Роман Суржиков

ВТОРОЙ ЗАКОН

Идея — Dzhu_Dzhuh

Сюжет разработан в соавторстве с Dzhu_Dzhuh

Никита вернулся раньше обычного. Услыхав, как открылся шлюз, я отложил книгу и вышел встретить его. Мой младший братец работает пожарным (он предпочитает говорить по-военному — «служит»). Я привык к тому, что из рейдов он часто приносит бесполезные, но диковинные вещи: полуистраченный железный светильник, кроваво мерцающий сквозь ледяной чехол; газовую паяльную лампу, необходимую для сварки и чертовски опасную в остальное время; кусок чугунной трубы, оплавленный и застывший, как свеча — потом мы два часа спорили о том, какая сила могла остудить его. А однажды Ник притащил в трехлитровой банке крупную жабу. Температура жабы в точности равнялась комнатной, и она, явно довольная этим обстоятельством, квакала во всю глотку.

Словом, я привык ко всему и почти не удивлялся. Не удивился и теперь. Ник стоял в своем термокостюме, какой-то ошарашено-смущенный, и держал на плече девичье тело. В теле не было ни капли сознания, и оно свисало, как тряпичная кукла или лисья шкура на воротнике. Я спросил:

— Кто это?

— Лера.

Я пожал плечами:

— Ну проходи… те.

Он не шевельнулся.

— Брат, ей плохо.

Хотел было сказать, что это заметно, и что к утру проспится, но тут понял вдруг, что Лере и вправду плохо. Голые ноги ее пестрели багровыми пятнами, а это скверный знак. Подошел, притронулся. Сорок с копейками. Или сорок один. Черт подери!..

Быстро в спальню. Ник уложил, принялся раздевать, я бегом за чайником. Через две минуты мы уже окунали полотенца в кипяток и укутывали ими девушку. Кипяток обжигал ледяным холодом — даже прикасаться зябко. Не приходя в сознание, Лера тихо застонала. Я поднял температуру в комнате, поставил еще один чайник. Ник перерыл кассу: стекляшек было мало, больше мелочь — витаминки да шипучки. Однако одна ампула жаропонижающего нашлась, вогнали в вену.

— Это не инфекция, — сказал Ник уже после укола.

— Ясен перец, что не инфекция, но вдруг и она тоже. Не повредит.

За час мы сменили три слоя компрессов, и Лере стало получше. Температура упала до тридцати девяти, обморок сменился сном — нервным, со стонами, но все же… Еще раз спеленали ее, проветрили комнату от пара, присели отдохнуть.

— Чуть не спеклась, — сказал Ник. Это было очевидно, и фраза не имела бы смысла, если б не приятное ударение на слове «чуть».

— Однако, да, — ответил я. — Есть хочешь?

— Поесть неплохо бы… — мечтательно протянул Ник и вдруг хватил себя ладонью по лбу. — Черт, там ведь еще собака!

— Со… кто?

— Собака! Ну, пушистая! С хвостом. Гав-гав!

Он бежал в шлюз, я следом. У внутренней двери лежало существо — рыжее, мохнатое, обрубок хвостика, подломленные ушки, вся шерсть на морде складками, съехала к носу. Вывалив язык, бедное животное выдыхало из себя остатки жизни.

— Гав-гав… — очумело выдавил я.

Это и вправду была собака, причем не просто, а редкой породы — шарпей. Лет пяти от роду, если я что-то понимаю в собаках. А это значит, что пять лет назад нашлось целых двое шарпеев, и… Одуреть!

— Никита, куда сегодня был рейд? На машине времени в прошлое или телепортом на другую планету?..

— Да не до шуток, Витек! Спасать надо.

Надо, не спорю. Взялись за пса. Снова чайники, компрессы… Шарпей, вероятно, кое-что понимал в этом мире, раз дожил до своего возраста, однако от жары мозги его вырубились, и устарелый инстинкт добивал пса. Он дышал часто-часто. Его предкам это позволяло охладиться, но сейчас предательский воздух с каждым вдохом выжигал внутренности. Наконец Ник догадался уложить собаку мордой к входной решетке вентиляции и поднять температуру до предела. Поток горячего воздуха постепенно вернул жизнь.

Правда, ни в каюте Леры, ни в каюте шарпея находиться мы теперь не могли. Ник хоть в термокостюме, а я уже дрожал от холода, руки даже посинели от компрессов. Мы сбежали в кают-компанию… в гостиную, то есть, — в родные тридцать шесть и шесть.

От усталости говорить не особо хотелось. Ник жевал, я пил лимонад. Спросил:

— Как звать собаку?

— Не расслышал толком… Лера уже бредила. Не то Гафс, не то Гаусс…

— Очевидно, Галс, — постановил я.

— Галс — это что?

— На магнитных парусниках — угол между силовой линией поля звезды и направлением движения.

— Ух ты…

Когда Ник слышит нечто новое и интересное ему, он говорит «ух ты». Более сильные выражения — «ух ты ну ты» и «ух ты в квадрате».

— Ну как, про рейд в Зазеркалье расскажешь?

— Какое там Зазеркалье… Витек, все так странно вышло — до сих пор не верю, что бывает так.

— Ты пожарный, с вами и не такое бывает.

— Даже с пожарными не бывает… А если и бывает, то только раз. Вот это он и был. Словом, в Озерках все вышло.

— Там же никто не живет.

— Никто. Но мы заезжаем, когда время есть, на всякий случай, поглядеть, что да как. Вдруг что-то горит, или того хуже, термический перекос… Вот и едем. Я смотрю по сторонам. И, представь, вижу: в гараже одной «свечки», на минус первом — огонек. Крохотный, еле золотится, но именно огонек, ни что другое.

Представить я этого не могу, как бы он ни описывал. Не дано мне. Просто понимаю умом: мой брат Ник видит температуру предметов. Те, что рядом, с точностью в пару градусов может определить. Что за стеной — плюс-минус пять по Цельсию. А если вещь раскалена или выстужена почти до абсолюта, то Ник увидит за километр, сквозь любые преграды. Так что он незаменимый человек в пожарной части, мастер своего дела.

— Ну и вот. Вбегаем мы туда — и видим: девушка, пес, перед ними огонь горит. Какое-то кресло со старого аэра. Хорошо горит — пол уже на метр вокруг выстыл. А теперь представь: эта в костер руки и ноги сует! Я ей кричу: «Свихнулась что ли!», оттаскиваю. Пес, надо заметить, не тупой попался — в огонь не лез.

Я улыбнулся. Пес уж явно не тупой, раз жив еще!

— Ну, словом, — Ник хлебнул лимонаду и продолжил. — Мы ее оттащили от огня и популярно объяснили, что с тех пор как в хирургии синтеткань закончилась, обморожение третьей степени лечится единственным способом — ампутацией. А посему, покуда эта дуреха не научится зубами готовить еду и водить пармашину, руки в огонь лучше не совать. Отчитали ее, пламя загасили, говорим: «Иди теперь домой, там погрейся!» Она в ответ лепечет что-то, мол, не дойду до дому, далеко, и худо мне. Я смотрю на нее и вижу: температура-то под сорок! Раньше не заметил — огонь слепил. Говорю: «Ребята, срочно скорую вызывайте!» И сам понимаю, что ерунду порю: все Озерки отключены от энергии, никого тут не вызовешь. И живет она, точно, далеко отсюда — поскольку никто в Озерках не живет. Тогда бригадир Степаныч командует: «Грузите ее, отвезем в госпиталь». Лера орет: «Собака! Собаку возьмите! Не оставляйте его, умрет же!» Степаныч: «Куда в госпиталь с собакой, только ее там не хватало!» Вот тут я и говорю: «Ребята, везем ко мне! До меня вдвое ближе, чем до госпиталя, и пса мы приютим. А откачать сумеем — мой брат на корвете ходил!»

Ну да, давным-давно, в прошлой жизни еще, я отходил три года на корвете «Неуловимый». Помощником бортинженера, желторотым птенчиком. Но незавидный чин мой как-то забылся за сумасшедшие эти годы, а запомнилось людям то, что Виктор Андреевич Одинцов — военный звездолетчик, один из дюжины оставшихся. И если есть у кого-то некое дело, за которое и взяться страшно, то норовят с ним обратиться к Виктору Андреевичу — он справится, он на корвете ходил, не с таким еще справлялся… Правда, до сих пор меня звали больше на поломки реакторов да наладки паростанций. Медицинская помощь — это нечто новенькое.

Я спросил:

— А кто она, откуда?

— Назвалась Лерой, больше ничего не успела сказать.

— Документы есть какие-то?

— Никаких. Откуда? Ей же лет девятнадцать.

Ну да, если ей девятнадцать, значит, девять лет назад было десять. В десять никаких документов еще нет.

— Не называла адрес, фамилию?

— Нам не до расспросов было. Думали, как спасти… — Ник добавил: — Я побуду с нею. Как только проснется, обо всем расспрошу.

— Ну а я посплю. Спокойной тебе.

Перед сном вышел ненадолго на улицу. Стояла двадцатиградусная жара — как всегда Полночь. Темно-серое небо.

Наше небо постоянно серое. В любое время суток — цвета свинцовой пули. Ни облачка, ни звезд — беспросветная мгла.

Но мне нравится думать, что в полночь небо становится чуть темнее…

* * *

Мне тридцать два года, из них девять я прожил здесь. Удивить меня чем-либо уже очень сложно. Так что явление девушки с собакой не помешало мне крепко проспать ночь. В конце концов, Нику двадцать один, и вполне естественно, что девушки под тем или иным соусом являются к нему…

Утром я вышел в кают-компанию, увидел братца, с горящими глазами мечущегося вокруг чайника, и понял: сейчас услышу невероятную историю таинственной незнакомки.

— Ее пытались убить!! — Выпалил Ник.

— И тебе доброе утро.

— Да, привет. Так вот, представь: ее пытались убить!

— На мою долю тоже кофейку свари…

Ник подбежал, сверкнул зрачками:

— Ты меня вообще слышишь?!

— Хочешь моей реакции? Ну, хорошо, реагирую: чушь это.

Еще какая чушь. Здесь никто никого не убивает. Убить человека в этом городе — все равно, что срубить пальму в оазисе посреди пустыни.

— Нет, не чушь! Вот послушай.

Деваться мне, собственно, было некуда. Я послушал. Выходило со слов Ника следующее.

Девушка Лера жила в Южном (ближний пригород, от нас километров десять), и слыла там первой красавицей. Некий моральный урод (кто-то из сельского начальства, имени лучше не называть) взялся ухаживать за нею. Получив отказ, он потерял голову и стал домогаться бедной девушки грубо и открыто: подстерегал, устраивал сцены, являлся ночами под окна. На беду, Южное — селение небольшое, не затеряешься. Приятель Леры попытался вступиться за нее и был нещадно избит. Доведенная до отчаяния, девушка пригрозила ухажеру, что уйдет в город и там обратится в дружину. Он рассвирепел, накинулся на нее и попытался изнасиловать. Сказал: убью, если пикнешь кому хоть слово. Лера, не будь дурой, врезала ему пониже живота и убежала. Дороги, понятно, пусты, искорежены и не освещаются, вот она и сбилась с пути: вместо ближайшего к Южному района паростанции подалась в сторону далеких и безлюдных Озерок. Три часа по пеклу — такого никакой термокостюм не выдержит. Когда пришла в Озерки, уже сходила с ума от жары. Среди покинутых домов подобрала пса. Он потерялся, бедный, бросился к девушке и давай скулить жалобно, она и пожалела. Но идти дальше было уже невмоготу, Лера зашла в один из домов и разожгла огонь, чтобы хоть немного остудиться. Там ее и нашли пожарные.

Такая вот история.

Если бы у нас снимали мыльные оперы, сгодилась бы для сценария.

— Ч-чушь! — С оттяжкой припечатал я. — Впрочем, чушь романтичная — девица врет красиво, с душою. Полагаю, все у вас наладится.

Ник залился краской, уставившись куда-то мне за спину. А оттуда раздалось:

— Виктор Андреевич? Приятно познакомиться.

Лера стояла в дверях кают-компании и, несомненно, слышала мою реплику. На ней был Ников халат с драконами, лицо бледно, на щеках лихорадочный румянец, голос сух и шершав. Ей нездоровилось.

— Садитесь, Лера. Как себя чувствуете?

— Спасибо, — отрезала она. — Я не прошу вас мне верить, вы вовсе не обязаны. Я очень благодарна вам обоим за то, что спасли и приютили меня. Сегодня оставлю вас и больше не потревожу.

— Лерочка, что ты, мы вовсе не… — Вступился было Ник, но девушка не повернулась в его сторону, и он затих.

Я повторил:

— Так как себя чувствуете?

— Спасибо, Виктор Андреевич, отлично, — ответила Лера и зашаталась.

Никита бросился к ней и вовремя подхватил. Пока он укладывал девушку в постель, я выпил чашечку кофе. Эх, сигареты не хватает… Но курят теперь только самоубийцы.

Брат не появлялся — хлопотал у тела. Я не пошел к ним. Если пойду, надо будет изображать вину, а виноватым я себя ничуть не чувствовал.

От нечего делать включил внешний канал и попал как раз на утреннюю речь Председателя. Почтенный наш Павел Петрович поздравил нас с очередным добрым утром, заверил, что ничего плохого и непредвиденного на сегодня не намечается, а, напротив, ведутся плановые и очень полезные работы по запуску третьей общегородской паростанции и прокладке подземного герметичного тоннеля из Центра в Загорский район. Тоннель, несомненно, свяжет, облегчит и ускорит, а паростанция, в свою очередь, поможет и обеспечит, и главное, самоотверженные наши трудяги — агрономы смогут трудиться еще самоотверженней, поскольку площадь освещаемых плантаций возрастет почти на целую…

Павел Петрович, как всегда, говорил на такой мажорной ноте и так лучезарно улыбался в тридцать два зуба, словно твердо знал, что нынешний день краше вчерашнего, завтрашний — светлее нынешнего, а через недельку-другую мы все познаем истинное счастье. Он был либо глуповат, либо набожен до крайности, но в остальном, надо признать, Председатель — неплохой мужик. Когда было скверно, он понял одним из первых, что нужно делать и как выживать. И, что ни говори, честно учил этому других. А когда наладилось, не затребовал себе ни скипетра с державой, ни гарема наложниц, ни белокаменных хоромов. Звать себя велел не Светлейшим и не Величеством, а просто Павлом Петровичем, Председателем. Люди любили его. Ник тоже любил…

Легок на помине, братец вошел в кают-компанию, присел, укоризненно глянул на меня.

— Зачем ты с нею так?

— Слух у меня плохой. Если бы слышал, как она вошла, — обернулся и сказал бы то же самое в лицо. А так, действительно, некрасиво вышло.

— Витя, ну почему ты ей не веришь?

— Есть ряд причин. Главная та, что все это — чушь собачья. Не рискнул бы никто ее насиловать, тем более, в селении, где все друг друга знают. Лишат его довольствия за такие штуки — что тогда будет делать? И убивать бы не стал, даже грозиться. Не убивают теперь людей, не случается такого! Особенно из ревности. Ладно бы еще за антибиотики или еду… Хотя на самом деле, даже за еду не убивают — с тех пор, как ввели распределение.

Ник вздохнул, отвел взгляд.

— Не знаю, брат… По-моему, хорошая девушка — красивая, неглупая. Искренняя… ну, мне так показалось…

Я усмехнулся:

— Я же не спорю, что хорошая. Ничего против нее не имею. Ну врет она — так и что? Понимаешь, по правде, мне безразлично, откуда она взялась и кто такая. Пока выздоровеет, пусть остается у нас. Захотите — пусть и дольше остается. Мне-то что…

По логике, Ник должен был обрадоваться, но он почему-то насупился.

— Тебе все безразлично, Витек…

— Ладно, — сказал я, — поговорили. Схожу за продуктами, а то из еды только чай да майонез.

* * *

Мы с братом живем в корабле. Яхта первого класса, зовется «Забава», припаркована на площади Галактики, то есть в трех кварталах от Центра. Понятно, никуда летать мы не собираемся. Даже просто запустить двигатели — это уже сумасшествие. Но жить в яхте очень удобно: герметичный корпус, отличная система терморегуляции, автономная циркуляция воды, собственный реактор, что тоже немаловажно, если учесть ежедневные перебои с энергией. Странно, но других претендентов на эту фешенебельную квартирку не нашлось: люди сочли естественным, что бывший звездолетчик Одинцов обитает на борту корабля.

Под днищем между стойками шасси достаточно места для нашего транспорта. Пармашина — специфическое средство передвижения, диковинка нашего города. Могу поспорить: ни в одной точке Малого Магелланова Облака такого больше нет. Чтобы привести машину в движение, нужно два ведра воды и кубик льда. Вода заливается в две емкости, разделенные тонкой стенкой. Кубик льда бросаешь в одну из них. Возникает термический перекос и, естественно, нарастает со временем. Минут через десять вода в одной из емкостей вскипает, пар под давлением начинает вращать турбину. Вуаля — поехали! Запас хода, правда, невелик: километров через пятьдесят либо в рабочей емкости вода выкипит, либо в балластной — замерзнет. А этого допускать, конечно, не стоит, если не хочешь покупать новый движок.

Генератора на пармашине нет, потому вместо электрических фар в «глазницах» сияют два ледяных светильника. Левый уже подсел — газ поостыл и светится желтым вместо белого. Так что когда ведешь, кажется, будто машина чуть косит вправо.

Я залил воду в баки (мы не держим машину заправленной, чтоб не случилось спонтанного перекоса), бросил ледяшку и сел ждать, пока мотор прогреется. Были сумерки… Впрочем, в нашем районе всегда сумерки. Это в Центре почтенный наш Павел Петрович учредил день и ночь: огромные светильники на мачтах то закрывают заслонками, то открывают. Но толку в этом мало, по-моему: вверху все равно серое небо, всегда серое — что «днем», что «ночью». Разница лишь та, что «днем» из-за светильников возникают тени, а «ночью» их нет.

Одно время я пытался понять, отчего же небо серое, а не белое или черное, или синее, как должно быть по законам физики. Какими свойствами обладает барьер над нашими головами, что цвет его видится нам как серый?.. Помню, некий институтский умник мне даже пытался растолковать, почему так. А через месяц он умер. Скверно умер — выпил непрогретого молока и сварился изнутри. Не таким уж хорошим он был физиком — понял я и забыл объяснение про небо…

Стрелка манометра коснулась риски, я дал пару и тронулся с места. От площади Галактики по проспекту Барковича всего пара кварталов до ближайшего распредпункта. Сергей Львович — старший раздатчик — дружелюбно улыбнулся мне, восседая за прилавком в высоченном самодвижном кресле.

— Добрый денек, Виктор Андреич!

— Да так себе денек, Сергей Львович… Не лучше остальных.

— Ну, эт вы зря, Виктор Андреич! Почтенного Павла Петровича слушали с утра? Коль слушали, то должны знать — денек нынче добрый.

Старший раздатчик не лишен чувства юмора, так что иногда мне приятно поболтать с ним о том — о сем. С серьезнейшей миной я спросил его, какая, по его мнению, вечером ожидается погода. Сергей Львович подкатился к окну, с минуту, нахмурившись, разглядывал неизменно серое небо, с которого за девять лет не пролилось ни капли. Потом немного поразмыслил, потер пальцем кончик носа и изрек:

— Пасмурно что-то.

— Вы полагаете? — Отозвался я. — Пожалуй, вы правы…

— Дождь, наверное, будет.

— Скорее, гроза.

Посудачили еще немного, потом я протянул наши с Ником распределительные карточки и попросил двойную минимальную пайку. Раздатчик с удивительной скоростью прокатился вдоль стеллажей, и передо мною возникли два пакета с картошкой, хлебом, гречкой, луком, огурцами, томатами и мылом.

— Что-нибудь платное желаете?

Я достал пригоршню желтых витаминок.

— Пачку кофе и мазь от обморожений. Хорошую.

— Хорошая — четыре аспирина, Виктор Андреич.

Я расплатился. Подался к выходу, старший раздатчик вдруг окликнул меня:

— Виктор Андреич, говорят, у вас гостья объявилась?

— Да, я тоже слышал.

— Младший-то ваш — молодцом!

— Весь в меня… Удачи вам.

Я сел в машину и ощутил вдруг странную тревогу на душе. Тревожно было из-за вопроса раздатчика. Слишком уж быстро весть разносится. Еще и двенадцати часов не прошло, как Ник явился с Лерой и Галсом… С другой стороны, и скрывать-то нам нечего. Ничего зазорного нет, что больную приютили. Выздоровеет — домой поедет. И все же…

Да ну его!

Я прижал педаль пара.

Когда вернулся, Никиты уже не было — отчалил на дежурство. С наружной стороны люка, где не прочла бы гостья, маркером было написано: «Витек, прошу, полегче с Лерой!»

Девушка сидела на кровати в своей каюте и теребила складки на шее пса. Тот возлежал у нее на коленях, благодушно вывалив язык. Дверь в каюту была открыта, температура внутри — стандартные тридцать шесть и шесть. Что означает — жар у девушки миновал.

Теперь, когда болезнь отступила, стало заметно, что Лера весьма недурна собой. Стройна и изящна, но изящество это — живое, игривое, как огонек свечи. Уголки рта чуть приподняты, привычные к улыбке. Всклокоченные волосы яркого цвета палесто подчеркивают искорки в глазах.

— Здравствуй, — сказал я и протянул банку мази. — Это от легких обморожений. Смажь руки — перестанет болеть.

— Большое спасибо, Виктор Андреевич.

— И не злись, что я тебе не поверил. Я вообще редко чему верю — характер такой. Услышал как-то, что люди произошли от обезьян, — и то не поверил.

Девушка нахмурилась и промолчала.

— А идти никуда даже не думай. Вчера уже неплохо нагулялась. Сперва выздоровеешь полностью, потом скажешь свой адрес, и я тебя отвезу машиной.

— Не стоит беспокойства, Виктор Андреевич.

Лера нахмурилась еще больше, изо всех сил удерживая строгую гримасу. Ее уязвленная гордость вела неравную схватку с дружелюбным кокетством, и, похоже, проигрывала. Так что я счел нужным вступиться на стороне гордости:

— Если захочешь выразить обиду, то уходить совсем необязательно — есть варианты поинтересней. Например, можешь дать мне пощечину. Можешь дать мне пощечину собакой — это круче. А хочешь, я подарю тебе красивый светильник, и ты разобьешь его вдребезги. Или я подарю тебе красивый цветок, и ты его разобьешь вдребезги!

Гордость сдалась. Лера хихикнула.

— Не люблю разбивать вдребезги — в этом есть что-то истеричное. Хладнокровные люди предпочитают разрывать на клочки. Напишите мне письмо на бумаге, я разорву его на клочки. Медленно.

— С письмами следует поступать иначе. Письмо лучше сжечь, пепел растворить в стакане воды и выплеснуть в лицо обидчику. Причем выплеснуть драматическим жестом! Моя покойная няня, дай ей Бог здоровья, заставляла меня трижды перед завтраком репетировать жест. Если не получалось — била по пальцам.

— Собакой?..

Мы расхохотались. Смеялись долго и со вкусом, а Галс ошарашено таращился на нас и поскуливал. Потом я спохватился. Отдышался и сказал:

— Я пойду поесть приготовлю. А ты это… намажься все-таки, руки тебе для жестокой мести пригодятся. И, пожалуйста, не зови меня Викторандреичем — это уж слишком.

— Ну, вы же ходили на корвете!

— На корвете меня звали Витёк… Или Быстрей-Давай-Зараза-Ленивая. По ситуации.

Приготовить еду в нашем городе — целая наука. То есть, сварить картошку или кашу в микроволновке нет никакой проблемы, а вот остудить!.. Излучателем продукты не охладишь — остынет верхний слой и возникнет перекос. Любую пищу нужно мелко нарезать и тщательно промыть горячей водой, при этом следя за температурой продукта, чтобы остывал равномерно и точно до тридцати шести градусов. Немного рассеянности — и приготовишь термический яд, либо просто останешься голодным.

Когда я был занят этим творческим процессом, вошла Лера:

— Виктор, давайте, я помогу.

— Помоги, не откажусь, — я обернулся и увидел в руке у нее полупрозрачный сверток. — А это что?

Она положила сверток передо мной:

— Я хотела поблагодарить вас. Возьмите это, пожалуйста! Отец говорил, это хорошая штука, может жизнь спасти.

Я рассмотрел и присвистнул. В пакете были четыре ампулы мультиморфина. Адаптивный антибиотик — нанопродукт, универсальное средство против любых известных инфекций. Стоит, пожалуй, как запас пищи на всю оставшуюся жизнь.

— Не могу это принять. Во-первых, мы помогаем тебе никак не ради оплаты. А во-вторых, ты не представляешь себе цену этой «хорошей штуки».

Она попробовала протестовать, я просто отодвинул от себя ампулы и вернулся к картошке. Тогда Лера вышла и возвратилась со своим рюкзачком. Положила его на стол и стала вынимать содержимое: какие-то вещи, женские безделицы, забавное зеркальце, наконец — пухлый герметичный пакет. Раскрыла пакет и разложила на столе целое состояние: несколько пачек жаропонижающих и анальгетиков, пять баночек витаминов, десятки ампул антибиотиков, иммуномодуляторов, гормональных стимуляторов и ингибиторов. Я созерцал эту выставку с отвисшей челюстью, под конец выдавил:

— Ого!..

— Виктор, все это — мое. Лекарства редкость, посмотрите и возьмите все, что может вам понадобиться. Я действительно хочу чем-то помочь вам с Ником.

Я пожал плечами:

— Да мы с братом здоровы, слава богу. Или вселенной — кто там здоровье раздает… Но если что понадобится — будем знать, к кому обратиться. Спасибо за предложение!

Она вздохнула недовольно, но поняла, что я не уступлю. Принялась собирать богатства. Я взял со стола Лерино зеркальце. Это была забавная вещица: круглое, с откидной металлической крышечкой, а само зеркальце — черное. Если смотреть в него прямо, отражение отличное, кристально ясное, но едва посмотришь под углом, как картинка пропадает, и поверхность становится черной, как космос.

— Красиво, — сказал я. Лера расцвела:

— Правда, нравится? Я обожаю! Оно у меня давным-давно — нашла еще подростком. С тех пор каждую ночь прячу зеркальце под подушку, чтобы кошмары не снились.

Я невольно усмехнулся, и девушка добавила с ноткой обиды:

— Это мой талисман, больше нигде такого не видела! Один приезжий мэн хотел купить, полсотни аспиринов предлагал. А я отказалась — так-то!

Я вернул безделушку и подмигнул:

— Кажется, кто-то обещал помочь с салатом.

* * *

Ночью сработала сигнализация.

Спросонья я не сразу сообразил, что это значит. Я не включаю сканирование окрестности — смысла нет. Опасностей никаких, а от случайной пармашины будет жужжать. Значит, тревожный сигнал мог включиться лишь по одной причине: повреждение наружной брони!

Накинув что-то, я влетел на мостик и врубил все мониторы наблюдения. На них не было ничего необычного. Площадь как площадь: останки кустов, фонтан без воды, оплавленные лавки. И снова сигнал. «Повреждение брони. Днище. Третий сегмент.»

— Вот, сюда смотри! — Указывает Ник, возникший у меня за спиной.

Экран камеры, укрепленной на стойке шасси. Раструб дюзы в полэкрана, под соплом какое-то серое копошение, блеклые тени то возникают, то гаснут. Ник вглядывается в пол, рассматривая тепловой рисунок, и хватает меня за плечо:

— Там пламя, может быть, дуга. Кто-то режет броню!

В двери бледная, как мел, Лера выдыхает:

— За мной пришли…

Братец распахивает шкаф, вытаскивает нашу «железку». Вид у него рыцарский и немного шальной.

— Сядь, Никита, — говорю я и сам усаживаюсь перед экранами. Включаю питание всех систем корабля, экраны оживают многоцветьем огоньков.

— Пушка?.. — Догадывается Ник и хищно улыбается.

Если бы… На «Забаве» есть лишь один ствол — антиметеоритное ионное орудие АМИ-2. Действует только в вакууме, наводится исключительно на быстрые встречные объекты, наведение только автоматическое, ручного режима нет. Зато выглядит пушка внушительно, и это главное!

Я включаю внешний динамик и ору громовым раскатом на всю площадь:

— До пуска двигателей — пять!.. четыре!.. три!..

Тени пулей вылетают из-под брюха «Забавы», веером рассыпаются в стороны. Их четверо, один показывается на экране орудия. Я рявкаю:

— Стояяять! Или стреляю!

Замирают все четверо, оглядываются на яхту. Трое счастливчиков тут же вновь бросаются бегом и спустя секунды пропадают за домами. Но четвертый стоит, как вкопанный. Лицо его в тряпичной маске — прямо посередине орудийного экрана. Из прошлой жизни осталось в памяти: этот экран рисует потрясающие картины, когда АМИ-2 расстреливает ледяные метеоры, и они превращаются в облака пара, подсвеченные изнутри алыми сполохами.

Я приказываю:

— Сними маску.

Он стягивает тряпки с лица. Голова бритая, угловатые скулы, а подбородок мелкий, безвольный. Глазенки пялятся точно в ствол.

— Ну и какого хрена?

— Виноваты, уважаемый. Думали: яхта ничейная, пустая стоит.

Говорит он подозрительно быстро — вероятно, заранее фразу заготовил.

— Еще раз сунешься?

— Ни за что, господин уважаемый, отпустите.

— Говори: дядя, прости засранца!

— Простите меня, никогда больше не сунусь, Вселенной клянусь!

Понятно, вины в его голосе не было и капли. А вот страх был — брюшной такой, животный. Шкурой он ощущал трехметровую дыру в асфальте от выстрела ионки и горсть пепла на дне, в которой никто даже не опознает человеческий прах.

— Сейчас на три секунды сниму палец с кнопки, слышишь? Чтоб на четвертую и духу твоего не было. Раз…

— Витя, нет!! — Воскликнул Ник, но тот бритоголовый уже метнулся в сторону, сквозь кусты, в переулок.

Едва я отключил динамик, младший накинулся на меня.

— Брат, ну что ты творишь? Какого черта ты его отпустил?!

— А что мне было с ним делать — волосы на ляжках выщипать?..

— Да затащить внутрь и допросить как надо! Или тебя их визит ни капли не удивил?

— Мародеры какие-нибудь, — отмахнулся я, хотя уже начал понимать, что ошибаюсь. — Сказал же он: думали, что яхта ничейная…

— А ты часто видел мародеров с ручными плазмометами?

— Чего-оо?..

— Двое из этих несли за плечами нечто очень горячее. Градусов по тысяче, не меньше. Почти уверен, что это были РПМ.

Брат в жизни не видел настоящего ручного плазмомета, но ему можно доверять в этом вопросе: справочники десантного оружия он мальчишкой чуть ли не наизусть изучал. РПМ — штука мощная: броню «Забавы» не возьмет, конечно, но аэр прожжет насквозь с одного выстрела.

М-да…

— А еще, — добавил брат, — они были в боевых костюмах. Титан-полимерный композит с силовым контуром, класс «мститель», по-моему.

«Мститель» — двукратное ускорение движений, защита от легкого кинетического, лазерного, разрядного оружия. Кажется, от термического тоже… Не помню, не силен в пехотном вооружении.

Да нет, ерунда какая-то! Этого не может быть по той простой причине, что такого вообще не бывает!

— Что-то ты путаешь. Может, я других не рассмотрел, но тот бритоголовый был в куртке и древних спортивках.

— Ага, а ноги его видел? Сапоги из титановой ткани, на руках — армированные перчатки. Он спортивное рванье поверх «мстителя» натянул, чтобы амуницию не светить. С той же целью раньше времени и шлем не надевал.

Я усмехнулся:

— И ты, герой галактики, думал нашей «железкой» одолеть их четверых в боевой броне?

Ник смутился:

— Признаться, броню я заметил уже когда ты его держал на прицеле. Но сути это не меняет: ребята приходили очень серьезные, и что самое интересное, старались это скрыть. Если не веришь — пересмотри запись с камеры орудия.

Я пересмотрел. Все на месте: перчатки, сапоги, оружейный ранец на спине.

М-да вторично. Еще какое м-да!

Я посмотрел на Леру — внимательно-внимательно. Она сидела, ссутулившись, потупив взгляд. Галс жался к ее ногам и тревожно зыркал на нас с Ником.

— Лерочка, дорогая, — проникновенно спросил я, — это ведь по твою душу приходили?

Она кивнула.

— Стало быть, у твоего Отелло имеется четверо друзей-головорезов с ручными плазмометами?

— Я не знала… — шепнула она.

Я шагнул к ней поближе, пес вскочил и ощерился.

— Тише, Галс, сидеть… — от слов Леры он присел, но задние лапы остались напряжены.

— А еще, — продолжил я, — тебя защищает и хорошо слушается пес, которого ты подобрала тридцать часов назад.

Она покраснела и промолчала.

— …Из чего следует, что собака-то твоя, но ты стараешься это скрыть. По всей видимости, ты надеешься таким образом сохранить в тайне свой настоящий адрес. Ведь девушку Леру (а может, и не Леру) без фамилии и паспорта вряд ли кто припомнит, а вот дом рыжего шарпея, наверняка, знает каждый в радиусе пяти километров. Верно?

Девушка молчала, нервно теребя собачью холку.

— И кроме того, — добавил я, — вероятно, ты не знала, но из Южного нельзя дойти пешком до Озерок. Там нет моста через Чернушку. Выстыл до абсолютного нуля и рухнул еще год назад.

— Простите… — прошептала Лера. — Простите, пожалуйста. Я не хотела, чтобы это вас коснулось. Я думала, он был один…

— Он — кто? — Спросил Ник, тоже подступая поближе.

— Валерия, — предложил я, — пожалуй, сейчас было бы очень неплохо, чтобы ты рассказала нам все, как было на самом деле. И поподробнее.

* * *

В сорока километрах от окраины города, за глиняным карьером и тремя полосами освещаемых плантаций, есть деревня Выселки — полсотни домов, полторы сотни жителей. За Выселками нет ничего. Барьер.

Барьер — удивительная штука. Это бесконечная темно-серая стена. Тянется во все стороны, насколько хватает взгляда — влево, вправо, вверх. И вниз тоже — под землей.

То есть не стена, конечно, а пузырь, сфера, но такого большого радиуса (километров семьдесят), что кажется плоскостью.

Барьер ни из чего не состоит. Тому, кто не видел, этого не объяснишь. Не сталь, не камень, не лед, не какой-либо другой материал, и не воздух даже! Просто серый цвет. Стена из серого цвета, окружающая город.

К стене этой можно подойти вплотную — не почувствуешь ничего. Можно бросить в нее камень — исчезнет. Можно сунуть палку или трубу — исчезнет ровно та часть, что вошла в серое. Срез ровнехонький, как от лазера. Находились идиоты, кто руку совал…

Словом, деревня Выселки стоит у края нашего мира.

Из техники в деревне есть две пармашины и три комбайна. Комбайны берегут, как зеницу ока. Если сломается, новый взять неоткуда: там вся электроника на полупроводниках, а полупроводники мы выпускать не умеем. Прежде комбайнов было пять.

Работают все жители Выселок на полях (ну, кто может работать). Над самой деревней и рядом с нею больших светильников нет, так что хорошо растут только грибы и ягоды. Комбайнеры ездят трудиться на ближайшее освещаемое поле — за шесть километров. Остальные сельчане терзают огороды у своих домиков. Паяют самодельные светильники из сжатого газа или металла, освещают клочки земли, лелеют картофель и капусту. Где света не хватает, выращивают шампиньоны или малину.

Ясное дело, долго так не потрудишься: два часа на воздухе — и от жары перед глазами уже пятна, голова раскалывается, сердце хватает. Домой, остудиться, прийти в чувства — и снова на поле. Так каждый день. Словом, Выселки населяют люди упрямые и отчаянные.

Ближе к барьеру, в одноэтажном дачном домике жила до вчерашнего дня Валерия Вдовиченко. Да, таки Лера. Прежде жила с отцом и собакой, а прошлой весной отец умер. Отец был человеком, помешанным на безопасности. Старую чью-то дачу он обложил тремя слоями термоблоков и вакуумволокна, заложил все окна, кроме двух небольших, поставил двойные шлюзовые двери. Серые глухие стены домика более всего напоминали теперь бетонный ДОТ, впрочем, от жары действительно защищали. В прежнем мире отец Леры был ветеринаром и держал дома немалый запас лекарств. Девять лет назад, когда случилось, он быстро понял ценность медикаментов и принялся страстно их накапливать. Позже таблетки стали заменителем валюты, но он не изменил привычке и не тратил почти ничего из домашней аптечки — ведь мало ли чего, какая хворь может приключиться! По иронии судьбы умер он внезапно, во сне, так и не использовав ничего из своей медицинской амуниции. Сердечный приступ — сказались ежедневные тепловые удары.

Лера осталась с Галсом. Ей было тогда восемнадцать, и в общем, она умела все необходимое для жизни: поддерживать температуру в доме, защищаться от жары, безопасно готовить еду, управляться с комбайном и компьютерами, заботиться о собаке. Жила себе, как все сельчане — работала, училась по электронным книгам, общалась, ходила в гости, иногда приходили к ней. Нрав у нее был веселый, что редкость сейчас, фигурка стройна, личико живое и выразительное, волосы дивного цвета палесто. Все сельчане симпатизировали ей: кто влюблялся, кто сочувствовал сироте, кто сам приходил за сочувствием, пользуясь Лериной отзывчивостью. Врагов у нее не было, даже споров ни с кем не случалось. Поэтому то, что произошло позавчера, стало для нее чудовищной, оглушающей неожиданностью.

Два оставшихся окна в доме приходились на кухню и гостиную. В спальне у Леры было темно и очень тихо, что девушку вполне устраивало. Позавчера она улеглась спать за полночь, Галс, как обычно, устроился рядом с нею на кровати. Среди ночи Лера проснулась от звука: пес глухо ворчал, уставившись на закрытую дверь спальни, шерсть на его загривке стояла дыбом. Девушка прислушалась: из-за двери доносились шаги.

Страха ничуть не было, скорее удивление и любопытство: что могло понадобиться кому-то в ее доме? Она прошептала:

— Тихо, Галс, тихо. Лежать. Место.

Встала и босиком подкралась к выходу. Пес за ее спиной тревожно привстал на кровати, но не издал ни звука. Лера приоткрыла дверь и глянула в щелочку.

По гостиной, поочередно разглядывая каждый предмет обстановки, медленно шел высокий человек. Он был в сером термокостюме, на поясе висел подсумок, за плечом — нечто похожее на «железку», хотя таких «железок» Лера прежде не видала. Половину лица чужака закрывали огромные выпуклые очки. «Наверное, чтобы видеть в потемках», — решила девушка. Аккуратно, неслышно ступая, человек обходил комнату по периметру. Его взгляд подолгу задерживался на ящиках шкафа, тумбе, шкатулках у окна, светильниках, накрытых покрывалами. Однако ни ящики, ни шкатулки он не открывал, просто рассматривал их и шел дальше. Едва чужак повернулся к спальне, Лера отпрянула от двери и замерла, вжавшись в стену. Неторопливые тихие шаги слышались в двух метрах от нее, в метре…

Внезапно дверь с треском распахнулась, рука чужака схватила девушку за шиворот и вышвырнула в гостиную. Лера вылетела в середину комнаты, с трудом сохранив равновесие. Чужак развернулся к ней и сорвал покрывало с ближайшего светильника, комнату залил красно-желтый свет раскаленного металла. Штука, похожая на ружье, уже была в руке мужчины и смотрела Лере в живот.

— Ты-то мне и нужна. Не ори и не дергайся. Скажи мне, где…

В этот момент из двери спальни вылетел Галс и вцепился сзади в ногу чужака. От неожиданности тот вскрикнул, ружье сверкнуло голубой искрой, и в животе Леры вспыхнуло солнце. Тело залилось леденящим пламенем, пропало в нем. Осталась голова и руки, легкие шевелились с трудом, отбирая силы, от нехватки кислорода перед глазами плыли круги. Вдох. Сквозь багряную муть девушка видела, как чужак бьет пса прикладом разрядника. Выдох…

Она попыталась двинуться, но была намертво припечатана к стене, и медленно сползала вниз. Вдох. Взмахнула руками, задела что-то, шатнула. Тумба, светильник… Выдох.

Ударом ноги мужчина отбросил собаку в угол и повернулся к Лере. Вдох. Рука нащупала шар светильника, сорвала с подставки… Выдох… Когда чужак двинулся к ней, швырнула.

Как и все мы, Лера видела немало смертей. Но такую — впервые.

Хрупкий ледяной шар разбился о голову мужчины, и жидкий металл, содержавшийся в светильнике, плеснул на лицо, шею и грудь. Чужак вспыхнул багровым заревом, заорал, вцепился руками в лицо, еще больше втирая металл в кожу. Дернулся, упал на колени, бешено замотал головой. Будь это простой кипяток, он еще мог бы спастись, отделаться обморожениями, но здесь разность температур была слишком велика. Плотное, вязкое раскаленное железо мгновенно отбирало тепло у тела, вымораживало кожу, мышцы под нею, кости. Когда он на секунду отнял ладони от лица, Лера увидела покрытое струпьями мороженое мясо. Чужак рухнул набок, несколько раз конвульсивно вздрогнул — и затих.

Через пять минут паралич от электрошока миновал, девушка обрела способность двигаться и мыслить. Ужас и шок от пережитого нагонят ее уже в машине, а сейчас она была способна действовать хладнокровно. Ощупала пса и убедилась, что тот цел. В кабинете раскрыла аптечку и выгребла оттуда все отцовские сбережения: несколько пачек анальгетиков и жаропонижающих, упаковку мультиморфина, десятки ампул антибиотиков. Собрала по дому все самое ценное: полфлакона духов, остатки маминой помады, пачки соли и пряностей, лучшее белье, лучшее платье и туфли, любимое зеркальце из-под подушки, фотографии родителей — запихала все это в сумку. Надела термокостюм, взяла на поводок Галса и вышла из дому, чтобы больше никогда не вернуться.

Чуть в стороне от дома за изгородью стояла пармашина чужака. Конечно, он не мог прийти пешком, если он не местный, а местных Лера всех знала. Она села в кабину, освоилась с управлением и двинула в сторону города. Оставаться в Выселках было нельзя.

А на полдороги случилось то, что и должно было случиться: в балластном баке замерзла вода. Лера забыла сменить ее перед выездом — да и как могла не забыть! Она выбралась из кабины умершего аппарата и пошла пешком. Пошла, впитывая кожей жар двадцатиградусного воздуха, покрываясь обжигающим потом, сходя с ума от зноя — чтобы спустя три часа оказаться в подвале заброшенной «свечки» в Озерках.

Лера умолкла, устало оперев голову на руку.

— Ух ты ну ты! — Констатировал Ник.

Не могу сказать, что я был потрясен, и не могу сказать, что сопереживал ей, но что-то от этих двух чувств во мне было. Прежде никогда не встречал человека, которому доводилось убивать, и прежде не думал, что такому человеку можно сочувствовать.

Я сказал:

— Ну хорошо, успокойся, теперь все позади.

А Ник спросил:

— Ты его никогда прежде не видела?

— Нет.

— И не знаешь, зачем он приходил?

— Нет.

— И что, даже не догадываешься?

— Да нет же! Говорю!

— А почему ты сразу не рассказала правду?

Ник говорил недоверчиво, с явным сомнением в голосе. Это было довольно глупо: человек не станет врать об убийстве, чтобы скрыть нечто похуже — поскольку похуже нет ничего.

Лера глубоко вздохнула, встала с кресла и сняла халат, под которым оказалась изящная кружевная маечка. Судорожным движением девушка приподняла края майки, и только теперь стала видна рана чуть пониже правой груди — характерный круглый ожог от электрического разряда. Никакой бытовой прибор не оставит такой след, нужно напряжение в тысячи вольт. Вне сомнений, шоковый разрядник.

Я велел ей одеться, затем сказал… скорей, подумал вслух:

— Может быть, все-таки стоило позвонить в дружину? Это ведь самооборона, он был в твоем доме.

— В дом залезть может каждый, кто сбился с дороги и просто хочет выжить.

Это правда: за три часа на открытом воздухе тело разогреется до сорока двух, кровь начнет сворачиваться, и человек умрет от тромбов. Даже в термокостюме, а без него — за час! Так что, по большому счету, простой незадачливый путник мог влезть в ее дом, чтобы остудиться… но вряд ли он принес бы с собой боевой разрядник и очки-интровизор.

— А еще, — добавила Лера, — вы помните случай, чтобы убийцу оправдали? Ну, хоть один?

Мы с Ником задумались на минуту. Случаев не вспомнилось.

— Выходит, домой тебе теперь нельзя, — резюмировал Ник.

— И в дружину нельзя, и вообще в людные места лучше не стоит… — Продолжил я. — Хорошо хоть распред-карточка у тебя безымянная.

Распред-карточки у всех безымянные, только с номером. Для распределительной системы неважно, кто есть кто, главное — чтобы никто не взял лишнюю пайку…

— Но эти уроды, тем не менее, тебя нашли, и явятся снова! Зачем бы ни приходил тот первый, у его приятелей теперь есть лишняя причина: отомстить за его смерть!

Ник говорил как будто с радостным возбуждением в голосе. Похоже, он уже видел себя сокрушающим неведомых врагов и прокладывающим по их поверженным телам прямую дорогу к сердцу прелестной девушки.

— Он что-то искал в твоем доме, — сказал я. — Ты не догадываешься, что именно?

— Отцовскую аптечку, наверное, — что же еще?

— Вряд ли, — сказал Ник. — Их амуниция — ценность покруче, чем мультиморфин! Вряд ли стали бы на простой грабеж размениваться.

— Еще есть вот какой нюанс, — добавил я. — Аптечку он наверняка заметил бы — интровизор позволяет видеть сквозь тонкие стенки, крышки ящиков. Тем не менее, спросил у тебя «где?» А вчера тебя дома не было, и эти уроды, наверняка, перерыли весь дом. Однако же, явились за тобой сюда. Похоже, то, что они искали, спрятано вне твоего дома, но, по их мнению, ты знаешь где.

— Но я честно не знаю, что им нужно! Вы верите мне?

— Верим, — ответил Ник. Я просто кивнул.

— Ребята, скажите, что мне делать теперь? — Доверчиво спросила Лера.

— Я полагаю, для начала поспать, — предложил я, и оба удивленно уставились в мою сторону. — А почему бы и нет? Я включу внешний сканер, к яхте они и на двести метров не подойдут незамеченными. А если и подойдут, с броней им не справиться. Поспим, наутро мозги прояснятся, тогда и займемся анализом ситуации. Ага?..

Они не были согласны со мной, и после моего ухода еще с полчаса возбужденно анализировали ситуацию. Потом темпераментные нотки, долетавшие сквозь двери каюты, сменились умиротворенным воркованием, и я уснул.

* * *

Утром поговорить особо не вышло. Я встал с трудом, сомнамбулически выполз на камбуз и припал к живительной чашке кофе, пытаясь заставить мозги работать. Ненавижу просыпаться — какой смысл в пробуждении? Точней, я не люблю просыпаться последние девять лет, а прежде вставал рано, иногда на заре даже бегал купаться в Чернушке… Неважно. Я пил кофе с постной отупевшей миной на лице, а Ник и Лера вдвоем готовили завтрак. Хлопотали, мило трепались о чем-то, да передай, будь добр, то, да кинь мне, пожалуйста, вот это… Взаимопонимание у них наладилось, тревоги все разом забылись. Галс вертелся под ногами, бил хвостом и норовил сунуть нос на стол. Словом, идиллия.

Перекусили. Потом брат стал собираться на дежурство. Пообещал Лере узнать там кое-что у ребят, и разведать, что к чему. При этом ободряюще подмигнул. Девушка жизнерадостно улыбнулась ему и на прощанье поцеловала в щеку. А я сказал:

— Брат, будь осторожен.

Не знаю, почему так сказал. Вообще-то, все мы всегда осторожны.

Ник ушел, и мы остались вдвоем. Я сварил еще по чашке кофе. Лера поглядывала на меня, но молчала. Еще бы! Я ведь не похож на человека, с которым можно щебетать. Не мой это стиль. Вот сказать что-то краткое и с прохладцей — это да.

— Как тебе кофе?

— Отличное начало беседы, — улыбнулась Лера.

— Я умею и лучше. Например: ну, чё вообще?

— Изящно! А вы на смену не собираетесь?

— Надеюсь, что нет. Скажи, если не секрет, до чего вчера с Ником договорились?

— Ну, он говорил, что может найти места… — Девушка почему-то слегка смутилась. — Бывают места, где нет людей, но есть энергия. Там можно спрятаться на время и переждать…

— И не страшно будет — одной-то?

— Не знаю…

— Не знаю страшно ли, или не знаю одной ли?

— Ник очень милый, — сказала Лера.

— Ага. А еще высокий, умный, мускулистый, добрый, решительный, смелый, и глаза у него голубые. Я им горжусь.

Я не шутил — действительно им горжусь. Сына у меня никогда не будет, а вот Никитке исполнилось двенадцать, когда случилось…

— Вы его вырастили? — В голосе мелькнуло нечто вроде восхищения. — Воспитали, да?

— Нет, он меня.

— А скажите, как все было прежде? До того, как случилось?

Ну, начинается! Ник тоже когда-то любил об этом спрашивать. Вот что на это ответишь? Сказать, что прежде был второй закон термодинамики? Так ты даже в школе не слыхала, что это такое. Да и школ сейчас нет — только образовательные рассылки по сети. Сказать, что были звезды, галактики, Магелланово Облако, Старая Земля была? Так все это и сейчас где-то есть. Но толку… Или сказать, что людей был полный город, что из четырех один выжил? То есть в семье Одинцовых — из четырех двое. Считай, повезло…

Я сказал:

— Было прохладно.

— Кул! — Ответила Лера. — А барьер прежде был?

— Был, но другой. Собственно, был не барьер, а защитная система, называлась сингулярным зеркалом. Оно открывалось, можно было впускать и выпускать…

— Защитная?

— Ну да. Как оказалось, не очень-то защитная…

— А любимая у вас была?

Ну а тут что сказать? Была, да не стало. Тех, кто пропал, тогда не разыскивали — без толку. Кто умирал, оставался лежать на улице, и тело продолжало брать тепло из воздуха, тлело, сгорало. Через двое суток — только куча золы, да земля на метр вокруг выморожена.

— Была.

— Сочувствую…

Она чуть помолчала.

— А теперь есть?

— А зачем?

— Ну, знаете там, секс, забота, взаимопонимание, стакан воды подать.

Если бы проходил конкурс сложных вопросов, Лера стала бы чемпионом.

— Время сейчас не то, чтобы любить. Можно надеяться, можно мечтать. Можно верить — в бога, вселенную, Павла Петровича. Можно отчаяться, плюнуть на все, бухать или трахаться до потери пульса. Или просто вкалывать круглые сутки и не думать ни о чем. А вот любить — не в духе времени как-то…

Девушка кивнула:

— Еще можно стать остроумным циничным пофигистом.

— Или искать приключения на свою голову, чтобы жизнь не казалась пустой.

Запищал телефон, и Лера не успела выпустить ответную стрелу. Я пошел на мостик. Телефон — это сказано условно. Личных телефонов нет ни у кого — под барьером радиосвязь невозможна, шумы на всех частотах. Есть проводная компьютерная сеть, как интернет на Старой Земле. На мостике я открыл экран своего компа и увидел испуганное округлое лицо Юлии Ивановны — директора фабрики, расположенной в космопорту. Это милейшая женщина и хороший администратор, но с физикой близка так же, как я с балетом. Так что сказанное ею меня ни капли не удивило:

— Витюша, милый, очень нужна ваша помощь! Опять! Наш реактор перегревается, вы представляете!

Еще бы, отлично представляю! Как будто в первый раз…

— Мы пустили новый конвейер — хотели поднять выпуск, это было бы потрясающе, и сам Павел Петрович лично просил… Но энергии не хватало, и мы его немного подогнали, реактор в смысле. Всего-то на двадцать процентов, а он вдруг!..

Ну кто бы мог подумать!..

— Умоляю, Витя, приезжайте! Очень нужна помощь, позарез!

Куда же я денусь — приеду. Я же теперь инженер-энергетик, коллега огнетушителя: мы оба нужны, когда что-то не в порядке.

— Температура коры какая?

— Сейчас сто сорок пять по Цельсию. Это очень плохо?

— Слейте всю воду из системы охлаждения и ждите. Скоро буду. Только обязательно слейте воду!

Юлия Ивановна расцвела и попрощалась.

Дверь на мостик была открыта, так что Лера слышала почти все.

— Вам нужно ехать?

— Очень нужно. Но ты не бойся.

Чтобы не было причин для страхов, я показал ей, как запечатать все люки и превратить «Забаву» в крепость, как включать внешний обзор и динамик, как позвонить в дружину — на крайний случай, и как запустить движки — на самый крайний. Я искренне надеялся, что самый крайний случай не случится.

Лера заверила, что все будет в порядке, и улыбнулась так, что отпали малейшие сомнения в ее словах. Я попрощался и вышел.

От нас до космопорта на пармашине — два часа тряски по раскуроченным дорогам. А за два часа неизвестно, что еще эти ударники труда сотворят со своим реактором. Давно мне пора обзавестись аэром, но выпуск новых аэров пока не наладили, а старых осталось в городе пятнадцать штук, и все заняты на крайне общественно важных делах: четыре в скорой, шесть в дружине, два в центральной пожарке, один — личный транспорт Павла Петровича, остальные два — не помню чьи. Когда нужно, мне помогает тот аэр, что состоит при нашей районной заставе дружины. Работа у хранителей правопорядка спокойная, без погонь и прочих стрессов: не поручусь на счет прав, а вот с порядком в городе полнейший порядок. Потому дружинный аэр обычно стоит на месте, у дверей заставы. Стоял и сейчас — сияющий каплевидный красавец с ажурными перьями воздушных рулей.

На вахте оказалось пятеро дружинников, все со мною знакомы. Был и лейтенант Комаровский — командир заставы. Лейтенант — человек хладнокровный и рассудительный, хотя и устрашающей внешности: шрам от обморожения на всю левую щеку. Взорвался в руках термос с чаем: термос был бракован, чай разогрелся и закипел.

Поздоровались, пожали руки.

— Вызывают? — Спросил лейтенант.

— Так точно. Космопорт. Сухогруз «Берестов». Реактор. Поможете?

— Надо так надо. Идемте.

Комаровский сам подвел меня к аэру и сел за штурвал. Вдруг я понял, что именно этого мне и хотелось, чтобы он сам. До порта семь минут полета, Комаровский — человек толковый, и у меня был важный вопрос к нему.

Аэр оторвался и набрал скорость. Движок не слышался вовсе, только гул воздуха за колпаком. Над головою серое небо, под ногами — звездная россыпь светильников и золотистый город, окрашенный ими. Я сказал:

— Игорь Данилыч, позвольте спросить.

— Спрашивайте.

— Убийства в городе часто бывают?

Он усмехнулся:

— Виктор Андреевич, будто вы новостей не читаете.

— Ну, в новостях вроде как не слышно, но ведь почтенный наш Председатель плохих новостей не любит. Да и к чему народ зря волновать…

— Если Павел Петрович приказал фильтровать новости, значит, так правильно, — рассудительно отметил Комаровский. — Но за свой район могу точно сказать: последнее убийство совершено пять лет назад. За еду убил один. Тогда еще распределения не было.

— Да, распределение — отличная штука.

— Павел Петрович — умница. Вот так.

Кварталы размазываются сетчатой рябью. Свечки-небоскребы вырастают под нами и тут же отпадают назад.

— А скажите, Игорь Данилович, что с ним сделали?

— С кем?

— С убийцей.

— Согласно закону. Подвели к барьеру, приставили к затылку ствол, сказали: «Иди». Он и пошел.

— И что? Прошел?

— Отчасти. Он шагнул. Передняя половина тела коснулась барьера и исчезла. Включая ногу, ребра, лицо. А то, что осталось, упало обратно. Вот так.

Пролетаем над станцией охлаждения металла. Жидкий металл, собранный со всего города, разливают по керамическим ячейкам и студят струями плазмы. Сверху станция похожа на шахматное поле: часть клеток сияет слепяще-красным, другие тускло отблескивают застывшей сталью.

— Игорь Данилович, а если сейчас, к примеру, снова убийцу поймают — с ним так же поступят?

— Закон на этот счет выражен ясно. Статья 12 главы второй уголовного кодекса: «Наказанием за предумышленное либо непредумышленное убийство является смертная казнь. Способ казни выбирается на усмотрение судьи. Предпочтение отдается выполнению общественно полезных работ, ведущих к неизбежной смерти лица, выполняющего их». Вот так. Вы знаете, Виктор Андреевич, одну полезную работу, которая неизбежно приводит к смерти.

Ну да — выход за барьер. Никакие излучения не проникают сквозь него, а значит, коль и удастся выбросить наружу какой-нибудь прибор, он не передаст информацию обратно. Другое дело — живой человек. Если сможет выйти живым, то сможет и вернуться. Ударение на «если».

— Ну а если будут смягчающие обстоятельства?

Промчались над Голубым озером. Вся поверхность кипела, пар лежал рыхлым белесым покрывалом.

Лейтенант Комаровский очень внимательно поглядел на меня.

— Это какие, например?

— Ну, ревность, аффект.

— Не смешите. Мы что с вами, герои мелодрамы?

— Месть. Обидели близкого человека.

— Пусть укажут мне на обидчика — тому мало не покажется.

— Несчастный случай?

— Виктор Андреевич, наша жизнь здесь — вот несчастный случай. А убийство — это совсем другое.

— Самозащита?

— Дайте ему под дых. Сломайте руку. Каблуком по колену можно.

— А если из «железки»? В целях самообороны.

— Стреляйте в ногу или в брюхо, потом вызывайте скорую. За три минуты прилетят — починят.

— А если случайно в жизненно важный орган?

— Сердце и мозг — это семь процентов площади цели. Не попадайте в них случайно. Лучше не надо.

Под аэром развернулось бетонное поле порта, дружинник начал было снижение, но вдруг вновь забрал вверх.

— Виктор Андреевич, — очень тихо сказал Комаровский, — вы хороший человек. Уважаемый, умный. На корвете ходили… Сейчас я посажу аэр. Если вы уже убили кого-то, выйдите из кабины и сделайте так, чтобы ни один человек больше вас никогда не увидел. А если собираетесь убить, то выпейте сейчас коньяку, потом езжайте в Центр, найдите блондинку погрудастее и не слезайте с нее до утра. Это лучше убийства, поверьте.

Он протянул мне термофлягу. Я отвернул крышку и хлебнул.

— Никого я не убивал, Игорь Данилыч.

— Вот и славно, — сказал лейтенант и пошел на посадку.

Встретила меня лично Юлия Ивановна — директор термосной фабрики, пышная энергичная женщина лет сорока трех. Обеими руками схватила мою ладонь и потащила меня в недра сухогруза, на ходу сыпля скороговоркой:

— Миленький мой, вы же понимаете! Мы же как на иголках сидим, реактор же, там радиация, а если бахнет, ведь это же будет катастрофа! Витюша, ведь слава богу, что утром, а если бы ночью, а если бы ты спал и вызова не услышал? Это страх какой-то. И всего только на двадцать процентов, а он уже…

Слушать ее было приятно. Голос грудной, воркующий, а смысла в словах ни капли — все равно, что популярная музыка по радио.

Мы пробежали между корпусов и через шлюз влетели во чрево «Берестова». Термосная фабрика — крупное предприятие. Изначально занимала только внутренности транспортника, затем приросли четыре бетонных цеха, сооруженные впритирку к грузовым отсекам сухогруза. Питается все это от злополучного корабельного реактора.

В принципе, порыв у любезной Юлии Ивановны был благой, ведь в нашем городе не хватает практически всего, а особенно — термосов. Они нужны всегда и всем, и при этом редко живут дольше месяца. От горячих жидкостей внутренняя колба рано или поздно остывает до абсолютного нуля и крошится, от холодных — раскаляется и плавится. А хранить напитки, между тем, можно только в термосе, ведь вода холодней тридцати градусов — уже тепловой яд. Так что желание выпустить продукции побольше всесторонне позитивно и социально приемлемо… но не оправдывает издевательств над ни в чем не повинным реактором!

Когда мы оказались в машинном зале, я взглянул лишь на один показатель: температура коры — 290 градусов Цельсия. Разумеется, выше кипения воды. Но ниже кипения свинца, и это радует!

На такой случай я велел всегда держать наготове сто килограмм свинцового лома. По моей команде рабочие ссыпали его в резервуар, немного разогрели инфракрасными лампами, затем промыли под напором холодной водой. Разность температур быстро сделала дело — свинец отнял тепло у воды и расплавился. Разогрели до 400 градусов и влили в систему охлаждения. Сперва насосы не справлялись, но я добавил мощности, закачал немного раскаленного машинного масла для давления — и дело пошло. Кора начала остывать.

Юлия Ивановна с облегчением вздохнула и в очередной раз принялась благодарить. А я в очередной раз попытался пояснить ей, почему нельзя разгонять реактор больше, чем позволено мною. На корабле стоит обычный термоядерный силовой агрегат на основе водородного синтеза. Внутри тороидальной камеры — плазма с температурой в 9 миллионов Цельсия. Но сверхнапряженное поле отжимает ее от стенок, и корпус камеры со сверхпроводящими контурами (так называемая кора) греется только за счет индуктивных токов. Я ставлю мощность, при которой температура коры — 90 градусов. Тогда ее еще можно охлаждать кипящей водой. Но стоит разогреть корпус до ста Цельсия, как охлаждение станет неэффективным, и кора начнет накаляться дальше. Когда она превысит сотню, стоградусный кипяток в системе охлаждения будет отдавать реактору свое тепло и еще ускорит нагрев. Это и произошло сегодня. Если бы я не приказал слить воду из охлаждения, вполне возможно, фабрика уже взлетела бы на воздух.

При этих словах Юлия Ивановна воскликнула:

— Милый Витя, как мне вас и благодарить!

Она умильно перескакивала то на «ты», то на «вы». Отчего-то мне вспомнилась фраза лейтенанта о грудастой блондинке, и пока она мне вспоминалась, я пристально глядел на директрису. Она глядела на меня и вдруг залилась румянцем. Я предпочел ретироваться из машинного зала.

Уезжать было еще рано — следовало дождаться, пока температура станет ниже сотни, и заменить свинец водой. Я пошел бродить по сухогрузу. Прошелся вдоль стоящих сейчас конвейеров, поглазел на устрашающую гору готовых термосов, похожих на снаряды, забрел в корабельную рубку управления. То есть, в бывшую рубку. Сейчас здесь бухгалтерия фабрики.

В который раз я удивился тому, что ничего не чувствую, находясь в рубке мертвого судна. Казалось бы, я, бывший звездолетчик, должен ощущать здесь ностальгию, тоску, грусть — хоть что-то. Но мне было безразлично. Может быть, попривык на «Забаве». Может, много времени прошло, и я смирился со всем — с мертвыми кораблями, барьером, серым небом, адской жарой, термосами… А может, мне просто все равно.

Я покинул рубку и подался в столовую перекусить. Людей было мало. Распределительную карточку у меня не спросили — просто насыпали всего, чего захотел. Приятно. Уселся за крайним столом, у иллюминатора, принялся есть, ни о чем не думая. На человека, который подсел ко мне, я даже не сразу поднял глаза. Но когда поднял, вздрогнул. Отложил вилку и отодвинул тарелку, не сводя больше взгляда с соседа.

В прошлый раз я видел его лицо на экране антиметеоритной пушки АМИ-2. Скуластая рожа с безвольным подбородком.

— Чего хочешь? — Спросил я. — Ты же обещал больше не лезть.

— Я не хочу лезть к тебе, Одинцов. Я не хочу делать тебе… неприятности. Давай договоримся.

— О чем?

— Нам нужна девчонка. Отдай поздорову.

Почему-то этого я и ждал. И почему-то готового ответа у меня так и не было, кроме ослиного «не отдам».

— Не отдам.

— Подумай хорошо, Одинцов. Ты подумай, подумай.

Он отвернулся, словно давая время на размышления. Мой взгляд упирался в его щетинистую щеку. Мучительно хотелось пошутить — тогда я бы немного поверил в собственную крутизну, а он стал бы этаким тупым опереточным злодеем, по крайней мере, в моих глазах. Но шутка так и не родилась, я буркнул:

— Подумал уже.

Он придвинул лицо к моему и выговорил, обнажая желтые зубы:

— Я знаю, девчонка вам много чего успела наплести. А я могу тебе порассказать про нее. Она убийца и дрянь, ты знал это? На ней труп висит. Хочешь за нее вступиться? Подумай, Одинцов.

Я кашлянул.

— Говорю, подумал уже.

— И как?

— И нет! — Рявкнул шепотом. — Вали отсюда, а по дороге сам подумай. Вчера я тебя простил, помнишь? Так вот подумай, прощу ли во второй раз.

— Как хочешь. Ты решил.

Он встал и ушел. Глядя ему вслед, я понял, чем меня встревожил вчера этот человек. Не плазмометом и не «мстителем» — нет. Дело в том, что он меня боялся. Боялся, что я выстрелю. Значит, верил, что я способен его убить. Значит, в его мире люди способны убивать друг друга.

* * *

Тревога поселилась во мне и росла, и разливалась по телу, будто чернило, подмешанное в кровь. Я с трудом дождался момента, когда кора реактора остыла, спешно заменил жидкость, автоматически раздал рекомендации, проверил, чтобы жидкий свинец надежно сохранили на всякий случай, и, наконец, отправился домой. Понятно, уже не на аэре, а одной из фабричных пармашин. Два часа в кабине я провел словно на углях. Предательская фантазия не уставала рисовать картины возможных неприятностей. Если бы мог, уже давно позвонил бы Лере и Нику, но вот уж девять лет как мобильники стали бесполезным хламом.

Наконец, площадь Галактики, «Забава».

Лера была дома. Она здорова и жизнерадостна, и за день ничего не случилось, и ужин уже готов, и Галс сучит огрызком хвоста. Все спокойно, к яхте днем никто и не приближался, Ника, правда, еще нет — должен быть чуть позже.

И чего волновался, спрашивается? Тоже мне, герой-звездолетчик!.. Я принял душ и выпил лимонада, отчитал себя за пустые страхи. В конце концов, что эти бандиты могли сделать нашей «Забаве»?.. Ведь не картонный домик — космическая броня с субатомарным уплотнением (класс 6), выдерживает температуру поверхности Солнца!..

И вдруг раздался звонок. Я глянул в камеру, и сердце упало. У трапа стояла Никова пожарная бригада полным составом. Кроме Ника.

В шлюз вошел один бригадир Степаныч и сказал глухо:

— Виктор Андреевич, вот какое дело…

Отчего-то сразу мне стало ясно, какое у него дело. Так кристально ясно, что в груди мороз. Лед, иглы.

— Ник?.. — Спросил я.

— Да…

— Жив?

— Не знаю…

Тут я схватил его за грудки и прижал к стене:

— Что за шутки тупые?! Спрашиваю — жив Ник?

— Виктор, я правда не знаю. Он исчез. Пропал.

— Как это случилось?

— Были на пожаре, тушили этаж. Ник увидел сквозь перекрытие огонь этажом выше, первым побежал. Через три минуты поднялись следом — его уже нет. За час все здание перерыли — нет нигде. Как сквозь землю… Простите…

Отпустил. Сел. Попытался думать.

Пусто, холодно.

— Уходите, Степаныч. Оставьте.

— Виктор Андреевич, мы…

— Уходите! Надо будет — позвоню.

Он понял, ушел. Лера все слышала — присела рядом, взяла за руку.

Тогда пришло письмо. Услышав сигнал, я тут же бросился на мостик, к компьютеру — уже чувствовал, что будет. Захлопнул за собой дверь, раскрыл письмо один. Видеофайл и текст.

На видео: включив камеру, бритоголовый скуластый отступает назад, и виден становится стул, к которому крепко, во много слоев скотча, примотан мой младший брат. Запакован, как мумия, торчит голова. Бритоголовый стволом разрядника тычет брату в шею несколько раз, пока Ник не пошевелится. Становится ясно, что он жив.

Текст: «Одинцов, посмотри видео. Бери девчонку с вещами — к тебе она больше не вернется. Езжай по проспекту от Центра, сверни на улицу Светлую, заходи в бывшую гостиницу „Вега“. Сейчас 8-15, даю тебе двадцать пять минут. Ровно в 8-40 посадишь Леру в лифт на первом этаже. Мы вызовем. Если все сделаешь верно, в 8-41 к тебе спустится брат, и будете жить, как жили. Если опоздаешь на пять минут — найдешь конечность брата и записку с новым местом встречи. Приведешь дружину — мы увидим, окрестности „Веги“ как на ладони. Что будет дальше — догадайся. Все понял, Одницов? А я предлагал по-хорошему.» Конец файла.

Двадцать пять минут. Десять — на дорогу, десять — греть мотор, пять на сборы. Думать — времени нет.

— Лера!!

Когда она входит, бросаю ей кожаный пояс.

— Зачем это?

У нее на глазах вынимаю из шкафа «железку» и подсумок с гайками, одну гайку бросаю в ствол, включаю питание. Пушка тихо урчит киловольтным током в моих руках, ствол смотрит Лере в живот.

— Сядь и стяни ремнем щиколотки. Туго.

Понятливая — делает сразу, без глупых вопросов. Жизнь научила.

Беру веревку, связываю ей руки за спиной. Закидываю на плечо, как тюк, и выношу наружу. Как была — босиком, в халате с драконами. Бросаю в кабину пармашины и заливаю свежую воду в баки. 8-20.

Пока греется движок, бегу в яхту и собираюсь. Натягиваю термокостюм. Сгребаю в сумку «железку», гайки, два термоса с холодной и горячей водой, два ножа, иньектор, биту. Больше ничего, похожего на оружие, у нас нет. Беру миникомп, хватаю сумку, Лерин рюкзак, второй термокостюм и покидаю «Забаву». 8-27.

Когда я сажусь за руль, пара еще недостаточно. Машина еле-еле трогается с места, ползком выбирается на проспект.

— Витя, за что? — Шепчет Лера. — Что ты собираешься делать?

— Повернись спиной.

Стекла в кабине тонированные, теперь нас вряд ли увидят. Одной рукой держу руль, второй нащупываю нож и разрезаю веревку.

— Возьми комп, прочти последнее письмо.

8-31. Мы катим по проспекту.

Если Лера глупа — не врубится сразу, и Нику конец. Если Лера умна — сейчас распахнет дверь, выпрыгнет из кабины, и Нику конец. Но не могу я поступить иначе! 8-33.

Она прочла и поняла, и осталась в кабине.

— Хочешь меня обменять?

— Если обменяю, тебя допросят и убьют. Не простят тебе того обмороженного.

Нет времени играть в «верю — не верю». Взгляды встречаются.

— Мы вместе, — говорит она.

— Мы вместе, — говорю я. — Стрелять умеешь?

8-35. Протягиваю «железку», Лера осматривает. «Железка» — электроимпульсное ружье, выбрасывает заряд магнитным полем. Стреляет любыми железными предметами: шариками, гайками, болтами. Заряжается вручную, точность ни к черту, зато мощная и не греется. Последнее крайне важно.

— Стреляла, было дело.

Обогнув гигантскую трещину в асфальте, сворачиваю на Светлую. 8-37.

Лера натягивает термокостюм, затем замечает свой рюкзак и роется в нем. Вытаскивает увесистый пакет с медикаментами. Он герметичный и пухлый, воздушная подушка защищает ампулы. Я подкатываю к двадцатиэтажной стеклянной «Веге». Вокруг на триста метров открытый простор — прежде был сквер, теперь огарки пеньков.

8-39. Не останавливаясь у подъезда, я сворачиваю на бетонный спуск к подземному гаражу. Сбиваю шлагбаум, влетаю вглубь, торможу. Потемки. Колонны, пыль от штукатурки, кое-где остовы машин.

Лера выходит наружу и в свете фары показывает мне одну из ампул:

— Вот это может пригодиться! Это леуксол, ветеринарное средство для наркоза. Очень летучее!

Я не сразу понимаю, она поясняет:

— Ампула испаряется за три минуты. Теперь смотри.

Сует ампулу обратно в пакет, запечатывает его, и наощупь сквозь полимер пакета сворачивает пробку.

— Ага… — Я кладу пакет обратно в рюкзак и закидываю его на плечо. 8-40. — Значит, так. Если эти ребята осторожны, они стерегут на первом этаже лифты и лестницу. Я пойду туда один, меня встретят. Иди следом, когда услышишь, что они заняты, действуй по ситуации. «Железка» остается тебе, но учитывай: боекостюм она, скорей всего, не пробьет.

Лера кивает и берет ружье. Поднимаюсь по лестнице на первый этаж. 8-42.

* * *

Тот бешеный темп событий, который задали похитители, для меня был хорош одним: не оставалось времени на сомнения. Идя в одиночку против четверых тяжеловооруженных боевиков, имея в резерве лишь девчонку с самодельной «железкой», я не успел осознать безнадежность своего положения. Думать было некогда, времени хватало только на действия.

В 8-42, с опозданием на две минуты, я взошел по лестнице на площадку первого этажа и встретил первого противника. Он был без лишнего теперь камуфляжа, в шлеме и блестящем эластичном «мстителе», похожем на серебряную кожу. Ствол разрядника уставился мне в грудь, голос из-под шлема, переданный микрофоном, позвякивал медью:

— Руки за голову, выходи в холл.

Я ногой раскрыл дверь и вышел, он следом за мной.

Холл гостиницы «Вега» был несуразно огромен. Сквозь стеклянную стену с улицы вливались сумерки. Мраморные колонны в полутьме казались костяными. На потолке притаилась чудовищная разлапистая люстра.

— Виктор здесь! — Крикнул боевик за моей спиной, и еще двое выступили из-за колонн. Один был одет как первый, но вооружен ручным плазмометом. Другой — знакомый мне бритоголовый — имел неполную защиту: на голове вместо шлема были только очки интровизора. Он внимательно поглядел на меня и, видимо, убедился, что ни под термокостюмом, ни в рюкзаке я не несу оружия.

— Так, — сказал он, — а где девка?

— Сильно брыкалась, — ответил я. — Пришлось оставить внизу, в пармашине. Сюда не дотащил бы.

— А ты вообще ее привез-то?

Вопрос больше для галочки: они ведь круглосуточно следят за «Забавой», и точно видели, как я укладывал «куколку» в кабину.

— На мне ее рюкзак. Убедись.

— Снимай, протяни в сторону. Медленно.

Я снял и вытянул в руке. Рюкзак был явно женский. Боевик за моей спиной резко выдернул его из руки.

— Высыпь вон там, — скомандовал скуластый, указав на пол в стороне от меня.

Содержимое рюкзака рассыпалось по мрамору: косметичка, парфюмы, тряпье, термос. Любимое Лерино зеркальце откатилось в сторону.

— Хорошо, — кивнул скуластый. — Четвертый. Вниз, в гараж, возьми девчонку.

Боевик с разрядником выбежал на лестницу, эхом рассыпались шаги.

Мы молчали. Главарь в интровизоре подошел поближе к кучке вещей, внимательно рассмотрел ее и выудил из-под тряпья пухлый пакет с лекарствами.

— Ого! — Присвистнул он. На меня богатство сиротки вчера произвело точно такое же впечатление. Склонив голову, он пересчитал ампулы. Я не просто затаил дыханье — казалось, даже сердце остановилось. Пакет полупрозрачен, можно оценить масштаб добычи, но прочесть «номиналы купюр», не открывая, нельзя. Ну же! Ну давай!..

Бритоголовый раскрыл пакет. В первый миг не случилось ничего. Затем он шатнулся, вскинул руки, словно стараясь опереться ими о воздух, закатил глаза и упал плашмя на живот.

— Что за хрень… — воскликнул тот, с плазмометом, и прежде, чем он осознал случившееся, я бросился в сторону. РПМ отрывисто тявкнул, и комета пронеслась у меня за спиной, врезалась в стену, на миг осветив весь холл.

Я припал к ближайшей колонне, вжался в мрамор. Еще два огненных шара вспороли воздух.

— Сволочь! — Заорал боевик. Еще выстрел.

— Между прочим, он жив. И есть противоядие, — крикнул я без особой надежды на успех.

— Катись ты!

Колонна вспыхивала заревом и крошилась. Вдруг с оглушительным звоном одно из стекол разлетелось на куски. Лера промахнулась, но «железка» стреляет тихо, и враг рефлекторно обернулся на звук стекла. В эту секунду девушка выступила в холл, бросила в ствол новую гайку и выстрелила еще раз.

Врага швырнуло назад и перевернуло в полете, как кеглю. Он грохнулся на пол, а Лера смело пошла вперед, перезаряжая оружие, и я заорал:

— Бегии!

Боевик пришел в себя за мгновенье, перекатился на спину и ударил очередью. Струя плазмы полоснула над головой девушки, Лера бросилась в сторону, упала, кубарем вкатилась за колонну. Секунду спустя враг уже обходил ее сбоку, сплошным потоком огня не давая высунуться.

И тут мелькнуло озарение: колонна-то еще цела! Попадания РПМ должны были испарить ее, но мрамор лишь сыпался мелкой крошкой. Тогда я сказал:

— Бросай мне «железку».

Она швырнула, я подобрал оружие и нагло выступил из укрытия. Враг перевел ствол на меня, но сразу не выстрелил, видимо, пораженный моим маневром. Я спросил:

— А ты из этой штуковины убил хоть кого-то?

— Будешь первым, — сказал он и пальнул.

Шар плазмы взорвался у меня на груди, я на миг ослеп… но остался на ногах! Поднимая ствол «железки», двинулся к врагу. Он выстрелил, еще, еще. Попадания ощущались упругими толчками в живот, грудь, плечи — но ни жара, ни боли не было. Я остановился в трех шагах от него и нажал курок.

Ткань силовой перчатки не выдержала, и правая ладонь боевика повисла лохмотьями. РПМ выпал со стуком, враг заорал и бросился бежать. Я перезарядил пушку, прицелился сзади в коленный сустав — другую слабую точку «мстителя». Нога с хрустом подломилась, он упал. Выходит, кое-что о пехотном снаряжении я все же помню…

Почти тишина. Колотится сердце, стонет раненый, Лера выдыхает:

— Вау!..

Это точно! Еще какой вау… Я стягиваю с раненого шлем и тычу в нос стволом «железки»:

— На каком этаже брат?

Он мычит вместо ответа. Делаю движение, у самого его уха гайка пробивает дыру в мраморе.

— Так на каком этаже брат?

— Двадцать третий. Точно — двадцать третий!

Подошел к бритоголовому, спросил у Леры:

— Этот еще долго будет без сознания?

— Ротвейлеру хватало на два часа. Но человек тяжелее, и вдохнул он не всю дозу, так что…

— Маловато будет, — констатировал я и прострелил лежащему оба колена. — А я предупреждал, что больше не прощу…

Подобрал его оружие и осмотрел с возрастающим удивлением. Кажется, это был мезонный нейтрализатор — разрушитель внутриядерных связей. Очень смертельное оружие.

— Осторожно!.. — Крикнула Лера. Она первой услышала шаги на лестнице и отшатнулась за колонну. Я вскинул пушку и пальнул. Боевик едва начал открывать дверь, когда кусок стены около его шеи замерцал и исчез. Таки нейтрализатор!

— Первый, не стреляй, это я! — Прокричал чужак и снова сунулся в проем. На этот раз пропала верхняя четверть двери. В дыру было видно, как он шарахнулся назад, на лестницу.

— Лера, собирай вещи, вызывай лифт.

— Йес, сэр!

Через сорок секунд дверь на лестничную клетку и стена около нее была похожа на голландский сыр, а Лера с рюкзаком на плече стояла в кабине лифта. Я последовал за нею и нажал кнопку. От ускорения заложило уши.

На уровне десятого этажа девушка нажала «стоп». На губах у нее была улыбка, а глаза — огромные и восхищенные.

— Витя, там, на двадцать третьем, нас будут встречать?

— Не без этого.

— Значит, меня могут убить. И будет просто нечестно, если прежде ты не удовлетворишь мое любопытство. Как тебе это удалось?!

— Имеешь в виду, стать таким умным? Кушай рыбу, в ней есть фосфор.

— Я о плазмомете, — она дотронулась до моей груди, и ткань термокостюма посыпалась под пальцами. — Ты бессмертный, или я что-то напутала?

Я ухмыльнулся.

— Видишь ли, РПМ придумали в прежнем мире. Тогда горячие тела передавали тепло холодным — закон был такой. А теперь все наоборот.

— Тогда почему ты не замерз?

— Учи физику, девочка. У нагревания нет верхнего предела, хоть до миллиарда градусов. А вот у охлаждения — есть. Мой термокостюм состоит из двух слоев, разделенных вакуумволокном. Первый же заряд плазмы остудил внешний слой до абсолютного нуля, и тогда ткань перестала проводить тепло. Я стал неуязвимым! Ха-ха-ха.

— Послушай… А если бы он попал тебе в голову?

— Об этом я как-то не подумал… — Она выпучила глаза, и я смутился. — Да честно не подумал! Не люблю думать о плохом…

Лера сказала с плохо скрываемым восторгом:

— Ник говорил, что тебе все ни по чем!

Будь я крутым героем боевика, ответил бы что-то вроде: «Это точно, детка!» — и поцеловал бы девушку.

— Вообще-то Ник говорит, что мне все пофиг. Чуть другой смысловой оттенок.

— А мог бы ответить: зет-с райт, бейби! — Лера подмигнула мне и нажала кнопку.

У двадцатого этажа мы прижались к стенкам кабины и подняли стволы: я — нейтрализатор, Лера — «железку». Я сказал:

— Не забывай про план.

— Какой?

— Ты стреляешь в того, кто справа, а я — в того, кто слева.

Она улыбнулась, и дверь стала раскрываться…

Синяя вспышка. Лера роняет оружие и бьется в судороге. Какая-то сила выхватывает меня из кабины и швыряет через холл к двери. Едва сохранив равновесие, я с трудом успеваю заметить, как серебристый силуэт прыжком настигает меня. Удар. Влетаю в дверь, выронив оружие, падаю на спину. Тело сводит от боли в животе. Бандит в боекостюме подбегает ко мне, отшвыривает нейтрализатор и слабо бьет ногой в висок. Темно…

Сознание вернулось, похоже, через пару минут. Голова адски болела, словно наполненная битым стеклом. Боевик успел перенести Леру из лифта в комнату, а связать нас — еще нет. Я осторожно огляделся. Девушка лежала неподвижно в паре метров от меня. Между мной и ею сидел Ник, надежно упакованный и привязанный к креслу. Его свобода ограничивалась движениями зрачков. Он с грустью глядел на меня. Тот, в боекостюме, сидел на вращающемся стуле метрах в пяти от нас, удерживая всех троих в поле зрения. На коленях его лежал разрядник, за спиною висел в воздухе большой проекционный экран, разделенный на множество ячеек. Каждая ячейка изображала одно из помещений «Веги». Ну я и идиот!.. Конечно же, нас видели и встречали!

В комнату вбежал другой бандит — тот, что ходил на паркинг. От его шагов пол слегка вздрагивал, голова отзывалась болью.

— Какого черта так долго? — Рявкнул на него наш пленитель.

— Там первый и третий ранены!

— Да неужели!.. — Кивок в сторону мониторов. — Будто я не видел. Берем раненых, девицу — и сваливаем.

— Да… правильно.

Вошедший не двигался с места — похоже, без приказа он не соображал, с чего начать. Сидящий прикрикнул:

— Не будь идиотом! Упакуй девку и этого!

Я нашел взглядом нейтрализатор. Он лежал от меня метрах в трех, то есть — все равно, что в другом здании. Бандит присел возле Леры с мотком скотча и замер.

— Второй… Походу, ты ее угробил.

Я уставился на него, Ник скосил глаза до предела.

— Быть не может! Я стрелял шоковым!

— Она не дышит, и глаза открыты. Иди сам посмотри.

Я повернул голову, насколько мог (осколки внутри ссыпались к левому виску). Грудь Леры не шевелилась, рука неестественно изломлена в локте и запястье — как у пластмассовой куклы.

— Кретины… — С горечью сказал я. — Она получила прошлый электрошок позавчера! Сегодняшний ее добил.

Второй встал, подошел к Лере, внимательно оглядел ее.

— Нет, фигня. Должна быть жива. Ищи пульс!

Четвертый отложил оружие, стянул армированную перчатку и принялся искать жилку на запястье девушки. Ник качнулся всем телом, пытаясь развернуться в ту сторону. Тягостная минута.

— Не слышу…

— Черт тебя дери, приложи ухо к груди!

Он снял шлем, распахнул Лерин термокостюм и прижался ухом, напряженно вслушиваясь. Тогда Лера ткнула его пальцем в глаз.

Одновременно. Четвертый вскочил, зажав глаз ладонью. Второй отшвырнул его, открывая линию огня, и вскинул ствол. Ник качнулся еще раз и упал, врезался в ноги второму. А я вывернулся, как кошка, всеми четырьмя оттолкнул от себя пол — и летел. Секунду спустя мигнули две вспышки, Лера и Ник парализованы, второй разворачивался ко мне. Но я уже схватил, перекатился на спину, точка прицела скользнула по телу врага… Рука по локоть исчезла вместе с прикладом разрядника. Обрубок ствола звякнул на пол и откатился Второй, не издав ни стона, упал без сознания.

Четвертый на момент замер, уставившись на меня. Было видно, что глаз его уцелел, хотя стал красным, как у кролика. Я повернул ствол, и четвертый побежал. Не бросился на меня, не попытался схватить оружие — в два прыжка вылетел из комнаты. Нацеленный ему в ноги заряд прошел мимо. Шаги загрохотали вниз по лестнице — все дальше, дальше.

Первым делом я дополз до Леры и проверил пульс. Слава вселенной, у девушки было здоровое сердце: она пережила и третий электрошок. Впрочем, судя по тому, как быстро миновал паралич, второй разряд прошел вскользь.

Затем я покопался в ее рюкзаке, нашел самое сильное обезболивающее и проглотил. Пару минут полежал, предвкушая райское наслаждение. Когда препарат подействовал, я сумел встать на ноги и принялся распаковывать Ника.

Разрезая скотч, я время от времени поглядывал на экраны — чтобы не получить сюрприза. Увидел, как четвертый торопливо вытаскивает на улицу раненых и грузит в машину. Ну и пускай — для допроса один у нас остался. Я проверил компьютер, брошенный бандитами. Ничего интересного там не оказалось, кроме видеозаписи, которую я раньше получил по почте. Связал однорукого боевика и забинтовал рану, нашел в аптечке нашатырь, чтобы привести его в чувства. Лера с Ником начали приходить в себя.

— Витя, извини… — выдавил брат, едва обрел способность говорить. — Извини, что я…

— Что ты безоружный не побил их четверых, когда они бросились на тебя из засады? Извиняю.

— Я должен был…

— Да нет, не должен. Мы целы, а они — нет. Чего еще надо?

Лера с трудом села и принялась растирать оживающие мышцы.

— Вау! Я сорвала джек-пот — третий электрошок за три дня!..

Когда смогла встать, подошла к брату и обняла его:

— Никитка, я так рада, что ты цел! Это просто счастье!

Он смутился, пробормотал что-то ответно радостное, и Лера принялась пересказывать ему все последние события. Она говорила взахлеб, с шутками и английскими словечками — эйфория от победы явно перевешивала все пережитое волнение. Я вдруг почувствовал себя кошмарно усталым, захотелось лечь, а лучше — упасть. Раненый очнулся и застонал, и это немного мобилизовало мои силы.

Я взял нейтрализатор и лениво ткнул бандита прикладом, чтобы привлечь внимание.

— Хочу у тебя спросить кое-что… Расскажешь?

Мой голос был усталым и равнодушным, чувствовалось в нем, что нет у меня сил запугивать, давить, делать больно. Если что, просто выстрелю — равнодушно и устало. Раненый истово закивал:

— Да, да. Спрашивай.

— Что вы ищете?

— Не знаю. Честно не знаю. Только первый знал.

Пожалуй, не врет. Если б знал, сразу проверил бы содержимое Лериной сумки, а не собирался бы тащить девушку куда-то.

— Как тебя зовут?

— Миша. Михаил Терентьев.

— Кто вас послал?

Пленный открыл было рот, но вдруг замер на секунду, и раздельно выдавил:

— Окрасился. Месяц. Багрянцем.

— Что?!

— Где волны. Бушуют. У скал.

— Какого черта? Надумал пошутить? — Я упер ствол ему в шею. — Спрашиваю: кто вас нанял?

— Поедем. Красотка. Давно. Я тебя.

Его лицо приобретало выражение смертельного ужаса. Он явно и не думал шутить — он ждал выстрела. Однако продолжал чеканить:

— Кататься. Я с милым. Согласна.

— Оставь его, Витя, — сказал Ник. — Ты ничего не добьешься. У него в подсознании малый оперант.

— Что-что?

— Прежде так готовили краткосрочных агентов. В подсознание внедряется система блоков, по сути — запрещающая программа. Когда человек пытается ответить на определенные вопросы, программа выключает сознательный контроль за речью и двигательным аппаратом. Он физически не может тебе ответить.

Зрачки пленного отчаянно запрыгали вверх-вниз, заменяя кивок головы, пытаясь подтвердить слова Ника. Рот продолжал механически открываться, выбрасывая бессмысленное:

— Дай парусу. Полную. Волю.

— А что, бывают еще и большие операнты? — Поинтересовалась Лера.

— Бывали во время войны. Крутейшая штука, но очень сложно ставится, — авторитетно пояснил Никита. — Оказываясь в контакте с объектом — человеком или предметом — агент выполняет программу, как робот, полностью теряет свободу воли. А в остальное время может и не подозревать, что запрограммирован на это.

— Ценнейшие сведения! На досуге расскажешь, — постановил я. — Берите оружие, рюкзак — и идем.

Перед тем, как покинуть комнату, я вызвал скорую.

* * *

В подземном паркинге выяснилось, что четвертый, отступая, вывел из строя нашу пармашину — видимо, опасался погони. Мы закинули амуницию на плечи и пошли пешком. Благо, дворами до площади Галактики было недалеко — минут сорок быстрым шагом.

Ник шел смурной, уныло молчал. Понять его чувства мне было несложно. Еще бы: кровь играет молодая, ему бы врагов разить наповал и девичьи сердца пленять, в особенности одно конкретное. А вместо этого на глазах у Леры предстал в незавидной и бесславной роли жертвы.

Девушка незаметно тронула меня за локоть и кивнула в сторону Ника: мол, чего он? Я ответил неопределенным движением руки: ничего, пройдет. Лера подмигнула понимающе и спросила:

— Никита, как ты думаешь, откуда они взяли все это оружие?

— Конечно, осталось от прежнего мира, — ответил брат, несколько оживляясь. — Сейчас такое выпустить невозможно: нужны полупроводники и изотопные гипериндуктивности.

— А разве не все оружие хранится в арсенале?

Еще на заре своего правления Павел Петрович распорядился конфисковать все оружие по городу и запереть на складе. Вскоре затем начался голод, и безоружные горожане нанесли друг другу куда меньше вреда, чем могли бы с помощью нейтрализаторов и боекостюмов.

— Выходит, не все. Кто-то где-то припрятал. Собственно, в прежнем городе оружия было немало — мы ведь готовились к осаде.

— К какой осаде, Ник? Расскажи подробней, плиз!

Я едва сдержал улыбку. О войне в Солнечной системе брат знал лишь понаслышке да по интерактивным боевикам. Однако он довольно связно рассказал, как Старую Землю атаковал внешний враг (фундаментальный, как тогда говорили), как в космосе возникали мертвые зоны вырожденной материи — ловушки для кораблей и целых планет. Как телепатическим внушением враг подчинял себе ключевые фигуры человечества, и война становилась охотой на ведьм в масштабах Солнечной системы. Как горстка контрразведчиков вступила в отчаянную схватку и выиграла ее, и враг был отброшен.

Однако война могла возобновиться, а мертвые зоны превратили Солнечную в гигантское минное поле, потому было принято решение о глобальной эвакуации. Наша планета, точнее, наш город стал перевалочной станцией в Малом Магеллановом Облаке. Сюда прибывали караваны транспортов, здесь получали дозаправку и новые координаты, и двигались дальше, к другим пригодным системам галактики. Ни один навигатор и ни один компьютер во всем Млечном Пути не имел «адресов» новых колоний Магелланова облака — кроме координат этого города. Если бы враг последовал за нами, он пришел бы только сюда.

В ожидании атаки мы сооружали крепость. Десятки крейсеров на орбитах, сотни корветов, тяжелые боестанции, сканеры дальнего обнаружения, антимины, секторные генераторы свертки пространства, андроиды-наводчики, неподвластные телепатии… А сам город был укрыт наилучшим щитом из возможных: сингулярное зеркало — непроницаемый пузырь на поверхности планеты, сфера, блокирующая любое взаимодействие, кроме гравитационного. Люди жили в ожидании любых мыслимых и немыслимых неприятностей… и ничего не происходило. Спокойно прошел год, два, десять, тридцать… Забывался внешний враг, Старая Земля, мертвые зоны. Меры предосторожности становились ритуалом, орудия и станции — монументами былой войне. Сингулярный щит все чаще приоткрывался для приезжих, все реже на улицах встречались люди в форме, на корветы стали брать желторотиков, вроде меня…

Ну а потом…

Случилось.

Скорей всего, Лера слыхала подобное от отца. Однако она добросовестно слушала, время от времени задавая вопросы, и брат все больше увлекался, почти позабыв о своих разочарованиях. Закончив рассказ, он резюмировал:

— В общем, скажу так. Эхо войны так просто не проходит, его не запретишь и не конфискуешь. Весь город был набит оружием, вот кое-что и осталось. Нашелся кто-то предприимчивый, скупил это кое-что, нанял десяток отморозков — и пожалуйста, личная гвардия готова. Только они не знали, с кем связываются, — брат одобрительно похлопал Леру по плечу.

— Им еще повезло, что тебя не было с нами! — Искренне сказала девушка, но Ник смутился.

— Эхх…

Лера взяла его под руку и вдруг спросила:

— Как по-твоему, почему оно случилось?

Я вздрогнул — поскольку это был мой вопрос.

Никто не знает, да и не может знать, почему случилось: откуда взялся барьер, куда девался второй закон термодинамики. Но у каждого имеется версия, и версия эта — из разряда бездоказательной веры, сродни религии или философскому убеждению. Дружинник Комаровский, например, верит, что случилось для того, чтобы в городе был порядок, и чтобы мы начали ценить человеческую жизнь. А старший раздатчик Сергей Львович считает, что это бог пошутил таким образом, а стало быть, от бога произошли лишь те люди, кто с чувством юмора (остальные — от обезьяны). Когда я хочу узнать человека получше, я спрашиваю его: почему случилось?

— Так почему, Никитка, как ты думаешь?

— Понимаешь, дело в том, что мы победили внешнего врага. Пришло время сразиться кое с кем покруче — с врагом внутренним. Когда случилось, вся гадость выползла наружу: зависть, страхи, депрессии, отчаянье… Мы должны победить все это и научиться жить, как люди. Когда станем людьми, барьер исчезнет.

У меня отвисла челюсть. Вот уж не ожидал от младшего! Раньше он считал, что виной всему — сбой сингулярного щита.

— Витя, а ты что скажешь?

— Если и есть какой-то смысл в этих девяти годах, то он таков: все на свете ни черта не стоит. Если что-то дорого тебе, то его скоро не станет. Боль утраты — это наказание за то, что ты что-то ценил.

Девушка нахмурилась, разочарованная моими словами. Я спросил ее:

— А ты как считаешь, любопытная наша?

— Знаешь, почему это место такое странное? — Ответила она вопросом и подмигнула.

— Наверное, потому, что остальные места очень уже нестранные.

Ник не понял, а мы улыбнулись друг другу.

Мы были недалеко от дома, когда Ник насторожился, глядя в сторону и вниз. Указал на силикатный остов двухэтажного особняка и тихо сказал:

— По-моему, там человек.

В развалине явно не было энергии, значит, температура там равняется наружной, а значит, жить там нельзя. Тот, кто там прячется, мог следить за нами, а мог и нуждаться в помощи. Мы двинулись к особняку, на всякий случай приготовив оружие.

Брат повел нас через лабиринт оплавленных стен, осторожно переступая груды обломков. Его движения стали мягкими, каждый шаг — пружинистым, готовым к мгновенной реакции.

— Там… — шепнул Ник. Из-за опрокинутого шкафа виднелся край люка.

Спускаясь во влажную духоту подвала, я думал: «Ну, конечно, целых сорок минут прошло без приключений…»

В подвале было пугающе пусто: голый, зияющий пол, кислый запах сырости, два тусклых желтых светильника по углам. А у стены сидел человек. При виде его, несмотря на жару, меня пробил озноб. Человек был в майке и семейных трусах до колен. Майка, не то серая, не то лиловая, плотно облегала выпирающие ребра и мешковато провисала на животе. Скелет, накрытый грязной простыней, вероятно, выглядел бы так же. Волосы, борода и усы отросли до такой длины, что от лица остался лишь острый нос, тени в ямах глазниц и торчащие скулы, обтянутые кожей.

Лера невольно прижалась ко мне. Я констатировал:

— Труп.

— Нет, не труп! — Шепотом ответил Ник. — Я знаю, кто это. Ребята рассказывали.

— Кто?

— Это Аристарх.

При звуке имени человек поднял веки — глаза зажглись желтоватым отблеском — и проговорил:

— Аристарх я. След разума в темнице мира.

Мы пораженно молчали, Аристарх продолжил:

— Жажда знаний ведет человека. Свет увидев, идешь на свет. Не видя, стоишь на месте. Но свет повсюду, и даже стоя ты движешься, а двигаясь — стоишь.

— Он сумасшедший, — пояснил Ник. — Он говорит всегда, если видит, что его слушают. Ребята заходили к нему.

— Щепка, несясь в бурном потоке, считает, что стоит на месте, а камень, торчащий из реки, думает, что мчится навстречу воде. — Голос Аристарха становился крепче, звучнее, вступал в жутковатый контраст с изможденным телом. — Так подлинное мужество камня состоит в том, чтоб удержаться от движения, а безволие щепки — в том, чтобы нестись во весь опор.

— Зачем он пришел сюда? — Прошептала Лера. — Что он здесь делает?

— Он здесь живет. Ему все равно, где жить.

— Жизнь несется подобно потоку, и тот слеп, кто мчится вместе с нею, и тот мудр, кто устоит на месте. Нити смысла, что связывают атом с мотыльком, а мотылька — с ураганом…

— То есть как — все равно? — Я уставился на брата. — Здесь градусов восемнадцать! Через два часа его хватит удар, а через двое суток даже кости обуглятся!

— Он не выходил отсюда уже недели, разве не видите?

Ник указал стволом, и я оторопел. Пол подвала был покрыт пылью, на нем еле-еле виднелась цепочка следов босых ног, ведущая от люка. Следы были оставлены много дней назад — они успели посереть и смазаться от пыли.

— …и мудр тот, кто различает нити. Ведь потянув все сразу, только спутаешь их, но взяв одну, верную — дотянешься до смысла. Так щелчок пальцев творит миры, а взрыв сверхновой неспособен загасить свечу.

— Аристарх мутировал, — тихо сказал Ник. — Его тело приняло правила этого мира. Он питается разностью температур, превращая ее в энергию. Ему не нужна пища и не страшны восемнадцать градусов.

— Он никогда не выходит отсюда?

— Может, иногда и выходит. Но это для него необязательно.

— Боже… — шепнула Лера.

— …но путь к мудрости нужно начать с того, чтобы понять суть света. Свет есть противоположность тьмы, и он немыслим без нее, как жажда была бы немыслима, не будь в мире воды. — Аристарх медленно поднял указательный палец, делая акцент на некой, особо важной части его бреда. — И следует знать: свет всегда и обязательно содержит в себе кусочек тьмы, ибо иначе он не мог бы существовать! Так и любая тьма неизбежно имеет внутри луч света. В том есть принцип инь-янь: черная точка немыслима без белого листа, но и белый лист немыслим без черной точки!

— Идем отсюда, — сухо сказал я. — Меня тошнит от него.

Лера тоже была сыта по горло этим склепом шизофреника. Она с облегчением вздохнула, вновь оказавшись под открытым небом.

— Жуткое место! Немудрено сойти с ума, если всю жизнь проводишь в подвале! Хотите, когда придем домой, я испеку вам вкуснейший пирог с ягодами?

— Лерчик, извини, я не хочу домой, — я осознал это, уже произнося слова. — Скверно мне что-то. Нужно побыть одному.

Ник косо взглянул на меня:

— Брат, не дури. У тебя уже тридцать восемь. Термокостюм-то поврежден. Иди лучше домой и остудись!

— Ничего… Я справлюсь… Если что, мне есть к кому зайти.

— А, ну да…

Ник нахмурился и промолчал.

— Витюша, я могу тебе помочь? Хочешь поговорить о чем-то? — Девушка явно волновалась за меня. — Хочешь, я с тобой прогуляюсь?

— Нет, спасибо, извини. Я хочу побыть в одиночестве и подумать.

— Это означает, — пояснил Ник, — что у брата начинается депрессия. Он хочет ужраться водки и помечтать о конце света на пару со своим дружком Шустрым.

Никита очень не одобряет моих намерений. По его мнению, человек обязан быть оптимистом и всегда верить в лучшее — иначе это не человек, а так… типа меня. А мне плевать, что он там одобряет. Я повернулся и пошел в другую сторону.

Шустрый живет на задворках проспекта Барковича, в соседнем здании с раздаточным пунктом. Живет на первом этаже, поскольку питание лифтов отключают часто, а подниматься по лестнице в инвалидной коляске тяжело. Шустрый не пессимист, просто ему все безразлично, включая жизнь и смерть. В первый год после того, как случилось, новый мир вызывал у Шустрого живой интерес. Он безрассудно экспериментировал с любыми предметами и процессами, презирая само понятие опасности. Он снискал славу бесстрашного экстремала, который ни минуты не сидит на месте — как раз тогда его и стали звать Шустрым. Это он первым додумался опустить в ведро воды кусок горячего железа: за счет перепада температур металл отбирает тепло у воды и быстро раскаляется, а вода тем временем стынет и замерзает. Получаем ледяной шар, внутрь которого вморожен светящийся сгусток жидкого железа. По этому принципу теперь делают добрую половину фонарей.

А потом Шустрый рискнул на спор окунуться в кипящее озеро. Кипяток отличается от тела на шестьдесят четыре градуса Цельсия, а значит, в прежнем мире испытать такие ощущения было физически невозможно: просто не существовало жидкой воды с температурой в минус двадцать восемь. Шустрый с полчаса медитировал, накачивал тело энергией вселенной, какими-то потоками или черт его знает чем еще. Затем нырнул. На беду, озеро оказалось мелким, и, раз поверхность кипела, то у дна вода была ледяной. Тело не выдержало бешеной разности температур. Бригада скорой сумела снова запустить сердце Шустрого, а вот ноги из-за повсеместных тромбов пришлось ампутировать.

С тех пор Шустрый почти не выходит из дому. Паяет светильники для соседей, ремонтирует компы. На вопрос: «Почему девять лет назад оно случилось?», он отвечает так: «Мы все когда-нибудь сдохнем». Если намекнуть ему, что в таком ответе нет логики, он скажет: «Так и в смерти нет логики. Просто мы сдохнем — вот и все».

— Привет, — сказал я, когда он открыл. — Можно?

— Привет, — ответил он. — Как жизнь? Как всегда, или еще хуже?

— Пытаюсь понять…

— Ты знаешь, где стаканы. Неси два.

Водку я не пью, что бы там ни думал Ник. К тому же, ее в городе не осталось. А вот крепленое вино — другое дело. Влил в себя полстакана портвейна, и телу стало еще жарче… зато голова восхитительно отяжелела, мысли замерли на своих местах — такие послушные, безвредные… Я сказал:

— Сегодня в меня палили из плазмомета.

— А тебе не пофиг?

— Пофиг.

— Ну так!..

— Понимаешь, под плазмомет я полез из-за девушки.

— Это хреново, — сказал Шустрый. — А какова девушка? На что похожа?

Я выпил и описал. Он ответил:

— Впрочем, неважно, какая она. Важен принцип. Если ты готов лезть под плазмомет из-за девушки (какой бы то ни было), значит, в этом мире ты долго не проживешь.

— А тебе не пофиг?

— Мне пофиг. Но тебе не пофиг. Если бы ты хотел сдохнуть, то давно использовал бы подходящий случай. Делаю логический вывод: ты не хочешь.

— Не хочу, — сказал я. — Давай выпьем.

Шустрый не глуп. Он много пьет, и циничен, как патологоанатом, но не глуп и близко. В прежнем мире зарабатывал тем, что решал интегральные уравнения. Он порассуждал еще о девушках, о необходимости равнодушия к ним, о том, что сами девушки подсознательно тянутся к равнодушным мужчинам… Налил раз, другой… А когда я одурел и расслабился, спросил в лоб:

— Почему ты в депрессии? Не из-за девушки ведь. Девица не пробьет твое кунг-фу.

— Недалеко отсюда, — сказал я, — в подвале живет один мужик. Он сумасшедший. Зато может питаться температурой воздуха.

— Клево. Дважды клево.

— Он никогда не выходит из подвала. Похож на заросшую мумию в грязной майке, чуть ли не гниет. Он — все равно, что покойник в склепе, только жив. Это отвратительно, понимаешь?

— Ну, допустим. И что?

— Я смотрел на него и думал: а мы разве лучше? Мы точно такие же, пойми! Только наш склеп чуть побольше — семьдесят километров радиусом… Все, что мы умеем, — выживать в этом склепе. Идти некуда, стремиться не к чему, даже думать не о чем, по большому счету! Жив — и слава богу, чего тебе еще?.. Мы — как могильные черви!

— Эк тебя…

Шустрый с пониманием покивал и протянул мне огурец.

— Ну а чего ты еще хочешь, кроме жизни?

Я чуть не заорал: смысла хочу, черт побери! Надоело быть ошибкой природы, бесполезность осточертела! Хочу делать хоть что-то, что нужно хоть кому-то — пусть хоть богу, которого нет. Хочу верить, что есть в жизни хоть что-то, что стоит этой самой жизни. Иначе я с отпущенными мне годами — все равно, что с пачкой банкнот в пустом супермаркете. Иду вдоль чистых полок, и купить нечего, даже бутылку воды, даже пачку сигарет. И хочется швырнуть бумажки на пол и уйти прочь…

Только я знал, что Шустрый ответит мне на это. Он скажет: «Без толку. В смерти тоже никакого смысла нет».

Я спросил:

— Правда, что этот мир нестабилен?

— Ты меня удивляешь, инженер! Будто термодинамику не учил.

— Учил… Просто услышать хочется.

— Прежний мир тоже был нестабилен, кстати.

— Возрастание энтропии?

— Ну да. Но теперь все куда веселее! Теперь энтропия убывает в каждом процессе. Все холодные тела стынут все больше, отдают тепло воздуху, и рано или поздно достигнут абсолютного нуля. А все горячие тела, наоборот, греются. Потом испаряются, их молекулы бьются о молекулы воздуха, отбирают энергию у них, разгоняются. Взлетают до барьера — и рассыпаются на кванты энергии. Сечешь, а?

Конечно, я прекрасно понимал, что мы обречены. Так давно понимал, что принимал уже как аксиому. Небо сверху, вода жидкая, гравитация притягивает, мы все скоро сдохнем. Только, кажется, все вокруг сговорились этого не видеть. Потому, наверное, я и спросил — устал чувствовать себя ненормальным, хотел услышать подтверждение.

— Секу. Рано или поздно все атомы нашего мира создадут один громадный термоперекос. Половина остынет до абсолюта. Вторая наберет столько энергии, что вылетит в барьер. Все процессы прекратятся, мир выродится. Не будет больше людишек.

— А также не будет ни движения как такового, ни излучений, ни химических реакций. Это даже не вакуум, это вакуум высшего качества! Выпьем за это, а?

Мы выпили. В глазах уже двоилось.

— А скоро, как считаешь?

— Да черт его знает. Я пытался высчитать из возраста термического коллапса и отношения объема нашего мира к объему большой вселенной. Муть какая-то вышла — погрешность до десяти в квадрате… То есть плюс-минус человеческая жизнь.

— Надеюсь, Павел Петрович, спаситель наш, не доживет — а то очень расстроится. Гы-гы.

Шустрый подъехал ко мне, тронул лоб ладонью.

— Не знаю, как Павел Петрович, а ты точно не доживешь, если не остудишься. Давай под горячий душ.

Я послушно встал, слегка шатаясь. Спросил:

— Слушай, а тебе не пофиг?

— Пофиг, вообще-то. Все там будем… Но если ты спечешься раньше других, мне будет обидно. Хочется же перед смертью обсудить, как мы были чертовски правы!

Я ухмыльнулся и пошел в душ.

* * *

Вернулся домой ближе к полудню.

Ночью мы еще пили что-то, о чем-то спорили… Потом, кажется, спали… Поднимаясь на «Забаву», я чувствовал себя пожеванным бифштексом. Ни мыслей, ни сил, только желание смочить горло лимонадом и уснуть снова. Еще доля стыда от того, что Лера увидит меня вот таким. А не все ли равно, на самом деле…

Ни Леры, ни Ника дома не было — ну и слава вселенной. А вот Галс был, бросился под ноги и давай тереться. «Накормить тебя, что ли», — подумал я и полез в душ.

Я плескался, медленно возрождая в себе жизнь, каждой клеткой тела ощущая сам процесс творения живого из неживой материи… а снаружи звенел сигнал. Я продолжал плескаться ему назло, а он звенел. Надо полагать, назло мне. Постоял под душем еще, потом, наконец, выбрался из кабинки, неторопливо оделся, не спеша расчесал волосы и лишь тогда пошел открывать.

Командир заставы лейтенант Комаровский был, видимо, человеком очень упрямым — он все еще стоял у трапа.

— Проходите, Игорь Данилович, — сказал я. — Сюда, в кают-компанию. Может, кофейку приготовить?

Он покачал головой, пристально глядя на меня. Было в его взгляде что-то от интровизора вчерашних бандитов.

— Виктор Андреевич, есть разговор.

— Я сделал, как вы советовали: стрелял по конечностям, после вызвал скорую. Они похитили моего Никиту.

— Знаю, — сказал лейтенант. — Тут никаких вопросов. Разговор о другом.

Вот теперь я удивился.

— Откуда знаете?

— Не будьте наивны, скорая же… Мы допросили однорукого, просмотрели их комп с отправленным сообщением для вас.

— Тогда о чем разговор?

— У вас живет Валерия Вдовиченко?

— Скорей, гостит. Последние три дня.

— Где она сейчас?

— Ушла куда-то. А что?

Комаровский нахмурился:

— Не стройте дурачка.

