говоря, на разные хитрые повороты чужих судеб мне отвлекаться теперь было некогда. Подходил к концу уже четвёртый день, как я с головой ушёл в будущий детектив. За пятницу, субботу и воскресенье моей съёмочной бригаде удалось отснять целых четыре эпизода, а сегодня был сделан черновой монтаж этих первых 12-и минут «Тайн следствия». И вроде бы получалось очень даже прилично.

— Что, Феллини, смотрим материал целиком? — проскрипела двоюродная сестра старухи Шапокляк, которая меня окуривала дымом дешёвых сигарет весь сегодняшний тяжёлый понедельник.

Кстати, и Лизочка тоже курила не переставая. Я несколько раз возмутился, прочитал женщинам две лекции о вреде никотина не только для человеческого организма, но и для организма крупной ездовой лошади. Однако слова оказались совершенно бесполезны. Тем более, пока Раиса Кондратовна держала во рту сигаретку, работа продвигалась гораздо быстрее и качественней. Поэтому ближе к вечеру на эти вонючие сигареты без фильтра я окончательно махнул рукой.

— Давайте смотреть, — кивнул я и, глянув на часы, маленькая стрелка которых подползала к семи часам, написал большими буквами на белом листе «А» 4-го формата следующие слова: «Никого НЭТ дома, ибо все ушли на фронт». — Лиза, не в дружбу, а в службу, приколи на дверь с той стороны. И закрой наши ворота на засов, — протянул я листок ассистентке монтажёра и, тяжело вздохнув, проворчал, — целый день не дают сосредоточиться.

Раиса Кондратовна включила плёнку на перемотку, а я мысленно вернулся к перипетиям сегодняшнего дня. Ведь с самого утра меня несколько раз выдернул из процесса монтажа ассистент режиссёра Генка Петров, который для завтрашней съёмки не мог отыскать актёра Владимира Высоцкого. После нашей ссоры в спортзале Владимир Семёнович уехал не то домой в Москву, не то на другую кинокартину в Юрмалу, не то ещё куда-то. О том, куда именно пропал будущий кумир миллионов советских людей, упрямо молчала вся подозрительная компашка заговорщиков: Лев Прыгунов, Олег Видов и Савелий Крамаров. Зато постоянно причитал Петров: «Что делать? Что делать? Сушить сухари или как?».

Лишь ближе к обеду я принял единственное верное решение, что роль фарцовщика Паганини сыграю сам, мне же заняться-то больше нечем. «А что ты будешь петь в 13-ом эпизоде на хате, где гуляет банда вора-рецидивиста Кумарина? — прицепился Генка, выпучив возбуждённые глаза. — Если споёшь песню Высоцкого, то будут проблемы. Поверь моему слову. А ведь это самый сильный эпизод детектива». «Вот это совсем не проблема, — отмахнулся я. — Спою, что вдоль обрыва, под-над пропастью, по самому по краю я коней своих ногайкою стегаю. В общем, сочиню что-нибудь в этом роде». «Да, наш народ коней любит, конь — это не осёл, конь — это красиво», — согласился со мной Геннадий, после чего и оставил в покое.

Однако взамен паникёра Петрова прямо в столовой насел на меня другой паникёр и провокатор — дядя Йося Шурухт. Как говорится: «послал Бог родственничка». «Я всё придумал, — зашептал он, — как только закончишь своего Чиполлино, мы едем в Выборг на встречу со зрителями. Сначала покажем твою короткометражку, затем Нонночка споет несколько песен под гитару, а потом на каверзные вопросы кинозрителей ответишь ты сам. Деньги, само собой, делим поровну». «Аха, половину мне и половину нам, — захохотал я. — В целом ход мысли интересный, но чего-то не хватает». «Чего тебе, гад такой, ещё не хватает, когда я всё уже придумал?» — вышел из себя мой дальний родственник. «Гармошки, — кивнул я. — Наденем на тебя, дядя Йося, колпак, сунем в руки порванный баян и выпустим перед концертом бродить по улицам Кронштадта, где ты, изображая городского сумасшедшего, будешь зазывать на представление мирный народ». «Почему на улицы Кронштадта, когда концерт в Выборге?» — опешил мой родственничек. «Потому что я снимаю возвращение Святого Луки, а не приключения Чиполлино», — рыкнул я. «Не придирайся к мелочам», — обиделся дядя Йося, чем и закончил первый раунд наших переговоров.

А после обеда прямо в монтажную комнату потянулись актёры, которым не терпелось увидеть себя на экране. И с каждым мне пришлось переговорить и успокоить, что сыграно всё на высшем уровне. Ведь актёры — это большие дети, нервную систему которых лучше поберечь для будущих поколений. Забежала на пять минут и Нонна с сёстрами Вертинскими. Естественно перед напором такой красоты мне устоять не удалось, и первый смонтированный эпизод, где преступник крадёт из музея холст со Святым Лукой, я девушкам показал полностью.

Кстати, именно этот фрагмент и закончился на маленьком экране звукомонтажного стола, пока я мысленно витал в облаках. Камера после того как я, переодетый в преступника, встретился с милицейским патрулём медленно переместилась на залитый светом круглый уличный фонарь, и тут же встык пошёл кадр из спортивного зала, где по маленькой круглой боксёрской груше колотил перчатками капитан Андрей Ларин.

— Ой, какой хорошенький, — мечтательно вздохнула ассистентка Лизочка, увидев крупный план актёра Пороховщикова, затем на общем плане актёры и каскадёры стали выполнять простенькую комбинацию ударов, которую оператор Месхиев снял в движении с тележки.

— Все ребята красавчики, — не согласилась с подопечной Раиса Кондратовна. — Особенно вон тот блондинчик, — сказала двоюродная сестра Шапокляк про Олега Видова.

А затем на экране начались спарринги, в которые я собрал самые эффектные удары и комбинации из каратэ, рукопашного боя и бокса. Вот Слава Волков, в исполнении Евгения Стеблова, блокирует руками мои удары ногой в голову, а в следующем кадре, снятом сверху, он же на высоком профессиональном уровне выполняет подсечку своего соперника ногой. Само собой на этом ракурсе за Стеблова пришлось скакать тоже мне.

А вот Володя Казанцев, в исполнении Олега Видова, ловко присел, когда я с разбега решил его ударить двумя ногами в грудную клетку. А затем Казанова уже сам выполнил отработанную комбинацию: двоечка руками и удар ногой в челюсть. Только нога, которая прилетела в лицо каскадёра, принадлежала опять мне.

Боевые сцены с Шурой Пороховщиковым, то есть капитаном Лариным, снялись уже без особых затруднений. Так как чувствовалась у актёра хорошая спортивная подготовка. Да, высоко ногами Пороховщиков не махал, зато вполне прилично бил в район колена, бедра и живота. В этом коротком эпизоде мой Андрюша Ларин легко разобрался с тремя нападавшими на него каскадёрами.

«Надо будет под всю эту боевую сцену подложить музыку из песни про гонщиков», — подумал я, развалившись в кресле, когда на экране под руководством Массарского стали производится броски из самбо и дзюдо. Кстати, с бросками и Видов, и Пороховщиков справились боле-менее прилично, а за актёра Стеблова на общем плане, опять пришлось попотеть мне. Кстати, на этом красивая и динамичная нарезка кадров закончилась.

— Всё, — выдохнул на следующем плане Слава Волков, плюхнувшись на лавку, которая стояла около стены спортзала, — хоть застрелите меня, я больше не могу. В конце концов, я — сыщик, а не гребец на галерах.

— Ты, Славка, не гребец и не сыщик, ты — элементарный лопух, — хохотнул, усевшись рядом, старший лейтенант Володя Казанцев. — Я тебе говорю как большой специалист по женским вопросам. Вот недавно после танцев три амбала прицепились к двум очаровательным девушкам. Хоть бы кто заступился, никому и дела нет. Все спешат домой на программу «Время».

— Ясно-понятно, а тут ты такой: «спокойно леди, я — Дубровский», — хмыкнул Волков.

— Вот именно, один удар в бороду, другой по печени, — смахнул пот со лба Казанцев. — Враг бежал, а девушки остались. Учись, студент, ха-ха.

— Вставайте бездельники, хватит байки травить, — усмехнулся капитан Ларин, нависнув над товарищами коллегами.

— Опять кому-то надо двинуть в ухо? Умоляю, разберитесь как-нибудь без меня, — заныл лейтенант Волков.

— Андрюха, не перегибай палку, а то кое-кто из нас сегодня родит, — захохотал Казанова, похлопал Славку Волкова по плечу.

— Не смешно. Подполковник Петренко срочно вызывает на ковёр, — уже без улыбочки заявил капитан Андрей Ларин. — По слухам грабанули какой-то музей и вынесли картину необычайной ценности. Дело взято на контроль на самом верху.

— Вот уж действительно не смешно, — недовольно проворчал Володя Казанцев. — Накрылось сегодняшнее свидание медным тазом. Вы даже не представляете, какие там лучезарные глаза.

— Крепись Казанова. Эээх, ладно, пойдем что ли, поработаем, — пискнул Стеблов-Волков.

— Ха-ха-ха, — загоготал я. — Стоп машина!

Монтажёр Раиса Кондратовна моментально хлопнула по клавише стоп, и картинка застопорилась на середине кадра. Обе женщины с изумлением покосились на меня и, не задавая никаких вопросов, пятнадцать секунд смотрели, как я дико хохочу.

— Уважаемые дамы, фраза: «пойдём, поработаем», бросает тень на нашу советскую милицию, — сказал я, отсмеявшись. — Поэтому после слов: «крепись Казанова», режем к чёртовой матери, не дожидаясь проблем на худсовете.

— Ты, Феллини, такой молодой, а уже перестраховщик, — скрипучим голосом произнесла Раиса Изаксон, вырезая кусок плёнки. — И что с тобой будет дальше?

— А он у нас в начальники выбьется, — язвительно заметила ассистентка Лизочка.

— Клеем без лишних разговоров и необоснованных выводов, — пробурчал я. — И давайте смотреть продолжение.

Раиса Кондратовна поцокала языком, закурила сигаретку, отмотала плёнку немного назад и вдавила клавишу пуск. И сразу же после спортивного зала на крупном плане появился телефонный аппарат с диском. Камера сделала панораму вверх, и в кадре с телефонной трубкой прижатой к уху возник подполковник Петренко, в исполнении Леонида Быкова.

— Да, товарищ генерал, так точно, товарищ генерал, — чётко произнёс Юрий Александрович Петренко, одетый в тёмно-синий китель, который на чёрно-белой плёнке выглядел тёмно-серым. — Категорически не согласен, мой отдел всё ещё ловит мышей. И фруктов покрупнее тоже.

На следующем общем плане в кабинет подполковника вошли Ларин, Казанцев и Волков. А так же на экране появилась Нонна Новосядлова, которая играла роль следователя прокуратуры Анастасии Абдуловой. Нонна сидела за длинным столом начальника уголовного розыска и что-то писала.

— Проходите-проходите, — зажав трубку рукой, тихо сказал сыщикам подполковник Петренко. — Да, товарищ генерал, ответственность осознаю, — ответил он какому-то начальнику на том конце провода. — Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Смотри, какой интересный персонаж, — прошептал Слава Волков своему киношному другу Володе Казанцеву и кивнул в сторону красивой «следачки» из прокуратуры.

— Дааа, такие барышни просто так на дороге не валяются, — протянул Казанова.

— Здрасте, а вы замужем? — Слава Волков, подсел к Насте Абдуловой.

— Пока присматриваюсь, — ухмыльнулась «следачка».

— Присматривайтесь поскорее, а то уведут, ха-ха, — захихикал Стеблов-Волков.

— Кого уведут, а кого и палкой не отгонишь, — проворчала Нонна-Настя.

— Есть отчитаться в трёхдневный срок, — отчеканил Петренко, на которого пять переместилась камера, после чего он положил трубку на телефонный аппарат. — Пятый звонок за последний час, — пожаловался подполковник, окинув взглядом своих подчинённых. — В Русском музее, товарищи сыщики, совершена дерзкая кража картины Франса Хальса «Святой Лука». Кстати, познакомьтесь: для усиления в вашу группу временно командирована следовательница прокуратуры Анастасия Романовна Абдулова.

— Считаете, что мы не справимся своими силами? — недовольно произнёс Пороховщиков-Ларин.

— Считаю, что без уникальных способностей Анастасии Романовны следствие может затянуться на неделю и более. — Быков-Петренко тяжело вздохнул и выложил на стол листки с рисунками. — Эти ваши портреты карандашом Анастасия сделала по моему устному описанию. Как видите, сходство более чем убедительное.

Оперативники разом привстали из-за стола, разглядывая свои изображения.

— Уши не мои, — возмутился Слава Волков.

— Запомните, товарищ Волоков, не уши красят сыщика, а вот это самое серое вещество, — Петренко выразительно постучал пальцем себя по голове.

И тут в кабинет вошла криминалист широкого профиля Ольга Ушакова, роль которой я, как и обещал, отдал актрисе Ирине Губановой.

— Товарищ подполковник, машина ждёт у входа, — сказала Ушакова, одетая, как и Петренко, в милицейскую форму.

А вот для оперативных работников и следовательницы из прокуратуры с гражданской одеждой пришлось немного повозиться. Так как мне хотелось, чтобы фильм смотрелся, словно его сделали в Голливуде. Поэтому при помощи умелых рук моей соседки и костюмерши Галины Васильевны вещи из середины 60-х годов лихо перешивались в модные шмоточки из конца 70-х. Широкие и бесформенные брюки для мужчин преобразовались в брюки-клёш, умеренного не клоунского вида, а мешкоподобные рубашки приобретали приталенную форму. С женскими вещами происходило примерно то же самое. Из обихода убрались платья-колокола и немного кринжовые костюмы. А взамен появились приталенные платья с поясами, юбки в складку, женские брючки и аккуратные жакеты. Мои актёры на зависть остальным ленфильмовцам в данный момент выглядели лучше, чем важные иностранные туристы, которых в Ленинграде было не мало.

— По коням, братцы сыщики, — тихо, но уверенно произнёс Быков-Петренко и добавил, — я сейчас сделаю ещё один звонок и поеду с вами. Времени на раскачку у нас нет.

— А портреты? — спросил Стеблов-Волков, потащив своё изображение к себе.

— Портреты я подошью к вашим персональным делам, — усмехнулся Петренко.

— Ловко, — хмыкнул Казанова.

После этого плана в кадре появился коридор отделения милиции, по которому бодро пошагала пятёрка моих актёров. Миниатюрные девушки в центре, высокие парни за их спинами.

— Здравствуй, Оля, я всё никак не мог дозвониться, — виновато прошептал лейтенант Казанцев, когда камера выхватила его и криминалистку Ушакову на среднем плане.

— Здравствуй, Вова, здравствуй и прощай, — недовольно хмыкнула Губанова-Ушакова, проходя мимо дежурки.

На этих кадрах закончилась плёнка на одной бобине и я, встав с кресла, с задумчивым видом прошёлся по кабинету. Тем временем Раиса Кондратовна начала заправлять второй смотированный кусок фильма, на котором были запечатлены ещё два эпизода будущего детектива. И я не удержался от резонного вопроса:

— Скажите откровенно, милые барышни, интересное кино получается или лабуда?

— Очень, — пискнула Лизочка, — особенно парни красивые.

— Пока не тошнит, — более грубо выразилась двоюродная сестра старухи Шапокляк. — Темпоритм запредельный, провисаний сюжета не наблюдается. И признаюсь честно, что в куске, когда дерутся актёры в спортзале, я первый раз в жизни делала такие короткие монтажные склейки.

— Спасибо на добром слове, — улыбнулся я, снова усевшись в кресло. — Поехали дальше.

Третий эпизод кинокартины начался с того, что камера, закреплённая на кране, отъехала от памятника Пушкину и показала общий план Михайловского дворца, где и размещался наш советский Русский музей. Затем уже внутри музея перед объективом прошла группа туристов в сопровождении экскурсовода…

И вдруг кто-то тревожно затарабанил в дверь нашей монтажной комнаты.

— Пожарная охрана! — всполошилась Лиза и бросилась прятать электрочайник.

— Стоп, — прорычал я и направился к двери, чтобы разобраться с наглецом. — Не минуты покоя! Не секунды покоя! Что же это такое⁈ — выкрикнул я несколько раз, прежде чем отодвинуть задвижку.

И лишь когда сигареты, пепельницы и электроприборы были надёжно скрыты под, поднимающимся, сиденьем банкетки я открыл дверь. К счастью, на пороге стоял не инспектор пожарной охраны, а какой-то малознакомый работник киностудии из бухгалтерии.

— Феллини, срочно к директору, — прошипел он. — Делать мне нечего, как тебя искать.

— Перекур полчаса, ёжики кудрявые, — выругался я.

* * *

— Что у тебя на съёмках происходит? — прорычал директор киностудии Илья Киселёв, когда я нарисовался в его служебных апартаментах. — До меня дошли слухи, что ты намерен вставить в фильм какую-то блатную песню. Ты совсем сбрендил? Ты за кого меня и товарищей из Смольного принимаешь, за Дуньку Распердяеву и её подруг?

— Я присяду? — устало выдохнул я, так как сейчас в хорошем темпе пробежался по территории нашего киногородка.

— Обойдёшься.

— Ладно, тогда прилягу.

— Хватит кривляться! — закричал директор, хлопнув кулаком по столу. — Отвечай на поставленный вопрос!

— Илья Николаевич, там просто такой эпизод, где собрались воры и преступники, — буркнул я, — вот у меня и появилась идея вставить шуточную песню советских композиторов.

— Каких композиторов и какая песня? Отвечай конкретно? — немного остыл наш суровый директор.

— Слова Лебедева-Скрипача, музыка Дунаевского-Трубача, — продекламировал я и, отвесив поклон до пола, заорал как на пожаре:

Дождик капал на рыла, и на дула наганов!

ВОХРа нас окружила, «Руки вверх», говорят!

Но они просчитались, окруженье пробито!

Тех, кто любит свободу, пули брать не хотят.

— По тундре, по железной дороге, — стал подвывать мне Илья Николаевич, но тут в дверь влетела его перепуганная секретарша и он, закашлявшись, произнёс, — чтобы этой пошлости я больше никогда не слышал! Понял меня, Феллини? Закрой дверь! — рявкнул он на свою подчинённую.

— ЦУ получен, я пошёл, у меня ещё монтаж? — улыбнулся я, когда секретарша исчезла из кабинета.

— Подожди, — Илья Николаевич снова как будто бы успокоился, — мне тут ещё кое-кто стукнул, — директор три раза костяшками легонько побарабанил по столешнице, — что ты на съёмочной площадке избил актёра, то есть дублёра, подопечного Саши Массарского. Это правда?

— Да чтоб я всю жизнь ел ложкой чёрную икру, врут, ваше высокоблагородие, — хмыкнул я. — Просто показал пареньку удар пяткой в затылок.

— Чееем? — удивлённо протянул Илья Киселёв, привстав из-за стола.

— Ну, пяткой, вот этой, которая растёт из ноги, — сказал я и, приподняв ногу, потрогал ладонью по каблуку ботинка.

— Этого мне ещё не хватало, — прошептал директор и, вдруг хохотнув как простой пацан, произнёс, — с ума сойти, а ну-ка, продемонстрируй, Дунька Распердяева. Пяткой в затылок, ёк-макарк, и чего только люди не придумают, ха-ха.

Илья Николаевич, который начинал свой путь в большое кино службой в театре рабочей молодёжи, где наверняка некоторые творческие споры заканчивались мордобоем, вышел из-за стола и встал напротив моей спортивной фигуры, чтобы получше рассмотреть заковыристый удар в деталях.

— Кого будем бить? — пробубнил я и, покосившись на бюст товарища Ленина, тут же предложил, — а знаете что, вы возьмите в руки канцелярскую папку. Я по ней ударю, и наглядно и для здоровья безопасно.

Директор ещё раз выдал короткий озорной смешок, затем вернулся к своему столу и вытащил из нижнего ящика новенькую пустую кожаную папочку, которой не стыдно было козырнуть на торжественном мероприятии. Потом Илья Николаевич поднял её на уровень плеча и, кивнув головой, произнёс:

— Бей, чего ждёшь?

— Учтите, не я это предложил, — пробурчал я и, резко выпрыгнув, хлёстко пробил по папке для бумаг. — Хаа! — вырвалось из моего рта, когда нога вошла в непосредственное соприкосновение с этим невинным канцелярским предметом.

Надо сказать, что удар с первого дубля вышел на загляденье. Только директор киностудии отчего-то растерялся и выпустил эту злосчастную папку из рук. А она, зараза, просвистев через весь кабинет, с убийственной точностью снесла со стола любимую лампу товарища Киселёва. «Бамс!», — вдруг раздался треск, расколовшейся лампочки накаливания. И в дверь моментально влетела секретарша, которая, скорее всего, подслушивала наш разговор около замочной скважины.

— Что случилось⁈ — взвизгнула она.

— Ничего, дело житейское, — пролепетал я, — никто не пострадал.

— Ты что натворил, сукин сын⁈ — заорал Илья Николаевич. — Уйди с глаз, пока я тебя не уволил к чёртовой матери! Учти, если снимешь мне какое-нибудь фуфло, то мало того, что вылетишь с киностудии с волчьим билетом, как Дунька Распердяева, так я ещё и вычту у тебя из жалования стоимость моей лампы!

— Лампочки накаливания? — буркнул я для уточнения и тут же бросился бежать, а товарищ Киселёв ещё долго орал мне вслед, обзывая теми словами, которыми он привык выражаться, отбывая срок в Каргопольлаге.

Глава 14

— Лиза, включай плёнку, — выдохнул я, когда прибежал в монтажку от нервного и раздражительного директора киностудии. — Совсем нет у нашего Ильи Николаевича чувства юмора, которое вызывает здоровый человеческий смех. Я ему говорю: «Готовь отдельную полку под женщину с веслом от американской киноакадемии и подставку под золотой пальмовый куст».

— А он? — улыбнулась ассистентка монтажёра.

— А он как с цепи сорвался: «гав-гав-гав, гав-гав-гав». Вынь да положь ему золотого каннского тигрёнка. В нем, дескать, больше золота. Что, Раиса Кондратовна домой ушла? — спросил я, развалившись в кресле.

— Да, её рабочий день закончился, — кивнула девушка и нажала кнопку пуск.

— Ладно, смотрим, и тоже по домам.

Я тут же вперился глазами в маленький экран звукомонтажного стола и почти моментально выбросил из головы перебранку с Ильёй Николаевичем. Ибо конфликт забудется, а кино останется.

А на экране тем временем камера показала на фоне православных икон и деревянных идолов из «Калевалы» подполковника Петренко, капитана Ларина, следователя прокуратуры Абдулову и лейтенанта Волкова, который с недовольным видом делал записи в протокол допроса. И первым свидетелем по делу о краже картины предстала директриса музея товарищ Суркова. Исполнительницу этой роли Людмилу Гурченко поставили на фон иконы Богоматери и немного испортили причёску, чтобы зритель почувствовал, на каком нервном взводе находится её героиня.

— Наталья Даниловна, — произнёс Быков-Петренко, — скажите, за то время как готовилась эта экспозиция, кто покидал помещение, скажем так, в одиночестве?

— Вы думаете, что картину украл кто-то из нас? — взволнованно дыша, прошептала директриса.

— Мы пока вообще ничего не думаем. Мы просто собираем всю касающуюся этого дела информацию, — с металлом в голосе пророкотал подполковник. — Поймите, время дорого, Наталья Даниловна.

— Кто покидал? — задумчиво пробормотала Гурченко-Суркова, — два наших реставратора постоянно курсировали между этим залом и хранилищем. И вдвоём, и по одному, они переносили вот эти скульптуры.

Камера крупно наехала на деревянный лик бога громовержца Укко.

— Потом я выходила из помещения, — сказала директриса. — Мне нужно было позвонить домой, мужу.

— Дозвонились? — неожиданно спросил капитан Ларин.

— Нет, он ещё сам не вернулся с работы, — буркнула Суркова. — Не понимаю, какое это имеет отношение к делу⁈ Мой муж сотрудник НИИ! У нас дети!

— А кто ещё покидал зал? — спросила «следачка» из прокуратуры Анастасия Абдулова.

— Старший научный сотрудник, товарищ Гурьев, ходил звонить по делам, — пожала плечами директриса. — Экскурсовод, товарищ Добрынина, один раз принесла для всех пирожки и термос с кофе. Я ещё раз повторяю, вы не там ищите, мои люди не виноваты!

Затем на экране мелькнуло деревянное лицо Вяйнямейнена, который поймал щуку. И тут же встык на фоне иконы Спаса Вседержителя появился реставратор Геннадий Маслов, в исполнении Евгения Леонова.

— Если думаете, что я взял картину, то зря, — Леонов-Маслов посмотрел на сотрудников милиции исподлобья. — Я за всю свою жизнь чужой вещи не тронул! Вот этими самыми руками слесарил, плотничал, столярил, мебель старинную восстанавливал. Всю голодную послевоенную юность сестрёнок своих младших кормил! Да я бы самолично этого вора удавил, как гадину.

— Геннадий Маркович, а кто ещё из музейных работников знал, что на время работы над новой экспозицией будет отключена сигнализация? — спросил капитан Ларин.

— Да все знали, — хмыкнул реставратор Маслов. — У нас на год вперёд расписан план мероприятий. Что касается этой выставки, то её вписали в план месяц назад. И вот ещё что, никто из наших взять картину не мог. Не такой у нас коллектив. У нас несколько научных работников, пишут диссертации.

На экране после спича Леонова-Маслова мелькнула ещё одна деревянная скульптура кузнеца Сеппо Ильмаринена и на фоне иконы ветхозаветной Троицы появился реставратор Сергей Дьячков, роль которого исполнял Георгий Штиль.

— Это всё ерунда, товарищи милиционеры, — захихикал Штиль-Дьячков. — Вы хоть представляете, сколько стоит такая картина? Ха-ха.

— Интересно, сколько же? — спросил, оторвавшись от протокола, Слава Волков, в исполнении актёра Стеблова.

— Много, очень много, — посерьезнев, буркнул реставратор Дьячков. — Две кооперативные квартиры и автомобиль «Волга» в придачу, это минимуму. Вот, допустим, какой-то идиот украл эту картину…

— Что значит, допустим? — опешил подполковник Петренко.

— А ну да, — почесал затылок Штиль-Дьячков. — Всё равно её продать некому, товарищи милиционеры. Вот, допустим, приобретёт её по дурости какой-нибудь известный композитор или дирижёр, так его свои же потом и сдадут за милую душу, ха-ха. Такую вещь в нашей стране не продать.

В этот момент камера мгновенно перенеслась в другой музейный зал. Около огромной и величественной картины Карла Брюллова с распятием Христа на секунду застыл старший лейтенант Володя Казанцев, в исполнении Олега Видова. И вдруг он заметил, что кто-то из посетителей музея пытается проникнуть за заградительную ленточку.

— Товарищи сюда нельзя! — рявкнул Казанова.

— А что такое? Мы, между прочим, билеты купили! — начал скандалить и возмущаться какой-то потешный мужик в нелепой шляпе.

— Зал закрыт на переучёт народных ценностей! — Казанцев прикрыл своим телом вход в зал.

— Каких ценностей? Я билет купил! — попёр напролом настырный товарищ. — Я картины смотреть хочу!

— Стоять! — гаркнул Казанова. — Давеча один такой же живописец, как ты, нехорошее слово на статуе Аполлона нацарапал. Вот мы и проверяем. Кстати, предъявите паспорт с пропиской.

— Так бы сразу и сказали, что нельзя, — заулыбался нервный посетитель и моментально растворился в толпе.

— Может, дверь закрыть, — предложила смотрительница музея, пожилая женщина интеллигентного вида.

— Лучше закройте картину тканью и напишите объявление, что холст временно отправлен на реставрацию, — хитро улыбнулся капитан Казанцев, после чего он подошёл к криминалисту Ольге Ушаковой и попытался её обнять.

— Отстань, Казанова, — недовольно рыкнула Ушакова, в исполнении актрисы Ирины Губановой, которая тут же сделала несколько фотографий, разрезанного холста картины.

— Кхе, я просто интересуюсь, есть что-то подозрительное по первым следам? — буркнул Видов-Казанцев.

— Кое-что имеется, — совершенно серьезно ответила Ольга Ушакова. — Наш преступник разрезал холст обычным кухонным ножом, причём не очень острым. Ты только представь, что вор, готовясь к дерзкому и опасному преступлению, не захватил с собой ни скальпеля, ни бритвы? Мне кажется, это странно.

— Неделю назад к нам в квартиру пришёл сантехник, без ключей и отвёртки, так что бывает, — захохотал Володя Казанцев. — Преступники, Ольга Матвеевна, они ведь тоже родом из народа. Гражданочка, скажите, а у вас выход на пожарную лестницу далеко? — обратился он к смотрительнице музея.

— Здесь, рядом, я покажу, — тяжело вздохнула бабушка интеллигентного вида. — Но мы им очень редко пользуемся.

— Вот мы его заодно и проверим на предмет пожарной безопасности, — сказал Казанова, подмигнув Ольге Ушаковой.

После этой короткой сценки на экране монитора вновь появился зал с православными иконами и деревянными языческими идолами. Камера медленно скользнула по хозяйке леса Миэликки, у которой вместо волос росло птичье гнездо, и дальше в кадр попала научная сотрудница Маргарита Фомичёва. Кстати, причёска у Фомичевой, в исполнении Анастасии Вертинской, мало чем отличилась от птичьего гнезда. С помощью гримёров мы начесали такой «взрыв на макаронной фабрике», что на этом фоне птичье гнездо выглядело детской шалостью. Лично я, к этому эпизоду вспомнил про женские аэродинамические причёски из конца 80-х годов.

— Даже не знаю, чем вам помочь, — пожала плечами Вертинская-Фомичёва. — Я сейчас работаю над кандидатской диссертацией и у меня голова не тем занята.

— Вы же всего второй год, как пришли в музей, правильно? Значит вы, наверное, до сих пор ещё встречаетесь со своими бывшими однокурсниками? — спросила следователь прокуратуры Анастасия Романова.

— Конечно, бывает, собираемся, обсуждаем искусство, музыку и кино, — хмыкнула Фомичёва. — Какое это имеет отношение к делу?

— А вы рассказывали своим друзьям про открытие этой экспозиции? — задал вопрос подполковник Петренко, догадавшись о ходе мысли его подчинённой.

— Не помню, может быть, — капризно протянула Вертинская-Фомичёва.

— Тогда я вас попрошу, продиктовать мне фамилии и имена ваших друзей и кто, чем сейчас занимается, — сказал капитан Ларин, в исполнении актёра Пороховщикова.

На следующем кадре действие переместилось к двери пожарного выхода. Лейтенант Казанцев светил ручным фонариком на замочную скважину, а криминалист Ушакова рассматривала её в увеличительное стекло.

— Есть что-то? — нетерпеливо произнёс Казанова.

— В замке кто-то определённо ковырялся, возможно, его открывали отмычкой, — пробубнила Ольга Ушакова и, взяв в руки фотоаппарат, оборудованный объективом для макросъёмки, сделала несколько снимков.

— Совсем люди совесть потеряли, — запричитала смотрительница музея. — Мы пережили такую страшную войну, живи да радуйся.

— Спокойно, мать, этот мерзавец недолго будет радоваться на свободе, — захохотал Володя Казанцев. — У нас раскрываемость лучшая в городе, а возможно и во всём Советском союзе. Сейчас вот что, аккуратно откройте дверь и стойте на месте. На лестнице, наверняка, толстый слой пыли, значит, там должны отпечататься свежие и чёткие следы.

— Открывайте, Галина Санна, — сказала смотрительнице музея криминалист Ушакова, сделав ещё один последний фотоснимок.

Затем дверь медленно отъехала в сторону и в луче света, который упал на ступеньки лестницы, сразу же показался чёткий и внятный отпечаток мужского ботинка 42-го размера.

— Ха-ха! — загоготал Казанова. — Что и требовалось доказать! Сейчас мы быстро скрутим этого голубчика, не отвертится.

А в зале, где висели иконы, перед сотрудниками милиции предстал археолог Павел Гурьев. Роль археолога очень правдоподобно исполнял актёр Алексей Кожевников, Витя Громобоев из «Неподдающихся». Археолог, увидев подполковничьи погоны, заметно нервничал, потел и заикался. Руки Гурьева тряслись словно тот был после недельной попойки.

— Кто выходил из зала? Да мало ли кто? Все выходили, — бубнил он. — Я, я, я сам один раз бегал звонить. Вы поймите, граждане из милиции, мне скоро ехать на раскопки. Я должен был обсудить некоторые детали.

— А вам нравится новая сотрудница музея — Маргарита Фомичёва? — резко поменяла тему беседы «следачка» Новосядлова-Абдулова.

— Всё уже растрезвонили, — буркнул себе под нос археолог. — Да, нравится. Мне скоро 31, мне жениться пора. Это, это, это, между прочим, законом не запрещено. Вон, реставратор Генка Маслов к нашему экскурсоводу Майке Добрыниной уже два раза сватался. Ну и что? Ещё ни одна картина после этого не пропала.

— Пока идёт следствие, с выездом в экспедицию на раскопки придётся погодить, — произнёс подполковник Петренко. — Подпишите подписку о невыезде и позовите гражданку Добрынину.

Актриса Елена Добронравова, которая играла экскурсовода Майю Добрынину вошла в зал новой экспозиции более чем уверенно. Она проследовала мимо деревянных идолов и присела на фоне иконы Архангела Михаила.

— Я знаю, кто украл картину, — с видом победительницы произнесла она. — Точнее я знаю предполагаемого заказчика.

— Поподробней, — тут же заинтересовался товарищ подполковник, а его подчинённые быстро переглянулись.

— Дело в том, что у меня от природы хорошая память на лица, — пустилась в объяснения Добрынина. — У нас ведь большой поток туристов. Так вот я могу узнать человека, который во второй раз пришёл в музей даже спустя год. А примерно десять дней назад, проводя экскурсию, я обратила внимание на одного странного гражданина, который очень долго стоял напротив Святого Луки. Затем, он же через день сидел недалеко от этой картины. А спустя пять дней этот же иностранный турист снова стоял напротив работы Франса Хальса. И я легко могу опознать его по фотографии.

— Вы ещё кому-нибудь говорили о вашей догадке? — спросил капитан Ларин.

— Нет. Вдруг преступник как-то связан с сотрудниками нашего музея? — ответила Майя Добрынина.

— Очень умно, — кивнул головой подполковник Петренко. — Анастасия, вы можете сделать набросок по устному описанию? — спросил он «следачку» из прокуратуры.

— Конечно? — улыбнувшись, кивнула Абдулова, которую играла Нонна Новосядлова.

Затем на экране появилась красивая и величественная панорама Невского проспекта в том самом месте, где он пролегал мимо Казанского собора. А на следующем плане в потоке машин мимо кинокамеры промчался милицейский микроавтобус РАФ-977 с громкоговорителем на крыше. Далее камера переместилась внутрь салона, где на заднем сиденье о чём-то шептались Казанова и Ольга Ушакова, впереди сидели с задумчивыми лицами подполковник Петренко и следователь прокуратуры Анастасия Абдулова. А в середине салона ехали и так же молча смотрели в окно капитан Ларин и лейтенант Волков.

— Лёша, остановись здесь, а то в кабинете телефон не умолкает, — обратился к водителю Юрий Саныч Петренко. — Предлагаю, братцы сыщики, подвести небольшой итог, — на этих словах подполковник вышел на набережную реки Невы, с которой можно было полюбоваться живописным закатным солнцем над Петропавловской крепостью.

— Бум! Бум! Бум! — вдруг кто-то отчаянно начал колотиться в дверь нашего монтажного кабинета.

— Кому не терпится по шее получить, и подвиг свой не совершить, заходи! — выругался я и шлёпнул по клавише стоп.

Тем временем Лиза спрятала сигареты и, откинув в сторону асбестовое одеяло, открыла щеколду. И тут же в кабинет влетел мой ассистент режиссёра Генка Петров. Рыжие волосы Геннадия торчали в разные стороны, а на носу была намазана неведомо откуда взявшаяся чёрная сажа.

— Неужто помер генеральный секретарь ЦК КПСС? — пробурчал я, стараясь изо всех сил не заржать.

— Типун тебе на язык, — буркнул Петров. — Дайте чего-нибудь попить, умотался. Оббежал всю киностудию вдоль и поперёк. Не могу для завтрашней киносъёмки найти хрустальную посуду. Ну, какие могут быть фарцовщики без хрусталя? Нормальные люди ни в жизнь не поверят!

Лиза захихикала, вытащила электрочайник из письменного стола и налила стакан воды моему суетливому другу.

— Согласен, — улыбнулся я. — Чего ещё нам не хватает для полного советского счастья?

— Да всего навалом, — отмахнулся Генка, махом опрокинув в себя целый стакан воды. — Ковры — есть, стенка — есть, магнитофон, проигрыватель, диван и два кресла тоже имеются. Чего будем делать-то без посуды?

— А что нам по этому поводу сказал дядя Йося? — спросил я.

— Я с этим жмотом даже разговаривать не хочу, — проворчал Петров. — Трясётся за каждую копейку, как будто она его собственная.

— Ясно, вот где собака зарыта. — Я кряхтя потянулся, расправив широкие плечи. — Значится так, скажешь дяде Йосе, что если завтра не будет на съёмочной площадке хрустальной посуды, то концерт в Выборге отменяется до полной победы коммунизма на земном шарике. Всё уяснил?

— Вот это другой разговор, ха-ха-ха, — загоготал Генка. — Твой дядя Йося, Феллини, это буржуй недорезанный, поверь моему слову. Ладно, я полетел.

— Стой! — рявкнул я, так как Петров за секунду успел выскочить в коридор. — Две девушки из массовки для завтрашней съёмки готовы?

— За девушек я ручаюсь! — крикнул Геннадий, помахав мне ручкой.

— Весёлый у вас друг, — улыбнулась Лиза, снова закрывая дверь на щеколду.

— Вот это меня и пугает, — пробурчал я и нажал кнопку пуск на звукомонтажном столе.

Смонтированная киноплёнка, вращаясь между множественных валиков, вновь зашумела, и на маленьком экранчике я увидел, как из милицейского микроавтобуса вышли на набережную Невы все остальные сыщики. Большое оранжевое солнце красиво висело над командой подполковника Петренко.

— Кто что думает и какие будут предварительные версии? — спросил Юрий Саныч, которого замечательно играл Леонид Быков.

— А что тут думать-то? — затараторил Слава Волков. — Заказчик у нас есть, сядем ему на хвост, сначала возьмём исполнителя, а потом и наводчика. Никуда преступники не денутся, дело считай, что раскрыто.

— Ещё не факт, что этот иностранный турист — заказчик, — неожиданно возразила следователь прокуратуры Настя Абдулова. — Нужно обязательно копать и по другим направлениям. Неплохо бы собрать на каждого работника музея всевозможные сведения. Где учился, с кем, кто друзья, какие интересы и хобби, каков круг общения и так далее.

— Если мы будем изучать каждого сотрудника в отдельности, то ни один месяц на это уйдёт, — возмутился капитан Андрей Ларин. — Кто же нам даст столько времени?

— Верно, но копать начнём сразу во все стороны, — улыбнулся Петренко. — Поэтому завтра у нас, капитан Ларин, обойдёт своих прикормленных агентов среди уголовной шушеры, а старший лейтенант Казанцев поговорит с сестрой.

— Зачем это? — возразил Казанова. — Она к уголовному миру отношения не имеет.

— Затем, что твоя сестра преподаватель немецкого и английского языков в Университете, — многозначительно поднял указательный палец вверх подполковник Петренко. — Нам нужно, Володя, послать к иностранцу своего человека, который представившись таким же иностранным туристом, аккуратно расспросит его о том кто он, что он, кем работает? Естественно под нашим наблюдением. А к вам, Анастасия, будет другая просьба.

— Какая? Я языками владею, только со словарем, — лучезарно улыбнулась Абдулова.

— Завтра в 12 часов дня в кафе на набережной встретитесь с агентом, который работает под прикрытием, — ответил подполковник. — Ввиду важности дела, нашим смежникам дан приказ оказывать всестороннюю помощь в расследовании.

— А я чем займусь? — высунулся Славка Волков.

— А ты, завтра утром помотаешься по комиссионкам и барахолкам, — погрозил пальцем подчинённому Петренко. — Дело об ограблении квартиры профессора филологии на Невском проспекте с нас пока никто не снимал. Ясно?

— Так точно, Юрь Саныч, — тяжело вздохнул Волков.

— И нечего кривить лицо, не в театре, — прошипел подполковник Петренко. — Казанцев потом к тебе присоединится, поможет. Поехали, поздно уже.

— Постойте, а как я узнаю этого агента? — забеспокоилась следователь прокуратуры Абдулова. — Я его в жизни никогда раньше не видела.

— Возьмёте в руки журнал «Советский экран», и он сам к вам подойдёт, — улыбнулся Юрий Саныч.

— А пароль: «У вас продаётся славянский шкаф?» — тихо засмеялся капитан Ларин. — Отзыв: «Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с табуреткой». Ха-ха.

— С тумбочкой! — хором загоготали все остальные сыщики.

— Кстати, да, — Петренко вновь поднял указательный палец вверх, — пароль без отзыва: «хау а ю, бэби, как дела?». Поехали, братцы сыщики, завтра тяжёлый день.

На этих словах смонтированная плёнка на бобине закончилась, и маленький экран замерцал тревожным желтоватым светом.

Глава 15

Дорога от киностудии до моего дома занимала максимум две минуты, и всё это время не покидало стойкое ощущение, что кто-то настойчиво буравит взглядом мою спину. Переходя дорогу и сворачивая за угол, я несколько раз резко оглянулся, но никого не заметил. И тут на ум моментально пришёл вор Горбатый, который по идее должен был выиграть большие деньги, сделав ставку на победителя в футбольном Кубке Европы. А значит, рано или поздно, кто-то от подпольного букмекера наверняка захочет со мной посчитаться. Ещё местные бандиты, затаив на меня обиду, тоже могли разработать план мести. Другими словами, я сам того не желая, знатно наследил.

«Опасно становится жить, — ухмыльнулся я про себя. — На киностудии кто-то точит зуб, да и здесь за стенами советской фабрики грёз появились недруги. И этим недругам сунуть заточку в бок, всё равно что отнять мелочь у ребёнка». Поэтому я ещё раз окинул взглядом улицу и хоть в эти минуты, в девять часов вечера, людей было более чем предостаточно, всё равно осторожно шагнул в арочный проход, который вёл во двор дома. Однако в арке чувство опасности постепенно испарилось.

До своей коммунальной квартиры я на удивление добрался без происшествий. Зато дома меня ждал сюрприз. Вообще надо сказать, что в последнюю неделю моя коммуналка как-то незаметно превратилась в филиал «Ленфильма». Сосед напротив, Юрий Иванович, работал на моей картине художником и декоратором, и в этом ему помогала его жена тоже неплохая художница. Другие мои соседи: Галина Васильевна работала костюмером, а её дочь Анютка — заведовала киношной хлопушкой. И хоть в кино она пока ничего не соображала, то тут, то там, слышалось: «Ах, Годар, ах, Антониони, ах, французская новая волна». Добавьте сюда мою Нонну и её подруг, сестёр Вертинских, которые гостили здесь ежедневно, то разница между съёмочной площадкой стиралась напрочь.

А сегодня, как только я преступил порог коммуналки, из кухни послышался хрипловатый баритон Владимира Высоцкого, который пел о Большом Каретном переулке:

Где твои семнадцать лет?

На Большом Каретном! — дружно подпевали мужские и женские голоса, которые принадлежали другим гостям.

Где твои семнадцать бед?

На Большом Каретном! — опят пел хор голосов.

— Хорошая песня, и самое главное, что простая, над каждой второй строкой можно не задумываться, — сказал я, войдя в помещение общей кухни, где за длинным столом кроме Нонны и моих соседей сидели: сёстры Вертинские, Крамаров, Видов, Стеблов, Пороховщиков, Прыгунов, Высоцкий и актриса Ирина Губанова. — По какому поводу праздник песни и вина?

На столе, который предстал моему взору, кроме нехитрой закуски, к сожалению, в магазинах другой и не было, стояли три бутылки сухого вина. «Ну, хоть не пиво с водкой, и на том спасибо», — подумал я.

— Отдых после честного трудового дня, — ответил сосед Юрий Иваныч. — Целый день кабинет оперативников переделывали под квартиру фарцовщиков и спекулянтов. Здорово, что ты заранее придумал сделать окно с балконной дверью. Вышло правдоподобно, по-домашнему.

— Ладно, повод принимается, — улыбнулся я, вспомнив, как из-за этой балконной двери наорал на бригаду рабочих.

— Мы тут тебе, Феллини, сказать хотели, — промямлил Савелий Крамаров, стрельнув одним глазом на Высоцкого, — ты на Володю не сердись, он завтра всё отыграет как по нотам.

— Вспылил парень, с кем не бывает? — заступился за товарища Лев Прыгунов.

— Я, дорогие мои артисты, не имею такой привычки, сердиться, — сказал я, усаживаясь рядом с Нонной. — Поэтому, Владимир Семёнович, делаю предпоследнее китайское предупреждение. Завтра съёмка, а мой ассистент буквально сбился с ног. Ведь дошло до смешного! Телефон для него стал как икона, телефонная книга — триптих, стала телефонистка мадонной, расстоянье на миг сократив. Да, я сам ночей не спал, — соврал я.

— Я просто не привык, чтобы меня режиссёры на съёмочной площадке били, — пророкотал будущий кумир миллионов.

— В нашей многострадальной стране исстари так повелось: если режиссёр бьёт, значит, любит, — захохотал я, накладывая себе отварной картошечки и кильки в томатном соусе. — За что пьём? — спросил я, налив в гранёный стакан из трёхлитровой банки «Берёзовый сок», который в советском союзе делали из воды, лимонной кислоты и сахара.

— А давайте выпьем за театр! — предложила Настя Вертинская, чем вызвала взрыв одобрения у гостей и хозяев коммуналки.

— Нет уж, — заворчал я, — давайте выпьем за кино. Театр — это хорошо, это древнейший вид искусства. В театре многие актёры оттачивают своё мастерство, и иногда своей игрой выходят на уровень гениальности. Но если этого актёра не запечатлеть на плёнку, то от его гениальности в истории человечества ничего не останется.

— А от нашего кино, хоть что-то останется в истории человечества? — неожиданно поинтересовался Шура Пороховщиков.

— Кое-что обязательно, — улыбнулся я. — Особенно песни. И, кстати говоря, в 13-ом эпизоде у нашего Володи Высоцкого будет другая вещица.

— Интересно, какая же? — с вызовом спросил Высоцкий. — Кто автор?

— Пока неважно кто автор. Дайте-ка мне родную шестиструночку! — попросил я свою гитару, которая в данный момент лежала на подоконнике рядом с уснувшим котом Чарли Василичем. — Сейчас я вам изображу намёк на тему.

Народ на кухне, узнав, что я буду музицировать, сразу как-то оживился и загудел. Сначала Анюта забрала себе на колени кота, а затем мой сосед Юрий Иваныч дотянулся и до гитары. Нонна отсела чуть-чуть назад, чтобы было куда протянуть гитарный гриф. А Владимир Семёнович посмотрел на меня так ревниво, что мне даже стало как-то не по себе. И я моментально представил, как бы он удивился, если бы узнал, что сейчас прозвучит его же собственная песня, правда пока ещё не написанная, ждущая момента своего рождения. «Так чего тянуть? — подумал я. — Лично мне ждать некогда. Мне сейчас требуется такое кино, чтобы народ валом повалил в кинотеатры, чтобы мальчишки без билетов лезли напролом, словно на экраны вышел запрещённый иностранный детектив».

— Пока названия у песни нет, есть только первые шесть строк, — буркнул я, проведя по струнам. — Музыка является стилизацией под русский народный и цыганский хороводный романс.

— Может, всё-таки оставим мою вещицу? — несмело попросил Высоцкий.

— Не спорь с режиссёром! Ха-ха, — остудил его Савелий Крамаров. — Давай, жги, Феллини.

Я подмигнул Нонне, которая, кстати, прожигала меня своими огромными серыми глазами и, резко ударив по струнам, зарычал:

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю.

Что — то воздуху мне мало, ветер пью, туман глотаю,

Чую с гибельным восторгом пропадаю, пропадаю, — на этих словах я краем глаза заметил, как все присутствующие буквально вжались в свои табуретки и стулья, и у каждого в глазах промелькнула горечь от своего тяжёлого детства.

Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее,

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые,

И дожить не успел, мне допеть, не успеть.

Я ещё раз жахнул по всем струнам и резко замолк. Почти минуту полная тишина стояла на нашей коммунальной кухне. Только чёрно-белый кот Чарли Василич, ничего не понимая, крутил своей смешной мордочкой.

— Дааа, — пророкотал Высоцкий, — сильная вещь. Я так никогда не напишу.

— Никогда не говори никогда, — хохотнул я. — И вот тебе, Владимир Семёнович, режиссёрское задание: к 22-ому июля, когда будем снимать эпизод на хате у воров, напиши ещё два куплета песни. Если сочинишь эти куплеты, то песня твоя, — улыбнулся я и про себя добавил, что мне чужой славы не надо.

* * *

На следующий день, во вторник 14-го июля к 10 часам утра, на съёмочной площадке в кинопавильоне №2 для съёмки пятого эпизода было готово практически всё. Всё, кроме совести моего ненаглядного ассистента режиссёра Геннадия Петрова. От созерцания двух девушек, которые должны были отрываться в танце в обществе трёх фарцовщиков под звук рок-н-рольной песни Элвиса Пресли «Джони Би Гуд», мои кулаки непроизвольно сжались. Причём к самим милым барышням, внешность которых вполне соответствовала данной роли, я никаких претензий не имел, а вот надрать уши своему другу Генке мне не терпелось прямо при всей съёмочной бригаде.

— Милые девушки, — сказал я, дважды хлопнув в ладоши. — Я верю, что вы умеете танцевать твист.

— Мы ещё польку-бабочку можем, — заявила одна из девиц, у которой была шикарная грудь третьего размера.

Кстати, грудь второй подружки тоже была не менее хороша. Наверное, поэтому Генка-прохиндей клюнул на них и отключил мозг именно в тот момент, когда наоборот мозги требовалось врубить на полную катушку.

— И в польку-бабочку я тоже верю, — я медленно встал со своего режиссёрского стула и вошёл под свет осветительных приборов. — Вы поймите, что человеку, который после трудного рабочего дня пришёл в кинозал, хочется увидеть взрыв эмоций. Посмотреть что-нибудь не бытовое, яркое. В данных предлагаемых обстоятельствах вы — стиляги, которые живут и веселятся на разрыв аорты. Мне нужен самый настоящий дикий танец, танец-протест против существующей социальной системы.

— Антисоветчина нужна, чего не понятно-то? Ха-ха, — хохотнул Савелий Крамаров. — Вот так надо плясать! — гаркнул он и ловко стал выбрасывать попеременно ноги перед собой. — Оп! Оп! Оп! Хааа!

— Это хорошо, это годится. Далее, Владимир Семёнович, — я посмотрел на Высоцкого, который тоже двигался без должного энтузиазма, — тебе начесали кок, словно Элвису Пресли, а танцуешь ты так, как Иосиф Кобзон на фестивале похоронной симфонической музыки.

— Покажи как надо, — буркнул он, — я не возражаю.

— Показываю первый и последний раз! — крикнул я и, забрав гитару у будущего кумира миллионов, встал, широко расставив ноги в стороны, как Элвис Пресли перед ликующей толпой. — Включай музон! — скомандовал я кому-то из съёмочной бригады.

«Ну, правильно в СССР же не показывали кадры с концертов американского короля рок-н-ролла», — усмехнулся я и, когда заиграла музыка, стал очень смешно, покачивая бёдрами, переступать ногами, словно у меня случился кратковременный паралич обеих конечностей. Сразу же на ум пришёл оскароносный «Форрест Гамп», когда больной мальчик танцует под гитару будущей мировой звезды.

— Гоу-гоу! Гоу, Джани, гоу! Гоу! Гоу, Джани, гоу! — заорал я в предполагаемый микрофон, дергаясь как под электрическим током. — Гоу! Джани би. Гуд! Всё. Отрубай! — махнул я, моментально взмокнув, так как это только бездельникам кажется, что танцевать легко и просто.

— А мне как двигаться в танце? — спросил Лев Прыгунов, у которого и без запрещённого рок-н-ролла было антисоветское лицо.

— Импровизируй, ты же актёр, а не банщик, — хмыкнул я и рявкнул, — репетируем ещё раз!

После чего я быстро уселся на своё место главного режиссёра и скомандовал, чтобы включили музыку. «Владимир Высоцкий, пародирующей Элвиса Пресли — такого ещё в советском кино не было, — улыбнулся я про себя. — Это будет по-настоящему новое слово в кинематографе и в искусстве, которое останется на десятилетия».

Однако когда загремел заводными аккордами под сводами кинопавильона «Джони Би Гуд», хорошее настроение тут же улетучилось. Ведь две девушки из массовки ещё сильнее зажались и, даже твист в их исполнении выглядел уныло и жалко. И на фоне лихо отжигающих актёров, которые уловили суть танцевального этюда, они смотрелись просто инородным телом.

— Остановите музыку, — прорычал я, понимая, что драгоценный съёмочный день может вылететь в трубу. — Объявляю 40-минутный перерыв.

— Тухло дело, девочек надо менять, — шепнул мне главный оператор Дмитрий Давыдович Месхиев. — Может сегодня хотя бы перебивки отснять?

— Сними панораму по хрустальной посуде и крутящиеся бобины магнитофона, но на сегодня съёмка не закончена, — я погрозил оператору пальцем. — Я сейчас поднимусь в кафе и найду первую попавшуюся актрису. На худой конец, переоденем нашу гримёршу Лидию Сергеевну, по крайней мере, это будет смешно: немного располневшая Мэрилин Монро танцует рок-н-ролл с советскими фарцовщиками.

— В чём дело? — зашипел на меня Генка Петров, когда я направился в кафе.

— Дело в том, что руки у тебя золотые, а вот голова…

— Причёска что ли сбилась? — заволновался мой армейский друг.

— Причёска что надо, мозгов под ней нет! — шикнул я. — Ты разве не видел, что девочки не тянут? Сейчас заплатишь им за съёмочный день, извинишься и проводишь их до проходной.

— И не подумаю, что они обо мне тогда подумают? — уперся Петров.

— А если я тебе ухо сейчас откручу, что они подумают? Ты мне тут прекращай использование служебного положения в личных интересах. У тебя же подруга есть.

— Мы поссорились, — пробубнил он.

— Помирись. Тебе с этими красотками всё равно ничего не светит, — хмыкнул я. — Вон смотри.

Я кивнул в сторону съёмочной площадки, где Высоцкий, Прыгунов и Крамаров уже мило общались с двумя девушками из массовки, которых по дурости привёл сюда Генка Петров.

— Подсказать с кем они сегодня пойдут в ресторан? — улыбнулся я и подтолкнул Генку в спину, чтобы тот не был размазней и решал подобные вопросы самостоятельно, не отходя от кассы.

Затем, чтобы меня вновь не сбили с панталыку, вылетел за дверь съёмочного павильона. Отдавать без боя съёмочный день, к которому долго и упорно готовился, я был не намерен. Однако как назло, добежав до лестницы, которая вела на третий этаж, мне никто подходящий для роли на пути не попался. Точнее мимо меня проползли техники с какими-то проводами, которые были в данный момент без надобности. И вдруг на лестнице я заметил великолепную женскую фигуру: стройную и высокую. Только солнце светило несколько неудачно, не давая разглядеть лицо. «Хоть бы не крокодил», — подумал я и выкрикнул:

— Девушка, стойте так и не двигайтесь! А то я уже запыхался.

— Это вы мне? — повернулась ко мне брюнетка с короткой стрижкой и с большими миндалевидными глазами.

«Вот это удача! — пронеслось у меня в голове. — Это же Виктория Фёдорова, дочь репрессированной Зои Фёдоровой! Она ещё сыграет в фильме „До свиданья, мальчики“, который скоро начнёт снимать в Евпатории Михаил Калик. Затем будет короткометражка „Двое“, где Виктория снимется с Портосом всех времён и народов. А ещё актриса сыграет в красивой мелодраме „О любви“, где партнёрами Фёдоровой станут Олег Янковский и Валентин Гафт. Вот это повезло, так повезло».

— Привет, — выдохнул я, — какими судьбами в Ленинграде?

— Приехала на кинопробы. А мы разве знакомы? — удивилась актриса.

— Некогда знакомиться, времени в обрез, — я схватил ошарашенную девушку за руку и потащил к кинопавильону. — Сейчас быстро на грим, переодеваешься в зарубежные шмотки и танцуешь американский запрещённый танец рок-н-ролл. Съёмка всего на двадцать минут, может чуть больше.

— А если я не хочу? — спросила девушка, которая, не очень-то упираясь, семенила за мной.

— А зачем ты тогда пришла на фабрику грёз? — я остановился около большой железной двери. — Чтобы работать в кино? Пожалуйста, работай, дверь я открою сам, она тяжёлая.

— Первый раз вижу таких психов, — захихикала Виктория Фёдорова и вошла в кинопавильон.

* * *

Когда спустя час на площадке отгремел Элвис Пресли, главный оператор Дмитрий Месхиев показал мне большой палец и шепнул: «Ты где её нашёл?». «Не поверишь, в коридоре», — хохотнул я. Это означало, что дочь Зои Фёдоровой вписалась в актёрский ансамбль гениально. Мои фарцовщики устроили такой бедлам во время танца, что я просто наслаждался происходящим спектаклем. Виктория задорно визжала и скакала под музыку, прыгала с ногами на диване и пародировала Элвиса Пресли вместе с Высоцким. Кстати, Владимир Семёнович так натурально вжился в роль короля рок-н-ролла, что я в какой-то момент поймал себя на мысли, что артисты удивительно похожи.

— Ху, утомился, — выдохнул спекулянт и фарцовщик по кличке Кот, которого играл Лев Прыгунов, и, чмокнув не по сценарию Викторию Фёдорову, сказал ей, — Бэби, лукни пока новые траузеры, мне с чувакам надо перетереть.

— Фирма? — захихикала Виктория.

— Нет, совпаршив, ха-ха, конечно «Ливайс», бэби, — захохотал Кот и плюхнулся в кресло за маленький журнальный столик, на котором стояло четыре бутылки из-под кока-колы и четыре фужера с лимонадом, в который для цвета подмешали сироп, настоящей кока-колы для съёмки достать не удалось.

Фёдорова радостно захлопала в ладоши и, тоже не по сценарию чмокнув Прыгунова в щечку, выбежала из кадра. В этот момент Федя Косой присел на диван, а Паганини расположился в кресле, которое стояло по центру.

— Клёвая герла, — ухмыльнулся Высоцкий, игравший фарцовщика Паганини. — О чём, чуваки, базар? Вы же в курсе, что я работаю один.

— Ты, Паганини, чувак авторитетный, слов нет, — затараторил Федя Косой. — Брательник у тебя вор в законе. Его весь Питер знает. Но мы с Котом, предлагаем тебе хорошенько пораскинуть мозгами. Усекай, есть богатый заграничный купец, а товара подходящего нет.

— Купец или подстава ментовская? — прохрипел Высоцкий.

— Была бы ментовская подстава, то мы бы сейчас разговаривали в другом месте и на другие темы, — произнёс фарцовщик Кот. — Короче, на кону стоит большой куш.

— Сколько? — хмыкнул Паганини.

— Десять штук, — хохотнул Крамаров. — Федя Косой пустяками не занимается, спроси кого хошь.

— Десять штук «деревянных»? — заинтересовался Высоцкий.

— Ха-ха-ха! — загоготали дружно Лев Прыгунов и Савелий Крамаров.

— Десять банок «Березового сока» из магазина «Берёзка», ха-ха! — сквозь смех проговорил фарцовщик Кот. — И три матрёшки с балалайкой в придачу, ха-ха!

— Капуста? Зелень? Грины? — обомлел Паганини, а Федя Косой и Кот резко перестали хохотать. — Какой нужен товар вашему купцу?

— Да так, пустяки, — важно ответил Крамаров. — Его интересует европейская живопись 17-го века. Что-нибудь из голландских мастеров.

— Ха-ха-ха! — на этот раз загоготал Паганини. — Купите себе две губозакаточные машинки, а про эти заморские «манюшки» забудьте навсегда. 17-ый век у нас в СССР⁈ Очень смешно. Что-то засиделся я с вами, чуваки.

— Никогда не поверю, что обеднели наши цеховики? — недовольно проворчал фарцовщик Кот.

Высоцкий встал с кресла, взял в руки гитару, сделал пару шагов на выход, но вдруг, замерев на месте, произнёс:

— Хотя есть у меня один подходящий адресок. Какая моя доля со сделки, если всё у нас склеится как надо?

— Треть. Мы с Федором люди не жадные, — сказал Лев Прыгунов и, подмигнув Савелию Крамарову, добавил, — и три банки «Березового сока».

— Ха-ха-ха! — дружно загоготала вся компания.

— Камера стоп! Снято! — заорал я и, вскочив с режиссёрского стула, захлопал в ладоши. — Красавцы мои, горжусь! Изнанкой советской жизни удовлетворен. Двадцать минут перерыв и пишем дубль на крупных планах.

— А что со мной? — подбежала ко мне Виктория Фёдорова.

— Двадцать минут перерыв и пишем дубль на крупных планах, — повторил я свои же слова. — В ведомость тебя впишет мой ассистент, а деньги выплатит директор картины дядя Йося Шурухт.

— А что с нами? — насели на меня двое стиляг фарцовщиков Высоцкий и Крамаров.

— Я сейчас охрипну! Двадцать минут перерыв и пишем дубль на крупных планах, — рыкнул я.

— Подожди-подожди, — затараторил Сава. — Ты нам билеты купил на вечер сего дня до Юрмалы. Это нечестно, мы хотим сходить в ресторан.

— Отдохнуть от трудов праведных, — добавил Владимир Семёнович, — отметить съёмочный день.

— Сходите в вагон-ресторан, и чтоб ноги вашей в Ленинграде не было, приеду в гостиницу, проверю! — я перешёл на крик. — Мне уже с «Мосфильма» две телеграммы прилетело. Где звезда советской кинокомедии, Крамаров? Где будущий кумир советской бардовской песни, Высоцкий?

— Уже и спросить нельзя? — обиделся Савелий Крамаров. — Нервный ты, Феллини, какой-то стал.

— Потому что с вами не нервы нужны, а канаты, — отмахнулся я и потопал в кафе, но далеко мне не дал уйти ассистент Генка Петров.

— В гримёрке девчонка из массовки плачет, — забубнил он, — ну, которую ты зарубил. Надо что-то с ней решать.

— Хосподи! Двадцать минут перерыв и пишем дубль на крупных планах, — я топнул ногой.

— Какие планы? Когда ты её того, — усмехнулся Геннадий.

— Ах, да, — улыбнулся я. — Скажи девушке, чтоб завтра пришла. У нас на завтра съёмка эпизода, где Казанцев в парке встречается со своей сестрой. Там есть небольшая роль.

— Феллини! — заорал дядя Йося, появившись на другой стороне съёмочного павильона. — Пожди!

— Нет меня! — выкрикнул я и бросился бежать.

Глава 16

В пятницу 17-го июля только ленивый сотрудник «Ленфильма» не спросил у меня: «а что вы здесь делаете?». А всё из-за того что 8-ой эпизод, в котором капитан Ларин встречается с вором-осведомителем, я решил снять прямо на территории киностудии в небольшом внутреннем скверике. Полноценным сквером этот зелёный островок из десятка кривых лип и двух скамеек назвать было конечно нельзя, но съёмка на этом пятачке решала множество организационных проблем.

Во-первых, любая массовка под рукой. Во-вторых, электропитание и капризная кинотехника, также в непосредственной близости. Лампа перегорела, кабель не контачит или плёнка закончилась, сбегал, притащил, прикрутил, и не нужно объявлять трёхчасовой перерыв, который расхолаживает и нервирует актёров, операторов и режиссёров. А в-третьих, это место было, как следует, прокурено и пропито, здесь в воздухе летали невидимые флюиды удушливого табачного дыма и малоприятного алкогольного перегара.

Оставалось лишь для пущей достоверности из досок и фанеры сколотить пивной ларёк, расставить пять «стоячков», так называемых высоких столов, которым не требовались стулья, и написать несколько рекламных объявлений: «В продаже: пиво, квас, холодные закуски и кондитерские изделия». Кстати, мой сосед художник и декоратор Юрий Иваныч эту работу проделал за два дня, само собой при некоторой помощи рабочих киностудии.

— Эх, хорошо! — удовлетворённо высказался я, когда Юрий Иваныч показал результаты своего труда. — Душевно.

— Мы ещё внутрь ларька поставили бак с краном, чтобы пиво разливать, — похвастался он. — Кстати, пиво к съёмкам привезут.

— Пиво будет обязательно, но в виде кваса, — захохотал я. — А вот когда съёмку закончим, подвезут и настоящий напиток из солода и хмеля. Но кое-чего всё-таки не хватает. Чего-то важного всё-таки нет.

— А что вы здесь делаете? — снова поинтересовалась компания каких-то незнакомых мужчин.

— Новую точку общепита открываем, — соврал я. — Актёрский пивной ларёк под названием «Синеглазка». Членам союза кинематографистов скидка 50% процентов.

— Давно пора, — кивнул один из мужчин. — А то лето, жара, негде культурно отдохнуть.

— Проходите, товарищи, проходите, — занервничал мой художник-декоратор. — Чего тебе, Феллини, ещё не хватает?

— Витрину ларька требуется немного облагородить, — я подошёл к конструкции, державшейся на одном честном слове. — Поверху расставить бутылки, сбоку пачки сигарет, а над окошком продавщицы повесить на верёвочке несколько сухих и окаменевших рыбок.

— Безвкусица какая-то, — заворчал Юрий Иваныч.

— Так это же пивной ларёк, а не Эрмитаж, — хмыкнул я. — А ещё краской от руки в самом верху надо написать: «Коль не задАлся день с утра, добро пожаловать сюда».

— Добро пожаловать, ха-ха, ладно, во сколько съёмка? — обречённо пробормотал мой сосед.

— Через четыре часа подвезут дефицитные пластиковые ящики из-под «пепси-колы», и начнём работать, — буркнул я. — Так что время пока есть.

— А чем тебе наши деревянные не угодили?

— Да мне-то что? — пожал я плечами. — А вот каскадёру, который в эти ящики будет падать спиной, занозы в одном месте не нужны.

— А что вы здесь делаете? — спросила нас группа актёров из соседнего кинофильма, которая высыпала курить на улицу.

— Пивной ларёк открываем, — недовольно пробурчал мой сосед.

* * *

Спустя примерно полчаса в прохладном монтажном кабинете, куда не каждый бдительный работник пожарной охраны может войти без стука, ворчливая Раиса Кондратовна ради небольшого корпоративного просмотра зарядила 18-минутную бобину смонтированной плёнки и нажала на кнопку пуск. На бесплатный утренний сеанс кроме меня и Нонны Новосядловой напросились: сёстры Вертинские, Олег Видов и Евгений Стеблов. И хоть лично я черновой монтаж будущего детектива посмотрел уже пять раз, мне стала интересна реакция самих артистов.

Первые минуты, когда преступник кромсал ножом холст голландского художника Франса Хальса, зрители проглотили на одном дыхании. Затем пошёл забавный и динамичный эпизод боевой тренировки сыщиков и выезд на место преступления, который тоже пролетел незаметно. Дальше шли два эпизода, где было слишком много говорильни и мало действия, но за счёт хорошей игры актёров на этих минутах интерес к детективу только нарастал. А когда Крамаров, Прыгунов, Высоцкий и Виктория Фёдорова выдали шикарный рок-н-ролл, чем-то напоминающий хореографический номер ансамбля Игоря Моисеева «Назад к обезьяне», народ громко захохотал. Даже Раиса Изаксон выдала смешок похожий на: «ий-ий-ий».

«Первые пятнадцать минут без провисаний», — удовлетворённо буркнул я про себя, перед тем как на экране начался вчерашний эпизод, отснятый в крохотном «Дивенском саду», в двух шага от «Ленфильма».

Первым кадром мы увидели, как на одинокой скамеечке сидит привлекательная девушка с книжкой в руках, а на заднем плане кипит неторопливая уличная жизнь. И вдруг в кадр влетел старший лейтенант Казанцев, в исполнении актёра Олега Видова. Он лихо перепрыгнул скамеечку, оперевшись на неё рукой, и, усевшись рядом с незнакомкой, весело затараторил:

— Бонжур, Мадмуазель, вы дождались, ведь я пришёл!

— Ха-ха-ха, — от неожиданности засмеялась девушка, — а кто вы такой, я вообще-то здесь ждала подругу?

— Вот и я здесь ждал своего товарища, но жизнь полна неожиданностей, — по-философски заметил Казанова. — Поэтому я встретил вас о чудное мгновенье, о гений чистой красоты. И…

— И кто ещё? — снова захихикала незнакомка.

— И сердце бьётся в упоенье, и что-то Пушкин там ещё писал, — Казанцев мечтательно взмахнул рукой, — но я забыл, пока читал. Давайте лучше знакомиться.

— А может, вы лучше потом познакомитесь? — к скамейке подошла Марианна Вертинская, которая в детективе играла старшую сестру Казановы. — У меня вообще-то мало времени.

— Извините, — пискнула незнакомка и, наградив Володю Казанцева испепеляющим взглядом, с гордо поднятой головой вышла из кадра.

— Ты опять за своё? — сказала Анна Сергеевна Казанцева, присев на скамейку. — Всё никак не можешь успокоиться?

— Между прочим, ищу идеал, похожий на нашу маму, — картинно обиделся Казанова. — Кстати, отлично выглядишь. Я смотрю, высшее образование тебе к лицу. Даже страшно подумать, что будет, когда ты защитишь кандидатскую.

— Обалдуй, — улыбнулась Марианна Вертинская. — У меня на самом деле мало времени. Что у тебя опять стряслось?

— Лично у меня всё отлично, а вот у нашего отдела большие проблемы. Из Обкома звонят, — Казанцев принялся загибать пальцы, — из министерства культуры звонят, наш комиссар милиции просто «провод оборвал». А вчера звонили и из КГБ. Только между нами, — зашептал он, — украли картину из Русского музея.

— Тьфу на тебя, — вскипела Анна Сергеевна, — шуточки твои идиотские не поменялись с детского сада! Я же говорю, что времени у меня в обрез.

— Прозвони подполковнику Петренко, я не шучу, — буркнул Казанова.

— Картину из музея? — после небольшой паузы удивилась старшая сестра Володи Казанцева. — Хорошо, и чем я могу помочь?

Казанцев вытащил портрет карандашом, который выполнила «следачка» Анастасия Абдулова, и сказал:

— Это англичанин Питер Баткин. Если верить анкете, то он в нашем городе частый гость. Есть подозрение, что господин Баткин по липовым разрешениям вывозит иконы за рубеж. Этим уже занимаются смежники. Наше дело — картина. Возможно, этот англичанин и есть заказчик преступления.

— Всё это очень интересно, но я-то что могу сделать? Под видом иностранной туристки залезть к нему в номер и перевернуть вещи верх дном? — захихикала героиня Марианны Вертинской.

— Баткин поселился в гостинице «Европейская», — не обращая внимания на иронию сёстры, продолжил старший лейтенант Казанцев, — как правило, он обедает в ресторане «Садко», а после идёт гулять по городу, по нашим многочисленным музеям. Нужно, чтобы ты под видом иностранной туристки из Западного Берлина во время прогулки составила ему компанию и аккуратно узнала: чем он занимается, когда намерен покинуть СССР? А ещё нужно внимательно посмотреть, не крутится ли вокруг него кто-нибудь подозрительный.

— Пффф, — выдохнула Анна Сергеевна, — нет-нет-нет, я этого никогда не делала, я разговаривать с незнакомыми иностранцами не умею. Я завалю всю вашу операцию. Поищите кого-нибудь другого, у меня диссертация на носу.

— На поиски такого специалиста со знанием немецкого и английского языков неделя уйдёт, — с виноватым видом произнёс Казанова. — А этот Баткин, возможно, уже завтра ту-ту в далёкие края. Время дорого. Выручай, сестричка.

— Пффф. Я помогу, но с одним условием, — Марианна Вертинская погрозила своему экранному брату пальцем, — обещай, что возьмёшься за ум и подашь документы в ВУЗ.

— Ломоносов-то из меня не получится, — буркнул Казанцев. — Менделеев, кстати, тоже. — Затем он тяжело вздохнул, улыбнулся и, протянув руку, сказал, — ладно, по рукам.

И старшая сестра хлопнула своего киношного брата по ладони. После чего в кадре загудел машинами и зашумел многоголосой толпой суетный Невский проспект.

«Чуть больше 17-ти минут, — отметил я про себя продолжительность первых шести эпизодов, когда пропало изображение на маленьком экране звукомонтажного стола. — Сегодня снимем ещё один, и будет ровно 20 минут. Пока всё окей».

— А что? Здорово получается, — захихикал Евгений Стеблов. — В «Я шагаю по Москве» мы одну сцену неделю снимали. А тут шесть дней и уже четверть фильма готово. И такое всё бодрое.

— Это ещё не готово, — улыбнулся я. — Со звуком работать и работать, да и сегодняшний аттракцион пока не отсняли.

— А я думаю, что у нас получается всё просто замечательно! — выпалила Нонна Новосядлова. — Мы совсем недавно сдавали отчётный спектакль в «Щуке», а сегодня снимается все вместе в отличном кино. Я просто уверена, что у нас выйдет шикарная картина!

— Кстати, а вы знаете новость? — спросила Марианна Вертинская. — Наташку Селезнёву Гайдай утвердил для своей кинокомедии. Она, как посоветовал наш Феллини, пришла на фотопробы в купальнике. Гайдай такой: «А слабо вам девушка показать свою фигуру?». А она: «Да проще простого». Хоп и скинула платье, как на пляже. И Гайдай: «Ну, вот, это совсем другое дело, это то, что надо. С вами, девушка, и будем работать».