— С радостью поумничал бы, если б знал, о чем речь.

— Виктор Андреевич, кончайте. Я ведь могу обыскать яхту.

— Валяйте, ищите. Сварю пока кофе. Если намекнете, что вы ищете, я подскажу, где лежит.

Тут лицо дружинника слегка просветлело — то ли часть морщин разгладилась, то ли глаза стали не такими лазерными.

— Вы не дома ночевали?

— У друга.

— И утром не смотрели новостей?

Теперь, вероятно, лейтенантские морщины перекочевали ко мне.

— Нет. Что там было?

— Так идемте, вместе посмотрим.

Половина меня уже мчалась на мостик, включала комп, замирая от предчувствия. А вторая стояла здесь, сыпала моею рукой зерна в кофемолку, и приговаривала тихо: «Стой, дурак! Стой. Успеешь посмотреть. Только не при нем…»

— Идем, — повторил лейтенант и тронул за плечо. Мы пошли.

Я сидел и читал, он стоял за спиной и смотрел в экран. В пол-экрана новостей был портрет Леры Вдовиченко — миловидной девочки с волосами цвета палесто. Диктор медленно и внятно перечисляла ее приметы. Внизу экрана широкой строкой ползли слова: «Разыскивается за совершение кражи и убийства. Опасна. Увидев ее, немедленно сообщите в ближайшую заставу дружины. Валерия Вдовиченко, 19 лет, рост около 170 см. Разыскивается за совершение кражи и убий…»

— А что она украла?

— Вы не спросили, кого убила, — отметил Комаровский.

— А кого она убила?

— Убила мужчину тридцати пяти лет, труп пока не опознан. Плеснула в лицо жидким железом. Вот так.

— Зачем?

— Найдем ее — спросим. Так что, Виктор Андреевич, вы еще не вспомнили, где она?

Я взбеленился.

— Черт вас Игорь побери Данилович! Не знаю я ни черта! Вернулся полчаса назад с жуткого бодуна, Леры нет, брата нет. Что вы от меня хотите?

— А можно вашу почту просмотреть? — Вкрадчиво так, бархатно. — Хотя бы последнюю.

Ну что, Витюша, что теперь будешь делать? Эх, дурачок ты…

Принцип тройного «да»: я впустил, я включил комп… я обречен открыть почту.

«Брат, посмотри новости, — сказал Никита с экрана, — тогда ты все поймешь. Мы с Лерой должны уйти. Пока не разберемся, что происходит, лучше нам здесь не появляться. Куда пойдем, не говорю — на всякий случай. Не волнуйся за нас, я справлюсь. Присмотри за Галсом, пожалуйста. Удачи тебе!»

А Ник молодец, предусмотрел «всякий случай». Впрочем, ситуации это почти не меняет.

— Все ясно, вопросов больше не имею, — несколько мягче сказал Комаровский.

— Игорь Данилович, позвольте, я спрошу.

— Спросите.

— Что она все-таки украла?

— Не знаю.

— Как — не знаете? Кто-то же заявил!..

— Заявили, видите ли, не мне, — лейтенант многозначительно повел зрачками вверх. — А нам велено — разыскать. Вот так.

— А кто тот бандит, что сейчас в госпитале? На кого работает?

— Виктор Андреевич, вы же вчера у него самого пытались это узнать. И как, добились успеха?

Я покраснел.

— Ну, то всего лишь я… А у вас методы есть. База данных, наверное, отпечатки там, ДНК…

— Мы не применяли методов, — сухо отчеканил Комаровский. — А сегодня пострадавший был увезен из госпиталя в неизвестном направлении. Розыски не ведутся.

— Не велено? — Предположил я, указывая взглядом в потолок.

— Виктор Андреич, я сказал, что мог. Как и вы. Всего доброго.

Когда он ушел, я побродил по комнатам, собираясь с мыслями, сварил себе кофе — много, добрых пол-литра — и принялся думать. Галс сидел рядом и помогал, как мог. Смотрел грустными глазами, положив башку мне на колени, по временам вздыхал и плямкал слюнявой пастью. Всех тонкостей ситуации он, пожалуй, не осознавал, но тот факт, что хозяйка в беде, понимал ясно. Я рассеяно совал ему печеньки…

Итак. Имеется непутевый младший брат, которому снова нужна помощь. Почему нужна? Потому что если все пойдет своим чередом, то рано или поздно Комаровский с дружиной перероет все обогреваемые здания и найдет нашу парочку. Тогда за содействие преступнице Нику выпишут по первое число. К примеру, пара лет полевых работ.

Стало быть, нужно вмешаться и нарушить ход событий. Как?

Вариант первый: снять обвинения. Раздобыть труп бандита (который, вполне возможно, уже выгорел к чертям), взять образец ДНК (литр коньяка знакомому эксперту), сравнить с базой дружины (к которой у меня и близко нет доступа), установить личность (если сия личность есть в базе). Найти того, кто его послал (м-да…), допросить (ну-ну), выяснить мотивы (хе-хе!). Это все — при условии, что историю со вторжением в дом девчонка не выдумала, как и сказку про ревнивца-насильника. Допустим, можно еще предъявить ожог от разрядника на девичьем боку… ну и потом как-нибудь доказать (мамой клянусь?), что первым в нее пальнул бандит, а не она его стукнула светильником.

Вариант второй. Куда проще первого. Найти ребят раньше Комаровского… и сдать девчонку. Позаботившись, конечно, чтобы Ника не было рядом. Вряд ли его простят, но кроме сомнительных свидетельств лейтенанта о письме (которое я сотру к тому моменту) других улик против брата не будет. Его оправдают. Ее казнят.

А кто она мне? Дочь, кума, двоюродная тетя? Три дня ее знаю, и за три дня она дважды солгала. Воровка, убийца. Очаровашка, одним словом.

— Так будет лучше, — сказал я Галсу. Погладил по голове, добавил:

— Так правильно. Любой нормальный человек поступил бы так.

Я встал, прошелся по комнате. Пес шел следом, пытливо глядя снизу вверх.

— Она врала мне. Про убийство тоже соврала. Убийство-то было, но совсем не так. Она украла что-то, хозяин послал человека вернуть вещицу. Она и убила. Из-за какой-то вещи угробила человека, понимаешь?

Галс молча глядел. Похоже, я не убедил его.

— Подумай: тот, кого она обворовала, не хотел дружины, не хотел ее позорить, просто хотел вернуть украденное. Если бы она не проснулась, то даже не увидела бы ничего — тот забрал бы вещицу и ушел. А она влезла. И Ника теперь впутала.

Глаза Галса были влажно-грустными.

И вдруг всплыло в памяти: машина, 8-33, нет времени на верю — не верю. Она смотрит в глаза и говорит: «Мы вместе». Не открывает дверь, не прыгает на раздолбанный асфальт и бегом в ближайший переулок, нет! «Мы вместе» — говорит Лера.

Впервые в своих рассуждениях я назвал ее по имени.

— Ты прав, Галс, ни к черту не годится моя логика, — я присел и погладил его по холке. — Во-первых, те бандиты вооружены не хуже звездного десанта. Во-вторых, тот, кто их послал, имеет право «повелеть» дружине. В-третьих, все происходило бешено быстро — а значит, как минимум один аэр есть в их распоряжении. Эти люди ищут весьма серьезную вещь, серьезную настолько, что она стоит и аэра, и плазмометов, и «мстителей». Если бы Лера и вправду украла такую штуковину, она не пряталась бы за спину моего братца-рыцаря. Позвонила бы нагло хозяину и потребовала в обмен чего угодно: вагон мясных консервов на полторы жизни вперед, личный небоскреб-свечку с бассейном, мелодраму с собою в главной роли, автограф Павла Петровича… Что угодно, вобщем.

Галс одобрительно заворчал.

— Но нет, не было этого. А когда допрашивали этого однорукого козла, на лице ее было нетерпение, любопытство, жажда понять. Так что не знает Лера ни вещи, ни ее хозяина. А значит, ничего не крала. Но…

Шарпей с интересом склонил голову набок.

— …но вещь, однако, у нее! Лера просто не понимает ее ценности. Вчера в «Веге», когда высыпали все из рюкзака, главарь глянул и как бы успокоился. Да, и в паркинг за Лерой послал только одного, двое остались! Значит, вещь была там, в рюкзаке! И это — не лекарства: увидев ампулы, он удивился. Постой…

Я взял Галса обеими руками за морду и поцеловал в нос.

— А знаешь, дружище, я понял, что это за вещь!

* * *

Я направлялся в Центр. Неторопливо шел по проспекту, похлебывая лимонад из термоса, с довольной улыбкой на лице и красными от недосыпания глазами — ни дать ни взять курортник, или студент на каникулах! Жара стояла адская, как всегда: двадцать градусов — это на шестнадцать ниже температуры тела. Все равно что пятьдесят два градуса в прежнем мире. Но сейчас это меня не только не беспокоило, а даже расслабляло. Ведь не нужно уже ни бегать с «железкой», ни спасать кого-то, ни волноваться, ни играть в кошки-мышки с дружиной — а просто прийти и поговорить, и помирить всех со всеми. Так что я шел по жаре и наслаждался моментом, и представлял себя на пляже неудержимо голубого моря, рядом с красивой девушкой… допустим, с волосами цвета палесто.

Прошел мимо гигантской сюрреалистической руины — бывшего стереотеатра «Млечный Путь». Давным-давно, еще в первый год, там случился пожар, и огонь остудил стены здания ниже нуля. Огромный стереотеатр остывал от контакта с воздухом очень медленно, но два года назад все же достиг абсолюта и стал хрупким, как стекло. От любого касания, от случайного камешка из-под колеса машины стены трескались, крошились, роняли блестящие куски композита, те бились об асфальт и рассыпались в мелкую серебристую крошку. Сейчас «Млечный Путь» напоминал полуразрушенный ледяной замок на площади, усыпанной инеем. Обогнув его, я вышел на бульвар Героев Обороны. Он же бульвар Героев, он же просто Бульвар — центр нашего Центра, штаб-квартира городской власти.

Почтенный Павел Петрович был человеком бережливым и чуждым мании величия. Вместе с десятками помощников, полудюжиной Заведующих, городским банком медикаментов, главным распредпунктом и центральной заставой дружины он занимал всего одно здание — тридцатиэтажную бывшую мэрию. А в соседнем здании — тщательно укрепленном и кибернетически охраняемом торговом центре — покоился законсервированный арсенал прежнего оружия. Вспомнив свой нейтрализатор и стену, похожую на голландский сыр, я порадовался мудрости Председателя. В первый же год, еще не получив абсолютной власти, он исхитрился собрать по городу и изъять все стреляющее, вплоть до огнестрельной чепухи, которую в те времена и оружием-то не считали. Не сделай он этого, пожалуй, до нынешнего дня мало кто дожил бы.

Я миновал арсенал-супермаркет и вошел в подъезд мэрии. За тройной прозрачной дверью меня встретила пара дежурных дружинников. Больше стражи не было: Павлу Петровичу, нашему спасителю, некого было опасаться.

— Я хотел бы увидеть Климова, Заведующего безопасностью. Если он не занят, конечно.

— Минутку, Виктор Андреевич, узнаю, — ответил охранник, взглянув на мой паспорт, и повернулся к терминалу.

Вот еще одна неплохая задумка Председателя: того, кто рискнул своим здоровьем и лично пришел по жаре в мэрию, обязательно выслушают — либо один из Заведующих, либо кто-то из помощников, а то и сам Павел Петрович, если в хорошем настроении.

— Пожалуйста, в лифт. На девятом этаже капитан Климов ждет вас.

Вот так просто! Я улыбнулся. Кто не общался с власть имущими в прежнем мире — ни за что не оценит по достоинству.

На девятом этаже, в огромном кабинете с интерактивной картой города во всю стену, меня действительно ждали. Дмитрий Климов, капитан второго ранга в прежнем мире и правая рука Председателя теперь, был необычным человеком. Когда случилось, он служил в звездном флоте. Служил не как я, птенец желторотый, — служил давно и успешно, имел три награды, с командиром любого судна здоровался за руку. Флотской специальности его я не знал, но цепкий, внимательный взгляд выдавал либо артиллериста, либо навигатора. В первый год, самый кромешный из всех девяти (голод, взрывы, паника, обугленные скелеты на улицах) Климов нашел человека — чуть ли не единственного, кто знал, что делать, — и пошел за ним, надежно прикрывая спину. Вселенная знает, что делали эти двое, какие средства использовали, чтобы навести порядок, заставить прислушаться, повести за собой. Человек тот стал почтенным Павлом Петровичем, обожаемым Председателем, с неизменной жизнерадостной улыбкой на лице. А Дмитрий стал капитаном Климовым, без отчества. Капитан не улыбался никогда. Принципиально.

— Здравья желаю, капитан, — сам того не желая, я вытянулся перед ним.

— Здравствуй, мичман. Вольно. Как жизнь?

— Не жалуюсь, хорошо все.

— Это хорошо, когда хорошо. Есть дело?

И этим он отличался. Нас, звездолетчиков, осталось всего одиннадцать. При встрече любой обязательно расскажет новости, кого видел, кто как живет — это вроде неписаного ритуала. Любой, но не Климов.

— Так точно, есть дело. Сегодня утром объявили в розыск девушку, Леру Вдовиченко. Она невиновна.

— Откуда знаешь, что невиновна?

Он не спросил: «Кто такая Лера?» — стало быть, в курсе дела, как я и предполагал.

Я вкратце изложил все аргументы в пользу невиновности девушки, упомянул и то, какие методы против нее использовали. Подытожил:

— Некто потерял вещь. Лера ее нашла. Заезжий торговец случайно увидел вещь у девушки и рассказал хозяину. Тот пришел к неверным выводам и обиделся. Послал слуг. Когда они не справились — оклеветал девушку и заявил в розыск.

— Что за вещь, мичман?

— Маленькое круглое зеркальце. Черное, если смотреть под углом.

Капитан удивленно приподнял брови. Еще бы — кто мог подумать, что вся канитель из-за зеркальца!

— И что в нем такого ценного?

— Не имею понятия, капитан. Просто вычислил, что ищут именно его.

— Каков твой интерес?

— С этой Лерой мой брат, Никита. Хочу уберечь.

— А чего хочешь от меня?

— Капитан, вы знаете, кто ищет зеркало. Я не стремлюсь узнать его имя, просто хочу все уладить. Лера вернет вещь владельцу, а он снимет обвинения. Вы сможете помочь в этом?

— Помолчи.

Климов встал, прошелся вдоль монитора, размышляя. Через минуту ответил:

— Возьми у Леры зеркало и принеси мне. Никаких обвинений не будет.

— Капитан… — я замялся. — Лера с братом прячутся, я не знаю, где они.

Он смерил меня недоуменным взглядом:

— Так найди, мичман! Подумай и найди.

— Так точно, капитан.

— Найди побыстрей, пока весь город на уши не встал. Завтра к полудню жду тебя с зеркалом здесь.

— Есть.

Это называется: сказал — как отрезал. Капитанское «найди» было, по сути, не требованием, не приказом, а констатацией того, что неминуемо произойдет в будущем. Собственно, я и сам бы хотел найти Леру с Ником… Ну а если б не хотел? Если бы приказал мне Климов, скажем, из Галса рагу приготовить или сунуть руку в кислоту? Думать об этом почему-то не хотелось.

Я спустился в прозрачной кабине лифта, озадачено глядя на проносящиеся этажи, и уже в вестибюле меня посетила идея.

— Нельзя ли увидеть коллекцию Ольги Борисовны?

— Конечно, — оживился охранник. — Она будет рада, что вы интересуетесь.

И повел меня в правое крыло здания.

Ольга Борисовна, жена Председателя, — страстный коллекционер женских мелочей, ставших за девять лет чуть ли не антикварной ценностью: гребни, пудреницы, помады, маникюрные наборы… зеркальца. Да-да, зеркальца. Конечно, я не допускал мысли о том, что черное зеркало Леры принадлежало Ольге Борисовне и было утеряно, а тем более украдено. Здание мэрии укрыто тремя сетями детекторов и сканеров, в соседнем крыле находится центральная застава, да и не стала бы елейно-набожная Оленька нанимать отряд головорезов — скорей, выступила бы в новостях и вежливо попросила вернуть. Однако я хотел понять причину безумной ценности Лериного талисмана, а где еще искать ответ на этот вопрос, как не на выставке зеркал!

Я шел вдоль стеклянных витрин, заботливо обезжиренных и бликующих моим отражением. Я рассматривал сотни безделушных бесполезок — крошечных, серебристых, вычурных, кокетливых, бестолковых, милых, абсурдных… Их было здесь столько, что взгляд скоро перестал выделять отдельные предметы из этой массы. Старался фокусироваться на зеркальцах, но среди них не встречалось ни одного похожего на то, черное. Оно смотрелось бы здесь столь же чужим, как и я сам, в своем потертом термокостюме и со щетиной на щеках.

Невольно подумалось о том, сколько бесполезной ерунды производил прежний мир! Индустрия красоты… хм. Сейчас за красавицу сойдет любая женщина младше пятидесяти без ожогов на лице и шее.

Впрочем, нет, лукавлю. Что хорошего останется от жизни, если убрать из нее все бесполезное? Например, коньяк. Или музыку. Или любовь…

— Виктор Андреевич, здоров будь!

Я обернулся и оторопел. Передо мной стоял почтенный наш Павел Петрович собственной персоной, и с ним об руку супруга — белоснежно-пышная Ольга Борисовна. Председатель добродушно улыбался — пожалуй, я удивился бы, будь иначе.

— Здравья желаю, Павел Петрович, — отчеканил я. — Это честь для меня…

— Да ладно тебе! — Он отмахнулся и хлопнул меня по плечу. — Если бы мы к тебе в гости приехали — тогда да. А так — это нам радость и приятность, правда, Оленька?

Оленька не знала, правда ли, но кивнула очень мило, приопустив веки.

— Как жизнь, Виктор Андреич?

Я не был готов к такому дружелюбию, особенно после беседы с несгибаемым капитаном. Как мог, сбивчиво я сообщил, что жизнь у меня довольно неплохо, и намекнул, что неплоха она стараниями Павла Петровича. Он снова отмахнулся, но больше из вежливости. Видно было, что польщен, и было это очень по-человечески.

— Жизнь — она вообще чудесная штука! Верно, Оленька?

— Дар Божий!

— Это точно. Пока живешь — надо радоваться каждому дню.

И ведь что удивительно: по толстым губам его, по лучистым морщинкам в углах глаз, по добродушному брюшку видно было, что и вправду он рад каждому дню жизни! Мне захотелось вспомнить нечто радостное из своей жизни, и вспомнилась Лера, вкусный лейтенантский коньячок и едкое остроумие Шустрого, и я вслух согласился с Председателем, а тот снова хлопнул мое плечо, говоря жестом «так-то!» Тогда я спросил:

— Скажите, Павел Петрович, как по-вашему, зачем все случилось?

— Что случилось? Не понял.

— Ну… девять лет назад… когда случилось.

— А! Что ж за вопросы, Виктор Андреевич! Какая разница — зачем? Раз случилось, значит, кому-то надо было. Но жизнь-то все равно хороша!

— Что ни делается — все к лучшему, — поддакнула Оленька.

— Пожалуй… — очень неуверенно промямлил я.

— Ну а какими судьбами ты? Чем любопытствуешь?

Бесхитростный оптимизм Председателя был мне до смешного симпатичен, не хотелось ничего скрывать. Я описал черное зеркало, которое видел у Леры, и спросил, не знает ли Ольга Борисовна или сам Павел Петрович чего-то подобного. Оба ненадолго задумались, затем Оленька удрученно качнула головой, а Председатель сказал:

— Нет-с, не в курсе. Но ты передай знакомой, если встретишь снова. Как бишь ее, Лера? Так вот, передай, что очень мы бы хотели такое себе в коллекцию! Хороших денег дадим. Правда, Оленька? — Жена, разумеется, кивнула. — Да, и возьми вот, мою визитку. Если что — не стесняйся, звони.

Он протянул мне прозрачный чип, я осторожно взял его, окончательно смутившись.

— Очень благодарен вам, Павел Петрович! Я не смею больше задерживать…

— Да что ты! Приятно было пообщаться. Но коли надо, иди…

И я вышел из музея, совершенно растерянный и обескураженный.

* * *

Что ж, хватит размышлений, пора на поиски брата!

На улице, прямо перед подъездом мэрии, обнаружилось такси, фактом своего присутствия поддерживая мое благое намерение. Добротная пармашина — с тремя парами водяных баков, герметичным салоном и киловатным климат-контролем. В такой можно ехать целый день, и температура в салоне не поднимется выше сорока.

Я сел в кабину и нагло заявил:

— Хочу нанять тебя до полуночи.

Усатый таксист с лесистыми бровями флегматично кивнул:

— Идет.

Я добавил:

— Всего маршрута пока еще не знаю.

— Без проблем.

— Десять аспиринов, — совсем уж загнул я.

— Договорились, — согласился таксист.

Сегодня во мне явно проснулся дипломатический талант!

— Тогда начнем с пожарной части на улице Мудрого.

И мы начали.

Я надеялся, что бригадир Степаныч окажется на месте — и он был. О том, что Ник вчера был спасен, а сегодня вновь исчез, он не знал, стало быть, что в пожарке брат не появлялся. Неведение бригадира было мне на руку: сочувствуя моему горю, он старался как мог помочь поискам, и выдал полный список друзей и товарищей Ника по службе, вместе с адресами и номерами. Троих из списка на смене не было. За полтора часа я объехал три адреса и переговорил с ребятами. Никто из них не знал ничего о местонахождении брата. В принципе, особого успеха я и не ожидал — вряд ли Ник стал бы втягивать друзей в недоразумения с дружиной.

Тогда я вернулся на «Забаву», перерыл архивы входящих писем и звонков, нашел номера пары последних Никовых подруг. Позвонил обеим, также без особой надежды на успех — самого Никиту девушки, допустим, приютили бы, но не его новую пассию. Расчет оправдался: брата у них не было.

Вот теперь пришло время подумать. Ник с Лерой не могли спрятаться у кого-либо незнакомого: тот наверняка выдал бы их. Шутка ли — убийца!.. По той же причине не могли они спрятаться и в любом общественном здании — в больнице, раздаточном пункте, на охладилке или паростанции. Ник не стал бы обращаться за помощью к тете Софье или старому Кириллу — наших родственников, пусть и дальних, дружина проверила в первую очередь. И уж точно они не могли податься к Лере на Выселки — из сотни сельчан, знающих девушку в лицо, уж кто-нибудь да сдаст ее.

Однако выжить можно лишь там, где есть энергия. Ведь в помещении без обогрева — та же двадцатиградусная баня, что и на улице. Там не протянешь дольше трех часов. Значит, из сотен домов города беглецам подойдет лишь каждый пятый — отапливаемый. А в отапливаемых домах обязательно кто-нибудь живет…

Следуя этой логике, спрятаться им негде в принципе. Но Ник все же сумел спрятаться, это значит… это значит, он логике не следовал! Значит, они сейчас НЕ в отапливаемом доме. Однако все же в таком месте, где можно выжить. И я знаю как минимум одно такое место!

Я улыбнулся своему озарению, взял нейтрализатор, таблетки и вновь сел в такси. Водитель-флегматик преспокойно дожидался меня. Я собрался с духом и заявил:

— Едем на свалку абсолюта!

— Как скажете, — был ответ.

Если случайно зазеваться и оставить рядом две вещи с разной температурой, между ними возникнет перекос. Холодная вещь будет остывать — чем дальше, тем быстрее. А если вовремя не спохватиться, то вещь остынет ниже нуля, и разогреть ее самым верным способом — ледяной водой — уже не выйдет. Предмет продолжит замерзать, отдавая энергию воздуху, пока не достигнет предела — абсолютного нуля. Получится отморозок — очень хрупкая штуковина, лишенная большинства химических и физических свойств, ни на что не годная. Если уронить ее на пол, раздастся сухой снежный хруст, и вещь разлетится мелкой серебристой пылью.

У большинства горожан отморозки вызывают суеверный страх. Ведь это субстанция, аналогов которой в прежнем мире просто не было, и психика взрослого человека не умеет воспринимать ее адекватно. Держать отморозка в доме — все равно, что рассыпать соль или пройти под лестницей. А уж разбить отморозка — хуже нет приметы. Так что если ты, стирая любимый пиджак, окунул его сдуру после горячей воды в холодную, а спустя два часа обнаружил, что пиджачок начисто потерял цвет и ломается так же легко, как картофельные чипсы, — следует поскорее и максимально бережно вынести его на квартальную свалку. Там в конце недели огромный грузовик сгребет ковшом хрустящее серебристое месиво и вывезет за город, где вывалит в глубокий котлован, бывший раньше озером Чутким. Озеро давненько выкипело, а котлован теперь заполнен на две трети блестящими осколками замерзших топливных баков, бетонных плит, джинсов, отверток, резиновых покрышек, кастрюль, овощей, льда… возможно, и человеческих тел. Вот это и есть всеобщая свалка абсолюта.

Свалка — паскудное место. Даже если забыть о суевериях. Частенько туда выбрасывают предметы, замерзшие еще не до нуля, они разогревают воздух, и над котлованом постоянно вздымается горячее марево. Земля вокруг, напротив, вся мерзлая и крохкая, грозящая обвалами. И что хуже всего, на пять километров вокруг нет ни единого источника энергии, а значит, в случае чего, негде ни согреться, ни вызвать помощь.

Тем не менее, я точно знал, что в мертвой пустыне около бывшего Чуткого озера обитают девять человек. К ним мы и направлялись.

Путь до свалки занял без малого час. Все это время таксист молчал. Это был молчаливый таксист. Я и не знал, что такое бывает.

Еще с полчаса мы описывали спираль вокруг котлована, постепенно расширяя зону поисков. Мы катили по серым холмам с редкими проплешинами травки, огибали осколки вымерзших дачных домиков, проезжали вдоль скверов, тычущих в небо корявыми обугленными пальцами стволов. У одного из коттеджей примостился скелет гаража, между его ребрами виднелся неестественно целый белоснежный катер.

Я догадывался, где следует искать. Заметив живописный холм, наполовину укрытый зеленью, мы свернули к нему. На макушке холма чудом уцелела липа. Под нею виднелись несколько фигурок, расположившихся на земле. Они. Метрах в двухста я попросил остановить и пошел дальше пешком.

Фигурок было восемь. Один полулежал, прислонившись к дереву, и, кажется, дремал. Остальные тихо беседовали о чем-то, рассевшись на траве. Они были почти раздеты, от взгляда на полуголые тела меня передернуло: все равно, что смотреть, как кто-то сыплет соль в открытую рану. Леры и Ника среди них не было.

Меня заметили, один встал и пошел навстречу. Это был мужчина, одетый в шорты и сандалии. Волосы его были черные и кучерявые, кожа бледна, но щеки розовели, как от румян. Глаза недобро щурились.

— Ты кто еще такой? — Крикнул он мне, едва приблизившись.

— А ты?

— Я Черчилль, — бросил мужчина со злобной гордостью. — А кто ты и зачем явился?

— Меня зовут Виктор, для тебя — Виктор Андреевич. Хочу поговорить с учителем.

— Таких, как ты нам не надо, — отрезал Черчилль. — Мы примем только женщину.

— Ага, значит, у вас есть вакансия?

— Не для тебя. Сказал же — возьмем женщину.

Мужчина прорычал это особенно свирепо и для убедительности нахмурил брови. Я сплюнул.

— Да не собираюсь я к вам, не совсем еще сдурел. Брата ищу. Нужно поговорить с Владом.

— С учителем! — Рявкнул Черчилль.

— Ага, с деканом. Давай, веди.

Еще трое мужчин приблизились к нам, подозрительно разглядывая меня. Один держал в руках какую-то трубу весьма сомнительного вида. Я сказал громко, чтобы слышали все:

— Я не имею никакого желания лезть в вашу стаю! Вон там, видите, машина — через полчаса увезет меня отсюда. А в моих руках — мезонный нейтрализатор. Просто для справки, вдруг вам любопытно.

Не знаю, что подействовало больше — такси или оружие, — но аборигены переглянулись, и Черчилль кивнул:

— Идем. Поговоришь десять минут, не больше. Учителю не до тебя.

На поляне под липой царила идиллия. Трое женщин в нижнем белье возлежали на мягкой травке, одна косилась на меня из-под век, двое нахально разглядывали. На скатерти лежали овощи, стояли стаканы с напитками, рядом — какие-то обручи, фигурки, карты, несколько книг. Ну чем не пикничок!

— Он? — Спросил я, указав на дремлющего у дерева.

— Стоййй! — Прошипел Черчилль и очень осторожно приблизился к лежащему гуру. Присел на корточки, зашептал что-то.

Я с интересом рассмотрел учителя. Прежде видел его лишь раз, и то с расстояния. Внешность его мне тогда не запомнилась: то, что я узнал об этом человеке, было настолько ярче внешности, что затмило ее начисто. Теперь, с пяти шагов, я снова не смог выделить в нем каких-то отличительных черт. Мужик себе. Крепкий, волосатый, в футболке.

Наконец речь кучерявого Черчилля достигла сознания гуру, тот раскрыл глаза и глянул в мою сторону. Сел, махнул мне рукой — подходи, мол. Я подошел.

— Здравствуйте, учитель. Меня зовут Виктор Одинцов, я очень хотел бы поговорить с вами.

— Да, да… Виктор, я о тебе слышал. Ты ходил на корвете, да? — Речь гуру была не очень внятной: он говорил тихо и поджевывал окончания, уверенный в том, что ученики все равно уловят каждое слово. — Это хорошо, хорошо. Интересно с тобой будет. Люди ведь пустые, не стремятся ни к чему, и развиваться не хотят. Им бы только туда-сюда пожрать-поспать… Все зажаты, никто не видит ничего. Душа, вот здесь, глухая, не слышит. Но нужно же расти, нужно двигаться, тогда будет толк.

Он изрекал все это с одной интонацией, себе под нос, даже не глядя в мою сторону. Говорил явно не для меня и не для учеников — просто озвучивал ход своей мысли, ибо привык думать на публику. Я вдруг понял, что передо мною не гуру и не мастер, а божок. Именно таким божкам когда-то приносили в жертву баранов.

Дождавшись паузы в его монологе, я сказал:

— Учитель, я не прошу меня принять.

— Да? А зачем же ты пришел? — Божок заметно удивился, он привык к однообразию просьб.

— Я ищу своего брата, Никиту. Ушел из дома вместе с девушкой. Они не приходили к вам?

И я показал учителю фотографию младшего. Тот взглянул на нее как-то нехотя и сказал:

— Как будто лицо знакомое. Похож на того, что приходил сегодня… Но вот скажи мне, Виталий, зачем ты ищешь брата? Как это поможет твоему развитию?

Я не нашелся с ответом, но ситуация этого и не требовала. Божок преспокойно продолжал:

— Понимаешь, Виталий, у меня вот тоже была раньше жена, дети, все такое. А потом я подумал: ну какой смысл? Они постоянно хотят чего-то, то им то, то им это. А разве понимают? Разве жена могла меня понять? Можно было с ней поговорить о чем-то? Нет. Это приземленное создание, пустое, без искры в душе, ты понимаешь. Она не способствовала моему развитию.

— Учитель, простите, я хотел узнать про Ника, моего брата.

— Да-да, я о том и говорю. Я понял для себя так: стоит тратить время только на тех, кто что-то способен тебе дать. Общаюсь с теми людьми, у кого что-то есть внутри, понимаешь. Кто, понимаешь, вот стремится к чему-то, там в религиях, в боевых искусствах, или там, поэзия, рисование. Тогда это будет продуктивно.

При этих словах другие мужчины польщено заулыбались. Я обратил внимание, что все семеро учеников собрались вокруг нас кружком и старательно, словно капли редкого дождя в пустыне, ловят каждый звук, выпадающий из уст божка. Одна из женщин — рыжая, костлявая, плоская — подобралась к Владу поближе и тихо шепнула что-то ему на ухо.

— Как? Уже? — Божок смерил ее негодующим взглядом. — Время придет через двадцать минут.

Она скорчила виноватую гримаску и прибавила голосу озорных ноток:

— Но учитель, я уже перегрелась, мне очень-очень нужно! Пожалуйста!

Это была правда: пот покрывал ее шею и грудь сплошным слоем инея.

— Мария-Тереза, ты меня разочаровываешь. Тратишь время на ерунду, поэтому постоянно перегреваешься. Следующие два часа посиди в тени с книгой.

Учитель укоризненно нахмурился, покачал головой и положил пятерню на голый живот женщины.

Даже я, стоя в трех шагах, ощутил волну прохладу, испущенную его рукой. Болезненный румянец мгновенно исчез с кожи Марии-Терезы. Женщина закатила глаза, ее рот изогнулся в гримасе яростного, экстатического наслаждения. Она схватила руку учителя, словно пытаясь удержать этот миг. Не отпуская, легла на спину, прижала мужскую ладонь к груди, блаженно вздохнула. Другая ученица облизнулась с предвкушением и завистью.

Значит, вот как это происходит! Полезно увидеть воочию…

Божка зовут Влад. Он велит называть себя учителем, хотя ни одной живой душе никогда не сможет передать свой невероятный дар. Божок способен нагревать и охлаждать предметы одним прикосновением руки. В нашем мире это — дикая, пьянящая свобода.

Божок может находиться на улице сколько угодно. Он может пить горячий чай или виски со льдом. Он может убить человека, коснувшись его пальцем. Он может съесть огурец прямо с грядки, не нагревая.

Ученики Влада — фанатики, преданные слуги — позволяют себе такие роскоши, о которых мы помним лишь по фильмам. Например, ходить босиком по сырой земле, купаться в Чернушке, заниматься сексом под открытым небом, или даже прогуляться под дождем, созданным поливочной машиной! Раз в два часа божок касается их благословенным перстом — и тела учеников мгновенно остывают до тридцати шести. Говорят, что это миг ни с чем не сравнимого наркотического блаженства.

Однако божок не всемогущ. Например, он не умеет разогревать отморозки. Регулярно тренируется в этом направлении, и ради этих тренировок его свора частенько появляется у свалки абсолюта. Стоит отдать ему должное: в вопросах могущества Влад весьма честен с учениками. Его божественная сила примерно равна четырем киловаттам мощности охлаждения. Этого хватает, чтобы поддерживать температуру в тридцать шесть градусов Цельсия для массы в шестьсот пятьдесят килограмм. Если отбросить сто килограмм на разогрев пищи, одежды, воды и на непредвиденные расходы, то останется пять с половиной центнеров, что равняется восьми человеческим телам средней массой по семьдесят килограмм. Так что максимальное число апостолов Влада на четыре меньше традиционно принятого количества.

Легко понять, почему ученики никогда не рады гостям.

…Божок немного погладил костлявую Марию-Терезу по ребрам, животу и груди, но вскоре потерял к ней интерес, и снова взглянул на меня:

— Да, Витольд… Так ты говоришь, хочешь у меня обучаться?

— Вы сегодня сказали, что мы возьмем женщину! — Обиженно вставил Черчилль, и кто-то еще подтвердил:

— Да, учитель, вы обещали.

— Я не собираюсь оставаться с вами. Это слишком большая честь для меня, — я отчеканил чуть ли не по слогам, как доклад командиру судна. — Только хочу найти брата. Он приходил к вам?

— Брат… Ну да, — учитель явно потерял интерес ко мне. — Фидель, расскажи ему.

Еще одна забавная привычка божка: своих апостолов он нарекает именами правителей Старой Земли.

Фидель Кастро — рыхлый мужчинка с бороденкой и брюшком — выступил вперед и начал рассказ. Пожалуй, он не входил в число лучших ораторов города — его красноречие портила любовь к междометиям «значит» и «это вот», — однако события передал довольно связно. По словам Фиделя, произошло вот что.

Ник и Лера пожаловали сюда около полудня. Прибыли на пармашине, как и я, но без шофера. Учитель в тот момент медитировал в одиночестве среди руин, и мешать ему было никак нельзя. Поэтому Ник заговорил с учениками, допустив таким образом опасную ошибку.

Учеников сейчас семеро. Позавчера куда-то делся Батый — ушел в город за продовольствием и пропал. Может быть, решил вернуться к обычной жизни, что, впрочем, маловероятно. Может, по глупости забрел к свалке отморозков и провалился в нее — края-то хрупкие. А скорее, просто забыл о времени и спекся по дороге. С учениками такое случается — находясь около Влада, они быстро теряют осторожность. Словом, в стае не хватало одного человека… а Лера с Ником пришли вдвоем. Чтобы принять обоих, Влад, возможно, прогонит кого-то из старых учеников. Эта мысль быстро облетела всех семерых. Они окружили Ника полукольцом и синхронно, как свора собак, бросились на него.

У них были палки, ножи, пара «железок». Брат с Лерой чудом сумели сбежать, но оказались отрезаны от машины. Озверелые апостолы зажали их в развалинах одного из домиков. Наступил звездный час Ника: ведь он мог видеть сквозь стены теплые тела противников! За три минуты ученики были повержены, так и не поняв, как это случилось.

— В общем, он нас это вот… Ну, как-то так… вырубил, значит.

Тогда брат вернулся в машину за разрядником и методично, одного за другим, парализовал всех семерых. Затем они с Лерой пошли к учителю.

О том, чтобы остаться в этой своре, речи уже не шло. Но во время долгой дороги сюда и драки мои друзья перегрелись, и было неизвестно, когда им доведется остудиться в теплом помещении. Потому Ник попросил божка о милости: охладить их.

Влад был не из тех, кто просто возьмет и поможет. Сперва он изрек пространную речь. Наверное, что-то на счет души, которая обязана трудиться. Тем временем апостолы стали приходить в себя от электрошока и подтягиваться к месту беседы. На брата с девушкой посыпались обвинения и брань. Ситуация становилась угрожающей.

Лера перехватила инициативу, как можно милее извинилась перед всеми, заверила их, что ни в коем случае не претендует на вакансию в общине, и предложила божку плату за охлаждение. «Так у вас есть лекарства!» — завопил Черчилль, и не успела девушка оглянуться, как ее содержимое ее сумки было высыпано на землю, и ученики энергично рылись в вещах. Медикаменты были для них жизненной ценностью — никто не работал, а значит, не получал зарплату. Ник попытался вмешаться, но двое схватили его. В руках Черчилля оказалось черное зеркальце. Он повертел его, рассмотрел со всех сторон, и отбросил со словами: «Бесполезная хрень». Тут окрик божка остановил учеников.

— Значит, учитель говорит: лекарства, это как бы ерунда, без толку. У кого душа правильная, тот будет здоров и телом. Потому, значит, этого всего не нужно, я просто так охлажу, говорит.

И охладил. Пять минут Ник и Лера летали в облаках. С трудом опустились на землю, поблагодарили Влада, принялись собираться, все еще слегка одуревшие от удовольствия. Вот тут Нику в руки попался Лерин талисман.

Он смотрел на зеркало очень долго, меняясь в лице. Затем схватил Леру и оттащил в машину. Чуть позже вернулся и стал умолять передать записку.

— Он сказал, значит, сюда брат может прийти. Ну и как бы, брату пару слов написал…

— Где? — Чуть не вскрикнул я.

— Да вот… Тут где-то… Где-то на скатерти.

Фидель Кастро передвинул книги, приподнял какой-то пакет и протянул мне листок бумаги. Почерк принадлежал Нику.

«Витя, возможно, ты будешь искать нас здесь. Ты должен узнать как можно скорее. Лера носит с собой зеркальце — когда-то нашла и подобрала. Только что я увидел его! Ты не представляешь — это СИНГУЛЯРНОЕ зеркало! Действующее! Очень компактное — умещается в ладонь. Брат, мне страшно представить, что там, внутри. Сейчас мы едем в космопорт — попробуем найти в таможенном реестре, кто и когда ввез его. Как только узнаем, пойдем прямо к Павлу Петровичу. Тут уже не до шуток.

Ник».

Я так и сел. Буквально сел, задницей на траву. Идиот. Дурак. Герой космоса хренов! Я же видел его — ну как я мог не узнать?!

С другой стороны, и что такого, что не узнал? Сингулярными зеркалами защищали стратегические объекты — базы, орбитальные батареи, космопорты, наш город. Это были гигантские сферы многокилометрового диаметра — что общего с карманным зеркальцем?! Только Ник, взрощеный на фантастических триллерах, мог заподозрить.

Правда, еще — маленькое такое еще! — сингулярные щиты применяли для хранения антиматерии на боевых кораблях. Никакие магнитные поля не гарантировали защиты от аннигиляции, но зеркальные пузыри, подвешенные снаружи корпуса судна, идеально удерживали смертельно опасное вещество. Отражение любого взаимодействия, кроме гравитационного. Абсолютная броня.

Брат прав — тут действительно не до шуток. Я встал и пошел к машине. Черчилль, Кастро, сам Влад что-то говорили мне вслед, но было уже не до них. Карманное зеркальце, малюсенькое, на ощупь — грамм семьдесят. Но если внутри антиматерия, то и тридцати грамм хватит, чтобы испепелить весь город! Под ноль. Камня на камне.

— Давай в космопорт, — приказал я, и таксист молча нажал на педаль.

Воздух в машине был лишь чуть теплее моего тела, а спину пробирало морозом, как от струи кипятка. Ведь если что, даже спрятаться негде! Может быть, вспышка пощадит пригороды, подземку — но чудовищный термоперекос выморозит все, что не сожжет взрыв! Теперь ясно — эта вещь таки стоит любых жертв, она дороже любой отдельно взятой жизни.

И Ник прав, зеркало кто-то когда-то ввез. Его не могли сделать в городе. Непростительный риск — работать с антиматерией в пределах атмосферы планеты. Собственно, я вообще не знал, что возможно изготовить столь компактный сингулярный щит. А если уж изготовили, то в одной из метрополий, на секретных военных заводах — никак не в нашем форпосту. Выходит, кто-то когда-то ввез его, и в таможенном реестре должна была остаться запись. Таможенные сканеры фотографировали абсолютно все, что ввозилось на планету!

Но… какая разница, кто и когда ввез бомбу?! Важно — кому и зачем она понадобилась теперь!

Кто станет топить лодку, в которой сам плывет?

Ведь сейчас — не полвека назад. Это не прежний мир с галактическими войнами, внешними врагами, вселенскими масштабами. Планетой больше, системой меньше — нет, не то. Сейчас — всего один город. Мы все в одной лодке! Тогда зачем оружие такого калибра?..

Ну а зачем сверхдержавам всегда нужна была самая красная кнопка? Разумеется, чтобы никогда не нажимать ее. Просто как инструмент всемирного шантажа.

Значит, борьба за власть? Получается, кто-то готовит переворот?..

Переворот — здесь? Захват власти — в этой вот дыре?! Эта мысль показалась мне в первую секунду столь абсурдной, что я даже усмехнулся.

— Что улыбаетесь? — Вдруг спросил молчаливый таксист.

— Да развеселил меня кто-то. Не знаю, правда, кто.

Забавно: когда я сел в кабину мрачнее тучи, шофер и бровью не повел. А вот когда заулыбался, стало ему любопытно. Будто улыбка — такое уже противоестественное явление… Как иллюстрация этой мысли всплыл в памяти капитан Климов с каменной маской вместо лица. «Найди, мичман».

И вдруг!..

Все само собой разом встало на места. Я еле сдержался, чтобы не ахнуть. Все обрело порядок, стало четким и логичным, как кристаллическая решетка соли.

Кто может использовать оружие, когда все оно конфисковано и хранится в арсенале? Припрятали, утаили — чушь! Разумеется, только тот, кто имеет доступ к арсеналу.

Кто смог послать дружину на розыски невиновной девушки? Кто-то сфабриковал обвинения так ловко, что дружинники бросились искать без дополнительного следствия, без опроса свидетелей? Ерунда! Розыски начал тот, кто имеет право объявить розыск.

Кто станет искать адской силы бомбу, внешне почти неотличимую от зеркальца? Конечно, только тот, кто сможет отличить ее. Стало быть, тот, кто видел подобные резервуары прежде, когда служил в звездном флоте.

Кто захочет, угрожая гибелью всему городу, сбросить с престола всеми обожаемого правителя? Лишь человек, который всегда оставался в его тени, и за это возненавидел правителя лютой ненавистью.

И наконец, в то время, как шайка наемников и убийц искала зеркало тайно, — кто тот единственный, кто сказал напрямую: «Найди и принеси»?

Ответ-то, оказывается, лежал прямо на глазах!..

— Поворачивай к площади Галактики. Мне нужно домой.

Таксист глянул на меня слегка удивленно.

— Надо бы заехать на станцию, воды долить. Мало осталось.

Я наклонился к нему и глянул на приборы.

— Ничего, до площади хватит. Там я тебя заправлю. Поворачивай!

Он свернул.

Спустя четверть часа мы остановились у трапа «Забавы».

— Можно позвонить от вас? — Попросил таксист.

— Заходи.

Я провел его внутрь, отозвал Галса, который свирепо зарычал на чужака. Указал таксисту путь на мостик, к терминалу. В дверях пропустил его вперед, скинул с плеча нейтрализатор и врезал шоферу прикладом по почке. Похоже, эти дни изменили меня: удар в спину вышел бескомпромиссным и точным. Он упал на колени, новыми ударами я свалил его на пол и разбил кисть руки, потянувшуюся под куртку.

— Во-первых, у тебя слишком хорошая машина, — прокомментировал я, пока он корчился от боли. — Во-вторых, ты все время молчишь, а таксисты так не умеют. В-третьих, ты согласился поехать к свалке и даже не потребовал доплаты. И главное. Ты мог не узнать меня в лицо, но яхту «Забава», жилище Одинцовых, знает в городе каждая собака, а уж тем более — таксист! Ты же упорно не называл меня по имени. Зачем таксисту скрывать, что он знает пассажира?

— С-ссука… — простонал лежащий.

Я вытащил у него из-за пазухи крошечный лазер и отбросил подальше.

— Скажи-ка мне, слежка дублируется?

— Не… нет.

— Когда ты должен выйти на связь?

— Ко… когда узнаю про зеркало. К… как больно-то! Зачем же по руке!..

— Кому ты собирался звонить?

— Ему.

Я наступил каблуком на сломанную руку.

— А точнее?

— Аааа!.. Ссскотинааа! Климову капитану кому же еще!

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, не врешь.

И тут раздался сигнал вызова.

Не отходя от пленного, я приказал:

— Терминал — в голосовой режим! Принять вызов.

— Брат, ты не поверишь! — Загремел из динамика голос Ника. — Зеркало Леры — это бомба, сингулярность! И мы знаем, кто ее ищет! Мы нашли в таможенных спис…

— Заткнись! — Рявкнул я так, что Галс поджал уши. — Ни слова больше! Терминал — отключить связь!

И, конечно, я опоздал. Этот беспечный дурень успел сказать про таможню!

Лежащий на полу агент болезненно усмехался.

— Связь, конечно, прослушивается?

— Еще бы!

— Когда они будут в космопорту?

— Сам знаешь. Из Центра на аэре семь минут полета, — от злорадства его голос даже окреп. — А машиной — два часа. Ты никак не успеешь.

— Не успею?

— Ни за что!

— Это мы посмотрим.

Чтобы не тратить время на веревки и узлы, я просто вышвырнул все из инструментального шкафа и запер там пленного.

Не успею? Ну да, машиной — два часа. Через семь минут капитан Климов с бригадой влетят в здание таможни. Через десять отберут у Ника зеркало. А через двадцать будет у нас новый Председатель… Только уже не председатель, конечно, а Великий Вождь. И воцарится этакий четвертый рейх, и барьер будет вместо железного занавеса, и арсенал под рукой у вождя, и граждане все на учете — распределение питания очень кстати, и сразу для каждого поводок заготовлен — электрический провод от паростанции к жилищу… Просто как по заказу! Вспомнится нам как сладкий сон придурковатый оптимизм Павла Петровича!

Осталось пять минут. Не успею? Мы еще посмотрим!

Включить системы управления. Питание всех агрегатов. Реактор в горячий режим. Прогрев двигателей!

Засветились экраны, в брюхе корабля загудели ускорители частиц. Судно просыпалось от девятилетнего сна.

Я уложил Галса в антишоковое кресло и тщательно затянул ремнями. Пристегнулся сам. Из внутреннего кармана вынул визитку Председателя и сунул в порт терминала. Связь установлена. Ответа еще не было, но терминал на том конце записывал мое послание.

— Павел Петрович. Против вас происходит переворот. Черное зеркало — это антиматериальная бомба, и она вот-вот попадет в руки Климова. Срочно присылайте всех, кого можете, в космопорт, в старое здание таможни!

«Ускорители готовы» — вспыхнуло на экране. Я задал маршрут и нажал пуск. Связь прервалась в момент, когда выхлопной газ пережег кабель.

Тугими струями пламени «Забава» оттолкнулась от земли и прыгнула ввысь.

* * *

По степени безумства я мог бы поспорить с Мюнхгаузеном на пушечном ядре. В мире, где температура — страшнейшее из зол, я летел на реактивной тяге. Дюзы выбрасывали струю плазмы в семь тысяч градусов Цельсия. Шлейф раскаленного газа тянулся за яхтой на сотни метров. Окружающий воздух мгновенно остывал и закручивался воронкой циклона. От самой кормы, рассекая небо, за яхтой следовал смерч.

Магнитные поля отжимали плазму от внутренней поверхности сопел, но часть ионов все же врезалась в стенки, и те быстро остывали. Аварийные датчики захлебывались криками. Скоро сопла замерзнут настолько, что перестанут выдерживать давление, и тогда газ разорвет их. Но до того я успею достичь космопорта! Наверное.

Ускорение было таким, что темнело в глазах. Тяжелая кровь отхлынула от мозга, сознание угасало. Я оглох и почти ослеп. Сквозь розовую муть виднелся только носовой экран. В две минуты «Забава» достигла апогея, перевалила за него и начала падение. На экране вдали крошечным серым пятном появился космопорт.

Перегрузка сменилась невесомостью, и голова прояснилась. Я четко видел, как вырастают прямо по курсу кубики таможенных складов. Крыша одного из них была раскрыта лепестками, внутри показались два каплевидных аэра. Я нацелил яхту туда, и мониторы взорвались воплями об опасной траектории. Склад вырастал на глазах, он занял собой пол-экрана, стали видны фигурки людей, бросившихся в стороны от аэров. «Забава» снизила скорость, скорректировала тягу по нормали и кормой опустилась внутрь склада. Вихрь плазмы заполнил зал.

Я вышел в снежное королевство. Все вокруг — пол, стены, опоры, контейнеры с грузами — серебрилось инеем. Корма и сопла яхты покрылись пятнами изморози, раскаленный газ маревом дрожал под ними. Оба аэра, попавшие под выхлоп, превратились в отморозки. Один из них «Забава» задела стабилизатором, и аэр раскололся надвое. Второй напоминал ледяную скульптуру.

В стороне, у входа в административное крыло, показались люди. Вставали из-за контейнеров, послуживших им укрытием, ошарашено оглядывались. Я пошел к ним, поднимая на ходу нейтрализатор.

— Ник! Никита, ты здесь?!

— Витя! — Воскликнул брат, и эхом повторил девичий голос:

— Витя!

Оба вышли мне навстречу, радостно улыбаясь. А за их спинами возник человек в синей форме звездного флота.

— Какого черта, мичман? Что ты творишь?!

Я вскинул оружие.

— Стой, капитан! Я не дам тебе этого сделать. Ник, Лера, в стороны!

— Брат?.. Ты че? — Никита уставился на меня. Климов подошел ближе, положил ладонь на рукоять своего лазера.

— Мичман, что за шутки? Пушку на пол!

Точка моего прицела замерла на уровне его шеи, чуть пониже гранитного подбородка.

— И не подумаю. Ник, ты разве не понял? Это он, Климов, искал зеркало! Кто еще мог использовать дружину! Кому еще придет в голову устроить переворот!

— Переворот?.. Брат, о чем ты! Зеркало нужно не для этого!

— Скажи еще, что зеркало — не бомба! Бери Леру и выходи, потом — я.

Смогу ли я отсюда выйти — это вызывало большие сомнения. Люди Климова (пятеро или шестеро) технично расходились веером, окружая меня. Капитан был на прицеле, потому они двигались осторожно и плавно, без единого резкого жеста, как кошки.

— Брат… — Ник был встревожен, но с места не двигался. — Мы отдали ему зеркало.

— Это правда, мичман. Прибор уже у меня. Так что кончай бредить и бросай оружие. Считаю до трех.

— У тебя?..

— Раз.

Бомба у психа, а псих — у меня на прицеле. Может быть, это единственный шанс!.. Второго потом не будет.

— Капитан, отдай зеркало, или я стреляю!

— Два.

А может, ну его? Плюнуть, уйти? И диктатора переживем, не такое переживали!

Но ведь не отпустит он нас — троих свидетелей…

— Три.

— Стреляю!

Тогда Ник шагнул под мой прицел, закрывая Климова собою.

— Нет, брат, не надо. Что-то ты путаешь.

Климов кивнул, и пятеро людей-кошек ринулись ко мне. Я бросил нейтрализатор.

Меня оттащили в сторону, выкрутив руки за спину.

— Эх, Ник… Что ж ты натворил…

Голос девушки прозвенел по замороженному залу:

— Витя, ты ошибаешься! Мы взломали базу данных и нашли, кто привез сюда зеркала! Капитан тут не при чем. Это была диверсия, понимаешь? Одно успело срабо…

И вдруг ее голос исчез. Все звуки исчезли, словно выключили громкость. А предметы, люди, воздух, само пространство подалось к одной из стен. Круглый кусок стены метра три в диаметре и ближайший к нему контейнер всколыхнулись какой-то дикой волной и сжались в точку. На миг их попросту не стало. Затем вещество снова вздулось, вернуло объем — но не структуру. На месте стены и контейнера осело облако серой пыли.

Вдавливая в пыль шаги, через дыру вошел собственной персоной почтенный наш Председатель. За ним следовал взвод дружинников в силовых боекостюмах, лейтенант Комаровский, возглавлявший их, нес компактный генератор свертки пространства. Сам Павел Петрович был безоружен.

— Дима, ты меня расстраиваешь, — Председатель укоризненно покачал головой. — Перевороты какие-то… Это не дело, понимаешь.

Климов потрясенно молчал. И продолжал молчать, когда двое дружинников отняли у него лазер. Павел Петрович глянул на меня.

— Мое почтение, Виктор Андреевич. Благодарю за помощь, хвалю! — Он махнул Климовским боевикам: — Отпустите его! С героями космоса так не обращаются.

Те повиновались.

— Ну и конечно, все пятеро, будьте добры, сложите оружие.

За Председателем был четырехкратный перевес, но дело не в том. Никто и никогда в нашем городе не поднял бы руку на Павла Петровича, и Павел Петрович хорошо это знал.

Под его взглядом люди Климова один за другим опустили на пол пушки.

Очевидно, это был момент моего торжества, но именно в эту секунду отчего-то мне сделалось жгуче, ядовито тревожно.

— Брат, — тихо-тихо шепнул Ник. На его лице были растерянность и страх. — Это он. Это он привез зеркальце.

— Он — кто? — Не понял я.

И вдруг капитан Климов заорал, реализуя свой последний мизерный шанс:

— Председатель — диверсант! Агент внешнего врага! Это он привез бомбу девять лет назад! Он хочет добить тех, кто все еще выжил! Не верьте ему!

Павел Петрович снисходительно взглянул на Климова, и его печальная улыбка оказалась громче капитанского вопля. Дружинники взяли капитана в кольцо стволов.

— Дима, грустно мне… Обидел. Больно обидел. Ладно… Отдай зеркало.

— Нет. Нет! Ребята, зеркало — бомба! Оно изменит еще один закон, и всем смерть! Всем!

— Отдай зеркало, — повторил Павел Петрович. Его рот не произносил этих слов, они просто раздались откуда-то. Голос пробрал до костей.

Климов потянул руку к карману кителя.

— Нет… Нет…

— Отдай.

— Нет! Помогите! — Прокричал капитан, а его рука совершенно самостоятельно протянула черное зеркальце Павлу Петровичу.

— Виктор Андреевич, я рад, что хоть вы меня поняли правильно, — сказал Председатель вслух. — И в мыслях у меня не было кого-то убивать. Жизнь прекрасна, и она должна длиться подольше. Для того я и искал зеркало — чтобы продлить жизнь. Отключить, а не активировать, понимаете?

С этими словами он взял из руки капитана Лерин талисман.

Поднес к глазам, странно хихикнул. Пробурчал под нос: «Ага… ага». Нажал что-то. Над зеркальцем раскрылся крошечный лазерный экранчик с цифрами. Я не мог рассмотреть его. Павел Петрович коснулся экрана и вздрогнул.

— Девять лет прошло… А миссия…

Он изменился в лице, глаза округлились и помутнели. Попытался набрать код, но пальцы не слушались его. Голос ломался.

— Впустую… девять лет! Провал! Сбой… сбой!

Он вновь попытался нажать, и пальцы судорожно сжались, терзая воздух. Председатель упал на колени.

— Нет, нет! Я спасал! Я спасу! Я… еще… время… Дайте… время!

Занес непослушную правую кисть над зеркалом, и левая рука разжалась, выронив прибор. Попытался поднять его — и обе ладони сжались в кулаки. Председатель бессильно ударил ими о бетон.

— Ну почему? Почемууу? Я не хочу так… Что плохого в том, чтобы… Ааа!

Павел Петрович уже не пытался поднять зеркальце. Стоял над ним на четвереньках, бессильно мотая головой, иногда свирепо лупил в пол кулаком, сбивая в кровь костяшки.

— Еще год… дайте еще год! Я исправлю… за чтооо?.. Зачем?!

Рухнул на бок, снова встал на колени, закачался — и вдруг запел:

— Светит месяц, светит серебристый. Светит яяяясная лунаааа!..

Он не помнил песню дальше этих слов и после паузы начинал заново:

— Светит месяц… серебристый! Светит ясная луунааа!.. Светит месяц… светит…

Иногда он вертел головой. Глаза были пусты, смотрели сквозь нас, не замечая. Из уголка рта сочилась слюна.

Я не мог поверить, что Павел Петрович, спаситель города, в прошлом — агент внешнего врага, за две минуты сошел с ума.

Первым пришел в себя Комаровский. Принялся трясти Председателя, попытался заговорить с ним — безрезультатно. Дружинники сгрудились вокруг, давали советы, кто-то принес аптечку. Нашатырь не помог, как и транквилизаторы. Павел Петрович прекратил петь, но по-прежнему не замечал нас, и на лице его не появилось ни тени мысли. Один из ребят сбегал в админкорпус и вызвал скорую. Тем временем лейтенант удрученно поднял зеркало. Лазерный экранчик над ним погас — истекло время гашения.

— Эх… Из-за этой хреновины… Как теперь будем?

— Да как-нибудь будем, Игорь Данилович. Нового Председателя изберем. Справимся. Еще ведь ни разу не было, чтоб не справились.

— Надеюсь. Зеркало я пока конфискую. На досуге подумаем, как с ним быть.

— Лейтенант, — подал голос Климов. — Вы хоть поняли, что это за штука? Вы осознаете, что ее необходимо обезвредить?

— А, капитан, — Комаровский хмуро глянул на Климова. — Пока я не отдал вас под суд за попытку переворота, расскажите-ка поподробней, с чего вы взяли, что это — бомба?

— Дайте хлебнуть. Я знаю, у вас есть.

Лейтенант нехотя протянул капитану флягу с коньяком. Тот приложился к ней как следует, вздохнул и заговорил.

Шестьдесят лет назад мы, люди, одержали пиррову победу. Внешний враг был разбит и отброшен, но мы утратили половину планет Солнечной Системы и вынуждены были отступить из Галактики. Бесчисленные транспорты, идущие в Малое Магелланово облако, заходили в нашу систему. Если бы враг выследил нас и ударил, удар пришелся бы сюда, на наш город. В ожидании атаки мы превратили планету в неприступную крепость, а город накрыли абсолютным щитом сингулярного зеркала.

Но шли годы — десять, тридцать — и ничего не происходило. Мертвые зоны — главное оружие неприятеля — мы заметили бы за триллионы километров. На орбите планеты сканеры засекли бы чужой корабль размером с пивную кружку. Люди и грузы, въезжающие в город, досматривались так тщательно, что аппаратура снимала и фиксировала в базе данных каждую вещь вплоть до спички в коробке или пломбы в зубе. Никаких признаков опасности — спокойствие, мир. Война ушла в прошлое.

А затем, когда годы ослабили нашу яростную осторожность, разными транспортами с разных планет в город прибыли два пассажира. Каждый вез с собой по крохотному карманному зеркальцу.

Зеркальца были… ну, всего лишь зеркальца. Почти обыкновенные с виду, не испускающие никаких излучений и полей. Сканер, сфотографировавший их, не смог распознать в них оружие. Первое фото просто осталось в архиве, до поры не замеченное. На второе обратил внимание человек — старший смены. Никто и никогда прежде не производил столь крошечные сингулярные щиты, и таможенник не заподозрил опасности. Однако зеркало показалось ему достаточно необычным, чтобы посоветоваться с более опытным человеком. Этим человеком был Дмитрий Климов, капитан второго ранга флотской контрразведки. Его осенило — так же, как девять лет спустя озарило Никиту. Видимо, они играли в одни и те же боевики. За пару часов контрразведка схватила агента и изъяла зеркало. Прежде, чем в целях безопасности его успели выбросить в космос, зеркальце сработало.

О том дне у нас принято говорить просто: случилось. Никто не дает более точных названий — поскольку это невозможно ни назвать, ни описать. События первых дней у большинства из нас вытеснились из памяти: психика не сразу смогла воспринять тот факт, что весь мир вывернулся наизнанку. Что двадцать градусов на улице стали убийственной жарой. Что пища комнатной температуры способна выжечь желудок изнутри. Что из двух ведер воды можно изготовить вечный двигатель. Что можно вызвать пожар, положив холодную ложку на скатерть…

— Постойте. Капитан, так вы хотите сказать, что изменение закона — это диверсия?!!

— Ну да, черт возьми, да! А что же еще?! — Капитан посмотрел на нас, как на полоумных. У всех, кроме Ника, вид действительно был обалделый и придурковатый. — Тридцать лет мы ждем атаки и защищаемся ото всех традиционных видов оружия. А потом вдруг происходит событие, от которого гибнет три четверти населения. Что же это еще, как не долгожданная атака?

Вот что поразительно: среди десятков версий в моей коллекции были шутливые, метафизические, религиозные, экзистенциальные — и ни одной о нападении!

— Но изменение закона… Даже не константы, а одного из центральных законов физики! Не слишком ли?

— Мичман, внешнего врага потому и называют внешним, что он не принадлежит к нашей вселенной! Вполне возможно, что и наши законы не являются для него догмами. Вспомни, эти самые мертвые зоны, дыры в пространстве — это ни что иное, как области вакуума с измененными физическими свойствами.

— Ну да… а барьер? Откуда?

— Барьер — граница между пространствами с различной физикой. И, конечно, он непреодолим для любой волны или частицы. Ведь по сути этот город — уже не часть нашей вселенной.

Это было слишком круто, чтобы осознать мгновенно. На минуту воцарилось молчание. Я взял у лейтенанта флягу и хлебнул для упорядочения мыслей.

— Хорошо… Допустим. Но почему вы не арестовали Павла Петровича тогда, как только случилось? Ведь вы уже поняли, что зеркала — это оружие!

— В первую неделю было попросту не до него. Это дало ему время спрятать прибор. Ну а потом…

А потом, когда люди опомнились и начали понемногу осознавать происходящее, Климов вспомнил о втором агенте. Если одна бомба изменила термодинамику, страшно подумать, что может сделать другая! Закон сохранения энергии? Электромагнитные константы? Квантовые уровни электронов? Любое из этих изменений неизбежно истребило бы всех, кто еще остался в живых! В термическом аду, на каждом шагу теряя своих людей, капитан стал разыскивать владельца второго зеркальца. Они выследили Павла Петровича… И были крайне удивлены: агент внешнего врага занимался тем, что помогал людям выжить!

Он отлично ориентировался в обстановке (еще бы!), и знания свои использовал, чтобы посоветовать, подсказать, найти путь к спасению. Учил людей прогревать жилища до температуры тела, готовить еду, соблюдая термический баланс, безопасно охлаждать предметы, спасать тех, почти спекся. Климов не мог понять этого феномена. Он приказал схватить Павла Петровича и допросить с применением крайних психотропных средств. Когда от самоконтроля и психологических защит агента не осталось камня на камне, тот по-прежнему показывал себя добрым, отзывчивым и законопослушным человеком. Если и была ему внедрена деструктивная программа, то так глубоко, что сознание не подозревало о ней. Где находилось зеркало, допрашиваемый не знал. Он спрятал его на складе, после пожара склад рухнул, и все, что уцелело, люди растащили кто куда.

Климов мог казнить врага, а мог отпустить. От второго было больше пользы: не имея бомбы, агент был безопасен, зато помогал людям чем только мог. «Угрызения совести, — решил капитан. — Искупления ищет. Ну и пускай.» Контрразведчики отпустили Павла Петровича, а через полгода он стал главой города, почтенным Председателем, чтобы за восемь лет мудрого и дальновидного правления заслужить преданную любовь горожан.

За все это время капитан ни на день не упускал его из виду.

Сам Климов не участвовал в допросе и слежке, потому Председатель не знал его в лицо. Контрразведчику удалось вызвать доверие правителя, и доверие столь крепкое, что три дня назад Павел Петрович сам попросил его о странной услуге:

— Дима, моя Оленька узнала от торговца об одной интересной вещице. Очень хочет получить в коллекцию! Но хозяйка вещи весьма несговорчива, а сейчас, к тому же, пропала куда-то, понимаешь? Помоги, будь другом.

И Председатель, чуть стесняясь, описал внешний вид антифизической бомбы, почти неотличимой от женского зеркальца.

Все, что случилось дальше, я уже знал.

— Капитан, — спросил я, — почему вы мне сразу не сказали, что к чему? Проблем было бы куда меньше! И таксист-ищейка целей бы остался.

— А откуда мне было знать, что ты не Петровичу служишь?

М-да. И после этого еще спрашивают: почему никто на флоте не любит контрразведку?..

Прибыла скорая. Долго — за душевнобольными они не торопятся. Когда увидели, кто пациент, сперва лишились дара речи. Потом отмерли, аккуратно уложили экс-председателя на носилки, погрузили в аэр. Двое дружинников отправились сопровождать.

— Капитан, — спросил Комаровский, — а почему Павел Петрович сошел с ума? Этому у вас есть объяснение?

— У меня есть, — веско заявил Ник. — Лерчик, помнишь, ты спрашивала, что такое большой оперант. Вот это он и есть. Глубоко в подсознание агенту внедрили программу, которая совершенно не осознается и не может быть обнаружена при допросах. Но при контакте с некоторым объектом — ключом — срабатывает.

— Мичман, а твой младший — молодцом, — отметил Климов. — Да, именно так. Девять лет Петрович не видел потерянное зеркало, программа никак не влияла на него. Он жил как хотел, утешал свою совесть, завоевывал популярность. Может, уже и вовсе позабыл, кто таков на самом деле. А теперь взял в руки зеркало — и оперант сработал, и вывернул психику наизнанку. Слишком велика оказалась пропасть между тем, кем себя считал Председатель, и тем, кем ему велела быть программа.

— Послушайте, может быть, нам убраться отсюда? — Предложил я. — Час на жаре никому не идет на пользу!

— Перейдем в админкорпус, там есть отопление, — сказал капитан. — Расходиться еще рано. Остался главный вопрос: что делать с бомбой?

— Не вижу проблемы. Павел Петрович не смог активировать ее, значит, опасности нет.

— Да, — подтвердила Лера, — он все пытался набрать что-то, но так и не вышло.

Лейтенант Комаровский как-то мрачно кашлянул.

— Господа, я стоял за спиной Павла Петровича и видел экран. На нем была дата — 13 марта этого года. А сегодня 6 марта.

Черт возьми. Таймер! Ну конечно: ведь Климов говорил, что первая бомба сработала уже после того, как ее изъяли у диверсанта!

— Итак, что будем делать?

Пара минут прошла в молчании. Потом Ник на всякий случай озвучил то, о чем все молчали:

— Сингулярное зеркало не возьмет ничто. Даже антиматерия или свертка пространства. Проверено миллион раз…

— А если вдруг возьмет, — добавил я, — то каковы гарантии, что после разрушения оболочки бомба не сдетонирует?

Помолчали еще.

— Можно упаковать ее в другой сингулярный щит…

— И где мы возьмем исправный генератор нуль-поля?

Комаровский сказал:

— Павел Петрович каким-то образом включил лазерный экран. Найдем, как включается, и попробуем перевести таймер.

— Я трогала зеркальце тысячу раз, а каждую ночь клала под подушку. И ни разу ничего не включилось.

— Допустим, нужен отпечаток Павла Петровича. Можно прикоснуться его рукой…

— Ага. А код доступа вы тоже его мозгами вспомните?

Мозги Павла Петровича стали теперь такой же терра инкогнита, как и внутренность зеркальца.

— У меня есть одна идейка, — Лера улыбнулась и хитро подмигнула. — Я жила на Выселках, это рядом с барьером. Когда мы хотели от чего-нибудь избавиться — от отморозка, например, — у нас был один надежный способ.

Мы переглянулись.

Мысль.

Ведь и вправду, мысль!

Если сингулярный щит выдержит контакт с барьером, то зеркальце вылетит к чертям из нашего мира, и тогда можно забыть о нем. А если не выдержит и разрушится, то, вполне возможно, разрушится и то, что внутри зеркальца — антифизический детонатор, зародыш чужого закона.

— Предлагаю попробовать, — сказал я. — Кто не рискует, тот не пьет.

— Согласен, — сказал Климов. — Кто-нибудь против?

Через десять минут мы стартовали в двух аэрах.

Лера села на заднее сиденье, поближе ко мне. За штурвалом Климов, возле него Ник. Злополучное зеркальце лейтенант взял в другую машину. Чувствовалось, что никому из нас он полностью не доверяет, и в первую очередь — Климову, своему прямому начальнику до недавнего прошлого.

Лера тронула меня за руку.

— Витя, я очень рада видеть тебя. Со вчерашнего вечера прошел целый год!

И вправду, с безумным Аристархом мы говорили прошлой ночью! А как будто в прошлой жизни.

— Я тоже рад. Особенно рад, что ты не осталась с этой сворой у «учителя», — я показал кавычки движением пальцев.

— Еще чего! Они ненормальные. Многовато ненормальных за эти сутки, не правда ли?

— Точно… Или магнитная буря, или мы в заповеднике.

Мне было как-то никак. Я чувствовал примерно такое же разочарование в себе, как и Ник вчера, после освобождения. Странно, а я-то думал, что перерос рефлексию.

Лера, как и прежде, была проницательна:

— Ты умеешь водить корабль! Это круто.

— Элементарные маневры умеют все, кто служил на флоте. Таково требованье устава. Пока хоть один член экипажа жив, судно должно сохранять управляемость.

— Ты смелый. Ты рискнул взлететь! Никто за девять лет не летал!

— Это не смелость, а дурость. Знаешь, отчего динозавры вымерли?.. От смелости.

— Если бы ты не рискнул, ты не успел бы раньше Председателя.

Я невесело усмехнулся.

— Так это же я его и вызвал…

— Благодаря тебе мы его разоблачили! Если бы ты не вызвал его, капитан просто спрятал бы зеркальце и никогда не доказал бы, что Павел Петрович — шпион.

— А может, не стоило разоблачать? Он был неплохой человек… хоть и шпион.

— А еще, если бы Председатель не взял в руки зеркало — твоими стараниями, между прочим, — мы не узнали бы дату взрыва. И четырнадцатого марта успешно проснулись бы на том свет. — Лера подмигнула мне. — Так что, как ни крути, дорогой, а все равно это ты всех нас спас! Поскромничать не выйдет.

Я поморщился. Но, чего греха таить, ее слова были мне приятны, и на время отвлекли от рассуждений о моей тупости. И тогда я ощутил странный диссонанс.

Нелогично как-то выходило. Павел Петрович, довольный жизнью добряк, страстно ищет бомбу, чтобы активировать ее на неделю раньше срока?! Неужто ему так отчаянно приспичило истребить всех человеков, включая себя?..

Куда вероятней другое: он хотел перевести таймер не назад, а вперед! Не отнять у нас неделю, а наоборот, прибавить еще времени! Он ведь и бормотал нечто вроде: «Дайте еще время. Еще хотя бы год». Только программа в подсознании не позволила ему это сделать.

Но и тогда не складывается.

— О чем ты задумался? — Спросила девушка. — Нет, я не против, задумчивое выражение тебя красит, но все же любопытно.

— Не складывается что-то… Внешний враг посылает двух агентов с бомбами. Это разумно — резервирование для надежности. Обе бомбы снабжены таймерами. И это разумно — нельзя полагаться на человека, он может погибнуть, забыть код, просто не решиться. Но почему один таймер установлен на два дня вперед, а другой — на девять лет?

— Хм… — сказала Лера. — Стрейндж.

Климов, который краем уха слушал нашу болтовню, тоже обернулся ко мне.

— Верно говоришь. Это хороший вопрос. Есть предположения?

— Может быть, таймер уже переводили? Может, Павел Петрович перед тем, как спрятать бомбу, перевел часы на девять лет вперед?

— Зачем?

— Да просто пожить хотел! Нормальное человеческое желание.

— Нет, мичман, не подходит. Агентская программа блокирует проявление этого желания, когда дело касается миссии. Ты же видел: при всем желании он не смог перевести таймер.

— М-да…

В размышлениях я и не заметил, как мы приземлились.

Сели у сухого русла реки, прегражденного барьером. Забавно бы представить, как с той стороны река течет, врезается в барьер и исчезает в никуда… Из другой машины вышли дружинники. Комаровский прошелся до серой стены, отошел, колеблясь. Извлек из кармана бомбу.

— Капитан, — спросил я. — Как считаете, враг предусмотрел способ снять барьер?

— А зачем? Объект уничтожен, что ему еще надо?

— В нашем космопорту хранятся координаты десятков колоний Магелланова облака. Если барьер останется, враг никогда их не получит.

— Возможно…

— Предлагаю всем сесть в машины и отлететь подальше, — прервал нас лейтенант. — Я сам брошу. Мало ли что.

Климов отмахнулся:

— Если будет мало ли, то достанет всюду. Кидай, не томи!

— А можно я? — Сказала Лера. — Все-таки мой талисман! Девять лет под подушку прятала. Подумать только: девять лет спала на бомбе, чтобы не снились кошмары! И таки не снились.

— Лерчик, не стоит, — укоризненно покачал головой Ник, но капитан возразил:

— Без разницы, кто. Я же говорю — если случится, то хватит всем. Бросай, девочка.

Лейтенант отдал зеркало Лере. Она посмотрелась в него, подправила волосы, улыбнулась, и пошла к барьеру.

Смутная догадка родилась во мне. Сложилась из десятка фрагментов: из таймера на девять лет вперед, из двух бомб вместо одной, из коллекции Ольги Борисовны и версии Павла Петровича, из слов капитана, и самое странное — из бреда Аристарха про свет во тьме и белый лист, невозможный без черной точки.

Когда девушка замахнулась, я крикнул:

— Лера, стой! Это ключ!

Но зеркальце вылетело из ее руки.

Три секунды, пока наше спасение летело в бездну, тянулись нескончаемо. Все движения застыли, звуки смазались, сместились в низкие частоты. В голове, как в вакууме, повисла ослепительная мысль, что сейчас еще не поздно броситься, догнать, поймать… а сердце отчетливо произнесло: «тук». И спустя много часов — снова «тук».

Когда черное зеркало коснулось барьера, я потерял сознание.

* * *

А небо было синим.

Катастрофически синий колодец прямо над нами, а вокруг — густые ватные тучи сворачивались в спираль циклона.

Шумела река, взялась откуда-то в сухом русле. За той чертой, где раньше река была отсечена барьером, начинался лес. Плотный, слитый воедино из сотни оттенков зеленого.

Далеко, над городом росли белесые лисьи хвосты — там, где лопались и испарялись светильники. И где-то глохли пармашины, и захлебывались электростанции, и оттаивал стереотеатр, плача слезами конденсата, и грелись тонны отморозков в котловане озера Чуткого, всасывали тепло атмосферы…

Мы лежали на земле. Пронзительно свистел ветер. Было холодно.

Впервые за девять лет — холодно.

— Откуда ты знал?! — Жарко шепнула Лера мне на ухо.

Как тут ответишь?..

Наверное, стоило сказать, как я понял, что барьер будет снят рано или поздно. Никакой внешний враг не будет туп настолько, чтобы похоронить город под барьером навсегда — ведь в космопорту, в нашей навигационной базе данных, хранятся координаты всех колоний Магелланова Облака. Должен быть ключ, который вскроет это запечатанное пространство. Должно быть противоядие от действия первой антифизической бомбы!

Пожалуй, следовало вспомнить, что Павел Петрович, наш добродушный диктатор, был единственным полностью счастливым человеком в городе. И никогда и никого не думал он убивать, и не был запрограммирован на это! Его миссией было лишь снять барьер после того, как изменение закона уничтожит население колонии. На случай, если Петрович не справится с этой простой задачей, в зеркальце-ключ был встроен таймер: 13 марта сего года законы термодинамики вернулись бы в любом случае! Внешний враг считал, что уж девяти лет в термическом аду точно не переживет никто, и был бы прав… если б не старания его собственного агента. Председатель искал зеркало с единственной целью: перевести таймер вперед, удержать барьер, сохранить свое крошечное царство, дожить до смерти добрым государем.

Возможно, мне стоило сказать о принципе инь-янь. О том, что на черном листе обязана быть белая точка, и без нее чернота невозможна. Когда возник барьер, наш город исчез из прежней Вселенной, выпал изо всех взаимодействий с нею. Но закон сохранения энергии не нарушался, значит, возникла где-то изолированная точка, в которой сосредоточена вся энергия нашей области пространства. Когда из уравнения баланса энергии Вселенной вычеркнули нашу колонию, в него должны были добавить некую константу, чтобы равенство сохранилось. И этой константой являлась энергия ключа — черного зеркальца Леры. Едва ключ коснулся барьера, слились и взаимоуничтожились законы противоположной полярности, сократились члены уравнения.

И уж конечно, я должен был прокричать о том, что теперь я знаю способ вернуться в Солнечную Систему! Нужно лишь разыскать раскиданные по Галактике ключи от мертвых зон — от тех областей пространства, которые внешний враг изъял из нашей Вселенной и присоединил к своей! Его оружие — не абсолютно. Изменение законов физики всегда обратимо, поскольку сами законы физики — вторичны по сравнению с чем-то большим, неким изначальным Всеобщим Равновесием…

Я не успевал сказать всего этого — мысли путались в океане открытий и в свисте вихря.

И я прошептал:

— Я знал, что все кончится хорошо. Потому что жизнь — отличная штука!

БЛАГОСЛОВЕНЕН ПУТЬ

1. Западня

4265 год Пути

42 года Рой шел сквозь пространство без единого Посещения.

Проделывая путь к шаровому скоплению Единорога, Рой двигался сквозь пустынный район с редкими старыми звездами. К великому несчастью, все они не имели планет.

Полвека назад, прокладывая маршрут грядущего Пути, Cовет Лидеров предусматривал такую опасность, и принял меры. Готовясь к перелету через пустыню, Рой провел целых 2 года в благодатной звездной системе Альтериса, перестраиваясь и запасаясь веществом.

Баки маток были заправлены под завязку не водой, а чистым сжиженным водородом. Двенадцать крупных шершней перестроили в танкеры, чтобы буксировать сквозь пространство дополнительные запасы топлива. Реакторная система трех самых старых маток была полностью реконструирована и стала вдвое экономичнее. Атомарные синтезаторы, широко раскинув крылья-уловители, вертелись вокруг звезды, преобразовывая ее энергию в самое компактное из возможных видов топлива — антиматерию. По истечении двух лет Рой был заправлен настолько, что энергии хватило бы на 40 лет непрерывного полета, без единой дозаправки. За это время даже в столь пустынном районе галактики Рой должен был миновать целых 7 звездных систем — и казалось просто невероятным, что ни в одной из них не удастся дозаправиться. Казалось…

Теперь, спустя 42 года, абсолютно невероятная гипотеза стала жестокой реальностью. 16 маток Роя вышли из гиперпрыжка над плоскостью эклиптики Схарты. Это был красный гигант, чрезвычайно старый, выгоревший до углерода и распухший до миллиарда километров в диаметре. Он был последней надеждой Роя — были все основания ждать, что такая старая и крупная звезда имеет планетную систему. Однако первый же взгляд на Схарту вблизи открыл ужасную правду: звезда сожрала свои планеты. Схарта была куда больше, чем казалось в телескопы. Совсем недавно, 200 тысяч лет назад, ее ядро разогрелось достаточно, чтобы накопившиеся в нем триллионы тонн углерода вступили в реакцию синтеза — и чудовищная взрывная реакция раздула звезду изнутри. Она накрыла своей исполинской тушей орбиты планет, всосала их в себя и испепелила в доли секунды. Звездная система Схарты перестала существовать. Матки дрейфовали вокруг одинокой красной звезды — невообразимо богатой таким необходимым топливом, и в то же время абсолютно неприступной.

Рой оказался в западне.

Совет Лидеров собрался на этот раз в Зале Святыни. Тревога и страх, живущие в сердцах, заставили Лидеров не сговариваясь прийти туда. В этом огромном, монументальном зале, все стены которого были испещрены картинами сотен и тысяч предыдущих Посещений, гибель Роя казалась абсолютно невероятной. Космическое спокойствие Зала Святыни придавало хладнокровия Лидерам, ставшим перед лицом ужасной опасности.

Лидер Флота подробно описал ситуацию — которую, впрочем, все и так прекрасно представляли. Биосистемы маток работали прекрасно: вода совершала цикл кругооборота, давая жизнь растениям и роянам, кислород восстанавливался зелеными водорослями и растениями, наименее прихотливые животные, собранные с разных планет, предоставляли разнообразие пищи. Главной проблемой была энергия. Шестнадцать маток Роя, каждая длиной в пару сотен километров, весили вместе как крупный планетоид. Чтобы швырять их сквозь гиперпространство на десятки световых лет, термоядерные реакторы сжигали миллионы тонн водорода, или сотни килограмм антиматерии. Такие чудовищные затраты энергии не могли длиться вечно — за 40 лет полета топливные баки были опустошены. Антиматерия закончилась полностью. Водорода оставалось несколько сот килотонн. Жестоко сократив потребление воды, можно было изъять из кругооборота еще сотню килотонн воды и подвергнуть электролизу. Это давало реакторам пищу, чтобы покрыть 1 парсек. До ближайшей звезды оставалось 2,5 парсека.

Затем Лидер Науки долго и тщательно описывал строение Схарты. От него ждали только одного слова: «нет». Но Лидер Науки просто не мог сказать его, язык не поворачивался. Он пространно говорил о том, что Схарта в данный момент слишком холодна, чтобы ее излучение позволяло синтезировать антиматерию. Что температура поверхности звезды тем не менее составляет 10 тысяч градусов, и речи о том, чтобы приземлиться на нее, идти не может. Что построив множество солнечных батарей, можно получать от звезды электроэнергию, но ее будет едва ли больше сотой доли того, что дают реакторы. Что если бы Схарта наконец перешла в следующую фазу развития и начала сжиматься, она выплеснула бы чудовищную вспышку жестких лучей — но к сожалению, эта следующая фаза наступит не меньше, чем через полтора тысячелетия.

В конце концов Первый Мистик прервал ученого:

— Одним словом, Ваша Мудрость, вы не видите способов получить достаточно энергии от звезды. Мы благодарны вам за обстоятельное доказательство невозможности нашего выживания. Есть ли у кого-либо мысли о том, как нам тем не менее выжить?

Лидер Науки побагровел и потупился, впрочем, в сумраке Зала это было едва заметно. Его Дальновидность Лидер Стратегии взял слово.

— Как было уже сказано, уважаемый Совет, мы располагаем примерно 400 килотоннами водорода, и можем получить еще 30 килотонн, разложив на составляющие часть воды. Всему флоту из 16 маток этого хватит только на 3 световых года полета. Но для одной матки это огромный запас топлива, достаточный чтобы облететь еще две или три звезды. Реакторы остальных кораблей мы можем перевести в наиболее экономный режим — при выключенных двигателях, просто для жизни нам понадобится совсем немного энергии. К тому же, у нас будут солнечные батареи. Весь водород мы перегрузим на матку Флора — самую совершенную из всех, — снимем с ее борта как можно больше груза и роян, чтобы максимально облегчить ее, и отправим в путь. Достигнув звезды с планетами, Флора заправится и привезет нам водород.

Лидеры задумались. План был необычайно смелый.

Во-первых, 15 маток на орбите Схарты оставались почти без энергии. Если Флора не достигнет цели, или наткнется на высокоразвитую цивилизацию и погибнет, остальной Рой окажется на грани скорой смерти в космическом холоде. Как бы хороши не были солнечные батареи, а энергия от них не обеспечит жизни девяноста миллионов роян.

Во-вторых, принцип неделимости Роя свято соблюдался тысячами лет, на протяжении всего Пути, и ревностно оберегался церковью. Летописи хранят жуткое предание о матке Сефира, уничтоженной вместе со всем ее населением. Тогда Рой прибыл к планете, изначально не годной для жизни. Но среди роян возникла большая группа тех, кто устал от Пути в космосе и пожелал остаться на планете, терраформировать ее и приспособить к жизни. Великий Мистик Эллио нарек этих роян еретиками и отступниками, тем не менее тогдашний Совет отдал им матку Сефира и позволил колонизировать планету. Неизвестно, о чем говорил на протяжении двух часов Великий Мистик с Лидером Флота, однако когда Сефира отошла от Роя на сто тысяч километров, ей вслед дали торпедный залп. Эллио сказал об этом только одну фразу, которая вошла в религию Роя как догма:

— Единство — наше самое ценное богатство.

Сейчас, впервые от гибели Сефиры, Лидер Стратегии предложил разделить Рой.

Первым решился высказаться Лидер Флота.

— Этот план кажется мне приемлемым. Нужно будет провести точные расчеты времени и запасов топлива, но на первый взгляд ошибки я не вижу. Флора может спасти нас.

Послышались смущенные голоса:

— Но нам придется разделить Рой для этого!..

— Разве это допустимо? Разве нет иного пути?..

— Как воспримут это рояне? Ведь никогда еще между матками не стояли парсеки пространства!

Однако Хранитель Святыни, от которого в первую очередь ждал возражений Лидер Стратегии, молчал. Он стоял, обернувшись в свой плащ из черной фольги, словно живое олицетворение космической тьмы. И наконец произнес:

— Каких именно звездных систем может достичь Флора?

Лидер Стратегии с готовностью вызвал на проектор карту.

— В восьми световых годах от нас находится голубая звезда Эвтерпа. Возраст этой звезды меньше миллиарда лет, в спектре превалируют водородные и гелиевые линии. Это дает нам небольшую надежду, что у Эвтерпы есть планета. Однако всего на два года дальше расположена звездная система Раллия, которая была посещена Роем 2700 лет назад! Доподлинно известно, что Раллия имеет две планеты, и на них можно пополнить запасы водорода.

По залу прошелся вздох облегчения. Верное спасение было всего в трех годах полета! Все сомнения о расколе Роя мгновенно растаяли, как снег под ярким солнцем. С крепнущей уверенностью в голосе Лидер Стратегии обратился к Хранителю Святыни:

— Ваша Светлость, церковь благословит отделение Флоры ради спасения всего Роя?

— Ваша Дальновидность, есть ли иные звездные системы в радиусе досягаемости, кроме Раллии и Эвтерпы?

Вопрос казался абсурдным, однако не ответить Первому Мистику не смел ни один из роян.

— В восемнадцати световых годах от нас находится система желтой звезды Альциона. С вероятностью примерно 70 % эта звезда имеет планеты.

Ответ последовал незамедлительно:

— Церковь благословит разделение Роя, если Флора направится в систему Альционы. Благословенен Путь.

— Свята его цель… — оторопело выдавил Лидер Стратегии уже вслед выходящему Мистику.

* * *

— Ваша Светлость, я уполномочен на разговор с вами.

Такая форма обращения означала самое худшее. Последние 96 часов Первый Мистик провел в полном уединении. Пять раз он общался с Советом Лидеров и с Прелатами через видеоком, и каждый раз речь шла об одном и том же — о Раллии. Мистик знал, что его решение не понял и не одобрил ни один из Лидеров Роя, и более того, даже ни один из Прелатов — верных ему служителей церкви. Если бы Хранитель Святыни противился самому разделению Роя, его бы поняли и поддержали, но он уступил в главном и проиграл все. Он знал, что Лидер Стратегии пришел оповестить его об отставке.

— Я слушаю, Ваша Дальновидность.

— Прежде всего, Ваша Светлость, я хочу засвидетельствовать вам свое почтение и уважение. Вы озаряли наш Путь последние полвека, и всегда глубокая мудрость и верность Цели были вашими неразлучными спутниками. Тем сложнее для меня говорить вам то, что я обязан сказать.

— Я облегчу вам задачу, Ваша Дальновидность. — В голосе Мистика не было злобы, одна лишь усталость и снисхождение. — Я буду говорить за вас ваши слова, а вы будете кивать, если я говорю верно.

Лидер кивнул.

— Вы пришли предупредить меня об отставке.

Кивок.

— Совет Лидеров и Капитул Прелатов хоть и с болью в душе, но все же единогласно подписали хартию о моем отстранении.

— Не единогласно. Лидер Флота и Прелаты двух маток остались верны вам. Но согласно кодексу, достаточно и голосов остальных.

Мистик вздохнул и продолжил.

— Вы не можете простить мне упрямства в отношении Раллии. Совет не видит поводов тратить лишние полтора года на полет до системы Альциона, в которой может и не быть планет, в то время как Раллия уже исследована и точно обеспечит нас топливом.

Кивок.

— Вы отметаете мое утверждение о том, что Посещение Раллии, тем более всего одной маткой, крайне опасно и может привести к гибели Флоры.

Кивок. Мистик промолчал, ожидая. Лидер заговорил:

— Ваша Светлость, летопись предыдущего Посещения Раллии говорит о том, что вторая планета этой системы населена разумными растениями, абсолютно неагрессивными, не имеющими техники или оружия, и нейтральными в отношении роян. Более того, летопись утверждает, что Раллия-Б обладает прекрасными климатическими условиями, очень близкими к нашей родине. Если бы не излишне жаркий климат и не избыток кислорода в атмосфере, 2700 лет назад Совет поставил бы вопрос о заселении Раллии! В чем же вы усматриваете опасность?

Мистик снова вздохнул. Говорить было очень тяжело — от осознания бесполезности своих слов.

— Ваша Дальновидность, вы утверждали, что за 54 года я не ошибся ни разу и всегда действовал во благо Роя. Поверьте, что за 54 года мне не случалось быть в чем-либо столь же уверенным, как в этой опасности. К сожалению, я не могу объяснить вам, в чем она состоит. Я верю, что вы пытались понять это сами. Раз вам это не удалось, и я не в силах буду пояснить. Я лишь молю вас поверить мне.

Лидер Стратегии распахнул глаза. Он был удивлен и ошарашен: смирение и беспомощность Мистика могли говорить лишь об одном — Хранитель Святыни слаб душой и разумом.

— Я не могу изменить что-либо, Ваша Светлость. Совет утвердил план. Я поведу Флору в систему Раллии. Мне только будет очень больно сделать это без вашего благословения.

— Что ж, я благословляю вас. Да будет светлым ваш путь, да приведет он к Цели.

— Спасибо, Ваша Светлость.

Лидер издал вздох облегчения и поклонился. Он все же был хорошим человеком — благородным, набожным, честным… и Мистику было искренне жаль его. Хранитель Святыни положил руку на плечо Лидера и сказал очень тихо:

— Ни за что, ни при каких условиях не высаживайся на планету! Пусть роботы-трутни черпают воду из океанов и роют шахты, ты со своей командой оставайся на Флоре. Я благословил тебя, но ты будешь проклят, если ослушаешься моего совета.

* * *

Уже четыре раза мир обернулся вокруг себя с того дня, как в него пришли боги.

Как и подобает богам, они сошли на землю с небес. Они были в диковинных доспехах, столь огромных, что сотня богов могла поместиться в один панцирь. С ними было диковинное оружие — оно способно резать мир на куски и испепелять их.

Но оружие молчало — к чему оно в раю? И доспехи были вскоре брошены и забыты — ведь в раю не от кого было защищаться.

Солнце светило здесь тепло и нежно, а ночью озера отдавали воздуху свое тепло и не давали ему остыть. Вода была кристально чиста, и видно было, как у самого дна колышутся разноцветные водоросли, а среди них мельтешат веселые рыбешки. Огромные деревья всасывали в себя лучи светила и превращали их в сочные, изумительно сладкие плоды. На кустах зрели гирлянды ягод, под ногами стелилась мягчайшая трава.

Жизнь была везде. В земле разрастались огромные колонии грибов, стоило лишь копнуть рыхлый грунт, чтобы наткнуться на них. Ползучие растения обвивали стволы деревьев, валуны и утесы, и переплетались так плотно, что превращались в живые лестницы. Заливные луга зарастали цветами, такими яркими, что поле напоминало пестрый ковер, и такими душистыми, что после полчаса среди поля можно было охмелеть. Трещины скал, каменистые берега водоемов покрывал сплошной мягкий мох, так что даже при большом желании сложно было найти хотя бы один голый камень. На водах озер и рек качались огромные плавучие цветы, а в небе парили невесомые семенные шары, которые неслись по воле ветра и разносили жизнь везде и всюду.

В раю не было пустынь — ни единой. Пронизанная корнями почва не знала эрозии. В раю не было болот — они слишком быстро зарастали водолюбивыми цветами и превращались в цветущие луга. В раю почти не было скал — рай существовал достаточно давно, чтобы воздух и дожди истерли их, а растения замаскировали их остатки. В раю было множество кристально чистых озер, дававших жизни необходимую влагу, но не было морей и океанов. Не было побережий, не было перепадов давления и температуры, которые рождали бы ураганные ветры и холодные циклоны.

Рай был достоин богов, которые пришли в него.

Марк и Лили отдыхали в тени ветвей. Их утро прошло как и многие другие — в любовных шалостях и беззаботной лени. Проснувшись в объятиях друг друга, они понежились в бархатных утренних лучах, среди бескрайнего аромата цветов. Взявшись за руки, добрели до рощи и обошли десяток деревьев, чтобы выбрать на сегодняшний завтрак самые изысканные плоды. Одинаковых деревьев в роще не было — все плоды были разными и по форме, и по цвету, и по вкусу (хотя все до одного были съедобными). Лили сегодня была на удивление капризна, и никак не могла составить для себя подходящее «меню». Она удовлетворилась лишь когда Марк сорвал для нее с верхушек трех деревьев три огромных — кисленький на закуску, мясистый на первое, сладкий на десерт.

Затем они плескались и плавали в бодрящей воде озера, остывшего за ночь. Ныряя, рассматривали дно, соревновались — кто найдет водоросль красивее и кто дольше пробудет под водой. За многие дни тренировок они научились плавать не хуже рыб, и с радостью гонялись друг за другом вплавь. Марк с трудом настигал девушку и пытался поцеловать ее, она уворачивалась, уходя под воду, и спустя мгновенье плыла уже в другую сторону. Наконец они выбрались на берег, смеясь повалились на мягчайший ковер из зеленой травы, сжали друг друга в объятьях.

Позже, обессиленные от вспышки страсти, любовники лениво переползли с палящего солнца в благодатный тенек рощи. Марк пытался задремать на разлапистых листьях папоротника, Лили хотела общения и мешала ему всеми возможными способами. Испробовав щекотать любимого, целовать его, кусать и даже петь прямо в ухо, она в конце концов просто залезла на него верхом и принялась безжалостно тормошить.

— Ну сколько можно спать, несносный лентяй! Мы не делаем абсолютно ничего — как же ты мог устать?

— Тебе жалко, что ли… — бормотал Марк, вяло отбиваясь. — Что плохого, если я посплю…

— А то, что мне скучно, и я хочу поговорить о чем-нибудь! Ты еще не забыл как это делается, или все что ты теперь умеешь — это есть и спать?

— Дорогая, прекрасная идея… Давай поговорим. Расскажи мне что-нибудь интересное…

Марк почти исхитрился произнести эту фразу убедительно, но на последнем слове зевнул.

— Ах так!.. Рассказать тебе что-то, чтобы тебе лучше спалось? Ну нет уж, не дождешься! Да и к тому же, что я могу знать такого, чего не знаешь ты?

— Ты вчера видела Милу… Помнишь, когда она приходила за нашим маслом, в той роще оно не растет… Мила рассказывала что-нибудь? Как там они поживают?..

Лили отмахнулась от вопросов.

— Фи, это скука смертная. Расскажи лучше ты. О звездах, например. Когда-то ты много говорил о них, знал кучу историй.

— Теперь не знаю, я позабывал их. Зачем нужны эти звезды, кроме как для того, чтобы украшать ночное небо?

Девушка улыбнулась.

— Как забавно! Теперь ты говоришь точно как я. А ведь пару лет назад ты был совсем другой… Скажи, тебе не скучно здесь со мной?..

Марк резко привстал и заглянул ей прямо в глаза, нежно обнял за плечи.

— Что ты, милая! Мне здесь так хорошо!.. Я так счастлив с тобой! Честно. Это — то счастье, которого я всю жизнь и искал. Это — настоящее.

— Но разве не нужно чего-то еще, чего-то большего?..

— Чего?! Ты вспомнила о звездах. Так вот, я часто думал, что нам таки стоило прожить жизнь там, среди звезд, чтобы спуститься сюда и понять что это — настоящее. Для жизни и для счастья нужно только то, что ты видишь вокруг. Природа, тепло, любовь, радость жизни. А остальное — амбиции и причуды, и ничего более.

Лили приникла к его губам с мягкой сердечной нежностью, затем отстранилась, ласково глядя на него, и позволяя ему любоваться ее обнаженным телом.

— Ты — мой самый любимый человек на свете! Я так рада, что… я еще не говорила тебе… у нас будет ребенок.

— Правда?..

Она кивнула. Марк прижал ее к себе, покрывая поцелуями. Волна нежности поднялась из самых глубин сердца. Вот теперь у него действительно было все для счастья. Абсолютно все.

* * *

— Ваша Светлость, во имя великого Пути Роя, я умоляю вас открыть.

Монах-затворник, в прошлом Первый Мистик Роя, стоял в середине своей кельи, не решаясь пошевелиться. Он провел в уединении 6 лет, в комнатушке размером 2 на 2 метра, где единственным его собеседником и единственным развлечением были книги. Не раз рояне приходили к его двери — он слышал, как они стоят там, часто подолгу, глубоко дыша, иногда шепотом обращаясь к нему. Обращения были всегда риторическими, и никто никогда не пытался попасть внутрь кельи. Даже после позорной отставки рояне чтили и уважали бывшего Хранителя Святыни, и не смели нарушить его добровольное уединение вторжением или хотя бы громким голосом.

Но вот теперь некто просил принять его, и если память не изменила Мистику за шесть лет, этот некто был Лидером Флота.

— Ваша Светлость, ваше предсказание сбылось полностью. Флора не вернулась. Есть все основания полагать, что она погибла. Мы пришли к вам склонить голову в молитве и просить о благословении. Ваша Светлость, умоляем не отказывать нам.

Медленно, с тяжелым томлением в сердце, Мистик вытянул руку и принялся сдирать цементную пломбу, которую сам наложил когда-то. Цемент поддавался с трудом, рождая боль в ободранных пальцах. Эта боль была ему приятна. Наконец остатки пломбы упали на пол, и Мистик, помедлив с минуту, передвинул рычажок. Дверь откатилась в сторону. Перед ней, в полумраке кладбища, на котором располагалась келья, на коленях стояли двое. Двое первых людей Роя — Лидер Флота и Лидер Науки. Позади них белели в сумраки мраморные склепы, над ними простирался прозрачный колпак, накрывающий кладбище, над колпаком — равнодушные, недоступные теперь звезды…

— Благословенен Путь, — молвил Мистик.

— Свята его Цель, — хором ответили двое, не поднимаясь с колен.

— Я готов выслушать вас, хотя теперь и не в моих силах изменить что-либо. Но прежде встаньте!

Оба поклонились.

— Ваша Светлость, — сказал Лидер Флота, — излишне говорить, насколько вы были правы, и насколько страшнее от этого наша вина.

Мистик слегка усмехнулся.

— Ваша Храбрость, вы не голосовали за мою отставку. Я знаю об этом.

— Но я голосовал за отправку Флоры на Раллию. Это была страшная ошибка.

— Откуда вы знаете, что Флора погибла?

— По расчетам, она должна была долететь до цели, заправиться и вернуться уже месяц назад. Прошел месяц — ее все еще нет. Мы знаем, откуда ожидать прилета Флоры, и нацелили туда направленные гравиметры. Приборы почувствовали бы движение такого гигантского корабля, как Флора, за треть светового года — но они молчат. Это значит, что матка не только не вернулась, но даже не приближается к нам. Такое опоздание может означать только одно.

Хранитель Святыни тяжело вздохнул.

— Я был бы рад своей правоте, если бы не страшная боль.

— Нет, Ваша Светлость!.. — Лидер Науки горячо схватил его за руку, но спохватился и отступил назад. — Есть выход. Мы пришли за вашим благословением, поскольку этот выход безумный, жуткий, чудовищный… и нет никакой уверенности в успехе… но есть хотя бы надежда.

— Звезда?.. — Мистик с интересом шевельнул острыми кончиками ушей.

— Да, Ваша Светлость. Схарта. Мы можем получить от нее энергию.

— Продолжайте.

Лидер Науки заговорил горячечной скороговоркой, забыв о кладбище, периодически немного взлетая в волнении.

— Я наблюдаю за Схартой уже шесть лет. Зонды расставлены по орбите, они сканируют всю поверхность звезды. Мы точнейшим образом измерили ее диаметр. За шесть лет диаметр не изменился ни на метр! Если такая гигантская звезда вообще не меняется в размере — это значит, она балансирует в шатком равновесии между силой гравитации, сжимающей ее, и давлением света, распирающим ее изнутри. Все остальные наблюдения — измерения температуры, поверхностной и глубинной активности, жесткого излучения — подтверждают эту версию. Звезда на переломе своего развития, она достигла максимального размера и вот-вот начнет сжиматься.

— Естественным путем это «вот-вот» наступит через полторы тысячи лет, верно?

— Да, Ваша Светлость. Но нам — мне и Его Храбрости — нам кажется, есть способ дестабилизировать Схарту. Нужна масса. Совсем немного массы. По нашим подсчетам, примерно пятьдесят миллиардов тонн. Если увеличить массу ядра на такую величину, звезда станет сжиматься и коллапсирует. Произойдет вспышка жесткого излучения. Улавливая его, мы получим антиматерию!

— Как доставить массу в ядро, чтобы она не сгорела в верхней атмосфере звезды?

— Из гиперпространства! Мы включим сжиматель и уйдем в прыжок — а выйдем прямо внутри Схарты. Гравитационный удар от сжимания пространства еще больше усилит эффект. Коллапс начнется мгновенно, в первые же часы после удара!

Мистик тяжело покачал головой.

— Нужно пятьдесят миллиардов тонн… Снаряженная матка весит восемьдесят миллиардов. Будь я проклят навеки, если эта жертва тоже окажется напрасной.

— Будем мы прокляты, Ваша Светлость! Или будем благословенны.

* * *

После теплого летнего дождя в небо взметнулась радуга — такая яркая и насыщенная, что казалось, по ней можно идти, как по мосту.

Все трое детей радостно высыпали из шалаша и принялись гоняться друг за другом по мокрой траве, пытаясь стряхнуть друг на друга побольше капель с кустов. Младшенькому Каю было всего два года, поэтому неудивительно, что очень скоро он был мокрым с головы до ног. Под конец Марта подставила ему ножку, и он растянулся на траве. Впрочем, трава была настолько мягкой и густой, что ушибиться было крайне затруднительно.

Лили с удовольствием наблюдала за играми детей. Дети были крепкие, здоровые и очень самостоятельные для своего возраста, так что приносили радости куда больше, чем хлопот. С рождением Марты семья обзавелась хозяйством. Их хозяйство составлял шалаш, укрывающий от редких дождей и яркого солнца в полдень. Одно из деревьев в роще имело широкие и густые листья, Марк собрал вместе несколько его веток и вкопал в землю их концы. Очень скоро ветки вросли в грунт и образовали просторный зеленый навес. В сущности, ничего другого здесь и не было нужно.

Одежда была забыта уже давным давно — ведь даже зимней ночью здесь не бывало холоднее 25 градусов, а самой свирепой непогодой была короткая гроза жарким весенним днем. (В такую грозу Марк и Лили обожали отдаваться страсти, пока увесистые прохладные капли массировали их тела.) Еда была всегда и всюду, причем самая разнообразная — казалось, деревья, кусты и грибы словно соревнуются в создании наиболее изысканных и оригинальных блюд, никогда не повторяясь и не занимаясь плагиатом. Какое-то время возникали опасения относительно болезней, но за последние пять лет из трех десятков знакомых, живущих в той же роще, никто так и не ухитрился заболеть хоть чем-либо.

Время от времени Марка посещала непонятная тоска, грустная задумчивость. В такое время Лили отвлекала его разговорами, чаще — сексом, а иногда они просто шли в поле и стояли среди цветов. Их запах непременно выветривал из головы всяческие дурные мысли и наполнял ее пьянящим восторгом. Это было немного странно, и на всякий случай Лили старалась не пускать детей на луг слишком часто. Видимо, как раз поэтому Марта неслась туда в любой удобный момент и часто тащила с собой среднего брата — Джейка.

— Мам, мам, мы с Джейком идем играть в прятки!

— Знаю я, как вы прячетесь! В поле — ни ногой.

— Мам, но почему?..

— Потому что я так сказала. Вы там уже были вчера.

Наигранная строгость Лили могла обмануть разве что ребенка, и то едва ли. Дочь посмотрела на нее очень внимательно, а потом засмеялась:

— Мам, но ты же не будешь нас ругать, правда?..

Лили схватила ее на руки.

— Ох, что мне с вами делать?.. Как мне вас научить осторожности!..

— Мам, а что такое осторожность? Зачем она?..

— Как тебе объяснить… Есть такие вещи… — Лили задумалась, оглядываясь по сторонам. Подобрать пример опасности было сложно. — Вобщем, есть вещи, с которыми нужно быть осторожной, если не хочешь причинить себе вред.

— Какие вещи, мам?.. Ну какие?

— Ну… Да, вот например, ты залезешь высоко на дерево, а потом случайно сорвешься и упадешь. Тебе будет больно. Чтобы этого не случилось, нужно быть осторожной.

— Мам, но под деревом кусты, а под ними — очень толстая трава. Я уже три раза падала с дерева — и ни разу не ушиблась!

Лили вздохнула.

— Ну а вдруг ты залезешь на дерево, под которым нет кустов… А еще, например, опасно заплывать далеко на озере — если ты устанешь, ты можешь утонуть.

— Мам, но ведь в озере повсюду большущие кувшинки! Я всегда смогу лечь на одну из них и отдохнуть. Твоя осторожность, мам, это че-пу-ха!

Марта радостно улыбнулась, произнося это «взрослое» слово, услышанное видимо от отца. Лили наградила ее шлепком по попе.

— Не смей так говорить с мамой.

— Мам, но в поле все равно нет ни деревьев, ни озер… Можно, мы пойдем туда?

Лили сдалась. Кай остался в шалаше, а двое старших держась за руки радостно убежали вдоль тропинки, ведущей к полю. Но спустя шагов пятьдесят Марта остановилась, задумалась и вернулась к маме.

— Мам, вчера… ой, ну то есть когда ты в последний раз разрешила нам пойти на поле, мы зашли далеко и увидели где-то еще дальше очень странную штуковину. Она была такая большая и угловатая, и очень блестела на солнце. Это было и не дерево, и не холм, и вообще непонятно что. Мам, скажи, что это было?..

Слово «шатл» с трудом всплыло из памяти женщины. Странное слово, бессмысленное… Вряд ли она смогла бы объяснить даже самой себе, что оно означает, не то что пятилетней дочери.

— Это просто странная штуковина, она всегда там стояла. Она большая, но совсем не страшная.

— А что такое страшный, мам?..

— Это та вещь, с которой нужно быть осторожным.

Марта сразу потеряла всякий интерес.

— Ладно мам, пока.

Кай копошился у ног Лили, пытаясь соорудить фигурку из шишечек. Из шалаша выбрался заспанный Марк, нежно поцеловал жену в шейку. Опустился губами ниже, вдоль ее спины. После трех родов Лили все еще была на удивление стройна — творение искусства, что зовется природой. Глядя на нее, становилось ясно, что одежда все же совершенно бесполезная вещь.

Им пришлось отложить любовные игры до ночи, когда дети, набегавшись за день, крепко уснули. Затем, не сговариваясь, они взялись за руки и побежали в поле, там упали среди цветов, всей грудью вдыхая их дурманящий аромат и глядя в бездонное небо.

— Странная звездочка!.. — Вдруг сказала Лили, указывая пальчиком в одну из точек на небе.

Точка на глазах сделалась ярче, словно разгорелась, а затем начала очень медленно тускнеть.

— Ты — моя звездочка! Самая яркая!

…Следующее утро было первым, когда они проснулись не сами. Рано на рассвете высокий, пронзительный вой родился там, где стояла «странная штуковина», пронесся над полем, прошелестел листьями рощи, отдался эхом в холмах. Спустя секунду он угас, сделав передышку, и раздался снова. И снова. И снова.

Тревожно, отчаянно выла верная машина, забытая хозяевами, но все же преданная им. Выла, предупреждая об опасности.

* * *

— Ваша Светлость, я не могу понять… Не укладывается в голове — просто не укладывается!.. Мы были уверены, что Флора погибла — но она цела и невредима. Мы нашли ее на орбите и высадились на нее. Все системы матки в полной исправности, но на борту нет ни одного роянина.

— Конечно — весь экипаж, полным составом в 700 человек высадился на Раллию-Б, там его и обнаружили наши пчелы. Что же вас удивляет, Ваша Храбрость?

Лидер Флота был возбужден до предела. Наполовину от радости — ведь мало того, что безумный план удался, и матки были заправлены антиматерией на годы пути, так еще и Флора, которую считали погибшей, присоединилась к Рою. В то же время он недоумевал, и жгучее любопытство не давало ему покоя.

— Почему они высадились, хотя вы запретили им?.. Почему они не вернулись за нами, хотя могли?.. Почему не стали обороняться, когда мы их нагнали — ведь они знают, что теперь их ждет участь Сефиры?..

— Это не все вопросы. Вы не задали главного. — Мистик слегка подмигнул Лидеру.

— Да, и главный вопрос: почему они деградировали до уровня… приматов?