Парни и девчонки разом уставились на меня, требуя хоть каких-то объяснений, так как свидетелями разговора были сёстры Вертинские, Олег Видов и моя Нонна. Впрочем, Нонна дару моего предвиденья не удивилась. Я важно крякнул, развёл руки в стороны, дескать, слушайте дети товарища главного режиссёра и всё будет тип-топ. И тут кто-то со всей дури затарабанил в дверь нашей монтажки. Раиса Кондратовна тихо выругалась, по-варварски выбросила сигаретку за окно и пошла открывать дверь вездесущим пожарным. Однако на пороге оказался взмыленный Генка Петров. Волосы моего ответственного ассистента стояли на голове как панковский ирокез, а глаза дико вращались.

— Там… этот… Илья… Николаевич, — с большим трудом он договорил короткую и малоинформативную фразу.

— Я Илью Николаевича вижу каждый день и не по одному разу, — буркнул я. — Что из того?

— Так пиво-то уже привезли! — заорал он. — Целую цистерну! Да мы уже и продавать его начали. Народ просит, как откажешь? Не при царизме же живём.

— Какое пиво? Почему продавать? — пролепетал я и тут же догадался, что мой верный Санчо Панса всё перепутал, ведь привезти должны были цистерну кваса, а пиво уже вечером и не больше 20 литров, чтобы просто отметить удачный съёмочный день. — Я тебе сейчас покажу Николая Второго Кровавого, последнего императора России! — гаркнул я и резко вскочил с кресла.

Актёры, кстати, тоже храбро повыскакивали с мест.

— Куда? — прорычал я. — Лучше не вмешивайтесь в это дело. Вам ещё здесь работать. Пошли, обормотина, — прошипел я на Петрова и длинным уверенным шагом полетел навстречу неприятностям.

* * *

Картина, открывшаяся моему взору, ничего хорошего не предвещала. Около нашего декоративного киношного пивного ларька растянулась 20-метровая очередь из актёров и сотрудников киностудии. Того, кто разливал пиво в самом ларьке я пока не разглядел, но за высокими столиками уже некоторые мои коллеги спокойно пили пенный напиток из своих железных кружек и вели неспешные беседы о смысле жизни и перспективах отечественной киноиндустрии.

А напротив, пивного ларька под руководством главного оператора Дмитрий Месхиева техники ставили светильники и раскладывали рельсы под тележку. Надо отдать должное, Дмитрий Давыдович работал с таким серьёзным и сосредоточенным лицом, что расхаживающий рядом с оператором Илья Киселёв пока никаких обвинений не выдвигал. На лице директора киностудии, конечно же, читалось некоторое недоумение, но громы и молнии товарищ Киселёв всё ещё держал в зачехлённом виде.

— Илья Николаевич, долго будете жить, только что о вас вспоминал! — заорал я уже издалека и, разведя руки в стороны, словно товарищ Брежнев при виде товарища Хрущёва, радостно пошёл вперёд.

— Я о тебе тоже только что вспоминал, но ты долго не протянешь! — крикнул директор киностудии, чтобы я сильно-то не радовался. — Кто разрешил⁈

— Странный вопрос, — буркнул я, перестав изображать на лице счастье, — сам председатель Обкома Василий Толстиков распорядился.

— Чтобы ты здесь на территории пивом торговал⁈ — рявкнул Илья Николаевич. — Соображаешь⁈

— Тише-тише, — зашептал я директору «Ленфильма», — если настучат, то нам обоим прилетит. А у меня, межу прочим, партбилета нет, мне терять нечего, кроме долгов за электроэнергию. Всё никак не могу заплатить.

— Ты мене мозги не пудри, я тебе не Дунька Распердяева, — так же шёпотом заговорил он. — Ты на что, гад такой, намекаешь?

— А вы думаете, что на ваше место мало желающих? Сейчас кто-нибудь настрочит кляузу в Госкино, и полетит навоз по трубам, дескать спаивает Киселёв свой «Ленфильм», — прошипел я и, широко улыбнувшись, помахал и крикнул Дмитрию Месхиеву. — Всё хорошо, я сейчас подойду!

— Как будто на «Мосфильме» не пьют, — хмыкнул директор.

— Илья Николаевич, давайте просто сделаем вид, что всё идёт по плану, — предложил я. — Ошибочка вышла, можно сказать, смешная. Вместо прицеп-цистерны с квасом подвезли пиво. Кто-то накладные перепутал. Мы сейчас часть продукции реализуем, а потом взаимозачётами дебет с кредитом сведём.

— Ну, допустим, — Илья Киселёв тоже попытался улыбнуться. — Чего сейчас делать-то?

— Как что? — опешил я. — Вы же пока директор, поэтому должны продегустировать и сказать: годится пиво для съёмки или нет.

— Сволочь, — шепнул Илья Николаевич и, заулыбавшись, громко произнёс, — хорошо придумано, хвалю! Только почему у ларька название странное: «Синеглазка»?

«Ёк-макарёк, — выругался я про себя, когда поднял глаза выше своего носа. — Это когда же мой художник-декоратор успел пришпандорить на крышу питейного заведения товарный знак, который я ляпнул ради шутки?».

— А это, товарищ Киселёв, наш посильный вклад в борьбу с тлетворным влиянием зелёного змия! — отчеканил я, как на параде. — И с этого дня не будем упоминать о пиве, водке и вине! Поэтому и название такое расплывчатое. Если не нравится, могу снять.

— Синеглазка, хи-хи-хи, с юмором, — захихикал директор киностудии. — Пусть висит.

После чего я и Илья Киселёв важно пошагали к окошку выдачи пенного напитка. А мой ассистент Генка Петров, спрятавшись за главного оператора Дмитрия Месхиева, виновато улыбнулся и показал мне оттопыренный большой палец. С каким бы удовольствием я надрал бы ему уши, но нельзя, это не культурно.

— Илья Николаевич, — зашумела очередь, — непорядок, почему пиво продают только в свою тару?

— Потому что ларёк работает в тестовом режиме! — гаркнул я. — Если в Смольном одобрят идею, то «Синеглазка» в летнее время заработает на постоянной основе.

— Спаиваете народ, — недовольно проворчал какой-то актёр из-за спин своих коллег.

— Между прочим, — погрозил я кулаком, — международный опыт продажи слабоалкогольных напитков, при запрете крепкого алкоголя, говорит об обратном процессе, народ массово начинает трезветь.

— Точно, пиво много не выпьешь и сильно не окосеешь, — ляпнул кто-то в толпе и очередь дружно загоготала.

— Лёша, налей товарищу директору в одну из кружек, которые приготовили для съёмки, — попросил я водителя нашей съёмочной группы, ведь именно он в данный момент торговал пивом.

— Это в какой же течке мира пьют слабый алкоголь? — вдруг возмутился Илья Киселев, пока из пивной железной бочки, которую подкатили с тыла, новоиспечённый продавец наливал пол-литра для дегустации.

— В Испании, в Италии, в Югославии, в Греции пьют молодое слабоалкогольное вино, — пожал я плечами.

— Так там тепло, — опять возразил Илья Николаевич, принимая полную кружку свеженького холодненького пенного напитка, — а чем тогда греться?

— Глинтвейном, товарищ директор, — отрапортовал я.

— Глинтвейн, Дунька Распердяева, — пробормотал себе под нос Киселёв и в несколько больших глотков осушил пол-литра пива. — Кхе, — крякнул он, — хорошее пиво, где брали?

— Брали там же где и все, просто разбавить не успели, — улыбнулся я. — Илья Николаевич, я вас оставлю, мне работать пора.

Директор ещё раз на меня пристально посмотрел, тяжело вздохнул и, кивнув головой, произнёс:

— Сегодня у нас пятница, в понедельник вечером в большом просмотровом зале покажешь, что вы тут наснимали. Работай пока.

«Поработаешь тут, то одно, то другое, то вместо кваса пиво привезут, то „Синеглазку“ на козырёк приколотят», — подумал я и направился к главному оператору.

* * *

Спустя ещё час, не дожидаясь пластиковых ящиков из-под «пепси-колы», я объявил начало съёмок, так как незапланированная продажа пива из киношного ларька грозила перерасти в такую же незапланированную коллективную пьянку. Ведь какой-то враг принёс на площадку бутылку водки и некоторые сотрудники киностудии уже не совсем твёрдо держались на ногах и могли помешать работе моей съёмочной бригаде.

— Товарищи «ленфильмовцы» и актёры из других кинокартин, если кто-то из вас с дуру залезет в кадр, то напоминаю, что у меня разряд по боксу! — крикнул я, прежде чем дать команду: «камера, мотор».

— Бить нас будешь? — криво усмехнулся один из актёров, снимавшийся кажется в «Аварии», в ещё одном детективе киностудии, который запустился в одно время вместе с моими «Тайнами следствия».

— Проведу небольшую воспитательную работу, — я показал кулак с мощными сбитыми костяшками. — Давайте уважать друг друга. Сегодня я здесь снимаю, завтра вы.

После небольшого обращения к народу я вновь подошёл к главному оператору. Вместе с Дмитрием Давыдовичем мы задумали первый кадроплан отработать с тележки. Сначала камера снимала на «среднячке», как продавщица из ларька ругается с покупателями, затем тележка медленно отъезжала назад, показывая контингент этого заведения, и в конце в кадр попадал капитан Андрей Ларин и мелкий воришка по кличке Костыль. Всё бы ничего, но кое-что мне не совсем нравилось, для начала эпизода не хватало какой-то оригинальности. Ведь все кому не лень снимают такие проезды кинокамеры.

Кстати, что касается главных актёров этого эпизода, то они уже пятнадцать минут как были на месте. Роль продавщицы досталась нашей гримёрше Лидии Сергеевне. Уж очень дядя Йося за неё хлопотал. Капитана Ларина играл, естественно, Александр Пороховщиков. В образе алкоголика-хулигана перед нами предстал один из дзюдоистов Александра Массарского. Мы надели на него грязные штаны и рубаху, а волосы обмазали подсолнечным маслом, чтобы они казались сальными и давно не мытыми. И хорошего спортивного парня от забулдыги, который любит помахать кулаками после выпитой рюмки, уже было не отличить.

А вот для малоприятной роли стукача по кличке Костыль я позвал Владимира Колокольцева. Этот в принципе неплохой актёр после съёмок в «Зелёном фургоне» 1959 года, где он сыграл главную роль, заметно сдал. И в последующие пять лет выше актёров-эпизодников не поднимался. И теперь его округлившееся и чуть-чуть опухшее лицо практически никто не узнавал. Вот и сейчас Колокольцев заметно мучился от похмелья, но держался пока молодцом.

— Как тебе Лидия Сергеевна? Правда ведь, вылитая Мэрилин Монро? — поинтересовался дядя Йося Шурухт, который словно кот наматывал круги вокруг съёмочной площадки.

— Любви, дядя Йося, — улыбнулся я, — все возрасты покорны, любви нигде преграды нет, но если вдруг жена узнает, забудь про ужин и обед. Тётя Сима в курсе?

— Не лезь в мою личную жизнь, — пробурчал он. — Ты лучше объясни, что у нас за кинокомедия с пивом произошла? Почему его привезли вместо кваса?

— Накладные перепутали, кратковременное помутнение рассудка, — отмахнулся я, и вдруг мне в голову пришла замечательная идея. — Давыдыч, — обратился я к оператору Месхиеву, — а давай снимем так: камера медленно отъезжает от пивного киоска, едет-едет, и проезжает между капитаном Лариным и мелким воришкой Костылём.

— А стол? Как я сквозь стол проеду? — с заметным кавказским акцентом спросил Дмитрий Давыдыч.

— У нас ведь столы бутафорские, лёгкие, — сказал я, потирая руки, — мы его под объективом в тележке провезём. Его фокус-пуллер подержит и поставит на место, когда ты проскочишь между актёрами. Капитан Ларин смотрит слева направо в светлое будущее, а вор Костыль справа налево в допотопное прошлое. Гениально?

— Гениально, не гениально, но попробовать надо, — тихо засмеялся Месхиев. — Давай снимать, Феллини, командуй.

— Камеру на исходную точку! — заорал я в мегафон. — Капитан Ларин и вор Костыль встаньте между рельсов, стол вам привезут отдельно, — сказал я актёрам и снова заблажил в громкоговоритель, — товарищи массовка, которые покупают пиво и пьют его за столиками, разговариваем только шёпотом! Анютка неси хлопушку! Звукари, снимаем на натуре, поэтому не забудьте на микрофон напялить «хомяка»! Ветрозащиту! — рявкнул я, поймав непонимающий взгляд звукорежиссёров. — Тишина на площадке!

— Ящики из-под «пепси-колы» уже в пути, — шепнул мне в ухо Генка Петров, незаметно подбежав откуда-то с боку.

— Молодец, — буркнул я и, дождавшись пока все застынут на исходных позициях, скомандовал, — звук! Камера! Мотор! Начали!

— Эпизод семь! — громко произнесла Анюта, держа хлопушку около лица Лидии Сергеевны. — Сцена один! Дубль один!

Раздался громкий хлопок дощечек друг о дружку и после небольшой паузы новоиспечённая актриса-гримёрша вполне правдоподобно заорала на наглых покупателей, которые лезли без очереди:

— Ты, что⁈ Малограмотный⁈ Начало очереди в той стороне! Шагай-шагай, а то зальют шары и прут как быки на красные ворота! Чего тебе, малахольный⁈

— Мне бы пены поменьше, — проблеял старичок в интеллигентных очках.

— Пена в моём пиве строго по установленному ГОСТу! — рявкнул Лидия Сергеевна и притянула две кружки старичку. — Следующий, не задерживай, раззява!

Затем камера медленно поехала и в поле зрения стали попадать высокие столики без стульев, за которым посетителя пивного ларька тихо переговаривались. Обычно в таких случаях актёры с разной интонацией повторяют одну и ту же фразу: «О чём говорить, когда не о чём говорить?». Вот и у меня на площадке шептались примерно о том же. И тут камера аккуратно проехала между работником милиции и нашим киношным мелким воришкой. Ассистент оператора, фокус-пуллер, очень быстро вернул столик на место, а чтобы тот не раскачивался в кадре, Шура Пороховщиков придержал его рукой.

— Зря вы меня дёргаете по пустякам, гражданин начальник, — недовольно заныл вор-осведомитель Костыль, натянув кепочку на глаза. — Нам с вами встречаться нужно бы пореже. Увидит кто, братва меня быстро на перо поставит.

— А я тебе, Костыль, давно говорил, завязывай, целее будешь, — улыбнулся Андрей Ларин, в исполнении Пороховщикова. — Хочешь, могу порекомендовать тебя в колхоз своему дядьке? Там сторож молочной продукции требуется. И потом, я не просто так до поры до времени закрываю глаза на твои делишки. Думаешь, не знаю, кто недавно подрезал в метро лопатник у ответственного работника горисполкома?

— Ладно-ладно, чё вы начинаете-то? Я ведь партбилет и прочие документы в почтовый ящик вернул, — Костыль ещё сильнее вжал голову в плечи и, поднеся ко рту кружку пива, жадно начал глотать свеженький пенный напиток.

— И это ты правильно сделал, — рыкнул Ларин. — Теперь слушай меня внимательно. Кто-то в нашем городе совсем берега потерял и взял вещь, находящуюся на особом контроле нашего советского государства. Слышал что об этом?

— Андрей Васильевич, — замямлил Костыль, — вы же меня как облупленного знаете, я человек маленький. Может, кто из гастролёров наследил по дури? А что с возу-то упало, просветите? Может, что и отложилось в уголках моей многострадальной памяти.

— Картина 17-го века уехала на реставрацию в неизвестном направлении и пока в родные пенаты не вернулась, — пробурчал капитан Ларин, прикрыв рукой рот.

— Хо-хо, дерзко, но глупо, — усмехнулся воришка и снова большими глотками принялся пить пиво. — Нет, гражданин начальник, ничего не слышал, не знаю. Да у меня зуб уже неделю как ноет, не до того.

— Зубы надо беречь смолоду, — хмыкнул Андрей Ларин. — Значит тишина? А если ещё раз хорошенько извилинами покумекать? А то мы пальчики-то с партбилета ответственного товарища срисовали. Соображаешь, к чему клоню, понимаешь, куда я машину советского правосудия поворачиваю?

— Кхе, — громко кашлянул Костыль и ещё сильнее натянул кепку на глаза. — Если конечно как следует покумекать, то есть в Купчино один старенький домик, а в этом домике второй день хорошие люди чего-то празднуют. Не то свадьбу, не то день Рождения, не то удачный поход по магазинам.

— То есть и тяга к изобразительному искусству появилась у хозяина этого домика? Я правильно тебя понял? — задал вопрос на уточнение капитан Ларин и, вынув из кармана записную книжку, добавил, — кстати, имя и адресок у хозяина имеются?

— Как не иметься? Но я лучше сам напишу, — буркнул воришка, — о некоторых вещах, гражданин начальник, не принято трезвонить на каждом углу.

Костыль взял записную книжку с карандашом и быстро что-то записал на развороте. Затем Андрей Ларин полученные сведения спрятал в карман и, подмигнув осведомителю, сделал из кружки несколько маленьких глотков.

— Ты давай подумай насчёт колхоза, там такие смекалистые ребята как ты нужны, — хохотнул капитан Ларин и прежде чем проститься бросил на стол спичечный коробок.

Костыль моментально схватил спички и, заглянув внутрь, снова заныл:

— Спичек не хватает, гражданин начальник. Мы так не договаривались.

— Остальную долю получишь у Казанского собора от Барклая-де-Толли, ха-ха, — ещё раз посмеялся Андрей Ларин.

— Стоп машина! — рявкнул я, когда мои актёры выждали паузу в несколько секунд. — Молодцы! Орлы! Чудо богатыри!

— Профессионалы работают, а не то что, некоторые, — немного заплетающимся языком поддакнул Владимир Колокольцев, который только что более чем достойно отыграл вора-осведомителя Костыля.

«Развезло, — догадался я, — пиво попало на старые дрожжи. Тогда продолжение надо снимать немедленно, не дожидаясь этих чёртовых пластиковых ящиков».

— Давыдыч, — обратился я к оператору, — сними дубль с руки на «Конвас-автомат» без проезда на телеге.

— Вай-вай-вай, — захихикал Месхиев, — что случилось, дорогой?

— Теряем одного актёра, — буркнул я, покосившись на Колокольцева. — А я пока какие-нибудь коробки раздобуду. Петров! — гаркнул я в мегафон. — Ассистент режиссёра Петров!

— Ящики в пути! — по-военному козырнул Генка Петров, появившись из толпы, которую создавала наша съёмочная группа и зрители с других кинопроектов.

— Наплюй на ящики, — заворчал я, — возьми в помощь водителя Алексея и дуй к техникам за пустыми коробками из-под аппаратуры.

— А что такое?

— А то, что квас и пиво не совсем одно и то же, — прошипел я. — Подводишь ты меня под монастырь, Геннадий.

* * *

Спустя час, как это не смешно звучит, пластиковые ящики всё ещё были в пути. К этому моменту мы с горем пополам сделали второй и последующие дубли сцены, где капитан Ларин общается с вором-осведомителем Костылём. Шура Пороховщиков буквально рычал от злости, так как его партнёр по эпизоду уже еле-еле ворочал языком. Оставалось надеяться, что на самом первом гениальном дубле киноплёнка меня не подвела и оказалась без каких-либо заводских технических огрехов. Но была и хорошая новость: стена из пустых коробок, которые собрали у техников, получилась на загляденье мощной и красивой, и жаль было такую стенку ломать.

— Я больше так работать не могу! — психанул Пороховщиков, когда вор-осведомитель Костыль не смог на крупном плане приоткрыть коробок спичек, так как пальцы его уже не слушались.

— Камера, стоп, снято, — скомандовал я. — Плевать на спички. Меняем плёнку и перестраиваемся на сцену №2. Десять минут перерыв!

— А шо по снарию у мня дальше? — подошёл ко мне Владимир Колокольцев, который из отличного актёра за какие-то минуты превратился в пьяного размазню.

— Спасибо, Володя, за первый дубль, — сказал я, встав с режиссёрского стула. — А дальше наш водитель Лёша отвезёт тебя домой. И больше мы работать вместе не будем.

— Подумаешь, Феллини нашёлся! — вдруг рявкнул актёр. — Да я сам с тобой работать не мерин! Потому что я — настоящий русский актёр!

На этих словах Колокольцева очень сильно повело в бок, он запнулся за рельсы, на которых катали киношную тележку, и не успели я и техники моргнуть глазом, как наш вор-осведомитель с разбега рухнул в только что построенную стенку из коробок.

— Вот что такое, настоящее русское кино, — пробурчал я себе под нос. — И смех, и грех.

Глава 17

Настоящий русский актёр Владимир Колокольцев после своего кульбита в стену из картонных коробок, где он умудрился получить большую сечку на лоб, сидел на моём режиссёрском стуле, развалившись как барин. Голову актёра в районе многострадального лба и затылка опоясывал медицинский бинт, под которым легко можно было рассмотреть огромное пятно самой обыкновенной зелёнки. Лицо же Колокольцева одновременно выражало скорбь, злорадство и сожаление. Поэтому лично мне не терпелось прочитать мораль.

— Вот к чему ведёт пьянство на рабочем месте! — выкрикнул я, окинув взглядом всю съёмочную группу.

— Пластиковые ящики в пути, — тут же в ухо шепнул Генка Петров.

— Что уже и пиво выпить нельзя? — возмутился кто-то из-за спин актёров и техников.

— Выпить можно, пьянеть нельзя, а не можешь пить, не берись, и если пьёшь, то не попадайся, — выдал я скороговоркой. — И если пьяному море по колено, — ткнул я пальцем в Колокольцева, — то это ещё не значит, что ему не прилетит волной по лбу. И раз ящики в пути, то давайте снимать на коробках.

— А я? — спросил Владимир Колокольцев, который получив существенное повреждение, заметно протрезвел.

— Натяни кепку на глаза и в строй! — вырвалось из моего рта. — Давыдыч, у тебя всё готово? — обратился я к главному оператору.

— Давно, — буркнул Месхиев. — Очень давно.

В ответ я провел рукой по волосам и громко запел:

«Сказку Венского леса»

Я услышал в кино.

Это было недавно,

Это было давно!

После чего я несколько раз хлопнул в ладоши и заорал:

— Тишина на площадке! Работают все кинокамеры страны! Наш советский народ просто жаждет смотреть хорошее кино! Анютка давай хлопушку!

— Эпизод семь, сцена два, дубль один, — протараторила девушка, вбежав, как ненормальная в кадр, и после громкого хлопка дощечек на съёмочной площадке воцарилась гробовая тишина.

Объектив кинокамеры застыл на крупном лице капитана Андрея Ларина. Актёр Шура Пороховщиков, исполнявший роль этого сыщика, пока тянулась непредвиденная вынужденная пауза, полностью пришёл в себя, перестал дёргаться и психовать и, сосредоточившись на роли, криво усмехнувшись, произнёс:

— Остальную долю получишь у Казанского собора от Барклая-де-Толли, ха-ха.

— Порешуууу, гады! Всех порешууу! — раздался нечеловеческий вопль за спиной капитана Ларина.

Камера сделала резкую рваную панораму на нашего каскадёра, который в роли буйного пьяницы выглядел словно влитой. Он держал в руках перочинный ножик и, дико вращая глазами, орал:

— Кто выпил моё пивооо⁈ Не на того напали, гады! Всех порешууу!

Первоначально в сценарии значилось менее литературное обращение «суки», но я, решив немного перестраховаться, вписал более нейтральное выражение — гады. Затем оператор так же резко перевёл камеру на опешивших простых посетителей пивного ларька.

— Это Петюня — контуженный, — высказался один из посетителей, поставив кружку с пивом на стол «стоячок».

— Спокойно парень, — наконец произнёс капитан Ларин и сделал короткий шаг навстречу буйному пьянице.

— А кто тут у нас такой смелый? — захихикал каскадёр. — Опа! — гаркнул он и махнул перочинным ножом перед собой, из-за чего Ларин чуть-чуть отдёрнул корпус назад.

— Вы, чё там устроили, пьянчуги! — завизжала из ларька продавщица. — Я сейчас милицию вызову!

— Чё страшно? — коротко хохотнул каскадёр и ещё раз махнул ножичком.

— Спокойно, спокойно, — пролепетал капитан, а потом он с удивлением посмотрел на небо и сказал, — ты смотри, кто летит?

— Где? — поднял голову вверх и Петюня-контуженный.

— Там! — резко на выдохе крикнул капитан Ларин и пробил ногой в челюсть буйного пьяницы.

Само собой, вместо ноги Шуры Пороховщикова, мелькнула в кадре моя пятка. Так как пока оператор переводил камеру на хулигана и фокусировался на его лице, я быстро встал на место актёра. И надо отдать должное каскадёр с первого же дубля вовремя отпрыгнул назад и своим телом разворотил стену из пустых картонных коробок в хлам. «Шикарно», — подумал я, тут же вернувшись в режиссёрское кресло, точнее стул.

— Ты где такому научился, сынок? — спросил Капитана Ларина дедушка интеллигентного вида.

— В войсках дяди Васи, папаша, — улыбнулся Пороховщиков-Ларин и, вынув из кармана красные корочки, произнёс, — спокойно граждане, наша советская милиция всегда на страже социалистического порядка.

— Молодцы! Застыли! — заорал я, вскочив с режиссёрского стула. — Стоим на местах! Последний, финальный кадр эпизода! Вор-осведомитель Костыль выглядывает из-за спин посетителей пивного ларька, и быстрой шаркающей походкой улепётывает прочь. Где у нас Колокольцев⁈

— Тут я, — несмело пролепетал актёр.

— Давай-давай, Володя, плёнка кончается! — замахал я руками. — Выглянешь вон из-за того серьёзного товарища. Давыдыч, снимай! Тишина на площадке!

Объектив кинокамеры выхватил на крупном плане лицо вора Костыля, на котором отразились боль, злость и страх. Затем он ещё сильнее натянул кепку на глаза и, развернувшись, медленно захромал в сторону главного корпуса киностудии «Ленфильм». «Ковыляет прямо, как профессор Плейшнер на явочную квартиру», — улыбнулся я про себя и закричал:

— Стоп снято! Гениально! Пять минут перерыв и пишем второй технический дубль!

— Пластиковые ящики ещё в пути, — забубнил мне на ухо ассистент Петров. — Может сделать десять минут перерыв?

— Можем сделать и десять, но перерыв будет пять, — недовольно проворчал я. — И я почему-то уверен, что твои пластиковые ящики сегодня из пути не вернуться.

— Это ещё почему?

— Потому что не судьба, — захохотал я, — поэтому забудь. Завтра с этой конторы стрясёшь денежный задаток. А будут возмущаться, припугнёшь тем, что наш фильм снимается по специальному заказу ОБХСС. Вот так.

* * *

Вечером того же дня, сидя в кафе «Ленфильма», я, Нонна Новосядлова, Лев Прыгунов и главный оператор Дмитрий Месхиев обсуждали предстоящие съёмки. Завтрашний восьмой эпизод детектива предполагал участие большого числа массовки, музыкантов Эдуарда Хиля и перекрытия короткого участка дороги прилегающей к Университетской набережной. Именно на этом месте, около одноименного деревянного причала, я и главный оператор запланировали разбить уличное кафе, где встречаются сотрудник КГБ под прикрытием и наша красавица «следачка» из прокуратуры. На всё про всё городское начальство нашей киногруппе выделило только два часа времени в первой половине дня.

— Ничего-ничего, — успокаивал я Дмитрия Месхиева, — за эти два часа мы отснимем все общие планы, на которых играют музыканты, танцует молодёжь, и мимо по Неве проходят речные трамвайчики. Сам же диалог киногероев отснимем с чувством толком и расстановкой на средних и крупных планах, когда уличное движение будет открыто.

— Я вижу первый план так, — сказал Месхиев, — камеру крепим на кран и уже с крана снимаем, как проплывает речной трамвайчик, затем переводим объектив на музыкантов, а потом…

— Это всё потом, Давыдыч, — буркнул я. — Сначала в кадре появляются Хиль и его музыканты, которые поют: «Почему в 17 лет парню ночью не до сна». Затем оператор медленно отходит вглубь танцевальной площадки, а перед камерой выскакивают танцующие парочки. И в этот момент камеру из его рук подхватывает второй оператор, сидящий на кране. И вот тогда камера взлетает вверх, показывая нам всю красоту Университетской набережной.

— А когда появляемся мы? — поинтересовалась Нонна.

— Вторым кадропланом, — пожал я плечами. — Ты сидишь за столиком, пьешь кофе, а на столе лежит журнал «Советский кинематограф».

— «Советский экран», — поправил меня Лев Прыгунов.

— А на обложке «Советского экрана» актёр Леонид Быков, — захохотал Дмитрий Месхиев. — Я такой журнал у нас в картотеке видел.

— Очень смешно, — захихикал и я, — но лучше возьмём обложку с каким-нибудь подвигом разведчика.

— Извините, я не помешаю? — около нашего столика неожиданно остановился режиссёр Иосиф Хейфиц.

— Присаживайтесь, Иосиф Ефимович, — гостеприимно предложил Месхиев.

— Я вижу, вы в хорошем расположении духа, — улыбнулся Хейфиц и своими большими квадратными очками беспардонно уставился на Нонну. — А между тем в понедельник наш директор Илья Николаевич объявил сбор художественного совета. Будем смотреть и обсуждать ваш киношедевр. Точнее то, что вы уже успели снять.

— Я думаю, это не повод впадать в унынье, — хмыкнул я. — Посмотрите, обсудите, и что из того? Плакать что ли?

— Моё дело предупредить, — задумчиво пробурчал кинорежиссёр «Дела Румянцева» и «Дорого моего человека». — Кстати, я скоро собираюсь снимать Чехова Антон Палыча. Хочу экранизировать его рассказ «Ионыч». Не хотелось бы вам, Нонна…

— Нонна Николаевна, — подсказала свое отчества актриса.

— Да, Нонна Николаевна, — опять забурчал Хейфиц. — Не хотелось бы вам сыграть в этом фильме роль Екатерины Туркиной?

— Всегда мечтала играть Чехова, — смутившись, произнесла Нонна Новосядлова.

В этот момент мне сразу же вспомнился этот фильм, который будет называть «В городе С.», где роль молодого врача исполнит 44-летний Анатолий Папанов. И на экране такой молодой в кавычках врач и совсем юная Нонна, между которыми вспыхнет большое и светлое чувство, будут смотреться просто-напросто нелепо, глупо и недостоверно. И как результат — такая экранизация Чехов с треском провалится в прокате. Естественно, первая мысль, которая родилась в моей голове в эту секунду, была предостеречь Нонну и самого Хейфица от этой затеи. Однако хорошая мысля приходит опосля. Поэтому я решил не вмешиваться. Ведь неудачный результат — это тоже результат, который необходим для шага вперёд.

— А ты что скажешь? — спросила меня актриса, когда режиссёр Хейфиц откланялся и покинул наше общество.

— Чехов, как и Пушкин — это наше всё, — хохотнул я. — Всё, товарищи, давайте прощаться, завтра тяжёлый день.

— У меня ещё вопрос, — выразительно прокашлялся Лев Прыгунов.

— Если тебе предлагают сняться в «Сердце Бонивура», то соглашайся, — отмахнулся я.

— Нет, пока никто ничего не предлагал, — пролепетал Прыгунов. — Высоцкий и Крамаров звонили из Юрмалы, спрашивают — можно ли приехать в Ленинград? У них там из-за брака плёнки образовывался недельный простой.

— Недельный простой? — задумчиво пробормотал я. — Так они что, целую неделю собираются тренировать печень «Рижским бальзамом»? Нет уж, пусть приезжают. По крайней мере, будут на виду.

— Правильно, — поддакнул Месхиев. — А чуть что ты вызовешь их на бокс. Ха-ха.

— Кстати, идея, — сказал я, подняв указательный палец вверх, — снимем маленький эпизод, как Крамаров фарцует джинсами. Добавим в детектив немного юмора, сатиры и комедии.

— Хорошая мысль, — согласился главный оператор. — Только, где мы сами эти джинсы возьмём?

— Ясно где, — тяжело вздохнула Нонна, – у фарцовщиков. Правда, на Невском за фирменные траузеры просят 200 рублей. Совсем люди с ума сошли.

— Дадим 220 и ни копейки больше, но с одним условием, чтобы была фирма, а не самострок, — высказался я, вставая из-за столика.

— 230, но чтоб был мой размер, — захохотал Дмитрий Месхиев.

— Хорошо, но деньги вычтем из твоей премии, — я протянул руку главному оператору.

— Не нравится мой размер? — обиженно протянул главный оператор, пожав мою руку. — Ну, я тогда не настаиваю.

— А премии-то вообще будут? — спросил Лев Прыгунов.

— И премии будут, и тринадцатая зарплата, и почётная грамота, и бесплатная путёвка в Сибирь, — загоготал я.

* * *

Этой ночью моей Нонне отчего-то не спалось. Она несколько раз вскакивала с кровати, бродила по комнате и бубнила, что всегда мечтала играть Чехова. «„Три сестры“, „Чайка“, „Дядя Ваня“, „Ионыч“, „Вишнёвый сад“», — повторяла она вполголоса.

— «Палата №6», — простонал я. — Нонна, завтра съёмка, давай спать.

— Ты ничего не понимаешь, это же Чехов! — с жаром шептала моя любимая женщина.

— Чехов, Тургенев, Набоков, Лолита, Зощенко, Ильф и Петров, давай. Завтра разберёмся — кто из них кто. Давай, милая, спать.

— Нет, ты совсем ничего не понимаешь, я сегодня точно не усну! — Нонна присела на кровать. — Это такой шанс! Такой шанс!

«Это фильм, который забудут быстрее, чем он выйдет на экраны страны! Провальное прочтение классики, провальная режиссура, как итог — жуткая нудятина!» — захотелось заорать мне, но, взяв волю в кулак, я встал с постели, натянул трико и пошёл на кухню.

— Ты куда? — моя любимая актриса выпучила огромные серые глаза.

— Кофе сварю, раз ты сегодня точно не уснёшь, я тоже не буду спать, – пробурчал я, вставляя ноги в тапочки. — Будем бороться со сном до полной победы над здравым смыслом.

— Между прочим, шутишь ты сегодня не смешно, — обиделась Нонна. — Ты разве не понимаешь, что это Тургенев, то есть это же Чехов! — произнесла она, заламывая руки, словно Вера Холодная, которая будучи звездой немого кино, иначе играть не могла.

— В школе все нервы вытрепали чеховским «Дядей Ваней» и его же «Грозой», и сейчас ещё от них покоя, — пробурчал я себе под нос, когда вышел в коридор.

«Вот почему нельзя было в школе преподавать Роджера Желязны, Станислава Лема или Фенимора Купера? — зло подумал я, зайдя на кухню, где тут же включил конфорку газовой плиты. — Зачем нам, детям, компостировали мозг русской классической литературой? Чтобы мы её на всю жизнь возненавидели? Чтобы мы от Достоевского и Толстого шарахались как от прокажённых и ещё несколько лет просыпались ночью от ужаса, что к экзаменационному сочинению из их многотомных трудов не осталось в голове ничего?».

— Ты чего не спишь? — спросила меня соседка Галина Васильевна, которая в этот самый момент, полностью заняв общий кухонный стол, что-то строчила на своей швейной машинке.

— Доброй ночи, — буркнул я. — Чехов с Тургеневым спать не дают, «Каштанка» замучила. А вам чего не спиться?

— Да вот, некоторые сотрудницы киностудии увидели, в каких нарядах снимаются твои актрисы, и уговорили сшить кое-что для них на заказ, — соседка сладко зевнула.

— Всех денег не заработаешь, поэтому ночью лучше отдыхать, — сказал я, поставив турку с кофе на огонь.

— Знаю-знаю, слушай, — вдруг протянула Галина Васильевна, — я ещё вечером хотела тебе сказать, что меня на днях одна коллега из реквизиторского цеха пригласила попить чаю и всё расспрашивала про наши успехи. Я ей ответила, что ничего не знаю, потому что простой костюмер и мне отснятый материал никто не показывал.

— Ну и что? — пробурчал я.

— Копает кто-то под тебя, вот что, — немного раздражённо бросила она. — Допустим, наших мэтров твоя фигура не волнует, они уже и так великие и заслуженные. Но кроме них на студии, есть очень много твоих соперников, завистников и даже недругов, для которых ты — выскочка. Ты человек, который отнимает их хлеб. И я даже больше скажу, они ждут не дождутся, как ты с этим фильмом провалишься.

— Теперь дошло, — улыбнулся я, помешивая кофе. — Значит так, если вас ещё раз спросят о том, как наши дела, то отвечайте, что режиссёр — самодур, снимет какую-то галиматью, актёры его ненавидят, и вообще, зря я с ним связалась.

— Хи-хи, — захихикала соседка, — правильно, проще надо быть и люди к тебе потянуться, хи-хи.

— Золотые слова, — поддакнул я, выключая газовую конфорку. — И всё-таки ложитесь отдыхать, завтра трудный день. Одной массовки будет под пятьдесят человек. Всех денег не заработать, и как учит история, не потратить.

— Знаю-знаю, ещё пару стёжек, — проворчала Галина Васильевна и снова принялась вращать ручку швейной машинки.

Я же к изумлению, спустя несколько секунд вернувшись в свою комнату с двумя кружками свежего ароматного кофе, нашёл Нонну беззаботно спящей в кресле. Наверное, страсти по Чехову в её хорошенькой головке постепенно улеглись и уступили место здравому смыслу, который нашёптывал, что завтра трудный и нервный день.

* * *

Утром в субботу 17-го июля на Университетской набережной, напротив площади Тараса Шевченко, которую при проклятом царизме именовали Румянцевским садом, происходило самое настоящее столпотворение. Во-первых, из динамиков разносилась задорная песня «О чём плачут гитары». Звукорежиссёры тем самым проверяли работоспособность магнитофона и больших колонок. Во-вторых, крохотная деревянная сцена, обитая красной материей, безбожно прогибалась под ногами музыкантов и её рабочие киностудии срочно укрепляли дополнительными рёбрами жёсткости. В-третьих, поучаствовать в съёмках приехало практически всё «ленфильмовское» общежитие. И так как я не имел нормального ассистента режиссёра, мне лично пришлось отсеивать тех актёров массовки, которые для съёмки не годились. Но парни и девчонки смотрели на меня такими трогательными глазами, что, скрепя сердце, я допустил на съёмочную площадку всех.

— Тишина! — заорал я, перекрикивая радостный крик толпы. — Костюмы приготовлены только для пятидесяти человек. Остальным придётся работать в своей собственной одежде.

— Херня! — кто-то громко выкрикнул из-за спин юных дарований. — Главное суточные!

— Ха-ха-ха! — разом загоготала вся массовка.

— За чей счёт перерасход? — зашипел директор картины дядя Йося Шурухт.

— Побойся ОБХСС, дядя Йося, — отмахнулся я. — Да у нашего фильма бюджет копеечный. Огромная волна не накрывает весь город — это раз. Поезд с рельсов не сходит — это два. И падающий самолёт не врезается в Петропавловскую крепость — это три.

— И на том спасибо, — забухтел он, увязавшись следом за мной. — Когда поедем с концертами в Выборг — это четыре?

— Тогда, когда я скомандую «стоп, снято» в финальной сцене моего детектива — это пять, — буркнул я, остановившись в четырёх метрах от киношного крана. — Шевчуков, японский городовой, ты почему здесь?

— Так это, того, начальство распорядилось, — пролепетала самый криворукий техник всей ленинградской киностудии. Поговаривали, что этот бедолага на съёмках документального кино в какой-то деревне, при переноске кинокамеры поскользнулся и упал в речку. И в итоге ремонт техники обошёлся дороже, чем изначальный бюджет всего фильма.

— Значит так! — рявкнул я. — Осветительные приборы обходить стороной! Провода не трогать! К кинотехнике на пушечный выстрел крейсера «Авроры» не приближаться!

— А что мне тогда, это самое, делать? — промямлил он.

— Будешь охранять наш киносъемочный автобус, — сказал я, скорчив злое лицо. — Там спрятано ценное золото, бриллианты, жемчуга, платина, палладий и ртуть.

— Какая, это самое, ртуть? — Шевчуков почесал затылок.

— Такая, это самое, которая в градуснике, — отмахнулся я и снова двинулся к главному оператору, однако дорогу мне преградил Эдуард Хиль.

— Привет, Феллини. Классная песня, — затараторил он, пожав мою руку. — Мы «О чём плачут гитары» на гастролях первый раз исполнили, так народ просто с катушек слетел и требовал её на бис пять раз. Тут и новогодним «Голубым огоньком» попахивает, — шепнул он.

— Феллини веников не вяжет, потому что снимает кино, — хохотнул я.

— Слушай, — вдруг замялся Хиль, — я вот что подошёл, мне бы через час надо быть в другом месте. Надолго это всё?

— Только из уважения к твоему песенному таланту, отпускаю прямо сейчас, — я хлопнул Эдуарда по плечу. — Боюсь, что это затянется надолго. Видишь же какой бардак? Шевчуков, отойди от ДИГа! — заорал я в мегафон, когда заметил, что наш криворукий техник приблизился к самому большому осветительному прибору. — Кто-нибудь отгоните Шевчукова от ДИГа! Бардак, Эдик, бардак.

— Подожди-подожди, — фирменная обаятельная улыбка вмиг слетела с лица Эдуарда Хиля, — если я уйду, то кто тогда будет петь?

— Петь будет магнитофон, а рот под него синхронно откроет твой гитарист, — я кивнул в сторону сцены. — Вроде ничего, девочкам в кинозале должен понравиться.

— Тихо-тихо-тихо, — зашептал Хиль. — Совсем у тебя нет чувства юмора. Два часа так, два часа, так и быть выручу тебя, сам спою. — Тяжело вздохнул певец и пошёл на сцену.

— Как тебе мой наряд? — буквально тут же из толпы актёров массовки выскочила Нонна Новосядлова.

Она кокетливо покрутилась на месте, продемонстрировав мне элегантный светло-синий жакет с поясом и немного расклешённые такого же цвета брючки, которые скрывали туфли на толстой подошве.

— Красота — это убойная сила, — буркнул я и подумал, что в таком виде моя Нонна на фоне цветастых юбок-колоколов, словно гость из будущего. — Вид — отпадный. Нет слов.

— А как вам я? — спросил Лев Прыгунов, которого облачили в свитер водолазку, наклеили усы и короткую, но широкую бороду. В дополнение ко всему ему были выданы черные солнцезащитные очки.

— Эрнест Хемингуэй в Гаване вышел на променад, очень хорошо, — прокомментировал я костюм Прыгунова.

— Да, но я в таком виде неузнаваем, — промямлил актёр.

— Всё верно, ты ведь агент КГБ под прикрытием, — хмыкнул я. — Тебя не должны узнавать. Значит, диспозиция у нас такая: ты, Нонна, сидишь вон за тем столиком с журналом «Советский экран». — Я показал рукой за свободный стол, где уже была приготовлена белая кружечка на блюдце и такой же белый кофейник. — А ты, Лев, на длинном фокусе проходишь сквозь толпу танцующих людей. Затем подсаживаешься за нужный тебе столик, и дальше идёт ваш диалог. Но сначала отснимем музыкантов и массовку. Вопросы?

— Всё понятно! — захихикала, довольная обновкой, Нонна. — А можно мне потом выкупить костюм?

— Можно, — кивнул я и тут же, увидев самого криворукого техника в непосредственной близости с нашим «Конвас-автоматом», заорал в мегафон, — Шевчуков, не тронь кинокамеру! Отгоните кто-нибудь Шевчукова от кинокамеры! Бардак, ребятушки, бардак.

Глава 18

Спустя примерно час, когда переменчивое ленинградское солнце вдруг ни с того ни сего, решило порадовать нашу съёмочную группу своими теплыми и даже жаркими лучами, удалось провести всего одну нормальную репетицию. Однако во время неё музыканты играли как на похоронах, танцоры, сами того не желая, толкали кинооператора, который спиной медленно отходил от сцены по танцевальной площадке. А ещё сама передача кинокамеры главному оператору, который сидел на платформе съёмочного крана, получалась неровной с разными ненужными рывками. Лично я, за этот час взмок, словно разгрузил вагон с цементом.

— Давыдыч, две минуты и снимаем, — махнул я рукой и, подойдя к нашей киношной палатке, где можно было выпить воды и кваса, а так же съесть бутерброд с плавленым сырком «Дружба», попросил кружку воды.

Удивлённая костюмерша Галина Васильевна, которая по совместительству приглядывала за всем этим хозяйством, сначала мне предложила холодный квас. Но так как в данный момент пить не хотелось, я всё же потребовал обычной «аш два о». Затем стащил через голову мокрую от пота рубаху и, оставшись в одной майке алкоголичке, вылил содержимое кружки на свою буйную голову.

— Режиссёр к работе готов, — прорычал я, сжав в правой руке мегафон.

— Не убейся, — захихикала костюмерша.

— Я сейчас всем покажу, как надо снимать кино, — я, словно шашкой, потряс громкоговорителем и решительно направился к нашему киношному крану, чтобы весь киносъемочный процесс держать под неустанным контролем.

— По какому праву перекрыли улицу⁈ — вдруг, откуда не возьмись, выскочил какой-то настырный дедуля в интеллигентной шляпе и с очень вредным въедливым выражением лица.

— А по какому праву на этом самом месте Пётр Первый основал столицу Российской империи⁈ — рявкнул я, отодвинув старичка в сторону. — Неужели нельзя было найти место без болот, каналов и поближе к Москве?

— Вы сейчас несёте какой-то откровенный бред! — пискнул старичок.

— И это только цветочки! — прорычал я. — А скоро пойдут и ягодки. Ещё немного и я кого-нибудь точно разорву на составные части тела. Приготовились к съёмке! — заорал я в мегафон, мгновенно позабыв про недовольного горожанина. — Музыканты, отставить похороны советской эстрады! Массовка, которая танцует, перестаньте пялиться в кинокамеру, оператора не толкать, двигаться в кадре весело и элегантно! Сплясать нужно так, чтоб не было стыдно перед Голливудом! Шевчуков, отойди от осветительных приборов! Кто-нибудь ради советского кинематографа отгоните Шевчукова! Навязали на мою голову, — буркнул я себе под нос, смахивая пот со лба. — Анютка, давай хлопушку! — я снова гаркнул в «киношный матюгальник».

Моя соседка выскочила на сцену и перед недовольным лицом Эдуарда Хила, ужасно писклявым голосом прокричала:

— Эпизод восемь! Сцена один! Дубль один!

Затем раздался хлопок дощечек, и певец Хиль моментально нарисовал свою фирменную обаятельную улыбку, за которую его на долгие годы полюбил весь советский союз. И вот из двух больших колонок на всю набережную зазвучала песня «О чём плачут гитары»:

Почему в семнадцать лет

Парню ночью не до сна?

Почему в семнадцать лет

Песня немного грустна…

Ассистент главного оператор медленно стал отступать спиной к киношному крану, снимая с плеча из «Конвас-автомата» Эдуарда Хиля и его музыкантов, и танцующая массовка на какие-то секунды наконец-то позабыла, что идёт съёмка и принялась отжигать в танце на всю катушку. И только я порадовался тому, что дело сдвинулось с мёртвой точки, как огромная толпа народу, которая смотрела на наши муки творчества со стороны перекрытой дороги, надавила на хлипкий наряд постовых милиционеров и ломанулась на танцевальную площадку.

— Снимай! — заорал я в «матюгальник», — съёмку не прекращать! Стоять до конца, как двадцать восемь Панфиловцев!

И на мою удачу ассистент главного оператора в этот самый момент успел передать на кран Дмитрию Месхиеву портативную кинокамеру «Конвас-автомат». Стрела мощного кинокрана взлетела вверх, поэтому я мысленно перекрестился и поблагодарил своего киношного ангела хранителя. А над набережной нашего героического города на Неве зазвучал зажигательный припев песни:

Плачут гитары ну что же пусть,

Если на парня находит грусть,

То виноваты во всем они,

Только они одни…

— Снимай, Давыдыч, снимай, я тебя умоляю! — заорал я немного охрипшим голосом, видя какое броуновское движение началось на танцплощадке. — Хоть бы обошлось без брака на плёнке, по второму разу такое не снять, — пробурчал я себе под нос.

* * *

Почти час сотрудники милиции выдворяли со съёмочной площадки, набежавших туда «зайцев». За это время съёмочная группа успела покурить, подкрепиться бутербродами и выпить кофе с чаем. И чтобы сердце полностью успокоилось, лично я своего ассистента Генку Петрова, сунув ему в руки пятёрку, предназначенную для взятки, послал с тремя коробками отснятой киноплёнки на студию.

Вообще надо сказать, что брак нашей отечественной плёнки доходил до угрожающих 20-и процентов. Цветной «совколор» из-за более сложной технологии изготовления портил нервы режиссёров гораздо чаще, чем более бюджетная и простая в производстве чёрно-белая киноплёнка. Мне же пока на качество этого продукта советской промышленности везло. Вы только представьте: огромная массовка, пиротехника, танки, пушки, самолёты, которые по команде стреляли и летали целый день, угробив кучу съёмочного бюджета, а в результате на экране в центре изображения пузыри, полоски и гигантские насекомые с гигантской пылью. Так и спиться не долго.

— Потому что всем на всё насрать, — буркнул я неожиданно вслух.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Дмитрий Месихиев, который сидел со мной за одним столиком, вместе с Нонной Новосядловой и Львом Прыгуновым.

— Пока не будет личной заинтересованности в результатах своего труда, всем будет на всё насрать, — шепнул я, так как мне лишние проблемы за антисоветские разговоры были не нужны.

— Поясни, — потребовала Нонна.

— Допустим, — буркнул я, — я — молодой специалист, который пришёл работать на «Шосткинский химкомбинат», где производят нашу многострадальную плёночку. Я — молодой, азартный парень, горю работой, так как мне хочется развернуть этот мир к добру и свету, поэтому впахиваю на своём рабочем месте за троих. Проходит пять лет, но мир почему-то не меняется к лучшему, и за своё трудовое рвение мне выдают в кассе те же самые копейки, как какому-нибудь лодырю и пьянице, который надо мной смеётся и подтрунивает. «Тогда какой смысл надрываться? — думаю я. — Чё там опять? Плёнка с браком? Да хрен с ней! Насрать! Мне за её качество денег не платят. У меня дома — жена, дети, дача, денежные халтурки и огород. Вот ради чего я буду жить, а всё остальное гори синим пламенем».

— Так уж и всем насрать? — прошептал Месхиев, покосившись по сторонам. — И нам, творческой интеллигенции, насрать?

— Мы — другое дело, — тяжело вздохнул я. — Снимем своё кино, окунувшись в работу не жалея себя, вложим в фильм все лучшие качества души, и тогда, когда наша кинокартина выйдет в прокат, она будет радовать и нас, и зрителей, делая этот серый мир чуть-чуть лучше и светлее. Пройдёт пять, десять, двадцать, тридцать лет, а с экрана наши киногерои всё так же будут улыбаться, и дарить тёплые и нежные чувства, заставляя людей сопереживать. У нас есть ради чего жить.

— На что вы намекаете, товарищ Феллини? — хитро ухмыльнулся Лев Прыгунов. — Неужели мы под чутким руководством партии не туда идём, не туда поворачиваем?

— Репетировать надо лучше, — хмыкнул я. — И давайте уже снимать сцену встречи следователя прокуратуры Анастасии Абдуловой и агента под прикрытием Ивана Крылова, по кличке Кот.

— Правильно, — кивнул головой главный оператор Дмитрий Месхиев, — меньше слов, больше съёмок.

— Только у меня ус отклеился, — пожаловался Прыгунов, вставая из-за стола.

— Поутру надев усы, не забудьте про трусы, — хохотнул я. — И, нацепив красивый бант, не забудьте про талант. Общая готовность пять минут! — рявкнул я в мегафон.

* * *

В четверг 23-го июля наш ленфильмовский просмотровый кинозал был забит до отказа. Полюбоваться на первые 12 эпизодов будущего детектива «Тайны следствия», чтобы потом результаты моего труда расколошматить в пух и прах, пожаловали почти все режиссёры киностудии. Однако кроме «инженеров человеческих душ», к которым нашего брата кинорежиссёра смело можно отнести, в зале рядом с директором Ильёй Киселёвым сидел ещё один важный товарищ, который представлял Второй главк КГБ.

И если я не ошибался, то после реформы Александра Шелепина, это подразделение специализировалось на антисоветчине и контрразведывательной работе на особо важных предприятиях. Звали непрошеного гостя — Василий Тимофеевич, рост он имел ниже среднего, и лицо сотрудника КГБ по хорошей русской традиции было мало запоминающимся, похожем чем-то на раздавленную сливу. А вот если эту «сливу» мысленно залить ботоксом, то такое могло получиться, ну до того красиво, что я при встрече чуть было не вздрогнул.

Кстати, именно из-за кэгэбэшника перенесли просмотр рабочих эпизодов с понедельника на четверг, сбив мне тем самым график съёмок. Поэтому в затемнённом кинозале, сидя на отдельном стульчике около прохода, я от бессилия сжимал кулаки и тихо скрежетал зубами. А с другой стороны, хронометраж первых 12-и эпизодов составил 36 минут, вышло примерно по 3-и минуты на каждый, а 13-й эпизод, как не крути, меньше 9-и или 10-и минут не получался. То есть он один шёл за три.

«Ничего-ничего, — успокаивал я сам себя, — завтра запечатлеем для киноистории захват банды вора Кумарина, и не только нагоним съёмочный график, но ещё и сокращать кое-что придётся. Мне „вода“ в детективе без надобности». На этих успокаивающих нервы мыслях, я перевёл взгляд на экран кинозала, где Эдуард Хиль пел и улыбался задорной обаятельной улыбкой:

Почему в семнадцать лет

Парню ночью не до сна?

Почему в семнадцать лет

Песня немного грустна?

Далее кинокамера взлетела вверх и в кадре появилась толпа народа, которая словно морская волна накатила на сцену с музыкантами. К счастью, Эдуард Хиль и его бравые парни не пострадали. Сотрудник КГБ при виде, распоясавшегося народа, нервно поёжился в кресле, что меня, признаюсь честно, позабавило.

А тем временем на экране к столику, где сидела «следачка» из прокуратуры Анастасия Абдулова, в исполнении Нонны Новосядловой, подошёл агент КГБ под прикрытием, Иван Крылов. Квадратная короткая борода, усы и чёрные очки придавали образу, созданному актёром Львом Прыгуновым, брутальности, загадочности и интеллекта.

— Хау а ю, детка, как дела? — хохотнул агент КГБ.

— А вы, молодой человек, случайно ничего не перепутали? — немного зло ответила Нонна.

— Никак нет, сударыня, — вновь засмеялся Прыгунов-Крылов, присев за столик. — Никто кроме вас в этом кафе не читает «Советский экран». Между прочим, дефицитный журнальчик, — буркнул он и, взяв со стола это ежемесячное издание, на обложке которого улыбался Павел Кадочников в форме нашего разведчика, раскрыл первую страницу.

— Хау а ю, бэби, а не детка, — проворчала «следачка». — Точность — вежливость королей. Что можете сообщить по нашему делу? У меня мало времени.

— У меня тоже, — хмыкнул агент КГБ. — Есть один адресок коллекционера досок.

— И какие он коллекционирует доски? — очаровательную улыбку на своём лице нарисовала Нонна. — Гладильные или кухонные?

— Смешно, — улыбнулся и Лев Прыгунов. — Доски — это иконы, бэби. В общем, этот человечек недавно обзавёлся картиной не то 17-го, не то 18-го века. Для кого он взял данное произведение искусства или для чего? Пока неизвестно.

— Давайте адрес, я сейчас же позвоню товарищу подполковнику, — с жаром прошептала девушка.

— Нет-нет-нет, — помотал головой агент КГБ, — так дело не пойдёт. Если вы этого коллекционера сегодня же возьмёте, то три года моей работы полетят коту под хвост.

— И что вы предлагает? — пролепетала Нонна, впервые с интересом посмотрев на своего собеседника.

— Предлагаю сегодня вечером навестить этого коллекционера вдвоём. Я переоденусь в иностранного туриста, вы представитесь моим переводчиком. Прощупаем этого товарища на предмет продажи. Доллары для задатка у меня есть, если он начнёт вилять хвостом. Заодно и посмотрим, ваша это картина или нет. И вообще, чем больше коллекционеров работает на нас, тем меньше икон уедет в антикварные магазины Лондона и Парижа. Кстати, забыл представиться: Иван Крылов, меня зовут как знаменитого баснописца. Можно просто Иван и на «ты».

— Окей, бой, — хохотнула Нонна и, протянув руку для рукопожатия, представилась, — Анастасия Абдулова, можно просто Настя. Для оперативной работы Зина, Зинаида.

— Смешно, — тихо засмеялся агент КГБ, пожав нежную ручку девушки.

Затем на экране снова появились музыканты, и Хиль запел припев будущего песенного хита:

Плачут гитары ну что же пусть,

Если на парня находит грусть,

То виноваты во всем они,

Только они одни.

«В этом месте, нужно проигрыш песни завести под картинку», — подумал я, когда после музыкантов в кадре резко с громкими уличными шумами появился Невский проспект. Люди спешили по своим делам, а редкие легковые автомобили, уступая по численности автобусам и троллейбусам, неслись по неизвестным адресам. Далее из комиссионного магазина вышел лейтенант Вячеслав Волков, в исполнении Евгения Стеблова.

— Пусто? — спросил его, ожидавший на улице старший лейтенант Владимир Казанцев, которого играл Олег Видов.

— Глухо, как в танке, — кивнул Слава Волков, и парни вместе двинулись по Невскому проспекту в сторону Казанского собора.

— Ничего-ничего, — заулыбался Казанцев, — как говорит наш подполковник Петренко: «Хорошего опера, словно волка, ноги кормят». А нет ног, то и нечего претендовать на еду. Понял, товарищ лейтенант?

— Юмор у тебя, Казанова, детсадовский, — обиделся Стеблов-Волков. — И тамбовский волк, тебе товарищ. Понял? Вот куда теперь ехать?

— Ясное дело куда, — хмыкнул Володя Казанцев, — махнём на Балтийский вокзал, прогуляемся по Митрофаньевской барахолке. Должны же воры куда-то скидывать свой хабар. Им серебряные ложки и разные прочие побрякушки ни к чему.

И тут навстречу оперативникам вдруг вышла компания туристов, которые весело и дружно под гитару запели:

Просто раз и навсегда

Наступает в жизни час,

Тот нелегкий час когда

Детство уходит от нас…

На этом фрагменте лично я улыбнулся, потому что вспомнил, как во время съёмки обычная группа студентов-туристов, проходя мимо, подкинула мне эту идею — снять такой маленький, оживляющий диалог, эпизодик. Кстати, эти же парни и девчонки с большими настоящими рюкзаками, одетые в спортивные костюмы, под камеру с песней и прошлись.

— Весёлые ребята, — буркнул Волков. — Перекусить бы чего?

— Что желаете, товарищ лейтенант? — вытянулся в струнку Казанцев, изображая официанта. — На первое у нас сегодня пирожки с картошкой, на второе — пирожки с мясом.

— А на третье? — с кислым лицом протянул Стеблов-Волков.

— На третье, по заявкам оперативных сотрудников города Ленинграда, мороженное пломбир, — захохотал Видов-Казанцев.

— Годится, — кивнул головой Волков. — Только давай поступим так, я сгоняю за кефиром, а ты за пирожками и мороженым?

— И нет нам покоя ни ночью, ни днём, — запел Казанова, — погоня, погоня, погоня, погоня…

— За кефиром и пирогом, ха-ха, — закончил песню Слава Волков. — Встречаем у памятника Барклаю де Толли.

«А ведь „Неуловимых мстителей“ Кеосаян ещё не снял, — усмехнулся про себя. — Зато мотив знаменитой песни уже сочинён. Пользуйтесь на здоровье, Эдмонд Гарегинович, не стоит благодарностей. Кстати, эта трилогия про юных революционеров скоро с огромным успехом пройдёт по кинотеатрам страны. Потому что среди зрителей запрос на боевики с хорошим экшеном более чем велик. А значит и моё детище в кинопрокате пойдёт на ура».

А на экране, после того, как Волков и Казанцев разошлись в разные стороны, на несколько секунд появился памятник фельдмаршалу Барклаю де Толли. Между прочим, перед Казанским собором был установлен и памятник другому фельдмаршалу — Кутузову. Однако изваяния знаменитых полководцев запечатлели в таких странных позах, что в местном фольклоре моментально родился такой стишок:

Барклай де Толли говорит:

— У меня живот болит.

А Кутузов отвечает:

— Вон аптека, полегчает.

Именно поэтому Михаил Кутузов в моём детективе и не засветился. После памятника Барклаю в кадре вновь появились Слава Волков и Володя Казанцев. Сыщики сидели на скамейке и ели самое вкусное в мире советское мороженое, если нам, конечно, не врала отечественная пропаганда.

— Слушай, Казанова, я вот что подумал, — задумчиво промямлил Волков, — а ведь следы, которые преступник оставил на пожарной лестнице, сделаны специально для нас, чтобы запутать следствие.

— Ты, Славка, что имеешь в виду? — буркнул Казанцев. — Квартирную кражу на Невском или хищение картины из музея?

— Я говорю про музей, — закивал головой Слава Волков. — У меня всё время не идёт из головы то, что вор вырезал холст ножом, причём не очень острым. Ну не мог профессионал, который отмычкой ловко вскрыл замок на пожарной лестнице, прийти на дело без бритвы или скальпеля.

— Форс-мажор, — пожал плечами Казанова. — Преступник надел не ту куртку. Я вот тут как-то пришёл на работу в новом пиджаке, хватился, а пропуска-то и нет. С вчера забыл переложить. Ха-ха.

— Нет-нет, — криво усмехнулся Волков, — ты себя с преступником не ровняй. Для него такой промах может слишком дорого обойтись, это для него вопрос жизни и смерти. Картину выкрал кто-то из своих. Кто-то из реставраторов. Они ведь всё время переносили скульптуры из запасников в зал…

— Постой-постой, — перебил товарища Казанова. — Вырезать холст из рамы — это ведь дело одной минуты, а вытащить скульптуру из ящика, где она лежит среди стружек и опилок займёт примерно минут десять или пятнадцать, которые никто не проверит. Вот тебе и временной гандикап. И потом, у них ведь в реставрационной мастерской чёрт ногу сломит, и на первое время там легко можно было бы припрятать украденный холст.

— Вот и я чём говорю, — пробурчал Вячеслав Волков. — Завтра утром нужно ехать в музей и в мастерской реставраторов обследовать каждый уголок.

— Поздно, — хмыкнул Казанцев. — Холст уже перепрятан и его вот-вот должны передать заказчику, нашему иностранному туристу Питеру Баткину.

— И из чего следует такой вывод?

— Раньше отъезда на родину господин Баткин рисковать точно не будет, так как его номер могут обыскать, — улыбнулся Казанова. — Картину у преступника он возьмёт только в день вылета в Москву, где у него пересадка на Лондон.

— И когда это произойдёт? — спросил Волков, доев мороженное.

— Официально он улетает через неделю, но время вылета может в экстренном порядке и измениться, — буркнул Казанцев, вытирая пальцы платком. — И сегодня моя Аннушка узнает — так это или нет? Всё, поехали на барахолку, время не ждёт.

Володя Казанцев сначала, оперевшись руками о скамейку, сделал уголок, затем вскочил на ноги и выполнил несколько упражнений из комплекса утренней зарядки.

— Вперёд, мой друг, нас ждут великие дела, — захихикал Слава Волков, который спортивной разминкой пренебрёг.

— Не великие, а грандиозные, — засмеялся Казанова, — пошли.

Далее на общем плане сыщики прошагали по Невскому проспекту, миновав припаркованный маленький «горбатый» Запорожец серого цвета. И буквально через секунду из этого миниатюрного автомобиля вылез Савелий Крамаров, то есть наш новоиспечённый фарцовщик Федя Косой. «Этот момент обязательно нужно подзвучить музыкальной темой „Вода-вода, кругом вода“», — подумалось мне, когда на экране крупным планом появилось комичное лицо Крамарова, выразительные глаза которого зыркали по сторонам. И в зале тут же раздался дружный хохот моих коллег по киношному ремеслу.

— Здравствуйте, — поздоровался с Федей Косым какой-то невзрачный паренёк, по виду напоминающий студента. — Мне сказали, что у вас можно купить настоящие американские «Вранглеры». Это правда?

— Ха-ха, — хохотнул Косой. — Ты чё, парень, заблудился? Забыл, где поворот на Бродвей? Ха-ха. Кхе, есть очень хорошие брюки Кишинёвской швейной фабрики, отдам за полцены не глядя. Фирма КШФ: не трётся, не мнётся и стирке не поддаётся. Ха-ха-ха! — громко загоготал Крамаров, чем вновь вызвал громогласный хохот в кинозале. И вообще, сегодня каждое появление Савелия Крамарова в кадре было встречено просто истерическим смехом. Ржал даже серьёзный товарищ из КГБ.

— Спасибо, я КШФ и в магазине куплю, — недовольно проворчал студент.

— Чё обиделся? Секи шутку юмора, профессор, ха-ха, — Федя Косой подмигнул своему собеседнику и добавил, — чё встал как неопределённый интеграл, гони два рубля. Есть настоящие штатовские «Вранглеры», только что из Финляндии привезли.

— А мне говорили, что они стоят гораздо дороже, — пожал плечами студент и вытащил из кармана две рыженькие бумажки.

— Ха-ха-ха! — загоготал Косой. — Ты откуда, академик, прилетел, с Урала? Включай матанализ на полную мощность и умножай два на сто, Циолковский.

— Так дорого? — опешил парень.

— Я же тебе сразу предложил КШФ, ха-ха-ха, — захохотал Савелий Крамаров. — Иди, давай, не мешай работать. Сессию-то уже сдал? Или ты, как Менделеев, спишь и видишь красный диплом? Ха-ха.

— Хорошо, я беру, — набычившись, произнёс студент. — Только я хочу померить.

— Тогда залезай на заднее сиденье, — с серьёзным лицом пробурчал Федя Косой. — У меня всё по-честному. Спроси, кого хочешь, я за свой товар отвечаю.

Затем на экране появился корпус Запорожца, который ходко и потешно раскачивался, стоя на месте. А потом из окна автомобиля высунулось озабоченное лицо студента и жалобным голосом произнесло:

— Длинные какие-то.

— Так загибай штанину, профессор, не задерживай очередь, — недовольно буркнул Крамаров и тихо добавил в сторону, — деревня.

После этой небольшой сценки в кадре опять загудел шумный и суетный Невский проспект, а на следующем кадроплане к Феде Косому подошёл агент КГБ под прикрытием Иван Крылов, по кличке Кот.

— Как продаётся наш «Вранглер», который родом из Одессы? — спросил подельника Лев Прыгунов.

— Нормально расходится, — протараторил Савелий Крамаров. — Деним — фирменный, нитки — фирменные, лейбл тоже фирма. А то, что пуговицы и пошив одесский — это уже детали и частности, не имеющие отношения к сути предмета. Учись, пока я живой, ха-ха!

— Ладно, я уехал, — шепнул агент КГБ, — хочу прощупать адресок, который дал Паганини. Поэтому ты тоже сворачивай торговлю. Хватит на сегодня.

— Я вот чё подумал, надо бы нашу коммерцию отметить, так может вечером в ресторан? — спросил Косой. — А то как-то не по-людски.

— Окей, бой, замётано! — Прыгунов шлёпнул по ладони, которую протянул ему Крамаров, и вышел из кадра.

Я тут же обратил внимание на реакцию настоящего сотрудника КГБ, сидевшего в кинозале. И по его еле заметной улыбке считывалось, что ему нравиться образ созданный Львом Прыгуновым. Особенно то, как агент под прикрытием без зазрения совести дурит простых граждан и участвует в разных подпольных махинациях. А вот лица моих коллег по ремеслу выражали целую гамму чувств, начиная от недоумения и восторга и заканчивая завистью и раздражением. «Нажил я себе врагов-завистников, к гадалке не ходи», — подумал я и опять перевёл взгляд на экран нашего ленфильмовского просмотрового кинотеатра, чтобы посмотреть ещё несколько минут смонтированной в черне картины.

Глава 19

Квартиру коллекционера икон Виктора Ситникова наша съёмочная группа снимала в трёхкомнатных апартаментах Леонида Быкова. И хоть художник-постановщик и по совместительству мой сосед Юрий Куликов под этот эпизод предлагал вновь переделать кабинет оперов. Я эту затею сразу же пресёк на корню. Мало того, что в этом «сердце милицейского участка» уже был запечатлён эпизод с гулянкой фарцовщиков и спекулянтов, так ещё на переделку интерьера ушёл бы целый день.

«Нет, Юрий Иваныч, — пробурчал я тогда, — хватит зрителям созерцать советский фантастический реализм, где герои проживают в шикарных и просторных квартирах-студиях. На сей раз пусть народ увидит что-то более привычное глазу, нашу тесненькую родимую хрущёвочку». «А где ты там поставишь камеру и свет?» — возмутился тогда главный оператор Дмитрий Месхиев. «Прожектор направим из коридора в потолок, чтобы получилось мягкое и рассеянное освещение, а камеру „Конвас-автомат“ возьмём в руки, — буркнул я и к слову добавил куплет из песни группы „Алиса“. — Кровь городов в сердце дождя, песни звёзд у земли на устах, радость и грусть, смех и печаль, всё в наших руках».

И сейчас, сидя в тёмном просмотровом кинозале «Ленфильма», и видя этот эпизод, снятый в квартире Леонида Быкова, я в целом остался доволен. Во-первых, десяток икон, позаимствованных из запасников Русского музея, занимали практически всю стену. И это выглядело шикарно. Во-вторых, созданный в квартире рабочий беспорядок, сразу раскрывал характер немного ненормального советского коллекционера Ситникова, который всю жизнь угробил на создание своей «квартирной галереи». Кстати, коллекционера замечательно изобразил Игорь Горбачёв, первый отечественный исполнитель роли Остапа Бендера на советском экране. Точнее сказать, через пару лет он предстанет великим комбинатором в телеспектакле «12 стульев». Было в лице актёра Горбачёва нечто такое мало уловимое, что присуще жуликам, лгунам и махинаторам.

— Хэлло, мистер Ситников, — с сильным английским акцентом произнёс агент КГБ под прикрытием, в исполнении Льва Прыгунова, когда он и его спутница, «следачка» из прокуратуры, в исполнении Нонны Новосядловой, вошли в гостиную коллекционера.

— Чем могу служить? — вкрадчиво поинтересовался Горбачёв-Ситников и его глазки чуть ли не автоматически забегали. — И кстати, кто посоветовал обратиться именно ко мне, к скромному заводскому служащему?

Коллекционер провёл рукой по своему простецкому свитеру и с большим интересом рассмотрел заграничные шмотки гостей. Для Прыгунова-Крылова в этом эпизоде из бюджета кинокартины мы приобрели самые настоящие американские джинсы, те самые, которые «продал» Федя Косой на Невском проспекте, и английский клетчатый пиджак. Нонна же предстала в шикарном платье в пол, которое опоясывал широкий пояс, и аккуратном жакете. И если иностранный образ агента КГБ дополняли усы, хемингуэйская бородка и солнцезащитные очки, то для моей самой красивой «следачки» на свете удалось раздобыть большие круглые очки всё от того же яркого солнца. Дядя Йося Шурухт, когда я щедрой рукой «сеятеля» расплачивался с самыми настоящими фарцовщиками за эти элементы сценического костюма, тихо скрежетал зубами, но надо отдать должное не перечил.

— Мы есть, я и мой мужичок, — с таким же акцентом залепетала Анастасия Абдулова, в исполнении Нонны Новосядловой, — мы хотеть, как это говорить по-русски?

— Мы есть покупать сувенир, очень короший сувенир, — добавил Прыгунов-Крылов, с неподдельным интересом рассматривая иконы.

Между прочим, идея, что в этом эпизоде герои Льва Прыгунова и Нонны Новосядловой заявятся как муж и жена, а не как переводчица и иностранец, родилась прямо на съёмочной площадке. В этом было больше правдоподобности и комизма. Правда, диалог пришлось переписывать прямо на ходу, в прямом смысле слова на коленке. Но выглядело это гораздо интересней, чем было задумано изначально.

— Сувениры, гости дорогие, продаются в магазине «Берёзка». Это вы обратились не по адресу, — заискивая и извиняясь, выдавил из себя коллекционер Ситников.

— О! Берёзочка — это очень короший лавка, — тихо захихикала «следачка». — Но мы хотеть, как это говорить по-русски?

— Меня и мой жена, есть интересовать живопись: картины, иконы и этот… — агент КГБ затряс руками, вспоминая подходящее слово.

— Балалайка и матрёшка! — выпалила киношная Настя Абдулова. – Мой мужичок — есть большой любитель портретов из Библия.

— Е, е, Библия, — важно закивал головой киношный Иван Крылов.

— Извините, ничем не могу помочь, — низко и немного по-клоунски поклонился Виктор Ситников. — И хочу предупредить, что вывоз икон из Советского союза запрещён по закону. Ещё раз извините, но у меня скоро важная встреча. Поэтому попрошу…

Коллекционер, словно швейцар на дверях ресторана, показал рукой, где находится выход из его квартиры.

— Я вас понимать, ха-ха! — ничуть не смущаясь, произнёс Прыгунов-Крылов. — Вы хотеть видеть серьёзный предложение? — на этих словах агент КГБ вынул из внутреннего кармана клетчатого пиджака десять 50-долларовых бумажек, само собой фальшивых, ведь мы позаимствовали из реквизиторского цеха.

— Это есть президент Улисс Грант, — важно заметила героиня Нонны Новосядловой.

— Это есть пятьсот доллар УЭсЭй, — ещё более важно добавил герой Льва Прыгунова.

— Как это говорить по-русски? — широко улыбнулась «следачка», видя ошарашенное лицо коллекционера. — Это есть задок, эээ, задочек, эээ, задаточек.

— Задаток, — подсказал нужное слово Горбачёв-Ситников, который моментально вспотел, так как за эти иностранные зелёные бумажки совсем недавно и по настоящему шлёпнули фарцовщика Яна Рокотова. — Извините, но ничем не могу помочь.