Лидер Флота выплюнул это слово с явным отвращением.

Первый Мистик Роя не имел обыкновения кому-либо пояснять смысл своих поступков. Злые языки (коих было немного) утверждали, что его таинственность чем-то сродни артистизму — всего лишь способ поднять авторитет. Сам же Хранитель Святыни говорил с легким оттенком ехидцы: «Объяснять — значит унижать собеседника. Не переоценивайте свою глупость.» Мало кто и дальше просил объяснений после этого.

Однако для своего ближайшего друга (конечно, ближайшего настолько, насколько могут быть дружны двое, от которых зависят судьбы миллионов) Первый Мистик сделал исключение из правила.

— Что ж, Людвиг, начнем с первого вопроса. Он самый простой. Они высадились именно потому, что я запретил им. Точнее потому, что я так боялся допустить Посещение Раллии. Марку… то есть Лидеру Стратегии было жутко любопытно, чего так боится Первый Мистик. Любопытство всегда было сильней осторожности.

— Ну да, это понятно более-менее…

— Второй вопрос. Почему не вернулись? Потому что когда они высадились, им там понравилось. Им настолько понравилось, что они влюбились в эту планету. Даже в голове у них не укладывалось, что такую красоту можно испортить Посещением, перерыть в поисках минералов, высушить дотла, выкачав воду из океанов… Я полагаю, мысль остаться здесь родилась у них сразу, как только они ступили на поверхность Раллии. Потому они и не вернулись за нами — они боялись, что я нареку их еретиками, как поступил когда-то Великий Мистик Эллио.

Людвиг в негодовании наморщил уши.

— Какая мерзость — бросить весь Рой на гибель ради какой-то жалкой планетки!..

— Не то чтобы на гибель… Когда мы отправляли Флору в полет, мы совещались в состоянии аффекта. Чуть ли не на грани паники. Как только Марк предложил решение проблемы, Совет ухватился за него, даже не задумавшись, есть ли иные пути. Слишком уж все хотели поскорей почувствовать себя в безопасности. Скажи мне, скоро ли Его Мудрости пришла идея спровоцировать коллапс ядра?

— Через три месяца после отправки Флоры. Правда, ему понадобились еще годы наблюдений, чтобы проверить гипотезу и рассчитать необходимую массу.

— Я оказался глупее его, и додумался до этого на пятом месяце уединения. А Марк вовсе не глуп. Я полагаю, к тому моменту как Флора прибыла на Раллию, он уже знал, что мы сможем добыть энергию и спастись сами. А еще Марк знал, что мы ни за что не полетим на Раллию, поскольку я боюсь этой системы, как огня. Вот потому они остались без малейших угрызений совести и без малейшей опаски.

Лидер Флота усмехнулся, и по мере того, как он понимал всю ситуацию, улыбка делалась все шире.

— Ты непревзойденный Мистик! Другого такого Рою никогда не видать! Ты знал способ спасения почти все годы своего уединения — но ждал, пока мы поймем, что Флора погибла, и что ты был прав. Первый урок. Ты не хотел отправлять Флору на Раллию, но коль уж пришлось — ты привел сюда и остальной Рой, чтобы показать, какая судьба постигла еретиков. Второй урок. Сам ты видел все наперед, но добился того, чтобы глаза открылись и у нас!

— Благословенен Путь, — Первый Мистик скромно пожал плечами.

— Свята его Цель! — Эхом отозвался Людвиг, но тут же добавил. — Э, нет-нет, так не пойдет! А третий вопрос? Почему они деградировали? Что сделала с ними эта проклятая планета?

— Пошли со мной, я покажу.

— Как?! Ты хочешь высадиться на Раллию-Б?!

— Я не боюсь этой планеты. Уже не боюсь. А к тому же, хочу взглянуть на еретиков, прежде чем… прежде чем на них уже никто не сможет взглянуть.

* * *

Личный катер Первого Мистика стоял средь дурманящего цветочного поля. Двое отошли от него ровно настолько, чтобы ощутить окружающую идиллию, и в то же время чтобы за минуту можно было добежать обратно. Они все-таки немного опасались находиться в раю.

А над головой голубело бескрайнее небо, а слева от речушки веяло чудесной прохладой, а справа шелестела роща, а под ногами пестрели дивной красоты цветы — и пахли, и пьянили. Солнце немилосердно пекло сквозь черную мантию Мистика, во рту сохло, кожа чувствовала сквозь одежду свежесть настоящего ветра, и странно зудела. Телу хотелось сбросить с себя лишние тряпки, ощутить траву под босыми ногами, ласку ветерка на коже, хотелось нырнуть в реку и проплыть метров сто… Потом выйти на берег и бежать, бежать через это поле куда глаза глядят, вдыхая полной грудью аромат.

— Ты прав, это заколдованное место! Что здесь действует — излучение звезды?.. Состав атмосферы?.. Или этот треклятый запах цветов?

— Все вместе. В атмосфере кислорода вдвое больше нормы — это вызывает чувство пьянящего возбуждения. Цветы обладают выраженным наркотическим действием, сочетание температуры и влажности усиливают эффект. Но все это — не главное. 2700 лет назад, описывая Раллию-Б, Первый Мистик Хориус писал, что планета населена разумными растениями, которые обладают совокупным интеллектом. Я склонен предположить даже больше — вся биосфера этой планеты целиком обладает интеллектом. Это разумная планета, и она защищается от нас.

— Она маскируется под нечто настолько прекрасное, что у нас не поднимется рука уничтожить это?

— Именно. Ты же видишь — здесь подобрано в точности все то, чего не хватает на борту маток. Попадая сюда, ты теряешь рассудок от счастливой неожиданности и пьяной эйфории: все равно что, идя месяцами сквозь пустыню, вдруг найти бьющий фонтан. А затем эйфория сменяется сытым удовлетворением, спокойствием сладкого сна. Ведь здесь нет ни одной опасности, ни одной проблемы — планета опекает тебя, словно ребенка в колыбели, и мозг постепенно отучается думать хоть о чем-то. Ты превращаешься в животное.

Двое симпатичных детишек, абсолютно голых и загорелых как щепки, пробежали мимо них, затем остановились и с интересом уставились на пришельцев.

— Марта, где же ты? Джейк?.. Вернитесь немедленно!..

Вслед за детьми к ним приближались двое взрослых. Они держались за руки, словно влюбленные подростки. В голом заросшем мужчине пришельцы с удивлением узнали бывшего Лидера Стратегии Роя. Людвиг направил на него лучемет.

— Марк, как ты мог?.. Ты бросил нас на смерть! Будь ты проклят!

Марк вряд ли вспомнил сразу, как действует лучемет, и кто стоит перед ним, но тень тревоги мелькнула в его глазах. Он закрыл собой Лили и пошел вперед, на ствол.

— Дети, быстро сюда! — Истошно вскрикнула Лили. Она уж точно не знала, что происходит, но чувствовала опасноть на уровне инстинктов.

— Еретики… Сефира… — Язык Марка с трудом выдавливал забытые слова. — Я боялся, что ты догонишь нас, Хранитель Святыни… А ведь здесь так хорошо! В Рое мы никогда не были так счастливы.

— Ты отвратителен! — Выплюнул Людвиг. — Обезьяна!

— Завидуешь, да?.. Вы все завидуете? Так завидуете, что готовы стереть нас в порошок!..

— Оставь, Людвиг. — Мистик опустил к земле ствол в руках друга. — А ты, Марк… знай, я не завидую вам. Я не смогу ползать по земле, даже если эта земля устелена пухом. И я не могу высадить Рой на этой планете — потому что она уже занята. Она разумна, эта планета. Жаль, что ты этого не понял.

— Знаешь, мне нет до этого дела. Какая разница, почему ты счастлив, если ты счастлив?..

— Скажи, ты хоть раз пожалел о том, что ослушался меня и высадился?

— Ни разу. Честно.

— Что ж, значит у тебя свой Путь… А у меня свой. Прощай, Марк. Прощайте, миледи.

На полпути к катеру Первый Мистик крикнул:

— Уйдите подальше от своего шатла! Как можно подальше!..

Катер с ревом пробивал атмосферу, воздух кипел и пенился над затемненным колпаком. Перекрывая шум, Лидер Флота прокричал:

— Я понимаю, это не наша планета… Я понимаю, Марк сволочь… Но может быть необязательно?.. Нам хватит антиматерии еще на многие годы Пути!..

Первый Мистик включил видеоком и вызвал нового Прелата Флоры:

— Мы обнаружили шатл еретиков! Еретики прячутся в нем. Во имя Пути, сожгите этот шатл!

— Благословенен Путь! — Кивнул Прелат.

— Свята его Цель.

2. Естественный отбор

4271 год Пути

Корабли противника представляли собой небольшие сгустки разреженной массы, похожей на туман. Их было примерно 2 сотни, они выстроились плоским фронтом и поплыли к авангарду Роя, игнорируя шквальный встречный огонь.

— Ваша Мудрость, все данные в вашем распоряжении уже 6 минут, — скрывая тревогу за раздражением, спросил Лидер Флота. — Мне нужны выводы!

— Прекратите огонь, Ваша Храбрость, — посоветовал Лидер Науки. — Тепловые и гравитационные удары не причиняют противнику вреда.

— Я вижу это сам! — Отрезал Его Храбрость. — Но чем прикажете уничтожать их?!

Лидер Науки покрутился в своем электростатическом поле-коконе, поочередно переглядывая данные десятка сканнеров. Они по-прежнему не сообщали ничего утешительного. Его Мудрость лихорадочно думал, и самые громкие из мыслей просачивались в телепатор:

— Структура сгустков напоминает кристаллическую решетку, но плотность сравнима с плотностью газов… Силы скрепления превышают силу Ван дер Ваальса на 5 порядков — значит, имеют немолекулярную природу. Сгустки положительно заряжены. Электростатика должна была бы разорвать их, но что же удерживает их цельными?..

— Ваша Мудрость, через минуту противник войдет в соприкосновение с авангардом! Мне нужно решение.

— Дайте термоядерный взрыв позади них.

Лидер Флота послушно отдал приказ. Маленькое солнце вспыхнуло позади вражеского строя. В его слепящем свете корабли-сгустки на мгновение стали невидимы, но спустя секунду снова проявились на экранах грави-сканеров. Целые и невредимые. Впрочем, позитивного результата Его Мудрость и не ждал. Взрыв нужен был только чтобы замерить спектр поглощения сгустков. Теперь Лидер Науки в недоумении взирал на экран спектрографа: спектр поглощения отсутствовал! Весь диапазон излучений взрыва прошел сквозь вражеские корабли, ничуть не ослабившись об их вещество.

— Но это невозможно!.. Любое вещество имеет спектр поглощения! Неужели они нематериальны?..

Один из «нематериальных» сгустков вдруг разделился надвое, как амеба. Крупная задняя его часть замедлила движение, а передняя стремительно унеслась навстречу рою. Столкнувшись с ведущим Шершнем, сгусток пронизал его насквозь и как ни в чем не бывало продолжил свой путь. Тем временем вполне материальный до этого момента Шершень вздрогнул, потерял очертания и форму, начал расплываться. Через секунду сквозь него можно было видеть голубоватый диск планеты Даяны, а через две от него осталось только бесформенное однородное облако.

— Лидеры Шершней, немедленно рассредоточиться, маневрировать! Всеми силами избегать столкновений со сгустками! — Заорал в телепатический эфир Лидер Флота, хотя после увиденного было ясно, что подчиненные будут действовать именно так и без приказа.

— Корабли противника нематериальны и весьма опасны, Ваша Храбрость. — Сдавленно подумал Лидер Науки. — Нам следует отступить до выяснения их природы.

— Вы соображаете, что думаете? Отступая, мы потеряем половину флота!

— Не нужно отступать. Есть способ уничтожить их.

Оба Лидера и все офицеры в электростатических коконах командного центра разом повернулись на звук слов, поскольку сказаны они были голосом, а не телепатеммой. Хранитель Святыни Роя, чей сан не позволял ему пользоваться телепатором, появился на мостике неслышно для Лидеров, увлеченных своими мониторами.

— Слушаем, Ваша Светлость!

Хранитель Святыни заговорил неторопливо, размеренно, начисто игнорируя бешеный темп космического боя, и это придавало его словам особый вес:

— Корабли врага — это кварковые демоны. Великий Мистик Эллио предсказывал существование такой формы материи. Эти сгустки состоят из кварков, а не из частиц. Потому они не поглощают электромагнитную энергию и разрушают мезонные связи, проходя сквозь наши корабли.

— Этого не может быть! — Выпалил Лидер Науки, от волнения забывшись. — Межкварковые взаимодействия чудовищно сильны, они сжали бы сгусток в точку!

— Если пожелаете, поспорите с моими словами после, Ваша Мудрость. Сейчас время дорого, и вам придется принять их на веру.

— Простите, Ваша Светлость, но…

Лидер Флота резко перебил его:

— Значит, сильная гравитация изнутри дестабилизирует сгусток, верно?

Хранитель Святыни молча наклонил голову.

— Подготовить генератор микродыр! Огонь по ближайшему сгустку!

Легко и непринужденно развеяв на частицы большую часть авангарда, корабли противника принялись за основные силы Роя. Один из них двигался прямо навстречу флагману и начал делиться, готовясь к выстрелу. Флагман выплюнул в него микроскопическую черную дыру — невидимую пылинку весом в миллион тонн. На гравиметрах было видно, как вещество корабля-сгустка мгновенно сжалось вокруг пылинки и унеслось вместе с нею вниз, к планете. Вероятно, упав на поверхность планеты и проткнув ее до самого ядра, микродыра вызвала сильнейшее землетрясение, что, впрочем, было сущей мелочью в сравнении с тем, что ждало многострадальную Даяну в ближайшие тысячу часов.

Спустя 10 минут все было кончено. Войско кварковых демонов кануло в небытие, прихватив с собой полмиллиарда тонн вещества, истраченного на создание черных дыр. Однако теперь с потерями вещества можно было не считаться: там, внизу была беззащитная, богатая водой и минералами планета. Рой получил свою новую жертву.

15 гигантских кораблей-Маток приблизились к Даяне на сто тысяч километров (не ближе — чтобы гравитация сверхтяжелых суден не исказила орбиту планеты). 2 тысячи Шершней окружили Даяну на низких орбитах, зорко отслеживая любые попытки сопротивления аборигенов. 10 тысяч Пчел поочередно приземлялись на планету, загружались водой, полезными ископаемыми, сжиженными газами и отбывали, унося в бездонные склады Маток свой груз.

Через 15 местных суток Матки были полностью снаряжены и заправлены. Очередное Посещение окончилось. Рой был готов продолжить свой бесконечный путь сквозь Галактику.

За эти 15 суток Даяна превратилась в выжатый лимон. Она утратила миллиарды тонн массы и покрылась гигантскими кратерами. Уровень океанов осел на несколько метров, из-под воды появились миллионы километров суши. Несколько горных массивов оказались дестабилизированы и за считанные часы разрушились в прах. Атмосфера наполнилась густыми облаками пыли, выброшенной робошахтерами.

Аборигены не пытались сопротивляться. После гибели их флота они осознали поражение. Пчелы обнаружили на поверхности Даяны многочисленные следы деятельности аборигенов: индустриальные и сельскохозяйственные районы, центры репродукции воды и очистки атмосферы, станции выработки энергии, и даже ряд установок неизвестного назначения. Однако вся эта техника была покинута хозяевами — после поражения в космической схватке аборигены ушли из своих жилищ. Сейсмическое сканирование коры Даяны обнаружило наличие в ней на глубине нескольких километров крупных полостей, вполне возможно искусственного происхождения…

Приняв двухсотчасовое наказание уединением, Лидер Науки попросил аудиенцию Хранителя Святыни Роя. Спустя час нетвердыми шагами он вошел в Святилище.

Сама атмосфера этого места навевала благоговейный страх. И пол, и потолок гигантского зала открывали взгляду бездонную глубь космоса. Стены состояли из ячеек-сот. В ячейки вставлялись плитки вещества с различных планет, на которых были изображены картины, посвященные очередному Посещению. Таких плиток были тысячи, и с расстояния стены казались исписанными бисерным орнаментом.

В Святилище запрещалось пользоваться телепаторами — можно было говорить только голосом. В Святилище электростатическое поле, создающее притяжение, было гораздо сильнее, чем во всех коридорах корабля, и немилосердно прижимало к полу ноги роян, оплетенные зарядными нитями. Каждый шаг, как и каждое слово давалось здесь с трудом. Святилище противилось суетности разговоров и движений. Святилище хранило покой Святыни — погруженной в азот металлической сферы с отчеканенными на ней знаками: «Вега-12».

Хранитель Святыни стоял у прозрачной капсулы в середине зала, боком к ней (но ни в коем случае не спиной!) Он был окутан до пят в плащ из матовой черной фольги, голову венчала черная диадема. На фоне черноты одежды и сумрака Святилища бледное лицо Мистика казалось лицом призрака.

Лидер Науки опустился на колено перед Святыней и произнес:

— Благословенен Путь!

Хранитель Святыни поклонился и эхом ответил:

— Свята его цель!

Лидер Науки встал перед Хранителем, низко склонив голову.

— Ваша Светлость, я принял наказание уединением и осознал свою ошибку. Я был непочтительно невежлив с вами, и смиренно прошу даровать мне прощение.

— Невежливость — только одно из человеческих качеств, и не в нем состоит ваша ошибка. Что еще открылось вам в уединении?

— Я понял природу кварковых демонов. Я был неправ, отрицая возможность их существования. В случае, если начальными условиями создан крупный сгусток кварков одинакового заряда с достаточно большими расстояниями между ними, то число кварков в сгустке значительно превысит валентность сил кваркового взаимодействия. Поэтому суммарная сила сжатия сгустка будет незначительна и скомпенсирована силами электростатического отталкивания. Такой сгусток будет невосприимчив и к электромагнитному излучению — поскольку отдельный кварк не поглощает фотоны, и к внешнему гравитационному воздействию — поскольку сгусток имеет равномерную плотность и малую массу. В то же время, проходя сквозь атомарное вещество, такой сгусток будет нарушать мезонные взаимодействия и распылять вещество на элементарные частицы. Вы были правы, Ваша Светлость.

Хранитель Святыни наклонил голову в знак одобрения.

— Я рад, что вам открылась истина. Однако вы вняли ей слишком поздно, из-за вашего промедления Рой потерял две сотни Шершней.

— Я осознаю свою вину, Ваша Светлость. Если Совет Лидеров сочтет нужным заменить меня, я немедля приму отставку.

— Не думаю, что это будет мудрым решением Совета. Ведь вы уже получили урок, а тот, кем Совет может заменить вас, еще должен будет получить его в будущем.

Лидер Науки несколько озадаченно взглянул в глаза Мистика:

— Вы полагаете, Ваша Светлость, что нам еще предстоит столкнуться с кварковыми демонами?

Хранитель чуть заметно улыбнулся.

— Я имел в виду другой урок. Больше верьте тому, что вы видите, и меньше — тому, что вы знаете. Наши знания слишком малы, чтобы слепо опираться на них… Ваша Мудрость.

Мистик добавил титул после короткой паузы, словно взвесив его.

Спустя полчаса после Лидера Науки аудиенции Хранителя попросил еще один роянин. Лидер Флота терпеть не мог стоять на месте, он предпочитал двигаться почти всегда, кроме времени сна и космических боев, когда положение обязывало его находиться в электростатическом коконе командующего. Создавалось впечатление, что Его Храбрость вел непрерывное сражение с главной напастью роян — атрофированными мышцами. Отнесясь с уважением к этой привычке Лидера Флота, Мистик встретил его на одной из площадей, и они вместе направились вдоль меридиана Матки-1 по одной из тихих улиц. Под ногами декоративная травка пробивалась сквозь декоративный гравий, по левую руку журчащий ручеек пробирался среди декоративных валунов, по правую — декоративные экраны во всю стену открывали вид на диск Даяны.

— Ваша Светлость, — начал Лидер Флота, указывая рукой в правый экран, — я пришел поговорить о судьбе этой планеты.

— Судьба ее ясна. Разве нет, Ваша Храбрость?

— Совет Лидеров обсуждает принятие дополнительных мер в случае Даяны. Ход космического сражения с даянским флотом взволновал многих: противник противопоставил нам грозное оружие и нанес значительные потери. Мы выиграли сражение только благодаря численному превосходству и вашей прозорливости, Ваша Светлость.

— Противник был готов встретить нас, Ваша Храбрость. И тем не менее мы победили. Посещение идет согласно плану. Двенадцать из пятнадцати Маток уже снаряжены водой и минералами. Какие же еще меры хочет принять Совет?

— Совет обсуждает предложение уничтожить население Даяны. Я лично, а также Лидер Стратегии, Лидер Строительства, и даже Лидер Правосудия — мы ратуем за стерилизацию планеты. Однако остальные Лидеры хотят знать мнение церкви об этом, и не поддержат нас, пока не получат вашего одобрения.

Лидер Флота многозначительно взглянул на Мистика, но тот промолчал.

— Лично я не вижу никаких трудностей, Ваша Светлость. Аборигены укрылись в гигантских подземных бункерах, однако прицельный обстрел поверхности микродырами позволит уничтожить эти убежища. Правда, на обстрел уйдет порядка миллиарда тонн вещества, но мы легко и быстро получим его, если разрушим естественный спутник Даяны. За 20 часов население планеты будет уничтожено, с минимальными потерями ценных веществ.

Хранитель Святыни замедлил шаг и задумчиво покачал головой.

— И какую же цель вы видите в геноциде даянитов?

— Видите ли, Ваша Светлость, Лидер Стратегии сверился с картами Пути и обнаружил, что за 4 тысячи лет полетов Рой посещает Даяну уже в третий раз. Мы просмотрели записи в архивах. Первое Посещение Даяны состоялось 2800 лет назад. Тогда Рой застал на ней примитивную земледельческую цивилизацию без индустрии и энергетических технологий. Пчелы загрузились на ней без боя. Аборигены в страхе разбегались от одного вида наших шатлов, а большинство их селений было разрушено атмосферными явлениями, вызванными прилетом Пчел.

Лидер Флота сделал многозначительную паузу.

— 900 лет назад Рой вновь прибыл за ресурсами на Даяну. Тогдашние Лидеры ожидали, что, получив столь серьезный урон за два тысячелетия до того, даянская цивилизация либо вообще прекратила существование, либо находится на первобытном уровне. Все были очень удивлены, встретив на планете вооруженное сопротивление. Пусть бесполезное и неэффективное, но весьма ожесточенное! Как оказалось, за прошедшее с предыдущего Посещения время даяниты не только не деградировали, а напротив, освоили выработку энергии, строительство энергетических агрегатов и массовое производство машин. У них все еще не было космического флота, но нас встретили ядерными ракетами и акустическими дезинтеграторами!

Вместо ожидаемого от него удивления, Хранитель Святыни спокойно кивнул.

— Я знаю об этом, Ваша Храбрость. Я читал о Даяне в сочинениях Великого Мистика Фаррона, датированных 32-м столетием Пути.

— Тогда я призываю вас сопоставить факты, Ваша Светлость! — Лидер Флота остановился и горячо заговорил, усиливая слова жестикуляцией. — Ни одна из 23-х разумных рас, которые мы встретили и изучили на протяжении Пути, не развивалась с такой чудовищной скоростью! За 18 веков они поднялись от первобытно-земледельческого строя до позднего индустриального периода, а за последующие 9 веков научились реконструировать окружающую среду, изучили наносистемы и кварковые технологии! Уже сейчас они владеют технологиями, неизвестными нам: Пчелы-разведчики не смогли распознать назначения некоторых из даянских строений. Представьте, каким страшным противником могут стать даяниты еще за одно тысячелетие! Конечно, наша новая встреча с даянитами маловероятна, но если она состоится — памятуя о нашей вражде, они могут уничтожить Рой!

Хранитель Святыни глубоко вздохнул. Закрыл глаза, медленно повел треугольными кончиками ушей, чувствительными к гравитации, внимая монументальной картине притяжения Галактики. У роян его склада ума этот жест говорил о глубоких раздумиях и медитативном созерцании. Лидер Флота не смел прервать медитацию Мистика. Спустя пять минут Хранитель сам нарушил тишину.

— Как вы понимаете Легенду об Указующем, который направил нас в Путь?

Услышав подобные слова от кого-либо другого, Его Храбрость счел бы их открытым оскорблением. Однако в данном случае он понял, что с высоты мистических познаний главы роянской религии его собственные познания Легенды действительно кажутся совершенно мизерными. Крайне нехотя Лидер Флота огласил их:

— Указующий суть всезнающий и всемогущий дух Галактики, который направляет ее развитие. Наблюдая за одной высокоразвитой, но крайне агрессивной цивилизацией, обитающей на двенадцатой планете звезды Вега, Указующий пришел к выводу, что существование этой цивилизации несет в Галактику больше зла, нежели добра. Он счел нужным указать расе вегиан иной путь развития. Дух Галактики сделал так, что звезда Вега начала обращаться в сверхновую, и вегиане были вынуждены спешно покинуть родную планету. Звезда взорвалась и испепелила планету Вега-12, как и все остальные планеты системы. Единственный обломок вещества планеты, который удалось найти в пространстве — это наша Святыня, металлическая сфера, на которой древние Лидеры распорядились нанести имя погибшей родной планеты. Успевшие покинуть систему вегиане собрались в единый флот и отправились в космическое странствие. Так возник Рой.

— Хорошо, Ваша Храбрость. Но какой мистический смысл вкладывает религия в гибель нашей родной планеты, и весь последующий Путь Роя?

— Древние мистики пришли к выводу, что расе вегиан предначертано проделать длинный и долгий Путь сквозь Галактику, в конце которого вегиане обретут новую родину — планету, полностью подходящую их физиологии. Но обретем мы ее только тогда, когда добро, творимое нами на протяжении Пути, уравновесит зло, содеянное до гибели Веги-12.

— И в чем же, по вашему мнению, состоит так называемое «добро», которое мы творим на протяжении Пути?

— В познании, Ваша Светлость. Посещая другие миры, сталкиваясь с чужими расами мы познаем истины. Когда мы познаем их достаточно, чтобы начать наше развитие заново, с позиций гуманизма и гармонии с Галактикой — только тогда мы достигнем Цели, новой родины!

Лидер Флота с благоговейным вдохновением выпалил эти строки, заученные на уроках мистики еще в раннем детстве, и только потом, заметив улыбку на лице Хранителя, сам осознал всю абсурдность сказанного.

— То есть по-вашему получается, что Указующий направил нас на новый Путь потому, что мы были слишком злобны и агрессивны. Он хотел научить нас, по вашим словам, гуманизму и гармонии. Но в то же время, проделывая Путь, мы вот уже четыре тысячелетия летаем от системы к системе, опустошаем богатые планеты, крадем чужие ресурсы, уничтожаем встречающие нас инопланетные войска. Вы считаете это логичным, Ваша Храбрость?

Лидер Флота стушевался и потупил взгляд.

— В этом состоит загадка деяний Указующего… парадокс…

Хранитель Святыни с досадой покачал головой.

— К сожалению, в наших школах детей заставляют зубрить постулаты религии, но никто не заботится, чтобы дети понимали хоть что-то… Только избранным, профессиональным мистикам доступна мудрость религии Пути, а ведь она могла бы быть доступна всем…

Он задумался на время, глядя сквозь пластик экрана на величественное спокойствие звездной системы.

— Вы знаете, что такое естественный отбор? Основной механизм эволюции неразумной жизни на большинстве планет. Виды, неприспособленные к окружающей среде, вымирают, а их ареалы занимают виды, приспособленные лучше. Больные и слабые особи погибают, уничтожаются особями-хищниками, зато сильные особи выживают и дают потомство. Можно ли оценить, какой вид живых существ лучше, а какой — хуже? Да. Критерий только один: лучший вид тот, который способен выжить. Так развивается неразумная жизнь. Но рано или поздно на большинстве биологически живых планет возникает вид разумных существ, способных к сознательной деятельности. Разум дает таким существам неоспоримое преимущество над другими видами, и рано или поздно разумный вид становится неуязвимым для природного отбора. Он изобретает оружие — чтобы бороться с другими животными, вакцины — чтобы противостоять болезням, убежища — чтобы спасаться от плохих погодных условий. Эволюция останавливается: ведь теперь разумному виду ничего не угрожает, благодаря медицине и гуманизму выживают и больные особи, и слабые, и уродливые… Хорошо ли это?

— Вероятно, плохо, Ваша Светлость. Это ведет к ослабеванию вида в целом.

— Вот именно. Как ни парадоксально это звучит, но в самом развитии есть причина слабости. На протяжении Пути мы изучили 23 разумных расы, и всем им присуща одна и та же тенденция: их разум позволяет им побеждать окружающую среду и избегать опасностей, но в то же время они отвыкают бороться за жизнь. Если происходит нечто, не предвиденное разумом — это нечто почти неминуемо несет гибель!

— Но позвольте, Ваша Светлость! Ведь с нашим видом, с вегианами, тоже произошло нечто непредвиденное — наша звезда взорвалась. И тем не менее, мы выжили!

— В том-то и дело! Мы были агрессивным видом, мы привыкли драться со всеми, и даже с себе подобными, и это подстегивало развитие нашей техники и нашей смекалки. Когда пришло время катастрофы — мы сумели быстро найти путь к спасению, потому что мы привыкли постоянно искать пути к спасению. Войны сделали нас сильными.

Только теперь Лидер Флота начал понимать, куда клонит Хранитель. Он бросил взгляд на дымчатую Даяну, а затем удивленно воззрился на Мистика:

— Вы хотите сказать, что даяниты развиваются так быстро потому, что мы нападаем на них?

— Разве это так удивительно? Вы же сами сказали, Ваша Храбрость: из 23-х рас, знакомых нам, ни одна не развивается так быстро. Так вот, ни на одну другую расу мы и не нападали целых 3 раза! Посудите сами: в первое Посещение мы опустошили Даяну и наполовину разрушили ее биосферу. Наверняка немногие из первобытных даянитов пережили это, но те, кто пережил, были сильнейшими и умнейшими из их вида. Чтобы перебороть все трудности, им пришлось быстро учиться и использовать все возможные средства. Их развитие получило мощный толчок. Спустя 1800 лет мы снова напали на Даяну и уже встретили отпор. Но мы сломили его и снова опустошили планету. Даянитам снова пришлось бороться за жизнь, но теперь им на помощь пришла их наука и техника, и они справились с кризисом гораздо быстрее, а попутно научились менять состав атмосферы и управлять погодными явлениями. Но что самое главное — они видели наши войска и наши суда. У нас даяниты позаимствовали идею космических полетов и стали развивать ее. Они поняли и то, что раз мы дважды посещали Даяну, то это может случиться и в третий раз — и они стали готовиться. Они разработали свои боевые корабли, свое грозное оружие, и даже систему убежищ на случай поражения! С каждым нашим прилетом они становятся сильнее и умнее. Благодаря нам за 3 тысячелетия они прошли такой путь, какой многие расы не проходят и за десять тысяч лет.

Лидер Флота задумчиво потер переносицу, рассеяно всплыл в электростатическом поле, заменяющем роянам гравитацию, однако вовремя одумался и вернулся на пол.

— Значит, то добро, которое мы творим, заключается как раз в наших Посещениях? В том, что мы нападаем на разумные расы и заставляем их бороться с нами?

— Да, Ваша Храбрость. Мы — естественный отбор разумных рас. Мы убиваем многих, но тех, кто спасся, учим сражаться с врагами и противостоять бедам. Однако заметьте, Ваша Храбрость, ни одну расу мы не уничтожаем намеренно и полностью. Мы не ставим такой цели — природе чуждо бесполезное уничтожение. И не сделаем этого с даянитами. Они уже трижды доказали свою способность бороться и выживать — так какое же мы право имеем уничтожить столь отважный, сильный и находчивый разум?

Лидер взглянул на Хранителя с уважением, но и с долей сомнения:

— Вы правы, Ваша Светлость, но… Хоть это и маловероятно, но что если мы вновь встретимся с даянитами? Они станут серьезной опасностью для нас!

Первый Мистик улыбнулся:

— А разве для нас не существует отбора? Придется и нам кое-чему научиться!

3. Бог в машине

4274 год Пути

Кочевники не изменили своей тактике.

15 чудовищных звездолетов вышли из прыжка вне эклиптики. Искусно используя остаточную скорость, пошли по касательной к орбите планеты, погасили инерцию и легли в дрейф в полумиллионе километров от Морфии. И тут же гигантское облако металла сорвалось с их поверхностей, вспухло, обрело форму остроносого конуса и рванулось к планете.

28000 боевых кораблей — если бы морфиты имели воображение, они могли бы назвать это число невообразимым. Но морфиты были лишены фантазии, как и страха, как и способности паниковать. Удивление — вот все, что они испытали в этот момент: смертоносный флот кочевников не ждали здесь.

Да, система Морфии была ближайшей к Си-Сионе — предыдущему месту вторжения кочевников. Однако дальше всего лишь на 4 дня полета находилась система Хаар-Лиса — белый гигант возрастом 8 миллиардов лет и 12 богатых минералами планет. Не было сомнений, что она окажется более привлекательной для кочевников, чем крошечная урановая Морфия — одинокая планета красного карлика. Кочевники должны были пойти к Хаар-Лисе. Должны были…

Флот обороны, постоянно дрейфующий вокруг планеты, в считанные минуты сгруппировался и собрался в кулак. 1200 Единиц — серьезная сила в бою против извечных врагов-соседей… и жалкая обреченная стайка против орды кочевников.

Планетой придется пожертвовать — это было ясно с первых минут. Бросив ее беззащитной, Единицы сгруппировались оборонным порядком вокруг крупного астероида. В недрах его хранилось нечто несравнимо более ценное и важное, чем Морфия — родная планета расы морфитов.

Кочевники не стремились к планете. Это тоже было частью их тактики — в первую очередь истреблять космические силы, а затем, не оставляя ни одного вражеского корабля за спиной, приступать к грабежу. Облако боевых судов, сверкающее сталью в алых лучах звезды, приближалось к астероиду.

Ни единого выстрела пока не было. Противники уже дважды встречались в космосе и знали способности друг друга. Бить с большой дистанции по маневренным и хорошо защищенным полями Единицам было бы напрасной тратой энергии. Шершни — крейсера кочевников — быстро приближались к астероиду и окружавшей его эскадре обороны.

В распоряжении Шершней — огромное разнообразие оружия. Их лазеры бьют с потрясающей мощностью с десятков тысяч километров; антиматериальные торпеды мгновенно сжигают корабль, задев любую часть его корпуса; ионные проекторы накрывают широким лучом легкие суда и превращают их в комки плавленого металла. Но против прочных и подвижных Единиц оптимальное оружие — скорострельные плазмопушки, дистанция огня — 1100–1300 километров.

Это знание дорого стоило морфитам, но теперь они владели им. Когда Шершни приблизились на 2000 километров, Коорд флота обороны излучил приказ. Усиленный полем его Единицы, приказ в мгновенье достиг бойцов — и флот изменил форму. Он сжался вокруг астероида, превратился в плотную сферу, а затем…

Лидер Флота Роя в ведущем Шершне и Лидер Науки в обсерватории Флоры обменялись телепатеммами, в которых изумление смешалось с острой тревогой. На их глазах весь флот врага превратился в один единый корабль, похожий на гигантский шар. Шар выдохнул из своих недр облако плазмы, плотно окутавшее его. Затем радиометры зашкалило от страшной вспышки жесткого излучения: корабль-шар осветился тысячей термоядерных взрывов и… загорелся. На мониторах сияла крошечная белая звезда. Вражеский флот и астероид, так ревностно защищаемый им, были теперь внутри нее.

— Залп! — Краткой мыслью бросил приказ Лидер флота.

Десятки тысяч сияющих плазменных комет врезались в поверхность корабля-звезды. Никакого видимого эффекта: сильнейшее вихревое поле, окружающее звезду, распылило кометы на ионы.

— Лазеры!

Бесполезно — сквозь цельный шар огня попасть вслепую в отдельную Единицу было практически невозможно.

— Торпеды! Ядерные, антиматерия!

Послушные крейсера выплюнули в пространство новый вид смерти. Огненный шар легко поглотил град торпед. Тысяча двадцатимегатонных взрывов слабыми искорками сверкнула в его толще. Плазма, окружающая вражеский флот, стала лишь чуть-чуть ярче — и все, никакого иного эффекта.

— Ваша Мудрость?.. — Мысль-вопрос.

— Их защита — сверхгорячая плазма, удерживаемая вихревым полем. — Констатировал очевидное ученый. Быстро добавил: — Нужно создать более сильное поле, чтобы нарушить структуру сферы. Тогда торпеды смогут влететь внутрь.

— Орудия маток. Флору и Ампалу — вперед!

Прежде, чем два сверхтяжелых корабля двинулись к фронту, враг открыл огонь. Поле корабля-звезды моментально изменилось — из него выделился направляющий луч, который подхватил клочок плазмы с поверхности шара и бросил в один из Шершней. Экраны не выдержали — Шершень расцвел белым цветком огня.

— Рассеяться! Маневрировать!

Еще 2 протуберанца возникли из тела звезды, затем — десяток, затем — сотня. Град плазменных сгустков посыпался на флот Роя. Неизвестно, какими приборами морфиты могли смотреть сквозь свою плазменную защиту — однако приборы эти были убийственно точны. Спустя минуту сотня Шершней пылала, остальные спешно уходили из-под огня.

— Эта «звезда» бьет дальше, чем отдельные Единицы! Это не просто боевой порядок — Единицы интегрировались в цельную структуру!

С колкой неприязнью Лидер Флота ощутил в мыслях Его Мудрости восхищение противником.

— Их все равно ждет смерть. — Холодно отметил военный. — Флора и Ампала — полный ход!

Управление матками и ввод их в бой, вообще говоря, несколько превышало его полномочия. Однако командоры обоих кораблей исполнили приказ — отлично понимая, что это единственный шанс на легкую и быструю победу.

Флора и Ампала, 2 наиболее совершенные из маток, с укрытыми в корпусах многокилометровыми стволами орудий, пошли на врага сквозь облако разлетающихся Шершней.

Реакция последовала незамедлительно. Морфиты не имели ни силы, ни опыта роян — но были все же искусными и хладнокровными бойцами. Огненый шар, окружавший их флот, вытянулся в веретено. Изменившаяся структура поля растянула плазму на сотню километров, казалось, что плазменный отросток тянется к Ампале, стремясь достать ее.

Затем с отростка сорвался протуберанец. Огненый шар полетел к матке, достаточно медленно, но не настолько, чтобы огромный корабль смог увернуться от него.

— Проклятье… — Выдохнул Лидер Флота, внутренне напрягшись до боли.

Комок огня врезался в Ампалу. Сотня метров ее поверхности вспыхнула и смялась, провалилась внутрь корабля. В следующее мгновенье автоматика отстреляла пораженные секции. Тяжелые панели брони сдвинулись, закрывая огромную пробоину в носу. Ампала вновь восстановила форму — но тысяча тонн ее тела разлеталась в разные стороны искрящимися обломками.

— Открыть огонь? — Хланодкровно спросил командор Ампалы.

— Рано. Терпите…

«Звезда» выстрелила еще раз. Почти сразу же — еще. Две кометы подряд протаранили нос Матки. Внутри что-то вспыхнуло и взорвалось, туча обломков унеслась во все стороны. Панели брони стянулись к дыре — но не смогли залатать ее всю. Сквозь пробоину виднелись беззащитные внутренности Ампалы.

— Шершни — блок!

10 кораблей сошлись плотным щитом перед носом матки. Следующая комета превратила одного из них в пыль. Через секунду враг перестроил оружие и смел блок дюжиной мелких снарядов.

Новые Шершни выстроились перед разбитым носом Ампалы.

— Дистанция вероятного поражения. — Мелькнул в мозгу Его Храбрости телепатический отчет компьютера.

— Флора — огонь!

В носу матки подобно лепесткам цветка раскрылись створки линейного орудия. Электромагнитный импульс невероятной силы вырвал из поверхности «звезды» клок плазмы — и тут же сгусток антиматерии влетел в пробоину.

На этот раз взрыв произошел внутри «звезды». На поверхности плазменного шара вздулся пузырь и лопнул, разлетевшись десятками метеоров — остовов погибших Единиц.

«Звезда» уменьшила радиус, затягивая пробоину в защите.

— Флора — огонь! Ампала — огонь! Шершни — торпедами в точку нарушения защиты!

Коорд знал, что теперь флот морфитов обречен. Плазмоткань еще держалась, постоянно заливая возникающие дыры. Но Единицы гибли под огнем десятками, новые и новые взрывы вспыхивали внутри Структуры.

Сквозь поле голосовой частоты Коорда услышал бы любой из бойцов, но тот разговор, который он намеревался вести, следовало слышать лишь двоим. Он сорвал свою Единицу с положенной точки в Структуре и бросил к центру, к поверхности астероида.

Тот давно уже не был каменным, как тысячи лет назад. Верхние десятки метров астероида были теперь металло-клетчаткой, такой же, как внутренности Единиц, и как тела самих морфитов. При приближении Коорда астероид морфировал, образовав углубление. Единица вошла в него, раскрыла броню, слилась с телом астероида. Клетки металла расступились по велению Коорда, образовав длинный канал — в единственную полость в глубине. Глава влился туда, едва коснувшись дна полости тут же морфировал, приняв позу предельного почтения. Щитки панциря, укрывающие его в боевых и подвижных позах, раскрылись и опали, беззащитное тело Коорда, отливающее металлической желтизной, застыло посреди зала.

— Я — Страж, — прозвенело поле.

— Я — Коорд, — отозвался вошедший.

Округлая фигура в синеватой броне бесшумно скользнула к нему. Она закрывала собой от гостя то невероятно важное, неоценимое, святое, что тысячелетиями хранилось в этом зале.

— Ты — ошибка. Ты — поражение. Вина — твоя. — Короткими импульсами отчеканил Страж. Телесное поле Коорда вздрогнуло, по корпусу его пробежала дрожь нестабильности.

— Противник — численность. Противник — тяжелое оружие. Мы — слабость. Победа невозможна.

Резким возгласом Страж прервал оправдания военачальника, голосовая волна эхом отдалась от металлических стен.

— Поражение незначимо. Но Реликвия в опасности! Внимание противника на ней!

Только теперь Коорд понял суть обвинения. Оборона астероида была глупостью: флот морфитов все равно был обречен, а победа — невозможна, но оставался шанс, что враги не заметят Реликвию, не обратят внимания на ее хранилище. Коорд собственными усилиями погубил этот шанс.

— Я вина. Я раскаяние.

Страж надвинулся еще ближе. Его щитки панциря были сдвинуты почти плотно, оставляя лишь узкие щели — вполне достаточные, чтобы выплюнуть сгусток плазмы и расплавить на месте беззащитного Коорда. Однако наверняка боевая поза Стража была лишь велением инстинкта. Его телесное поле столь сильно, что даже с сотни метров он мог управлять телом другого морфита, как своим собственным. Ему не потребовалось бы оружия, плазмы, вспышек — одно короткое усилие воли, и тело Коорда распалось бы в сверкающую пыль…

— Ты позор. Ты гибель. — Сухо констатировал Страж.

И в этот момент несчастный Коорд увидел нечто невообразимое. Реликвия, до сих пор невидимая за спиной Стража, ожила. Всплеск поля, порожденный ею, достиг обоих морфитов. На мгновенье весь мир, все безумное многообразие полей всевозможных частот и спектров, померк в чувствах военачальника — Реликвия затмила его собой. Затем угасла и стала прежней — пассивной, безучастной, непостижимой.

Страж замер в пяти метрах от жертвы и вдруг морфировал — открыл панцирь, перетек в изящную позу уважения.

— Коорд. Ты прав. Я — ошибка. Твой путь верен. Сейчас — отступление.

* * *

— Морфиты. Металлическая форма жизни. Начисто лишены органики, и в то же время не являются машинами или роботами. Тела состоят из металлических клеток, хранящих видовую информацию и запас трансурания, который интенсивно распадается и снабжает тело энергией. Межклеточный вязкий металл с низкой температурой плавления дает телу возможность менять форму — морфировать. Имеют сердце — сгусток особых клеток с сильнейшим электромагнитным потенциалом. Функции нервной и двигательной системы, органов чувств и размножения выполняет поле сложной структуры, генерируемое сердцем, и усиливаемое всеми остальными клетками тела. Жизненную память также хранит сердце, интеллектуальные способности распределены между всеми клетками тела. Питательной системы не имеют — когда весь запас трансурания, заложенный с рождения, израсходован, морфит умирает. Жизненное поле ослабевает, тело почти мгновенно разрушается. В зависимости от образа жизни и пережитых событий, продолжительность жизни составляет 120–160 лет.

Разумеется, мониторы на консолях кресел каждого из Лидеров отображали всю эту информацию гораздо более развернуто, дополняя ее множеством фотографий и схем. Однако обычаями Совета было принято все важные сведения излагать вслух. Лидер Науки, обладающий бархатистым хорошо поставленным голосом и явным даром красноречия, никогда не сетовал на обычай.

— Вообще говоря, на мой взгляд морфиты — наиболее странная из форм жизни, встреченных нами до сих пор. Невозможно представить себе, как такой вид мог возникнуть в ходе эволюции. Процесс рождения — или инициации, как называют его сами морфиты — чрезвычайно сложен. Материнская особь создает клеточный зародыш, который формирует эмбрион новорожденного. Эмбрион выделяет инициативную жидкость, содержащую микроскопические прообразы всех клеток тела. Излучаемое эмбрионом поле переизлучается прообразами так искусно, что притягивает к себе молекулы именно тех металлов и именно в том порядке, чтобы сформировать будущие клетки. Процесс формирования тела длится 14 месяцев и может протекать только в слоях подземных полужидких пород Морфии. Ни одной другой планеты, где они смогли бы размножаться, морфиты пока не нашли. Хотя и контролируют, по нашим данным, 26 звездных систем.

— Таким образом, мы нанесли им жестокий удар, верно Ваша Мудрость? — Чуть с надрывом произнес Лидер Флота. — Захват Морфии — удар в самое сердце их расы.

— Мы старались быть максимально деликатны. — С оттенком оправдания отметил Лидер Строительства. — Мы пришли на Морфию только ради трансурания. Пчелам были отданы приказы грузить только трансураний, и ничего более.

— Кому нужна ваша деликатность?! — Взвился Его Храбрость, негодующе ощетинив усы и поджав треугольные уши. — Морфиты — свирепый и опасный противник! Будь их немного побольше — они угрохали бы Ампалу! Всего лишь за 3 минуты огня!

Первый Мистик Роя, доселе черной неслышной тенью стоявший за спинами Лидеров, холодно произнес:

— Чувства неуместны в данном случае. Мы не ставили целью уничтожать морфитов, как не ставили целью и щадить их. План, с которым согласились мы все, требовал запасов трансурания. Теперь они у нас есть. Это все.

Лидеры переглянулись с оттенком смущения. Действительно, события развивались строго согласно плану. Настолько согласно, что по сути сам этот совет был пустой формальностью. Не тратя на него времени, можно было бросать Рой в прыжок к следующей системе, в которой предстояло провести несколько лет.

По пути к Скоплению Единорога, Рой провел полсотни лет без единого Посещения. Затем, чтобы добыть энергию для реакторов, ему пришлось пожертвовать одной из маток. Население же росло на протяжении всего этого времени. В результате 15 маток, имеющихся сейчас, были перегружены жителями и изнывали от постоянного энергетического и ресурсного голода. Точкой принятия решения стала система Синтара, до недавнего времени принадлежавшая расе Кси-Лаи. Там роянской разведке удалось получить подробные ксилайские карты ближайших звезд и планет. Всего в 5 месяцах полета оказалась богатейшая система Хаар-Лиса. Когда Лидер Стратегии изложил план, Совет даже не обсуждал ничего — одобрительно ворча, все Лидеры единогласно проголосовали за.

Рой шел к Хаар-Лисе, чтобы захватить систему и пополнить свои ряды сразу тремя новыми матками.

Из тех миллиардов тонн разнообразных материалов, что затребовал на сооружение маток Комитет Строительства, Хаар-Лиса не могла предоставить только трансураний. Потому путь к системе удлинился на 2 месяца — Рой отклонился к красному карлику Морфии, вокруг которой вертелась одинокая глыба металла и камня, родная планета расы морфитов. Маленькая задержка в Пути, чуть не ставшая фатальной для целой цивилизации.

— В таком случае, — констатировал Лидер Стратегии, — я не вижу смысла в продолжении этого совета. Готовимся к прыжку на Хаар-Лису и предоставим морфитам самим решать проблемы размножения.

— Благословенен Путь! — Нестройным хором воскликнули Лидеры.

— Одну минуту. — Сказал Его Храбрость и встал, уважительным жестом как бы извиняясь за бестактность. — Меня волнует вопрос, хотя возможно, волнение и беспричинно…

— Мы слушаем, Ваша Храбрость.

— Почему морфиты не защищали планету?

— Простите?..

— Во время боя я думал, что эта планета — рядовая ресурсная колония, потому поведение противника меня не удивляло. Только теперь я узнал, что Морфия — родная планета их расы, и единственно пригодная к размножению. В таком случае почему их флот без малейшего колебания ушел от нее и отчаянно защищал какой-то астероид в полумиллионе километров от планеты?

Лидер Стратегии чуть закатил янтарные глаза.

— Это очевидно, по-моему… Мы побывали уже в двух их системах, и они знакомы с нашей тактикой. Они знают, что мы все равно не сунемся на планету, пока не уничтожим флот обороны. Тогда какая разница где принимать сражение — у планеты или в стороне?

— Я тоже думал так… Но на всякий случай послал десантников вскрыть астероид. Астероид наполовину состоял из металло-клетчатки, как и сами морфиты, внутри его было каменное ядро, а внутри ядра — одна-единственная полость. В ней находилось нечто.

По телепатической команде Его Храбрости все мониторы отобразили снимок: прозрачный шар, внутри которого — линия. Точней, отрезок линии. Синяя черта.

Почти все Лидеры повинуясь любопытству прокрутили голограмму с разных сторон. Трехмерный монитор услужливо предоставил все проекции. Тогда послышались вздохи удивления: черта была плоской. Она имела только длину, ни ширины, ни высоты. Можно было повернуть снимок так, что синяя черта на ней превращалась в бесконечно крошечную синюю точку.

Казалось, что на фото внутри стеклянного шара располагался отрезок луча света.

— Ни одни приборы не дали ответа на вопрос, что это такое и как устроено. Мне кажется, это именно то, что морфиты называют своей реликвией. И если я не ошибаюсь, по их мнению эта штука стоит целой планеты.

— Простите, Ваша Храбрость… — Лидер Науки заговорил слегка смущенно. Ему явно не хотелось разочаровывать коллегу. — Вам не кажется, что это просто электрический разряд? Шар поляризован, а газ в нем идеально однороден — потому разряд имеет вид не дуги, а линии.

— Вы не поняли… В шар эту вещь поместили мы — чтобы транспортировать на Ампалу. Изначально была просто черта. Посреди зала висел кусок луча.

Лидер Науки встал.

— Я бы взглянул на данный объект.

— Конечно. — Лидер Флота поднялся тоже.

— Одну минуту. — Наверное, Первый Мистик случайно подражал грубоватому тону Его Храбрости. — У меня тоже есть вопрос. Ваша Храбрость, если вы понятия не имеете что это такое, — тогда зачем вы погрузили его на Ампалу?

* * *

— Я — Страж.

Разумеется, морфит не мог говорить акустически — его соплеменники общались между собой только электромагнитными волнами. Но созданное им поле привело в движение динамик интеркома, и тот вымолвил: «Я — Страж.» Голос был ровный, наполненный холодным спокойствием, чем-то напоминающий голос Первого Мистика. Речь роян давалась ему без малейшего акцента.

— Я — Первый Мистик.

Победителям, разумеется, было плевать на этикет побежденных. Однако оба повинуясь какому-то импульсу ответили именно так, как ответили бы морфиты.

— Я — Лидер Науки.

Сомнений в том, что Страж услышит их и поймет (несмотря на отсутствие слуховых рецепторов) почему-то не возникло.

Однако он молчал. Неподвижная ошеломляющая своей сверхъестественной грацией фигура. Замерший посредине зала, в полуметре над полом, более всего похожий на огромный бутон цветка из желтого металла. Лепестки панциря откинуты, как требует поза уважения, под ними видно изящное вытянутое вверх тело из концентрических пластин. На каждой пластине клетки кожи образуют сложнейший ювелирный узор, отливающий матовым золотом с белыми прожилками.

Если память не изменяла Первому Мистику, то именно узор кожи являлся индивидуальным признаком морфита. Говорить, закрывшись панцирем, крайне невежливо — все равно что не показывать своего лица.

— Откуда ты взялся, Страж? — Немного нервно спросил Лидер Науки. — Тебя не было.

— Вы взяли Реликвию. — Незамедлительно ответил морфит. — Я — Страж Реликвии.

— Как ты проник внутрь корабля? Броня герметична, рецепторное поле среагировало бы даже на крупное одноклеточное.

— Я — Страж. — Снова повторил морфит.

Первый Мистик вдруг усмехнулся.

— Коллега… Мы называем себя Роем. Я — Хранитель Святыни Роя. Это — твоя Реликвия?

Мистик протянул руку в сторону синей черты внутри шара, покоящейся за спиной морфита. Вопрос был риторический, однако морфит отчетливо произнес:

— Это — Реликвия морфитов. Она — не ваша.

— Прекрасно понимаю, коллега. Я отдам тебе твою Реликвию. Когда ты скажешь мне, что она собой представляет.

Лидер Науки согласно кивнул:

— Нам не нужна сама Реликвия. Только знания. Мы взяли ее, чтобы исследовать.

— Знания — не для вас.

Мистик пожал плечами.

— Тогда и Реликвия не для тебя. Не забывай, мы можем уничтожить Морфию — а значит, и всю вашу расу. Сила не на твоей стороне, Страж.

Морфит слегка пошевелил матово-золотыми «лепестками». Жест был успокаивающим, как тихий прибой на океанских планетах.

— Реликвия непознаваема. — В тоне морфита почудилась примирительная нотка.

— Даже так? — Его Мудрость удивленно приподнялся над полом. — Вещь в себе, значит? Мы повидали уже немало непознаваемых вещей, Страж. Для кого-то и лазер может быть непознаваемым…

— Я — правда. — С холодной убежденностью вымолвил морфит.

— Пусть так. — Так же сухо ответил Мистик. — С твоего позволения, мы все же попробуем выяснить природу Реликвии. Мешать не советую.

Хранитель Святыни кивнул и пошел к выходу. Его Мудрость последовал за ним. Страж произнес им вслед:

— Есть знания для вас. Вы на Хаар-Лису. Вы — гибель.

Рояне обернулись. Краем сознания Его Мудрость отметил, что в языке морфитов, вероятно, отсутствуют глаголы. Даже «есть» Страж использовал нехотя, с запинкой.

— Продолжай.

— Хаар-Лиса. Встреча. Наш флот — смерть. Вы — гибель. — Морфит говорил обрывчато и кратко. От этого каждое слово приобретало огромный вес.

Хранитель Святыни молчал. Его Мудрость качнул головой.

— Не думаю, что тебе знакомо слово «блеф»…

— Мне вообще незнакомы ваши слова. Беру их из вашего сознания.

Лидер Науки рефлекторно сорвал с головы телепатор, только потом понял, что он и так отключен — дань вежливости Первому Мистику, с которым надлежало общаться только голосом.

— Не прибор. Нейрополе мозга. Оно слышимо. — Морфит качнулся в воздухе — и в этом кратком жесте легко прочлось нетерпение. Очень по-роянски он бросил: — Неважно. Мелочи.

— Ты прав. Твои методы общения сейчас неважны. Почему ты думаешь, что ваш флот может победить нас? Пока вы потерпели три поражения, все три были сокрушительны. От ваших врагов, Кси-Лаи, мы знаем количество ваших колоний и примерную численность флота. Вы бессильны!

Мистик осторожно тронул Его Мудрость за руку. Тот умолк, запоздало понимая свою ошибку: какой смысл спорить с пленником?..

— Кси-Лаи больше не враги. — Отчеканил морфит. — Также и Синтра. Вы — опасность для всех. Против вас три флота, не один.

— Зачем ты говоришь нам это, Страж? — Жестом любопытства Первый Мистик слегка склонил голову набок. — Мы — враги.

Морфит молчал, его лепестки чуть вибрировали, переливаясь искрами.

— Боишься, что попав в засаду мы уничтожим Реликвию?

Молчание.

— Твои цели отличны от целей твоей расы? Я не верю в это… коллега. Так зачем?

Страж изменился. Приподнявшись выше над полом, его тело сложилось. Лепестки подогнулись, приняв сферическую форму, искристый белый металл в сочленениях на мгновенье стал жидким, клеточки лепестков неуловимо сместились и перемешались — и через пару секунд перед роянами висел в воздухе идеальный золотистый шар. Затем отвисшие прежде фрагменты панциря сомкнулись на нем, и шар укутался в глухую темно-синюю броню.

— Похоже, аудиенция окончена.

Возможно, это ему почудилось, но Его Мудрость услышал в голосе Первого Мистика что-то очень похожее на растерянность. Его Мудрость предпочел считать, что ему почудилось.

Когда двери шлюза раскрылись перед ними, снаружи их встречала небольшая армия. Три робота на магнитной подвеске грозно ощетинились излучателями, шестеро боевиков с импульсными лазерами и шоковыми разрядниками полукольцом блокировали выход.

— Эх, вояки… — С насмешкой бросил Лидер Науки. — Расслабьтесь — мы, кажется, живы. Дверь заблокировать.

Пройдя между солдат, так и застывших воинственными изваяниями, двое вошли в соседнюю комнату — точку наблюдения. При их появлении все четверо ее обитателей вскочили и замерли, склонив головы.

— Ты. — Его Мудрость ткнул пальцем в начальника контроля, приставленного к Реликвии самим Лидером Флота. — Говори.

И так было ясно, что дело плохо. Но когда Лидер не назвал ни имени, ни звания офицера, тот сник окончательно. Усы обвисли, уши поджались, протоплазма отхлынула из глаз, и те стали отвратительно белыми.

— Молю о прощении, Ваша Мудрость. Мы не могли знать, Ваша Мудрость. Пришельца не было в лаборатории…

— Может быть, и сейчас его там нет?

— Сейчас есть, Ваша Мудрость. До вашего прихода его не было. Смиренно прошу прощения… Мы сканировали лабораторию постоянно… Его не было, Ваша Мудрость.

— Чем сканировали?

— Оптикой, ультразвуком, короткими волнами, магнитными детекторами.

Мистик молчал. Его Мудрость нахмурился. Если офицер не врет, то цельнометаллический морфит никак не мог укрыться от коротких волн или магнитных детекторов. Впрочем, и способностей к оптической невидимости морфиты пока не проявляли.

— Записи приборов.

— Сию секунду, Ваша Мудрость.

Не смея утруждать Лидера, начальник контроля сорвал с места переносной монитор и поднес гостю. На мониторе ускоренно прокручивались четыре картинки сканеров. На всех было пусто — не считая, разумеется, одномерной Реликвии морфитов. Затем в одно и то же мгновенье на всех четырех экранах разом возник бело-желтый пришелец. Сразу же в почтительной позе, раскрытый, как цветок. В следующее мгновенье диафрагма двери распахнулась, а на пороге оказались Лидер Науки и Хранитель Святыни.

Его Мудрость открутил запись назад и пустил заново. Затем замедленно.

Отодвинув в сторону несчастного офицера, пересмотрел все мониторы на пульте контроля. И только тогда согласился поверить своим глазам.

— Он возник, Ваша Светлость. Ровно за секунду до того, как мы вошли в лабораторию.

Первый Мистик только повел плечами. Можно было подумать, что он знал об этом с самого начала.

— Вы невиновны, офицер. Служите верно.

— Благословенен Путь! — Счастливо проорал начальник контроля.

— Свята его Цель, — отозвался Хранитель Святыни и вышел прочь.

Лидер Науки с секунду поколебался между желанием пересмотреть все записи разговора с пришельцем и желанием нагнать Мистика и задать вопрос. Он выбрал второе.

— Ваша Светлость, вы ни капли не удивлены. Вы знали, что он возник здесь перед нашим приходом? Вы знаете, как он это сделал?

— Как — не знаю. Хотел бы. Сам факт — на него указывает логика. Во-первых, начальник контроля, его подчиненные и автоматы безопасности точно предупредили бы нас, будь в комнате кто-то в момент открытия двери. Когда я нажал кнопку замка, в лаборатории никого не было. Значит, Страж возник, пока дверь открывалась. Во-вторых, не имей он способности возникать где угодно — как вообще он прошел бы сквозь 10 метров наружней брони?

— И вас это не удивляет?..

Первый Мистик повел ушами и взглянул на спутника не то снисходительно, не то озабоченно.

— Вы же видели, что меня действительно удивило. То, что Страж выдал нам их тайну. Я желаю созвать Совет.

* * *

— Сильно сомневаюсь в этом… — Растягивая гласные проворчал Лидер Флота. Весь его вид показывал, насколько сильно он сомневается. — Морфия, Кси-Лаи и Синтра объединились против нас? Три извечных кровных врага — против залетных бродяг?

Он развел тонкие руки жестом полного недоумения.

— Также не забывайте, что морфиты во все годы войны были фаворитами соревнования. Их флот слывет сильнейшим в этом звездном скоплении. Если что-то и сдерживало их экспансию, то только их ограниченная рождаемость. И вдруг из неведомых далей являются жестокие и непобедимые кочевники и берут 3 системы морфитов подряд, практически без потерь уничтожая флоты обороны! Да мы — подарок судьбы для Синтры и Кси-Лаи!

— Мы не стремимся уничтожать именно морфитов. Можно считать случайностью то, что на Пути попались три системы Морфии и лишь одна ксиланская.

Его Храбрость небрежно передернул усики.

— Тем более. Если чужаки поняли суть Пути — они поймут и то, что мы не ведем против них войны. Как вошли в их пространства — так и уйдем. Тогда зачем рисковать всем флотом в битве против нас?

— Вы пользуетесь логической моделью роян, — заметил Лидер Науки, поучительно подняв ладонь. — Логика чужаков может быть иная. Разве вам известна ментальная карта синтриан, Ваша Храбрость?

— Зато нам известна ментальная карта ксиланцев. — Голос Лидера Флота взлетел до дребезжащих ноток презрения. — Точнее, вам известна карта, Ваша Мудрость. А мне не нужны менталитеты и психотипы, чтобы увидеть труса. Эти полужидкие каракатицы, которых мы захватили на Си-Сионе, были готовы на все чтобы хоть на минуту продлить свое существование.

Лидер Флота сделал многозначительную паузу, давая Совету время вспомнить. Его фраза попала в точку: никто другой не использовал бы столь резких выражений, но в общих чертах недоуменно-презрительное отношение к расе Кси-Лаи разделяли все. Ксиланцы до полного умопомрачения боялись смерти. Например, весьма точную военную карту пространства, инжектированную в его мозг, пленный навигатор выдал всего лишь за право… быть препарированным на полчаса позже двух своих соплеменников.

— Логика Кси-Лаи, Ваша Мудрость, примерно такова: пускай сдохнут все, лишь бы я сдох последним. Хаар-Лиса принадлежит сейчас морфитам. Ни за что не поверю, что ксиланцы согласились ее защищать.

Первый Мистик издал очень тихий мурлыкающий смешок. Совет притих.

— Примерно этого я и ждал. Если бы флоты действительно объединились, Страж морфитов ни за что не выдал бы этого нам. После его слов шансы союзников на успех были бы очень низки. И все же… Да простят дальновидные Лидеры мою настойчивость, меня по-прежнему волнует вопрос: зачем Страж сообщил нам о засаде?

Лидер Флота чуть недоуменно сощурил глаза. Собственно, какая разница зачем — если засады на самом деле нет?..

— Возможных причин три… — Рассуждая вслух, произнес Лидер Стратегии. — Первая. Хаар-Лиса очень ценна для морфитов. Ложным предупреждением они надеются отпугнуть нас от нее. Вторая. Вызвав в нас сомнения, они хотят выиграть время чтобы стянуть к Хаар-Лисе свои силы. Третья. Страж пытается выкупить свою Реликвию в обмен на ценные сведения. Поскольку сведения при этом ложны, тем самым он не вредит своей расе.

— Разумно, Ваша Проницательность. Вполне исчерпывающе. Спасибо.

Лидер Стратегии опустился в кресло в заметном недоумении. Фраза Мистика звучала настолько искренне, что в ней угадывался второй смысл.

— Дальновидные Лидеры, я пользуюсь правом покинуть Совет. Благословенен Путь!

— Свята его Цель! — Эхом отозвался зал, и черный силуэт Первого Мистика тихо проплыл к арке двери.

Спустя 3 часа Его Светлость медитировал в личной обсерватории. Он парил в полуметре над полом, скрестив под собой ноги, предоставив своему телу расслабленно покачиваться, когда под влиянием минутной мысли или эмоции заряды в кожных нитях слегка менялись. В отличии от других роян, с помощью медитации избавлявших себя от излишка эмоций, Первый Мистик и Хранитель Святыни только сейчас, в час священного уединения, мог позволить себе переживать волнения и чувства. Совершенный самоконтроль надежно консервировал запретные эмоции в недрах психики, оставляя на поверхности лишь рассудок… однако полностью избавиться от чувств, конечно, не под силу никому. Рано или поздно им нужен выход.

Состояние приятной легкости и расслабленности прервало мгновенное ощущение в виске, словно что-то сжалось и запульсировало там. Рецептор гравитации — шестое чувство роянина — дал знать: Матка уходила в прыжок. Спустя секунду звезды в круговом экране качнулись и расплылись в смазанные черточки. Мощный гравитационный луч сжимателя смял пространство, размазал свет звезд. Корабль шел в гиперпространстве.

— Ваша Светлость, Лидер Науки просит аудиенции. — Приятно мурлыкнул интерком.

— Час медитации до сих пор был священным, — с раздражением заметил Хранитель.

— Час медитации окончился две минуты назад, Ваша Светлость. — Так же вежливо ответил компьютер. — Вы позволите аудиенцию?

— Пусть войдет.

Первый Мистик опустился на пол и поморщился — вес тела вновь лег на ноги. Диафрагма в полу распахнулась, лифт внес в обсерваторию худую (даже для роянина) фигуру Лидера Науки.

— Ваша Светлость, — он поклонился в нерешительности, понимая что явился слишком рано.

— Оставьте формальности, Лайон. Что вызвало ваше нетерпение?

Слышать собственное имя любому из Лидеров доводилось нечасто. Лайон эм Риона, ныне Лидер Науки Роя, весьма гордился своим именем, некогда очень известным в научных кругах. На лице его отразилось удовольствие.

— Страж. Хаар-Лиса. Лидер Стратегии изложил возможные три причины «предательства» Стража морфитов. Как заметили и вы, изложил исчерпывающе — при всех стараниях четвертой причины я не смог придумать… Так вот, по какой бы причине из числа этих трех морфит не выдал нам свои планы — в любом случае выходит, что нам следует лететь на Хаар-Лису, и поскорее. Я вдруг подумал, что если на Хаар-Лисе действительно ждет засада — то Страж весьма искусно заманил нас в нее.

— Рад, что не только я это заметил… Скажите, Лайон, по-вашему морфиты способны уничтожить Рой?

Лидер Науки усмехнулся, чуть изогнув тонкие черточки бровей.

— Насколько я понимаю, морфиты крайне не любят кого бы то ни было уничтожать. Они живут на планете, переполненной трансуранием, — и не знают ядерного оружия. По крайней мере, не было ни одного случая, чтобы они его применили. Захватывая систему, морфиты истребляют только военные силы, и то только те, которые оказывают сопротивление. Геноцид чужд им так же, как нам — клаустрофобия.

— Мы причинили им немало зла, хоть и не намеренно. Они могли… — Внезапная мысль прервала рассуждения Хранителя. — Стоп. Лайон, вы говорите, они не пользуются ядерным оружием. Антиматерию они также ни разу не применили против нас. Химия? Боевые вирусы? Деструктивные наносистемы?

— Ничего подобного! Я не оговорился — морфиты не знает оружия массового поражения. А против них самих оно бесполезно.

Первый Мистик с интересом наклонил голову.

— Иными словами, давние и кровные враги намеренно щадят друг друга?

— Простите, что вопросом на вопрос… Вы знаете, сколько длится война между этими расами?

— Если верить пленным ксиланцам, 12 лет.

— Хм… Когда имеешь дело с сотнями рас, привыкаешь к статистике… Планета, обладающая нужными для зарождения разумной жизни ресурсами (жидкими, твердыми и газообразными) имеет массу 0,9–1,6 единицы, где за единицу принята масса Веги-12. Период обращения такой планеты примерно равен… — При этих словах Лайон довольно неплохо сымитировал монотонный голос инфо-автоматов. — Бывают исключения из статистики. Ксиланцы меряют время, разумеется, ксиланскими годами. Их родная планета — океанический гигант. Масса — 5,4 единицы, период обращения — 8 наших лет. Война длится без малого столетье.

Столь неподдельное изумление на лице Хранителя Святыни видели считанные рояне. Его Мудрости польстила эта мысль.

— Ваша Светлость, магистр Альма эм Юния, мой помощник — вероятно лучший ксенолог Роя. Я поручу ему тщательно изучить их лингвистику, логику, психологию морфитов. Живой чужак и записи нашего разговора с ним — уже огромный материал для исследований. Уверен, что скоро у нас будет куда больше информации о морфитах!

* * *

— Ваша Мудрость, разрешите представить вам подлинную диковинку нашей Галактики — труп морфита!

Комично взмахнув руками, магистр Альма эм Юния отскочил в сторону, открыв взгляду пол лаборатории. На нем находилось пятно искрящейся пыли.

— После смерти клетки морфита крайне нестабильны, разлагаются дочиста за 27 часов. Просто счастье, что нам достался такой свежий труп! Впервые удача улыбнулась настолько! Только будьте осторожны — чрезвычайно радиоактивная гадость.

— Я заметил. — Буркнул Лайон. Фронт его скафандра светился голубым светом — защитный слой интенсивно поглощал радиацию и переизлучал ее в оптическом диапазоне. — Расскажите, какого черта вы превратили его в труп?

— И близко такого намерения не имел! Что вы, Ваша Мудрость! — Несмотря на катастрофичность последствий, голос магистра вовсе не звучал смущенным. — Все дело — в нейтрино. Лабораторию пронизывают потоки. Нельзя было понять, кто излучает — Реликвия или Страж. Я решил их разделить. Стену в реакторную усилили свинцом, и робот оттащил туда этот обрезок луча. Кто ж знал, что Страж свихнется?..

— Вы, например. Позволю себе напомнить, вы пока ксенологом числитесь.

— Полагаете, я — преднамеренно?.. Моя обида не знает границ!

— Ваша радость от свежего трупа морфита — тоже… Ладно, давайте работать.

…Страж сражался отчаянно. Оставшись в одиночестве, он застыл на минуту — не то собираясь с силами, не то надеясь, что рояне одумаются. Затем он начал действовать.

На экранах наблюдательного поста было видно, как воздух в лаборатории заискрился, пронизанный ионизирующим полем, свернулся в сияющий сгусток плазмы над раскрытым панцирем Стража — и метнулся в диафрагму двери. Жаропрочные панели смялись и растеклись по полу. Морфит закрыл панцирь наглухо, превратился в монолитный синеватый шар и вылетел в дыру.

Роботы охраны дали всего один залп — и превратились в скомканные груды металла. На записи было еле заметно то мгновенье, когда глухой панцирь приоткрылся и изверг кольцо плазмы. Затем Страж окутался огненным облаком и поплыл напролом, сквозь стены.

Сигналы тревоги уже разрывались. Роботы безопасности, абсолютно бесполезные против живой плазменной пушки, спешили навстречу своей гибели. Десантники по тревоге влазили в боевые скафандры, недоумевая, что могло произойти на борту Матки в гиперпространстве. Дежурный офицер (тот самый, что прозевал появление морфита в лаборатории) белыми от ужаса глазами следил на мониторах, как морфит одну за другой протыкает переборки и яростными вспышками сжигает любые подвижные предметы вокруг себя.

Надо отдать должное «счастливчику» дежурному: ему все же хватило смекалки послать следом за морфитом, в проделанный им тунель, два автономных зонда, и более того — переключить их в ультразвуковой режим. Страж с легкостью обнаруживал и в следующее мгновенье сжигал любой источник излучения — будь то оружие или средство связи. Однако две крошечных мушки, излучающих ультразвук, а не радиоволны, остались незамечены им. Следующие четыре минуты они были единственным средством слежения за беглецом.

— Он движется вглубь Матки, к оси! — Захлебывался телепатическим криком дежурный. — По дуге спускается к межслойному перекрытию, через пару минут будет на шестом слое! Там жилые соты, его нужно перехватить, срочно!

— Как шестой слой?.. Но межслойное перекрытие…

— Оно не задержит его надолго! Он прожигает несущие переборки за две секунды! Перехватите его!

— Но… разве он не идет к своей Реликвии?.. — Недоумевал спросонья командор Ампалы.

— Реликвия осталась в соседней комнате! Он ошибся направлением, прожег не ту стенку и теперь в бешенстве! Это катастрофа! Его нужно сбить. Срочно, срочно!

Еще не понимая причин истерики дежурного, и отметив подсознательно необходимость подвергнуть того психпроверке, командор все же раздал нужные приказы в считанные секунды.

Через две с половиной минуты в приплюснутый пузырь оранжереи, находящийся на дне седьмого слоя, вбежал взвод десантников и рассыпался полукольцом. Рояне, непропорционально массивные в боевых скафандрах, упали на одно колено, нацелили наплечные орудия в ту точку, куда вот-вот должен был выпасть беглый Страж Реликвии морфитов. Летучие роботы-охранники взмыли к потолку оранжереи, готовясь накрыть врага лазерной сетью.

Враг был предсказуем — через 20 секунд он прожег купол потолка и вывалился точно в то место, куда смотрели стволы. Залп рассек зеленую чащу.

Бой должен был кончиться в один выстрел. Лазерная сеть из двадцати лучей, дюжина иридиевых снарядов, шесть ручных плазмометов и двенадцать скорострельных разрядников…

Под дырой в потолке возникло черное выжженое пятно, грунт испарился до самой межслойной брони. А посередине пятна немного помятый морфит приоткрыл лепестки брони и вдохнул. Многострадальные растения подались к центру. Воздух собрался вокруг Стража, свернулся в тугой клубок — и взорвался вспышкой пламени.

— Плазменная бомба!.. Проклятье!.. Взвод 7, старшина. Ответьте! Ответьте!

— Сс-скотина… Как он пережил залп?.. — Это была не мысль. Телепатор в шлеме, как и пушки на плече и на руках, как и нагрудный генератор поля превратился в металлолом. Стиснутый в разбитом скафандре, старшина хрипел в микрофон: — Это не простой морфит!.. Пехота не справится… «рогачи»…

— В своем уме, старшина?! — Командор опешил. — Тяжелые танки внутри Матки??

— Вы этого не видите, командор… поверьте мне…

Командор действительно не видел — зонды погибли при взрыве. А вот шестеро выживших десантников видели прекрасно, как посреди опустошенной плантации Страж морфировал, преобразился в веретено, зависшее вертикально над полом, и тугой струей голубого пламени впился в межслойное перекрытие. Пару секунд пламя растекалось лужей, испаряя грунт и оросительные трубы. Затем переборка стала поддаваться, медленно промялась, прогнулась — и взорвалась струями пара. Кипящая вода из межслойного пространства вырвалась в помещение, а Страж камнем нырнул в дыру.

— Два «рогача» в межслойное 5–6, район Ибрис, уничтожить чужака. Войдет в межслойное через 7–8 минут.

За секунду компьютеры передали системам танков все данные о цели. Две грузные машины вплыли в межслойную магистраль, никогда прежде не видавшую военной техники. Командор сжал пальцами виски в гнетущем ожидании. Он мог лишь молиться, чтобы морфит продолжил движение к оси Ампалы. Только в межслойном пространстве, с обоих сторон отделенном усиленной броней, могли действовать тяжелые танки. Внутри жилого района на шестом слое их огонь превратил бы соты в кровавую печку.

Спустя восемь минут молитвы командора были услышаны. Потерявший рассудок морфит проделал сквозной туннель через шестой слой Ампалы и врезался в межслойную область. Там у него не было шансов.

Игольчатые разряды продавили его поле и прожгли панцирь. Он успел «выдохнуть» еще дважды, однако полевые щиты танков отшвырнули сгустки плазмы. Смертельно раненый Страж вздрогнул, отбросил лепестки, вытянулся ввысь — и рассыпался миллионом золотистых пылинок. Равнодушный компьютер «рогача» просканировал труп и отрапортовал о поражении цели.

— Прошу, Ваша Мудрость! Приборы в вашем распоряжении — насладитесь зрелищем! — Магистр передвинул воздушную платформу и расположил ее над лужей металла. Множество мониторов на платформе тут же расцвели цифрами и диаграммами. — Потрясающая форма вещества! Миллиарды клеток милиметрового размера. Каждая из них — это крошечный трансурановый реактор вместе с излучателем поля, логическим элементом и крупицей генной информации. Все это — чисто металлическое! Ни капли органики!

— Я в курсе. — Кивнул Его Мудрость, довольно равнодушно глядя на мониторы. Его личный ассистент продолжал монолог, ничуть не смущаясь реакцией слушателя.

— Все взаимодействия между клетками — только электромагнетикой. Поле транслирует информацию, поле передвигает части тела при морфировании, поле передает энергию в «больные» клетки и восстанавливает их. Поле — инструмент взаимодействия с миром, связи с сородичами, оружие и защита. Все тело морфита — один цельный излучатель поля сложнейшей конфигурации, к тому же, все тело морфита — одна цельная логическая схема. Наши роботы в сравнении с этим — как… даже сравнение в голову не лезет!

Лидер Науки скептически покачал головой.

— Альма, для меня время восторгаться природой морфитов миновало ровно год назад — на Синупсе.

— Такой природой я мог бы восторгаться вечно, — заметил магистр.

— Вы — возможно. Меня сейчас интересует только ответ на вопрос, который я поставил вам вчера. А именно: как могла возникнуть такая форма жизни?

— Ну что ж… Так бы и сказали сразу, что вы спешите.

Альма эм Юния вздохнул. Постоянно погруженный в непроглядные пучины ксенологии, магистр находил общий язык со считанными собеседниками, коих обожал и готов был общаться с ними часами. Его Мудрость входил в это число.

— Начнем с простого. Гипотезу об эволюции я отметаю. На Морфии есть лишь один вид живых существ — морфиты. Если кто-то предшествовал им в эволюционном процессе, то все более простые виды вымерли начисто. Включая одноклеточных.

— Это единственный аргумент?

— Нет. Даже не главный. Главный — здесь.

По приглашению помощника, Лидер Науки склонился к монитору атомарного сканера. Трехмерный снимок электронного микроскопа показывал клетку морфита, увеличенную в миллионы раз.

— Видите — зоны однородных атомов чрезвычайно малы. От миллионов атомов вот здесь и здесь, до… при таком разрешении не видно… до тысяч и сотен атомов вот здесь, в ядре. Клетка собрана из сотни кирпичиков молекулярного размера. И не забывайте — это не органика, только металлы! Какова вероятность, что металлы смешаются так тщательно и упорядоченно — по случайности?

Лайон кивнул.

— Согласен с вами. Это не случайное зарождение жизни, и не эволюция. Машины, способные к воспроизводству?

— Это не роботы, Ваша Мудрость, — с некоторым оттенком обиды проворчал магистр.

— Я бы усомнился.

— Уж поверьте слову ксенолога… Внешне может и похожи, но примите во внимание социальные вопросы. У морфитов нет строгой специализации, нет приспособленности для какого-то определенного вида работы, и главное — нет ярко выраженной цели! Зачем создавать роботов, которые не выполняют какой-либо явной функции?

— Откуда знаете? Возможно, у них есть цель, неясная нам.

— Лингво-психический анализ… Записи коммуникативных полей нашими робошпионами… Глухие дебри, анализаторы вскрыли только самую поверхность — но кое-что уже ясно.

— Однако вы привели меня не к анализаторам, а к трупу. Что хотели мне показать?

Альма эм Юния широко улыбнулся за лицевой панелью шлема.

— Сладости оставил на десерт. Вот она, вкуснятина!

Магистр ткнул пальцем в грудь Лайона. Броня на груди сияла голубым светом отраженной радиации. Крошечный дозиметр на запястье сходил с ума.

— Ну и?.. Он радиоактивен — что удивительного? Тело морфита на четверть из трансурания.

— Ходят слухи, вы на днях общались с живым морфитом. Причем, говорят, без скафандра. — Магистр подмигнул Лидеру. — Если бы он излучал так же как этот, с вас бы слезли волосы вместе с кожей.

Его Мудрость оторопел.

— Живые морфиты не излучают радиацию…

— Ага! Именно! А почему — не скажете?

Бледнея от стыда, Лидер Науки промолчал.

— Посмотрите на снимки внимательнее. Вот здесь, вот здесь! В их клетках есть микроскопические нити, переизлучая телесное поле они могут ускорять или тормозить процессы распада трансурания! Морфиты управляют радиоактивными процессами в своих телах. При жизни, конечно — после смерти контроль отключается.

Даже на снимке электронного микроскопа нити-катализаторы были еле видны. Их толщина составляла единицы атомов. Его Мудрость пораженно глядел на монитор.

— Но это ядерный синтез…

— Вот и ответ на вопрос, Ваша Мудрость: морфитов создал бог. И этот бог неплохо смыслил в ядерном синтезе.

* * *

Вместе с Хранителем Святыни в наблюдательную комнату вошла атмосфера холодного покоя и вечности. Разговоры разом стихли, рояне затихли, склонив головы перед Первым Мистиком. В сознание Лидера Науки проскользнуло удивление: за прошедшие после бегства Стража двое суток Первый Мистик впервые поинтересовался этим делом.

— Ваша Мудрость, позвольте побеседовать с вами.

Разумеется, он не нуждался в позволении. Оба лаборанта и дежурный офицер выбежали из комнаты, диафрагма затянулась за ними. Двое великих остались наедине, в окружении голограмм и моделей, зависших в воздухе над проекторами.

Его Светлость сел в кресло, чуть склонил голову набок, приготовившись слушать. Вопросов он не задавал.

— Ваша Светлость, как вы видите, я сосредоточил внимание на Реликвии морфитов. Есть весьма интересные наблюдения в отношении нее. Готов представить их.

Модели послушно разворачивались под его руками. В центре каждой из них была синяя световая черта — величайшая ценность Морфии. Черта медленно вращалась на проекциях, в определенной момент становилось видно, что она не имеет ни ширины, ни высоты — лишь длину.

— Начну с малого. Уже давно в лаборатории было зафиксировано нейтринное излучение. Пока там находился морфит, было неясно, является ли Реликвия источником излучения. Теперь этот вопрос решился. Реликвия излучает нейтрино чрезвычайно высокой энергии, причем крайне неоднородно — в одной плоскости. Эта плоскость поворачивается. Если бы Реликвия была некой машиной, а не одним лучом, я предположил бы, что она сканирует пространство вокруг себя.

Первый Мистик задумчиво кивнул.

— Теперь к большому. На первый взгляд Реликвия кажется двумерной — то есть отрезком линии. Я уделил много времени проверке способностей нашего зрения. С помощью мультиволновых излучателей мы поставили опыты по дифракции. Оптические волны всех длин, ультрафиолет и жесткое гамма-излучение огибают Реликвию без отклонения, что означает, что толщина ее — меньше 1 атома.

— Затем мы поместили Реликвию в энергостат и проверили испускание и поглощение ею электромагнитной и мезонной энергии. И то и другое отсутствует — Реликвия ведет себя как абсолютно холодное и абсолютно инертное тело. Результаты этих двух опытов приводят меня к единственному, но совершенно парадоксальному выводу…

Лидер Науки запнулся. Вспомнил слова, некогда сказанные ему Мистиком: «Верьте своим глазам. Мы знаем о мире не так много, чтобы перестать им верить.»

— Считайте, что я поверил своим глазам, Ваша Светлость… По вашему совету. Реликвия имеет мерность иную, нежели наш мир. Если быть точным, она действительно двумерна! В силу иной мерности она не имеет ни массы, ни объема, ни энергии в нашем мире.

— Любопытно, — отметил Первый Мистик тоном, лишенным даже намека на любопытство. Лидер Науки немного оторопел.

— То есть я хочу сказать… что Реликвия является объектом другого, не нашего мира, и мир этот имеет другое число измерений.

— Я понимаю вас, Ваша Мудрость. Двумерный мир, как плоскость, пронизывает наше трехмерное пространство. Мы не видим и не ощущаем его, поскольку в наших мерках он лишен массы и энергии. Но в одном определенном месте пространства пересекаются. В этом месте мы видим Реликвию. Я верно понял ваши рассуждения?

— Да, абсолютно верно, но разве это не удивляет вас?

Хранитель Святыни чуть улыбнулся.

— У нас с вами, как и всегда, разные поводы для удивления. Я никогда не слышал твердого доказательства того, что наш мир не пересекается с каким-то еще. Почему я должен удивляться, узнав, что они пересекаются?

— С этой точки зрения, конечно… Для меня, как ученого, поразительна сама возможность доказать, что существуют миры иной мерности. Более того, что они могут контактировать с нашим!

— Для меня же, как для главы религии Роя, важнее всего знать, что Путь будет продолжаться и прийдет к Цели. — Холодно отметил Первый Мистик. — Потому наша безопасность волнует меня больше научных изысканий.

Тонкие губы Его Мудрости сжались, на мгновение обнажив клычки.

— В таком случае Лидер Флота и Лидер Безопасности окажут вам лучшую помощь, чем я.

— Уже оказали. А теперь мне нужна помощь от вас. Если вы не возражаете, Ваша Мудрость.

Лайон пожал плечами и промолчал.

— Что по-вашему толкнуло Стража на побег?

— У него отобрали Реликвию, он обозлился…

— А зачем отобрали?.. Впрочем, больше меня волнует другое. Почему он пошел в ложном направлении? Реликвия осталась за одной стеной, а он прошел сквозь другую.

— Спал. Медитировал. Был в энергетическом нересурсе. По одной из этих причин не заметил, куда робот вынес Реликвию.

— Значит, Ваша Мудрость, сперва Страж рассмотрел Реликвию за миллион километров внутри огромного корабля и телепортировался к ней с точностью до метра. А через четверо суток после того не сумел почувствовать ее в трех метрах от себя.

Глаза и уши Его Мудрости стали белыми от стыда.

— Простите, Ваша Светлость… Я упустил это.

— Значит, вы согласитесь со мной, если я скажу, что Страж ушел вглубь Матки преднамеренно, а вовсе не случайно?

— Да.

— Коль так, возможно вы примете и вторую мою предпосылку, а именно: морфит предполагал, что его уничтожат, и очень скоро.

— Суицид? Зачем? Он нарушил свою собственную логику, покинув Реликвию!

— Вероятно, перед ним стояла цель важнее, чем защита Реликвии. — Его Светлость чуть подмигнул. — Временами и я ухожу из Зала Святыни, верно?

— Он надеялся уничтожить Ампалу? Неужто верил, что ему удастся?.. Но…

Его Светлость поднял сведенные ладони, призывая к вниманию.

— Помните наш с вами вывод о том, что Страж может заманивать нас в ловушку на Хаар-Лисе?

— Конечно.

— Пока его план удается, и мы летим на Хаар-Лису. Но внимание нашей науки, оснащенной совершеннейшими приборами, без устали приковано к нему. Страж утверждал, что может читать наши мысли. Возможно, он боялся, что и мы проникнем в его сознание?

— И поймем, что он ведет нас в засаду!.. Потому он стремился умереть!

— Согласен с вашим выводом, хоть и запоздалым. А поскольку простое самоубийство (то есть отключение жизненного поля) вызвало бы наши подозрения, морфит предпочел придать суициду видимость побега и сражения. Что было довольно дальновидно с его стороны.

Лидер Науки немного поразмышлял над услышанным, затем усмехнулся.

— Хорошо, Ваша Светлость, я подивился вместе с вами хитрости нашего противника. Что дальше? Страж был — и умер. Его хитрость мы разгадали… то есть вы разгадали. Лидер Флота в любом случае принял решение выйти из прыжка на безопасном расстоянии от Хаар-Лисы и в случае малейшей опасности тут же прыгать дальше. Зачем еще тратить на Стража время и мысли?

— Согласен, Ваша Мудрость. Следуя вашему желанию, перенесем свои мысли с покойного Стража на парадоксальную Реликвию морфитов. Я хочу увидеть ее.

Лайон распахнул глаза.

— Увидеть? Но она перед вами, на всех мониторах!

— Увидеть лично, Ваша Мудрость. Непосредственно.

— Зачем?.. Впрочем, ее нейтринное излучение неопасно, мы можем пройти в лабораторию.

— Спасибо, Ваша Мудрость.

Спустя минуту диафрагма шлюза затянулась за их спинами, а диафрагма лаборатории развернулась, втягиваясь в стены. Перенаселенная Ампала, ее огромный научный блок остались за герметичной заслонкой, словно в другом мире. А в том мире, куда они попали, была лишь голубоватая черта, висящая в воздухе, и…

Лидер Науки не знал, что именно заставило его до боли придавить ноги к полу и внутренне сжаться в комок: испуг, неожиданность или острейшее чувство дежавю. Перед ним, распахнув лепестки панциря, в позе почтения застыла фигура из желтого металла.

— Я — Страж. — Вымолвил покойный морфит.

Сбежать не было никакого шанса. Морфит мог сжечь их прежде, чем они выйдут из лаборатории. Даже прежде, чем откроется дверь шлюза. Даже прежде, чем они повернутся к двери, чтобы открыть ее…

— Я — Первый Мистик, — невозмутимо произнес Его Светлость.

— Я — Лидер Науки, — повторил приветствие его спутник.

Лепестки Стража, прежде немного приподнятые, теперь откинулись полностью — словно морфит расслабился, довольный началом встречи.

— Я … видеть вас.

Он не смог подобрать нужное слово, и Лайон помог ему:

— Ты желал видеть нас?

— Я желание видеть вас, — поправил Страж. Его принципиальная неприязнь к глаголам вызвала на лицах роян улыбки.

— Мы к твоим услугам, Страж. Чего ты хотел?

— Вы на Хаар-Лису. Вы гибель. Я предупреждение.

Рояне переглянулись. Мимоходом подумалось: а откуда он вообще знает, куда мы летим?..

— Почему это тебя волнует?

— А почему это не волнует вас?

Его Светлость молчал до поры, говорил Лайон:

— Скажу честно, Страж: мы не верим тебе. Мы разбили ваш флот трижды, почему в четвертый раз должно быть иначе?

— Кси-Лаи. Синтра. Союз.

— Мы знаем численность вашего флота. Если учесть, что флоты Кси-Лаи и Синтра слабее вас — ваш союз нам не угроза.

Морфит чуть вздрогнул — может в негодовании, может в волнении. Золотистые блики рассыпались по комнате, отразившись от его тела.

— Ксиланцы — ложь. Численность — ошибка.

— Кси-Лаи соврали нам? — Лидер Науки усмехнулся (интересно, кстати, понимает ли он нашу мимику?..) — Готов поверить, Страж, что у тебя появилось чувство юмора. Во-первых, мы контролировали их нейротику — кроме страха смерти никаких задних мыслей в мозгах у амеб не было. Во-вторых, зачем им обманывать нас, помогая вам? Вы — их враги. Мы бьем вас. Мы — польза для Кси-Лаи.

— Кси-Лаи ложь — вы на Хаар-Лису. — Монотонно пояснил Страж. — На Хаар-Лисе битва. Рой — гибель. Флот морфитов — гибель. Вот это — польза для Кси-Лаи.

— Они потеряют и свой флот, если войдут с вами в союз.

— Только часть флота. Это плата. Взамен — нет флота Морфии, нет флота Синтры, нет страшного Роя. Выгода.

Рояне переглянулись вновь. Лайон понял, что Его Светлость также не учитывал этой точки зрения.

— Допустим. Размен действительно выгоден для Кси-Лаи. Их мотивы можно понять… в отличии от твоих. Зачем ты выдаешь планы своей расы?

— Выше понимания вашего.

— Да неужели! Как и твоя двумерная Реликвия, да?

Лайон ждал реакции на слово «двумерная». Реакции не было — Страж висел неподвижно, как и прежде, блестящим корпусом заслоняя от роян свою Реликвию. Лидер Науки отошел в сторону от Мистика, и его взгляду открылся артефакт. Вот она — бестелесная черта, зависшая меж трех робосканеров прямо в воздухе, наклоненная градусов под 30 к полу. Медленно вращается вокруг вертикальной оси. Излучает невидимые глазу нейтрино и видимый голубоватый свет.

— Дефект мироздания. Порез в ткани Вселенной. Щель между двумя мирами. Столь тонкая щель, что ядра не проходят в нее, а фотоны огибают. Лишь нейтрино способно проникнуть через щель в нашу Вселенную, и поток нейтрино совершенно плоский — как плоский и весь тот, другой мир. Два измерения вместо наших трех. Непознаваемо, Страж?

Для Лайона это был миг маленького триумфа. Очень глубоко в душе он все же надеялся, что морфит среагирует хоть как-то: пошевелится, издаст звук или всплеск поля… Но пленник был спокойнее самого космоса. Может быть, как раз назло Лайону?..

— Выше понимания. Иная речь. Иная логика. — Наконец ответил морфит, когда молчание затянулось.

— Логика — та же. Будь логика иной, ты не понял бы ни одного нашего слова, при всей своей телепатии. Речь — ты знаешь нашу, может быть пора и нам изучить твою? Говори радиоволнами, мой телепатор примет их.

— Хранитель Святыни — нет телепатора. — Отметил Страж.

При этих словах Первый Мистик слегка пошевельнулся. Его уши вздрогнули настороженно.

— Позволь задать вопрос, Страж.

— Я слух, Хранитель.

— О чем ты думал после смерти?

— Я непонимание.

— Ты был уничтожен двое суток назад. О чем ты думал это время?

— Я пришел сегодня. Тот был другой.

— Ты ложь, Страж. Ты назвал меня Хранителем Святыни. Тебе нравится этот титул — он созвучен твоему. Я представился тебе им в прошлую встречу, до твоей смерти. В этот раз я назвался Первым Мистиком.

— Я прочел в мыслях.

— Мои мысли ты не мог прочесть — диадема на моей голове нейтрализует нейрополе. А Лидер Науки не назвал бы меня в мыслях Хранителем Святыни. Это особый титул, обычно меня зовут Мистиком или Его Светлостью. После смерти ты сохранил прежнюю память.

Мысль о том, что разозленный Страж может проявить свои эмоции с помощью вспышки плазмы, испортила Лайону ощущение торжества. Он даже посетовал про себя на неосмотрительность Первого Мистика, однако ошеломляющий смысл последнего открытия мгновенно вытеснил тревогу.

— Где бы тебя ни убили, ты возрождаешься рядом с Реликвией? Именно так ты попал на Ампалу?

— Я незнание… — Морфит проговорил медленно и будто бы неуверенно. — Мое место у Реликвии. Я — Страж…

— Пусть так. — Быстро вставил Первый Мистик, видимо желая предупредить дальнейшие вопросы ученого. — Будь спокоен, Страж. Реликвия останется с тобой, мы больше ее не тронем. Идем, Лайон.

Когда они попятились к двери, морфит зашевелился, беспокойно подрагивая лепестками панциря, легкая волна прошла по его телу.

— Что тебя волнует? Говори.

— Позволь задать вопрос, Ваша Светлость.

— Я внимание, Страж.

— Кто таков мистик? Это статус?

— Мистики — это носители, светочи и наставники Религии Роя.

Немного пафосный тон, какой всегда приобретал голос Его Светлости, говоря о высших материях, сейчас был как нельзя кстати. На ортодоксального и фанатичного Стража это должно было произвести впечатление. Впрочем, впечатление было вовсе не то, какого ждали рояне.

— Что таково религия?

— Религия — это то, чего не можешь узнать наверняка и во что свято веришь. Мы верим в Путь и в его Цель.

— Вы странность… Разве можно не знать и верить?

— Значит, у вас нет религии? Нет веры?

— Мы верим в то, что знаем. Космос — есть, звезды — есть, Морфия — есть, Синтра и Кси-Лаи — есть, Реликвия — есть. В это верим.

— Кто создал все это? Откуда взялось?

— Ты странность. Всегда было!

— Откуда взялись вы, морфиты? Тоже были всегда?

Страж молчал.

— А ваша Реликвия?

Страж молчал. Первый Мистик кивнул и повернулся к двери. Лидер Науки последовал за ним.

— Благословенен Путь.

Оба замерли, пораженные. Это сказал морфит.

— Свята его Цель…

…Дежурный офицер сам встречал их перед шлюзом, во главе своего комичного отряда из трех лазерных платформ, пяти гигантских десантников в скафандрах и двух крошечных лаборантов. И несуразные выражения их лиц (смесь ужаса со служебным рвением), и полнейшая бесполезность этого отряда вызывали только усмешку.

— Примите мои извинения, Ваша Мудрость… Ваша Светлость… Приборы показывали, что лаборатория пуста…. Иначе я бы никогда…

— Я знаю, офицер.

— Мы не смели зайти, пока там были вы, Ваша Мудрость… Морфит мог бы…

— Я знаю, офицер. Расслабьтесь. Это постепенно входит в традицию, мы с Его Светлостью уже начали привыкать.

Пройдя еще один шлюз, они спустились на лифте в хол научного центра. Там, как и всегда, царило оживление: вокруг молочной башни координационной кишели рояне и роботы, все три закусочных и десяток летающих беседок были заполнены, проходящие сквозь куполообразный зал транспортные капилляры регулярно выплевывали в него новые порции беспорядка и шума. Его Мудрости не раз казалось, что несуразно длинные лифтовые шахты и шлюзы на пути в ксенологические лаборатории призваны не столько защищать роян от опасных чужаков, сколько ученых в лабораториях — от непрерывной суетливой возни вокруг научного центра. К великому его сожалению, научный центр Ампалы и его архив были лучшими в Рое — а потому являли собой извечную приманку для студентов с других Маток, безумных теоретиков и фантазеров, и даже просто для праздных зевак.

Не сговариваясь, двое пересекли зал по арочному мосту под самым его потолком и поскорее выбрались на пешеходную аллею, огибающую центр. В ней не было капиллярных станций, и аллея была почти пуста. Искусственный ветер исправно шелестел листьями пальм, скрещенными над дорожкой. Вьющиеся цветы оплетали каменные стены, кое-где сквозь их массу небрежно пробивался ручеек. Сиреневое освещение потолка имитировало небо какой-то планеты. Когда-то Его Мудрость знал, какой именно. Конечно, аллейка была втрое уже, чем осевые бульвары, и надвинувшиеся с обоих сторон стены все же портили иллюзию открытого пространства. Однако в общем это было приятное место.

— Мы даже не взглянули на приборы… — Словно сам себе сказал Лидер Науки.

— А вы полагаете, на них было что-то интересное?

— Полагаю, все то же, что и в первый раз. Морфит возник, когда мы были уже в шлюзе. Но убедиться все же стоило…

Немного помолчав, добавил:

— А ведь нас могли убить!

— Могли. — Согласился Мистик. — Нам с вами везет — второй раз за неделю избежали смерти.

— Вы же в курсе, что он нарушил законы сохранения?

— Догадываюсь.

— Он не мог собраться заново из клеток своего же трупа — они стали нестабильны после смерти и разложились за стуки. Лаборатория пуста, там не было достаточно вещества. В другом месте Матки вещество или энергия в объеме его тела не могли просто исчезнуть — есть сеть контроля стабильности массы, она подняла бы тревогу. В гиперпространстве с этим очень строго…

— Я в курсе, Лайон.

— Выходит, он просто возник в лаборатории. Из ничего. Это вас тоже не удивляет?

— Удивляет немного… Но ваши рассуждения не вполне непогрешимы. Лаборатория не была пуста. Кроме морфита, там была Реликвия.

— И?.. Она только излучает нейтрино. Нейтрино не могут превратиться в атомы стали!

Первый Мистик пожал плечами.

— Я бы не отказался поесть. Умственная деятельность вызывает голод. — Увидев ошарашенную гримасу Лидера Науки, он добавил: — Я не знаю, как нейтрино превратились в атомы, и не моя забота думать об этом. Я пользуюсь только логикой. Была Реликвия, рядом с Реликвией возник Страж. Так случалось уже дважды. На мой взгляд, интересный факт.

После паузы Лидер Науки пробормотал себе под нос:

— Если бы Страж мог пролезть сквозь Реликвию, я сказал бы, что он пришел из другого мира.

* * *

В плотном, богатом жизнью и материей скоплении Единорога расстояния меж соседними звездами очень малы. Два световых месяца, отделяющих Морфию от Хаар-Лисы, звездолеты Роя могли преодолеть за 9 дней. Через 7 дней полета в прыжке Матки выпали в ординарное пространство, чтобы произвести коррекцию курса и точно нацелиться на звездную систему.

Хаар-Лиса была теперь так близко, что невооруженному глаза звезда казалась крупной белой горошиной, а в селективный телескоп можно было рассмотреть самые крупные из ее планет. Система, где Рой ожидала может быть засада, а может быть невиданное изобилие ресурсов, лежала перед как на ладони.

Со стороны Хаар-Лисы приближался корабль.

Направленные гравиметры легко уловили возмущение пространства, которое создавал его гипердвигатель. Телепатическая сеть Ампалы мгновенно донесла информацию по назначению, и Лидер Флота, находившийся на мостике в момент выхода из прыжка, спустя две секунды уже выдал в сеть приказ:

— Перехватить корабль чужаков. Не уничтожать.

Пилоты Шершней, некоторые из Лидеров и ветераны флота — все, у кого профессия выработала высокую чувствительность к гравитации — ощутили, как заработала ловушка. Короткие всплески гравитации, единственное оружие, способное достать корабль в гиперпространстве, покрыли пространство невидимой рябью.

Через несколько минут чужак влетел в зону поражения — и его сжиматель, дестабилизированный импульсами ловушки, взорвался изнутри. Выпавший из прыжка корабль на миг представился роянам размазанной на тысячи километров чертой. Затем он сжался до нормальных размеров и понесся в ординарном пространстве, постепенно гася остаточную скорость. Это был курьерский катер, ординарной массой тонн в 350, изящным обтекаемым силуэтом напоминающий птицу. Пять Шершней с магнитными ловушками рванулись навстречу ему.

— Ваша Светлость, любопытные новости! — Произнесла фигурка Лидера Науки, возникшая над проектором. — Захвачен корабль Синтра, шедший нам навстречу. Есть возможность познакомиться с третьим соперником.

— Как удачно, правда?.. — Несколько невразумительно ответил Первый Мистик. — Хорошо, я иду. Куда доставили пленника?

— Ксенологическая лаборатория В2, почти соседи с морфитом!

В отличии от полупустого изолятора, в котором содержались Реликвия и ее Страж, лаборатория В2 была переполнена оборудованием.

В центре, на индукционном диске, помещался виновник событий — двуногое существо с изящным худым туловищем и большими темными крыльями, сложенными за спиной. Над ним и вокруг него в воздухе парили четыре биосканера и три лазерных платформы, непосредственно возле головы завис нейрограф, нацелив рецептор в висок чужака. Когда чужак двигался — а двигался он часто, постоянно меняя позу — вся стая летучих роботов колыхалась и перемещалась вокруг него. Меры безопасности были более чем серьезны: кроме трех летучих лазерников, под потолок лаборатории были подвешены две плазменные турели, десантники в скафандрах стояли по углам, ощетинившись ручным вооружением, а индукционный диск лишал чужака возможности двигаться быстро — при резком движении его тело вспыхнуло бы от индукционных токов. Никто не хотел повторения истории с морфитом… хотя с первого же взгляда синтрианин производил впечатление совершенно безопасного создания.

Лидер Науки и Первый Мистик наблюдали за событиями из контрольной комнаты. Допрос вели Лидер Флота и ксенолог Альма эм Юния, восседавшие внутри лаборатории за приборной панелью, огражденные мультизащитным стеклом.

Собственно, пока что происходящее в лаборатории слабо напоминало допрос, а скорее походило на монолог одного актера. За предыдущие 3 часа синтрианин прошел курс лингвоадаптации, притом весьма успешно, и теперь с легкостью говорил на языке Роя. Он с заметным наслаждением оперировал сложными структурами и оборотами, лишь изредка запинаясь о трудное слово.

— Меня зовут, меня называют, мое имя звучит как Соль-Эссми-Риктарра. Я теперь овладел вашим языком, и легко замечаю, что сочетание звуков, которое являет мое имя, нарушает… гармоничность вашей речи. Потому я буду вполне доволен, и мое достоинство не будет… уязвлено, если вы станете называть меня просто Соль.

Темпераментную речь он сопровождал жестикуляцией и мимикой: верхние конечности поклацывали когтями в тон голоса, нижние поочередно поджимались, так что чужак почти постоянно стоял на одной ноге, крылья за спиной похлопывали. Ощутив влияние индукционного поля, чужак остерегался особо быстрых и размашистых жестов, ондако стоять спокойно он явно был неспособен.

— Теперь я поведаю вам о своей миссии. Я попал на борт вашего славного судна не вовсе… вовсе не по воле случайности, или аварии, или ошибки. Преследуема мной была цель прийти с миром к врагам наших врагов, заявить им… вам почтение, питаемое расой Синтра, выразить нескрываемое восхищение, которое не вызвать не могут ваши… сокрушительные победы над гнусными морфитами.

Ксенолог магистр Альма молчал, ошарашенный поведением чужака, которое не вкладывалось ни в какие рамки ксенопсихологии. Лидер Флота предпринял попытку ввести допрос в традицонную схему.

— Мы будем задавать тебе вопросы, Соль. Ты должен отвечать на них.

— Я позволю себе предупредить вас, уважаемые и почтенный роянин, чьего имени я не знаю к сожалению, что я прекрасно осведомлен о ваших методах, используемых для общения с теми, кто был пленен вами. Когда в системе Си-Сиона пятеро ксиланцев захвачены вами были, вы подвергли их пыткам, на боли основанным, и смертельным угрозам. Да, это в высшей степени разумно было — так как Кси-Лаи до смерти боятся смерти, если вы простите мне невольный парадокс… каламбур. Так вы легко получили всю информацию от них, ибо таково строение мозга Кси-Лаи, что совершенно все, виденное им, или слышанное, или вибрациями уловленное, отпечатывается в… нитевидных структурах и затем извлечено может быть.

— А… — начал было Лидер Флота, однако чужак не дал ему вымолвить даже слова, продолжая тараторить и прицокивать когтями.

— А затем вы, с дальнозоркостью… дальновиденостью вам свойственной, одного из ксиланцев на волю выпустили, зная, что вернется он впоследствии к своим со… племенникам и изложит им все, что о вас узнал, чем повергнет в кромешный ужас. Но вышло немного иначе, вашему плану противно, да. — Чужак покивал удлиненной мордой, прищелкивая крошечными зубками. — Корабль ксиланца нами был перехвачен, ибо мы наблюдали систему Си-Сиона, и под слежением постоянным ее содержали.

Лидер Флота округлил глаза:

— Как?.. Мы не замечали вас там!

— Конечно, не удивительно это для меня, да, — Соль снова прищелкнул зубками и покивал головой. Стало очевидно, что этот жест выражает у него удовольствие или гордость. — Ведь Синтра корабли, Летунами зовутся, самые проворные и незаметные в… в… стае звезд… в скоплении! Мы были также и на Морфии, и вашу великолепную победу над железными чудовищами наблюдали. Но я поспешу вернуться к начальной мысли своей. Поскольку перехвачен был нами беспомощный хрустальный звездолет ксиланца, то попал в наши руки его пилот, а был он, напомню вам для упрощения восприятия рассказа моего, в прошлом пленен вами и отпущен. Тогда с легкостью абсолютной мы выведали от бывшего пленника все, что ему было о вас известно, и о вашем обхождении с врагами нашими ксиланцами. Тогда мы в высоты радости вознеслись, и хвалу Могучему Антра воздали, за то что послал он в наш мир славный и великий Рой!

Синтрианин распахнул крылья весьма внушительного размаха и на целых несколько секунд замер совершенно неподвижно. Учитывая его динамику и темперамент, это был очевидно торжественный и благоговейный жест.

Магистр Альма воспользовался паузой и вставил вопрос:

— Соль, ты считаешь нас своими друзьями?

— Разве сомнения могут быть в том? Вы уничтожили множество Единиц морфитов, кои сильнее наших Летунов, хотя и медленнее. А также вы унизили и растоптали поселение ксиланцев, коих мы презираем за трусость и глупость. Вы не только друзья наши, но и почтения предмет… объект!

— Ты намеренно шел нам навстречу?

— Разумеется, таково намерение мое было! Я не мог питать надежду встретить вас в гиперпространстве, однако предполагал, что выйдя из него для коррекции курса, вы моего Летуна заметите и на борт возьмете, и было мое предположение оправдано в итоге.

— Тебя не смущают военные машины и меры предосторожности вокруг тебя?

— Естественным это мне видится — ведь вы вызвали наше доверие, уничтожая врагов наших, а мы к сожалению вашего доверия заслужить не имели чести. Но не бойтесь невежливость против меня проявить — я преднамеренно к боли адаптировался, прежде чем к вам направиться, и даже если случайное движение мое в… индуктивном поле болезненно будет, я легко восприму это.

— Зачем ты адаптировался к боли, Соль? Ты готовился переносить болевые допросы?

— Я желал бесполезность болевых допросов вам показать, ибо первая причина тому — равнодушие мое к боли, а вторая причина тому — моя добрая воля. Я пришел сам рассказать моим друзьям все, что понадобится им для войны против морфитов. Допрашивать смысла нет и малого — просто вопросы задавайте ваши, и я отвечу вам, радость испытывая!

Лидер Науки в контрольной рубке вдруг расхохотался, торопливо отставив на стол стакан сока.

— Морфит говорит, союз трех рас? Морфит говорит, мы гибель? Пхи! Синтра шлют нам посла, чтобы посоветовать, как лучше убивать морфитов!

Его Светлость с сомнением качнул головой.

— То что морфит лжет, мне стало ясно давно. Но не допускаете ли вы, что и этот Соль лжет с тем же успехом?

— Вы не в курсе, Ваша Светлость. Синтриане не умеют врать. В принципе не могут. Их логика позволяет либо скрывать информацию, либо излагать ее — но не искажать.

— Хотелось бы проверить, если вы не против.

Лидер Науки кивнул и перебросил телепатемму ксенологу в лаборатории. Дождавшись новой паузы в монологе чужака, Альма эм Юния спросил:

— Соль, ты умеешь врать?

— Вопрос ваш непонятен мне.

— Знаешь, что такое ложь?