— Я вас очень корошо понимать, — криво усмехнулся агент КГБ. — Разве это задок? Лук, мистер Ситников, это есть один тысяч доллар.

Лев Прыгунов вытащил из пиджака ещё одну пачку фальшивых долларов, правда, в этой стопке из десяти бумажек, восемь были вырезаны из газеты «Известия». С фальшивыми долларами в реквизиторском цехе была большая напряжёнка. Коллекционер отвернулся от презренных зелёных бумажек, подошёл к журнальному столику, где стоял графин с водой. И жадно начал пить воду прямо из графина.

— Я думать, что нам пора уходить, — капризно заявила «следачка». — Я видеть, что мистер Ситников нам не доверять. Либо мистер Паганини нас обмануть.

— Постойте, кхе-кхе-кхе, — закашлялся Ситников, немного наглотавшись воды, — Как вы сказали? Паганини? Паганини — это совсем другой разговор. И что вы хотите приобрести?

— Мы хотеть картина из Библия, — устало и с ленцой произнёс Прыгунов-Крылов.

— Вряд ли я вам могу помочь, — коллекционер поставил графин на место и вернулся к своим гостям. — Вы же видите, что я занимаюсь иконами. Картины — это не моя специализация.

— Мы корошо видеть. Всего корошего. Ком он, банни, — ещё более капризно сказала Анастасия Абдулова и, взяв под руку агента КГБ, буквально потащила его из гостиной.

— Подождите-пождите, — засуетился коллекционер. — Есть очень хороший холст. Картина 19-го века кистей Иосифа Шарлеманя «Аничков мост».

— Ноу, ноу, ноу девятнадцать век, — вяло отмахнулся Прыгунов-Крылов.

— Е, девятнадцать век! — радостно взвизгнула «следачка». — Я любить девятнадцать век! Мы брать ваша картина. И мы платить хороший мани. — Абдулова ударила локотком своего якобы мужа иностранца.

Затем на крупном плане герой Льва Прыгунова тяжело вздохнул и тут же встык пошёл кадроплан, который мы сняли уже в кинопавильоне. Коллекционер Ситников закрыл двери за незваными иностранцами, а потом в этих самых дверях он открутил маленькую фанерку и спрятал доллары в этом странном тайнике. После чего герой Игоря Горбачёва очень выразительно смахнул пот со лба рукой и тихо произнёс:

— Интересно, а при коммунизме доллары можно будет сдавать в сберкассу или нет?

Фраза, гениально произнесённая актёром Игорем Горбачёвым, неожиданно для меня вызвала просто гомерический хохот в кинозале. «Кстати, сделать тайник во входной двери ещё ни в одном кино не догадались», — улыбнулся я про себя и, бросив короткий взгляд на настоящего кэгэбэшника Василия Тимофеевича, заметил, что и ему фильм пока нравится.

А тем временем на экране появилась панорама Невы с видом на красивейшую Дворцовую набережную. Этот план мы сняли со стрелки Заячьего острова, где в данный момент находилась спасательная станция ДОСААФ. Я это местечко ещё раньше просматривал на предмет того, чтобы здесь разбить киношное кафе на набережной, где встречаются «следачка» и агент КГБ. Но меня тогда отпугнула малая ухоженность данной территории. Зато сейчас этот уголок около Петропавловской крепости с какими-то лодками, с деревянными немного обветшалыми постройками идеально подходил, чтобы снять сцену, где Иван Крылов и Анастасия Абдулова подводят итоги своего посещения квартиры коллекционера.

— Зачем тебе понадобился Шарлемань, за который я отвалил пять тысяч долларов? — раздражённо прошипел Прыгунов-Крылов. — Сумасшедшая сумма, между прочим! Как я теперь верну эти оборотные средства?

— Затем, что «Аничков мост» был украден неделю назад из квартиры профессора филологии! — так же раздражённо выпалила героиня Нонны Новосядловой, махнув тубусом, где лежала в свёрнутом виде картина.

— Очень интересно! — вскрикнул агент КГБ. — Здорово! Раскрываем преступления за чужой счёт. Молодец! Тебе никто не говорил, что ты далеко пойдёшь?

— Всё сказал? — обиженно буркнула «следачка» Анастасия Абдулова.

— Нет не всё! — Прыгунов-Крылов на этих словах сорвал с себя приклеенные усы и бороду, и сунул их во внутренний карман пиджака. — Почему ты представилась моей женой? Мы же договорились: я — иностранец, ты — переводчица. Что это была за импровизация? Ты же могла угробить всё дело! Вот теперь я закончил и хочу услышать чёткие и внятные объяснения.

Чёрные солнцезащитные очки агент КГБ так же засунул во внутренний карман. «Ругаются как законные супруги после десятилетнего брака», — усмехнулся я про себя.

— Спокойно, не гони волну, банни, — криво улыбнулась героиня Нонна Новосядловой, обозвав своего подельника по-английски «зайчиком». — Мы, как только зашли в квартиру этого махинатора-спекулянта, я сразу поняла, что первоначальный план не годится. Ты видел эту ряху, эти маленькие бегающие глазки? — Нонна очень смешно надула щеки и показала, как могут бегать глаза. — Он сразу бы подумал, что я не переводчица, а агент КГБ, и включил бы дурака. И, кстати, я оказалась права.

— Ну, допустим, — тяжело вздохнул герой Льва Прыгунова. — А как мне теперь вернуть подотчётную валюту? На джинсах маде ин Одесса такую сумму я заработаю, в лучшем случае, через полгода.

— Деньги! Деньги! Деньги! — трижды выкрикнула следователь прокуратуры Абдулова. — У тебя только одни деньги на уме. А если подумать головой? Ты же сам хотел этого коллекционера завербовать? Вот и приди к нему со своими служебными корочками, он тебе и деньги вернёт, и подпишет все нужные бумаги.

На этих словах в кинозале захохотал лишь один человек, настоящий кэгэбэшник, который сидел на первом ряду рядом с нашим директором Ильей Николаевичем.

— Ха-ха, — коротко хохотнул Иван Крылов. — А я об этом как-то и не подумал. Закрутился в последние дни, устал. Извини, что вспылил. Был не прав.

— Ничего, при нашей нервной работе такое случается, — улыбнулась Нонна и, раскрыв тубус, развернула картину с «Аничковым мостом».

Естественно картина была сделана умелыми руками нашего художника-постановщика.

— Интересно, а откуда у профессора филологии холст, которому самое место в музее? — пробормотал агент КГБ.

— Может быть, это подарок от государства? — пожала плечами самая красивая «следачка» в СССР. — Сейчас не это главное, где ей висеть, в квартире или в музейной галерее.

«Четыре с половиной минуты, — отметил я про себя, продолжительность этого 10-го эпизода, который закончился проездом речного трамвайчика по Неве. — На эту картинку нужно потом будет наложить звук песни „О чём плачут гитары“, который звучит на палубе кораблика, ведь эта вещь скоро запоёт из каждого электроприбора».

А после красавицы Невы в кадре появился Александр Пушкин. Точнее говоря бронзовое лицо Александра Сергеевича, которое принадлежало одноименному памятнику, воздвигнутому на площади Искусств перед Русским музеем. Этот план был снят с киношного крана. Затем мощная стрела этого полезного киносъемочного приспособления опустилась вниз и в кадр вошли англичанин Питер Баткин, роль которого исполнял актёр с аристократическим лицом Игорь Дмитриев, и сестра старшего лейтенанта Казанцева, Анна, которую играла Марианна Вертинская. И если нашего интуриста мы облачили в костюм, который больше подошёл бы для буржуя 30-х годов, щеголявшего в двухцветных туфлях, то для Марианны специально сшили шикарный брючный костюм. «Хоть сейчас на обложку „Бурда моден“, — подумалось мне, — не зря к нашей костюмерше выстроилась очередь из местных ленфильмовских модниц».

— Мисс Анна, вы даже не представлять какой это мэджикал город, — восторженно произнёс Дмитриев-Баткин. — Я сюда приезжать семь раз и наслаждаться: архитектура, музей, Русский музей, картина.

— Мистер Баткин, вилкоммен ин Берлин, — ответила интуристу Анна Казанцева на следующем кадроплане, когда картинка снятая с крана, сменилась на камеру «Конвас-автомат», которую наш оператор нёс в руках. — Я показать вам Берлинер Кунгстгалери.

— А я там бывать, — засмеялся мистер Баткин. — Я любить ваш Вест Берлин. И ловить вас на слова, как говорить русский.

— Я это запоминать, — мило улыбнулась Вертинская-Казанцева.

После чего Баткин немного неловко и стеснительно взял нашу подставную иностранку под руку и прошептал:

— Мисс Анна, чем вы заниматься сегодня вечер?

— Сегодня вечер, я заниматься торговля, — с достоинством произнесла наша новоиспечённая шпионка. — Я есть ханделвертретер, представитель торговля. Лос, цум музеум.

Словно Ленин на постаменте, Анна указала рукой на Русский музей и заметно расстроенного мистера Баткина потянула вперёд на встречу с прекрасным. И на следующем плане камера подхватила эту парочку уже на центральной лестнице музея.

— О, это есть мой любимый зал, — сказал англичанин, когда на среднем плане актёры прошествовали мимо пейзажей и портретов. — Джюсте меджен, какой автор! Брюллов, Айвазовский, Репин, Васнецов, Куинджи, Суриков, энд вандефол Франс Хальс!

Торжественно декламировал Игорь Дмитриев, пока главный оператор снимал его и Марианну Вертинскую с тележки. Была в нашем распоряжении такая платформа на полуспущенных колёсах, которая позволяла делать плавные проезды, не используя рельсы. К сожалению, съёмка с подобного приспособления была ограничена, так как не везде имелся ровный пол или хорошее асфальтовое покрытие. И ещё к большему моему разочарованию, первые стадикамы появятся лишь в конце 70-х годов.

— Ват из ит⁈ — резко вскрикнул мистер Баткин, когда увидел, что вместо картины Хальса висит объявление, что данное произведение мирового искусства уехало на реставрацию.

— Здесь написать, что картин уехать на ремонт, — сказала мисс Анна.

— Ват те хелл канд оф репирс⁈ Дэмм! — закричал иностранец, помянув на английском языке чёрта, и, схватившись за сердце, стал медленно валиться на пол.

Наша новоявленная шпионка подхватила тело англичанина и, растерянно глядя по сторонам, выкрикнула:

— Вир браушен хейр софорт айнен санитатер! Врача! Срочно!

Затем камера запечатлела на крупном плане ошалелое лицо Питера Баткина, потом, висящее на стене объявление ушло в расфокус, а когда фокус вернулся, то мистер Баткин и мисс Анна уже сидели за столиком в кафе. Эту сцену мы сняли в кафе «Ленфильма» в тот же день, так как некогда было городить соответствующую декорацию.

— Вам уже похорошеть? — с сочувствием спросила Анна Казанцева.

— Е, ис олл райт, — с небольшим раздражением произнёс Питер Баткин. — Франс Хальс — это есть мой фейвор аутор, любимый аутор. Мисс Анна, ват кулд ит би? Что это значить?

— Я немного знать работа музей, — защебетала Вертинская-Казанцева. — Это есть план реставрация, плэн ресторейшен. Не надо так волновать себя. Что это быть за портрет?

— Это быть евангелист Лука, — выдавил из себя Дмитриев-Баткин, бросив на свою красивую спутницу жалостливый взгляд.

«Знатно я обкорнал этот эпизод, отправил в корзину почти половину. Вылетела сценка как бы случайной встречи в кафе и тот момент, когда Баткин, пытаясь завязать более тесное знакомство, получает по сусалам. Это лишнее», — усмехнулся я про себя, когда на экране кинотеатра начался 12-й эпизод моего детектива.

Сначала в кадре появился коридор киношного отделения милиции, по которому сновали актёры массовки. Одна половина из них была переодета в милицейскую форму, вторую мы облачили в гражданскую одежду. Кстати, изолятор временного содержания или в простонародье «обезьянник» тоже не пустовал. Я туда определил одного из наших техников, высокого и мускулистого парня, специализация которого была в том, чтобы катать съёмочную тележку.

Звали техника — Юра, и когда костюмерша напялила на него рваную тельняшку, наши советские фирменные трико с оттянутыми коленками, а на голову тюбетейку, то я просто не удержался и написал маленькую сценку для него. Кстати, тюбетейки в Ленинграде были очень распространены, их носило огромное количество детей. Чем это объяснялось, лично я не знал, но выглядел этот головной убор на здоровяке Юре очень комично. В довершении образа хулигана технику пририсовали здоровый фингал под левым глазом.

— Товарищ старший лейтенант, Владимир Сергеевич, опять не за что сцапали, — жалобно застонал техник Юра, прижавшись лицом к решётке, когда в отделение милиции вошли опера Володя Казанцев и Слава Волков. — Вы за меня похлопочите, я в долгу не останусь.

— Славка, погоди, — буркнул Видов-Казанцев и, остановившись напротив «обезьянника», спросил, — значит, вновь тебя, Шумихин, обидели не за что? То есть это не ты по пьяной лавочке поколотил своих соседей?

— Они сами на меня нарывались, — потупив взор, проворчал задержанный. — Ханыгой обзывали. Это я-то ханыга⁈ Они сами-то на себя в зеркало смотрели?

— А общая входная дверь, которую ты выбил в коммуналке, тоже на тебя нарывалась? — с угрозой в голосе произнёс Казанова. — А ведь я за тебя в прошлый раз поручился. Дескать осознал, Шумихин, с пьянкой завязал.

— Сорвался, с кем не бывает, — буркнул техник Юра. — Вы же меня, Владимир Сергеевич, как облупленного знаете, у меня трое детей, у меня руки золотые, мне в тюрьму нельзя.

— Володь, пошли, — вмешался в разговор Стеблов-Волков. — Плюнь ты на него. Ничего, годик посидишь, поумнеешь, — отмахнулся он от задержанного хулигана.

— Это всё правильно, только кто детей кормить будет, когда жена больная? — пробормотал себе под нос Володя Казанцев и сказал задержанному, — я, конечно, постараюсь, чтобы тебе влепили денежный штраф. Но чтобы через неделю лично мне принёс справку от врача.

— Какую ещё справку? — вяло улыбнулся хулиган.

— Такую, что ты начал лечение от скудоумия! — выпалил Казанова и постучал кулаком себя по голове.

— От нарколога справку. Что тебе ещё объяснить? — хмыкнул Волков и вместе с Казанцевым пошёл дальше по коридору в сторону своего кабинета.

— Спасибо, Владимир Сергеевич, я в долгу не останусь! — закричал вслед задержанный хулиган, прижавшись лицом к решётке. — Мне в тюрьму нельзя! У меня трое детей! У меня руки из золота! У меня грамота есть от профкома!

А тем временем в просторном кабинете оперативников сотрудник патрульно-постовой службы, которого играл мой друг Генка Петров, стоял, переминаясь с ноги на ногу, рядом со «следачкой» из прокуратуры. Анастасия Абдулова что-то рисовала на листе бумаги, и за этим процессом молча наблюдали капитан Андрей Ларин и подполковник Юрий Александрович Петренко. В дверь вошли Володя Казанцев и Слава Волков и, тихо козырнув старшему по званию, также присоединились к безмолвным зрителям.

— Кто это? — шёпотом спросил Казанцев у Ларина.

— Пэпээсник, — тихо пробурчал Пороховщиков-Ларин. — В тот день, когда украли картину, он с напарником около 11-и часов вечера в Михайловском саду встретил странного гражданина, который нёс тубус, якобы с инженерными чертежами.

— А ведь по времени совпадает, — зашептал Волков. — Музейщики закончили работу как раз в 10.30.

— Совпадать-то совпадает, только странно всё это, — с задумчивостью протянул капитан Андрей Ларин. — Предполагаемый преступник сам подошёл к постовым, как будто бы намеренно хотел засветиться. Вопрос — зачем?

— Не мудри, Андрей, всё гораздо проще, — усмехнулся Казанова. — Преступник увидел пэпээсников, и чтобы не показаться подозрительным, чтобы у него не проверили документы и так далее, сам уверенно подошёл к ним. Сыграл на опережение. Это распространённый психологический приём.

— Это точно, — кивнул Волков, — лучшая защита — это нападение.

— Потише тут, — шикнул на них Петренко.

— Похоже? — самая красивая в СССР «следачка» наконец показала получившийся рисунок.

— Может быть похож, а может и нет, — разнервничался сотрудник патрульно-постовой службы, — свет так падал, что кроме усов ничего разглядеть было невозможно.

— Даже форму лица не разглядели? — немного раздражённо бросила Абдулова.

— Я же говорю, свет от фонарей падал резко вниз, а у гражданина на голове была шляпа, — забубнил Генка Петров.

«Придётся Генку потом переозвучить другим голосом, — подумал я, — дикция — ужасная».

— Это никуда не годится, — нахмурился подполковник Петренко. — Но голос-то вы хоть запомнили?

— Голос сиплый, — усмехнулся пэпээсник. — Я вот как-то раз мороженым объелся, так целую неделю сипел подобным образом. Ха-ха.

— Н-да, во всём нужна мера, — с учительской интонацией произнёс Быков-Петренко и задумчиво прошёлся по кабинету.

— А вот если так? — спросила Нонна и сделала несколько быстрых штрихов карандашом на листе бумаги. — Сейчас узнаёте того странного гражданина?

— Ну, не знаю, вроде похож, — тяжело вздохнул сотрудник ППС.

— А кто это? — заинтересовался Петренко, взяв рисунок в свои руки.

— Это муж директрисы, — усмехнулась «следачка». — Мы когда осматривали музей, я увидела на её рабочем столе фотографию, где она запечатлена с мужем и дочерью. Вот, воспроизвела по памяти.

— Ладно, спасибо за помощь, можете быть свободны, — подполковник пожал руку пэпээснику, и тот, козырнув, вышел из кабинета.

И словно по заказу в эту же самую дверь вбежала сестра старшего сержанта Казанцева, Анна.

— Мистер Баткин улетает послезавтра, — выпалила она прямо с порога.

— И это хорошо, — кивнул Быков-Петренко. — Рассаживайтесь, братцы сыщики, сейчас подведём небольшие итоги нашего безнадёжного дела, в кавычках, конечно.

Но тут дверь снова распахнулась и в просторный кабинет оперативников вошла криминалист широкого профиля Ольга Ушакова, которую играла актриса Ирина Губанова.

— Здравствуй, Оля, — тихо поздоровался с ней Володя Казанцев, однако девушка, проигнорировав приветствие, вытащила из бумажной папки какую-то распечатку и зачитала её содержимое:

— Франс Хальс — это один из лучших голландских портретистов 17-го века. Ему заказывали писать портреты богатые купцы и вельможи.

— Богатенький был Буратино, — брякнул Слава Волков и мгновенно прикрыл рот рукой.

— Да, человек он был не бедный, — усмехнулась криминалист Ушакова. — Однако с его именем связана одна некрасивая легенда. В ней говорится, что он как-то раз соблазнил свою служанку, а когда та забеременела, то выгнал её из дома. И вот спустя двадцать лет к нему на улице подошла нищенка, похожая на ведьму, и, сообщив, что она его дочь, прокляла и самого художника и его картины. С этого момента жизнь Хальса пошла под откос. Ему перестали заказывать портреты, от него отвернулись близкие и друзья. И умер он в забвении и бедности в Харлемской богадельне.

— Поучительная история, — хмыкнул подполковник Петренко. — И что нам это даёт?

— Из этого следует, что спрос на работы Франса Хальса на тайных зарубежных аукционах просто фантастический, — ответила следователь прокуратуры Анастасия Абдулова, роль которой замечательно играл Нонна Новосядлова. — И цена на его мистические портреты теперь может доходить до 100-а тысяч долларов.

— Неплохой куш, — засмеялся Казанова. — Интересно, а сколько это будет, если пересчитать на пол-литры?

— Утонешь, Володя, не всплывёшь, — похлопал его по плечу капитан Ларин.

— Всплыву, — буркнул Казанцев, — ты меня плохо знаешь.

— Ясно, — кивнул головой Петренко. — Значит, действовать будем так. Завтра берём банду Кумарина. По предварительным данным, именно он с подельниками обчистил профессорскую квартиру на Невском проспекте. А послезавтра, вместе со смежниками, садимся на хвост мистеру Баткину и ведём его от гостиницы до аэропорта. Я думаю, что только перед отлётом ему передадут «Святого Луку».

— А что теперь делать мне? — спросила Вертинская-Казанцева.

— Вам, Анна, придётся пожить несколько дней в «Астории», чтобы наш интурист раньше времени не забеспокоился, — ответил подполковник Петренко. — Номер на вас уже оформлен.

— А кто всё-таки преступник? — вдруг обвёл взглядом всех своих коллег Слава Волков. — Неужели муж директрисы? Неплохо бы проверить его алиби.

— Проверим, всему своё время, — произнёс Быков-Петренко. — Сейчас главное никого не вспугнуть.

На этом общем плане, в который попадали все действующие лица, картинка на плёнке закончилась, и на экране замелькали пустые кадры. Свет в просмотровом кинозале зажёгся. Я покосился на своих коллег, и на лицах некоторых из них читалось неподдельное удивление. Ну, ещё бы 10-го июля я отснял первый кадр детектива, а сегодня, спустя 13 дней, у меня уже смонтировано 40 минут будущего фильма. Конечно, это был всего лишь черновой монтаж, который требует качественной переозвучки, но даже его не стыдно было показать.

— Кто хочет высказаться первым? — спросил в полной тишине Илья Киселёв, встав со своего места и посмотрев в кинозал заполненный режиссерами, сценаристами и редакторами киностудии.

— Давайте я сначала скажу пару слов, — с кресла поднялся реальный сотрудник КГБ Василий Тимофеевич. — Любопытная работа. Признаюсь честно, не ожидал. И актёры играют как настоящие, как в жизни. Скажите, Ян Игоревич, — посмотрел на меня кэгэбэшник, — откуда у вас информация о том, как работают наши агенты под прикрытием?

— Это исключительно моя авторская фантазия, — улыбнулся я. — Все совпадения случайны.

— Интересно, — пробормотал Василий Тимофеевич. — Хорошо, продолжайте пока снимать, отчёт вышестоящему начальству я напишу сегодня же. Спасибо, Илья Николаевич, за приглашение, интересное кино получается, спасибо ещё раз.

Сотрудник КГБ пожал руку нашему директору и всё в такой же гробовой тишине покинул просмотровый кинозал.

— Кто ещё что-нибудь скажет? — повторил свой вопрос Илья Киселёв и через пять долгих секунд добавил, — если желающих высказаться нет, то все свободны.

Само собой после слов кэгэбэшника охота «публично потоптаться» на моём детективе полностью испарилась. Дураков плевать против ветра в этом помещении не нашлось. Поэтому зал тихо загудел, зашумел и застучал откидными креслами. Я же, отодвинув свой стул в сторону от выхода, посторонился, пропуская собратьев по ремеслу в коридор.

— Молоток, не ожидал, — шепнул, проходя мимо и пожав мою руку, ассистент режиссёра Евгений Татарский.

— Пошлая киношка, — буркнул, так же проходя мимо, помощник режиссёра Алексей Герман.

— Значит надо смотреть, — хохотнул я.

— Просто возмутительная и бездарная работа, — улыбнувшись, прошептал Иосиф Хейфиц.

— Рад, что вы оценили, — пробурчал я.

— Звенящая пошлость, — зло прошипел Григорий Козинцев.

— Народ в кинотеатры набьётся без труда, пойдут мешками письма, что скажете тогда? — я улыбнулся через силу, так как подобное высказывание этого корифея кино мне слышать было обидно.

И Козинцев, судя по лицу, решил ещё что-то малоприятное добавить, но тут меня за локоть ухватил Леонид Быков и оттащил в сторону от прохода в кинозал.

— Объяснись, почему ты вырезал из последнего эпизода мою песню, «Песню автогонщиков»? — зашептал он. — Я плохо спел? С каких пор, ты стал большим знатоком музыки?

— Леонид Фёдорович, во-первых, хронометраж и так уже перевалил за 40 минут, вместо запланированных 36-и, — стал оправдываться я. — А во-вторых, далее идёт 13-й эпизод, где фарцовщик Паганини исполнит «Коней привередливых». И в итоге получится, что преступники сочиняют более талантливые песенные произведения, чем правозащитники. И это возмутительно. Вы же сами режиссёр, должны такие вещи понимать.

— Может быть, ты и прав, — пробормотал Быков.

— Феллини, живо за мной в кабинет! — выпалил директор «Ленфильма» Илья Киселёв. — Знаешь ты где у меня сидишь?

— Знаю, но не скажу, — пробурчал я и поплёлся следом за Ильёй Николаевичем.

Глава 20

Прежде чем схватить меня за грудки, директор киностудии «Ленфильм» Илья Киселёв закрыл дверь своего кабинета на ключ и попросил секретаршу полчаса нас не беспокоить. Затем он как-то нехорошо улыбнулся и вцепился своими сильными пальцами в ворот моей новенькой рубашки.

— В чём дело? – смущённо пророкотал я, когда директор начал дергать туда и сюда, купленную у фарцовщиков вещицу. — С пивом же дело замяли. «Синеглазку» разобрали и закрыли. Правда, народ долго возмущался. Но потом как всегда смирился и успокоился. Но в чём, собственно говоря, дело⁈

— Сволочь, — зашептал он, при этом продолжая теребить ворот моей рубашки, — сволочина, сволота! Ты смерти моей хочешь? Хочешь, чтобы меня обратно отправили по этапу в Каргопольлаг? Да я тебя сейчас своими собственными руками удавлю, сука.

— Илья Николаевич, рубашка, между прочим, новенькая, за большие деньги куплена, — смущённо пробурчал я. — Если нужно открыть обратно пивной ларёк, я этой ночью одинок, и даже водка не согреет душу мне, то я только — за. Хотя в душе — против.

— Плевать на твою «Синеглазку», — прошипел директор. — Разоделся как Дунька Распердяева. Да я твою рубашку сейчас на клочки разорву!

— Давайте переведём беседу в русло конструктивной критики. Может вам что-то в черновом варианте фильма не понравилось? — спросил я, крепко обхватив запястья распоясавшегося товарища Киселёва. — Что надо отрежем, что не надо прибавим.

— Отцепись, сволота, — немного успокоился он, перестав издеваться над моей рубашкой. — С фильмом пока всё путём. Только пока.

Илья Николаевич медленно переместился к своему столу и взял стопку бумаг, на которых была распечатка дальнейших изменений в моём сценарии. Так уж складывался съёмочный процесс, что мне постоянно приходилось от каких-то сцен отказываться, а какие-то сцены наоборот дописывать. И само собой, все правки я первым делом относил в кабинет директора киностудии. Ведь если что, то отвечать придётся не только мне, но и нашему нервному и импульсивному товарищу Киселёву. Кстати, Илью Николаевича как раз и снимут с занимаемой должности после опального фильма «Проверки на дорогах».

— Ты хоть иногда перечитываешь написанное? — проворчал он и, тряхнув моим сценарием, принялся читать. — Диалог фарцовщика Паганини и его старшего брата, авторитетного вора по кличке Кум. Первые слова пропускаем, аха, вот. Кум спрашивает: «И ответь мне наконец, кто ты по жизни?». Паганини криво улыбается и отвечает: «Я — человек божий, обшитый кожей, брат. А бумажки эти американские мне нужны, чтобы мир посмотреть и себя показать. Скучно мне здесь, тесно, дышать нечем. Париж хочу увидеть, Лондон, Рим, Нью-Йорк. Хочу сходить на концерт Элвиса Пресли. А иначе, для чего я родился? Чтобы мотаться с малой зоны на большую?». — На этих словах Илья Николаевич, показал мне кулак и продолжил чтение. — «На какую большую? Ха-ха», — ухмыльнулся Кум. «Да вот на эту, которая огорожена красными флагами и красными транспарантами», — ответил ему Паганини, разведя руки в стороны.

— А что не так? — буркнул я, когда директор «Ленфильма», взявшись за сердце, присел на стул. — Паганини — фарцовщик, Кум — вор в законе. Они ведь нехорошие люди, одним словом — редиски. Они так и должны воспринимать нашу советскую власть и самую прогрессивную в мире страну, где так вольно дышат граждане и гражданки. Что не так-то?

— Ты, сволочина, меня под монастырь хочешь подвести? — пролепетал Илья Николаевич. — Если эта антисоветская галиматья, что вся наша страна — это большая зона, прозвучит с экранов кинотеатров и пусть даже из уст уголовников, то через день мы с тобой воочию, на своей шкуре, узнаем, что такое зона малая. Ты баланду когда-нибудь хлебал?

— Бастурму ел, бишбармак пробовал, бигос один раз употребил в пищу, а вот баланду не довелось, — захихикал я.

— Значит у тебя всё ещё впереди, — рыкнул Киселёв.

— Ну, хорошо, — кивнул я. — Если в нашей самой свободной стране даже помечтать нельзя о том, чтобы слетать на концерт Элвиса Пресли, то диалог будет переписан. Но всё равно не понятно, почему я свои честно заработанные деньги не могу законно обменять на доллары и съездить отдохнуть хотя бы в Турцию? За что меня ограничили в нормальных человеческих правах?

— Тебя, гад недобитый, ограничили в правах, потому что мы строим самое справедливое государство в мире! — рявкнул директор и трахнул кулаком по столу. — Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! — тяжёлый кулак Ильи Николаевича вновь звонко грохнул о полированную поверхность рабочего стола.

— Отгородившись от всего мира, можно построить только Северную Корею, где каждый спит и видит, как оттуда свинтить, — пробурчал я.

— Поговори мне ещё, — устало пробормотал директор киностудии. — Хрен с тобой, пусть Паганини мечтает о красивой жизни за бугром. Это не возбраняется. Но только заикнись, что мы строим что-то наподобие зоны, я тебя лично сдам куда следует.

— Понял, не тупой, — улыбнулся я, — больше не повториться.

— Свободен, Феллини недоделанный, топай, — отмахнулся Илья Николаевич, — и откуда ты только взялся на мою голову?

— Как все, из отдела кадров, — буркнул я, выскочив из директорского кабинета.

«Да, с тем, что наш советский союз — это одна большая зона, я палку перегнул, — думалось мне, пока я шагал в сторону ленфильмовского кафе, так как мне сейчас непременно требовалось выпить кружечку кофе и слопать какой-нибудь бутерброд с плавленым сырком. — В конце концов, мы живём лучше, чем папуасы Новой Гвинеи и лучше, чем малоразвитые племена Африки. И значительно лучше, чем товарищи китайцы, у которых дурак и мракобес Мао Цзэдун пару лет назад провозгласил так называемый „Большой скачок“. И ради этого „большого рывка и громкого пердка“ массово настроили в сельской местности кустарных доменных печей и перебили птиц, которые поедали зёрна на полях. Как итог, металл из этих сооружений выходил негодного для производства качества, а уничтожение птиц привело к стремительному размножению насекомых-вредителей. Страшнейший голод накрыл всю „поднебесную империю“ и больше 20 миллионов человек ушли в лучший из миров. А через пару лет, уже совсем скоро, в 1966 году, тот же самый кретин Мао начнёт ещё и „Культурную революцию“, чтобы покарать проклятых врагов родины, которые помешали его прорывной политике „Большого скачка“. И ещё несколько миллионов человек будет пущено в расход. Сначала, малообразованные хунвэйбины перебьют идейных противников Мао Цзэдун, а потом сам же Мао введёт войска и подавит беспорядки хунвэйбинов в крови. Всё в лучших традициях марксизма — маниакальный поиск шпионов и врагов и нарастающая классовая борьба все против всех. Ежов убил Ягоду, Берия убил Ежова, а самого Берию потом шлёпнули Хрущёв и компания. А смысл? А смысл элементарен и прост: если мы живём в нищете, и у нас не получается коммунизм, значит нам помешали враги. Найдём врагов, покараем и заживём. Именно такую муру проще всего скормить обывателю. Хотя справедливости ради надо признать, что на фоне кровавого мудака Мао Цзэдуна наши Хрущев с Брежневым — ангелы воплоти. Перегнул я всё-таки палку с большой зоной».

— Мы живём просто хорошо, замечательно живём, — буркнул я неожиданно вслух, стоя уже в очереди за кофе и бутербродами.

— Что вы сказали? — обернулся стройный, высокий и худощавый парень примерно 28-и лет отроду.

— Жить хорошо, а хорошо жить, ещё лучше, — хохотнул я.

— Неплохо сказано, — улыбнулся незнакомец. — Смотрел сейчас черновой монтаж вашего нового фильма, просто потрясён. Динамика зашкаливает, песни, драки, легкий юмор и детективная история. Гениально. Извините, забыл представиться, моя фамилия — Мотыль, бывший режиссёр Свердловской киностудии, сейчас на вольных хлебах. Можно просто Володя.

— Владимир Мотыль? — удивился я, вспомнив будущие работы этого мастера, среди которых окажутся такие «брильянты» — как «Белое солнце пустыни», «Звезда пленительного счастья» и «Женя, Женечка и „катюша“». — Как же, наслышан-наслышан.

— Делайте уже заказ! — рыкнула на нас продавщица.

— Анна Семёновна, как можно? Товарищ спустился с Уральских гор, что он теперь подумает о нас, о ленинградцах? Где ваша фирменная улыбка? — пристыдил я продавщицу, которой мои наивные претензии были до одного места.

— Не выступай, Феллини, не в Италии, — улыбнулась она. — Делайте заказ, товарищ с Урала.

В отличие от меня Владимир Яковлевич Мотыль одним кофе и бутербродами не ограничился. И когда мы присели за свободный столик, в распоряжении этого режиссёра был салат из квашеной капусты с яйцом, селёдка с картошкой и сто грамм коньяка в небольшом стеклянном графинчике. На его предложение дрябнуть за знакомство, я вежливо отказался.

— Какими судьбами в Ленинграде? — поинтересовался я, после того как Мотыль поморщился, пропустив несколько капель для сугрева.

— Предлагают хороший сценарий про войну, — просипел Владимир Мотыль. — Вот думаю браться или не браться. Директор у вас немного, кхе, своеобразный.

— Про экипаж «катюши» боевой? — хмыкнул я, расправляясь с бутербродом. — Правильно, думать никогда не вредно. А что касается Ильи Николаевича, то он мужик хороший, — сказал я нарочито громко, чтобы меня услышали все недруги и завистники. — Жизнь повидал во всех её жестоких и некрасивых проявлениях.

— А ты откуда знаешь про сценарий? — удивился Мотыль.

— А у нас тут, как в большей деревне, словно мухи тут и там, ходят слухи по столам, — я окинул взглядом соседние столики. — Ты вот что, на главную роль присмотрись к Олегу Далю. Только пить ему не давай. Командира батареи тебе замечательно исполнит наш Гера Штиль. Работает на площадке замечательно, никаких проблем. Жмот Захар Косых — Миша Кокшенов. На связистку Женечку Земляникину можно попробовать Наталью Кустинскую или малоизвестную Галину Фигловскую студентку училища Бориса Щукина. Кстати, у меня в детективе почти все главные женские роли исполняют девчонки из «Щуки». Все как одна — звёзды кино.

— Если ты знаешь все детали, то почему бы тебе самому не взяться за сценарий? — помрачнел Владимир Яковлевич.

— Потому что такова судьба. Это, Володя, твой фильм, и только твой, — я погрозил собеседнику пальцем, чтобы он и не думал отказываться от сценария. — У меня чуйка.

— Здрасте, посрамши⁉ — выпалила Нонна Новосядлова, войдя в кафе в обществе сестёр Вертинских. — Мы тебя в кабинете ждём, волнуемся, кулаки за тебя держим, а ты тут коньяк пьёшь?

— Как можно сеньориты? — улыбнулся я. — Коньяк и я — две вещи несовместимые. Кстати, познакомьтесь: начинающий талантливый режиссёр Владимир Мотыль.

— Очень приятно, — проворчала Нонна и вместе с девчонками присела за наш столик.

— И мне приятно, — смущённо улыбнулся Мотыль, — это, девушки, мой коньяк.

— Как худсовет? — тут же спросила Анастасия Вертинская.

— Да, что тебе сказали коллеги? — поддакнула её сестра Марианна.

— Не было никакого худсовета, — ответил за меня Володя Мотыль. — В кинозале присутствовал товарищ из КГБ, забыл его фамилию, он первым высказался, что фильм — правильный и хороший, и остальные сразу же воздержались. Хотя кое-кто и скрипел зубами на задних рядах. Отличное у вас получается кино, замечательное. Обязательно сниму что-то подобное.

— Да, с КГБ не поспоришь, себе дороже, — пробурчал я. — Кстати, если будешь снимать где-нибудь в Средней Азии что-нибудь со стрельбой и погоней, то обязательно введи в повествование местного Саида, который на вопрос: «ты как здесь оказался?» будет отвечать коротко и чётко: «стреляли».

— Ха-ха-ха! — дружно захохотали и девчонки, и будущий режиссёр «Белого солнца пустыни».

— Неплохо сказано, запомню. Выпьем за ваш киношедевр? — спросил мой коллега девчонок, приподняв графинчик с коньяком.

— Шампанского бы, — хитро улыбнулась Анастасия Вертинская.