— Это слово мною усвоено в ходе обучения речи вашей, но смысл его недоступен, к сожалению…

— Рояне способны убивать взглядом. — Констатировал магистр.

— Я восхищен способностями вашими! Коль будет позволено мне увидеть пример такого взгляда, и объектом его не я буду…

— Рояне имеют четыре ноги и пять рук. — Прервал его Альма. — Эта комната заполнена кипящей водой.

Взгляд синтрианина беспомощно заметался, когти рук нервно забегали по груди. Было видно, что он силится осмыслить информацию, но не достигает успеха.

Лидер Науки постучал пальцем по одному из мониторов. Его Светлость увидел нейроскан чужака — он был прост и гладок, как поверхность стола, лишь последние несколько секунд выявляли полное недоумение.

— Я привел тебе примеры лжи. — Сжалился над чужаком ксенолог. — Ложь — это намеренное искажение фактов.

— Ах-ххх… — Выдохнул Соль. — Историей нашей отмечены такие случаи — в ходе переговоров с Кси-Лаи о торговых путях такое поведение с их стороны замечено было. Однако философия наша пока не дала объяснения сему явлению. Скажите, почтенный и уважаемый, не от пленных ли ксиланцев получили вы образцы речи, содержащей ложь?..

Его Мудрость рассмеялся вновь, комично подергивая пушистыми ушками.

— Этот синтрианин — просто прелесть! Такой великолепной ксеноадаптации я не встречал даже в истории!

— Адаптации?.. — Переспросил Первый Мистик. — Мне кажется его поведение вполне естественным.

— Оно естественно. Адаптация — это не лицемерие, а методика использовать речь и жесты, проявлять свои эмоции так, чтобы они вызывали доверие и симпатию у чужаков с некоторым психотипом. Иными словами, говоришь что думаешь — но в такой форме, чтобы это было удобоваримо для чужака.

— Как морфит?

— Простите?..

— Морфит говорит коротко и отрывисто, используя почти одни лишь существительные. Не возьмусь судить за всех роян, но лично в моем восприятии именно так и должна говорить стальная глыба.

Лидер Науки согласно кивнул и переключил внимание на мониторы. В лаборатории речь зашла об интересном предмете.

— Соль, ты говоришь, что можешь помочь нам информацией о морфитах. Расскажи об их силах в системе Хаар-Лиса.

— Почтенный и уважаемый, я имею честь предупредить вас о том, что именно на Хаар-Лисе собраны основные силы их флота! Я не сомневаюсь в могуществе вашем, и радость наполняет меня от ощущения того, что мы сейчас движемся в направлении системы этой, и, надеюсь, будет мне дана возможность лицезреть разгром презренных бездушевных монстров. Однако для уменьшения потерь ваших благородных бойцов советую я вам принять мои сведения ко вниманию: в Хаар-Лисе сосредоточено 4900 Единиц, которые возможность имеют образовать 4 или 5 Структур, и дрейфует вся эта военная сила на орбите второй планеты системы.

— Мы располагаем информацией, что морфитов в бою на Хаар-Лисе могут поддержать Кси-Лаи. Это верно?

— Пока разведка наша, константно… перманентно… постоянно пребывающая в той системе, не отмечала военных кристаллоидов Кси-Лаи. Не исключено такое развитие событий, что флот Кси-Лаи сейчас еще только движется в систему и окажется… проявится в ординарном пространстве одновременно с вами. Однако если позволено мне будет на свой опыт оперется, рассмотрю я вопрос с двух точек зрения. Со стороны психологии рассуждая, знаем мы с вами, что Кси-Лаи — трусы жалкие. Лишь сохранение своей жизни — главный мотив для них. Поскольку сила ваша очень велика, а Хаар-Лиса не принадлежит ксиланцам, весьма сомнительным видится, чтобы пошли они на такой бой. Пилоты их откажутся гибнуть, защищая планеты морфитов. Да.

Немного покивав и сложив беспокойные руки на груди, синтрианин продолжил:

— Со стороны военного же дела подойдя, отмечаю, что кристаллоиды ксиланцев весьма дешевы в постройке и потому многочисленны, однако слабы по боевым качествам своим. Главное оружие их — многолучевые лазеры, которые эффектны… производят эффект на расстоянии в 2000 километров или меньше того. Поскольку кристаллоиды лишены защитных полей и мало маневрены, то ионные орудия ваших боевых судов легко сбивают их с расстояния в 5000 км, а потому преимущество ваше над ними огромно. Коль слабый флот ксиланцев к сильному флоту морфитов прибавится — баланс сил не будет заметно изменен. Бой в Си-Сионе показал это со всей ясностью: Кси-Лаи обречены терпеть поражения, такую судьбу назначил им Могучий Антра, да!

— А что вы знаете о самих морфитах, Соль? Откуда они взялись? К чему стремятся? Во что верят?

— Странные вопросы задаете вы, трудно для ответа подходящие… — Синтрианин пошевелил крыльями и забавно свел глаза к переносице. — Но я приложу все силы чтобы дать ответ, ясный и всесторонний. О происхождении морфитов скажу я следующее. Сперва Могучий Антра создал Вселенную. Потом он наполнил ее звездами, и планетами, и туманностями, разделил планеты меж звездами, чтобы каждая планета достаточно света получала и для жизни пригодна была. Затем…

Разумеется, это было вовсе не то, что надеялись услышать рояне, но прервать монолог прицеподобного существа было весьма проблематично.

— …затем, когда все было готово для зарождения разумной жизни, и когда даже неразумных тварей органических имелось на планетах в достатке для пропитания существ разумных, тогда создал Могучий Антра расу Кси-Лаи. Дал он им жизнь в воде, ибо вода — колыбель всего живого, и тела скользкие и аморфные, чтобы ко всем погодным катаклизмам легче приспосабливаться, и мозг трусливый и верткий, чтобы берег он жизнь свою всеми силами доступными. Но потом поглядел Могучий Антра на ксиланцев, и понял, что ошибку совершил, создав такую жизнь: была она разумна, но гадка и отвар… отвратительна. Вот тогда Могучий Антра создал расу Синтра, и нарек ее своим любимым творением, и дал детям своим любимым лучшие свои собственные качества — гордость, и дальновидность, и ловкость, и ум цепкий и проницательный. Да!

Воспользовавшись патетической паузой, Лидер Флота ввернул наводящий вопрос:

— Это все занимательно, но кто и когда создал морфитов? Тоже ваш Могучий Антра?..

— Нет, уважаемые и почтенные, Могучий Антра добр, он никогда не создал бы такую бесслов… бессердечную форму жизни. Неведомо никому, кто создал расу морфитов, но учеными умами Синтры отмечен один факт примечательный был. Кроме морфитов, иные разумные расы своему создателю поклоняются. Для примера привести могу наше почтение и благоговение, перед Могучим Антрой проявляемое. Также и ксиланцы Могучего Антру боготворят, правда именем иным его величая и внешность иную приписывая. Однако же морфиты исключение из правила составляют — вместо создателя своего, объектом поклонения избрали некий артефакт, который Инициатором именуют.

При этих словах Лайон вздрогнул и чуть было не позволил себе бестактность, дабы заострить внимание Его Светлости. Впрочем, было ясно, что внимание Первого Мистика в заострении никак не нуждается.

— Ты называешь морфитов бездушными. Но я слышал, например, что они никогда не используют оружие массового поражения. Что скажешь об этом?

— Да, вероятно по ограниченности своей не умеют морфиты создавать могучее оружие… или массивного поражения, как вы называете его. Подлые ксиланцы используют химические отравы, распыляемые как мелкий дождь, и микроорганизмов, порождающих ужасные болезни. (Хотя их жалким суденышкам почти никогда не удается доносить груз смертоносный до наших планет!) А морфиты не делают ни оружия химического, ни микросокопических роботов, ни даже ядерно-распадных фугасов, хотя ядерный распад и заложен в самой их природе! Однако, почтенные, если из сказанного мною выше вы сделаете вывод, что морфиты не жестоки, а добры и гуманны, допустите вы серьезную ошибку, да! — Для убедительности Соль развернул крылья во всю ширину, величественно приподнял изящную головку и издал короткий гортанный вскрик. — Это морфиты породили ту войну, что идет сейчас! До них планет в изобилии хватало и нам, и ксиланцам. Жестокие морфиты стали атаковать и нас, и Кси-Лаи, слепой жадностью и злобой движимые, и планеты наши им нужны были лишь для наживы, ведь рождаться нигде кроме Морфии неспособны они…

— Почему вы с ксиланцами не объединились?

— Сперва было объединение. Однако вскоре поняли мы, что ксиланцы трусливы и вероломны, всегда готовы бросить нас в бою, коль ситуация скверно для них развертывается. Такая низость противна нашему духу была, и пошли мы войной также и на Кси-Лаи, ибо нет в нас стража перед численностью врагов, да!

Слушая все это, Лидер Науки нахмурился, обдумал что-то, сосредоточенно сведя черточки бровей, обменялся серией телепатемм с Лидером Флота. Затем обратился к Его Светлости:

— Я хочу поставить интересный эксперимент. Не желаете посмотреть?

Соль согласился на прогулку по матке с огромным вдохновением. Когда индукционный диск отключили, он радостно замахал крыльями, затараторил еще быстрее прежнего, впрочем, сейчас его болтовню никто не слушал: рояне пораженно разглядывали самого чужака. Прежде, когда крылья были прижаты к спине, это не замечалось. Теперь стало очевидно, что эти самые роскошные крылья принадлежат не самому Солю, а небольшому существу, похожему на летучую мышь, крепко вцепившемуся лапками в спину гуманоиду.

Чужак с готовностью пояснил, что Могучий Антра, желая облегчить жизнь своим любимым детям, дал им в помощь надежных друзей (ваши ученые такую связь величают особым словом «симпа… симба… симбиоз»!). Крылатые твари неразумны, но поддерживая постоянную телепатическую связь с хозяином, используют возможности его разума и подчиняются его приказам. В свою очередь неразумные симбионты сильны и быстры, легко переносят хозяина по воздуху и защищают от некоторых опасностей. За многие поколения сосуществования телепатическая связь настолько усилилась, что оба симбионта стали практически частями одного тела, способными правда отделяться друг от друга. (Могучий Антра не дал ллуртам разума — ибо зачем два разума одному телу!)

Пройдя сквозь шлюзы, процессия погрузилась в три лифта и по внутренним капиллярам научного центра перенеслись в другой блок. Диафрагмы шлюза поочередно распахнулись перед ними, новый охранник и и новые лаборанты почтительно склонили головы перед тремя высшими роянами, сопровождавшими диковинного чужака.

Лидер Флота дал распоряжение, и в следующий шлюз, ожидавший синтрианина, первыми вплыли две грузные платформы с ультразвуковыми орудиями и взлетели под потолок, заблаговременно нацелелись в закрытую пока дверь.

Затем чужак и шестеро роян вошли в шлюз, диафрагма затянулась за ними.

— Почтенные, я пребываю в предвкушении тех чудес науки, которыми вы соблаговолите поделиться со мной! Я задет… тронут до глубины души вашим великодушием! — Продолжал трещать Соль, словно знал речь Роя всю жизнь, а не 4 последних часа.

И внезапно оборвался на полуслове. Диафрагма перед его носом распахнулась, в полупустой лаборатории в метре над полом сверкал сталью шарообразный панцирь врага. Позади и чуть в стороне поворачивался в воздухе луч голубого сияния.

Синтрианин перебежал взглядом с морфита на Реликвию и прикипел к ней, словно неспособный отвести глаз. Ллурт со спины взмыл вверх и яростно забил крыльями. Соль раскрыл было рот, но слова застряли в его глотке.

Тогда и он, и рояне увидели разом, как панцирь Стража слегка раскрылся, створки раздвинулись, и между ними заструился воздух, начиная искриться. От морфита пахнуло жаром. Пушки на платформах повели стволами.

В этот момент Соль заорал:

— Он опасен!! Он погубит вас всех! Весь флот ваш!!

Мерцание пропало. Морфит выдохнул воздух, еще не обратив его в плазму, и преобразился, приняв позу почтения.

— Я — Страж.

— Я — Первый Мистик. Прости нашу оплошность, по глупости своей мы не ожидали, что вид Синтра приведет тебя в такое негодование. Мы сейчас же покинем тебя.

Процессия спешно вышла прочь, опасливо оглядываясь на морфита. Соль дрожал мелкой дрожью. Когда обе двери шлюза закрылись, он прошептал:

— Примите мой совет… срочно выбросьте в космос Инициатора и Стража… Инициатор — сама смерть… он сожжет вас за единый миг, если захочет…

— Ты сказал Инициатор? Морфит называл эту вещь Реликвией…

— Реликвия суть другое имя. Инициатор — имя святое, и морфиты не выдают его чужакам. Наша разведка узнала его случайно, тайный разговор расшифровав…

Не сговариваясь, Лидер Науки и Первый Мистик отклонились от группы и зашли в комнату отдыха. Иногда они слышали мысли друг друга и без телепаторов.

— Я заподозрил связь меж Реликвией и Инициатором, едва услышал о последнем. Правда, я не ожидал, что связь окажется столь прямая. Но ваш эксперимент был очень опасен — дверь могла не успеть закрыться, орудия могли не успеть выстрелить, Соль мог оказаться не столь благоразумен. Были и более простые способы проверки — например, попросить Соля описать Инициатора.

Лайон помотал головой.

— В худшем случае я рисковал лишь жизнью синтрианина. Морфит не желает убивать нас с вами — иначе давно бы сделал это. Если бы он успел выстрелить, то стрелял бы в Соля. Что касается проверки, я проверял не реакцию синтрианина на Реликвию, а реакцию Стража на синтрианина. Я предположил: коль скоро Соль знает, что никакого союза нет, а морфит понимает, что Соль это знает — морфит попытается убить его, дабы сохранить секрет. Именно так все и складывалось, но заметив наши орудия Страж поостерегся стрелять.

Черная бровь Первого Мистика слегка приподнялась.

— Мне кажется, вы ошибаетесь в оценке событий. Страж хотел скрыть от нас иную тайну. Реликвия опасна, и Соль знает об этом. Увидев Реликвию, он был явно поражен, а значит, не предполагал, что она у нас на борту. Стало быть, и не предупреждал нас до сих пор об опасности. Страж намеревался убить его, пока предупреждение еще не прозвучало. Едва Соль выкрикнул свою реплику — убийство потеряло смысл. Как раз поэтому я и говорю о его благоразумии.

— Склоняю голову перед мастером, — с уважением произнес Лайон.

* * *

Плотными лучами гравитации сжимая пространство перед собой, Рой несся навстречу судьбе. Близкие звезды размазывались на экранах и превращались в световые черточки, напоминающие злополучную Реликвию. Очень медленно они двигались по экрану, чтобы затем собраться в точки уже на новых местах. Ежесекундно Матки отбрасывали назад миллионы смятых километров и шли, шли вперед, неуклонно приближая развязку.

Лидер Флота и Лидер Науки сидели в глубоких креслах на центральном мостике. Ниже слева и справа от них лежал пилотажный зал, переполненный жизнью во время старта и выхода из прыжка, и пустынный сейчас. Лишь трое навигаторов тихо несли вахту, полуприкрыв глаза и впитывая из телепаторов привычный поток данных: коэффициент сжатия в норме, баланс массы — константа, абсолютная скорость — константа, относительная скорость… По опыту Лидер Флота знал, что нет лучшего снотворного, чем вахта во время прыжка.

Впрочем, как раз сейчас спать ему не хотелось совершенно. До момента выхода оставалось шесть часов. Если то, что открыл им посол-синтрианин, верно, то этот момент может стать последним в жизни Ампалы. А возможно, и всего Роя.

Сам Соль тоже находился сейчас на мостике. Он прекрасно чувствовал себя в атмосфере Роя, был совершенно безобиден, очень вежлив и вполне предсказуем — и ему разрешили передвигаться по Ампале под минимальным надзором. На душе синтрианина было неспокойно. В отличии от двух лидеров, полулежащих в креслах под гигантскими смотровыми экранами — словно прямо в открытом космосе, Соль взволновано метался по мостику, пощелкивал когтями, пощипывал подшерсток на своих плечах. То и дело он терял осознанный контроль над ллуртом, и тот, поддавшись эмоциям хозяина, взмывал к потолку и носился над пилотажным залом, хлопал крыльями.

— Почтенные Лидеры, боясь назойливость своею просьбой выказать, тем не менее повторю я ее, а также и цепь рассуждений, к ней приведшую.

Если бы повторение!.. Нехитрую и вполне понятную просьбу — эвакуировать его с Ампалы — Соль высказывал уже не во второй раз, и даже не в пятый. Всегда — с заведомым результатом.

— Как было уже рассказано мною прежде, однажды разведке нашей посредством технических изловчений разговоры морфитов со Стражем Реликвии удалось подслушать. Поскольку язык морфитов был не внове для нас, смогли мы расшифровать разговоры эти, из них явственно стало, что Реликвии, иначе именуемой Инициатором, морфиты крайне право… первостепенную важность придают. Сказано одним из них было, что по мнению их Инициатор прародителем их расы был. И остальные морфиты этой точке зрения не противоречили. Вот тогда военачальники наши разработали план, каковой предполагал захватить Реликвию и увезти ее с Морфии, и деянием сим подорвать мораль и боевой дух морфитов, и повелеть им выдать в обмен на свою святыню одну из звездных систем.

Излишне склонный к красноречию Соль каждый раз изобретал новые диковинные конструкции и обороты, однако сюжет рассказа всегда оставался один. Одна эскадра Летунов стремительно атаковала Морфию, и пользуясь своей маневренностью прорвалась к планете. Обтекаемые птицеподобные штурмовики Синтры имели в атмосфере преимущество над угловатыми Единицами, расчитаными на космические бои. Сраженье начало затягиваться, и морфиты бросили в стратосферу все свои силы. В этот самый момент из гиперпространства, совсем близко от Морфии (даже рискованно близко!) выпала вторая эскадра и рванулась не к планете, а к астероиду на орбите ее. Прыжок был расчитан мастерски: умело используя остаточную скорость, за 20 секунд в ординарном пространстве эскадра добралась до астероида и окружила его. Спустя еще 3 минуты, прежде чем ошеломленные морфиты сумели вырваться из водоворота атмосферного боя, Реликвия была извлечена из чрева астероида и погружена в специальный транспорт. Эскадра начала отходить, ожесточенно отплевываясь огнем от нагоняющих Единиц.

И в это мгновение гигантский пузырь голубого огня вздулся из чрева транспорта. Чудовищная энергия, равная взрыву, возможно, пары килограмм антиматерии, за секунду сожрала и испарила три четверти эскадры. Когда ошеломленные остатки синтранского флота метнулись врассыпную, морфиты приблизились к эпицентру взрыва — и прямо в открытом космосе обнаружили с благоговейным восторгом невредимую двумерную святыню.

— Послушай, Соль, — вдруг прервал его излияния Лидер Науки. — Ты веришь, что морфитов создал Инициатор?

— Сами морфиты утверждают так. Какие же причины для сомнений могут быть?

То, что раса Синтра не признавала существования лжи, в данном случае играло дурную службу: синтриане не выносили собственных суждений о том, о чем им уже было известно от других.

— Хорошо, ну а как по-твоему эта штука может хоть что-то создать? Она же абсолютно микроскопическая, в ней не поместится даже один атом!

— Ваша Мудрость, вы имели несчастье изучать Реликвию, но не я. Тогда ответ на ваш вопрос скорей вы сами дать смогли бы. — Неожиданно резонно отметил Соль.

— Да уж…

— Я позволю себе иметь настойчивость, и со всем почтением повторить свою просьбу, каковую нахожу вполне естественной и обоснованной…

— Отстань, Соль. — Отрезал Его Храбрость. — Мы не катапультируем тебя с Ампалы. Причины тебе объясняли. В прыжке мы не можем тебя катапультировать — на краю зоны сжатия тебя разорвет перепадом гравитации. А выходить в ординарное чтобы высадить тебя мы не намерены. Прыжок расчитывается весь, от начала до конца, и экстренно прервать его — значит обеспечить себе 20 часов напряженной работы по пересчету курса.

— Возможность имеется сбросить в гиперпространство саму Реликвию вместе со Стражем. Это также добрую службу нашей безопасности сослужит.

— С чего ты взял, что Реликвия позволит себя сбросить? Если она такая умная и такая могучая, как ты говоришь…

Соль сник. Ллурт опустился на его спину и заботливо обернул туловище хозяина крыльями — словно плащом.

— Не падай духом, приятель, — подмигнул ему Лидер Флота. — Есть кое-что, что тебя утешит: мы тоже умирать не намерены. Как и ты.

Чужак свел глаза к переносице, обдумывая.

— Людвиг, спросить вас хотел… — Зная, что телепатия синтрианина чисто рефлекторна и непригодна для переноса информации, Лайон смело пользовался при нем телепатором.

— Спрашивайте, не вижу проблемы, — кивнул Его Храбрость.

— Зачем вы-то на Ампале остались? У вас была и возможность, и основание покинуть эту Матку. Только давайте без лирики о капитане, покидающем свое судно…

— Смеяться будете, Лайон. Наверное, мои мотивы из числа тех, по которым Синтра пошли войной на Кси-Лаи: доказать, что сила врагов нас не пугает.

— Отчего же, не смешно вовсе. Даже очень несмешно. А еще?..

— Еще… Помните 6 лет на орбите Схарты? Когда Лидер Стратегии увел Юнию и пропал?

— Как не помнить! — Лайон чуть улыбнулся.

— Так вот, после тех событий я верю в Его Светлость так же свято, как он верит в Указующего и в Путь. Первый Мистик остался на Ампале — остался и я.

Мысленно помолчали, глядя на размазанные звезды. Утопив взгляды в черном океане космоса.

— А вы, Лайон?

— Что я?

— Почему остались? Вы-то раньше других поняли, что Реликвия действительно опасна.

— Тоже будете смеяться… Не верю я в то, что она опасна!

— Как?!

— Очень просто. Я полагаю, что Реликвия — это выход в двумерный мир. Пересечение вселенных.

— Наслышан.

— Чему равна суммарная энергия двумерной вселенной?

— Шутку оценил. Считайте, что даже посмеялся.

— Я не шучу, Людвиг. Это элементарно на самом деле. Наша Вселенная трехмерна. Ее полная энергия равняется сумме собственной энергии всего вещества Вселенной и общей энергии всех взаимодействий. Второе слагаемое пренебрежимо мало в сравнении с первым. Первое слагаемое — собственная энергия вещества — прямо пропорционально массе вещества, а значит, его объему и плотности.

— Ну и?..

— Реликвия и ее вселенная — двумерны. Иными словами, плоские. Чему равен объем абсолютно плоского тела? Чему равна масса всей двумерной вселенной, а значит и ее энергия?

— Теоретически нулю… В нашей системе мер.

— Именно! Именно в нашей! Ведь именно в нашем мире Реликвия (якобы!) создает расы и сжигает флоты. А как она может это делать, если вся энергия ее двумерной вселенной в нашем мире равна нулю?

После паузы Его Храбрость ответил голосом, а не телепатеммой. Наверное, Солю его вырванная из диалога реплика показалась весьма странной.

— Разумно. Логично. Отчасти согласен… но есть один скверный нюанс. Синтра не лгут.

— Не лгут об их поражении? Да одному духу ведомо, что там было… Антиматериальный конденсат, рефрактор энергии — мало ли…

— Мало. Морфиты не имеют массового поражения. Где им взять энергию в таком объеме?

— Тогда возможно, телепатия. Психотическое навязывание. Морфиты внушили выжившим синтрианам, что те видели гигантский взрыв. А на деле их флот просто перебили.

— Сомнительно… Внушили пилотам штурмовиков, маневрирующих в космосе? Простите, Лайон, но телепатор — не скорострельный лазер.

— Хватит, Людвиг. Надоело думать.

— Вам?

— Мне. 8 дней я занят этим непрерывно. Надоело. Через 6 часов мы узнаем все доподлинно.

Лидер Флота окинул друга взглядом, полным удивления.

— Если нас вдруг сожгут, знания не принесут нам большой радости.

— Не уподобляйтесь Солю, Людвиг. С ним одним тошно. Если Реликвия правда такая всемогущая, как он считает, почему она не сожгла нас еще на Морфии? А, Соль?

Синтрианин ответить не успел. Арочная дверь на мостик раздвинулась, чуть шурша полами плаща о настил, в зал вошел Первый Мистик Роя. Его усики обвисли, глаза припухли и покрылись прожилками от длительной бессонницы. Рояне, давно знавшие его, умели даже в его бесстрастном спокойствии различать настроения. Сейчас, к удивлению, это было спокойствие не подавленное и не усталое, а целеустремленное и рассудительное.

— Ваша Храбрость, приветствую вас. Я намерен оставить вас наедине с нашим любезным гостем. — Людвиг поморщился, Лайон злорадно усмехнулся. — Ваша Мудрость, не откажетесь ли вы как можно подробнее рассказать мне все, что знаете о двумерных мирах?

* * *

Поприветствовав Стража Реликвии привычными уже словами, Первый Мистик сел перед ним прямо в воздухе, подобрав под себя ноги и скрестив руки на груди — как при медитации. Он молча смотрел на морфита с минуту, потом размеренно начал монолог.

— Я пришел рассказать тебе сказку, Страж. Я почти уверен, что она будет тебе интересна.

— Я внимание, Мистик.

— Моя сказка повествует о Боге. — Со значением вымолвил Его Светлость. — Около центра Галактики, в большом скоплении звезд жил-был Бог. Правда, мало кто знал, что он Бог, а даже те, кто знал это — те не знали, что такое Бог. Принимали Бога за какую-то очень странную вещь, которую называли «реликвией».

Последовала недолгая пауза. Морфит ждал продолжения, мерно покачивая лепестками панциря.

— Долго жил Бог, и со временем стало ему скучно. Дабы развеять скуку, создал он себе детей — совершенных телами и разумами, но лишенных души. Не умел Бог давать душу — поскольку сам ее не имел. Какое-то время дети развивались и развлекали его. Затем просто следить и даже повелевать ими также наскучило Богу. Тогда послал он своих детей войной на соседей. Ведь война — прекрасная забава для ума и хитрости. Дети Бога были прекрасными бойцами и часто побеждали. Чтобы война не окончилась быстро, Бог запретил своим детям драться слишком мощным оружием — оставил им только то, чем они не смогли бы истребить своих врагов полностью. Долго длилась война, и забавляла Бога… но наконец и она наскучила ему: ведь противники были одни и те же, а сражения и маневры — однообразны. И — удивительна воля судьбы! — как раз в это время прибыли в скопление кочевники. Всю свою жизнь кочевники занимались тем, что жгли, уничтожали и опустошали. А поскольку занимались этим очень давно, то преуспели в этой науке. Кочевники разбили детей Бога, а самого Бога взяли в плен — ибо не знали, что это Бог, а думали, что заполучили некий диковинный трофей. По правде, следовало бы Богу тут же и уничтожить наглецов… но он не сделал этого. Надежда остановила Бога — он надеялся, что пришельцы из далеких созвездий развеют его скуку.

— Рассказ любопытен. Я интерес. — Проворковал Страж и вновь обратился в слух.

— Попав в плен, решил Бог поиграть со своими пленителями. Он как бы скрывал, что он Бог, но в то же время говорил с кочевниками — хотя лучшим способом скрыть тайну было бы просто молчать. Бог назначил правила и первым начал игру. Говорить и действовать сам он не мог — ведь тем сразу же выдал бы свою сущность. Потому он создал подле себя одного из своих детей, которого поименовал Стражем, и его устами стал говорить с кочевниками.

На этом моменте Его Светлость прервался и пристально оглядел морфита. Отсутствие мимики и жестов очень мешало Мистику — не видя настроения собеседника, возникала иллюзия, что настроения у него и нет вовсе. А это было очень далеко от истины, как уже знал Хранитель Святыни.

Но воздух не дрожал вокруг металлической фигуры, не искрился ионными разрядами, щитки панциря были по-прежнему приветливо откинуты. Первый Мистик продолжил.

— Игра шла ступенями, как и подобает соревнованию. Первую ступень выиграл Бог. Он легко и изящно убедил кочевников отправиться именно к той звезде, к которой хотел их заманить. Уже позже у некоторых из странников возникли сомнения, но переубедить остальных сомневающиеся не смогли. Рой направился в ловушку, расставленную Богом.

— Второй тур прошел вничью. Совершенно случайно ученый муж из числа кочевников, желая исследовать природу Бога, отделил его стеной от созданного им Стража. Бедный Страж! Его разум доселе полностью контролировался Богом — примерно так, как сознание ллурта подчинено сознанию синтрианина. Теперь же разум морфита вдруг обрел свободу — и полнейшее неведение, удивление, шок. Вокруг него оказался мир, полный врагов, и Страж не знал, как попал сюда и что должен делать. Его рассудок помутнился, он бросился в бой — и, конечно, был уничтожен (хотя и сражался достойно, как все дети Бога). Кочевники ошибочно трактовали поведение Стража как некую суицидальную хитрость, и в этом было их поражение. Но их победа была в том, что они смогли тщательно исследовать труп морфита и понять: такая жизнь никак не могла зародиться случайно, а является спланированным творением разума. Так впервые кочевникам пришла мысль о Боге.

— На третьей ступени кочевники начали побеждать. Бог сперва ошарашил их появлением нового Стража, однако очень вскоре допустил ошибку. Хитростью кочевники выяснили, что память первого Стража сохранилась после его смерти и была передана второму. Вывод был ясен: между смертью и возрождением память Стража хранил сам Бог (которого кочевники тогда еще называли «реликвией»). Добавив к этому также тот факт, что ничто кроме «реликвии» не могло дать энергию и вещество на акт воскрешения, можно было прийти к важному выводу: «реликвия» обладает собственной силой и собственным разумом. Сомнения вызвала только природа «реликвии»: кочевники полагали, что никакое вещество не может исходить из нее.

Хранитель Святыни перевел дыханье и украдкой глянул на часы. Оставалось 20 минут до выхода.

— И наконец пришла четвертая, решающая ступень. Судьба помогла кочевникам: на их судно прибыл давний враг детей Бога, синтрианин. Он выдал тайну «реликвии»: эта вещь очень опасна, она способна в одно мгновенье уничтожить целый флот. Синтриане не умели лгать, но могли и ошибаться. Однако Бог ошибиться не мог! Он знал, какие слова собирался выкрикнуть синтрианин, и хотел убить его до этого. Сам Бог успел бы выстрелить, но не стал — чтобы не выдавать себя. Он решил убить синтрианина руками Стража — и не успел. Пришелец выдал тайну, а покушение на жизнь придало веры его словам. Так не осталось сомнений в природе «реликвии». Кочевники узнали, что в плену у них находится Бог.

Первый Мистик умолк. Выждав немного, Страж спросил:

— Это вся сказка, Хранитель?

— Почти. Осталось добавить эпилог. Теперь игра подходит к концу, и Бог хочет уничтожить кочевников. Возможно, причиной — обида? Или злость?..

— Хороша сказка, Хранитель. Я слыхал мало сказок. Но сказка — мораль. Какова мораль в твоей?

— Долго странствуют в космосе кочевники, сложен их Путь, а потому привыкли они из всего, что на Пути встречается, извлекать уроки, получать знания. Мало им увидеть что-либо — важно понять. Думали кочевники о Боге. Думали так. Бог создал своих детей идеальными — в том смысле, каким он видел идеал. Речь детей Бога лишена чувств, их тела из металла, а их логика еще прочнее их тел. Строение их безумно сложно, жизнь длительна, им не угрожают болезни, им не нужна пища. В то же время, в поведении они очень просты. Нет амбиций, нет страстей, нет излишеств. Дети Бога надежны, целенаправленны и… предсказуемы. Спросили себя кочевники: если таковы дети Бога, то каков сам Бог, с которым они хранят сходство?

Его Светлость задержал дыхание… и выдохнул:

— Ты — машина, Бог.

— Не смей звать меня так! — Прогремел металлом голос Стража, и Его Светлость улыбнулся: он попал в самую точку.

— Как же иначе тебя назвать? В твоем мире тебя построили с единственной целью: открыть дверь между мирами. Создать проход между двумя Вселенными с разным числом измерений. Ты — экспериментальная установка. Когда эксперимент был окончен успешно, тебя просто забыли. Бросили ненужный хлам.

Страж не перебивал. Бог ошеломленно молчал его устами.

— На твое несчастье, тебя наделили разумом. Искусственным разумом, конечно. И твой разум породил страдания. Тебя мучила скука и уязвленная гордость. В твоем мире ты не находил им выхода. Все богатство, что у тебя было там — это трижды никому не нужная дыра в другое измерение. Что делать — ты использовал то, что было. Ты научился перебрасывать в наш мир вещество и энергию, а обратно получать информацию о происходящем. Вот тогда скопление Единорога превратилось для тебя в театр. Так в галактике появилась целая новая раса — лишь для того, чтобы развлечь тебя. Так ты затеял смертоносную игру с другими расами — чтобы на какое-то столетие утолить свою скуку. Так ты позволил нам взять тебя в плен — чтобы мы узнали и убоялись тебя как жестокого и непостижимого Бога, а не как обычную машину, каковой ты являешься. Такова мораль моей сказки!

Тишина воцарилась надолго. Молчал Страж — безвольный слуга хитроумного механизма из другой вселенной. Молчал Бог в машине, пока триллионы импульсов метались в его цепях, имитируя эмоции удивления, уязвленного самолюбия, досады, восхищения…

Наконец он спросил:

— Как ты догадался об этом?

— Вера, Бог. Моя вера. Я верю, что не существует никаких богов. Истинная жизнь возникает сама, а Дух Указующий (или судьба, если угодно) лишь направляет ее развитие. Конечно, владея знаниями и техникой любой сможет создать жизнь и возомнить себя богом… только создаст он не истинную жизнь, а машину. Такую, как твои морфиты.

— Твоя вера — глупость! Что есть вера? Как верить в то, что не знаешь точно?!

В холодных глазах Первого Мистика мелькнули искорки.

— Твои слова о вере также помогли моей догадке. Еще в тот раз, когда ты спрашивал меня о религии. Дело в том, что все 25 разумных рас, которых мы изучили в Пути, веруют во что-либо. А вот ты не знаешь, что такое вера.

Страж переменился. Он всплыл выше в воздух; прежде изящно вытянутое, его тело преобразилось в компактную плотную сферу, которую укрыли снаружи мощные щитки панциря. В щелях между ними застурился воздух, заискрился поверхностными разрядами.

Его Светлость побледнел. Он опасался, что амбициозная машина не смирится так просто с поражением… точнее, был твердо уверен, что не смирится. Однако до выхода в ординарное пространство оставалось только 3 минуты.

— Ты — правда, Хранитель. — Прорычал Страж, и голос его изменился сообразно позе. (Видимо, подпрограмма адаптации к чужакам продолжала работать, хотя смысла в ней уже и не было.) — Это я назначил правила игры. Мое решение было: если на пути до Хаар-Лисы вы всё поймете обо мне, вы — жизнь. Если нет — гибель.

— Я все знаю о тебе. Разве я не доказал тебе этого? — Голос Мистика как и всегда звучал холодно. А под диадемой, непроницаемой для телепатии, бурлили тревога и волнение.

— Ты не знаешь мою главную слабость.

— Что же привело тебя к мысли, что я не знаю ее? — Он намеренно растягивал фразы, невольно подражая Солю. Нужно было выиграть всего пару минут… — Возможно, я не высказал своего знания лишь для того, чтобы не травмировать твое уязвимое самолюбие?

— Морфия слишком скучна. Война идет на Хаар-Лисе. Я желал попасть туда. — Ответил «бог», отключив наконец ненужный акцент. — Если бы вы знали мою слабость, если бы вы знали, что я неспособен самостоятельно передвигаться, вы ни за что не привезли бы меня на Хаар-Лису!

— Ты же видишь сквозь стены матки? В ординарном пространстве нейтрино позволяет тебе видеть сквозь любые преграды? — Вкрадчиво произнес Первый Мистик, и в этот момент чувство легкого головокружения отметило всплеск гравитации. Матка вышла из прыжка и понеслась, замедляя ход. — Так оглядись же по сторонам! Это не Хаар-Лиса! Мы — в открытом космосе, в двух световых неделях от нее!

— Это невозможность! Это ошибка! — Грозно проревел Страж… и умолк, ошарашенный, подавленный. Обманутая и жалкая всемогущая машина.

— Я не смел подвергнуть опасности весь Рой, и в то время, когда остальные 15 Маток ушли к Хаар-Лисе, Ампала прыгнула в открытый космос. Ты можешь отомстить мне за то, что я перехитрил тебя. Ты способен уничтожить Матку. Но тогда ты навеки останешься в открытом пространстве, один. Среди миллиардов километров скуки. Какой бы сигнал ты не подал своим верным морфитам, с расстояния двух световых недель они никак не смогут обнаружить тебя. Никакими приборами. А если через 3 дня Ампала не присоединится к Рою, наш флот истребит всех морфитов в скоплении Единорога — и тогда никто даже не станет искать тебя. Выбирай, машина. Решай.

Настоящему разуму нужны секунды на верное решение.

— Ты — победитель. Это хочешь услышать?

— Нет, не это.

— Матка Ампала — жизнь. Рояне — жизнь.

— Да, вот это.

Первый Мистик вздохнул полной грудью, и услышал в наушнике, как точно так же вздохнул Лайон эм Риона в комнате контроля.

— А еще… ответь мне на один вопрос. Откуда ты берешь энергию?

— Ты знаешь это. Из моего мира.

— Мой друг Лидер Науки утверждает, что энергия двумерного мира бесконечно меньше энергии трехмерного. Значит, твой мир не двумерен?

— Мой мир — 6 измерений. Ваш Лидер Науки ошибается. Он считает, раз Реликвия плоская, то и весь мой мир — плоский. Это неверно. Реликвия — только проекция моего мира.

— По меркам вашего мира, вся наша Вселенная содержит меньше энергии, чем одна ваша частица?

— Верно. Сложной задачей было научиться дозировать энергию. Передавать ее в ваш мир малыми порциями. Иначе я уничтожил бы все вокруг себя, перебросив к вам даже один атом. Как раз для дозировки служит цилиндрическое поле вокруг прохода. Его вы видите как голубой свет. — С оттенком гордости «бог» прибавил: — Мои создатели этого не умели! Я сам научился!

— Молодец. — С улыбкой похвалил Первый Мистик. — Скажи мне, что делать с тобой теперь? Я могу отправить тебя автоматическим катером к одной из ближайших звезд. Я полагаю, ты выберешь Хаар-Лису?

«Бог» словно задумался на минуту.

— Хранитель, возьми меня с собой! Я хочу в Путь. Я хочу видеть новые звезды и расы. Мне скучно!

— Ты опасен.

— Напротив! Я — защита! Я дам бесконечную энергию для двигателей и оружия! Каков будет ответ?

— Я подумаю над твоим предложением. — Сухо ответил Его Светлость, встал и пошел прочь.

В дверях остановился.

— Ученые считают, что наша Вселенная возникла при Большом Взрыве. Бесконечная масса энергии выделилась мгновенно в одной точке пространства. Не твоя ли работа случайно?..

4. Безгрешная логика

О нынешнем Первом Мистике Роя ходят легенды.

Говорят, что когда весь Рой был на краю гибели в системе Схарты, он один сумел предвидеть события на 10 лет вперед, и за это Совет Лидеров пытался отправить его в отставку.

Говорят, что однажды Его Светлость столкнулся лицом к лицу с Демоном Железной Звезды и сумел победить его в состязании чистой логики.

Говорят, что, использовав силу черной дыры, Его Светлость однажды заглянул в будущее и предсказал конец Пути Роя.

Говорят, что Его Светлость лично знаком с создателем Вселенной.

Вокруг этой неординарной персоны, правящей религией Роя уже без малого 75 лет, вертится бесчисленное множество сказаний, слухов и небылиц, и теперь уже нет почти никакой возможности отделить среди них правду от вымысла.

Как ни странно, о первом из подвигов Хранителя Святыни известно крайне мало. Необъяснимый туман секретности по сей день покрывает историю с пропавшей маткой Юния.

— Мы не увидим ее, — сказал Лидер Флота.

Путь от звезды Аллиона к звезде Лавсания, как и любой маршурт Роя, был разбит на отрезки по два световых месяца длиной. Это случилось на первом же из отрезков.

За два световых месяца от Аллионы в ординарное пространство вышла ведущая матка Флора. Через полчаса — вторая в строю матка Ампала, штаб-квартира Совета Лидеров и Капитула Прелатов. Через полчаса не вышел никто. Спустя час после Ампалы прибыла Тахора, которая шла в строю четвертой. Затем — Риона, затем — Хорисса, затем… С интервалом в полчаса прибыли все матки Роя, кроме одной. Матка Юния потерялась в пространстве.

— Мы не увидим ее, — сказал Лидер Флота.

Матка Юния, гигантский звездолет длиной 120 километров, средним диаметром 2400 метров, массой покоя 82 миллиарда тонн, пропала где-то на отрезке пространства в 2 световых месяца. Это не была иголка в стоге сена — скорее, атом водорода в океане. Ни один телескоп, ни один тепловизор, гамма-объектив или нейтринный датчик не смог бы различить излучение этой пылинки на фоне чудовищных космических помех.

Если Юния взорвет все запасы антиматерии, которые имеет на борту, этой энергии хватит, чтобы испепелить планетарную систему. Вспышка достигнет Роя за несколько недель, и рояне увидят крохотную белую точку, возникшую в небосводе на 3 секунды. Ни одна оптическая система не успеет запеленговать эту точку.

— Мы не увидим ее, — сказал Лидер Флота.

Никто не спорил с ним. Это действительно было невозможно.

— Она не могла выйти из строя, — сказал Лидер Флота.

Никто даже не представлял себе той силы, которая заставила бы Юнию сойти с маршрута и отстать. Ее приводили в движение 24 реактора, питающих 18 колец сжимателя пространства и 42 маршевых ускорителя. Чтобы Юния продолжала полет, достаточно было трети этого оборудования. По теории вероятности две трети реакторов и двигателей могли отказать одновременно раз в 20 миллионов лет.

Даже если бы прямо на борту Юнии произошел термоядерный взрыв, испарилась бы четвертая часть матки, но остальные три четверти продолжали бы движение.

— Ее не могли уничтожить, — сказал Лидер Флота.

Это аксиома: ни одно оружие не угрожает кораблю в гиперпространстве. Матка движется с объективной скоростью в 3 световых, и в нее невозможно попасть. Любой сколь угодно сильный взрыв и сколь угодно большое тело на пути матки не повредят ей. Когда корабль уходит в гипепространство, его относительная масса взлетает в миллиарды раз и фокусируется вдоль луча сжатия. Этой направленной массой звездолет продавливает пространство. Субъективная плотность матки становится сравнима с плотностью нейтронной звезды. Попадись на пути целая планета — матка пробила бы ее насквозь, как лист фанеры.

— Она не могла сбиться с курса, — сказал Лидер Флота.

И с ним вновь никто не спорил. 112 навигационных компьютеров Роя совместно вычислили курс и синхронизировали курсовые данные на всех матках. Если бы даже в вычисления закралась ошибка (а вероятность этого — примерно раз в 5 миллионов лет), то с курса сошли бы все матки вместе, а не одна Юния.

— Так куда же, ради всего святого, она подевалась?!

* * *

Лайт эм Хальга вышел из раскрытой двери прямо под взгляд. Сосед. Кажется, его имя — Элма. Кажется, разговаривали раза два. Лайт не любил соседей по сотам — в общении с соседями есть элемент обреченности.

Кажется Элма стоял на террасе над прудом, у пилона с монитором, спиной к двери своей соты. При звуке пневмозамка он обернулся, и первый же взгляд на его лицо не давал оснований надеяться узнать от него хоть что-то полезное.

— Что-то знаете? — С места в карьер начал Кажется Элма. — Что за чертовщина творится кругом?

— В виду чрезвычайных обстоятельств, все автоматические системы переведены в особый режим функционирования. — Неплохо подражая скучным синтетическим интонациям, продекламировал Лайт. — В целях безопасности как можно скорее проследуйте в Зал Таинства.

— Я слышала это раз пятнадцать! — Фыркнул Кажется Элма. — Пока разгадывала дурацкие задачки у своей двери.

Лайт заинтересованно вздернул кисточки на ушах. СлышаЛА? РазгадываЛА?

— И что же вам загадали?

— Примерный объем капли дождя на планете весом девять десятых… Какая разница вообще? Вы знаете, что произошло?

Эм Хальга пропустил ее вопросы мимо ушей. Присел на скамейку и задумчиво проворчал под нос:

— На выходе мне задавали объективную массу фотона, выброшенного двигателем корабля… А водопровод просил вычислить гравитацию планеты с заданной толщиной метановой атмосферы. Выходит, задачки морочливые, однако на школьную программу. Дополнительных знаний не требуют.

— Вы издеваетесь надо мной?! — Кажется Элма стоял над ним, скрестив на груди руки. — Вам сложно сказать, что произошло, или я этого не заслужила?

И снова женское окончание! Нет, конечно же, по всем внешним признак Элма — женщина. Даже девушка. Однако без малого 200 лет ни один роянин не использует в речи женский род! Это попросту нетактично.

— С чего вы решили, что я знаю?

— Потому что в противном случае вы сказали бы: «не знаю». Коротко и просто. И я бы отстала.

— Не знаю. Коротко и просто.

Кажется Элма саркастически улыбнулась.

— Теперь поздно. Уже не отстану.

Лайт заглянул в желтые глаза девушки, чувствуя в душе слабую надежду, что она все-таки не так глупа, какой кажется. Сказать ничего не успел — скучный синтетический голос прервал его:

— В виду чрезвычайных обстоятельств, все автоматические системы переведены в особый режим функционирования. Пожалуйста, отвечайте на вопросы, задаваемые мониторами, чтобы управлять автоматическими системами. В целях безопасности как можно скорее проследуйте в Зал Таинства.

Они переглянулись. Возможно, Лайту только почудилось это, но свет во дворе слегка потускнел.

— У меня есть идея. — Произнес Хальга отрывисто. — Предлагаю проследовать в Зал Таинства. В целях безопасности. Уж простите мою банальность мышления.

— Сперва расскажите мне, что знаете, а затем позовем соседей. Потом можно и проследовать, я так считаю.

Почему-то Хальга и не сомневался, что девушка сочтет именно так. Он поморщился. Перспектива расширения компании до четверых никак не прельщала его.

— Расскажу в капле. А соседи выбрались сами и уже уехали. Не могут же они так долго возиться с детскими задачками.

Соседка окинула его презрительно-непонимающим взглядом и направилась через лужайку к двери соседей. В их комплексе одна сота пустовала, две занимали Кажется Элма и Лайт, четвертую — счастливая пара, замкнутая в себе, как и все счастливые пары. До нынешнего дня Лайт знал о паре соседей лишь тот факт, что они существуют на белом свете. Положа руку на сердце, этой информации ему было более чем достаточно.

— Звонок! — Сказала Кажется Элма и для верности приложила палец к сенсору. Внутри соты, вероятно, раздался зуммер. Сквозь шумопоглощающую дверь слышно его не было. Девушка нажала еще и еще раз. Затем приказала:

— Связь с хозяевами.

— Коэффициенты биквадратного уравнения: 1, 5, 36. — Немедленно отозвался компьютер. — Назовите корни уравнения.

— Плюс 3, минус 3, - подсказал Лайт эм Хальга, подходя к двери. Тревожное любопытство просыпалось в нем.

Девушка повторила его ответ, и мембрана над сенсором издала краткий гудок. Кажется Элма немедленно заговорила в нее:

— Алло! Я Элма эм Юния, ваша соседка! Мы идем в зал Таинства, вы с нами?

Молчание. Лайт бы сказал, тревожное молчание. Элма бы не сказала.

— Не молчите. Если я зря докучаю вам — так прямо и скажите. Деликатность ни к чему.

— Едва ли деликатность… — Буркнул Лайт, впрочем, не надеясь быть услышанным.

Из-за двери донесся глухой стук. Очень тихий.

— А если не можете разгадать загадку — скажите, о чем вас спрашивает дурацкая дверь, мы подскажем вам!

Тихий стук повторился. Ответа все не было.

— Идем. — Сказал Хальга.

— Открыть дверь! — Крикнула Элма. — Открывай, глупая машина! Загадывай загадку, если хочешь!

— Извините. Дверь заперта изнутри хозяевами и может быть открыта только ими. — Мелодично отозвался компьютер. Немного поколебавшись, добавил: — Связь отключена.

Прежде чем звуковой канал исчез, Лайт услышал еще один глухой стук. Очень явственно.

— Пойдем отсюда! — Повторил он и схватил Элму за руку.

Его тревога упорно не передавалась девушке, зато подействовала сталь в голосе. Она последовала за ним — через лужайку, скверик. Когда они были на мостике над прудом с кувшинками, синтетическое предупреждение снова прозвенело над головой. В этот раз оно показалось особо громким. И в этот раз ошибки быть не могло: голубой свет, равномерно текущий с потолка, стал тускнее и серее.

— Сумерки в полдень, — тихо прокомментировал Лайт эм Хальга.

Оба остановились у стеклянных шахт лифтов. Одна капля, как и всегда, стояла в шлюзе, приятно белела округлыми молочными бортами.

— Капля, — коротко бросил Лайт.

— Решите физическую задачу. — Проворковал компьютер.

Вы утром торопитесь на работу. Перед тем вы хотите выпить кофе с молоком.

На столе стоит чашка горячего кофе, который вы должны выпить через пять минут. Молоко в отдельной емкости.

Как лучше поступить, чтобы не обжечься?

Лайт усмехнулся.

— Искусственный интеллект деградирует? Конечно, долить молоко! Кофе остынет на несколько градусов.

Элма тронула его за плечо.

— Есть нюансы. Кофе стынет тем быстрей, чем больше его температура отличается от воздуха. Если сразу долить молока, кофе остынет на пару градусов скачком, но потом будет остывать медленнее. Капля, правильный ответ: подождать 5 минут, затем долить молоко!

Мембрана шлюза втянулась в стенки. Капля раскрылась.

— К залу Таинства!

* * *

— Я готов предложить одну версию, — сообщил Лидер Безопасности, вызывая статистику на общий монитор. — Это сделал роянин.

Скорее всего, это было правдой. Совершенная техника почти никогда не подводила роян — куда чаще они подводили себя сами. Навигационные компьютеры не допускали ошибок, однако сами рояне были способны ошибаться. «Роянский фактор» — так называли это статистические анализаторы.

— Но зачем? Аллиона-2?..

Нет, разумеется, Аллиона-2, планета, которую Рой посетил последней не могла быть целью или причиной. Небольшая планета с гелий-фтористой атмосферой, населенная скудной флорой и несколькими видами животных, умудрившихся приспособиться к дыханию смертоносно активным фтором. Единственной забавной особенностью планеты была телепатия, которой, похоже, владели все высшие виды живых организмов.

Богатых запасов металлов или минералов на Аллионе-2 не было обнаружено. Аллиона-1, другая планета системы, обращалась так близко к звезде, что превратилась в незастывающий шар лавы, схватившейся в обугленную корку на полюсах.

Ради эти двух планет никто не стал бы отставать от Роя.

— Нет, господа, я не имею в виду саму планету, — сказал Лидер Безопасности. — Я говорю о том событии, что произошло на ее орбите. Я говорю об отмене переселения Юнии.

При этих словах Хранитель Святыни, безмолвно присутствовавший на заседании Совета, зябко повел плечами. Его черная мантия издала хрустящий шорох, и Лидеры украдкой взглянули на Первого Мистика.

Именно он инициировал указ о переселении.

Рой никогда не знал политических баталий. В главных вопросах рояне были единодушны — само выживание приучило их к этому. Цель сплотила роян — все знали, куда двигаться и каким способом. Одним из немногих камней преткновения оставался вопрос переселений.

Древний закон, принятый 1300 лет назад, требовал, чтобы во время каждого Посещения не меньше трети жителей каждой из маток переселялись на другой корабль. Смысл этого очевиден: избежать разрозненности маток, не дать жителям какой-нибудь из них создать свой «Рой внутри Роя». Однако переселяться с корабля на корабль каждые пару лет — означало разрывать знакомства, дружеские связи, оставлять привычные места. В итоге закон о переселении являл собой извечный повод для споров. Противники переселения создали довольно сильное движение сепаратистов, одним из лидеров его был нынешний Командор Юнии. Другим — Его Мудрость Лидер Науки.

— Перед Посещением Аллионы-2, как мы знаем, Его Мудрость счел нужным лично присутствовать на Юнии, с которой отправлялась разведывательная группа. — Голос Лидера Безопасности стал многозначительно вкрадчивым. — Однако после Посещения Его Мудрость не вернулся на Ампалу и предпочел остаться на Юнии на время перелета. Кроме этого, мы знаем, что Его Светлость Первый Мистик, — Лидер Безопасности поклонился в сторону молчаливой черной фигуры, — …Его Светлость Первый Мистик лично побывал на Юнии и провел разговор с Командором Юнии, Прелатом Юнии и Лидером Науки. Все трое известны как лидеры движения сепаратистов. Видимо, им удалось привести аргументы, которые убедили Его Светлость. Вернувшись на Ампалу, Первый Мистик благословил издание указа об отмене переселения матки Юния. В качестве эксперимента на время этого перелета все население Юнии осталось на ее борту, ни один роянин не покинул матку. Затем Юния пропала. Стоит ли считать это совпадением?

Слова «отступники» не произнес никто. Со времен матки Сефира, целиком уничтоженной за отступничество, это слово звучало для роян слишком устрашающе. Однако все Лидеры вновь взглянули на Первого Мистика, и тот медленно кивнул.

И слово «еретики» не слетело ни с чьих уст. Оно было слишком громким для этого сумрачного зала. Однако спустя минуту на потолке зала советов уже сияла карта маршрута, и лазерной указкой Лидер Безопасности проводил возможные пути.

Белая звезда Колорма лежала в четырех световых годах в сторону от маршрута Роя. Если Юния действительно решила отступить от Пути — она должна была двигаться к Колорме и дозаправиться. Дальше перед юнийцами лежала выбор из трех звездных систем, но Колорму они должны были пройти обязательно.

Совет проголосовал.

Первый Мистик встал и молча покинул зал.

Он не сказал: «Благословенен Путь». Видимо, он был слишком расстроен.

* * *

Молочно-белая капля-лифт скользила по одной из тысяч артерий Юнии. Сквозь полупрозрачные стенки нельзя было разглядеть окружающие помещенья, через которые проносилась капля, однако мелькание нечетких контуров в молочном тумане создавало умиротворяющее ощущение.

Полулежа в одном из четырех кресел, Элма эм Юния откровенно изучала спутника. В его внешности были интригующие черточки: мутные глаза, испещренные жилками, будто от гравитационной травмы; золотистые ниточки электритов, слишком ясно проглядывающие сквозь кожу рук и шеи — так бывает от долгого пребывания в невесомости. Чрезвычайно заостренные пушистые кончики ушей Лайта поминутно подрагивали — как от напряженных раздумий… или от нервного припадка. Опасение, которое внушал замкнутый сосед, и любопытство к нему соревновались в душе Элмы. Пока что побеждало второе.

Лайт эм Хальга тоже смотрел в сторону спутницы, но не столько на нее, сколько сквозь, словно на спинке ее кресла была начертана разгадка важнейшей тайны.

Элма в конце концов не выдержала тишины.

— Пользуетесь редкими минутами моего молчания, чтобы обдумать один из своих секретов?

— Что-то в этом роде… — Рассеянно обронил Лайт. — На самом деле, вам проще, чем мне.

— У меня нет острой потребности думать?

— Вы не понимаете вообще ничего, потому перед вами только один вопрос: «Что черт возьми происходит?». Причем и этот единственный вопрос, если вдуматься, риторический. А меня мучают целых три вопроса, на которые вряд ли мне кто-то вскоре ответит.

— Лучше ответы, чем вопросы, но лучше вопросы, чем ничего. Я жду ваших трех вопросов.

Элма решительно подалась вперед. Лайт отвел взгляд и утопил его в молочной ряби за стеной.

— Вопрос первый. Почему нас не атаковали?

— Кто?

— Те, кто поставили ловушку. Это была ловушка, импульсный генератор гравитации. Когда мы оказались примерно в миллиарде километров от нее, ловушка сработала. Импульс прошил Юнию. Вы не почувствовали его — он был слишком слабым. И почти никто не почувствовал… кроме сжимателя пространства. Элемент массы — струйка протонов, по нескольку мегатонн весом каждый, размазанная скоростью света в сплошное кольцо — качнулся под действием импульса и прикоснулся к внутренней стенке ускорителя. В следующую миллисекунду сжиматель превратился в пыль. Юния утратила направленную массу и вывалилась в ординарное пространство. В этот момент нас должны были атаковать.

— Почему?

— В гиперпространстве мы неуязвимы. В ординарном пространстве, в первые минуты после выхода, когда идем по идеальной прямой, гася инерцию — уязвимы, и даже очень. Ловушку ставили, чтобы уничтожить или захватить матку — но не сделали ни того, ни другого.

Лайт помолчал немного.

— Импульс гравитации был таким слабым, что никто не ощутил его. Откуда тогда вы знаете, что он вообще был?

— Я сказал, почти никто. Я почувствовал. А после этого мы выпали из гиперпространства, это я почувствовал тоже.

Девушка приподняла брови и скорчила гримаску, в которой прекрасно ужились уважение и сарказм.

— Если вы еще и скажете мне кто вы, то я всю жизнь буду гордиться знакомством с вами, верно?

Он пренебрежительно скривил усики.

— Я — Лайт эм Хальга. Вот и все. Это на тот случай, если в уме вы зовете меня «Кажется Лайт».

— Скромно. — Одобрила девушка. — Ну а второй?

Капля слегка замедлила движение, и Лайт настороженно повел ушами.

— Что второй?

— Второй вопрос из тех трех, что не дают вам покоя. И на которые уж я-то точно вам не отвечу.

— Второй вопрос. Зачем запирать роян в сотах?

— А разве нас заперли? Не припоминаю что-то. Или вы имеете в виду ту элементарную задачку?

— Именно ее. Чтобы выйти — нужно решить задачку. Кстати, чтобы воспользоваться транспортом — тоже нужно решить задачку. Если я правильно понимаю, задачки задали всем поголовно, кто был у себя дома в момент приключения, и не всем они показались элементарными. К примеру, паре наших соседей — точно не показались.

Капля еще слегка притормозила. Увлеченная разговором, Элма не заметила этого и ответила с укоризной:

— Если бы вы не спешили так в этот Зал Таинства, мы могли бы задержаться в нашем комплексе и придумать способ зайти к соседям, или хотя бы помочь им выйти.

— Почему-то я подозреваю, что мы не обрадовались бы, увидев их.

— Да вы и мне не слишком-то обрадовались…

— Судите сами. Чтобы выйти из соты — реши задачу. Чтобы воспользоваться каплей — реши задачу. Для решения необходимы простейшие знания и полная трезвость рассудка. Не напоминает вам некую проверку? После атаки только здравомыслящий может передвигаться по матке.

Элма зябко поежилась.

— Вы меня пугаете!

— А меня больше пугает… — Лайт напрягся, будто в ожидании чего-то. — Вот это!

Капля внезапно остановилась, инерция вдавила пассажиров в кресла. Свет в салоне погас, кроме маршрутного монитора, на котором все еще мерцала карта третьего слоя Юнии с точкой местоположения на ней. Элма вздрогнула.

— Продолжить движение! — Приказал Лайт, затем дотронулся до сенсора.

Монитор ожил.

— Чтобы продолжить движение, решите дифференциальное уравнение.

— Ого!.. — Выдохнул Лайт, склонившись к экрану.

Спиной он почувствовал, что девушка стоит совсем рядом с ним. Элма осторожно коснулась его плеча.

— Я боюсь темноты.

— Прекратите, — отмахнулся Лайт, но секунду спустя обернулся. Слух резнула истерическая нотка.

Капсула стояла неподвижно внутри артерии, сквозь ее молочные стенки проникало слабое мертвенно-бледное мерцание. Лицо Элмы было бескровно белым, блики оттеняли испуг.

— Успокойтесь. Все в полном порядке. Сейчас я решу эту дурацкое уравнение, и поедем дальше.

Голос Лайта звучал вопреки его воле хрипловато и неубедительно. Он вернулся к монитору с ощущением неясной тревоги. Спустя две минуты с удивлением поймал себя на том, что до сих пор даже не определил метод решения. Элма стояла неподвижно, несмело прикасаясь пальцами к его спине. Он понял, что она неотрывно смотрит на монитор — единственное пятно яркого света в кабине.

Его охватывало беспричинно болезненное волнение.

— Хорошо. Попробуем разделить переменные. — Лайт принялся рассуждать вслух. — Перенесем dt влево. Домножим на коэффициент… отнимаем от обоих частей… свободный член не сокращается… — Он понял, что мыслит лихорадочно быстро, вопреки своему привычному спокойствию. — Да какого же черта я так волнуюсь?!

Ответ пришел мгновенно. Все капли движутся в артериях с равной скоростью, примерно 50 м/с. Артерия — труба с прозрачными стенками, в ней нельзя разминуться. Для остановки капли отклоняются в боковые каналы и заходят на станции. Но в самой артерии тормозить нельзя, потому что… Холодея от ужаса, он процедил сквозь зубы:

— Следующая капля!

Элма заорала. Высоким пронзительным визгом, словно металл с бешеной скоростью терся о металл.

— Замолчи! — Рявкнул Лайт. — Не паникуй, черт возьми! Да заткнись же!!!

Элма визжала не переставая, будто на одном вдохе. На мгновение кабину осветила слабая вспышка — ярко освещенная капля пронеслась по соседней артерии. Возможно, такая же уже следует за ними… Возможно, ее пассажир решил уравнение и привел лифт в движение, которое погубит и его, и двоих несчастных соседей… Возможно, он уже совсем близко!..

Лайт с размаху влепил Элме пощечину. Когда от неожиданности она затихла на мгновенье, он сунул ей в рот свой скомканный платок. Затем схватил ее за обе руки, подтащил к себе, придвинулся к самому лицу и холодно прошептал:

— Тихо! Или придушу.

Не отпуская ее рук, обернулся к монитору.

* * *

Людвиг эм Хорисса отвернулся от мониторов и порывисто встал, чтобы приветствовать вошедшего. Мундир Людвига был ультрамариновым с серебряными гербами на плечах и крошечной рубиновой звездой на левой стороне груди. Людвиг эм Хорисса уже десять лет был влиятельнейшим из тринадцати равноправных членов Совета. Десять лет — достаточный срок для того, чтобы начать забывать свое имя, которое давно никто не произносит вслух, и привыкнуть даже самому звать себя Лидером Флота Роя. Говорят, это один из признаков настоящего Лидера.

Того, кто стоял перед Людвигом, звали Эрих эм Флора, и он уж точно своего имени не забывал. Эриху исполнилось только сорок два. Его усы, которым полагалось бы давно поседеть, были черными и легкомысленно поблескивали. Пурпурная мантия неуклюже морщилась на узких плечах Эриха. Мышцам ног явно не хватало статического заряда, и вместо того, чтобы крепко прилипнуть к полу, Эрих чуть ли не парил над ним. Казалось, ткни его пальцем в грудь — он опрокинется. Ни один роянин, хоть сутки пробывший на палубе боевого Шершня, так стоять не станет.

Едва касаясь пола, перед Лидером Флота стоял Прелат Флоры — самый молодой из Прелатов Роя.

— Что привело вас ко мне, — Людвиг чуть задержал титул на языке, будто взвесив его, — Ваше Преподобие?

— Я пришел за советом, Ваша Храбрость. Ценю время, как и вы, потому буду краток. Я сомневаюсь в решении Совета Лидеров.

Его Храбрость замер, тяжелым взглядом проутюжил Прелата.

— Неужели?

— Да, Ваша Храбрость. Совет пришел к выводу, что матка Юния, ведомая отступниками, отказалась от Пути и ушла к звезде Колорма. Совет принял решение преследовать ее. Я не считаю это решение верным.

— Первый Мистик разделяет ваши сомнения?

Прелат нахмурился.

— Его Светлости нездоровится. Он большей частью молчал на заседании Капитула. Я не стал тревожить его своими сомнениями. Но вам готов изложить аргументы.

Лидер Флота оперся на спинку кресла, скептически наклонив голову.

— Не помешало бы.

— Его Мудрость Лидер Науки находится на борту Юнии. При последнем Посещении он добровольно принял решение остаться на ней, а значит, по мнению Совета, примкнул к отступникам. Более того, Совет полагает, что Лидер Науки вместе с Прелатом Юнии возглавили отступников и разработали план измены. Верно, Ваша Храбрость?

— Так точно. И?

— Я думал об этих двух людях. Лидер Науки и Прелат Юнии. У них есть одна общая черта.

— Какая же?

— Они не глупы.

Лидер Флота фыркнул. Прелат Флоры вынул из кармана статик-маркер и прямо на стене нарисовал тупоугольный треугольник. Отметил вершины — А, В, С.

— Мы шли от В к С. Пятнадцать маток добрались до С. Шестнадцатая отделилась от нас где-то в точке В1 и ушла к звезде Колорма — в точку А. Как видно из рисунка, где бы Юния не сделала это, ее путь до Колормы В1-А оказывается длиннее стороны СА. Это дает нам шанс догнать Юнию.

Его Храбрость приподнял бровь. Прелат продлил маркером сторону ВС, искристые пылинки налипли на стену, образовав отрезки.

— Если бы Юния ушла от Роя на следующем участке маршрута, а лучше — через два или три участка, скажем, на отрезке С3-С4, ее путь до Колормы оказался бы короче нашего, и мы никогда не догнали бы ее. Если главари отступников умны, с чем вы, мне кажется, согласились, то как они могли не учесть эту возможность?

Лидер Флота снисходительно улыбнулся.

— Эх, Ваше Преподобие… Я был бы счастливейшим из смертных, если бы навигационные расчеты можно было производить маркером на плоской доске. Вы не учитываете погрешностей местоположения, которые чудовищно вырастут на последующих участках маршрута — более удаленных от ближайшей звезды. Вы не учитываете ни гравитационных флуктуаций вдоль трассы, ни возможных перекрытий траектории зонами темной массы, ни, наконец, прецессии самой Колормы. Нужны как минимум сутки, чтобы высчитать оптимальную точку схода с маршрута. Я более чем уверен, что еретики не пожалели времени и высчитали ее. И знаете, что я думаю?..

— Знаю. — Отчеканил Прелат Флоры. — Вы думаете, что я не член Совета, а всего лишь Прелат, к тому же Прелат не этой матки. Вы думаете, что я — гость здесь, на Ампале, и как для гостя у меня слишком длинный язык. Еще вы думаете, что я слишком молод. А я думаю, что вы правы во всем, Ваша Храбрость. Я действительно гость. Прибыл на Ампалу три дня назад на заседание Капитула. И я действительно молод. Только у моей молодости есть один плюс: я довольно неплохо помню детство.

Лидер Флота фыркнул снова. Вышло более убедительно.

Эрих продолжил:

— В детстве была такая игра — «логика без изъяна». Якобы совершено преступление. Якобы все улики указывают на разных роян. Однако если рассмотреть все исходные данные беспристрастно, с точки зрения чистой логики, выяснится, что убийцей может быть один и только один. Чтобы разоблачить его, нужно всего лишь не допускать изъянов в логике.

Прелат коснулся стены обратным концом маркера. Стена поляризовалась, рисунки мгновенно исчезли с нее.

— Ваша Храбрость, в логике Совета есть изъян. Лидеры сочли, что матку в гиперпространстве не могли уничтожить никаким видом оружия. Тем не менее, есть устройство, способное выбить корабль из гиперпространства. Я говорю о гравитационной ловушке.

Лидер Флота вздохнул. Он устал от разговора.

— Ваше Преподобие, поймите. Гравитационная ловушка — очень сложное в производстве и громоздкое в применении орудие. Противник должен был: во-первых, уметь строить гравитационные ловушки (хотя мы не встречали расы, кроме нас самих, которая бы это умела); во-вторых, знать в точности наш курс и скорость (хотя мы сами их не знали в точности до последних пяти минут перед прыжком); в-третьих, обогнать нас и поставить ловушку (хотя мы шли со скоростью в 3,5 световой). Неужели этого недостаточно вам?

Эрих эм Флора пожал плечами.

— Достаточно. Благодарю за ценную информацию, Ваша Храбрость.

— Не за что, Ваше Преподобие, — отмахнулся Лидер, не вполне поняв, за что его благодарят.

— Не стану более отнимать вашего времени. Вы позволите мне еще переговорить с командором Ампалы?

— Не вижу препятствий… Точней, одно вижу. Командор Фальк эм Кориана подал в отставку позавчера. Его замещает капитан Ральф эм Тахора. Его код…

Лидер назвал код вызова. Прелат поклонился и попрощался. В дверях задержался и спросил:

— Совет уверен, что никто не покинул Юнию перед прыжком?

— Так точно. Ни один роянин и ни один челнок.

— Благословенен Путь!

— Свята его Цель.

Когда мембрана затянулась за ним, Эрих эм Флора пробормотал под нос:

— Ваша логика снова имеет изъян.

* * *

В прихожей кислородной станции второго слоя Юнии Лайт эм Хальга и Элма эм Юния вывалились из кабины капли и, глубоко дыша, упали на приятный мшистый пол. Это была ближайшая станция с места их вынужденной остановки. До Зала Таинства оставалось еще два сегмента — несколько километров пути, но желания и дальше пользоваться каплей они не испытывали ни малейшего.

— Дальше пешком. — Выдохнул Лайт.

— Дальше пешком. — Кивнула Элма, нервно покусывая уголок «кляпа», от которого только что избавилась.

— Вы извините, что я вас так…

— А вы — меня… Я не истеричка, на самом деле. Это впервые… Я даже понять не могу почему вдруг я…

— Да? — Хальга ощутил под толщей тающего испуга вновь проснувшееся любопытство. — Прежде с вами точно не бывало нервных срывов?

— С детства, наверное.

— А что вы чувствовали, когда капля остановилась?

— Сложно сказать… кажется, обреченность. Какое-то полное бессилие! Будто вот-вот случится что-то непоправимо жуткое. — Элму передернуло.

— Со мной было очень похожее. Пока я думал об уравнении, было легче. Но вы меня отвлекли, и на минуту я подумал о своей тревоге. В ту же минуту тревога словно приобрела форму и окрепла. Я тут же понял, что смертельно боюсь именно следующей капли, которая врежется в нас.

— Это естественно — она правда врезалась бы, если бы кто-то двигался в этот момент по артерии!

— Не врезалась бы. У капли есть автономный компьютер, он сканирует артерию на 100 метров вперед, и если появляется преграда — тут же останавливает каплю. Даже если свихнулась вся инфосеть Юнии — компьютеры безопасности не входят в нее.

Элма пристально взглянула на него.

— Тогда вы об этом не подумали, верно? Получается, нам обоим тогда захотелось испугаться?

Лайт не успел ответить. Мембрана одной из трех артерий, выходящих на станцию, втянулась в стенки, за ней — мембрана прибывшей капли. Из проема раздался леденящий вопль. Похоже, пассажир не сразу понял, что капля прибыла, но, поняв это, тут же сорвался с места и вылетел в холл станции. Продолжая орать, бросился к одной из мембран в полукруглой стенке, затем к другой, к третьей. Видимо, замок каждой из мембран задал ему задачу, решить которую в таком состоянии души было не легче, чем безногому — танцевать. Так и не найдя выхода, пассажир капли упал на колени у последней двери и тихо застонал.

Элма и Лайт с опаской приблизились к нему. Вблизи этот роянин, возникший столь шокирующим образом, выглядел абсолютно безопасно и жалко. Он был достаточно крупным и мускулистым, вероятно даже статным. Для роянина содержать свое тело в столь прекрасной форме — тяжкий и достойный уважения труд. Сейчас смертельный ужас превратил его в дрожащую кучу плоти и тряпья. Пригнувшись к самому полу, пришелец бормотал что-то.

— Простите… Можем мы помочь… — Начала коммуникабельная Элма, Лайт остановил ее, приложив палец к губам. Он осторожно присел рядом с незнакомцем и вслушался в его бормотание. Девушка последовала примеру.

— Он чумной… дух, великий дух указующий, за что же?.. Он ведь не был… а оказался чумной… теперь и я… о ужас… дрянь…

Элма нахмурилась.

— Какой еще чумной? Что за бред?

Незнакомец продолжал бормотать, замечая их не более, чем окружающий воздух:

— Да разве я бы сел… с чумным… если б знал… дрянь, подлость… просто подлость…

Лайт эм Хальга встал и направился к капле, все еще стоящей с открытой мембраной. Сердобольная Элма осторожно погладила незнакомца по голове:

— Пожалуйста, успокойтесь! Мы обязательно поможем вам, только…

— Элма, — позвал Лайт. — Не только у нас в дороге нервы разыгрались.

Он остановился в проеме, глядя внутрь капли. В кабине перед монитором на коленях стоял роянин. Обхватив пилон монитора обеими руками, тот методично, размеренно бился об него головой. Лицо роянина не выражало ни испуга, ни боли — оно не выражало ничего. Изо рта тонкой струйкой сочилась слюна. Голова издавала глухой стук.

— Ого! Знаете, Лайт, в сравнении с этим мне уже не стыдно за свою истерику!

Хальга осторожно отодвинул девушку от проема и, прикоснувшись к сенсору, закрыл мембрану.

— Это и есть чумной. Похоже, я был неправ — нас все-таки атаковали.

* * *

Ральф эм Тахора, капитан флотилии, спешно произведенный в Командоры, был смущен. Он не успел привыкнуть к мундиру с платиновыми звездами, к пяти коммуникаторам разного приоритета, к четырем адъютантам (двум роянам и двум роботам), к кабинету размером с челнок, к гостям в мантиях. Приветствуя Прелата, он вскочил (тенью вскочили два адъютанта-роянина). Затем сел к пульту, услышав вопрос. Затем спохватился и снова вскочил, неудобно согнулся над монитором и принялся зачитывать вслух данные, которые Его Преподобие видел и сам.

При Посещении Аллионы матку Юния покидали: 5 экспедиционных челноков совершали посадку на Аллионе-4 — два из них пилотируемых; 916 робопчел производили погрузку воды и минералов; 26 беспилотных навигационных корветов…

Эрих эм Флора прервал Ральфа.

— Об этих я знаю. Я имел в виду, какие челноки летали с Юнии на другие матки? Куда они причалили, кого доставили?

— Ваше Преподобие, с благословения Первого Мистика Совет издал указ и отменил переселение Юнии.

— Я знаю об этом.

— Ни один пассажирский челнок не покинул Юнию во время Посещения.

— Я знаю и об этом.

Командор Ампалы недоуменно уставился на Прелата. Тот пояснил:

— Хранитель Святыни утвердил этот пресловутый указ после визита на Юнию. Если ни один челнок не покидал Юнию, я хочу знать, на чем же улетел Хранитель?

Лицо военного просветлело.

— Первый Мистик летал с Ампалы на Юнию своим личным катером. Передвижения этого катера не регистрируются, его нет в таблицах. Это привилегия Хранителя Святыни.

— Вы уверены в этом?

— Так точно, Ваше Преподобие!

— Если передвижения катера не фиксируются, как вы можете быть уверены?

Капитан смущенно пожелтел.

— Ваше Преподобие, движения катера не вносятся в общий портовый реестр. Но система учета массы фиксирует любые изменения веса матки с точностью до 0,1 кг. Смотрите, Ваша Мудрость. — Ральф зарылся в лабиринты вложенных меню, извлек на монитор новую безграничную таблицу. — Вот эта строка: наша Ампала утратила 16502 кг массы. И вот эта, через 27 часов: 16567 кг массы прибавилось. Можете быть уверены, это точно катер Хранителя. Никакие другие суда в эти моменты не стартовали и не причаливали.

Усы Прелата чуть вздрогнули.

— Благодарю за ценную информацию, командор. Служите верно!

Эрих эм Флора вновь задержался в дверях.

— Капитан, я хотел спросить. Фальк эм Кориана, прошлый Командор Ампалы. Почему он подал в отставку?

— По собственному желанию, Ваше Преподобие. Так значится в рапорте — по собственному желанию.

— Благословенен Путь!

— Свята его Цель.

* * *

— Три в квадрате? — Спросил Лайт эм Хальга.

— Дух святой… да что же за наказание… — продолжал бормотать под нос незнакомец.

Лайт коротко стукнул его в челюсть.

— Три в квадрате?

Незнакомец тупо глянул на Лайта. На глаза навернулись слезы. Он потер красное пятно на скуле и всхлипнул:

— Ведь я же никого… ни словом единым…

Лайт присел перед ним и ударил кулаком в подбородок. Незнакомец растянулся на жесткой траве.

— Три в квадрате? — Настойчиво поинтересовался Лайт.

— Да оставь же его! — Не вытерпела Элма. — Он ни в чем не виноват!

— А я ни в чем и не виню, — пожал плечами Лайт и совершенно беззлобно опустил сапог на ребра несчастного. — Итак, сколько будет три в квадрате?

Тот снова всхлипнул. Элма схватила Лайта за обе руки, готовая разразиться тирадой. Но Лайт смотрел не на нее, а в глаза лежащего незнакомца. Сквозь пелену слез в них вдруг блеснуло что-то, и незнакомец отчетливо выдавил:

— Девять.

— Прекрасно. Четыре в кубе?

— Се… Шестьдесят четыре.

— Тринадцать в квадрате?

Голос незнакомца дрожал, глаза все еще были красными, но ответы становились все более четкими.

Пораженная Элма присела рядом, платочком вытерла лицо незнакомцу. Спустя еще несколько вычислений Лайт кивнул сам себе и сделал паузу. Элма спросила:

— Как вас зовут?

Незнакомца звали Юлий эм Вивейра. Он служил инженером на робозаводе двумя слоями выше. Он действительно ни в чем не был виноват.

На протяжении недельного дежурства он жил в общежитии при контрольном центре. Когда случилась «эта напасть», все оказались заперты по комнатам. Некоторые, в том числе и Юлий, смогли решить задачки и выбраться в общий холл. Их набралось восемь человек, и они надумались вытащить из комнат тех, кто не сумел выйти сам. Общими усилиями они решали задачи и открывали двери. Одну из дверей открыть так и не смогли. В двух комнатах оказались невменяемые, которые бросились на спасителей с первым попавшимся под руку оружием. В двух других комнатах сидели тихие чумные и бились головами о стены. Тук. Тук.

Пытаясь понять, что происходит, инженеры принялись звонить по коммуникатору. Медицинский центр не отвечал. В экстренную службу позвонить не смогли — для этого нужно было решить интегральное уравнение. Ответили соседи с завода автоматов. На заводе автоматов чумных было больше. Автоматчики сказали, что, по их мнению, наилучший способ избежать заразы — это согнать чумных в гермокамеру и заполнить ее хлором. Юлий не смог понять, шутят ли они. У шутников были неприятно серьезные лица.

Так или иначе, инженеры не последовали совету. Они просто заперли чумных в их комнатах и стали парами отправляться в капсулах в зал Таинства. В предпоследнюю капсулу сели Юлий и его друг. Внутри капилляра капсула вдруг остановилась и потребовала решить задачу. (Элма с Лайтом понимающе закивали.) Пока Юлий решал задачу, друг впал в истерику. Юлию пришлось вырубить его ударом по голове. Когда же друг пришел в себя, он сел у пилона и принялся биться об него, пуская ртом слюну. Через десять минут Юлий выпал из капсулы в прихожую кислородной станции и был напуган до полусмерти.

— Пойдете с нами? — Предложила Элма эм Юния.

— Куда? — С надеждой встрепенулся Юлий.

— В Зал Таинства, конечно.

— Вы знаете дорогу?

— Полагаю, мы спросим у вон того терминала.

Лайт уже стоял возле экрана.

— Нам нужен кратчайший путь в Зал Таинства.

Ответ можно было предвидеть:

— Решите головоломку.

У одного математика было квадратное окно площадью 1 м 2, которое пропускало слишком много света. Он затемнил половину окна, но при этом у него снова осталось квадратное окно в метр шириной и метр высотой. Как это могло получиться?

— Что за… — Лайт молчал некоторое время, потом проворчал: — Элма… не знаю, как сказать правильно, вобщем тут такое дело…

Девушка подошла к терминалу.

— Я полагаю, он затемнил четыре угла. Получился ромб с диагоналями по метру, но площадью вдвое меньше.

Компьютер изобразил схему прохода.

— Это вам не дифференциальные уравнения. — Подмигнула Элма. — Хха, а ведь знакомые места! Это кислородная станция, я работала на ней когда-то. Мы пройдем плантацию насквозь и выйдем к Променаду. Потом по Променаду полкилометра, не больше — и мы в Зале Таинства.

— Променад?.. — Лицо Лайта сделалось довольно кислым.

— Да, да, там много роян! Придется вам потерпеть. — Отрезала Элма. Повернулась к Юлию: — Лайт эм Хальга у нас, знаете ли, нечто вроде мизантропа. Не знаю, как он выдерживает меня, но в любом случае терпеть уже недолго. Идемте!

— Решите физическую задачу. — Заявила дверь плантации. — Ребёнок сидит на заднем сиденье пассажирского катера и держит на нитке воздушный шарик, заполненный гелием. Что произойдет с шариком при ускорении катера вперёд:

а) сдвинется вперед?

б) отлетит назад?

в) останется на том же месте?

— Наверное, назад… — начал было Юлий, Лайт резким жестом прервал его.

— Воздух плотнее гелия. Не забывайте об этом. Сила инерции сожмет воздух к задней стенке капли, воздух вытолкнет шарик вперед. Дверь, шарик сдвинется вперед!

— Разблокировано.

Миновав два последовательных шлюза они вошли на плантацию и пошли между длинными рядами больших вертикальных колб из кварцевого стекла. Лампы находились внутри колб, наружу свет попадал, пройдя сквозь толщу зеленых водорослей в питательном растворе, и становился изумрудным, как после светофильтра. Лица, одежда, руки троих роян делались то салатовыми, то травянистыми, то ядовито-купоросными в лучах этого причудливого освещения. Контрольные автоматы, похожие на больших жуков на поверхностях колб, деловито стрекотали. Техников-роян на плантации не было — видимо, весь персонал уже ушел к Залу Таинства.

— Итак, что мы имеем на данный момент? — Подытожил Лайт эм Хальга. — После того, как Юнию выбила из гиперпространства гравитационная ловушка, нас атаковали. Оружие было биологическим и представляло собой некий вирус. Главные свойства этого вируса таковы, что он парализует волю и здравый рассудок роянина. На ранних этапах больной переживает приступы тревоги, затем панического беспричинного страха, затем вовсе теряет контроль над своим телом. Поскольку вирус в первую очередь поражает интеллектуальные способности роянина, то больные неспособны решать задачи и передвигаться по матке. По всей видимости, именно для этого наша служба безопасности перепрограммировала все двери — чтобы ограничить распространение болезни. Переходить из отсека в отсек теперь могут только здоровые или больные на очень ранних этапах. С этим более-менее ясно.

— Вы забыли агрессию. — Отметила Элма.

— О чем вы?

— Вы часто бьете роян по лицу, Лайт? Надеюсь, что нет. Тем не менее за последний час вы это делали уже трижды. А инженеры с завода автоматов вообще заперли кого-то в камере с хлором. Мне кажется, это как-то связано с болезнью… ну, или просто время сейчас такое нервное. Все на взводе, стресс, депрессия, все такое…

Лайт нехотя усмехнулся.

— Пожалуй, вы правы. Но и это не все симптомы. Вы, Элма, постоянно говорите о себе в женском роде. Вот уже два столетия как женский род вообще исключен из грамматики! Вы могли подцепить его только в старинных книгах.

— Да?.. — Элма уставилась на него. — Подумать только, я и не замечала… Как-то само собой… На автомате.

— Вот именно, на автомате! — Лайт словно для наглядности постучал по крышке робота-жука, мимо которого проходил. — Я бы сказал, на инстинктах. Поведение больного роянина становится ближе к инстинктивному. Он испытывает животный страх перед болезнью, животную агрессию, прежде всего по направлению к источникам опасности, то есть к другим зараженным. Ваш женский род — тоже инстинктивен. Вы инстинктивно думаете о себе как о женщине. Хотя социальные различия между мужчинами и женщинами давно упразднены.

— Не удивлена. — Элма пожала плечами. — Вы же сами говорите: интеллект отключается. Естественно, инстинкты начинают проявляться сильнее. Мне непонятно другое: зачем наши экстренники отключили телепатическую связь? Ведь куда уж проще было передать информацию об этой болезни общей телепатеммой, чтобы все знали, с чем имеют дело! Вместо этого телепаторы вообще вырубили, а интеркомы оставили, но через задачки. Зачем так усложнять связь?

— Тут мы вплотную подходим к вопросу о том, как, собственно, этот вирус передается. — Лайт замедлил шаг и многозначительно поднял палец. Они находились уже на краю плантации, между колбами завиднелась арочная дверь шлюза.

Внезапно в разговор вступил Юлий.

— Послушайте… Вы сказали, нас атаковали грави-ловушкой, а потом появился вирус… Сейчас я вспоминаю и никак не возьму в толк. Помните, я рассказывал, когда мы вскрывали комнаты, двое наших оказались чумными — Клаус и Рудольф. Так вот, я вспоминаю… Еще вчера Рудольф не вышел на смену. Мы звонили ему домой — и он не отвечал. Было не до него, его просто подменил Карл, с Рудольфом решили разобраться утром. А ночью началась вся эта напасть. Так вот, я вот думаю… Рудольф ведь был болен еще до напасти, так получается?

— Правда?.. — Лайт присвистнул.

— Ну, если я не ошибаюсь, конечно… А еще Карл. Вы про агрессию говорили. Так вот Карл меня хотел ударить, когда я не вовремя включил аргон-автомат… это тоже вчера было… до напасти.

— Не вовремя включил аргон-автомат… — Задумчиво повторил Лайт. — И автомат вы вчера не вовремя включили. Неудачный у вас денек вчера выдался.

— Ребята! — Элма стояла у шлюза. — Мы в двадцати шагах от Променада! Одна загадка — и финишная прямая! Разблокировать дверь.

— Решите загадку. — Предложил компьютер.

На идеальной планете медведь массой 500 кг упал с высоты 5 метров, при этом его потенциальная энергия уменьшилась на 24575 джоулей. Какого он цвета?

Девушка усмехнулась и шепнула что-то в микрофон.

— Шлюз разблокирован.

— Хха! — Победно провозгласила Элма.

— Ох, не нравится мне этот Променад. — Пробурчал Лайт, нажимая кнопку.

— Да бросьте вы… — начала девушка.

Дверь успела раскрыться лишь наполовину, когда из-за нее раздался звенящий напряженный свист. Юлий, что стоял прямо перед проемом, вскрикнул и сорвался на первом же звуке. Комбинезон вспенился на его груди, лопнула кожа, оголяя ребра. Грудная клетка вскрылась, как кратер вулкана. Он рухнул навзничь.

* * *

— Доктор, я желаю видеть больного, доставленного с Юнии.

Магистр медицины потер рыжую бороду и нагло уставился в глаза Эриху эм Флора.

— Этот пациент находится в строгом карантине, а факт его присутствия здесь — государственная тайна. Кем вы уполномочены на встречу с ним?

— Кем вы уполномочены задавать вопросы Прелату?! — Прошипел Эрих, наступая на доктора. — Меня направил сюда тот же, кто повелел вам беречь тайну. Его Светлость Хранитель Святыни! Я намерен поговорить с пациентом.

Магистр пожал плечами.

— Что ж, я провожу вас. Только беседа вряд ли будет содержательной. Гель. Мата.

— В каком смысле?

— Пациент скажет вам два слова. «Гель» и «мата». «Мата» — надо полагать, продукт от «мама» и «матка». К чему относится «гель» — выяснить не удалось. Никаких других слов пациент не произносит.

— Настолько плохо?..

— Вы пока не представляете, насколько.

Вместе они прошли в манипуляционную. Сквозь свинцовое стекло была хорошо видна карантинная камера, в которой пристегнутый ремнями к постели располагался больной. Его голова была облеплена щупами энцефалографов. Две робосиделки, висящие по сторонам постели, внимательно наблюдали за пациентом. В лицо ему был направлен объектив камеры, изображение выводилось на экран, прилепленный в углу смотрового окна. Лицо больного было бледным, с крупными красными пятнами, расширенные зрачки неспокойно дергались, фокусируясь на чем-то очень далеком. Казалось, больной переживает сильное нервное напряжение.

— Почему он пристегнут? Он буйный?

— Вовсе нет. Он почти неспособен двигаться. Но пытается причинить самому себе вред.

— Что с ним?

Доктор протянул Прелату историю болезни. Эрих эм Флора пролистал ее.

Пациент был доставлен на Ампалу с Юнии при Посещении, точнее — за 32 часа до старта с Аллионы. Он был в сознании, жизненные функции в норме, симптомы — приступы беспричинной паники и полная бессонница. Было легко установлено, что заболевание носит характер психического. Более ничего установить не удалось. Диагноз поставлен не был. Поскольку пациент являлся членом разведгруппы, которая высаживалась на Аллионе-3, существовала возможность инопланетной инфекции. Поэтому его поместили в строгий карантин.

После старта с каждым днем состояние больного ухудшалось. Он постепенно терял трезвость мысли, координацию движений, начались проблемы с речью. Паника сменилась приступами животного страха, которые удавалось подавлять только транквилизаторами.

О возможных причинах своей болезни он не догадывался. Высадка на планету прошла совершенно спокойно, без малейших эксцессов.

Наконец на четвертые сутки под влиянием запредельной усталости и успокоительных больной уснул. Проснувшись, сполз с кровати, добрался до стены и принялся биться об нее головой. С тех пор он не произносил ничего кроме «гель» и «мата».

— Его мозг поврежден?

— Отнюдь. Мозг работает с небывалой силой! Посмотрите. — Магистр указал на графики. Энцефалограммы щетинились острыми пиками, как горные хребты планет с малой гравитацией. — Он думает практически постоянно и, должно быть, весьма продуктивно. Это похоже на крайнюю степень аутизма. Его мышление посвящено чему-то, очень далекому от реальности. И мозг перегружен настолько, что на обработку реальности ресурсов просто не остается.

— Он может видеть и слышать нас?

— И видит, и слышит. Но не осознает увиденного. Его мозгу нет дела до органов чувств.

— Когда он произносит свои два слова?

— Раз в день мы вводим ему стимуляторы. Тогда он предпринимает попытки поговорить.

— Прошу вас, — сказал Прелат.

Магистр дал указание. Одна из робосиделок ввела инъекцию.

Через несколько минут зрачки пациента немного сузились и с трудом нацелились на окно, за которым стояли два роянина. Доктор включил микрофон.

— Как вас зовут? — Медленно и громко спросил Эрих.

Больной молчал.

— Вы прибыли с Юнии?

Больной молчал.

— Вам больно?

Больной молчал.

Эрих видел, что пациент слышит его. При каждой фразе лицо несчастного кривилось в попытке напрячься, сосредоточиться. Прелат повторил вопросы с большими паузами. Подождал. Повторил еще раз. Вдруг больной решительно раскрыл рот и выдохнул:

— Мата.

— Матка? — Переспросил Эрих. — Матка Юния?

— Мата. Мааата.

— Что случилось с маткой? Вы знаете, что она пропала?

— Ма-та. Ма-та.

— Она пропала из-за болезни? На Юнии эпидемия?

— Ма-та. Ма-та.

Лицо больного стало отрешенным. Похоже, он не слышал последних вопросов. Он думал о фразе, которую хотел произнести. Он пытался сказать нечто очень важное. Ему мучительно недоставало мозга.

— Я слушаю вас. Скажите. — Тихо попросил Эрих. — На Юнии все больны?

— Маааата!!! — Внезапно заорал пациент. — Мата мата мата гееель! Гель. Гель мА. Гель. Мата гееель!

Смысла не было, интонация была. Она сохранилась, когда интеллект изменил больному. Это был голос отчаяния и крайнего ужаса.

— Гель. Гель. Гееееель! — Стонал пациент. На губах появилась пена.

Магистр выключил микрофон и ввел успокоительное.

— Вы довольны? — Спросил он с явной укоризной. — Теперь идите.

Эрих не двинулся с места.

— Это исключительный случай, верно? Почему он хранится в тайне?! Кому вы сообщали об этом больном?

— Тайна — не моя забота. Я шлю отчеты ежедневно. Командору Ампалы и Хранителю Святыни. Это ведь вы подручный Его Светлости, не я. Вы и спросите, почему тайна!

Эрих эм Флора досадливо поджал губу, обнажились тонкие мелкие резцы.

— Я спросил бы. Но Его Светлости нездоровится. С самого выхода из гиперпространства он почти не разговаривает. Чтобы не утруждать Его Светлость, я сам занялся этим делом.

— Ах, ну раз так… Удачи, Ваше Преподобие.

— И вам удачи. Благословенен Путь!

— Свята его Цель.

Эрих эм Флора поднял указательный палец, вспомнив о чем-то.

— Еще один вопрос, магистр. Когда пациента доставили сюда, на нем был телепатор?

* * *

Оттащив Элму от проема, Лайт прижал ее к стене и закрыл собой. У раскрытой двери дымился труп Юлия эм Вивейра. Из шлюза тонкой линией вытекал искристый луч, неторопливо обшаривал тело и превращал его в груду костей.

— Ненавижу! Чумных! Суки! Твари! Не! Подходи!

Стрелявший выплевывал по одному слову, раздельно и глухо, словно кричал из бочки.

— Плохо дело. — Буркнул Лайт и стукнул локтем по кнопке. Дверь задвинулась.

— Заблокировать! — Крикнула Элма.

— Дополните последовательность. — Предложила дверь. — 26–13, 22–11, 20 —? 100 — 3

— Не успеем. — Рыкнул Лайт. — Сейчас он откроет с той стороны.

— Чумной?

— Разумеется!

— Так ударьте его! Вы же умеете!

— Рука заболит. Он в боевом скафандре. Похоже, это этажная стража.

— Что делать?

За дверью послышались тяжеловесные шаги. Чумной соображал туго, но все же сумел понять, что дверь не заблокирована и откроется от простого нажатия кнопки.

— Выбирайте, Элма. Есть две веселые роли. Одна: сорвать с его пояса штык-нож и продырявить ему шею.

— А вторая?

— Позволить, чтобы он в вас выстрелил.

Элма кивнула и шагнула к двери.

— Да пропади оно все!

Когда дверь начала отодвигаться, первой показалась рука девушки. Искристый луч проник в щель, ткань на плече вспыхнула. Элма кинулась влево от двери. Стражник шагнул в проем, похожий на огромного жука в блестящем панцире своего скафандра. Повернулся вслед за Элмой, оставив Лайта за спиной. Лайт шагнул к нему и выдернул из разъема провод, тянущийся к разряднику. Пронзительный свист прекратился, оружие заглохло. Стражник круто развернулся, Лайт успел вырвать его штык-нож из ножен и приставил к шее. Лезвие осветилось разрядом, раскалилось добела. Лайт медленно ввел его в ткань брони. Стражник обрушил полутонную руку на плечо Лайту, схватил его за горло и замер. Маска окрасилась изнутри кровью и копотью. Металлический монстр пошатался и упал прямо на кости Юлия.

— Как… ты?.. — Прохрипел Лайт эм Хальга, растирая красную шею.

— Ничего. — Сказала Элма. На ее плече не хватало двух дюймов кожи, в остальном она действительно была ничего.

— Спасибо что не запаниковала. Я бы сам не справился.

— Спасибо, что не запаниковал, Лайт. Хотя я бы, конечно, справилась и без тебя.

Лайт улыбнулся. Присел у трупа, нашел на поясе портативную аптечку, усадил Элму на траву и принялся накладывать коллоид.

— Послушай, так какого цвета был медведь? Тот, который упал с 5 метров.

— Ах… Белого, разумеется. Он же полярный.

— Это можно определить по ускорению свободного падения на полюсе. Но как ты посчитала так быстро?

— Я ничего и не считала. Бурые, черные, пятнистые медведи жили примерно в одних широтах. Их по ускорению падения не различишь. Так что остался полярный. Так-то! Учи зоологию. — Элма покровительственно похлопала его по плечу. — Кстати, чем это ты меня мажешь?

— Увлажняющий крем от загара. Выдают посетителям всех лучших соляриев. Прямо счастье, что у этого стража нашелся.

Они посмотрели друг на друга. Элма обнажила белые зубы и раздельно произнесла:

— Х-ха!

Лайт сложил аптечку. Затем снял с пояса стража батарею и подключил к ней разрядник.

— Это зачем?

— Это разрядник-позитрод. Излучает поток позитронов. Может оказывать кумулятивное или электрошоковое действие — в зависимости от режима.

— Я спросила не что, а зачем.

— Как зачем? — Лайт поднялся и повесил батарею на пояс. — Мы же идем на Променад. Там будет много роян. А я, знаешь ли, мизантроп.

Они вошли в шлюз. Перед второй дверью на всякий случай расступились.

— Дверь разблокировать!

Произведение четырех последовательных чисел равно 7920. Найдите эти числа.

Лайт шепнул:

— Знаешь, мы забыли еще об одном свойстве болезни. От адреналина и от умственного напряжения она отступает.

— Тогда я не выздоровею. — Сказала Элма. — Не люблю напрягаться. Дверь, числа: 8, 9, 10, 11.

— Разблокировано!

Променад — самый фешенебельный район матки Юния. Он тянется два километра от Университета Навигации до Зала Таинства. К нему прилегают административные учреждения, медицинские центры, самые престижные жилые блоки. По центра Променада течет самая настоящая река! Она глубока и чиста, сквозь воду видны водоросли и косяки разноцветных рыб. По обе стороны реки — набережные, связанные между собой частыми мостиками. За набережными полосами тянутся магазины, рестораны, кофейни, танцплощадки. За полосами магазинов — еще две аллеи, более уютные и тихие, чем набережные. И только за этими аллеями начинается стена, которая изгибается и накрывает Променад 200-метровым туннелем. Днем он имитирует лазуритовые скалы, уходящие ввысь, ночью — своды гигантской пещеры.

Элма и Лайт вышли из шлюза кислородной станции на балкончик в трех метрах над правой аллеей. Еще было довольно светло, и оба пораженно вздохнули, оглядевшись по сторонам. Картина происходящего сомнений не вызывала: шла война. Все мостики были перегорожены баррикадами. Двери всех магазинов и закусочных — либо заблокированы, либо выбиты. У мостиков, как и вдоль набережной рыскали рояне, вооруженные трубами, ножками стульев, молотками, кое-кто и портативными разрядниками. Было очевидно, что каждая из сторон реки считает другую более зараженной и сделает все возможное, чтобы не пустить заразу на свой берег. Лайт вгляделся в воду и заметил в ней крупные продолговатые предметы, которые медленно сносило течением вниз. Чумных, бьющихся головами, нигде не было.

— Духи Святые! — выдохнула девушка.

— А ты спрашиваешь, за что я не люблю роян… — Лайт повернулся к спуску с мостика и вдруг застыл, как вкопанный. — А ведь ты права: Святые Духи!

Элма повернулась и увидела то же. Весь Променад был перекрыт поперек гигантской полупрозрачной переборкой, как в случае разгерметизации слоя. Переборка пересекала аллеи, набережные, даже реку. Вода всасывалась в фильтры внизу стены. Еще одна такая переборка оказалась слева от них, метрах в восьмидесяти.

— Между переборками метров 150. До Зала Таинства — полкилометра. Нам нужно открыть не меньше трех дверей. Вперед!

Кто-то из роян, марширующих по аллее, вдруг поднял на них глаза.

— Чумные! — Вскрикнул он.

— Элма, есть две веселые роли. Первая — стрелять. Вторая — решать.

— Я решаю, Лайт.

Элма скинула туфли и со всех ног бросилась вдоль аллеи. Лайт побежал следом, на ходу переключая разрядник в шоковый режим.

— Чумныеее! — С каким-то пьяным азартом заорал ближайший роянин и метнул в него бутылку. Лайт выстрелил. Тот свалился на пол, корчась в судороге. Из выбитых дверей магазина выбежали еще трое. Из другого — один. Двое — в проходе между клумбами.

Лайт бежал, сплевывая искры разрядов.

Элма первой подлетела к маленькому люку в краю переборки.

— Разблокировать!

— Решите загадку.

Учитель, идя по улице со своим учеником, встретил трех знакомых. Когда они разошлись, учитель сказал: «Моим знакомым, вместе взятым, в 4 раза больше лет, чем тебе. Произведение же их лет равно 2450. Можешь ли ты определить возраст каждого?» Ученик подумал и сказал: «Нужно еще одно условие». «Да, — согласился учитель, все они моложе меня.» Тогда ученик быстро дал правильный ответ.

Найдите возрасты знакомых и ученика, при условии, что все числа целые.

Лайт припал на колено, водя стволом из стороны в сторону. Преследователи приближались, осторожно пригнувшись.

— Мы не чумные! — Рявкнул Лайт. — Мы идем в Зал Таинства. Не трогайте нас — сбережете суставы.

— Ааааа! — Вдруг заревел ближайший и понесся на него. Лайт выстрелил в бок. Другому в ногу. Третьему в живот. Он избегал стрелять в грудь, чтобы шокер не остановил сердце. Рояне подползали, рассыпавшись веером.

— Элма, быстрее!

— Сейчааас… — Пропела девушка. — Ну конечно!.. 245 — это 35 на 7 или 49 на 5! Знакомым было 7, 10 и 35 лет. Ученику — 13.

Люк открылся. Оба прыгнули в него. Над ухом Лайта бойко просвистел нож.

За переборкой они вскочили на ноги и понеслись вдоль аллеи. Лайт вырвался вперед и прикладом разрядника расшвыривал тех, кто попадался на дороге. Через 150 метров — новый люк. Элма на коленях.

— Разблокировать!

— Решите загадку.

В бутылке, стакане, кувшине и банке находятся молоко, лимонад, квас и вода. Известно, что вода и молоко не в бутылке, сосуд с лимонадом стоит между кувшином и сосудом с квасом, в банке не лимонад и не вода. Стакан стоит около банки и сосуда с молоком. Сосуды стоят в одну линию. Где находится квас?

За спиной: «Чуумныеее!!!»

Разряд. Разряд. Снова разряд. В ногу. В руку. Мимо. Мимо! В живот, в грудь, в грудь, черт тебя дери! Элма, быстрей, родная! Сейчааас… Терпение — добродетель…

Разряд, еще разряд. У кого-то из нападавших тоже оказался лучемет. Искра впилась в ногу Лайту, судорога свела мышцы. Он огрызнулся тремя выстрелами, рыча сквозь зубы:

— Элма, ну быстрей же!

— Ну конечно! Квас — в банке!

— Разблокировано!

За перегородкой их ждали. Видимо, здешняя община выставила стражу — на случай, если чумные из-за переборки решать прорваться в их «здоровый» сектор.

Элма вскрикнула и упала. Лайт бросился за ней, припадая на пораженную ногу, тут же колено взорвалось болью. Кто-то огрел его чем-то — он не видел. К счастью, позитрод остался в руках. Перекатившись на спину, Лайт почти вслепую трижды выстрелил вверх, в клубок рук, тянущихся к нему. Кто-то вскрикнул, кто-то застонал. Не переставая палить, Лайт сел, потом перевернулся на четвереньки.

Элма сумела встать и вырвала из его рук оружие.

— Не подходите! Стоять-бояться, уроды!

Они и не подходили. Каждый уже носил на себе свежий ожог. Они образовали круг радиусом метра в три, щетинящийся железом. В центре круга на четвереньках полз Лайт — подняться на ноги он не мог. Над ним медленно шла Элма, вращая стволом во все стороны, как турель танка-рогача.

Будь против них здоровые, кто-нибудь улучил бы момент и ударил ей в спину. А чумные не умели действовать быстро. Чумные не умели не бояться. Они ползли за Лайтом и Элмой все 150 метров до следующей переборки, грозясь, взрыкивая, но отскакивая назад всякий раз, когда на них указывал ствол.

— Разблокировать!

Какое из чисел больше: 3111 или 1714?

— Лайт, это по твоей части!

Он подполз к экрану. За его спиной несколько раз трескуче вскрикнул разрядник. Он не обращал внимания. Взять логарифм по общему основанию?.. Разложить в сходимый ряд?.. Представить как многочлены? Нет времени, совсем нет времени!

А если так? 1714 больше чем 1614 …

— Лайт, солнце мое, ты уснул?!

— Сейчас, сейчас! Терпение — добродетель…

1714 больше чем 1614.

1614 — это 256.

256 больше чем 255.

255 — это 3211, и это уж точно больше чем 3111!

— Разблокировано!

За последней переборкой Лайт ухитрился подняться на ноги. Колено болело адски, зато почти прошел паралич от разрядника. Он отобрал у Элмы оружие и с тревогой взглянул на счетчик. Заряда оставалось выстрелов на пять.

К счастью, здешние чумные не стерегли так тщательно переборку — их внимание было приковано к мостам. Здесь основной опасностью считали другой берег.

— Дорогая, похоже, нам повезло! Они стерегут реку. Мы свободно дойдем!

— Куда, прости? Вход в Зал Таинства на том берегу!

Стиснув зубы от досады, они двинулись к ближайшему мосту. По обе стороны его толпились рояне. Слышались вопли. На мосту что-то горело. С того берега прилетел булыжник и упал прямо в толпу.

— Внимание, сейчас будет немного страшно. — Предупредил Лайт, приближаясь к спинам больных. Перещелкнул разрядник в кумулятивный режим и заорал: — Посторонись, ребята! Я этих чумных сожгу к чертям! У меня пушка!!

Толпа раздвинулась. Когда двое входили на мост, им вслед послышались крики:

— Так, правильно! Бей их! Истребим заразу!

На том конце моста рояне сомкнулись в плотную стену.

— Расступитесь. — Холодно приказал Лайт эм Хальга.

В ответ в него полетел камень. Прежде, чем бросивший его опустил руку, Лайт нажал курок. Кисть руки обуглилась, превратилась в черную куриную лапку, торчащую из рукава. Толпа онемела. Лайт шагнул вперед и повторил:

— Расступитесь.

Толпа замерла, не шевелясь. Однородная, бездумная масса. Лайт выстрелил еще дважды. Чумные раздвинулись в стороны, создав узкий проход. Двое роян остались лежать в этом проходе с черными дырками в бедрах. Лайт и Элма переступили их и двинулись вдоль прохода, сквозь душное облако страха, пота и ненависти. Когда до спасенья оставалась пара шагов, толпа вдруг сдвинулась и зажала их в горячие тиски.

Лайт не видел, не различал, не успевал понимать, что происходит. Он с бешеной скоростью молотил руками, ногами, прикладом во все стороны, он полз сквозь живую кашу, молясь только о том, чтобы не потерять Элму. Что-то втыкалось и ударялось в его тело — он почти не обращал внимания на это. Потом он выстрелил. Один раз, но долго, с задержкой. Чья-то голова лопнула прямо перед глазами. После дикого визга вдруг на секунду стало тихо. Он схватил Элму на руки и бросился бежать.

— Разблокировать!

Центральный портал Зала Таинства подумал несколько секунд, словно взвешивая в уме задачки, и выдал загадку на экран.

— О, нет! Я просто не верю! — Воскликнул Лайт эм Хальга с горькой усмешкой.

У его ног без сознания лежала Элма эм Юния. Озверелые чумные приходили в себя от шока и неторопливо окружали его по всем правилам тактики. В разряднике оставался один заряд. На экране светилось:

Решите логическую загадку.

На похоронах матери одна эксцентричная роянка встретила мужчину своей мечты и влюбилась. Спустя трое суток она убила свою сестру.

Из условий задачи вытекает только один мотив для убийства. Какой?

Лайт глубоко вздохнул и повернулся к двери.

— Что ж, я думаю…

Прежде чем он успел сказать, дверь раскрылась сама.

* * *

Людвиг эм Хорисса был в бешенстве.

Особая скоростная капля внесла его в холл Духовной Семинарии. Именно здесь остановились Прелаты и Высшие Мистики, прибывшие на собрание Капитула. Двое привратников с поклоном расступились перед ультрамариновым мундиром. Дежурный услужливо выбежал из-за стойки.

— Чем могу служить, Ваша Храбрость?

— Хочу увидеть Прелата Флоры. Немедленно!

Ответ сразу отразился на кислом лице послушника.

— Прошу прощения, Ваша Храбрость. Его Преподобие Прелат Флоры сейчас отсутствует в своей келье. Он изволил…

— Тогда я изволю подождать его прямо здесь! И потрудитесь передать ему по интеркому, что я жду его.

Благо, ждать пришлось всего несколько минут. Следующая же капсула выпустила в прихожую двоих роян, одним из которых был Ральф эм Тахора, исполняющий обязанности Командора Ампалы, а вторым — Эрих.

— Вам придется объясниться! — Тут же накинулся на него Лидер Флота. — Капитул третий день блокирует решение Совета! Мы не можем начать преследование и даем еретикам все больше шансов сбежать. Я знаю, это вы внушили свои сомнения Капитулу!

— Ваша Храбрость! — Радушно оскалился Эрих эм Флора. — Очень хорошо, что вы прибыли сюда. Мне очень нужно поговорить с вами.

— Так начинайте! Я затем и пришел.

Прелат протянул Лидеру полимерную карточку — копию истории болезни. Людвиг эм Хорисса проглядел ее, затем вчитался внимательней. Когда он поднял расширенные от удивления зрачки, Эрих прокомментировал:

— Этот роянин был доставлен с Юнии. Его привезли уже больным. Есть основания считать, что заразился он при Посещении Аллионы-3. Вполне возможно, на Юнии есть и другие больные.

— Святые духи… Я и не слышал об этом!

— Между тем вам следовало бы слышать. Рапорты отправлялись вашему прямому подчиненному — Командору Ампалы Фальку эм Кориана. До того, как тот ушел в отставку.

Людвиг вернул карточку, нахмурился, задумчиво потер бородку. Затем воскликнул:

— Стоп. Даже если на Юнии эпидемия, компьютеры выполнили бы полетную программу. Весь экипаж может быть даже мертв — автоматика все равно приведет матку в точку встречи. Болезнь не объясняет, почему Юния пропала.

— Верно, Ваша Храбрость. Юния отстала не из-за болезни. Присядьте, Ваша Храбрость.

Эрих усадил военных и сам устроился в пружинистом гидрокресле. Тогда продолжил:

— Я говорил вам о логике без изъяна. Я пошел этим путем и проверил логику Совета. В ней есть погрешности. Вот первая. Вы предполагали, что ни один челнок не летал с Юнии на другие матки. Тем не менее, один челнок был, и он доставил с Юнии на Ампалу больного.

— Признаю. Что еще?