После чего Нонна и Марианна почти синхронно покосились в мою сторону, так как я уже неоднократно им читал лекции о здоровом образе жизни, о том, что нужно бережно относиться к той уникальной внешности, которой одарила природа. И тогда можно будет сниматься хоть до гробовой доски. Ведь в будущем для развитого коммунистического телевидения потребуется целая прорва сериалов. В общем, запугал я девчонок на славу. И кстати, правильно сделал, так как до молодильных яблок или молодильных таблеток медицина на моей памяти не дорастёт.

— Рано пока пить за киношедевр, — проворчал я. — Завтра ключевой 13-й эпизод. Отснимем его, вот тогда и выпьем в ресторане томатного сока. Волнуюсь я что-то за завтрашнюю съёмку. Предчувствия какие-то нехорошие мучают меня.

— Какие предчувствия? — захихикала Анастасия. — Ерунда. Молотим уже две недели без простоев. И где такое видано? Лично я с таким темпом никогда не сталкивалась.

— И я такое не припомню, — улыбнулась её старшая сестра Марианна.

— Правильно, девочки, вот и завтра всё будет на высшем уровне, — сказала Нонна, положив свою изящную ладонь на мою мощную пятерню.

— А я выпью, — буркнул Владимир Мотыль и, добавив, что рад был знакомству, залпом осушил весь графинчик с коньяком.

* * *

На следующий день, в пятницу 24-го июля, нехорошие предчувствия, что съёмка будет сорвана, только усилились. Хотя по небу бежали весёлые кучевые облака, актёры и массовка пребывали в хорошем расположении духа, но что-то меня всё равно смущало. Кстати, для съёмки «воровской малины» я и главный оператор подобрали замечательный частный дом, который шёл под снос. На его заднем фоне возвышалась новостройка, в шаговой доступности протекала река Волковка, и располагалось старое Купчинское кладбище. В общем, было где актёрам и каскадёрам побегать и подраться.

«Ё-моё!» — выругался я про себя, когда к нашей съемочной палатке, где размещались гримёрки и оператор имел возможность поменять плёнку, подошёл мой ассистент Генка Петров с тремя актрисами массовки. Если в прошлый раз мой армейский дружок привёл на съёмочную площадку фигуристых, аппетитных девушек, то сегодня его эстетический вкус качнулся в прямо противоположную сторону. Так как передо мной стояли три барышни, которые больше походили на невзрачных учительниц младших классов, чем на боевых подруг товарищей бандитов.

— Ё-моё, — сказал я вслух. — Отойдём, Геннадий.

— А мы? — поинтересовалась одна из актрис.

— А вы постойте, — буркнул я.

— Учтите, мы целоваться и раздеваться, не согласны, — высказалась та же самая девушка.

«Если ты, голуба, в кадре разденешься, то люди из кинотеатра разбегутся», — подумал я и, несколько раз выразительно прокашлявшись, сказал:

— Спокойно, барышни, эротические сцены в сценарии не предусмотрены. Эротика в советском союзе уголовно наказуема.

— А Леонид Быков сегодня снимается? — задала вопрос ещё одна начинающая актриса.

— Сегодня снимаются все, — проворчал я и тут же обратился к нашей замечательной гримёрше Лидии Сергеевне. — Лидочка, сделайте из трёх этих невинных девушек трёх разбитных и развязных девиц, которые якшаются с сомнительными личностями.

— Мы не невинные, — обиженно проворчала самая бойкая из троицы барышня. — Просто мы не шаболды всякие.

— Значит так, — рыкнул я, — макияж поярче, губы намазать как следует, подвести глаза и наложить прочие тени. И ещё, Лидия Сергеевна, скажите нашему костюмеру, чтобы на грудь и бёдра девушек поддели дополнительный костюм.

— Сделаем, не в первой, — усмехнулась гримёрша.

— А что со мной? — спросил Генка, которому я хотел устроить разнос.

— А с тобой всё ясно, — отмахнулся я и тут из-за поворота выехал тентованный военный грузовик марки «Урал».

И я подумал, что очень хорошо, что с бойцами внутренних войск для съёмок договаривался дядя Йося Шурухт, у которого оказалось множество полезных знакомств. Генка наверняка бы притащил сюда половину ленфильмовского общежития, которые не знают, как держать автомат, и тогда съёмочный день был бы на 100 процентов сорван.

— Солдатики, — обрадовалась Лидия Сергеевна. — Люблю мужчин в военной форме.

— Я об этом обязательно скажу дяде Йосе, — буркнул я и направился к грузовику.

Тем временем армейский «Урал» затормозил, не доезжая до съёмочной палатки метров десять, и тошнотворный запах бензина мгновенно ударил по моим ноздрям. «Техника на грани фантастики, сделана на отвались, — проворчал я про себя, изобразив на лице дружелюбную улыбку, — расход топлива литров 70 на каждые 100 км, не меньше». Я помахал рукой офицеру, который сидел на пассажирском кресле и, дождавшись, когда этот высокий и нескладный юноша с жиденькими усами, выскочит из кабины, сделал шаг навстречу.

— Старший лейтенант Ярков! — отрапортовал парень, приложив кончики пальцев к козырьку фуражки. — Прибыл со взводом бойцов в количестве 15-и человек для участия в киносъёмке.

— Вольно, — улыбнулся я, протянув руку лейтенанту. — Меня зовут Ян Игоревич, можно просто Феллини.

— Тот самый? — удивился он.

— Однофамилец, — хмыкнул я. — Холостые патроны на киностудии получили?

— Так точно! — Ярков опять вытянулся в струнку и козырнул. — Выдали по две коробки в одни руки.

— Товарищ старший лейтенант, давай без этого, мы не на параде, — проворчал я. — Расслабься. Сейчас план будет такой: через 15 минут привезут завтрак, покормишь своих «архаровцев» и займи их чисткой и разборкой оружия.

— Это ещё зачем? — вдруг возмутился мой временный подчинённый.

— А затем, товарищ Ярков, что не дай бог боевой патрон случайно окажется в патроннике, и твои парни кого-нибудь подстрелят. — Я кивнул в сторону кузова автомобиля, из которого повыскакивали бойцы внутренних войск. — Есть желание оказаться на скамье подсудимых?

— Никак нет, — сник старший лейтенант. — Разрешите вопрос? А Леонид Фёдорович Быков сегодня снимается?

— Пошли, познакомлю, — буркнул я.

— Шевчуков, остаёшься за старшего! — скомандовал младший офицер, и от очень знакомой фамилии меня опять передёрнуло, и нехорошие предчувствия нахлынули с новой силой.

Но пока всё было спокойно. В ожидании завтрака актёры, каскадёры и члены съёмочной группы, рассевшись на завалинке этого деревянного дома, дни которого уже были сочтены, слушали новую песню Владимира Высоцкого про коней привередливых:

Сгину я, меня пушинкой ураган сметет с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Вдохновенно хрипел будущий кумир миллионов, и каждое его слово с замиранием сердца внимали все, кто сегодня находился на съёмочной площадке. Кстати, кроме непосредственных участников 13-го эпизода сюда заявились сёстры Вертинские, Савелий Крамаров и Лев Прыгунов. Приехали, так сказать, чтобы поддержать своих коллег. Я же, честно говоря, не люблю, когда актёры без дела слоняются на съёмках. Если не твой съёмочный день, то сиди дома или в гостинице, отдыхай, набирайся сил. «Эх, чую, что именно Крамаров с Прыгуновым чего-нибудь нехорошее и отчебучат», — подумалось мне. И только сейчас я обратил внимание, что пришедший со мной старший лейтенант Ярков стоит и слушает Высоцкого, открыв рот.

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть.

Но что-то кони мне попались привередливые,

И дожить я не смог, мне допеть не успеть.

Владимир Семёнович допел второй куплет и, увидев меня, смачно брякнул по струнам и вдруг замолк.

— Принимай работу, Феллини, — захохотал он. — Как и договорились, на один твой куплет, я написал два. Моя теперь песня или как?

— Замечательная вещь, — тихо пробормотал актёр Станислав Чекан. — За душу берёт, сил нет. Выпить бы чего.

— Да, красиво написано, — согласился и Леонид Быков. — Вечером дрябнем.

— Говорю при всех, чтобы сто раз не повторять, — сказал я, обведя взглядом всю собравшуюся публику. — Песня «Кони привередливые» принадлежит Владимиру Высоцкому и точка. А вот настроение ваше, товарищи актёры и каскадёры, мне не нравится. Сниматься нужно весело на кураже. Протяните мне гитару, я вам сбацаю куплет.

Высоцкий криво усмехнулся, но спорить со мной, с главным режиссёром, не стал и протянул свою гитару мне. «Нагнал тоски и рад. Ну, Высоцкий, ну вражина погоди!» — подумал я и, приняв инструмент, быстро перенастроил струны на классический «испанский строй». Тем временем к нашей компании подтянулись бойцы внутренних войск и дядя Йося Шурухт, который, скорее всего, привёз завтрак. Подошла и его ненаглядная гримёрша Лидия Сергеевна. Она, кстати, привела наспех загримированных под подруг воров и бандитов трёх девушек, чтобы показать мне примерный результат. Я же, подмигнув своей ненаглядной Нонне, без предварительного проигрыша весело заголосил студенческую песню буйных 70-х годов:

В пещере каменной нашли напёрсток водки,

Комарик жареный лежал на сковородке…

Но… мало, мало, мало водки, мало нам закуски!

Это не по-нашему! Это не по-русски!

Выслушав первый же куплет, солдатки дружно грохнули от хохота, а я продолжил:

В пещере каменной нашли бутылку водки,

Бифштекс жареный лежал на сковородке…

Но… мало, мало, мало водки, мало нам закуски! — стали подпевать мгновенно развеселившиеся зрители.

Это не по-нашему! Это не по-русски!

В пещере каменной нашли цистерну водки,

Там мамонт жареный лежал на сковородке…

Но… мало, мало, мало водки, мало нам закуски!

Это не по-нашему! Это не по-русски!

В пещере каменной нашли источник водки,

Там стадо мамонтов паслось на сковородке…

— Мало, мало, мало водки, мало нам закуски! — дружно заорал народ, пока я затих, выдерживая небольшую паузу.

— Всё спели? Красавцы, молодцы, — хохотнул я и, снова ударив по струнам, запел сам:

Выжрали всю водку, сожрали всю закуску,

Это вот по-нашему, это вот по-русски! Всё!

— Вот с таким настроение и работаем сегодня весь съёмочный день! — гаркнул я, перекрикивая хохот актёров, техников, каскадёров и солдатиков внутренних войск. — А теперь завтрак привезли, садитесь жрать, пожалуйста.

Глава 21

Первую сцену 13-го эпизода начали снимать не раньше 10-и часов утра. Пока актёрам наложили грим, пока выставили свет, пока поругались с главным оператором, который предлагал диалог фарцовщика Паганини и вора в законе Кума снимать на живописном берегу речки Волковки. Я же настоял на том, что эта сцена должна быть снята во дворе неказистого почерневшего от времени деревянного дома, и первый кадр должен быть сделан через покосившийся забор, как будто Кум и Паганини уже за решёткой. И подумав пять минут, оператор Дмитрий Давыдович Месхиев согласился.

Актёр Станислав Чекан, исполнитель роли вора Кумарина, одетый в простенькую светло-серую рубаху с закатанными до локтя рукавами, а так же в широкие чёрные брюки, перед тем как сказать свою реплику, ловко разрубил колуном берёзовую чурку, стоящую на колоде. Камера медленно поехала вдоль забора, снимая общий план, а исполнитель роли фарцовщика Паганини, Владимир Высоцкий презрительно сплюнул в буйную растительность, которая в этом заброшенном доме торчала из всех углов. Кстати, Высоцкого-Паганини тоже одели в простенький отечественный костюмчик, так как для дублёра, который должен потом по сценарию ловко махать руками и ногами, второго яркого пиджака не нашлось.

— Что ж ты, младшой, перед братвой-то меня позоришь? — после небольшой паузы спросил вор Кумарин. — Уже все кому не лень по углам шушукаются, что у Кума брат — какой-то мутный барыга, что живёт не по понятиям, не по нашему воровскому закону.

Чекан-Кумарин прищурил один глаз и выразительно вогнал колун в большой и толстый пень, на котором обычно колют дрова.

— Я не барыга, старшой, а идейный боец за денежные знаки, — криво усмехнулся Высоцкий, когда камера захватила его поясной план. — И законы, какие бы они не были, презираю с детства. Живу своей жизнью, своим умом, и тебе, Кум, с твоей братвой жить не мешаю. Скажешь, мало я в прошлый раз за картину с Аничковым мостом башлей отвалил?

— Деньги-деньги, — пробормотал Кумарин, подойдя к своему киношному младшему брату. — Весь в мать пошёл, ха-ха. Как сейчас помню, что ей в голову взбредёт, потом не переубедить. Чё ты в самом деле ерепенишься? — Чекан подошёл к Высоцкому и потрепал его по волосам. — Я предлагаю вместе работать, завязывай ты с этой мурой, с этими американскими бумажками.

— Между прочим, за эту, так сказать, муру вышку дают! — вспылил Высоцкий-Паганини. — И ты это не хуже меня знаешь. Да я каждый день по краю хожу!

— А ты на меня голос не подымай, — рыкнул Станислав Чекан, который этого вора в законе играл просто гениально. — Ты мне лучше ответь, брат, кто ты по жизни?

— Я — человек божий, обшитый кожей, брат, — сказал Высоцкий, издав короткий хриплый смешок. — А бумажки эти американские мне нужны, чтобы мир посмотреть и себя показать. Скучно мне здесь, тесно, дышать нечем!

Последние слова актёр выкрикнул, словно находился на сцене театра на Таганке в роли Хлопуши. И я отметил про себя, что нужен будет второй дубль, так как имеет место некоторое переигрывание. Хотя в роли человека, который сознательно нарушает закон, Владимир Семёнович смотрелся более чем органично. Кстати, Глеб Жеглов тоже не очень-то был законопослушным сыщиком.

— Не понял, расшифруй, — улыбнулся Чекан-Кумарин.

— Париж хочу увидеть, Лондон, Рим, Нью-Йорк, — уже более спокойным голосом произнёс фарцовщик Паганини. — Хочу сходить на концерт Элвиса Пресли. А иначе, для чего я родился, если этот огромный мир так и пронесётся мимо меня?

— Кому ты там нужен? Запомни, брат, где родился, там и пригодился.

— Где мы с тобой родились, брат, там уж давно ничего нет. Всё истлело и бурьяном поросло, — прошипел Высоцкий и даже меня, закоренелого циника, проняло.

— Ладно, ха-ха, — грустно улыбнулся Чекан-Кумарин. — Ты у меня не барыга, ты у меня бродяга, ха-ха. Идём с братвой познакомлю. Ведь весь в мать пошёл, царствие ей небесное.

«А что, и без зоны большой и малой получилось хорошо, даже душевно», — подумал я и только сейчас заметил, как главный оператор смотрит не в глазок кинокамеры, а на меня.

— Стоп! Снято! — заорал я, очнувшись. — Извините, загляделся, задумался. Десять минут перерыв и пишем второй дубль. Давыдыч, второй дубль сделай с ручной камеры.

— А к нам претензии есть? — усмехнулся Станислав Чекан, положив руку на плечо Владимира Высоцкого, который был ниже его на целую голову.

— Когда у режиссёра слишком много претензий к актёрам, то значит, он не тех актёров на роли подобрал, не попал в типаж и в темперамент, — пробурчал я. — Молодцы! Сыграно гениально. Перекур! Но лучше выпить чаю.

Тем временем у съёмочной палатки, где полная женщина в белом фартуке, сотрудница какого-то комбината питания, разливала чай и раздавала пончики, наши гримёры, Лидия Сергеевна и ещё два приглашённых мастера с киностудии, а так же костюмер Галина Васильевна трудились не покладая рук. Так как банда вора Кумарина по сценарию состояла из восьми человек, и каждого нужно было одеть, обуть, подмазать, подкрасить, а кому-то приклеить усы и даже бороды. Кстати, все роли бандитов были розданы дзюдоистам Александра Массарского. А для самого бригадира группы каскадёров я самолично прописал небольшую роль бандита Сиплого, который должен был изобразить на камеру правую руку нашего главаря банды. Ведь широкое и нагловатое лицо Александра Самойловича иначе как бандитским назвать было нельзя.

— Этот Массарский — как есть бандит, — зашептал мне на ухо директор кинокартины дядя Йося Шурухт. — Двести рублей сверху потребовал, иначе его парни сегодня сниматься не будут. Соревнования у них там какие-то. Вымогатель.

— Плевать на деньги, — проворчал я, делая маленькие глотки горячего напитка, смутно напоминающего по вкусу чай. — Просто в следующий раз, сошлёшься на этот инцидент, и пропишешь в договоре штрафные санкции. Хотя, если по уму, то на киностудии должна быть своя каскадёрская группа.

— Зачем это? — возмутился дядя Йося.

— Затем, что без профессионалов на мировой уровень мы никогда не выйдем. Хороший эффектный трюк, погоня, взрывы, пожары и красивая постановочная драка дорогого стоят.

— А зачем нам на мировой уровень? Кому это надо? — снова зазудел Шурухт. — Допустим купит твой фильм Франция, допустим за валюту, ты-то с этого ничего не получишь, кроме почётной грамоты и интервью в «Советском экране». Нам в августе с концертами в Выборг надо поехать, а потом в Петрозаводск и в Кронштадт. Я уже договорился. Надо реальные деньги зарабатывать, пока есть возможность.

Слова дяди Йоси о том, что нам начхать на запад, меня на несколько секунд буквально повергли в шок. Хотя если вдуматься, то в чём-то мой дальний родственник был прав. В замкнутой системе, которая огорожена железным занавесом, без реальной конкуренции с лучшими кинокомпаниями мира не было никакого стимула для роста. Неудивительно, что в конце 80-х советский кинематограф просто рухнул в пропасть. Но лично мне в эту пропасть не хотелось.

— Значит так, дядя Йося, на мировой уровень надо, потому что надо. Давайте снимать второй дубль! Хватит чаи распивать! — заорал я, выплеснув остатки чайного напитка в кусты.

* * *

Единственная большая комната этого заброшенного деревянного дома, которую перед съёмками удалось расчистить от хлама и привести в божеский вид, сейчас напоминала самый настоящий воровской шалман. Огромная банка с мутным огуречным рассолом, выполнявшая роль самогонки, стояла посередине стола, на котором были раскиданы шкурки распотрошённой сухой рыбы, и в хаотичном порядке были расставлены гранёные стаканы. Кроме этого из закуски в кадр попадали: квашеная капуста, солёные грибы и огурцы. А загримированные под бандитов дзюдоисты, расположились кто где. Кто-то сидел за столом, обнимая размалёванных подруг, кто-то лежал на лавке, как человек, который употребив «зелье Бахуса», уже отправился в «царство Морфея». И тут по моей команде в комнату вошли вор в законе Кумарин и его младший брат фарцовщик Паганини.

— Это кого же в нашу гавань попутным ветром занесло? — буркнул вор Сиплый, которого очень правдоподобно исполнял бригадир каскадёров Александр Массарский. — Это что же у нас тут за морячок нарисовался? Чего молчишь? С тобой люди разговаривают.

— Морячок, не стукачок, — ухмыльнулся Высоцкий-Паганини. — Мир вашему дому.

— Сдаётся мне, что паренёк-то борзый? — снова возмутился киногерой Массарского. — Кто это, Кум?

— Остынь, Сиплый, это мой брательник, младшой, — Кумарин похлопал Паганини по плечу. — Картины ему наши приглянулись.

— А они мне может быть тоже приглянулись, — заворчал Сиплый, чем вызвал хихиканье остальных членов банды. — Я с детства уважаю разнообразные художественные образы.

— Особенно сейфы «Сан-Галли», — брякнул кто-то из бандитов и все кто был не очень пьян, громко заржали.

— Так может ты, и этот товар сам скинешь? — огрызнулся Паганини, которому надоело терпеть развязное поведение Сиплого. — Дай угадаю, не пройдёт и часа, как на Невском тебя примут под белы рученьки.

— Не понял? — вскочил с места Массарский-Сиплый. — Ты, барыга, мне, вору, что-то хочешь предъявить⁈

— Остынь, я сказал! — рявкнул Кумарин. — Ты сейфы вскрываешь, он товар толкает. В каждом конкретном ремесле своё мастерство требуется, свой навык. Мы все здесь делаем одно дело, поэтому нам делить нечего.

— Да, это же Паганини, свой пацан, мы с ним по малолетке чалились, — вступился за фарцовщика один из молодых членов банды. — Выпьешь?

— Почему бы и не выпить, в приличном обществе? — хмыкнул Высоцкий-Паганини и ему тут же налили в гранёный стакан мутного огуречного рассола.

Владимир Семёнович хитро покосился на присутствующих в хате дам, которым наша костюмерша такие груди подложила, что барышни из обычных «серых мышек» превратились в очень даже соблазнительных гражданок. Затем Высоцкий-Паганини выдохнул и в несколько больших глотков выпил полный стакан мутной киношной самогонки.

— Вот это по-нашему, — хохотнул Сиплый. — Закуси, — Массарский насадил на вилку солёный грибок и протянул его фарцовщику Паганини.

— После первой не закусываю, — просипел Владимир Семёнович. – Дайте лучше инструмент.

— Вот это правильно, — одобрительно улыбнулся вор Кумарин, в исполнении Станислава Чекана. — Спой, младшой, любимую отцовскую песню.

Одна из барышень сняла со стены и принесла будущему кумиру миллионов его же семиструнную гитару. После чего Высоцкий-Паганини поставил правую ногу на свободный табурет, гитару облокотил на колено, жахнул по струнам и зарычал:

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю…

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

«Плохо дело, — подумал я, — снимаем сцену без предварительной фонограммы, потом на монтаже замучаемся ловить синхрон. Наш будущий кумир миллионов ритм практически не держит, то играет чуть быстрее, то чуть-чуть медленнее. Вот ведь зараза, закрутился и забыл Высоцкого сводить в студию озвучания. Теперь придётся делать побольше перебивок и ещё больше потеть на монтаже».

Я коней напою, я куплет допою, — продолжил вдохновенно и кинематографично петь Высоцкий.

Хоть мгновенье ещё…

— Бух! — вдруг раздался громкий хлопок на улице, от которого затряслись стёкла в окнах, и все кто был в хате, разом вздрогнули и в то же самое мгновенье кто-то снаружи высоким женским голосом запричитал:

— Караууул! Убиваююют! Спаситеее!

— Стоп! Снято! — гаркнул я. — По ходу НАТОвский десант высадился. Всё, третья мировая началась.

— Спаситеее! — опять раздалось на улице, в подтверждении моих слов.

— И что нам теперь делать? — пролепетал главный оператор Дмитрий Месхиев.

— По ранее намеченному плану уходим огородами, — буркнул я и бросился на улицу, туда, где прозвучал звук выстрела, и слышались крики какой-то женщины.

* * *

Почти на полтора часа по воле нелепого происшествия меня выдернули из съёмочного процесса. Дело в том, что рядовой Шевчуков, однофамилиц нашего криворукого техника с киностудии, во время чистки автомата АК-46, произвёл непроизвольный выстрел боевым патроном, который неведомым образом оказался в патроннике. И этот кусок смертоносного свинца прошил насквозь алюминиевый бак с чайным напитком. А так как чай был довольно таки горячим, то его струя, попав на руку сотрудницы комбината питания, нанесла женщине ожог первой степени.

И всё бы ничего, покричали бы, выплатили бы компенсацию за моральный и материальный ущерб и продолжили бы работу, но через три дома от места съёмок проживал местный участковый милиционер, въедливый, принципиальный и не берущий взяток мужчина. Поэтому мне, старшему лейтенанту Яркову и рядовому Шевчукову пришлось давать показания, а дядя Йося Шурухт вынужден был обзванивать разных полезных знакомых, чтобы замять на корню нарождающееся уголовное дело.

Хорошо хоть за это время главный оператор сам доснял песню про «Коней привередливых» и сделал несколько перебивок, запечатлев на плёнку живописные физиономии участников банды Кумарина. А так же все актёры и члены съёмочной группы успели пообедать. Лично я, был голоден и зол.

— Товарищ старший лейтенант, — обиженно шипел я на Яркова, — я же вам русским языком сказал, что сначала оружие надо разобрать, а уже потом смазать и почистить.

— Виноват, товарищ режиссёр, — бухтел младший офицер, — не доглядел.

— Ты знаешь что? – буркнул я, окинув взглядом бойца, на лице которого не было ни тени раскаяния. — Прикажи рядовому Шевчукову, чтобы тот никуда из машины не выходил. Так глядишь, до вечера обойдёмся без приключений.

— Так точно, товарищ главный режиссёр, — козырнул Ярков и тут же рявкнул на подчинённого, — Шевчуков, равняйсь! Смирно! Шагом марш в кузов!

— Есть, — буркнул невысокий лопоухий боец, который только год назад окончил сельскую школу, после чего рысью посеменил в направлении служебного грузовика марки «Урал».

— Разрешите задать вопрос, товарищ режиссёр? — вновь как на параде вытянулся Ярков. — Когда будет сниматься наша сцена?

— Как только, так сразу, — проворчал я и, взяв в руки свой режиссёрский мегафон, заорал на всю съёмочную площадку, — товарищи техники, осветители, главный оператор и его ассистенты, а так же товарищи актёры! Всем приготовиться к съёмкам финального монолога вора Кумарина! Потом сразу же переходим к сцене ликвидации банды! Приём пищи закончить!

— А я думал, что на сегодня закончили? — удивился Дмитрий Месхиев, который дожёвывая бутерброд, вылез из нашей киношной палатки.

— Вот банду Кума ликвидируем, Давыдыч, тогда и закончим, — пробурчал я и снова повторил в режиссёрский громкоговоритель требование вернуться к работе.

И лишь после повторного объявления народ, который расселся словно на пикнике, на берегу мелководной речки Волковки, стал нехотя подтягиваться к дому, где стояли осветительные приборы разной величины. «Вроде дело замяли, — подумал я, — вроде можно расслабиться, почему же так не спокойно на душе? Неужели ещё что-нибудь может сегодня произойти?». И только эти неприятные мысли посетили мою голову, как навстречу выбежали три взволнованные актрисы: Нонна Новосядлова, а так же Анастасия и Марианна Вертинские.

— Ты только не ругайся и прошу, не волнуйся, — начала Нонна.

— Неужели кто-то умудрился утонуть в речке, где в самом глубоком месте воды по грудь? — заворчал я.

— Там мальчики выпили немного, совсем чуть-чуть, — продолжила Анастасия Вертинская.

— Все ведь уже подумали, что на сегодня съёмка закончена, — добавила Марианна Вертинская.

— Какие мальчики и что значит совсем по чуть-чуть? Сколько это в миллилитрах? — начал заводиться я.

— Лёва Прыгунов и Володя Высоцкий чуть-чуть побольше, остальные чуть-чуть поменьше, — пролепетала Нонна.

— Прыгунов — враг народа, у него же сегодня выходной! — рассвирепел я. — Какого лешего он тут ошивается? Где ваши мальчики залегли?

Актрисы указали в сторону небольших кустиков на берегу речушки, и я припустил в нужном направлении быстрее, чем девчонки успели своими огромными ресницами моргнуть. Двадцать метров я пролетел как спринтер перворазрядник. В груди клокотала праведная ненависть к неизвестным изобретателям алкоголя, а кулаки чесались так, что сводило скулы. И я даже не заметил, как откуда-то сбоку в мою руку вцепился Савелий Крамаров.

— Феллини, тут такое дело, — затараторил он. — Тут это, ерунда одна приключилась. Сам не понимаю, как такое вышло. Взяли у местной бабули слабенькой настоички. Я-то сам не пью, а они вот, сделали по глоточку.

— Дегустаторы хреновы, — рыкнул я, когда увидел, как на утоптанном пятачке лежали и смотрели стеклянным глазами в небо сразу три фигуры, две из которых принадлежали актёрам, а третья — дзюдоисту-дублёру, который должен был вместо фарцовщика Паганини исполнять опасные акробатические трюки.

— Красиво лежат, — высказался Леонид Быков, подойдя к этому месту вместе со Станиславом Чеканом. — Всё, съёмку надо переносить. Несчастный случай на производстве.

— А я, между прочим, сразу от настойки отказался, — пророкотал актёр Чекан, — запах у неё был какой-то странный. Ты на нас Феллини не обижайся, пока вас не было, мы тут для аппетита пару бутылочек вина на всех разлили. А парням мало показалось.

— Во-во, правильно Леонид Фёдорович сказал, это несчастный случай, — снова затараторил Крамаров, покосившись одним глазом на Быкова. — Съёмку надо на завтра переносить. Завтра всё будет в ажуре, век воли не видать.

— Твою ж дивизию, — тяжело вздохнул я. — Значится так, Высоцкий в хате свою «лебединую песню» уже спел. Поэтому сейчас там же снимаем монолог вора Кумарина, а лицо товарища Высоцкого подклеим на монтаже. А дальше я подумаю, кого и куда переносить.

— А с ними, что делать? — спросил Леонид Быков.

— У нас сегодня на площадке присутствует медицинская сестра, вот пусть она ребят нашатырочкой и полечит, — проворчал я и от нахлынувшей ярости, с лёта сочинил небольшой стишок, такое со мной иногда случалось:

Если в рот налить случайно непонятного вина,

Жизнь промчится незаметно от темна и до темна.

Затем я указал пальцем на лежачую на полянке троицу и тихо добавил:

— Твою ж дивизию, я так этого дела не оставлю.

Глава 22

— Я коней напою, я куплет допою, хоть немного еще постою на краю, — пророкотал авторитетный вор Кумарин, в исполнении Станислава Чекана, сидя в окружении загримированных под бандитов дзюдоистов-каскадёров и трёх актрис из массовки. — Хорошо гуляем, братва, душевно, — сказал он, встав из-за стола и выйдя на центр светлицы, то есть самой большой комнаты в избе, на которую главный оператор выставил киношный свет. — Тут некоторые пренебрежительно нас называют «джентльменами удачи», дескать вся наша жизнь — это украл, выпил, в тюрьму, украл, выпил, получил заточку в бок. Дескать живём мы не по уму, живём как-то не так.

— А ты, Кум, этих умников посади не перо, вот и весь сказ, — ляпнул вор Сиплый, чем вызвал одобрительный смех остальной братвы.

— Не в этом дело, Сиплый, — криво усмехнулся Чекан-Кумарин. — Правда в том, что всё это ложь! Мы с вами — свободные люди! Мы красиво живём, мы красиво гуляем! Мы берём, что хотим, и никто нам не указ!

— А как же быть с моральной точки зрения, в натуре? — спросил вор, который лежал на лавке.

Для этой роли я лично подобрал актёра из массовки, который чем-то неуловимо напоминал Евгения Леонова. Он был таким же невысоким, коренастым и чуть-чуть склонным к полноте.

— Опаньки, Доцент очнулся, — громко захохотал Кумарин, как и вся остальная братва. — Спокуха, профессура, работяг мы как раз и не касаемся. Тем более что можно взять с работяги кроме пары запасных носков?

— Ха-ха-ха! — ещё раз захохотала собравшаяся в хате банда.

— Да, мы абы кого не трогаем, — прорычал Чекан-Кумарин, когда затих взрыв гогота. — А вот кто по торговой части проворовался, или кто втихаря от государства дела всякие проворачивает, да тех сам Бог велел пощипать.

— Правильно! — раздались разрозненные выкрики.

— Да мы с вами — прямые потомки Емельки Пугачёва и Стеньки Разина! — продолжил Кумарин, крепко сжав правый кулак. — Мы с вами…

— Выстрел! — выкрикнул я и громко хлопнул в ладоши.

И Чекан-Кумарин резко пригнулся, а лежавший на лавке вор по кличке Доцент грохнулся на пол. Повыскакивали из-за стола и остальные бандиты, а девчонки дружно и звонко завизжали, добавив своими голосами паники и нервозности.

— Граждане бандиты! Ваша «малина» окружена, поэтому предлагаю сдаться по-хорошему! — заорал я, находясь за спиной кинооператора, чтобы потом на монтаже в этом фрагменте подложить голос подполковника Петренко.

Тем временем Кумарин, так же согнувшись в три погибели, подкрался к окну и выглянул на улицу.

— Обложили легавые, черти, — пророкотал он.

— Кто-то сдал, Кум! — рявкнул вор Сиплый.

— Граждане бандиты, ещё раз предлагаю сдаться! — крикнул я.

— Потом-потом разберемся, кто из нас крыса, — прошипел Кумарин. — Доцент, а угости ка наших непрошеных гостей свинцом. У тебя справка из психушки, с тебя спрос невелик.

— А мы как? — спросил, тоже подбежав к окну Массарский-Сиплый.

— Уходим через лаз в подполе, и в рассыпную, — прошептал Чекан-Кумарин.

— Стоп! Снято! — захлопал я в ладоши. — Отличный дубль, молодцы! Первые два в принципе тоже были хороши. Перерыв 15 минут.

— Как перерыв? — удивился Станислав Чекан, моментально выйдя из образа вора в законе. — Володя Высоцкий в ауте, как мы дальше продолжим работать? У нас ведь дальше по сценарию драка.

— Давыдыч, ответь, пожалуйста, а то у меня скоро голос охрипнет, — буркнул я, углубившись в сценарий.

— Станислав Юлианович, — забубнил главный оператор, — на общем плане всё рано за Высоцкого будет драться другой человек, а на крупных планах мы Владимира Семёновича подснимем, когда тот придёт в себя. Прав, Феллини, нечего сопли жевать. Собрались, сняли, разошлись.

— Золотые слова, — поддакнул я, уже прикидывая, как мне убрать из дальнейшего сценария фарцовщика Паганини.

Обычно от тех персонажей, которых играют актёры с непростым характером, да ещё подверженные алкогольной зависимости, режиссёры со сценаристами избавляются просто — они их либо убивают, либо сокращают роль по самое не балуй. Вот и я не стал выдумывать велосипед, и как мне было не жаль, решил фарцовщика Паганини при задержании банды банально застрелить. Тем более концовку детектива, из-за перебора хронометража, всё равно пришлось бы переписывать.

«Ничего-ничего, в следующий раз будет Владимиру Семёновичу наука, — подумал я, выходя из избы. — А ведь сейчас бегать и драться за Паганини придётся мне, ведь дублёр тоже в обмороке. Всё сам, всё сам».

— Высоцкий уже открыл глаза, и уже немного соображает, — сообщила мне Нонна, когда увидела, как я отчаянно перечёркиваю сценарий.

— Передай ему мои поздравления, — пробурчал я.

— Хочешь сократить его роль? — догадалась моя ненаглядная актриса.

— Хочу, чтобы миллионы советских людей зарыдали перед экраном, когда фарцовщика Паганини застрелят на глазах старшего брата, вора Кумарина.

— Ты — жестокий человек, — внезапно обиделась на меня Нонна Новосядлова.

— Нонночка, я — режиссёр, поэтому не имею права быть добреньким, потому что отвечаю за успех всего фильма в целом. Да и потом, если на киностудию начнут писать со всей страны: «За что убили Паганини? Простите его, ведь он такой хороший». То героя можно и воскресить, — я подмигнул своей любимой актрисе.

— Как это? — пролепетала она.

— Да очень просто, — захохотал я и, приобняв девушку, пропел:

А врач потом всё цокал языком

И, удивляясь, пули удалял.

В бреду ж актёр беседовал тайком

С тем сценаристом, который не стрелял.

* * *

Для съёмки большой сцены задержания банды вора Кумарина, мы решили задействовать всё оборудование, которое было под рукой. Какие-то ракурсы решено было сделать с тележки, катающейся по рельсам. Кое-что лучше было запечатлеть сверху, сто стрелы киносъёмочного крана. Особенно те динамичные эпизоды, где я должен был драться вместо фарцовщика Паганини, чтобы в кинотеатре никто не догадался, кто так бодро машет ногами. Но основной материал всё равно снимался с ручной кинокамеры «Конвас-автомат». Такая манера съёмки создавала непередаваемый эффект присутствия, как будто зритель сам участник нашей киношной потасовки.

— Брать живём! — скомандовал подполковник Петренко, пробежав вдоль забора, за которым залегли бойцы внутренних войск. — Стрелять поверх голов! Мне эти гаврики живыми нужны! — рявкнул актёр Леонид Быков, потрясая пистолетом Стечкина, зажатым в правой руке. — Граждане бандиты, предлагаю сдаться по-хорошему! — тут же добавил он уже в рупор, который держал левой рукой.

Но вместо добровольной сдачи из крайнего окна с громким треском вылетели стёкла, и высунулось дуло обреза двустволки.

— Закуси свинцом, гражданин начальничек! — выкрикнули из дома, и тут же один за другим грохнуло два выстрела.

В ответ солдатки, держа автоматы немного вверх, принялись короткими очередями обстреливать, засевших за бревенчатыми стенами бандитов. И тут я резко махнул рукой, и стрельба прекратилась, а подполковник Петренко снова закричал в рупор:

— Выходить с поднятыми руками! Оружие складывать на землю! Иначе, граждане бандиты, приказ: «стрелять поверх голов», я могу и отменить!

— Гражданин начальничек, а можно полчаса на подумать⁈ — выкрикнул вор по кличке Доцент, который и стрелял из обреза.

— Даю тридцать секунд на раздумье, и открываем огонь на поражение! — ответил товарищ подполковник также в рупор.

— Стоп, снято! — скомандовал я. — Давыдыч, меняй плёнку, теперь сцена за домом в огороде.

— Дубль бы сделать, — заканючил главный оператор.

— Потом-потом, всё потом, — завёлся я, войдя рабочий раж. — Сначала всю «боёвку» отснимем целиком.

Огород этого дома, предназначенного под снос, для съёмки боевой сцены подходил просто идеально. Во-первых, в мягкую землю, которую годами обрабатывали заботливые руки хозяев, было приятно падать. А во-вторых, по сценарию бандиты должны были выскакивать из подземного лаза, а в огороде, словно по заказу сохранилась старая овощная яма. И теперь она оказалась очень даже кстати.

— Ты смотри что творят? — прошептал лейтенант Слава Волков, когда заметил, как из старой овощной ямы выскакивают бандиты и крадучись, бегут в их направлении.

В этой сцене он, а так же старший лейтенант Казанцев, капитан Ларин и «следачка» Анастасия Абдулова, располагались около милицейского микроавтобуса, который перекрывал дорогу в сторону Купчинского кладбища.

— Настя, останься в автобусе, — шикнул капитан Андрей Ларин, роль которого исполнял Александр Пороховщиков.

После чего он громко выкрикнул: «Стой! Стрелять буду!», и бросился навстречу бандитам. А следом вдруг рванул лейтенант Волков, в исполнении актёра комедийного жанра Евгения Стеблова.

— Куда? — растерялся старший лейтенант Володя Казанцев, который за товарищами не побежал. — Они же и так сюда шли! Настя, в автобус! — прорычал он на Анастасию Абдулову, которая с первого раза не поняла, что здесь не прокурорский кабинет и в микроавтобус не спряталась.

А далее я, главный оператор и другие члены съёмочной группы стали свидетелями первой нормальной рукопашной сцены в советском кино. Лично для меня таковые стали появляться лишь после кинофильма «В зоне особого внимания», который вышел на экраны в 1978 году. Потом уже были «Пираты 20-го века» и «Ответный ход», а до тех пор наши киношные потасовки можно было смело назвать пьяной толкотней около ликероводочного магазина. Кстати, Дмитрий Месхиев снимал эту сцену с рук, я же прыгал за его широкой спиной и как мог, руководил процессом.

Сначала первый каскадёр-бандит вытащил из голенища нож с выкидным лезвием и встретил капитана Ларина двумя резкими отмашками из стороны в сторону, с помощью которых он попытался зацепить милиционера.

— Блок! — рявкнул я, подсказывая из-за спины кинооператора.

— Ха! — выкрикнул актёр Пороховщиков и очень сильно левым кулаком пробил по запястью киношного преступника.

И тут же последовал правый хук в челюсть, который наш Андрей Ларин провёл на очень хорошем профессиональном уровне. И только прекрасная реакция каскадёр, вовремя рухнувшего на землю, спасла его от чувствительного повреждения.

— Не спим! Второй, давай-давай! — скомандовал я, подгоняя следующего бандита-каскадёра.

— Зашибу! — заорал тот и с разбега начал размашисто молотить то с левой, то с правой руки.

Пороховщиков-Ларин отлично один раз уклонился, второй раз сделал шаг назад, а третий удар принял удар на блок, а потом, резко выкинув правую ногу вперёд, пробил нападавшего преступника в живот. И этот подставной бандит вовремя сложился пополам, избежав сильного ушиба.

И вдруг третий бандит-каскадёр, немного заигравшись, уже без моей команды сам атаковал Ларина ножом, ударив им сверху. Правда, лезвие этого холодного оружия мы заранее выполнили из плотного картона, обклеенного фольгой. Но тычок, сделанный без предупреждения, даже таким ненастоящим оружием мог дорого обойтись Пороховщикову. Однако наш актёр, имея прекрасную спортивную подготовку, не подкачал и, не растерявшись, вовремя поймав каскадёра на бедро, кинул его тело на мягкую землю бывшего огорода. «Не зря потели в спортзале», — усмехнулся я и тут же выдал новую команду:

— Стеблов, пошёл!

— Андрюха, держись! — заголосил Евгений Стеблов и, разбежавшись, прыгнул ногами вперёд.

Выглядело это со стороны, словно ученик десятого класса, который как мог до последнего избегал уроков физкультуры, наконец-то пришёл сдавать зачёт по прыжкам в длину. Но с учётом последующего монтажа рывок Стеблова был вполне достоверен.

— Давыдыч, сними дубль чуть со спины и общим планом! — крикнул я то, что главный оператор прекрасно знал и без моих подсказок.

Затем на площадку подтащили подкидной гимнастический мостик, я быстро накинул на себя такие же пиджак и брюки, в которых сегодня щеголял лейтенант Волков, и, подумав, что этот трюк надо сделать сразу же несколько дублей, рванул к мостику. Тем временем на то, как главный режиссёр детектива прыгает, стянулись посмотреть не только наши киношники, но и бойцы внутренних войск. Может быть, поэтому я, вместо того, чтобы выполнить удар двумя ногами в прыжке как на репетиции в спортзале, чуть-чуть быстрее разогнался и чуть-чуть сильнее оттолкнулся. И уже в полёте, который длился какие-то доли секунды, понял, что сейчас моя пятка пробьёт не в плечо каскадёру, а в его совсем не казённую скулу.

— Ёёёё! — выкрикнул я, вместо «кия», так как хотел закричать: «Ё-моё! Поберегись!».

Но и тут мне повезло, дзюдоист-каскадёр успел вовремя вжать голову в плечи и красиво отлететь от этого удара на спину. И раздавшиеся аплодисменты, которые я услышал, лёжа на бывших огородных грядках, были тому подтверждением. Ну а в следующем кадре, вместо меня бодро вскочил с земли и встал в бойцовскую стойку уже сам Евгений Стеблов.

— Красава, Славка, — хохотнул капитан Ларин, встав в такую же стойку рядом.

— Вечно ты в драку ввяжешься, а мне потом разгребать, — пискнул лейтенант Волков.

— Лежать, я сказал, а то буду стрелять! — прорычал Пороховщиков-Ларин на четверых поверженных бандитов.

* * *

Для съёмки второй постановочной киношной драки вся съёмочная группа переместилась на берег мелководной и извилистой речки Волковки. Это потом, спустя годы, русло этой речушки будет выравнено, а сейчас она имела семь загибов на версту. Вот около одного из живописных загибов вора по кличке Сиплый и нагнал старший лейтенант Казанова.

— Стоять, руки за голову, — скомандовал Видов-Казанцев.

— Товарищ милиционер, ошибочка вышла, — «включил дурака» бригадир каскадёров Александр Массарский, который играл Сиплого. — На рыбалку я шёл, — забубнил вор, медленно поворачиваясь к своему преследователю. — А тут какая-то стрельба, вот я испугался и побежал.

— В отделении разберёмся, что ты за рыболов-спортсмен такой, без удочки, — усмехнулся Казанова.

И в этот момент Сиплый правой рукой резко ударил по запястью милиционера и выбил пистолет. И буквально в ту же секунду наш бригадир каскадёров выбросил сначала левый хук, а затем провёл и правый боковой в голову. Однако актёр Видов дважды ловко нырнул под эти удары, так как эту сцену в спортзале репетировали ни один раз. Но после такого резвого начала противники вдруг застыли на месте.

— Бей с разворота! — заорал я, видя этот обидный затык.

— У меня этот удар плохо получается, — пожаловался Олег Видов.

— Чёрт! — рявкнул я.

— Пишем второй дубль? — спросил главный оператор.

— Никаких вторых дублей! — психанул я, — нам вторые дубли делать некогда. Меняй точку съёмки, товарищ оператор. Давай свою водолазку, Казанова. И принесите мне парик! У меня волосы другой масти.

«Кстати, а ведь это идея! — вдруг осенило меня, пока я напяливал водолазку Олега Видова, а гримёрша Лидия Сергеевна приклеивала мне другие волосы. — Если поединок агента КГБ под прикрытием и фарцовщика Паганини у меня из дальнейшего сценария вычёркивается, в виду ненадёжности товарища Высоцкого, то можно же снять погоню оперов за шпионом западных спецслужб. И я даже знаю, кто мне сыграет этого прыгучего и шустрого паренька! Я сам! А что? Эффектный может получиться эпизод. Ленинградский „Летний сад“, лучи солнца пробиваются сквозь листву деревьев, я убегаю, а меня догоняют Волков, Ларин и Казанова. А затем финальная драка, один шпион против трёх советских ментов, они ведь втроём одного не боятся. Красотища».

— Мы сегодня снимать-то ещё будем? — проворчал Дмитрий Месхиев, видя, как я застыл и смотрю куда-то в пустоту.

— Всё, работаем, — хлопнул я два раза в ладоши. — Камера! Мотор! Начали!

* * *

В понедельник 27-го июля ближе к вечеру я собрал в своём рабочем кабинете почти всех основных актёров детектива «Тайны следствия. Возвращение Святого Луки». На повестке дня стоял один главный вопрос, а именно денежный. «Восемнадцать человек, — пробубнил я про себя, окинув взглядом собравшийся творческий коллектив. — Отличная цифра, которая прекрасно делится на три».

— А мы сегодня смотреть кино будем? — поинтересовался неунывающий Савелий Крамаров. — Как-никак 16 эпизодов сбацали.

— Обязательно, сейчас поговорим и пойдём в просмотровый кинозал, — кивнул я.

— А сколько ещё осталось доснять? — спросил Станислав Чекан.

— Осталось два эпизода и два съёмочных дня, — я всем актёрам показал два пальца на правой руке. — Завтра и послезавтра.

— Лихо, — хмыкнул Евгений Леонов. — Очень лихо. В таком темпе можно и по несколько картин за год снимать. Ха-ха.

— Придёт время, и телесериалы будут производиться именно в таком темпе, — поддакнул я. — Итак, товарищи актёры, на повестке нашего сегодняшнего собрания стоит один серьёзнейший вопрос! — мне пришлось повысить голос, так как творческая интеллигенция вдруг загалдела, обсуждая светлое будущее, когда актёрской работы станет выше крыши.

— И когда такое время придёт? — пророкотал Владимир Высоцкий.

— Жаль только — жить в эту пору прекрасную, уж не придется — ни мне, ни тебе, — пискнул своим необычайным высоким голосом Евгений Стеблов, чем вызвал немного нервный, но одобрительный хохот.

— Спокойно, товарищи, всему своё время! — выкрикнул я. — Давайте вернёмся в день сегодняшний. И давайте поговорим о хлебе насущном, то есть о деньгах.

Услышав волшебное слово «деньги» народ моментально затих. Лишь дядя Йося Шурухт, директор нашей кинокартины, неодобрительно крякнул. Ещё бы, ему моё предложение сразу не понравилось. Но так как его навязчивая идея — поехать с гастролями по деревням и весям, без меня была не исполнима, то дяде Йосе пришлось пойти на определённые уступки.

— С этого места поподробней, — попросил Георгий Штиль.

— Ни для кого не секрет, что обычное среднестатистическое советское кино снимется минимум три месяца, — сказал я в полной тишине. — Мы этот тернистый путь прошли за 19 дней. Следовательно, то, что вы получите в кассе, будет не совсем то, что вы заслуживаете в реальности. Ибо официальная ставка актёра высшей категории в съёмочный период всего 400 рублей в месяц.

— Кхе-кхе, — прокашлялся дядя Йося, намекая, что большинство наших актёров подписали договор как первая категория, то есть они отработали на картине за ставку в 250 рублей в месяц.

— Поэтому, по предложению товарища Шурухта, — торжественно объявил я, указав рукой на скрючившегося и недовольного скрягу, — появилась идея устроить серию творческих встреч в Кронштадте, в Выборге и в Петрозаводске.

— А что от нас требуется? Ха-ха! — хохотнул Крамаров.

— Во-первых, от вас потребуется соблюдение сухого закона на время гастролей, так как провести три концерта в день — дело не шуточное, — ответил я. — Во-вторых, от каждого нужен будет номер художественной самодеятельности: песня, пляска, басня, актёрская байка. График гастролей, которые будут проходить по воскресеньям, сверстаем таким способом, чтобы каждый актёр побывал в двух городах.

— И что нам это принесёт? — спросил самый деловой Лев Прыгунов.

— По 300 рублей на брата за одну поездку, — ответил вместо меня дядя Йося. — Если, конечно, зал в 600 человек заполнится под завязку трижды за день.

— Не буду скрывать! — мне вновь пришлось выкрикнуть, так как актёры зашумели ещё сильнее, чем в первый раз. — Проще было бы поехать на гастроли меньшим составом, так и мороки поменьше, и денег побольше. Но я просто не имею права не отблагодарить вас за съёмки в детективе. А теперь пошли в кинозал!

— Не зря я с тобой связался, — шепнул мне Евгений Леонов, когда народ стал выходить из кабинета.

— Феллини, можно тебя на три слова? — пробурчал Владимир Высоцкий.

— Давай на два с половиной и в кинозал, — хмыкнул я. — Мне ещё к завтрашним съёмкам нужно подготовиться.

— Ладно, буду краток, — пробубнил будущий кумир миллионов. — Не убивай моего Паганини. В первоначальном сценарии он же оставался жив.

На этих словах меня под руку взяла Нонна Новосядлова, с другой стороны подошли сёстры Вертинские, а с третьей на меня насели Крамаров, Прыгунов и Видов. «Спелись, — догадался я, — сейчас начнут процесс коллективного уламывания вредного режиссёра. Как будто я сам вливал непонятную бурду в горло будущего опального поэта, актёра и бунтаря. Странно, что Пороховщиков и Стеблов за товарища не просят. А ведь Александр Пороховщиков лет через шесть станет партнёром Высоцкого в театре на Таганке и будет выходить с ним на одну сцену».

— Ты же сам говорил, что героя можно и воскресить, — защебетала Нонна.

— Володя тебя больше не подведёт, — тут же добавили Анастасия и Марианна.

— Это самое, несчастный случай на производстве, каждый может оступиться, — поддакнул Савелий Крамаров.

— Несчастные случаи на производстве обычно происходят при сознательном злостном нарушении правил техники безопасности, — проворчал я. — Поэтому Паганини воскреснет только при одном условии: если зрители завалят киностудию письмами и соответствующими просьбами. А тебе, Владимир Семёнович, я хочу сказать откровенно и прямо при всех: «Когда актёр подводит огромный коллектив своих товарищей по ремеслу, то это чем-то с родни предательству и удару ножом в спину. Подумай об этом на досуге». Всё, пошли в кино.

* * *

«Сейчас у меня имеется 64 минуты смонтированного в черновом варианте материала, — думал я, сидя в тёмном просмотровом зале киностудии, пока почти вся съёмочная группа смотрела этот львиный фрагмент будущего детектива. — Добавляем 2 минуты на конечные титры, которые на киношном языке называются „портянкой“, и остаётся 14 минут на два финальных эпизода. С одной стороны много, а с другой: 9 минут уйдёт на погоню за шпионом западных спецслужб, и за оставшиеся 5 минут сыщики подполковника Петренко наконец-то скрутят преступника, который украл картину из музея, и в стилистике Шерлока Холмса раскроют для зрителя все детали этого запутанного дела. Поэтому 14 минут на финал в самый раз».

— Правда, что Володя замечательную песню написал? — прошептала Нонна, которая сидела на первом ряду справа от меня, когда Высоцкий запел «коней привередливых».

— А кто ему на нашей кухне первый куплет, который и вошёл в фильм, набросал вчерне? — так же шёпотом парировал я.

— Да помолчите вы, — проворчал на нас Евгений Леонов, сидевший слева от меня, — дайте кино посмотреть.

— А правда, что наш Шура Пороховщиков здорово дерётся? — вновь поддела меня Нонна, когда на экране замелькал эпизод задержания банды Кумарина.

— Иначе я бы его на эту роль не пригласил, — буркнул я и улыбнулся, увидев, как я вместо Евгения Стеблова бью в прыжке двумя ногами вперёд. — А так может ваш Шура?

— Запросто, — буркнула актриса, которая была недовольна тем, что затея, уговорить меня вернуть Высоцкого в фильм, провалилась.

— Да не мешайте вы смотреть, — тут же заворчал Евгений Леонов, — интересно же.

— Правда, что Олежка Видов — красавчик? — снова зашептала она.

— Красота для мужчины не главное, — хмыкнул я и вспомнил, как махал вместо Видова ногами в этой сцене, которая сейчас разыгралась на экране ленфильмовского кинозала:

— Стоять, руки за голову, — скомандовал Видов-Казанцев, нагнав вора Сиплого на берегу маленькой речушки.

— Товарищ милиционер, ошибочка вышла, — «включил дурака» Сиплый, — шёл на рыбалку, тут какая-то стрельба, вот я и испугался, и побежал.

— В отделении разберёмся, что ты за рыболов-спортсмен такой, без удочки, — усмехнулся Казанова, но в следующее мгновенье вор ловко выбил пистолет из рук милиционера и провёл два боксёрских хука в голову.

Однако от обоих боковых ударов Казанова так же по-боксёрски уклонился и уже с другого ракурса моментально выполнил шикарную «вертушку», которой сбил Сиплого с ног.

— Ха! — выкрикнул вор и рывком эффектно вскочил на ноги.

— Ша! — гаркнул старший лейтенант Казанцев, проведя правый прямой в голову.

И теперь пришло время полетать и товарищу милиционеру. Ведь каскадёр-дзюдоист Александр Массарский, игравший гражданина вора, уклонившись от удара, легко бросил Олега Видова через бедро. Но на этом поединок не закончился. Так как в следующем кадре, снятым камерой сверху, я, загримированный под Видова, который в реальности больно ударился, падая на землю, ловко приземлился на ноги. Что-то подобное я видел в фильме «Непобедимый» 1983 года, где все боевые сцены были выполнены на очень высоком уровне.

Однако приземлившись на ноги, Володя Казанцев оказался развёрнутым спиной к своему не менее опытному противнику. И тот, не теряя ни секунды, провёл более чем логичный удушающий захват, обхватив рукой шею нашего Казановы.

— Ыыыы, — засипел старший лейтенант на «крупняке», то есть на крупном плане.

Но вдруг, откуда не возьмись, на зелёный берег этой маленькой речушки выбежала «следачка» из прокуратуры, в исполнении Нонны Новосядловой, и здоровенным дрыном шарахнула вора Сиплого по затылку. Естественно этот удар мы сняли таким ракурсом, чтобы дрын переломился не о голову каскадёра, а в непосредственной близости перед объективом кинокамеры. В реальности Нонна подпиленной палкой рубанула об ствол дерева, растущего поблизости. Поэтому на следующем кадре вор Сиплый рухнул на землю, живым и невредимым. А недодушенный Казанова, хватая ртом воздух, пробормотал небольшое четверостишье:

Я помню чудное мгновенье,

Как гений чистой красоты

Одним ударом по затылку

«Жигану» сделала кранты.

— Да я его даже и пальцем не тронула, — захихикала самая красивая «следачка» в СССР.

Кстати, захихикали и зрители в кинозале. И вообще практически весь показ будущего детектива периодически прерывался то взрывным, то раскатистым, то тихим, словно шелест листвы, хохотом. Вот и над следующей сценой, когда действие перенеслось вновь к сеням деревянного дома, народ дружно загоготал. Так как из дверей этой воровской хибары бойцы внутренних войск за руки и за ноги вынесли бандита по кличке Доцент.

— Я — Доцент, у меня и справка имеется! — орал этот пухленький актёр из массовки.

— Очень интересно, и из какого вы ВУЗа? — полюбопытствовал подполковник Петренко.

— Естественно из психического, ха-ха-ха! — разразился ненормальным хохотом актёр. — Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк!

— Ясно, временное помутнение рассудка, — буркнул Быков-Петренко. — Выноси следующего, — махнул он рукой.

Однако следующим из дверей выскочил солдатик, который, быстро засеменив ногами, запнулся о стоявший во дворе дома чурбак и грохнулся на траву. И тут же дверь ещё раз резко распахнулась, и из неё буквально вылетел и распластался на земле второй боец внутренних войск. И лишь потом из дома вывели главаря банды, вора Кумарина, руки которого за спиной уже были скованны наручниками. Но кроме того высокого и статного актёра Станислава Чекана в направлении машины силой вели два самых мускулистых бойца из тех, кто принимал участие в съёмках.

— А вот и старый знакомый, — криво усмехнулся подполковник Петренко. — Ну что гражданин Кум, поехали?

— Куда ещё? — пророкотал Чекан-Кумарин.

— К куме на блины, куда же ещё? — хмыкнул Быков-Петренко. — Увести.

И тут на экране появился фарцовщик Паганини, который, прижимаясь к стене дома, выглядывал из-за угла на то, как крутят его товарищей. Как Высоцкий-Паганини вылез из окна, как ему удалось остаться незамеченным при задержании остальных членов банды? Моё киноповествование умалчивало. Тем более на момент съёмок Владимир Семёнович мог уверенно стоять на ногах лишь тогда, когда держался за что-то крепкое и неподвижное. Хорошо хоть способность произносить членораздельные звуки к актёру вернулась, за то время пока я снимал боевые сцены в других локациях.

— Братуха, держись! — заорал он хриплым голосом.

И уже на следующем плане, который снимался сверху с киношного крана, Паганини в моём исполнении, сделал резкий кувырок во двор дома и, оказавшись между двух солдатиков, сначала залепил ногой с разворота одному гвардейцу, а затем примерно такой же «вертушкой» вырубил и второго бойца.

— Хааа! — на крупном плане рявкнул актёр Владимир Высоцкий, которого снизу поддерживал Савелий Крамаров.

— Брат, уходи! Уходи, брат! — зарычал вор Кумарин, пытаясь сбросить с себя двух, державших его бойцов.

— Держись, братуха! — заголосил Высоцкий-Паганини на том же «крупняке».

И вновь с верхней камеры, уже в моём исполнении, Паганини перекинул через себя бойца, который попытался ударить его в голову прикладом автомата Калашникова. А потом провёл шикарный йоко-гери, то бишь боковой удар пяткой в грудь, и вырубил ещё одного воина советской армии.

— Уходи, дурак, уходи! — опять закричал Кумарин.

— Брать живьём, не стрелять! — скомандовал подполковник Петренко, когда заметил, что фарцовщик Паганини так ловок, что вполне может улизнуть чужими огородами.

Однако в этот момент реальный лейтенант внутренних войск Ярков, уже шарахнул по беглецу из «Макарова» холостыми патронами. А дальше и играть ничего не пришлось. Владимира Высоцкого просто перестали держать и страховать, и актёр самой что ни на есть пьяной, шатающейся походкой, сделал несколько шагов вперёд и как подкошенный рухнул на землю.

— Ненавижу, суки! Ненавижу! — запричитал вор Кумарин, которого всё так же держали двое самых крепких бойцов.

— Ты что сделал, лейтенант? Я же приказал не стрелять, — прорычал подполковник Петренко.

— Виноват, хотел напугать, бил поверх головы, — промямлил Ярков.

— Снайпер, твою дивизию, — отмахнулся Быков-Петренко.

И вдруг на этом месте плёнка в кинопроекторе порвалась, и на экране образовалось лишь одно белое пятно света. А съёмочная группа, которая сидела в зале, вспомнив свою хулиганскую пионерскую юность, начала свистеть и требовать продолжения фильма.

— Товарищи, ведите себя интеллигентно, — обратился я к своим коллегам. — Сейчас всё подклеим, и будет вам продолжение.

— За что деньги плачены? — выкрикнул кто-то с задних рядов.

— Ну-ка, цыц, я сказал! — гаркнул я. — Сейчас выведу!

Глава 23

«Скоро только кошки родятся», — пришло мне в голову изречение великого комбинатора, пока киномеханик подклеивал плёнку, а съёмочная группа в зале невольно зашумела и зашушукалась, обсуждая увиденный материал. Я покосился на актрису Ирину Губанову, которая сидела на втором ряду, и вспомнил наш недавний разговор по поводу того, что роль криминалиста её категорически не устраивает.

– У всех есть хорошие и вкусные эпизоды, а у меня нет! — прокричала она, застав в монтажном кабинете меня одного. Мне всё-таки удалось научить Раису Кондратовну и её ассистентку Лизочку выходить курить в коридор.

— Могу вставить постельную сцену с Казановой, — буркнул я. — Однако я тебе гарантирую, что её потом заставят вырезать. Зато лет так через цать, будет что в телевизионном ток-шоу вспомнить.

— Ты мне тут не шути, а то я тебе не шучу, — прошипела актриса.

— Хорошо, сцена в душевой комнате, — прошипел в ответ и я. — Струи воды, обнажённая спина и вдруг раздаётся телефонный звонок с работы. И ты, закутанная в коротенькое полотенце, бросаешься к телефонному аппарату. Могут не вырезать. Ибо наш советский человек по первому звонку всегда должен быть на рабочем посту, даже среди ночи. И даже из постели с любимым человеком.

— Ну, допустим, — улыбнулась Ирина Губанова. — По какому поводу звонок?

— Из морга сбежал труп покойника со смертельным огнестрельным ранением в голову, — пробормотал я первое, что пришло в голову, немного позабыв, что с некоторыми женщинами иногда лучше не шутить.

— Ха! Ха! Ха! — зло выпалила актриса. — Очень смешно! Ты учти, Феллини, если не напишешь для меня хороший эпизод, то я твоей Ноннке всё расскажу о том, что между нами было.

— Так не было же ничего? — пролепетал я.

— Посмотрим, — рыкнула она и, выйдя из кабинета, громко хлопнула дверью.

— Ты, первый троллейбус, по улице мчи, верши по бульварам круженье, — прошипел я немного переделанную строчку из песни Булата Окуджавы, впихнув в неё название фильма «Первый троллейбус», в котором снялась актриса Ирина Губанова.

Вот и сейчас в просмотровом кинозале я словил злой и недовольный взгляд главной героини этого злосчастного «Первого троллейбуса». Наконец погасили свет, зашумел кинопроектор и на экране снова возник Леонид Быков в роли подполковника Петренко.

— Ты что сделал, лейтенант? Я же приказал не стрелять, — рыкнул он на командира взвода бойцов.

— Виноват, хотел напугать, бил поверх головы, — промямлил реальный лейтенант Ярков.

— Снайпер, твою дивизию, — отмахнулся Быков-Петренко и, увидев, как по дороге ведут остальных членов банды, скомандовал, — пакуйте этих гавриков в кузов. В отделении разберемся, кто есть кто.

— Товарищ подполковник, Юрий Саныч, — произнёс Володя Казанцев, выйдя из дверей отвоёванного у бандитов дома, — там, в хате, картины, золото и меха из квартиры на Невском. Взяли, можно сказать, с поличным.

— Что и требовалось доказать, — криво усмехнулся наш киношный подполковник, а когда на общем плане к нему подошли Ларин, Казанцев, Волков и следователь прокуратуры Анастасия Абдулова, он добавил, — если завтра государству вернём «Святого Луку», то премии и внеочередные отпуска я вам гарантирую.

— Звёздочку бы ещё одну на погоны, — пискнул Волков, в исполнении актёра Стеблова.

— Кхе, — кашлянул Быков-Петренко и буркнул, — посмотрим.

«Посмотрим», — подумал и я, когда на экране начался 14-й эпизод, который изначально должен был выглядеть, как типичное шпионское кино, но недавний разговор с Ириной Губановой спутал все мои карты.

Поэтому сразу после панорамы Невского проспекта в том месте, где располагалась гостиница «Европейская», к жёлтому автомобилю марки ГАЗ-М-21 с чёрными шашечками на боку кроме англичанина Питера Баткина устремилась и криминалист широкого профиля Ольга Матвеева. Роль иностранца замечательно играл Игорь Дмитриев, который сегодня ни на собрание, ни на просмотр не пришёл, так как уже снимался в другом городе и в другом кино.

— Товарищ! Товарищ! — затараторила Губанова-Матвеева, одетая заботливыми руками костюмера в элегантный коротенький, чуть выше колена, летний плащ с поясом. — Товарищ, я очень опаздываю в аэропорт. — Девушка показала чемоданчик в руках. — Уступите мне, пожалуйста, машину. Я вижу, что вы не очень спешите.

— Гражданочка, оставьте в покое интуриста, — заворчал шофёр, высунувшись с переднего сиденья жёлтого такси, впрочем, на чёрно-белой плёнке машина выглядела светло-серой.

— Ты что ли интурист? — как базарная хабалка рявкнула Ольга Матвеева. — Давно на себя в зеркало-то смотрел, Калуга?

— Я есть интурист, сеньорита, — улыбнулся Питер Баткин. — Мне как раз ехать в аэропорт.

— Двоих везти не положено, — заворчал таксист, который наверняка был внештатным сотрудником КГБ.

— Я разрешать, — махнул ручкой Дмитриев-Баткин.

— Что глазами хлопаешь? Открой сеньорите багажник! — топнула ножкой героиня Ирины Губановой.

Я искоса оглянулся на второй ряд, где сидела сама актриса, и с удовлетворением отметил про себя, что девушка довольна. А на экране отъезжающее такси проводил долгим взглядом лейтенант Волков, который вышел из гостиницы.

— А это наш Московский проспект! — громко прокомментировала криминалистка Матвеева, когда машина везла её и иностранца в аэропорт. — Правда, красиво⁈

— Корошо-корошо, — пролепетал с растерянным и недовольным лицом Питер Баткин.

— Ой! А это Парк победы! Послушайте! — вновь заорала Губанова-Матвеева и прочитала небольшое четверостишие из пока ещё ненаписанной песни Окуджавы:

Горит и кружится планета!

Над нашей Родиною дым!

И, значит, нам нужна одна победа!

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

— Очень корошо, — промямлил Дмитриев-Баткин, который всем своим видом выражал сожаление, что взял в такси эту ненормальную взбалмошную русскую женщину.

А после следующей монтажной склейки такси остановилось перед главным входом в аэропорт Пулкова. Невысокая бетонная конструкция с какими-то гигантскими грибами на крыше, в черновой монтаж фильма не попала. Машина сразу же затормозила на фоне больших панорамных окон, и когда таксист выдал вещи своим пассажирам, криминалист Матвеева ещё раз закричала прямо в ухо мистеру Баткину:

— Вы к нам непременно приезжать ещё! Я вам показать весь город!

— Корошо-корошо, — пролепетал интурист с постным лицом.

Внутри здания аэропорта, где было достаточно много людей, которым ничего о съёмках детектива не сказали, чтобы никто не волновался и не таращился в кинокамеру, Дмитриев-Баткин медленно подошёл к газетному киоску. Кстати, эту сцену заранее решено было снимать скрытой камерой. И тут же в кадре появился, переодетый в гражданское капитан Ларин, в исполнении актёра Пороховщикова. Он что-то спросил у продавца, а когда интурист с приобретённой газеткой направился к стойкам регистрации, то на небольшом расстоянии двинулся следом.

И вдруг Питер Баткин на полпути остановился, покрутился на месте, заставив капитана Ларина проследовать дальше в неизвестном направлении, и пошагал куда-то в сторону от регистрационных стоек. Однако следом за ним поспешил старший лейтенант Казанцев, тоже переодетый в штатское. Следующий план неожиданно вызвал в кинозале смех, так как интурист и оперативник вошли в туалет. Видов-Казанцев скорчил такое лицо, что захихикал даже я.

Естественно модная в будущем туалетная тема не получила продолжения. Поэтому в следующем кадре мистер Баткин встал в очередь к регистрационной стойке. А за его спиной, тоже с чемоданом в руках пристроился подполковник Петренко. Он впервые в фильме появился не в милицейском кителе, а в костюме и в шляпе. Финальным же кадром всего эпизода стала удаляющаяся к самолёту фигура Питера Баткина и недоумённые лица Ларина, Казанцева и Петренко, которые остались в здании аэропорта. И тут интурист внезапно остановился, обернулся в сторону провожающих и хитро улыбнулся, после чего снова пошагал к самолёту.

Кстати, этот последний кинематографичный штрих предложил мне сам актёр Игорь Дмитриев, который во время второго дубля сказал: «Феллини, а давай мой герой посмеётся над гражданами милиционерами? Он ведь не дурак, он ведь чувствует, что за ним установлена слежка». «Если не дурак, то пусть посмеётся», — ответил я тогда, подумав о том, что потом монтаж покажет, что уместно и хорошо, а что не очень.

— Ничего не понимаю, интурист уехал, картина осталась, — пролепетал подполковник Петренко, когда действие детектива перенеслось в отделение милиции, в более просторный кабинет «оперов». — Ничего не понимаю. Где мы с вами, братцы сыщики, прокололись?

— Почему сразу прокололись? — обиделась криминалист Матвеева. — Я чисто сработала. Вы бы видели лицо этого мистера, да он принял меня за сумасшедшую, ха-ха!

После чего камера общим планом показала всех, кто присутствовал в кабинете. Это были сыщики: Волков, Казанцев и Ларин, а так же «следачка» из прокуратуры Анастасия Абдулова и старшая сестра Казановы Анна Сергеевна. Камера целых четыре секунды в полной тишине прокатилась по рельсам, показав нам застывшие фигуры всех действующих лиц.

— А вдруг никто не прокололся. Просто за картиной должен прийти сообщник, то есть напарник этого интуриста? — затараторил Слава Волков.

— Был бы такой человечек, то мы давно об этом знали. Ты что думаешь, Славка, наши смежники лаптем щи хлебают? — возразил Володя Казанцев.

— Уже и спросить нельзя, — огрызнулся Волков, в исполнении актёра Евгения Стеблова.

— А вдруг сообщник должен прилететь тогда, когда здесь всё утихнет? — медленно и размерено произнёс капитан Андрей Ларин.

— Точно, Андрюха, это же обычный воровской приём! — обрадовался Казанова. — Отсидеться неделю другую, и уже после всеобщего кипиша скинуть хабар! Гениально!

— Вот это, братцы сыщики, больше похоже на правду, — выдавил из себя улыбку подполковник Петренко. — Поэтому мы в музей, раньше, чем приедет напарник, пошлём своего человека.

— Это ещё кого? — буркнул Казанова, догадываясь, к чему клонит товарищ подполковник.

— Кроме Анны Сергеевны больше некого, — сказал Быков-Петренко, посмотрев на Марианну Вертинскую. — Анна Сергеевна, дело государственной важности. Вы представляете, что случиться, если слух об украденной музейной картине разлетится по всему советскому союзу? Выручайте, прошу вас.

— А я и не отказываюсь, — улыбнулась Анна Сергеевна. — Только, что мне нужно будет делать?

— Вам придётся вести себя так же, как это делал Питер Баткин, — произнёс подполковник Петренко, пройдясь по кабинету «оперов» этом с задумчивым и сосредоточенным лицом. — Нужно будет стоять и подолгу смотреть на соседние картины. Кстати, Анастасия Романовна вас подстрахует.

— Я? — удивилась Нонна Новосядлова, сделав свои огромные глаза еще больше. — Каким образом?

— Вам придётся дополнительно осмотреть запасники музея, может быть, там ещё что-нибудь пропало, — пустился в объяснения товарищ подполковник. — И в непринуждённой обстановке, без протокола, пообщаться со свидетелями преступления. Вдруг всплывёт что-ниубдь ещё.

— А чем займёмся мы? — пискнул Стеблов-Волков.

— Установите слежку за мужем директрисы, — ответил Петренко и, увидев, что в углу кабинета стоит гитара, взял её в руки. — У него, кстати, алиби нет. Это что за бандура в рабочем кабинете?

— Учимся играть в свободное от сыскных мероприятий время, — прокашлялся Андрей Ларин. — Говорят, что это развивает логическое мышление.

— Шерлок Холмс, между прочим, тоже играл. Хум-кхе, на скрипке, — поддакнул Казанова.

— А можно мне посмотреть этот инструмент? — улыбнулась «следачка» из прокуратуры Анастасия Абдулова и, приняв из рук товарища подполковника гитару, провела своими длинными музыкальными пальцами по струнам.

Затем девушка присела на край стола и красивым меццо-сопрано запела:

Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит,

Не оставив мне даже тени взамен, и он не спросит.

Может быть, хочу улететь я с тобой,

Желтой осенней листвой, птицей за синей мечтой.

Позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи.

Я отправлюсь за тобой, чтобы путь мне не пророчил.

Я приду туда, где ты нарисуешь в небе солнце,

Где разбитые мечты обретают снова силу высоты…

А после одного куплета и припева, который народ в зале прослушал в полной тишине, на экране зашумел Невский проспект.

— Надо было песню оставить целиком, — шепнула Нонна и ткнула меня локотком в бок.

— Помилуй, родная, это же детектив, а не мюзикл, — прошептал я в ответ, а сам подумал, что потом, при финальной озвучке картины, на ещё один куплет песни вполне можно намонтировать красивые планы Ленинграда.

Но пока зрители увидели лишь то, как следователь прокуратуры едет в троллейбусе по Невскому. И вдруг троллейбус притормозил напротив горбатого запорожца, рядом с которым продавали джинсы маде ин Одесса фарцовщик Косой и агент ГКБ под прикрытием по кличке Кот. Нонна-Анастасия улыбнулась, увидев актёра Льва Прыгунова, а тот, заметив девушку, незаметно помахал в ответ. Примерно так же как это исполнил герой Николая Рыбникова в финале кинофильма «Весна на Заречной улице», который сначала рукой пригладил за ухом волосы, а затем махнул одной ладонью.