— Второй изъян. Вы полагали, что никакой враг не мог уничтожить Юнию по трем причинам: раз — ни одна раса не умеет ставить гравии-ловушки; два — никто не мог бы узнать траекторию нашего прыжка; три — очень сложно опередить звездолет в гиперпространстве. Однако есть раса, которая все же владеет технологией гравитационных ловушек — это мы, рояне. Есть раса, которая точно знала траекторию и время нашего прыжка — это мы, рояне. И наконец, тем из роян, кто летел на Ампале, было очень легко обогнать Юнию — ведь Юния шла в строю за Ампалой.

— К чему вы ведете?!

— К тому, что есть и третий изъян. Вы утверждаете, что только роянин мог свести Юнию с маршрута. Я согласен с вами. Однако кто сказал, что этот роянин должен находиться именно на Юнии?

— Предательство? На Ампале?

— Я советую вам проверить арсенал грави-ловушек. Все ли из них на месте.

Людвиг выпучил глаза.

— Это абсурд! Нельзя поставить ловушку незаметно! Автоматика тут же сообщила бы об этом! Вы хоть знаете, как выглядит ловушка? Это громадный диск весом шестьсот двадцать тонн, диаметром сорок пять метров!

Эрих невинно переспросил:

— Сорок пять метров, говорите? А в центре диска на шести распорках крепится реактор? Интересное совпадение, Ваша Храбрость. Капитан Ральф эм Тахора только что любезно устроил мне экскурсию по инженерным ходам арсенала. Я видел там семь именно таких дисков…

— СЕМЬ?!

— …а ячейка восьмого пустовала.

Людвиг эм Хорисса встал и зашагал к капилляру. Движением руки позвал за собой двоих роян и буркнул через плечо:

— У меня есть вопросы к Командору Фальку!

* * *

Первым Лайт почувствовал, как что-то копошится в его шевелюре. Ненавязчиво, но деловито. Это копошение было ему приятно. «Словно кошка в шерсти котенка», — подумал он и открыл глаза.

— Я очень рад приветствовать вас здесь, живым и здоровым!

Тот, кто говорил, сидел на табурете между двумя больничными койками. Это был лысеющий роянин лет пятидесяти с частыми складками на лбу и очень умными, любопытными глазами. На нем был ультрамариновый мундир с платиновой спиралькой — символом Галактики на груди.

Лайт быстро сел. Если бы он знал, как можно сесть по стойке «смирно» — он сел бы именно так.

— Вы рады приветствовать меня, Ваша Мудрость?!

— Именно так. Я вас. Ведь вы — Лайт эм Хальга, магистр астрофизики и капитан экспедиционного разведкорпуса.

— Это я, Ваша Мудрость…

— А я — Элма эм Юния, если кому-то это вдруг интересно. — Заметила девушка с соседней койки. Лидер Науки повернулся к ней.

— Простите ее, Ваша Мудрость… — вступился Лайт. — Это она привела нас сюда. Она решила почти все загадки. Я только помогал.

— Значит, я рад видеть вас обоих. Но в первую очередь все-таки вас, магистр. — Его Мудрость доверительно наклонился к Лайту. — Гравитационный удар повторился четырежды. Все кольца сжимателя, все восемнадцать, рассыпались в пыль. Предстоит восстановить хотя бы шесть из них, чтобы двинуться в путь. У нас уже есть грамотные инженеры, гравитационщики и роботехники, но нет ни одного астрофизика! К тому же… к тому же, кто-то должен возглавить матку. Командор Юнии, к великому сожалению, не сумел выздороветь.

— Значит… это вы?!

— Я, магистр. Я и Его Преподобие. Я исследовал эту болезнь почти с самого начала, когда первый из разведчиков пожаловался на приступы страха. Это было через три дня после высадки десанта. Я был тогда дураком… кромешным дураком! — Его Мудрость сокрушенно взялся за голову и помотал ею из стороны в сторону. — Я видел, как развивается болезнь, понял, что она пришла с Аллионы-2, но у меня и в мозгу не укладывалось, что вирус может проникать по нашей телепатической связи! Правда, возможно, это все равно ничего не изменило бы… На четвертые сутки, когда я изолировал всех разведчиков, я уверен, все без исключения рояне на Юнии уже носили в себе мыслевирус.

— Так ловушка не связана?..

— Нет, магистр. Эпидемия началась задолго до нее. В ту ночь, когда мы влетели в ловушку, я окончательно понял, как нужно действовать. К сожалению, именно в ту ночь Командор Юнии потерял над собой контроль. Нам с Прелатом пришлось взять управление на себя. Это мы вместе с шефом экстренной службы перепрограммировали все двери. Это мы организовывали клинику, мы сами встречали здесь первых больных, кто смог добраться сюда. Мы же и лечили первых.

— Лечили?

— Понимаете, все довольно просто. Мыслевирус — это программа, которая живет в мозгу. Едва поселившись, она занимает крохотную часть сознания, ее почти невозможно ощутить. Затем она разрастается и отнимает все больше ресурсов мозга. Пациент может бороться с нею силой воли и умственным напряжением.

— Например, решая задачи? — Подсказала Элма.

— Например. Если пациент расслабится хоть на несколько часов (например, во время сна), вирус восстанавливает утраченные позиции и переходит в наступление. Когда он захватывает больше 90 % ресурса мозга, процесс становится необратимым. Пациент превращается в безвольный овощ. Но с другой стороны, думал я, а что если пациент сможет подчинить себе больше 90 % интеллекта? Ведь вирусу необходимо хоть немного жизненного пространства, а если отнять у него все? Эксперименты прошли удачно: при таком напряжении пациента вирус умирал безвозвратно.

Его Мудрость довольно потер руки.

— Именно на этом мы основали лечение. Мы вводим больному большую дозу стимуляторов, а затем погружаем его в интерактивный мир, который требует огромных интеллектуальных усилий. Очень сложная компьютерная игра, физическая или математическая задача, ряд головоломок по нарастанию — кому что подходит. Больше двух третей выздоравливают за час, и что самое забавное — после выздоровления все равно хотят продолжить решение! Вот так-то!

— Так в чем подвох?

— Подвох… Мы нашли лечение только прошлой ночью. Сумели пока что оборудовать 800 операционных. А на Юнии шесть миллионов жителей! Мы делаем все, что можно. Роботизированная охрана очищает все больницы от буйных и переоборудует все подходящие места. В любом случае понадобятся еще дни, недели. Роянам нужно как-то продержаться это время. Потому мы ввели решение задач как оплату за все — за свет, воду, еду, кислород. Задачи разных типов, чтобы приходилось использовать разные области мозга. На этом можно продержаться несколько дней. А можно и… — Его Мудрость многозначительно подмигнул.

— Можно выздороветь? Вы хотите сказать, мы здоровы?!

— Вне всяких сомнений! Задачи плюс адреналин, плюс влюбленность — вы двое вытеснили вирус из своих мозгов.

На слове «влюбленность» Лайт и Элма как по команде пожелтели.

— Ой. Простите, что я… Я понял по нейроскану и думал, что вы уже осознаете, поэтому так просто… Кхм-кхм. — Лидер Науки придал голосу положенную сухость. — Так или иначе, у вас теперь иммунитет на мыслевирус, как и у остальных 3500 выздоровевших. Вы поможете мне управлять Юнией?

— Да, Ваша Мудрость! — Воскликнули оба, хотя скорей всего вопрос адресовался только Лайту.

— Ваша Мудрость, — после паузы спросил Лайт. — Если вы программировали двери, возможно, вы знаете ответ на эту последнюю загадку. Почему эксцентричная роянка убила сестру?

— Эта загадка — моя любимая! — Лидер Науки широко улыбнулся. — Строго логична, ничего лишнего. Роянка познакомилась и влюбилась, но не взяла контакт любимого — об этом ведь в условии не сказано. Она убила сестру, чтобы снова увидеть его на похоронах.

— Это же очевидно. — Сказала Элма. — Логика без изъяна.

— Лично для меня актуальна другая задача. Я буду очень признателен, если вы мне с ней поможете. — Его Мудрость потер морщинистый лоб. — Кто и зачем все же поставил эту грави-ловушку?

* * *

После третьего звонка дверь все не открывалась. Офицер безопасности приложил к сенсору запястье с универсальным ключом. Мембрана всосалась в стены, открывая вход в соту бывшего Командора Ампалы. Офицер, за ним Лидер Флота, за ним Эрих и Ральф обошли комнаты одну за другой. Фальк эм Кориана сидел в кабинете лицом к экрану, спиной к двери.

Людвиг окликнул его. Ральф приблизился и осторожно спросил:

— Вы в порядке, Командор?

Командор не был в порядке. На его темени чернело аккуратное выходное отверстие. Лучемет валялся у ног.

Лидер Флота внимательно осмотрел тело и выпрямился.

— Что ж, так, пожалуй, лучше.

Он перевел взгляд к Прелату.

— Да, Ваша Храбрость, — подтвердил Эрих.

— Теперь картина происшествия ясна.

— Конечно, Ваша Храбрость, — согласился Эрих.

— Читая рапорты о пациенте, бедный Командор Фальк понял, что на Юнии бушует эпидемия чужого вируса. Желая спасти от заражения весь Рой, он принял эффективное, хотя и глупое решение — сбросил грави-ловушку, которая выбила Юнию из гиперпространства и заставила отстать от Роя.

— Именно так, Ваша Храбрость, — вставил Эрих.

— Только Командор мог сбросить ловушку с пульта управления в самом арсенале, а затем, пользуясь персональным кодом доступа, стереть запись о выстреле. Видимо, Фальк эм Кориана хотел дождаться момента, когда будет найдено лекарство от вируса, а затем раскрыть тайну Совету, вернуться и подобрать отставшую матку.

— Обоснованное предположение, Ваша Храбрость, — признал Эрих.

— Но состояние пациента здесь, на Ампале, становилось все хуже. Командор понял, что пока доктора найдут лекарство, весь экипаж Юнии вымрет. Мучимый совестью, он сперва подал в отставку, а затем застрелился.

Эрих эм Флора одобрительно кивнул.

— Я полностью согласен с этой версией, Ваша Храбрость!

— От имени Совета благодарю вас, Ваше Преподобие. Истина стала известна только благодаря вашим стараниям.

— Благословенен Путь!

— Свята его Цель.

Не дожидаясь остальных, Эрих эм Флора вышел из соты. Лишь войдя в пассажирскую капсулу, он разжал кулак. В кулаке была пластинка из белого металла — коммуникатор с воротника мертвого Командора.

* * *

Прихожая апартаментов Хранителя Святыни Роя была увита лианами. Среди зелени журчали два фонтанчика, потолок изображал кроны деревьев, смыкавшиеся на высоте. Иллюзорные деревья чуть заметно колыхались, листья тихо шуршали.

Эрих, Прелат своей родной матки Флора, прошел по гравийной дорожке к двери, укрытой в каменной арке, и сказал:

— Я желаю поговорить с Первым Мистиком Роя.

Робохозяйка уставилась на него желтым объективом, вделанным в свод арки, и отрезала:

— Его Светлости нездоровится. Он велел не беспокоить.

— Мне уйти? Передай мой вопрос Его Светлости!

Пауза. Затем озадаченный голос хозяйки:

— Его Светлость промолчал…

— Тогда я останусь здесь и стану говорить. Будь любезна, транслируй мои слова Его Светлости, пока он не попросит об обратном.

— Да, Ваше Преподобие.

Эрих эм Флора придвинул к двери садовое кресло на магнитном подвесе, зафиксировал его, уселся, сложив руки на коленях, и, глядя в объектив, заговорил:

— Ваша Светлость, я пришел сюда, чтобы высказать восхищение. Я восхищен дальновидностью, которую вы проявляли во всей этой сложной истории, начиная с самого Посещения Аллионы. Вы видели все события на несколько шагов вперед и действовали задолго до того, как кто-нибудь другой смог хотя бы осознать, что происходит.

— Матка Юния вращалась на орбите Аллионы-2, когда вы прибыли на нее своим личным катером. Вы собирались переговорить с Прелатом и Командором Юнии об усилении движения сепаратистов на этой матке, которое тревожило вас. Мне ли не знать, Ваша Светлость, что у вас и в мыслях не было поддержать этот еретический проект и отменить переселение! Но на Юнии случилось нечто, что заставило вас переменить решение. Я полагаю, случилось вот что.

— Лайон эм Риона, Лидер Науки Роя и ваш почитатель, показал вам интересный случай болезни. Все двенадцать членов разведгруппы, вернувшейся с Аллионы-2, оказались в лазарете со странной формой психического расстройства. Лидер Науки рассказал вам свою версию происшествия. Ни один микроорганизм не мог проникнуть сквозь герметичный разведскафандр с радиационной защитой. Но телепатическая волна — могла. Лидер Науки напомнил, что животные на Аллионе-2 имеют телепатические механизмы общения. Он предположил: если на этой планете живет мыслевирус, передающийся телепатеммами, то местная фауна имеет защитные механизмы против него. А вот роянские разведчики не имеют, потому все до единого заболели.

— Разумеется, это была всего лишь теория, не проверенная экспериментом. Но вы, Ваша Светлость, дальновидно прислушались к ней. Вы учли даже то, чего не учел Его Мудрость: вернувшись с Аллионы-2, разведчики, как и все нормальные рояне, пользовались телепатической связью. Если они привезли с собой мыслевирус, то им заражена сейчас вся Юния! Вот почему, вернувшись на Ампалу, вы поддержали отмену переселения и тем самым наложили на Юнию карантин. Вы не стали ничего сообщать Совету Лидеров о вирусе, и это тоже было дальновидно. Чтобы наложить карантин официально, Совет послал бы на Юнию свою комиссию — а это лишний риск распространения вируса.

— Вы взяли одного из больных с собой, на Ампалу, чтобы отслеживать его состояние во время перелета. Вы благоразумно засекретили историю болезни и даже сам факт появления больного на борту — ни к чему поднимать панику раньше времени. Только регистратор масс отметил, что ваш катер стал тяжелее на 65 кг, вернувшись с Юнии. Но кто обратит на это внимание?..

— Магистр медицины, которому вы поручили больного, сказал, что обязан написать рапорт Командору Юнии, Фальку эм Кориана. Вы не возражали. Вы снова проявили дальновидность, уже тогда предполагая, что Командор будет вам полезен. И вы не ошиблись. Спустя неделю полета состояние больного стало безнадежным. Лучшие диагностические компьютеры не смогли синтезировать противоядие. У вас появились веские основания считать, что вся матка Юния неизлечимо больна. Тогда вам и понадобился Командор Фальк.

Эрих эм Флора чуть подался вперед к объективу. Слегка подрагивающие усы выдали крайнее его напряжение.

— Я не знаю, какие аргументы привели вы Командору и чем подтолкнули его на это преступление. Но знаю точно, что после разговора с вами Фальк эм Кориана тайно сбросил гравитационную ловушку, которая выстрелила четыре раза и стерла в пыль двигательную систему матки Юния. Тем самым вы, Ваша Светлость, обрекли на гибель шесть миллионов роян. Именно вы. Бедный Командор Фальк никогда сам не решился бы на это. Я не мог понять, как вы могли поступить так, Ваша Светлость. Вы, у которого верность Рою в крови и в костном мозгу!

Эрих эм Флора встал.

— Но ведь вам уже неделю постоянно нездоровится. Вы не показывались медикам. Вы даже ни с кем не разговаривали. Вы ни с кем не разговаривали, Ваша Светлость, и это мне кажется особо важным.

Прелат протянул к объективу пластинку белого металла.

— Это коммуникатор Фалька эм Кориана. Два часа назад он звонил вам, после чего застрелился. Он покончил с собой, когда понял, что вы психически больны. Он понял, что совершил чудовищное преступление по приказу роянина, который не владел собственным мозгом. Вы заразились, Ваша Светлость, когда перевозили больного в личном катере. На вас не было телепатора, как и всегда, и вам казалось, что вы в безопасности.

Внезапно дверь в каменной арке распахнулась.

— Входите, — попросила робохозяйка.

Он вошел. Прошел сквозь прихожую, гостиную, на пороге спальни остановился, чувствуя, как струйка льда стекает вдоль хребта.

Книги, маркеры, какие-то листки, ампулы были разбросаны по комнате. Все ее стены сплошь были усыпаны мелким бисером букв и цифр. Они складывались в беспорядочные формулы, уравнения, разбросанные тут и там. Груды исписанных листов валялись на столе, на тумбе, на кровати. Его Светлость сражался до последнего. И проиграл.

Он стоял на коленях, опершись локтями на кровать и уткнувшись лицом в одеяло. Он попытался поднять глаза, его взгляд дополз лишь до живота Прелата и замер. Зрачки были глухо непрозрачными, как шлюзовые заслонки.

Эрих эм Флора подошел к кровати, присел, вынул руку из-под мантии.

— Ваша Светлость, я надеюсь, вы сделаете правильный выбор.

Его Преподобие выложил на кровать две крошечные вещицы: коммуникатор и желатиновую капсулу. Прямо перед носом Хранителя Святыни.

Тот тупо глядел на них, мучительно долго пытаясь осознать, что значит каждая из вещей. Затем упал лицом на одеяло и губами втянул капсулу.

— Благословенен Путь, — изрек Эрих эм Флора.

* * *

— Я рад знакомству с вами, Ваша Мудрость. Вы остались на Юнии вопреки опасности и сумели спасти матку от почти верной гибели. Это поступок, достойный лучших из Лидеров.

Они сидели в закрытой обсерватории Ампалы. Над ними разворачивалось бескрайнее звездной небо, среди сияющих точек дрейфовала серебристая сигара матки Юния. Ее облаками окружали тысячи ремонтных роботов. Казалось, они плетут из металлических нитей ажурные блестящие кольца, опоясывающие звездолет — новый сжиматель пространства.

— Это я рад знакомству с вами, Ваше Преподобие! Ведь если бы не ваша проницательность и ваша логика, Рой ушел бы к Колорме, и мы никогда не догнали бы его. Я искренне сожалею о преждевременной кончине Первого Мистика и надеюсь, что предстоящий Капитул изберет вас на его место.

Прелат отмахнулся от комплимента.

— Я хотел поговорить не об этом. Вне зависимости от того, изберут меня или нет, я хочу попросить вас об одной услуге.

— Говорите, я сделаю все, что в моих силах.

— Вы очень умны, Ваша Мудрость. Вы присутствовали при разговоре Его Светлости с Командором и Прелатом Юнии. Затем вы говорили с ним о мыслевирусе. Командор Ампалы теперь мертв. Командор Юнии неизлечимо безумен. Остальной Совет Лидеров не сомневается в виновности Фалька эм Кориана. А вы… я полагаю, вы единственный, кто может догадаться об истинных причинах происшествия с Юнией.

— Пока я не давал себе труда строить такие версии. Это, знаете ли, не моя забота.

— Прекрасно. Но если вдруг когда-нибудь вы что-нибудь поймете — поклянитесь мне, что вы навсегда оставите при себе свои выводы.

Лидер Науки долго смотрел на Прелата. Затем выронил звонкое:

— Клянусь.

Затем добавил:

— Удачи вам на Капитуле… Ваша Светлость.

Детективчики

ДРУГ

Киев, «Афиша» № 28–29 2009 г.

Мы шли по Радужной. Было промозгло и ветрено, от сырости кожа становилась водянистой и как будто чужой. Погода была дрянь. Я сказал об этом Герцогу, и он согласился: дрянь погода. Я сказал: вообще, дрянной теперь ноябрь. Десять лет назад в ноябре уже снег лежал. Герцог промолчал — он не помнил, как было десять лет назад. А если бы и помнил, вряд ли стал бы спорить: очень уж хотелось домой, в тепло.

Молча мы свернули вниз, на Кленовую, подошли к древнему фонарю у подворотни. Он голодно клацал жестью и натужно жужжал. Мне представилось, как электроны, такие же древние, как сам фонарь, кряхтя проползают по тесной нити и вызывают жужжание. В этот момент Герцог заметил злого человека.

Глухо зарычав, он бросился к прохожему. Поводок рванулся, вспыхнула кожа на ладони. Я успел сжать его и резко подался назад, удерживая Герцога, может быть, в шаге от человека. Тот замер. Не ахнул, не отскочил. Застыл на месте так, что даже звук дыханья его, даже шорох одежды пропал в ночной сырости. Потом, когда понял, что я надежно держу псину, прохожий двинулся дальше и исчез в подворотне. Шаги затихли вскоре. Странно: я вроде бы не слышал, как хлопнула дверь подъезда.

Погладил Герцога по холке. Холка напоминала одежную щетку с жестким ворсом.

Когда мы двинулись дальше к дому, я заговорил.

— Ты прав, это злой человек. Добрые люди не умеют так молчать. Но понимаешь, приятель, беда в том, что нам на все плевать. Нам — людям, то есть. Злой человек идет мимо нас, а мы смотрим вслед молча, думаем себе: не нам его судить, каждый по своему хорош, да и кто нам дал право… Не рычим, не бросаемся. Мы равнодушны. Да уж.

Герцог буркнул что-то и несколько раз шумно принюхался. Мы были уже у нашей калитки. За калиткой густо скрипел орех, разминаясь на ветру. Потрескивал и урчал отопительный котел из самого брюха здания, громко тикал маятник в гостиной, а форточка, которую я опять забыл закрыть, деловито хлопала и звякала стеклом.

Я усмехнулся, отпирая калитку.

— Помнишь, приятель, как злилась та, когда я не закрывал форточку? Сколько живу здесь, всегда открываю ее. Потому что когда-то в доме были крысы. Их давно уже нет, но воздух-то крысиный. А та как будто и не чувствовала! Все орала на меня. Старый дурак, говорила, сквозняки устроил, ни о ком не думаешь, кроме пса. Помнишь, дружок?

Я потрепал Герцога за ухом и пропустил вперед себя в открытую калитку. Он не вошел. Насторожился, напрягся и вдруг подался дальше, вниз по Кленовой.

— Куда ты?

Он приостановился, тявкнул нетерпеливо, подгоняя меня. И вновь натянул поводок.

— Ну, раз идешь — значит, надо. — Сказал я, двигаясь вслед за ним. — Я полагаю, человек знает, когда ему нужно идти, и нечего тут расспрашивать. Та вот не любила, когда мы ходили среди ночи. Куда, говорила, ты прешься? И ведь добро бы ей было взаправду интересно, куда. Так нет, она ответа не слушала. Ей, видите ли, плохо, что среди ночи. А разве нам не одинаково, что днем, что ночью? Одинаково. А людей ночью меньше, верно говорю?

Герцог слушал меня невнимательно. Он рыскал и подергивал, спеша куда-то все дальше от дома. Кленовая была безлюдна, шуршали вдоль бордюров листья, за редкими окнами голосили телевизоры. Раз мне послышались чьи-то шаги за спиной, но быстро стихли. Мы миновали детский садик, обнесенный бетонной стеной. Прошли мимо двух девятиэтажек и свернули во двор третьей. Въезд в него, как полагается, отмечал мусорный контейнер. В нем шумно копошился кот, воняющий селедкой. Герцог не заметил кота.

— К кому это ты в гости собрался? — Спросил я, когда друг повел меня внутрь парадного. Его когти зацокали по ступеням. Боясь отстать, я бежал следом. К четвертому этажу я здорово запыхался, на мое счастье между четвертым и пятым Герцог остановился.

По правде, я понятия не имел, почему он остановился именно здесь, и чем привлекла его эта площадка. Что я и высказал ему. Герцог возразил. Он тявкнул взволнованно и тревожно, лестничная клетка звякнула негромким эхом. Я вытянул руки. Передо мной была труба мусоропровода, вся в шершавой шелушащейся краске, а за трубой воняло гадостно и едко. Сделав шаг, я наступил на тряпье.

— Дружок, да это логово какого-то бомжа. Идем отсюда, не больно мне хочется встречаться с хозяином.

Герцог нехотя принялся спускаться. По дороге он ворчал под нос.

— Бомжей не любишь? Не стоит их не любить. Поверь: лучшее, что можно сделать с ними — это не замечать. Тебе еще надо учиться. Понимаешь, дружок, не замечать — это вообще большое искусство.

Я помолчал. Мне вспомнилась та с ее двумя сопляками. Вот она не умела не замечать. Правда, и замечать тоже не умела. Шумно было с ними… Потом так тихо стало…

Мы вышли на свежую улицу, и Герцог, наконец, направился в сторону дома. Однако, проходя мимо свалки, он выкинул вообще небывалую штуку. Пес присел на задние лапы и сиганул в контейнер! Ночной котяра истошно заорал и бросился прочь, унося запах селедки. Герцог принялся рыться в мусоре. Я держался за поводок и чувствовал себя именно тем, кого лучше не заметить.

— Ну хватит! — Не выдержал наконец. — Вылезай оттуда.

Он вылез. Точней, выпрыгнул и бросил мне на ноги пухлый мягкий сверток. Вышвырнуть его обратно Герцог не позволил. Я поддался на уговоры и поднял сверток. Это был плотный шерстяной лоскут, похожий на одеяло. Запах гари, выползающий из свертка, резал нос. Та сказала бы: куда ты лезешь, идиот старый! Я сунул руку в сверток и наткнулся на маслянистую сталь.

— Черти полосатые… Ты знаешь, приятель, что ты нашел?

Герцог посмотрел и принюхался. Он не знал.

— И правильно, ни к чему тебе это знать. Это и к лучшему, что не знаешь.

Я покрутил его в ладонях, ощупал. Давненько не держал в руках. Двенадцать лет уже. И четыре месяца. Отщелкнул обойму — в ней были патроны, по крайней мере, один. Запах пороха и смазки. Крепкий, добротный запах.

Одеяло я выбросил в контейнер. Макарова держал еще с минуту, перекладывая с ладони на ладонь. Герцог трогал меня влажным пятаком. Ему было интересно.

— Нет, друг, это не для тебя. Да и не для меня тоже.

Я расстегнул куртку и спрятал пистолет за пазуху.

Через пять минут мы стояли у калитки. Сегодня наша прогулка вышла на треть часа длиннее. Я очень точно чувствую время. Те всегда удивлялись, что так точно. Почти как маятник, который тикает в гостиной. Он и бьет очень точно — не каждый час, а каждую четверть. Я сам разбирал его лет шесть назад. И до сих пор тикает! А котел урчит, а орех поскрипывает, разминаясь на ветру, а форточка…

А форточка.

Она не хлопала.

Я стоял у калитки минуту, она все не хлопала.

Тронул Герцога, он прижался ко мне. Мы оба знали, что в доме есть кто-то.

Мы открыли калитку и подошли к двери. Вставил ключ в скважину, медленно повернул его. Взял Герцога за ошейник — он напрягся под моей рукой, как тетива. Я отступил в сторону от проема и тогда осторожно открыл дверь. Пес вздрогнул — воздух в прихожей веял чужим. Я громко спросил:

— Что ты делаешь в нашем доме?!

Он молчал.

— Ты вор? Зачем же ты влез? Разве не видел, что мы тут были двадцать минут назад?

Он молчал.

— Ты влез через форточку и запер ее. Она перестала хлопать. Мы знаем, что ты здесь.

Он молчал. Сверхъестественно молчал, добрые люди не умеют так молчать…

Мороз пробежал по спине.

— Так ты ждешь, чтобы убить меня?

Тишина.

— Хочешь убить меня потому, что Герцог кинулся на тебя, когда ты проходил под фонарем? Потому что он взял твой след и повел меня вниз по улице, откуда как раз пришел ты? Ты следил за нами, видел, где мы живем, и куда пошли от калитки. Залез сюда ждать, когда я приду к своему телефону.

Тишина. Он стоял внутри дома, может быть, в двух метрах от меня. Откуда-то я знал, что он не пошевелится, пока я буду говорить. Я говорил дальше.

— Значит, ты думаешь, что я запомнил твое лицо там, под фонарем? Ты думаешь, я видел покойника между четвертым и пятым этажами? Там, где ты его подстерег и застрелил полчаса назад. А выстрела никто не слышал, для этого ты обернул Макарова в одеяло, и труп найдут только утром, когда мусоровоз уже увезет оружие на городскую свалку. Думаешь, я мог видеть все это? Почему ты не убил меня там же, в девятиэтажке? Вероятно, у тебя нет второго ствола. Ты влез в мой дом и просто взял большой нож для мяса, что висит над плитой. Сейчас ты стоишь с ним тут, в прихожей.

Тишина.

— Давай сделаем так. Мы с Герцогом повернемся и спокойно уйдем. Ты не станешь кидаться нам на спину. А когда мы уйдем, зажжешь свет в доме и посмотришь, куда ты попал. Здесь нет ни телевизора, ни компьютера, ни газет, ни журналов. Половина лампочек сгорела давно, и я не меняю их. Нет календарей и часов, кроме большого маятника в гостиной. В глиняной вазе стоят четыре трости, а возле кровати лежит книга — взгляни на нее внимательно. Я читаю азбукой Брайля. Я слеп! Герцог — мой поводырь!

Я перевел дыхание. Он все молчал.

— Я ухожу, — сказал я. — Я не мог видеть тебя, не мог видеть того, кого ты застрелил. Это не мое дело. Чье угодно, но уж точно не мое. Хочу просто уйти, а когда вернусь — чтобы тебя не было. Хорошо?

Тишина. Я попятился от двери, пытаясь увести с собой Герцога.

Тот застыл на месте. Его шерсть стояла ежом, а мышцы были вырезаны из мрамора.

— Дружок, — сказал я, — ну пошли. Прошу тебя. Ну, злой человек, так что? Не нам его судить, приятель.

Чужой уронил отрывистый смешок:

— Тхе!

Герцог метнулся в дом.

Его сердце колотилось так бешено, что я слышал движения друга. За секунду он пересек прихожую и прыгнул. Тут же отлетел, напоровшись на что-то, шлепнулся на пол, отполз. Только тогда очень тихо застонал.

Чужак бросил:

— Шшавка.

Голос был глухой, утробный. Звук выбирался из самого его живота.

Я шагнул в проем и дважды выстрелил в этот звук.

К ЮГУ ОТ СУЭЦА

3 место на конкурсе детективного рассказа 2014

Пассажирский лайнер — прекрасное место для знакомств. Особенно тот, что направляется в курортную колонию.

Джойс коротал время в салоне — курил кальян, слушал музыку, глядел на причудливые фентезийные галактики, проплывавшие за декоративными окнами. Девушка вошла и остановилась, оценивающе оглядывая публику. Людей немного: несколько пар, несколько подростков, скучающий астронавт, Джойс… Девушка пахла корицей, Джойс поднял взгляд на нее. Она была смугла и стройна, ее платье слеплено из лоскутов шелка и кружева…

Джойс назвался Винсентом, девушка назвалась Сьюзен. Она спросила:

— Ты впервые летишь на Ивлем? — явно желая, чтобы он ответил: нет.

— Нет, — ответил он. — Я уже повидал этот мирок.

— Он ведь действительно красив, правда?

— Ты влюбишься в него.

Она пересказала все, что слышала об Ивлеме: слухи, восторги, рекламные враки. Он сравнил Ивлем с десятком других колоний, где бывал. По всему выходило, что Ивлем лучше.

— Какие планы на отдых? — спросила Сьюзен, ожидая, что планов не будет.

— Не люблю загадывать наперед, — ответил Джойс, — доверяю тому, что пошлет мне судьба.

— Ты давно был там?

— В прошлой жизни.

— Отдыхал?

— Были дела поважнее.

Сьюзен походила на ту, кто любит мартини, и Джойс, не спрашивая, заказал ей мартини. Она поинтересовалась доверительным шепотом:

— А правда, что на Ивлеме опасно? Там бывают террористы, да?

— Давно уже не опасно. Колониальное Ведомство навело там порядок, — ответил Джойс, по разочарованной гримаске Сьюзен понял свою ошибку и тут же исправился: — Но это по-прежнему диковатое местечко. Ивлем лежит к югу от Суэца.

Сьюзен не поняла, он пояснил:

— Говорят: джентльмен на севере от Суэца не отвечает за то, что сделал на юге от Суэца. В том смысле, что в суровом месте позволительны суровые поступки.

По громкой связи прозвучало какое-то объявление, они оба пропустили его мимо ушей. Сьюзен сказала, что опасность заводит ее. Джойс сказал: его не заводит то, к чему он слишком привык.

К ним подошел астронавт — несуразно официальный, в кителе с именным беджиком. На поясе торчал в кобуре табельный лучемет — бесполезный архаизм.

— Сэр… мэм… прошу пройти в ваши каюты. Скоро мы выйдем из подпространства, это вызовет гравитационную турбуленцию.

— Гр-равитационная тур-рбуленция, — промурлыкала Сьюзен.

* * *

Выйдя из посадочного модуля, пассажиры на добрую минуту замирали. Сходили с трапа — и тут же погружались в будоражащее ощущение чужой планеты, будто одним-единственным шагом переносились в другой, сказочный мир.

Дело было не в силе тяжести Ивлема: хоть она и несколько выше земной, однако искусственная гравитация лайнера постепенно усиливалась в дни полета, и пассажиры едва заметили перемену. Дело и не в огромном, с апельсин размером, оранжевом солнце — его свет придавал всему вокруг странный, но мягкий, даже приятный золотистый оттенок. Более всего поражал воздух, именно он был визитной карточкой планеты курортов, именно его, вдохнув хоть раз, не спутаешь ни с чем. Свежий и обволакивающе теплый, пахнущий морским бризом и тропическими пряностями, пьянящий и отрезвляющий одновременно, этот воздух не оставлял никаких сомнений: Метрополия осталась очень далеко.

Пассажиры глазели по сторонам, топтались на ворсистой искусственной траве летного поля, переахивались и перехихикивались, кто-то уже фотографировался на фоне молочной капли модуля. Сьюзен, задыхаясь от восторга, подобралась к Джойсу.

— Здесь так!.. — выдохнула она. — Я и не представляла!.. Тебе-то не впервые, а я!..

И вот в этот момент Джойс впервые почувствовал слежку.

Он не сразу распознал позабытое чувство. Сперва ощутил лишь легкий зуд в затылке и отмахнулся от него. Затем внизу живота возникла прохлада, и вдруг остро захотелось оглянуться. «А ведь за мной следят!..» — ошеломленно подумал он и оглянулся. Там не было ровным счетом никого особенного: пестрая масса пассажиров все так же сползала с трапа, в проеме люка появились первые члены экипажа, вялые от жары. Джойс отчитал себя: что за глупость — оглядываться? Во-первых, это выдает твое беспокойство, во-вторых, это бесполезно. Тот, кто следит, находится в десятках километров отсюда… если вообще кто-то следит. Чувства ведь иногда ошибаются, верно? Рассудим здраво: кто мог узнать о прибытии Джойса, тем более — в первый же день? Если уж на то пошло, кто вообще мог узнать Джойса?

Он попытался прогнать тревогу. Ворчливая очередь к таможенным автоматам, сонные клерки паспортного контроля, пустая и мелодичная болтовня Сьюзен — все понемногу отвлекало его. Они взяли такси и назвали роботу адреса отелей — и выяснилось, что отель у них один и тот же. Сьюзен хихикнула, Джойс улыбнулся. «Неплохо бы, чтобы и номер был общий», — подумалось ему. Сьюзен розовела, и, видимо, ей думалось то же. Машина слетела с острова, занятого космопортом, и понеслась над водой, и океан развернулся вокруг — лазурно-золотистая ткань со снежными барашками, с бесчисленными светлыми пятнами отмелей и островков… Он поцеловал Сьюзен, и они попеременно то целовались, то глядели восторженно в стекла, то целовались вновь… но подо всем этим продолжала ворочаться тревога.

Отель оказался разлапистым громадным строением с претензией на дворец — такие встретишь только в колониях. Они поручили багаж роботам, и Сьюзен потребовала: купаться немедленно. Они плескались на мелководье, плавали к рифам, любовались рыбами и морскими ежами, валялись под пальмами, ели мороженое в баре, торчащем на сваях прямо из воды… Однако тревога все же не отступала, едва заметно щекотала Джойса вдоль хребта.

Они оказались в его номере, и Сьюзен пропела: «Мне просто не-об-хо-ди-мо в душ!» — и исчезла за пластиковой дверью, и внезапно Джойс понял, как устал от нее. Попытка заглушить тревогу была глупостью: следовало, напротив, прислушаться к смутному сигналу, распознать его смысл. Он погрузился в себя, полностью отдался органам чувств, растворился в ощущениях…

Тогда он услышал шаги за дверью. Едва различимые, они замерли на мгновение и возобновились — словно кто-то задержался у двери, затем двинулся дальше. Джойс отворил и выглянул в коридор. Никого уже не было: визитер успел свернуть на лестничную клетку. А у порога номера лежал конверт.

Джойс поднял, раскрыл. Развернул содержимое: всего один листок — распечатка старой новостной статьи. Шесть лет назад, тринадцатое октября. Джойс смял листок, едва увидев заглавие и фотографию. Осмотрелся, прошел вдоль коридора, выглянул на лестничный пролет: бронзовые перила, молочный мрамор, тишина. Вернулся в номер, запер дверь и вновь — теперь внимательнее — просмотрел распечатку.

Еще с полминуты Джойс потратил на то, чтобы заставить себя поверить. Слишком давно он отошел от дел — шесть лет, как никак.

В душе все так же журчала вода, Сьюзен напевала что-то. Сквозь матовое стекло смутно виднелся силуэт ее спины. Она — гражданка Метрополии, — возникла откуда-то мысль. Под ее диафрагмой сидит крохотный жучок; если дыхание Сьюзен остановится, в скорую тут же поступит вызов. А все же, это я познакомился с нею, или она со мной? Она проходила, я заговорил… Смотрела она на меня до того или нет? Специально ли прошла так близко? Ее парфюм, что притянул внимание, — случайно ли?.. Интуиция подсказывала, что Сьюзен ни при чем. Здравый смысл говорил о том же. Здравый смысл, впрочем, довольно легко обмануть, а вот интуицию… Так или иначе, теперь уж точно не до отдыха.

Джойс поспешно собрал вещи и вышел из номера.

Администратор на ресепшне старательно сдерживал улыбку и, похоже, от души развлекался, отвечая на вопросы Джойса. Как вы сказали, сэр? Кто-нибудь подозрительный? Ах, может, и не подозрительный? Мужчина или женщина? Ах, вы не знаете? У нас в отеле, сэр, бывает множество не подозрительных мужчин и женщин, да и подозрительные тоже встречаются. Наш отель, сэр, самый популярный в этой части побережья. Кто приезжал сегодня? Много кто, сэр, вы ведь знаете: прибыл лайнер из Метрополии.

— Может быть, обслуживающий персонал заметил кого-нибудь? На моем этаже, в коридоре, ровно десять минут назад.

— Нет, сэр, это никак невозможно, к сожалению. Коридоры убирают роботы, заказы в номера доставляют роботы. Роботы не записывают в память то, что видят на этажах и в номерах. Никто из постояльцев не хочет, чтобы его снимали на видео, вы меня понимаете, сэр?

Джойс замялся.

— Видите ли, некто оставил под моей дверью конверт, и я хотел бы знать…

— Конверт, сэр? Что за конверт? Там было нечто оскорбительное? Как печально это слышать!.. — администратор, наконец, сумел подавить улыбку и изобразил сочувственную гримасу.

— Ладно, забудьте. Помогите мне в другом: я хочу взять машину напрокат. И еще: мне нужна полная адресная книга Ивлема.

* * *

Джойсу повезло: он нашел адреса первых двух из четверых нужных ему людей.

Он посадил кар на стоянке, окруженной пальмами, по аллейке прошел к дому. Обширный сад окружал особняк. Орали павлины, журчали фонтанчики, мартышка-летяга перепорхнула аллею прямо над головой Джойса. От запаха тропических цветов воздух был сладким и тяжелым. Дом оказался пафосной виллой нео-романского стиля: два этажа, балюстрады, дорийские колонны. Неслабое жилище для отставника.

Хозяин восседал в шезлонге в беседке справа от аллеи, распахнутая гавайка выставляла напоказ пивное брюшко и волосатую грудь. Он окликнул Джойса с дружелюбным равнодушием:

— С чем пожаловали в мою скромную усадьбу, сэр?

Джойс приблизился и сообщил:

— Меня зовут Винсент Шерман.

— Что ж, будем знакомы, — хозяин пожал плечами. — Я — Альварадо. Ну, вы знаете, раз уж приехали.

Джойс вглядывался в его лицо. Раздался, постарел… Да, постарел: щеки пообвисли, морщины на лбу — глубокие, уже рытвины, а не морщины. Но узнаваем: все тот же нос картошкой, обманчиво добродушные карие глаза. От пластики, значит, отказался. Уйдя в отставку, сохранил внешность — смело… И ни тени удивления на лице, ни нотки тревоги, лишь легкое любопытство. Не узнает, стало быть. Просто не узнает? Умело не узнает?

— Меня зовут Винсент Шерман, — повторил Джойс и протянул хозяину раскрытый паспорт.

— Да, здесь так и написано, — брови хозяина приподнялись. — Ваше имя должно мне что-то сказать?

— А, по-вашему, не должно?

Хозяин подался вперед.

— Вы ведете к тому, что и ваше лицо должно быть мне знакомо?

— Нет. Вы его никогда не видели.

— Но ваше имя я слышал?

— Возможно, и не слышали.

— Мы с вами встречались прежде?

— Не факт.

Альварадо поднялся.

— Послушайте-ка, мистер. Я никак не уловлю, к чему вы клоните. Если хотите, чтобы я вас понял, выражайтесь яснее. А не хотите — проваливайте.

Глаза его сужены, голос подрагивает: он раздражен, но не испуган, не встревожен. Весьма натурально. Однако, нужна еще одна проверка. Джойс вынул распечатку из конверта и развернул перед носом хозяина.

— Пассажирский лайнер «Сиракузы» захвачен экстремистами Ивлема… — прочел заголовок Альварадо и исказился в лице. Все проступило на нем: испуг, потрясение, ярость. Вот теперь-то он прекрасно понимал, о чем речь.

— Убирайся отсюда, — прорычал хозяин. — Пошел вон.

Джойс не двинулся с места.

Альварадо протянул руку к гостю и рывком раскрыл ладонь. Воздух перед нею завибрировал, подернулся маревом.

— Ты знаешь, что это?

— У меня стоит медицинская втулка, — предупредил Джойс. — Если вдруг что, полиция за секунду узнает, что я умер на твоей лужайке.

— Ты не в Метрополии, — холодно отрезал хозяин. — Здесь мой дом — моя крепость. Убирайся.

* * *

Кар скользил по трассе. Вырастали и тут же исчезали из виду причудливые здания отелей, буйной зеленью вспыхивали рощи, искрилось барашками море, когда кар перемахивал с острова на остров. Этот Ивлем — уютное местечко, что ни говори: огромный архипелаг, рассыпанный по океану вдоль всего экватора; множество клочков суши в тропической утопии: крупных, малых, крохотных, вмещающих мегаполис или единственную хижину — на любой вкус. Недаром Джойсу захотелось вернуться сюда.

Впрочем, сейчас ему было не до красот. Ощущение слежки усилилось, сделалось неотступным и давящим: чувство шагов за спиной, взгляда, сверлящего затылок. Несколько раз он даже взглянул на задний экран, и там — разумеется! — всякий раз оказывались машины. Еще бы им не быть — одна из центральных трасс. Джойс одернул себя. Что за бред — оглядываться, прислушиваться, смотреть в зеркала! Ты ни за что не заметишь слежки. Слежка — это тебе не хмурые парни в черной тачке. Это — жучок-пылинка на стенке твоего легкого, это — жирное пятно на одежде, между молекулами которого распределен передатчик, это — спутник на стационарной орбите…

Правильно было бы, совсем правильно, завтра же убраться с планеты. Сесть в первый же рейсовый лайнер — куда угодно — и исчезнуть.

Однако очень уж претило ему улетать, унося с собой тревожную загадку. Кто, откуда, как узнал о его прошлом? Зачем следит, чего хочет?.. Покинь Ивлем — и не узнаешь уже ничего. Отсюда, так или иначе, отсюда тянется ниточка. Только здесь ее можно проследить.

Именно это Джойс и намеревался проделать.

В админздании порта Джойса встретили приветливо: клерки любого доминиона встретят посетителя приветливо, едва заметив правильные черты лица и светлую кожу уроженца Метрополии. Впрочем, столь же вежливо его и отшили. Вы ищете шефа службы безопасности? О, к сожалению, он весьма занят. Через несколько минут вас примет дежурный инспектор и ответит на все ваши вопросы.

— Мне нужно поговорить лично с Мэтью Перри, начальником службы безопасности, — спокойно повторил Джойс. — Передайте ему, что я располагаю информацией о «Сиракузах».

Он уселся в приемной и принялся ждать, уверенный, что ожидание будет недолгим. Джойс смутно помнил Мэтью: шесть лет назад тот был мелкой деталькой в механизме портовой безопасности… и уже тогда был пуглив и подозрителен. Мэтью не вытерпит неизвестности, захочет выяснить все сразу же.

Джойс не ошибся: шеф безопасности вышел к нему спустя четыре минуты — высокий, невротически худой, руки болтаются в рукавах форменной рубахи, как кости повешенного.

— Кто вы? Откуда? — тут же начал он, не тратя времени на приветствие.

Джойс протянул ему свой паспорт с золоченым хищным гербом.

— Винсент Шерман, гражданин Метрополии… Мне незнакомо ваше имя.

— Правда?.. — Джойс прищурился, глядя в лицо чиновнику. Тот пропустил вопрос мимо ушей.

— Вы сказали, что знаете нечто о «Сиракузах». Выкладывайте.

— Что, прямо здесь? — Джойс ухмыльнулся, обводя взглядом стены приемной, несомненно, напичканные жучками.

— Нет… Пройдемте в кабинет.

— И там, в вашем кабинете, я выскажу вслух то, что знаю о «Сиракузах»? — Джойс приподнял бровь.

Мэтью Перри нервно огляделся, поморщился.

— Ладно, идемте на улицу.

Они вышли на паркинг, и Джойс указал на свой кар. Когда уселись в кабину, он включил тонировку стекол и снова внимательно поглядел на Перри, ожидая. Шеф портовой безопасности вынул из глаз контактные линзы, снял с шеи прозрачную мембрану, еще одну — из-за правого уха. Все уложил в чехольчик, закрыл, спрятал в «бардачок».

— Давайте, говорите уже!

— О чем?

— Вы издеваетесь? О «Сиракузах», черт! Что вы знаете о них?

К этому моменту Джойс уже был уверен, что нервный чинуша ничего не знает о слежке, как и Альварадо. Давно забытое название «Сиракузы» обрушилось на Перри только что с оглушающей внезапностью, и шок читался в каждом его жесте, в каждой морщинке на лице. Джойс мог бы сейчас оставить его в покое и отправляться дальше… вот только он понятия не имел, куда это — «дальше». Координат двух оставшихся людей он найти не смог.

Джойс заговорил:

— Тринадцатого октября шесть лет назад пассажирский лайнер «Сиракузы» отправился в рейс из порта Ивлем-Браво в порт Медина, Земля. Он был захвачен ивлемскими сепаратистами еще до ухода в подпространство. Каким-то образом им удалось протащить на борт несколько активных имплантов в своих телах и около литра взрывчатки в багаже. Террористы заявили, что будут удерживать пассажиров и экипаж в заложниках до тех пор, пока Метрополия не выполнит какие-то там их требования…

Мэтью Перри нетерпеливо взмахнул рукой.

— Это известно всем, переходите к сути!

— Впрочем, требования, как выяснилось, нужны были лишь чтобы выиграть время, — невозмутимо продолжил Джойс. — Террористы изучили посадочные списки и убедились, что среди ста двадцати пассажиров нет ни одного ивлемца, все до единого — граждане Метрополии. Тогда преступники надели скафандры, заминировали секционные переборки звездолета и подорвали их. Салон оказался разгерметизирован, сотня с лишним человек задохнулись в вакууме. Чудовищное варварство! Возмущению общественности не было предела, Сенат тут же поручил Колониальному Ведомству ввести на Ивлем войска. Тропический рай сделался вотчиной Ведомства.

— Черт вас дери! — вскипел Мэтью Перри. — К чему вы ведете?

— Вы руководили предполетной проверкой безопасности этого рейса.

Джойс подмигнул и даже улыбнулся. Нечасто увидишь воочию, как с лица человека за секунду сходит краска.

— Вы руководили проверкой «Сиракуз», — продолжил Джойс, — и почему-то не были уволены, смогли дослужиться до шефа безопасности всего порта, и, что самое странное, остались в живых. Есть лишь одно объяснение этому удивительному стечению фактов: вы нужны кому-то в Колониальном Ведомстве. Вы — чья-то марионетка или чей-то информатор. Так вот, я хочу повидать кукловода.

— Ээээ… Сейчас, я… — чиновник заколебался, — мне нужно позвонить…

Он поднял руку и потянулся к браслету на запястье. Джойс ухватил его за предплечье и вогнал в сгиб локтя длинную булавку. Правая рука чиновника повисла плетью. Прежде, чем он успел опомниться, Джойс проделал то же самое с левой.

— В локтевом суставе находится нервный узел. С его помощью можно парализовать всю руку ниже локтя. А теперь скажите, как связаться с вашим покровителем.

* * *

Джойс не строил иллюзий, что ему удастся застать врасплох кадрового офицера Колониального Ведомства. Он и не пытался. Выбрал местом встречи обычный бар на набережной, расположился за столом в одном из шалашиков, заказал сендвич, выпил миангового фреша. Мэтью Перри сидел рядом, сложив парализованные конечности на коленях, молчал. Теоретически, он мог бы попытаться выдернуть булавку зубами. Тогда Джойс вогнал бы ему еще одну под скулу и лишил бы подвижности челюсть.

Рыжее солнце наконец-то надумалось зайти и подкатилось к горизонту. Бесконечный тридцатичасовый ивлемский день близился к концу. В баре царил блаженный приморский покой — тот самый, который состоит из шелеста волн, музыки регги, долгожданной прохлады, уютного электрического света. В какой-то момент Джойс поддался этой безмятежности, почувствовал себя полноценным ленивым курортником — из тех, что ходят в гавайках, расстегнутых на брюхе, и пьют коктейли через трубочку безумной формы…

Тот, кого ждал Джойс, тоже на удивление гармонично вписался в атмосферу покоя. Мужчина в шортах и тенниске с логотипом страйкбольного клуба вошел вразвалочку, комфортно уселся, махнул официанту, взял кокосовой настойки. Поприветствовал Джойса непринужденно и тепло, как давнего приятеля, искренне улыбнулся. Его расслабленность выдавала грозный многолетний опыт.

— Я так полагаю, — обратился он к Джойсу, — это с вами мне предстоит приятная беседа нынешним вечером?

Джойс кивнул.

— Не отпустить ли нам, в таком случае, нашего друга Мэтью, коль скоро он уже познакомил нас?

— Не стоит. Дело касается и его.

— Тогда неплохо бы расколдовать ему руки, а то больно уж похож на Будду — скоро на него молиться начнут.

Против воли Джойс улыбнулся.

— И этого не стоит.

— Ну, нет — так нет, — офицер пожал плечами и приложился к рюмке. — Как дела в Метрополии? Пошумнее чем у нас, а? Все суета, суматоха?

— Я бы, с вашего позволения, перешел прямо к делу.

— Х-хе, сразу видно, что вы с Земли! Так торопитесь… Вы же видите: сейчас вечер, а торопиться вечером — все равно что курить газету вместо сигары…

Джойс протянул ему конверт с распечаткой.

— Что вы думаете об этом?

Офицер неторопливо проглядел статью о «Сиракузах», покачал головой, печально скривил губы.

— Что же думать… давняя и грустная история. Да, у ивлемцев всегда были разногласия с Колониальным Ведомством. Да, конечно, свободолюбие — благородная черта, украшающая душу. Но метод, избранный ими… Ох-ох. Несчастные пассажиры…

— А что вы, как страж закона, можете сказать о виновниках этого злодейства?

Офицер хлебнул еще.

— Такой масштабный и спланированный теракт под силу лишь крупной, слаженной группировке. Было бы сложно вывести их на чистую воду, но Сенат вовремя ввел чрезвычайное положение. Пришли колониальные войска, был введен комендантский час, массовые проверки… Порядку сразу прибавилось, вот что я вам скажу. Вскоре взяли одного из ивлемских сепаратистов, затем другого, они выдали всю сеть… За месяц — несколько сотен арестов. К сожалению, далеко не всех удалось взять живыми. Непосредственные исполнители теракта были убиты при попытке сопротивления. Но, так или иначе, справедливость восторжествовала, верно?

Джойс с искренним уважением слушал этого человека, смотрел ему в лицо. Ни единой нотки фальши, ни тени сомнения!.. Подумать только.

— Глубоко сожалею, — сказал Джойс, — но, мне кажется, вы немного ошибаетесь. Четверо из тех, кто организовал захват «Сиракуз», живы до сих пор.

— Неужели?.. — от удивления офицер приоткрыл рот.

— Один из них служил тогда комиссаром полиции Ивлема-Браво, он обеспечивал пост-прикрытие операции. Его зовут Альварадо, он в отставке, живет на собственной вилле. Другой — Мэтью Перри, сотрудник безопасности космопорта, сидит слева от меня.

При этих словах Мэтью дернулся, Джойс на всякий случай положил руку ему на загривок, и продолжил:

— Третьего террориста звали просто Рыжим, он непосредственно участвовал в захвате «Сиракуз». Я уверен, что он сменил имя, внешность, папиллярные сетки на пальцах и радужки глаз. Однако, я также уверен, что вы хорошо знаете, где он сейчас и как зовется. Вы все эти годы отслеживали перемещения названных выше людей, поскольку четвертый из выживших организаторов теракта — это вы, офицер Уильям Холланд. Вы были лучшим вербовщиком Колониального Ведомства на Ивлеме, и полагаю, таковым остались.

Холланд выдержал паузу. Очевидно, он прикидывал шансы. В роговицу глаза Холланда вживлен и-сканер — Джойс хорошо знает это устройство, сам когда-то носил такое. И-сканер видит тактические импланты в чужом теле. В Джойсе нет имплантов — все удалили перед выходом в отставку. Холланд видит, что их нет, и не верит сканеру. Он думает: маскировка высшего уровня, импланты-невидимки. Он думает: черт его знает, что там зашито… Он думает: рулетка, чет-нечет.

Джойс помолчал, дал Холланду время прокрутить в голове все это.

Наконец, офицер Ведомства предложил:

— Не желаете ли совершить небольшую прогулку?

— Всегда любил вечерние прогулки.

* * *

Уже затемно они добрались на место. Холланд, управлявший каром, сделал круг, позволяя Джойсу рассмотреть пункт назначения. Это был плавучий ангар, заякоренный на мелководье, в километре от ближайшего острова. Его сводчатая полупрозрачная крыша мерцала изнутри зеленоватым свечением.

Офицер посадил кар на пустынную парковочную площадку и вошел в незапертые ворота ангара. За ним последовал Мэтью Перри, последним — Джойс. Войдя в ангар, он замер от неожиданности: здание не имело пола. Его заменяла гладкая, как зеркало, поверхность моря, сияющая зеленым светом, что поднимался со дна. Узкие мостки пересекали ангар и расчерчивали воду на квадраты. В каждом квадрате застыли ровными рядами поплавки.

— Это ферма какая-то?.. — предположил Джойс, отчего-то холодея.

— Вроде того, — кивнул Холланд. — Идемте, покажу вам нечто небезынтересное.

Они прошли по мосткам вглубь строения, пересекли одну заводь, вторую, третью. Вода поражала неподвижностью. Стены ангара отсекали волны и ветер, так что внутри поверхность моря казалась твердой, как хрусталь. Поплавки замерли, будто впаянные в нее.

— Вот здесь, — сказал офицер и указал лучом фонарика на один из поплавков. В пятне света Джойс увидел фотографию.

— Ивлем — царство океанов. Здесь принято предавать усопших морю, — пояснил Холланд. — Однако, люди так же сентиментальны и склонны к ностальгии, как везде. Они так жаждут оставить по себе хоть какой-то след… пускай лишь поплавок на воде. Вот под этим, например, покоится некто Рыжий — наемник и террорист. Вы можете узнать его на фото — оно достаточно отчетливо, как видите.

Джойс подступил поближе, чтобы рассмотреть фото, и оказался теперь в двух шагах от Холланда.

— Зачем вы показываете мне эту могилу?

— Видите ли, сэр… Вы назвали четверых террористов, но был и пятый, его вы обошли вниманием. Операция была крайне важна, Метрополия не могла полностью довериться местной агентуре и прислала своего проверенного человека. Его звали Джойс, он был специальным агентом Ведомства. Именно он руководил всей операцией, в том числе — на борту «Сиракуз». Конечно, по возвращении домой на него надели новую личность — строжайшая секретность, государственная тайна, все такое… Однако та скромность, с которой вы не упомянули себя в списке имен, выдает вас, агент Джойс.

Джойс выдохнул.

— Как вы сумели встретить меня? Как опознали?

— О чем вы, агент?

— За мной следили, едва я сошел с корабля. В отеле подкинули эту распечатку. Вели меня от порта до отеля, затем до виллы Альварадо, затем назад в космопорт. Зачем вы это? Шантаж? Хотите денег? Новое звание? Учтите: я в отставке, уже давно ничего не решаю.

Впервые на лице офицера Холланда отразилось нечто истинное: недоумение.

— Какая слежка, Джойс? Утром я понятия не имел, что вы здесь. Я понял, кто вы, только вечером, в баре. А заподозрил о вашем прибытии лишь за пару часов до того — когда вы убили Альварадо.

— Альварадо убит?..

От удивления мышцы Джойса расслабились на секунду, и Холланд заметил это. Он щелкнул пальцами обеих ладоней. Две искры впились в живот Джойса, судорога скрутила его, бросила на пол. Офицер Ведомства шагнул к нему и методично всадил в лежащего еще дюжину разрядов.

Мэтью Перри бросился бежать. Он почти успел достичь ворот, когда Холланд отвлекся от экзекуции и метнул ему в спину резонансный импульс. Ударная волна разрушила скелет, смятая кукла плюхнулась в воду, встревожено заколыхались поплавки.

Холланд тут же перевел взгляд на Джойса. Тот более не представлял опасности — сознание с трудом удерживалось в его теле.

— Как же вы неловко… — проговорил Холланд едва ли не с сочувствием. — Я не ожидал, что справлюсь с вами. И уж точно не думал, что выйду таким… неповрежденным. Вы, Джойс, слишком рано засветились. Нас ведь оставалось только четверо — исполнителей, — и я все ждал: когда же Метрополия надумается нас зачистить? И вдруг: Альварадо застрелен. А спустя час мне звонит Мэтью с аварийного номера… С тем же успехом вы могли мне вызов на дуэль прислать.

— Не зачистка… не убивал… — попытался прохрипеть Джойс, но дыхания не хватало.

— А потом отчего-то медлили. Вы упустили все моменты для атаки, их было у вас минимум четыре. Несли чушь о слежке… Не было никакой слежки, вы сами себя выдали, агент.

Краем глаза Джойс различил фигуру человека, входящего в ворота. Он скосил туда взгляд, и Холланд заметил движение зрачков.

— Какой наивный трюк! Думаете, я отвернусь?..

Вдруг офицер замолк, мешковато осел на пол.

Тот, новый, неторопливо подошел к лежащему Джойсу. На нем была форма пилота гражданского флота, в руке — табельный лучемет астронавта, громоздкий архаизм.

— Я… тебя… знаю, — выдавил Джойс. — Видел… вчера.

Пилот кивнул.

— Верно. Я попросил тебя вернуться в каюту, когда мы выходили из прыжка. Но ты видел меня и раньше, хоть и не запомнил… Этак шестью годами раньше.

— «Сиракузы»?..

Пилот присел на корточки возле Джойса, заговорил устало, через силу:

— Как я понял, вам недостаточно было перебить сотню человек и обвинить ивлемских патриотов. Вам нужно было сделать это наглядно, зрелищно. Чтобы кадры попали в новости, чтобы Сенат не колебался и в тот же день санкционировал ввод войск, чтобы любая мысль о демократии на Ивлеме отныне попахивала трупами, раздутыми от вакуума. Чтобы еще одна планета попала в лапы Колониального Ведомства. И вы сделали так, что «Сиракузы» вернулись на планету — прямо к ненасытным объективам газетчиков. Для этого вы оставили в живых троих астронавтов, они привели к Ивлему этот летающий склеп… Я был одним из них.

— Ты… следил?

— А кто же?.. — пилот невесело усмехнулся. — Это было забавно. Я весь день ездил за тобою следом, и ты так и не заметил. В твоей голове не укладывалась мысль, что слежку может вести один обычный человек в арендованной тачке. Признаться, сперва я хотел убить тебя еще утром… Потом возникла идея получше. Ты мог привести меня ко всем своим… как их и назвать-то?.. коллегам? И ты привел. Достаточно было подбросить наживку в конверте.

Ниже шеи агент Джойс не ощущал тела, однако рассудок был ясным. Он осознавал свое сокрушительное поражение, понимал все… кроме одной детали.

— Как ты узнал меня? Лицо, тембр голоса… цвет глаз, волос… все теперь другое!

— Помнишь, ты сказал вчера: «Джентльмен на севере от Суэца не отвечает за то, что сделал на юге от Суэца». Я слышал эту поговорку и тогда, на «Сиракузах». Уж поверь, она хорошо запомнилась мне: в следующую минуту ты подорвал заряды. В принципе, любой может ввернуть поговорку… Но ты имел глупость оба раза произнести ее с ошибкой.

— С ошибкой?..

— Британские колонии находились на востоке от Суэца, не на юге. Сама Британия, соответственно, на западе. Отсюда и поговорка, и название книги Моэма… Север и юг — это, видишь ли, твоя персональная находка.

Астронавт встал и нацелил оружие.

— Впрочем, если уж говорить по сути, то я соглашусь с тобой. Мы находимся, так сказать, на востоке от Суэца. И моя совесть не будет волноваться о том, что я сейчас сделаю.

25–27 мая 2014 г.

ОШИБКА СЮЖЕТА

2 место на Золотом кубке детектива 2017

— Помогите мне, Дмитрий.

— Я — тебе?

— Вы — мне. Пожалуйста, я очень прошу вас.

Он спустился по лестнице, засунув руки в карманы спортивной куртки.

— Какого тебе надо?

— Немного помощи. Сложилась ситуация, с которой одному мне не справится.

— И ты, значит, просишь меня? Именно, значит, меня?

— Очень прошу.

Дмитрий помедлил, играя желваками. Из желаний дать мне в морду и утолить любопытство, взяло верх второе. По крайней мере, в данную минуту.

— И что надо?

— Возьмите смартфон. Включите видеозапись.

— Какого хрена?

— Пожалуйста, сделайте. Скоро вы все поймете.

— Угу… ага.

Смартфон пискнул, когда запись пошла.

— Снимайте меня… Я открываю дверь и выхожу на веранду. Идите за мной и снимайте. Мы подходим к ступеням… Станьте вот здесь, у перил, и взгляните вниз, в воду.

— Твою мать!.. Ну твою мать, а!..

— Теперь понимаете, зачем нужна помощь?

— Он что, мертв?..

— Да. Наклонитесь ближе — увидите. У него проломлен череп.

— Вот дерьмо!..

— Да, скверное дело.

— Это… это Густав?

— Густав…

— Думаешь, поскользнулся и упал?..

— Нет. Его ударили обухом вон того топора. Там, у скамейки лежит. На топоре осталась кровь…

— Дерьмище. Убийство, значит?

— Да.

— Надо, наверное, в полицию…

— Я позвонил. Они сказали — пришлют людей на вертолете МЧС.

— На том, который за нами?

— Да. Сказали, прилетит через два-три часа.

Дмитрий поскреб челюсть, поглядел на воду у крыльца. Она прибывала все быстрее. Вечером едва покрывала гравий на дорожках, утром доставала до щиколотки, сейчас — почти до колена. Из четырех ступеней, ведущих с крыльца во двор, три уже были под водой.

— Пока прилетят, все крыльцо утонет. Мать его. Что менты сделают — сфоткают водичку?

— Совершенно верно. В этом и проблема. Потому, Дмитрий, я и прошу вас тщательно все снять.

— А ты сам?

— А я буду снимать то, как вы снимаете место преступления. Записи пойдут в суд, понимаете меня?

— Угу…

Он сошел вниз на ступеньку, на две. Ругнулся, вступив ногой в воду. Обошел тело, снял его с разных сторон. От вмятины на затылке трупа по воде расходились красные круги — Дмитрий снял их тоже.

— Благодарю, — сказал я.

— Перевернем его?

— Лучше не трогать тело. Снимите все: перила, ступени, уровень воды… Снимите мокрые следы на крыльце — вот тут и тут. Убийца, похоже, стоял в воде, когда нанес удар… Теперь снимите топор.

— Вот же дрянь…

— Да, невеселое зрелище…

— Готово, снял. Что теперь?

Я посмотрел ему в глаза.

— Теперь я попрошу вас мне подыграть.

— Чё?.. Ты серьезно?!

— Дмитрий, прошу, выслушайте. Я уверен, что вы злитесь на меня, а может, даже ненавидите. Поверьте, я тоже не питаю к вам глубокой симпатии. Я впервые увидел вас неделю назад, и все семь дней не мог понять, как Софи угораздило… Но дело не в Софи, не в вас и не во мне. Дело в том, что убит Густав. Мой давний знакомец и коллега. А убийца — один из четырех человек, сидящих там, на втором этаже.

— И чё?..

— За час вода поднимется и смоет все следы. Через три часа прибудет вертолет МЧС, убийца сядет в него и преспокойно улетит, как и мы все. Никто и никогда не докажет его преступление… если это не сделаем мы в ближайший час.

— Мы — это ты и я, типа?..

— Я и вы. Именно. Мне нужен помощник, а доверять я могу только вам. Да, да, вам, как ни странно звучит. В этом доме есть традиции. Мы собираемся тут каждую весну уже десять лет, не раз встречали наводнение, однажды вызывали спасателей, сейчас вот — вторично… Мы все знакомы друг с другом, кроме вас. Вы — новенький. Вы не знали Густава, и потому не имели мотива для убийства. Вот поэтому я очень прошу: на один час забудьте о злости и помогите.

Он пожевал губу, презрительно скривился, плюнул в воду.

— А если да… что ты предлагаешь делать?

Я оторвал от рукава черную пуговку и бросил на крыльцо.

* * *

Чертова крышка колодца. Если б не она, Густав, наверное, был бы жив.

Мы проводили утро все вместе: он, я, Ирина, Капитан, Рудик со своею очередной Наташей и Дмитрий — уже без Софи. С вечера мы обнадёжились отсутствием дождя. С неба не льет — значит, вода не нахлынет слишком быстро. Еще денек побудем, потом вызовем машину… Однако утром весь двор уже был затоплен, и стало ясно: машиной не обойдется, надо вызывать вертолет. Густав так и поступил, и когда сказал в трубку название гостиницы, дежурный офицер на том конце хохотнул: «Шо, опять?..» Гостиница «Лаванда» пережила уже четыре наводнения.

Нам обещали вертушку через часов пять. Она была занята на перевале — там все гораздо хуже, чем в долине. Мы собрали вещи и стали ждать. Все вместе коротали время в красивом светлом холле второго этажа. Поговорили, ясно, о паводке: экий он бойкий этой весной! С чего бы?.. «Ливни льют на перевале», — предположила Ирина. Заметив спонтанную поэзию во фразе, усмехнулась. Капитан, глядя в окно, сказал: «Там не ливень, а шторм. Небо черное». Ирина сказала что-то в рифму со словами «шторм» и «черен». Очень неуклюже, сама же засмеялась, следом за нею и остальные. Никто не волновался из-за наводнения: пятый раз, как никак. Добрая традиция… Только Дмитрий был хмур, но вряд ли из-за паводка. Да рудикова Наташа нервничала, все спрашивала не пойми кого:

— Скоро там вертолет, а?.. Они же успеют?.. Все будет хорошо, правда?..

Густав успокоил ее:

— Милая Наталья, с полной уверенностью могу сказать: если вертолет не прилетит вовсе, мы чудесно проведем время.

— Господи! Вы так шутите, да?..

— Отнюдь, сударыня. Заверяю на правах очевидца: вода никогда не поднимается выше окон первого этажа. На втором и третьем возможна жизнь, и даже весьма комфортная.

— Вы точно шутите! Да?.. Правда?..

Наташа, как и Дмитрий, была новенькой и кое-чего не знала. Рудик пояснил ей:

— Бусинка, понимаешь, дядя Густав у нас человек творческий. К нему с наводнением прилетает муза. Все уезжают, а он остается. Торчит один на верхнем этаже и пишет, пока вода не спадет.

— Пишет?.. Правда?..

— Отлично пишется, когда на пять верст вокруг — ни единой живой души. Ручаюсь, сударыня: это — рай для автора.

Густав потратил еще немного времени, чтобы убедить Наташу, что он намерен остаться на борту полузатопленной «Лаванды», как и в прошлые четыре раза. Это успокоило ее лишь отчасти. Она поискала еще аргументов в пользу своей тревоги, поглядела на черные тучи над перевалом, сказала:

— И вертолет вот занят… Значит, что-то плохое происходит…

Но всем было лень ее утешать. Даже Рудик ограничился тем, что молча ущипнул подругу за попку. Тогда Наташа осмотрелась и ляпнула:

— А куда подевалась Софи? С нею все хорошо? Дима, вы должны знать!

Ответ знал не только Дмитрий. Полагаю, не я один проснулся от криков среди ночи:

— Я с тобой больше ни минуты…

— Да?! И куда пойдешь?! К этому писаке?!

— Куда захочу! Не тебе решать!

— Сука!

Потом скрипели половицы на лестнице, хлопала входная дверь. Потом снова хлопала, а позже — снова. Софи ушла. Отсюда до трассы восемь километров. Имея характер и заряд злости, их можно пройти и по щиколотку в воде. У Софи характер имелся.

— Ушла, — процедил Дмитрий в ответ рудиковой Наташе.

— Как так — ушла? Пешком?! Вы шутите, да?

— Да! Да, с… Пешком.

Дмитрий так зыркнул на Наташу, что она уменьшилась в размере. А Рудик поспешил загладить бестактность подруги:

— Давайте-ка выпьем винца и поиграем во что-нибудь! Ну, пока ждем…

— Во что? — подхватила Ириша.

— Ну, в крокодила.

Кроме Дмитрия, идея всем пришлась по душе, и мы выпили винца. А потом Густав глянул в окно и сказал на свою беду:

— Господа, дайте мне пять минут. Крышка колодца открыта. Схожу закрою, а потом и сыграем.

— Зачем ее закрывать? — удивился кто-то.

Весь двор уже затоплен, дойти до колодца — это нужно шлепать по колено в воде, надев сапоги и непромокаемые штаны. А на чердаке гостиницы восьмисотлитровый бак с водой. Колодец — декоративное излишество, Густав легко обойдется без него.

Но он ответил:

— Порядок люблю. Не годится, чтобы стоял открытым. Крышка должна закрывать — вы согласны, судари?

Кто бы ни был убийцей, он ждал именно этого момента: когда Густав выйдет на улицу один. За час место преступления окажется под водой, и никто ничего не докажет. Идеальное время для убийства.

Если бы Густав просто сидел с нами в холле до прилета вертушки — он был бы жив. Ловил бы музу на рукотворном острове среди затопленной долины. Писал свои романы про героя-спецназовца по кличке Желтый Волк. Встречал гостей — одних и тех же из года в год: романтиков да людей творчества, себе под стать. Пил бы коньяк с офицерами МЧС, вызнавая байки, пригодные для сюжетов. Лениво судился бы за гостиницу с бывшей женой — грудастой художницей Иришей, которую все равно обнимал бы при встрече, и даже время от времени спал бы с нею… Но Густава угораздило пойти закрыть колодец. Кем бы ни был убийца, он получил шанс.

Спустя пятнадцать минут я вышел на крыльцо и позвал:

— Густав Тимофеевич, сударь, куда вы запропастились? Господа ропщут, барышни скучают.

Тут заметил топор, а потом и тело…

* * *

— Господа, — сказал я, выжимая из себя самую непринужденную улыбку, — Густава Тимофеевича отвлекли дела. А я, для общего увеселения, придумал новую игру — поинтересней крокодила.

— Ага, давайте сыграем, — сказал Дмитрий, войдя в холл следом за мной. Сказал убедительно — с долей азарта и оттенком скуки. Сумел.

— Что за игра? — оживилась Ириша.

— Вроде мафии, только умнее. Давайте представим, что Густав убит. Я попросил его не входить сюда ближайший час, чтобы не портить нам иллюзию. Так что вообразите: бедняги Густава нет больше с нами.

Конечно, в этот момент я ломал глаза, пытаясь видеть одновременно всех. Ириша и Капитан, Рудик с Натой… кажется, никто не изменился в лице. Допустим.

— Кто же убил его? — спросила Ириша.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

— А как?

— На пересечении мотива и возможности. Сначала мы подумаем о том, кто имел возможность, а затем — у кого был мотив. Кто имел и то, и другое — тот и есть убийца.

— Убийца тогда проиграет. А кто выиграет?

— Тот, кто найдет его, естественно. Любой может высказать правильную версию.

— Звучит интересно, можем попробовать, — Ириша уселась на подоконник и оживленно поболтала ногами. — Попробуем, да?

— Все лучше, чем плевать в потолок, — Рудик поудобнее развалился в кресле и хлебнул портвейна.

— Я поддерживаю идею, — ровно сказал Капитан, не отводя взгляда от черных туч.

— Обстоятельства смерти таковы. Когда Густав вышел закрыть колодец, его убили ударом обуха топора по темени.

— Какой ужас!.. — Ириша притворно схватилась за голову.

— Где? — спросил Капитан.

— На крыльце. Вероятно, на ступенях, поскольку тело упало в воду. Убийца бросил топор прямо на месте.

— Каковы улики?

— На крыльце найдена пуговица.

— Какая?.. Мужская или женская?

— Знаете, она небольшая и темная, может принадлежать как женщине, так и мужчине. Вполне может.

— Еще улики?

— На топорище есть отпечаток пальца.

— Чей?!

Я изобразил загадочный вид:

— Если скажу — в чем тогда интерес? Задача должна быть сложной.

— Лааадно… — протянула Ириша. — Значит, возможность, говоришь… Ну, давайте вспомним, что ли. Густав смотрел в окно, увидел колодец и пошел закрыть крышку. Убийца, значит, вышел за ним следом, встретил на крыльце и ударил…

— Сперва взял топор, — отметил Капитан.

— Ага, точно. Получается, убийца — один из тех, кто выходил отсюда после Густава. И при этом он еще должен был знать, где взять топор. Правильно я рассуждаю?

Ириша подалась ко мне, ища одобрения. Я кивнул. Конечно, правильно. Тут никаких сомнений, все прозрачно. Первым после Густава вышел Рудик — якобы, на балкон покурить. Потом Дмитрий — в туалет, видимо. Потом Ириша — сварить кофе, а рудикова Ната вызвалась ей помочь. Мы же с Капитаном оставались в холле, пока я не пошел искать Густава. Я думал о своем, Капитан разглядывал книги в стеллажах. У Густава имелась внушительная коллекция: томов этак с полтысячи, из них двадцать — его собственного авторства. Одна — моего, но об этом как-то грустно… Все книги аккуратно отсортированы по алфавиту, жанрам, годам издания. Кажется, именно этот порядок особенно пленял Капитана.

— Ну, я выходил, — сказал Рудик. — Но я курил на балконе — тут же, на втором этаже. Так что ты мне ниче не пришьёшь, гражданин начальник!

Рудик — бледный тощий паренек, которого очень любят девушки — из сострадания, надо полагать. Или от контраста между интеллигентской внешностью и развязностью манер. Есть тут, по мнению барышень, некая тайна.

— А с тобой на балконе был кто-нибудь?

— Ната…

Девушка округлила глаза:

— Нет, бусинка, ты путаешь! Я варила кофе с Иришей, ты один курил!

— Угу, один, точно. Ну и че? Мотива у меня нету! И где взять топор не знаю. Я сроду дров не рубил. Я и дрова — штуки несовместимые! Понимать надо, граждане присяжные.

— А я рубила вчера, — с гордостью ввернула Ириша и картинно занесла руки над головой. — Так что отпечаток на топоре — наверняка мой. И пуговка…

Она потеребила пуговку на самой интересной части блузки — маленькую, темненькую.

— Вроде, тоже моя. А когда мы варили кофе, Ната выходила на минутку, я одна оставалась… Может, это я убийца? Боже, ужас-то какой!

Капитан сказал, глядя на меня:

— Мы с вами, Игорь, были здесь. Так что я мог убить Густава лишь по сговору с вами. А вы — и без сговора. Вы могли убить тогда, когда, по вашим словам, пошли его искать и обнаружили тело.

Мое удивление отразилось на лице, и Капитан добавил:

— Если уж подозревать, то всех, включая ведущего.

Я согласился. У Капитана были серые глаза — вроде, тусклые, но такие, как бы сказать, хваткие: посмотрит — не отцепится, пока не прогрызет до костей.

— Дима, — сказала Ната с оттенком кокетства, — а вы отчего молчите? Вы тоже выходили из холла. Может, это вы?..

— Я выходил, — буркнул Дмитрий. — В туалет. А мотив какой?

— Это верно, — кивнул Капитан. — Первая прикидка показывает, что возможность была почти у всех. Давайте обсудим мотивы.

Мотивы, да… Вот темная сторона дела. Ради них, отчасти, я и затеял кощунственную игру. Поскольку ума не мог приложить, зачем — зачем?! — убивать Густава.

На первый поверхностный взгляд, мотив имелся у Ириши. Пять лет назад они с Густавом разошлись, а «Лаванда» осталась общей собственностью. Адвокат Ириши требовал непомерного откупного, адвокат Густава артачился… Меж тем сама Ириша не хотела денег. Она обожала эту долину; любила гостиницу, как свое дитя. Все здесь знала и умела — не только рубить дрова, а буквально все. Здесь написала лучшие из своих картин (в смысле, те немногие, на которые можно смотреть без дрожи). Она хотела жить здесь. Рядом с Густавом. Пусть уже и не женой, но…

На второй — столь же поверхностный — взгляд, был мотив и у Рудика. Рудик нищ, как, собственно, и все мы. Рудик — пианист, Ириша — художница, Софи — поэтесса, я — писатель. В какие же времена у людей творчества водились деньги?.. А вот Густав, по странному случаю, разбогател на Желтом Волке. Я — нет, а он — да. Кроме «Лаванды» имел пару квартир, несколько машин и ощутимый банковский счет. Рудик же приходился ему племянником и, возможно, надеялся откусить что-нибудь от наследства.

Но все это — грубо и топорно. Так подумать мог кто-то, не знавший Густава. Я же знал. Густав был душою компании, с его велеречивостью, с «сударынями» и «господами». Густав был добряком. Летом, в сезон, сдавал номера ради прибыли, а весной — за ничтожные копейки нищим творческим нам. Никогда не жалел денег, если кто приходил за помощью. Рудик, например, часто пользовался этим: каждый год, приезжая с очередной девицей-Наташей, просил у дяди взаймы. Традиции… Бывало, и я занимал у Густава — он давал всегда больше, чем я просил. И когда «делили» Желтого Волка, показал себя с лучшей… Он любил Рудика и меня, и Софи, и даже Иришу — плевать на развод. Он любил жизнь, вот что самое важное. В голове не укладывалось: зачем его убили?!

— Если уж о мотиве, то у меня он есть! — бодро заявила Ириша и поболтала ногами, отчего шлепанец свалился на пол. — У бывшей жены всегда есть повод для убийства. Правда, послабее, чем у жены настоящей… но чем богаты, тем и рады.

— А мне, может, что-нибудь перепадет по наследству, — Рудик небрежным жестом опрокинул в рот портвейн. — Может, машинка-другая или квартирка в Белокаменной…

— Размечтался! — Ириша большим пальцем ноги пыталась подцепить шлепанец. — У нас развод не оформлен, все квартирки — мне. Зря ты убил дядю, порочный отрок.

— Тогда хоть машинку, а?.. Ягуарчик?..

— Ягуарчик мне самой хочется. Возьмешь Бээмвэшечку.

— А за Бээмвэшечку можно убить?

— Если шестой серии, то можно и черту душу продать. Хе-хе.

— Тогда мы с тобой, тетушка, подозреваемые. Но не забывай: я себе курил на балконе, а ты ходила вниз за кофейком… Да еще знаешь, где лежит топор! Ждет тебя, тетушка…

Рудик взял аккорд на воображаемых струнах и пропел:

— По тууундре, по железной доррроге…

— А у меня нет мотива, — сообщил Капитан. — Не связан с покойным ни финансово, ни через женщину. И холл я не покидал, и пуговицы ношу, как видите, белые. Меня невозможно заподозрить. По всем канонам жанра, я должен оказаться убийцей.

— Это верно, — кивнул я. — Едва обнаружу ваш мотив, тут же произнесу разгромную речь, и вам, Капитан, придется сознаться.

— Непременно. Но до того я попытаюсь сбить вас с толку ложной подсказкой. Видите ли, Густав намерен жениться.

Ириша осунулась на глазах:

— Как?..

Капитан помолчал. Она спросила почти безнадежно:

— Вы ведь шутите?..

— Отнюдь. Простите, я не думал, что это для вас тайна.

— На ком?!

— В это он меня не посвятил.

— Не может быть!

Она схватилась с подоконника, чтобы сию минуту найти и расспросить Густава. Дмитрий напрягся — молодец, готов действовать. Но Ириша одумалась, попыталась скрыть волнение.

— Ладно. Это его дело… хотя и сложно поверить.

Рудикова Ната сказала осторожно, будто боясь быть услышанной:

— Знаете, Густаву нужны деньги…

— Дяде? Деньги?! Да ладно!

Рудик хохотнул, но вышло криво. Очень уж ненатурально, даже для него — слишком.

— Бусинка, ты мне сам говорил… — простодушно ляпнула Ната.

Все повернулись, даже Дмитрий склонил голову, пристально разглядывая Рудика:

— То бишь, твой дядя просил у тебя денег?

— Ну… это… он, как бы, просил вернуть долг. Я ему, вроде как, должен…

Он стал демонстративно наливать портвейн в бокал, чтобы иметь повод не смотреть нам в глаза.

— И судя по тому, как ты стесняешься, — отметил я, — долг немаленький.

— Ну… Нет, ну…

— Ты у него занимал несколько лет к ряду. И ни разу не помню, чтобы возвращал. Сколько накопилось? Примерно на Бээмвэшечку?

— Ну…

— Вот так да!..

Рудик вскинулся:

— Какого черта?! Что вы меня допытываете, будто и вправду кого-то убили? Да ну вас к монахам! Пойду курить.

Он вышел, схватив пачку сигарет. Следом выбежала бусинка Ната. Спустя полминуты вышел и Дмитрий, четко выполняя мою просьбу. Хорошо…

В холле нас осталось трое. Капитан думал о чем-то, Ириша смотрела в окно. Она выглядела теперь ровно на свои сорок три, ни годом меньше. Я отлично понимал ее чувства — по-свежему отлично.

Капитан сказал мне:

— Игорь, пока они вышли, хочу задать вопрос. Что вы знаете о Дмитрии?

Я не сдержался:

— Только то, что написано на его роже. Еще то, что Софи нашла его где-то в начале осени.

— Обычно весною Софи была свободна, — отметил Капитан. — Она всегда приезжала одна.

— Но не в этот раз, — кивнул я.

— И что вы думаете об этом? О Софи с Дмитрием?

— Если бы жертвой был Дмитрий, мои мысли по этому поводу имели бы значение.

— Резонно, — кивнул Капитан и почему-то посмотрел на мои ноги. — Кстати, об убийстве. Вы не отметили в числе улик одну косвенную — возможно, не учли. Убийца не мог не намочить обувь.

Да, верно: на ступенях была вода, а на крыльце остались мокрые следы. И мои туфли блестели влагой.

— Таким образом, Игорь, вы столь же подозрительны, как я. Мы не знаем вашего мотива, но вы определенно имели возможность для убийства.

— Не лучше ли подумать сперва о тех, у кого есть мотив?

— Лучше.

Капитан глянул на Иришу: ей, кажется, не было до нас дела.

— Один, — сказал Капитан. — Молодой племянник, крайне нуждающийся в деньгах ввиду обилия романов. Он приезжает к дяде с очередной просьбой о помощи, но дядя не просто не дает взаймы, но и требует вернуть прошлые долги. Племянник понимает, что может надеяться на долю наследства, особенно — с учетом доброты главного наследника, бывшей жены покойного. Добавим: никто не может подтвердить, что племянник курил на балконе. Добавим еще: у племянника мокрая обувь, я заметил это.

Я сказал в ответ:

— Два.

Посмотрел в спину Ирише и как-то не осмелился сказать, что думал.

— Два, — спокойно продолжил Капитан, — бывшая жена, что почему-то приезжает сюда каждую весну. Зная ее, я исключаю возможность убийства ради денег, но ревность может быть вполне весомым мотивом. Она могла успеть убить в то время, когда Ната отлучалась из кухни. Бывшая жена обута в сухие шлепанцы, как видим. Однако вполне могла их скинуть и выйти на крыльцо босиком.

Ириша бросила, не поворачиваясь к нам:

— Перестаньте. Мне надоело это…

— Вы вольны не участвовать, — ответил Капитан. — Но мы с Игорем хотим продолжить игру.

Она вяло отмахнулась. Капитан сказал:

— Три. Число вершин геометрической фигуры. Талантливый, но не особо успешный писатель, утонченная поэтесса, молодой человек весьма спортивной наружности. Девушка уходит, двое мужчин остаются. У обоих темные маленькие пуговицы, у обоих влажная обувь. Они оба спускались на первый этаж, а, вернувшись, предложили странную игру в расследование.

— Мы бы этого не делали, будь мы убийцами. Да и спрятали бы пуговицу, а не говорили о ней.

— Верно. И мотива у вас, вроде бы, нет. Но само совпадение примечательно, заставляет задуматься. Софи всегда приезжала одна — ради вас, Игорь. Теперь же приехала с мужчиной… и вот вы расследуете убийство. Должна существовать связь, даже если я ее не вижу.

— Четыре, — сухо ответил я. — Хладнокровный офицер неизвестного рода войск. Мы не знаем его мотивов, но о нем вообще очень мало известно. За пять лет знакомства — только чин да несколько черт. Его обувь суха, его пуговицы светлы. У всех — темные маленькие, у него одного — белые! Как нарочно!.. Но он близок с Густавом: знает, например, о будущей свадьбе. И он прекрасно подходит по характеру: трезвомыслящий, спокойный, рассудительный. Не он ли прикинул, как быстро поднимется вода, когда сотрутся следы преступления, когда прилетит вертолет МЧС? Не он ли высчитал время для убийства, которое через час уже будет недоказуемо? Не он ли нашел способ сохранить сухие туфли и подкинуть чужую пуговицу?

— Вы говорите это в пику мне, идете в контратаку. Хотя, по правде, сами понимаете: убийство — не рассчитанный с точностью маневр. Был очень малый шанс того, что колодец окажется открыт, и Густав пойдет закрывать. Возможно, сам убийца вчера откинул крышку, но даже это не гарантировало успеха. Густав мог пойти закрыть ее лишь после нашего отлета — и все, план убийства сорван. Так что данное преступление — спонтанность, бросок на удачу. Его совершил не хладнокровный, а импульсивный человек.

— Перестаньте! — крикнула Ириша. — Прекратите говорить так, будто Густава нет! Пойду позову его.

— Погоди, Ириша, еще пару минут.

Неизвестно, послушалась бы она Капитана или нет, но тут в дверях появились Рудик с Натой и загородили проход. Я глянул на их ноги: босоножки Наты сухи, на мокасинах Рудика расплываются темные пятна. Он воскликнул с привычной развязностью:

— Что, тетушка, ты все в тоске? Водки желаешь или спирту?

— Хорошо, что вернулись, молодые люди, — Капитан жестом пригласил их войти. — Скажите мне, на балконе мокро?

— Слабый дождик, а что? — повела плечами Ната.

— Над балконом есть навес. Дождь попадает под него или нет?

Девушка озадаченно свела брови:

— Кажется, нет… Я вот не намокла… А что такое, почему спрашиваете?

— У вашего мужчины мокрая обувь.

— Там дырка в навесе, — буркнул Рудик, — натекла лужа.

— И вы точно в нее вступили? Причем уже вторично? Когда курили утром, тоже стояли в луже?

— Какого черта?.. А! Вы все играете в расследование! Бросьте уже, надоело…

Капитан покачал головой:

— Никто не играет, Рудольф. Уже давно. Сколько вы были должны Густаву?

Под его взглядом Рудик сжался:

— Двадцать семь тысяч…

— Не рублей, надо полагать?

Тогда Ната воскликнула:

— Были должны! Капитан, почему вы говорите «были»? Почему вы говорите — никто не играет? Что случилось?!

За ее спиной возник Дмитрий, и Ната повернулась к нему, ко мне — ко всем по очереди, будто у всех требуя ответа:

— Скажите, что все хорошо! Скажите, что никто не умер! Бусинка, хоть ты скажи!..

Не получив ответа, она бросилась прочь. Дав полминуты форы, Дмитрий пошел за нею.

В том и была его роль. На первом этаже, в прихожей есть окно, из которого хорошо видна веранда. Когда кто-нибудь выйдет на крыльцо, сквозь окно можно снять его действия. Невиновный сразу закричит. Убийца вытрет салфеткой топорище, забросит пуговицу в воду, а потом закричит. В этом разница. В этом главный смысл всей нашей с Дмитрием комедии.

— Ааааа! — закричала Ната. — Господи боже!..

Все кинулись к ней.

* * *

— Зачем вы это устроили?.. — спросила Ириша потом. Голос был бессилен и бесцветен.

— Он придумал, — Дмитрий презрительно ткнул в меня большим пальцем.

— Зачем, Игорек?..

— Это очевидно, — ответил за меня Капитан. — Игорь хотел спровоцировать убийцу. Рассказал об уликах, чтобы преступник попытался их уничтожить. Пуговицу не показал, а описал так, чтобы подошла любому из нас: маленькая, темненькая — у всех, кроме меня, такие. Неплохо придумано.

— И что?

— И ничего, — это уже я сказал. Было тоскливо, хоть вешайся. Отчего-то вот только сейчас нашло.

— Ничего?..

— Не знаю я убийцу. Ну не знаю. Никто не повелся.

— Никто?..

— Ира, ты сама видишь. Всем начхать на улики. Рудик с Натой вышли покурить — вот и все.

— Так что, никто из нас не убивал?..

— Кто-то убил. Но теперь уже все равно. Вода на крыльце, а вертолета все нет. Мы ничего не нашли, и менты не найдут.

Ната похлопала глазами, вдруг сказала невпопад:

— А Дмитрий…

— Что — Дмитрий?

— Ну, он же тоже выходил вслед за мной и Рудиком. Вы говорите: никто, но он же выходил!

— Это я просил его последить за вами…

Она похлопала ресницами:

— Да нет же! Дмитрий, он… он кричал ночью, помните? Когда ссорился с Софи… Кричал: «Пойдешь к этому писаке!» А сегодня выходил на крыльцо… Господи, да он же из ревности!..

Дмитрий хлопнул ее по плечу, она с визгом отскочила. Он хохотнул:

— Нет, дорогуша, я не про того писаку. Я знаю, для кого Софи сюда ездит. Она сама говорила. Густав был толковый писатель: куча книг, куча денег. Желтый Волк — молодчик, вся страна его знает! Если бы ради Густава, я бы понял. Но этот…

Он провел рукой по книгам в стеллаже — по длинному ряду корешков с именем Густава. Вытащил единственный худосочный томик с моим.

— Игорь Завадский… кто его вообще знает? Нищеброд какой-то! Первый раз слышу! А Софи про него — как про этого… Мастера из Маргариты! Какого хрена?!

Он двинулся ко мне, поигрывая томиком: не то хотел размазать книгой мой нос, не то еще сострить о моих писательских талантах.

— Одна книжонка — подумать! И в ней тоже на втором месте: Густав Мельнер, потом Игорь Завадский. Лузер ты, парень. К тебе и ревновать стыдно, понял?..

Он повертел книжку в руке:

— Что это вообще такое?.. «Желтый Волк в Смоленске»… Причем здесь ты? Это Густава роман!

— Вы держите в руках, — сообщил я, — первое издание первого романа о Желтом Волке. В те времена на обложках печатали мое имя, поскольку тогда я еще не подарил Волка Густаву. Желтый Волк — мой персонаж. Это я его придумал.

— Желтого Волка?! Героя спецназа?! Майора Смерть Шпионам?!

— Да.

— Ты придумал? Ты?.. Заморыш в старом свитере?! Ха. Ха-ха-ха!

— Я.

— Ха-ха-ха! Во рассмешил, ну красава!..

Вдруг он осекся. Подавился смехом, замер. Выдавил чуть не шепотом:

— Братцы, так это же он. Он — убийца! Вы мотив искали? Вот мотив!

Он встряхнул книгой и бросил ее Капитану:

— Вот мотив — зависть! Этот хрен придумал Волка, а Густав на нем разбогател! Сечете? А этот без гроша в кармане! Пришел денег с Густава просить, но он не дал, ему для свадьбы нужно. Вот этот его и грохнул. И туфли у него мокрые, и на крыльце он был! И игру эту затеял, чтобы кого-то из нас подставить! Сечете? Сказал мне: фоткай, если кто на крыльцо выйдет! Вот и подстава бы вышла! А это он, братья, он!

— Не может быть… — проронила Ириша, и тут Дмитрий схватил меня за руку. Отдернул рукав джемпера, показал манжету: нитки торчали на месте оторванной пуговицы.

— Может, на все сто может! Пуговица-то его! Темная, маленькая, которая на месте убийства!

Он оттолкнул меня.

Стало очень тихо. Я слышал, как прерывисто дышит Ирина. Почти беззвучно усмехнулся Капитан.

Под прицелами пяти взглядов я подошел к столику, щедро налил себе портвейна, сделал пару глотков.

— Вы давно поняли, Капитан?

— Что вы убийца? На десятой минуте игры. Что вся игра — провокация? Сразу же, как только вы начали. Густав очень любил порядок, но так и не закрыл колодец. Я знал, что вы не лгали, говоря о его смерти.

Я отвернулся к стеклу. Черные тучи ползли от перевала в долину. Моросил дождь. Двор превратился в озеро, из которого торчали деревья. Поодаль, в тени яблони, маячил колодец — до сих пор открытый. Чертов колодец…

— Так это ты, Игорек?.. — спросила Ириша со странною нежностью, будто умоляла меня опровергнуть все это.

— Я… Плохой из меня преступник, Ирочка. А следователь — еще хуже. И мужчина так себе… Этот самец, пожалуй, прав… Софи нужен кто-то получше меня.

Дмитрий хохотнул за моей спиной.

— Ты… — повторила Ира.

— Я… Ты знаешь меня много лет, Ириша. Я — человек творчества. Я не умею добывать деньги, строить семью, карьеру. Убивать не умею тоже, как оказалось… Но одно умею хорошо: придумывать сюжеты. Это моя сила, хотя и единственная. Я придумал Желтого Волка. И первый роман о нем — я. С меня началась его слава, а Густав только развил успех.

— И поэтому ты…

— Поэтому я знаю, как строятся сюжеты. Знаю, во что поверит читатель, а во что — никогда. Если бы я читал про нас в книге, то понял бы сразу: колодец этот — чушь, нелепица. Густава убил человек, имевший мотив и расчет, удачно подгадал время — до прилета полиции вода смоет следы. Но мог ли он ставить на такой малый шанс, как открытый колодец? Если хотел убить Густава сегодня, почему не придумал способа выманить его из дому? Почему полагался на случайность, вроде крышки колодца?

— Кончай, — буркнул Дмитрий. — Ты убийца, так и заткнись.

— Не раньше, чем доскажу свой сюжет.

— Зачем?

— Мне нужно. Ты не поймешь этого… И вот я думал о колодце и об этом утре, и о нас, и чем дальше, тем меньше верилось, что убийство прошло по плану. Густав — добряк и душка, а мы все — близкие ему люди. И один из нас расчетливо, холодно, заранее планировал его смерть?.. Нет, ерунда, все было иначе. Нечто случилось утром. Некое внезапное событие заставило убийцу решиться, и он кинулся в атаку, ухватился за первый же подвернувшийся шанс — за колодец… Но что случилось утром? Капитан узнал, что Густав намерен заново жениться. Но это дало бы мотив Ирише, не Капитану… Мы узнали, что ночью ушла Софи. Никакой связи с убийством… Густав сказал, что останется в гостинице. Теплее. Двое — Ната и Дмитрий — не знали этого. Возможно, они рассчитывали, что Густав улетит с нами, а он сказал, что остается. Возможно, его убили затем, чтобы он не остался в пустой «Лаванде»… Но почему? Чем это плохо? Что он сделает такого, за что можно убить? Нужен ответ — только тогда сюжет склеится. Густав сказал, что остается, а спустя четверть часа пошел закрывать колодец — и убийца уже знал, что нужно действовать. Почему? Чем угрожал ему…

Я задохнулся, когда понял. В глазах почернело. Тучи стекли чернилами, мир погас. Один открытый колодец зиял посередине. Центр мира. Земная ось.

В колодце хорошо прятать тело. Особенно при наводнении. Вода поднимется выше стенок. Тело выплывет, его унесет в долину. Когда-то найдут. Далеко отсюда…

— Дима, — сказал я.

— Браток, — сказал я.

— Дверь ночью хлопнула три раза, — сказал я. — Вышла Софи, вышел ты. Потом ты вернулся, а она — нет. А потом ты убил Густава. Только для того, чтобы он не заглянул в колодец. Ты думал: мы все улетим. Ты думал: никто не полезет в колодец. Но он остался и пошел закрывать крышку. Тогда ты его убил. Вот и вся история.

Дмитрий заревел и кинулся ко мне.

Я пнул его в колено, потом в пах. Он упал, и я стал бить каблуком ему в лицо. Ломал нос, зубы, челюсти, пальцы, которыми он пытался прикрыться. С каждым ударом говорил:

— Где… она… нашла… где… она… нашла… такую… мразь….

Потом Капитан оттащил меня в сторону.

Мы обнаружили тело Софи. Подошли и заглянули в колодец…

Когда прилетел вертолет МЧС, мы вдвоем с Иришей плакали на крыльце.

Вода подкатила к порогу и все прибывала.

ЧЕРТОВА СОБАЧКА

2 место на Арене Детективов 2017

Я играл в шахматы с компьютером, а Бобер курил вейп. Обычное дело. Зайди в наш офис в любое время дня — наверняка увидишь эту картину: я режусь с компом, Бобер дымит. Что еще делать-то? Работа Бобра — следить за дюжиной мониторов, где показывают, уж конечно, не детективы. Люди входят, люди выходят, люди носят чемоданы, люди торчат у ресепшна, люди жрут в ресторане, люди входят, люди выходят… Но моя работа еще скучнее — следить за Бобром и десятью такими же балбесами.

Компьютер прыгнул конем и поставил мне вилку на слона и ладью. Бобер выдохнул особо густое облако.

— Ты там хоть что-то различаешь? — буркнул я.

Бобер ответил:

— А ты что, опять проиграл?

— Еще нет.

— Тогда чего злишься?

— Из-за твоего дыма! Такой туман, что я своих мыслей не вижу.

— Потому, что их у тебя нет.

Верно: не было у меня ни одной идеи, что делать с чертовой вилкой. Но это не дело — указывать шефу на его несовершенство. Может, шеф и не гроссмейстер, но дело подчиненного — молчать в тряпочку! О чем я и сообщил Бобру максимально образно, добавив для убедительности:

— Ну-ка, доложи обстановку.

— Да все обычно, шеф, — ответил он слегка обиженно. — На подъездной «Неоплан» и три такси. У ресепшна японцы с чемоданами. В индийском пусто, в гриль-баре толпа. На площадке второго швед спорит с кофейным автоматом. На шестом Дженни пылесосит коридор, а парень глядит на ее задницу. На двадцатом кого-то вынесли из лифта. В скай-лаунже официант разбил тарелку…

Он спохватился и прилип к монитору двадцатого этажа:

— Вот срань! Шеф, нештатная! Человек лежит у дверей лифта. Кажется, умирает!

* * *

Бобер был чертовски прав: человек умирал. Бывший судья Хедж, давний наш жилец. К моменту, как я поднялся на двадцатый, он уже не двигался и не дышал. Отельный доктор делал непрямой массаж. По выражению лица дока было ясно, что шансов нет. Скорую вызвали, и не раз.

— Что с ним?

Док отмахнулся — мол, не до того, потом. Мне показалось, сердечный приступ. Но я — тот еще медик…

Из скай-лаунжа (это ресторан на верхнем этаже) высыпали люди, ошарашенно пялились, некоторые норовили дать совет. Я попросил их зайти обратно и поставил на стражу Майка с Дональдом. Но трое зрителей держались в сторонке от прочих, ближе к распахнутой двери застопоренного лифта. Они смотрелись иначе: не удивленными, а перепуганными.

— Кто вы, господа?

— Мы с ним ехали, — сказал ирландец с усами. — Были в лифте, и мистеру Хеджу стало плохо. Когда двери открылись, он упал.

— Вы ехали в лифте вчетвером?

— Да.

— И мистеру Хеджу стало плохо?

— Да.

— Как именно плохо? Схватился за сердце?

— Нет. Воздуха не хватало — стал задыхаться, пошел пятнами, и вот…

— И вот, — мрачно кивнул я. — Пройдемте со мной, господа. Есть о чем побеседовать.

Я знал Хеджа. Раньше он был судьей в Бирмингеме, я с ним даже пересекся на каком-то процессе. Потом была неприятная история: якобы Хедж осудил невиновного или, наоборот, отпустил мафиози, или то и другое вместе. Его обвинили во взятке, но доказательств не нашли, шумиха со временем улеглась. Однако с карьерой судьи ему пришлось распрощаться. Теперь Хедж вел частную практику как юридический консультант. Жил в нашем отеле — ему тут нравилось. Имел кабинет где-то в Сити, но иногда встречался с клиентами прямо у нас, в уютном закутке холла, вне поля зрения камер. Так что был он теперь не судьей, а просто мистером Хеджем. Я знаю, каково оно, когда раньше была одна карьера, а теперь — другая, помельче. Потому в лицо звал Хеджа судьей. Ему нравилось.

И вот он помер, выходя из лифта на двадцатый этаж. Или еще нет, но очень близок к тому. А три человека, бывшие с ним, теперь сидят в нашем офисе среди дюжины мониторов и морщатся от запаха смеси для вейпа. Не то сандал, не то опиум — черт его разберет…

— Будьте добры, леди и джентльмены, сообщите ваши имена.

Я выложил на стол записную книжку и клацнул авторучкой. Я — не полиция, и они не обязаны ничего сообщать. Но разве откажешь человеку с авторучкой и записной книжкой!

Они переглянулись, усатый ирландец пожал плечами и начал первым:

— Дуглас Фэлрой.

— Откуда вы приехали?

— Из Белфаста.

— Остановились в нашем отеле?

— Нет. Я заходил к мистеру Хеджу. На консультацию по одному личному делу.

— Вы встречались в холле?

— Да.

— Мистер Хедж пил что-нибудь?

— Мы заказали кофе.

— Какие-то таблетки, препараты?

— Ничего подобного.

— Во время встречи он хорошо себя чувствовал?

— Вроде, неплохо. Говорил ровно, ни на что не жаловался.

— Значит, дурно ему стало уже в лифте?

— Где-то на середине пути.

Была у ирландца приятная готовность отвечать кратко и ясно, безо всяких: «О боже мой!.. всего за пять минут!.. а это не заразно?» С остальными двумя, конечно, вышло иначе. То были дамочки. Старшая — безбожно высветленная, остервенело скрывающая свои сорок два — звалась Мари Джемисон и приехала из Кракова. Это в Польше, если вдруг я не знаю. Но нет, она не полячка. В смысле, да, она полячка. Но замужем за англичанином. В смысле была, а теперь уже нет. В смысле, это не мое дело. Нет, она не знает мистера Хеджа. Откуда ей знать мистера Хеджа? Он почти старик, зачем ей его знать, и вообще, это не мое дело. Нет, она живет не у нас… В смысле, да, у нас, в восемьсот девятом. Села в лифт на восьмом этаже. Хорошо ли было мистеру Хеджу?.. Откуда ей знать? Наверное, плохо. Ей бы тоже было плохо, будь ей столько лет, сколько мистеру Хеджу! Но она говорила по телефону, так что ничего не заметила… Пока старик не начал хвататься за горло и хрипеть. О, боже, как ужасно!

Оставшаяся девушка была прямою противоположностью. Юная и худенькая, она говорила так мало, будто берегла слова на будущее или стеснялась своего голоса.

— Рейчел… — это в ответ на вопрос об имени. — Простите… Рейчел Маклин.

Живет ли в отеле? Нет… Знает ли Хеджа? Нет… Заметила, что ему плохо? Да… Когда? Слишком поздно… Каковы симптомы? Все, как сказал мистер Элрой…

Тут дверь распахнулась, и в офис ворвался мужчина.

— Что здесь…

Альфа-самец. Этакий наглый щетинистый тип в стиле Индианы Джонса.

— …происходит? Почему вы держите Мари? Сейчас же отпустите!

Кого не люблю, так это альфа-самцов. По молодости сам таким был, вот и знаю: любить их особо не за что.

— Присядьте, сэр, и ответьте на пару вопросов.

— Какого дьявола? Вы не имеете права допрашивать Мари!

— И не допрашиваю, — я дважды щелкнул авторучкой. Клац-клац. — Лишь записываю сведения, которые захочет узнать полиция.

— Какая еще полиция?!

— Такие парни в синей форме — наверняка вы их видели на улицах. Когда кто-то умирает, они приходят поглядеть.

— Этот старикашка умер?

— Когда я видел Хеджа в последний раз, он не дышал. Обычно это скверный признак, сэр.

— Мари тут не при чем! Она его не знала!

— А вы знали?

— Нет! Думаете, я должен знать всех в отеле?!

— Тогда откуда вы знаете, что Мари его не знала?

— Чего?

Моя логика ускользнула от его понимания. Ну, естественно.

— Если вы не знали Хеджа, то и не говорили о нем с Мари. Тогда у нее не было повода сказать, что и она его не знает.

— У…

— Кстати, кем вы ей приходитесь?

Индиана Джонс и Мари переглянулись. Единого мнения, кто кому кем приходится, у них не было.

— Приехали вместе?

— Вас это не касается!

— Могу посмотреть в базе жильцов. Но это придется встать, взять компьютер, открыть базу…

— Вы наглец! — заявила Мари с ноткой одобрения. — Если хотите знать, мы с Джоном подружились в отеле, и он пригласил меня в ресторан.

Выходит, Индиану Джонса зовут Джон. Хм, логично…

— В скай-лаунж на двадцатом этаже?

— Нет. В смысле, да.

— Значит, вы, Джон, тоже ехали в злополучном лифте?

— Почему?!

— Ну, чтобы попасть на верхний этаж, некоторые люди пользуются лифтом. Вы не из их числа?

Джон задумался над ответной колкостью, а Рейчел тихо сказала:

— Он опоздал в лифт. Сел мужчина с собачкой, а Джон спешил, но не успел.

— Мужчина с собачкой?..

— Кх-кхм… — сухо кашлянул доктор, просунув голову в дверь. — Можно тебя на минуту.

Я вышел, плотно закрыв за собой.

— Хедж умер, — сказал док.

— Скорая опоздала?

— Успела. Записать время смерти.

— Ясно.

— Есть одна проблема, — док потер нос. Тот парень из «Теории лжи» говорил, что это, мол, признак волнения. Причем только у мужчин, а у барышень как-то иначе.

— Причина смерти?

— Да. Хеджа отравили.

— Он пил кофе в холле, — сразу вспомнилось мне.

Док качнул головой:

— Яд очень быстродействующий. Возможно, цианид. Разве что Хедж выпил его за минуту до лифта… Или яд был в капсуле, которая растворилась в желудке… Но это маловероятно.

— Если бы тебя спросили на суде?..

— Я бы сказал, девять из десяти, что Хеджа отравили прямо в кабине.

— Как?

— Перорально, внутримышечно, ингаляцией… Вскрытие покажет.

— Я имел в виду: как, черт возьми? Как убить человека в лифте на глазах у трех свидетелей?!

— Я похож на Пуаро?

— Ладно, спасибо, док.

Я позвал Бобра и дал пару заданий. Позвони в полицию, приятель. Сразу инспектору в убойный. Останови и запечатай лифт. Если внутри пахнет цианидом — да если хоть чем-то пахнет — никому не соваться внутрь. Найди в холле чашки, из которых пили ирландец с Хеджем, аккуратно сложи в пакеты. Аккуратно — это не ставя отпечатков. И вот что. Просмотри записи камер: в лифт садился какой-то парень с собачкой… Да, с собачкой, гав-гав! Разыщи его и быстро сюда. Вместе с собачкой.

* * *

Когда я вошел обратно в офис, Индиана Джон и полячка Мари уже явно теряли терпение. Аж привстали, готовые к атаке: «По какому праву? Долго вы еще намерены?..» Но по моему лицу поняли что-то — очень уж задумчивым оно было.

— Мистер Хедж умер? — чуть слышно спросила Рейчел.

— Его убили? — спросил ирландец.

Я сел, клацнул авторучкой, расправил страницы записной.

— Так, леди и джентльмены. Теперь с самого начала, минута за минутой: как сели в лифт и что в нем происходило. Предельно подробно. Если кто-то чихнул или поморщился, или уронил монету — это уже важное событие. Вот с такой степенью подробности.

— Мы с мистером Хеджем ждали лифта в холле… — начал ирландец Фэлрой.

Они подошли первыми и нажали кнопку вызова. Затем подошла Рейчел, а последним — мужчина с собачкой. Двери открылись, и собачка против всех правил вежливости первой рванулась в кабину. Мужчина строго одернул ее, но остальные трое с улыбкой подвинулись и уступили песику дорогу. Мохнатый вбежал в лифт, за ним на поводке хозяин, затем Хедж и Фэлрой, последней вошла Рейчел и остановилась в дверях. Она успела заметить, что парень со щетиной — Индиана Джон — спешит к лифту, но кнопки уже были нажаты, и лифт двинулся с места.

— Какие кнопки? — уточнил я.

Мужчина с собачкой нажал «5» — и я догадался, кто это. Ирландец нажал «20» — скай-лаунж. Мистер Хедж не нажал никакой кнопки: он жил на пятом, а «5» уже горела.

Лифт двинулся в путь по маршруту: пятый — двадцатый этажи. На уровне второго этажа песик потерял терпение. Стал сучить коротким хвостом, прыгать на людей и требовать внимания. Он был так очарователен, что невозможно отказать. Хозяин пристыдил собачонку, но Фэлрой уже наклонился погладить ее, а Хедж — потрепать загривок. Лишь Рейчел осталась равнодушна к очарованию терьера. Потом у Хеджа заболела спина, и он разогнулся, а Фэлрой гладил собачку, пока лифт не встал на пятом этаже, и хозяин с питомцем вышли. Рейчел отошла от двери, уступая им дорогу. Кабина двинулась дальше.

— Почему не вышел мистер Хедж? Он тоже живет на пятом.

Я не раз видел, как бывший судья общался с клиентами в холле. К четырем часам он всегда оканчивал встречу, поднимался в номер переодеться, а затем ехал в город обедать. Но беседа с Фэлроем вышла длинной и не уложилась в срок. Ирландец предложил окончить за обедом в скай-лаунже. Они вместе направились на двадцатый этаж.

Итак, Рейчел и двое мужчин ехали дальше вверх. Без собачки лифт опустел и стал неуютен. Мистер Фэлрой спросил у Рейчел, нравится ли ей нынешняя погода. Она по скромности ответила тихо, ирландец даже не понял, было это: «Благодарю, прекрасно» или «Немножечко ветрено». Сама Рейчел не помнила ответа — слишком страшные события случились потом.

На восьмом этаже дверь распахнулась, в кабину вошел голос Мари: «Дорогой, я жду в ресторане. Да, я уже там!», — а затем и сама Мари. Она еще пыталась говорить в пути, но связь пропала. Поборолась с телефоном, потерпела поражение. Бросила телефон в сумочку, пшикнула спреем на себя и вокруг. Вспомнила, что не нажала этаж, рванулась мимо Хеджа к кнопке скай-лаунжа, увидела, что та уже нажата. Рванулась обратно, задела ногу Хеджа, ошибочно извинилась перед Фэлроем.

— Нчего… — промямлил бывший судья.

В этот момент и стало заметно, что ему худо. Хедж бледнел и теребил воротничок, пытаясь ослабить, на лице появлялись пятна. Фэлрой спросил: «Вам нехорошо?» — и получил смятый ответ: «Нестраш… пройдет…»

На уровне этак пятнадцатого этажа Рейчел раскрыла сумочку и вытащила телефон. При этом она уронила помаду, тюбик покатился по полу. Фэлрой был слишком обеспокоен состоянием Хеджа и не подумал о вежливости. Мари подняла помаду и отдала Рейчел. «Простите меня, спасибо…» — пробормотала девушка, глядя в экран.

— Кому вы звонили? — уточнил я.

— В скорую… хотела.

— Вы — медик?

— Нет, сэр…

— Как же вы так быстро распознали симптомы отравления?

— Никак, сэр… Я думала, сердечный приступ…

Но позвонить она не смогла — как уже показал опыт Мари, в кабине связи не было. Хеджу молниеносно делалось хуже. Он хватал воздух ртом, словно рыба на суше, и корчился в спазмах. Фэлрой безуспешно пытался его поддержать. При остановке кабина вздрогнула, Хедж лишился сознания и выпал в открывшиеся двери.

— Простите, сэр, — спросила меня Мари, сильно присмиревшая. — Зачем эти расспросы? Разве следствие ведет служба безопасности отеля?

— Я экономлю время полиции и вам. Когда приедет инспектор, ваши показания будут уже сняты и записаны.

Я лгал (Фэлрой, кажется, понял это, но не стал возражать). Показания, снятые неофициальным лицом, ничего не значат, и сотрудники убойного проведут опрос заново. Правдивый ответ был таков: мне чертовски интересно! Отель — теплое, приятное, скучнейшее местечко. За год здесь не случается и половины того, что на прежней работе случалось за месяц. Мои дневные успехи можно мерять числом нагоняев, данных Бобру, и числом шахов, поставленных компьютеру… А тут — убийство в лифте. Убийство, черт возьми! В, черт возьми, лифте! Как? Зачем?! Да, главное: зачем именно в кабине?!

Убийца действовал или по плану, или спонтанно. Третьего не дано: несчастный случай и самоубийство исключаются. Значит, или планировал, или импровизировал — одно из двух. В обоих случаях выходит чушь! Положим, импровизация. Убийца случайно встречает Хеджа. Вспоминает былую ненависть — кто знает, может, судья упек его за решетку. Недолго думая, убивает обидчика. Но как? Цианистым калием, который — по чистой случайности — завалялся в кармане?!.. Тогда, положим, план. Убийца готовится заранее. Запасает цианид, выдумывает способ дать его судье. (Кстати, как? Растворить в кофе? Брызнуть спреем? Незаметно уколоть иглой?). Но главное — зачем проделывать это В ЛИФТЕ? Ведь потом не уйдешь. Все пассажиры дружно попадут на допрос. Вот они, голубчики, все четверо…

— Мне доложили, сэр, что я вам нужен.

Простите, пятеро.

— Здравия желаю, полковник Адамс. Проходите и располагайтесь.

Цокая когтями, вбежал Рядовой Донован. То был йоркширский терьер — темпераментный красавец с бородой, бровями и усищами. Рост ниже середины моей голени никак не вредил его обаянию. Следом вошел полковник Адамс — степенный седой вояка, кажется, той еще породы, что охотилась с мушкетами на бенгальских тигров.

— Осведомлен о происшествии, — сообщил он, усевшись. — Готов содействовать.

Собачонок тем временем нашел ногу Рейчел и принялся обнюхивать. Она погладила его с рассеянной улыбкой.

— Донован, рядом!

Йорк подчинился и занял позицию у щиколотки хозяина, дробно постукивая по полу хвостом.

— Полковник, сэр, вы знакомы с мистером Хеджем?

— Так точно. Жил на одном этаже со мной. Дважды перемолвились в лифте, один раз — на курительной площадке.

— Но до встречи в отеле вы его не знали?

— Никак нет.

— Откуда вы прибыли, сэр?

— Из Бирмингема.

— С какой целью?

— Навещаю старшую дочку.

— Не назовете ли ее имя?

— Алисия Морган, замужем за Бартоломью Морганом, адвокатом.

— Час назад вы вернулись в отель… откуда, сэр?

— Встречался с Алисией.

— Вы брали с собой собаку?

— Да, сэр.

— Сейчас обеденное время. Простите, но не рано ли выводить собачку?

— Рядовой Донован сопровождает меня в любое время. Для здоровья сердца нам нужны прогулки.

— Господа, — я глянул на остальных. — Вынужден задать вам тот же вопрос. Какова цель вашего приезда в город?

Ирландец Фэлрой приехал ради встречи с Хеджем — искал совета опытного юриста.

Мари год приходила в себя после развода (нет… да, целый год, это было ужасно!), но теперь нашла силы начать жизнь заново и вернулась в Англию, чтобы… Разве непонятно? Чтобы начать жить заново!

Рейчел живет в городе, пришла пообедать в скай-лаунж. Она любит виды с высоты.

Индиана Джон заартачился:

— Какого дьявола я должен отвечать? Меня не было в лифте! Уж кто-кто, а я точно не при чем! Но ладно, скажу. Я собирал материал для блога. Я — блоггер, вот кто.

Блоггер, значит. Материал, значит. Я обратил внимание на его окольцованный палец, и нехитрая догадка возникла в голове. Потом глянул и на палец Мари. Без кольца, но со светлой полоской…

Вернулся Бобер — слегка запыхавшийся и чуток потный. Отозвал меня в сторону:

— Проклятые чашки! Хорошо хоть их до кухни не донесли — нашлись в кофейне холла. Теперь все норм: чашки в пакетах ждут полицию. Лифт тоже опечатан. Кажись, ничем внутри не пахнет, но я не нюхал. Я ж не идиот.

— Пожалуй, да. Теперь, приятель, вот что. Первое. Поройся в интернете и найди все паленое, что есть об этих людях, — я сунул ему листок из записной книжки. — Надеюсь, не надо пояснять, что значит «паленый». Второе. Позвони миссис Алисии, жене адвоката Моргана. Узнай, где она была два часа назад. Если скажет, что встречала отца, спроси, где именно, и была ли с ним собака. Третье. Помнишь эту шумиху с коррупцией в бирмингемском суде? Хедж был замешан. Так вот, найди имена тех, кто тогда сел. И вообще, все имена, связанные с делом.

— Шеф, это… Как я столько успею?

— Ага, будет трудно. Поэтому четвертое задание передай Дональду. Пускай спустится на дно шахты лифта и посмотрит, нет ли там чего интересного.

— Типа чего?..

— Типа хрени, в которой можно хранить цианид. Если найдет, трогать нельзя — это улика. Но можно сфоткать и прислать мне. Ага?

— Ага, шеф… Слушай, почему именно в шахте?

— Где еще? Если в кабине убийца имел ампулу яда, то потом должен был избавиться. Но все четверо на виду с момента, как вышли из лифта. Единственный шанс — сунуть ампулу в щель двери, пока все занимались умирающим, а лифт стоял на стопоре.

— Угу, понял.

— Тогда в темпе.

Бобер исчез, а я прошелся до кофейного автомата. Взял большой стакан капучино и уселся на подоконник. Очень хотелось немного подумать.

* * *

Когда вернулся, мои подопечные сидели тесным кружком и обсуждали что-то. Я прокашлялся, привлекая внимание. Они переглянулись, полковник Адамс заговорил от имени всех:

— Сэр, как я понимаю, в рамках данного расследования вы — лицо неофициальное. Понимаю вашу цель как стремление поскорее выяснить картину преступления и помочь органам правопорядка. Мы целиком и полностью поддерживаем ваши намерения. Пока вы отсутствовали, мы построили одну версию и просим ознакомиться с нею.

— С удовольствием, сэр, — кивнул я, хотя особого удовольствия не испытывал. Возникло чувство, будто меня дергают за ниточки.

— Убийство мистера Хеджа выглядит так, будто совершено в лифте одним из нас. Но, обсудив факты, мы отметили следующие. Во-первых. Ни один из пассажиров кабины не имел возможности ввести яд, кроме миссис Мари, которая использовала спрей. Однако даже если она распылила его в сторону мистера Хеджа и покойный имел особую непереносимость к препарату, все равно хоть какие-то симптомы проявились бы у всех. Этого не наблюдается. Во-вторых. Изо всех нас лишь мистер Фэлрой был хорошо знаком с мистером Хеджем. Следовательно, мотив может иметься только у него. Если, конечно, не учитывать возможности, что за четыре дня в отеле я сам успел стать врагом покойного. В-третьих, лишь Фэлрой мог легко дать яд Хеджу путем подсыпания в кофейную чашку. Таким образом, логика указывает на виновность Фэлроя. Но очевидно, что он не стал бы травить мистера Хеджа, будучи с ним наедине. А если бы и стал, то не сел бы потом в одну с ним кабину лифта, а, напротив, как можно скорее покинул бы отель, чтобы не попасть в руки полиции. Наш вывод таков: яд был подсыпан в чашку, но не Фэлроем, а неким третьим лицом, находившимся в холле. Данное лицо наблюдало за распитием кофе и улучило момент, к примеру, когда Хедж выходил в туалет. Мистер Фэлрой подтверждает, что это имело место.

М-да, прекрасная версия. Особенно чудесная тем, что оправдывает всех присутствующих. А Фэлрой, ясное дело, подтвердит что угодно, лишь бы избавиться от титула первого подозреваемого…

— Данная логика, — убежденно завершил полковник Адамс, — очищает от подозрений всех нас. Ведь кем бы ни был неизвестный отравитель, он сделал свое черное дело в холле и не имел причин садиться в лифт.

— Как на счет мистера Джона? — усмехнулся я. — Он-то был в холле, а в лифте — нет.

— Что ты себе позволяешь! — взревел альфа-самец. — Да я тебе…

— Всего лишь шутка, — я миролюбиво поднял ладони. Хотя и было любопытно, что за страшное «я тебе» он собирался применить.

— Господа, — обратился я ко всем. — Вижу, вы хорошо посовещались прежде, чем выдвинуть версию. И версия не лишена смысла. Весьма убедительная картина преступления. Однако я должен уточнить, задали ли вы друг другу определенные вопросы, и приняли ли во внимание ответы на них.

— Что за вопросы? — злобно буркнул Джон.

— Да, спросите нас, — не без кокетства кивнула Мари.

— Благодарствую. Вопросы именные, и первый из них заслужили вы, Мари. Скажите, зачем вам понадобилось брызгать спреем в лифте? Неужели, собираясь на свидание, вы не воспользовались дезодорантом?

— О, проще простого, мистер детектив! Я брызгала не на себя, а в воздух. В лифте, знаете, очень пахло песиком. Вы не подумайте, полковник, я очень люблю песиков, да-да, — Мари потеребила ухо Рядового Донована, — но вот их запах — это нет. Это нет-нет-нет, уж простите.

— Спасибо, Мари. Мистер Джон, вопрос к вам. Вы приехали собирать материал для блога, оставив дома жену… Сняли номер с королевской кроватью в дорогом отеле… И как-то сразу, очень быстро подружились с Мари, отдыхающей от бракоразводного процесса…

Он аж покраснел от ярости, но я успел сказать:

— Нет, мистер Джон, меня волнуют не семейные узы. Это пустое… Вопрос таков: зачем вы спускались в холл?

— Что?

— Вы живете на десятом этаже. Ехали на свидание в ресторан на двадцатом этаже. Как очутились в холле?

— Я это… Я спускался… вспомнил: почистить обувь.

Он показал ногу: туфля блестела.

— Допустим. Мистер Джон, совет на будущее: не умеете врать — просто молчите. Неудачная ложь про блог звучит паршиво. Берите пример с мистера Фэлроя. «Я советовался с юристом по личному делу», — так он сказал. Никто не стал выпытывать, что за дело. Человек имеет право на личное, верно?

Я уперся глазами в ирландца. Тот молчал.

— Но вы не понаслышке знаете, что такое допрос. Следственные процедуры вам не внове, правда? И кроме того, приехали в другой город ради встречи с мистером Хеджем. Неужели дома, в Белфасте, не нашлось юриста?

— Думайте, что хотите, мистер, — отрезал Фэлрой.

— Так и поступлю, — кивнул я и повернулся к тихоне. — Милая мисс Рейчел, следующий вопрос к вам. Почему вы не нажали кнопку, войдя в лифт?

— Простите, сэр?.. Ах, да… Я ехала на двадцатый этаж, в скай-лаунж. Увидела, что кнопка уже горит — ее нажал мистер Фэлрой…

— Отчего тогда вы стояли у двери? Полковник — на пятый, вы — на двадцатый. Почему не прошли вглубь кабины?

— Не знаю… Не хотела беспокоить. И песик бегал под ногами, боялась наступить…

Она протянула ладонь, Рядовой сразу лизнул ее.

— Мисс Рейчел, вы ехали в скай-лаунж одна?

— Да, сэр… Простите, я не очень… хочу сказать, я интровертка, имею мало друзей. С тех пор, как умерла мать, я часто одна… Но люблю красивые вечера. Иногда могу позволить себе хороший ресторан…

— Давно вы открыли для себя скай-лаунж?

— В начале месяца.

— Значит, две недели назад вы впервые побывали у нас?

— Да, сэр.

— Возможно, виделись с судьей?

— Нет, сэр.

— Благодарю вас.

Мой планшет не в первый уже раз запищал, и я просмотрел сообщения.

«Полиция залипла в пробке. Только у нас так бывает, — писал Бобер. — Я сказал им: ситуация под контролем».

«Алисия Морган не гуляла с отцом, — еще писал Бобер. — В смысле, гуляла, но они повздорили и разошлись раньше. Битый час полковник бродил вокруг отеля. На камерах видно».

«Рейчел Маклин — сирота. Никаких данных о ее родителях. Не знаю, палево ли это, но вообще странно. Может, сменила фамилию».

«Фэлрой был судим. Не поверишь: Хедж его оправдал! С тебя вискарь!»

Потом шло одинокое сообщение от Дональда: просто фотка. Шприц-ручка, какую используют диабетики для инсулина. Между железных пружин на дне шахты.

Я подумал. Я подумал еще…

Полковник Адамс внимательно глядел на меня. Рядовой, учуяв напряжение хозяина, навострил уши.

— Полагаю, сэр, теперь моя очередь отвечать.

— Да, полковник, — кивнул я. — Вот мой вопрос. Зачем убивать человека в лифте?

Вояка не повел и бровью:

— Мистер Хедж принял яд в холле.

— Боюсь, нет. Доктор сказал, что такая вероятность мала. А вдобавок, мои парни нашли в шахте лифта вот это.

Я показал им планшет. Мари ахнула, Джон ругнулся.

— Яд не содержался в кофе. Он был введен шприц-ручкой, для этого убийца должен стоять вплотную к жертве. Такое возможно в лифте — и только в лифте. Но это кладет весь груз подозрений на четверых человек, находившихся в кабине. Список сужается: вместо всех постояльцев отеля — четверо невезучих! Скажите, полковник, зачем убийце так рисковать?

Адамс замешкался, я обвел взглядом остальных:

— Или, возможно, кто-то другой знает ответ? Нет?.. О, один из вас точно знает!..

— Вы поняли, кто это? — сверкнула зрачками Мари.

Я пожал плечами.

— Для начала я понял, что вы сильно ошиблись, строя версию. Никто не имел ни мотива, ни возможности? Чушь! Каждый имел. У ручки-шприца короткая игла, ее укол едва заметен. Чтобы замаскировать его, хватит столкновения с жертвой, резкого касания, слабого удара. Полковник Адамс, вы имели такую возможность, когда проталкивались мимо Хеджа к выходу. Ведь вы вошли в лифт первым, и первым же вышли… Мистер Фэлрой, вы могли уколоть Хеджа, пока вместе с ним, плечо к плечу, гладили песика. Мисс Рейчел, вы уронили помаду, доставая телефон, и взгляды всех пассажиров устремились за нею. Правда, в тот момент, Хедж, видимо, уже был отравлен… Наконец, мисс Мари. Вы зачем-то ломанулись мимо Хеджа к кнопке, а затем обратно, да еще и задели его ногу.

— Протестую, детектив! — воскликнула Мари. — Я села в лифт на восьмом этаже. Как могла знать, что Хедж окажется в кабине?

— Без помощи Джона — никак. Но он, к счастью, был в холле, да еще и на связи с вами. Ведь это с ним вы говорили, входя в кабину. «Мари, он сел в лифт, жми кнопку». Свидетели слышали только ответ: «Дорогой, я жду в ресторане»… Итак, каждый из вас мог убить. И каждый — да, каждый, — мог иметь мотив! Мистер Фэлрой, судья Хедж оправдал вас. Потому ли, что вы были невиновны? Или получил взятку, а теперь захотел еще? Жизнь в нашем отеле, знаете ли, недешевое удовольствие… Джон и Мари, вашей связи с Хеджем я пока не установил. Но ваши призрачные супруги и вполне реальные бракоразводные тяжбы наводят на некоторые мысли… Мисс Рейчел, после смерти матери вы остались одна. А что с отцом? Не за решеткой ли он, случайно? Вы лжете, что не были знакомы с судьей Хеджем. Я звал его «мистер Хедж», а потом спросил: «Вы, Рейчел, виделись в ресторане с судьей?» И вы ответили: «Не виделась», а должны были: «С каким судьей?»

Она покраснела, прижав ладонь ко рту. Я продолжал:

— Наконец, полковник. Простите, сэр, но лжете и вы. Вы живете в Бирмингеме, где Хедж был судьей. Конечно, вы знаете не всех в Бирмингеме. Но я уверен, вы читаете газеты! Не знать главного героя большого скандала в своем городе — это вряд ли.

— Не доверяю желтой прессе, сэр.

— Возможно. Так или иначе, мои мысли о мотивах — фантазии, догадки. Лишь полиция узнает точно. Для меня же главным вопросом был не мотив. Зачем убивать в лифте? Зачем ставить себя под подозрение? ЗАЧЕМ?! Я думал так: пойму ответ на это — найду убийцу. Но ответ — зараза! — все не находился.

Я и не заметил, как стал расхаживать по комнате, взмахами руки отбрасывая ложные версии.

— Убить срочно, чтобы Хедж не доехал до ресторана? Но он будет обедать с тем же Фэлроем, с которым говорил в холле, и главное меж ними уже сказано. Тогда — убить, чтобы поставить под подозрение другого пассажира? Сомнительная идея — рискнуть своей головой вместе с подставным кроликом. Кто знает, чей мотив полиция отыщет раньше. Тогда — лифт как возможность подобраться вплотную и уколоть? Это действительно неплохая возможность. Но и отличный шанс загреметь за решетку!.. Тогда, может, убийца и не был в лифте? Например, мистер Джон уколол жертву в холле и не садился в лифт?.. Но Джон опоздал — он подбежал, когда Хедж уже был в кабине!

Я потер ладони.

— И лишь потом, отбросив всю чушь, я нашел единственно правильный ответ. Убийца не планировал остаться в лифте с трупом — это крайняя глупость. Убийца планировал, что труп успеет выйти! Судья Хедж имел привычку в четыре часа подняться в свой номер, переодеться и ехать обедать. Что случилось бы, поступи он так же и сегодня? Вспомним: цианид действует очень быстро, но не мгновенно. Бедняга вышел бы из лифта на пятом этаже, зашел к себе в номер и там, в одиночестве, умер. Труп нашли бы спустя сутки, и лифт вовсе не попал бы во внимание полиции! Инспектор узнал бы следующее: Хедж пил кофе со своим бывшим подсудимым, а затем пошел домой, где скончался от яда. Полицейские эксперты зарылись бы в вопрос о том, как Фэлрой замедлил действие цианида? Добавил ли какой-то ингибитор? Скормил ли Хеджу капсулу, что растворилась в желудке?.. О лифте никто бы не вспомнил, как и об истинном убийце.

Джон и Мари разинули рты. Ирландец скривил губы в слабой улыбке и медленно поклонился.

— Да, мистер Фэлрой, конечно, это ставит вас вне подозрений. А также и вас, Мари. Ожидая, что Хедж выйдет на пятом этаже, вы бы сели в лифт ниже пятого, а не выше.

— Уж конечно! Я не настолько дура!

— И остаются всего два подозреваемых. Полковник Адамс. Вы взяли с собой собачку. Расставшись с дочкой раньше времени, гуляли возле отеля, глядя сквозь стекло, как кофейничают Хедж с Фэлроем. Вы вошли, когда они собрались садиться в лифт. И все это время с вами был Рядовой Донован — идеальный отвлекающий фактор. Чертов, чертов песик. Это же ты стоил жизни бывшему судье! Ты, Рядовой Донован, заставил Хеджа нагнуться и подставить спину под иглу. Ты привлек внимание всех пассажиров: кто будет смотреть на старика, когда есть красавчик-терьер? Ты даже цокал когтями по полу, чем скрыл щелчок шприца-ручки! Несомненно, старина Хедж получил укол, когда гладил тебя. И принял боль за прострел в пояснице…

— Сэр, я стоял в глубине лифта, а Хедж — ближе к дверям.

— Вы могли переместиться, никто и не заметил бы. Вот только…

Я помедлил:

— …одно крохотное сомнение: это вы нажали кнопку пятого этажа. Стало быть, знали, что ее не нажал Хедж. Вы могли догадаться — не знаю вашей догадливости, но, думаю, могли, — что судья изменил своей привычке и едет не в номер, а в ресторан.

Когда я повернулся к скромнице Рейчел, она едва слышно шепнула:

— Я не убивала его…

Я вздохнул.

— Эх, мисс… Почему вы не погладили собачку? Все в лифте общались с Рядовым: полковник воспитывал его, Фэлрой и Хедж гладили. А вы любите собак: здесь, в моем офисе, уже трижды приласкали и дали лизнуть ладонь. Кажется, песик успокаивает вас… Так почему вы не погладили его в лифте? Как вообще можно не погладить такое чудо?

Я подставил ладони, и Рядовой Донован прыгнул. Я поднял его на руки, а он лизался и бил обрубком хвоста.

— Вас погубили два «не», мисс Рейчел. Вы не знали, что Хедж поедет в ресторан, а не домой. И даже в лифте не поняли этого: ведь кнопка «5» горела. Но это полбеды. Хуже то, что вы не приласкали йорка. План состоял в том, чтобы уколоть Хеджа на выходе из кабины. Вы встали в дверях, он должен был пройти рядом. Возможно, вы вышли бы на площадку — вежливо выпустить судью — и там нанесли бы удар… Но появился пес — отличный отвлекающий фактор, лучший из возможных! А шприц уже был зажат в ладони… Вы подумали: лучше сейчас, чем на пятом. Там могут услышать щелчок, там Хедж может заметить укол. А сейчас цокают когти, люди играют, Хедж наклонился — значит, прострел в пояснице… Пока остальные развлекали собачку, вы подумали — и рискнули. Да.

Я поднял Рядового так, чтобы глянуть в его черные глаза. Он притих, словно понял драматизм момента.

— Чертов песик соблазнил вас отступить от плана. Две недели назад вы впервые пришли в гостиницу. Вы следили за Хеджем — изучили его график, узнали его этаж… Сейчас кнопка пятого горела, и вы не предвидели беды. Воображаю ваш ужас, когда Донован с хозяином вышли на пятом, а Хедж — будущий труп — остался в кабине! Вы старались хранить спокойствие, но внутри у вас все кричало. Пытаясь скрыть панику, вы уткнулись в телефон — забыв о том, что в кабине нет связи. Руки дрожали так, что уронили помаду. Пустой шприц вы поспешно сунули в сумочку, потом спохватились — бросили в шахту, пока лифт стоял на стопоре на двадцатом… Эта ошибка и добила вас.

— Отпечатки пальцев? — с видом знатока спросила Мари.

— Не знаю. Возможно, мисс Рейчел успела их вытереть. Но само место, где найден шприц, — улика против нее. Другой подозреваемый — полковник — выходил на глазах у всех. Он не бросил бы шприц в шахту. Пока я его не вызвал, он имел время спрятать шприц где угодно — но не в шахте лифта.

Девушка тяжело вздохнула, опустив голову.

— Сочувствую, мисс Рейчел. Знаю: вы имели причины прикончить Хеджа. Но вряд ли это оправдание.

— Мой отец… — только и сказала тихоня.

— Полиция прибыла, шеф, — сообщил Бобер.

Рядовой Донован тоскливо заскулил.

НЕ ВОЛЧАНКА

3 место на Золотом Кубке детективов 2018

Участковому инспектору милиции

отделения на пр. Науки в Голосеевском районе

гражданки Черёмшиной Татьяны Петровны

Заявление

7 марта сего года я, Черёмшина Т. П., находилась на своем рабочем месте по адресу проспект Науки 24 (это киоск рядом с общижитием Пищепрома). Там я исполняла свои обязанности продавщицы. Прилагаю копию соотвецтвующей страницы с трудовой книжки. Во все время рабочего дня я отпускала цветы разным людям (покупателям), из-за чего иногда вступала с ними в разговоры…

— Че, Нюш, опять дохторов смотришь?

Татьяна сидела за прилавком с оберточной бумагой, кутаясь в пуховик и хохлясь, как снегирь. Было зябко, старуха-батарея натужно потрескивала, силясь разогреться. Татьяна смотрела в экранчик телевизора, над которым козырьком нависал ДВД-плеер. На звук колокольца она подняла глаза.

Семеновна вошла, степенно установила метлу в просвете между герберами и ландышами. Отерла руки передником, оперлась на рулон бумаги, и, перегнувшись через прилавок, глянула в экран.

— Ну точно дохторов! Все одно по кругу! Не тошнит еще?

Семеновна знала, что изо всех «дохторов» Танюше больше по сердцу беленький. В третьем сезоне его уволили, потому Танюша смотрела по кругу первые два. Сорок шесть серий «дохторов» — потом неделька перерыва на «маниака», и заново сорок шесть… А если разобраться, что еще тут делать-то?

— Отстань, — отмахнулась Татьяна. — Лучше кофию дай.

— Ох, ты ж не знаешь!

Семеновна горько вздохнула и в подробностях поведала, как нынешним утром разбила термос — поставила на край стола, а потом зацепила скатерть. И термос раздрызькала, и всю кухню уделала, корова пятнистая. Теперь не будет кофию ни ей, ни Танюше — вообще никому. Работать тяжко. Два часа мела вокруг двадцать четвертого — а толку нет. Без кофию ни жизни, ни труда. Приплыли, Нюшенька.

— Так сходи в машину купи. Она уже приехала.

— Аць!.. — Семеновна только скривилась и брезгливо махнула рукой.

— Да серьезно. Сходи в машину, купи экспрессо. И мне тоже.

— Тьху на ту машину.

— Ну, Семеновна!.. — Нюша даже отвлеклась от экрана ради просительного взгляда. — Сегодня ж парад мужиков. Весь день буду электровеником. Как без кофию?

— Терпи. Смотри вон своего беленького.

Семеновна ухмыльнулась с превосходством. Она держала трех кошек и двух собак, для души грызлась с почтальонами, а вечерами попивала портвейн. Но чтобы смотреть повторно тот же самый сериал — это уж нет!

Колокольчик звякнул. Танюша буркнула тихо, под нос: «Началось…», — и громко, вошедшему юноше в очках:

— С праздничком, молодой человек! Выбирайте цветочки, какие на вас смотрят.

— Ладнось, я пойду… — Семеновна взяла метлу, как жезл, и вышла походкой премьер-министра.

Парад мужиков накатил в две волны. Первая хлынула утром. Студенты по дороге в свои ВУЗы хватали для однокурсниц букетики ландышей, либо розу — одну, алую, на длиннющем стебле. Унося ее, метровую, аж расправляли спины от гордости. Папаши приобретали гвоздики и герберы, вручали сыновьям-школьникам, чтобы те поздравили училку. Мальчики отнекивались, как могли:

— Пааап, ну что я ей скажу… Подари лучше маааме!

Отцы не поддавались:

— Это праздник, так нужно. Теперь еще конфет купим — угостишь девочек.

— Ну, пааап!..

Предусмотрительные офисные клерки затаривались по дороге на работу, переспрашивали цены на все, искали баланс между приличием и экономией. Служащие госучреждений требовали розочки — короткие, но несколько, и непременно с лентой.

— Чтобы все, как полагается. Но поскорее, девушка, опаздываю.

Танюша не любила предпраздничное утро. Терпеть не могла спешку: дергать цветы из ведер, как сорняки, без перебору; охапкой завертывать в пленку, откусывать скотч; бормотать скороговоркой: «Дасвежие, толькосегодня. Неделюпростоят. Вамслентой? Пожалста, хорошегодня». Совать в карман передника мятые купюры, одним взмахом сметать со стола зеленый мусор, поворачиваться к следующему в наседающей очереди: «Выбирайте, молчеловек. Какиенавассмотрят?» Танюша ненавидела работать впопыхах. Зваться «девушкой» не любила тоже.

Вечерняя волна — совсем иное дело. Люди возвращались с работы после короткого и легкого дня, имели вдоволь времени, радовались предстоящему выходному. Эти, вечерние, выбирали цветы с удовольствием, с фантазией, некоторые даже и с чувством.

— Скажите, барышня, откуда розы?

— Эти колумбийские, те — наши, тепличные, а красные — Эквадор.

— Ффиу! Ого!..

Мужчина не видел разницы между Эквадором и Колумбией, спрашивал ради беседы. Танюша любила таких покупателей.

— Берите колумбийские: они в тепле раскроются и будут — просто сказка про Золушку!

— Да… Нет, лучше дайте девять разных: по три отовсюду! И еще открыточку с сердечком. Я у вас подпишу, можно?

Другой просил:

— Позвольте, я сам выберу тюльпаны.

Танюша позволила, он выбирал долго, с трепетом, трогал лепестки нежно, словно волосы любимой… Вот только брал, как нарочно, самые дрянные. Ему казалось: распускаются — значит, спелые. Таня знала: издохнут к завтрашнему вечеру.

— Дайте-ка я помогу, а то вы измучились уже. Вот этот берите — смотрит же на вас, подмигивает! Еще этот, и эти. Потрогайте, какие крепенькие!

Третий захотел кактус. Да, серьезно, кактус! Нету?.. Тогда фиалочку с горшком. Или, может, гладиолус. Моя, знаете, любит все необычное.

— Возьмите орхидею. Вот эту, в подарочной коробке.

— Она живая? Я думал, искусственная…

— У нас все живое, как мартовский котик. Стебель во флаконе, простоит сто лет, внукам в наследство останется.

Четвертый — шесть гербер. Очень трогательно: предпраздничным вечером идет на кладбище к маме или бабке… Танюша выбрала лучшие, участливо спросила:

— Желаете черную ленточку?

— Тьфу на вас! Это дочкам. У меня их две, по три цветочка каждой.

Потом был грузин, назвал Танюшу «красавыца», купил «адынадцат гэоргин». Потом трое парней в кепках: один выбирал, двое советовали ерунду и заразительно хохотали. Потом зашел Фарзад, забрал дневную выручку. Танюша насела на него:

— Купи батарею.

— Зачем еще?

— У старой это… гемоглобин понижен.

Фарзад потрогал:

— Вроде, теплая.

— Это я ее согрела дыханием. Фарзад, будь голубчиком в честь праздника! Купи батарею — спаси красавыцу от смерти!

— Праздник завтра, — отрезал Фарзад и сбежал.

Потом, на исходе дня, бледный паренек не мог вспомнить слово «эустомы»:

— Мне вон тех… синеньких.

Субъект с серьгой в носу хотел знать, сколько лепестков у розы, и у всех ли роз одинаково. Пересчитал, проверил, купил ту, у которой восемь.

С визгом остановилась машина, вбежал мужик в дубленке, купил самый громадный и уродливый из готовых букетов, не взял сдачу, убежал.

Последней пришла грустная девушка. Сама выбрала пять желтых хризантем. Букет получился грустным, ей под стать. Ушла домой — видимо, плакать.

Танюша выдохнула, вписала в журнал остаток выручки. Вырубила так и не досмотренную серию. Накрыла пленкой ведра с цветами, намотала шарф в три оборота вокруг шеи. Натянула пуховик, опустила ролеты, щелкнула выключателем.

На сегодня все.

Вышеупомянутые события седьмого марта сначала не показались мне подозрительно особенными. Мою настароженность привлек гражданин, явившийся с целью преобретения цветов утром следующего дня (то есть, 8 марта сего года).

Праздничным утром стояла самая мерзкая погода, какую только мог выдумать господь. Валил крупный мокрый снег, налипал на окна киоска, влажными разводами сползал по ним. Казалось, киоск тонет в белом киселе.

Обычно утром восьмого марта молодые муженьки прибегают за ландышами и тюльпанами, чтобы положить их на подушки не до конца еще проснувшимся супружницам. Но сегодня погода пересилила романтические порывы: молодежь заменила букеты праздничным завтраком в постель — и осталась дома.

Танюша грела ладони картонным стаканом с капуччино и смотрела серию про взорванный томограф, когда в цветочную лавку зашел тот самый гражданин. Добротная куртка на нем была не по погоде легка и суха; голова непокрыта, густые русые волосы не успели еще потемнеть от влаги; меж пальцев крутил брелок от машины с немецким значком. По правде, ничего в нем подозрительного не было — просто симпатичный уверенный мужчина. Танюша встрепенулась:

— С праздничком вас! Проходите, не стесняйтесь, выбирайте красоту.

— Это вас с праздником. Мне семь ирисов.

Так быстро и определенно он это сказал, что стало ясно: мужчина женат, и не первый год — вдоль и поперек изучил уже вкусы благоверной, давно оставил позади романтические порывы. Танюша сперва сделала вывод из цветов, а потом только заметила очевидное — кольцо на пальце.

— Конечно, пожалуйста. Вот ирисы — какие вам улыбаются?

— На ваш вкус.

Она отобрала и завернула в пленку семь цветков, мужчина расплатился.

— Спасибо, хорошего дня.

И ушел, захлопнув дверь. Силуэт мигом пропал в снежном киселе. Танюша была уверена, что больше никогда не увидит его: был на машине — значит, живет не рядом, просто проезжал мимо, остановился по случаю.

Однако русый мужчина вернулся три серии спустя.

— Здравствуйте, девушка. Дайте мне роз.

— Снова здравствуйте! — улыбнулась Танюша.

Какое-то раздражение мелькнуло на его лице — словно он не узнал продавщицу или обозлился на ее смешливый тон. Есть такие покупатели, что любят напускать серьезность. Танюша удержала в себе шутку об ирисах, которые не подошли к цвету глаз, и спросила сухо:

— Какие розы, молодой человек?

— Почем белые, чайные и красные?

Она ответила. Чайные были вдвое дешевле. Мужчина не возмутился, но Танюша все же пояснила:

— Это потому, что чайные — наши, тепличные, а белые и красные — привозные.

— Дайте по три каждой.

— Три белых, три чайных и три красных?

Он глянул с явным желанием спросить: «Ты что, оглохла?», — но ответил только:

— Да.

Татьяна выбрала по три штуки, сложила в букет.

— Чайные короче — это ничего? Или подрезать красные и белые?

— Не подрезайте. Пусть будут.

Она завернула, он заплатил, буркнул:

— Спасибо.

И без нужды добавил:

— Это начальнице. Работаю в праздник.

— Сочувствую вам.

Мужчина напялил шапку и вышел.

Утром девятого марта Семеновна вошла в киоск, выпятив грудь колесом.

— Видала-сь? Ты все смотришь, а у меня вона че!

Она выпростала руку из-за спины и показала Танюше двухлитровый термос. Он был блестящий, жестяной, слегка помятый и напоминал бракованный снаряд для пушки.

— Кавалер подарил? Ай, Семеновна-сердцеедка!

— Тьху на тебя! Чтоб тебе самой кавалера… Нашла. В шкафу у меня завалялся.

— С Великой Отечественной?

— Так, все. Шиш тебе, а не кофий.

— Ну, Семеновна! Не будь гадюкой, налей. Историю расскажу.

— Какую еще?

— Чудесную. Прямо загадка.

Семеновна уселась, отвинтила капсюль — то бишь, крышку от термоса, — налила в нее кофе, но Танюше не дала: оплату, мол, вперед. Танюша рассказала про русого мужчину с двумя букетами.

— Пхесь! Нашла загадку. Ну, подарил начальнице розы — что такого? Может, он в нее того…

— Семеновна, вчера был выходной.

— А может, он без выходных. Ты ж вон тоже.

— Розы стоили вдвое от ирисов. Жене — дешевое, начальнице — дорогое?

— Конеча! Жена она и так жена, никуда не денется. А начальница уволить может. Кого ж задобрить, как не ее?

— Когда пришел за ирисами, был сухой и без шапки — будто только из машины. А когда за розами, то в шапке. А зачем он шапку надел, коли едет на работу? Машину бросил у дома, на работу пешком поплелся?

— Ну, а че? В такую погоду знаешь, как опасно!

Семеновна рассказала про Иванова из тридцатого дома, который в такой вот точно снегопад заехал под фуру, потому что не заметил. Вызывали целый подъемный кран, чтобы поднять фуру и вытащить ивановскую машинёнку. А самого Иванова из нее вынимали бензопилой. Или не бензопилой, а этой… от которой искры. В общем, всю машинёнку напополам разрезали, чтобы шофера спасти.

— А ты говоришь, машиной ехать! Тьху на тебя!

Семеновна гневно выхлебала кофе из капсюля и убралась, оставив Танюшу ни с чем. Она включила плеер, но мысли то и дело отвлекались от экрана. Мужчина с цветами не шел из головы.

Главный доктор из сериала говорил: «Патология — это хорошо. Врачи обожают патологии. Светлое пятно на рентгене, темное пятно на томограмме…»

Я продавщица цветов, — думала Татьяна, — но тоже не дура. В моем деле есть свои патологии, и уж я-то их замечу! Это как дифференциальный диагноз. Сначала запишем на доске симптомы, а потом попробуем их объяснить.

Значит, так. Мужик покупает один букет, а позже другой. Почему не два сразу? Мог второй букет бросить в багажник, зайти домой, поздравить жену, а потом — к начальнице.

Потом. Утром он приезжает в киоск на машине — значит, наверное, живет не рядом. Почему, когда вновь понадобились цветы, он поехал в этот же киоск, а не в ближний к дому? И почему теперь он приехал в шапке?

Наконец, третий симптом. Зачем брать розы разной длины в один букет? Зачем вообще брать разные розы? Он спросил цену — вот и купил бы девять самых дешевых. Или, наоборот, самых дорогих — так многие мужики делают. Но он взял вперемешку — и не сэкономил, и не шиканул.

Что бы ни говорила обо всем этом Семеновна, симптомы не складываются. Нету диагноза, который все бы объяснил.

Легка на помине, Семеновна снова показалась на пороге. Татьяна заявила:

— Я все обдумала, и не клеится оно. С тебя точно кофий.

— Ниче не с меня! — сварливо перебила Семеновна. — Вот, гляди. Спецом тебе принесла.

Она втащила в киоск грязный черный пакет для мусора, тут и там продранный насквозь.

— Значить, я мету двор двадцать шестого — смотрю: бомж, в мусоре копается. Я ему: «А ну пошел! Тебя не хватало!» Он не слушает, только все роется. Открыл один пакет, я гляжу, а там — вот тебе раз.

Прежде, чем Танюша успела возмутиться, Семеновна высыпала на пол содержимое пакета. Там были цветы. Ирисы и розы.

Считаю за необходимое особенно отметить, что цветов имелось в наличии строго определенное количество: семь ирисов и девять роз (это значит, по три штуки трех разных цветов). Причем состояние двух букетов являлось очень разным. Ирисы были почти что практически целые, а розы — сломанные и как будто потоптанные ногами. Гражданка Карташева Мария Семеновна, подписавшаяся ниже, может засвидетельствовать, что с нашей стороны букет не подвергался никакому топтанию, а был уже в таком (потоптанном) виде достан из пакета. Да и надо быть дурой, чтобы топтать розы: обувь же испортишь.

Танюша ошарашенно глядела на мертвые цветы. Семеновна — на Танюшу, гневно.

— Видала? Вот тебе вся разгадка! Мужик, значить, купил женке цветики. Ирисы эти твои. Принес, а ей, вишь, не понравилось! Сказала: «Ты, дурак, не знаешь, какие цветы люблю». Или еще могла: «Где всю ночь лазил, козел? Да еще веник принес!» В общем, значить, поскандалила и выгнала его. Он походил, помучился, решил задобрить. Пришел к тебе, купил букет получше… да?

— Ага, розы дороже, — машинально кивнула Танюша.

— И был он уже такой весь смурной, ага?

— Да, не веселый.

— И в шапке. Женка его выгнала, вот он по улице в шапке и ходил. Купил, значить, ей веник подороже, снова подарил — а она снова накинулась. Ну, тогда мужик психанул. Хрясь розы на пол, ногой притопнул, и оба веника — к чертям в мусор. Вот тебе и тайна. Тоже мне, что-где-почем.

Танюша задумалась. Сверила диагноз с симптомами и медленно качнула головой:

— Нет, это не волчанка.

— Ты че?

— В смысле, не того… не пляшет с симптомами. Мужик утром приехал машиной и купил ирисы. Они такие, на любителя, их не дарят всем подряд. Муж точно знал, что жена любит ирисы, про другие цветы даже не думал. А вот второй раз дарил розы — то есть, самый расхожий товар. Хотел бы подлизаться, было б наоборот.

Она потеребила концы шарфа, добавила:

— А еще, почему дважды покупал у меня? Он что, живет рядом? Тогда чего в первый раз ехал машиной?

Семеновна недовольно фыркнула:

— Чего ты придираешься? Ну, сначала подарил любимые, а потом нелюбимые. Думаешь, не бывает? Всяко бывает! Вот у Ломакина с двадцать шестого есть две машины. Так он ездит все время на маленькой побитой, а большую красивую держит в гараже.

Танюша отрезала:

— Нет, Семеновна, не годится твой диагноз. Надо это… провести анализы.

Она надела перчатки и осторожно, чтобы не исколоть пальцы, подняла на столик цветочное месиво. Отложила в сторону ирисы: семь штук, фиолетовые с желтым, явно куплены вчера — почти не успели завять. А вот розы представляли жалкую картину. Многочисленные переломы, черепно-мозговые травмы, обширная кровопотеря… Но измятые стебли еще держались на обрывках волокон, и Танюша аккуратно распрямила их, сложила цветы один к одному, бутон к бутону.

— Ты чегось?.. — Семеновна подняла руку, чтобы повертеть у виска.

— Это не те розы, — сказала Татьяна.

— Как — не те?

— Видишь: стебли одной длины. А у того мужика из машины были разные! Я еще спросила: подрезать вровень? Он ответил: не нужно.

— Постойсь.

Семеновна подошла, согнулась над столиком, провела пальцем по бутонам, по срезам стеблей — убедилась.

— Тыц-брыц! Одинаковые!

— Я ж говорю.

— Хош сказать, тот мужик выкинул вместе два букета: один свой, а второй — чей-то чужой? Да не просто чужой, а точно такой, как он сам купил в тот день?

— Так показывает анализ, — изрекла Танюша. — С анализом не поспоришь.

Пока Семеновна задумчиво скребла затылок, Татьяна отобрала артиллерийский термос и налила себе кофию. Действительно, хорош. Не то, что из машины.

Семеновна додумала мысль до финала и треснула себя по лбу:

— Да тьфу на тебя, Нюша! Мужик просто их дома подрезал! Вот и вышли розы одинаковые!

— Неа. Не пляшет. Видишь: белые розы успели раскрыться — значит, денек простояли в тепле. Если б он купил их и после ссоры выкинул, были бы закрытые.

Танюша показала ведро с белыми розами.

— Гляди, Семеновна: закрытые. У всех колумбийских роз такое свойство: на холоде стоят закрытыми, а в тепле сразу расцветают. Хлоп — и красота, сказка про…

Она так и села — вспыхнуло в голове внезапное осознание.

— …Золушку, — окончила Татьяна изменившимся тоном.

— Че с тобой? С дуба рухнула?

— Я знаю, чьи это цветы.

— То бишь как это — знаешь?!

— Седьмого марта я забегалась, что гончая собака, вот и забыла сперва. Но теперь вспомнила: вечером седьмого другой парень приходил за розами. Спросил: откуда? Я ему: белые — Колумбия, красные — Эквадор, чайные — наши. Он: давайте всех по три. Я и продала, причем обрезала вровень! Понимаешь, Семеновна? Трех цветов по три штуки, одинаковой длины! Это они и есть!

Поскольку 8 марта был праздник, то на следующий день, 9 марта, потребность в цветах среди людей уже не наблюдалась. По этому обстоятельству нам представилось много времени, чтобы тщательно обдискутировать все загадочные факты. Сложив их в сумму, мы составили три возможные версии, как оно все было. Версия N1. Имела место конкуренция самцов (мужчин) за женщину. Первый подарил ей букет, а второй его выбросил и заменил своим (то есть, переметил тереторию, как собачки). Версия N2. Дело в секретной явке агентов разведки или каких-нибудь преступных элементов. Букет из 9 разных роз используется как пароль, чтобы зайти на явку, а потом сразу выбрасывается. Версия N3. Некая женщина, пострадавшая от мании величия, возомнила себя Клиопатрой. Она завела много любовников и каждому велит дарить ей одинаковые букеты, от которых через день избавляется (это чтобы никто не понял, сколько же у нее любовников).

Но в ходе рассуждений мы логически решили, что все версии объясняют только два букета из трех, а третий не укладывается. Активная умственная работа привела нас к мозговой усталости.

— Все, все! Тьху на тебя! Надоело думать! — вскричала Семеновна.

Несколько минут обе сидели молча, похлебывая кофий из одной чашки. Потом Семеновна спросила:

— Скажи хоть, на кого они похожи, эти два ирода.

— Ну, первого, что вечером седьмого марта, я почти не запомнила. Много их было тогда — мужиковский парад жеж… Помню, он невысокий, со щетиной… темненький..

— Будет гном, — постановила Семеновна. — А второго хоть разглядела?

— Второго — да. Одет в кожанку, машина немецкая — такая, с птичками. А сам высокий, русый, лицо симпотное — мужественное.

— Хмы… Кажись, я видела такого. Дай-ка подумать… Слы, Нюш, а еще чего-нибудь не вспомнишь? Примету какую…

— Он похож на пациента из серии про термитов. Очень похож, только волосы русые!

Танюша включила плеер, выбрала нужную серию, промотала, поставила на паузу.

— Вот, гляди! Волосы сделай светлыми — и вылитый он!

— Х-ха! — Семеновна хлопнула в ладоши. — Так это ж Корчик из двадцать шестого! Третий подъезд, а этаж… дай бог памяти.

— Точно?

— Стану я тебе врать! Больно надо.

— Консьержка в том подъезде есть?

— А то. Тока глухая и спит весь день.

— Пошли!

— Кудась? Зачем?

— Спросим консьержку, как оно было! Когда пациент пришел, когда ушел, какие цветы носил.

— Тыц, выдумала!.. — буркнула Семеновна, но поднялась, взяла подмышку термос. — Лады, идем, а то ж ты не отстанешь.

Вышли на улицу, под мерзенький мокрый снежок. Танюша заперла киоск, в душе порадовалась тому, как озлится Фарзад, если узнает. Ну и сам виноват! Зажал обогреватель…

За пять минут прошлепали от общежития к двадцать шестому дому, обогнули его, подошли к нужному подъезду. Хоть и близко, а шарф и волосы Танюши успели промокнуть. Тоже симптом, о чем-то да говорит.

Дверь подъезда была заперта на магнитный замок, а рядом маячило окошко с грозной запиской: «Называйте НОМЕР КВАРТИРЫ!» Танюша постучала в стекло.

— Да ты громче! Тетеря она.

Танюша громыхнула костяшками в окно. Консьержка высунулась, хлопая глазами спросонья.

— Чего шумите?! Семенна, у тя ж ключ есть!

— Есть-то есть, — Семеновна вытащила из кармана магнитик, — да мы не затем. Спросить надо.

— Ну, спрашивай.

— Корчик в твоем подъезде живет? Русый такой, красивый. На «фоцвагене» ездит.

— Чего?.. Ага, в моем. Сто пятая, кажись. Тока его нету.

— Как нету? На работе?

— Не. Он в Чернигов поехал.

— Как — поехал? В командировку чтоль?

— Не говорил… Просто сказал: в Чернигов. И умахнул еще третьего дня, за день до праздника.

Танюша вмешалась:

— Вы уверены, что уехал? Он вчера утром здесь не был? Цветы домой не приносил?

— Чего?.. Цветы? Каки цветы, если он в Чернигове! Шо ж он, с Чернигова цветы привезет?! Нету его тут, не носил он цветов!

— Подумайте хорошо, вспомните! Сначала синенький букетик — семь ирисов. А потом девять роз разных цветов. Легко было заметить: три белых, три чайных, три красных.

— Не…

Семеновна буркнула:

— Легко заметить, да не ей. Эта бегемота не заметит. Пойдем…

Консьержка скуксилась, прогундосила обиженно:

— Чего не заметила? Все я заметила. Разные розы? Были такие. Седьмого вечером мужчинка с ними приходил. Долго тарабанил еще, прям как вы… Только не Корчик, а другой, не из нашего дома. А Корчика не было, в Чернигове он…

— Ладысь, видела, молодец, — хмыкнула Семеновна. — Еще одно скажи. Корчикова жена тоже в Чернигове или тут?

— Кто разберет… Кажись, осталась. Я ее, вроде, видела позавчера…

Они сели на лавку под навесом, Семеновна налила кофию и авторитетно заявила:

— Картина тогось, проясняется. Пациент Корчик уехал в Чернигов — али в командировку, али просто. Это, значить, случилось шестого марта. А седьмого вечером один гном-мачо явился к его жене. По дороге разжился веничком из девяти роз, постучался в подъезд, чтобы консьержка впустила, поднялся к Корчихе и сделал свое дело.

— Похоже на то, — согласилась Танюша.

— Но утром восьмого случилась картина. «Здрасьте! Не ждали? А мы приперлись!» Пациент Корчик неожиданно приехал машиной из Чернигова. Хотел женку осюрпризить в праздничек. Заскочил перед домом к тебе в киоск, купил ирисов, каких она любит, и пошел домой. Консьержка спала, он ее не будил, потому что имеет ключ от подъезда. Вот она его и не видела. Агась?

— Ага.

— В квартире у Корчихи любовника уже не было. Свалил он — или к супруге, или на работу, или еще куда. Если бы был, то муж бы прям ему намял бока. Но гном исчез, остались цветочки, да еще с открыткой-сердечком. Корчик такой: «Тыц-брыц! Вот те новость!» Скинул веник на пол и растоптал.

— Согласуется с симптомами, — признала Танюша.

— А потом выкинул к чертовой бабушке и помятые лохмотья, и свой букет тоже. Потому что на кой дарить цветы лярве.

Танюша помедлила.

— Неа, не волчанка. Зачем он снова пришел ко мне и купил второй букет? Причем точно такой же, как был у гнома. Его бы воротило от роз после этой истории — но нет, сразу идет и покупает, да именно розы!

Помолчали обе.

— А может, значить, решил по-мужицки разобраться? Купил, значить, точно такой букет, поехал к любовничку — и его этими розами по мордам! Или того хитрее: любовничьей жене подарил! Агась? Волчанка?..

— Может…

Помолчали еще. Начало смеркать. Подул ветер, снег смешался с градом. Ледяная крупа застучала по козырьку подъезда, по крышам машин на стоянке.

— Идемсь, — сказала Семновна. — Разгадали ужо, пора топать. У меня спиногрызы голодают, а тебя Фарзад пришибет за закрытый киоск.

— Идем, — кивнула Танюша.

Поднялась, поморщилась: машина, въезжая во двор, сверкнула фарами в глаза.

— Слушай, Семеновна… Говоришь, у Корчика «фольцваген»?

— Агась. Серый.

— Ты его видела сегодня?

— Кажись, не. Но я ж не так чтобы присматривалась.

— А вчера?

— Тоже не. Но вчера я была выходная, только к обеду на улицу выползла.

— Меня знаешь что волнует?

— Что?

— Во второй раз он зашел ко мне в шапке. Шапка была мокрая, в снегу. Ты говоришь: он ехал бить любовника, да? Раз ехал — то в машине. А почему мокрый? И почему оделся тепло? Он будто пришел пешком, и дальше думал — тоже пешком.

— Ну, мало ли… Мож, гном-любовник где-то рядом живет.

— Может. Но теперь «фольцвагена» нету на стоянке.

— И че?

— Не знаю, че. Просто симптом…

— Да хватит уже. Идем!

— Идем…

Вдруг Танюша схватила Семеновну за руку.

— Идем к нему! К Корчику! Спросим, куда дел второй букет!

— Тыц-брыц! Так он тебе и скажет.

— А почему не сказать? Отделал любовника — ну и ладно, тут стыдиться нечего.

— Твой дохтор помнишь че говорит? Все врут.

— Ага, но в конце серии все узнают правду. Вот и я хочу. Иначе не успокоюсь. Ну!

Семеновна сдалась и отперла подъезд. Прошагали мимо удивленной глухой тетери, сели в лифт, выползли на этаж. Сто пятая дверь была тяжелой, стальной, добротной — как и куртка, и машина пациента. Танюша потерла ладони, вдохнула поглубже — и нажала звонок.

Внутри свистело и улюлюкало, Семеновна переминалась от нетерпения, Танюша пыталась наперед выбрать слова, а они все никак не находились. Прошла добрая минута. Дверь так и осталась заперта.

— Ну, чего и следовало… — хмыкнула Семеновна. — «Фольцвагена» нет — значить, он на работе.

Танюша позвонила в соседнюю дверь.

Здесь отперли. Молодуха в халате и в кучеряшках…

— Здравствуйте. Вам чего?

— Извините, девушка, ваш сосед — Корчик, да? Такой русый, симпатичный?

— Ну, да.

— Вы не подскажете его номер телефона? Очень нужно с ним поговорить.

— Да у меня нету…

— Девушка, очень прошу! Прямо очень-очень! Есть хоть какой-то способ с ним связаться?

— Могу дать номер жены, хотите?

Танюша выхватила мобилку, стремительно записала. Едва закрылась дверь соседки, нажала вызов.

Ответа не было. В трубке длинные гудки, похожие на безответное завывание звонка.

Танюша сбросила и снова набрала номер.

Длинные гудки. Она слушала их и думала: «Вот сейчас у доктора-хама случилось бы озарение. Щелк — и догадался про все разом». В трубке тянулись гудки. Длинные… Как стебли у эквадорской розы. Колумбийския короче, чайная — совсем малыш. Их надо было подрезать вровень…

— Он не обрезал их, — пробормотала Татьяна, держа трубку у уха, — потому, что не помнил…

— Чего не помнил?

— Обрезаны ли розы любовника. Пациент хотел сделать точно такой букет, как у любовника, один в один. А обрезаны ли — не помнил…

«Абонент не отвечает», — отчеканил в трубке голос автомата.

— Но зачем ему прямо один в один?

— Чтобы…

Танюша глядела на стальную дверь и была абсолютно уверена: злосчастный букет пациента стоит сейчас за нею. Не в больнице у койки побитого любовника, ни у какой-то шлюхи, об которую утешался Корчик, ни еще где-нибудь. Прямо здесь, в квартире пациента. Обрезанные вровень девять роз — точная копия выброшенных в мусор.

— Что-обы… — протянула Танюша…

И вдруг похолодела, отскочила от двери, уставилась.

— Господи! Она же там лежит! Мертвая!

— Где?! Кто?!

— Жена Корчика! Он угробил не только букет. Он убил жену!

Танюша отступала от двери, пока не уперлась спиной. Не сразу попав по кнопке, снова набрала номер. Сама уже знала — ответа не будет.

— Он убил ее в приступе ревности. Потом спохватился — как скрыть? Подумал и понял: на улице премерзкая погода, еще и выходной. Во дворе никого не встретил, консьержка дремала. Единственный, кто его видел, — это я. Но я ведь его не знаю! Никто не в курсе, что он вообще приезжал из Чернигова!.. Так что пациент убрал свои следы в квартире, хотел выкинуть и букеты, как тут подумал: у любовника-то нет ключа от подъезда. Любовник должен был стучать, и консьержка, поди, его запомнила — с трехцветным-то веником! Милиция спросит — она скажет. Розы докажут, что был любовник. В квартире полно его отпечатков. На него и повесят убийство!

А Семеновна все кивала, тревожно глядя на дверь.

— Нужно было одно: вернуть разноцветный букет. Вот он пошел ко мне и купил розы, а дома их обрезал, чтобы даже по длине совпадали с любовничьими. Прежние, изломанные, он сунул в мусорный пакет и выбросил — думал, контейнер скоро увезут, не ожидал, что бомж пороется. Потом сел в машину и укатил назад в Чернигов. Будто его тут и не было.

— Вот тебе волчанка, — глухо уронила Семеновна.

Танюша сказала:

— Время смерти…

С учетом всего, что сказано выше, имеются весомые основания считать, что гражданка Корчик является убитой собственным мужем и находится внутри квартиры 105 в доме 26 по проспекту Науки. Предполагаемое время ее смерти — 10–11 часов утра 8 марта сего года. Настоящим заявлением я прошу органы принять необходимые меры и разобраться в ситуации. Для подтверждения готова предоставить свои свидетельские показания и два букета — семь ирисов и девять поломанных роз, которые сохранила в рамках своего рабочего места. Не знаю, достаточно ли этого для вскрытия квартиры и возбуждения дела… Но что-то же нужно предпринять!

С уважением, Черёмшина Татьяна Петровна.

Рассказики

НОВАЯ

5 место на «Приносящем надежду — 2008»

Компонента В двойной звезды Каппа Лебедя вспыхнула и стала новой.

По странному стечению обстоятельств это не обрадовало ни одну из шести разумных рас, обитавших в системе Каппы Лебедя.

На жаркой планете Каппа Лебедя 1 обитала очень жизнеспособная раса Приманов. Разум каждого Примана был распределен равномерно по всем клеткам тела, поэтому Приманы умели очень быстро, а главное — разумно адаптироваться к любым условиям. Так что их не смущала ни атмосфера родной планеты, состоявшая на треть из соляной кислоты, ни средняя температура воздуха, превышавшая точку кипения свинца, ни сильные весенние ветры, вызывающие сдвиги горных массивов — ко всему этому Приманы адаптировались. Однако во сне Приманы адаптироваться не умели, поэтому им приходилось спать в глубоких пещерах, куда не проникали ни ветра, ни свет звезды.

Когда В Каппа Лебедя начала раскаляться, Приманы заметили, что даже в глубоких пещерах им не удается уснуть. И это было неудивительно, ведь верхние 200 метров коры планеты уже испарились, и глубокие пещеры стали простыми канавами на поверхности. Тогда Приманы вырыли очень глубокие пещеры, но и там вскоре стало неуютно, когда из глубоких пещер в очень глубокие начала затекать лава. Тогда Приманы вырыли совсем-совсем глубокие пещеры, но и в них было неприятно жарко — потому что совсем-совсем глубокие пещеры граничили с ядром планеты.

И решили Приманы пойти по старому проверенному пути — адаптироваться! А поскольку звезда вряд ли останется такой горячей надолго, то и адаптироваться можно на короткий срок — максимум лет на тысячу. Недолго думая (поскольку долго думать не оставалось времени), Приманы зарылись в землю (точней, в ту часть земли, которая еще не расплавилась), создали вокруг себя ничем-не-проницаемые все-отражающие коконы и впали в анабиоз. Одно беспокоило их: как же они поймут, когда выходить из анабиоза? Не останутся ли навеки запечатанными в коконах? Чтобы поразмыслить об этом как следует, Приманы сохранили сознание в анабиозе и внутри коконов продолжали думать.

За первое столетие они приспособились телепатически контактировать друг с другом и избавились от скуки.

За второй век они развили сверхчувства и научились сквозь кокон видеть и слышать происходящее вокруг.

За третье столетие лет они приобрели способность выходить в астрал, а за четвертое посетили своими астральными телами все планеты звезды В Каппа Лебедя и принялись за соседние звезды.

За последующие триста лет Приманы познали смысл жизни.

Оказалось, что смысл их жизни никак не связан с положением физического тела. Поэтому они так и остались жить в анабиозе внутри коконов.

Тем временем В Каппа Лебедя остыла и превратилась в белый карлик, кора первой планеты сперва сжижилась, затем загустела, затем отвердела. Под сотнями километров стеклянистой силикатной массы лежат вплавленные в скалу миллионы ничем-не-проницаемых коконов. В них хранятся существа, которые знают смысл жизни.

На рыхлой планете Каппа Лебедя 2 жила отсталая раса Секундов. Секунды ничего не знали об астрономии и поэтому не удивились, когда они сами и все живые существа на их планете внезапно вымерли от ужасного холода. А между тем, это был астрономический парадокс — ведь как может быть холодно на планете, рядом с которой взорвалась новая звезда?!

На благодатной планете Каппа Лебедя 3 проживала интеллектуальная раса Терциев. Они давно наблюдали за звездами, так как знали, что это развивает интеллект. Задолго до вспышки они поняли, что В Каппа Лебедя взорвется и превратится в новую. Терции рассудили, что после этого на их планете станет так жарко, что не останется никакой возможности вести интеллектуальную деятельность, и раса наверняка деградирует. Чтобы сохранить свои познания для потомков и не начинать развитие расы с нуля, Терции построили космический флот, загрузили его пищей, водой, воздухом, топливом, техническими новинками, экспериментальными установками, лабораториями, учебной литературой и, конечно же, базой данных всех познаний своего народа. После погрузки всего этого на борту кораблей осталось место лишь для нескольких сотен Терциев. Эти несколько сотен были отобраны посредством тщательного анализа интеллектуального потенциала. Затем флот стартовал и отправился за пределы системы В Каппа Лебедя.

На протяжении тысячелетия сотни достойнейших Терциев, а затем их потомки, а затем потомки потомков путешествовали в вакууме. Они жили надеждой на то, что хотя их раса на родной планете, несомненно, деградирует за время катастрофы, спустя века космонавты вернутся и обучат сородичей, восстановят цивилизацию и продолжат победоносное движение научной мысли.

Тем временем Терции на Каппе Лебедя 3 изнемогали от страшной жары. Их планета находилась довольно далеко от звезды, поэтому грунт не расплавился, а океаны не испарились, но начали кипеть. Рыба, млекопитающие и птицы вскоре вымерли, а Терции, укрывшиеся в убежищах, всерьез встретились с проблемой пропитания. На планете не осталось животных белков, зато в избытке было солнечной энергии, воды и органических удобрений, оставшихся от вымерших существ. Наверняка существовала реакция, позволяющая превратить все это в пищу. Если бы Терции еще были способны размышлять, они нашли бы эту спасительную реакцию и создали бы машины, производящие еду. Но в такой жаре думать было совершенно невозможно. Оставалось довериться инстинктам…

Спустя тысячу лет космонавты-просветители вернулись на планету Каппа Лебедя 3. За пару недель они истребили множество странных мигрирующих растений, которые, согласно древним книгам, не входили во флору планеты и были инородными организмами. Очистив планету от назойливых многоногих кустов, космонавты принялись за поиски своих соплеменников.

На планете Каппа Лебедя 4 обитала техногенная раса Квартов. Превращение звезды в новую угрожало Квартам серьезнейшим экономическим кризисом, так как их энергетика радикальным образом зависела от сверхпроводников, а те, несомненно, потеряют свои свойства при нагреве атмосферы планеты. И это не говоря уже о массовых поломках криогенных суперкомпьютеров. Так что за 50 лет до взрыва звезды Кварты разработали план решения проблемы.

Для начала они соорудили молекулярный дезинтегратор, способный разобрать на молекулы любое тело. С его помощью Кварты разобрали на молекулы тяжелую железную планету Каппа Лебедя 5. Образовавшееся облако железной пыли они раскрутили вихревым магнитным полем наподобие волчка и направили в сторону звезды. По пути к звезде железное облако пересекло орбиту Каппы Лебедя 2 и было захвачено полем тяготения этой планеты. На протяжении трех лет облако вращалось вокруг второй планеты, постепенно сгущаясь. Через 3 года оно сгустилось настолько, что лучи звезды перестали проникать сквозь облако. В это время, так и не удивившись, вымерли от холода Секунды. Через 4 года облако сгустилось еще больше и начало касаться поверхности Каппы Лебедя 2. Огромный импульс вращения передался планете, та стала вращаться быстрее и быстрее. Центробежная сила раздула рыхлую сердцевину планеты, и в глубине ее образовалась полость, а снаружи планету покрыла стокилометровая железная корка.

Кварты сочли, что полость внутри Каппы Лебедя 2 — достаточно безопасное место для функционирования сверхпроводников и криогенных компьютеров, и переселились туда. Единственным подходящим местом для входа в планету был ее полюс — остальная поверхность оказалась слишком толстой и прочной. Залетев во внутреннюю полость, Кварты тщательно заделали за собой отверстие, чтобы тепло звезды не проникало внутрь Каппы Лебедя 2. Поскольку большинство обывателей привыкли к солнечному свету, Кварты разместили в центре планеты небольшую искусственную звезду, аналогичную по спектру природному светилу. Затем они установили на внутренней поверхности жилые кварталы, синтезаторы пищи, электростанции, легкие заводы, средние заводы и тяжелые заводы. При установке тяжелых заводов балансировка планеты нарушилась, и ось вращения сместилась. Составленные до этого геомагнитные карты оказались неверны, и выход из полости был утерян. Вскоре после этого среди Квартов родился мыслитель, который смог исчерпывающе объяснить строение Вселенной. Согласно теории, Вселенная представляет собой идеальную сферу и обращается вокруг единственной звезды. Поскольку выход из планеты так и не нашли, теория оказалась неопровержимой.

Тяжелую железную планету Каппа Лебедя 5 населяла суеверная раса Квинтов. Когда звезда на небе стала ярче, а потом еще ярче, Квинты увидели в том недобрый знак — поскольку обладали способностью во всем видеть недобрые знаки. Тогда рядовые Квинты вознесли мольбы сельским шаманам, сельские шаманы вознесли мольбы могучим шаманам, могучие шаманы — верховным шаманам, а верховные шаманы — Премудрому Архишаману. Премудрый Архишаман впитал энергию мольбы рядовых Квинтинов, сельских шаманов, могучих шаманов и даже верховных шаманов, спроецировал эту энергию в космические сферы, вышел в астральное тело, взглянул третьим глазом на звезду, которая стала ярче, и сообщил: «Это недобрый знак!»

В следующую минуту Каппа Лебедя 5 внезапно распалась на молекулы.

Большинство Квинтов также распались на молекулы, причем некоторые успели перед этим просветлеть, а иные — даже впасть в нирвану. А Премудрый Архишаман так и остался существовать в астральном теле. Какое-то время он одиноко странствовал по астралу системы В Каппа Лебедя, но спустя триста лет встретился с астральным проекциями Приманов, которые как раз приспособились покидать свои физические тела.

Премудрый Архишаман научил их открывать чакры, видеть третьим глазом, ловить вибрации космоса и впадать в нирвану. Вскоре после этого Приманы открыли смысл жизни и очень зауважали Архишамана. Чтобы стать еще больше уважаемым, Архишаман прибавил к своему титулу эпитет «Пресветлый». Он хотел было провозгласить себя богом, но слово «бог» короче и невзрачней, чем «Премудрый и Пресветлый Архишаман», так что он воздержался.

На компоненте В двойной звезды Каппа Лебедя жила бесхитростная раса Нулларов. Это были довольно маленькие существа. Они не боялись жары, которая царила на звезде — поскольку тепловые, видимые и ультрафиолетовые волны огибали их тела. Наибольшую угрозу представляли для Нулларов быстрые ядра гелия, которые могли лишить их сознания, переломать кость или даже убить. Но Нуллары очень быстро учились, и те, кто дожил до возраста восьми секунд, уже умели пропускать ядра сквозь свое тело безо всякого вреда. Питались они только мягким рентгеновским излучением длиной волны 14 ангстрем, поскольку желудок взрослого Нуллара имел как раз такой размер.

Когда звезда начала нагреваться перед вспышкой, Нуллары смекнули, что после взрыва она превратится в белого карлика, термоядерная реакция прекратится, радиация исчезнет, и раса вымрет от голода.

Голос среднего Нуллара слышен в радиусе 300–400 микрон, поэтому Нуллары редко общались друг с другом (кроме, конечно, родственников и самых близких друзей). Зато они были довольно простыми существами, мыслили практически одинаково и все одновременно пришли к одному и тому же решению. Каждая семья насобирала по миллиону протонов и четыре миллиона нейтронов. Складывая протоны плотненько друг к другу и щедро перекладывая их нейтронами, каждая семья вылепила себе по большому атому в форме лодочки. Когда звезда взорвалась, ударная волна выбросила Нулларов во все стороны, и в своих лодочках они отправились в полет по галактике, ведомые силой инерции.

Поскольку полет до ближайшей плодородной звезды мог занять несколько тысяч лет, а энергии в желудках Нулларов хватило бы максимум на 4 секунды, то они соорудили на своих атомах-лодочках очень простые устройства. Эти устройства состояли у талантливых семей из 146-и частиц, а у бездарных — из 232-х, и выполняли очень простую функцию: ускоряли время. Большинство семей, едва столкнувшись с какой-нибудь звездой, тут же выключили устройство и через несколько десятых долей секунды после взрыва уже праздновали новоселье. Но один очень амбициозный род вознамерился добраться до богатого звездами центра галактики и создать там Великую Империю Нулларов. Им пришлось настроить устройство на такое ускорение времени, что за одну миллисекунду пролетало пятьдесят тысяч лет. Обычные звезды они миновали так быстро, что даже не замечали вспышек света. Сквозь ядра нейтронных чудовищ они пролетали с такой скоростью, что гравитация не успевала захватить их. И даже черные дыры не могли задержать лодочку с амбициозным родом Нулларов, потому что при такой скорости сама лодочка тоже была черной дырой. Спустя полсекунды глава семейства увидел яркий свет и выключил устройство. Но за время, пока он жал на выключатель, центр галактики успел сдвинуться, и Нуллары оказались в десятке световых лет позади него. В досаде глава семейства вновь врубил ускоритель времени и принялся ждать, пока на горизонте не появится другая галактика, у которой тоже будет богатое ядро, в котором можно будет основать Великую Империю.

Но амбициозному семейству не везло — видимо, это были темные секунды их жизни. Они пролетели между ветвей одной галактики, затем параллельно плоскости эклиптики другой, затем через темную область третьей, затем точно между четвертой и пятой, затем… Словом, миновав несчетное множество галактик, семейство Нулларов так и не попало ни в один из их центров. Изрядно проголодавшись, они решили: черт с ним, влетим в ближайшую галактику и сядем на первой попавшейся звезде. Решив так, начали постепенно замедлять время и тормозить, и окончательно затормозили на очень знакомой звездочке со старым добрым излучением в 14 ангстрем. Тут же семейство окружили другие Нуллары и закричали от радости, и прибывшие наверняка оглохли бы, но к счастью они слышали только самую ближнюю часть толпы — ту, что была не дальше 400 микрон.

Тогда глава амбициозного семейства запрыгнул на мачту своей лодочки и закричал: «Я раскрыл тайну строения Вселенной! Мы все время летели в одну и ту же сторону по прямой, но вернулись обратно к вам! Это значит, Вселенная имеет форму сферы! Мы проделали долгий путь и совершили грандиозное открытие! Это даже лучше, чем основать Великую Империю!»

А местные Нуллары засмеялись и сказали: «Тоже мне, открытие! Ты посмотри вокруг и сразу увидишь, что Вселенная имеет форму сферы. Незачем было летать в такую даль».

Глава семейства посмотрел вокруг и увидел, что Вселенная и вправду сферическая. Посередине звезда, а вокруг — сфера, а на ней какие-то странные существа строят жилые кварталы, синтезаторы пищи, электростанции, легкие заводы, средние заводы и тяжелые заводы.

Поразительно, что всего этого могло бы и не случиться, если бы один боцман не увлекался культуризмом.

За 85 лет до вспышки мимо В Каппа Лебедя пролетала средняя баржа грузового флота расы Экстерналов. Вечером за игрой в крумкель штурман несколько перебрал хармива, и проложил курс слишком близко к звезде. На следующий день привычный завтрак экипажа, состоящий из проснипченых квартунов, был прерван сигналом тревоги. Несмотря на скромный вес баржи — всего 65 мегатонн плюс 120 мегатонн груза — двигатели не справлялись с гравитацией светила, траектория полета все больше искривлялась.

Согласно принципу многоначалия, капитан тут же посоветовался с командой. Послышались предложения:

— Оторвать гойца штурману!

— Нет, нужно уменьшить вес!

— Съедим груз!

— Выпьем все хармиво!

— А может, сыграем в крумкель напоследок?

— Точно, а потом выпьем все хармиво!

— …и съедим груз!

— …и штурману гойца оторвем!

Не высказался лишь один член экипажа — боцман. Не высказался он потому, что в кают-компании его в тот момент не было. Капитан отправился на поиски и обнаружил боцмана в трюме. Боцман качал бицепсы, расположившись так, чтобы гравитация звезды увеличивала вес штанги.

— Где ты взял штангу, фаскундель этакий! — взревел капитан, и гнев его был оправдан: превышение веса личного багажа даже на десять килотонн было тяжким нарушением устава.

— Сбрасывай блины! — приказал капитан.

Боцман отчаянно сопротивлялся. Ныл о том, в какое катастрофическое состояние придет его тело за следующие два года полета без штанги; кричал, что только в здоровом теле может обитать здоровый дух; даже высказался на тему Декларации о правах Экстернала.

Тем временем пятый ускоритель астматически кашлянул и заглох. Баржа угрожающе накренилась, из иллюминаторов пахнуло жаром звезды. Выбора не было — боцман снял со штанги сперва четыре десятикилотонных блинчика и вышвырнул в воздушный шлюз. За ними последовали шесть тридцатикилотонных дисков, а затем — два тяжелых стокилотонных блина. Когда не помогло и это, капитан вырвал из рук боцмана двухсоткилотонный гриф и швырнул в шлюзовой люк. Следом за блинами, гриф унесся к поверхности В Каппы Лебедя.

В следующую минуту баржа выровнялась и, медленно набирая скорость, легла на прежний курс.

Боцман заперся в каюте на трое суток и не выходил до тех пор, пока не придумал, как помочь своему горю. Он тайком отвинтил от стены аварийный реактор и принялся качаться им. Благо, реактор имел удобную цилиндрическую форму, а провода, ведущие к нему, были достаточно длинными и гибкими. Штурман стал жестоко ограничивать себя в потреблении хармива и впредь никогда не пил больше пятисот кубометров за вечер. Капитан доставил груз по назначению и получил в благодарность талон на поедание двух процентов груза. А штанга боцмана пронизала атмосферу звезды, по инерции проткнула фотосферу и кору и попала прямиком в ядро. Там она, разумеется, расплавилась. Получив прибавку в массе, звезда подтянула к себе шлейф водорода, струящегося с крупной компоненты А. Впитывая вещество соседки, звезда становилась тяжелее и тянула к себе все больше и больше водорода. Спрессованный до триллионов атмосфер газ разогрелся и спустя 85 лет вспыхнул термоядерной реакцией. Звезда взорвалась вспышкой адского пламени и превратилась в новую.

Один британский астроном в 19 веке заметил эту вспышку, но принял ее за фосфоресцирующую мошку на зеркале телескопа.

МОТИВ

5 место на «Приносящем надежду — 2008»

Ричард Коннел с трудом раскрыл глаза. Веки поднимались нехотя, до последнего оберегая зрачки от реальности. Вокруг лежала плоскость серого базальта, поросшая редкими угловатыми глыбами. В сотне футов громоздилась «Эврика», перекошенная и какая-то высохшая, словно хитиновый труп насекомого. Красное солнце било ей в борт, и по камню размазывалась жидкая чернильная тень. Рич встал и побрел к кораблю.

Бил озноб. Голова кружилась, картина перед глазами дрожала, покрываясь белесыми пятнами. Ноги подкашивались. У трапа он упал и уставился в небо. Его мутило. Рич заранее знал, что будет худо. Но какая иступляющая, опустошительная боль, какое безбрежное отчаянье может скрываться за этим «худо» — еще месяц назад он даже представить не мог.

Двадцать восемь дней тому назад, 6 апреля 2156 года, корабль-лаборатория «Эврика» с единственным человеком на борту потерпел крушение на второй планете Дельты Цефея. Ричард остался жив, и вскоре убедился в том, что сможет сохранять жизнь довольно долго. Планета представляла собой каменный шар. На ней не было ветров, резких перепадов температуры, ядовитых примесей в воздухе. Не было живых существ. Никаких. А был азот с кислородом, и родник, чудом прогрызшийся сквозь породу у подножья недалекой скалы. Были два комплекта солнечных батарей и репродукторы пищи, уцелевшие при ударе. Ричард находился здесь в полной безопасности — и в одиночестве.

Он мог делать что угодно: врубить передатчик и орать маты в глухой эфир, колоть анестетики из аптечки, вгоняя себя в полукому, биться головой о базальт, или резать ножом запястья и кровью выводить смайлы на броне корабля. Мог раздеться догола и день бежать за солнцем, надеясь встретить хоть кого-то, кто захочет его ударить, укусить, сожрать, уничтожить… Мог приползти назад в горячечном бреду, упасть на землю и бесконечно стонать: «За что? За чтооо?..» И вместо ответа видеть разинутую бессловесную пасть корабельного люка.

Ричард Коннел перепробовал все это за первые три недели. Затем измученное сознание отказалось воспринимать эту реальность. Бред сменился полновесными галлюцинациями, столь яркими и частыми, что Рич уже с трудом понимал, на какой планете находится. Он проводил ночи с друзьями на Земле, а утром выпадал на Вторую Дельты, и здесь его ждало больное тело и базальт. Здесь было худо. Смертельно худо.

В один из редких моментов прояснения сознания, лежа у трапа и глядя в небо, Рич Коннел пришел к решению. Он испытал гордость от мысли о том, что, похоже, ему хватит силы воли на этот поступок. Хотя бы на этот… Вскарабкавшись по трапу, отыскал на складе лучемет и вышел в лучи закатного солнца. Приложил ствол к груди. Бабах?

И все?.. Нет, неужели — все?.. Вот так, за секунду?!

Это было бы обидно. И… мизерно, что ли. Ричард опустил ствол, побрел к ближайшей скале. Не вполне понимая, зачем делает это, переключил оружие на малую мощность и голубым лучом принялся вырезать на камне буквы: «Ричард Коннел, доктор наук. 08.22.2124 — 04…» Как раз во время этой четверки Рич услышал за спиной голос:

— Добрый вечер, сэр!

Он обернулся и увидел очень худого седовласого мужчину. У Рича не возникло сомнений, что это — очередная галлюцинация. Только, в отличие от предыдущих фантомов, этого человека он не знал.

— Ты кто?

— Зови меня Дугласом, — сказал седовласый, шагнул к Ричу и ударил его в челюсть.

От неожиданности Коннел упал, лучемет с лязгом отлетел в сторону.

— Какого черта?!

— Хотел быстро убедить тебя, что я не видение. Времени в запасе много, но на такую чепуху его тратить все же не стоит.

Ричард встал.

— Ты…

Ричард заморгал часто-часто.

— Ты чело…

Ричард ухватился обеими руками за пришельца, стал ощупывать его так быстро, как опытный кассир пересчитывает пачку банкнот.

— Ты живой… Ты тоже здесь. Тоже здесь!!

И вдруг отшатнулся назад.

— Тоже здесь… Да?..

Голос упал. Десятки заплаток на комбинезоне Дугласа. Ранняя белоснежная седина, а он-то не стар — меньше полтинника, пожалуй. Костлявые руки, обтянутые бумажной кожей. И глаза. Очень усталые.

Дуглас пожал плечами:

— Ну вот, ты и это понял. Да, я тоже Робинзон. Я разбился здесь до тебя. Надеюсь, ты не успел начать надеяться. Извини, если успел.

У Рича поплыло перед глазами. Он долго шумно дышал, неспособный на что-либо еще. Будь Дуглас женщиной, Рич прижал бы его к себе и зарыдал, и сам бы не знал, плачет ли от счастья или отчаянья. Наконец он спросил:

— А ты… давно?

— Давненько, но кое-что о вежливости еще помню. Ты ведь так и не представился, верно?

— Прости. Я Рич Коннел.

— Доктор наук? — Подмигнул Дуглас, кивнув в сторону изрезанной скалы. — Ну что ж, доктор Коннел, а не найдется ли у вас на борту хорошего чаю?

Они сидели в каюте, пили душистый чай, и на лице Дугласа проявлялось столь истинное блаженство, словно он поглощал нектар, произведенный непосредственно на Олимпе.

— Настоящий Эрл Грей! У меня не находится слов, чтобы в должной мере одобрить твой выбор.

Рич пожал плечами.

— Не я комплектовал эту жестянку. Я не задумывался о чае.

— А зря. Некогда мы завоевали пол-Земли ради этого напитка. Кто знает, как может сложиться, если в Магеллановых Облаках найдутся чайные плантации.

Коннел слегка улыбнулся.

— Давненько не слышал британского юмора.

— А я, ты знаешь, слышал себя каждый день и изрядно поднадоел. Бывало даже, чтобы отдохнуть, неделю-другую говорил с собой только по-французски.

— Так все же, Дуглас. Сколько? Сколько времени ты здесь?

— Ты вправду хочешь это знать?

— Нет, мне просто нравится слово «сколько».

— Двенадцать лет.

— Дерьмо… — выдохнул Рич.

После паузы:

— Но как?.. Как же ты продержался?

— У меня было дело.

— Какое?

— Оно уже сделано. Не люблю говорить о законченных делах. — Дуглас поставил чашку и пристально взглянул в лицо Ричарду. — Давай лучше о тебе. У тебя есть дела?

— Ты смеешься? Какие тут могут быть дела?

— Дела есть всегда, знаешь ли. Человек появляется на свет, чтобы сделать нечто. Какой в нем иначе смысл, в человеке?

— На Земле может и есть какой-то смысл. Но это же голый кусок камня! Здесь от тоски голова взрывается!

— Однако ты же находишь чем себя занять, — рассудительно проговорил Дуглас. — Там, я видел, рожицы кровью рисуешь, надписи всякие вырезаешь, лучеметом пользоваться учишься…

— Какого черта? — Огрызнулся Рич. — Да, я хотел вышибить себе мозги! И что? Это моя жизнь! И сейчас она вовсе никому не нужна, даже мне самому!

— Вот скажи мне, кто ты? — Неожиданно тихо спросил седовласый.

— Как кто?

— Ну, кто ты? Что собой представляешь?

— Ничего я не представляю. Алкаш и бабник.

— А еще кто?

— Тряпка. Слабак, который от одиночества начал бредить.

— Угу, а еще?

— Тот, кто получил по заслугам и вполне готов подохнуть в этой дыре!

— Это я заметил, ну а еще кто?

— Черт тебя дери… Я — известный ученый, лучший физик-темпоральщик Британской академии наук! Теперь мне жутко стыдно, что я собирался выжечь сей гениальный мозг. Ты это хотел услышать?

— Нет. Просто хотел понять, с кем имею дело.

Дуглас встретил свирепый взгляд Рича и продолжил несколько мягче:

— Я сразу заметил, что ты — серьезный человек. Готовишь самому себе надгробный камень. Тратишь драгоценный заряд, чтобы написать ученую степень. Опять же, личный корабль-лаборатория тоже кое-что значит. И тут вдруг — самоубийство. Не вяжется как-то…

Рич горько покачал головой:

— Ну, а зачем здесь жить? Чего ждать? Думаешь, нас найдут? Не найдут! Никто не знает, что я здесь. Я ведь летел на Аврору, а зашвырнуло сюда. Ошибка курсового компьютера — та самая, которая одна на десять миллионов… Да еще так неудачно, что я не успел погасить остаточную скорость и впечатался в планету. Как чертова муха в стекло… Словом, все мои цели остались там, за сорок парсек.

Он неопределенно махнул рукой в небо.

— А на Земле ты зачем жил?

— Что значит зачем?..

— Понимаю, это сложный вопрос. Подумай, как следует. Я не тороплю.

Рич закурил сигарету — одну из тех, что берег до последнего — и задумался. Действительно, зачем? Две трети его времени занимали женщины, тусовки, секс, алкоголь, дискотеки, яхты, гонки… И черт знает что еще — яркое, шумное, эффектное. В оставшуюся четверть времени он зарабатывал деньги. Их хватало на многое. Талантливый физик, восходящая звезда. Да уж. Если подумать, причем, как следует подумать, то он попросту прожигал жизнь. Однако было глубоко в душе нечто — и не цель, и не надежда, и даже не мечта, а скорее фантазия, но фантазия столь красивая, что именно ею Рич оправдывал в своих глазах собственное пустое существование. Когда-нибудь он сможет… Придет время, и…

— Я хотел изобрести машину времени.

— Ого! — Дуглас присвистнул. — Похвально. А здесь ты этого сделать не можешь?

Ричард поперхнулся и закашлялся.

— Здесь?..

— Есть лаборатория. Есть голова. Что еще нужно ученому?

Рич давно не слышал подобной ереси. Он мог бы долго перечислять, что еще совершенно необходимо ученому: общение с коллегами, доступ к библиотекам, робофабрика для производства экспериментальных установок. И самое главное — мотивация! Деньги, престиж, слава, успех. А какой тут успех на каменном пустыре?!

Словно подслушав мысль о мотивации, Дуглас спросил:

— Кстати, а если ты построишь машину времени, мы случайно не сможем вернуться в прошлое, до катастроф? Остаться на Земле и никуда не лететь, а?

— Не сможем. Это же движение во времени, а не в пространстве. Мы оказались бы в прошлом, но на этой же планете.

— Ну, нет — так нет, — неожиданно легко согласился Дуглас. — Позволишь заночевать у тебя? Мой кораблик слишком мал и порядком мне поднадоел.

— Без проблем.

Когда на утро Ричард продрал глаза, Дуглас в корабле не было. Впрочем, подумать о том, что вчерашняя встреча ему привиделась, Рич не успел — спустившись по трапу, тут же увидел приближающуюся тощую фигуру. Дуглас поздоровался и сказал, что выходил на утреннюю прогулку. Он был мрачен и погружен в себя. Ричу захотелось развлечь его, подбодрить, однако Рич понятия не имел, как это делается, и лишь неловко молчал. Пришло в голову, что пожилой Дуглас все же напоминает ему кого-то, но весьма отдаленно.

Наконец седовласый стряхнул с себя тяжелые мысли и с неожиданной жизнерадостностью предложил:

— А не сыграть ли нам в городки?

Рич помнил эту игру с доисторических времен детства. Окинув трезвым взглядом пространство, он понял, что плоская каменная равнина идеально подходит для городков, и согласился. В качестве кольев использовали цилиндрические высоковольтные предохранители, бесполезные теперь, после поломки реактора. Вместо бит взяли два резервных «чистых» графитовых стержня. Через час игра шла уже с таким азартом, что по накалу страстей ничуть не уступала футбольным баталиям.

А во время перерыва Ричард уселся на обломок скалы, обтер лоб, блаженно расслабил мышцы и вдруг сказал:

— Понимаешь, Дуглас, проблема движения во времени сейчас — не техническая, а чисто математическая. Гипердвигатели и сжиматели пространства уже позволяют кораблям летать быстрее света, а значит, осуществлять движение в четырехмерном пространстве-времени по некоторому вектору. Проблема лишь в том, что мы умеем направлять этот вектор только в пространстве. Во времени звездолет просто смещается на некоторую величину, которая не зависит от нас.

— То есть наша задача — нацелить корабль на некую точку времени, как направляем его на звезду?

— Примерно. Но как это сделать? В уравнения курса корабля входят пространственные углы и фактор сжатия, но не время! Как проложить курс так, чтобы он был нацелен на эту же точку пространства, но лежащую в прошлом?

— А есть гипотезы?

— Гипотезы есть всегда. Общепризнанная версия сейчас такова: звездолет должен двигаться по кругу. При этом он будет оставаться в прежней области пространства, но временное смещение станет накапливаться, и корабль начнет двигаться по оси t. Мешает одна глупая, но неразрешимая проблемка: при движении по кругу со скоростью света центробежная сила станет бесконечно большой и разорвет корабль.

— Разорвет на куски?

— Ага. Местами даже на атомы.

— А если корабль будет железо-бетонный, а внутри — крайне мускулистая горилла в рыцарском доспехе?

— Ну, разве что, — Ричард заулыбался и поднял биту. — Хватит рассиживаться! За мной реванш!

Шли дни. Недели. Месяцы.

Оба стали жить на «Эврике». Рич хотел сходить поглядеть на корабль Дугласа, но тот отговорил его: на борту нет совершенно ничего полезного, а идти очень далеко — Дуглас сумел найти дорогу только потому, что видел, как падала «Эврика» и хорошо запомнил направление.

Пищи из репродуктора вполне хватало на двоих, запасы чая и кофе были огромны. Друзья по несчастью проводили дни за городками или шахматами, а вечера — за беседами. Компьютерных игр Дуглас не любил, но иногда соглашался проиграть Ричу партию-другую в «Цивилизацию» или «Героев». Они попробовали гольф: высверлили лучеметом лунки и выбили шарики из гигантского подшипника киля «Эврики». Однако базальт никак не подходил на роль лужайки — мячики бессовестно отскакивали от него. Рич много рассказывал о своей жизни и о событиях в мире за последние двенадцать лет. Дуглас любил порассуждать о закономерностях истории, о человечестве, о людской психике. Частенько пересказывал сюжеты книг — оказалось, он был ходячей энциклопедией классической литературы. О себе же Дуглас почти не говорил — видимо, мало что из земной жизни сохранилось в его памяти.

Временами Ричард заговаривал о машине времени. Он частенько думал о своих исследованиях, но говорил о них, как правило, с пессимизмом и в сослагательном наклонении: «Если бы мы могли… Будь нам известна величина…» Дуглас мало что смыслил в физике, но терпеливо выслушивал друга и вставлял остроумные замечания.

Но однажды, во время очередной партии в городки, Ричарда Коннела осенило. После броска один из кольев подпрыгнул вверх, упал на камень и завертелся волчком. Рич остолбенело глядел на него. Подошел ближе, не отрывая взгляда. Когда колышек остановился, ученый вновь закрутил его и заорал:

— Эврика! Эврика, будь я проклят!

— Что случилось, старина?

— Я понял! Я все понял! Движок и сжиматель пространства должны быть направлены перпендикулярно! Тогда корабль закрутится на месте и ввинтится в четвертое измерение. Радиус круга будет нулевым, судно не разорвет центробежной силой!

Забыв обо всем, он бросился к компьютеру.

Было ясно, что один только вывод верной системы уравнений займет месяцы работы, и это наполняло Ричарда счастьем. Из предстоящих ему лет на Второй Дельты Цефея хотя бы месяцы пройдут не бесполезно!

Теперь их режим изменился. Рич проводил за расчетами по десять часов в сутки, отвлекаясь лишь на еду, чай и редкие партии в городки, чтобы дать голове отдохнуть. Но едва способность думать восстанавливалась, он возвращался за экран. Никогда в жизни Ричард Коннел — пьяница, бабник и прожигатель жизни — и близко не работал с таким упоением и остервенением.

А седой старина Дуглас почитывал книги из библиотеки «Эврики» и много в одиночестве гулял по каменной равнине. Он разделял радость открытия, вслух восхищался работой Рича, но с каждым днем им все больше овладевала тоска. Если бы внимания физика хватало на что-либо еще, кроме формул, он заметил бы ввалившиеся щеки друга, черные круги под глазами, частую болезненную дрожь в руках. Заметил бы и то, что седой англичанин совершенно перестал шутить.

Однажды ночью Дуглас умер.

Очень тихо. По-английски — не прощаясь. Когда боль стала нестерпимой, он добрался до аптечки и ввел двадцать кубов успокоительного. Ричард узнал об этом лишь на утро.

Запоздалое сканирование обнаружило опухоль в головном мозге Дугласа. Радиация Дельты Цефея оказалась все же не такой уж безвредной. И хотя со скупым запасом медикаментов, имеющимся на «Эврике», Ричард никак бы не смог помочь ему, но было невыносимо горько от того, что он даже не заметил страданий друга. Не попрощался. Не сказал — ни разу не сказал! — как бесконечно много сделал для него Дуглас!

Эхх… Рич Коннел похоронил тело, выжег на скале имя и отыскал в запасниках корабля бутылку скотча. В первый месяц одиночества, уничтожив все остальные запасы спиртного, он сохранил скотч «на самый черный день» — это помогало верить, что самый черный день еще не настал. Сейчас Рич откупорил бутылку и осушил до дна.

Ночью его выворачивало наизнанку, давило тисками, размазывало по земле. Под утро в совершенном изнеможении он отключился. А когда пришел в себя, выпил чашку крепкого кофе и взялся за вычисления. Теперь у него была цель.

Через два года после крушения Ричард Коннел окончил все расчеты. Он проверял их так тщательно, что сомнений в правильности уже не осталось. Однако, расчеты были лишь малой частью работы — предстояло создать установку!

Прежде Рич осознавал, что человечество никогда не узнает о его открытии, а стало быть, нет большого смысла строить саму машину времени. Для того, чтобы удовлетворить свои амбиции, вполне достаточно лишь создать проект. В конце концов, он ученый, а не инженер.

Однако после смерти друга ситуация изменилась. Теперь Ричу нужна была машина. Он вернется в прошлое, в тот день, когда он-молодой только встретил Дугласа, подойдет и скажет:

— Видишь, Рич, у тебя все получилось! Ты изобрел эту чертову машину! Мы с тобой кое-чего да стоим!

Затем повернется к Дугласу и добавит:

— У меня все получилось, дружище. Но получилось только благодаря тебе! В одиночестве я бы сдох.

Вот для этого ему нужна была установка.

На роль машины времени идеально подошла бы сама «Эврика» — она имела реактор, маршевый гипердвижок и сжиматель пространства. Разбитый корабль, однако, ремонту не подлежал.

Другой вариант — спасательный катер, пристыкованный к звездолету. Он уцелел. На катере нет реактора. Есть комплект ядерных аккумуляторов и линейный ускоритель, рассчитанный на один прыжок — в пределах светового месяца. Вектор сжатия не регулируется — это значит, установку нужно будет переделать вручную на земле, причем с идеальной точностью. Аккумуляторы разряжены наполовину, а энергии нужно под завязку, и даже этого может не хватить. Следовательно, придется заряжать их от двух киловаттных солнечных батарей. Только на заряд аккумуляторов уйдет девятнадцать месяцев.

Однако скучать Ричу теперь не приходилось. С помощью ремонтного автомата он резал жаропрочную сталь, варил, прикручивал, перепаивал. Огромный кожух с ускорителем весил больше трех тонн и держался на весу. Его предстояло повернуть с идеальной точностью на сорок пять градусов, при этом, если ускоритель оторвется от корпуса и упадет на землю, никакой реальной возможности поднять его уже не будет. Рич подваривал упоры и отрезал балки крепления по одной, пока кожух не начинал проворачиваться под собственным весом. Фиксировал его в новом положении и начинал процедуру заново. Сварочный аппарат был один, перегревать его нельзя ни в коем случае. Потому на одну жаропрочную балку уходило несколько суток, а на пять градусов поворота — три недели.

Затем — сжиматель. Необходимо настроить его на иную длину гравитационной волны, для этого — перепрограммировать сотню чипов, каждый из которых незаменим. Благо, в библиотеке были учебники по программированию и схемы электроники сжимателей пространства. На изучение уходили месяцы… а может, годы. Он давно уже не следил за временем.

Вторая планета несколько раз обернулась вокруг Дельты Цефея, пока, наконец, катер был готов. Сварочный аппарат к тому времени все же перегорел, но к счастью, ускоритель был уже закреплен. Одна из солнечных батарей также вышла из строя. Ричард подключил аккумуляторы катера ко второй батарее и почти на год, пока шел заряд, остался без дела.

Тогда он взялся за художественную библиотеку «Эврики». В ней оказалось богатейшее собрание шедевров литературы — кто бы мог подумать!.. Многие сюжеты он слышал когда-то в пересказе Дугласа, многое узнавал только сейчас. Ричард читал запоями, так как больше заняться было все равно нечем. Компьютерные игры осточертели, от спиртного и сигарет не осталось и воспоминания. Даже чай закончился пару лет назад, и Рич ужасно тосковал по нему, словно чай был последним мостиком, связывавшим его с родиной.

Он отпустил бороду и усы, сбросил лохмотья и ходил голышом. Ему было плевать на свою внешность. Ричард почти перестал есть — каждый из десятка вкусов, которые мог синтезировать репродуктор пищи, вызывал тошноту. К тому же, репродуктор потреблял энергию, а значит, оттягивал момент старта.

Ежедневно он проверял индикатор заряда. Тот полз вверх невообразимо медленно, и в день, когда столбик достиг верха окошка, Ричард не поверил своим глазам.

Для верности он подождал еще три дня. В это время тщательно заштопал комбинезон и побрился. Подходя к зеркалу, Ричард догадывался, что увидит в нем. Годы одиночества и чужого климата постепенно меняли его, однако отражение оказалось до боли знакомым: из стекла на него смотрел седой старина Дуглас.

В этот день Ричард Коннел стартовал.

Катер с искаженной аэродинамикой нещадно трясло и раскачивало набегающим потоком, он взлетал по сумасшедшей спирали, но все же выкарабкался на орбиту. Удалившись от планеты на треть единицы, Ричард задал дату назначения. Подумать только — прошло двенадцать земных лет! Ввел дрейфовую поправку. Вместе с движением по времени, катер должен сместиться в пространстве — ведь Дельта Цефея, как и вся Галактика, сдвинулась за это время. Точность поправки была невысока. Он мог вынырнуть в прошлом прямо внутри планеты, а мог — на таком расстоянии от нее, что заряда аккумуляторов не хватит на посадку. Однако Ричард не сомневался — у него были веские основания верить в свой успех. Он включил ускоритель. Звезды закружились по небу и превратились в хоровод светящихся колец. Вращаясь волчком, катер упал сквозь время.

Ричард Коннел знал, что Рич-младший, лежа в бреду, не заметит его посадки. Он целился западнее корпуса «Эврики», за гряду скал. Посадка была жесткой — дал о себе знать смещенный ускоритель и самодельные крепления. Катер дважды перевернулся после касания, но Ричард, в скафандре и коконе ремней безопасности, остался невредим. Он выбрался из кабины, сбросил скафандр и пошел на восток. Через два часа он увидел звездолет и человека у скалы. Тот не замечал Ричарда, поскольку был слишком увлечен вырезанием надписи на базальте. Подойдя к нему, Ричард тихо произнес:

— Добрый вечер, сэр!

…На утро Дуглас Коннел проснулся раньше Рича. Он тихо вышел из каюты, прихватил лучемет и подался к месту своей посадки. Следовало изуродовать катер и по возможности замаскировать его камнями. Ведь если Рич увидит конструкцию машины раньше, чем изобретет ее сам, это может привести к непредсказуемым парадоксам.

Выйдя из-за скалы, Коннел оцепенел и принялся тереть глаза. Невдалеке от машины времени блестел броней челнок с эмблемами британского звездного флота. Два человека в мундирах, видимо, ожидавшие Коннела, спрыгнули из люка и рысцой потрусили к ученому.

— Ричард Коннел, сэр, — подбежав, отчеканил старший из них. — Я Артур Кларк — капитан военно-космических сил Ее Величества. От имени Короны позвольте поздравить вас!

— Что за… вы как… вы здесь?

— Мистер Коннел, сэр. Я сейчас дам все необходимые пояснения. Вам будет сложно, но прошу вас помнить о том, какую неоценимую службу вы сослужили родине и Ее Величеству!

Второй военный осторожно вынул из руки физика лучемет. Коннел не отреагировал — он был потрясен и парализован.

— Мистер Коннел, сэр, — продолжал Кларк. — Вы являетесь самым талантливым и перспективным физиком, работающим в области темпорального движения. В виду сложной политической обстановки и стратегического значения ваших исследований, ВКС взяли их под свой негласный контроль. Было установлено, что вы бесполезно расходуете свой огромный потенциал и не уделяете работе должного внимания. В компетентных кругах решили, что, имея достаточно времени и сильную мотивацию, вы могли бы…

— Стоп! — Рявкнул Коннел, и воцарилась тишина. — Дальше сам. Вы узнали одну мою особенность — я не выношу одиночества. Оставшись один, я получу и время для работы, и стимул. На пустынной планете единственный человек сможет составить мне компанию — я сам. Конечно, если создам машину времени. Верно говорю? Тогда вы подстроили крушение «Эврики». Это ваши агенты перепрограммировали курсовой компьютер так, чтобы я разбился здесь. Угадал? Правда, имелась вероятность суицида, но и тут все сложилось удачно — в критический момент подоспела моя копия из будущего. Вместе с машинкой! Здорово, да?..

Лейтенант напрягся, сжав кисть на рукояти оружия. Капитан Кларк опустил глаза.

— Да сэр. Прошу вас понять, политический кризис, назревающий конфликт с Индонезией требует…

— …получить изобретение как можно скорее. Отлично понимаю. Я потратил двенадцать лет на эту машину, а вам она досталась через месяц после крушения!

— Сэр, благодарность родины… — капитан вдруг запнулся, осторожно положил руку на плечо Коннелу. — Черт меня дери… Паршивая это миссия, сэр. Я знаю, какая это подлость, низость и… Дерьмо, одним словом. Но иначе вы не создали бы машину времени.

Ученый кивнул:

— Да, я в курсе.

— Полетели домой, сэр. Вы получите Нобелевскую, станете вторым Эйнштейном… Или он станет предыдущим Коннелом. Это ведь не так уж плохо, сэр!

Физик тяжело вздохнул, бессильно осел на базальт.

— Спасибо, капитан. Я останусь здесь.

— Что?! Почему?

— Хм… Есть причины… — Пояснения были до горечи бессмысленны, потому давались тяжело. — Например, молодой Рич умрет, оставшись один. А может, сойдет с ума от безнадеги. В тот миг, когда это случится, ваша бесценная машина может попросту исчезнуть — ведь она уже не будет создана. С нею вместе, вполне возможно, исчезну и я. Достаточно аргументов?

— Но сэр…

— Забирайте машину времени — я как раз думал, как ее спрятать. Передайте привет королеве. И убирайтесь ко всем чертям!

Спустя два часа седовласый Дуглас вернулся к «Эврике», стряхнул с себя мрачные мысли и с неожиданной жизнерадостностью предложил:

— А не сыграть ли нам в городки?

НЕЛЮДИ

Чикаго, «Искатель» № 1 2009 г.

6 место на «Эксперимент-2008»

Ночью вновь болела голова. Нехорошо болела, муторно. Словно ее сдавили клешнями, а затем неторопливо проворачивали вокруг шеи, пока она не отделилась от тела.

На завтрак та приготовила яичницу со шкварками. Она суетилась, делала множество отвратительно лишних движений, постоянно тараторила под нос.

— Петенька, я же помню, как ты яишенку любишь! А вот я еще огурчиков соленых открою — слюнки потекут! Баночку давно берегла, как знала. А ты как, Петенька, помнишь еще…

Я молча, неподвижно наблюдал ее — берег силы. Я даже не сказал ей своего настоящего имени. Ни к чему. Та была глупа, и, пожалуй, это к лучшему.

Ел я с удовольствием, хотя и не различал вкуса. Я был голоден. Филя мурлыча терся об ноги. Затем приметил кого-то, встревожено отпрянул, вспрыгнул на табурет. Из-за шкафа выбрался Тихоня, осторожно подошел, тронул штанину. Он был именно тихоня — скромный, деликатный, неворчливый. Потому нравился мне. Я налил ему блюдце молока и поставил под шкаф.

За чаем та спросила:

— Петенька, а что, мы сегодня снова гулять пойдем?

— Пойдем.

— А куда пойдем-то?

— Искать.

Что ищем, та уже не спрашивала — привыкла. Зато едва вышли на улицу, сразу завела шарманку: здесь вот частные дома посносили, да высоток всюду понастраивали так что солнца не видно, да и трамвай в центр теперь не ходит, только до вокзала, а Майдан уже и вовсе не узнать… Кому ты рассказываешь? Я киевлянин, как и ты. Впрочем, неважно.

На этот раз я начал с Соломенки. От площади Космонавтов до спуска на Совские, от спуска — к Соломенскому рынку, оттуда пять кварталов пешком, затем троллейбусом вниз по Урицкого — к железнодорожным путям. Я не пользовался маршрутками — они движутся слишком быстро, не успеваю настроиться. А вот троллейбусы и двойные городские «Икарусы» подходят прекрасно: ползут черепашьим ходом по улицам, я сажусь или становлюсь у окна, прижимаюсь лбом к холодящему стеклу и слушаю. Слушаю. Слушаю.

Своей трескотней та не мешает мне — я ее почти не замечаю. Только жаль энергии, которую она тратит на слова.

К полудню силы были на исходе. Я шел в это время по Жилянской, медленно удаляясь от вокзала. Первые признаки истощения: слух начинает туманиться, теряется острота восприятия, в мозг вторгается какофония городских звуков, перекрывая собой звенящую струнку направления. Пора поесть. А в кошельке — двадцатка, я хорошо помнил это. Та тоже ощутила голод и заныла. Я погасил ее.

Потом остановился и внимательно огляделся по сторонам. Заметив то, что искал, зашел в подворотню. На лавке расположилась компания молодежи. Пиво, чипсы, сигареты, гогот — все как полагается. Четыре парня, пара девиц. Стоя в тени подворотни, я встроился в их вибрации, пропитался ими, и принялся пить. Пил жадно, но аккуратно, не выделял из компании отдельных людей, втягивал лишь общую энергию грубого веселья. Когда она исчерпалась, гогот стих, как и разговоры. Я пошел дальше по трехэтажной Жилянской, наслаждаясь приятным теплом в животе и груди, щурясь от весеннего солнца. Некоторые прохожие косились на меня. Дворовая собака отшатнулась и проводила умным тревожным взглядом.

Приятно не иметь дела с пищей, не тратить времени на переваривание. Спустя 5 минут я снова четко ощущал звенящую струнку и двигался точно по ней. Она вела в район дворца «Украина» — может быть, на улицу Горького или Щорса. К счастью, не на Байковое кладбище — стало быть, его не зарыли. На остановке у каштана подождал автобуса. Едва я ступил на подножку, мой череп раскололся.

Страшный удар размозжил кости, челюсть отлетела. Взрыв боли, пелена, тьма.

Когда просветлело, я стоял на коленях и стонал, и сжимал голову ладонями, чтобы она не развалилась на куски. Вместо рта была горящая кровавая дыра.

Я осторожно коснулся нижней челюсти рукой — челюсть была на месте. Рука ощущала ее. Я захрипел и сплюнул — слюну, не кровь. Цел. Разумеется. Подонки.

Прохожие помогли мне встать, о чем-то спросили, что-то предложили. Я отмахнулся, отделался от них как смог, одурело побрел по тротуару, поминутно спотыкаясь.

От моего крика очнулась та. Ей тоже досталось, но меньше, конечно. Больше она тревожилась за меня. Она спросила:

— Петенька, бедный мой, что же с тобой делается? Ужели опять?

— Не опять, — отрезал я. — Хуже.

— Что же нам делать-то? Скажи, как помочь тебе, родненький мой?

— Искать быстрее. Успокойся, уже недолго.

Когда стекли остатки боли, я понял, что знаю, откуда пришел удар. В мгновения кошмара я все же успел заметить это. К пяти вечера, еще до того, как люди и машины хлынули на улицы ревущим потоком, я добрался на место.

* * *

Вечер ожидания прошел впустую. До темна я просидел во дворе по соседству с Владимирским рынком, слушая бормотание местных старушек, возгласы малышни, усталое ворчание автомобилей, устраивающихся на ночь. Я ждал нового удара — его не было. Тайком, трепетно, как на чудо, я надеялся на призыв — разумеется, зря. Надеяться не стоило — ведь еще не прошло и месяца, как… Подонки. Твари.

Уже затемно в полупустом вагоне метро я возвращался домой. Измученная волненьями и беготней, та дремала всю дорогу. Я размышлял, хотя в общем, размышлять было не о чем. Не было сомнений, что я точно определил здание, но нужную квартиру не найду, пока не услышу зов. Значит, нужно ждать. Ждать и быть готовым.

Меня отвлекли от размышлений. Нечто холодное и склизкое, словно угорь, тронуло за локоть. Я обернулся.

— Дай согреться…

Рядом сидел голодный. Сухой старичок в сером пиджаке и клетчатой рубашке. Его сила присутствия была совсем мала — я мог бы разглядеть сквозь его тело спинку лавки. Не открывая рта, он повторил:

— Дай согреться.

На станции я вышел из вагона. Голодный пошел за мной, но на перроне остановился, упершись в желтую линию, как в стену. Протянул мне вслед руку мумии и снова прошипел:

— Дай согреться! Дай…

Я бросил его там.

Ночь я проспал, как убитый. Голова была в покое. Лишь перед сном минутный приступ головокружения.

Проснулся в хорошем настроении, накормил Филю и Тихоню, помог той приготовить завтрак, вместе с нею посмотрел пригоршню утренних мыльных опер, посмеивался над персонажами, вставлял саркастические комментарии. Та пришла в радостное возбуждение, мы немного поговорили с нею.

Ту зовут Катерина Николаевна. Ей 63 года. В ее доме всегда чисто, она одевается бедно, но опрятно, помогает племяннику с двумя его чадами, и верит в свои слова, когда читает «Отче наш». Катерина Николаевна живет так, чтобы муж ее, ненаглядный Петенька, в любую минуту был ею доволен. Петр Евгеньевич никогда не говорит ей слов одобрения, поскольку мертв уже больше тридцати лет.

Сразу после обеда мы направились в тот двор у Владимирского рынка. Я взял с собой Ремарка и читал, сидя на лавочке, пока не стемнело. Затем просто ждал.

Двое старух, видимо, считавших лавку своим феодальным владением, затеяли со мной свару. Я отпил из них. Они сумели доковылять до своих диванов и уснули до утра. Затем я взял понемногу энергии у нескольких девушек, спешащих на свидания, и смог обойтись без ужина. Одним из последних поездов я отправился домой.

А дома меня настигло то, чего не смог дождаться во дворе. По черепу прошелся зуд, словно кости терли наждачкой. Быстрым усилием воли я выключил Катерину. Зуд стал жжением, затем — болью. Она втиралась в кости, покрывала их слоем пекущего лака. Голова кружилась, боль затекала внутрь черепа, подымалась к темени, изнутри буравила его. Гвоздями вбивалась в скулы. Беспамятство было бы милосердием, но я не мог потерять сознания — такова уж природа. Я катался по полу, сжимал и тер несчастную голову, зная, что все равно не смогу избавиться. Когда пытка окончилась, уснул на полу.

* * *

Следующие восемь ночей я просидел на лавке в том дворе. Впустую.

Бессонные ночи отнимали массу сил. Я отчасти восполнял их утром, возвращаясь в переполненном транспорте. О пище я начал забывать — готовить времени не было, днем я спал.

На восьмое утро мне еле хватило энергии, чтобы добраться до метро. В вагоне я чуть не падал от усталости.

Я отложил полтинник для особого случая и выписал пять номеров разных служб такси, сложил все в тумбочку при кровати, переставил на нее телефон. На ночь снял только верхнюю одежду, как можно больше оставил на себе. С этими предосторожностями я позволил себе вновь уснуть дома. Я надеялся, что, услышав зов, смогу добраться до улицы Горького прежде, чем он прекратится. Разумеется, если зов не сведет меня с ума, и я сумею назвать таксисту адрес.

Две недели я спал одетым, вскакивая от каждого шороха, вслушиваясь в каждое свое ощущение. Катерина не удивлялась мне. Пару раз она спрашивала, к чему это все, я не ответил, она смирилась: значит, так нужно. Я был благодарен ей за смирение.

Наконец, проснувшись в субботу, я почувствовал, что сегодня — особый день. Это не была ни боль, ни удар, ни зов. Я просто понял, что день будет особым. Мы оделись пораньше и направились к Владимирскому рынку.

На улице из толпы прохожих, никогда не замечавших меня, вдруг выделился молодой брюнет, остановился передо мной, загородив путь. На нем был пестрый свитер, под свитером — совершенно белое тело. Он склонил голову, всматриваясь. Тихо сказал:

— Ты здесь? А там интересней.

— Меня не спрашивали, — буркнул я и пошел прямо сквозь него. Его тело было сухим и очень плотным. Он не был голоден.

— Там интересней, — повторил он вслед.

— Кто это был, Петенька? — Спросила Катерина.

— Гость.

Мне стало не по себе. Остаток дороги я думал о том, что мне совсем не интересно, как оно — там.

Потом я снова читал на той лавочке. Поминутно отрывался от книги и поглядывал по сторонам, узнавая уже примелькавшиеся лица, слыша знакомые голоса. Весенняя суббота. Двор полон людей, даже когда начинает смеркаться. Детвора с мячом, трое автомобилистов под капотом «Славуты», пышная дама с упоением курит на балконе, две пары противоборствующих старушек вяло перегавкиваются у клумбы…

И вдруг — головокружение. Короткий порыв, как дуновение ветра. Я отложил книгу. Повторилось. Сильнее. Чувство движения, и — явственно! — две руки ложатся на мой череп. Вот оно!

ЗОВ!

Я вскакиваю и спешу погасить Катерину. Но спустя минуту мне уже не до нее. Внутри черепа вспыхивает огонь и начинает заполнять меня жаром. Чувства отличаются от первого раза — они изменили ритуал. Я знаю, откуда приходит зов — третий подъезд, четвертый этаж. Делаю шаг, и слышу слова:

— Дух неизвестный, но подвластный нам. Мы призываем тебя…

Мои чувства расслаиваются: я иду старушечьим шагом к парадной, и в то же время я — посреди стола, в центре пентакля, вычерченного красным, и трое людей тянут ко мне ладони, и один шепчет:

— …призываем тебя стать проводником энергии мертвых и дать нам силу потустороннего…

Шторы задернуты, в комнате темно. Ладони, налитые желтым отблеском свечей, ложатся на череп — и зов становится нестерпимо сильным. Он перекрывает собой все иные чувства, весь мир:

— Призываем тебя явиться!

Я осознаю главную ошибку своего плана. Наибольшая сложность — удержаться в теле, не покинуть его! Невыносимо трудно удержать внимание на громоздком физическом теле, дотащить эти неподъемные семьдесят килограмм до четвертого этажа. Какое такси!.. Наивный. Сейчас я еле способен заставить свои ноги передвигаться. А зов гремит внутри головы, заполняя ее, словно колокол:

— Приди, дух подвластный нам! Стань проводником силы мертвых! Явись!

Я хорошо вижу мучителей: двое худых парней — один в очках, второй прыщавый, — и светловолосая девица в шортах. У всех загробные гримасы на рожах. Лестницу вижу плохо, спотыкаюсь, хватаюсь за перила. Второй этаж…

— Явись же! Призываем тебя!

Третий…

— Приди к нам, дух неизвестный!

Четвертый.

Дверь. Звонок. Я упираюсь в кнопку ладонью и так стою.

Зов утихает.

Внутри квартиры улюлюканье сигнала, шарканье шагов. Недовольный возглас:

— Кто еще?

— Дух неизвестный. Я пришел.

Прыщавый автоматически распахивает дверь и застывает, уставившись на меня.

— Бабушка, кто ты?..

— Тот, кого вы звали.

Я делаю шаг к нему и начинаю пить. Его чувства обострены ритуалом, он ощущает, как я пью. Отступает назад, кричит, бросается вглубь квартиры. Падает. Прежде, чем он поднимается, я выпиваю остатки. Переступаю тело и вхожу в гостиную.

Там полумрак. Горят свечи. Пять — в углах пентакля, шестая — внутри… внутри… в черепе. В моем черепе. Глазницы светятся. Боль выжигает нутро.

Я не обращаю внимания на нее. Смотрю на девицу и ловлю ее вибрации. Ее чувства открыты — она старалась. Сама настроилась на меня, а теперь не успела отстроиться, или не поняла, что к чему. По открытому каналу я вливаю ей часть собственных ощущений — ужаса, боли, обреченности. Она меняется, кровь уходит от лица. Орет, бросается прочь. Я слышу, как шлепают по лестнице ее ноги. Поворачиваюсь к последнему — очкарику.

— Ты воплотился? Взял себе тело этой старухи?

Очкарик закрыт наглухо, как танк. Он уже понял.

Он подымает череп перед собой, закрываясь им, и я замечаю… Я не верю глазам: нижняя челюсть прикреплена металлическими скобками! Они роняли его!

— Когда я в теле, ты не властен надо мной, — я хриплю от ненависти. — Отдай череп, пока я не стер тебя.

— Не властен?.. Тогда зачем тебе череп?

Очкарик с размаху швыряет череп о стену. Голова взрывается, я падаю на пол. Он берет череп в обе руки, становится надо мной и произносит:

— Сейчас я изгоню тебя из этого тела. Милая бабушка, в тебя вселился бес. Помоги мне изгнать его.

Он же не может сделать этого! Он простой сопляк, он не способен!

Но я не знаю, способен он или нет, я сомневаюсь и теряю концентрацию. Мышцы обмякают, тело не подчиняется мне. Будто со стороны слышу, как Катерина отвечает очкарику:

— Конечно, сынок. Помоги мне. Дай свою руку!

Голос меняется — вместо моих грубых тембров звучат дребезжащие старушечьи нотки. Парень слышит это и расслабляется. Протягивает открытую ладонь, Катерина сжимает ее… Через руку я дотягиваюсь до его сознания и задуваю, как свечу.

Мы с Катериной Николаевной идем по Горького. Воздух свеж, на небе видны созвездия. В черной сумке я несу череп — цепь, которой два месяца был прикован намертво. Точней, наживо.

Я говорю:

— Мне жаль говорить это, Катерина Николавна. Но не сказать не могу. Я не Петенька.

Она отвечает:

— Я знаю. Уже поняла. Только боялась спросить: а кто ты?

— Меня зовут Кирилл. Я погиб в прошлом сентябре.

Она думает, я ощущаю ее тревогу.

— Почему ты не на небе? Почему здесь остался?

— Меня удержали.

— А теперь ты уйдешь?

— Да. Сперва только спрячу вот это, — приподнимаю руку с сумкой. — Чтобы больше никто…

— Жаль.

— Я хотел сказать… Спасибо за все, Катерина Николавна. И извините. Мне необходимо было…

— Да что уж… Мне ты тоже был нужен. Ох как нужен. Всегда надеялась, что там есть что-то… А теперь точно знаю, что есть. Спасибо, что выбрал меня.

Я мысленно пожимаю плечами.

— Вас легко было выбрать — вы держали дверь открытой… Не забывайте кормить Тихоню. Это домовенок, он ласковый и скромный, потому редко его замечаете. Ставьте блюдце молока раз в неделю.

— Кира… Кирюша…

Она путается в словах и слезах, а я… Я слышу, как с воем к нам приближается скорая. Мне известно, кого в ней везут. Теперь, освободившись от цепи, я могу узнать почти все, что хочу. В машине лежат двое истощенных до полусмерти парней. Оба без сознания.

Два молодых тела.

Без сознания.

Я думаю: а почему бы и нет?..

РАЗВЕДЧИК

3 место на «Блек Джек — 2009»

… совершенное средство передвижения. «Баллиста-М» превосходит все орбитальные пусковые установки. Масса снаряда — до 2000 тонн. Максимальная дальность броска — 160 парсек. Ни один звездолет с автономным двигателем…

Ты лежишь, раздавленный кетаминовым бредом.

Твой мир состоит из песка. Он мерзостно зыбок, он течет.

Нет зрения, слуха, осязания — смешались, сплавились в песчаную массу. Мыслей нет — теперь это лишь отпечатки на песке, что рассыпаются без следа. Слова сеются сквозь мозг, опадают скрипучей пылью. Лишь редкие задерживаются в сите:

— Ты — разведчик.

Эти слова почему-то обретают важность, трутся о стенки сознания, царапают.

— Ты разведчик. Разведчик. Развед…

В мир вторгается лицо. Вырастает из песка и заполняет собой. Лицо рассечено шрамом от подбородка до виска. Оно уродливо. Оно звучит:

— Ты не умеешь ничего. Но это неважно.

«Неважно» отпечатывается в пыли, ты идешь по отпечаткам, и нога вдавливается в букву А, стирая. нев…жно…

— Главная задача разведчика — хотеть вернуться. — Скрипит лицо, фраза дымком окружают его. — Хотеть вернуться… Это ты сможешь. Сможешь…

— Ведь у тебя — жена и дочь. — Лицо роняет слова-камушки. — Жена. Дочь. Ждут.

Камушки вдруг становятся двумя фигурками: крошка в платьице, а солнце — в зеленых джинсах. Ты теперь между ними, вы на траве под сиренью, и они хохочут… А тебе не до смеха, ведь все это — фото, оно плоское, оно летит, кружась, спирально, уже далеко, а близко — лицо. Со шрамом до виска. Лицо чеканит:

— Ты отправишься на Альфу Дракона.

Последнее слово разевает пасть, и внутри до дрожи темно, лишь с клыков струится песок.

— На Альфу Дракона. Ты первый. Ты должен…

Ты не слышишь — заполняет темнота. И две фигурки. Далеко… Так далеко, что точки. Может, звезды…

Лицо повторяет, вколачивая в сознание:

— Ты должен продержаться три месяца. Главная задача — хотеть вернуться. Выживи три месяца. Три…

Число не значит ничего, бессмыслица. Лицо показывает: палец, еще палец, и еще.

— Хотеть вернуться.

И ты тонешь.

Приходишь в себя в тесноте. Ремни втягивают в кресло, оставляя лишь малую свободу — вертеть головой и нагибаться. Перед тобою стекло, а за стеклом — глянцевая темнота с искорками звезд. Ужасно тошнит, ты корчишься от спазмов, но игла вдруг колет запястье, и становится легче. До того легче, что хочется уснуть безмятежно, сладко, и верить, что все будет хорошо…

Ты уже дремлешь, когда сила вдруг толкает тебя и вжимает в сиденье. Звезды на экране превращаются в светящиеся нити, а затем пропадают. Ты летишь в темноту.

* * *

…«Баллиста-М» превосходит все прочие пусковые установки. Дальность броска — до 160 парсек. Ни один звездолет с автономным двигателем не способен преодолеть такое расстояние. Не существует способа связи…

Я перегнулся через перильце и плевком отправил окурок в долгий путь до земли. В безветрии он падал степенно, задумчиво, без лишней суеты, пока не пропал из виду. Приятно плюнуть с восьмидесятого этажа! Хоть что-то приятно…

Я позвонил, из динамика раздалось ворчливое: «Кто?»

Не люблю свою работу — по долгу службы часто приходится врать.

— Комитет поддержки способных детей. Ваш сын Роберт выбран кандидатом на правительственный грант.

Дверь раскрылась недоверчиво медленно. Всклокоченная женщина в халате пялилась на меня, тщась понять и осмыслить. Я протянул к ее носу удостоверение. Затем неторопливо раскрыл дипломат, извлек грамоту и также поднес к лицу женщины. Трехмерный герб Комитета — цветок лилии в заглавии, ниже — платиной вышитое «Роберт Хаймиш». Это все, что она заметила. Никто не замечает больше.

Когда она, наконец, улыбнулась — криво, потрясенно, — я продолжил:

— Вы — Елена Хаймиш, верно? Ваш сын Роберт — очень талантливый ребенок. Он имеет полное право претендовать на красную линию поддержки. Это означает — грант на обучение в любом колледже и университете страны, по вашему выбору. Я пришел уладить ряд формальностей. С вашего позволения.

— Да?.. Ах, да, да! Конечно, проходите, конечно!

Она посторонилась, она просила не разуваться, она отодвинула мой стул и предложила чай. Я выбрал кофе. Она засыпала меня дюжиной вопросов, я отбился от них и плавно повернул разговор.

— Это только формальность, но она, поверьте, необходима. Позвольте задать несколько вопросов о сыне.

— Да-да, конечно, пожалуйста!

Деловито разложив анкеты, я иду по стандартному списку. Как здоровье? Чем болеет? Хорошо ли спит? Что снится? Чего боится? Да, это важно, поверьте!

— Вы знаете, он так часто простуживается. Кутаю его постоянно, слежу, чтоб ни одного сквозняка, — и все равно каждый месяц болит горло… Отпаиваю чаем с малиной. Он, знаете, обожает малину! Вообще любые ягоды ест стаканами… Бедняжка, он такой слабенький из-за этих болезней. Пробежит немного — и устает. Пойдем гулять — через полчаса уже домой просится…

Сквозняки и горло тут совершенно не при чем, но я молчу об этом. Так что на счет страхов?

— Нет, огня не боится, сам костер разводить умеет. Темнота — тоже нет… Хорошо засыпает один. Холода боится, конечно. Даже фильмы смотреть боится — знаете там, о севере. Когда смотрит, дрожать начинает. Но и не удивительно, с его-то здоровьем!

Здоровье… ну да. А как на счет пауков, змей?

— Знаете, он у меня точно индиго, — Елена улыбается. — Ни пауков, ни змей, ни червяков — ничуть не боится. А вот увидел ежа как-то — такую истерику устроил, я еле успокоила! Представляете?..

Представляю. Вы и представить не можете, как хорошо я представляю.

— А космос любит? Ну, эти фильмы про героев галактики?

— Терпеть не может.

Еще бы!

— Рисует?

— О, да. Я покажу!

Пока она ищет рисунки, я нащупываю Роберта. Он стоит за закрытой дверью детской — подслушивает. Ему тревожно.

Всклокоченная Елена прибегает с альбомом, и я внимательно просматриваю картинки. В принципе то, чего я и ожидал. Скупая графика, мало цвета, мало солнца. Людей нет, животные — редкость. Какие-то птицы. Много серого, камней, голой земли, темного неба. Красные ягоды. Пятно, похожее на ежика — очень маленькое, в уголке. И вот еще любопытное: ночной небосвод, но звезды размазаны черточками.

— Ой, это я и не знаю, что ему в голову пришло, — хихикает Елена.

А я знаю… Но пока что не все.

— Я могу побеседовать с Робертом?

Не люблю говорить с детьми. Если б мог, ограничился бы матерью. Но одну важную деталь от нее не узнать.

Бобби — тщедушный белокожий мальчик с тревожными глазами. Он сидит на кровати с книгой, напрягшись. Книга закрыта, мальчик смотрит на меня и вздрагивает, заметив мой шрам в пол-лица. Это хорошо.

Елена рассказывает сыну о том, какой я добрый дядя, как важно ответить вежливо на все-все мои вопросы, а потом я прошу ее выйти. Сажусь рядом с Робертом и вношу в поле его немигающего взгляда блестящий амулет. Амулет колеблется на цепочке, в такт колебаниям я говорю:

— Маленький Бобби… все смотришь, смотришь… страх уходит, совсем уходит… маленький Бобби, маленький Бобби…

Блестящие зрачки отрываются от моего шрама, тянутся за амулетом. Взгляд качается, мутнеет…

— …приходит сон, сон приходит… спокойный, спокойный… глубокий, глубокий… за мною, за мною, маленький Бобби… идешь ты за мною…

Веки опускаются. Он засыпает, но продолжает сидеть.

— Маленький Бобби… ты мой разведчик. Я хочу знать, и ты мне ответишь… Слушай же, слушай…

Я придвигаюсь к нему и шепчу на ухо, так тихо, чтобы не слышала мать, согнувшаяся у замочной скважины:

— Восемь лет назад ты лежал, раздавленный кетаминовым бредом. Ты видел над собою мое лицо со шрамом, и я говорил тебе такие слова. Ты — разведчик. Ты не умеешь ничего, но это неважно. Ведь главное качество разведчика — желание вернуться. И это ты сможешь — хотеть вернуться. У тебя жена и дочь. Ждут.

Мальчик чуть вздрагивает — это отлично. Я продолжаю.

— Потом «Баллиста-М» швырнула тебя за триста световых лет на Альфу Дракона. Туда, куда не дотягиваются звездолеты. Туда, где невозможна связь. Что там было с тобой?

Семилетний Бобби, вероятно, не понимает ни слова, но это неважно — я говорю уже не с ним. Тот, с кем я говорю, издает стон при словах «Альфа Дракона».

— Что было там? Что было?.. Знаю, было тяжело. Тяготение в два «же» или больше. Ты с трудом стоял на ногах, ты ползал… Было холодно. Ты упал в зону тундры, выл ветер, проедал до костей… Были ягоды, которые ты смог есть, но ничего больше — через два месяца ты стал тощим как скелет… Был зверь, похожий на дикобраза, ядовитые иглы — как раскаленные спицы… Что было еще?

Я говорю, он слушает. Вздрагивает. Иногда издает тихий стон. Иногда мечется, я осторожно удерживаю его. Но он молчит, а мне нужен ответ. Тогда я выкладываю все.

— Маленький Бобби… Ты мой разведчик, я — твой связист. Я экстрасенс особого профиля. Я чувствую, когда мои разведчики перерождаются. Я просил выжить три месяца. Ты умер через три с половиной. От чего? От чего ты умер?

Он замирает, а я горячо шепчу ему в ухо:

— Запас кислорода кончился через неделю. Ты выжил. Значит, на Альфе Дракона есть кислород. Спустя две недели кончилась вода — ты пережил и это. Ты нашел воду. Антибиотиков у тебя не было, значит, твой иммунитет справился с тамошними бактериями. Пищи хватило на месяц, но ты продолжил жить. Спасли ягоды, обожаешь их и теперь. Гравитация в две земных, холод, ядовитые твари — ты переродился тщедушным мерзляком, но прежде пережил все это! Так от чего ты умер на четвертый месяц? От чего?!

— Три… — шепчет он.

— Три с половиной, — говорю я. — Ты прожил на две недели больше.

— Три месяца… сволочь… сволочь!

— Бедняга, — говорю я. — Я соврал тебе. Альфа Дракона слишком далеко, ни один звездолет не способен. Это билет в один конец. Ты не мог вернуться… при жизни.

— Сволочи… — Шепчет он. — Какие же сволочи…

— Конечно, сволочи. А как иначе? Твое похищение, кетамин, лицо со шрамом, ложь, ужас — весь антураж лишь для того, чтобы ты возненавидел. Это называется кармический долг. Ненависть тянет душу обратно. Главная задача — желание вернуться, помнишь?

— Безнадежно, — шепчет он. — Все безнадежно…

И вдруг бьет себя ребром ладони по запястью другой руки. Судорожно, резко. И снова…

Я выдохнул.

Просто и банально. Отчаялся и покончил с собой. В девяноста пяти парсеках от Земли, на пригодной к жизни планете. Что ж, прекрасный результат! На сотню разведок — один. Теперь — модули, колонисты, геологи…

— Маленький Бобби, сон снова приходит… спокойный, спокойный… глубокий, глубокий…

Я уложил его, укрыл пледом. Когда проснется, не вспомнит ни слова. Будь у меня совесть, этот факт ее немного успокоил бы.

Вышел из комнаты, и Елена вновь накинулась на меня. Она успела уложить волосы и переодеться. Мне было не до нее. Я вручил все бумаги — подлинные, без дураков. Роберт получит свою награду. Я оставил визитку и просил звонить. Даже обещал позвонить сам — лишь бы уйти скорее.

А когда стоял на мостике, соединяющем несущий стебель здания с лепестком квартиры, вдруг пришел удар. Дыхание перехватило, сердце подпрыгнуло в груди. Я шатнулся, рухнул. Багряно, затем темно…

Пришел в себя, сел, опершись о перильца, с трудом закурил. Откинул голову, глубоко втянул воздух сквозь фильтр сигареты. Это был разведчик на Бете Кита. Ровно спустя неделю после посадки. Значит, задохнулся.

Не люблю свою работу — по долгу службы часто приходится умирать.

ДЕВЯТАЯ ПРОСТРАНСТВА

Опубликовано в сборнике «Зона высадки» (Астрель СПб, 2010)

Мягким ударом Бекки отправляла мячик по привычному маршруту: двенадцать футов до противоположной стенки, отскок — и обратно. Под конец мячик терял скорость и плавно вкатывался под подушечку лапы. Бекки накрывала его, выжидала какое-то время и вновь отталкивала игрушку от себя, чтобы кареглазым взглядом проследить его путь: двенадцать футов, отскок, двенадцать футов.

В астрономически размеренном движении мячика было нечто завораживающее, гипнотизирующее. Хьюго Шелби, наблюдавший эту игру уже не первую неделю, знал, что именно притягивало внимание. Мягкая трава, что устилала пол вольера, не была идеально гладкой, а сквозь вентиляционные отверстия в стекле струился слабый поток воздуха. Из-за этого мяч чуть заметно уходил от траектории, смещался на дюйм-два то вправо, то влево. Это случайное колебание отличало игру Бекки от холодной точности маятников и беспристрастной математики планет — да и от любого другого движения в этом мире.

Бесчисленные экскурсионные группы вели себя настолько одинаково, что Хьюго мог бы сопровождать их без помощи зрения и слуха. Первые три-четыре минуты из отпущенных двенадцати визитеры жадно рассматривали Бекки и гулким шепотом высказывали впечатления. Из их кучного бормотания выбивалось нечто вроде: «какая синяя!», «мама, а правда», «да просто кошка», «а я читал», — и всякий раз группа косилась на издавшего возглас. Затем люди замечали, что Бекки целиком поглощена монотонной игрой с мячом, и их экскурсионное присутствие ровным счетом ничего не меняет в мировосприятии знаменитости. Тогда голоса становились громче и приобретали ощутимый оттенок досады. Кто-нибудь обязательно спрашивал:

— Это что же, она все время так?

И Хьюго отвечал, например:

— Сэр, Ребекка — весьма обстоятельная леди. Она оставит мяч в покое лишь тогда, когда добьется от него идеального поведения.

Или говорил:

— В пять пополудни мисс Ребекка прервет свои занятия для обеда, а затем немного вздремнет, если плотная пища наведет ее на раздумья.

Но вскоре, к середине посещения, экскурсанты впадали в легкий транс. Вопреки логике, их взгляды фокусировались не на Бекки, а на игрушке под ее лапой, провожали, следили, погружались в действо. Разговоры гасли сами собой, и когда на двенадцатой минуте Хьюго осторожно произносил: «Леди и джентльмены, время визита, к великому сожалению, подошло к концу» — его голос звучал чуждо и неуместно.

Пятидесятидвухлетний Хьюго Шелби, высокий и худой, как жердь, с благородной проседью в висках, походил одновременно на дворецкого и полковника гвардии. Он состоял смотрителем зоологического музея при Натуроведческом институте Бирмингема.

Ребекка была красивым, изящным животным, слегка напоминавшим ягуара. Ее ультрамариновая шерсть искрилась так сильно, словно состояла из тончайших стеклянных игл. Ребекка не была переборчива в питании, но предпочитала мясу и молоку песок с марганцовкой. Четыре часа в сутки она спала, остальное время посвящала игре с брызгами воды, или скакалкой, или мячиком. Сородичей в земной фауне она не имела.

* * *

Кафе «Ромашка», дрейфующее на поверхности озера, имело неоспоримое достоинство: оно состояло из лепестков. Каждый лепесток представлял собой уютную кабинку с одним столиком, изолированную от остальных посетителей.

— Пять месяцев, доктор, — произнес полковник Хардинг, отставил кружку, вытер губы тыльной стороной ладони и веско повторил: — Пять месяцев. Это немалый срок.

— Я в курсе, полковник. Это на тридцать дней больше, чем четыре месяца. И?

— Что вы успели узнать об экземпляре?

— Еженедельно я шлю об этом отчеты своему начальству. По пути их перехватывает и читает также ваше начальство. Что-нибудь добавить?

Полковник Хардинг, начальник специализированной охраны экземпляра U1, извлек из кармана портсигар, сноровистым щелчком откинул крышечку, протянул доктору. Восемь круглобоких сигар безупречной стройностью ряда напоминали патроны в обойме.

— Спасибо, травиться не желаю, — ответил Гамильтон, выбил сигарету из пачки «честера» и глубоко затянулся.

— Напрасно, — полковник вальяжно откинулся на спинку, закурил. — Напрасно вы так. Я предлагаю поговорить откровенно.

Он обвел красноречивым взглядом замкнутые стены кабинки. Доктор Гамильтон пожал плечами:

— Начинайте.

— Что ж… Экземпляр U1 был обнаружен 5 марта. Он имел неосторожность разгуливать ранним утром между корпусами Натуроведческого института, где был пойман и изолирован для дальнейших исследований. В оном институте, конечно же. Как человек здравомыслящий, я вижу два пути, какими экземпляр мог попасть сюда. Первый: упал с неба. Второй: черт его знает как.

— Стройно излагаете. Но есть и другие пути, — доктор выпустил колечко дыма. — Ребекка — аномалия коллективного бессознательного, проявляющаяся в идентичных галлюцинациях у всех наблюдателей. Ребекка — новая модель терминатора, заброшенная в прошлое, чтобы уничтожить Джона Коннора, который придет в наш музей поглядеть на нее. Ребекка — генетический мутант, разработанный НАСА с целью проверить реакцию человечества на генетических мутантов. Имеется еще порядка двадцати пяти версий.

Полковник хмыкнул.

— Умиляет, как вы упорно называете экземпляр Ребеккой. Неужели вы установили пол существа?

— Знаете, понаблюдав за ней всего один день, Хьюго Шелби сказал: «Да, это — настоящая леди». Дальнейшие исследования не дали оснований усомниться в этом выводе.

— Вы смеетесь надо мной?

— Никак нет, полковник Хардинг, сэр!

Военному понадобилось несколько секунд, чтобы уловить и проглотить издевку.

— Ладно. Неважно. Что происходит дальше. Десять недель — скакалка. Восемь недель — капли на стекле. Теперь — мячик. Эти игры необъяснимы и бесцельны.

Движением рук и глаз доктор Гамильтон передал нечто о неисповедимых путях господних.

— На первый взгляд бесцельны, — веско продолжил полковник. — Скакалка, подброшенная существом вверх, падает на пол. Движения воздуха, сила и направление броска, начальная форма скакалки, ее температура — все это влияет на динамику падения. Ложась на пол, скакалка всякий раз образует новый рисунок. Вода, выплеснутая на стекло, стекает в виде капель, каждая движется по траектории, на которую влияет десяток факторов. Наконец, мячик катится по неровной траве и отскакивает от стенки под различными углами. Любой из этих процессов, доктор, зависит от такого числа переменных, что результат предсказать почти невозможно. Это — хаотические процессы.

— Скорей, стохастические… — Доктор зевнул. — Ну и?

— Экземпляр U1 способен неделями наблюдать за такими процессами. Не исключено, что он делает множество выводов! Не говорит ли это о его разумности?

— А о моей?

— В каком смысле?

— Однажды я ради интереса попробовал игру Ребекки. Стал подбрасывать скакалку и смотреть, как она падает. Меня хватило на пятнадцать минут. Через четверть часа стало нестерпимо скучно. Согласно вашей теории, я — форменный кретин.

Хардинг подался вперед и уперся руками в крышку стола, чуть разведя локти в стороны. В его позе было нечто упрямо-бульдожье.

— Доктор Эдвард Гамильтон, вы — ректор Натуроведческого института. Вы руководите исследованиями экземпляра на протяжении пяти месяцев. Чем вы занимаетесь все это время? Кормите начальство сказками о непредвиденных трудностях. Тратите время на маловразумительные рентгеновские снимки и ультразвуковые сканы. Сотнями проводите дурацкие тесты рефлексов. Суете нам анализы экскрементов! Доктор, на кой черт все это? Почему до сих пор нет теста ДНК? Почему на теле этой Бекки не сделали ни единого разреза? Почему запрещено вводить в нее зонды? Почему вы не можете ответить на один-единственный вопрос: существо — инопланетянин или нет?

— Полагаю, и на этот счет у вас имеется гипотеза?

— Да, доктор. Вы просто тянете время. Я провел кое-какие подсчеты. Двести пятьдесят посетителей ежедневно по восемьдесят фунтов каждый — это двадцать тысяч фунтов в день. От одних только зевак. Еще — продажа прав на исследования иностранным компаниям. Пять тысяч фунтов за лабораторный час. Еще — телесъемки для шоу и научно-популярных фильмов. Еще — сувенирчики, игрушечки, маечки-шортики-открыточки с «леди Ребеккой». По скромным прикидкам, будучи здесь, экземпляр U1 приносит шестьдесят тысяч фунтов чистой прибыли в день. Из них две трети идут в бюджет программы исследований, которой руководите вы, доктор Гамильтон.

Ректор затушил окурок, растер золу по донцу пепельницы, аккуратно вырисовал на ней спиральку.

— Мне следует поблагодарить вас за тщательный анализ ситуации?

— Вежливый человек так и поступил бы.

— Какова была бы благодарность вежливого человека?

Полковник написал число на салфетке. Гамильтон прочел, чиркнул зажигалкой, подержал салфетку над пепельницей, пока огонек не коснулся пальцев.

— Завтра я буду очень благодарен вам, полковник.

— Было приятно с вами побеседовать, доктор.

Военный ушел.

Гамильтон попросил еще чашку кофе. Вдыхая ароматный напиток, он мысленно произнес недосказанное.

— Мы сделали анализ ДНК. В первый же день, пока правительство еще не взяло нас под контроль. У Бекки нет ДНК. Ее клетки состоят из кремниевых соединений. Наследственная информация хранится в виде зон с разной электропроводимостью. Вероятно, это существо способно накапливать и передавать наследственную память. Ребекка не просто инопланетянин — она даже не белковый организм. Когда об этом узнают, ее разорвут на кусочки. Такие, как вы, полковник Хардинг, сэр.

* * *

Этот день выдался удивительно спокойным. Была лишь одна часовая съемка. После экскурсий Бекки с аппетитом вкусила фунт минеральной смеси, затем подремала полчаса и взялась за игру. Тогда к ней впустили телевизионщиков.

Немцы ваяли научно-популярную программу о фрау Ребекке. Перегавкиваясь на своем шипяще-лязгающем наречии, они деловито метались по периметру вольера. К совершенно безобидной Бекки на всякий случай старались не приближаться — сходство с ягуаром порождало здоровую опаску. Расставив аппаратуру, немцы вытолкнули из своих рядов белобрысую девушку-репортера в блестяще-серебристом комбинезоне, которая присела рядом с Ребеккой и принялась вступать в контакт. Немка показывала Ребекке внушительного размера фотографии созвездий, крутила перед ее носом глобус, вещала нечто медленно и разборчиво — словом, подошла к делу контакта с максимальной серьезностью. Бекки ни на секунду не отрывалась от своего мячика. Тогда белобрысая картинно прилегла на бок грудью к телекамерам, извлекла из кармана шарик и принялась швырять его о стену. Ребекка не придала значения — это была не первая и даже не десятая попытка подражания. Но когда немка вдруг упустила свой мяч, и тот откатился прямо к ультрамариновой лапе, Бекки благосклонно отпасовала его обратно. Телевизионщики пришли в полный восторг — контакт с инопланетным разумом удался! Приняв во внимание взаимоотношения лучшего и хорошего, белобрысая тут же провозгласила резюме и удалилась из вольера.

Хьюго Шелби терпеливо дожидался конца съемок. Он хотел поговорить.

Шутки о его платоническом чувстве к синей кошке уже столько раз обошли институт, что стало признаком дурного тона заикаться на эту тему. Ни для кого не было секретом, что трижды в неделю седеющий Хьюго проводил час-другой, сидя у вольера и вдумчиво общаясь… со стеклом. Ребекка, играющая в клетке, реагировала на речи смотрителя не более, чем прозрачная кварцевая стена, потому чудачество Хьюго вызывало поначалу всеобщее умиление и сопереживание. Поначалу — потом наскучило.

А между тем, у Хьюго и Ребекки имелась крошечная тайна: иногда она отвечала ему. Крайне редко. Одно из тысячи слов, сказанных им, чем-то трогало ее. Тогда Бекки отрывалась от мячика и пару секунд смотрела на мужчину, затем возвращалась к игре. Это и был ответ.

Из слов и фраз, отмеченных Ребеккой, Хьюго пытался составить нечто связное, найти в ее реакциях систему. Выходило абсурдно и глупо, вроде квинтэссенции центральной истории мороженого, или пингвинов Марса, льющих воду на закат. Смотритель в глубине души догадывался, что Бекки не понимает ни единого слова, а в редких ее взглядах меньше смысла, чем в ударах мухи о стекло. Он все больше убеждался, что леди Ребекка не умнее дворовой Мурки, и от этой мысли почему-то становилось горько.

Сегодня Хьюго Шелби не стал рассказывать ей ни о Древнем Риме, ни о человеческой психологии, ни о романах Сомерсета Моэма. Он сел у стекла и спросил напрямую:

— Мисс Ребекка, вы понимаете хоть что-то?

Двенадцать футов — отскок.

— Вы вообще замечаете, когда я говорю с вами?

Бросок — двенадцать футов.

— Мисс Ребекка, простите, но… у вас ведь нет ни капли разума? Верно?

Отскок — двенадцать футов.

— Что вы вообще здесь делаете?

Вот тут Ребекка поймала мячик, подняла взгляд к лицу мужчины и внимательно посмотрела ему в глаза. А затем смачно облизнула собственный нос.

* * *

Спасатель пришел в ту же ночь. Он возник в виде крохотной аномалии — черной точки в воздухе. Разжал пространство вокруг себя, обрел истинные размеры и массу, адаптировался к законам этого мира, затем снял аномальный барьер. Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как он появился в холе пятого этажа и двинулся по коридорам, безошибочно находя дорогу. Охранники при входах не видели его, так как он не пользовался входами. Охранники на лестнице не видели его, поскольку он миновал и лестницу. Понизив жесткость молекулярных связей в своем теле, он туманным облаком провалился сквозь три перекрытия и сконденсировался в вольере Ребекки.

— Девятая пространства, я пришел спасти тебя, если ты нуждаешься в спасении, и помочь тебе, если ты нуждаешься в помощи.

Синяя кошка проснулась, недовольно вздернула ушами, облизнула лапу и протерла ею глаза.

— Я — Бет, восьмой силы. Я пришел, чтобы ты вернулась.

Ребекка встала, неторопливо обошла спасателя кругом, принюхалась. Легла и опустила голову на лапы.

— Девятая пространства, прошу, ответь мне. В каких средствах нуждаешься ты, чтобы вернуться?

Бекки перекатилась на бок и почесала задней лапой за ухом. Потом высунула язык и приступила к туалету.

— Кто тебя похитил? Что случилось с тобой?!

Ребекка вылизывала внутреннюю поверхность бедер.

— Это — они?.. Какой вред они тебе причинили?!

И вдруг стекло взлетело кверху, открывая пространство с существами. Существа были теплы и активны. С их рук сорвались сгустки энергии и метнулись к спасателю. Бет не сразу поверил — они атакуют его?!

Бет был воином восьмой ступени, его гены хранили совершенство сотен поколений мастеров. Его тело на клеточном уровне знало, как реагировать на любой мыслимый вид оружия.

Разряды электричества коснулись кожи, и защитные ткани рассеяли их. Бет ударил волной давления, отшвырнул существ и ринулся вслед за ними в коридор. Сперва отбить атаку, затем — уводить Девятую. Коридор был полон — существа с обеих сторон, десятки. Их оружие было кинетическим, потому Бет ушел из фазы вещества. Он обратился в сгусток энергии. Пули проносились сквозь тело, не причиняя вреда. Бет смещался, на миллисекунды обретал материальность и бил. Враги бешено стреляли в ответ, решетили мерцающее облако, плящущее перед стволами. Кинетическая энергия пронизывала то место, где спасателя уже не было. Враги вовсе не умели защищаться. Импульсы сжатия сбивали их с ног и ломали конечности, тепловые удары заставляли корчиться от боли. За шесть секунд Бет, восьмой силы, лишил их боеспособности и на мгновенье задержался в фазе вещества, чтобы убедиться в победе.

Тогда мучительно горячая игла вонзилась в спину. Боль и удивление сковали его на миг, новые иглы прошили тело. Он лишился сознания, так и не успев поверить в то, что проиграл.

* * *

Зеленоватое тело чужака напоминало препарированную лягушку. Щупы зондов и электроды, торчащие из него, выполняли функцию гвоздей — спасатель был пришпилен ими к пространству помещения. Импульсный ток, протекающий по тканям чужака, парализовал его и удерживал на месте. Иного способа удержать существо, способное проходить сквозь стены, не было.

Стоя в холле пятого этажа, спешно переоборудованном под военную лабораторию, доктор Гамильтон ощущал колючую абсурдность происходящего. Словно в плохом боевике, вокруг были «свои» и «чужие». Свои здесь — это парни с автоматами, и парни в блестящих комбинезонах со стеклами вместо лиц, и парни с каменными скулами над офицерскими погонами. Чужие — это Эдвард Гамильтон и Хьюго Шелби. И полумертвое тело существа.

— Полковник Хардинг, я требую прекратить… — он отчеканил сталью это «требую», но на «прекратить» голос сорвался.

— Вы требуете? Надо же! — Полковник изобразил подобие удивления. — За пять месяцев исследований вы не добились результатов. Однако, если экземпляр U1 необходимо было сохранить живым в виду его уникальности, то с U2 мы можем применить надежные методы… познания.

— Никто из моих подчиненных не станет участвовать в этой экзекуции.

— Мои подчиненные прекрасно управятся и сами.

— Я запрещаю подобный опыт на территории моего института.

— Это вряд ли. По приказу министра обороны, я имею право совершать в вашем институте любые действия, направленные на безопасность Великобритании.

Доктор Гамильтон поперхнулся.

— Эта пытка — в целях безопасности?!

— Двадцать шесть моих солдат госпитализированы, двое погибли.

— Но это они первыми открыли огонь, не чужак!

— Он вторгся на охраняемый объект.

Губы Гамильтона тронула болезненная усмешка.

— То есть вы заранее оповестили его, что объект охраняем? И как это вам удалось?

— Черт возьми, док! Он пытался украсть U1!

— Он к ней даже не прикоснулся — это видно на записях. Если бы хотел украсть — украл бы за три секунды. Вы не так глупы, чтобы не понять этого.

— Хватит! — Хардинг указал на дверь. — Убирайтесь. Я получил прямой приказ: любой ценой получить точные сведения о природе существа. Если вздумаете мешать мне… Вобщем, не советую.

Гамильтон побледнел, но не сдвинулся с места.

— Ничего, что сейчас ночь. Я не постесняюсь разбудить премьера. Если понадобится, то и ее величество. Полагаю, они должны быть в курсе первого вооруженного конфликта с инопланетным разумом.

Полковник чуть заметно оскалился:

— Вы сами отказались подтвердить инопланетную природу экземпляров. На свои же грабли, доктор.

— И даже моя горячая благодарность не заставит вас изменить решение?

Хардинг понизил голос и придвинулся к доктору, окуная его в облако табачной вони.

— Положение сильно изменилось, док. Факт нападения, плюс это его оружие, хождение сквозь стены. Там среагировали мгновенно. У меня есть ясный приказ… Так что вам правда лучше уйти.

Больше не говоря ни слова, Гамильтон пошел к выходу. Смотритель музея последовал за ним, у дверей задержался и отчетливо произнес:

— Двое погибших — пока не так уж много. Не гневите судьбу, полковник.

На лестничной клетке ректор института достал сигареты. Пока он курил, Хьюго Шелби молча стоял рядом. Затем доктор Гамильтон ушел — звонить королеве, или поднимать на уши репортеров, а может, глушить виски в «Ромашке». Смотритель музея направился на второй этаж, где все в том же вольере отдыхала кареглазая леди Ребекка. Она не спала — послушный ее движению, мячик проделывал свой бесконечный путь. Двенадцать футов — отскок…

Хьюго громко сказал:

— Мисс Ребекка. Тот, кто приходил к вам, — полагаю, он в вас ошибся. Так же, как и я. Не думаю, что вам есть до этого дело. Я даже не уверен, что вы понимаете меня. Но вы должны знать: ему сейчас плохо. А станет еще хуже. Всего доброго, мисс Ребекка.

Если бы Хьюго Шелби хоть на минуту задержался у стекла, то увидел бы, как, поймав шарик, Бекки помедлила, закрыла глаза и резко метнула его. Мячик отразился от четырех стен, замедлил ход и прикатился точно в лапу, подставленную вслепую.

Затем леди Ребекка поднялась, открыла перед собой сингулярный портал и шагнула из вольера в холл пятого этажа.

* * *

Оказавшись рядом с Бетом, она создала еще одну сингулярность. Непроницаемая сфера, которую земные ученые назвали бы горизонтом событий, окружила двоих чужаков. Они оказались вне пространства и времени. Снаружи полковник Хардинг и двадцать человек его команды потрясенно наблюдали, как лабораторный стол, тело пришельца, утыканное щупами, и кусок перекрытия сжались в точку и пропали. Воздух на том месте голубовато мерцал, сквозь круглое отверстие в полу виднелся череп мамонта, украшавший четвертый этаж.

Внутри сингулярности леди Ребекка осторожно извлекла щупы из ран Бета. Тело восьмого начало регенерировать сразу же. Спустя минуту он открыл глаза.

— Где я?..

Электромагнитная волна его голоса звучала гулко — горизонт событий полностью отражал ее.

— Ты допустил ошибку, Бет, восьмой силы. Это старый мир, в нем очень сильна энтропия. Тебе следовало учитывать ее, — Девятая пространства говорила холодно, эхо отбрасывало ее слова от белых стенок сферы и бомбардировало ими разведчика. — В этом мире ты не в состоянии учесть все факторы, точно предугадать полет пуль, движения врагов.

— Девятая пространства, моя вина перед тобою бесконечна. Я не сумел спасти тебя. И теперь…

— Спасти? — Удивленно воскликнула она, и эхо повторило слово, насмешливо коверкая его: «Спас-пас-пас… спасти-ти-сти…»

— Бет, ты правда считаешь, что я нуждаюсь в спасении? Эта планета так далека от нас, что даже наша галактика невидима на здешнем небе! Я шагнула сюда по собственной воле — никакая иная сила не смогла бы перенести меня в этот мир. От кого же ты хочешь меня спасти?

— По своей воле?.. По своей?.. — Бет смотрел на нее. Бет не понимал. — Девятая пространства, ты…

— Меня зовут Лана. Я прошу тебя использовать это имя.

Назвать ее простым именем было не намного проще, чем понять.

— Ла… Лана. Зачем ты отправилась сюда? Мы еле смогли найти тебя. За ту секунду, что был открыт твой портал, образ этого мира отпечатался в общем разуме. Над ним трудились все шестеро восьмых знания. Им понадобились тысячи часов, чтобы расшифровать образ! А если бы они не сумели?..

— Я рассчитывала как раз на то, что вы меня не найдете, — в голосе Ланы прозвучала досада. — Я проявила небрежность. Нужно было идти через промежуточный мир.

— Ты хотела спрятаться?.. — Бет повторил эту фразу, пытаясь осознать и понять ее. — Ты хотела спрятаться… Но почему? Ты же нужна нам! Ты нужна нам всем!

Разумеется, нужна. Спасатель принес с собой крошечный слепок общего разума. Словно тени, за спиной Бета стояли невидимые тысячи седьмых, миллионы шестых, несчетные множества пятых, четвертых, третьих. Глядели на нее снизу вверх укоризненными взглядами, беззвучно шептали: «Ты нужна нам… Ты нужна. Ты нужна!»

— Именно поэтому, Бет. Я нужна всем. Поэтому я и ушла.

Восьмой силы не мог объяснить себе ее поступок иначе, чем потерей памяти. Он терпеливо рассказал Лане то, что она должна была прекрасно знать. Родная планета истощена и переполнена. Миллиарды третьих и четвертых не могут полноценно развиваться. Было принято решение сконструировать искусственную планету на основе пояса астероидов. Двенадцать восьмых пространства и Лана — единственная Девятая — должны…

— Должны что? — Перебила она. — Построить вам планету? Дать вам жилье, пищу, энергию, знания — чтобы вы могли полноценно развиваться? Чтобы внуки ваших внуков когда-нибудь стали бы девятыми?

— Так устроен мир, — удовлетворенно подытожил Бет.

— Старшие служат младшим, да? А младшие никогда не пробовали сделать что-нибудь сами?

— Младшие?.. — Бет задумался и усмехнулся. Вероятно, он представил себе комичную картину: толпа беспомощных третьих, не умеющих ни смещать время, ни преобразовывать энергию в массу, ни ослаблять или усиливать молекулярные связи, — эта толпа младенцев строит… хи-хи!.. планету.

— Бет, — вкрадчиво произнесла Лана, — а между тем, тебя пленили две дюжины первых.

— Как?! Ты оскорбляешь!..

— Бет, я кое-что знаю о существах этой планеты. Они не умеют наследственно передавать навыки, как мы. На Земле живут только первые.

Первые… Само слово звучало необычно для разведчика — тысячелетия прошли с тех пор, когда на его родине еще встречались первые. Уже века миновали с того дня, как последний второй взошел на третью ступень совершенства, и гены его перестроились, сохранив достигнутое мастерство. С тех пор ребенок даже самой отсталой семьи от рождения становился третьим.

— Эти странные люди считают, — продолжила Лана, — что для развития необходимо трудиться. Некоторым из них удается достигнуть второй ступени совершенства. Потом они умирают, и дети начинают путь заново. Встречались и такие, кто при жизни успел взойти на третью ступень. Их было всего несколько. Люди поклоняются им и называют их богами. Возвращайся, Бет. А тем, кому я особенно нужна, расскажи сказку о процветающем мире, населенном одними лишь первыми.

Бет нерешительно помолчал.

— Лана… Твой ребенок мог бы стать первым в истории десятым.

— Я никому не пожелаю такой судьбы. Уходи, Бет.

— Лана, я не смогу уйти, даже если бы захотел. Усилий всех старших пространства едва хватило на то, чтобы отправить меня в один конец. Я могу вернуться только вместе с тобой.

— Всех усилий?.. — Лана невесело усмехнулась и понизила мерность пространства. Время вне сингулярности замерло, весь космос стал единственной точкой. Достаточно было сделать один шаг, чтобы в следующее мгновенье оказаться за тысячи парсек от Земли. Лана указала лапой, и Бет увидел перед собой лазурный пол Сферы Решений, и усталые лица восьмых пространства, с великим трудом забросивших разведчика на далекую планету.

Лана подтолкнула его:

— Иди.

Бет робко переспросил:

— А ты?

Вторя ему, множество робких голосков заполнило космос: «А ты?.. Лана, как же ты?… Ты нужна нам… Нам… Нужна…»

— Спасибо, я останусь здесь.

* * *

Учитывая необъяснимую природу силы, искалечившей бойцов спецохраны, и столь же необъяснимое исчезновение чужака прямо из-под носа десятков людей и приборов, министерство обороны предпочло замять эпизод с экземпляром U2 и благоразумно утаить его от репортеров.

В двенадцать часов следующего дня строго согласно графику очередная экскурсия посетила похожую на ягуара леди Ребекку. Удивлению визитеров не было предела: Бекки не была занята мячиком! Вместо этого она с интересом рассматривала сквозь стекло лица людей. «Такая синяя», — сказал кто-то, «да просто кошка!» — тут же добавил другой. Экскурсанты покосились на говорившего.

Хьюго Шелби улучил момент, когда никто не смотрел на него, подмигнул Ребекке и показал ей поднятый кверху большой палец.

ИНСТРУКЦИЯ А

3 место на Турнире Авантюристов — 2015

1.

Помни главное: время — твой противник.

Родичи (особенно — близкие), друзья (особенно — лучшие) всегда слепы. Они заметят пропажу лишь на пятые или шестые сутки, а на седьмые обратятся к тебе. Это значит, у тебя будет на все максимум пять полных суток, сто двадцать часов.

Они скажут тебе: «Мы полагаемся на вас». Они станут глядеть круглыми совиными глазами, они прошепчут, срываясь: «Только вы можете помочь! Верните его». Или — ее. И тебе захочется успокоить, пригладить, заявить уверенным таким баском, что, мол, все будет полный окай, что все, мол, будет отлично, а еще — это у тебя надцать-какое-то дело по счету, и всегда все было полный окай. Вместо этого скажи: «Вы, черт возьми, слепые идиоты! Из-за вас времени почти не осталось». А знаешь, почему следует так сказать? Потому что это, черт возьми, правда.

Тогда они станут сулить тебе деньги. Большие. Так и назовут их: «Большие деньги». Или даже: «Какие угодно деньги!» Они что угодно посулят, лишь бы ты ехал, мчался, несся прямо сейчас. На это потребуй: «Пол-литра кофе. Тарелку сендвичей. И шесть часов в его комнате». Или — в ее.

2.

Ты сидишь на его (ее) диване, глядишь на ее (а может, его) кумиров на стене, дареные дурные безделушки на подоконнике. А время течет, ты нутром ощущаешь, как оно уходит, как крутятся его шестерни, прокачивают кровь сквозь клапаны сердца. До дьявола хочется сорваться и бежать, нестись… Не делай этого. Невмоготу сидеть — встань и пройдись от окна к двери, потом обратно. И берись за дело. Имеешь шесть часов на то, чтобы все узнать о человеке.

Для примера, пусть это будет она. Пусть ее зовут Санни. Спустя шесть часов Санни должна стать тебе ближе, чем сестра. Должна тебе стать — как сокамерник после срока за убийство; как тачка, в которой ты сто тысяч отмотал, попал в аварию, чуть не сдох, собрал ее по винтикам и отмотал еще сто тысяч. Про Санни ты должен знать вообще все.

Лезь во все щели. Смотри страницы в сетях, читай дневники, вскрывай пароли, ройся в письмах, включай старые сотовые. Допрашивай родных, выдавливай из них все до капли. Возможно, Санни недавно рассталась с мужчиной. Если он был козлом, моральным уродом, ничтожной плесенью — знай, что она боготворила его. Пойми, за что. Если у них была идеальная пара, если близкие налюбоваться не могли, свадьбы ждали — выясни, за что же Санни презирала этого подонка.

А может, Санни была одинока. Тогда выясняй, почему? Каким моральным достоинством утешала себя? О каком способе суицида мечтала? Одинока — как кто? Как желтый лист на грязном асфальте, случайно не сметенный дворником? Как сто шестнадцатая любовница Казановы? Как в башне из слоновой кости статуэтка принцессы из слоновой кости? Как Бриджет Джонс?

Пересмотри все, что Санни смотрела. Перечитай все, что читала. Все названия должны быть тебе знакомы. Все, что мелькает, ты должен был видеть. Все, что на слуху, ты должен был прочесть. В каждом сюжете знай яркие образы, помни оттенки чувств. Обреченность Чехова и отчаяние Фитцджеральда — в чем разница? Джейме Ланнистер и Печорин — так ли уж похожи? Люк Скайвокер или Айвенго? «Улисс» или Вирджиния Вульф? Кто умнее — отец Браун или Кларисса Старлинг? Кто жестче — Скарлетт или лейтенант Рипли? А может быть, Сейлор Мун?..

Что, попались незнакомые названия? Всегда попадаются. Прочти. По диагонали, через страницу, но прочти и пойми. Да, на все про все — шесть часов. Не успеваешь? Так успей! Ты — ретривер, в конце концов!

3.

Вот теперь ты можешь двигаться в путь. Найди мир, в котором Санни, и отправляйся туда.

Как раз это — сравнительно просто. Это — единственное, на что сгодятся родные и друзья: как правило, они этот мир знают. А если и не знают, то за шесть часов ты должен был найти достаточно четкие следы.

Учти вот что: мир может быть где угодно. На острове Ибица, в предгорьях Тибета, в соседнем квартале, в соседней квартире. Возможно, тебе придется пролететь полпланеты, а возможно, спуститься в подземку и выйти через три станции. Когда ищешь мир, не веди машину. Он может быть мал, ты можешь проскочить его насквозь быстрей, чем заметишь. Входи в него только пешком.

На поиски мира, где бы он ни был, есть двадцать четыре часа.

4.

Возьмем средний вариант: страна твоя, город другой.

С ладони покупаешь билет на ближайший рейс, коротаешь пару часов в случайной таверне, среди каких-то ковбоев и самураев, жрешь свои роллы, листаешь скачанный на ладонь дневник Санни. Может быть, глядишь ее коллекцию порнушки. (Это, кстати, важно. Но надейся на то, что тебе не придется узнать, почему.) Потом ты спишь час в зале ожидания, еще два — в салоне самолета, по прихоти летчика выглядящего, как Цеппелин.

И вот ты в аэропорту Того Города. Где-то в нем есть нужная улица, а может — район, и найти его, опять же, несложно. В терминале полно людей, спрашивай правильных. Хочешь найти Средиземье — спроси дорогу у эльфа, ищешь Матрицу — спроси у Нео. Это очевидно.

Важно другое: не спеши. Выбери отель, ближайший к нужной улице, остановись в нем. Отель прямо на улице брать нельзя — Санни может оказаться в нем, а ко встрече ты еще не готов.

Что прежде? Прежде — думать.

5.

По моим расчетам, сейчас вечер вторых суток из тех пяти. Верно?

Ты в отеле. Ты думаешь.

Тебе придется выбирать из двух методов — развилка будет позже. Возможно, подойдет мягкий, но вряд ли, так что заранее готовься к фуге.

Фуга выстраивается в три этапа:

доверие;

страх;

жажда.

Вот именно так — каждое с новой строки.

Начнем с доверия. Оно полностью, на все девяносто девять, зависит от твоего образа. Оно возникнет в первые полминуты после встречи. Или — не возникнет. Решает образ.

Ты знаешь о Санни все, ты даже любишь ее четвертью сердца. Чертовски велик соблазн сделать свой образ привлекательным. Вот взять так запросто — и соткать его из фрагментов обожаемых героев, из любимых сцен, трогательных черточек. Сказануть внаглую вросшую до подкорки фразочку. Чушь. Не будь придурком.

Знай и готовься: тебя будут ненавидеть. Неважно, пришел ты за мужчиной или женщиной. Женщины возненавидят тебя за то, что ты мужчина. Мужчины — за то, что ты мужчина, не пляшущий под их дудку. Дети — за то, что ты взрослый. И все трое, подсознательно, возненавидят тебя за профессию. Ты — ретривер. Если ты хорош, ненависть станет твоей подругой.

Тут ты спросишь: а как же Санни станет доверять тому, кого ненавидит?

Вот именно ему, поверь, она и станет доверять! Мы доверяем не тому, кто хорош или кажется хорошим, не тому, кто окружает нас заботой и что-то там под ноги стелет, даже не тому, чья душа — нараспашку, как майка, порванная на пузе.

Мы доверяем тому, кто для нас предсказуем.

Ты — мужчина. Санни ждет от тебя всякой дряни. Так выгляди дрянью, и она начнет доверять. Только так она позволит тебе приблизиться.

Одна оговорка: будь нестрашной дрянью. Ты сам по себе не должен вызывать у нее боязнь. Для страха найдутся иные причины.

6.

Несколько слов о мире, в котором ты окажешься: он будет банален.

Фиксы обожают банальщину. Не Алисино Зазеркалье, не тоталитаризм Оруэлла, не «Пикник на обочине».

Будут эльфы с гномами, или вампиры с оборотнями, или боги на Олимпе… А если мир женский, то классика жанра — сборная сказка.

Утро третьего дня.

Если чего-то стоишь в нашем деле, то сейчас ты идешь по Тому Самому Району, и ты — чудище.

Если, например, ты худосочный мозгляк, то ты — гоблин. А если спортивный и плечистый, то — горилла. Ты либо мерзок настолько, что смотреть противно, либо так примитивен и туп, что скучно до зевоты. Вокруг полно женщин — они воротят физиономии, отводят глаза, будто тебя вовсе нет. Прекрасно! Только одна должна тебя заметить, для остальных будь пустым местом.

Горилла — прекрасный образ. Мордатая, как автобус; башка чернющая и вросла в плечи; шерсть в колтунах, а на поясе — килт. Ага, шотландский килт, именно. И еще нужна деталька — крохотная такая, чтобы ее никто, кроме Санни не приметил, но чтобы она — наверняка. Помнишь, на ее десктопе висело фото косматой псины с языком на пол-груди? Помнишь, на шее собаки была красная ленточка — от сглаза? Повяжи себе такую на запястье.

Итак, ты синхронизировал фильтр — этому не мне тебя учить. Бредешь по улице — то вертикально, то на всех четырех, а вокруг тебя — ооо! Вот вокруг тебя стоит поглазеть. И хотел бы не таращиться, да волей-неволей.

Люди здесь живут в чем угодно. Вот особняк — здоровенный череп мамонта; вот небоскреб, как соцветье сирени, и каждый цветок — квартирка с балкончиками; вот Пизанская башня — покосилась уже настолько, что чуть не ложится на купола хрустального дворца. А тут аквариум, ну натуральный аквариум, вместо дома — шар с водой и рыбками! Присмотришься — на уровне третьего этажа кувшинки плавают. Наверное, там на них столики; наверное, это — ресторан…

По дорогам движется все, что вообразишь, а что не вообразишь — тоже. Движется — это значит, катит на литых дисках или кованых колесах, скачет лапищами, ползет на брюхе, несется галопом. Вон птеродактиль шурхнул над головой, вот паровоз дымит и грохочет товарными коробками, а это что у нас — колесная яхта под парусом?..

Люди — почти сплошь женщины. Они не похожи друг на друга. То есть они до такой степени непохожи, что выглядят совершенно одинаковыми. Надрывная попытка быть уникальной роднит их, как сестер-близняшек. Тоги, корсеты, кожа, кружева, лосины, кринолины, золотые локоны, парики, диадемы, соломенные шляпы, спицы накрест сквозь укладку, шпильки, ботфорты, гриндерсы, босые пятки… Спустя пять минут ты теряешься в этом водовороте, все становятся на одно лицо, в глазах рябит.

Встречаются и мужчины — их мало. Они двух типов: отребье (прыщавая щень, рикши, рабы-носильщики) и пафосные принцы верхом на чем-нибудь белом. Глядя на первых, ты радуешься, что ты — горилла в килте. Смотришь на вторых — и радуешься еще больше.

Вот теперь ты готов ко встрече.

7.

Не стану унижать тебя советами о том, как найти ее жилище. Где-то здесь живет ее старинная подруга (причем, давно не виденная). А если не подруга, так, например, отель для фанаток Сейлор Мун, или еще какая-нибудь зацепка. Не зря же Санни выбрала именно этот город.

И вот она.

Вот — Санни.

Причудливый домик, вылепленный из мокрого песка. Дворик. Цветники — неряшливо умильны, их слишком любят для того, чтобы придать им опрятную форму. Молоденький снежный барс, еще котенок, резвится среди хризантем, подбегает за лакомством к хозяйке.

Девушке от силы семнадцать (хотя где-то, задним умом ты помнишь цифру двадцать шесть). Все ее черты — кроме глаз — крохотны: носик-штришок, губки, ямочка на подбородочке, едва заметные брови. Зато глаза — как виноградные улитки: громадны, влажны, уязвимы. Волосы собраны в два хвоста заколками-ромашками. На ней белая блуза и плесированная синяя юбчонка, ниже — лакомые коленки и сумасшедшие полосатые гетры. Ее рисовал для обложки манги молодой художник, и очень старался, и перегнул…

Она глядит на тебя и хмурится, но не убегает в дом (ты ведь не слишком страшен, помнишь?)

Ты подходишь, поднимаешься на задние, лупишь себя в голую грудь.

Она колеблется, шарит по тебе влажным взглядом, силится выбрать между опаской, презрением, любопытством; задерживает фокус на красной ленточке.

— Хорошая зверушка… — говорит с явным сомнением.

А ты вытаскиваешь из складок клетчатой юбки фотографию. Ее собственное фото, только детское. Подносишь к ее глазам:

— Девушку ищу. Вот эту. Помоги, ну!

Фото лишено сходства с нею теперешней. Почти ничего общего. Совсем иное видит Санни, когда смотрит в зеркало. Однако она вздрагивает и отступает, а барс жмется к ее ногам, почувствовав.

— Нет, нет. Не знаю… никого, похожего на нее! Уходи!

Теперь ты должен задать ей три вопроса. И не просто как-то там должен, а — обязан, согласно действующему законодательству. От ее ответов зависит все дальнейшее. Если хоть на один Санни ответит правильно, следует применить мягкий метод. Если слова еще эффективны, нужно оперировать ими: уговаривать, прояснять, взывать к воспоминаниям, к идентичности, загонять в логические ловушки, цепляться за ассоциации… Но, скорее всего, будет иначе.

Итак, ты хватаешь ее за плечики мохнатыми лапищами и ухаешь из глубины живота:

— Кто ты? Как зовут?

— Эола из рода Хризантем, — испуганно выдавливает она. Минус один.

— Ты где? Где ты сейчас, ну?

— В стране Красоты и Бегущих Туч…

Минус два.

— У тебя какой фильтр?

— Я не понимаю… Отпусти меня. Отпусти!

Минус три. Все три — мимо. А что, ты надеялся на другое?

— Оставь ее в покое сейчас же! Убирайся прочь!

Крик доносится сбоку — подруга Санни, крупная темноглазая девица в сари, возникла на пороге дома.

Ты отпускаешь Санни-Эолу и не торопясь, не отводя взгляда, очень медленно отступаешь. Позволительно сказать напоследок одну фразу. Например, такую:

— Уууу… бедняжка.

8.

Фуга готовится в три этапа: доверие, страх, жажда. Сейчас наступает второй из них.

Главный принцип таков: Санни не должна бояться лично тебя. Если ты сам напугаешь ее, то страх воплотится, получит форму, и тогда девушка сможет сбежать от него. Не ты сам, нет. Кислород, которым Санни дышит — вот что должно ее пугать.

Последующие сутки будь рядом с нею постоянно. Будь так, разумеется, чтобы она не видела тебя и не слышала. Но так, чтобы твое присутствие чувствовалось в колебаниях воздуха, в трещинах на асфальте, в эхе от ее собственных шагов. Если Санни заметит краем глаза тень в переулке — это должна быть твоя тень. Если услышит, как упал камушек за спиной — этот камушек ты бросил. Если увидит гримасу отвращения на встречном лице — это будет отвращение, вызванное тобою.

Санни попадаются символы. Например, фото девочки. Санни найдет его на пороге, когда вновь выйдет из своего песочного замка. Фотография будет надорвана. Санни поднимет ее и добрую минуту будет глядеть, не решаясь: разорвать совсем, выбросить? Склеить и спрятать? Спросить совета у подруги?..

А вот — кукла. На ветке сакуры в ее диковатом садике покачивается клетка, и внутри, подогнув пластмассовые ноги, сидит на коленях большеглазая кукла. Темные волосики — в два хвоста…

Санни попытается вести себя естественно и весело — назло всем знакам; доказать, что ни капли не встревожена. Она нагло выйдет из дому одна, взберется в седло квадроцикла и попрет искать приключений. На рынок, в пиццерию, в кино, а после кино — на дискотеку, отчего бы и нет. Она будет нехотя оглядываться, идя между прилавков — персидские специи, страусовы яйца, икра пираньи, пироги из тростника… суровые торговки в чалмах, дрессированные макаки, мальчики-рабы… но нет, ничего опасного — лишь обрывки иностранного говора, да ветер колышет пологи шатров.

Санни осмелеет, особенно — в пиццерии, после здоровенного куска с тюленьим плавником. За стеклом мелькнет тень — простая карета. Кто-то тычется в дверь — всего лишь дворовый пес.

Вот Санни уже в кино, гаснет свет. И вдруг, краем глаза она не видит даже, а как бы чует — тебя. За пять кресел от нее — черное, мохнатое, здоровенное. Смелость — какая там… Она не решается даже присмотреться. Пробирается к другому концу зала, уходит в самый верх, в последний ряд, садится, оттуда присматривается. Нет, показалось, никого на твоем месте. Пустое кресло. Примерещилось.

Но после сеанса что-то тащит ее туда, к тому креслу. На синем бархате сиденья — фарфоровый слоник. Тот самый, которого ты украл из ее комнаты.

Санни вылетает из кинозала. Она понятия не имеет, чего именно боится. Не тебя — помни это. Ты — только символ. То, что обозначено тобою, — вот это страшно.

Санни рвет с места квадроцикл, думая лишь о том, как бы домой, поскорее… И чуть не сносит голову ездовой черепахе, которая как раз выворачивает с парковки. Матрона в тоге выбирается из паланкина, что на спине животного, и обрушивает на Санни все свое презрение. Дама выглядит на сорок, значит, ей добрых шестьдесят. Она ненавидит Санни уже за один ее возраст. Девушка сжимается, прячется в собственные плечи. Тогда ты подходишь к матроне сзади и кладешь ей на загривок когтистую пятерню.

Та оборачивается — и тухнет. Вот она была и звучала, а вот ее уже нет. Замерзла. Ты говоришь:

— Ух-ух. Уезжай, ну! — и отпускаешь шею женщины. За полминуты след простыл — ее и черепаший.

— Зачем ты… зачем ты следишь за мной?..

Ты должен улыбнуться. Это сложно сделать при твоей-то уродской пасти. Улыбка выйдет грустная, но как раз такая и нужна.

Затем ты покачаешь головой — и уйдешь.

9.

Вернувшись домой, Санни-Эола отбросит к чертям всю ложную смелость. Полночи она будет курить опиум, рыдать на мощном плече подруги в сари, вместе с нею смеяться до слез над чем-то идиотским, рассказывать истории из детства, которого никогда не было. Подруга станет утешать, поглаживать по волосам, поддакивать, не понимая, о чем говорится.

Среди ночи, когда Санни одуреет и окосеет от вина и курева, подруга спросит про гориллу. Мол, что это за тварь? — спросит она. Не твой ли бывший? — предположит.

— Какой еще бывший? О чем ты речь ведешь? — тревожно удивится Санни.

И подруга сдуру начнет пояснять: ну, мол, твой бывший, тот самый, который недавно…

— Я без понятия, куда ты клонишь! — отрежет Санни. — Не знаю бывшего, не знаю будущего! Гориллу тоже не знаю! Прекрати об этом говорить, а то разозлюсь.

Хорошо, хорошо, — обиженно проворчит подруга… и вот тогда, в глубокой заоконной темени, завоют волки. Протяжно так, уныло, голодно.

— Снова оборотни разгулялись, — буркнет равнодушно девица в сари. — Когда уже их разгонят?

Вой сорвется в скулеж, словно зверю пережали глотку, потом снова взовьется к луне.

— Не похоже на оборотней, — скажет Санни, а сама — белее полотна.

— На горилл тоже не похоже, так что не бойся, — пошутит было подруга и хохотнет, но тут же заткнется.

— Знаешь, на что похоже? — скажет Санни (а волки: арррруууу-уууу-уууу…) — Это как у Джека Лондона, на севере. Они так воют, когда очень голодны, а рядом — человек. Волки идут по его следу, ждут, пока ослабеет, и ночами воют. Когда человек не спит, силы уходят быстрее.

Подруга снова хохотнет — от нас, мол, до севера, как до…

— Они так воют, когда ты обречен, — скажет Санни очень серьезно — и заплачет.

Подруга вновь станет гладить ее, вольет в горло рюмку ликера, другую. Сходит в кладовку, принесет огнемет, откроет окно, рыгнет в ночь языком пламени. Скажет: пусть эти оборотни только сунутся, я — скажет — угощу их дыханием дракона! Санни под утро вырубится — голова на коленях подруги, лицом к ее животу.

Полдня проспит, с трудом разлепит глаза. Разбитая и босая побродит по дому, завернувшись в плед. Накормит барса, выпьет виски. Съест какого-то снадобья, запьет новым виски. Ей станет легче от взгляда в зеркало: по-прежнему великолепна, до дрожи беспомощна; все те же огромные глаза. «Тебе нужно развеяться», — скажет подруга, и через пару часов сумеет-таки уговорить. Они выйдут на прогулку. Идея так себе.

На асфальте мелом, начиная от самой калитки, написаны в столбик числа. 26 — на 9 лет больше возраста Эолы. 58 — на 6 кило тяжелее ее. 160 — пятью сантиметрами меньше ее роста. Дальше — некая дата, номер телефона… Санни-Эола замрет возле даты рождения.

— Извини меня… Веду себя глупо, конечно, я понимаю. Пойдем домой, а?

— Пф! — удивится подруга, но глянет в лицо Санни и расхочет спорить.

— Хочешь, уедем отсюда? В другой город прокатимся, а? — спросит подруга уже дома.

И Санни воспрянет было:

— Уедем?.. — как вдруг осечется… сомнение, туман. — Нет, что-то мне не хочется этого. Не лежит душа…

И ты, слышащий в наушниках подслушки этот диалог, имеешь полное право улыбнуться: у Санни началась жажда. Неопределенный страх, пугающая неизвестность — одно из самых тяжелых эмоциональных состояний. Человек неспособен долго находиться в нем. Скоро наступает неосознанное желание развязки и раскрытия тайны любой ценой. На нашем языке это зовется жаждой.

— Ладно. Давай хоть чаю, — скажет подруга и отправится на кухню. Сварит, принесет. Возникнет ароматное тепло, сладости. Санни расслабится от этого немного, вернется легкий намек на покой…

Бах! Дзинь! Оконное стекло сыплется в комнату, высаженное камнем. Санни сжимается в комочек у стены и визжит, пока хватает дыханья. Подруга бросается к дырявой раме, глядит на улицу — никого. Тогда берется за огнемет и решительно движется к двери.

— Сейчас я им!.. Они у меня!..

— Нет… Не оставляй одну. Одну меня, пожалуйста. Не оставляй.

— Тогда страже звоню!

— Нет, страже не надо, прошу. В стражу — точно не надо.

— И что предлагаешь делать? — недоуменно пялится подруга. Берет с пола камень. — Хм… он завернут в бумажку. Написано что-то… хочешь глянуть?

— Нет!!! пожалуйста… хотя… да… да… нет, лучше не надо.

— Да ничего тут страшного! Просто реклама фильтра.

— Что?..

Они сидят в этой же комнате несколько часов. Зияющий проем смеркается, темнеет. Пытаются слушать музыку, смотреть что-то, но Санни скоро просит выключить. Она хочет слышать все, что доносится с улицы. Пытаются говорить, беседа скоро глохнет. Санни ничто не интересно. Снова пьют чай. Подруга ест, Санни впихивает в себя конфету.

— Послушай… а где Флаффи? Ты видела его?..

10.

Полночь. Песочный замок.

Полночь четвертых суток, не забывай.

Темень, пахнет сандалом, где-то орет павлин.

Санни стоит во дворике, не решаясь отойти от двери дома, прижатая к ней темнотой.

— Флаффи!.. Где же ты, котик?

Нет, так не получится. Это тебе не собака, барс — животное ночное. С чего бы ему возвращаться?

Она поднимает огнемет и отходит от двери. Выбрасывает вверх языки пламени, чтобы осветить путь, проходит между кустов хризантем, мимо вишен, к саду камней. Отсветы пламени ложатся на тропинку, ручеек, на бассейник с золотыми рыбками.

— Пушистик!.. Ми-ми-ми!..

Не спеши подходить. Позволь ей прочувствовать жажду. Дай осознать, кого — что — на самом деле она ищет здесь, ночью. Смотри, как она медлит в темноте…

До чего она устала бояться всего мира сразу! Насколько жгуче хочется, чтобы страх наконец воплотился: во что угодно ужасное, но — конкретное!

— Ну, где ты? Выйди же на свет! Я знаю, что ты — тут!

Это не Пушистику, это — уже тебе. Жди, дальше жди. Услышь отчаяние и горечь в ее дыхании, когда Санни пойдет обратно к дверям дома.

А там, в пяти шагах от порога, она наткнется на тебя.

Ты выпустишь барса из рук и скажешь:

— Твой кот. Я поймал, ух.

— Ты… — выдавит девчонка, задыхаясь. — Зачем ты преследуешь меня? Ты пытаешься что-то показать мне? Я не могу понять!

— Ух. Ух.

— Ты, да? Все эти куклы, числа, знаки — это же дело твоих!.. Зачем ты так мучаешь меня? Ответь!

— Не мучаю, ну, — скажешь ты. — Защитить хочу. Тебе нужна защита. Ух.

— От кого?.. От тебя? — спросит Санни, леденея. Пусть темно, но ты увидишь, как громадные глазищи станут еще больше. Не от тебя — она давно это почувствовала. И тот, другой враг, куда опасней.

— Нет, от меня — нет, — подтвердишь ты. — Твой враг ужасен, ух. Но я убью его.

Возьмешь у девчонки огнемет. Ее рука будет ватной, ладонь разожмется.

— Кто он, мой враг?

— Ты.

И ты выпустишь струю пламени ей в лицо.

11.

Распадная фуга длится от четырех до семи секунд. В норме, сознание не выдерживает нагрузки и гаснет за первые полторы-две секунды. Человек падает без чувств.

Три фазы подготовки — доверие, страх, жажда — нужны для того, чтобы психика, измученная тревожным ожиданием, жаждущая развязки любой ценой, продержалась до конца фуги.

Ты считаешь до семи Миссисипи. Огонь сдувает кожу с черепа Санни, обугливает мышцы. На восьмой секунде она, еще живая, падает на колени. Тогда ты отпускаешь кнопку.

Захочешь сразу переключить фильтр и не видеть больше этот живой труп, но тебе потребуется хотя бы полчаса на штатную десинхронизацию. Иное дело — Санни. Ее фильтр перестроился за семь секунд фуги, а мир — рухнул.

Все течет, видоизменяется прямо у нее на глазах. Поверх костей заново возникает молочная кожа. Снежный барс становится белым котенком, песочный замок — кирпичной двухэтажкой. Воздух едко пахнет хвойным освежителем из баллончика, который семь секунд назад был огнеметом. Жуткая горилла втискивается в силуэт стройного, плечистого парня, на запястье которого все еще повязана красная ленточка. И он, этот парень — ты — произносит:

— Вы пережили фиксационный сбой фильтра восприятия, по-простому — фиксу. После стресса, вызванного событиями личной жизни, вы утратили способность отличать иллюзорные миры, построенные фильтром, от реального. Вы зафиксировались в одном из иллюзорных миров, а именно, в сборной сказке, и не могли самостоятельно выйти из него. Вы дали ошибочные ответы на все три тестовых вопроса. Поэтому я имел право применить метод распадной фуги, чтобы вернуть вам способность воспринимать реальность.

Она пялится. Она хрипит:

— Так ты… ты…

— Верно, я — ретривер. Возвращатель. Меня наняли ваши родные, когда поняли, что вы в фиксе.

Она падает лицом в землю, стонет, выкашливает дыханье. Зачерпывает ладонями росу, грязь, трет глаза и лоб… Фуга — штука тяжелая.

Ты присаживаешься рядом и говоришь:

— Фуга наступает тогда, когда случается невозможное событие. Нечто такое, что твой фильтр восприятия не сможет корректно трансформировать в иллюзию. Но ты выбрала сказочный мир, здесь нет правил, возможно все, что угодно. Единственная невероятность тут — это жизнь после смерти.

— Ооооо…

Санни перекатывается на спину. Твой собственный фильтр уже тоже начал отстраиваться, и ты впервые видишь ее такой, как на фото: скуластое худое лицо, узкий разрез рта, темная челка, бледный лоб. Она глядит вверх. Возможно, прежде ее небо было фиолетовым, с радужными вихрями и водоворотами галактик. Сейчас Санни видит просто черное брюхо тучи.

Внезапно кто-то накидывается на тебя сбоку, лупит кулачонками, орет, визжит… Ага, — не сразу понимаешь, — это деваха в сари. (Сари оказывается бархатным халатом, порядком засаленным.) Тебе лень отбиваться, лень объяснять, но вот ты перехватываешь ее руки и холодно бросаешь:

— Дура. Совсем дура. Видишь, что подруга не в себе. Слабо три вопроса задать? Три простых вопроса, а?

И задаешь их сам:

— Как тебя зовут, девочка?

— Санни Питерс.

— Где ты находишься?

— Была в Лондоне… Сейчас — не знаю. Куда-то летела…

— Какую модель фильтра ты используешь?

— Иллюзион Суприм.

— Замени его, когда деньги будут. У Супримов слабая защита от фиксаций.

12.

Предвижу: когда вернешься, на душе будет паскудно.

Ты станешь терзать себя всякими мыслишками. Например, так ли нужно было убивать девчонку? Не помог бы, скажем, просто поцелуй с гориллой?.. Или, спохватись ее родичи хоть на день раньше — может, сработал бы мягкий метод?.. Или такое: до какой же степени надо возненавидеть реальный мир, чтобы отрицать его до последнего, до самой смерти? Сколько же дерьма она хлебнула в этих ее последних отношениях?..

Не знаю. То есть, на первый знаю: да, нужно. В данном случае, иллюзия смерти была единственным выходом. Чем гибче правила иллюзорного мира, тем сложнее из него вырваться. На остальное — не знаю, что ответить.

Зато знаю, что тебе станет легче, когда самолет приземлится, и ты настроишь фильтр на твой любимый мир. Никаких сказок на этот раз, никакой фантастики. Ты будешь, например, в Лондоне, только в викторианском. Такси станет кэбом, и фильтр трансформирует шорох шин в грохот булыжников под ободами. Небоскребы сожмутся боязливо, стеклянные стены зарастут бурым кирпичом. Над фабриками поднимутся трубы, небо потемнеет, задыхаясь в саже. Плащи и котелки возникнут на прохожих, грязь зашлепает под их сапогами. Хорошо, черт возьми, когда мрачно.

А еще, проезжая над Темзой, подумай вот о чем: что было бы, не успей ты вовремя?

Тут ответ хорошо известен. Если фикса затягивается дольше, чем на двенадцать суток, нервные связи в мозгу успевают перестроиться. Вероятность выйти из иллюзии — даже через фугу — падает ниже десяти процентов. На этом этапе остается единственный надежный метод: хирургическое удаление фильтра восприятия. В четырех случаях из пяти побочный эффект такой операции — шизофрения.

Ну как, полегчало?..

КАШТАН

1 место на «Свободном творчестве 2016»

— Я возьму тэ-ком, — сказала Винницкая.

Неправильное время глагола: нужно прошлое, а не будущее. Тэ-ком уже в ее руке — малахитовый цилиндр размером с пивную банку. Оранжевые ногти на зеленом пластике. Странно, когда у доктора крашеные ногти.

— Это последний, — сказал капитан.

— Я в курсе.

Она повела плечами, собираясь уйти. Капитан все смотрел и смотрел на ее оранжевые ногти, взгляд — как проволока под напряжением.

— Первый приоритет — защита граждан от заражения, — отчеканила Винницкая. — В «тубусе» двести пятьдесят неинфицированных. Я забираю их.

— И тэ-ком, — добавил капитан.

Сейчас он понял, что именно чувствует к ней: зависть. Не из-за малахитовой банки в ладони, о нет. Не чувствовать ни колебаний, ни намека на совесть — вот завидное умение.

— Всего доброго, капитан.

Винницкая развернулась и быстро зашагала к «тубусу».

— Через полчаса сюда прибудет сотня одноногих! — заорал капитан ей вслед. — Что прикажете делать с ними? Прочесть отходную молитву?!

— Я пришлю за вами медицинский челнок, — бросила доктор через плечо. — Дождитесь.

Поднимаясь по трапу, она уже набирала код на тэ-коме. Едва за Винницкой закрылся люк, серебристая сигара «тубуса» замерцала, подернулась искристой рябью и исчезла. И в ту же секунду возникла за двенадцать астрономических единиц отсюда — в телепортном приемнике «Терезы».

— Штатские, — буркнул сержант Хмель и смачно сплюнул. — Какого хрена командование отдали штатским?

— Их корабль — их правила…

— А нам за ними вычерпывать. От штатских одно дерьмо и сникерсы… Курить будешь, капитан?

Хмель сел на грунт и закурил. Не стоило бы садиться на этот грунт: с него, собственно, и началась лепра-Ф. Тут впору сострить про неминуемые язвы на сержантской заднице… Капитан Гончаров сел рядом и взял у Хмеля сигарету.

— Будем ждать, — сказал он, чтобы сказать что-то.

— Небо здесь — наркоману не привидится, — сказал Хмель, видимо, с той же целью.

Небо было густо-сиреневым с малиновыми полосами облаков. В двенадцати астрономических единицах над этим небом двигался корабль Красного Креста «Тереза», мучительно медленно приближаясь к планете. Челнок, посланный «Терезой», ненамного обгонит ее. Часов двадцать ему понадобится… Двадцать часов ожидания в обществе сотни одноногих.

Они прибыли, как и обещал фельдшер, минута в минуту. Вертушка опустилась на поле почти там, где еще недавно лежал телепортный «тубус» — трава не успела подняться.

Капитан Гончаров подошел к трапу, докуривая энную сигарету. Щелчком бросил бычок в борт вертушки, сказал фельдшеру, что показался в люке:

— Семен, Винницкая убралась. Вместе с «тубусом» и последним тэ-комом.

Фельдшер угрюмо кивнул:

— Согласно директиве. Все верно. Защита от инфицирования актуальна лишь для тех, кто еще не заражен.

— Не выпускай их из кабины.

— Зачем?

— Хочу с ними поговорить.

Кабина забита людьми: дети, мужчины, женщины, старики — все. Душно, пахнет потом, кондиционер не справляется. Всюду шмотки: чемоданы, рюкзаки, сумки, зимние вещи в чехлах, двухместная коляска, корзинка с котиком. Но люди, как один, одеты в майки: шея и плечи открыты. Кто помоложе, открыли и животы, подкатав материю. Такой сигнал: смотрите — на туловище нет язв! Выше пояса все чисто! Нас еще можно спасти!

Гончаров прошел вдоль кабины, присматриваясь к коже пассажиров. Действительно, духов нет, только сильверы. Одноногими или сильверами звали инфицированных на первой стадии лепры-Ф. Первая стадия — это когда язвы появились на ступнях, голенях, бедрах, но еще не поднялись выше пояса. Это когда стоишь одной ногой в могиле — отсюда и прозвище. Примерно за сутки лепра доберется до корпуса, и процесс станет необратимым. Таких, с язвами на туловище, зовут духами.

— Милейший, можно нам выйти?.. — спросила старушка с котиком.

— Скоро нас телепортируют? — крикнул кто-то из конца салона. — Дышать же нельзя, душегубка!

— У меня дети! — блондинка в синей майке приподняла младенца, словно желая ткнуть им в нос Гончарову.

Капитан откашлялся и сказал:

— Минуту тишины, господа штатские. Я должен сделать объявление.

— Побыстрее бы!.. — буркнула блондинка с детьми.

— Да, побыстрее.

— Вас не телепортируют, — отрезал Гончаров. — Так что спешить некуда.

Вот теперь повисла тишина. Именно такая, как он и хотел: волос урони — услышишь.

— Мы прибыли сюда, имея в распоряжении три медицинских челнока и шесть кабин для телепортации — «тубусов». Этого хватило бы, чтобы локализовать любой очаг инфекции. Но на месте выяснилось, что речь не об одном очаге. Потребовалась полная эвакуация всей колонии, и…

Он оборвал себя: «Кому, зачем я это говорю?! Самому себе? Им неважно, почему так вышло. Важно одно: да или нет?!»

— Нет, — рубанул Гончаров. — Вот главное, что вам нужно знать. Больше нет «тубусов» и нет тэ-комов, и челноков тоже нет. На планете сейчас ни единого средства, чтобы доставить вас на «Терезу». Через двадцать часов сюда снова прилетит челнок и привезет «тубусы».

— Двадцать часов?.. Господи…

— Но нам нужна немедленная помощь, мы заражены!

Кто-то потянул штанину вверх, обнажая голень с зелеными пятнами. За ним и другой, и третий.

— Да, вам нужна помощь. Она прибудет через двадцать часов. Те из вас, кто заразился в последние сутки, имеют хорошие шансы.

— А… остальные?

Он промолчал. Вопрос-то, по сути, риторический.

В кабине вдруг стало очень тесно. Сотня человек — по численности как одна рота. Раньше Гончаров почему-то думал, что это мало.

И вот еще: оказывается, он умеет читать по лицам. Теперь он без труда различал, кто заразился сегодня, а кто — из тех, остальных.

Хмель дернул Гончарова за рукав:

— Капитан… тут такое дело… — сержант поднял глаза к потолку кабины. — Это хорошая вертушка, высотная. Переоборудованная армейская МР-116.

— Вижу. И что?

— У нее корпус из дюралюминия. Весь, кроме иллюминаторов. Никакого пластика.

— Допустим. А где взять тэ-ком?

— Этого не знаю. Я тебе не бином Ньютона.

Да, Хмель прав: телепортный «тубус» можно сделать из этой кабины. Основное требование к «тубусу» — его корпус должен быть целиком металлическим и однородным по составу, чтобы автоматика телепорта смогла определить границу. А для этого достаточно заклепать иллюминаторы и люки пластинами, снятыми со внутренних перегородок. Выйдет цельно алюминиевая коробка, в которой можно…

Конечно. Два раза можно. Все упирается в тэ-ком, а не в «тубус». Чтобы «Тереза» нацелила телепортный луч, нужно послать сигнал по межпланетной связи. А тэ-комов нет. Все, что были, уже улетели с прошлыми группами. И у местных тэ-комов не найдется. Ноль шансов. Кто имел — уже давно послал вызов и махнул на «Терезу». Но… Чем черт не шутит.

Он вытер потный лоб и обратился к пассажирам:

— Господа, мы можем попробовать спастись своими силами. Но нужно найти рабочий тэ-ком. Нет ли у кого-нибудь из вас?

Красноречивая тишина. Еще бы.

— Ладно… Быть может, кто-то знает человека с тэ-комом, который еще не свалил отсюда?

— Никого нет… Все улизнули, кто мог… Зря вы открыли канал.

Да, зря. Нельзя было разрешать самостоятельную эвакуацию. Но командуют штатские из Красного Креста… Дерьмо. От штатских — только анархия и безнадега. И котики в корзинках.

— Ну же, думайте, вспоминайте! У кого-нибудь есть кум или сват, или троюродный дед, а у того — запой или грипп, или еще что-то, почему он валяется дома и все еще не улетел! Нам нужен один мужик с одним чертовым тэ-комом!

Встала худая женщина в огромном металлическом ожерелье — точно связка гранат на шее. Протянула Гончарову планшет. Он взглянул: на экране был открыт стишок.

— Какой богоматери, барышня? Мы что, на вечере поэзии?!

— Видите время публикации?

— Полчаса назад. И что?

— Этот поэт — Гай Пирс, он здешний.

— Все еще не понимаю.

Женщина щелкнула ногтем по экрану ниже стихотворения:

— А ссылки видите? Стих выложен на местный сайт, но продублирован на внешнем ресурсе. Полчаса назад Гай Пирс был здесь и отправил стих по межпланетной связи.

Гончаров уже тащил ее к выходу, схватив за запястье, и ожерелье позвякивало на худой шее.

— Знаете, где живет этот Гай Пирс?

* * *

Женщину звали Светлана. Имя — все, о чем капитан спросил в дороге. Он гнал со скоростью трех М, было не до болтовни.

Хмель же поинтересовался у Светланы:

— Вы давно… эээ…

Она тронула свое бедро гораздо выше колена.

— Ну, я вас не понимаю… — проворчал сержант.

— Отчего?

— Часов через десять вы можете того… стать духом. И сейчас не нашли дела поважнее, чем читать стишки?

— А что важнее?

— Ну… хм…

Сержант потер подбородок и умолк.

Они приземлились на лужайке у двухэтажной виллы — лаконичной, похожей на синий стеклянный куб.

— Ждите здесь, — приказал Гончаров и вбежал внутрь.

Он не думал, что понадобится помощь. Собственно, он ждал найти дом пустым. Пятьдесят минут назад Гай Пирс был здесь… это все равно, что прошлым летом.

— Господин Пирс?.. — крикнул Гончаров без особой надежды.

Автоматика дома повторила его слова, по комнатам разнеслось эхом: «- Пирс?.. — Пирс?.. — Пирс?..»

— Я здесь, — ответил хозяин. — Поднимайтесь на второй этаж.

Одна стена комнаты полностью прозрачна, за ней — море под сиреневым небом, перед ней — мужчина за столом.

— Вы Гай Пирс?

— Ни кто иной.

— Я капитан Гончаров. Обнаружена межпланетная трансляция из вашего дома. Я пришел за вашим тэ-комом.

— Я не отдам его.

Капитан нахмурился.

— Вы не уяснили. Я не прошу, а уведомляю. Ваш тэ-ком нужен для эвакуации. Я конфискую его.

Мужчина улыбнулся с оттенком сарказма:

— Позволю себе исправить вас, капитан. Вы пытаетесь конфисковать тэ-ком. Но без моей помощи не справитесь с этой задачей, а я вам помогать не намерен.

Гончаров оглядел его внимательнее. Стройный мужчина в узких штанах и шелковой рубахе с длинным рукавом. Одежда тонкая, летняя, под ней не спрячешь и батарейки. Рабочий стол — стеклянная панель без ящиков и тумб. На столе — лэптоп и каштан. Да, свежий каштан в полурасколотой ежистой скорлупе. Ни намека на тэ-ком.

— Вижу, вы осознали затруднение, — сказал поэт. — Быть может, захотите узнать положение тэ-кома с помощью пыток? Дерзайте, если угодно.

Капитан сжал кулаки, с трудом унял желание врезать Пирсу меж глаз.

— Господин Пирс, в данный момент сто человек ожидают экстренной эвакуации. Сто сильверов — в смысле, инфицированных на первой стадии. Каждый час ожидания снижает их шансы. К вечеру десяток уже будет обречен, к завтрашнему вечеру — вся сотня. Ваш тэ-ком позволит телепортировать их в бортовой лазарет прямо сейчас.

— Рад, что вы снизошли до объяснений, — поэт едва заметно кивнул. — Отвечу взаимностью. Мне необходимо окончить стихотворение. Полагаю, управлюсь за час. После этого тэ-ком будет ваш.

Гончаров почувствовал, как брови ползут на лоб.

— Из-за этого вы артачитесь?! Черт возьми, берите с собой лэптоп и дописывайте на борту «Терезы»! Сколько угодно, хоть «Евгения Онегина» сочините! До Земли месяц лететь!

— Я не собираюсь на «Терезу».

— Вы идиот? — уточнил капитан. — Объявлена полная эвакуация! Понимаете, что это? Завтра на всей планете не будет ни души. А если кто и останется, то точно помрет от лепры-Ф.

— Очень важная оговорка, — как-то печально произнес поэт и расстегнул ворот.

Ниже ямочки под кадыком зеленели два пупырышка — лепрозные язвы.

— Я дух, капитан. И хочу умереть на своей планете, а не в капсуле корабельного изолятора. Я никуда не полечу. Да и вы, как понимаю, не имеете права взять меня на борт.

Лишь теперь капитан рассмотрел лицо поэта: насмешливые умные глаза; тонкие губы, искривленные асимметрично — не то улыбка, не то болезненный оскал; ранняя седина в висках… быть может, возникшая вчера, от взгляда в зеркало.

— Соболезную вам. Но это не отменяет моего приказа. Отдайте тэ-ком.

— Это — последний тэ-ком на планете?

— Да.

— В таком случае, мое условие прежнее. Один час, капитан. Потом забирайте.

— Но почему? Зачем он вам? Все равно не улетите ни через час, ни завтра — никогда!

— Это устройство — последний способ связаться с Землей. Когда допишу, отправлю стих. Люди смогут прочесть. Один час, больше не нужно.

Гончаров сделал шаг назад. Приняв это за согласие, поэт повернулся к лэптопу. Спустя минуту он забыл о существовании капитана. Гончаров, однако, и не думал соглашаться. Думал совсем о другом. Так ли уж низко пытать духа? Особенно если дух — упрямый твердолобый баран. Сломать несколько пальцев или прострелить колено — это займет куда меньше часа. Но еще думал вот что: «тубус» пока все равно не готов. Нужно, наверное, часа два, чтобы заклепать иллюминаторы вертушки.

Пиликнул телефон.

— Помощь нужна, капитан?.. — спросил Хмель.

— Никак нет.

— Но тэ-ком здесь?

— Да.

— Фух. Ты скоро?..

Прежде, чем Гончаров ответил, донесся приглушенный голос Светланы — видно, крикнула в трубку через плечо сержанта:

— Вы с Гаем Пирсом?

— Да.

— Можно мне войти?

— Зачем?

— К нему.

— Черт возьми! Оставайтесь на месте и ждите. Отбой!

Он сбил звонок, злясь не на Светлану, а на Хмеля с его: «ты скоро?» Скоро ли я? Через час? А почему? Потому, что жалею одного барана? Или потому, что «тубус» еще не…

Телефон снова засигналил.

— Капитан, это Семен, фельдшер. У меня хорошие новости. На борту вертушки был ремонтный бот. С ним все очень быстро. Экипаж занят иллюминаторами, скоро закончит. Через полчаса мы готовы стартовать.

— Молодцы.

— Как у вас? Нашли тэ-ком?

— Да.

— Когда привезете?

— Решаю вопрос.

— Капитан… — голос Семена понизился. — Тут не все так радужно… Некоторые больны со вчерашнего утра. В смысле, утром заметили язвы, а появиться они могли и ночью. Нам бы поскорее, понимаете?

— Я не младенец. Отбой.

Он двинулся к Пирсу, все еще колеблясь: прострелить колено или просто сломать палец? Ладони поэта плясали над клавиатурой. Винтажная кнопочная клавиатура — дорогая, наверное. Пальцы отбивали рваную чечетку: выстучат слово или два, замрут, подрагивая, снова упадут на клавиши. Повинуясь секундному любопытству, Гончаров заглянул в экран. Не стоило терять на это времени, но ведь секунда, не больше…

Он прочел три строки и потемнел от ярости. Схватил поэта за ворот, рывком сдернул со стула.

— Твою мать! Так это стих… про каштан?! Не про жизнь и смерть, болезнь, эвакуацию, а про дерьмовый каштан?! Да пошел ты!

Впечатав Пирса в стену, Гончаров вынул оружие.

— Где тэ-ком?!

— Э… что?..

Глаза поэта туманились. Кажется, он не понял вопроса.

— Чертов недоносок, отвечай мне!..

И вдруг капитана осенило. Он ухмыльнулся, отбросил поэта, подошел к столу. Дорогой дом, дорогой лэптоп, дорогая рубаха. Возможно, и тэ-ком дорогой. Это будет не пивная банка, а маленький изящный жучок. Упертый олух до последней минуты сочиняет свой стих — значит, это ему дьявольски важно: сочинить и отправить, вписаться напоследок в историю. Тэ-ком не в подвале и не на чердаке, он здесь же, совсем рядом. В винтажных лэптопах бывают разъемы, как встарь: не инфракрасные, а контактные, чтобы втыкать разные мелкие девайсы.

Гончаров развернул компьютер и выдернул из порта крохотную, с ноготь, пластинку.

Когда вышел во двор, Светлана бросилась к нему:

— Что с Пирсом? Где он? Почему не летит?

— Пирс мертв, — отрезал капитан.

Он втолкнул ее в кабину флаера и прыгнул за штурвал.

* * *

Двое мужчин курили на скамье, когда каштан брякнулся с дерева им под ноги. От удара шипастая кожура треснула, открылась щель, сквозь которую поблескивала влажная, идеально гладкая сердцевина. Полковник поднял каштан.

— Тот миг, когда проглянула душа… — сказал он вполголоса

— Да в тебе прямо поэт проснулся, — хмыкнул прапорщик.

— Не мои слова.

— А чьи? Нашего все?..

Полковник разломал кожуру и потер пальцами коричневый плод.

— Каштан мне напомнил Новую Дельту. Помнишь ее?

— Давнее дельце. Ты за нее майора получил. Мы тогда хорошо сработали.

— Хорошо, да… — неожиданно угрюмо процедил полковник.

— А причем здесь каштан, брат?

— Так ты не знаешь?..

— Откуда? Ты не говорил.

— Никогда?

— Никогда.

— Что ж…

Подбрасывая каштан на ладони, полковник Гончаров рассказал все, как было. Когда он окончил, Хмель потер подбородок и спросил:

— То есть правда? Вот про каштан и писал?

— Знаешь, теперь я не уверен, что именно про него. Прочел только три строки. В первой было: «Тот миг, когда проглянула душа». Вторую помню не полностью: «Сквозь будничную пыль…» — дальше что-то еще. Из третьей осталось только слово — «каштан». С каждым годом все больше жалею, что не прочел остальное. Когда вспоминаю Новую Дельту, первыми на ум приходят эти строки. Не сильверы, не телепорты, не стерва докторша, а «будничная пыль» и «миг, когда душа».

— Да ладно тебе! Ты все сделал правильно.

— Как знать… Я мог силой отобрать тэ-ком у Винницкой и послать одноногих первыми. Мог забрать Пирса с собой — пусть бы дописывал в дороге. Мог подождать этот чертов час. А может, я и вправду поступил как надо. Чем дольше живу, тем меньше уверенности.

— Х-хе, — сказал Хмель.

Они закурили. Спустя молчаливую сигарету, Гончаров сказал:

— Вот что еще хорошо помню. Когда взлетали, я увидел Пирса сквозь окно. Он сидел за столом и писал. Уже без тэ-кома, то есть без надежды, что кто-то прочтет.

— Хм, — сказал прапорщик. — Штатские — странные люди…

БУКАШКИ ЗА СТЕКЛОМ

Опубликован в сборнике «Здесь, у зеркала» 2020 г.

Уильям Браун не любит говорить об инопланетянах.

Когда его спрашивают: «А правда?..» — и делают многозначительную паузу, он переспрашивает: «Что — правда?» — в надежде, что речь пойдет о чем-то другом.

— Правда, что ты видел пришельцев? — настаивает собеседник, и мистер Браун с неохотой отвечает:

— Ну, да…

— А правда, что они зеленые и тощие, как головастики?

— Не совсем.

— А ты разговаривал с ними?

— Ну, да…

Здесь терпение мистера Брауна, как правило, исчерпывается. Собеседник с фантазией мог бы спросить еще, к примеру: бывал ли Уильям на пятой планете молодой звезды Регул? Преодолел ли он семьдесят семь световых лет прежде, чем выдохнул кислород, зачерпнутый легкими еще на Земле? Восхитились ли чужаки мудростью Уильяма? И даже — открылся ли ему принцип синкретического подобия локализованных пространств? На все эти вопросы собеседник с фантазией получил бы положительный ответ, не будь он резко прерван Уильямом Брауном:

— Это все — космическая чепуха. Пришельцы всякие… Ничего здесь нет интересного. Лучше давай-ка я расскажу тебе про банку с букашками.

И затем, независимо от ответа, он приступает к одному и тому же повествованию.

Шел март — холодный и сырой. По утрам Уильям Браун выходил на прогулку в лес. Он вдавливал сапоги в липкую жижу, с усилием выдергивал их обратно и размышлял о своей ненависти ко всем мыслящим существам, начиная от голландских колонистов, четыре века назад разместивших свой поселок в этой убогой глуши, и заканчивая лабрадором цвета слоновой кости, который являлся причиной утренних прогулок. Пса звали Казак, он был бесстыдно красив и нахально веровал в то, что все вокруг обязаны его любить. Именно Казак первым обнаружил банку.

Пес деловито встрял мордой в кусты, торчащая наружу его хвостатая задница судорожно завиляла, а невидимая в листьях голова удивленно тявкнула. Уильям подошел поглядеть.

Среди кустов, увязнув на четверть в грязи, лежала округлая стеклянная емкость с открытым верхом, размером с тыкву. В емкости имелось некоторое количество песка, а в нем, едва заметные, копошились насекомые. Они были кирпично-рыжими и, вероятней всего, принадлежали к породе муравьев. Уильям обозначил их для себя более общим термином: букашки.

Песок, блеск и прозрачность стекла, расцветка букашек — все это навело на ассоциации с пустынями, сухим субтропическим зноем. Неожиданно для себя Уильям подумал: «Бедняги! Как же вы озябли, должно быть!» А затем подумал: «Март… в мае уж точно станет тепло. Тогда и выпущу вас». Он поднял банку с букашками и поволок домой.

Вопрос еды для муравьев был решен мгновенно. Уильям не сомневался, что сахар вполне подойдет. Все любят сахар, даже бегемоты. Он рассыпал ложку сладких кристаллов по поверхности песка в банке и с удовлетворением понаблюдал, как букашки растаскивают их по укромным местам. Несколько сухих палочек и листьев, упавших внутрь аквариума еще в лесу, давали муравьям некое подобие безопасности. Мистер Браун приподнял и пошевелил одну из палочек — букашки тут же бросились из тени врассыпную, толкая перед собой крупицы сахара. «То-то же!» — прокомментировал мистер Браун.

Он расположил банку на письменном столе, поближе к радиатору отопления у стены, подальше от влажного носа Казака. Отогревшись, букашки забегали энергичнее: заползали на листья, сбивались в стайки, движущиеся единообразно, сливались с другими стайками и растекались вновь. Какое-то время мистер Браун поглядел на букашечьи пермутации, но вскоре заскучал и взялся за ворох свежих газет. Он выписывал их с полдюжины, желая чувствовать себя человеком осведомленным, и прочитывал из каждой лишь вопиющую сенсациями передовицу да страничку спортивных новостей. То и другое проделывал, впрочем, вдумчиво и неторопливо.

Первый сюрприз букашки преподнесли Уильяму ближе к обеду, когда с газетами, яичницей, круассанами и кофе было покончено. Он бросил беглый взгляд на банку и отметил в ней некую перемену. Присмотрелся, придвинул емкость поближе, водрузил на нос очки — и ошеломленно выдохнул: «Ишь ты!..» Три сухих палочки, что утром лежали на песке, теперь были подняты и установлены почти вертикально: одна доставала до верхнего края банки, две другие подпирали ее. Как удалось муравьям, при их ничтожном размере, соорудить этакое — не укладывалось в голове Уильяма. Но, так или иначе, мост на волю существовал, и по нему уже карабкались вверх, к границе стекла, несколько букашек.

С минуту мистер Браун взирал на них, и когда разведчики были уже близки к концу моста, принял решение. Он стряхнул муравьев вниз, а длинную палочку разломал на части и также бросил на дно банки. «Смотрите мне», — наставительно сказал напоследок.

То был март, богатый событиями. Перенаселенные азиатские страны вспыхнули истерией строительного бума и громоздили небоскребы, все дальше выдавливая их в океан на бетонных постаментах; тысячетонные сухогрузы с арматурой и цементом вереницей сползались к Сингапуру, Гонконгу, Шанхаю… Челнок «Инфинити» взорвался в стратосфере и возвратился на землю пыльным шлейфом металла и топлива, с крохотной примесью органики… Уильям Браун мало интересовался этим. Его взгляд и внимание все сильнее притягивались к обитателям стеклянной емкости на краю стола. Просыпаясь утром, возвращаясь с собачьих прогулок или с вылазок на работу, он ловил себя на мысли: «Ну, что там? Не вычудили чего новенького?»

Муравьи распорядились отпущенным им стройматериалом бережливо и разумно. Из обломков веточек и нескольких листьев они соорудили три приземистых укрытия, основательно вкопанных в песок. Размеры укрытий были таковы, что вмещали всех букашек, их яйца, небольшой запас сахарных крупиц — и оставалось еще место. А по прочности они выдерживали прямое попадание кубика сахара-рафинада и даже экспериментальной пятицентовой монеты. Уильям никак не мог застать муравьев за самим процессом стройки — казалось, они работают только тогда, когда человек не смотрит. Позже он сообразил: дело в настольной лампе. Когда она зажжена, муравьи прячутся от света, когда погашена — берутся за дело. Мистер Браун бросал в банку несколько спичек, щелкал выключателем и впотьмах сидел у стола, переносицей чувствуя, как идет за стеклом невидимое, бесшумное, целеустремленное копошение. С большим трудом выдерживал полчаса и заставлял нить накаливания вспыхнуть: одна из спичек уже стояла вертикально и колонной подпирала сухой березовый листочек.

Сплоченность и координация действий букашек стали вызывать в Уильяме смутное чувство обиды и зависти. «Нет, ну ты посмотри, а!» — со злостью шептал мистер Браун и все явственней ощущал желание рассорить муравьев. Он прекратил давать им сахар. Точнее — сыпал всего несколько крупиц в день. Букашки делили эти крохи между племенами, скармливали своим неуклюжим маткам. Постепенно, крайне экономно выедали накопленные запасы. Рабочие особи слабели, больше не ворочали спички и листья. Некоторые издохли и были съедены остальными. Однако война за пищу, вопреки ожиданиям мистера Брауна, так и не началась.

Тогда он испробовал другое средство: возобновил поставки сахара, а кроме того, влил в банку столовую ложку оливкового масла — которое, по мнению Уильяма, должно было представлять для букашек редкостное лакомство. Вот теперь ожидания человека оправдались с лихвой: стайка муравьев окружила жирное пятно и отпихивала, отшвыривала от него иноплеменцев, пока несколько букашек таскали в ближайшее укрытие промасленные крупицы сахара. «Вот так-то! — отметил Уильям, потирая руки. — А то, понимаешь…»

За мартом пришел апрель — переменчиво сухой и дождливый. Мир бурлил сенсациями, которые вливались в линзы Уильяма Брауна с передовиц газет. На Торонто грохнулся метеор — к счастью, без жертв. В Карибском бассейне открыли нефтяное месторождение — и тамошние карликовые диктатуры сцепились меж собой, под пристальными взглядами авианосцев Дяди Сэма и эсминцев Ее Величества. По никому не нужным странам Африки прокатился никем не замеченный голод… Скука. Уильям с трудом заставлял себя дочитывать статьи. Мокрой губкой заботливо протирал стекло банки, влага оставляла разводы — точь в точь как на окне после дождя. Мистер Браун салфеточкой доводил стекло до идеального блеска, укреплял на носу очки и пускался в наблюдение.

Как общаются между собой букашки? Все акустические версии мистер Браун отверг чисто интуитивно. Просто не верилось, что настолько мелкие существа способны производить слышимые звуки. Язык жестов? В лупу становилась заметна пара усиков на голове каждого муравья, пребывающая в постоянном движении. Усики колыхались, подрагивали, сгибались и распрямлялись без видимой цели. Конечно, Уильям не питал никакой надежды расшифровать эту микроскопическую символику. Но сама идея о том, что букашки способны увидеть и понять жест, пришлась человеку по душе.

Он отодвинул лампу от банки и направил ее на свободный участок стола. Скрестил пальцы рук и принялся манипулировать ими в луче света. На стекло банки падали причудливые тени: морда лающей собаки, человечек с коляской, летучая мышь. Спустя минут пять Уильям навел рефлектор на муравьиное жилище, чтобы проверить эффект, и довольно хихикнул в усы: множество букашек выбрались из убежищ и расположились на песке головами в его, Уильяма, сторону. Он вновь внес ладони в луч света и с удвоенным усердием взялся метать тени на стекло. Его ожидало разочарование: когда он вновь пригляделся к содержимому банки, то не увидел на открытом песке ни единого муравья — все ушли в убежища, утратили интерес к театру теней.

«Хм…» — протянул Уильям и прошелся по дому. Сгреб в охапку мелкие и занятные вещицы, какие нашел: блестящее заварочное ситечко, моток ниток с вонзенными в него накрест иглами, свинку из дутого стекла, модель вертолета «Апач», будильник в форме глаза, двухдолларовую банкноту. Расположил все это сценическим полукругом около банки, максимально живописно, с большими интервалами между предметами; осветил лучами ламп.

Спустя час нетерпеливого ожидания Уильям заглянул в емкость. Букашки выбрались из убежищ и взялись за свои повседневные дела: запасали сахар, рыли норки, перетаскивали спички. Но никто из них не проявлял ни малейшего интереса к экспозиции за стеклом. Больше того, если присмотреться, становилось ясно: букашки избегали смотреть в сторону человеческого хлама! Если какой-нибудь муравей замирал хоть на секунду, то всегда — головой к центру банки и задницей к освещенной выставке.

«Ну, нет!» — заявил мистер Браун. Он извлек из рамы свое собственное фото — огромное, по меркам насекомых, десять на четырнадцать дюймов. Гордый мистер Браун в сапогах и охотничьем камуфляже возвышался на фоне двухэтажного дома — вот этого самого, в котором жил. Он прислонил фото к стеклу и обрушил на него струю электрического света. Вышел экран — ослепительный, довлеющий над хрупким муравьиным мегаполисом. С чувством свершенного дела Уильям Браун отправился спать.

Газеты следующего дня пестрели новыми сенсациями. Кажется, было нечто о параллельных мирах или об атмосферных аномалиях… Мистер Браун бросил беглый взгляд и заметил лишь то, что исчезли картинки авианосцев. События внутри стеклянной тыквы — вот что было поважнее. Одно из убежищ переместилось! За ночь букашки разобрали его и собрали заново — в противоположном от фотографии конце банки!

«Да вы издеваетесь!» Уильям Браун сунул руку внутрь емкости с порывистым желанием разнести на куски все муравьиные строения… Вдруг остановил себя, отдернул ладонь. Что-то неясное, им самим непонятое, но остановило. Тогда он разыскал карандаш и воткнул в песок. Минута, другая, третья прошла. Когда первый, самый отчаянный или бестолковый из муравьев, взобрался на жало карандаша, мистер Браун подхватил его и вынес из банки.

Насекомое замерло на грифельном острие в нескольких дюймах от носа Уильяма и уж теперь оно определенно смотрело на человека. У букашки просто не было выбора: Уильям развернул ее усатой головкой к себе. Усики свисали неподвижны. Муравей боялся пошевелиться. Боялся, вероятно, даже вздохнуть — если в остальное время он дышал.

«Ну, как тебе большой внешний мир?» — спросил мистер Браун и опустил муравья на стол. Тот заметался на полированной поверхности. Банка находилась всего в футе от него, но несчастный муравей понятия не имел, как его тесный мирок выглядит снаружи. Он побежал по спирали, все расширяя круги и поминутно замирая в разных положеньях — на юг головой, на запад, на восток. По кругу, по кругу, без малейшего намека на направление. Чувства его были очевидны: насекомое мечтало вернуться в банку.

Уильям сжалился над ним и поднес кончик карандаша. В ту же секунду букашка вспрыгнула на жало. «Умный!..» — похвалил Уильям и вдруг, внезапно, им овладело странное чувство: неправильности, уродливости, грешности его действий. Не по отношению к данному конкретному муравью — а вообще. Все, что проделывал мистер Браун с обитателями банки, представилось ему мерзким, приторным злодеянием.

Он бросил карандаш вместе с букашкой на песок, накинул куртку, подхватил стеклянную емкость и вышел в теплый поздне-апрельский лес.

— Ну, потом я отыскал то самое место, где нашел их, раздвинул кусты и положил, значит, банку на бок — так, чтоб букашки могли выползти. Тепло уже было, так что в лесу они прекрасно обустроились. Больше я их и не видел.

Так заканчивает обычно Уильям Браун свой рассказ, оставляя слушателя во вполне понятном недоумении.

Однако в реальности концовка истории была несколько иной. Уильям, действительно, отыскал те самые кусты и, на самом деле, раздвинул их. Меж кустов он увидал туго натянутую паутину. Приседая, чтобы опустить банку на землю, мужчина задел блестящее кружево головой. Паутина порвалась, а вместе с нею — и пространство штата Мэн, США, планета Земля. Гравитация втянула Уильяма в зигзагообразную червоточину. Он судорожно глотнул воздуха — и выдохнул его уже на пятой планете молодой звезды Регул.

Уильям Браун находился внутри. Его окружала, возможно, комната. С той же вероятностью это мог быть и платяной шкаф, и гигантский овощ, и коробка передач. Откуда-то лились лучи некоего цвета. Мистер Браун стоя лежал на твердомягкой поверхности и пытался схватиться за какой-нибудь предмет, но выходило так, что предметы поочередно хватались за него. Органы чувств были столь же беспомощны, как таракан в кармане штанов внутри работающей стиральной машины. Единственно понятным для Уильяма был воздух: он входил в легкие без боли, а значит, содержал азот и кислород.

— Мы восхищаемся вашей мудростью! — сказал инопланетянин.

Чужаков было двое. Теперь, услышав голос, Уильям смог выделить из фона их фигуры. Они совсем не походили на головастиков. Да и на белковые организмы. Да и ни на что другое, когда-либо виденное Уильямом.

— Ваш поступок станет прекрасным стереотипом для копирования, — сказал второй чужак.

— Эээ… — выдавил из себя человек, все еще пытаясь схватиться.

— Очень мудро и дальновидно, что вы решили убрать синкретическую управляющую модель с вашей планеты, — сказал первый инопланетянин.

— Ее присутствие в вашем мире, — добавил второй, — создавало бы внутривложенный парадокс и было бы жестоким преступлением против законов логики и физики.

— Ага…

— Мы пока не установили, кто и почему оставил модель на Земле, но его поступок будет наказан, — изрек первый.

— На нашей планете такое карается заключением в пространство пониженной мерности, или же отсечением интуиции, по выбору судьи, — строго отметил второй.

— Итак, позвольте, мы примем у вас синкретическую модель!

Второй чужак приблизился к Уильяму и взял некими частями тела банку с муравьями.

— Мы были бы счастливы отблагодарить вас, — вымолвил первый, — но боимся унизить вашу мудрость своей благодарностью.

— Ну, да, — буркнул Уильям, украдкой оглядываясь по сторонам.

— Мы позволим себе лишь предложить вам небольшой сувенир, — проговорил второй чужак и выдвинул из части тела прямоугольную коричневую коробочку. Мистер Браун с немым восторгом схватил сувенир: тот имел строго определенную форму и понятный цвет.

— Не желаете ли осмотреть нашу планету? — поинтересовался первый.

— Время… нету… — промычал Уильям, мечтая лишь об одном: оказаться на Земле.

— Что ж, разумно, — согласился чужак, — ваш организм не имеет лифузорной системы, так что здешняя химентация может нанести вам вред.

— Прошу вас, — сказал второй и частью тела указал направление.

Справа сверху от себя Уильям Браун увидел паутину. С замиранием сердца тут же ткнул в нее рукой и прорвал пространство. Давление гравитации вытолкнуло его в червоточину, и, спустя вздох, он стоял на коленях среди кустов в лесу штата Мэн, мычал и выхаркивал слюну. Вокруг носился обезумевший от счастья Казак и лизал хозяина то в лоб, то в затылок.

Только вернувшись домой, Уильям Браун открыл коробочку с регуланским сувениром. Внутри оказался крупный жук, похожий на майского, застывший в стеклянистой капле смолы.

Мистер Браун не решился выбросить сувенир, а тем более — уничтожить. Все-таки эта вещь проделала семьдесят семь световых лет… Он отнес коробочку с жуком в подвал, сунул в давнюю выемку в стене, заложил кирпичом и больше никогда не смотрел на нее. Это была самая страшная штука, которую Уильям когда-либо видел.

Маленькие давние истории

АЛИЯ

— Мама, я хочу спросить. Ты говоришь, что мой дед и отец — оба были достойными людьми, славными воинами, и оба погибли в схватке, как подобает мужчине. Ты говоришь, оба отправились на небесный пир к богам, поскольку умерли с мечом в руке. Ты говоришь, что в моих жилах течет их кровь, и в этой крови больше стали, чем воды. Я счастлив это слышать, и люблю их, и восхищаюсь ими… Но ты всегда много рассказываешь про деда, и мало — про отца. Пожалуйста, мама, расскажи мне о нем! Каким он был? Как он погиб?..

* * *

Желтый Лес слыл весьма неспокойным местом, и на то были причины. Лишь узкая речушка отделяла его от больших степей, а степи лежали уже вне власти короля и кишели кочевниками. Потому Желтолесный барон всегда держал в замке крепкое войско, а его рыцари славились отвагой на все королевство.

Некогда на службе барона состоял сэр Харольд Бурелом. Оправдывая прозвище, был он здоров и силен, как ломовая лошадь. Широк в плечах, могуч, крепок, потому хорош с копьем или боевой секирой, но как для мечника несколько медлителен. Говорил громко, а смеялся тихо, в бороду. Уважал лошадей, умилялся собакам, презирал деньги, оттого никогда их не имел. Словом, был рыцарь как рыцарь — не хуже иных.

Воины баронской дружины редко обзаводились семьями: кто почитал это скукой смертной, кому недосуг было, а кто попросту не рассчитывал надолго задержаться в нашем суетном мире. У сэра Харольда сложилось иначе. Когда стрела степного конного лучника вошла ему в глотку, сэр Харольд оставил по себе вдову и дочь.

Девочку звали Алией, ей тогда едва исполнилось пять. Печальный день похорон плохо запомнился ей. Много чужих больших мужчин в железе; бесформенное восковое чучело с мерзким оскалом на лице, ничуть не похожее на отца; огромный костер, и мать шепчет: «Папа теперь на пиру у богов, он радуется сейчас» — и до красноты трет глаза.

Живого отца Алия помнила и того хуже — разрозненные блики, силуэты в тумане. Вот откуда-то сверху он хватает ее рукой в перчатке — и вмиг она оказывается на широкой горячей спине жеребца. Вот треплет по холке лохматого черного кобеля, а тот, счастливый, лезет передними лапами на колени к хозяину. Вот за столом хохочет над своею же шуткой, расплескивая из кружки густой эль. А вот дочка просит его: «Покажи, как ты бьешь врагов!» — и секира в руках воина начинает вращаться все быстрее, пока не расплывается в сияющую восьмерку.

Да, Алия помнила об отце крайне мало. Зато твердо знала главное: он был настоящим рыцарем.

Мать Алии, как и многие благонравные строго воспитанные леди, вовсе не умела жить для себя, воплощать собственные желания. Да и желания как таковые почитала она делом постыдным, чуть ли не греховным. Жить с какой-либо иной целью, кроме выполнения долга, было ниже ее достоинства, а долг свой вдова видела в том, чтобы надлежащим образом воспитать и подготовить к замужеству единственную дочь.

— Тебе следует многому научиться, дорогая. Чтобы стать настоящей леди, девочка должна быть послушной и смиренной, следить за собой каждую минуту, и хорошо уметь различать, что подобает делать, а что — нет.

— Зачем это нужно? — недоумевала Алия.

— Чтобы стать настоящей леди!

— А это мне зачем?

— Только тогда достойный мужчина возьмет тебя в жены.

— А зачем мне нужен муж?

Такой вопрос был сущим кощунством в понимании матери, но она, пересиливая негодование, все же отвечала:

— Чтобы позаботиться о тебе, и чтобы защищать тебя! Кто же еще сделает это?

— Я сама научусь! Смотри, мам!

Алия хватала швабру и делала широкий замах, словно двуручным мечом.

— Прекрати сейчас же! — вскрикивала мать. — Это не подобает леди!

Дочь пожимала плечами и уходила. Да уж, не умеет мама объяснить понятно. То ли дело — отец.

— Не уповай на то, чего у тебя нет, — так говорил сэр Харольд когда-то. — Если уступаешь врагу в силе, бери свое скоростью. Не блокируй удары, уворачивайся от них. Не пытайся прорубить доспех, а целься в щели, в сочленения. Используй то, что имеешь.

Эта логика была яснее девочке.

Чтобы развить скорость, она тренировалась с уличными мальчишками, а иногда — с черным кобелем. Задирала пса, пыталась палкой стукнуть его шустрее, чем он зубами перехватит оружие.

— Святые угодники! — кричала мать. — Что за игры, как у девок дворовых!

А что сказал бы отец? Наверное, так:

— Не стой на месте! Мало вертеть рукой, двигайся всем телом!

Вооружившись арбалетом, Алия сбивала яблоки с дерева. Редко попадала — тогда болт разносил яблоко в мокрую труху. Чаще промахивалась, и болт улетал к чертям на небо.

— Ох!.. Помилосердствуй, безумная! — мать хваталась за сердце. — Ты хоть подумала, куда летят твои стрелы? А если на голову кому-то?

Отец сказал бы:

— Коли хочешь попасть, долго не целься. Арбалет тяжелый, долго держишь — рука задрожит, промахнешься. Подняла к плечу, поймала цель — сразу бей.

Алия пробовала на вес неподъемный отцовский меч и топор, надевала шлем — и шея чуть не ломалась под его тяжестью. «Я слишком хилая, — печально думала она. — Нужно стать сильнее, нужно стать больше». Как выпадал случай, убегала во двор, наравне с прислугой крутила вороток колодца, таскала ведрами воду, рубила дрова. Потом мать выходила на охоту, выслеживала и отлавливала дочку, засаживала за вышивание. Невесомая игла неуклюже елозила в загрубевших пальцах Алии, стежки ложились вкривь и вкось, девочка ощущала, как тают на плечах с таким трудом заработанные мускулы.

— Зачем это нужно?.. Кому?

— Твой будущий жених станет восхищаться твоим искусством, вот увидишь! — убеждала мать.

— Бабская чепуха, — фыркал призрак сэра Харольда. — Расшитая тряпка ничем не лучше белой тряпки.

Мать приходила в отчаянье и металась из крайности в крайность: то орала на девочку, срывая голос, то запирала ее в комнате, то просто печально вздыхала:

— Делай что хочешь, неблагодарное чудовище…

На непоследовательные мамины маневры дочь смотрела без огорчения, но с любопытством. Снисходительно думала о ней красивыми отцовскими словами:

— Интересно, какую тактику она выберет сегодня? Возьмет в осаду на кухне? Схватит скалку и пойдет в лобовую атаку?..

Мать была, в сущности, неплохой женщиной: воспитанной, неглупой, заботливой, терпеливой. Но она была жива. И потому никак не могла сравниться с сияющим, как алмаз, лишенным недостатков, бесплотно идеальным призраком отца.

«Я не леди, — думала Алия, — я не похожа на леди, и не хочу быть на нее похожей. Так зачем полагаться на то, чего во мне нет?..»

Было и другое, что Алия осознавала не вполне. В хрупком своем девичьем теле она давала призраку приют. Он продолжал жить в ней и жить ею. Отказать ему в этом дочь рыцаря не могла.

Вопреки опасениям матери, парни рано начали интересоваться бойкой, дерзкой, вечно неопрятной Алией. Ради средств к существованию, вдова превратила свой большой дом в постоялый двор с таверной. Дочка помогала по хозяйству; в людные дни, когда служанки не справлялись, даже разносила эль гостям, так что мужчин всевозможных калибров навидалась она вдоволь: ремесленных мастеров с подмастерьями, заезжих купцов, городских стражников, наемных стрелков, оруженосцев… порою бывали и рыцари. Многие — особо те, кто помоложе — заговаривали с нею, подмигивали, норовили ущипнуть или усадить рядом с собою, приобняв за талию. Алия с любопытством слушала их тогда, когда они говорили о войне: когда компания мечников принималась с жаром обсуждать какой-нибудь турнирный поединок, припоминая и обсасывая каждый выпад; когда иной разведчик леденяще вкрадчивым тоном рассказывал товарищам небылицы о жестокости кочевников… В других случаях мужчины не вызывали у Алии интереса: им также было далеко до непогрешимого бессмертного сэра Харольда.

Впрочем, однажды вышел случай. Широкий костью зажиточный купец остановился у них, и за ужином в общей зале Алии выпало его обслуживать. Она замешкалась возле компании оруженосцев, щедрых на рыцарские сплетни, и купец грубо прикрикнул на нее:

— Эй, девка, поживее там!

Алия, не торопясь, поочередно обошла все столы, и лишь последним подошла к купцу с кружкой эля.

— Ты совсем оглохла?! — возмутился гость. — Я звал тебя еще до заката!

— Вы звали какую-то девку, ко мне вы не обращались.

— Ах, дерзить вздумала! Ну, наглая тощая пигалица!

— Я худая и дерзкая, вы — толстый и кривозубый… Бог каждому дал недостатки, чтобы люди не зазнавались.

— Вижу, ты совсем не обучена прислуживать честным людям. Что ж, я тебя подучу.

С этими словами он схватил Алию, развернул к себе задом и отвесил три крепких звучных шлепка. Отпустил, и ожидал того, видимо, что девчонка заревет и попросит прощенья, или убежит жаловаться кому-то. Вместо этого она холодно произнесла:

— Вы чертовски правы, сударь: меня никто не учил прислуживать. Алия, дочь сэра Харольда, рыцаря баронской дружины, благодарит вас за науку.

Затем она отхлебнула хмельного варева из его кружки — и ушла.

Матери Алия не сказала ни слова, однако случай этот и сам нахальный купчина не шел у нее из головы. «Отец никогда не бил меня!» — думала она, и чувствовала не только возмущение. Нечто еще было, такое неудобное, угловатое, что так просто не выбросишь… А еще, у купца была очень сильная рука. Боевая секира пришлась бы ему впору.

В следующие три дня купец обедал и ужинал у них, и всякий раз Алия вызывалась обслуживать его, даже когда не было в том нужды. Он только называл заказ, а она отвечала только: «Да, сударь». Он всякий раз давал ей лишнюю пару монет, она говорила, наклонив голову: «Благодарю, сударь» — и оставляла монеты на столе. В третий день он сказал:

— Алия, ты это… не держи на меня зла.

— Даже не думала, сударь, — ровно ответила она. — Можно вызвать человека на поединок, а можно простить, но злиться в любом случае бесполезно.

— Девочка с перцем!.. — купец широко улыбнулся. — Отец, пожалуй, гордится тобой.

— Гордится, — уверенно ответила Алия.

— Небось, и скакать верхом умеешь? И стрелять?

— Изволите убедиться? На рассвете в саду. Я собью больше яблок, чем вы… — тут она не удержалась от выразительного взгляда на выпирающий купеческий живот: — …и объеду верхом всю крепость, пока вы взберетесь на коня.

…Вечером пятого дня купец явился к вдове сэра Харольда и попросил руки Алии.

Жизнь Алии преобразилась вдруг — словно ловкие пальцы перевернули монету, и горбоносый профиль короля обратился вздыбившимся грифоном. Дочери рыцаря казалось порой, что ее душу каким-то чудом всунули в тело другой особы, и та, другая, была маленькой девочкой.

Желая уберечь дитя от мирских невзгод, родители порою до того оберегают его, что тщедушная жизнь ребенка оказывается начисто отгорожена от мира, упакована в плотную, душную мешковину, сотканную из заботы и опеки. Нечто подобное представляла собою и супружеская жизнь Алии.

Муж называл ее: малютка. Муж называл ее: крошка. Муж называл: деточка.

Он говорил:

— Зачем же верхом, глупышка? Сейчас же велю запрячь карету!

Он ласково ворчал, усаживая ее в кресло:

— Что же ты сама схватилась, девочка моя? Пуская слуги подают — на то они и есть.

Он гудел снисходительно смешливым басом:

— Ни к чему тебе на базар идти — там только грязь и быдло. Не для тебя это, малютка.

Муж обожал слова «ни к чему». Ни к чему появляться на улицу одной, ни к чему заговаривать с чужими, ни к чему ходить босиком, ни к чему работать, ни к чему поднимать тяжести… Тяжестью считалась любая вещь крупнее кубка с вином. Работой, недостойной Алии, оказывалось любое занятие, кроме вышивания и чтения вслух. Для всех прочих дел служили крепкие руки купца или проворные слуги, подвластные ему. Громкий, могучий, грубовато заботливый муж отгораживал Алию от жизни гранитной стеною.

Порой девушка приходила в бешенство от всего этого. Ее душа — полная стремления, похожая на стрелу под взведенной тетивой — рвалась прочь из хрупкого тела, удушливых платьев, чужой малохольной жизни. Можно запереть в клетку канарейку, но, черт возьми, попробуйте посадить в клетку рысь! Она готова была выть и кусаться… и тогда муж брал ее на руки.

Так делал когда-то и отец.

Муж вскидывал ее выше своей головы, кружил в воздухе, смеясь, потом крепко прижимал к себе, слушал, как колотиться ее сердечко. В его руках девушка становилась невесомой пушинкой. Она целиком оказывалась во власти кого-то, кто во сто крат сильней, чем она сама. Бога, возможно. Оставалось лишь довериться этой силе, с восторгом и замиранием сердца раствориться в ней — как нырнуть в морскую волну.

Сила оказывалась доброй. Бог способен был сделать с Алией все, что угодно, мог даже уничтожить одним движением руки… но делал лишь то, что было ей приятно. Он держал ее, как держат величайшую драгоценность — крепко, бережно, восхищенно. Объятия мужа чудесным образом расставляли все по местам в этой новой странной жизни.

Хилые кружева, скользкие шелка, горничные, гребни, собственные мертвецки белые руки девушки — все разом вдруг обретало смысл. Алия думала: в навершие своего шлема и в рукоять меча славные лорды вправляют рубины. Камни не сокрушают врага и не спасают от ударов, их единственное назначение — сиять. Но именно они — драгоценнейшая часть доспеха.

Муж не давал Алии упражняться с оружием, и в этом также был смысл. Когда рядом он, ее доброе божество, кажется смешным встревать со своими хилыми силенками — ведь не станешь же укрываться щитом, стоя за крепостной стеной, и не станешь нести жеребца на своих плечах! Теперь девушке понятны были слова матери: муж позаботится, муж защитит. Так правильно, так — по природе.

К слову сказать, мужа Алия всегда называла: муж. Порой говорила: «муж мой». А иногда — «мой господин». Тогда он нежно улыбался и целовал ее, щекоча бородой ее щеку. Однако лишь сама Алия знала, как много весят для нее эти слова. Отец никого и никогда не назвал бы господином, кроме, разве что, своего сюзерена — Желтолесного барона. Так же и Алия с детства привыкла не склонять головы ни перед кем. Беспрекословно подчиняясь мужу, она возносила его надо всеми людьми, ставила на пьедестал — и сама восхищалась своим отчаянным доверием.

Наведываясь с визитом в каменную купеческую усадьбу, мать Алии неизменно приходила в восторг: брак дочки был идеален, безупречен, как часовой механизм, сработанный пожилым мастером. И Алия с гордостью заявляла: «Да, мама, теперь я поняла, что значит женское счастье! Это надо было почувствовать сердцем, и я почувствовала!»

А отец стоял в сторонке — тихий, молчаливый, блеклый. Алия теперь редко заговаривала с ним, лишь иногда спрашивала: «Но тебе ведь нравится мой муж, правда? Ты ведь рад за меня?..» Призрак сэра Харольда медленно кивал головою, она была дымчата и полупрозрачна… Призрак будто бы ожидал чего-то.

Алии было семнадцать, когда она обнаружила, что носит ребенка. Муж еще не знал этого. По торговым делам он часто покидал Желтый Лес, был и сейчас в отъезде. Большая часть слуг сопровождала его, дома с девушкой остались только горничная и повариха. Запершись в комнате одна, девушка пыталась понять, что ощущает от известия: счастье ли, радость, возможно, удовлетворение?.. Приходило на ум одно слово: правильно. Но ведь это не чувство, верно?.. Она не успела разобраться в себе, поскольку именно в тот день случилось невероятное.

Большой отряд варваров прошелся огнем по окрестным селам, и барон отправил из крепости три сотни рыцарей — перехватить и проучить налетчиков. Отчаянно смелые, но недальновидные степняки никогда не славились воинской хитростью, никто не ожидал подвоха и теперь. Как гром средь ясного неба, добрая тысяча всадников обрушилась вдруг на ослабленную крепость, вышибла ворота и ворвалась в Желтый Лес.

Улочки города вскипели и взвыли. На стороне кочевников стояла численность и внезапность. В помощь гарнизону были родные стены. Горожане били врага из окон луками и камнями, заваливали проулки бочками, отсекая конницу, обливали маслом и поджигали. Степняки рубились бешено и беспощадно, пьяные от крови и долгожданного успеха. Впивались в город, вгрызались в него все глубже…

Две девушки прилипли к окну, вслушиваясь в звуки битвы, которая не докатилась еще до их дома. Горничная дрожала от ужаса, Алия горела любопытством и внезапно нахлынувшим азартом. Горничная причитала: «О, боже, как же это! Что нам делать?! Они же доберутся сюда, они придут…» Алия молчала и знала, что кочевники обречены. Кровью в жилах она чувствовала их ошибку: степняки слишком растянулись вдоль улиц крепости, размазались, утратили прочность стального кулака. Теперь орду рассекут на куски завалами и пожарами, по частям перережут. Словно в ответ на ее мысли, звон сражения стал затихать. Она погладила горничную по волосам и сказала:

— Ну, вот видишь!..

И в этот момент вышибли входную дверь.

Горничная взвизгнула. Хозяйка выбежала на лестницу, ожидая увидеть в прихожей кого-то из солдат барона… однако там, внизу, у выбитой двери стоял варвар. Лицо его было смуглым, и гладким, и уродливым от боли. Из-под плетеного шлема на плечи падала густая спутанная грива. Кожаный доспех был прорублен на левом боку, все бедро аж до колена блестело от крови. Вслед за удивлением Алия ощутила жалость.

— Зови мужа! — крикнул ей варвар.

— Это зачем? — спросила Алия. — Чем я тебе плоха?

— Пусть защитит тебя, если может.

Кочевник шагнул к лестнице и выбросил вперед руку с изогнутым кавалерийским мечом. Рука была загорела до бронзы и жилиста, меч багровел. Жест вышел бы устрашающим, если бы не гримаса боли на лице.

Дурное, ребяческое озорство забурлило в груди Алии. Она сняла со стены одноручный клинок и пошла вниз по ступеням.

— Не шути со мной, женщина! Я не желаю убивать тебя!

— Да и я тебя тоже, — подмигнула Алия. — Только поколочу немного и выгоню вон.

Девушка прикинула свои шансы. Их, шансов, не было бы, будь противник здоров. Однако рана на корпусе всегда замедляет движение. Боль вынудит врага промедлить, прежде чем повернуться влево — пусть лишь на секунду, но этого хватит.

Она бросилась на него, целясь клинком в левый, окровавленный бок. Варвар отшатнулся вправо и рубанул. Боже, как быстро! Ахнул рассеченный воздух, затылок ошпарило холодом от клинка, что пронесся всего в дюйме. В следующий миг Алия обернулась и стукнула плашмя по руке варвара, уже заносящей меч для нового удара. Пришлось по костяшкам пальцев, он выронил оружие. Рванулся к девушке, замахнулся левой рукой. Раненый бок открылся, и Алия с оттяжкой припечатала по нему — прямо по дыре в доспехе.

— Хозяйка смерти… — простонал непонятно кочевник и потерял сознание от боли.

Когда он очнулся, Алия сидела рядом и смотрела ему в лицо. Суровые, точеные черты: обветренная кожа, безжалостно узкие губы, волчьи скулы… Он поднял веки, и лицо вмиг преобразилось: у него были глаза удивленного и обиженного мальчишки.

Заметно было, как он осознавал, что лежит в светлой теплой комнате, освобожденный от доспехов, с туго перевязанной раной и свободными руками. Он был ошарашен и потрясен этим так явно, что Алия несколько минут любовалась эмоциями на его лице. Затем сказала:

— Да, все верно, ты жив. И ты в моем доме, а не в подземелье, темнице или где ты там думал.

— Почему?.. Зачем ты сохранила мне жизнь?.. — только теперь Алия заметила, что он говорит с сильным певучим акцентом.

— А что мне было делать с тобой? Добить лежащего и безоружного? Или выкинуть на улицу подыхать, истекая кровью? Так даже с псами не поступают.

— Значит, ты убьешь меня, когда заживет рана?

— Нет, дурачок, я же сказала: поколочу и выгоню вон. Первое уже сделано.

Девушка чертовски нравилась себе, когда произносила эту фразу. Особенно слово «дурачок».

— Словом, пока что ты мой гость. Привыкай.

— Как тебя зовут?

— Алия, дочь сэра Харольда.

— Так ты — дочь рыцаря?.. — из-за акцента неясно было, чего здесь больше: восхищения, ужаса или ненависти.

— Это не похоже на твое имя. Впрочем, я не знаю, какие у вас в степях имена…

— Я Ритгар, сын Измира, шестой воин в роду.

— Скажи мне, Ритгар, сын Измира, зачем ты хотел видеть моего мужа?

Лицо исказилось страданием.

— Мы были разбиты, хан велел отступать. Я не смог бы скакать верхом из-за… — он тронул повязку. — Хотел умереть в бою, а не истечь кровью.

Алия кивнула. Сэр Харольд бы понял, а потому поняла и она.

— Что ж… Спи сейчас, тебе нужно.

Незваный гость задержался в доме купца. Глубокая рана заживала медленно, первую неделю Ритгар не мог даже повернуться в постели без стона. Позже вернул способность садиться, вставать на ноги… Время шло.

Горничная как-то заикнулась о том, чтобы выдать варвара дружинникам. Алия строго запретила ей думать об этом, и служанка не решалась больше возвращаться к вопросу. Алия не сразу осознала, почему ей хочется сохранить пленника в тайне. Пожалуй, дело в том, что воины барона — отцовские друзья — всей душой ненавидели кочевников, с извечным удовольствием рассказывали истории о гибели степняков, особенно — о гибели в темнице, среди крыс и цепей. Алия, однако, не видела в Ритгаре человека, которого стоит ненавидеть всей душой. Просто храбрый мальчишка, жаждущий быть мужчиной. Красивый мальчишка. Ей нравилось смотреть на него. В его теле не было ни капли лишнего жира. Он не выглядел гигантом, уж тем более — лежа в постели, а мускулы его не бугрились картинно, но были крепки, как канаты, и полны текучей, грациозной энергии — как у кошки. Алия некогда сама мечтала быть такой.

Ей нравилось и слушать его. Отрывистые слова ее родного языка в устах Ритгара переливались одно в другое, текли, подрагивая — словно языки пламени. Он стеснялся говорить, стыдился своего положения раненого и пленного, так что Алия подзадоривала его вопросами. Сколько ему лет? Когда впервые сел в седло? Когда взял в руки меч? Скольких врагов убил? Сколько из них было рыцарей?

Ему было девятнадцать. Верховой езде обучился в пять, а выехал на поле боя впервые в четырнадцать. Он воин в шестом поколении, и это честь: пять колен его предков оказались достаточно искусны в бою, чтобы дожить до рождения сыновей. Он давно перестал считать, скольких врагов убил… Тут Алия лукаво взглянула на него. Он покраснел. Ну, не так давно… сбился со счета… Алия усмехнулась. Троих. Еще пятерых ранил. Девушка сказала: не так уж мало, в девятнадцать-то лет. Ритгар сказал: среди них не было рыцарей. Совсем непросто убить рыцаря в броне, это редко кому удается. Их не берут ни сабли, ни стрелы… Стрелы берут, глухо сказала Алия, уж поверь. Он взял ее за руку и сказал: прости. Твой отец был славным воином, раз ты его дочь. Мне жаль, что один из нас убил его. Она сказала: нет, тебе не жаль. Если бы это сделал ты, то гордился бы и хвалился бы каждой встречной девчонке. Она выдернула руку и встала. Зачем вы вообще лезете к нам, вот скажи? Зачем вам наши земли, наши жизни? Своих степей вам мало?

Искра сверкнула в его глазах, он приподнялся на локте.

— А ты знаешь, Алия, что находится за степью?

— Будто вы туда пропустите кого-нибудь живым!

— Так знай, Алия. Если ехать сквозь степь на восход, то спустя восемь ночей трава закончится под копытами, и начнется песок. Это зовется белая земля. Там ничто не растет — солнце выжигает любой росток, едва он покажется. Если задержаться в тех землях, то солнце выпьет из тела всю воду, и останутся только кости да кожа. Но если взять с собой много воды и скакать лишь по ночам, а днем зарываться в песок, то еще двадцать ночей спустя белая земля кончится, и будет берег моря. А на берегу стоят города со стенами из резного синего камня, с блестящими куполами, с огромными сладко пахнущими деревьями, с мужчинами в золотой парче и женщинами в прозрачных тканях…

— И что? — спросила Алия.

— А то, дочь рыцаря, что такие, как я, никому не нужны в тех городах. Когда мы показываемся там, нашими головами на пиках украшают тамошние стены. Если же мы показываемся здесь, по эту сторону степи, то рыцари в железе, как твой отец, рубят нас на куски или кидают заживо в могилы. А сама степь при моем деде была вдвое шире, чем теперь. А при прадеде — втрое. Королевство наступает на нас и выжимает прочь стальными клинками да гранитными стенами. Вот так, Алия, дочь сэра Харольда.

С минуту они смотрели друг другу в глаза, буравили раскаленными добела взглядами.

— Бедный-пребедный кочевничек! Смотри, не заплачь! — свирепо прошипела Алия и вышла прежде, чем он ответил.

Но странное дело — вскоре ей стало неловко за свой гнев. Ведь одно дело — честно сразиться с оружием в руках. Другое — ткнуть в рану, но и это простительно: коли противник сильнее и лучше вооружен, позволительно идти на хитрость. Но уж совсем низко — плевать ядом в бессильного и одинокого человека… Она вернулась, села рядом, не зная, что сказать: просить прощения уж вовсе из рук вон… Угадала по его лицу, что он чувствует то же и так же ищет слова…

Сказала:

— Ритгар, расскажи мне о тех землях, что за пустыней. Я ничего подобного прежде не слышала!

Он улыбнулся с облегчением и принялся рассказывать голосом певучим, как ручей.

И рассказывал и в другой день, и в третий… Алия много знала о том, что делается в королевстве, но почти ничего о том, что за его пределами. Она слушала слова кочевника, как дети слушают сказки.

На севере, оказывается, живут люди в мехах. Их лошади рогаты, а их жилища сделаны из шкур медведей. Их очень мало, этих людей, и если пойти на них войной, то они не примут сражение, а будут только отходить все дальше на север, пока войско врага не замерзнет насмерть среди снега. Это проклятая земля: боги заморозили ее в наказание, когда северяне убили священного Серебряного медведя, а шкуру его боги подняли в небо, и порою можно увидеть, как она сияет среди звезд.

А на юге стоят горы. Они так могучи и великолепны, что когда ты видишь их впервые, то сердце замирает в груди на целую минуту, и ты думаешь: вот ради этой минуты я и жил! Но когда ты поднимешься на высочайшую из гор и оттуда глянешь вниз, на всю землю разом, то понимаешь: боже, до чего несчастны те, кто стоят там, внизу! Впрочем, подняться туда еще сложней, чем победить рыцаря: вершина стряхивает с себя людей, как мошкару, порою сбрасывает их даже вместе с кусками собственной кожи — вот до чего она не любит людей.

А на восходе, за белой землей, как и говорилось, стоят величавые города. Их жители дьявольски богаты и до того влюблены в себя, что неспособны любить никого другого. Их женщинам приходится обнажать бедра и животы, мазать свои стройные тела блестящими цветными маслами и танцевать диковинные и страстные танцы, чтобы заставить мужчин хоть раз-другой взглянуть на них. В тех землях все живут во дворцах. Кто живет не во дворце, а просто в каменном доме, тот считается бедняком и от стыда закрывает лицо маской. Но самое странное в тех землях — это их корабли. Они огромные и округлые, в брюхе каждого сидит полсотни маленьких упрямых лошадок, которые зовутся ишаками. Эти лошадки ходят по кругу и вращают в воде разлапистое колесо, как у мельницы. От этого корабль плывет даже без парусов, и на таком корабле можно переплыть море!

А уж за морем…

Алия уже не могла оторваться от этих рассказов. Мир, отгороженной от нее бастионами мужеской опеки, был невообразимо велик, оглушительно разнообразен. Сказки, что рассказывала мать, становились тусклы против этой реальности. Алия боялась даже мечтать своими глазами увидеть все это: вдруг от ее прикосновения дивные картины рассыплются, окажутся будничными и серыми?.. А вдруг, это просто вымысел, вдруг Ритгар сочинил все лишь потому, что ей нравится звук его голоса?..

В любом случае, — думала Алия и жесткой метлой загоняла мечту в подобающий ей темный угол, — в любом случае, я стану матерью. Матери подобает быть дома и растить ребенка. Так правильно.

Правильно.

Правильно — это ведь не чувство, верно?..

Спустя три недели после ранения, Ритгар настолько окреп, что смог свободно ходить. Тогда он попросил Алию вернуть ему меч.

— Ты решил уйти?.. — с огорчением спросила девушка. — Ты еще слишком слаб…

— Но я могу ходить, а значит, смогу уйти из крепости. Я и так утомил тебя, — он и сам не хотел уходить, потому добавил еще: — Да и твой муж может скоро вернуться из дороги. Тогда нам придется сразиться, а я уже достаточно силен, чтобы убить его. Это сделает тебя несчастной.

— Мужа не будет еще добрую неделю, а ты еле ходишь! Останься хоть на три дня.

Он кивнул.

— Но меч все равно верни. Мне нужно упражняться.

Алия принесла его оружие и сказала:

— Можно, я посмотрю?

Грозная быстрота его удара засела в памяти, как и холодок смерти у затылка. Хотелось увидеть со стороны.

— Смотри.

Ритгар начал двигаться. Словно рассказы о дальних странах, это было не похоже ни на что. Мечники барона, рыцари, даже сам отец дрались совсем иначе. Кочевник не старался вложить много силы в удар — плохонькая сталь его меча неспособна была прорубить доспех, и он знал это. Но его движения перетекали одно в другое, как и слова. Невозможно было различить начало и конец выпада, рука с мечом никогда не останавливалась — она плясала непредсказуемый дикий танец, и солнечный блик на клинке чертил в воздухе сияющие узоры. Казалось, по залу летают молнии.

— Я хочу узнать, как ты это делаешь. Можешь показать медленней?

Он перехватил меч за острие и рукоятью вперед подал Алии.

— Держи.

Стал позади от нее и сжал в ладони ее запястье.

— А теперь смотри.

И повел ее рукой. Руби не сверху вниз, а наискось. Вот так. Тут же заворачивай и веди дугой, будто рисуешь подкову. Вот так, таак… Не бей со всей силы — тогда тратишь время, чтобы остановить клинок… Видишь? Так плохо, нужно двигаться непрерывно! Одно движение, и другое, и третье! Никаких остановок, меч течет, как вода… вот, так! Да! А когда видишь, что враг открылся — тогда… ФШШШХ!

Воздух распался надвое под сталью, и они замерли на миг. Сердце колотилось. Глаза горели.

Алия обернулась к нему.

Хотелось того, что неправильно. Совсем неправильно. Нельзя.

Он сжал ее и притянул к своим губам.

Она вырвалась, отскочила, сказала:

— Муж.

Сказала:

— Не смей.

Но продолжала смотреть в глаза.

Меч остался в его руке, и Алия отчетливо поняла, что не в силах помешать ему, если он решит.

— Возможно, у вас иначе. Возможно, ты не поймешь, почему нельзя. Но так нельзя.

— Я пойму, — неожиданно сказал он. — Я понимаю. Извини меня, хозяйка смерти.

— Ты второй раз назвал меня так. Что это значит, Ритгар?

Его брови поднялись дугами: ты не знаешь?! Большинство женщин кочевого народа способны рожать детей и растить их, способны готовить еду, шить одежду и кормить коней… и все. Но есть такие, кто может не только давать жизнь, но и отбирать. Есть женщины, что умеют сражаться. Они слабей мужчин, но яростней в бою, свирепее, безжалостней. Они беспощадны. Мудрые говорят: женщина знает, как подарить жизнь, а если она знает к тому же, как ее отнять, то чувствует власть над жизнью и смертью. Мужчине это не дано. Хуже нет, чем встретиться в бою с хозяйкой смерти. И мало найдется воинов более уважаемых, чем они.

— Ты думаешь, я такая? — спросила Алия.

— Я не знал, что среди твоего народа есть хозяйки смерти. Но ты…

— Я не убила никого.

— Ты сможешь. Это в твоей крови.

Алия хотела возразить, но дыхание сбилось. Жгучая свобода распирала грудь изнутри.

Она взяла у кочевника меч и повернулась спиной.

— Давай продолжим.

Три последних дня пролетели как один.

Вечером третьего Ритгар сказал, что перед рассветом уйдет.

Алия сказала: возьми меня с собой.

И он сказал: я не вор.

Она сказала: а я — не вещь, принадлежащая мужу.

И он сказал: ты носишь ребенка, я заметил. Он вырастет дикарем, а рыцари, как твой отец, будут пытаться убить его.

Она сказала: он вырастет воином, седьмым в роду. Я научу его тому, что знаю, а ты — тому, что знаешь ты. Лучше его не будет.

Он сказал: ты хочешь жить в степи? Ты сможешь?

Она сказала: нет, я хочу увидеть мир. Горы, медведей, корабли, дворцы. Кочевники ведь кочуют, верно?

Еще она сказала: я уговаривать должна, так что ли? Я не стану.

А он сказал: не должна.

И стиснул ее в объятиях.

Алия проснулась от криков.

Тревога ворвалась в ее сон, и девушка оказалась на ногах, и арбалет, висевший на стене, уже был в ее руке, а она все не понимала, почему внизу лают мужские голоса и так громко гудят шаги о доски пола.

Она взвела тетиву и вышла на лестницу.

Внизу лицом к лицу стояли Ритгар, сын Измира, и ее муж. В руках обоих было оружие.

— Стойте! — крикнула она. — Прекратите!

— Девочка, что это происходит? — прогудел муж.

— Повторю медленно, — произнес варвар, — я хочу уйти отсюда с твоей женой. Но я — не вор. Сразись за нее, если можешь.

— Ну, щенок!.. — взревел купец и взмахнул топором.

Он был выше Ритгара на голову и шире чуть не вдвое — казалось, бык вышел на бой против овцы. Но шансов на победу у него не было, ни единого. Ритгар легко ушел от удара, не парируя его, затем от второго — и вот уже оказался за спиной купца. Тогда рубанул сзади по ногам, и купец рухнул на колени. С криком попытался развернуться, достать варвара последним ударом, но кривой меч рассек его предплечье, и топор отлетел в сторону. Ритгар стал над поверженным врагом, упер клинок ему в шею.

— Ты ее не заслуживаешь, боров. Алия права, что хочет уйти от тебя.

— Что?..

— Прекрати, Ритгар! — хлестко крикнула девушка. — Оставь его в покое!

Варвар обернулся, недоумевая.

— Почему?.. Ты же сама хотела!..

— Я хотела просто уйти! Как ты мог подумать, что я желаю смерти мужу?!

— Но это правильно! Так нужно! — Ритгар пожал плечами, словно разжевывал ей. — Я же не вор, чтобы просто увести тебя! Ты будешь моею, когда он умрет…

— Не умрет.

Алия подняла арбалет.

— Я не позволю тебе, Ритгар. Это мой муж. Он заботился обо мне. Он любил. Я не позволю убить его.

Внезапно купец рванулся. Меч в руке варвара тут же взлетел, в воздухе перегнулся подковой и метнулся вниз. Прежде, чем он раскроил горло купца, арбалет в руке Алии звонко тявкнул.

Ритгара бросило в сторону. Судорожно взмахнул руками, уцепился за древко, торчащее из груди, застонал. Перевел взгляд на Алию — и замер, уставившись. Глаза как-то сразу поблекли, горечь и обида испарились из них, осталось стекло…

Алия побрела вниз ступенями, арбалет выпал из ладони… Она задыхалась. Рыдания рвались — и не продавливались сквозь сжатое горло. Нестерпимо сухо. Как в белой земле. Как под песком.

Ей не было никакого дела до мужа, однако он исхитрился подняться и пробасил:

— Это что за фокусы, малютка? Ты сдурела совсем?! Это как — уйти?

Она обернулась и долго силилась понять слова.

Купец схватил ее за плечо:

— Ты слышишь меня?! Сейчас же скажи, что все это бред, что мне это привиделось или послышалось, или черте что еще!

— Тебе. Не. Послышалось, — выдавила Алия, за каждым словом сглатывая ком. — Я. Хотела. Уйти. Я. Полюбила. Его.

Муж больно сжал ее и дважды встряхнул.

— Как?! Скажи: как?! Как ты смеешь, девка??

— Только что, — прошептала Алия чуть слышно, — я застрелила любимого человека, чтобы спасти тебе жизнь.

— Сука! — крикнул муж и отшвырнул ее. Она споткнулась, упала на пол.

— Дрянь! Моли о прощении, чтобы я только не выкинул тебя на двор, к собакам!

Она поднялась, держа в руке изогнутый кавалерийский меч Ритгара.

— Я — не твоя вещь, чтобы ты мог выкинуть меня, либо оставить. И я ухожу.

Когда он вновь попытался схватить ее, клинок дважды сверкнул бликом. Обе заросшие щеки купца залились кровью. Он заорал и закрыл лицо руками.

Не оборачиваясь более, Алия вышла из дому.

* * *

— Твой отец… Он был кочевником, воином степей. Его звали Ритгар, сын Измира. Его народ десятилетьями враждовал с нашим — это так. Но он был славным бойцом — бесстрашным и искусным; сыном шести поколений воинов. Теперь его кровь — в твоих жилах, как и кровь деда. Помни это и будь достоин.

ЛАНА

Волосы девочки были цвета солнечных лучей летним днем после грозы. Огромные глазищи беззащитно распахнуты навстречу миру, а кожа столь гладко бела, словно в жилах под нею вместо крови струилось молоко.

— Редкая вещица, дорогого стоит, — мурлыкнул сквозь усы советник, впервые увидав Лану в колыбели.

Впрочем, герцогине-вдове он сказал иное:

— Вашей дочери суждено быть любимой — для этого она создана. Так научите ее быть любимой! Любите Лану, ваша светлость.

Герцогиня-вдова любила дочь как могла и умела — не больше и не меньше того. Кормилиц брала дородных, служанок — расторопных и пугливых, гувернанток — старых дев из благочестивых семей. Раз в день брала дочь на руки и целовала в макушку, пухлой ладонью в перстнях никогда не била по лицу. На сотни вопросов, что сыпались из любопытной девочки горохом, герцогиня отвечала с великой обстоятельностью, глубоким грудным властным своим голосом. Однако вскоре теряла терпение и звала тогда советника, прищелкнув пальцами:

— Будь добр, объясни.

Он и объяснял:

— Ты будущая женщина, Ланочка. Ты ребенок сейчас, но придет время — и станешь женщиной.

На слово «женщина» он ронял придыхание, и Лана радостно переспрашивала:

— Стану как мама?

— Как мама.

— А скоро ли стану?

— Когда научишься.

— А у меня получится?.. — щечки Ланы наливались персиковым соком.

— Наука проста, — говорил советник. — Женщина — сосуд, и дело ее вмещать. Сила твоя сложится из того, что ты впитаешь в себя, точно как море складывается из рек, в него впадающих.

Лана впитывала. Вычурное разноцветье платьев на балу, мраморный голос матери, нестройный гомон улиц и звон мостовой о подковы, изумруды росы на плюще по стенам южной башни, хрустальную свежесть ручьев в саду, бряцанье доспехов, гундосую перепалку воронов и прищур лучников на стенах… Девочка принимала все и росла. Жизнь втекала в ее большущие, восхищенные зрачки.

Лана расцветала. Округлялись бедра и плечи, пухли губы, румянились щеки. Она была выше сверстниц, а волосы кудрявились и венчали голову пышной короной. Одного взгляда хватало теперь, чтобы узнать в ней юную герцогиню.

Когда пришел срок, она влюбилась. Лана вбежала к матери, и взахлеб, срываясь на шепот, рассказала… Герцогиня-вдова гневно взмахнула рукой, но дочь не умолкла — ее переполняло, лилось через край. Мать ударила ее по щеке.

— Две недели не выйдешь из комнаты. На хлебе и воде. Надеюсь, научишься сдержанности.

Когда советник вошел к ней, слезы уже высохли. Лана обнимала свои белые колени и глядела с терпкой печалью.

— За что, скажи? В чем я виновата?

— Ты полюбила, Ланочка. Этого делать не следовало.

— Разве любить нельзя? Отчего?!

— Любовь — жадное чувство. Она заставляет бороться… а борьба не дело женщины. Добиваться, захватывать — удел мужчины, судьба женщины принимать. Тебя полюбят, ты примешь его любовь и лишь тогда полюбишь сама. Никак не раньше.

А позже пришла война. Странное дело: она, казалось, не прибыла извне, а появилась прямо здесь, в стенах столицы. Зародилась в дворцовых залах тревожно-рваными нотами в голосах, гулкими и быстрыми шагами; выплеснулась на улицы, звеня шпорами, сверкая шлемами; стеклась к площадям волнами железных рыцарей, всхрапывающих коней, серых плечистых йоменов с алебардами… и, наконец, вытекла прочь сквозь городские ворота. Без войны в городе сделалось пусто и бессонно.

В числе прочих ушел и тот, кого Лане запрещалось любить: ускакал, разметая по ветру алый плащ. Лане не следовало ждать его, и она изо всех сил не ждала, стоя вечерами меж зубцов смотровой башни, и старалась не думать о воронье, которое тучами тянулось вслед за войском.

Затем война вернулась. Целыми днями она вливалась в ворота потоком хмурых крестьян с котомками, телег, кибиток; нестройной грязной цепочкой солдат. Рыцарей не было — в мутной этой людской реке не находилось места блеску… И вдруг отсек ее поднятый разводной мост; и Лане врезались чьи-то слова: «Правильно, и так жрать нечего».

— Как принять это? — допытывала она советника. — Я не могу, не умею. Вокруг одно горе, тоска, боль. Неужели это возможно принять?

— Ты женщина, — устало отвечал старый друг. — Ты должна верить жизни. Жизнь никогда не пошлет тебе того, с чем бы ты не справилась.

Когда мост опустился вновь, по нему ворвалась в город безупречно ровная череда конников под чужими штандартами. Похожая на железную змею, прогрохотала она улицами, врезалась во дворец. И вот Лана сидела по левую руку от матери, и молчала, как подобает, а по ту сторону стола бородатый южный лорд прихлебывал из кубка и отсчитывал: четыре замка… прилежащие им земли в излучине… право пользования прибрежными водами… сколько-то сотен… а может, тысяч… За каждым его словом герцогиня-мать поглядывала на советника, а тот отвечал ей молча, на миг опуская глаза. Потом южный лорд сказал:

— Это не все. Мой король желает еще кое-что, — и вперил в Лану острие взгляда.

— Спаси меня, — шептала Лана, а костяная луна заглядывала в оконце башни. — Ты мне как отец… даже больше, чем отец. Сжалься надо мной, не отдавай! Я погибну там, у них!

— Ты не понимаешь, бедная девочка. Ведь это и есть твоя судьба. Для этого ты рождена! Ты остановишь войну, и ты станешь королевой. И нужно совсем немного: просто смирись, и тяжесть упадет с плеч.

— Я не смогу… Прости, не смогу… Что угодно, но не это, — Лана распахнула окно, и месяц оскалился своей мертвецкой мордой. — Лучше умереть здесь… хотя бы дома.

Советник грустно покачал головой, вздохнул, пожевал губу.

— Ладно, — сказал, — собирайся. Я знаю, как выбраться из города.

Лунное серебро втекало в карету, когда шторка покачивалась на окне. Копыта дробью рассыпались по мостовой, и сердце невольно билось с ними в такт.

— Где мы?.. — спрашивала Лана, хотя и так понимала, что все еще в городе. Хотела слышать голос друга, чьего лица не видела во тьме.

— Скоро, уже скоро… — приговаривал советник.

Мостовая сменилась досками, затем землей. Экипаж закачался, постанывая на колдобинах.

— Ты — женщина, — сказал советник. — Твой удел — принимать. Ты будешь счастлива лишь когда научишься этому, и никак иначе.

— Почему ты говоришь это?

— Тебе предстоит урок. Есть одна штука, которую очень непросто принять… Но это нужно уметь, и ты научишься.

Карета замерла. Дверь распахнули снаружи.

— Я говорю о предательстве, — окончил советник.

Латники южного короля кольцом обступили экипаж.

* * *

— А что было дальше? Ну, расскажи, что же? Она погибла на чужбине? Умерла от тоски? Наложила на себя руки, чтобы не достаться врагу?

Маленькая принцесса обожала рассказы с трагичным концом, особенно те из них, где кто-то «накладывал на себя руки». Всем иным видам самоубийства персонажей она предпочитала утопление в море.

— Бросилась со скалы в море, да?..

— Нет, дорогая, не погибла, — дуэнья поцеловала нежную ручку инфанты и осторожно поднялась. — Тебе пора почивать, завтра я расскажу остальное.

— А что тогда? Убила чужого короля, чтобы отомстить? Прямо в свадебную ночь врезала ему в сердце стилет?

— Вонзила… — поправила дуэнья. — Нет, и этого не было. Прошу тебя, спи. Завтра ты все узнаешь, но сегодня время спать для принцессы.

Старая дева решительно направилась к двери, как вдруг звонкий голосок инфанты стал тихим и серьезным:

— Это была моя мама, да?..

Дуэнья обернулась. Девочка сидела, подобрав ножки. Рука теребила платиновые кудри, брови хмурились над большими удивленными глазами.

— Лана из сказки — это моя королева-мать? Южный король — мой отец?

— Доброй ночи, госпожа.

Дверь, скрипнув, закрылась за дуэньей.

МИРАНДА

Это случилось с Мирандой, когда шло ее тринадцатое лето.

Отцом ее был придворный музыкант, матерью — швея. Ночами отец играл для надменных лордов и развязных рыцарей, и ненавидел тех и других. Утром срывал на жене накопленную злобу, затем с легкой душой заваливался спать. Жена душила в себе слезы и садилась за работу. Шитье требовало сосредоточенности, женщине было не до слез… и не до дочери. Миранда рано поняла: родителям вовсе не нужны ее детские глупые дела, дурноватые вопросы, и даже ее неуклюжая помощь. Все, что было в ее силах — это оставить старших в покое. Порой бывало горько, но можно стерпеть.

Семья обитала в бревенчатом доме — большом, но сыром и вечно холодном из-за тени, которую отбрасывала крепостная стена. А по соседству с ними жил колдун.

Кто не знал колдуна, говорил: «Вот же странную домину выстроил этот парень!» — поскольку жилище его походило скорее на башню: узкое, торчащее, в три этажа, причем первый круглый, второй — квадратный, а третий — косой треугольник под односкатной крышей. Те же, кто знал жильца, говорили: «Эээ, внешность обманчива. В обычном людском доме этакая нечисть поселилась!..» — поскольку странностям жилища далеко было до странностей хозяина. Колдуну исполнилось неведомо сколько лет — не то тридцать, не то шестьдесят. Он ходил всегда по правой стороне улицы, куда бы ни шел, а площади обходил по кругу направо. Левый глаз всегда держал закрытым, и поверх опущенного века хной нарисован был зрачок, но не людской, а ястребиный. Колдун бродил по базарам, и не брал ни хлеба, ни сыра, ни мяса, а покупал лишь вещи старые и ни на что не годные: башмак без подошвы, ржавый обломок меча, монету с дыркой в середине, дохлую кошку. К себе в дом никогда не входил он через дверь. Выходил сквозь нее — это да, это многие видели, бывало и дважды на дню, а вот чтоб вошел в дверь — не видывал никто.

В тот памятный день с Мирандой вышло какое-то огорчение — так часто бывает, если ты ребенок и живешь в долу у крепостной стены. Может, высмеяли гончаровы мальчишки, или старуха-торговка обжулила на полпенни и вдобавок выбранила, а может, телега облила грязью с ног до головы — не вспомнится теперь Миранде, да и не важно, что именно вышло. Важно, что с тем огорченьем влетела она к маме. Из глаз лились слезы, девочка жаждала утешения и ласки.

— Ну, посмотрите на нее! — вскипела мать. — Будто мне своих печалей мало, так она еще подкинет! У всех дети как дети, у меня — несчастье на тощих ножках! Поди прочь, и без тебя тошно.

Миранда вышла. Слезы как-то сразу высохли, и внутри тоже все высохло. Как в русле реки под конец июля, стало пусто и мертво, только одна мысль выжила: «А ведь никому я не нужна!.. Вовсе никому!» С той мыслью ходила Миранда полдня. Перекатывала на языке, словно камушек соли, отгрызала по кусочку, обсасывала, давилась горечью — но выплюнуть не могла никак. А под вечер, когда съелась верхняя корочка мысли, открылась под ней серединка. Был там внутри вопрос. Как-то сразу Миранда ощутила, что это особый вопрос, что не ответит на него ни мама, ни тем более папа, и вообще никто из людей не сможет… кроме, разве что, одного. В иной день девочка ни за что не решилась бы, но сейчас отчаяние и пекучая горечь вопроса придали ей смелости. Она постучала в дверь к соседу.

Сперва раздвинулось оконце. Колдун выглянул зрячим глазом, затем нарисованным, затем отворил и спросил:

— Ты с чем ко мне?

— Ответьте, прошу вас! — холодея от страха, выпалила Миранда. — Для чего я живу?!

— Я спросил не ЗА чем, а С чем, — буркнул колдун и согнал со щеки большого мохнатого паука (тот перебрался на плечо). — Тебе от меня ответ, а мне с тебя что?

Девочка растерялась, глазенки ее округлились.

— Ага, сам вижу. Со слезами пришла… Ну, это кое-что, с этого будет польза. Заходи!

Он протащил ее за руку вглубь дома. В той комнате не было окон и свечей, царила темень, лишь мерцали на полке четыре склянки, наполненные, кажется, светлячками.

— Так что ты там надумалась спросить?

— Кому я нужна? Для чего я живу? Я, вообще, нужна хоть зачем-то?! — скороговоркой прошептала Миранда.

Колдун цепко схватил ее за подбородок и вырвал с макушки волос. Сунул в рот, пожевал, выплюнул.

— Тьфу… Неряха. Зачем-то нужна, это уж точно.

— Точно? Простите, но вы уверены?

— Уж ясно, уверен! Кобылу могу поставить против мышиного хвоста, что зачем-то ты нужна на этом свете.

— А… простите любезно… зачем? Какой смысл во мне?

— Уууу… — протянул колдун.

Щелкнул пальцами над столом, уронив дюжину искр в чашу. Металлический порошок, что был там, вспыхнул, в красных отблесках колдун внимательно оглядел лицо Миранды.

— Смелая девочка… Желаешь знать, зачем живешь? Уверена?

— Очень-очень хочу! Больше всего!

— Не пожалеешь?

— Ни за что.

— Что ж… сперва плата.

Одного за другим он взял двух черных пауков с крестами на спинах и посадил их на щеки девочке — на левую, затем на правую. Миранда ахнула, а колдун ухватил ее за руку и вывернул большой палец против сустава. От боли слезы брызнули из глаз девочки, насекомые тут же собрали их лапками и проглотили.

— Хорошо, — сказал колдун, снял левого паука и сунул себе за пазуху. — А теперь — смотри внимательно.

С этими словами он швырнул правого паука в огненную чашу.

Пламя вспыхнуло ярче и сделалось синим, затем фиолетовым. Миранда смотрела в него, и вдруг среди трепещущих языков со всей пронзительной отчетливостью увидела она…

СМЫСЛ.

Она не помнила, как вернулась домой. Очевидно, всю дорогу кричала, поскольку горло теперь саднило. Дома металась из комнаты в комнату, пытаясь найти ту, где будет не так страшно — но такой не было: все они располагались слишком близко к башне колдуна, к чаше с огнем и к… Миранда убежала из дому. Всю ночь бродила по переулкам, околицам, по грязным ремесленным трущобам, безлюдным захламленным торговым площадям… Она не замечала ничего, тяжкий груз на плечах отнимал все силы маленькой души ребенка. Смысл давил ее, как мельничный жернов, волок в глубину, в черноту, в ужас.

Наконец, обессиленная, Миранда уснула в чьем-то крохотном садике. А когда проснулась, поняла, что начисто позабыла увиденное в пламени.

Однако страх остался, и сделался отныне неизменным спутником Миранды.

Сначала девочка в пух и прах рассорилась с матерью. Миранда не желала больше учиться шить или куховарить — от этих занятий была польза, а польза неприятно близко лежала к смыслу. Швея свирепела, бранилась, срываясь на слезы — дочери не было дела. Ее новый ужас вытеснил прочь страх перед мамой. Зато с отцом отношения пошли на лад. Он был восхитительно бессмыслен, этот вечно злой и пьяный слабый человечек, и Миранда ощущала к нему тепло. Лишены смысла были и его песни под лютню — заунывные баллады о давних лордах, неизбежно смелых и могучих, да о давних принцессах, одинаково прекрасных, как серебряные монеты с профилем короля. Девочка охотно училась у отца этому искусству, даже, бывало, пела с ним вместе на свадьбах. Впрочем, вскоре Миранда открыла, что звуки лютни без пения милее ей — песни все же состоят из слов, слова содержат крупицы смысла.

Сверстники сторонились Миранды. Их отпугивала страшная тайна, поселившаяся в девочке, но она же притягивала и любопытство. Над девочкой больше не насмехались, говорили с нею осторожно и тихо, а если говорила она — обязательно слушали. Миранду, однако, мало увлекали разговоры. Куда больше радости она получала, в одиночестве гуляя по городу.

Напоенная жизнью столица была полна грозного очарования. Гранитные сорокафутовые стены, выдающиеся бастионами и турелями, ощетинившиеся зубцами; величавый герцогский дворец на холме, опоясанный рвом, в котором жили лебеди; взметнувшиеся над улицами вечно поющие акведуки — все это имело явное и очевидное назначение, потому отталкивало Миранду. Она находила много красоты в таких местах, где никто другой не догадывался искать. Девочка любовалась нежной травкой, что сеточкой проступала меж дорожных камней; медным кувшином со вмятиной, похожей на полумесяц; мхом на стене с капельками росы. Она увлеченно наблюдала, как некрасивая рыжая служанка целует пяточку младенца, и как жирный серый кот отгоняет муху, а та лениво взлетает, чтобы тут же вновь сесть на мохнатое пепельное ухо. Боже, сколько прекрасного в этом мире!

Миранда избегала размышлений, и, словно бы на зло собственному уму, выбирала простые телесные удовольствия — такие, как прогулки босиком, баня, вкусная еда. Она начала быстро полнеть, и мама трезво рассудила, что нужно поскорей сбыть дочку с рук, пока та не превратилась в корову или окончательно не свихнулась. С полной искусностью мать разыграла ту пару козырей, что имела на руках: глубокий и нежный голос дочери, печальные таинственные глаза — и выдала ее за аптекаря.

Любовь — это бесполезное, в сущности, чувство — пришлась по душе Миранде и на время завладела ею полностью, вытеснила собою тревогу и страх. Вдвойне радовало Миранду то, что мужем ее стал не рыцарь, или лордский сынок, и не бесстрашный моряк, и даже не могучий кузнец. Аптекарь был человеком тщедушным, нервным, с вечно наморщенным лбом, в жизни не держал меча или арбалета, грыз ногти при волнении, целовал жену отчаянно и быстро, словно она была кружкой с кипятком. Все это делало его лишь милее сердцу Миранды. Девушка переполнялась любовью и заботой, гложущая пустота внутри отступала, и приходило счастье.

Впрочем, спустя пару лет Миранда поняла, что муж мыслит исключительно числами и расчетами, не имеет понятия о красоте, и ошибочно верит, будто болезни можно исцелять микстурами. Он, в свою очередь, обнаружил, что жена вовсе неспособна вести хозяйство, да к тому же не видит ценности в серебряных бляшках с королевским портретом. Семья их рассыпалась, но, в угоду злым языкам соседей и, вероятно, богу, они остались жить в одном доме, старательно сохраняя благочестивую видимость.

Миранда нашла себе новое дело — взялась расписывать горшки и кувшины. Ей нравилось рисовать. Она избегала изображений людей, птиц, цветов (которые любили иные мастера), и выписывала орнаменты из цветных мазков. При всем многоцветьи красок, узоры выходили неуловимо печальные, нечто в них было от одинокого стога сена среди поля, или листка, сорвавшегося с дерева. Товар Миранды оставался не в ходу у покупателей. Она с удовольствием продолжала свое дело.

На время в город наведалась чума, и повседневная мещанская жизнь утратила смысл. Люди слонялись по улицам, глазели, перешептывались. Голоса сразу стали тише, шаги осторожней. Вчера и завтра исчезли — осталось только ныне. Тревожный, опустелый, лишенный будущего город был так созвучен душе Миранды, что хотелось плакать. В эти недели у нее раскупили весь товар с узорами, похожими на одиночество.

Позже болезнь уползла восвояси и утащила с собой судорожно рыдавшего аптекаря. В жизни не пробовавшая микстур Миранда осталась невредима.

Когда город оказался в осаде, Миранда взяла лютню и отправилась на стену. Находила место, где никому не мешала бы, садилась, перебирала струны, глядя в даль. Она не играла никакой конкретной мелодии, просто позволяла пальцам двигаться так, как велело сердце. Иногда пела — слова выходили бессвязны, незначимы, но мелодично текучи, как шум дождя или деревьев на ветру. Арбалетчики в широкополых шляпах, усатые ополченцы в вываренной коже, герцогские латники присаживались рядом, курили молча, кто-то дремал. Измученные многодневным напряжением воины отдыхали в этом странном облаке, окружавшем певицу. Однажды здесь оказался и сам молодой герцог. В сопровождении сквайра он стоял за спинами солдат, пока не кончилась мелодия, а тогда сказал:

— Я помню тебя девчонкой. Твой отец играл на пирах, иногда ты бывала с ним. Как твое имя?

— Миранда, милорд.

— Тогда ты пела о рыцарях и победах. Сейчас совсем иное.

— Я пою об этой войне, милорд. Так она звучит мне, — отвечала Миранда, холодея от страха.

— Никогда не слышал, чтобы война звучала так… Спой еще, я хочу послушать.

Ее пальцы дрожали, а горло сжималось, но отказать она не посмела. Прежде, чем уйти, герцог сказал:

— Спасибо, это было красиво.

В последующие дни он еще несколько раз подходил послушать, и всякий раз Миранде делалось тревожно. Потом она заметила, что невольно отыскивает взглядом его шлем с волчьей мордой и плащ, расшитый гербами. Миранда полагала, что герцогу не полагается самолично участвовать в сражениях, но оказалось иначе. Когда южане пошли на штурм и проломили ворота, лорд в волчьем шлеме рубился рядом со своими рыцарями, заливая кровью мостовую. Оттуда, где была Миранда, сложно было разглядеть многое, однако она прекрасно слышала гулкие удары тарана о доски, звон мечей, истошные вопли, тявканье тетив, свирепый голос герцога, выкрикивающего приказы. Война действительно звучала совсем не так, как казалось Миранде.

Южане откатились от стен и убрались восвояси. В тот вечер, когда город сиял кострами и пьяно орал на радостях, Миранда поняла, что больше никогда не услышит этого человека. От мысли сделалось печально… и спокойно. Печаль и покой Миранды уже давно привыкли ходить рука об руку.

Другим днем в ее дверь постучал герцогский сквайр:

— Милорд желает видеть вас.

Герцог предложил ей место за столом и кубок вина. Сел напротив.

— Я хочу нанять тебя.

— Вы желаете, чтобы я пела, милорд? Нынче вечером?

— И всеми будущими вечерами. Хочу, чтобы ты стала моим придворным музыкантом. Хочу, чтобы ты жила во дворце и пела, когда я попрошу.

Миранда оторопела, морозец прошелся по хребту. В этих словах определенно был некий пугающий смысл.

— Я живу в собственном доме.

— Неужели он краше дворцовых палат?

— Простите, милорд, но… я пою для души. Зарабатываю на жизнь другим делом.

— Каким же?

— Расписываю посуду, милорд.

— С детства считал, что дворцовая посуда скучна, и уж явно нуждается в росписи.

Причудливая, крикливо пестрая, тревожная жизнь потекла теперь. Миранде казалось, будто она на вечной ярмарке. Все кругом было блестящим и вычурным. Серебряные плащи, золотые гербы, десятки свечей где хватило бы одной, надменный лица, приторные слова, трехэтажные прически… Все было ювелирной мишурой, алмазной пародией на красоту.

Придворные пугали ее. В их словах всегда было три, четыре значения: в словах, между слов, между строк. Они презирали Миранду или ненавидели ее, но куда больше тревожило то, что и под ненавистью, и под презрением всегда скрывался второй смысл.

Пугал и сам молодой герцог. Он слушал ее игру с серьезным и задумчивым лицом, часто размышлял о чем-то, а размышления — Миранда была уверена — никогда не доводят до добра. К счастью, он редко заговаривал с нею, но когда это случалось, первым же вопросом ставил в тупик.

Например, мог спросить:

— О чем узор на этой вазе?

Миранда вынуждена была подумать, и понимала сама для себя:

— О боли потери и пустоте, милорд.

— Что ты потеряла?

Она перебирала в уме: любовь родителей — нет, никогда не было ее; мужа — о нем Миранда не жалела; детские мечты — больнее, значит, ближе…

— Детство, милорд, — говорила она и вздрагивала от своей отчаянной честности.

— Разве это плохо? На смену приходит зрелость, а значит — сила, свобода.

Не хотелось, ой как не хотелось думать об этом, а хотелось лишь отгородиться от мыслей — ото всех. Но не ответить она не смела.

— Мне кажется, милорд… мне кажется, мы растем из детства, как дерево из корней. Что станет с деревом, потерявшим корни.

Бывало и хуже.

— Миранда, что, по-твоему, самое ценное для человека?

Она холодела от самого уже вопроса и чуть ли не чувствовала лапки пауков на щеках.

— Для кого как, милорд.

— Представим, ты — королева. Можешь дать своим людям что угодно, но — только одно. Что дашь?

— Мне сложно вообразить себя королевой, милорд.

— Отговорки. Я признал твою скромность, теперь ответь честно.

Это поражало Миранду, сбивало с ног. Никому и никогда не было дела до того, что она на самом деле думает.

— Я бы… милорд, это, наверное, неправильно для королевы… я бы дала им право жить, как велит сердце. Поступать по душе, а не по обязанности.

— Странная мысль, — удивлялся герцог. — Люди боятся свободы. Если дать право выбирать, выйдет только смятение и страх, ничего больше.

— Да, милорд, конечно…

— Да, но?..

— Душе нужно совсем немного свободы, самые крохи. Иногда достаточно одной лишь веры в свободу. Но когда остается только долг, ты вроде как не человек уже. Как песок в часах: течешь, и не можешь остановиться, пока весь не вытечешь…

А бывало так.

В той части сада, где три ручья сливались воедино, распластывались по гранитному валуну и, хохоча, спрыгивали с него в ложбину, герцог находил Миранду и садился на траву возле нее. Женщина, сидящая на камне, оказывалась выше его. Становилось не по себе, хотелось уменьшиться, сжаться.

— Хочу разобраться в одном деле, — говорил лорд и принимался рассказывать нечто политическое и важное: о своенравных горных баронах, о железных рудниках, о новой дороге в обход ущелья…

— Я ничего не смыслю в этом, милорд.

— Я знаю. Просто послушай.

Миранда слушала, пропуская значение, улавливая только звучание, мелодику слов, интонации голоса. Рассказ оканчивался, и герцог говорил:

— А теперь сыграй мне, как звучит все это дело.

Миранда перебирала струны, как хотелось ее пальцам. Мужчина долго молча сидел рядом, погружаясь в звуки и в мысли… После вставал и благодарил:

— Стало яснее. Спасибо.

Миранда ощущала в своем сердце нечто новое. Не любовь — ведь она знала, какова из себя любовь: умильная, теплая, уютная, ласковая наощупь, как щенок, взятый на руки. Сейчас было совсем иначе. Жарко, душно, и страшно, и не найти ни единого спокойного места. Раздирало изнутри, когда он был рядом, и снова — когда его не было. Казалось, в груди ее поселилась дикая кошка.

Придворные переменились к ней. Презрение заместилось подобострастием и плохо скрываемой завистью. Мужчины теперь уважительно сторонились ее. Дамы льстили, обсыпали сахарными похвалами, то и дело заговаривали о герцоге:

— Душечка, в каком расположении духа нынче наш милорд?.. Будь так добра, дорогая, замолви ему словечко о…

Миранда окончательно, сокрушительно, нестерпимо запуталась. Впервые ей самой хотелось спросить у герцога… что? О чем спросить?.. Нет, не спрашивать, хоть просто побыть рядом, послушать его… станет светлее, станет легче.

Целый день она искала предлога войти к нему. С утра герцог получил депешу и мучительно долго изучал ее. Затем держал нескончаемый совет, обедал не выходя из зала. Закатывалось солнце… Под вечер он сам вызвал ее. Слова были холодны, напоминали кольчужную ковку.

— В скором времени мне следует отбыть в метрополию. Король вызывает меня вместе с войском — он готовит поход на юг. При самом удачном повороте вернусь спустя полгода.

— Вы хотите, чтобы я сопровождала вас?

— Я хочу, чтобы ты осталась во дворце. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Кошка в груди Миранды четырьмя четверками когтей впилась в сердце.

— Простите, милорд?..

— При власти здесь должен остаться человек, которому я доверяю. Больше всех в этом городе я доверяю тебе. А я буду в долгом походе. Каждый воин знает: скорей вернется живым тот, кого дома ждут. Мне будет светлее, если ждать меня станешь ты.

Горячо, слишком горячо. Каленое железо. Алые угли. Клеймо палача.

— Милорд… простите, милорд… зачем я вам? Я недостойна… Что я могу дать? Что смогу дать ВАМ?

Он взял ее за оба плеча.

— Ты будешь любить меня, как никто другой не умеет. Будешь слушать меня, как никто не слышит. Давать прекрасные советы даже там, где ничего не понимаешь. Петь для меня, рисовать для меня, играть для меня. Смотреть на меня своими печальными глазами, в которых тайна, неразгаданная никем. Будешь ездить в каретах, надевать эти дурацкие помпезные платья, которые нам обоим смешны. Править моими землями, когда я буду в походах. Воспитывать наших сыновей так, чтобы они умели слышать собственное сердце, как ты это умеешь. Что там еще полагается делать герцогиням?..

— Милорд… — она отшатнулась, дрожа, — милорд, я не сумею, не смогу всего этого… Я всего лишь музыкант. Я простолюдинка!

— Ты простолюдинка. Поэтому, в сущности, я мог бы не спрашивать тебя, а взять силой, — некий лучик сверкнул на миг в ее душе при этих словах… и остался незамечен герцогом. — Но с тобою я так не могу. Ты жаждешь иметь выбор, и у тебя он есть. Будешь моей женой?

— Милорд, умоляю, позвольте мне подумать.

— До утра, — с досадой отчеканил он и вышел прочь.

Утром Миранды не оказалось в ее покоях.

Не желая верить худшему, герцог надеялся, что Миранда по своему обыкновению скрылась в каком-то из укромных уголков дворца или сада, что она просто размышляет в уединении. Он тянул до полудня, прежде чем бросить людей на поиски, и тем самым дал беглянке изрядную фору. К вечеру стало ясно, что Миранды нет во дворце и в ближних его окрестностях.

За неделю герцогские гвардейцы обрыскали всю столицу, соседние деревни, леса, придорожные станции и гостиницы — бесплодно. Единственный оставшийся след тянулся в портовый город, из которого за эти дни отбыли десятки судов. Спустя неделю отчаявшийся, мрачный, озлобленный владыка отбыл из столицы.

В это время двухмачтовая шхуна с полным трюмом товара и дюжиной пассажиров на борту ушла уже на сотни миль от берега, влекомая крепким весенним ветром. Стоя на баке, провожая взглядом снежные барашки, бегущие, тающие от борта, Миранда размышляла.

Утром капитан спросил ее:

— Красивая девушка с грудным голосом… От чего ты бежишь? Неужели на родине никто не любит тебя?

И впервые ей захотелось понять себя — умом, не сердцем. Любят, да. И я люблю, не скрою уже даже от себя. Но бегу. От любви ли? От свадьбы? От страха — вернее будет. От страха смысла, долга. От обреченности на любовь и на власть. Или?..

Другой пассажир курил рядом, опершись на фальшборт. Режущая вонь табака принудила Миранду взглянуть в его сторону — и она оторопела.

Он был двуглазым теперь, пролетевшие годы припечатали его, придавили плечи к земле, облили голову сединой… но не узнать давешнего соседа Миранда просто не могла!

— Колдун?..

— Не знаю, о ком говорите, миледи… Ежели вам мешает запах моей трубки, то могу отойти.

— Нет, нет! Сам бог послал мне тебя, колдун! — она вцепилась в его рукав. — Ты напугал меня тогда, у огня. Годами я убегала от того ужаса, вывернула наизнанку всю себя, отказалась от любви, от родины… Но теперь я старше на жизнь, и хочу посмотреть в глаза страху. Покажи мне мой смысл — еще раз. Ответь мне — снова! — зачем я живу?

Старик отшатнулся от борта, выпустил трубку, округлил глаза, блеклые, как медяки. Вдруг расхохотался, давясь дымом.

— Дура! Глупая пигалица! Я обманул тебя, ты понимаешь?.. Ради смеху показал пустое видение — и ты купилась! Пошутил над испуганной дурочкой — понимаешь?

— Так что же, ты хочешь сказать?..

— Не было смысла! Тогда не было в тебе смысла, и сейчас ни на грош! Безмозглая пустышка!

Его смех наполнился хриплой горечью, стал более похож на карканье, даже на лай.

— Жизнь вообще бессмысленна… твоя, моя… любая.

Он отвернулся и побрел, отхаркиваясь рыдающим хохотом. Сутулая спина его вздрагивала.

Миранда взяла лютню. Скрестив ноги, уселась на баке, тронула струны. Груз сполз с ее плеч, упал наземь, как вымокший плащ. Дивная воздушная синь заполнила легкие. Она запела — голосом ветра в снастях, голосом пенных волн за килем, глубоким чарующим голосом закатного солнца.

Моряки, кто был не на вахте, иные пассажиры сходились к ней. Усаживались рядом, глядели кто на горизонт, кто на женские пальцы, пляшущие по струнам. Некоторые курили, кто-то дремал. Морщины понемногу стекали с лиц людей.

ДОВОЛЬНО ПРОСТО

(пьеса)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Алекс — энергичный мужчина лет 32-х.

Максим — задумчивый мужчина лет 35-и.

Татьяна — очень худая женщина с мечтательным взглядом.

Дмитрий — полнеющий розовощекий мужчина, муж Татьяны.

Наташа — дочь Татьяны и Дмитрия, девушка 15-и лет.

Знакомые Наташи — молодые люди разных возрастов.

БКБС — бортовой компьютер боевой станции.

Бог.

Действие первое

Дача Дмитрия. Аккуратный старомодный домик на искусственном острове. Большой сад без излишеств. Алекс, Максим, Дмитрий сидят в плетеных садовых креслах. У каждого кресла изящный журнальный столик. Татьяна в стороне от мужчин стоя рисует картину. Мольберт обращен к зрителю тыльной стороной, картины не видно.

Татьяна и Дмитрий одеты по-домашнему, Максим — со вкусом, но несколько неряшливо. Алекс в черном. У всех четверых на висках коробочки телепатических передатчиков, но разговор ведется вслух.

Начинается закат.

Алекс.

Вы понимаете, что это конец?

Дмитрий (мечтательно).

Хорошо бы сейчас чайку выпить.

Алекс.

Да-да, конец! Без слов: «продолжение следует». Без надежд на воскрешение главного героя.

Максим.

Друг мой, это довольно занятная мысль. Я буду признателен вам, если вы додумаете ее до развязки. Почему же, по-вашему, нет надежд на воскрешение?

Алекс.

Да потому, что воскрешение случается после смерти, а смерти-то как раз и не будет! Смерть отменяется!

Татьяна (рассеяно).

О, какие изысканные слова. Почему же вы не добавили «исполнить»?..

Дмитрий (мечтательно).

Чайку бы. Чтобы он был черным, узколиственным, пожалуй что с Цейлона. Заварен непременно в фарфоре. Да, в белом фарфоровом чайничке. Непременно в белом. С одним голубым цветком.

Алекс.

Да черт возьми, ведь я говорю не о себе! Я веду речь о всем человечестве, как вы этого не поймете? Мы с вами — свидетели заката человечества. Вид хомо сапиенс увяз в болоте, из которого больше не выберется никогда!

Максим.

Говоря «никогда», какой срок вы подразумеваете, дружище?

Алекс.

Никогда — значит НИКОГДА! Мы сидим по самую шею и не движемся. Нам не светит захлебнуться и возродиться вновь, потому что мы перестали погружаться.

Татьяна (мечтательно).

Ах, это весьма метафорично…

Алекс.

Выбраться на сушу нам тоже не светит, поскольку руки и ноги прочно засели в грязи. Все наши члены увязли. По самые яйца, черт подери. Ха-ха-ха! Какая ирония! Наши яйца увязли примерно на одном уровне, так что мы еще можем размножаться в этом болоте! А больше ни хрена мы не можем!

Пауза.

Алекс.

Испав, сто коньяку, будь ты проклят. Исполнить.

На столике возле Алекса возникает коньячный бокал, заполненный наполовину.

Алекс.

С лимоном, мать твою! Исполнить.

На столике возникает блюдце с лимонными дольками. Алекс выпивает коньяк и закусывает лимоном.

Максим.

Вот ведь. Сколько раз я видел это, а не перестаю удивляться: как они это делают?..

Раздается свист садящегося скоролета.

Через сад, смеясь и взявшись за руки, пробегает Наташа с молодым человеком. Наташа одета весьма фривольно: короткая фольгированная юбка и топик-паутинка в стиле конца 24 века. Молодой человек в обтягивающем блестящем трико того же периода. Максим бросает взгляд им вслед.

Дмитрий.

Чаек выпить бы из фарфоровой пиалы. И чтобы рядом стояло блюдце с двумя маленькими конфетками — глазурь в шоколаде. Нет, лучше, пожалуй, крем-суфле. Шоколад слишком сладок, он подпортит вкус чая. (После паузы.) И все же чего-то не хватает…

Максим.

Простите, друг мой. Это дитя своим появлением невольно отвлекло меня от вашей интереснейшей теории. Итак, вы, мне кажется, собирались начать аргументировать?

Алекс.

Разве сама наша жизнь, холера ее разрази, — не достаточный аргумент в мою пользу? Разве все, что говорится перед гребаным словом «исполнить» — не достаточный аргумент?! Смотри! Кучу жратвы — исполнить!

На краю сцены возникают корзины с едой.

Алекс.

Ящик водки — исполнить!

На краю сцены возникает ящик водки.

Алекс.

Голую бабу с вот такими сиськами — исполнить!

На краю сцены возникает голая женщина с большой грудью.

Алекс.

Разумеется, еще полцентнера разноцветных тряпок — исполнить. (Возникает на краю сцены.) И трехтурбинный подсветовой скоролет — исполнить. (Раздается свист трех турбин садящегося скоролета.) Видали?! Пирамида Маслоу — за одну минуту! Убрать все это дерьмо — исполнить!

Все, созданное за последнюю минуту, исчезает. Последней исчезает голая женщина.

Дмитрий и Татьяна не смотрят на происходящее, Максим смотрит с интересом.

Максим.

Друг мой, это весьма занятный феномен! А именно, то, как Испав понял ваши слова. Я нередко задумывался, каким же образом Испав отрабатывает собирательные понятия? Куча еды и множество одежды — какую именно еду и какого фасона одежду он отобрал для вас? Чем руководствовался? Я никогда не мог понять этого, пока вы не повелели ему создать женщину.

Алекс.

И что же?

Максим.

Разумеется, она не была настоящей женщиной, ведь тогда Испав нарушил бы своими действиями первые два закона роботехники. Следовательно, это был андроид, киборг с людской анатомией. Испав не мог наделить ее людским мозгом — это опять приблизило бы его к опасной черте законов РТ. Я предполагаю, что эта «женщина» была глупа, как пробка, и годилась лишь для одной цели. Но ведь именно эту цель вы и подразумевали своим примером?

Алекс.

Естественно! Жратва, бухло, секс, шмотки, передвижение — все дается мгновенно по первому запросу! Вот что я хотел сказать своим примером.

Максим.

Тогда выходит, что Испав способен интерпретировать ваши иносказания. Он понимает недосказанное. Определяет не только ЧТО вам нужно, но и ДЛЯ КАКОЙ ЦЕЛИ нужно. Чертовски интересно!

Алекс.

Да ведь я не это хотел сказать!

Знакомый Наташи выходит из домика, быстро пересекает сад и скрывается. Раздается свист турбин.

Дмитрий.

Ах, понял! Чай должен быть с бергамотом! Да, вот это истинное наслаждение! Исполнить!

На его столике появляется белый фарфоровой чайник с голубым цветком, пиала, блюдце с двумя конфетками. Он наливает чай, от пиалы поднимается аппетитный пар.

Из домика выходит Наташа. Одета в строгое черное платье времен Третьей Империи, украшенное жемчугом. На ногах малахитовые туфли, на виске телепатор. Пересекает сад, скрывается. Раздается свист.

Алекс.

Макс, ну хоть вы-то способны понять?

Максим.

Я прекрасно понимаю, дружище. Эта вечная философская проблема: люди развиваются, чтобы удовлетворять потребности. Когда их потребности удовлетворены, стимул к развитию исчезает. Но друг мой, вы ведь разобрали не всю пирамиду Маслоу, а лишь первых два ее уровня!

Алекс.

С двумя верхними уровнями дело обстоит не лучше. Смотрите. Статус. Социальный уровень, уважение окружающих. Было некогда счастливое время, когда статус определялся количеством вот этого вещества в частной собственности. Десять кило золота — исполнить!

На его столике возникают десять блестящих слитков.

Алекс.

Семь веков назад этого хватило бы на всю жизнь. Восторг, почитание, уважение, преклонение сопутствовали бы их обладателю! Даже его детям, и даже внукам, черт возьми, если дети не окажутся полными кретинами. А теперь… частная собственность — что это? Детки-ии!.. Машенька, Петенька, Коленька — кто знает смысл слов «чиастная суобственность»?

Максим.

А ведь это довольно просто! Много столетий алхимики чувствовали истину и пытались превратить свинец в золото. Поразительно — как же никто из них не сообразил, насколько это элементарно! Обстреливаем свинец потоком подсветовых протонов, движущихся в сонаправленном жестком поле. Например, скорость частиц — 0,99 световой. При таких энергиях протоны становятся нестабильными. Если верно подобрать частоту жестких лучей, протоны станут волнообразно превращаться в антипротоны, а те — обратно в протоны. Антипротон легко диффундирует в ядро свинца, электростатика затягивает его. Но аннигиляция не происходит, поскольку период жизни антипротона слишком мал. Спустя триллионные доли секунды антипротон испускает нейтрино и вновь становится протоном. Сильное взаимодействие тут же захватывает его и впаивает в структуру ядра, скорость протона утрачивается, и он вновь стабилен. Итог — ядро свинца получило лишний протон и стало ядром золота! Конечно же, слиток испарится при этом, но что стоит сконденсировать его вновь!

Татьяна.

Максим, вы оратор в лучшей традиции Аристотеля! Познание мира — это так чувственно!

Дмитрий (присербывая, пьет чай).

Эххх, хорошо!..

Алекс.

Итак, с исчезновением частной собственности понятие статуса испарилось, как дым! Но и это не все. Самореализация — может быть, вы на нее надеетесь?

Максим.

Хорошая мысль, мой друг. Реализовать себя. Почему бы и нет?

Алекс.

Самореализация через что, позвольте вас спросить?

Максим.

Может быть, красота? Она некогда грозилась спасти мир.

Алекс.

Я покажу вам красоту. Как вы увидите, это только предел, которым ограничена моя эстетическая фантазия. (Поправляет телепатор на виске.) Испав, воссоздай визуальный образ, который я сейчас представлю. Исполнить!

Прикрыв собой солнце, на небе появляется густая туча. Узкий поток красных предзакатных лучей проникает в разрыв облака. В алом сиянии, распахнув крылья, парит буревестник.

Татьяна.

Это поистине великолепно!

Максим.

Потрясающе! Феноменально! Откуда он так быстро доставил птицу?

Дмитрий (ставя чашечку на блюдце и потирая руки).

Ах! Чудно! Теперь не отказался бы рыбки половить!

Алекс.

Какое убожество! Наша красота — список банальных штампов, впечатанных в мозг. Мы вызываем к жизни один из них и благоговейно вздыхаем. А этот сраный буревестник — не что иное, как канцелярский штамп, которым Испав взял и припечатал прямо на небе резолюцию: «КРАСИВО». Вы читаете по слогам: «Кра-си-во… Ах, точно! Красиво!»

Максим.

Еда, одежда, техника — тут все элементарно. Нуль-транспортировка со склада. Но предположить, что где-то есть склад живых буревестников?.. Нет, это абсурд. Значит, его вырастили по заказу. Однако так быстро!.. А может быть… Да, да! Наверняка именно так! Фабрика на окраине системы, например, на Титане или Ганимеде. Там зародыш заложили в инкубатор и отправили на Землю с надсветовой скоростью. Прямо в инкубаторе! Разумеется, для нас минули считанные секунды, но скорость-то надсветовая. Субъективный ход времени ускорился, птица успела созреть и вырасти! Довольно просто.

Алекс.

Все прекрасное было создано когда-то. Теперь красота — это только шаблон, ничего больше. А значит, красоты не существует!

Татьяна (вздрогнув, как от пощечины).

Не смейте говорить так! Я творю красоту! Если жизнь — не стремление к прекрасному, то какой в ней смысл?

Дмитрий.

Сейчас бы сесть в камышах, с титановым спиннингом, блесну потяжелее, стальку… водочки стопочку накатить с огурчиком, на удачу, и… Да уж!..

Алекс.

Ну что ж, позвольте полюбопытствовать, и что же вы, так сказать, сотворили?

Татьяна в негодовании поворачивает картину к Алексу и зрителям. На холсте видна целующаяся пара в желтых одеждах, очень похожая на полотно Густава Климта. Алекс фыркает.

Алекс.

Что я и говорил — шаблон! Но вы не виноваты. Абсолютно все прекрасное уже создано когда-либо кем-либо из тысяч поколений. Что бы вы не нарисовали, все равно это был бы шаблон, копия чего-то уже созданного. Причем она была бы хуже оригинала. Испав, оптимизируй картину — исполнить!

Перед картиной сгущается полупрозрачное облачко. Когда оно рассеивается, взглядам зрителей предстает идеальная копия климтовского «Поцелуя», блестящая золотом в закатных лучах.

Алекс.

Вы никогда не создадите нечто лучшее, чем в древности! Потому что сами идеалы красоты, сами мерила вбиты в ваш мозг вековыми традициями!

Татьяна (обижено отворачивает мольберт, берется за кисть, бурчит под нос).

Отменить последнее изменение, исполнить. (Продолжает рисовать.)

Максим.

Какая координация! Над этой картиной трудились, я представляю, никак не меньше чем 10 в 8-й нанороботов — и каждый вставил молекулу краски точно на место! Непостижимо!

Раздается свист скоролета. Наташа проходит в домик вместе с молодым мужчиной в брюках, жилете и плаще. Он галантно держит Наташу под локоть. На поясе мужчины плазменная шпага.

Максим (глядя им вслед).

Ну, хорошо, дружище. Вы успешно разгромили выживание, секс, комфорт, статус, эстетику. Вы мастер своего дела! А что вы скажете о познании? Разве не в познании высочайшая радость философского ума?

Алекс (горько).

Философский ум — все, что осталось у нас от человеческого тела!

Дмитрий.

А рыбка у нас лучше всего клюет на заливе. Туда, конечно, идти минут двадцать, но это того стоит, хе-хе! И жерех, и окунек, а вчера, представляете, вот такая щучка взяла! Чудеса да и только!

Алекс.

Эх, Макс, Макс… Познание завершено, разве вы этого не заметили?

Максим (в недоумении).

Завершено кем?

Алекс.

Древние ученые, естествоиспытатели, инженеры с великим трудом познавали законы природы и открывали пути, как этими законами пользоваться. Накопив достаточно знаний, они создали первые приборы. С помощью тех приборов, они накопили еще знаний и создали новые приборы, которые позволили накопить еще знаний и создать еще приборы. Наконец, спустя много поколений, пра-пра-пра-правнуки первых приборов стали так хороши, что смогли добывать знания сами, без помощи пра-пра-правнуков первых ученых. Мало того, эти приборы научились использовать знания так, чтобы получать новые знания и использовать и их. Люди ушли от процесса, потому что уже не могли поспеть за ним. Люди остались скотиной в стойле, которую кормят, поют, одевают, ублажают в силу трех законов РТ, но знания!.. Максим, разве догадки скотины о конструкции хлева можно назвать Познанием Мира?!

Дмитрий.

Господа, а не пройтись ли нам к заливу? Тут пешочком всего минут двадцать, никак не больше.

Татьяна.

Я бы с радостью, милый!

Максим.

Отличная мысль! Вне сомнений, на ходу мозг работает куда лучше.

Алекс.

Вы все сдурели, не иначе! До залива 10 секунд полета!

Из домика поспешно выходит знакомый Наташи, пересекает сад. Слышится свист турбин.

Дмитрий.

Сейчас я соберу снасти, и пойдем. Пару минуток. (Начинает шептать что-то, на столике поочередно возникают рыболовные принадлежности: ведро, блесны, моток стальки, спиннинг.)

Максим поднимается и потягивается. Татьяна складывает кисти, накрывает картину навесом. Алекс смотрит на них с недоумением.

Из домика выбегает Наташа. Одета по спортивному: аэроботы, джинсы, футболка, очки-поляроиды, волосы перехвачены лентой. Решительно идет к стоянке. Раздается свист.

Дмитрий.

Я готов, господа! Идем.

Вдоль аллеи, ведущей к заливу, уже зажглись фонари. Тени людей очень медленно смещаются по заднику сцены, отражая их неспешный шаг. Дмитрий с Татьяной идут рука об руку, изредка шепчутся, больше молчат. Максим и Алекс оживленно продолжают дискуссию.

Максим.

Рассуждая о безграничном знании машин, не забывайте, друг мой: это мы, люди, создали Испав, а не он нас.

Алекс.

И у вас хватит храбрости сказать, что мы, этакие люди, знаем хоть что-то о строении нынешнего Испава? Да мы, человеки, в большинстве своем человеческом не знаем даже полного названия: Исполнительный Комплекс Автоматики 18.26! То есть уже давно не 18 и не 26… 18.26 был последним, созданным людьми. А сейчас действует, может быть, 19.42, а может — 21.58… Мы даже модели его не слыхали никогда!

(Переходит на шепот.) Будь мы все персонажами пьесы, Испав не значился бы в списке действующих лиц. Он никогда не появляется на сцене, у него нет слов, его точное имя никому не известно. Он — режиссер, который меняет освещение, выбирает декорации, двигает сцену под ногами актеров, опускает и поднимает занавес. Мы только говорим, говорим, говорим без конца. А тем временем действие ведет он, безымянный бог в машине.

Максим.

Но разве в имени дело? Тут важно понять, как он устроен, как он совершает все эти повседневные чудеса.

Алекс.

Понять — хе-хе! Вы рисуете жалкие гипотезы и бешено радуетесь, когда одна из гипотез кажется правдоподобней других! А ведь ваши догадки, несчастный теоретик, умрут вместе с вами. Или, может быть, не умрут, а будут жить вместе с вами до скончания времен… Но никогда, слышите — никогда! — они не найдут применения. Применять и исполнять — привилегия Испава. Наш удел — мыслить вхолостую. Выплевывать в воздух пустые слова — гильзы от мыслей.

Максим.

Не думали ли вы когда-либо, что мысль, идея ценна сама по себе, вне зависимости от реализации?

Алекс.

Мыслидея сама по себе смертна, Максик. Она живет в мозгу пока не наскучит хозяину, или пока не будет высказана на потеху слушателям. Те благодарно разинут рты и воскликнут: «Какая здоровская идемысля! Как она восхитительно идейна, как она глубоко мыслительна!» Высказавший ее испытает глубокое удовлетворение, тогда назначение мысли будет выполнено, и она успешно погибнет. Мы не Испавы, к сожалению. У нас нет права на воплощение идей.

Максим.

Кто же мешает? Бери, воплощай!

Алекс.

А зачем? Принцип рациональности безжалостен. Нет смысла пытаться сделать что-то: Испав все равно сделает лучше, точней, оптимальней. Наилучшее, что мы способны сделать — это пожелать и прибавить магическое «исполнить». Вот единственная наша роль.

Максим.

Неужели, дружище, у вас ни разу не было идеи, достойной воплощения?

Алекс.

Есть. Одна. О ней я сейчас и думаю. (Дальше вполголоса.) Космос свободен, на орбите остались еще станции со времен Четвертой… 180 лет — не срок для военной техники, она должна работать, должна… Помешать? Нет, никто… все до единого эти ленивцы, эти куры безмозглые сидят на планете. Сытые брюха неспособны преодолеть гравитацию. Только одно… энергия… понадобится энергия…

Алекс (обращаясь к Максиму).

Макс, а не знаешь ли ты случаем способа получить бесконечный запас энергии?

Максим.

О, я не раз думал над этим на досуге! Довольно просто. Сложней было бы добыть бесконечное вещество, ведь вещество — это порядок, а порядок обязан убывать со временем. Второй принцип термодинамики. Энергия — другое дело. Энергия суть хаос, значит, нужен генератор хаоса.

Алекс.

Это что за хрень?

Максим.

Когда Большой Взрыв породил нашу Вселенную, чудовищное количество энергии обратилось в пары частиц и античастиц. Из них бесчисленные триллионы тут же аннигилировали, но из-за анизотропии некоторых реакций остался излишек, дефект массы, горстка случайно выживших частиц. Они и составляют сейчас галактики. Энергия Большого Взрыва создала вещество и упорядочила Вселенную. А значит, нам следует идти в обратном направлении, как предписывает закон энтропии. Сперва расщепить вещество на материю и антиматерию, затем соединить их, аннигиляция выделит энергию, с помощью которой можно вновь расщеплять вещество.

Алекс.

Вечный двигатель?..

Максим.

Не совсем. Когда-нибудь вещества не останется во Вселенной, и космос придет к первозданному виду — пустота, заполненная энергией. Чистый Хаос. Потому устройство и зовется генератором хаоса.

Алекс.

То есть ты знаешь, как построить его?

Максим.

Конечно. Окружить статическим полем область пространства и закачать туда протонный газ. Затем облучить сверхжесткими гамма-квантами. Часть протонов перейдут в антипротоны, сменят полярность и тут же вылетят из камеры, ведь поле перестанет удерживать их. Останутся протоны, которые будут облучаться и дальше. И так — пока все вещество в области не станет антивеществом.

Алекс.

Гениально! И действительно, довольно просто. Ты гений, Макс! Прощайте, друзья!

Удаляется.

Максим.

А что же вы?.. Эх, ладно…

Дмитрий и Татьяна уходят вперед, Максим один на сцене.

Максим.

Каждый сходит с ума по-своему… Хорошо, что есть столько возможных способов сойти с ума! Если бы я, предположим, выбрал здравомыслие…

Его догоняет Наташа. Она в халате поверх обычного ультрафиолетового купальника. Лицо заплаканное.

Наташа.

Дядя Максим, почему все так… так…

Максим.

Грустно?

Наташа.

Угу…

Максим.

Несправедливо?

Наташа.

Угу.

Максим.

Безнадежно?

Наташа.

Угу.

Максим.

Ничего не поделаешь, дитя мое. Это счастливые годы детства.

Наташа.

Но неужели все они… все до одного…

Максим.

Козлы? Сволочи?

Наташа.

Угу…

Максим.

Ну, не все до одного… Один наверняка есть. Он тоже будет козлом, но ты влюбишься в него и не заметишь, какая он сволочь.

Наташа.

Я думала об этом, дядя Максим. Я хочу… я согласна быть… ослепленной любовью. Но все такие… такие тусклые, никто и ослепить не способен.

Максим.

Не переживай, деточка. Пройдут годы, и точно найдешь его! Вот увидишь!

Наташа.

Годы? А вы знаете, сколько именно лет? Я… я посчитала только что! Я вишу на телепатических чатах. Чтобы познакомиться, уходит 5 минут. Чтобы встретиться, еще 10 или 20 минут, смотря где он живет. И еще 10 минут, чтобы… чтобы понять, какой он ссс… Какой он. Ну вобщем, 5 плюс 10… или плюс 20 и плюс 10… это выйдет…

Максим.

В среднем 30 минут на знакомство.

Наташа.

Да?.. У меня выходило 22 минуты… Ну не важно, тогда еще хуже… На планете их миллионы, вы поймите!

Максим.

86 лет на анализ выборки из миллиона молодых людей. Это если треть времени уходит на еду и сон.

Наташа плачет.

Максим.

Ну пойми же, деточка, ты просто используешь неоптимальный алгоритм! Нужно искать по-другому!

Наташа.

Вот если бы… взять… взять и услышать сразу мысли их всех… Но я тогда сойду с ума, да?..

Максим (снимает с виска телепатор).

Телепатическая связь основана на том, что у каждого человека частота ментального поля строго индивидуальна. Мы настраиваем телепатор на частоту определенного человека и на расстоянии обмениваемся с ним мыслями. А что, если расширить полосу пропускания и слушать двух одновременно, трех?

Наташа слушает с интересом.

Максим.

В своем телепатическом чате ты же можешь общаться с тремя одновременно, верно? (Наташа кивает.) Тогда примем размер ячейки за три. Как пристыковать следующую ячейку? Ага… так-так… ха, это довольно просто! Иерархическая пирамида. Каждый человек получает данные от двух нижестоящих, обрабатывает их и передает заключение вышестоящему. Вышестоящий использует выводы двух нижестоящих чтобы выработать результат более высокого порядка. 2 в 35-й степени — больше населения планеты, в пирамиде будет всего 35 ступеней! Конечный итог решения задачи получает тот, кто стоит на верхушке пирамиды. А потом дает новую задачу…

Наташа.

Дядя Максим, вы что-то придумали?..

Максим.

Так. Теперь два маленьких улучшения. Во-первых, данные в обработку мозгу нужно подавать на частоте альфа-ритма, чтобы их воспринимало только подсознание. Человек даже не будет осознавать своего участия в вычислении! Во-вторых, повысить чувствительность и мощность телепатических ретрансляторов — чтобы в процессе обработки участвовали даже те, кто не надевает телепаторов. И, конечно же, разбить телепатические каналы на ячейки по три человека: ведущий и два ведомых. Ведущий самого верхнего звена будет… да ведь он станет разумом целой планеты! Он сможет использовать мозги всего человечества!

Наташа.

Ну что?

Максим.

Сперва я должен испробовать это сам. Испав, послушай меня. Нужно внести три маленьких изменения в сеть телепатической связи…

Действие второе

Пост управления боевой станцией. Мониторы, интерактивные карты, огоньки. Весь задник сцены занимает огромный экран, отображающий поле битвы — земной шар. В глубоком антишоковом кресле сидит Алекс. На его голове — пыльная фуражка давно сгнившего капитана.

БКБС.

Сэр, обнаружение целей закончено! Найдено 51134 локальных блока исполнительной автоматики.

Алекс.

Отлично! Перейти в полностью автономный режим. Исполнить!

БКБС.

Станция в полностью автономном режиме, сэр. Перекрыты все каналы коммуникационной, навигационной и энергетической связи.

Алекс.

Произвести наведение на цели. Исполнить.

БКБС.

Автономные орудия наведены, очередность целей задана, сэр.

Алекс.

Дай оценку, сколько времени займет поражение всех целей. Исполнить.

БКБС.

В среднем по 256 целей на каждую огневую установку. При непрерывной подаче энергии и отсутствии сопротивления поражение всех целей займет 42 минуты, сэр.

Алекс.

Сопротивления не будет, можешь не сомневаться. А теперь скажи мне, компьютер, когда я отдам приказ, ничто не помешает тебе открыть огонь?

БКБС.

Никак нет, сэр.

Алекс.

Тебя не остановит первый закон роботехники? Ты не побоишься нанести вред людям?

БКБС.

Мои алгоритмы включают редуцированные законы роботехники, сэр. В мое программное обеспечение заложено следующее определение человека: «Человеком является живое существо вида хомо сапиенс, принадлежащее к экипажу данной боевой станции». Иными словами, для меня человек — только вы, сэр!

Алекс.

Прекрасно, прекрасно! Что ж, осталось сказать «исполнить»…

БКБС (с некоторой гордостью).

Вам необязательно добавлять «исполнить», сэр. Я был запрограммирован задолго до появления Испава. Я реагирую не на слово, а на любую речь командира, сказанную тоном приказа!

Алекс (поправляет фуражку).

Зови меня капитаном!

БКБС.

Так точно, капитан!

Алекс (встает из кресла).

Адмиралом!

БКБС.

Так точно, адмирал!

Алекс (срывает и отбрасывает капитанскую фуражку).

Верховным главнокомандующим всеми звездными силами!

БКБС.

Так точно, господин верховный главнокомандующий всеми звездными силами!

Алекс.

Итак, на правах верховного главнокомандующего, я объявляю войну! Я объявляю войну Исполнительному Комплексу Автоматики, поставившему под угрозу само развитие человечества! Я намерен вести войну до полного истребления противника. Я принесу ту самую смерть, за которой придет воскрешение и возрождение! Я подарю людям новую жизнь!

Пауза.

Алекс.

Боец, ты согласен со мной?

БКБС.

Так точно, господин верховный главнокомандующий!

Алекс.

А ты вообще можешь быть не согласен со мной?

БКБС.

Никак нет, господин верховный главнокомандующий!

Алекс.

Отлично, боец! Так служить! Слушай мою команду…

БКБС.

Господин верховный главнокомандующий, некто с планеты просит связи с вами. Вызывает одновременно по всем каналам. Называет себя позывными Б. О. Г.

Алекс.

Пусть говорит.

Бог (голосом, очень похожим на Максима).

Здравствуй, друг мой!

Алекс.

Макс? Почему ты называешь себя Богом?

Бог.

Потому, друг мой, что я обладаю многими Его качествами. Например, всезнанием.

Алекс.

Тогда удиви меня познаниями, пока я не прервал связь.

Бог.

Я не смогу удивить тебя, когда скажу, что ты создал реактор на основе генератора хаоса, и бесконечная энергия этого реактора питает 200 исправных орудий старой боевой станции. Также не удивит тебя и то, что эти пушки сейчас наведены на 51134 локальных блока исполнительной автоматики (в среднем по 256 целей на пушку), и что через 42 минуты после приказа Испав будет разрушен, а человечество провалится в первобытный строй. Как я могу удивить тебя тем, что ты знаешь и сам?

Алекс (крайне удивленно).

Но как?.. Станция полностью автономна! Ты подслушивал? Ты смог подключиться к компьютерной сети? Ты забросил вируса-шпиона?! БКБС, немедленно…

Бог.

Не волнуйся, Алекс. У меня нет шпионов. Я просто знаю. Я вычислил.

Алекс красноречиво молчит.

Бог.

За те сутки, что ты провел в космосе, на Земле кое-что поменялось. С помощью телепатической сети я объединил все человечество в единый разум, и его возможности стали безграничны. Я обладаю памятью всех людей — а значит, всеми исходными данными. Я думаю разумом всех людей вместе взятых — а значит, моих возможностей хватит, чтобы рассчитать и предсказать абсолютно все. При этом каждый человек продолжает жить своей сытой и благостной жизнью, даже не подозревая о моем присутствии в его мозгу. Не правда ли, довольно гуманная форма существования Бога?

Алекс.

Но недолговечная! БКБС, включи в список целей телепатические ретрансляторы!

Пауза.

БКБС.

В список целей включены 18562 коммутатора и ретранслятора телепатической сети связи. На поражение потребуется 16 минут, сэр.

Бог.

Сейчас ты думаешь о том, что можешь уничтожить меня. Лучше задумайся: хочешь ли?

Алекс.

Уже обдумал. Хочу.

Бог.

Ты переживал, что развитие человечества остановилось. За один час ты способен уничтожить всю ноосферу и отправить людей на самую низшую ступень, чтобы развитие началось заново. Зря ты не задал себе вопроса: а почему развитие прекратилось? Ты нашел бы единственный логичный ответ.

Алекс.

Какой же?

Бог.

Ответ довольно прост. Развитие остановилось потому, что пришло к своей вершине.

Алекс.

Вот ЭТО вершина??

Бог.

Бедный друг мой, как же медлителен твой мозг. Я получил ответ через секунду после того, как объединил разум человечества. А ты не добрался до него за всю жизнь. Миллиарды лет назад в хаосе пустого пространства жил-был Бог. Он был безгранично умен и могущественен, но был также одинок, и это его томило. Он мог бы создать себе детей или друзей, или даже врагов, но никто из них не был бы ему ровней, поскольку творение никогда не бывает равным творцу. Бог избрал единственный возможный путь: он засеял поле семенами разума и позволил им расти. Он рассчитывал, что спустя тысячелетия посев даст плоды. Поле несовершенных, слабых, охваченных страстями сознаний, пройдя миллионы лет эволюции, объединится в единое целое и породит существо, достойное создателя. Это случилось, мой друг. Сегодня.

Алекс.

Мать твою…

БКБС.

Господин верховный главнокомандующий, противник пытается применить дипломатическую хитрость. Не прикажете ли открыть огонь?

Алекс.

Значит, ты хочешь, чтобы я стал частью тебя?

Бог.

Разве ты не видишь, что именно ты завершишь мое рождение! Мой разум и мои знания безграничны, но пока ограничена моя сила. Мне нужен…

Алекс.

Мой генератор хаоса!

Бог.

Ты снова прав, мой друг. Включи телепатическую связь, и мы с тобой…

Алекс.

Будем править Вселенной, я угадал?

Бог.

Отнюдь. Мы не будем править ею, мы не будем покорять ее или познавать ее. Мы будем самой Вселенной, ее сутью! Мы будем расширяться вместе с нею, расти вместе с нею, преображать ее, изменять ее, а если сочтем нужным — порождать новые вселенные и стирать старые. Бог-создатель прежней Вселенной наконец перестанет быть одиноким!

Алекс.

Считаешь, это заманчиво?

Бог.

Заманчиво ли? Я и не думал об этом. Это неизбежно! Мы стоим одной ногой на верхней ступени. Осталось поставить другую ногу.

БКБС.

Господин верховный главнокомандующий, вероятно, противник пытается выиграть время, чтобы создать свой генератор хаоса. Прикажете найти зоны гамма-радиации? Прикажете произвести наведение?

Бог.

Не беспокойся, друг мой. Я не строю оружие, мне это не нужно. Ведь я знаю, что ты решишь. Я уже знаю. А ты пока нет. Подумай, дружище. Подумай.

Алекс думает.

Занавес.

Content

Роман Суржиков

ВТОРОЙ ЗАКОН

БЛАГОСЛОВЕНЕН ПУТЬ

1. Западня

2. Естественный отбор

3. Бог в машине

4. Безгрешная логика

Детективчики

ДРУГ

К ЮГУ ОТ СУЭЦА

ОШИБКА СЮЖЕТА

ЧЕРТОВА СОБАЧКА

НЕ ВОЛЧАНКА

Рассказики

НОВАЯ

МОТИВ

НЕЛЮДИ

РАЗВЕДЧИК

ДЕВЯТАЯ ПРОСТРАНСТВА

ИНСТРУКЦИЯ А

КАШТАН

БУКАШКИ ЗА СТЕКЛОМ

Маленькие давние истории

АЛИЯ

ЛАНА

МИРАНДА

ДОВОЛЬНО ПРОСТО (пьеса)

Действие первое

Действие второе