«Вот в чём суровая правда, — подумал я, — жизнь проносится мимо, а фарцовщики стоят на обочине и торгуют ширпотребом».

На этом короткий лирический эпизод закончился, оставив зрителям пищу для сплетен и размышлений, у кого с кем на съёмках закрутился роман, и кто с кем затем по сюжету будет строить крепкую советскую ячейку общества. А в кадре вновь появился Русский музей, где сперва по картинной галерее прошли туристы в сопровождении экскурсовода, а потом в директорском кабинете на крупном плане появилась фотография директрисы, её мужа и девочки примерно семи лет.

— Я решительно не понимаю, что ещё вы хотите услышать от меня? — выпалила своим неповторимым пискляво-нервным голосом Людмила Гурченко, которая в детективе играла эту самую директрису Наталью Суркову. — Да, мы с мужем копим на автомобиль. Это нашими советскими законами не запрещено.

— А ваш муж часто бывает у вас на работе? — очень спокойно произнесла Нонна-Анастасия и взяла в руки семейную фотографию гражданки Сурковой.

— Не помню, может быть пару раз и бывал. Вы подозреваете моего мужа⁈ — тут же буквально взорвалась Гурченко-Суркова. — Вы там совсем с ума сошли? Он — серьезный человек! Он занимается научной работой!

— Ясно, — вновь очень спокойно сказала «следачка» Абдулова. — В таком случае, ваш муж вне подозрения. Вычёркиваем.

И Нонна-Анастасия поставила фотографию на место. После чего на экране появился злосчастный 14-ый зал музея, где Анна Сергеевна Казанцева, переодетая под иностранку, стоя практически неподвижно, рассматривала картину Карла Брюллова «Распятие». Мимо неё прошли две организованные группы туристов, затем несколько других посетителей музея. А старшая сестра Казановы, сделав пару шагов назад, вновь вернулась на прежнее место.

А тем временем самый красивый в СССР следователь прокуратуры заглянул в реставрационную мастерскую. К своему удивлению Нонна-Анастасия застала реставратора Дьячкова, которого играл Георгий Штиль, около мольберта. Перед съёмками на холсте наш декоратор стремительно набросал с десяток ярких цветовых пятен, и лишь потом кисточку в руки взял актёр Штиль.

— Любопытное полотно, — пролепетала «следачка» Абдулова.

— Замечательная работа, — задумчиво с видом большого знатока живописи поддакнул реставратор Дьячков. — Правда, не все понимают и принимают такой вид живописи. Но я вас уверяю, за импрессионизмом будущее.

— Вы полагаете? — немного опешила девушка из «органов».

— Уверен, — утвердительно кивнул Штиль-Дьячков и пару раз мазнул кистью наугад. — Такое искусство развивает в зрителе воображение, импрессионизм заставляет ум человека работать. Вот что вы сейчас видите на холсте?

— Ээээ, кошка играет с котёнком, — так же наугад произнесла Нонна-Анастасия.

— Кхе, это натюрморт, — неожиданно обиделся реставратор.

— Очень может быть. В музее поговаривают, что у вас есть денежные долги, — «следачка» перевела взгляд с картины на гражданина Дьячкова, который пока по делу проходил свидетелем.

— Сто рублей — разве это деньги? Мелочи жизни, ха-ха! — весело хохотнул Штиль-Дьячков. — Легко пришли, легко ушли.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, так? — поддела его «следачка», впервые согнав улыбку с лица неунывающего реставратора.

И вновь на экране появилась Марианна Вертинская, которая всё в том же 14-ом зале медленно прохаживалась около картины Карла Брюллова. И одна из смотрительниц музея стала на неё очень подозрительно посматривать. Камера крупным планом выхватила лицо Анны Сергеевны, и та еле заметно одними уголками губ улыбнулась.

Курилку Русского музея, мы без долгих дополнительных разговоров решили снимать в самой настоящей реальной курилке этого заведения. Сначала в кадре мелькнула открытая форточка, затем сигаретный дымок, и лишь потом, стоя около подоконника, появились Анастасия Абдулова и научный сотрудник музея Маргарита Фомичёва, которую играла Анастасия Вертинская. Обе барышни держали в своих красивых пальцах сигареты «Столичные», правда произведённые на Ленинградской табачной фабрике, и безбожно дымили.

— Всё никак не соберусь бросить, — пожаловалась Вертинская-Фомичёва. — Режиссёр меня постоянно за это дело ругает, а я его кормлю «завтраками», хы-хы.

— Какой ещё режиссёр? Здесь в музее? — удивилась Нонна-Анастасия.

— Нет, конечно, хы-хы, — хохотнула младшая из сестёр Вертинская. — Я играю в любительском театре. Мы сейчас ставим шикарную пьесу румынского писателя Михаила Себастьяна «Безымянная звезда». У меня там роль Моны, светской львицы из Бухареста, которая случайно застряла в маленьком провинциальном городке, хы-хы. А музейная работа — это, наверное, не моё.

— Понимаю, родители настояли? — спросила «следачка», выпустив дым изо рта.

— Почему-то некоторым папам и мамам кажется, что они лучше нас знают, как нам правильно строить свою жизнь, — эту часть диалога сняли, взяв лицо Анастасии Вертинской крупным планом. — А что касается картины, то мы все здесь уже подозреваем друг друга. Ведь без сообщника среди сотрудников музея её украсть было бы просто невозможно.

Затем место для местных музейных курильщиков вновь показали общим планом, чтобы в кадре появился археолог Павел Гурьев, в исполнении актёра Алексея Кожевникова. Гурьев с улыбкой на губах буквально вбежал в курилку и встал как вкопанный.

— Здрасте, — пролепетал он, покосившись на следователя прокуратуры.

— Здравствуй, Паша, — поздоровалась с коллегой Маргарита Фомичёва, — ты что-то хотел спросить?

— Вспомнил, потом спрошу, — буркнул археолог и, пулей вылетев из кадра что-то по дороге уронил, чем вызвал улыбки на лицах девушек и тихий короткий смешок.

— А вас тут все бояться, — заметила Вертинская-Фомичёва.

— Я бы предпочла, чтоб меня уважали, — проворчала Нонна-Анастасия. — Кстати, где у вас можно пообедать?

— В соседнем корпусе есть хорошая столовая.

После этих слов мимо картин прошла ещё одна группа туристов. И вдруг кто-то очень осторожно и аккуратно выглянул из-за мраморной скульптуры на стоящую перед картиной Карла Брюллова Анну Казанцеву. Этот фрагмент был снят так называемой субъективной камерой, поэтому зритель временно посмотрел на окружающий мир глазами преступника. И тут же действие перенеслось в обычную ленинградскую столовую, где за одним столом обедали реставратор Геннадий Маслов, в исполнении Евгения Леонова, и экскурсовод Майя Добрынина, которую играла актриса Елена Добронравова.

— Хочу вам сказать, дорогая Мая Андреевна, что мне предлагают место главного инженера на одесской мебельной фабрике, — с воодушевлением сообщил Леонов-Маслов, помешивая ложкой в тарелке суп.

— Поздравляю, — с равнодушием пробурчала Добрынина.

— Давай бросим всё и уедем, — с жаром зашептал влюблённый реставратор. — Я чувствую, Мая, что эта история с украденной картиной для кого-то плохо закончится. И даже если никто из наших не будет причастен, то поползут нехорошие слухи.

— Уезжай, я тебя не держу, — так же холодно ответила Мая Добрынина, намазав ножом кусок масла на кусок хлеба. — У меня тётка в Ленинграде больная. На кого я её брошу?

— Здравствуйте, извините, можно к вам? — неожиданно для музейщиков к столику с подносом, где стоял компот и макароны с котлетой, подошла «следачка» из прокуратуры.

— Присаживайтесь, — недовольно проворчал Леонов-Маслов.

— Как продвигается следствие? — улыбнулась Майя Добрынина. — Нашли иностранного туриста, которого я описала?

— Работаем, Мая Андреевна, работаем, — ушла от прямого ответа Анастасия Абдулова. — Вот приехала проверять ваши запасники. Поверьте, никуда преступник от нас не денется. Куда же вы, товарищ Маслов? — спросила «следачка», когда реставратор внезапно встал из-за стола.

— Я сыт, приятного аппетита, — буркнул Геннадий Маслов и понёс недоеденный суп в мойку.

— Вы обмолвились, что у вас тётя больна, — невозмутимо произнесла Нонна-Анастасия, разрезав ножом котлету. — У меня есть замечательный знакомый врач-терапевт, могу дать его координаты.

— Спасибо, я этот вопрос решу как-нибудь сама, — хмыкнула героиня Елены Добронравовой.

На этом просмотр смонтированного в черновом качестве материала закончился. Свет в просмотровом зале включился. А я, приподнявшись с первого ряда и развернувшись к зрителям, среди которых были только актёры и члены нашей съёмочной группы, задал немой вопрос: «ну, как?».

— Отличное кино, Феллини! — рявкнул главный оператор Дмитрий Месхиев. — Никого не слушай. Народ валом повалит в кинотеатры! Я за это ручаюсь!

— Отлично! Здорово! Так держать! — стали выкрикивать зрители со своих мест то тут то там.

— Только у меня остался один вопрос? — почему-то встала и как в школе подняла руку актриса Людмила Гурченко. — Кто всё-таки преступник? Пока что-то ничего не понятно. Неужели мой киношный муж?

И гомонящий разными голосами просмотровый зал тут же притих.

— Теперь, когда осталось два съёмочных дня, скрывать преступника не имеет смысла. Картину украл вот этот персонаж, — сказал я и указал рукой в центр кинозала.

Глава 24

По сценарию муж директрисы Русского музея работал слесарем в НИИ. Я специально не стал уточнять адрес этого заведения, чтобы случайно не бросить ненужную тень на нужный плетень, и чтобы потом не понеслась коричневая субстанция по трубам. Так как в нашей советской державе таких институтов нагородили почти 6 тысяч штук, а младших научных сотрудников, словно кроликов в соответствующем заповеднике, расплодили под целый миллион.

Была ли от этого польза? Безусловно, да! Ибо из НИИшной среды вышел конкурс целинной песни, КВН, туристические слёты, сплавы и скалолазание, а ещё талантливые писатели фантасты, юмористы, поэты и первые советские рокеры. А кто по осени горбатился на картофельных полях, спасая урожай, пока граждане колхозники дегустировали самогон? Они — младшие научные сотрудники. И если бы Борис Пастернак тусовался бы с этой публикой, то он непременно бы написал примерно так:

Не спи, не спи, наука,

Нам скоро на турслёт.

Забудем слово — скука!

Кто слямзил мой отчёт?

— Ну что, Феллини, мы сегодня снимать будем или как? — подёргал меня за локоть главный оператор Дмитрий Месхиев, пока я задумчиво рассматривал крупнейшее административное здание в СССР, где одновременно располагались НИИ радиоэлектроники и Дом Советов.

Семиэтажный центральный корпус этого наиболее яркого представителя сталинского ампира обрамляли 14 мощнейших колонн, а на самом верху, на карнизе, был выполнен здоровенный барельеф, где можно было рассмотреть маленькие фигурки колхозников, рабочих и красноармейцев. Ну а вместо античного акротерия был установлен герб советского союза размером с двухэтажный дом.

— Мы сегодня снимать будем или что? — повторил свой вопрос Месхиев.

— Эх, снять бы первый план с коптера, — пробурчал я. — Представь горизонтальная панорама с герба на входную группу. Эффектно, чёрт возьми.

— С чего снять? — проплетал главный оператор.

— Со специального маленького вертолётика, — замялся я. — Я слышал, что в штатах уже такую штуковину разрабатывают. Ладно, где наши герои? Где Ларин, Волков и Казанова? Где Пороховщиков, Стеблов и Видов? Где муж директрисы?

— Да вон они, курят красавчики, — кивнул Дмитрий Давыдович в сторону нашего киносъемочного автобуса.

Кстати, сегодня решили обойтись без палатки и без больших осветительных приборов. Сцену слежки за мужем директрисы по моим прикидкам лучше всего было снять с рук, и по возможности скрытой камерой, чтобы придать немного документальности разворачивающегося на экране детектива. На роль мужа взяли актёра из массовки, который более-менее соответствовал имеющемуся рисунку. Этому актёру приклеили усы по форме шеврон, и одели в обычный среднестатистический костюм. Так как муж директрисы должен был слиться с толпой обычных инженеров и служащих, которые спешат по своим делам и не подозревают, что идёт съёмка фильма.

— Послушай, а как этим вертолётиком управлять и кто будет наводить фокус? — задумчиво пробормотал главный оператор.

— Есть многое на свете, друг Давыдыч, что и не снилось нашим мудрецам, — хохотнул я. — Всё, давай работать. Первый план делаем из машины. Волков смотрит на рисунок и на людей, выходящих из дверей института.

* * *

Этот фрагмент будущего детективного кино, который в сценарии обозначался всего одним предложением: «Волков, Ларин и Казанцев следят за мужем директрисы», мы снимали почти четыре часа. Сначала Слава Волков проехался на машине за нашим так называемым объектом наблюдения, который вышел из дверей института.

Затем на перекрёстке Волкова сменил Володя Казанцев. В ожидании мужа директрисы Казанова стоял у стенда с газетами, которые сейчас в 60-е заменяли и «Твиттер», и «Телеграм» одновременно. А когда мужчина проследовал мимо сыщика, тот «сел ему на хвост» и, держась в четырёх метрах от объекта наблюдения, проводил его до автобусной остановки.

На самой же остановке к слежке подключился Андрей Ларин. Сначала он, попросил у Казановы закурить, как будто они до этого не были знакомы, а потом встал в трёх метрах от нашего подозреваемого. Кстати, Ларин за мужем директрисы влез и в переполненный автобус, следующий в сторону Московского вокзала. А старший лейтенант Казанцев дождался служебного автомобиля и уже в компании лейтенанта Волкова поехал следом. Далее, по Невскому проспекту, за мужчиной с наклеенными усами вновь принялся следить Слава Волков.

Как мы только не изгалялись, снимая этот эпизод со слежкой. Какие-то планы главный оператор делал прямо из окна автомобиля, что-то было снято из нашего киносъемочного автобуса прямо из открытых дверей. Где-то камеру прятали в кусты, а небольшую сценку на автобусной остановке сработали таким образом: трое человек главного оператора прикрывают, а он украдкой снимает.

И только в «Летнем саду» всё уже было подготовлено для нормального съёмочного процесса: территория была огорожена, массовка проинформирована, что камеру бояться и пялиться в неё не надо, и в довершении всего большущие светильники уже были выставлены и подключены к электропитанию.

Далее по моей команде безымянный муж директрисы музея прошёлся по аллее и, миновав несколько мраморных статуй полуголых греческих женщин, уселся на длинную садовую скамейку. По переднему плану прошагала парочка молодых влюблённых, затем мамаша прокатила коляску с ребёнком и камера, сделав длинную резкую горизонтальную панораму, поймала в кадр ещё одну скамейку, где сидел странный гражданин с газетой.

— Стоп! Снято! Меняем ракурс! — скомандовал я. — Давыдыч, сними, как через дырку в газете за подозреваемым следит капитан Ларин.

— А потом? — проворчал Дмитрий Месхиев, которому не всегда нравилось, что я иногда слишком категорично ему указываю, куда поставить камеру.

— Затем рядом с Лариным присаживается наш Казанова, но уже без пиджака, в одной рубашке, и в кепочке, натянутой на глаза. Присел, закурил. Куда пошли перекуривать⁈ — заголосил я, так как техники, услышав знакомое слово, разом развернулись и двинулись в укромный уголок парка. — Впереди всё самое интересное! Собрались!

— А давай я всю эту сценку сниму с рук, одним планом, — предложил Месхиев. — А рваные панорамы ты потом на монтаже вырежешь.

— Мне нравится ход твоих мыслей! — похвалил я главного оператора. — Сам хотел предложить. Всё! Работаем! Ра-бо-та-ем!

* * *

«Гладко было на бумаге, да забыли про овраги», — думал я, сидя этим вечером в монтажке, где вместе с Раисой Кондратовной, двоюродной сестрой старухи Шапокляк, монтировал отснятый материал. Бок моего бедного тела ныл, локоть левой руки болел, а на скуле начинал зацветать небольшой, но неприятный синяк.

— Да уж, под знатный дождичек вы угодили, — захихикала дальняя родственница самой вредной старушки в СССР.

— Как шарахнул на самом интересном месте, словно из брандспойта, — простонал я, потерев больной локоть. — Включайте с этого места, где красавчик Казанова присел к хмурому и неприветливому Ларину. Посмотрим ещё раз, что у нас получилось.

— А мне, между прочим, ваш Андрюша Ларин больше нравится, этот белобрысый, сразу видно серьёзный мужчина, — хохотнула Раиса Кондратовна и включила плёнку, заряженную в звукомонтажный стол.

И в маленьком экранчике я увидел, как белобрысый Володя Казанцев подсел на скамейку к Андрею Ларину, который читал газету. Однако старший лейтенант Казанцев даже не успел закурить, так как его товарищ и коллега быстро прошептал:

— Ты видел? Он что-то прилепил к днищу скамейки.

— Видел, — буркнул Казанова.

И на следующем кадре камера мне показала, как муж директрисы направился на выход из «Летнего сада». А затем, выждав несколько секунд, Ларин и Казанцев устремились к тому самому месту, где сидел этот усатый мужчина.

— Это что такое? — тихо прошептал Казанова, когда в руках Андрея Ларина оказалась маленькая цилиндрическая коробочка.

— Диафильм «Приключение Буратино», — хмыкнул капитан Ларин.

— Шутишь? — криво усмехнулся Володя Казанцев.

— Да какие шутки? — проворчал Андрей Ларин и быстро прилепил цилиндрическую коробочку кна место. — Отошли, быстро, — прошипел он.

— Хочешь сказать, что это шпионская закладка? — спросил Казанова, когда они вдвоём вновь вернулись на свою скамейку.

— Наверное, негативы какой-то документации и сейчас за ними пожалует заказчик, — ответил Ларин, расправив газету.

— А если он уже здесь?

— Тогда не пожалует. Облажались мы с тобой, Казанова, — пробормотал капитан Ларин и снова стал наблюдать за противоположной скамейкой через дырку в газете.

— Ушёл гад, затерялся в толпе, — запыхавшись, произнёс Слава Волков, усевшись рядом с Андреем Лариным.

— Ты вот что, Славка, дуй к телефону-автомату и звони подполковнику Петренко, — скомандовал старший по званию. — Пусть подключаются смежники. Это дело как раз по их специализации.

— Какие ещё смежники? — опешил Волков.

— Да теперь уже никакие, — медленно пробормотал капитан Ларин, так как на скамейку, которая была под наблюдением присел странный тип в чёрных очках.

И этим странным типом был не кто иной, как я сам. А почему бы и нет? Рязанов любил играть в эпизодах, Гайдай иногда снимался в своём же кино. К тому же лучше меня, гостя из будущего, никто в СССР не изобразит иностранного шпиона. «Забавно», — подумал я, когда увидел сам себя в маленьком экранчике звукомонтажного стола.

А потом началась погоня, и полил сильнейший ленинградский дождь. Сначала я, в роли иностранного шпиона, лихо перескочил через скамейку и бросился улепётывать от Ларина и Казанцева, петляя между деревьев. Огромные дождевые капли заливали моё лицо, и может быть благодаря дождю я бы и ушёл от преследования, но такой поворот сюжета не вписывался в сценарий, к тому же на маленькой полянке мне под ноги бросился младший лейтенант Волков. И я знатно растянулся, рухнув прямо в лужу.

Однако мне резко удалось вскочить на ноги и провёсти красивую «вертушку», которой я отправил в кусты лейтенанта Казанцева. А затем прямым ударом ногой в грудь отбросил от себя, набежавшего капитана Ларина. Но пока я возился с этими парнями, мне на спину напрыгнул Евгений Стеблов, исполнитель роли Славы Волкова. После чего, перелетев через мою голову, с громким криком в ту же самую лужу улетел и он.

А потом прямо на объектив кинокамеры Шура Пороховщиков провёл свою коронную боксёрскую двоечку, лево-правой. Поэтому после следующей склейки я красиво шмякнулся отлетев к стволу ветвистого клёна. И тут же на меня сверху метнулся Олег Видов, который играл Казанову. Но я чисто автоматически успел выставить правую ногу и очень чувствительно пробил нашему замечательному актёру прямо в живот. Даже в этом маленьком экранчике было заметно, как Олегу больно. А дальше я опять вскочил в стойку, но капитан Ларин провёл эффектный апперкот, после которого шпион, в моём лице, рухнув в мокрую траву, затих.

— Нормально, — пробурчал я, досмотрев этот эпизод до конца.

— А хорошо они тебя помяли, Феллини, — захихикала Роза Кондратовна, остановив плёнку.

— Я их тоже, — улыбнулся я и тут же схватился за больной бок.

* * *

На следующий день, перед утренней сменой, где нам требовалось отснять вчерашнюю коротенькую сцену в отделении милиции, я медленно прогуливался по павильонным декорациям. Техники и осветители, как всегда весело переругиваясь, тянули кабеля и устанавливали осветительные приборы. Главный оператор Дмитрий Месхиев проверял плавность перемещения тележки долли по рельсам, а актёры всё ещё были на гриме.

«Быстро время пролетело, — подумал я, потирая ушибленное плечо. — Словно жизнь в миниатюре. Сначала зарождение идеи, затем мучительное воплощение её в реальность с нервотрёпкой и профессиональным выгоранием. И наконец, демонтаж, отработанных декораций, чтобы освободить место под софитами для других творцов. Остановка конечная, автобус дальше не идёт».

— Привет, Феллини, — неожиданно передо мной появилась Анастасия Вертинская.

— Здравствуй, — кивнул я. — Если тебе срочно нужно в Москву, то обратись к дяде Йосе. Он у нас билетами заведует. И вообще, сегодня последний съёмочный день, потом банкет, затем привет.

— Знаю, — буркнула актриса. — Я просто хотела поговорить.

— Согласен, каюсь, роль получилась небольшая, не для твоего огромного таланта, но пойми и ты…

— Я это уже поняла, — усмехнулась Анастасия. — У тебя своя муза, поэтому на главные женские роли претендовать глупо. Мне всё время не даёт покоя одна мысль, как ты мог знать, что нужно надеть Наташке Селезнёвой, чтобы её Гайдай утвердил на роль Лиды?

— Если я скажу правду, ты всё равно не поверишь, — хитро улыбнулся я. — Да и какая теперь разница?

— А вдруг поверю, хы-хы?

— Чтобы заглянуть в будущее нужно налить воду в таз, поставить свечку и настроиться на нужную волну, — протараторил я. — Так звучит достоверно?

— Ну, допустим, — посерьёзнела девушка. — А ведь ты не случайно приехал в нашу «Щуку». И ты не случайно спас меня от сумасшедшего поклонника с ножом.

— Нет, вот нож мне приписывать не надо, — отмахнулся я. — Я — человек мирный. С ножом вышло всё совершенно случайно. Хочешь спросить, знаю ли я твоё будущее?

— Да, — кивнула Анастасия, потупив глаза.

— С твоим серьёзным и ответственным отношение к делу, с врождённым талантом и красотой, ты будешь много сниматься в кино, и играть в театре. В этом самом, как его? — я почесал затылок, — в «Современнике». Только курить нужно бросать, а то голос огрубеет.

— А что в личной жизни? — заулыбалась актриса, услышав про «Современник».

— И личная жизнь у тебя тоже будет интересная и насыщенная, но бОльшего сказать не могу. Меня этот аспект, кто с кем и где, никогда не интересовал.

— А Марианнке-то сказал, чтоб она с Кончаловским не встречалась! — схватила она меня за рукав, заметив, что я уже хочу побыстрее закончить неприятный разговор и переместиться на съёмочную площадку.

— Потому что по Кончаловскому издалека видно, что он — «ходок», — буркнул я и чуть ли не трусцой посеменил туда, где уже разогревались большущие ДИГи.

* * *

— Ха-ха-ха! — громко и выразительно загоготал подполковник Юрий Саныч Петренко, после того как перед его лицом Анечка хлопнула киношной хлопушкой, заработала камера и стал писаться звук. — Хороши, нечего сказать! Красавцы!

Исполнитель роли подполковника Леонид Быков обвёл взглядом Олега Видова, Евгения Стеблова и Шуру Пороховщикова. У каждого актёра на лице были нарисованные живописные синяки и ссадины.

— Почему сразу красавцы, я протестую, — пискнул Стеблов-Волков.

— Чисто же сработали, товарищ подполковник? — возмутился Видов-Казанцев. — Или вы думаете, что он бы смежникам бока не намял.

— Шустрый парень, я это ответственно подтверждаю, — поддакнул Пороховщиков-Ларин.

— Ха-ха-ха! — снова захохотал Быков-Петренко и, смахнув слезинки, которые иногда выскакивают при сильной эмоциональной встряске, произнёс, — муж директрисы Русского музея, ха-ха, полторы недели назад, ха-ха, сбрил усы. Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — разом загоготали и оперативники, тыча пальцами, друг в друга.

— А где тогда был настоящий муж? — поинтересовался Казанова.

— Настоящий муж всё ещё на работе, ха-ха, — отмахнулся подполковник Петренко. — У них там аврал. Установку какую-то монтируют.

— Значит, повезло, — пророкотал капитан Ларин. — Но, между прочим, везёт тому, кто везёт.

— Постойте, а кто же тогда украл картину? — вдруг перестал гоготать лейтенант Волков.

— По моим скромным расчётам, мы это узнаем через несколько минут, — ответил Юрий Саныч Петренко, посмотрев на свои наручные часы.

И в этот момент, словно по команде дверь отварилась, и в неё вошли Анастасия Абдулова и Анна Казанцева.

— Что скажете, барышни? — тут же спросил их товарищ подполковник.

— Я, пожалуй, промолчу, — буркнула Нонна-Анастасия. — Пусть лучше расскажет Анна Сергеевна.

— Эту записку мне кто-то бросил прямо под ноги, когда я выходила из музея, — произнесла Вертинская-Казанцева и, вынув из сумочки сложенный вчетверо клочок бумаги, протянула его подполковнику Петренко.

Однако, чтобы посмотреть на эту странную записочку к начальнику отделения милиции разом подошли Волков, Казанцев и Ларин.

— Почему надпись сделана по-английски? — пролепетал Петренко. — Ах, да.

— Там сказано, что завтра в тринадцать ноль-ноль меня будут ждать на Аничковом мосту, — пояснила содержимое записки Анна Казанцева. — Деньги, 10 тысяч долларов, я должна иметь при себе.

— Неплохо, — присвистнул Слава Волков.

— Вот, братцы сыщики, что и требовалось доказать, — с деловым видом произнёс Быков-Петренко.

— Стоп! Снято! Молодцы! — захлопал я в ладоши. — Сейчас, пока погода хорошая, едем на Аничков мост, и здесь же вечером в павильоне доснимем финал. Потом запланирован небольшой дружеский фуршет.

— А что будет завтра? — спросил кто-то из съёмочной группы.

И я хотел было ответить, что завтра мы все разъедимся, кто куда, разойдёмся по разным киношным проектам, но за моей спиной неожиданно появился директор киностудии Илья Николаевич и проворчал:

— Завтра, 30-го июля, сюда приедет товарищ Толстиков Василий Сергеевич. И я надеюсь, нам есть, что показать товарищу первому секретарю Ленинградского обкома КПСС?

— А 31-го нельзя? — хмыкнул я.

— Можно, но нельзя! — рявкнул директор «Ленфильма». — Ты учти, Феллини, если что-то пойдёт не так, то я-то выкручусь, а вот тебе в нашем кино больше не работать. И такую я тебе характеристику состряпаю, просто загляденье.

— В том смысле, что можно будет смотреть и жмуриться? — съязвил я.

— Можно даже совсем зажмуриться, ха-ха, — Илья Киселёв выдавил из себя небольшой смешок, который не вызвал даже улыбок на лицах актёров. — Товарищ Толстиков, это тебе не Дунька Распердяева. Понял, Феллини? А то я смотрю, ты у меня совсем звезду поймал.

— Кстати, о звезде, — криво усмехнулся я и резко заголосил древнюю народную частушку:

С неба звёздочка упала

Прямо к милому в штаны.

Ничего, что всё сгорело —

Лишь бы не было войны!

— Паяц, — обиженно пробурчал напоследок директор киностудии, а когда он покинул съёмочный павильон, все мои коллеги просто легли со смеху.

* * *

Зря меня директор Илья Киселёв пугал товарищем Толстиковым. Первый секретарь нашего обкома приехал на студию в прекрасном расположении духа. Перед просмотром, он ещё раз похвалил меня за короткометражку с Савелием Крамаровым. И вообще почти весь фильм с лица Василия Сергеевича не сходила беззаботная немного детская улыбка.

А вот лично мне было нехорошо. Ведь всю ночь, не смыкая глаз, мне пришлось монтировать оставшиеся эпизоды детектива, и по чуть-чуть переделывать старые. И я сейчас себя ловил на таком неприятном ощущении, что ещё немного и мой организм сам собой отключится и провалится в сон. «Неделю буду отдыхать, минимум, — думал я, украдкой поглядывая на товарища первого секретаря. — Потом ещё пару дней поваляюсь в кровати, а уже потом займусь озвучанием картины. На работу со звуком уйдёт почти месяц, не меньше».

— Хорошо дерутся, чертяги, — не удержался Василий Толстиков, когда на экране пошёл эпизод задержания банды Кумарина. — Ловко.

— Это каскадёры Саши Массарского, — шепнул ему на ухо Илья Николаевич.

— А жаль, что Паганини убили, — буркнул Толстиков. — И песню он пел хорошую, душевную. Что за актёр?

— Виктор Высоцкий, молодой начинающий артист из Москвы, — тут же ответил Илья Киселёв.

— Замечательная у нас подрастает смена, — хохотнул Василий Сергеевич. — А это кто такой белобрысый? Казанова?

— Шура Видов, тоже из Москвы, — прокашлялся Илья Николаевич. — Дебютант.

— Ну, Волкова-то я знаю, это парень из «Я иду, шагаю по Москве», хороший актёр, — зашептал Толстиков, пока на экране шла сцена выслеживания шпиона. — А кто играет капитана Ларина?

— Этот самый, Олег Пороховщиков, тоже первая роль на экране, — уверено буркнул директор нашей киностудии.

— Вот, сволочь, шпион недобитый, — пролепетал первый секретарь, когда началась погоня за мной, шпионом из недружественных стран. — Взять его ребята, взять! — Толстиков шарахнул кулаком по подлокотнику и гаркнул на весь просмотровый кинозал, — ломай его, сынки!

«Виктор Высоцкий, Шура Видов и Олег Пороховщиков, — усмехнулся я про себя. — Ничего-ничего, вот выйдет фильм на экраны, как толпы поклонниц начнут писать письма на киностудию, тогда вы, Илья Николаевич, наизусть запомните, как кого зовут. Ещё и детям станете рассказывать, с кем довелось поработать».

— Так кто же всё-таки преступник? — не вытерпел Василий Толстиков, когда началась сцена задержания на Аничковом мосту.

Так как этот эпизод был снят субъективной камерой, другими словами объектив кинокамеры временно стал глазами этого самого преступника. И сначала он увидел, как у перил моста стоит в одиночестве Марианна Вертинская. Затем похититель картины сделал несколько шагов в направлении этой псевдо иностранки. И вдруг с одной стороны моста навстречу преступнику вышел подполковник Петренко и капитан Ларин. Камера резко развернулась в противоположную сторону. Однако и за спиной похитителя оказались сотрудники милиции — лейтенант Волков и старший лейтенант Казанцев, которые преграждали путь к отступлению.

— Никогда бы не подумал, что именно вы украли картину, — произнёс подполковник Петренко, когда действие перенеслось в отделение милиции.

И камера, наконец, наехала на лицо преступника, которым неожиданно для товарища первого секретаря оказалась экскурсовод Майя Добрынина, в исполнении Елены Добронравовой. Товарищ Толстиков даже ойкнул от неожиданности.

— Давайте угадаю, — продолжил свой монолог Быков-Петренко. — Вы вырезали холст из рамы, когда выходили за пирожками и термосом с кофе. Затем…

— А затем, Майя Андреевна, сунула холст в тубус и выбросила его в форточку, которая постоянно открыта в курилке музея, — продолжила следователь прокуратуры Анастасия Абдулова. — Поэтому когда сотрудники музея, работавшие над новой экспозицией, пошли домой, у Майи Андреевны в руках ничего кроме сумочки и не оказалось.

— Кхе, — кашлянул подполковник Петренко. — Да, наверное. А кто оставил следы на лестнице пожарного выхода?

— Я знаю! — пискнул лейтенант Волков. — Следы были оставлены за два дня до кражи, чтобы мы подумали, что преступление совершил кто-то со стороны.

— И этим кем-то должен был стать муж вашей директрисы, — сказал Володя Казанцев. — Только вы не знали, что он сбрил усы. Кстати, вы здорово придумали попасться на глаза сотрудникам пэпээс, которые примерно в одно и то же время ходят по одному и тому же маршруту. Вы спустя полчаса вернулись к музею, подняли тубус с картиной, надели плащ, шляпу и наклеили усы. Только как вы изменили голос?

— Мне курить нельзя, — буркнула экскурсовод Добрынина. — У меня даже после одной затяжки голос начинает сипеть.

— А кто предложил иностранному туристу Питеру Баткину задействовать в покупке и перевозу картины напарника? — спросил Быков-Петренко.

— Тоже я, — кинула головой героиня Елены Добронравовой. — Так было надёжней.

— Зачем же вы пошли на преступление? — произнёс подполковник Петренко, и камера показала копию картины Франса Хальса «Святой Лука».

— Мне предложили должность экскурсовода в Москве, но с условием, что жилищный вопрос я решу сама, — ответила женщина. — А у меня ещё и тётка больная, которая вырастила меня в голодное послевоенное время. Думала, перевезу её в Москву, покажу московским специалистам.

И вдруг в дверь кабинета оперативников ворвался реставратор Геннадий Маслов. Галстук на актёре Евгении Леонове был сбит набок, пиджак расстёгнут настежь, а по лицу блуждала немного шальная и нелепая улыбка. В этот момент киноактёр был таким, каким его я его запомнил по фильму «Старший сын», где Евгений Павлович гениально сыграл роль Григория Сарафанова.

— Не верьте ей! — закричал Леонов-Маслов. — Это я всё придумал! Это я украл картину!

— Не надо Гена, — буркнула экскурсовод Добрынина. — Не наговаривай на себя.

— Глупая, тебя же посадят! — реставратор пробежал несколько шагов и буквально рухнул на колени перед, сидящей на стуле, любимой женщиной. — Запомни, я тебя буду ждать. Я тебя буду ждать! — исступлённо проорал Леонов-Маслов.

Но тут зазвонил телефон и трубку поднял товарищ подполковник.

— Петренко слушает, — по-деловому ответил герой Леонида Быкова, а затем добавил, — братцы сыщики, на выезд.

После чего на экране появилось несколько чёрных пустых кадров, и прямо с припева зазвучала «Песня гонщиков», поверх которой были смонтированы не вошедшие в фильм смешные и нелепые кадры неудачных дублей. Я, таким образом, обозначил место, где у меня пойдут конечные титры.

Скорости не сбрасывай

На виражах.

Только так научишься

Побеждать. Побеждать…

* * *

Из просмотрового кинозала в свой рабочий кабинет на четвёртом этаже я возвращался в смешенных чувствах. С одной стороны, черновой вариант фильма товарищу Толстикову в целом, за исключением небольших замечаний, понравился. Он после просмотра тридцать секунд жал мою руку. А с другой стороны к 23-ему февраля мне было поручены снять продолжение «Тайн следствия». И на все мои возражения, что зимой работать сложно, ведь для техники и актёров — это непростое испытание, первый секретарь весело ревел: «Партия сказала надо, режиссёр ответил есть! Ха-ха!».

И вдруг откуда-то сбоку мелькнула крупная тень. Обычно в коридорах «Ленфильма» полно народу, но сейчас здесь было пустынно.

— Привет от Сан Саныча! — буркнул грубый мужской голос.

После чего словно в замедленной киносъёмке на мою черепную коробку стал опускаться завёрнутый в газету стальной прут. «Вот он приветик от подпольного букмекера», — успел подумать я, подставляя под удар блок больной левой рукой. Благодаря чему прут, соскользнул вниз, обжог меня по рёбрам, но разминулся с самым ценным органом человеческого организма, с головой.

— Ха! — рявкнул я, нанося противнику короткий прямой удар ногой в живот.

— Мать, — просипел этот довольно-таки крепкий мужичок и, отлетев к стене, потерял своё орудие нападения.

Однако разлёживаться на бетонном полу не входило в планы напавшего на меня мерзавца. Поэтому он, извернувшись ужом, резво рванул на лестницу, оставив меня в коридоре одного. А у меня тут же поплыли радужные круги перед глазами, сказалась всё же бессонная ночь и напряжённая работа без выходных. Поэтому я, схватившись одной рукой за стену, медленно сполз на пол, где почему-то мгновенно заснул. «Хорошо всё, что хорошо кончается», — подумалось уже во сне.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гость из будущего. Том 2

Content

Гость из будущего. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene