Тень Великого Древа

Стрела — 1

Июль 1775 г. от Сошествия

Рейс

— Проснись, — просит женщина.

Однако Эрвин не спит. Сквозь рваную, мучительную дремоту он слушает звуки Степи. Кричит ночная птица, что-то ползает в траве, кто-то мелкий роет землю, скребет коготками, пыхтит. Ветер волною проходит по стеблям, издавая тихий протяжный шорох. Кажется, Степь жива. У нее повадки ночного хищника. Она только и ждет, чтобы жертва уснула покрепче.

— Открой глаза. Поговори со мной.

Он поднимает веки. Видит мертвенно-белую, пугающе близкую Звезду. Видит темные фигуры часовых на вахте. Чувствует запах пыльного, грязного тела — своего собственного. Слышит стон. Стоны звучат регулярно, без них не проходит и пяти минут. Герцог ночует в безопасном центре лагеря, тут же и раненые, рукой подать.

— Уйди, — просит Эрвин. — Я попытаюсь уснуть, пока кто-то еще не застонал.

И он, и женщина знают тщетность попытки. Раненые — это иксы, лучшие из кайров. Они стараются терпеть молча. Эрвин слышит их стоны — тихие, сдавленные, процеженные сквозь зубы — и ощущает чужую боль, как свою. Кажется, это его тело покрыто ожогами от Перстов, это его ребра торчат из-под обугленной кожи…

Впрочем, стонами не обходится. Есть порог, за которым страдание пересиливает волю. Достигнув предела, раненый начинает орать и уже не может остановиться. Ордж и снадобья истрачены, да их и было-то — чуть. Нет средства унять боль. Несчастный мечется по земле и кричит, пока не рухнет в забытье. Эрвин умеет отличать крики тех, кто не дотянет до утра. Смерть приходит за добычей перед рассветом, будто на дежурство. Проснувшись, герцог слушает доклад о том, скольких она забрала.

— Уйди же!

Смерть, Степь, Тревога — пускай все уйдут. Эрвин хочет оказаться в глубоком подземелье, куда не доносятся звуки. Где никто не подойдет с докладом…

— Проснись и услышь, — приказывает женщина.

Он поднимает голову, чтобы увидеть ее. Он моргает и трет глаза. Это не альтесса Тревога!

— Я брежу, — говорит Эрвин.

Кажется, он не ранен и даже почти здоров, но в этом нельзя быть уверенным. Он так часто слышит стоны, видит изрубленных, сожженных, изломанных людей, что и сам себе кажется больным.

А вдобавок — жратва. Войско идет по Степи, питаясь подножной пищей: кореньями, травой и грызунами. Эрвину не удается переваривать эту дрянь. Его постоянно мутит, от истощенья голова идет кругом. Теперь добавился бред…

— Ты никогда не говорила со мной. Я только видел тебя, но не слышал. Значит, сейчас я схожу с ума.

— Я заговорила, чтобы разрушить иллюзии, — произносит Светлая Агата. — Молчание можно ошибочно принять за одобрение. Мне стыдно смотреть на тебя.

— Бред, — говорит Эрвин. — Как тебе может быть стыдно?! Я выиграл все битвы, кроме одной. Меня разбили Перстами, никто бы не справился на моем месте!

Агата отворачивается. Смотрит на лазарет… то есть, на ряды тел, разложенных по голой траве. Припасы и шатры остались в кораблях, снадобья — там же. Раненым — никакой надежды.

— Мог предугадать… — говорит Эрвин. — Но тьма, я же не всевидящий, в отличие от тебя! Я надеялся обогнать Пауля. Не мог знать, что он уже был в Рей-Рое!

Агата смотрит в лицо одному из калек. Ей известно, в какой день он испустит дух. Завтра, послезавтра…

— Мне стыдно, — произносит Праматерь.

— Я делаю, что могу! — Шипит сквозь зубы герцог. — У меня триста сорок человек, из которых семьдесят раненых. Мы — походный лазарет, а не войско. Я отступаю, чтобы спасти жизни!

Конечно, Агата сама знает все. Сокрушительный удар нанесла Эрвину одна сотня шаванов. Всего лишь одна сотня с двумя Предметами! Сейчас по следам северян скачут полтысячи всадников. У них опытный вождь и Персты Вильгельма, здоровые воины, сильные кони. Им в помощь — сама Степь. В ней нет спасения от Перстов!

Если ганта Ондей настигнет северян, он перебьет их с расстояния, укрывшись за спинами всадников. Атака безнадежна: у врага двойной перевес и Персты. Оборона безнадежна: местность ровна, как стол, нигде не спрячешься. Мертвых кайров Ондей бросит на съедение шакалам; живых протащит за конями, размазав по Степи. Из кожи проклятых волков сошьют шатры, из черепов изготовят чаши… Все, что может сделать герцог для своих людей, — отступать на Запад, вглубь Степи. Мучиться от горечи поражения, от неизвестности, от жутких ночных стонов. Считать трупы товарищей, зарытые в чужой земле. Ондей выкопает их, чтоб поглумиться. Тела скормит шакалам, головы нанижет на копья… Этому никак не помешать. Все, что можно, — спасти тех, кто пока еще жив.

Всевидящая Праматерь знает все это, но кривится от презрения.

Она говорит:

— Ты сильно разочаровал меня.

Обида кровью бьет в лицо Эрвину.

— А что я по-твоему должен, тьма сожри?! На юге — Рей-Рой, на севере — орда, на востоке — ганта с Перстами! Один способ спасти людей — отступать. Один путь для отступления — на запад.

— Стыдно, что я должна говорить это вслух. Разбей их.

Он смеется с болью в груди. Агата издевается. Она прекрасно знает: нет защиты от Перстов в чистом поле. Вдобавок, у Ондея двойной перевес и свежие кони. Он применит любимую тактику кочевников: обстрел с расстояния. У кайров с мечами меньше шансов против этого, чем у енота против арбалетчика!

— Знаешь, Агата, я всегда подозревал, что твоя слава — вымысел фанатиков. Ты ничего не смыслишь в военном деле. Нельзя победить в такой ситуации!

— Я больше не приду, — говорит Праматерь. — Когда будешь умирать, не смей произносить мое имя.

Она тает в воздухе.

Эрвин не двигается с места. Сидит, слушая стоны раненых, мерзкое копошение в траве и крики ночных птиц.

Говорит, обращаясь к давно ушедшей Агате:

— На самом деле, ты совсем глупа. Даже если я выиграю бой, чего быть не может, то потеряю большинство иксов. Тех, кто останется, переварит сама Степь. Нас ненавидит каждое живое существо на сотни миль вокруг!

Он открывает сумку, извлекает карту и карандаш. В блеклом свете луны ищет на карте хотя бы подобие места, где можно построить оборону. Он делал это прежде десятки раз с одинаковым результатом. Это же Степь, сожри ее Гнойный Червь на пару с тьмою! Наибольший холм — с домишко высотой, крутейший овраг — глубиной с могилу.

Эрвин достает блокнот и водит карандашом по листу. Рисует квадратики отрядов, стрелками размечает маневры. Один квадрат, два в глубину, три по фронту, сильный центр, сильные фланги, обход слева, обход справа… Чертит, зачеркивает, чертит, зачеркивает, чертит, рвет лист на клочки. Пропащее дело! Иксы безоружны против Перстов. Только отступать…

Любой ценой избегать боя. Найти свежих коней, пересечь Степь. Достичь океана Бездны, раздобыть корабль. Вернуться на Север.

А что будет там? Что оставит от Севера орда Кукловода? Много ли шансов у отца и сестры?..

Открыв чистый лист, он рисует вновь. На сей раз вместо схемы боя карандашные штрихи образуют фигуру человека.

* * *

В минуту отчаянья храбрость одного бойца спасла целое войско. Этим человеком оказался шаван, работорговец и бывший враг — ганта Гроза.

Сотня всадников вырвалась из ворот Рей-Роя и помчала на северян, во главе ее скакал перстоносец. Второй бил огненными шарами сверху, с городской стены. Отряд иксов оказался беззащитен, Перстам требовались считанные минуты, чтобы истребить его. Пока шаванская конница еще не полностью выехала из ворот, не выстроилась в боевой порядок, оставался шанс: развернуться и умчать. Положиться на удачу и скорость коней, оставить врагов глотать пыль…

Если б северяне поступили так, они погибли бы. Носитель Перста мчал бы следом и сжигал кайров одного за другим, пока не осталось бы никого. Ганта Гроза первым нашел выход:

— За мной, волчары! За мной, сучьи дети!

И рванул прямо навстречу врагу в порыве дикой, безумной отваги.

Два командира иксов — Курт Айсвинд и Хайдер Лид — последовали его примеру и бросили своих людей в атаку. Перстоносец встретил их лавиной огня. Он бил не слишком метко, но очень быстро, шары сливались в сплошные струи пламени. Ганта Гроза буквально испарился, обугленный скелет всадника смешался с костьми коня. Первая группа северян погибла поголовно. Но другим кайрам хватило мастерства, чтобы на всем скаку обогнуть месиво из трупов, уклониться от огня и ударить.

А шаванам недостало опыта, чтобы понять главное: стрелка необходимо прикрывать. Бить Перстом нужно из второй, из третьей линии, простые всадники должны служить щитом. Но перстоносец ошалел от собственной силы и вырвался вперед. Не считаясь с потерями, кайры налетели на него — и погасили собой, как ледяная вода тушит пламя. Перст умолк, а сто пятьдесят иксов врезались в порядки врага. Опрокидывая, рубя в куски, сшибая шаванов наземь, кайры ринулись к открытым воротам Рей-Роя. Столь свирепым был их натиск, что враги дрогнули. В воротах возникло замешательство: задние ряды степняков стремились в поле, но передние, узревшие гибель перстоносца, рвались обратно в город. Шаванская атака захлебнулась!

Другой носитель Перста — тот, что стоял на бастионе, — метил только в одну цель. «Милооорд!» — орал от страха кайр, первым увидевший трупы Морана и Ребекки. Эрвин подъехал на крик и выдал себя. Пока один перстоносец возглавлял атаку, другой беспрерывно стрелял в герцога Ориджина. От струй огня кипела земля. Стало светло, будто днем, воздух раскалился — печка. Эрвин, кайр Обри и Стрелец сжались в крохотной тени, созданной мертвым конем Ребекки. Перст Вильгельма не пробивал черную материю, составлявшую труп животного. Но и выбраться из тени было нельзя: вокруг бушевало пламя кузнечного горна. На Эрвине горел плащ, тлели волосы и брови. Стрелец выл от страха, над шерстью поднимался дым. Разрывая смрадом легкие, пылали трупы кайров. Эрвин молился, чтобы Джемис Лиллидей не был одним из них…

— Поднять щиты! Прикрыть герцога! — скомандовал Гордон Сью и бросил роту прямиком в огонь.

Возникла стена из щитов, лошадей и человеческих тел. Под ее прикрытием Эрвин сумел встать и кинулся из круга пламени в сторону, во тьму. Два вдоха спустя он налетел на Джемиса, тот сунул герцогу поводья, набросил на плечи простой иксовый плащ.

— Скачите, милорд!..

Меньше минуты рота Гордона Сью прикрывала герцога собой. В эту минуту иксы стояли плотиной поперек реки огня. Цена оказалась чудовищной.

Шаван-перстоносец грезил славой. Не замечая простых иксов, он целил сквозь них в быструю тень герцога. Его выстрелы не убивали кайров, поскольку не им предназначались. Они только прожигали дыры в человеческой стене, калеча тела, срезая руки и ноги, плавя шлемы на головах. За минуту Перст иссек дюжины кайров, обрекая на мучительную смерть от ран. Но так и не смог поразить герцога Ориджина.

Затем стрелку все же пришлось перенести огонь. Роты Айсвинда и Лида смяли атакующих шаванов и грозили ворваться в Рей-Рой. Перстоносец, проклиная волков, бросил охоту на герцога и стал прикрывать огнем ворота в город.

— Отступаем! — Что было силы крикнул Эрвин из темноты. Дергал чужого коня то влево, то вправо, огибал малейшие источники света и орал: — Отступаем!!!

Рота Шрама встретила герцога там, где он ее оставил: на невысоком холме в паре миль от Рей-Роя. Старый пират заметил вспышки Перстов и боялся худшего. Увидев Ориджина живым, чуть не обнял его.

— Слава всем богам, милорд!.. Клянусь Агатой, вы в рубашке родились!

Но тут же изменил тон и указал на восток:

— Плохие новости. Это наши корабли.

И Эрвин увидел зарево, встающее над горизонтом. Пламя подсвечивало дымные хвосты, легко было сосчитать их. Один, два, три… шесть. Из восьми кораблей — значит, два уцелели! Эрвин и Шрам, и другие наблюдали, затаив дыхание. Шесть горят, два остались. Может, подадут какой-нибудь знак…

Но что-то мигнуло, и в небо брызнул седьмой столб огня. А затем — восьмой. Они медленно двигались на юг. Последние корабли успели отчалить и выйти на фарватер, но оружие врага достало их и посреди реки.

— Персты Вильгельма на берегу, — сказал кто-то.

Эрвин знал: не только Персты. Жалкая сотня всадников в Рей-Рое — это не может быть весь гарнизон. Здешний ганта выдвинул войско к реке, чтобы встретить северян при высадке. И разминулся с ними: он ждал в самой известной и удобной гавани, а Эрвин высадился выше по реке. С опозданием ганта понял свою ошибку, двинулся вдоль берега и разыскал корабли. Теперь он повернет войско обратно к Рей-Рою — и придет прямо сюда.

— Привал три часа, — приказал Эрвин. — Затем отступаем.

Лишь на утро, когда рассвело, он смог полною мерой оценить положение дел. Потери убитыми составляли пятьдесят два человека, восемьдесят шесть были ранены. Персты Вильгельма оставили ужасные ожоги. Уцелевшие иксы буквально на руках выносили с поля боя раненых товарищей. Усаживали к себе в седла, привязывали к лошадям, поддерживали, оказывали помощь. К утру семеро раненых отошли на Звезду. Осталось восемь десятков несчастных, сходящих с ума от боли.

Припасов не имелось — погибли в кораблях. Голубей не было. О сменных лошадях — только мечтать. Лекарские снадобья — лишь те, что были у медиков в сумках. Они исчезли в первую же ночь. Войско герцога Ориджина превратилось в раненого зверя, и по кровавым следам уже шел за ним охотник.

Правда, имелась одна хорошая новость. Половина новости. Четверть. Но все же…

Капитан Хайдер Лид подъехал к герцогу со словами:

— Простите милорд, я сильно оплошал. Он дернулся, я попал ему в бок. Не знаю, выживет ли.

И показал тело, висящее поперек лошадиной спины. То был шаван, залитый кровью из глубокой раны меж ребер. Он еще дышал, жизнь слабо теплилась в теле.

На руке шавана мерцал Перст Вильгельма.

* * *

Излюбленную тактику степняков северяне называют шакальим укусом. Гиена, шакал и мелкая собака не нападают в лоб. Они подкрадываются сбоку или сзади, выбирают миг, когда противник отвлечется, и делают быстрый выпад. Припав к земле, подальше от вражеских клыков, кусают снизу: за лапу, за брюхо. И тут же отскакивают — назад, в безопасность, смотреть с расстояния, как враг истекает кровью.

Подобное делают шаваны при помощи конных лучников. Отряды легкой кавалерии приближаются к противнику на дальность выстрела и осыпают сотнями стрел. Калечат вражеских коней, ранят воинов, наносят потери, но избегают лобовой сшибки. Если враг атакует — разделяются надвое, отпрыгивают в стороны с линии удара и продолжают обстрел с флангов. Лишь когда противник утратит боевой дух, истечет кровью, потеряет множество коней — шаваны пойдут в мечевую атаку и добьют обессиленное войско.

За столетия войн кайры нашли методы противодействия. Один из них — собственные стрелки с арбалетами или луками, более мощными, чем степные. Но превращать бой в бесконечную стрелковую дуэль — противно северному духу, потому большинство полководцев предпочитают иной путь. Боевые кони, которых разводят в Ориджине либо закупают в Альмере, менее выносливы, чем шаванские, зато более резвы. Степной скакун может выдержать и сто миль под седлом, северный с трудом осилит полсотни. Но первую милю скачки северянин или альмерец одолеет куда быстрее степняка. Пользуясь этим, кайры подпускают к себе шаванскую конницу и дают врагу увлечься обстрелом из луков. Затем с быстротою вихря бросаются в атаку, настигают и крушат шаванов, пока имеют недолгое преимущество в скорости.

На эту основу наплетается кружево маневров и контрманевров. Шаванские вожди прячут за спиной засады и резервы, чтобы отбить крутой выпад северян. Кайры не рвутся вглубь вражеских позиций, а отсекают и истребляют отдельные отряды. Шаваны засылают части конницы в дальний обход, бьют в тыл атакующему северному войску. Кайры ставят на опасных участках пехотное прикрытие. Шаваны занимают позиции на холмах, чтобы замедлить вражеский выпад. Кайры в ответ… Много хитростей выдумали за века обе стороны, всего не перечислить. Но основа осталась прежней: кайры побеждают, пока кони свежи. Если лошади устали, победа за степняками.

И герцог Ориджин, и ганта Ондей прекрасно знали это. В первую ночь ганта сжег северные корабли, но не нашел в них знаменитого агатовца. Затем прискакал гонец из Рей-Роя и сообщил, что волки были под стенами города. Ганта Ондей понял, как упустил врага: пока ловил Ориджина вдоль берегов Холливела, тот углубился в Степь и достиг Рей-Роя. Неприятелей разделяло расстояние около тридцати миль. Пришпорив лошадей, ганта мог догнать Ориджина за одну бессонную ночь. Но в эту ночь кони бы устали! Вот как Эрвин представлял себе ход мыслей ганты Ондея: «У меня два Перста Вильгельма и больше всадников, чем у волков. Однако это Ориджин, сожри его Червь! Он хитер, как змея, с ним лучшие из кайров, и он не тот человек, к которому стоит подъезжать на усталом коне. Зачем мне спешить? Деваться-то ему некуда! Корабли сожжены, к Славному Дозору ушел Пауль с ордой. У волков нет способа пересечь Холливел, значит, они пойдут в Степь. Без припасов, без заводных коней они будут выдыхаться с каждым днем. Степь измучит их, а я — добью».

Ганта Ондей не рванулся от Холливела прямым путем к Рей-Рою. Он спокойно заночевал на берегу и со свежими силами, не спеша двинул на запад. Кайры тем временем запутали следы: проехали десяток миль на север тою дорогой, по которой шла орда Пауля. Следы северян было не различить на земле, вытоптанной тысячами копыт. Ганта Ондей потерял целый день, пока нашел то место, где кайры свернули с ордынской дороги. К концу второго дня он отставал от Эрвина на добрых полсотни миль. Но ганта не спешил, поскольку твердо знал: время играет ему на руку.

Ориджин не мог ускорить шаг и совсем оторваться от погони: камнем на его шее висели восемь десятков раненых. Не мог вернуться к Холливелу и совершить переправу: отряды Ондея отсекали дорогу к реке. Не мог предпринять атаку: сближаясь с Ондеем, он утомил бы коней и неизбежно проиграл. К тому же, Персты Вильгельма давали ганте решающее преимущество. Все, что мог герцог Первой Зимы, — оттягивать день смерти, уходя все дальше на запад. И ганта ничуть не ошибался: Степь убивала северян. Раненым становилось все хуже с каждым днем без снадобий, да под палящим солнцем. Припасы остались в кораблях, а Степь давала скверную, непривычную пищу. Воины теряли силы, более слабые хворали животами. Уставали кони. По ночам герцог давал несколько часов на отдых людям и животным, но их не хватало, чтобы полностью восстановиться. Каждый день увеличивал преимущество шаванов: северные кони выбивались из сил, степные почти не ощущали усталости. День за днем ганта Ондей наверстывал отставание.

Когда его разведчики впервые настигли северян, кайры послали отряд и изловили одного. От него узнали, что главные силы Ондея отстают на тридцать пять миль. Узнали и про Гной-ганту, и про орду, ушедшую на север. Ничто из этого не удивило герцога, лишь на душе стало еще холоднее. Эрвин сам понимал, что Пауль убил Степного Огня и назвался богом смерти, и заставил шаванов драться насмерть за Персты Вильгельма, а потом пообещал им Первую Зиму и повел на север. Пауль должен был поступить именно так. Логика жестокости — предсказуема.

День спустя заметили новых разведчиков, и вылазка опять принесла удачу. Новый пленный сказал, что теперь Ондей отстает лишь на тридцать миль.

— Как ты можешь знать? Не мог же съездить к нему и вернуться!

— Я вижу, как вы медленно идете. Ганта делает за день на пять миль больше.

Это вызвало споры среди офицеров. Одни предлагали ускорить шаг и оторваться от погони. Другие, коих большинство, хотели развернуть коней и встретить врага лицом к лицу. Эрвин видел по глазам: и те, и другие догадывались, что их план не принесет успеха. Но медленное, тяжкое отступление было нестерпимым.

Герцог дал ответ:

— Мы не сможем ускорить ход — на наших плечах раненые. Предлагаете бросить их врагу? Пойти Ондею навстречу также не можем. Он узнает об этом от разведки, выберет хорошую позицию, отдохнет как следует. Встретит нас свежими силами, тысячами стрел и двумя Перстами.

Иксы молчали. Эрвин читал на лицах мысль: если бы не было раненых!..

— Мы продолжим идти на запад с прежней скоростью. До столкновения с гантой имеем восемь дней. За это время должны найти поселение, в котором будет лекарь и снадобья. Все силы разведки употребите на эту задачу. Всадников Ондея больше не ловить.

Кроме прочих бед — а счет им шел на дюжины — имелась и такая. Гной-ганта Пауль обещал орде сказочные трофеи. Почти каждый в округе, кто только мог двигаться, ушел вслед за ним. Степь опустела, редко-редко встречались бедные пастухи: старики да мелюзга с одной-двумя худыми коровами. Пара ведер молока — вот и весь прок от них. Ни информации, ни, тем более, медикаментов.

Однажды нашли безногого шавана. Чтобы выжить, он рыл землю и жрал червей, выжимал зубами сок из травяных стеблей. Обрубки ног вовсю сочились гноем, мухи так и жужжали над ними. Искалечить человека и бросить в таком состоянии — зверство даже для степняков. Эрвин заподозрил руку Пауля — и не ошибся. Калека рассказал, как устроено войско Гной-ганты, и чем наказывают за непослушание. Сообщил также, что орда идет навстречу волчьему графу.

Недолго длился спор о том, подарить ли калеке милосердие. Решили, что он не заслужил его: ведь по своей доброй воле шел с ордою Пауля. Северяне двинулись дальше, бросив живой обрубок.

И тогда кайр Джемис сказал:

— Мы должны пойти за Паулем.

Среди прочих несчастий, коих и так не сосчитать, с Джемисом творилось нечто странное. В ночном бою почти каждый что-то потерял. Кто лишился жизни, кто верного друга, кто здоровья или коня. Под Эрвином погиб Дождь — славный, умный товарищ, прошедший с герцогом огонь и воду. Не будь даже никаких иных бед, одной гибели Дождя хватило бы Эрвину, чтобы пролить слезы.

Кайр Лиллидей не потерял никого. Выжил Стрелец, только мех опалил. Выжил Эрвин — единственный друг Джемиса в этом войске. Гвенды не было в сожженных кораблях — она рассталась со своим спасителем еще в Славном Дозоре и уплыла на север. Стало быть, она тоже жива. И несмотря на это, Джемис сделался мрачнее тучи. Молчал целыми часами, смотрел в землю так, что взглядом продавливал борозды. Брал в седло Стрельца и бесконечно гладил, гладил, гладил его. Пес скулил, чувствуя: это вовсе не ласка, а нечто пугающе иное.

Эрвину досаждало поведение кайра. В отличие от Джемиса, он нес на плечах двойной груз: ответственность за всех, кто выжил, и страх за свою семью. В Уэймаре отец и сестра, и именно туда скачет Пауль с ордою. Любой другой воин мог утешиться тем, что семья и дети — далеко на Севере, в безопасности. Но семья Эрвина очутилась прямо на острие ножа.

От ближайшего своего соратника он ждал поддержки, а не угрюмого молчания. Спросил было:

— Джемис, что с вами творится?

— Все хорошо, милорд, — кайр выцедил так, будто продавил кинжал между зубов.

— Вините меня в поражении?

— Нет, милорд.

— Да в чем же дело, тьма сожри?

— Оставьте, милорд. Я в порядке.

И стиснул холку бедного Стрельца.

Иксы двойственно относились к Джемису. Он вызывал их уважение как сын великого отца и блестящий мечник. Но в дни осады дворца Пера и Меча, когда ковалась кольчужная дружба иксов, кайра Лиллидея не было с ними. Он не вкусил блеска победы при Лабелине, не ликовал в ночь штурма столицы, не стоял на дворцовой стене днем и ночью, не оплакивал Деймона Ориджина и Бранта Стила. Джемис вернулся из Запределья уже после войны — однако стал лучшим другом и первым помощником герцога. Иксы ощущали ревность.

Кроме прочих бед, которые лились, как майский дождь, лучший командир иксов выбыл из строя. Выстрел Перста Вильгельма срезал руку капитану Гордону Сью. Он остался в седле и смог выехать из боя, но спустя два дня обрубок воспалился.

— Не волнуйтесь, милорд, пустячное дело! — Капитан широко и как-то по-детски усмехался. — Рука же левая, это ерунда. Вот если б череп, было бы хуже!

Меррит — лекарь первой роты — снова осмотрел его и покачал головой. Герцог тоже видел багровые полосы, протянутые, словно щупальца, по коже капитана. Гнилая кровь…

— Употребите все снадобья. Верните его любой ценой!

— Какие снадобья, милорд? — осведомился лекарь. На третьи-то сутки даже пузырьков не осталось.

— Возьмите… это.

Эрвин отдал флакон с соком змей-травы. В миг, когда пальцы оторвались от стекла, он ощутил тяжесть потери. Это зелье помогало выстоять всякий раз, когда было плохо. А сейчас, пожалуй, хуже всего. Глоточек-другой вечером — и удастся поспать. Глоточек утром — и…

— Заберите и спрячьте! — рыкнул лекарю. — Послушайте, как давать…

Он сообщил инструкции. Меррит спрятал пузырек и тихо произнес:

— Милорд, вы должны понимать: то, что случилось в Запределье, — чудо. Видно, сама Агата взлетела на Звезду и на руках принесла вас назад. Не стоит надеяться, что сейчас…

— Закройте рот и делайте свое дело!

Потом он созвал офицеров. Следовало назначить нового командира роты. Заместителем Гордона Сью служил лейтенант Фитцджеральд. Нужно утвердить его в новой должности, либо… Кайр Джемис Лиллидей давно перерос уровень простого мечника. Он отлично понимает тактику, кое-что знает о стратегии, и он — самый надежный боец изо всех. Не дать ли ему офицерский чин?

Когда люди уже собрались, Эрвин понял свою ошибку. Волнение за Гордона Сью затуманило мысли, вот и сделал не подумав. Нужно было сперва обсудить с Джемисом и Фитцджеральдом, а уж потом говорить всем. Но теперь поздно: группа офицеров стоит перед герцогом, и у каждого лицо чернее пахотной земли, и каждый уже все понял о Гордоне Сью.

— Милорд, есть ли шансы? — спросил Фитцджеральд почти без надежды.

— Я выжил с такой же болезнью, — ответил Эрвин. — То было чудо.

Все поникли, буквально согнулись к земле. Гордона Сью любили. В Альмере он рискнул репутацией и чином, чтобы спасти лес с деревнями. А в бою у Флисса сумел выстоять против тройного превосходства врага. Его любили больше всех остальных командиров!

— Да поможет ему Праматерь Сьюзен, — с горечью молвил барон Айсвинд.

А Шрам сказал:

— Фитцджеральд, смотри, не подведи Гордона Сью!

И это вынудило Эрвина ляпнуть поспешно:

— Я еще не сделал назначение. Кайр Джемис… — он запнулся, поскольку все офицеры изменились в лице, — …вам доводилось командовать ротой?

— Вы знаете, что нет, — холодно процедил кайр.

— Милорд, — вмешался барон Айсвинд, — я бы задал иной вопрос. Где был кайр Джемис, когда вас держали под огнем?

Айсвинд — агатовец и прим-вассал Ориджинов — мог говорить без обиняков. Эрвин видел по лицам: каждый офицер согласен с бароном. Герцог ответил вместо Джемиса:

— Кайр Лиллидей заметил, как пал мой Дождь, и подвел мне нового коня.

Айсвинд сказал:

— Спасая вас, Гордон Сью отдал руку и, вероятно, жизнь. Кайр Квентин заплатил головой. Кайр Обри лежал в огне рядом с вами и спасся только чудом. А кайр Джемис ушел во тьму и просто привел коня. Удобная роль.

Джемис опустил тяжелую ладонь на эфес. Барон откинул плащ за спину:

— Я к вашим услугам, если желаете.

А Шрам возразил:

— Не вижу причин для поединка. Барон не сказал ничего, кроме чистой правды.

— Отставить! — рявкнул Эрвин. — Вы обезумели?! Никаких дуэлей на вражеской земле!

Айсвинд показательно убрал руку от меча.

— Простите, милорд, больше не повторится. Я лишь хотел предупредить вас: бойцы первой роты едва ли подчинятся кайру Лиллидею.

— И не нужно, — отчеканил Джемис. — Я откажусь от чина, даже если предложите.

— Вы свободны, кайр, — бросил Эрвин. Хотя просилось на язык: «Что с вами такое, тьма сожри?!»

За два следующих дня Джемис не заговорил ни с кем, кроме собаки. И нарушил молчание лишь для того, чтобы сказать:

— Мы должны пойти за Паулем.

Верный своей угрюмости, он не стал ничего пояснять. Имелось в виду, очевидно, следующее: догнать орду и атаковать с тыла в тот же день, когда Снежный Граф ударит во фронт. Как триста воинов смогут победить двадцать тысяч, даже при условии полной внезапности? Как избежать шаванских разъездов, которые рыщут вокруг орды? Должно быть, Джемис имел варианты ответа, но не стал их озвучивать.

— Безумие, — сплюнул барон Айсвинд.

— Нет перебьют, как свиней, — согласился Шрам.

Герцог помедлил с ответом и взвесил джемисов план. Звучало чистым бредом, но Эрвину случалось совершать безумные поступки, и он не отверг идею сразу, а сперва обдумал, попробовал так и этак, дополнил тем или другим маневром. Лишь потом вынес приговор:

— Это невозможно, кайр.

— Тогда прошу отпустить меня одного. Я должен помочь отцу.

— Вы просили об этом еще до Рей-Роя. Как тогда, так и теперь это — самоубийство. Я не отпущу вас на смерть.

— Вы и так ведете нас на смерть.

Стало очень тихо. Айсвинд положил руку на эфес:

— Позвольте, милорд. Один раз, в порядке исключения.

Джемис бросил ему в лицо:

— Вперед, барон. Помрете очень быстро. Гораздо легче остальных.

Эрвин осадил их:

— Отставить!

— Что — отставить? Говорить правду, милорд? Я и так молчу все время.

Кипя от гнева, Эрвин поднял руку и указал на восток. Шаванские разведчики следовали за отрядом не таясь. Герцог запретил вылазки против них: кони истощены, нельзя позволить себе лишнюю погоню. Понимая это, шаваны наглели. Приближались почти на дальность выстрела, показывали непристойные жесты. Могли встать в стременах, спустить штаны и трясти голым задом; могли помочиться в сторону северян.

— Господа, — сказал герцог офицерам, — видите этих парней? Они тоже вас видят. Представьте их радость, если волки начнут рубить друг друга. Кто заговорит о дуэли — лишится плаща.

— Так точно, милорд, — ответил Айсвинд.

— Да, милорд, — выцедил Джемис. — Правда тоже запрещена?

— Хорошо, даю вам слово, кайр.

Джемис поиграл желваками.

— Вы ведете нас на запад, вглубь Степи. Степь — это желудок, а мы — жратва. Нас переварят. С каждым днем наши кони слабеют. Дайте бой, пока можно. Используйте шанс, пока он есть.

Эрвин выдержал паузу.

— Высказались, кайр?

— Да, милорд.

— Вы свободны.

Джемис убрался, офицеры с неприязнью смотрели ему в спину. Да, им тоже не по душе бездействие, бегство от презренных шаванов, дрянная Степь вокруг. Но они знают, что правда — за милордом. Как бы плохо ни шло дело, в конце прав окажется герцог Ориджин. Джемис тоже знал бы это, если б был иксом.

Этой ночью Эрвину явилась Светлая Агата и повторила слова кайра Лиллидея.

* * *

— Доложите о состоянии пленника.

— Скверно, милорд. Не приходит в сознание.

— Рана?..

— Пылает огнем.

— Смердит?

— Пока нет, но… — Хайдер Лид кусал губы: — Простите, милорд. Моя ошибка.

У герцога язык не повернулся бы назвать «ошибкой» ту безумную отвагу, которую Лид проявил в бою. Ринувшись вслед за ротой Айсвинда, он налетел на шаванский отряд. Перстоносец разил направо и налево, окружив себя стеною огня. Люди превращались в дым и пепел, вспыхивали кони. Но он был неопытен и не успевал следить за всеми врагами. Хайдер Лид улучил миг между вспышек, подлетел к шавану и рубанул мечом. Хотел рассечь мышцы правой руки, лишив степняка возможности стрелять. Но тот заметил кайра и рванул навстречу, вскидывая Перст. Удар Лида угодил не в руку, а в бок, между ребер. Шаван захлебнулся кровью и рухнул из седла. Лид все же привез его к герцогу — лишенного сознания и умирающего.

— Моя ошибка, милорд. Я должен был взять живьем.

— Следите за ним. Лечите его. Дайте все снадобья, какие найдете. Вливайте в него воду и похлебку. Верните к жизни!

— Простите, милорд…

Эрвин знал, насколько живучи бойцы бригады. Но этот — новобранец, совсем недавно получил первокровь. Сможет ли справиться с ранением? А если да, как его применить? Он ненавидит волков, развяжи ему руки — и перебьет всех вокруг! Можно отнять Перст Вильгельма, под пытками вызнать приемы стрельбы — но первокровь есть только в его жилах, никто из кайров не сможет…

Однако на каждом привале Эрвин звал к себе Хайдера Лида:

— Доложите о пленнике.

— Плохо, милорд. В сознание не пришел. Весь горит, покрылся красными пятнами. Простите меня.

Среди всех бед — тьма, да сколько же их! — худшею была неизвестность. Вместе с кораблями пропал не только провиант, но и голуби. Эрвин не мог никому сообщить о своей судьбе и ни от кого не получал вестей. Имелся круг света радиусом в полдюжины миль, очерченный патрулями разведчиков. За пределами этого круга царила темень. Что творится в мире? Смог ли отец захватить Уэймар? Выжила ли Иона? Как далеко на север ушла орда? Уже огибает Дымную Даль, или еще топчется на берегах Холливела? Добил ли приарха Эдгар Флейм? Очнулась ли Нексия от Ульяниной Пыли?.. Вопросы без ответа. Кромешный мрак, непроглядный как тьма внутри гроба. Может, Кукловод давно погиб, а Пауль разбит графом Лиллидеем. Может, Шейланд разгромил кайров с помощью Абсолюта, а орда развернулась и идет Эрвину наперерез. Может, уже и Минерва предала его, переметнувшись к Кукловоду; может, Роберт уже болтается в петле… Может случиться самое чудовищное — и Эрвин даже не узнает о том. Степь ослепила и оглушила его, а заодно отняла голос. Нельзя даже крикнуть так, чтобы услышал отец: «Берегись, к тебе идут!»

Изо всего, что происходит во вселенной, Эрвин знал лишь одно: ганта Ондей ближе с каждым днем, а сил с каждым днем меньше.

Впрочем, теперь, после беседы с Агатой имелось еще одно знание: нужен кузнец.

Недаром Ориджины столько лет воевали со Степью. Карты Рейса оказались вполне точны, и в рассчитанный день северяне вышли к реке — той самой Ройдане, воспетой в легендах. Ее русло изгибалось к северу и пересекало путь отряда.

— Повернем на север, пойдем вдоль берега, — приказал герцог.

Он не спросил мнения кайра Джемиса. Знал и сам: движение по реке облегчит врагам погоню. Войско ганты вдвое больше северного и снабжено заводными лошадьми. Ондей ведет с собою больше тысячи животных, им требуется уйма воды. А впереди идут северяне, которые опустошают родники и колодцы. Каждый день шаваны Ондея теряют время и рыщут в поисках питья. На берегу Ройданы эта трудность исчезнет.

Однако Эрвин имел свой резон: нужен кузнец. Степь опустела, шаваны ушли с ордой, но кто-то должен был остаться. Кузница требует воды. Кузница требует дров или угля, которые удобно доставлять по реке. К берегам реки собираются люди. Если где-то и найдется кузнец, то здесь, на Ройдане.

Не зная планов герцога… Хотя план ли это?.. Не зная фантазий Эрвина, офицеры сочли, что у реки он ищет место для битвы. Узкая и мелкая Ройдана не составляла преграды для всадников Ондея, а тем более — для огня Перстов. Западный берег, подмытый течением, был несколько круче и выше восточного. Заняв оборону на нем, можно получить малое преимущество. Но Персты Вильгельма легко достанут северян и на том берегу, а легкая конница шаванов может переправиться, совершить обход и ударить в тыл. Тогда река только повредит северянам: лишит возможности быстро отступить.

Айсвинд и Шрам предупредили герцога об этом. Кайр Джемис лишь молча обнимал Стрельца — единственное близкое ему существо. Эрвин успокоил офицеров:

— Бой случится тогда, когда мы будем полностью готовы.

Джемис оглянулся назад, к хвосту колонны. Пес посмотрел в ту же сторону. Вместе они наблюдали, как ползут вдоль реки усталые кони, груженные раненными, и как вьются над отрядом стервятники, вполне осведомленные о его будущей судьбе.

Нужен кузнец, — думал Эрвин. Агата, если ты такая умная, то устроишь мне кузнеца!

Полковые священники — редкость в северной армии. Батальонами командуют внуки Агаты или Глории, а рядовые воины больше верят в силу крови, чем в семинарское образование. Когда нужно молитвою вдохновить бойцов или проводить павших в последний путь, за дело берется не священник, а агатовский лорд. Отец Давид, который чудом оказался в составе отряда, не находил себе применения.

Он предложил бойцам собираться для утренней молитвы. Они охотно собирались, но ждали проповедей лишь от Эрвина. Если герцог был не в духе и говорил только: «Агата с нами, мы победим», — то даже это ценилось больше, чем давидова молитва.

Святой отец стал ходить к раненым. Молил Сьюзен об их выздоровлении, но это не помогало, и лекарь Меррит запретил монашеский бубнеж. Давид обращался к самым тяжелым раненым, предлагал исповедь и слово утешения перед смертью. Те из них, кто еще мог говорить, отвечали:

— Не в чем исповедоваться, я жил по чести. Хотите утешить — позовите милорда, пускай пожмет мне руку.

Давид сгодился в лазарете лишь на роль санитара, а его духовные услуги требовались только одному человеку в отряде. Впрочем, святой отец был рад даже этому.

— Как прошел ваш день, милорд? — спрашивал Давид во время привала и подавал Эрвину кружку вареной травы, заменявшей чай.

— Я знал паренька, который каждым вечером говорил: «Хороший выдался денек, милорд». В дни, подобные нынешнему, я хотел его убить.

— Окиньте взглядом все течение жизни — и один плохой день покажется мелочью. Год спустя вы даже не вспомните о нем.

— Эти слова можно сказать по любому поводу, — скептически заметил Эрвин. — Похоже, вы нашли отговорку от всякой печали.

— Вот только она сгодится не каждому человеку. Тот, кто имеет великую цель, меряет время годами, а воду — морями. Он не станет грустить из-за скверного дня или кружки горького чая.

— Боюсь, мне придется испить не кружку, а целое море горечи. Как вы могли заметить, моя великая цель идет прахом.

— Возьмите себе мою, — предложил Давид.

Эрвин криво усмехнулся:

— Долететь до Звезды? О, скоро я достигну этой цели, причем безо всяких летательных машин! К слову, вы так и не сказали, зачем вам туда.

Давид сменил тему:

— Обратите внимание, милорд: жизнь дала аргумент к нашему прошлому спору. Давеча я говорил, как хорошо бы было, если б каждый имел свой Священный Предмет.

— Наконец-то, отче! Увидели Персты в деле и поняли свою ошибку?

— Напротив, укрепился во мнении. Если б каждый владел Предметом, они бы не были чем-то особенным. Пауль не подавил бы волю шаванов и не встал бы во главе орды. А вы, милорд, сражались бы с Ондеем наравне.

К удивлению Эрвина примешался гнев:

— Вы помогаете раненым, воочию видите работу Перстов! Где ваше сочувствие?

— Взгляните шире, милорд. Беда не в Перстах как таковых, а только лишь в их исключительности. Обычный рыцарь на коне был бы жутким орудием в бою против голых дикарей с палками.

— Орудием… — повторил Эрвин, найдя для себя что-то в этом слове.

— С другой стороны, милорд, можем представить себе и другой мир. Некий виток Вселенской спирали, где существуют не только Персты Вильгельма, а и более могучее вооружение. Тамошние мечи способны уничтожать целые города, превращать моря в пар и ровнять с землею горы. Но войны на том витке даже не возникают, поскольку все силы уравновешивают друг друга. Никто не смеет нанести удар, ибо знает, что получит ответный.

Эрвин хмыкнул:

— Отчасти вы меня утешили. В сравнении с описанным миром, мои беды — чепуха.

— Напротив, милорд: это очень счастливый мир! На том витке спирали не только оружие, но и все инструменты настолько же совершенны. Поезда мчатся быстрее арбалетных болтов, башни поднимаются на сотни этажей. Мастерские производят тысячи товаров в день, и почти без помощи человеческих рук. Один крестьянин с тамошним плугом может вспахать целое баронство. Все люди грамотны, и каждая книга на свете доступна всякому. Достаточно применить один Предмет — и прочтешь любой труд, написанный когда-либо.

— Любопытно, что в это время делают другие крестьяне…

— Простите, милорд?

— Ну, если один мужик возделывает целое баронство, то зачем барону остальные? Он их выгонит к чертям, и они перемрут с голоду.

— На том витке спирали никто не гибнет ни от голода, ни от болезней. И пища, и лекарства производятся в таком изобилии, что хватает абсолютно всем!

— Сказки какие-то… — выронил Эрвин, но ощутил облегчение: буйные фантазии Давида отвлекали от безнадеги. — А разве люди в этом вашем мире не испытывают жадности? Если, положим, боги отпустили на каждого по сотне эфесов довольства — что помешает одному ограбить девятерых и забрать себе тысячу?

— Культура, милорд. Мир очень изобилен, деньги и блага достаются малым трудом, а вот репутация и доброе имя дорогого стоят. Никто не рискнет большой ценностью ради малой.

— Репутация… — Эрвин как следует обдумал ответ. Было приятно посвятить мысли чему-либо, кроме отчаяния. — Неужели каждый в том мире имеет достоинство и честь?

— Именно так. Мир настолько изобилен, что детям совсем не нужно трудиться, а взрослые дают отпрыскам и образование, и воспитание. Представьте: каждого человека там обучают так хорошо, как у нас — лишь королей и великих лордов.

— Среди великих лордов тоже встречаются мерзавцы, — отметил Эрвин. — Но главное сомнение в другом. Я стараюсь поступать по чести не только из-за воспитания. Я принадлежу к сословию дворян, хуже того — к северным лордам, и даже больше — к агатовцам. Надо мною довлеет мнение всех этих благородных зазнаек. Будет очень досадно, если сестра напишет мне: «Я — Север, а ты — нет». Или Роберт посмотрит укоризненно и скажет: «Бывает…».

— Простите, милорд, к чему вы ведете?

— Моя честь обусловлена принадлежностью к роду Агаты и семье Ориджин. Я стараюсь быть достойным агатовской крови. Отсюда, кстати, и берется слово «достоинство». Но вот, например, Кид — тот юноша из Спота, «хороший денек». Он — простолюдин из обычной семьи, землею не владеет, вассальной клятвы не давал. Зачем ему высоко нести себя? Он не имеет звания, которому нужно соответствовать.

— Он носит звание человека. Самое высокое из возможных.

— Философия, — хмыкнул Эрвин с легким пренебрежением. — Каждый морален, поскольку горд быть человеком?

— Да, милорд.

— Это ерунда. Ни к чему не мотивирует неотъемлемое звание. Дворяне боятся потерять титул, священники — чин, мастера — грамоту от гильдии. Но человеком ты будешь в любом случае! Главное ходить на двух ногах и не хрюкать, а все остальное — можно.

— Не в страхе же дело, милорд! Поймите: Человек — великое творение богов! Нужно лишь осознать свою ответственность. Мы родились Людьми, а не свиньями или псами. Разве это не причина, чтобы быть человечными? Неужели без титула этого не понять?!

Давил разгорячился, что редко с ним случалось. Эрвин заметил:

— Дело касается лично вас, не так ли? Вы — актер из семьи актеров. Простите, отче, ваш род совсем не высок — ниже только воры и путаны. Поэтому вам так важно доказать, что каждый человек благороден?

Если Эрвин и задел его, Давид не подал виду:

— Я всего лишь живу согласно своим убеждениям. Коль верю, что Человек — высокое звание, то и стараюсь быть достойным, несмотря на низкое происхождение.

— Не держите зла, — попросил герцог. — Я признаю ваши достоинства, но вы — исключение. Мораль среди низкородных — редкость, а не правило.

— А отчего так, милорд? Не потому ли, что голод — не тетка? Бедняк сделает все, чтобы выжить. Мораль ему не по карману.

Эрвин заметил приближающегося Хайдера Лида. Лицо и походка капитана выдавали возбуждение.

— Я не против пищи для бедных. Будут деньги, накормлю всех подряд, — сказал герцог, чувствуя в душе огонек надежды. — Я против оружия в руках подонков.

— Милорд, пленник очнулся!

Хайдер Лид был возбужден аж до блеска в глазах. Его поза выдавала нетерпение — сорваться и бежать назад, к пленнику. Он явился лишь потому, что имел приказ: доложить сразу, как шаван придет в сознание.

— Он может говорить?

— Да, милорд, и даже понимает по-нашему. По глазам вижу, что понимает. Но корчит из себя дремучего дикаря, чтобы избежать допроса.

— Хорошо, капитан, я побеседую с ним.

Лид кашлянул.

— Милорд, в этом нет нужды. Позвольте мне произвести допрос, я справлюсь наилучшим образом. Даже не сомневайтесь, все из него вытрясу!

— Не сомневаюсь, капитан.

Эрвин поднялся и накинул плащ. Странно в Степи: как бы ни жарило днем, к вечеру становится зябко.

— Милорд, простите… — Лид замялся. — Я думаю, вам не стоит присутствовать. Пленник располагает знаниями о том, как стрелять из Перста. Нам нужно получить эти сведения. Я хочу применить надежные методы. Они могут быть неприятны для вас.

Ах, если бы требовались только знания!..

— Нынче не будет никаких методов. Я только поговорю с ним.

Эрвин зашагал в ту часть лагеря, где встали на ночлег Лидские Волки. Капитан нагнал его и сказал с нажимом:

— Милорд, простите мои слова, но у вас доброе сердце. В разговоре пленник ощутит, что вы не любите мучить людей. Его страх ослабнет, что усложнит мне работу.

— Вряд ли, — обронил герцог.

Шаван лежал, надежно спутанный ремнями. Вооруженная Перстом рука была отведена за голову и привязана петлею к шее с таким расчетом, что любое движение удушало пленника. На голом боку темнела рана. Она выглядела пугающе хорошо: не кровоточила, не гноилась, края даже начали рубцеваться. Первокровь сделала дело!

Эрвин подобрал седло, снятое с чьей-то лошади. Положил за головой пленника, сел так, чтобы смотреть сверху ему в глаза. Черные зрачки шавана цепко следили за каждым движением. Он не избегал взгляда северянина, а значит, был не особенно испуган.

— Как тебя зовут?

Шаван издал ряд малопонятных звуков.

— Вряд ли это твое имя. Вероятно, ты говоришь на рейском наречии: «Я не понимаю». Уверен, что ты лжешь. Пауль говорит на поларийском, он не вручил бы Перст Вильгельма парню, чьей речи не понимает.

Шаван разразился потоком слов. Эрвин уловил среди них только: «Пауль» и «Гной-ганта». Голос шавана звучал дерзко и даже грозно.

— А сейчас, надо полагать, ты говоришь, что ужасный Гной-ганта отомстит за тебя и всех нас уложит в пыль. Уверяю, это не так. Пауль ушел туда, где ожидал меня встретить: к Славному Дозору. Поняв свою ошибку, он все равно не вернется, поскольку спешит в Уэймар. Меня преследует только ганта Ондей.

Шаван оживился от последнего имени. Поджал губу так, что зубы блеснули в лунном свете, и свирепо произнес:

— Ондея тирли та! Ондея ханида вир канна теде! Ме тенари, чирлик кус!

— Да-да, понимаю, Ондей — храбрый воин, он всех нас поголовно чирлик. А теперь я прошу тебя помолчать.

Герцог извлек из ножен дагу и положил клинком на губы шавана. Тот умолк, а Эрвин помедлил, чтобы собраться с мыслями. Или — с чувствами, сказать точнее. Начал неторопливо, сплетая голос со звуками сверчков и криками ночных птиц:

— Должно быть, ты удивлен, что я ни о чем не спрашиваю. Ждал пыток и допросов, собирал мужество в кулак, чтобы храбро рассмеяться мне в лицо… А я даже не хочу слушать — странно, не так ли? Но я удивлю тебя еще сильнее, когда скажу, что не питаю злобы или ненависти. Даже грустно, что ты лежишь раненый и связанный, хотя мог свободно скакать в седле рядом со мной. Ты ведь не успел понять тогда, в Рей-Рое, сразу кинулся в бой — а мы-то пришли ради мира. Ганта Гроза стал моим другом. Он должен был убедить Степного Огня принять мой союз. Впервые в истории шаваны и волки выступили бы под одними знаменами…

Повернув голову, пленник стряхнул дагу. Но не заговорил, а облизал сухие губы.

— Хочешь пить?..

Эрвин попросил флягу у Хайдера Лида, приложил ко рту шавана.

— Ты стал слугой моего смертельного врага — того, кого вы зовете Гной-гантой. Ты убил Грозу и многих моих кайров, стрелял в меня самого, и если б попал, то плясал бы от счастья. У меня есть дюжина причин ненавидеть тебя и отдать под пытки. Однако я не питаю ненависти. Вы такие, какие есть. Было бы странно гневаться на это. Людей невозможно изменить, они всегда поступают согласно натуре. Мой брат жесток и глуп, моя сестра слишком ранима, Аланис гневлива и горда, Галлард Альмера — лицемер, Виттор Шейланд — трус… Черты характера лежат на каждом из нас, словно клеймо проклятья. Даже если они мешают, приносят страдания и боль — мы все равно остаемся заложниками своей натуры.

Эрвин утер манжетой воду, которая протекла на шею пленника, и сказал тише:

— Например, я был бы рад не жалеть тебя. Однако жалею.

Он коснулся Перста Вильгельма на предплечье шавана.

— Почти во всем ты — простой степняк с обычными вашими нравами. Но в одном перешагнул природу: надел на руку вот эту вещь. Ты даже сражался за нее. Пауль испытал вас, когда стравил между собой. Ты убил не одного и не двух, чтобы завладеть Перстом. Пауль дал тебе испить своей крови или слюны, и это было великой почестью: шутка ли, кровь самого Гной-ганты!.. Ты гордился собой, не понимая, что потерял: ты перестал быть человеком.

Чей-то конь тревожно заржал. Эрвин на миг отвлекся от монолога и увидел, как Хайлер Лид и альтесса Тревога сидят рядом, ловя каждое его слово.

— Ты получил первокровь и власть над Священными Предметами. Это черта, неотъемлемая для тебя и в то же время — недоступная большинству людей в подлунном мире. Данное обстоятельство исключает тебя из рядов человечества. Твои поступки, мысли, судьбу отныне определяет не твой характер, а факт обладания Перстом Вильгельма. Отношение других людей к тебе зависит теперь только от Предмета на руке — и от того, что ты с ним делаешь.

Альтесса погладила пленника по черным волосам, Эрвин повторил ее жест. Шаван заговорил — уже не грозно, а робко, с испугом. Герцог приложил палец к губам:

— Твои слова не имеют значения. Боюсь, ты более не существуешь как человек. Скрыв от меня имя, ты поступил мудро. Имя было бы лишним. Я назову тебя согласно функции: Орудие.

Шаван изменился в лице и заговорил. Акцент был силен, но слова вполне понятны:

— Ориджин, отпусти меня, я отдам Перст!

Герцог спрятал дагу в ножны и поднялся, не обращая на пленника и тени внимания. Сказал Хайдеру Лиду:

— Капитан, нам потребуются шарниры, брусья и стальные штыри. Взгляните на схему, здесь указаны все размеры.

Он протянул кайру листок. Лид смотрел на герцога большими глазами, полными удивления и восторга. Так же глядела и альтесса.

— Милорд, вы его сломали!.. Продолжайте допрос, он скажет все!

— Я не имею привычки беседовать с вещами. Допрашивайте вы, если угодно. И все-таки взгляните на схему.

Капитан развернул листок и поднес к глазам, чтобы в свете луны различить чертеж. Тревога смотрела через его плечо.

— Пресветлая Агата… — выронил Лид. — Это может сработать!..

— Устраните в Орудии остатки воли. Приставьте к нему человека, добейтесь того, чтобы Орудие совершало действия только по приказу. Без команды Орудие не делает ничего: не испражняется, не говорит, не кашляет. В отсутствие приказа оно не должно отличаться от бревна.

— Да, милорд.

— И пошлите разведчиков вверх по реке. Нам нужен чертов кузнец!

Искра — 1

Начало июля 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

— Очень плохо, — сказал Нави, когда осмотрел Итана.

Ни родители бедного секретаря, ни сам он не удивились словам Нави. Какое уж тут открытие? С одного взгляда ясно, насколько плохо дело. Однако Мира таила в душе надежду.

— Сударь, неужели вы не сможете вылечить Итана? Даже с помощью Предмета?..

— Вероятно, смогу… Шестьдесят семь процентов против тридцати трех… — голос был глух от скорби.

— Тогда в чем дело? Принимайтесь за работу!

— Ваше величество, мне требуется согласие пациента…

Нави повернулся к Итану, поежился, глядя на то, что теперь представляло собой лицо секретаря.

— Когда с вами сделали это?..

Итан уставился в стену. Как и прежде, он не решался говорить при Минерве. За все время Мира услышала от него три слова: «ваше», «величество» и «простите». Вместо Итана ответила мать:

— Господин лекарь, это случилось в начале мая. Сразу после бунта Подснежников.

— Я не лекарь, — покачал головой Нави. — Прошло два месяца. Кости успели срастись… в том положении, которое мы наблюдаем. Есть лишь один способ исправить дефекты: заново разрушить все и срастить правильно.

— Как вы сказали?..

— Это будет настоящей пыткой, — мрачно выдавил Нави. — Скальпель даст местную анестезию, но ее не хватит, чтобы заглушить такую боль. Кроме того, кости смещены, а значит, могут быть сдвинуты и нервы. Я буду задевать их в ходе операции, отчего боль усилится.

— Но вы же сможете, сударь! — воскликнула Мира. — Достаточно перетерпеть, чтобы снова стать здоровым!

— Все слишком запущено. Вероятность успеха — шестьдесят семь процентов.

Родители Итана не разбирались в математике. Отец переспросил, и Нави дал пояснение:

— Один шанс из трех, что я не смогу вернуть все, как было. Кроме того, есть примерно один шанс из восьми, что в ходе операции повредится крупный нервный узел, результатом может стать паралич лицевых мышц.

Отец и мать Итана размышляли недолго. Переглянулись, кивнули друг другу, и отец сказал:

— Ваше величество, мы очень благодарны, но не хотим снова причинять мучить Итана. Видят боги, он и так выстрадал достаточно.

— Но это может помочь! Сударь Нави применит Священный Предмет, Итан снова станет полностью здоровым!

- Только два шанса из трех, ваше величество. А вытерпеть боль все равно придется, правильно, господин лекарь?

Гримаса на лице Нави была выразительнее слов. Мира воскликнула:

— Но это лишь несколько часов! Вытерпеть — и снова жить счастливо! Итан, прошу вас, соглашайтесь!

Он смотрел в сторону, прячась от Миры. По щеке его побежала слеза. Мать сказала:

— Ваше величество, умоляю, поймите нас. Итану пришлось так тяжело… Сначала мы боялись самого худшего. Казалось, он никогда уже не встанет с постели… Но лекари, которых присылали ваше величество и Ворон Короны, приложили все усилия. Благодаря вашей заботе сыночек снова начал говорить, кушать, спать по ночам… И главное — боль почти ушла! Бывает так, что за целый день нигде ни разу не стрельнет! Сыночек мой почти научился жить заново! Еще немного — и мы даже на улицу начнем выходить… А теперь этот господин предлагает заново вытерпеть всю ту же боль. А он ведь даже не лекарь, и очень молод… И сам же говорит, что может выйти паралич… Пощадите, ваше величество. Увольте.

— Поймите, это же для блага вашего сына! Я настаиваю!..

Нави возразил:

— Боюсь, настаивать вы не можете. Мне требуется согласие пациента.

Мира положила руку на плечо Итана. Он дернулся, сжался в комок. От мучительной, обжигающей жалости Мире захотелось плакать.

— Я прошу вас… Итан, дорогой, согласитесь же… Все пройдет отлично, я верю, поверьте же и вы! Немного страданий — и все будет как раньше!.. Как при дворе прошлой весною, вы помните?..

Итан закрыл лицо ладонью и затрясся в беззвучных рыданиях.

Мира вздрогнула, когда поняла: сейчас она причиняет ему не меньше страданий, чем трижды проклятые Лидские Волки. Каждый ее визит — не забота, а позор и унижение для Итана. За год она стала императрицей, он — жалким калекой. Если он все еще любит ее, что может быть хуже подобной встречи?

При каждом ее визите Итан прятал лицо, бормотал: «Простите, ваше величество» — и умолкал, и вместо него говорила мать, рассыпаясь в бесконечных благодарностях. А Мире так и не хватило чуткости, чтобы как-нибудь сгладить эту пропасть между ними. Она появлялась в ореоле дворцового блеска, с лазурным эскортом при искровых шпагах. Она звалась «вашим величеством», сверкала драгоценностями, благоухала парфюмом. И вечно говорила о том, чем может помочь. Лекари, снадобья, деньги, хорошая служба в будущем… Довольно обманывать себя: это ведь не было заботой. Утверждение своего величия — вот что это было. Я, мол, добрая владычица, беспокоюсь о каждом подданном… А еще — утешение собственной совести. Когда хотела пить ордж, не видя упрека в ваших глазах, я услала вас со двора и несколько месяцев не вспоминала. Но я — не бездушная мразь, как вы могли подумать! Видите, теперь, когда вам плохо, я так щедра на помощь! Даже вот Священный Предмет принесла…

Мира потеребила корсет, который как-то особенно сильно сдавил грудь. Спросила уже без надежды:

— Сударь, что вы решили?

— Ваше величество, простите… — выдавил Итан. — Я не стою таких хлопот… Не нужно, ваше величество…

Не нужно больше приходить, — вот что он имел в виду.

— Всего вам доброго, — сказала Мира и ушла, задыхаясь от стыда и скорби.

В карете она предпочла бы остаться одна, но Нави-то приехал с нею вместе, куда его теперь денешь? Он сидел в кабине напротив Миры, а рядом — капитан Шаттэрхенд, верный защитник императрицы. Капитан понимал, что Минерва никак не настроена на беседы, а вот Нави бестактно нарушил молчание:

— Ваше величество, кайр-казначей говорил, что сын его друга тяжело ранен. Если он согласится, я мог бы попытаться…

— Зачем? — бросила Мира.

— Чтобы вылечить… Я не медик, но с помощью скальпеля могу сделать больше, чем ваши лекари. Быть может, мне удастся…

— Я имею в виду — зачем вам его лечить? Сорок Два для вас никто, чужой человек. Хотите выслужиться передо мною? Право, не стоит! Уже попытались — ничего хорошего не вышло!

Нави покраснел, словно юная девица.

— Как — зачем?.. Он же страдает…

— Итан тоже страдает. Много вы сделали для него?!

— Я пытался! Но должен был предупредить, нельзя иначе.

— Вот именно, пытались…

Нави раскрыл рот, но капитан оборвал его:

— Довольно! Не докучайте владычице.

И юноша уткнулся в окно, а Мира с горечью и злобой смотрела на него, думая: как можно быть настолько черствым? Навязывать беседу, когда мне так плохо! Из-за вас, между прочим: могли солгать про эти ваши проценты… Ладно, не только из-за вас, я и сама виновата. Забыла Итана, пока упивалась властью, потому теперь моя помощь выглядит столь лицемерно… Но вы тоже хороши! Обещали лечить, а не языком болтать!..

Как вдруг Минерва поняла: не ей одной плохо. Нави горюет ничуть не меньше, его личико серо от печали. Смягчившись, она спросила:

— Вы расстроены тем, что не сдержали обещания? Полноте, сударь. Вы оказали мне огромную услугу с Перчаткой Могущества, я этого не забыла.

— Я расстроен потому, что хотел помочь. Если б вылечил Итана — это было бы чистое, однозначное добро. Без дурных последствий, без побочных эффектов. Добро — и точка. Знали бы вы, как редко такое удается…

Искренняя горечь его слов обезоружила Минерву.

— Сударь, вы очень помогли мне, научив говорить с Перчаткой. Разве это не добро?

Он рассмеялся так, будто Мира сказала кощунственную глупость.

— Я дал могучий инструмент девушке, о которой почти ничего не знаю. Это не добро, а беспечность и безрассудство, и слабая надежда, что вы натворите не слишком много бед.

Мира поджала губы.

— Я тоже не знаю вас и не потерплю подобных выпадов. Желали о чем-то спросить — извольте поскорее. Хочу рассчитаться с вами.

— Нужно задать несколько вопросов, а не один… Раз вы не в духе, то начну с главного: расскажите о последних достижениях науки.

— Неужели вы их не знаете? — удивилась Мира. — Все знают: волна, пересылка векселей…

— Нет, нет, я же не об этом! Хочу узнать про то, что еще не внедрено. Какие исследования ведут ваши ученые?

* * *

Янмэй Милосердная писала: «Идеально работает тот орган, которого мы не замечаем. Если мы ощущаем сердце в своей груди, значит, пора обратиться к лекарю. Если министерство требует личного вмешательства владыки, неплохо бы заменить министра».

Министерства финансов, путей, торговли и двора работали сносно, но все же требовали контроля со стороны ее величества. Лишь один из высших чиновников порадовал бы Янмэй: Айзек Флевин, министр науки. Еще зимой Мира дважды встретилась с ним лично и пришла к выводу, что он идеально подходит для своей должности. Министр Флевин не разочаровал владычицу. Ни разу за полгода он не просил у нее ни помощи, ни решения, ни прибавки к финансированию. Министерство науки работало незаметно, как печень здорового человека. Его следами, доступными для наблюдения, являлись отчеты. Раз в неделю, по субботам, на стол Минервы ложился циркуляр с кратким изложением последних достижений науки. Сведения были сухи, полны и точны. Не встречалось ни жалоб, ни похвальбы. Министр Флевин хотел от владычицы одного: чтобы она была в курсе дел — и не мешала работать.

Крупные зрелищные изобретения, вроде волны или устройства слежения за поездами, случались нечасто. Большинство отчетов содержали описание экспериментов и математических выводов, суть которых ускользала от Миры. Иногда она звала кого-либо из ученых и просила растолковать. Порою времени на это не хватало, и отчет, непонятый императрицей, попадал в архив. За время правления Минервы их накопилось больше двадцати.

— Ооо! Вот это спасибо вам!

Глаза Нави радостно заблестели, когда изрядная стопка бумаги легла на стол. Мира сказала:

— Наберитесь терпения, сударь. Через полчаса прибудет научный советник.

— Зачем?

— Растолкует вам, о чем тут речь.

Искреннее удивление отразилось на лице юноши:

— Растолкует — мне?..

Он взял верхний отчет и принялся листать. Мира следила, не сдерживая злорадства. Выискался умник! Даже я не все уловила — а вы поймете еще меньше. И верно: юноша наспех проглядел отчет, даже не пытаясь вчитываться.

— Я же сказала: без советника не разберетесь. Подождите немного.

— Вы правы, советник пригодится, — кивнул Нави. — Там есть неточность в уравнении индукции. Мне любопытно, это описка в отчете или ошибка всей вашей науки.

От такой дерзости Мира утратила дар речи. А Нави взял второй отчет и принялся листать с прежней скоростью. Первые страницы не вызвали его интереса, но на середине юноша воскликнул:

— Беспроводная связь — потрясающе! Ваши ученые не так уж плохи…

— Что вы говорите! Неужели!..

— Теоретические выкладки, конечно, ошибочны. Но если им хватит ума поставить корректный эксперимент, то ошибка обнаружится. Посмотрим здесь…

Нави схватил другую подшивку. Мира осведомилась:

— Сударь, вы инспектируете деятельность министерства науки? Может быть, как-то на досуге проверите еще и финансовое ведомство?

— С финансами вы хорошо справляетесь, — обронил Нави, не оставляя чтения. — Я следил по «Голосам короны».

— Справляюсь, да? Благодарю, у меня отлегло от сердца!

Юноша не замечал сарказма. Страницы так и шуршали под его пальцами, глаза метались от формулы к формуле.

— Так, где же… Опытная проверка поручена… Задействовано следующее оборудование… Ага, вот!

Буквально за три вдоха он впитал все описание эксперимента — и одобрительно кивнул:

— Да, качественную ошибку нашли. Осталась лишь погрешность значений констант, ее никак не устранишь при нынешней точности приборов…

— Ах, как печально! — Голос Миры сочился ядом.

— Да нет, все довольно неплохо, — от чистого сердца возразил Нави. — Величина погрешности меньше восьми процентов, это не помешает создать действующий аппарат. Конечно, ошибок передачи будет тьма. Но если вы додумаетесь до контрольной суммы…

Пока Мира пыталась понять, бесит ее надменность юноши или восхищает, он взял следующий отчет.

— Что у нас здесь… Алгоритмы шифрования — похвально, но не ново… Искровое сокращение мышц, исследования на мертвых телах. Зрелищная пустышка… Хронометрическое отслеживание пути, внедрение тайм-кодов — о, вот это любопытно! Ну-ка…

Мира не выдержала:

— О чем вы говорите, тьма сожри?!

— Как — о чем? Вы же читали эти бумаги!

— Да, но… Я просто не могу понять: как может быть беспроводная связь? Искра всегда идет по проводам!

— Отнюдь не всегда… Вы должны знать про магнитные поля и наведенные токи. Еще Светлая Агата об этом писала.

— Сударь, мне не стало понятнее!

— Ну это же так просто… Откуда берется искра? Магнит вращается внутри катушки проводов. Переменное магнитное поле создает в катушке ток, это известное вам явление индукции. А теперь учтите, что движение зарядов, в свою очередь, порождает магнитное поле. Что получается в итоге…

Мира бросила следить за мыслью. Очень сбивало то, что Нави, говоря с нею, продолжал читать. Два потока мудреных слов легко уживались в его голове, не мешая друг другу. Он окончил объяснение как раз в тот миг, когда закрыл последнюю страницу.

— Вы поняли?

— Конечно. Беспроводная связь. Теперь все ясно.

— Тогда можете идти. Мне нужно еще полчаса на чтение, не хочу вас задерживать.

Такая степень хамства даже не злила, а вызывала усмешку.

— Сударь, похоже, вас обучали мудрецы из числа бродяг. Только таким путем вы могли усвоить науки, избежав малейших признаков этикета.

— Ой! А что не так?..

— Вы не смеете указывать, когда мне идти. Только я решаю, когда начинается и кончается аудиенция. И привыкните, наконец, к обращению «ваше величество».

— Извините, ваше величество… Я просто думал, что у вас уже нет времени… А если есть, то ответьте на другие вопросы, дочитаю потом.

— Другие вопросы, сударь?..

— Ну, да, ваше величество. Я же говорил, что их несколько.

— Сударь, в моем представлении вопрос — это реплика, на которую можно ответить: «Да» или «Нет», или, скажем, «Восемнадцать», или «Терпеть не могу». Но вы пожелали получить сводку всех научных исследований за полгода! Это, знаете ли, не просто вопрос!

Нави потер переносицу:

— Вам нужна доплата?

— Да! То есть, нет, я вам не купчиха. Не подумайте, что торгуюсь.

— Тогда, ваше величество, чего вы хотите?

Чтобы вы прекратили наглеть, — чуть не сказала Мира. Но сразу поняла: наивная дерзость юноши симпатична ей. Сделавшись лицемерным подхалимом, как остальные придворные, Нави утратит обаяние.

— Вы играете в стратемы? — спросила владычица.

— Играл однажды… Тринадцать лет назад.

Мира развела руками:

— Что ж, если когда-нибудь научитесь, будет приятно сразиться с вами.

— Ваше величество, я уже умею! Давайте сыграем! А потом ответите мне, да?

— Избиение беззащитных не доставляет удовольствия.

— Нет же, поверьте, я справлюсь! Где найти поле?

Мира уступила его рвению. Они перешли в комнату для стратем, и Нави сказал:

— Красивые у вас фишки… Только простите, я не все правила помню. Подскажете, кто как ходит?..

Мире пришлось напомнить ему, что искра командует стратемой, меч носит доспехи, подкова пробивает броню меча и движется быстрей других, стрела не получает ответного удара, а серп боится отходить от регулярных войск.

— О, верно, так все и было! Теперь я справлюсь…

Чтобы сократить его мучения, Мира выбрала короткую партию с одною искрой. А чтобы унижение не было слишком нарочитым, решила играть вполсилы. Без лишних хитростей собрала вокруг искры классическую пехотную стратему и повела в прямую атаку, поддерживая с флангов кавалерией. Опытный игрок знает, что от такой атаки лучше уклониться, заманить врага вглубь своих земель и окружить. Новичок, каким был Нави, примет бой и проиграет — но хотя бы достойно, без позора.

Нави принял удар, его стратема развалилась, искра бросилась бежать. Мира двинула войска в погоню, пехота отстала от конницы, и…

— Как вы это сделали?!

Тонкая ручка юноши сняла с поля искру владычицы.

— Я где-то читал, что в стратемах надо ставить ловушки. Ну, вот.

— Еще раз, — потребовала Мира.

— Сначала вопрос, ваше величество. Какова численность всех армий в Поларисе? Где они расположены? Я бы взглянул на стратегическую карту…

* * *

На сей раз она играла в полную силу. Тщательно продумала тактику наступления, предусмотрела обходной маневр, расставила засады на случай, если Нави решит зайти в тыл. Пересчитав все вражеские фишки на поле, прикинула возможную силу ловушек, выдвинула достаточный авангард. Нави не станет наступать — она видела это по форме его стратемы. Он будет защищаться, и Минерва сделала все, чтобы пробить оборону.

На тридцатом ходу защитная стратема Нави вдруг перешла в атаку. Случись это в двадцать девятый ход или в тридцать первый, он был бы разгромлен. Но юноша выбрал единственный подходящий миг.

— Удачная атака, сударь, — признала Мира, злясь на себя. Надо было прикрыться конницей, переходя этот проклятый мост!

— Ваше величество, мой новый вопрос: вы отпустите Дороти?

— Какую Дороти?

— Ну, графиню Сибил Нортвуд…

Она окаменела.

— Сударь, эта женщина виновна в смерти по меньшей мере десяти человек. Одним из них был мой отец.

— Она дорого заплатила за это и стала совсем другою. Дороти — уже не та, кого вы хотели наказать. Графини Сибил Нортвуд больше нет на свете.

— И это — причина пощадить убийцу?! Сударь, я молода, но не наивна. Сибил должна ответить за преступления.

И решила: следующую партию она обязана выиграть.

Очевидно, короткая игра — слишком проста. Движение одной искры не так уж сложно просчитать, нехватку опыта можно восполнить математическим талантом. Мира потребовала длинную игру и выставила на поле двойной набор фишек.

Нави разбил ее за тридцать cемь ходов. Владычица жестоко ошиблась: с большим числом фишек он играл лучше, чем с малым! Среди сотен возможных ходов ни один не ускользал от глаз юноши. В отличие от Миры, он замечал и использовал каждую возможность.

— Ваш вопрос, сударь?..

— Какова обстановка на фронтах?

Похоже, с каждым разговором Нави повышал ставки. Вопрос о Сибил Нортвуд был тяжел. Вопрос о фронтах — еще хуже.

Еще неделю назад война шла идеально. Галлард Альмера был разбит, загнан во Флисс и осажден. Флот Фарвеев блокировал его с озера, корпус Эдгара Флейма — с суши. Герцог Ориджин после череды блестящих побед вторгся в Рейс. Его отец высадил батальоны в Уэймаре. Кукловод со всеми союзниками стоял на пороге катастрофы…

Но затем в Уэймаре случилось нечто жуткое. Десмонд Ориджин сообщил: «Кукловод применил главное оружие. Наши потери умерены, потери горожан — огромны. Штурм более невозможен. Перехожу к осаде».

А затем пропала связь с герцогом Эрвином. Он прислал письмо из Славного Дозора за Юлианиным мостом, когда шел на Рей-Рой. Миновала неделя — более чем достаточно, чтобы добраться до степной столицы. Вестей не было. Ни из Славного Дозора, ни из Рейса. Герцог исчез. Точно так же не дала о себе знать и Бекка Литленд.

Мира пересказала это юноше. Он попросил точных сведений о том, где и сколько находится войск. Мира дала ответ. Нави сказал:

— Очень скверно… Вы волнуетесь за герцога Ориджина?

— Желаете знать? Выиграйте.

Теперь она полагалась не только на свой талант. Выбрала блестящую партию из тех, какие довелось наблюдать, и воспроизвела стратегию победы. Раздвинула войска на фланги, оставив посередке дыру. Очевидная уязвимость центра заставит противника заподозрить ловушку. Он не пойдет в середину, а атакует один из флангов. Мира примет удар на хорошей позиции для обороны и нанесет как можно больше потерь. Но затем, когда противник увлечется боем, она бросит на растерзание остатки фланга и употребит все хода на то, чтобы окружить его с тыла. Мира потеряет одну искру, но поймает в ловушку обе искры врага!

Нави пошел прямиком в центр. Она не сразу поверила, что он так явно движется в капкан. Выбрала удачный момент, оставила оборонные позиции и, сомкнув клещи, атаковала с двух боков. Но Мире требовалось слишком много касаний, чтобы управлять сразу двумя отрядами. Нави распоряжался своим единственным корпусом лучше, точнее, эффективней. Один из флангов Миры был уже разбит, а второй так и не успел взломать строй вражеской пехоты.

— Поле за вами, сударь, — сдалась Минерва. — Вопрос?

— Что вы знаете о Кукловоде и его людях?

Она удивилась:

— Вы собирались спросить о лорде-канцлере!

— Не сейчас, ваше величество. Его время придет.

— Что ж…

С тяжелой душою она подняла воспоминания. Подземелья Мартина Шейланда, зверские опыты над людьми. Узник Уэймара, ставший слугой Темного Идо, вернее — слугой Кукловода. Абсолют. Капля Солнца. Резня в гробнице…

— Мне стыдно, — призналась Мира. — Все, что скажу о Кукловоде, — это череда моих ошибок и поражений. Тем не менее, слушайте…

Когда она окончила рассказ, Нави помрачнел.

— Плохо, ваше величество. Все хуже, чем я думал.

— А что вы думали?

— Выиграйте, ваше величество.

Я хитра, — думала она, расставляя фишки. Я идовски хитра, но стану — еще хитрее. Построю явную стратегию и скрытую, дам ему разгадать мой первый план, а затем — второй. Он будет думать: какому плану противодействовать — второму или первому? Но я поставлю третью ловушку — такую, что сработает в любом случае!

С первого же хода Нави поступил не так, как от него ожидалось. До сей поры он всегда реагировал на действия Миры, уступая инициативу. Она привыкла и не ждала иного. Но теперь Нави не стал угадывать ее планы, а повел свою игру. Мира попыталась перестроиться — и не успела. Нави сыграл кавалерией крайне удачно, буквально как бог! Его подковы врубились туда, где некому было их сдержать.

— Поле за вами, сударь. Тьма сожри, я не понимаю! Вы солгали, что не играли прежде!

— В Поларисе должен быть некий тайный орден, — ответил Нави. — Имеется много косвенных признаков его существования. Я прав?

Этот вопрос вызвал резкую досаду. Орден воспользовался Мирой. Магистры соблазнили ее перспективами: безграничный прогресс, торжество науки, всеобщее образование. Франциск-Илиан казался таким мудрым, так блестяще сражался в суде. Леди-во-Тьме искусно подогрела тщеславие Минервы: «Ты захватишь бригаду, получишь говорящие Предметы, станешь величайшею владычицей…»

— Это лжецы и манипуляторы. Они прикрываются светлыми целями, но творят мерзость. Я не чувствую долга хранить их тайны. Вот их имена…

Мира изложила все, что знала. Нави спросил:

— Они называли конкретную цель своих действий?

— Прогресс, — буркнула Мира. — Одно большое счастье для всех. Пусть каждый домыслит свое.

— А говорили о том, что хотят захватить определенного человека?

— Они жаждут взять в плен командира бригады, зовут его Натаниэлем. Ваш тезка, сударь.

— Они сказали, его зовут Натаниэль?!

— Да, сударь. Наверное, ошиблись: герцог говорил, его имя — Пауль.

— Герцог прав.

— Откуда вам знать, кто прав, а кто нет? Сударь, вы так и не сказали мне: кто вы такой?

— Сказал, ваше величество. Я — странник из подземного царства.

— Как вы узнали про Пауля, тайный орден, Абсолют? Чего вы добиваетесь?

— Выиграйте, ваше величество.

Расставляя фишки на поле, Мира чувствовала безнадегу. Она знала, что без плана проиграет неминуемо, но любой план Нави разгадает наперед. Он видел все, учитывал каждую возможность, предсказывал любой маневр. Казалось, Нави видит не поле, а схему, где каждый ход Минервы заранее отмечен стрелкой.

Она выпила три кофе подряд. Она думала так напряженно, что глаза пересохли, а шея затекла. Она сыграла лучше, чем кто-либо когда-либо играл при ней. Будь противником Адриан, даже с подсказками всех его советников, он был бы разбит в пух и прах…

— Как же так?.. — бессильно выдохнула Мира, смахивая с поля свою искру. — Вы, верно, солгали про лечебницу…

— Не солгал.

— Вы учились стратегии у лучших мастеров. Сознайтесь: вы — бастард одного из великих лордов?

— Не учился. Не бастард.

— Да как это возможно?..

— Мой вопрос, ваше величество. Расскажите о герцоге Ориджине.

Она ответила с неожиданной злостью:

— Последние полгода о герцоге Ориджине говорят все, от мышей до королей. Чего, тьма сожри, вы о нем не знаете?

— Того, как вы к нему относитесь.

— А как я могу к нему относиться? Вы же читали «Голос Короны»! Интриган и властолюбец, желающий присвоить трон. По его вине я — временная владычица. Его война с Кукловодом — лишь повод захватить престол!

— В таком случае неясно, почему вы расстроились, когда он пропал без вести.

Мира сгребла в кучу свои фишки и принялась расставлять боевой порядок. Нави нахмурил тонкие бровки.

— Ваше величество, вы не ответили!

— Вспомните, с кем говорите, сударь. Желание императрицы — закон для подданных. Я желаю сыграть.

— Но вы обещали…

— Нет, это вы решили, что можете допрашивать меня. Я вам поддавалась, теперь наскучило. Играйте!

Он расставил фишки и отдал первый ход ей. Мира звонко стукнула наперстком по краю стола, пропустив свой черед. Нави нахмурился, произвел расчеты и начал наступление. Когда ход перешел к Мире, она вновь постучала наперстком. И снова. Непобедимые войска Натаниэля приближались, она ждала.

— Ваше величество, — промямлил юноша, — вы так проиграете! Смотрите: я нападу вот здесь и здесь, защита будет пробита…

Вместо ответа она стукнула наперстком. Шестипалой лопаткой он передвинул левую стратему, затем правую. Нави наступал, Мира ждала. И думала: я перестала быть собой. Его вопросы — как нарочно, чтобы показать мои пороки. Минерва властолюбивая. Минерва обиженная. Минерва непоследовательная. Забыла Итана. Волнуюсь об Итане. Помиловала Сибил. Ненавижу Сибил. Горюю о Ребекке. Послала на смерть Ребекку. Кто я такая? Чего хочу?.. Бекка знала, за что пошла на риск, Ориджин — знал. А я ничего не знаю, меня будто и нет.

Менсон говорил: выбери кубок, в котором вино. Внешность — мишура, главное — внутри.

Что во мне главное? Могу же я вспомнить! Кто я — без короны, без власти, без обид, без всего?..

Я — искра!

Ее палец замер над краем поля, не произведя стука.

— На сей раз я похожу, сударь.

Лучники Короны дали залп в идеальный момент. Всего один меч выпал из вражеской стратемы — но возникший дисбаланс вел Нави к неизбежному поражению. Он прищурился, просчитывая. Сказал удивленно и радостно:

— Поздравляю с победой, ваше величество. Вижу, вы достигли нужной трезвости мысли.

— Что, простите?..

— Только прошу, не обижайтесь. Я немного схитрил: предпринял серию игр, чтобы заставить ваш мозг работать на полную мощность. Теперь вы сможете эффективно реагировать на новости.

Она нахмурилась:

— Какие же?

— Те, которые придут сегодня. Или уже пришли, пока мы играли.

Мира отдала приказ одному из гвардейцев:

— Сводку новостей, немедленно.

Голос прозвучал сухо и ломко. Нави замахал руками:

— Ваше величество, не пугайтесь. Я смогу помочь, для этого и здесь!

Гвардеец вернулся, едва выйдя в коридор. Похоже, новости ждали прямо за порогом.

Дориан Эмбер лично нес письмо. Он был бледен, конверт дрожал в руке. Минерва прочла, в глазах потемнело. Пауль убил Морана и возглавил орду. У Кукловода есть огромное войско, вооруженное Перстами Вильгельма.

Звезда — 1

Июль 1775 г. от Сошествия

Графство Рейс

Теперь она часто смотрела в зеркальце. Гораздо чаще, чем в былые годы при дворе. Тогда она всего лишь заботилась о красоте, защищала свое первенство. Детский каприз. Ныне ей следовало видеть отражение, чтобы повторять себе главные слова:

— Я пройду этот путь до конца.

И другие, еще более важные:

— Я останусь собой. Я не дам себя разрушить.

Прошло то время, когда ее жизни грозила прямая опасность. Осталось позади, на другом берегу священной реки Холливел. Теперь ее окружали десятки воинов, которых окружали сотни, за которыми следовали тысячи. И каждый знал: ни один волосок не должен упасть с ее головы.

Сердце орды составляли пять человек. Пауль — Гной-ганта, владыка тлена. Три его клинка: Кнут, Муха, Чара. И — она.

Первым кольцом, в прямом поле зрения Пауля, ехали ханида вир канна, либо коротко — ханиды. Воины, носящие Персты Вильгельма. Пауль доверил им самое могучее оружие на свете. Прямо в пути Кнут, Муха и Чара учили их стрелять. Скоро они станут грозною силой, каждый будет стоить сотни простых воинов, перед ними не выстоят даже ориджинские иксы. Но не этим определялось их особое положение в орде. На степном наречии ханида вир канна означало: достойные увидеть. Им было даровано право свободно видеть Пауля. В любой миг, когда они захотят.

Сорок ханидов очерчивали кольцо вокруг Гной-ганты. Двадцать тысяч всадников орды оставались за пределами кольца. Вожди и лучшие воины могли въехать в кольцо по личному позволению Пауля. Прочим запрещалось приближаться к нему. Один раз в день Пауль проезжал всю орду насквозь — лишь тогда рядовые всадники могли его увидеть. Они орали от пьяного восторга, вспрыгивали на спины лошадей, трясли над головой клинками… А некоторые, напротив, спешивались, падали на колени и заводили молитвы.

— Дешевый трюк, — говорила себе Аланис, глядя в зеркало. — Он просто напускает важность, чтобы держать их в подчинении.

Она часто говорила с отражением о Пауле. Должна была говорить. Высмеивала и развенчивала все его трюки. Должна была высмеивать.

Предмет по имени Вечность поверг шаванов в трепет. Аланис сказала себе: это просто Предмет. Священные Предметы могут все, но это сила богов, а не Пауля. Он — обычный негодяй, слуга другого негодяя. Он всего лишь умеет использовать Предметы.

Но он хорошо умел это. Пугающе хорошо. Когда был убит Моран, не вся орда увидела Вечность в деле. Многие находились слишком далеко, чтобы разглядеть. Пауль устроил повторное представление. А случай подвернулся скоро: Ребекка Литленд приехала за Мораном.

— Ты хочешь соединиться с любимым? Благородное желание. Исполню его.

Пауль бросил горсть черных мух в коня Ребекки, а вторую — в нее саму. Она замерзла в воздухе, не успев спрыгнуть с седла. Это было красиво. Это было страшно. Ребекка сделалась пищей для тьмы. Той ночью Аланис говорила зеркалу:

— Как бы оно ни выглядело, это всего лишь смерть. Бекка погибла, как отец и как Альфред. Их души теперь на Звезде, пируют за одним столом с Праматерями. Иначе быть не может!

Но отражение не перестало дрожать, и ей пришлось добавить еще:

— Нет, он не убьет меня Вечностью. Он вовсе меня не убьет. Я пройду этот путь до конца.

Затем Пауль выступил в поход.

Орда состояла примерно из двадцати тысяч всадников — точного числа никто не знал. Она делилась на ганы — группы шаванов, подчиненных одному ганте. В каждом гане было разное число мечей: одни насчитывали дюжину, другие — сотню, третьи могли поспорить с альмерским батальоном. Нельзя построить хорошее, дисциплинированное войско из таких разнородных частей. Если бы Аланис довелось командовать ордою, она переделила бы ее заново. Дюжины сложились бы в роты, роты — в батальоны, батальоны — в полки. Каждому подразделению назначила бы командира, затем уделила бы несколько месяцев муштре, чтобы воины приладились к командирам и друг другу.

Но Пауль сделал только два назначения.

Первым были ханиды.

Стоя у черного, выпавшего из времени трупа Морана, Пауль пнул ногой мешок с Перстами:

— Берите, это ваше оружие!

Сначала шаваны боялись подойти. Потом из толпы выдвинулись первые смельчаки и подобрали по одному Предмету. Среди них был Юхан Рейс. Затем, вдохновившись примером, подбежали другие, схватили Персты с земли. А потом Предметы кончились: их было меньше полусотни — на много тысяч шаванов. Большинство всадников просто заворчали от зависти, но кое-кто выхватил клинки, подскочил к везунчикам с Перстами:

— А ну, отдай!

И Пауль крикнул:

— Молодцы! Возьмите, что можете взять!

На глазах Аланис началась свалка. Шаваны выбивали Персты друг у друга, вырывали из мертвых пальцев, отрубали вместе с руками. Завладевали Предметом лишь затем, чтобы минуту спустя потерять его и сдохнуть. В ход шли кулаки, кнуты, ножи, мечи, зубы. Кровь лилась ручьями. Кто-то отползал, зажимая рану. Кто-то рубился, как зверь, защищая свой Перст. Кто-то испускал дух прямо у ног Пауля. А тот кричал от радости:

— Да, сыны Степи, так и нужно! Берите свое!

Когда резня иссякла, четыре десятка шаванов стояли над парой сотен трупов. Измазанные чужой кровью, свирепые, дикие, еще не вернувшие человеческий облик.

— Ханида вир канна — достойные увидеть! Вы, лучшие из шаванов, отныне будете со мною!

Пауль прошел между ними и каждого поцеловал в губы. Каждого из сорока головорезов. Если чье-то лицо было испачкано в крови — Пауль размазал ее по своему лицу.

Шаваны выглядели так, словно родились заново. Когда к ним вернулась человеческая речь, они могли сказать только одно:

— Гной-ганта! Гной-ганта! Гной-гантааа!!!

Второе назначение Пауль сделал накануне выхода из Рей-Роя.

— Один из вас останется тут и защитит город. Если сюда придет младший Ориджин, нужно убить его солдат и взять его в плен.

Три человека стояли перед Паулем: ганта Корт, ганта Ондей и младший граф Юхан Рейс. Все трое носили Персты на предплечьях. Двоим — Корту и Юхану — Предметы достались без боя. Они подобрали их в числе первых и держали мечи наготове, но никто не напал. Корт и Юхан были вождями, их уважали и боялись. А вот Ондей промедлил, не схватил Перст, пока было можно. Так что он выбрал миг, ворвался в схватку и заколол шавана внезапным ударом.

— Мы — ханида вир канна! — сказал Паулю Ондей. — Мы имеем право быть с тобой, когда ты растопчешь Север!

— Да, — сказал Пауль. — Но один из вас останется. А с ним — пять сотен всадников и три носителя Перстов.

Корт сказал, подкрутив ус:

— В моем гане — семьсот человек. Мы пригодимся тебе в походе. Лучше оставь тут более мелкого вождя.

Ондей хмыкнул, скосив глаз на Юхана:

— Рей-Рой — его город. Пусть он и стережет.

А Юхан только склонил голову:

— Гной-ганта, тебе виднее. Решишь оставить меня — останусь.

Пауль выбрал:

— Ондей, останешься ты.

— Дух червя!.. А добыча? Что я получу?!

Вдруг Пауль повернулся к Аланис:

— У него смердит изо рта. Ты заметила?

— Чистая правда. Мерзко стоять рядом.

Ондей разинул рот:

— Эй, причем тут…

Пауль воткнул пальцы ему в пасть. Шаван дернулся было, но замер — вторая рука Гной-ганты схватила его за челюсть. Пауль пошарил во рту, сжал, дернул. Показал Аланис желтый зуб с окровавленным корнем:

— Видишь, в этом причина.

Затем похлопал Ондея по плечу:

— Ты получишь шанс убить младшего нетопыря. Это великая честь. Принесешь мне его голову — возьмешь себе любой Предмет из хранилища Первой Зимы. Верю, ты сможешь.

Он не продолжил: «А если не сможешь…». Не сказал ни слова угрозы. Зачем тут слова?

Потом, оставшись одна, Аланис говорила зеркалу:

— Нельзя вырвать зуб голыми пальцами! Лекарь берет клещами и налегает всем телом, и даже тогда не с первого раза… Нет, это просто трюк! Зуб был гнилым и шатался. Или Пауль заранее спрятал зуб в рукаве. Или… Тьма сожри, он — просто человек!

* * *

Пауль не занимался дисциплиной и муштрой, не собирал военных советов, не раздавал приказы. Не делал ничего, что подобает полководцу. Просто ехал, окруженный кольцом ханидов, и раз в день одаривал взглядом остальных. Орда вокруг него формировалась сама.

Сами собою уважаемые ганты оказались в голове колонны, оттеснив более мелких в хвост. Согласно своему нраву, дерзкие и храбрые шаваны терлись ближе к кольцу перстоносцев, пытаясь увидеть Пауля. Обладатели выносливых коней вырывались вперед, разведывая местность, чтобы потом принести доклад — и хоть минуту поговорить с Гной-гантой. Запасливые и умные вожди везли телеги с продовольствием, бедные и глупые отставали от орды, рыща в поисках фуража. Утром одни быстро снимали шатры и выдвигались вперед, другие завтракали с ленцой. При виде Пауля одни орали: «Слава!», поставив коней на дыбы; другие молились, упав на колени. Предоставленная сама себе, свободная от приказов, каждая частица орды проявляла характер. А Пауль наблюдал. К концу пути, когда дойдет до битвы, он будет знать о них все.

— Идовски хитер, — говорила себе Аланис, — но не хитрее Эрвина и не лучше меня. Мы — внуки Агаты, а он — простой головорез!

Опровергая ее слова, в круг въехал разведчик с докладом:

— Гной-ганта, удача на нашей стороне. Нетопыри дали себя заметить. Три батальона под флагами Ориджина в двадцати милях к северу от нас. Наверное, они тоже заметили орду.

— Почему так думаешь?

— Они отходят к Славному Дозору. Боятся нас!

— Ты видел вымпел полководца?

— Да. На нем герб Снежных Графов.

— У тебя острый глаз и хороший конь. Но почему ты не встал передо мной на колени?

Шаван ударил себя в грудь кулаком:

— Гной-ганта, я хочу быть лучшим воином твоей орды! Хорошо сражаюсь верхом, хуже — на ногах, а на коленях — совсем плохо.

Пауль спросил имя разведчика. Его звали Алишер.

Когда Алишер ушел, Пауль вновь двинулся вперед, а с ним вместе тронулась и вся орда. Известие о северянах ничего не изменило.

Ганта Корт осмелился дать совет:

— Послушай, Гной-ганта… Северян три батальона, это много, но нас в шесть раз больше, да еще Персты Вильгельма. В поле все преимущества за нами. А вот когда они скроются в Славном Дозоре, сложно будет их расколоть. Не лучше ли пришпорить коней и нагнать врага в степи?

— Нет, — сказал Пауль.

И все. Одно слово — нет. Три батальона кайров — сила, способная пройти Рейс насквозь, — даже не заставила Пауля задуматься.

— Он просто не пойдет в Славный Дозор, — услышала отраженная в зеркале Аланис. — Зачем ему туда? Шаваны хотят грабить Север, вот и двинутся на Север вдоль Дымной Дали. Лиллидей засядет в крепости, мы пройдем мимо, вот и все.

Отраженная Аланис была бледна, несмотря на жару. Она предчувствовала нечто очень скверное.

От бывшей бригады осталось только четыре человека. Каждому Пауль определил особую роль.

Кнут стал именно кнутом: орудием наказаний. Если кто-то из шаванов вызывал недовольство Гной-ганты — хоть и редко, но такое случалось — то Пауль звал Кнута и указывал на виноватого. А Кнут просто говорил:

— Тебе больше не место в орде. Садись на коня и уезжай. Ты недостоин быть с нами.

Никого не били и не убивали, изгнание считалось самым тяжким из наказаний. И верно: шаваны боялись его, как конь — змею. Принимались уговаривать и умолять, предлагали Кнуту взятки. Тот был непреклонен и следил, чтобы виновник уехал прочь.

Бывало, некоторые потом возвращались. Вливались в орду, надеясь, что их не увидят, а когда заметят — все уже забудется. Дважды Кнут замечал таких. Он заставил их спешиться и росчерком плети раздробил ноги и руки. Орда ушла дальше, оставив за собой умирающие обломки.

Муха был для Пауля лишней парой глаз. Чего не видел сам Гной-ганта, о том докладывал Муха. Он легко находил с людьми общий язык, с ним делились сведениями и слухами. Ни разу никого не наказали по доносу, взыскания налагались только за то, что Гной-ганта видел лично. Но иногда, узнав что-нибудь об одном из шаванов, Пауль звал его к себе:

— Ты — хороший всадник. Как твое имя?

Шаван назывался, и Пауль разрешал ему несколько минут ехать рядом, внутри круга ханидов. Близость к Гной-ганте была лучшею, самой ценной из наград. Не считая, конечно, владения Перстами.

А лучницу Чару Пауль называл своей молнией. Она овладела Перстом еще в Рей-Рое, буквально за день, будто была рождена для него. Кнут и Муха стреляли пока что лучше Чары, но было ясно: стоит ей набраться опыта — и она станет самым грозным воином орды.

— Покажи, как ты это делаешь, — говорил Пауль жадно, с похотью, будто велел ей раздеться и поласкать саму себя.

— Цель? — спрашивала лучница.

Он указывал птицу в небе или подбрасывал вверх комок земли. Чара делала вдох — и стреляла. В отличие от всех солдат бригады, она не поднимала руку, а била снизу, от бедра. Коротким движением сгибала локоть и метала в небо огонь. По неопытности Чара промахивалась — но тут же делала второй, третий выстрел с такой скоростью, что вся очередь занимала один вдох. Ни одна цель не доживала до второго вдоха лучницы.

— Ты очень хороша, — говорил Пауль. — Одна положишь целую роту.

Нельзя было понять, приятно ли ей. Кажется, смуглые щеки Чары становились чуть краснее.

— Покажи, как ты это делаешь, — сказал Пауль, указав на шавана. Одного из тех, кого Кнут изгонял из орды.

— Он — наш, — возразила Чара.

— Он провинился.

— Кнут накажет. Убивать своих я не стану.

— Ты хотела убить Морана.

— Только его.

Пауль медлил, давая Чаре ощутить, как ее собственная жизнь качается на весах. Смотрел ей в лицо, ища признаков страха. Чара не бледнела и не отводила взгляд. Ее мужество возбуждало Пауля.

Кнут, Муха и Чара имели также одну общую роль: тренировать ханидов. И во время привалов, и прямо на ходу они обучали избранных владеть Перстами. Муха был самым веселым из наставников, шаваны буквально обожали его. Кнут требовал жесткого послушания и пугал расправой. Чара вела себя так, будто ей плевать на учеников. Однако лучшею наставницей была именно она. Где Муха говорил сотню слов, там Чара обходилась десятью — но эти слова попадали в самую суть. Чара умела сказать именно то, что заставляло ученика выстрелить как надо. Если у кого-то что-то не получалось — она не наказывала; если делал большие успехи — не хвалила. Но однажды она вывела ханида из строя и подвела к Паулю:

— Этот не годится. Он не стрелок.

— Почему?

Чара потерла кончиками пальцев — будто в пальцах стрелка должно быть нечто такое, чего нет у этого парня.

— Уверена?

Она щелкнула себя по горлу — шаванский жест: мол, крайнее слово сказано.

— Сдай Перст Вильгельма, — приказал Пауль ученику.

Тот побелел:

— Но как?.. Я же достоин, я избран!.. Гной-ганта, отдай меня другому наставнику, я научусь!

— Перст Вильгельма, — повторил Пауль.

Внутри шавана что-то щелкнуло — и он кинулся бежать. Несколько ханидов прицелились ему в спину, однако Пауль запретил стрелять. Поднявшись в стременах, он закричал так, чтобы слышали на много ярдов вокруг:

— Кто убегает, тот недостоин! Шаваны, поймайте его и заберите Перст!

— Он будет защищаться, — предупредила Чара. — Хоть и плох, но с близка попадет.

— Так и хочу.

Дюжина шаванов выхватилась из ближайшего отряда, ринулась наперерез беглецу. Он открыл огонь. Как и сказала Чара, он бил мимо, снова мимо, снова. Но когда ловцы приблизились, стал попадать в цель. Кто-то вспыхнул заживо, другого прожгло насквозь, третьему выгрызло дыру в боку. Несколько испугались и ринулись наутек. Но четверо не струсили — добежали-таки до ханида и изрубили в куски. Один подхватил отсеченную руку с Перстом и с нею подскочил к Паулю:

— Я достоин! Прими меня, Гной-ганта!

Тот поцеловал шавана в губы. Затем подозвал тех, кто не завладел Перстом, но и не испугался огня.

— Вы — хорошие бойцы. Назовите ваши имена.

Только у Аланис не имелось роли. Раньше она была пленницей, потом — кем-то вроде советника, теперь — никем. Конечно, Пауль не дал ей Перст. Но и советов больше не просил, и охрану не приставил. Аланис просто ехала с ним рядом, в круге избранных. На нее смотрели с завистью и вожделением. Она понимала: шаваны хотят не ее тело, а место — возле владыки вечности. Ничем не заслуженное, не добытое в бою, данное за так. Ей хотелось кричать:

— Да очнитесь вы! Он не Гной-ганта или Дух Червя, или что-нибудь еще! Он просто слуга одного лорда-интригана. Он говорит с Предметами — и все, ничего больше!

Аланис говорила это зеркальцу… и не видела веры в лице отраженья.

Ей выделили личный шатер. Пауль, Кнут и Муха спали под открытым небом, как в песках Надежды, но для Аланис устроили особое жилище. В шатре стелили ковер под ноги и густую овчину для сна, ставили вино и яства, приносили воду и кадку для омовения. Пища была вкусной, вода — чистой, вино — хмельным. Две девушки прислуживали Аланис, обе — из знатных семей. Они помогали герцогине умыться, раздеться, расчесаться; накрывали стол, уносили посуду; заботились о здоровье и самочувствии; разминали плечи и стопы. Аланис слишком изголодалась по достойной жизни и не смогла заставить себя отказаться от привилегий. Но и не перестала задаваться вопросом: какого черта? В пустыне я все делала сама, и Пауля это не волновало. Что переменилось?

Она спросила Пауля — осторожно, полунамеком. Получила в ответ:

— Так мне захотелось.

Спросила Кнута и Муху — услышала:

— Не спорь. Как приказано, так и делай.

Спросила Чару — та сказала:

— А в чем беда? Тебя там скучно? Хочешь, приду на ночь?

И, действительно, пришла. Выгнала служанок, поела вместе с Аланис, выпила вина. Потом без тени стыда разделась, залезла в кадку, попросила полить воды на спину. Это было очень странно и слегка конфузно. Аланис помогла ей помыться из расчета потом поговорить и узнать обо всем. Но лучница, видимо, устала за день, да еще разморилась от вина. После ванны сразу уснула, а утром сказала:

— Спасибо, сестра. У тебя вкусно, но душно и жарко. На ужин еще зайду, а спать лучше под луной.

Аланис стала понимать еще меньше, когда служанки принесли новую одежду. Сундук был наполнен платьями южного покроя — очень легкими, открытыми, почти прозрачными. Многие расшиты золотом или жемчугом, вдобавок имелась шкатулка дорогих украшений.

— Гной-ганта просил вас, госпожа, надеть что-нибудь из этого.

И вновь странное чувство. Платья были хороши — почти достойны герцогини Альмера. Голые ноги и плечи не смущали ее, Аланис никогда не стеснялась своего тела. Но — какого черта? В чем подвох? Зачем Паулю хлопотать обо всем этом?..

Она выбрала наряд, дала себя одеть и расчесать. Сев на коня, обнаружила просчет: платье не годилось для верховой езды, бедра оголились почти целиком. И пускай, — решила она, — сегодня смотрите на меня, а не на вашего Гной-ганту! Ханиды смотрели. Пугливо прятали взгляд, но не могли побороть себя, глазели снова. На их лицах, кроме вожделения, Аланис видела нечто еще: благоговейный трепет. А Пауль сказал ей два слова:

— Хорошо. Подходит.

Назавтра она оделась целомудренней, но столь же роскошно. И снова заслужила сухую похвалу Пауля. Без страсти, без жажды — мол, хорошо исполнила приказ.

Вечером он явился к ней на ужин. До Славного Дозора оставалось десять миль, разведчики уже достигли замка: Снежный Граф надежно укрепился в нем. Увидев Пауля, Аланис ощутила почву под ногами. Я — агатовка и альтесса Ориджина, я прошла вместе с кайрами всю Северную Вспышку. А ты — самозванец и лжец. Тебе нужен мой совет, чтобы разыграть великого полководца!

— Ну что же, сударь, вы разработали план атаки? Желаете поделиться со мной?

Он молча съел немного и начал рыться в сундуке с вещами.

— Там нет военных карт, — с насмешкою молвила Аланис. — Все только у меня в голове.

Пауль вытащил на свет пару шелковых тряпок.

— Надень.

Аланис давно не испытывала стыда перед Паулем. В пустыне прятаться некуда, пришлось забыть о том, что такое интимность. Переодевание ее не смущало, но сам выбор платья!..

— Это же дрянь. Такое носят шиммерийские шлюхи.

— Наденешь сама, или помочь?

Она переоделась и на сей раз не посмотрела в зеркальце. Без него все было ясно.

Пауль придирчиво оглядел ее, приказал:

— Это сними, вон то надень. Смени обувь на вот эту. Примерь такое ожерелье.

Она вдруг поняла:

— Вы собираетесь на переговоры?! Шлете парламентеров к Лиллидею? Тьма, я не поеду в этом!

Он усмехнулся. Она обозлилась:

— Это наряд потаскухи! Мне даже перед вами стыдно, хотя кто вы такой! А Снежный Граф — знатный зрелый дворянин, он мне в отцы годится. Я не поеду к нему так!..

Она стала сдирать с себя тряпки. Пауль велел:

— Успокойся, не пойдешь ты к Лиллидею. Садись, ешь!

Нехотя она опустилась на ковер.

— Чего вы, тьма сожри, хотите? Женщину? Напоследок, перед боем? Вдруг завтра убьют, а вы голодный!.. Идите к Чаре, вы созданы друг для друга.

Пауль отчего-то продолжал веселиться.

— Никакого боя не будет, — ядом сквозь зубы процедила Аланис. — Вы так надрываетесь, чтоб выглядеть этим Гной-гантой! Сражение явно ни к чему. Если Лиллидей задаст вам трепку, шаваны мигом разбегутся. Что за Гной-ганта, которого можно побить!

— На, — он протянул ей чашу с вином.

Она вылила на ковер.

— Довольно. Хотите моего совета — спрашивайте. Хотите играть — играйте не со мной.

— Ты советуешь пройти мимо Славного Дозора на север? И дальше — вдоль Дымной Дали?

— Да. Вы ничего не получите, победив Лиллидея, но от поражения потеряете все.

— Какой самый быстрый путь отсюда в графство Шейланд?

Стоило спросить: на кой черт ему в графство Шейланд? Но сейчас — не до этого.

— Конечно, кораблями. В Славном Дозоре их очень мало, и против течения трудно идти.

— А где много кораблей и нет течения?

— На Дымной Дали… Хотя нет. Ориджин, вероятно, нанял все возможные суда, чтобы перебросить свою армию. Нужно ехать сушей.

— Спасибо за совет.

На миг она ощутила превосходство и уверенность. Спросила прямо:

— Объясните мне: зачем все это? Драгоценности, платья, шатры, вино? С каких пор вам не плевать на то, как я живу?

— Ты — женщина Гной-ганты, — сказал Пауль так спокойно, что она даже не испугалась. — Посмотри на себя.

— Надеюсь, меня не стошнит.

Аланис заглянула в зеркало. Наряд обманул ожидания. Он выглядел лишь отчасти пошло, а в большей степени — страшно. Цвета свернувшейся крови и болотной зелени, и дубленой кожи так смешивались в нем, что платье казалось сшитым из фрагментов трупа.

— Святые боги!..

Она потянулась к завязкам, чтобы сбросить эту дрянь. Но замешкалась, присмотрелась к отражению. Жутко, мерзко… таинственно… властно.

— Я — Гной-ганта, — сказал Пауль. — Владыка смерти, разложения и тлена. Ты — моя женщина. Мой член, похожий на могильную змею, вползает в твое лоно и наполняет его ядом. Ты умираешь в минуту оргазма, потом я оживляю тебя.

Аланис зажала рот рукой и ринулась к кадке. Пауль погладил ее волосы и вышел прочь. Дрожа, она села на ковер. Приступ тошноты улегся быстро, его почти и не было, Аланис изобразила его, чтобы скрыть иное чувство: страх.

Доползла до любимого зеркальца, прошептала:

— Это ложь. Он — просто человек. Он не возьмет меня, а если попробует — я его убью.

Отражение белело от испуга. Аланис высмеяла его:

— Неужели поверила? Ты выжила из ума! Какой еще владыка тлена?.. Нет такого существа! Его придумали старые шаваны, чтоб пугать молодых и дурных!

У отражения тряслись губы.

— И знаешь, я добавлю еще кое-что. Завтра он пойдет на штурм, и Лиллидей спустит с него шкуру. В Эвергарде было триста человек, они положили почти половину бригады. У Лиллидея — три тысячи. Что скажут шаваны, когда Гной-ганта побежит, как кролик?

Она поцеловала отражение и принялась за вино.

* * *

Над крепостью поднимался дым. Три черных хвоста тянулись от башен и сплетались в густую брюхатую тучу. Ворот не было. Трещина змеилась по всей высоте надвратной башни, от земли до черепичной крыши. На галереях в просветах бойниц тут и там мелькали фигуры шаванов. Подбирали тяжелые, мешковатые предметы, переваливали через парапет, швыряли со стены. Трупы северян сыпались в ров. Не всегда целиком, зачастую — кусками.

Группа пленных стояла на коленях перед Паулем, а вокруг — ханида вир канна, достойные видеть. Их стало заметно меньше, но их это не волновало. На жадных, хищных, пьяных от крови лицах читалось счастье. Мы победили! Разгромили три батальона волков! Перебили, как собак, распотрошили, как свиней! Мы сделали это, мы — достойные! А теперь достойны увидеть, что Гной-ганта сделает с пленниками.

Аланис тоже была рядом — где еще быть фальшивой любовнице владыки смерти? Раньше вот так, в ожидании казни, стояли перед ней бедняки из пустыни. Теперь — греи и кайры, и несколько искровых гвардейцев. Солдаты, которых сама Аланис не задумываясь бросила бы в бой. Люди, коим по долгу службы положено умирать. Но, тьма сожри, не так! Не на коленях и не от рук швали!

— Где Лиллидей? — холодно спросил Пауль.

Вокруг него роились черные мушки Вечности.

— Граф погиб, — сообщил Кнут. — Вот его тело.

Он махнул кому-то. Пара шаванов подтащила и бросила труп к ногам Гной-ганты.

Аланис замутило. Да, все как она сказала: зрелый знатный дворянин, суровое лицо, роскошно седые волосы… Правая рука вырвана из сустава, торчит сквозь кожу плечевая кость. Левая до сих пор сжимает рукоятку даги, всаженной меж ребер.

— Почему он мертв?

— Гной-ганта, ты сам видишь: он убил себя.

— Я вижу. Как это случилось?

Один из ханидов ответил с ухмылкой, поглаживая свой Перст Вильгельма:

— Гной-ганта, я первым нашел белого волка. Он кинулся с мечом, а я его плетью — рука долой, уже не боец. Тут налетели другие — я их так и так. Накрошил десяток, не меньше! А когда повернулся к этому шакалу, он уже сдох. Сам себя зарезал!

— Я велел взять его живьем. Ты не исполнил приказ.

— Как это? Гной-ганта, он же сам! А я все как надо!..

Пауль встал на труп Лиллидея, сделавшись на голову выше. Сказал громко, но ровно, без крика:

— Если я даю приказ, вы исполняете его в точности. Если говорю взять живьем, вы приводите живого. Это не сложно.

Одна Аланис успела заметить — да и то лишь потому, что ждала подобного. Коротким, быстрым движением Пауль метнул невидимую плеть. Тот шаван, что убил Лиллидея, даже не сразу понял. Его вооруженная рука вдруг повисла, перебитая в плече. Вдохом позже боль достигла сознания.

Перекрывая ор шавана, Пауль произнес:

— Если отрубить человеку правую, он может держать нож в левой. Чтобы этого не случилось…

Свист повторился. Вторая рука шавана повисла, как хлыст. Крик стал почти нестерпимым, но голос Пауля звучал мощнее:

— Вот что значит — взять живьем. Кто не понимает этого, тот не достоин. Сдай Перст!

Кнут отнял Предмет и погнал калеку прочь. Вой продолжал звучать, пока расстояние не скрыло его.

Тогда Пауль повернулся к пленным. Их была без малого сотня. Многие ранены, оглушены, избиты, некоторые почти без сознания. Но были и здоровые, своею волей сдавшиеся в плен.

— Хотите жить? — спросил Гной-ганта.

Один из кайров поднял залитое кровью лицо, пожевал слюну и харкнул под ноги Паулю.

Мушки Вечности были наготове, одно движение — и кайр отправится в идову тьму, следом за Мораном и Беккой. Но Пауль только повторил:

— Я спрашиваю: хотите жить?!

Другой кайр плюнул ему в ноги и выкрикнул:

— Слава Агате!

За ним отдалось эхо:

— Слава Агате!.. Слава… слава!..

Кричали все до единого. Серые от кровопотери, поломанные, изрубленные, теряющие сознание. Кричали во весь дух, в полную силу легких. Кто мог, поднимался с колен.

— Слава Ориджину!

Все знали, что это — последние слова, других не будет. На лицах, измученных болью, проступала… радость.

— Слава Первой Зиме! Слава Агате!

В глазах у Аланис поплыло от слез.

Зато Пауль и Муха смотрели внимательно, зорко.

— Вон тот, — сказал Пауль.

— И тот, в заднем ряду, — добавил Муха. — И еще крайний справа.

Трех северян отделили от группы. Они выделялись отсутствием света в глазах. Они все еще боялись умереть.

— Этих допросить, узнать все, — велел Гной-ганта. — Остальные… бегите!

Никто не тронулся с места.

— Там Холливел, — сказал Пауль. — Кто добежит до реки — останется жив.

— Слава Агате! — ответили пленные.

— Чара, — сказал Пауль.

Лучница вышла вперед.

— Северяне, проклятые волки. Вы топтали мою родину веками, захватывали, грабили. Я бы всех вас убила сама. Но моим ученикам нужна тренировка.

Ханиды из ее отряда охотно подняли Персты.

— Я дам двадцать вдохов форы, потом прикажу открыть огонь. Бегите к реке. Кто добежит живым, в того не стреляем.

Аланис не выдержала:

— Да отпустите же их, тьма сожри!

Чара сказала:

— Раз.

Потом сказала:

— Два.

Потом:

— Три…

Никто не шевелился. Лишь те, кто стоял, протянули руки друзьям, помогли подняться.

— Семь, — сказала Чара, — восемь.

Один из них смотрел на Аланис, это было хуже всего. Так, будто она виновата… Будто она и вправду… Будто… Тьма!

— Десять, — сказала Чара.

Потом сказала:

— Одиннадцать.

Ханиды переглядывались, распределяя цели. А тот кайр все смотрел на Аланис, и она чувствовала змей в своем лоне и яд, и тлен, и все… Поглядела бы в зеркало, но нет его, есть только глаза кайра. В них ясно, смертельно ясно виделось отражение. Кем она стала теперь…

— Шестнадцать, — сказала Чара, и северянин выкрикнул:

— Слава Агате!

— Семнадцать.

— Слава Первой Зиме! — подхватили все.

— Восемнадцать.

— Слава Ориджину! — как на параде, хором.

— Девятнадцать…

— Слава Агате! — закричала Аланис Альмера, давясь слезами. — Слава Агате! Слава…

— Двадцать, — сказала Чара. — Огонь.

* * *

Большой темный рубин красуется на перстне. Аланис нашла его в шкатулке с драгоценностями в своем шатре. Он напоминал другой, подаренный отцом. Тот перстень был на ее пальце, когда бежала из Эвергарда. Потом отдала его случайному путнику в оплату за лошадей… И вот на ее руке новый, похожий на тот.

Пока Пауль говорит, она разглядывает свою ладонь. Длинные тонкие пальцы, бархатистая кожа, блестящие перламутром ноготки. Массивный рубин подчеркивает изящество ладони. Она думает: вот почему я всегда любила крупные камни. Она старается вспомнить: что еще я любила всегда? Какою была? Из чего состояла? Какими нитками можно сшить себя воедино?..

Пауль говорит, и все, кроме Аланис, слушают его, затаив дыхание. Он говорит кратко, добавляя веса словам:

— Вы победили. Разгромили Лиллидея — одного из лучших волков Севера. Это победа, которой можно гордиться. Вы — достойные сыны Степи!

Они что-то орут в ответ, Аланис думает: я любила свой замок. Эвергард такой большой и разный. Я брала у него все, что нужно. В донжоне — отцовский кабинет и приемный зал, там становилась взрослой, важной, умной. «Юная леди», — говорили мне, и я могла поправить: «Просто леди, милорд». В стенах донжона — тайные ходы со слуховыми окнами. В них я получала власть. Пряталась, исчезала из виду, но сама-то слышала всех! Могла вмешаться в их жизни, они в мою — нет. Во дворе я красовалась, конечно. Во всех трех дворах, особенно в нижнем, куда пускают чужаков. Всегда выбирала, как нарядиться туда. Я в верхнем дворе — папина дочь, но в нижнем — ее светлость инфанта Альмера…

Пауль говорит о погибших ханида вир канна. Обещает лично устроить их души в Орду Странников. Все шалеют от восторга, будто верят этой чуши. Пауль называет имена шаванов, которые унаследуют Персты и станут новыми ханидами…

Аланис думает: я любила случайные встречи. На южном склоне замкового холма есть виноградник. Ухоженный, прозрачный, там приятно полежать с книгой в теплый день. Вдвойне приятно — встретить кого-нибудь. Виноградник — тихое место, особенно под вечер. Парочки назначали там встречи, надеясь остаться наедине. Пришли — а тут дочка герцога. Я играла невинность: «Что вы, останьтесь, не помешаю! Я вся целиком в книге, меня тут вовсе нет!» — но, конечно, никуда не исчезала… Еще потешнее, когда парень приходил раньше девицы. Я заводила премилую беседу, он не смел уйти. Мы болтали о том, о сем, пока не являлась его барышня. Лучше всего в этот миг поправить парню шейный бант или вместе рассмеяться над какой-нибудь шуткой — чтобы его девица ощутила себя самым лишним человеком в герцогстве Альмера. Потом сказать: «Ох, простите, что украла столько времени. Оставляю вас в лучшем обществе!» И лечь обратно к своей книге, и долго давиться от смеха, слушая, как они вдвоем пыхтят: она — от ревности, он — от стыда…

Пауль говорит о каком-то человеке — достойном из достойных, избранном из избранных. Он привел Пауля в подлунный мир. Благодаря ему удалось… Без него бы не…

Аланис рассматривает собственные пальцы, думает: еще я обожала пансион. Как же там было забавно! Смешная Хелисса со своими любовными письмами… и орлом. Боги, как он ее только не склевал! Зазнайка Деметра чуть не лопалась от важности: ах, я принцесса юга, целая дочь короля! Младшие девчонки бегали за нею, точно свита. Наставница Мириам только и делала, что конфузила всех и смотрела, как мы выкручиваемся. Прямо шут Менсон в юбке! И Иона… с нею все можно было…

— Граф Виттор Шейланд один бьется с нашими врагами. Мы соединимся с ним, и он откроет нам врата к власти над миром. Граф Шейланд — наш брат!

Звук имени выдирает Аланис из глубин памяти. Клещами, с хрустом, как гнилой зуб.

Виттор Шейланд?..

Виттор — Кукловод?!

— Это он — достойный из достойных?.. — переспрашивает Аланис.

Ее голос неразличим за воплями шаванов. От взмаха руки Пауля становится тише, и он говорит:

— Силы Шейланда заперты в Уэймаре. Мы придем ему на помощь и вернем мой долг. Шейланд привел меня в мир людей — я отплачу ему, когда порву кольцо осады. А заодно, мы убьем Десмонда Ориджина!

— Старый нетопырь там?.. — не верит Юхан Рейс. — Говорят, что он болел…

— Этот зверюга не захотел ложиться в пыль. Мы ему поможем!

Снова пьяные крики, стук кулаков о дерево стола.

За воплями Аланис едва слышит свои мысли. Не может быть… Ведь не может же!.. Шейланд — трус, размазня, торгаш. Он — Кукловод?.. Ладно бы дядя… Ладно бы сам Пауль… Но Виттор! Как?..

Теперь она слушает гораздо внимательней, ловит каждое слово. Среди шаванов намечается размолвка. Несмотря на веселье и хмель, они замечают подвох. Гной-ганта зовет в Уэймар, чтобы сразиться с Десмондом Ориджином. Встретить самого опасного врага на свете, потерять множество всадников — и что получить? Всего лишь Уэймар, уже разграбленный кайрами? Прости, Гной-ганта, мы не хотим тебя обидеть, но в мире есть и более заманчивая добыча.

— Какая же? — спрашивает Пауль.

Тут шаваны делятся на два лагеря. Во главе одного — Чара и однорукий здоровяк Сормах. Они говорят:

— Младший волк в степи, старший — в Уэймаре, а значит, Первая Зима беззащитна. Ударим в самое сердце врага! Растопчем его родину, отомстим за все!

Но ганта Корт и Юхан Рейс предлагают иное:

— Волки уже получили свое. Мы убили Снежного Графа, а скоро ляжет в пыль и герцог Эрвин. Северяне надолго запомнят нашу силу. Так стоит ли идти в Ориджин? Он далек, холоден и беден. Фаунтерра — намного ближе и богаче!

Шаваны принимаются спорить. Выбрать сложно: оба варианта слишком заманчивы. Сормах и Чара привлекают кровожадностью: сожжем Первую Зиму, разрубим сердце врага, упьемся местью! Рейс и Корт сулят огромную добычу: Фаунтерра — богатейший город, а владычица очень успешна с деньгами. Ее казна так и трещит от золота!

Первые кричат вторым:

— Вы боитесь войти в волчье логово! Трусливые псы!

Вторые отвечают:

— А вы — тупые бараны! Зачем топтать полмира, если рядом можно взять больше?!

Когда руки шаванов уже тянутся к ножам, Пауль начинает хохотать.

— Мальцы, о чем вы спорите? Зачем выбирать? Возьмем и то, и другое!

Все утихают в недоверии. Взять и Ориджин, и столицу?.. Возможно ли?..

— От пленных кайров мы знаем, сколько людей у Минервы и у старого волка. Если правильно разделить наши силы, их хватит на обе цели. Тем более, что на севере нам поможет Шейланд.

Шаваны разевают рты, опьяненные жадностью. Пауль продолжает:

— Младший герцог бродит где-то у Рей-Роя. Мы не дадим ему вернуться живым: оставим засаду здесь, на переправе. А сами пойдем во Флисс. Там ждет человек, который задолжал мне: приарх Галлард Альмера. У него две тысячи воинов и огромный флот. Я возьму его армию и корабли, и часть нашей орды — и отправлюсь на север. Разобью старого волка, освобожу графа Шейланда. Вместе мы двинемся на Первую Зиму и втопчем ее в пыль!

— Смерть волкам! — орет Сормах и ему подобные.

— Другая часть орды не поместится в корабли. Она тоже не будет скучать. От Флисса прямая дорогая в Эрроубэк, а оттуда — на Фаунтерру! Вы ринетесь туда, как вихрь, и сметете войска Минервы. Она не успеет опомниться, как наши подковы зазвенят на площади дворца!

— Вот это верный путь! — сияют Рейс и Корт. — Моран не одолел янмэйцев, но мы сумеем!

— Весь мир ляжет к нашим ногам! — смеется Пауль. — Сегодня — Снежный Граф, завтра — Альмера, потом — столица и Первая Зима! Сами Праматери нас не остановят!

Когда Аланис понимает сказанное, ее будто обливают кипятком. Все тело покрыто ожогом, от ушей до пальцев ног. Крик разрывает горло:

— Как — Альмера?!

Пауль не замечает ее.

— До Флисса доскачем как можно скорее. Галлард в осаде и долго не выстоит, а нам нужен его флот. Альмеру пройдем быстро, самые сладкие плоды — впереди!

— Как — Альмеру?.. — хрипит и кашляет Аланис. — Она — моя!.. Нельзя!..

Ее снова не слышат. Она хватает бутылку и лупит о стол. Другую, третью. Капли, лужи, осколки. Все умолкают, пялятся, разевая рты.

Она встает во весь рост, одетая в нечто, сшитое из фрагментов трупов. В глазах красно от гнева и вина. Она плюет в усатые пьяные морды:

— В Альмеру вам нельзя! Я не позволю!

Она чувствует собственный жар — такой, что впору спечься. Шаваны отшатываются, прячут за кубками рожи. Она хлещет взглядом, словно Перстом Вильгельма, сжигая одного за другим.

— Это — моя родина! Вы не тронете ее! Разинете пасть на Альмеру — сдохнете, как псы!

Ее силы, ее мощи достаточно, чтобы всех раздавить. Превратить в мышей, загнать в щели под половицей. Корта и Юхана, Кнута с Мухой, Сормаха и Чару…

— Альмера не достанется вам. Я — Альмера! Я уничтожу каждого!

Когда она кончает расстрел, за столом остается три десятка мертвецов. Без воли, будто без скелетов. Аморфное мясо, неспособное к бою.

И один живой человек.

Пауль смотрит на нее с ухмылкою, она встречает взгляд. Ну, что ты скажешь? Пригрозишь Перстом? Плевать. Ударишь меня? Не посмеешь. Возьмешь меня? Только попробуй!

Он говорит с вопросом:

— Слава Агате?..

И каким-то образом сбивает ее с ног.

Она хочет бросить ему в лицо: да, слава Агате, слава Альмере, слава Ориджину, проклятый ты пес! Но почему-то не может. Ей не хватает чистоты, чтобы крикнуть это твердо, как те кайры перед казнью. Она будто не имеет права. Агата кривится, когда Аланис произносит ее имя…

— Молодец, — говорит Пауль. — Садись.

Рвется в ней внутри тетива, пустеет колчан. Она валится на скамью, неспособная больше… Пауль притягивает ее к себе грубо, в охапку. Кладет лапу ей на грудь, взасос целует шею.

Говорит шаванам:

— Ну, кто из вас может взнуздать такую кобылицу?

Они принимаются ржать. Громко и глупо, с избытком. Смехом отыгрывают свой позор, утверждают себя, расправляют душонки…

Она думает: нет, я все еще — я. Она думает: что бы ни было, я дойду до конца.

Она думает: Альмера…

Искра — 2

Июль 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Стол для стратем играл роль военной карты. Гербовые фишки шестнадцати расцветок отмечали текущее положение войск, флажки со стрелками — направление маршей. Кофейная чашка на краю стола не означала ничего, кроме того факта, что ее величество лично руководит военным советом.

— Господа, моя воля была нарушена, — сказала Минерва Джемма Алессандра, придав словам весь возможный вес. — Я дала шаванам безнаказанно уйти из Литленда при условии, что впредь они станут верными вассалами и никогда не перейдут Холливел. Но миновало всего три месяца — и орда снова на восточном берегу, с огнем и мечом. На сей раз шаваны должны быть строго наказаны! Прошу советов, господа.

Военачальники переглянулись. Движения их глаз подчинялись армейской иерархии. Лейтенант Шаттэрхенд устремил взгляд на капитана Уитмора. Тот повернулся к Роберту Ориджину, носившему чин полковника. Северянин, хотя и не состоял в армии Короны, но все же счел нужным продлить цепочку — и глянул на двух искровых генералов. Алексис Смайл и Йозеф Гор потратили несколько вдохов, чтобы определить первенство меж собою. Их чины и должности были равны, но Смайл командовал тремя полками, а Гор — всего двумя. Заговорил Серебряный Лис, предварительно прочистив горло:

— Мой долг довести до ведома вашего величества истинное положение дел. Будет правильно, если вы примете решение при условии полной осведомленности.

Он сделал паузу, во время которой лица других офицеров стали чуть менее напряженными. Видимо, все были рады уступить слово Серебряному Лису.

— Прежде всего, ваше величество должны ясно понимать: в руках шаванов имеются Персты Вильгельма. Более трех десятков, по свидетельствам выживших из Славного Дозора. А самих шаванов насчитывается около восемнадцати тысяч, они движутся конным порядком и имеют в наличии от двадцати до тридцати тысяч заводных лошадей.

Генерал снова сделал внушительную паузу, и Мира подстегнула его:

— Я все это знаю, сир Алексис. Силы орды отмечены фишками на стратемном поле. Скажу больше: я сама их расставляла.

Серебряный Лис мрачно поглядел на черный клин, вонзившийся в мякоть Альмеры.

— Понимает ли ваше величество, что означают данные числа?

— Восемнадцать тысяч разбойников опустошают Красную Землю, а тридцать тысяч коней доедают все, что не успели сожрать всадники. Мы должны помешать этому!

— Грм… — Смайл покосился на Гора, и тот твердо кивнул: мол, продолжайте, сир, деваться некуда. — Ваше величество, числа означают, что неприятель имеет пятнадцать полных кавалерийских батальонов, усиленных двумя или тремя Перстами Вильгельма каждый. Один такой батальон способен развеять искровый полк вашего величества. А искровых полков у нас только пять.

Мира насупила брови:

— Имея всего три полка, владыка Адриан разбил прошлую орду.

— С нею не было Перстов, ваше величество. Персты Вильгельма меняют все.

Владычица не выразила согласия, и генералу пришлось пояснить:

— Шаванская конница — легкая. Она сильна при маневрах и слаба при лобовой сшибке. Если шаваны держатся на дистанции, мы осыпаем их стрелами. Наши длинные луки бьют дальше, чем их короткие. Обстрел вынуждает шаванов идти в атаку — и тогда работают наши искровые копья. Но Перст Вильгельма рушит всю тактику. Он стреляет дальше, чем длинный лук. Перстоносцы смогут жечь наши войска с безопасной дистанции, ничем не рискуя. Тогда уже нам придется идти в атаку — и она обернется гибелью. Легкая конница шаванов вчетверо маневренней нашей пехоты. Они просто не подпустят нас к себе!

— Иными словами… — Мира все поняла, но не могла поверить. — Вы хотите сказать…

— Мы слабее орды, ваше величество. Мы не имеем способа противостоять Перстам Вильгельма. Шаваны могут перебить нас почти без потерь.

— Благодарю за ваше мнение, генерал Смайл, — Мира выделила тоном слово «ваше». — Генерал Гор, что скажете вы?

Смайл и Гор много лет боролись за должность главнокомандующего. Оба получали ее, оба теряли, оба злорадствовали в адрес друг друга. Гор мог бы поспорить со Смайлом из духа соперничества. Но нет, на сей раз меж генералов царило полное согласие:

— Ваше величество, сир Алексис говорит истинную правду. Военная наука не оставляет нам путей к победе.

— А если заманить врага в лес, где он не сможет стрелять Перстами?..

— В Альмере мало лесов, ваше величество, и орду в них не заманишь всем золотом Короны.

— Встретить неприятеля в замке?..

— Так и поступил Снежный Граф Лиллидей. Замок стал для него гробом: едва шаваны взломали стену Перстами, кайры оказались в западне.

— Подослать лазутчиков, асассинов. Убить вождя орды!

— Любой другой ганта займет его место. Они владеют силой Предметов и не устрашатся смерти вождя.

Генерал, вы бесполезны, как тухлое яйцо, — подумала Мира, но на словах поблагодарила и обратилась к верному Шаттэрхенду:

— Что скажет лазурная гвардия?

— Мы будем защищать ваше величество до последней капли крови! — В один голос отчеканили оба лазурных командира.

— Меня не нужно защищать. Мне нужна победа!

Ответом было красноречивое молчание. Тогда она повернулась к Роберту Ориджину:

— Не укажет ли нам путь Светлая Агата?

Северянин ответил угрюмо:

— Агата говорила с кузеном. Теперь он пропал. Возможно, убит.

— Вы тоже агатовец. Ориджин, кайр, бывалый полководец. Дайте совет: как одолеть врага?

— Вашему величеству известен мой приказ. Пока есть возможность, я буду защищать столицу. Если положение станет безнадежным, уйду в Первую Зиму.

Мира топнула ногой:

— Тьма, я не спрашиваю о ваших приказах! Мне нужен совет по поводу… — Как вдруг подлинный смысл сказанного достиг ее рассудка. — Защищать столицу? Почему вы это сказали? Никто не нападает на столицу, война идет в Альмере!

Ориджин прочертил взглядом линию на столе — от Славного Дозора до Фаунтерры. Линия была идеально пряма, как рельсовая дорога.

— Эрвин дошел от столицы до Степи всего за шесть недель. Орда пройдет этот же путь в обратном направлении.

— Но они же… — Мира осеклась. — Они идут… в Альмеру, да?..

— Эрвин говорил, что Пауль в сговоре с бывшим приархом. Если так, то он освободит Галларда из осады во Флиссе. Вот зачем он вошел в Альмеру. А куда двинется потом?

Серебряный Лис сказал:

— Напоминаю вашему величеству: как Пауль, так и Галлард названы еретиками. Обоих ждет суд. Они смогут избежать его, если захватят столицу.

Йозеф Гор добавил:

— А шаваны жаждут расквитаться за Литленд. Они не взяли Мелоранж и остались голодны. Альмера только разожжет их аппетит.

Всю уверенность владычицы словно ветром сдуло. Внезапно остро она ощутила ничтожное число своих лет.

— Вы имеете в виду, господа… что Пауль придет сюда, в Фаунтерру? И мы не сможем ничего сделать?

Офицеры вновь переглянулись, только в обратном порядке. Лис взглядом передал слово Гору, тот — капитану Уитмору, тот — лейтенанту Шаттэрхенду. Самый преданный из ее защитников сказал:

— Главное для нас — жизнь и здоровье вашего величества. Если победа в открытом бою невозможна, то надо рассмотреть варианты вашего спасения.

— Какие же, позвольте уточнить?

Шаттэрхенд принес извинения.

Сказал, что заботится только о владычице. Сказал, что умрет на месте, если хоть один волосок упадет с ее головы. Генералы шумно согласились.

Затем Шаттэрхенд назвал вариант.

Мира не поверила слуху, и даже откинула пряди с ушей.

— Вы предлагаете бежать из Фаунтерры?!

— Ни в коем случае, ваше величество! Это не бегство, а эвакуация.

* * *

За пару следующих дней она двести раз услышала это словечко. Совсем недавно никто и не знал его — а теперь вся Фаунтерра твердила без конца: эвакуация! Эвакуация! Эвакуация!

Придворные шептались о том, где теперь безопасно. В Шиммери идет война с Лабелинами; в Литленде голодно после шаванского нашествия; в Сердце Света крепкие стены — но что они против Перстов? Хорошо в Дарквотере — сквозь болота никакие кони не проедут. Еще лучше — на Фольте …

Министр путей доложил о том, как исправно теперь работает рельсовая дорога в Сердце Света. И о том, что собрался с инспекцией в Литленд.

Министр двора обсудил с послом Шиммери возможное устройство резиденции в Лаэме. Оба согласились, что белокаменная южная столица буквально создана для царственных нужд.

Послы Литленда и Фейриса пригласили Минерву посетить их родные земли. Ведь летом так хорошо у моря!..

«Первый кредит» Конто начал вывозить свои резервы в Лабелин, банк Фергюсона и Дей — в Маренго.

Шериф Фаунтерры пришел к владычице с очередной просьбою назначить бургомистра, но разговор принял внезапный оборот. Шериф сознался, что, на самом деле, бургомистр уже не очень-то нужен: когда придут эти — ну, ваше величество понимает, — они ведь все равно поставят своего человека. Что действительно нужно, так это прибавить поездов и дилижансов. Скоро на всех станциях начнется толчея. Женщины, детишки — вдруг затопчут кого!.. А ваше величество как себе думает, не пора ли переместиться? Говорят, на Фольте охотно принимают знать из Полариса…

Радовали только лорд Менсон с женою: сияли, словно парочка молодых влюбленных, осваивали укромные уголки дворца и думать не желали ни о чем плохом, о шаванах — в особенности.

Но все остальные… Тьма сожри! Даже уличные проповедники заладили в унисон:

— Вот и пришла расплата! Падает пламенный меч божьего гнева, каждый грешник ответит сполна, никто не сбежит!

Но говорилось это таким тоном, что как раз бежать-то и хотелось. Не только грешникам, а и честным горожанам, и констеблям, и судьям.

— Ваше величество, в целях спокойствия и непредвзятости, верховный суд считает нужным перенести заседания в летнюю столицу…

Больше всего Минерва поражалась одному наблюдению: как нечто постыдное, будучи названо новым словом, становится честным и даже почетным. Бежать от страха — так сказал бы ее отец, презрительно поджав губы. Но теперь есть новый термин: эвакуироваться. Звучит изящно, не отдает позором. Эвакуация — это красиво и в духе времени, и модно, наконец. Эвакуация роднит людей: «Сударь, поедемте вместе, поможем друг другу на чужбине!» Эвакуация дает пищу для бесед: «Сударыня, а вы уже избрали местечко?.. Оркаду очень хвалят… Ах, Сюрлион?.. О, не советую, это яма для малоимущих!» Эвакуация — своего рода светская игра: кто ловчее и с большим комфортом, и с выгодою для карьеры. «Ваше величество еще не обдумали план эвакуации? Тогда позвольте предложить мой вариант. Острова Смайл находятся в близкой доступности, и весьма надежно укреплены. Всего лишь за неделю можно переместить туда весь двор…»

Внезапное превращение трусости в добродетель, готовность бежать с гордостью и наслаждением, превознося бегство как подвиг, — все это ошарашило владычицу. Придворных сдерживало ее присутствие: хотели эвакуироваться вместе с Минервой, без потери должности. Но мещане и купцы уже вовсю паковали вещи, отсылали мешки и котомки, раскупали места в кораблях и вагонах… Ладно, честь — не многим она присуща. Но обычная жадность куда подевалась? Разве не жалко бросать дома, земельные наделы?.. А родной город — его не жаль?.. А людей, которые не смогут уехать?! Не всем же хватит места в кораблях!

Многие распродавали имущество, хотя цены падали буквально по часам. Другие просто увозили ценности и заколачивали дома. Третьи во всю обрабатывали четвертых, пока еще не собравшихся в дорогу: «Каковы ваши планы, сударь? Уже построили маршрут? Нет?.. Так уж вы не затягивайте, через месяц грянет…»

Но чем громче звучал призыв: прочь, бежать! — тем сильней восставала против него императрица. Все вокруг будто сговорились манипулировать ею: «Расслабьтесь, не сопротивляйтесь. Ни к чему геройство, езжайте на море, наслаждайтесь жизнью…» Нужно всего лишь уступить — и окажешься в уютной безопасности. Но именно такой манипуляцией, этого самого сорта, ее по горло накормил лорд-канцлер! Месяц за месяцем Ориджин твердил эти самые слова: «Расслабьтесь и наслаждайтесь, зачем рисковать». Он сделал для Минервы то же, что змеиный яд, принимаемый в малых дозах: выработал сопротивление. Мира стала неуязвимой.

На третий день после известия в столицу начали прибывать первые беженцы. Они добрались поездами из западной Альмеры. Большинство из них даже издали не видели орду, однако принимались сеять ужас, едва ступив на перрон. От их рассказов стыла кровь и волосы шевелились на головах. Горожане слушали с сочувствием и страхом, предлагали беженцам помощь… И говорили друг другу с торжествующей уверенностью: «Видите, сударь, все как мы думали: только эвакуация!»

Отголоски дошли до владычицы: «Ваше величество слыхали? Какой ужас творится в Альмере!..» Но эффект был обратным. Чем больше давил на нее поток, тем упрямей она стояла на месте. Мира думала: если беженцы прибыли только сегодня, откуда весь город узнал три дня назад? Вести прилетели на птичьих крыльях, а крупнейшие голубятни принадлежат трем хозяевам: армии, Церкви и двору. Кто разболтал мещанам? Кому на руку повальное бегство?

Церковь Праотцов все еще верна разбитому приарху. Монахи с голубятен шепнули новость уличным проповедникам, чтобы те нагнали страху. «Пламенный меч расплаты, кара за грехи…» — Пауль с ордой подтверждают эту песню.

Но только ли монахи виновны? Проповедники давно грозят расплатой, а город испугался лишь теперь. Был и другой слух — из более весомого источника. Дворец? Секретариат? Дориан Эмбер?.. Мира приказала Ворону провести расследование. Но еще до того, как появились результаты, догадалась сама: штаб искрового войска! Генералы как один твердили об эвакуации. Они не хотят рисковать головами ради временной владычицы. Гораздо лучше для них — сейчас покинуть Фаунтерру, а вернуться потом, когда новый император окажется на троне. Вот кто первым пустил слух — наши бравые защитники!

Она приняла решение во время встречи с банкиром. Конто пришел сообщить: золотые резервы банка уже отправлены в Южный Путь под надежной охраной, а затем будут перемещены в Лаэм. Вклад ее величества в полной безопасности. Не желает ли ее величество сделать какие-либо распоряжения?

— Как вы поступили с имуществом банковских точек? — Спросила владычица. — Мебелью, украшениями, самими домами…

— Все исправно работает, ваше величество, — заверил Конто. — В каждой точке стоят очереди: люди хотят отослать деньги из Фаунтерры. Мои услуги — нарасхват.

Мира обрадовалась, встретив единомышленника:

— Значит, вы остаетесь?

— О, нет, ваше величество, — Конто улыбнулся так, словно был принят за глупца и подивился столь вопиющей ошибке. — Я оставил себе неделю, чтобы устроить все дела. Затем сяду в корабль и отплыву в Шиммери, судно уже заказано.

— Как жаль…

— Отчего? Разве ваше величество едет не туда же?

— Я?.. В Шиммери?..

— Полноте, это же не тайна. Конечно, вы скрываете планы, но угадать легко. На свете пять великих столиц, и лишь одну из них война никак не достанет: белокаменный Лаэм. Только он достоин принять двор императрицы!

— Что ж, раз так…

И тут Мира ощутила забытое чувство: жжение кожи в местах, где привязаны управляющие нити. Банкир хочет, чтобы я уехала. Двор хочет, чтобы уехала. Даже военные хотят. Конечно, им же лучше: вместо сражений — отдых у моря! Все они думают, что решили за меня.

Но знаете: я все еще императрица.

Решать буду я!

Минерва улыбнулась банкиру:

— Вы спрашивали моих распоряжений на счет вклада. Половину денег превратите в векселя и выдайте мне лично. А на вторую скупайте дома. Как можно лучше и дешевле. Я хочу владеть целой улицей, а лучше — районом.

— Весьма разумно, ваше величество! — Конто расплылся в ответной улыбке. — Лучшие улицы Лаэма прилегают к бухте, я бы предпочел именно их.

— В Лаэме?.. Нет, сударь, вовсе нет! Скупайте здания здесь, в Фаунтерре! Они упали в цене, не правда ли?

* * *

На лицах офицеров играло удивление. Ее величество собрала их снова в той же самой комнате, над тем же столом для стратем, что и четыре дня назад. Расположение фишек слегка изменилось: черный клин глубже вонзился в альмерскую плоть. Орда безудержно наступала, отвечая всем прогнозам полководцев. Их удивляло не это, а срочный смотр войск, учиненный императрицей. Она объявила о смотре… вчера. Еще и отказалась выехать в места расположения, а потребовала построить полки здесь, перед дворцом!

Ночь ушла на лихорадочную рассылку вестовых, сбор офицеров с городских квартир, приведение полков в походную готовность. Нечего было и мечтать — собрать в такие сроки весь личный состав. Но к десяти утра, с праматеринской помощью, удалось поставить под знамена больше половины искровиков. Все и не требовались: Дворцовый остров не вместит всех. С имеющимися силами два генерала выступили из расположения частей и вошли в Фаунтерру: Серебряный Лис с запада, Йозеф Гор с севера. Их марш через столицу произвел на горожан впечатление. Три тысячи отборной искровой пехоты с полностью заряженными, сияющими копьями. Две тысячи стрелков с огромными луками почти в человеческий рост. Тысяча блистательной кавалерии в гербовых доспехах, под змеящимися вымпелами. Мещане высыпали на балконы, запрудили переулки, загомонили в недоумении: это что же, эвакуация уже началась? Войско бежит? Так вроде, не из города идут, а наоборот. И во всеоружии, готовые к бою… Поспешность и многочисленность марша создала заторы. Некоторые роты подолгу ждали прохода, и мещане осыпали офицеров вопросами: «Куда? Зачем? Сражаться будете? Побьете этих, или что?..» Офицеры сами понимали немного, но, храня честь мундира, отвечали с апломбом: «Служим ее величеству! Кого прикажет — тех и побьем!» Среди мещан, наблюдавших шествие, попались несколько авторов «Голоса Короны». Они схватили блокноты и увязались за колонной, чтобы вызнать как можно больше. Дорогою авторы обсудили события и пришли к выводу, что объяснений может быть только два: либо ее величество вместе с войском эвакуируется, либо наоборот — выступает на войну. Второе, конечно, предпочтительней: такой заголовок поднимет продажи «Голоса» до небес. А в первом случае мещанам будут не до чтения — все побегут складывать вещи.

Генералы, заинтригованные не меньше остальных, оставили войска на попечении строевых офицеров, а сами вместе со штабными поскакали вперед, во дворец. Ее величество приняла их сразу, но не дала пояснений. Из игровой комнаты она вышла на балкон и стала наблюдать, как искровые колонны втягиваются на остров. Генералы ожидали похвалы, ведь войско было поднято и приведено в самые короткие сроки. Причем, несмотря на спешку и заторы, колонна не развалилась, роты не смешались, и при необходимости могли бы изготовиться к бою. Для пущего эффекта генерал Смайл, чьи полки добрались первыми, скомандовал боевое построение. Прозвучали сигналы горна, командиры роздали приказы. Колонна сходу начала развертываться в классический боевой порядок. Площадь была поделена между ротами, каждое подразделение, прибывая, сразу шагала на свой участок. Перед балконом императрицы стремительно росла стена щитов и копий. Пехотинцы составляли фалангу, за их спинами строились лучники — не квадратами, а цепью для полной свободы движений. Конные эскадроны разлетались на фланги, сминая траву на газонах. Перед фронтом выдвинулись офицеры и знаменосцы. Один за другим взлетели ротные вымпела, давая понять: подразделения готовы к бою.

Серебряный Лис засек время по карманному хронометру и остался доволен. Первый полк принял боевой порядок за шестнадцать минут. Прекрасное время! Встретившись в поле с кавалерией врага, он успел бы изготовиться и отразить удар. Генерал Йозеф Гор одобрил успехи сослуживца. Но владычица выразила недовольство:

— Отчего их так мало?

Генерал не думал, что Минерва умеет на взгляд оценивать число бойцов. Это стало неприятным сюрпризом.

— Ваше величество, смотр назначен слишком быстро. Многие не успели вернуться с квартир.

— Почему вы отпустили людей на квартиры? Разве не идет война?

— Война в Альмере, ваше величество. Устав велит поднимать знамена только при нападении на Землю Короны, или по приказу вашего величества.

— А в каких случаях устав велит эвакуироваться?..

Генералы замешкались с ответом. Императрица смягчилась:

— Впрочем, вы правы: выучка войск заслуживает похвалы. И я приготовила соответствующие награды.

По взмаху ее руки секретари внесли на балкон и раздали шкатулки, украшенные перьями и мечами. Два генерала и каждый штабной офицер получили по одной, еще одна досталась самой Минерве. Каждый присутствующий офицер не раз уже бывал награжден и наполнился предвкушением от вида шкатулок.

Владычица вышла вперед. Войско тут же заметило ее и приветствовало тройной «Славой Янмэй!», после чего воцарилась тишина.

Минерва подняла руку, облаченную в Перчатку Могущества.

— Славные воины Короны, приветствую вас! Благодарю, что пришли на мой зов!

Гвардейцы смотрели во все глаза. До сей поры мало кто видел ее в Перчатке, но все помнили, как зимою этот Предмет спас Фаунтерру.

— Бойцы, вам следует знать. Придворные советуют мне бежать из города. Они зовут это эвакуацией.

Сияющей ладонью Мира открыла шкатулку и показала войску бумажный прямоугольник.

— Это — билет на поезд до Маренго. Такие же есть у всей знати. И у ваших генералов!

Она глянула через плечо:

— Ну же, откройте, покажите!

Генералам и штабным некуда было деваться. Шкатулки открылись одна за другой. В каждой лежал билет. Войско на площади застыло в тревожном ожидании.

Она повернула ладонь и шепнула слово. На глазах у тысячи бойцов билет воспарил над рукой владычицы. Ветер метнул его в сторону, но Мира поймала бумагу лучом и удержала перед собой. Потом стала удлинять луч — и билет поплыл вперед. Пролетел над балюстрадой, над мраморными ступенями веранды, над головами офицеров. Очутился над фалангой искровиков — и сменил направление, поплыл вдоль шеренги, едва не цепляясь за наконечники копий. Солдаты не смели поднять головы, устав велел смотреть строго перед собою.

— Вольно! — Крикнула Минерва. — Посмотрите вверх!

Все взгляды прилипли к билету, плывущему по воздуху. Мира выставила напоказ свою силу. Подняла листок повыше, выписала им священную спираль, потом резко бросила вниз, чтобы нанизать на солдатское копье. Невесомый билет не накололся, а просто лег на острие — но это выглядело еще внушительней. Листок бумаги трепетал под ветром, но продолжал лежать на кончике копья. Перчатка Янмэй держала его на месте.

Владелец копья потянулся к билету, отдернул руку, глянул на императрицу.

— Возьмите! — Крикнула Мира. — Возьмите, мне он не нужен!

Солдат поймал листок, и она убрала контроль.

— Я остаюсь в Фаунтерре. Это — мой город. Пока я жива, орда не доберется до него! Вместе мы защитим столицу!

Войско молчало, еще не оправившись от Перчатки. Тот копейщик так и держал билет над собой.

— Продайте его! — Сказала Мира. — Или порвите!

Солдат скомкал билет так, будто хотел уничтожить. Но порвать не мог: оружие занимало одну руку. Мира точно нацелила луч и выхватила у него копье, и подняла повыше, чтобы видел весь полк.

— Рвите же!

Воин разодрал бумагу в клочья и бросил по ветру. Мира аккуратно вернула ему копье.

— Слава Янмэй! — Крикнул солдат, переполняемый чувством.

— Слава Янмэй! — Громыхнуло войско. — Слава!.. Слава!..

А владычица повернулась к генералам:

— Спрячьте ваши билеты в карман. Или порвите — выбор за вами. Но выбирайте сейчас!

Они не стали колебаться. Новые клочки бумаги полетели над площадью, и войско откликнулось новыми криками.

Когда все утихло, Минерва произнесла красивую речь, подготовленную заранее не без помощи Дориана Эмбера. На другой день ее напечатал «Голос Короны», сопроводив ярким описанием Перчатки Янмэй и пляшущего в воздухе билета. Продажи «Голоса» взлетели, как и было предсказано, а очереди на корабли и дилижансы — укоротились.

Искровые полки пришли в полную боеготовность.

* * *

Следующим днем состоялось новое совещание. Никто больше не заикался об эвакуации. На сей раз думали всерьез и по-настоящему искали решение.

Но задача действительно была сложна. Перстоносцы могут вести огонь с большого расстояния, оставаясь неуязвимыми. Шаванская кавалерия прикроет их со всех сторон, а затем, когда Персты Вильгельма разрушат строй искровиков, ринется в атаку. В открытом поле имперские войска не имеют шансов против этого. В лесу дело обстояло лучше: шаванская конница теряла маневренность, а Персты не могли стрелять огнем. Но очевидно, что любой ганта понимает это и не поведет орду в лес. Как на зло, в Альмере не так уж много лесов, и вполне хватает открытых дорог.

Какие возможности давали замки? Орда Пауля двигалась быстро, а значит, не имела осадной техники. Без лестниц, осадных башен и камнеметов стену замка не взять. Судя по опыту Эвергарда, даже Персты Вильгельма не могут пробить каменную кладку в три фута толщиной. Вся беда — в воротах. Перстоносцы вышибут их и зальют огнем весь двор. А потом без сопротивления ворвутся в замок и добьют защитников на стенах. Замок превратится в западню для своего гарнизона: со стен нельзя будет отступить, не попав под огонь.

Вырисовывалась безнадежная ситуация. Офицеры, пристыженные вчерашним смотром, клялись сражаться до последней капли крови, но путей к победе не видели. Мира призвала их говорить что угодно, высказывать любые идеи, какие только придут на ум. Роберт Ориджин высказал:

— Надо послать экспедицию в Степь и найти Эрвина. Вот у кого точно будут идеи.

Мира уколола Роберта намеком, что от казначея нечего ждать военной мысли. Роберт собрался и сказал:

— До сих пор Пауль слушался Виттора Шейланда. Лорд Десмонд осаждает графа. Попросим милорда захватить Шейланда живьем. Пускай тот прикажет Паулю сложить оружие.

План вызвал сомнения. Во-первых, Пауль теперь повелевает целой ордой. Вряд ли он сдастся, даже по приказу господина. Во-вторых, Уэймар может держаться еще долго, а решение требуется сейчас. Тем не менее, к Десмонду отослали и птицу, и курьера.

Затем генерал Гор предложил нечто более дельное. Битва в подземной гробнице показала: перстоносцы уязвимы для засады. Внезапная атака в замкнутом пространстве может принести победу. Роберт возразил: бой в гробнице — это трагедия, а не победа. Но потери бригады были велики, потому да, тактику засад нужно принять на вооружение. Обдумали, где можно их устроить. На карте Земель Короны выбрали несколько удачных пунктов, где рельеф позволял внезапно ударить, нанести потери и быстро уйти. Постановили создать для этой цели особые отряды.

А наилучшим местом для засады и в целом для обороны представлялся замок Эрроубэк. Двигаясь из Альмеры в столицу, орда должна будет пересечь реку Бэк, а это — непростая задача даже в летнее время. Скорей всего, Пауль захочет перейти реку по плотине и попытается взять штурмом замок. Внутри него — масса помещений, цехов, искровой машинерии. Имеется и путь для отхода — ворота на другом конце плотины. Прекрасное место, чтобы дать бой в замкнутом пространстве.

Собрать там силы будет несложно. Северный корпус Хортона и остатки корпуса Лиллидея отходят к Эрроубэку. Можно приказать им занять там оборону. Батальон графа Эрроубэка поможет им. А Корона пришлет свои полки, чтобы защитить берег реки Бэк и не дать шаванам переправиться вплавь. Это сильно задержит орду и нанесет большие потери. Но, тьма сожри, победы все равно не видать! Ворота замка слишком уязвимы для Перстов…

И тут Серебряный Лис подал истинно гениальную идею. Персты Вильгельма бьют по прямой линии, как арбалеты, верно? Зато длинные луки и катапульты стреляют навесом. Это значит, прекрасной защитой от Перстов является простой земляной вал! Лучники и катапульты встанут позади него, в безопасности, и будут бить навесом. На гребне вала надо поставить каменные глыбы — как зубцы стены. За ними разместить мечников, чтобы отразить штурм вражеской пехоты. А чтобы кавалерия с налету не одолела вал, нужно перед ним устроить ров с водой или кольями. Такое укрепление даст надежду выдержать атаку!

Все согласились: идея хороша. Немедленно расчертили на карте. Одну полосу валов нужно построить перед замком Эрроубэк и защитить его ворота. Другую — на границе Земель Короны, вдоль берега Змейки. Она станет вторым рубежом обороны, если враг прорвется через Бэк. А третья линия укреплений должна окружить саму Фаунтерру.

Когда стал ясен масштаб работ, полководцы приуныли. Роберт выразил общее настроение словом:

— Бывает…

Требовалось, по меньшей мере, четыреста камнеметов, шестнадцать тысяч стрелков с длинными луками и двадцать миль укреплений.

В составе искрового войска есть четыре тысячи стрелков. Остальных можно нанять или мобилизовать из числа горожан. Благо, в Землях Короны немало ветеранов, владеющих луком. Но потребуются деньги… чертова куча денег, если говорить точно. Роберт Ориджин пролистал учетные книги, постучал костяшками счетов, проскрежетал:

— Бывает.

Видно было, как дрожит рука казначея, пробивая страшные дыры в бюджете. Но в конце концов Роберт пообещал оплатить стрелков.

С камнеметами хуже. Армия Короны десятилетиями никого не осаждала, исправных машин наберется пара дюжин — тех, что Бэкфилд наспех сколотил зимою. Осадную технику Ориджинов забрал с собою лорд Десмонд. Морской флот обладает большим арсеналом баллист — но они не годятся, поскольку бьют прямой наводкой. Нужны требушеты или катапульты. Где взять? Только один вариант: срочно построить. Нанять полчища инженеров и плотников, закупить пару составов древесины…

Роберт Ориджин сказал:

— В казне уже пусто. Если нужны еще деньги — давайте отменим содержание двора. Это все, что могу.

Тогда ее величество выложила на стол пачку ассигнаций размером с кирпич.

— Ого! — Сказали генералы.

— Ага, — одобрил казначей. Пересчитал, подтвердил: — Этого хватит.

Но хуже всего дело обстояло с укреплениями. Двадцать миль валов — за месяц! И не просто валов, а с каменными зубцами и рвами, и кольями. Дешевая работа, можно нанять тысячи землекопов, но в такой срок даже сто тысяч не справятся.

— Ваше величество, — полюбопытствовал Роберт, — а Перчатка Могущества еще при вас?

Минерва показала. Безо всякого намека казначей сказал:

— Ага.

Вот тогда Минерва подумала о Натаниэле.

Едва совещание окончилось, она вызвала юношу, и тот пришел, чуть не подпрыгивая от возбуждения.

— Наконец-то! Я устал ждать! Почему так долго?!

— Ваше величество, — напомнила Мира.

— Да, точно, ваше величество! Где пропадали целую неделю?

Она поняла, что соскучилась по мальчишеской дерзости.

— Готовила оборону столицы. Знаете ли, на нас наступает орда. Нужно строить укрепления, расставлять войска…

— Этого я и боялся, — наморщил носик Нави.

— Наступления орды?

— Нет, того, что вы займетесь обороной. Время выброшено впустую!

— Верно, я тоже подумала, что не должна лично строить укрепления. Но Перчатка Могущества неоценима в этом деле, а говорить с нею могу только я… и вы.

Мира сняла Перчатку с руки и подала Нави:

— Наденьте ее, сударь.

— Зачем?

— Чтобы проверить, сможете ли ею управлять.

Он, как будто, озадачился:

— Конечно, смогу! Но почему вы спрашиваете? Уж не хотите ли, чтобы я занялся стройкой?!

— Представьте себе, хочу. Нужно за месяц возвести двадцать миль валов и рвов. Есть превосходный инструмент для этой цели и человек, способный управляться с ним.

— Я, что ли?.. Я, по-вашему, строитель?!

И видом, и тоном он выразил испуг. Минерва нахмурилась:

— А почему нет, собственно говоря? Я бы сама занялась укреплениями, если б не имела сотни других дел. Даже Янмэй Милосердная не гнушалась строить мосты! А вы, стало быть, слишком утончены для этой грубой работы?

Натаниэль похлопал глазками:

— Я же не умею!.. Спросите у Карен, она подтвердит: для меня зодчество — темный лес с болотом посредине. У нас… там, откуда я приехал, нет никаких зодчих!

Теперь удивилась Минерва:

— Вы что, живете в дуплах, как белки?

— Говоря с научной строгостью — да, примерно так… Мы не строим дома, они растут сами.

— Чего только не выдумаете, лишь бы увильнуть от работы. Но неумение вас не спасет. Будете трудиться под началом опытных зодчих. Они укажут, откуда брать материал и куда класть, а вам останется лишь орудовать Перчаткой. Уж на это вам хватит ума, раз обыграли меня в стратемы!

— Шесть раз, — уточнил Нави.

— Первые три я поддалась, — возразила Мира.

— А я учился.

— Вот и теперь научитесь. Берите Перчатку и…

Натаниэль замахал руками:

— Нет, нет, постойте, вы меня сбили! Мы спорили о неважном. Несущественно, умею ли я строить стены. Их вовсе не нужно строить!

— Почему же?

— Они бесполезны!

— Вы неправы. Если стена или вал имеют достаточную толщину, Персты Вильгельма не пробивают их. А наши лучники могут стрелять навесом, прячась за укреплениями. Вы понимаете, что значит — навесом?

— Конечно, понимаю! Я прочел все ваши книги о военном деле.

Она рассмеялась:

— Но книги о зодчестве брезгливо отодвинули в сторонку. Зачем вам эта гадость? У вас же душа воина!

— У меня душа навигатора и ум тоже, и вообще, я наилучшим образом… Тьфу, вот опять! Любите же вы поспорить, и все — не по сути.

— Позвольте, угадаю: суть дела в том, что вы не хотите строить?

— Суть в том, что строить не нужно вовсе! Оборона — бесполезна! Пустая трата времени и ресурсов!

Вот теперь владычица начала злиться:

— Стало быть, вы — сторонник эвакуации? Бросить горожан на произвол и бежать — это вы предлагаете?

— Уффф… — Юноша устало вздохнул. — Нет же, не бежать, не обороняться, ничего не нужно. Просто научитесь видеть суть вещей. Хотите решить проблему — устраните самую ее суть. Сражайтесь не с формой, а с содержанием!

— Наша проблема — это орда.

— О, нет! Орда — внешнее проявление, симптом, как сказал бы лекарь. А болезнь — это Пауль. Его нужно устранить.

— Вы полагаете, орда рассеется, если убить Пауля?

— С вероятностью шестьдесят три процента. Судя по тому, как легко орда подчинилась ему, Пауль прикинулся кем-то из героев шаванских легенд. А их объединяют общие архетипичные черты: такие герои всегда могучи, ужасны и почти непобедимы. Но стоит им проиграть поединок, как все их войско обращается в бег.

— Это легенды…

— Это культурные императивы, на коих строится мышление шаванов. Они не смогут нарушить собственный менталитет.

Нави помедлил, выжидающе глядя на Минерву, затем добавил:

— Спасибо, что поняли мои слова без пояснений.

Она поморщила носик:

— Это была насмешка или лесть?.. Впрочем, неважно. Как вы говорите, вернемся к сути. Чтобы орда развеялась, нужно убить Пауля в поединке?

— Совершенно верно.

— Тогда, боюсь, предложенный вами путь завел в тупик. Ориджин уже пытался убить Пауля. Целая рота кайров поймала его в засаду — и полегла. Потом Пауль с горсткой солдат прошел насквозь герцогство Надежда. За ним гнались три сотни пустынников, перебили весь отряд, но сам Пауль остался целехонек. Наконец, он сверг Степного Огня, а тот явно не сдался без боя. Кто же тот герой, который справится с Паулем?

Юноша скромно потупился:

— Я…

Мира окинула его ироничным взглядом. Нави зарумянился, сказал тихо, как бы извиняясь:

— Не судите на вид… В битве с Паулем сила — не главное. Надо пересчитать, передумать его. Это я смогу.

— Думать вы умеете, это верно. Убьете Пауля силой мысли?

— Нет, ваше величество, иным оружием. О нем и хотел попросить.

— Слушаю вас внимательно.

— Во-первых, дайте мне пару крепких провожатых. Чтоб защищали по дороге, если случатся воры… или собаки.

— Разумеется, — согласилась Мира. — Псов не сразить мысленной стрелою, тут нужен мужик с дубинкой. Что-нибудь еще?

— Во-вторых… — начал Нави и на время умолк, будто набираясь отваги. — Мне нужно оружие, которое висит у вас на поясе.

— Но у меня нет оружия!.. Это метафора? Дескать, меч разума всегда со мной?

— Вечный Эфес, — сказал Нави. — С его помощью я убью Пауля.

Она опешила:

— Простите?..

— Я прошу Вечный Эфес.

От удивления Мира чуть не выдернула его из ножен:

— Вот этот?!

— Трехгранный прозрачный Предмет, похожий на кинжал. Зеркало энтропии. Демон второго рода. Символ Блистательной Династии. Дайте его — и Пауль умрет. Девяносто два с половиной процента.

Императрица понимающе кивнула. И взмахнула рукой, подзывая охрану.

— Сударь, сейчас вас проводят к моему личному лекарю. Он осмотрит вас немедленно, пока длится приступ. Я не хочу отсылать вас в лечебницу, но врачебный надзор вам просто необходим.

Монета — 1

Июль 1775 г. от Сошествия

Восточное море; Грейс

«Милая Низа, настало время нам с тобой хорошенько обмозговать наше будущее. Раз уж ты всячески вызвала мое доверие, то опишу все начистоту.

Перво-наперво сообщаю тебе, что все у меня вполне хорошо, за вычетом необходимости ночевать в одном помещении с шаванами. Во время сна они издают множество неожиданных звуков, в том числе и довольно пугающие. Но я преодолел эту проблему, приобретя в Леонгарде большой запас снотворного зелья. Надеюсь, моя девочка, что и у тебя все идет хорошо. Теперь же перейду к сути.

Давеча в Мелисоне ты упрекнула меня: дескать, я ничего не хочу и жизненной цели не имею. Было обидно услышать такое от той, кого спас и окружил своей заботой. Но позже, обдумав как следует, заметил я долю твоей правоты. Спроси меня: как жил Хармон Паула до прошлого года? А вот как: купил товар — продал, получил барыш. Снова купил, снова продал, наварил немного. Опять купил — и так по кругу, колесом. Теперь спроси меня: что в прошлом году случилось? Улыбнулась мне доля, да так ярко, что срубил я одним махом три тысячи эфесов. За раз выручил больше, чем за всю прошлую жизнь!

Тут уж стало ясно: нет смысла дальше по мелочам вертеться. Какой прок хлопотать за монетку, когда в кармане три тысячи? Тогда вопрос дальнейшей цели основательно встал передо мною. И я решил для себя вот что: нужно творить добро, на радость Праматерям. Но как его творить, скажи на милость? Ведь я не лекарь или священник, или еще кто-нибудь, чье ремесло располагает к добрым делам. Словом, не обучен я помогать людям.

Надумал себе лишь одно: отвезти Светлую Сферу в столицу и отдать владычице Минерве — уж она хорошо распорядится Предметом. Но и тут потерпел неудачу: Сфера была у меня отнята — да о чем говорить, если это несчастье на твоих глазах случилось. А потом угодили мы с тобой ко двору владыки Адриана, и тут уж я совсем запутался. Вся эта кутерьма с подачею вина и дегустацеей блюд решительно сбила меня с пути добра. Не использовал я свои возможности, хотя они имелись. Посуди сама: предворный человек явно может больше, чем какой-нибудь трубочист.

К счастью, плаванье по морям принесло мне облегчение. На галеоне, как оказалось, имеется особая должность под названием стюарт. Эти стюарты должны подавать пищу всем офицерам и вельможам, включая также владыку. Неправильно было забирать у стюартов хлеб, так что я оставил им подачу блюд на стол, а сам ограничился лишь дегустацеей. Освободив себе изрядный запас времени, я снова задумался о добре.

Должен сказать, моя милая девочка, я сопровождал свои мысли наблюдением за тобою. Одолжив у дежурного офицера зрительную трубу, стал рассматривать ваш корабль — «Величавую Софью». Я хотел убедиться в твоем благополучии и с великой радостью увидел, как ты свободно гуляешь по палубе, а рыцари и матросы приветливы с тобою, и даже сама леди Магда проявляет благосклонность. Не скрою, что любовался твоею стройною фигурой, грацеозной походкой, волосами на ветру. Тут я спросил себя: какое доброе дело выбрала бы моя Низа? Ответ был прост и ясен: небесный корабль.

Ты с большим восторгом приняла изобретение, так радовалась полету и печалилась от утраты шара. А что, если в мире есть и другие люди, подобные тебе? Если многих девушек и юношей осчастливит путешествие по небу? Коли так, значит, постройка небесных судов и есть доброе дело, доступное мне! В одном ремесле я могу соединить и свой талант к торговле, и принесение счастья людям. Я должен строить и продавать шары!

При удобном случае я обратился с просьбою к владыке Адриану. Как ты знаешь, он приготовился жениться и по этой причине находился в прекрасном настроении духа. Я изложил свое дело. Сказал: так мол и так, для меня большая честь служить чашником вашего величества. Я вовсе не достоин ее, вечно боюсь оконфузиться и опозорить августейшее застолье. Когда окажемся в Фаунтерре, видную роль чашника должен принять на себя благородный дворянин. А я прошу ваше величество позволить мне вернуться к делу производства небесных кораблей.

Адриан ответил с легкою насмешкой, но одобрительно. Сказал, что мне самое место в корзине воздушного шара, и что, вероятно, я попаду в Фаунтерру даже раньше него, ибо он хочет послать меня туда с одним дельцем. По словам Адриана, он совсем не возражает, если я открою в столице верфь для небесных судов.

Я очень обрадовался, как тут вспомнил еще об одном затруднении. Помнишь ли ты скверный слух о том, что полеты отнимают мужскую силу? Не отпугнет ли он наших будущих покупателей? Подобное несчастье уже случилось с мастером Гортензием. Но я легко нашел решение этой задаче! Если мы с тобой, Низа, обзаведемся ребенком, то всяком будет очевидна безопасность небесных путешествий. В этой связи я и подумал предложить тебе стать моей женой.

Согласись, это будет хорошо с любых точек зрения. Мы с тобой хорошо знакомы и удачно совпадаем по нраву, наша дружба испытана во многих пирипитиях. В столице никто не посмеет осудить твое степное происхождение, раз ты будешь супругой богатого судовладельца. А я получу надежную помощницу, которой можно доверить и денежные, и душевные дела. Вот потому и говорю: готовься к свадьбе, моя милая.

До скорой встречи!

Хармон Паула Роджер

с борта галеона «Величавая Софья»

Хармон слегка покривил душой, когда сказал, что лишь раз полюбовался Низой. На самом деле, он пялился на нее в каждый свободный час, а свободных часов имел теперь ох как много.

Очень быстро он заметил, что Низа перестала быть пленницей. Она гуляла где хотела, разговаривала с солдатами и матросами. Тот рыцарь, что прежде стерег ее, теперь угощал чаем и элем. Низа занималась рукоделием, починяла одежду для воинов миледи. На глазах у торговца сама леди Магда заплатила ей монету.

Не было сомнений: дочь герцога сочла задачу Хармона исполненной и освободила Низу. Поняв это, Хармон не перестал наблюдать, а напротив, буквально прирос к окуляру. Что бы Низа ни делала — вышивала ли, сидя на скрещенных ногах, беседовала ли с кем-нибудь, смотрела ли на море, подставив лицо ветру, — Хармону теплело на душе от каждого взгляда.

Вскоре он замучил просьбами всех дежурных офицеров. Они пришли к единому решению: навсегда отказать ему в пользовании зрительной трубой. Хармон стал смотреть без нее, невооруженным глазом. «Величавая Софья» шла в добрых трехста ярдах от «Хозяина морей», торговец не видел почти ничего, но фантазия и память восполняли недостатки зрения. Он воображал Низу во всех вариантах. Вот она летит на шаре, сияя от восторга. Вот мирно спит, свернувшись калачом, подложив кулачок под щеку. Вот подает ему вино и рассказывает легенду про теленка. А вот гневно блещет глазами, увидев Светлую Сферу… Низа была чертовски хороша в окуляре зрительной трубы, а воображении — еще краше.

Но мысль жениться не посещала Хармона до той поры, пока его не достигли слухи.

Сплетни — почти всегда вранье. Положим, кто-нибудь выкладывает в досужей беседе:

— Олаф-портной, у которого лавка в соседнем квартале, выгнал жену! Да, выгнал, прямиком на улицу! Встал на рассвете, умылся, состряпал поесть, чаю заварил, позавтракал. Проснулась жена, только к нему: мур-мур-мур, — а Олаф ее хряп по шее, и за дверь. «Не нужна мне такая лежебока!»

Вот ты слушаешь это и замечаешь особый тон рассказа: напористый, убедительный. Думаешь себе: а откуда он, собственно, знает? Неужели сам завтракал с Олафом-портным и его женою? Спросишь для проверки:

— А тебе кто сказал — Олаф или жена?

Получишь твердый ответ:

— Олаф сказал булочнику, тот — мелкому Гансу, а Ганс — мне.

Так и знай: все вранье от начала до конца. Зайдешь завтра в лавку Олафа — увидишь их с женой в обнимку, еще нежней, чем были раньше. Сплетник ведь чего хочет? Удивить слушателя. А правдой не удивишь: известно же, что Олаф с супругой живут душа в душу, ничего тут нет поразительного. Вот и приходится сочинять небылицы.

Словом, слухи лгут всегда… Кроме случая, когда все вокруг говорят одно и то же.

Хармон впервые услыхал о празднике от стюарда (либо ординарца, как бишь его):

— В Руайльде нужном вином запастись для торжеств. Если владыка имеет особые предпочтения, сообщите нам о них, господин чашник.

Сказано было буднично, без тени намерения удивить. Хармон навострил ухо:

— Что праздновать-то? Возвращение в Фаунтерру?

— Разве в Фаунтерру? По моим сведениям, мы идем в Грейс.

— И что за праздник будет в Грейсе?

Стюард погладил двумя пальцами свое запястье и ушел по делам. Жест означал намек на обручальный браслет. Хармон озадачился: какая еще свадьба? Не до нее сейчас. Война, Персты, Кукловод, деконструктор…

Но вскоре беседы о свадьбе зазвучали по всему кораблю. Короткими обрывками, без точности, но все — на одну тему. Шаваны предвкушали, сколько молоденьких девиц соберется на свадьбе. Матросы надеялись, что по случаю их отпустят на берег. Должны отпустить, шутка ли — такой праздник! Монахи Второго из Пяти обсуждали, какой обряд лучше: столичный или южный? Столичный придется по нраву жениху, зато в южном обряде больше чествуют Праматерь Софью.

И никто не говорил, о какой свадьбе речь. Казалось, что женитьба — дело ясное, всем известное, один лишь Хармон остался в незнайках. Досада пробрала его до самых костей. Во-первых, что же он, последний дурак на корабле? Во-вторых, какой-то счастливчик женится и заживет сладко, уютно, с милою девушкой под боком, — а бедный Хармон все еще томится в одиночестве…

И когда шаваны вновь завели о женитьбе, торговец не выдержал:

— Неужели другой темы нет?! Обсудите лучше коней или Духа Червя, или что у вас там в степях принято!

Они очень удивились:

— Чего бы не поговорить? Не каждый день владыка женится!

— Постойте, вы сказали — владыка?

— А кто? Не ты же!

— Какой владыка? Адриан?

— Ну, ясно, не Ориджин!

— И на ком?

Шаваны переглянулись. Гурлах отчего-то заржал, Косматый хлопнул себя по заду.

— Не томите, а! Кто невеста?

Хаггот дал ответ. Торговец разинул рот, да так с открытым и остался.

Леди Магду Лабелин он женщиной не считал. Если думал о ней, то всплывали в уме несколько разных сущностей: свиное рыло, бьющий в живот кулак, ядовитая жаба, еще — колбаса, пухлая такая, с сальными прожилками. Образ девушки даже рядом не стоял. Вроде, имя женское — Магда; носит платье, длинные волосы; располагает грудью. По всем формальным признакам должна считаться женщиной… но нет, никак.

— Ты, верно, спутал, — сказал торговец шавану, когда обрел дар речи. — Владыка не может жениться на леди Магде. Никто не может. Это против законов природы.

И Гурлах снова заржал по-конски, а Хаггот сказал:

— Думаешь, почему владыка зол, как волк?

У Хармона будто открылись глаза. Вспомнил он дворянские повадки: если благородный излишне сдержан, подчеркнуто вежлив, как Адриан последними днями, — значит, на душе зима с метелью.

— Вот тьма, — выронил торговец. Еще разок уточнил: — То есть, правда, на ней?

Косматый буркнул:

— Чего не сделаешь ради трона.

Ганта Бирай подкрутил ус:

— Да все у него хорошо. Жена — для политики, чтобы войско и союз. А для удовольствия заведет альтессок. Будет у него по красивой девице на каждый день недели. Вы еще позавидуете!

— А детей рожать? — Сказал Гурлах. — Владыке нужны принцы. Их никак не сделаешь без того, чтобы это…

— Разок потерпит, — ответил Бирай. — Глаза закроет.

И вот тогда Хармона озарила мысль. За исключением богатства, Низа лучше леди Магды буквально во всем! Красивее в сто раз, женственней, нежнее, добрее, скромнее. Словом, выше на множество ступеней — ну, за исключением богатства. И если владыка все-таки решился на брак, то о чем думать Хармону?!

Он испытал лишь малое колебание. Бирай и другие шаваны из адриановой стражи были грубыми дикарями. Скверно выйдет, если сын торговца и Низы вырастет походим на них. Стоит проверить, нет ли родственной связи между Низой и этими мордоворотами. Потому он спросил шаванов:

— Парни, а вы из какой части Степи?

Они удивились. Гирдан сказал:

— Тебе какое дело?

Ганта Бирай погладил свой расшитый пояс:

— Дурак ты, что ли, сам не видишь?

Хаггот ответил толком:

— Мы родились на Брокке, во владениях ганты Юхана Рейса, у самого Града Пламенного Быка! Кроме Косматого, тот из Удали приехал.

— Спасибо за ответ. А где родилась моя Низа, ты часом не знаешь?

Шаваны заржали.

— Во башка коровья! Купил сучку — и не спросил, откуда родом! Вдруг из Сырой Степи? Ночью вспорет тебе брюхо и набьет навозом, будет смеху! Или мышеедка из Тхарских Мельниц? Сварит тебе похлебку — а там лысые хвосты! А может, Низа — дочь народа холов с берегов Дымной Дали? Тогда ж она и не шаванка вовсе!

Хаггот цыкнул зубом:

— Да ладно стращать, он же и так пуганый. Низа — не холка и не сырая. Точно я не скажу, но так по говору — вроде из Верхнего Рейса, где-то с пограничья.

— Это же не далеко от вашей родины, правда?

— От коня зависит. Моему — два дня ходу, а кляче Косматого — неделя.

Косматый бросил в Хаггота сапогом. Тот уклонился и метнул нож. Не в шавана, конечно, а просто так — показать прыть. Клинок вонзился в доски, и Косматый тут же заявил:

— Лысый хвост, а не бросок.

Скоро они все метали ножи в стену, нацарапав вместо мишени крест. А Хармон укрепился в своем решении.

Поскольку он и Низа по-прежнему плыли на разных кораблях, он сочинил ей письмо и передал через вестового при якорной стоянке в Руайльде. Хармон остался очень доволен тем, как логично и веско обосновал необходимость брака. План строительства небесных кораблей очень выгоден и заманчив, и давал твердые причины для женитьбы, чуждые всякого легкомыслия. Столь разумное предложение невозможно отвергнуть!

Пока эскадра шла от Руайльда к Грейсу, все на борту готовились к одной свадьбе, и только Хармон предвкушал другую.

* * *

— Все вон, — сказал герцог Морис Лабелин.

Стражники и слуги поспешили на выход. Только горничная все еще колдовала над свадебным платьем, пытаясь затянуть его на спине Магды и закрепить результат булавками. Герцог пристально глянул на горничную:

— Особенная, да?

— Ваша светлость, но как же…

— Ногами! Вон!

Бросив свое дело, девушка ринулась к двери. Платье тут же разошлось сзади, утратило форму и повисло на бретельках. Магда оказалась одета в белый мешок с изрядною прорехой на спине.

— Оно мне мало.

— Заказал по зимней мерке. Ты растолстела в Шиммери.

— Идовы портные ошиблись, нужно срочно сшить другое.

— Корова. Кабаниха.

— Папа!..

— К тому же, дура.

Кровь бросилась в лицо Магде. Папенька мог звать ее толстухой, лентяйкой, скрягой и даже свиньей, но всегда гордился ее умом.

— Отец, как вы можете?

Герцог Морис обошел ее по кругу, рассматривая, словно чучело.

— Я закажу другое платье, — промямлила Магда.

— Нет.

— Выйду и переоденусь…

— Стой.

Герцог Морис выбрал точку для наблюдения, подвинул кресло и уселся так, чтобы видеть всю полноту уродства дочери.

— Дуреха… — он брезгливо встряхнул подбородками. — Что мне с тобой делать?

Магда не нашла ответа. Уткнулась в пол, погладила себя по бокам, силясь придать платью подобие формы.

— Хоть осознаешь, что натворила?

Магда промолчала.

— Та дочь, которая была у меня зимой, все понимала бы сама. Но солнце так напекло тебе голову, что мозг расплавился и вытек через ноздри… Свинка моя, какой черт подбил тебя связаться с Адрианом?!

— Я думала…

— Ни черта ты не думала! Уж точно — не головой! Между ног засвербело, а тут раз — мужчинка. Красавчик, янмэйчик. Отчего бы не взять?

— Отец, я не…

— Твою ж Праматерь, кончай перебивать! Когда захочу услышать хрюканье, дам тебе слово. А сейчас — молчи и терпи! Я вот терпел, сожри тебя тьма. Ты лазила где-то в горах, куда птицы не летают, слала мне эти вот писульки… — Герцог с отвращением сжал пальцы, будто комкал ленту голубиной почты. — Я ничего не мог, только читать и молиться, чтобы ты не испортила окончательно все! Не утопила в глубоком дерьме свои же успехи! Читал и молился, заклинал Праматерь Софью… Но какое там! Ты утопилась сама, высунула руку из выгребной ямы, схватила меня, маму, брата, вассалов, рыцарей — весь Дом Лабелин, сожри его тьма, — и бульк в дерьмище!

Герцог схватился с места, взбудораженный гневом. Принялся расхаживать по комнате, тяжелым шагом выжимая скрип из половиц.

— Адриан — прокаженный. Знаешь, когда по всему телу — эти вот язвы, из которых льется гной. Он противен целому миру, все хотят его прикончить. Адриан — идеальный козел отпущения. Кто еретик? Адриан. Кто разогнал Палату? Адриан. Кто самодур и деспот? Кто сжег Эвергард? Кто посеял смуту, допустил мятеж, потерял достояние Династии? Кто крал леденцы и насиловал овец?! Адриан, Адриан, еще трижды — Адриан! Черт, даже я хотел его придушить — за то, что он проиграл, когда я ставил на победу. Как можно было проиграть, имея пятнадцать искровых полков!.. С этим презренным существом надо было сделать одно: при встрече сразу заколотить в гроб. Еще и просмолить все щели, чтобы точно защититься от заразы. В таком виде привезти его сюда и продать кому-нибудь — вместе с гробом, не открывая. Но, боги, класть его в свою постель!..

Герцог сделал короткую паузу. Новая волна гнева захлестнула его и брызнула словами:

— Знаешь, в чем самая большая твоя глупость? Конечно, нет, откуда!.. Ты думаешь, что он исполнит обещания. Станет тебе верным мужем, окружит тебя, значит, заботой и уважением… Очнись! Этот кусок янмэйского дерьма до сих пор мнит себя императором. Он, видишь ли, оскорблен твоим шантажом. Ты заметила: он не пляшет от счастья, не лижет нам пятки в благодарность за то, что жив. Он, понимаешь ли, таит обиду и лелеет планы мести. Спать с ним в одной койке — все равно, что с шакалом!

Морис Лабелин вытер платком пот со лба. Грузно опершись на подлокотники, опустился в кресло. Он тяжело дышал, утомленный собственной яростью.

— Ладно, идиотка, теперь скажи… О чем ты думала?

Магда разгладила платье, собираясь с мыслями. Поискала сторону, откуда можно зайти, не рассердив отца. Как начать, чтобы первою же фразой смыть с себя клеймо «дуреха».

— Прежде всего, папенька, я проверила, что задумал Адриан. С помощью одного полезного человека стала перехватывать его письма. В них нет никаких планов против нас. Вот они, поглядите…

Придерживая платье левой рукой, Магда открыла ящик стола и вынула пачку бумаги.

— Дура, — буркнул отец. — Там все вранье.

— Вы даже не прочли!

— Раз Адриан дал их перехватить, значит, там заведомая ложь. Он накормил тебя дерьмом.

Магда сглотнула комок горечи.

— Папенька, мы захватили огромное число оружейных очей. В дороге солдаты тренировались, скоро у нас будет полноценный искровый полк!

— Чувствуешь вонь?.. — Буркнул отец. — Это я обделался от счастья. Целый искровый полк — надо же! Одна десятая той армии, которую Ориджин разбил в прошлом году!

— Очей хватит на пять полков. Мы подготовим тысячи солдат…

— Они будут спать в твоей кровати, между тобой и мужем?.. Чем они помогут, когда Адриан решит предать?!

— Он не сможет предать меня, пока не одержит победу над…

— Вот именно, сожри тебя тьма! Если он не одержит победу, вас с ним захотят убить Ориджин, Минерва, Кукловод и еще примерно полмира! Но если одержит, то убивать тебя придет он!

— Папенька, наши враги воюют между собой. Шейланд и Ориджины расправятся друг с другом. Тот, кто останется, будет слаб.

— Хрен мышиный — вот кто слаб! Весь Запад теперь за Шейландом. Орда, вооруженная Перстами! Они сожрут Первую Зиму и даже не подавятся!

— Есть деконструктор…

— Это что за дрянь?!

Магда толкнула манекен, на котором прежде висело платье. Деревянная фигура с грохотом треснулась на пол. Руки отвалились и отлетели в стороны.

— Папенька, если вы и дальше будете перебивать меня, то услышите лишь одно: как я называю вас старым мерзким засранцем.

— Тогда я пошлю тебя ко всем чертям. Одну, без армии и денег. Сдохнешь в канаве со свиньями.

— А вы сдохнете старым мерзким засранцем, которому не хватило ума выслушать собственную дочь.

Герцог поскреб подбородки.

— Что там за хренконструктор?

— Священный Предмет, способный уничтожать другие Предметы. Помните форт в Запределье? Был — и не стало. Предметы исчезли в небытие и забрали с собой форт.

Во взгляде отца появилось нечто вроде интереса.

— Хочешь сказать, ты знаешь, как это сделали?

Магда заговорила медленно и многословно. Теперь-то отец не станет перебивать, из любопытства будет слушать внимательно. А пока слушает — успокоится и сможет ее понять.

Не торопясь, Магда изложила все, что знала о деконструкторе, и даже кое-что домыслила. Отцовский гнев ослаб, багровые пятна ушли с лица.

— Любопытные сведения. Как ты их добыла?

— С помощью шпиона. Он узнал, что у Адриана есть книга с описанием деконструктора. Я нашла ее и убедилась.

— Хм…

Герцог щелкнул пухлыми пальцами. Вспомнил, что слуг нету рядом, и попросил:

— Дочь, налей-ка вина.

Она исполнила. Отец спросил, промочив горло:

— Как нам поможет этот деконструктор?

— Я полагаю, он поможет Адриану. Узнав о нем, владыка сразу решил идти на Фаунтерру. Несложно догадаться: Адриан планирует выждать, пока Шейланд разобьет Ориджина, а потом отнять деконструктор и уничтожить самого Шейланда вместе с его бригадой. Замок Уэймар набит Священными Предметами, лучшие солдаты Шейланда носят с собой Персты. Деконструктор сметет их, как пыль со стола!

— А как Адриан заберет деконструктор? Это главное орудие Кукловода, он бережет его лучше, чем собственную задницу.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Не знаю. Я верю, что он это сделает.

— Веришь, да?

— Я ставлю на Адриана, как на беговую лошадь. Необязательно знать, в каком порядке конь переставляет ноги. Достаточно верить, что он придет к финишу первым.

В голосе отца вновь зазвенела злоба:

— Значит, ты сделала ставку? Бросила на кон все наше благополучие и просто надеешься выиграть?

— Да, отец.

— Если твоя ставка сгорит, нас сотрут в порошок Ориджины. А если сыграет — это же сделает Адриан!

— В случае победы, папенька, — процедила Магда, — ты получишь все, что захочешь. Адриан попытается отомстить лично мне, но не целому Дому Лабелин. Династия не переживет потери последнего союзника.

— Ты, значит, жертвуешь собой. Ложишься в койку со зверем ради счастья семьи. Как благородно!

— Вообще-то, да, благородно, — краснея, выдавила Магда.

— Неужели! В случае твоего провала Ориджин спросит с меня! Я — герцог, не ты! Я в ответе за нашу политику! Рискнуть отцом, чтобы надеть корону — прекрасный план! Пойми, дуреха: твоя ставка — моя шкура!

Вот тогда гнев, уже давно копившийся в Магде, пересилил робость перед отцом.

— Твоя бесценная шкура, как я могла забыть! Прости, что не учла твою проклятую трусость!

Отец побагровел:

— Что?.. Как ты посмела?!

— Захотела и посмела, в отличие от тебя. Ты ничего не смеешь, в этом беда! Не рискнул встать на сторону Ориджина. Мы бы купались в золоте, если б поддержали его, — но нет, ты выбрал императора, так было безопаснее! Когда Ориджин отнял половину герцогства — ты не стал биться до конца. Мы могли победить. Ориджин сидел в заднице — то есть, во дворце. Кайры только и думали, как спасти своего герцога. Мы могли ударить им в спину… но снова нет! Мой папенька — осторожней всех на свете!

— Заткнись, дуреха!

— Я не дуреха. Ты это знаешь, трус несчастный. Я разгромила шиммерийцев. Добыла все очи, какие были на чертовом Юге. Привезла обратно твои два миллиона эфесов, а вдобавок — новый искровый полк и императора в роли жениха. Знаешь, как мне все это удалось?! Я, тьма сожри, посмела! Хватило мужества протянуть руку и взять! В твоей дочке нашлось больше отваги, чем во всех твоих сраных рыцарях! Будешь упрекать меня за это? Ступай к черту! Я возьму свой полк и пойду к тому, кто ценит смелость.

Отец утратил дар речи. Лицо оплыло, челюсть отвисла, глаза стали больше серебряных глорий, кадык подрагивал, будто в горле что-то застряло. Магде стало жаль его, она сказала мягче:

— Ты спрашивал о моем плане. Еще в Шиммери я разработала один — осторожный, как ты любишь. Взять Адриана в плен, привезти сюда и продать Ориджину. Риска нет, выгода велика… Но потом пришли сомнения: велика ли? Ведь, если подумать, чем заплатит нетопырь? Он силен и не зависит от нас, а Адриан — слаб и не слишком опасен. Ориджин не вернет всех наших земель, бывший император того не стоит. И уж точно не возьмет меня в жены. Может быть, при лучшем раскладе, мы получим город. Один.

— Фрр… — буркнул герцог.

— А очи — что будет с ними? — Продолжила Магда. — Искровая армия под нашим флагом — как редька в задницах Ориджина с Минервой. Они уберут угрозу любой ценой: заставят вернуть очи либо отнимут с боем. Теперь сведи баланс, отец. Мы лишимся половины земель и гигантской груды очей — а получим один город и сколько-то денег. Мы были вторым герцогством в мире — а станем огрызком вроде Шейланда. Неужели тебе не противно? Не тошно быть несчастным слабаком, которого все поимели?!

Герцог хлопал ртом, пытаясь отдышаться. Он походил на человека, которого облили кипятком, а затем бросили в прорубь. Магда наполнила кубок:

— Хочешь вина, папенька?

— М… — выдавил отец.

Магда опустилась на колени возле его кресла и подала кубок обеими руками.

— Уфф… — выдохнул отец, приложившись к вину.

Магда положила руку ему на плечо.

— Папенька, я не глупа. Могер Бакли хотел ограбить меня — и сдох. Генерал Гитан нахамил мне — он тоже сдох. Принц Гектор пытался нас обмануть — я забрала его войско и очи. Да, возможно, Адриан захочет отомстить… но кто тебе сказал, что он сумеет?

— Э… — буркнул отец с легчайшей тенью одобрения.

— Знаешь, — сказала Магда, — я привезла Хармона-торговца.

— Да?..

— Если захочешь, можешь спустить с него шкуру, но я бы не стала. Хармон хорошо послужил нам, узнав про деконструктор.

— И это повод простить его?..

— Отчего нет? Главный мерзавец — Шейланд, его мы прикончим. А Хармон — всего лишь собака. Служил Шейланду, теперь служит нам.

— Он вернул Светлую Сферу?

— Я же писала: Сфера у Адриана. Но любящий жених легко отдаст невесте такую малость.

— А что еще мы получим?

Магда обняла отца и зашептала на ухо. Он слушал, понемногу смягчаясь. Когда дочь окончила, на губах герцога проступила улыбка.

— У меня тоже есть кое-какие пожелания. Пускай твоя ставка принесет нам…

Он окончил шепотом. Магда рассмеялась:

— Да! О, да!

— С учетом этого, — сказал отец, — не стоит просить Сферу у Адриана. Она слишком испачкалась, обладание ею не приносит удовольствия. А он будет думать, что вернул нам часть своего долга. Нет уж, пускай долг растет! Оставим Сферу Адриану как свадебный подарок. И даже прибавим кое-что.

Отец извлек из сумки бархатный сверток, Магда увидела очертания двух колец, вложенных друг в друга.

— Ты принес подделку?..

— Если подумать, это более уникальный шедевр, чем сама Сфера. Предметов в мире много, а точная копия известна лишь одна. Вручим Адриану и то, и другое. Прибавим к его долгу. Дающему вернется сторицей — так говорила Глория?

— Еще как вернется, — ухмыльнулась Магда.

Герцог привлек ее к себе и тихо сказал:

— Снова назовешь меня трусом — горько пожалеешь.

— Прости, папенька.

— Уже простил. Но это единственный раз.

Потом обратил взгляд к нелепому наряду дочки:

— Фу, какая дрянь. Велю принести другое платье.

— Другое?..

— Я немного знаю свою дочь, потому заказал два. Одно — по зимней мерке, второе — на пару дюймов больше. В день свадьбы ты будешь красавицей.

* * *

Как оказалось, Грейс не готовился к императорской свадьбе. С прибытием флота здесь начался полнейший хаос. На берегу дежурила герцогская стража в ожидании груза очей. Из кораблей высадились всевозможные солдаты — наемники, рыцари, шаваны — и перемешались со стражей. Каждый искал свое подразделение, все метались туда-сюда, усиливая неразбериху. Зеваки собрались поглядеть на воскресшего императора. Констебли, призванные следить за порядком, в кутерьме запутались сами и впустили толпу на главную подъездную дорогу. Там возник дичайший затор. Одни успели проскочить через него, другие остались на берегу — не зная, куда делись первые. Все искали друг друга. Царил шум, гам и гвалт.

Хармон пытался найти Низу — та еще задача! В орущей толпе он не видел ни одного знакомого лица. Краем уха услышал, что леди Магда со свитой успела уехать во дворец Грейсендов. Хармон не знал, входит ли Низа в свиту, но других вариантов все равно не имелось. Он поехал во дворец… верней, пошел — ведь все, что могло ехать, стояло в заторе. Дворец был виден с берега, однако Хармон сумел заблудиться. Казалось, поднимись на горку, сверни направо — и ты на месте. Он поднялся, свернул — попал в тупик. Пошел в обход — забрел на рынок. Базарная площадь имела такую форму, что потеряется даже следопыт с собакой. Хармон сумел отыскать выход — но не в ту сторону, и понял это не сразу, а пройдя несколько кварталов. Вместо дворца маркизов Грейсенд он попал на окраину. Улочки сделались кривыми и узкими, дома придвинулись друг к другу — настоящий лабиринт. Когда спросил дорогу, услышал объяснение такой длины, что впал в отчаянье. Но тут, о диво, показался извозчик! Хармон с воплями кинулся за ним вдогонку. Извозчик испугался и хлестнул коня, торговец тоже побежал быстрее. На повороте экипаж притормозил, и Хармон прыгнул на подножку:

— Ради всего святого, вези во дворец маркиза!

Когда приехали, уже отзвучала вечерняя песня. Как и следовало ждать, Хармона во дворец не пустили и даже отказались передать записку Низе: «Ночью не положено. Утром приходи». Тут он впервые задумался: а где ночевать самому Хармону? Наверное, со свитой Адриана — но где остановилась она? Дворцовые стражники сказали: «Нет, Адриан не здесь. Он в Южном форте… А может, в Северном, точно не знаем. В одном из двух». На логичный вопрос последовал естественный ответ: Южный форт — на юге города, а Северный — на севере. Если ошибешься — изволь пройти весь город от края до края. И на случай, если этого было мало, судьба послала Хармону еще один подарок: из дворца вышел барон Хьюго Деррил. Он следовал по своим делам в обществе сквайра, но ради Хармона сделал остановку. Сказал будто бы приветливо:

— А, торгаш! О тебе как раз говорили.

— И что же, господин барон?

— Милорд Морис принял решение оставить Светлую Сферу владыке в качестве свадебного подарка. Считается, что руки императора очищают любую вещь. Какая бы грязная история ни стояла за предметом, она стирается, попав в собственность самого справедливого из смертных.

Хармон знал это. Из таких соображений он и хотел передать Светлую Сферу Минерве.

— Значит, теперь Сфера чиста?.. И наши недоразумения улажены?..

— Герцог Морис согласился помиловать тебя. Ты больше не приговорен к смертной казни.

— Отрадно слышать, милорд!

Вдох спустя кулак барона врезался Хармону в брюхо.

— Ничего не улажено. Ты обманул меня. Опозорил перед сеньором. Ты лжец и прохвост.

Каждую из этих коротких фраз барон Деррил сопровождал новым ударом. Когда Хармон свалился наземь, вместо кулаков пошли в дело сапоги.

— Я не должен тебя убивать. Но в остальном не ограничен. Ты — грязь. Твое место — на земле.

Сквайр предложил помочь барону. Тот не нуждался в помощи, ибо действовал не по долгу, а от души. Одно спасло Хармона: барону со сквайром подвели коней, и Деррил отвлекся от приятного дела.

— До новой встречи, торгаш.

Хорошо быть мужчиной в теле. Худому парню барон переломал бы все кости, а Хармона спас толстый слой жирка. Но болело решительно все. Настолько болело, что он даже не смог подняться на ноги. На карачках дополз до извозчика, кое-как залез в коляску.

— Давай в этот… ой… Южный форт.

— А может, в больничку? Тебя здорово отделали.

Святая правда: замесили в тесто. Но Хармон хотел скорее попасть к Адриану — не в последнюю очередь затем, чтобы пожаловаться на барона Деррила.

— В форт езжай.

Разумеется, форт оказался не тот. Адрианом там и не пахло, а вахтенный солдат почему-то даже не знал, что он воскрес.

— Какой император?! Шутники чертовы! Прочь отсюда!

Ближе к полуночи он добрался в правильный форт. Кряхтя и охая, расплатился с извозчиком, вылез из экипажа. И услышал:

— Здравствуй, славный! Наконец-то дождалась!

Из темноты появилась!.. Ночь мешала ему разглядеть милые сердцу черты, зато скрывала его собственный плачевный вид. Хармон напрягся, чтобы не стонать и говорить как можно тверже:

— Я рад тебя видеть живой и здоровой! То бишь, не очень-то вижу, но по голосу слышу, что все хорошо.

— Да, славный, лучше не бывает!

— Я искал тебя во дворце у леди Магды.

— А я ждала тебя здесь! То есть, мы ждали…

Она глянула через плечо на воина, стоявшего осторонь. Кажется, он был тем самым рыцарем, что давеча стерег Низу. Хармон удивился:

— Ты до сих пор под стражей?!

— О чем ты, славный? Сир Питер просто составил мне компанию. А я принесла тебе деньги.

— Вот и хорошо! — Сразу ответил Хармон, ведь что может быть плохого в деньгах? Но потом озадачился: — Стой, а какие?

Низа помедлила. Трудно судить в темноте, но кажется, она ощущала неловкость.

— Пять золотых эфесов, славный. Те, которые ты уплатил за меня.

Его глаза полезли на лоб:

— Зачем вдруг? Ты мне не должна!

— Хочу быть полностью свободной, и чтобы ты не держал на меня зла.

От дурного предчувствия у Хармона похолодело внутри.

— За что мне злиться?

Низа вложила монеты ему в руку.

— Полагаю, теперь не за что. Я вернула долг, и я полностью честна перед тобой. Мы с сиром Питером решили пожениться.

Хармон чуть не сел. Как пожениться?.. Что это значит?.. Почему не со мной?!

— Нет, Низа, ты что-то путаешь! Этого быть не может!

— Отчего? Я свободна, ты всегда так говорил. Питер и я полюбили друг друга. Почему же мне не стать его женою?

— А… э… но как же… Я тебе писал! Ты прочла?..

— Я не умею, ты же знаешь. Питер прочел мне вслух. Я рада, что Адриан позволил тебе строить небесные корабли, это прекрасное дело!

— И… это все, что Питер прочел тебе?

— А что еще там было?

Он крякнул, поскрипел, прочистил горло.

— Ну… в общем… больше ничего серьезного.

Низа обняла его:

— Знай, славный: я не забуду того, что ты сделал для меня. Навсегда останусь твоим другом. Если тебе нужна будет помощь — в любое время можешь обратиться ко мне.

— Что ж, большое спасибо. Я несказанно рад это слышать. Просто-таки пою от счастья…

* * *

Адриан сидел в кабинете, на столе перед ним стоял какой-то ларец. Хармон едва держался на ногах, в голове гудело, больших трудов стоило разбирать слова владыки:

— Завтра состоится моя свадьба, а сразу после нее я вернусь к государственным делам. Одним из таковых является отправка послов в Фаунтерру. Положение не терпит проволочек, необходимо как можно скорее… Сударь, вы слышите меня?

— Простите, ваше величество, — выдавил несчастный купец. — Я пережил тяжелую трагедию…

— Какого рода?

— Измену женщины… — Хармон знал: бестактно задавать такой вопрос, но сейчас ему было все едино. — Скажите, владыка, вы когда-нибудь любили?

Адриан помедлил, оценив право Хармона на подобную наглость, и нашел, что разбитое сердце заслуживает поблажки.

— Любил. Но вас, сударь, как и меня должен утешить следующий факт: в мире есть предметы, гораздо более ценные, чем любовь.

— Власть?

— Не она сама, но то, чего можно достичь с ее помощью.

— Ваше величество, я слышал, вы были помолвлены с Минервой… Отчего теперь женитесь на другой? Минерва предала вас?

— Сомневаюсь в вашем праве знать ответ, — холодно сказал Адриан. Но, помедлив, добавил: — Пока не предала. Если вернет то, что принадлежит мне, то будет чиста перед богами.

Купец тяжело вздохнул. Выходит, ему хуже, чем владыке: Низа украла самое ценное — сердце Хармона. И уже точно не вернет.

— Я вижу, эта драма сильно потрясла вас, — сказал Адриан с неожиданной чуткостью. — Хочу подарить вам отдых, который залечит раны. Поезжайте в столицу, развейтесь и отриньте любовные страдания.

— В столицу, ваше величество?.. В Фаунтерру?..

— Милостью богов, у нас пока что одна столица. Я направляю туда в качестве послов графа Куиндара и барона Деррила. Косматый и Гурлах поедут для охраны моего подарка, — владыка положил руку на ларец, и лишь теперь Хармон заметил, насколько богато он украшен. — Поезжайте также и вы. Отдохните в Фаунтерре, найдите барышню, которая залечит ваши раны.

— Ваше величество… не шутит?

— В чем вы усмотрели иронию? Разве у меня нет сердца?

— Никак нет, ваше величество, я не об этом… Премного благодарю вас. Вот только барон Деррил не очень-то любит меня. Все изъяны моей внешности, которые вы видите, — дело его рук.

— Я предупрежу его о необходимости бережного обращения с вами. Вы мой верный слуга, я не дам вас в обиду. Езжайте в Фаунтерру. Исполните мое поручение — а потом займетесь судостроительством, как вы и желали.

Стрела — 2

Июль 1775 г. от Сошествия

Рейс

Шаванские станы обычно состоят из юрт. Их знает всякий, кто даже не бывал в Степи, — слишком часто их встретишь на картинах. Однако этот стан имел совсем иной вид. Группа глиняных домов выстроилась на берегу речушки. В окнах блестели стекла, над некоторыми крышами поднимались печные трубы. Имелся колодец, амбар и хлев, и две башенки для стрелков. Не стан, а добротная деревня, крепко приросшая к земле. Ей бы место в Альмере или Южном Пути.

— Нас видят, милорд, — сказал барон Айсвинд, заметив людей на башенках.

Эрвин не сомневался, что видят их уже давно. Шаваны-пастухи обычно разбредаются на мили вокруг стана. Они обнаружили северян еще несколько часов назад. Что вызывает вопрос: почему не ушли?

— Сколько там жителей? — спросил Эрвин и сверил собственные наблюдения с оценкой опытного кайра. Порадовался, что почти угадал: думал — сто человек, по словам барона — восемьдесят.

Даже если женщины и подростки умеют стрелять из луков, а старики не разучились махать мечами, то это лишь восемь десятков плохоньких бойцов. За Эрвином — почти три сотни отборной кавалерии. Старейшина деревни должен быть безумцем, чтобы надеяться на победу. И уйти было легко: дальний берег речки выше этого. Поднимись на кручу, уйди подальше — и волки уже не заметят. Так отчего не сбежали?

— Дурачье, — сплюнул барон Айсвинд.

— Берегут деревню, — возразил Шрам. — Есть им что терять.

Похоже на правду. Здешние жители и за ордой не пошли, хотя Пауль сулил богатые трофеи. Имеется нечто очень ценное в самой этой деревне. Недаром она отстроена так основательно.

Эрвин пригляделся к центральным домам. Один — крупная, в четыре окна, изба зажиточной семьи. Второй — мастерская у самого берега речки. Из крыши торчат целых две трубы.

— Кузница! — сказали вместе Эрвин и Шрам.

Вот почему деревня осталась на месте. У шаванов множество походных кузниц, ими никого не удивишь. Но капитальная, с двумя печами, да в удачном месте над рекой — это истинная ценность. Пауль обещал озолотить орду, но здешний кузнец решил, что разбогатеет не сходя с места. К нему, поди, вся округа ездит — особенно теперь, когда конкуренты ушли с ордою. А кузнец, видать, самый уважаемый человек в этом селе. Остался он — все остались.

— Прикажете атаковать, милорд?

— Конечно, нет. Подъедем, поговорим.

Когда приблизились, деревня затихла. Всякое видимое движение прекратилось, люди исчезли, стрелки на башенках спрятались за щитами. Каждый дом превратился в засаду.

Держась за спинами телохранителей, Эрвин крикнул:

— Шаваны! Хотите жить — выходите без оружия! Не выйдете — сожгу село!

В одном он мог гордиться собой: развил же голосину в этих походах. Так насобачился командовать, что и глухой услышит. Среди домов наметилось шевеление: кто-то перебежал из избы в избу. Эрвин добавил:

— Все до одного, вместе с семьями! Выйти, построиться! Даю пять минут!

Кто-то еще пробежал туда и сюда. Наконец, из центральной избы вышел могучий, кряжистый степняк. Помахал над головой, крикнул что-то — и другие шаваны показались на улицах. Нестройная группа в полсотни человек выдвинулась навстречу северянам.

— Кто из вас главный?

Отозвался тот кряжистый верзила:

— Бершан.

— Это твое имя?

— Да, меня так зовут.

— Вас слишком мало.

— Сколько есть.

— Я не вижу ни детей, ни девушек.

— Тут только мы.

Эрвин сказал Хайдеру Лиду:

— Пошлите две дюжины, разыщите детей. Они или сидят в погребах, или ушли за реку.

— Знаю, милорд, — кивнул капитан.

Он отдал приказ, иксы въехали в деревню. Среди шаванов прошел шепоток. Вперед выступили двое: Бершан и женщина — должно быть, его супруга.

— Ты — герцог Ориджин? — спросил Бершан.

— Я — человек, который может сжечь твое село. Вот и все, что нужно знать.

— Мы тебя просим: не убивай никого. Я хороший кузнец. Подкую коней, починю мечи и латы. Я тебе пригожусь.

— Только ты и пригодишься. Остальные зачем?

— Мои сыновья и дочь, и жена — все работают в кузнице. Глазом не моргнешь, как все для тебя сделаем! А еще накормим и напоим. Но никого не убивай, хорошо?

Жена Бершана кое-что сообразила и добавила с сильным акцентом:

— Мы не с ними, ты видишь? Гной-ганта ушел, его люди ушли — а мы остались.

Сегодня Эрвин не ощущал жалости к мирному люду. Сколько было в нем сочувствия — все досталось раненым кайрам. А шаваны — часть той Степи, которая пожирает северян.

— Мне пригодятся припасы: пища, одежда.

— Все дадим!

— Лекарские зелья. Материя для бинтов.

За пределами городов снадобья — великая ценность. Но Бершан поколебался только вдох:

— Найдем. Тут наша знахарка, она поможет.

— Мои люди возьмут все, что нужно. А к тебе, кузнец, у меня есть одно дело.

Войдя в кузницу, Эрвин не смог удержаться от сравнения: здесь как в пыточной камере. Тот же инструментарий: зажимы, клещи, молотки, гвозди. Тот же душный жар, от которого сразу бросает в пот. Тот же здоровяк в кожаном переднике, только зовется не палачом, а иначе. Кузнец услужливо склонил голову перед герцогом:

— Чем могу помочь? Нужен новый клинок? Подковы для коня?..

За Бершаном стояли помощники: сыновья, жена, дочь. Крепкие, как на подбор, даже у дочки мускулы ходят под кожей. Целая семья кузнецов, надо же.

— Отпусти жену с дочкой, — предложил Эрвин. — Для дела хватит тебя и сыновей.

Кузнец ответил твердо:

— Все пригодятся. Так быстрее выйдет.

Очевидно, хотел защитить семью. Думал: кто будет работать, того не тронут.

— Как знаешь, — кивнул герцог и дал Бершану эскиз. — Мне нужно изготовить такое устройство.

Кузнец нагнулся к жаровне, чтобы лучше рассмотреть чертеж. По сигналу Эрвина кайры внесли Орудие. Лидские Волки отработали с ним двое суток. Можно ли за этот срок полностью перемолоть человека?..

— Он готов, милорд, — с гордостью доложил Хайдер Лид. — Желаете взглянуть?

Не желаю, — подумал Эрвин, — век бы не видеть ничего подобного. Чужой боли мне хватило с лихвою.

— Прошу вас, капитан.

Лид сбросил полотно, накрывавшее Орудие. Пленник был почти цел и вполне напоминал человека. Прибавились только два странных нароста на голове.

— Слушай приказ, — сказал Лид.

Мутный взгляд Орудия сосредоточился на нем.

— Помочись, — сказал Лид.

По ноге пленника потекла струя.

— Не кричи, — сказал Лид.

Он ударил пленника щипцами по коленной чашке. Тот побагровел, изогнулся от боли, но не выронил ни звука.

— Сломай себе зуб, — приказал Лид.

Руки Орудия, конечно, сдерживали веревки. Он воспользовался единственным способом исполнить приказ: выпятил нижнюю челюсть и стал бешено щелкать зубами. Удар приходился на резцы. Они крошились, пленник сплевывал белые осколки. Эрвин смотрел.

Ненавижу чужую боль, — подумал он снова.

С диким лицом пленник лязгал челюстями, исступленно дробя собственные зубы. Задел и разжевал губу, кровь и слюна взбились в пену. Мышцы бугрились, лицо наливалось краской, глаза лезли из орбит. Но он ни на вдох не прекращал свое дело.

— Хотите знать секрет, милорд? — с самодовольством спросил капитан.

Нет, — подумал Эрвин. Альтесса ответила его устами:

— Сгораю от нетерпения.

Хайдер Лид показал два железных бугорка над ушами Орудия. То были «барашки» — рогатые головки винтов.

— Разобрали арбалет, милорд. Получили два винта, заточили до остроты и вкрутили в череп. И не просто так, а точно в щели между костями. Всадишь поглубже — кости раздадутся, будто лопается голова. Ему теперь все безразлично, кроме этих винтов.

— Довольно, — сказал Лид Орудию. — Ты молодец.

Двумя движениями он отжал оба винта на оборот. Пленник обмяк, расплылся в пустой и счастливой улыбке.

— Хетир валине халья!..

Женский шепот был полон злобы и страха. Эрвин почти забыл про кузнеца с семьей, а они-то все еще здесь.

— Что ты сказала?.. — спросил он шаванскую дочку. — Хочешь на место Орудия?..

Эрвин заложил за спину одну руку и показал девчонке два пальца. Взял ими барашек винта и с легкостью, без усилий сделал оборот. Пленник затрясся, забился, как от искры.

— Беритесь за дело, — приказал герцог. — И молитесь своим Духам-Странникам.

Покинув кузницу, он отошел подальше, чтобы не слышать криков, присел на берегу речки. Плескало течение, зеленела трава, дальний берег поднимался живописною кручей. Утки ныряли за рыбой, смешно задирая кверху пернатые зады. Несколько деревьев давали приятную тень. Альтесса Тревога разулась и вошла в реку попробовать водичку.

— Осторожно, могут быть пиявки, — предупредил Эрвин.

— Дно грязное, фу! — Тревога сделала пару шагов, утопая в иле. — Тебе понравилось, да, дорогой?

Эрвин не стал спорить:

— Этот гад заслужил свою судьбу. Он дрался за обладание Перстами. Убивал людей, чтобы получить возможность убить еще больше.

— А в чем разница между ним и тобою?

— Я не хочу убивать. Перст нужен мне только для защиты от таких, как он.

Альтесса подобрала подол и вошла глубже в реку. Вода обласкала ее стройные бедра.

— Вот и чудесно. Ныряй ко мне!

Эрвин хмыкнул:

— Нравоучения окончены?

— Мне очень приятно… — она присела, окунув в теплую воду низ живота, — …видеть тебя в душевном покое, лишенным сомнений. Я так люблю… — платье намокло, облепив ее голое тело, — …уверенных в себе мужчин!

Шрам, подошедший для доклада, не мог видеть Тревогу. Ее непристойные игры в реке не сбили его с мысли:

— Милорд, это хорошая деревня! Мы нашли все необходимое: провиант, снадобья, бинты. Вдосталь вина, сыра, молока, мяса…

— Дорогой, не отвлекайся, ты любовался мною, — альтесса погладила свою мокрую грудь.

— Есть даже мед, милорд! Оказалось, у них имеется пасека.

— Даже мееед… — протянула Тревога.

— Кроме того, несколько шаванок вполне пригодны. Люди просят позволения, милорд…

— Да, любимый, позволь им! И себе тоже!

Эрвин бросил насмешливо:

— Агатой клянусь, там точно есть пиявки. Заплывут тебе в…

Он осекся, глядя поверх головы альтессы на дальний берег. Оттуда донесся разноголосый шум. Группа чумазых шаванских детишек возникла будто из воздуха. Только что их не было — а теперь скользят по траве и вбегают в воду, а за ними шагают иксы Хайдера Лида, командуют:

— Не мельтешить! Перейти реку, построиться. Кто побежит — пристрелим.

— Откуда они взялись?.. — Эрвин прищурился, разглядывая берег.

Он состоял из узкого травянистого пляжа, за которым поднималась круча. Невысокая, всего ярдов пять, но даже с такой высоты дети не стали бы прыгать. Как они очутились у кромки воды?..

— Милорд, смотрите, где прятались, — указал Шрам, чей глаз был острее. — Там ложбинка между холмов, а перед ней кусты, вот мелюзгу и не заметно. Лидские Волки молодцы, что нашли.

И правда: чуть северней деревни крутой дальний берег прорезает щель. Должно быть, там течет ручеек, он и питает густые заросли, которые совсем прячут ложбину от взгляда. Однако она достаточно велика, чтобы вместить дюжину детишек…

Эрвин обернулся и окинул взглядом деревню. Местные жители лежали носами в пыль. Иксы Шрама бойко потрошили избы, снося добычу в тень амбара. Из конюшни выводили лошадей, придирчиво осматривали, подбирали себе заводных. А надо всем движением вставали двумя зубьями дозорные башенки. Они имели ярдов по десять высоты. Дальний берег Ройданы, поднятый на пять, вполне просматривался с них…

Герцог сказал:

— Капитан, вы спрашивали, как поступить с шаванскими девицами. Слушайте мой приказ. Соберите вместе девушек и детей — и отпустите. Пусть идут вдоль реки на юг. Миль через десять встретят ганту Ондея, он позаботится о них. Пусть передадут Ондею следующее: герцог Ориджин предлагает мир.

* * *

Два дня войско северян стояло на месте. Кайры вытрясли из деревни все — и устроили настоящий пир. Пелись песни, лилось вино, пылали костры, мясо капало жиром в огонь.

Раненые бойцы получили долгожданные снадобья. Правда, как принято в медицине, зелья не принесли пользы, зато благотворно сказалась сама стоянка. Раненых уложили в покое и прохладе, дали вдосталь воды, переодели в чистое, перевязали свежими бинтами. Многим стало легче от этого, к вечеру второго дня они нашли в себе силы выйти к общему столу. Лишь Гордону Сью сделалось хуже, он метался на грани между жизнью и смертью.

Чтобы местные жители не мешали пировать, их изгнали на дальний берег Ройданы. Под наблюдением двух десятков кайров они строили укрепления: копали рвы и насыпали валы. Герцог давал один шанс из сотни на то, что ганта Ондей примет мирное предложение. Шаваны считают Ориджина слабым. Шаваны беспощадны к слабости врага, потому будет бой. Как бы ни хотелось обратного — будет.

Герцог планировал оборону на дальнем, высоком берегу реки. Один вал строили прямо на краю прибрежной кручи, другой — в трехста ярдах за рекою. Заняв позицию между валами, можно было держать круговую оборону. Эрвин регулярно поднимался на стрелковую башенку и смотрел через реку за земляными работами.

Дюжина шаванов и шаванок осталась в деревне: прислуживать северянам и готовить еду. На их глазах кайры опустошали амбары и погреба, выгребали все запасы. Давным давно, еще только вступая на земли Южного Пути, Эрвин дал себе одно обещание. Никогда прежде не было так трудно соблюсти его, как сейчас, но слово дворянина есть слово дворянина. Он собрал старших шаванов во главе с кузнецом, на их глазах заполнил вексель, поставил личную печать. Вручил кузнецу со словами:

— Мой вексель примут к оплате в любом банке центральных земель. Сумма с лихвой покроет ваши убытки. Не смей оставить ее себе, а раздели со всей деревней.

Бершан с женой и сыновьями передали вексель друг другу. Затем и другие шаваны потянули к нему руки. Мало кто умел читать. Многие просто глядели на отпечаток герба, пока жена кузнеца испуганным шепотом повторяла сумму. Одно за другим лица шаванов наполнялись страхом. Кузнец уставился на Эрвина с видом отчаянья. Иксы ухмыльнулись так, будто услышали тонкую остроту.

— Что с ними всеми?.. — спросил Эрвин у альтессы.

— Ты поступил весьма изящно, милый. Сдержал слово, расплатился за грабеж — а потом вырежешь деревню и вернешь себе вексель.

Тревога знала: деваться некуда, рано или поздно шаванов придется перебить. Ведь они видели тайну.

Готовое Орудие представляло собой устройство из древесины, железа и человеческой плоти. К прочному стулу, укрепленному брусьями, был привинчен пленник. Ножки стула имели такую форму, что допускала установку и на землю, и на спину лошади. Голова и левая рука пленника сохранили свободу движений — чтобы он мог самостоятельно питаться. А правую руку намертво прикрепили к системе из рычагов и шарниров. С помощью рычагов стрелок мог нацелить руку Орудия в нужную сторону и даже зафиксировать, если потребуется. На случай неповиновения в черепе Орудия остались вкручены винты.

Возник вопрос: кого назначить стрелком? Кайры из Лидских Волков, которые обрабатывали пленника, были отменными дознавателями и диверсантами. Но тут требовался надежный человек с острым глазом и тактической смекалкой. Эрвин собрал на совет офицеров.

— Для управления Орудием нужен опытный стрелок.

Ротные командиры осмотрели Орудие, поводили Перстом, убедились в легкости использования. И впали в странное замешательство. Минуту, вторую никто не нарушал молчания. Первым высказался Хайдер Лид:

— Советую вам, милорд, отдать Орудие в другую роту. Место Лидских Волков — в тылу врага, а эта штука должна работать на фронте.

Тут же заговорил Шрам:

— Милорд, я командую ударной ротой, мы хороши для конной атаки. А Орудие лучше бы оставить позади и стрелять издалека. Оно не для нас.

Фитцджеральд из вымпельной роты сказал:

— Я слишком молод, чтобы принять такую честь. Капитан Гордон Сью заслуживает этого. Пока он хворает, я не посмею.

Уловив закономерность, герцог повернулся к Айсвинду:

— А вы, барон, на каком основании откажетесь?

— Я скажу правду, милорд. Стрелять Перстом по людям — тяжкий грех. Мы звались святым воинством и бились против еретиков, но теперь сами уподобляемся им.

— Перст Вильгельма не в наших руках. Как вы можете видеть, его носит некий шаван.

— Подвластный нашей воле. Если всадник растопчет человека, спрос с наездника, а не с коня.

Эрвин нахмурился:

— Господа, мне тоже это не по душе…

— Неправда, ты в восторге! — шепнула альтесса.

— …но я иду на это ради светлой цели. Клянусь, что мое Орудие никогда не будет служить злу!

— Очень конкррретно, — мурлыкнула Тревога.

Барон Айсвинд переглянулся с другими офицерами. Чуть заметными кивками они дали ему право говорить за всех.

— Милорд, мы просим вас уточнить клятву. Что вы понимаете под светлой целью и что — под злом?

— Это очевидно всякому благородному человеку. Удивляюсь, барон, что у вас возникли сомнения.

Айсвинд склонил голову:

— Милорд, я — ваш верный вассал. Я забочусь о том, чтобы все мы остались чисты перед богами и людьми, и на Звезде вошли в чертоги Светлой Агаты. Голос сердца слишком тих и часто неслышен в пылу битвы. Пускай разум, а не сердце, поставит пределы, за которые мы не выйдем никогда.

— Справедливо, — согласился герцог. — Я клянусь применять Орудие только во славу Севера и против его врагов.

Барон кашлянул:

— Боюсь, этого недостаточно, милорд. У Севера много врагов.

— Против тех вражеских подразделений, которые имеют в своем составе Персты Вильгельма.

Лицо Айсвинда не стало мягче:

— Милорд, было бы правильно оговорить, как вы поступите с Орудием по завершению войны.

Эрвин посмотрел на существо, собранное из дерева и плоти. Ощутил затылком горячее дыхание альтессы. Почувствовал ее пальцы, скользящие вдоль спины.

— Тьма сожри, я хочу греха и позора не больше, чем вы! Вот только Орудие — наш единственный шанс на победу. Если видите иные, укажите их.

— Когда победа будет достигнута, вы уничтожите Орудие?

Альтесса пощекотала Эрвина:

— Не хочется-то, ай как не хочется.

— Уйди во тьму… Да, барон, я отпущу шавана в Орду Странников, а с Перстом поступлю так, как решит святая Церковь. Даю слово Ориджина.

Айсвинд выдохнул:

— Простите, милорд.

— Барон, вы полностью правы. Благодарю. А теперь, все же, посоветуйте стрелка.

На сей раз каждый ротный командир предложил одного из своих подчиненных. Но все как один отметили: нельзя приказать кайру стрелять Перстом; нужно просить добровольного согласия. И вдруг, неожиданно для всех, заговорил Лиллидей:

— Милорд, позвольте мне принять Орудие.

— Хорошая идея, — шепнула альтесса без издевки.

Эрвин оценил. Действительно, Джемис ходит неприкаянный. Не командует ни одним подразделением; плох и как советчик, поскольку молчит, и как телохранитель, ведь Эрвин сторонится его.

— Господа, вы не возражаете? — спросил у офицеров.

Они ответили поспешным: «Никак нет, милорд». Были только рады взвалить сомнительный долг на нелюбимого ими кайра.

— Джемис, вы должны принести клятву, подобную моей.

Кайр сделал это. Затем попросил в помощь двух человек для обслуживания Орудия. Хайдер Лид выделил тех бойцов, что уже работали с пленником. Затем Лиллидей принялся за дело.

Разведчики ганты Ондея продолжали рыскать вокруг стана иксов. Видели, как волки заняли деревню и начали пировать, слышали северные песни и хохот. Это входило в планы Эрвина: пускай донесут Ондею, что волки обнаглели; пускай ганта ринется в бой, кипя от ярости. Но про Орудие никто не должен знать. Потому Джемис упражнялся скрытно, прячась за избами и телегами. Использовал невидимые плети или разжигал костры возле мишеней, чтобы маскировать вспышки. Занимал конюшню, выгнав прочь лошадей, располагал Орудие у ближней стены, а перед дальнею расставлял поленья — и сжигал их одно за другим. Стрелять Перстом оказалось удивительно легко. В малых пределах Орудие могло корректировать выстрел, не шевеля рукою. Потому от Джемиса не требовалось точного прицела. Он направлял Перст рычагом примерно в сторону мишени и говорил:

— Третье слева полено. Бей.

Орудие наносило удар. Оно не медлило, не спорило и редко промахивалось. Если Орудие мазало несколько раз подряд, Джемис затягивал винты. Если поражало восемь целей без промаха — давал слабину. Страх перед болью заставлял Орудие бить очень метко. Оно не имело никаких иных мыслей, кроме желания попасть.

Но Эрвин отлично понимал: Орудие — вовсе не залог победы. У врага будут три перстоносца против одного у северян. Все трое — умелые наездники на резвых конях, а у северян — прикованный к стулу калека. Наконец, ганта Ондей приведет вдвое больше воинов, чем есть у герцога. Говоря по чести, битва будет почти безнадежной. Единственное, что дало Орудие, — вставку «почти».

Двое суток Эрвин София Джессика употребил на планирование боя. Осмотрел укрепленный лагерь на дальнем берегу Ройданы, нашел стройку слишком медленной, потребовал ускорить дело. Приказал прорыть склон и устроить удобный съезд из лагеря к реке. Засек время, нужное отряду, чтобы спуститься и пересечь Ройдану. Навестил и скрытую ложбинку, где давеча прятались шаванские дети. Она также вела из лагеря к реке, но, в отличие от нового спуска, была почти незаметна.

Проехал вверх и вниз по берегам Ройданы. На юге — как раз там, откуда приближался ганта Ондей — река изгибалась коленом. Ниже колена имелось место, удобное для переправы: русло было очень мелким, а дальний берег — пологим. Эрвин дважды съездил туда. Сначала вернулся прямиком в деревню, затем — переехал на дальний берег и проскакал вокруг изгиба реки к укрепленному лагерю на круче. Оказалось, что путь до деревни занимает только четверть часа, а до лагеря — пятьдесят шесть минут.

Затем он поднялся на дозорные башни при въезде в деревню, оценил вид сверху на дальний берег и укрепления. Спросил совета у офицеров, по их рекомендации провел учебные стрельбы с валов. Иксы разбились на пары: один стрелял, лежа на насыпи и стараясь не попасть под вражеский огонь; другой прятался за валом и перезаряжал арбалеты. Также отработали быстрый выезд из лагеря и переход через реку.

Затем герцог навестил раненых. Многие из них пошли на поправку — по крайней мере, могли сами добраться до укрепленного лагеря. Тех, кто не мог ходить, следовало забрать на носилках. Для этой цели выделили отряд бойцов, отработали переход с носилками через Ройдану. Когда начнется вражеская атака, каждый северянин должен знать свою роль.

С тяжелым сердцем Эрвин присел возле Гордона Сью. Тот сгорал от лихорадки и проваливался в забытье. Герцог дождался минуты, когда капитан вынырнул из беспамятства, пожал его руку и сказал:

— Завтра будет сражение. За вас-то я не волнуюсь: змей-трава даже мертвого поднимет. А вот меня могут убить в бою, потому хочу сказать заранее. Вы — славный воин, Гордон. Для меня честь служить с вами.

Капитан набрал сил на легкую улыбку и поправил:

— Гордон Сью.

— Почему это так важно для вас?

— Расскажу после победы. Никак не раньше.

Приступ горячки погасил его сознание.

Поздним вечером, когда все приготовления были завершены, Эрвин обратился с молитвою к Светлой Агате:

— Святая Праматерь, ты кое-чего не учла, когда решила наказать меня. Возможно, я мерзавец или глупец, но за мною идут триста достойнейших воинов — таких, как Гордон Сью. Ни один из них даже мыслью не провинился перед тобой. Когда я дал им Перст Вильгельма, они подумали сперва о чести, а уж потом — о победе. Не хочешь меня видеть — дело твое. Но будь добра, сделай так, чтобы иксы пережили завтрашний день!

* * *

Ганта Ондей не допускал и мысли, что волки могут иметь Перст Вильгельма. Персты говорят только с любимцами Гной-ганты — сынами Степи. Когда Ондей узнал, что один из ханидов пал под Рей-Роем, а тело исчезло, — он не заподозрил кайров. Очевидно, кто-то из шаванов спрятал труп и украл Перст. Ондей рассчитывал вернуться, обшарить город и найти пропажу. Но сперва следовало покончить с волками.

Разведчики доложили ганте, что северяне заняли деревню Берха на берегу Ройданы и вовсю пируют там. Ондей пришел в ярость: Берха стояла на его кочевьях и пользовалась его защитой; кузнец Бершан был родичем ондеевой жены. Но ганта не ослеп от гнева. Он внимательно выслушал разведчиков, узнал об укреплениях, которые строят северяне. Сделал стоянку в паре миль от села, дал коням и людям целый день на отдых.

В его лагерь пришли девушки и дети из деревни. Сказали: «Волки отпустили нас, ни один даже пальцем не коснулся». Ондей был очень удивлен, пока девушки не добавили еще одно: «Волчий герцог предлагает тебе мир». Тогда ганта рассмеялся и сказал всадникам:

— Ориджин умоляет о мире! Он сам признал, что слаб. Покончим с ним! Завтра пойдем в бой и сдерем с волков плешивые шкуры! Положим в пыль всех, никому не дадим сбежать.

— В пыль! К Червю! — закричали шаваны.

— Поступим вот как, — продолжил ганта. — Два ханида вир канна и половина всадников поскачут прямо в деревню. Враги отойдут на другой берег и спрячутся за валами. Тогда я со второй половиной войска перейду Ройдану, обойду волчий лагерь и ударю в тыл. Мы зажмем их с двух сторон. Никто не сбежит!

Шаваны разразились криками, но их пыл не удовлетворил ганту. Люди размякли от долгой неспешной езды. Привыкли в пути находить свежие могилы северян, наполнились приятною верой, что волки сломлены и дохнут сами собой. Когда пришло время ужина, шаваны сели вокруг котлов и завели такие беседы, словно враг уже побежден, осталось лишь поделить трофеи. Тогда ганта Ондей вскинул Перст и стал сжигать котлы. Среди фонтанов пара и вспышек пламени он взревел, словно демон:

— Никто не жрет, пока волки живы! Втопчем их в пыль, устроим пир на костях. Другого стола у нас не будет!

Когда шаваны стали свирепеть, ганта развязал красный мешок, в котором хранил ценную добычу — черепа кайров. Один за другим он швырнул их в толпу:

— Видите, как мало?! Гнойный Червь не наелся ими! Завтра принесите мне триста голов! Накормите Червя, а потом ешьте сами!

Кто-то, охваченный гневом, стал дробить и ломать черепа, а кто-то попытался забрать себе. В голосах зазвучала злоба, вспыхнули драки. Ондею этого и надо было. Он подлил еще масла в огонь:

— Завтра все получат трофеи, но только один уйдет богачом! Кто принесет мне голову Ориджина — получит Перст Вильгельма!

Вот теперь шаваны кипели от жажды крови, было даже трудно заставить их дождаться утра. На рассвете шаванское войско разделилось и ринулось вверх по обеим берегам Ройданы, чтобы смешать с пылью ненавистных волков.

Дозорные иксы на сторожевой вышке издалека увидели врага. Трижды протрубил рог, и все северное войско пришло в движение. Люди покидали деревню и переходили за реку, в укрепленный лагерь. Взбивая облака брызг, проехала тяжелая конница Шрама. Стройною колонной по три проскакали иксы Айсвинда. Лидские Волки завели бравую боевую песню. Они везли Орудие, привязанное к лошадиной спине, а рядом плыл Стрелец. Лапы не доставали до дна, пес греб во весь дух, чтобы нагнать хозяина. Затем через реку двинулись раненые и санитары с носилками.

Деревня опустела: остался лишь герцог с вымпельной ротой да жители села, ожидающие своей участи. С верхушки сторожевой башни Эрвин смотрел, как приближается враг. Отряд Ондея выглядел темною кляксой среди зелени травы. Он двигался без видимого порядка, бесформенный и жидкий, и вовсе не такой большой, чтобы внушать страх. Эрвин встречал войска, в разы превосходившие эту стаю шаванов. Видал рыцарей Альмеры, закованных в стальную броню; многотысячную путевскую пехоту — от горизонта до горизонта сплошной стеною; видал и грозные точеные квадраты искровых полков. Все они пали перед Ориджином. А это — лишь горстка дикарей, пускай и с Перстами.

Альтесса укусила его за ухо:

— Верно, любимый, никакой опасности. Идем купаться!

На глазах герцога вражеское войско разделилось. Одна половина помчала прямо к деревне, вторая отклонилась на запад, чтобы пересечь Ройдану и зайти кайрам в тыл. Степняки исполнили маневр с ходу, без малейшей заминки, вызвав у Эрвина легкую тревогу. Он щелкнул хронометром — время пошло.

— Отходим за реку! Занимаем позиции! — скомандовал герцог, сбегая с башни.

Лейтенант Фитцджеральд только этого и ждал:

— За реку! На позицию!

Бойцы первой роты прыгнули в седла и двинулись к переправе. Задержалась лишь одна дюжина — та, что стерегла шаванов. Кайры обнажили мечи в ожидании приказа. Фитцджеральд кивнул им, даже не глядя на герцога. Судьба пленных не вызывала вопросов: они видели Орудие, а значит, должны умереть. Однако Эрвин вмешался:

— Отставить. Заберем их с собой.

Последние люди покинули деревню. Под флагом герцога Ориджина вымпельная рота пересекла Ройдану и въехала в укрепленный лагерь. Следом загнали пленных сельчан. Барон Айсвинд и Шрам, и Хайдер Лид уставились на Эрвина.

— Милорд, что здесь делают лошадники?!

— Я не мог оставить их в деревне: они выдадут врагу секрет Орудия.

— Мертвые — не выдадут.

— Кайры, вы хотели знать, чем мы отличаемся от бригады. В частности — этим. Пленные будут жить. Приставьте к ним охрану.

Эрвин глянул на хронометр: прошло семь минут, осталось сорок девять.

— По местам! Арбалетчики — к бою!

Стрелки и так уже находились на местах: лежали на валу, нацелив оружие на деревню. Напарники стояли внизу, держа наготове сменные арбалеты. Другой отряд оборонял тыльную сторону лагеря, обращенную на запад. Все конные кайры спешились и завели лошадей под прикрытие валов, чтобы их не задело Перстами. Раненых разместили в центре, под защитой с любой стороны. Северное войско заняло круговую оборону.

И последняя проверка. По заросшей ложбине Эрвин спустился к реке. У кромки воды стояло Орудие, за ним присматривал Джемис и пара Лидских Волков. Кусты надежно маскировали позицию, со стороны деревни почти невозможно было заметить. А вот сам Джемис отлично видел селение в просвет между ветвей.

— Готовы к бою? — спросил Эрвин, хотя и видел ответ.

— Так точно.

— Не давайте Стрельцу высунуться, его могут увидеть.

— Стрелец знает место, милорд.

Лиллидей избегал смотреть в глаза, это не давало Эрвину покоя.

— Кайр Джемис… что с вами происходит?

— Я готов к бою, милорд.

— Одного из нас могут убить. С учетом этого, скажите наконец…

— Тише, милорд. Враг в деревне.

Шум донесся из-за реки: стук копыт, конское фырканье, покрики шаванов. Первые всадники показались в просветах меж домов. Эрвин присел за кустом и глянул на часы. Пятнадцать минут — точно, как по нотам.

Дюжина шаванов спешились и побежали от дома к дому. Ударом ноги распахивали двери, совались внутрь, держа на взводе луки. Короткими криками докладывали: засады нет, здесь тоже, и здесь. Трех минут хватило шаванам, чтобы убедиться: деревня полностью пуста. Затем они выехали на берег.

Ройдана — узкая речушка. Эрвин отчетливо видел врагов: чернели усы на смуглых лицах, щурились узкие глаза, блестели бляхи на коже доспехов, щетинились оперенья стрел в колчанах. Кони шаванов были дивно хороши: ни капли не устали от скачки, а только разогрелись — гневно фыркали, били в землю копытом. Северные стрелки ждали, прильнув к земле.

Новые и новые всадники выезжали на берег. Добрая сотня накопилась вдоль Ройданы, а перстоносцы все еще не выдали себя. Хронометр показывал двадцать минут. Один из шаванов поднял к небу кулак и отдал приказ. Вся сотня вскинула луки — и в тот же миг Хайдер Лид скомандовал:

— Залп!

С упругим стуком арбалеты плюнули болтами. Дюжину шаванов смело из седел, остальные спустили тетивы. Бойкий свист воздуха — и глухое чавканье, когда стрелы воткнулись в земляной вал. Кажется, ни одна не поразила цель.

— Залп!

Арбалеты ударили снова — гораздо быстрее, чем ожидал враг. Шаваны не успели скрыться за домами, новую дюжину швырнуло в пыль. Их командир издал серию криков, отряд рассеялся. Одни спрятались за избами, другие помчали вдоль берега, движением спасаясь от арбалетных болтов. Прямо на ходу они вскидывали луки. Стрелы унизывали валы, но не вредили северянам. Перстоносцы еще не показались — очевидно, ищут удобное место для обстрела. И такое место есть, даже два: обе дозорные башенки поднимаются выше укреплений северян. Носители Перстов непременно обратят на них внимание… Все шло настолько хорошо, что Эрвин ощутил беспокойство. Лишний раз глянул на часы — двадцать семь минут из пятидесяти шести. Времени достаточно. План работает!

Солнце так сияло в безоблачном небе, что он не заметил огненный шар. Дикий крик боли раздался с укреплений, и Эрвин подумал: это явно не стрела, — и лишь тогда увидел вспышки. Южная дозорная башня изрыгала поток пламени. Шары неслись над деревней, рекой и валами. Северяне вжались в землю, прячась от них. Шаваны разразились победным криками.

— Башня на прицеле, милорд, — доложил Джемис.

— Ждем вторую.

Эрвин видел, как темная фигурка взбирается по ступеням башни, занимает позицию наверху. Он ждал, чтобы убедиться: это тоже перстоносец. Хотел выявить обоих и бить наверняка.

Вторая вышка метнула пробный шар. Затем озарилась долгою серией вспышек.

— Второй обнаружен, — ровно произнес Джемис.

— Плетью — бей.

Джемис хлопнул Орудие по плечу и что-то сказал на ухо. Раздался тонкий свист, так хорошо знакомый Эрвину еще из Запределья. Верхушка сторожевой башни разлетелась на куски, стрелок рухнул наземь среди града обломков. Если и остался жив, то уже не боец.

— По второй — бей!

Свист. Еще свист. Ни яркое солнце, ни вспышки Перста не помешали точному удару. Башня треснула, как хворостина. Стрелок рухнул с площадки, новая плеть изломала его в полете. Тьма, а Джемис очень хорош! Или не он, а материал, из коего сделано Орудие.

— По всадникам на берегу, бегло, плетью!

Полуобняв Орудие, Джемис зашептал ему на ухо и открутил оба винта. Ухватив за рычаг, медленно повел рукой Орудия над рекою. Свист. Свист. Свист…

Эрвин даже не представлял, каково это — быть по правильную сторону Перста. Бессильные враги ломались, словно куклы. Нелепо раскидывали руки, отбрасывали головы, хрустели костями. Истошно выли, рушились под копыта собственных коней. Лошади тоже падали, когда плеть подсекала им ноги. Заходясь от боли, молотили культями оземь. За их безумным ржанием исчезало все: крики врагов, команды «залп», упругий звон арбалетов. Эрвин смотрел, смотрел и смотрел, полностью завороженный. Вражеское войско гибло без малейших усилий — как солома в огне! Он думал: десять тысяч раз прав был Вильгельм. Человеку нельзя владеть Перстом, а полководцу — нельзя видеть такую битву. Это слишком легко. Порочная, непристойная, дикая легкость победы. Кто сделал это раз — не удержится от соблазна!

Кайр Обри тряхнул его за плечо:

— Милорд, простите, не пора ли?..

Он заморгал, словно пьяный. Глянул на хронометр: прошло тридцать пять минут. Двадцать осталось на то, чтобы добить первый вражеский отряд и развернуть Орудие. Затратив время на переправу и обходной маневр, отряд ганты Ондея прискачет позже. Ганта думал зайти Ориджину в тыл, когда тот будет связан боем. Вот только ганта ошибся: когда он прибудет, бой в деревне уже окончится!

— Первая, вторая роты — в атаку, — скомандовал Эрвин, и Обри передал приказ.

Конница Фитцджеральда хлынула из-за укреплений вниз по спуску. Влетела в реку, взметнула фонтаны брызг — клочки радуги заплясали на водной пыли. Играя мускулами, кони набирали ход. Блестя от влаги, сверкая белыми зубами, выпрыгивали на берег и врезались в нестройные ряды вражеского войска. Шаванов было больше, но обстрел Перстом буквально вырвал из них душу. Паника и ужас владели ими. Степняки ринулись врассыпную, сталкиваясь друг с другом, топча поверженных. Иксы мчали следом и рубили на скаку. Мечи вертелись над головами, с каждым взмахом багровея от крови. Кто-то из шаванов успел спрыгнуть с коней, спрятаться в избах, заскочить на крыши. Но рота Шрама уже переходила реку, чтобы добить всех. За четверть часа восточный отряд шаванов погибнет, и Фитцджеральд со Шрамом вернутся в лагерь. Когда ганта Ондей зайдет в тыл, кайры обрушатся на него с полною силой!

— А я хорош, не правда ли? — подмигнул Эрвин альтессе.

— Думаешь, уже победил?

— Это самая легкая из моих побед!

— Тогда позволь спросить, дорогой: что в этом случае я тут делаю?

Тревога лизнула свой тонкий пальчик, повела им в воздухе, словно пробуя ветер. Изящным жестом выгнула руку и указала пальчиком на запад — в степь, в тыл северян.

— Слышишь, любимый?

Он ничего не слышал, кроме звона клинков и боевых кличей. Но… тьма, почему?.. звон доносился с разных сторон! И с фронта — из деревни, где иксы добивали шаванов, но и с тыла — из-за линии укреплений!

А на хронометре сорок две минуты. Слишком рано!..

— Ганта обошел тебя, милый. На четверть часа раньше, чем ты ждал.

Сквозь Тревогу, сквозь кусты он бросился вверх по ложбине. Влетел в лагерь — и онемел. Шаваны были тут! Через проходы в тыловом валу они врывались в лагерь, гикали и свистели. Иксы Айсвинда осыпали их стрелами и болтами, Лидские Волки бросались в бой, обнажив мечи. Шаванов было немного — первая волна. Вероятно, их скоро перебьют, но последуют новые волны. А также ганта Ондей со своим Перстом!

— Джемис, Орудие сюда!..

— Ты уверен, мой свет?

Эрвин закусил губу. Нет, тьма, Орудие не поможет! Его нужно поднять в лагерь, а потом еще затащить на вал. Нет времени на это, бой уже идет! В рукопашной Орудие погибнет. Нельзя допустить!

— Отходим в деревню! — заорал герцог. — Отступаем!..

Лидские Волки отбили первую волну. Шаванский авангард бежал прочь, но гул копыт нарастал за стеною укреплений. Стрелы сыпались дождем на лагерь, над валом лопались огненные шары. Вот-вот сюда ворвется главная сила Ондея.

— Барон Айсвинд, любой ценой задержите их! Дайте нам хоть пять минут.

— Да, милорд.

— Капитан Лид, уносите раненых. Отходим в деревню, прячемся в избах.

— Да, милорд.

— Обри, мы с вами — к Орудию.

Они сбежали по ложбине, путаясь в проклятущих кустах.

— Джемис, меняем позицию. Орудие — в деревню!

Нет времени искать коня, привязывать Орудие. Они подхватили его на руки и понесли прямо в реку. Чертовы камыши, проклятая грязь. Эрвин нырнул по грудь и чуть не упал, поскользнувшись на иле. Стрела булькнула в воду перед носом — не понять, откуда взялась. Битва гремела на обеих берегах. Они брели, увязая в донной грязи, продавливая грудью воду. Пес плавал кругами, довольный, что на сей раз не отстает.

Свистнуло, брызнула кровь. Случайная стрела задела руку Обри, он чуть не выпустил свою ношу. Орудие качнулось, на один миг Перст нацелился точно в голову Эрвину. Пленник даже не подумал о выстреле. На лице его светилось дурное блаженство: винты в черепе были отжаты. Скользя по бурой от крови глине, выбрались на берег. Несколько иксов ринулись навстречу:

— Милорд, что случилось?! Каков приказ?..

— Лагерь скоро падет. Занимаем деревню, ищем укрытия от Перста.

Всюду бродили кони без седоков. Отличные, выносливые степные кони. Тревога вспрыгнула на одного из них, хлопнула по седлу перед собой:

— Любимый, уедем из этого мерзкого места! Здесь кровь и грязь…

Он оглянулся на лагерь, которым вот-вот овладеет враг. Высокий берег реки, высокий вал на берегу. Ганта Ондей на этом валу будет королем. Он с Перстом — наверху и в укрытии, северяне — внизу, сиди и щелкай, как орешки… Нужно заставить его спуститься, переправиться на этот берег!

— Фитцджеральда ко мне.

— Я здесь, милорд.

— Возьмите первую роту, поднимите мой вымпел — и скачите отсюда ко всем чертям!

— Виноват, милорд?..

— Я приказал вам спастись бегством. Что неясно, тьма сожри?

— Где ваш конь, милорд?.. Возьмите моего!

Эрвин хлопнул себя по лбу:

— Я остаюсь. Вы — убегаете. Вон отсюда, дурачина!

Он выхватил Глас Зимы и стеганул по крупу лейтенантского коня.

Нечто горячее и мокрое ткнулось в руку — собачий нос.

— Милорд, сюда!

— Стрелец, ты говоришь?..

Пес метнулся туда, откуда звал Эрвина Джемис. Изба на отшибе — низкая, темная, внутри сумрак. Приоткрыв ставню на крохотном оконце, Джемис нацелил Орудие в сторону реки. Снаружи нельзя было его заметить.

— Отличная точка, кайр.

— Да, милорд. Я дождусь Ондея и пристрелю. А вы скачите прочь.

— Нет уж, я с вами.

— Милорд, я убью Ондея, потом зарежу Орудие. У шаванов не останется Перстов. Вы будете в безопасности.

Эрвин не удостоил его ответа. Отдал приказ кайру Обри:

— Найдите Шрама, велите его людям устроить засаду в деревне. Проследите за тем, чтобы Фитцджеральд сбежал вместе со своей ротой. Если он еще здесь — крепко пните под зад!

— Да, милорд.

Обри исчез, а Эрвин обернулся к окну. Лидские Волки покидали лагерь. Пешие воины спускались к реке, неся раненых. Конные ехали следом и прикрывали их щитами. На валу еще держались иксы Айсвинда. Враг осыпал их стрелами, поливал огнем Перста. Тут и там люди вспыхивали заживо, факелами рушились в реку. Комок сдавил горло Эрвина. Ничего нельзя сделать!

Рота Айсвинда выстояла до той минуты, когда раненые выбрались на берег.

— Мы в деревне! Отступайте, барон! — Во весь голос проорал Лид, и Айсвинд отдал приказ.

Вот только отступить уже было невозможно: его роту рассекли на куски, отрезали от спуска и добивали, как загнанных зверей.

— Прыгай!..

Иного выхода и не было. Выжившие иксы стали прыгать с вала в реку. Эрвин заскрипел зубами от боли. Там же всего ярд глубины! Люди бились об дно, ломали кости, калечили суставы. Липкая грязь хоть как-то смягчала удар, некоторым удавалось встать на ноги. Но на валу уже появлялись шаванские лучники. С веселыми оскалами на рожах они взводили тетивы и всаживали стрелы в спины бегущих. Последние иксы прыгали с валов. Кричали от боли, поднимались на ноги, ковыляли через реку. Шаваны смеялись и пускали в них стрелу за стрелой. Ройдана багровела от крови.

— Милорд?.. — спросил Джемис.

— Нет, — выдавил Эрвин, — не стрелять. Ждем Ондея.

— Я могу прикрыть наших.

Эрвин и сам думал только об этом. Хлестнуть плетью по валу — и шаваны спрячутся, как мыши. Люди Айсвинда перейдут реку. Но ганта Ондей увидит, где Орудие.

— Не сметь! Нельзя!

Скрипнула дверь, вошли Обри и Фитцджеральд.

— Почему вы здесь?! Должны были ускакать под моим флагом!

Фитцджеральд шмыгнул разбитым носом.

— Милорд, вымпельная рота скачет на восток. Но мое место — возле вас.

— Я дал ему… инструкцию, — сказал Обри. — Он не подчинился.

— Холодная тьма! Хотя бы Шрам исполнил приказ?

— Да, милорд, Шрам в засаде. Готов атаковать по…

Обри глянул в окно и осекся. На берег выползала горстка людей, истыканных стрелами, будто ежи. Все, что осталось от роты Айсвинда.

— Милорд, — процедил Обри, — сотрите в порошок этих мразей!

Эрвин стиснул зубы, чтобы не выкрикнуть: «Бей!» Первый отряд шаванов показался на спуске. Неторопливо, осторожно они съехали к реке. Держа наготове луки, присмотрелись к деревне. Проехали вдоль берега, добили искалеченных кайров, оставшихся в воде. Взяли под прицел деревенские избы.

— Рано, — выдавил Эрвин.

Новые шаваны показались на спуске. Один из них привстал в стременах, приложив руку ко лбу, поглядел вдаль над деревней, издал гортанный гневный крик. Он заметил герцогский вымпел над бегущею ротой Фитцджеральда.

— Ну же, давайте, погонитесь за мной…

Ответный крик донесся из-за вала. Шаваны разразились гиканьем и припустили вниз по спуску. Влетели в Ройдану, вспоров речную воду конскими грудями. С топотом выскочили на этот берег. Лидские Волки бежали на околицы деревни, пряча раненых от врагов. Шаваны изредка, мимоходом постреливали им в спины. Степняков уже не занимали раненые. Вдалеке маячил главный приз — герцогское знамя.

— Рано, — приговаривал Эрвин. — Нужен Ондей…

Целая сотня шаванов уже пересекла реку, вторая съезжала по спуску. Ройдана бурлила от людей и лошадей. Густая толпа, сплошные цели. Ударить бы по ним сейчас, на переправе! За вдох — дюжина трупов!

— Нужен Ондей… Ждем… Нужен… Тьма меня сожри!

Холодный пот прошиб Эрвина. А как узнать Ондея?! Он же не носит ни флага, ни вымпела! И не покажет Перст, пока мы не начнем стрелять. Как найти его?! Может, он был первым в колонне! Может, уже проехал село!..

Джемис наклонился к уху Орудия и шепнул:

— Если видишь ганту Ондея, убей его.

Орудие произвело выстрел. Тот всадник выезжал на берег в окружении других шаванов. Эрвин успел заметить, как он уродлив: кривая морда, щербатый оскал, желтые зубы… Голова разлетелась облаком крови и костей.

И Эрвин скомандовал — распрямляясь, разряжаясь, как взведенная тетива:

— Обри, сигнал к атаке! Бей их! Ради Агаты, бей всех подряд!

* * *

— Идем, любимый, — сказала альтесса.

— Идем, — согласился Эрвин.

Рука об руку они двинулись через поле боя.

Сразу же, у дверей избы, наткнулись на груду тел. Перед окном имелась такая же, и в огороде, и на улице. Перед окном — больше всего. Шаваны Ондея не разбежались после гибели ганты, Орудие не устрашило их. Они решили, что кто-то из ханида вир канна по доброй воле переметнулся к волкам. Полные ярости, кинулись в бой, чтобы покарать предателя. Обслуга Орудия и телохранители герцога, и даже сам Эрвин обнажили мечи и бились изо всех сил, прикрывая спину Джемиса. Помогла теснота избы: шаваны не могли ворваться всею массой. Узкая дверь, узкое окно. Враги невольно сгрудились в толпу… так и лежали теперь, изломанные плетью, изрубленные северными мечами. Герцог и альтесса поклонились им, выдержав минуту молчания. То были враги, однако храбрые воины.

— Тирья тон тирья.

Двинулись дальше по деревне. Тела были разбросаны тут и там, вперемешку шаваны и кайры, мертвецы и раненые. Бродили кони без седоков. Множество коней — теперь уж точно в них не будет недостатка…

Лидские Волки взяли на себя роль санитаров. Уносили раненых в тень, делили на легких и тяжелых, оказывали первую помощь.

— Иронично, — отметила альтесса.

Да. Лучшие убийцы, мастера насилия и пыток внезапно превратились в лекарей. Одни и те же знания нужны, чтобы ломать и чинить человеческое тело.

Окраина деревни, обломки дозорных башен. Держа наготове Глас Зимы, Эрвин разыскал двух перстоносцев. Оба мертвы, оба без правых рук. Один изломан так, что, очевидно, погиб сразу при падении. Второй смог отползти на пару ярдов. Там его нашел кто-то из соплеменников и отрубил руку, чтобы завладеть Перстом. С этим трофеем ускакал из деревни. Должно быть, сейчас он поет от счастья и славит Духов-Странников: богатый, будущий герой!..

— Какова длина цепи? — спросил Эрвин. Альтесса пожала плечами.

Сколько еще шаванов поочередно убьют друг друга, завладевая мертвой рукой? Сколько раз бесполезный Перст поменяет хозяина?..

Чтобы не мешать работать санитарам, назад пошли окраиной деревни. Тут царила девственная тишь, ни один осколок бойни не долетел сюда. Несколько лошадей жевали траву, махали хвостами коровы, отгоняя оводов. Деловито жужжали пчелы. Да, у них же тут пасека. Кто-то когда-то делал мед… Когда-то давно — целых три дня назад.

— Вдохни поглубже, — предложила альтесса, гладя плечо Эрвина.

Они вышли на реку. Берега Ройданы превратились в погост. На этом берегу — шаваны и кайры, на том — одни северяне. На траве, на песке, в камышах, на отмелях… Санитары уже делают свое дело: поднимают и кладут в ряд, поднимают и кладут, поднимают и кладут… Их лица и жесты не дают ошибиться: здесь только мертвецы, никого живого.

— Милорд…

Эрвин обернулся к телохранителям, что следовали за ним. Но те молчали, а голос шел снизу, от воды. Воин с двумя стрелами в спине силился выползти на берег, цепляясь за траву.

— Милорд…

Эрвин ринулся к нему на помощь. Хоть кто-то выжил! Не смей теперь умереть!

Боец будто прочел его мысли:

— Стрелы — ерунда, застряли в доспехе. Нога только сломана… Мы победили, милорд?

Здесь, посреди кладбища, не сразу повернулся язык. Заставить чувства умолкнуть, сказать трезво и сухо — будто читаешь книгу по истории:

— Потери велики, но победа наша. Враг разбит наголову. Все перстоносцы мертвы.

— Слава Агате!

Обри понес раненого в лазарет, а Джемис и Эрвин перешли на другой берег. К ним приблизился санитар:

— Милорд, вам следует увидеть…

Уничтоженное Перстом тело нельзя было узнать. Уцелел клочок плаща с капитанскими нашивками и наруч на мертвой руке — с гербом дома Айсвинд. Эрвин склонился над покойником, осенил четырехкратной спиралью.

— Светлая Агата, раз ты не изволишь смотреть в нашу сторону, то изложу на словах. Твой внук, барон Курт Айсвинд, отдал жизнь, чтобы задержать врага. Его подвиг спас все наше войско. Уж будь добра, прими его в лучших покоях!

Эрвин прочел отходную молитву. Тревога сказала:

— Роте Айсвинда нужен новый командир.

Эрвин спросил:

— Какой еще роте?..

Оставив за спиной жуткий берег реки, они поднялись в укрепленный лагерь. Здесь царил неожиданный порядок: мертвые уже были сложены в ряд, раненые ухожены, кони собраны и привязаны. Капитан Шрам вышел навстречу Эрвину, и герцог похвалил его:

— Благодарю, что позаботились обо всем. Доложите о потерях.

Душа Эрвина сжалась в ожидании ответа. Но на сей раз Праматери улыбнулись:

— В моей роте только трое погибших и шестеро раненых, милорд. Подразделение боеспособно, моральный дух на высоте.

Шрам добавил после паузы:

— Вот только порядок навели не мы. Когда сюда поднялись, эти уже занимались ранеными.

Он указал на «этих». В тени вала сидели рядком все жители деревни: кузнец Бершан с детьми, знахарка с ученицей, дюжина пастухов, семья пчеловодов, группа чумазой мелюзги… Все, кого герцог пощадил нынешним утром.

— Почему они здесь? Разве не было возможности сбежать?..

Эрвин знал, что была. Когда бой перекатился из лагеря в деревню, на этом берегу не оставалось северян. Пленники вполне могли разбежаться.

Герцог подошел к кузнецу:

— Ты сказал Ондею, что у нас есть Перст?

Бершан опустил голову:

— Я сказал. Ондей не поверил. Гной-ганта не мог дать силу волкам.

— Дурачье. И он, и ты. Почему вы не сбежали? Снова ждете милосердия — после того, как выдали тайну?

Жена кузнеца ударила лбом в траву и быстро заговорила на степном наречье. Бершан перевел:

— Мы видели, как ты убил трех ханида вир канна. Нельзя убежать от такого, как ты. Если захочешь, легко догонишь нас. Твоя доброта — вот вся наша надежда.

— Где мне взять доброту?

С тяжелым вздохом герцог повернулся к Шраму.

— Капитан, есть еще пленные, кроме этих?

— Так точно, три дюжины всадников Ондея.

— Приведите и постройте.

Эрвин смотрел, как шаванов сгоняют в лагерь и ровняют в шеренгу. Альтесса обнимала его сзади, положив подбородок ему на плечо.

— Ощути разницу, любимый. Это ведь не Альмера.

После боя у реки Бэк пленные точно так же строились в линию. Но там были альмерские дворяне, внуки Праматерей, почти сородичи Эрвина. Здесь — дикари, что молятся быку и червю.

— Тогда тебе стоило быть милосердным.

Он согласился: тогда — стоило. Альмера горда и строптива; прояви лишнюю жестокость — и все герцогство поднимется против тебя. Здесь — наоборот. Эти варвары, словно псы, уважают жестокость, а доброту считают слабиной. Зарежь половину — вторая станет твоими рабами. Отпусти всех — и Степь узнает, как мягок герцог северян.

— Это сейчас кузнец молит о пощаде. Но попробуй пощадить — он же плюнет тебе в спину.

— Да, любимая, — снова согласился Эрвин. — Я знаю, что будет так.

Подошли ротные командиры.

— Поздравляю с победой, милорд, — сказал Хайдер Лид. Повертел двумя пальцами у виска, будто вкручивал винт: — Орудие отлично себя показало.

— Моя рота вернулась в деревню, — доложил Фитцджеральд, шмыгнув носом. — Надеюсь, милорд удовлетворен качеством нашего бегства.

— Вам повезло, кайр. Слава богам, что Ондей смотрел только на флаги. Если б заметил в деревне ваш командирский плащ, не ринулся бы в погоню, а сперва сжег бы все село. Снова нарушите приказ — сниму и плащ, и голову.

— Рад служить, милорд! — рявкнул Фитцджеральд, уверенный в правильности своих действий.

Подошел и Шрам:

— Милорд, пленные построены. Позвольте высказать просьбу: пощадите сыновей Бершана и заберите с собой. Нам пригодятся рабы, сведущие в кузнечном деле.

Хайдер Лид добавил:

— Я бы также взял женщин. Сами понимаете…

Эрвин качнул головой:

— Господа, позвольте напомнить: мы все еще отличаемся от дикарей.

Джемис Лиллидей сказал, поглаживая холку Стрельца:

— Милорд, нужно убить всех поголовно. Эти люди знают, что у нас Орудие. Некоторые даже видели его устройство. Никто не должен выжить.

— Благодарю за совет, кайр.

Рука об руку с альтессой Эрвин подошел к пленным шаванам. При взгляде на него жители деревни буквально затрепетали. Но всадники Ондея смотрели герцогу прямо в глаза, играя желваками от гнева. Старший из них процедил:

— Мы улетим с Ордой Странников в лучший мир! А за тобой придет Гной-ганта и скормит Червю. Волкам не будет спасения! Ваша кровь наполнит Ройдану!

Даже сам Эрвин не успел понять, как… Он не думал об этом, не принимал решения. Глас Зимы сам собою вылетел из ножен и метнулся зигзагом. Вверх-вниз, вверх-вниз. Молния Агаты полыхнула во всей красе.

Герцог стряхнул кровь с клинка и отступил назад. Разваливаясь на части, тело шавана рухнуло в траву.

— Я устал, — тихо сказал Эрвин, — очень устал слышать ваши угрозы. С того дня, как сделался герцогом, я предлагаю Степи только мир. Вы упорно считаете это моей слабостью.

Он пошел вдоль строя пленников, роняя слова:

— Наравне с вами я бился против Адриана. Когда Минерва просила разгромить вас — я отказал. Когда ганта Гроза попытался меня убить — я простил его. Две недели назад я пришел под стены Рей-Роя, чтобы предложить союз…

Один из шаванов ухмыльнулся — да так и застыл с перекошенной рожей. За один вдох Эрвин всадил клинок в грудь и выдернул обратно, и двинулся дальше, не глядя, как оседает наземь мертвое тело.

— Да, сожри вас тьма, я пришел в Рей-Рой с миром! Вы атаковали меня, даже не дав сказать. Но мы разбили вас и отняли Перст. Затем я пришел в эту деревню — и пощадил всех жителей, даже тех, кто узнал мою тайну. Вы снова напали…

Еще один пленник пошевелил челюстями. Глас Зимы только этого и ждал. Взлетел искрою и опустился, оставив борозду поперек горла.

— Зачем?.. — удивилась альтесса.

— Он хотел в меня плюнуть.

— А по-моему, просто сглотнул от страха.

— Значит, ему не повезло.

Эрвин шел дальше вдоль строя и говорил все громче, наполняя голос силой и злобой:

— Вы кидаетесь на меня, как чертовы дворовые псы! Гной-ганта — жестокий зверь, и вы лижете ему пятки. А я милосерден — значит, слаб? Вы уверены в этом?

Шаван дернулся — бежать или напасть, теперь не разберешь. Он захлебнулся стоном, когда клинок вонзился в его брюхо. Глядя в глаза умирающему, Эрвин провернул Глас Зимы:

— Как по-твоему, я слишком милосерден?

Тот затрясся в агонии, издал жуткий хрип. Эрвин выдернул клинок, позволив телу упасть.

— Коль вы собаки, мне придется лаять. Скажу на языке, понятном вам. Если снова полезете ко мне — я раздавлю вас, как червей. Если Гной-ганта вернется — раздавлю и его. Если с ним будет сорок тысяч всадников — я положу в пыль всех до единого!

Кузнец Бершан раскрыл рот — и Глас Зимы с радостным свистом метнулся в воздух. Полоса дымчатой стали вошла точно между зубов кузнеца, но не задела плоть. Острие меча остановилось во рту, почти касаясь языка.

— Ты желал что-то сказать? — осведомился Эрвин.

— Прости нас, — сказала жена кузнеца, сгибаясь до самой земли. — Гной-ганта принес беду. Ондей зря пошел за ним.

— Ондей пошел за ним потому, что Гной-ганта — зверь. Но волк — тоже зверь. Намного опасней червя.

Ориджин взмахнул мечом, сметая кровь с клинка, и убрал его в ножны.

— Вы свободны. Ступайте и расскажите всем: вы видели последний раз, когда герцог волков проявил доброту. Это чудо больше не повторится.

Меч — 1

Июль 1775 г. от Сошествия

Уэймар

Едва судорога оргазма прекратилась, Джоакин Ив Ханна вышел из альтессы и откатился в сторону. Перевел дух, смахнул с лица обильный пот. Стояла душная июльская жара, комната напоминала парилку. Джоакин взмок весь, даже волосы слиплись от влаги. Не глядя, он нашарил какую-то тряпку и принялся вытираться. С долею брезгливости покосился на Хаш Эйлиш. Она лежала, впечатанная в койку, обморочно закатив глаза. Костлявое, жилистое тело женщины подрагивало не то в экстазе, не то в агонии. Джоакин поморщился и снова пообещал себе: хватит, сегодня — последний раз. Вытер остатки пота, отбросил в угол мокрую ветошь (то оказалось платье Хаш Эйлиш). Сел, досадливо потянулся к кувшину воды. Как приятно было бы освежиться, опрокинуть кувшин себе на голову… но вода — не для того. Осторожно, чтоб не расплескать, наполнил кружку, выпил до дна. Со двора донесся звук сигнального рога.

Джо стал одеваться, то и дело поглядывая на любовницу. Она не подавала признаков жизни, это злило. Рог повторился, Эйлиш даже не пошевелилась. Джо толкнул ее:

— Вставай уже!

— Аххх…

— Да вставай! Не слышишь, что ли?

— Слыышууу… — выдохнула она и потянулась, чтобы схватить парня за член. Он отбил ее руку.

— Какого черта! Молитва будет, вставай, опоздаем!

Джоакин не боялся опоздания, поскольку не собирался на молитву. Однако расслабленность Эйлиш бесила его. После оргазма его все в ней бесило.

— Ладно, плевать, пойду один.

Он застегивал оружейный пояс, когда Эйлиш, наконец, соизволила встать.

— Возьми меня, сир Джоакин.

— Дура.

— Возьми меня к ней, мой храбрый.

— К кому?

— А к кому ты пойдешь вместо молитвы?

— Хрена лысого.

— Ты мне обещал!

— Не было такого.

— Если не возьмешь, я больше не приду.

— Мне же лучше, — отрезал Джоакин и вышел вон.

С верхушки северной башни открывался такой вид, что захватывало дух. Горстка избранных стояла здесь — в высшей точке замка, Уэймара и всего графства. Сотнею футов ниже притихла толпа, рассеченная надвое крепостной стеною. Внутри замка — челядь и воины Шейланда; снаружи, на Лысом холме — кайры Флеминга и закатники. Тысячи людей окружали башню, теснились у ее подножья, словно волны, бьющиеся о скалу. Уже этой картины достаточно, чтобы ахнуть от восторга. Но стоило перевести взгляд дальше… Замок со всеми фортификациями, с людьми и лошадьми, шатрами и повозками, оружейными пирамидами, пепелищами лагерных костров — все было втиснуто на малый островок, не больше полета стрелы в поперечнике, а вокруг зияла пропасть. В смутной дали за обрывом, подернутые дымкой расстояния и маревом жары, серели крохотные, игрушечные городские кварталы. Уничтожив склоны холма, меч богов стер плавный переход. Пропасть отделяла теперь низкое от высокого, людское — от божественного, простых — от избранных.

При вечерних молитвах Джоакин Ив Ханна наслаждался обществом избранных и видом с верхушки башни. Но сейчас начиналась утренняя, а по утрам он исполнял иную обязанность.

— Вон он, глядите!.. — прошло по рядам воинов.

Граф Виттор Шейланд, облаченный в сияющие доспехи, показался между зубцов башни. Сотни лиц поднялись к небу, сотни взглядов направились вверх, и Джоакин кивнул Мартину:

— Пора, милорд.

Через тыльную дверь донжона они вывели во двор женщину. Ее голову скрывал мешок, а руки были связаны. Понукая пленницу веревкой, Джоакин повел ее вдоль крепостной стены, за спинами толпы. Мартин придерживал женщину за плечи.

Далеко вверху граф Виттор Шейланд встал на постамент, чтобы быть видимым над башенными зубцами, и сотворил священную спираль. Войско затихло, созерцая великого человека. С головы до пят его покрывала броня из Священных Предметов. Она лучилась и сияла, солнечный свет преломлялся в божественном металле и окружал графа радужным ореолом. Стоило взглянуть на него — и сердце замирало от восторга.

— Приветствую вас, воины богов, мои верные друзья!

— Урааа! — отозвались солдаты.

Джоакин распахнул калитку в задней стене замка. Пригнув головы под каменным сводом, они миновали проход и вывели пленницу. За стеною их ждал Айви с парой коней и мужик с телегой.

— Ну, что как?

— Да помаленьку, брат.

Джоакин привычным движением перебросил женщину через борт телеги. Прикосновение к ее телу, войдя в ежедневный ритуал, больше не вызывало никаких чувств.

— Давайте, милорд… — Джо кивнул Мартину, приглашая того забраться в повозку. И вдруг Мартин попросил:

— Садись со мной, ну.

— Миновал еще один день — а значит, мы на день ближе к триумфу. Боги указывают нам путь и наполняют нас верой!

Голос графа Виттора пленял и завораживал. Быть может, у графа имелся Предмет, придающий силу словам. А может, так и должен звучать голос человека, стоящего на башне и сверкающего, будто солнце.

— Как — с вами? — удивился Джо. — Порядок всегда один: вы в телеге с волчицей, а мы с Айви — верхом.

— Нагнись-ка.

— Куда?

— Ну, ко мне, сказать хочу.

Мартин приобнял Джоакина за шею и шепнул на ухо:

— Она мне житья не дает. Только сяду в телегу — такое говорит, ну… Тихо, чтоб вы не слышали.

— Урааа! — грянуло со всех сторон.

— Да, друзья! — повторил граф. — Целая орда идет к нам на помощь! Двадцать тысяч всадников скачут во весь опор!

— Урааа!..

Джоакин поскреб затылок. Не нравилось ему настроение лорда Мартина: последними днями тот слишком робел перед волчицей. Норовил увильнуть от дежурства, спихнув на напарника. Боялся входить к ней, стоял в коридоре, пока слуги кормили и омывали пленницу. За целую неделю ни разу не ударил ее… С одной стороны, не стоило поощрять трусость лорда Мартина. С другой, полезно будет посидеть рядом и послушать, что она там лепечет. Зная причину, легче развеять страхи милорда.

— Айви, будь другом, поведи мою кобылу.

Джоакин запрыгнул в телегу, и возница встряхнул поводья.

Граф Виттор потрясал рукой, разбрасывая во все стороны слепящие блики:

— Друзья, великая победа сама галопом мчится к нам! Мой верный вассал и добрый друг по имени Пауль возглавил сильнейшее войско в мире. Он ведет его сюда! Быстрые степные кони! Персты Вильгельма в руках воинов! Никто не выстоит перед ними!..

Голос графа становился слабее по мере того, как телега отдалялась от стены. По обе стороны дороги стояли шатры, между которыми замерли кайры Флеминга, внемлющие речам с высоты. Несмотря на тесноту, их лагерь сохранил подобие порядка. Четко просматривалось деление на дюжины и сотни, имелись удобные выходы к дороге, кони занимали подходящее место. Возле многих шатров стояли сапоги: греи начищали их с самого утра, пока не началась молитва.

— Все, что нужно от нас, набраться терпения и ждать! Держу пари, никогда еще победа не давалась вам так легко. Просто сидите на своих задницах, и ничего больше! — Граф дал воинам время оценить шутку. Раздался довольно жидкий хохот.

Джоакин опустил глаза к Ионе. Волчица спокойно лежала на дне телеги, сложив на груди связанные руки. Никакого желания поговорить она не изъявляла. Джо с укоризной кивнул Мартину: мол, стоило ли волноваться? Милорд пожевал губу.

— Сегодня в утренней молитве мы попросим богов только об одном — о терпении. Нужно выстоять всего лишь неделю или две — и победа придет! Помолимся, друзья мои…

Воины по сторонам дороги принялись бубнить, осеняя себя спиралями. Переваливаясь на ухабинах, телега двигалась прочь от замка. Голова пленницы ритмично покачивалась под мешковиной.

Шатры беломорцев остались позади, начался лагерь закатников. Он был почти пуст: большинство солдат ушло к замковой стене, чтобы слышать графа. Те немногие, что остались, готовили завтрак. Кое-где горели костры, булькала вода в котелках. Их было мало — на пальцах сосчитать. Солома в кострах чадила едким удушливым дымом. Солдаты тихо и хмуро перешептывались, провожая телегу тяжелыми взглядами. На всякий случай Джоакин подкатал рукав, чтобы стал виден Перст на его предплечье.

— Чего она молчит, ну? — спросил Мартин.

— Вам не угодишь. Когда болтает — тоже жалуетесь.

— Она по-особому молчит.

Громкий, болезненный стон донесся из лагеря. Несколько раненых выбрались погреться на солнце. Выглядели они так, будто неделю пролежали в гробах. Один снимал повязку с ноги — это и стало причиной стона. Плоть под повязкой имела иссиня черный цвет. Джоакин крикнул раненому:

— Эй, ты! Покажи ее лекарю, а то помрешь!

— Отрежет.

— Помрешь, говорю! Гнилая кровь!

— Угу…

Другие закатники стали смотреть. Не на путевца, а на его кобылу, которую вел за поводья Айви.

— Давай-ка, — буркнул Джо вознице. Тот подхлестнул быка.

Проехали лошадиный скелет. Над гладкими, выбеленными костями лениво вились несколько мух. Скелет лежал тут и вчера, и позавчера. Какого черта до сих пор не закопали?..

Проехали солдата, который медленно, с натугой резал сапог на лоскуты. Рядом сидели еще трое, на земле между ними валялись игральные кости. Мартин дернул Джоакина за рукав:

— Ну, скажи ей, чтобы не молчала!

— Что она вам далась?..

Дорога изогнулась и пошла на спуск. Обогнули несколько пустых фургонов, которые раньше играли роль складов. Миновали невысокий вал со рвом — первую полосу укреплений. Часовые только переглянулись вместо приветствий, один буркнул:

— Разъездились.

Вдруг странный запах шибанул в ноздри. Рот наполнился слюной: похоже, кто-то варил мясо. Группа закатников собралась вокруг костра в тени частокола. Они устроились так, чтобы ветер гнал запах прочь от лагеря. Джо и Мартин ощутили его лишь потому, что уже спускались с холма.

— Останови, — приказал Джоакин и спросил куховаров: — Что готовите, парни?

Один из них шаркнул ногой, оттолкнув за спину что-то мелкое, белое — косточку, что ли?.. Другие встали рядом, загородив собою место трапезы.

— Да это, такое всякое…

— Толком отвечайте! Что у вас в котле?

— Того да сего. А че тебе?

Джо поиграл рукой с Перстом.

— Где взяли ваше того-сего?

— Там уже нет, кончилось.

— Покажи кость.

— Какую?

— Которую в землю втоптал.

— Гы-гы. Ты обсмотрелся, нет там ничего…

Джоакин не знал, как поступить. Он же не офицер, это вроде бы не его дело. Кивнул с вопросом лорду Мартину, но тот намертво прилип к волчице: таращился на нее во все глаза, силясь что-то распознать сквозь мешковину.

— Трогай, — буркнул Джо мужику. Когда отъехали ярдов на десять, Айви обронил:

— Жрут, гады…

И вдруг Джоакин заметил то, о чем говорил Мартин: волчица действительно молчала странно. То ли шея ее слишком напряжена, то ли пальцы сложены как-то особенно, то ли дыхание слишком вяло проступает сквозь ткань… Захотелось сорвать с головы мешок и посмотреть ей в лицо. Но делать этого не следовало: граф строго-настрого запрещал.

— А что она обычно говорит, когда едет с вами?

— Да ну… — Мартин отвел глаза.

— Милорд, ну какая тут тайна? Вы ж сами хотели, чтоб я услышал.

— Ну это… Говорит, что я — раб.

— Как — раб?

— У Вита. Мол, я за ним выношу помои.

Джоакин принужденно хохотнул:

— Выдумала тоже!

— Еще говорит, Вит меня не уважает, а терпит. Разозлится — побьет, подобреет — приласкает. Ну, как плохую собаку.

— Будет вам, милорд! Нашли кого слушать. Снова рот раскроет — вы ей…

Джоакин потряс кулаком. Мартин согласился без особой радости.

Спуск сделался круче. Возница пыхтел, бык припадал на задние, удерживая вес телеги. Остался позади второй вал — выше и круче первого, снабженный стрелковыми площадками. На них отдыхали лучники: скинув куртки, лежали на солнышке, почесывали худые брюха.

— Служаки, — проворчал Джоакин.

Перегнулся, подобрал ком сухой земли, швырнул. Лучник, в которого попало, слабо выругался и остался лежать.

Сразу за вторым валом открылась пропасть. Бездна зияла в трех шагах от дороги — пугающий отвесный срез, подрубленный мечом богов. Узкая полоска земли все еще соединяла Лысый холм с городом — по ней и ехала телега. Впереди, за пропастью, уже ясно виделись дома. Взгляд Джоакина всегда прилипал к одному из них — рассеченному надвое. Половина здания исчезла без следа, оставив вторую раскрытой настежь. Чернела внутренностями вспоротая печка, свисал над пропастью кусок лестницы, остаток окна блестел стеклянной зазубриной. На полу валялось что-то бесформенное, мерзкое. Джо подозревал, что это — тело хозяина дома, вернее, половина тела. Правая или левая — тут уж не разберешь…

Последний рубеж обороны: каменный бастион в самом низу спуска. Возведенный задолго до войны, он чудом избежал удара меча богов, только край стены треснул, когда рядом разверзлась пропасть. На бастионе дежурил Перкинс с двумя дюжинами солдат. Они — первые среди всех встреченных — несли вахту всерьез. Несмотря на жару, никто не снимал брони. Часовые внимательно глядели в бойницы, поглаживая взведенные арбалеты. Блестело оружие, темнели тугие колчаны с болтами, наливался молоком Перст Вильгельма на руке Перкинса.

— Здравия, милорды. Вас уже ждут.

Перкинс махнул своим парням, они взялись за рукоять лебедки. Ворота поднялись, и Джо увидел северян.

Эти парни всегда раздражали его. День ото дня северяне приходили строго одинаковым составом: четверо кайров, восемь греев, одна телега. Всегда располагались на тех же самых точках, будто булыжники мостовой помечены под их ногами. И никогда не подавали даже признака эмоций. С тем же успехом их могла заменить дюжина скульптур, расставленных на площади перед бастионом.

Айви спешился и вышел вперед, следом выехала телега с Мартином, Джо и волчицей. Колеса громыхнули по камню. До войны эта площадь звалась Ремесленной, через нее шли дороги и вверх, к тыльным воротам замка, и на север, за городскую стену, в Холодный город. До войны колеса часто грохотали по здешним камням, а дома вокруг площади стоили немалых денег. Когда возник обрыв, земля под площадью просела. Крайние справа дома рухнули, остальные покрылись сетками трещин. Булыжная мостовая вспучилась, как поверхность штормового моря.

Возница остановил телегу по одну сторону каменной волны, по другую размещалась повозка северян. Кайры пристально глядели на Джоакина.

— Чего пялитесь, ну? — Крикнул Мартин. — Здесь она!

Джо дернул пленницу за ворот, поднимая на ноги; Мартин смахнул с головы мешок.

Иона Ориджин часто заморгала, ослепленная ярким светом. Привыкнув, высоко подняла подбородок, подставила солнцу лицо, с наслаждением вздохнула. Она делала это каждое утро, что тоже бесило Джоакина. Агатовка ломает комедию, нарочно ведет себя так, чтобы нас обвинить! Ах, бедная-несчастная, томится в подземелье, света божьего не видит… На самом-то деле чертова лгунья живет в собственной спальне! Да, не может выглянуть в окно, клетка мешает. Но кто виноват, что ее заперли в клетку? Дикому зверю только там и место!

— Убедились? — Процедил Джоакин. — Она в порядке, цела-невредима. Давайте груз!

Привычно игнорируя его, старший из кайров обратился к Ионе:

— Здравия вам, миледи. Как ваше самочувствие?

— Благодарю вас, я невредима и полна сил. Желаю здравия всем храбрым воинам Агаты.

— Слава Дому Ориджин, — отчеканил кайр.

— Я бесконечно горжусь вами. Ради Праматерей, вы сражаетесь с чистым злом. Светлая Агата держит руку на вашем плече.

— Мы только исполняем свой долг.

— Это не парад! — Гаркнул Джоакин. — Хватит нежностей. Грузите!

Никто и не пошевелился. Северяне ждали приказа от своего офицера, а тот смотрел на Иону. Она выдержала паузу, ощущая себя хозяйкой положения. Наконец, произнесла:

— Не будем задерживать моих провожатых, ведь они голодны. Будьте добры, начните погрузку.

По сигналу офицера двое греев стали перебрасывать мешки из одной телеги в другую. Мешков было мало, без горки, вровень с бортом. И во всех, конечно же, крупа. Проклятые подонки! — привычно подумал Джоакин. За время осады еще не было дня, чтобы он воздержался от этой мысли.

Высокородный заложник представляет собой не только возможность, но и проблему. Джоакин вместе с графом Шейландом убедился в этом первыми же днями осады Уэймара. Если бы графу требовались деньги, Иона стала бы золотым дном, Ориджины отдали бы за нее любую сумму. Но граф желал не денег, а снятия осады, и все переговоры зашли в тупик. Шейланд угрожал убить заложницу, если северяне не отступят. Десмонд Ориджин отвечал, что уведет войско из Уэймара лишь тогда, когда Иона получит свободу. Было ясно: если граф исполнит угрозу и убьет пленницу, северяне достанут его из-под земли. Но если граф освободит ее, как требует Ориджин, ничто не помешает северянам нарушить договор и продолжить осаду. Таким образом, Иону нельзя было ни убить, ни обменять. Какой тогда от нее толк?

Внезапно лорд Десмонд проявил гибкость и сам предложил компромисс. Если Иону будут каждое утро выводить из замка напоказ, Ориджин заплатит за это провиантом. Телега припасов за один взгляд на живую и невредимую дочь. Так Десмонд защищал Иону от смерти и пыток во время осады.

Поначалу Шейланды сочли это хорошей сделкой. Они ведь и не собирались убивать пленницу (по крайней мере, пока). Достаточно лишь воздержаться от пыток, а также не бить Иону по лицу, чтоб взамен получить ежедневную поставку продовольствия. Десмонд — дурак, что предложил такое! Он же сам дает Уэймару возможность выстоять в осаде!

Однако вскоре стало ясно, что на самом деле представлял собою дар северян. Телега харчей в день — это не спасение для трех тысяч человек, запертых на холме. Телега — это им на один зуб! Хуже того, большую часть припасов северяне давали бобами и крупами — овсяной и гречневой. Обычная пища для шейландцев в мирное время… Вот только в осаде она стала почти непригодной. Без дров и воды не сваришь ни бобы, ни кашу. А воды, как и дров, в замке мучительно не хватало! По логике вещей, каша доставалась тем, кто имел вдоволь огня и воды — то бишь, самым высокопоставленным. Графам, дворянам, офицерам, перстоносцам… а также самой пленнице — во избежание отравы. Но простые солдаты оставались голодны и все больше наполнялись ненавистью к знати. Каждая телега усиливала раскол внутри гарнизона. Совсем бы отказаться от них, — со злостью подумал Джоакин, и в животе у него тут же предательски заурчало.

Когда телега была заполнена примерно наполовину, Иона раскрыла рот.

* * *

Граф Виттор Шейланд расстегнул ожерелье под названием Капля Солнца, затем ослабил воротник. Избавившись от удавки, поскреб ногтями шею. Снял и отложил в сторону сияющий шлем — будто тот мешал понимать слова брата. Сложил ладони домиком перед грудью, глубоко вдохнул, набираясь терпения, лишь тогда нарушил молчание:

— Марти, повтори-ка, что именно она сказала?

— Ну, это… все.

— Что именно — все?

— Все, что видела, Вит. Наши жгут в кострах солому — дров-то нету. Собак и котов пожрали, взялись за коней. Молятся вполсилы; на вахте чешут зады. Раненые заживо гниют…

— Закатники съели мертвеца, — подсказал Айви.

— Может, и не ели, — уточнил Джо, — но подозрение имеется.

— Да, Вит, про это тоже. Все им выложила как есть, проклятая стерва!

— Марти, братец мой любимый, ты говоришь: «все, что видела». Как, тьма сожри, она могла видеть, если я велел везти ее в мешке?!

— Ну, она и была в мешке! Клянусь, прямо на голову напялили, почти до самых сисек!

— К тому же, лежала на дне телеги, — добавил Джо.

— Тогда как она увидела все?!

— Ну… кто знает, учуяла как-то. Солома дымит, гной из раны смердит, эти мясо варили — оно пахло…

Граф Виттор помедлил, дав Мартину время ощутить себя кретином. Затем продолжил:

— Позволю себе еще один вопрос, мой милый братец. Пока она все это говорила, ты стоял и слушал? Не испытал ли ты желания как-нибудь помешать?

— Я велел ей заткнуться. Сказал: «Заткнись, не то будет хуже!»

— Сказал, значит?

— Ну, да. Громко так, строго: «Заткнись, сука!»

— И что она?

— Не послушалась.

— Надо же! Ну, коли так, ничего не поделаешь, пришлось вам терпеть до конца. Может, она с этим кайром еще в картишки перекинулась?

— Гм-гм, — откашлялся Джоакин. — Я ее ударил, милорд.

— Ты — что?

— Дал ей затрещину, милорд. Она упала и умолкла.

Граф с большим интересом повернулся к Джоакину.

— Ты ударил ее на глазах у дюжины кайров?

— У сотни, милорд. Как только влепил ей, открылись ставни домов на площади и отовсюду высунулись арбалеты. Там была рота стрелков, если не больше. И дюжина мечников.

— Весьма любопытно. Я полагаю, северные мерзавцы пожелали тебя убить. Как же ты вышел из положения?

Джоакин погладил Перст на своей руке.

— Ты всех перестрелял?! Тьма сожри!

Джо потупился, заливаясь краской.

— Нет, милорд, я не стал открывать огонь. Было очень опасно, ваш брат находился под прицелом… Просто Айви взял ее в захват, а я сказал: «Все бросайте оружие, иначе застрелю ее!»

— И они бросили?

— Грм… Боюсь, что нет, милорд.

— Отчего так?

Мартин шагнул вперед, будто стараясь прикрыть собой Джоакина.

— Брат, ну не дави ты его! Джо поступил правильно, это твоя стерва все испортила! Она снова раскрыла рот и говорит: «Да, путевец, убей меня! Потом кайры вас порешат и отберут ваши два Перста, и третий у Перкинса тоже, а в замке-то всего пять. Я помру — замок падет, славный обмен». Джо не стал ее кончать, и хорошо сделал!

Виттор встряхнул головой.

— Стоп-стоп, полегче, Марти. Хочешь сказать, она еще и выдала им число наших Перстов?!

— Э, вроде как, да.

— А что ты делал в это время, позволь узнать? Пускал слюни пузырями? Яйца теребил?

— Милорд… — начал было Джо.

— Тьма сожри, путевец, я спрашиваю брата! Не смей отвечать вместо него! Он — лорд, а ты — вассал.

— Вит, — буркнул Мартин, — ты как отец.

— О чем это ты?

— Высмеиваешь меня, как дурака последнего. Но когда тебе выгодно, называешь лордом.

— Да ты ведешь себя, как дурак! Пленница выдает секреты — а ты сопли жуешь!

Мартин побагровел и громко, злобно шмыгнул носом.

— Ладно, — бросил граф, — валяй дальше. Что еще она им рассказала? Что ты ссышь перед ней?

Мартин буквально задохнулся от обиды. Джоакин рискнул вмешаться:

— Больше ничего, милорд. Я пригрозил застрелить командира кайров, если она выдаст еще что-нибудь. И она сказала кайрам: «Спрячьте мечи, не стоит зря погибать. Замок еле держится, скоро падет».

— Тьма холодная. И что потом?

— Кайры убрали мечи. Попыхтели немного, но покорились. Затем окончили погрузку.

— И все?

— Ну… да.

— Марти, Айви, вы подтверждаете слова Джоакина? На этом все и кончилось?

— Э… угу… да, милорд…

Виттор грохнул кулаками по столу.

— Что было еще, сожри вас тьма?!

— Этот кайр, ну… развязал мешок с бобами и нассал туда.

— Серьезно?..

— Да, милорд, очень основательно. Как конь.

Граф не выдержал и расхохотался. Из глаз его брызнули слезы, в смехе звучали ноты истерики. Джо, Мартин и Айви переминались с ноги на ногу, не находя себе места. Только Мартин украдкой шепнул путевцу: «Спасибо!»

Наконец, граф Шейланд взял себя в руки.

— Уфф… Одно могу сказать точно: бобы из того мешка будете жрать вы. Ну, и моя душенька, разумеется. Я передам повару.

— Милорд, — прокашлял Джоакин, — позвольте сказать.

— О, охотно! Повесели меня еще разок!

— Я думаю, в этом происшествии есть и хорошие стороны.

Граф заржал, но Джо не дал себя сбить:

— Да, милорд, тут имеется выгода. Во-первых, я стукнул леди Ориджин на глазах сотни кайров — и остался жив. Это для них страшное оскорбление, но они стерпели. Значит, боятся за нее и Перстов боятся тоже. И то, и другое нам на руку. Можно быть уверенными: на штурм они не полезут.

— Это я и так знал. Замок окружен идовой пропастью. Какой штурм!

— И второе, милорд. Она сказала им, что мы долго не выдержим. Надо понимать так: не достоим до прихода орды. Теперь они думают, что мы сдадимся сами. Значит, все, что нам требуется, — выстоять. Дождаться Пауля и не сожрать друг друга.

— Всего-то… — мрачно выронил граф. — А не подскажешь ли, сир Джоакин, как это сделать?

* * *

Все пошло к чертям со дня сражения.

В разгар штурма, когда большинство северян сгрудилось вокруг замка, граф нанес удар своим главным орудием. Не зная истинного названия, Джо именовал его в мыслях Мечом Богов. Взмах Меча отрубил склоны Замкового холма и отправил в небытие тысячи штурмующих. Сразу после этого кайры Флеминга высадились с кораблей, атаковали Ориджина с тыла и должны были легко добить тех, кто выжил после взмаха Меча.

Но проклятый Десмонд был готов к такому ходу событий. Тысячи воинов, окружавших замок, оказались в большинстве своем жителями Уэймара. Живые щиты предназначались для того, чтобы замаскировать подмену. За спинами горожан, привязанных к таранам и осадным башням, шла еще одна волна горожан — переодетых в серые плащи греев. Только пара сотен кайров находилась среди них, дабы держать в повиновении перепуганных мужиков. Остальные воины Севера наблюдали за бутафорским штурмом с безопасного расстояния.

Чем больше Джоакин вспоминал ту ночь, тем сильней поражался идовой расчетливости Десмонда. Живые щиты создавались не для устрашения, а для маскировки. Женщины и дети висели на башнях потому, что мужики требовались для иной цели: изображать греев. Настоящие кайры прятались за домами и живыми щитами, что мешало верно оценить их число. А чтобы окончательно скрыть подмену, для штурма было выбрано ночное время. Десмонд Ориджин не ждал, что штурм достигнет цели. Как выяснилось позже, львиная доля его солдат находилась в совсем ином месте. Штурм нужен был лишь затем, чтобы спровоцировать взмах Меча Богов.

Тем временем воины Флеминга вместе с Джоакином высадились в речном порту — и наткнулись на кайров Первой Зимы, вдвое превосходящих числом. Уничтожение флемингова батальона было подлинной целью всего сражения. Вызвав взмах Меча и отрезав замок от города, Десмонд взялся за предателей.

Бой в порту оказался самой яростной схваткой, какую видел в своей жизни Джоакин. Кайры Первой Зимы и кайры Беломорья рубились беспощадно, стремительно, люто. Враги не уступали друг другу в мастерстве, но численный перевес был на стороне Ориджина. Люди Флеминга гибли десятками, батальон сминался под напором врага. С первых минут два войска смешались меж собой, и Перст Вильгельма стал бесполезен: Джо не мог отличить своих кайров от чужих. Но он придумал, как спасти положение. Взяв у Флеминга дюжину бойцов для прикрытия, Джоакин отбежал к реке, по набережной и портовым улочкам обошел противника и ударил сзади. Выбор целей стал прост: видишь спину — значит, видишь врага! «Огонь, — приговаривал Джо, меча пламенные шары, — огонь, огонь!» Кайры Первой Зимы среагировали мгновенно. Два быстрых отряда ринулись в обход, чтобы клещами охватить перстоносца. Прошло несколько минут — и он очутился в окружении. Лишь мужество бойцов прикрытия спасло жизнь Джоакина. С трудом отбившись, он вынужден был отступить. Тем не менее, его атака принесла пользу: она ослабила фланг Ориджина, и Флеминг бросил туда главные силы. Кайры Беломорья пробили порядки противника. Но из-за больших потерь Флеминг не мог продолжать сражение. Использовав возможность, он вывел из боя остатки своего войска и рванулся к замку.

К твердыне Шейландов вела теперь лишь одна дорога — через Лысый холм. По ней пешим порядком спускался полк закатников, чтобы помочь Флемингу. На тот момент в замке еще не знали, что Десмонд сохранил свое войско. Думалось, что взмах Меча уничтожил большинство кайров Ориджина, а остатки обращены в бегство. Потому, наткнувшись на бегущих северян, закатники решили, что видят кайров Первой Зимы, — и атаковали их. Северяне, разгоряченные боем, ответили со всей яростью. Лишь спустя несколько минут Хаш Эйлиш с Мартином Шейландом разобрались в обстановке и убедили Флеминга прекратить бой. Десятки, если не сотни успели погибнуть. Что еще хуже, замешательство отняло время — и кайры Ориджина настигли батальон Беломорья. Снова закипела схватка, только на сей раз в крайне невыгодной позиции: закатники смешались с беломорцами, лишились командования и боевых порядков, да вдобавок были прижаты к холму. Нечего было надеяться на победу, оставалось только под прикрытием огня Перстов Вильгельма отойти на Лысый холм.

Единственное, чего не смог понять Джоакин: зачем Десмонд Ориджин отдал на убой свои корабли? Очевидно, тут агатовский лорд все-таки просчитался: не ожидал, что на стороне Флеминга окажется стрелок с Перстом. Но несмотря на эту ошибку, победа Ориджина вышла блестящей, а положение Шейланда — близко к катастрофе. Солдаты графа Виттора, генерала Хориса и графа Флеминга (общим числом около трех тысяч) оказались заперты на островке, состоящем из двух холмов — Замкового и Лысого. С трех сторон их окружила пропасть, оставшаяся после взмаха Меча. С четвертой, северной, сохранился спуск в направлении городских ворот. Узкий, крайне неудобный для атаки, зажатый между двумя пропастями. Прорваться с боем здесь невозможно, остается сидеть в замке и ждать подкреплений.

Граф Виттор взял под строгий контроль склады провианта, источники воды, лекарские снадобья. Всего оказалось пугающе мало. К гарнизону замка прибавилось больше двух тысяч лишних ртов, а пополнить припасы было невозможно. Стояла идова жара. Цистерны с дождевым стоком быстро пустели, колодцы ежедневно вычерпывались до дна. Войско страдало от жажды, смердело и вшивело. Человеку на день отпускалось две пинты воды — ни умыться, ни напиться толком, лишь промочить горло.

Нехватка снадобий сказывалась тем острее, что битва оставила сотни раненых. Они выли от боли и заживо сгнивали на жаре. Граф Флеминг избавил своих людей от мук: помолившись за их души, нанес удары милосердия. Но закатники хотели жить и умоляли о помощи, и мягкотелый Хорис каждый день просил у Виттора чего-нибудь: то воды для промывки ран, то вина, чтобы облегчить страдания. Генерал был сильнейшим союзником графа, Виттору приходилось удовлетворять прошения. Чертовы раненые получали поблажки в ущерб здоровым. Что самое обидное, некоторые потом все равно умирали, впустую потратив вино и воду.

С пищей тоже обстояло худо. Хорис и Флеминг лишились своих обозов. Один из крупных замковых погребов, расположенный в склоне холма, был уничтожен Мечом Богов. Того, что осталось, при обычной норме питания хватало всему войску на неделю. При половинном отпуске — на две недели, при четвертинном — на месяц. Ситуацию обсудили на военном совете. Граф Флеминг потерпел поражение от Десмонда, но не пал духом, ведь знал заранее, что с Десмондом будет непросто. Он сказал:

— Надо урезать норму до четвертины. Во имя святого дела мы готовы потерпеть!

Генерал Хорис, напротив, требовал полноценного питания:

— Любезный граф, мои люди пришли сражаться на стороне богов. Они не смогут понять, почему боги дали нам оружие, но не позаботились как следует накормить. У солдат возникнут всякие сомнения, а когда войско сомневается — беда не за горами.

Шейланд пошел на компромисс: урезал пайки наполовину. Кроме того, велел забить старых и слабых лошадей, а также лишить питания тяжелых раненых. Таким образом, пищи должно было хватить на две с лишком недели.

Затем на птичьих крыльях прилетела еще одна скверная весть: Галлард Альмера наголову разбит Эрвином и заперт во Флиссе. Армия Надежды, встав на сторону северян, осадила Флисс. Положение приарха безнадежно.

Спустя неделю Пауль сообщил, что достиг Рей-Роя и подчинил себе орду. За этим радостным известием следовало дурное: он приведет шаванов в Уэймар только через месяц. Граф сорвался и заорал:

— Ты нужен мне здесь через семь дней!!!

Пауль ответил с ледяным спокойствием:

— Месяц, граф. Держись как можешь.

Ежедневно Шейланд кормил войско сухарями и лошадиными костями — а также обещаниями, что орда вот-вот придет на помощь. Граф не считал зазорной ложь во имя благого дела, но столь вопиющий обман даже ему давался с трудом. Пауль только покинул Рей-Рой, раньше августа он никак не доберется в Уэймар.

Нужно выстоять целый месяц. Сгнивая заживо, жуя подметки, слизывая росу с камней.

Когда Джоакин и Мартин вышли от графа, на душе у обоих скребли кошки. Хотелось как-нибудь развлечься, развеять тяжкие мысли. Лорд Мартин зашагал к замковому колодцу. Его берегли как святая святых, восемь надежных воинов неусыпно стояли на страже.

— Дай-ка водички напиться! — потребовал Мартин у командира вахты.

— Милорд, вы же знаете, нельзя.

То была истинная правда: на рассвете колодец вычерпывали досуха и под бдительным надзором распределяли улов. Днем и ночью, аж до следующего утра, никому не позволялось набирать воду.

— Ах, паскуда! — накинулся Мартин на офицера. — Ты хоть знаешь, кто перед тобой?!

— Да, милорд. Вам тоже нельзя, граф запретил. Там и воды-то нет, еще не набралась…

Мартин выхватил кинжал:

— А я тебе сейчас кишки выпущу. Как тогда, не появится водичка?

Командир побледнел, ведь с Мартина станется исполнить угрозу.

— Ну прошу вас, граф же не велел…

— Граф, говоришь?! А я тебе что, не лорд?

Джоакин взял Мартина за плечо:

— Будет вам, оно того не стоит.

Младший Шейланд натужно заржал:

— Гы-гы-гы, да пошутил я! Видал, как он обмочился?

Но едва отошли от колодца, как Мартин снова скис.

— Дерьмово на душе, да?

— Ага, — согласился Джо.

Прошагали вместе по двору. Все, что попадалось на глаза, ничуть не улучшало настроения. У голубятни торчала усиленная стража, чтобы голодные не пожрали птиц. Вдоль стены длинной шеренгой блестели росоловки — листы железа и стекла, на которых к утру осядет влага. Солдаты ночного караула норовят тайком лизать их, а солдаты дневной вахты царапают росоловки кинжалами, чтобы ночные подрали себе языки. Вдоль казармы трепыхалась на ветру гирлянда белья. Уже неделю никто и не думал стирать, вода шла только на питье и кашу. Солдаты вывешивали грязное белье, чтобы хоть немного выветрилось. Оно распространяло вонь по всему двору.

Мартин нашел кучку лошадиного навоза, прицелился, пнул так, чтоб полетело на бельевую веревку. Не попал.

— Везет тебе, Джоакин. Вечерком поимеешь свою мумию, развлечешься. А мне что?

— Тоже найдите кого-нибудь. Есть же всякие…

— Кого найти, ну? Служанку? Они все шлюхи, а я чистую хочу. Невинную, понимаешь? Чтобы с душой.

Джоакин вздохнул. От невинной девушки с душой он и сам бы не отказался, но где такую возьмешь в осажденной-то крепости?

— Уговорите брата, милорд. Сделаем наш план, прогоним когтей — тогда и барышни будут.

Мартин вздохнул еще печальней, чем путевец.

— Ты ж видел, какой теперь Вит. Уговоришь его, ага.

— Угу…

У каждого из двух приятелей имелся свой план спасения Уэймара.

План Джоакина заключался в том, чтобы безлунной ночью скинуть со стен веревки и спуститься в город малым отрядом. Дюжина храбрецов с Перстами Вильгельма, переодетая в кайровские плащи, сможет тайно добраться почти до самого штаба Десмонда Ориджина. В последний момент лазутчики выхватят Персты и перебьют вражеских офицеров. А чтобы окаянный Десмонд никак не спасся, нужно применить главное оружие — Меч богов. Отправить в бездну и штаб, и весь офицерский квартал! После такого удара северяне либо отступят, либо, паче чаяния, признают-таки Рихарда своим сеньором. А спастись лазутчики смогут при помощи канализации: нырнут в сточный туннель — и вылезут аж за городом. Главным героем вылазки Джоакин видел себя, а на роль напарника прочил лорда Мартина.

Граф Виттор отвечал, что северяне ждут подобной выходки и захватят в плен весь отряд, и получат ценных заложников с Перстами Вильгельма в придачу. Зато он, граф Виттор, избавится от двух безмозглых идиотов, и, вполне возможно, эта радость стоит такой цены.

План Мартина был значительно проще: связаться с Паулем через Священный Предмет и приказать ему примчаться сюда и убить северян. Пауль потому не спешит в Уэймар, что Виттор говорит с ним слишком мягко. А нужно пригрозить так, чтобы тот затрясся до поджилок и примчал галопом. «Чем же ты его испугаешь, братец?» — любопытствовал граф Виттор, и лорд Мартин на полном серьезе отвечал: «Если Пауль не примчится, ты разберешь Абсолют на части. Одни утопишь в озере, другие зароешь, третьи отдашь когтям». Граф Виттор нервно хохотал и тыкал пальцем в лоб Джоакина: «На двоих одна горошина мозгов, и она вот здесь».

Насмешки графа не изменили взгляды приятелей. Каждый по-прежнему верил в свой план и с уважением относился к плану второго.

— Пошли вечером собачить задних, — предложил Мартин.

— Да ну…

— А чего? Хоть какая-то потеха.

— Вечером молитва.

— После нее.

— У меня задание от графа, к Хорису надо.

— Так после Хориса! Уже стемнеет, самое то.

— Я к Хорису пойду вдвоем с Эйлиш.

— Вот и бери мумию с собой! Вместе пособачим. Задние как раз ночью выползают!

— Я подумаю, милорд. Ее спрошу…

Задними называли неблагонадежных солдат — тех, что подрывали дисциплину и пытались добыть пищу запрещенными способами. Их легко было заметить во время молитв: они опаздывали и собирались в задних рядах, отсюда пошло прозвище.

А собачил их лорд Мартин следующим образом. Вечерком выводил на окраину лагеря свою свору — шесть уцелевших охотничьих собак. Одну суку, самую невинную на вид, выпускал бродить в качестве приманки, а сам следил из засады. Задние замечали одинокую псину и глотали слюни. Набиралась группа в несколько рыл, охочих до собачатины. Окружали суку, доставали ножи — тут-то выскакивал лорд Мартин, палил в небо Перстом и спускал с привязи остальных псов. Задние разбегались, самого медленного свора разрывала на части. Мартин пытался угадать, сколько минут он провизжит прежде, чем сдохнет. А собаки наедались досыта — это был их единственный источник пропитания.

Джоакин не особо любил эту забаву, видя в ней нечто бесчеловечное. И уж тем более не собирался приглашать Хаш Эйлиш — из боязни, что травля придется ей по душе, как и другие проявления смерти, и ему станет еще противней делить с нею постель. Впрочем, он и так решил больше не спать с мумией…

* * *

Хуже всего в осаде — скука. То есть, голод и жажда, конечно, тоже дрянь. Жрешь вечно всухомятку, живот крутит постоянно. Не ешь — болит от голода, пожрешь — не можешь переварить. Воды нет, помыться нечем, смердишь как свинья. И хорошо еще, что на дворе лето, зимой бы все померзли без дров… Словом, все плохо, но скука — особенная сволочь. Ведь когда голодно — мечтаешь о жратве, когда нет воды — ищешь напиться; но когда скучно — в голову лезут все беды сразу!

Ходишь по замку и думаешь подряд. Не успеет Пауль, да и вообще, нет на него надежды, по всем разговорам ясно, что ему на нас плевать. Надо самим спасаться — а как? Убить бы волчицу, суку. Не для спасения, это не поможет, но для справедливости. Ведь мы ж завываем от голода, а ее граф кормит до отвалу и дает ведро воды в день. Зачем? Чтобы обмануть: у нас, мол, всего вдосталь, никаких трудностей. А потом оказывается, все впустую, она уже и так поняла, и своим кайрам рассказала, сволочуга. Жаль ее Гарри не застрелил, когда мог. Еще больше самого Гарри жаль. Славный был парень, надежный друг! Сколько же славных парней легли в землю! Сначала Доксет и Вихорь, потом Берк, потом Салем. Моряки из трактира, что вступились за меня. Гарри Хог, солдаты гарнизона. Простые уэймарские люди — женщины, детишки — сколько их полегло под стенами! А сколько еще поляжет — страшно подумать. И все отчего? Из-за проклятых дворянских игр! Всем агатовская кровь не дает покоя! Не будь агатовцев — как бы хорошо жилось! Бьешь их, бьешь — и клинком, и Перстом, и Мечом богов — а они все равно побеждают! Сколько же сволочей наплодилось! Сколько их лупить еще, пока не очистится мир…

Вот так ходишь по двору, думаешь всякое — и всего тебя корежит от несправедливости, от бессмертия зла, от агатовских тварей, которые вечно сверху. И ничего с этим поделать не можешь, покуда ты заперт в осаде! Вот что самое худшее. Хоть головой об стену бей.

С великим трудом Джоакин дождался вечерней молитвы. По праву лучшего воина поднялся на башню, постоял рядом с графом, поглазел с высоты на город. От сердца слегка отлегло: хотя бы в этом смысле мы взяли верх. Мы на горе, агатовцы внизу, и нипочем не сковырнут нас отсюда.

После молитвы он первым спустился с башни. Хаш Эйлиш уже ждала во дворе. Джо хотел пройти мимо, задрав подбородок, как вдруг выяснилось, что Эйлиш ждет вовсе не его.

— Мастер, — сказала закатница и поклонилась генералу Хорису.

Тот поцеловал ее в макушку

— О чем горюешь? Что на душе? Ну-ка, выкладывай.

Эйлиш не выглядела горестной, но охотно приникла к уху наставника и зашептала что-то. Выслушав, Хорис улыбнулся:

— Этого не бери в голову. У тебя телега стоит впереди лошади. Поставь наоборот.

Эйлиш на глазах расцвела:

— А ваша правда, мастер!

— Вот видишь.

Генерал пошел по своим делам, Эйлиш — по своим, а Джо остался стоять, как осел. Граф велел ему побеседовать с Хорисом, но мужское естество требовало догнать Эйлиш и выяснить, как она посмела ждать другого.

Он ринулся за нею:

— Постой, ты куда?!

— Сир Джоакин?.. Простите ради всех богов, не заметила.

— Все ты заметила! Куда идешь?

— Куда хочу. Идемте со мной, если тоже хотите.

— У меня дело есть.

— Так что же вы? Окончите дело, а тогда уж цепляйтесь к барышням.

— Это… дело-то связано с тобой. Я должен поговорить с генералом, обсудить кое-что…

— Как странно, что вы погнались за мной, а не за ним! В сумерках обознались?..

Он ощутил, что краснеет.

— Нет, ну… Я подумал, ты же к нему на ужин… И он как-то звал нас двоих…

Эйлиш расцвела на глазах:

— А, так вы решили почтить нас! Буду безмерно рада. Идемте же!

Первым делом зашли в свою комнатенку. Эйлиш переоделась и прихорошилась к ужину. Расчесывая длинные волосы, серьезно осведомилась, не хочет ли сир путевец овладеть ею сзади, пока она стоит у зеркала? У Джоакина зашевелилось между ног. Он грубо ответил:

— Мы, кажется, утром все обговорили. Хватит с меня!

Когда стемнело, они покинули замок. Лагерь полнился негромкой сумрачной жизнью. За шатрами шныряли тени, задние рыскали в поисках мышей и чужих сапог. Греи скрипуче точили клинки, кайры общались такими голосами, будто презирали всех вокруг. И несмотря на все, джоакиновы чресла продолжали гореть. Что-то такое исходило от Эйлиш — нечто вроде облака похоти… Дабы отвлечься, Джо стал мысленно повторять задание графа. Перестановка войск на холме — это раз. Поговорить о медведях — два. Найти и наказать трупоедов — три. То бишь, сначала допросить и выверить, вдруг все-таки ошибка. Как-то не верится, чтобы средь бела дня…

У генеральского шатра не было часовых — Хорис не боялся ни задних, ни кайров. Гостей встретил адъютант и проводил внутрь, за стол. Джо опасался увидеть целую толпу офицеров, но к счастью в шатре оказались только трое: генерал, Лахт Мис и слуга-денщик.

— Какая приятная встреча! — Хорис-деш подхватился навстречу вошедшим и обнял обоих.

— Я привела своего мужчину, — кокетливо сказала Эйлиш.

— Правильно сделала, умница! Я как раз отпустил офицеров, хотел тихого уютного ужина.

Джо ощутил себя так, будто попал на смотрины в дом будущей невесты.

— Грм… генерал, я имею к вам поручение от графа Виттора.

— О, конечно! Но оно же не помешает нам вместе перекусить, наслаждаясь шумом дождя?

— Эм… я не против. Только дождь откуда?

Хорис расплылся в улыбке:

— Начнется через часок, я ощущаю его запах.

— Через два, мастер, — поправила Эйлиш.

— Садитесь, дорогие мои!

Лучась радушием, генерал усадил гостей за стол и подмигнул денщику. Тот рассыпал по мискам гречневую кашу, сдобрил солью, добавил лакомство: кусочки масла. Джо чуть не захлебнулся слюной. Именно ради этой каши он и напросился в гости к генералу, а не подошел к нему в замковом дворе. Очень уж не хотелось жевать бобы, обоссанные кайром…

— Кушайте, детки.

Дважды просить не пришлось. Джо, Эйлиш и Лахт Мис накинулись на еду. Хорис и сам не отставал от них, но успевал и поддерживать беседу:

— Какова чертовка, а? Все услышала да учуяла, да потом еще и выдала своим! Ничего не побоялась, хотя могли и пристрелить прямо там. Еще как могли!

— Вы, мн-мн, об Ионе говорите?

— Хороша, не правда ли?

Джоакин злобно сглотнул.

— Ничего хорошего в том, что враг узнал наши секреты!

— Полноте, сир, какой секрет можно сделать из нашего положения? Последний подмастерье сообразит, что колодцы не рассчитаны на три тысячи рыл, да с тысячей коней. Наши беды очевидны любому, кто пользуется рассудком.

— Она выдала еще и число Перстов Вильгельма!

Генерал ни капли не удивился. Похоже, ему дословно донесли все, сказанное утром. Возница, чертов пес…

— Какая в этом печаль? Даже одного Перста довольно, чтобы удержать спуск.

— И независимо от Перстов, — добавил Лахт Мис, — я уверен, что Ориджин не пойдет на штурм.

— Да-да, я тоже убежден. В этой кампании старый волк ведет себя по-новому: очень уж бережет солдат. Тяжелейшая битва в городе должна была забрать половину кайров, но погибли только три сотни. Не удивлюсь, если одну из них убили лично вы, сир Джоакин.

Путевец поклонился, старательно работая челюстями.

— Я думаю, — продолжил генерал, — так проявляется его уважение к Перстам Вильгельма и Абсолюту. Ориджин осторожничает, дабы не попасть под огонь.

Он оглянулся на земляков, ища поддержки своему предположению, однако оба возразили. Лахт Мис сказал:

— Скорее, дело в младшем Ориджине. Это он экономен по части живой силы, а лорд Десмонд лишь следует его пути.

Хаш Эйлиш допустила:

— Или тут сказывается влияние болезни. Каменная хворь поставила Десмонда на порог. Ощутив близость смерти, начинаешь сильнее ценить жизнь.

Хорис улыбнулся так, будто возражения доставили ему удовольствие.

— Вы оба правы, дорогие мои. Но нельзя забывать и то впечатление, какое произвел на Ориджина Абсолют.

— Это не а… — начал было Джо.

Хотел сказать: «Это не Абсолют, а Меч богов! Абсолютом зовется та куча Предметов, которые граф носит на себе. Они почему-то совсем не работают». Но вовремя спохватился: быть может, Шейланд нарочно ввел Хориса в заблуждение. Джоакин зажевал кашей свою оплошность и тут же сменил тему:

— Граф просил меня обсудить с вами три вопроса. Он очень уважает вашу мудрость, генерал, и просит совета.

Хорис поклонился:

— Не я мудрец, а ваш сеньор! Как тонко он польстил мне, когда прислал вас, а не пришел сам. Тем самым показал, что не станет спорить, а примет любой совет. Еще и доставил мне радость общения с избранником моей любимой ученицы.

— Ммм… да, так вот, первый вопрос. Что вы думаете о ситуации с медведями?

— Этого я ждал, — улыбнулся Хорис.

Ни для кого не было секретом, что Крейг Нортвуд шел вместе с Ориджином от самой Фаунтерры. Гигантская армия союзников не смогла переправиться через Дымную Даль — не хватило кораблей. Потому Десмонд с полковником Блэкберри и четырьмя батальонами выдвинулся вперед по воде, а Крейг Нортвуд с полчищами медведей и кайрами генерала Стэтхема двинул в обход озера. Путь был неблизок, армия тяжела, а Клыкастый Рыцарь решил по дороге еще и собрать дань с подконтрольных ему городов Южного Пути. Так что прибытие этой оравы в Уэймар ожидалось нескоро.

Однако вчера агент Шейланда из графства Нортвуд прислал дурное известие. Генерал Стэтхем как-то убедил Крейга отказаться от внепланового сбора дани, а также попоек, пиров, кулачных боев, турниров и прочих увеселений, которыми обычно сопровождается путешествие медвежьих рыцарей. Армия ускорила движение и уже марширует по северному побережью Дымной Дали. Через неделю или около того медведи придут в Уэймар, на помощь когтям.

— Будь у Десмонда двадцать тысяч воинов или сто тысяч, это не изменит ничего. Штурм все равно обречен на провал. Верно, сир?

Это сказал Лахт Мис, и у Джоакина возникло неприятное чувство, будто его испытывают.

— Э… как заметил генерал, я здесь не для того, чтобы говорить, а только затем, чтобы слушать.

— И вкусно кушать, — шепотком ввернула Эйлиш.

— Ну же, не смущайте гостя! Я хочу снова увидеть его здесь, — генерал подмигнул Джоакину. — Ни к чему юлить и притворствовать, когда граф почтенно просит нашего совета. Скажу напрямик. Опасность медведей, конечно, не в том, чтобы усилить штурм. Старый волк может распорядиться ими гораздо хитрее. Он вышлет их на запад, навстречу орде, чем задержит ее продвижение. Это создаст для нас большие продовольственные трудности.

— Что особенно неприятно, — добавил Лахт Мис, — по пути медведи пройдут нашу столицу — Сайленс.

— Боюсь, что да, — признал Джоакин.

Хорис продолжил:

— В данный момент Сайленс занят войсками моего бывшего сеньора, Старшего Сына. Он очень обрадовался, вернувшись в столицу и не найдя там меня. Развесил всюду свои флаги и назвал себя единственным властителем Закатного Берега, как тут получил известие о наступлении медведей. Старший Сын прислал мне шифрованное письмо, в котором предложил забыть все разногласия и осыпать меня золотом, если я предам графа Шейланда, позволю Ориджину взять Уэймар, а сам примчу в Сайленс на помощь Старшему Сыну.

Джоакин замер, не донеся ложку до рта. Машинально перебросил ее в левую руку, освободив правую для боя. Эйлиш нежно почесала его за ухом, Хорис улыбнулся:

— Я в ответ также предложил Старшему Сыну дружеские объятия и узы вечной верности — в случае, если он бросит Сайленс и придет на помощь нам. Но боюсь, на это не стоит рассчитывать. В Закатном Береге есть лишь один полководец, готовый сражаться против кайров, и он уже здесь.

— Ммм… — Джоакин поразмыслил. — Каков же выход, генерал?

— Вы мне скажите, сир.

— Я?..

— Первым днем осады, пока кольцо еще не сомкнулось плотно, барон Доркастер покинул город с Перстом Вильгельма и сотней воинов. Знаю, что поехал он не куда-нибудь, а прямо в Клык Медведя, чтобы взять графство Нортвуд под свой контроль и обеспечить Крейгу Нортвуду более насущные заботы, чем поход на запад. Примерно так описал мне ситуацию граф Виттор, а вы, сир Джоакин, можете добавить свое мнение: справится ли барон?

— Мое мнение?

— Конечно. Вы же знаете его, вместе служите одному сеньору.

Джо поскреб затылок.

— Ну… Доркастер не выглядит особенно опасным воином. На поле боя я бы не полагался на него. Но в таком закулисном деле… Если надо тихонько прокрасться в город и учинить переворот… Доркастера мало кто заподозрит, поэтому-то он может выполнить задачу.

— Применит ли он Элиаса Нортвуда?

— Элиаса?..

Генерал поморщил краешек рта:

— Милая Эйлиш, что я говорю в таких случаях?

— Что не любите людей, которые часто переспрашивают. Они швыряют камни в гладь мысленного потока.

— Простите, — смешался Джоакин. — Просто я не понял, о каком Элиасе речь. О старом Нортвуде, да?

— Конечно, сир. Он ведь находится в распоряжении вашего господина?

— По правде, генерал, я не знаю. Что-то слышал об этом: Айви когда-то его стерег. Но лично я не видел в замке никакого Нортвуда. Если даже он в плену у графа, то содержится не здесь.

— Оно и к лучшему, не так ли? Ведь отсюда было бы сложно вывезти его.

— Угу…

Генерал, полностью удовлетворенный, занялся кашей. Джоакин почувствовал себя дураком: это же Хорис должен был ответить на его вопросы, но вышло наоборот!

— Генерал, я надеюсь, по второму делу вы дадите более многословный совет. А то ведь я не буду знать, что доложить графу.

— Скажете, что провели вечер в приятном обществе, вкусно поели, а после ужина предались любви со своей женщиной. Это и есть главное в жизни, а политика да войны — только мишура.

— Гм. Тем не менее, я обязан задать второй вопрос. Какой части войска поручить охрану спуска?

Закатники дружно поглядели на него. Генерал — лукаво, Лахт Мис — пристально.

— До сей поры спуск охранялся нашим полком. Граф недоволен нами?

— Графа тревожит количество задних. Оно растет во всех подразделениях. В том числе, боюсь, и в вашем.

— Задние… — повторил Хорис задумчиво и сделал долгую паузу.

Оборона спуска была сложным вопросом. Нынешняя армия Шейланда состояла из четырех разрозненных частей, и каждая имела свои недостатки. Собственные рыцари графа, пережившие мятеж Ионы, были полностью надежны, но малочисленны, и требовались в замке. Кайры Флеминга славились боевым мастерством, но они же — кайры, одной крови с теми, что за стеной! Быть может, даже лично знают Ориджина или Блэкберри. Разумно ли ставить их на самый ответственный участок?.. Затем, имелся Перкинс — верный Шейланду, словно пес, и владеющий Перстом Вильгельма. Но его солдаты в большинстве своем — бандиты и наемники, люди без чести. Они-то чаще всего пополняют ряды задних… А лучшим сочетанием мастерства и надежности до сего дня могли похвастать закатники Хориса. Но то, что нынче Джоакин увидел на спуске, не походило на прочную оборону.

— Словом «задние», — спросил генерал, — вы именуете людей, недостаточно твердых в вере?

— Недисциплинированных, ленивых, непослушных приказам. Тех, что спят на вахте или едят коней.

— Стало быть, тех, чья воля и разум слабее усталости и голода. Мне грустно думать о них, но правда проста: в любом войске имеются задние. Не существует полка, свободного от этого бремени. Командир может лишь выдумать способ наилучшим образом распорядиться ими. Потому я и поставил их на оборону спуска.

Джо нахмурил брови:

— Вы не ошиблись, генерал? Разве не спуск — самое опасное место?

Хорис ухмыльнулся и глянул на Эйлиш, призывая ее ответить.

— Славный мой, если кайры пойдут на штурм, нижняя половина спуска обречена. Неминуемо падет и бастион, и нижний вал. Врага можно остановить лишь на середине спуска, когда северное войско сожмется до ширины дороги. Наша надежда — стрелки на верхнем валу.

Лахт Мис добавил:

— Все, кто стоит ниже, побегут с началом боя. Но именно это от них и требуется: своим бегством заманить кайров повыше, на узкую дорогу, под огонь Перстов.

— Разумно, — хмыкнул Джоакин. — Но остался третий вопрос…

Он умолк, сбитый с толку сказочным, божественным запахом. Денщик внес в шатер сковороду, на которой дымились пять ломтиков жареного мяса. Кажется, ничего более приятного он в жизни не нюхал!

— Давайте же приступим к главному блюду трапезы, — торжественно сказал Хорис.

Закатники молчали, пока денщик раскладывал мясо по тарелкам. Потом приступили к молитве — отчего-то не в начале ужина, а сейчас, при перемене блюд. Джо не выдержал и попробовал кусочек. Никогда бы не подумал, что конина может быть такой сочной и мягкой!

— Генерал, ваш повар — гений!

— И святой человек, — согласился Хорис. — С мыслями о Ней…

Он положил мясо в рот.

— С мыслями о Ней… — повторили Эйлиш, Мис и адъютант.

Все принялись жевать — медленно, вдумчиво, будто бы даже с трепетом.

Чудесный вкус заставил людей забыть о беседе. Оно и хорошо, поскольку третий вопрос отнюдь не способствовал аппетиту. Джоакин молча и с наслаждением поглотил ломоть мяса. Сердечно поблагодарил генерала, отер губы салфеткой и лишь тогда вернулся к делу:

— Неловко беспокоить вас такою темой, но я сделал тревожное наблюдение, и граф велел мне обсудить это с вами. Нынешним утром мы видели на склоне группу солдат из вашего полка, они варили и собирались съесть нечто с дурным запахом. При моем появлении спрятали какую-то кость и уклонились от ответов на мои вопросы. Простите, генерал, но я боюсь, как бы они не ели мертвечину.

— Хм. Непростое дело, сир Джоакин, — жестом степного кочевника Хорис огладил усы. — Почему вы думаете, что их пищей был покойник?

— Они быстро спрятали кость, но я успел заметить ее размер. Она не принадлежала ни коню, ни крысе. Могла быть собачьей, но псов почти не осталось, а все, что уцелели, стоят на учете у лорда Мартина.

— Вы видели только одну кость?

— Да, генерал.

— Значит, они могли употребить не целого покойника, а лишь его фрагмент?

— Скорей всего, так и было… Но какая разница? Вы хотите разыскать поврежденный труп?

— А далеко ли отстояло это место от лазарета?

— Совсем не далеко, ярдов сто.

— Кто знает, производились ли утром хирургические операции?

Хорис адресовал вопрос своим подчиненным. Эйлиш не знала, а Мис ответил утвердительно:

— У одного сержанта отняли руку.

— Какое это имеет… — начал было Джо, но тут понял сам. — Фу, мерзость, дрянь! Святые боги, это же отвратительно!

Хорис печально склонил голову.

— Да, сир, ужасно. Я разыщу этих солдат и подвергну строгой каре. Если вас не затруднит, помогите мне с опознанием.

— Так точно, генерал.

— Нет более постыдного дела, чем пожирание плоти живого человека. Даже если эта плоть была отделена от тела.

— Да, генерал! Меня чуть не стошнило. Это почти то же самое, что жрать мертвеца!

Хорис решительно качнул головой:

— О, нет, сир, я не могу согласиться. Кто ест живую человеческую плоть, тот совершает надругательство над природой. Но тот, кто употребляет плоть покойника с должным почтением и молитвой, тот поклоняется священному таинству смерти.

— Невелика разница! И то, и другое гадко!

— Вы тысячу раз, не смущаясь, ели свинину. А мертвый человек, в отличие от свиньи, наполнен духовностью. Он близок к Павшей и любим ею. Приобщаясь к мертвецу, мы прикасаемся к божественному. Важно делать это с молитвою и мыслями о Ней.

Джоакин судорожно сглотнул. Уставился на свою тарелку.

Зажал рот рукой, вылетел из шатра, упал на колени, корчась от спазмов.

Закатники вышли следом и некоторое время наблюдали, как Джоакин блюет.

— Он не приемлет Ее, — сказал Лахт Мис.

— Он не приемлет себя, — возразила Хаш Эйлиш. — А Павшая давно уже владеет им.

— Моя девочка, — генерал потрепал ее по затылку и обнаружил влагу на волосах. — О, дождь начинается, как я и говорил!

— Общий подъем! — скомандовал Лахт Мис. — Готовься к дождю! Начать помывку и сбор воды!

Все вокруг засуетились, вынося ведра, котелки, кадки. Кто-то раздевался, кто-то бегал в поисках мыла, кто-то готовил щетки, чтобы мыть коней.

Джоакин перекатился на спину и подставил лицо первым каплям ливня. Подумал: какая гадость! Трупоеды проклятые! Падаль, фу…

Полежал еще немного, умылся, сплюнул остатки тошноты.

Подумал: черт, зря меня вырвало. Через час снова захочу жрать.

Звезда — 2

Июль 1775 г. от Сошествия

Герцогство Альмера

Тьма, как поздно она догадалась!

А хитрый Эрвин говорил ей, когда еще доверял. Гвенда, Луис, Минерва, жидкости тела… Это была лишь одна теория, Эрвин придумывал их пачками, Аланис слушала вполуха, не веря, что в тот раз он попал в цель. Тьма! Сообрази она вовремя…

Глядя в зеркало, она терла пальцами засос на шее, потом облизывала их, как леденец. Сухо. Ни капли слюны не осталось. Целая ночь прошла, уже утро…

Пауль только раз поцеловал Аланис, и то в шею. Пауль ни разу не пытался ее взять. Приказал солдату изнасиловать ее — хотя мог сам. Но каждого ханида вир канна он поцеловал прямо в губы. В губы. Каждого.

Она вымазала маслом засос на шее. Тщательно стерла кусочком хлеба и съела. Может быть… Нет, не может. За ночь высохло начисто, да и смазалось об подушку.

А впереди — Альмера. Первые сотни дикарей уже прутся через Юлианин мост, чтобы грабить, топтать, пожирать ее родную землю.

Аланис видела тренировки ханидов, слышала все наставления. Легко управлять Перстом Вильгельма, она бы точно справилась. Нужна лишь… жидкость тела.

Кровь Пауля ей не получить. Если б она могла нанести ему рану, то могла бы и убить. Вонзить нож в глаз или шею… Тогда — конец пути, шаваны разорвут ее на куски. И пускай, спасение Альмеры стоит такой цены! Беда в другом: Аланис не верила, что сможет. Напади на Пауля — он отразит любой выпад. Подкрадись сзади — он почувствует и обернется. Посмотри ему в лицо — содрогнешься и сама выронишь нож. Простым клинком его ни убить, ни ранить.

Но существуют и другие жидкости тела, кроме крови.

* * *

Перейдя Юлианин мост, орда ворвалась в Красную Землю. Пауль задал бешеный темп движения: тридцать миль в день. Даже на выносливых конях и при наличии заводных, трудно было выдержать такую скорость. Не оставалось времени на фуражировку, сбор и распределение припасов. Пауль не успевал кормить войско. Он решил эту проблему, сказав любимые слова:

— Сыны Степи, берите все, что можете!

Орда рассыпалась веером, развернулась по широкой полосе. Каждый ган рыскал сам по себе, силясь не отстать от Пауля и при этом — как можно больше награбить. Любой городишко, любая деревня и хутор становились добычей. Заметив малейшее селение, шаваны рвались туда, пока их не опередили всадники другого гана. Влетали в село, рубили мужиков, насиловали баб, потрошили дома, сгребали припасы. Все — наспех, опрометью, без разбору. И сразу — по коням и в путь, за новой добычей. Разрозненные, дикие, жадные, они не походили на армию. Река гноя — вот что это было. Лавина смрадной жижи, которая делилась на потоки, ручьи и струи. Затекала всюду — на каждую дорогу, в каждый дом, каждую щель. Когда волна спадала, оставалась голая земля, заваленная мертвечиной.

Струи гнилого потока не согласовывались между собой, не получали приказов, не давали отчета. Ими правили только два желания: не отстать от Пауля и как можно больше сожрать. Они не наступали, не маршировали, не совершали маневр — они текли.

Один альмерский полк мог нанести им огромные потери, прежде чем шаваны собрались бы в единую силу. Но в этих краях не было ни полка, ни батальона. Вторжение так потрясло Альмеру, что все разбегались без боя. Орда с Перстами Вильгельма — два ужаса, соединенных в одном. Даже Снежный Граф не устоял. Шансов нет, остается бежать. Бежать!..

В разграбленных селах и городках не попадалось ни единой верховой лошади — все владельцы коней уже ускакали прочь. По дорогам ползли караваны беженцев: телеги, запряженные волами, пешие люди под грузом заплечных мешков. Завидев шаванов, они бросали все, кидались россыпью в поля… Но куда уйдешь от потопа?

Бывали и такие села, где ничего не ожидали. Жили себе как прежде, делали свое. Орда мчала быстро, кое-где опережая новости. В таких местах люди даже не пугались, ведь давно уже не было войны с шаванами. Встречали их, как ни в чем не бывало… Словно те хутора в пустыне Надежды.

Главное ядро орды — Гной-ганта и ханида вир канна — немного отставало от передовых отрядов. Аланис ехала по землям еще не полностью уничтоженным, но уже затопленным гнилою рекой. Час за часом, день за днем она наблюдала, во что превращается Альмера. Когда-то в поезде она шла из вагона в вагон, не находя ничего, кроме трупов. То был всего лишь один поезд. И трупы чужих людей.

Ни зеркальце, ни рубины на длинных пальцах, ни воспоминания — ничто уже не помогало. Ее душа неумолимо прекращала существовать. Разрывалась на части, сгорала по кусочку… Она должна была действовать. Любою ценой.

Пауль не всегда был возле нее — иногда выезжал в авангард или смещался на фланг. Но каждый день по нескольку часов он ехал рядом с Аланис. Задача казалась простой: поцеловать его.

Она попробовала в первый же час после Юлианина моста. Приблизила коня, посмотрела Паулю в глаза и… Приступ сильнейшей тошноты подкатил к горлу. Легче было бы поцеловать скелет, вырытый из могилы. Видимо, Аланис побелела, раз Пауль спросил:

— Что с тобой? Отравилась, что ли?

— Нездоровится… Лихорадка… Дай воды.

Она гордилась тем, как быстро придумала выход. Во фляге Пауля присутствует его слюна, достаточно просто хлебнуть…

— Муха, сюда, — подозвал Пауль. — Угости даму водой.

Тем днем и следующим Аланис следила за ним: как он ест, откуда пьет? Нельзя ли украсть его ложку, допить его вино? Как ни противно, но хотя бы сгрызть его объедки?..

Пауль был очень внимателен на сей счет. Флягу хранил при себе и никогда не расставался с нею. Сам ополаскивал винную чашу, из которой пил. Ложку омывал водой и насухо вытирал. Объедки бросал собакам, а если псов рядом не было — зарывал в землю.

Аланис напросилась к нему на ужин. Он не был ей рад: возможно, злился за бунт в Славном Дозоре. Насколько смогла, она приняла жалобный, заискивающий вид. Пролепетала кротко:

— Гной-ганта, ну прости меня… У женщин бывают такие дни…

— Жрать хочешь? — Уточнил Пауль.

— Угу.

— Подадут в твой шатер.

— Я хочу с тобой… Хочу, чтобы простил.

— Ладно.

Она села, как кошка, впритирку к нему. От близости с этим существом все внутри сжалось. Пауль дал ей миску и чистой ложкой насыпал каши. Свою ложку взял в другую руку, чтобы была подальше от Аланис.

Она запихивала в себя еду, сочиняя способ… Как бы случайно перепутала миски, сунула ложку в чужую, но Пауль тут же отодвинул ее. Сказала игриво:

— Меня бы порадовало вино…

Потянулась к его чаше — он подал ей другую, а свою отнял. Она больше не посягала на его пищу, боясь быть разоблаченной. Нет, так не выйдет. Нужен поцелуй. И… почему бы не сейчас?

Пауль вроде бы простил ее и снизошел до разговора. Велел больше не шалить, обещал сломать оставшиеся пальцы. Звучало даже ласково… Она спросила: хорошо ли одета сегодня? Он похвалил. Она задела рукой его колено. Тем временем заходило солнце, розовели поля, небо наливалось ультрамарином. Если поцелуй с Паулем хоть когда-нибудь может выглядеть естественно — то именно сейчас.

Она посмотрела на его губы… И поняла: только один обмен жидкостями возможен между ними — ее рвотные массы обольют его с ног до головы.

Час за часом и день за днем Аланис видела растоптанные, разграбленные села. Они гвоздями вколачивались в душу, оставляя все меньше живого. Все острее, жарче, злобней она ненавидела себя. Что вам стоит, герцогиня: взять и поцеловать одного человека! Вы — хуже тряпки, ни на что не пригодны!.. С каждым мертвецом на дороге, с каждым опустошенным полем, с каждою обугленной избой росла ее решимость. Рано или поздно Аланис пересилила бы себя, смяла в латной рукавице все свое женское, сделала бы что нужно…

Но не только решимость набирала сил. Презрение и отвращение к Паулю крепчали с каждою милей. Мертвые тела, горелые дома, поруганные женщины — все это служило ему пищей. Миля за милей, деревня за деревней, Пауль добрел, веселел, наполнялся теплом. Грабеж и убийства можно принять, даже насилие — с трудом, но все же… Но эту сытость стервятника не стерпишь никак. Аланис смотрела на Пауля — и видела трупных червей, которых когда-то сажали ей на лицо. Не врут шаваны: он, Гной-ганта, состоит из личинок и опарышей. Поцелуй, да?..

А ночью, разрывая то, что осталось от Аланис, являлись отец и брат. Молча поджимали губы, брезгуя говорить. Отворачивались от нее, рассматривали опустошенную Альмеру. Аланис пыталась объяснить им… Но что тут скажешь? Она идет рука об руку с их убийцей — и не может набраться духу на правильный поступок.

* * *

Орду нагнал курьер — всадник из гана Ондея. Он сообщил Паулю: волчий герцог высадился в Степи с четырьмя сотнями воинов. Жалкая горстка! Ганта Ондей сжег его корабли, так что теперь волчара не сбежит. Он отступает вглубь Степи, ганта преследует его и неминуемо положит в пыль.

— Хорошо, — равнодушно сказал Пауль. Он предпочел бы увидеть голову герцога.

Всадник сказал:

— Ганта Ондей извиняется за то, что волк еще жив. И шлет тебе подарок: это нашлось в одном из кораблей.

Он отдал Священный Предмет, похожий на браслет грубой работы. Вот теперь Пауль улыбнулся:

— Славная находка! Она облегчит мое дело!

И спросил Аланис:

— Как думаешь, кому это отдать?

Она вспомнила: Предмет звался Голос Бога, его носила женщина по имени Гвенда, служанка кайра Джемиса. Надо полагать, теперь она мертва…

— Я не знаю, командир. Что это такое?

— Мгновенная связь, — Пауль показал ей второй такой же Предмет, надетый на его запястье. — Те, кто носят такие штуки, могут говорить друг с другом на любом расстоянии.

— Ты разделишь орду на два корпуса, — сказала Аланис. — Один уведешь на север, второй пошлешь в столицу. Ясное дело, отдай Предмет командиру столичного корпуса.

— И кого же назначить командиром?

Зачем он спрашивает? — удивилась Аланис. Ему не нужен совет, здесь все очевидно. Среди тех шаванов, что рвались в Фаунтерру, есть два уважаемых вождя: ганта Корт и граф Юхан Рейс. Корт старше и опытней, зато Рейс боготворит Гной-ганту. Поставь Юхана во главе армии — и армия будет послушна Паулю, как собственная рука.

— Меня, — сказала Аланис.

— Что — тебя? — Пауль выпучил глаза.

— Отдай мне столичный корпус. Давно хотела иметь свое войско.

Он рассмеялся в ответ. И, конечно, позвал Юхана Рейса… Но Аланис успела заметить огоньки в его глазах. Бесчувственность Пауля дала крохотную трещинку.

Заставь противника сделать то, что тебе нужно, — сказал бы хитрый, хитрый Эрвин. Зеркальце больше не утешало, но сообщало важные сведения: Аланис стала краше, чем когда-либо. Дорога отшлифовала ее тело, убрала последние унции жира, покрыла загаром. Душевная боль отпечаталась на лице, сметя все тени легкомыслия, заострив черты, наполнив чувством взгляд. Старый шрам сочетался с бездною глаз и яростью губ. Он выглядел средоточием силы и тайны. Под красотою Аланис теперь лежала пугающая глубина.

Однако этого не было достаточно. Требовались действия.

Первый раз вышло само собою, без расчета. Вместе с Паулем Аланис въехала в разоренное село. Шаваны заканчивали потрошить дома и готовились выдвигаться. Один задержался, занятый делом: насиловал деревенскую девчонку. Он забыл о ней, когда увидел Аланис. Механически продолжая двигать тазом, вывернул шею, выпучил глаза, уставился на герцогиню. Она подъехала к нему и хлестнула нагайкой. Он так удивился, что застыл. Она стала бить наотмашь, сдирая шкуру. Шаван озверел и бросился к мечу. Аланис направила коня и растоптала его. Развернулась, снова проехала по трупу, перемалывая в кровавую кашу. Лишь потом вспомнила о Пауле.

— Этот скот пялился на меня.

Она плюнула в лужу крови. Пауль помолчал, будто пытаясь что-то в ней разгадать. Ухмыльнулся. Предложил:

— Там колодец. Хочешь воды?

Потом она увидела шаванов, которые вели пленных на привязи за конями: пару юношей, пару девушек. Аланис потребовала:

— Отпустите!

— Э, нет. Гляди, какие свежие. В Шиммери за них дорого дадут!

— Я велела отпустить.

Пауль остановился рядом, заинтересованный. Для него, а не для шаванов Аланис пояснила:

— Пленные замедлят ход. Вы отстанете.

— Ничего, побегут.

Она сказала:

— Тогда — вон из орды.

Шаваны заржали, но смех быстро утих. Пауль не опроверг слов Аланис. Он ждал, чем закончится. Она ждала исполнения приказа.

— Гной-ганта… — начал было шаван, и Аланис рыкнула:

— Кто разрешал говорить с моим мужчиной? Вы не ханида вир канна! Прочь отсюда, шакалы!

Теперь они испугались. Что-то пролепетали, отрезали веревки, державшие пленных. Кроме одной.

— Эта баба такая красивая… Позволь хоть ее оставить. Возьмем в седло, быстро поедем!

Аланис приблизилась к шавану, ослепила собою.

— Красивая?.. Она?..

Он рассек веревку.

— Вперед, — приказала Аланис. — Снова задержите движение — убью.

Пауль смотрел на нее. Не так, как прежде.

Аланис нащупала то, что будоражило его кровь: храбрость и дерзость. Того и другого ей было не занимать. Самые отчаянные поступки давались ей куда легче бездействия.

Одна деревня оказала сопротивление: четверка лучников осыпала захватчиков стрелами. Вместе с ханида вир канна Аланис поскакала в атаку. Она не имела оружия, мчала навстречу лукам только затем, чтоб ощутить пульсацию крови в жилах. Победа над страхом — хоть какая-то победа! Ханиды расстреляли лучников плетьми. Когда она подъехала, трое были мертвы, а один корчился в агонии. Аланис добила его наконечником стрелы.

В другом селе, когда несколько Перстов Вильгельма дали залп, ее конь испугался вспышки и понес. Аланис дала ему время поскакать во весь опор. Позволила себе почувствовать, как дрожит та нить, на которой висит ее душа. Стоит коню оступиться, она улетит из седла и сломает шею. Погибнет на стороне злодеев и проведет вечность в сточных канавах Звезды, среди воров и шлюх… Ханида вир канна догнали ее и попытались спасти. Но она уже сама совладала с конем и двинулась обратно, полная жизни.

В хижине, которая пылала, истошно орал кот. Огонь охватил дверной проем, животное боялось выскочить. Аланис смочила платок водой из фляги, обернула мокрой тканью голову и нырнула в избу. Кот стоял на пятачке, не охваченном пламенем. От ужаса вся шерсть на нем торчала, когти впивались в половицы. Аланис подбежала, схватила. Кот зашипел, рванулся прочь, раздирая ее плечи. Она с трудом удержала его, двинулась к выходу. Что-то рухнуло прямо перед нею, полыхнуло. Идов жар влился в легкие, Аланис задохнулась и ослепла. Бросилась сквозь огонь — туда, где прежде была дверь. Плечом врезалась в горящую балку, закричала от боли… Вылетела во двор, упала, откатилась от огня. Кот умчался неведомо куда. Она стряхнула с головы платок, который уже начал дымиться, затерла землей тлеющее платье.

Пауль поднял ее на ноги и дал пощечину. Такую, что искры из глаз.

— Больше не рискуй собой. Запрещаю.

Однако на лице его читалось нечто, похожее на восторг.

Аланис продолжала свое. Увидев возможность сделать, она делала. Увидев нечто страшное, бросалась навстречу. Ради Пауля, ради своей цели, а еще — ради себя. Хоть на время вернуться к жизни, хоть ненадолго собраться из кусков. Хитрый Эрвин имел для этой цели змей-траву. Тьма сожри, все у него было предусмотрено!..

А смог бы Эрвин ради цели отдаться врагу? Паршивому зверю, смеси шакала, червя и крысы. Такому, что от одного взгляда воротит с души!.. Эрвин сказал бы: не нужно отдаваться, просто поцелуй. Достаточно, чтобы он открыл рот и смешал свою слюну с твоею. Эрвин даже пошутил бы: нашла трагедию! Когда мы с тобой целовались впервые, сквозь дырку в твоей щеке виднелись зубы. И ничего, пикантно вышло…

Но Аланис знала безошибочным чутьем: Пауль не даст ей просто поцеловать себя. Он следит за флягой, за ложкой, за тарелкой. Тьма, он даже мочится осторожно, когда никого нет рядом! Пауль бережет жидкости тела. Он поцелует ее в единственном случае: если от похоти забудет осторожность. Но тогда одним поцелуем никак не обойдется.

Проезжая пригорок, она заметила озерцо в стороне от дороги. Маленькое, поросшее камышом, но все же заманчивое. Слишком жарко было и пыльно, и слишком много мертвецов она видела сегодня. Тело казалось грязным, аж липким.

— Хочу искупаться.

— Я — нет, — бросил Пауль.

— А посмотреть хочешь?

Он промедлил с ответом, давя возникшее желание.

— Не сейчас. Слишком много задержек.

— Тогда я сама.

Не ожидая разрешения, Аланис хлестнула коня и поскакала к озеру. Пронизала круг ханидов, поймала удивленный взгляд Чары. Сейчас кого-нибудь пошлют в погоню…

Но нет. На берегу озера она оглянулась — отряд двигался дальше своим путем, Аланис осталась одна. Даже не сразу осознала до конца: теперь она свободна! Никто не держит, не охраняет. Можно пришпорить коня и помчать прочь. Правда, на двадцать миль в каждую сторону рыщут шаванские ганы, встречи с ними не избежать. Но если спрятаться где-нибудь, переждать, пока орда пройдет… Тьма, какие низкие мысли! Пройти полпути, отдать на растерзание Альмеру — и сбежать с поля боя?.. Злясь на себя, она выбросила дрянь из головы.

Разделась, окунулась в озеро. Удовольствие оказалось сомнительным: дно покрыто илом, вода цветет. А выйдя на берег, Аланис увидела на своем животе пиявку. Скривилась от омерзения, сдернула тварь с кожи… И замерла, держа пиявку в руке. Существо, которое пьет кровь. Наполняет ею свой желудок.

Аланис поискала места, где сохранить пиявку. Нашлось лишь одно: фляга с водой. Спрятала добычу, оделась и поскакала догонять отряд.

Пауль и ханиды расположились на привал в захваченной деревне. Аланис нашла их за столом во дворе самого большого дома. Села на место, которое оставил Пауль.

— Хорошо искупалась? — спросил он и опрокинул кубок ей на голову.

Жидкость была красной, но слишком густой и соленой для вина. Это кровь текла по волосам, лицу, шее Аланис. Наказание за дерзость. Ханида вир канна затихли, ожидая: чем она ответит?

Аланис помнила о пиявке и предвкушала победу. Когда соленая жидкость залила лицо, она представила себе: пускай это будет кровь моих врагов. Всех, кого называла Чаре. Особенно — трех главных. Пускай крови будет не кубок, а целое ведро. Пускай она покроет все тело от ключиц до пальцев ног. Такая теплая, сладкая, хмельная… долгожданная…

Аланис закрыла глаза, погружаясь в фантазию. Размазала кровь по шее, плечам, груди. Облизала с ладоней, с длинных своих пальцев. Изысканное лакомство! Со стоном наслаждения собрала языком капли…

Когда очнулась, все ханиды смотрели на нее. Ошалелые лица, дикие и жадные глаза. Пауль выглядел растерянным и смирным. Она сунула палец ему в рот.

— Попробуй, Гной-ганта. Свежая, но с привкусом страха, правда? Я предпочла бы человека посмелее.

Потом она спокойно взялась за обед. Кровь высыхала на коже, становилось липко. Но чувство триумфа окупало любые неудобства. Шаваны сидели завороженные, совсем забыв про жратву. Боялись смотреть, но не могли удержаться. Так и рыскали глазами: от Аланис к миске — и обратно. Первой пришла в себя Чара. Буркнула что-то про духов-странников, погрозила Аланис кулаком и начала есть. Потом один за другим ожили ханида вир канна. Кто-то пошутил о крови северных волков: наполнить бы ею пруд возле Первой Зимы, вот бы славно искупались! Другой ответил: а потом можно коней искупать… Все заржали. Только Пауль по-прежнему молчал.

Аланис повернулась так, чтобы волосы упали ему на плечо. Он выцедил:

— Иди помой голову. Над тобой мухи жужжат.

— Что за брезгливость, Гной-ганта? Согласно легенде, мухи — твои родичи.

— Поди помойся, я сказал!

Она выдержала издевательски длинную паузу. Набила полный рот, стала жевать, нагло глядя ему в лицо. Пауль схватил ее. Зло, жадно и немного жалко. Она ощутила пот на его ладонях. Замерла, сжалась. Возможно, прямо сейчас… Жидкость тела, победа!.. Тьма холодная, как вытерпеть…

Пауль поднял ее и вытолкнул из-за стола.

— Прочь!

Она ушла, утащив за собой тугую связку взглядов.

Чистой воды всегда не хватало. Иногда Пауль являлся в шатер Аланис, мылся в ее воде и уходил голым. Поддерживал чистоту, подпитывал легенду о «любовнице Гной-ганты». Она надеялась, так будет и сегодня, и держала пиявку наготове. Но Пауль не пришел. Аланис не знала, проживет ли пиявка целые сутки во фляге. А если нет — может, и ладно? План в любом случае был мерзок: дать твари насосаться из Пауля, потом съесть ее. Даже пред лицом голодной смерти Эрвин отказался жрать червей. Аланис отлично понимала его чувства…

Но другой вариант — хуже в тысячу раз. Нет уж, пиявка — не мерзость. Пиявка — спасение!

Пауль спал под открытым небом, при нем дежурили несколько ханидов. Они удивились ей: Пауль, бывало, ходил в ее шатер, но она к нему — никогда.

— Соскучилась, — сказала она и прошла сквозь часовых.

Присев подле Пауля, послушала дыхание. Он хрипло рвано сопел, глаза дергались под веками. Паулю снился кошмар. Аланис не знала, что законченным гадам тоже снятся кошмары.

Она разжала ладонь, на которой копошилась пиявка. Подивилась сходству ситуаций: когда-то черви сохранили ей жизнь, теперь пиявка спасет ее честь. Если все получится, не нужно будет даже поцелуя.

Часовые косились на нее, потому Аланис погладила волосы Пауля. Подумала: какой ужас может ему сниться? Что для него — ужас? Старый дряхлый Пауль без рук и без зубов, неспособный убивать? Тихий городок, где все улыбаются и обнимают друг друга? Любящая жена, смеющиеся дети?..

Кто он такой, в конце концов? Если я получу первокровь, сожгу его Перстом Вильгельма. И никогда не узнаю ответа… Гной-ганта? Чушь. Он даже не заикался об этом, пока не приехал в Степь. Слуга Темного Идо, хваленый уэймарский узник? Возможно. Тогда выходит, он был рожден простым человеком? Вся его сила — только в первокрови, данной Темным Идо?.. Почему тогда я до сих пор не убила его? Если он — человек, то хватит простого удара ножа…

Аланис зябко поежилась. Нет, ложь. Я чувствую, знаю: он не умрет от ножа. Даже если удар достигнет цели. Его нельзя убить простым оружием… Но тогда, выходит, он… не человек?

Ощутив легкий зуд в пальце, она мысленно выругалась. Чертова пиявка успела присосаться! Вот вам урок, герцогиня: пришли действовать — действуйте.

Она сдернула пиявку с кожи и положила Паулю на шею. Легчайшее существо, невозможно ощутить касание. Тем более — проснуться от него…

В следующий миг Пауль открыл глаза и схватил ее за руку.

Так внезапно, что она даже не дернулась. Он сел, поймал вторую ее ладонь. Поднес к лицу, ища в руках Аланис оружие: кинжал, стилет, шпильку, хотя бы кусочек стекла. Ничего не было. Даже пиявка свалилась с его шеи и пропала в траве. Ни тени угрозы.

Пауль обшарил ее взглядом. На ней был только ночной халат из тончайшего шелка. Под ним и булавку не утаишь.

— Зачем ты здесь?

Голос звучал странно. В нем — невнятное, темное, жадное.

От одной мысли ее начало мутить, болезненно сжалось ниже живота. Однако сердце забилось жарко, как перед боем. Как бы плохо ни было — можно стерпеть! Минуты мучений, потом — победа! Только возьми меня силой, не дай убежать…

Видимо, он ощутил, как ее тело вспыхнуло. Притянул ближе, стал ощупывать сквозь ткань. Неясно было, он уже начал ласки или все еще ищет оружие. Она стиснула зубы, давя тошноту, и развела ноги, уселась на Пауля верхом. Подалась к нему, коснулась грудью его лица.

Он все шарил по ее телу — как-то судорожно, нервно. Отбросил шелк со спины, сунул руку между ягодиц. Аланис сжалась — и разжалась усилием воли. Бедрами нащупала его плоть, стала тереться напористо, зло. Давай же, начинай!

Он опрокинул ее, содрал халат, грубо раздвинул ноги. Уставился в промежность, будто никогда не видел женского лона. Аланис выгнулась ему навстречу, ногтями судорожно впилась в землю, как кот в горящем доме. Быстрей же, тварь! Я долго не вытерплю!

Она вертела головой, стараясь не смотреть ему в лицо. Потому не сразу заметила, что происходит нечто странное. Отвернувшись в сторону, Пауль одевался. Бранился, пытаясь всунуть в штаны набухшую плоть.

Тошнота мгновенно улеглась. Взамен отвращения пришла досада. Она столько сил вложила в свою жертву — и зря?..

— Эй, куда ты собрался?!

Пауль зыркнул на нее с гневом, похотью… и страхом:

— Чего ты хочешь? Убирайся! Зачем пришла?!

Она поднялась и сделала к нему шаг. Пауль отшатнулся. Штаны на нем чуть не трещали. Он вожделел ее настолько же, насколько боялся.

— Я хочу… — сказала она с горьким торжеством. — Я хочу выпить всю твою кровь.

* * *

Изо всех ее триумфов этот оказался самым унизительным и бесполезным. На один вечер она одержала победу над Паулем. Кем бы он ни был — слугой владыки хаоса или самим Темным Идо — той ночью он в страхе бежал от нее.

Однако она не получила первокровь. Предметы были ей все так же недоступны, а Пауль — все так же неуязвим для оружия смертных. И хуже того: утром он уехал. Вместе с Юханом Рейсом, ханида вир канна и тысячей всадников двинулся вперед, а ее оставил в хвосте, с одним из отстающих ганов. Аланис понимала причину: Пауль боялся своей слабости перед нею. Страшился, что однажды она возьмет его и получит силу Перстов. Или велит ему развернуть орду, и он не сможет отказать. От понимания было не легче: теперь он впереди, беспрепятственно топчет ее землю. А она плетется следом по дороге, усыпанной руинами.

Аланис хотела пришпорить коня и догнать его, но возникло препятствие. Пауль оставил при ней двух охранников из числа ханида вир канна.

— Гной-ганта сказал тебе быть с нами.

— А я хочу быть с ним.

— Гной-ганта сказал: плевать ему, чего ты хочешь.

Она могла взбунтоваться и проверить, тверды ли эти стражи. Возможно, удастся переубедить их или просто сбежать. Но если прямо сейчас примчаться к Паулю — будет ли толк? Скорей всего, он накажет ее и снова отошлет. Например, сломает оставшиеся пальцы.

Подумав так, Аланис покорилась и стала наблюдать за стражами. Одного звали Хайлах, он был матерым убийцей из первых ханида вир канна. Аланис помнила его со дня резни под Рей-Роем: чтобы завладеть Перстом, Хайлах перебил семь человек. Второй — Алишер — получил Предмет в Славном Дозоре, после гибели одного из перстоносцев. Он стал достойным потому, что первым заметил войско Лиллидея. Хайлах отменно стрелял из Перста, Алишер — пока слабо, но без устали упражнялся. Хайлах был гантой небольшого гана, чувствовал себя свободно и делал что хотел — в основном, грабил, жрал и спал. Он не имел нужды лично стеречь Аланис: всюду вертелись его шаваны, попробуй она сбежать — они заметили бы и поймали. А ганта избегал ее, и позже она узнала причину. Хайлах всем сердцем любил грабеж, но из-за Аланис должен был ехать в хвосте, получая лишь объедки от предыдущих ганов. Он попросту злился на нее.

Алишер — другое дело. Этот старался выслужиться перед Паулем и постоянно терся около Аланис. Если Гной-ганта спросит, Алишер отчитается за каждый ее шаг. Это было противно, как застать шпиона под дверью.

— Держись поодаль! — Велела она Алишеру.

— Я должен тебя стеречь. Гной-ганта приказал.

— Тьма сожри, я десять раз могла сбежать! Гной-ганта знает, что я верна ему!

Алишер подмигнул ей:

— Ты — красавица. Всякий знает: красавицы переменчивы.

И он ехал прямо за ней, дыша в затылок. Алишер был молод и горяч, весь аж бурлил, наполненный жизнью. Не приходилось сомневаться: он всю дорогу жрет ее глазами. После унижения с Паулем, ей были противны и мужчины, и их взгляды.

— Не смотри на меня!

— Ай, не бойся, нового не открою. Я уже видел тебя голой.

Она вспомнила, сгорая от стыда: Алишер был среди тех часовых, что берегли сон Пауля.

— Тем более! Насмотрелся! Отвернись или выколю глаза.

Алишер ухмыльнулся:

— Тогда придется стеречь тебя наощупь.

Во время привала герцогиня переоделась в самое невзрачное из своих платьев. Но даже оно не скрывало всех прелестей фигуры. Алишер продолжал поедать ее, смаковать и обсасывать. Она свирепела.

— Найди себе бабу, поимей и успокойся!

— Ай, не ожидал. Я-то думал, ты не любишь, когда насилуют крестьянок.

— Найди овцу или козу!

— Я бы нашел, да за тебя волнуюсь: вдруг приревнуешь? Ничего нет страшнее, чем ревность красавицы!

Аланис пожаловалась Хайлаху. Ганта ответил равнодушно:

— Мы — ханида вир канна, достойные видеть. Можем смотреть на самого Гной-ганту, а на тебя — подавно.

— Он должен сражаться, а не мечтать о барышнях!

Хайлах усмехнулся:

— Не хочет драться — ему же хуже. Мне больше добычи останется.

Хитрый, хитрый Эрвин… почему он так часто лезет в голову теперь?! Эрвин спросил бы: отчего ты не прогонишь Алишера? Накинься на него со всею злобой, как тогда, в Славном Дозоре. Атакуй с полной силой — и растопчешь. Но ты только бранишься понемногу… Может, не так и хочешь, чтобы он исчез?

Аланис вдумалась глубже и признала за Эрвином долю правды. В отличие от большинства шаванов, Алишер был красив и радовал глаз. Что важнее, он был дерзок и смел. Не боялся проявить себя — так же, как сама Аланис. Он вызывал не только злость, но и симпатию. Полезно ли это?..

— Алишер, — спросила она, поймав очередной восторженный взгляд, — что ты готов для меня сделать?

— Ай, красавица! Я для тебя собью Звезду с неба. Я для тебя Дымную Даль переплыву. Я полечу в Орду Странников и приведу тебе лучшего коня!

Проверим, — подумала Аланис.

В разграбленном селе она увидела пьяных шаванов, дравшихся за серебряную икону.

— Отдайте мне, — сказала Аланис. — Я хочу ее.

Спьяну они не поняли, с кем говорят, и огрызнулись. Ей только того и надо было. Голою рукою, унизанной перстнями, тронула плечо Алишера:

— Они мне неприятны. Пускай станут пылью.

Ханид без колебаний испепелил драчунов. Аланис подобрала икону… Что с ней делать теперь? Это даже не Агата, а Людмила, Праматерь землепашцев… Отдала ее Алишеру:

— Возьми в подарок от меня.

Алишер с серьезной рожей поцеловал лик Праматери.

Воображаемый Эрвин сказал ей: прелестно, дорогая, ты обзавелась рабом. И что теперь?

Пускай будет битва, — думала Аланис. Наши не могут отступать бесконечно. Рано или поздно они примут бой, шаваны столкнутся с серьезной силой. Ханида вир канна переломят сражение в свою пользу… Но их очень мало. Четверо в Рей-Рое, охотятся за Эрвином. Полтора десятка полегли в бою с Лиллидеем. На их место взяли новых — неопытных, слабых. Двое остались в засаде в Славном Дозоре. Итого здесь, с Паулем, чуть больше тридцати перстоносцев, из коих только двадцать опытны в стрельбе. Если во время боя Алишер откроет по ним огонь и уложит хотя бы половину — это может переломить ход сражения!

Аланис стала поощрять Алишера:

— Хорошо, смотри на меня, но докажи, что достоин. Собьешь ли ты вон то яблоко с дерева? А горшок с плетня? А голубя с крыши?..

Тут и там она придумывала для него цели, давала советы, подслушанные от Чары. Требовала, чтобы Алишер стрелял чаще, больше, точнее. Когда делал успехи, вознаграждала: поглаживала его плечо, теребила волосы. Алишер стрелял все лучше — и все быстрее терял рассудок.

Увидев Хайлаха, Аланис расспросила: что ждет впереди? Есть ли войска Альмеры? Будет ли сражение?

Ганта скривил рожу:

— Нет никого, разбежались. Волки были — ушли на запад. Блэкмор и Эрроубэк попрятались в свои замки. Вот же лысые хвосты! Был бы бой — настреляли бы рыцарей, набрали трофеев. А так — только села, сожри их Червь.

Он был сыт по горло мелкими деревнями. Последнюю грабил нехотя, только забрал жратву да нассал в колодец — так, шутки ради. Потрошить избы стало лень: не бывает там хорошей добычи. Вот если б город или замок…

— Вся надежда на Флисс, — сказал Хайлах. — Уж там повеселимся.

— А что во Флиссе?

— Вокруг него осада: войска этого… из Надежды. Сначала их посечем, соберем то, что выпадет. Помогут Духи — возьмем сотню-другую благородных, продадим за вкусную цену. А потом зайдем в город. Ты пойми: это же порт! Самый большой на Дымной Дали! Ткни в любой дом — серебро так и хлынет, как кровь из овцы!

Аланис содрогнулась. Ей ли не знать Флисс: роскошный, славный, богатый город, жемчужину северной Альмеры! Жалко хуторов и деревень, но эта рана Красной Земли довольно быстро заживет. Гибель Флисса — настоящая катастрофа!

— Сколько до него?

— Послезавтра приедем… — Хайлах подумал и добавил дружеский совет: — Ты лучше в город не лезь. Там весело будет, а ты похожа на альмерку. Еще спутают тебя с местной, и того…

Аланис, как и прежде, ночевала в шатре. Алишер — на земле у входа. Искупавшись в кадке и переодевшись в свежее платье, она позвала его к себе.

— Ай, красавица… — только и сказал шаван, глазами съедая ее, чистую и свежую.

Она растерялась: с чего начать? Как попросить всадника предать своих и расстрелять в спину? Хитрый Эрвин умел так сплести слова, чтоб собеседник запутался в паутине. А Аланис слишком привыкла к власти. Лукавство не выросло в ней за ненадобностью. Чего хотела, она просила напрямик — и получала. Но такое напрямик не скажешь…

— Ты соскучилась по мне, — угадал Алишер и поиграл мышцами на голом торсе. — Дело ясное: ты здесь, я там — вот и грустно. Давай с тобой останусь.

Он подошел, глядя прямо в глаза. Зрачки сверкали фонарями.

А на смуглой руке белел Перст Вильгельма.

Тьма!.. — ахнула Аланис. — Как же просто! В нем тоже есть первокровь!..

Она обхватила шавана за шею и впилась в его губы. Целовала долго, жарко, проникая языком глубоко в рот. Для уверенности даже прикусила губу и слизала соленую кровь.

Потом Алишер начал стаскивать с нее платье.

— Эй!.. — герцогиня оттолкнула его, собираясь выгнать прочь.

Он снова ринулся к ней, схватил, прижал к себе. Все мышцы на нем ходили ходуном, молодое тело обжигало жаром.

Аланис подумала: до Флисса один день, а до Звезды — наверное, десять. Хочу взять с собой что-нибудь приятное. Тьма сожри, почему нет?!

Это было идовски сладко. И душа, и тело изголодались по вкусному, горячему, живому. Она отдалась Алишеру с такою силой, что он, выжатый и потный, уснул прямо на ней. Не без труда Аланис выбралась на волю. Взяла Перст Вильгельма, сказала нужные слова. Предмет засиял приятным лунным светом — но не наделся на руку. Она повторила разборчиво, по буквам. Сказала команду прямым текстом, потом — обратным, как учила Чара.

Ничего.

Может, Предмету не нравится трехпалая ладонь?

Перехватив Перст в другую руку, она повторила приказы.

Ничего.

Она говорила тихо, чтобы не проснулся Алишер. Может быть, Перст ее не слышит?

Вышла из шатра в ночь. Голая, с Предметом в руках. Если кто заметит…

Плевать на них. Некого стесняться. Перст заговорит, и через пять минут здесь не будет ни одной живой души! Уж я-то не промахнусь. Главное — убить Хайлаха, только он опасен. Остальных — спокойно, в удовольствие, со вкусом. Пройти по лагерю и одного за другим… Конечно, они бросятся бежать, когда Хайлах погибнет. Бегущих придется убить первыми: никто не должен предупредить Гной-ганту. Потом дострелить спящих. Боги, как будет приятно! Оставить только Алишера — он все равно мой раб. Служанок можно пожалеть… А остальных — в пыль, в мясо, в пепел!

— На руку! Огонь! — Приказала Аланис. — Укур ан! Иного!

Дура, — сказал воображаемый Эрвин.

Голая, потная, грязная шлюха, — сказал герцог Ориджин, — но это еще полбеды. Вот что действительно плохо: ты так и не научилась играть в стратемы.

Она выронила Перст Вильгельма, когда начала понимать: подковы могут лишь скакать и рубить, особую силу дает только искра.

* * *

Предместья Флисса она узнала издали. Как не узнать? Это третий из любимых ею городов, после Алеридана и столицы. Свежее дыхание Дымной Дали — аромат кувшинок и водной пены. Живописные холмы, резные прозрачные рощи в низинах. Опрятные городишки ремесленников, забавно разделенные по цехам. Когда-то в детстве она обожала их. Могла много часов провести в каждом: у портных пересмотреть все платья, у булочников — перепробовать каждую сладость, у сапожников — перемерять все башмачки. Ее приводило в восторг, что на каждой улице, в каждом квартале — обувь, и каждая пара отличается от других. Потратив день или два, можно найти красивейшую, самую изысканную, единственно достойную ее ножки. И дело даже не в красоте, а в поиске клада, что увенчался успехом. Великое искусство — выделить лучшее из сотен и тысяч!

— Красавица, у нас хорошие кони, — подмигнул ей Алишер. — Заедем в рощицу и насладимся, а потом быстренько догоним остальных…

Она едва сдержалась, чтобы не ударить его. Проклятый бесполезный идиот! Твоя кровь так же никчемна, как ты сам!

— Потом, после боя… — пообещала она, кривясь от собственной лжи.

Аланис все еще надеялась использовать его, но не понимала — как. Ночь потрачена впустую, а сейчас рядом другие шаваны, ни о чем не договоришься. И Флисс уже слишком близко, и слишком плохо на душе. Чтобы подбить человека на измену, следует быть хитрой мерзавкой. Аланис была грустной дурой. А городские шпили уже поднимались над лесами.

Отряд взобрался на последний холм, и ганта Хайлах разразился отборной бранью. Аланис подъехала ближе, поглядела. Войско Фарвея уходило на юг без боя. Утекала от Флисса блестящая река доспехов, мечей, шлемов, копий. Уползали флаги с костями и сердцами… Никто не поможет ей победить Пауля. Никто в целом мире, сожри его тьма!

— Да чтоб вас выдрал под хвост Темный Идо! — процедила она.

Хайлах глянул с уважением и добавил от себя:

— Пускай Гнойный Червь заглотит этих трусов!

Она согласилась:

— Пусть на Звезде они жрут из свиного корыта.

Хлестнула коня и помчала вниз, к воротам Флисса — туда, где Пауль. Ничто уже не имело значения, все рухнуло. Нет времени соблазнить командира, не будет битвы, которую можно выиграть. Осталось пройти путь до конца — и увидеть, как растопчут Флисс.

Пусть хотя бы быстрее!

Когда она настигла авангард, тот еще не вошел в город. Пауль и ханида вир канна почему-то не рвались на штурм. Стояли в поле, ярдов за триста от ворот, а перед ними держали позицию защитники города.

В числе двух женщин.

По никому не известной причине орда все еще не раздавила этих двух сумасшедших баб и не хлынула во Флисс. Пауль чего-то ждал, окруженный кольцом перстоносцев. Женщины молились, поминутно осеняя себя спиралями.

Аланис подъехала к командиру, следом за ней — Алишер.

— Прости, — сказала она Паулю. — Знаю, что ты изгнал меня, но думала, будет бой. Я не могла пропустить.

Он повернулся к ней — не такой, как ночью, а прежний. Без страха, без похоти, равнодушный. Спросил:

— Ну как, ты наелась?

— Прости?..

— У тебя чесалось между ног. Я дал тебе время. Почесалась?

Он мельком глянул на Алишера, и Аланис залилась густой краской.

Пауль повел рукой. Шея шавана хрустнула, голова отвисла назад, за плечи. Сломанное тело проскакало еще несколько ярдов, прежде чем рухнуть с коня.

— Он имел мою женщину, — спокойно сказал Пауль остальным ханидам. — Нельзя иметь мою женщину. Я не разрешаю.

Гной-ганта тронул поводья и поехал вперед. Аланис двинулась следом, плененная его жестокостью. Так сложилось между ними, что один всегда имел власть над другим. Если Аланис не правила Паулем — она была его рабыней.

Проехав сквозь кольцо перстоносцев, Гной-ганта приблизился к двум женщинам. Аланис нагнала его — и вот они стояли рядом, двое против двоих. Пара конных — против пары пеших. Два злодея — против двух монашек.

Одну из защитниц Флисса Аланис не знала в лицо, но вторую вспомнила с первого взгляда: святая мать Корделия, носительница диадемы, правая рука архиматери Эллины. Фактически, глава Церкви Праматерей.

Стук копыт прервал их молитву. Корделия подняла взгляд — и Аланис прокляла ее за то, что монахиня не удивилась:

— Леди Альмера. Приветствую вас.

— Мать Корделия, не знаю, почему вы здесь стоите, но советую уйти с дороги. Орда не имеет уважения к вашему чину. Когда начнется атака, вас растопчут.

— Я запрещаю орде войти в город Флисс, — сказала Корделия. Ровно, спокойно, с такою твердостью, что Аланис ощутила себя цыпленком.

— Святая мать, это не зависит от вас! Пауль не боится ни Церкви, ни богов. Когда он прикажет, город будет взят. Уйдите!

Корделия вывела в воздухе спираль и произнесла:

— Мне жаль видеть вас на той стороне. Полагаю, миледи, вы заблудились.

Аланис что-то сказала, но Корделия не услышала: она вновь завела молитву.

Аланис что-то сказала Паулю. Может, о том, что нужно пощадить Корделию — ведь, тьма сожри, такую отвагу нечасто встретишь! Или о том, что он — мерзавец и дрянь, и она ненавидит себя, и пусть он сдохнет, подлец! Но и Пауль ее не слышал.

На верхушке надвратной башни показался человек. Одетый в синюю мантию, с епископским посохом в руке. Увидев его, Аланис забыла о Пауле. Ее ненависть, злоба, яд, огонь слились в один луч и нацелились в единственную цель. Пауль не стоит даже одного бранного слова, пока на свете есть этот человек!

— Здравия вам, лорд Пауль, — могуче, будто с кафедры, изрек Галлард Альмера. — Рад видеть вас у стен моей цитадели.

— Мое почтение вашему преосвященству! — Неизвестно, где пряталось в Пауле благочестие, но сейчас оно хлынуло вовне. — Я счастлив избавить вас от затруднений, связанных с нападками вероломных Фарвеев!

— Премного благодарю. Вы — истинный друг, коих мало послали мне боги. Прошу войти в мой город и разделить праздничный стол.

Он не желал замечать Аланис, и это ранило. Галлард положил тьму усилий, чтобы ее убить. Трясся от страха перед ее возвращением, плел интриги, вступал в сговоры. Пауль провел ее за собой через множество лишений, делил с нею жизнь и смерть, сходил от нее с ума, чуть не лег под нее. А теперь обоим — будто наплевать!

— Как видите, ваше преосвященство, имеется трудность, — голос Пауля был ровен и полон почтения. — Вход во Флисс преграждают две дамы. Священный чин, коим они наделены, не дает мне проявить невежливость. Я должен стоять здесь, пока не уйдут.

— Тебе плевать на святость! — Прошипела Аланис, не слышимая никем.

Галлард Альмера склонил голову, весьма довольный словами Пауля:

— Я слышу речи благочестивого человека, и тем сильней мое желание разделить с вами стол. Позвольте развеять ваше заблуждение. Мать Корделия сеет раздор между ветвями Праотцов и Праматерей. Ради личной выгоды она затеяла войну со мною и погубила множество жизней. Ее деяния недостойны священнослужителя. Я отлучаю от Церкви мать Корделию и ее помощницу!

— Вы не можете! — Вскричала монашка.

— Премного благодарю, ваше преосвященство, — поклонился Пауль и сделал движение рукой.

Аланис услышала, как хрустнули кости. Корделию переломило поперек груди, помощницу — ниже пояса. Трупы смялись, обвалились на землю. Аланис стиснула зубы, чтоб задавить в себе крик.

— Приглашаю тебя на обед, — сказал Пауль, поманив ее рукой. И добавил очень тихо: — Потаскуха.

Искра — 3

Июль 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Топор поднялся над поленницей и поплыл к потолку. Он парил легко и величаво, как орел, наслаждаясь красотой неспешного полета. Рукоять темнела полированной гладью, лезвие играло бликами свечей. Пока Мира любовалась им, инструмент повернулся в воздухе.

— Эй, так не годится! Вы упадете обухом вниз. Нет уж, сударь, извольте падать лезвием!

Мира создала второй управляющий луч, поймала топор за конец рукояти. Рукоять опустилась, лезвие грозно поднялось.

— Благодарю, вы поняли меня с полуслова.

Осторожно ведя рукой, она разместила орудие над поленом, подняла повыше — и рванула вниз. Топор бессильно стукнулся о дерево и отскочил. Лучи теперь смотрели на полено, а топор, оторвавшись от них, улетел к стене, возле которой и повис.

Мира закусила губу:

— Да, да, вы правы. Я должна была дать вам волю…

Она уже знала по опыту: Перчатка Могущества отнимает вес топора, превращает его в пушинку. При этом он, конечно, не разрубит и волоска. Чтобы нанести полноценный удар, нужно нацелить орудие, разогнать в нужном направлении — а затем вернуть вес. Тогда топор врубится как надо, со всею своей массой.

Минерва повторила движения. Поймала инструмент двумя лучами, расположила лезвием вниз, подняла к потолку и бросила вниз, на полено. В последний миг она выкрикнула приказ. Топор стукнул сильно, но глухо. Лезвие ушло вбок, а обух ударился в полено.

— Что вы говорите, сударь? Напоминаете о неравномерности массы? Лопасть тяжелее рукояти, вот она и перевешивает, вызывая вращение… Благодарю вас, я обязательно это учту.

Она снова подняла инструмент и повернула иначе: сильно задрала лезвие, как маятник. Если теперь вернуть массу, лезвие махнет вниз — и ударит точно по полену.

— В атаку, сударь. Мосев!

Топор совершил яростный взмах, свистнул над поленом и зазвенел об пол.

— Ну, знаете ли…

Мира повторяла попытку раз за разом. Задействовала один, два, три луча. Поднимала орудие на разную высоту, отклоняла на разный угол. Била с разгону и с места, с маху и прямо. Топор будто издевался. Выплясывал, как листок на ветру, выделывал кувырки и восьмерки, закручивался волчком — делал что угодно, лишь бы не попасть лезвием в полено. Рукоятью — можно, обухом — пожалуйста, лезвием — спаси Праматерь! Стоило Мире вернуть вес, как топор изворачивался ужом и проскальзывал мимо цели. Зато он соглашался врубаться в дощатый пол и в чурку под поленом. Тогда Мира убеждалась, что могущество Перчатки Могущества явно преувеличено: она может поднять только незакрепленный топор. Если же тот вонзился в чурку, то Минерва Несущая Мир должна взять его и выдернуть собственною августейшей рукой. При этом изловчиться не уронить полено на августейшую ногу и не вогнать занозу в царственные пальцы.

— Довожу до вашего ведома, сударь, что я опасно близка к состоянию ярости, — сообщила Минева, потирая ушибленную лодыжку. — Даю вам последний шанс угодить мне.

Топор охотно взлетел к потолку, выдумывая новый пируэт для уклонения от встречи с поленом. Как тут императрицу отвлек голос:

— Ваше величество, Ворон Короны просит аудиенции.

Она велела впустить и повернулась навстречу визитеру. Топор, привязанный к ее пальцам, описал дугу и на бреющем полете устремился прямо в голову Марку. Тот вскрикнул и присел, закрыв лицо руками.

— Ой, Марк, простите меня! И не бойтесь, он совсем не опасен, пока летает.

— А вот когда попадает в голову… — Ворон Короны осторожно выглянул меж пальцев.

— Нет же, он весит как пух! Попадет — вы даже не почувствуете. Смотрите!..

Для убедительности она хлопнула Марка обухом по темени.

— Ай-ай-ай! — Заорал тот, но спохватился: — Гм, да, действительно, не больно… И все же прошу, ваше величество, верните пташку в гнездо.

Императрица занесла инструмент над поленом и отпустила лучи. Топор вонзился с веселым звоном. Конечно же, в пол, не в полено.

— Итак, сударь Марк, что привело вас сюда? Надеюсь, не желание увидеть мой позор?

— Я пришел по служебному долгу… Но уж теперь не могу не спросить: что делает ваше величество?

— Доказываю теологический постулат, согласно которому Праматерь Янмэй никогда в жизни не рубила дрова. А кроме того, тренируюсь.

— Ваше величество обзавелись таким врагом, кого хотели бы обезглавить лично?

— О, благодарю за совет! Это будет, пожалуй, самый мучительный способ казни в истории. Чтобы полностью отрубить голову, мне понадобится примерно восемьсот тридцать ударов. Жертва умрет либо от голода, либо от скуки… Нет, я готовлюсь к осаде столицы.

— Полагаете, она затянется до зимы?

— Вокруг столицы возводятся валы. Для полноты защиты их нужно оснастить каменными зубцами по верху. Строители тратят час на установку одного зубца. А я справлюсь за полминуты, если научусь владеть Перчаткой как следует.

— Вы собираетесь лично участвовать в стройке укреплений?

— И даже более того. Когда дойдет до битвы, Перчатка Могущества может превратиться в самый мощный камнемет.

— Весьма самоотверженно с вашей стороны…

Мира не поняла интонацию Ворона и предпочла сменить тему:

— Так что у вас за дело, сударь?

Ворон приосанился, заложив одну руку за спину.

— Рад сообщить вам новости раньше иных осведомителей. Хотя и не уверен, что сами новости порадуют вас. Вот первая: орда Гной-ганты подошла к Флиссу и сняла с него осаду. Армия Надежды отступила без боя.

Мира кивнула, поскольку ожидала этого, но удивилась новому слову:

— Гной-ганта?..

— Так величает себя Пауль, бывший командир бригады. Гной-ганта — это существо из степных мифов. Чудовище, состоящее из мух, которое нельзя убить: мухи разлетаются и собираются снова. Еще он управляет гниением и тленом.

— То есть, он — бог смерти?

— Скорее, разложения. Пауль назвал себя так, и степняки поверили.

— Как и предсказывал Натаниэль: он притворился легендарным существом…

— Ваше величество, позвольте окончить доклад. Боя не состоялось, Галлард сразу открыл ворота, тем самым показав, что состоит в союзе с Паулем и Кукловодом. Но одна жертва все-таки была: Пауль убил святую мать Корделию.

— Как?.. Почему она…

Ворон криво усмехнулся:

— Фарвей приказал своему войску избежать сражения. Мать Корделия заявила, что останется у Флисса, даже если уйдут все остальные. Она пыталась воззвать к совести пустынников, но их совесть рассудительно заткнула уши. Войско Фарвеев ушло, Корделия осталась у ворот Флисса. Пауль убил ее.

— Святая Ульяна, прими душу Корделии… — произнесла Минерва.

— Галлард Альмера в этот час стоял на стене. Пауль сказал ему, что не может убить священницу. Альмера тут же отлучил Корделию от церкви, тогда Пауль выстрелил.

— Какой жестокий фарс!.. Он не имеет права отлучать. Он сам отлучен решением собора!

Марк взял полено из поленницы, подбросил на ладони.

— Осторожней, сударь, — одернул его гвардеец.

— Да будет вам, это я так, для выразительности… — Брошенное Вороном полено издало глухой стук. — Старая добрая угроза действует лучше всяких там соборов. Галлард отлучил и умертвил Корделию на глазах у всех. Боюсь, кое-кто примет это за намек.

— Не понимаю…

— Ваше величество, в последнее время между ветвями Церкви идет своего рода соревнование: они пытаются решить, кто более свят. Праматеринская Церковь осудила Галларда и благословила войско Ориджина выпустить ему кишки. Герцог трижды побил приарха и загнал в осаду во Флиссе. Позиции Галларда сильно поколебались: какой он святой, если его рвут, как тряпку? Но затем приарх и Кукловод привели ряд своих теологических доводов. Пауль объявил себя чем-то вроде бога. Четверть Уэймара исчезла прямиком во тьму, герцог Эрвин удалился примерно в том же направлении, герцог Фарвей бежал, а мать Корделия убита. Да и отлучение от церкви у Галларда вышло более забористым: согласитесь, лучше отлучить Перстом Вильгельма, чем просто на словах.

Мира заметила в голосе Ворона нотки страха.

— Вы что, боитесь его?

— Не без этого, ваше величество. Здоровая опаска полезна, когда встречаешь льва… Но я веду речь о другом. Со смертью Корделии капитул матерей провалится в хаос. Ее святейшество Эллина считает жуков в своей голове, а остальные перегрызутся меж собой за место Корделии. Тем временем Церковь Праотцов сплотится под знаменами приарха и будет нести свое учение: пламенный меч, кара за грехи…

— Это чистая ересь, — отметила Мира. — В святом писании нет никаких наказаний! По крайней мере, при жизни. На Звезде души получат по заслугам, но в подлунном мире каждый живет, как хочет.

— Вы читали святое писание! — Усмехнулся Ворон. — Таких людей, как вы, — один на дюжину. Остальные верят проповеднику на слово. Когда он скажет: Пауль — святой карающий меч…

— Не может быть святого меча! Убийство — грех. «Не изменяй срок, отмеренный богами» — даже безграмотные знают эту заповедь!

Марк поднял палец:

— Вот именно — отмеренный богами. Если Пауль назовет себя богом, то сможет каждому отмерить срок. И линейка у него всегда под рукой… линейка Вильгельма, так сказать.

— Стойте, стойте… Вы всерьез верите, что он — бог? Пауль — убийца, насильник, грабитель! Это он-то бог?!

Ворон покачал головой и отвел глаза, избегая острого взгляда Минервы.

— Ваше величество, я бы не хотел давать оценки в таком деле. Даже сильные мира сего затрудняются с ответом, куда уж мне, сапожнику… Но я вот что предлагаю: у вас ведь тоже кое-какой бог имеется. Не ввести ли его в дело?

— Нави?.. — Мира поперхнулась. — Послать Нави воевать с Паулем?!

— Нет, нет, пощадите! Он грохнется с коня и свернет себе шею. Но он называет себя гостем из подземного царства и даже умеет говорить с Предметами. Ваше величество сделали очень умно, когда показали войску Перчатку Янмэй. Это укрепило дух столицы, поток беженцев уменьшился втрое. Но теперь Перчатки недостаточно: на стороне врага есть как бы бог. Так покажите людям, что и у нас один найдется!

Она нахмурилась, разглядывая собственные блестящие пальцы.

— Мне не нравится, сударь, как легкомысленно вы говорите о таких вещах. Священные Предметы и боги — не тема для шуток.

— Напротив, я предельно серьезен. Ситуация опасна до крайности, потому и нужно задействовать все средства. Галлард Альмера может победить без боя: просто объявит себя святым, а нас — еретиками. И наше войско сбежит, как уже сбежал Фарвей.

Мира взметнула металлическую руку:

— Я — императрица, со мною Перчатка Янмэй! А Галлард — еретик, разбитый в бою и отлученный от церкви.

Ворон невесело усмехнулся:

— Простите мне мужицкий говор, но его отлучалка теперь длиннее вашей. И у него есть живая икона: Гной-ганта. Вы должны обзавестись такою же!

Она поморщилась:

— Натаниэля никто не знает…

— Это и прекрасно! — Вскричал Ворон. — Когда вы скажете народу: «Нави — наш гость из мира богов», никто не ответит: «Вот и нет, это сын бочара с третьей улицы».

— А вы как считаете, сударь: он бог или нет?

Марк поклонился, оценив ее деликатность. На самом деле, владычица отдала приказ о расследовании этого вопроса и теперь весьма вежливо требовала отчета.

— Нави — безумец, — сообщил Марк. — Магистр Маллин из лечебницы Фарадея-Райли прислал свое заключение: «Острая асимметрия рассудка». Придворный лекарь осмотрел Нави и подтвердил диагноз коллеги, но отметил, что с юношей случаются как приступы, так и просветления.

— Все это я знаю без вас. Скажите более интересное.

— Извольте, ваше величество. Нави прибыл в лечебницу сам! Купил каюту в корабле, приплыл на остров Фарадея-Райли, явился на прием к магистру: «Осмотрите меня». Тот осмотрел и признал одержимым. «Тогда лечите», — сказал Нави и заплатил ему сто эфесов.

— Потрясающе! Это… это правда?

— Чистейшая. Подтверждена тремя свидетелями и внесена в архив лечебницы.

— А откуда он приплыл? Кем был до клиники? Где родился?..

Ворон потупился:

— Как я уже сказал, он пришел на лечение сам, то бишь — никто его не приводил. А потому лекари не смогли назвать никого, кто знал Нави прежде, до клиники. След оборвался. Только сам Нави может дать ответ.

— Ваши люди следят за ним?

— Денно и нощно. Он работает в библиотеке, там же спит. Глотает книги, как конфеты. Иногда выходит выпить лимонада с леди Карен. Шут Менсон страшно ревнует и норовит дать ему пинка. Ни новых знакомств, ни переписок, ни крамольных бесед, ни намеков на прошлое.

— Пока дело похоже на приходящее безумие. Во время приступа Нави твердит про богов, а при облегчении — читает книги и просит врачебной помощи. Он способен осознать свою болезнь, а это хороший признак.

Лицо Марка сделалось лукавым:

— Ваше величество думает, что загадка раскрыта? Те свидетели из клиники Фарадея-Райли твердят в один голос: при поступлении к ним Нави выглядел так же, как сейчас. За десять лет совсем не изменился.

Она нахмурилась:

— Леди Карен говорила то же самое… Не знаю, что ответить. Бывают же люди, которые стареют медленно.

— Медленно, но все же стареют! Смертные всегда меняются с возрастом. Вечная молодость была присуща только Праотцам.

— Ну, сударь…

— Добавлю еще одно. С момента прибытия в клинику каждый шаг Натаниэля был на виду. Значит, умением говорить с Предметами он овладел еще до лечебницы. Либо детстве, либо… при рождении.

Мира наморщила лоб.

— Сударь, вы меня совсем запутали! Ваши доводы говорят одновременно и за, и против. Так все же: бог он или нет?

Ворон Короны хитро подмигнул ей:

— Ваше величество, я предлагаю свежий взгляд на проблему. Вы спрашиваете: бог ли Натаниэль? Вот мой ответ: какая разница?

* * *

Фаунтерра вращалась, словно механизм, запущенный рукой императрицы. Фаунтерра набирала обороты.

Открывались пункты найма, орали зазывалы, обещая лучникам звонкую монету. Отставные солдаты, бандиты и охотники выстраивались в очереди. На стрельбищах стало тесно, будто на базарах.

Секретари Короны метались из гильдии в гильдию, подписывая контракты. Плотники готовили балки для требушетов, артели землекопов вооружались лопатами. Разъезжали по полям военные инженеры, выбирая места для фортификаций.

Корпус генерала Гора спешно созывал людей из отпусков. Корпус Серебряного Лиса стягивался к вокзалам. Первые составы уже уходили на запад, к берегам Бэка.

Стрелами летали птицы — в Алеридан, в Эрроубэк, в Лабелин, в Уэймар.

Владычица каждое утро объезжала город и наблюдала, как идет подготовка. Она замечала перемены не только в столице, но и в себе самой. Нежданная сила, уверенность появлялась внутри нее. По вечерам не хотелось орджа. Хотелось в постель очень рано, задолго до полуночи, — чтобы проснуться с рассветом и мчаться в город. Хотелось видеть, как любимая Фаунтерра обрастает броней и ощетинивается клинками. Хотелось делать дело: каждый день, с утра до ночи, во весь дух, не щадя себя.

Минерва успевала все и всюду. Визит на фортификации. Смотр энного полка. Встреча с шерифом. Совещание гильдий. Молитва в главном соборе. Статья для «Голоса Короны». Вокзал… Стрельбище… Тренировка…

Она летала с места на место, сбивалась со счета дел, дремала в карете, чтобы восстановить силы. Просыпалась от голоса Лейлы Тальмир:

— Ваше величество, прибыли.

— Напомните, куда?.. Ах, да, благодарю вас.

Надевала Перчатку и выскакивала из экипажа навстречу новым делам, свершениям, людям.

Прежде она наслаждалась тремя вещами: собственным умом, вкусом кофе и хмелем. Теперь открыла четвертую: быть полезной. Минерва стала незаменима. Нет ни Ориджина, ни Адриана, но есть ужасающий враг. Кроме Миры, никто не защитит столицу. Это знание пьянило сильней, чем самое хмельное вино, и бодрило лучше крепчайшего кофе.

Теперь я живу не зря, — думала Мира и наполнялась силой.

Я просыпаюсь не зря, — думала она, и вскакивала на рассвете.

После полуночи падала в постель и засыпала, как младенец. Хотела как можно скорей оказаться в новом дне — и делать, делать, делать что-нибудь полезное. Защита Фаунтерры стала для нее вторым орджем.

Все это почти не оставляло времени. Но одна загадка настолько будоражила Миру, что мысли возвращались к ней вновь и вновь, несмотря на занятость.

Кто такой Натаниэль?

Судебные архивы не дали проку. Люди Ворона пересмотрела записи за шестьдесят третий, четвертый и пятый годы — не нашли ни одного подсудимого, хотя бы отдаленно похожего на Нави. Впрочем, если Ворон прав, то Нави и не был судим. Он сам осознал свою хворь и возжелал исцеления.

Где мог лечиться прежде, до Фарадея-Райли? Были посланы запросы во все клиники Земель Короны — тщетно. Одни не вели архивов, другие вели, но не нашли Натаниэля.

Связались с университетом — новая неудача. В те годы не ставилось опытов по части душевных болезней.

Майор Бэкфилд, надеясь на смягчение приговора, оказался очень словоохотлив. Он рассказал о графине Нортвуд абсолютно все. Он даже сообщил, что трижды изнасиловал ее, оставив бремя в ее чреве, каковое потом разрешилось выкидышем, и Сибил рыдала горькими слезами. Бедный майор, видимо, надеялся порадовать императрицу, унизив ее врага. Мира сказала:

— Какая ни есть, графиня заслуживает уважения. А вы мерзки, и получите по заслугам.

Майор тут же сознался, что все наврал. Но даже тогда ничего не вспомнил о Натаниэле.

Минерва обратилась к человеку, который знал Нави дольше всех. Больших усилий стоило остаться наедине с леди Карен. Заново обретя супругу, Менсон Луиза ошалел от счастья. Ни на шаг не отходил от нее, ловил каждое слово, без устали восхищался ею — по любому поводу и без него. Самое неприятное: он напрочь отказывался исполнять обязанности шута, если рядом не было супруги. Шутить — пожалуйста, но так, чтобы слышала Карен, иначе остроты пропадают впустую.

Мира хотела привлечь гвардейцев, чтобы хоть на краткое время обособить Менсона от жены. Леди Карен угадала желание владычицы и нашла более изящный выход:

— Любимый, если моя просьба не слишком обременительна, мог бы ты купить для меня конфет? Прости, что не послала слугу: выбор шоколада — слишком интимное дело, лишь твоему вкусу я готова довериться.

Менсона будто ветром сдуло. Карен и Мира обменялись любезностями, затем перешли к сути.

— Что я знаю о Нави?.. Ваше величество, тут главная сложность — отделить факты от ощущений. Если судить предельно строго, то факты таковы. Нави провел в лечебнице больше десяти лет, и за это время не претерпел видимого старения. Он обладает исключительным талантом к математике и навигации, а также — к чтению книг. Ему достаточно четверти часа, чтобы прочесть и запомнить книгу средних размеров. Впоследствии он может воспроизвести любое число, упомянутое в ней, и употребить его в сколь угодно сложных расчетах. Я имела возможность убедиться: Нави способен перемножить в уме шестизначные числа, результат будет верен.

— Миледи, с ваших слов он предстает истинным гением! Имеются ли у него недостатки?

— О, ваше величество, я так ждала этого вопроса! Нави одержим вычислениями. Одержим в самом плохом смысле слова. Если в течение трех часов он ничего не высчитывает, то становится капризен и плаксив. После шести часов впадает в панику, после десяти — в отчаяние. Числа для него то же самое, что вино для законченного пьяницы. Затем. По степени душевной зрелости Нави — малый ребенок. В соревновании самых инфантильных существ он превзошел бы пансионных девиц и декоративных собачек. Глаза у Нави — на мокром месте. Если вы попросите назвать все причины его плача, то я скажу: увольте, мне не окончить этот список до возвращения мужа! Нави много чего не умеет. Нельзя даже предположить, чего именно он не будет уметь. Однажды я попросила его почистить яблоко. Он взял острый нож и… Мы с графиней затратили целый час, чтобы утешить его и перевязать раны. И наконец, Нави — редкостный трус. Вот список противников, которые могут обратить его в бегство: юнцы-дуэлянты, санитары, мужики из трактира, крикливая нищенка, черная коза, отряд из трех куриц…

Минерва сказала сквозь хохот:

— Блестящие метафоры, миледи!

— Метафорами и не пахнет. Это сухие факты, проверенные опытом. Но если перейти в сферу ощущений…

— О, я предвкушаю, миледи!

Мира продолжала смеяться, но с лица Карен улыбка сошла без следа.

— Нави — бог. Это звучит абсурдно, этому нет доказательств, вы в праве высмеять и меня, и его. Я сама не верила очень долго, но потом…

— Почему поверили?

Она добрую минуту подбирала слова.

— Ваше величество, что приходит в голову при слове «бог»? Мудрый, могучий, суровый, зрелый… Скажем, Праотец Вильгельм, умноженный на два. Но попробуйте допустить, что эта банальность — лжива, как и все остальные. Каким будет бог, если он не похож на икону? Богу не требуется могучее тело: его сила — не в мускулах. Ни к чему суровость и зрелость — гораздо приятней юношеское веселье. Сдержанность тоже не нужна: смертные скрывают чувства, боясь осуждения общества, но богу-то чего бояться? Борода и морщины — еще одна чушь. Это у смертных они связаны с умом, а бог может быть гением и в детстве. Так получается, что канонический портрет бога — бутафория, мишура, гирлянда в День Сошествия. А каковы могут быть истинные черты?

Мира поняла, что от нее ждут ответа. Подумав, сказала:

— Доброта… Величие ума… Власть над какой-либо сферой мироздания… Бессмертие.

— Я прибавлю еще две, — сказала Карен. — Вечная юность и огромное сердце. Присмотритесь, ваше величество: все перечисленное есть у Нави.

Нет, Мира не готова была согласиться. Леди Карен явно преувеличивала. Нави спас ее из лечебницы, довел до дворца, помог вернуть мужа. Обязанная ему столь многим, леди Карен идеализировала спасителя. Мира же предпочитала мыслить трезво. Она обратилась к еще одному источнику сведений.

Главный придворный архивариус был ее давним знакомцем. Именно он подыскивал для Миры книги о Династии в те незапамятные времена, когда она искала убийцу наследников. Любовь к литературе связала их нитью духовной близости. Минерва редко успевала поговорить с архивариусом, но беседы всегда радовали глубиной и смыслом. Владычица не зря устроила Нави в библиотеку: так он оказался под присмотром ее старого приятеля.

— Магистр, каково ваше мнение о юноше?

— Умен, начитан, светлая голова, — в кратких словах старика звучало уважение.

Мира попросила развернутого мнения, и магистр осыпал Нави градом комплиментов.

— Читает быстро и без потерь. Иные прошелестят книгу, а через день двух слов не вспомнят. Натаниэль же запомнит все до циферки. В библиотеке ориентируется, как у себя дома. Всего неделю на службе, а уже работает лучше иных моих парней. Смекает быстро: о чем ни спросишь — вмиг готов ответ, причем толковый, по существу. Славный он юноша, далеко пойдет. Не удивлюсь, если выбьется в министры.

— По вашему мнению, какого он рода?

— Не признавался, но ясное дело — высокого. Все приметы: ум, благородная душа, утонченная внешность. Боги его поцеловали при рождении.

— А какие книги он читает?

— В первую очередь, о вас.

Мира чуть не подавилась.

— Обо мне?! Такие существуют?

— Имеется подшивка статей из «Голоса Короны», посвященных вам. Там же и речи вашего величества, общим счетом уже немало набралось. Затем, баронет Дориан Эмбер ведет серию рассказов о жизни двора, там упоминаетесь и вы. Наконец, присутствует сборник лирических стихов, изданных анонимным капитаном гвардии…

— Анонимный капитан?.. Это Шаттэрхенд, что ли?!

— Автор скрыт псевдонимом, и я не стремился поднять завесу тайны. Стихи не из тех, что возбуждают интерес к личности поэта. Если желаете прочесть о себе, то скорей посоветую рассказы Эмбера, они не полностью лишены остроумия.

— Нет уж, о себе я прочту все! Такое нельзя упустить! Но все же окончите про Нави: какие еще книги он берет с полок?

— Многие, ваше величество. Он глотает их, как пирожки. История Династии, Шутовской заговор и его последствия, стили игры в стратемы, культура северных побережий — Нортвуда и Предлесья…

Архивариус нахмурил брови, стараясь вспомнить еще, а Миру осенило:

— Иными словами, Натаниэль читает все, так или иначе связанное со мной.

— Верное наблюдение, ваше величество. Ничего удивительного: вы — его благодетельница…

Но Мира увидела в чтении Нави совсем иной смысл. Он готовится манипулировать! Прежде подкупил ее умелой игрой в стратемы, теперь ищет новый ключик к янмэйской душе. Ах, негодяй!..

Минерва приказала бы удвоить наблюдение за ним — но в Святилище Пера и так было тесно от ее агентов. Четверка гвардейцев и столько же агентов протекции постоянно следили за тем, чтобы никто не навредил Нави, и чтобы он сам не вычудил чего-нибудь. Множество глаз наблюдали за каждым его шагом.

И ничуть не приближали разгадку.

* * *

— Я предлагаю свежий взгляд на проблему. Какая разница, бог ли он?

Мира опешила от такой постановки вопроса.

— То есть как?.. Если он бог, то нужно же, знаете ли!.. А если нет, тогда совсем другое дело!

Ворон Короны улыбнулся:

— Один мудрый дед учил меня: если хочешь поладить с человеком, называй его именно так, как он зовет себя сам. И это правило работало отменно. Если кто-нибудь считает себя богом — зовите его так, от вас не убудет. Ему станет приятно, он доверится вам и сделает все, что нужно.

Мира не нашлась с ответом. Ворон продолжил:

— Из показаний леди Лайтхарт мы знаем, что Натаниэль назвался богом навигации. Однако он никогда не требовал поклонения, молитв, жертвоприношений, и даже напротив, застеснялся, когда Дороти предложила все это. Выходит, этот парень видит себя этаким скромным богом, без пафоса, на короткой ноге со смертными. Для нас совсем не сложно принять эти правила игры. Не нужно унижаться и бить поклоны, достаточно признавать его божественное происхождение и время от времени взывать к его мудрости.

— Разве это не ложь?

— Если и ложь, то точно не наша. Он первым начал, мы лишь повторили.

— Да, но какова цель? Чего мы этим добьемся?

— Всего, что нам от него требуется.

Мира задумалась.

— Я хочу, чтобы он строил укрепления вместо меня.

— Он будет строить, только попросите, как бога, а не приказывайте, как подчиненному.

— Чтобы вылечил Итана.

Марк посмурнел:

— Нави был готов, загвоздка в самом Итане — он уже ни во что не верит. Я пытаюсь его убедить, но пока безуспешно.

— И кайра Сорок Два.

— Но и тут возражает не Нави, а Роберт Ориджин. Начните уважать Натаниэля — и весь двор станет ему доверять, в том числе казначей.

— Хм. Еще я хочу правды.

— Какой? Нави не знает фактов, поскольку не помнит детства. Он может сказать лишь то, во что верит. И он уже сказал: бог навигации.

Мира погрызла ноготок.

— Ладно, сударь, а как вам понравится такое: Натаниэль обещал убить Пауля, если я дам ему Вечный Эфес?

Ворон не удивился:

— Мне доложили. Не хочу критиковать свою лучшую ученицу по сыскному делу, но, боюсь, вы поступили неразумно. Зачем было отказывать ему? Стоило положить Эфес на стол и спросить с живейшим интересом: «Боже, как вы убьете Гной-ганту? В чем состоит ваш божественный план?»

— И… что бы он сказал?

— Не знаю, ваше величество. Предлагаю выяснить.

— Сейчас?..

Ворон склонил голову:

— Мы ничем не рискуем. Агенты следят за Нави, один ваш приказ — и он будет в кандалах. К тому же, у меня большой опыт разговора с богами!

Мира вызвала Натаниэля в беседку, в которой когда-то играла с Адрианом. Нави явился прямиком из библиотеки, держа подмышкой несколько книг. Вид он имел робкий и нерешительный.

— Ваше величество, я принес «Легенды Степи» в четырех томах, закладками отметил нужные отрывки. Они доказывают то, что говорил вам при прошлой встрече — ну, об архетипах и культуре шаванов.

— Благодарю, положите их сюда. Мы позвали вас для иной беседы…

Минерва запнулась. Она не имела понятия, как говорить с богом, особенно если ты не уверена, бог ли он. Покосилась на Ворона, и тот охотно перенял инициативу. Отвесив поклон, Марк воскликнул благоговейно:

— Боже, мы смиренно просим твоей помощи! Гибель грозит Империи. Орда Гной-ганты прошла половину Альмеры. Войско Фарвеев бежало, приарх Галлард встал на сторону шаванов. Беженцы приносят жуткие слухи: Гной-ганта беспощаден и неуязвим! Боже, лишь ты один можешь остановить его!

Нави недоверчиво повел бровью:

— Вы же не верили мне.

— Прости нас, боже, мы виноваты пред тобою! — Марк ударил себя в грудь. — Лишь одно может оправдать нас: человеческий ум всегда сомневается в новом знании. Такими вы нас создали, а значит, так и должно быть. Прежде, чем поверить, следует посомневаться.

Нави скривил губы:

— Я вас не создавал, мое дело — навигация…

— Поиск путей — великая наука! Тот, кто находит маршруты, властвует над самим пространством.

Юноша приосанился. Глуповатая лесть Марка достигла его души. Мира подумала: век живи — век учись. Иногда нужно умничать, а иногда — льстить и строить дурака.

— Что же вас убедило? — спросил Нави.

Марк удивился, аж выпучил глаза:

— Так ведь ты, боже, при самой первой встрече привел доводы! Управляешь Предметами — раз, совсем не стареешь — два, гениально вычисляешь — три, все знаешь наперед — четыре…

С каждым аргументом он загибал пальцы и в итоге показал юноше целый кулак:

— Вот сколько доводов набралось! А что мы сразу не поверили — так это лишь от тугодумия и природных сомнений. И еще немного сбило с толку, что ты не исцелил Итана. Но потом-то я узнал, что ты его запросто мог поднять, это он сам по глупости отказался.

Нави шмыгнул носом:

— К сожалению, не запросто. Я ведь не бог медицины. Было бы трудно и болезненно…

Марк развел руками:

— Ну, да, как иначе-то? Что дается без боли, того мы не ценим. А что через кровь и пот — это и есть самое лучшее в жизни. Если я все-таки уговорю Итана, и еще одного кайра — исцелишь их, боже?

— Конечно. Только не говори «боже», зови по имени.

— Как прикажешь!

Нави почувствовал себя уверенней, выбрал скамью, уселся. Кажется, тогда на его месте сидел Айден Альмера.

— Стало быть, вашему величеству нужна моя помощь?

— И не только ее величеству, а всем честным людям Империи Полари! Шаваны грабят и жгут, убивают и берут в рабство. А покуда с ними Персты Вильгельма и Гной-ганта, управы на них нет!

Нави отметил:

— Давеча владычица собиралась строить укрепления — этакую, хм, Великую Янмэйскую стену. Сей проект сорвался?

— Напротив, строительство идет полным ходом, и ее величество готова лично поучаствовать при помощи Перчатки. Но укрепления защитят лишь крупнейшие города Короны. А как же села и деревни? А другие земли?.. Орда Гной-ганты — хуже сизого мора!

— Вы просите меня остановить ее?

Марк сжал руки перед грудью, воздел глаза к небу:

— Умоляем!

Нави тяжело вздохнул:

— Я не смогу.

Ворон прочистил ухо:

— Боже, я ослышался… Что ты сказал?

— Ты услышал верно. Я не могу остановить орду.

Мира закусила губу: тьма сожри, вот идиотка! Стоило уступить этому Нави, как он сам честно признал свои возможности. Минерва, не спорь с людьми!

Ворон изобразил глубокую печаль — сгорбил спину, опустил плечи:

— Как же так? Почему?.. Наверное, лишь бог войны может помочь…

— Дело не в этом. Момент упущен. Пауль не зря пришел во Флисс: он возьмет флот приарха и треть шаванов, и уплывет в Уэймар. Ту орду, что пойдет на столицу, поведет не Пауль, а другой вожак.

Мира и Марк переглянулись. Прежде они избегали обмена взглядами: перемигиванье слишком явно выдает игру. Но тут было сложно удержаться. Если Нави прав, и Пауль действительно уплывет на север, то это ценнейшие сведения. Орда уменьшится и потеряет самого страшного лидера. Опасность для Фаунтерры снизится наполовину.

— Однако, — продолжил Нави, — я все еще способен убить Пауля. И главное: это необходимо сделать. Я понимаю, с вашей точки зрения худшей бедою кажется орда с Перстами Вильгельма. Но это вовсе не так. Самая жуткая опасность — сам Пауль. Особенно — Абсолют в его руках.

Марк нахмурил брови:

— Гной-ганта служит Духу Червя. Он хочет обратить в прах весь мир…

Нави только отмахнулся:

— Это чушь, пропаганда. Гной-ганту выдумали шаваны, нигде в трудах Праматерей нет такого существа. Пауль ловко использовал степной миф.

— Тогда кто же он такой?

— Слуга Темного Идо.

Мира уточнила:

— В метафорическом смысле?

— О, нет, в самом прямом! Темный Идо — владыка хаоса, а Пауль — его солдат. Он собирается отпереть врата и впустить хаос в подлунный мир.

Ворон испуганно всплеснул руками:

— Боже, неужели правда? Сам владыка хаоса приказал Паулю…

— Нет, это работает иначе. Приказы — часть порядка, хаос не пользуется ими. Слуги хаоса — рабы своих страстей. Паулем правят два чувства: жажда и презрение. Из-за жажды он убивает. Без конца, при всяком случае, в любых обстоятельствах. А презрение к вам, смертным, однажды заставит его открыть портал. И хаос ворвется на землю.

— Прости, боже, я не уразумел… Как это — откроет? Прочтет какое-то заклинание? Принесет жертву?..

Нави мрачно усмехнулся:

— Жертвы он приносит каждый день, с тех пор как покинул подземелье. А вот магия не важна. Чтобы открыть портал, нужен ключ и замок. Ключ — это набор Предметов, который вы зовете Абсолютом. Замок находится в месте, недоступном для смертного. Но Пауль сможет попасть туда и вставить ключ в замок. Он сделает это сразу, как только презрение пересилит жажду. Тогда ваш мир умрет.

Ворон вскричал:

— Святые Праматери! Темный Идо убьет всех людей?!

— Не так просто. Видите ли, геноцид — инструмент порядка. Люди истребляются согласно четкому и ясному критерию: все чернокожие, все иноверцы, все жители Полариса. Для владыки хаоса это слишком скучно. Он не будет собою, если станет действовать по правилам. Нельзя угадать, сколько людей убьет Темный Идо: может, тысячу, может, миллион, а может, вовсе никого. Но одно можно гарантировать: он уничтожит любой порядок. Всякая структура будет стерта в порошок. Не станет религии, морали, сословий, законов, чести. Исчезнут графства, гильдии, замки, цеха, ордена, школы, университеты. Пропадут города и деревни, даже сами понятия — мещанин и крестьянин. Не останется никаких правил, кроме одного — отсутствия правил.

Натаниэль перевел дух и окончил:

— А что касается человеческих жертв… Я думаю, в названных условиях люди сами перебьют друг друга.

Ворон схватил себя за волосы:

— Божечки святые, какой ужас!

— Холодная тьма, — выронила Мира.

Она ощутила тревогу. Юноша говорил твердо, но без тени фанатизма. Ни пены у рта, ни пылающих глаз — лишь убежденность ученого в том, что его расчет верен. Она спросила:

— Люди превратятся в стадо?..

— О, нет. Стадные животные имеют иерархию, нормы и правила поведения. В вашем случае все это рухнет с приходом хаоса. Правильная аналогия — толпа безумцев, которых выпустили из палат и бросили без присмотра.

— Как Темный Идо добьется такого?

— Он появится. Этого хватит.

— А чтобы он появился, нужно отпереть замок при помощи ключа?

— Да, ваше величество.

— И ключ — это Абсолют? Разве он не дает бессмертие?

— Дает, но это вторично. Побочный эффект. Главная задача Абсолюта — совсем другая.

Тревога усилилась, холодок прошел по спине.

— А Кукловод знает об этом? Он сможет отпереть замок?

— К счастью, нет. Смертный неспособен. Только Пауль… или я.

Ворон взмолился, воздев руки к Натаниэлю:

— Боже, не бросай нас! Не оставь на съедение врагу рода людского!

Он все еще играл. А вот Мире стало уже не до шуток:

— Как остановить Пауля?

— Прошлый способ устарел, теперь будет сложнее. Но я произвел расчеты и вычислил новый путь. С вероятностью восемьдесят шесть процентов я смогу победить его, если получу от вас…

Нави замялся. Мира понимала: сейчас он снова попросит Вечный Эфес. Что она сделает? Очевидно, спросит о планах, как и задумывалось. Но если Нави изложит приемлемый план — что тогда? Доверит ли она величайший символ власти этому… Кому? Безумцу или богу?..

— Во-первых, Перчатку Могущества, — сказал Нави. — Во-вторых, Предмет под названием Птаха без Плоти. В-третьих, корабль с экипажем. А также, конечно, Вечный Эфес.

— Птаха без Плоти хранится в Шиммери… — начала Минерва, и лишь потом осознала.

Птаха без Плоти — один из исконных Предметов Праматерей, сама Елена-Путешественница владела им. Перчатка Могущества — не только память о Янмэй, а еще и важнейший инструмент обороны столицы. И Вечный Эфес — самый знаменитый из символов Династии. Нави запросил не просто три Предмета, а три бесценных святыни!

Ворон Короны, ничуть не удивившись, дал ответ:

— Что пожелаешь, боже, все к твоим услугам! Только позволь немножечко узнать о твоем плане. Очень уж страшно оставаться в неведении…

Нави пожал плечами:

— Если вкратце, я перехвачу Пауля, когда он будет пересекать Дымную Даль. С помощью Птахи высмотрю его на расстоянии, с помощью Перчатки быстро приближусь, а Эфесом нанесу удар. Имеется масса тонкостей, которые я опущу: они слишком сложны для вашего ума…

— Конечно, боже, мы и не просим. Где нам постичь всю глубину твоей мысли! А скажи, нельзя ли как-нибудь обойтись без Перчатки? Не прими за дерзость, просто она очень нужна — сама владычица будет строить ею…

— Я уже говорил ее величеству: это пустое дело. Укрепления бесполезны, главное — убить Пауля. Но владычица хочет сравняться с Янмэй Милосердной, а для этого нужно что-нибудь построить…

— Увы, мы, смертные, не лишены недостатков. Прости нас, боже. А можно хотя бы включить в команду корабля десяток-другой надежных воинов? Они защитят тебя в случае нападения пиратов, а потом, когда исполнишь свое святое дело, быстренько привезут обратно все три Предмета. Владычица успеет построить если не целую стену, то хотя бы парочку башен…

Нави нахмурил брови:

— Я советую назначить на корабль такой маленький экипаж, какой только возможен. С вероятностью больше двух третей судно и команда погибнут в бою с Паулем.

— Ой, защити нас Праматерь! Но ты-то вернешься неуязвимым, правда? И привезешь назад…

— Вероятность моего выживания и сохранения Перчатки Могущества практически равна вероятности успеха — восьмидесяти шести процентам. Что касается двух других Предметов, то с вероятностью больше половины они будут утрачены.

Тогда Мира вмешалась в беседу:

— Позвольте уточнить. Корабль, команда, Вечный Эфес и Птаха без Плоти наверняка будут потеряны. Перчатка Могущества останется у вас, но где окажетесь вы вместе с нею — никто не знает, поскольку без корабля вам будет затруднительно вернуться. Иными словами, я отдам три Предмета — и больше их никогда не увижу. Верно я поняла ваш план?

— Это цена за спасение мира!

— Конечно. Само собой разумеется.

Вот теперь она злилась на себя: за пережитый испуг, за ту постыдную минуту, когда она поверила сказке о Темном Идо. Работа дерзкого мошенника! Он ведь даже не таится — не дает клятву вернуть Предметы, не ручается всем святым, не предлагает залога. Нагло, открыто говорит: возьму и не верну. Настолько он уверен, что обман удался! Даже не сомневается, что мы признали его богом!

— Конечно, — повторила она. — Три Предмета за спасение мира — это сущая безделица.

Лишь тогда он ощутил подвох:

— Ваше величество, что вас смущает?.. Ведь правда, малая цена. Жалко только матросов с корабля. Наберите добровольцев, скажите честно, что их ждет, обещайте большую награду их семьям.

— Сказать честно? Последовать вашему примеру?

Он поморгал:

— Но ваше величество… что не так?!

— Даже не знаю. Видимо, дело просто в моем капризе. Мы, смертные, так несовершенны.

Она махнула гвардейцам:

— Аудиенция окончена. Сударь возвращается в библиотеку.

Лицо Нави исказилось нарочитым страданием, чуть ли не болью:

— Ваше величество, это страшная ошибка! Вы губите себя, империю, весь мир!

— Слишком наиграно, сударь. Плохая игра.

Его взяли под руки и повели прочь. Нави крикнул через плечо:

— Валы бесполезны! Вам не шаваны угрожают, а свои! Бойтесь генералов, бойтесь Лабелина!

Императрица уже не слушала его. Обратилась к Ворону Короны, который едва сдерживал смех:

— Благодарю, сударь, вы развеяли мои сомнения.

— А он хорош! — Восхитился Марк. — Экая скромная уверенность: да, мол, я бог, обычное дело. Остановить орду? Нет, это слишком мелко, я спасаю только мир целиком. Всего за три Предмета…

— Он будто сам себе верил.

— Хорошие лжецы именно так и поступают: первым делом убеждают самих себя. Но и ваше величество сыграли славно! Я снял пред вами шляпу в тот момент, когда вы будто бы испугались. Очень натурально, ни тени подвоха!

Потому, что испуг был настоящим, — со стыдом подумала Мира. Она хотела спросить: «Если Нави лжец, то откуда власть над Предметами?» Поняла, что Марк спросит в ответ: «А сами как думаете?» И почти без труда нашла разгадку: Нави — бывший человек Кукловода. Когда-то он служил Виттору, потом бросил его и ушел своим путем — с первокровью в жилах. Отсюда и власть над Предметами, и скрытая ненависть к Паулю, и желание спрятаться, затаиться в лечебнице, пока Виттору не надоест искать. А долгая молодость — ни что иное, как влияние первокрови.

Последняя догадка заставила Миру улыбнуться: значит, я тоже не буду стареть? Какое приятное открытие! Но она не успела поделиться с Вороном: к беседке подошел Дориан Эмбер, первый дворцовый секретарь. По ее знаку он был пропущен гвардейцами.

— Милорд Эмбер, по лицу вижу: вы пришли с новостями.

Он выглядел так, будто придумал скабрезную шутку и борется с соблазном высказать ее.

— Хорошо, что нашел ваше величество именно в этой беседке. Она как нельзя лучше подходит для новости: в Южном Пути появился Адриан!

Сердце застучало в груди, кровь прилила к лицу. Мира знала, что Адриан вернется рано или поздно, но все же не была полностью готова.

— Благодарю вас, милорд. Я ожидала этого события.

Ямочки на щеках Эмбера стали глубже.

— Ваше величество, это лишь часть моего сообщения. Самое любопытное впереди: Адриан сошел с корабля в Грейсе — и сразу же… вступил в брак.

— Как?.. С кем?!

— Боюсь, ваше величество, вы не поверите!

Стрела — 3

Август 1775 г. от Сошествия

Рейс

Владычица Юлиана снискала славу еще в молодости. К тридцати годам она провела военную реформу, результатом которой стала внушительная победа в Альмере. Дворяне признали незаурядный талант императрицы и стали называть ее Великой.

Подобно многим янмэянкам, Юлиана была падка на похвалы. Однако тут решительно восстала против лестного прозвища:

— О, нет, сколько можно! Великие полководцы, великие лорды, великие ученые. Наша история набита великими людьми, словно утка — яблоками. Не смейте звать меня так. Я — Юлиана Широкая.

Двор принял это как простительную блажь: пускай будет Широкая, коль ей угодно. Но годы шли, и множились блестящие успехи Юлианы. Освобождение Надежды, победа на Гулком броде, бурное развитие морского флота, Столетний договор с шиммерийцами (действующий и поныне), а венцом всему — общеимперский свод законов. Годы правления Юлианы вошли в историю как долгая весна: империя Полари цвела неувядающим цветом. Прозвище «Великая» вновь и вновь появлялось рядом с именем государыни.

С немалым упорством Юлиана удаляла «Великих» из документов, книг, стихов, табличек на портретах. Во всеуслышание журила придворных:

— Поймите, господа: «великий» означает огромные амбиции. Человек жаждет быть очень большим, крупнее всех вокруг. Что это, как не жадность? Намного ценней амбиций для владыки — широта взглядов. Когда правишь большою страной, нужно смотреть так широко, чтобы видеть ее всю целиком, от края до края, на много лет вперед. Если верите, что я это могу, зовите Юлианой Широкой.

Стоит заметить: даже к пятидесяти годам императрица не поддалась полноте. Она имела шесть футов роста и была стройна, как кипарис. Министр двора деликатно указал на несоответствие:

— Ваше величество может ввести в заблуждение потомков. Не всякий уловит глубокую мудрость, вложенную в прозвище «Широкая». Его могут — да спасет Праматерь! — приписать вашей внешности.

Юлиана рассмеялась:

— Я не слыхала большей нелепицы!

Министр выложил козырь на стол:

— Ваше величество, ганта Мирлай прислал в подарок ваш портрет, выполненный известным мастером из Рей-Роя. Позвольте вручить его.

Владычица была приятно удивлена:

— В Степи настолько развита живопись, что имеются даже известные мастера?

— Живописные полотна не в чести у шаванов. Зато степняки весьма искусны в изготовлении ковров. Рисунки на них поражают фантазию.

С этими словами министр велел внести и развернуть подаренный ковер. Рисунок действительно поразил Юлиану. Изображенная дама обхватом талии и пышностью груди затмила бы лучшую дойную корову. Трон под ее седалищем выглядел детской табуреткой, могучие бедра дамы выступали далеко за границы престола. Внизу портрета золотой нитью значилось: «Императрица Юлиана Широкая». Скрепя сердце, владычица приняла неизбежность и согласилась зваться Великой. Под этим именем и вошла в историю.

А вот что любопытно: ни ганта Мирлай, ни мастер ковровых дел не пытались высмеять Юлиану. Напротив, в те времена в западных землях ценились пышные дамы: верилось, что они рожают самых здоровых детей. Обе любимые жены Мирлая имели по двести фунтов весу. Выходит, шаванский мастер и степной вождь хотели своим подарком польстить императрице. Той самой, что покорила их народ! Как это возможно?..

Сама Юлиана связывала свою популярность с кодексом законов, в котором столь бережно учла традиции и нравы всех земель. Однако шаваны, глухие к юриспруденции, полюбили ее за инженерное чудо: Юлианин мост. Он связал берега священной реки Холливел, доселе непокорной зодчим, и создал легкий путь из Рейса в Альмеру. Шаваны получили возможность продавать в центральные земли скот — в любое время года, в любых количествах. Империя бурно развивалась, население росло, лорды охотно закупали коней, коров, шкуры, мясо. Благодаря мосту, на Степь пролился целый дождь серебра.

Первым возник маршрут от Юлианина моста к новой столице Рейса — Рей-Рою. Затем шаваны соседнего графства Холливел пожелали иметь долю в торговле и протоптали путь от моста к себе в Корден. А потом и бароны Мельниц, потомки меченосцев, связали маршрутом Юлианин мост и древний город Фейрис. Холлы не слишком любили реев, реи — холлов, и уж подавно те и другие терпеть не могли меченосцев. При въезде на мост возникали конфликты, которые частенько оканчивались кровью. Не для защиты Альмеры от западников, а во избежание ссор между западными народами, Юлиана велела возвести Славный Дозор. Гарнизон этого форта исполнял важную задачу: следил, чтобы на подходе к мосту шаваны не грызлись друг с другом, а мирно и культурно строились в очередь. В зоне наблюдения гарнизона находились ближние к мосту восемь миль степи. На девятой миле дороги расходились: одна отпадала на юг, к Рей-Рою, другая изгибалась к северу и вела в Корден, третья шла прямиком на запад, аж до самых Мать-мельниц. Конечно, каждая из этих дорог обросла поселками, станциями, трактирами и базарами. Несклонные к оседлой жизни шаваны в данном случае сделали исключение — уж очень заманчивы были места вдоль такого доходного маршрута. Ближайший к Юлианину мосту поселок расположился в девяти милях от Славного Дозора и получил название Трезубец — поскольку стоял на развилке дорог. В начале августа 1775 года от Сошествия туда прибыла с малою свитой одна таинственная дама.

Этот городишко при взгляде сверху напоминал куриную лапку: три длинных когтя торчали в стороны Рей-Роя, Фейриса и Кордена, короткий задний указывал на Славный Дозор. Плотно сбитый из двухэтажных деревянных домов, Трезубец был способен сгореть целиком от одной опрокинутой свечки, и доказывал эту способность четырежды с юлианиных времен. Его населяли примерно в равных количествах реи, холлы и потомки меченосцев. За многие годы, прожитые бок о бок, они настолько притерлись друг к другу, что обрели умение улаживать споры без помощи кинжалов и луков. Шериф тут избирался большинством мужских голосов, с согласия коменданта Славного Дозора, и пользовался таким уважением, как ни один из вождей соседних земель. Главными занятиями местных жителей были торговля, азартные игры, кабаки и бордели, или, говоря короче, выжимание монет из карманов путников. Словом, Трезубец являл собой весьма гостеприимный городок, какой нечасто встретишь на просторах Степи.

Июль 1775 года стал потрясением для Трезубца. За короткий срок мимо него трижды прошли огромные армии. Быстрым маршем прошагал на юг корпус Снежного Графа Лиллидея, принеся горожанам меньше прибыли, чем тревог. Затем еще стремительней он же промчал в обратную сторону, а через пару дней Трезубец задела крылом орда Гной-ганты. Жуткий вождь со своими ханида вир канна спешил в погоню за кайрами, потому лишь парочка отстающих ганов заглянула в Трезубец, пограбила по верхам, угнала десяток женщин и убила пяток мужчин. По меркам орды это была такая мелочь, что Гной-ганте даже не доложили о ней. Однако Трезубец, стоящий в тени Славного Дозора, привык к безопасности. Жители близко к сердцу приняли грабеж и смертоубийство, а пуще того — унижение. Вспомнились давние ссоры. Холлы обвинили реев, поскольку орда Гной-ганты большей частью состояла из шаванов Рейса. Реи обвинили меченосцев, ведь в их жилах нет шаванской крови. Если б Трезубец населяли одни шаваны, Гной-ганта не тронул бы его. А меченосцы заявили, что нельзя полагаться на милость какого-то червивого демона из сказок. Нужно самим взять оружие в руки и защитить себя… или, на худой конец, ограбить кого-нибудь более слабого, чтобы возместить потери. Эти споры так поглотили жителей Трезубца, что никто не уделил должного внимания таинственной даме. То бишь, конечно, в ней мигом распознали аристократку, вчинили ей тройную цену за комнату и стол, раскрутили на покупку горсти украшений и бочонка вина, и даже почти сумели уложить небесплатного юношу в ее постель. Орда ордой, а мастера Трезубца все-таки знали свое дело. Но никто не удосужился рассмотреть даму тщательно и трезво, потому и не заметил странностей, коих в ней имелось вдоволь.

Начнем с самого факта ее появления: знатная дама приехала туда, откуда недавно ушла орда Гной-ганты. Была ли она настолько бесстрашна или имела точные сведения, что демон не вернется назад? И то, и другое — необычно.

Затем, ее внешность. Дама была настолько хороша, что при всем старании не могла этого скрыть. Дивные лазурные глаза, точеные из мрамора запястья, крутые бедра, манящая взгляды округлость груди. А лет ей исполнилось от силы двадцать пять. Молодая дворянка, красивая как фея, приехала в Степь без отца и мужа?.. Правда, она имела при себе четверку воинов, но даже это не снимало удивления.

К слову, ее эскорт являл новую странность: из четырех воинов два оказались шаванами, а еще два — пустынниками из Надежды. Девушка проявляла одинаковую заботу и к тем, и к другим — то бишь, входила в малую горстку чудаков, любящих кошек и собак одновременно.

Иной свиты, кроме четверки бойцов, она при себе не имела. Ни служанки, ни кучера, ни компаньонки, ни даже альтера, чтобы скоротать ночи. Она сама одевалась, сама причесывала волосы, сама правила лошадью (причем весьма уверенно), а белье стирала, конечно, не сама, но вполне удовлетворилась услугами кривой на левый глаз трактирной прачки.

И последняя загадка: зачем, собственно, дама явилась в Трезубец? Она прибыла со стороны графства Холливел, и по всей логике должна была продолжить путь либо в Рей-Рой, либо в Мельницы. Обычно люди въезжали в Трезубец лишь затем, чтобы выехать с другой стороны. Но барышня сняла комнату в гостинице и осталась в городке. Захаживала то в один кабак, то в другой. Охотно поигрывала в кости, чем выдавала свое происхождение: в Надежде, говорят, даже мыши мечут кости. Рисовала карандашом портретики людей, чью внешность находила колоритной. А кроме того — собирала сплетни.

Всем прочим рассказам она предпочитала истории о войне. С трепетом выслушала все леденящие кровь повести о Гной-ганте. Прониклась сочувствием, узнав о грабеже. Без внимания восприняла рассказ о том, как орда разбила Снежного Графа — должно быть, уже слыхала прежде. Зато навострила уши, когда речь зашла о герцоге нетопырей и ганте Ондее. Правда, этот вопрос был покрыт туманом. В Трезубце знали только, что герцог подошел к воротам Рей-Роя, где получил по носу и сбежал, а ганта Ондей ринулся за ним в погоню. Чем кончилось дело — никто пока не знал. Но барышня так щедро награждала выпивкой за хороший рассказ, что грех было не сочинить продолжение. Один торговец-холл сообщил ей страшным шепотом, как ганта Ондей настиг северян и вырезал всех до единого, а кожей герцога обшил свое седло. Дама почему-то не поверила. Счастья попытал паренек из меченосцев: рассказал, наоборот, что это герцог разбил ганту, потом вернулся и взял штурмом Рей-Рой, и на рогах Пламенного Быка поднял флаги с нетопырями. Дама снова не приняла всерьез, однако общего доверия к сплетням не утратила. Как и прежде, красотка метала кости, при выигрыше деликатно скрывала радость, пила легкое вино и увлеченно слушала военные байки. Казалось, она надолго поселилась тут. И слава Праматерям — побольше бы таких гостей!

А затем в Трезубец явились чужаки совсем иного сорта: трое северян в черных плащах с иксами. Городок притих, не зная, чего ожидать. Провожаемые взглядами, иксы проехали Южной улицей, задержались на перекрестке и спросили, где найти шерифа. Шериф по обычаю жевал табак, сидя в кресле на крыльце своего дома. Северяне подъехали к нему и спросили, не проходила ли тут орда Гной-ганты? Шериф сказал, что чужакам недурно бы сначала назвать себя и поздороваться, а уж потом задавать вопросы. Признав его правоту, северяне объявили свои имена и воинские звания. То были кайры из роты Лидских Волков армии герцога Ориджина. Шериф предложил славным воинам спешиться, присесть рядом и промочить горло. Проявив таким образом гостеприимство, он перешел к сути:

— Господа, мы знаем все и о Гной-ганте, и о Снежном Графе. Живем на перекрестке дорог, к нам стекаются известия. Но одного пока не знаем: думает ли герцог Ориджин сражаться с гантой Ондеем? Где намечается битва?

Шериф клонил вот к чему: если волки хотят рубиться с шаванами, то пусть обойдут Трезубец стороной и выберут для драки иное место. Но иксы развеяли его тревоги:

— Милорд наголову разбил войско Ондея. Ганта и перстоносцы мертвы. Та же участь постигнет любой отряд, который посмеет напасть на нас.

— Слава Агате! — воскликнул шериф, радуясь, что побоище случилось далеко отсюда.

— Вернемся к нашим вопросам, — надавил офицер северян.

— Не скажу вам ничего приятного, кайры. Гной-ганта настиг и разгромил Лиллидея в Славном Дозоре. Снежный Граф убит.

Лица северян потемнели. Шериф выразил сочувствие и предложил гостям зайти в кабак: вино облегчит скорбь, а кабатчик опишет события во всех деталях. Младший из северян умчался к герцогу со срочным докладом, а двое старших приняли предложение. Шериф отвел их за лучший стол у окна и шепнул кабатчику, чтобы гостей обслужили по высшей марке. Он хотел убедить северян, что в Трезубце живут добрые люди, никак не связанные с Гной-гантой, и если кайры желают отомстить за Снежного Графа — то пускай мстят кому-нибудь другому, а не жителям Трезубца. Когда гости получили пряное вино и вкусное жаркое из телятины, шериф добавил еще один штрих: перешел дорогу и заглянул в гостиницу, где проживала азартная дама.

— Миледи, насколько я знаю, вас интересуют новости о войне. К нам прибыли северяне, которые служат герцогу. Они говорят, Ориджин разбил Ондея.

Барышня встрепенулась:

— Правда?.. Где же они?..

Шериф повел ее в кабак, попутно дав наставления:

— Северяне расскажут вам все о сражении. А вы не забудьте упомянуть, как хорошо вас приняли добрые жители Трезубца.

Дама поклонилась кайрам, сгорая от нетерпения задать вопросы. Но не успела она раскрыть рот, как офицер схватился из-за стола:

— Миледи, вы!.. Какими судьбами?!

* * *

После победы на Ройдане войско Эрвина Софии Джессики двинулось в обратный путь к Славному Дозору. В строю осталось меньше половины тех бойцов, с которыми герцог подходил к Рей-Рою. На каждых двух здоровых воинов приходился один раненый. Отряд больше напоминал походный госпиталь, чем боеспособное войско. Однако послание, которое герцог передал шаванам Рей-Роя, возымело эффект. Никто даже не думал вновь напасть на северян. Более того: ни один шаванский разведчик не следил за кайрами. Все, кто знал о северянах, почли за благо убраться как можно дальше.

Битва на Ройдане воодушевила многих иксов. Все вернулось на свои места: Ориджины вновь одержали верх! Победа далась дорогой ценой, но герцог доказал: против Перстов Вильгельма можно успешно сражаться. Мудрость Агаты значит больше, чем неправедная сила еретиков.

Однако сам Эрвин София впал в тяжелую тоску. Потери на Ройдане оглушили его: погибла почти целая рота, в ее числе агатовский дворянин. Эрвин без конца винил себя в этом. Вновь и вновь пережевывал в мыслях план боя, думал и думал о том, как можно было уменьшить потери. Ответа не находилось. Ганта Ондей был слишком быстр и силен. Согласно военной науке, гибель одной роты следовало считать успехом, ведь при неудаче полегло бы все войско северян. Но это соображение не утешало герцога, а лишь сильнее угнетало. Решение точно существует, и если Эрвин даже теперь, после стольких размышлений, не может его найти — значит, он глупец вдвойне.

Когда удавалось отвлечься от злополучной битвы, мысли обращались к еще более мрачной теме: событиям на севере. Эрвин по-прежнему ничего не знал об отце и сестре, о войсках в Шейланде и Альмере, о Кукловоде и Гной-ганте. Неизвестность была тем черней, что Эрвин повидал Персты Вильгельма в открытом бою. Ганта Ондей имел только три Перста и совсем мало опыта — но положил в пыль столько славных бойцов. А Пауль — матерый злодей с тремя дюжинами Перстов и десятками тысяч всадников. Чего будет стоить сражение с ним?..

Слабеньким лучом надежды светила мысль о Гвенде. Если она сделает, что обещала… Сложная, почти невероятная затея. Но ведь и враг не ожидает такого: Пауль в Степи, а Виттор не знает Гвенду в лицо. Она выглядит совершенно безобидной… Если, с помощью всех Праматерей, Гвенда достигнет успеха, то Иона будет спасена!

Но — только Иона. Это не окончит войну и не ослабит Кукловода, а только разозлит. Иона обретет свободу… но что ждет весь Север, да и весь мир? Каждую ночь Эрвин молился Светлой Агате. Конечно, не за себя, но за семью и других агатовцев, и рядовых кайров, и всех северян от Первой Зимы до Клыка Медведя. Агата осталась равнодушна. Она ни разу не появилась перед Эрвином.

Герцога всюду сопровождали Фитцджеральд и Обри. Фанатично преданные ему, они свято веровали в грядущую победу над любым войском. Это бесило Эрвина, он предпочел бы разделить с кем-нибудь груз волнений, быть услышанным и понятым. Ужасно не хватало разговоров с Джемисом. Но отчужденность кайра только усилилась после битвы. Орудие было тому виной.

Иксы двояко восприняли стрельбу из Перста. Умом они понимали, что Орудие служит доброму делу, да и герцог лично дал клятву. Но души воинов противились этому мерзкому инструменту. Джемис, взявший его в руки, вызывал у многих неприязнь. Вдобавок среди иксов пошли скверные разговоры. Шрам высказал мысль, и его поддержали: дескать, выиграть битву можно было и без Орудия. Что сделал Перст? Убил вражеских перстоносцев — но меткий выстрел из арбалета тоже решил бы эту задачу! В Альмере Лидские Волки смогли убить генерала Векслера безо всяких Перстов — и потери тогда вышли гораздо меньше. Возможно, и теперь, если б милорд планировал сражение без учета Орудия, он бы нашел способ…

Барон Айсвинд погиб как герой. Все помнили, как он дважды хотел вызвать Джемиса на поединок. Теперь Айсвинд мертв, а соперник жив-здоров, еще и владеет проклятым Орудием. Не то, чтобы Джемиса винили в смерти барона, но многим казалось: оставшись в живых, Лиллидей занял чужое место.

Сам кайр Джемис оставался глух ко всему. Если нуждался в общении, то начинал чесать и нежить Стрельца, либо заговаривал с Орудием. Иксы видели в его поведении дерзкую надменность. Говорили: «Конечно, он любимец герцога! Может на всех наплевать — и все равно останется в фаворе!» Эрвин знал: вассальная ревность — не менее страшна, чем женская. Встревоженный до глубины души, он обратился к отцу Давиду:

— Вы понимаете, что творится с кайром Джемисом? И главное — чем я могу помочь?

Давид был готов к вопросу.

— Мне видятся две причины. Возможно, тут действуют обе сразу. Вот первая: кайр Джемис боится за судьбу отца. Снежному Графу придется столкнуться с ордою — а может, уже пришлось. Джемис допускает худший исход.

— А вторая причина?

— Всю дорогу от Фаунтерры кайра Джемиса сопровождала женщина. Кажется, ее зовут Гвендой, верно?.. Она осталась в Славном Дозоре, и Джемис плохо переносит разлуку.

— Не осталась, а уехала на север, — возразил Эрвин. — Джемис сам ее отпустил. Гвенда влюбилась в него, это обременило кайра.

Давид улыбнулся:

— Обычное дело, милорд: мужчина мало ценит женщину, пока она рядом и влюблена. Но стоит ей исчезнуть, как он обнаружит в себе чувства.

— Граф Лиллидей сватал сыну некую высокородную невесту. Кайр Джемис проявил заинтересованность.

— Невеста — где-то далеко, а Гвенда долго была рядом. Мужчины — слуги своих привычек. Ничего нет хуже — потерять женщину, к которой привык.

Эрвин задумался.

— Допустим, вы правы… Но как мне его поддержать?

— Проще некуда, милорд: побеседуйте с ним.

— Я пытался неоднократно.

— Спросили: «Что с вами, кайр? Какая муха вас укусила?»

— Именно так. И в чем подвох?

— Любой сеньор может задать такой вопрос вассалу. Подчеркните не свой титул, а узы дружбы. Скажите то, что сказал бы товарищ.

— Не унывай, не вешай нос, мы победим… Что-нибудь такое?

— Милорд, это тоже слова полководца. Все иксы слышат подобное. А кайр Джемис хочет видеть в вас друга, не сеньора.

— Предлагаете с ним вместе напиться?

— Пожалуйтесь ему.

— То есть, как?..

— Расскажите, что вас гложет. Поделитесь сомненьями и страхами. Покажите свою слабость.

Именно этого и хотелось Эрвину, потому он заподозрил неладное:

— Если я так поступлю, Джемис высмеет меня.

— Вовсе нет.

— Скажет: «Наделали глупостей потому, что не слушали моих советов».

— Все же попробуйте, милорд. Кайру Джемису одиноко. Войско не любит его, но обожает вас. Он думает, вы зазнались и бросили его в угоду остальным. Покажите, что это не так.

В глубине души Эрвин чувствовал правоту Давида. Но конфликт, тьма его сожри, зашел слишком далеко. Ведь Джемис при всех обвинил Эрвина: «Вы ведете нас на убой». После такого заявления — жаловаться ему, показывать слабость?.. Нет, герцог Ориджин не мог уронить себя. Он избрал иной вариант: поговорить по-дружески, но без жалоб, на нейтральную тему. Велел себе обходиться без сухого слова «кайр». Хорошенько почесал Стрельца и угостил костью. Тогда начал:

— Джемис, вы слыхали рассказы отца Давида? Эту идею: всем раздать по Священному Предмету. Любопытно, что вы о ней думаете?

И в тот же миг беседа приняла скверный оборот.

— Избавьтесь от него, — сказал Джемис.

— Как — избавьтесь?..

Лиллидей весьма выразительно чиркнул себя по горлу.

— Кайр, вы с ума сошли! Убить святого отца?! Лишь потому, что он хочет дать Предметы мужикам? Да, это глупая идея, но и только!

— Не поэтому. Давид послан тайным орденом. Говоря строго, он их шпион.

— Орден — наш союзник.

— Гы, — ухмыльнулся Джемис. — Сколько вам лет, милорд? Неужели, двадцать пять?

Эрвин начал закипать:

— Кайр, извольте говорить вежливо.

— Так точно, герцог Эрвин София, — Джемис держал сарказм наготове, как склад боеприпасов. — Разрешите напомнить, милорд герцог. Леди-во-Тьме тесно дружила с Минервой — пока у них был план засады в гробнице. Едва засада сорвалась, болотница плюнула на Мими и сдружилась с вами. У вас, милорд герцог, тоже имелся план: опередить Пауля и помириться с шаванами. А теперь план вашей светлости накрылся дерьмом. Говорю это с глубоким уважением.

Эрвин подумал: Светлая Агата, дай мне сил вытерпеть дружбу с кайром Лиллидеем!

— Да, тьма сожри, вы правы, Леди-во-Тьме известна вероломством. Но мы говорим не о ней, а об отце Давиде. Он — честный человек. Он всегда…

Джемис рассмеялся, не дав окончить:

— В нем чести столько же, сколько в платке для соплей! Умеет сочувствовать, потому кажется добряком. Но врет всякий раз, как открывает рот! Давид — тот же козленок Луис из эксплорады!

— Ну уж, это чересчур! Подтвердите хоть чем-нибудь ваши обвинения.

— Каждый его поступок — доказательство. Давид лгал о Светлой Сфере, об участии в ордене, о своем прошлом… Это только то вранье, которое уже вскрыто. А сколько еще осталось!

— Боюсь, Джемис, в вас говорит простая ревность.

— Милорд герцог, вы не понимаете без пинка. Потому, со всем почтением, сделаю вам больно. Добренький Давид помог Ионе попасть в лапы Кукловода.

— Что?..

— Она говорила: «Давид советовал мне не читать писем». Иона думала, что дело в яде, но теперь ясно: Давид имел в виду Ульянину Пыль. Стало быть, знал, что Пыль находится у Кукловода, и догадывался, что Кукловод — Виттор Шейланд. А почему не сказал напрямик? Если б этот лживый гад выложил все, леди Иона осталась бы в Фаунтерре, а Кукловод повис в петле!

Эрвин поперхнулся возражением. Промямлил без уверенности:

— Ну, Давид не знал точно… Он не имел улик…

— Да какая разница?! Давид всегда темнит. Говорит ровно столько, чтобы вызвать доверие, но не выдать ни крохи сведений. Вам он льет в уши утопические сказки — а что получает взамен? Например, сведения об Орудии. Шайка Леди-во-Тьме пока не знает этого лишь потому, что мы потеряли всех голубей. Едва доберемся до ближайшей голубятни, Давид пошлет донесение.

— Орудие в любом случае не скрыть. Куча шаванов его видела…

— Ни один из них не бросится писать письмо в Фаунтерру. Они будут только болтать про огнедышащего северного волка. Байка достигнет столицы через год и изменится до неузнаваемости. Давид — другое дело! Он распишет и силу Орудия, и число ваших войск — все точно, как в аптеке. Избавьтесь от него, милорд!

— Я не могу, — ответил Эрвин. — Да и не хочу. Признаю за вами долю правды: отец Давид имеет возможность шпионажа. Но он видится мне достойным человеком.

— Как много достойных людей в вашем мире! Хотел бы и я там жить… Милорд, вы собирались отправить раненых на лечение в монастырь Сьюзен. Предложите Давиду сопровождать их. Ручаюсь: он согласится и поедет, но через день примчит обратно. Скажет благородную чушь: мол, раненые уже в безопасности, а я вернулся служить герцогу. На деле, он пошлет донос и вернется шпионить дальше.

— Я не согласен с вами, — ответил Эрвин. — Но так и быть, учиню ему проверку.

Приближение к Славному Дозору заставило всех забыть о разногласиях. Было ясно, что Пауль с ордою прошел в этих местах. Двинулся ли он сразу на север, вокруг Дымной Дали, или сперва атаковал Славный Дозор, чтобы не оставлять за спиной войска Лиллидея? Во втором случае Пауль мог оставить в захваченном форте засаду. Встреча с нею добьет обескровленный отряд герцога. Каких потерь стоила засада в Рей-Рое — а тогда иксов было вдвое больше, чем теперь!

Хайдер Лид предложил послать разведку в Славный Дозор. Фитцджеральд напомнил, что местность вокруг форта полностью открыта. Если Дозор захвачен врагом, то разведчиков наверняка заметят и убьют. Капитан рассмеялся в ответ:

— Сами Праматери не заметят лазутчика из Лидских Волков.

А Шрам положил конец перебранке, внеся дельное предложение: послать разведку не в форт, а в городок на подъезде к нему. Местные жители расскажут все, что произошло, и не посмеют тронуть кайров. Так и поступили.

Все офицеры разделяли взгляды герцога: со степняками нужно говорить только с позиции силы. Тройка разведчиков поехала в Трезубец не таясь, при плащах и знаках различия, имея целью не вынюхивать, а требовать сведений в открытую.

Вскоре вернулся один из них. Двое других задержались в городке, чтобы узнать все детали, а младшего послали с грузом тяжкого известия: Славный Дозор пал, корпус Лиллидея разгромлен, Снежный Граф убит.

Новость глубоко опечалила воинов. Особенно тяжело приняли утрату Лидские Волки — ведь они родились в вотчине павшего Лиллидея, знали и самого графа, и многих его кайров. А на Джемиса даже страшно было смотреть. Он сел на голую землю, прижал к себе пса и гладил, гладил, гладил так, будто в целом мире никого больше не имел. Голова кайра склонилась на грудь, плечи вздрагивали от неслышимых рыданий. Даже тех офицеров, кто не любил Джемиса, тронула его скорбь. Они намекнули Эрвину: поговорите с Лиллидеем, у него же нет иных друзей. Это было очень нелегко.

— Помоги мне, — попросил Эрвин альтессу.

Тревога за руку ввела его в темное облако скорби, окружившее кайра. Эрвин сел рядом с другом и долго молчал, набираясь духу. Пальцы Джемиса дрожали на холке Стрельца.

— Я соболезную вам, — наконец, решился герцог. — Ваш отец погиб, исполняя мой приказ. Будь я умнее, он остался бы жив.

Джемис ответил таким взглядом, что Эрвин ощутил себя зарытым в могилу.

— Моя вина, — выдавил Ориджин.

Джемис помолчал, вращая черные жернова мыслей. И вдруг сказал:

— Нет, милорд. Я был к вам несправедлив. Вы сделали лучшее, что было возможно.

Больше никто из них не нашел слов. Эрвин посидел возле Джемиса и тоже погладил Стрельца. Ощутил, как пес немного расслабился под его рукою.

Позже вернулись остальные разведчики. Они принесли ряд славных подробностей битвы. Кайры Снежного Графа сражались с немыслимой отвагой и положили в пыль почти половину вражеских перстоносцев. Орда немалой кровью расплатилась за победу. Пауль отдал особый приказ взять Лиллидея живьем — очевидно, чтобы поглумиться. Но Снежный Граф не дался в руки шаванам, и сейчас, по всей видимости, уже пирует со Светлой Агатой. Эти рассказы немного поддержали бойцов. Но Эрвин едва слышал слова, занятый совсем иным предметом.

Вместе с разведчиками в лагерь прибыла леди Нексия Флейм.

* * *

— Милорд, я провинилась перед вами. Боги свидетели: я действовала не по своей воле, а затем — сполна искупила вину. Желая разрушить действие Ульяниной Пыли, отец не сказал мне, что вы остались живы. Два дня я провела в уверенности, что своими руками убила вас… Однако с тех пор произошло столько всего, что эти события остались буквально в прошлой жизни. Я искала вас не затем, чтобы просить прощения. Я должна предупредить: вам грозит опасность.

Слушая Нексию, Эрвин с удивлением отмечал: в голосе ее звучит вина, но не слабость и не робость. Девушка говорила твердо, как человек, глубоко уверенный в себе. Ульянина Пыль на время отняла ее силу воли, но теперь Нексия возвращала свое с лихвой.

В голове Эрвина теснилось множество вопросов. Он попытался расставить их по значимости и потерпел провал, и выплеснул как попало:

— Как ты очутилась тут? Что происходит в Альмере? Как поняла, где меня искать? Есть ли новости с Севера?..

— Наняла шхуну в окрестностях Флисса и добралась до истока Холливела. Оттуда — на лошадях. Я не могла знать, где вы, да и живы ли. Рассудила так: если живы, то вернетесь к Славному Дозору, но сперва пошлете разведку в Трезубец. Там и ждала.

Это было разумное и хладнокровное суждение. Мысль о возможной гибели Эрвина не повергла девушку ни в одну из крайностей. Она не помчалась аж в самый Рей-Рой, лишь бы обнять хладный труп любимого, и не бросилась в реку, ибо все теперь едино. Взяла и трезво рассчитала, где искать войско северян.

— Но в Степи очень опасно! Здесь же бродит Гной-ганта с ордою!

— Я знала, где Гной-ганта. Вовсе не тут.

— Даже без него Степь — тревожное место. Как отец отпустил тебя? Сбежала?..

— Напротив, это он отправил меня с поручением.

— Сюда?! У него, верно, помутился рассудок — отправить дочку в Степь в такое время!

— Милорд, отец послал меня вовсе не к вам. Я отклонилась от пути, дабы вернуть вам долг.

— О чем вы..

— Не перебивайте! Дайте же сказать! В Уэймаре дела — дрянь! Виттор Шейланд применил свое главное орудие — видимо, то, которое называют Абсолютом. Погибло множество людей, и штурм замка сорвался.

— Отец?! Сестра?!

Нексия поспешно добавила:

— О них нет плохих известий. Абсолют не принес графу Виттору победы. Ваш отец осадил Уэймар и запер Шейланда в замке.

Эрвин выдохнул с облегчением — он допускал гораздо худший исход. Отец жив, и у него достаточно кайров для осады, а значит, и Иона жива — Виттор не рискнет убить ее, пока находится в кольце. Эрвин уже спешит к ней на помощь и везет Перст Вильгельма!

— А чем окончилась осада Флисса? Приарх арестован?

Только теперь голос Нексии дрогнул.

— Здесь начинаются худшие новости. Ради них я и искала вас. Возвращаясь, вы должны знать все, что ждет по ту сторону Холливела… Орда Пауля взяла Славный Дозор и вторглась в Альмеру. Они промчали по Красной Земле, как ураган, круша все на пути, и подступили к Флиссу. Герцог Фарвей не счел нужным сражаться против Пауля и приказал своим войскам отступить. Мой отец был вынужден подчиниться.

Глаза Эрвина поползли на лоб.

— Пауль вторгся в Альмеру — но зачем?.. Он должен спасать Кукловода, а значит — спешить на север, в графство Шейланд!..

— Когда мы отошли от Флисса, еще нельзя было точно судить о его мотивах. Отец полагает, что Пауль хочет завладеть кораблями.

— Остались ли в Альмере мои войска?

— Около пяти батальонов: корпус генерала Хортона и остаток армии графа Лиллидея. Они отходят к реке Бэк, чтобы там занять оборону.

Эрвину потеплело на душе. Сохранилось целых пять батальонов — это внушительная сила! А замок Эрроубэк — отличное место для обороны, если орда решит двинуть на Фаунтерру.

— Как ведет себя Минерва? Прогнала Роберта из столицы, вступила в союз с Кукловодом?..

— Нет, насколько знаю. Последнее, что я слыхала: ее величество готовится защищать Фаунтерру, собирает войска и строит укрепления.

— Умница!.. А где мать Корделия? С твоим отцом?..

— Мертва.

— Холодная тьма…

— Когда рыцари Фарвея начали отступать, святая мать попыталась пристыдить их. Встала перед воротами Флисса и сказала, что не уйдет никуда, даже если сбежит все войско. Но рыцари все равно ушли, а Пауль явился и убил мать Корделию.

— Очень жаль.

Корделия была по душе Эрвину — больше, чем кто-либо из высшего духовенства. Но даже ее смерть не вогнала его в уныние. Главное: сестра и отец живы, Уэймар в осаде! Стоит Эрвину привезти туда Орудие — и Виттору конец, а Иона спасена!

Нексия с удивлением смотрела ему в лицо:

— Милорд, похоже, мои слова не достигли вашего сознания. Позволю себе повторить. Вся северная Альмера захвачена ордой. Шаваны рыщут повсюду, у многих — Персты Вильгельма. Если вернетесь в Альмеру, вас обязательно заметят и уничтожат. А если пойдете на север, чтобы соединиться с отцом, то Пауль будет в Уэймаре раньше вас. Вы отрезаны ото всех северных войск и погибнете, если попробуете добраться до них.

Эрвин усмехнулся:

— Дорогая, я понял все это.

— Тогда откуда улыбка на вашем лице?

— Во-первых, безумно радуюсь встрече! Счастье — видеть тебя в трезвом рассудке, без никакой Пыли. А во-вторых, я ожидал намного худшего. Думал, мои войска уже разбиты, Минерва переметнулась к Кукловоду, отец погиб, Иона и Роберт тоже — словом, умерли все на свете, кроме злодеев и гадов. Но оказалось, мертвы только Снежный Граф и Корделия, причем оба погибли так славно, что на Звезде получат лучшие хоромы. Благодаря твоим словам, моя ночь сменилась рассветом!

Нексия порозовела, но сказала с некоторой сухостью:

— Милорд, я не преследовала цели радовать вас. Хотела лишь одного: спасти от смерти. Эта задача будет исполнена, если вы не пойдете в Альмеру.

— О, если ты настаиваешь, я не пойду туда! Для твоего удовольствия я готов не пойти куда угодно. Укажи любое место на карте — и я в жизни не появлюсь там!

— Ваши слова ласкают мой слух. Чтобы произносить их и дальше, будьте добры, оставайтесь в живых.

Лишь теперь Эрвин заметил:

— Прости, откуда взялись «вы» и «милорд»? Что за вежливая холодность?

— Я не чувствую права на фамильярность после того, как пыталась вас убить

— Но ты же не виновата! Причина только в Ульяниной Пыли!

— Я знаю. И тем не менее.

— Ну же, будет тебе!..

Эрвин притянул ее, чтобы поцеловать. Однако Нексия вывернулась из объятий.

— Милорд, не стоит, мне неловко.

Он обнял ее крепче, обхватил за ягодицы.

— Миледи, я просто обязан отблагодарить свою спасительницу!

Она выкрутилась вновь.

— Милорд, я провинилась перед вами. Сейчас пришла, чтобы искупить вину.

— О, да, займемся же искуплением!

Эрвин потянулся к ее груди — и получил удар по руке. Нексия сказала сухо, без тени кокетства:

— Прекратите, милорд. Я не разрешаю. Мое искупление — эта бумага, и ничего больше.

Она протянула пакет. Когда Эрвин раскрыл его, все похотливые желания вылетели из головы. То была стратегическая карта центральных и северных земель Полариса. Предельно подробная, с указанием положения и численности военных сил всех действующих сторон. Судя по дате в углу, карта устарела на две недели, однако стрелочки указывали направление и скорость маршей. Без труда можно было вычислить, где теперь находится каждое войско.

Эрвину перехватило дыхание. Карта представляла собой истинное произведение искусства. Ни в одной кампании он не имел настолько полных сведений. Рисунок диспозиций, путей наступления, колец осады, отходных маневров виделся ясно, как линии на ладони. Если бы бог разведки решил предоставить информацию богу войны — его карта не вышла бы лучше этой.

— Тьма холодная!.. Откуда… Как…

— Из штаба герцога Фарвея, милорд.

— Похоже, его разведке служат все птицы Полариса! Если только это не подделка…

Но подлинность не вызывала сомнений. Никто не сделал бы столь тщательной фальшивки — поскольку никто и не ждет такой точности от военной карты!

— Миледи… это…

С большим трудом Эрвин отвел от бумаги взгляд.

— Миледи, я был слеп, а теперь прозрел! Идова тьма рассеялась предо мною!

Очень спокойно, даже не заметив его восторга, Нексия произнесла:

— Я хочу, милорд, чтобы вы увидели главное: в Альмере орудует Пауль. Вам нельзя возвращаться туда.

— Я и не собирался в Альмеру! Я спешу в Уэймар, на помощь отцу и сестре! Неважно, каким путем. Если ты против Альмеры — так и быть, пойду на север, вокруг Дымной Дали.

— Туда тоже нельзя! Обе эти дороги ведут на Звезду!

— Ах, вездесущая Звезда! Видимо, Агата скучает по мне в своем дворце. Что ж, не беда, я найму корабли и поплыву через озеро. Так даже лучше: устал тереть зад о седло!

Гнев исказил черты девушки. Она яростно хлопнула по карте — будто влепила пощечину.

— Да поймите же наконец! Вам нельзя ехать в Уэймар! Ни через Альмеру, ни через Холливел, ни кораблями — никак!

Она ткнула пальцем в бухту у Флисса — с такою силой, что сломала ноготь.

— Я знала, что меня вы не услышите. Поверьте хотя бы карте!

Слегка ошеломленный этою вспышкой, Эрвин послушался и вгляделся в карту. Бухта пестрела филигранными рисунками корабликов. Указывалось общее число и грузоподъемность флотилии. Широченная черная стрела, заполненная цифрами и знаками, приближалась к порту с запада. Армия Пауля спешила к приарху… А что потом? Словно предвидя вопрос, автор карты провел пунктиром маршрут: из бухты Флисса через Дымную Даль в графство Шейланд. Маленьким якорем отметил место вероятной высадки: прямо в тылу у агатовских батальонов…

Только теперь Эрвин начал понимать.

— Погодите… Миледи, вы хотите сказать, что Пауль попадет в Уэймар раньше меня?

— Я уже сказала это, вы не сочли нужным услышать. Пауль будет там со дня на день!

— И… какою дорогой я бы ни пошел… он встретит меня?

— Совершенно точно. Весь Шейланд будет под его контролем, а войска лорда Десмонда — разбиты. Ваш крохотный отряд встретит целая орда, вооруженная Перстами!

— Нас мало, зато мы… — начал Эрвин с апломбом, но осекся. Слова застряли в горле. — А как же Иона?..

— Вы не сможете ей помочь. Простите, милорд.

— Но я должен!

Нексия рубанула так, как мог бы Джемис:

— Ваш труп не спасет сестру, милорд! В Уэймар вам дороги нет, вы опоздали, этот шанс упущен. Если хотите погибнуть героем, отправляйтесь туда. Но не лгите, что это — ради сестры!

Из Эрвина будто вытекли все силы. Колени подогнулись, руки задрожали. Он промямлил, не узнавая собственного голоса:

— А что же… мне делать?

— Думайте, милорд. Найдите выход.

— Какой?.. Пауль разобьет отца! Как только осада развалится, Виттор уб… уничтожит Иону! — Во рту и горле так пересохло, что он едва мог говорить. — Шейланд сохранил ее потому, что боится меня. Иона — его шанс купить собственную жизнь! Если он победит, то… то…

— Он не убьет ее, пока вы живы. Я полагаю, граф Виттор — очень осторожный человек. Он будет беречь Иону, пока не увидит ваш труп. И в этом еще одна причина не ехать в Уэймар.

— Но… куда же тогда?..

Он спросил так, будто это Нексия была лучшим стратегом Полариса. Сам услышал, как жалко звучит голос, и покраснел от стыда. Девушка имела полное право ответить: «Я вас не узнаю, милорд!» Она обняла его и сказала с нежностью:

— Вы найдете путь к победе. Я точно знаю: вы — сможете. Обыграйте их, милорд!

Он не посмел глянуть ей в глаза, боясь показать влагу в своих. Шмыгнул носом, помолчал, глубоко дыша, пока Нексия гладила его по спине.

Расправил карту. Поморгал, фокусируя взгляд на узорах стрел и пунктиров.

— Возможно, и есть какой-то путь… Но мне нужно связаться с отцом. Без этого — никаких шансов…

Девушка шепнула ему на ухо:

— Я привезла птиц. Два голубя из Первой Зимы, два — из столицы, два — из Уэймара.

И отстранилась со словами:

— А теперь не буду вам мешать. Думайте, милорд!

* * *

Эрвин провел ночь в размышлениях, рисуя стрелки на картах, подсчитывая мили и дни, численности армий и исходы сражений. А утром вызвал Джемиса на совет.

Печаль кайра не ослабла за ночь. Он обвел глазами пустой шатер и спросил угрюмо:

— Где остальные?

— Я позвал вас одного, поскольку имею задачу сугубо по вашей части. Мне требуется критика.

Это не расшевелило кайра, но Эрвин развернул перед ним карту:

— Взгляните сюда.

Джемис посмотрел. Слабый огонек интереса зажегся в глазах.

— Весьма подробная… Откуда, милорд?

— Привезла Нексия.

— Подделка?

— Никоим образом.

Лиллидей вгляделся внимательней.

— И вы просите моего мнения?

— Я построил один план. Нужно, чтобы вы его раскритиковали и нашли слабые места.

— Позволите впустить Стрельца?

Получив согласие, кайр откинул полог шатра и позвал собаку. Стрелец ринулся к Эрвину, по которому скучал, но был пойман хозяином, уложен и поглажен. Прикосновение к шерсти любимца дало Джемису жизненной силы. Лицо кайра смягчилось, взгляд прояснился.

— Готов слушать вас, милорд.

Эрвин начал с анализа текущей ситуации. Ситуация представляла собою три выгребных ямы, одна глубже другой.

Первая находилась прямо в центре карты. Пауль с ордой вторгся в Альмеру, захватил север герцогства, снял осаду Флисса, убил мать Корделию и соединился с силами Галларда. Теперь он получит вдоволь провианта, большой флот на Дымной Дали и поддержку монашеских орденов. Получив такие возможности, шаваны возжелают реванша. Адриан побил их в Литленде, Минерва оттеснила за Холливел… Кто помешает шаванам взять свое с лихвой и пойти прямо на Фаунтерру?

Однако в этой яме под слоем нечистот хотя бы виднелось дно. Пауль знает, что Виттор в отчаянном положении, и должен спасти хозяина. Он уплывет в Уэймар, забрав лучших воинов орды. Шаваны в Альмере лишатся сильного вождя. С другой стороны, в Альмере находятся пять батальонов северян: два из корпуса Лиллидея, три — Хортона. Все они под общим командованьем Хортона отступают к реке Бэк. Замок Эрроубэк прикрывает единственную переправу на сто миль вокруг. У шаванов будут Персты и численный перевес, у Хортона — опыт и выгодное положение. Имеются шансы, что он выдержит удар. Малые, но не нулевые.

Другой колодец с дерьмом находился в Шейланде и звался Уэймар. Десмонд Ориджин сумел избежать главного оружия Кукловода. Когда кусок города исчез в небытие, большинство кайров уцелели и взяли замок в осаду. Лучше того — им на помощь идут генерал Стэтхем с четырьмя батальонами и десять тысяч медведей! Но на этом удачи кончаются. У Кукловода есть Персты Вильгельма. Во флоте Галларда довольно кораблей, чтобы перебросить в Уэймар тысячи всадников. Отборные воины орды с десятками Перстов придут на помощь Кукловоду. Флот даст им полную свободу маневра: шаваны высадятся, где захотят, и ударят по кайрам с самого выгодного направления. Десмонда поймают в городской западне и разгромят так же, как Снежного Графа. А стоит Паулю победить в Уэймаре, к нему тут же примкнут все враги Ориджинов: закатники, кайры Флеминга, остатки воинства Галларда. Огромная армия двинется на Первую Зиму.

Однако самая глубокая яма предназначалась не Десмонду, а лично Эрвину. Он остался с горсткою солдат, отрезанный от подкреплений, в сотнях миль от ближайшей дружественной земли. А враги знают, что он здесь. Пауль ждет возвращения Эрвина. В Альмере встретят ордынские разъезды, на Дымной Дали — корабли приарха, в Уэймаре — сам Пауль. Здесь, за Холливелом, Эрвина теперь боятся и вряд ли тронут. Он может бродить по Степи еще очень долго, нюхать полынь, хлебать кумыс, спать в трофейной юрте… Тьма, он может даже найти себе шаванку и наплодить стаю узкоглазых мальцов! Но стоит покинуть Степь и сунуться туда, где гремят сражения — Пауль прихлопнет его, словно муху.

— Ситуация ясна, — сказал Джемис, почесывая овчарку. — Я готов выслушать план.

И Эрвин изложил идею.

По меньшей мере, он произвел эффект.

Кайр Лиллидей забыл о скорби и оставил в покое Стрельца. Согнулся над картой, нашел все названные Эрвином места, внимательно глянул в лицо сюзерену:

— То есть, вы предлагаете…

— Да.

— А войска вы возьмете…

— Верно, из воздуха.

— И рассчитаете момент с такой точностью, чтобы…

— Я — внук Агаты. Полагаю, справляюсь с расчетом.

— Но все зависит не только от вас. Потребуется идеальная координация!

— Нексия привезла птиц. Я пошлю сообщения.

— И вместите на голубиные ленты весь ваш план?

— Нет, только самое главное.

Джемис хмыкнул. Поскреб бороду. Разгладил карту.

— Кайр, я готов к вашей критике. Изложите контраргументы.

— Ну, коль скоро вы просите…

Лиллидей привел восемь доводов.

Первые два Эрвин парировал легко, поскольку готовился к ним.

Над третьим и четвертым задумался, но с помощью альтессы Тревоги нашел выход.

Пятый, а также шестой представляли собой неизбежные риски. Эрвин знал о них, и сделать тут было нечего, только молиться и верить в удачу.

Седьмой довод опрокинул планы герцога, а восьмой добил их в лежачем положении.

— Тьма… — выдохнул Эрвин. — Этого я не учел. Боюсь, тогда все…

Джемис поскреб ногтем пятнышко среди моря Льдов.

— Погодите, милорд. Вот тут живет один человечек, если мы привлечем его к делу…

Эрвин улыбнулся:

— Не его, а ее, верно?

Джемис кивнул и добавил еще предложение. Эрвин провел пунктирную линию, обозначил крестиком точку. Джемис плюнул на палец и стер, и поставил новый крест на полдюйма ниже. А Эрвин провел от него стрелку и обозначил еще один пункт.

Оба помолчали в задумчивости, и Джемис признал:

— Может сработать. Шансов — этак три из десяти.

— Семь из десяти, — возразил Эрвин.

— Я ошибся, — сказал Джемис, — не три, а два.

— В любом случае, больше, чем было в Запределье.

Впервые после Рей-Роя на лице Джемиса появилась тень улыбки:

— Когда вы скажете людям?

— Завтра сообщу первую часть, остальное они узнают по дороге.

Эрвин сбился с мысли, подумав о неприятном:

— Кайр, вам лучше не быть рядом со мной, когда я расскажу план офицерам. Стойте вместе со всеми и удивляйтесь, как они.

— Это еще зачем?

— Мой план звучит, мягко скажем, сомнительно. У вас и так конфликты с людьми. А если они решат, что это вы присоветовали мне такую ересь…

— Хайдер Лид — мой земляк. Он родился в том квартале, куда я все детство плевал со стены замка. Айсвинд уже на Звезде, Гордон Сью — вот-вот. Фитцджеральду разбили нос. Какие тут конфликты, милорд? Сами видите: не с кем.

Эрвин просиял: вернулся прежний Джемис, упертый задира с чернейшим чувством юмора. Но кайр тут же добавил неприятное:

— Ваш план требует полной секретности. Сделайте что-нибудь с отцом Давидом.

* * *

Когда все расчеты были окончены и проверены, у Эрвина остался целый свободный вечер. Тщательно продумав слова, он составил письма и отослал голубей. На душе сразу стало легче. План приведен в действие, стрела отправлена в полет. Когда-нибудь станет ясно, попала ли она в цель. Сейчас он сделал все, что мог, а дальше будь что будет.

Следующим утром предстояла дорога. Оставалась лишь одна ночь, потому Эрвин без лишних промедлений позвал в гости Нексию. Он чувствовал неловкость за вчерашнее малодушие, и заговорил самым мужественным тоном, на какой был способен:

— Милая леди, завтра мы выступаем в далекий путь. По этой причине хочу предложить вам…

— Бурную ночь любви! — подсказала альтесса, но Эрвин отогнал ее.

— …помощь и защиту. Наши раненые достаточно выстрадали и заслужили отдых. Я отправлю их на лечение в безопасное место — монастырь Праматери Сьюзен на берегу Дымной Дали. Дюжина иксов поедет с ними для сопровождения. Они помогут заодно и вам безопасно добраться до озера и нанять судно.

— Надеюсь, — уточнила Нексия, — вы направляетесь не в Альмеру и не в Уэймар?

— Никак нет, миледи. Я принял все ваши советы.

— Отрадно слышать. А не скажете ли, куда держите путь?

Тревога дернула Эрвина за ухо:

— Шшш! Не смей! Военная тайна!

— Стоит ли вам это знать, миледи?

Нексия пожала плечами:

— Пожалуй, вы правы, это дело не моего ума. Главное — не на восток и не на север, а значит, я еще увижу вас живым. Однако я не могу поехать с вашими людьми.

— Отчего же?

— Как уже говорила, отец отправил меня в определенный город с немаловажной миссией. Этот город далек от Дымной Дали.

— Любопытно. И куда же вы едете?

Нексия с усмешкой покрутила кончики волос:

— Ах, милорд, стоит ли вам это знать?

— Очко в вашу пользу, — улыбнулся Эрвин. — Но вы — не военный человек, а значит, не можете иметь военных тайн. Скажите же!

Он понадеялся, что девушка продолжит темнить. Тогда появится повод жестоко пытать ее: скажем, связать руки, сорвать одежду… Но Нексия сдалась:

— Так и быть. Я еду в Фейрис.

Эрвин моргнул:

— В тот Фейрис, что на берегу океана Бездны? Бывшую столицу империи Железного Солнца?

— А вы знаете какой-либо еще?

— Нет, просто… это небывалая удача, ведь я тоже еду туда!

Нексия качнула головой. Ее гибкая, тонкая шейка так и манила взгляд.

— Подозреваю, милорд, вы так решили только что, лишь бы всю дорогу глазеть на меня.

— Клянусь Агатой, нет! Стрелец свидетель: я еще утром решил ехать в Фейрис, и отправлюсь туда независимо от вас. Я даже начертил стрелку на карте, не стирать же ее теперь!

— Коль вы пообещали и стрелке, и Стрельцу, то я готова поверить.

— А готовы ли разделить со мной романтику дороги? Бескрайний простор, полную луну, сладкий и терпкий запах трав, пьянящий, как вино…

Он пересел к ней поближе, приобнял за талию.

— Вижу, вы уже слегка опьянели, — отметила девушка.

Они сидели на земле, покрытой мягким ковром. Очень удобное положение: вот ты сидишь в обнимку с девушкой, а вот одно движение — и вы оба лежите… Эта мысль взбудоражила Эрвина. Он прижался к Нексии, ощутил сквозь тонкое платье изгибы ее тела.

— Нам предстоит чудесное время. Каждый день бок о бок, среди дикой степи. Вечера у костра, с песнями и вином. Ночи в шатре…

Он положил руку на голое плечо Нексии. Провел пальцами по ключице, огладил тонкую шею. Кожа девушки казалась мягче шелка.

— Милорд… — начала Нексия.

Эрвин заткнул ей рот своим языком. На вдох или два она поддалась, прильнула к нему так сладко, что бросило в жар… Но затем резко отпрянула, закрывшись скрещенными руками.

— Милорд, этого не будет.

— Конечно, нет! Ни в коем случае, что вы…

Он потянул ее к себе, нацелившись губами в точку под самым ухом.

— Отец предложил вам королевское приданное. Вы отказались.

— Ах, право… — шепнул Эрвин, целуя воздух там, где только что была девичья шея.

Нексия вскочила на ноги и поглядела сверху вниз.

— Я не агатовка, милорд. Не была ею и не стану. Найдите иную партию.

— Милая леди, да разве о свадьбе речь? Я предлагаю вам нечто лучшее!

— Что именно, позвольте узнать? Быть, как и прежде, бесправною альтессой? Безответно любить вас? Кормить ваше тщеславие и услаждать вашу плоть?

Эрвин с намеком облизнул губы:

— Я тоже не прочь поуслаждать вас немножко…

Она отступила на шаг, не дав ему дотянуться.

— Вы не любите меня, вот в чем беда. Мое чувство было тяжелым и опасным грузом. Из-за него я рисковала и собою, и братом. Стала жертвой манипуляций, наглоталась Ульяниной Пыли, чуть не покончила с собой, когда думала, что убила вас. Я приняла решение избавиться от этого бремени.

— От любви ко мне?.. Боги, что за чушь! Это же невозможно!

Нексия усмехнулась с неподдельной грустью.

— Не скрою, было трудно, однако я справилась. Я больше не люблю вас. Простите.

— Но вы же здесь! Разве это не доказательство обратного?!

— Я была в долгу перед вами. Долг снова и снова тянул бы мои мысли обратно к вам. Теперь он отдан — и я могу уйти с легкой душою.

Эрвина будто водой окатили. Он хлопал глазами, не находя ни слова. Нексия уточнила:

— Я полагаю, вы отзываете свое предложение о помощи?

— А… что?..

— Вы едете в Фейрис, как и я. Но мы вполне можем двинуться разными дорогами.

— Отсюда одна дорога в Фейрис, и она довольно опасна. Езжайте с нами, миледи. Обещаю больше вам не досаждать.

— В таком случае, благодарю вас, милорд. Буду рада компании.

Звезда — 3

Конец июля 1775 г. от Сошествия

Альмера; Дымная Даль

Каждый получит на Звезде такое место, какого заслужил в подлунной жизни. Благородные и достойные люди, герои и мудрецы будут жить в светлых чертогах Праматерей, наслаждаясь творчеством и познанием. Честные труженики, отдавшие жизнь ремеслу, на Звезде поселятся в уютных домах с красивыми садами и навек забудут о нужде. Мошенники и воры, насильники и убийцы станут бездомными попрошайками. Грязные, голодные, покрытые язвами, они будут пресмыкаться перед честным людом, каясь в преступлениях и выклянчивая милостыню… Но есть и те, кому не найдется места даже среди нищих. Души этих изгоев так изуродованы грехами, что лишились человеческих черт. Любой ужаснется, встретив их, и будет давить сапогами или гнать палками. Их жильем на Звезде станут смрадные канавы, а соседями — тараканы и крысы.

Один из таких изгоев, пока еще не умерший, сидит во главе стола с лазурной мантией на плечах. Его душа прячется под покровами тела, только поэтому люди могут вытерпеть его вид. Изгой держит речь:

— Праотец Пауль, я позволю себе обратиться в прошлое. Много лет назад святой Семнадцатый Дар прибыл в подлунный мир. Волею судьбы, чья линия чертится божьими руками, я очутился у ложа Дара одним из первых и должен был узреть великое чудо. Именно мне было предначертано узнать благую весть и передать ее людям. Ведь что такое Церковь, если не глас богов в подлунном мире? И кто таков я, если не вернейший рыцарь святой Церкви? Но группа злодеев и лжецов посмела скрыть от меня истину! Четверо мерзавцев, среди коих был мой собственный брат, обманом утаили благую весть! Правда о новом Сошествии была украдена подлецами!

Аланис не понимает, о чем он говорит. Слова изгоя не имеют для нее иного смысла, кроме одного: от них хочется блевать. Но второй изгой, прозванный Гной-гантой, вполне понимает собрата:

— Это тяжкое преступление. Гнев вашего преосвященства полностью оправдан.

— Вам, Праотец, нужно знать и то, что благая весть успела открыться нескольким честным людям: юным братьям Шейландам и их телохранителям. Злодеи убили рыцарей и до полусмерти запугали мальчишек, чтобы те не посмели выдать тайну. Лишь два года назад Виттор Шейланд набрался смелости и раскрыл мне правду. Но в этой задержке нет его вины! Печать страха сковывала его уста, а наложили ее звери в людском подобии. Имена зверей — Телуриан, Айден и Десмонд.

— Мне это известно, — кивает Пауль. — Это я дал честному графу Виттору сил на праведный поступок.

— Вы сделали гораздо больше, Праотец! Вы предали грешника Айдена пламенной смерти — и этим не только покарали его самого, но и указали мне путь истины. По слабости веры я, ничтожный, начал было сомневаться в божьей справедливости. Но вы громогласно доказали: ни один преступник не избежит карающего меча! Каждый еретик заслуживает только одного: огня! Если смертные прощают еретиков, то Праотцы приходят на землю, чтобы свершить наказание. Я устыдился и отринул сомнения. Отныне я готов сеять очистительный огонь!

Речи изгоя Галларда настолько лишены смысла, что Аланис чувствует не гнев, а головокружение. Мир выворачивается наизнанку. Мышей называют людьми, мечи — граблями, солнце — помойным ведром. Кажется, сам Темный Идо, владыка лжи, вещает устами дяди.

— Вы благочестивый человек, — как ни в чем не бывало отвечает Пауль. — Я истинно счастлив встретить такую святость в мире смертных. Столь верному слуге богов, как вы, я могу оказать любую помощь.

Галлард склоняет голову и чуть заметно краснеет, будто одобрение Пауля осчастливило его. Холодная тьма, не может же он верить, что Пауль — действительно Праотец! Аланис отводит глаза, не в силах видеть это лицемерие. Ведет взглядом по остальным за столом.

Со стороны Галларда сидят трое: леди Лаура, альмерский полковник и аббат Боевого братства. Они корчат восторженные рожи, чуть слюни не пускают. Особенно преуспевает Лаура: держит мужа за край мантии, розовеет, как персик, и дышит раскрытым ртом.

Со стороны Пауля — Чара, Юхан Рейс и ганта Корт. Они удивлены. Не так сильно, как заслуживает этот идов спектакль, но все ж какой-то признак ума. Корт крутит ус, Чара покусывает ноготь, Юхан робко обращается к Паулю:

— Гной-ганта, позволишь ли задать вопрос?

— Ты мне как сын. Спрашивай, что хочешь.

— О какой истине говорит священник? Что за благая весть?

— Я пришел в подлунный мир в день Семнадцатого Дара. Все честные люди должны были узнать об этом, но злодеи скрыли правду на много лет.

— Почему ты не пришел к нам тогда?! Мы бы сразу приняли тебя своим вождем!

— Вы не были готовы, дети мои. Вы и сейчас не вполне готовы, раз не обучены сдержанности.

Юхан вскидывает руки в мольбе о прощении:

— Извини, Гной-ганта. Я всему научусь!

Пауль благосклонно треплет его плечо. Обращается к Чаре:

— Я вижу, дочка, тебя тоже терзает вопрос.

— Почему альмерец зовет тебя Праотцом? Разве он настолько глуп, что не узнал Гной-ганту?

Пауль улыбается ей.

— Взгляд смертных узок, разум — слаб. Вы не можете постичь мою сущность целиком. Каждая из земных религий видит только часть меня. Сыны Степи зовут меня Гной-гантой, ибо я повелеваю смертью и тленом. Его преосвященство зовет Праотцом, ибо я пришел из мира богов чтобы наставлять людей. И то, и другое — части моего естества.

Шаваны обретают благоговейный вид, будто зеркалят рожицу Лауры. Аланис закрывает глаза, чтобы те не выпрыгнули из орбит. Я здесь одна в своем уме? Как вы умудрились свихнуться все разом?!

— Праотец Пауль, — говорит Галлард, творя спираль, — вы должны знать, что мои славные рыцари и монахи Боевого братства — столь же страстные поборники святости, как и я сам. Они смогут с полною мощью нести грешникам искупительный огонь, если вы, Праотец, одарите их Перстами Вильгельма.

Шаваны мечут в Галларда ревнивые взгляды. Это они — ханида вир канна, достойные видеть. Альмерец такой чести не заслужил! Но Пауль отвечает:

— Сыны Степи, будьте щедры с друзьями. Люди его преосвященства грудью закрыли вас от нашествия нетопырей. Если б не рыцари Альмеры, Ориджин пришел бы к вам раньше меня.

И он кивает Галларду:

— Я дам вам Персты, святой человек. Два — сейчас, еще шесть — после следующей битвы.

Дядя вертит спираль, изрекая благодарность. Лаура шепотом молится — не то Паулю, не то мужу.

— Святой Праотец, — дрожа от благоговения, произносит вильгельминский аббат, — позвольте еще одну просьбу от имени честного альмерского люда. Жители Флисса напуганы близостью орды. Им стало бы спокойней от одного вашего слова: заверьте их, что шаваны не тронут ни город, ни предместья.

— Клянусь вам! — Вздымает руку Пауль. — Девы Флисса могут гулять ночью нагишом, а богачи — бросать кошельки прямо на улицах. Шаваны пришли сюда для святого дела, а не ради наживы.

Аланис не выдерживает:

— Тьма сожри, вы же грабили всю дорогу от Юлианина моста!

Корт и Юхан истово кивают: да, верно говоришь, как это — не грабить? Пауль успокаивает их одним движением пальца.

— Сыны Степи служили мне верою и правдой, не жалея крови. Они заслужили награду — не ради наживы, но ради справедливости.

Галлард и аббат дружно кивают:

— Мы обеспечим награду, Праотец! Храмы и гильдии Флисса уже собрали пожертвования. Мы вывезем в поле четыре полных телеги серебра.

— Хорошая награда для простых воинов. Но ханида вир канна, мои лучшие воины, достойны большего. Выделите каждому из них по тысяче эфесов.

— Да будет так! — восклицает Галлард.

У Чары жадно сверкают глаза, Корт расплывается в улыбке. Молодой Юхан спокоен: он очень богат, мысли о золоте не наполняют его рот слюной. Для него это вопрос справедливости.

— Спасибо за честное решение, приарх. Свою тысячу я раздам всадникам.

И снова Пауль отеческим жестом треплет его плечо. Галлард гладит кудри Лауры, она щурится от блаженства.

— Святой Праотец, я столь обласкан вашей щедростью, что новая просьба станет кощунством. Но я погрешу против совести если честно не выскажу того, что терзает душу.

— Говорите же, ваше преподобие.

— Наследие моего отца, град Алеридан, томится под властью захватчиков — Фарвеев. Не будет ли справедливо изгнать их оттуда и вернуть город?

На сей раз Пауль качает головой:

— Герцог Надежды щедро заплатил мне за мир. У нас два сильных врага — Корона и волки, ни к чему добавлять еще и Фарвея. Тем более, — Пауль глянул на леди Лауру, — что Фарвей теперь ваш родич.

— А как же Алеридан? Неужто он должен остаться в руках чужаков?!

— Ваше преосвященство, мы решим этот вопрос после победы над волками. А до той поры предлагаю вам компенсацию. Выберите любой город Земель Короны по своему вкусу: Оруэлл, Арден, Маренго. Мои всадники возьмут его для вас!

Галлард пробует скрыть довольную ухмылку, его лживая рожа становится еще противнее.

— Благодарю вас, Праотец. Священный Арден, последний приют Праматерей, всегда был близок моему сердцу.

Тогда Пауль обращается к Рейсу:

— Мой сын, я назначаю тебя своею правой рукой. Ты получишь дюжину Перстов и двенадцать тысяч всадников, и поведешь их в Земли Короны. Ради славы Степи и Духов-Странников, захвати Фаунтерру и Арден, и все другие города, какие только захочешь!

Юхан давно предупрежден о назначении, как и все вожди орды. Пауль заранее оповестил всех и показал гантам, как будет говорить с Юханом через Предмет. Приказы юного Рейса шаваны должны исполнять, как приказы самого Гной-ганты. Мистическая связь Предметов глубоко потрясла всадников. Им казалось, Юхан и вправду стал частью тела Пауля.

— Ради Духов-Странников клянусь, что положу Фаунтерру к твоим ногам!

Юхан Рейс бьет себя в грудь и преданно глядит на Гной-ганту. Корт и Чара одобрительно кивают.

А Галлард кашляет, чтобы привлечь внимание:

— Праотец Пауль, я как никто обласкан вашими дарами. Греховной гордыней с моей стороны будет считать, что эти дары заслужены. Я, ничтожный божий червь, пока недостоин вашей доброты, но надеюсь в будущем оправдать ваше доверие. Потому спрашиваю: чем могу послужить вам?

Пауль разводит руками:

— Ваше преосвященство все делает правильно. Просто идите дальше тем же путем.

— Мне следует разить грешников и врагов Святой Церкви?

— Конечно.

— И оповещать честный люд о вашем пришествии?

— Кто сделает это лучше, чем вы.

— Помочь вам спасти графа Виттора из осады?

— Если это обременит вас, то я справлюсь и без вашей помощи. Сыны Степи — мои верные воины, о лучших я и не мечтаю.

— Я почту за честь оказать вам содействие. Мои корабли к вашим услугам, Праотец. А также батальон рыцарей и батальон Боевого братства.

— Ваше преосвященство — святой человек!

Пауль осеняет Галларда спиралью, и тот аж тянется, чтобы подставить лоб. Сейчас, как никогда, Аланис презирает их обоих.

— Желаете ли вы узнать мои планы? — спрашивает Пауль. Не только у приарха, а — у всех.

— Да, Гной-ганта!

— Мы будем счастливы, Праотец!

— Пока Юхан Рейс будет захватывать столицу, мы отправимся по воде в Уэймар. Десмонд Ориджин осаждает графский замок — а мы высадимся ночью и ударим ему в тыл. Одним махом уничтожим старого волка и освободим графа Виттора — того, кто для меня более чем друг. Благодаря Виттору Шейланду люди узнали о моем пришествии, а значит, он — вестник истины и любимец богов. Оказавшись в Уэймаре, я определю Избранного.

Он ставит ударение на «избранном» и делает паузу, наполняя слово этаким смыслом.

— Кто такой избранный? — спрашивает Чара.

— Избранный, — повторяет Пауль так, будто в одном слове — вся сила.

И замолкает надолго. Пустота в его глазах обретает оттенок печали. Аланис множество раз посещала театры и насмотрелась всяческих комедий. Но настолько абсурдный спектакль ставит ее в тупик. Расхохотаться в истерике? Освистать эту чушь? Зааплодировать?.. Ведь Пауль достоин аплодисментов — с неподдельной грустью на лице он произносит:

— Рано или поздно я покину гостеприимный мир людей и вернусь к себе. Один из смертных, самый великий и достойный, продолжит мое дело. Он станет Избранным — любимцем богов, их голосом на земле. Ему я оставлю всю свою силу.

Люди хлопают глазами, усваивают сказанное. Юхан и Лаура даже шевелят губами, словно повторяя за Паулем святые слова. Аланис мечется взглядом, ищет хоть одно трезвое лицо, ироничную усмешку — хоть кого-то с каплею рассудка!..

— Куда ты уйдешь? — Тревожно спрашивает Чара. — В Орду Странников?..

Пауль разводит руками, будто ответ самоочевиден.

— Когда?

— Не бойся, лучница, не скоро. В этом мире еще многое нужно сделать.

Галлард говорит прерывисто, с необычной хрипотцой:

— Как вы… определите Избранного?

Пауль сводит брови, будто всерьез размышляет:

— Выбор будет труден. Я встретил многих очень достойных людей… — Он поочередно смотрит на каждого за столом, молчаливо одаривая похвалой. — Первым и самым надежным из моих соратников стал граф Виттор Шейланд. Право первенства — за ним; но свое слово еще не сказали боги. В Уэймаре я проведу ритуал, который выявит Избранного.

Впервые Пауль задерживает взгляд на Аланис. Что-то неясное мелькает в глазах…

— В ходе ритуала Избранный умрет, а затем возродится к жизни. Так боги утвердят мой выбор.

* * *

Галлард пригласил гостей на ночлег в летний герцогский дворец — то бишь, в ее собственный. Приарх выделил Праотцу Паулю и его женщине лучшие комнаты с видом на озеро — спальни инфантов. Пауль получил постель убитого им Альфреда Альмера; Аланис — свою. Здесь до сих пор остались несколько ее платьев и книг, и любимая с детства кукла. Конечно, Аланис не притронулась ни к чему. Она вызвала шаванских служанок, велела подать походную одежду и походную постель, и выставить у дверей стражу из ханидов. Надела бальные перчатки и не снимала их, находясь в спальне. Вместе с Чарой осмотрела комнату в поисках отдушин, отравленных игл, скрытых самострелов. Только потом вышла на балкон отдохнуть.

Флисская бухта была так забита кораблями, что, казалось, не увидать воды. Дядя согнал сюда весь флот герцогства и, похоже, нанял в Холливеле дополнительные суда. Часть кораблей уже начала погрузку: ручьи припасов текли с берега на пирсы и в трюмы. Отплытие со дня на день… Значит, через неделю путь подойдет к концу?

Балкон был общим на две спальни. Из комнаты Пауля донеслись голоса, и Аланис не удержалась от соблазна: на цыпочках подкралась к двери, навострила уши.

— Не забывай о человеке, которого я описал, — говорил Пауль странным, напряженным голосом. — Есть шансы, что ты встретишь его в Фаунтерре. Будь крайне осторожен.

Отвечал Юхан Рейс:

— Гной-ганта, ты говорил, он юн и слаб. Зачем осторожность?

— Этот паренек коварен, как крибола. Он кажется невинным младенцем, но станет крайне опасен, если получит в руки Предмет. Потому запомни мои слова. Не верь Натаниэлю. Если услышишь о нем — сразу доложи мне. Если встретишь его — немедленно убей!

— Он ханида вир канна? Он предал тебя?

— Я считал его другом, а он бросил меня в страшной беде. Из-за него я потерял десять лет жизни.

— Я отомщу за тебя! — Горячо воскликнул Юхан. — Сдеру шкуру с это гада и пришлю тебе!

— Знаю, что могу тебе верить.

Аланис совершила ошибку: она ожидала словесного прощания. Но, видимо, Пауль жестом отпустил Рейса и внезапно, без предупреждения, распахнул дверь на балкон.

— Моя р-радость, — прорычал он, хватая ее за грудки.

Лучшая защита — нападение. Аланис всегда это знала.

— Неужели ты всерьез доверяешь этому юнцу? Думаешь, он возьмет Фаунтерру?!

— Год назад Фаунтерру взял другой юнец, с ним было меньше батальона. А у Рейса будет пятнадцать тысяч всадников, дюжина Перстов и мой голос. Сложно представить более сильное войско.

— А как он перейдет Бэк? Персты не помогут форсировать реку. Если Минерва не дура, она встретит Рейса на переправе.

— Вот и хорошо. Чем больше врагов соберется на Бэке, тем меньше прийдет на север. Я слыхал, в графстве Эрроубэк стоят пять батальонов кайров. Вот пускай там и остаются.

Аланис криво усмехнулась:

— Значит, ты отдал Рейса в жертву? Паренек на тебя молится, а ты бросил его в мясорубку, лишь бы отвлечь врага?

Она повернулась к бухте, заполненной кораблями:

— Ага, так вот в чем дело! Как я сразу-то не поняла! Тебе не хватает судов, чтобы перебросить в Уэймар всю орду. И ты нашел применение тем шаванам, кто не поместился: сковать ими здешние силы врага. Очень разумно…

Пауль самодовольно ухмыльнулся. Аланис припечатала:

— И лживо, тьма сожри! Все твои громкие речи — вранье! Чем громче, тем грязнее. То ты Гной-ганта, то Праотец. Одному обещаешь Фаунтерру, другому — Арден. А на самом деле, просто спасаешь шкуру своего господина — мерзавца Шейланда! Как тебе не противно — служить такому слизняку?!

— Я никому не служу, — огрызнулся Пауль.

Ободренная его гневом, она пустила новую стрелу:

— Конечно! Именно поэтому ты не идешь на столицу, а мчишься в Уэймар, будто песик. «Ко мне», — крикнул хозяин, и ты со всех ног.

Пауль зло стиснул зубы. Она щелкнула по Голосу Бога на его руке:

— Держу пари, у Шейланда тоже есть такой. Чтобы мгновенно посылать приказы своей собачке.

Пауль молчал несколько вдохов, а затем тихо произнес:

— Будь добра, принеси мне одну вещицу. Лежит в моей комнате в тумбе у кровати, верхний ящик.

— Сам возьми. Я тебе не слуга.

Он поймал ее за палец и слегка нажал, выворачивая сустав.

— Я очень тебя прошу.

Аланис поняла, что слишком увлеклась. Очень сладостно было унижать этого гада, но за эту радость можно дорого заплатить. Едва он отпустил ее руку, Аланис покорно пошла в спальню Пауля… то есть, Альфреда. Вечно живой брат смотрел на нее с портрета. Она задержалась перед картиной и сказала брату пару слов. Потом подошла к тумбе.

Когда рука уже коснулась ящика, возникла догадка: возможно, это — мое наказание? Открою, а внутри что-нибудь жуткое — человеческое сердце, например… Смешно. После всего, что было, чем он хочет меня напугать?

Аланис решительно выдвинула ящик. Там лежала Вечность.

Черный шар с белесыми прожилками.

Кажется, он стал меньше, чем был в день битвы с Лиллидеем. И точно меньше, чем в Рей-Рое. Но размер не имел значения.

Аланис попятилась, холодея с головы до ног. Зачем ему Вечность?! Пауль надевал ее только в дни самых опасных боев… И еще — ради убийства. Как с Мораном и Беккой Литленд.

Она ощутила, как шевелятся волосы на затылке. Вечность — не просто смерть! Души Морана и Бекки не попали на Звезду. Они до сих пор там, внутри тел, в темницах, в камне. Живые, но неподвижные. На годы… на века…

— Ты не уснула?! — крикнул Пауль.

— Агата, дай мне смелости, — прошептала Аланис, сотворила спираль и потянулась к Предмету.

Отдернула руку. Перчатки — не защита, Вечность действует сквозь ткань. Она выдвинула ящик на всю длину, подергала вверх и вниз, с хрустом вырвала из крепления. Прямо в ящике вынесла Предмет на балкон.

Пауль встретил ее долгим взглядом. Рассмотрел все фрагменты ее страха. Бледное лицо, круглые глаза, ящик в дрожащих руках, внутри которого перекатывается круглый Предмет…

Он облизнул губы:

— Это все, ступай.

* * *

Плаванье через Дымную Даль наполнило Аланис мерзкой меланхолией. Она ненавидела тоску, сентиментальность, ностальгию. Считала бесполезными все вялые чувства и презирала себя, когда ощущала грусть. Но тьма, как было не ощутить?..

Вместо всего, что было в Степи и в Альмере, вместо риска, ужаса, злобы, крови, — пришел тягучий покой. Корабли шли по озерной глади, тихо и монотонно плескала вода за бортом. Шаваны не грабили и не дрались, даже не очень шумели. Долгие часы просиживали на палубе, пялясь на Дымную Даль. Большая вода завораживала их. Время от времени кто-то затягивал унылую гортанную песню, другие не то подкаркивали, не то подвывали. Аланис тонула в трясине тоски. Думалось о скором конце пути и о том, что осталось за спиною. По правде, скверная жизнь получилась — сумбурная, пустая. Словно красивый сосуд с огромною трещиной: ничего не осталось внутри, все вытекло до капли. Последний год она только и смотрела, как утекает прочь… Подставляла руки, пыталась удержать, собрать, спасти. А оно лилось сквозь пальцы… Теперь подходит срок. Скоро в дорогу — и что взять с собой? Ничего уже нет, кроме битого фарфора…

Хотелось поговорить. Развеяться чем-нибудь, кем-нибудь. Чара плыла тем же кораблем, но избегала Аланис, странно смотрела на нее и Пауля. Неужели ревновала?..

Аланис улучила момент, сказала Чаре наедине:

— Довольно этих взглядов. Между мной и ним ничего не было. Забирай его себе, коли хочешь.

Лучница ответила:

— Ты змея. Хотя сперва казалась львицей.

— Чем же я тебе не угодила?!

— Ты хитрая и скользкая. Я сказала Гной-ганте, чтобы не доверял.

Она ушла, не дав ответить. Стало еще тоскливей. Если кто-то в орде и нравился Аланис, то именно Чара.

Пауль подолгу просиживал в каюте, лишь изредка показываясь наверху. Кажется, ему тоже было не по себе, как и Аланис. Он выходил на палубу послушать шаванское пение или посмотреть на кувшинки. Аланис не верила, что существо без души может испытывать меланхолию. Наверное, он просто голодал: уже несколько дней без единого убийства…

Такою была глубина ее тоски, что даже омерзение к Паулю скрылось под этой толщей. Аланис подумала о поцелуе с ним и не ощутила тошноты. Теперь она смогла бы зайти к нему в каюту и утешить. Получить первокровь, завладеть Перстом… Но в этом больше не виделось смысла. Пауль не зря напомнил ей о Вечности. Этот Предмет — абсолютный щит, никакое орудие не пробьет его, даже Перст Вильгельма. Аланис никак не одолеет Пауля. А вот он может сделать с нею нечто гораздо хуже смерти. Абсолютная неподвижность и вечная тьма… Аланис содрогалась от одной мысли.

Несколько раз она ловила на себе взгляд Пауля — не похотливый, но и не ледяной, какой-то до странности человечный. Однажды Пауль заговорил с нею:

— Красивое озеро, правда?

— Да, командир, — солгала она.

Дымная Даль была чересчур спокойной на ее вкус и слишком часто покрывалась туманом.

— Ты хочешь чего-нибудь?

— Нет, — солгала она, — я всем довольна.

— Хочешь, верну тебе красоту?

Она удивилась: неужели уныние настолько меня портит? Достала пудреницу, посмотрела в зеркальце. Нет, печаль лишь обогатила ее черты, как прежде — боль.

— Я уже прекрасна, — сказала Аланис.

— Это правда… — выронил Пауль и ушел.

В другой раз он спросил ее:

— Чего грустишь?

— Никак нет, тебе показалось.

— Врешь. Что не так?

Аланис буркнула:

— Голова болит. Видимо, на погоду.

Пауль сказал:

— Не бойся, мы всех их победим.

— Мы?..

И тут она впервые за много недель пути задумалась: зачем я ему? Я опасна, от меня множество хлопот. Почему не прикончить?

Когда-то был договор: Кукловод обещал мне красоту, Пауль обещал доставить меня невредимой. Смешно и наивно! Он развеял заблуждения в первый же день, когда отрезал пальцы. Слово Пауля не значит ничего. Так зачем он сохранил мне жизнь?

Как герцогиня я не нужна, ведь Галлард на их стороне. Как заложница бесполезна — кто меня выкупит? В Надежде пригодилась как советчица, но это давно позади… Он влюбился? Чушь. Когда мог взять — оттолкнул и сбежал.

— Мы победим, — повторил Пауль. — Все будет хорошо.

* * *

Однажды Галлард с Лаурой прибыли в гости на судно Пауля.

Дядя сильно изменился со дня прошлой официальной встречи. Тогда он был во власти восторженного пафоса, сейчас — строг и деловит. Лаура с блокнотом и карандашом, очевидно, готовилась играть роль секретаря.

— Святой Пауль, прежде всего я хочу сообщить вам, что каждый день рассылаю голубей епископам и аббатам Праотеческой ветви. Благая весть о вашем прибытии разносится на птичьих крыльях по всему миру. Рассказы о вас скоро зазвучат в церквях и соборах, наполняя светлой радостью души прихожан.

Пауль состроил лицо, будто позировал для иконы.

— Благодарен вашему преосвященству. Требуется ли вам помощь?

— Нуждаюсь в советах, потому и пришел. Хочу согласовать с вами ряд богословских нюансов.

— Я к вашим услугам.

Лаура раскрыла блокнот и положила так, чтобы Галлард мог видеть список вопросов.

— Перво-наперво, — начал приарх, — как мне следует звать вас? Достаточно ли имени — Праотец Пауль?

Мерзавец будто ждал этого вопроса:

— Я — вестник богов, вождь Духов-Странников, носитель очищающего пламени и наставник праведных.

Когда Лаура записала все титулы, Пауль добавил:

— Впрочем, ваше преосвященство правы, для голубиной почты довольно имени — так короче.

Приарх перешел ко второму вопросу:

— Во всем ли вы согласны с учением прежних Праотцов? Требуются ли коррективы?

— Во всем, — кратко рубанул Пауль.

— Боги прислали вас в наш мир, чтобы…

— Очистить его от греха! Тьма сожри, вы погрязли в пороках! Семнадцать веков боги терпели эту дрянь, но теперь довольно!

Сверкая глазами, Пауль стукнул кулаком по столу. Лаура пугливо отшатнулась, Галлард сотворил спираль:

— Горькая правда в ваших словах, Праотец. Мир порочен, как никогда прежде. Ваше пришествие — спасение для нас.

— Так и запишите, — буркнул Пауль.

Лаура скрипела карандашом, а Галлард шел дальше по списку.

— Вы прибыли вместе с Семнадцатым Даром, но дали смертным себя узреть лишь недавно…

— Неправда! Виттор и Мартин, первые из достойных, узрели меня еще в ложе Дара.

— Почему вы скрывались от остальных?

Пауль изобразил грустную усмешку и погладил Аланис по спине.

— Моя женщина знает: я строг, но очень добр. Мое сердце полно сочувствия и болит всякий раз, когда страдают люди. Много лет я только наблюдал за Поларисом, втайне надеясь, что люди сами отринут грех. Я думал, земные владыки мирно приведут народ к праведной жизни, и мне не придется обнажать огненный меч. Но увы, надежды были тщетны.

— Земные владыки растоптали писание! — Тяжко вздохнул Галлард. — Какие именно грехи распространились более всего?

Пауль наморщил нос:

— Вопрос священника или глупого школяра? Вы лучше меня знаете людские грехи!

— Да, Праотец, разумеется. Просто я хотел убедиться и сверить…

— Ваше чистое сердце праведника — лучший компас в океане морали! Вы найдете путь и без моей подсказки.

Лаура с благоговением погладила святую руку мужа. Он задал новый вопрос:

— Вы прибыли в наш мир один?

Впервые Пауль замялся, ответил после долгой паузы:

— Со мной была Праматерь, но она погибла в пути. Закатники зовут ее Павшей.

Лаура ахнула, Галлард опустил голову:

— Это тяжкая утрата. Не оценить весь масштаб потери…

— Так было угодно богам, — процедил Пауль.

— Вы хотите сказать, что гибель Павшей была… предопределена?

— Как все в подлунном мире.

— И в этом содержится урок для нас?

— В прошлый раз к вам пришли сотня Праотцов и семнадцать Праматерей, но вы больше цените семнадцать, чем сотню! Вы слишком падки на женщин. Если бы Павшая выжила, весь мир пресмыкался бы перед нею, а меня вовсе бы не заметили.

Галлард помял подбородок, размышляя.

— Смертные по недомыслию преувеличили роль Праматерей и преуменьшили важность Праотцов?

— Ваши императоры молятся Янмэй, которая была всего лишь советницей. А кровь Вильгельма — величайшего из королей — утрачена, ибо вы ведете род по матери, а не отцу.

Чем жестче говорил Пауль, тем светлей становилась рожа дяди. Даже вековые морщины на ней начали разглаживаться.

— Святой Праотец, вы дарите мне великое счастье! Ваши слова подтверждают мои собственные мысли! Я всегда был уверен, что дамы слишком многое берут на себя. Свое место в мире прими с достоинством! Место женщины — у колыбели, но немногие помнят об этом!

Пауль только кивнул, давая Галларду продолжить. Дядя с чувством заговорил:

— Давайте выясним, кто для чего приспособлен богами. Мужчине дано больше силы, чем женщине, — стало быть, это он создан для борьбы. Мужчина умнее и мудрее, а значит, только он может стать хорошим правителем. Мужчина способен сосредоточиться на деле, следовательно, он быстрее женщины достигнет совершенства в искусстве или ремесле. Мужчина не подвластен глупым страстям, хладнокровен, тверд, верен слову — это ли не самые благородные качества? Выходит, подлинным дворянином, аристократом и лордом может считаться только мужчина!

Пауль всем видом поддерживал эту ересь, притом не забывая гладить Аланис по спине. Внутри у нее закипало, она с трудом сдерживала себя. А вот Лаура даже сейчас поддакивала мужу. Упиваясь ее восторгом, Галлард вещал:

— На что же годится женщина, позвольте выяснить? Она хрупка, слаба, бессильна, словно чахлый цветок. Приспособлена не к выживанию и борьбе, а лишь к тому, чтобы принимать заботу. Переменчива и лжива, ее слово не стоит и агатки. Зная свою слабость в честном бою, женщина склонна хитрить и лукавить. Потому благородство и честь чужды ей. Женщина — скверная соратница, зато большая обуза. Если взять ее в дорогу, путь станет труднее. Если разделить с ней беду, беда возрастет. Так для чего же годится это создание?

— Для красоты, — изрек Пауль, переместив ладонь ниже, на ягодицу Аланис.

— Да, тела некоторых женщин приятны взгляду. Они годятся, чтобы украсить жизнь мужчины — в той же мере, как живописное полотно, узорчатый кубок или перстень работы ювелира. Кроме того, есть виды работ, доступные женскому уму. Воспитание детей, рукоделие, домашнее хозяйство… Что объединяет эти ремесла? Только одно: они не требуют ни силы, ни таланта! Много ли мастерства нужно, чтобы менять пеленки или вертеть иглой?..

Аланис не стерпела:

— Запишите, леди Лаура: Светлой Агате едва хватало ума, чтобы стирать пеленки.

Лаура даже не повела бровью:

— Безо всяких записей я помню о вреде гордыни. А вы, миледи, в присутствие самого Праотца позволяете себе гнев и сарказм. Разве это не подтверждает слова моего лорда-мужа?

Аланис поперхнулась. Лаура ответила так быстро, будто заранее предвидела выпад.

— Не стоит забывать еще одно женское дело, — ввернул Пауль, — любовные утехи. Мужчине порою требуется отдых от праведных трудов, час наслаждения, дабы развеять нелегкие думы. Что усладит его лучше, чем женское тело?

Лаура залилась румянцем. Галлард прочистил горло:

— Гм… да, порой оно так… Но нельзя потакать пороку легкомыслия!

— Отчего же? У женщины — замок, у мужчины — ключ. Они созданы друг для друга.

— Похоже, — обронила Аланис, — ключ дяди заржавел, а Лаура ковыряет замочек булавкой…

Пауль не сдержал усмешки, Лаура покраснела до корней волос. Галлард демонстративно схватил блокнот и зачитал новый вопрос:

— Вселенский собор, состоявшийся в июне, обвинил меня в ереси и ограничил мои властные полномочия. Что скажет на это Праотец?

— По неясной причине ваше преосвященство боится удовольствий… Однако это не повод для строгого суда. Во всем остальном вы — праведник. Я отметаю решение собора смертных!

— Вселенский собор был учинен по наущению высших матерей, в особенности — Алисы, Октавии и ныне покойной Корделии. Я считаю это намеренной провокацией, попыткой подорвать Церковь Праотцов.

— Полностью согласен с вами. Раздор между ветвями Церкви противен богам. Духовенство должно сплотиться… под властью мужчины.

Галлард аж подался вперед:

— Что мне следует сделать?

— Ведите проповеди, ваше преосвященство. Сообщайте людям благую весть. В мир пришел Праотец — мужчина. Он укажет Избранного, который тоже будет мужчиной. Церковь Праматерей подчинится мудрости богов — или рухнет.

Галлард умолк, погрузившись в мечты. Ярость вновь закипела в душе Аланис. Что же за тварь сидит перед нею?! Безродный мужик или чужестранец с Фольты еще мог бы мечтать о крахе Праматерей. Но Галлард — агатовец, потомок Пресветлой! Как он может топтать ее память!..

Воспользовавшись паузой, Лаура подала голос:

— Праотец Пауль, простите мне девичье любопытство… Я не сплю третью ночь, пытаясь вообразить: как будет выглядеть тот ритуал? Вы сказали, что Избранный воскреснет… значит, сначала он будет убит для испытания?

— Славное дитя, ничего не бойтесь. Если избранным станет ваш супруг, он не ощутит никакой боли. Только на миг заглянет за порог — и сразу вернется в ваши объятия.

— Мой лорд-муж ничего не боится, его храбрость идет от бескрайней веры. Но я слаба и так тревожусь… Он для меня — целый мир! Если он погибнет, я не смогу жить!

— Роль Избранного — добровольна. Я не понукаю вашего супруга. Так или иначе, граф Виттор — первый претендент…

— Нет! — С жаром выкрикнула Лаура. — Граф Виттор менее достоин! Вы же видите, что мой супруг — само воплощение праведности! Позвольте ему первым пройти ритуал!

Галлард взял ее за руку:

— Будет уже, не досаждай Праотцу…

— Но он должен знать! Вы — лучший и достойнейший! Виттор случайно стал первым! Ведь это вы должны были войти в ложе Семнадцатого Дара, но Айден оттеснил вас.

— Мерзавец… — процедил приарх.

У Аланис вырвалось:

— Мой отец утер вам нос? Ах, как печально!

Пауль болезненно ткнул ее меж ребер. Спросил Галларда:

— Верно ли я понимаю, что вы хотели бы пройти испытание прямо здесь, на судне?

— Не сочтите за дерзость, Праотец, но чем быстрее станет ясна моя роль, тем лучше я послужу богам.

— Боюсь, это невозможно. Для испытания нужен Предмет, который находится в Уэймаре. Могу пообещать лишь одно: вы и граф Шейланд пройдете испытание в один час. К вечеру второго дня в Уэймаре Избранный уже определится.

— Благодарю, — сухо выронил дядя.

А Лаура состроила плаксивое личико и сказала Паулю:

— Святой Праотец, позвольте мне еще одну мольбу… Великодушно простите, если она покажется глупой. Сделайте уступку моей юности…

— Говорите же, миледи!

— Нельзя ли моему лорду-мужу узнать заранее, Избранный ли он? Чтобы в день испытания иметь уже твердую уверенность.

Пауль удивился:

— В чем же тогда смысл испытания?!

— По вашим словам, Избранный должен будет умереть, а затем воскреснуть. Нужна огромная смелость, чтобы взглянуть в лицо погибели. Ее-то и проявит мой супруг. Но если Избранный — не он, то в ходе испытания он погибнет безвозвратно. А какой в этом смысл? И стоит ли вам, Праотец, без толку терять ценного союзника?

Тогда Аланис перестала себя сдерживать — с громким смехом захлопала в ладоши:

— Браво, дядя, браво! Гениальная задумка: узнать исход испытания до его начала! Вот бы греям так можно было, и студентам университета! А чтобы не позориться самому, вложили идею в уста Лауры. Ей-то простительно, она мелкая глупышка…

— Не смей дерзить в присутствие Праотца! — Взревел Галлард.

Аланис было не остановить:

— А может, это я — Избранный? Не думали о таком? Я шла с Паулем через пустыню, пока вы получали трепку от Эрвина. Я помогла Паулю добыть Предмет — видимо, тот самый, что нужен для испытания. И, тьма сожри, в моем мизинце больше отваги, чем у вас с Шейландом вместе взятых!

Галларда с Лаурой буквально перекосило. Они долго тщились привести лица в порядок. Наконец, Галлард произнес:

— Праотец Пауль, будьте осторожны: вы пригрели змею на груди.

— Красивую змею, — сказал Пауль с гордостью и погладил волосы Аланис. Затем хлопнул ее по спине: — Молодец, показала себя. А теперь — ступай.

— Что?..

— Нам нужно поговорить. Ты мешаешь. Поди вон.

Аланис вышла под торжествующим взглядом Лауры.

* * *

Задолго до того, как флот подошел к Уэймару, Пауль принял меры предосторожности. Он выдвинул вперед остального флота разведывательные суда с парусами сизого цвета, почти незаметные издали. Самые зоркие матросы дежурили в «вороньих гнездах» с подзорными трубами. Пауль хотел заметить корабли северян до того, как сам будет замечен ими.

Но Десмонд Ориджин не давал о себе знать. От горизонта до горизонта лежала чистая озерная гладь без единого суденышка. Только чайки парили в небе, выдавая близость побережья. Пауля волновало это. Десмонд имел в Уэймаре три батальона, еще три под началом Стэтхема были на подходе. Если северяне успеют собраться, то почти сравняются числом с армией Пауля. А если затаятся и нападут неожиданно, в момент высадки шаванов на берег… Дети Степи непривычны к кораблям, высадка пойдет неловко и трудно, войско будет крайне уязвимым в этот час.

Наблюдая тревогу Пауля, Аланис злорадствовала.

— Питаете неуверенность, Праотец? Отчего же?

Он позвал ее в каюту, запер дверь.

— Скажи: чего нам ждать?

— Почему же вы спрашиваете меня? Вам помогает святой мудрец, глава Праотеческой Церкви. Не лучше ли призвать его в советники?

— Не ерничай, — огрызнулся Пауль. — Сама знаешь: Ориджин трижды разбил святошу. Мне не нужен совет, как проиграть в четвертый раз.

— Змея, поди прочь, — мстительно бросила Аланис.

Пауль смерил ее взглядом, выбирая подходящий кнут. И применил похвалу:

— Да, ты лучше его. И, пожалуй, лучше Кукловода. А вот лучше ли Ориджина — не знаю.

Аланис ощутила стыд — от того, что лесть мерзавца была приятна ей. Пряча неловкость, она ответила:

— Здесь не младший Ориджин, а старший. С ним не тягаться ни мне, ни тебе.

— Он готовит ловушку. В чем она состоит?

— Не могу знать.

Пауль поморщил губу:

— Мы оба понимаем: корабли — легкая мишень для Перстов. Если Ориджин знает о нас, то примет бой на суше. Либо ударит при высадке, либо впустит на узкие улицы города — а там нападет из засады. Есть один способ выкурить его: еще с борта открыть огонь. Сжечь все дома в портовом районе и выйти на пепелище.

Пауль прервался, когда замерцал Предмет на его руке — Голос Бога. Это означало: Кукловод хочет говорить. Но Пауль проигнорировал его.

— Вот в чем дело, Аланис: я не хочу просто выкурить волка. Отступив из Уэймара, он уйдет в нортвудские леса. Плохое место для Перстов и всадников, мы станем уязвимы. Но сейчас Ориджин в западне. Он осаждает графский замок — но и сам как будто в осаде. Волчье войско стоит в городе, окруженном стеной. Если нападем внезапно и отрежем пути, мы сможем перебить всех до единого. Ни один кайр не выйдет отсюда живым. Вот и скажи мне, как это сделать?

Это последнее, что я тебе скажу, — подумала Аланис.

— До Уэймара полдня пути. Стоило построить планы раньше, не так ли, командир?

Голос Бога снова замерцал. Пауль глядел поверх него на Аланис — и ухмылялся:

— Я-то все продумал. Тебя проверял.

Затем он ответил Предмету:

— На связи.

— Дай сюда!.. — странно буркнул Предмет. Затем раздался звук шагов, скрип двери и голос: — Куда ты пропал?! Почему не отвечаешь?

Аланис напряглась. То был голос Кукловода — главного врага, убийцы ее родных. Человека, ради которого она пустилась в путь.

— Я был занят красивой женщиной. Не хотел отвлекаться.

— Забудь развлечения! Мы в беде!

— А я — нет.

Злоба в голосе Шейланда смешивалась со страхом:

— Кайры сделали подкоп и отравили колодец. Мы остались без воды. Через три дня нам конец!

— Соболезную.

— Сожри тебя тьма! Где ты?! Скоро ли будешь?!

Пауль выдержал паузу и подмигнул Аланис.

— На середине озера. Начался штиль. Придем через пять дней, а то и позже.

— Столько мы не выдержим! Ты нужен завтра!

Ухмылка Пауля стала шире и слаще. Морда дворового пса при виде дохлой птицы.

— Никак не выйдет. Прости, Виттор, мне очень жаль.

Он отключил Голос Бога. Еще дважды Предмет вспыхивал — Кукловод пытался вызвать Пауля, но тот обрывал связь.

Аланис не сумела скрыть отвращения:

— Радуешься, что предал? Как же ты низок!

С большим самодовольством он похлопал ее по плечу:

— Ориджин отравил колодец. Это мне и было нужно.

— Люди мрут от жажды — какое лакомство!..

— Представь-ка: ты в осаде, вокруг неприятель, а у тебя тысячи солдат, лишенных воды. Через сутки они потеряют боеспособность. Что ты сделаешь в последний день?

Меч — 2

Конец июля 1775 г. от Сошествия

Уэймар

С губ солдата крупными хлопьями слетала пена. Он трясся всем телом, колотясь о камни мостовой. Ему держали голову, чтоб не разбил затылок, а он все пытался сказать, и выходило только: «пхы» и «кым». Сотня человек, столпившись вокруг, смотрела на лежащего. Был час раздачи воды — самое людное время в замке.

— Граф идет! — Крикнул кто-то.

Толпа раздалась, Виттор Шейланд вступил в круг, за ним шагали Джоакин и Лед.

— Что происходит?

— Он просто упал, милорд… Закашлялся, рыгнул, пустил пену. Еще сказал, живот болит…

Солдата трясло реже, но сильнее. Раз в несколько вдохов он аж подскакивал над землей. Зрачки закатились, глаза слепо таращились белками.

Сквозь толпу протиснулся лекарь, присел над больным, потрогал лоб, сосчитал пульс. Собрал пальцем пену с губ, нюхнул. Оглянулся вокруг и увидел около больного деревянную кружку. Здесь у всех были такие — люди ведь пришли на водопой. Каждому отпускалось две кружки на день: одну давали утром, вторую под вечер.

— Он выпил свою воду? — Спросил лекарь.

Солдаты переглянулись, нашли того, кто знал ответ.

— Выпил, да. Он из ночной вахты, они первыми заняли очередь.

— То есть, выпил давно?

— Ну, как дали, так и хлебнул… Где-то полчаса назад.

Лекарь будто бы стал ниже ростом. Сутулый и бледный подошел к графу:

— Милорд, постройте их… нужно всех осмотреть… и пить запретите.

— Построить?..

Граф понятия не имел, как это сделать: весь двор бурлил людьми. Лед принял дело на себя и в два счета заставил отряды построиться.

Первым делом лекарь подошел к шеренге ночных часовых. Двинулся вдоль строя, заглядывая в глаза солдатам и трогая лбы. Один из бойцов пожаловался:

— Что-то живот болит…

А другой схватился за брюхо, скорчился и упал, выронив пустую кружку.

— Колодец отравлен, — страшным голосом простонал граф.

На минуту все застыли, глядя как пара новых больных дергается в судороге.

Затем кто-то находчивый сунул два пальца себе в рот и вывернул содержимое желудка.

— Все делайте так! — Закричал лекарь. — Кто пил воду — очистите животы!

А Лед сообразил еще кое-что:

— Входы закрыть! Замок не покидать!

Скрипнули петли, громыхнули засовы. И все, кто был во дворе, начали падать на колени, совать в рот кулаки и блевать на мостовую.

Сложно представить более тошнотворное зрелище. Желудок Джоакина сделал кувырок, а горло наполнилось желчью. Чтобы прийти в порядок, он отбежал в тень и отвернулся лицом к стене. За ним последовали Рихард и граф. Им не грозило отравление: дворяне, офицеры и престоносцы пили из дождевой цистерны — там вода была чистой. Но все рядовые бойцы Шейланда и Перкинса, и Флеминга набирали кружки из колодца!

— Святые боги, — с дрожью в голосе прошептал граф. — Сколько успели выпить?

— Раздача идет почти час, милорд. Все наши, половина беломорцев.

— Тьма сожри, тьма! Как они сумели?! Найти шпиона!

— Нет его, — отрезал Лед. — Шпион отравил бы цистерны, чтобы убить командиров. Раз яд в колодце, значит, подкоп.

— Да как они смогли-то?!

Подошел лекарь, с трудом перевел дыхание.

— Милорд, тяжело больны двадцать человек, что были первыми в очереди. Скорей всего, умрут. Я не смогу помочь.

— Что с остальными?

— Спасла чистка желудка. Будет боль, тошнота и горячка, но выживут. Из колодца пить нельзя. Милорд, это главное: оттуда больше ни глотка! Заколотите крышку!

— А если… как-то очистить? Вычерпать до дна, и…

— Милорд, это же не ведро. Ил и грунт уже впитали яд, теперь будут отдавать его много дней. Колодец мертв.

— О, боги… — Виттор закрыл лицо руками.

Колодец находился внутри Уэймарского замка и имел глубину больше двухсот футов. Чтобы добраться до него незаметно для гарнизона, северяне должны были начать копать из гущи городских кварталов. Прорыть лаз под несколькими улицами, уйти в глубину, ниже дна того оврага, что оставил Меч Богов. Постоянно укрепляя лаз камнями и досками, работая по колено в грунтовых водах, ввинтиться в толщу Замкового холма и, наконец, чутьем и чудом нащупать шахту колодца. Огромный труд! Похоже, когти начали работу в первый же день осады, а завершили — вчера. Как на зло, стояла жара, а дождя не было уже пять дней. Запасы воды истощились, люди начали страдать от жажды. Отравленный колодец означал катастрофу.

В замке осталась вода на самом дне цистерн — ее хватит лишь на одну раздачу. Второй колодец находится на Лысом холме, внутри лагеря закатников. Он хуже и мельче замкового, даже люди Хориса едва напиваются из него. Всем остальным, кроме закатников, оттуда не идет ни капли. Солдаты замкового гарнизона, наемники Перкинса и кайры Флеминга нынешним вечером наполнят свои кружки в последний раз.

Когда Лед скомандовал запечатать замок, внутри находился гарнизон и три роты кайров вместе с беломорским графом. Закатники и люди Перкинса остались снаружи и пока еще не знали о катастрофе. Шейланд собрал на совет тех, кто знал.

Граф Виттор переминал собственные руки, будто хотел замесить их в тесто. Мартин расхаживал по комнате, дико сверкая глазами. Флеминг мрачно играл желваками. Лед, отвернувшись ото всех, глядел в окно.

— Что нам остается, милорды? У кого есть мысли… хоть какие-то?

— Воды хватит на ночь, — не оборачиваясь, сообщил Лед. — С утра начнется жажда. Через день солдаты утратят боеспособность.

— Я это знаю! А делать-то что? Если поделить на всех воду из второго колодца…

— Закатники не дадут, — отрезал Флеминг. — Они уже дерутся друг с другом за ту воду. Зарезали половину своих коней, а вторая половина издыхает от жажды. Без боя мы не возьмем колодец.

— Черт, черт! Тьма же! — Виттор так заломил пальцы, что вскрикнул от боли.

— Зови Пауля, ну, — прогнусавил Мартин.

— А я что делаю! — Окрысился старший брат, но последовал совету. В пятый уже раз поднес к лицу Предмет и прошипел команду. Предмет помигал, но не дал ответа. Виттор швырнул его в стену.

— Моя сука, вот кто поможет! Я продам ее за воду! Джоакин, ступай на переговоры и скажи этим сволочам…

Лед издал смешок, от которого морозец прошел по спинам.

— Господа, советую посмотреть в окно. Возьмите трубу, разглядите как следует.

Один за другим они прильнули к окуляру. На Ремесленной площади — той, где каждое утро Джоакин получал телегу харчей, — случились некоторые перемены. Стрелки, как и прежде, занимали все окна уцелевших домов. Но над их головами больше не трепыхалось знамя Ориджинов. Его заменил красный лоскут ткани, формой и размером напоминавший половину кайровского плаща. На стене дома белел плакат с угольной надписью: «Только вместе с Ионой».

— Понимаете, что это значит, господа?

Понял только Флеминг, его лицо окаменело. Остальным Рихард пояснил:

— Алый флаг над полками Ориджинов означает отказ от переговоров. Десмонд оставляет нам следующий выбор: сдаться без никаких условий либо умереть. А плакат дает понять: он примет капитуляцию, только если мы выйдем вместе с Ионой.

— Он обезумел, что ли?! — Вскричал граф Виттор. — Иона — моя заложница! Это я могу ставить условия! Если Десмонд не даст воды, я ее зарежу, как свинью!

Рихард вновь усмехнулся, и стало ясно: при всей ненависти к отцу, Лед восхищается им.

— Друг мой, вы все еще не поняли, с кем имеете дело. Великий Дом Ориджин невозможно шантажировать. Две дюжины моих предков погибли в плену или под пытками — лишенные кожи, запеченные на углях, зарытые в землю живьем. Среди них были и женщины, и дети. Никого ни разу не выкупили ценой поражения в войне. Ориджины не правили бы Севером, если бы поддавались на шантаж.

Флеминг выронил два слова:

— Это так.

— Но мы можем просто попросить воды в обмен на Иону!

— Уже нет. Если выйдем с нею, ее отберут. Выйдем без нее — будем убиты.

— Как — отберут? Мы прикончим ее у них на глазах!

— А потом погибнем.

— У нас Персты Вильгельма!

— И что же? Придется наступать по узкой тропинке между двух обрывов. Вы видели, как струйка песка вытекает из часов? Такой будет наша атака!

Граф Виттор с размаху опустил кулаки на столешницу. Он почти не владел собою, но Джоакин вполне его понимал. Самого Джоакина гнев разрывал на части. Какие гады эти северяне! Отравить колодец — чистое злодейство! Всех в замке обрекли на гибель от жажды — и невинных слуг, и женщин, и раненых. Всех в могилу, без разбору! А теперь Десмонд Ориджин бросил собственную дочь. В ту же яму, вместе со всеми! Человек он или бешеный зверь?!

От злобы комкая слова, Джоакин начал:

— Я пр-редлагаю свой план. С-сспустимся по веревкам ночью…

И вдруг послышался голос:

— На связи.

Все повернулись к лорду Мартину, он держал в руке Голос Бога, брошенный братом. Предмет ярко мерцал, голос шел изнутри.

— Дай сюда!

Виттор выхватил Предмет и выбежал в соседнюю комнату.

Все застыли в ожидании. Повисла тяжелая, гнетущая тишь. Стало слышно, как кто-то блюет внизу, во дворе.

Когда граф вернулся, на нем не было лица. Уронил Предмет на стол, бессильно шлепнулся в кресло.

— Пауль попал в штиль. Приплывет через пять дней.

Лед произнес с каким-то мрачным торжеством:

— Столько нам не выдержать.

Джоакин снова попытался:

— Милорды, мы можем устроить вылазку…

Никто не повернулся к нему, и Джо сбился с мысли.

Почесав густую бороду, граф Флеминг заговорил:

— «Позволь иному быть», — гласит заповедь. Нужно проявлять терпимость к чужим нравам и верованиям, но всему имеется предел. Давеча я узнал, что закатники генерала Хориса не брезгуют жрать мертвечину. Они даже сделали из трупоедства некий культ, отвратный по своей сути. Если колодец на Лысом холме может напоить только часть нашего войска, пусть этою частью будут рыцари-доброверы, а не поганые культисты.

Взгляд графа Виттора обрел остроту:

— Вы предлагаете… перебить закатников?

— Милорд, ваше чело озарено божьей благодатью. Вы были в ложе Семнадцатого Дара и получили власть над Священными Предметами. Не смею советовать вам, но говорю одно: если боги повелят уничтожить трупоедов, я сожалеть не стану.

Джоакин ощутил укол в самое сердце. Северяне — звери! И Флеминг такой же, хоть и на нашей стороне! Путевец не стал сдерживаться:

— Как можно убивать союзников? Резать своих, чтобы отнять питье?!

Граф Флеминг уважал Джоакина после того ночного боя. Сказал с почтением, однако удивленно:

— Сир Джоакин, подумайте о том, за кого вступаетесь. Это не люди, а пожиратели мертвечины, братья шакалов и червей.

— Он спит с одной из них, — отметил Виттор Шейланд. — Давно хотел спросить, сир Джоакин: ваша барышня кормила вас мяском?

Джо не вытерпел и опустил взгляд.

— Вкусно было, да?

— Вы ели из ее рук?.. — Флеминг чуть не поперхнулся. — Зная, что она такое, позволили ей готовить пищу?!

— Н-нет, — прокашлял Джоакин. — Я не знал… Это случайно…

Поддержка пришла с неожиданной стороны. Лед сухо сказал, обращаясь к двум графам:

— Трупоеды или нет, закатники бьются под нашими флагами. Нельзя ударить им в спину. Это против всех законов!

Флеминг дал ответ:

— Убить своими руками — действительно, против чести. Я предлагал иное: послать их в атаку. Трупоеды примут славную смерть на поле боя, что очистит их проклятые души. Враг понесет некоторые потери. А мы сохраним воду и сможем выдержать три дня. Всем — только польза.

Лед ответил с сомнением:

— Посылать солдат в бой без надежды на победу…

А граф Виттор встрепенулся:

— Напротив, господа: я всей душою надеюсь на закатников! Это испытание для них, пускай же пройдут его с честью! Наши союзники запятнали себя трупоедством. Чтобы вернуть наше доверие, они должны смыть позор кровью!

Лед возразил:

— Что бы вы ни сказали, они не пойдут в бой.

— По моему приказу — да, — согласился граф. — Но Хорису они верят, как отцу. Испытаем сначала его: призовем его в замок и оставим без воды. Пусть выберет: послать солдат на честный бой — или умереть от жажды.

— Не придет он. Хорис — тертый калач, заподозрит неладное.

— Придет, еще как придет!

Слушая их, Джоакин обретал уверенность. Граф Виттор — человек плана. Все у него должно быть наперед просчитано, отмерено и расчерчено, как выкройка у портного. Когда расчеты рушатся, Шейланд выходит из себя. Но стоит наметиться новому плану, граф тут же возвращает самообладание. Если он заговорил так твердо, значит, все уже идет на лад.

— Уж поверьте, лорд Рихард, это отличная идея! Так и скажем Хорису: нам не нужны ни слабаки, ни трусы. Хотят закатники быть с нами — пусть докажут отвагу. Ночью пускай спустятся с холма и ринутся в атаку, словно тигры. Не жалея ни своей, ни чужой крови погонят когтей прочь. Не постоят за ценой ради великой победы! Вот тогда я поверю, что они достойны служить под моим флагом.

Граф Флеминг кивком выразил согласие. Мартин хищно осклабился. Джоакин тоже ощутил уверенность, хотя одна мыслишка продолжала его грызть:

— Милорд, почему вы говорите про испытание? Разве это не обман? Все же затеяно ради воды…

Улыбаясь, Виттор Шейланд подошел к Джоакину, снисходительно потрепал по плечу.

— Добрый сир, смотрите вглубь вещей, и вам не будет мерещиться обман. Отравленная вода и есть божье испытание. Мы с графом Флемингом и лордом Рихардом прошли его, когда придумали путь к спасению. А Хорис и закатники будут испытаны в бою. В прошлом сражении, когда Десмонд захватывал мой город, закатники дрогнули и оставили позиции. Пускай теперь искупят свою трусость!

Флеминг и Мартин имели такой вид, будто готовы были подписаться под каждым словом графа. Джоакин все еще сомневался:

— Но мы должны сказать им про воду… Иначе нечестно!

— Вот вы и скажите, — подмигнул граф.

— Милорд?..

— Вы спите с дамой, которая ест мертвечину. Боюсь, добрый сир, вы тоже нуждаетесь в проверке. Ступайте к своей альтессе и скажите, чтобы позвала Хориса в замок. Пускай выйдет на стену и покричит генералу. Если она откажется… проводите ее на Звезду.

Джоакин заморгал. Скрипнул зубами, сжал кулаки.

Флеминг почесал бороду и веско изрек:

— Сир Джоакин, вы ели мертвую плоть и делили ложе с еретичкой. Искупление необходимо вашей душе. Граф Виттор очень мягок с вами, я поступил бы гораздо жестче.

* * *

Жара стояла, как в идовой печке. Джоакин вспотел до исподнего. Едва зашел к себе, скинул рубаху, прижался голой спиной к прохладным камням стены. Хаш Эйлиш внимательно смотрела на него. Спросил:

— Есть вода?

— Ни у кого нет, — она протянула ему чашку, в которой было на дне примерно три глотка. — Вот, я оставила тебе.

Вместо насмешливого «сир Джоакин», сказала просто «ты». От этого потеплело на сердце. Какая ни есть, а все же немного родная.

— Раздевайся, — сказал он.

Хаш Эйлиш тут же потянула шнуровку. Джо сдернул с нее платье, схватил за костлявые бедра, развернул к себе спиной — как она любила. Эйлиш прогнулась, прижалась к нему задом.

— Потом будет одно дельце… — Сказал Джоакин мимоходом, не прерывая грубых ласк. — Граф зовет генерала на ужин. Покричишь ему…

— Покричу, еще как… — прошептала Эйлиш. — Заставь меня кричать…

— Да нет же, дура. Крикнешь со стены, чтобы пришел… А то ворота закрыты.

— Мои ворота открыты… для тебя…

Джо влепил ей шлепок по заднице. Думал: нужно быть как можно грубее, тогда она ничего не заподозрит.

— В тебе столько пошлости, что хватит на бордель! Ты меня услышала? Позовешь генерала!

— Ммм… хочешь втроем?.. Как пикантно!..

Она любила грубость, потому часто провоцировала Джоакина. Обычно ей удавалось разозлить его и получить желанное. Но сейчас вместо злости накатила досада.

— Даже теперь ты за свое…

Он ослабил хватку, Эйлиш выскользнула из его потных рук.

— Даже теперь? Ты о чем, дорогой?

Джо сообразил, что сказал лишнее. Нужно вести себя как обычно, чем проще — тем лучше.

— Да ни о чем! Просто…

— Шшшш!..

Она прижала палец к губам, и Джо умолк. Эйлиш поглядела сквозь его глазные яблоки в глубину мозга, проследила движение мыслей.

— Что-то не так с водой. Ее больше не будет.

— Граф решит эту…

— Шшшш!.. Граф зовет генерала, чтобы просить воды из второго колодца.

— Да, точно!

— Но Хорис не даст, поэтому граф… — Лицо Эйлиш вытянулось. — Нет, нет!.. Нет же!..

Джоакин осунулся, уменьшился в размерах.

— Все будет хорошо, это просто испытание. Войска генерала плохо бились в прошлый раз, вот и нужно теперь…

Он умолк, подавился словами. Эйлиш взяла его за подбородок:

— Граф хочет послать нас на смерть? Чтобы его людям хватило воды?..

— Ну, что ты выдумала… Просто надо сразиться… Прорвать осаду и доказать мужество…

— О, сир Джоакин, ваше мужество не требует доказательств!

Она подняла платье, собралась надеть — да так и замерла с комом ткани перед грудью.

— Постойте-ка! А если я крикну Хорису, что вы хотите отнять воду? Каковы ваши инструкции на этот случай?

Джо молча отвернулся, уткнув глаза в пол.

— Ууу, вот оно как! Прямо сегодня…

— Успокойся, ну! — Промямлил Джоакин. — Все будет хорошо…

Эйлиш погладила мышь на запястье.

— Встреча с Нею — большая радость. Но к этому событию нужно готовиться заранее, провести в молитвах хотя бы несколько часов. Хорошо, что вы предупредили меня, добрый сир Джоакин!

— К чему готовиться?.. Да нет, не нужно. Не умрешь ты сегодня…

— А вам велено сделать это лично? О, я не против, даже польщена: вы станете моим привратником. И как скромно с вашей стороны — промолчать об этом!

Тогда в нем что-то щелкнуло. Джоакин схватил ее за плечи.

— Послушай меня! Я тебя не убью, никто не убьет! Я сам пойду в бой наравне с генералом Хорисом! Он — по спуску, а я — на веревке, тайком!

— Вы это только что придумали?

— Нет, раньше, но сегодня убедил графа. Мы с Мартином и Льдом сделаем вылазку, а Хорис отвлечет врага. Мы зайдем когтям в тыл и покрошим Перстами!

— Врете, сир. От вас так и веет смертью.

— Да, но не твоей! Я собираюсь убить чертову уйму кайров! А может, и меня убьют. Вот и хотел с тобой напоследок…

Эйлиш снова окинула взглядом внутренности его черепной коробки.

— Не верю вам, Джоакин. Уйдите. Дайте хотя бы час на подготовку.

— Да тьма тебя сожри! Сегодня я прославлюсь или умру героем. А тебе будет стыдно!

* * *

Когда он вошел на псарню, стоял такой лай, что трещала голова. Лорд Мартин Шейланд сидел на корточках, обнимая любимую рыжую суку, она лаяла из-под его руки. Псарь пытался утихомирить остальную свору. Трое лучников, обезоруженные, жались к стене и не сводили глаз с Перста на руке Мартина.

— Вот и… гав-гав… приятель… гав-гав-гав… забава! — Сказали милорд и собаки.

— Я не слышу вас, — ответил Джо.

— Рррав-рррав!

— Велите им умолкнуть!

— А где твоя… гав-гав-гав!

— Милорд, я ничего не слышу!

Наконец, старания псаря возымели действие: свора притихла, и Мартин смог говорить.

— Я тебя спрашивал: где мумия? Уже прирезал, что ли?

— Не стану ее убивать. Что бы граф ни приказал — не стану!

— Молодец, — похвалил Мартин. — Зачем убивать, если можно… ы-ы…

Он выразительно пошевелил тазом. Джоакин ощутил неприязнь, которую тут же подавил.

— Милорд, я пришел к вам за помощью.

Видимо, Мартин недослышал:

— Славно, помощь мне пригодится! Эти трое поганцев крали воду у собак!

Джоакин так яростно рыкнул на псов, что ты замолчали. В тишине путевец сказал:

— Милорд, это мне нужна помощь друга. Друга с Перстом Вильгельма. Я могу обратиться только к вам.

Мартин Шейланд поглядел на собак, на лучников, на Джоакина. Он очень хотел продолжить свое дело. Но помощь друга!.. Брат считал Мартина идиотом, остальные — боялись. Никто в целом замке не попросил бы у него дружеской помощи.

— Ну, это… Ты мне польстил, парень. Не могу отказать. Давай, говори: что нужно?

— Вы знаете мой план, милорд. Я хочу, чтобы мы вместе исполнили его.

— Слезть по веревкам и убить волков? Этот план?

— Да, милорд.

— Но Вит же запретил.

— Наперекор ему. Тайком. Когда Хорис пошлет в бой своих людей, кайры отвлекутся. Начнется свалка возле спуска, а мы тихонечко слезем, обойдем их сзади и вжарим так, что искры полетят!

Мартин почесал шею.

— Это… ты серьезно? Не сказать Виту — и вот так?..

— Да, милорд. Можем позвать еще Льда. Он храбрый, согласится. А можем и без него, только вдвоем.

— Нас же убьют.

Это был вероятный исход, но Джоакин сказал твердо:

— Нас даже не заметят. Помните тайный ход? Теперь он кончается дырой в этой яме от Меча Богов. Через него и выйдем. Кайры смотрят вверх, на стену, а мы появимся — снизу!

Выпученные глаза Мартина заблестели.

— И думаешь, мы многих покрошим?

— Несколько сотен, никак не меньше! Главное — бить сразу в голову, чтобы никто не закричал.

— Прямо в череп! Х-ха! — Взмахом рук Мартин показал, как разлетаются мозги. — Но это… как же Вит? Он разозлится…

— Граф злой, но отходчивый. Как только увидит, что мы победили, — сразу обнимет нас! И зауважает.

— Зауважает… — повторил Мартин.

— Простите, милорд, но мне кажется, граф Виттор считает нас за двух дураков. Я не хочу вас обидеть, но…

— Ты прав, так и есть.

— Когда победим, он извинится перед нами. Поймет, что мы не дураки!

Мартин сверкнул глазами. Подошел к Джоакину, хлопнул по плечу.

— Ты — голова, дружище! Отличный план, так и поступим!

Одна собака тявкнула, напомнив о себе. Мартин сказал Джоакину:

— Давай-ка закончим мое дело, а потом возьмемся за твое.

— Ваше дело, милорд?

— Ну, я же сказал: эти трое крали воду.

Действительно, у ног лучников стояли ведра, однако сути преступления Джо не смог понять.

— Какую воду? Тут же нет колодца…

— А это что?! — Мартин ткнул в корыто с питьем для собак. От резкого жеста сука снова залаяла. Лорд огладил ее между ушей: — Умничка моя…

— Они украли воду… у псов?

— Ну, да! У моих девочек еще много оставалось. А эти пришли — и давай черпать!

— Милорд, нам просто пить хотелось… — пролепетал один из лучников. — Такая жажда, хоть помирай…

— Вот ты и помирай! — Взревел Мартин. — Вы отняли воду у собак! Это мои псы, стало быть — мои вассалы, а значит — вассалы графа. Они служат верой и правдой, и никогда не требуют оплаты. Думаешь, они смогут жить без воды?

— Нет, милорд…

— Да, подлец, ты прав, не смогут! Выходит, что? Вы пытались убить вассалов Дома Шейланд — вот что выходит. Будет вам наказание!

Один из преступников попытался возразить, Мартин прервал его криком:

— Заткнись!!!

Свора зашлась лаем, псарь с трудом успокоил собак.

— Так вот, мерзавцы, надо бы как-то возместить ущерб, который вы причинили. Сейчас вы накормите мою свору. Вот и выйдет, того, возмещение. Ну, девочки мои, хотите мясца?

Собаки преданно заскулили.

— Хотят, еще как хотят! Возьмите этот кинжал и накормите их мясом.

Мартин бросил нож к ногам лучников. Они переглянулись:

— Это… виноваты… как накормить, милорд?

Мартин широко улыбнулся:

— Ну, всякие способы есть. Можете вдвоем порешить третьего. Можете каждый отрезать от самого себя что-нибудь. От каждого по руке, или там, по ноге. Тут уж сами решайте, а я посмотрю.

Все трое побледнели. Никто не прикоснулся к ножу.

— Милорд, это несправедливо! Воды же нет, жажда мучает!.. А псы все равно не пьют, у них пол-кадки воды было…

Джоакин вмешался:

— Милорд, пощадите их. Наш план сработает, вода появится!

Мартин заговорщицки шепнул:

— Наш план — он же тайный, да? Значит, их точно надо убить. Они все слышали.

И рыкнул лучникам:

— Да, гады, у псов оставалась вода! Знаете, почему? Это я им налил, чтоб на завтра хватило! Завтра вода кончится, бедняги мои сдохнут. Вы этого хотите?!

— Милорд, закатники вообще мертвечину жрут!

— У них того, поклонение смерти. А вы кому поклоняетесь — собачьему богу?

— Но милорд…

— Хватит! Режьте, тьма бы вас!

Свора вновь заголосила. Джо крикнул, пересиливая лай:

— Милорд, не нужно этого! Завтра будет вода!

— Что говоришь?

— Хоть залейся!

Собаки утихли, подчинившись псарю. Мартин чмокнул суку в холку:

— Он говорит, завтра будет вода. Слышишь, девочка? Джо — славный парень, но дело-то не в воде, а в справедливости. Эти гады хотели вас обокрасть. Пришла им расплата!

Мартин навел Перст Вильгельма на похитителей воды:

— Все, начинайте.

Двое затряслись, третий проблеял:

— Милорд, отпустите, мы больше не будем…

— Конечно, не будете! Вы у меня запомните урок! Считаю до четырех. Раз!..

Ни «два», ни «три» не последовало: громыхнул властный стук в дверь.

— Брат, открой, это я!

Лорд Мартин кивнул Джоакину, тот впустил на псарню графа Виттора. Его милость цепким взглядом окинул происходящее и быстро уловил суть.

— Снова дурью маешься… Вы трое — пошли вон!

Лучники шагнули было к двери, но Мартин вскинул руку с Перстом:

— Как — вон? Я их еще не наказал!

— Ну и ладно. Мне с тобой поговорить надо.

— Как — ладно? Дисциплина, того, должна быть! За всякий проступок надо это…

— Тьма. Пристрели одного по-быстрому.

— Пристрелить?.. Вит, ну ты совсем. Я старался, думал, наказание сочинял. Зря, что ли?

Пока Шейланды препирались, Джо кивнул лучникам:

— Проваливайте.

Они не двинулись с места, и Джо прикрикнул:

— Прочь отсюда!

Двое украдкой потянулись к двери. Третий — видать, самый трусливый — побежал. Вырвавшись из-под руки Мартина, рыжая сука кинулась за бегущим. Мартин дернулся и пальнул Перстом. Двое лучников скрылись за дверью, третий повалился на пол. Псина подлетела, готовая вцепиться в горло, и озадаченно уставилась на тело. Горла не было, шею вместе с головой снес огненный шар.

Виттор тяжело вздохнул. Кивнул псарю:

— Уйди. А Джоакин… нет, ты останься. Дверь запри.

Джо подвинул тело, чтобы не мешало двери закрыться. Граф Виттор сказал:

— Брат, дело такое… Я сомневаюсь.

Мартин и Джо, и даже собаки — все воззрились на графа.

— В чем сомневаешься, ну?

— В своем решении… — Граф повернулся к Джоакину: — Трупоедка уже позвала Хориса?

— Нет, милорд, решила помолиться. Потом позовет.

— Значит, можно откатить… — Шейланд устало оперся на стену. — Когда вы оба ушли, остался Лед. Мы еще поговорили. Он сказал: закатники имеют шанс. Они голодные, злые и любят мертвечину. Они могут прорваться, если им помочь…

— Как помочь, Вит?

— Тьма, не торопи меня! Все скажу. Послать с закатниками пару перстоносцев — скажем, Перкинса и тебя, Мартин. А еще двое пускай сделают вылазку и зайдут кайрам в тыл. Если бить плетью, когти не сразу поймут, откуда стрельба. Те двое, что зайдут сзади, смогут выкосить несколько сотен.

Джоакин искоса глянул на Мартина, и тот ответил понимающим кивком.

— Какого черта переглядываетесь?! Слушайте меня! Лед говорил так убежденно, что я почти поверил. Четыре Перста, внезапная атака, бесстрашные фанатики, влюбленные в смерть… Может получиться!

Виттор сделал достаточно долгую паузу, чтобы Мартин набрался смелости для ответа:

— Ну, давай так и поступим. Мы вот с Джоакином тоже думаем…

— Что вы думаете, а?! Когда это у вас думалка выросла?! Бараны! Если хоть что-нибудь сорвется — нам конец! Поймают лазутчиков — конец! Выкосят закатников — тоже конец! Десмонд выкинем какой-нибудь фортель — снова конец, сожри вас тьма! При любой ошибке все четыре Перста окажутся у кайров. Нечем будет защищаться. Они придут сюда, всех перебьют, меня сварят живьем, а Иона будет подбрасывать дровишки!

Джоакин и Мартин обменялись взглядами. Джо не имел права сказать подобное, а Мартин произнес:

— Чего сразу бараны? Пришел за советом — и баранами зовешь. Сам тогда решай! Такой умный — вот и думай своей головою.

— Ой, брат, прекрати…

— Сам прекрати. Если мы глупые — иди, умных спрашивай. Флемингов там, Рихардов…

— Марти, не до обид сейчас. Рихард и Флеминг — полководцы, они мыслят по-военному. А мне по-человечьи нужно! Без тактики и стратегии, просто скажите: выйдет или нет?

Мартин надул губы и промолчал. Джоакин сказал, как можно тверже:

— Милорд, план вылазки хорош. Я с самого начала стоял за него. Если атака Хориса отвлечет внимание…

И вдруг Мартин усмехнулся с такой печалью, что Джоакин умолк. Младший Шейланд сказал ему:

— Думаешь, Вит за советом пришел? Нет, дружище. Он считает нас дураками. А дуракам везет.

Джоакин уставился на графа:

— Тут нет правильного решения, верно?

— Да, — выронил Виттор. — Может, повезет, а может, нет. Рассчитать невозможно.

— И вы, милорд… — Джо сглотнул слово «боитесь», — не можете угадать. Не умеете играть наудачу.

— Да, тьма сожри! Только глупцы полагаются на судьбу! Умные люди строят расчет!

Марти ухмыльнулся:

— Но твои расчеты провалились три раза. Теперь только ставить на чет или нечет. Да, брат?

— Вы пришли к нам, — сказал Джо, — потому что нам везет в таких делах.

— Я не хотел обидеть… — выдавил граф. — Просто нужно… как-то.

Младший Шейланд грустно покачал головой. Подозвал и погладил псину. Морда ее оказалась в крови, Мартин испачкал ладонь и вытер о собачью шерсть. Сказал Джоакину:

— Давай так, приятель. Мы с тобой разом — руки за спину и загнем несколько пальцев. На счет «четыре» вместе покажем. Если в сумме чет — идем на вылазку. Если нечет — не идем.

Мартин спрятал за спину руки, путевец сделал то же. И подумал: хочу рискнуть! Эйлиш права, я стал подлецом. Если сам не пойду в бой, то медяк мне цена!

— Раз, — сказал Мартин.

Джоакин подумал: чет — это вылазка. Покажу два пальца. Но что, если Мартин покажет три? Вдруг он поддался графу и струсил. Он всегда поддается. Он слишком любит брата, в этом его беда. Я вот сумел уйти от своих — и теперь ношу Перст Вильгельма, а они крутят хвосты коровам! Покажу один палец, и Мартин три — вместе чет!

— Два, — сказал младший Шейланд.

Но почему я так плохо думаю о нем? Он же храбрый парень, охотник, стрелок! Согласился на риск, не моргнув, лишь бы заслужить уважение брата! Он, скорей всего, покажет чет. Если сделаю нечет — буду гадом и подонком. Для Эйлиш я уже гад. Теперь еще для Мартина… Нет уж!

— Три, — сказал графский брат.

И тогда Джоакин подумал: тьма, а зачем размышлять? Пускай выберут боги! Если наше дело правое, все выйдет как надо. Если нет — то и сдохнуть не жаль!

— Четыре.

Джоакин растопырил трехпалую ладонь. Мартин поднял большой палец.

Вместе — чет.

Граф Виттор Шейланд помедлил и кивнул:

— Будь по-вашему: рискнем. Завтрашней ночью — в атаку.

Лорд Мартин выпучил глаза:

— А почему завтра? Ведь это, солдаты же слабеют. Нужно прямо сегодня!

Виттор покачал головой:

— Чувствую, лучше подождать. Авось дождь пойдет…

Монета — 2

Июль 1775 г. от Сошествия

Лабелин, трактир около вокзала

Мимо трактира «Джек и Джейн» двигались колонною солдаты-освободители. Они не больно напрягались, чтобы держать строй и чеканить шаг. Шли себе спокойно, как идется в жаркий летний день, да под грузом железа и кожи. Мундиров на них не было, только защитные куртки с бляшками, а многие и их поснимали, подставив ветру голые волосатые груди. По части оружия тоже не наблюдалось единства: одни несли щиты да копья, другие — алебарды или кистени, третьи — луки и арбалеты. Попадались даже парни с кузнечным молотом, серпом или косой. Если б не болтались над колонной тут и там флаги Блистательной Династии, не отличить было бы войско от ватаги разбойников — бывалых головорезов, не одну милю вместе прошедших, не одну пинту крови проливших. И весьма многочисленных: голова колонны уже сворачивала за угол, а хвост еще даже не показался.

Постояльцы трактира «Джек и Джейн», высыпав на крыльцо, наблюдали за движением войска. Никто не остался равнодушным — ведь эти солдаты освободили город от мерзлых задниц! Причем, что вдвойне приятно, без боя. Узнав о приближении грозного императорского войска, полубатальон нетопырей ушел из Лабелина и заперся в загородном замке.

— Слава освободителям!

— Наши защитники! Герои!

Впрочем, другие зрители высказывали иную точку зрения:

— Не освободители, а чертовы бандиты, сожри их Темный Идо!

— Ограбили пять городов и тридцать деревень, а теперь, вишь, переобулись.

— Лишь бы снова не начали свое. При нетопырях хоть порядок был…

Одна группа постояльцев трактира держалась особняком, заняв самую выгодную, видовую часть крыльца. Со всею очевидностью, эта компания имела право на привилегии — ведь состояла она из барона с парою рыцарей, южного графа с секретарем в монашеской сутане, дородного купца и двух лихих шаванов, отягощенных дорогим ларцом. Все время, пока мимо крыльца шли головорезы, один из рыцарей катал во рту слюну, будто собирал заряд для плевка.

— Дрянь, а не солдаты. Никакой дисциплины. Мужичье, — бурчал он сквозь зубы.

— Ты неправ, Питер, — возражал второй рыцарь. — Дрянью они были в Северную Вспышку. С тех пор заматерели, попробовали крови. Они же с Салемом дошли до самой Фаунтерры, забыл?

— Смазка для клинков, — отрезал Питер, поглаживая эфес меча.

Барон Хьюго Деррил изрек:

— В этом смысле и полезны. За Минервой батальон кайров и искровый полк. Нужно пехотное мясо, в коем они увязнут.

А южный граф поправил шляпу и сказал миролюбиво:

— Я все же надеюсь, обойдется без этого. Минерве должно хватить ума…

Хармон Паула Роджер не питал интереса ни к разговорам вельмож, ни к маршу головорезов. Трактир задержал поселение, в комнатах до сих пор шла уборка, потому просили подождать на крыльце. Вот Хармон и стоял тут поневоле, слушая военную болтовню, но мысли его витали совсем в иных сферах. Чего скрывать: все еще горько было Хармону, досадно и обидно. Низа, думал он, как же ты могла? Я тебя спас от верной смерти! Из рабства выкупил, свободу вернул! Ты со мной жила, как у Праматери Софьи за пазухой. Любил тебя! Останься со мной — никогда в жизни ты бы горя не знала, каталась как сыр в масле, спала бы на пуху, ела с серебра. Да что там, это еще мелочь, а вот главное: я бы ценил тебя, как никто другой! Помнишь, как было в Шиммери? Вижу, позабыла, коротка девичья память! Ты там стоила дешевле овцы, и даже по такой цене никто не брал. Дерзкая, грубая, дикая — вот что все говорили. Я один рассмотрел твою душу, нащупал нежное сердечко, распробовал красу — особенную, не для всех, на знатока. Только мужчина с большим опытом может оценить тебя! И что? На кого меня променяла?!

Вот же он стоит, дурак дураком! Сир Питер — тьху, видали мы таких сиров! Джоакин таким же был, только простым, а этот при титуле — вот и вся разница. Думаешь, станет он любить тебя, как я? Рассмотрит, оценит? Где уж там! Использует, как носовой платок, да и бросит! Это для меня ты — особенная, а для него — подстилка!

Бандиты шли мимо, шаркая подошвами, звеня кистенями. Хармон почти не видел их уже, погруженный в себя. Ладно, дурочка любимая, пускай ты не разбираешься в людях, мудреца от идиота не отличишь. Но чем обязана мне — могла бы помнить! Не будь Хармона-купца, тебя бы тоже на свете не было! И свобода, и небесный корабль — все к твоим ногам! Хочешь летать — пожалуйста. Хочешь прочь из Шиммери — как угодно, лишь бы ты была счастлива. И что теперь? Где хотя бы капля благодарности?! Мы, мужики, для баб — как скотина: для их удобства и выгоды существуем. Крестьянин же не благодарим корову, когда доит: на то и буренка, чтоб давать молоко. Так и баба мужику нипочем спасибо не скажет. От кого есть прок — того она пригреет, от кого нету — бросит без жалости. Недаром ты, дорогая, спелась с Магдой-мерзавкой. Она ведь так и говорила: «Ценю только тех, от кого есть польза».

Прямо перед носом Хармона проплыл очередной штандарт с пером и мечом. Купец невольно проводил его глазами — и вдруг услышал в себе другой голос, противоположный первому. Постой-ка, Хармон Паула, — говорил голосок, — не попутал ли ты на счет благодарности? Низа спасла тебя из погреба, куда бросил Могер Бакли. Считаем, раз. Потом она за тебя перед шаванами замолвила слово — это два. Потом собой рисковала в плену у Магды — за твои проделки расплачивалась, между прочим. Итого уже три. Низа, выходит, трижды за тебя рисковала. А ты ее спас один разок, и это тебе стоило горстки монеток. Кто перед кем в долгу — еще сильно подумать нужно. Говоришь, брат, небесный корабль сделал для нее? А не для наживы ли? Напомни-ка, сколько тысяч эфесов просил с императора? И ни агатки Низе не обещал, правда?

Неприятен был Хармону этот голосок. Купец точно знал, что Низа — изменщица и дрянь, а голос кругом неправ, и давно пора ему заткнуться. Но тот продолжал свое, и Хармон зло завертел башкой, ища, на что отвлечься от мыслей. Благо, как раз тут на улице начались любопытные события.

Сбоку, из переулка выскочили наперерез колонне двое мужчин: один — крестьянин, а другой, по всему, ветеран. Они, видать, спешили к начальству войска, но голова колонны ушла уже далеко. Двое ринулись было вдогонку — да какое там, улица от берега до берега затоплена солдатами, никак не протиснешься. Тогда они раз — и вклинились между подразделений, встали прямо перед очередным знаменосцем.

— Остановитесь, братья! — вскричал крестьянин. — Опомнитесь, вы же зло творите! Нельзя!

Знаменосец сбился с шага, командир подразделения встал, как вкопанный. Замерли и всего его люди, и целый хвост колонны.

— Зачем ты здесь, Салем из Саммерсвита? — спросил командир зло, но не без почтения.

— Братья, сбил я вас с честного пути, увлек в тот дурной поход. Тогда нам было оправдание: нужда. Никому мы не хотели зла, лишь потому владычица даровала прощение! А что теперь вы творите?! Кем вы стали?!

— Воинами императора! — отбрил командир.

Второй смельчак, спутник Салема, едко рассмеялся.

— Какого императора? Того, что год назад помер и земелькой накрылся? А покойникам теперь положена личная гвардия?

— Адриан жив! Адриан вернет законный трон!

— Дурачье вы. Ну куда вас приведет владыка-мертвяк? Да прямо в могилки, червячкам на радость! Вы же в тот раз под самую лопатку зашли, уже земелька на головы сыпалась! Минерва пожалела — потому только живы!

— Минерва — незаконная владычица! — отчеканил командир. — Адриан — истинный государь! Верно, братья?!

Он обернулся за поддержкой к своим бандитам. Те заорали: «Адриан!», но не очень стройно. Кто-то сбился и — видать, по привычке — крикнул: «Рука Додж!» Крестьянина Салема аж перекосило:

— Святые боги, да вам плевать теперь, за кого рубиться! Кто платит — тот и вождь. Не стыдно, а? Мы ж за справедливостью шли, не за наживой!

Остановка затянулась, разрыв в колонне стал неприлично большим. Командир, разгневанный этим, рыкнул на Салема:

— Пошел вон! Парни, убрать его с дороги!

Бандиты быстро оттеснили двоих. К Салему они питали нечто вроде уважения, потому просто задвинули в переулок. А второму смельчаку дали по зубам, еще и добавили в живот. Салем помог ему подняться и повел в трактир, надеясь на помощь.

Хармон не понял подоплеки этой сцены, но двое вызвали его интерес. За их действиями ощущалась житейская драма достаточной силы, чтобы отвлечь купца от страданий по Низе. Захотелось подойти к ним, поговорить — однако грубый голос выдернул Хармона:

— Эй, министр! Комнаты готовы, ступай, занеси наш багаж. Потом скажи, чтоб накрыли на стол. И переоденься, смердишь с дороги!

А первым-то днем он сдуру считал, что посольство в столицу — почесть! Владыка Адриан заметил горе своего верного слуги и наградил почетной миссией. Собственно, так император и сказал: «Отдохните, развейтесь, отриньте любовные страдания». Пожалуй, Адриан и хотел как лучше, но обернулось новым унижением. Сколько их уже было на должности чашника…

Барон Деррил и сир Питер сделали все, чтобы отравить купцу жизнь. Наставление владыки — беречь Хармона — барон забыл сразу, едва покинув Грейс. Деррил помнил лишь о Светлой Сфере. Его ненависть к Хармону никуда не делась, а только набрала силы. Он использовал торговца для самых низких поручений: перетащить вещи, почистить башмаки, постирать исподнее, найти, подать, принести. Если Хармон возражал или исполнял недостаточно быстро, барон говорил:

— Сир Питер!

Молодчик с великой охотой пересчитывал хармоновы ребра. Защиты не было: ни шаваны, ни Второй из Пяти не спешили вступаться. Граф нес себя выше подобной грязи; лошадники смотрели и веселились. Сир Питер старался от души, еще и вспоминал со смехом любовные письма Хармона.

— Молоденькую захотел? — приговаривал рыцарь, отвешивая тумаков. — Похотливый козел, найди старуху себе под стать! Министершу!

Впрочем, даже когда Питер не бил Хармона, путешествие оставалось пыткой. Смотреть на этого злобного дурака, думать: эх, Низа, на кого же ты меня променяла? Что с тобою случилось: оба глаза на месте — а слепая, хуже крота!.. Ее измена терзала Хармона во сто крат больше, чем питеровы кулаки.

Сбиваясь с ног, купец затащил багаж в комнаты. Ларец шаваны несли сами, но все остальное легло на плечи Хармона. Затем он разъяснил хозяйке трактира, как подать обед господам. Проверил, все ли запомнила, а то ведь за ошибку с него спросят. Прокрутил в уме: что еще велел барон? Ага, переодеться в свежее. Но свежего не осталось: прислуживая всем, Хармон не успевал заботиться о себе. Разве только мундир Молчаливого Джека… А что, он вполне себе свеж. С тех пор, как Луиза постирала, Хармон лишь раз или два надел. Правда, перед тем мундир много лет носили, не снимая. Но Молчаливый Джек был чистоплотным парнем: не потел, под дождь не выходил, по грязным улицам не лазил…

Странное что-то зашевелилось в Хармоне от этих мыслей — словно проснулся чертенок, целый год не открывавший глаз. Подумалось: вот рожи будут у барона с Питером, если выйти к столу в гербовом ориджинском мундире! Тут же, конечно, представилось и наказание. Хармон не отважился на выходку, но миг, пока думал о ней, был приятен. Миг удали и дерзости, когда-то присущей купцу, и, к сожалению, давно позабытой.

Он надел рубаху, наиболее похожую на чистую, и спустился в зал. Проверил, накрывают ли стол, заказал себе эля. Осмотрелся — и заметил в темном углу тех двоих: Салема с ветераном.

Хармон имел запас времени: барону сказано, что обед подадут через полчаса. Он подошел к их столу. Замялся, не зная, с каких слов начать, а те двое вели свою беседу.

— Как же их много, — горестно качал головою Салем. — Тысяч семь добрых крестьян стали отпетыми головорезами. На кого укажет Адриан — того и убьют. Растили пшеницу и гречку, а теперь только трупами засевают землю…

— Будет тебе, — возражал ветеран. — Вас, Подснежников, было тысяч восемьдесят, а бандитами стали семь. Малая доля, да и та скоро земелькой накроется.

— Места себе не нахожу, брат, — говорил Салем. — Этих семь тысяч я сдернул с честного пути. Голод, нужда — дело плохое. Но мог же я найти какой-то иной способ, не нарушая закона… Мог сам, один пойти к императрице! Быстрей бы дошел и людей не баламутил, кровь не проливал…

— Да ничего ты не мог! — утешил ветеран. — Это только кажется, будто ты что-то можешь, а на самом деле ничего от человека не зависит. Все идет само собой, как решили боги.

— Думаешь?

— Вот тебе спираль! Джоакин так и говорил с самого начала: все кончится бедой. И я знал, что он прав, но это ж не повод отступиться.

— Почему?

— А как иначе? Все всегда кончается плохо. Что же теперь, совсем ничего не делать?

Хармон больше не мог терпеть: взял и сел на лавку прямо возле Салема.

— Здравия вам, добрые люди. Правда ли то, что уловил мой слух: вы поминали Джоакина Ив Ханну?

— Наверное, в Южном Пути есть несколько Джоакинов, но ты угадал: мы поминали именно этого. А сам-то кем будешь?

На всякий случай, Хармон скрыл подлинное имя, назвался вымышленным.

— Ну, здоров будь, купец Хорам. А мы — Салем из Саммерсвита и Весельчак.

И только теперь, в очередной раз услышав имя крестьянина, Хармон вспомнил:

— Салем из Саммерсвита! То-то думаю, знакомо звучит! Ты — предводитель Подснежников?

Крестьянин повесил нос:

— Вина моя и боль… Я не хотел никому зла, пытался лишь спасти людей от голода. И спас, милостью владычицы Минервы, но завлек в ловушку Темного Идо… Видал тех головорезов на улице? Это бывшие мои Подснежники. В прошлом добрые крестьяне, теперь — наемники-убийцы… Не раз пытался их остановить, но они и слушать не желают.

Весельчак отметил:

— Я их могу понять. Сам-то тоже из крестьян, а побыл вот оруженосцем — и не хочу обратно в поле. Рыцаря своего потерял, служить стало некому, но все равно не тянет ходить за плугом. Так и сяк откладываю свое возвращение.

— Ты из крестьян вышел в оруженосцы? Кто же тебя взял?

— Так Джоакин же! Ив Ханна который.

Как-то странно стало Хармону от звука имени. И горько, покуда вспомнилась Полли, и горячо — шевельнулся снова дерзкий чертенок под ребрами. Удалые были времена. Страшные — но славные.

— Весельчак, а не скажешь ли, где Джоакин теперь?

— В гробочке, думаю… Но точно не знаю.

— А что тебе известно?

— Да, расскажи, — поддержал Хармона Салем. — Ты ж обещал, а все молчишь.

— Не молчу я, а тебе помогаю! Ты ж сам все ноешь: ох, Подснежники, ох, императрица. Делать нечего — доводится тебя утешать. Думаешь, мне это в удовольствие?

— Вот и не утешай, а расскажи про Джоакина.

— Ну, что ж…

Первую часть рассказа Весельчак проскочил быстро: видимо, Салем ее уже слыхал. Вкратце, для Хармона, ветеран повторил вот что.

Джоакин и Весельчак оставили Подснежников у самой Фаунтерры. Перед тем Подснежники убили дворянских послов, а значит, ждала их жуткая расправа. Джоакин в кои-то веки проявил осмотрительность — взял и ушел от бунтарей, а Весельчака забрал с собой. Двинулись они в сторону Дымной Дали и в назначенном месте встретились с одною купчихой. Она была знакомая Джоакина и прежде звала его в долю, вот теперь он согласился. Имя той купчихи — Луиза.

Хармон вмешался в рассказ: как у Луизы дела? Хорошо ли ей живется?

Весельчак порадовал его: Луиза живет — не тужит. У нее свое дело, караван, слуги. Правда, овдовела прошлым летом, но это ничего: она баба видная, с хорошим приданным, дети работящие, не капризные. Словом, она себе легко муженька найдет, а ты, купец, не перебивай, слушай дальше.

Джоакин с Весельчаком и Луизой поехал на Дымную Даль, чтобы нанять судно до Уэймара. Но по дороге дело обернулось плохо: остановили их кайры самой Северной Принцессы. Слуги Луизы нахамили северянам, те хотели отомстить, а Джоакин встал на защиту. Ну, его хвать — и прямо в карету к миледи. Оттуда он уже не вышел! Луизу со всеми людьми отпустили, а Джоакина — хрен. Заперли в карете и увезли с собой. Весельчак пару миль проехал следом, думал подобрать трупик, что из кареты выбросят, — но нет, никакого следа нашего Ив Ханны.

Хармон засмеялся, все больше чувствуя себя… странно как-то, ново… или наоборот, приятно старо. Будто помолодел на год — самый тяжкий и страшный в жизни.

— Я знаю, Весельчак, почему Северная Принцесса забрала Джоакина. Он всегда был наглым по части агатовских барышень. Думаю, схватил ее за коленку или за еще похуже.

— Это возможно, — признал Весельчак. — С той, другой герцогиней у него тоже не ладилось. Но ты, купец, меня все-таки не перебивай. Как я расскажу, если ты все время лезешь?

Хармон примирительно поднял руки, Весельчак продолжил. Оставшись без Джо, они с Луизой устроили совет: как спасти юношу? А стояли при этом на дороге, которая одним концом шла к Дымной Дали, а вторым — в Фаунтерру. Вот и решили разделиться. Луиза поедет в Уэймар и обратится к графу Шейланду, а Весельчак вернется в столицу и пойдет за помощью к герцогу Эрвину Ориджину. Или муж, или брат — хоть один да убедит Иону отпустить нашего Джо!

Примчал Весельчак в столицу, а там шум-гам: восстание Подснежников погашено! Ее величество лично, своею рукой все уладила! Виновники наказаны, невиновные отпущены, слава Минерве! Весельчак обнадежился: по такой радости герцог точно удовлетворит его прошение. А Джоакин довольно щедро платил оруженосцу, Весельчак имел при себе монету, так что приоделся, зашел к цирюльнику, обрел подобающий вид — и в полном параде явился на Дворцовый остров.

Ни в первый, ни во второй день его не пустили. Не пускали гвардейцы — но это ясное дело, на них и не было надежды. Не пускали придворные — пыжились еще больше, чем гвардейцы, прямо не подступись. Не пускали даже кайры — это было совсем обидно. Весельчак втолковывал им:

— Мы с господином этот самый дворец обороняли! Бились в отборном войске вашего герцога! Когда вон там горело — я тушил. Когда эту стену накрыло из камнеметов — я помогал уносить раненых. Мне этот дворец — как родной дом!

Где там! Гнали его взашей.

Весельчак устроил на набережной наблюдательный пункт и стал ждать такой вахты, в которой будет знакомый ему кайр. День ждал, два ждал, на третий — взяли его под ручки и тащат в протекцию.

— Ведешь наблюдение за дворцом? Готовишь диверсию? Признавайся: кому служишь?!

Весельчак им объяснил, как мог:

— Подумайте сами, бараны тупые! Если б я хотел сделать диверсию, ждал бы я аж до сегодня? Еще в декабре, когда тут войск было всего ничего, взял бы и поджег дворец. Выбрал бы миг, когда все заняты боем, полил бы маслицем паркетный коридорчик — и щелк искорку. Весь дворец аккуратно бы в гробик упаковался! И герцогу, и герцогине — всем бы лопатки пришли!

Эти, из протекции, аж засияли от его слов:

— Планировал поджог дворца? Убийство герцога с герцогиней? Прекрасно, так и зафиксируем! Ты только черкни вот здесь, что мы с твоих слов правильно записали.

Весельчак настучал себя по лбу:

— Вы совсем идиоты? Говорю: если б я этого хотел, спалил бы давно! Но я ж только поговорить хочу, мне нужно с герцогом обсудить важное дело!

Эти записали:

— Асассин напрашивается на встречу с лордом-канцлером. Замышляет дерзкое убийство.

— Я щас тебя дерзко убью! — озверел Весельчак. — Ты что, с Фольты? Людскую речь не понимаешь? Мне поговорить с ним нужно — вот и все!

— Угрожает, — строчили агенты, — вымогает встречи с лордом-канцлером. Налицо шантаж и подготовка покушения.

Весельчак устал:

— Слушай, позови кого-нибудь с мозгами. Кого-то из начальства давай сюда. Боишься герцога — зови Деймона Ориджина или кайра Сорок Два.

Тут среди агентов возникло замешательство. Один греб в прежнем русле:

— Поминает покойного лорда Деймона. Пытается намеком усилить угрозу. Скользкий преступник.

Но другой свернул против течения:

— Нет, стой, а почему он зовет Сорок Два? Откуда ему знать, что Сорок Два надзирает за протекцией? Тут нечисто дело.

Посовещавшись, решили: начальство должно узнать об опасном злодее. Когда в допросную вошел кайр Сорок Два, Весельчак чуть не обнял его от радости.

— Ну, наконец-то! Милорд, вспомните: я — оруженосец сира Джоакина, воина леди Аланис. Сир Джоакин в беде, его пленила леди Иона Ориджин. Пока он там не накрылся землицей, дайте мне поговорить с милордом!

К счастью, Сорок Два не забыл Весельчака:

— А, это ты, гробки-досточки! Отвечай: зачем хотел поджечь дворец?

Набравшись терпения, Весельчак объяснил еще раз — и, слава всем Праматерям, был понят!

— Тут ты прав, — согласился кайр, — зимой горячо пришлось. Даже странно, что выстояли. Жаль погибших бойцов…

— Все там будем, — сказал Весельчак. — Никто еще не спрятался от лопатки. Какая разница — сегодня или завтра?

— Пожалуй, и здесь ты прав. Лучшие из кайров уже на Звезде, а мы вот задержались.

— Земелька — не самое худшее, — продолжил Весельчак. — В ней мягко да уютно, забот никаких, отбегал свое — лежи, отдыхай… Гораздо хуже, например, стать калекой без ног, без рук. Не живешь, а только страдаешь и другим создаешь обузу. Если бы мне сказали: «Выбирай: стать калекой или в гробок заколотиться?» — я бы ни минуты не думал.

— И тут согласен, — признал Сорок Два. — Ничего нет хуже беспомощности.

— Вот потому я прошу вас, кайр: дайте мне поговорить с милордом, а он пускай поговорит с сестрой, чтобы она Джоакина не изувечила.

Сорок Два сказал:

— Ты хороший боец, слышу в тебе достоинство. Хотел бы помочь, но милорда сейчас нет. Убыл в Маренго на встречу с императрицей, а вернется в неизвестный день и будет зол. Вот тебе совет: поди в ратушу к леди Аланис. Джоакин — ее вассал, она в ответе за него.

Весельчак понял: прав Сорок Два, герцогиня должна помочь. Поблагодарил и двинулся на выход, агенты рванулись удержать:

— Куда?! Попытка бегства!

А кайр осадил их:

— Отставить, бараны тупые…

Подзатыльник выдернул Хармона из глубины рассказа. Сир Питер процедил:

— Оглох, министр? Сколько можно тебя звать?! Мы хотим элю!

Хармон встал, душа в себе гнев и обиду. Никто не мешал им заказать эль у трактирных слуг. Барон и Питер позвали его единственно чтобы унизить. Хармон сбегал к стойке, сделал заказ, в две ходки принес и выставил на графский стол полдюжины кружек. Барон Деррил, так жаждавший элю, теперь даже не глянул на его. Продолжал себе говорить, обращаясь к Второму из Пяти:

— Минерва — девица. Какого ума вы ждете от барышень, милорд? Капризы да страсти — вот все их естество!

— Барон, позволю себе не согласиться. Минерва юна, но одарена некоторым интеллектом. Она сообразит, насколько малы ее шансы, и сделается уступчивой. Переговоры с нею могут дать плоды.

— Ничего не ждите от обиженной девицы! Она встанет в позу, милорд, тем и кончится. Время на переговоры будет потеряно впустую. Нужно сразу применить ларец…

Хармон попятился, спеша вернуться к Весельчаку, но тут барон заметил его:

— Эй, ты куда? Сиди, не дергайся, вдруг понадобишься.

Сир Питер сказал:

— Милорд, он болтал с теми двумя мужиками. Мне думается, там ему самое место. Пускай сидит с холопами, а понадобится — позовем.

— Твоя правда. Министр, пшел вон.

Вдох спустя Хармон сидел возле Салема.

Когда Весельчак пришел в ратушу, то убедился в правоте своих взглядов: любая хорошая задумка кончается хреном лысым. Пробиться на прием к леди Аланис было еще сложней, чем во дворец. С раннего утра в холле ратуши собиралась очередь визитеров. К моменту прибытия миледи там накапливалось до полусотни человек разных сословий. Леди-бургомистр пролетала сквозь них, будто смерч, по пути бросая:

— Первыми констебли, потом инженеры, дальше пожарные и булочники. Прочих — по остатку.

Спорить запрещалось. Если кто заикался: «Прошу вне очереди, у меня особо важное…» — миледи щелкала пальцами и недовольного тут же выводили. Она влетала наверх, в свой кабинет, по пути требуя кофе, отчетов, «Голос Короны», каких-то документов, вызвать старейшину такой-то гильдии, а курьера — сейчас же туда-то, по такому-то делу. Просители, напуганные ее стремительностью, на цыпочках подбирались к кабинету. Никто не знал, когда леди-бургомистр начнет прием и когда окончит. В непредсказуемый миг секретарь сообщал:

— Такого-то сударя прошу войти.

Счастливчик входил — и вылетал спустя несколько минут. За ним второй, третий, пятый. Леди-бургомистр отстреливала их, как опытный арбалетчик выпускает болты. Они скатывались по лестнице, едва дыша, и уже в холле приходили в себя, делились друг с другом:

— Достигли успеха, сударь?

— Ох, не спрашивайте…

— А мне повезло! Миледи сразу рассмотрела — и готово!

— И мне — почти. Сказано явиться завтра с выпиской. Тогда уж точно выгорит!

Леди Аланис принимала решения с бешеною быстротой. Если бы хоть один день целиком она посвятила просителям, то все, до последнего мужика, попали бы на прием. Но спустя несколько часов миледи вихрем покидала кабинет и исчезала по другим делам. Хвост очереди всегда оставался ни с чем — и Весельчак в том числе.

Прислушавшись к разговорам, он выудил ряд советов о том, как иметь дело с Аланис.

— Излагайте коротко. Миледи не тратит на решение больше десяти минут.

Это легко, — понял Весельчак, — я в минуту уложусь.

— Избегайте лести, не расшаркивайтесь, говорите по делу. Миледи ценит время.

Так даже лучше, — подумал Весельчак, — я-то все равно льстить не умею.

— В прошении упомяните кого-нибудь, знакомого миледи.

Прекрасно, — обрадовался Весельчак. Это правило нарочно для меня создано.

— Не лезьте без очереди, вот главная заповедь. С любым делом — стойте и ждите.

Э, вот тут — нет. У меня-то действительно важное дело: человека спасти!

Следующим днем, едва Аланис появилась в ратуше, Весельчак подошел прямиком к ней и сказал, соблюдая первые три совета:

— Миледи, помогите спасти Джоакина. Он в плену.

Она щелкнула пальцами, констебли вывели Весельчака за дверь. Но он был не из тех, кто легко отступает. Обычно все кончается плохо, но это же не повод сдаваться!.. На следующий день Весельчак вновь пришел на прием, встал как можно заметнее. Южным ветром влетев в ратушу, леди Аланис промчала мимо него и бросила секретарю:

— Этого служивого — первым.

Она пила свой кофе, когда Весельчака ввели в кабинет.

— Вы знаете Джоакина Ив Ханну?

— Я его оруженосец.

— Ах, вот почему лицо знакомо… В чем беда?

— Джоакина взяла в плен леди Иона Ориджин, Северная Принцесса. Если знаете ее, можете ли…

Он сбился. Аланис перекосило от гнева, и Весельчаку стало немного страшно.

— Будьте вы прокляты!.. — прошипела миледи.

— За что?..

— За бесконечные интриги. С кем вы теперь? Кто я для вас? Почему не от вас узнаю, где Джоакин?!

Он совсем растерялся, потер половицу носком.

— Так, ваша светлость, от меня ж и узнали… Или надо было раньше?..

— Мерзавцы. А говорят: северяне — люди чести!

— Простите, миледи, я не северянин, а путевец. Но честный человек, просто в этих столичных делах не очень понимаю. Сначала пошел во дворец, а потом уже к вам…

Аланис уставилась на Весельчака, будто увидела впервые:

— Вы тут при чем? Я не с вами разговариваю!

— А с кем?.. — оглянулся Весельчак.

Миледи звякнула в колокольчик, одним махом допила кофе и бросила секретарю:

— Подать карету! Я к лорду-канцлеру. Вы — со мной.

Весельчак уточнил:

— Вы — это я?..

Ошибки быть не могло: тонкий палец миледи указывал точно ему в грудь.

Получасом позже они очутились во дворце. Миледи мчалась так, что все разлетались с дороги, а Весельчак едва поспевал. На бегу заметил стаю констеблей, типов из протекции, судейских чиновников в смешных шапках, кайра с огромной собакой, важного седого деда с дудкой в руке. Подумал: потешный тут народец завелся, остановиться бы поглазеть… Но миледи распахнула очередные двери — и вот Весельчак уже стоял перед столом герцога Ориджина, заваленным бумагами и лентами. Лорд-канцлер не успел сказать ни слова, как Аланис схватила со стола его кубок и сделала глоток.

— Ордж до полудня. Вы с Мими становитесь все ближе!

— А вы — с мужичьем, — огрызнулся Ориджин. — Что за конюх с вами?

— Оруженосец Джоакина Ив Ханны, которого пленила ваша сестра! Хотелось бы знать, зачем она арестовала Джоакина? И почему, тьма сожри, я не слыхала этой новости от вас?!

— При нем?

Аланис не поняла и резко развела руками, плеснув орджем на стол.

— Я спрашиваю, — уточнил герцог, — вы желаете устроить истерику при этом мужике? Дайте мне пару минут: созову челядь, пускай тоже потешится.

Скривившись от злости, Аланис указала Весельчаку на дверь:

— Подите прочь!

— Я же только вошел…

— Вон!

— Нет, постойте, — попросил герцог. — Простите несдержанность миледи. Вам не нужно быть при нашем разговоре, но следует узнать: Джоакин свободен.

— Виноват, милорд, ваша сестра взяла его в плен и заточила лопатку, и ямку вырыла…

— Уже зарыла. Она отпустила Джоакина на свободу, о чем уведомила меня в письме. Великий Дом Ориджин приносит вам извинения за неудобство. Возьмите денег на обратную дорогу.

Адъютант передал Весельчаку несколько монет, а Аланис крикнула:

— Теперь — вон!

— Элю, тьма сожри! — заорал сир Питер презрительно и грубо, в тон Альмере из рассказа.

Хармон схватился и помчал к стойке. Пока эль тек из бочек в деревянные кружки, в голове купца еще звучал услышанный рассказ. Непостижимым образом слова Весельчака стали лекарством для души. Было в них нечто очень простое и правильное. Преданность, дружба, упорство, готовность бороться за то, во что веришь. Вечные ценности, которые сам Хармон давным-давно утратил. В Шиммери, решив исправиться, он лишь на шаг подступил к идеалу. А Весельчак и Салем все время живут по заповедям, и не считают это заслугой. От их разговоров в душе Хармона становилось чище — будто открыли окно, и в затхлую пыльную комнату ворвался свежий ветер.

Совсем иначе звучали беседы за столом барона Деррила.

— Женщины могут приносить пользу, милорд. Особенно те, что имеют влияние на мужей. Валери Грейсенд многим обязана милорду Морису и связана дружбой с леди Магдой. Ей было направлено тайное послание. Леди Валери сделает все, чтобы повернуть мечи Серебряного Лиса в нужную сторону.

— Мы задействуем и свой канал для влияния на генерала. Лишим его выбора: он не сможет нарушить разом клятвы супруге и ордену.

— О чем и речь!

— Да, генерал приведет полки к столице. Но заставит ли это Минерву сдаться?

— Она лично отреклась в пользу Адриана, в присутствие всей Палаты! Тем самым лишилась всякого права удерживать трон. Если попытается — будет строго наказана.

— Вы намекаете на конкретный способ наказания, барон?

— Милорд, мне неприятны подобные методы, но мы говорим о преступнице, ее не оберегают законы чести. Дарквотер славится мастерами сумеречных дел. Если ларец возымеет действие, то Леди-во-Тьме…

Хармон вновь подумал об особом положении чашника. Барон и маркиз выбрали уединенный стол, говорят тихо, умолкают всякий раз, как кто-нибудь чужой проходит мимо. Но перед ним, чашником, не знают никакого стеснения. Стой, слушай, коли хочешь. О заговорах, асассинах, полководцах-предателях, темных леди каких-то… Да только не было желания слушать эту дрянь. Обслужив господ, Хармон вернулся к новым товарищам.

— Вот после того, — досказал Весельчак, — я и подался к Салему в Саммерсвит. Я как рассудил: где искать Джоакина — неясно, но давеча он обещал заехать в гости к Салему, если оба живы будут. Вроде как живы — значит, заедет. До Саммерсвита я добрался без приключений, но Джоакина не встретил, а Салем ходит совсем смурной. Беда у него нарисовалась: часть Подснежников расхотела трудиться и подалась в разбой. Вот и думаем теперь, что с ними делать.

Хармон спросил:

— Отчего же разбойники, брат? Они же Адриану теперь служат.

— А Адриан кто такой? Он помер в том году! В гробик поселился, земелькой утеплился. Виданое дело, чтобы страной покойник управлял?

— Он воскрес, я сам его живым видел…

Даже наливал ему вино, — хотел добавить купец, но почему-то стало стыдно.

— И что с того? Всегда было правило: если помер — корону долой! Что воскрес потом — твоя личная печаль. Законом воскрешенье не предусмотрено. Тут ведь уже новую владычицу короновали, и не самую худшую.

— Скажу больше, — вмешался Салем, — от Адриана пришли те солдаты, что вынесли мое зерно и увели мою жену. А Минерва простила Подснежников, ввела честный налог и выплатила нам подъемные, чтобы после войны восстановиться. Она совсем молоденькая, а уже великая владычица. Как мы все заживем, когда она наберется опыта!

— Вот-вот, — кивнул Весельчак. — Лучше бы Адриан лежал себе в гробочке. Как встал — сразу вредить начал. Вот собирает большое войско, чтобы идти на Фаунтерру. Помяни мое слово, купец: все адриановы солдатики аккуратной шеренгой в земельку лягут. Могилка к могилке, веночек к веночку, что клумба цветочная.

— Не лягут, — возразил Хармон.

— Думаешь, простит их Минерва? Нет уж, на сей раз не простит. Терпенье-то у нее не бесконечное.

— Минерва проиграет, — сказал Хармон, все сильнее ощущая горечь.

— Почему так думаешь?

Потому, что слышал пять минут назад… Потому, что служу подлецам и интриганам, готовым на все… Потому, что Адриан ради власти лег в постель со свиньей. Он ни перед чем не остановится!

— У Адриана больше войск, чем вы знаете. Он привез из Шиммери целый искровый полк, а еще за ним все рыцари Южного Пути и какой-то генерал из Короны.

— То бишь… Ты хочешь сказать…

— Конец Минерве. Гробки да лопатки.

Салем с Весельчаком обменялись угрюмыми взглядами.

— И как теперь быть?.. — выдавил крестьянин.

— Может, не соваться? — подумал вслух оруженосец. — Война государей — это ж не так чтобы наше дело…

— Ты можешь побыть в стороне, — согласился Салем. — Но я Минерве задолжал не только свою жизнь, а еще восемьдесят тысяч.

— Ладно, тогда и я с тобой.

Хармон смотрел на них — и давался диву. Простота этих двоих была чуть ли не святой. Вслух, напрямик, при незнакомце говорить о таких вещах! Вон там сидят люди Адриана. Одно слово Хармона, один шепоток на ухо — и нет Салема с Весельчаком! Защитники Минервы нашлись. Себя сначала защитите!..

Но вот в чем штука: правда-то — за этими двумя. Истинное добро такое и есть: простодушное, искреннее, честное. Добро не может победить с помощью ассасинов, перехваченных писем, перекупленных полков. Добро — это то, что делаешь по убеждению, не за деньги и не за власть.

— У меня есть деньги, — сказал Хармон. — Если это как-нибудь вам поможет…

Друзья не успели ответить. Крик сира Питера выдернул купца из-за стола:

— Подай вина, чашник!

— Сейчас подам, — шепнул Хармон, — еще как подам. Погодите минутку.

Он заказал самое крепкое вино — начисто скроет вкус снотворного зелья, еще и усилит эффект. Ничего не стоило просыпать между пальцев порошок, купленный еще в Леонгарде. Один за другим кубки встали перед послами Адриана.

— Что интересного говорят холопы? — Липким от хмеля голосом спросил Питер.

— Ничего особого, сир. Говорят, владычицу любят.

Хохот послужил ответом.

— Иди, узнай еще что-нибудь смешное!

Но на сей раз Хармон пошел не к друзьям, а наверх, в комнату шаванов. По приказу Адриана Косматый и Гурлах неотлучно стерегли ларец с подарком Минерве.

— Барон и граф пьют внизу. Вот, прислали вам вина.

Сыны Степи поколебались всего вдох. Вроде, плохо пить на часах, но они же всю дорогу при этом ларце! Не вечно ж быть на вахте…

— Наливай, министр.

Выйдя в зал, Хармон глянул в обе стороны. Барон и граф еще держались, но допивали последние глотки. Салем с Весельчаком позвали Хармона к себе, он ответил:

— Вот вам монета, братья. Посидите еще часок, выпейте за мой счет. Скоро вернусь.

Он вышел на улицу и пробежал до отделения банка. Там уже закрывались, но Хармон успел. Распоров подкладку, вынул векселя. Послал четыреста эфесов в Лаэм, для Ванессы-Лилит, вдовы Онорико-Мейсора. Еще двести — в Излучину, до востребования, Луизе. И два — в Излучину же, в знакомую гостиницу, с письмом для хозяина: «Когда приедет моя Луиза, скажи ей зайти в банк. Еще скажи: Хармон Паула знает, какою был дрянью».

Вернулся в «Джека и Джейн». Барон Деррил с рыцарями и граф Куиндар с монахом мирно сопели за столом.

— Ваши господа изволили уснуть… — запричитала хозяйка.

— Не беда, сейчас уложу их в постели. Утром не беспокойте их, пускай спят сколько пожелают.

— Но они говорили, утром поезд…

— Мы поменяли билеты, поедем дневным.

Хармон прибег к помощи Весельчака и Салема. Одного за другим перетащили адриановых послов наверх. Снотворное зелье работало, как часы: никто даже не пикнул. Из баронского кармана Хармон изъял билеты на поезд. Задержался в комнате рыцарей, встал над спящим Питером. Тот лежал, запрокинув голову, заманчиво открыв шею. Оружейный пояс висел рядом, на крюке у изголовья кровати. Хармон огладил рукоять кинжала. Подумал: видела бы меня Низа!.. Что бы сделала, а? Бросилась на колени, стала умолять за любимого? Или поняла бы, какой он дурак на самом деле? Дурак и сволочь, если разобраться. Он же нарочно исказил письмо!..

Хармон сказал себе:

— Нет уж, на сей раз поступлю правильно. У Низы свой путь, у меня — свой. Она влюбилась, этого не отменишь. А у меня появились дела поважнее любви.

Он выпустил оружие из пальцев и вышел, затворив дверь.

Чтобы зайти в комнату шаванов, пришлось потрудиться: они заперлись изнутри. Благо, рапира графа оказалась достаточно гибкой, чтобы просунуть в дверную щель и поддеть щеколду. Косматый с Гурлахом громко храпели, раскинувшись в креслах.

— Идите сюда, — позвал Хармон новых друзей.

Те вошли, замялись на пороге.

— Заприте за собой. Лошадников бояться нечего, они не проснутся.

Весельчак опустил щеколду.

— Зачем ты нас позвал? Посмотреть, как дрыхнут шаваны?

— Для совета.

Хармон взял из-под кресла и поставил на стол роскошный ларец, украшенный перьями и мечами.

— Бывший владыка Адриан послал это в дар императрице Минерве. Мне нужен ваш совет: что делать с ним?

— Ты много знаешь об Адриане, брат. Подаешь вино его вассалам, входишь в их комнату без стука. Ты служишь ему?

— Служил. Все совершают ошибки.

— Это верно… А что за беда с ларцом?

— Адриан отправил послов в Фаунтерру, к ее величеству. Этот ларец — вроде как его подарок. Я много всякого услышал сегодня… Думаю, дар убьет владычицу.

— Гробки-лопатки! — согласно кивнул Весельчак.

— Поедем в столицу, предупредим ее величество, — предложил Салем. — Ты сказал, брат купец, что имеешь деньги. Хватит на билет?..

— Больше того: билеты у меня уже куплены. Но боязно оставлять ларец.

— Выбросим.

— А вдруг кто-нибудь найдет и убьется?

— Тогда… откроем?

Они переглянулись.

— Прямо тут в гробочек лечь? — ухмыльнулся Весельчак. — Потешно придумано, только кто тогда предупредит владычицу? Кроме ларца, ей еще целая армия угрожает.

— Что там может быть?.. — спросил Хармон, рассматривая вязь узоров на крышке.

Подумали вместе, собрали все догадки. Ядовитая змея. Пауки. Взведенный самострел. Горючее масло с запалом из искрового ока.

Подготовились ко всему. Обмотали руки тряпками на случай пауков. Взяли рапиру, чтобы рубить змею, и одеяло, чтоб накрыть огонь. Встали по сторонам, на случай самострела.

— Выйди, Салем, — попросил купец.

— Зачем?

— Вот тебе билет. Если вдруг что, езжай в столицу, расскажи Минерве. А мы вдвоем откроем.

С большою неохотой Салем вышел в коридор. Хармон снял с шеи Гурлаха ключ, отпер замок на ларце. Отодвинувшись как можно дальше, кончиком рапиры поднял крышку.

То чувство, будто вернулся в прошлую жизнь, захлестнуло его штормовою волной.

Внутри лежали три Священных Предмета.

Две Светлых Сферы — подлинная и поддельная. И пояс со множеством разноцветных кармашков.

А также — конверт с письмом.

— Святые ж боги!.. — ахнул Весельчак. — Это Предметы?..

— Да.

— Какая красота!

— Ты прав.

— Значит, дар настоящий?.. Адриан не хочет убить Минерву?..

— Погоди с выводами.

Хармон взрезал конверт и рукою, обмотанной в тряпку, вынул письмо. Держа как можно дальше от лица, начал читать.

«Ваше величество, королева Маделин!

Впервые мне дана возможность обратиться к вам полноценно, не стесняя себя размером голубиных лент. Я верю, что с этого письма начнется новая эра в истории Полариса.

От вашего соратника, графа Куиндара, я узнал о целях тайного ордена. Видят боги: нет целей, более святых! Вы — тот добродетель, что возвращает потерявшегося младенца кормящей матери. Вы — та заботливая рука, что кладет упавшего птенца обратно в гнездо. Всем сердцем я мечтаю объединиться с вами. Более верного союзника, чем я, вашему величеству не найти!

В доказательство своей дружбы шлю дары. Здесь утраченная вами Светлая Сфера и ее копия, а также Пояс Колдуна, изъятый у прохвоста, предавшего вас. Также присылаю к вам человека по имени Хармон. Однажды Светлая Сфера заговорила в его руках. Возможно, в жилах Хармона течет первокровь. Располагайте им, как сочтете нужным. В течение месяца я пил из кубков после Хармона, чтобы посредством слюны перенять его силу, но не добился успеха: Сфера не заговорила со мною. Возможно, вы знаете лучший способ.

Хочу также сообщить вашему величеству важнейшие сведения. Не могу в полной мере доверить их письму, ограничусь намеком. Вы заблуждаетесь касательно визитера: он был не один, а трое! Женщина погибла, оба мужчины, вероятно, живы до сих пор. На этом все, подробности доверю лишь приватной беседе.

Теперь я должен перейти к просьбе, которая может быть понята превратно. Прошу вашего содействия в возвращении короны. Пускай неосведомленные люди считают меня властолюбцем — но от вас ожидаю понимания. С Вечным Эфесом на поясе я смогу оказать вам небывалую поддержку. Мы взрастим Древо за считанные годы, уже при нашей жизни многовековой путь ордена увенчается успехом! Престол нужен лишь как инструмент, не более того.

Прошу также об одолжении: позаботьтесь, чтобы леди Минерва Стагфорт осталась живой и невредимой. Во избежание смуты лучше задержать ее до того дня, когда на ветвях Древа созреет сладкий плод.

С искреннею верой и небывалою надеждой,

Адриан Ингрид Элизабет рода Янмэй»

— Мерзавец… — процедил Хармон Паула сквозь зубы. — Какой же вы подлец, Адриан! На отдых меня послали, значит!.. Развеяться от несчастной любви!..

— Что ты там бурчишь? — не расслышал Весельчак.

— Этот дар — не Минерве. Адриан подкупает какую-то Маделин, чтобы та свергла владычицу. Дает Предметы в качестве взятки.

— Вот негодяй! А я всегда говорил: кто лег в гробок — пусть лучше там и остается.

Звезда — 4

1–2 августа 1775 г. от Сошествия

Уэймар

— До чего же я рад встрече, мои славные друзья!

Граф Виттор Кейлин Агна увешан Священными Предметами, точно елка мишурой. Он пожимает руки всем гостям — Паулю, Галларду, Лауре. Жестом величайшего дружелюбия берет их ладони в обе своих.

— Пауль, мой брат и союзник, сами боги свидетели тому, как тяжело нам было без тебя! Твое появление — точно восход солнца!.. Ваше преосвященство, для меня радость и честь — приветствовать вас в своем замке. Я бесконечно благодарен вам за флот и солдат. Впереди у нас — великое будущее!.. Прекрасная леди Лаура, поздравляю с замужеством. Боги благословили вас лучшим из супругов!..

Он доходит и до Аланис:

— Ах, герцогиня!.. Жемчужина Альмеры, звезда имперского двора! Ваш свет рассеял здешние туманы.

Ее трясет. Сердце колотится, в груди бушует огонь, спина покрывается льдом. Это — Уэймарский замок, последняя станция на пути.

Последняя.

— Благодарю, граф Виттор. Вы несказанно любезны.

Она не узнает собственный голос — бесстрастный и ровный.

— Я задолжал вам, миледи. Буду счастлив вернуть сторицей!

Вернешь, несомненно, — думает она.

За Кукловодом следуют его вассалы. Омерзительный Мартин Шейланд с выпученными глазами, которые вот-вот выскочат из черепа. Здоровенный Флеминг с черною бородищей. Насмешливый Лед… На Льде теперь нет маски, и Аланис легко узнает его:

— Лорд Рихард!..

— Молодец, что выжила, — улыбается он. — Я думал, сдохнешь в дороге.

А за Льдом идет… Аланис не верит глазам: Джоакин Ив Ханна! Тот самый!

Ей стоит больших трудов сберечь хладнокровие и не рассмеяться в истерике. Какое меткое попадание — нарочно не придумаешь! Этот парень оказался в точности на своем месте! Мелкий гаденыш служит великим гадам.

— Сударь Джоакин, безмерно рада видеть вас!

Он цедит, продавливая звуки сквозь зубы:

— М-ммиледи…

Задирает подбородок, смотрит выше ее головы. Небрежно поигрывает Перстом Вильгельма. Аланис отворачивается, зажимает рот, едва способная удержаться от смеха.

А двор между тем кипит жизнью. Въезжают рыцари Галларда… то бишь, рыцари Альмеры — но испачканные уже настолько, что не отмыться. Входят монахи Боевого братства, неся лики Праотцов. Катятся телеги с припасами. Галлард привез тысячи пудов провианта, разгрузка заняла без малого день. Голодные уэймарцы чуть не молятся на него…

— Благодарю за теплую встречу, граф, — Галлард одаривает Кукловода поклоном. — Примите мою скромную лепту в наше общее священное дело.

Он указывает сквозь ворота на вереницу телег, взбирающихся на холм. У всех местных — даже у Флеминга и Льда — глаза вспыхивают жадным блеском.

— Ваше преосвященство знали, что нужно воинам в осаде!

Виттор жестом зовет их в трапезную:

— Пройдемте же скорей к столу! Повара успели кое-что состряпать, начнем наше пиршество немедля, а затем подоспеют остальные блюда.

Как же вы тут озверели, — думает Аланис. С дороги не умыться, не переодеться, а сразу жрать. Точно собаки!..

Но тут граф вспоминает дело, более срочное, чем трапеза:

— Друг мой Пауль, перед обедом не будешь ли так любезен сказать мне пару слов?

— Каких?

— Или всего одно слово…

Пауль невозмутим:

— Если ты про Абсолют, то время еще не пришло. Сперва — испытание.

Виттор моргает:

— Прости?..

— Испытание богов определит Избранного. Лишь тогда он станет бессмертным. И ты, и приарх Галлард достойны участия в испытании. Проведем его завтра.

Виттор удивлен, белая морда вытягивается, напоминая лошадиную.

— Все наши деяния славят богов и одобрены ими! — Изрекает Галлард, творя священную спираль.

* * *

Десмонд Ориджин отвел батальоны без боя. Это вызвало противоположные чувства у разных приспешников Кукловода.

Весь уэймарский гарнизон едва не плясал от восторга. С его точки зрения, произошло чудо! Еще вчера уэймарцы стояли на пороге смерти, зажатые со всех сторон, истощенные и голодные. А сегодня могучий враг бежал, как шавка! Город заполнен союзниками, провиант рекою льется в замок. Волшебство!

Но Пауль, Чара, Сормах и другие шаванские вожди скрипят зубами от досады. План был прекрасен и смертелен для врага. Под покровом ночи шаваны высадились не в Уэймаре, а за городом, в заброшенной гавани контрабандистов. Перстоносцы с прикрытием из лучших всадников совершили бросок и окружили Уэймар, взяли под прицел все выезды из города. Тем временем главные силы Пауля сошли на берег, изготовились к бою и подступили к городским стенам. Осталось вышибить врата, ворваться сразу со всех сторон и утопить кайров в огне. Десмонд не имел бы никаких шансов, если б в это же время был атакован еще и из замка. Его раздавили бы, как орех. С самым грозным врагом Степи было бы покончено.

Но Десмонд ушел, и Пауль винил в этом Виттора. Видимо, Кукловод так и не рискнул атаковать из замка, не отвлек внимание врага, дал ему оглядеться и осознать ловушку. Лед, в свою очередь, винил Пауля: тот не сумел достаточно скрытно высадить десант, позволил заметить себя раньше времени. Но сам Кукловод не винит никого — просто радуется спасению и готовит пиршество.

— К столу, друзья мои! Вином и яствами отпразднуем победу!

Трапеза проходит, словно в тумане. Лицемерие давно превысило тот предел, с каким способна справиться Аланис. Мерзавцы воспевают друг друга, будто святых. Поднимают кубки за светлое будущее, скорую победу добра, спасение мира от грехов и пороков. Аланис хлопает глазами. Кажется, она утонула в пучине, и вокруг плавают рыбы — разевают рты, пускают пузыри: буль-буль-буль. Она думает о пудренице, но не достает. Абсурд рыбьего царства подавил ее волю. Аланис не может действовать, а только смотреть.

Офицеры Шейланда жрут, как не в себя, уплетают за обе щеки. Джоакин сидит напротив Аланис. Рядом с ним — страшная костлявая баба. Жрут вдвоем, дуэтом, в унисон. Так слажено работают их челюсти, что Аланис понимает: эти двое спят друг с другом. Джоакин — ценитель женской красоты, воздыхатель: «Ах, вы прекрасны, леди Аланис!» — делит ложе с пугалом.

Кукловод жует медленней остальных и перешептывается со Льдом. Рихард Ориджин — любимый сын Десмонда, надежда Севера — трапезничает со слизняками. Дает советы, как разбить собственного отца. Абсурдно до дичи! Но боги святые, что здесь не абсурдно?..

Пауль и Галлард расспрашивают об осаде. Приарх играет участие:

— Граф Шейланд, я поражаюсь, как вы сумели выстоять? Должно быть, сами боги улыбнулись. Праматери подали вам руку помощи…

Пауль задает более конкретные вопросы:

— Скажи-ка мне, Лед, отчего Ориджин все еще жив? Разве ты не убил его на поединке?

— Эрвин струсил и прислал двойника. Болотный колдун принял облик моего брата!

— И ты не распознал подмену? Вместо собственного брата убил куклу?

— Распознал и не убил.

— Ах, не убил?.. Значит, где-то все еще бродит колдун, переодетый герцогом Эрвином?..

Лед огрызается:

— А что это за испытание богов? Почему раньше мы не слышали подобного?

Пауль с ухмылкой кивает своим сторонникам, будто призывая ответить вместо себя. И Галлард говорит, сочась пафосом:

— Много людей хотят служить под знаменами Праотца Пауля. Сами боги изберут среди них достойнейшего и вручат ему великий дар бессмертия. Завтра мы услышим глас божий!

Чара повторяет на свой лад:

— В назначенный день Гной-ганта уйдет к Орде Странников. Он оставит в мире лучшего всадника вместо себя.

Аланис слышит в ее словах ноту ревности. Чара не тщеславна, но все же слегка обижена, что ей не предложили испытание. При ночном десанте она храбро шла в первых рядах…

— Мне думалось, — роняет Кукловод, — боги высказались вполне определенно еще в год Семнадцатого Дара. Мы с братом первыми встретили Праотца Пауля!

— Стоит ли напоминать, — скрипит Пауль, — что со мной сделал ваш отец?

Напряжение сбивает генерал Хорис — плещет вином, поднимает кубок:

— Друзья мои, не нужно распрей! Осада снята, враг бежал без боя, мы сыты и пьяны — так порадуемся этому!

— Слава графу Шейланду!.. Долгих лет приарху!.. Гной-ганта!.. — вразнобой кричат воины.

— Ваше здоровье, отважный сир Джоакин, — с издевкою говорит Аланис.

Путевец чуть не давится вином.

Комедия абсурда завершается — трапеза подходит к концу. Приарх предлагает устроить испытание завтра, в час дневной песни, в главном городском соборе. Пауль соглашается со временем, но меняет место:

— Большой храм — признак гордыни. Боги ждут от избранника сдержанности. Соберемся в замковой часовне.

Галлард и Лаура всецело одобряют. Виттор что-то бормочет под нос.

С позволения лордов, вассалы начинают расходиться на ночлег. Приарх требует хорошую спальню для себя и молодой жены. Пауль, напротив, играет скромность:

— Мы привыкли к походной жизни. Переночуем под открытым небом.

Но Виттор любезен со своим добрым другом:

— Я не прощу себе, если ты ляжешь на сырой земле! Бери спальню моего отца!

— Благодарствую, — мурлычет Пауль. — Но я хочу делить ложе с женщиной. Достаточно ли оно широко для двоих?

Несколько человек явно реагируют на это. Джоакин таращится на Аланис. Джоакинова баба завистливо вздыхает. Чара хмурится и поджимает губы. Виттор льет медом:

— Никогда не разлучайся с любимой, мой друг! Тем более — в спальне.

Их провожают на ночлег, отпирают двери роскошных покоев. Четверка ханидов — Кнут и Муха, Чара и однорукий Сормах — следуют за Паулем, как почетный караул. Чара шепчет:

— Гной-ганта, не оставайся здесь один! Эти люди — гниль. Позволь нам защитить тебя!

— Я не один, — усмехается Пауль, сгребая в охапку Аланис.

— Она не воин, как мы. Позволь остаться в твоей спальне!

Преданность Чары весьма трогательна. Но Пауль только смеется:

— Моя женщина будет стесняться при вас.

— Мы заночуем снаружи, у двери! Никого к тебе не впустим!

— Нет. Ступайте в город, к орде. Вы нужны всадникам, а я о себе позабочусь.

Они продолжают толпиться в дверях, и Пауль рявкает:

— Вон!

Чара мечет взгляд в Аланис: «Береги его! Если что — не прощу». Сормах говорит напоследок:

— Гной-ганта, мы под замковой стеной. Свистни — услышим!

Они уходят, а Пауль сдергивает одеяло с постели:

— Ложись, красавица.

И тогда ее прошибает мертвенный страх. Она застывает, как скульптура из снега, морозная плакса. Пауль ухмыляется:

— Не бойся, не трону. Просто согрею, ты же вся дрожишь.

Она и не боится близости — перегорело, стало пеплом. Другое внушает ужас: перед грудью Пауля вьется стайка мушек. Вечность работает в неполную силу, но и того хватит с лихвой.

— Сними… — просит она.

— Ах, вот оно что!

Пауль скидывает рубаху, обнажив жуткое, покрытое шрамами тело. На груди пузырится черное пятно. Он подносит к нему ладонь, шепчет слово — и клякса стекает с кожи, ложится в руку, превратившись в шарик тьмы. До странности крохотный — вдвое меньше, чем был у Рей-Роя. Пауль сует его под матрас.

— Теперь ложись, обниму.

Аланис заглядывает в шкаф, находит ночной халат. Переодевается, ложится. Действительно, ее трясет, едва не стучат зубы. Пауль укладывается рядом, подгребает к себе. Шепчет на ухо:

— Не бойся, девочка. Все будет хорошо.

Ее тошнит. Жалость! Жалость отвратительного гада! Какою ничтожной надо стать, чтобы тебя жалели даже твари!

— Устал я, — бормочет Пауль, укладывая руку ей на грудь. — Сладких снов. Завтра поболтаем.

Аланис корчится от омерзения. Аналогия, сходство сцен хлещет соленой плетью. Джоакин, поганый путевский наемник, точно так же лапал ее. Тоже жалел и пытался согреть. Шептал на ухо нежности… Тьма и черти! Кто ж я такая?! Отчего мое место — под рукой мерзавца?!

Пауль уже храпит, догорает и гаснет свечка. Аланис стонет от презрения к себе. Конец пути. Она вынесла почти все. Прошла огонь и смерть, боль и страх. Но жалость Пауля!.. Это — разгром. Унижение. Лицом в грязь…

Она ищет то, что может собрать ее воедино. Такой вещи нет. Все испробовано и потрачено. Воспоминания, отец и брат, рубин на браслете, тонкие пальцы, пансион Елены, виноградник Эвергарда… Всему было время когда-то, теперь прошло. Последний шаг — самый трудный. Сил уже нет, выжата досуха. Костяк, обтянутый кожей.

— Эрвин… — шепчет Аланис.

Она не ждет от него помощи, ведь он — слабей ее. Он не прошел бы ее путь. Упал бы еще в Альмере, или даже в пустыне. Эрвин нужен для иной цели. Едва призрак появляется, Аланис шипит ему в лицо:

— Подонок! Худший из гадов! Эти трое — могильные черви, но я досталась им только из-за тебя! Ты не помог мне. Я ненавижу тебя настолько сильно, что…

Она захлебывается словами, поскольку Эврин… хохочет! Смехом отметает всю ее злобу:

— Какая же ты дура! Действуй, а не болтай!

— Я ненавижу тебя, мерзавец!

— Ага, я понял. А теперь слушай. Священный Предмет требует осознанной команды. Во сне осознавать нельзя. Пауль храпит, вечность ему неподвластна. Действуй же, дуреха!

Дрожь уходит. Аланис поворачивается на бок. Этот сладко сопит, пуская слюни. Гадость.

Она медленно, осторожно сунет руку под матрас. Она помнит, как идовски чуток сон Пауля. Невесомая пиявка на шее смогла его разбудить. Она движется медленно, словно капля смолы на древесном стволе. Пальцы натыкаются на твердое, прикосновение прошибает льдом. Вот она — Вечность!

Теперь взять и вытащить. Злодей спит чутко, как невинная девица. Нужно вынуть яблоко из-под его головы! Невозможная задача! Аланис тащит с мучительной медлительностью, мышцы от напряжения сводит судорогой. Она мысленно шепчет Эрвину:

— Сам ты дурак. Этот проснется — и заморозит меня, как Бекку!

Он отвечает:

— Не яблоко, а слива. Вечность ссохлась, или ты не заметила?

Предмет выходит из-под матраса. Черный в черноте, Аланис не видит его, но наощупь чувствует: верно, мелкая слива. А Пауль по-прежнему сопит. Аланис ползет из-под его руки. Он всхрапывает и хватает ее. Воображаемый Эрвин хлопает себя по лбу:

— Да не крадись ты! Двигайся спокойно, как человек во сне!

Правда. Они засыпали в обнимку, а потом откатывались — и не просыпались. Тела не реагировали на спокойное движение.

Аланис перевернулась, сбросив с себя руку Пауля. Он всхрапнул и сам перекатился на другой бок. Еще не веря в удачу, она поднялась. На цыпочках, босыми мягкими ступнями прошла по комнате. Куда спрятать? Куда девать ее, а? Воображаемый Орижин нарисовал кончиком пальца выключатель, как у искровых ламп. Подписал: «Мозги». Щелкнул.

— Сожри тебя тьма! — ругнулась Аланис, однако включила рассудок и сразу нашла решение.

Роскошная спальня снабжена собственной уборной. А канализация у замка — общая! Она ведет или в Дымную Даль, или в огромную выгребную яму. Ни там, ни там Пауль в жизни не найдет Предмета! Аланис шагнула к уборной — и тогда услышала лязг.

В лунном свете блеснул кончик ножа, введенный в дверную щель. Он принялся шарить вверх-вниз, отыскивая щеколду. Оставался один миг, и Аланис, не задумываясь, сунула Предмет в единственное доступное место. А потом крикнула:

— Пауль, проснись!

В тот же миг он сел в постели и нацелил Перст Вильгельма на дверь. Мог сунуться под матрас за Вечностью — но к счастью, не сделал этого. Видимо, не счел опасность серьезной.

Дверь отворилась, и в проеме показалась путевская рожа. Джоакин Ив Ханна воззрился на Аланис в халате, потом заметил Пауля с Перстом. Дернулся назад, врезался в кого-то, стоящего за спиною. Пауль издал смешок:

— Входите, не стесняйтесь.

В коридоре послышалась возня: дорогие гости решали, кого втолкнуть первым. Выбор пал на Джоакина. Пригнувшись, он скользнул в комнату и сразу бросился к шкафу, чтобы использовать как прикрытие. На полпути споткнулся о табурет, издал грохот, выругался. Аланис и Пауль обменялись усмешками.

— Добро пожаловать! — крикнул Пауль остальным. — Не стойте на пороге!

За Джоакином вошел Рихард. Потом какой-то шейландец. Потом лорд Мартин, и наконец — сам Кукловод. У всех были Персты, но ни один не пробовал прицелиться в Пауля. Лед держался уверенно, остальные сутулились, пряча головы в плечи. Они выглядели стайкой воришек, пойманных на месте преступления.

— Ну же, поведайте, с чем пришли?

Аланис возразила Паулю:

— Не желаю их слушать. Я не одета для беседы. Пускай уйдут.

Она подумала: ведь правда, если он скажет им убраться — они не посмеют ослушаться. Так и сбегут без единого слова, вот будет потеха! Но Пауль смилостивился:

— Пускай говорят.

Воришки переглянулись. Согласно иерархии, слово было за Виттором. Он попытался сказать, но закашлялся, посмотрел на брата. Мартин, казалось, вот-вот хлопнется в обморок. Слово взял самый храбрый — Лед:

— Командир, мы хотим задать несколько вопросов. Уж прости, но нас смутили кое-какие твои поступки. Будем рады, если объяснишь свои действия.

Пауль невзначай поиграл Перстом.

— Смутили, значит?

— Мы не понимаем тебя.

— Не понимаете?

— Мы хотим тебе доверять, но питаем сомнения.

— Экое несчастье!

Повисла тишина. Пауль не спешил продолжить беседу, и никто из воришек не смел надавить. Аланис устала стоять и уселась на подоконник. Наконец, Пауль соизволил:

— Ну, выкладывайте свои вопросы.

Лед сделал пару шагов и встал между Паулем и Аланис. Казалось, он прикрывает ее собой, но на деле — сам прикрывался ею, ведь выстрел Перста способен прожечь его насквозь.

— Командир, почему ты солгал о дне своего прибытия? Почему оставил в Альмере большую часть орды, когда все войска нужны нам здесь? Что это за испытание богов и зачем оно нужно?

— На первый вопрос ты знаешь ответ. Я соврал, чтобы вы отчаялись. Ринулись в бой из последних сил и отвлекли кайров на себя. Тогда мы окружили бы их и вырезали поголовно. Но вы струсили — и Десмонд сохранил войско!

Лед только скрипнул зубами. Пауль сказал ему:

— Сделай-ка шаг в сторону. Хочу видеть свою красавицу… Что еще ты спросил? Про орду?.. Мне не хватило судов, чтобы перевезти всех. Я взял шесть тысяч лучших и большинство Перстов. Остальным мог приказать ждать второй ходки. Они бы не дождались, а пошли грабить. Потому я применил их с пользой: сковал силы Минервы и альмерский корпус кайров. А еще, надеюсь, Юхан изловит для меня одного человека…

Тут Пауль посмотрел на Кукловода. Похоже, Виттор знал про это — на белом лице отразилось понимание.

— Твой третий вопрос. Мелкий щенок Эрвин раструбил всему миру, что мы украли кучу Предметов. Если просто включить Абсолют, никто не начнет нас уважать. Даже Галлард, наш союзничек, будет спать и думать, как прикончить нас и завладеть Абсолютом. Другое дело — воля богов! Я — Гной-ганта, идол шаванов. А Виттор станет идолом для остальных. Он сотворит чудо: умрет и воскреснет. Сама Ульяна вернет его со Звезды.

Пауль указал на Кукловода:

— Твоя же поговорка: торгуй тем, что имеешь. Ты получишь бессмертие — продай его с выгодой. Стань святым!

Лицо Виттора разгладилось, даже легкая улыбка тронула губы:

— Звучит весьмаразумно. Но зачем ты обещал испытание Галларду? Он тоже станет святым?

Пауль пожал плечами:

— Тебе решать, испытание дает выбор. Галлард слишком жаден до власти. Можно легко и чисто убрать его: помрет при испытании — и не воскреснет. Так решат боги, никто не возмутится. А можно оставить в живых и дать ему увидеть, как чудо сотворишь ты. Тогда он никуда не денется, признает тебя главным.

Кукловод расправил плечи. Ухмыляясь, подошел к Паулю, сел рядом с ним на кровать.

— Твои объяснения меня порадовали. Вижу, ты хорошо продумал действия. Одобряю. Скажи-ка еще одно: Эрвин мертв?

— Вероятно, да.

— Вероятно?..

— Последняя новость о нем была такой. Он потерял корабли, остался отрезан от войска и отступал вглубь Степи с двумя ротами кайров. Его преследовал ганта Ондей с шестью сотнями всадников и тремя Перстами. Не вижу пути к спасению. Но для верности я оставил засаду в Славном Дозоре. Если щенок и победит Ондея, то погибнет при попытке вернуться.

Виттор потрепал его по плечу — будто начисто забыл, как недавно трясся от страха.

— Пауль, ты — моя верная опора! Пускай же так и будет впредь!

Пауль ответил с серьезным лицом:

— Я рад помочь тебе в любой ситуации.

— Вот все и уладилось, — рассмеялся Кукловод. — Прости, что побеспокоили. Леди Аланис, примите мои извинения! Сладких снов…

Уже поднявшись, как бы невзначай, он обронил:

— Ах да, последний вопрос… Ключ от Абсолюта?

Пауль просто качнул головой:

— Не скажу.

— Извини?..

— Скажу, но завтра, при испытании.

— Отчего же не сейчас?

— Испытание должно выглядеть правдиво. Мои шаваны и монахи Галларда должны поверить в чудо. А для этого ты должен нервничать, ночь не спать, трястись от волнения, входя в часовню. Ты должен допускать, что помрешь по-настоящему.

— Друг мой Пауль, я не собираюсь впускать в голову подобную мысль. Я не выйду на твое чертово испытание без власти над Абсолютом!

— Как думаешь, — почему-то спросил Пауль, — жена все еще тебя любит?

— Причем тут она?

— Если мысли о смерти так неприятны, то лучше не думай о том, что тебя ждет в спальне.

Голос Виттора оледенел:

— Ты мне угрожаешь?!

— Хочу спасти.

— Что происходит, тьма сожри?

— Славный мой друг, многим тебе обязан. Если б не ты, я и сейчас гнил бы под землею… У Десмонда Ориджина есть колдун, способный принять любой облик. Сегодня сотни человек вошли в замок — принесли провиант… Часовые, что охраняют Иону, должно быть, уже мертвы. Лучший путь из замка — подземный ход, который открывается в твоих покоях. Иона с колдуном пойдут туда. И если жена очень любит тебя, она задержится, чтобы сделать сюрприз мужу.

— Холодная тьма! — вскричал Шейланд и ринулся прочь из комнаты.

За ним — Мартин и тот шейландский воин с Перстом. Рихард Ориджин кивнул Паулю на дверь: идем, командир. Пауль вышел, следом и сам Лед. Последней осталась Аланис — и Джоакин Ив Ханна.

Они встретились взглядами. Долго смотрели друг на друга. Он — в дублете, с кинжалом и Перстом Вильгельма. Она — в тонком халате на голое тело. В его похоти, растерянности, ревности Аланис обрела источник сил. Он был тем, от чего можно оттолкнуться: точкою отсчета, нулем координат. Если он на востоке — иди на запад, если любит кошек — люби собак.

Герцогиня склонила голову, улыбнулась кокетливо:

— Я желаю в уборную. Составите компанию?

Как все похотливые твари, он был законченным ханжой. Джоакин фыркнул и отвернулся — чего и требовалось.

Она прошла в туалет, заперла дверь. Изъяла из себя Вечность.

Абсолютную защиту, нерушимую броню, жутчайшее орудие убийства. Единственную вещь во Вселенной, что внушала ужас герцогине Альмера. Взвесила на ладони.

Всемогущий Предмет, властный над временем. Клинок тьмы. Совершенный инструмент…

— Да хватит уже пафоса! Действуй, — шепнул ей на ухо воображаемый Эрвин Ориджин.

Она бросила Вечность в отверстие сортира.

* * *

Два трупа находились у дверей. Своим видом они могли рассказать все произошедшее. Один сидел, привалившись к стене. На лице застыла маска удивления, рука вцепилась в рукоять ножа, торчащего в сердце. Этот часовой не ждал атаки. Его напарник отлучился куда-то, затем вернулся на вахту, подошел как ни в чем не бывало — и вдруг ударил ножом.

Второй лежал на ступенях лицом вниз. Прожженная дыра зияла в его спине. Когда появились люди Виттора, он бросился к лестнице, но был сражен на бегу. Две тонкие железки торчали в механическом замке двери. Уложив часового, лазутчик принялся орудовать отмычкой — но не успел. Камера Ионы так и осталась заперта.

Рихард пнул труп сапогом:

— Он изображал моего брата! Наконец получил по заслугам.

— Вам стоило убить его во время пляски, — отметил граф Виттор. — Вы подвергли нас опасности.

— Вопрос не ко мне, — отбрил Рихард. — Ваш Джоакин вел огонь. С него и спрос.

— Кстати, где он?.. Леди Аланис, вы не видели нашего путевского друга?

Аланис приблизилась к трупу лазутчика. Хотелось узнать: действительно ли жала криболы умеют перевоплощаться? Насколько он похож на часового, которого подменил? Но она не знала оригинал, потому не могла оценить подделку.

— Что вы спросили, граф?..

— Где Джоакин? Вы последними остались в покоях.

Аланис сказала отчетливо, стараясь, чтобы услышал и Пауль:

— Я пошла вперед, Джоакин задержался.

— В вашей спальне?..

— Он романтик, видите ли.

Шаги раздались на ступенях. Путевец спешил и чуть не налетел на покойника.

— Тьма сожри! Что здесь произошло?!

Лед повторил не без удовольствия:

— Болотник прикинулся часовым, как раньше — моим братом. На сей раз он получил свое. А тебе стоило убить его еще тогда.

— Вы приказывали убить герцога. Это — не он.

— Довольно, — вмешался Шейланд. — Все окончилось наилучшим образом, угроза устранена, злодей наказан. Джоакин, позовите мастера Сайруса, пускай займется мертвецами. Также загляните к моей душеньке, проверьте, все ли в порядке.

Он кивнул на дверь комнаты, превращенной в камеру. Тогда Аланис попросила:

— Я хотела бы увидеть леди Иону.

Граф поморщился:

— Сейчас это неуместно.

— Милорд, я прошу!

— Ничто не мешает вам увидеться завтра.

Пауль взял ее за руку:

— Он прав. Хватит развлечений, идем спать.

Аланис ждала, что первым делом он проверит Вечность. Войдет в спальню — сразу руку под матрас. Она заготовила маску недоумения: «Ой, что стряслось? На тебе лица нет!..» Подготовила и надежное объяснение: люди Шейланда обыскали спальню, когда мы вышли. Недаром Джоакин отстал. Кукловод искал твое секретное оружие, ведь он боится тебя, это видно даже в темноте! Настолько убедительный довод, что нельзя не поверить…

Но Пауль не глянул под матрас, а просто свалился на постель.

— Ты сильно устала? Ложись.

Она легла, он снова обнял ее и проворчал, засыпая:

— Завтра будет весело… Тебе понравится…

Аланис не знала, что будет завтра. Но сегодня она избавилась от единственного страха, и это открывало дорогу.

Теперь ничто не помешает сделать последний шаг.

* * *

Когда открыла глаза, было свежо и светло, дышалось полной грудью.

Тот самый миг, — так говорил Ориджин. Теперь она знала это чувство.

Вышла на балкон. Солнце стояло высоко над башнями. Приближался час полуденной песни.

Над замком гулял ветер, она подставилась ему, наслаждаясь свежестью и жизнью. Потянулась, ощутила все мускулы в молодом гибком теле. Как приятно! Каждое утро просыпаться бы так!

— Ты научилась самоиронии, — подмигнул ей воображаемый Эрвин.

— Весьма вовремя, не находишь? Целую жизнь смогу пользоваться ею.

Улыбнулась ему и себе, глянула вниз с балкона. Там суетились люди. Монахи Галларда собрались толпой перед часовней и затянули молебен. Приарх расхаживал туда-сюда, постукивая епископским посохом. Предмет в навершии мягко светилися. Лаура семенила следом с восторженной мордашкой.

Виттор стоял в другой стороне, окруженный своими перстоносцами. Гарнизон в полной готовности разместился на стенах. Куда ни глянь — алебарды, мечи, луки. Пауль с горсткою шаванов взирал на все свысока, напустив многозначительный вид.

Аланис рассмеялась. Они же меряются тем, чего не имеют! Галлард блещет святостью, Пауль — мудростью, Виттор — военной силой. Турнир слепых стрелков, не иначе!

Лишь теперь, наблюдая всю троицу, Аланис полностью поверила: Кукловод — это Шейланд. Ведь приарх — каменный истукан, а Пауль — топор палача. Оба слишком тверды и угловаты для столь хитроумной интриги. Виттор — бесхребетный скользкий червяк, способный пролезть в любую щель. Униженный, завистливый, злой на каждого, кто лучше его… Конечно, это он стоит за всем. Следовало понять намного раньше.

— Но ты тоже не понял, — сказала она Эрвину. — Такой же дурак, как и я.

Еще спросила:

— Любопытно, ты жив сейчас?

И порадовалась обоим вариантам ответа.

Когда наскучило монашеское пение, Аланис вернулась в комнату. Глянула на смятую постель, запоздало удивилась: Пауль ушел, так и не обнаружив пропажу? Как он мог не заметить, что Вечности нет?

Но сегодня она была догадливей Агаты. Ответ пришел мгновенно: сейчас Вечность ему просто не нужна. С каждым применением она уменьшается, потому Пауль надевает ее в самые рискованные дни. Нынешний — отнюдь не такой. Пауль не ждет опасности. Он заморочил и Виттора, и Галларда, оба пляшут под его дудку. Он может быть спокоен…

Что ж, тем лучше.

Аланис принялась за туалет. Не стала звать служанок — не сегодня. Сама умылась, расчесалась, уложила роскошные волосы. Багаж уже был доставлен в покои. Она выбрала платье: пускай будет черное, как смоль. Глубокий вырез на груди, но строгая юбка и длинный рукав — меткая символика, точно под настрой. Теперь украшенья. Конечно, рубины — ничто другое не подойдет этому вечеру. Рубины и серебро — кровь на холодном металле. Ожерелье, серьги, кольцо, диадема. Пускай крови будет много… Осталась обувь. Хотелось крайности: пойти босиком — или в ботфортах. И то, и другое смотрелось бы очень странно. Она с сожалением втиснула ноги в туфли. Еще и малы, тьма сожри… Но времени уже не осталось. В дверь постучали, сквозь дерево донесся голос Джоакина:

— Миледи, вас зовут в часовню.

Она глянула еще раз в зеркало, спрятала пудреницу в сумочку и с нею вышла в коридор.

— Сир Джоакин, вам следовало предупредить за час. А если бы я была не одета?

Он наспех пожрал ее глазами — и тут же задрал нос.

— Миледи, ужин начинается. Все вас ждут!

— Не беда, пускай потерпят.

Она протянула руку, Джоакин долго размышлял, прежде чем подставить ей локоть.

— У-у, юноша, вы растеряли все манеры. А я-то хотела вас похвалить…

— За что?

— Славно продвинулись по службе. Сражались мечом — теперь Перстом Вильгельма. Служили герцогине — теперь банкиру…

Он зыркнул искоса, зло.

— …научились метать испепеляющие взгляды. Вы сделали большие успехи, сударь. Я горжусь.

Целый пролет лестницы он сочинял едкий ответ.

— Не вам смеяться, миледи. Мы победили, а агатовцы разбиты.

— Ах, вот почему вы бросили меня! Переметнулись к будущему победителю — завидное чутье.

— Я служу тому, кто меня ценит! Граф уважает, а вы только высмеивали и вытирали ноги.

— А вам не нравилось?.. Простите, я не поняла! Обычно мужчин радует касание моей стопы…

Джоакин всхрапнул, как боевой жеребец. Он был все так же смешон. Как прелестно вновь увидеть его! Но вдруг Аланис похолодела от дурной мысли.

— Скажите, сударь, леди Иона будет на испытании?

— Ей там не место, изменнице.

— Она… в камере?

— Там, где нужно.

— Сударь, прошу вас, отведите меня к ней.

Он посмотрел в глаза, ища насмешку. Поняв, что просьба звучит всерьез, процедил:

— Туда нельзя.

— Я очень прошу.

— А я вам отказываю.

Аланис услышала в нем наслаждение.

— Ловите минутку власти, верно? Постыдитесь, сударь. Я прошу свидания с сестрой.

— Иона вам не родня.

— Сестра по крови и духу. Поймите, если сумеете.

— Нет!

— Разве можно было ждать иного? Какой же вы низкий человек!.. Наденьте хоть десять Перстов — все равно не станете выше.

Он отнял руку. Поиграл челюстью, скрипнул зубами. Сказал командирским тоном:

— Быстро. Даю вам пять минут.

Иона София Джессика рода Светлой Агаты сидела в собачьей клетке. Аланис не слишком удивилась: следовало ожидать подобного. По крайней мере, Иона была цела, даже не лишилась пальцев.

Аланис подбежала к ней, и торопливый звук шагов нарушил дремоту северянки. Иона подняла голову, увидела подругу. Ахнув, прижала руки к груди… И вдруг превратилась в свет. Вспыхнула сияющей, чистой, сердечной радостью. Потянулась к Аланис так, будто та была лучшим человеком на свете. Схватила за обе руки, влила нежное тепло в ее ладони.

— Я так счастлива… — прошептала Иона.

Стало ясно: она заперта уже давно. Аланис — первая отдушина, внезапное дуновение ветра, миновавшее стену из человеческой гнили. Иона жаждет слиться с нею, согреть обледенелую душу. Аланис охватил стыд: я недостойна этих чувств. Я же — змея, потаскуха, злодейка. Знала бы ты, что я такое… Но сказочное тепло захлестнуло с головой. Блаженство — быть нужной, родной, любимой.

— И я счастлива… — выдохнула Аланис, сжимая пальцы Ионы.

Путевец хрипло кашлянул. С черною ненавистью он наблюдал их близость, и вдруг Аланис испугалась: а вдруг он ощутит лишнее? Джоакин глух, как дерево, как булыжник мостовой… но даже камень заметит такую бурю.

Аланис отпрянула, сказала:

— Я счастлива, миледи, что вы целы и невредимы.

— Ты видишь только тело, — прошептала Иона.

— Ваша душа заслужила страданий. Вы предали мужа.

Иона заморгала, пытаясь понять. Аланис не смогла задушить в себе все, радость еще лилась из глаз и опровергала слова. Северянка не знала, чему верить.

Глухой Джоакин поверил словам. Осклабившись, ввернул от себя:

— Нет худшего проступка для женщины, чем предать супруга!

Иона впилась в лицо Аланис.

— Но ты же…

Ты же с нами? — это она хотела спросить. Не будь путевца, Аланис ответила бы: сожри меня тьма, конечно! Я бросила Эрвина и сорвала его план, и погубила иксов в гробнице Ингрид. По всем законам Севера, мне нет прощенья. Ориджины казнили людей за десятую долю того, что натворила я.

Но, разумеется, я с вами! Кровью, сердцем, душой, честью — всем, что во мне осталось. Я достаточно пробыла среди чудовищ, чтобы точно понять свое место. Больше нет сомнений в том, кто свой, а кто чужой.

— Я осуждаю ваш поступок, миледи. Неудивительно, что граф Виттор поместил вас в клетку.

Джоакин расплылся в ухмылке. Иона смотрела подруге в глаза, все больше путаясь, теряясь.

— Что с Эрвином?.. Ты знаешь о нем?..

Я знаю главное, — сказала бы Аланис. Возможно, он жив, а может, мертв, и это неважно. Я предала его, он — меня. Я поступила мерзко, он ответил тем же. Я хотела отдаться его злейшему врагу. Он был дураком, а я — дурой… Теперь, глядя сквозь время, нельзя ошибиться. Мы должны были быть вместе. Боги создали нас друг для друга. Мы приложили идову массу усилий, чтобы сломать их план. Если он жив, если ты выживешь, если каким-то чудом вы встретитесь, — передай ему мои слова.

Голосом она произнесла:

— С тех пор, как Эрвин предал меня, я не слежу за его судьбой.

И вот теперь Иона выпустила ее руки.

— Прости его…

— Я постараюсь.

— Пора идти! — приказал Джоакин, беря ее за локоть.

— Прощайте, миледи. Очень жаль, что вас не будет в часовне, — шепнула Аланис на сей раз без игры.

Вслед за путевцем она покинула комнату. Спускаясь по лестнице, оперлась на его крепкую руку, украшенную Перстом. Она ненавидела Джоакина за то, что испортил самый искренний разговор. Но она обожала его — за то, как он идеально, образцово низок. Надежный маяк, указующий место, куда ни за что не нужно плыть. Без него Аланис могла и усомниться…

Пересекли двор. Прошли между рядов монахов, бубнящих «трудами и молитвой». Дверь часовни открылась, дохнула прохладой, благовонием, свечным воском.

— Прр-рошу миледи, — процедил Джоакин, пропуская Аланис вперед.

Чувствуя гнев и страсть, и уверенность, и бесконечно прекрасную полноту жизни, леди Аланис Аделия Абигайль рода Агаты вошла в храм Уэймарского замка.

Меч — 3

1–2 августа 1775 г.

Уэймар

Бегство агатовских войск сильнейшим образом впечатлило Джоакина. Он увидел в том ни что иное, как доказательство гениальности своего сеньора — графа Виттора Шейланда. Ведь это граф сказал: «Чувствую, лучше подождать». И они отложили на сутки отчаянную атаку — и в эти самые сутки пришла помощь! Столь могучая, что враг бежал без боя. Кровавое сражение, которое стоило бы жизни сотням солдат, вовсе не состоялось!

А это — лишь первое из чудес. Не успели они обрадоваться свободе, как примчал вестовой из войска Галларда Альмера и попросил телеги. «Зачем?» — спросил граф и получил ответ: «Его преосвященство привез вам в подарок десять тысяч пудов провианта!» На голодных уэймарцев, что еще вчера жевали подметки, пролился животворящий дождь!

Конечно, телеги нелегко было найти. Отступая, кайры забрали и повозки, и коней. Гонцы графа Виттора помчали по окрестным селам в поисках тяглового скота. А тем временем корабли приарха вошли в порт и начали разгрузку, и первые сотни мешков солдаты принесли в замок на своих плечах. Следом гнали свиней и коз, катили бочки с вином и водой… Такая река изобилия хлынула в город, что люди, пережившие осаду, буквально плакали от счастья. Благородный приарх Альмера благословлял их собственной рукой и молил богов, чтобы больше никогда уэймарцы не знали голода.

Приарх привел с собою тысячу рыцарей, тысячу боевых монахов и шесть тысяч шаванов. Общим счетом армия графа превысила десять тысяч человек, и Перстов теперь стало не пять, а тридцать. Вне сомнений, войско графа Виттора Шейланда стало сильнейшим на севере!

Ликование смыло все раздоры. Граф Флеминг забыл презрение к трупоедам и пожал руку Хорису. Мародеры и дезертиры — так называемые «задние» — были прощены и получили щедрое довольство наравне со всеми. Хаш Эйлиш прыгнула на шею Джоакину и покрыла его поцелуями. «Прости, что не поверила тебе! Ты сказал: все будет хорошо — так оно и вышло!» Граф Виттор с величайшим гостеприимством принял союзников, каждого заключил в объятья и осыпал комплиментами. Встреча прошла так душевно, будто родные братья свиделись после долгой разлуки!

Но в самый разгар праздника Джоакин испытал потрясение: в Уэймарский замок въехала Аланис Альмера.

Одного взгляда хватило, чтобы он окаменел и лишился дара речи. Миледи изменилась невероятным образом: она стала еще красивее! Ее черты обрели глубину, выразительность, силу. Год назад Аланис была алмазом. Теперь этот алмаз искусно огранили и снабдили изысканной оправой. Граф сказал: «Миледи, ваш свет рассеял здешний туман», — и это не было метафорой. Аланис сияла ярче, чем сама Звезда.

Но ее блеск вызвал в душе Джо не восхищение, а совсем иное чувство. Ранее он заклеймил Аланис, приписал все возможные недостатки, сделал из нее эталон злодейства. Сейчас он не мог признать за нею хоть какие-то достоинства — ведь это означало бы ошибку, трещину в мировоззрении. Если она чем-либо хороша, значит, он, Джоакин, — в чем-то плох! Он жадно прилип к ней взглядом — но не для любования, а затем, чтобы высмотреть изъяны. И, о счастье, изъяны тут же бросились в глаза.

Во-первых, она стала еще заносчивей. Все вокруг сияли радушием, обнимались как добрые друзья — а Аланис задирала нос и строила надменную мину. Всем видом показывала свое превосходство. Но какое тут превосходство — лишь чванство и гордыня!

Во-вторых, лицемерие. Не она ли так люто ненавидела Галларда Альмера? Не она ли рисковала жизнью своих воинов, лишь бы не попасть в руки дяде? И вот теперь, как ни в чем не бывало, она путешествует вместе с Галлардом! Ложь и фальшь — а чего еще от нее ждать?

А в-третьих, и внешность ее была не столь идеальной. Теперь недоставало главного, что делает девушке честь: целомудрия. В облике Аланис сквозило легкомыслие, готовность вертеть мужчинами, ложиться под них ради собственной выгоды. Эта черта была не столь очевидна, но Джоакин заметил ее по контрасту. Молодая жена приарха Галларда — вот кто был истинно безупречным созданием! Ни одна тень порока не пятнала чистое личико! Аланис ничуть не походила на нее.

Этого хватило Джоакину, чтобы подпитать презрение к Аланис и опустить ее на подобающе низкое место. Но за ужином он сделал еще и четвертое открытие: леди Альмера стала любовницей Пауля. Джо не мог поверить своим глазам, пока Эйлиш не шепнула ему на ухо: «Эти двое точно спят вместе. Только взгляни, сколько чувства между ними!» И Джоакина едва не вывернуло наизнанку. Пауль, тьма сожри! Это же тот самый Пауль, который сжег Эвергард и убил ее отца! Безродный бандит, прославленный жестокостью и отсутствием принципов! О чем говорить — днем раньше Пауль врал даже собственному сеньору. Сказал Виттору, что приедет через пять дней, — а прибыл спустя сутки. И вот с этим гадом Альмера теперь делит постель?! Идова тьма, такого падения даже Джоакин не ждал!

Так потрясло его открытие, что он почти перестал соображать. После ужина граф собрал вассалов на совет, темой которого был как раз Пауль — его хитрости и ложь. Говорилось много, Джо не уловил ничего, кроме главного: Пауль — подонок. Джоакин сказал напрямик:

— Пойдем к нему прямо сейчас — и убьем!

Граф возразил:

— Убивать не стоит, он еще пригодится. Но потребовать ответа — это правильно.

Ночью они ворвались в спальню Пауля — и там, конечно, оказалась Аланис. Джоакина ослепило презрение. Он был неловок и медлителен, совершил несколько тактических ошибок. Когда зашел разговор, Джо не понял почти ни слова. Речь велась о мудреных материях — каких-то избранниках, испытаниях, Абсолютах. В общих чертах он усвоил одно: Пауль — редкостный гад, однако полезный для графа. Когда Пауль объяснил свои решения, Виттор одобрил их.

А потом возник переполох: дескать, Иона пытается сбежать. Все ринулись к ее камере. Аланис тоже ушла, бросив напоследок пару пошлостей. Герцогиня Альмера опустилась до слов уличной девки! Джоакин так и сел — прямо на ее кровать. Он сгорал от стыда — не за себя, а за нее. Подумать только, какое падение!

Потом вошел Айви и сказал:

— Чего расселся? Вспомни: граф велел обыскать комнату и изъять необычные Предметы.

— Прости, брат. Обыщи сам, я не могу. Совсем голова не варит…

И он поплелся наверх, к камере Ионы, где узнал, что попытка бегства сорвалась.

* * *

На следующий день было назначено испытание, суть которого Джоакин не вполне понимал. Очевидно, Абсолют приводился в действие не просто приказом, а неким священным ритуалом. Всеми владел торжественный и одухотворенный настрой. С самого утра приарх Галлард завел молитвы, монахи вторили ему множеством голосов. Часовню вымыли и начистили до блеска, офицеры и рыцари нарядились в парадные мундиры. Были приглашены гости, достойные увидеть ритуал. Ими стали граф Флеминг, генерал Хорис с Лахтом Мисом и Хаш Эйлиш, альмерские офицеры и аббат Боевого братства, несколько шаванских вождей (но не из числа носящих Персты — граф Виттор настоял на этом). Также пришла уцелевшая городская знать: епископ собора Вивиан, помощник шерифа, несколько старейшин гильдий. Всех их разместили на хорах, а неф отвели для непосредственных участников ритуала: Пауля, Виттора с Мартином, Галларда с женою и Льда. Самые горячие из шаванов напрашивались в помощники Паулю. Рыжая лучница и однорукий здоровяк лезли из кожи вон, чтобы прорваться в часовню. Граф строго заявил:

— Никаких Перстов в храме!

Приарх всецело одобрил это. Тогда Пауль потребовал, чтобы и люди графа сняли Персты. Часовые при входе проверяли исполнение этого требования.

Джоакин очень волновался, чтобы получить место не на хорах, а внизу, в нефе. Это лучше подходит его статусу: самые доверенные люди графа будут стоять перед алтарем. Кроме того, он плохо понимал суть ритуала и надеялся, глядя вблизи, толком во всем разобраться. Потому Джо так и терся около графа — и потому ему же досталось постыдное поручение. Когда Виттор сказал: «Мне думается, все готово», — Пауль ответил: «Моя женщина тоже хочет все увидеть. Пошлите за нею». И граф обратился к Джоакину: «Будь другом, сходи».

Он не мог понять, на кой черт Аланис понадобилась в часовне. Собственно, и Паулю там не место. Но этот хотя бы помог графу собрать Абсолют, а Аланис — никто иной, как падшая девица. Своим видом она снова разозлила его: вырядилась в черное с красным — цвета врагов! Еще и попросила: «Отведите меня к Ионе». Он думал отказать. Согласился лишь тогда, когда она обратилась к его совести. Хотел быть безупречно чистым перед нею, своим примером показать, что такое благородный человек.

Иона прилипла к Аланис, будто к сестре или альтессе. Джоакина скорежило от отвращения. Иона — гнилая до самого нутра. Брата она обожает, у подруги виснет на шее, поди и в постель бы легла с ними двумя. Но любить мужа — это уж нет, это выше ее сил. Для законного супруга у нее только нож в рукаве! А вот Альмера попыталась поступить достойно: отстранила эту дрянь, пристыдила за ее проступки. Но Джоакина не покидало чувство, что Аланис лицемерит. Как, впрочем, и всегда. Так и подмывало сказать: «Леди Иона, знаете ли вы, что герцогиня делит ложе с Паулем? Да-да, со злейшим врагом вашего брата!» Он удержался лишь по одной причине: не хотел падать до их ступеньки. К тому же, время поджимало: вот-вот начнется полуденная песнь. Оборвав их разговор, он увел Аланис в часовню.

В храме царила такая благодать, что гнев Джоакина пропал без следа. Во множестве горели свечи, из золоченых оправ глядели мудрые лики Праотцов и Праматерей. Монахи пели торжественно и строго, дьякон окуривал храм благовонием, святой отец в парадной ризе стоял перед иконой Вивиан, осеняя себя спиралями. На алтаре поблескивала драгоценная чаша причастия. Из такой пьют юноши в день воцерковления и новобрачные в день свадьбы, но сегодня, очевидно, ей отводилась иная роль. Гости устремляли на чашу взгляды, полные волнения.

Приарх Галлард, граф Виттор и Пауль беседовали, стоя в тени. Джо и Аланис подошли к ним, граф поблагодарил за исполненное поручение после чего вернулся к разговору. Слово держал приарх Альмера. На его плечах покоилась лазурная риза, расшитая серебром; голову венчала драгоценная митра. В навершие епископского посоха был вставлен Священный Предмет. Он источал мягкое сияние, придававшее особый вес речам приарха:

— Нынче один из нас лично встретится с Ульяной Печальной. Я считаю своим долгом сказать ей некоторые слова. Дайте мне клятву, граф: если вы встанете перед Праматерью, то передадите мое послание.

— Почту за честь, ваше преосвященство.

— Я молю святую Ульяну о прощении за ту войну, которую вел против Праматеринской Церкви, и за ту смелость, с которою отверг решение вселенского собора. Да будет ведомо Печальной: я не искал вражды между Церквями! Напротив, я жажду спасти подлунный мир от засилья греха. Интриганы и самозванцы, захватившие власть, позволили пороку цвести буйным цветом. А Церковь Праматерей потворствовала и потакала им, лишь потому я вынужден был взять в руки карающий меч. Не славы и власти я ищу, а лишь исполняю долг истинно верующего человека. Ведь сказано Праотцом Фердинандом: кто видел грех и остался безучастен — тот согрешил и сам!

— Святые слова, — согласился граф Виттор.

— А если Праматерь Ульяна осуждает мои действия — пускай скажет об этом, и в тот же день я сброшу мантию с плеч, отрекусь от сана и паду на колени с молитвой раскаянья.

— Ничего иного я и не жду от столь благонравного человека! — Граф поклонился архиепископу. — Позвольте и мне со своей стороны высказать просьбу. Коль случится так, что не я, а ваше преосвященство предстанет перед Праматерями, то передайте Светлой Агате мои слова. Я глубоко опечален тем, сколько неудобств причинил ее внукам. Видят боги, я приложил все усилия, чтобы быть хорошим мужем и зятем. Даже сейчас я не оставляю надежд на примирение с семейством Ориджин. Но таковы были поступки этих людей, что мне просто не осталось иного выхода, кроме конфликта. Быть может, выход существовал, а я не увидел его? Да будет ведомо Агате: это случилось не со зла, а лишь по несовершенству моего смертного рассудка.

— Слышу речи праведного человека, — изрек Галлард, осеняя графа спиралью. — Клянусь передать в точности ваши слова.

Искренность этих людей тронула сердце Джоакина. Вот лорды, за которых стоит сражаться и не жалко умереть! Но дрянная Аланис испортила всю красоту этой сцены. Со скучливым видом она достала из сумочки пудреницу и принялась смотреться в зеркало. В храме, в преддверии священного таинства не нашла ничего лучше, как побелить щеки! Будто этого было мало, она опозорилась еще хуже: поморщила нос и чихнула. Пудра взлетела облаком прямо в лица графу и приарху.

— Какое бесстыдство! — Вскричал Галлард.

Аланис чихнула еще, и еще раз, и лишь тогда закрыла проклятую пудреницу.

— Прошу прощения, милорды. Видимо, я простудилась…

Граф и приарх принялись отряхиваться от порошка. Галлард с подозрением спросил у Пауля:

— Моя племянница известна преступными наклонностями. Нет ли в пудре яда? Вы видели, как она пользовалась ею?

— Сотню раз, — успокоил Пауль. — Белилась каждое утро, моя красотка.

— Из этой самой пудреницы?

— Так точно. Ее легко узнать — на крышке перо Агаты.

Пауль велел Аланис отойти в сторону, Джоакин проводил ее суровым взглядом. Говорят, черти не выносят слов молитвы. Так и Аланис не может видеть благородное чувство и ничем его не изгадить.

Очистив ризу от пудры, архиепископ сказал:

— Я вижу, приготовления завершены. Осталось обсудить вопрос первенства. Граф Виттор, вы — хозяин этого дома. Вы тяжко пострадали за свои убеждения, испытали голод и утраты. Кроме того, вы уже носите на себе все необходимые Священные Предметы. Я буду рад уступить вам честь первым пройти испытание.

Как истинно скромный человек, граф тут же поднял руки в протесте:

— Ваше преосвященство в тысячу раз достойнее меня! Вы гордо несете знамя нашей борьбы, вы пострадали ничуть не меньше моего, но лишь укрепились в воле и отваге. Я не смею принять первенство. Только вы заслуживаете его!

С этими словами граф начал снимать с себя Предметы, чтобы передать приарху. Тот отступил на шаг, качая головой:

— Нет, граф, это вы должны быть первым! Ведь вы положили столько усилий на создание Абсолюта, а я лишь оказал малую помощь.

— Верно, ваше преосвященство. Но неважно, кто и сколько сил затратил. Боги сами решат, кому быть избранником.

— Да, милорд, решение за владыками подземного царства. Несмотря на все старания, они могут отказать вам в благосклонности и избрать меня. Но будет справедливо, чтобы вы хотя бы испытали удачу. Коль я буду первым, существует риск, что вы даже не взглянете в лицо богам. А вы сполна заслужили такое право.

Граф Виттор выдержал долгую паузу — и поклонился:

— С великой благодарностью принимаю вашу уступку. Для меня честь, что ваше преосвященство оценили мои старания.

Галлард ответил поклоном и дал знак начинать ритуал.

Гости заняли места на скамьях: Джоакин, Мартин, Лед и Аланис — на стороне Виттора, а Лаура, Пауль и вильгельминский аббат — на стороне приарха. Монахи взяли горящие свечи и торжественным шагом прошли к алтарю, встали двумя шеренгами по бокам от него. Местный уэмарский священник отдал архиепископу право вести службу, но тот ответил:

— Сегодня я испытуемый, а не служитель Церкви. В положенную минуту я только скажу слово. Править мессу будете вы.

Священник смиренно попросил совета, какие молитвы и фрагменты из писания подойдут наилучшим образом. Приарх, конечно, был готов к вопросу и назвал несколько священных текстов. Ветровые трубы на башне затянули полуденную песнь. Святой отец вышел к алтарю и начал главную молитву — «Укрепимся трудами». Гости склонили головы перед величием Праотцов и шепотом повторяли слова, озаряя себя спиралями.

Когда молитва завершилась, дьякон поднес святому отцу книги писания, в которых закладками пометил отобранные фрагменты. Священник раскрыл первый отрывок и нараспев принялся читать. С каждой строкой благоговение наполняло Джоакина. Он знал, что ныне — поворотный день. Прежде еще могли оставаться сомнения. Ведь как ни крути, а он, Джоакин, нарушал заповедь Вильгельма и стрелял Перстами в людей. Да, то были кайры — жестокие убийцы, волки в людском обличье, но все же на его совести осталось пятно. Однако сегодня сами боги благословят путь, избранный графом Шейландом и Джоакином! Приарх — святой человек, глава Церкви — уже сказал слово одобрения. Но затем свершится ритуал, и боги подземного царства утвердят свою волю. Это уничтожит все вопросы, больше никто не усомнится в праведности воинов графа!

Священник переходил от текста к тексту. Они были так удачно подобраны, что каждый укреплял веру, развеивал страхи, вдохновлял на подвиг. Джоакин наполнялся гордостью, слушая похвалы из уст самих Праотцов. Некогда граф спросил его: «Какой награды вы хотите?» — и Джоакин попросил Перст Вильгельма. Но теперь понимал: лучший приз — не Предмет, а само право служить святому делу, сражаться бок о бок с такими людьми, как Виттор Шейланд, Галлард Альмера, Рихард Ориджин! Джоакин сиял. Сегодня его мужество вознаграждено сполна!

Окончив чтение, святой отец уступил место приарху. Архиепископ вышел к алтарю, воздел сияющий посох и произнес краткую, вескую речь:

— Неведомо, как боги распорядятся нашими судьбами. Кто выйдет из этого храма избранником, кто понесет дальше знамя борьбы за праведное дело. Неважно, буду ли это я или граф Виттор Шейланд. Мы оба клянемся отдать все силы на служение Праотцам, беспощадно искоренять грехи и очищать наш мир от порослей порока! Да будут боги милостивы к нам!

Он повторно прочел главную молитву, но скомкал концовку внезапным приступом кашля. Прочистив горло, его преосвященство сказал:

— Честь быть испытанным первым принадлежит славному графу Виттору Кейлин Агне! А горькую чашу поднесет к его губам наш великий гость, странник из иного мира, известный как Гной-ганта и Праотец Пауль!

Праотец?! Джоакин чуть не упал со скамьи. Он назвал Праотцом этого бандита?! Нет, видимо, Джо просто ослышался. Приарха снова пробрал кашель, вот и почудилось — Праотец. Наверное, было сказано «полководец», или нечто в этом роде.

Галлард вернулся на место, а Пауль двинулся к алтарю. Как тут Аланис предприняла новую выходку:

— Господа, прошу вас: позвольте сказать и мне!

— Ни к чему, — отрезал Галлард.

Но она имела дерзость настаивать:

— Дорогой дядя и любезный граф Виттор, если я верно поняла, испытание может окончиться гибелью одного из вас. И я не получу иного шанса поблагодарить вас, а долг чести велит мне сделать это. Позвольте же мне исполнить долг!

Пауль пожал плечами:

— Я не против.

Граф Шейланд кивнул:

— Говорите, миледи.

Она прошла к алтарю, звонко цокая каблуками. Остановилась рядом с Паулем — стройная, черная как ночь, усыпанная звездами рубинов. Что-то екнуло в сердце Джо.

— Каждому из нас нужен ориентир, — начала Аланис. — Путеводный маяк, огонь во тьме. Таким ориентиром и образцом был для меня лорд-отец. Когда он погиб, я упала во мрак. Блуждала впотьмах, потерянная, сбитая с дороги. Я не понимала, для чего живу и куда иду — пока три человека не стали моими маяками. Вас, дядя, я знала с детства, но лишь недавно оценила по достоинству. Вас, Пауль, я открыла для себя весной и сразу была поражена вашими выдающимися качествами. А вы, граф, долго скрывались в тени, но ваши блестящие дела говорили сами за себя, и я заочно восхищалась их автором. Господа, я безмерно благодарна вам: вы дали мне ярчайший ориентир. Сегодня сказано много слов о важности благочестия, святых делах, борьбе с грехом — я полностью согласна с каждым. Но главный урок, преподанный вами, состоит в ином.

Она повернулась к Паулю и заговорила так, будто признавалась в любви:

— Есть очень мудрые слова, знакомые любому шавану. Они означают: «нельзя было иначе». Эти слова — лучшее мерило, которыми можно взвесить человека. Честен и благороден лишь тот, кто перед лицом смерти — чужой или своей — может сказать, положа руку на сердце: иначе было нельзя. Вы научили меня этому, милорды. А больше всех — вы, мой милый Пауль…

Аланис обняла его. С такою нежною страстью припала к его груди, что Пауль не удержал вздоха. Обхватил ее осторожно и трепетно, как величайшую ценность. Замер, боясь упустить…

— Тирья тон тирья! — произнесла Аланис Альмера.

И всадила нож в затылок Паулю.

Еще вдох и два, и три никто не осознавал увиденного. Просто что-то блеснуло — может лак на ее ногтях. И Пауль стоял как прежде, лишь слегка изменился в лице…

Потом он прохрипел: «Зачем?» — жуткий, загробный голос. Аланис шагнула в сторону, и Пауль рухнул на камни, забился в агонии. И вот теперь Джоакин был уверен в том, что видел. Рукоять стилета торчала под основанием черепа. Идовски точный удар — и абсолютно смертельный.

— Она его убила!.. — истошно завопил кто-то.

Словно по команде все пришли в движение. Граф Шейланд крикнул:

— Взять ее!..

Джоакин метнулся исполнять приказ. Лед вскочил на ноги, обнажив клинок.

Леди Лаура завизжала, хватаясь за голову. Приарх прокашлял:

— Лекаря… кха… лекаря!

За ним подхватили:

— Лекаря, скорее!

Кто-то помчал звать на помощь.

На хорах творилось безумство. Шаваны ревели: «Гной-ганта мертв!» — и рвались вниз, отталкивая друг друга. Один сиганул прямо через балюстраду, еще в полете выхватив кинжал. Но другие кричали в ответ:

— Гной-ганту мечом не убить! Он жив, он жив!

Джоакин крепко взял Аланис в захват — она и не думала вырываться. Пауль корчился у ее ног. Зубы скрипели, глаза белели навыкате, тело выгибалось дугой. Было ясно, что лекарь бесполезен: он умрет через минуту. Его разум уже мертв.

Джоакин бросил в ухо Аланис:

— Ненавидите всех, кто вас любит?

— Тирья тон тирья, — сказала Аланис, отчего-то глядя на графа Виттора.

Тот поднялся на ноги, но не двигался с места. Рассеянно хлопал глазами, словно прислушиваясь к чему-то.

— Что за дрянь… — сказал граф.

Первый из шаванов подлетел к Аланис и замахнулся ножом. Джоакин не собирался ему мешать, но рядом возник другой шаван, отбросил первого в сторону.

— Гной-ганта жив! Она не убила его, только пощекотала!..

Оба упали на колени возле Пауля. Он еще корчился. Лицо перекосилось, глаза вылезли из орбит, челюсти скрежетали. Лужа крови растекалась под головой.

— Дух Червя, он умирает!

— Степью клянусь, это игра! Она щекочет Гной-ганту, ему приятно…

Шаван с надеждою глянул на Аланис. А та смотрела только на графа.

— Что за дрянь?.. — повторил Виттор.

Приарх мучительно закашлялся. Монахи — единственно невозмутимые здесь — вполголоса начали отходную молитву.

— Следовало ждать, — изрек лорд Мартин. — Все агатовские суки такие! Правда, Вит?

И тут граф Шейланд заорал — визгливо, будто ребенок:

— Аааа! Что со мной?!

Лишь теперь все повернулись к нему.

Белое лицо Виттора Шейланда пузырилось. Кожа вздувалась тут и там, будто много мелких существ копошились под нею. Из ноздрей и уголков глаз сочились капли крови.

То же самое происходило с Галлардом Альмера.

— Помогите… — завизжала Лаура, белея от страха. — Помогите же ему!..

Пудреница, — подумал Джо. Он схватил Аланис за шиворот, сильно встряхнул:

— Отвечай, тварь! Что это такое?!

В ее глазах сияло торжество:

— Фамильное оружие дома Нэн-Клер. Защиты не существует. Кукловод мертв. И дядя мертв. Тирья тон тирья.

Джо крикнул Мартину:

— Сумка!

Тот вывернул сумочку Аланис, выхватил проклятую пудреницу. Люди шарахнулись в стороны. Он сунул вещь под нос Альмере:

— Отвечай, или я тебя тоже!..

Она рассмеялась от счастья. Плевать ей на угрозы — на смерть, на боль, на все. Тварь получила что хотела!

Крик Лауры сделался истошным. По лицам Галларда и Виттора бегали вздутия. Ниточки крови тянулись из глаз, ушей, ртов.

— Любимый, пожалуйста!.. Не умирай!..

Лаура прижалась к мужу, будто могла спасти при помощи объятий. Галлард судорожно глотнул воздуха. Изменился в лице, пронизанный приступом боли, вцепился пальцами в грудь — и мучительно закашлялся. Кровь брызнула из его рта, алые капли упали на волосы Лауры. В крови шевелилось что-то, похожее на крохотных червей.

— Какая жалость, — ахнула Аланис. — Сочувствую, леди Лаура!

Забыв обо всем, Галлард упал на колени возле жены, стал шарить в ее волосах, выхватывать, выискивать, выдирать красную мерзость. Лаура замерла, чуть живая от страха.

Граф Виттор дрожащею рукой указал на Пауля:

— Ключ от Абсолюта! Сейчас!..

Джоакин бессильно взревел и отшвырнул Аланис. Она грохнулась прямо на алтарь, смахнув бесполезную чашу. Какой ключ, какой Абсолют? Все уже пропало! Пауль на Звезде, Виттор и Галлард погибают. Испытание провалено, не будет избранника, не будет ничего!

— Клюююч! — простонал Виттор и харкнул кровью себе в ладонь.

Пауль дернулся в последний раз — и обмочил штаны. Никакого ключа. Кончено…

Лед, Мартин, Джоакин в отчаянье глядели друг на друга. Что теперь?.. Как?..

Шаваны сгрудились над Паулем, закаркали на степном наречье.

Монахи подбежали к приарху, но тот заорал:

— Прочь! Не подходите!

Он выцарапывал червей из волос жены, корчась от боли. Когда накатывал кашель, сгибался к полу и оставлял на нем красные шевелящиеся пятна.

Граф Виттор сидел, вцепившись руками в грудь. Кровь лилась из ушей и ноздрей.

— Клю-уууч… — страшно хрипел граф.

А Аланис хохотала, сидя на алтаре. Дергалась от боли — видимо, Джо сломал ей ребро, — но не могла унять смеха. Она была совершенно пьяна.

— Она знает! — Вспыхнуло у Джоакина. — Он сказал ей ключ!

Вмиг путевец был возле Аланис:

— Говори или сдохнешь! Как включить Абсолют?!

Она засмеялась ему в лицо:

— Я пожалела вас, смешной наемник. Ничего не стоило — вас тоже.

Граф закашлялся, изверг на стол лужу кровавой блевоты. То, что жило в нем, быстро разъедало нутро.

— Клююууч… — выдавил Виттор, сотрясаясь в агонии.

Мартин в отчаянье упал на колени:

— Помогите ему!.. Ну!..

Джо дернул Аланис за волосы, уложил на алтарь. Она попыталась вырваться, он припечатал ее свирепым ударом под дых. Увидел рядом шаванов, скомандовал:

— Держите!

С радостью они схватили убийцу. Джоакин вонзил нож ей в щеку.

— Тебя волновал шрам? Я срежу с тебя все лицо. Оставлю голый череп и дам посмотреть в зеркало! Будешь красоткой!

Зрачки расширились — она поверила ему. Знала, что он исполнит угрозу, но продолжала смеяться. В глазах потемнело от гнева. Джоакин повел ножом, вспарывая белую кожу.

— Ну как, приятно?! Говори же, сука!

Шаваны жадно смотрели на ее кровь.

— Она… не… знает.

Голос был морозен и жуток. Все оглянулись, холодея.

— Я же сказал: он жив! — заорал однорукий шаван.

Пауль лежал на боку, лицом к Аланис. Нож так и торчал в затылке, но взгляд был ясен, а грудь вздымалась.

— Она не знает. Оставьте.

— Зато знаешь ты, — процедил Лед.

Миг спустя он стоял над Паулем:

— Скажи, или убьем ее!

— Не говори! — вскричала Аланис. — Умоляю, молчи! Пускай сдохнет!

Джо полоснул ее от скулы до подбородка.

— Эй, волк! Не смей угрожать Гной-ганте!

Шаваны двинулись к Рихарду, но недостаточно быстро. Лед крутанулся в боевом танце. Одного подсек, с хрустом сломал колено. Второго швырнул на камень головой, третьего ударил снизу в челюсть, вышибив зубы. Остальные бросились в атаку, и Лед заорал:

— Флеминг, Джоакин, ко мне!

Джо чиркнул ножом по ее лицу и бросился на помощь. Все завертелось — кулаки, клинки, тела. Честная драка — без яда, без Перстов! Славная честная драка!

Лед не бил насмерть, и Джо последовал примеру. Он полосовал, подсекал мышцы, ломал кости, но оставлял в живых. Сам получил один, второй удар, пропустил нож, закричал от боли. Граф Флеминг ворвался в ряды шаванов, словно медведь. Громадный и свирепый, буквально сшиб двоих, третьего припечатал лбом о стену. Лорд Мартин не остался в стороне и пнул однорукого в промежность.

Шаваны откатились от Пауля. Только Лед остался над телом. Присел, сказал тихо, неслышимый никем, кроме Пауля и Джоакина:

— Я знаю, чего ты боишься: жажды. Я отрублю тебе руки и ноги. Что останется, положу в гроб и зарою там, где не найдет никто.

Пауль изменился в лице. Глаза полезли на лоб, рот раскрылся в беззвучном крике.

— Ты пролежишь в земле живьем много лет, пока сам себя не переваришь.

— Нет! Не говори!.. — взмолилась Аланис.

Но Пауль раскрыл рот.

— Я не услышал! — рявкнул Рихард.

Аланис завизжала, чтобы заглушить шепот.

— Транспорт… — сказал Пауль громче.

И Мартин метнулся к Виттору:

— Братик, ключ — транспорт!

Граф Виттор напоминал кучу мясного фарша. Тело стало липким, влажным, рыхлым. Оно подергивалось, словно студень, внутри брони из Предметов. Изо всех щелей растекалась жижа.

— Транспорт же! Слышишь — транспорт!

Виттор вздрогнул, пошевелил головой. Что-то выпало из глазницы.

— Брх… трх… трс…

— Тропснарт! Скажи это, ну!

— Тропс… — кашлянул граф, выплюнул крупный сгусток и затих.

— Нет!.. Не умирай, скажи!.. Вит, ну!..

Тело сползло со скамьи и мокро ляпнулось на пол.

Чуть слышно всхлипывала Лаура, тихонько потрескивали свечи. Приарх неподвижно лежал в растущей луже крови. Мартин качал головой, как болванчик, и все повторял:

— Вит, ну… Братик… Ну, скажи…

С алтаря ритмично капало: тук… тук… тук…

— Я привел лекаря!.. — сказал с порога дьякон и зашатался, вцепившись в притолоку.

Аланис поднялась. Она была залита кровью, распоротая щека свисала лоскутом. Кажется, Аланис не ощущала этого.

В гробовой тишине пересекла неф, плюнула на труп дяди. Потрепала по щеке рыдающую Лауру. Подошла к Виттору, брезгливо пнула ногой перемолотое тело. Мартин поднял было нож — и со всхлипом уронил.

Лед, Флеминг и Хорис переглянулись. Кто-то из них теперь стал командиром… Вот только — кто? Да и какая разница, если все пропало?.. Оглушенные катастрофой, люди не могли пошевелиться. Смотрели, как Аланис шагает к порталу. На ходу она поправила перстень на пальце, отбросила волосы за плечо. Подошла к двери и сказала часовым:

— Если не возражаете, я удалюсь.

В этот миг Предметы на трупе графа испустили свечение. Подернулись рябью и начали плавиться, теряя форму. Превратились в текучую ртуть, обволокли собой мертвое тело. Повеяло морозом, будто зимний ветер ворвался в храм.

— Вит?.. — с дикою надеждой выдохнул Мартин.

Труп замерцал, стал расплывчатым, будто туман, затем прозрачным, как вода.

И исчез.

Воздух схлопнулся там, где только что находилось тело. На полу осталось пятно мерзкой жижи и ворох одежды.

— Проклятая тьма… — процедил Пауль.

Вдох спустя Виттор возник в двух шагах от того места.

Ртуть отхлынула с его головы, открыв лицо: свежее, без следов червей и крови, без единой болезненной морщинки.

— Я жив?.. — спросил Виттор. Уставился на собственные руки, грудь и живот, покрытые текучим металлом. — Я — воскрес?..

— Ну… вроде… — Мартин протер кулаками глаза. — Да, брат, ты воскрес!

— Я живой! — закричал Виттор. — Живоооой!

Он исчез. Появился у алтаря.

— Я воскрес! Я прошел испытание!

Исчез. Хлопнул воздух, заполнив пустоту. Появился.

— Я вернулся со Звезды!

Исчез. Возник, сверкая ртутью:

— Я бессмертен! Я избран богами!

Хорис первым упал на колени, за ним — Хаш Эйлиш и Лахт Мис. За ними — Флеминг и его аббат.

— Не нужно, друзья мои! Встаньте! — рассмеялся граф. — Я воскрес из мертвых, но остался вашим другом!

Он вновь исчез и появился в портале, на пути Аланис. Она вскрикнула, налетев на ртутную фигуру. Обмякла, потеряла твердость, будто расплавленная свеча. Граф толкнул ее в руки часовых:

— Помогите миледи сесть. Лекарь, займитесь ею. Наша красавица не должна истечь кровью раньше времени.

Он снова исчез — и возник прямо на алтаре.

— Будьте свидетелями, друзья мои: испытание пройдено! Святой приарх погиб — мир его душе, наша печаль безмерна. Но я повидал Ульяну и вернулся со Звезды. Я избран богами!

— Слава Избранному, ну! — крикнул лорд Мартин.

— Слава Избранному! — подхватила Хаш Эйлиш.

— Избранник богов! Вечная слава! Ура!..

Крики восторга взлетели под своды, отразились на хорах, выплеснулись из храма на улицу. Весь Уэймарский замок славил графа, избранного богами.

Искра — 4

Конец июля — начало августа 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Минерва сильно изменилась за последние полгода. Лицо стало взрослее, жестче, злее. Выпятился подбородок, резче прорисовались скулы, острым сделался взгляд. Янмэйские черты теперь бросаются в глаза, никто уже не спутает ее с дочкой Нортвудов. Императорская диадема больше не кажется чужой на челе. Напротив — будто для нее и сделана.

Минерва переводит взгляд от зеркала к портрету. На картине — женщина. Маленькие свиные глазки теряются на рыхлом лице. Вздернутый нос светит пятаком. Свисают два подбородка, оттопыривая нижнюю губу. Редкие и сухие, словно пакля, волосы подстрижены челкой, отчего смотрятся еще хуже. Женщина одета дорого: высокий воротник покрыт золотой вязью, массивные серьги блестят изумрудами. Не приходится сомневаться: живописец старался приукрасить. Какова же дама в жизни, без прикрас?..

Минерва чувствует злость. Нет, разочарование. Нет, обиду. Она не знает, что чувствовать. Когда секретарь назвал имя, она даже сразу не поняла:

— Простите, что за леди Магда?..

— Дочь герцога Лабелина. Была при дворе прошлой весной.

Минерва долго перебирала лица в памяти, никак не находя… Потом наткнулась.

— Вот эта?.. Милорд, нет ли здесь ошибки?..

Все верно, как дневники Янмэй. Да, та самая Магда. Старая дева двадцати шести лет, весом с коня, известная хамством и непристойной бранью.

Что я должна думать об этом? — спрашивает себя Минерва. Поочередно примеривается к разным чувствам. Ни одно не подходит. Ревность — исключается совершенно. Нельзя ревновать к подобному существу, это все равно что плюхнуться в лужу. Обида — слишком мягко, здесь более острое чувство. Зависть — но к кому? К Магде? Кем бы ни был ее муж, вспомни, кто она сама. Какая тут зависть!..

Гнев? Да, это ближе. Все кипит внутри, хочется воткнуть нож в картину и искромсать на куски. Крикнуть, чтобы принесли другой портрет, мужской. Его изрезать с двойным удовольствием! Ваше величество… нет уж, теперь — просто милорд. Вы, милорд, бросили в беде и меня, и всю Империю. Полгода пропадали где-то, и вернулись в самый черный день, какой можно представить! Кукловод, Пауль, орда, Персты, Абсолют… И вы пришли мне помочь? Нет уж, держи карман шире. Вы явились потому, что именно сейчас вам будет легче всего отнять мою корону!

Мира снимает диадему, кладет на ладонь. Знаете, милорд, как это виделось в моих мечтах? Очень просто: вы возвращаетесь, предлагаете мне руку и сердце, и я взамен отдаю вам все. Диадему, Вечный Эфес, власть и славу… Я уже отдавала все — без расчета, просто от счастья, что вы живы. «Отрекаюсь в пользу Адриана!» — сказала при всех лордах Полариса. Только вас там не было, и в этом — главная соль. Почему вас не было?

Целый месяц я потеряла впустую, краем души еще надеясь: вы придете. Я не стану бороться, я сама отреклась, престол — ваш по праву. Придите и возьмите — только помогите со всем! Научите, что делать с еретиками, ордою, Ориджином, Палатой. Остановите этот кровавый хаос — и садитесь на трон!

И вы пришли. Только не помочь, а — добить!

Два письма лежат перед нею.

Ее собственный черновик, составленный третьего дня. Руками птичника он был перенесен на ленту, привязан к голубиной лапке и отправлен в Грейс:

«Милорд Адриан, я счастлива, что вы живы. Поларис висит на волоске. Шаваны получили нового вождя и завладели Перстами Вильгельма. Помогите остановить орду. Объединитесь с моими войсками и защитите Земли Короны! С большой надеждою, Минерва».

То была не просьба, а проверка. Прежний Адриан, которого любила Минерва, подумал бы сперва о людях, не о власти. Он отразил бы атаку орды, поскольку это главное, а уж затем спорил бы о короне.

Сегодня пришел ответ, избавляющий от иллюзий:

«Леди Минерва, премного благодарю за бережность, с которой вы хранили мой трон и мою державу. Вас ждет заслуженная награда и достойное место при моем дворе. Не обременяйте себя ордой — это не ваша забота. Скоро приеду в столицу, чтобы принять бремя с ваших плеч. Владыка Адриан».

Речи императрицы ждут офицеры, министры, дворяне. Все собрались в тронном зале, Минерва выходит под их взгляды, занимает престол.

— Как вы знаете, господа, бывший император Адриан Ингрид Элизабет высадился в Южном Пути и с крупною армией движется в направлении Фаунтерры. В последнем письме он заявляет притязания на трон и предлагает мне отдать корону. Что ставит меня перед выбором.

Придворные ловят каждый звук. Минерва ощущает, как от ее слов поворачиваются шестерни истории.

— Я не считаю обоснованными притязания лорда Адриана. Он был низложен единодушным решением Палаты Представителей. Причинами этого, напомню, стало его содействие Кукловоду, тиранический роспуск Палаты и безответственное исчезновение. Я не могу передать корону такому человеку. Мой долг — воспрепятствовать ему.

При этих словах часть придворных начинают аплодировать. Мира замечает среди них Шаттэрхенда, Уитмора, Эмбера, Ворона.

— Однако худшее, что я могу сделать — это начать гражданскую войну. На нас идет опаснейший враг — орда с Перстами Вильгельма. Каждый, кто может держать лук или меч, должен оборонять столицу. Недопустимо и преступно — проливать кровь солдат в усобице между янмэйцами. Я приму меры, чтобы сохранить престол. Но при этом клянусь любой ценою избежать кровопролития. Искровые полки не будут гибнуть в битве друг с другом. Все военные силы будут направлены на защиту от орды.

Она выдвигает Эфес на дюйм и с клацаньем вгоняет обратно в ножны.

Первым начинает хлопать Ворон Короны:

— Слава владычице! Минерва Несущая Мир!

Многие подхватывают. Гвардейцы кричат громче других:

— Слава Янмэй!

Министры с радостью аплодируют. Дориан Эмбер улыбается одними глазами, будто владычица тонко пошутила. Леди Карен разглядывает узоры на полу. Шут Менсон лупит себя по лбу.

* * *

А затем все начало портиться. Одна за другой посыпались дурные вести.

Десмонд Ориджин прислал птицу:

«Озером прибыл корпус Пауля: ок. 8 тыс. мечей, Персты Вильгельма. Под угрозой окружения отступаю из Уэймара. Иду в Нортвуд на соединение со Стэтхемом и Крейгом».

Итак, Кукловод получил свободу и свежую армию. Надежды на его гибель в осаде не оправдались.

Генерал Уильям Дейви писал с севера, из города Майна, что в Ориджине:

«Согласно приказу лорда-канцлера, одобренному вашим величеством, я завершил передислокацию полка. Занял позицию в Майнской долине. Жду распоряжений».

Он не зря потратил слова, напоминая, что приказ был одобрен Минервой. Она не помнила этого чертова приказа. Что творит генерал Дейви? Как он очутился на севере, когда все полки нужны здесь?! Лейла Тальмир показала ей страницу в записной книжке:

— Вы любили проводить вечера за выпивкой. Если после заката давались на рассмотрение бумаги, вы подписывали их не глядя, лишь бы скорее отделаться. На всякий случай я вела учет документов, подписанных таким образом. Вот приказ о переброске полка.

Мира зашипела от досады.

Днем позже судьба ткнула ее носом в еще одну ошибку. Давеча Мира освободила из темницы двух главарей крестьянского восстания и послала в Южный Путь, чтобы они усмирили бандитов. Зуб и Рука Додж достигли успеха: собрали воедино всех Подснежников, кто не сложил оружия, подчинили их себе, превратили в наемное войско. Вот только служат они не Минерве! Агенты из Южного Пути сообщили: герцог Лабелин перекупил Зуба с Доджем и поставил все их войско под знамена Адриана. Бывший император обзавелся массой пехоты.

И самое скверное, что можно представить: орда Юхана Рейса перешла Бэк!

Шаваны могли взять штурмом замок Эрроубэк, чтобы пройти по плотине. Замок обороняли пять батальонов кайров. Степняки могли также форсировать реку выше замка — по кратчайшему пути от Флисса к Фаунтерре. Полки Серебряного Лиса защищали берега в тех местах.

Но шаваны обхитрили всех: совершили обход и форсировали реку ниже по течению. Ни Лис, ни кайры не успели помешать — шаваны попросту обогнали их. Теперь орда приближалась к Смолдену, откуда войдет в Земли Короны. На пути окажется Оруэлл, затем — Фаунтерра.

Две вражеских силы надвигались на столицу: с запада — орда, с севера — Адриан. Удавка затягивалась на шее Минервы.

И что особенно скверно, отнюдь не все считали Адриана врагом. С досадою Мира наблюдала, как двор раскалывается на половины. Все чаще звучали шепотки, двусмысленные беседы, крамольные намеки. Слуги Лейлы Тальмир и агенты протекции улавливали их, сводили в отчеты, клали на стол Минерве. «А что, господа, при Адриане жилось не так и плохо… Развитие было, реформы производились… У него твердая рука, это главное!.. Минерва сама хотела отречься…»

А некоторые даже не таились. Шут Менсон каждый день кричал во всеуслышание:

— Владыка возвращается! Император идет! Колпак и корона дружны!

Мира накинулась на него:

— Какого черта, милорд?! Вы же были на моей стороне!

— Прости, я запутался. Твоя сторона — это где? То хочешь корону, то отдаешь, то снова хочешь, но без крови. Я говорил: научись делать выбор. Не умеешь выбирать — какой ты правитель?

Конечно, оставались и преданные люди. Лазурная гвардия боготворила Минерву. Министры финансов и налогов не давали поводов усомниться в себе. Баронет Эмбер сказал напрямик: «Вы мне нравитесь больше, владычица. При Адриане было душновато». И, конечно, Роберт Ориджин всей душою был на стороне Миры:

— Ваше величество, вверенный мне батальон готов сражаться за вас. Казна принадлежит вам до последней агатки.

Однако он добавлял:

— Положение очень скользкое: надежных сил обмаль. Ваши два искровых генерала прежде служили Адриану. Если хоть один переметнется, то ага.

Она попыталась найти союзников — и потерпела новую неудачу.

Альмерские лорды, лишенные центральной власти, окопались в своих цитаделях. Шиммерийцы и Нортвуды были слишком далеко. Литленды считали долгом чести поддержать Адриана — особенно теперь, когда Ребекка погибла по вине Миры. Герцог Фарвей держал большое войско в Алеридане, но отказал ей: «Ваше величество должны понять: я обязан защитить своих новых подданных от шаванского произвола».

С горьким удивлением Мира поняла: единственными союзниками были те, кого еще вчера она считала врагами. Но Ориджины уже дали ей все, что могли, и этого не хватало. И Адриан, и Юхан Рейс стремительно приближались к столице. Любой из них мог разгромить Минерву.

Она отправила приказ Серебряному Лису. Вместе с северным генералом Хортоном он должен перевести войска от Бэка к Смолдену и встретить орду на берегах реки Змейки. Мира надеялась остановить шаванов на самой границе Земель Короны, спасти не только столицу, а и другие города. Кроме того, попросту боялась призвать Лиса к себе: от него первого она ждала измены. С Адрианом Лис не станет сражаться, а вот с ордой — будет вынужден. Потому пускай стоит в Смолдене, подальше от Фаунтерры.

Мира ездила на стройку укреплений. Перчаткой Могущества перемещала камни, бревна, телеги с землей. При помощи Предмета строительство сильно ускорялось, валы росли буквально на глазах. Но ее не покидало чувство, что правда за Нави: укрепления — чушь. Они не защитят ни Оруэлл, ни Арден, ни Маренго — только столицу. И не спасут от предательства.

Мира участвовала в стройке больше затем, чтобы поддержать солдат и горожан. Это имело эффект. Воины ликовали при виде Перчатки Янмэй на девичьей руке. Мастера и работяги прославляли чудесную владычицу Минерву. Но встречи с командирами искровых частей наполняли ее черною тревогой. Позиции вокруг столицы держал корпус генерала Гора. Каждый офицер этого корпуса — буквально каждый! — лично знал Адриана. Предшественник Минервы любил войско, регулярно бывал на маневрах и учениях, участвовал в тренировках, играл с командирами в стратемы. Он был талантливым полководцем и отменным фехтовальщиком. Он вызывал у офицеров восторг, а Мира — умиление. Хорошая девочка, умница — не более того.

Ворон Короны пришел на аудиенцию, и Мира выплеснула:

— Тьма сожри, я никому не причинила зла! Спасла Литленд, простила шаванов, пожалела Подснежников. Заботилась о солдатах, крестьянах, ремесленниках. Ввела честный налог и бумажные деньги, восстановила Палату… Почему никто не поможет мне?!

Марк ответил:

— В том и беда, ваше величество. Вы старались быть хорошей для всех. Этого нельзя делать.

— Да что же плохого в заботе о людях?!

— Судите сами, ваше величество. Вы простили шаванов — и вот они грабят Альмеру. Простили Подснежников — и вот они в армии Адриана. Простили генерала Смайла — теперь не знаете, верить ли ему. Нельзя прощать. По крайней мере, не так часто, как вы. Когда вассалы привыкают к милосердию сеньора, они садятся ему на голову.

Мира сказала со злостью:

— Тогда и вас я прощать не должна. Вы дважды меняли господ. Пока не переметнулись в третий раз, давайте-ка на плаху!

Ворон поднял руки:

— Ваше величество, ну что вы сразу!.. Я же как раз по этому вопросу и пришел. Мы с вами, знаете ли, в похожем положении: я тоже старался для всех быть хорошим.

— Неужели?!

— Конечно. Адриану служил верою и правдой, пока он сам не отверг меня. Потом достался Ориджину, получил от него по шапке, но ничего, притерпелся, нашел общий язык. Но Ориджин исчез, оставил меня вам. И только мы с вами наладили взаимодействие — как тут обратно Адриан… Я же ко всем вам — с открытой душою! Моя ли вина, что за год три правителя сменились?

Она усмехнулась:

— Боитесь Адриана?

— И, доложу вам, обоснованно. За одну ошибку он услал меня на север. А что сделает, когда узнает, что я служил его врагу?

— Так помогите мне сохранить корону!

— За этим и пришел, — поклонился Марк. — Я всецело уважаю ваше желание не проливать солдатской крови. Очень скверное дело, чтобы воины Короны убивали друг друга. Хочу предложить вам иной метод.

— Внимательно слушаю вас.

Он развел руками:

— Да тут и слушать нечего. Достаточно напомнить, что во время вашего правления была проведена перестройка дворца. Появились некоторые секретные хода, о коих Адриан не знает.

Ее пробрал холод.

— Вы предлагаете… нанять ассасина?

— Зачем же тратить деньги! Есть два отличных кандидата, которые сработают за так. Один — Инжи Прайс, о коем вы, кажется, забыли. А он по-прежнему сидит в темнице и жаждет выйти. Дня не проводит без нытья на этот счет. Впрочем, второй кандидат еще лучше, — Марк подмигнул ей, — изволите видеть: бог.

Глаза Миры полезли на лоб:

— Прикажете Нави убить Адриана?!

— Ну, скорее, прикажете вы…

— Это невозможно!

— Отчего нет? Он — прекрасный убийца. Невинен на вид, быстро втирается в доверие, не вызывает страха. Врет так легко, как дышит. Способен говорить с Предметами — не только с Перчаткой, как выяснилось. И лояльность его к нам гарантирована. Нави сдуру показал, как сильно ненавидит Пауля. Теперь я знаю, что ему посулить и кем напугать.

Мира нахмурила брови:

— Вы правы, Нави сможет убить Адриана, если наденет Перчатку. Но этого не случится, поскольку я не позволю.

— Уверены?

— Тьма сожри, Марк, вы же служили ему! Как можете предлагать такое!.. Если у вас нет совести, то моя еще на месте. Я не стану его убивать!

Ворон помедлил с ответом:

— Зря. Он-то вас станет.

Мире сделалось и зло, и страшно. Захотелось наорать на Марка, заставить его взять слова назад. Адриан — не такой! Это благородный человек!..

Но были Подснежники. И шаваны. И Ориджины. Мира слишком часто ошибалась в людях.

— Так или иначе, — сказала она, — я не опущусь до убийства.

И сразу сменила тему, не давая Марку продолжить спор:

— Вы сказали: как выяснилось. Нави применил еще один Предмет?

— Ваше величество не читали мои доклады?

— Читаю сколько успеваю, — призналась она.

— Тогда вы получите приятный сюрприз. К вам пришел один служивый, стоял за мною в очереди. Позвольте впустить.

Человека ввезли на кресле-каталке. Ему не хватало обеих ног: правую отняли ниже колена, левую — посреди бедра. Человек был худ, словно скелет, обтянутый бумагой. Лицо имело даже не бледный, а иссиня желтый цвет. «И этот бедняга — приятный сюрприз?!» — подумала с ужасом Мира, как вдруг узнала человека. Генри Хортон, кайр Сорок Два.

— Ваше величество, — сказал калека, — позвольте вас поблагодарить.

— Святые боги, за что?!

— За лекаря, которого прислали ко мне. Он сотворил чудо. Я жив.

— Как это… что произошло?

Ворон вмешался для пояснений:

— До недавнего времени кайр Сорок Два находился в таком плачевном состоянии, что всякий раз, приходя в чувства, просил о милосердии. Лорд Роберт Ориджин был готов его проявить. От помощи Натаниэля он отказывался, поскольку не доверял. Однако послал на Бэк курьера с письмом генералу Хортону, отцу кайра. Третьего дня курьер вернулся с ответом: «Терять нечего. Коли есть хоть один шанс — приступайте». Под охраной моих людей Натаниэль позавчера произвел операцию.

— Позавчера?..

— Да, ваше величество, — сказал кайр. — Вчера мне уже стало лучше. Сегодня счел нужным прийти к вам с благодарностью.

— Но у вас же были…

— Переломы костей таза, обоих бедер, повреждение внутренних органов. Как видите, уже нет. Я говорю вам: лекарь Натаниэль сотворил чудо!

Теперь Мира иначе взглянула на кайра. Да, он был истощен, однако все следы травмы исчезли. Не наблюдалось ни бинтов, ни шин, ни колодок. Кайр ясно мыслил и твердо говорил. За исключением отнятых ног, он был… здоров!

Ее потрясенный взгляд Сорок Два понял по-своему.

— Знаю, что вы думаете: быть калекой — хуже смерти. Я тоже так думал раньше. Но теперь понял, как сильно заблуждался. Я жив, имею руки и голову. Смогу послужить Агате сотней способов. Буду обрабатывать данные разведки, изучать документы, делать выводы. Писать книги о военном деле. Помогать лорду Роберту с казначейством — уверен, там нет ничего сложного. Натаниэль, этот святой человек, сказал даже больше. Он сможет сделать такие протезы, с которыми я встану из кресла! Сражаться не сумею, но буду ходить на своих двоих, только с тростью. Ваше величество, я всем обязан Натаниэлю — а значит, и вам!

Мире перехватило горло. Кайру никто не сказал, что на самом деле случилось в гробнице. Он должен не благодарить ее, а ненавидеть!

— Я очень рада вашему выздоровлению. Но не приписывайте мне чужих заслуг. Ваш спаситель — Натаниэль, а не я.

Сорок Два кивнул:

— Он предупредил, что вы так скажете. И просил передать вам одну записку.

Мире подали клочок бумаги. Она прочла: «Умрет, взлетит на Звезду и вернется обратно. Назовет себя особенным словом. Пойдет через Нортвуд на Первую Зиму. Шанс еще есть!»

Мира глянула на кайра, и тот покачал головой:

— Не знаю, о ком это. Я не умирал, я не особенный и в Нортвуд не собираюсь.

Ответ Мира узнала вечером.

Волна пришла из Флисса в Алеридан, из Алеридана — в Эрроубэк, а оттуда — в Фаунтерру. Отправленная из вильгельминского аббатства, она адресовалась всем: владычице и двору, армии и церкви, простым горожанам столицы. Волна содержала следующее.

«Избранник богов, победивший смерть, обращается к вам. Волею владык подземного царства мне дана великая сила: власть над Священными Предметами. Я употреблял ее на то, чтобы бороться с грехом и пороком, но в трудный час усомнился в себе. Тогда боги послали испытание.

Жутчайшим способом я был умерщвлен, познав страшные муки. Лишенный тела, воспарил на Звезду. Ульяна Печальная взяла меня за руку и сказала слова: «Отринь сомнения! Ступай назад в подлунный мир, возьми себе новое тело. Используй силу Предметов и объедини людей под своим праведным началом. Отныне ты — Избранный богами!»

Я вернулся в мир людей, чтобы творить добро и сокрушать порок. Я не сложу меча, пока всюду под луной не воцарится вера и справедливость. Теперь я выступаю в поход на земли Нортвуд и Ориджин, дабы разбить их жестоких лордов и дать облегчение несчастному народу. Кара, постигшая Ориджинов, да послужит назиданием для всех!

Граф Виттор Кейлин Агна, Избранный»

Вместе с расшифровкой волны на стол ее величества легли копии голубиных лент — целых четыре сразу. От генерала Хориса из Закатного Берега, от графа Флеминга и леди Лауры Фарвей, и епископа Амессина из боевого братства.

Все гласили одно и то же: Виттор Шейланд погиб, улетел на Звезду, а потом вернулся к жизни! Кроме того, леди Аланис Альмера убила приарха. Ее ждет страшное наказание.

* * *

Незадолго до полуночи Натаниэля привели к императрице. Робкий, как никогда, он глядел в пол и ломал пальцы.

— Ваше величество…

— Сударь, вы совершили доброе дело, исцелив кайра Хортона. Я признательна вам тем более, что нахожусь в долгу перед этим воином и его однополчанами.

— Я сделал лишь малость.

— Вот именно, — жестко сказала Мира. — Когда вы сумели применить Руку Знахарки, я вдруг подумала: а если и я могу говорить с различными Предметами?!

— Совершенно очевидная мысль. Странно, что раньше она вас не посетила.

— Ничего странного! Каждая Праматерь владела лишь одним Предметом!

— Во времена Сошествия было мало Предметов, их едва хватило по одному на брата. Но Прародители умели пользоваться разными…

— Так научите и меня!

Нави скис на глазах.

— Эх… Вы и так меня не любите, а теперь станет совсем худо. Нет, я не могу вас научить.

— Не правильней ли сказать — не хотите?

Он вздохнул.

— Я ждал и боялся момента, когда вы наиграетесь с Перчаткой и потребуете еще. Есть три железных довода, чтобы не обучать вас владению Предметами.

— Назовите же их!

— Как будто вас можно убедить аргументами… Ладно, вот первый. Большинство Предметов в мире — бесполезны для вас. Почему Кукловод, завладев целым Даром и достоянием Династии, извлек такую ограниченную пользу? Да потому, что девять из десяти Предметов — не автономны. Это детали, фрагменты больших механизмов. Условно говоря, шестеренки. Абсолют — одно из таких устройств. Как видите, его сборка заняла годы.

— Значит, затратив несколько лет и сотен тысяч эфесов, я тоже смогу собрать божественное устройство?

— Нет у вас нескольких лет! Если не остановить Пауля с Кукловодом, то не будет и нескольких месяцев! Живите только настоящим.

— Хорошо. В настоящий момент в Фаунтерре находится около сорока Предметов…

— Тридцать девять, если быть точным.

— Каждый десятый от сорока — это четыре Предмета, способных работать самостоятельно.

— Вы правы, именно четыре. Тут вступает в силу мой следующий довод. Из этих четырех Предметов лишь один вы можете применить безопасно — и он уже на вашей руке.

— А остальные три?

— Рука Знахарки — инструмент хирурга. Без тонких познаний анатомии и физиологии вы убьете скальпелем гораздо больше людей, чем излечите. Затем Чрево, хранимое в университете. Простите, но вы даже не поймете его функции. Оно вводит человека в состояние, необходимое для того, чтобы пережить кое-какие события, которые в Поларисе никак не могут случиться. А если неудачно вывести человека из этого состояния, то он может погибнуть…

Отчего-то лицо юноши стало очень грустным, но Мира не прекратила расспросов:

— Четвертый Предмет — это Вечный Эфес?

— Самый опасный изо всех! Он как бы отменяет один закон физики — вернее, позволяет игнорировать его в некотором объеме пространства-времени. Сложнейшая штука с потенциально жуткими последствиями. Если скальпелем и Чревом вы будете умерщвлять людей по одиночке, то Эфесом можно, например, вскипятить Ханай или превратить дворец в глыбу льда.

— Разве не это нужно, чтобы остановить орду?..

— Тьма, да никого вы не остановите! В лучшем случае убьете саму себя, а в худшем — еще и разрушите город. Представьте, что младенец управляет мчащимся составом. Вот это — вы с Эфесом в руках!

Мира хмыкнула:

— Теперь ясно, почему Эфес не принято вынимать из ножен… Но вы все еще меня не убедили.

— Ну, конечно…

— У моих союзников в Первой Зиме хранится больше ста Предметов. Неужели все они — либо опасны, либо бесполезны?

— Ситуация развивается слишком быстро, у вас нет времени послать курьера в Ориджин. Однако мой довод не в этом. В данный момент вы контролируете два Предмета: Перчатку Могущества — лично, и скальпель — косвенно через меня. Не исключено, что в ходе битвы захватите Перст Вильгельма, и научитесь управлять им, поскольку это очень легко. Итого — три. Также есть малая, но вероятность, что Кукловод попытается применить против вас Ульянину Пыль, а вы разгадаете его план и соскребете вещество с бумаги. В материалах суда подробно описывалось действие Пыли, так что вы овладеете и ею. Уже четыре.

— Чем это плохо?

— Когда одна из сторон конфликта овладевает новым Предметом, расчет древа вероятностей усложняется вдвое. До появления Кукловода я мог решить систему всего лишь из ста десяти уравнений — и получить достаточно точный прогноз. Кукловод усложнил ее на три порядка, и мне стало действительно трудно. Потребовалась неделя вычислений и масса дополнительной информации. С Перчаткой и скальпелем в ваших руках я нахожусь на пределе возможностей. Если вы получите еще один Предмет, моими прогнозами можно будет только подтереться.

Мира понимала сказанное, но смысл не укладывался в голове.

— Вы пытаетесь абсолютно точно высчитать будущее?!

— Нет, нет, что вы! Мне достаточно прогноза с вероятностью восемьдесят процентов.

— Зачем вам это?! Вы боитесь жить, если не знаете, что случится завтра?!

— А вы — не боитесь?

— Но это же нормально! Никто из людей не знает будущего, так мир устроен…

— Вы забываете: я — не человек.

Мира поморщилась:

— Действительно, вылетело из головы. Вы говорили сегодня почти как здоровый…

Нави вздохнул:

— Позвольте, расскажу кое-что о себе. Быть может, тогда вы лучше поймете мои поступки. Полагаю, Ворон Короны выяснил и доложил вам, что около десяти лет назад я сам прибыл для лечения на остров Фарадея-Райли.

— Было дело.

— А сообщил ли он о том, как его люди похитили мои жидкости тела? Служитель библиотеки забрал чашку со следами слюны. Сердобольная девушка промокнула платком мою ногу, укушенную собакой. Кстати, жуткая была зверюга, у меня чуть сердце не встало!.. Надо полагать, мою мочу тоже кто-то умыкнул, хотя я и не отследил этого события.

Мира поморщилась:

— Простите, сударь. Ворон старался не доставить вам беспокойства…

— Ничего себе — старался! Мне чуть ногу не отгрызли!

— Прошу, извините его. Мы должны были убедиться, что вы не обладаете теми же свойствами, что Пауль. Иначе было бы слишком опасно…

— Я обладал ими. Когда прибыл в ваш мир, я мог инициировать людей. Достаточно было моего плевка или капельки крови, даже засохшей. Девять человек погибли из-за этого. Двое умерли, неудачно применив первокровь, остальные семеро убили друг друга в попытках завладеть мною. Ко мне подослали девочку лет пятнадцати… Ошибочно подумали, что я — ее ровесник. Конечно, я даже не притронулся к ней. Однако ее убили, чтобы выскоблить из лона то, что я мог там оставить.

— Холодная тьма!..

— Идова тьма, — поправил Нави. — Мой дар — ужас для Полариса. Словно камень, брошенный в море, волна от которого может смыть все вокруг. Чтобы не нести хаос и смерть, я должен был избавиться от него. К несчастью, я не могу лишиться власти над Предметами: пока жив, она будет со мной. Но я нашел способ сделать свою кровь бесплодной. Я разыскал, похитил и применил один Предмет — и перестал быть носителем заразы. Смог жить спокойно, не окружая себя сотнями мер безопасности. Целовать девушек, кушать в тавернах из чужой посуды, не брить голову наголо, не сжигать одежду после того, как вспотел… Чтобы выглядеть человеком, мне достаточно было всего лишь не прикасаться к Предметам. Несколько лет я прожил почти счастливо.

— Слава богам, — выдохнула Мира, однако преждевременно.

— Потом я обнаружил, что все равно представляю угрозу. Я не применял Предметы и не давал эту способность другим, но сами слухи обо мне все же распространялись и видоизменяли мир. Существует тайная организация, желающая управлять Предметами.

— Наслышана… — Мира нахмурила брови.

— Ее участники знали обо мне. Они неправильно представляли мою внешность и возраст, но все равно вели поиски. Допрашивали людей, часто применяли пытки. Если допрошенные догадывались об истинной цели поисков, их безжалостно убивали. Тайная организация желала быть единственным хозяином моих секретов. А среди ее жертв попадались довольно значимые люди. Их родичи и вассалы начинали искать убийц, и в ходе следствия тоже не гнушались жестокости… Круги насилия расходились во все стороны. Само знание об этом стало невыносимым.

— Что же вы сделали?

— Покончил с собой. Разыграл самоубийство, притворился мертвым. На месте мой «гибели» осталось достаточно крови, чтобы тайный орден провел свои эксперименты. Затем я «воскрес», выбрался из погребального колодца и сбежал. Полагаю, что позднее орден обнаружил пропажу «трупа», но к тому моменту мой след простыл, да и они немного охладели, когда не смогли добиться результата от моей крови. А я подался в клинику Фарадея-Райли, притворился сумасшедшим и поместил себя на лечение. Клиника оказалась прекрасным местом. Во-первых, меня там не могли найти. Во-вторых, я не создавал кругов на воде — все мои странности списывали на душевную болезнь. И в-третьих, перепись книг позволила утолить мою жажду вычислений. Когда выучил все книги наизусть, начал мучить окружающих людей. У них оказались очень разные судьбы, которые дали богатейшую пищу уму…

— Почему вы покинули лечебницу? — спросила Мира, уже предвидя ответ.

— Я узнал о деяниях Пауля. И понял, что обязан его остановить.

Она вздохнула и налила себе бока вина.

Сказала не без печали:

— Сударь, ваш рассказ тронул меня. Это были слова искреннего, благородного и трагичного человека. Я была бы рада помочь вам найти место в жизни. Могу предложить почетную службу при дворе, завидное жалование, полную безопасность… Но как только звучит имя «Пауль», я уже знаю: вы попросите того, чего я не смогу дать.

— Но почему?! Ладно, раньше вы не верили мне, но теперь-то…

— Посудите сами, сударь. Да, теперь я верю, что вы на моей стороне и собираетесь убить Пауля. Но какой ценой? Перчатка Могущества — единственный Предмет, которым я могу управлять. Вечный Эфес — по вашим же словам, безумно опасное устройство…

— Я не собирался его применять! — перебил Нави. — Это лишь способ испугать Пауля, главный план совсем в другом…

— Допустим, но вдруг вам таки придется его применить? Или Пауль захватит его трофеем и направит против меня? Вы сами говорите: вероятность восемьдесят процентов. Значит, в двух случаях из десяти Пауль победит вас, заберет Эфес и сможет сжечь всю Фаунтерру!

— Но я…

— Постойте, еще не все. Ваши же слова говорят против вас. Вы утверждали: если Пауль получит Абсолют, то мир рухнет. Но он уже получил его, и мир стоит! А Пауль — как и прежде, всего лишь злодей с Перстом Вильгельма. Я не готова рискнуть двумя Предметами и большой катастрофой, чтобы убить обычного злодея.

Минерва подала ему пачку сообщений из Уэймара. Нави мигом проглотил все. Закатив глаза, на время впал в молчание. Потом сказал:

— Аланис Альмера — вот кого я не учел. Она изменила целую матрицу…

— И чуть не выиграла собачьи гонки. Аланис — видная барышны, но причем тут она?

— Мир вовсе не спасен. Просто два человека острочили его гибель. Десмонд Ориджин отвел войско без боя и не дал Паулю утолить жажду. А Аланис Альмера убила союзников Пауля: графа Шейланда и приарха. В данный момент граф еще ценен для Пауля. Чтобы вернуть его к жизни, Пауль отдал Абсолют. Бессмертие Шейланда значит одно: ключ у него. Пока это так, мир продолжает существование. Только Пауль может повернуть ключ.

Мира вновь ощутила холодную тревогу. В прошлый раз она защитила свой рассудок, отбросив эти сказки о Темном Идо. Теперь тревога вернулась, тем более острая, что Нави больше не давал причин не верить ему.

Однако и поверить было сложно. Сама идея гибели мира противоречила каждому слову святого писания. Только фольтийцы верят в подобную чушь, а в целом Поларисе не найдешь ни единого текста, хотя бы допускающего возможность гибели мироздания. Даже если Нави пришел из царства богов, как он говорит… Но ведь и Праматери пришли оттуда же! Почему ни словом не предупредили про опасность Абсолюта?!

Она сказала, допив вино:

— Я не знаю, как быть. Во мне борются два противоположных желания: помочь вам — и не поверить вам.

— Можно мне тоже?.. — спросил Натаниэль.

Она налила ему, он хлебнул и скривил губы:

— Кислятина…

— Сударь, следите за языком. Прекрасное куадо требует к себе уважения.

— Я десять лет не пил вина и забыл, какая это гадость.

Мира отняла бокал.

— Неблагодарность — ваша главная черта.

Нави покачал головой:

— Мне грустно, что так выходит. На самом деле, я безумно благодарен вам. Узнав, что я могу управлять Предметами, вы все равно обходились со мной, как с человеком. Не подвергли допросам и пыткам, не заперли в темницу, позволили служить в библиотеке и читать книги. Я живу, как настоящий дворянин. Только однажды Марк напустил псину — но эти сволочи хвостатые всегда меня преследуют… Я не допускал и восьми процентов вероятности, что в таком суровом мире окажется настолько добрая императрица. Тем более грустно, что вместо благодарности я вынужден пугать вас концом света. Однако он наступит! Если мы с вами не остановим Пауля.

Мира потеребила горстку стратемных фишек и вдруг сказала:

— Давайте сыграем.

— Зачем? Я уже узнал о вас все, что хотел.

— Сударь, вы ужасны! Я же владычица, а вы — проситель. Ублажите меня, развлеките.

— И тогда Пауль умрет сам собою?..

— Тьма. Тогда я получу время осмыслить положение. Мне сложно принять вашу правду. Хотя бы подумаю, пока играем.

— Вам не хватит ресурсов мозга на две задачи сразу.

— Вы не представляете моих скрытых интеллектуальных резервов.

— Да нет, я подсчитал. Они составляют около…

Мира хлопнула по столу:

— Играйте уже! Возьмите Альмеру, а я начну в Надежде.

Кривя губы, он подошел к столу.

— Альмерой слишком легко выиграть. Там дисбаланс по замкам.

— Вот и выиграйте, если легко.

Юноша фыркнул — и начал расставлять.

Монета — 3

Конец июля — начало августа 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

— Чтобы попасть на прием к императрице, нужно прежде всего… Не клацай, а то сломаешь!

Салем из Саммерсвита впервые в жизни ехал вагоном. Чудеса имперских рельсовых дорог не давали ему покоя. Огромные вагоны, каждый размером, как церквушка в родном селе. Окна здоровущие, как в избах двери, а стекла — такие прозрачные, будто их вовсе нет. Кресла мягонькие, что твоя перина; двери так и блестят от лака, глянешь — самого себя увидишь. И несется все это диво точно ветер: ни бегом, ни верхом не догнать! Но пуще прочего поразили Салема искровые лампы. Дома зажжешь свечу — она еле чадит, в ближнем углу рассвело, в дальнем — потемки. А свечи-то денег стоят, неделю пожег — агатка в трубу… Но тут, в вагоне, точно в сказке: нажал рычажок, и в целой комнате светло, как днем! Хоть портки штопай, хоть книжку читай, если грамотный. И ничто не сгорает, деньги не тратятся, а значит, свети себе целую ночь напролет! Завороженный этою магией, Салем то и дело клацал рычажком: зажигал лампу, радовался, выключал. Торговец Хармон Паула одергивал его:

— Фонарь как фонарь, хватит смотреть. Лучше слушай меня. Мы должны попасть к ее величеству, а это непростое дело.

— Я уже встречал ее величество, — сказал Салем, не отпуская выключатель.

— А я — лорда-канцлера, — добавил Весельчак.

— Лорда-канцлера там нет, уехал на войну. А ты, Салем, привел к владычице сто тысяч бандитов…

— Обездоленных крестьян, лишенных пропитания.

— Да хоть детей-сироток, главное — их было сто тысяч, вот поэтому Минерва тебя выслушала. А теперь нас только трое, но нужно прорваться на прием. Потому слушайте меня!

Сбежав от Адриана, Хармон было загрустил об утраченной придворной карьере. Но скоро пришел в себя и расправил плечи. При дворе-то он был кем? Обычным чашником, прислугою для лордов. А теперь стал кто? Уважаемый купец, человек при деньгах, ездок в вагоне. Салем с Весельчаком отдавали ему почтение и, как правило, признавали главным.

— Говори, мы слушаем, — сказал Салем и выключил свет.

— У всех важных лордов есть секретарь или адъютант. Каждый, кто хочет на прием, излагает секретарю свое дело, тот передает господину, и уж тогда лорд решает — принять или нет. Так будет и у владычицы. Значит, мы должны толково поговорить с секретарем. Перво наперво, приведем себя в порядок. Я куплю себе новое платье. Ты, Салем, бороду подровняй, лицо и руки помой, дырку зашей на рубахе. А ты, Весельчак…

— Что я? Я в этой одеже к лорду-канцлеру ходил! Нарочно приобрел для такого дела!

— Когда это было?

— Еще до людмилина дня… Кажись, в апреле.

— Стирал ее с тех пор?

— Э…

— То-то же. Сходи к прачке, а то над тобой мухи вьются. Скажи «спасибо», что в вагон пустили. Дальше… Салем, не щелкай!.. дальше надо решить, кто мы есть. Помимо имен, нужно будет сказать в собирательном смысле: кто мы такие все втроем?

— Честные люди.

— Это курам на смех. Нужно определение громкое и важное, чтобы владычица захотела принять. Например: славный Хорам Паулина Роберта, купец и воздухоплаватель, со свитою.

Салем зажег свет и радостно воззрился на лампочку.

— А не лучше ли сказать: Салем из Саммерсвита, прощенный владычицей, и два его друга?

Весельчак добавил:

— Или так можно: ветеран дворцового гарнизона и пара неплохих парней.

— Что вы несете! — рассмеялся Хармон. — Во главе должен стоять большой человек, достойный внимания ее величества. Купец подойдет лучше всех.

— А если императрица не любит торгашей? Без обид, Хармон, но не все в восторге от вашего брата. Давай, может, каждый отдельно назовемся. Не любит купцов — выслушает солдата, не любит солдат — примет крестьянина.

Хармон теперь ощущал себя уверенно, и мог с высоты положения пойти на уступку.

— Пожалуй, есть в этом здравое зерно. Будем послами из Южного Пути, представителями трех сословий — воинского, крестьянского и купеческого. Согласны?

Салем выключил лампу:

— Ага.

— Не мучай ты ее!.. Теперь обсудим: по какому мы делу?

— Ясно же: спасти ее величество от происков его величества.

— Скажи такое секретарю, и мигом очутишься в застенке. Про всякие интриги да смертоубийства нужно говорить Минерве напрямик. А то тебя самого примут за злодея.

— Это уж точно, — согласился Весельчак.

— Я предлагаю такой вариант: славный купец Хорам, владелец небесного корабля, предлагает владычице услуги по строительству воздушного флота.

— А не стыдно — врать ее величеству?!

Хармон уже рассказывал спутникам про небесное судно, но не вызвал веры. Салем знал доподлинно: ничто не может летать без крыльев. Весельчак допускал: тяжелая штука может подняться в небо (например, с помощью катапульты), но так грохнется, что костей не соберешь.

— Да не вру я! Клянусь Праматерями: точно знаю способ, как подняться в облака.

— Угу. Владычица прикажет: «Покажи», — тут тебе и гробки-досточки. Два дня будут пятно отмывать. Я такое видел при осаде: враги закидывали к нам всякую дохлятину. Только ляп — и во все стороны ошметки…

— Какая дохлятина? Я сам летал в облаках! Живым поднялся — живым вернулся!

Весельчак только переглянулся с Салемом. Крестьянин сказал:

— А я вот что думаю. Мы везем два Священных Предмета. Давайте так и заявим: идем вручить владычице подарок в знак благодарности за ее милость. Выйдет и честно, и важно.

Хармон воспротивился наивности, но Весельчак поддержал Салема:

— Дело говоришь. Кто откажется от двух Предметов? С ними нас точно впустят!

— Или решат, что хотим подкупить ее величество. Или в краже обвинят.

— Но мы же честно скажем, откуда взялись Предметы. Пускай она рассудит по справедливости: себе оставить или Адриану вернуть. На то владычица, чтоб решать такие дела.

— Братья, стоит ли говорить о Предметах? Давайте лучше начнем с небесного корабля!

— А отчего ты так противишься, Хармон? Чем тебе Предметы не угодили?

— Да я просто…

Он прикусил язык. До сих пор не подавил он до конца порочную страстишку к Светлой Сфере. Нет-нет, да и стреляла в голову мысль: как бы сохранить Предмет? Выдать Минерве планы Адриана, рассказать про заговор, про генерала Смайла — это ведь очень ценные сведения. Уже за них владычица должна быть благодарна… может, и Сферу тогда не отдавать?

Он пристыдил себя: гнилой ты человек, Хармон Паула. Потому и ушла Низа. Вроде, твердо решил делать добро, но все равно юлишь. Лучше вспомни, сколько зла натворил из-за Сферы!

— Ладно, братья, быть по-вашему.

— То-то же, — сказал Весельчак и щелкнул выключателем.

— Тьфу, и ты туда же! Ладно, Салем — но ты-то!..

— А что я? Один раз ездил вагоном, и то с кайрами. Дай поклацать!

* * *

Фаунтерра встретила Хармона тенью грустных воспоминаний. Когда-то он въезжал на эту же станцию, с этою же Сферой и мундиром Джека в багаже, был таким же беглецом, изгоем и вором. Сколько времени прошло — а все вернулось обратно. Поднялся было, стал уважаемым человеком, помещиком и воздухоплавателем, нашел прекрасную девушку — но вот он снова здесь, одинокий беглец с ворованным Предметом и мундиром мертвеца…

Впрочем, наваждение развеялось, едва Хармон сошел на перрон. Вокзал решительно переменился. Тут и там дежурили солдаты, на балконах несли вахту стрелки со взведенными арбалетами. Агенты протекции осматривали прибывающих на предмет наличия оружия. Зазывалы на привокзальной площади предлагали не экипажи да гостиницы, а иной товар:

— Ее величество ищет людей! На службу Короне требуются: лучники и арбалетчики, стрелки из метательных орудий, инженеры, плотники, землекопы. Оплата — самая достойная! Харчи и кров прилагаются! Ее величество ищет людей…

Весельчак заинтересовался и подошел спросить. Ему отказали:

— Пехоты уже достаточно. Нужны стрелки и инженеры.

— Это что ж такое творится у вас? Зачем столько стрелков?

— Сам не знаешь, что ли? Орда наступает, да с Перстами Вильгельма!

— Святые Праматери!..

Сия новость заняла все мысли на долгое время. Обсудили ее и так, и этак, сошлись на общем чувстве сострадания: бедная владычица Минерва! С одной стороны — орда, с другой — Адриан и эта Маделин (кто бы она ни была), с третьей — мятежный генерал. Тяжко придется императрице, потому хорошо, что мы ей поможем.

Наняли комнату в постоялом дворе. Это было просто: многие разъезжались из столицы, номера пустовали.

Зашли на базар — там бурлило. Кто покидал Фаунтерру, продавал имущество; кто оставался — спешил задешево купить. Купеческая жилка Хармона сразу напряглась: вот бы сейчас затовариться по выгодной цене, перевезти в безопасное место и там продать с изрядным барышом. Он упрекнул себя: стервятник, на чужих бедах наживаешься!.. Но возразил в ответ: люди продают — я покупаю; считай, спасаю их от бремени. Ничего здесь нет плохого, жаль только, что дело не выгорит. Раз толпы уезжают, то и транспорт подорожал. Наем шхуны сожрет всю прибыль…

Зато другая идея посетила Хармона Паулу, когда он заметил лавку подарочных открыток. Софьины дни остались позади, а днями Изобилия еще и не пахло, потому рисовальщик скучал без дела. Хармон показал ему эскиз, набросанный наспех:

— Можешь нарисовать такое, только красиво?

— А что это, добрый господин?

— Небесный корабль. Аппарат, способный поднять в воздух человека.

— Ага, из сказки…

Хармон не стал спорить, но предупредил:

— Только рисуй не по-сказочному, а натурально, чтоб выглядел будто настоящий. Можешь поставить несколько размеров, как на чертежах. Вот здесь четыре фута, тут десять, тут сорок пять. И рядом пририсуй еще пару птиц, а далеко внизу — маленький домик. Ну, чтобы ясно было, как высоко летит.

Рисовальщик отлично справился с делом. Хармон получил не то чтобы чертеж небесной сферы, но нечто, весьма на него похожее.

Следующим днем отправились ко двору. По дороге Весельчака прорвало: принялся вспоминать, как они с лордом-канцлером штурмовали город. Штурм вышел совершенно бескровный — приехали да вошли. Но было очень, просто идовски опасно, за каждым углом поджидали лопатки да гробки, и потому каждый шаг врезался Весельчаку в память. Вот на этой улице он споткнулся; вон из того фонтана Джоакин попил воды; вот здесь, на площади, гуляли студенты… Когда вышли к ратуше, ветеран перескочил в другую колею. Ночью штурма ратуша была закрыта, зато он в ней побывал, когда ходил на прием к леди-бургомистру. Стал описывать заново весь визит к Аланис Альмере, а Хармона уже тошнило от этого имени.

— Весельчак, помилуй! Мне еще Джоакин все уши прожужжал: Аланис то, Аланис сё… Спой другую песню!

Ветеран охотно согласился:

— Вон в том переулке был трупный тупик. Кто погиб при штурмах дворца, тех сюда свозили. Говорят, много их набралось — лежали в три настила. А что зима, так они льдом покрылись и смерзлись крепенько. Не знаю, как и разделили потом…

Наконец, подошли ко дворцу. Не к тому, что на острове, а к этому, квадратному, на холме. Кажется, он зовется Престольной Цитаделью.

— Нам не сюда, — сказал Весельчак. — На остров нужно.

— На всякий случай переспросим.

У ворот Цитадели стояла очередь, а если приглядеться, то даже две. Поинтересовались:

— За чем стоите, люди добрые?

— Мы — ветераны, восстанавливаемся на службе… А мы — с прошениями в секретариат…

— Секретариат — это где принимают ходатайства к императрице?.. Братья, нам сюда!

Заняли очередь, которая двигалась довольно неспешно. Весельчак имел что сказать по данному поводу:

— А в ратуше у леди Альмера люди так и летали. Только вошел — не успел опомниться, как уже вышел. Вот кто умеет поставить дело…

— Друзья мои, — предложил Хармон, — давайте ради мира и согласия в нашем тесном обществе введем две запретных темы. Отныне мы не говорим о мертвецах и леди Аланис.

— Ага, — согласился Весельчак, — Джоакин тоже о них не любил. Скажешь: «гробки» — он злится; скажешь: «герцогиня» — дует губы. Славный парень Джоакин, только со странностью…

Хармон поправил:

— Не две темы, а три. Джоакин мне тоже сидит в печенках.

— О чем тогда говорить — о Священных Предметах?.. Кстати, да, это ж вопрос: не стащит их кто-нибудь, пока мы тут?

— Шшшш! Еще на всю площадь покричи, что у нас Предметы в номере!

— А что такого? Во многих церквях лежат Предметы, и никто их пальцем не тронет. Всем известно: за это виселица…

Слово по слову, их очередь подошла. Дежурный секретарь был так задерган, что даже не поднял глаз от бумаг.

— Ходатайство в письменном виде?

— Э… нет, мы бы хотели ее величеству лично…

— Надежды мало, она крайне занята. Однако зарегистрируем. Имена, чины, сословия?..

Они назвали себя, особо подчеркнув разность: один — купец, другой — ветеран, третий — крестьянин.

— Суть дела?

— Мы по поводу… — начал Салем, но Хармон резво перебил его:

— Дел у нас два. Первое связано с…

Теперь уже Хармон был прерван чиновником:

— Одна графа — одно дело.

— Виноват?..

— Под вашу просьбу выделена одна строка.

— Ага. Ничего, мы кратенько. Небесный корабль и Светлая Сфера.

— Что это за вещи? Не могу понять.

— Корабль, летающий по небу. Предмет под названием Светлая Сфера.

— Так… Записал. Ваше место проживания?

— Зачем?

— А куда прикажете сообщить ответ?

— Так это… мы здесь подождем.

— Неделю?..

Салем подвинул Хармона и сказал медленно, весомо:

— Это дело жизненной важности. Мы привезли два Священных Предмета и хотим передать ее величеству. Я — Салем из Саммерсвита, она меня знает. Скажите императрице: мы приехали ее спасти.

Чиновник выпучил глаза:

— Вы свихнулись, что ли?

— Передайте слово в слово. Ее величество поймет.

Затем он назвал постоялый двор. Секретарь покачал головой, однако записал, и сделал еще пометку на полях. Трое приятелей покинули Цитадель.

Теперь им не оставалось ничего иного, как сидеть у себя в номере. Предметы уже нельзя оставлять без присмотра — Салем громко сказал про них, жди воров. Правда, Весельчак настаивал на своем: никто не возьмет Предметы, убоится смертной казни. А Хармон отвечал с великим знанием дела: Светлая Сфера — это такой соблазн, что и петля не испугает.

Выходили только по одному: двое стерегут, один гуляет. Салему не сиделось на месте. Боялся — и вполне справедливо — что Адриан скоро осуществит свой заговор. Рвался во дворец разными путями, но на всех входах бывал строго остановлен и послан в секретариат.

Весельчак сходил-таки в ратушу за помощью леди Аланис — ведь прошлым-то разом она славно пособила! Узнал, что герцогиня исчезла еще весной, сразу после суда над шутом, а теперь ее, может, вовсе нет в живых. Опечалился, загрустил. Не столько по самой леди Аланис, которую почти не знал, сколько от всемогущества лопатки. Герцогиню переполняла жизненная сила, казалось, уж до нее-то смертушка нескоро доберется… Но нет, даже ее опрокинуло в ямку, червячкам на поживу. С горя Весельчак сходил в книжную лавку, купил «Голос Короны» и тут же попросил продавца зачитать вслух.

— Я ищу своего друга, он был среди свиты Ионы Ориджин, в городе Уэймаре. Посмотри-ка, добрый человек, нет ли в «Голосе» статьи про леди Иону?

Продавец удивился:

— А вы не знаете?..

— Отчего у вас, в Фаунтерре, все задают такой вопрос? Будто каждый должен знать обо всем! Если б я все на свете знал, то и не покупал бы «Голос Короны».

— Простите, сударь, не хотел проявить неучтивость. Но это громкая история, многие слыхали. Дело было вот как…

И Весельчак узнал, что Северная Принцесса подняла мятеж против Кукловода, была разгромлена, и вся ее свита поголовно отправилась на Звезду. Малую надежду оставили давешние слова лорда-канцлера: «Сестра уже отпустила Джоакина». Раз отпустила, то, может, он успел покинуть Уэймар до побоища. Но каковы шансы, скажите на милость? Лопатка нашла даже леди Аланис в безопасной Фаунтерре. А Джоакин очутился прямо в идовом котле!..

Весельчак вернулся пьяный и на все вопросы отвечал одно:

— Червячки… Землица… Гробки-досточки…

Хармон отправил его спать, но сам успел заразиться грустью. Тьма, вся же правда в этих словах! Лопатки да землица, да доски с гвоздиками. Скольких людей похоронил Хармон за два года! Были средь них и подонки, как Снайп, но были и чистые души: Полли, Вихорь, Онорико-Мейсор. Будто не лопатка, а метла прошлась вокруг него и вымела всех подчистую, без разбору. Одна Низа чудом уцелела — да и то потому, что сбежала к другому мужчине.

Заметив печаль купца, добрый Салем посочувствовал:

— Отчего грустишь — из-за владычицы? Понимаю. Она мудрая и славная, но боюсь, не справится с такими стаями воронья. Падет с плеч ее головушка.

Хармон ответил: Минерву жаль, конечно, но она еще жива, а много прекрасных людей погибло. И в добавок моя любимая девушка ушла к другому — полнейшему придурку, надо сказать. На что Салем ответил: ладно девушка, от меня вот жена ушла, и не сама, а с тем мерзавцем, который грабил мою деревню. И это бы полбеды, но потом я лично, своими речами сбил с праведного пути семь тысяч человек. Теперь они встали под флаги Адриана и наверняка погибнут от мечей Минервы. Семь тысяч душ на моей совести, брат Хармон! Когда предупредим ее величество, пойду, пожалуй, и брошусь в Ханай.

Тогда купец сказал: на моей совести не семь тысяч душ, а только несколько, но все прекрасны, как на подбор. Архитектору счастья, веселому и доброму парню, разрезали глотку на глазах у жены и детей. Без малейшей причины, только ради устрашенья. Семья осталась без мужчины и кормильца. Нет, две семьи! Вихорь точно так же погиб из-за Хармона, Луиза с детьми пустилась на произвол судьбы. А уж о Полли и говорить страшно…

Хармон вынул из глубины багажа камзол Молчаливого Джека — он всегда помогал пережить трудный день. Салем спросил: герб Ориджинов? Хармон сказал: да, снял со скелета в темнице. А Салем сказал: можешь выбросить, это уже не ценность, Ориджинов бьют на всех фронтах, половину империи скоро завалят трупы с такими вот гербами. Хармон, знавший только двух Ориджинов — девушку и скелета, — все равно расквасился от этих слов. Сказал:

— Тьма холодная, а не жизнь! Зачем боги сделали так, что постоянно кто-то гибнет!

Салем ответил:

— Эх, брат… Я никому не желал зла, а вот как повернулось… Страшная штука — судьба.

Словом, стали они плакаться друг другу, для полноты чувства заказав вина.

Была распита бутылка и начата вторая. Хармон миновал ступени жалости к себе и жалости к другим, и спустился в ту глубину, где уже слегка тянет плюнуть на мертвые кости.

— Если так разобраться, — сказал он, — у Полли имелись свои недостатки. Выбрала Джоакина, а не меня, что значит — была она изрядной дурехой. Я ей прямо намекнул: «Джоакин грезит об Аланис, а тебя использует, как подстилку» — и даже тут она не опомнилась. Из этого что следует? Пропади она пропадом, кура слепая!..

На исходе второй бутылки Салемова броня доброты тоже дала трещины. Он все еще никому не желал зла, но отношение к супруге слегка изменил:

— Скажу тебе, брат Хармон: я в обиде на нее. Покою мне не давала, все виноватила. Гречка не всходит — моя вина, куры не несутся — тоже моя, стена просела — снова Салем плохой. Детей не можем зачать — даже тут она ко мне с нападками! А я-то делал все, что нужно, да без толку, как в сухую землю. Потом она ушла… Знаешь, брат, что обидней всего? Она, поди, своему мародеру теперь говорит: какой плохой был Салем, на счастье убежала!

Хармон ответил:

— У Онорико-Мейсора была такая же беда с супругой. Никак не мог угодить, вечно она недовольна. Даже на улицу его выгнала… Теперь пускай без мужа попробует! Каково одной с двумя детьми, а? То-то же!

— Но ты же говорил, Онорико из-за тебя погиб…

— Ну, не совсем из-за меня. Коли разобраться, то он и сам виноват. Я ему говорил: меня ищут, будь осторожен, следов не оставляй. А он поперся к супруге на Весеннюю Зарю, весь в белом — вот и попался ищейкам на глаза. Выходит, по своей дурости погиб.

Тут Салем призадумался, поскреб затылок, хлебнул вина.

— Если так посмотреть, то и я не особо виноват. Люди сами восстать решили, я им не указ. По своей воле пошли бунтовать, а потом грабить… Они меня даже под замок посадили!

Хармон стукнул себя в грудь и стал перечислять, сколько раз его сажали под замок. То монахи брата Людвига, то подлец Могер Бакли, то владыка Адриан… И все получили по заслугам, а кто не получил — того еще ждет расплата! Нечего жалеть этих мерзавцев!

Салем тоже припомнил всех, от кого пострадал. Тут и Ориджины, что начали войну, и фуражиры императора, и жадные путевские лорды, и бывшая жена. Хорошо бы всем им досталось. Не ради мести, а для их же пользы — чтобы осознали и одумались.

Тут уж Хармон не мог не вспомнить Низу!

— Было бы только справедливо, — сказал он, подливая вина, — если б этот Питер держал ее в черном теле. Гонял бы в хвост и в гриву: Низа, подмети! Низа, приготовь! Низа, сними с меня сапоги! А чуть что не так — лупил бы, как козу. Вот тогда б она поняла, кого потеряла! Я, между прочим, ни разу на нее руку не поднял.

— Я свою тоже не бил, — вздохнул Салем. — Может, и надо было. Да жаль ее, сердечную… Как заплачет — душа болит…

Тогда в двери постучали: «Вино для господ!» Салем пошел отворять, а Хармон подумал: странно, разве я заказывал еще одну?..

Два человека в черном ворвались в номер. Салем попробовал заслонить дорогу, но мигом был скручен и прижат к стене. Хармон завопил:

— На помощь! Грабят!..

Третий человек — лощеный, при шпаге — вошел следом за верзилами. Прижал палец к губам:

— Шшш…

Отчего-то Хармон сразу умолк. Лощеный цепким глазом окинул комнату: пустые бутылки, грязные стаканы, храпящего Весельчака, старый мундир с гербом Ориджинов… Ухмыльнулся:

— Потешно. Я полагаю, вы — Салем из Саммерсвита, знаменитый бунтарь? А вы — Хармон Паула Роджер, похититель Светлой Сферы? Сама она, надо думать, спрятана под кроватью…

— А вы кто такие? — выдавил Хармон, собрав смелость в кулак.

Чужак подмигнул ему, расплываясь в улыбке:

— Ворон Короны. Слыхал, вы подавали прошение на прием к императрице.

Ни Хармон, ни Салем не успели опомниться, как были обысканы, выведены на улицу и вброшены в черный экипаж. Туда же погрузили ларец с Предметами и спящего Весельчака, рядом уселась охрана. Ворон скомандовал: «Вперед!», щелкнул кнут извозчика, копыта зазвенели по мостовой. От хмеля в голове Хармон соображал очень туго, единственное что смог понять: за окошком темно.

— Простите… это… ночь на дворе… Владычица точно нас примет?

Ворон усмехнулся в ответ:

— Почем знать. Ее величество в полночь пьет вечерний кофе и делает что-нибудь для души. Если вы сгодитесь на душевное дело, она выслушает вас. А если нет…

— Тогда завтра?

— Дорогие мои, вы все расскажете в ближайший час. Может, Минерве за кофе. А может, мне… в несколько иной обстановке.

Салем сказал решительно, хотя не очень твердо:

— Мы будем говорить только с ее величеством!

Ворон только хлопнул его по плечу.

Дорогою роли разделились. Салем продолжал настаивать на своем, а Хармон убеждал его помолчать и не злить господ из протекции, поскольку Хармону, тьма сожри, совсем не хочется в темницу! У обоих при этом заплетались языки, Ворон Короны веселился, слушая пьяную перебранку.

Экипаж встал у черного хода. Ворон ушел с докладом к Минерве, троица осталась под стражей. Проснулся Весельчак:

— Что?.. Где мы?.. Ага, это ж дворец! Вот, так бы сразу…

Хармон зашипел на него:

— Чему ты радуешься? Мы в когтях тайной стражи, жизни наши висят на волоске!

Весельчак хмыкнул:

— Напились, что ли? Перед приемом у владычицы?.. Славно придумали, молодцы…

— Не будет никакого приема! Этот прямо сказал: мы воры и бунтари. Пошлют нас на пытки. Голодный Волк, Спелое Яблочко… Помилуйте, боги!

Но к большому его удивлению Ворон вернулся и сказал:

— Ее величество ждет вас. За мной.

Императрица играла в стратемы с миловидным пареньком. Она была очень молода, а парень — еще моложе. Игра поглотила обоих: Минерва покусывала ноготь, юноша хмурился и пересчитывал сбитые фишки. Вечный Эфес лежал на столе, снятый с пояса, чтоб не мешал.

Дурной от испуга и выпивки, Хармон не сразу понял, где находится. Несколько вдохов стоял, как болван, потом дошло: это же сама императрица, и не свергнутая, как Адриан, а всамделишная! Вот же Эфес лежит рядом с нею, значит точно — она и есть!

Владычица не заметила его замешательства, поскольку думала над ходом. Передвинув две фишки, она повернулась к гостям:

— Желаю вам здравия. Салем, рада вас видеть живым и здоровым.

Крестьянин отвесил поклон до самого пола. Хармон продолжал пялиться на Эфес, и Весельчак дернул его, чтобы тоже поклонился.

— Что привело вас? Ворон сказал: ваше дело связано с Предметами.

— Ваше величество, мы хотим спасти… и еще предупредить… потому что есть угроза… — Салем запутался в словах. — Ваше величество, лучше Хармон скажет… он у нас главный.

Хармон тоже растерялся. Схватился за первое, что пришло на ум:

— Ваше величество, я мастер по воздухоплаванию… Купил чертежи и построил этот… небесный шар, который летает.

Владычица повела бровью. Хармон захлопал себя по карманам, заведомо пугаясь: не оставил ли?.. К счастью, рисунок был при нем. Хармон развернул листок, с поклоном подал Минерве.

— Вот, изволите видеть… Если его надуть этим газом, который… А потом еще нагреть, то взлетит!

Юноша, игравший в стратемы, оживился при этих словах и выхватил рисунок из пальцев Минервы. Но от первого же взгляда скривил губы:

— Это чушь, а не чертеж.

— Нет же, он правда летает, клянусь Праматерью!..

Тогда вмешался Весельчак:

— Ваше величество, позвольте я скажу. Простите моих друзей, они не знали, что прием будет сегодня, вот и выпили. Отчасти тут моя вина: я им сказал про Джоакина и Аланис, они с горя приложились к бутылке. Хотя, спрашивается, зачем горевать — ведь все там будем, никто от гробка не отвертится…

— Джоакин и Аланис погибли, я верно поняла?

— Точно я не знаю, но похоже на то. Леди Аланис давненько не показывалась в ратуше — это скверный знак. А про Джоакина и говорить страшно, в таком он был месте.

— Аланис Альмера, герцогиня?

— Да, ваше величество.

— А кто таков Джоакин?

— Воин из Южного Пути, я ему служил оруженосцем… Но это неважно, мы по другому делу.

А Весельчак-то успел проспаться! Пока Хармон и Салем позорились перед лицом императрицы, этот хитрец предстал в самом выгодном свете: взял и ясно рассказал обо всем. Как встретил он Салема, а затем — Хармона. Как вместе узнали о кознях Адриана и решили им помешать; как похитили и открыли ларец, и нашли в нем тайное заговорщицкое письмо, адресованное некой леди Маделин…

Весельчак полностью завладел вниманием Минервы. Она забыла об игре и слушала, чуть не раскрыв рот. Юноша, напротив, использовал паузу, чтобы обдумать следующие хода.

— В этом письме, — продолжал Весельчак, — Адриан просил леди Маделин помочь ему свергнуть ваше величество, но не совсем убить, а задержать до поры, пока что-то там созреет. И он ей за это предлагал разные подарки: Священные Предметы, а еще нашего друга Хармона. Написал: используйте его, как хотите, — вот каков.

Владычица с вопросом глянула на Ворона, и тот ответил:

— Видите, ваше величество: дело стоит вечернего кофе. Письмо я изъял, вот оно. Там все так и есть, как говорит служивый.

— Холодная тьма! Не думала я, что он падет так низко!..

Весельчак добавил:

— Владычица, это еще не все. Адриан по-всякому хвалил эту Маделин: благодетельница, спасительница — словом, умаслил, как мог. Передал ей в подарок Священные Предметы — два настоящих и один поддельный. А еще, есть ли у вашего величества генерал с молодой женою по имени Валери? Если есть, то дело плохо: Адриан его переманит на свою сторону. Этого не сказано в письме, Хармон на словах услышал.

— Тьма, идова тьма… — выдохнула императрица, побледнев так, что жалко смотреть.

— Чему вы удивляетесь? — спросил юноша, не поднимая глаз от поля. — Подобного следовало ждать с тех пор, как узнали про свадьбу.

— Да, но… я все же надеялась.

Салем прижал руки к груди:

— Ваше величество, не убивайтесь так. Все образуется с божьей помощью.

А Весельчак сказал:

— Я не знаю, что это значит, но в письме было, потому скажу. Адриан писал еще про каких-то визитеров — дескать, он не один, а целых три.

Юноша вскочил из-за стола, сбросив пригоршню фишек:

— Какой визитер? Что о нем сказано? Есть ли имя?

— Да ничего там нет, визитер — и все… Неважно это! Главное: Адриан передал два Священных Предмета. Они попали к нам, и мы не знаем, что делать: они хоть и священные, но даны как подкуп за преступление. Мы не крали их, ваше величество, а принесли на ваш суд. Только вы можете решить, как быть с ними.

— Еще бы, не крали, — ухмыльнулся Ворон.

Весельчак ответил очень серьезно:

— Мы — люди из трех разных сословий: торговец, крестьянин и солдат. Пришли сказать от имени честного народа Южного Пути, что не желаем зла вашему величеству! Адриан собирает войско и плетет интригу, а нам не по нраву все это. И Предметы мы не крали. Мы бы вовсе не брали их, если б с ними в одном ларце не лежало письмо. Раз это подкуп за злое дело, то нельзя их оставить: тогда бы исполнился замысел Адриана. Потому привезли на ваш суд и письмо, и Предметы.

— Люди из трех сословий… — тихонько повторил юноша. По правде, он уже начинал злить: ведь не с ним говорят, а с императрицей!

— Благодарю вас, — произнесла Минерва. — Не буду лгать: известие крайне опечалило меня. Человек, которым я восхищалась, готовится подло ударить мне в спину… Однако вы поступили как честные люди и заслуживаете награды.

Салем сказал — кто его только тянул за язык, осла добросердечного:

— Владычица, мы сделали это не для награды, а по совести. Скажите, как поступить с Предметами, а ничего иного мы не просим.

— Здесь нет сложности, — ответила Минерва. — В данный момент Адриан не владеет Предметами, значит, эти два взяты у кого-то. Нужно установить их владельцев и вернуть. Как называются Предметы?

— Один из них — Светлая Сфера, второй — ее копия, а третий нам неизвестен.

— Светлая Сфера… — проворчал стратемный юнец, испытывая общее терпение.

— Давайте взглянем. Марк, принесите их сюда, а также — реестр учета Предметов.

Ворон Короны исчез в коридоре. Возникла пауза, и Хармон воспользовался ею. Он протрезвел достаточно, чтобы понять: Светлая Сфера уйдет из рук, тут ничего уже не попишешь, но выгоду еще можно извлечь другим путем. Он сказал:

— Я нижайше прошу ваше величество рассмотреть вопрос небесного корабля. Это хорошее изобретение, годится и для романтики, и для красоты, и для забавы. Поднялись бы вы под облака — и ахнули, как там чудесно! А главное: ни у кого на свете нет такого корабля. Существовал всего один, но разбился в шиммерийских горах. Закажите себе — и получите неповторимую диковину!

Юноша скорчил рожу:

— Вы — мошенник и плут. Да, технологии Полари позволяют создать аппарат легче воздуха. Но вы об этом ничего не знаете! Детки пальцем на песке рисуют точнее, чем этот ваш чертеж!

— Я не к вам обращаюсь, сударь, — с достоинством сказал торговец. — Если владычица прикажет, будут и чертеж, и шар. А вам ничего объяснять не намерен.

— Пустая трата времени, — буркнул юнец. — Ваше величество, я сделал ход, ваша очередь.

Минерва выглядела растерянной: кажется, хотела еще что-то спросить… Но тут раскрылась дверь, и Ворон внес ларец.

— Иронично, ваше величество, — сказал он, водружая ношу на стол. — Весною Светлую Сферу искали все подряд: Лабелины, Кукловод, лорд-канцлер. Эти парни изменили бы историю мира, если б принесли ее три месяца назад.

Он откинул крышку ларца. Хармон привстал на цыпочки, чтобы проводить сокровище последним взглядом. Владычица протянула за Предметом руку…

И вдруг кое-что произошло: Сфера пошевелилась!

Она лежала плашмя и не могла вращаться, но внутренне кольцо вздрогнуло, перекосилось в явной попытке совершить оборот. Молочное сияние залило Сферу.

— Ой… — произнес юноша.

Все глаза уставились в ларец. И Ворон, и Салем, и даже часовые гвардейцы подались к столу. Сфера дергалась еще и еще, отталкивалась от днища ларца, подскакивала, как крышка над кипятком.

Хармон понял:

— Она хочет вращаться! Надо взять ее за внешнее кольцо и поднять. Позвольте мне…

И вдруг юноша завопил:

— Нет, нет! Уберите ее! Это бомба!

— Это — что?..

Никто не понял, но ужас хлестнул кнутом. Один из часовых взял Минерву в охапку, поволок прочь от стола. Ворон отпрыгнул в сторону, Весельчак закрыл лицо руками.

— Успокойтесь, она безвредна! — воскликнул Хармон. — Вращается и все, ничего плохого! Смотрите…

Он потянулся, чтобы взять Сферу из ларца.

— Спасайся, дурак! — крикнул юнец и схватил со стола Вечный Эфес.

Повеяло холодом. Мороз вонзился в кожу, будто метель пробежала по комнате. Вокруг клинка Эфеса воздух завертелся вихрем. Он наливался жаром и пламенел, а в комнате все холодало. Казалось, Эфес высасывает тепло отовсюду и забирает себе. Стол побелел от инея, треснула чашка, кофе превратился в лед.

— Все — на пол!.. — проорал юнец. Пар из его рта осыпался белыми кристаллами.

— Отставить!.. — крикнул гвардеец, обнажая шпагу. Ринулся к юнцу — но медленно, с натугой и болью. Воздух стал настолько холоден, что кожа застывала на теле.

— Ложись!..

Могучая, тугая вспышка пламени сорвалась с острия Эфеса — и ударила в ларец. Он разлетелся в щепки, Сферу бросило к окну, Хармон успел увидеть, как она вертится в воздухе, меча огненные блики. Юноша хлестнул пылающей струей — и Предмет вылетел сквозь стекло со скоростью болта из арбалета. Сверкнул в ночи, пропал где-то очень далеко, наверное, за дворцовыми стенами.

— Бросай оружие!

Юноша пятился к окну, закрываясь Вечным Эфесом. Гвардейцы с обнаженными клинками шагали за ним. Эфес пылал, высасывая остатки тепла. Вся комната покрылась инеем. Снаружи, за разбитым окном собирался туман и на глазах превращался в снег.

— Бросай…

Клинки мечей нацелились в грудь юнцу. Их покрывала блестящая наледь.

Юнец уперся спиной в подоконник. Сказал, с трудом цедя слова:

— Послы не виноваты. Они не знали… Минерва, вам решать…

Опустил Эфес — и изрыгнул вспышку пламени в пол перед собою.

Вдох спустя юноши не стало. Отброшенный в окно, он исчез в ночи.

— За-дер-жать… — простучал зубами Ворон Короны.

Никто и не подумал исполнить. Стоял такой мороз, что люди едва шевелились. Кто мог ползти, двинулся на помощь владычице. Она запретила:

— Нет… берегите силы… потеплеет.

Верно: Эфес больше не остужал комнату, а в окно врывался теплый летний воздух. Ледяной ужас понемногу отступал. Корчась на полу, Хармон думал: какой я молодец, что напился — трезвым бы насмерть ззамерз. Еще думал: хороша же моя Сфера, послужила напоследок. Этот мелкий — настоящий демон, идов слуга. А Сфера его почуяла и дала знать! То-то он испугался и выдал себя. Жаль, что сбежал живым, зато Минерва теперь знает, кто он таков.

И еще думал: а ведь тогда, над Бездонным Провалом, Сфера тоже почуяла кого-то злого. Любопытно, кого? Второго из Пяти?.. Да нет же, самого Адриана! Час спустя он сбил нас стрелою, а Сфера предупреждала, только мы не поняли. Она сразу мне говорила: Адриан — злодей! Хармон Паула, берегись его, не связывайся… Какой же я осел!

Люди оттаяли достаточно, чтобы заговорить. Весельчак сказал:

— Надо же, уцелели… Поленилась нынче лопатка.

Ворон сказал:

— Он хотел Эфес — он забрал Эфес. Сейчас же прикажу начать погоню.

Минерва сказала:

— Лучше велите принести чаю с орджем. Позовите лекаря, пускай осмотрит всех.

— Владычица, он похитил Священный Предмет!

— Он испортил стол для стратем, вот что грустно. Надеюсь, еще можно исправить… А Эфес, я полагаю, скоро найдется. Натаниэль — кто угодно, но не вор.

Кто-то ушел за чаем, кто-то подал императрице теплый халат. За окном начали собираться люди, Ворон командовал ими. Хармон, Салем и Весельчак поднялись, стуча зубами и отряхивая с одежды хлопья снега.

— Ну, дела, да? — ухмылялся ветеран. — Вот это гробки-досточки! Всем гробкам гробки!

Стрела — 4

Август 1775 г. от Сошествия

Холливел, Мельницы

Иксы неоднозначно восприняли план герцога. Эрвин-то надеялся порадовать солдат, уставших от потерь, но войско посмурнело и упало духом. Несколько офицеров выразили общую мысль: как же мы будем прохлаждаться, когда наши братья проливают кровь? Разве не бесчестно — отсиживаться в Степи, пока война гремит на Севере?

Герцог сказал, что иксам нужен отдых после тяжелых боев. Они возразили: милорд, какой тут отдых? Мы за месяц прошли Альмеру, трижды побили приарха. Выманили и разгромили чертяку Ондея, захватили Перст Вильгельма, перепугали всех шаванов на пятьсот миль вокруг! Такой успех нужно развивать. Как говорится, куй, пока горячо!

Эрвин сообщил об отправке раненых в монастырь, чем вызвал волну негодований. Легкие раненые возмутились: на кой черт нам в монастырь, выздоровеем в седле и сможем биться наравне со всеми! Тяжелые впали в печаль: значит, мы свое отвоевали, поедем в кельях подыхать… А в сопровождение раненым герцог выделил дюжину здоровых бойцов, и войско едва не взбунтовалось. Никто не хотел оказаться в числе этой дюжины.

Эрвин вскричал от досады:

— Да что же с вами не так?! Обитель — тихое, уютное место! Ни риска, ни труда, только и дел, что заигрывать с сестрами. Если вас волнует жалованье, то я выплачу его по военной мерке!

Кайры возмутились пуще прежнего: милорд обидел их предположением, будто дело в деньгах. Да они все жалование готовы вернуть, лишь бы в день победы над Кукловодом быть вместе с герцогом, а не в проклятом монастыре, пропади он совсем!

Следуя совету Джемиса, Эрвин предложил отцу Давиду сопровождать раненых. Но даже он отказался! «Милорд, я не могу покинуть вас в самую трудную минуту. Прошу, не приказывайте этого». Вроде, хорошо: подозрения были напрасны, Давид не пытается послать шпионское донесение. Но где взять чертов эскорт, если даже священник упирается?!

Ситуация почти зашла в тупик, как вдруг явилась нежданная помощь. Однорукий воин протолкался сквозь шеренги, встал подле Эрвина, откинул капюшон плаща — и все узнали капитана Гордона Сью! Отважный офицер смог выйти к войску на своих ногах, и лицо его было бледным, но не восковым, как в последние недели. Иксы разразились криками радости, а Гордон Сью накинулся на них:

— Парни, что это вы развели, тьма сожри?! Раненые, думаете, вы — бойцы? Хрена лысого! По себе знаю: хворь отступила, встал вот на ноги, но какой из меня воин? Кошка чихнет — я упаду. Вы — такие же! Хотите, чтобы милорд с вами нянчился? Он вам не мамка! Потому все, кто был ранен, — закрыли рты, построились и в монастырь!

Его речь положила конец спорам. Гордон Сью также придумал справедливый способ выбрать воинов эскорта: метнуть жребий. Случай выбрал из трех рот по четыре бойца для охраны раненых. В эту дюжину попал сир Михаэль, перебежчик из Альмеры. Его досаде не было границ. Сир Михаэль сражался наравне с иксами и в Рей-Рое, и в деревне. Он заслужил у северян уважение и надеялся получить от герцога черный плащ. Ссылка в монастырь положила конец мечтам.

Словом, раненые и сопровождающие пришли в настроение, близкое к трауру. А Эрвин увидел свое войско после очередной убыли: теперь осталось только три роты, и только в одной — больше пяти дюжин бойцов. Это зрелище добило его. Когда Гордон Сью подошел с личной просьбой остаться при герцоге, Эрвин не нашел сил протестовать.

В хмуром молчании войско разделилось на два отряда, один двинулся на север, к монастырю, а второй — на запад, в сторону Мельниц. Гармонируя с настроением людей, накрапывал мелкий серый дождь. Один из воинов Нексии достал музыкальный инструмент в виде гнутой пружинистой железки, сунул в рот и принялся наигрывать: брыыынь — брыыынь — драааммм — драаамм…

* * *

Придумывая свой план, Эрвин имел в виду несколько иную дорогу на запад. По пути до Фейриса — никаких сражений. Раненые переданы заботам лекарей и монашек, больше не нужно просыпаться от стонов. Дружба с Джемисом восстановлена, и снова можно поговорить с кем-то более реальным, чем Тревога. А в довершение всего — Нексия! Самая красивая девушка Надежды, беззаветно влюбленная в Эрвина, каждую ночь осыпает его ласками, шепчет на ухо нежные слова… Мечты, мечты!

Нексия ехала осторонь, даже не глядя в его сторону. За нею гуськом тянулась четверка охранников, один из коих, старый шаван по виду, монотонно дребезжал на варгане: брррымм — браммм — брыыынь — драаань…

Ветер то и дело менял направление, а дождь крепчал. Хлестнет, окатит водой, улетит по ветру. Только начнешь обсыхать — а он назад с новым ветром, и опять с головы до ног. Так и хлестал то слева, то справа — точно плетка палача по спине воровки.

Дорога раскисла, кони шлепали по грязи. Джемис поднял Стрельца в седло, и тот остался чист, но окутал отряд ароматом мокрой псины. А сам кайр снова провалился в печаль. Эрвин заговорил с ним раз и два, и получил хмурую отсечку. Джемис желал остаться наедине с горем.

А вот Гордон Сью легко завел беседу, но ее предмет насторожил Эрвина. Капитан спросил не о битве в деревне и не о положении дел на фронтах. Он как бы невзначай полюбопытствовал: нет ли еще змей-травы? Эрвин сказал: зелья больше нет, все отдал. И спросил:

— Капитан, как вышло, что вы столь внезапно встали на ноги? Я навещал вас каждый вечер, вы едва ворочали языком. И лекарь говорил: плохи дела, лежит без сознания… Как тут раз — и уже в строю!

Гордон Сью уклончиво помянул Светлую Агату: мол, сотворила чудо. Эрвин припер его к стенке:

— Агата здесь не причем, если б она сотворила что-нибудь — сказала бы мне. Да и вид у вас больно виноватый, так что выкладывайте напрямик.

Гордон Сью помялся, но выложил. Еще неделю назад его перестало лихорадить, в голове прояснилось, а рана начала затягиваться. Увидев это, лекарь отменил змей-траву. Но без нее капитану стало скверно: все тело начало зудеть, и рука дико разболелась — та, которой нет. Гордон Сью попросил змей-травы, но лекарь отказал. И капитан не нашел ничего лучше, чем изобразить горячку. Всякий раз при виде лекаря начинал трястись и стонать, а на вопросы отвечал путано или вовсе закатывал глаза. Лекарь давал змей-траву, Гордон Сью блаженствовал и сладко засыпал. Так длилось дней пять, а потом зелье кончилось. Мотив для обмана исчез, и капитан живо поднялся на ноги…

— Тьма сожри, — только и выронил Эрвин.

А шаван знай себе брынчал: дреееень — брааам — дрыыынь — дааань…

В этой тоске Эрвин нет-нет, да и поглядывал на Нексию. Она куталась в плащ, но даже плотная материя не скрывала всех прелестей. Округлые бедра, гордая осанка, тонкая рука, держащая поводья…

Лорд Эрвин София Джессика давно познал мудрость: не нужно бояться расставаний, ведь стоит тебе потерять барышню, как появится другая, лучше прежней. Потому он не был склонен долго тосковать по былым чувствам. Взвесил: не стоит ли в данном случае сделать исключение и погрузиться в любовную печаль? На что дал себе отрицательный ответ. В прошлом году, покидая Фаунтерру, он уделил расставанию с Нексией неделю качественной грусти, даже породил на свет один или два стиха. Этого вполне довольно, особенно — в военное время. Тем более, по большому-то счету, своим отказом Нексия только помогла ему. Эрвин — агатовец, Нексия — еленовка, и не из Великого Дома. Она — не пара герцогу, и рано или поздно он должен был указать ей на очевидный мезальянс. Но Нексия — умница! — взяла на себя бремя тяжелого разговора. Ему стоит благодарить ее!

Одно лишь плохо: расстаться по злу, с обидой. Гораздо лучше было бы милое прощание с объятьями и поцелуем в щеку, и долгая дружба, не исключающая порой ностальгических вспышек страсти. Эрвин хотел исправить положение и заговорить с девушкой, но мешала родовая честь. Ориджины — не из тех малодушных слабаков, кто, будучи разбит, начинает просить мира.

Нексия уловила этот нюанс и на вечернем привале сама подошла к Эрвину. Осторожно села рядом, собралась с духом и заговорила:

— Милорд, вы за день не обмолвились и словом. Видимо, мой отказ был излишне резок. Поверьте: я очень вас ценю и буду счастлива, если удастся сохранить нашу дружбу. Любовная связь между нами невозможна, но это ничуть не умаляет ваших достоинств. Прошу, не считайте меня холодной и жестокой.

Ее слова принесли в душу Эрвина весьма своевременную оттепель. Он успел нынче изрядно замерзнуть и душой, и телом. Эрвин поделился с девушкой горячим вином и ответил:

— Миледи, вы поступили правильно. Я не держу на вас зла, напротив, стыжусь своего поведения. Я не имел права так навязываться вам после всего, что было.

— Значит, вы не в обиде на меня?

— Отнюдь. А вы?

— Я — и подавно!

Нексия протянула ему руку, Эрвин пожал в знак примирения. Девушка попросила:

— Поговорите со мной о чем-нибудь. Как с другом.

Эрвин мрачно улыбнулся:

— Лучшая тема для дружеской беседы — обсудить еще одного друга, коего нет рядом. Кайр Джемис тревожит меня. Не посоветуете ли, как ему помочь?

Она спросила, в чем дело, и Эрвин рассказал:

— Прежде я думал, кайру Лиллидею все на свете нипочем. Он видел смерть однополчан, терял друзей, ходил по пепелищам городов, но сохранял силу воли и чувство юмора. Но оказалось, что твердость Джемиса опиралась на одного конкретного человека. В самые тяжкие минуты мне помогает вспомнить Иону, а его поддерживали мысли об отце. Теперь его старшего Лиллидея не стало, и Джемис рухнул в непроглядную тоску. Утешений он не приемлет и ни о чем не думает, кроме своего горя.

Нексия потемнела лицом. Она тоже бесконечно любила отца, и с ужасом примерила на себя шкуру Джемиса.

— Простите, миледи. Я не хотел расстроить вас. Не стоило…

— Нет, нет, я благодарна за доверие! Но не могу придумать, чем помочь. Такая тяжкая утрата…

Они помолчали, думая каждый о своем отце. Эрвина осенило:

— Нексия, я вас прошу: поговорите с Джемисом!

— Но я же не знаю, чем его утешить…

— Само ваше сочувствие станет лекарством! Видите ли, кайры редко задерживаются в подлунном мире. Половина моих офицеров даже не помнит своих отцов — так давно они ушли на Звезду. А Снежный Граф дожил до глубоких седин и погиб в бою, а не от хвори или пыток. По меркам Севера, это роскошь, Джемис должен благодарить судьбу, но имеет наглость горевать. Мало кому здесь понятны его чувства.

— А вам?..

Эрвин качнул головой:

— Ах, Нексия, стоит ли напоминать: я — Ориджин. У нас любовь — постыдное дело, ведущее к беде. Чем больше папа ценит сына, тем больнее бьет. Я заслужил нечто вроде уважения только когда вернулся живым из могилы. Нет, я не знаю, каково это — любить отца. Вы — знаете.

Нексия поколебалась.

— Я хочу помочь, но едва знакома с Джемисом. Неловко — вот так, с ходу, лезть ему в душу. Да и остальные поймут предосудительно.

Эрвин потрепал ее по плечу.

— Милая леди, предосудительно — общаться со мною одним. Тогда все сочтут нас любовниками.

Она смутилась:

— Верно, об этом не подумала.

— Так что будьте добры, ради нашей дружбы, наберитесь отваги и побеседуйте с Лиллидеем. Учтите: потом будет миссия особой сложности — отучить капитана от змей-травы!

Они улыбнулись друг другу так открыто, что лишь теперь поверили: действительно, нет никаких обид.

* * *

Но дорога от этого не стала краше. Эрвина терзала скука. Вечно одинаковая степь натерла мозоли на глазах. Полынь и лебеда настолько надоели, что герцог даже запомнил их названия. От кумыса воротило с души. В Трезубце капитан Лид приобрел изрядное количество этого молока, прокисшего настолько, что испортиться сильнее оно уже не могло.

— Будет долго храниться, милорд.

О ужас, то была правда: кумыс, действительно, хранился долго. А иного выбора по части напитков не имелось: после дождей вода в ручьях так помутилась, что по недосмотру можно было выпить жабу.

Картину дополняла юрта, в которой спал герцог. Он упорно звал ее шатром, но правды не утаишь: была это обычная юрта, захваченная трофеем у степняков. От каждой ночевки в ней глаза Эрвина становились чуть более косыми, а в речи прибавлялось шаванской брани.

— Червь сожри ваш варган! Духам-Странникам побренчите, а с меня хватит!..

Ища спасенья от тоски, Эрвин повадился играть по вечерам. У Шрама нашлась в запасе колода; с ним и Фитцджеральдом герцог расписал несколько партий в прикуп. Фитцджеральд был молод и азартен, Праматерь Вивиан дарила ему удачу. А Шрам, как оказалось, усвоил от предков-пиратов не только мореходные хитрости. Будучи честным вассалом, он прощал сюзерену половину проигрыша. Тем не менее, к концу недели счет пошел на вторую тысячу эфесов.

— Это же к счастью, милорд! Не улыбается Вивиан — поцелует Мириам!

— Нет уж, увольте. Этак я к Фейрису лишусь военного бюджета и стану первым полководцем, кто буквально проиграл войну в карты.

В добавок ко всем удовольствиям Эрвин еще и захворал. С первого же дождливого дня он схлопотал простуду, и не было рядом ни смертельной опасности, ни лютого врага, дабы затмить собой муки насморка. Шмыгая носом, герцог жаловался альтессе:

— Холодная тьма, известно же еще из Запределья: я — не путешественник! Среди сотни моих талантов нет ни одного, полезного в странствиях. Тогда какого черта Праматерь Елена вновь и вновь шлет мне сию напасть?

— Полагаю, мстит за внучку, — резонно отвечала Тревога. — Впрочем, могу тебя утешить: в Запределье было намного хуже. Тогда вы шли в гору, теперь — по ровному. Тогда ты потерял весь отряд, а сейчас только половину…

— Острячка выискалась! Лучше развлеки меня, расскажи что-нибудь интересное.

Она охотно соглашалась и начинала называть причины, по которым рухнет военный план Эрвина. Тогда он гнал Тревогу прочь, она пересаживалась к шавану с варганом, чтобы дребезжать на пару:

— Дринь-дринь-брамм-брамм-дрррееенннь…

Пытаясь развеять дорожную скуку, Эрвин призвал отца Давида:

— Держу пари, отче, у вас найдется в запасе тема для философского диспута.

— Мы направляемся в Фейрис, милорд, и мой ум больше занят мечтами, чем философией. Всегда хотел там побывать.

— Вы мечтали о Фейрисе?

— И о других местах на западном побережье. Меня пленяет культура империи Железного Солнца.

— О, я вас понимаю. Меченосцы были забавными парнями: больше всего на свете обожали железо. Делали из него все, что только можно: деньги, кольца, браслеты, картины, иконы…

— …памятники, — ввернул Давид.

— Да, Кладбище Ржавых Гигантов стоит до сих пор. Мы придем туда… Я не могу понять: разве они не знали, что железо — ржавеет? Их империя прожила четыре века — могли заметить, как памятники рассыпаются в труху. А также картины, иконы и все остальное. Чтобы сберечь произведения искусства меченосцев, приходится заливать их смолой или запаивать в стекло.

— Мне видится в этом глубокий смысл, милорд. Искусство — смертно, религия — смертна, память о павших — смертна. Не нужно иллюзий: все когда-то рассыплется в пыль.

Эрвин усмехнулся:

— Если б не надеялись сберечь память о себе, то не ставили бы памятников. Я думаю, причина проще. Меченосцы захватили весь Запад благодаря железному оружию. Получили полчища рабов, бескрайние пастбища и несметные богатства. Вот железо и стало символом роскоши. Да, оно ржавело… Но я слыхал, у меченосцев даже ржавчина ценилась. Жрицы обмазывали ею свои тела, становились красными…

— …как солнце.

Эрвин осекся:

— Хм… Причем здесь солнце? Красными, как кровь поверженных противников. В этом была идея.

С тонкой улыбкой Давид спросил:

— Тогда почему они так назвали свою империю?

— Железного Солнца?.. Отче, это просто метафора! Они собирались завоевать весь мир, и солнце — в том числе.

— А мне думается, это следует понимать буквально.

— Нельзя всерьез верить, что солнце состоит из железа. Железо не светится.

— Светится, когда раскалено.

— И что же его раскаляет? Нужен огромный костер, значительно больше самого солнца. А мы ничего подобного не видим на небе.

Поразмыслив, Эрвин добавил:

— Да там и не может гореть огонь. Учеными доказано: весь небесный виток спирали занимает океан. Он придает небу синеву, из него же выплескиваются брызги, от которых возникают наши дожди. Солнце плавает в этом океане. Чтобы нагреть его, пришлось бы разжечь пламя под водой!

Лукавая улыбка не покинула лица Давида.

— А отчего по-вашему солнце светится?

— Не вижу причин сомневаться в том немногом, что я запомнил из университета. Солнце — это огромный искровый фонарь. Он закрыт в герметичном плафоне, потому вода не затекает внутрь. Днем боги дают больше напряжения, и солнце светит ярче. А к вечеру… Отче, да вы смеетесь надо мной! Вы же грамотный человек, сами читали все эти книги!

— Верно, читал. Но не принял их слепо на веру. Меня смутили кое-какие неувязки. Скажите, милорд, отчего солнце и луна движутся по небу?

— Их несет постоянное круговое течение в небесном океане.

— Однако Звезда стоит на месте. Она так ценна для мореходов как раз потому, что занимает неизменное положение. Почему течение не сносит и ее?

Эрвин сбился.

— Хм… Надо признать, я не так уж внимательно слушал наставников. На лекции по физике допускались барышни…

— Если бы вы целиком обратились во внимание, милорд, то все равно не узнали бы ответа, ибо наука не дает его. Существует лишь теория, будто Звезда стоит на острове среди бушующих вод океана…

Эрвин ухватился за нить:

— Да, это очень разумно со стороны богов! Звезда стоит на острове, как маяк! Она и служит маяком для наших мореходов!

Нечто сверкнуло в глазах отца Давида от слова «маяк» — но тут же угасло.

— Хорошая мысль, милорд. Весьма хорошая… Но, увы. Если бы Звезда находилась на острове среди океана, то ее свет отражался бы в воде. Ночью мы видели бы вокруг нее синеватый ореол. Но этого не наблюдается даже в зрительную трубу. Что приводит к догадке: Звезда не плавает в океане, и вовсе не находится на верхнем витке вселенской спирали. Она просто висит в пустоте между витками.

Эрвин пожал плечами:

— Пускай так… По правде, это мало что меняет в моем мировоззрении. Приятно было бы после смерти очутиться на красивом острове, гулять по берегу, купаться в теплом море… Но дворец Агаты, висящий прямо в пустоте, тоже неплох — если в нем хватает умных людей и красивых женщин.

Давид качнул головой:

— Кажется, милорд, вы еще не сделали должных выводов. Если смотреть на Звезду из разных точек Полариса, направление на нее будет отличаться. Пронаблюдав ее из двух точек и замерив дистанцию между ними, получим треугольник, в котором известна одна сторона и два угла. Можно вычислить расстояние до третьей вершины. Ученые произвели расчеты и установили: Звезда находится примерно в тысяче миль над нами. Если Звезда плавает в океане, то эта тысяча миль отделяет наш виток спирали от следующего. Тогда зазор пустоты между витками — не больше расстояния от Первой Зимы до Лаэма.

— Да, примерно так я и думал.

— Однако если Звезда висит в пустоте, то следующий виток находится еще выше над нею. Гораздо выше. Так высоко, что ни Звезда, ни луна не отражаются в нем. Даже слепящее солнце не дает отблеска на небе! А ведь его света достаточно, чтобы залить весь подлунный мир. Если б мы увидели Поларис с большой высоты, он сиял бы отраженным светом, как исполинский сине-зеленый фонарь. Но мы не видим даже намека на отражение солнца в небесном своде.

— И это значит…

— Что верхний виток спирали находится безумно далеко от нас. Это расстояние сложно даже вообразить. Никакие географические мерки не идут в сравнение. Если арбалетчик с небесного витка выстрелит в нашу сторону, то внуки его внуков умрут прежде, чем болт достигнет Полариса.

— То есть, болт будет лететь сотни лет?..

— По самой скромной оценке. А на деле — возможно, и миллионы. Если какие-то капли дождя действительно падают к нам с верхнего витка, то они отправились в путь задолго до Сошествия Праматерей.

— Тьма холодная! И чем же заполнено это безумное пространство?

Давид мягко улыбнулся:

— Как вы и сказали, милорд: холодной тьмой. Между нами и следующим витком царит полная, абсолютная пустота. Ночью небо черно потому, что на миллиарды миллиардов миль вокруг ни один объект не отражает света.

Вот теперь Эрвина проняло. Миллиарды миль тьмы, сотни лет падения капель дождя! Мир людей — дно черного колодца безумной глубины!..

Но тут же сам собою возник вопрос:

— Зачем вы мне это рассказали?

— Думал, вам будет интересно.

— Это правда, мне интересно. Вы всегда говорите нечто любопытное… и совершенно отвлеченное от жизни. Ваши слова содержат смысл, но не информацию.

Давид развел руками:

— Что нового я могу рассказать, если не отлучаюсь от вас?

Например, вы могли вовремя сказать про Ульянину Пыль! Про подделку и кражу Светлой Сферы. Про то, что ваш орден подозревает Виттора Шейланда…

Эрвин лишь подумал об этом, но промолчал. Давид ни разу не пытался отправить донесение. Очевидно, он не шпион. А если Джемис все же прав, то нет смысла выдавать агенту врага свои подозрения. Разумнее сделать иное…

При случае Эрвин напомнил Хайдеру Лиду свой приказ:

— Следите за святым отцом. Контролируйте любой контакт с посторонними людьми. Если он попробует передать письмо — пусть оно окажется в моих руках.

* * *

Так и тянулись дни — наполненные запахом полыни, насморком, дребезжаньем варгана, пугающей фантазией Давида и всеобщей тоскою.

Воины оставались угрюмы. От скуки их мысли обращались к очевидному предмету: войне Десмонда с Кукловодом. Печальные прогнозы так и лезли на ум. Снежный Граф занимал крепость и ожидал атаки — однако был разбит. Лорд Десмонд не имеет укреплений и не ждет удара с Дымной Дали. А Пауль получит флот, свободу маневра, тактическую инициативу, и вдобавок Кукловода с Абсолютом. Десмонд может потерпеть поражение. Доселе не проигрывал никогда, но теперь он ослаблен хворью, а противник слишком быстр и силен. Десмонд Ориджин рискует первым разгромом — так почему же мы, лучшие воины Севера, не мчимся ему на помощь?

С каждою пройденной милей портилось настроение бойцов. Все очевидней становилось, что к решающей битве в Уэймаре никак не успеть. И в Северной Вспышке, и в альмерской кампании иксы служили главной ударной силой, острием клинка. Теперь им досталась унылая роль отряда, посланного на край земли. На тот край, что даже не затронут войною! Подобными назначениями лорды наказывали вассалов. Север имел ряд форпостов на околицах Империи: Граненых и Синских островах, в графстве Мельницы и Закатном Берегу. Тамошняя служба не сулила ни трофеев, ни славы, ни чинов. Туда отсылали провинившихся кайров — с глаз долой. А теперь такая судьба досталась элите войска!

Эрвину стоило бы еще раз объяснить иксам свой план, убедить в важности миссии, заставить поверить: именно наш отряд решит исход войны. Мы — отравленная стрела, нацеленная в сердце врага. Если кто-нибудь сможет остановить Кукловода — то только мы! Но герцог не нашел сил для пламенной речи. Слишком донимала простуда, а еще пуще — скука. День за днем — в одинаковой степи, под бренчание варгана, с кумысной кислятиной во рту. Какой тут пафос, какой героизм?..

Альтесса Тревога сочиняла все новые причины будущего поражения. Имелся среди них и упадок боевого духа иксов, но другая причина выглядела правдоподобнее: Эрвин умрет от простуды. За два года он рисковал собой множество раз и выходил живым из самых отчаянных передряг. По всем законам драматургии, от чего может умереть герой, которого не берут ни мечи, ни Персты Вильгельма? От любви к женщине либо нелепой случайности. Но все любовные связи порвались, остается фатальная нелепица. А что может быть глупее, чем сдохнуть от насморка посреди жаркого лета?!

Эрвин София даже не стал сопротивляться року. Коль суждено, то так и быть, ничего не попишешь. Неизвестно, сколько еще раз в подлунном мире ему предстоит чихнуть, но очевидно, что число неумолимо убывает, как песок в часах. Рано или поздно герцог Ориджин издаст последний, едва слышимый чих, утрет нос слабеющими пальцами и выронит наземь славный платок, который так и не успел передать в наследство сыну…

Лишь одно хорошо: кайр Джемис начал приходить в себя. Леди Нексия честно исполнила просьбу Эрвина — последнюю просьбу, надо заметить! Подъехала к Джемису, пристроилась рядом, сказала пару слов — и все, умолкла. Разговор не клеился. Неизвестно, глубокая ли скорбь кайра мешала беседе, аромат мокрого Стрельца или звуки варгана.

Следующим днем девушка попробовала снова, отослав шавана с его музыкой. Стрелец к тому времени высох, а Джемис смирился с неизбежностью беседы. Так что ей удалось сказать несколько фраз и получить столько же ответов.

А на третий день Нексия осмелела и стала говорить много. Никто не слышал, о чем была речь, но Джемис немного оттаял и в четвертый день заговорил уже он. Правда, по словам кайра Обри, который случился рядом, Джемис сказал только:

— Вы ослабили мою печаль, этой ночью я смог уснуть. Благодарю за заботу, миледи.

С тем он собрался отступить, но Нексия удержала его и пристально глянула на Обри. Последний осознал, что место телохранителя — подле сеньора, даже если тот чихает, как часы с кукушкой. Обри помчал догонять герцога и не слышал продолжения беседы. Так или иначе, девушка сумела занять ум кайра Лиллидея и отвлечь от горя. С тех пор он частенько беседовал с Нексией, а Стрельца все чаще отпускал от себя, и разок даже пожурил:

— Ну что ты лезешь все время! Надоел уже. Ступай что ли, зайца излови.

Одним вечером за игрой Шрам затянул со сдачей. Принялся тасовать колоду — и увлекся. Карты сами скользили между пальцев, будто были хорошо обученными солдатами и перестраивались по сигналу офицера. Заняв их строевой подготовкой, Шрам поднял глаза на герцога и невзначай сказал:

— Милорд, если уж речь о леди Нексии… Она очень красивая барышня, это все признают.

Эрвин уточнил:

— К чему вы… апчхи… клоните?

— Не только красивая, у нее и других достоинств — тьма. Доброе сердце, хорошо говорит, славно рисует, и отваги ей не занимать, раз приехала в Степь всего с четверкой воинов…

— Да, Нексия прекрасна, сей факт давно установлен наукой. Но не пора ли вам сдавать?

Карты не прекращали своего движения между пальцев. Шрам сказал еще более непринужденно:

— Жаль, что она рода Елены, и отец ее, говорят, изрядно обеднел после Шутовского заговора. Но леди Нексия так хороша, что никто не удивится, если вы закроете глаза на эти недочеты…

Эрвин усмехнулся:

— Ах, вот вы о чем! Желаете знать, собираюсь ли жениться? Что ж, я должен защитить имя Нексии от сплетен. Речь не идет ни о свадьбе, ни о чем-либо… апчхи… ином. Меня с графиней Флейм связывает одна лишь дружба.

— Меня волнует, милорд, не ее честь, а ваша. Кайр Джемис слишком часто беседует с леди Нексией, и если она…

Эрвин расхохотался.

— Во-первых, это она беседует с ним по моей просьбе. А во-вторых, леди Флейм — совершенно свободная дама, вольна проводить время с кем угодно, и меня это заботит не больше, чем прошлогодний снег.

Тут в беседу вмешался и Фитцджеральд:

— Стало быть, милорд, вас не прогневит, если кто-нибудь другой проявит к ней… ммм… учтивость?

Эрвин смерил обоих строгим взглядом:

— Леди Нексия — моя гостья, а в нашем отряде сто семьдесят мужчин. Если вы целой толпою броситесь ухаживать, она умрет от смущенья, а вас я разгоню ко всем чертям! Говорите с нею сколько угодно, но пока вы служите мне — никакой ммм-учтивости! Держите себя в руках, господа. И раздайте уже чертовы карты!

Шрам сдал, Эрвин получил редкостную дрянь.

— Тьма, я понял, в чем дело! Вивиан — покровительница игроков, а я хочу повесить ее внука. Удачи мне не видать… Постойте-ка, откуда вы знаете, что Нексия — художница?

— Все знают, милорд. Она нарисовала Стрельца на коне. Хайдер Лид увидел, оценил и заказал свой портретик. Она изобразила — вышло чертовски здорово. Будто в душу заглянула, даже страшно слегка.

— Апчхи. И теперь вы построились в очередь за портретами? Надеюсь, только за ними?

Шрам сказал, отложив карты:

— Милорд, позвольте напрямик. Вы правы, нас тут полторы сотни. Бывает, кто засмотрится на миледи или отвесит комплимент — без этого никак. Но Праматерью клянусь: нет здесь ничего непристойного. Иные барышни сами подначивают, вертят хвостом, а Нексия — не из таких. Нельзя брать женщин на пиратский корабль, но ручаюсь вам: ее — можно.

Эрвин ощутил, что краснеет. Столь искренняя похвала в адрес Нексии каким-то образом тронула его самого.

А Шрам снова раскрыл карты и зашел с десятки пик. Для Эрвина — хуже не придумаешь.

* * *

После этой беседы Эрвин София внимательней присмотрелся к бывшей альтессе. Впервые он осознал тот факт, что ведь и правда: Нексия — единственная девушка среди большой толпы мужчин. Как она справляется с такою неловкостью?

Превозмогая простудные муки, Эрвин стал наблюдать. Первою, конечно, бросилась в глаза страсть девушки к рисованию. Степь в изобилии поставляла сюжеты. Лента дороги — в бесконечность сквозь зеленое море. Орел, парящий над закатным солнцем. Одинокое дерево и пара лошадей под ним. Колосок, устоявший против ветра, когда вся трава легла… Нексия ловила такие моменты и задерживалась рядом, чтобы зарисовать, либо запоминала и вечером переносила на бумагу. Она подмечала живописное не только в природе, а и в самой походной жизни. Фитцджеральд правит клинок меча — с такой любовью, будто ласкает альтессу. Солдаты прилегли у костра: один замечтался, другой жадно глядит на котелок. Шрам задремал в седле, а конь бредет с сонной мордой. Кто-то из третьей роты гоняет нагайкой мух и поет: «Мы идем на запад!» Столь живо все изображено, так поймано в движении, что, кажется, сам слышишь и скрип оселка, и слова песни, и бульканье варева в котле.

Впрочем, да, у Нексии талант. Занимало Эрвина другое: как она справляется с толпами заказчиков, кому отдает предпочтение? Ответ оказался прост: Нексия вовсе не рисовала на заказ. Изображала лишь тех людей, кого находила интересными, с изюминкой. Скажем, Фитцджеральд молод, его юной душе необходимо любить. За неимением лучшего предмета, он превращает чувство в заботу об оружии. Только с мечом в руке он выглядит настоящим, избавленным от масок. А Хайдер Лид ведет свой род от древних правителей Лида. Его черты — сплав благородства и изысканной, возведенной в искусство жестокости. Похоже, его путь был предрешен от самой колыбели: человек с подобной внешностью не мог стать никем, кроме кайра.

Нексия создавала портреты таких людей. Иногда дарила рисунки, иногда оставляла себе, но не применяла их как знаки внимания и не допускала соперничества. Столь же мудро она вела себя в общении: избегала малейшего кокетства, зато проявляла к людям открытый, честный интерес. Слышала занятную беседу — могла подойти и поучаствовать. Видела нечто любопытное — задавала вопрос. Замечала грусть или боль — проявляла сочувствие. Не лезла с советами, но мягко, ненавязчиво старалась улучшить походную жизнь.

Нексию часто приглашали к столу, офицеры каждой из трех рот вовсю зазывали к себе. Она не кичилась и не злоупотребляла вниманием, однако за каждым столом просила соблюдать правила. Проще некуда: снимать обувь; зажигать фонарь, даже если хватает лунного света; не беседовать за едой о войне. Эти правила, вкупе с самим присутствием девушки, меняли всю обстановку. Кайры на время забывали о невзгодах. Казалось, они ужинают летним вечером во дворе собственного замка, или на поляне после удачной охоты. В душах бойцов зажигались искры веселья.

Позже она сделала важное исключение: нельзя говорить о нынешней войне, но можно — о прошлых победах. Кайры буквально расцвели, вспоминая блестящие успехи в Южном Пути и Альмере.

Чтобы завлечь Нексию, повара каждой роты старались готовить как можно вкуснее. Точней сказать: только ради нее они и начали готовить. До появления девушки иксы питались в точности как шаваны: варили кашу из дикого овса или ячменя, хлебали кумыс, нарезали конину полосками и клали под седла, чтобы размягчилась, потом солили и жевали. На взгляд герцога, эти блюда годились для закалки духа — но не для питания!

Как вдруг появилась Нексия, и повара внезапно вспомнили, что мясо вполне можно варить. Или жарить на вертеле, приправив шафраном. Можно наловить перепелов или отыскать кладки яиц. Можно послать шаванов Нексии в ближайший стан за мукой, а потом напечь лепешек с сыром. Верно, с сыром! Из проклятого богами кумыса можно, как выяснилось, приготовить и сыр, и творог. Сварить шалфейный напиток, вполне похожий на чай. Из творога сжарить сырники, облить трофейным медом — и получится чай с десертом! С десертом, тьма сожри! Эрвин и слово-то это забыл…

Выстроилась целая традиция: с утра каждая рота сочиняла меню на день — в секрете от чужих ушей. Потом рассылались разъезды на охоту и сбор недостающих ингредиентов, а к леди Нексии отправлялись парламентеры, которые воспевали достоинства ужина в своей роте…

И вдруг Эрвин заметил, какую важную услугу оказала бывшая альтесса. Она сделала то, чего он не смог: вдохновила кайров. Шутливое соперничество за внимание леди дало воинам забаву и отвлекло от горьких мыслей. Они думали, как получше устроить ужин, — и не думали о несправедливой судьбе. Старались развлечь даму беседами — и рассказывали о прошлых успехах; вспоминали славные победы — и забывали горечь недавних поражений. Кайры всегда тщательно следят за внешним видом, а теперь, в присутствие леди, достигли вершин опрятности. Одежда стиралась при каждом случае; броня начищалась до зеркального блеска; хвосты и гривы коней пушились, как на параде. Все жалобы стихли, уныние забылось. Бойцы выпячивали грудь и браво задирали подбородки.

В гарнизонах замков эту бесценную роль исполняет супруга феодала. Она служит идеалом благородства, самим своим присутствием побуждая бойцов становиться лучше. Ни один приказ офицера не вдохновит воина так, как доброе слово из уст прекрасной дамы.

Эрвин София наблюдал это в Первой Зиме и многих других замках. Опыт говорил ему, как важна роль знатной леди в войске, и как успешно справляется с нею Нексия. Опыт напоминал и другое: те из бойцов, кто имеет дворянское звание, позволяют себе ухаживать за дамой. Это ухаживание особенного свойства: чистое, поэтичное, чуждое похоти. Рыцари служат даме — супруге своего сеньора — словно богине или музе. В ее лице видят символ всех женщин. Посвящают подвиги, песни, победы не ей одной, а всему прекрасному полу. Превозносят в ее лице не даму из плоти и крови, а сам образ Красоты.

Сложно представить более возвышенное чувство, и редкий лорд осудит подобные ухаживания. Железный Десмонд Ориджин благосклонно смотрел, как его супруге посвящали серенады и дарили цветы. По примеру отца, Эрвин ничуть не смутился успехом Нексии. Пускай ее окружат вниманием: это поднимет настроение войска и излечит душевные раны самой девушки. А ничего серьезного здесь быть не может, одна только невинная игра.

Потому герцог Ориджин испытал удивление, когда кайр Джемис завел с ним беседу.

— Милорд, позвольте спросить напрямик.

— Не помню я тех лет, когда вы спрашивали иначе.

— Леди Нексия поклялась, что вы не имеете на нее претензий. Сказала ли она правду?

— Чистейшую. Мы связаны лишь непорочною дружбой, как Янмэй и Агата, как небо и море, как боевой конь и рыцарское копье, как кофейная чашка и кубик сахара…

— Милорд?..

— Я имел в виду: меж нами нет романтической связи.

— И не будет?

— Я этого не хочу. Нексия этого не хочет. Если боги попытаются сшить воедино наши судьбы, то ткань расползется на части, как лохмотья на нищем.

— Милорд!..

— Простите, Джемис. Насморк ослабил железную хватку, и радость моя по этому поводу жаждет поэтического выражения. Говоря коротко, словами прозы: нет, я не претендую на Нексию.

— Милорд, я ваш верный вассал и защитник, и, смею надеяться, друг. Скорее отдал бы голову, чем поступил бесчестно по отношению к вам. Потому прошу: скажите прямо, без шуток и метафор. Вы отпустили леди Нексию?

Настойчивость кайра заставила Эрвина задуматься. Дело, кажется, вышло за рамки невинной игры. Джемис так ставил вопрос, будто собрался всерьез бороться за сердце девушки. Что это он выдумал?! Странная затея, не по правилам! Так не ухаживают за женщиной своего сеньора. Ухаживают — но не так!

С другой стороны, Нексия — не моя женщина. Честь не запрещает Джемису связаться с нею. Вот он и пришел спросить по-дружески… И каков мой ответ? Если они закрутят роман — буду ли страдать?

Нет, конечно, что за чушь! Во-первых, Нексия — еленовка, а меня ждут все агатовки мира. Да еще янмэйская императрица, на худой конец. Святые боги, звучит-то как прелестно… Во-вторых, меж ними не может быть романа. Джемис — мрачный, черствый, грубоватый солдат, а Нексия — тонкая душа, фея искусства. Он влезет сапогами в ее цветник и мигом будет изгнан. Да и кроме всего, она по-прежнему любит меня! Сумела уйти, но забыть и выбросить из сердца — просто невозможно. Что бы ни говорила, сердцем она навек привязана ко мне. Ни один мужчина — даже столь достойный, как Джемис Лиллидей — не сможет затмить моего образа. Боги, это так трагично! Расставшись со мной, Нексия обречена на вечную горечь утраты…

Исполнившись сочувствия, Эрвин вздохнул и искренне сказал:

— Я от всей души желаю счастья и вам, и леди Флейм. Если сможете подарить друг другу любовь, я буду рад и благословлю ваш брак.

Джемис пытливо поглядел ему в глаза, выискивая признаки подвоха. Не найдя, кивнул:

— Благодарю, милорд.

Но вдруг воспоминание заставило Эрвина нахмуриться.

— Вот только одно… Мне жалко Гвенду.

— Причем здесь она?..

— Ну как же, она ведь согласилась ради вас… Правда, я сразу предупредил ее, что никаких гарантий быть не может. И тем не менее, она надеется…

— Надеется на что?

— Вызвать у вас любовь, конечно! Пока она без роду — без племени, вы не можете стать ее мужем. Но получив земли и титул…

Джемис выпучил глаза:

— Земли?.. Титул?.. Гвенда?..

— Ну, разумеется! Зачем ей идти на такой риск, как не ради большой награды?

— Милорд, о чем вы говорите? На какой риск?!

Теперь и у Эрвина брови поползли на лоб:

— Гвенда вам все рассказала в Славном Дозоре! Изложила план, и вы дали добро, тогда она пришла ко мне.

Джемис поглядел на Стрельца — может, хотя бы он понимает что-нибудь. Но пес клонил голову набок и растерянно болтал языком.

— Милорд, — тихо произнес кайр, — умоляю, скажите ясно: что с Гвендой?

* * *

«Мы идем на запад!» — звенело эхом в каменных залах и галереях. Форт аж гудел, переполненный кайрами, офицерами, лошадьми. Стояла июньская жара, Эрвин дрожал от холода в своей спальне. Тревога ласкала его ледяными пальцами, нашептывая: «Ты не успееш-шшшь… Пауль придет раньш-шшшше…»

Стук в дверь, голос кайра Квентина — тогда еще живого:

— Милорд, к вам просится Гвенда.

— С Джемисом?

— Нет, милорд, одна. Говорит: личная просьба.

Эрвин в жизни не говорил с Гвендой наедине. Она настолько приклеилась к Джемису, что Эрвин считал ее чем-то вроде второго Стрельца. Личная просьба казалась чудом: будто пес обрел не только дар речи, но и независимость от хозяина. Любопытство побудило Эрвина принять Гвенду.

Она вошла — и отчего-то ссутулилась, вжала голову в плечи. Метнула влево-вправо пугливый взгляд, будто ища в тенях опасность.

— Сударыня, успокойтесь, никто не подслушивает нас. Садитесь, выпейте вина.

Она встала позади кресла, высокой деревянной спинкой отгородившись от Эрвина. Оттуда, из укрытия, пролепетала:

— Милорд, я хочу пре-предложить вам свои ус-услуги.

Весь воздух вылетел из легких со словами, Гвенда умолкла, чтобы отдышаться. У Эрвина родились несколько догадок, что могут означать «свои услуги». Ни одна не пришлась ему по душе.

— Сударыня, кайр Джемис знает, что вы находитесь тут?

Гвенда вцепилась в спинку кресла.

— Ко-конечно, милорд. Я р-ррасказала все ему, он разрешил. Но сказал, т-только если вы согласны.

— На что?

Краткость вопроса напугала ее. Гвенда дернулась, опустила взгляд. Несколько раз хлопнула ртом, не в силах вымолвить слово. Потом вдруг разом выпалила:

— Я управляю Предметами! Я могу спасти леди Иону!

Эрвин так и сел.

— Вы — что?..

Ее отвага исчерпалась.

— Я могу… — только и шепнула Гвенда.

Повисла долгая тишина.

Эрвин попытался осмыслить. Да, верно, в жилах Гвенды есть первокровь. Она способна говорить с одним Священным Предметом — значит, сможет и с другими. Но… Какой толк? Что из того?.. Гвенда труслива, как мышь, и шагу не ступит без кайра Джемиса. А Предмет есть только один — годный для связи, но не для боя. Ничего не понять…

Он взял Гвенду за плечи — она тряслась всем телом. Осторожно усадил в кресло, сунул в руку чашу вина. Заговорил, как с ребенком:

— Все будет хорошо, не волнуйтесь. Никто не накажет вас, что бы вы ни сказали. Выпейте же, станет легче, вот так…

Она припала к кубку. Эрвин придвинул низкий табурет, сел так, чтобы не возвышаться над Гвендой.

— Пейте и не переживайте, вас не обидят… Давайте, я буду спрашивать, а вы только — да или нет, хорошо?

— Угу… — она кивнула, прячась взглядом в кубок.

— Вы думаете, что сможете освободить мою сестру из плена.

— Угу…

— Вам поможет в этом власть над Священными Предметами.

— Угу…

— Вы свяжетесь с Кукловодом через Предмет и скажете…

— Нет-нет!

— Вы… поедете в Уэймар?

— У… угу.

Она громко хлебнула вина.

— Уэймар осажден. Вы не попадете в замок.

— Женщина… Служанка… Попаду…

— Хотите проникнуть в замок под видом беженки из города?

— Угу…

— Вас не пустят. При осаде ворота никому не откроют.

— Угу…

— Что — угу?

Она нырнула в кубок еще глубже, сделала несколько торопливых глотков. Сказала, не отрываясь от чаши:

— Ваш отец… кайры… все устроят. Мне бы только внутрь…

— Кайры найдут для вас способ проникнуть в замок. Устроят подкоп или обмен пленными, или нечто еще в таком роде. Да?

— Угу…

— А дальше? Положим, вы в замке. Но Иона в темнице, под стражей, а всюду бродят солдаты. Как освободить ее?

— Пер… Перстом.

— Вильгельма?

— Угу.

— Где возьмете его? У меня нет, у отца тоже.

— В замке… они меня знают, не боятся… украду…

— Украдете Перст у бойцов бригады? Но вы правы: они знают вас в лицо! Граф Флеминг видел, как Джемис вас увез. А Флеминг сейчас там! Все поймут, что вы — лазутчица.

— Не… не поймут. Они не думают… я не всерьез, не человек…

— Усыпите их бдительность тем, что вы… такая трусиха? Никто не будет ждать от вас атаки?

— Ни… ни… никто.

Эрвин осторожно вынул кубок из ее пальцев. Придвинул свет, заглянул Гвенде в лицо. Она аж горела от румянца, глаза блестели слезами.

— Сударыня, позвольте спросить: вы сами-то хоть верите в это?

Гвенда прошептала:

— Обещайте мне, милорд. Хочу награду.

— Конечно. Подобный подвиг дорогого стоит. Чего вы желаете?

— Кайра Джемиса.

— Ууу…

Эрвину стало не по себе. Подумалось: вот как выглядит безумие.

— Сударыня, вы понимаете, что это невозможно? Джемис — свободный человек. Сердцу не…

— Знаю! — выпалила Гвенда. — Знаю, он не любит. Потому, что я — никто! Ни семьи, ни рода, ни дома. Ничего, одно имя. Дайте мне все!

— О чем вы?

— Хочу титул, имение, ленную грамоту! Сделайте меня дворянкой, вы можете! Сделайте ровней ему! Тогда — полюбит!

Эрвин вздохнул.

— Я отдал бы любой титул за жизнь сестры. Но тьма сожри, это бред! Вы даже не можете изложить свой план — так трясетесь от страха. И хотите пробраться в логово врага, украсть Предмет, убить охрану?.. Да быть того не может!

Впервые Гвенда посмотрела ему в глаза:

— Я — никто?

— Вы не боец. Вы славная женщина, но лишены решимости.

— Знаете, как я получила первокровь?

— Святые боги. Представляю и очень сочувствую. Но это не делает…

— Я смогу, — прошептала Гвенда. Тихо и жутко, как призрак. — Из-за них я такая. Из-за них — никто. Это они сделали. Если б не они…

— Они будут наказаны. Дайте только время.

— Я с-сама! — Не голос, а свист стрелы или шипение змеи. — Сама смогу! Позвольте мне! Отпустите туда. Я смогу! Всех до одного! Вс-сех!

Ее страх и робость пропали без следа. Все смела дикая, абсолютная ненависть. Эрвин отошел подальше — таким смертельным ядом сочилась ее речь.

— Желаете мести?..

— Плохие люди! Им место на Звезде!

— И Джемис отпустил вас?

— Да. Он меня понял.

— Он обещал вам руку и сердце?

— Нет.

— Тогда и я не могу обещать.

— Знаю. Дайте землю и титул. И судно до Уэймара.

— Уфф… Позвольте подумать.

Эрвин прошелся по комнате, звук шагов упорядочил мысли. Тьма какая-то, чертовщина. Похоже на безумие. Одержимая местью девица хочет перебить злодеев… Чушь, сказка.

Но с другой стороны — Иона почти смогла. Она не имела Перста, от нее ждали атаки, и тем не менее — она вывернула замок наизнанку. А от Гвенды требуется малое: украсть Перст Вильгельма и несколько раз ударить по воротам. Они рухнут, кайры ворвутся — победа. И Гвенда права: никто ее не заподозрит. Даже Эрвину трудно поверить. Солдаты Пауля точно не примут ее всерьез. Если б видели в ней угрозу — убили бы еще в Запределье.

А Джемис? Как быть с ее чувством к нему? Разве не подло — давать ей надежду? Но сам-то Джемис не давал. Больше того, отпустил Гвенду на очень рискованное дело. Ему, поди, плевать на нее, и она это знает. Фантазии Гвенды — ее личная забота. Забота Эрвина — спасти сестру.

А от отца нет вестей. Нет, нет, трижды — нет. Значит, изначальный план сорвался, пленить Рихарда не удалось, Уэймар устоял. Иона все еще в темнице, и ей нужна помощь… Эрвин решился.

— Я обещаю вам лен и титул баронессы, больше ничего. Чувства Джемиса меня не касаются.

— Да, милорд.

— Эта затея крайне опасна. Семь шансов из десяти, что вы погибнете. И я, не будучи вашим сеньором, не отвечаю за вашу жизнь.

— Да, милорд.

— С учетом сказанного, вы продолжаете настаивать?

— Милорд, дайте мне корабль, и я уплыву сейчас же!

Он усмехнулся:

— Такая горячность совсем ни к чему. Завтра попрощаетесь с Джемисом, соберетесь как следует…

— Сейчас, милорд. Прямо сейчас. Нет сил его видеть.

— Отчего?!

Но Эрвин сам угадал ответ. В этот день Снежный Граф обещал сыну чудо-невесту. И Джемис, поди, проболтался Гвенде! Она для него — служанка, не больше. А еще — обуза, бремя. Ее чувства не заботили его, вот и ляпнул… И тогда Гвенда сочинила безумный план. В отчаянье бросила все на карту…

Поняв это, Эрвин кивнул:

— Хорошо, корабль будет сегодня. Однако я дополню ваш план. Если сможете увидеть мою сестру, обязательно передайте послание. Скажите: это от меня и леди Нексии Флейм.

Он извлек из сумки запечатанный конверт, поднял перед собой двумя руками, словно хрупкую драгоценность.

— Гвенда, вы должны ясно понять следующее. Виттору Шейланду служат звери в людском обличье. Я не питаю надежд, что вы сумеете перебить их всех. Сомневаюсь, что убьете даже одного. Но письмо вы передать сможете. Сделайте хотя бы это — и получите свой титул.

— Да, милорд! — без колебаний сказала женщина и потянулась за конвертом.

— Не спешите, сударыня.

Эрвин поднес бумагу к огоньку свечи и стал смотреть, как она рассыпается в пепел.

* * *

Джемис глядел на герцога так, словно тот превратился в говорящее дерево.

— Милорд… как это… но почему…

— Ваше удивление, кайр, меня пугает. Вы прекрасно знали планы Гвенды!

— Нет, тьма сожри! Откуда мне знать?!

— Да от нее самой! Она же вам рассказала!

— Она солгала. Впервые слышу эту ересь!

— Ах, конечно. Гвенда исчезла из Славного Дозора — и вы не подняли тревогу, не начали поиски. Вы знали, куда она делась!

— Гвенда сказала, что устала быть никем…

— Ну да!

— Милорд, — с нажимом процедил Джемис, — она устала быть никем, потому едет в архив Первой Зимы, чтобы найти сведения о своей семье.

Эрвин утратил дар речи.

— Э… а…

— Гвенда отпросилась у меня в Первую Зиму. Конечно, я отпустил! Она имела право найти родню! А теперь узнаю от вас, что она в… тьма холодная! Уэймар — это гроб! Как вы могли послать ее туда?! У вас нет сердца, милорд!

Ход беседы совсем перестал радовать.

— Кайр, я не мог ни послать ее, ни удержать. Она мне не вассал и не слуга, вольна плыть куда угодно. А вот вы могли, ибо Гвенда у вас на службе. Но не стали! Ушла — и пускай, без нее легче!

— Я отпустил ее в Первую Зиму! А вы — в Уэймар, считай, на смерть! Еще и титул посулили за это! Конечно, она пошла. Кто бы не пошел!

— Джемис, она вам солгала. Потому, что утратила доверие, и потому, что вы ее обидели.

— Чем же, позвольте узнать?!

— Зачем хвалились новою невестой? Кто вас тянул за язык?!

Джемиса передернуло, он буквально вцепился в собачью холку.

— Милорд… это не ваше дело!

— Идова тьма, вот именно! Это, ко всем чертям, не мое дело! Я был бы счастлив ничего не знать ни о Гвенде, ни о ваших отношениях. Но нет, вы втянули меня в свои ссоры. А теперь имеете наглость обвинять?!

Скрежеща зубами от гнева, Джемис выдавил:

— Вы послали женщину на смерть.

— Тьма сожри, я герцог Ориджин, пора бы вам привыкнуть! Но Гвенда — не мой вассал. Я не мог ей запретить, а вы — могли. Вините только себя, кайр Лиллидей!

Джемис поиграл челюстью, будто пережевывал самую лютую брань. Отер ладонью губы и поклонился:

— Честь имею, ваша светлость. Позвольте удалиться.

Искра — 5

Август 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Вечный Эфес нашелся в дворцовом парке, на скамье. Светлая Сфера — под защитной стеною: видимо, ударилась в нее и упала на землю. Нави так и не нашелся. Буквально пропал без следа. От переполоха проснулось множество людей, двор буквально кишел народом, но никто не заметил Натаниэля. Ворон Короны начал розыски, они длились уже несколько дней.

Мира поигрывала рукоятью Эфеса, пила кофе и размышляла. Подумать было о чем. Каждый из вороха отчетов на столе говорил примерно одно и то же: дело дрянь.

Адриан начал переброску войск по рельсам из Лабелина в Хэмптон. За несколько дней он сосредоточит там всю армию, затем двухдневный марш — и Адриан в столице. Мира до сих пор не знала способа остановить его без боя. Да и с боем тоже, если разобраться. А Адриан знал, что она в тупике. Он прислал волной развернутое письмо — весьма вежливое, даже галантное предложение сдаться. Мире обещалось теплое местечко — в тени владыки.

Серебряный Лис со своими полками бросил позиции на Бэке и ушел в Земли Короны. Мира узнала об этом от северного генерала Хортона. Сам Лис хранил полное молчание, из чего следовало: он переметнулся. Численный перевес Адриана стал абсолютно подавляющим.

Шаваны ворвались в Земли Короны и один за другим опустошали города. Хортону и Смайлу было приказано остановить их на берегах Змейки. Но Серебряный Лис не исполнил приказа, а Хортон счел, что его собственных сил недостаточно. «Я имею в наличии пять батальонов. Их никоим образом не хватит для победы над пятнадцатью тысячами всадников с Перстами Вильгельма. Не могу самостоятельно принять битву, остаюсь на берегах Бэка. Готов объединиться с полками вашего величества. Назовите место встречи». Она не знала, где назначить встречу. Если кайры придут в столицу, то неминуемо схватятся с войсками Адриана, а этого она клялась избежать.

Тем временем орда беспрепятственно взяла Смолден и Кейсворт, и еще несколько городов. Шаваны не задержались ни в одном из них. Наспех выпотрошили дома, выгребли самое ценное и ринулись дальше. Главная добыча ждала впереди. От Оруэлла открывались три дороги: в Маренго, Арден и Фаунтерру. Каждый трофей был заманчивей другого. Маренго — богатейший портовый город. Арден переполнен храмами с дорогой утварью, иконами, Предметами. О Фаунтерре нечего и говорить! Очевидно, что в конечном итоге орда придет в столицу. Но, по всей видимости, сначала шаваны возьмут Арден. Там они подкрепятся, соберут силы в кулак, подготовятся к решающей битве — и уж тогда на Фаунтерру.

Таким образом, две вражеские армии зажимали столицу в клещи: Адриан наступал с севера, Юхан Рейс — с юга. Минерва очутилась между молотом и наковальней.

Лейла Тальмир первой предложила это:

— Ваше величество, отойдите в сторону. Мужчины хотят играть в войну — пускай сразятся между собой. Оставьте Фаунтерру! Эти двое придут в нее с разных сторон и столкнутся лбами.

— Тогда столица станет полем битвы. Погибнет множество горожан.

— Объявите эвакуацию, отдайте пустой город.

Нет, душа Миры не лежала к этому. Потеря столицы — катастрофа! Да и горожан не вывезти никак. Из Кейсворта, Оруэлла, Ардена — отовсюду, где шла орда, — люди сбегались в Фаунтерру. Всю Корону облетел слух о Перчатке Могущества, о стройке укреплений, в которой участвует сама императрица. Люди верили в силу Минервы и спешили под ее защиту. Столица переполнилась народом.

Вторым к ней обратился Роберт Ориджин:

— Ваше величество, предлагаю вам покинуть Фаунтерру. Отправимся на север. Я обеспечу вашу безопасность по дороге, а вы поможете нам в войне с Кукловодом. Как известно, он идет к Первой Зиме. Перчатка Янмэй будет неоценима для обороны.

— Отдать столицу — признать Адриана владыкой. Удивлена, что вы предлагаете это.

— Основа стратегии — концентрация сил. Нельзя принимать бой, когда нет шансов на победу. Нужно собрать все войска воедино и бить с преимуществом.

— Верно, милорд. Но я поклялась спасти Фаунтерру от шаванов и не пустить Адриана на трон.

— Ага.

Он вынул из кармана ленту голубиной почты:

— Приведу еще один аргумент. Лорд Эрвин прислал мне такое сообщение.

— Он жив?!

— Так точно. Разбил одного из степных вождей.

— Слава богам!

Мира прочла послание. Усомнилась в смысле, перечитала заново.

— Как это понимать?

— Я прочел то же, что и вы. Фамильный шифр тут не применялся.

— Но что это значит?

— По меньшей мере, одно: ваша помощь пригодится нам на севере.

Мира сказала:

— Я должна исполнить клятву.

— Бывает…

Что любопытно: настроенье при дворе менялось к лучшему. Мира ничего не предпринимала — и люди принимали бездействие за уверенность. Владычица спокойна — значит, все идет согласно ее плану. Для паники нет причин, нужно просто делать свое дело. Министр финансов ввел в оборот новую партию бумажных денег. Министр налогов доложил о сборах за июль. Министр двора по случаю Софьиных дней сменил оформленье интерьеров.

Чтобы упражнять пальцы, Мира часто носила Перчатку Янмэй. Поднимала письма, стратемные фишки, чашечку с кофе — все служило целям тренировки. Это тоже давало уверенность дворянам. Сила Перчатки отразит удар Перстов! Сама Янмэй — на нашей стороне! Банкир Конто принес доклад о состоянии счета Минервы. Огромные суммы ушли на нужды обороны, но и осталось немало. Согласно желанию владычицы, банкир превратил средства в недвижимое имущество. Мира стала хозяйкой двух небольших улиц.

— Прекрасное вложение денег. После войны цены вырастут, ваше величество получит большую прибыль!

Мира не знала, смеяться или плакать. Две штормовые волны катились на нее с разных сторон. Она не имела даже подобия плана. И все чаще вспоминала слова Нави:

— Оборона бесполезна. Валы не нужны. Смотрите в суть, делайте главное!

Но что — главное? Пауль с Абсолютом?.. Даже если так, он за тридевять земель. Другие беды — намного ближе.

Еще один человек нашел, что посоветовать ей. Точнее — два человека вместе: шут Менсон и леди Карен Лайтхарт.

— Простите, ваше величество, мы с мужем не пришли к согласию. Потому вынуждены дать противоположные советы.

— Какого черта? — возмутился Менсон. — Я должен первым говорить!

— Говори, любимый. Я только предупредила, что думаю иначе.

Он сказал Минерве:

— Уступи Адриану. Когда владыка придет, сними Эфес, отдай ему. Всем хорошо же! Владыка сядет на престол — а он ох как его любит. Ты получишь хорошую должность — станешь министром или секретарем, я за тебя замолвлю словечко. С ордой разберется Адриан. Ты ему поможешь Перчаткой — и он справится. Заживем как встарь! Колпак, корона, умная девица!

— Я клялась не отдавать ему трон.

— Нее, я лучше помню: ты клялась сделать все, что можешь. А коль не можешь ничего — то и слово не нарушено!

— Значит, вы выбрали Адриана?

— Все ты перепутала! Я выбрал вас двоих, хочу, чтоб вы дружили, и я с вами тоже. Жаль, он женился на кабанихе — а то бы я ему тебя сосватал.

Леди Карен непринужденно обмахнулась веером. Менсон фыркнул:

— Говори уже, раз чешется! Машешь тут…

Она сказала:

— Я вижу, что ваше величество спокойны. Возможно, вы решили тем или иным способом договориться с Адрианом. Предупреждаю вас от этого. Рано или поздно он вам отомстит.

— За что, миледи?

— За успех и славу. За Перчатку Янмэй на руке. За то, что сидели на троне и остались живы.

— Как можете утверждать? Вы же не знаете его!

— Я хорошо знала его отца. Это не та порода, которая прощает что-либо. Телуриан растоптал всех, кто был связан с Менсоном, не исключая невиновных. Адриан пошел в отца. Вспомните Глорию Нортвуд.

— Далась тебе Глория! — вскричал шут. — Он тогда был зол: эти восстают, те интригуют. А сейчас будет счастливый и довольный, хоть прикладывай к ране.

— Напротив, сейчас будет злее, чем год назад. Его свергли и чуть не убили. Чтобы вернуться, ему пришлось взять в жены уродку. Адриан не простит никого.

— Миледи, — удивилась Мира, — почему же вы здесь?

— Я не оставлю мужа. Если не уговорю его, то и сама не уеду.

Менсон ткнул пальцем в жену:

— Я говорю ей: «Если так боишься — давай к себе в Леонгард». Она — ни в какую. Я ее запихнул в поезд. Она вышла на другой станции и приехала назад. Что с ней будешь делать!..

— Так что же вы советуете? — уточнила Мира.

— Поклонись Адриану! — сказал шут.

— Бегите, — сказала Карен.

* * *

Ворон явился к ней поздним вечером. Мира пила кофе и читала отчеты, впитывая ночную порцию плохих новостей. Орда шаванов миновала Оруэлл. Не имея шансов на победу, гарнизон сложил оружие. Мещане спрятались в подвалах и пересидели сутки, пока лошадники выносили их добро. Потери были малы. За долгий путь через Альмеру шаваны поняли, что рабы и скот — обуза в походе. Теперь они брали только деньги и пищу, ради забавы насиловали женщин — и снова пускались в дорогу. Крупнейшие города Короны манили богатством. До Ардена оставалось меньше сотни миль.

— Ваше величество, позвольте обратиться.

— Угадаю: вы тоже дадите совет! И сразу скажу: я по-прежнему против убийства.

Марк поднял раскрытые ладони:

— О, ни в коем случае! Вы меня пристыдили, совесть очнулась ото сна. Даже думать не могу ни о чем аморальном.

— Пф!..

— Я посвятил себя честному делу: поискам Натаниэля. И достиг успеха!

Мира подпрыгнула:

— Ну же, не томите!

— На берегу Ханая, не доезжая Ардена, есть городишко Часовня Патрика. Нави там.

— Скрывается?

— Отнюдь. Приехал в открытую, назвался своим именем. Многие запомнили его.

— И он думал, мы не найдем?!

Марк почесал затылок:

— Тут странное дело, ваше величество. Обычно, убегая, человек путает следы. Начало его пути легко проследить, но чем дальше, тем больше тумана. В данном случае — строго наоборот. Ни одна живая душа не видела, как Нави покинул дворец. Ни один констебль не заметил его на ночных улицах. Казалось, он просто испарился. Однако я велел опросить людей на станциях дилижансов — и там свидетели нашлись. Нави тайно пересек город, но на станции дал себя заметить. А уж в Часовне Патрика совсем перестал скрываться.

— И что же, вы привезли его?

— Нет, ваше величество. Он под наблюдением, но я решил уточнить приказ. Как показали события, Нави может быть весьма опасен. Стоит ли везти его в столицу? Не лучше ли допросить прямо в том городке?

— Допросить о чем?

Ворон красноречиво глянул на Эфес:

— С таким оружием вам никто не будет страшен!

— А мне показалось, Эфес лучше не применять. Он опасен для всех вокруг. Недаром есть традиция — не извлекать его из ножен.

— Применять или нет — воля ваша, но тайну Предмета лучше раскрыть. Допросим юнца.

Мира помедлила, шевеля листы отчетов.

— Нави постоянно просил нашей помощи. Все, что он делал в столице, — один сплошной крик мольбы. Теперь он сбежал, но не стал искать поддержки у какого-нибудь лорда, а застрял в маленьком городке…

— Вот и прикажите допросить, получите все ответы!

— Ворон, скажите: вы верите в Темного Идо?

Марк развел руками:

— Увольте, ваше величество! Вам бы лучше спросить священника…

— Я спросила. У архиматери Эллины бывают просветления рассудка, я попала в один из них. Ее святейшество ответила цитатой: «Страшны и темны дела его. Кто знает — да не смолчит. Кто слышит — да не будет глух. Кто видит — пусть не пройдет мимо».

Ворон не нашел, что сказать. Повисла пауза. Мира развернула карту, нашла городишко на берегу Ханая.

— Рядом проходят рельсы…

— Верно, ваше величество.

— Значит, туда можно добраться и поездом, и кораблем, и дилижансом.

— Удобный городок.

Мира размышляла, бегая взглядом по карте.

— По-вашему, сударь, зачем шаванам Фаунтерра?

— Даже не знаю, ваше величество. Теряюсь в догадках.

— Спрошу иначе: какой тут самый ценный трофей? Брать будут все, это понятно. Но что — прежде всего?

— Имперскую казну, Корону и Вечный Эфес. Еще Перчатку Могущества.

— Мне тоже думается так…

Мысль оформилась целиком. Мира улыбнулась и сказала Ворону:

— Исполните для меня одно поручение.

Когда она изложила задание, Марк поднял брови:

— Что это даст? Положим, они узнают — и что дальше?..

— Не ваша забота, сударь. Сделайте это, а остальное беру на себя.

— Будет исполнено, — поклонился Марк. — Позвольте маленькую просьбу. Когда я завершу для вас это дело — с таким же блеском, как и остальные, — могу ли рассчитывать на награду?

— Продвижение по службе? Но куда уж выше!.. Желаете ленную грамоту?

— Напротив, ваше величество. Ленное владение привязывает к земле, а я хочу получить наибольшую свободу движения. Устройте мне несколько верительных грамот — от разных инстанций. Одна — от вашего величества, другая — от казначейства, третья, например, от министерства путей… В каждой желательно назвать меня разными именами. Ну, и денежек сколько-то прибавьте — сколько не жалко вашему величеству…

У Миры глаза поползли на лоб:

— Вы собираетесь бежать?!

— Не от вас, владычица. Меня смущает встреча с Адрианом. Если он появится в Фаунтерре, мне лучше быть в ином месте… и под другим именем.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Но я в долгу перед вами и сделаю все, о чем просите.

— Коль так, я попрошу принять мой совет. Ваше величество, в темнице находятся два узника… Вы, похоже, о них забыли. Я бы отпустил обоих.

— Инжи Прайс?.. — уточнила Мира.

— В том числе.

— Разве он не опасен?

— Еще как опасен — опытнейший убийца. Но вы дали слово освободить его, если выпьет крови Знахарки, и он выпил. Что не сработало — не его вина. А я обещал не оставлять его в ваших руках. Будет скверно, если мы с вами оба…

— Подумаю об этом. А кто второй?

— Гм. Ну… Ваше величество, не серчайте. Я говорю о Сибил Нортвуд.

От одного имени у Миры похолодело в груди.

— Сударь, она убила моего отца. Травила меня безо всякой жалости. Она…

— Знаю, знаю, — Ворон смиренно склонил голову. — Все правда, Сибил — злодейка. Я о вас забочусь, не о ней.

— В каком это смысле?!

— Если Адриан найдет ее в темнице, то казнит.

— Не вижу беды.

— Думаю, видите. Графиня Сибил потеряла все. А у вас доброе сердце, вы не простите себе, если добьете лежащую.

— Ее такое не смущало! Я умирала на ее глазах, а она продолжала сыпать яд!

— Тем не менее, вам жаль графиню. И станет хуже, если Адриан ее повесит.

— Это будет на его совести.

— Боюсь, на вашей. В марте вы подписали помилование — помните? Ориджин попросил, вы согласились. Слово владычицы свято. На деле, я даже не имею права держать Сибил в темнице.

Мира закрыла лицо руками. Долго сидела в тишине, погруженная в себя. Спросила:

— Она очень плоха?

— Вам не нужно знать. Жалость — дурной советник.

— Я хочу знать!

— Не хотите. Если б хотели, сами бы пришли посмотреть.

То было правдой. Мира ни разу не ходила в темницу к Сибил — именно потому, что боялась пожалеть, хотела сохранить в душе чистую ненависть. Вот только теперь, глядя в себя, она не замечала злобы. Нельзя мстить тому, кто уже раздавлен. Нельзя бить того, кто и так в могиле.

— Я зайду к ней, — сказала Минерва.

— Не нужно, — возразил Ворон, — не травите себе душу. Просто кивните, и я ее отпущу.

— Я должна…

— Не должны. Прощальные слова — это пафос для сцены. В жизни важны только решения. Решите: да или нет?

Мира взяла листок бумаги. Написала: «Миледи, вы…»

Запнулась. Продолжила после раздумий: «…вы чудовищно поступили со мной. Ваша совесть…»

Зачеркнула последнее. Написала иначе: «Я мечтала отомстить, но вы слишком жалки, чтобы…»

Снова зачеркнула. Написала: «Тьма сожри, вы мне были как мать! Гладили одной рукой — и травили другой. Вы убили отца! Никто не причинил мне больше зла, чем вы. Я ненавижу Адриана за то, что он с вами сотворил. Это я должна была мстить вам! Но теперь бесполезно. Я не смогу сделать хуже, чем он. Не могу и не хочу мучить вас. Хочу… тьма, стыдно сказать… хочу плакать от грусти. Вы же хороший человек! Зачем вы сделали все это?!»

Мира скомкала бумагу, швырнула в угол. Сунула Марку вексель на сколько-то эфесов.

— Никаких прощаний. Просто отпустите.

Меч — 4

Начало августа 1775 г.

Уэймар

— Мой верный соратник, ты ранил меня в самую душу. Горечь и разочарование переполняют меня…

Пауль висит на цепях, растянутый меж двух колонн в часовне. Лед, Мартин и Джоакин держат его под прицелом Перстов Вильгельма. Граф Виттор Кейлин Агна прохаживается вокруг него в сияющей броне Абсолюта. Граф скорбно вздыхает, кривит губы, качает головой. Он говорит:

— Если бы ты знал, Пауль, сколько боли причинил мне. И дело не в ужасной смерти, которую я принял от рук твоей любовницы. Хотя признаюсь честно: умирать — не самое приятное дело. Но подлинный источник страданий — твое предательство. Я доверял тебе больше, чем собственным рукам. А нынче эти руки сдавили мое же горло! В память о прошлом я ищу причин не убивать тебя — но пока не нахожу.

Лицо Пауля похоже на серый гранит колонн. Голос глух, как шаги в подземелье.

— Со мной шесть тысяч шаванов. Убьешь меня — они нападут.

Граф Шейланд треплет его по щеке:

— Бедный мой, как ты обессилел! Пытаешься меня запугать, а значит, сам боишься. Из-за отчаяния опустился до угроз. Тщетная потуга, приятель. Знаешь, почему?

Граф исчезает, издав тихий хлопок. Возникает за спиной Пауля, шепчет ему в ухо:

— Потому, что бессмертный не ведает страха!

Пауль говорит:

— Другая часть орды подходит к Фаунтерре. Они уже миновали Оруэлл. Юхан Рейс послушен, как щенок. Я скажу — и он возьмет для тебя столицу.

— Теперь торгуешься, — усмехается граф. — Твоя слабость буквально кричит о себе… Нет, младший Рейс не возьмет Фаунтерру, и ты сам это знаешь. Ты забрал себе лучших всадников и большинство ханидов. Ядро орды — здесь, в Уйэмаре. А Рейсу осталась горстка Перстов и толпа жадных дикарей. Они годятся лишь на то, чтобы отвлечь силы Янмэй и Агаты.

Лед кивает с видом полного согласия. Возможно, это он и объяснил графу положение дел.

— Ты прав, — скрипит Пауль. — Сила Степи — со мной. Поэтому я нужен тебе.

— Этот клинок заточен с двух сторон. Если снова предашь меня, твоя сила пойдет во вред.

— Я не предавал! Аланис убила тебя!

— А ты ей позволил.

— Я не знал! Она пудрилась тысячу раз. Откуда знать, что там двойное дно!

Граф перемещается к брату и берет у него нож. Склоняется над пятном крови возле тела Галларда Альмера, зачерпывает клинком бурую, липкую, шевелящуюся жижу. Подносит к лицу Пауля — и тот корчится от омерзения.

— Она несла это с собой через весь Поларис. Ее злобы хватило бы на тысячу чертей. Ты знал, что у нее в душе. Такое нельзя не увидеть. И ты позволил!

Виттор приближает нож к ноздрям Пауля. Тот замирает на вдохе, отдергивается назад, чуть не рвется из цепей. Мелкие отвратные черви копошатся на клинке.

— Ты очень живуч, мой милый друг. Они смогут долго питаться тобою. Что сожрут за день, то ночью отрастет. Сколько месяцев ты выдержишь?.. Вдохни — узнаем.

— Не надо… — со стоном выдыхает Пауль. — Я отдам деконструктор…

Виттор отдаляет клинок.

— Подробнее, будь добр.

— Отдам Голос Бога, научу командам. Сможешь уничтожить любой Предмет, что был в моих руках.

— Справедливо, — соглашается граф. — Если снова оступишься — я уберу тебя из подлунного мира. Но этого мало. Если б я хотел тебя умертвить, просто растер бы это по твоим щекам…

Граф делает движение ножом, и цепи звенят, когда Пауль напрягается тетивою, судорожно изгибаясь назад.

— Я не хочу тебе смерти, старый друг, — вздыхает Шейланд, покачивая клинком у лица Пауля. — Я хочу восстановить наше доверие. Хочу снова полагаться на тебя… Вот только как это сделать?

— Я голоден… — шепчет Пауль. — Я — голодный пес на цепи. Отпусти меня — сожру, кого скажешь.

— Ты прав: я знаю, чем тебя кормить. Когда выступим в поход, пищи будет вдосталь, наешься до отвалу…

Ужас уходит с лица Пауля, сменившись голодным оскалом. Он облизывает губы.

— Да, граф! Дай поесть — и я твой.

— Имеется одна беда. Мои враги — не котята, а волки. Они тоже способны кормить тебя. Как знать, что ты не переметнешься?

— Твои враги — волки, — говорит Пауль. — Мой враг — Натаниэль. Искатель обнаружил его.

Граф с любопытством клонит голову:

— Вот как?

— Натаниэль был в Фаунтерре, но сбежал. Не знаю, куда. Думаю, в Арден — туда проще всего. Я велел Рейсу найти и убить. Рейс идет за головой Натаниэля.

— Но не справится, верно?

— Этот гад был во дворце, — голос Пауля хрипит от затаенной злости. — Он сговорился с Минервой. Она даст ему Предметы. Рейс не возьмет его. Никто не возьмет. Только ты и я.

— Ты и я?

— Помоги мне, граф. Вдвоем мы его одолеем. Помоги!

Шейланд отходит на шаг, поворачивается к Джоакину. На лице графа — глубокое удовлетворение.

— Прошу тебя…

Он приближает нож к Персту, и Джоакин одною вспышкой пламени превращает червей в пепел. Граф произносит поучительно:

— Залог самого крепкого союза — это взаимная выгода. Я могу дать союзнику то, чего не даст никто другой. Лишь тогда я полностью в нем уверен. Каждый из вас имеет мечты. А я — тот волшебник, что может их воплотить. Пауль мечтает быть сытым и не бояться Натаниэля. Я устрою это. Лорд Рихард, о чем вы мечтаете?

Лед скалит зубы:

— Вы сами знаете, граф. О мести.

— И вы знаете, милорд: я тоже мечтаю отомстить тому же человеку! Потому вы — самый надежный из моих друзей. Но хотите ли вы чего-нибудь еще?

— Вернуть законные владения. Я — герцог Первой Зимы!

— Вам осталось ждать совсем недолго: к Сошествию получите герцогство.

Граф жмет руку лорду Рихарду. Поворачивается к брату:

— Марти, напомни, чего хочешь ты?

— Ну, это… — Мартин хлопает глазами, он все еще не оправился после потрясений. — Вит, я же лорд… Хочу быть лордом… Чтобы уважали!

Легкая ирония слышится в голосе графа:

— О, ты достоин уважения! Братец, когда я найду себе лучшее место, оставлю Шейланд под твоим управлением. Ты станешь графом вместо меня!

— Так может, это… сразу? Пауль говорит: орда уже возле Фаунтерры. Пойдем туда, возьмем тебе корону. Ты будешь владыка, а я граф, ну!

Виттор хлопает его по плечу:

— Нет, Марти, повремени чуток. Наш главный враг — двуцветный волк. Он бежит от нас, нужно настичь и прикончить. А уж потом, когда весь Север станет нашим, — выступим на столицу.

— Ну, если так… ладно уж…

Граф обращается к Джоакину:

— Мой храбрый и отважный воин, чего ты желаешь? Сбылось твое желание — владеть Перстом. Возможно, появилось иное?

Джо кашлянул, прочистил горло и высказал то, что скребло изнутри:

— Милорд, я думаю, что заслужил наказание.

* * *

— Слава Избранному! — кричал Уэймар. — Слава Избранному!

Кричал не так громко, как хотелось, и не слишком уверенно, как бы с вопросом:

— Слава?.. Избранному?..

Да и не все кричали. Многие сидели по домам или бродили мрачные, как призраки, уткнув глаза в мостовую. Каждый десятый житель города погиб. Избранный воскрес — хорошо ему, а наших родичей кто оживит…

Люди взялись отстраивать дома — и еще глубже впали в уныние. У кого просто сгорело, тому повезло: хоть стены устояли. А кому досталось Мечом Богов — тем хоть плачь: кусок дома срезало вместе с землей, теперь один огрызок над обрывом.

— Эх, слава Избранному… — цедили горожане вместо «холодной тьмы».

Но граф Шейланд и не думал унывать. Он ввел в Уэймар свои полки — чтобы горожане видели, какая сила стоит за ним. Солдатам велел устроить парад: пройти колонной сквозь весь город, славя того, кто отринул смерть. После парада был дан огромный пир из запасов, привезенных приархом. Прямо на площадях расставили столы, развернули походные кухни, выкатили бочки вина и эля. Мещане быстро захмелели с голодухи, и тогда пред ними явился сам Избранник. Он возникал в сиянье священных доспехов прямо на крыше здания и произносил речь. Затем исчезал — и появлялся на другой площади. Шагами длиною в квартал он прошел весь Уэймар и всем горожанам дал увидеть себя. Он говорил:

— Я встал костью в горле всем северным гадам! Бессильные одолеть меня в честном бою, они подослали убийцу. Я был сражен подлым ударом в спину и взлетел прямо на Звезду. Печальная Ульяна обняла меня и сказала: «Ты славно служил богам, но твое дело еще не завершено! Я дарю тебе бессмертие, ступай обратно к людям и продолжай свою борьбу. Не опускай меча, пока не воцарятся мир и справедливость!»

Еще он говорил:

— Мы пережили тяжкое время, но ночь уже позади! Рассвет настал, взошло солнце наших побед! Впереди долгий день, полный тепла и света! Я избран богами, и никаким врагам теперь не устоять. Нас ждут победы!

Граф обращал внимание, кто именно стоит на площади, и слегка корректировал речь — менял акцент. Смурным горожанам, потерявшим родню, он обещал отмщение и расправу над убийцами. Шаванам сулил штурм Первой Зимы, альмерцам — священный поход в память погибшего приарха. При закатниках особо расписывал свой полет на Звезду и свидание с Сестрицей смерти. И всем без исключения он говорил:

— Теперь мы непобедимы! Наша сила огромна, и растет с каждым часом! Весь праведный люд становится под наши знамена!

Голуби стаями взлетали над замком. Во все города и веси Империи они несли весть о чуде воскрешения. Каждого, кто хочет сражаться за святое дело, призывали под флаги Избранника. Первые отряды окрестных лордов уже начали стягиваться в город. Закатный Берег слал генералу Хорису дополнительный полк. Из Нортвуда подошел отряд боевого братства Вильгельма.

— Слава Избранному! — кричали воины, жадно предвкушая победы.

— Слава Избранному, — повторяли за ними горожане.

Состоялись похороны приарха Альмера. Они обещали стать жутким событием — хотя бы потому, что тело архиепископа кишело паразитами. Его нельзя было видеть без содрогания, а уж тем более — прикасаться к нему. Даже опытный мастер Сайрус не нашел как поступить. Но граф и тут оказался на высоте положения. Он договорился с монахами, устроил всенощный молебен, а затем предал тело очистительному огню Перстов. Прах Галларда Альмера бережно собрали. Большую его часть с великими почестями переслали в Алеридан для захоронения, но оставили в замковой часовне малую урну с пеплом. Те, кто приходил сюда молиться святому Галларду, получали особое благословение: монах опускал в урну кончик пера и ставил на лоб прихожанина крохотную пепельную точку. Считалось, что сам Праотец Вильгельм коснулся человека.

— Слава Избранному! Слава Галларду-мученику!

Прощенный графом Пауль снискал свою долю славы. Шаваны убедились, что он — самый настоящий Гной-ганта: кто еще смог бы выжить с ножом в затылке? Это впечатлило их даже больше, чем воскрешение Шейланда: ведь граф ожил при помощи Предметов, а Пауль — своими силами. Но никто, кроме шаванов, не верил в Гной-ганту. Шейландцам и северянам было сообщено, что Пауль — это вестник богов, посланный в наш мир, дабы определить Избранного. Он менее велик, чем граф, хотя тоже свят. Целых три святых покровителя разом появились в Уэймаре!

— Слава Избранному! Слава мученику! Слава вестнику!..

Благоговение и вера в чудо разливались над городом, будто утренняя заря. И чем ярче сиял граф Шейланд — тем хуже становилось на душе Джоакина. Путевца глодала совесть.

Прежде Джоакину случалось совершать сомнительные поступки. Он расстреливал кайров Перстом — но иначе-то было нельзя. Избил леди Иону — но только по приказу лорда Мартина, а еще потому, что она сама спровоцировала. Ел мертвечину вместе с Хаш Эйлиш — но ведь не знал же!.. В день воскрешенья графа Джоакин сделал нечто действительно плохое. Без чьего-либо приказа он пытал Аланис. Руки жадно горели, вгоняя нож в девичью кожу. Перед глазами плыл багровый туман, голова кружилась от ярости. Джо хотел пытать ее и довел бы дело до конца, если б Лед не отвлек. Когда прошла кровавая слепота, Джоакин ужаснулся: неужели я — зверь?!

Он стал искать оправданий. Мне приказали — но нет, это неправда. Я спас графа — тоже вранье: графа спас Лед, и без помощи пыток. Аланис заслужила — может быть, но неужели я такой же, как она? Это же и значит — быть чудовищем!

Путевец отправился на поиски искупления. Бродил по городу, заходил в церкви, просил исповедать. Священники странно глядели на Перст Вильгельма и пытались улизнуть от исполнения долга. Джоакин убеждал их: да, я убивал Перстом, но всегда по необходимости. Я сжигал только страшных злодеев, их непременно следовало сжечь, иначе было бы хуже. Не о Персте разговор, а о девушке, которую я мучил…

— Любовь толкает на безрассудство, — лепетали святые отцы. Джоакин видел, что они боятся.

Он стал жертвовать деньги. Бросал золото в чаши для подаяний, и церковные служки говорили: «Благодетель!» От лести становилось тошно. Джо хотел быть наказанным, а не воспетым. Он перестал посещать храмы. Просто ходил по улицам и давал эфесы тем, кто нуждался: хозяевам сожженных домов, плачущим детям, вдовам. Его звали благородным рыцарем, обнимали со слезами благодарности, спрашивали имя, чтобы молиться за него. Джоакину становилось все хуже. Никто не мог дать ему искупительное страдание, которое очистило бы душу. Никто даже не понимал!

Хаш Эйлиш сказала:

— Леди Аланис сама выбрала судьбу. Она решила послужить Павшей — это тернистый путь.

Лед сказал:

— В чем беда, солдат? Ты применил быстрый способ дознания. Оказалось, Аланис не имела сведений. Ты не мог этого знать.

Мартин сказал:

— Нашел, о чем переживать! Скоро с Аланис такое будет, что эти царапины даже не вспомнятся. Вот смотри: сперва ей отрежут…

Джоакин сбежал, не дослушав.

Он пошел к алтарю и обратился напрямую к Праматерям. Попросил Юмин, хозяйку правосудия, оценить его поступок и наложить кару… Рядом случились братья вильгельминского ордена. Услыхав молитву, они вывели Джоакина прочь и сказали:

— В этой часовне хранится прах святого человека, которому Аланис Альмера принесла ужасную смерть. Если хочешь раскаяться в том, что обидел ее, — сделай это где угодно, но не возле праха ее жертвы!

Тогда Джоакин Ив Ханна пошел к тому, кто точно его осудит.

Леди Иона сидела в клетке, безучастно глядя в окно. Она могла видеть лишь прямоугольный клочок неба, однако не отводила глаз. Джоакин прочистил горло.

— Миледи, я сделал кое-что ужасное. Я мучил леди Аланис и хотел ее смерти. А теперь ее наверняка казнят.

Северянка не посмотрела на него.

— Вы слышите или нет? Я пытал вашу подругу!

Иона медленно кивнула:

— Вы пытали Аланис. Теперь ее казнят.

Голос звучал покорно. Ни упрека, ни злобы, ни ненависти — ничего, что желал Джоакин.

— Вы должны обвинить меня! Я поступил очень плохо. С вами тоже, если разобраться. Наверное, зря я вас бил.

Она качнула головой, произнесла с огромной усталостью:

— Вы не могли иначе. И я не могла. Никто не в силах ничего изменить.

Джоакин опешил. Волчица сдалась? Перед кем же мне каяться?!

— Миледи, хватит лицемерить! Если я злодей, то так прямо и скажите. Мне это нужно, понимаете или нет?

Она не успела ответить: в комнате возник граф Виттор. Повеяло холодком, сверкнули священные доспехи, засияла улыбка на лице Избранного.

— Душенька моя, пришел тебя проведать!

Видимо, он уже не раз навещал ее. Узница не удивилась чудесному появлению мужа.

— Ты очень добр…

— Как живешь, ненаглядная? Всем ли довольна? Хорошо о тебе заботятся?

— Чувствую себя прекрасно. Лорд Мартин и сир Джоакин внимательны ко мне. Ни в чем не ощущаю недостатка…

Слова лились монотонно и ровно, будто мелодия из музыкальной шкатулки. Граф приблизился к клетке:

— Ты умница. После бегства кайров твое поведение сильно изменилось к лучшему. Прости, моих объятий ты пока не заслужила, но можешь поцеловать руку.

Он просунул ладонь между прутьев, поднес к губам Ионы. Она не стала целовать, но и не отвернулась. Избранный провел пальцами по ее губам, затем погладил щеку. Лицо северянки не выразило презрения. Она терпела ласки с покорностью больного пса.

— Милорд, она сломалась! — выронил Джоакин.

— О, нет, теперь моя душенька полностью исправна… Постойте-ка, а что вы здесь делаете? Не время для дежурства.

— Я пришел… ну… Милорд, мне стыдно за мои поступки.

Граф отмахнулся с усмешкой:

— Опять вы за свое! Вот кому должно быть стыдно, а не вам, — он потрепал волосы жены и поморщился: — Грязнуля… Вечером устройте ей головомойку.

Потом случилось событие, которое лишь усугубило терзания Джоакина. Мартин ворвался к нему и потащил за руку:

— Чего сидишь? Идем во двор смотреть! Скоро ее вынесут!

Палачи работали с Аланис в подвале арсенала, поскольку там было просторнее. Теперь они окончили дело, и умирающую жертву должны были переместить в камеру нижнего круга темницы. Граф Шейланд всем желал благости и добра, а вид той, над кем потрудились экзекуторы, мог удручить людей. Потому граф приказал нести Аланис через двор, накрыв с головой, как покойницу. Пара угрюмых солдат вышла из арсенала с носилками в руках. Под мешковиной угадывались очертания тощего тела. По материи расплывались бурые пятна.

— Преставилась, сердечная, — сказал мастер Сайрус.

Однако она была еще жива. Из-под мешковины высунулась рука, пальцы вяло пошевелились, будто пытаясь нащупать что-то. На указательном сверкнул рубиновый перстень. Воспоминание хлестнуло Джоакина: «Мы реквизируем ваших коней!.. Получите оплату, жалкий человечек…» И тут он понял: надо снять материю, взглянуть ей в лицо и сказать: «Простите, миледи». Вот — настоящее искупление!

Джо оцепенел, не решаясь на такое, а Мартин толкнул его в бок:

— Эй, гляди, что он творит!

Путь солдатам с носилками преградил Пауль. Лед хотел отстранить его, но Пауль сказал:

— Дай минуту, лейтенант.

Ориджин кивнул и отступил на шаг, а Пауль склонился над Аланис и взялся за край мешковины. Нет, Джоакин Ив Ханна придумал себе непосильную кару. Он не решился подойти и попросить прощения. Он даже не смог смотреть. Едва Пауль отбросил край материи, Джо отвел глаза. О дальнейшем судил только по звукам.

— Святые Праматери, — выронил гробовщик.

— Хорошенько отделали! — восхитился лорд Мартин.

Пауль зашептал нечто. Джо не смог разобрать ни слова, но был почти уверен: в шепоте звучала нежность. Потом Мартин воскликнул:

— Эй, ты чего, нельзя целовать!

И Сайрус буркнул:

— Непорядочек…

Аланис издала тихий стон.

— Довольно, командир, — сказал Лед не то с сочувствием, не то с уважением.

Хлопнула ткань, заново накрыв жертву (хотя в этом уже и не было смысла). Джо решился взглянуть. Солдаты тащили носилки ко входу в темницу, Лед шагал за ними следом. Рыжая шаванка держала Пауля за руку:

— Гной-ганта, она не стоит твоей печали.

А Мартин спросил Джоакина:

— Я не разобрал: он ее лизнул или укусил? Ты видел, а?

* * *

— Дорогая леди Лаура, я понимаю, сколь мелко звучат мои слова. Тому, кто не испытывал подобного, не дано понять, как глубоко ваше горе. Однако все же позвольте мне выразить соболезнования.

Напротив графа Шейланда сидит юная вдова приарха. Черный наряд делает ее мучительно прекрасной. Нежное личико сияет белизной среди траурного мрака, пара золотых локонов выбивается из-под платка.

— Милорд, это я должна соболезновать вам. Вы приняли столь же страшную участь, как и мой бедный супруг! Лишь благодаря чуду воскрешенья мы имеем счастье беседовать. Преклоняюсь перед вашим мужеством и силой духа.

— Миледи, мне неизвестны причины, по коим боги выбрали меня. Любой скажет: ваш муж имел стократно больше поводов быть избранным. В сравнении с ним, я — бледная тень.

Лаура роняет слезы — похвала в адрес любимого напоминает ей об утрате. Лаура благодарит графа за то, как он воздал убийце по заслугам.

Стоя в позиции почетного стража — за левым плечом графа — Джоакин думает о своей вине и жажде искупления. Но если б не муки совести, он пожирал бы вдову взглядом.

— Леди Лаура, — говорит граф, — после пережитого ужаса вы наверняка хотите вернуться домой, к семье, и найти утешенье в объятиях близких.

— Вы правы, милорд. И не только усталость влечет меня назад в Алеридан. Дедушка прислал письмо, где сообщил о беспокойствах в Альмере. Графиня Дэйнайт и граф Эрроубэк противятся власти дома Фарвей. Дедушка просит меня вернуться и заявить о своих законных правах герцогини Альмера.

Граф Шейланд вздыхает:

— Тяжелое бремя власти легло на ваши юные плечи… Тем сложнее мне говорить то, что должно быть сказано. Я вынужден просить вас об услуге: останьтесь с нами, примите участие в священном походе на Первую Зиму.

Лаура медлит, платочком убирает слезу со щеки.

— Мой любимый восхищался вашей готовностью сражаться со злом, даже столь могучим, как дом Ориджин. Но я — слабая девушка, раздавленная несчастьем. Как я смогу помочь?

— Дорогая леди Лаура, ваше влияние очень велико. С вами прибыли два батальона: рыцарский и монашеский. Командиры обоих признают вас законной герцогиней Альмера. Если вы уедете, очевидно, уедут и они. Но дело не только в потере военной силы. Монахи ордена Вильгельма высоко ценят вас. Они помнят, что в последние минуты жизни святой мученик Галлард спасал вас от гибели. Он отошел, но вы живы благодаря ему. Монахи видят в вас продолжение приарха. Коль вы останетесь, они полностью уверуют в святость моего дела — и сообщат сию веру другим монашеским орденам.

— Милорд, вы избраны богами! Вера и так сопутствует вам!

— Боюсь, мой образ несколько запятнан клеветой из черных уст северян. А вы — непорочны и чисты, словно горный хрусталь. Останьтесь, прошу вас. Продолжите дело, которое начал ваш великий супруг.

Леди Лаура колеблется. Джоакин смотрит на нее и думает, вопреки всем мукам совести: как было бы здорово, если б осталась. Пускай граф уговорит ее!

— Милорд, ваши слова полны благородства. Я хотела бы согласиться, но долг перед семьей…

Граф разводит руками:

— Миледи, никто не посмеет упрекнуть, если вы откажетесь. Здесь ждут вас только тяготы похода, а в Альмере — корона герцогини… роскошь… комфорт… новая свадьба. Полагаю, вам предложат в супруги юного лорда Альберта…

После каждой пары слов граф медлит, следя за ее выражением лица. Он замечает, как Лаура морщится на «свадьбе».

— Простите мою бестактность! Конечно, вам больно сейчас даже думать о новом муже!

Лаура всхлипывает.

— Мою любимый был великим человеком… Я сама выбрала его. Мне прочили в мужья другого лорда, но любовь к Галларду поселилась в сердце. Я прислушалась к чувству — и обрела подлинное счастье. Теперь я боюсь быть жертвой принуждения. Пускай это звучит дерзко, но я хочу сама участвовать в выборе…

Граф понимающе кивает.

— Миледи, сколько дней продлится ваш траур?

— Сто шестьдесят, милорд.

— Клянусь вам: если примете участие в моем походе, я приложу все влияние, чтобы оградить вас от принуждений. Когда истечет траур, никто не посмеет навязать вам жениха!

Девушка разражается плачем:

— Милорд, вы очень добры… Но так больно думать обо всем этом… Я потеряла лучшего мужчину на свете…

Сердце Джоакина рвется на части. Есть же в мире хорошие женщины: любящие, преданные! Почему они должны страдать?!

Граф подает Лауре стакан воды, она пьет, шмыгает носиком, благодарно кивает:

— Милорд, вы — мое спасение. Я не знаю, как пережила бы все это…

— Оставайтесь, миледи, прошу. Я стану беречь вас как зеницу ока.

— Это так щедро с вашей стороны… Но мой дед… боюсь, он будет обижен…

Граф улыбается:

— Миледи, я знаю, как унять его обиду. В порту Уэймара стоит альмерский флот. Я выступлю в поход по суше, корабли не потребуются. Отправим их назад во Флисс и предложим войскам Надежды располагать ими. Полки вашего деда станут очень маневренны. По Холливелу и Бэку они смогут перемещаться куда угодно. Я убежден, это склонит всех вассалов к подчинению!

Лауру переполняет благодарность. Она шепчет:

— Милорд, позвольте обнять вас…

Обходит стол и очень аккуратно, с детской робостью обнимает голову графа Виттора. Ее движения настолько невинны, искренни, трогательны, что слезы навертывается на глаза.

Затем граф провожает ее до дверей, а Джо собирается с духом и произносит:

— Милорд, я должен с вами поговорить. Уже поднимал этот вопрос, но вы не приняли серьезно. Боюсь, я вынужден настаивать.

Шейланд смотрит с удивлением, будто не ожидал упрямства. Говорит:

— Хорошо, я выслушаю, но только чуть позже. Перкинс пришел со срочным вопросом.

— Мне выйти?

— Можешь остаться, это быстрое дело.

Джо остается в кабинете, чтобы не утратить решимость.

Перкинс превратился из банковского клерка в командира отряда. Перед вторжением северян он завербовал в графское войско несколько сотен отставников, наемников и бандитов. Во время осады эти парни ожидаемо не проявили дисциплины. Они норовили стащить все, что плохо лежит, и сожрать все, что шевелится. Офицеры, назначенные графом, не могли совладать с ними. А уважала наемная свора лишь одного человека — того, кто платил жалование и носил Перст Вильгельма: Перкинса.

Осада окончилась, старший клерк должен был вернуться к управлению банком, но его наемники отказались подчиниться кому-либо другому. Следовало или уволить их, или как-то приспособить к банковскому делу. Когда Перкинс вошел, граф начал именно с этого вопроса:

— Я думал о твоих головорезах, и вот что сообразил…

На удивление, клерк перебил графа:

— Виноват, есть дело более серьезное. Нас покарманили, чик-чик!

Граф пожал плечами:

— Не сомневался в этом.

— Милорд, тут днище! Распетушили начисто, до перышка. Думал, осталось под ковром. Вошли — там паутина. Двое влипли и легли под лопату. А желтых нет совсем, голое дно!

— Повторю: я этого и ждал. Нетопыри больше месяца хозяйничали в городе. Конечно, вычистили все.

— Какие сволочи!.. — процедил Джоакин.

Прежде он слыхал странные рассказы: дескать, кайры, квартируясь у горожан, не грабили дома. Питались, конечно, задаром, но денег не отбирали и баб не приходовали, так что Джоакин даже заподозрил за ними некие остатки совести. Но теперь-то ясна причина доброты: зачем брать мелочь у мещан, когда уже ограбили целую банковскую сеть! Вынесли десятки тысяч золотых, если не сотни!

— Милорд, у нас из-за этого спотыкачик. Даже больше — ямина! Что было на горе — все съедено и роздано. А что вокруг, да под ковром — тю-тю. Нужен билетик на прогулку — а чем платить?

Граф сказал Перкинсу:

— Здесь нет никого, кроме Джоакина, а ему я доверяю. Давай говорить чистяком. Твой вопрос я предвидел и заранее обдумал. Отправим требование в Альмеру, пускай пришлют оттуда.

— Альмера даст только перышки, но не желтки. По ним протоптались шаваны. Вряд ли много уцелело.

— В Нортвуде есть наши отделения, а мы как раз туда и выступим. По пути соберем доходы.

— Виноват, но до Нортвуда еще дойти, а средства нужны прямо сейчас. Со всеми подкреплениями набирается у нас тринадцать тысяч копий, да пять тысяч обслуги, да семь тысяч коней. Генералы подсчитали, сколько требуется денег, чтобы выступить в поход.

— И сколько же?

Перкинс назвал сумму. Джоакин выругался:

— Тьма сожри!

— И это без учета зимней экипировки, которая понадобится через три месяца.

Джоакин поиграл желваками:

— Паскудные нетопыри! Обокрали до нитки, чтобы мы не могли вести войну! Какая тут честь!..

Но граф остался невозмутим. Вернувшись со Звезды, он всегда был невозмутим. Ни одна тень не омрачала светлого лица Избранника.

— Друзья мои, не вижу поводов для печали. Взятое да вернется вдвойне, как говаривал кто-то из Праотцов. Дойдем до Первой Зимы — и не только вернем свое, а и взыщем компенсацию. На самом деле, кайры лишь развязали нам руки.

— Но как дойдем-то?..

— Верный мой Перкинс, ты искал применения своим бойцам. Я решил эту задачку за тебя. Возьми-ка своих наемников и проведи внеплановый сбор налога по всему графству Шейланд.

— Налоги принято платить на день Изобилия…

— Потому я и сказал — внепланово, по срочной военной нужде. В двукратном размере.

Перкинс хлопнул глазами:

— В двукратном, милорд?! Людям и одну мерку сложно уплатить — война же!

— Говорят, кайры не слишком чистили мещан — значит, кое-что осталось. Пройди, брат, и подмети. Скажи: в будущем году можно не платить вовсе, но сейчас пусть раскошелятся.

Джоакин вмешался:

— Милорд, но это же наши люди… Им и так туго пришлось…

Граф лучезарно улыбнулся:

— Ошибаешься, славный воин. Наши люди — те, кто сражался за меня. А кто отсиделся по деревням да селам, кто впускал кайров к себе на постой — эти, как бы, в сторонке, не наши и не ваши. Не помогли кулаками, пускай помогут деньгами. Верно говорю?

— Да, милорд! — оскалил зубы Перкинс.

— Изо всех вассальных лордов один барон Доркастер пришел на помощь с полной силой. Его владения освободи от подати. А по остальным баронствам пройдись хорошенько. От Уэймара до Стагфорта пусть каждый вложится в святое дело!

— Славное решение, граф! Мы боремся за общее благо — вот все и раскошелятся. Правда, людей у меня маловато…

— Вовсе не беда. Скажу Хорису, он пошлет с тобой полтысячи трупоедов. Только приглядывай за ними, к кладбищам не подпускай.

Клерк рассмеялся над шуткой. Утряс с графом сроки и порядок сбора подати, после чего удалился.

— Итак, сир Джоакин?.. — спросил граф, обернувшись к воину.

Путевец поискал подходящие слова, но умных не нашел. Сбили его с мысли: сначала красавица-вдова, потом крохобор Перкинс… Джоакин решил вывалить, как есть.

— Милорд, я поступил плохо. Я пытал Аланис, угрожал срезать кожу, воткнул нож ей в лицо. Чувствую себя зверем. Милорд, накажите меня! Иначе не смогу вам служить.

Брови графа удивленно взлетели:

— Отчего не сможешь?

— Вина сводит меня с ума. Вы боретесь за святое дело, а я — грешник. Недостоин быть под вашим флагом.

Граф огладил подбородок, задумчиво прошелся по комнате.

— Непростой вопрос ты ставишь. Помнится, Аланис убила меня. И не меня одного, а еще и великого приарха. Я назначил суровую кару. По моему приказу ее подвергли ряду… хм… неприятных процедур. А теперь ты говоришь мне, что мучить Аланис — это грех. Выходит, я тоже, как ты выразился, грешник?

Джоакин мотнул головой:

— Никак нет, милорд! Вы — правитель здешних земель, стало быть, верховный судья. За вами полное право казнить и миловать. Ваше решение — все равно, что слово Праотца! Но я — обычный солдат — не имел права терзать ее. Такие, как я, заслуживают наказания.

— Такие, как ты — это значит, храбрые и верные бойцы, готовые на все ради сеньора? Мне думалось, такой солдат — подарок командиру.

— Не переубеждайте меня! — по-мальчишески выпалил Джо. — Я виноват. Накажите — или прогоните из войска!

Шейланд почесал бровь.

— Ладно, если настаиваешь… Выпрыгни в окно.

Джоакин вздрогнул.

— Милорд, четвертый этаж! Вероятно, я разобьюсь насмерть!

— Полагаю, так и будет.

— Считаете, я заслуживаю казни?

— Парень, это ты так считаешь. Ты же решил вместо меня. Сказал: требую наказания, и все. Раз требуешь — открой окно и прыгни.

Джоакин поглядел в стекло. Было высоко. Даже гребни защитных стен — ниже подоконника.

— Милорд…

— Не мямли! Я приказываю: подойди к окну, подними стекло.

Джо сделал. Фрамуга издала замогильный скрип, в комнату ворвался сырой ветер.

— Встань на подоконник.

— Но милорд…

— Встань, тьма тебя сожри!

Джоакин поднялся туда. В голове лупилось: так нечестно! Наказание — да, но не смерть же! Аланис утром еще была жива. Поди, до сих пор дышит, а я должен разбиться!

Граф отчеканил:

— Теперь прими решение: в какую сторону прыгать? Если наружу — получишь искупление, как мечтал, и, скорей всего, сдохнешь. А если внутрь — закроешь пасть на замок и будешь слушать, что говорит сюзерен!

Джоакин почти не колебался. Нельзя умереть раньше агатовской твари, это слишком несправедливо! Он спрыгнул на пол и вытянулся в струнку:

— Жду приказов, милорд.

— Благодарю, что соизволил выслушать. Коль скоро я здесь верховный судья, вот мое суждение. Хороший солдат — клинок господина. Ты видел, чтобы меч испытывал муки совести?

— Нет, милорд.

— Слыхал, как боевой топор хнычет: «Я виноват, накажите меня»?

— Нет, милорд.

— Оружию не положена ни совесть, ни вина. Оружие не размышляет о морали. Оно только исполняет волю лорда.

— Так точно, милорд.

— Если меч был выкован из плохой стали и сломался в бою — вот единственная его вина. Но ты прочен и остер, и разишь наповал. Желаешь моего приговора? Он выписан. Возьми.

Джо подошел на деревянных ногах, взял из рук графа свиток, сломал печать.

В глазах поплыло, когда увидел герб: сердце, пронзенное мечом. Герб, который он сам себе придумал! Ниже, не позволяя ошибиться, стояло имя: Джоакин Ив Ханна с Печального Холма. Еще ниже: вверяется ленное владение… присваивается рыцарский титул… за самоотверженную службу, достойную высших похвал…

— Милорд… — пролепетал Джо, — вы правда думаете… ну… я достоин?

— Ты готов бить моих врагов?

— Да, милорд!

— Пойдешь со мной в Первую Зиму?

— Да, милорд!

— В столицу? На край земли?

— Так точно, милорд!

— Тогда принеси присягу, доблестный сир Джоакин!

Он прошептал, почти как леди Лаура:

— Милорд, позвольте вас обнять…

Стрела — 4.5

Сентябр ь 1775 г. от Сошествия

Графство Мельницы

Сооружение напоминало скалу, вырванную из Кристальных гор и брошенную посреди степи. Могучая угловатая башня имела больше сотни футов высоты. С трех сторон ее подпирали контрфорсы — крутые и обветренные, словно утесы над морем. Башня опиралась на фундамент таких размеров, что внутрь него поместилась бы деревня. Фундамент, в свою очередь, стоял на вершине холма. По склонам его сбегали вниз дороги, вымощенные тем же камнем, из какого сложена башня, потому холм тоже казался частью исполинского здания. Размерами и величием строение годилось на герцогский замок или искровый цех. Впрочем, одна деталь выдавала истинное назначение постройки. Шесть лопастей — каждая длиною с мачту галеона — совершали вращательное движение. Океанский бриз отдавал им столько своей силы, что терял скорость и оседал прохладным туманом. Тени от лопастей пробегали по земле лоскутами тьмы и сменялись сполохами света — будто сутки здесь длятся всего несколько вдохов.

Здание было мельницей.

— Ради Праматерей, ну и громадина! — выронил Гордон Сью.

— Это Дженна, вторая среди Мать-мельниц, — сказал Шрам, который бывал здесь раньше. — Арина еще крупнее, но не работает. А Милана на десять футов ниже.

Леди Нексия ахнула от восторга, провожая глазами величественный взмах лопастей.

— Хотите нарисовать ее?

— Хочу подняться наверх! Смотрите: там есть площадка!

Действительно, голову Дженны венчала корона из каменных зубцов, между которых поблескивали искорки — шлемы дозорных.

— Она охраняется, — отметил Фитцджеральд. — Держу пари: в фундамент встроены арсенал и казарма.

Шрам подтвердил:

— Дженна служит пограничным дозором графства. Но если хочешь подняться — плати глорию и входи. Солдаты только рады: прибыль от зевак удваивает их жалование.

А Эрвин добавил:

— Полагаю, даже платить не придется. Пару лет назад герцог Десмонд помог графству Мельницы в войне против Рантигара. Мы очутились в той части Степи, где кайров любят и ценят.

Нексия покачала головой:

— Простите, добрый воин, как нам поможет слава лорда Десмонда? Среди нас нет ни его родичей, ни вассалов…

Она невзначай коснулась плаща на плечах Эрвина — самого обычного, без единого знака отличия. Герцог нахмурился, когда вспомнил.

Эту идею подала Нексия: в землях Мельниц соблюдать маскировку. Пауль знает, что герцог Ориджин выжил, но не может знать — где он. Слежки за отрядом не было, шаваны крепко усвоили урок. С точки зрения логики, Пауль должен ждать Эрвина на Дымной Дали или в Альмере, или в Шейланде, но никак не на западном побережье. Тогда зачем выдавать истинный состав отряда? Леди Нексия Флейм едет в Фейрис в качестве посла герцогства Надежда, а северяне — просто ее эскорт. Пускай они будут не кайрами Ориджина, а вассалами Снежного Графа. Когда старший Лиллидей был убит, они примкнули к войску Надежды и нанялись сопроводить леди Нексию на запад.

Согласно легенде, Эрвин спрятал герцогский вымпел и переоделся в форму рядового бойца. Лейтенант Фитцджеральд условно принял его в свою роту. А кайр Джемис в одежде с гербами Лиллидеев стал командиром всего отряда и, как таковой, ехал во главе колонны.

— Ах, да, — согласился Эрвин. — Я так предан делу Ориджинов, что порой представляю себя одним из них.

— Не забывайтесь, кайр. Для вашего возраста у вас слишком смелые мечты.

— Дерзость украшает воина. Миледи, я хочу сопроводить вас на вершину мельницы.

— Благодарю за честь, но первенство принадлежит командиру отряда.

Джемис приосанился:

— С радостью составлю вам компанию. Прошу!

Он махнул нагайкой в сторону Дженны и хлестнул коня. Нексия пустила вскачь свою лошадь. Красавица и рыцарь, игреневая кобыла и гнедой конь помчали бок о бок, а рядом серой тенью понесся пес.

— За парочкой, к мельнице — марш! — скомандовал Фитцджеральд.

Войско тронулось с места.

Вблизи обнаружило себя еще одно свойство Дженны: она умела стонать. Где-то в недрах Мать-мельницы терлись друг о друга несмазанные детали механизма; ритмичный металлический скрип пронизывал воздух. Он раздавался точно в момент, когда каждая третья лопасть достигала верхней точки. От этого казалось, что вращение дается Дженне с трудом и болью.

— Бедная старушка, — сказал отец Давид.

Теперь, с малого расстояния, бросался в глаза возраст мельницы. В ткани лопастей тут и там зияли прорехи. Трещины бежали по контрфорсам, камни стен выщербились во многих местах.

— Дженне шесть веков, — заметил Эрвин. — Хотел бы я выглядеть не хуже в ее годы.

Смотрел он не на Мать-мельницу, а на пару во главе войска. Джемис спешился первым и легко, как пушинку, снял Нексию с лошади, задержал в воздухе — нарочно, чтобы подчеркнуть свою силу. Она рассмеялась. Подоспели воины дозора, и, кажется, только их появление заставило кайра опустить девушку наземь. Нексия изящно поклонилась и вступила в разговор. Когда Эрвин и Давид добрались до мельницы, девушка уже шагала ко входу на лестницу во главе целой процессии: воин дозора, который указывал путь, Джемис Лиллидей, Стрелец, четверка личной охраны миледи, да еще и Гордон Сью.

— Рыцари Севера — наши друзья! — сообщил офицер дозора. — Бесплатный вход для всех, кто пожелает.

Ротные командиры отпустили людей, перед лестницей выстроилась очередь.

— Пойдете, милорд?.. — спросил отец Давид.

— Увольте. У Нексии свита — как у королевы. Не желаю плестись в хвосте.

— Тогда и я постою с вами.

Они остались у подножья Дженны вместе с парой дюжин кайров. Над головами с гулом пролетали гигантские лопасти, ритмично и грустно скрипел механизм: рииии… рииии… рииии… Очередь втягивался в дверной проем.

— Там крутая лестница? — спросил Эрвин у дозорных. — Девушке трудно подняться, не так ли?

— С помощью своего кавалера она справится легко.

— Он ей не кавалер. Он просто…

Дженна скрипнула особенно громко.

— Тьма, почему вы ее не смажете?!

Дозорный офицер нахмурился:

— Не назовете ли свое имя, кайр?

— Э… — герцог осекся. Он так и не удосужился придумать псевдоним. — Не могу. Я дал зарок не называть своего имени.

— Ясно, — сказал дозорный и отошел.

Чтобы не чувствовать себя идиотом, Эрвин принял непринужденный вид и прогулялся вокруг Дженны. Вся постройка дышала древностью. Камни под ногами стерлись и стали гладки. Стена покрылась множеством трещин, самые крупные замазали раствором, но мелкие забились грязью и поросли мхом. Кое-где валялись осколки керамических плиток — видимо, когда-то вся Дженна была облицована ими, а теперь плитки осыпались всюду, кроме самой верхушки. Лопасти отклонялись от плоскости вращения, выписывая восьмерки. Видимо, истерлись детали механизма, и вал шатался в креплениях.

Но живость людей составляла дикий контраст с древностью Дженны. Дозорные размахивали руками, направляя кайров. Северяне громко делились впечатлениями, задирали головы, смеялись. С тыльной стороны от грузовых ворот мельницы змеилась вереница телег. Фыркали кони, ревели волы, переругивались возницы. Голые по пояс грузчики швыряли мешки, мучная пыль взлетала облаками. У огромных весов, заваленных мешками, мельник бранился с купчиной…

— Неприятное зрелище, — сказал Эрвин. — Люди — словно паразиты на теле Дженны.

— Тонко подмечено, — согласился Давид. — Впрочем, это не редкость в нашем мире.

— О чем вы, отче?

— Праматери и Священные Предметы. Вам не кажется, что все мы живем в их тени? Вернее, в тени лопастей механизма, который они запустили?

Рииии, — скрипнула Дженна, словно поддакнув Давиду. Эрвин возразил:

— Мне видится иначе. Праматери засеяли семена, из коих выросла наша культура. Но мы не паразиты, а крестьяне или садовники. Без нашего ухода сад зачах бы.

— Согласно вашей метафоре, мы также живем в тени, — подметил Давид. — В тени, создаваемой Древом.

Эрвин прошел между телег, уклонился от летящего мешка, стряхнул с рукава пятно муки.

— Отче, не пора ли сказать: что такое это ваше Древо?

— Боюсь, что нет. Я скажу сразу, как вы будете готовы.

— Знаете, в чем опасность? Я могу потерять интерес. Уже сейчас тайна ордена занимает меня меньше, чем…

— Дружба леди Нексии с кайром Джемисом?

Эрвин усмехнулся:

— Ловкая попытка, отче. Я хотел сказать: механизм уже запущен, лопасти войны крутятся, сыплется мука. Узнав вашу тайну, я мало что смогу изменить, даже если захочу.

— Не нужно ничего менять, милорд. Просто сделайте то, что умеете лучше всего: одержите победу. И отдайте нам Пауля.

— Зачем он вам? Ради первокрови? Это согласуется с вашей одержимостью идеей раздать каждому по Священному Предмету.

Риии, риии, — пожаловалась Дженна. Эрвин поглядел вдаль, на алое закатное солнце.

— Представляю себе картину: Пауль прикован цепями к столбу, в его жилу введена игла. Капли падают в чашу, отражаясь эхом в каменных сводах. Молчаливые братья вашего ордена по одному впускают людей в темницу, набирают чайную ложку крови и торжественно вливают в очередной разинутый рот. «Во имя Древа, ты получил власть! Пользуйся ею мудро», — изрекает адепт, и мужик выходит, ошалелый от благодати. А следом уже рвется другой: «Нельзя ли побыстрее? Третий день стоим!»

Отец Давид усмехнулся:

— Ваша фантазия достойна лучших драматургов. Любую пьесу из тех, в каких я играл, вы сочинили бы за день.

— Моя фантазия весьма ограничена, отче: даже ума не приложу, где вы возьмете столько Предметов. Пауль живуч, из него можно взять жидкость для миллиона человек — если не спешить, конечно. Но Предметов у вас едва ли больше сотни! Если сумеете склонить в свою пользу Церковь, получите тысячу. То есть, счастье достанется лишь каждому тысячному мужику. Да они поубивают друг друга!

Давид рассмеялся:

— Эту картину вы тоже представили наглядно?

— Что комичного в моих словах? Вы грезите равенством и счастьем для всех, но дадите Предметы горстке избранных. Получится новая бригада!

— Вот потому я и говорю, милорд: вы не готовы. Ваши догадки даже близко не подошли к сути Древа, а значит, разум еще не настроен на правильный лад. Дайте срок, милорд.

Рииии, — простонала Дженна в миллионный раз на своем веку.

Завершив полный круг, Эрвин и Давид вернулись ко входу. Тот самый офицер дозора втолковывал Хайдеру Лиду:

— …если Мать остановилась, запустить ее — трудное дело. Одной силы ветра не хватает для пуска. Внутри есть грузы на цепях, нужно лебедкой вытащить их наверх, а потом сбросить. Только грузы вместе с ветром сдвигают Маму с мертвой точки, да и то не всегда сразу. Иногда две, три попытки нужно. Потому в сезон крепкого ветра мы ее не тормозим. Пока дует — пущай трудится Матушка.

— Значит, вы смажете ее в сезон штиля?

— Точно так/ Перед Изобилием всегда идет тихая неделя — вот тогда приезжают мастера из Минниса, стопорят нашу Дженну, разбирают по косточкам, все смазывают, чистят, полируют… А как иначе? Это же Мать! Только две остались — она да сестренка…

Эрвин скривил губы: значит, Лиду он все объяснил, а мне — лысый хвост!.. Не догадываясь о чувствах милорда, Хайдер Лид задал еще один вопрос:

— Нет ли у вас системы сигналов? Насколько я понимаю, с верхушки Дженны видна Милана, а от нее — Арина. С помощью костров или зеркал можно подавать знаки.

Дозорный покосился на Эрвина:

— Вы спрашиваете о военной тайне, капитан. Еще и в присутствии странного парня без имени.

— Я не прошу раскрыть систему знаков. Прошу только подать сигнал о нашем прибытии. Мы не лазутчики или бандиты. Хотим, чтобы Фейрис заранее знал о нас.

Офицер дозора усмехнулся:

— В таком случае, вы будете довольны. Я не только подам знак, но и пошлю вестовых, чтобы всех оповестили о визите гостей. Снежный Граф пользовался большим уважением в нашей земле, мир и покой душе его. А леди Нексия — истинная дворянка из древнего и славного рода. Барон Фейрис должен принять вас, как собственную родню!

Хайдер Лид отвесил благодарный поклон, а офицер спросил доверительно:

— Капитан, скажите, правда ли, что Лиллидеи решили породниться с Флеймами? Если так, то это прекрасная новость!

* * *

— Прекрасная новость, ты согласен, милый? — спрашивала Тревога, примостившись в седле позади Эрвина.

— Абсолютно, — отвечал он. — Суди сама: Нексия красива, Джемис силен, и вместе у них наберется почти столько ума, как у меня. Следовательно, их дети выйдут почти как агатовцы: сильные, умные и красивые.

— Агатовцы сильны? — удивилась Тревога. — Твой пример не подтверждает этого.

Эрвин пропустил мимо ушей.

— Смотри дальше. За Нексией дают искровый цех. Я освобожу Джемиса от военной службы в обмен на уплату налога. И получу десятину искровых доходов, которую смогу тратить на пьянство, разврат и карточные игры.

— Но Джемис получит искровый цех, а ты — нет. Они с Нексией всегда будут знать, что подарить тебе на праздник: ящик-другой свечей. Неужели ты готов настолько упростить им жизнь?

— Третий довод. Коль скоро мы с Джемисом друзья, то я часто будут гостить у него. Хорошо, что его супруга приятна в общении и радует глаз. Представь, что бы было, если б он женился, например, на Молли Флеминг! Пришлось бы при каждом визите целовать в щеку корову.

— А вы с Джемисом — друзья? — уточнила альтесса.

Тут она попала в больное. Со дня конфликта из-за Гвенды прошло две недели, и за это время кайр Лиллидей ничем не выдал своих дружеских чувств. Он был с герцогом безукоризненно вежлив, мигом исполнял любые приказы, но ни на шаг не выходил за грань субординации.

— Когда славная Гвенда, Дева Перста, сокрушительница Кукловода, прыгнет к Джемису в постель, он сразу поймет, каким был идиотом, и прибежит просить прощения. Наша дружба вспыхнет с новой силой, я стану почетным гостем на его свадьбе и свидетелем на родах первенца.

— Так вот на что ты надеешься: Гвенда обойдет Нексию и заберет Джемиса себе? Я бы не ставила на это.

— Как же ты глупа! Пойми, наконец: мне все равно!

Такого рода беседа случилась меж ними не впервые. Джемис взялся за дело давно — сразу после той памятной ссоры. Он буквально прилип к девушке и не отходил ни на шаг всю дорогу от Трезубца. Джемис был хмур, суров и упрям. Во всех его действиях читалась бычья злоба и желание расквитаться с герцогом. Как цепной пес, он следовал за Нексией. Она умывается — он льет воду. Она в дорогу — он седлает коня. Она к столу — он насыпает в ее миску. Она спать — он тоже спать. Не с нею, конечно. Проводит до шатра, поклонится — и к себе.

Эрвин смотрел снисходительно и даже с сочувствием. Во-первых, ясно, что Нексия не влюбится в Джемиса — ее тонкой душе претит тупой напор. Во-вторых, тревожно за Лиллидея: он слишком явно показывает гнев. Чертовски опасное дело для вассала — мстить герцогу Ориджину на глазах у кайров. В одно прекрасное утро Джемис может проснуться… точнее, не проснуться с перерезанным горлом.

Чтобы защитить его, Эрвин несколько раз прилюдно проявлял симпатию к Лиллидею: хлопал по плечу, просил совета, делил чашу вина. Давал всем понять, что ни капли не зол на Джемиса и по-прежнему ценит как друга. Кроме того, повторил при свидетелях свои слова: Нексия свободна, и Эрвин будет рад, если она найдет достойную пару. Стоит ли скрывать: он даже наслаждался ситуацией. Нет сомнений, девушка по-прежнему любит его, Джемис обречен на поражение, а Эрвин — из одного великодушия! — прощает и оберегает друга. Он казался себе образчиком благородства и уже представлял, какими словами опишет историю Ионе или Минерве. Любая девушка восхитится!

Но однажды Шрам не пришел на прикуп, и его заменил Обри. Фитцджеральд обставил и герцога, и телохранителя. «Наглый щенок! Ты дал ему роту — и он вот как отплатил!» — нашептывала альтесса, согревая Эрвину постель. Герцог возразил: «Фитцджеральд — не Шрам, с ним я справлюсь». И действительно, следующим вечером разгромил как лейтенанта, так и кайра Обри, изъяв у обоих трехмесячное жалование. Но это не дало удовлетворения: честь Ориджина требовала мести главному врагу — Шраму, — а не его миньонам. Герцог вызвал капитана второй роты и спросил напрямик:

— Что происходит, тьма сожри? У вас нашлись дела поважнее честной игры с сюзереном?

Шрам отвесил поклон:

— Милорд, прошу прощения, я не хотел вас оскорбить. Думал, будете рады сыграть без меня и сохранить деньги.

— Я сильнее этих двоих, легко раздену их и отправлю в Первую Зиму нагишом. Но в избиении детей не будет чести. Мне нужны вы, капитан!

Шрам согласился:

— Готов играть с вами по четным дням, милорд.

— Ради Агаты, что вы делаете по нечетным? Приглашены в салон на вечера музыки?

— Так точно, милорд.

— Простите… что?!

— Зайдите нынче на ужин в мою роту — увидите…

Эрвин принял приглашение и зашел на ужин. А ночью сообщил альтессе: «Я не хотел видеть этого! Меня завлекли обманом и заставили узреть то, что противно человеческому естеству!» За вечерним столом капитан Шрам взял мандолину и стал петь. Капитан Шрам. Бородатый пират, без малого семь футов росту, два Эрвина в плечах. Взял мандолину. Да, эту штуку со струнами для серенад. И запел романтические баллады. О том, как эта любила того, а тот ушел в плаванье и погиб. Она ждала в порту и лила слезы в ледяное море. Или как он ее любил, но был шутом, а она — королевой. Она ему страстно отдалась, король узнал — казнил обоих. Или про розы с ядом на шипах… Про розы, тьма! Цветочки такие! Капитан Шрам. Командир тяжелой кавалерийской роты! И Джемис хмурился, но терпел. А кайры говорили: «Браво, капитан! Можете еще про пиратку?» А Нексия… Нексия сидела рядом с Лиллидеем, но большими блестящими глазами смотрела на Шрама. И слушала песни не ушами, как подобает согласно природе, а — всею собой целиком.

Тревога нашептывала Эрвину: «Ты не можешь ревновать. Это в принципе невозможно, поскольку ты лучший из мужчин, и я твоя навеки!» Нет, ревновать он и не думал, просто был крайне удивлен. Шрам и Джемис как будто всерьез состязались за сердце Нексии. И ладно Джемис — со зла, в отместку Эрвину. Но Шрам… Зачем это ему?!

А следующим днем к Эрвину подошел отец Давид:

— Позвольте покаяться, милорд. Боюсь, тут есть моя вина.

— В чем именно, отче?

И герцог услышал целую исповедь.

Когда-то в юности Эрвин София считал: настоящий воин должен быть молчалив. Болтовня — для девиц и неженок, а истинный боец — суров, как булатная сталь, и лишнего слова не скажет. «К бою!», «Победа», «Помянем» да «Слава Агате» — вот весь лексикон достойного сына Севера.

Попав в походы, Эрвин узнал, насколько ошибался. Нет ничего скучнее, чем день за днем плестись куда-нибудь, а развлечение лишь одно — разговоры. Рассказчик в походе — человек неоценимый. Достаточно одного языкатого парня, чтобы спасти от скуки дюжину солдат. А значит, в состав полноценной роты должны входить хотя бы восемь говорунов.

Войско Эрвина Софии страдало от нехватки личного состава. Вместо положенных на три роты двадцати четырех сплетников имелось от силы пять. Возможно, поэтому отец Давид решил оказать посильную помощь. Поначалу он, как подобает священнику, предлагал лишь притчи из писания и философские беседы. Убедившись, что товар не пользуется спросом, пустил в ход рассказы из актерского детства. Тут он преуспел гораздо больше: воины слушали охотно и сотрясали воздух смехом. А затем в отряде появилась леди Нексия — и отец Давид сделал то, в чем теперь раскаивался.

— Милорд, умоляю, поймите меня и не держите зла. Я хотел лишь помочь миледи освоиться, заслужить уважение у кайров. Знаю, как нелегко бывает девушке среди толпы мужчин. Только поэтому я решил сказать…

Словом, Давид указал иксам на прежде неочевидный факт: хотя еленовка и носит фамилию Флейм, но происходит из иного, более древнего рода — Лайтхарт. Священник делал акцент лишь на чистоте крови, но кайры увидели и второй смысл: это же те самые Лайтхарты, что чуть не скинули Телуриана. Выходит, Нексия — внучка наших братьев по оружию!

А тут кто-то — кажется, Гордон Сью, — предположил, что миледи должна испытывать трудности в поиске жениха, ведь она живет в столице, а Лайтхарты там до сих пор не в чести. И отец Давид — опять же, из лучших побуждений — взял и успокоил капитана: за леди Нексией дают искровый цех, с таким приданным она получит любого мужа.

Вот тогда священник явно перестарался. Он хотел лишь поддержать миледи, усилить ее ореол аристократизма. Но нечаянно, не рассчитав силы слова, представил ее чуть ли не лучшею невестой на свете. Внучка отважных и благородных Лайтхартов, племянница шута Менсона, который всем лордам Палаты задал чертей, талантливая художница, девушка редкой красоты — да еще с таким приданным! Не барышня, а сказка наяву! За первородными дамами обычно вовсе нет приданного, сама кровь Праматери уже считается богатством. А тут — искровая плотина!

— Постойте, — вмешался Эрвин, — откуда вы знаете о плотине? Граф Флейм упомянул ее в приватной беседе, слышали только Джемис и Обри. Кто из них проболтался?

Давид схватился за голову:

— Милорд, простите, я не помню, откуда узнал. Быть может, еще в столице…

— Вы не могли узнать в столице, мы встретили Флейма в Альмере.

— Не от Флейма узнал, а где-то еще… Помилуйте, не вспомню! Кто-то сказал, и мне запало в голову…

— Значит, вся шумиха — из-за вас? Это вы так расписали Нексию, что даже памятник влюбился бы?

— Умоляю, простите, — лепетал Давид, на него жалко было смотреть. — Я лишь хотел помочь девушке. Помню, какою яркой дамой была леди Аланис, и кайры очень ее уважали. Боялся, что не примут леди Нексию, вот и сказал в ее пользу…

— Кайры и Нексию уважали! Она завоевала почет своими собственными силами, стала первой леди нашего войска. Ради нее все старались быть лучше — но только в духовном смысле. А вы сделали так, что теперь ее взаправду хотят. Вы — сводник, отче!

Несчастный Давид не нашел слов в свое оправдание. Оба выдержали паузу: герцог — с грозным видом, священник — с виноватым. Но потом, осмыслив ситуацию, Эрвин смягчился:

— Впрочем, извольте знать, вы оказали мне услугу.

— Правда, милорд?..

— Как мне, так и Нексии. Бедная девушка все еще любит меня и старается побороть чувства. Вы поместили ее в центр романтического внимания — это исцелит ее раны и поможет скорей забыть меня. А я буду только рад, если Нексия вновь обретет счастье.

— Милорд, вы не шутите?..

— Слово Ориджина. Наша связь прервалась почти два года назад. Сейчас миледи для меня — словно вторая сестра. Благодарю за то, что помогли ей.

С того дня Эрвин стал замечать странное: тупое упрямство Джемиса, как ни странно, давало плоды. Навязчивый мужчина — смешон и подобен ослу… но, видимо, Нексия питала симпатию к осликам. Она позволяла кайру быть рядом, с любопытством слушала его рассказы — а Джемис бывает очень болтлив, если дать волю. Упоминая его в разговоре, говорила «кайр Лиллидей» немного другим тоном, чем «капитан Лид» или «лейтенант Фитцджеральд». А когда Джемис помогал ей спешиться, делала вид, будто совсем обессилела и вот-вот рухнет наземь.

— Противоположности притягиваются, — нашептывала альтесса Тревога. — Он суров и силен, она хрупка и нежна. Он сделан из стали, она — из шелка. Под ним темный конь, под ней — светлая кобыла…

— Это моя кобыла! — с досадою замечал Эрвин. — Это же Леоканта, ее отнял Пауль в Запределье и привез в подарок Шейланду, а тот подарил Нексии.

— Как символично, любимый: всем твоим кобылам суждено сменить ездока.

— Чушь городишь. Обыкновенная светская жизнь. Красивая барышня должна иметь ухажеров, это ничегошеньки не значит. В столице за Нексией бегала дюжина мужчин, а любила она только меня.

— Почему же теперь она подле Джемиса?

— Я — чемпион прошлых лет, осознанно сошедший с арены. Нужно дать и другим хотя бы шанс на успех.

— Значит, ты нарочно скрываешь свое обаяние?

— Больше того: держу его закованным в цепи и запертым в темницу. Стоит ему вырваться на свободу, как девушка тут же падет к моим ногам — и жизнь ее будет сломана, словно тонкая березка штормовым ветром.

— О, милый, как ты благороден!..

* * *

Эрвин потерял интерес к романтическим глупостям, когда местность вокруг начала меняться. Столь надоевшая ему Великая Степь, наконец, уходила в прошлое.

По сторонам дороги показались полотна пахотных полей. Шел сбор урожая, крестьяне трудились, словно муравьи, и, на удивление, не разбегались при виде кайров. Даже напротив, выходили с приветствиями, предлагали товары на продажу. За день Эрвин встречал больше людей, чем за целую неделю в степях Рейса.

Вместо шаванских кибиток и юрт появились глинобитные избы под соломенными крышами. Тут и там среди полей темнели руины древних построек: куски защитных стен, полуразрушенные башни, остовы фортов. Они притягивали взгляд странностью очертаний, чужими и давно забытыми архитектурными решениями. Возле каждой такой развалины ютился современный хутор. Крестьяне по-всякому использовали руины: брали камни для своих домов, хранили припасы в древних погребах, на уцелевших фундаментах ставили церквушки и амбары.

На дороге встречались конные разъезды. Смело выдвигались навстречу северянам, назывались пограничными дозорами, спрашивали: кто такие, куда держите путь? Нексия отвечала согласно легенде, а Эрвин разглядывал дозорных. Смуглою кожей и разрезом глаз они напоминали шаванов, но ястребиные носы и тяжелые подбородки выдавали совсем иную породу. Солдаты носили одинаковые шлемы с козырьками и форменные куртки с гербами Оферта. При виде их Эрвин ощутил себя моряком, идущим из океана хаоса к берегам порядка. В Степи никто не носил ни гербов, ни знаков отличия.

А затем, зажигая радость в сердцах мореходов, над горизонтом показался маяк. Исполинская Дженна — гордость меченосцев, исконный символ мельничьих земель. Даже само название графства произошло от нее. В давние времена тут простиралась империя Железного Солнца. Когда она рухнула, осколки ее обрели разных хозяев и лишились общего названия. Три города-государства — Фейрис, Миннис и Оферт — в течение веков соперничали меж собою. Владыка Эвриан Расширитель Границ убедил западных баронов признать над собой покровительство Фаунтерры. Он лично посетил здешние земли и так был потрясен величием Дженны, что нарек новое графство Мельницами. Под этим именем оно вошло и в вассальный договор, и в имперские карты. Бароны Фейриса, Минниса и Оферта не противились обобщенному прозвищу, ведь оно спасло их от скользкого вопроса: какой из трех городов первым указывать в документах?

На следующий день после Дженны кайры увидели Арину, а затем и Милану. Три Мать-мельницы никого не оставили равнодушным. Каждая была шедевром зодчества, выполненным в своем уникальном стиле. Суровая, массивная, угловатая Дженна напоминала скалу. В противовес ей Арина была высока и стройна, как тополь. Разлапистые «корни» контрфорсов, зеленые «ветви» лопастей, дощатая «кора» и «гнезда» балконов превращали ее в полное подобие древа. А третья сестра — Милана — воплощала стиль храма или дворца. Стены ей заменяла многоярусная колоннада, крышу венчал шпиль со звездою, лопасти блестели серебром. Немного портила вид кровля, сделанная из любимого меченосцами железа. За века она лишилась краски, заржавела и дала бурые потеки на колоннаду верхнего этажа. Но даже так Милана поражала великолепием. От нее трудно было оторвать взгляд.

При каждой из Мать-мельниц имелась охрана. Командиры дозоров побеседовали с Нексией, разузнал, что да как, и послал вестовых к своим лордам. Герцогу это было на руку. Вестовые доложат, что в Мельницы прибыла с визитом знатная дама из Надежды. В таком виде информация и разойдется по графству. Если в одном из крупных городов имеется шпион Кукловода, он не услышит ничего о герцоге Ориджине.

Меж тем, пристальное внимание дозорных и крестьян создало одну проблему: Орудие нуждалось в маскировке. Прежде оно ехало в арьергарде, спрятанное в кибитку. Теперь следовало усилить охрану. Эрвин велел переместить кибитку в центр колонны, приставить к ней двойной караул и украсить цветными лентами, словно внутри — будуар миледи. Это объясняло и закрытость, и строгую охрану.

Однако сама Нексия проявила любопытство. Пока телега плелась в хвосте, девушка не заглядывала туда. Но теперь кибитка с лентами, окруженная большим эскортом, возбуждала интерес. Кайр Лиллидей ежедневно наведывался туда, Нексия напросилась с ним за компанию — и Джемис не счел возможным отказать.

Лейтенант Фитцджеральд рассказал вечером за игрой:

— Милорд, вот как дело было. Кайр Джемис пришел туда вместе с миледи — и сразу внутрь, не спросив часовых. Они слегка замешкались, ведь Джемис — стрелок, ему-то можно, но миледи — нельзя. Впустили кайра, ее остановили. Он: «Пропустите даму». Часовые: «А милорд разрешил?» А Джемис: «Это мой клинок, кому хочу — тому показываю». И откинул полог так, чтобы миледи все увидела.

Шрам вмешался в рассказ и добавил:

— Не упустите главного, лейтенант. Орудие-то женщин не видало от самого Рей-Роя. А тут — прекрасная дама, да с запахом парфюмов. Словом, Орудие ошалело и давай вопить по-шавански. Кайр Джемис ему: «Молчи!» Оно еще громче, и по-нашему. Кричит, мол: все отняли, гады-волки, так хоть бабу дайте! Не эту — любую, завалящую, хотя б один разок! Джемису пришлось вкрутить ему винты. Орудие до последнего вопило: «Бабу!..» Потом заткнулось от боли.

— И Нексия видела все это?! — ужаснулся Эрвин.

— В том и суть, милорд!

Фитцджеральд, Шрам и Обри обменялись такими взглядами, будто встреча Орудия с Нексией была давно ожидаемым событием.

— Поясните-ка, — потребовал герцог.

— До сего дня кайр Джемис пользовался незаслуженным успехом у миледи. Видимо, дело в Стрельце: где кайру не хватает обаяния, там пес дает взаймы. Но Орудие — идова мерзость, а Лиллидей по своей воле взял его под опеку. Вот мы все и ждали: что скажет миледи, когда узнает?

— И что же?

— Миледи — достойная женщина, я всегда говорил. Она уточнила: «Это носитель Перста, взятый в плен?» Джемис ответил: «Да». И она сказала так, чтобы слышали все: «Ваши враги — чудовища, но будьте людьми, господа. Вы проиграете без единой битвы, если сами станете чудовищами!»

И Шрам, и Фитцджеральд, и Обри выглядели восхищенными. Нексия прочно завоевала место в их сердцах. Шрам добавил:

— Потом я улучил минутку и объяснил миледи, что Орудие — затея Лида с Лиллидеем, а все остальные — против этой дряни.

Эрвин закашлялся.

— А мне казалось, Орудие — моя затея.

— Это совсем другое дело! Вы только придумали план, продиктованный необходимостью. Но Джемис по собственной воле, ради удовольствия сделался стрелком. Помяните мое слово: когда кончится война, и вы возьмете меч, чтобы убить Орудие, Лиллидей начнет протестовать.

— Кайры, я запрещаю дурно говорить о Джемисе. Тьма сожри, я обязан ему жизнью!

— Так точно, милорд, — легко согласились все трое.

Им и не требовалось плохо говорить о Джемисе. Главное, что Нексия плохо о нем подумала.

Этой ночью Тревога поинтересовалась:

— Как по-твоему, милый, кто лучшая пара для еленовки — Джемис или Шрам?

— Святые боги, ты смешна! Во-первых, Шрам женат. Он просто играет, чтобы насолить Джемису.

— Женат?! Он не носит браслета.

— Супруга Шрама приезжала ко двору. Дородная нортвудка, ее сложно не заметить.

— Ах!.. Я думала, это альтесса.

— А я думаю, жена.

— Тьма сожри, это даже хуже! Если Нексия выберет Шрама, он убьет супругу, дабы жениться на еленовке.

— Как — убьет?..

— Запросто. Ножом по горлу — и в море. Он же пират.

— Тьфу, какая ересь! Пойми: Нексия не выберет ни Джемиса, ни Шрама. Она терпит их общество только затем, чтобы отвлечься от любви ко мне.

— Полагаешь?

— Абсолютно убежден. Представь, каково ей: каждый день видеть меня в блеске власти и славы, слышать перлы моего остроумия — и кусать локти от безнадежных мечтаний. Ей необходимо хоть как-то развеяться, или безответное чувство сведет с ума.

— А зачем тогда поехала с тобой? Чтобы терзаться всю дорогу?

— Она проболталась, что послана в Фейрис, а лишь потом выяснила, что и я еду туда же. Если б избрала другую дорогу, то показала бы, насколько неравнодушна ко мне. Гордость заставила Нексию ехать рядом, изображая безразличие.

— Ее безразличие наиграно? Тогда она — прекрасная актриса.

За последнюю неделю Нексия обменялась с Эрвином дюжиной малозначимых фраз.

— Видишь, как она утрирует равнодушие? Изо всех сил старается быть от меня подальше. Бедная девушка…

Впрочем, следующим утром Нексия навестила его. Герцог вызвал кайра Лиллидея, чтобы наказать за нарушение секретности. Девушка явилась, опередив Джемиса.

— Милорд, я хочу обсудить судьбу несчастного человека с Перстом.

— Орудия?

— Прошу вас не называть его так. Это человек, созданный богами, как и все мы.

— Боги создали также червей и тараканов…

— Скажите, что его ждет?

— Он принесет мне победу, а потом улетит на Звезду. Или в Орду Странников, если пожелает.

Девушка пристально смотрела Эрвину в лицо.

— Мне горько не видеть в вас признаков жалости. Это — человек! Вы пытаете его день за днем!

— Миледи, он убил нескольких человек, чтобы завладеть Перстом, и несколько десятков — с помощью Перста. Если б не отвага Хайдера Лида, он продолжал бы убивать и теперь.

— Но разве это повод уподобиться ему?!

Ее настойчивость удивила Эрвина. Сейчас Нексия больше напоминала Иону или Аланис. Неожиданно для себя, он смягчился и протянул девушке раскрытую ладонь.

— Миледи, позвольте пояснить. Вот моя рука, вполне знакомая вам. Вот мозоль от пера на среднем пальце: она у меня с детских лет. А вот мозоли на ладони, которых не было два года назад. Они оставлены рукоятью меча. Я никогда не хотел их иметь. Много лет получал трепки от Рихарда, терпел упреки отца — но все равно сторонился оружия. Однако Кукловод сделал то, что не удалось ни отцу, ни брату: заставил меня взяться за меч.

Нексия пальчиком коснулась его руки.

— Милорд, мозоли на ладони — не беда. Я боюсь, что ваша душа тоже загрубела.

Эрвин сказал:

— Мне жаль Орудие. Как раз поэтому собираюсь убить. На его месте я хотел бы только смерти.

— Так проявите милосердие: прекратите ломать то, что давно сломано.

И девушка ушла, оставив Эрвина со странным чувством в душе.

Явился Джемис, заранее готовый ко взысканию:

— Милорд, я поступил безрассудно. Думал, леди Нексия уже посвящена вами в тайну Орудия. Нельзя было полагаться на догадку. Моя вина.

Вместо того, чтобы объявить наказание, герцог предложил:

— Попробуйте выкрутить винты. Полагаю, Орудие будет покорно и без них.

* * *

После Миланы дорога раздвоилась: одна ушла прямо к Оферту, другая отклонилась на северо-запад, к Фейрису. Отряд свернул по второму пути.

В городишке, что стоял на перекрестье дорог, как раз был базарный день. Эрвин отвел отряд подальше от ярмарки, чтобы не рисковать секретом Орудия, но послал людей на базар за провиантом. Нексия тоже отправилась туда и взбудоражила все общество. Торговцы осыпали ее предложениями, Джемис попытался вручить девушке дорогой подарок, но был ею осажен, а командиры трех подразделений вступили в аукцион и раскупили все деликатесы… Однако эта чушь вылетела из головы герцога, когда он услышал новости.

Избранный, — твердили все на базаре. Избранный! Избранный!..

Гной-ганта, владыка тлена, пришел не затем, чтобы править Поларисом. Игры смертных скучны для того, кому покоряется вечность. Гной-ганта выбрал среди людей лучшего — самого мудрого и сильного, — и ему завещал власть над миром. Избранный с детства помечен богами: лицо бело, словно сама чистота. Когда Избранный достиг совершеннолетия, боги вновь благословили его: в родовые земли прибыл Семнадцатый Дар. Избранный раньше других распознал Гной-ганту и помог ему исполнить начертанное. Но даже после всего этого нашлись те, кто усомнился: истинно ли свят Избранный? Достоин ли власти над миром? Тогда Гной-ганта подверг его страшному испытанию. На глазах десяти свидетелей граф Шейланд и приарх Альмера приняли священную смерть. Приарх не прошел испытания и погиб безвозвратно, ибо душа не была достаточно чиста. Но Шейланд отринул смерть и вернулся к жизни, исцелив жуткие ранения, и сказал свидетелям: «Теперь видите: я истинно избран богами! Идите за мной, и мы излечим мир от грехов, как я исцелил свое тело!»

За звонкими этими речами сложно было разглядеть факты. Пауль освободил Уэймар — как и было предсказано. Но сколько войск у него, куда они движутся?.. Виттор собрал Абсолют и стал бессмертным — да, следовало ждать. Но как действует Абсолют, что дает на поле боя?.. Иона должна быть жива — иначе молва сообщила бы о ее гибели. Но каково ей теперь? Мечта Виттора сбылась, он пришел к своей цели — проявит ли теперь хоть каплю доброты? Или станет мстить жене за прошлую обиду?..

Одна деталь блестела так ярко, что пробила покров мглы. Женщина Гной-ганты предала его и попыталась убить. «Смерть слишком сладка для нее», — сказал Гной-ганта и подверг изменницу каре более страшной, чем самая жуткая гибель.

Эрвин понял, кого зовут женщиной Гной-ганты. Он также знал, что для нее страшнее смерти. Когда-то они лежали в обнимку, а за окном вспыхивали кометы снарядов. Ветер врывался сквозь выбитые стекла, свистел по темным коридорам дворца. Она жалась к нему всем телом, пытаясь согреть — из них двоих Эрвин больше страдал от холода. Он спросил:

— Тебе страшно?

Она прошептала:

— Конечно, нет. Мы оба не боимся смерти… А хочешь знать, чего я боюсь?

Потом она сказала. Это было признанием в любви: она доверила ему тайну — свой самый большой страх.

— Милорд, вам будет любопытно…

Эрвин с трудом вернулся в явь. Он сидел в своем шатре, тер красные от бессонницы глаза. Стояло раннее утро. Обри наливал чай и говорил:

— Только послушайте! Кайр Джемис решил, будто леди Нексия уже сдалась. Купил на базаре ожерелье с жемчугом и…

— Кайр Обри, — сказал герцог Эрвин София Джессика, — слушай мою команду.

— Да, милорд.

— Поймайте зайца, поднимите ему уши и подробно расскажите все новости о Джемисе с Нексией. Затем встаньте посреди лагеря и громко объявите: милорду плевать на приключения Джемиса. Не смейте лезть к милорду с этой дрянью. Ему плевать, сожри вас тьма!

* * *

— Это еще ерунда, — сказал отец Давид.

И все тут же обернулись к нему, поскольку никто, наделенный душою, не назвал бы это зрелище ерундой.

Две узкие речушки, сливаясь воедино, отсекали треугольный кусок земли. С двух сторон подточенный водой, он превратился в плоскогорье, окруженное обрывами. Все это плоскогорье — насколько можно было видеть, привстав в стременах, — занимали скульптуры. Сотни скульптур… а может, тысячи… или десятки тысяч.

Все они — по крайней мере, там, куда доставал взгляд — изображали воинов. Но этим фактом исчерпывалось единство. Одни были пешими, другие конными. Одни в человеческий рост, другие — богатыри по семь-восемь футов, третьи — исполины ростом с трехэтажный дом. Одни вздымали мечи и разевали рты в безмолвном боевом кличе; другие стояли навытяжку, словно часовые; третьи целились копьями в грудь неведомого врага. Четвертые лежали, опрокинутые временем. Под чьими-то ногами оползла земля. Кто-то рухнул в реку, выронив оружие. Кто-то пошел трещинами в зимнюю стужу, лишился рук и головы. Кто-то… Еще кто-то… Святые боги, им просто не было числа!

И каждая скульптура, вплоть до самой захудалой, имела в себе хоть немного железа. Простые бойцы были сложены из камня, но клинок меча все же блестел сталью. Вернее — блестел шесть веков назад, а теперь обратился в бурую гниль. Более славные воины имели гранитное тело, закованное в железные доспехи. Ржавчина сточила шлемы, проела кирасы, залила багрянцем щиты. Хуже прочих была участь лордов и героев. Их скульптуры были сработаны из железа целиком. Когда-то они поражали роскошью, сиянием слепили глаз. Когда-то казалось: более славных героев не носила земля! Когда-то… Когда-то… Теперь их трупы, насквозь проеденные ржавчиной, разваливались в куски. Отпадали руки, откатывались головы. Клинки, державшие в трепете целые народы, сгнивали в траве и расплывались рыжей грязью…

Наверное, каждый из ста семидесяти воинов отряда подумал о вечном. Спросил себя: как быстро сгниет его собственная вечная слава? Как скоро истлеет нетленная память? Как лживы, сожри их тьма, слова: герои не умирают?! Конечно, умирают. Гниют, покрываются ржавчиной, превращаются в грязь, труху, забвение…

— Это еще ерунда, — сказал отец Давид.

Таким гневом отдались его слова, что кайры не решились ответить, дабы не сорваться на брань. Только герцог сказал:

— Перед нами кладбище великих воинов. Своею доблестью и отвагой они одолели всех врагов, кроме времени. Столетья стерли их в пыль, как когда-нибудь сотрут и нас. Это очень печально, отче. Ради всех богов, где вы увидели ерунду?

— Ох… — Давид совсем потерялся. — Простите, милорд. Простите, славные кайры… Я имел в виду лишь одно: у этого кладбища есть секрет, пока еще не раскрытый никем. Кто найдет его, тот постигнет истинную суть Ржавых Гигантов.

— И в чем секрет, позвольте узнать?

— Говорят, милорд, среди этих скульптур есть три особенных — самых древних. Три первых гиганта были сотворены не людьми, но богами. Они пришли сюда, чтобы научить людей обрабатывать железо и верить в солнце, сделанное из металла. Эти гиганты и сами были выкованы из железа. Меченосцы поклонялись им, как богам. Но потом стальные великаны умерли — застыли без движения. Ради их славы меченосцы построили свою империю, прославлявшую железо. А вокруг мертвых тел кумиров создали кладбище.

— Стало быть, в центре этого погоста находятся три самых древних скульптуры?

— Неизвестно, в центре ли, да и есть ли они вообще. Милорд, это только легенда. Никто пока еще не нашел тех первых великанов. Их очень сложно различить среди десятков тысяч других.

— А как они выглядят? — спросила Нексия.

После того, как ненароком послужил сводней, отец Давид побаивался говорить и с Нексией, и о ней. Он глянул с вопросом на герцога, тот кивнул, и лишь тогда Давид ответил:

— Неизвестно, миледи: никто их не видел. Но говорят, что первые гиганты не ржавеют.

— Тогда почему их не нашли? Блестящую фигуру легко заметить.

— Да потому, что их не существует, — усмехнулся Шрам. — Шаваны верят в любую ерунду: быков, коней, червяков…

Джемис возразил:

— Меченосцы — не шаваны.

Нексия помедлила и робко спросила:

— Милорд, разрешите нам поискать первых гигантов?

Эрвину претила эта затея. Кладбище меченосцев тронуло его до глубины души. Ради праздного интереса обыскивать печальный памятник — это ли не кощунство? Но робость Нексии пришлась ему по душе, да и время располагало: дело шло к закату, пора устроить привал.

— Встанем на ночлег, — решил герцог. — Часовые и дежурные остаются в лагере, прочие могут быть свободны.

Эрвин терпеть не мог то время хаоса, пока развертывается лагерь, ставятся шатры, разжигаются огни под котелками. Люди снуют туда и сюда, топчутся кони, всюду шум, куда не сунься — налетишь на кого-нибудь. Он предпочитал на этот час уйти куда-нибудь, а вернуться в готовый уже лагерь. Ввиду большой убыли войска кайр Обри служил герцогу не только телохранителем, но и сквайром. Он остался ставить шатер, а Эрвин один выехал в поле. Фитцджеральд отследил нарушение безопасности и послал с милордом пару иксов. Эрвин велел им держать дистанцию — хотелось побыть наедине с собой… и Тревогой.

За последние дни сведений не прибавилось, но хватало и услышанного под Офертом. Избранный богами бессмертный Виттор Шейланд. Новая религия. Поход на Первую Зиму. Судьба Аланис, худшая, чем смерть… Эрвин не мог повлиять ни на что. Он сам, тьма сожри, построил такой план, что лишал его любых рычагов влияния. Голуби были разосланы еще от Трезубца; рассчитан и проложен маршрут. Ничего нельзя изменить, можно только следовать плану и молиться об успехе. Стрела, — думал Эрвин. Я снова — стрела. Лечу туда, куда направлен, и надеюсь попасть в цель. А беда в том, что полет мучительно долог. Бросок на Фаунтерру занял всего два дня, это можно было вытерпеть. Но сейчас — месяцы пути сквозь туман. И уповать не на что, кроме точного расчета да слов на голубиных лентах.

Тяжело поразила Эрвина участь Аланис. Она предала Пауля — и это говорило о многом. На самом деле, она предала не его, а саму себя — на время. Но благородство все же победило в ней. Очутившись в сердце вражеских войск, она нанесла удар. Должно быть, попыталась убить Виттора или Пауля, или открыть ворота кайрам. Удача искупила бы все грехи, и, наверное, положила бы конец Кукловоду. Но — не смогла. Идова тьма. Участь, что хуже смерти… Если бы погибла в бою, сражаясь за доброе дело, Аланис была бы прощена на Звезде. Но нет. Впереди только тьма, а потом — забвение.

Невольно Эрвин искривил свой путь и выехал на берег речушки. Через воду смотрели на него безмолвные ржавые гиганты. Железо — лучшее, что было в них, — истлело. Остались каменные истуканы — безликие, лишенные душ. Имя, слава, блеск, благородство — все сгнило. Теперь только камень, тупой камень. Памятники, не памятные никому из живых. Так вышло с Аланис Альмера. С Куртом Айсвиндом и гантой Грозой. С лейтенантом Манфридом и кайром Артуром по прозвищу Близнец. С Деймоном. Сеймуром Стилом и Брантом Стилом…

Эрвин стал называть имена всех, кого потерял за эти два года. Выбирал один из памятников и, глядя на него, оживлял человека в своей памяти. Вот этот похож на Теобарта: есть борода и нет волос, шлем истлел на голове, оставив красную лысину. Капитан Теобарт, бывший грей моего отца. Довел меня живым до самой Реки и умер в кромешном отчаянье: «Я думал, кто-то выживет, чтобы отомстить. Но вы, милорд… Только не вы…» Славный Теобарт. Я дал богатый лен его семье — но разве это что-нибудь исправит?..

А вот огромный всадник с могучей булавой, которая все еще хранит форму. Это, конечно, граф Майн Молот, владелец железных рудников, потомок шахтерского бригадира. Лиллидеи, Блэкберри, Стэтхемы, Хортоны ведут родословную из глубины веков. Дерзкие гордые дворяне, моим предкам стоило больших трудов объединить их под своим началом. Но семья Майн, столь многим обязанная нам, славится отчаянной верностью. Когда я — неженка, щенок — бросил вызов императору, граф Молот первым сказал: «Слава Агате, милорд! Разобьем этих чертей!» И изо всех генералов только он погиб при Пикси. Стэтхем, Хортон, Лиллидей, Блэкберри сберегли себя. Понимая безнадежность положения, старались выжить, а не победить. Только Молот ринулся в бой, очертя голову. Слава Ориджинам!.. Нет, слава — Майнам.

А у этого бедолаги туловище отвалилось от ног — видимо, в поясе имелась железная вставка. Тело лежит на спине, по-прежнему сжимая клинок, а ноги пошли трещинами и рассыпались на части. Это кайр Сорок Два. Генри Хортон, сын полковника, один из самых славных парней, с которыми я служил. Он выиграл турнир при Дойле. Шестеро кайров принесли победу в Лабелине — Генри Хортон возглавлял их. Он первым надел черный плащ с иксом и прошел всю осаду. Когда я готов был зарыдать — только он твердил: «Прорвемся, милорд». Когда все вокруг умирали — он сумел выжить! Уже за одно это я люблю кайра Хортона. Это же счастье, когда кайры — выживают! Он и теперь, возможно, жив… Хотя лучше бы — нет. Не нужно ему судьбы, худшей чем смерть. Довольно одной Аланис…

— Милорд, желаете присоединиться к нам?

Эрвин встряхнулся. Эрвин потер глаза. Эрвину стоило усилий перенацелить взгляд с мертвецов на живых.

— Леди Нексия?..

— Мы с кайром Джемисом отправляемся на кладбище искать трех первых гигантов. Не поможете ли нам?

— Нет.

Нексия вздрогнула. Эрвин подъехал ближе, погладил морду ее кобылы:

— Леоканта… помнишь меня?

Игреневая лошадь не помнила. Она была красива, но не слишком умна. Умен был Дождь, надвое разрубленный выстрелом Перста при Рей-Рое. Бросавшийся навстречу клыкану, спасший Эрвина от смерти за Рекой. Где-то на кладбище меченосцев точно есть конь, похожий на него…

— Милорд, мы надеялись… — сказала Нексия странно, с нежностью или грустью.

— Едемте с нами, милорд, — добавил Джемис. — Вы же смотрите на статуи. Поди, вспоминаете мертвых. Давайте вместе помянем.

— Не посмею мешать вам, господа, — отрезал Эрвин. — Передайте привет нержавеющим богам. Мне с ними не по пути — боюсь, я из тех, кто ржавеет.

Свидетель — 1

Август 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Вторжение началось перед рассветом. Три искровых полка подошли одновременно с разных направлений. Не встретив сопротивления, они вступили в город, промаршировали по тихим ночным улицам, разделились на роты и взяли под контроль ключевые точки: площади, мосты, большие перекрестки. Следом за искровой пехотой в город вошла основная ударная сила.

На улицы хлынул поток фургонов и телег — ярких и пестрых, с цветами и лентами, с бубенцами в гривах коней. Оси скрипели под тяжестью груза: бочек вина, мешков угощений, праздничной мишуры, факелов, фейерверков, музыкальных инструментов. Глашатаи на козлах телег бешено гремели колотушками, притопывали башмаками и кричали горожанам, что высовывались в окна:

— Долгих лет новобрачным! Любовь навек!..

Трущая кулаками глаза, дурная спросонья Фаунтерра начинала понимать: приехала свадьба! Кто женится? Зачем? На ком?.. Любопытство будило столицу. Фаунтерра стряхивала с себя липкий летний сон. Распахивала ставни, звенела ведрами, плескалась под умывальником, наспех разводила огонь, металась по дому в ночной сорочке, разыскивая платья, чулки, башмачки, гребни, шпильки… Обжигала рот наспех сваренным чаем, бранилась, заедала печеньем — а с улицы неслось через открытое окно:

— Пусть Мириам целует, а Софья согревает, а если будет ссора — Эмилия помирит!

Армия вторжения развертывалась на площадях. Распахивались фургоны, телеги откидывали борта. Музыканты проверяли струны, певцы прочищали глотки, скоморохи надевали потешные наряды. Из ящиков и досок сколачивались столы, на которых, словно в сказке, вырастали горы сладостей, фруктов, сыров, колбас. Почетное место занимала стопка соленых хлебцов — непременного яства на свадьбе.

— Молодым солоно естся, да сладко спится! Соль на столе, а не на щеках!

Вооружившись острыми воротками, умелые руки прокручивали дырки в бочках, втыкали краны, наполняли кружки — первые из сотен, построенных рядами на прилавке.

— Пей за счастье молодых, чтобы сильным был жених!

Фаунтерра в недоумении выбиралась на площади, разглаживала подол, на ходу дотягивала последнюю непослушную шнуровку.

— Это что же?.. Кто женится-то?..

— Лучшая пара! За невесту пей до дна — будет верная жена!

— А эль почем?..

— Молодые угощают! Пей, красавица, не робей!

Фаунтерра с сомнением качала головой: что, с самого утра?.. На каждой площади, да такой запас!.. Этак я к вечеру совсем охмелею… А затем сказала себе: тьма, почему нет? Время-то какое худое: то орда, то Кукловод. Хоть что-то светлое среди всего мрака! И столица поднесла кружку к губам:

— Долгих лет молодым! Пусть Софья согреет!

Праздник полыхнул, как костер. Зазвенели искристые мелодии, свадебные песенки пошли в пляс, перепрыгивая с языка на язык. Вспышки смеха окружили сцены, где выступали скоморохи. Тут начинался потешный конкурс, там показывали страуса, тут играли пьесу про любовь, там поливали бочками крема гигантский свадебный торт. Фаунтерру поили, кружили, веселили и соблазняли — а она, уставшая от тревог, охотно поддавалась. Пела, плясала, хохотала. Сочиняла причудливые тосты за здравье молодых. Облизывала пальчики от лакомств. Вспоминала бесчисленные свадебные традиции, помогала устроить то, о чем приезжие забыли. И все чаще задавалась вопросом:

— Кто же, все-таки?..

Приезжие как могли напускали тумана, но умницу-Фаунтерру не проведешь. Всем известен ритуал: на свадьбе будет портрет молодых! Если жених беден, то картину рисуют прямо за столом сами же гости — выходит очень потешно. Но тут дело другое: баснословно богатый жених, наверное, нанял хорошего живописца. И портрет уже готов, скорей всего, это он и стоит под сукном в тени собора Праотцов. Или, может быть, прячется за спинами искровиков у Престольной Цитадели. Ах нет, ерунда, вот же он — у ратуши, в золоченном фургоне! Конечно, Фаунтерра-озорница попыталась подглядеть. Невзначай потянулась пальчиком к сукну, осторожненько приподняла полог фургона… Но нет, завешено, завязано, зашито, еще и обмотано бумагой. Никак не увидишь раньше срока!

Тем временем новые люди присоединялись к празднику. Вошел в город еще один искровый полк. Диковинный: не алый, а белый с солнцами, смуглолицый, ведомый красивым седым командиром. Въехали, блистая парадной броней, колонны рыцарей. На ярких попонах пестрели всевозможные гербы, а чаще других — дельфины и снопы пшеницы. Следом за всадниками потянулись в город пешие бородачи: мослатые, мужикастые, нестройно вооруженные. Числом они напоминали орду, а рожами — бандитов. Но Фаунтерра так уже разыгралась, что готова была плясать с любыми гостями.

— Заходите, братья! У нас свадьба, долгих лет молодым! Кто женится? Да сами не знаем, ха-ха-ха! Садитесь за стол, уж там разберемся!

Прошел слух: портрет откроют при дневной песне, стало быть, в четвертом часу. Никто этого не говорил напрямую, но как-то само собой узналось: только песня отзвучит — сукно долой. И при первых звуках ветровых труб Фаунтерра замерла, навострила ушки, шикнула на слишком громких гостей:

— Тишшше! Сейчас, сейчас узнаем!..

Холеной ладонью заранее подняла кружку, заготовила на языке заковыристый тост, который не звучал еще сегодня. Песня пошла на убыль, притихли башни соборов… И ровно в четыре покров упал. Все были правы: и у Престольной, и у Праотцов, и возле ратуши — всюду открылось сразу. Портретов было три, один другого краше. Фаунтерра ахнула, прижав ко рту ладони.

По правде, жених не очень удивил ее. Фаунтерра только играла наивность, а на деле прекрасно помнила, ведь не день и не два уже ходят слухи. Дескать, бывший владыка Адриан остался жив и возвращается в столицу. А как он может вернуться? Разбитый северянами, осужденный Палатой, лишенный короны, он теперь считается преступником. Нет ему пути назад, кроме одного: обручиться с Минервой Несущей Мир! Он-то уже помолвлен с нею, даже чувства имелись. Ее величество помилует его императорским указом и сразу возьмет в мужья. Будут править вдвоем, вместе побьют орду, наведут порядок. Ориджин им не помеха, поскольку пропал в степях. А прочие лорды без Ориджина ничего не посмеют. Разумный выход для двух янмэйцев, недаром Минерва поклялась: она не будет воевать с Адрианом, а решит дело мирным путем.

Вот почему Фаунтерра издала удивленный вздох при виде портретов: вовсе не Минерва была на них! Живописцы, как могли, приукрасили невесту. Женщина смотрелась не жирной, а царственной; не наглой, а уверенной; заманчиво спелой, а не перезревшей. Но от тонкого благородства Несущей Мир эту даму отделяло такое же расстояние, как корову — от лани.

— Магда Лабелин?.. — наконец, узнала Фаунтерра. — Святые боги!..

— Внучка Софии! — закричали приезжие артисты. — Лучшие жены — софьины внучки!

Другие подхватили:

— У кого в доме рай? У мужа Софьи! У кого детей толпа? У мужа Софьи! У кого жена, как мед? У мужа Софьи!

А третьи уже брызгали вином, поднимая чаши, а четвертые трубили веселый марш…

И Фаунтерра махнула рукой: ну ладно, пускай Магда. Что выйдет из этого? Поживем — увидим, а сейчас — отчего не праздновать?

— Долгие лета!.. Жена как мед!.. Детей толпа!.. Слава Софье!

С новою силой грянуло веселье. Фаунтерра оправила юбку, затянула корсет потуже — и, забыв обо всем, пустилась танцевать.

Поезд с молодоженами прибыл на вокзал под звуки вечерней песни. Он лоснился от гербов и украшений, перед составом бежали дети, бросая на рельсы конфетти. Две роты искровиков — белая и красная — выстроились почетным караулом. Из-за их спин, привстав на цыпочки, смотрела пьяная Фаунтерра.

Бывший владыка Адриан Ингрид Элизабет показался в дверях. Сошел на перрон, подал руку невесте, помог спуститься. Невеста подняла над головой цветок, жених — шпагу.

— Фаунтерра, приветствую тебя! — мощным, красивым голосом пророкотал Адриан. — Я вернулся, чтобы разделить с тобой счастье!

Вечно молодой Фаунтерре давно исполнилось семнадцать столетий. На своем веку она повидала примерно все. Кто-то более юный и серьезный лопнул бы от вопросов: вернет ли Адриан корону? Почему он выбрал такую толстуху? Чем ответит Минерва? Стерпит ли Палата? Святые боги, что дальше-то будет?!

Но Фаунтерра прожила достаточно, чтобы научиться ничего не принимать слишком всерьез. Адриан воскрес — это забавно. Не только в Уэймаре кто-то воскресает, у нас вот целый император возродился — чем не повод для гордости! Женился на толстухе — романтично: сердцу, выходит, таки не прикажешь. Чем ответит Минерва? Посмотрим, она умница, чего-нибудь придумает. Главное — теперь не соскучишься!

Фаунтерра послала Магде воздушный поцелуй:

— Слава Янмэй! Слава Софье! Долгих лет молодым!

* * *

Леди Магда Лабелин боролась с соблазном спрятаться за спину мужа. Было страшно и стыдно, будто она вышла на сцену читать стихотворение, но вдруг забыла все слова и обмочилась вдобавок. На вокзале она молилась только о том, чтобы не пришлось говорить. К счастью, Адриан забрал себе внимание толпы и сказал за двоих. Он упивался каждым своим словом и гордо взмахивал шпагой, а Магда комкала в руке цветок невесты. Пока добрались до кареты, цветок превратился в паклю, и лакей подал новый.

Экипаж ринулся сквозь вечерний город. Звенели подковы эскорта, повсюду звучали пьяные крики, музыка, хохот. Взмывали в небо и громыхали шутихи, отдаваясь заревом в стеклах. Адриан все время пялился в окно, Магда металась между мыслями: «Повернись к жене, чертов засранец!», — и: «Нет, не смотри на меня, а то совсем помру от страха».

Скатились по спуску, выехали на Дворцовый мост. Сиденье задрожало под задницей. Вспомнилось: Минерва не то развалила этот мост, не то создала, не то что-нибудь еще. Она владеет Перчаткой, тьма сожри! Неужели отдаст дворец без боя?! Стебель хрустнул в руке, лакей сунул Магде очередную хризантему.

Карета остановилась, и Адриан впервые повернулся к жене:

— Прибыли. Идем… дорогая.

На площади перед главным входом дворца собралось человек пятьсот, не меньше. Чертова уйма военных, стая министров и лордов, толпа придворной челяди. Когда Адриан ступил на землю, солдаты гаркнули: «Ура!», министры согнулись в поклонах, челядь брякнулась на колени. Адриан вдохнул глубоко и сладко, расцветая, расправляя плечи. И без того высокий, теперь он выглядел длиннее на добрый фут.

— Желаю здравия, друзья мои! Я счастлив вернуться к вам! Кончилось темное время!

— Ура! Ура! Слава Янмэй!..

Он закатил глаза от наслаждения, всем телом впитывая эти прекрасные звуки.

— Слава Янмэй, — повторил Адриан за солдатами, — и слава вам, друзья, что дождались меня! Я принес множество чудес в награду тем, кто остался верен!

Внезапно он обрушил длань на спину жены и вытолкнул Магду вперед, на всеобщее обозрение.

— Моя прекрасная молодая невеста! Прошу любить и жаловать!

Возникла пауза. Очевидно, от Магды ожидалась речь. Она раскрыла рот с единственной мыслью: говнюк, мог бы предупредить.

— Сра… кхм… здравствуйте, миледи и милорды. Я рада приветствовать… Для меня честь…

В паузе между словами раздался тихий хруст. Проклятущий цветок снова сломался и повис, как чулок на бельевой веревке.

— Моя невеста оробела. Скромность — украшение девушки, — улыбнулся Адриан, снисходительно потрепав ее по загривку.

— Слава Софье! — крикнули солдаты.

— Слава, — согласился Адриан и жестом прервал излишние овации. — Командиры полков, доложите обстановку.

Навстречу ему выдвинулись Серебряный Лис и полковник Хорей. От вида последнего Магде стало немного легче — она хотя бы перестала потеть.

— Город под полным контролем сил вашего величества. Никаких признаков сопротивления. Все ключевые точки заняты вашими войсками, — доложил Серебряный Лис.

— Настроения в городе удовлетворительны, — добавил Хорей. — Люди празднуют, не выказывая неповиновения. Молодчики майора Доджа рассеялись в толпе, чтобы осуществить более тщательный контроль.

— Генерал Йозеф Гор? — спросил Адриан.

— Выразил готовность перейти на нашу сторону. Едет сюда, чтобы присягнуть вам.

— Кайры Роберта Ориджина?

— Не обнаружены. Очевидно, бежали.

— Дворец? Престольная Цитадель?

— Свободны от сил противника.

— Молодцы, — похвалил Адриан. — Орлы мои!

Магда спросила:

— Где Минерва?

— По свидетельствам, уехала еще вчера, — доложил Хорей.

Адриан метнул в жену взгляд. Раскрывать рот ей полагалось лишь по его указке.

— Обыскан ли дворец на предмет засад, ловушек, тайных ходов?

— Поиск завершается, ваше величество. На данный момент не найдено никаких ловушек. Дворец представляется безопасным.

— Протекция?

— Ворон Короны, назначенный Ориджином, исчез. Часть агентов бежала с ним заодно. Другие агенты выразили готовность служить вам. Докладывают, что в цитадели содержится под стражей майор Бэкфилд. Его можно освободить и вернуть на должность.

— Разумное предложение. Исполнить.

Адриан огляделся, вдыхая блеск двора, сиянье гербов, белизну скульптур, раболепие подданных. Переспросил, наслаждаясь смыслом:

— Иными словами, дворец мой?

— Так точно, ваше величество!

Он улыбнулся:

— Я дома.

* * *

Из окна спальни в левом крыле дворца два человека наблюдали за прибытием владыки. Мужчина был сед и костляв, и со всею очевидностью многократно избит жизнью. Но лицо сохранило черты насмешливого янмэйского благородства, а мундир морского офицера отлично сидел на его плечах. Женщина прожила уже и первую молодость, и вторую, и даже третью. Время и лишения стерли в ней все наносное, до неприличия обнажив душу. Мужчина и женщина держались за руки, находя опору друг в друге.

— Все будет хорошо, — сказал мужчина. — Ты, конечно, полная дура, но со мной не пропадешь.

Женщина возразила:

— Напротив, я вернулась именно затем, чтобы пропасть с тобою вместе. Когда петух вздернет тебя, я не допущу, чтобы соседняя петля пустовала.

— Ты — первое и последнее из проклятий, коими боги меня одарили! Надо же быть такой глупой! Слышишь ты или нет?..

Он указал в открытую форточку, сквозь которую доносились слова Адриана: «Я принес множество чудес… остался верен…»

— Владыка — реформатор, пойми же наконец! Он хочет всем добра! Но люди — бараны: если не гнать их кнутом к счастью, то сами не пойдут.

— Значит, теперь Фаунтерра обречена на счастье?

— Ну, да! А ты как думала?

— Зачем же ты отсылал меня в Леонгард? Спасал от счастья, надо полагать?

Мужчина ласково обнял ее:

— У тебя такое нежное сердце! Могло не вынести излишней радости: сперва я, потом еще и владыка… Нам с тобой счастье предписано в умеренных дозах.

Прильнув к нему, женщина сказала:

— Вместе пойдем на доклад. В прорубь лучше нырять сразу.

— Хрена лысого. Сперва пойду один.

Она лизнула его за ухом:

— Пока есть время, попробую убедить тебя…

* * *

Чайный салон…

Святые боги, чайный салон императора! Магда ни разу не бывала здесь даже как гостья — а теперь вошла госпожой! Она сидела справа от Адриана и наполняла чаем его чашку. Особое, исключительное право: поить владыку собственной рукой. Магда пользовалась и другой привилегией: спрятав пухлую ладонь под стол, гладила Адриана по бедру. Понемногу, не торопясь, пробиралась вверх и вглубь — к заветному, так сказать, клинку императора. До сего дня Адриан увиливал от радости первой брачной ночи. Нынче Магда твердо вознамерилась коснуться священного предмета. Адриан кривил губы, но не мог оттолкнуть невесту на глазах у придворных.

— Фашше величестфо непременно должны были заметить: дворец Пера и Меча полностью фосстановлен! Все фарварские повреждения убраны, стены прифедены в исправность, стекла вставлены на место. И я ташше позволил себе обновить интерьер! Взгляните, фаше величестфо, по случаю Софьиных дней были сделаны такие работы: скульптуры на парадной лестнице…

Адриан одобрительным жестом прервал излияния министра двора:

— Верю, сударь, вы все устроили наилучшим образом. Прежде всего хочу узнать иное: где мои регалии?

— Фаше величестфо говорит о диадеме и Вечном Эфесе?

При слове «Эфес» ладошка Магды продвинулась чуть ближе к оному. Владыка содрогнулся, но стерпел.

— Нет, сударь, о кошке Китти и ситечке для чая… Вечный Эфес и диадема Солнца — где они?

Министр двора сопроводил поклон милейшей улыбкой:

— Предшественница фашего величестфа — изволите видеть, Минерва — проявила маленькую шалость. Простительное дело, коль она юная дефушка. Сия проказница прихватила регалии с собой, отправляясь в эвакуацию.

— Мило, — признал Адриан, — и ожидаемо. Она должна была устроить какую-то мелкую пакость. Отчего вы не помешали ей?

— Фаше величестфо, ответ очевиден всякому, кто видел лазурных гвардейцев! Это большие, сильные парни, да при искровом оружии… В молодости я еще мог бы попробовать, но в мои годы — нет, простите и уффольте.

— Лазурные роты защищали отход Минервы?

— О, больше того: они и сами с нею отошли. Фчера собрались всей своей братией, окружили ее феличество — и по коням…

— Какое еще ее величество?! — рыкнул Адриан.

— Виноват, фаше величестфо. То есть, фаше величестфо здесь, а девица Минерва с лазурными — ускакала. Изволите видеть, капитан Шаттэрхенд оч-чень нерофно к ней дышит. И она, к нему, вполне возмошшно… Ах, юность!

Магда продвинулась еще на дюйм к своей цели. Адриан скрестил ноги, образовав преграду.

— Мне нет дела до их шашней. Куда они уехали?

— Фаше величестфо, я служу министром двора. О дворе могу доложить во всех подробностях, но когда кто-то куда-то едет — это, виноват, уже по части министра путей…

Адриан обратил взгляд к Лиаму Шелье, согбенному в поклоне:

— Минерва бежала поездом?

— Так точно, ваше величество.

— Куда?

— Доподлинно известно: в Арден.

— А оттуда?

— Никуда, ваше величество. Она и до Ардена не доехала. В местечке под названием Часовня Патрика случилась поломка искровой линии. Поезд Минервы остановился, сейчас он все еще там.

Огоньки зажглись в глазах Адриана:

— Поломка — дело ваших рук?

— Нет, владыка, счастливая случайность. Но я приказал не спешить с устранением неисправности.

— Весьма похвально. В ремонте искровой техники спешка недопустима!

В плотских делах ты тоже никуда не спешишь, — кисло подумала Магда, пытаясь внедриться между бедрами владыки. Получалось скверно. Ладонь была пухлой, а бедра Адриана — закалены годами верховой езды. Твердость мужских мышц наполнила нутро Магды предательским огнем. Она обругала себя: полегче, нужно совратить его, а не соблазняться самой!

Тем временем ганта Бирай, глава новой личной гвардии владыки, вошел в чайную с докладом:

— Явился этот шакал, как бишь его… Майор мужицкий.

— Рука Додж?

— Он самый. Говорит, вести из города.

— Впусти.

Ганта не знал Доджа лично, но уловил самую суть: тот был шакалом — мерзким, шелудивым говнюком. Никаким майором он не являлся и в помине. Рука Додж служил строевым сержантом в пехоте Южного Пути, которую выставили заслоном против нетопырей. Стоило Ориджину обнажить клинок, эта трусливая сволочь перебежала на его сторону. Но даже Ориджину сержант служил недолго: пропал куда-то в битве при Пикси, а потом всплыл среди своры бунтарей Салема из Саммерсвита. С ними вместе ходил на столицу, а попутно грабил честных горожан. Загремел в темницу, но почему-то был отпущен и вернулся в Южный Путь. Обозвал себя майором, встал во главе целой армии разбойников. Отцу Магды пришлось раскошелиться, чтобы перекупить этих парней и привлечь на службу Адриану. Магда была бы рада, если б Додж окончил жизнь примерно так же, как крысеныш Бакли.

— Рад служить вашему величеству! — проревел, сотрясая стекла, бывший сержант. — Слава Янмэй! Слава Адриану! Ура!

— Зачем так громко?.. — поморщил нос Адриан. — Спокойнее, майор. Доложите обстановку в городе.

— Прекрасно, ваше величество! Все как надо: пьют, гуляют, радуются. Долгих лет молодым — есть. Слава Янмэй — есть. Слава Софье — исполнено. Праздник протекает с успехом!

— Отрадно слышать. Но я дал вам приказ: с особой тщательностью отслеживать протесты. Есть ли недовольство? Слышны ли крики в пользу Минервы? Сомневается ли кто-либо в моих правах на трон?

Додж шагнул ближе и щелкнул каблуками:

— Так точно, ваше величество! Рад сообщить: недовольные есть! Из ряда домов раздавались крики: «Адриан — еретик! Сообщник Кукловода! Под суд, а не на трон!» И даже кто-то кричал: «Умер — значит, умер! Ступай назад в могилу!»

— Экие храбрецы, — хмыкнул Адриан. — Что еще?

— В четырех кабаках велись речи в поддержку Минервы. Такого свойства, что она, мол, — защитница и миротро… эээ… миротворщица. А от вашего величества — мятежи да войны. Козлы безрогие!

— На площадях?..

— На площадях все по уставу: благопристойное пьянство. А вот еще в двух церквях замечено. Священники держали речи странного свойства. В таком духе, что все плохое можно вытерпеть, даже возврат вашего величества.

— Составили список кабаков, церквей, домов?

— Так точно, ваше величество! Только он у Зуба. Я ведь не того… Не было приказа учить грамоту.

— Благодарю. Поставить наблюдение за неблагонадежными домами. Список — мне на стол.

— Так точно, ваше величество! Рад служить!

Маршируя к дверям, он чуть не налетел на ганту.

— С дороги, лысый хвост, — ругнулся Бирай. — Владыка, к тебе гостья: слепая старуха, королева болотников. Изволишь принять?

Такая радость отразилась на лице Адриана, что Магда вмиг поняла причину своих неудач: я слишком молода! Чтобы понравиться этому засранцу, нужно иметь правнуков.

Леди-во-Тьме вошла, опираясь на руку Второго из Пяти, своего соратника по ордену. Пару вдохов Магда наблюдала, как эта развалина, скрежеща суставами и усыпая пол песком, ковыляет к столу. Но потом новые гости целиком отвлекли внимание: следом за Леди-во-Тьме в чайной появился барон Хьюго Деррил с сиром Питером, и двое лошадников из адриановой гвардии. Всех четверых Магда не видела аж от самого Грейса, и на то имелась причина: Адриан послал их вперед себя в столицу. С ними был еще чашник — Хармон Паула. Они должны были доставить письмо и дары… Но как очутились в свите болотницы?

— Барон, тьма бы вас! — воскликнула Магда, поднимаясь навстречу Деррилу. — Что произошло, где вы пропадали? Надумались сменить сюзерена?!

Барон ударил себя в грудь и раскрыл рот для клятвы верности, но Адриан строго вмешался:

— Отставить! Прошу соблюдать этикет.

Он вскочил из-за стола, и ладонь Магды слетела с бедра, вмиг утратив все завоевания. Подошел к Леди-во-Тьме, галантно поцеловал старческую руку, бережно усадил королеву за стол. Обменялся рукопожатием со Вторым из Пяти:

— Друг мой, рад видеть!..

Выделил шиммерийцу место за столом, а затем скептическим взглядом обвел остальных:

— Министры, благодарю за службу, прошу оставить нас. Барон Деррил, сир Питер — не смею задерживать. Косматый и Гурлах — ступайте к Бираю, пусть наградит вас.

Адриан остановил взгляд на Магде, похоже, собираясь изгнать и ее. Девушка уселась в самую вальяжную позу, ясно намекая: меня отсюда не вытащишь и четверкой коней. Владыка махнул на нее рукой, сочтя досадной, но мелкой помехой. С пылом нетерпения он обратился к Леди-во-Тьме:

— Королева, я счастлив, безгранично счастлив нашей встрече! С того дня, как граф Куиндар ознакомил меня с вашей целью, я мечтал только о том, чтобы объединить усилия! Ваше величество, отчего вы так долго держали меня в неведении? Сразу ж в день моей коронации вам стоило рассказать обо всем! Клянусь: нет более преданного слуги вашего дела, чем я!

Леди-во-Тьме потерла сухие ладони и сказала медлительно:

— Желаю здравия, ваше величество. Всегда приятно видеть, как восходят ростками семена, упав в благодатную почву. Однако же…

Она замялась, чтобы подыскать еще одну метафору, и Адриан не стал дожидаться конца паузы:

— Ваше величество, я мог бы часами говорить о своем восторге пред величием Древа! Но граф, очевидно, уже все рассказал обо мне. Трудно будет прибавить к его словам, потому прошу: сперва ответьте вы. Пришлись ли по нраву мои дары? Сумели ли вы применить торговца Хармона? Светлая Сфера заговорила в ваших руках?!

— Друг мой… — кашлянул Второй из Пяти.

Его лицо приняло странное выражение. Магда видела подобное на мордах генералов, сообщавших отцу, что он потерял Лабелин.

— Что вас смущает?! — вскричал Адриан. — Я не вижу Хармона — возможно, погиб в ходе опытов? Не печальтесь, я не придавал ему ценности. Главное: Светлая Сфера ожила?!

— Имеется один нюанс… — произнес Второй из Пяти. — Вернее, два. Со Сферой и с тем человеком, о котором вы говорили…

Адриан вскочил, задев стол. Чашки громыхнули на блюдцах.

— Визитер здесь?! Вы задержали его?! Святые боги, это самый светлый день в моей жизни! Не томите же, говорите!

Леди-во-Тьме сказала вкрадчиво:

— Ваш пыл, любезный мой друг, не приличествует садовнику. Лишь терпение и спокойствие помогают вырастить изысканный цветок.

— Да он уже выращен! Если визитер у нас…

— Друг мой, сядьте! — с нажимом произнесла старуха. — Меня смущает фейерверк, заменяющий вам самообладание.

Адриан, наконец, взял себя в руки.

— Простите, ваше величество. Слушаю внимательно и смиренно.

— Владыка, — продолжила Леди-во-Тьме, — я советую вам предельно ясно осознать масштаб нашего общего дела. Великое Древо растет уже семнадцать веков. Оно может дать плоды при жизни ваших детей или внуков, или правнуков. Минутный успех или неудача не должны туманить вашего взора. Горизонт очерчен веками.

— Конечно, ваше величество. Я согласен.

— Визитер сбежал, — сказала Леди-во-Тьме ровно тем же тоном, не выразив ни капли эмоций. — Я была слишком поздно оповещена о нем и не смогла принять меры.

— Поздно?! — Адриан вновь схватился на ноги. — Я прислал вам известие еще в июле!

— Торговец Хармон, упомянутый вами, сбежал от вашей делегации и явился в столицу один, вернее, с двумя сообщниками. Он пробился на прием к Минерве и выдал ей ваши планы. К сожалению, визитер присутствовал при этой беседе. Сразу осознав опасность, он бежал.

Лицо Адриана вытянулось, челюсть отвисла. Слепая старуха продолжала сухо и спокойно:

— Я знаю, что вы послали мне в дар Светлую Сферу и ее носителя. Глубоко признательна, но не получила ни того, ни другого. Хармон, как уже упоминалось, сбежал от стражей. Светлая Сфера также была утрачена. При своем побеге торговец забрал ее. В данный момент она находится либо у Минервы, либо у самого Хармона.

— Холодная тьма… — выронил Адриан.

И тут Магда подала голос:

— Позвольте мне уточнить: торговец Хармон стащил Светлую Сферу? Тем самым нарушив все планы моего мужа?

— Похоже на то, дитя мое, — ответила королева.

— Простите, ваше величество, но я переспрошу. Этот хитрый жадный говнюк украл Светлую Сферу — еще раз?!

Леди-во-Тьме наклонила голову и начала:

— Вы правы…

Дальнейших слов болотницы не слышал никто, поскольку Магда разразилась смехом. Она корчилась от хохота, задыхалась, лила слезы из глаз. Адриан глядел с нескрываемой злобой. Магда знала: этой ночью ничего ей не светит, — но остановиться уже не могла.

— Чашник… министр… ах-ха-ха-ха! Облапошил тебя, муженек! Он спер ее — снова!..

* * *

Комната для стратем граничила с малой чайной, потому здесь ожидали высочайшего приема все, кому было назначено.

— Столпились, как на базаре, — сказал с порога лорд Менсон, выпятил грудь и зашагал сквозь людей, расчищая путь для супруги.

Леди Карен вошла следом, слишком погруженная в себя, чтобы замечать кого-либо. Шут пробил ей дорогу к ближайшему креслу, согнал с него министра финансов и бережно усадил ненаглядную. Обернулся к стратемному столу, передвинул пару фишек, расставленных еще совсем недавно рукою Минервы. Подобрал одну — алую искру — и прошествовал меж людей, заглядывая каждому в лицо и наделяя своим комментарием.

Подошел к министру финансов, покачал головой и поцыкал зубом: «Ц-ц-ц». Министр отчего-то стушевался.

Заметил секретаря верховного суда, заржал ему в лицо:

— Ты куда, к Адриану? Так он же мертвый, я убил! Пошел к чертям отсюда.

Менсон продвинулся к креслу, на котором сидела важная священница. Схватил ее руку, вскользь поцеловал, дважды крутанул спираль. Потом осмотрел голову священницы, обнюхал волосы:

— Эй, а где диадема?

Святая мать растерялась, пролепетала что-то. Менсон отмахнулся:

— Ясно, главные старушки не верят, что Адриан надолго. Прислали девчонку помельче…

Потом он вторгся в расположение стайки путевцев: барон Деррил и несколько рыцарей окружали Мориса Лабелина. С серьезнейшей миной шут каждому пожал руку:

— Поздравляю с зятем. Молодцы. Достойно. Мои поздравления. Ловко пролезли. Хвалю.

Барон Хьюго потеснил его, шут отошел, весьма довольный собою. Кивнул супруге: оцени мол, как я их! И вдруг заметил еще не осмеянных людей: группу шаванов на страже у двери.

— Эй, лошадники, вы здесь зачем? Козу подоить? Барана постричь?

— Кто такой? — бросил ганта Бирай.

— А ты кто?

Ганта выхватил нож и упер в живот шута:

— Я спросил: кто такой?

Менсон обрадовался поводу проявить дерзость. Прицелился, плюнул на клинок.

— А я спросил: сам кто?

Барон Деррил вывел ситуацию из тупика:

— Ганта, это шут Менсон. Он нахал, но любим владыкой.

Бирай спрятал нож.

— Так ты шут?.. Ослиное дерьмо — и то смешней тебя.

— И умнее тебя, — парировал Менсон.

Их спор прервала открывшаяся дверь малой чайной.

— Владыка зовет следующего!

— Следующий… — ганта поводил пальцем, вспоминая малознакомые лица. — Ты министр финансов?.. Ага, значит, ты. Войди!

Альберт Виаль поспешил к двери, но Менсон рванул вперед него:

— Владыка, это я! Прими меня!

Шаваны поймали его и отшвырнули, он не унялся:

— Владыка, прими скорей! Тут такая толпа, я помру, пока дождусь!

Из чайной донесся приказ:

— Ганта, впусти его тоже.

Вошли все втроем: шут с женой и министром финансов. Менсон и Адриан обнялись, как старые друзья.

— Ай, владыка, хорош! С возвращением тебя!

— Менсон, жив и здоров! Безумно рад видеть!

Они хлопали друг друга по спинам, повергая в смущение прочих гостей. Приговаривали все, что полагается при доброй встрече после долгой разлуки:

— Что же так долго? Где пропадал? Еле тебя дождался!

— А ты изменился, прямо помолодел!

— Да и ты силенок набрался. Будто даже выше ростом!

— Клянусь Янмэй, славно видеть тебя здесь. Все как в старые времена!

— Не совсем. Ты женой обзавелся…

Радость Адриана померкла. С кисловатой улыбкой он обернулся к Магде:

— Представлю вас. Леди Магда рода Софьи, моя прекрасная невеста. Лорд Менсон рода Янмэй, мой дядя, друг и соратник.

— Я польщена, — сказала Магда с каким-то странным выражением. Кажется, не так давно она хохотала до упаду, а теперь пытается задавить остатки смешинок.

— Так и я! Хе-хе.

Магда смотрелась нелепо рядом с Адрианом, но ее веселье заражало и вызывало симпатию. Менсон охотно поцеловал ей руку.

— Я вижу, ты тоже обзавелся женщиной, — отметил владыка. — Кто она?

Леди Карен ответила сама:

— Менсон обзавелся мною два десятилетия назад. Карен Сесилия Кейтлин рода Елены к услугам вашего величества.

— Лайтхарт?..

Под острым взглядом Адриана Менсон потупился:

— Ну, да, моя супруга… Я думал, она погибла, а оказалось — жива!

— Откуда она взялась?

— Сама меня нашла! Представь, владыка: однажды я вхожу к Минерве — а там…

— Как она попала ко двору?!

— Ваше величество, позвольте мне говорить за себя, — сказала Карен вежливо, но твердо. — По приказу императора Телуриана я находилась на принудительном лечении в клинике для душевнобольных Фарадея-Райли. Весною в обществе двух других заключенных совершила побег. На свободе узнала из «Голоса Короны», что мой супруг жив. Стала разыскивать его и, с помощью Ворона Короны, попала ко двору. Здесь мы и встретились.

— Стало быть, вы — беглая преступница?

Карен помедлила, собираясь с духом. Менсон вступился:

— Владыка, ну будет тебе! Она чудесная, ты только…

Карен оборвала мужа взмахом руки.

— Ваше величество, я не совершала злодеяний и против меня не был вынесен обвинительный приговор. Да, я находилась в заключении, но для него нет юридических оснований.

— Вы, стало быть, невинная жертва моего отца? Владыка Телуриан — самодур и деспот?

— Я не утверждала ни первого, ни второго, ваше величество. Но и преступницей не являюсь.

— Отец отправил вас в лечебницу по ошибке? Это вы хотите сказать?

— Простите, я не могу судить о мотивах человека, ныне покойного.

Последнее слово она выделила интонацией. Самую малость, едва заметно, но все же. В глазах Адриана вспыхнул огонь. Шут поспешно вмешался:

— Владыка, тьма сожри, не веришь Карен — мне поверь! Она ни черта не знала о заговоре. Я все от нее скрыл, Праматерью клянусь!

Адриан помедлил, сглотнул несказанные слова и улыбнулся:

— Садитесь, друзья мои. Леди Магда, налейте гостям чаю. Министр…

Лишь теперь владыка обратил внимание на Альберта Виаля. Тот согнулся в низком поклоне:

— Поздравляю со свадьбой, ваше величество! Долгих лет и крепкой любви!

— Спасибо, встаньте же… Благодарю за верную службу. Вы не сбежали, а остались в моем распоряжении, ценю. Надеюсь, отчет о состоянии казны при вас?

Министр отдал владыке папку, которую прежде держал подмышкой. Она была подозрительно тонкой, Адриан заподозрил подвох наощупь, даже не раскрывая.

— В чем дело, министр?

— Ваше величество, умоляю учесть все обстоятельства и отнестись с пониманием! С казной имеется неприятность. Минерва назначила казначеем Роберта Ориджина, враждебного к вам. Вместе они совершили сговор и позавчера вывезли из Фаунтерры средства. Сорок четыре процента — банковскими переводами, пятьдесят шесть — непосредственно с собой. Взгляните, ваше величество, там описано…

Адриан опустил папку.

— Вывезли средства — в каком размере?

— Ваш… все, ваше величество. Все полностью. Сто процентов.

— И вы позволили?!

— Ваше величество, я не мог ничего. Непосредственно казной ведал Ориджин. Управленческими средствами — он мне не подвластен. А силовыми — тоже нельзя, при нем был целый батальон!

— Значит, Минерва похитила казну, — Адриан побарабанил пальцами по столу. — Ну что ж, коль она так желает… Теперь она — полноценная преступница. Мне ничего не остается, как найти ее и предать суду. Минерва избрала свой путь.

— Виноват… — проблеял министр. — Я должен отметить, ваше величество… С точки зрения закона, она ничего не крала. Еще будучи при императорской власти, Минерва подписала указ о перевозе казны. Перевоз осуществил лично казначей, надлежащим образом отразив его в документах. Казна не похищена, а законным образом перемещена…

— Тьма, но она же пуста!

— Никак нет, ваше величество. Должен заметить, Минерва достигла большого успеха по части финансов. Поступления в бюджет возросли на шестнадцать процентов в сравнении с прошлым годом. Казна в прекрасном состоянии. Просто она… находится не здесь.

До сей поры Менсон слушал вполуха. Стараясь успокоить жену, гладил ее руку и касался губами волос. Но теперь он отвлекся от супруги и усмехнулся:

— Забавно.

— Что ты находишь забавным?

— Ну, помнишь, владыка, где мы брали деньги, когда скитались? Я попрошайничал, ты грабил банки. А Минерва — умничка, все учла наперед! С казной-то в кармане приятно путешествовать…

— Гм, — кашлянул Адриан. — Министр, я понимаю, при дворе совершенно нет средств?

— Абсолютно, ваше величество.

— Когда ожидается ближайшее поступление и в каком размере?

Виаль ответил заискивающим тоном:

— Ваше величество, на этот вопрос должен бы ответить министр налогов и сборов, Морлин-Мей. Он отвечает за регулярность сбора податей. А я только лишь могу довести до вашего ведома, что Франк Морлин-Мей бежал вместе с Минервой. И, насколько мне известно, прихватил учетные книги, печати и старших чиновников налоговой службы.

Адриан поморгал, склонил голову, поскреб столешницу ногтями.

— Верно ли я понимаю: Минерва взяла с собой все инструменты, необходимые для сбора налогов?

— На сто процентов, ваше величество.

— Там, куда она приедет, она сможет заново развернуть работу управления налогов?

— Полагаю, она к тому и стремится, ваше величество.

— А мне здесь понадобится месяц, чтобы восстановить книги и нанять новых чиновников?

— Боюсь, не месяц, ваше величество. Изволите видеть, Минерва увезла печати. Чтобы она не смогла собирать подать, вам нужно аннулировать ее печати и разослать копию указа об аннуляции во все подразделения налоговой службы. Кроме того, изготовить новые печати и довести их до ведома всех инстанций. Это займет, я полагаю, от трех месяцев до полугода.

Менсон не удержался:

— Нет, она правда хороша! Умная девица, я всегда говорил.

Ища поддержки, он толкнул в бок жену. Леди Карен не среагировала, тогда Менсон подмигнул леди Магде. Она ответила искрами веселья в глазах.

Адриан произнес без тени улыбки:

— Вы правы, друзья мои, это смешно. Смешно, что она думает, будто я потрачу полгода на возню с бумагами. О, нет, я просто пошлю за ней войска. Через неделю тут будет и Минерва, и казна, и все печати. Вот тогда… Тьма, кто там еще?!

Ганта Бирай доложил с порога:

— Владыка, я вижу, ты занят, но тут один парень клянется все объяснить. Он этот… главный секретарь, граф Дариан…

Владыка кивнул. Аккуратно подвинув Бирая, вошел первый секретарь имперской канцелярии.

— Ганта, граф Дариан — это ваш вожак из Лошадиных войн. А я — баронет Дориан, дО, Эмбер. Рад знакомству с новым капитаном гвардии.

— Угу, — буркнул Бирай.

Эмбер смело подошел к Адриану. Не в пример министру финансов, он вовсе не робел. Аромат дорогого вина и женского парфюма облаком окружал баронета.

— Милорд, приветствую вас в Фаунтерре и приношу поздравления. Долгих лет любви. Пусть Мириам целует, Софья согревает, а Эмилия примиряет.

Адриан оглянулся, ища у себя за спиной какого-то милорда. Не обнаружив никого, переспросил:

— Вы обращаетесь ко мне, секретарь?

— Адриан Ингрид Элизабет рода Янмэй, лорд Арденский, — отчеканил баронет. — Да, к вам. Не примите за неуважение либо крамольный намек. Как первый имперский секретарь, я по долгу службы обязан выражаться точно.

— Ваше величество, — прошипел Адриан.

— Простите, нет никаких законных оснований считать вас императором. Я пришел как раз затем, чтобы объяснить. Взгляните…

Эмбер выхватил нечто белое из внутреннего кармана. На поверку это оказался дамский платок с вензельком, секретарь спрятал его и со второй попытки достал требуемое: две бумаги.

— Милорд, прошу ознакомиться с этими документами. Прежде всего, заметьте, что оба подписаны императрицей, скреплены ее личной печатью и заверены в секретариате позавчерашним числом, когда Минерва и фактически, и юридически осуществляла власть над империей Полари. Иными словами, это полновесные указы действующей императрицы. А теперь — к их сути.

Адриан уже впился глазами в бумаги. Ради Менсона и дам секретарь произнес вслух:

— Первым указом производится временный перенос столицы в связи с военной угрозой, нависшей над Фаунтеррой. Местом правления владычицы, вплоть до исчезновения угрозы, назначается Первая Зима, герцогство Ориджин.

Менсон присвистнул, у Магды отвалилась челюсть. Эмбер продолжил не без удовольствия:

— Вторым указом назначается бургомистр города Фаунтерры. После внезапного бегства леди-бургомистра Аланис Альмера данная должность пустовала. Позавчера на нее был назначен лорд Адриан Ингрид Элизабет рода Янмэй. Учитывая, что данный лорд обвиняется в ереси и тирании, труд бургомистра рассматривается как исправительная работа. Протекции поручается осуществить надзор за старанием и прилежанием, которые проявит лорд Адриан. При любом проступке он может быть снят с должности.

Менсон закрыл рот рукой, зажал пальцами нос, уткнулся лицом в плечо жены — но все равно не совладал с собой: смех одолел все преграды. Хохоча, он начал сползать под стол. Тогда и леди Магда, не удержавшись, прыснула от смеха. Баронет Эмбер расцвел, наслаждаясь эффектом. Лишь леди Карен, бледная, как луна, тревожно глядела на Адриана. Он поймал ее взгляд и чуть заметно кивнул: да, миледи, вы правы на мой счет. Потом сказал Бираю:

— Ганта, боюсь, тезка великого вождя слегка перепил на свадьбе. Он не может исполнять своих обязанностей. Для отрезвления бросьте его в пруд.

— Его?.. — уточнил Бирай, тыча пальцем.

— Так точно.

Гурлах и Косматый схватили секретаря.

— Окуните с головой, — приказал Адриан. — Когда вынырнет, первыми словами должны быть: «Его величество Адриан». Скажет что-либо иное — снова под воду.

Эмбера уволокли, владыка повернулся к Менсону. Леди Карен схватила мужа за шею, затрясла, зашептала что-то. Он все не мог унять смех.

— Друг мой, я забыл спросить: где твой колпак?

Менсон утер глаза от слез, отдышался.

— Уфф… Да в комнате, в шкафу. Просто Карен очень любит меня в мундире. Говорит: морской волк! Как тут откажешь?

— Леди Карен, простите меня, но вольности недопустимы. Ваш муж лишен всех чинов, ему нельзя носить этот мундир. Менсон, разденься.

— Э?..

— Догола.

Он чуть не упал со стула:

— Владыка, да ты чего!.. Это ж просто для красоты!..

— Ганта, проследите, чтобы мой друг Менсон разделся донага и так вернулся в свои покои. Оттуда он выйдет только в костюме шута.

Бирай с ухмылкой размял кулаки. Адриан добавил:

— И передайте генералам мой приказ: готовимся к броску на Арден.

Искра — 6

Август 1775 г. от Сошествия

Часовня Патрика (Земли Короны)

Поезд остановился, жалобно перестукнув сцепками. Вокруг желтели поля, окаймленные ленточками дорог. Поодаль на востоке бугрилась череда холмов, в ложбине между ними умостился городишко. Нигде не виделось намека на станцию. До Ардена оставалось миль двадцать пути.

— Сохраняйте спокойствие, ваше величество! Сию минуту выясним причину остановки.

Императрица и не думала беспокоиться. Она раскрыла книгу и погрузилась в чтение. Ветерок теребил ее локоны, сквозь открытое окно в вагон проникал сладкий запах полей.

— Виноват, ваше величество, изволите видеть: какая-то поломка. Искра исчезла из проводов, скоро все восстановим!

— Зачем спешить? Лучше сделать надежно, — возразила Минерва, не отводя глаз от страницы.

Вокруг состава нарастало движение. Лазурная гвардия высыпала в поля и кольцом окружила поезд. Механики рыскали по крышам вагонов, ощупывая провода всякими приспособлениями. Кто-то седлал коней, чтобы скакать куда-то. Из второго поезда, вставшего в трехста ярдах, начали высаживаться кайры.

Владычица безмятежно читала, радуясь совпадению двух обстоятельств: книга попалась интересная, а все вокруг чем-нибудь заняты и не отвлекают. Наконец, причина аварии определилась, начальник поезда лично вошел с докладом:

— Ваше величество, к большому сожалению, случился обрыв проводов. Место пока не установлено, из Ардена пошлют поисковые бригады. Приложим все усилия, чтобы успеть за пару часов!

Минерва оценила расстояние до конца книги:

— Осталось сто страниц, в пару часов никак не уложиться. Нельзя ли ремонтировать провода чуточку дольше?

Начальник поезда просиял:

— Коль вашему величеству так угодно, ремонт может занять и весь день!

Владычица отвлеклась от книги и оценила пейзаж за окном:

— Красивые места. Если задержимся на день, я успею и дочитать, и посетить вон тот милый городок.

— Ваше величество, безопасно ли покидать поезд? Тем более — с нашим грузом!..

— Славные кайры и гвардейцы обеспечат мою безопасность. Уверена, им будет приятно размять ноги. Леди Лейла, передайте мою просьбу командирам.

Фрейлина и начальник поезда отправились воплощать в жизнь волю императрицы. Авангард умчался в городок, чтобы подготовить встречу августейшей гостьи. Другие солдаты строились в полях. Составы быстро пустели. Когда в императорском вагоне осталось всего несколько человек, Минерва подозвала Ворона Короны.

— К услугам вашего величества, — поклонился Марк и заговорщически подмигнул.

— Все исполнено?

— С душой и огоньком! Хворост воспламенился, собака пустила слюну.

— Благодарю вас. Еще одна просьба: приведите ко мне арестанта.

Подручный Ворона по прозвищу Рыжий впустил в купе императрицы седого мужчину с роскошными пушистыми усами. Он согнулся до пояса, звякнув кандалами.

— Садитесь, Инжи. Хочу с вами поговорить.

С нерешительностью он опустился в кресло, поглядел на Миру трусливо и зорко — словно пес, спешащий уловить настрой хозяина. Минерва вздохнула:

— Простите меня, пожалуйста.

— За что, ваше величество?

Она поставила на столик шкатулку, в которой хранила Перчатку Могущества. Откинула крышку, опустила ладонь. Серебро ожило и потекло, блестящею пленкой покрыло девичьи пальцы. Глаза арестанта полезли на лоб.

— Вы — противоречивый человек, Парочка. Кажется, ваше прозвище связано не только с ножами, а и с характером. Ваши недостатки столь же ярки, как достоинства. Жестокий убийца с доброй душою. Законченный негодяй, наделенный блестящим талантом. Сплав золота и, простите, навоза.

Арестант лишь робко ухмыльнулся. Владычица продолжила:

— Я много думала о том, как поступить, и терялась в сомнениях. Я обещала вам свободу, если сможете заговорить с Предметом. Раз не смогли, я не обязана ничего. Беглый каторжник, многократный убийца заслуживает виселицы. Но вы пожертвовали собой ради невинной девочки. Остались в том трактире, чтобы спасти Крошку Джи. Не сделай вы этого, никогда бы не попались Ворону. Я металась между тем, чтобы казнить вас — или простить и одарить. Я не имела права на это. Владычица может позволить себе многое, кроме нерешительности. Потому — прошу прощения.

— Значит, ваше величество сделали выбор?..

Парочка подался вперед, его взгляд обрел остроту.

— Вижу, вы этому рады. Ясная судьба лучше неопределенности?

— Что же вы выбрали? Того?..

Инжи приложил цепь к своему горлу. Мира в ответ показала Перчатку Янмэй.

— Я приняла во внимание решающий довод. Как видите, теперь я способна говорить с Предметами. Эту силу получила благодаря вам. Вы отдали меня в подвал Мартина Шейланда — именно там, тем или иным способом, в мои жилы попала первокровь. Да, вы не стремились к этому, так вышло случайно. Но и убить меня вы не хотели. Просто верно служили своему господину, в результате чего я чуть не погибла, зато обрела первокровь. И теперь поняла, что игра стоила свеч. Вот это окупает мои мучения.

Одним движением пальца она подняла Парочку в воздух, заставила повиснуть в футе над сиденьем.

— Эй, эй, деточка, полегче! Нельзя так с пожилым человеком!

Мира улыбнулась:

— Вот, сразу бы так. Почтенные титулы в ваших устах звучат нелепо. Словом, прекращайте лебезить: вы свободны.

— Как птица в полете!..

Она опустила его на кресло.

— Агент Рыжий, будьте добры, снимите кандалы. Подайте мне бумаги.

Щелкнул замок, цепи упали с рук и ног арестанта. Мира отдала ему конверт.

— Здесь все, что потребуется: императорское помилование, вексель на круглую сумму, адрес пансиона, где находится Крошка Джи, и мое поручительство в вопросе удочерения. Любой суд признает ее вашим ребенком, если только пожелаете.

На глаза Парочке навернулись слезы. Мира погрозила серебристым пальцем:

— Вот этого не нужно! Вы мне нравитесь дерзким. Раскиснете — разлюблю.

Инжи мигом исправился:

— Умница детка, моя школа!

— Вексель приятно удивит вас. Большая часть денег, конечно, за науку и заботу. А малая доплата — за одну услугу, которую, надеюсь, вы мне окажете.

— Кого? — С готовностью уточнил Инжи.

— Услугу иного рода. Расскажите о Пауле. Так ли он страшен, как говорят?

— Ах, Пауль… — Парочка насупил брови. — Это серьезный человек, да уж. Отпетый головорез, любого прикончит и глазом не моргнет. Банки берет на раз-два, утром захотел — вечером взял. Дилижансы грабил, курьеров приходовал. А однажды устроил налет на дамский пансион, увел полсотни птичек и продал на юг. Чтобы перевезти их, даже захватил корабль…

Мира внимательно глядела на Парочку. Тот усмехнулся:

— Ладно, тебя не обманешь. Не знаю я никакого Пауля.

— Как вы можете не знать?!

— Да, видишь, размяк на графской службе. Потом с Крошкой скитался, у тебя вот в застенках куковал. Отстал от времени, растерял знакомства…

— Но Пауль — не новый человек! Жаль, что вы его не знаете… — Мира вздохнула. — Видите ли, Инжи, мои императорские дела сильно разладились. Орда шаванов вторглась из Альмеры, причем с Перстами Вильгельма в руках. Адриан воскрес и тоже идет на столицу. Генералы переметнулись к нему, всей моей королевской рати осталось только два состава… Но один умный паренек утверждает, что все — мелочи в сравнении с узником Уэймара. Пауль — главная беда, остальное — пустяки.

Инжи встрепенулся:

— Так Пауль — это узник Уэймара?! Он служит графу Шейланду.

— Вспомнили его?

— Да нет же. Я был с парнями Мартина, а у Виттора — своя бригада, он ее нам не показывал. Не больно-то доверял младшему брату, секретничал как мог. Так что сам я этих графских парней почти не встречал. Но вот про узника слыхал кое-что.

— Что именно?

Инжи огладил усы.

— Мартин, бывало, говорил о нем. Никогда не звал по имени, только «узник», или — «этот». Надо сказать, детка, граф Виттор Шейланд — трус, каких мало: конь заржет — он обмочится. А вот Мартин — жилкой-то покрепче, дерзкий, удалой. Но двух человек он боялся до дрожи: братову птичку — леди Иону, а еще больше — узника. Про этого мог говорить только спьяну и в темноте. Шептал, дескать, службу Пауля граф Виттор купил жуткой ценою, даже сказать нельзя. Душу продал Темному Идо, чтобы узник ему покорился. Но даже так — нет гарантий. Не ровен час, предаст Виттора узник. Мартин брату много раз говорил: выгони его или убей, но брат — ни в какую. Узник графу Виттору пообещал что-то очень сладкое: то ли неуязвимость, то ли вечную жизнь. Потому-то Мартин затеял свои опыты, от которых и ты немножко пострадала. Он хотел сам открыть секрет неуязвимости — чтобы Виттору отпала нужда в узнике.

— Стало быть, узник вдохновил Мартина? Упомянул средство для бессмертия, и тот решил найти рецепт?

— Вроде того. Мартин считал, что все дело в крови. Говорил: нужна смесь сильных кровей — крепких парней, юных девиц, родовитых дворян, самого узника… Смешать это как-нибудь, и выйдет средство. Но Мартин не знал, сколько нужно того и сего. И кровь узника едва мог добыть. Скоблил по щепотке с пыточных инструментов да со стен камеры, где Пауля держали…

— Какая мерзость, — не вытерпела Мира. — Довольно о крови. Что-то еще вспомните?

— Однажды, детка… Только однажды и только мне Мартин сказал такое, что хоть Ульяне молись. Проговорился он, что узник — нездешний. Прибыл откуда-то: наверное, из идова царства. И Мартин в детстве видел кое-что — он не смог описать, сильно страшно было. Даже слегка тронулся умом, когда увидал. Но одно помнит ясно: узник — не человек, а демон в людском обличье.

Мира изменилась в лице, и Инжи хлопнул ее по плечу:

— Ты только не робей, детка! Узник же к тебе не имеет вопросов. Он с графом Виттором на севере куролесит. А коль придет сюда — тоже ничего, придумаем что-нибудь.

— Придумаем?.. — уточнила Минерва.

— Ну, на покой мне еще рано. А у тебя, вижу, не идут дела — вот и возьми меня советником, или кем-то вроде. Помогу тебе все уладить. Если не выйдет — хотя бы научу сбежать…

* * *

Однажды боги решили создать самое умильное место на свете. Немного подумав, они сотворили устеленную пуховым пледом корзинку, в которой дремлют шестеро котят. Потом боги подумали еще — и создали городок Часовня Патрика.

Он идеально вписан в ложбинку меж двух холмов. На левом холме цветет яблочный сад, на правом — вишневый. Въезд в городок преграждает ров с кувшинками и белыми гусями. За рвом стоит стена, сложенная из светлого камня, так густо усыпанная башенками, что напоминает пряничный замок. Над стеной виднеются крыши домов: все до одной островерхие, снабженные флюгерами или жестяными фигурками, показывающими, чье это жилище. Самая высокая, словно королева крыш, поднимается башня ратуши, увенчанная блестящим циферблатом в виде солнца. Рука об руку с королевой гордо высится король: шестигранный шпиль, покрытый мозаикой. Это свод той часовни, что дала имя всему городку. Сама-то церквушка невелика, но шпиль красив, как павлиний хвост. Говорят, ему завидуют даже в Ардене.

С первого взгляда на Часовню Патрика императрица поняла, насколько устала от всего большого. Огромная Фаунтерра, гигантский дворец, могучие враги, великие события… Крошечный городок с мозаиками, башенками и гусями пролился бальзамом на ее душу. Вдобавок Минерве доложили, что на узкой улочке за церковью имеется кофейня с одним-единственным маленьким столиком. Ее величество пришла в полный восторг, и, вероятно, восхищалась бы всю дорогу до кофейни, если б происшествие не отвлекло ее мыслей. Привратник на въезде в город остолбенел от изумления: императрица, Несущая Мир, собственной персоной, боги святые!.. Он, поди, грохнулся бы наземь, если б не упирался в брусчатку древком алебарды. Владычица уже уехала довольно далеко, когда привратник избавился от паралича и кинулся вдогонку:

— Ваше величество, постойте! У меня письмо!.. Для вашего величества!..

{ Лазурные гвардейцы приняли у него конверт и передали Минерве. Она осведомилась:

— От кого?

— Не могу знать. В прошлый вторник кто-то обронил у ворот. Я заметил, но поздно. Гляжу: лежит кошелек, в нем глория, конвертик и записка. Я к переписчику: «Что там говорится? Может, сказано, кто потерял?» Он прочел: «Дирк, возьми монету себе за труды, а письмо отдай владычице, когда она приедет». А Дирк — это же я, вот и взял монету. Что вы приедете — я не верил, но письмо на всякий случай сохранил. И вот нынче смотрю: святые боги!..

Мира открыла конверт. На листе бумаги красовалось стратемное поле и один ход алой искры.

Десятью минутами позже ее величество вошла в часовню. Здесь было тихо и приятно, как зимой под одеялом. Пахло ладаном, плясали огоньки в лампадках, красочные лучи из витражных окон ласкали лики святых. Малочисленные прихожане попадали на колени перед императрицей. Она осенила их спиралью, попросила встать и продолжать молитву, и простить ее за вторжение. Святой отец выбежал ей навстречу, чуть не запутавшись в собственной рясе.

— Отче, ради Янмэй, извините, что всполошила всех! Мне только нужно спросить у вас: нет ли для меня письма?

Священник погнал служку в подсобное помещение, а сам сбивчиво поведал, что да, как ни странно, есть! Третьего дня после утренней службы в дароносице обнаружилось целое богатство: поверх обычных медяков и агаток лежало два золотых! А кроме того, конверт с надписью: «Молюсь о том, чтобы это дошло до ведома императрицы». Святой отец вскрыл конверт полагая, что щедрый даритель желает быть упомянутым в молитве. Так часто делается: боги слышат слова священника, а после могут вложить их в умы сильных мира сего. Потому святой отец собрался вознести молитву Янмэй и передать ей просьбу дарителя… но просьбы-то не оказалось! В конверте лежала схема поля для стратем, красным кружком была выделена фишка монеты.

Минуту подумав, ее величество спросила:

— Отче, скажите, где в вашем городе базар?

Ответ озадачил ее: базар был закрыт, работал только в субботу, да и находился не там, где монета на схеме. Императрица доверилась конверту и пошла туда, куда звала выделенная фишка.

Улочка упиралась в крутую часть холма. Тупичок занимали три дома, два из них — совершенно жилые, увешанные бельем и пахнущие рыбным супом. В третьем располагалась малюсенькая лавчонка, помеченная рисунком чайника и гордо подписанная: «Заморский товар!» Владычица вошла, звякнул колокольчик. На звук выбежала девчушка, выпалила на одном вдохе:

— Здравствуйте-сударыня-вам-чаю? — сию-минуту-папеньку-зову.

И бросилась было за отцом, как вдруг обернулась:

— Миледи, вы не здешняя, да?..

— Приезжая.

— Из Ардена? Графиня?

— Из Фаунтерры.

— Раз из Фаунтерры, значит…

Тут она заметила Вечный Эфес на поясе Минервы. Прищурилась, мысленно сличила с рисунком на золотых монетах.

— Ой!.. Ваше величество!

Девчушка исполнила реверанс — так, как представляла по сказкам. Мира улыбнулась:

— Не нужно утруждать себя. Я лишь зашла спросить: нет ли у вас для меня письма?

— У нас?.. Нет, ваше величество. Я у папеньки спрошу…

Но она не спешила за папенькой: искала повода остаться и еще поглазеть на императрицу.

— Впрочем, если б такое дело, папенька бы мне сказал! Я думаю, у него нет письма. Точно, нет! Смотрите, ваше величество: у нас все важное — в этом ящике. Открываааем — прошу!

Там оказалось несколько бумаг, счеты, зеркальце, перо с чернильницей, флакончик парфюма и жук внутри стекляшки. Действительно, никакого письма. Минерва нахмурилась:

— Не позовешь ли все-таки папеньку?.. Или нет, скажи другое: может, кто-то упоминал меня на словах?

Девчушка хлопнула в ладоши:

— Да, точно, ваше величество! На словах — было! Знаете эту кофейню, которая за шпилем? Там на прошлой неделе нанялся паренек. Умный очень — наверное, студент! Это он придумал поставить столик прямо на улице — всем понравилось. А позавчера пришел к нам сюда и купил фунт лучшего кофе. У нас только фунт и был, самого лучшего! И вот студент сказал: «Это к приезду ее величества. Пожалует императрица — и мы будем готовы».

Минерва уточнила:

— Где, ты говоришь, находится кофейня?.. }

Узкая улочка спускалась вниз, к Ханаю. Мостовая слегка встопорщилась от дождей, ее хотелось пригладить, как шерсть на собачьем загривке. Домики стояли террасами, одной стеной почти зарывшись в землю, а другой опираясь на высокий каменный фундамент, поросший мхом. Искомое заведение оказалось пекарней с булочками. Но у нее имелось крылечко, на которое в аккурат помещался пресловутый столик. Он и давал заведению право называть себя кофейней.

На подходе Ворон Короны задержал императрицу:

— Ваше величество, я все-таки допускаю, что Нави представляет опасность. Если он там, позвольте мне войти и арестовать…

Мира покачала головой:

— Если б он был опасен, я давно бы улетела на Звезду. Нет, Нави просто одинок и нуждается в моей помощи.

Она расположилась за столиком — и ахнула, до того было красиво! Улица каменными ступенями сходила к реке. За синевой Ханая лежал в дымке безбрежный лесистый горизонт. Над головой царапал небо мозаичный шпиль часовни, острая тень его скользила по крышам, как стрелка часов.

— Это место — для меня! — прошептала Минерва.

— Знал, что вам понравится, — сказал Натаниэль. — Чего изволите, ваше величество?

— Разумеется, кофе! Со сливками, корицей и маковой булочкой.

Столик был слишком мал, потому гвардейцам пришлось занять позиции на улице. И очень хорошо, поскольку вскоре начали собираться зеваки. Лазурные стражи оттеснили их на расстояние, исключающее подслушивание. Шаттэрхенд и Ворон несли вахту внутри булочной, а Нави уселся на крыльце, за одним столом с Минервой.

Она сказала:

{ — Отдаю должное: хорошие загадки. Местность на поле непохожа на эту, но группы зеленых и красных фишек — это холмы с вишнями и яблонями, верно? От них можно отсчитать весь план городка.

Нави кивнул:

— На случай, если не догадаетесь, я обустроил кофейню так, чтобы вам просто захотелось зайти. }

— Вы знали, что я приеду?

— Надеялся, ваше величество.

— Сбежали и спрятались, надеясь, что я найду? А не проще ли было, ну, скажем, не убегать?

— Эх… — Нави склонил голову. — Я должен пояснить, а еще — принести извинения. С самого начала я поступал неправильно. Упрямо тащил вас к решению, которое считал единственно верным. Забыть обо всем остальном и сосредоточить силы на главной задаче: убийстве Пауля. Мне думалось, только так вы должны поступить. Я колебался лишь между тем, манипулировать вами или открыто объяснить ситуацию.

— Вы не преуспели ни в том, ни в другом, — отметила Мира.

— Вот именно! Вы очень резко реагировали на любую попытку навязать мою волю. Манипуляции заходили в тупик, прямые переговоры кончались конфликтом. Никак не удавалось донести вам то, что для меня было яснее ясного!

Он забавно насупил свои тонкие детские брови:

— Знаете, я просто доходил до бешенства. Что же за абсурд творится? Я намного старше и умнее, и вижу в сто раз больше! Почему эта дурочка в короне не желает меня слушать?!

Мира прыснула в чашку, расплескав напиток.

— Вы совершенно неисправимы!

— Нет-нет-нет, напротив, теперь-то я понял все! Пришли послы Южного Пути: купец, крестьянин и ветеран. Они представляли три разных сословия, что было очень символично. Сказали: «Вот Предметы, вот письмо, мы не знаем, что с ними делать. Только ваше величество может решить!» И тогда я понял, каким был ослом. Поларис устроен так, что во главе всего стоит императрица. Вы не самая умная или сильная, но люди признают вашу власть. Видимо, в этом и состоит мудрость данного мира. Не мне оспаривать все мироздание. Я должен покориться: не потому, что вы умней меня, но потому, что вы — владычица.

Она усмехнулась:

— Всем, кроме вас, и так понятно, что императору нужно подчиняться. Вы приложили массу усилий, доказывая очевидный факт. Но все же, зачем сбежали?

— Дал вам решить: поверить ли мне и помочь ли в битве с Паулем. Решение должно быть лично вашим, без давления. Я оставил вас в покое, чтобы наедине с собою обдумали все — и либо приехали за мной, либо нет. Чистый эксперимент, без вмешательства наблюдателя.

— Стало быть, вы сбежали из научного интереса к моему поведению?

— Нет, из уважения к законам Полари. Императрица должна решить сама.

— О, наконец-то я добилась вашего признания!

Нави помедлил, провожая взглядом рыбацкий баркас на реке.

— По правде, была еще одна причина бегства. Искатель… то есть, Светлая Сфера… она собиралась аннигилировать и убить меня.

— Анни… что, простите?

— Перейти в нуль-пассивное состояние вместе с окружающей областью пространства. Все в радиусе примерно пяти ярдов стало бы недоступным для физических взаимодействий… Проще говоря, перестало существовать.

— Все вокруг — то есть, и я, и гвардейцы, и послы?! И вы бросили нас, не предупредив?!

— Сфера охотилась только за мной. Она — как самонаводящаяся стрела.

— Охотилась за вами? Разве Предметы умеют охотиться? И почему именно за вами? И откуда вы знаете?.. Тьма, я даже не стану делать вид, что поняла хоть слово!

Хозяин булочной, недавний наниматель Натаниэля, в четвертый раз появился на крыльце. Он выходил предложить владычице еще кофе, и всякий раз не решался прервать беседу. На сей раз поймал удачную паузу:

— Ваше величество, не изволите ли чего-нибудь? Булочки с маком, с изюмом, в карамели. Кофе с корицей и сиропом…

— Благодарю, давайте все. Думаю, мы здесь надолго. А вы, сударь Нави, извольте объясниться предельно ясно, сколько бы времени это ни заняло.

Натаниэль робко попросил хозяина:

— Можно нам еще пледы?.. Вечерами становится зябко.

Булочник удалился, буркнув под нос:

— Вот так и нанимай студентов…

А Нави подумал и начал рассказ:

— Пожалуй, все дело в том, что Пауль — темный. Будь он светлым, история пошла бы совершенно иначе.

* * *

Все дело в том, что Пауль — темный. Его сила и жажда имеют телесную, а не ментальную природу. Светлый Натаниэль быстро сломался бы под пытками и выдал все секреты. Но Пауль проявил запредельную выносливость и только смеялся в лицо палачам. Он ожидал, что граф Винсент устрашится его силы, подчиниться воле темного узника. Но граф поступил иначе: похоронил Пауля живьем. Тогда идовская живучесть стала худшим из проклятий. Светлый Нави на месте узника либо умер бы от истощения, либо свихнулся и нашел спасение в безумии. Но разум Пауля не страдал от ментального голода. Ему не требовалось знаний, общения, чисел, расчетов. Его терзала иная жажда — темная, телесная. Лишь в малой степени, по капле он удовлетворял ее, слыша далекие стоны, болезненный кашель других узников. Этого мучительно не хватало. Эти капли не утоляли, а разжигали жажду. Из месяца в месяц, из года в год Пауль переживал коллапс за коллапсом. Он зверел, дичал, лишался человеческих черт, но все еще сохранял жизнь и память. Десять лет темноты и жажды превратили Пауля в чудовище.

Сложно представить чувства узника, когда младший Шейланд предложил ему свободу. Виттор дал Паулю больше чем жизнь, больше чем десять жизней. Однако узник, помимо свободы, потребовал еще и кровавую жертву. Виттор должен был отдать трех человек: пару палачей и собственного отца. Виттор принял это за кровожадность божества, священное людоедство… На деле, Пауль проявил большое милосердие. Такою была его жажда, что смерть всех обитателей Уэймара с трудом утолила бы ее. Но он сдержался и попросил всего три головы — своих главных мучителей. Тюремщиков убил своей рукой, а граф Винсент умер от разрыва сердца, лишив узника нескольких сладостных глотков. Пауль остался зол и голоден.

Обратимся мыслями к молодому графу — Виттору Шейланду. Двумя чертами он превзошел отца: трусостью и хитростью. Граф-отец хотел от узника лишь одного: власти над Священными Предметами. Но сын был слишком умен и труслив, чтобы ограничиться этим. Он понимал: сама по себе власть над Предметами даст некую силу, но привлечет внимание хищников. Более могучие лорды растопчут его, чтобы эту силу присвоить. Он потребовал от узника гораздо большую цену: избавление от страха.

Он сказал:

— Дай мне то, что защитит меня ото всех. Сделай так, чтобы ни один враг не смог мне навредить. Сумеешь?

Пауль ответил:

— Да, господин.

Виттор потребовал:

— Сделай меня бессмертным и неуязвимым!

Пауль ответил:

— Да, господин.

Виттор осмелел и дал себе волю:

— Я также не откажусь от власти над миром. Сделаешь?

Пауль в тот момент не имел почти ничего, но обожал спасителя и сходил с ума от жажды. Он просто не мог отказать.

— Сделаю все, господин. Только дай мне Предметы.

И Виттор Шейланд повел его в хранилище.

Ироничность этой сцены нужно оценить по достоинству. Шейланд — слабейший из Великих Домов. Его хранилище скудно, Предметов мало, и большинство из них — бесполезны. Глядя на этот мусор, Пауль впадал в отчаянье. Среди графских Предметов не нашлось ни оружия, ни брони, ни контроля разума, ни медицинских инструментов. Только два из них были самостоятельны — искатель и чистильщик. Остальные являлись лишь деталями сложных аппаратов. Говоря образно: седло без лошади, рессора от телеги, гарда без клинка — примерно такой набор показал граф узнику. И потребовал: «Возьми их и завоюй для меня мир!»

С каменным лицом Пауль осмотрел священный хлам. Заметил три Предмета — части устройства, известного теперь как Абсолют. Но только три из семнадцати необходимых!.. Потом Пауль увидел искателя. Этот Предмет вы знаете под названием Светлой Сферы.

— Он поможет нам увидеть все, что нужно! — обрадовался Пауль и запустил поиск.

Сфера изобразила карту Полариса, на ней загорались искорки мелких замков и сельских церквей, огни крупных городов, созвездья хранилищ Великих Домов и Династии. То было очень красиво, но и только. Расчетливый граф Шейланд не восхитился, увидев чудо.

— На кой черт мне карта Священных Предметов? Вот реестр — в нем написано то же самое.

Строго говоря, реестр сообщал гораздо больше информации! Светлая Сфера указывала лишь положение Предметов, а также их потенциал — оставшийся запас энергии. Она не давала ни изображения Предмета, ни названия, ни функции. Перчатка Могущества обозначалась такою же точкой, как и Птаха без Плоти, и Ульянина Пыль.

Так что Пауль начал листать тома реестра. Он читал медленней, чем Нави, но все же за день одолел полный список. И тогда показал графу избранные страницы:

— Господин, вот эти Предметы — детали могущественного Абсолюта. Собрав их все, вы станете бессмертным.

Виттор только покачал головой: то были части достояний Династии и Церкви, самые охраняемые сокровища в мире.

— Мы пойдем на них войной и сокрушим! — предложил Пауль, мечтая утолить свою жажду.

— Ты безумен, — вздохнул граф.

Пауль снова взялся за Светлую Сферу, но расширил круг поиска. Он вышел за край материка и ощупал Запределье.

— Там ничего нет, — разозлился граф. — Кончай ерничать и ступай в темницу!

— Ошибаетесь, — рассмеялся Пауль.

Удача, наконец, улыбнулась ему. Светлая Сфера показала нечто ценное: дар за Рекой. Кучу Предметов, о которой никто не знал. Граф заинтересовался, но сохранил трезвость мысли:

— Мы добудем эти Предметы, а потом Династия и другие дома придут забрать наш дар. Так уже было раньше. Чем будем защищаться?!

Пауль сказал:

— В новом Даре найдется оружие. Оно часто бывает в Дарах, только вы не замечаете: Персты Вильгельма неказисты на вид. Я добуду Персты за Рекой, а вы купите еще у Церкви. Составим роту стрелков, вооруженных Предметами.

Даже тогда граф не лишился скепсиса. Он был очень и очень осторожным человеком. Подробно расспросил: что могут Персты Вильгельма? Да, они сильны, но далеко не всемогущи. Табу, которым Вильгельм опечатал их, перевешивает достоинства. Можно выиграть несколько битв, но настроить всех против себя.

— Персты слабы и порочны. Нужно другое оружие — более мощное и чистое.

Тогда Пауль взялся за чистильщика. В имперских реестрах этот Предмет зовется Росой Счастья. Выглядит как стержень, покрытый каплями жидкого олова. Его функция проста: очистка от заразы. Прикоснись каплей чистильщика к Священному Предмету — и электроны в его атомах сменят энергетический уровень, что приведет к излучению микроволн.

— Какие волны?.. Какие уровни?.. — переспросила императрица.

— Это первое, чего вы не поняли?

— До сих пор было ясно.

Нави хмыкнул:

— Повезло мне с вами. Думал, придется объяснять каждое слово… О чистильщике скажу так: он заставляет другие Предметы излучать невидимое тепло. Сгорает любая зараза, осевшая на них. Необходимо после работы с больными людьми или разведки в опасной среде. Можно стерилизовать и сами Предметы, и помещения: положил Предмет в палате, вывел больных, через минуту ввел обратно. Палата чиста — ни бактерий, ни паразитов.

— Весьма полезно! Я смогу приспособить это для столичных госпиталей?

— Если победим Пауля… Сейчас речь не об этом, слушайте дальше. Чистильщик — ценный Предмет, но не как оружие. Если человек с первокровью в жилах додумается принять каплю Росы Счастья и приказать: «Чисти!», — то зажарится изнутри. Атомы капли и первокрови излучат мощный импульс, плоть человека спечется, останется мумия (кстати, совершенно стерильная). Это мерзкое зрелище, но безвредное в военном смысле. Поймать врага, напоить первокровью, заставить принять каплю — дико сложный путь убийства. Однако… Меняя орбиталь, электрон испускает волновой квант. Чем больше энергия перехода, тем выше частота волны. Обычно чистильщик излучает микроволны, но если настроить частоту особым образом, можно добиться жесткого излучения, которое спровоцирует холодную аннигиляцию…

— Кхм-кхм, — сказала Минерва.

— Простите, этого я не смогу объяснить, у вас нет фундамента знаний. Скажу упрощенно: если в чистильщике кое-что изменить — перевести его, как часы, — то он будет не очищать Предметы, а взрывать. Медицинский инструмент станет уничтожителем Предметов.

— Да, теперь понятно, продолжайте.

— Беда вот в чем: такая настройка — необычная процедура для чистильщика. Она не входит в стандартный список ключей. Просто управлять чистильщиком — стерилизовать Предметы — можно как угодно: голосом, мыслью, через устройство связи. Но перенастроить его можно только в сфере… эээ… в альфа-среде… тьма! Я скажу так: в вашем мире есть лишь один способ настроить Предмет: воздействовать на него первокровью. Ввести каплю Росы Счастья в жилы инициированного человека и дать серию сложных команд — тогда капля изменит свойства.

На деле это выглядело жутко. Пауль вводил жертвам Росу Счастья и приказывал говорить странные слова. Они говорили — а затем высыхали, как мумии. Пауль не мог вычислить частоту резонанса. Натаниэль справился бы за час и без жертв, но Пауль был темным. Он подбирал частоту единственным доступным способом: методом проб и ошибок. Каждая ошибка стоила жизни. Неизвестно, сколько мумий осталось в лесах Запределья… Однако Пауль был только рад: он утолял жажду.

Экспедиция в Запределье стала пиршеством. Извлечение Дара поглотило сотни жизней. Пауль требовал рабов — Шейланд присылал, рабы устилали ложе своими костями. Пауль нашел в глубинах Дара Персты Вильгельма, их следовало испытать. Он учинял стрельбы, позднее замеченные северным герцогом. Лишь половина смысла заключалась в тренировке стрелков, вторая была проще и страшнее: командир хотел пить.

Особым деликатесом служили опыты с чистильщиком. Рабы уже знали эффект Росы Счастья и чудовищно боялись. Страх становился приправой к напитку, словно специи в горячем вине. Впервые за много лет узник Уэймара был счастлив. Вдобавок он, наконец, достиг успеха и нашел нужную частоту. Последний подопытный, конечно, тоже погиб: частицы первокрови аннигилировали, превратив сосуды в решето. Но смерть его отличалась от предыдущих, и Пауль понял: деконструктор найден!

Тогда он сам принял Росу Счастья и перенастроил в своей крови. Конечно, в отличие от подопытных, он не дал исполнительной команды и не убил себя, а сохранил в жилах измененную Росу. Теперь Паулю достаточно было потереть Предмет о свою кожу, чтобы частицы-детонаторы осели на нем. Дальше один приказ — и Предмет исчезал в небытие вместе с окружающей областью пространства. Приказ можно было передать на расстояние с помощью устройства связи — Голоса Бога.

{ — Поясните, — попросила Минерва, — что значит: исчезает? Предмет перемещается куда-то на Звезду, или просто испаряется? Или взрывается, как водород?

Он потер переносицу:

— Питаю мало надежды на понимание…

— Уж попробуйте, испытайте меня.

— Ладно, да будет эксперимент… Забавно, что вы упомянули о водороде. Я не смогу объяснить принцип действия водородной бомбы, но хотя бы поймете масштаб. Положим, все алхимики Полариса трудились десять лет и произвели, скажем, сто тысяч пудов водорода. Допустим, его удалось свезти и собрать в одном месте — например, заполнить весь ваш дворец сосудами со сжиженным газом. А потом весь этот объем водорода сгорел за один вдох. Представляете взрыв?

— Наверное, от Дворцового острова не останется ничего…

— А также испарится ближайшая часть Ханая. Это — примерная энергия водородной бомбы. Энергия аннигиляции Священного Предмета — во много раз больше.

— Как?.. Да это же невозможно!..

— Более чем возможно. Предметы хранят разный запас энергии — зависимо от их массы. Горячая аннигиляция даже самого легкого из них — Перчатки Могущества — уничтожила бы Фаунтерру. А самый тяжелый — Чрево — мог бы испарить всю Дымную Даль.

— Тьма холодная! Это же кошмар! Как боги могли послать нам такой ужас?!

— Если спросите меня, богам вообще не стоит посылать вам что-либо… Но по крайней мере данную опасность они предусмотрели. Предметы снабжены защитой от горячей аннигиляции. Они неспособны произвести взрыв, как водородная бомба. Вместо этого происходит холодная аннигиляция: определенный объем материи переходит в нуль-пассивное состояние. Говоря просто: превращается в вакуум.

— То есть, в воздух?

— Нет, именно в вакуум. Не сгорает, не испаряется, не распыляется, а переходит в нулевую форму. Она недоступна никаким взаимодействиям. С точки зрения любого наблюдателя, ее не существует.

— Абсолютное ничто…

— В практическом смысле — да. Так вот, пассивизация материи требует огромных затрат энергии. Если б энергия Предмета перешла в горячий взрыв, она бы сносила города. Но будучи направлена на пассивизацию, она уничтожает лишь маленький объем пространства. Опасны всего лишь десять ярдов вокруг Предмета, а не десять миль!

Владычица приказала еще кофе и попросила:

— Сударь, будьте так любезны, завтра запишите все это для меня. Вот увидите: после четвертого чтения я точно все пойму!

Нави снисходительно покачал головой:

— Ох, ваше величество… Лучше вернемся к рассказу. }

Граф Шейланд возликовал: теперь он имел и Персты, и бригаду стрелков, и сверхоружие — деконструктор. К тому времени он успел разработать многоходовый план и был готов к битве за бессмертие и власть.

А вот Пауль питал одно сомнение. Светлая Сфера — искатель — способна видеть не только Священные Предметы, но и людей с первокровью в жилах. Правда, с очень малого расстояния: в мире богов воздух наполнен эфиром, который улучшает работу всех Предметов. Здесь, в Поларисе, эфира нет, и искатель становится близоруким. Натаниэль не учел этого, когда много лет назад пытался найти Пауля. Сфера ничего не показала, и Нави решил, что Пауль погиб.

Спустя тринадцать лет Светлая Сфера попала в руки уэймарского узника, и он точно так же не увидел Натаниэля, однако избежал ошибки. Пауль провел достаточно опытов с другими Предметами, чтобы заметить, как они ослабели в Поларисе. Пауль понял: Нави жив, но находится вне поля зрения Сферы. Его следовало разыскать. Нави не одобрил бы ни опытов в Запределье, ни массовых убийств, ни графского плана. Потому он являлся помехой.

Теперь граф Шейланд полностью доверял узнику. В мечтах о неуязвимости и абсолютной власти он отдал бы Паулю все, чего тот попросит. И Пауль попросил:

— Продайте Светлую Сферу

— Как — продать? — удивился граф.

— А вот как: найдите неприметного торговца с плохой охраной, отдайте ему Предмет. Пускай купчина ходит по миру и всем его предлагает. Скоро Сферу отнимут у него. Потом ее отберут у тех, кто отнял. Сфера пойдет бродить по миру, и рано или поздно…

— Она попадет в руки вам! — воскликнула Мира, перебив собеседника.

— Сфера настроена так, чтобы подать Паулю сигнал, если я буду рядом с нею. А он даст команду деконструктору, и Сфера аннигилирует в моих руках, Пауль избавится от самого опасного противника. В Фаунтерре это чуть не случилось. Видимо, Пауль не сразу услышал сигнал — лишь поэтому мы живы.

— Святые боги, просто нет слов!.. А если я прикоснусь к Сфере — она тоже аннигилирует?

— Как я уже сказал, искатель не показывает изображений. Дает лишь условные метки: одни — для Предметов, другие — для людей с первокровью. Но спутать вас со мной нельзя: моя метка будет светиться намного ярче. Для всех, кроме меня, Светлая Сфера безопасна.

— Но как Пауль мог знать, что она попадет к вам?

— Вероятность моей встречи с искателем составляла бы меньше одного процента, если бы в Поларисе не было тайного ордена. Стремясь изучить и Предметы, и носителей первокрови, орден создает корреляцию между тем и другим. Это как течения, которые сводят вместе первокровь и Предметы. Я сумел избежать лап ордена, но его влияние так изменило путь Светлой Сферы, что вероятность встречи взлетела почти до двух третей. К слову должен предупредить: другой Предмет в шкатулке — защитный пояс — тоже может являться бомбой. В отличие от Сферы, он не передает сигналов. Но если враг увидит его надетым на ком-то из нас — быть беде.

Мира тщательно вспомнила встречу с послами во дворце.

— Нави, вы начали действовать секунд через тридцать после того, как увидели Сферу.

— Через двадцать шесть.

— За двадцать секунд вы поняли все, что теперь рассказали?! Вы — действительно бог?!

— Все еще спорите с очевидным!.. Но в данном случае ваше величество правы: большинство сведений о Пауле я собрал гораздо раньше. Сначала в лечебницу проникли слухи о Перстах Вильгельма — и я понял свою ошибку: Пауль вовсе не погиб. Развитие Северной Вспышки, женитьба графа Шейланда, поведение императора и приарха — все это давало материал для анализа. Похищение Предметов Династии было весьма информативно, я почти разгадал план злодеев. Герцог Ориджин немало помог мне, когда сделал «Голос Короны» массовым и доступным для простого люда. Его копии дошли до лечебницы, я прочел об аннигиляции форта в Запределье и понял, что злодеи создали деконструктор. Тогда я решил действовать — но, к сожалению, напоролся на ловушку Пауля. Подрыв форта не имел военного смысла. Я решил, что Пауль пытался устрашить меня: мол, узри нашу силу и не высовывайся… Но, похоже, все было наоборот. Применив деконструктор, Пауль как раз выманил меня из укрытия, чтобы его стрела смогла попасть в цель. Я не знаю, почему Сфера промедлила тогда, в тронном зале. Пауль дал мне около минуты. Видимо, был занят чем-то очень важным: исцелял критическую рану, убивал людей… Так или иначе, случайность спасла мне жизнь.

Мира поежилась. Становилось зябко, несмотря на плед. Давно стемнело, остатки кофе остыли, гвардейцы устали ждать конца беседы. И сама она чувствовала, что переполнилась знаниями. Нужно поспать, чтобы улеглось в голове. Нынче остался лишь один вопрос:

— Сударь, сказанное вами подразумевает, что Пауль боится вас.

— Конечно. Только я могу его убить. Теперь еще вы, но с очень малой вероятностью.

— Как это возможно? По вашим же словам, Пауль — великий злодей. Он сильнее, страшнее, выносливей вас.

— Я — умнее, остальное неважно.

— А я умней медведя, но, знаете, не хотела бы встретить его в зимнем лесу.

Нави фыркнул:

— Пх! В вашей лесной метафоре Пауль — не медведь, а дерево! Я — дровосек. Дуб старше, тверже и больше лесоруба, но на кого вы поставите в их поединке?..

Мира сделала последний, холодный и горький глоток.

— Что ж, сударь, я приняла желанное для вас решение. Я помогу вам срубить дерево. Если нужно, возьмите мой топор.

Она коснулась пальцем Вечного Эфеса. Нави грустно качнул головой:

— Спасибо, помощь мне пригодится… Вот только я не знаю, как победить Пауля.

Она оторопела:

— Как?.. Вы же сказали: нужна рота солдат, корабль, Перчатка и Эфес. Я все привезла, корабль скоро подойдет к причалу…

— Я сказал это неделю назад. Тогда существовало окно возможности. Вчера оно закрылось. Способ, придуманный мною, устарел.

Мира пожала плечами:

— Значит, вместе найдем новый.

Монета — 4

Август 1775 г. от Сошествия

Дворец Пера и Меча

На третий день после визита к императрице Хармон Паула Роджер получил желанный заказ. Вот как это вышло.

Из покоев владычицы послы Южного Пути вышли изрядно замерзшими. Минерва позаботилась о гостях — велела выделить им спальни во дворце, а также накормить. Хармон Паула впервые отведал дворцовой кухни, и сразу утвердился во мнении, что именно Минерва — подлинная императрица, а не этот прохвост Адриан. Спальня также превзошла все ожидания. Почивая здесь, Хармон ощутил себя не каким-то чашником, а самым настоящим министром!

Правда, на утро выявился небольшой подвох: покидать спальню ему не позволили. Завтрак подали прямо сюда, видеться с Весельчаком и Салемом запретили, зато принесли бумагу и велели дать письменные показания. Справедливо, — решил Хармон. Как никак, он стал свидетелем покушения на императрицу!

Еще вчера он боялся Ворона Короны, но теперь-то все переменилось. Сама Минерва любезно поговорила с Хармоном, а Светлая Сфера, принесенная им, предупредила о покушении. С чувством полной уверенности торговец принялся писать. В показаниях он промолчал о первой краже Сферы — ведь это давнее дело, стоит ли поминать то, что случилось еще до Северной Вспышки. Зато всячески осветил свою роль в развитии воздухоплавания. Много знатных людей — маркиз Мираль-Сенелий, граф Куиндар, бывший владыка Адриан — ценили Хармона и предлагали завидную службу. Купец даже согласился было стать министром Адриана, но узрел его истинное лицо и не смог служить негодяю. Хармон прибыл в Фаунтерру лишь затем, чтобы спасти владычицу от заговора. Об идовом слуге Натаниэле, втершемся в доверие Минервы, торговец ничего не знал. Это Светлая Сфера по собственному почину выявила беса. Сфера всегда видит людей, черных душою. Она и перед встречей с Адрианом предупреждала Хармона, и Лабелинам не хотела продаваться — буквально просилась остаться с торговцем. Последнее, впрочем, он вычеркнул, дабы не ворошить былое.

В таком виде Хармон отдал показания. Еще день и ночь он провел в гостевой спальне, наслаждаясь комфортом и кухней. Изысканные блюда становились вдвойне вкуснее от того, что Хармон мог поедать их, даже не вставая из постели. А на третий день явился Ворон Короны в сопровождении рыжего агента. Последний нес ларец, запертый на замок. Ворон учтиво приветствовал Хармона:

— Господин министр, хорошо ли вам спалось?

Торговец поблагодарил за заботу.

— Простите, господин министр, мою грубость при первой встрече. Я глубоко раскаиваюсь.

— Слышу насмешку в ваших словах, но не понимаю причин. Вы действительно грубо вторглись в наш номер, напугав меня и друзей. А звать министром не следует, поскольку в данный момент я им не являюсь.

Уверенность Хармона слегка озадачила Марка.

— Как скажете, сударь. Я ознакомился с вашими показаниями, а также побеседовал с Салемом и Весельчаком. Большая часть ваших слов… — Ворон почему-то усмехнулся, — нашла нечто вроде подтверждения. Но пару мелких вопросов нужно прояснить. Вы позволите?

Хармон дал согласие. Ворон стал спрашивать: одно, второе, третье. По большей части интересовался Адрианом — его планами, связями, позициями, количеством сил. Вступал ли Адриан в контакт с графом Шейландом? Вел ли переговоры с шаванскими вождями? Что известно Хармону о Леди-во-Тьме?.. Торговец ответил честно, и испытал обиду, что вопросы почти не коснулись его собственной персоны. Он-то думал, что привлек внимание владычицы.

Марк двинулся дальше и снова спросил не про Хармона, а про молодчиков — этих бандитов из Южного Пути. Верно ли, что теперь они служат Адриану? Как он намерен их применять? Хармон когда-то слышал от Адриана, что молодчики пригодятся как средство от бунтарских настроений — нагонят страху и внушат людям почтение к исконному владыке. Словом, станут они чем-то вроде протекции, только более многочисленной. Ворон спросил:

— Раз уж о том зашло, не говорил ли Адриан, кому хочет поручить управление протекцией?

— Я слыхал про человека по имени Бэкфилд. Адриан называл его верным бойцом — в Северную Вспышку на одном Бэкфилде столица и держалась.

— Ага, — обронил Марк.

Хмыкнул, поскреб подбородок, задумался о чем-то. Покосился на помощника: дескать, я подумаю свое, а ты поспрашивай. Рыжий повел разговор:

— Сударь Хармон, владычица живо заинтересовалась Светлой Сферой.

— Могу ее понять, — усмехнулся торговец.

— Опасна ли Светлая Сфера?

— Только для тех, кто темен душою. Она не жалует таких, как Адриан, Натаниэль или Лабелины.

— Натаниэль черен душой? Вы с ним давно знакомы?

— Здесь, во дворце, впервые увидел. Он пытался заморозить владычицу, а с нею и всех нас. А Сфера предсказала, что так и будет!

— Вы способны говорить с нею?

— Говорить — нет, но слышать — могу. Когда Сфера встречает злодея или слугу Темного Идо, она подает знак. Таково ее свойство.

Хармон снова рассказал, как было дело над Бездонным Провалом.

— Весьма любопытно. А отчего именно вам она дает такие знаки? В чем ваша особенность?

Торговец расплылся в улыбке:

— Я — священный теленок.

— Простите?

— Это из легенды… Скажу так: полюбился я ей. Нечто такое Сфера во мне увидела, что захотела всегда быть со мной. Куда бы судьба ни закинула ее, все равно назад вернется. Не шучу, а правду говорю. Вот вы ларец принесли — она же там лежит, верно?

Рыжий признал, что так и есть.

— Далеко ее забросило, да? Могла и в реке утонуть, и без следа затеряться — но нет, нашлась и легла ко мне на стол.

Агент качнул головой:

— Не вижу прямой связи с вами. Были организованы поиски, которые дали плоды.

— Позвольте взглянуть, — попросил Хармон.

Рыжий отпер ларец. Хармон взял Светлую Сферу, погладил нежно, как любимого кота.

— Ну, здравствуй, красавица. Спасибо, что выявила шпиона и убийцу. Ты сделала доброе дело: саму императрицу от смерти спасла!

И мысленно добавил: зря я раньше тебя упрекал. Ты всегда была на стороне добра. Когда вредила мне — это лишь потому, что я был еще той скотиной. А когда исправился, ты начала помогать. Низкий поклон тебе, Светлая Сфера!

Во время этого ритуала Марк и Рыжий пристально следили за Хармоном. Он им сказал:

— Чего глядите? Ждете, что оживет? Раз Сфера молчит, значит, не чувствует злодеев рядом. Видать, вы оба — неплохие люди.

— Благодарствуем, — сказал Рыжий. — И вы утверждаете, сударь, что Сфера сама, по собственной воле, возвращается к вам?

— Так было уже три раза. Любит меня, как родного. Желаете — хоть сейчас проверим.

— Каким образом?

— Откройте окно и закиньте ее подальше в сад. Увидите, еще до вечера кто-нибудь принесет ее обратно.

Рыжий и Марк переглянулись.

— Сообщники?.. — тихо спросил агент.

— Вот и увидим, — ответил Ворон. — Рыжий, ступай в сад, организуй наблюдение. Проследи за любым, кто подберет Предмет.

Агент исчез, Ворон спросил Хармона:

— Говорят, она как-то по-особенному вертится. Не покажете ли?

С большим удовольствием торговец раскрутил Светлую Сферу. Ворон ахнул от восторга и залюбовался. Хармон ощутил гордость: вот она, моя красавица!

Марк наслаждался вращением долгих несколько минут. Не без труда отвел глаза и выглянул во двор. Рыжий уже был на месте наблюдения.

— Что ж, бросайте ее.

— Лучше вы, — возразил Хармон. — Не хочу ее обижать.

Ворон открыл окно и забросил Предмет далеко в кусты. Послышался тихий шорох веток — и все, тишина. Точнее, обычный шум, сопровождающий дворцовую жизнь. Для чистоты опыта Марк закрыл окно и задернул шторы. Теперь ничто не указывало, что Предмет был выброшен именно отсюда.

— Скажите-ка, Хармон, что такое бомба? Натаниэль назвал Сферу этим словом.

— Я слышал, но не понял. Одно скажу: Натаниэль сильно испугался. Наверное, бомба — это божий инструмент против идовых слуг.

Марк отметил невзначай:

— Вы так часто зовете его идовым слугой, будто хотите меня убедить…

— Зачем убеждать? Вы же сами видели: этот парень отобрал у владычицы Эфес! Это само по себе — уже преступление. А потом он всех нас едва не заморозил!

— Видеть-то видел, но вот какая штука: Вечный Эфес уже найден, Натаниэль оставил его на лавке. Не похоже на действия преступника.

— Так понимал же, что с Вечным Эфесом не уйти! Носить его — все равно, что клеймо себе на лоб поставить!

— И другое странно: до сей поры Натаниэль проявлял себя хоть и странным, но неплохим парнем. Например, это он обучил владычицу управлять Перчаткой Янмэй. А вот вы… — голос Ворона стал вкрадчивым, — вы обвиняетесь в воровстве… да еще в женоубийстве…

Хармон поперхнулся:

— Откуда?..

— И вот я думаю, — повел дальше Марк, — не может ли так быть, что именно вы хотели убить Минерву, а Натаниэль ее защищал? Не возьми он Эфес и не выстрели по Сфере — быть может, вышло бы гораздо хуже?

Хармон захлопал ртом, будто рыба на суше.

— Эй… да как же… да вы что!..

— Бомба — короткое слово, вроде меча или лука. Звучит как название оружия.

— Что вы такое… мы же приехали спасти… зачем бы нам!..

— Приятель, нет никаких «мы». О Салеме и Весельчаке я все узнал — эти двое чисты, как водица. Но ты-то с ними недавно, всего недельку. Они тебя не знают, да и Сферу не видели прежде. Не применил ли ты их вместо прикрытия? Пара наивных дурачков и один опытный хитрец — хорошая связка, как считаешь?

— Святые боги!.. Я вам клянусь, ничего и в мыслях!.. От самого Шиммери только и думал: как послужить Минерве!

— И потому всю дорогу помогал Адриану?

Скверный ход принял этот разговор. Хармон растерялся: он-то знал, что невиновен, но доказательств не имел. И если по правде сказать, то и действительно оказал Адриану кое-какую помощь. Он стал лепетать оправдания, а Ворон слушал скептически и порою вворачивал каверзный вопросик. Хармон чем дальше, тем больше путался. Загнанный в тупик, сказал:

— Да что вы от меня хотите! Это граф Шейланд дал мне Сферу, с него и спрос!

— Значит, ты признаешь, что служил Кукловоду?

Неясно, куда завела бы Хармона эта беседа, — вполне возможно, что в темницу, — но тут произошло кое-что. В комнату вошел стражник с докладом:

— Сударь Марк, по срочному делу вас хочет видеть казначей.

Ворон взвесил, не повредит ли допросу явление казначея, а стражник добавил:

— С ним кайр Хортон.

Это решило дело, Ворон впустил гостей. Вошли двое северян. Верней, вошел один, везя второго на кресле-каталке. Первый был высок, плечист, бородат, одет в красно-черный плащ и вооружен мечом. Он имел достаточно грозный вид, чтобы Хармон испытал желание залезть под стол. А второй северянин, изможденный и желтушный, сидел в кресле, выставив обрубки ног. Вопреки увечьям, он улыбался, отчего выглядел еще жутче.

— Здравия вам, кайры! — поклонился Ворон. — Вот, веду допрос торговца, который служил Кукловоду. Сорок Два, не желаете ли познакомиться с одним из людей графа Шейланда?

— Как звать? — уточнил северянин.

— Хармон Паула Роджер.

Калека просиял и крутанул колеса кресла. Подкатился к Хармону, вскинул руку.

— Ай!.. — Хармон сжался, втянул голову в плечи. Как вдруг понял, что северянин протягивает ему открытую ладонь. — Э?.. Милорд, мы знакомы?..

— Еще нет, но буду рад знакомству! Вы — тот парень, что облапошил и Кукловода, и Дельфина. А я — кайр Генри Хортон по прозвищу Сорок Два.

— Желаю вам… — Хармон прикусил язык на слове «здравия» и просто пожал руку.

Северянин ухмыльнулся:

— Да не смотрите вы, это мелочь! Неделю назад я почти лежал в могиле — а теперь вот полон сил! Лекарь обещал даже ноги сделать. Истинный кудесник! Натаниэль — слыхали про такого?

— Э… ну…

— Да, я забыл представить. Это лорд Роберт Ориджин, властитель Створок Неба и казначей ее величества. Он тоже в восторге от ваших проделок.

— Ага, — изрек бородач без особого восторга на лице.

— Кайры, вы испортили допрос, — прокаркал Ворон. — Вы должны были настращать подозреваемого, а не брататься с ним.

— Это не подозреваемый, а честный вор! — рассмеялся Сорок Два. — Если б он стащил Предмет из Первой Зимы, то болтался бы в петле. Но он украл у Кукловода — мерзавца из мерзавцев. Жаль, что только одну Сферу. Лучше б еще дюжину Перстов прихватил!

— Кстати, о Сфере… — начал Роберт и тут же был прерван калекой:

— Да, друзья, вы не поверите, что с нами случилось! Я выехал на прогулку в парк, чтобы потренироваться крутить колеса. Лорд Роберт составил компанию. И вот идем по тропинке, как вдруг из кустов катится прямо нам под ноги… что бы вы думали?

— Бывает, — подтвердил казначей и вынул из-под плаща Священный Предмет.

— Мы посмотрели: святые боги, это же Светлая Сфера! Та самая, которую все мы давеча искали! Решили рассказать вам, спросили у стражи: «Где найти Ворона?» Нас привели сюда.

Роберт опустил Сферу на стол всего в футе от ларца, в котором она лежала час назад.

— Да! — вскричал Хармон. — Я же говорил: она всегда возвращается!

— К вам?

— Ко мне! Адриан отнял ее, но я забрал обратно. Потом Натаниэль…

— Постойте-ка, вы обокрали еще и Адриана?! Вы — тайный агент Светлой Агаты, не иначе!

Ворон недовольно сморщил нос:

— Кайры, да будет вам известно, что торговец Хармон служил Адриану министром воздухоплавания. Это вассал вашего врага.

— Служил по принуждению и подвергался издевательствам, — возразил Хармон. — Адриан высмеивал меня и заставлял пробовать пищу на наличие яда. При первом же случае я сбежал от него и примчался к Минерве.

— Воздухоплавание?.. — переспросил Сорок Два. — Я слыхал о шаре, летающем по небу…

— Мое детище! — Хармон ударил себя в грудь.

— Можете построить еще?

— Сколько угодно!

Сорок Два возликовал:

— Сударь, сами боги послали мне вас! После травмы я нашел новое дело жизни: хочу в корне видоизменить разведку. Сделать ее быстрой и эффективной, чтобы ни один Кукловод больше не застал нас врасплох. Ваш небесный шар — это клад для разведчика! Прекрасен для множества задач: прямое наблюдение, передача сигналов, заброс диверсантов, перехват птиц… Словом, мы хотим видеть вас на службе дому Ориджин!

— Ого… — Хармон на миг растерялся. — Я предлагал ее величеству…

— У владычицы много трудностей, ей недосуг заниматься наукой. А мы бы заказали у вас два… нет, четыре… нет, восемь шаров! Сможете построить?

— С радостью!

— Ваша цена?

Хармон без лишней скромности назвал сумму.

— Бывает, — казначей с таким видом почесал бороду, что торговец пустился в объяснения:

— Небесный корабль является уникальным товаром. Обладая им, вы получите исключительные возможности, которых нет больше ни у кого. Конечно, и я со своей стороны ожидаю…

— Ага, — обронил Роберт, и тут Хармон осознал, что все восторги исходили только от калеки, не от казначея. — Поступим вот как. Вы составите смету и чертеж. Я все проверю и оплачу материалы напрямую поставщикам. Заодно прикину, насколько справедлива ваша цена. Потом вы построите шар и передадите кайру Хортону. Лишь тогда получите остаток оплаты.

— Милорд, — сказал Хармон, — ваши слова полны недоверия, омрачающего сотрудничество. Мы оба получим от сделки больше удовольствия, если придем к ней с открытой душою.

— Вы мошенник и вор, — отчеканил Роберт. — Доселе вы крали у наших врагов, но это не делает вас честным человеком. Будете работать на моих условиях и под строгим надзором.

— Милорд, я хочу поговорить с ее величеством. Если она предложит более щедрые…

— Ага. Сию минуту. Владычица вас заждалась.

Ориджин взял со стола Светлую Сферу:

— Помещу ее в казну. Увидите снова, когда построите корабль.

Хармон попросил:

— Позвольте хотя бы приобщить помощников. Одному мне не справиться.

— Это ваше дело, но платить им будете из своего кармана. Ни один эфес не попадет в ваши руки, пока я не увижу шар.

Спустя полчаса Хармон встретился с Весельчаком и Салемом.

— Друзья, — сообщил он, — я нашел нам работу! Теперь я — главный подрядчик Великого Дома Ориджин по строительству небесных кораблей. А вы — мои помощники.

Они переглянулись. Весельчак сказал:

— Брат Хармон, ты же помнишь: я — не ремесленник, а солдат.

— А я — крестьянин, — добавил Салем.

— И что с того? Вы — надежные парни, с головой и руками, а мне нужна помощь.

— Ну, так найми себе этих… Кто нужен, чтоб шары строить? Шаровиков каких-нибудь…

— Да нет никаких шаровиков! Это новое ремесло, никто еще не научился, кроме меня и мастера Гортензия. Первый корабль построим вместе, вы разберетесь, потом возьмете подмастерьев. Так и создадим гильдию.

— Не знаю, брат… Это пахнет обманом. Разве можно в небо взлететь и вернуться живым?

— Я сам летал, вот вам спираль! А теперь дал слово, что опять полечу, и не кому-нибудь, а Роберту Ориджину! Связался бы я с северянами, коли б не был уверен?

— Кто ж тебя знает…

— Вот упрямые ослы! Вам все равно идти некуда. Тебе, Салем, путь в Лабелин закрыт, правда?

— Как есть…

— А ты, Весельчак, служил Джоакину, который уже помер?

— Земелькой накрылся…

— Ну вот! Стало быть, оба — бродяги. А я вас сделаю мастерами и заплачу по эфесу в месяц!

Весельчак присвистнул. Салем сотворил спираль.

— Коли так… Раз уж такое дело… Пожалуй, можно.

— Только чур, ты, Хармон, первым полетишь.

Они ударили по рукам. Торговец потребовал:

— Если б вы умели писать, я бы с вами сделал договор. А так — поклянитесь Глорией-Заступницей, что не убежите, будете хорошо помогать и не продадите моих секретов.

Двое поклялись. Хармон уточнил:

— С этой минуты вы у меня на службе, и не уйдете, пока не выполним заказ. Согласны?

— Угу.

— Вот и славно… Теперь, как честный человек, я вам должен признаться. Понятия не имею, как построить чертов шар.

Искра — 7

Конец августа 1775 г. от Сошествия

Часовня Патрика (Земли Короны)

Мира одной из первых заметила полки Адриана.

В Часовне Патрика не так уж много покоев, подходящих для императрицы. Ранее комфортом ее величества заведовал министр двора, теперь эту роль взяли на себя леди Лейла и Инжи Прайс. В поисках ночлега для Минервы они обошли весь городок. Фрейлина добыла целый этаж в доме леди-бургомистра. Парочка нашел комнатенку пожарного смотрителя внутри башни ратуши. Размером она немножко превышала беличье дупло, зато имела по окну на каждую сторону света и находилась выше любой из городских крыш. Владычица, не колеблясь ни вдоха, поселилась в дупле. Сидя на подоконнике с неизменной чашкой кофе, она и заметила войска. Голова колонны показалась из-за яблочного холма. Гигантская серо-бурая гусеница с севера подползала к Часовне Патрика. А за другим окном Мира видела Ханай. Десять кораблей верного ей флота подошли еще вчера и неудобно столпились у маленького причала.

В ее дверь постучал Ворон Короны:

— Ваше величество, позвольте изложить просьбу.

— Когда Адриан будет здесь? — вместо ответа спросила Минерва.

— После полудня.

— Поезд все еще неисправен?

Ворон погладил себя по груди:

— Конечно! Будьте спокойны: что я поломал, то быстро не починится.

— Благодарю вас. Второе поручение исполнено столь же успешно?

— Разумеется, ваше величество. Нужные люди оповещены самым изящным способом. На такую приманку не смогут не клюнуть. Так вот, на счет моей просьбы…

— К ней вернемся позже. Начнем с военного совета.

Здание ратуши занимала свита Минервы и лазурные роты. Роберт Ориджин развернул свой батальон на рыночной площади перед часовой башней. В самом центре лагеря стояла святая святых — шатер с императорской казной. Две дюжины кайров несли вахту, четыре дюжины стрелков дежурили на крышах. Сам Роберт Ориджин ночевал в шатре с казною.

Когда владычица вышла на площадь, кайры уже знали о подходе неприятеля.

— Ваше величество, нужно обсудить план действий.

— Буду рада.

— Враг приближается с севера силами четырех полков: три искровых и один рыцарский. Время на подход и развертывание — примерно десять часов. К вечеру он будет готов начать штурм. За врагом подавляющее превосходство, но мы занимаем очень выгодную позицию. По флангам — крутые холмы, в тылу — Ханай, линия фронта коротка и защищена стеною. Данный город отлично подходит для обороны. Поезд будто нарочно выбрал место, где сломаться.

Мира и Ворон обменялись взглядами.

— Что же вы предлагаете, Роберт?

— Я разделю батальон надвое и буду оборонять холмы. Они круты, у нас в достатке арбалетов и болтов, это сведет на нет преимущества искровой пехоты. А вашей лазурной гвардии предлагаю занять стену. При надобности мы поможем перекрестным обстрелом с холмов.

— Как долго сможем продержаться?

— Сколько решит Агата.

— Скорее всего, нас окружат и возьмут в осаду. Через день или два Адриан подгонит свой флот и замкнет кольцо со стороны реки. Не кажется ли вам, что шансы слишком малы?

Роберт пожал плечами:

— Ага.

— И вы… действительно готовы сражаться за меня?

— За вас и против Адриана.

Мира оглянулась на свиту. По выражениям лиц читалось многое. Уитмор и Шаттэрхенд прятались за каменными масками. Леди Лейла недвусмысленно смотрела в сторону Ханая, пока еще открытого для бегства. Парочка пыхтел в усы и косился на шатер с казной. Ворон мял в руках листок с прошением, а Нави и вовсе не было: он прятался в своей кофейне, подальше от Светлой Сферы, хранимой в казне. Иными словами, биться против Адриана хотел один лишь Роберт. Мира поклонилась ему:

— Благодарю за верную службу. Но, боюсь, вы забыли два обстоятельства. Первое: вы служите казначеем, а не генералом. И второе: при безнадежном положении герцог Эрвин велел вам отступить.

— Безнадежность — спорный вопрос. Надежда умирает последней.

— Не сегодня, милорд. Я прошу вас отойти. Пока Ханай не перекрыт силами противника, грузитесь в корабли и отчаливайте.

— А вы? — уточнил Роберт.

— Останусь с одной лазурной ротой.

— Намерены сдаться? — На лице северянина появилась брезгливость.

— Согласно моему указу, столица временно переносится в Первую Зиму. Доставьте казну туда. Я прибуду несколько позже.

— Бывает… — выронил Роберт. И повторил с иной интонацией, радостно: — Бывает же!

— Позвольте вмешаться, — подскочил Ворон Короны. — Ваше величество, у меня срочное прошение. Нужно уладить, пока флот не отчалил… Я хочу уйти на покой.

С поклоном он подал Мире прошение об отставке от должности, составленное строго по форме. Сделалось грустно.

— Ворон, вы все-таки решились… Очень жаль. Мне будет не хватать вас.

— Это взаимно, владычица. Мы с вами хорошо поладили… И боюсь, Адриан этого не простит. Шея у меня так и чешется. Пока петлю не накинули, лучше уйду в тенек.

— Но вы можете поехать в Первую Зиму вместе со мною!

Ворон скривился:

— У меня о ней дурные воспоминания. Меня там, изволите видеть, накормили фруктами. Чуть концы не отдал… Простите, владычица, север не для меня.

Печаль захлестнула Миру.

— Что же вы теперь?.. Куда?.. Затоскуете без службы!..

— Я сочинил себе одно приятное дельце. Изобрел вроде как новое ремесло — думаю, на него будет спрос. Коль уцелеете, приглашу в гости, покажу свою задумку. А если вернетесь в Фаунтерру — дайте объявленьице в «Голосе», и я к вам наведаюсь.

Со вздохом Мира раскрыла сумочку и выдала Марку прошенные им верительные грамоты, прибавила несколько крупных ассигнаций. Этого было мало, хотелось дать что-то еще, для памяти. Она сняла с волос алмазную заколку, вложила в руку Ворону. Обняла.

— Не забывайте меня, сударь…

* * *

Северяне грузились в корабли. Это оказалось тягостным зрелищем. Кайры настроились дать бой Адриану, и приказ об отступлении привел их в тоску.

Они забрали с собой казну. Единственный реальный, весомый результат правления Минервы. Она вспомнила, с какою радостью отыскивала способы наполнить бюджет…

— Роберт, оставьте хоть немного.

Мира никогда не покидала покои без денег. В сумочке лежали сотни эфесов банкнотами и векселями, но то были средства с ее личного счета. Хотелось бы что-нибудь из казны.

— Сколько? — осведомился казначей.

Она показала на пальцах толщину пачки. Морщась от неудовольствия, он отсчитал заметно меньше, внес в книгу учета с пометкой: «Выдано по прихоти ЕИВ Минервы», дал подписать.

— Ваше величество, мы все-таки можем дать бой. У вас Перчатка Могущества. Соберем камни, бочки со смолою, вы сможете бросать их в неприятеля.

— Я дала клятву: не проливать крови солдат в борьбе с Адрианом.

Те самые полки, которым она клялась, развертывались за стеною. Нужно было предусмотреть в словах клятвы измену Серебряного Лиса… Но Мира не сделала этого, и теперь честь лишала ее права сражаться.

— Тогда уходите со мной. Потом кольцо замкнется, вы не пробьетесь.

— Я справлюсь, Роберт, ступайте. Слава Агате.

— Слава Янмэй.

Вместе с кайрами ушел и министр налогов со своими чиновниками, и агенты Марка. Владычица ощутила себя постыдно голой. Пропали войска, министерства, двор, казна; сохранилась лишь горстка гвардейцев. Довершая собственное обнажение, Мира отослала одну из двух лазурных рот. Предложила Шаттэрхенду и Уитмору выбрать, кто уйдет, а кто останется. К их чести, офицеры чуть не подрались за право защищать императрицу. Мира оставила Шаттэрхенда, услала Уитмора. Сотня мечей, Перчатка и Эфес — вот вся боевая сила.

А войска Адриана прибывали, выстраивая линию за линией. Там были рыцари и стрелки, искровые воины и осадные инженеры, флаги Короны и Южного Пути, и даже наемных бригад. Как для изгнанника, Адриан накопил неприятно много сил.

Леди-бургомистр Часовни Патрика с тревогой обратилась к императрице. Желала узнать, не готовится ли битва, и не стоит ли горожанам уйти за реку. Мира успокоила ее:

— Нет причин для волнения. Прибыл ваш коллега по цеху — новый бургомистр Фаунтерры.

— При нем так много воинов…

— Войска приведены для вашей же защиты. Я узнала, что Часовне Патрика грозит нашествие орды, и попросила бургомистра Адриана прислать несколько полков.

Градоправительница лишилась дара речи, когда осознала масштаб заботы: на каждого жителя городка приходилось примерно по два защитника.

Корабли с казной и Светлой Сферой отчалили от берега, и Мира послала за Натаниэлем. Он имел удрученный вид: проведя целые сутки в раздумьях, так и не нашел нового способа справиться с Паулем. Нави просчитал тринадцать стволов развития событий, которые делились на семь тысяч четыреста мелких вероятностных ветвей — и ни одна не вела к смерти узника Уэймара. Бледный и подавленный юноша тер кулачками красные глаза.

— Ступайте и поспите, сударь, — велела владычица.

— Я не усну, пока все не просчитаю! А вы усложняете мне работу. Куда вы отправили Ориджина? Когда он вернется — после того, как спрячет Сферу?

— Поспите! — приказала Минерва. — Тут не происходит ничего любопытного.

Нави с легким сомнением глянул через ее плечо — на полчища вражеской пехоты.

— Сударь, это всего лишь армия Адриана. Она не помешает вашему отдыху.

— Сколько полков?

— Четыре.

— Проклятье, я просчитывал пять!..

Нави зажмурился, ныряя в бездну вычислений.

— Отставить! — бросила Минерва. — Забудьте обо всем, пока не выспитесь!

Личико Нави напряглось сильнее. Теперь он пытался просчитать еще и действия владычицы.

— Уведите его и дайте снотворное, — попросила Мира леди Лейлу.

А сама обернулась к адриановым войскам. Кавалерия раздвинулась далеко на фланги, готовясь штурмовать холмы. Пехота приближалась к стене, закрывшись щитами. Каждая дюжина шагала обособленно, с заметным отрывом от соседей. Солнце садилось за спинами искровиков, зловеще полыхая на их шлемах. Судя по построению, Адриан знал, что у Миры нет конницы, но есть арбалеты. Знал и про Перчатку Янмэй… Он все знал, тьма сожри.

Минерва подозвала Инжи Прайса:

— Сударь, насколько помню, у вас очень острый глаз.

— Да уж, не жалуюсь.

— Прошу послужить целям разведки. Возьмите трубу и доложите обстановку во вражеском тылу, как можно глубже. Не бойтесь, я вас не уроню.

Она надела Перчатку Янмэй и бережно подняла Парочку четырьмя лучами. Сначала он сотворил спираль и завопил: «Боги святые, спасите!» Потом онемел, испуганно задрыгал ногами. А потом, уже в сотне ярдов над землей, одолел страх и начал наслаждаться. Покрутил головой туда и сюда, поглядел под себя, погрозил Минерве пальцем. Приставил к глазу трубу и стал вглядываться в даль. Мира видела, как тщательно Инжи подошел к задаче: не торопясь, шеренгу за шеренгой, он осмотрел адрианово войско, лагерь, обоз, рельсовую дорогу, поля за нею, горизонт за полями. Наконец, махнул: «Опускай!»

— Славная потеха, — сказал Инжи, коснувшись ногами стены. — Потом, когда попрошу, поднимешь еще разок?

— Что вы увидели? — спросила Минерва.

— Да уж увидел кое-что…

Его доклад придал Мире уверенности. И весьма своевременно, поскольку к стене приблизились вражеские парламентеры: знакомые офицеры из корпуса Серебряного Лиса.

— Каково быть перебежчиками? — крикнула им Минерва. — Совесть — не ослик: и не такое вывезет?

— Виноваты, ваше величество… — конь под офицером гарцевал, вынуждая всадника натягивать удила. — Мы принесли слово его величества Адриана. Он желает говорить с вами…

— Бургомистра Адриана? Я не вижу его среди вас.

— Он знает, что вы владеете Перчаткой Могущества, и хочет гарантий. Поклянитесь, что не причините ему вреда и не примените против него Предмет.

— Я уже поклялась кое в чем: беречь головы своих солдат. Правда, не учла, что мои солдаты переметнутся к самозванцу. Как полагаете, клятва распространяется на этот случай?

— Слово Несущей Мир — тверже стали! — быстро ответил офицер. — Поэтому Адриан готов довериться вам и подойти для разговора. В противном случае он начнет атаку.

Минерва положила руку на Эфес.

— Хорошо. Клянусь Янмэй Милосердной, что не причиню вреда бургомистру Адриану во время нашей с ним беседы.

Офицеры ускакали обратно. Парочка хитро подмигнул:

— Моя школа, детка! Здорово ты поклялась: во время беседы не причинишь, а вот после нее…

— Здесь нет хитрости. Я действительно хочу с ним поговорить.

Адриан отделился от полков и двинулся к стене, окруженный блестящим квадратом рыцарей. Как только Мира разглядела его, сердце сжалось до боли.

Тот самый Адриан. Как много его в памяти!..

Я искра, ваше величество, что бы вы ни думали. Бал, Вечный Эфес в ножнах — клац-клац. Вот этот Эфес, что теперь на моем поясе. Девичий хохот, сильные мужские руки. Клуб девиц, увлеченных Адрианом…

Он скакал, вились по ветру вымпела, рыцарские кони сотрясали землю. Воспоминания вспыхивали с каждым ударом копыт.

«Только для вас, миледи, и только сегодня: правила отбора невест!» Чудесная Ребекка, красавица Аланис, по уши влюбленная Валери. И никому неизвестная провинциалочка — я. Но я-то всех умней. Настолько умней, чтобы все-таки сыграть. Я найду убийцу и спасу Адриана, и тогда… Святые боги, как давно это было! До чего я стара в свои девятнадцать!

Тогда, младше на целую жизнь, я была так глупа, чтобы выиграть. Села за стол и разбила его на глазах у двора. Он улыбался, а шут хвалил, и я бы душу отдала, чтоб этот миг тянулся вечно. Тьма, как давно! Тогда я умела таять от одного теплого взгляда…

Адриан приближался. Он правил конем одной рукою, с дерзкой небрежностью, а второй придерживал эфес меча. Красивый, надменный, как тогда. Пожалуй, еще красивее.

Я мечтала о нем. Зачем врать себе? Мечтала в день, когда он выбрал другую. Мечтала, когда умирала от яда, с лопаткой в руке, ковыряя сырую землю. Сколько мне осталось? Наверное, дня два. Что я успею? Прорыть полтора фута и тысячу раз вспомнить Адриана. Мечтала, когда вышла на свободу. Первый луч солнца в глаза, и первая же мысль — о нем. Теперь я свободна, и все может сбыться!.. Инжи Прайс сказал: «Ты ж высокородная, как митра на епископе», — и я подумала: да, так и есть! Я — янмэянка высшей пробы, так почему нет?

Серый, туманный Уэймар; смертельные тайны подземелий. Слова леди Ионы: «Ваш любимый сжег заживо прошлую невесту». Слова графа Виттора: «В столице вас казнят за сговор и обман». Я смеялась над абсурдом. Это же Адриан — добрый, справедливый, милосердный! Итан с Шаттэрхендом спасли меня, и я знала: это он их послал. Он — моя защита и путеводная Звезда. Есть лишь одна Звезда в небе!

Солнце склонилось так низко, что било в глаза, выжимая слезу. Времени осталось лишь на один разговор, потом стемнеет.

И Мира подумала: а сколько слез я о нем пролила. «Ваше величество»… Эти слова, обращенные ко мне, стали самым страшным звуком в жизни. Нет, вторым после звона тетивы, убившей отца. Я плакала, въезжая в Фаунтерру, входя в его дворец, садясь на его трон… Пила каждый день, поскольку не могла слышать это «ваше величество». И нет, я не плакала над его трупом, просто думала: лучше б я была на его месте.

Когда узнала, что он жив, чуть не сошла с ума от счастья. «Отрекаюсь в пользу Адриана! Он — наш владыка!» Все отдала вмиг, без колебаний… А хрустнуло во мне через десять минут. Первая ниточка порвалась, когда лорд-канцлер сказал: «Адриан — трус. Он даже не явился защитить Менсона». И я впервые подумала: он также не явился помочь мне. Все беды мира легли на легли на мои плечи — а у него нашлись дела поважнее…

— Как дела во вверенном вам городе, бургомистр? — спросила Минерва, по праву императрицы сказав первое слово.

Она хотела звучать насмешливо, но вышло хрипло и хрупко. Адриан снял шлем, встряхнул темною гривой:

— Чувство юмора верно вам, миледи. Но сложно наслаждаться им с расстояния. Не спуститесь ли?

Он протянул ей руку, будто желая помочь сойти со стены. Парочка бешено замотал головой: нет, детка, не смей! Мира и сама знала: высота стены — спасение. Пока Адриан стоит ниже, она защищена от его власти.

— Мне хорошо здесь, милорд. О чем вы хотели поговорить?

Он произнес с сокрушительной мягкостью:

— Я прошу вас вернуться.

— В Фаунтерру?

— Нет в то время, когда мы были друзьями.

В горле пересохло. Мира потеряла слова.

— Мы понимали друг друга, как никто. Каждая беседа была отрадой для души. Я наслаждался вашим умом, а вы — моим. Ничто не изменилось! Все пути по-прежнему открыты для нас!

Мира задохнулась. Она готовилась язвить и высмеивать, стыдить Адриана за трусость, властолюбие и самодурство, упрекать исчезновением… Весь яд испарился без следа, Мира смогла выдавить одно:

— Теперь вы женаты, милорд.

То было идовски плохо. Худшее, что можно сказать. Эти слова оставляли за Адрианом всю моральную правоту, сводили обвинения Минервы к банальной, глупой женской ревности. Он развел руками:

— Кто из нас лишен недостатков? Вы сами знаете: брак императора — политический акт. К любви он не имеет отношения.

К любви… Убийственно тонкий намек. Если б сказал прямо: «Я люблю вас», — грубая лесть отрезвила бы ее. Но сказано одно слово: «любовь», — за которым можно домыслить что угодно.

— Милорд… Между нами невозможно…

Адриан положил шлем на сгиб локтя — как рыцарь на ристалище после турнира, ожидая цветка из рук красавицы. Каким-то чудом он обратил в успех даже низость своего положения.

— Наши противоречия неразрешимы… вы должны признать…

Адриан терпеливо ждал, пока Мира сама запутается в словах.

Парочка, прячась за зубцом, толкнул ее в спину:

— Детка, не раскисай!

— Милорд, — наконец, выдавила она, — вы должны признать мою власть.

Адриан прижал руку к сердцу:

— Я признал ее давным давно.

— Не путайте меня! Я не в этом смысле…

Он поймал ее взгляд, как змея ловит мартышку:

— Важна только близость душ. Прочее не стоит и пыли!

— Милорд, вы… вы бросили меня!

Адриан улыбнулся, превращая в тесто последние косточки ее тела:

— Виноват, миледи: я был убит не вовремя. Но вернулся со Звезды и молю вас о прощении!

Мира издала тихий, безнадежный вздох. А Парочка столь же тихо шепнул:

— Зарежет. Мамой клянусь.

Ее встряхнуло.

— Вы лжете…

Было не понять, к кому обратилась Минерва. Ответили оба. Адриан воскликнул:

— Янмэй свидетель: я в жизни не обманывал вас!

Парочка проворчал:

— Хочешь зарезать бабу — сначала успокой, иначе визгу будет…

Мира словно рухнула в прорубь и вмиг отрезвела от ледяной воды.

— Милорд, меня трогают ваши слова… Но позвольте спросить: зачем привели войско? Я стесняюсь скопления людей. Не отошлете ли их?

— Спускайтесь, миледи, и вместе поведем полки в Фаунтерру.

— Простите, но в Фаунтерре они ни к чему. Я выдвинула корпус на запад, чтобы остановить орду. Совершите подвиг: возьмите армию и разбейте шаванов!

Улыбка Адриана стала только шире:

— Миледи, шаваны мало меня заботят. Они не должны заботить и вас. Перед нами открываются такие горизонты, каких вы даже не представляете! Спуститесь и дайте все объяснить наедине. Сияющее будущее ждет нас!

У Миры вновь закружилась голова. Чуткий Инжи толкнул под ребро, она шикнула:

— Отвяжитесь…

— Миледи, теперь вы владеете первокровью. Повелеваете Священными Предметами, но не знаете, как употребить эту власть. Идемте же, станьте моей правой рукою, я научу вас творить чудеса! С вашей помощью я сделаю счастливым весь мир!

— Великое древо ордена?

— Да, миледи! Я познал его суть — и она прекрасна!

— Со мной есть один человек, — сказала Мира. — Полагаю, орден ищет его.

— Визитер?!

Глаза Адриана вспыхнули огнем. Слишком ярко. Подозрительно ярко.

— Как кофе… — сказала Мира.

— Простите?..

Она не стала пояснять. Как ядовитый кофе в руках леди Сибил. Сила опыта: в нем найдется любой урок. Леди Сибил говорила ласково: «Выпей, дочка…» Миру спас один взгляд. Глаза графини сверкнули: она слишком хотела, чтобы Мира выпила кофе. Сейчас то же самое.

Упавшим голосом она прошептала:

— Милорд, если я отдам визитера… и имперскую казну… отпустите меня?

— И… — начал Адриан. С улыбкой исправился: — Я никогда вас не отпущу! Вы назначены мне судьбой, миледи!

«И», — подумала Минерва. И — значит Искра. Тьма, я достаточно умна, чтобы сделать вывод из одного звука! «И еще Вечный Эфес», — вот что хотел сказать Адриан. Чихать ему на меня. Он пришел за Натаниэлем И регалиями власти!

— Милорд, — сказала она Адриану, — ступайте на запад и разгромите орду. Затем верните войска в столицу и придите один, без солдат. Тогда продолжим беседу.

Адриан нахмурился, прикусил губу. Похоже, он искал момента, в котором ошибся.

— И, — подсказала Минерва.

От улыбки не осталось и следа. Сухо и твердо Адриан произнес:

— Миледи, вы — янмэянка, потому я позволил вам сохранить лицо. Дал возможность сдаться, пока вы сверху. Когда окажетесь снизу, второго шанса не будет.

Он развернул коня и помчал к своим полкам. Железный рыцарский обруч с грозною точностью последовал за ним.

— У вас одна рота! — воскликнул Шаттэрхенд. — Ваше величество, следовало договориться!..

— Подними его ярдов на сто, — подмигнул Парочка, — а потом хряп. Вот будет потеха!

Мира смотрела вслед Адриану. Ее чувства можно было выразить одною фразой: «Вы все еще не поняли, милорд: я — искра!»

* * *

Солнце зашло, когда и следовало по плану: в последние минуты разговора. Минерва знала: Адриан не нападет до утра. Он видел мало воинов на стенах и заподозрил подвох. Серебряный Лис, разбитый в ночном Лабелине, подтвердит опасения: нельзя входить затемно, нарвешься на засаду. Они лягут спать, отложив атаку до утра.

Мира и сама попыталась уснуть — но не получалось. Слишком многое зависит от нее. Впервые — от нее лично. Ни лорда-канцлера, ни полководцев, даже Нави храпит, наглотавшись капель. Все в руках Минервы. Судьба столицы и Земель Короны, и всей империи, пожалуй. Она металась по комнатенке. Чего скрывать: было страшно. Ошибешься — погубишь тысячи жизней. Взбудораженная донельзя, Мира просила то кофе, то ордж. Не пила ни тот, ни другой: кофе не даст уснуть, выпивка сделает глупой. Нужно поспать. Завтра решающий день!

В бессонном наваждении Мира вспомнила, что все еще не применила право Мириам. Она — до сих пор девственница, и такой умрет, если вдруг… Коль уже нет причин хранить себя для Адриана, то отчего бы… Она даже подумала о конкретном человеке, и укусила свой палец, чтобы унять похотливые мысли. Что за ерунда! Я не люблю его, а страх смерти — еще не причина. Минерва, просто ложись в постель и спи! Выпей орджа, если не можешь иначе. Но не порти жизнь хорошему мужчине ради пустого каприза…

Она приказала орджа, а когда принесли — прогнала:

— Вы совсем глупы? Ордж бодрит, а мне нужно уснуть! Подайте сладкого вина! Самого сладкого… и конфет… и сыра… и еще что-нибудь. Меня мучит голод. Поем и усну.

Оставшись одна, Мира со злостью погасила лампу. Да, в ней все дело, огонь мешает спать! Поем в темноте, хорошенько запью вином, тогда уж точно успокоюсь… Постой, Минерва, а Перчатка сработает, если ты будешь пьяна? Неважно, я протрезвею до утра. Быть может, но похмелье-то останется. Что скажет об этом Предмет? Тьма, почему я не испытала раньше?! Очень глупо для бывалой выпивохи — взять и не проверить. Что говорят дневники Янмэй? Дайте-ка вспомнить… Тьма, да как ты смеешь спрашивать такое? Ты хоть думаешь, о чем думать? Когда Праматерь упивалась в хлам, слушались ли ее Предметы!..

В дверь постучали, и Мира заорала:

— Подите прочь, я не стану пить!

Спохватилась:

— Еду оставьте…

Пока слуга возился за дверью, она злобно глядела на свое отражение в стекле. Держу пари, герцог Эрвин и Аланис спали как убитые перед штурмом дворца. У них не было вот этих метаний! Правда, они могли, как бы, немножко усыпить друг друга. Почему бы и мне… Тьма!

Она стукнулась лбом о стекло, закусила губу, в сотый раз обругала себя. И вдруг…

Там что-то творилось. За окном, на вишневом холме.

Да нет, быть не может. Мне доложили бы: разведка, часовые…

Стой, Минерва. Ты отпустила всех. Осталась одна рота, ее не хватит на периметр. И ты сама сказала: ночью атаки не будет.

Она схватила Перчатку, Эфес, корону, сумку и бросилась из комнаты прочь.

— К оружию! Тревога! Нас атакуют!

Мира стояла на рыночной площади, еще утром заполненной двуцветными войсками, теперь — пустой. Она хватала Перчаткой все, что попадалось под руку, швыряла вверх — и с грохотом на мостовую.

— Тревога! К оружию! Все сюда!

Первые люди показались из ратуши — испуганные, заспанные.

— Зажгите что-нибудь! Масло, бочки — плевать! Дайте огонь!

Верная Лейла оказалась рядом:

— Ваше величество, что происходит?

— Лазутчики, атака! Отходим! Будите всех!

— Я дала Нави снотворного…

— Тащите волоком! Он должен попасть на корабль.

Из темноты возник Инжи:

— Детка, что за паника?

— Зажгите что-нибудь! Лучше — большое.

Неясно, где он взял огонь, но минуту спустя запылало. Большое — кажется, целая телега. Мира схватила ее Перчаткой, бросила в ночное небо, обрушила на склон холма. Вспышка высветила тени, скользящие вниз на веревках. Тьма, тьма сожри!..

— Ваше величество?.. — это Шаттэрхенд, осовелый, но как всегда молодцеватый.

— Чертов осел, вы прозевали атаку! Поднимайте людей, сержант Шаттэрхенд! Отводите к кораблю!

Лазурные гвардейцы появлялись из ночи. Едва их набралась дюжина, Мира отдала приказ:

— Вы двое — в ратушу, помочь фрейлине нести Натаниэля. Остальные — стройся вокруг меня!

Гвардейцы выволокли сонного Нави, она влепила ему пощечину и ощупью двинулась к реке. Безлунная чертова ночь! Проклятый городок без искрового света! Было темно, как в гробу. Факела не помогали, а только слепили глаза. Инжи вел Миру за руку. Похоже, он мог видеть во тьме, словно кот. Она подала ему голую ладонь, а ту, что в Перчатке, согнула у груди, свирепо разминая пальцы. Будет схватка, точно будет!

Алыми точками во мраке сияли искровые очи. Они тоже слепили…

— Погасите их, тьма сожри!..

Тьфу, дура, как их погасят?.. Но вдруг очей стало больше.

— Шаттэрхенд?..

Вместо ответа грохнули разряды. Кто-то упал, кто-то выхватил шпагу.

— Защитить императрицу!

Солдаты сомкнулись вокруг нее. Расступитесь, идиоты, дайте мне… Пальцы свело судорогой, глаза чуть не лопались. Она пыталась сквозь черное месиво схватки увидеть врага. Янмэй, помоги! Кажется, этот… И этот, и тот…

— Невесом! Невесом! Невесом!

Три луча подхватили людей и бросили в небо. Они вопили, как поросята. Мира толкнула их от себя. Достаточно разжать ладонь — они расшибутся о землю. Клятва, клятва!.. Потратив несколько секунд, Мира опустила их на черную крышу.

— Не скромничай, детка, убивай.

— Я дала слово!

— А я — нет…

Навстречу вылетел вражеский лазутчик. Неотличимый от своих, такой же черный, с оком в руке, только двигался навстречу. Инжи перекатился ему под ноги и вогнал стилет в пах. Вопль оглушил Минерву. Новые тени возникли за спиной, она схватила их лучами.

— Ваше величество!.. — удивленно крикнул один.

Знакомый голос. Кажется, свой.

— Имя, звание?

Ответил. Да, свой! Она опустила наземь.

— Где вы бродите? Отчего так долго? Живее, к причалу!

Спуск. Вот кофейня с одним столиком. Крыльцо над дорогой — идеально для засады. Сейчас прыгнет… Она даже не удивилась, когда тень взлетела с крыльца. Поймала ее одним пальцем, остановила в футе от себя.

— Вы — мои солдаты! Я щажу вас, глупцы!

Щелчком отшвырнула вдаль, но не размазала, задержала у самой земли.

Спуск петлял, Мира спотыкалась и билась об углы домов, Инжи всякий раз ловил ее. Гвардейцев вокруг все прибывало. Они называли себя — свои, слава богам! Звенели шпаги, но уже позади. Враги отставали.

Миру прошиб холодный пот:

— Где Нави?!

— Здесь, ваше величество… Несем…

Голос измученный, усталый. Она ткнулась лучом:

— Я помогу.

Промазала, попыталась поднять здание, почему-то не вышло.

— Дайте его мне под руку.

Нави всплыл в воздух, смешно болтая ногами, лепеча во сне:

— Дороти… скажи число, ну пожалуйста…

Мира с ужасом поняла, что теперь Перчатка занята. Придется биться — нечем.

— Детка, не боись, — Инжи показал окровавленный стилет.

Быть может, вас и нужно бояться…

— Спасибо, Инжи. Причал уже близко?

— Слышу, как плещет вода. Да, вот корабль. Сюда, детка!

Вбежали на палубу.

— Полундра! Полундраааа! — завопил Инжи, поднимая команду.

— Снимаемся с якоря, — приказала Минерва. — Немедленно выходим в море.

— Мы не в море, а на реке… — промямлил спросонья капитан.

Она вызверилась:

— Да хоть в кружке с пивом — отчаливаем, или я вас утоплю ко всем чертям!

— Есть, ваше величество! Команда, по местам! Отдать швартовы! Поднять паруса!

На холмах по обе стороны городка уже проблескивали искры огней.

— Вражеские стрелки, — доложил Шаттэрхенд. — Могут поджечь нас.

Какой же вы олух! Подумать только, что недавно я хотела…

— Я догадалась, сержант. Попробую решить эту проблему.

Команда корабля приходила в себя, занимала места, отвязывала канаты. Мира опустила Нави и освободила руку. Расправила пальцы, потянулась лучами к стрелкам на холме. Глаза заныли от напряжения, пальцы свело судорогой. Нет, не увидать — темно, далеко.

— Залп!.. — глухо крикнул кто-то во мраке.

Огни взлетели, упали дождем. Лишь один или два воткнулись в палубу, их тут же затушили. Но это начало, потом пристреляются, начнут бить точнее.

— Холодная тьма… Я найду выход, я — искра!

Она вновь схватила Натаниэля, перевернула головой вниз. В миг, когда он завис над водой, поразилась: еще недавно я не умела колоть дрова! Теперь орудую Перчаткой, как музыкант клавесином. Нужда заставит — сможешь все… Нави воткнулся головой в речную воду. Забулькал, закашлял, Мира выдернула его на поверхность.

— Ааааа! Кха-кха-кха… Аааа!..

Нави орал и кашлял, не в силах выбрать что-то одно. Она перевернула его ногами вниз, поднесла к себе.

— Проснулись?!

— Кха-кха… ужас, зачем ты опоила меня?.. Я совсем не в состоянии…

Мира швырнула его за борт, шлепнула о воду, подняла вновь:

— Я спросила: вы проснулись?

Залп горящих стрел упал на корабль.

— Огонь на палубе! Затушить!..

Зашлепали ноги матросов, зазвенели ведра, заплескала вода. Скрипя снастями, судно отходило от берега.

— Кха-кха-кха… я проснулся, жестокая женщина!

Движением пальца Мира поднесла его к своему лицу.

— Условия задачи: имеем сто человек, мы на борту корабля, под обстрелом. У неприятеля — четыре полка, и он намерен нас убить.

— Какова цель?.. — уточнил Нави, отирая воду с лица.

— Я бы не отказалась выжить.

— Опусти меня!

Мира поставила его на палубу. Нави топнул ногой, проверяя силу тяжести. Убедился, что отпущен на свободу. Зажмурил глаза.

— Вычисляйте быстрее, — велела Минерва. — Мы выдержим еще один залп.

Нави протянул ей руку:

— Уже высчитал. Дай сюда.

— Что?..

— Перчатку, конечно!

Не без колебаний Мира протянула ладонь. Нави коснулся серебра — и Перчатка Могущества перетекла ему на руку. Он подергал пальцами, будто проверяя, как она села.

Новый град огней рухнул на корабль, стрела стукнула в доски за фут от ног Миры.

— Быстрее, сударь!

— Если умеешь — делай сама… — проворчал Нави.

Его лицо до крайности напряглось, зубы прикусили губу. Ладонь изогнулась, раскорячилась, будто клешни чудовища. Мира увидела, как голубые лучи вырвались из подушечек пальцев и пронзили палубу судна. Глубоко под водой они уперлись в дно реки…

Вода заплескалась и забурлила. Матросы заорали:

— Святые боги!..

Судно качнулось, Парочка поймал Миру за руку, а она поймала Нави. Тот чуть не грохнулся за борт, но даже не раскрыл глаз. Сквозь сцепленные зубы Нави скрежетал:

— Это… очень… тяжело!..

Вода шлепнула и сомкнулась под днищем. Корабль завис над рекой!

Новый залп обрушился градом искр, но Нави даже не заметил. Обеими руками Мира держала его, чтоб не улетел за борт. Он был легок и хрупок, как дитя. Его рука творила чудо.

Судно выровнялось в воздухе, подняло мачты кверху, хлопнуло парусами. И, набирая скорость, поплыло ввысь.

Тут и там заорали:

— Ааа!.. Глория, спаси!.. Прыгай за борт!..

Мира вдохнула поглубже:

— Отста-аавить! Без паники! Все идет по плану!..

— Ну, детка… — проворчал Инжи, одной рукой обхватив мачту, второю держа ее за пояс.

Стало холодней, еще холодней. Подул крепкий, пробирающий ветер. Где-то внизу что-то мелькнуло — и Мире стоило усилий понять, что это новый залп, совсем уже бессильный.

И вдруг — внезапно — вспыхнул рассвет.

Ее ноги подогнулись:

— Холодная тьма! Вы ускорили время?..

Нави издал нервный смешок и открыл глаза:

— Какие ж вы все темные, право слово!.. Планета сферична, на высоте светает раньше.

Он отвлекся от лучей, и корабль качнуло. Какой-то матрос с истошным криком повис на фальшборте. Мира вогнала ногти в бока Натаниэля:

— Если перевернетесь, я задушу вас своими руками!

— Сама попробуй. Это дико сложно. Надо держать баланс, а центр тяжести блуждает.

— Вы — бог кораблей, вот и отвечайте званию. Ведите нас по курсу.

— Куда?

— Над войском Адриана!

Нави сосредоточился, аж покраснел от натуги. Теперь Минерва понимала, чего ему стоит полет. Дул порывистый ветер, паруса трепетали, палуба ходила ходуном. Судно было чуть тяжелее яблока, на таком ветру оно должно вертеться, как падающий лист. Четырьмя лучами Нави ухитрялся не только держать его в полете, но и балансировать, не давай перевернуться. А пятым лучом, словно рулем, направлял в нужную сторону. Луч касался земли за много сотен ярдов, рычаг приложения силы был огромен. Стоит Натаниэлю неловко дернуть пальцем — и корабль швырнет так, что всех сметет с палубы. Нави двигал рукой буквально по волоску, вел судно столь бережно, будто вправлял нить в игольное ушко.

Нащупав ногами палубу, Мира высвободилась из рук Инжи. Велела: «Держите его», — и Парочка принял Натаниэля, как драгоценный груз. А она шагнула в сторону, и сердце ухнуло в пятки от испуга. Тело весило не больше снежинки! Обычное усилие ноги метнуло ее в воздух, словно камень из требушета. Мира взлетела над палубой, схватилась за какую-то снасть, повисла, болтаясь на ветру. Хотела заорать и чуть не откусила себе язык. Нельзя кричать — Нави отвлечется и опрокинет корабль!

— Отставить, — прошипела она, когда матросы кинулись на помощь.

Они так же взлетели, как и Мира, так же спаслись, ухватившись за снасти. Мало по малу, перебирая руками, стали сползать на палубу. Одно хорошо: тела почти не имели веса. Если б не ветер, можно было бы держаться одним пальцем.

Наконец, все оказались внизу. Капитан, осознав ситуацию, велел матросам обвязаться веревками. Шаттэрхенд взял на себя безопасность владычицы. Держась за его крепкую руку, Минерва обратилась к команде:

— Сегодня мы совершаем великое дело. Я клялась избежать кровопролития в борьбе за власть — и мы смогли покинуть город, не обагрив руки кровью. Я дала и другую клятву: защитить Землю Короны от орды. Адриан мешал мне в этом, как только мог. Он поднял мятеж в моих войсках, снял полки с позиций, помог вторжению шаванов. Несмотря ни на что, орда будет остановлена. Вы убедитесь в этом, если посмотрите за борт.

Крепче затянув узлы, моряки подошли к фальшборту. Мире и самой хотелось поглядеть. Шаттэрхенд обвязал ее веревкой и намотал конец себе на руку. Склонившись за борт, Мира увидела войска Адриана.

Восходящее солнце уже коснулось шлемов солдат. Подразделения искровой армии напоминали бруски железа, обернутые в алую ткань. Они багровели всюду: на холмах, у реки, на рыночной площади, в полях перед городом. Стена Часовни Патрика казалась плотиной, удерживающей реку. Плотина не справлялась, волны перехлестывали через нее и врывались на улицы городка. Надо всем поднимался грозный гул тысяч копыт.

— Куда они скачут? — спросил кто-то из гвардейцев.

Мира нашла взглядом адрианову кавалерию. Конница покидала фланги, разворачивалась по широкой дуге, уходя прочь от Часовни Патрика. Рыцари спешили в тыл — в поля. Подобный маневр исполняли и стрелки. Обернувшись в тыл лицом, они бежали куда-то — к шатрам и телегам обоза, к оставленным Минервой вагонам. Строились малыми отрядами, прячась за любым прикрытием, вскидывали луки для стрельбы навесом.

— Их атакуют сзади!..

Из полей, лежащих за рельсовой дорогой, к армии Адриана приближалась орда.

Мире перехватило дух. Ее план сбывался в точности! Все сработало, как часы! По ее приказу Марк устроил утечку информации — и шаваны узнали, что владычица со всею казной, с Эфесом и Перчаткой собирается ехать поездом в Арден. Юхан Рейс повернул всадников к Ардену, чтобы захватить богатые трофеи. А затем новая весть прилетела в орду: поезд Минервы сломался, она застряла в убогом городишке с одним батальоном стражи. Рейс узнал даже то, что в этом же городке находится Натаниэль. Носитель первокрови — тоже ценный трофей, наравне с Перчаткой и Эфесом. Авангард степняков находился всего в тридцати милях от Часовни Патрика. Один дневной переход — и богатства сами лягут в руку!

Тогда произошло то, на что уповала Минерва: орда раскололась. Юхан Рейс с авангардом и лучшими всадниками во весь опор помчал сюда. Но другие шаваны имели худших коней и не поспели за вождем. А третьи просто устали от виляний: то Фаунтерра, то Арден, теперь Часовня. Они не стали сворачивать и пошли прежним путем в Арден. За Юханом Рейсом последовала только часть. И эта часть внезапно напоролась на полки Адриана!

Шаваны мчали нестройно, без порядка. Передняя линия ломалась, кто-то рвался вперед, а кто-то отставал. Лучники и мечники скакали вперемешку, мешая друг другу. Доспехи темнели кожей, а не блестели сталью… Однако орда налетала со скоростью грозовой тучи. И первые молнии уже вырывались из нее: огни Перстов Вильгельма.

Загорелся поезд, стоявший поперек дороги. Всадники разделились, обтекая и расстреливая состав. Лучники Адриана, что прятались за вагонами, дали один залп и бросились бежать. Шаваны закричали, увидев спины врагов. Даже здесь, на высоте птичьего полета, их клич пробирал до костей.

Мира смотрела, не в силах оторваться. Сражение развивалось с безумной быстротой. Шевелились, разворачивались в тыл бруски искровой пехоты — и не поспевали за диким темпом атаки. Лучники с холмов выпустили стрелы — безнадежно, орда была еще очень далеко. Но ответный залп Перстов достиг цели: на холме вспыхнули огни, заметались живые факела.

Испуг поразил Минерву. Атака шла слишком быстро! Шаваны уступают в численности, они разрознены, измотаны скачкой, их вождь неопытен и юн. По сути, это даже не войско, а толпа дикарей. Но Персты Вильгельма и стремительный натиск принесут им победу!

Рыцарская конница — главная надежда Адриана — помчала с флангов наперерез врагу. Персты ударили по ним, огонь охватил нескольких рыцарей. Но остальным хватало мужества продолжать атаку. Если они доскачут живыми, врубятся в гущу врага — Персты будут бесполезны в хаосе ближнего боя. Шаванские ганты поняли это. Затрубили рога, и орда сбавила ход. Конные лучники метнули в небо сотни стрел, железный град оглушил рыцарей. Кто-то погиб, кто-то получил рану, большинство не пострадали — но замедлили ход. А Персты только того и ждали!..

— Конец нашим! — выронил кто-то.

У Миры заболело в груди. Верно: это наши солдаты, и шансов у них мало. Враг оказался слишком скор… В один прыжок она очутилась возле Нави:

— Сударь, минуту внимания. Исполните мою просьбу.

Несмотря на волнение, Мира говорила ровно, чтоб не испугать. Рука Нави дрогнула лишь малость — но корабль качнуло, словно в шторм. Мира вцепилась в веревку.

— Под нами — шаванская орда. Она атакует войска Адриана.

— Знаю, — процедил Нави.

— Нанесите удар по шаванам. Поднимите горящий вагон…

— Вагоны сцеплены между собой. Весь поезд не подниму.

— Схватите перстоносцев и ударьте о землю.

— Тогда я отпущу корабль. Мы упадем.

Судно вновь качнуло, Мира глянула за борт. Рыцари скакали навстречу пламени, неумолимо замедляя ход. Адриановы лучники пытались помочь, но враг бросил на них несколько отрядов. За считанные минуты орда покончит с конницей и луками.

— Нави, сколько секунд мы будем падать?

Он моргнул, за мгновение ока произвел расчет:

— Тринадцать и шесть десятых.

— Сколько нужно, чтобы убить перстоносцев?

— Около девяти секунд.

— За четыре успеете остановить падение?

— С вероятностью восемьдесят пять процентов.

— Действуйте!

Нави сжал руку в кулак. Судно содрогнулось, задрало бушприт к небу — и рухнуло вниз.

— Девять, — сказала Мира.

Она ждала, что теперь ноги твердо встанут на палубу. Но напротив, тело стало еще легче и поплыло, как листок на ветру.

— Восемь.

Инжи держал юношу так, чтобы тот смотрел за борт. Нави щупал орду лучами пальцев.

— Семь! Шесть!

Корабль падал все быстрее. Корма перевесила и отклонилась к низу. Паруса бешено бились на ветру, скрипели и стонали снасти.

— Быстрей же, сударь!

Кажется, ухватил. Фигурка всадника поднялась над землей, за нею вторая. Судно летело к земле, Мира задыхалась от ветра. Люди, бочки, якоря — все парило над палубой.

— Четыре, три… давайте же!

С диким треском лопнула снасть. Парус повис набекрень, забил оторванным углом. Корабль крутанулся, будто флюгер.

— Тьмааа!.. — заорал Нави.

Дико взмахнул рукой, но успел зацепить еще двоих — и бросил всю четверку в воздух! Шаваны взлетели к небу, беспомощно кувыркаясь. На миг поравнялись с падающим кораблем. Мира увидела лица с гримасами страха, блестящие Персты на руках…

— Один. Ноль!

Нави бросил шаванов и ткнулся лучами в землю. Паденье продолжалось. Вдох, еще один. Уже так низко, что дым режет глаза. Видны ремни на всадниках и оперенья в колчанах…

— Нааавиии!..

Желудок будто переместился в горло. Голова закружилась, в глазах поплыло. Что-то грохнулось, что-то затрещало, бочки запрыгали по палубе, словно мячи. Мира повисла на ком-то, опять невесомая — но теперь с крохою тяжести.

Корабль вертелся и качался, будто в водовороте. Но замедлялся, успокаивал вращение — и плыл вверх. Под кормой корабля четверка перстоносцев грянулась на землю.

Мира выдохнула:

— Уффф…

Тогда мимо пролетел огненный шар.

— Персты Вильгельма! Стреляй в ответ!

Кто имел арбалеты, ринулся к фальшборту.

— Не попадете, траектория стрел исказится. — процедил Нави. — Просто кидайте бочки!

Матросы метнули за борт несколько бочек, и те, почти лишенные тяжести, вальяжно поплыли вниз.

Нави скрипнул зубами и судорожно изогнул ладонь. Держа корабль тремя пальцами, двумя другими щелкнул по бочкам. Они умчались к земле со скоростью стрел, лопнули под копытами. Целый отряд шаванов смешался.

Теперь уже несколько перстоносцев открыли огонь по кораблю. Вспышки мелькали тут и там. Нави крикнул: «Держись!» — и покачал ладонью. Судно заплясало, как пьянчуга на сельской свадьбе. Мира повисла в руках Шаттэрхенда, впившись глазами в поле битвы. Кажется, половина орды забыла, что участвует в бою. Прямо посреди атаки всадники тянули поводья, останавливали коней, поднимали к небу безумные лица. Кто-то стрелял, кто-то грозил ей кулаком, кто-то с воплями проклятий скакал прочь. Рыцари Адриана врубились во фронт врага — но никто, кроме первых рядов, этого не заметил.

Меж тем, становилось жарко. Нави смог увернуться от двух залпов, но третий полоснул по судну. Вспыхнули два паруса, огонь побежал по борту.

— Гаси пожар!..

Это было невозможно: вода отказывалась течь! Она повисала в воздухе и разлеталась по ветру, словно мыльные пузыри.

— Вода лишена веса, олухи. Так не потушишь… — шипел Нави.

Небо залило молоком, и обстрел прекратился: судно вошло в облака. Но пожар полыхал, набирая силу.

— Держитесь, я попробую сбить огонь.

— Как?

— Падением!

Он сжал ладонь в кулак, и корабль снова ринулся к земле. Пылающий парус сорвался с мачты, пропал в облаках. С наружной стороны борта бушевал огонь, языки рыскали над палубой, как щупальца чудовища. Дым завивался кольцами вокруг вертящегося судна.

— Не хватает, нужно иначе…

Нави что-то сделал рукою — и корабль лег на борт. Теперь огонь вырывался из-под низу, будто судно лежало на жаровне. Палуба встала вертикально, как стена, люди парили рядом с нею. Миру понесло в сторону, прочь от корабля. Она завизжала, вцепившись в веревку. Шаттэрхенд поймал ее за ногу, притянул к себе. Внизу или вверху, уже не разберешь, металось по ветру пламя. И задыхалось, чернело, превращаясь в дым…

Желудок сделал кувырок, поменявшись местами с сердцем, когда корабль прекратил падение. Отовсюду чадили струйки дыма, едко пахло гарью, фок-мачта и борт покрылись углем. Но судно, расположившись мачтами к небу, постепенно углублялось в облака.

— Капитан Шаттэрхенд, тело владычицы — священно. Это я о вашей руке на моем бедре.

— Виноват, ваше величество. Так я снова повышен?

— Как только уберете руку.

Она подошла к Нави. Какое счастье — обычная янмэйская невесомость, когда ничто не крутится, низ остается внизу, а верх — вверху! Мира почти не замечала неудобства.

— Сударь, вы чуть нас не разбили. О чем задумались над самой землей?

— Простите, ваше величество, я не предвидел вращения. Пришлось вычислить момент инерции, чтобы учесть и скомпенсировать центробежную силу.

— Всего-то?! И это заняло целых две секунды?!

Он повесил нос.

— У корабля неправильная форма. Надо интегрировать по объему, с учетом переменной плотности…

Судя по виноватому виду, Нави не уловил сарказма. Мира погладила его по плечу.

— Прекрасная работа, сударь. Никто не справился бы лучше. Я — ваша должница.

Свидетель — 2

Начало сентября 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Блестящие полки Адриана Ингрид Элизабет входили в Фаунтерру — вторично за месяц. В первый раз их ослепительный марш был приурочен к свадьбе, и Адриан, как подобает высокородному жениху, приехал последним. Но теперь он двигался во главе войска на белоснежном коне, одетый в лазурь и багрянец, под славным знаменем империи Полари. Его окружала отборная гвардия при искровых клинках, а следом звенела рыцарская кавалерия. Кони скалились белыми зубами, могучие ноги высекали подковами искры. Рыцарские копья царапали небо остриями, и от каждого древка развевался по ветру гербовый вымпел. Доспехи сияли, как зеркала, пламенели плащи, красовались плюмажи на шлемах. Офицеры так надменно задирали носы, что, кажется, не видели дороги. Рядовые всадники выпячивали челюсти, держа на лицах торжественную маску, но порой позволяли себе взгляд на горожен, или даже взмах руки. В эти моменты толпа зевак взрывалась восторгом.

— Победители орды! Слава нашим защитниками! Ура-ааа!..

Под ноги коней летели цветы и перья, женщины размахивали шляпками. В каждом окне стояли иконы или праздничные фонари. Над улицами, будто в день Сошествия, тянулись гирлянды. Рыцарские копья цепляли их и волокли за собой… Город праздновал триумф.

— Слава Янмэй! Слава Адриану!..

Правда, тут и там злые языки шептали всякую мерзость. Дескать, вовсе не Адриан, а Несущая Мир заложила основы победы. Это она мобилизовала войска, она же придумала способ разделить орду на части, даже рискнула и лично послужила приманкой. А Адриан вовсе сражаться не хотел, да и вообще, он всего лишь бургомистр, а владычица — Минерва.

— Взгляните на него, — ворчали циники-острословы, — где Вечный Эфес, где диадема Солнца? На боку обычная шпажонка, вместо гвардии какие-то шаваны. Разве это император?..

Но грохот триумфа заглушал дурные голоса. Счастье же — орда разбита! Слава спасителям!..

Блестящее подтверждение победы не заставило себя ждать. Окруженная искровой стражей, на улицы вступила колонна пленных. Смуглолицые, узкоглазые шаваны ковыляли по мостовой, связанные друг с другом, неуклюжие, как стреноженные кони. Большинство из них не могли поднять глаз от униженья и стыда. Шаваны живут в седлах и ненавидят касаться земли ногами. Зная об этом, Адриан велел гнать пленных без обуви и штанов.

Фаунтерра притихла от такого зрелища. Многие зашептали: это уж слишком! Несущая Мир никогда не издевалась над пленными. Лорд-канцлер и вовсе их отпускал… Но другие ответили: вспомните, что эти гады творили в Альмере! Мало унизить их, надо вздернуть на веревках! Слава спасителю, смерть лошадникам!.. Под ноги пленным полетело гнилье и навоз, вскоре добавились и бутылки. Битое стекло усеяло мостовую.

— Вот вам, мерзавцы! Вот вам Фаунтерра!..

А новая забава уже шла на смену прошлой. Хмурые ряды военнопленных разорвал алый квадрат копейщиков. Солдаты с искровым оружием сопровождали две телеги. На них стояли пирамиды, сбитая из балок, а к каждой пирамиде был привязан голый человек. На первый взгляд, эти дикари не отличались от остальных: такие же грязномордые лошадники. Но почему их раздели целиком, а не только сняли штаны? Зачем водрузили на телеги и привязали так туго, что балки буквально вмялись в тела? И почему у одного из них отрублена правая рука?

— Глядите: Персты! Персты Вильгельма!..

Верно: на козлах, рядом с возницей, в раскрытом ларце сиял белизною Священный Предмет.

— Так это ханиды, перстоносцы! Худшие из еретиков!

Толпа жадно пожрала их взглядами. Самая сладкая перемена: когда страшный и грозный враг становится слабым и жалким. Ханиды имели крепкие тела, мускулы бугрились под смуглой кожей. Какими жуткими они были прежде, скача верхом на вороных конях, изрыгая потоки пламени! Теперь — связанные, голые, и члены сжались, как стручки.

— Вот вам, получайте!

Самые дерзкие горожане стали швырять в ханидов нечистоты.

Один перстоносец — тот, что сохранил обе руки, — оказался молод и в каком-то смысле даже красив. Если б отмыть его и одеть, и заставить по-доброму улыбнуться — может, не всякая барышня убежала бы. Впрочем, миловидность не спасла пленника.

— Глядите, у него рука на месте! Если вырвется, сможет стрелять. Бей его!

В красивого шавана полетели не комья навоза, а кое-что похуже: камни да поленья.

— Уймитесь, — крикнул офицер охраны, — владыка просил сохранить живьем.

Но видно было: офицер и сам не прочь угостить пленника нагайкой.

Так и двигалась по Фаунтерре победоносная колонна, пробуждая в горожанах самые разные чувства — от гордости, злобы и восторга, до постыдного сочувствия к врагу. Но у Престольной Цитадели, перед началом Купеческого спуска, она наткнулась на препону. Группа высокородных рыцарей с гербами Южного Пути загородила дорогу, и адриановы полки остановились — ведь среди рыцарей была жена владыки.

Леди Магда двинула коня навстречу мужу, и охранение не посмело ее задержать.

— Супруг мой, поздравляю с победой! Вы вновь показали себя великим полководцем.

Адриан кивнул в ответ:

— Благодарю, миледи. Отчего вы не ждете во дворце?

— Долг жены — разделить с мужем все тяготы, в том числе бремя триумфа. Я обязана въехать во дворец бок о бок с вами.

— Поверьте, я не останусь в обиде, если вы избавите себя от этих тягот.

Однако леди Магда вклинилась между генералов и пристроила коня рядом с Адрианом. Он посмотрел на нее с упреком, Магда расценила как вопрос и кивнула:

— Я готова, можем двигаться дальше.

Адриан не позволил ее выходке испортить триумф. Минуту спустя он снова лучисто улыбался, приветствуя горожан. Радостные крики усилились, ведь пара молодоженов теперь была вместе. Магда вела коня как можно ближе к Адриану, а на Купеческом спуске возникла дополнительная теснота, так что они прижались друг к другу, словно двое голубков. Магда украдкой спросила мужа:

— Полный ли успех сопутствовал вам, мой герой?

— Враг имел глупость разделить силы. Мы разбили передовой корпус и пленили вождя. Остальная орда отступает в Альмеру. Теперь они — проблема Генри Фарвея.

— Ваши слова — мед для моих ушей! А есть ли в числе пленных одна известная нам дама? Помнится, именно за нею вы отправились в поход.

— Миледи, ваш сарказм непозволителен.

Магда принесла извинения:

— Простите мои манеры, я не обучена быть императрицей.

— Заметно.

— Не вкладывала насмешки, просто хотела узнать: Минерва поймана?

— Нет, миледи, и вы это знаете. В моем войске достаточно ваших людей.

Я бы сказала, в нашем войске, — подумала Магда, но удержала при себе.

— Они донесли нечто путаное, я ничего не поняла. Какой-то летающий корабль… Хармон построил для Минервы новый шар? Когда он успел?..

— То был не шар, а речная шхуна. Минерва подняла ее силой Перчатки Могущества.

Магда похлопала глазами.

— Целый корабль?! Это же чертова силища! И можно поднять даже саму себя?!

— Оказалось, можно.

— Холодная тьма!.. А Эфес и диадема остались у Минервы?..

Адриан поджал губы:

— Можете высказать догадки на сей счет.

— Засранка. Ой, простите, ваше величество… Но хотя бы казну вы вернули?

Адриан только смерил жену взглядом.

— А что с визитером? Он пойман?

— Миледи, это касается вас не больше, чем содержимое моего желудка. Выкиньте из головы даже слово «визитер».

Магде пришлось собраться с духом, чтобы выдавить следующую фразу:

— Я так не думаю, ваше величество. Мы вместе оказались в непростом положении, и должны во всем доверять друг другу. У нас нет иного пути. Вспомните: Ориджина с Альмерой погубила ссора меж собою.

— Вы сравниваете меня с бесчестным бунтарем? Или себя — с первой красавицей империи?..

Удар пришелся под дых. Магда несколько минут ехала молча, жуя и глотая обиду. Тем временем изгиб Купеческого спуска оказался позади, и в поле зрения возник Дворцовый остров. Его охраняли южане из Солнечного полка. Вид верных ей воинов придал Магде сил.

— Ваше величество, хочу доложить об одном назначении. Пока вы были в походе, случилось кое-что неприятное, хотя и ожидаемое: нам выставили счета. Гильдии актеров, певцов и виноделов захотели оплаты за свадебные торжества. Министр двора запросил денег на содержание двора — причем в повышенном размере, с учетом прироста семьи владыки. Шериф выразил нужду в финансах на довольство пожарных и констеблей. Рука Додж, сожри его тьма, предъявил жутких размеров счет за услуги головорезов.

— Миледи, зачем вы утомляете меня…

— Как раз напротив, не смея вас утруждать, я сама произвела назначение. Временно, до вашего решения, я определила человека на должность казначея.

— Кого же?

— Себя.

— Это шутка, миледи?

— Никоим образом. Я получила прекрасное образование в сфере экономики. Лорд-отец признавал, что я — лучший финансист среди его вассалов. Кроме того, я абсолютно предана вам, это многое значит в управлении казною.

— Вы — владычица, сего вполне довольно. Я заменю вас другим казначеем.

— Воля вашего величества. Однако позвольте доложить о том, что успела сделать на должности. Я проверила все счета, отвергла как необоснованные двадцать пять процентов требований, а остальные — погасила.

— Не имея денег?..

— От имени короны взяла в долг.

Адриан нахмурил брови:

— Вы не представляете Династию. У вас даже нет гербовой печати.

— Нашла. Роберт Ориджин заказал личную печать, ее и забрал, а прошлая осталась во дворце.

— И у кого же вы заняли денег?

— Герцог Морис Лабелин был столь любезен, что предложил Короне заем в размере ста тысяч эфесов. Правда, он попросил гарантий, и я предоставила в качестве залога недвижимое имущество. Мы как раз подъезжаем к этому объекту. Залогом явился Дворцовый мост.

Адриан так натянул поводья, что конь едва не сбросил седока.

— Это безумие и злодейство! Вы злоупотребили положением и продали мост своему же отцу! Дворцовый мост, сожри его тьма! Я вас под суд отправлю!..

— Боюсь, это будет сложно. Судьи тоже прислали финансовый запрос. Я обещала заплатить им из следующего займа. Если он не состоится, судьи откажутся служить.

Адриан овладел собою, успокоил коня. Сказал тихо, склонившись к уху жены:

— Вы пытаетесь накинуть мне удавку. Не прощу.

— Да нет же, тьма! Я пытаюсь не дать вам срубить ветку, на которой сидите. Вы собирались захватить ресурсы Минервы, но это не вышло. Потому сейчас Дом Лабелин — единственная сила, на которую вы опираетесь. Дворцовый мост — всего лишь напоминание.

Он поиграл желваками, но не нашел достойного ответа. Магда сказала, как можно мягче:

— Я предлагаю сделку. Отныне я буду самой смиренной из жен и в жизни не проявлю непочтительность. А вы доверитесь мне и посвятите во все дела без исключений. Поддержим друг друга — победим, перессоримся — подохнем. Третьего пути нет.

Адриан не спешил с ответом. Магда нашла, чем подсластить пилюлю.

— Муж мой, давеча я нашла одну вещь…

Она долго сомневалась, отдать ли находку мужу. Во дворцовой галерее, на углу золоченой рамы коронационного портрета Адриана висел на цепочке кулон: Священный Предмет с изображением богини. Он был перевязан лентой с короткой надписью: «От Искры». Минерва увезла регалии власти, но оставила Предмет, душевно близкий Адриану. Ее поступок аж смердел благородством. А Магда — не дура, чтобы превозносить другую бабу в глазах мужа.

Содрав и выбросив ленту, она отдала кулон:

— Валялся в спальне Мими под кроватью. Растяпа уронила, пока собиралась впопыхах.

Адриан взял и поднес к глазам, встретил богиню теплым взглядом, как давнюю подругу или сводную сестру. Сказал Магде совсем иным тоном, чем прежде:

— Благодарю вас, дорогая.

— Слава победителям! Слава Янмэй и Софье!.. — невпопад закричали зеваки перед мостом.

Адриан взял жену за руку и вместе с нею помахал Фаунтерре.

* * *

До заката владыка был занят одними лишь торжествами. Принимал сотни поздравлений, выслушивал дифирамбы, давал праздничный обед. Отблеск его сияния падал на леди Магду. Адриан позволял жене быть рядом и впитывать долю восторгов. Она могла бы насладиться этим, если б не волнение. За вежливою маской владыки нельзя было понять, простил он дерзость жены или готовит месть. Единственной проверкой станет вечер: Адриан уединится в малой чайной, пригласит Леди-во-Тьме и заведет речь о самом сокровенном. Если Магде позволено будет услышать, значит, она прощена.

Покончив с пиршествами, но сохранив полную трезвость, Адриан направился в чайную. Магда спросила, может ли послужить чем-либо. Владыка попросил ее лично подать чай. Наполнять чашку императора — особая привилегия, так что просьба ничуть не была оскорбительной. Магда ждала унижения потом, когда Адриан возьмет у нее напиток, вернет пустой чайник и отошлет, будто прислугу:

— Ты больше не нужна, ступай.

На диво, получилось иначе. Когда она принесла чай, Адриан принимал посетителя. То была не королева Дарквотера, а низменный гость: сержант-майор Рука Додж. Адриан принял чашку со словами благодарности и предложил Магде кресло:

— Садитесь, послушайте, если вам угодно.

Век бы она не слышала поганца Доджа! Разве только его визг под кнутом. Но само предложение владыки стоило дорогой цены, Магда уселась и обратилась в слух.

— Ваше величество, — докладывал Додж, — вот подробный список. Я-то сам по неграмотности не могу проверить, но ручаюсь: составлено очень надежными людьми.

Заглянув через плечо мужа, Магда увидела долгий перечень имен. На другой странице пошли адреса и названия.

— А это что?

— Изволите видеть: тут записаны дома, из которых звучали крамольные крики. А здесь вот кабаки, в которых сходятся всякие свиньи безрогие. А тут, под спиралькой, перечень церквей. Святые отцы призывали терпеть и молиться за Минерву. Я так себе подумал: непорядок!..

— Правильно подумали, благодарю. Принимались ли какие-либо меры?

— Мы тут, ваше величество, поспорили с майором Бэкфилдом. Он предлагал всех арестовать. Он-то внук Люсии, да еще и гвардеец. Я было послушал его, но потом думаю: нет. Людей в протекции меньше, чем у меня молодчиков, оружие у них — слабше, да и Бэкфилд из темницы выпущен всего неделю назад, а я с мая на свободе. Так что по всему, моя правда — правдивей.

— И в чем ваша правда, сударь? Не наказывать врагов императора?

Додж стукнул себя в грудь:

— Наказывать, еще как! Всех эти баранов копытных, свиней безрогих, енотов вонючих — всех к ногтю! Но не путем ареста, а чуточку иначе. Кто посажен в темницу, того и отпустить можно. Потом, арест — это морока и судьям, и тюремщикам. Мы к делу вот как подошли. Самых громких просто поймали и поколотили. Других — мордой в помои: скажи еще против владыки — в нужнике утопим. В кабаках расколошматили посуду и трактирщиков настращали. Если из домов кричат — мы им камень в стекло. Сегодня даже на параде вопили одни: «Минерва защитила! Адриану плевать!» Мы окно хряп, и внутрь — дохлую кошку. Как бы, с намеком…

Сержант очень увлекся пересказом своих подвигов, приосанился, развернул плечи. Но сообразил, что затянул монолог, и с надеждою спросил:

— Ваше величество, мы правильно сделали? Ежели нет, то каюсь до пола!

Адриан уточнил:

— Вы давали понять людям, что исполняете мой приказ?

— Никак нет. Мы даже себя не называли. Просто ходим, слышим хрюканье — сразу хлоп по рогам!

— Разумно, — похвалил владыка. — Нужно любым способом вселить почтение к короне.

— Да, ваше величество, я так и подумал! Только одно вышло плохо… я сразу каюсь, это только от старания… дом на Ткацкой улице сожгли. Там бодливые козлики попались, дошло до драки. Ну, и разбили лампу, разлился огонь. А покуда дрались, тушить нельзя было. Так и сгорело все… Кажись, один из козликов тоже того… Я нижайшим образом извиняюсь!

Адриан погладил узор на чашке.

— Во всяком деле случаются ошибки. Но данный перегиб может пойти нам во благо. Страх перед властью столь же полезен, как и любовь к ней. Отберите из списка адреса злостных бунтарей. Этой ночью нарисуйте на их дверях огоньки. Как вы говорите, с намеком.

— Так точно, ваше величество! Будет сделано!

Взмахом руки Адриан отпустил Доджа, но потом движением пальца задержал.

— Хочу спросить: сами-то вы что думаете о Минерве? Она помиловала вас, отпустила на свободу. Можно сказать, обязаны ей жизнью.

— Ваше величество, мы с Зубом уже всяко обсудили этот вопрос. Не любим Минерву, слабачка она. Мы теперь одумались, встали на честную службу, а раньше кем были? Бунтари-мятежники, подручные Салема. Правильный владыка нас бы только хрясь — и мокрого места не осталось! Тогда б его уважали. А у Минервы характеру нет, баба да и только.

— Благодарю, ступайте.

Когда он исчез, Магда не сдержалась:

— Гаденыш.

— Согласен с вашей оценкой, — кивнул Адриан. — Но гаденыш полезный.

А затем в чайную вошла Леди-во-Тьме. Как и прежде, королеву сопровождал Второй из Пяти, который осыпал Адриана самыми искренними поздравлениями. Но старуха ограничилась кратким приветствием, отвергла чай и быстро перешла к сути:

— Насколько я могу понять, визитер не пойман вами.

Адриан глянул на Магду, и у нее упало сердце: сейчас выгонит. Но владыка знаком попросил ее остаться.

— Визитер найден, — ответил он королеве, — однако не взят. Мои люди установили, что он прожил неделю в городке Часовня Патрика, прислуживая в некой кофейне. С прибытием Минервы визитер вступил в контакт с нею. Люди видели, как они беседовали несколько часов подряд. Когда Минерва бежала, исчез и он. Надо полагать, это он обеспечил кораблю Минервы столь завидную летучесть.

Леди-во-Тьме не показала и тени удивления. Она уже была прекрасно осведомлена.

— Могу подтвердить последнее. Успехи самой Минервы в работе с Перчаткой Могущества были ограничены. Мастерство, достойное Праматери Янмэй, мог проявить только визитер. Но мне прискорбно слышать, сколь хорошо они поладили друг с другом. Несколько часов пили кофе за одним столом…

— Речь о Минерве, ваше величество. Она совсем не разборчива в связях. Например, я получил сведенья о том, что в числе ближайшей ее свиты оказался бывший каторжник.

Леди-во-Тьме возразила:

— Это не простое приятельство. Ситуация видится мне так, что визитер назначил Минерве рандеву. Он не прятался в Часовне Патрика, а напротив, ждал встречи. Потому и устроился в кофейню — знал, насколько Минерва зависима от кофе. Могу предположить и большее: поезда недаром вышли из строя именно там. Сама Минерва подстроила поломку так, чтобы выдать встречу с визитером за случайную. На деле, весь ее план побега разрабатывался с учетом этой встречи.

— Пускай так, — признал Адриан. — Шаваны тоже не случайно оказалась у Часовни Патрика. Минерва нарочно допустила утечку информации, и Юхан Рейс узнал о похищении казны. Целая сокровищница, защищенная только одним батальоном, оказалась в маленьком городке. Это стало соблазнительной приманкой.

— Да, — коротко ответила старуха, но наклоном головы выразила некий неприятный намек.

— Да, она хитра, и что из этого? Мы поймаем и ее, и визитера. Им не скрыться!

— Они заключили союз, — произнесла королева. — Визитер полностью доверился Минерве. Теперь она располагает сокровищем, коего нет у вас.

Ах ты, старая жопа! — мысленно вскричала Магда, уловив намек. Болотница хотела сказать: Минерва владеет казной, Перчаткой и визитером; от нее больше толку, чем от вас, Адриан. Магда взяла мужа за руку, стараясь выразить поддержку. Он неожиданно ответил на пожатие.

— Королева, я прибыл недавно, но успел узнать многое. В частности, слышал и о том, как вы с Минервой пытались обмануть лорда-канцлера. Ваш сговор окончился провалом. В Палате вы поддержали Ориджина, а не Минерву. То было три месяца назад, вряд ли она успела забыть.

Отличный выпад! Поражающий своей прямотою, в то время как старуха привыкла юлить. Впрочем, она оправилась буквально за вдох.

— Прошу прощения, что случайно ранила вас. Я глубоко ценю нашу дружбу. Второй из Пяти послужит свидетелем: каждый, кто знает тайну Древа, дороже мне, чем собственный ребенок. Но мною владеет досада. Минерва, ожесточенная против меня и вас, вступила в союз с визитером. Она убедит его не доверять нам и скрываться всеми силами.

Адриан ответил с улыбкой удовольствия:

— Ваше величество, я ценю нашу дружбу не меньше, чем саму тайну Древа. Пускай я не смог изловить визитера, зато привез весьма ценный подарок. Позвольте мне познакомить вас с одним человеком.

— Прошу, — согласилась королева.

Адриан отдал приказ Бираю. Очевидно, сюрприз был заготовлен заранее, и пленник ждал за дверями черного хода. Едва приказ прозвучал, ганта ввел его в чайную.

Королева повернулась на звук шагов, навострила уши, словно кошка, потянула носом воздух. Похоже было, что она способна без единого взгляда рассмотреть человека. Впрочем, Адриан избавил ее от хлопот:

— Это молодой Юхан Рейс, сын покойного графа Дамира Рейса, один из двух вождей орды. Он закован в цепи, избит и подавлен. В его жилах течет первокровь!

От интереса Магда привстала с кресла. Она довольно близко знала Юхана Рейса. Два года назад, готовясь к ярмарке невест, ее отец ударил по рукам с его отцом. Дамир Рейс получил торговый маршрут через Дымную Даль, чтобы сбывать несчетные тысячи голов скота. Морис Лабелин получил поддержку Запада для Валери Грейсенд. Не окажись она такой дурой, взошла бы на престол. Чтобы укрепить договор, герцог Морис предложил брак между Магдой и молодым Рейсом. Юхан брыкался и крутил носом, но был достаточно культурен, чтобы не звать Магду жирной свиньей. Однажды после застолья они даже поцеловались и всяко потрогали друг друга. Но Рейсы все же затянули с брачным договором, а потом Валери Грейсенд стала посмешищем двора, лишив затею смысла. Затем Литленды убили Дамира Рейса, и Степной Огонь поднял мятеж… Словом, завертелось.

Магда сохранила о Юхане приятные воспоминания и теперь испытала сочувствие. Он выглядел плачевно: глаз заплыл, на лбу засохла кровь, кандалы уже содрали кожу с запястий и лодыжек. Юхан силился смеяться в глаза врагу, но надо признать: выходило скверно.

— Он пахнет страхом, — заметила Леди-во-Тьме. — Вы подавили его волю?

Прежде, чем кто-либо ответил, она сама же унюхала ответ:

— Еще нет, но осталось недолго. При желании можете сломать его прямо сейчас.

Юноша прошипел:

— Вы не сломаете меня, шакалы. Гной-ганта скормит вас Червю!

Столько злобы сочилось меж его зубов, что Магда на всякий случай улыбнулась и развела руками: мол, я тут не при чем, захочешь проклясть кого-нибудь — меня не трогай.

— Ганта… — попросил Адриан, и Бирай сзади ударил Юхана по почке.

Тот рухнул на колени, едва сдерживая крик. Адриан поморщился:

— Я имел в виду другое. Покажите королеве его Предметы.

Бирай крикнул что-то по-шавански.

— Служишь ползунам… слизняк… — простонал Юхан.

Хаггот внес и поставил на стол шкатулку. С позволения Адриана, Второй из Пяти взял оттуда Предметы и подал королеве. Леди-во-Тьме долго, внимательно ощупывала их.

— Это Перст Вильгельма, вполне ожидаемо… А вот второй… Вы озадачили меня.

— Голос Бога, — пояснил Адриан. — Устройство, подобное волне, но гораздо более совершенное. Можно говорить с человеком на любом расстоянии, без помощи проводов, непосредственно голосом. И сейчас мы попросим молодого Юхана связать нас с тем, кого вы искали почти два десятка лет.

— Пауль!.. — выронила королева.

Она вся напряглась, словно гончая, учуявшая дичь. Адриан жестом велел Бираю поднять пленника на ноги.

— Возьмите Голос Бога и дайте нам поговорить с Паулем, — сказал Адриан.

Юхан сплюнул в ответ, Бирай снова ударил его.

— Вы неверно меня поняли. Я не желаю Паулю зла. Напротив, хочу предложить ему нечто заманчивое. Мы можем быть полезны друг другу. Вы сослужите отменную службу своему господину, если дадите нам поговорить.

— Ты пес, — процедил Юхан. — Тиран, узурпатор. Шакал без чести.

Бирай занес руку, но владыка его одернул.

— Молодой человек, вы подняли мятеж. Вы грабили и убивали, отвергая власть короны. Эти злодеяния заслуживают смертной казни. Единственный шанс на помилование — быть полезным.

— Так убей, мне плевать! Отец ждет меня в Орде Странников!

Но Юхан побледнел, что не укрылось от зоркого глаза Адриана.

— Вас растворят. Положат на площади нагишом и будут лить щелочь по капле. Кожа сползет лоскутами, а раны смажут медом, чтобы приманить насекомых. Вы зачервивеете и сгниете заживо. Это займет никак не меньше трех суток. А что касается Орды Странников — конечно же, вам отрубят ноги.

На вдох Магда ощутила любопытство: чего стоит Юхан, сколько в нем стержня? Вот так, на грани лютой смерти, люди и проявляют себя. Отец говорил: Могер Бакли растекся, как кисель, это было приятно. Торговец Хармон тоже мочил штаны при первой же угрозе. Хорошо бы Рейс оказался лучше их, иначе зачем я с ним целовалась?..

Но потом она задавила любопытство и решительно сказала:

— Муж мой, простите, позвольте мне.

Адриан поглядел с интересом и кивнул:

— Прошу.

Магда подошла к пленнику, погладила по волосам.

— Ты помнишь меня? Я — Магда Лабелин, мой отец был другом твоего отца. Мы с тобой чуть не поженились.

— Ты легла под шакала.

— Не согласна с тобой, но дело в другом. Скажи: я лгала тебе? Или мой отец твоему?

Юхан тяжело вздохнул.

— Нет. Что с того?

— Обещаю: выйдешь живым и свободным, если дашь Адриану побеседовать с Гной-гантой.

— Просишь измены. Я не шакал!

В каком-то последнем приступе гордости он вскинулся, поднял голову, встряхнул цепями. Магда поняла: это остатки воли, нажми еще — превратится в кашу. Но каша редко бывает полезна. Если хочешь применить человека, не ломай до конца.

— Дурная ты жопа. Нет здесь никакой измены! Гной-ганта может помочь моему мужу, а муж — ему. Они оба получат выгоду, если поговорят. А ты, засранец, им мешаешь!

Юхан внимательно глянул ей в лицо:

— Правда?..

— Тьма! Да не хочешь — не верь! Мне в печенке сидит — тебя уговаривать! Давай поженимся? Нет, фу… Давай поцелуемся? Ну, не знаю… Давай, я тебе спасу жизнь? Ну, что-то сомневаюсь… Так иди ты в задницу!

Она отвернулась. Юхан Рейс кашлянул:

— А… э…

— Девке своей экай. Мне скажи ясно, или провались во тьму.

— Магда… если поклянешься… я сделаю.

— В чем тебе поклясться? Надоел уже! Если то, если это…

— Поклянись, что Гной-ганте не будет вреда.

— Сдался мне твой Гной-ганта! Вот сплю и думаю, как бы навредить!.. Клянусь Софьей.

— Будь проклята твоя душа, если обманешь!

— Да-да-да, конечно.

Юхан отер лицо, с трудом поднялся на ноги. Протянул руку к столу:

— Дай мне его.

По согласию Адриана Магда вручила пленнику Голос Бога. На всякий случай тут же отошла подальше, а ганта Бирай взял меч наизготовку. Юхан Рейс поднял Предмет к лицу и прошептал чудные слова. Леди-во-Тьме напряглась, стараясь понять, а Предмет осветился и замерцал. На долгое время повисла тишина. Несколько минут Предмет молчал, казалось, никто уже не ответит. Но, наконец, раздался голос:

— На связи.

— Гной-ганта, — пролепетал Юхан виновато, — удача отвернулась от нас. Мы потерпели…

Адриан властно перебил:

— Я — Адриан Ингрид Элизабет, владыка Полари. Как понимаю, я говорю с Паулем.

Предмет ответил легким смешком:

— Ты не владыка.

— На сей раз я знаю, кто вы и откуда прибыли. Мы можем помочь друг другу. Я ищу знаний, которыми владеете вы.

— Ищи.

— Могу помочь вам вернуться.

— Пока не хочу. Мне нравится здесь.

— Я дам вам что угодно, мои ресурсы почти безграничны. Я правлю империей.

— Ты правишь Фаунтеррой. Там и оставайся. Не смей мешать Избранному.

Разговор стремительно шел в тупик, и Магда похолодела от мысли: у Пауля есть деконструктор! Он может уничтожить Голос Бога, тогда нам конец! Она быстро сказала:

— Пауль, мой муж действительно желает вам добра. По меньшей мере, у нас с вами общие враги — нетопыри.

— Я с ними справлюсь.

— Мы взяли в плен множество шаванов.

— Они разбиты. Мне их не жаль.

— Но чего-то же вы хотите! Нет человека без мечты!

— Я — не человек.

Однако он все еще не прервал беседу. За грубостью угадывалось нечто. Скрытое желание или вопрос… Теперь Леди-во-Тьме предприняла попытку:

— Быть может, что-то требуется вашему другу, Натаниэлю?

— Он у вас?

Сложно судить, не видя лица. Кажется, голос напрягся. Тут бы развить успех, но Юхан испортил все:

— Гной-ганта, прости, он сбежал на летучем корабле! Мы не сумели…

— Сожри тебя Червь! — зарычал Предмет. — Упустил его!

— Желаете встречи с Натаниэлем? — осведомилась королева.

— Много вас там, лень считать голоса… Да, я желаю с ним встречи. Всех касается. Кто приведет Натаниэля, получит что захочет. Первокровь, знания, Предметы… Дайте мне его!

— А если вдруг он не сдастся живьем… — уточнила болотница.

— В любом виде, любыми частями. Лишь бы я мог опознать.

Предмет вспыхнул ярче — и погас, знаменуя конец беседы. Юхан опустил руки, звякнув цепями. Леди-во-Тьме с сухим шелестом потерла ладони:

— Путь ясен, цели назначены. Один визитер послужит ключом и ко второму.

— Приятно, что вы оценили мой вклад, — отметил Адриан. — И оцените вдвойне, когда возьму Натаниэля!

А пленник обратился к Магде:

— Ты обещала отпустить. Я сделал, что надо.

— Да, обещала, но я ж не сказала — когда. Ты нам еще нужен. Сам подумай: как говорить с Паулем без тебя?

— Лживая лиса! Ничего другого…

— Эй, уймись! Получишь ты свободу, только позже. А пока тебя будут достойно содержать, без цепей и прочей дряни. Муж мой, прошу обеспечить пленному дворянские условия.

Вместо Адриана ответила Леди-во-Тьме:

— Позвольте мне взять хлопоты на себя. Я позабочусь о пленнике наилучшим образом.

— Она же ведьма! — вскричал пленник. — Не отдавайте меня!..

— Не бойтесь, юноша, — прошелестела старуха. — В моих чертогах вы станете совершенно счастливы. Ручаюсь: вы даже не захотите уходить.

* * *

— Будь добр, любимый, сними колпак.

Они оставили за спиной набережную, Купеческий спуск, Престольную Цитадель и отошли достаточно далеко, чтобы уже не считать себя на службе. Теперь Менсон имел полное право скинуть рабочий наряд. Но недовольно тряхнул головой, позвенев бубенцами:

— Ну чего он тебе дался? Я — самый знаменитый шут в империи, это ж гордый титул! А сниму — кем буду? Плешивым стариком…

Жена ответила таким взглядом, что Менсон послушно стянул колпак с головы. Кое-как пригладил волосы пятерней, посмотрел на отражение в ближайшем окне и скис. Карен попыталась подбодрить:

— Ты к себе несправедлив. Все твои черты выдают благородную янмэйскую кровь.

— Ты ненавидишь янмэйцев, — буркнул Менсон.

Дальше двинулись молча. Он утирал пот со лба, она нервно обмахивалась веером. Шла та неделя августа, когда лето выплескивает остатки неистраченного зноя. Подъем же от набережной в город довольно утомителен, если проделываешь его пешком. Помимо экономии денег — а их, к сожалению, следовало беречь — Карен имела и другую причину для пешей прогулки: подольше не возвращаться во дворец. Теперь она уже жалела о решении: туфли натирали, чулки парили, корсет не давал дышать.

— Далеко ли еще?

— Кварталов десять. Хочешь, возьмем извозчика?

— Нет уж. Хочу сполна быть наказанной за глупость.

Он улыбнулся и потрепал ее по плечу, стало немного веселее.

Встречный люд спешил куда-то по делам, в мастерских скрипело и стучало, шумели груженные повозки: «Поберегись!..» Фаунтерра, кажется, утомилась от праздников: сначала свадьба, потом триумф… Теперь народ спохватился: довольно лени, пора за работу. Деньги-то имеют свойство кончаться.

Леди Карен сполна ощутила эту их способность. Минерва перед отъездом выплатила Менсону жалование шута, а Карен — довольство третьей фрейлины (каковою она, вообще-то, не являлась). Вышла приятная сумма, ее вполне хватило бы на два билета до Леонгарда, коль все-таки удастся убедить любимого. Он никак не поддавался уговорам, однако был очень ласков с супругой. Каждую ее прихоть исполнял с размахом. Желаешь конфету — вот тебе торт. Хочешь гулять — вот карета с четверкой, к твоим услугам. Кататься на лодке — изволь, целый парусник! Сам Менсон тоже проявил каприз: решил нанять старого денщика, Форлемея. Толку от него было чуть: Карен сама заботилась о муже. Но Менсон настоял: «Форлемей мне — как родной. Остался без службы, нельзя не пособить!» Янмэйская гордость заставила Менсона уплатить денщику за месяц вперед. Она же, гордость, не позволила напомнить императору, чтобы тот скорей выплатил жалование шута. Так что не без причины пара нынче гуляла пешком.

— О, там дерутся! Давай поглядим!

Менсон внезапно свернул в переулок. Карен, держа его под руку, вынужденно повторила маневр. В тупичке двое лежали, пряча головы, а четверо крепких парней охаживали их по ребрам. Менсон сунул жене колпак:

— Подержи.

— Не собрался ли ты махать кулаками?

— Мало ли, вдруг придется.

Вероятность того, что двум зрелым дворянам придется участвовать в уличной драке, стремилась к нулю. Карен сказала это мужу, он ответил:

— Не хочешь — не держи, сам разберусь.

Напялил колпак, освободил руки, размял кулаки. Бубенцы звякнули, один из драчунов обернулся. Перевел дух и на всякий случай отвесил поклон.

— Это… слава Янмэй Милосердной…

— Слава владыке Адриану! — ответил Менсон, и драчун просиял:

— Вот, и мы о том же! Слышите, гады? Адриан — владыка!

Он еще разок пнул лежащего.

— Кто вы такие? — спросила Карен.

— Верные подданные владыки! — отчеканил драчун по-военному.

— Молодцы, — похвалил Менсон и увлек жену прочь. Колпак красовался на его голове.

Случай испортил настроение. Жизнь очень старалась, но так и не отшибла у Карен чувство справедливости. Ее до сих пор возмущало избиение лежащих, а тут еще помянули Адриана, да и колпак…

Чертов Адриан был зерном, из коего выросла ссора. На глазах у гостей он унизил Менсона — собственного дядю, янмэйского дворянина, адмирала в отставке. Карен не представляла, как можно стерпеть подобное. Будь Менсон ровней Адриану, следовало бы назначить дуэль. А коль сие невозможно, то срочно уволиться со службы и покинуть столицу. Из этих соображений Карен позвала мужа в Леонгард. То бишь, не позвала, а сразу принялась собирать вещи. И тут выяснилось дикое: Менсон не видел оскорбления в поступке Адриана!

— Будет тебе, жена. Я же шут, мне и не так доставалось.

— Но он… он приказал… — Карен даже не смела повторить, чтоб не обидеть мужа.

— И что такого? Я его высмеял — он ответил. В порядке вещей.

Она потратила бессонную ночь на то, чтобы примирить себя с этим «порядком». Тревожно, с опасением вышла к завтраку. Боялась, что сейчас, при всем дворе, Адриан снова унизит Менсона, и от стыда ей не останется ничего, кроме самоубийства. Но владыка приветливо встретил шута, усадил возле себя, обменялся пригоршнею шуток. С ужасом Карен поняла: Адриан тоже не видит беды в своем поступке! Он так долго бродил вместе с бандой шаванов, что перенял их манеры! Владыка все болтал с шутом, и в числе прочего сказал:

— Знал бы ты, дружище, что мне открылось у Бездонного Провала! Сейчас не время, но скоро ты все узнаешь. Клянусь, это истинное чудо! Сами боги доказали: я всегда был прав, во всех своих делах!

И Менсон — да что же с ним случилось! — поверил на слово. У него запылали глаза, он больше и слышать не хотел о каком-либо отъезде.

— Пойми, любимая: Адриан — реформатор! Люди не хотят перемен, ему приходилось навязывать силой. Он все время сомневался, корил себя… А тут сами боги одобрили реформы!

Карен с грустью вспомнила Нави: одобрил бы он? Вполне возможно — он же любит науку и технику, и всякие новые устройства. Но можно ручаться: за тысячу лет, или сколько он там прожил, Нави не унизил никого. Он чуток и заботлив, горюет и радуется вместе с друзьями. Жаль, что Нави не встретил Адриана. Наверняка бы сказал:

— Согласно моим расчетам, Адриан на восемьдесят два процента — надменный гад.

Карен бы возразила:

— На все девяносто девять.

Нави не было, других богов Карен не знала. Она не могла развеять наваждение мужа. Все, что могла: пореже видеть императора. Каждый день она отправлялась читать в саду или каталась на лодке, или выезжала на прогулку. И умоляла супруга не носить чертов колпак…

— Дорогой, странное дело: кажется, за нами слежка.

Бронзовый щит статуи Ольгарда-Основателя был так наполирован, что мог отчасти служить зеркалом. Карен указала украдкой:

— Те двое остановились сразу, как только встали мы. А если пойдем — они тоже пойдут.

— Красавица моя, конечно, мужчины бегут за тобой по пятам! Они тебе досаждают? Хочешь, убью их?

— Скажи серьезно: могут ли следить за нами? Мог Адриан послать шпионов?..

Он стукнул пальцем по лбу:

— Ку-ку, птичка, очнись! Адриан меня видит каждый день. Взял бы да спросил, если нужно.

— Тогда кто это следит? Ты их знаешь?

— Я понял: ты это выдумала, чтобы взять карету. Меня не проведешь, я тебя насквозь вижу. Эй, извозчик!..

Карен попыталась возразить, но, очутившись на сиденье, поняла, что действительно рада. И ноги отдохнут, и соглядатаи отстанут — все приятно. Она нежно поцеловала мужа:

— Счастье, что ты у меня есть.

Они стали целоваться в открытом экипаже, на глазах у людей, как безрассудные юноши. Было бы совсем прелестно, если б над головами не звенели бубенцы… Карен стала гладить любимого и как бы случайно смахнула колпак. Менсон укусил ее за губу.

— Стыдишься меня, мерзавка? Тебе только адмирала подавай, а шут, значит, рылом не вышел?

Впрочем, для примирения хватило пары минут. Когда показалась станция, Карен с легкой душою заплатила извозчику, а Менсон подхватил ее и помог сойти на землю.

Он терпеть не мог и поезда, и вокзалы, потому поцеловал жену на прощанье и ушел в трактир. Карен отправилась по делам одна. Собственно, ей требовался не поезд, а станция волны в смежном здании с вокзалом. Тут было людно. Двухвостую очередь составляли секретари, вестовые, лакеи; у каждого имелся конверт с посланием от господина. Похоже, Карен оказалась единственной дворянкой в толпе. Краснея от неловкости, она выспросила, как это делается. Ей пояснили: бланк не нужен, пишите в произвольной форме, но кратко — оплата за каждую букву. Достала из сумочки листок и карандаш, кое-как подложив веер под бумагу, стала писать: «Милый брат мой, это Карен. Да, я жива, чему и сама удивляюсь. Вторично пишу тебе, видимо, первое не дошло. Ты очень нужен мне! Я в сложном…»

Карандаш остановился. Волна точно не уместит три просьбы, нужно выбрать одну. Но каждая — важней другой. Увидеть Эдгара, обнять. Спросить совета, поскольку, тьма, дело очень непростое. И попросить денег… это стыд, но больше-то не у кого. Она замешкалась, получила толчок в спину. Уничтожила взглядом грубияна, выбрала главное и написала: «…мечтаю увидеть. Готова приехать, куда скажешь, лишь бы скорее. Твоя Перчинка Карен.»

К счастью, очередь двигалась быстро. Показалось окошко, Карен подала чиновнику листок.

— Куда, кому?

— Альмера, Алеридан, штаб герцога Фарвея, графу Эдгару Флейму.

— Обратный адрес?

— Дворец Пера и Меча, Карен Лайтхарт.

— Так и пишите, я угадывать не нанимался… Перед именем что-то неясное.

— Перчинка.

— Это фамилия?

— Прозвище. Уменьшительно-ласкательное.

— Угу.

Стуча пером, он сосчитал буквы, назвал цену. Карен спала с лица. Чиновник вернул листок:

— Урезайте.

Она пропустила следующего в очереди, а сама принялась кроить. Убрала «это Карен» — и так же ясно. Убрала про «вторично пишу» — коль не дошло, то и какая разница. Убрала «твоя» перед Перчинкой. Подумала над «сама удивляюсь», решила оставить. Заново подала чиновнику листок.

— Ну уж теперь, надеюсь, вы справились…

На оплату пошла последняя елена. Теперь в сумочке Карен остались лишь мелкие монеты. Она высыпала их на ладонь для пересчета. Бедняки на паперте неверно восприняли ее жест:

— Подайте мне, ради Праматерей! Нет, мне, миледи, у меня детишки!..

Одна нищенка даже схватила ее за подол. Карен вырвалась, быстро зашагала прочь. Нырнула за угол, укрылась в проулке между вокзалом и гостиницей. Гостиница отчего-то звалась «Минерва» — видно, не успели переименовать… Карен сосчитала монеты и бережно ссыпала во внутренний кармашек сумки. Как вдруг ее вновь схватили. Карен вскрикнула, толкнула от себя грязную попрошайку…

— Миледи, вспомните же, вспомните, это я!..

Тогда она узнала. Шатнулась, схватилась за стену.

— Графиня…

— Нет, никакая. Вы — графиня, а я — Дороти, белошвейка. Мое число семь. Дороти Слай, вы вспомнили, да?

У Карен поплыло в глазах.

— Святые боги, что с вами случилось?! Как вы… почему…

— Мия, — с пугающей нежностью произнесла беднячка, — моя крошка Мия.

— Кто это?

— Мия… Мира… Минерва… отпустила на волю. Помиловала.

Карен не хватало воздуха:

— Это — милость?! Выбросила подыхать в канаве?! Проклятая янмэйская кровь!

Дороти прижала к ее губам черный палец с обломанным ногтем:

— Нет, нет-нет, не смейте! Мия дала все: деньги, билет, бумагу с прощением. Я могла уехать на север… Сама осталась.

— Но вы нищи! И, кажется, больны… Вам надо к лекарю.

— Нет, нет, нет, другое нужно. Помогите мне!

Весь вид Дороти взывал к состраданию. Требуется опытный лекарь, снадобья, комната в хорошей гостинице, теплая пища. И платье, разумеется. Раздеть ее до нитки, отмыть, нарядить во все новое… Беда, что монет в сумочке Карен хватило бы разве на пару чулок.

— Сейчас, миледи, дайте сориентироваться. Я добуду денег, найду где занять. Хотя бы на ночь вам хватит? Вы сказали, Минерва что-то дала. Переночуйте тут, в гостинице, а утром я приду и с лекарем, и с платьем. Не беспокойтесь, я помню вашу мерку…

Дороти остановила ее:

— Что дала Мия, того уже нет… Много украли, а на остаток купила… Дорого стоило, знаете.

Она схватила руку Карен и вложила в ладонь пилюлю. Продолговатую, белую, с царапиной на боку.

— Помогите мне с этим.

— С чем? — не поняла Карен. — Одна пилюля вас не излечит. Нужно купить еще, скажите, как она зовется. Я найду денег, зайду в аптеку…

Голос Дороти упал, обратившись в жуткий шепот:

— Не для меня. Это яд. Смертельный. Возьмите во дворец, подсыпьте ему.

Все тело Карен покрылось льдом. Она сразу поняла, о ком речь.

— Меня не пустят, — зашептала Дороти, — возьмут сразу с порога. А вы с мужем там. Адриан любит шута, он позовет вас за стол. Это легко. Раздавите меж пальцев — и бросьте в вино.

Ее трясло от лихорадки, голос горячечно дрожал. Дороти повторяла, как одержимая:

— Легко, очень легко! Пройдите мимо, оброните в кубок. Если придется, хлебните сами. Как выйдете — два пальца в рот. Он медленный, сработает не сразу…

У Карен кружилась голова. То было наваждение, страшный сон. Она поднесла пилюлю к глазам и увидела цифру 7, нацарапанную на белизне порошка. Это сделал не алхимик, а сама Дороти, надеясь придать пилюле магическую силу. Карен вздрогнула от испуга. Схватила грязную руку, пылающую жаром, сунула пилюлю, насильно сжала пальцы подруги.

— Заберите ее, спрячьте! Не смейте просить о таком!

— Он убийца. Зарыл Глорию живьем. Ему было смешно.

— Я соболезную…

— Он убьет и вас. Его отец отнял у вас все, а он — знал. И не освободил, когда сел на трон. Вы помеха ему, слышите? Вы — память о злодеяниях отца. Он вас прикончит!

Карен строго оттолкнула руку Дороти:

— Вы сгущаете краски. Адриан — скверный человек, но не безумец. А я — не цареубийца.

— Вы гнили в лечебнице двадцать лет! Отбыли срок за преступление, хотя не совершали. Так совершите теперь! Ради меня и Глории, ради себя самой, ради Нави!

Карен бросило в жар. Соблазн был настолько силен, что почти невозможно сопротивляться. Такое же чувство, когда стоишь над пропастью на краешке скалы…

— Нет, тьма сожри. Я — не убийца! Просите о чем угодно, но не об этом.

Дороти вздохнула. Отбросила со лба паклю засаленных волос, грустно качнула головою. Протянула руку и взялась за сумочку Карен:

— Дайте денег, миледи, если не можете ничего другого.

Карен разжала пальцы, оставив сумку в чужой руке. Там многое может пригодиться Дороти: пудреница, парфюм, гребень и шпильки, порошок от головы…

— Возьмите все. И умоляю, останьтесь тут на ночь, в этой «Минерве». Утром я приду снова.

— Ничего не нужно, только деньги.

Дороти вернула сумочку, и Карен выскребла все монеты до одной, вложила в чужую ладонь.

— Благодарю, миледи.

— Дороти, одумайтесь! Нави не хотел бы видеть вас такой!

— Нави показал мне все, что нужно. Он дал понять, кто такой Адриан. Я должна уничтожить злодея.

Дороти сгорбилась и пошла прочь, накинув на голову рваный платок. Ни один человек во всей Фаунтерре не узнал бы блистательную графиню Сибил Нортвуд.

Карен нашла мужа в трактире. Он рубился в кости с тремя мастеровыми.

— Эй, так нельзя, — орали они, — бросай как все, из стакана!

Менсон работал на публику. Поднял высоко и показал трактиру колпак:

— Глядите, вот мой счастливый талисман! С ним мне все удается. Решил заколоть кое-кого — чик ножом, и готов. Решил дойти в Дарквотер — раз, и там. Надумал на прием к королеве — звякнул бубенцами, и впустили. Потом на суд попал, хотели меня вздернуть, но что вы думаете? На голове был колпак, и вот он я, живой-здоровый! Итак, ставлю свой волшебный талисман против всех денег этих парней, но при условии, что метну кости прямо из колпака!

— Нельзя так! Не по правилу, пущай мечет стаканом…

Но лепет соперников растворился в криках зевак:

— Да пусть бросит, любопытно! Неужто правда, колпак завороженный?!

Игроки смирились, но прежде ощупали головной убор изнутри — нет ли тайника. Менсон схватил кости со стола, взмахнув рукою так изящно, будто отражал выпад рапиры. В одно мгновенье кости очутились в колпаке, и шут затряс им, оглашая трактир мелодичным звоном. Он приговаривал, как заклинанье:

— Враги мои — сдохнут! Друзья — в хлам напьются! Жена — родит сына! А вы пойдете домой… без штанов!

Кости выкатились на стол. Трактир грянул аплодисментами. Менсон сгреб монеты в карман и только тут заметил супругу.

— Что случилось? На тебе лица нет!..

Карен дождалась, пока вышли на улицу. Подальше от чужих ушей сказала:

— Я встретила верную подругу. Она ошиблась, но ее наказали слишком жестоко. Отняли все, совершенно все…

Менсон заметил:

— Кого-то это мне напоминает.

Жена разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

Стрела — 5

Сентябрь 1775 г. от Сошествия

Фейрис (графство Мельницы)

— Слыхали новости? Избранный вошел в Нортвуд!

Горшечник заговорил сразу, как только увидел Коменданта со Сквайром. Он держал лавку на углу Дождевого спуска и кривого проулка без названия прежде всего затем, чтобы каждому встречному пересказывать слухи, новости и небылицы. Прилавок с мисками и кувшинами служил всего лишь прикрытием.

— К черту Избранного, — буркнул Комендант.

— Чистой воды вам, господа, — расплылся в улыбке горшечник. — Или, как у вас на Севере говорится, здравия желаю.

Комендант остановился у прилавка, глянул на товар. Здесь не было ничего из чистой бурой глины. Вся посуда покрыта блестящей глазурью, усыпана орнаментами: чайки, рыбки, якоря, морская пена. По центру каждой тарелки красовался яркий рисунок: корабль под парусами, Мать-мельница, бабенка с треугольными сиськами…

— Я не куплю ничего из этой дряни, — сказал Комендант.

— Воля ваша, — легко согласился горшечник.

— Полдня хожу, везде одно и то же! Осточертело. Хоть бы что-то новое придумали.

— Точно сказано, — подтвердил Сквайр.

— Я вам так отвечу, господа воины: скоро все будет новое. Избранный шагает по Нортвуду, а медведи прячутся кто куда. Десмонд Ориджин бежит без оглядки — вот вам новость!

— К черту Ориджинов, — с чувством сказал Комендант.

— А знаете, что лучше всего в Избранном?

Комендант отвернулся. Сквайр выудил из груды товара крупное блюдо с рисунком солнца, закованного в кольчугу.

— Смотрите, сир: это новое. Я такого не видал.

— Я видел тысячу раз, — отрезал Комендант.

— Лучше всего — детишки Избранного! Всюду, где он проходит, в каждом городе и деревне, выбирает мальчика или девочку, и сам обучает. Говорят, он вырастит их по своему образу. Вот это будет достойная смена…

— А я бы купил, — сказал Сквайр.

— На кой черт?

— Вы разбили прошлое, сир.

— Потому, что была такая же дрянь! Хорошее найди, без всего этого вот…

Сквайр отложил блюдо с кольчужным солнцем и потянулся к русалке на волнах.

— Нет!

— Представьте, какими будут дети, если их сызмальства растит святой человек? Они же кем угодно смогут стать! Епископом — запросто, генералом — пожалуйста, да хоть министром… Избранный не остановится в Первой Зиме. Он прямо сказал: весь мир нужно спасти! Весь мир!

— От чего спасать? — спросил сквайр.

— А будто не от чего!

— От дураков, вроде тебя?

— Идем, — вмешался Комендант.

И двое солдат свернули на тот кривой проулок без названия. Половина улиц Фейриса не имела названий, три четверти были кривыми. Многие изгибались настолько, что завязывались в узлы. Домишки — всюду одинаковые: белый песчаник, темные ставни, плоские крыши с водосбором. Лавки — одинаковые: навес из парусины, прилавок из бочек. Товар — одинаковый: штурвалы, якоря, русалки, мельницы. Если выйдешь на площадь — она тоже по шаблону: в центре — памятник какому-нибудь мореходу и поилка в форме моллюска; по периметру — кабаки с музыкой. Музыка — на один лад: долгие странствия, несчастная любовь…

— Боги поленились, создавая этот город.

— Верно подмечено, сир.

— Тьма, тут заблудиться можно!

— Нельзя, белье же сушится. Вот чулки с черной лентой — мы их уже проходили.

— Чушь какая!

— Правда, сир. Еще при меченосцах было дело: шаваны налетели на Фейрис, хотели пробиться к центру, но заплутали в трущобах и вышли назад. А почему? Бабы сняли с веревок белье…

Комендант и Сквайр осмотрели еще несколько посудных лавок. Кроме кораблей и моряков, Фейрис славился также керамикой. Здесь попадался и очень красивый товар, какой не стыдно поставить на стол в графском замке. Но взгляд Коменданта цеплялся лишь за самые избитые и пошлые рисунки: мельница с довольной мордой, солнце со щитом в руке, морячок за штурвалом, баба с треугольными грудями…

— Почему у них сиськи — как вороньи клювы?

— Не знаю, сир. Наверное, искусство меченосцев. Они же любили все острое, вот и женщин так рисовали…

— А может, здесь бабы — взаправду такие?

— Надо проверить, сир.

— Надо…

Проявив необычную для чужаков смекалку, Комендант и Сквайр нашли путь через лабиринт. Закоулки республиканских времен остались позади. От серокаменных домов, окованных железом дверей, от узких окон-бойниц повеяло суровой стариною. Улицы раздались вширь, и — о, диво! — сделались прямыми. Комендант спросил очередного торгаша:

— Как зовется эта улица?

И получил ответ:

— Узкий Клинок.

— Почему вдруг?

Торговец радушно пояснил:

— Этот район построили еще меченосцы. Они любили такие названия. До сих пор остались Узкий и Широкий Клинки, Лезвие Секиры, Копейный проспект, Щитовая площадь…

Он еще много интересного поведал чужакам, и все равно был послан к черту Комендантом.

— Твой товар — дрянь. Расскажи хоть всю историю Полариса, даже горшка у тебя не куплю.

С улицы Узкий Клинок пара солдат перешла на Широкий. Здесь Комендант впервые позволил себе похвалу:

— Гляди, какой вид.

Немного испорченная фонтаном и скульптурами русалок, улица все же сохранила первозданную строгость. Темные высокие дома безупречно держали строй, словно воины в стене щитов. А в конце улицы виднелась площадь с аркой и величественным дворцом.

— Точно сказано, сир. Достойное место. Осмотрим его?

— Конечно. Уплывем же со дня на день, надо хоть что-то красивое увидеть.

Арка асимметричной формы напоминала морскую волну, по ней поднималась к небу череда каменных скульптур. Мужчины в одежде моряков разных времен, с картами и зрительными трубами, шагали прямо в облачную высь. Позади арки пестрели мозаичные стены дворца. Он состоял из четырех башен, соединенных мостами. В окнах сияли витражи, шпили тянулись в небо, подобно скульптурам на арке.

— Что это все такое? — осведомился Комендант у чистильщика обуви и поставил ногу на ступеньку.

Наводя блеск на сапоги Коменданта, чистильщик рассказал, что арка носит имя Отважных Капитанов, а дворец принадлежит барону-бургомистру Фейриса.

— А это что за парни? — Сквайр указал на двух воинов в черном, ошивавшихся у ворот дворца. — Вроде, не местные… Городская-то стража, кажется, ходит в желтом.

Чистильщик подтвердил: никак не местные, это северяне из Ориджина, кайры.

— Кайры герцога Ориджина? — скривился Комендант.

— Нет-нет, добрые господа. Они наемники на службе у знатной дамы из Надежды.

— Какой-такой дамы?

— Нынче утром приехала одна леди с большой свитой. У нее там и шаваны есть, и пустынники, а большинство — северяне. Вот барон-бургомистр и принял ее сразу. Если такой эскорт, значит, дело важное…

— Хорошо, что не Ориджины. К черту Ориджинов.

Комендант бросил чистильщику монетку и зашагал дальше, любуясь отраженьем солнца в сапогах.

— Красивый все-таки дворец, — сказал Сквайр.

— У него странная форма. Думаю, там неудобно жить. Я бы себе такой не построил.

— А какой бы построили?

— Другой.

Глядя на этих двоих, никто не заподозрил бы, что они давно изучили Фейрис, как свои пять пальцев. Комендант и Сквайр прожили здесь достаточно, чтобы помнить и улицы без названий, и лица скульптур на площадях. Героев на арке они знали поименно, а во дворце барона-бургомистра бывали не меньше дюжины раз. Вся их игра заключалась в том, чтобы упорно изображать чужаков и не родниться с Фейрисом, ни словом не выдавать проведенных здесь лет.

— Мы так и не купили блюдо, сир. Вернемся в торговый район?

— Лень возвращаться. Идем прямо, поглядим что там…

Комендант прекрасно знал, что впереди: спуск Лезвие Секиры, прозванный так за идеально дугообразную форму. В одном из домов на спуске Комендант ночевал полсотни раз: там когда-то жила его альтесса. Каждое утро он пил чай на балконе, слушая гомон купцов и зазывал. Лезвие Секиры было излюбленным местом торгашей.

— Глядите-ка, сир: здесь тоже торгуют! Вы словно предвидели.

— Я хоть и не агатовец, но на чутье не жалуюсь.

От прилавка к прилавку они стали искать блюдо. Сквайр предлагал варианты, Комендант посылал к черту. Всех посылал: языкатых торговцев, русалок на тарелках, город Фейрис, искусство меченосцев. Он чертыхался скупо, по-военному, без лишних оборотов да вензелей. «К черту!» — и все. Именно в краткости брани выражалась его душа.

На глаза попалась еще одна пара воинов в черных плащах.

— К черту кайров, — решил Комендант.

Но по случаю кайры шли в том же направлении, так что пришлось любоваться ими какое-то время. Один был обычным северянином, без примет, второй — одноруким. У каждого прилавка однорукий спрашивал, где купить змей-травы.

— На кой им змей-трава? Это же яд.

— Для стрел или кинжалов, наверное.

— Кайры не применяют ядов, не по чести.

— Эти кайры — наемники.

Комендант фыркнул в ответ. Да, северяне часто продают мечи за деньги — приходится с тех пор, как опустела казна Ориджинов. Но кайр на любой службе соблюдает кодекс и не пятнает чести красно-черного плаща — этим-то он и отличается от множества иных наемников. Если яды запрещены, то запрещены везде, даже в эскорте дамы из пустыни.

— Я думаю, дело в плаще. Видите, сир: они сняли двуцветные и надели черные с какими-то крестами. Это их оправдывает…

— Не оправдывает! — резко рубанул Комендант. — Ориджин с них бы шкуру спустил!

Перевел дух и усмехнулся:

— А впрочем, к черту Ориджина.

Они потеряли из виду странных кайров, когда на одном из прилавков заметили нужный товар. Среди всех порождений вульгарности этот сервиз был любимым чадом. Чайник с двух боков украшали рисунки Мать-мельниц — Миланы и Дженны. Обе были стилизованы под голых женщин: вместо лопастей — раскинутые для объятий руки, на верхушке мельницы — похотливая мордашка, ниже — пара треугольных сисек. А на чашках изображался полный набор: морячок за штурвалом, железный солдафон, русалочка в пене и кузнец с молотом. Все улыбались, как идиоты. Ухмылка ржавого долдона была особенно тупой.

— Вот оно! — воскликнул Комендант.

— Но нам нужно блюдо.

— Да.

— И этот сервиз — редчайшая дрянь.

— О, да!

Комендант подбросил в ладони чашку с русалкой — и с наслаждением брякнул о мостовую. Торговец возмутился:

— Эй, господин, что творишь!..

— Сколько стоит? — спросил Комендант.

Растер каблуком осколок русалки и отсчитал монеты.

Уже вечерело, когда Сквайр и Комендант вернулись восвояси.

— Вот и наша гостиница, — сказал один.

— Уже немного примелькалась, я бы сменил, — ответил второй.

Крепость стояла на мысу, далеко врезаясь в воды залива. Волны расшибались об ее гранитное подножье, мачты кораблей казались хворостинками против тяжелых башен цитадели. Арочный мост соединял берег с крепостью. Был отлив, и под мостом обнажился мокрый с прозеленью песок. Они прошагали по мосту в тысячный раз, а может, в двухтысячный — кто сосчитает. Лейтенант Клод Беренгар — комендант форпоста Звезда Заката. Уинстон Флайт — его заместитель, помощник, каптенармус и грей. Лет пять прошло уже с того дня, когда Беренгар сказал Флайту:

— Ты готов, дружище. Я могу представить тебя к посвящению.

— Представить — кому? — спросил тот.

На пятьсот миль вокруг не нашлось бы ни одного северного лорда, чтобы вручить Флайту двуцветный плащ.

— Выпишу бумагу и отпущу в Первую Зиму. Попробуешь к Ориджинам…

— А вам что, больше не нужен помощник?

Беренгар пожал ему руку:

— Тогда — к черту Ориджинов.

— К черту, сир.

Один звался Комендантом или сиром, никогда — кайром. Второй — Сквайром или каптенармусом, а греем — ни за что. Оба имели все основания слать к черту Великий Дом Ориджин. Подобным образом подкидыш посылает во тьму бросившую его мать.

— К вам гости, сир, — доложил часовой у ворот крепости.

— Славно, я как раз купил сервиз. Гляди.

— Полная дрянь, сир, — признал часовой.

— Вот именно! — улыбнулся Комендант. — Что за гости?

— Кайр лейтенант Фитцджеральд с двумя подчиненными кайрами.

— Из эскорта этой пустынницы?

— Так точно.

— Хорошо, что не проверка, — сказал Сквайр.

Комендант хмыкнул. Они прошагали через двор. Всюду царил идеальный порядок. Блестели камни мостовой, блестели шлемы на часовых, смазанные двери открывались без скрипа, топорщились катапульты, накрытые чехлами. Катапульты в полной исправности, как и все вокруг. Каждый вторник Комендант проводит стрельбы.

С одной стороны, и правда, хорошо, что не проверка. Форпост собирает портовую подать с кораблей, идущих в Ориджин, на эти средства и существует, не получая от герцогов ни агатки. Первая Зима вспоминает о крепости, когда сама нуждается в деньгах. Казначей Роберт Ориджин присылает гонцов изъять половину дохода, а заодно глянуть, порядок ли тут. Эти гонцы — самодовольные сукины дети. Бахвалятся, задирают носы: мол, возьмем деньги и уедем, а вы и дальше сидите в дыре. Треснуть бы их чашкой по лбу. Чайником с Мать-мельницами.

Но с другой стороны, проверяющих не было больше года. За все время правления герцога Эрвина не явился ни один. Говорят, казна герцогства наполнилась путевским серебром. Говорят, Роберт Ориджин теперь служит не в Первой Зиме, а в самой Фаунтерре. Великий Дом оставил доходы форпоста в его полном распоряжении, и вроде бы, это неплохо… Но именно теперь — гораздо чаще, чем прежде — Комендант стал говорить: «К черту Ориджинов». Судя по новостям, его пожелание сбывалось.

Комендант отдал дежурному сервиз и послал за чаем. Скинул светское платье, в котором ходил в город, надел мундир с гербами, опоясался мечом, накинул красно-черный плащ, застегнул серебряной фибулой в форме нетопыря. При полном параде вошел в трапезную, где ожидали гости.

— Желаю здравия, кайры. Добро пожаловать в Звезду Заката. Как зовут вашу леди, и чем я могу ей помочь?

На глазах у Коменданта субординация грубо нарушилась. Лейтенант кайров промолчал и покосился на подчиненных. Вместо командира ответил рядовой — худой и хмурый мечник:

— Фейрис — дрянной город. Всюду пошлятина и тоска. Как вы здесь выдерживаете?

— Хм, — обронил Комендант. Мысленно он был согласен, но не собирался вступать в полемику с тем, чьего имени не знал.

— Правда, в остальном Поларисе теперь идова тьма. Подлецы воскресают, герои гибнут, зверей и убийц провозглашают святыми. Черное приказано называть белым.

— Хм, — повторил Комендант. Он и теперь был согласен, но черт возьми, эти парни совсем забыли устав! Если продолжат в том же духе, придется призвать их к порядку.

— В такое паскудное время, — сказал худой кайр, — многие хотели бы отсидеться в стороне, в какой-нибудь крепости на самом краю света. Как считаете, лейтенант Беренгар?

Это уже походило на выпад, и Комендант не стал сдерживаться:

— Я здесь не по своей воле, черт возьми. В моем гарнизоне нет бойца, который не мечтал бы о схватке. А вы забыли воинскую честь, если так говорите со старшим по званию.

— Ах да, мои манеры…

Худой молодчик как-то странно усмехнулся и откинул плащ, открыв рукоять меча. Комендант не поверил счастью. Чужой кайр напрашивается на поединок?! Наконец-то! Первая достойная драка за много лет!

Но затем Комендант нахмурился: меч наглеца выглядел странно знакомым. И если разобраться, то и сам этот молодчик напоминал кого-то… Стальные глаза, резко очерченные скулы, надменный подбородок… Откуда он…

Комендант онемел, когда понял — откуда. Так и застыл с разинутым ртом, а гость произнес:

— Я — Эрвин София Джессика рода Агаты. Хватит вам сидеть без дела. Идем на войну.

Меч — 5

Сентябрь 1775 г. от Сошествия

Лисий Дол (графство Нортвуд)

Стоял прекрасный теплый день. Солнечные лучи пронизывали рощу, играли в узорах ветвей. Ветерок оглаживал листву, издавая ласковый шорох. В созвучии с щебетом птиц гомонили детские голоса:

— Он здесь, я поймала! Я первая!

— Марта, ну почему снова ты? Нечестно! Я так не играю…

— Где, где он был, а? Дядя Вит, ну где вы были?..

Шестеро ребятишек собрались вокруг высокого мужчины. Девочка в зеленом платьице крепко держала его за палец, будто трофей.

— Я первая поймала! Дядя Вит, правда я?

— Да, моя милая.

Мужчина потрепал ее по макушке. Серебристые доспехи покрывали тело мужчины, придавая ему облик сказочного рыцаря. Металл, похоже, был теплым и мягким наощупь — так радостно дети льнули к бронированным ногам. Внимательным взглядом можно было заметить еще более странное: латы не имели сочленений, накладок, шарниров. Казалось, это и не латы вовсе, а серебряная ткань, тонкая, как шелк. Ребятишки не могли отвести глаз от чудо-воина.

— Дядя Вит, ну пожалуйста, давайте еще раз!

— С удовольствием, родные мои. Готовы? Все показали мне спины, закрыли глазки и считаем до восьми. Ра-ааз…

Дети отвернулись и принялись толкаться, стараясь занять место поближе к чудесному рыцарю. Двое мальчишек оттеснили Марту далеко вбок: «Ты и так выигрываешь!» Наконец, все зажали ладошками глаза.

— Четыре… Пять…

При счете «восемь» мужчина исчез. Бесследно растворился в воздухе. Дети открыли глазенки, глянули в то место:

— Ага, уже спрятался!

И пустились на поиски. Марта зашагала по ветру, принюхиваясь. Двое старших сорванцов действовали сообща: один побежал влево, другой — вправо, заглядывая за деревья и обмениваясь сигналами в виде криков совы. Рыжая девчушка и младший мальчуган раскручивали круги, уткнув носы в землю.

— Лиса, гляди, я нашел гриб!

А паренек в жилете, кажется, собрался заплакать:

— Ну так не честно… Где он пропал… Почему все время Марта…

Без надежды на успех мальчик просто слонялся меж деревьев и пинал листья папоротника.

— Говорю тебе: он тупой! — сказал Мартин Шейланд, толкнув в бок Джоакина Ив Ханну. — Думает, Вит залез под папоротник? Ну и болван!

— Нельзя так о ребенке, — проворчал Джо.

— Чего нельзя? Дети всякие бывают. Вон двое филинов — молодцы, зеленая Марта — тоже ничего. А этот — чистый идиот!

— Нужно всех детей любить одинаково.

Мартин заметил обиду в голосе приятеля:

— Вот оно что, твоих братьев больше любили? Ты был самый дурной в семье, да?

— Милорд, попрошу как-нибудь с уважением!

— Ну, будет тебе. У меня такая же беда… Давай лучше пари: ставлю глорию на филинов!

— Нельзя ставить на детей. Это ж не кони.

— Тьфу…

Пока остальные дети обшаривали лес, Марта применила интуицию. Покрутилась на месте, понюхала ветер, покачала травинкой перед носом. По ей одной известным приметам решила: надо идти влево. Пошла туда, но на десятом шагу под правым башмачком хрустнула ветка. Девочка повернула направо и сделала еще десять шагов. Остановилась под высохшей сосной, кивнула сама себе и принялась ждать. Граф Виттор Шейланд возник прямо перед Мартой.

— Я первая! Он здесь!..

— Ура! — закричали сорванцы и со всех ног бросились туда. — Дядя Вит, вот вы где!.. Смотрите, мы грибы нашли!

Минуту спустя граф очутился в веселом круге детворы. Только мальчик в жилете хныкал:

— Вы ей поддаетесь… Так нечестно…

— Вот лопух, — хохотнул Мартин и крикнул брату: — Вит, кончай забавляться! Лед зовет на военный совет!

Граф наслаждался вниманием детей.

— Ну-ка, родные, кто это к нам пришел?

— Лорд Мартин и сир Джоакин!

— Что нужно сказать?

— Желаем здравия, лорд Мартин и сир Джоакин!

— Ну какой он вам лорд? Вы — моя семья, значит, он для вас — дядя Мартин. Спросите: зачем он пришел?

— Зачем вы пришли, дядя Мартин?

Младший Шейланд озадаченно крякнул:

— Это… я ж уже сказал. Лед просил найти тебя, есть новости о Клыкастом. Он идет на соединение с волками, а Лед думает опередить…

Граф только поморщил нос.

— Родные, хотите еще поиграть в прятки?

— Конечно, дядя Вит!

— Тогда скажите дяде Мартину, пускай ждет меня в городе.

— Урааа! Дядя Мартин, ждите в городе дядю Вита!

— Милорд, — вмешался путевец, — дело представляется серьезным. Впереди густые леса, которые позволят врагу…

— Скажите: до свидания, сир Джоакин.

— До свидания, сир Джоакин!..

Приятели переглянулись, отсалютовали графу и двинулись в обратный путь.

Виттор Шейланд начал собирать букет еще в Уэймаре — почти сразу, как нарек себя Избранным. Цветами служили дети. В каждом городке, пройденном войсками, граф отбирал и усыновлял одного ребенка. Удивительно быстро, почти без труда он заслуживал детскую любовь. Влиял и сказочный облик графа, и чудесная способность появляться ниоткуда, и мягкий ласковый голос. Мелюзга души не чаяла в дяде Вите, а он отвечал взаимностью. Нельзя было понять, что больше радует его: бессмертие или возня с детьми.

— Есть дела и поважнее пряток, — сказал Джоакин, отъехав далеко от графа.

— Брат живет в удовольствие, — возразил Мартин. — Он всегда хотел детей, но волчица не родила. Вот и уладил это.

— Война идет! Нужно сражаться, а не играть!

— Пхе, рассмешил. Враги убегают, мы их догнать не можем. Какие сражения?!

— Тут ваша правда, — с усмешкою молвил Джоакин.

Они выехали из рощи, и глазу открылась картина, вполне объясняющая бегство врагов. От рощи до города тянулась полоса земли, отвоеванная людьми у леса. Огневое земледелие, или как это в Нортвуде зовется. Сотни акров леса вдоль реки выжгли подчистую, чтобы удобрить почву золой и разбить огороды. На лоскутах плодородной земли выращивали репу, лук, бобы; держали свинарники, в окрестных лесах пасли хрюшек. Теперь от огородов осталась одна память. Всюду, сколько хватало глаз, стояли войска Избранного. Квадратные шатры шейландцев, круглые юрты шаванов, рыжие знамена Хориса и бело-красные стяги Флеминга. Табуны стреноженных коней, пирамиды рыцарских копий, скрип и скрежет оселков, дымки походных кухонь.

— Много нас, — сказал Джоакин.

— Даем жару, — отозвался Мартин и шумно втянул ноздрями воздух.

Близился обед. В котлах булькала каша, на вертелах крутились куски свинины, роняя в костры капли шипящего жира. Но среди запахов еды чуткий нос лорда Мартина выделил иной, еще более приятный аромат.

Лисий Дол темнел бревенчатыми стенами между рекой и лесом. Как и другие города Нортвуда, он открыл ворота без боя. Завтрашним утром Избранный торжественно войдет в Лисий Дол, чтобы озарить мещан своей благодатью. Едва уловимый запах горелой плоти источал не город, а баронский замок. Он стоял на мысу и издали напоминал башмак, оброненный в лужу. Ни один хвостик дыма пока еще не поднимался над ним, однако ворота стояли разинутыми, как беззубый рот старика.

— Думаете, шаваны уже там?

— Ага. Персты во всю работают.

— Как вы учуяли? Далеко же…

— Опыт!

Джоакин уважительно кивнул. Опыт имелся у обоих: они видели уже больше дюжины сгоревших крепостей. Но только Мартин умел по запаху определять момент, когда Персты начинают скоблить внутренности замка. Скоро над башнями встанут языки огня, и судьба крепости станет видна и Джоакину, и горожанам, что смотрят из-за своих стен. Страх и восторг — два орудия графа. Сперва он напоказ расправляется с лордом, превращает замок в пепел. А потом входит в город и раскрывает объятия простым людям, творит чудеса, ласкает детей. Всемогущество и доброта. Ярость и милосердие. Никто не устоит перед контрастом.

— Ваш брат — великий человек! — с чувством вымолвил Джоакин.

— А знаешь, я тоже детей хочу.

— Как граф?

— Ну, нет. Своих хочу, родных. И чтобы от хорошей девушки.

— Кто ж не хочет…

Джоакин вздохнул. Приятная, милая барышня — единственное, чего еще не дали ему щедрые боги. Все остальное уже получил сполна. С плеч ниспадал богатый рыцарский плащ, красовался герб: клинок, пронзающий сердце. На руке надежно сидел Перст Вильгельма, под седлом играл мышцами горячий жеребец. В кармане лежал именной хронометр — подарок графа; в другом — тугая пачка векселей. Джо не знал, куда девать деньги. От них не было толку: все, чего хотел, он получал бесплатно. Половину денег положу в банк, другую отправлю матери, — так он решил для себя. С жильем тоже определилось: граф даровал воину поместье на Торрее. А еще, в добавок, Джоакин возьмет себе дом в Первой Зиме. Когда падет столица Ориджинов, он пройдет по улице и выберет симпатичную избушку. Скажет графу — и тот сразу выпишет дарственную… Все в жизни шло на лад, лишь одного недоставало: милой, любящей девицы.

— У тебя в наличии трупоедка, — заявил Мартин.

— Нужна другая. Невинная, скромная, чистая душою.

При этих словах товарищи мечтательно закатили глаза. Их мысли о достойной девушке полностью совпадали, и даже имели общее воплощение. Стоило подумать об этом — как барышня сама показалась на пути!

Леди Лаура хранила самый строгий траур. Черная ткань покрывала ее тело от щиколоток до макушки. Лишь золотистые волосы выбивались из-под платка, да блестел платиной браслет на тонком запястье. То и другое будоражило мысли, заставляя мечтать о кладе, сокрытом под траурной чернотою.

— Наше почтение, миледи.

— Желаю вам здравия, милорд и сир. Не окажете ли любезность? Мне хочется попасть в город, но тревожно ехать мимо шаванского стана… Могли бы вы сопроводить меня?

За Лаурой уже следовала пара рыцарей, но кто они в сравнении с перстоносцами?

— С удовольствием, миледи. Почтем за честь.

Они пристроились по обе руки от Лауры, оттеснив альмерцев назад. Несколько вдохов сочиняли, как лучше начать беседу. Мартин завел свою любимую песенку:

— Миледи, позвольте узнать, ну, как вы относитесь к псовой охоте? В здешних лесах водятся вепри, а у меня — отменная свора. Могу вас пригласить, того… если изволите.

— Милорд, охота — забава мужественных людей. Боюсь, девичьи страхи станут вам обузой.

— Чего там бояться, ну! — Мартин отдернул рукав, обнажив Перст Вильгельма. — Если кабан выскочит на нас — я его вмиг!..

Для демонстрации он пальнул в небо. Конь Лауры шарахнулся от вспышки, девушка вскрикнула:

— Ай-ай!.. Видите, милорд, я не гожусь для охоты. Но вы так быстры! Ваша рука буквально мечет молнии.

Джоакин сказал с умудренным видом:

— Нет смысла охотиться с Перстом Вильгельма: зверь сгорит до костей. Настоящий воин убивает кабана мечом. Нужно разозлить вепря, чтобы помчал прямо на тебя, а в последний миг отскочить и снести ему голову. Вот это — подлинная отвага!

Лаура повернулась к путевцу:

— Ваш герб меня смущает, сир. Простите, если не права, но нет ли здесь второго смысла? Такой знак может носить не только храбрый воин, но и сердцеед.

— В этом и соль! — похвалился Джо.

Лаура не проявила восторга, а нахмурилась.

— Напрасно вы так сказали, сир. Меня пугают люди, чуждые целомудрия.

Мартин победно хихикнул и повернул в свою сторону:

— Ладно, миледи, пускай не собаки… хотя вы это зря, у меня такая милая свора! Одна Рыжуха чего стоит — умней половины солдат уэймарского гарнизона!.. Ну, а как вы смотрите на стрельбы? Завтра будет общая тренировка лучников и перстоносцев. Отработаем согласованность и разделение целей.

— Распределение, — поправил Джо.

— Сам знаю! Много стрелять будем — красиво, весело. Хотите поглядеть, ну?

Лаура скомкала поводья:

— Извините, милорд, но стрельба напомнит мне битву при Флиссе — одно из самых жутких зрелищ в жизни. Людская жестокость рвет мое сердце на части.

— Ну, пускай… А пиршество? Мы сейчас поговорим со Льдом, и сразу на обед. Будет фазан на вертеле, перепела в грибной подливе, потом еще этот… тоже очень вкусный. Пойдемте, ну!

Она коснулась края черного платка:

— Я в трауре, милорд. Избегаю жирной, сладкой и чрезмерной пищи.

— Тьфу! Ну, что тогда… Сами-то скажите: вы бы куда пошли?

— На вечернюю службу, милорд. Каждый день молюсь за упокой души моего Галларда.

— Тогда я с вами! Можно, да?

— Кто запретит честному человеку посетить богослужение?

— Ага, миледи, очень люблю храмы. Была со мной история еще в юности. Как-то в церкви я увидел монашку…

Джоакин закатил глаза. Рассказ о послушнице он слышал раз в десятый, и с каждым разом звучало все романтичней. Мартин полюбил юную монашку чистейшим эмилиевским чувством и ничего иного не желал, кроме молиться с нею бок о бок. Но даже того не дала им злодейка-судьба… Джоакин задумался, как помешать слезливым речам Мартина повлиять на душу Лауры. Учитывая траур, она уязвима к такому подходу.

— Придумал! — воскликнул Джо. — То есть, я вспомнил кое-что. Нынче — ваше дежурство.

— А я уже того, отдежурил, — рассмеялся Мартин.

— Как так?

— Да запросто: клетку отпер, косточек бросил, по голове погладил. Она от радости заскулила и давай жрать. Все в порядочке, как говорит мастер Сайрус.

Джоакин прикусил губу. По старой памяти ему казалось, что дежурство у Ионы смутит милорда. Но после воскрешения графа волчица-то стала шелковой. Всему покорялась, не говорила острых слов, давала себя гладить и даже чесать собачьей щеткой. Мартин полюбил ходить к ней и подкармливать костями, взятыми из довольства охотничьих псов.

— Хорошо, когда порядочек, — буркнул Джоакин.

Они проехали стан закатников, которые готовили сытный обед. Теперь-то каждый обед был сытным. У всех, кто пережил осаду Уэймара, появилась новая страсть: кушать от пуза. И закатники, и шейландцы, и даже беломорские кайры готовили теперь с излишком и не вставали из-за стола, не набив брюхо до отвалу. Говорили: «Хорошо едим», «Избранный кормит на славу» — и это значило: «Теперь мы побеждаем!»

Мартин довел до конца рассказ о монашке.

— Какая печальная история, милорд… — Огромные глаза Лауры налились влагой сострадания.

Джоакин не сдержался:

— Лорд Мартин всем ее рассказывает.

Этим он навредил только себе. Лаура сухо спросила:

— А вы о чем любите рассказывать, сир сердцеед? Наверное, о девушках, которых совратили?

Джо шмыгнул носом. Его состязание с Мартином почти зашло в тупик. Юная вдова являла образец чистоты и невинности, потому добиваться ее следовало достойными методами. И Джо, и Мартин сразу отвергли такие пути, как взять Лауру силой, напоить или разыграть в карты. Также отбросили идею дуэли: проигравший умрет от Перста, победителя придушит граф, а Лаура достанется кому-то третьему. Попробовали честно, по-мужски обсудить ситуацию. Джоакин привел аргумент: жестокие женщины изранили его душу, точно чучело для тренировки мечников. Аланис и Иона нанесли ему увечья, которые исцелит лишь бальзам девичьей любви. Мартин возразил: Лаура — агатовка, такая же, как Иона и Аланис. Джо парировал: если Мартин считает, что Лаура такая же дрянь, то не ценит и не заслуживает ее. Вот Джоакин с первого взгляда узрел: Лаура — совсем не такая! Мартин ответил:

— У тебя любовница — трупоедка, вы с нею вместе жрали мертвечину. А теперь этим же ртом хочешь целовать Лауру?..

Словом, они так и не достигли согласия. Сошлись на том, что каждый будет ухаживать как сможет и не мешать другому. Пускай победит сильнейший.

— Какой кошмар! — выдохнула леди Лаура. Они приблизились к замку.

Нос лорда Мартина не ошибся: замок горел. Черные хвосты дыма вставали над башнями, пламя быстро растекалось по бревенчатым стенам. Шаваны роились вокруг замка, метались по галереям, ныряли в ворота. Прежде, чем огонь охватит крепость, они спешили вынести как можно больше добычи. Для ускорения дела многое швыряли прямо со стен: мечи и топоры, куски доспехов, дамские платья, охотничьи трофеи дождем летели на берег. Из ворот спешно выносили содержимое подвалов: бочки эля и ханти, окорока и колбасы, гроздья вяленой рыбы. Ганты криками понукали шаванов:

— Торопитесь, Червь вас сожри!

Лихие перстоносцы — ханида вир канна — спокойно наблюдали грабеж с высоты конских спин. Им не было нужды лично таскать добычу: в любом случае, их не обделят. Для забавы они сбивали Перстами птиц, разлетавшихся из замковой голубятни. Несколько слуг бросали в реку обугленные трупы — надо полагать, бывших хозяев замка.

— Ужасно… — повторила Лаура, закрыв ладошкой глаза.

Джоакин никак не мог согласиться с нею. Сожжение замков — одна из самых мудрых и человечных идей Избранного. Большая армия требовала снабжения: денег, провианта, фуража. А шаваны, кроме того, жаждали добывать трофеи. Для сынов Степи мародерство — главная прелесть войны. Потому нельзя было совсем запретить грабеж: без него шаваны бы взбунтовались, а альмерцы и закатники начали голодать. Но мудрый граф Шейланд направил шаванский произвол на тех, кто заслуживал наказания. Он запретил трогать крестьян и мещан, зато отдал на расправу замки лордов. Нельзя придумать ничего более справедливого! Нортвудские лорды — сволочи, как большинство феодалов. К тому же, они — враги Избранного, союзники Ориджина. А простолюдины настрадались от благородных кровососов. Граф Шейланд принес людям избавление!

— Уж да, — одобрительно молвил Джоакин.

Мартин привстал в стременах:

— Глядите: хоронят кого-то!

— Зарывают паразитов.

Джо улыбнулся, представив себе здешнего барона. Наверное, тот был жирным, грубым, тупым боровом, который только и делал, что пировал за счет честного люда. Теперь лег в могилу — туда и дорога!

— Да нет, я не про то. Лошадники своих провожают!

Мартин указал в другую сторону. В центре шаванского стана, поблизости юрты самого Гной-ганты готовились пять погребальных костров. На темных кучах хвороста лежали головами к востоку мертвецы. Руки каждого были сложены на груди, в одной зажат кнут, в другой — меч. Правда, среднему покойнику пришлось обойтись без кнута, поскольку руки у него недоставало.

— Их сожгут?.. — прошептала Лаура. — Какая жуткая традиция!

— И исполнена дурно, — заметил Джоакин. — Нарубили бы дров — вышло бы больше жару. А хворост кончится в два счета, мертвяк не сгорит до конца.

Девушка зажала рот ладонью, Джо понял оплошность и сменил тему:

— Любопытно, кто они такие? Прямо в центре, столько важности…

Он повернул коня к группе шаванов, которые готовили церемонию. Всем заправляла рыжая лучница — Чара. По ее приказу другие всадники надевали шпоры на сапоги мертвецов.

— Здравия, сударыня. Не скажете ли, кем были эти воины? Они погибли при взятии замка?

Чара глянула искоса и промолчала.

— Сударыня, вы либо не слышали, либо не поняли: я обращался к вам.

Лучница посмотрела Джоакину прямо в глаза, исключая любую ошибку. Затем молча вернулась к делу.

Чего скрывать: злила его эта дамочка! Чара была для Пауля тем же, кем Джоакин — для графа Виттора. Лучшие стрелки двух армий могли бы стать товарищами по оружию. Правда, это было бы чуток зазорно для Джоакина: ведь он теперь рыцарь, а Чара — простая шаванка. Да и в бою она должна быть хуже его: женщина все-таки… Но Чара вела себя так, будто она — легендарный воин, а путевец — чистильщик сапог.

— Наглая стерва, — буркнул Джоакин.

Мартин посмеялся:

— Эк она тебя! А нечего было спрашивать, и так ясно, кого хоронят.

— Не хоронят, а сжигают. Что же вам ясно, милорд?

— Ханида — вот кого. Видел дохлика без руки? Это ее оттяпали вместе с Перстом.

Джоакин нахмурился:

— В замке была горстка стражи. Как они смогли уложить ханида?

— Трупы вчерашние, — со знанием дела сказал Мартин. — Погибли еще до замка. Видать, в лесной засаде.

— Дрянь дело…

Армия Избранного не встречала сопротивления. Рыцари Нортвуда ушли за Крейгом штурмовать столицу графства, а кайры Десмонда Ориджина избегали сражений и непрерывно отступали. Но там, где прошли двуцветные, оставались ловушки всех возможных видов. На узких дорогах оказывались ямы с кольями, мосты рушились под ногами шейландцев, сухостой вспыхивал. Отряды фуражиров попадали в засады и уничтожались. На холмах прятались северные стрелки и, сделав пару быстрых залпов, убегали. А уж отравлено могло быть что угодно — от родников и колодцев до ягод малины на кустах. Бороться со всем этим было крайне затруднительно. Вокруг стояли нортвудские леса — идеальное место для засад. Если граф посылал солдат на зачистку местности, они пополняли собой списки потерь. Если ускорял ход, чтобы настичь подлого врага, то обозы отставали от армии и подвергались набегам. Даже Персты Вильгельма не слишком помогали в лесу.

Граф не хотел тревожить воинов. С его слов засады северян казались комариными укусами, но Джоакин был посвящен в истинное число потерь. Из армии выбыло убитыми и ранеными уже четыреста двадцать человек. И это — без единого крупного боя! Чтобы защитить своих солдат, граф принял жесткое, но верное решение: послал вперед шаванов Гной-ганты. Пауль проявил своеволие — теперь его люди расплачивались за это. Так что шаванские погребальные костры не были редким зрелищем. Но чтобы в случайной засаде погиб перстоносец!..

— Ай, как плохо, — расстроилась Лаура. — Боя не было, а мы теряем солдат.

Мартин успокоил ее:

— Миледи, ничего особенного! Когда травишь крупного зверя, можешь потерять собаку-другую, но в итоге все равно… Ого, глядите: медведь!

Впереди, на площадке у городских ворот, собралась группа солдат. Видное место занимал барон Доркастер с лютней. Он не играл мелодию, а просто лупил пальцами по струнам: брень-брень-брень. Остальные воины во главе со Льдом и Флемингом ритмично хлопали в ладоши. Под их аккомпанемент плясал бурый медведь. Стоя на задних лапах, увалень смешно притопывал, кружился на месте и кивал головой. От усердия он высунул язык и пыхтел в ритм лютни: уф-уф-уф.

— Какой милый!.. — ахнула Лаура и устремилась туда.

Подъехав к хищнику, она слегка оробела. Медведь был огромен: ростом почти не уступал верховой девушке. Передние лапы, которыми он так забавно лупил себя в грудь, блестели жутких размеров когтями. К тому же, медведь линял, и клочья старой шерсти придавали ему лихой разбойничий вид.

— Осторожней, миледи, держитесь в стороне, — посоветовал Джо, на всякий случай приготовив Перст.

— О, не бойтесь, — засмеялся Доркастер, — это же Маверик, ученый медведь графини Нортвуд! Знаете, из песни: как-то леди танцевала… брень-брень-брень… и сбежались посмотреть… кто-то там, не помню.

— Откуда он здесь?

— Оттуда же, что и я: из нортвудской столицы!

Лед пояснил:

— Убегая от войск Крейга Нортвуда, барон Доркастер покрал медведя.

— Лорд Рихард, в ваших устах это звучит как-то постыдно… брень-брень-брень… На самом деле, я спас его!

Доркастер дернул струны еще пару раз и опустил лютню. Маверик раскланялся на четыре стороны. Солдаты захохотали, с городской стены донеслись похвальные крики. Барон достал откуда-то и бросил медведю кусок колбасы.

— За пазухой носили, у самого сердца? — спросил Лед.

Он был не в духе, в отличие от Доркастера. Барон, хоть и устал в долгой дороге, но весь лучился самодовольством.

— Лорд Мартин, леди Лаура, сир Джоакин! Пока бурый танцор отдыхает, послушайте сказание о моих успехах!

Джо знал о приключениях барона из обрывчатых голубиных лент, потому стал слушать с интересом. Еще в начале лета Виттор Шейланд послал Доркастера в Клык Медведя, и не одного, а с отрядом опытных воинов и Элиасом Нортвудом в придачу. Седой граф не имел желания куда-либо ехать и всю дорогу норовил то сбежать, то умереть. Однако был успешно доставлен в фамильный замок Нортвудов, и более того — объявлен истинным правителем графства. Верные Крейгу Нортвуду люди оказали сопротивление, но их было мало, и Доркастер легко перебил их с помощью Перста. Взял гарнизон под свой контроль, приставил к старику лекаря с запасом успокоительных капель, и разослал по всем городам Нортвуда голубей с известием: славный граф Элиас вернул законную власть, бунтаря Крейга ожидает петля!

Упомянутый Крейг Нортвуд узнал об этом, когда вел полки в Уэймар, на помощь Десмонду Ориджину. Генерал Стэтхем, бывший рядом, сразу распознал уловку. Но Крейг Нортвуд — мудрец, многократно битый булавой по шлему, — даже слушать не стал. Он просто забрал свои полки и увел к Клыку Медведя. Меж тем, Десмонд Ориджин весьма рассчитывал на помощь Крейга. Именно медвежьи полки должны были заблокировать все бухты окрест Уэймара, чтобы не дать Паулю причалить и ударить кайрам в тыл. Крейг ушел, армия Гной-ганты спокойно высадилась на берег. Разведка доложила об этом Десмонду, и тот принял решение: отступить. Только подумать, как он кусал локти! Ведь Уэймар, лишенный пищи и воды, стоял на грани катастрофы. Еще два дня — и город пал бы! Но Десмонд не имел двух дней. Под угрозой окружения он снял с Уэймара осаду.

Тем временем гений стратегии Крейг Нортвуд подвел войско к Клыку Медведя. Доркастер вывел на стену старого графа Элиаса, от имени коего предложил Крейгу переговоры. Тот лишь рассвирепел:

— Если не откроете ворота, я всех перебью!

— Не перебьешь, осел, — возразил Доркастер. — Это же твоя собственная столица.

Крейг дал залп из арбалетов и послал к воротам таран. Доркастер спалил таран Перстом. Клыкастый Рыцарь разозлился еще больше и пригрозил поджечь весь город — стены-то деревянные! Старик Элиас попытался убить себя, спрыгнув с башни. Доркастер вовремя поймал его и связал, а Крейгу заявил:

— Да пожалуйста, хочешь — сжигай. Только я уплыву кораблем, а остальные суда потоплю. Ты лишишься и порта, и флота.

Лишь тогда Крейг уразумел всю сложность положения и начал переговоры. В течение двух недель барон морочил ему голову, предлагая варианты раздела власти. Пускай Элиас управляет графством, а Крейг — войсками. Не подходит? Ладно, тогда старику флот, а сыну — суша. Тоже нет? Тогда проведем черту: земли Элиаса — от Лисьего Дола на север, а остальное — земли Крейга. Что, неравноценно? Ладно, сдвинем на десяток миль…

Барон получал все новости из Уэймара. Прибыл Пауль, снял осаду, отдал Виттору Абсолют. Граф обрел бессмертие и стал Избранным, и выступил в поход, чтобы объединить мир под своей властью. Когда юг Нортвуда уже покорился Виттору, барон Доркастер решил, что довольно наигрался. Именем Элиаса Нортвуда (чуть живого от успокоительных капель) барон принял условия Крейга и отдал Клык Медведя. Взял свой отряд, прихватил Маверика и умчал в сторону Лисьего Дола, навстречу сюзерену.

— И вот я здесь! — подытожил он рассказ. — Живой, невредимый и с косолапым трофеем. Правда, Крейг Нортвуд уже сообразил, как его надули, и очень злой скачет сюда.

— Войско медведей в трех днях пути, — сказал Лед. — Что ведет к вопросу: где граф Виттор?

— Избранный, — поправил Мартин. — Мой брат избран богами!

— Ага, чуть не забыл. Так где же он?

— Играет в прятки.

Все переглянулись.

— Играет в прятки?

— Играет в прятки.

— С кем?

— С детьми.

— Холодная тьма! Мы должны принять стратегическое решение, а он жмурится?!

— Прячется, милорд.

— Сир путевец, езжайте-ка за ним еще раз.

Барон Доркастер возразил:

— Сир Джоакин, не нужно ехать. Мой сюзерен — гений интриг и банковского дела, но вовсе не полководец. Не помню случая, чтобы он проявлял к войне особый интерес. Я полагаю, граф будет благодарен, если мы сами выработаем план, а ему лишь дадим на утверждение.

То была чистая правда, граф Виттор говаривал: «У каждого свой талант. Не хочу торговать тем, чего не имею». Рихард осознал свою выгоду:

— Я — его ближайший соратник и лучший воин. Если граф умывает руки, я сам построю план.

Теперь, став рыцарем, Джоакин отбросил лишний пиетет. Раньше он преклонялся перед Рихардом, считал величайшим воином Севера. Нынче же видел ситуацию трезво: Лед хорош как мечник и младший офицер, но зелен как полководец. Хорис и Флеминг гораздо опытней в стратегии. Но Лед — самый высокородный из командиров, и на этом основании мечтает получить главенство надо всем войском. Рихарду нужно проявить себя, говоря грубо — выслужиться. Джоакин глядел на него свысока: ведь сам-то Джо уже получил все, чего хотел, и не имел нужды выслуживаться.

Лед заявил:

— На западе отсюда — армия Крейга Нортвуда, а на востоке — мой отец. Вне сомнений, они готовятся ударить по нам с двух сторон. От Лисьего Дола до самого Ориджина — густые леса, пересеченные оврагами. Сотни мест, где можно укрыться от Перстов Вильгельма. Отец будет отступать, пока не заманит нас в хитроумную засаду. Мы увязнем в бою, а тем временем подоспеют медведи и атакуют с тыла. В лесу мы лишимся преимущества Перстов, а Нортвуды будут — как рыбы в воде. Если продолжим погоню за кайрами, получим поражение.

— Вы предлагаете остаться здесь? — спросил Джо. Было приятно наблюдать, как Рихард Ориджин тужится выглядеть умным.

— Повернем на запад, — сказал Лед. — Оставим в покое отца и двинем навстречу Крейгу Нортвуду. Он мчит сюда, очертя голову, забыв про осторожность. Налетим на него внезапно, атакуем и сожжем. Обезопасим свой тыл, а потом продолжим погоню.

— Хороший план, милорд! — согласился Доркастер.

— Славный план, — похвалил Флеминг.

А Джоакин не знал, хорош ли план. Это было вновь открытое им удовольствие: не знать лишнего. Не сушить голову, не размышлять без приказа, расслабить мозги и нервы. Все будет так, как решит величайший из людей.

— План хорош, если граф одобрит, — сказал Джоакин.

— Так езжайте к нему и доложите! — процедил Лед.

Джоакин Ив Ханна помедлил, чтобы сполна насладиться моментом. Неспешно сказал Рихарду Ориджину, наследному герцогу Первой Зимы:

— Невозможно, милорд. Граф играет с детьми и не велел беспокоить. Завтра доложу.

* * *

Избранный въехал в Лисий Дол утром следующего дня. Уж он умел обставлять свое появление! Не раз и не два видел это Джоакин, а продолжал восхищаться.

Предваряли шествие звуки церковного гимна. Могучий хорал доносился издалека и заставлял толпу горожан притихнуть. В суровой торжественности, с гимном на устах, под хоругвями с ликами Праотцов, проходили улицами монахи-вильгельминцы.

За ними следовали блестящие рыцари Альмеры — в полированных доспехах, на могучих конях под гербовыми попонами, с вымпелами на древках копий. Тяжелые всадники и пешие монахи воплощали два великих начала: силу и святость. Среди рыцарей была и леди Лаура — хрупкая, печальная, прекрасная в своем горе. Она будто бросала немой упрек злодеям, погубившим приарха.

За альмерцами двигались кайры Беломорья. Их появление несло радость и покой. В последние годы Нортвуд и Ориджин жили сравнительно дружно. Вражда Избранного с волками беспокоила медведей, но теперь все убеждались воочию: часть кайров — на стороне Шейланда. Значит, он бьется не со всеми волками, а только с Первой Зимой.

Потом на телеге, запряженной волами, проезжала клетка с узницей. Бледная девица в одеяле постоянно почесывалась и тупо глядела на мещан. Табличка на клетке гласила кое-что, грамотные мещане сообщали безграмотным: «Она предала мужа». Кто-то сказал бы: не подобает лорду выставлять семейные свары напоказ. Но Джоакин знал по опыту: вид наказанной изменницы вызывает радость у мещан. Великий Избранный кажется ближе и роднее: у него простые проблемы, знакомые многим мужикам. А унижение Ионы доказывает силу Виттора: этот никому не спустит, даже собственной жене. Сильная половина толпы приходила в возбуждение, мужчины показывали пальцами и говорили женам: «Так-то!»

И, наконец, появлялся сам Избранный. Он шел пешком в окружении стайки милейших детишек, улыбался во все стороны, приветливо махал рукой. Дивная одежда, сотканная богами, струилась по его телу. Чтобы показать свою чудесную способность, Избранный то и дело исчезал, а потом появлялся на новом месте. Горожане ахали, дети хлопали в ладоши. Многие гадали: не мираж ли он? Это живой человек во плоти, или какой-то призрак?.. Дабы развеять сомнения, граф возник прямо среди толпы и дал людям потрогать себя. Послышались радостные крики: «Теплый! Живой!»

За графом следовал лишь малый отряд гвардии, возглавляемый Мартином и Джоакином. Ни закатники, ни шаваны не показывались в городе: граф велел им оставаться вне стен. И эта недостающая часть армии поражала мещан особенно сильно. Избранный жжет только замки, щадит простой люд — этот слух ширился Нортвудом, опережая войско. Но каждый город замирал в ужасе при виде шаванов: а что, если граф не совладает с ордой? Вдруг степные головорезы сорвутся с цепи? До последней минуты страх не оставлял мещан — и утихал только в час парада, когда Избранный входил в город, оставив дикарей за стеной. Облегчение многократно усиливало восторг.

— Слава Избранному! Слава Избранному! — начинали кричать мещане. Не только потому, что видели графа, а и потому, что не видели шаванов.

То исчезая, то появляясь, Виттор Шейланд добрался до центральной площади и взошел на щитовое место — высокий помост по центру площади. Коренные нортвудцы весьма удивились бы, узнав, что в городах других земель Полариса не бывает щитовых мест. Как без него-то? Где же тогда выступать актерам, где править службу в большой праздник, где проводить кулачные бои и лупить плетками нерадивых жен, и морозить убийц ледяной водой?.. Это ж главная точка в городе, самая середка жизни! Туда и поднялся граф Шейланд.

На щитовом месте его уже ждали военачальники, а вокруг — толпы горожан. Около помоста собрались крепкие нортвудцы, чтобы вступить в армию Избранного: зима ожидалась голодной, а поход — прибыльным. Ближе к щитовому месту пробились и семьи с детьми: говорили, в свите Избранного мальцов ждет сказочное житье. Рядом стояли несколько женщин грозной наружности, поскольку прошел слух, что граф Шейланд ищет гувернантку.

Очутившись на помосте, Избранный тепло приветствовал своих соратников: каждого обнял и назвал по имени. Ответы вышли разношерстными. Несколько человек сказали: «Милорд», другие: «Праотец», а кто-то даже: «Странник». Граф поправил всех и заставил назвать верно: Избранный. Затем дружелюбно пожурил брата:

— Марти, я недоволен. Ты пропустил дежурство, моя душенька осталась голодной.

— Это… прислуживать я не нанимался!

— Служат слуги, дурачок. А ты нужен для контроля, чтоб ей не передали нож или напильник, или еще что-нибудь. Без тебя никто к клетке не подходит.

— Послушай, ну…

— Не ну. Три дежурства вне очереди. Сир Джоакин, проследи за выполнением.

Толпа зашумела: «Избранный, скажи слово!..» Граф повернулся к горожанам и исчез. Мещанам перехватило дух, повисла тишина. Возникнув из воздуха, граф Виттор заговорил.

Долгая речь взволновала горожан. Граф упомянул знамение, явленное в ложе Семнадцатого Дара. Еще тогда боги предупредили людей о приходе Избранника, но кучка вельмож рода Янмэй и Агаты скрыла правду на долгих двадцать лет. Графу пришлось вырасти над собой и овладеть силой Священных Предметов, чтобы бросить вызов этим знатным подлецам. Враги сражались, не щадя никого. Они стерли с лица земли половину Уэймара, погубили множество женщин и детей, вероломным ударом убили приарха Галларда и самого графа. Но Праматерь Ульяна даровала Виттору бессмертие, чтобы он вернулся в Поларис и очистил мир от скверны. Теперь на стороне графа — мудрость богов и непобедимое войско. Враги бегут без оглядки, и скоро будут разбиты. Весь мир сплотится под рукой Избранного, и больше никогда не будет войн!

Вот чем граф окончил свою речь:

— Я родился слабейшим из правителей земель. Мой отец был банкиром, мое графство — самое маленькое в империи, моя Праматерь стоит внизу священного списка. По нраву и воспитанию я ближе к мастеру гильдии, чем к Великому Лорду. Но все же боги избрали меня! Неважно, насколько ты велик и богат. Главное — иметь в душе веру и добро, тогда всего достигнешь. Раз получилось у меня — выйдет и у вас! Трудитесь и верьте — и добьетесь вершин!

Не только горожане, а и свита графа разразилась одобрительными криками. Джоакин ощутил так, будто Шейланд сказал о нем самом. Ведь он-то, Джо, — такой же простой человек, не высокого роду, всего достигший лишь упорством и верой.

— Славная речь, милорд! Каждое слово попало в яблочко!

Затем Виттор приступил к выбору цветка. Он сошел с помоста, побеседовал с родителями и детьми, погладил мальцов по головам, раздал каждому по конфете. Сразу двое приглянулись ему: милая белокурая девчушка и мальчик-крепыш, настоящий медвежонок. Всем на радость граф сделал исключение из правил и взял в букет двоих за раз. Довольный собою, он вернулся на помост.

— Теперь не хватает только няньки. Прошлая уже не справляется, нужна еще одна. Марти, займись…

— Чем заняться?

— Выбери гувернантку. Детям нужна забота.

Мартин поскреб в затылке:

— Э… Я думал, это…

Лед перебил его:

— Граф, мы слишком задержались. Полки Крейга Нортвуда приближаются с запада. Согласно моему плану, нужно выйти им навстречу и быстро разгромить, а затем продолжить погоню за кайрами.

— Вашему плану? — удивился Виттор.

— Вчера вы не изволили участвовать в совете. Я лично составил план, прошу одобрить.

Он извлек карту и наглядно показал задумку. Другие полководцы поддержали идею. Медвежьи полки нельзя оставлять за спиной, лучше разбить их внезапным ударом.

— Отменный план, — согласился и сам Виттор. — Я мало понимаю в военном деле, но вполне доверяю мнениям моих славных…

— Гной-ганта хочет сказать, — вторгся в беседу резкий голос Чары.

Хотя шаваны и остались за городом, но Пауль с горсткой ближайших помощников удостоился места на параде. Теперь они молча стояли в глубине помоста, пока речь не зашла о планах битвы. Граф повернулся к Паулю:

— Я слушаю внимательно, мой друг.

— Проклятые волки Ориджина убили сынов Степи. Кровь требует отмщения. Мы должны преследовать кайров.

Чара подняла подбородок. Было видно, как она горда своим вождем. Лед оскалил зубы:

— Десмонд Ориджин — хитрейший из демонов Темного Идо. Мы трижды пытались поймать его, и каждую ловушку он обратил против нас. Погонимся за ним — попадем прямо в могилу.

— Сыны Степи погибли, — процедила Чара. — Предлагаешь забыть?

— Пятерка ослов влетела в засаду. Из-за пяти трупов рискнуть целым войском?

Лучница изменилась в лице. Пауль тронул ее плечо и тихо произнес:

— Не пять, а пять тысяч. Юхан Рейс разбит Адрианом, остатки орды бежали. Нашей южной армии больше нет.

Известие потрясло всех. Полководцы зашептались, спросили: как это вышло, откуда Пауль знает, каковы потери?

— Юхан Рейс в плену. Ему позволили связь, он мне доложил. Сказано очень мало. Похоже, Адриану помогли Минерва и Натаниэль.

Имя «Натаниэль» никому не было знакомо. Принялись обсуждать Минерву, ее возможный союз с Адрианом. Лед заметил:

— Коль вас обидели Адриан с Минервой, причем тут кайры?

— Волки всегда заодно с янмэйцами, — отчеканила Чара. — Один Эрвин восстал против тирана, но теперь его нет. Старый волк сговорится с Адрианом.

— Если и так, это не повод лезть в его капкан!

— Волки — наши враги. Догоним их и перебьем. На медведей — плевать.

Генерал Хорис поддержал лучницу: Десмонда нужно разбить поскорее. Но граф Флеминг и Доркастер соглашались со Льдом: нельзя делать то, чего ожидают враги. Ориджин ожидает погони — потому-то не стоит преследовать его. Избранный выслушал всех и сказал:

— Господа, ситуация сложна. План лорда Рихарда хорош с военной точки зрения, но честь и справедливость говорят в пользу Пауля.

Послышался ропот. Лед упрекнул графа:

— Милорд, вы устранились от стратегии и доверились мне. Но стоило мне разработать план, как вы его отвергаете?

Избранный мягко ответил:

— Лорд Рихард, я полностью доверяю вам. В доказательство сего я отдам под вашу руку целый корпус моей армии. Но положение дел изменилось, будет мудро спросить совета у богов.

Все согласились с этим. Граф четырежды сотворил спираль и произнес слова молитвы. Затем сложил руки на груди, низко поклонился — и исчез.

Его не было долго. Прошла минута, другая, третья. Горожане, видевшие пропажу, пришли в волнение. Раздались крики: «Вернись, не покидай!.. Прости грешных!..»

Избранный появился с заметным трудом: долго мерцал призрачным пятном, то воплощаясь, то рассеиваясь вновь. Наконец, он нащупал ткань подлунного мира и встроился в нее.

— Благодарю за терпение, друзья мои. Боги сказали ясно: нужно преследовать Десмонда.

Пауль хищно оскалил зубы:

— Спасибо, боги. Вы молодцы.

А Лед скривился, но тут же овладел собой:

— Коль вам так не терпится попасть в ловушку отца, сделаем это с пользой. Извольте выслушать одну мою идею.

— Всенепременно, милорд, только после обеда.

Высшие чины ушли пировать, прихватив с собой городских старейшин. Толпа понемногу рассосалась, лишь гувернантки все еще стояли у помоста, да Мартин с Джоакином торчали посреди площади. Мартин остался, боясь ослушаться брата; Джоакин — за компанию.

— Вит меня ценит на медяк, — пожаловался Шейланд. — Няньку, говорит, найди! Лед и Пауль — полководцы, ты — телохранитель, Доркастер — диверсант, а я — подтирка для задницы.

— Сочувствую, милорд.

— Слушай, друг, помоги мне с нянькой, а?

Джо нахмурился. Жалко Мартина, но как помочь?

— Милорд, я в них совсем не разбираюсь. У меня не было ни няньки, ни кормилицы. На мамином молоке вырос.

— Вот почему такой здоровый!.. Помоги, ну. Бабы сами просятся, надо только выбрать, а ты по бабьему делу — знаток.

Джоакин поморщил нос:

— Не знаток я, а несчастный человек. Мне судьбой начертано любовное невезенье. Одну приголубил — ее убили. Другую полюбил — наплевала в душу. Третьей только восхитился — она такой дрянью оказалась, что сказать противно.

Мартин хлопнул его по плечу:

— Вот и пусти в дело свое невезенье! Выбери ту из нянек, от которой тебя прям с души воротит. Найди самую никчемную на твой вкус — она-то и будет хороша.

Джоакин сдался и подошел к женщинам. Те были как на подбор — одна страшней другой. Похоже, нортвудцы следовали правилу: сэкономишь розгу — испортишь ребенка. Гувернантками служили матерые, грозные, тяжелые на руку бабищи, способные внушать ужас одним своим видом. Джо спросил, кто хочет смотреть за детьми Избранного, и бабы дружно ответили: все хотят. Затем каждая расписала свои достоинства.

Одна обучила сыновей бургомистра игре на клавесине. Они-то, непоседы, рвались то к собакам, то на стрельбы — но уж нет, садились к инструменту и играли как миленькие. Попробовали бы не сыграть!

Другая создала свой подход к изучению грамоты. Не надо бить розгами или ставить на гречку: если откладываешь наказание, малец забывает провинность. Берешь обычный карандаш, садишься возле ученика и следишь, как он пишет. Сделал ошибку — хрясь карандашом по суставам. Думаете, не больно? Ошибаетесь, милорд. Весьма ощутимо выходит, если хлестко ударить. Позвольте, покажу.

Третья могла голыми руками остановить коня. Судя по ширине плеч, с быком она бы тоже справилась.

А вот четвертая… Джоакин почесал бородку. Эта женщина выпадала из ряда: она была слаба, тщедушна и вовсе не страшна — скорей, сама испугана.

— Вы боитесь Перста Вильгельма? — спросил Джоакин.

— Да, сир, — признала женщина.

Это понравилось ему. В отличие от других простолюдинов, она понимала грозную силу Предметов.

— Чем похвастаете?

— Очень люблю детей…

Другие няньки с трудом подавили смех. Любить и воспитывать — несовместимые вещи.

— Как вы наказываете учеников?

— Я не наказываю, — сказала женщина, вызвав общее веселье. — Жизнь и так жестока. Незачем мучить с детства, вырастут — получат сполна.

— Что умеете и знаете?

— Умею выживать. Знаю, как отличить хорошее от плохого.

Остальные не выдержали и засмеялись в голос. Женщина шмыгнула носом, готовая разреветься. Внешне она была самой приятной, но душою искалечена сильнее прочих.

— Как вас зовут? — спросил Джо.

— Гвенда.

— Лорд Мартин, я выбрал. Наймите ее.

Свидетель — 3

Сентябрь 1775 г. от Сошествия

Оруэлл; Фаунтерра

Встреча с братом пошла дурно еще до своего начала. Дорога в Оруэлл испортила настроение Карен. Из бережливости она взяла билет третьего класса (до сего дня даже не знала, что такой существует). И вот везение: весь вагон заполняли молодчики Адриана. Эти существа были наняты кричать в пользу Адриана и запугивать противников. Молодчики не носили ни формы, ни знаков различия, а маскировались под простой люд. Они были грязны, мохнаты, грубы и прескверно воняли, особенно когда снимали обувь. В вагоне они сразу разулись, откупорили пиво и разложили по столикам снедь: хлеб с луком, жирных курей, сизого цвета вареные яйца. Сложили в угол тесаки и дубинки, расстегнули пояса, вытерли руки о свои же рубахи — и приступили к изысканной трапезе, сопровождаемой тонким юмором. Карен они приняли за гувернантку и пытались вовлечь в беседу о том, как хорош Адриан для простых людей. Время от времени она сбегала на балкон, чтобы подышать и справиться с тошнотою. Вернувшись, получала от щедрот ломоть сала с чесноком, шутейку про барышень в возрасте и новый сказ об Адриане — лучшем владыке среди бывших и будущих.

В Оруэлле она сошла на перрон, мысленно вопрошая богов: зачем, собственно, они создали людей? Неужели предполагалось, что люди как-то украсят собою подлунный мир?.. До приезда брата оставался еще час, и она пошла гулять. Оруэлл — город мостов. Он стоит в пойме трех маленьких речушек, разрезанный ими на районы. Многочисленные мостики соединяют между собой разные берега, а также холмы, которых здесь хватает. Мосты имеются всех систем: арочные, свайные, подвесные и даже совсем странные, похожие на лестницы. Говорят, некоторые возвела еще сама Янмэй; говорят, тут есть целые улицы, проложенные по мостам, не спускаясь на землю. Словом, все это должно быть очень интересно… Часа хватило ей, чтобы убедиться: Оруэлл — вовсе не город мостов. Это город ужасных подъемов, кривой брусчатки, отбитых ног и потных спин. Еще — город сломанных каблуков, конечно же. А вдобавок Карен совсем забыла: чуть больше месяца назад Оруэлл ограбили шаваны! Каменный город уцелел, но тут и там зияли выбитые окна, чернели обугленные крыши, висели траурные ленты.

Карен приковыляла на место встречи, погруженная в тоску, и с башмаком в руке. А Эдгар, как на зло, прибыл со свитой: при нем был сын, адъютант, денщик и два рыцаря — и все, конечно, принялись смотреть, на что похожа последняя из леди Лайтхарт. То есть нет, сперва они вовсе ее не узнали. Даже Эдгар глянул прямо в лицо — и не догадался, что за нищенка ввалилась в харчевню. Только потом, после: «Здравствуй, милый брат», — все дружно уставились в ее сторону. Объятие — и то не задалось: едва Карен нацелилась повиснуть на Эдгаре, как обнаружила на его плече крысу. Настоящую черную моровую крысу! Даже не скажешь «сожри ее тьма» — ведь тьма давно сожрала и отрыгнула это создание.

Карен упала за стол, уже уверенная, что приехала зря. Неловкость давила обоих. Двадцать лет сделали их чужими, мучительно было изображать родство. Она попросила брата рассказать о себе, и тот завел скучнейший светский монолог, лишенный тени личных эмоций.

— Нет же, — потребовала Карен, — скажи, чем живешь?

Эдгар сообщил свое воинское звание, положение дел в подконтрольных землях и вверенных ему частях. Он совсем не умел сходиться с людьми, даже с собственной сестрою. Карен переняла инициативу и начала потрясающий рассказ, который должен их сблизить… Но остроумие отказало ей, и часть о лечебнице вышла уныньем, а часть о побеге — сумбуром и бредом. Хорошо хоть она смолчала про бога навигации.

Потом повисла тягостная пауза, оба смотрели друг на друга и пытались понять: зачем же мы встретились? Карен знала: очень нужны деньги. Без помощи брата она даже не починит каблук. Но сказать о нужде было так стыдно, что леди Лайтхарт уже стала подыскивать слова для прощания… Как тут положение спас Сомерсет. Эдгар велел ему:

— Ну, сын, ты тоже расскажи.

И Сомерсет, с обычным для молодых эгоизмом, стал рассказывать лично о себе. Только о том, что его волновало, и с полным погружением в эмоции. Сперва завел об университете. Наставники — старые зануды, декан помешан на каких-то опытах, лекции — жуткая скука, но спать нельзя, потому что перекличка. Зато житье в кампусе — вот настоящая наука! Я выпивал и с таким лордом, и с этаким, а виконт такой-то со мной вместе бегал по карнизу — ну, когда мы опоздали, и дверь закрылась, а комендант очень строгий, он точно запишет. А дамский корпус стоит отдельно, но мы, конечно, нашли способ. Тут важна сигнальная система при помощи лампочки, а еще есть два пера. Тетя Карен, вы знаете про перья — черное и белое?..

Племянник звал ее «тетя Карен», это было так мило, настоящая оттепель. От университета Сомерсет перекинулся на девушек и описал таблицу женских нравов, в зависимости от Праматери и родной земли. В таблице самые приятные типы барышень строятся точно по диагонали, ее зовут «золотым сечением». А по бокам от диагонали черными пятнами таятся нежелательные типы. Самых скверных называют «медвежьими капканами»: например, Люсия из Альмеры или Катрина из Литленда — просто жуть, хоть в кусты прячься!

От барышень Сомерсет перешел к своей сестре — Нексии, — и стал без зазрений совести ее чихвостить. Девушкам нельзя рисовать, закон природы. Если дама увлекается искусством, то ее мозги в опасности. Проза — еще куда ни шло; поэзия или музыка — уже скользкая дорожка, а живопись — точно беда: кровлю снесет, кукушки поселятся. Это как стрела в голову — нет шансов, что мозг уцелеет. Я Нексию и так, и этак уламывал: брось ты свои картинки! Лучше крестиком вышивай, или не знаю, лютню купи! А она — ни в какую. Все ее черти тянут к холсту, и вот вам результат: совсем улетела в облака, точно этот корабль из Шиммери. Кстати, тетя Карен, вы слышали про шиммерийский шар? Святые боги, да это же открытие!.. Ладно, потом. Так вот, все бы ничего, если б она не втрескалась в Ориджина. Сначала влюбилась, потом нарисовала портрет — и тогда уж совсем помешалась. Разговоров только: Эрвин то, Эрвин сё, он самый такой, он самый сякой… Как начался мятеж, я в радость: авось, теперь ее попустит. Но где там, только хуже стало! «Эрвин такой храбрый, пошел против владыки и против Перстов, он прямо аааах!..» Заставила меня поехать на фронт, прямо к Ориджину, о чем-то там предупредить. Слышите, тетя Карен? Чуть не пинками выперла из кампуса: «Езжай же! Моя судьба — в твоих руках!» Ага, конечно. Плевать было Ориджину на предупреждения, как шел в столицу — так и пришел. Я только зря простудился. Но потом еще хуже…

Таким живым был рассказ племянника, что Карен, забыв о всех невзгодах, смеялась до слез. А тут подошел случай, как Нексия в замке Шейландов вышла к столу нагишом. Эдгар стал убеждать сына, что уж здесь она точно не виновата: ее заставили Ульяниной Пылью. Сомерсет крепко стоял на своем: да какая там Пыль, я же сам видел — это ее обычная болячка, эрвинское помешательство! Эдгар сказал: Нексию нужно пожалеть, ведь потом, под влиянием Пыли, она пыталась убить Ориджина, счастье, что он был начеку… Сомерсет и тут не уступил: папенька, она все выдумала, неужели не видишь! Это женские хитрости: сперва будто покушалась, а потом в слезы: «Ах, я так виновата, чем могу искупить… Милорд, возьмите меня прямо сейчас, иначе совесть сведет…» Под общий хохот отца и тетки Сомерсет окончил:

— …меня с ума. Эй, вы не слушаете! Раз так, теперь на мне — печать молчания.

Он опечатал свои губы, но потом отлепил краешек, чтобы сказать:

— Да, она еще карту сперла. Стратегическую.

— Карту я дал ей сам, — возразил Эдгар. — Нексия отбыла с важной дипломатической миссией.

— Конечно! — фыркнул Сомерсет и вновь налепил печать.

Тогда Эдгар сказал сестре гораздо теплее, чем прежде:

— Знаю, что ты не терпишь крыс. Но Хартли — особенное дело: она лучшая в мире советчица. Смотри, я спрошу: как думаешь, Хартли, у сестры есть деньги?

Зверек повел мордочкой из стороны в сторону.

— Ни эфеса?

Хартли вновь покачала головой.

— А она признается в этом?

Еще одно «нет».

— Так я и думал, — кивнул Эдгар и подвинул к сестре бумажный конверт.

— Спаси…

— Не смей благодарить. Я ничего не давал, это кто-то забыл на столе.

Пряча смущение, Карен сменила тему:

— Что за история с военной картой?

— Да вот, захотел сделать ставку. Но меня не ждут за игровым столом, потому попросил Нексию…

— Ты же не азартен.

— А бывают не азартные еленовцы? Все мы такие в глубине души.

— Но ты осторожен, как черт.

— Так и играю по маленькой…

Карен поняла, что дозрела до вопроса:

— Расскажи мне про нынешние игры. Что творится на поле?

— Ну, тут у каждого своя забава. Шейланд пожирает Север, Нортвуды с Ориджинами пытаются отбиться. Путевцы разгромили шиммерийцев и отняли уйму очей. Адриан согнал Минерву с трона. А наш дорогой Генри Фарвей прибирает к рукам Альмеру. Очень успешно, должен сказать. Домен альмерских герцогов уже за ним, на очереди графства Блэкмор и Дэйнайт. Орда уходит в Степь через эти графства. Она добьет остатки альмерских войск, а потом пройдет Фарвей и соберет земли без боя.

— Значит, все как прежде? Обычные забавы лордов?

— Земли и власть… — кивнул Эдгар как-то неуверенно и почесал шейку Хартли. Крыса возразила: «Нет».

Он сказал:

— Твоя правда, Хартли: кое-что изменилось. То бишь, Фарвей играет старую партию, но остальные… Деньги, земли, власть — уже не главный приз. Скажем, шаваны грабят, но важней для них — вера в Гной-ганту. Без него никакой орды бы не было. А закатники и шейландцы точно так же верят в Избранного. Взять Первую Зиму — вкусно, кто спорит, но главное — чтобы Избранный победил.

— Войскам нужны знамена, так было всегда.

— О, нет, сестра, это больше, чем знамена. Скорей, идеи, которые греют сердца. Гной-ганта — символ правоты шаванов, доказательство их веры. А Избранный — надежда черни и маленьких людей. Если банкир из крошечного графства может стать святым, то и простолюдину дорога открыта. А Ориджины, наоборот, воюют за закон Праматерей, за пирамиду с дворянами наверху. Их Агата — символ того, что мир всегда был устроен правильно.

— По-твоему, идет война за веру?

— Обрати внимание: даже корона империи мало кому нужна! Ориджин покинул столицу, чтобы сразиться с Паулем. Минерва тоже отдала трон без боя. Спросишь: за веру ли все воюют? Нет, за идею. Или за правду — кто как ее понимает. А еще точнее: за будущее. Каким станет будущее мира — вот что сейчас на кону.

— А наше будущее — каким ты его видишь?

Эдгар взял Карен за руку:

— К чему лукавить, сестренка: у меня и у тебя никакого будущего нет. Хоть бы у детей появилось.

Сомерсет сорвал с губ печать, чтобы пристыдить отца:

— Ну, папенька, опять! Мы же с тобой обсуждали. Ты похож на старика, когда так говоришь.

— Что делать… Карен, хочешь поехать с нами? Вернуться домой, в родные места.

— Очень хочу, — признала она. — Только не могу без мужа. Страшно боюсь за Менсона, пока он в столице. Одного не оставлю.

И спросила, раз уж о том зашла речь:

— Касательно идей… Как ты считаешь, в чем идея Адриана?

— Не знаю, — развел руками брат. — До войны была искра и поезда, теперь — нечто большее.

— По-твоему, он — тиран?

— Я бы выразился мягче: Адриан хочет изменить мир. Но так резко, что мир может сломаться.

— Мир сломан последние двадцать лет. Впрочем, целые фрагменты остались, Адриан найдет, что добить.

Эдгар издал унылый смешок. Все, что он делал, носило оттенок уныния.

— Представь себе, Перчинка: я увлекся рифмоплетством. Сочинил вот несколько строф, поделюсь с тобою.

Граф Эдгар Флейм подал сестре сложенный листок. Она развернула, ожидая прочесть нечто трагичное и дурно срифмованное. С большим удивлением увидела детскую считалочку.

— Забавно, — сказала Карен и принялась ждать, когда брат объяснит ей, в чем состояла шутка.

Эдгар молчал. Он и Сомерсет, и даже Хартли имели серьезный вид. Лишь тогда она поняла. Двадцать два года назад Карен в последний раз видела ключ к фамильному шифру дома Лайтхарт. Конечно, считалка поменялась с тех пор, но принцип кодирования остался прежним.

Она прочла еще раз и вернула листок брату.

— Я еду во дворец, нельзя иметь это при себе. Но у меня прекрасная память на поэзию.

* * *

Леди Магда Лабелин убедилась на собственном опыте: новичкам везет. Во-первых, на поле брани. В жизни она не сунула носа в военные дела, но вот попробовала — и сразу успех! Во-вторых, в отношениях с мужчинами. Никогда не пыталась их наладить, заведомо ожидая провала. Мужчины хотят дурочек-скромниц-красавиц, а от нее воротят носы. Потому и взять с них нечего, кроме постели. Свой будущий брак юная Магда представляла таким образом: лорд-муж, мускулистый болван, хорошенько ублажает ее ночью, а утром берет меч и куда-нибудь исчезает. Теперь, обзаведясь супругом, она поняла свои ошибки. Оказалось, с мужчиной можно поладить, если следовать двум секретам: не называй его говнюком и не заставляй спать с тобой.

Леди Магда навещала Адриана каждый вечер. Перед сном, переодевшись в халат, он любил выпить чашечку чаю, сделать несколько распоряжений на утро и развлечься приятною беседой. Магда служила для поддержания последней. Она выслушивала супруга, давала комментарии, не лишенные остроумия, и воздерживалась от своих фамильных эпитетов. А главное: стоило беседе окончиться, она желала доброй ночи и уходила.

Адриан добрел с каждым днем. Он посвятил жену во многие дела, перестал делать колкие намеки, позволил и дальше управлять казною. На людях он все деликатней обходился с женой, даже придворные отмечали, как тает лед между их величествами. А в один прекрасный день он рассказал о своих усилиях по наполнению бюджета. Адриан лично объехал налоговые инстанции Фаунтерры, оставил образцы новой печати и собрал копии учетных книг. Это давало возможности собрать налоги в столице — пусть не по всей Короне, но уже что-то.

Тем вечером Магда с особой радостью готовилась оградить мужа от любовных утех. Столь явные старания супруга заслуживают награды. Но неприятная болезнь свалила ее в койку. Магда не могла сказать Адраину «доброй ночи», поскольку не дошла до него.

И, о диво, он явился сам!

— Миледи, вы заставили меня грустить.

— Да я и сама грущу, но просто не могу подняться.

Он поинтересовался ее самочувствием. Магда постеснялась честно назвать диагноз:

— Ах, у меня такая мигрень…

Владыка признал: мигрень — дело серьезное, у владычицы Ингрид она случалась, и было не до шуток. Он пришлет супруге лекаря и вкусного чаю, а утром вновь зайдет проведать.

— Вы пришли ради наших бесед?

— Да, мне их не хватало. Но коль вам нездоровится…

— Нет же, я хочу поговорить! Беседа развлечет меня, поможет унять… головную боль.

— Я думал обсудить войну.

— О, прекрасно, обожаю ее! Стоило попробовать, и я убедилась: война — мое любимое дело!

Владыка сел рядом с Магдой и спросил ее мнения о северном фронте. Спросил ее мнения! Она ответила со вкусом и толком. Сводки с севера были слаще меда. Шейланд гнал Десмонда Ориджина в хвост и гриву. Старый герцог бесконечно отступал, избегая крупных сражений. Войска Кукловода поглощали графство Нортвуд. Крейг свирепел, сидя в Клыке Медведя. Он сам отклонился туда, чтобы скинуть отца с графского престола, а теперь оказался отрезан от союзников. И он, и Десмонд боялись атаковать Шейланда, чтобы не быть разбитыми порознь, а напасть вместе не могли из-за плохой координации. Кукловод легко теснил обоих врагов.

Адриан внимательно выслушал ее анализ ситуации, а затем спросил:

— Миледи, по-вашему, как нам лучше поступить?

Тут Магда не имела хорошего ответа. Отец и барон Деррил хотели просто ждать, пока Шейланд раздавит Первую Зиму. А Магда питала сомнения: если Кукловод победит Ориджинов, как с ним совладаешь? У него Персты, Абсолют, деконструктор…

— Муж мой, тут я уповаю лишь на вашу мудрость. Признаться, меня пугает бессмертный враг с непобедимой армией.

— Согласны ли вы, что нужно позволить одному бунтарю разделаться с другими бунтарями?

— О, да! Мечтаю это увидеть. Но что потом делать с победителем? Не кажется ли вам, что Кукловод станет слишком силен? Сначала вернулся со Звезды, потом одолел Ориджинов… Его жопа засияет славой на весь Поларис. Ой, простите.

Адриан только усмехнулся:

— Что же вы предлагаете? Объединиться с Ориджинами против Шейланда?

— Ну, если они вернут все мои земли и уплатят дань… В конце концов, Эрвин пропал, а Десмонд не поднимал мятежа.

— Эрвин найдется. Агент Леди-во-Тьме следит за ним и в нужное время даст знать. А в мятеже виновен не один герцог, но весь дом. Было бы слишком просто для бунтарей — свалить ответственность на козла отпущения. Нет, моя милая супруга, ответят все! Десмонд и София допустили мятеж, Иона искала союзников для брата, Роберт присвоил мою казну, Стэтхем, Хортон и Блэкберри вели войска в бой. Каждый получит по заслугам!

Слова мужа навеяли Магде приятные мечты. Однако сомнения остались:

— Как же победить Кукловода? Дорогой супруг, поделитесь своим гениальным планом!

С тонкою улыбкой Адриан выдержал паузу. Ровно той длины, чтобы стало понятно: владыка не обязан излагать свои планы, вопрос Магды — бестактен и дерзок, если Адриан и даст ответ, то лишь в качестве подарка любимой супруге. Затем он сказал:

— В Дарквотере существует медицинский препарат — эссенция луноглаза. Он погружает человека в сон, озаренный весьма яркими и живыми сновидениями. Самые заветные мечты пациента сбываются будто наяву. Он не может отличить сон от реальности и переживает подлинное счастье. Зелье применяется для устранения боли — например, при хирургических операциях. Но если человек останется под действием луноглаза хотя бы неделю, то привыкнет к эйфории сна. Пробуждение станет для него настоящей пыткой, реальный мир покажется мучительным кошмаром. Это раскрывает перед нами удивительные возможности.

— Пленные шаваны?..

— От вас ничего не скроешь, милая супруга. Двое бунтарей-лошадников были взяты живьем. Я передал их в руки бесценной союзницы — Леди-во-Тьме. Она держит их под влиянием луноглаза и готовит к будущему применению. При нужде их разбудят и предложат стрелять. Поверьте, они станут стрелять в кого угодно — лишь бы скорее вернуться в счастливый сон. Это даже красиво: словно клинок, который дремлет в ножнах и пробуждается только для боя.

— Болотная магия, — поморщилась Магда. — Разве мы не обещали Юхану Рейсу свободу?

Владыка издал смешок:

— Мы отпустим его. Проснется через неделю — и пусть идет, куда хочет. А если пожелает остаться у Леди-во-Тьме — то будет его личная воля.

Магда не знала, чего ощущает больше: восторга или испуга. Скрыла смятение вопросом:

— Значит, у нас будут свои носители Перстов?

— Однорукому шавану дадим Перст, пускай стреляет левой. Но стрельба — грубое средство, я надеюсь обойтись без нее. Юхан Рейс исполнит кое-что более интересное. Существуют два Священных Предмета. Один зовется Чревом и находится здесь, в университете Фаунтерры. Другой — Птаха без Плоти — хранится в белокаменном Лаэме. Леди-во-Тьме уже отправила письмо своему союзнику — королю Франциск-Илиану. Он собирается в путь… Дорогая, вы спрашивали, как мы одолеем Кукловода? Я дам наглядный ответ: вот так.

Адриан громко щелкнул пальцами. Магда удивленно моргнула:

— У него огромное войско.

— Я с ним справлюсь.

— И Абсолют.

Адриан только улыбнулся.

— И деконструктор! Это же опасная дрянь. Шейланд может уничтожить ваши Предметы, и план пойдет прахом!

— Постойте-ка: откуда вы знаете слово «деконструктор»?

Магда закашлялась, чтобы выиграть время. Срочно сочинить правдоподобную ложь!.. Или не стоит? Адриан в кои-то веки проявил доверие — лучше ответить тою же монетой.

— Муж мой, простите, я подослала шпиона. Он подслушал вашу беседу со Вторым из Пяти.

— Вот оно что. Второй так и сказал мне, а я не поверил…

— Умоляю, не принимайте близко к сердцу! Все шпионят друг за другом, это обычное дело. Иные герцогини в моем роду подкладывали мужьям любовниц, чтобы выведать секреты.

— Ох, прошу, увольте! Любовницу я не вынесу!

Магда всхрюкнула от смеха.

— Клянусь, что не стану. Особенно если вы сами будете все мне рассказывать.

— В пределах разумного, дорогая. Правда хороша в меру, как любое снадобье… А если вернуться к вопросу, то деконструктор не очень полезен. Это слишком расточительное средство — катапульта, которая мечет алмазы.

Тут Магду осенило:

— Постойте, но разве не деконструктор — ваша главная цель?

— Главная? Он вовсе не является целью. Предметы нужно использовать, а не уничтожать.

— Вы говорили нам о великой цели. А потом со Вторым обсуждали деконструктор, и… Вот дерьмо. Похоже, я полная дура.

Адриан усмехнулся:

— Так вы решили, что деконструктор и есть плод Великого Древа?! Боги, как же вы далеки от истины! Никогда не домысливайте того, в чем не разбираетесь.

Магда залилась краской.

— Мда, глупо вышло… Но тогда позвольте спросить: а каков же плод?

Глаза Адриана мечтательно закатились.

— Миледи, в ордене говорят, что человек должен восемь лет готовиться к этому знанию. Услышав сразу, он ничего не поймет, а только испугается. Я принял знание быстро по одной лишь причине: с юности готовился к нему.

— Вы состояли в ордене?! Чего еще я не знаю о вас?..

— Я был в ложе Семнадцатого Дара и увидел то, что заставило размышлять. Много лет я провел в раздумьях и фантазиях об устройстве вселенной. Когда Второй из Пяти сообщил мне ответ, я уже был готов. Части головоломки встали точно на свои места.

— Эээ… если я ночью обдумаю устройство вселенной — завтра скажете?

Адриан погладил жену по голове. Вышло слегка унизительно, но и приятно: впервые он добровольно коснулся ее тела.

— Дорогая, я ничего не скажу, пока сами не встанете на верный путь мысли. Когда ваши догадки хоть чуть-чуть приблизятся к истине — тогда будете готовы.

Магда подобралась:

— Хорошо, я начну угадывать. Эээ… статуя блаженства?

— Что?! — Адриан выпучил глаза.

— Волшебная скульптура императора. Ставишь ее на площади, и люди безропотно подчиняются, никогда не бунтуют.

— О, Янмэй! Было бы прекрасно, но нет.

— Тогда… ммм… бумага смерти? Пишешь на листке имя врага — он умирает. Еще надо указать дату и время.

— Миледи, ничего подобного.

— А может быть…

— Постойте же! Вы ищете ответ, даже не зная загадки!

— Я должна угадать плод Великого Древа. Разве нет?

— Плод Древа — не вещь и не устройство. Это — чудесное открытие, вы не поймете его без промежуточных ступеней.

— Ну… я знаю, что есть визитеры откуда-то. Может, из царства Темного Идо. Один — хилый сопляк, второй — жестокий убийца. Это значит… о! Единство и борьба противоположностей?!

Адриан похлопал ее по бедру — больше приятно, чем снисходительно.

— Визитеры — счастливая случайность, Древо росло задолго до них. Попробуйте сначала разгадать две загадки. Вот первая: чем люди отличаются от богов?

— Они смертны!

— Да погодите же. Я не приму сейчас никакого ответа. Думайте долго, очень долго, пока не будете уверены, что приложили все силы. Лишь тогда вернемся к этому.

— Хорошо, подумаю до утра.

— Неделю, миледи. Лучше — месяц.

Магда потерла переносицу.

— Коль вам угодно, я постараюсь не угадать раньше времени. А какова вторая загадка?

— Вам нездоровится. Пора отдыхать, сладких снов.

Адриан поцеловал ее. Всего лишь в щеку, но сам, по доброй воле! Магда смешалась, а он сказал, уже уходя:

— Для чего хитрец применяет маяк?

Искра — 8

Сентябрь 1775 г. от Сошествия

Дымная Даль; герцогство Ориджин

С высоты пятисот ярдов Дымная Даль кажется гладкой, словно зеркало. Можно найти взглядом крохотное отражение шхуны, скользящее по синеве. Редкие облака проплывают за бортом — совсем близко, вытяни руку и коснись небесной ваты. На мачтах нет парусов: они только мешали бы, поскольку судно идет быстрее ветра. Облака отстают и пропадают за кормой. Шхуна сбросила оковы стихий, отвергла власть воды и воздуха, и мчится вперед, послушная лишь Перчатке на мальчишеской руке.

— Поговорите со мной, сударь.

Натаниэль уже набрался опыта. Вначале напрягал все силы, чтобы держать шхуну в равновесии. Теперь, по прошествии дней, ведет ее с мастерской небрежностью, глазеет на птиц, шутит с моряками. Минерва больше не боится отвлечь его.

— Меня терзает любопытство. Расскажите о Пауле. И о хаосе, и о Темном Идо.

— Ваше величество, сейчас не время. Есть более насущные вопросы…

Мира смеется:

— Я смотрю за борт и вижу облака ниже нашего киля! Как можно в такой обстановке думать о чем-то насущном? Нет уж, только о неземных существах.

Нави кривится:

— Пауль…

— Я много вспоминала нашу прошлую беседу. Некоторые вещи кажутся странными. Вы заморочили меня терминологией, но я пробралась сквозь чащу непонятных слов и, кажется, достигла сути. Вы с Паулем — в одной лодке, не так ли?

— Вы меня обижаете! Он хочет уничтожить мир, а я — спасти.

— Но ваши истории очень похожи. Пауль не по своей воле попал в наш мир и сразу стал фишкой в игре лордов. Шейланды пытали его, превратили в зверя и спустили с цепи. Он служит хозяину, но также преследует свои цели: убить вас и разрушить мир.

— В чем же это похоже на меня?

— Во всем! Вы тоже прибыли не по своей воле. Тоже сидели взаперти — только не в темнице, а в клинике. Попали на службу к лорду — ко мне. Тоже хотите убить Пауля. Оба испытываете жажду: он — крови, а вы — чисел. Наконец, вы тоже имеете великую цель: спасти подлунный мир. Вы — отражения друг друга.

Корабль качается, выдавая дрожь в пальцах Нави. Мира трогает его плечо:

— Я не хочу обидеть, лишь пытаюсь понять. Вы — не демон. Да, в ваших жилах первокровь, вы вечно молоды и гениальны в своем деле. Но у вас слишком много человеческих черт. Я вижу, когда вы пугаетесь или падаете от усталости, или стонете от напряженья. Вы бог и человек в одном лице. И хочу узнать: Пауль — такой же?

— Он — темный, а я — светлый.

— Это слишком абстрактно. Скажите понятными словами: кто он для вас? Друг?.. Брат?..

Нави медлит с ответом. В туманной дымке горизонта проступает зелень: берег Нортвуда, покрытый лесами.

— Сослуживец и друг, — говорит Натаниэль. — Когда-то мы состояли в одной команде.

— Вы штурман, а он?..

— Морской пехотинец.

— Пауль — бог, как и вы?

— Он встал на сторону Темного Идо. Теперь он — слуга хаоса.

— Абстракция, сударь. Ответьте проще: за что вы его ненавидите?

— Не ненавижу. Жалею.

— А за что он ненавидит вас?

Шхуна качается сильнее. Верхушка фок-мачты рвет облако в клочья.

— Я… бросил его.

— Намеренно?

— Я думал, он погиб, а он выжил и попал в беду. Я мог и должен был его спасти, но не знал.

— Сможете объяснить ему это?

— Уже не важны объяснения. Он стал чудовищем, этого не исправишь. И Абсолют уже собран, этого тоже не изменить. Что бы я ни говорил, Пауль либо умрет, либо уничтожит мир.

Повисает пауза. Ветер свистит в ушах, треплет волосы. Мира плотнее застегивает манто. Капитан Шаттэрхенд подходит проверить, надежна ли страховка на императрице. Каждый человек на палубе должен быть обвязан страховочной веревкой, ее величество — не исключение. Подтягивая узел, гвардеец не упускает случая потрогать ее талию.

— Вы проверяли меня трижды за последний час…

— Владычица, бдительность — залог безопасности!

Отогнав Шаттэрхенда, Мира говорит:

— Итак, Пауль — нечто вроде бешеного пса. Он должен погибнуть потому, что несет угрозу.

— Мне очень жаль.

— Не разделяю ваши чувства. Пауль заслужил быть убитым сотню раз.

— Суметь бы хоть один…

Мира хмурится:

— И вот этого я тоже не понимаю. В чем трудность? Вы сказали, что когда-то считали его мертвым. Значит, Пауль может погибнуть, верно?

Нави слегка шевелит пальцем, нащупывая потоки воздуха. Шхуна чуток меняет курс, становится точно по ветру, и качка сразу утихает. Берег Нортвуда рисуется все четче. Синее зеркало озера отходит назад, уступая место зеленому морю лесов.

— У Пауля есть защитный Предмет. Верней, не Предмет даже, а просто запас одной субстанции, она называется Вечность. Эта субстанция меняет ход времени. С ее помощью можно в тысячи раз замедлить любой процесс. Например, в тебя летит стрела — касается Вечности и замирает в воздухе. То есть, продолжает лететь, но так медленно, что даже за день не достигнет цели. Понимаете, владычица?..

Мира смотрит на птиц за бортом. Они резво машут крыльями, но висят на месте, и даже понемногу отстают от корабля.

— Вполне.

— Вечность может защитить от любого физического процесса. С ее помощью Пауль выжил в ложе Дара, когда вокруг бушевал огонь. Тело получало тепло очень медленно, сгорало по крупице в час. Через месяц ложе остыло, а Пауль все еще был жив, хотя сильно травмирован и безумно голоден. Вечностью же покорил шаванов: показал, как управляет временем, и они пали на колени. Но от пыток в Уэймаре Вечность его не спасла. Знаете, почему?..

— Конечно! Мне ли не знать!

— Откуда?! А, шутите… Дело в том, что Вечность расходуется. Это же просто вещество, как масло или дрова. Горючее взаимодействует с кислородом, а Вечность — с квантами времени. В ходе реакции она сгорает. Запас уменьшается, и рано или поздно сойдет на нет. Пауль бережет ее для исключительных случаев.

— Тогда в чем беда? Дождаться, пока кончится запас, а потом взять… э… каким оружием можно убить Пауля?

Нави мерит ее подозрительным взглядом:

— Вы что, совсем не удивились? Я описал вещество, которое тормозит само время! Сублимированные кванты времени с обратным знаком, антиматерия второго рода. И вы не сказали: вот это да, бывает же такое!

— Сударь, вы хотите победить Пауля или впечатлить меня? Во втором случае мудреные слова не помогут. Я и сама знаю много таких. Послушайте: экзальтация, инфантильность, пассионарный…

— Отрубить голову.

— Что?..

— Можно сжечь ее Предметом, можно отделить мечом. Тело погибнет без мозга, а голове не хватит материи, чтобы вырастить новое тело. Вот и все.

— Так легко?..

Нави с укоризною качает головой:

— Нет. Это было легко месяц назад, но вы упрямились, а теперь все иначе. Пауль объединился с Шейландом, и тот собрал Абсолют. Пауля окружает большая армия, к нему не подберешься внезапно. А заметив опасность, он тут же побежит к Шейланду за Абсолютом.

Мира поднимает бровь:

— И что же тогда? Пауль станет еще более бессмертным? Первокровь, потом Вечность, потом еще Абсолют… Это как поддоспешник, сверху латы, а вдобавок щит?

— Конь, — говорит Нави.

Мира отвлекается на миг. Внизу проскальзывает береговая линия: полоска пляжа, глинистая круча обрыва. И сразу под килем распластывается зеленое море лесов. Дымная Даль уходит за корму так быстро, что захватывает дух.

— Простите, причем тут конь?..

— Абсолют — не защита. Да, он дает бессмертие, но это — побочное свойство. Каблуком можно колоть орехи, но вообще-то он не для этого создан.

— Тогда что же такое Абсолют?

— Транспортное средство. Лошадь под седлом. Или шлюпка, если угодно.

Мира хлопает ртом.

— Вот теперь вы своего добились: я удивлена! Та штука, ради которой Кукловод перевернул Империю, — всего лишь лодка?!

— Кукловод стремился к бессмертию и как бы получил. Но главная функция Абсолюта — мгновенное перемещение. В любое место, видимое глазу. Нацелился взглядом на вон ту гору, отдал команду — и ты на вершине.

Над горизонтом действительно встает горный пик — едва заметный, призрачный в тумане. Крайняя гряда Кристальных гор, нисходящая прямо в нортвудский лес. Осколки этой гряды уже видны внизу под кораблем: обветренные утесы зубьями топорщатся среди чащи.

— Так далеко? Быстрее, чем мы летим?!

— Почти мгновенно — за вдох.

— Мгновенно — куда угодно? Во вражеский штаб, в хранилище банка, в спальню любимого?

— Необходимо видеть точку назначения. В связи с чем рекомендую вам держать ставни и шторы закрытыми. Кукловод не может попасть в место, которого не видит.

— Но даже с этим ограничением, Абсолют невероятен! Для тебя нет преград, любая цель достижима. Потрясающе!.. Я завидую Кукловоду.

Нави странно улыбается:

— Нашли кому. Виттор думает, что бьется за власть. Но Пауль ведет войну лишь для того, чтобы утолить голод. Как только насытится, он отнимет Абсолют и расправится с Виттором.

— Виттор же бессмертен!

— Вам следует понимать принцип действия. При каждом перемещении Абсолют уничтожает тело Виттора и создает заново в другой точке. Тело воссоздается согласно эталону: то есть, без ранений, хворей, инородных тел. Каждый шаг дает ему полное исцеление от чего угодно…

— Сударь, теперь я просто задыхаюсь от зависти!

— Стоит снять Абсолют, и Виттор станет обычным смертным. А заставить его снять не так уж сложно: Ульяниной Пылью, например.

— То есть как?..

— Шейланд все еще человек, а значит, подвластен Пыли. Пауль напишет: «Отдай мне Абсолют». Шейланд отдаст и будет убит. А Пауль наденет Абсолют и исчезнет.

— Исчезнет?..

Нави ежится на холодном ветру. Все выше встают над горизонтом скалы, небо затягивает свинцовый панцирь туч.

— Мы летим в Ориджин, владычица. Навстречу Паулю и Кукловоду. Пауль боится меня. Когда получит Абсолют, он пустится в бегство.

— И мы избавимся от двух врагов сразу? Вы опечалены скукой, которая наступит потом?..

— Пауль сбежит в царство Темного Идо. Его перемещение пробьет дыру между мирами. Хаос хлынет к нам и затопит Поларис.

Минерва хмурит брови:

— Как это возможно? Вы служили на одном корабле в подземном царстве. Вместе попали сюда, не пробив никакой дыры. Но теперь Пауль сбежит не домой, а в царство хаоса, еще и разрушит мир при этом! Я не понимаю…

— И не поймете. Не сейчас.

— Так объясните!

Нави вздыхает:

— Вы очень разумны, но этого вам не осилить. Примите на веру.

— Что можно сделать?

— Я не знаю.

— Как остановить Пауля?

— Не знаю.

— Выманим его, захватим в плен?

— Не вижу способа выманить.

— Разгромим Кукловода, завладеем Ульяниной Пылью и Абсолютом?

— Невозможно.

— Применим Эфес и Перчатку, как вы хотели?

— Поздно же, поздно, тьма сожри! Зачем вы упрямились так долго?!

Отчаянье звенит в его словах. Шхуна качается от дрожи пальцев.

Чуткий Шаттэрхенд подбегает, чтобы поймать императрицу. Она отбивается:

— Довольно, отставить!

Подходит Инжи Прайс, грозит кулаком и гвардейцу, и богу:

— Полегче, парни, не докучайте! Девочка замерзла и проголодалась. Идем обедать, детка…

* * *

Маршрут судна прочертился на карте пунктиром: шаг по воздуху — шаг по воде. Натаниэль нес шхуну сколько мог. Когда уставал, опускал ее в водоем и ложился спать.

После битвы у Часовни Патрика Нави продержался в небе только полчаса. Едва дотянул до маленького озерца среди полей, уронил судно в жабью лужу и свалился без сил. Целый день, пока он спал, Мира дежурила с Перчаткой Могущества на пальцах: вдруг нагрянут шаваны или адриановы полки. Вокруг озера собирались коровы и крестьяне. Мужики молились, рисуя надо лбом спирали; коровы ревели и гоняли хвостами мошкару.

Второй шаг по воздуху перебросил шхуну в реку Бэк выше плотины. Здесь, у графского замка, стояли агатовские батальоны. Пока Нави спал, Мира встретилась с генералом Хортоном. Он поведал то, чего владычица еще не могла знать: сражение у Часовни Патрика принесло спасение Короне. Юхан Рейс пленен, авангард орды разбит, многие ганы отделились и превратились в обычные банды. Большинство всадников взял под начало ганта Корт. Расчетливый вождь остерегся Перчатки Янмэй и летающего флота. Он повел орду назад в Альмеру, дабы сберечь захваченные трофеи, а также собрать добычу в городах Красной Земли.

Минерва в ответ рассказала Хортону, что его сын — Сорок Два — спасен от смерти. Лишился ног, но залечил все остальные раны и восстановил силы. Северянин от счастья уронил слезу.

— Я ваш должник навеки!

Минерва возразила:

— Не мой. Вот этот юноша исцелил вашего сына.

Хортон не поверил.

— Сделаю все для вашего величества. Прикажите — поднимем батальоны и пойдем на столицу. Пять тысяч кайров и Перчатка Янмэй — этого хватит для победы.

Она сказала:

— Я поклялась не убивать искровиков. Я все еще владычица, они — мои солдаты.

Хортон стал настаивать, и она клацнула Эфесом в ножнах:

— Слово императрицы: я не стану проливать кровь моих солдат! Лечу на север, чтобы сразиться с истинным врагом — Кукловодом. Последуйте моему примеру, генерал.

К несчастью, это было сложно. Водный путь отрезан Галлардом, который забрал весь альмерский флот, а пешая дорога лежит через земли Лабелинов.

— Прикажете пробиваться с боем?

Мира ответила честно:

— Я не знаю. Ваш лорд — лучший полководец на свете. Сделайте так, как прикажет он.

Шхуна ее величества перешагнула по небу в Дымную Даль. Там она сутки шла под парусами, давая отдых и навигатору, и императрице. Встретила судно под флагом Шейланда, взяла на абордаж, избавила от груза провианта. Пленники сообщили новости: войско Ориджинов отступает через Нортвуд, Избранный преследует его.

Когда шхуна снова поднялась в воздух, Мира сказала Натаниэлю:

— Летим к лорду Десмонду! Поможем в бою, разгромим Кукловода.

— Нельзя, — был ответ. — Пауль — не криворукий степняк. Он собьет нас в два счета.

— Тогда летим в Стагфорт. Я век не была на родине. Хочу увидеть отчий дом.

— Покажемся над Шейландом — смерть. Мы не готовы к битве.

— Так давайте разработаем план! Привлечем войска Хортона, дождемся возвращения герцога Эрвина, задействуем дополнительные Предметы. Есть сотни возможностей!..

— И я все их просчитал! Не верите? Герцог загнал себя в тупик, когда ушел в Степь. Все дороги обратно для него отрезаны. Батальоны Хортона — под прицелом Адриана. Стоит двинуть их с места, как нас атакуют, и на сей раз у Адриана будут Персты. Предметы — опасны, кроме Перчатки Янмэй. Светлая Сфера — бомба. Защитный пояс тоже обработан деконструктором. Вечный Эфес — ключ к катастрофе. Я обдумал все — и не вижу пути!

Шхуна пошла прежним курсом — на Первую Зиму. Но воздушные шаги становились все длиннее. Нави все тверже правил кораблем, все меньше сил расходовал на каждый час полета.

Опустившись на воду, они приблизились к нортвудским берегам. Поднялись в небо и пошли над лесами — по краешку медвежьего графства, где и не пахло армией Кукловода. Под килем шумела ветвями чаща, проглядывали хуторки звероловов, вились лентами две Близняшки. От вида Нортвуда у Миры щемило внутри. Родное дыханье Севера наполняло грудь.

Она потребовала у бога объяснений, и Нави рассказал почти все: о веществе, которое сжигает время, о способе попасть куда угодно в один миг, о морском пехотинце, что стал бешеным зверем. Одного не сказал: как победить. Мира предлагала пути, и всегда получала ответ: «Не выйдет. Поздно. Окно закрылось, мы опоздали!» Рука юноши вела шхуну на север.

Очередной привал сделали в долине Майна, возле древней столицы горняков и металлургов. Здесь Миру ждал нелегкий разговор. Генерал Уильям Дейви стоял в долине со своим искровым полком.

Грубый косматый здоровяк, похожий на медведя Маверика, сверкал глазами из-под густых бровей. Похоже, он был зол несколько месяцев к ряду, и лицо отвыкло выражать иные эмоции.

— В-ваше величество, р-рад познакомиться, — процедил он сквозь зубы.

— И я очень рада, генерал. Нам нужно многое обсудить.

— Неужели? Вы, наконец, вспомнили о моем существовании?!

Его грубость выходила из ряда вон. Ни один офицер не дослужился бы до генерала, если б имел привычку так хамить вышестоящим. Значит, дело не только в дурных манерах: Мира сильно и не раз обидела его.

Она велела своему эскорту выйти и запереть дверь. Отложила в сторону Вечный Эфес.

— Генерал, мы никуда не придем, пока у вас столько груза на душе. Выскажите все, что наболело. Без никаких санкций с моей стороны.

— Готовы услышать? — уточнил Дейви.

— Полностью.

— Тогда извольте. Я торчу в Майне уже месяц. Не имею ни малейшего понятия, зачем я здесь. Приказ о передислокации был самым идиотским, который я получал когда-либо. Не указаны ни цель перемещения, ни сроки, ни ожидаемый враг — просто иди в Майн и торчи, как пальма среди пустыни. Подписан вами, но составлен Ориджином — тьма сожри, я знаю его почерк. С каких пор искровой армией командуют северяне?!

— Генерал, позвольте… — начала Минерва.

— Думаете, я закончил? Почти и не начинал! Даже дурацкий приказ обязателен к исполнению, и вот я приперся сюда, и начал получать новости. Орда восстала и вторглась в Корону. Почему я на Севере? Скоты, смердящие навозом, разграбили Альмеру и убили святую мать. Почему я на Севере? Смайл и Гор изменили присяге, в Фаунтерре двоевластие. Почему мой полк оказался на Севере, когда он десять раз нужен в столице?! Я что, отправлен в ссылку без права служить империи?

— Э… Я не…

— А перед тем вы украли мою победу. Это мы с герцогом Литлендом удержали Мелоранж. Степной Огонь принял ваши условия потому, что успел обломать зубы о стены. Но песни поют про Несущую Мир, или как вы там себя назвали. И в этом — вы вся! Красоваться, получать славу даром, присваивать чужие заслуги. Ориджин захватил столицу — отдал вам. Адриан подготовил план реформы — вы ее запустили и собрали урожай. Телуриан начал печатать ассигнации — теперь их зовут векселями Минервы, ведь на банкнотах ваше лицо. Вы прилетели по воздуху — могу поспорить, это тоже чужая работа. Нравиться людям — ваш единственный талант. Но со мной не выйдет. Вы показушница и лицемерка, я таких с детства не терплю.

Он отдышался, отер платком шею и добавил еще:

— Если задел ваши нежные чувства — не стесняйтесь, наказывайте. Хоть разжалуйте, хоть в отставку — мне плевать. Сыт по горло такой службой, уж лучше свиней пасти.

Минерва крякнула, хмыкнула, высморкалась, пожевала губы — словом, предприняла все, чего не стоит делать, если хочешь скрыть замешательство. Наконец, набралась духу и сказала:

— Вы кое-что забыли, генерал: я неравнодушна к спиртному. Я подписала приказ, будучи настолько пьяной, что не помню из него ни строчки.

— Великолепно, тьма сожри.

— И в другом вы ошиблись: красоваться я тоже не умею. Слава Несущей Мир создана чужими руками. Видите ли, я стала владычицей в прошлом декабре, восемнадцати лет отроду. Никто прежде не учил меня править даже мелким городком. Не начали учить и после коронации. Всех полностью устраивала безмозглая кукла на троне. Я училась сама, на ходу, в течение всего пяти месяцев — потом грянула война. Я словно младенец, которого усадили верхом на коня и сказали: «правь!» Разумеется, я ничего не создала сама. Но, ради богов, сумела хотя бы внедрить то, что придумали другие. И в моем положении, думается, это не так уж плохо.

— Гм, — кашлянул Дейви.

— О ваших успехах в Мелоранже, генерал, я не знала ничего, как и вообще об осаде. Придворные держали меня в неведенье, я добывала информацию вопреки их усилиям. Но, ваша правда, я позволила людям славить меня сверх всякой меры. Я тщеславна и падка на лесть, и до неприличия неопытна, и вы действительно заслуживаете более достойного сюзерена. Если решите подать в отставку, я провожу вас со всеми почестями.

Шевеля бровями, генерал осмыслил ее речь и счел нужным уточнить:

— Если подам?

— Если.

— А если нет?

— Тогда я буду очень рада. Вы — единственный из высших чинов, кто остался мне верен.

Дейви огрызнулся:

— Я предан не вам, а империи Полари. Но у вас Вечный Эфес и полномочия от Палаты, а Адриан исчез на полгода, как последний дезертир. К несчастью, сомнений быть не может: служить империи — значит, служить вам.

— Думаю, я могу вас обнадежить.

— Слабо верится.

— Дурацкий приказ о передислокации внезапно оказался дальновидным. Главный враг империи в данный момент — граф Шейланд, Кукловод. Он ведет войско сюда, в герцогство Ориджин. С помощью вашего полка и кайров лорда Десмонда я хочу дать ему бой.

Генерал Дейви, похоже, давно обдумал этот вариант. Ответил почти без колебаний:

— Нас разгромят.

— Вполне возможно, — признала Мира. — Зато вы увидите диковинку: Несущая Мир сделает кое-что своими руками.

Она повела пальцем, и Вечный Эфес воспарил к потолку.

* * *

В прекрасном настроении Мира вернулась на шхуну для финального перелета через горы. С уверенностью мастера Нави поднял корабль в небо. Команда полным составом собралась на палубе. Матросы и гвардейцы забыли обо всем — только смотрели с разинутыми ртами. Вершины взметнулись так высоко, что шхуна не могла перешагнуть их. Она шныряла между утесов, словно юркая муха, а пики громоздились слева и справа — колоссальные, холодные в своем величии, равнодушные ко всему мирскому. Рядом с их могуществом меркла даже сила Предмета. Взглянешь вниз — кружится голова от высоты, глянешь вверх — снежные шапки слепят глаза своим блеском. Мира вдыхала не воздух, а чистый пьянящий восторг.

Последнюю посадку совершили не по нужде, а по просьбе императрицы. Шхуна шла над седловиной. Тенистую ложбину меж двух вершин заполнял ледник. Солнце пригревало, края ледника подтаивали и откалывались вниз сияющими глыбами. Слишком большие, чтобы растаять за лето, глыбы накапливались из года в год и покрывали склоны бисерным узором.

— Это Слезы Ульяны, — сказал кто-то.

А в седловине, точно по центру ледника, блестел водоем. Летнее солнце растопило середку и образовало озеро алмазной чистоты. Владычица велела:

— Прошу, сядьте здесь.

На высоте мили над землею шхуна опустилась в озерцо. Вокруг — белая скатерть ледника и гранитные клыки уступов, а за бортом — вода настолько прозрачная, что видно пылинку на дне. Мира не смогла удержаться. Приказала спустить трап, переоделась в длинную сорочку — и нырнула в озеро. О, Янмэй Милосердная! Не вода, а сама зима, лютейшая стужа в жидком виде. Мира не закричала потому, что лишилась дыхания. Хватала воздух ртом, но ничего не попадало в легкие. Подплыла, схватилась за трап, подняла себя над водою. Тогда вместе с воздухом в грудь вошла дикая радость. Она нырнула снова, и еще, а потом выбралась на палубу.

— Детка, вот полотенце, беги переодеваться!

Но Мира не чувствовала холода, тело наливалось восхитительным теплом. Она подошла к Нави, и тот испуганно выставил руки:

— Прочь от меня, мокрое создание!

— Я поняла, как победить! — воскликнула Мира.

Команда последовала примеру владычицы. Гвардейцы и моряки не стеснялись друг друга, потому ныряли в озеро нагишом. Их вопли сотрясали вековую тишь вершины. Владычица восседала на баке, одетая в шерстяное платье и соболиное манто, с кружкой дымного вина в руке. Она прилагала все усилия к тому, чтобы любоваться вершиною и не замечать толпы мускулистых голых мужчин. Нави сетовал, примостившись рядом:

— Зачем вы устроили эту вакханалию? Мне холодно от одних криков!

— Так не слушайте их, послушайте меня.

И она поведала свою задумку. Бог покачал головой, всем видом говоря: ваша затея глупа и безнадежна, да чего еще ждать от смертной, не понимающей даже слова «квант»?

— А я попробую, — сказала Минерва.

* * *

На закате дня шхуна с величавой медлительностью снизилась в долину Первой Зимы и встала на якорь в озере у подножья замка. Бойцы гарнизона салютовали со стен. Горожане и окрестные пастухи сбежались на берега, чтобы лицезреть чудо. Императрица отняла Перчатку у бога, с удовольствием погрузила пальцы в священный металл. Сопровождаемая Шаттэрхендом и бравыми гвардейцами, она сошла на берег. Над головою владычицы плыл по воздуху сувенир: осколок льда с наковальню размером, чистотою и формой неотличимый от алмаза.

Тут же, на берегу ее обступили горожане. Мира чувствовала небывалый подъем. Душа так и пела, тело бурлило силою после купания, разум был изумительно чист, словно горный ледник.

— Приветствую вас, славные жители Ориджина. Я очень многим обязана вашей земле. Герцог и кайры помогли мне занять престол, служили надежною опорой и защитой. Теперь я хочу вернуть долг.

Движением пальца Мира подняла осколок над толпой.

— Святые боги! — воскликнул кто-то.

— Слава императрице! — закричали другие.

— Слава Несущей Мир!

Мановеньем руки Мира добилась тишины.

— Своим указом я переместила столицу Империи Полари в Первую Зиму. Со мною Перчатка Могущества, лазурная гвардия и искровый полк генерала Дейви. Двор и казна прибудут позже, под охраной лорда Роберта Ориджина. Вместе мы одолеем Кукловода. Слава Агате, господа!

Императрица, бог и офицеры гвардии ожидали ужина в трапезной замка. Мира наслаждалась здешней обстановкой. Буквально все радовало глаз: суровые камни стен, черные стропила, окна-бойницы в кованых решетках. Гобелены, тусклые от древности; мечи и топоры на стенах, ловящие клинками огоньки свечей. Латы из стали и виноградной лозы, оскаленные боевые маски, какие носили кайры пятьсот лет назад. Серебряная икона Агаты с пером над резным дубовым креслом герцога. Боги, это же Север во всей красе! Отрада для сердца, соль земли!

Здешний хозяин — кастелян Артур Хайрок — не замечал восторга владычицы. Он испытывал неловкость от задержки с ужином, и от того, что императрице не позволили занять головное место за столом.

— Простите, ваше величество, имеется традиция. Со времен Лиорея Ориджина никто, кроме герцога, не может сесть в это кресло. Если кто-либо по дерзости и недомыслию опускал сюда свой зад — его снимали с кресла и сажали на угли. Такое случалось шесть раз за четыре века.

Каждое слово радовало ее. Настоящие северные легенды, прекрасная, наивная суровость. Как же не хватает этого в насквозь лживой столице!

— Кайр Артур, не беспокойтесь, прошу вас. Мне приятно смотреть на кресло со стороны и воображать всех великих людей, что сиживали в нем.

Хайрок откашлялся:

— Гм… Виноват, ваше величество, смотреть на пустое кресло тоже не стоит. Герцог Одар Спесивый обладал тяжелым нравом. После смерти остался в замке, дабы следить за порядком. Его призрак любит сидеть в этом кресле, когда оно не занято живым правителем Ориджина.

Мира тихо возликовала: я увижу призрака, настоящего скелета в латах! Но ради приличия опустила глаза в тарелку и лишь украдкой посматривала на кресло.

Кастелян выглянул за дверь, прикрикнул на слуг. Вернулся с новыми извинениями:

— Прошу простить за опоздание с ужином. Позор для Первой Зимы, что вы сидите над пустой тарелкой. Виновные будут наказаны.

Она вскричала:

— Умоляю, не казните никого! Виновата я сама, и никто другой. Мы летели слишком быстро и, боюсь, обогнали голубей с вестями. Вы не могли знать, что мы прибудем сегодня.

— Гм… Желаете орджу, ваше величество? Имеется белый ордж барона Стэтхема шестнадцатилетней выдержки, затем традиционный лидский, а также «Радость Агаты» — наш местный, двадцатичетырехлетний.

— Все три! — выпалила Минерва и прикусила язык. — Полагаю, «Радость Агаты» порадует и Янмэй.

— Прекрасный выбор, ваше величество.

Ордж был подан, здравица произнесена, и Минерва поднесла к губам чашу. В ее горло влился вкус Севера — самый чистый и незамутненный.

— Я велю наказать тех, кто не подавал мне этот напиток в Фаунтерре!

— Верное решение, владычица, — сказал Хайрок без тени шутки.

А ужин все еще не был готов, и суровый кастелян начинал злиться всерьез. Мира сочла необходимым отвлечь его. Она планировала сложную беседу на завтра, но отчего бы не сейчас? С кубком в руках императрица подошла к окну — вернее, каменной щели. Наивно надеялась увидеть долину Первой Зимы, но за бойницей оказался, конечно, двор и изнанка крепостной стены. Владычица не стушевалась. Поддержав себя глотком орджа, обошла гобелены и обнаружила тот, где была увековечена долина.

— Скажите, кайр, можно ли доверять точности этого рисунка?

— Несомненно, ваше величество.

Хайрок не стал уточнять, скольким ткачихам отрубили руки за ошибки в гобелене.

— Тогда прошу подойти ко мне. И вас, милорд бургомистр.

Вслед за владычицей два знатных северянина осмотрели гобелен.

— Я влюбилась в ваш город, — искренне сказала Мира. — И в замок, и в эту долину. Хочу создать здесь что-нибудь прекрасное. Позвольте мне возвести одну постройку!

Она описала то, что задумала. Бургомистр переглянулся с кастеляном.

— Такие дела творятся лишь с позволения герцога. А он ездит в Степи и вернется нескоро.

— Я знаю, что герцог Эрвин уважает красоту во всех ее проявлениях, а моя постройка, смею заверить, будет очень красива. Не говоря уже о неком оборонительном значении.

— И все же, владычица, мы боимся, что герцог Эрвин не одобрит.

— Даю слово внучки Янмэй: я лично поговорю с ним и приму на себя ответственность. Если герцогу не понравится постройка, я немедленно все разберу.

— Разберете? Лично?!

Мира сделала глоток и выронила хрустальный кубок на пол. Вместо того, чтобы разбиться, он завис между пальцев Перчатки и степенно поплыл к потолку.

— Сама построю, сама разберу. Клянусь Милосердной Праматерью.

Стрела — 6

Конец сентября 1775 г. от Сошествия

Баронство Дейви (графство Закатный Берег)

Стол барона Исмаила Дейви имел треугольную форму. Как и замок, как и все баронство. В верхнем левом углу Полариса, если смотреть по карте, находится треугольный выступ — будто зуб, торчащий в океан. Он принадлежит семье Дейви: барону с женой, трем дочерям, пригоршне мелких и этому ослу. Осел служил в Фаунтерре, потом в Литленде, теперь — еще где-то. Передислоцировался, видите ли.

— Сударыня, — спросил барон, — вы не бывали часом в Литленде?

На другой стороне треугольного стола сидела девушка, об ее ноги терся внушительных размеров пес. Она прибыла утром на корабле, который теперь стоит в гавани — вон там, виднеется в окошко. Будь барону лет тридцать — ладно, даже пятьдесят — он отметил бы, как хороша эта девица. Фигурка, формы, глаза, волосы — все по лучшей мерке. Но Исмаилу Дейви было не тридцать и не пятьдесят, так что думал он не о дамочке, а о судне. Трехмачтовый галеон, построенный со всею очевидностью в Фейрисе — только там корму делают по форме лошадиного зада. Но флаги не мельничьи, а леонгардские, стало быть, судно зафрахтовано. Больших денег стоит, и галеон-то не один: второй курсирует у горизонта, не заходя в гавань. Значит, леди и богата, и с умом: оплатила стоянку одного корабля, на другом сэкономила.

— Так что, расскажете про Литленд?

— Не путайте барышню, барон. Сами видите: она из Фейриса плывет.

Третью грань стола занимал кайр — капитан Мердок. Он командовал ориджинским фортом — вон той гранитной дурой на берегу залива. Мердок служил здесь чертову уйму лет и ровно столько же был знаком с бароном. Подружились давным давно — потому что, ну а как иначе? Вот замок Исмаила, а рядом, в полете стрелы, крепость Мердока. Хоть каждый день лупи из бойниц. Если не подружиться, черте-что выйдет, а не жизнь. Однако сын барона служил в имперском войске, а Мердок служил Ориджинам, которые свергли Адриана. А еще, барон был закатником, а Мердок — северным волком, нетопырем и мерзлой задницей. Оба считали долгом скрывать свою дружбу ото всех посторонних.

— Вы забываетесь, кайр. Я спросил даму, а не вас. И вы у меня в гостях, так уж извольте!

— Могу и уйти, невелика беда.

Девушка воскликнула:

— Милорды, умоляю вас, не нужно! Я не прощу себе, если стану причиною ссоры. Тем более, что вы оба правы: я плыву из Фейриса, но родилась в Леонгарде, от которого до Литленда — рукой подать. Зашла в вашу приветливую бухту с надеждою пополнить припасы. А также выгулять собачку — она ужасно засиделась на судне!

«Собачка» звучно подышала, обнажив блестящие клыки, и указала носом на дверь. Вышла гулять — так и гуляй, нечего застольничать.

— Я буду рад помочь вам, — сказал Мердок. — А барон — человек угрюмый, его лучше не трогать лишний раз.

Исмаил фыркнул:

— Как вы ей поможете, кайр? Вам самим не хватает припасов, у меня покупаете. Ей продадите с наваром? Ай да рыцарь!

Лицо девушки озарилось улыбкой:

— Господа, не нужно споров! Я куплю много и заплачу сполна. В моей жизни наметилось такое событие, что не к лицу торговаться. Мне предстоит свадьба!

— Поздравляю, миледи! Пусть Софья обнимет, а Мириам поцелует.

— Я тоже поздравляю. И кто жених?

— Исмаил, опять грубите! Нельзя спрашивать такое у девицы. Захочет — сама скажет.

Девушка погладила собаку по холке:

— Спасибо за поздравления, господа. Мой любимый — благородный, мужественный, честный человек. Великое счастье — стать его невестой.

— Ну, это да, — согласился барон. — Если он весь такой, то тогда конечно. Кстати, а вы не слыхали: не женился ли в последнее время кто-то из имперских генералов?

— Тьфу, ну какое вам дело? — буркнул Мердок.

— Да такое, что каждому генералу надо жениться рано или поздно.

— Простите, — развела руками барышня, — я ничего не знаю о генеральских свадьбах. Зато моя, надеюсь, пройдет на славу! Приглашено множество гостей: только с моей стороны триста человек, а от любимого — еще больше.

— И это они с вами?.. — Барон указал на корабль.

— Да! — Она всплеснула в ладоши. — Я плыву вместе с гостями на собственную свадьбу! Прекрасно, правда?

— Ну, если так, то да… А куда плывете?

— Не все ли вам равно? — вмешался Мердок. — Куда нужно, туда и плывет.

Барон насупил брови:

— Хочу — и спрашиваю. А вы мне того… не это!

— Простите, господа, я ужасно суеверна. У нас в Надежде принято верить приметам. Боюсь говорить о свадьбе, чтобы счастье не отпугнуть.

Барон кивнул с одобрением: болтать почем зря — только судьбу пугать.

— Это да, тут вы правы. Но я что хочу сказать: вы же идете на север. А слыхали, что там творится? Как бы ваша свадьба не того…

Она схватилась за сердце:

— Ой! Что произошло?!

— Ну этот же, Избранный. С ним еще эти и те, да еще монахи… Целая чертова толпа.

— Дрянное дело, — согласился кайр.

Закатнику Дейви и северянину Мердоку полагалось по-разному смотреть на эту войну. Два закатных полка служили под знаменами Избранного. Многие говорили: Избранный летал на Звезду и вернулся, Избранный лично знает Павшую, она его поцеловала в чело! Барону следовало полюбить этого типа… но как-то нет, не выходило.

Девушка издала вздох облегчения:

— Ах, да, я слыхала про поход Виттора Шейланда. Моя свадьба, к счастью, пройдет в городе, далеком от мест сражений.

Барон и кайр переглянулись. Обоим стало приятно: барышня назвала подлеца не Избранным, а просто Шейландом, даже без графа. Кайр высказал еще одно:

— Миледи, там дело не только в Шейланде. Изволите видеть, воскресший тиран объединился с Лабелинами и тоже двинул на север. Жарко станет в герцогстве Ориджин.

— Это правда, — процедил барон.

Неспокойно ему было. Осел раньше служил Адриану, потом — Минерве. Кому служит теперь — поди разбери, он же не пишет! Как бы мой осел, ну… не это.

— Минерва столкнула Адриана с ордой, надеясь истощить его силы. Да вышло наоборот: в бою он взял живьем двух носителей Перстов. Адриан подчинит их себе и станет сильней Минервы с Ориджинами вместе взятых. Только одно может помешать ему захватить Первую Зиму и свергнуть Минерву: если Шейланд сделает это раньше.

— Мне грустно, — сказала девушка. — Минерва — законная владычица, признанная Палатой. Адриан должен был ей подчиниться.

— И я о том! У нее и корона, и Эфес. Кто же владычица, если не она? А Адриана назначили бургомистром Фаунтерры. Вот там бы и сидел!

— Адриана — бургомистром? — Брови девушки прыгнули на лоб.

— Ну, это да, Минерва издала указ. Он только собрался на трон — а ему бумажку: вы не этот, а тот. Не владыка, а бургомистр, вот и пожалуйте в ратушу.

Девица зажала себе рот, чтобы не прыснуть от смеха.

— Простите, что я над серьезным предметом… Но забавно же, правда?

— Ну, да, — признал барон. Подумал: я тоже посмеюсь, когда осел вернется живым. — Так какие припасы вам требуются? Постараюсь дать хорошую цену.

Она показала список — и сразу выросла в глазах барона. Урожаи были собраны, закрома полны, самое время для торговли. А барышня хотела купить столько, что впору накормить целый полк! Вооружившись карандашом, Дейви проставил цены, перемножил, свел сумму. Дал скидки за объем и за правильный взгляд на Виттора Шейланда.

— Вот столько вышло, сударыня.

Кайр выронил:

— Барон, побойтесь богов. Молодые разорятся еще до свадьбы.

— О, благодарю, ждала намного больше! Я приобрела бы еще кое-что. Ваши края славятся пушниной, а моему папеньке требуются зимние вещи. Взгляните на список…

Несмотря на все мрачные думы, барон расцвел в улыбке. Похоже, эта барышня собралась озолотить его!

— Ваш папенька решил одеть на зиму весь свой двор? Уж конечно, я окажу ему содействие…

Барон добавил к сумме внушительное число. Кайр Мердок схватился за голову. Барышня вежливо поблагодарила и расплатилась векселями столичного банка Фергюсон и Дэй. Честное имя, надежная контора — не то, что этот, уэймарский…

— Господа, позвольте еще одну просьбу, если вас не затруднит.

Барон ощутил к ней симпатию. Славная же девушка, моему ослу бы такую!

— Что угодно, сударыня. Мы это запросто.

— Хочу послать письмо папеньке в Алеридан. Он немножечко медлителен, боюсь, что еще не выехал на свадьбу, а уже очень даже пора!

— У меня отменная голубятня, — сообщил барон. — Птицы есть отовсюду, даже из Литленда. Пишите, что нужно.

Он подал бумагу и перо, но девушка возразила:

— Милорд, не поймите превратно, я бы лучше сразу на ленте написала. И сама бы посмотрела, как птичка улетит. Просто волнуюсь очень, ну и… Чтобы надежно, понимаете?

Барон прекрасно понимал. Он и сам учил осла: письма никому не доверяй, пиши своей рукою, смотри своими глазами.

— Согласен, сударыня, но и вы не обижайтесь: я прочту перед отправкой. Письмо уйдет из моего замка. Я должен знать, чтобы это… ну, не того.

— Конечно, милорд! Иного и не ждала.

Все втроем пошли на голубятню. Оказавшись во дворе, пес начал носиться, как бешеный. Мчал от стены до стены, разворачивался на бегу, летел обратно. Слуги отскакивали с дороги, девушка кричала:

— Не бойтесь, он добрый! Стрелец, ко мне! Стрелец, сидеть!..

Пес принимал ее ко вниманию и делал свое. Барон улыбался. Славная девушка с хорошей собацюгой. Повезло кому-то. Эх, женить бы осла…

Исмаил позвал ключницу, которая служила и птичницей заодно. Она отперла голубятню, нашла клетку с альмерскими птицами, усадила барышню за письменный столик. Остро заточенным пером девушка вывела на ленте:

«Лорду Эд. Флейму. Папенька, все прекрасно! Я счастлива и любима, очень ждем тебя. Обручаемся в церкви меж двух улиц, а празднуем в моем поместье под горой. Приезжай, пока не похолодало! Целую»

Барон поднес к глазам, прищурился от натуги. Крохотные буковки, еще и пляшут вверх-вниз… Сказал ключнице:

— Давай в Алеридан.

Голубь курлыкал, но не дергался, пока ленту наматывали на лапку. Опытный — знает, что к чему. Потом его бросили в воздух, голубь ударил крыльями и порхнул в небо.

— Ой! Забыла!.. — воскликнула девушка. — Простите, пожалуйста. Позвольте отправить еще одного, я заплачу втройне!

Барон хлопнул ее по плечу:

— Милая барышня, не волнуйтесь. Все хорошо будет, отец успеет, свадьба сложится как надо. Пишите спокойно.

Она вывела еще пару строк:

«Лорду Эд. Флейму. Напомни дяде Нотру с пятью сыновьями. Их тоже Очень жду! Повтори дату дважды, а то забудут. Пришли за ними экипаж. Люблю!»

Буквы, вроде, стали еще меньше. Барон вздохнул:

— Не с моим зрением…

— Позвольте, я.

Мердок прочел вслух. Исмаил кивнул и отдал ленту ключнице. Второй голубь улетел в небо, и барышня поклонилась:

— Я так благодарна вам! Возьмите оплату…

Дейви качнул головой:

— Да бросьте, мне не жалко. Идемте лучше обедать, познакомлю со всеми.

— Право, неловко…

— Да что неловко? Припасы два дня грузить! Давайте за стол, а потом устрою вам ночлег. И помощников ваших накормлю, а то стоят у ворот как эти…

Она залепетала, как требовал этикет: мол, на корабле заскучают, и вас не хочется утруждать, да и без меня тут тесно… Барон Исмаил увлек ее в дом:

— На судно вам нельзя — пес еще не набегался. Лучше зовите к нам ваших гостей с корабля. Чего вы их там бросили?

— Ах, барон, есть одна беда. Самый титулованный из гостей имеет очень дурной нрав. Он вечно не в духе и всем недоволен, отравит вам существование. А звать младших чинов, исключив старшего, мне не позволят манеры. Лучше уж мне вернуться к ним…

— Даже не думайте! Вы мне так и не сказали: что слышно из Литленда?

— Что именно вас интересует, милорд?

— В Мелоранже, стояли служивые, а потом их перевезли. Но куда, позвольте узнать? Кому-нибудь хоть слово сказали? Мне лично — нет. Так же не делается! Это совсем, знаете ли…

Тут он заметил, что Мердок отстал: замер у голубятни, как столб, и пялится вослед птице.

— Кайр, вы чего это? Идите с нами за стол.

Мердок повернулся. Лицо было таким, будто кайру явилась фея с бочонком лидского орджа на плече.

— Барон… она же… это же… я даже не сразу…

Он овладел собой и быстро подошел к девушке:

— Миледи, нельзя ли и мне быть гостем на вашей свадьбе? Если позволите, я приведу друзей!

Свидетель — 4

Конец сентября 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра

Летающий корабль замечен над Оруэллом. Сочтя его благим знамением, люди пали ниц и вознесли молитвы.

Парусное судно прошло в трехста ярдах над Смолденом. Командир городской стражи проклял Темного Идо и все его деяния, после чего велел дать залп огненных стрел. К сожаленью, они не достигли цели.

Новости из Хэмптона: сама Несущая Мир пролетела по небу на шхуне. Она приветливо махала рукою в Перчатке Могущества и осыпала мещан дождем из агаток.

В Маренго также замечен небесный корабль: его влекла упряжка из шестнадцати орлов, а за судном следовали стаи перелетных птиц.

Жители Излучины и окрестных деревень узрели диво: корабль плыл прямо по небесному океану! Он был перевернут так, что днище погрузилось в облака, а мачты торчали в сторону земли. Паруса мешали толком рассмотреть палубу, но многие очевидцы утверждают: сама Несущая Мир стояла на мостике вниз головой!

Целый разворот «Голоса Короны» посвящался известиям о небесном корабле. Они приходили из разных городов Короны, Альмеры, Южного Пути и даже Надежды (судно промчалось над пустыней и приземлилось в оазисе, дабы набрать воды). Автор статьи проделал аналитическую работу: на карте центральных земель Полариса отметил все упоминания летуна. Точки имелись повсюду, но большинство собралось вытянутым эллипсом от Ардена до Лейксити. Проведя срединную линию этой фигуры, автор заключил:

«Наиболее вероятно, что дивный корабль Минервы Несущей Мир прошел в сторону Дымной Дали. Свидетели из Лейксити подтверждают: судно совершило посадку на озеро и продолжило путь обычным способом, по воде. Куда оно направилось дальше — остается гадать. Напомним, что ее величество назначила своею резиденцией Первую Зиму, каковая не имеет водного сообщения с Дымной Далью. Кто знает, возможно, Минерва сочтет нужным повторить чудо полета и перенести корабль над Кристальными горами?.. Коль так случится, вы прочтете об этом на страницах нашего издания».

— Дочь, ты беременна? — спросил герцог Морис Лабелин.

Статья не подготовила Магду к такому вопросу.

— Эээ… причем тут?..

— Хочу знать: ты понесла, наконец?

— Простите, но это же личное…

— Хрена лысого! Знаешь, как было при мириамцах? Гости на свадьбе всей толпой раздевали молодых и волокли в спальню. Там запирали на час, потом врывались поглядеть на простыни: есть ли пятна и какого цвета? Если нет, поили жениха зельем, чтоб у него покрепче встал.

— Папенька, это же миф! Нет летописных подтверждений. Возможно, янмэйцы все придумали, чтоб очернить мириамцев…

Герцог показал дочке кулак:

— Я спросил: ты на сносях или нет?

Теперешняя хворь Магды исключала всякие сомнения.

— Нет, папенька.

— Тьма сожри! О чем ты думаешь?! Кто-то другой родит вместо тебя?!

— Я сделаю, но дайте срок…

— На что? Почесать задницу? О, да, нужно время — при ее-то размерах!

Магда надула губы.

— Отец, я налаживаю отношения с мужем. И немало преуспеваю, между прочим.

— Ну-ну, любопытно…

— Адриан начал мне доверять. Посвящает в дела, рассказывает планы, спрашивает мнения. Расточает комплименты, хочет порадовать, даже прислал лекаря… Он заботится обо мне!

Герцог скривил губы, будто съел кислятину:

— Эй, ты что, влюбилась?!

— Да нет же, я просто…

— Смотри в глаза и не юли. Втрескалась в мерзавца?! Вздыхаешь?..

— Ну, нет.

— Нет или ну?

— Нет, папенька. А если б и да — что такого?..

— Совсем ошалела?!

Тут Магда спохватилась:

— Простите, меня занесло.

— Сама скажи, что такого.

— Ему на меня плевать. Если влюблюсь — сожрет.

— Угу. А зачем беременность?

— Только она утвердит мое положение владычицы.

— Теперь выкладывай, какие там у него планы.

Магда пересказала то, что слышала от Адриана: союз с Леди-во-Тьме, плененные носители Перстов, два особенных Предмета — Чрево и Птаха без Плоти. Магда умолчала лишь о загадках, на которые пока не нашла ответа. Зато во всех красках описала неминуемый разгром Первой Зимы. Упомянула и агента болотников при штабе герцога нетопырей.

Вопреки столь сладким словам, отец остался хмур.

— Сделай вот что, дочь: назначь уже фрейлину. Возьми из бедных, они вернее. Когда ешь, отдавай ей половину. Так, чтоб никто не знал заранее, что фрейлине, а что тебе.

— Папенька, чем плохи его планы?..

— Затем, создай личную стражу. Есть у тебя надежные люди?

— Хорей и Солнечный полк.

— Наемники, я им не доверяю.

— Барон Деррил…

— Он нужен мне.

— Сир Вомак, сир Питер… Словом, я отберу.

— Возьми столько, чтобы четверо все время были возле тебя.

— Папенька, что за тревога?!

— Пока — никакой. Адриан не пикнет против нас, пока не побьет Ориджина и Шейланда. Но вот после победы… К тому дню ты должна быть надежно защищенной. И беременной.

— Я очень постараюсь. Но тьма сожри, что не так с его планом?

Герцог огрел ладонью «Голос Короны».

— План — дерьмо собачье. Вот что не так.

— Простите?..

— Начнем с того, что в плане нет главного! Адриан зовет себя императором, придурки Доджа поколотили всех, включая котов и крыс. В столице любого разбуди — он заорет спросонья: «Владыка Адриан!» Но что с того? Казна — по-прежнему у Минервы, корона и Эфес — у Минервы. И Минерва улетела на корабле! Улетела по воздуху, тьма сожри! Ее видели десять городов. Какие шансы у Адриана против чудо-императрицы, умеющей летать?! Он правит только потому, что ее тут нет. Пролетит она над столицей, крикнет: «Бейте гадов!» — и Адриана вышибут, как пробку из бутылки. Он может получить престол единственным способом: прикончить Минерву. Но что-то я не видел этого в плане!

— Э…

— Дальше что — два шавана с Перстами? Миленько. А у Шейланда — тридцать Перстов и куча тысяч шаванов! А у Минервы — Перчатка Янмэй! Она уже показала, на что способна: взмах Перчатки — и пяти перстоносцев как не бывало. Ровно по числу пальцев! Как твой муженек справится с этим?

— Он сказал, что знает способ.

— И назвал его? Или только сказал, что знает?!

— Ну…

— Дуреха!.. Дальше — Ориджины. Вы с Адрианом говорите так, будто это щеночки. Положим, агент болотников прикончит Эрвина в нужный момент. Но наша беда — не Эрвин, а пять батальонов генерала Хортона! Помнишь, милая доченька: Ориджины ввели в Альмеру целый корпус. Он по-прежнему там! Стоит себе на речке Бэк, мечи точит. Если уйдем из Фаунтерры — что помешает Хортону явиться? А если не уйдем — как победим Шейланда с Минервой?

Магда совсем потерялась.

— Папенька, знаете… мне думается, ну, Адриан — не идиот. Он все понимает и учитывает…

— Учтет ли он наши интересы — вот что главное! Пока я не услышал ответа.

Магда взяла из прикроватной тумбы и подала отцу сверток бумаги. Вообще-то, она считала этот документ огромным своим достижением. Собиралась предъявить его с апломбом: «Ну-ка оцените, на что способна ваша дочка!» Но смогла только выдавить:

— Папенька, вот…

— И что здесь?

Отец насупился, рассматривая карту. Границы герцогств на ней пролегали по-новому: графство Майн, доселе принадлежавшее нетопырям, теперь вошло в состав Южного Пути. Темные крестики отмечали главное богатство Майна: шесть серебряных рудников. Все — под дельфиньим флагом. А в углу карты красовались подпись и личная печать ЕИВ Адриана.

— Ну, уже кое-что, — мурлыкнул герцог Лабелин. Но сразу убрал с лица довольную мину: — Пока жива Минерва, эта бумага ничего не стоит. Бургомистр Фаунтерры не распоряжается графствами.

— Папенька, я верю, что супруг осознает эту проблему и работает над нею.

— Ты что, монашка? Откуда столько слепой веры? Я сам побеседую с ним, приведу пару аргументов.

— Да, папенька.

— И коль уж речь о Минерве, что ты знаешь про ее спутника — этого Натаниэля?

— Ничего. В жизни его не видала.

— Меня уже тошнит от этого гаденыша. Всем он вдруг понадобился, как нужник, а пуще всех — дарквотерцам. Судя по докладам шпионов, этот парень — предмет сделки Адриана с Леди-во-Тьме. Она дает Адриану волшебство, чтобы покорить пленных шаванов, и своего агента в штабе нетопырей. Адриан взамен обещает поймать Натаниэля. Бэкфилда вернули командовать протекцией. Тайная стража рыщет по всей столице, шарит в каждой подворотне. Бывает, дерется с молодчиками — за то, кто больше любит Адриана. Но главное: всюду вынюхивают и выспрашивают — якобы, ищут жену шута.

— Жену шута?..

— Эту недобитую Лайтхарт. Она еще третьего дня тут вертелась, а позавчера укатила куда-то. И сразу понадобилась владыке: найти, разыскать!.. Ясное дело, это прикрытие. Не ее ищут, а Натаниэля. Вот мне и стало любопытно: в чем его ценность?

Магда пообещала:

— Я разузнаю, папенька.

— Уж будь добра. И еще это не забудь…

Отец бросил на стол бумагу. Магда с первого взгляда, словно доброго знакомца, узнала договор о займе.

— Новая ссуда? Благодарю, отец.

— Не забудь залог…

Герцог ткнул пальцем в нужный пункт договора. Глаза Магды поползли на лоб:

— Престольная Цитадель? Папенька, вы шутите! Он же только что отдал Майн!

— То — награда за верную службу, а это — залог по кредиту.

— Но Цитадель — символ истории! Ей больше тысячи лет. Первая резиденция королей…

— Потому и хочу.

— Адриан не позволит!

— Он собрался на войну. Если кредит не нужен, пусть воюет за свой счет.

* * *

Леди Карен вернулась в столицу в приподнятом состоянии духа. Не сказать, что летала на крыльях счастья, но сумела выспаться в поезде, а это уже немало. Муж встретил ее на платформе и буквально выдернул из вагона, да стиснул так, что хрустнули ребра.

— Я дико скучал по тебе!

— По мне или моему трупу? Если нужна живой, позволь немного подышать.

Менсон отпустил жену и потребовал отчета о поездке во всех деталях, особенно — по мужскому вопросу. Карен созналась, что мужчины постоянно уделяли ей внимание, именно поэтому она вернулась так быстро.

— А как твой братец?

— Завел крысу, — пожаловалась Карен.

Но за вычетом сего недостатка, Эдгар оставил приятные чувства. Приятные — и странные. Люди не меняются, даже за двадцать лет. А Эдгар как будто хотел измениться, собирался с духом для этого дела. Когда сказал: «Все воюют за идею», — сестре почудилось, он и сам ищет то, за что не жалко сразиться.

— Эдгар стал азартным, — сообщила Карен мужу.

— Он же еленовец, все вы такие.

— Нет, мы очень осторожны! Долго-долго все взвешиваем, и ставим только наверняка!

— Ага, конечно… И что же он поставил?

— Похоже, свою дочь.

— Много выиграл?

— Пока ничего, партия еще длится. А вот я добыла кое-что.

Карен показала мужу конверт с векселями.

— О, а я вчера нашел агатку! Давай как шаваны: сложим добычу вместе и поделим поровну!

Настроение испортилось минуты через три, стоило выйти на Привокзальную площадь. Два человека в темных сюртуках подскочили с разных сторон:

— Лорд Менсон, леди Карен, его величество очень ждет вас. Велено срочно доставить во дворец.

— Вот и доставьте. Срочно, бесплатно и с комфортом!

Черная карета помчала по столичным улицам. Карен шепотом спросила мужа:

— Что случилось?..

— Да ничего такого. Вчера напечатали статью, как Мира летала по небу. Все говорят о ней, Адриан немного злится. А так — все хорошо.

Карен думала: о, лучше некуда! Жаль, что не уехала с братом. Жаль, что Менсон такой упрямец. Как бы мы зажили в Леонгарде, не будь он упертым ослом…

Но ей хватило ума понять: супруг думает то же самое. Не будь она, Карен, упрямой ослицей, могла бы тоже полюбить Адриана…

Император ожидал в беседке, коротая время за партией в стратемы. Соперницей была его супруга. Леди Магда, в отличие от Минервы, догадалась потерпеть поражение. После блестящего хода владыки она смахнула свою искру с доски:

— Поле за вашим величеством.

— Не печальтесь, вы отлично играли. Удача вам еще улыбнется.

Вежливый хам, — подумала Карен, и как раз тогда была им замечена.

— Леди Лайтхарт, приветствую вас! Не желаете ли сразиться?

— Прошу, увольте, ваше величество. Я давно не играла, мое поражение будет слишком позорным, чтобы порадовать вас.

— Как пожелаете. Садитесь, миледи, хочу с вами побеседовать.

Она неловко разместилась на скамье. Рядом плюхнулся муж и погрозил пальцем Адриану:

— Но-но, владыка, не путай: она уже Арден, а не Лайтхарт.

— Моя вина, — улыбнулся Адриан. — Рад тебя видеть, друг мой.

— Что за вопрос к моей супруге? Аж интересно!

— На самом деле, мелочь. В лечебнице леди Арден была знакома с одним человеком. Просто хочу расспросить о нем.

Она похолодела, но удержала маску на лице:

— О ком, ваше величество? Там было много любопытных людей.

Адриан пристально глядел через стол:

— Его зовут Натаниэль. Или коротко — Нави.

— Ах, он… Милейший юноша. Очень добрый и, к несчастью, совершенно безумный.

— Вы полагаете?

— Нави жить не может без вычислений. А еще зовет себя богом.

— И вы верите?

— Верю ли я, внучка Праматери Елены, что больной паренек из дурдома является богом? Полагаю, ответ самоочевиден.

Адриан лукаво повел бровью.

— Пускай так. Меня интересует другое: где Нави сейчас?

— Я не встречала его уже месяц.

— Конечно. Однако вы знаете его лучше, чем кто-либо. Наверняка посвящены в его планы.

— Простите, ваше величество, Нави очень болтлив. Его чушь нельзя слушать всерьез. Я лишь улыбалась и пропускала мимо ушей.

— Не приведете ли примеры чуши?

— Увольте, память совсем плоха…

— Но что-то же можете сказать.

Она поняла: нельзя совсем запираться, нужно дать хоть что-нибудь.

— Например, он говорил про какого-то жука в коробке. Дескать, нельзя узнать, спит ли жук. Если откроешь — он проснется, а не откроешь — не увидишь.

— Любопытно. Что еще?

— Про какое-то дерево и дилемму Агаты. Это было очень путано, я мало поняла. Вроде бы, Агата выбрала ветку, а на конце рос какой-то плод…

Адриан глядел поверх ладоней, сложенных домиком. Ожидал.

— И еще совсем уж глупость: мол, в царстве богов не строят зданий. Они сажают гигантские тыквы и живут внутри…

— Забавно.

— Больше ничего, ваше величество, все стерлось. Он говорил чистый бред, такое не запомнишь!

— Чистейший бред, — медленно повторил Адриан.

— Я могу идти?

— Очень скоро. Еще пара минут вашего времени.

Владыка трижды хлопнул в ладоши. Из-за живой изгороди появились какие-то люди. Менсон привстал от любопытства, Карен сжалась, предчувствуя страх.

Первым шагал майор Бэкфилд. За ним ступали двое агентов, ведя на веревке связанную женщину. Сердце упало: то была Дороти.

— Леди Лайтхарт… простите, Арден. Да, вы вольны уйти, но ваша подруга — иное дело. Она — закоренелая преступница, и к ней применимы пытки любой степени. Она тоже знала Натаниэля. Если вы не пожелаете ответить — я получу сведенья из другого источника.

Звякнули бубенцы, вмешался Менсон:

— Владыка, зачем ты так! Ну, не помнит жена — так что ей, утопиться?..

Ни Карен, ни Адриан даже не глянули в его сторону. Смотрели прямо в глаза друг другу — безжалостно, как дуэлянты перед схваткой. И Карен понимала: этот взгляд выдает ее с головой. Больше не скрыться в наивности, не прикинуться дурой — ни одна дура не сможет так смотреть.

— Ваше величество не имеет права, — произнесла она, — леди Сибил Нортвуд помилована указом Минервы.

— Минерва не имела права миловать. Она не императрица.

— Она осуществляла правление по воле Палаты и по факту вашего отсутствия. Всякий ее указ был правомерен, пока вы считались мертвым.

— В архиве нет указа о помиловании.

— Он выдан ей на руки.

— Неужели?

Адриан покосился на Бэкфилда, и тот поднял на вид какую-то бумагу.

— Да, вот нашли при ней…

— Разве это указ о помиловании?

— Ну, да. Взгляните, ваше величество.

Бэкфилд шагнул к беседке, Адриан остановил:

— Взгляните сами. Неужели помилование? Вы уверены?

Майор уставился в бумагу, поморгал, разинул рот.

— А, да, виноват, обознался! Это таблица коней на скачках.

— Не пригодится. Сожгите.

Менсон держал руку Карен. Он что-то хотел передать — может: «Сибил сама виновата», а может: «Молчи же дуреха, молчи, ради богов!» Но Карен не смолчала:

— Ваше величество, позвольте посмотреть.

— Интересуетесь скачками?

— Не доверяю майору Бэкфилду. Он — мерзавец и вор. Заключен Минервой в темницу за обман и бесчестье.

Бэкфилд зыркнул на нее исподлобья, грозя стереть в порошок. Адриан сказал:

— А владычице вы поверите? Майор, дайте бумагу моей супруге.

Леди Магда Лабелин просмотрела листок. Заколебалась на миг, Карен успела ощутить надежду…

— Позавчерашний заезд, ваше величество. Никакой ценности, можно сжечь.

Бэкфилд вырвал у нее и скомкал бумагу. Он весь сиял.

— Ваше величество, позвольте доложить! Помимо прежних злодеяний, леди Нортвуд еще и собиралась убить ваше величество!

Адриан повернулся с интересом:

— Откуда знаете? При ней нашли оружие или яд?..

Майор нахмурился:

— Никак нет, но она сама сказала! Всю дорогу вопила: «Пусть сдохнет проклятый гад!» Виноват, это она о вашем величестве. Нам пришлось ее немного того, чтобы вела себя потише…

Голова Дороти бессильно лежала на груди. Майор потянул ее за волосы и показал владыке лицо пленницы. Глаза были мутны, затянуты дурманом.

— Будьте любезны, разбудите.

Майор влепил Дороти несколько пощечин. На вдох она подняла голову, но уронила вновь. Бэкфилд вывернул ей палец. От боли Дороти пришла в чувства и зашипела, как змея. Дернула ногой, пытаясь пнуть майора, но тот ловко увернулся. Медленным взглядом обвела всех, остановилась на Адриане. Глаза Дороти, только что блеклые и туманные, за миг налились кровью.

— Убийца. Ты сгоришь. Сгниешь. Исчезнешь. Мир не вынесет тебя!

Адриана слегка покоробило:

— Ну же, ваша дочь заслужила казни, как, впрочем, и вы…

— Черви сожрут тебя. Ты превратишься в грязь. В ничто.

— Заткните ей рот, — махнул рукой владыка.

Бэкфилд с готовностью выполнил приказ.

— Я вижу, ваша подруга не расположена к беседе. Но вы, леди Арден, можете порадовать меня ответом: где же все-таки Натаниэль?

И тогда с Дороти случилась еще одна перемена. Казалось, оглушенная ненавистью, она не слышит слов. Но при звуке имени «Натаниэль» — она дернулась, вперила взгляд в лицо Карен. Ей нужно было спросить, узнать нечто смертельно важное.

— Натаниэль — это Нави, — сказала ей Карен.

Тогда Дороти завертела головой. Из стороны в сторону. Влево и вправо. Нет. Нет. Нет!

— Где он? — надавил владыка.

Всю силу древнего своего рода Карен вложила в насмешливые слова:

— Какая жалость, я по-прежнему не знаю.

Адриан улыбнулся в ответ:

— Видите ли, в чем беда: ваша подруга знает. Будь это такой уж загадкой, она не боялась бы ваших слов. Ее испуг и мольба говорят о том, что вы обе посвящены в секрет. И мне нет разницы, от кого узнать его.

— Простите, ваше величество, — поклонилась Карен, — память совсем меня подводит. Боюсь, не все процедуры в лечебнице пошли мне на пользу.

— Понимаю и сочувствую. Что ж, вы можете быть свободны.

Адриан кивнул Менсону:

— Извини, что напугал твою супругу. Я не хотел дурного, просто думал, она помнит. А коль нет, то и ладно.

Менсон взял ее под руку, потянул из-за стола:

— Вот это вы устроили. Прям битва при Пикси, не иначе… Идем же, выпьем от нервов!

Повернувшись к ним спиной, владыка сказал Бэкфилду:

— Преступницу — в допросную. Когда дурман рассеется, выжмите все.

Карен поднялась, сделала шаг, второй. Так можно продолжать: переставить ногу, потом вторую, потом снова эту. Шаг за шагом, окажешься далеко. Выпьешь от нервов. Ляжешь в постель.

— Идем, дорогая… Ну что ты как вата…

Она остановилась.

— Милорд Адриан, я вспомнила ответ. Нави мечтал встретить двух человек: Минерву и герцога Ориджина. Ради этого и сбежал из клиники. Минерву встретил, остался герцог. Полагаю, Нави спешит в Первую Зиму.

Адриан ответил самым вежливым поклоном:

— Премного благодарю, леди Лайтхарт. Признателен.

Карен не смотрела на Дороти. Не смотрела изо всех сил. Но кожей чувствовала волну боли и отчаянья.

Адриан обратился к супруге:

— Видите, дорогая, наша задача упростилась. Все пути ведут в Первую Зиму — значит, направимся туда без промедлений. И пригласим леди Лайтхарт с собою — ей будет приятно встретить давнего друга.

Майор Бэкфилд спросил глуповато:

— А я?..

— Вы, мой друг, останетесь на страже Фаунтерры. В дни северного мятежа вы, как никто другой, защищали столицу. Только вам я доверю ее вновь.

Бэкфилд гаркнул:

— Служу Перу и Мечу!

— Вы получите под командование искровый батальон, пять тысяч молодчиков и одного носителя Перста Вильгельма. С учетом укреплений, возведенных Минервой, этого хватит, чтобы отразить любую атаку.

— Так точно, ваше величество!

— Но столь многочисленные силы не могут подчиняться майору. Чтобы уладить затруднение, я произвожу вас в полковники.

— Рад служить! Слава Янмэй!

Бэкфилд щелкнул каблуками, выпятил грудь, расправил плечи — и случайно задел связанную Дороти.

— Виноват, ваше величество: как быть с нею? Пытать или нет?

— Не вижу смысла. Заметили ужас в ее глазах? Леди Лайтхарт уже сказала чистую правду, ничего иного мы не узнаем.

— Прикажете в темницу?..

Адриан помедлил с ответом.

— Знаете, полковник, темница меня разочаровала. Слишком часто попадаются люди, что побывали там и чудом вышли на свободу. Этот помилован, тот сбежал… С годами все больше ценю необратимость наказаний.

Он коротко взмахнул рукой:

— Повесить.

Меч — 6

Начало октября 1775 г. от Сошествия

Графство Нортвуд

Недурно мне живется, — подумал Джоакин, располагаясь на медвежьей шкуре.

Этот день прошел трудно. На дороге встретились ямы и завалы. Войско задержалось в пути и не дошло до плановой точки стоянки. Обычно ночевали на возвышенностях, нынче до холма не дотянули, встали лагерем в низине. Тут было темно и сыро. В промозглых осенних сумерках солдаты шарили по лесу, собирали хворост, рубили ветки, складывали костры. Огонь занимался нехотя, зато дыму — не продохнуть. Ужин запаздывал, люди бранились сквозь кашель.

Сии тяготы касались простых солдат, но не сира Джоакина Ив Ханну. Для путевца поставили шатер с личным гербом, расседлали и накормили кобылу, шустро развели костер, заварили чай. Помогли сиру рыцарю снять доспех, подали теплой воды — умыть лицо с дороги. Все, что требовалось от него лично, — стащить с ног сапоги и удобно прилечь на шкуре у огня. Пожалуй, прикажи он — его бы и разули, и ноги омыли теплой водичкой. Денщики боялись перстоносца, вот и рвались услужить.

Собственным сквайром Джоакин пока не обзавелся. Слишком хорош был Весельчак, сложно найти замену. Путевца обслуживали денщики лорда Мартина — благо, у того их имелось аж трое, и жадностью милорд не страдал.

— Чего угодно сиру рыцарю? — спросил денщик, подав чай.

— Как обстоит с питанием?

— Готовится на графской кухне, сир. Будет подано в течение часа.

Джоакин отдал денщику портянки, пахнущие так, как им и подобает.

— Постирай-ка…

— Сию минуту, сир.

— Постой, еще для души чего-то хочется… Музыки, пожалуй.

— Будет сделано, сир.

Джоакин прилег вальяжно, послушал лагерную песню: хруст валежника, стук топоров, всхрапыванье коней, людскую разноголосицу. В сумерках эти звуки навевали меланхолию. Вроде, все славно, но как-то ноет душа…

Явился музыкант с лютней:

— Чего изволит добрый сир?

— Веселенькое что-нибудь, и без слов.

Музыкант забренчал «Слепого лучника». Джоакин хлебнул чаю — тьфу, напасть! Разве это для души пьется? Джо открыл флягу с дорогим ханти, опорожнил в котелок. Вот такой у меня будет чай. Называется: рыцарский.

Стало теплей, защемило под сердцем. Потешная мелодия стала раздражать.

— Постой, парень. Сыграй печальное.

— Про любовь, добрый сир?

— Про любовь, про скитания, про солдатскую судьбину… Хочу, чтоб пробрало.

Лютнист заиграл тоскливо и томно — будто прямо по струнам души. Сладкая боль разлилась по жилам. Беда солдату, у которого есть сердце в груди. Столько всяких ужасов встречаешь, что грубеет оно и покрывается корою. Только славная песня и кружка доброго ханти могут процарапать броню, тогда чувство прольется скупою слезой из глаз. Помянешь всех отважных друзей, кого потерял, и себя самого — когда-то наивного, сердечного…

Из дымных сумерек возник лорд Мартин:

— Чего прихнюпился, приятель?

Сунул палец в котелок, лизнул, улыбнулся:

— Ага! Этим я тоже угощусь. Подвинься, брат.

Джоакина взяла досада:

— Милорд, ну зачем вы мне вечно на хвост падаете? Я тут думаю о жизни тяжкой, а вы опять про собак заведете. Сыт я по горло всяким собачеством!

Мартин погладил себя по груди:

— Не, приятель, я тоже о судьбе. Охота поговорить с душевным человеком.

Лютня издала особо трепетной созвучье. Мартин погрозил музыканту кулаком:

— Эй, полегче, а то ж и расплакаться можем. Мы с сиром Джоакином — тонкие натуры.

— Душа сражения просит, — изрек путевец. — Остальное — не в радость.

Сражением пока и не пахло. Еще третьего дня войска Избранного должны были настичь кайров Десмонда. Но двуцветные черти ускорили шаг, а дороги изрыли и завалили бревнами. Солдаты Шейланда потеряли время и отстали. Вместо того, чтобы разить врага в решающем бою, Джоакин маялся меланхолией.

— Орел! — Мартин хлопнул его по спине. — Давай-ка, налей.

— Сами налейте, — огрызнулся Джо.

Мартин не рассердился, а обиделся:

— Ты тоже меня лордом не считаешь. Прямо как Вит…

— Простите, милорд. Я просто… ну… не нагрелось еще.

Обида Мартина мигом прошла. Перепады его настроения порою даже пугали.

— Ладно, браток, я к тебе с разговором. Вот если женюсь на леди Лауре — ты что скажешь?

Джоакин опешил:

— Простите?..

— Ну, я подумал: я — лорд, а Лаура — леди. Можно заключить этот, политический брак. Дал намек Виту, а он ответил, что я — тупой баран и мыслю не дальновидно. Тогда я решил подумать вдаль. Женюсь на Лауре — как оно будет? Сир Джоакин начнет ревновать. А он-то у нас сердцеед, возьмет и соблазнит мою невесту. Выйдет измена, позор, на репутации пятно… Что же делать? А вот что: пристрелить Джоакина прямо сейчас, пока измена не случилась!

Джо выпучил глаза:

— Вы чего?!

— Да шучу же! Не думал я стрелять, ты мне по сердцу, душевный парень. Но как же тогда? А, точно: прийти и поговорить. Вот и пришел…

— Так вы моего мнения спрашиваете?

— Ну, как бы это… вроде бы.

Топот ног сбил Джоакина с мысли. В сумерках и в дыму было не различить, но судя по звуку целая рота солдат перемещалась из одной части лагеря в другую. Любопытно, зачем?..

— Мое мнение, милорд, вот какое. Если вы заключите с Лаурой политический брак, это будет нечестно по отношению ко мне. Ведь вы — лорд, а я — только рыцарь, стало быть, вы используете выгоду своего положения. Совсем другое дело, если Лаура влюбится в вас. Добьетесь честной победы — тогда женитесь сколько угодно.

Мартин согласился:

— Разумно сказано. Благородные люди, как ты и я, должны все решать по чести. Но вот вопрос: а как понять, что она влюбилась?

— Ну, смотрит по-особому, вздыхает.

— Лаура всегда смотрит особенно. Глаза у нее.

— Это верно… Тогда — какой-нибудь знак внимания. Подарит цветок или веер.

— Чушь. Дамочки многим дарят.

— Тогда… не знаю, может, поцелуй?

— Запросто! — приободрился Мартин.

— Только силой нельзя. Должна поцеловать добровольно, по своему согласию.

— Добровольней некуда! Покажу кинжал — и пусть выбирает: или поцелуй, или того…

— Милорд!..

— Ну, шучу я, хе-хе-хе. Если проведет со мной ночь — признаешь, что влюбилась?

О ночи с леди Лаурой Джоакин и сам подумывал. Давно перешел бы в наступление, если б не траур. Юная леди пребывает в горе. Соблазнять ее сейчас — ни что иное, как кощунство.

— Нет, милорд, — твердо сказал Джоакин. — Пока носит черное, нельзя ее трогать. Мы же достойные люди!

— Твоя правда…

Вновь раздался шум шагов. На сей раз совсем странный: будто крупный отряд покидал лагерь. Джо расслышал даже оклик часового и отзыв командира отряда. Затем донесся глухой топот и хруст веток, который быстро удалялся. Разведка, что ли?.. Велика толпа для разведки, да и шума много.

— Лорд Мартин, сир Джоакин, позвольте присоединиться.

Из-за деревьев появился офицер с длинной блестящей цепью на шее. Джоакин знал его: альмерский наемник по имени Оливер Голд. Прежде служил приарху, теперь заключил контракт с графом Шейландом.

— Оливер, вы часом не от графского стола? Там уже накрыли, или как?

Голд уселся на полено у костра, уловил запах ханти, улыбнулся.

— Господа, ужин нынче задерживается в силу обстоятельств. Потому я не прочь с вами промочить горло. Готов внести свою лепту.

Он плеснул в котелок из собственной фляги, запах стал терпким и пряным. Все трое дружно зачерпнули пойла.

— В силу обстоятельств, вы сказали? Каких-таких?

— Неужели вы не в курсе? Граф послал корпус шаванов в атаку!

У Джоакина отвисла челюсть.

— Что?..

— Стоит ли удивляться? Мы только и делаем, что гоним северян, а они убегают, как матерый заяц. Вот граф и послал по следам борзую псину. Конница Пауля — самая быстрая из наших частей. Ночью они приблизятся к кайрам и чуть свет атакуют. Тогда-то зайцу не уйти!

— М-да, — выронил Джо.

Все верно, план разумен. Войско, отягощенное обозами, ползет слишком медленно, такими темпами кайров не настичь. А шаваны быстры и рвутся в бой — граф и применил их рвение. Но Джоакин об этом не был осведомлен, и Мартин тоже, судя по гримасе. Даже обидно: разве не мы двое — самые верные клинки графа? Почему же он скрыл от нас план?

— Странно другое, — сказал Оливер Голд, — в нашем арьергарде стоят закатники и беломорцы под общим началом лорда Рихарда.

— Ничего странного, — сказал Джоакин, довольный, что хоть это он понимает. — Где-то в лесах рыщут медведи Крейга Нортвуда. Рихард прикрывает нас на случай внезапного удара.

— Все верно, да только нынешним вечером граф переместил две роты закатников в центр и велел стеречь нашу пленницу. Более того, моя рота получила такой же приказ. И теперь, друзья, я пребываю в недоумении: нужны ли три роты, чтобы охранять одну девицу?

Мартин хмыкнул:

— Да никого не нужно. Ей хорошо в моей своре, бежать и не думает.

А Джоакин спросил:

— Так вы, капитан Оливер, пришли поделиться недоумением? Хотите обжаловать графский приказ? Я этого не одобряю.

— Отнюдь, сир Джоакин. Уж я-то знаю, как важно исполнение приказов. Есть у меня приятель — майор Тойстоун. Однажды он ослушался приарха Галларда и пошел не туда, куда был послан. В результате Тойстоун спас приарха — однако был разжалован и с позором проведен перед строем. Приказ, господа, это святое слово Праотцов, только из уст командира.

Джоакин угрюмо хлебнул ханти.

— Капитан, у меня тоже были приятели, которые кончили плохо. Мы станем тут сидеть до утра и травить байки, или скажете прямо: зачем пожаловали?

— Скажу, сир, коль прямота так дорога вам. Я пришел узнать, не было ли странностей в поведении пленницы? Не предвещает ли что-либо ее побег?

Путь от Уэймара до Лисьего Дола Иона София Джессика проделала в собачьей клетке, водруженной на телегу. Ее видели все, от крестьянина до бургомистра. Граф выставлял ее напоказ, как свидетельство своей силы и доброты. Иона предала мужа, но осталась жива и здорова — что это, как не милосердие? Любимая дочь Ориджина едет в клетке, и вся армия Первой Зимы ничего не может сделать. Что это, как не сила графа Шейланда?

Представление выходило на славу, потому Иону берегли. Над клеткой установили крышу от дождя, для спасения в холодные ночи пленнице выдали одеяло и подстилку. Собачью, конечно. Сдохла сука из своры лорда Мартина, хозяин пустил ее имущество в дело. Кормили пленницу костями. Это тоже придумал Мартин: она волчица, пускай жрет соответственно. Джоакин воспротивился было: клетка нужна для безопасности, но чтобы леди глодала сырые кости — это уж слишком! Как тут граф увидел трапезу супруги и умилился: «Проголодалась, душенька моя!» Погладил ее по голове, собственной рукой придержал косточку, чтобы жене удобней было грызть. С тех пор Иона делила рацион с собачьей сворой.

Как она реагировала? Тихо и покорно. Волчица хотела выжить. Когда-то в день поражения она вогнала нож себе в грудь, но с тех пор ее воля угасла. Иона оставила мысли о самоубийстве, не пыталась умориться голодом или перегрызть вены. Делала все, что требовалось: куталась в одеяло, смердящее псиной, обгладывала с костей кусочки мяса, лакала воду из миски. Мартин с Джоакином перемигивались:

— То-то же!

Иону держали в курсе новостей. Новости были такими, что грех не поделиться: Десмонд и кайры бегут без оглядки, Эрвин пропал, перед Шейландом все открывают ворота.

— Сударыня, — говорил Джоакин, — ваш муж свят и бессмертен. Праматери назначили его править миром. Теперь вы видите, как ошибались?

А Мартин бегал вокруг клетки с веселым лаем:

— Вуф! Вуф! Рав-ав-ав!

Волчица отвечала только Мартину: поскуливала, громко дышала, вывалив язык изо рта. Нельзя сказать, что она свихнулась. Искра рассудка теплилась в башке: хватало же ума испражняться в ведро и пить из миски, а не наоборот. И имена различала. Если говорили: «Эрвин», «Виттор», «Десмонд», «Аланис» — волчица скулила по-разному. Но все чаще она вела себя так, как не подобает здоровому человеку. Например, кусала себя за палец и слизывала с ранки кровь. Рычала на слуг, когда те забирали обглоданные кости. Отряхивалась после головомойки. К слову, теперь ее мыли редко: волчица чесалась от блох и вшей, прикасаться к ней было противно.

— Никаких странностей, капитан Оливер. Волчица как волчица, ничего особого.

— То бишь, нет перемен в ее поведении?

— Да какое поведение! — рассмеялся Мартин. — Она уже того… свет погас, закрылись ставни.

Наемник допил ханти и поднялся.

— В таком случае, господа, я должен вернуться к своей роте. Благодарю за угощение.

Мартин и Джо переглянулись.

— Надо проверить, милорд, — сказал путевец.

— Пожалуй, надо, — согласился Мартин.

Они обулись и пошли за капитаном.

Лагерь армии Шейланда напоминал толстую кишку. Нортвудские дровосеки, что промышляли в этих краях, старались валить лес как можно ближе к дороге — дабы проще вывозить. По обе стороны тракта тянулись полосы вырубки, почти очищенные от деревьев. Там-то и встало войско. В ширину лагерь занял ярдов двести, в длину — добрых полмили. Для защиты его окружили стеной из фургонов, дополнив кольями и щитами. В лес выставили дозоры, а на дороге расположились главные силы. Западный конец лагеря прикрывали закатники и кайры, восточный — альмерские и шейландские рыцари. Штаб и пленники, и склады находились в середке. Туда-то и зашагали друзья.

Уже стемнело. Повсюду цвели костры, приятно булькало в котлах, усталое войско готовилось к ужину и сну. У Джоакина урчало в животе, а голова туманилась от ханти. Он подумал: надо было музыканта взять, пускай бы бренчал по дороге. И волчица бы тоже послушала чуток. Она присмирела, можно и наградить… Подумать только — три роты на охрану! Зачем?! Там же, при штабе, еще и Перкинс со своими — то есть, всего четыре. И граф, и детки со своей обслугой… Сердце лагеря охраняется так, что даже ветер не сбежит!

Подошли, огляделись. Вот штабной шатер с вымпелами, вот личный шатер графа, вот детская палатка, вот и клетка на телеге. У каждого шатра часовые: блестит луна на шлемах, на лезвиях алебард. Тут и там костры, вокруг каждого — солдаты с мисками. Все тихо и мирно.

— Кто командир вахты?

Отозвался.

— Где граф?

— Ушел в арьергард, к лорду Рихарду.

Стало обидно. Граф не сказал о своих планах, послал Пауля в бой, еще и сам ушел. Будто Джоакин ему ни для чего не нужен! Захотелось тоже в отместку взять и уйти куда-нибудь.

— Извольте поужинать, милорд, — предложил вахтенный.

— Изволим! — Мартин выхватил из кармана ложку. — Джоакин, браток, идем к столу.

Однако есть расхотелось. С тоскливой ясностью Джо осознал: вот сейчас, в эту самую ночь, Пауль атакует Десмонда Ориджина — и, скорей всего, убьет. Решится судьба всего Севера! А мы будем сидеть и жрать, как свиньи…

— Лорд Мартин, — сказал Джоакин, — что если нам… сесть на коней и погнать следом за Паулем? Обидно же, коли волков побьют без нас! Пауль заберет себе всю славу!

Мартин уже сидел у котла с миской в руке.

— Сначала подкрепимся, выпьем, а потом о славе подумаем.

— Так Пауль ускачет, не догоним!

— И хорошо. Мне от него мороз по коже, ну.

— Но он победит кайров!

— Ты что, скучать по ним будешь?

Джоакин метнул главный козырь:

— Леди Лаура любит великих мужчин. Если Пауль одержит триумф, она станет его невестой, а не нашей!

Мартин вынул ложку изо рта.

— Ты точно говоришь?

— Клянусь вам! Лаура — такая барышня, которой нужны подвиги!

— Гм… Ну, дай пять минут. Быстро пожру, и айда в погоню.

— Не советую, господа, — обронил Оливер Голд. — В летнюю кампанию я и Тойстоун тоже гнались за северянами. К великому несчастью, догнали.

Мартин сверкнул глазами:

— Эй, ты не сравнивай! Вы кто — простые вояки, а мы — герои с Перстами!

— Зря вы, — обронил Голд и ушел к своей роте.

— А я к Лауре загляну, — сказал Джоакин. — Предупрежу, что мы пошли на смертный бой. Пускай молится за нас.

— Правильно, — кивнул Мартин. — Не забудь и про меня. Скажи: «Я и лорд Мартин». Нет: «Лорд Мартин и я».

Джоакин направился к Лауре и вдруг сообразил, что не знает, где ее искать. Обычно миледи ночевала между ротой Голда и монахами. Нынче роту переместили, вот и вопрос: Лаура осталась с монахами или переехала с Голдом?

— Капитан, погодите, скажите-ка…

Но Оливер уже пропал из виду. Джоакин огляделся, хлопая глазами. Сказал вслух:

— Тьма, мне нужен сквайр! Весельчак, разыщи леди Лауру, оседлай коня!

Тут его тронули за рукав. Невзрачный Перкинс возник рядом:

— Сир Джоакин, хорошо, что вы здесь. Пленница ведет странно. Взгляните: так должно быть?

— Плевать на нее! Я иду совершать подвиг!

Но Джоакин все же посмотрел на клетку. Озадачился, подошел ближе, напряг глаза.

Иона сидела на подстилке и качалась взад-вперед. С ее лицом что-то происходило…

— Дайте-ка свет.

Перкинс выхватил палку из ближайшего костра, поднес к волчице. С ее уст не слетало ни звука, однако губы ритмично шевелились, а грудь вздымалась. В полной тишине Иона… пела!

— Нельзя ли погромче?

Она не глянула в его сторону. Только раскачивалась и шевелила губами, и выстукивала такт рукой по прутьям клетки. Отчего-то стало тревожно.

— Что она поет?

— Почем знать, сир?

Оба присмотрелись, силясь прочесть по губам. Тонкий палец волчицы бил по железу: Тук. Ту-тук. Ту-тук. Тук. Ту-тук. Ту-тук.

Мы идем на Запад. Мы идем на Запад.

— Сударыня, вы лучше прекратите, или…

И тут Джоакин оглох. Со всех сторон, из каждого закутка леса раздался рев.

Орррр-ррраааа!

Могучий, свирепый рык тысяч глоток. Из темноты, из ночи. Орррр-раааа!

И поверх него — еще громче, страшнее — грохот железа по дереву. Тысячи мечей по тысячам щитов. Дун! Дун! Дун! Дун!

Кровь застыла в жилах. Джоакин обмер. Увидел, как белеет Перкинс, как вскакивают от костров солдаты, пялятся друг на друга. Огромные глаза, разинутые рты. Лагерь с искрами огней — крохотен, жалок. Вокруг черной стеною высится лес. Лес ревет.

Оррррааааа! Дун-дун-дун-дун. Оррррааа!

В этом реве нет слов. Не различить «славы», имен лордов и Праматерей. Глухой, бездушный рык стихии. Он надвигается, как волна. Стискивает лагерь со всех сторон.

Иона шепчет одними губами: «Мы. Идем. На Запад».

От ужаса Джоакин врастает в землю. Спина истекает холодным потом, кишки скручиваются в узел. Но перстоносная рука надежно служит ему, и сир Джоакин палит в небо. Кричит:

— К оружию! За графа! К бою!..

Его почти не слышат — все пожирает лесной рев.

— К оружию, твари!

Хватает за грудки Перкинса:

— Строй своих, банкир!

— Куда… где…

— Строй, сука! Держи север! От этого фургона до того!

Пинком гонит клерка, бросается к штабному шатру. Налетает на Голда, чуть не падает с ног.

— Капитан, строй свою роту!

— Это кайры! Нам конец!

— Не конец, идиот! — Он тычет Перстом в нос капитану. — Держи вон тот участок. Рядом с Перкинсом, понял меня?!

Отшвырнув альмерца, бежит к штабу. Ныряет в шатер — пустота. Пустота, тьма сожри! В палатку детей — но и тут никого, постельки не тронуты.

В спину врезается Мартин, дрожит, клацает зубами.

— Г-г-где командиры? Г-где Вит?

— Вит ушел…

Джоакин не слышит сам себя. Рев леса взлетает так, что выдавливает уши. ОРРР-РРРААА!

Из темноты доносится топот. Тысячи сапог — бегом, молотом по земле. Лес накатывает со всех сторон, вот-вот рухнет на лагерь, сметет.

Джо хватает Мартина в охапку, наклоняется, кричит в ухо:

— Лезьте на клетку Ионы!

— З-з-зачем?

— Сверху лупите Перстом по лесу! Косите их всех!

Мартин медлит, Джоакин толкает его к клетке.

Вертит головой, пытается понять… Откуда враг? Да отовсюду! Везде грохот и вопли! Как удержать?! На западе Лед с двумя полками, там порядок. На севере — Перкинс и Голд. У Перкинса — Перст, авось спасет… На юге — никого. Никого, тьма!

Джоакин бежит на юг, к тонкой полоске фургонов. Волчица провожает его зубчатым огрызком кости. Он бежит, видит солдат, выхватывает взглядом офицера.

— Кто здесь командует?

Офицер поднимает железную руку:

— Я. Лахт Мис.

— Держите участок от сих до сих!

— Сделаю, не волнуйтесь. Если можете, прикройте огнем.

Теперь вихрем — к клетке, наверх, на крышу. Хватается за прутья, лезет на крышу. Мартин уже здесь — целится в лес, пучит глаза так, что вон из орбит.

— Темно, не вижу ни хрена!

— Цельтесь в…

И тут лес врезается в стену фургонов. Рев делится на сотни орущих, бешеных фигур. Они прыгают на преграду и крушат. Фургоны летят щепками, ломаются борта. Солдаты Перкинса и Голда машут клинками. Из темноты на них падают вспышки топоров. Сам лес рубит их. Крушит черепа, проламывает доспехи. У многих и доспехов-то нет, не успели, не готовы! Тела — ломтями, как масло.

Орррраааа!

Джоакин начинает стрелять. Он все еще не видит врагов, не может распознать в лесной черноте. Но замечает фонтаны крови, трупы шейландцев, прорубленные борта. Там оборона падает, и еще вон там. Джоакин кладет туда длинную очередь огней.

Фургоны вспыхивают. Защитники — кто еще жив — вопят и мечутся факелами. Неважно, они и так обречены. Зато теперь, в свете огня, Джоакин видит врагов.

— Это медведи!

Здоровенные бородачи с топорами, круглые щиты, разинутые в крике пасти:

— Орррраааа!

— Заткнитесь, твари, — цедит Джоакин и бьет по ним плетью.

Наотмашь, росчерком. Шшшик. Шшшик. Шшшик. Словно косой или серпом. Медведи падают, ломаются, дохнут. Сразу десяток, а то и дюжина… Тьма, это капля в море! Их сотни, если не тысячи! Защита мнется под ударом, фургоны летят в щепки, люди Перкинса превращаются в месиво.

Шум битвы летит и с востока, и с запада — отовсюду. На западе гремит особенно дико. Там, на дороге, идет лютая рубка, сшибаются щиты, грохочут клинки. Но Джоакину нет дела, он прикован к своему участку. Если тут не удержать — лагерь падет!

— Джо, — говорит Мартин. Его Перст неустанно мечет плети. Мартин так занят стрельбой, что не может сказать до конца.

— Что?

— Джо…

— Да что?!

— Бей плетью по деревьям. Пусть падают, ну. Ты на север, я на юг.

Твою Праматерь, да, так и нужно! Джо плюет на людей. Люди — мелкие цели, их не перебить, но деревья остановят атаку! Он хлещет по стволам. Наклонно, как дровосек топором. Разбрасывает щепки, сносит сучья. Стволы трещат, стонут, будто сломанные мачты. Со скрежетом ложатся, накрывая врага… Вот же вам, твари! Получайте!

— Орррааа! — слышится прямо в лагере.

Тьма, в защите дыра! Медведи хлещут внутрь. Сигают через борта фургона, несутся в лагерь, с налету рубят шатры, швыряют факела. Кто попался на пути — за миг растоптан.

— Получайте, гады! Вот вам!

Джоакин орет и лупит по медведям. Бьет, хлещет, ломает, смешивает с пылью. В нем ярость и страх, рука дрожит, плеть стреляет не точно. Какой-то медведь мечет топор — пролетает у самого уха. Еще бы дюйм — и нет головы!

— Сдохнииии!

Тремя плетьми Джо превращает его в кашу. А Мартин бьет путевца по затылку:

— Что делаешь, баран?! Плевать на людей, руби деревья!

Он прав. В лагерь пока ворвались немногие, наши их перебьют, если отсечь новые волны. Любой ценой надо сорвать атаку!

Джоакин поджигает еще один фургон. В кровавом свете различает деревья и принимается косить. Шшшик. Шшшик. Хрясь! Враги разбегаются из-под ствола, атака теряет темп. Джоакин рубит с азартом. Шшшик. Шшшик. Хрясь! Вспоминает песенку Ионы и шепчет под стрельбу:

— Вы. Идете. В гроб! Вы. Идете. В гроб!

Со своей позиции Перкинс начинает повторять за Джоакином. В две руки они косят деревья, как пшеницу. Лес ложится снопами, ряды медведей сминаются. Они больше не ревут. Притихли, гады! Растеряли пыл, а?!

Но в лагерь успела ворваться сотня, а то и больше. Бегут и топчут, давят. Джоакин улучил миг, чтобы пальнуть по ним разок и отогнать от клетки. Это все, на большее нет времени. Они с Мартином стоят на скале посреди шторма. Мечут плети вдаль, отбивая новую волну.

— Павшая, прими нас!

Странный, почти безумный крик. Джоакин ничего не понимает. Кто это? Откуда?..

С запада на толпу медведей налетают закатники. Хорис прислал подмогу! Против нортвудцев эти — будто хорьки: мелкие, тщедушные, юркие. С могучим ревом медведи атакуют закатников. Первый ряд буквально сметают. Был — и нету, превратился в грязь. Но другие просачиваются между медведей, обступают, грызут со всех сторон. Нортвудцы рубят: широко, мощно, свирепо. Сносят головы, ломают ребра. А те обходят с боков и жалят, колют, подрезают. Медведи отбиваются, как черти, но все-таки падают. Гибнут!

Джоакин сносит еще пару деревьев и позволяет себе перевести дух. Лесная атака захлебнулась: десятки упавших стволов погребли ее под собой. Отряд, ворвавшийся в лагерь, уничтожен. Кажется — тьфу, чтоб не сглазить — кажется, отбились!

— Ну, это… — говорит Мартин, — вроде, того…

— Мы им задали перцу, милорд!

Снизу крики. Лахт Мис расставляет закатников, затыкает дыры в обороне. Командует:

— Не расслабляться! Враг может повторить атаку!

На западе, где стоят Лед и Хорис, до сих пор грохочут мечи. Там еще длится сражение, медведи не сбавляют натиск. Но тут, в середке лагеря, отбились.

Теперь Джоакин осознает, насколько близка была гибель. Лес считался непроходимым для большого вражеского войска. Главные силы графа стояли на дороге, а со стороны чащи — лишь тонкая цепь дозоров. Но медведи здесь — как рыба в воде. Смогли скрытно провести через лес целый батальон. Ударили разом и по дороге, и из чащи. И именно тут, у клетки Ионы, оказался самый опасный участок! Медведи прорвались до самого штаба, растоптали детскую палатку — слава богам, что их внутри не было…

Мартин говорит:

— Сдается, брат, мы всех спасли, а?..

— Согласен, милорд. Мы — герои!

Внизу кто-то удивляется:

— Как они подкрались? В лесу же были дозоры…

— Дозоры-позоры, гы-гы!

Начинают собирать раненых. Их мало, мертвецов намного больше. Застигнутые врасплох, шейландцы сражались без доспехов, а медведи рубили боевыми топорами. Но даже число потерь не удручает Джоакина с Мартином. Животный страх сменился эйфорией: только что могли сдохнуть, а вышли с победой! Мартин тычет Джоакина в бок:

— Вот тебе и подвиг! И нечего скакать, враги сами к нам пришли.

— Да уж. Но вы, скажите Лауре, что это я опомнился первым. Я показал, где кому стоять!

— А я придумал рубить деревья. Не забывай, браток!

Лахт Мис подходит к клетке:

— Благодарю за помощь, господа. Атака отражена благодаря вашим усилиям.

— Спасибо, сударь. Вы тоже ничего. Закатники дрались, как звери.

Закатники продолжают драться — только не здесь, а на дороге, на западном въезде. Грохотом накатывает новая атака, поют мечи, стонут доспехи, Персты мечут блики на кроны деревьев.

— Идем туда, поможем Льду, — предлагает Джоакин.

— Лучше два подвига, чем один, — соглашается Мартин и спрыгивает с крыши повозки.

Джоакин тоже соскакивает на землю. Говорит Лахту Мису:

— Принимайте оборону на здешнем участке. Мы идем на помощь Льду и Хорису.

Закатник кивает. Мартин делает такое лицо, будто собрался пошутить. Глаза хитрые, самодовольные, он заранее уверен в качестве шутки. Раскрывает рот и говорит…

— Каайрыыы!

Джо хлопает глазами. Целый вдох не может понять: в чем шутка, что же тут смешного? Да и голос какой-то странный.

— Каааай…

Кричит кто-то другой, не Мартин. За спиной Джоакина, на стене из телег. Кричит — и срывается на хрип. Джо оглядывается. Джо видит.

Из леса выныривают черные плащи. Они не орут, в отличье от медведей, не гремят щитами. Возникают, рождаясь из черноты, и молча бросаются в атаку. Проскакивают сквозь дыры в стене фургонов, зажигают искры мечей.

— К бою! Сомкнуть щиты!..

Это кричит Лахт Мис, и закатники исполняют, но слишком медленно. В сравнении с кайрами они вялы, как сонные мухи. Тени появляются тут и там. Влетают между закатников. Буквально протекают сквозь строй.

— Мартин, за мной! — кричит Джоакин и мчится назад, к телеге с клеткой.

Хватается за прутья, чтоб залезть. Внезапным движением Иона втыкает в его руку огрызок кости. Пальцы разжимаются, Джо падает с телеги. Лежит на спине, в голове гудит. Опрокинутое небо с луной, перевернутые деревья в красных бликах. Перкинс ведет огонь Перстом Вильгельма. Перевернутые фургоны с фигурками солдат. Черные тени. Льются сюда, внутрь лагеря. Тьма!

Джоакин перекатывается на живот, наводит Перст. Один из кайров на бегу вскидывает арбалет, звенит тетива, болт режет землю у самого носа. Кайры все ближе, мечи полыхают в руках. Не успеть ничего: ни встать, ни пострелять. Три вдоха — и они тут. Джоакин катится вбок, назад, под телегу. Вонзается в дерево болт, ломает спицу в колесе. Джо ползет, как змея. Пролазит под осью, дальше, вглубь, к середине днища. Слышит топот. Кайры бегут к телеге.

Выпростав руку, он ложится на живот и мечет плеть. Одну, вторую, третью. По ногам — ничего кроме ног он не видит. Вражеские кости хрустят, падают тела, крики боли разрывают воздух. Другие приседают, бьют из арбалетов в просвет под телегой. Джоакин зарывается в землю, вминается в колею. Над головой жужжит.

— Факела! Выкурить его!

Мерзкий северный говор, будь проклята Агата. Кайры хватают поленья из ближайшего костра, мечут прямо в Джоакина. Он катится в сторону, замечает арбалет, ныряет лицом в грязь. Истошный крик заставляет взглянуть: арбалетчик превратился в факел.

— Смерть вам, хе-хе!

Мартин мечет огонь с крыши над клеткой. Успел-таки залезть, молодец! Кайры тушуются под обстрелом, прячутся за шатры. Мартин бьет по палаткам, зажигая их, как свечи.

Джо привстает на локтях, чтобы тоже открыть огонь — и спину обжигает болью. Болт вспахивает борозду между лопаток. Откуда, как?.. Перекатившись, он смотрит назад и холодеет от страха. Кайры подходят к телеге со всех сторон, обжимают черным кольцом. Значит, оборона пробита всюду! Ни Перкинс, ни Голд, ни Лахт Мис — никто не устоял?!

Он слышит клич: «Ради Павшей!». Закатники атакуют кайров — последняя попытка. Как и прежде, Джоакин видит только ноги. Они пляшут под звон железа. Дзинь — дзинь — шаг вперед. Дзинь — дзинь — шаг вбок. Когда воин гибнет, ноги замирают на миг, затем подгибаются, роняя наземь тело. Тогда Джоакин видит, кто умер. Закатник. Закатник. Еще закатник.

Он пытается стрелять, но арбалеты не дают шелохнуться. Джо лежит в колее, привстанет — следует выстрел. Мартин сверху мечет пламя, кричит от боли, прекращает стрельбу.

— Милорд, вы живы?!

— Ранен. Не могу встать, гады бьют со всех сторон!

Падает еще один закатник. И еще. Блестит железная рука — это Лахт Мис. Пытается ползти к телеге. Северный меч входит сверху ему в спину. Тело Миса искажается судорогой, каждый мускул на миг встает бугром… Клинок вылетает из раны. Черные сапоги обступают телегу.

Это все. Бой в центре лагеря проигран. Джо лежит, зарывшись в колею, Мартин налип на крышу. Ни тот, ни другой не могут встать — оба под прицелом десятка арбалетов. Кайры подходят со всех сторон. Один нагибается, берет алебарду у мертвого солдата, шагает к телеге. Засунет алебарду под днище и заколет Джоакина. Остался вдох или два…

Он изворачивается, будто червь. Не поднимаясь выше колеи, слегка сгибает руку. Под этим углом не попасть во врага, но ось телеги ложится в прицел.

— Держитесь, милорд! — Жидкая грязь булькает у рта. — Держитесь!

Алебарда суется под телегу — и в этот миг выстрел Перста вышибает колесо. Телега падает углом на древко, ломает. Джо меняет прицел, стреляет вторично. Другое колесо разлетается щепой. Телега становится наперекосяк, левым краем упав на землю. Мартин орет, как черт, но удерживается на крыше. А Джоакин теперь лежит в пещере: наклонное днище телеги прикрывает его сзади. Никто не выстрелит в спину. Он поднимается на локте и рубит наотмашь. Шшшик! Шшшик! Шшшик!

Падают калеки, ползут, волоча обломки ног. Кайры мечутся врассыпную. Стреляют, гвоздят землю вокруг Джо. Сверху полыхает огонь — Мартин работает Перстом Вильгельма. Вдвоем отбиваются, как могут. Мартин покрывает один сектор, Джоакин — другой. Мартину легче, он видит все, а Джоакин — только ноги. Видит сапог — хлещет Перстом. Сапог — выстрел. Сапог — выстрел. Мир сужается до щели под тележным днищем. Армия врага — до сапогов, видимых в щель. Шшшик! Шшшик!

Сапоги кончаются. Неужели перебил всех?.. Он не смеет надеяться, и правильно: уложил меньше десятка, прочие укрылись. Из своей щели Джо видит лишь лоскут земли, кайры сошли с него — и стали недосягаемы.

— Милорд, я их не вижу!

— Я тоже! Ты наклонил телегу, баран!

Есть сектора, невидимые для них обоих. Джоакину мешает узость щели под дном, Мартину — наклон крыши. На слепых пятнах собираются кайры, Джо слышит голоса.

— Лучников сюда. Верхнего стрелка накроем навесом.

— Лучше перевернем телегу, будет быстрее.

Джоакина прошибает пот. Если повозка опрокинется — им конец. Мартин упадет с крыши и будет заколот, путевца расстреляют на открытом месте. Нужно помешать! Он орет:

— Не смейте, я убью Иону!

Сам понимает глупость угрозы: ее ж не видно сквозь дно, куда стрелять?

Звенит железо. Крюк на веревке цепляется за прут, телега начинает качаться.

— Раз, два, взяли!.. Раз, два, взяли!..

Клетка ходит ходуном. Джоакина осеняет надежда, он кричит:

— Перкинс, слышишь?! Перкинс, мы в беде! Прикрой Перстом, я выйду!

— Он сдох, — бросает кто-то из кайров.

Да, Перкинс погиб: давно не было вспышек. С запада еще гремит отзвук боя, но тут, в центре, все мертвы. Все, кроме кайров, сожри их тьма!

— Раз, два, взяли!

Телега раскачивается, колеса чавкают, поднимаясь над землей. Мартин орет:

— Джо, братец, мне страшно!

Джоакин привстает на локте, пытаясь выцелить хоть кого-то.

— Раз, два, взяли!

Кайры дружно дергают телегу, чтобы уронить на левый борт. Но правые колеса глубоко увязли в колее, телега не может перевернуться. При очередном рывке оси выскакивают из ступиц, правые колеса отпадают. Телега рушится наземь и хоронит Джоакина в колее. Душная, страшная чернота. Где-то далеко Мартин глухо орет:

— Вижу вас, гады! Получайте!..

Дышится с трудом. Обломок оси уперся в грудь и выдавил воздух из легких. Джо не может шевельнуться: перед лицом доски, сырая грязь, налипшая на дно. В уши затекает. Руки прижаты к земле.

Становится страшно. Пробирает.

— Ма-мартин…

Хочется крикнуть: «Мартин, спаси, пробей дно, иначе задохнусь!» Но крикнуть нельзя — воздуха нет. Из груди выползает шепот.

— Иного! — бормочет Джо.

Перст не производит выстрела.

— Иного! — шипит в панике. — Иного! Стреляй, родимый, прожги дно!

Придавленная рука онемела, нервы не передают приказ, Перст Вильгельма молчит.

Туп! Сверху доносится тихий стук — и дно проседает, давя на ребра обломком оси. Туп! Дно еще ниже. Вдохнуть почти нельзя. В разинутый рот втекает тонкая струйка воздуха. Туп!

Где-то грохочет бой. Кто-то крушит клинком доспехи, кто-то заливается от боли… Очень далеко, в другой стране. Рядом ничего, кроме крышки гроба. И звука: туп! Дно проседает еще на дюйм. Ось вминается в грудь, с хрустом ломается ребро. Боль прошибает тело, но перелом ребра создает маленький зазор: Джо способен вдохнуть. Длинно, мучительно, сквозь боль он всасывает воздух. И слышит над собой: царап. Тихонько, будто в самом ухе: царап, царап.

Холодея, он понимает значение звуков. Туп — это прыжок. Волчица скачет внутри клетки, превращая телегу в пресс. А царап — это ногтем по древесине. Иона приседает прямо над ним, скребет доску, чтобы привлечь внимание. В кромешной тьме он видит — чувствует — как она поднимает кулачок и слегка бьет по доске. Пум.

Телега садится буквально на волос — и ломает второе ребро. В глазах краснеет. Джо падает в забытье.

* * *

— Он не дышит, милорд, — сказал лекарь, слегка наклонившись над телом Джоакина.

Путевец лежал в глубокой колее, вмятый в грязь, и не вызывал желания произвести тщательный осмотр.

— Откуда знаешь, что не дышит? Ты ж не послушал.

— Я полковой лекарь с многолетним…

Лорд Мартин врезал медику в живот коленом. Тот согнулся, Шейланд добавил ему пинка и опрокинул в колею, прямо на Джоакина.

— Послушай внимательно, браток.

Лекарь приложил ухо к груди путевца, пощупал пальцем шею.

— Дышит очень слабо…

— Так сделай сильнее! Тащи его в лазарет!

Тут Мартин погорячился: вокруг не имелось не только лазарета, а и вовсе ни одного уцелевшего шатра. Единственным сооружением осталась телега с клеткой, и та перевернута набок. Чего имелось в достатке — это узкоглазых шаванов. Еще — трупов всех мастей, на любой вкус: изрубленных, заколотых, растоптанных, сожженных. Но Джоакин-то трупом не был. Этого парня не убить так легко!

— Нет лазарета — работай прямо здесь. Приведи его в чувства, или я тебя зарою. Понял, ну?

Оставив лекаря с пациентом, Мартин пошел куда-нибудь. Куда идти — он толком не знал, но здесь было неуютно. Не из-за трупов: мертвецкая братия никогда его не смущала. А вот шаваны — эти действовали на нервы. Шастали всюду по-хозяйски, каркали на своем диалекте, противно ухмылялись. Сдирали с трупов трофеи, будто добычу. Это же лагерь Избранного! Все здесь принадлежит Виту, и мертвецы тоже!

— Эй, — крикнул Мартин, — вы того, ну… полегче!

— Ты брат Шейланда? — спросила рыжая баба, светя Перстом ему в лицо.

Мартин поднял свой Перст — мол, не умничай. Баба бросила:

— Зачем ты здесь?

— Я защитил лагерь! Сам отбил атаку кайров!

Рыжая что-то сказала на своем наречье. Другие шаваны заржали. Она сказала еще, те заржали громче. Подошел однорукий здоровяк, заговорил с рыжей. Поглядывали на Мартина, будто обсуждали что с ним делать. Будто он ребенок, а они — эти… гувернантки, или кто.

Мартин покраснел от злости. Дернул лекаря:

— Давай уже быстрее! Джо встанет — пойдем отсюда. Нечего нам тут.

Лекарь колдовал над путевцем. Тот слабо дергался, но глаз не открывал. Шаван показал на лежащего пальцем, что-то сказал по-своему. Провел лапой по морде, скривил пасть: смеялся над тем, какой Джоакин грязный. Другой шаван ответил что-то и показал на свою задницу. Все расхохотались. Мартин тонко чувствовал силу и никогда не шел против нее. Теперь сила была на стороне шаванов, потому он задавил обиду, прикусил язык и только сверкал глазами.

Повеяло прохладой, раздался хлопок — и появился Вит в блистающих доспехах. Он и сам сиял не хуже Предметов:

— Марти, братец, поздравь меня! Я одержал великую победу!

Мартин хлопнул ртом:

— Это… где ты был?.. Я здесь… того…

Он растерялся и только показал жестом: мол, из Перст Вильгельма — бабах. Вит улыбнулся:

— Рад, что ты нашел себе забаву. — Дальше сказал громче, чтобы слышали шаваны: — Оба войска — и волки, и медведи — обращены в бегство! Они бегут в разные стороны, и уже не смогут соединиться! Крейг Нортвуд убит, тысячи медведей сдались в плен Льду! Волки потеряли целый батальон!

Каждая его реплика вызывала шумный восторг у шаванов. Дикари махали мечами, издавая крики. Мартин сказал брату:

— Вит, я не забавлялся. Тут было очень много этих… и тех тоже. Мы с Джоакином всех перебили.

— Что ты говоришь?

— Сюда пришелся этот… главный удар. Никто не ожидал, как тут раз — и ворвались. Если б не я и Джо, всему бы конец! Мы того… подвиг совершили!

— Главный удар?..

— Ну, да!

Вит усмехнулся. Шаваны захохотали, будто по его команде.

— Братишка, когда вернутся Лед и Пауль, спроси у них, что такое главный удар. По замыслу Льда, мы подставились под атаку и выманили врага на бой. На дороге была лютая сеча. С запада пришли десять тысяч медведей, а с востока — шесть тысяч волков. Лед и Хорис стояли, как скалы, по колено в крови. А Пауль заранее ушел из лагеря, затаился в лесу и потом ударил с фланга. Вот кто совершил подвиг! Лед, который устоял, и Пауль, который опрокинул врага!

Шаваны заорали хором:

— Гной-ганта! Гной-ганта! Гной-ганта!

Мартину сдавило горло.

— Да какой Гной-ганта? Враг вас обманул! Послал отряд тайком через лес, и бах сюда, прямо к штабу. Может, и не большой отряд, зато внезапно! Если б не мы с Джоакином…

— Где ты видишь внезапность, братишка? Лед предвидел обходной удар из леса. Потому я убрал отсюда детей, трофеи, штабное хозяйство. Оставил флаги и Иону — как приманку. А Паулю велел: когда враг пробьется в лагерь, послать ему в спину отборную сотню с парочкой Перстов. Благодарю, сыны Степи, вы подоспели вовремя!

Рыжая баба сказала:

— Когда мы пришли, Мартин лежал, распластавшись на крыше. Прятался от болтов.

— Я отстреливался!..

— А когда отогнали кайров, он сразу полез под телегу.

— Я спасал друга — Джоакина! Его придавило, ну!

Шаваны загоготали. Один изобразил, как человека давит телегой, скорчил уморительную рожу. Мартин чуть не задохнулся от обиды:

— Вит, скажи им!..

— Братец, а что вы с сиром путевцем тут делали?

— Спасали всех! Мы были там, где нужны!

— Лично я расположил вас на востоке, возле альмерского полка. А вы приперлись в центр.

— Ну, это… ты послал сюда Голда и закатников. Мы тоже решили…

— Бараны! Голд и трупоеды нужны для убедительности. Если б никто не стерег штаб, кайры бы угадали ловушку. Но вы-то здесь зачем? Чтобы Персты к волкам попали?!

— Так ты оставил Перкинса… у него тоже Перст.

— Я сказал ему бежать при первой угрозе. Понятия не имею, зачем он остался и сдох.

Мартин опустил глаза.

— Ну, это… Джоакин его настращал. Велел: стой вот тут, держи оборону…

Блестящей дланью Избранный шлепнул себя по лбу:

— О, славные воины, да будет воспета ваша отвага!

— Но мы…

— Ладно. Сегодня одержана такая победа, какую даже ты не испортишь. Скажи вот что: как там душенька?

Мартину захотелось плакать: точно в детстве, под рукой отца. Промямлил жалобно:

— Вит, она колется… Сломала кость, чтоб было остро. Тыц мне в ногу, а Джоакину — в руку…

— Видно, бедняжка устала от костей. Переведи ее на похлебку или кашу.

Шаваны обратились к Виту по своим делам, и он забыл о брате. Мартин высморкался, утер нос, промокнул рукавом глаза. Джоакин сидел на земле, больной и пришибленный, но уже в сознании. Мартин присел рядом:

— В общем, друг, мы победили, волки с медведями разбежались. Правда, Вит не очень оценил наш подвиг. Давай так Лауре скажем: Вит хвалит Пауля со Льдом ради политики, чтобы не обижать. А на самом деле, это мы с тобой отбили главный удар. Ты уложил сорок пять кайров, а я — сорок семь. Запомнил, ну?

Монета — 5

Август — сентябрь 1775 г. от Сошествия

Фаунтерра; Восточное море; Уиндли

Гордо величая себя владельцем секрета воздухоплавания, Хармон Паула имел в виду юридическую сторону дела: раз купил — значит, владею. Но с точки зрения грубой реальности, секреты находились в голове печного мастера Гортензия, а оная голова — в городке окрест Лаэма, за тысячу миль от Фаунтерры. Целый месяц письмо с законными требованиями Хармона будет идти к Гортензию, а еще через месяц вернется ответ, содержание коего можно предугадать. Мастер Гортензий имеет дела приятнее, чем переться за тридевять земель.

Хармон составил до крайности убедительное послание. Манил Гортензия деньгами и славой, сулил придворную службу, роскошные пенаты и место за столом императрицы. Также он пригрозил послать за мастером роту северных волков, если тот откажется приехать добровольно. Увесистое письмо было доставлено Весельчаком на почту и умчалось на юг. Днем позже Минерва приказала переместить столицу в Первую Зиму. Роберт Ориджин велел Хармону собираться на Север.

Купец не сдержался и чихнул от досады. В Первую-то Зиму Гортензия не заманишь, хоть все богатства мира обещай. «Обледенелый труп не согреется златом», — вот что ответит южанин. Хармон попросил у Роберта отпуск, чтобы быстренько съездить в Шиммери. Казначей ответил:

— Бывает.

Хармон взмолился добавить месяц сроку. Ведь дорога в Первую Зиму отнимет времечко, нельзя строить шар, пока едешь! На это ответил Сорок Два:

— Хармон Паула, вы просто не поняли своего счастья! От поездки в Первую Зиму дело только пойдет быстрее. По дороге составите чертежи — ведь тот, что на салфетке, никуда не годится. А как прибудем, работы вихрем полетят! Здесь, в столице — чиновники, бумажная волокита; а у нас — дел на агатку. Шар не к Сошествию, а уже к Изобилию взлетит!

Хармон только вздохнул. Выходит, строить придется самому. Как же это делается?

Нет, на самом деле, он помнил довольно много. В одном шаре горячий воздух, в другом — водород. Уже хорошо! Причем водород в верхнем, а воздух в нижнем, иначе бахнет. Вот и славненько! Водород делается из кислоты и опилок, а воздух греется над горелкой. Молодчина, Хармон Паула, голова! Вот только парочка мелких вопросов… Кислота нужна — какая? Разные ж есть. Горелку — где взять? Она была особенная, очень легкая. В Лаэме ее сделал мастер из Золотой гавани, а в Первой Зиме как?.. Потом, ткань для шаров пропитывали какой-то дрянью. Зачем — поди вспомни, но пропитывали точно! Материя сушилась, с нее капало и смердело на всю округу, кто-то даже жалобу подал. Кстати, а ткань была какая? Шелк али хлопок, али лен? Да, и вот еще. Гортензий говорил: очень важно соотношение веса корзины и объема шара. Чтобы поднять один фунт, нужно столько-то кубических футов водорода. Запомни, славный Хорам, в этом самая соль! Да, мастер Гортензий, непременно запомню…

Хармон призвал Весельчака и Салема:

— Братья, давайте думать вместе.

И обрушил на их головы бремя вопросов. Они помолчали минут несколько. Салем напомнил, что он — крестьянин, и не ведает ни о чем летающем, кроме пчел. А Весельчак сказал прямо:

— Гробки тебе, брат Хармон. Настанет Сошествие: есть шар? Нету шара. Вот и досточки.

Хармон стал воодушевлять помощников. Гробки ведь не только ему. Если б только о Хармоне речь, то ладно, сам бы лег и землицей накрылся. Но шар-то нужен для битвы с Кукловодом! Ориджин прямо сказал: без шара не видать победы. А Кукловод всех зароет, никого не пощадит! Уж я с ним лично обедал, помню, что за человек. Прямо жуть!

На самом-то деле граф Шейланд показался Хармону милейшим парнем и слегка подкаблучником. Но торговец напустил страху — и помощники взялись за ум. То бишь, в прямом смысле: обхватили головы руками да стали пялиться на салфетку. Немало времени прошло, пока Салем сформировал первое суждение:

— У тебя тут птички странно нарисованы… Дрозды или грачи — не понять.

Хармон как мог, почти без брани, нацелил мысли помощников в нужную сторону. Что-нибудь точно полетит на день Сошествия: или шар, или головы с плеч. Они ответили:

— Ну, тогда надо думать… — и погрузились в себя.

Прошло два дня. Владычица покинула Фаунтерру. Роберт Ориджин и кайры потянулись за нею. Хармону с помощниками досталась каюта в корабле. Они отчалили из столицы, проплыли по Ханаю, пристали в каком-то городишке, и там Весельчак спросил:

— А ты помнишь, какого размера был шар?

Хармон точно помнил размер корзины: четыре на четыре фута. А шар — ну, большой… Как тут вспомнилось зрелище: владыка Адриан стоит на борту и головой цепляет материю. Адриан — статный мужчина, футов шесть росту. Значит, вот тут у нас шесть футов, а там — четыре. Этак можно и весь размер шара прикинуть! В геометрии Хармон тоже не был знатоком, но на корабле имелся лоцман, ему положено разбираться в науках. Торговец пошел за советом, а помощникам сказал:

— Молодцы! Думайте дальше!

При помощи лоцмана он вычертил нужные пропорции шара. Попутно пощупал паруса, матросские робы и сигнальные вымпелы. Парус — слишком грубый, роба — слишком пористая, а вымпел — в самый раз! Такая материя нужна. Надо узнать, кто поставляет ткань для вымпелов.

Следующим днем на борт корабля хлынули кайры. Оказалось, у них сломался поезд, и дальше они поплывут по реке. Среди кайров был Сорок Два, который сразу налетел на Хармона:

— Ну же, сударь, порадуйте меня! Далеко продвинулись? Готовы чертежи?!

На все дальнейшее плаванье калека прописался в соседней с Хармоном каюте. Никакого спасу от него не было. Сорок Два фонтанировал энтузиазмом и желал участвовать во всем.

— Так, сударь, что в планах на сегодня? Чем могу помочь? Если нужно содействие — только скажите! А готов уже расчет? Сколько разведчиков поднимет корзина? На какую высоту?..

Хармон попытался применить его к делу — спросил, нельзя ли в Первой Зиме купить водород? Не морочиться с кислотой и опилками, а сразу приобрести готовый газ. Сорок Два слегка убавил оптимизма:

— Водород — идова штука. Мы были в гробнице, когда он рванул. Настоящее пекло…

Хармон не упустил повода блеснуть:

— Именно поэтому водород находится в верхнем шаре, без контакта с огнем. Так не скажете ли, где приобрести?

Этого кайр не знал. Правда, помнил, что засаду в гробнице устроила Минерва. Значит, она знает, где берется газ, но спросить нельзя: владычица уплыла другим кораблем.

Хармон схватился за спасительную ниточку:

— Отложим работы до встречи с ее величеством! Она пособит с водородом, и уж тогда…

— Правильно! — воскликнул калека. — А пока займемся другими делами. Давайте мне формулу пропитки для ткани. Пошлю птицу в Первую Зиму, пускай сразу закупят все необходимое!

Где я тебе возьму формулу, изверг?!

Судно проходило шлюз — торчало в каменном колодце, а вода понемногу стекала, обнажая склизкие, обросшие зеленью стены.

— Смердит здесь, — сказал Салем.

— Точно, — признал Весельчак. — А ты, Хармон, говорил: пропитка для шара тоже смердела. Похоже?

— Похоже — на что?

— Тебе виднее, ты ж нюхал. Сам скажи: смердела как навоз, как портянки, аль как тухлятина?

— Не помню. Просто гадко было.

— Дык вспоминай! Понюхай всякого, выбери — так и найдем пропитку.

Помощники стали носить Хармону образцы на пробный нюх. Он даже не представлял, сколько источников отменной вони имеется на борту! В прошлом-то плаванье крутился около владыки да в офицерском салоне, потому вынес ложное впечатление: на судне пахнет свежим морским бризом, лакированной мебелью, дорогим вином. Весельчак и Салем раскрыли ему глаза — точнее, ноздри. Камбуз чадил пережженным маслом, в кубрике от запаха пота мухи дохли на лету. Снасти пахли речной цвелью, доски обшивки — забористой смолою. Трюмы таили целые букеты ароматов: подгнившая рыба, тухлая вода, крысиная дохлятина…

— Хватит с меня! Больше не выдержу! — отбрыкивался Хармон, зажимая нос.

— Нашел запах пропитки? Нет? Нюхай дальше!

Исчерпав бортовые фонтаны запахов, Весельчак обратил взгляд на сторону. К берегам Ханая (как и всякой большой реки) липли мастерские, потребляющие воду. Вот дубильный цех: шибает так, что слезы из глаз. Вот обосновались красильщики: по всей реке плывут радужные пятна. Зачерпни, брат Хармон, понюхай хорошенько. А вот скотобойня…

— Да на кой она мне? Думаешь, Гортензий бычьей кровью шар пропитывал?!

— Кто его знает, он же шиммериец. Лучше понюхай, брат Хармон, лишним не будет.

Помимо тошноты, торговца донимал кайр Сорок Два. Он ходил — катался — буквально по пятам и во все сунул нос.

— Сударь, зачем вам красильный цех? Хотите перекрасить шар? Отличная идея, предлагаю черный и красный цвета!.. А дубильня зачем? Шар из дубленой кожи? Боюсь, тяжеловатым выйдет… А что это вы нюхали на нижней палубе?

Даже крутые лестницы не спасали: калеку всюду сопровождал грей и при нужде носил на руках. Сорок Два преследовал Хармона, движимый честным желанием помочь. Но от этого легче не становилось! Торговец нашел лишь одну защиту — бегство. Издали заслышав демонический скрип колес, кидался наутек и прятался где-нибудь, пока угроза не прокатит мимо. Не очень простая задача: скрыться на лоханке размером в два вагона. Но в этом деле Хармон дивно преуспел. Может, он пока не стал мастером судостроительства, зато гениально научился играть в прятки.

Корабль вышел из Ханая в море, облегчив страдания торговца: ремесленные цеха остались позади. Но и разгадка секретов не приблизилась. Впереди теперь — прямое плаванье до самого Уиндли, а Уиндли — это земли северян. Там уж волей-неволей придется строить. А как — Хармон не знал до сих пор.

Он всерьез задумался над вариантом побега. Коли сбежишь, то, может, и не поймают. А соорудишь черте что вместо шара — точно жди беды. Но на сей раз Хармон отверг бегство. Торговец, точно сказочный лис, обманул всех прежних господ: и Мориса Лабелина, и Второго из Пяти, и самого владыку. Надо же хоть когда-нибудь начать жить по чести! Если Хармон таки построит небесный корабль, Низа узнает и будет кусать локти. Заманчиво это, чего греха таить. А если обдурить северян, не простит Молчаливый Джек — он ведь тоже из Ориджинов. С призраком шутки плохи…

Перед дальним плаваньем флотилия зашла в Руайльд пополнить запасы. На пирсе стояла добрая дюжина шиммерийских кораблей, и Хармоном овладела надежда на чудо. Авось Гортензий получил письмо и пустился-таки в плаванье! Авось сойду сейчас на берег — и прямо на него наткнусь! Хармон прытко сбежал по трапу, лихо оторвался от колесного преследователя, нырнул в толпу шиммерийских моряков… и тяжело вздохнул. Гортензия тут не было, и быть не могло: как бы он успел так быстро? Двух недель не прошло со дня отправки письма. Эх…

— О, Хармон, ты здесь! — Весельчак поймал его под локоть. — Навостри нос, идем нюхать!

Ветеран увлек торговца вглубь города: туда, где таились благоухающие цеха. Но Хармон взбрыкнул и поворотил назад, на взморье. Набережная Руайльда пестрела закусочными. Тут готовили чай и кофе, пекли пирожки, варили устриц и мидий, жарили рыбу на решетке. Вот какие запахи манили торговца. Весельчак возмутился:

— Времени мало, вечером уходим в море! На борту жри себе до отвалу!

— На борту — разве еда?

Словно гончий пес, Хармон устремился по зову обоняния. Среди десятков аппетитных ароматов вычленил самый тонкий, изысканный, сочный. Лавируя между прохожих, огибая лотки и телеги, он вышел прямо к источнику чудесного запаха. Смуглый шиммериец в белом фартуке жарил щупальца осьминога, поливая соусом и лимонным соком.

— Вот оно! — возликовал Хармон, захлебываясь слюной.

Весельчак подошел — и изменился в лице.

— Ну, даешь! Как ты ее учуял?!

По примеру помощника Хармон опустил взгляд. Щупальца жарились не на жаровне, как всюду, а на сковородке, под которой полыхала горелка. Большая, но изящная, по всему виду — легкая. Точно такая, как стояла в корзине Двойной Сферы!

— Куплю весь твой товар, — сказал Хармон шиммерийцу. — И так и быть, горелку заодно…

Под вечер они вернулись на судно. Торговец не сумел полностью избежать нюхаческой повинности. Весельчак и Салем таки затащили его в сапожный квартал и принудили обонять обувной клей различных марок. Но Хармон вернулся весьма довольный собой, даже надеясь на встречу с кайром. Пускай Сорок Два спросит: «Где были, сударь?» — и Хармон выронит непринужденно: «Да вот, горелку приобрел. Главную деталь воздушного шара…»

Кайр поджидал его на пирсе. Рядом сидел верхом на сундуке испуганного вида старичок.

— Хармон Паула! — калека сверкнул белозубой улыбкой. — Я решил оказать вам посильную помощь и привел лучшего здешнего алхимика. Он дрожит… от желания послужить Агате.

— Э?..

Сорок Два понизил голос:

— Я заметил, сударь, что какая-то часть расчетов вылетела у вас из головы. Выведал, кто лучше всех в Руайльде знает формулы, и мягко убедил помочь. Алхимик составит нам компанию до самой Первой Зимы.

— Ого!.. Это… я благодарю…

— Только постарайтесь, чтобы лорд Роберт не узнал о ваших трудностях. Он строг по части денег. Отберет бюджет — и не видать нам шара. Как тогда реформировать разведку?

* * *

Да уж, потерял хватку Хармон Паула. Не торговал целый год, отвлекся на приключения и любовные страсти — вот и утратил навык видеть людей. Пока носом не ткнули, сам не разглядел: кайр Сорок Два — первый его союзник. Калека с торговцем плывут в одной лодке: для обоих небесный корабль — нечто вроде последнего шанса. Хармон мечтает, что шар вознесет его к вершинам успеха. А Сорок Два надеется с помощью той же подъемной силы вернуться в ряды агатовского войска. Калека бесполезен как мечник, зато может управлять воздушной разведкой. Истинная угроза не от кайра исходит, а от Роберта Ориджина.

Но суровый казначей плыл на другом корабле флотилии, и Хармон не попадал ему на глаза аж до самого Уиндли. За это время торговец хорошо подготовился к встрече. От алхимика он заново узнал способ добычи водорода и на сей раз тщательно все записал. С алхимиком же Хармон сверил свою нюховую таблицу. Сообщил по результатам наблюдений, что пропитка для шара пахла чем-то средним между сапожным клеем, смазкой для колес и растворителем для краски. Старичок тут же определил состав вещества. Также Хармон подсчитал нужное количество материи, веревок, водорода и горючего масла. В Фаунтерре Хармон садился на корабль шарлатаном и прохвостом, но в Уиндли сошел уверенным в себе пионером воздухоплавания. Широко расправив плечи, он ступил на пирс и зашагал навстречу успеху!

Зашагал — фигурально выражаясь, поскольку в прямом смысле слова он прошел всего шага три. Затем был пойман помощником казначея и призван для отчета к Роберту Ориджину. Но торговец был во всеоружии. Подробнейшая смета, снабженная расчетами, а также добротный чертеж небесного шара лежали в его карманах. Гордо, словно ленную грамоту, Хармон предъявил бумаги казначею:

— Извольте видеть, лорд Роберт: вот чертеж со всеми размерами, а вот расчеты грузоподъемности исходя из объема газа. Грузоподъемность увеличена по сравнению с прошлым моим кораблем и превышает вес пяти человек. Материя покрашена в сизый цвет, чтобы добиться маскировки на фоне неба.

— Ага, — ответил Роберт.

— А здесь, взгляните, полный список необходимых материалов и сумма затрат. Можете проверить по пунктам — посчитано точнее, чем снадобья в аптеке. Ни одной лишней агатки не прибавлено к цене.

— Ага, — повторил казначей с неожиданно хмурым видом.

— Милорд, — сказал Хармон, — вы были совершенно правы на мой счет: я запятнал себя воровством. Но боги так покарали меня, что я твердо решил взяться за ум. Поклялся перед всеми Праматерями, что на сей раз добротно выполню работу. Чертеж и смета — тому первое подтверждение!

— Ага, — сказал Роберт, — я оплачу расходы.

Он смотрел не в чертежи, а на берег залива. Набережная кишела солдатами, и не только из робертова батальона. Местные кайры верхом патрулировали порт, на вышках блестели шлемы стрелков. Могучие форты по краям залива взмахивали рычагами требушетов и метали камни в море. Хармон разглядел на воде плоты, служившие, очевидно, тренировочными целями.

— Милорд, город готовится к осаде?

Роберт, кажется, пропустил вопрос. Какое-то время молча смотрел за движением солдат, которое ввергало его в нелегкие думы. Затем сказал:

— Хочу, чтобы вы поняли, сударь, насколько важно ваше дело. Два неприятеля одновременно движутся к Первой Зиме. С запада наступает Кукловод, до зубов вооруженный Перстами Вильгельма. А с юга придет Адриан, собравший под своими знаменами искровиков, путевцев и даже бандитов. Он захватил в плен живьем двух ханида вир канна, так что он тоже владеет Перстами. Каждое вражеское войско, даже взятое в отдельности, превосходит нас числом и вооружением. А ведь не исключен и союз Адриана с Кукловодом.

— Ага, милорд, — сказал на сей раз Хармон.

— За нашими врагами — огромный численный перевес и мощь Перстов. За нами — опыт бойцов, мудрость Агаты и родная земля. Битва будет очень трудной. Любая мелочь может склонить чашу весов к победе или поражению.

Хармон сделал понимающий вид. Казначей продолжал:

— В юности по совету отца я изучил труды Светлой Агаты. Праматерь в иносказательной форме дает прекрасные советы по тактике и стратегии. Мне вспомнилась глава: «О тяготении». Агата писала, что старые убеждения, словно груз, тянут разум к земле. Нужно сбросить этот балласт и взлететь на крыльях непредвзятой мысли, чтобы обозреть горизонт. Лишь теперь я осознал, что здесь говорится о полевой разведке. Старые убеждения — это привычные методы ведения разведки, которые не дают полной картины. Но взлетев на воздушном шаре, мы увидим все позиции врага.

Хармон испытал духовный подъем.

— Если сама Агата предвидела мое изобретение, я никак не могу ее подвести. Корабль будет сделан и послужит победе!

— Подход обеих вражеских армий ожидается не позднее дня Сошествия. Необходимо успеть к этому дню.

— Успеем, клянусь Молчаливым Джеком!

Роберт удивился:

— Почему вы так сказали?

— Простите, сам не понимаю. Просто он тоже служил Ориджинам и Агате…

— Кто служил?

— Неважно, милорд. Вы его не знаете.

И вдруг Хармона осенила идея:

— Правильно ли будет сказать, что я сейчас на службе у Великого Дома Ориджин?

— Ага.

— А коли так, нельзя ли мне носить камзол с вашим гербом? Он-то давно у меня есть: получил в наследство от собрата по темнице. Но надевать я не решался — не знал, можно ли.

— Коли камзол военный, вы не имеете права. А если светского покроя, то извольте.

— Можно, я покажу, и вы скажете: военный али светский?

— Покажите кайру Хортону.

Торговец подумал и возразил:

— Милорд, лучше я все же вам покажу. Там герб вашей семьи, мне нужно от вас получить позволение. Тогда буду знать, что ношу с полным правом.

— Ладно.

Хармон помчал на свой корабль. Пробиться туда было нелегко, поскольку шла разгрузка. По трапам бегали греи и матросы, бранили всякого, кто попадался на пути. Откуда-то возник Салем, сказал, что Хармона все уже ищут. Сорок Два трижды спрашивал — где же наш торговец? Весельчак тоже искал, а еще никто не знает, когда будет обед и где селиться на берегу. Нужно все это как-нибудь уладить. Идем, брат Хармон!

Торговец махнул рукой на свою идею с камзолом. В конце концов, это просто дурная блажь. Камзол-то ветхий, да с чужого плеча. Пионеру воздухоплавания не к лицу старье… Но вдруг между людей на трапе возник просвет — и Хармон, поддавшись порыву, ринулся в каюту.

Пятью минутами позже он подал лорду Роберту сверток. Когда камзол распахнулся во всю длину, и блеснул серебром нетопырь со стрелою, Хармон ощутил благоговение и робость. Смог сказать только:

— Вот…

Казначей остался равнодушен:

— Вещь офицера, но предназначена для светского ношения. Так что вам не возбраняется.

— Милорд, а вы можете сказать… — Хармон запнулся, — именем дома Ориджин позволяю… или что-нибудь в таком роде?

— Да это ж не двуцветный плащ, а простая тряпка. Носите себе.

— Ну… благодарю милорд.

Хармон взял камзол, чувствуя разочарование. Он надеялся услышать что-то торжественное, надеть эту вещь с полным правом, как когда-то носил ее Джек. Ну, что ж, не вышло…

Роберт коснулся пальцем бурого пятна на спине.

— С мертвеца сняли?

— Да, милорд. Джек умер в темнице, а одежку оставил мне.

— Как полное имя вашего Джека?

Торговец развел руками:

— Не знаю, милорд. По правде говоря, он умер еще раньше. Я сидел в камере с его скелетом.

В глазах казначея проступил слабый интерес:

— Со скелетом? Стало быть, умер давно?

— Лет несколько назад, а может, и все десять. Эти монахи давно там промышляют.

— Его убили монахи?!

— Да, максимианцы. Они устроили какой-то тайный орден, похищают людей и пытают, чтобы узнать о Предметах. Я таким же способом к ним угодил: схватили и ну допрашивать про Светлую Сферу. Чуть не помер возле Джека. Потому-то и чувствую к нему родство.

— Родство, значит… — странным голосом повторил Роберт и потянул камзол к себе.

Разгладил его и стал смотреть — внимательно, совсем иным взглядом.

— Я думаю, — сказал Хармон, — Молчаливый Джек был достойным человеком. В отличие от меня, он под пытками не сдрейфил. Вот и хочу быть немножечко таким, как он.

— Очень достойным… — повторил Роберт тихо, почти шепотом. Чтобы расслышать вопрос, Хармону пришлось напрячь уши: — А у Джека была кисть левой руки?

— Виноват, милорд, там царила тьма кромешная. Я только наощупь понял, что он мертв…

Тогда Роберт принялся рассматривать манжеты. Правая была сильно изношена, местами утратила цвет. А левая… Казначей поднес рукав к лицу, вгляделся пристально. Затем начал щупать материю — и пальцы его дрожали.

— Вы знали этого человека? — спросил Хармон.

Ориджин не ответил. Отвернулся, бережно сложил камзол, прижал к груди. Плечи дрогнули от судорожного вздоха. Спустя минуту молчания, он снова глянул на торговца:

— Кто убил?

— Я думаю, милорд, Молчаливый Джек убил сам себя, чтобы оставить с носом палачей. А палачами были те монахи из тайного ордена.

— Их имена?

— Помню только одно: брат Людвиг. Монастырь стоял северней Лабелина. Его сожгли в прошлом году.

Роберт выдохнул:

— Ага.

Сказал:

— Я оставлю его себе. Вы получите мундир с нашим гербом. Другой, не этот.

Стрела — 7

Октябрь 1775 г. от Сошествия

Море Льдов в виду побережья Граненых островов

— Они не появятся, — сказал лейтенант Фитцджеральд и плотнее запахнул плащ. Уже вечерело, над палубой гулял зябкий, промозглый ветер.

— Не появятся, — согласился капитан судна. — Пора уходить.

Фитцджеральд еще раз глянул в трубу — для очистки совести. Ничего нового в окуляре не наблюдалось. Россыпь островов, покрытых обветренными скалами. Два утеса, встающих прямо из воды по сторонам пролива. В проливе — синяя вода без малейшего намека на корабль.

— Больше ждать нечего, — сказал Фитцджеральд.

— Вам напомнить приказ? — обронил Хайдер Лид.

Капитан судна прочистил горло:

— Грхм. Мы в море Льдов. Оно не зря так зовется. К Сошествию вода покроется льдинами. За семь недель я должен довезти вас и уйти назад. А мы торчим на месте, как дерьмо в полынье!

— Ваши предложения?

— Сообщите герцогу: мы не можем больше ждать. Ему пора признать ошибку!

Двое старших по чину — Хайдер Лид и Шрам — обменялись ухмылками, будто услышали глупый, но смешной анекдот. Капитан взревел:

— Тьма сожри, это мой корабль! Я требую разговора с герцогом!

Лид подошел к нему ближе:

— Сударь, позвольте, я объясню. Великий Дом Ориджин нанял вас для военного дела. Это не корабль, а телега для переброски войск, и вы в ней — извозчик. Закройте рот и берите вожжи.

Лейтенант Фитцджеральд сказал:

— Зато я не извозчик. Я, командир первой вымпельной роты, согласен с капитаном: ждать больше нельзя. Солнце заходит, еще один день прошел. Мы потеряем еще и завтрашний? Или поднимем паруса и уже ночью двинем на восток?

— Они появятся, — с полной уверенностью произнес Шрам. — Надежные люди сказали, значит, так и будет.

— Я хочу услышать это от герцога.

Все время, пока длилась пикировка, Комендант и Сквайр молчали. Они были здесь новыми людьми и не позволяли себе вмешиваться, но чувствовали разочарование. Вступая в войско герцога, они надеялись увидеть полководческий гений во всем блеске. Внезапные маневры, потрясающие решения, головокружительные броски — словом, то, чем пестрят мифы об Эрвине Ориджине. Всю последнюю неделю корабли герцога исполняли вот какой маневр. Утром, на рассвете снимали паруса и ложились в дрейф восточнее пролива Клыкана. За день их сносило течением на запад, мимо входа в пролив. Ночью моряки ставили паруса, брали курс на восток и к утру возвращались в исходную точку. Комендант не слышал, чтобы кто-нибудь когда-либо выиграл войну, болтаясь в море за пятьсот миль от фронта.

На бак поднялся священник — отец Давид. Стоя рядом с Комендантом, он тоже слышал спор. В минуту затишья святой отец обратился к офицерам:

— Полагаю, милорды, мы должны доверять сеньору. Не стоит сомневаться в разуме герцога, тем более, когда он спит.

— Милорд уже лег? Рано еще!

— Попросил не беспокоить и заперся в каюте.

— Это вы его уморили болтовней!

Давид развел руками:

— Плох тот духовник, кто не хочет счастья для прихожан.

Офицеры только переглянулись. Все на судне, включая даже новичков, знали, что Давид грезит о лучшем мире. Собственно, он был не одинок: каждый воин надеялся изменить Поларис к лучшему. Но кайры видели ясный путь: убить Кукловода с Паулем, зарыть Адриана обратно в могилу, усадить на трон герцога Эрвина, а на худой конец Минерву, — и мир станет вполне пригоден для жизни. Священник же предлагал нечто дикое. Добыть откуда-то миллионы Предметов (откуда, тьма сожри?); раздать всем людям без исключения, даже холопам (какого черта?) и всех научить управлять Предметами (что-оо?). Тогда наступит эра изобилия, ведь каждый найдет применение своим талантам. Люди будут мирно трудиться для общего блага (а не поубивают друг друга, чтобы захватить Предметы). Это звучало так бредово, что не поверил бы даже отпетый идеалист. Кайры считали слова Давида некою заумной притчей, которую никто не понимает, кроме него самого.

— Отче, оставьте герцога в покое. Вы забиваете ему мозги и мешаете думать о стратегии.

— Уже нет, — тяжело вздохнул священник. — Милорд отказывается принимать меня весь последний месяц.

— Правильно делает. Ваши сказки не дают ему сосредоточиться.

— Я думаю, — заметил Шрам, — вовсе не отец Давид досаждает герцогу.

— Вы говорите о… — спросил Лид.

— Именно о нем! — ответил за Шрама Фитцджеральд. — Ну, и о ней отчасти.

— Вот этого не смейте! Она — честная девушка, а вся беда — только от него.

— Где вы увидели беду? Они в полном своем праве, даже герцог их благословил.

— Только по доброте. А на самом деле, ему стоило… Уж я бы на его месте!..

Комендант и Сквайр смутно понимали эту часть разговоров. Вместе с отрядом путешествовала девушка — по всей видимости, давняя знакомая герцога. Она хорошо помогла с маскировкой: во всех портах сообщалось, что суда принадлежат ей, а Ориджин даже не показывался на берегу. Один из кайров стал ухаживать за нею, и она ответила взаимностью. Договорились обручиться, пришли к милорду за одобрением, он пожелал им счастья. Комендант и Сквайр не видели тут ничего крамольного. Хайдер Лид и Гордон Сью тоже одобряли брак, и отмечали, что герцогу от него только польза. А вот Фитцджеральд и Шрам почему-то взъелись на жениха. Должно быть, потому, что война — не время для свадеб…

Солнце коснулось горизонта, небо на востоке почернело. Пора ставить паруса и повторять ночной маршрут — либо уходить от Граненых островов.

— Время принимать решение, — отчеканил Фитцджеральд. — Если до темна их не будет, я лично поговорю с милордом.

— Юноша, учитесь у старших, — Шрам отнял у него зрительную трубу. — Коли смотрите в толстый конец, не увидите даже своих сапог. Смотреть нужно в тонкий, причем открытым глазом. Берите с меня пример.

Шрам нацелил трубу на пролив Клыкана и почти сразу опустил:

— Вот он, ваш корабль.

— Смеетесь надо мной?! — взвился Фитцджеральд.

Будто в ответ ему раздался крик матроса с вороньего гнезда:

— Судно в проливе! Флаги лорда Велентайна!

Пару минут спустя на баке появился сеньор — ничуть не сонный, при полном параде, с Гласом Зимы на поясе. Его сопровождал Джемис Лиллидей.

— Герцог на палубе!

Кайры вытянулись в струнку, опустив руки на эфесы мечей. Ориджин прошел между ними, молчаливый и мрачный. Все время, сколько знал его Комендант, герцог был болтлив, как скала, и настолько же весел. От правителя Первой Зимы Комендант и не ждал иного. Однажды офицеры рассказали: на самом деле, Эрвин Ориджин — добрый человек, суровый только с врагами, а со своими — веселый, общительный, дружелюбный. Ну-ну, — подумал Комендант.

Веселый и общительный Ориджин буркнул что-то под нос — не то «здравия», не то «вольно». Большинство осталось стоять навытяжку. Отец Давид робко подошел к герцогу:

— Милорд, позвольте поговорить…

Ориджин отмел его взмахом руки, словно муху. Обратился к группе спорщиков:

— Кто ставил на мою ошибку?

Шрам прикрыл всех:

— Милорд, никто не сомневался в ваших приказах.

Но Фитцджеральд сознался:

— Я предлагал уплыть. Виноват, милорд.

— Да, виноваты, — герцог отвернулся от него и бросил капитану судна: — Курс на перехват.

Капитан отдал приказ, команда принялась ставить паруса. Герцог глянул на верхушку мачты, где трепыхались по ветру два знамени. Сказал Коменданту:

— Благодарю за службу.

— Не моя заслуга, милорд. Все, что вы просили, добыл Сквайр.

Помощник Коменданта привел герцогу искровых дел мастера — по меркам Мельниц, это было подлинное диво. Он же нашел на складе крепости беломорский флаг. То есть, не нашел, а сразу точно знал, где и в каком сундуке хранится. Сквайр вел точный учет гарнизонного имущества — в том числе бесполезного и всеми забытого. А вот с личным вымпелом графа Флеминга пришлось потрудиться, его-то на складе не было. И белошвейкам из Фейриса не поручишь секретное дело. Потому довелось Сквайру лично взять в руки иголку с ниткой…

— Простите, милорд, — сказал Сквайр, — не стоит слишком полагаться на мое творчество. Я сшил вымпел по памяти, мог в чем-то ошибиться. А Велентайн — зять графа Флеминга, знает беломорские флаги, как свои пять.

— Я и не надеялся на тряпку. Есть дополнительный довод. Орудие к бою!

Двое кайров вынесли на палубу шавана, прикованного к стулу. Вот этого Комендант еще не видел прежде. Слыхал, но своими глазами — никогда. С руки шавана один за другим сорвались два пламенных шара и метнулись ввысь, прочертив небо сияющими точками. На несколько секунд Звезда перестала быть одинокой.

— Черт возьми… — выронил Комендант.

— Холодная тьма, — буркнул Сквайр.

— Еще два, — потребовал герцог.

Новая пара вспышек умчала в черноту.

— Судно Велентайна поворачивает, идет на сближение!

Герцог бросил кайрам:

— Знаете, что делать. Все по местам. А эту дрянь — с глаз долой.

Орудие вызывало у кайров сильную неприязнь. Они мирились с этим идовым инструментом лишь при двух условиях: после войны Орудие уничтожат; стрелять оно будет только по отрядам, вооруженным Перстами. Судно лорда Велентайна явно не имело Перстов, потому задолго до встречи Орудие унесли в трюм. Иксы герцога скрылись в засадах, изготовившись к бою. На палубе в свете фонарей остались лишь Сквайр и Комендант со своими людьми. Причина проста: они носили обычные двуцветные плащи, как и кайры графа Флеминга.

Когда чужое судно спустило на воду шлюпки, Комендант был убежден: там уже обо всем догадались. Это не переговорщики, а десант. Едва они взойдут на палубу, состоится кровопролитный бой. Комендант отнюдь не возражал. Всяческих переговоров, досужего трепа, чесания языков он по горло наелся за годы в Фейрисе. Славная битва — вот чего не хватало! Он проверил свой отряд, убедился в готовности, довольно сплюнул: «Черрт возьми!» — и стал ждать эти чертовы шлюпки.

Первыми взобрались на борт четверо верзил с секирами за плечами. Они в точности отвечали слухам о жителях Граненых островов: напоминали нечто среднее между кабаном и медведем. А вот пятый удивил Коменданта: он оказался коротышкой. Ниже прежних на целую голову, с дагой вместо секиры, с короткой бороденкой и плешью на лбу. «Зачем его послали в атаку? Обманный маневр, что ли?..» — подумал Комендант, как вдруг сообразил: это же и есть сам лорд Велентайн!

— Офицер, помогите, — бросил Велентайн. — Да, вы! Подойдите сюда!

Комендант растерялся: десант врага нуждается в помощи, чтобы подняться на борт? И что делать в такой ситуации? Он прикинул: на данный момент противник высадил только четыре с половиной человека. А у Коменданта — семьдесят, да еще сотня иксов герцога в засаде. При таком соотношении сил не видать ему славной битвы. Пожалуй, можно и помочь.

Он подошел к веревочной лестнице и подал руку следующему воину врага, дабы тот сумел взойти на палубу. Воин оказался изрядно тяжел. И безоружен. И одет в платье.

— Познакомьтесь: моя супруга, леди Молли. Да, офицер, а вас как зовут?

— Лейтенант Клод Беренгар, командир гарнизона…

Комендант даже не надеялся, что обман сработает, потому не придумал себе ложного чина. Но это и не требовалось: Велентайн спросил только для формы и пропустил ответ мимо ушей.

— Теперь отойдите, я сам.

Коротышка перегнулся через борт и, крякнув от натуги, поднял на палубу худосочную старушку. С большим почтением поправил ее одежду, затем отвесил старухе поклон, призывая всех сделать то же самое.

— Моя леди-мать, баронесса Сесилия Мирна Розамунда рода Инессы.

— Приветствую славных кайров, — проскрипела старушка.

— Желаем здравия, — ответил Комендант, совершенно потерянный. Как теперь вести бой? На стороне противника — две женщины… Тьма, неужели все отменяется?

— Ты тоже поздоровайся, — бросил Велентайн своей жене.

Леди Молли боязливо высунулась из-за спины сверкови и что-то пролепетала.

— Да громче, никто же не слышит!

Жена начала громче, но Велентайн сразу перебил ее:

— Она говорит, для нас честь — быть гостями графа Флеминга, соратника Избранного, верного воина богов! Мне не терпится пожать его крепкую руку!

Черт возьми, — мысленно ругнулся Комендант. Герцог не давал указаний на подобный случай. Где я возьму графа Флеминга?!

— Милорд, э… граф спустился вниз по нужде. Он скоро вернется.

Новые бородачи с секирами поднимались на борт и строились за спиною Велентайна. Теперь десант противника насчитывал десять мужчин и двоих женщин. У Коменданта затеплилась надежда. Если как-то спровадить барышень вниз, то тут, на палубе, можно устроить забаву.

— Граф сказал… э… что на палубе холодно. Велел проводить дам в каюту и подать горячего чаю.

При этих словах леди Молли подпрыгнула от радости:

— Да!..

— Что — да? — огрызнулся Велентайн. — Это судно графа Флеминга! Нельзя входить, пока он сам не пригласит. Стой здесь и жди!

Молли втянула голову в плечи и как могла закуталась в плащ. Коменданту стало ее жаль.

— Милорд, строго говоря, галеон — не собственность графа. Он зафрахтован. Так что не будет нарушением, если дамы пройдут внутрь…

— Мы подождем тут, — произнесла старуха. — Граф — святой человек. Мы полны почтения.

— Верно сказано! — подхватил Велентайн. — Понимаете ли вы, кайры, кому служите? Мой тесть, граф Флеминг, своими глазами видел знамение в Запределье. Потом спас от гибели избранника богов и разделил с ним тяжкие испытания. Первый воин Праотцов в подлунном мире — это Избранный, а второй — ваш сеньор!

— Вам стоит молиться, — обронила старуха.

— Да, молитесь на него! И благодарите богов за то, что сделали вас слугами такого человека!

Ветер, меж тем, пробирал до костей. Октябрь в море Льдов — не игрушки. У леди Молли губы синели от холода. Положение становилось критическим. Если барышня схватит легочную хворь, ее смерть ляжет на совесть Коменданта. А также герцога, не предвидевшего вражескую хитрость. Комендант украдкой глянул через борт и убедился, что в шлюпках никого не осталось. На палубу поднялся весь вражеский отряд: святая дюжина мужчин и пара дамочек прикрытия. Пришла пора решительных действий.

— Милорд Велентайн, я думаю, граф уже ждет в кают-компании. Он велел подать чай туда, значит, наверное, и сам находится там же.

— Наверное? Ступайте и проверьте, офицер!

— Виноват, милорд, позвольте уточнить: все ваши люди уже на борту? На скольких человек накрывать стол?

— Как видите, нас тут восемнадцать. Но кто из нас заслуживает места подле рыцаря божеских армий?! Он сам решит, кого удостоить чести.

Вот тупой черт! — беззвучно ругнулся Комендант, и вдруг узрел выход из положения. На палубе валялось нечто маленькое и блестящее. Он даже не разобрал, что именно, — это не имело значения. Схватил блестяшку, зажал в кулаке и громко спросил:

— Леди Молли, не вы ли потеряли?

— Ой, а что там?

— Да вот, взгляните!

Молли подошла к нему и оказалась в четырех ярдах от мужа. Правда, старуха все еще стояла возле Велентайна… Да и черт с нею! Прожила кучу лет, вырастила сына-идиота — все успела, что полагается.

Комендант заслонил собою Молли и повернулся к лорду Граненых островов:

— Милорд, предлагаю вам и вашим людям сложить оружие.

— Зачем?! Мы хотим служить верою и правдой!

— Графу Флемингу. В том и беда. Именем герцога Ориджина вы арестованы.

Велентайн издал странный звук — не то бульканье, не то кашель. Его люди потянулись к топорам, Комендант охотно выхватил меч:

— Да, черт возьми! За Агату!..

— Не сегодня, — раздался голос герцога.

Изо всех дверей хлынули иксы, черною тучей окружив противника. Бородачи медленно, без лишних движений сложили оружие на палубу. Ориджин подошел к Велентайну:

— Святой граф Флеминг, рыцарь армии богов… Запомню ваши слова.

Велентайн несколько раз хлопнул ртом, будто рыба, и наконец сумел издать звук:

— Но как же… Перст Вильгельма… откуда…

Герцог не снизошел до ответа. Велентайн слепил слова в подобие связной речи:

— Боги дали Избраннику Персты! Он виделся с самой Ульяной! Разве это не доказательство…

— Скоро вы ее встретите. Спросите сами.

Ориджин указал на бородачей:

— Этих запереть в трюме. Допросить, узнать, сколько осталось на судне. Старуху напоить чаем, пока не сдохла от простуды. А этого…

Он замялся с выбором кары для предателя. Фитцджеральд взялся за меч. Хайдер Лид жестом изобразил петлю на шее. Шрам предложил:

— Проведем по доске. Он раза три обделается.

— Нет! Милорд, не нужно, простите нас!

Леди Молли подбежала к герцогу. Он заглянул ей в лицо и нахмурился. Вынул платок, стер пудру с женской щеки: стал виден крупный лиловый синяк.

— Дрянь…

— Милорд, вы не подумайте! Это случайно, я просто споткнулась!

— Дрянь, — повторил герцог. — Когда Велентайн помрет, вы будете хлопать в ладоши. Я прав?

Леди Молли упала ему в ноги:

— Милорд, умоляю, пощадите! Любимого просто обманули. Шейланд и Флеминг прикинулись святыми, а мы верим в богов, вот и вся вина. У нас крепкая вера, это же не преступление!

— Вы просите пощады для мужа?.. Зачем?

— Мы любим друг друга. Судьба свела нас вместе! Пощадите — или убейте двоих сразу!

— Гм… — выронил герцог, порядком озадаченный. — Зачем вы лжете? Скажите честно, и к утру будете вдовой.

Ее глаза наполнились слезами:

— Умоляю, милорд… Я не смогу без него…

— Э… — Ориджин огляделся, будто ища объяснений происходящему. — Хорошо, леди Молли, пойду навстречу. Окажите мне услугу — и муж останется жив.

— Правда?.. Милорд, я согласна, сделаю все, что нужно!

Герцог сказал:

— Я приглашаю в Первую Зиму двух человек. Хочу, чтобы вы передали приглашение.

Искра — 9

Октябрь 1775 г. от Сошествия

Первая Зима

Финансовые потоки — удивительное дело. Год назад Мира и слова-то такого не знала, а теперь воочию убеждалась: деньги текут не хуже быстрой реки.

Налоговая реформа вступила в силу. Многочисленные мастерские, цеха и гильдии Земель Короны платили подать в отделениях банков Конто и Фергюсона-Дей. Оттуда средства поступали на счета казначейства, к коим Минерва имела доступ в Первой Зиме. Прямо из-под носа Адриана деньги утекали на Север. Пока Мира владела регалиями и печатями, Адриан не имел ни единого законного способа прервать этот поток. Он не мог даже надавить на банкиров, ведь Конто, Фергюсон и Дей давно покинули столицу. Дворец Пера и Меча остался нищим, а золотая река хлынула в Первую Зиму.

Пока не прибыл Роберт и преданные Мире чиновники, она не могла запустить государственный аппарат. Сейчас она тратила деньги лишь на содержание искрового полка, а остальные накапливала и строила планы. И какие планы — сама Янмэй позавидует!

Мира наизусть помнила главные статьи столичного бюджета. Почти восемь десятых средств съедало содержание армии, двора и чиновничьего аппарата. Лишь двадцать три процента уходили на развитие: науку, образование, строительство путей, больниц, искровых машин… Но в Первой Зиме все будет по-другому! Армия уменьшилась до одного полка, и больше не потребуется, если Ориджины будут союзниками Миры. Двор также сжался, бездельники и праздные идиоты остались в Фаунтерре, за владычицей последовали умные и преданные. А Первая Зима — бедный, неприхотливый город. В сравнении с Фаунтеррой, все здесь в разы дешевле: жилье, наряды, пища, утварь. По расчетам Минервы, расходы на войско и двор уменьшатся втрое. Останется уйма средств, которые можно пустить на развитие!

Первым делом, еще до дня Сошествия, Мира наладит работу казначейства и секретариата. Затем запустит министерство финансов и начнет печатать деньги. Это создаст фундамент, на который опираются дальнейшие планы. Скорейшим темпом проложить линии волны до столиц земель. Начать строительство искровых цехов и рельсовых путей. Призвать на Север ученых, открыть университеты и школы. Способным ученикам предоставить пути для продвижения по службе. Вырастить поколение чиновников, мылящих по-новому.

Перспективы опьяняли и кружили голову. В Землях Короны — сытых, избалованных — любые реформы давались с трудом. Царедворцы привыкли к благоденствию и ничего не хотели менять. Но на Севере-то можно начать с нуля! Учесть недостатки Фаунтерры и заново построить аппарат, избавленный от них!

Мира понимала: это задача не на год и даже не на пять, — но результат окупит любые затраты сил. Создать в Ориджине прекрасную, современную государственную машину, основанную на талантах, науке, искровой технике. Затем вернуться в Фаунтерру и повторить то же самое. В Поларисе будет две столицы: Фаунтерра и Первая Зима. Два центра образования, два фонаря прогресса, свет которых достанет до всех уголков империи. Вот достойный план на жизнь. На всю жизнь — ни много, ни мало.

Разумеется, он станет возможен лишь при одном условии: если одолеть Кукловода. Натаниэль, генерал Дейви, капитан Шаттэрхенд, кастелян Хайрок — все были полны пессимизма. Могущество Кукловода росло день ото дня, а батальоны Десмонда без конца отступали. Но Мира, вопреки всему, верила в успех. Она придумала великолепный план на мирное время. Дело за малым: нужно лишь выиграть войну.

* * *

Обычный день владычицы в Первой Зиме выглядел так.

Ее величество пробуждалась в гостевой спальне герцогского замка. Комната была узкой и высокой, словно колодец. Каменные стены имели три фута толщины, а окна всегда занавешены — мера безопасности против Абсолюта. Даже самым жарким днем здесь царил полумрак. Искровой лампы не имелось, подсвечник был стилизован под железную ладонь с рукоятью меча. Одну стену украшал старинный гобелен с отарой овец, другую — гравюра привидения верхом на мертвом коне. Мира спала здесь, как убитая. За ночь не размыкала глаз.

Утро начиналось с чашки отвратного северного кофе. Мира боялась вообразить, из чего его варят; точно не из кофейных зерен. Со вкусом напитка гармонировала утренняя сводка новостей. Кукловод распространялся по Нортвуду, как болезнь по телу.

Вместо разминки Мира шла с кастеляном на тропу созерцания. Ориджинская традиция: ежедневно совершать пешую прогулку, чтобы очистить душу и упорядочить мысли. У каждого уважающего себя северянина — собственный маршрут. Тропа кастеляна удачно проходила по долине, позволяя Мире осмотреть свои успехи и обдумать планы.

После завтрака она приступала к делу. В обществе Натаниэля, Шаттэрхенда и Парочки поднималась в горы и бралась за работу. Ей не требовались помощники, только Перчатка Янмэй. Мужчины выполняли иные функции. Капитан защищал императрицу и тешил ее самолюбие восторженными взглядами. Инжи следил, чтобы капитан держался в рамках этикета, а еще готовил «деточке» походный обед. Натаниэль служил перевозчиком: все садились в шлюпку, он поднимал ее на вершину, а после обеда спускал обратно. Иного толку от него не было. Бог не желал помогать Минерве (хотя мог бы), и всем видом выражал снисхождение: чем бы дитя ни тешилось… Также он донимал всех троих просьбами:

— Скажи число! Ну, пожалуйста…

Мире было не до этого. Отдувались Парочка и Шаттэрхенд — сочиняли числа по очереди или разыгрывали дежурство в карты. Однажды она спросила у Нави:

— Вы жить не можете без вычислений, верно?

— Это давно не секрет.

— В лечебнице вас развлекали Сибил и Карен. Но в Фаунтерре вы ни разу не просили число.

— Моему уму хватало пищи. Я просчитывал ваше поведение и способы победы над Паулем.

— Что поменялось теперь?

Нави вздохнул:

— С вами все ясно. А Пауля нам не одолеть.

Миру не смутили его слова. Она упорно верила в победу.

После дневной песни команда возвращалась в замок. Точнее, в город: Минерва старалась как можно чаще показывать людям силу Перчатки. Лодка проплывала над крышами Первой Зимы и опускалась в фонтан на центральной площади. Владычица приветствовала горожан, входила в ратушу и приступала ко второй части дел.

До обеда Минерва работала руками (вернее, Перчтакой), а после — головой. Скоро прибудет Роберт Ориджин с казной и министерством налогов, настанет пора запустить аппарат. Значит, нужно подготовиться к его приезду. Выделить здания для двора и министерств, согласовать работу с городской знатью. Нанять нужное число слуг, секретарей, курьеров, поваров. Спланировать дворцовый распорядок, довести до ведома старших слуг, обучить младших. Усилить голубиную и курьерскую почты, наладить связь с Великими Домами… Словом, расставить по местам и смазать шестеренки механизма, чтобы в нужный час они завертелись.

Стоит ли говорить: местные жители всецело одобряли ее планы. Первая Зима — настолько удачное место для столицы, что не совсем даже понятно, зачем Праматери основали Фаунтерру. Слава богам, хоть кто-то из императоров одумался и исправил многовековую ошибку! Горожане рвались помочь, но понимали в имперском управлении чуть больше, чем курица в геральдике. Их невежество не смущало Миру. Каждый день Лейла Тальмир находила и представляла ей смышленых горожан: неопытных, но с мозгами. Обучить как следует — и выйдут прекрасные работники, куда лучше придворных индюков.

Поздним вечером владычица возвращалась в замок. Смотрела, как ночная вахта сменяет дневную на постах, как дежурный офицер рапортует кастеляну. Замок действовал с точностью часового механизма. Мира мечтала: придет время — и мой двор заработает так же четко! Не чувствуя ног под собой, все же заходила в библиотеку, выбирала что-нибудь об искусстве управления, в постели читала сколько могла. Но брали свое тишина, чистый воздух, усталость — и Мира засыпала прямо над страницей. Входила фрейлина, закрывала книгу, гасила свечи.

День, о коем пойдет речь, выпал из ряда вон. И замок, и город всполошило известие:

— Роберт Ориджин едет!

Едва первые всадники показались на перевале, мещане уже забыли повседневные дела. Целый батальон возвращался в город, больше года пробыв на чужбине. У множества воинов тут, в Первой Зиме, дома и семьи. Детишки подурели от восторга: «Папа едет!» Родня пустилась в мечты — будут ли подарки из дальних земель? Жены кайров кинулись готовить праздничный ужин и наводить в домах блеск, а некоторые — заметать следы супружеских преступлений. Отметим к чести северных дам: последних было немного.

Во главе батальона ехал Роберт Эмилия Герда — первым из герцогской семьи возвращался домой. Это тоже было событие, ведь город почти год прожил без лорда. Как бы ни следили за порядком бургомистр и кастелян, Первая Зима без Ориджина ощущала себя сиротою.

— Роберт едет! Лорд Роберт вернулся!

Даже императрица отменила все дела. Нарядила гвардейцев в парадные мундиры, опоясалась Вечным Эфесом и во главе лазурного отряда выехала навстречу казначею. С выездом, правда, возникла запинка: гвардейские кони остались в Фаунтерре. Пришлось одолжить скакунов на городской конюшне, а они не выдались ни юностью, ни статью. Но даже на таких лошадях лазурная гвардия сумела выглядеть достойно. Вот он, многолетний опыт участия в парадах!

Увидев Роберта, Мира испытала светлую радость. Союзник, казначей и воин в одном лице, а еще — надежный человек.

— Прекрасно, что вы вернулись, лорд Роберт! Счастлива встретить вас в Первой Зиме.

Казначей был сдержан — впрочем, как и всегда.

— Позвольте доложить: казна доставлена в полной сохранности, потери личного состава отсутствуют, Священные Предметы всю дорогу были под моим личным надзором.

Мира улыбнулась. Священные Предметы, привезенные Робертом, побудили Нави не ехать на встречу, а спрятаться в подземелье, еще и строго напутствовать владычицу: «Следите, чтоб он не притащил Светлую Сферу! Слышите: прочь ее от замка! Защитный пояс — тоже».

— Лорд Роберт, я ничуть в вас не сомневалась. Уже подготовила здание для казначейства и хранилище для Предметов в крипте собора. А в замке вас ждет праздничный стол.

— Ага… — обронил Роберт. — Как вы добрались раньше нас? Я слышал о летучем корабле…

— Да, имеется такой.

— У меня тоже скоро будет…

Он то и дело поглядывал в долину, на плоды минервиного труда. Не выдержал и спросил:

— Ваше величество, что это?

— Украшение долины. Мой подарок Первой Зиме.

— Ага.

— Я хотела построить что-то необычное. Ну, на память…

— Бывает.

— Я все уберу!

— Неужели?

Мира показала Перчатку Янмэй.

— Я поклялась: если герцогу не понравится, я уберу в тот же день. Но пока его нет, пускай стоит, хорошо?..

Следом за Робертом ее приветствовал капитан Уитмор. Вторая лазурная рота вернулась к императрице — и Минерва сразу ощутила себя вдвое более властной. Уитмор с Шаттэрхендом обменялись чопорными приветствиями и ревнивыми взглядами.

Затем перед владычицей предстали министр налогов и министр путей. Морлин-Мей в дороге измучился отстутствием сведений о сборах. Мира утешила его, назвав несколько чисел.

— Реформа работает?! — воскликнул министр не то с удивлением, не то с восторгом.

— Я вошла во вкус и задумала новые реформы. Скучать вам точно не придется.

Лиам Шелье, министр путей, рассказал, как Адриан принял за чистую монету поломку поезда. Мира весело рассмеялась.

— К слову о поездах, поломанных и отсутствующих. За два года я хочу запустить три рельсовых ветки из Первой Зимы: в Беломорье, Лабелин и Клык Медведя.

Министр выпучил глаза:

— Как это возможно?!

— Вот вы мне и расскажите. Первое задание для министерства путей — составить смету и эскизный проект. Да, и еще: через год мне нужна линия волны до Фаунтерры.

— О, святые боги!..

— Вы благодарите их за чудесные перспективы? Тогда вот еще одна: искровая плотина на Близняшках.

Лиам Шелье утратил дар речи. А к Мире подошел еще один дворянин, при виде которого она чуть не вскрикнула от счастья.

— Дориан Эмбер! Какими судьбами, милорд?!

— Ваше величество, каюсь, что сразу не последовал за вами. Изволите видеть, я не большой любитель северных холодов. Но бургомистр Адриан оказал мне такой прием, что Первая Зима наполнилась очарованием. Я сбежал из Фаунтерры поездом до Лабелина. Там был арестован как ваш шпион. Отговорился, откупился, взял дилижанс до Уиндли. Там попался кайрам, был схвачен как шпион Адриана. Откупиться не смог, угодил в подвал. Но тут подоспел лорд Роберт, поручился за меня — и вот я здесь, полный надежд, что вашему величеству все еще нужен секретарь!

— Мне нужен не один секретарь, а целый секретариат, и человек, который его организует! Именно поэтому я взвизгнула при виде вас. Отнюдь не потому, что соскучилась, даже не воображайте подобное!

Праздничный обед поверг в смятение многих кайров. Следовало оказать почтение императрице — но хотелось домой, к женам и детям. Мира устранила это замешательство и постановила: нынче приглашены только холостяки, а завтра — семейные вместе с парами.

Из сумрака подвала она извлекла бога навигации:

— Сударь, вы холосты или женаты?

— Где Светлая Сфера? — страшным голосом спросил Нави.

— В крипте собора Агаты, далеко отсюда. Успокойтесь же!

Он заглянул ей за спину, будто Предмет мог прятаться там:

— После купания в леднике от вас можно ждать любого легкомыслия…

Большая трапезная замка смогла вместить несколько сот человек — и все, как на подбор, неженаты. На почетных местах восседали два самых завидных холостяка: генерал Уильям Дейви и казначей Роберт Ориджин. Им предложили сказать первое слово, и Дейви тут же завел о скверном — о бедах на фронте и небывалом усилении врагов. Владычица пресекла это:

— У нас впереди много дней, чтобы думать о войне. Сегодня давайте порадуемся встрече!

Тогда Уильям сказал:

— Мой батя спит и видит, как бы меня женить. Помогите советом: куда сбежать от напасти?

Беседа естественным путем перекинулась на женский вопрос. Дориан Эмбер посетовал: все его альтессы остались в Фаунтерре, а первый имперский секретарь никак не может быть несчастным и одиноким — это пятнает репутацию двора. Так что придется срочно заняться соблазнением какой-нибудь девицы, а уж потом приступать к службе.

Роберт обронил: «Бывает», — и все поняли, что он имел в виду. Ветреная молодежь только и думает о шашнях, а я — степенный человек, мне бы честную, надежную жену агатовского рода, но где ее возьмешь в военное-то время?..

Лейла шепнула владычице:

— Вам тоже пора задуматься о свадьбе.

— Я еще недостаточно выпила.

— В последнее время вы вообще мало пьете, и засыпаете ни свет, ни заря. А я давно хочу сказать: жених из дома Ориджин — хорошая партия.

Мира поперхнулась вином:

— Роберт?! Он стар для меня.

— В моих глазах он сразу помолодеет, если погибнут другие наследники Ориджинов. Но пока они живы, лучшим выбором представляется лорд-канцлер.

— Лейла, что случилось? Вы же были против него!

— Время изменилось. Тогда Ориджины вертели вами, а теперь они слабы и подавлены. Сможете взять их под каблук, диктовать свои условия.

— Мои условия в том, что не хочу никакого брака. Предпочитаю свободу.

Шаттэрхенд умудрился подслушать беседу:

— Это правильно, ваше величество. Адриан даже не думал о свадьбе до тридцати двух лет, однако имел нескольких фавориток. Отчего бы вам не последовать примеру?

Инжи Прайс не удостоился места подле императрицы, но уловил ситуацию и издали показал капитану кулак.

Минерва решила пройтись и поднялась из-за стола. Натаниэль поймал ее за рукав:

— Вы куда?!

— Не за Светлой Сферой, клянусь.

Нави скис. Он боялся шумных сборищ и не отходил от покровительницы.

— Что ж, идемте со мной.

Он прилип, словно хвостик.

— Куда мы идем? Я в любом случае не против, но любопытно…

— Хочу оказать уважение воинам.

— Это как?

— Обойду вокруг столов, посмотрю на людей, перемолвлюсь с офицерами. Покажу, что забочусь о них.

— О них всех? Обо всей вот этой толпе?! Святые боги!

— Сударь, вы бранитесь собственным именем. Вас это не конфузит?..

Обходя кайров, Мира испытала странные чувства. Год назад она считала этих людей врагами, полгода назад — докучливыми соглядатаями. А сейчас видела своих боевых товарищей. Первым делом она выпила с Робертом. После тоста казначей задержал ее:

— Знаю, вы просили не говорить о войне, но это уж больно любопытно. Помните, в Фаунтерре мы получили ленту от Эрвина, из которой ничего не поняли?

— Только то, что надо ехать в Первую Зиму. Остальное было загадкой.

— Верно. Нынче я показал ее кастеляну Артуру, и оказалось, что он тоже получил подобное письмо! Взгляните…

Две ленты были приколоты к общему листку бумаги, одна под другой. Мира ахнула:

— Они же дополняют друг друга!

— Именно так. Эрвин разделил сообщение на три части и послал разным людям.

— Вам, кастеляну и отцу! Собравшись вместе в Первой Зиме, вы узнаете весь его план!

— Из двух третей уже кое-что вырисовалось. И мне по нраву задумка кузена.

Мира перечла еще раз:

— Это гениально! Особенно приятно, что я смогу помочь. Даже несколькими способами.

Вот только Нави не разделил ее восторга:

— Напрасно радуетесь. Не знаю, что в третьем отрывке, но эти два повысили шансы победы всего процентов на пятнадцать.

— Я догадываюсь, сударь, почему вы не женаты.

Пошли дальше вокруг столов, где пировали кайры. Мира говорила воинам теплые слова, поднимала кубки с офицерами. Они славили ее блестящее решение о переносе столицы. Нави бурчал о неизлечимости женского пьянства.

Больше других Минерва обрадовалась одному воину — безногому на кресле-каталке.

— Кайр Хортон!

Он поправил:

— Сорок Два. Для друзей — только так.

Заметил Нави за спиной императрицы и вскричал:

— Я должен пожать руку этому парню. Натаниэль, вы — чудотворец! Я и моя семья в вечном долгу. Ворота замка Хортон всегда открыты для вас.

Нави покраснел, опустил глаза.

— За что спасибо? Ходить же не можете… Если найду материалы, сделаю протезы. А пока…

Сорок Два потряс его руку:

— Сударь, я хочу при вас доложить владычице об успехах! Я привез новшество, которое послужит победе. Позвольте познакомить: это Хармон Паула Роджер, пионер воздухоплавания!

Мира взглянула на мужчину, сидевшего возле Сорок Два. Странный он был: пузатый и рыхлый, явно не воин, однако в мундире с ориджинским гербом. Вид у мужчины — довольный и подобострастный, как у неопытного придворного. Мира не могла понять, откуда его помнит. Нави буркнул:

— Это проходимец с воздушным шаром. Каляки-маляки на салфетке.

Пузатый мужчина схватился на ноги:

— А ты — цареубийца! Покушался на ее величество!

— Прекратите же! — вскричал Сорок Два. — Натаниэль — не злодей, а гениальный лекарь. Он жизнь мне спас! А Хармон Паула — не мошенник, а светлая голова! Прямо в дороге, на коленке создал чертеж корабля. Все рассчитал, составил списки закупок, завтра начнем строительство. На день Сошествия мы получим воздушную разведку. Дружище, покажите владычице.

С сильно наигранной скромностью Хармон извлек из кармана несколько листов:

— Ваше величество, тут не на что смотреть…

Чертеж выглядел внушительно: много черточек, стрелочек, размеров, формул. Но Мира не разбиралась в этом, потому сразу отдала листы Натаниэлю. Он сморщил носик:

— Кто обманул раз, тот обманет снова…

Но вдруг насупил брови, поднес чертеж к глазам. Зрачки расширились.

— Как?.. Это… по-настоящему?

И тут он с размаху хлопнул себя по лбу.

— О, каким идиотом я был! Вот же способ выманить зверя! Почему я раньше не подумал?

— Вы о чем, сударь? — удивилась Мира.

— Он летает, и мы летаем! Понимаете? Теперь я знаю, как победить Пауля!

Она подняла брови:

— Но мы и так могли летать с помощью Перчатки.

— Не в полете дело. Выманить его — вот что было сложно. И я нашел способ!

— А мои расчеты показывают, что ничего у вас не выйдет.

— Неужели?!

— Да, сударь. Всего двенадцать процентов вероятности.

— Но вы не могли вычислить, я же еще не рассказал…

Мира расхохоталась, Нави обиделся:

— Эти ваши шуточки!

— Научитесь понимать иронию, иначе вам меня не вынести. Что потребуется, кроме шара?

— Перчатка Могущества, Светлая Сфера, Вечный Эфес и помощник. Только не из ваших дубовых гвардейцев. Нужен гибкий человек, находчивый и с инициативой.

— Есть один на примете…

Мира глянула на Инжи Прайса.

Меч — 7

Октябрь 1775 г. от Сошествия

Герцогство Ориджин

Ранний заморозок прихватил траву, не успевшую пожухнуть. Она блестела инеем и мягко похрустывала под копытами. Поднявшись на пригорок, Джоакин Ив Ханна придержал коня. Открылся вид, от коего захватывало дух.

До самого горизонта бугрились холмы, покрытые лугами. Они имели особенный цвет, какого не встретишь на равнине. Омытые кристальною водой, овеянные крепким свежим ветром, горные луга напоминали ковер из изумрудов. Поверх чудесного ковра лежало искристое кружево инея.

— Красиво, тьма сожри! — обронил Джоакин.

— Сказочная земля, — вздохнула леди Лаура.

Мартин Шейланд указал пальцем вдаль. На маковке одного из холмов серел гранитом замок; от его подножья разбегалась россыпь хуторов.

— Ставлю глорию на дымок. Ответишь, приятель?

Рой темных мух подлетал к холму с хуторами. Лед и шаваны выдвинулись вперед, чтобы предложить местным жителям сдаться. Точней, присягнуть на верность подлинному герцогу, Рихарду Ориджину.

— Не будет дымков. Там пусто, все ушли.

— А что это белеет? Не овцы ли?.. — повела пальчиком Лаура.

Светлое пятно текло между холмов, удаляясь от замка, хуторов и всадников.

— Зоркий глаз, миледи! — похвалил Мартин. — Именно овцы, они самые. Значит — не ушли. Сир Джоакин, ваша ставка?..

— Ладно, отвечу… — нехотя бросил Джоакин.

Черные мушки влетели в хутора, хлынули вверх по склону, к замку. Что-то блеснуло, едва заметное в такой дали. Над хутором поднялся первый хвостик дыма. Затем еще и еще, скоро весь холм обволокло пеленою. Мартин протянул ладонь за монетой.

Лаура сказала:

— Эти люди глупы и упрямы, они вынуждают вас быть жестокими.

Джоакин сплюнул на мерзлую траву.

Армия Избранного шла по Ориджину уже неделю. Передовые части рыскали в поисках провианта. Если попадались городки, деревни, замки — жителям предлагалось преклонить колени перед герцогом Рихардом. Как правило, слова падали в пустоту: деревни и замки оказывались покинуты. Северяне ушли, забрав с собою скот и припасы. Реже выходило как здесь: жители были на месте, но не признавали власти Льда. Тогда он спускал с цепи шаванов.

Джо не понимал упрямства северян. Зачем упираться, если не можешь победить? Зачем дохнуть, когда можно выжить? А самое странное: здесь не было кайров! Воины ушли с Десмондом Ориджином, осталась челядь, пастухи да старичье. Простые честные люди!

Мартин ухмыльнулся:

— Глядите: сейчас овцам достанется!

Несколько мушек-всадников подлетели к белому пятну. Овцы — такие же глупые, как пастухи — побежали не врассыпную, а кучно, всею отарой. Шаваны принялись бить их плетьми. Удача! Ориджин — не Нортвуд, с провиантом здесь сложно.

— Вкусный ужин! Будет вкусный ужин! — захлопал в ладоши Мартин.

Путевцу надоело смотреть.

— Я пойду, — сказал он. — Сегодня — мое дежурство.

— И я с тобой! — обрадовался Мартин.

— Позвольте и мне, — попросила Лаура.

Лорд Мартин присматривал за волчицей, как за родной. Кормил из одного котла со сворой: ставил в ряд миски и насыпал всем своим сукам овсяной каши с хрящами. Мартин выдал ей вторую подстилку — хорошую, овчинную. Вычесывал ее волосы: теперь только он это и делал, остальные брезговали трогать рассадник блох. Играл с нею: дразнил тряпичной игрушкой, как щенка; волчица рычала и пыталась ухватить. Граф Виттор сторонился супруги — ему было противно. Пару раз дал ей полизать свою ладонь, потешился и больше не подходил к клетке. А вот Мартин вкладывал всю душу!

— Хорошая собака, хорр-рошая моя! Ну-ка, дай почешу… Засиделась ты в клетке, бедолага. Хочу взять тебя на охоту. Вит не разрешает, но я уговорю. Выхлопочу тебе ошейник — славный такой, черный с шипами. Привяжу поводок, поведу в лес. Подстрелю утку, спущу тебя с поводка, принесешь мне. Принесешь, да? Хор-ррошая псина!..

Но Джоакин взирал на нее настороженно. Не шло из памяти, как прыгала Иона, впечатывая его в грязь, и как отбивала такт: «Мы идем на запад». Она наперед знала час, когда придут кайры. Знала и миг, когда Джоакин задохнется от легкого удара кулачком по доске. С тех пор в нем крепло подозрение: Иона — ведьма.

Хорошо, что нынче Мартин присоединился к Джоакину. Вдвоем — веселее… вернее, втроем. Леди Лаура с большим интересом рассмотрела узницу. Отпирая клетку, Джо сказал Ионе:

— С возвращением на родину, сударыня. Изволите видеть, горит замок и хутор. Их население не догадалось подчиниться Рихарду. Скажете ли мне, как местный житель: здесь все настолько глупы, или встречаются умные люди?

Он не ждал ответа. Иона говорила только с Мартином, и только на собачьем языке. Джо говорил напоказ, для Лауры:

— Ваш отец, как вы знаете, разбит наголову. С жалкими остатками армии Десмонд бежит в Первую Зиму. На всем Севере никто уже не может оказать сопротивление. И ваш брат — великодушный человек! — всем предлагает перейти на нашу сторону. Нортвудцы, например, так и поступили. Много медведей переметнулось к нам после смерти Крейга. Мы восполнили ими свои потери. Но ваши, здешние предпочитают сдохнуть. Правда ли, что ваши мужчины спят с ослицами, оттого и родятся такие упрямые дети?

Он поставил миску. Иона зачерпнула кашу голой рукой и принялась жевать, похрустывая хрящами. Леди Лаура выказала интерес. Обойдя клетку, встала ближе к пленнице, оглядела ее, будто коня на рынке. И заговорила:

— Я — Лаура Альмера, в девичестве Фарвей. Мы с вами знакомы, миледи, хотя вряд ли вы помните. А я по сей день храню в памяти нашу встречу. Вы и леди Аланис блистали на балу, словно две Звезды. Такие изящные, утонченные, прекрасные… Я влюбилась в вас — и кто смог бы не влюбиться? Вы обе стали моими кумирами, недостижимыми идеалами. Несколько лет я мечтала хотя бы приблизиться к вашей высоте…

Волчица жевала, равнодушная ко всему, кроме своей миски. Лаура подтянула рукав и показала ей браслет на запястье.

— Это украшение вашей подруги, леди Аланис. Все ее драгоценности перешли в мою собственность, как и гардероб, и коллекция парфюмов, и целое герцогство Альмера. Когда я в последний раз видела леди Аланис, она была одета непристойно, как блудница. Кожа стала смуглой, точно у шаванки; манеры огрубели, слова сочились ядом. Она сделалась любовницей Пауля — кровавого дикого зверя. И я поняла: больше нет нужды завидовать леди Аланис, я во всем превзошла ее. Остались только вы.

Иона вылизывала миску. Нельзя было понять, слышала ли она хоть слово. Лаура тронула пальцем табличку, привязанную к прутьям: «Она предала мужа».

— Вы упали в моих глазах, когда вонзили нож в спину супруга. Это самое ужасное деяние, на какое способна женщина. Ни род, ни честь, ни даже сами боги не так святы для девушки, как верность мужу. Вы нарушили главную клятву своей жизни: брачный обет. Но признаюсь: даже после этого я боялась подойти к вам. Страшилась увидеть прежнее величие и полюбить вас больше, чем добрых и честных людей, коих вы предали. С помощью сира Джоакина и лорда Мартина я преодолела страх — и увидела, как он был напрасен. Вы стали обычной преступницей: унылой, раздавленной, жадной до пищи, безразличной ко всем, кроме себя. Вас я тоже превзошла, миледи. Когда возьмем Первую Зиму, я попрошу графа Виттора отдать мне ваши украшения. Уверена, он не откажет.

Джоакин слушал речь Лауры, замерев от восторга. Прекрасная вдова попала в яблочко! Все то же самое чувствовал и он, хотя не мог выразить столь точно. Да, бывшие кумиры падают в грязь, оказываются порочными, злыми, недостойными, и уже стыдно вспомнить, кому мы поклонялись когда-то!

— Леди Лаура, святые слова! Вы были лучшей на свете женою… и станете вновь!

— Хозяин, ты окончил эликсир бессмертия?

Все замерли от неожиданности: это сказала Иона. Она не отрывала глаз от миски и говорила тихо, себе под нос. То были ее первые слова за месяц. Лорд Мартин посмотрел на нее с приятным удивлением.

- Вот это да, голосок прорезался! Не окончил я эликсир, ты ж сама и помешала.

— Хозяин, твоя собачка поняла: не бывает эликсира. Бессмертие дается Абсолютом.

Мартин погладил ее:

— Моя ты хорошая! Это ж давно понятно, только до псины медленно доходит.

Иона опустила глаза:

— Я глупая собачка… А тебе Вит сказал, да? Очень давно? Еще до нашей свадьбы?..

Мартин нахмурился:

— Нет, потом, когда сделал Абсолют.

Она склонила голову набок — так делает пес, силясь понять человека.

— Но он же мог сказать раньше… Ты бы тогда не мучился с зельем. Не убивал этих, что в бочках. Собой не рисковал…

Лицо Мартина будто затянуло тучей.

— Вит хороший, ну!

— Он очень добрый, почти как ты… — закивала волчица. — Только я не понимаю: что же он не сказал? Ты столько времени потерял зря, и рисковал очень сильно. Минерва могла приказать гвардейцам — чик, и нет тебя. А собачке очень плохо без хозяина!

Она жалобно заскулила. Мартин застыл с полуоткрытым ртом.

— Вит посмеялся над тобой… Мне очень обидно. Хочешь, я его укушу?..

— Вит — хороший! — с надрывом выкрикнул Мартин. Захлопнул клетку и бросил Джоакину с Лаурой: — Идем отсюда, ну…

* * *

В который раз Джоакин замечал: графа Виттора ничто не могло расстроить. Каким смурным и нервным он был в Уэймаре, то об одном переживал, то о другом. Но с начала похода его будто подменили. Граф оставался невозмутимо беззаботен в любой ситуации, ничто не могло поколебать его радости жизни. Успехами он наслаждался искренне, как юноша, а невзгоды встречал с легкостью, присущей только мудрецам.

— Дети, ну-ка все опустили головки и закрыли глазки руками! Проезжаем нехорошее место.

Десять ребятишек в телеге исполнили приказ дяди Вита. Спрятав лица в ладошках, они подъехали к воротам замка. По обе стороны дороги лежали мертвые северяне. Несколько сожженных и изломанных плетью, остальные — с выпущенными кишками. Один или два еще дергались, доживая последние часы. Как и предполагал Джоакин, кайров здесь не было: только слуги да пастухи. Какой же дурной народец…

Во внутреннем дворе уже навели порядок. Мертвечину убрали, кровь засыпали песком; люди Хориса готовили ужин. Он обещал быть весьма обильным: шаваны добыли целую отару. Прямо тут, во дворе, овец свежевали и разделывали, рубили мясо на куски и отправляли в котлы. Шипело и булькало масло, аппетитный запах наполнял ноздри.

— Великолепно, — воскликнул граф. — Дети, открываем глазки! Смотрите: мы приехали в замок, сегодня ночуем в теплых постельках.

— Дядя Вит, мы хотим кушать…

— Я тоже, родные мои. Немножечко терпения — и всех нас накормят. Салли, Гвенда — сюда!

Няньки поспешили принять у графа детей и окружить заботой. А Виттор поднялся на стену, где ждали полководцы. Джоакин и Мартин взбежали по ступеням, граф не отказал себе в удовольствии исчезнуть и появиться прямо на стене. Как всегда радушно он приветствовал полководцев: каждого хлопнул по плечу и назвал братом.

— Кристальные горы, милорд, — произнес Рихард Ориджин и указал на вид, лежащий за бойницей.

По горизонту распластался дымчатый хребет — словно ряд гвоздей, прибивших небо к земле. Расстояние смазывало очертания пиков, но не могло утаить их высоты. Подножья гор терялись в сумерках, а вершины утопали в облаках, и по склонам стекали белые ленты тумана.

— Вот это громадины… — выронил Джо.

— Последний оплот Десмонда Ориджина. Мы били кайров на Холливеле и в Уэймаре, и в Нортвуде. Дальше некуда отступать. В этих горах решится судьба.

Граф Виттор с улыбкой оборвал ненужный пафос Льда:

— Ах, бросьте, лорд Рихард, судьба уже решена. У Лисьего Дола наши враги имели почти двадцать тысяч бойцов. Теперь Крейг убит, медведи развеяны, Десмонд потерял четверть войска. Ему никак не собрать больше десяти тысяч. Я прав?..

Хорис и Флеминг согласились:

— Генеральное сражение позади, победа в войне — решенное дело. Но загнанный зверь бывает очень опасен, потому нельзя терять бдительность.

— Это чертовская правда, — признал граф. — И в данном контексте меня волнует вот что: лорд Рихард, почему никто не принимает вашу власть? Неужели придется вырезать всех в этом герцогстве?

Флеминг кашлянул, и граф уточнил:

— Всех, кроме моих друзей беломорцев, конечно же. Но даже так утрата выйдет тяжела. Мне горько видеть, как эти глупые люди отвергают мою дружбу.

— Это очень печально, — согласились все.

— А кроме того, в Ориджине сотни рудников и миллионы овец. Кто-то должен пасти, кто-то должен копать.

— Все изменится, когда мой отец… — Лед кашлянул, — окажется на Звезде.

— Где-то еще бродит ваш брат.

— Он слаб и неважен. Люди трепещут перед Десмондом. Отправим его на Звезду — и вассалы склонятся перед нами.

— Верю в вашу правоту, мой друг. И как вы предлагаете это сделать?

Лед приосанился. Его влияние на генералов неуклонно росло. Сначала Рихарду подчинялся лишь Флеминг со своими беломорцами. Но битва у Лисьего Дола принесла ему уважение альмерцев и закатников. Теперь Лед метил на должность командующего всеми силами.

— Имеются три места, где отец может принять бой. Первое — город Лид, могучая цитадель, древняя столица Севера. Расположен на плоскогорье, окружен двойным кольцом стен, имеет десятки башен и сотни метательных машин.

Граф Флеминг, прекрасно знавший местность, подтвердил слова Рихарда.

— Вторая возможная позиция для обороны — ущелье Створки Неба. По дну его идет дорога из Лида в Первую Зиму, а по бокам стоят скалы, крутые и гладкие, как стены. Это — природная ловушка, которой нельзя избежать. Войдя в ущелье, армия будет стиснута и беспомощна. При первой войне Отчаянья в Створках Неба погибло войско короля Орсейна. Его уничтожили два небольших отрядов: один запер выход из ущелья, а второй забрался на скалы и устроил лавину.

Другие полководцы согласились со Льдом.

— И третий рубеж — сама Первая Зима. Она пропитана славою предков и духом Светлой Агаты. Для Ориджина потерять Первую Зиму — все равно, что лишиться сердца. Кроме того, она дает множество возможностей. Есть озеро, холмы, утесы; есть замок и город, и несколько отдельных бастионов. Искусно используя все это, можно выстроить могучую оборону.

— Полагаете, Десмонд встретит нас в Первой Зиме?

— Я полагаю, — ответил Рихард, — он не даст нам дойти туда. Как видите, мы имеем проблемы с провиантом. Они будут усугубляться. Отец вывезет все припасы, какие попадутся на дороге, уведет людей и стада. Нам придется снабжаться из Нортвуда, а это чудовищно замедлит продвижение.

Виттор пожал плечами, словно не видел в том беды:

— Рано или поздно, победа будет наша.

Рихард скривил губы, поражаясь его наивности. Граф Флеминг пояснил Избранному:

— Когда начнется стужа, мы не сможем наступать. Нам не хватает зимней амуниции, теплой обуви, припасов. Шаваны и альмерцы в жизни не видели таких холодов, какие встанут после Сошествия. Войско вмерзнет в снега и погибнет от голода.

— Иными словами, мы должны взять Первую Зиму до дня Сошествия? Я верно понял вашу мысль?

— Мы должны дойти до нее. Провиант кончается, поставки из Нортвуда или Беломорья не поспеют вовремя. По дороге к Первой Зиме мы должны пополнить припасы, и для этого есть лишь одна возможность: город Лид. Только там найдется достаточно пищи для нашего войска.

Граф Виттор пожал плечами, будто говоря: «Ну, вот и решение проблемы». Рихард жестко произнес:

— Отец может сжечь лидские амбары. Тогда семьдесят тысяч горожан помрут от голода, но нашему наступлению придет конец. Нам придется уйти до весны.

— Значит, будем молить богов, чтобы Десмонд этого не сделал! — Избранный четырежды сотворил спираль, глядя на горы, за которыми скрывался древний Лид. — С верою в лучшее, идемте ужинать, господа.

Рихард мрачно покачал головой, расстроенный легкомыслием графа. Флеминг, напротив, узрел в словах Виттора непреклонную веру. С глубоким уважением он обратился к Избранному:

— Милорд, я давно хотел побеседовать с вами о деликатном деле. Как вы знаете, боги одарили меня двумя дочерями. Это благонравные, смиренные, добрые девушки. Я воспитал в них искренний страх перед богами и полную покорность мужскому слову. Молли отдана лорду Граненых островов, но славная крошка Виолетта до сих пор остается на выданье.

— Вы обладаете сокровищем, граф Бенедикт.

— Я хотел бы преумножить богатство, объединив его с другим. Имею на примете весьма достойного человека и от души надеюсь на союз.

Флеминг медленно перевел взгляд на лорда Мартина — и обратно, к Виттору.

— Что скажете, милорд, о моем предложении?

— Я это… вообще, я пока не думал… — начал Мартин и осекся, заметив, что вопрос был адресован не ему.

Флеминг обращался к Виттору Шейланду, будто тот целиком властвовал над младшим братом. И Виттор принял это как должное:

— Граф Бенедикт, такой выбор делает вам честь. Мартин — прекрасный человек, у него добрая душа и храброе сердце. А с вашей дочерью я, к печали моей, не знаком, но верю, что она воспитана в самых благородных традициях.

— Так и есть, — без лишней скромности признал Флеминг.

— Дайте же время осмыслить ваше предложение и, вполне возможно, я отвечу согласием.

— Благодарю, милорд.

— Эй, что такое, ну! — вскричал Мартин. — Меня бы тоже недурно спросить!

Игнорируя его, Виттор сказал Флемингу:

— И не забудьте, граф: вы обещали выдвинуть из Беломорья батальон, чтобы установить блокаду вокруг Первой Зимы.

— Мой собственный сын займется этим.

Виттор пожал руку Флемингу и отпустил его, а затем повернулся к брату:

— Марти, мы оба знаем о тебе то, чего графу Флемингу знать не нужно. На тебя всякое находит.

Мартин задохнулся от гнева:

— Находит?! Находит, тьма сожри?! Вит, я не безумец! Даже Иона сегодня сказала…

— Ты точно безумец, если слушаешь Иону. Флеминг прав: тебе нужна жена. Остепенишься, поумнеешь, а если нет, то будет кому присмотреть за тобой.

— Присмотреть?! Я что, глупый ребенок? Я воин, ну! Носитель Перста, стрелок, охотник!

— Да, да, ты молодец. А теперь подумай, как хорошо быть женатым. Слышал, что сказал граф: милая, добрая, покорная. Ты же такую и хочешь, чтобы пятки лизала.

— Ну, да, но не эту… Я ее даже не знаю. Я другую того… люблю, как бы.

— Кого же, позволь узнать?

— Л… Лауру.

Виттор усмехнулся. Виттор снова потрепал щеку брата, и тот гневно оттолкнул:

— Что смешного?!

— Л-Л-Лаура сожрет тебя с потрохами. Это хитрющая агатовская тварь, похлеще всякой Ионы. Галлард взял ее в заложницы — и сам не заметил, как очутился у алтаря. Она оседлала приарха, будто пони. А из тебя сделает комнатную собачку.

— Да ну… Быть не может…

— Марти, младенец ты наивный, научись уже видеть людей!

От злости и стыда Мартин покрылся пунцовыми пятнами. Джоакину тоже стало не по себе, но он счел разумным согласиться с графом:

— Да, милорд, ваша правда.

— Конечно, моя. Кстати, кто из вас выбрал Гвенду?

— Виноват… я, милорд.

— Почему ты? Я же поручил брату.

— Он э… был немного занят.

— Ага, ковырянием в носу. Мартин настолько слеп, что не смог даже выбрать няньку, вот и поручил тебе. А ты хорошо справился, Гвенда мне по душе. Любит детишек, как родных.

— Вит… — просипел Мартин.

— Что — Вит?

— Иона сказала…

— Да боги святые! Она же гавкает по-собачьи. Ты научился понимать лай?

Мартин откашлялся.

— Она сказала, ты мне совсем не доверяешь. Я столько лет искал бессмертие неправильно — а ты не подсказал, как надо.

— Баран. Я знать не знал, что ты там ищешь!

— А я не знал, что ищешь ты. И это, ну… обидно.

— Уфф. Иди поешь, выпей вина, успокой нервы. Сир Джоакин, пригляди за ним. Потянется к Лауре — бей по рукам.

* * *

Армия Избранного пировала везде.

Пировала в Уэймаре, празднуя воскрешение графа Шейланда, и продолжала на пышных похоронах Галларда Альмера. Покойный приарх получил титул великомученика и почетное прозвище. Избранный выделил участок для собора святого Галларда Предтечи — и увел армию пировать в южный Нортвуд.

Тамошние жители встретили его с опаской: по всей империи шли жуткие слухи о Перстах и Мече Богов. Но Избранный пленял сердца. Он был весел и добр, усыновлял детишек и холил, как своих. По просьбе людей исчезал и возникал, повторяя в малом масштабе чудо своего воскрешения. А кроме того, давал пиры.

В Вудсе он накормил все население города. Вдоль целой главной улицы выстроились столы, запах гуляша достиг соседних деревень. В Магриде Избранный купил четыре баржи, полные рыбы, и угостил всех, от бургомистра до котов. А уж как питались его воины — это надолго войдет в нортвудские легенды. Рыцари состязались: кто кого переест. Так набивали животы, что не могли подняться, и сквайры силком утаскивали их из-за стола. Закатники, и прежде-то любившие пожрать, теперь жевали днями напролет. Наполняли снедью переметные сумки и на марше запускали туда руку. Шаваны Пауля, непривычные к северной пище, мучились несварением… А встречные нортвудцы лопались от зависти: эх, нам бы такого сеньора! Избранный утешал их: я-то теперь и буду ваш сеньор.

Бирбис и Лисий Дол встретили его раскрытыми объятиями. Слухи о чудотворце опережали ход его полков. Сияя неземными доспехами, Избранный восходил на щитовое место и говорил свою любимую речь: как он сумел достичь успеха — а значит, сможет любой, кто искренне верит. Называл всех друзьями или братьями, играл с детьми, обещал сделать весь мир единою семьей. И, конечно, пировал.

Застолье в Бирбисе вошло в историю, поскольку тамошний епископ умер от обжорства. Без шуток, прямо за столом. Говорят, он еще вдох-другой после смерти продолжал жевать. А в Лисьем Доле трапеза вышла скомканной: армия Избранного спешила на битву с кайрами. Зато какой пир закатил граф Шейланд после победы!.. Целый акр леса срубили на дрова, зарезали двести свиней и пятьсот овец. Никто не смог уйти от стола — воины уползали на карачках или засыпали на месте. Запах манил из леса хищников, звери являлись прямо к столу, и пьяные люди совали им в зубы мясистые кости…

Но в Ориджине все изменилось. Большинство замков оказались пусты, так же как хутора и деревни. Избранный больше не мог грабить, а поставки из Нортвуда не поспевали за армией. Солдаты начали затягивать пояса, и, сказать по правде, это радовало Джоакина. Пиры в Нортвуде были хороши, но здесь, в древнем Ориджине, душа просила чего-то более великого, чем обжорство. Во дворе очередного захваченного замка воины обгладывали бараньи ребрышки, офицеры запивали красным вином пахучий сыр. Избранный смотрел, как кушают дети, и приговаривал:

— Друзья мои, все мы — одна семья!

Джоакин уронил ладонь на бедро Хаш Эйлиш и заметил, как оно округлилось. Помнится, раньше торчали кости, Мартин обзывал ее мумией, но теперь стало совсем иначе. Джо провел рукой по телу любовницы, огладил живот и грудь — всюду ощутил приятную мягкость. Даже запястья Эйлиш как будто поправились, браслет из дохлой мыши грозил вот-вот порваться.

Тогда Джоакин глянул на собственное брюшко: оно стало весьма рельефным, рыцарский герб вальяжно разлегся на этом холме.

— Гм.

Тоска зашевелилась в душе путевца. Сытость глушила мысли, не давая осознать причину тоски. Как-то все надоело, что ли.

— Вы приуныли, славный рыцарь? — Эйлиш приласкалась к нему, будто кошка.

— Душа просит чего-то…

— Моя тоже. Не пойти ли нам в постель?

— Да не об этом я… Мы много едим и мало сражаемся. Разве так добывают славу?

Эйлиш погладила пальцем герб на его груди.

— Вы свою уже добыли. Можно и отдохнуть.

— Не знаю… Мы идем по Ориджину, понимаешь? Это же легенда, а не земля! Я думал, все будет героически… Но мы только едим, а эти мрут без боя.

Она облизала пальцы.

— Я поняла, сир Джоакин: ваше сердце поэта требует романтики. Приглашаю вас на прогулку вокруг замка.

Он поморщился:

— Там всюду мертвецы.

— Уже нет, альмерцы их похоронили. Идемте же, будет красиво! Звезда в небе, горы вдали!

Джоакин дал себя уговорить. Предупредил Мартина об отлучке, тот лишь угукнул в ответ — так был увлечен беседой с леди Лаурой. Граф, конечно, не велел — ну и пусть. Виттор Шейланд очень умен, но здесь он точно ошибся: леди Лаура — чудесная девушка. Джоакин благородно пожелал Мартину удачи и ушел гулять.

Закатница оказалась права: красиво было. Луна и Звезда серебрили холмы, перистые облака украшали небо сказочными мазками. Бескрайняя даль открывалась глазу, лишь на горизонте взор упирался в черные клыки вершин. Джо высказал то, что лежало на душе:

— Нужно быть достойным человеком. Благородство сердца важнее титулов, так я считаю. Хорошо ли пировать, когда вокруг мертвецы?

— Они сами виноваты, разве нет? Могли подчиниться…

— Твоя правда, конечно. Но нужно еще уважение к смерти. Хоть и дурные, а все-таки… Альмерцы правы, что похоронили.

— Уважение к смерти, — повторила Эйлиш необычным голосом.

— Агатовцы и кайры — это звери. Но простой люд в чем виноват? Как-то оно неправильно… Граф говорит: все мы станем одной семьей. Разве можно так со своими братьями?..

— Братья — лишь те из них, кто принял нас как братьев. А остальные выбрали свою судьбу.

Джоакин помолчал. Иней мертвенно хрустел под каблуками.

— Я вот о чем тревожусь… После Первой Зимы мы же пойдем на Фаунтерру.

— Конечно. И Адриан, и Минерва отвергают Избранного. Придется встретиться с ними на поле боя. Но наша армия — сильнейшая на свете, разве нет?

— Еще бы. Мы легко разобьем Адриана, я волнуюсь не об этом… Дорога в столицу лежит через Южный Путь. Там мои родители и братья…

Эйлиш поцеловала его в щеку:

— Не тревожьтесь, славный мой! Вы — честный и добрый человек, не отравленный ядом злобы. Я верю, что все ваши родичи таковы. Сердце укажет им правильный путь — на нашу сторону.

— Надеюсь…

— Иначе и быть не может! Представьте, как вы обрадуетесь, встретив своих братьев под знаменами Избранного. А как восхитятся мать и отец, увидев вас во всей красе! Их любимый сыночек — один из лучших воинов мира!

— Ммм… — Джоакин невольно выпятил грудь.

— Вы пригласите родителей за наш стол, познакомите с Избранным и всеми полководцами, с лордом Мартином и леди Лаурой. Гордости не будет предела!

— Вот бы так и случилось, — выдохнул Джоакин.

Приятным мечтаниям мешал привкус тревоги. И вдруг путевец сообразил, как применить Хаш Эйлиш.

— Стой, послушай-ка. Ты же можешь чувствовать смерть? Ну, если кто-то погиб или скоро погибнет…

— Конечно, — она лукаво повела бровью. — Желаете проверить, не грозит ли вам?..

— За себя я не боюсь, — отрезал Джоакин. — Но если б ты через меня ощутила мать и отца… Можно так? Сумеешь?

Эйлиш нахмурилась:

— Сложное дело… Особенно на полный желудок…

— Постарайся. Очень прошу!

— Ну… если я смогу, обещайте, что и вы мне кое-что скажете.

— Что угодно. Давай же!

Эйлиш встала лицом к Звезде, размяла пальцы, погладила мышь на запястье. Укусила себя за губу.

— Как же мешает сытость!

Она стала тереть свои щеки, пока кровь обильно не прилила к ним. Развязала платок, подставила ветру голую шею. Лицо Эйлиш стало отрешенным и спокойным, глаза закатились. Она хрипло прошептала:

— Дайте руку, Джоакин…

Схватила его пальцы, принялась гладить, ощупывать. Вдруг замерла, будто наткнувшись.

— Кто-то умрет. Близкий к вам.

Он вздрогнул от испуга, Эйлиш удержала его руку:

— Этот человек — недалеко отсюда. А ваша родня — в Южном Пути… Дайте же нащупать…

На лице ее заиграла улыбка:

— Ничего не чувствую!

— Тогда чему радуешься?

— Ваших родителей нет в царстве мертвых. Были бы — я бы ощутила.

— А братьев?

— Тоже нет.

Джо крепко поцеловал ее:

— Спасибо, Эйлиш! Ты спасла меня от страхов! …Постой, а кто умрет неподалеку?

Она подмигнула:

— Э, нет, теперь ваша очередь отвечать.

— Ну, что ж… ладно.

— Граф Шейланд действительно видел Ее?

— Пф, ясное дело! Он же умер. Ульяна взяла его за руку и повела на Звезду, а потом…

— Ее, — тихо повторила Эйлиш.

— Эту вашу Павшую? Нет, он видел только Ульяну. Хотя если вы Ульяну называете Павшей, то, значит, ее и видел.

— А был ли он на Звезде? Как считаете, сир?

— Конечно!

— Как выглядит Звезда с его рассказов? И как выглядит Ульяна?

Под острым взглядом Эйлиш он замялся и осознал подвох. Граф описывал смерть простыми словами — сначала было больно, потом темно, потом засияла Звезда, Ульяна взяла за руку и сказала: «Ступай назад, тебя ждут великие дела». Так он и воскрес, чтобы сделаться избранным.

Но вот что странно: граф никогда не излагал деталей. Какое платье носила Ульяна? Была она в обуви или босая, в украшениях или без, с одной косой или двумя?.. А Звезда — на что похожа? Очутился ли граф во дворце или в церкви, или в чистом поле? Какая погода была?..

— Гм. Наверное, он забыл подробности. Сложно запоминать, когда ты мертвый!

— Но Ульяна сказала ему, какие дела нужно совершить. Объединить весь мир в одну дружную семью, чтобы все были как братья… Это же граф помнит.

— Так это великая истина! Ульяна вложила ему прямо в голову, тут не забудешь.

Эйлиш загадочно улыбнулась.

— Я много спорила с наставником на данную тему. Мудрый Хорис говорил почти вашими словами. Именно Павшая встретила графа, но не дала рассмотреть ни себя, ни Звезду. Она приняла облик абстрактной идеи, чистого света. Граф должен был увидеть и понять лишь самое главное. А детали могли отвлечь и запутать, вот Павшая и скрыла их. Например, мы знаем доподлинно, что Павшая — безумно красива. Любая смертная женщина — уродливый хорек рядом с Нею. Но увидев такую красу, граф наполнился бы вожделением и забыл бы о миссии.

— Гм, да. Вот и я говорю.

Эйлиш поощрила его поцелуем:

— Услышьте и другую сторону, храбрый рыцарь. Возражая Хорису, я говорила вот что. Граф Виттор Шейланд весьма умен. Для него не секрет, как часто люди восполняют недостаток знаний приятными домыслами. Стоит напустить тумана — и каждый увидит в нем то, чего захочет. Но опиши конкретный образ — и многим он придется не по нраву.

— Э… почему это?

— Допустим, граф очутился на Звезде в башне гранитного замка. Это расстроит шаванов, которые хотят после смерти скитаться, а не сидеть в каменном мешке. Допустим, графа встретила низкорослая девушка с маленьким носом и плаксивыми глазами. Похожа на Ульяну с икон, но не на Павшую или Агату. Шейландцы будут довольны, но мы и альмерцы — расстроены. С другой стороны, если граф опишет белокурую красотку, то мы обрадуемся, но вы усомнитесь: раз он не видел Ульяну, то может и вовсе не умирал?..

Джоакин поскреб затылок:

— Постой-ка, дай сообразить… к чему ты клонишь?

— Ваш сеньор может нарочно давать смутные описания, чтобы вызвать симпатию у всех своих разношерстных союзников. Альмерцы считают его Праотцом, мы — любимцем Павшей, шаваны — Духом-Странником, вселившимся в графа Шейланда. Стоит Виттору принять одно из этих имен, он тут же отвергнет остальные. Потому он зовет себя Избранным — и каждый может домыслить по своему вкусу, кем избран граф и для каких дел.

Путевец насупил брови:

— Ты что, не веришь ему? Своими же глазами видела, как он воскрес!

— Шшш!.. Не гневайтесь, славный мой рыцарь. Я ни в чем не обвиняю графа, ведь он в любом случае служит Павшей, даже если не видел ее. Да я и не убеждена в своей правоте. Это лишь догадка, я обратилась к вам, чтобы ее проверить.

— Вот и проверила! Я повторил тебе то же самое, что граф сказал мне: он умер взаправду, побывал на Звезде и прилетел назад. Ульяна дала ему великую миссию.

— Выходит, он и вам не дал никаких деталей. Что ж…

Джоакину захотелось ее ударить.

— Дались тебе детали! Ты что, торговка? Развела учет: шесть лаптей по агатке, два кафтана по глории… Это не лапти, а святые дела! Добро и истину нужно чувствовать сердцем! Зачем детали? Ты что, добро от зла не отличишь?!

Эйлиш не успела оправдаться. Только раскрыла рот, как с верху замковой стены донесся голос:

— Джоакин! Сюда иди, быстрее!

— Милорд?.. — удивился путевец. Мартин же был с Лаурой, какой черт занес его на стену?..

— Беги, ну! Тут у меня это… Случилось.

В комнатенке царила такая темень, что Джоакин замер на пороге. Гранитные стены дышали холодом, окно-бойница совсем не пропускало свет.

— Входи уже, не стой столбом!

Мартин втолкнул его внутрь, захлопнул дверь, задвинул засов. Чертыхаясь, зажег фитилек лампы. Огонь задрожал, едва не задохнулся, с трудом окреп. Мартин поднял фонарь, разгоняя тьму.

— Ну, вот такое, значит…

На смятой кровати лежала леди Лаура. Подол платья разодран, чулки спущены до середины бедра. Руки раскинуты врозь, рот раскрыт, язык огромный и синий, как слива. Глаза — блеклые, тусклые, сухие.

Джоакина бросило в озноб.

— Мертва?.. Тьма холодная, как же!..

Он бросился к леди Лауре, схватил за шею, стал щупать пульс. Кожа была теплой, почти горячей. Но голова от касания повернулась набок, и язык вывалился меж зубов.

— Святые боги… Ее что, задушили?

— Ну, как бы…

Мартин качнул фонарем, Джо увидел подушку, отброшенную на пол. По ней расплывалось мокрое пятно. Слюна Лауры пропитала ткань, пока лицо накрывали подушкой.

— Кто ее убил?! Где он?!

— Это…

— Он не мог сбежать! Окно слишком узкое!

— Ну, как бы… не сбежал.

В животе Джоакина скрутился клубок змей. Теперь он понял.

— Вы?!

Лампа брякнулась о пол, когда путевец прыгнул и прижал лорда к стене. Вдавил Перст Вильгельма в самое горло:

— Как ты посмел?! Убийца! Гад!

Огонь потух, теперь лишь бледное сияние Перста освещало комнату. Лицо Мартина стало белым и страшным.

— Полегче, друг. У меня тоже Перст. Целюсь в твои яйца…

— Я тебе голову снесу!

— Да уймись же, ну! Волчица виновата!

— Как — волчица, если ты? Говори и молись!

— Сам молись. Пальну снизу вверх, развалю от яиц до макушки… Но я не хочу, ты же мой друг! Послушай, как было…

Мартин заговорил лихорадочным шепотом, сбиваясь и путаясь в словах.

Все беды начались с Ионы, которая поеяла в Мартине зерно сомнений. Он сгоряча накинулся на брата: «Ты нарочно скрыл тайну бессмертия!» Вит, конечно, тоже не сдержался и обругал Мартина. По большей части Вит был прав, как всегда. Верно, что Мартину пора жениться. Правда, что супруга нужна — мягкая, добрая и покорная. Правда даже то, что Мартин иногда шалит, а в браке шалить будет меньше. Но одно — не правда, а злое, обидное вранье: дескать, Лаура плохая! Это ранило Мартина в самую душу. Он решил опровергнуть слова брата.

За столом сел возле Лауры и сказал ей напрямик: так мол и так, я думаю, что вы самая чудесная. Девушка, конечно, ответила со скромностью: ах, кто я такая, просто слабое существо… Мартин поймал ее: вот вы и показали, насколько хороши: не только скромная, но и честная! Мало по малу, он развязал Лауре язык. Утреннее дежурство у клетки навеяло тему беседы. Мартин припомнил, как Иона пугала его и держала в черном теле, пока была хозяйкой замка. Лаура поведала, что Ионою, как недостижимым идеалом, ее душили с детства. «Северная Принцесса — образец агатовки: умная, манерная, пишет стихи, играет в стратемы. А ты, Лаура, — такая и сякая, куда тебе до нее!» И чем сильнее она старалась, тем больше насмешек вызывала у брата с отцом. Говорили: глупышка, позор агатовского рода… Мартин посочувствовал, Лаура прослезилась. Согретые теплом взаимопонимания, пошли они вместе бродить. И как-то случайно забрели на верхушку башни, в эту вот комнату. На диво, тут никого не оказалось. Весь замок гудел, словно улей, а здесь пусто.

Тишина и сумрак располагали к откровениям, хмель придавал храбрости. Мартин усадил Лауру на кровать, обнял как следует и зашептал на ухо: ничто не соблазняет так сильно, как женская скромность. Волчица — наглая и злая, она не женщина, а хищный зверь. Другое дело — вы, Лаура! Вы — настоящий идеал!

Она оттолкнула его скорей для виду: вы мне льстите, милорд, я самая обычная, к тому же вдова. А Иона очень опасна, тут нельзя не согласиться. Она говорила с Аланис, а после та убила Галларда. Это Иона ее науськала! А еще, милорд, даже сказать жутко, она околдовала вашего брата. Виттору давно полагалось казнить ее. Мятежникам и бунтарям честные лорды рубят головы! Но Иона держит графа в своих сетях, вот он и не может убить. И поручает не тюремщикам, а собственному брату…

Мартин растаял от такого сочувствия. Взял и поцеловал Лауру — и сопротивления не встретил. Он покрывал ее поцелуями, дичая от страсти, а Лаура шептала: «Это ведьма… Мой святой муж сжег бы ее… Если б кто-то ее убил, всем бы стало легче…» Тут Мартин не был полностью согласен, но спорить не собирался, были дела поинтереснее. Все больше распаляясь, он лобзал вдову, а та нашептывала:

— И Виттор стал бы свободен. Мог бы снова жениться… Убейте ее, Мартин…

Жалко стрелять лучшую суку в своре, но чего не пообещаешь ради ночи любви.

— Ладно, завтра убью. Подойду к клетке — и бах!..

— Нет, лучше прямо сейчас! Прошу вас, Мартин, убейте сегодня.

— Клянусь вам, завтра точно… Только сначала мы с вами… святые боги, где ж это развязывается?..

И вдруг вдова стала отталкивать его — дескать, она в трауре, нельзя. Мартин навалился сильнее, содрал чулки. Она стала брыкаться — это неправильно, боги не простят…

А потом на Мартина опустилась тьма.

Когда просветлело, он увидел то, что видит сейчас Джоакин. Сам чуть не сдох от горя. Вот ей богу — сам себя хотел задушить! Но потом побежал за другом — а почему? Да потому, что ведьма не должна остаться безнаказанной! Она не только Вита околдовала, но и Мартина! Едва тот подумал ее убить, как сразу лишился рассудка!

— Запомни это, друг, — шептал Мартин, утирая холодный пот со лба. — Запомни: она — колдунья! Если умру, значит, она виновата! Ты тогда никому ничего не говори. Скажешь хоть слово — сработают ее чары, и ты тоже свихнешься, как я. Без единого слова иди к ней и стреляй в затылок. Потом второй огонь — в сердце, а третий — в утробу. У женщин там средоточие жизни. Пока матка цела, ведьма даже без головы сможет подняться. Сожги утробу, мозг и сердце — тогда умрет наверняка!

Джоакин выпустил его и привалился к стене, лишенный сил. Отчаянье и горечь расплющили его. Лаура погибла — и никогда больше не встретить ему такой совершенной девушки! Полли была первым подарком судьбы. Джоакин упустил его, но боги дали второй шанс. Теперь нет и Лауры. Третьего шанса уж точно не будет. Отныне он обречен на вечную печаль… А под горькими этими мыслями шевелился страх. Джо видел правду в словах Мартина: Иона — ведьма! Она — проклятье для всех, кого встречает на пути. Одним кулачком едва не задушила Джоакина. Мартин тогда его спас — и нынче жестоко поплатился. Вот какова месть колдуньи!

— Что будем делать, ну?.. — пролепетал лорд Мартин.

— Расскажем графу.

— Ой… а нельзя без этого? Боюсь я…

— Да как иначе? Замок набит людьми, вы ж не спрячете тело!

— Ну… пожжем Перстами, прямо здесь. Улизнем тихонько, скажем: знать не знаем, мы спали.

— Так не выйдет. Альмерцы станут искать, это же их герцогиня. Вспомнят, что вы ушли с нею вместе.

— А мы скажем: гуляли втроем, с тобой и с мумией! Упроси мумию, ну, чтобы подтвердила.

— Нет, милорд. Надо сказать…

Мартин схватил его за плечи:

— Друг, я боюсь! Вит же тоже околдованный. Если скажу, как было, в нем сработают чары. Или прикончит меня, или засунет к волчице в клетку. Святые боги, она меня живьем сожрет!

— Да вряд ли…

В голосе Джоакина не было убежденности. Мартин встряхнул его:

— Сам знаешь, что я прав! Ведьма она, как есть! Вспомни ночь, когда она всех взбунтовала. Был гарнизон у Вита — пальцем повела, и нет никого! Гарри в нее Перстом — а она идет, как зачарованная, даже не вздрогнет! Конец бы нам всем, если б не ее промашка. Не потрудилась тебя околдовать — потому ты и смог…

— Тьма. Не знаю, что думать.

Мартин снова дернул его так, что Джо приложился затылком о стену:

— Слушай, друг! Идем сейчас к ней — и того. А потом расскажем Виту. Когда она того, уже и чар не станет!

— Убьем, что ли?..

— Шшшш! — Мартин зажал ему рот. — Вслух нельзя, оба же сдохнем! Нашлет безумие, пристрелим друг друга. Надо тихонько подкрасться — и хлоп!..

Он замер, прислушался к себе, пытаясь понять, не сработали ли чары. Кажется, нет. Пока что ведьма не услышала их.

— Идем, — шепнул Мартин и потянул засов.

Сделал шаг за дверь — и вздрогнул, как пробитый стрелою. По лестнице им навстречу поднимался Айви.

— Лорд Мартин, это вы?.. Граф ищет.

Джоакин принял решение и крепко взял Мартина за плечо.

— Айви, будь добр, приведи графа сюда. Как можно скорее.

Граф Виттор Шейланд, Избранный, долго рассматривал мертвое девичье тело. Словно это был не труп, а страница мелкого текста, который надлежало прочесть при свече. Усвоив все до буквы, он повернулся к брату и ударил по лицу.

— Ну Вит, зачем!..

Граф ударил снова. И еще. Бил не сильно, но очень обидно, словно щенка. Мартин закрыл лицо руками, Виттор ударил сбоку, прямо в ухо.

— Ай!.. — вскрикнул Мартин и прижал к уху ладонь.

Лицо открылось, граф хлестнул наотмашь по щеке.

— Перестань же, ну!..

Глаза Мартина налились слезами. После нового удара он отдернулся и выставил правую руку. Перст Вильгельма уперся в грудь Виттора.

Граф исчез.

Мартин шарахнулся в одну, в другую сторону. Попятился, влип в стену спиной. Закричал:

— Вит, прости, я же не это!.. Я не хотел ничего, случайно…

Повисла мрачная, давящая тишина, лишь огонек потрескивал в лампаде. Графа не было, но Джо и Мартин шкурой ощущали его присутствие. Сам воздух в комнате дышал гневом.

— Вит, извини… Не собирался я стрелять, просто дернул рукой.

Граф появился, стоя на одной ноге. Вторая уже двигалась к цели — и вдох спустя пригрела башмаком промежность Мартина.

— Уоооох…

Бедняга согнулся, держась за чресла. Граф отступил на шаг, прицелился еще разок и пнул туда же. Руки Мартина не сильно смягчили удар. Он взвыл, как подстреленный пес, скорчился и рухнул на пол. Виттор с минуту наблюдал его судороги. Когда боль отступила, граф велел:

— На колени.

Еще дрожа от боли, Мартин встал на четвереньки. Напрягся, крякнул, перенес вес и очутился на коленях перед братом.

— Ты тоже, Джоакин.

— Но почему? — удивился путевец. — Я-то в чем…

— А ты думал стоять, пока лорд Шейланд протирает половицы? На колени, тьма сожри!

Джо опустился на одно колено, по-рыцарски. Позы вассалов умерили гнев сеньора.

— Теперь побеседуем. Да будет вам известно, что средь моих союзников есть три наиболее полезных. Двое — это Пауль и Лед. Никого из них вы не сможете даже укусить за ляжку. А третий — Лаура Фарвей. Ныне покойная, тьма сожри! Лауре подчинялись две тысячи солдат, в том числе четыреста рыцарей. Настоящих, полноценных рыцарей, не таких, как… Вместе с кайрами Флеминга они служили противовесом орде. Но это еще мелочь. Главное — Лаура была внучкой Фарвеев и наследницей Альмеры. Она — ключ и к союзу с Надеждой, и к власти над Красной Землей. Без единого выстрела Лаура дала бы мне весь центр Полариса! Чтоб захватить Нортвуд и Ориджин, мы положили уйму людей. Альмеру с Надеждой могли взять без боя — достаточно было целовать Лауру в попку!.. Ваши чахлые мозги уяснили положение?

— Да, милорд…

— Тогда ответьте, с учетом вышесказанного. Как вы додумались прикончить самого полезного мне человека?

Джоакин промямлил:

— Милорд, я же не…

— Не виноват? Ясное дело, ее угробил Марти. Но тебе я велел следить за ним. А ты следил за жопой трупоедки!

Джо опустил глаза. Мартин пролепетал:

— Вит, ну… я ж не просто так, была причина… Сам бы я ни за что…

— Причина? Ай, как любопытно! Ты оборонялся, правда? Лаура хотела заколоть тебя шпилькой? Или забить насмерть башмачком?..

— Меня околдовали.

Граф прочистил ухо и нагнулся к брату, чтобы услышать точно, без ошибки.

— Повтори-ка, будь любезен.

— Колдовство! Чары затуманили мой разум!

— Десмонд Ориджин прислал мага-диверсанта? И где же он?..

— Это… в клетке. Меня заколдовала Иона.

Стоя на коленях, Мартин повторил рассказ, который уже слышал путевец. Пока длилась речь, граф расхаживал по комнате, хватался за голову, потрясал кулаками. В нем боролись два равно сильных желания: в кровь избить брата — и покатиться по полу от смеха. Однако он сумел дослушать до конца, не перебивая. Потом сел на кровать и погладил покойницу по волосам:

— Бедолага. Перед смертью тебе пришлось выслушать этот бред. Даже не знаю, что хуже.

— Ну, чего бред?! — надулся Мартин. — Так и было! Помнишь, как в Уэймаре… Она и гарнизон очаровала, как меня!

— Осел ты безголовый, — устало выдохнул граф. — Нет у них никакой магии. Это ж не болотники, а обычные Ориджины. Лед ее с детства знает — ты бы хоть у него спросил…

— Милорд, я сам свидетель, — вмешался Джоакин, — волчица утром по-особому с ним говорила. В ее речи точно были чары! Как иначе объяснить внезапное помутнение?

— А вы друг с другом обсудите, авось найдете причины. Соедините силу двух интеллектов… Благо, время у вас будет.

— Какое время? Вит, ты о чем?..

С горьким сожалением на лице Виттор закрыл глаза покойнице.

— Ключ от Альмеры утрачен. Фарвея придется купить, это обойдется идовски дорого. Но я могу сохранить хотя бы воинов Лауры. Если бедную девушку убили лазутчики Десмонда, то делом чести для рыцарей станет месть.

— Лазутчики?..

— Ага. До утра разыщите их и воздайте по заслугам.

— Воздать — значит, убить, милорд?

— Нет, оставьте живыми, чтоб альмерцы их допросили… Тьма сожри, конечно, убейте! Трупы оставьте в этой комнате. Одному в руки подушку, с другого снимите штаны. Потом зовите меня, проверю.

Мартин переглянулся с Джоакином.

— Вит, прости, но… не было ж лазутчиков. Во всей округе живых северян не осталось.

— Ай, незадача! Придется вам совершить прогулку. Скачите туда, где есть живые, поймайте двух — и сюда. Двух здоровых мужчин, тьма сожри! Не баб и не калек, а то ж с вас станется…

Мартин выпучил глаза:

— Так это что, надо успеть до утра?!

— Думаешь, если Лаура выйдет на завтрак в таком виде — никто ничего не заподозрит?

— Вот тьма! Как мы успеем?..

— Меньше болтайте. Подняли зады — и по коням. Вперед!

Напоследок граф добавил:

— Отдайте мне ключи от клетки. Пока совсем не свихнулись, снимаю с вас Иону. Поручу ее людям Доркастера.

Свидетель — 5

Октябрь 1775 г. от Сошествия

Герцогство Южный Путь

Чтобы взять Лабелин год назад, северянам понадобились шестнадцать батальонов кайров и два сражения, одно из которых стало самым кровопролитным за полвека. Теперь войска Адриана освободили город без единого разряда искры. Гарнизон северян ушел еще раньше и заперся в герцогском замке, а с приближением владыки убрался и оттуда. Политика вновь оказалась сильнее мечей. Магда даже слегка жалела Ориджинов. Чуточку. Самую малость.

Освободительный поход представлял собой веселую прогулку. Искровые полки маршировали слишком медленно, и не было нужды дожидаться их: ведь противник и так бежит. Блестящий двор его величества двигался вперед на пяти поездах. Пока армия плелась позади, глотая пыль, дворяне въезжали в оставленные врагом земли и праздновали победу. Тут и там звенела музыка, взрывались фейерверки, пестрели на флагах дельфины, мечи и перья. Первый поезд вез солдат, второй — агентов протекции. Те и другие обыскивали каждый населенный пункт: не осталось ли засад, ловушек, отравленных колодцев, диверсантов-смертников?.. Ничего, полнейшая чистота. Разведка доносила: северяне действительно ушли, на много миль вокруг Лабелина их больше нет. Легкость наступления слегка озадачивала Магду. Не хватало вкуса победы — удалой и дерзкой, как в Шиммери.

Герцог Эрвин Ориджин — хитрейший засранец изо всех, кого носит земля. Правда, он исчез, но и родня его не лыком шита. Магда боялась подвоха. Что, если кайры убегают намеренно? Заманивают в огромный капкан, дабы одним махом раздавить все императорское войско? Что, если Минерва сразится на их стороне? Двуцветные полчища атакуют нас со всех сторон, а Минерва ударит своей Перчаткой… Она смогла поднять корабль. Тьма, целый корабль!

Магда поделилась тревогами с мужем. Двойная польза: и проявить дальновидность, и узнать что-то из его планов.

— Дорогой мой супруг, не ждете ли вы подвоха от хитроумных Ориджинов? Я боюсь, они способны удивить нас.

Адриан принял игру:

— Любезная женушка, коль вы интересуетесь мужскими делами, скажите свое мнение: какой опасности нужно ждать?

Магда была готова к такому повороту. Накануне она изучила карты и высмотрела все возможные хитрости врага. Вернее, высмотрел барон Деррил, а Магда заучила наизусть.

— Первая опасность — это герцог Эрвин. Он исчез в степях и может появиться внезапно в самом неожиданном месте. Например, у нас в тылу. Вторая угроза — войска Ориджинов, оставшиеся на Бэке. Там целых пять батальонов — мне кажется, это много. Если Эрвин вернется в Альмеру и возьмет их под командование, то может и захватить столицу! А третья опасность — Минерва с Перчаткой Могущества. Мы-то идем в горы, а Перчаткой несложно бросать камни. Минерва может устроить лавину, когда мы будем в каком-нибудь ущелье. Или завалить проход, чтобы мы оказались в тупике.

С деланной скромностью она оговорилась:

— Но это всего лишь мнение девушки. Не судите строго, муж мой…

Адриан одарил ее улыбкой:

— Отчего же, вы вполне разумно перечислили риски. Но меня не смущает ни один из них. Эти преграды мы одолеем без труда.

— И как же?

— Хе-хе. Прежде, чем задавать вопросы, не хотите ли ответить на мои? Для чего хитрецу маяк? Чем боги отличаются от людей?

К этому вопросу Магда тоже подготовилась.

— Вы не застали меня врасплох, любезный муж. Вот мои ответы…

* * *

Еще в Фаунтерре леди Магда обзавелась стражей. В ряды личной гвардии вошли самые надежные рыцари барона Деррила, проверенные в шиммерийском походе. Но, согласно совету отца, требовалась еще и фрейлина.

— Возьми эту дуреху, — предложил отец, имея в виду Валери Грейсенд.

Магда оценила кандидатуру. При всей глупости, Валери имела влияние на мужа — Серебряного Лиса. Когда он понадобился, Лабелины послали одно письмо, Валери взялась за дело — и Лис как миленький встал под знамена владыки. Что не менее ценно: Валери носила плод. Если заставить ее делить пищу с Магдой, Адриан не посмеет отравить тяжелую жену своего полководца. Приятным довеском, романтическая глупость Валери бывает потешна. Магда назначила леди Грейсенд-Смайл своею первой фрейлиной — и сразу пожалела об этом.

При близком общении выявился нюанс: Валери не хочет и не может говорить о чем-либо, кроме материнства. Где лучше рожать? Какие делать упражнения, чтоб легче разрешиться? Как выбрать лекаря и повитуху? Что надеть младенцу? Как приучить к груди?.. Эти темы леди Грейсенд поднимала в любое время, за любым столом, с поводом и без него. Как снег на голову, Валери могла свалиться на Магду с вопросом:

— Вы знаете надежные приметы? Сильно тянет на соленое — значит, будет мальчик. Но сплю я на левом боку — значит, девочка. А как по-вашему?

За столом Валери требовала табурет вместо кресла и садилась вразвалку, как на лошадь.

— Знаете, зачем это? Если малыш пойдет вперед ножками, то может застрять. Надо расшириться, тогда он легко выйдет. И еще дышать вот так: уффф! Уффф! Уффф!..

Однажды она спросила мнения Магды касательно размера погремушек:

— С маленькими карапуз часто играет и развивает пальчики. А большие с трудом берет в ручку, потому старается расти быстрее.

Леди Магда высказала мнение:

— Я своего ребенка сразу отдам няньке, чтоб не забивать голову всем этим дерьмом.

Валери прижала палец к губам и погладила себя по животу:

— Фу-фу-фу! Не слушай, зайчик, тетя Магда сказала плохое слово.

Магда предложила Валери отдаться святому делу материнства, а сама взялась за поиски второй фрейлины. И остановила взгляд на неожиданной претендентке.

— Я?! Ваше величество, куда же мне. Я простая девушка, без титулов.

— Ты строптивая, — сказала Магда, — мне это по нраву, сама такая. Если скажу «дерьмо», не упадешь в обморок. Если плюну кому-то в рожу — скажешь: «Так ему и надо».

— Но я шаванка! — выдохнула Низа.

— И что с того? Адриану тоже служат шаваны. И Хармон-ворюга служил ему чашником, пока не сбежал. А теперь ты станешь моей чашницей.

Низа поняла:

— Проверять вино на отраву? Так вот зачем я…

Магда не стала юлить:

— Да, ты можешь подохнуть, но риск невелик. Обычно само наличие дегустатора мешает попыткам покушения.

— Чего-чего?..

— Смысла травить вино, если известно, что первой пьешь ты? Скорей всего, яда не будет.

— Ага. И все? Я только для этого?

Магда сказала:

— Напомни-ка мне свое мнение о моем муже-владыке.

Низа попробовала отмолчаться, но Магда погрозила пальцем:

— А вот этого не люблю. Если кто-нибудь засранец, то так и скажи. Вдруг я сама не учуяла.

Низа сказала без обиняков:

— Твой муж — подлый шакал. Льет людям мед в уши, а сам доит, как коров.

Магда признала:

— Такое случается. Вот тебе вторая задача: если заметишь, что он доит меня, — скажи.

— Ладно, это могу.

— И еще. Я совсем не буду против, если ты подружишься с его шаванами.

— Шаваны бывают разными. Такие, как Бирай, мне не по сердцу.

— Однако будь добра, поладь с ними как-нибудь. Ты из их племени, они тебя не стесняются, глядишь, и сболтнут полезное.

— Нужно шпионить? Ваше величество, это не по мне.

— Я не прошу доносить обо всем. Но если будет намек или подозрение, что они могут меня…

Магда провела ребром ладони по шее. Брови Низы взлетели на лоб:

— Адриан хочет тебя убить? Зачем же вышла за него?!

— Сама удивляюсь.

Низа принесла пользу неожиданно быстро. Стоило императорскому поезду покинуть Фаунтерру, она пришла к Магде:

— Ваше величество, Адриан взял с собой вагон Предметов. То есть, не целый вагон, но штук пять их там есть. Мне это не по нутру.

— Мне тоже, — призналась Магда. Если Кукловод узнает, то сможет применить деконструктор. Хорошо, что купе Магды — в другом конце поезда.

— Среди тех Предметов есть один особенный. Он похож на стеклянный гроб. Зовется не то Пузо, не то Брюхо…

— Чрево, — поправила Магда.

Шаванка скривилась в гримасе отвращения:

— Я видела, как Адриан погладил это Чрево и сказал: «Вот мой подарочек». И лицо у него было такое, словно доброго коня похлопал по холке. Бирай спросил: «Кому подарок, владыка?» А он ответил: «Тому, кто пойдет на маяк».

Магда уточнила:

— Ты видишь в этом для меня опасность?

— Ваше величество видели Чрево? Оно жуткое. Думаю, Дух Червя живет в нем. Кто попадется во Чрево — того тут же переварит. Если вы ходили на маяк или собираетесь пойти, то к Чреву даже не приближайтесь!

— Не вижу связи… — хмыкнула Магда.

И подумала: снова всплыл маяк. Пора уже найти чертовы разгадки!

Головоломки Адриана оказались сложней, чем она думала. Без особого труда Магда сочинила штук по десять ответов на каждую — но в этом-то крылся подвох. Верный ответ должен явно отличаться от неверных. А все догадки Магды были разумны, логичны — и этим походили друг на друга. Маяк нужен для торговли, для морской войны, для прокладки маршрутов — все это слишком рационально. Нужен не трезвый ответ, а какая-то философская срань. Магда не умела сочинять таковую.

Зато она уже поняла выгоды своего положения: императрица делает лишь то, что хочет, а остальное поручает слугам. Бремя поиска отгадок тоже можно свалить на других! Потому Магда наведалась в дамский салон и сказала толпе придворных барышень:

— Я придумала одну забаву. Скажу вам загадку — а вы все дадите ответы. Награжу за самый умный и самый глупый. Готовы?.. Чем боги отличаются от людей?

Все включились в игру и принялись упражнять остроумие. Сперва посыпались ироничные версии: люди все хотят, а боги все могут; люди просят у богов, а богам просить не у кого; люди — это дети, которые не растут. Затем — философские: боги — живые воплощения идей; люди живут во времени, а боги — вне; боги — это то, что было в самом начале. Быстро устав от премудростей, дамы начали дурачиться. Боги — те, кто затыкают уши, когда в церкви идет служба. Люди вверху, а боги внизу; в постели с супругом я — богиня…

За час игры Магда сполна обогатилась вариантами. Самую толковую догадку высказала жена шута. А самый глупый ответ — кто б сомневался! — исходил от леди Валери:

— Бог селится в животике будущей мамы.

Магда раздала призы и перешла ко второй загадке, но тут потерпела неудачу. О хитреце с маяком барышни сочиняли либо скуку, либо скабрезность. Магда не могла их винить: маяк имеет такую форму и так твердо стоит при любой погоде, что сравнение само лезет в голову… Но Адриану этого не повторишь!

А потом ей на глаза попалась Низа, и Магда сказала:

— Отгадай загадку. Только чур без пошлостей! Для чего хитрец применяет свой маяк?

Низа удивилась:

— Что пошлого в маяке?

— О, святая невинность!.. Ну же, каков ответ?

Низа пожала плечами:

— Помню одну легенду времен империи Меченосцев…

* * *

— Вы не застали меня врасплох, любезный муж, — с улыбкой сказала подготовленная Магда. — Вот первая разгадка: боги от людей отличаются кругом ответственности. Простой смертный отвечает только за себя, дворянин — за себя и вассалов, а бог — за целый мир.

— Недурно, — признал Адриан. — А вторая?

— Был такой случай в годы Железного Солнца. Меченосцы послал флот, чтобы высадиться южнее Рей-Роя и ударить по шаванам с тылу. Но вождь степняков догадался об этом. Вышел на берег моря, высмотрел скалу среди рифов. Заплыл туда на лодке, привез дрова и разложил большой костер. Меченосцы спутали его с маяком, поплыли на огонь — и расшиблись о рифы.

— Хо! — Муж округлил глаза. — Я имел бы все причины похвалить вас, дорогая, если б вы сами додумались до этого.

— Я так и поступила.

— Вы дали задание придворным!

— Для владычицы это и значит: «я сама». Разве нет?..

Адриан выдержал паузу. Одну из этих своих любимых, во время которых Магду подмывало ляпнуть: «Да поняла я, какой ты важный. Говори уже, надменная жопа!»

— Вы порадовали меня и заслужили ответное удовольствие. Потому я развею ваши тревоги касательно нашего похода на север. Во-первых, мятежник Эрвин никак не может появиться в нашем тылу. Ее величество Леди-во-Тьме имеет надежного агента в его штабе. Агент сообщил: Эрвин с полутора сотнями кайров пришел в Фейрис. Не знаю, что он забыл там — возможно, ищет помощи баронов-мельников. Важно, что удаленность Фейриса исключает внезапное появление Эрвина на фронте, а жалкие полторы роты не представляют опасности даже в тылу.

— Какой полезный агент, — отметила Магда.

— Далее, миледи, вы упомянули пять батальонов на Бэке. Действительно, графство Эрроубэк — хороший плацдарм для удара по столице. Или по Южному Пути, через Дымную Даль. Но генерал Хортон не сможет предпринять ни того, ни другого. В Фаунтерре я оставил достаточно воинов под началом верного человека, а в придачу выделил носителя Перстов. К этому прибавим укрепления, заботливо возведенные Минервой.

— Но Хортон может переплыть к нам, в Южный Путь!

— Весьма маловероятно. Бывший флот приарха Галларда присвоил Кукловод. Альмерские порты и остатки кораблей захвачены Фарвеями. Поскольку Лаура Фарвей осталась на стороне Кукловода, вряд ли ее дед станет помогать кайрам. Хортон сможет выступить на север только пешим порядком, это будет чрезвычайно медленно, и мы заранее узнаем о его приближении.

— Наша беседа наполняет меня верой в победу! Но как быть с Минервой?..

— Пойдемте со мной, — подмигнул Адриан. — Я покажу, что мы противопоставим Перчатке Могущества.

Священные Предметы перевозились в особом бронированном вагоне. Узкие решетчатые окна делали его похожим на темницу. Стража, вооруженная до зубов, несла вахту и внутри, и на крыше, и в двух соседних вагонах. От алых мундиров и искровых очей буквально рябило в глазах.

Один из Предметов был настолько велик, что не помещался в сундук. Собственно, он сам напоминал емкость — говоря точнее, хрустальный гроб. То было Чрево, так сильно пугавшее Низу. Да и не только ее: Ганта Бирай ожидал Адриана, расположившись в дальнем от Чрева углу.

— Я принес, ваше величество!

В руке Бирая имелась клетка, между прутьев выглядывали усатые мордочки крыс.

— Благодарю. А где Леди-во-Тьме?

— Сказала: уже идет.

В ожидании болотницы Адриан присел на прозрачную крышку Чрева, потеребил кулон на своей шее. С мечтательным выражением лица заглянул внутрь кулона.

— Муж мой, позвольте взглянуть! — попросила Магда.

Он спрятал кулон в кулаке.

— Ничего особенного… Просто богиня.

Часовые гвардейцы доложили о гостях, и Адриан позволил впустить. В вагон вошла Леди-во-Тьме, сопровождаемая Вторым из Пяти и жалом криболы. Последний нес на плечах человека.

— Положите сюда, — Адриан указал на кресло подле Чрева.

Ассасин сбросил ношу. Человек упал в кресло безвольно, как тряпка.

— Разбудить? — спросил жало криболы.

— Да, прошу вас.

Болотник поднес к носу спящего некий флакон. Снадобье не сразу возымело действие. Воспользовавшись паузой, Второй из Пяти сказал:

— Адриан, мой друг, хочу сообщить радостную весть. По каналам ордена я получил сообщение от пророка. Он направляется к нам и везет то, что требуется!

— Прекрасно, великолепно! — Адриан потер ладони. — Моя дорогая супруга питает сомнения касательно нашей будущей победы. Полагаю, я могу ее успокоить?

— О, эти два инструмента поразят любых врагов точнее, чем шпага в сердце!

— Королева Маделин, будьте добры, сообщите новости вашему агенту в штабе Ориджинов. Недурно будет нам скоординировать усилия.

— Ваше величество, я не имею прямой связи с ним. Но оставлю информацию там, где агент сможет ее получить.

— Проснулся! — сообщил жало криболы.

Все повернулись к человеку в кресле. Лишь теперь Магда узнала Юхана Рейса. Он стал настолько худ, что казался тенью самого себя. Щеки ввалились, под глазами образовались желтые круги. Шаванский вождь неестественно медленно моргал: опустит веки — поднимет через вдох-другой — опустит снова.

— Где мой конь?.. — пробормотал Юхан Рейс. — Подать его сюда… Ради Гной-ганты!..

— Он еще спит, — нахмурился Адриан.

Ассасин возразил:

— Нет, ваше величество, только пытается. Он хочет сохранить сон, но действие луноглаза уже нарушено.

— Что это… где я?.. — Юхан заметил Адриана и закричал: — Не может быть! Ты мертв, шакал! Я убил тебя!

— Неужели?

— Чудовища! Мертвецы!.. — зрачки пленника расширились от ужаса. — Духи-Странники, спасите меня!..

— Приступайте к испытанию, — кивнул Адриан.

Жало криболы закрыл ладонью глаза Юхана и произнес ему на ухо:

— Это страшный сон. Ты во власти кошмара. Делай, что я скажу, и проснешься.

Магде стало не по себе, когда Адриан вложил в руку шавана камень молочного цвета — Перст Вильгельма. Ассасин приказал:

— Сын Степи, докажи свою доблесть: надень Перст и сделай выстрел.

Ощутив пальцами Предмет, Юхан вскричал:

— Убью чудовищ! Вернитесь в пыль!

Перст Вильгельма сделался мягким и легко, будто капля, перетек ему на предплечье. Магда сама не поняла, как очутилась на полу за непробиваемым Чревом.

— Нет, славный наездник, сюда не стреляй, — спокойно произнес жало криболы. — Эти твари — твой сон, их не существует… Выстрели вот куда.

Он развернул Рейса лицом к окну, выставил в форточку его руку:

— Видишь пса у дороги? Это ориджинский волк, притворившийся овчаркой. Убей.

Магда привстала, чтобы видеть, — и в тот же миг полыхнула вспышка. Огненный шар распорол сумерки. Плоть собаки буквально сдуло с костей.

— А там видишь тополь? В твоем сне это дерево, а наяву — башня Первой Зимы. Сделай так, чтобы ее не стало.

Юхан шепнул нечто смутное. На сей раз Перст не изрыгнул огня, а только издал тихий свист. Тополь переломился, словно стебель травы. С его ветвей испуганно взлетели вороны.

— Ты молодец, всадник. Гной-ганта гордится тобой.

— Мне страшно, хочу проснуться, — по-детски пролепетал Юхан Рейс.

— Рассвет уже близок, — сказал жало криболы. — Скоро проснешься, осталось одно.

Он подвел Юхана к Чреву, и Магда отскочила прочь. На сей раз ее испугал не Перст, но жуткое, лишенное мысли лицо шавана.

— Положи руку сюда, — приказал ассасин.

Рейс опустил ладонь на крышку Чрева — и хрустальный гроб изменился. Мягкое желтое сияние наполнило утробу, а крышка дрогнула и напряглась, готовая захлопнуться в любой миг.

— Ганта, прошу вас, — сказал Адриан.

Бирай подал ему клетку с крысами: вытянутой рукой, стоя как можно дальше от Чрева.

— Мне ни к чему, — сказал владыка. — Бросьте одну внутрь.

— Лысый хвост…

Бирая аж перекосило, когда он взял крысу из клетки и швырнул во Чрево. Серая заметалась на дне гроба, тщетно ища выход.

— Пускай скажет это, — Адриан подал ассасину листок с несколькими словами.

Жало криболы прочел их шепотом прямо на ухо Рейсу. Губы шавана зашевелились, повторяя слова. Магда зажала рот рукой. Казалось, она уже видит, как крыса во Чреве переваривается заживо, растворяется, становится омерзительным пятном блевоты…

Однако ничего не произошло. Зверек цокал когтями, пытаясь преодолеть стенку.

Болотник заново прочел слова Рейсу. Тот повторил — челюсть механически шатнулась вверх-вниз, прожевала и выплюнула поток звуков. Чрево не среагировало никак. Крыса отчаянно прыгнула, зацепилась коготками за край стены и вытащила себя из гроба. Вдох спустя она юркнула за кресло.

— Досадно, — буркнул Второй из Пяти.

— Не стоит отчаиваться, — сказала Леди-во-Тьме. — Мы попробуем иной подход. Владыка Адриан, дайте время на подготовку нового опыта.

— Конечно, королева, до Первой Зимы еще долго! Мы будем пробовать, пока не добьемся успеха.

Адриан повернулся к Магде и подарил лучезарную улыбку:

— Как видите, дорогая, мы уже имеем Перст Вильгельма. А скоро получим столько, что он покажется детскою игрушкой!

Магда сглотнула комок.

Жало криболы погладил Рейса по голове:

— Славный всадник, твой сон подошел к концу. Пора пробуждаться.

Болотник смочил палец какой-то жидкостью и поднес ко рту шавана. Едва учуяв запах, Юхан схватил палец губами и жадно, как младенец, принялся сосать.

Спустя минуту он спал с блаженною улыбкой на лице.

* * *

Императорский двор вез с собою множество забав на любой вкус. Для едоков духовной пищи имелся музыкальный вагон и труппа артистов, для азартных дворян — игровой салон, для ценителей отваги — показательные поединки в фехтовальном зале. Были даже Священные Предметы! В походной часовне каждый мог восхититься ими и узнать от святого отца легенду их происхождения.

Среди богатого веера забав особое место занимали два человека: зрелый мужчина и его супруга. Мужчина много лет исполнял роль шута, его едкий сарказм давно уже всем набил оскомину. Во дворце Пера и Меча шут не столько веселил дворян, сколько стеснял и раздражал. Но путешествие внесло приятную новизну: как оказалось, шут ненавидел поезда. Он ходил угрюмый и злой, бурчал под нос, как старый бабуин, — это было очень забавно! Причем Менсон даже не особенно шутил, а просто выражал свои чувства. То душно ему, то койка узкая, то колеса гремят, то чай расплескал, то бахнулся плечом о косяк. Шут бранился с утра до ночи, выделяясь из общего веселья, как дохлая кошка на обеденном столе. С его появлением дворяне умолкали, чтобы послушать ворчание, а после пародировали под общий хохот.

Жена Менсона доставляла двору иную утеху: она внезапно вошла в моду. Обычное дело для дворян — ставить кого-нибудь в центр внимания. Когда-то всех занимала Медвежонок Глория (которую в те дни считали Минервой), потом — сама Минерва, нелепая и пьющая, потом — ее грубиянка-фрейлина, потом — прекрасная леди-бургомистр… А тут двор сообразил: тьма, за целое лето никто новый не вошел в моду. Непорядок! Главный хранитель традиций — министр двора — взялся исправить упущение. Он взвесил несколько кандидатур. Владычица Магда — слишком нарочитый выбор. Шаваны-стражники — слишком грубы, им место на скотном дворе, а не в беседах знати. Интересен был этот юноша, Натаниэль, — но сбежал, какая утрата… Министр сделал выбор в пользу леди Карен Арденской, в девичестве Лайтхарт. Обсудил ее личность со своим помощником — Берти Крейном. Тот обсудил ее с девицами, а от них разошлось на весь двор. О Карен заговорили.

Министр не прогадал: леди Арден оказалась отличным объектом! Породистая, но нищая; утонченная манерами, но неряха в одежде; наказанная, но невиновная; дочь Великого Дома — но жена шута. В ней поровну комедии с трагедией, обсуждать ее — забава не хуже театра. Имелось и достаточно тайны, чтобы подогреть интерес. Любит ли она своего колпака? Она заговорщица или невинная овечка? Вздернет ли ее Адриан, как графиню Нортвуд?..

Модная леди Карен хорошо справлялась с ролью: не придавала разговорам большого значения, но и не притворялась, будто их нет. Могла сидеть в стороне и молча жевать свои булочки (она была еще той сладкоежкой). А могла нарочно поместить себя в центр внимания — например, подойти и сказать:

— Господа, вы обсуждаете соусы к мясу? У меня в лечебнице был Берт по прозвищу Ха-ха. Однажды поймал енота, сунул за пазуху и принес к ужину. Послушайте, что вышло дальше…

Карен отлично понимала: теперь все заговорят о лечебнице и душевных болячках, и о ее собственных мозгах. Ради эпатажа она раскрывала веер и, глядя в него, шевелила губами, будто читала с веера роман. А на другой день выдавала очень трезвое суждение, например, о соколиной охоте. И все с удовольствием принимались спорить:

— Она точно ку-ку! Двадцать лет жила с этими — вот и заразилась.

— Сами вы ку-ку, милорд. Она даже в охоте понимает, а это вам не дамские шпильки!

В итоге дворяне разделились на два лагеря. Одни считали леди Карен умной, гордой и лукавой и прочили ей смерть на виселице. Вторые видели ее комичной, сломленной и жалкой — а потому способной вызвать милость Адриана. Но ни те, ни другие не знали о конфликте между Карен и мужем.

Когда двери купе закрывались, оградив пару от чужих глаз, Менсон забывал ворчанье, а Карен — эпатаж. Они пили чай вдвоем, обсуждали дневные дела, обменивались нежными словами… И все выходило натянуто, принужденно, будто оба старались не замечать чего-то крайне важного. Запас их любви не пополнялся от нежностей, а напротив, расходился притворством. Так было день за днем, от Фаунтерры до Лабелина. Затем — от Лабелина до Лейксити, а потом через все герцогство на восток, к Солтауну, где до сих пор держался ориджинский гарнизон. В ночь перед Солтауном Менсон исчерпал свой запас терпения до дна. Глядя в оконное стекло, по которому бежали струи дождя, он сказал:

— Ого, ну и ливень! Милая, хочешь чаю с имбирем? Хорошо согревает. А еще я принес конфет… — вот здесь он достиг предела, — и я тебя выкину в окно, если мы сейчас не поговорим по-человечески.

— Я сказала, что думала, в первый же день, — резонно отметила Карен. — Сибил Нортвуд была заговорщицей, но искупила вину с лихвой. Она раскаялась, стала другим человеком. Минерва понимала это, вот и выписала помилование.

Менсон фыркнул:

— А я тебе сказал тогда же: хрена с два! Люди не меняются. Сама слышала, как она желала смерти владыке!

— Значит, мы оба все сказали друг другу. Так что же теперь?

— Не все. Ты говорила про Адриана и Сибил, а теперь давай про нас. Вижу, молчишь обо мне. Раскрой рот и скажи словами!

Карен поджала губы:

— Я думала неприятные вещи. Ты расстроишься, если узнаешь.

— А так я будто пляшу от радости! Говори уже.

— Я колеблюсь между двумя догадками, и обе нехороши. Первая: ты превратился из адмирала в юнгу. Утратил способность решать, потому и липнешь к Адриану — чтобы решал вместо тебя.

— Ну, знаешь ли…

— Ввторая догадка хуже. То зверство, которое он творит, ты сам считаешь правильным.

Менсон вскинулся:

— Да не творит он зверства! Это ты его разозлила, когда начала врать. И вообще, теперь я скажу, что о тебе думаю.

— Нет, помилуй! — вскричала Карен.

— Скажу, терпи. Владыка тебя подозревает — а знаешь, почему? Потому, что ты и есть подозрительная! Темнишь все время, ходишь с задней мыслью, чуть что — брызжешь ядом. У змеи-вдовушки больше прямоты, чем у тебя.

— О, как прелестно…

— Да, ты такая! Вот спросил Адриан: «Обижаешься на моего отца?» — ответила бы: «Да, владыка, обижаюсь, он меня упек ни за что. Но вы хороший, муж вас любит, и я полюблю». Раскрыла бы душу — он бы понял. А ты — нет, все прячешься за спесью! Или с этим Нави, чтоб он трижды пропал. Ты ж знала, где он, — почему не ответила сразу? Сидишь и врешь Адриану в лицо — конечно, он свирепеет!

— Нави — мой друг. Адриан найдет его и вывернет наизнанку. Я не сдаю друзей палачам.

Менсон хлопнул по столу:

— Ага, твой друг! Благодарю, что сказала. Я-то все думал: кто он такой? Теперь уж ясно…

Она нахмурилась:

— К чему ты клонишь?

— Десять лет вы с Нави жили под одной крышей, потом сбежали вместе, потом ты его спасала, как родного. Люди всякое болтают о нем и о тебе.

— Ты думаешь, что я и Нави… Если так, не вижу вины: я считала себя вдовою. Но ты ошибся: ничего не было!

— Да плевать, было ли. Ты мне не доверяешь — вот беда! Этот парень тебе важен, как черте кто, но ты мне о нем не сказала. Я ждал: авось надумаешь, — но нет, молчок. Адриан плохой? Видно, и я такой же, раз ты нам двоим не доверяешь. А мы не любим, когда темнят!

— Вы не любите?.. О, янмэйцы! У вас что, фамильное право: вскрывать людям души?

— Это лучше, чем греть змею на груди.

— Так будьте и сами достойны! Требуете с других — извольте подать пример. Твой любимый владыка сказал тебе, что я жива?

Менсон поперхнулся:

— Конечно, нет! Он же не знал.

— А я полагаю, знал прекрасно. Увидев меня, испытал не удивление, а злость. Я была ему удобна в темнице, не на свободе.

— Да нет же! Он бы мне сказал!

— Ты полагаешь? За ним янмэйское право: спрашивать с других, а самому молчать.

— Это только с чужими. Мы доверяем тем, кто близок.

— А я насколько близка? Разве ты сказал мне… про заговор?

То был весомый удар. Впервые за время ссоры Менсон отвел глаза.

— Я хотел тебя защитить…

— Как видишь, не помогло.

— И то было давным-давно! Стоит ли вспоминать…

— Конечно, давно. Ровно двадцать лет назад. Эти двадцать лет пропали из моей жизни. Не смей оправдываться тем, что украл у меня слишком много!

Он взрыкнул и перешел в наступление:

— А ты не смей переводить стрелки. Чай, не на рельсах служишь! Я спросил про Нави — вот и ответь, тьма сожри! Почему ты о нем не говорила?

Леди Карен проводила глазами огонек чьей-то хижины за окном.

— Что ж, пускай… Ты прав: я темнила. Я не рассказывала о Нави, поскольку ты бы не поверил. Видишь ли, он — бог.

— Гы-гы… — выронил Менсон. Развернул жену к себе, путем придирчивого взгляда убедился, что она не шутит. — Как так — бог?

— Ну, из подземного царства.

— Ах, вот откуда! А я думал, из переулка сапожников. Теперь-то ты объяснила — и я понял!

Карен прокляла себя, что таилась так долго, но так и не подготовилась к разговору.

— Не злись, любимый. Наберись терпения, я все расскажу, только не перебивай…

И она начала повествование. Понемногу, с трудом собрала воедино и выложила всю цепочку событий. Затем добавила и рассуждения, убедившие ее, что Нави — действительно бог.

Надо отдать должное, Менсон слушал внимательно. Затем сказал:

— Ну… пожалуй, на счет бога ты перегнула. Вы, дамы, всегда преувеличиваете, чуть пошла волна — вопите: «Шторм!» Но по всему похоже, этот Нави — талантливый парень и настоящий друг. Теперь я понимаю, за что ты его ценишь.

Карен считала его не просто гением, а именно богом, но решила не настаивать. Она и так многого добилась.

— Я прощена, любимый?

Менсон обнял ее:

— Уффф… Ты-то да, теперь давай обо мне… Этот чертов заговор, будь он неладен. Пойми: Телуриан был редким козлом. Но он же — мой брат, а не твой. Чья проблема, если брат — козел? Только моя личная, мне и решать. А на любимую взваливать было неловко…

Карен прижала палец к губам:

— Шшш! Милый мой, это действительно очень давняя история. Мне хватило времени, чтобы понять и простить… И снова обозлиться, и перегореть, и простить заново — на сей раз взаправду. Я давно тебя ни в чем не виню.

— Тогда за каким чертом ты подняла эту тему?

— Я простила лишь тебя, но не твою семью. Сам говоришь: Телуриан — козел. Адриан — сын своего отца. Я боюсь его. Если знаешь, чем унять мой страх, — скажи.

— Начни говорить с ним открыто, как со мной. Увидишь: все наладится.

— Не проси, не могу. Для меня это — как сунуть руку в пасть медведя.

— Тогда подумай, сколько в нем хорошего! Умный, благородный, упорный, храбрый…

— Я вижу иные оттенки: хитрый, заносчивый, упрямый, злобный. Растопчет любого, кто встанет на пути. Или — покажется, что встал.

— Адриан желает всем добра! Люди боятся перемен, вот и приходится тащить насильно.

— Он слишком отличен от меня. Его добро может стать мне худшим из зол. Если б он хотя бы сказал наперед…

— Он покажет! — подмигнул Менсон.

— Прости, покажет — что?

— Не знаю.

— Сюрприз от Адриана?.. Вот уж радость!..

Менсон широко улыбнулся:

— Хороший сюрприз, клянусь. Он везет с собой Священные Предметы, а еще один думает получить в Солтауне. Адриан обещает: с помощью пленного шавана он всем нам покажет чудо.

— Какое еще чудо?..

— Тайну мироздания! Сейчас мы ничего не знаем — а после чуда узнаем все! Прозреем, как Йозеф-Слепец, которого исцелила Сьюзен!

Карен вздохнула:

— Ох, святые боги…

* * *

Когда прибыли в Солтаун, лил холодный дождь, мокрые листья липли к стеклу. Карен думала о чертовом адриановом чуде; Менсон — о чем-то своем, тоже мрачном. Грешным делом Карен понадеялась на битву: авось тут, в Солтауне, одном из крупнейших портов, кайры дадут бой Адриану… Однако поезд, как и всюду, въехал в город без препятствий. Вдоль платформы уже стоял почетный караул: алые искровики и белоснежные южане. Воины мокли, вельможи прятались под пестрыми зонтами, дудели фанфары, гарцевали офицерские кони. С горечью Карен поняла: ее не ждет ничего, кроме нового праздника.

И вдруг обнаружилась приятность. Кто-то просчитался: машинист или организатор встречи, — и возле самой знатной группы лордов на платформе остановился не владыческий вагон, а шутовской. Не успев понять ошибку, лакеи распахнули двери — и на перрон повалили толпой менестрели, арфистки, дудочники, фокусники с картами, факир со змеей. Вышло так, будто чванливые вельможи встречают братию артистов!

Менсон и Карен задержались на выходе. Форлемей укладывал багаж, а Карен давала ценные советы, после которых все приходилось перекладывать заново. Так что они вышли последними, пропустив вперед себя даже дрессировщика собачек. Толпа на перроне быстро редела: разбежались менестрели, прикрывая лютни от дождя, факир уволок мешок со змеями — и супруги оказались на чистом пятачке, пред ликами встречающих вельмож. Тогда один из лордов, заметный своею благородной сединою, шагнул прямо к Карен и воскликнул:

— Святые боги, какая встреча! Звезда дома Лайтхарт, лучшая красавица Надежды! Тучи растаяли над моей головой!..

Впервые — впервые, тьма сожри! — ее узнали сразу. Карен даже не смогла ответить: до того сдавило горло. А вельможа склонился к ее руке, задержал в своей, как великую ценность. Потом обернулся к Менсону и хлопнул по плечу:

— Рад видеть на свободе, подзащитный.

Менсон стиснул его в объятиях:

— Франциск-Илиан, старый пройдоха! Ты мне задолжал!

Шиммерийский король, Первый из Пяти, богатейший из богачей, обернулся к своей свите:

— Судари, как вы смеете стоять под зонтами, пока мокнут мои лучшие друзья?

Спустя вдох над головою Карен уже раскрылась ткань, на плечи упала теплая накидка, багаж подхватили крепкие мужские руки. Вместе с королем и принцем, в окружении золоченой южной знати она подошла к вагону Адриана.

— Ваше величество, — сказал император королю, — прошу извинить: машинист неверно остановил поезд.

— О, нет, все вышло, как нужно, — ответил Франциск-Илиан

Стоило одному человеку проявить это — и Карен расцвела. Южный король встретил ее с радушием и восторгом, какой причитался герцогине крови. Тьма, как же этого не хватало!

Она мчала во главе блестящей кавалькады, в одной карете с мужем и королем, а Адриан ехал в другой. Конечно, так и полагалось по этикету: правитель здешних земель, герцог Морис Лабелин, разделил экипаж с императором. Но Карен видела и иное: Франциск-Илиан был рад принять на борт шута, а не владыку.

Друзья говорили всю дорогу. Карен пыталась вставить пару слов, но выходило скверно, поскольку муж болтал без умолку. Он рассказал королю обо всем. Как свалилась на голову любимая жена, как Менсон помолодел с нею — аж настолько, что вчера был назван юнгой. Как началась эта паника с шаванами, Гной-гантой, Юханом Рейсом… ну, да черт с ними всеми! Главное — дали им по соплям, отстояли Фаунтерру. Адриан — большой молодец, но врать не будем: это Минерва устроила оборону. Она еще и Перчаткой овладела, и научилась летать. Помнишь, пророк, ты говорил про какой-то небесный корабль? Вот у нас такой тоже есть! А еще явился один молодой паренек, все его полюбили, даже моя женушка, говорит: «Ах, он прекрасен, как бог!» Но это она нарочно, чтобы я приревновал. А на деле любит меня, аж не может. Помнишь, во время суда про нас в «Голосе» писали? Вот, моя Карен прочла, опознала меня — и как помчалась навстречу! Прыгнула в лодку, переплыла море — сама гребла всю дорогу! Потом — пешком от Руайльда до Фаунтерры, да прямо ко двору, и мне на шею — вот так-то! Ладно, а как твои дела, друг мой?

Франциск-Илиан, улыбаясь в бороду, ответил:

— В дни оного суда дела шли очень скверно. Лабелины разгромили одни наши полки, перекупили другие, дошли до Пентаго и захватили множество очей. Мы лишились половины богатства, и отчасти я винил в этом сына, моего Гектора. Он склонен к праздности и легкомыслию, что создало бреши в обороне. Гектор тоже имел на меня зуб по ряду вопросов, словом, тень смуты нависла над нашими головами. Но потом стало налаживаться. Гектор проявил дипломатический талант и привлек на нашу сторону батальон кайров. Вместе с ним мы отправились в Шиммери, дабы навести порядок, и в дороге сумели уладить разногласия. Общая злость на Лабелинов сблизила нас. А прибыв на родину, узнали, что войска Южного Пути уже сбежали оттуда. Мы затратили некое время, дабы упрочить защиту и наказать виновников провала, а затем вернулись сюда, связанные крепкими родственными узами.

Карен заметила странность:

— Ваше величество, стало быть, кайры помогали вам в войне против Лабелинов? А теперь вы помогаете Лабелинам выгнать кайров из Солтауна?..

— Тонкий ум — исконная черта Дома Лайтхарт. Конечно, от вас не укрылось противоречие. Позвольте пояснить: мы не желали войны ни с Лабелинами, ни с Ориджинами, ни с кем-либо еще. Крепкий мир во всем Поларисе — наша мечта. Мы прибыли затем, чтобы предложить Лабелинам вернуть украденное, и после их согласия пожать руку дружбы. А владыка Адриан попросил нас высадиться в Солтауне и освободить его от северян. Не желая вражды с кайрами, мы провели переговоры. Обменялись птицами с самим Десмондом Ориджином, и он отозвал солтаунский гарнизон в обмен на мою клятву не вступать в сражения на стороне Адриана.

— Умный капитан лавирует между скалами, — вспомнила Карен шиммерийскую пословицу.

— А глупый их побеждает, — подхватил Франциск-Илиан. — Прошу вас, миледи, теперь скажите о себе. Мы болтливы, как последние негодяи.

— Что ж, я… — начала было Карен, и тут карета остановилась. Приехали.

На самом деле, вынужденное молчание ничуть не расстроило ее. Даже напротив: Карен устала повторять историю своего бегства, приятно было увильнуть на сей раз. Зато южным гостеприимством она насладилась сполна. Карен получила роскошную спальню и личных слуг (к большому неудовольствию Форлемея). Ей предложили подать обед в покои, коль миледи устала с дороги. Она признала, что утомилась, но не может отказать себе в удовольствии беседы с Первым из Пяти, потому выйдет к общему столу. Ей тут же принесли крепкий кофе: взбодрит миледи и пробудит аппетит. Кофе оказался чертовски хорош — лучше, чем готовили при дворе. Служанки причесали и переодели Карен, она вышла в трапезную, бодра и свежа.

На обеде присутствовал избранный круг: Менсон, Адриан с женой и герцогом Лабелином, Леди-во-Тьме со Вторым из Пяти, а также, конечно, Франциск-Илиан с сыном. При Гекторе находилась одна из его альтесс — смуглолицая западница в положении. Гектор выглядел недовольным. Когда появилась Карен, он не наморщил нос, но и не выказал радости. Отец иронично пристыдил сына:

— Гектор, я понимаю, тебе неловко при леди Катрин Катрин хвалить другую женщину. Но этот случай — исключительный, любимая должна понять. Герцогиня Карен — прекраснейший цветок Дома Лайтхарт, жемчужина трех столиц. Уж не скупись на комплименты!

Похвалы южан были приятны, но больше порадовала кислая мина Адриана.

Вскоре застольная беседа потекла своим руслом. Франциск-Илиан велел всем — буквально велел — поздравить его с прибавлением семейства. Леди Катрин Катрин, сказочная альтесса Гектора, понесла ребенка, и скоро осчастливит короля внуком. Ничего особо чудесного в ней не наблюдалось: то была тертая жизнью шаванка отнюдь не первой молодости. Но король дал понять, что глубоко уважает ее ум и характер, и надеется увидеть во внуке хотя бы часть ее черт. Выпили за Катрин Катрин.

Владыка, вроде бы, собрался сказать, но Франциск-Илиан, не заметив того, заговорил о морском путешествии. Оно прошло отлично, озаренное семейным счастьем, а еще, паче чаянья, король увидел новый сон! Многие ахнули:

— Девятый?!

И Карен не сдержала удивления:

— Ваше величество так знамениты, что свет ведет учет ваших снов?..

— Миледи, стыдно сказать: однажды боги, возмущенные моей ленью, припугнули меня страшным сновидением. Я сбежал в монастырь и принялся молиться, пока не поздно. С тех пор видел еще несколько занятных снов. Люди думают, что все они — вещие, но вам, миледи, открою секрет: я абсолютно уверен только в первом.

— Что же в нем было? — спросила Карен, но Гектор вмешался:

— Отец, не нужно про первый за столом.

— Твоя правда, сын. Миледи, скажу вам позже, в приватной беседе. А что до девятого сна…

— Да, да! — подхватили все. — О чем девятый?

Франциск-Илиан с деланым смущением повел рассказ:

— Я видел несколько образов, не все были понятны. Прошу помочь мне в постижении смыслов. Первый образ — страшный человек, распятый на кресте. Его палец горел, как свеча. Другая картина — морское чудовище, которое щупальцами обнимает женщину. Третья — девушка, держащая весы; а четвертая — самая странная: часовщик с отрубленной рукою. Признаться, я твердо осознал лишь первый образ. Горящий палец — это Перст Вильгельма, указание на Пауля. Раз он распят, значит, мы сумеем его поймать. Хороший знак, не правда ли?

Все согласились с трактовкой первого образа и перешли ко второму: женщина в объятиях чудовища. Кто-то сказал: будет морская битва; кто-то возразил: нет, это неравный брак. Менсон уточнил:

— А женщина красивая и голая?

— Хороша в меру, я знавал и краше. Да, обнаженная, в этом ты прав.

Шут рассмеялся:

— Тогда это не вещий сон, а обычный! Знаю я южан: вечно вам бабы снятся.

Острота пришлась по вкусу, все посмеялись. Стали обдумывать третий образ — девушку с аптечными весами. На сей раз барышня была одетой, так что внимание целиком устремилось на весы: что бы они значили? Сей символ мог указывать на торговца, ювелира, аптекаря и судью. Но судьи и аптекари не бывают юными девушками, а торговцы и ювелиры не так влиятельны, чтобы сниться королю.

Голос подала Леди-во-Тьме:

— Я полагаю, весы — это знак не человека, а самого по себе веса, физической величины. Помните, как корабль Минервы лишился массы и поднялся в небо? Сон предвещал именно этот момент. Он также указывал на то, что весом управляет Минерва. Быть может, сюда относится и картина девушки, обвитой щупальцами. Морское чудовище — указка на корабль, а щупальца — знак того, что Минерва опьянена и захвачена своею властью над Предметом.

Все восхитились умом королевы и приняли трактовку. А Карен отметила, как искусно ведет игру король Франциск. Ведь Адриан хотел сказать что-то, но пророк опередил его и начал забаву, которая увлекла всех. Пророк вышел хозяином положения, а Адриан остался с носом. Теперь он заговорит лишь тогда, когда южанин даст возможность.

Подошла очередь четвертого образа: часовщик без руки. Карен включилась в игру:

— Ваше величество, а как вы узнали, что он — часовщик?

— Правомерный вопрос, миледи. Это не было очевидно, просто он походил на часовщика: одет как мастер, седой, с усами и очень внимательным взглядом, а из кармана свисала цепочка от механических часов. Он мог быть мастером любой гильдии, но мне показалось — часовщик.

— А что с его рукой? Вы видели, как ее отрубили? Текла ли кровь из культи?

— Сколько любопытства… — выронил Адриан.

Король возразил:

— Миледи ставит разумные вопросы. Действительно, с рукой было странное дело. Кровь не текла, и мастер не кричал от боли. Можно подумать, он покалечился давно и уже залечил рану. Но отделенная рука лежала тут же, у его ног! Она имела неприятный вид: сперва показалась гниющей, а затем — обугленной. Что вы думаете об этом, миледи?

Карен очень захотелось блеснуть умом и впечатлить мужа. Но мало что шло в голову, она выдумала лишь одно:

— Может, часы — это символ времени? Человек должен что-то успеть, иначе станет калекой…

Леди-во-Тьме хлопнула в ладоши:

— Очень метко, миледи.

— Благодарю, ваше величество, но я сама ничего не поняла.

— Вы не обладаете нужными знаниями. Сведущие люди оценят, сколь удачна ваша догадка.

Пророк, Адриан и Второй из Пяти обменялись многозначительными взглядами.

— Ах… — выронила Карен.

— Миледи, прошу нас простить, — улыбнулся пророк. — Средь южной знати бытует мода: создавать разные тайные общества. Недавно я поддался ее влиянию и тоже вступил в орден. Быть может, и вы заразитесь этой напастью — я буду только рад. И знаете, наш орден слегка помешан на времени: мы очень боимся кое-что не успеть.

— Довольно знаний для непосвященных, — резко вмешался Адриан. — Прогноз благоприятен, и хватит об этом.

— Разве благоприятен? — возразил Второй из Пяти. — Мастер стал калекой и обречен на нищенство. Сон пророчит нам неудачу…

— Успех! — рубанул владыка. — Это не мастер, а само время. Оно протянуло к нам свою жадную руку, и мы отсекли ее. Время нас не остановит, как и ничто другое!

Возникла короткая пауза. Хитрый пророк потеребил бороду, придумывая новую забаву, но на сей раз Адриан опередил его:

— Об одном сон говорит ясно: время не ждет, нужно действовать без промедлений. События идут желанным для нас путем: разбитое войско кайров бежит в Ориджин. Туда же движется Шейланд, а с ним и Пауль. Минерва с Натаниэлем, очевидно, уже в Первой Зиме. Пора готовить войска к решающему удару. У стен Первой Зимы наши враги сразятся и обескровят друг друга. Тогда придет наш черед!

Гектор с отцом обменялись жестами: принц рвался говорить, а король удерживал его. Адриан заметил это и ожег Гектора взглядом:

— Ваше высочество желает высказаться? Слушаю с величайшим любопытством.

— Я лишь хотел отметить, что Ориджины нам не враги. Герцог Эрвин проявил себя надежным другом и поддержал в недавней войне.

— Смутьян и бунтарь! Он будет казнен, а его войско развеяно.

— Мы не приложим к этому руки.

— Вы — мои вассалы, господа. Принесли клятву служить мне мечом и щитом.

Гектор смахнул со лба прядь и сверкнул черными глазами:

— При всем уважении, милорд, вы больше не император. Если две земли восстали против владыки, их можно назвать бунтарями. Но если только две земли подчиняются владыке, бунтарь — это он.

Южный король примирительно поднял руки, как бы извиняясь за сына:

— Лорд Адриан, мы никоим образом не желаем вражды. Общая цель крепкими узами связывает нас. Коль сумеете взойти на престол, мы охотно покоримся. Но в данный момент не нужно строить иллюзий: вы не обладаете фактической властью.

— Именно поэтому мне нужны ваши мечи. Помогите обуздать непокорных, и вместе пойдем к великой цели!

Франциск-Илиан выдержал паузу, поглаживая бороду, и велел слугам наполнить бокалы.

— Выпьем за великую цель!

Карен колебалась: не хотелось пить за нечто неизвестное, еще и придуманное Адрианом. Но заодно со всеми она подняла бокал. Вино разрядило обстановку. Адриан принял тост за знак примирения и подарил пророку дружелюбный кивок. Тот улыбнулся и мягко произнес:

— Я буду рад присоединиться к вам, милорд, едва исчезнут две преграды. Боюсь, нынче под вашими флагами сражаются — уж простите, господа, — мои враги.

Он отсалютовал бокалом герцогу Морису и леди Магде.

— А на другой стороне фронта оказались друзья моего сына — Ориджины. Эти препятствия нужно преодолеть, вы согласны со мною? И я вижу вот какой выход…

— Мы не будем воевать против кайров! — вмешался принц.

Король приструнил его:

— Гектор, прошу…

— Мы с Эрвином выпили чашу братства. Я его не предам!

Шаванка взяла Гектора за руку, и он утих. Франциск-Илиан сказал:

— Кровь кипит в жилах сына, прошу простить его горячность. Однако суть он передал верно: мы не сможем участвовать в походе на Первую Зиму. Мы также не станем штурмовать Уиндли, или любой другой город, занятый северянами. Если в каком-либо сражении кайры будут на одной стороне — мы не окажемся на другой.

Опережая гнев Адриана, пророк добавил:

— Мы готовы помогать вам против иных врагов. Против шаванов, если те вновь пойдут на столицу. Против герцога Фарвея, чьи планы неочевидны. Если двинетесь на север, мы прикроем ваш тыл.

Адриан, хмурясь, выдержал паузу. Казалось, он готов разразиться бранью. Но Карен посетила догадка: владыка предвидел подобное условие и готов его принять. Он лишь изображает сомнения, чтобы придать веса своей уступке.

— Да будет так, — сказал Адриан после мнимых раздумий. — Я уважаю клятву, даже принесенную врагу, и не потребую от вас ее нарушить. Теперь вы готовы подписать мир с герцогом Морисом?

Франциск-Илиан буквально расплылся в улыбке:

— О, благодарю за напоминание. Наши торговые связи с Южным Путем всегда были выгодны и крепки, их возрождение сделает меня счастливым. Признаться, я был удивлен поступком леди Магды. Отдаю должное, миледи: сыграно дерзко и храбро. Мое почтение вашему таланту.

Он отвесил поклон, и Магда расцвела:

— Ваше величество жестоко мне льстит.

— Говорю чистую правду, миледи. И надеюсь, вас не расстроит вторая правда, которая также должна быть сказана. Мы хотим вернуть свои очи.

Лицо Магды вытянулось, но южный король уже не смотрел на нее, а повернулся к Адриану:

— Совершенно очевидно, что грабитель и жертва не могут состоять в союзе. Призывая нас в коалицию, вы должны уладить эту трудность. Самым справедливом способом видится возврат похищенного.

— Нет! — воскликнула Магда. — Я захватила трофеи в честном…

Адриан взмахом руки заткнул ей рот и повернулся к Морису Лабелину:

— Слово за вами, милорд.

Теперь стало еще интересней. Карен поняла: требование шиммерийцев не застало врасплох ни Адриана, ни герцога. Они давно обсудили этот вопрос, и герцог, конечно, не хотел расставаться с трофеями, а Адриан привел веские аргументы. И похоже, теперь Лабелин даже рад отказаться от очей!

— Ваше величество Франциск-Илиан, — сказал герцог, — очи в данный момент состоят на вооружении моего войска. Если вернуть их прямо сейчас, боеспособность упадет, и наша победа окажется под сомнением.

— Разумное замечание, — признал король. — Пускай они послужат вам в ратных делах, а по окончании войны вернуться к законному хозяину.

— Но я же… — начала Магда.

— Не смей! — бросил отец. — После войны мы хотели бы иметь право приоритетной покупки очей. Дочь предприняла атаку лишь потому, что была обижена вашим отказом от торгов. Надеюсь, мы исправим это в будущем?

— Конечно, милорд. Едва очи вернутся к нам — в тот же день вы получите возможность купить их честным путем. Собственно говоря, вы можете вернуть не сами очи, а их стоимость.

— Я согласен, — герцог протянул руку королю.

— Но постойте… — попыталась Магда, отец и муж зашипели на нее.

Шиммериец помедлил с рукопожатием:

— Имею еще одно условие — легко выполнимое, но от того не менее важное. Полк Палящего Солнца имел неосторожность перейти под чужие знамена, что мы с сыном воспринимаем как предательство. Измена требует наказания.

— Солнечный полк — наемный, — возразил Адриан. — Законы чести не распространяются на него.

— Потому мы не просим казнить всех офицеров поголовно. Но командир полка определенно должен быть наказан, иначе пошатнется лояльность других частей. Мы требуем голову Хорея. Вместе с телом или порознь — на ваше усмотрение.

— Что за черт?! — бросила Магда, меняясь в лице.

— Разумное условие, — согласились Адриан и Лабелин. — Нет причин для отказа.

— Рад, что мы достигли понимания, — сказал Франциск-Илиан и пожал руку герцога.

Магда вскричала:

— Дерьмо собачье!

Все повернулись к ней. Она вскочила, опрокинув стул.

— Что за срань происходит, тьма сожри?! Адриан, муженек, вас вытащили из зада три человека — я, барон Деррил и полковник Хорей! Только три, не больше! И одного из нас вы отдаете в петлю?! Отец, и вы тоже… какого черта? Я захватила очи, победила в бою! Они — мой трофей! Хотят вернуть — пускай сражаются. Холодная тьма! Вы слили в дерьмо все, чего я…

У Магды кончилось дыхание. Она подавилась словами, перевела дух, огляделась. Встретила холодные взгляды придворных. Белые щеки девушки стали заливаться румянцем.

— Зря вы, — сказала Карен.

— Было круто! — хлопнул в ладоши Менсон. — Хотя и напрасно.

— Дорогая, вы переволновались, — бесстрастно молвил Адриан. — Прошу, ждите меня в покоях.

Под яростным взглядом отца Магде не осталось ничего другого, кроме как уйти из-за стола. Франциск-Илиан покачал головой:

— Мне грустно быть причиной такого конфуза. Надеюсь, мой дар исправит впечатление.

Он трижды хлопнул в ладоши. Герцог Морис, заранее посвященный в дело, подал стражникам знак. Двери распахнулись, шестерка слуг в белоснежных одеяниях и высоких чалмах внесла паланкин. Король, принц Гектор и леди Катрин Катрин поднялись и склонили головы, великим почтением встречая вновь прибывшего. Слуги опустили паланкин подле герцога Мориса и распахнули шелковые шторы.

Внутри оказался не человек, а птица. Золотая скульптура буревестника, парящего на распластанных крыльях. Постамент из полированного хрусталя был почти незаметен, создавая иллюзию полета. Птица являла собою шедевр ювелирного искусства: тончайшие перья из белого золота, черные звезды сапфиров по кромке крыла, топазовая синева глаз. Но истинное чудо представлял собой клюв: он состоял из света. Пучок лучей исходил изо рта буревестника и обрывался через пару дюймов.

— Вот это да! — воскликнул Менсон.

Франциск-Илиан торжественно произнес:

— Для меня честь представить вам, господа: Птаха без Плоти, личный Предмет Елены-Путешественницы. Он способен смотреть на любое расстояние, игнорируя преграды и темноту.

Все за столом сотворили священные спирали.

— В знак возобновления крепкой дружбы, я дарю Птаху без Плоти герцогу Морису Лабелину, правителю Южного Пути! И прошу его дать владыке Адриану полный доступ к сему Предмету.

Герцог отвесил поклон:

— Щедрость вашего величества не знает границ. С чувством огромной благодарности я принимаю ваш дар и дружбу.

Оба правителя земель вышли из-за стола, чтобы церемонно пожать руки.

А Адриан подошел к паланкину, заглянул в глаза птице, коснулся бесплотного клюва. С таким же восторгом и трепетом любящий отец берет на руки первенца-сына.

— Господа, теперь мы в одном шаге от мечты! Дайте немного времени — и я сотворю чудо!

* * *

Этой ночью две знатные дамы не сомкнули глаз.

Леди Карен Лайтхарт лежала без сна и думала о Птахе без Плоти. Могучий Предмет, способный видеть что угодно, и янмэйский тиран, жаждущий все на свете держать под контролем. Жуткое сочетание.

Но не страх мешал Карен уснуть. Страх и тревога вошли в привычку с тех пор, как вернулся Адриан. Учтивость южного короля — вот что все изменило. Доселе Карен ощущала себя беспомощной овцою. Первый из Пяти сумел оживить в ней забытое чувство: я дочь Великого Дома, я обладаю волей. Я не должна терпеть то, что невозможно стерпеть.

Блаженно посапывал муж, в коморке для слуг храпел с присвистом Форлемей. Леди Карен тихо встала, затеплила свечу. Разыскала в багаже старую сумку — ту, что была при ней в день встречи с Дороти. Вытряхнула все без остатка и увидела крохотную вещицу. Карен давно догадывалась, что она там. Именно потому не носила эту сумку, даже не открывала после встречи на вокзале… Но этой ночью хватило отваги, и вещица оказалась в руке.

Леди Лайтхарт застыла в тяжелых раздумиях. Необходимо это сделать и, кажется, даже есть способ… Но — нельзя. Она долго смотрела на спящего мужа и рвалась между «нельзя» и «необходимо». Потом нашла выход: ключом являлась детская считалочка. Карен составила несколько строк и ранним утром отправила их волною. А страшную вещицу спрятала, молясь о том, чтобы она никогда не пригодилась.

Леди Магда Лабелин тоже не спала в ту ночь. Она кипела от ярости. Понимала, сколь глупую ошибку допустила, но злилась отнюдь не на себя. Отец и муж должны были знать, какую гадость творят. Это их вина, что она сорвалась!

Трижды Магда начинала письмо, но комкала и швыряла в угол. Ей все не удавалось избежать слов «засранцы» и «дерьмо», а благородный адресат не воспринял бы такого лексикона. Вошла Низа, и Магда велела:

— Садись, тихо жди!

Присутствие молчаливой шаванки снабдило Магду долей спокойствия. Злосчастное письмо было окончено и запечатано в конверт.

— Слушай-ка меня внимательно. Возьми сира Питера и письмо, и еще вот это, — Магда бросила на стол туго набитый кошель. — Скачите на запад по Лабелинскому тракту. Вам встретится Солнечный полк — он марширует сюда, не пропустите.

За окном громыхнуло, и Магда рыкнула:

— Да, вижу, что гроза. Тьма сожри, придется намокнуть!

Низа только пожала плечами:

— Мне не впервой.

— Сразу идите к полковнику Хорею. Если спит — пускай разбудят. Сразу же, тьма! Отдайте ему письмо и кошель. Скажите на словах: я прошу прощения…

— Я прошу прощения? — уточнила Низа.

— Не ты, а я, леди Магда! Извиняюсь за мужа, который поступил как дерьмо. Он обещал голову Хорея шиммерийцам. Если Хорею нужна голова на плечах — пусть бежит. Можно вместе с полком, но лучше — без. Муж перекупит других офицеров, Хорея выдадут.

— Пусть бежит, иначе выдадут, — повторила Низа. — Куда?

— Да насрать, хоть в жопу к Темному Идо!.. Этого только не повторяй. Скажи: в любую землю кроме тех трех, что подчиняются Адриану.

— Да, ваше величество. Поняла.

— В кошеле — искровые очи, выходное пособие Хорею. Если вы с Питером только подумаете украсть — найду и сдеру шкуру.

Низа нахмурила брови:

— Я не воровка.

— А захотите поглядеть и рассыплете — оторву тебе руки, пришью Питеру на задницу.

— Я не растяпа.

— Ладно, не обижайся. Просто зла я сегодня, взбесили… Если все поняла — ступай.

— Поняла, только я пришла с докладом.

— Да?.. И что у тебя?..

Низа выхватила из декольте клочок бумаги:

— От вашего отца.

— Не делай так! Только мещанки носят письма на сиськах. Заведи себе…

Она осеклась, увидев текст:

«Ты не справляешься, я помог. Твой муженек готов на все. Ступай, делай дело!»

— Что это значит?!

— Вам виднее, я-то не грамотная. Но еще есть от Адриана. Он сказал Бираю, а тот сказал мне: «Владыка ждет жену в спальне. Пусть оденется как надо».

Магда фыркнула:

— Хрен ему на палке! Мое величество отошло ко сну!

Но вдруг озарило:

— Постой-ка… В каком смысле — одеться как надо? Как надо — для чего?

— Для спальни, наверное. Он же там ждет.

Стрела — 8

Октябрь 1775 г. от Сошествия

Клык Медведя

Окно рассыпалось вдребезги, и сквозь него на мостовую вылетел человек. Здоровый, косматый — настоящий медведь. Второй мужик — еще крупнее первого — выпрыгнул следом и накинулся на лежащего, стал яростно пинать по ребрам, не давая подняться. Тот ревел и крутился, тщась поймать врага за ногу. Из дверей трактира на улицу вывалила стайка зевак:

— Бей его! Задай жару! Будет знать!..

Давид прошел мимо, втянув голову в плечи. За сегодня то была пятая драка на его глазах, а может, седьмая. Жители нортвудской столицы колотили друг друга в порту, в подворотнях, на площади, в трактирах. «Медведи», — презрительно бросал кайр Мердок при виде нового мордобоя. Давиду становилось грустно и страшно.

— Баран вырвался, держи!..

Избитый мужик опрокинул врага наземь, приложил головой о мостовую и бросился бежать.

— Держите, уйдет скотина!

Это кричали Давиду и Мердоку, беглец мчался прямо на них. Задел священника плечом, едва не сшиб с ног. Хромая и бранясь, пробежал еще пару домов, юркнул в переулок. Толпа у трактира заголосила недовольно:

— Эх, скот недобитый. Упустили… Ничего, еще найдем, много их развелось!

Мужики принялись оглядываться в поисках новой жертвы. Щуплый юноша показался из-за поворота — и тут же сделался мишенью.

— О, барашек! Держи его!..

Юноша не успел спастись бегством: кто-то метнул бутылку и попал точно в затылок.

— Что ж они делают!.. — с болью вымолвил Давид.

— Медведи, — оскалился Мердок.

Не было сил смотреть эту сцену до конца. Как можно скорее священник свернул за угол — и наткнулся на телегу, замершую посреди дороги. Извозчик валялся рядом, разбитый в кровь. Двое парней скидывали с телеги груз, их приятели ловили и тащили в подворотню.

— Допрыгались, ягнята. Теперь наш черед!.. — приговаривали грабители.

— Спаси нас, Глория, — простонал священник, бочком обходя телегу.

Он знал причину происходящего — по крайней мере, формальный повод. Еще в порту Давиду рассказали: войско Крейга Нортвуда потерпело поражение, а сам он улетел на Звезду. Прошлой осенью при поддержке Ориджинов Клыкастый Рыцарь отнял власть у отца. Три месяца назад граф Шейланд помог старому Элиасу вернуться к власти. Месяц назад Крейг снова вышиб отца из замка, замуровал в темнице и ушел бить Шейланда. А теперь Крейг погиб, и сторонники старого графа опять торжествуют.

Клыкастого Рыцаря поддерживали вояки и бандиты — хорошо вооруженные, но малочисленные. Старину Элиаса — толпы моряков, ремесленников и звероловов. Каждый раз, как город менял хозяина, одни избивали и грабили вторых. Раньше произвол немного сдерживала угроза мести. Теперь, после смерти Крейга, сторонники Элиаса отбросили стеснение. Они гордо звали себя седыми — в честь старого графа, а противников — баранами и ягнятами. Седые метили себя белой чертой на одежде. Поначалу они били только тех, кто хвалил Крейга. Но бараны научились держать языки за зубами, а седые только вошли во вкус. Теперь они избивали любого, кто не носил белой полосы. Или — острого меча, как кайр Мердок.

— Чего вы стонете? — сказал Давиду кайр. — У них тут обычная круговерть. Когда Крейг приходил к власти, было то же самое.

— Потому и горько, — вздохнул Давид. — Можно жить без насилия, стоит только захотеть…

Голая баба с визгом пересекла улицу. Следом, отдуваясь, бежал бородач:

— Стоять, паскуда!

Мердок предложил:

— Вмешайтесь, отче. Помирите их, расскажите о вреде насилия.

Давид ниже опустил голову. Он ни разу не пытался остановить драку — чего скрывать, боялся. И за себя самого, и за нортвудцев. Если Давиду придется туго, кайр Мердок вступит в дело, и отнюдь не с кулаками. Потому священник говорил:

— Делаю лишь то, что могу…

— То бишь, ничего, — констатировал кайр.

Здоровенная лапа рухнула Давиду на плечо, его аж перекосило под тяжестью. Кто-то проревел над ухом:

— Эй вы двое, чего так медленно ползете? Ноги отсохли?

Кайр Мердок развернулся к медведю, откинул полу плаща.

— Желаете нас поторопить?

Здоровяк смекнул, что к чему, примирительно поднял руки:

— Да я ничего… Но вы шустрее, а то ж опоздаете. Начинается уже!

Теперь Давид заметил: люди на улицах, отвлекаясь на драки, все же двигались в определенном направлении — к цитадели графов Нортвуд.

— Что там будет?

— Как — что?! Старина Элиас выйдет на люди! Наш граф скажет речь! Шагайте живее… и полосы себе намажьте, чтоб не это…

Он бросил Давиду огрызок мела и поспешил к замку.

— А что, любопытно, — признал Мердок, ускоряя шаг.

Давид поколебался пару вдохов, затем провел черту на рукаве.

— О, так вы за седого графа? — усмехнулся кайр.

— Я за всех, — ответил Давид. — Людям не нужно делиться на стороны.

Таким было его кредо. Нет, больше: главная вера. Давид ощущал все человечество единым, слитным организмом. Для него не существовало хороших и плохих, злых и добрых, своих и чужих. Любую жизнь он почитал священной, а потому всякое насилие причиняло боль. Давид знал: мир достаточно изобилен, чтобы досыта накормить всех. Если правильно устроить государство, можно каждому — абсолютно каждому! — обеспечить достойную жизнь. Тогда исчезнут все причины для насилия. Люди злы, завистливы, драчливы только потому, что живут в нищете и унижениях. В том мире, который строит Давид, ничему этому не останется места.

Кайр Мердок в своих насмешках был так далек от истины, как Бездонный Провал — от грота Косули. Отец Давид делал все, что мог, — и это было очень много. Он не вмешивался в уличные драки, зато участвовал в игре масштаба всего континента. Сюда, в Клык Медведя, он тоже прибыл с весьма важной целью. Давид должен посетить церквушку Праотца Максимиана в южной части города. Этот визит, без преувеличений, может изменить весь ход истории.

— Что думаете: седой граф подружится с Избранным, а? — спросил рядом какой-то прохожий.

Ему ответили:

— Да они уже друзья! Это ж люди Избранного вернули графу замок! Ох, и разозлился Крейг, когда узнал.

— Тупой баран!

— Еще какой! Давно мог понять: у Избранного — сила! Победа за теми, кто на его стороне!

Давид поморщился. Точнее, испытал досаду, которой не дал отразиться на лице. Не существует никаких сторон, все человечество плывет в одной лодке. Между альмерцем и шаваном, между кайром и болотником, между лордом и подмастерьем нет существенной разницы. Давид не верил в «стороны», он был на стороне любого жителя подлунного мира. Именно потому являлся неоценимым агентом.

Каждому человеку, к которому его посылали, Давид искренне сопереживал, принимая чужую боль как свою. И в конечном итоге, ему открывались все. Хитрый торговец Хармон, проницательный герцог Ориджин, гневливая и мстительная леди Аланис, загадочная леди Иона… К каждой душе Давид с легкостью подбирал ключи. Как правило, подходил один ключ: доброта. Словами торговца, доброта — дефицитный товар, на который клюют все.

Давид был великолепен в своем ремесле. Его давно произвели бы в магистры, не будь он настолько ценен как агент. Это его, Давида, послали в Первую Зиму под видом паломника, чтобы узнать о странной болезни Десмонда Ориджина. В дороге он встретил беглянку — Аланис Альмера, — и провел крайне успешную импровизацию. Он стал другом и исповедником Аланис, и в свое время она проговорилась ему, какой Предмет ищет Кукловод. С этим знанием Леди-во-Тьме поставила ловушку в гробнице. Которая, правда, не сработала, но в том не его вина.

Это он, Давид, прочно и надолго вошел в доверие к герцогу Эрвину. Давид исподволь внушил герцогу симпатию к ордену. Было очень просто, хватило одной ассоциативной связки: тайный орден — романтика — сестра. Каждая вдумчивая беседа показывала: на самом деле, сущность Древа противна герцогу. Он не приемлет ни общего равенства, ни массовых Священных Предметов, ни слишком быстрого прогресса. Но личная симпатия к Давиду делает Ориджина доверчивым. Например, сегодня герцог отпустил его на берег — под наивным предлогом морской болезни.

Это он, Давид, сопоставил сведения, полученные от Хармона и Северной Принцессы, и первым заподозрил, что Кукловодом является Шейланд. Основываясь на его информации, Леди-во-Тьме разработала план: послать Ионе письмо со смутным предупреждением. Зерно сомнений, посеянное таким образом, выросло в мятеж в Уэймарском замке. Кукловод был сильно ослаблен, а Иона попала в плен, сделав уязвимым Великий Дом Ориджин. Две грозные силы, опасные для ордена, успешно сшиблись между собой.

Наконец, Давид даже смог заподозрить наличие второго визитера! Мудрые магистры верили, будто Натаниэль и Пауль — одно лицо. Но Давид в беседе с герцогом получил описание Пауля, которое вызвало обоснованные сомнения. Теперь, похоже, они оправдались.

Давид не гордился тем, насколько блестящим шпионом являлся. Гордость — слишком заметное чувство, ее легче вовсе не испытывать, чем скрывать. Однако доля гордости все же пробуждалась от того, что каждому своему подопечному Давид желал только добра. Вероятно, он был самым бескорыстным агентом на свете.

— Едет, он едет!..

Крик сотен глоток выдернул Давида из раздумий. Они с Мердоком уже стояли перед замком, в окружении толпы нортвудцев. От белых полос на одежде рябило в глазах. Врата цитадели были открыты, перед ними располагался заслон из рыцарей в доспехах. А за спинами воинов показались всадники. Четверо на вороных конях также были обычными рыцарями и не представляли интереса. Крики толпы вызвала пара всадников на белых лошадях: граф Элиас Нортвуд и средний сын Хорас.

— Седой граф! Седой граф! Седой граф!..

Вопли медведей повлияли на Элиаса: он ссутулился, скорчился, будто силясь стать незаметным, и дернул поводья, чтобы сбежать обратно в замок. Один из рыцарей поймал белую лошадь под уздцы и вытащил графа из ворот, на радость бушующей толпе.

— Слава седому графу! Баранам — смерть!

Старик выглядел испуганно и жалко. Кожа имела восковый цвет, глаза запали так глубоко, что превратились в черные ямы. Жидкая бороденка отросла до груди и напоминала сосульку. Челюсть перекосилась вправо, будто с той стороны недоставало многих зубов. Видимо, Крейг отделал отца прежде, чем бросить в темницу. Эту догадку подтверждал и сломанный нос.

Элиас поднял руку и что-то пролепетал. Тихий голос потерялся за шумом толпы. Медведи сочли, что граф сказал нечто хорошее, и разразились криками:

— Урааа! Слава Нортвуду!

Старик зажал себе уши — очевидно, вопли причиняли ему боль. Хорас вступился за отца:

— Эй, дураки, закройте рты! Граф говорит!

Голос сорвался и дал петуха. Хорас Нортвуд тоже был разбит и подавлен, как отец. Их обоих вытащили из темницы, вымыли, причесали, бросили на свет. Они ощущали себя мертвецами, силою темной магии поднятыми из могилы. Сердце Давида сжалось от сочувствия:

— Бедные люди…

Наконец, граф набрался силы на несколько громких слов:

— Здравия вам, нортвудцы. Слава Сьюзен…

— Дааа! Урааа! Седой граф!

— Скорблю о смерти сына. Он сложил голову…

Граф закашлялся и не договорил. Да и не нужно было — толпа уже кричала:

— Он был бараном! Туда и дорога! Слава тебе, седой граф!..

Старика скорчило. Он едва не выпал из седла, соседний рыцарь помог удержаться.

— Дело плохо… — прокашлял граф, — но мы справимся. Как-нибудь проживем…

— Все из-за баранов! Бей их! — закричали из толпы.

Другие голоса спросили:

— А как будем с Избранным? Мы друзья?

— Не разлей вода, — вместо отца буркнул Хорас.

Сарказм, похоже, не был понят.

— Да, за Избранным сила! Он победит! Хотим в его войско, позволь нам, седой граф!

Элиас трясущейся рукою вывел спираль:

— Благословляю, ступайте…

Давид прочел недосказанное: «…только оставьте в покое». Священник попросил:

— Пойдемте отсюда, кайр Мердок. На это больно смотреть.

Северянин хмыкнул:

— Голубиная душа у вас, отче.

Кайр Мердок был нарочитым соглядатаем, Давид полагал, что есть и другие — тайные. Он обнаружил их лишь у самого храма, буквально за шаг до цели. Два кайра из числа Лидских Волков, обоих он знал в лицо, но не замечал всю дорогу через город — так ловко они сливались с потоком прохожих. Давид озадачился: как быть? Он-то надеялся сбросить хвост в толпе у замка, а Мердока просто обмануть. Этот кайр — служака из дальнего гарнизона, интриги для него — темный лес. Но люди Хайдера Лида — иное дело. Именно Лидские Волки помешали Давиду передать сообщение в Фейрисе. В церки тамошнего аббатства он только выслушал проповедь и подал пару знаков. «Ориджин здесь с полутора ротами» — вот все, что удалось передать тайком от лидцев. Сейчас требовалось сказать гораздо больше. Герцог Эрвин направляется в Первую Зиму. Он подобрал дополнительные отряды и Перст Вильгельма, взял в заложницы дочь графа Флеминга. И главное — Кукловод до сих пор не обнаружил Эрвина! Герцог сможет тайно прибыть и в Первую Зиму, и — с помощью Флеминга — даже в земли Кукловода. Правда, три роты кайров с одним Перстом не дают шансов на победу. Зато они могут захватить визитера!

Деревянная церквушка была почти пуста. Проповедь привлекла только стайку старух, пару монахинь да мамашу с мелюзгой. У остальных горожан нашлись дела поинтересней: бить и грабить себе подобных, собираться вдогонку за Избранным, чтобы с ним вместе ограбить еще кого-нибудь. Но отец Давид не питал неприязни к этим людям: он вырос бы таким же на их месте. Никто из людей не рождается хуже остальных.

— Кайр Мердок, я хотел бы послушать проповедь. Вам, возможно, будет скучно…

— Нет, отчего же, люблю церкви.

Северянин уселся на центральной скамье, потянул ноздрями благовония, поудобнее устроил клинок. Все в церкви оглянулись на него. Давид тихонько сел рядом. Когда прихожане отвели глаза, он показал проповеднику язык.

Здешний священник — невысокий, круглолицый, гладкокожий — оказался опытным человеком. Не только сохранил спокойствие, но даже не сбился ни на вдох:

— …лихие времена лишь укрепляют нашу веру, подобно тому…

Давид обратился во внимание. Столь опытный агент, как этот проповедник, не станет делать нарочитых знаков. Нужно следить во все глаза, иначе упустишь. Зато лидцы ничего не заметят. Кстати, вот и они: скрипнула дверь, раздались шаги в притворе. Давид не оглянулся, и без того знал: человек Хайдера Лида смотрит ему в затылок.

А священник вел дальше свою речь. Напоминал о вечной жизни на Звезде, взывал к совести прихожан, убеждал не пятнать бессмертную душу ради сиюминутного блага. Звучало иронично, если учесть набор слушателей: пара елейных праведных монашек, трое кайров — отпетых убийц, да полдюжины старух, заскорузлых, как дубовая кора. Тут нет ни одного человека, способного хоть что-то изменить в себе. Достучаться до них — все равно, что пробить стену замка детской погремушкой.

Впрочем, проповедник и не обращался к ним. Он говорил для единственного слушателя, выделяя значимые слова едва заметными сигналами: наклоном головы, движением пальца, шумным вдохом. Давид ловил сообщение по крупицам.

«Адриан понял нас и принес ценные дары: Предметы, людей, знания. Второй визитер находится в Первой Зиме. Идем туда вместе. Можем говорить с Предметами».

В горле у Давида стало сухо. Он сочувствовал каждому человеку на свете — в том числе, герцогу Эрвину Софии Джессике. Адриан объединился с орденом — то есть, Дарквотером и Шиммери. Лабелины и так были на его стороне. Их общая армия, оснащенная двумя Перстами и тысячами искровых очей, наступает на Первую Зиму. Конечно, ни Адриан, ни Леди-во-Тьме не будут сражаться с Шейландом, который тоже идет туда. Гораздо легче и полезней договориться с ним, выкупить либо выманить Абсолют. А вот Ориджины не представляют ценности, одну только угрозу. Они будут атакованы с двух сторон. На Первую Зиму обрушатся два удара чудовищной силы. Любой из них сотрет ее в пыль.

— О чем задумались, отче?.. Проповедь окончилась, айда на выход.

Давид не сказал: «Я думаю о том, как спасти вашего бедного герцога». Молча поднялся и пошел вслед за кайром, вот только забыл кое-что на скамье. У выхода собралась маленькая очередь. Давид вежливо пропустил всех, вышел за Мердоком — и тут же воскликнул:

— Простите, я обронил четки. Сейчас вернусь…

Он юркнул в церковь — и как можно тише задвинул засов. И Мердок, и лидские волки остались снаружи, отрезанные кованной дверью. Давид ринулся к священнику, который гасил лампады у алтаря:

— Отче, позвольте исповедаться!

Бесшумная тень отделилась от колонны и шагнула наперерез Давиду. Испуг заставил его замереть на месте.

— Ка… капитан Лид?..

Давид не мог понять: волков же было двое! Откуда взялся третий?!

— Отче, простите, если напугал, — голос Хайдера Лида напоминал звук клинка, покидающего ножны. — Герцог вызывает вас.

— Я… я собрался на исповедь…

— Милорд вас выслушает. А если не он — тогда я. С превеликой охотой.

* * *

Эрвин София метал камни с берега в море. Рука двигалась излишне резко, истерично; окатыши давали крутую свечку и падали совсем недалеко. Ветер терзал на герцоге черный плащ.

— Милорд, — доложил капитан Лидских Волков, — отец Давид желает побеседовать с вами. Сперва он хотел исповедаться в церкви Праотца Максимиана. Я помешал ему.

Герцог только махнул рукой — подойдите. Он стоял у кромки прибоя, ноги утопали в сыром песке, смешанном с галькой. Отец Давид сказал слова приветствия, Ориджин вместо ответа бросил в воду камень. Тот булькнул жалобно, будто не хотел тонуть.

— Милорд, отчего вы не в духе?

Испытанный подход. Сколько раз Давид начинал беседу с герцогом именно этими словами — и ни разу не прогадал.

— Моя сестра на свободе… — обронил лорд Эрвин.

— Виноват?..

— Союзные силы отца и Крейга Нортвуда атаковали на марше армию Кукловода. Отборный батальон Первой Зимы нанес удар по обозу. Ночью, в лесу, из засады. Такой удар может быть объяснен лишь одним: операцией по спасению пленницы.

— И леди Иона получила свободу?!

— Источники молчат об этом. Вероятно, Шейланд не дал новостям распространиться. Но я не представляю себе такой обоз, что выдержал бы атаку нашего первого батальона.

Имеем парадокс, — подумал Давид, — а значит, стоит проявить проницательность. С лордом Эрвином это легко: в душе он сам мечтает быть понятым, потому и сыплет намеками.

— Сестра спасена, но вы расстроены. Хотели лично освободить ее? Оказаться на месте кайров из того батальона?

Герцог швырнул окатыш. Дуга получилась какой-то бессильной.

— Я — никудышний спасатель. Кайр Джемис подтвердит: в большинстве случаев меня самого приходится спасать. Потому я рад, что Ионе помогли другие.

— Не замечаю радости, милорд.

— Видите ли, отче… Кайры отца успешно отступали в сторону Кристальных гор. Они избежали смертельной ловушки в Уэймаре, ушли из-под удара, когда Кукловод применил сверхоружие. Не давали себя настичь, окружить, навязать бой. Наносили врагу ощутимые потери с помощью ловушек и засад. При этом не слишком отрывались, внушали противнику азарт погони, манили за собой. То было мастерское отступление! Кукловод должен был преследовать их вплоть до Первой Зимы. А потом он оказался бы зимою среди гор, заваленных снегом, — в наихудших условиях для наступления. Да, Виттор имел бы Персты Вильгельма — а еще много тысяч голодных замерзших шаванов на степных конях, не приученных к горам. За моим отцом были бы все преимущества: стужа, полнокровные батальоны, родная земля, отличное снабжение, куча крепостей и природных ловушек. Тьма сожри, он должен был отступать!

— Значит, леди Иона спасена, но битва проиграна?

— Проклятый дурак Крейг Нортвуд! Давеча он отвлекся для свары со старым графом, но это еще ладно. Потом он решил вернуться к Десмонду — вот в чем главная беда. Десять тысяч медведей в лесах Нортвуда — серьезная сила. Отец ощутил соблазн: отойти от плана и принять бой раньше времени. Да, в горах будет и погода, и рельеф… зато здесь — помощь медведей и шанс спасти Иону. По многим причинам лес хуже гор, зато в лесу легко подкрасться и ударить по обозам. А пленница, конечно, в обозе — где же еще. Отец рискнул. Тьма сожри.

— Сочувствую, милорд, — Давид печально уронил голос. — Много ли погибло?

— Новости рассылает Кукловод. Конечно, он преувеличивает наши потери и занижает свои. По его словам, уничтожено четыре тысячи кайров. Допустим, завысил вдвое. Значит, мы потеряли два батальона — это чудовищная цифра! Погибла треть отцовского войска! Остальные части изранены и деморализованы. Они убедились, что великий Десмонд Ориджин может проиграть битву.

— Наверное, Кукловод тоже потерял много воинов?

— Погибшими и ранеными — тысяча пятьсот, по его словам. Я думаю, тысячи три, не меньше. Но он с лихвою восполнит потери. И снова виноват чертов Крейг — ему хватило тупости сдохнуть в бою! Добрая половина крейговых мечей служила не для чести, а для денег. Нет разницы, кого бить, лишь бы были трофеи. Клыкастый Рыцарь помер, а наживы хочется. Под чьи знамена они пойдут?

— Боги, неужели к Кукловоду?! Он же только что был врагом!

Герцог злобно швырнул новый камень.

— Не изображайте наивность, отче. Большинство мечей на свете сражаются за деньги. Денег у Шейланда много.

— Помоги нам Агата… Что же теперь?

Ориджин проводил глазами последний камушек — и опустил руки.

— Похоже, Первая Зима падет.

Бывают моменты, когда люди только и хотят, чтобы их разубедили. Таких минут упускать нельзя.

— Милорд, этого не может случиться. Боги и Праматери не допустят! Кукловод — еретик!

— Говорят, он бывал на Звезде и обнимался с Ульяной. Еще говорят, что Пауль — новый Праотец. А еще у них есть Рихард — такой же Ориджин, как я. Глупей, конечно, зато здоровее…

Герцог откашлялся, сплюнул мокроту.

— Праматери знают, на чьей стороне правда! Они не допустят ошибки.

— О, конечно. Именно поэтому Агата не говорит со мной все последние месяцы.

— Должно быть, она испытывает вашу…

Ориджин глянул на Давида так, что тот подавился словами.

— Довольно лирики, отче. Вернемся к делу. Вы хотели отправить донесение своей госпоже, Леди-во-Тьме. Какое именно?

Сумерки накрывали берег. Волны вкрадчиво шуршали по песку, от их звука становилось холоднее. В темном небе проступил огонек Звезды — одинокий, как всегда. Давид посмотрел туда, будто Звезда могла придать ему решимости.

— Милорд, главное не то, что хотел сообщить я, а то, что передали мне. Нынче я получил послание от магистров ордена. Ваши люди следили за мной, но не распознали код. Передано следующее. Адриан знает тайну Древа и хочет быть союзником ордена. Он дарит ценнейшие Предметы и сведения, а также — пленных шаванов, носителей первокрови. Орден принял его дары и признал Адриана владыкой.

Герцог сжал кулаки и долго стоял неподвижно. Холодная волна лизала носки его сапог.

— Стало быть, орден меня предал.

— Милорд, вам следует понять… — Давид запнулся, открытая подлость давалась ему с трудом. — Вы исчезли, милорд. Леди-во-Тьме не знает, чего ждать. Она была вынуждена…

— Чушь. Орден считает меня слабым, вот и все. Леди-во-Тьме переметнулась к сильному.

— Возможно, она изменит свое мнение, если узнает ваш дальнейший план.

— Откуда бы ей…

Ориджин резко повернулся к Давиду. Лицо тонуло во тьме, глаза блестели кристаллами льда.

— Отче, вы просите меня выдать планы?

Давид не был храбрым человеком, но давно научился играть смелость. Это в сущности легко: нужно сделать один шаг навстречу риску. Всего один — но чтобы все увидели.

— Магистров устроит не какой-нибудь ваш план, а вполне конкретный. Вы скрытно движетесь в Первую Зиму, не так ли? По нашим сведениям, там находится человек по имени Натаниэль. Поклянитесь, что изловите его и передадите в руки ордена. Тогда мы вам поможем.

— Отдать человека моим врагам?

— Магистры ордена — не враги. Они станут самыми верными друзьями, как только получат Натаниэля.

Герцог произнес медленно и вкрадчиво, в такт шороху холодных волн:

— Боюсь, Давид, вы не осознали ситуацию. Леди-во-Тьме присягнула Адриану — следовательно, предала меня. А вы пойманы на попытке передать ей послание. Законы милосердия не распространяются на шпионов.

— Милорд, Леди-во-Тьме никого не предавала. И для нее, и для меня все человечество — едино. Мы не принимаем ничью сторону, хотим лишь одного — взрастить Великое Древо. Как только оно даст плоды, любые войны прекратятся. Милорд, мы не желаем ничьей победы, а мечтаем о мире, в котором вовсе нет сражений!

— Какая прелесть, — обронил Ориджин.

— Каждый человек заслуживает достойной жизни. Люди топчут, убивают, насилуют друг друга — и это ужасно! Мы строим мир, где никто не будет унижен. Все будут равны в правах на счастье и свободу. Представьте себе целый мир, населенный счастливыми людьми!

— Это бред, — процедил герцог. — Люди не равны, и никогда не станут.

Давид изучил его, как свою пятерню. Под покровом иронии и цинизма, герцог Эрвин София был идеалистом. Пылкие благородные речи часто срабатывали на нем — но почему-то не сегодня. Давид зашел с другой стороны:

— Милорд, поймите свое положение. Адриан сможет использовать не только Персты Вильгельма. Орден обладает множеством Предметов. Во дворце короля Франциск-Илиана хранится, например, Птаха-без-Плоти. Это средство идеальной разведки. Можно увидеть войско на любом расстоянии. У вас не будет шансов на успех. Адриан разгромит вас даже в одиночку, а может и объединиться с Кукловодом. Как вы помните, они уже были в сговоре.

— И поэтому я должен склониться перед той, кто предала меня?

— Другого шанса просто нет. Поклянитесь, что поймаете и отдадите Натаниэля. Опишите способ передачи. Я сообщу магистрам ордена, они отговорят Адриана от похода в Первую Зиму. Без этого вам не выстоять!

Герцог поковырял песок носком сапога. Хрипло закашлялся, чертыхнулся:

— Идова простуда. Будто других бед не хватает… — И добавил тихо, стыдясь собственных слов: — Ладно, я согласен.

— Милорд?.. — удивился Давид. Он даже не надеялся, что герцог Ориджин сдастся так быстро.

— Говорю: я согласен на ваше предложение.

Повисла тишина. Герцог сутулился под холодным ветром. Давид подумал: я попрошу королеву о милости для него. Пускай не помощь, но хотя бы пощаду она сможет пообещать. Брат и сестра вместе отправятся в ссылку, найдут утешение в покое и общении друг с другом. Хотя бы что-то…

— Милорд, прошу, поклянитесь, — поторопил Давид.

— Сначала вы, — сказал герцог. — Я все скажу, но сперва раскройте тайну. Что же это за Великое Древо?

Давид обезоруживающе улыбнулся:

— Вы давно должны были понять. Я намекал, как только мог.

Это прекрасный ход, чтобы узнать, как много известно человеку. Тщеславные умники, вроде лорда Эрвина, часто клюют на такое.

— Я понял, — ответил Ориджин.

Помолчал, обратив лицо к небу.

— Вы говорили, отче, что хотите дать каждому смертному по Предмету. А Леди-во-Тьме говорила, что орден мечтает добраться до Звезды. Я сложил одно с другим. Ваша цель — взлететь на Звезду и сбросить оттуда на землю миллионы Предметов. Чтобы говорить с ними, нужна первокровь. Ее можно взять у Пауля — потому вы жаждете изловить его. Каждый житель Полариса получит свой говорящий Предмет. Наступит великое изобилие. Счастье для всех, и никто не в обиде.

Святой отец развел руками:

— Вот видите, милорд: вы сами справились.

— Я не понял кое-чего. Откуда вы взяли, что на Звезде есть множество Предметов?

Давид засмеялся:

— Милорд, это самая легкая часть. Правда, я не помню ни одного послушника, кто понял бы сам. А ведь это очень просто!

Он поднял камень и с размаху бросил на песок. В месте падения образовалась ямка.

Ориджин смотрел на вмятину в песке. Волна накрыла ее, затем вторая, третья. Постепенно выемка стерлась, и тогда герцог поднял взгляд.

— Тьма сожри!..

— Да, милорд.

— Вы считаете… Дары приходят с неба?

— Конечно! Людей путают пещеры. Все думают: раз пещера — значит, дело подземных богов. А все гораздо проще: Дары падают с неба, пещеры возникают при ударе.

Герцог топнул каблуком в песок и посмотрел, как вмятина заполняется водою.

— Пресветлая Агата!..

— Ваша Праматерь, милорд, была физиком. Она мгновенно решила бы такую загадку. При появлении Дара ложе сильно раскаляется: плавится земля, кипят озера, вспыхивают леса. Откуда берется столько тепла? Да только из одного источника — энергии падения.

— То есть, Дары рушатся наземь со Звезды?..

— Именно так, милорд.

— Вы подниметесь туда и отберете у Праматерей…

— Мы уверены, они не станут возражать. Праотцы-Садовники оставили подсказки, ведущие к Звезде. Считайте, сами пригласили нас в гости.

— Забавно, — усмехнулся герцог. — То есть, я смогу лично повидать Агату? Прямо наяву?

К несчастью, нет, — подумал Давид. Скорей всего, вы увидите земляные стены подземной кельи. Орден уже не отпустит вас на свободу.

— Конечно, милорд, — сказал он вслух.

— А почему вы держали это в тайне? Разве плохо — живым побывать на Звезде?

— Вы сами — лучший ответ. Вы так горячо протестовали против раздачи Предметов мужикам. Лорды сделают все, чтобы сохранить Предметы за собою.

— Пожалуй, — согласился Ориджин. — Все настолько просто…

— Да, милорд. Именно простота была лучшей маскировкой.

— А зачем вы рассказали о расстоянии между витками спирали? Эти миллиарды миль до верхнего витка — какое значение имеют?

— Я хотел, чтобы вы поняли: Звезда — не часть небесного витка, а отдельный, самостоятельный объект. Также я помогал вам представить силу падения с огромной высоты.

— Хм… Почему ложа Даров так велики? Предметы-то малы по размеру.

— Очевидно, Предметы заключены в оболочку, которая сгорает при ударе. Она нужна, чтобы они не разлетелись куда попало, словно град, а упали кучно, в одной точке.

— Весьма разумно. И по-прежнему просто.

— Как есть, милорд, — поклонился священник. — Теперь ваша очередь.

— Я должен угадать что-то еще?

Когда хочешь, чтобы поверили, изобрази печаль. По мнению людей, правда должна звучать грустно.

— Все разгадано, милорд. Великая тайна Древа раскрыта вами. Поклянитесь отдать Натаниэля.

— Ах, да…

Лицо герцога сделалось странным: не то ехидным, не то скорбным. Он провел на песке линию:

— Взгляните, это план сюжета. Мама учила меня: существует золотая пропорция. Вот здесь, на одной десятой длины, должна состояться завязка. А тут, за две десятых до конца, начинается кульминация. Во время нее раскрываются все главные секреты — иначе зритель не получит удовольствия.

Затем он поставил отметину, не дойдя до кульминации примерно полфута:

— Если б мы с вами были героями пьесы, то сейчас находились бы вот здесь. Кульминация еще не началась. Вы слишком рано раскрыли тайну. Боюсь, отче, я вам не верю.

Давид заставил себя усмехнуться:

— Милорд, но мы же не герои сюжета! В жизни все совсем иначе!

— О, нет, жизнь очень похожа на книгу — если, конечно, книга хороша. Герои постоянно темнят, этим создается сюжетная интрига. Точно так же лгут и живые люди. Лгут раз за разом, снова и снова, хотя уже были пойманы на вранье, и чудом избежали пыток. Затем, у каждого персонажа есть основная черта, образующая характер. В жизни — тоже. Я — белая ворона, Джемис — воин, Роберт — фаталист, Минерва — умница… вы — лжец.

— Милорд, неужели я когда-либо…

— Постоянно, отче! В этом и штука. Вы лжете так регулярно, что это буквально вросло в привычку. Вы лгали и при встрече, и у стен Лабелина, и в столице, и в Степи. И всякий раз старались обезоружить прямотою: да, милорд, раньше-то я вам соврал, но теперь говорю чистую правду! Например, вы сознались в получении шифровки от ордена — и как бы сказали этим: смотрите, насколько я честен! Нет, отче, вы лжец до мозга костей. Само слово «отче» — и то обман. Какой вы священник, если не верите в Дары богов?

Давид низко поклонился:

— Каюсь, милорд, я грешный человек…

— Закройте рот, — бросил герцог. — Ваша скромность — тоже обман. Вы считаете себя в сотню раз достойней, чем любой феодал. Вы же хотите осчастливить мир, накормить голодных, утешить страждущих. А Ориджины и прочие лорды — надменные эгоисты.

— Нет же, вы сами знаете, как глубоко я уважаю вас! Это гнев говорит вашими устами!

— Уважаете так глубоко, что даже сейчас врете.

Если страха не скрыть, его лучше выдать за грусть. Трус не мил никому, зато грустный человек вызывает сострадание. Глубокая скорбь исказила лицо Давида, в глазах блеснула влага.

— Милорд, ваши слова — худшая кара для меня. Есть ли хоть один способ, чтобы вернуть ваше доверие? Скажите, и я сделаю что угодно!

— Попробуйте умереть, — сказал герцог Ориджин.

Во рту пересохло.

— Ваша светлость, что вы говорите?!

— Вот в чем штука. Франциск-Илиан, король-сновидец, провел в монастыре восемь лет. Это очень умный человек. Неужели ему понадобились годы, чтобы заучить фразу: «Предметы падают со Звезды»? Тайна не может быть настолько простой, иначе ее бы давно знали все. Существует второе дно, которого вы мне не показали. А поскольку я больше не верю вам, то применю иные методы дознания.

Он махнул рукой:

— Капитан Лид! Святой отец говорит, что Дары падают со Звезды. Узнайте у него, правда ли это. А для начала получите код связи с орденом.

Лидский Волк возник из темноты:

— Давно пора, милорд.

Давид рухнул коленями на мокрый песок:

— Ваша светлость, не нужно. Я все расскажу!

— Конечно, расскажет, — потирая руки, выронил Лид.

— У леди Ребекки был зуб с отравой, — мрачно ответил герцог. — У агентов ордена есть наверняка. Если Давид пожелает остаться собою, то умрет так же, как жил — лжецом.

Меч — 8

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Лид, герцогство Ориджин

Древний Лид сдался Избранному без боя. Первым среди северных городов, он признал над собой власть Рихарда Ориджина. То было чудо!

Лед с отрядом перстоносцев, как и везде, подъехал к городским воротам, назвал себя и предложил подчиниться. Прежде на подобные слова случались разные ответы. Самым частым было молчание брошенных домов. Реже летели из засад арбалетные болты, звучала брань. Тогда ханиды брались за дело… Но на сей раз произошло внезапное: створки ворот двинулись врозь. На мост вышел седой офицер, склонил голову перед Рихардом:

— Я — командир городской стражи. Советом старейшин уполномочен вручить вам ключи.

Над головами возвышались лидские стены: семьдесят футов гранита, двенадцать футов толщиной. Могучие башни глядели змеиными глазами бойниц, рвы чернели гибельной масляной водою. Лид выглядел совершенно неприступным — казалось, даже горы потеснились, боясь соперничества с ним.

Рихард Ориджин не сразу поверил глазам. Такие твердыни не достаются без крови. Как если б дикий жеребец сам лег на землю и отдал спину под седло! Лед потратил целый день, чтобы занять город без риска. Воины входили малыми отрядами — восьмерками и святыми дюжинами. Занимали башни, галереи, мосты, бастионы, посылали вестовых к полководцу. Собрав сотню докладов о том, что нигде нет и тени сопротивления, он позволил основным силам войти в Лид.

И даже тогда было тревожно. Ворота вели не в город, а в зазор между двумя кольцами стен. Дорога шла по дну гибельного мешка, обжатая камнем с боков, спереди, сзади. Гранитные стены пестрели амбразурами, жерлами, горловинами труб. Казалось, в любой миг прозвучит приказ — и рухнет на головы град камней и стрел, хлынет ливень кипящей смолы. Все, кто зашел в простенок, обратятся в кровавое месиво…

Но Лид действительно преклонил колено. Большая часть горожан вышла на улицы, чтобы увидеть новых сеньоров. Встреча была не из тех, какими радовал Нортвуд. Никто не кричал: «Избранный, скажи речь!», не просил чуда, не ждал угощений, не подсовывал своих детей. Чтобы впечатлить горожан, Избранный исчез и появился — но вызвал не больше удивления, чем воробей, севший на голову статуи. Лид смотрел на пришельцев тысячами холодных глаз.

Граф Виттор и его вассалы тоже хмурили брови. До войны Лид насчитывал восемьдесят тысяч душ, сейчас по всем прикидкам не набиралось и сорока. Городской гарнизон покорился Рихарду — но состоял он из юношей и стариков. Все до единого кайры покинули город вместе с половиною жителей. Из того, что осталось, не соберешь и одной полноценной роты.

Но даже так, успех был впечатляющим. Из четырех крупнейших городов Ориджина два сменили флаги: Лид и Беломорье. Это делало Рихарда властителем половины герцогства. И, что гораздо важнее, Лид обещал провиант. Десятки тысяч мещан собрались тут зимовать — значит, погреба полны. Реквизировать припасы — и до конца войны хватит!

Центральная площадь города лежала в тени двух могучих строений: графского замка и акведука. Под арочными сводами акведука собралось немало народу. Горожане поднесли Избранному хлеб и ордж. Правда, вручили не графу, а Льду, и тот возразил:

— Не я избран богами.

Но граф Шейланд приветливо улыбнулся северянам:

— Боги одарили меня своей любовью, однако для вас я — чужак. Уступаю первую речь вашему законному правителю, бесстрашному воину и славному кайру — Рихарду Ориджину!

Лед выдвинулся вперед и заговорил. В отличие от графа, он не был мастером красноречия. Несколько раз начинал то с одного, то с другого. Похвалил горожан за покорность, обругал отца, сказал что-то об Агате и великом деле. Мещане слушали в суровой тишине, не издавая криков, не шепчась, не поощряя и не порицая. Ровно так же слушал бы оратора булыжник мостовой. И эта строгость воодушевила Рихарда. В какой-то миг его лицо озарилось улыбкой, он сказал:

— Слава богам, теперь я дома! …Знаете вы или нет, брат с сестрою предали меня. Подослали убийц, чтобы прикончить в дальнем плаванье. Я выжил лишь чудом, но тяжело заболел. Пока лекари графа Шейланда выхаживали меня, Эрвин с Ионой науськали отца. Убедили его отречься в пользу Эрвина, а меня — забыть, как паршивого ягненка… Но тьма сожри, это — неважно! Главное: я вернулся домой!

Он обвел руками все вокруг: угрюмые дома, почерневшие от древности; бородатые лица мещан; гребенку шпилей над замком Лиллидеев; вершины гор, за которые садилось солнце.

— Я — внук Агаты! Если б вы знали, как мне всего здесь не хватало!

Тогда кто-то из глубины толпы отчетливо произнес:

— Слава Рихарду.

Другие повторили, точно по команде:

— Слава Рихарду. Слава Рихарду!

Лед затрепетал от гордости. С лязгом выхватил меч и ткнул острием в облака:

— Слава Агате! Слава Ориджинам! Я — ваш герцог!

* * *

Эрвин Ориджин выиграл все битвы, в которых участвовал. Это его и сгубило.

Раз за разом одерживая победы, Неженка возомнил себя великим стратегом. И кто бы не возомнил? Захвачен Южный Путь, разгромлены искровые полки, взята столица, разбит приарх Альмера. Такие успехи ослепили бы любого, даже самого опытного человека. А Эрвин-то опытным не был. Считая себя гением стратегии, он допустил худшую стратегическую ошибку из возможных.

С каждою победой Эрвин все больше распылял свои силы. Для контроля захваченных земель требовались гарнизоны. Два батальона остались в Южном Пути, один в Фаунтерре. Играя в большую политику, он услал батальон даже в Шиммери, где сроду не было северного влияния. Но хуже другое. Любимый маневр Неженки — бросок малыми силами и внезапная атака в глубине вражеских земель — блестяще сработал в столице и на Бэке, и у Флисса. Всякий раз войска Эрвина растягивались. Корпус Хортона отстал — Неженка бросил его у Бэка и помчал на запад с Лиллидеем. Лиллидей начал отставать — Эрвин бросил и его, улетел с отборными ротами иксов. Плевать на концентрацию сил, все в угоду быстроте и внезапности. Не было уже никакого фронта, агатовская армия напоминала змею, растянутую между двумя лошадьми. Неженку спасала непрерывная череда побед: враги просто не успевали опомниться. Но стоило потерпеть одно поражение…

Переломною точкой стал Славный Дозор. Гной-ганта атаковал и разгромил корпус Лиллидея. Из трех батальонов Снежного Графа один погиб, два сумели отойти. Сама потеря далеко не смертельна для армии Ориджинов. Страшно то положение, которое сложилось после боя. Говоря образно: агатовской змее оторвали голову. Герцог с горстью иксов был отрезан в Степи, без возможности вернуться. Воины Лиллидея отошли к Бэку — где и застряли вместе с корпусом Хортона. Чтобы перебросить их на Север, требовались суда, а весь альмерский флот изъял приарх Галлард. Шиммерийский батальон остался на огромном расстоянии, не в силах быстро вернуться, да и связи с ним не имелось. Кайры в Южном Пути были слишком раскиданы по городам, чтобы образовать единый кулак. Могучая армия распалась на куски.

Единственной сплоченной силою остались корпуса Десмонда Ориджина и генерала Стэтхема: всего семь батальонов из тех двадцати, что покинули Первую Зиму год назад. Их никак не хватало для победы. В Уэймаре враг имел примерно столько же воинов, но еще — Персты Вильгельма и Меч Богов. Десмонд не рискнул принять бой и начал отступление.

В отличие от сына, отец был опытнейшим стратегом. Он знал огромную ценность своей армии и берег ее, словно зеницу ока. Уклонился от удара Меча Богов, заманил в ловушку графа Флеминга. Предвидел тыловую атаку Пауля и вовремя ушел из-под нее. Только пятьсот северян сложили головы в Уэймаре, а город превратился в руины.

Столь же умело Десмонд пересек графство Нортвуд. Ставил ловушки, устраивал налеты, отравлял колодцы. Кусал и щипал войска Избранного, а сам уходил без потерь. Но у Лисьего Дола судьба поставила его перед выбором. Крейг Нортвуд, наконец, уладил семейные дела и повел армию на выручку союзнику. Эта помощь страшно запоздала, лучший миг для победы прошел два месяца назад. Но Крейг имел двенадцать тысяч солдат — значительно больше, чем Десмонд. Он даровал желанный численный перевес, а стало быть, шанс на победу. И войско Десмонда в то время находилось в лесу — хорошем месте для боя против Перстов Вильгельма.

Можно представить весы, качавшиеся в мыслях старого герцога. Принять бой сейчас — без серьезной подготовки и координации с Крейгом, зато на выгодной позиции и с численным превосходством. Либо отступать дальше: войти в Ориджин, собрать оставшихся кайров, подготовить новые засады — но тем временем Кукловод сможет разбить Крейга. Возможно, решающим фактором стала любимая дочь. Густые нортвудские леса позволяли внезапно атаковать обоз и освободить Иону. В Ориджине такой возможности уже не будет… Лорд Десмонд принял бой — и проиграл.

Началась агония.

Даже теперь Десмонд все еще имел пять полных батальонов. Он мастерски вывел кайров из проигранной битвы, сберег основу своей армии. Но после гибели Крейга многие медведи переметнулись на сторону Избранного, с лихвой восполнив его потери. Подошли дополнительные отряды из Шейланда и Закатного Берега, подкрепления из Беломорья. А войско Агаты уменьшилось на четверть. Разрыв в численности стал катастрофичным.

Великий Десмонд больше не надеялся на победу. Весь опыт говорил: при нынешнем положении победить невозможно. Лорд Ориджин делал то единственное, что мог: тянул время. Если война затянется до зимы, войско Избранного может увязнуть в снегах и погибнуть от голода и стужи. Потому Десмонд отступал в горы, уводя за собой мирных людей, вывозя припасы. Пустые замки и хутора один за другим ложились под копыта шаванов. Но скорость марша Избранного снижалась — провианта не хватало, все больше времени занимала фуражировка. Замаячила слабая надежда: настолько истощить земли, что враг просто не рискнет зимовать здесь и повернет назад.

А потом Десмонд пришел в город Лид.

Со дня своего поражения он постоянно рассылал курьеров по городам и селам Ориджина с одним простым сообщением: уходите! Наступает безжалостный враг, которого мы не в силах остановить. Забирайте припасы и скот, бегите в горы. Не оставляйте врагу ничего, кроме пустых стен. Большинство мирных людей внимали предупреждению. Изредка — по глупости или неуместной гордости — кто-то оставался на месте и делался поживой для шаванов. Таких глупцов находилось немного… Но каким же был ужас Десмонда, когда в числе исключений оказался целый город Лид!

То была древняя столица Севера, овеянная легендами, основанная задолго до Первой Зимы. На весь Поларис славились здешние оружейники и виноделы, и воины. Кто не знает благородных лидских мечей, и лидского орджа, согревающего душу, и лидских графов, безжалостно справедливых, как топор палача. Город населяли семьдесят тысяч человек. Ни один из них не ушел в горы. Все высыпали на улицы, чтобы встретить Десмонда.

Крики «Слава Агате!» звучали для него, как стук гвоздей в крышку гроба. Семьдесят тысяч, все на месте! И авангард Шейланда придет через три дня. На площади перед замком его встретили городские старшины: с хлебом и орджем, с флагами и музыкой. Во главе города стоял Саймон Лиллидей — старший сын здешнего графа. Герцог проклинал этих людей.

— Холодная тьма, почему вы здесь?! Я должен был найти пустой город!

Они не поняли вопроса:

— Мы — лидцы. Где еще нам быть?..

— Я четырежды отправлял к вам курьеров! Ни один не доехал?

Саймон Лиллидей ответил невозмутимо:

— Все приехали, милорд. Сказали, что Шейланд наступает. Мы не боимся его.

Десмонд был вынужден повторить столь унизительную правду:

— Я, лорд Ориджин, не могу защитить ваш город. Мои силы слишком малы и измотаны. Завтра мы уйдем в Первую Зиму.

Саймон положил руку на эфес меча:

— Мы знаем, милорд. Не видим причин бежать от этих гадов.

— Лид не сдается без боя! — поддержали лорда старшины.

Тогда Десмонд собрал совещание. Выбор представлялся чудовищным. Первый вариант: принять бой здесь, в Лиде. Всего пять батальонов, измотанных долгим отступлением, израненных у Лисьего Дола. Верное поражение — зато славная смерть в бою. Второй вариант: уйти, бросив семьдесят тысяч человек на расправу врагу.

По иронии судьбы, в избытке имелось того ресурса, коего обычно недоставало Ориджинам: денег. Кайры опустошили банки Шейланда и захватили порядка двухсот тысяч эфесов. Сейчас, в Лиде, генерал Стэтхем нашел применение деньгам.

— Милорд, предлагаю мобилизовать в нашу армию жителей города. Наймем их и сразу выплатим жалование. Тогда они будут обязаны уйти вместе с нами.

Блэкберри возразил:

— Воинов уже увел Снежный Граф. Осталась дюжина кайров в замке да сотня городской стражи.

— Я говорил не о воинах. Наймем конюхов, поваров, плотников, слесарей. Наймем медсестер, прачек, белошвеек, шлюх… Словом — все население поголовно!

На протяжении суток длилась эта операция. По северному закону лорд не может заставить человека служить в армии, но может посулить достойную оплату. Десмонд предложил один эфес за месяц, а также вечную славу и шанс поквитаться с Кукловодом. Честь не позволяла лидцам бежать от врага, но послужить герцогу за хорошую оплату было чертовски заманчиво. Мещане хлынули в войско, улицы заполонила толпа. Три сотни офицеров принимали заявки — и едва справлялись. Каждого следовало записать, учесть, определить в подразделение. За ночь возникли и наполнились личным составом полки прачек и кухарок, батальоны кузнецов и плотников, роты виноделов и блудниц. Самый многочисленный полк снабжения уже грузил в телеги и вывозил из города провиант для всей этой оравы. За сутки под знамена с нетопырем встали сорок тысяч лидцев. Генералом этой армии Десмонд назначил Саймона Лиллидея, наследника Снежного Графа.

Однако тридцать тысяч лидцев остались. И убеждать их уже не имело смысла: горная дорога узка, а враг подойдет послезавтра. Последним десяткам тысяч жителей все равно не успеть уйти. Лорд Десмонд собрал новый совет. Полководцы молчали, все понимая без слов. Тридцать тысяч лидцев достанутся врагу, а с ними вместе — их припасы, собранные на зиму. Войску Шейланда этого хватит с лихвой. Голод не остановит врага.

Генералы долго смотрели друг на друга. Барон Стэтхем достал огниво и молча высек искру. Предложение виделось ясным: сжечь древний Лид. Уничтожить дома и погреба, пожаром выгнать жителей из города и наверняка обречь на голодную смерть. Зато враг не сможет пополнить припасы, упрется в пепелище и отступит до весны.

— Нет, — сказал Десмонд.

Снова долго молчали. Блэкберри встал и посмотрел через окно на вереницу телег, стекающих с плоскогорья по узкой дороге. И снова мысль была ясна: никак не успеем вывезти все. Что не сожжем, достанется Шейланду.

— Нет, — повторил Десмонд.

Он подождал еще несколько минут. Полководцы придумали ряд идей, мысленно взвесили и сами же отвергли, так и не высказав вслух. Тогда Ориджин кивнул и покинул зал, опираясь на руку грея. Это совещание вошло в историю Севера: на нем было сказано лишь одно слово. Правда, повторенное дважды.

А Саймон Лиллидей собрал на площади оставшихся горожан и отдал им следующий приказ:

— Властью графа Лиллидей и именем Праматери Глории я приказываю вам не сопротивляться врагу. Послезавтра в Лид придут войска проклятого Кукловода. С ними будет изменник: Рихард Ориджин. Он назовет себя вашим правителем. Я приказываю вам изобразить покорность. Приветствуйте его, как лорда. Угощайте хлебом и орджем, кричите: «Слава Рихарду». Сделайте все, что будет нужно для вашего выживания.

* * *

Лидские закрома могли накормить войско Шейланда, но требовалось время, чтобы изъять у мещан провиант. На первых порах решено было встать лагерем, как на марше, и поужинать походными припасами. Они были скудны и однообразны, шаваны разозлились и стали рваться в город, чтобы самим раздобыть пищу. Лед сурово осадил их и даже пристрелил пару наиболее рьяных.

Свита и гвардия Избранного поселились в замке Лиллидеев, но и тут с ужином не заладилось. Повару неверно сообщили число постояльцев: не учли цветов графа, коих имелось аж одиннадцать человек, да еще две гувернантки. В итоге стол не был рассчитан на их долю. Избранный возмутился: кто посмел забыть о малышах?! В назиданье нерадивым вассалам он весь ужин отдал детям и гувернанткам, а свите велел ожидать второй очереди. Дети с восторгом накинулись на еду, граф умиленно приговаривал:

— Кушайте, родные! Растите сильными и умными…

Гувернантки боялись сесть к столу, когда генералы стоят голодными. Граф настоял на своем:

— Вы хорошо заботились о детях, не то что все остальные. Поешьте, вы заслужили.

Гвенда и Салли присели с краешку, быстро набили животы и вскочили, выдумав предлог: надо подготовить ночлег для малышни. Граф ответил:

— Я сам распоряжусь о спальнях. Мне будет приятно уложить детей в постельки. Отдохните сегодня.

Салли все же осталась подле графа — вдруг понадобится помощь. А вот Гвенда осмелилась принять предложение:

— Милорд, с вашего позволения, я немного поброжу по замку… Он такой знаменитый, очень хочется увидеть…

То был первый случай на памяти Джоакина, когда Гвенда проявила нечто вроде храбрости. Доселе она держалась тише мыши: графу слова лишнего не скажет, при офицерах уходит в тень, опускает глаза. Однако то была женщина добрейшей души. Граф ценил ее трепетную заботу о детях, а также — полное отсутствие дерзости.

— Ступайте, Гвенда, ступайте. Замок Лиллидеев — любопытное место, хоть и слегка пугающее. Хотите, выделю вам провожатого?

Прежде, чем Гвенда успела возразить, Джоакин сказал:

— Я с вами, сударыня.

Покинув трапезную, они очутились на широкой лестнице, увешанной портретами северян. Площадку украшали статуи кайров в свирепых боевых масках — таких не делают уже лет пятьсот. В каменных ступенях за века протерлись вмятины. Картины потемнели так, что ничего не различишь, кроме глаз и мечей.

— Я тоже питаю интерес к этому замку, — сказал Джоакин. — Лиллидеи — легендарное семейство. Говорят, они правили Севером еще в те века, когда Ориджинов не было в помине.

— Лиллидеи… — повторила Гвенда особенным голосом.

— Вы с ними знакомы?

— Да…

— Обучали их детей? Какая честь! Отчего вы раньше не сказали?!

— Нет, сир. Простая случайность, не более… Однажды пересеклись дороги, а потом разошлись…

— Уж да, такое случается. Знаете кого-нибудь на этих портретах? Расскажете мне?

Гвенда опустила голову, Джо видел только сальные патлы на ее макушке.

— Простите, сир, не хочу вас утруждать. Позвольте, я пойду одна…

— Да какое затруднение? Мне только в радость вам помочь.

— Вы не ели, сир. Останьтесь, дождитесь ужина.

— Он когда еще будет! А вам одной — несподручно. Тут есть местечки не для барышень. В давние века Лиллидеи замуровывали врагов в стены, а потом убирали один камень, чтоб выглядывал череп. Наткнетесь на такое — испугаетесь же.

— Не испугаюсь… Я видела много мертвецов.

— Тем более, поищем вместе! Лорд Рихард говорил: во всем замке двадцать восемь черепов торчат из стен, но он в юности находил только пятнадцать, а Эрвин с Ионой — двадцать два. Можем их обогнать.

— Сир, вы меня смущаете, — чуть слышно пролепетала Гвенда. — Нам с вами нельзя наедине…

— Боги святые, да я ж ничего такого!..

Джоакина звонко шлепнули по спине.

— Брось ты ее, — сказал лорд Мартин, — страшная же, вылитая мышь.

— Сударыня, простите его! Лорд Мартин сказал не подумав.

— Очень даже подумал. Неделю уже думаю, с кем ее сравнить, и нету других вариантов, кроме мыши. Ты, Гвенда, возьми зеркало и проверь. А ты, Джо, иди со мной — жратву искать.

— Еще ж не готово.

— Потому и сказал «искать», а не «жрать». Двинем в город, высмотрим кабак.

— Милорд, я обещал Гвенде…

Мартин погрозил кулаком:

— Эй! Ты рыцарь, я лорд, а Гвенда — грызун.

И он утащил Джоакина прочь.

Мартин предложил пойти по главной улице, заглянуть в первый пристойный трактир и, если там все будет занято, просто выгнать кого-нибудь. Джо возразил:

— Вы не дали мне поглядеть замок, давайте хоть город осмотрим.

— Ну, ладно, раз ты такой.

Вечерело, опускался морозец. Лид и днем-то был довольно мрачен, а сумерки вычернили его до цвета угля. Всюду, куда ни глянь, лежал камень. Улицы вымощены булыжником, дома сложены на раствор, памятники высечены из цельных глыб, даже конские поилки сработаны каменотесом. Земля нигде не проглядывала сквозь гранитный панцирь. От этого в городе было чисто, зябко и гулко. Каждый звук разносился эхом, каждый шаг звенел.

Джо и Мартин запахнули меховые плащи.

— Неуютно у них. Хоть бы деревце… или куча навоза…

— Гляди-ка: написано «ордж».

Они подошли. У раскрытого окна стояла маленькая очередь. Хозяин орудовал бутылками прямо на подоконнике.

— Места есть? — спросил Джоакин.

— Вот, — хозяин кивнул на мостовую.

— А еда?

Хозяин ткнул пальцем в вывеску: «ордж». Мартин с Джоакином переглянулись и разом пришли к выводу: выпить — недурная идея. Холодно же и как-то грустно.

Сделали заказ, получили две лидки — смешные деревянные чашки: снаружи квадратные, внутри круглые.

— Лидка, га-га! А в Первой Зиме что — зимка?

— Выпьем за Первую Зиму, милорд. За нашу славную победу.

— Ага, за нее.

Выпили.

— Однако, — признал Джоакин.

Двинулись дальше и заметили, что в городе посветлело. В домах зажглись огни. Уголок каждого ставня был срезан наискось, выпуская свет на улицу. Мостовая, гладкая как зеркало, блестела дюжинами отражений. Пожалуй, не так здесь и мрачно, присутствует некая красота… Вот, скажем, памятник лорду на коне. Лорд — старикан с бородищей, но здоровый, как бык. Плечи в ярд шириной, кулачищи — две булавы, вертит мечом над головой, будто хворостинкой. Славный воин!

А вот церкви здесь — полнейшее уродство. Первую часовню приняли за склеп, такой она была темной, глухой и простецкой по форме: гранитный куб с единственным шпилем. В утешение рядом маячила надпись «ордж». Джоакин взял две лидки и спросил, что за церковь. Оказалось, Ульяны Печальной.

— Выпьем за лучшую из девушек — леди Лауру.

— Пусть будет счастлива на Звезде!

Ордж обладал удивительным свойством: он лился не в голову, а в душу. Разум оставался ясным, зато на сердце приятно теплело. Не диво, что его продавали на каждом шагу.

Иные лавки — портняжные, башмачные, кожевенные, скобяные — отмечались нарисованными знаками над дверью. Но слово «ордж» встречалось так часто, что даже безграмотные знали его. Трактиров было мало, они аж трещали, переполненные солдатней. А возле «орджа» стояло не больше пары человек, подойди — будешь следующим.

— Интересно, ордж везде одинаковый?.. — спросил Джоакин.

— Давай выясним!

Они взяли еще пару лидок. Кажется, другой, но толком не понять. Нужна дополнительная проба… Двинулись дальше, выискивая следующий ордж.

Мирных жителей вовсе не было на улицах. Бродили солдаты Избранного — голодные и продрогшие. Попадались городские стражники, при встрече почему-то опускали глаза. Да и продавцы пойла смотрели как-то странно… Но тепло в душе перекрывало все тревоги.

— Скажи, хозяин, — с усмешкой спросил Джоакин, — в вашем городе весь ордж разлит из одной бочки?

— Будь я помоложе, — процедил продавец, — убил бы тебя за этот вопрос.

— Хе-хе, боевой дед! Ты что, кайр в отставке?

— Где ты видел отставного кайра? В гробу?

Приятели подняли лидки.

— Давай это… за дружелюбие.

— И гостеприимство, милорд.

Стало еще теплее. Ноги несли гулять, а языки чесались. Джоакин заговорил:

— Вам не кажется, милорд, что нас тут не любят?

— Ну, нет. За что бы? Мы тут совсем никого не убили. А мой брат — святой человек, избранный богами. Видал, как он с детишками? Золотая душа!..

— Может, они за Ориджинов?

— Так мы и привели им Ориджина, самого законного из всех. А Десмонд — кровавый зверь, он женщин привязывал к таранам! Для здешних счастье будет, когда мы его прикончим.

Джоакин думал точно так же, но душу грыз маленький червячок сомнений.

— Неприветливо здесь как-то… В Нортвуде иначе было.

— Чего ж неприветливо? Гляди как придумали: срезали уголки ставней, чтоб на улицу светило. У нас в Уэймаре ночью убиться можно, а тут — забота о прохожих.

— Так не о нас же. Это они для своих.

— Ихние по домам сидят, — отметил Мартин. — Вот только стражники шастают.

Он поймал за ворот встречного парня из городской стражи:

— Стой, служивый. Скажи-ка: ты доволен, что мы пришли?

— Так точно, милорд. Избранный — святой человек.

— А рад, что спасли вас от Десмонда Ориджина? Жуткий он человек, да?

— Так точно, милорд. Все его боятся.

— Молодец.

Мартин отпустил стражника и подмигнул Джоакину: мол, видал?

— Он на службе, — возразил путевец. — Командир стражи дал им приказ, что и как отвечать. Спросить бы кого-то из простых…

— Так их же нету, по домам сидят.

— О том и речь…

Джоакин точно знал, что исправит ситуацию: еще один ордж. Он стал внимательней смотреть по сторонам. Это был квартал оружейников: на каждой крыше торчало по две трубы, над каждой дверью висел меч, арбалет или топор. Мечей было больше. Даже в сумраке, едва освещенные, клинки пленяли строгим изяществом. Никаких вензелей, украшений, гравировок. Идеальная пропорция клинка, гарды и рукояти. Совершенное качество стали: на улице, под дождем и снегом, ржавчина даже не коснулась металла. Хоть сейчас бери в руку — и в бой!

— Ориджинские мечи — лучшие в мире. А лидские мечи — лучшие в Ориджине, — сказал Джо и почему-то ощутил стыд.

— Чепуха. Вот — лучший клинок! — Мартин потряс Перстом Вильгельма. — Кстати, гляди: там ордж.

Сбоку одной из оружейных светилось оконце, плечистая женщина протирала ветошью лидки. Мартин подошел прямо к ней:

— Здоровая ты. Жена кузнеца?

Она выдернула пробку из бутылки:

— Вам сколько?

— Больно ты спешишь. Может, я поговорить хочу?

Женщина молчала, занеся горлышко над лидкой.

— Вот скажи-ка, здоровячка: ты рада, что мы пришли?

— Вы — кто?

— Люди Избранного! Приняли ваш город в нашу святую семью. Спасли от зверя этого, Десмонда. Привели законного герцога. Ну, рада или нет?

Горлышком бутылки она ткнула в его предплечье.

— А ты рад, что носишь эту дрянь? Праотец Вильгельм утопил их в море. Ты нашел и надел. Убил кучу людей, насрал на могилу Праотца. Счастлив?

Мартин ткнул Перстом ей в нос:

— Подстилка ориджинская. Башку снесу.

— Убьешь женщину Перстом? Давай, храбрец, соверши подвиг, детям расскажешь.

Она наполнила лидку орджем и опрокинула себе в рот.

— Я тебя и голыми руками придушу!

— Питаю сомнения, — ухмыльнулась здоровячка.

Джоакин придержал Мартина за руку:

— Ни к чему это, прекратите свару…

— Вижу у тебя меч, — сказала женщина. — Давно не обнажал его, да? Поди, забыл, что такое честная драка?

Кровь прилила ему к лицу.

— Я сражался с кайром Сеймуром, капитаном личной гвардии Ионы!

— Тебя избили, как щенка. Зачем-то помиловали.

Здоровячка не спрашивала, а утверждала. Джоакин скрипнул зубами, Мартин снова поднял Перст.

— Стреляй или поди к черту.

Джоакин оттеснил милорда:

— Идемте, не нужно, граф не одобрит.

Мартин вывернулся, метнулся к окну — и выхватил у женщины бутылку орджа.

— Это мое, тьма. Трофей!

Они зашагали по улице, передавая бутылку друг другу. Джоакину было не по себе. Лицо горело, рука тянулась к эфесу меча, ища в нем поддержки. Мартин, напротив, веселился:

— Мудрецы говорят: зачем убивать того, у кого можно отнять ордж? Видел бы ты ее морду, приятель! Знатно ее перекосило!

Джо приложился к горлышку, обрел немного покоя.

— Злобный здесь народец…

— И хитрый, — подхватил Мартин. — Ихняя лидка — чистый обман! Выглядит большой, но внутри два глотка. Бутылка — другое дело!

От пойла делалось теплее. Хмурый квартал оружейников остался за спиной, ноги вынесли на площадь с храмом. В стрельчатой нише над порталом темнела скульптура женщины с куском хлеба на ладони, пред нею склоняли головы два каменных воина. Глория-Заступница — добрейшая из Праматерей…

Джоакин спросил у Мартина:

— Милорд, вы как считаете: мы — сила добра?

Он выпучил глаза:

— Ну, спросишь! Кто ж еще?!

— А откуда вы знаете? Как понять, добро мы или зло?

Мартин щелкнул его в лоб. Взбежал по лестнице к порталу церкви, хлопнул по щиту на двери с восемью гравированными строчками.

— Вот же заповеди, дурачина. Тут все написано.

— Простите, милорд… Свое место прими с достоинством. Трудись усердно в меру сил. Не получай выгоды от страданий. Не сокращай срок, отмеренный богами. Не бери чужого… Разве мы их исполняем?.. Хотя бы одну?..

Мартин ударил в ладони так, что эхо прозвенело на квартал.

— Да! Да, тьма сожри, в этом вся соль! Мы вынуждены нарушать заповеди! Вынуждены, пойми ты это. Тяжело нам — но кто-то же должен!

— Не понимаю…

Мартин схватил его за плечи и заговорил горячим быстрым шепотом:

— Агатовцы с янмэйцами — вот главное зло. Их надо остановить, понимаешь? Боги избрали Вита, а Вит избрал нас. Мы — орудия для святого дела. Мученики, вот кто! Нарушаем заповеди? Ну, да, а как иначе? Как одолеть этих безбожников и гадов?!

— Но Персты…

— А что б мы делали без Перстов? Против нас же не один Десмонд! Все гады мира спят и видят, как растопчут нас! Помнишь, что было летом? Уэймар душили осадой, морили голодом, травили воду. Ее же все пьют — и женщины, и дети! Но этим плевать, взяли и отравили. Нельзя было нам без Перстов! Если б Вит их не нашел, все б мы уже сгнили в земле.

Его убежденность передавалась Джоакину. Сомнения отпускали, крепчала вера в свою правоту. Верно говорит Мартин. От слова до слова — истина!

— Да, — сказал Джо, — вот у меня сначала не было Перста. И что я видел от этих? Иона унизила меня. Аланис на смерть послала. Эрвин бросил в яму ни за что, ни про что.

— О чем и речь! А нам разве легче? Думаешь: Мартин с Виттором лорды, их уважают… Хрена лысого! Нам тоже в морду плевали с самого детства. Если б не Персты, нас бы давно растоптали. Мне тоже душа болит, когда иду против заповеди. Но нельзя же иначе!

Джоакину как гора упала с плеч. Он хлебнул, задрав повыше подбородок.

— И Первую Зиму нельзя не брать, верно?

— Ясное дело! Там же самое логово. Это как змеи: вечно будут плодиться, пока не найдешь и не сожжешь кубло. Да, много людей помрет. Поди, весь город придется сжечь… Но как иначе? Оставить, чтобы множились, расползались по миру?! Ты видал, что они творят?.. Иону видал или нет?

— Холодная тьма! Эйлиш сказала: Иона молится богине смерти.

— Да она сама — смерть! Если родит детей — кем они вырастут? Идовыми демонами, вот кем! Пока есть в мире эта зараза, нельзя нам отдыхать!

Долгую минуту они молчали, упоенные святостью своего дела. Джо смотрел в каменные глаза Праматери Глории и читал в них глубокое одобрение. Она бы смахнула Ориджинов собственной рукой, если б жила сейчас! Джоакин сотворил спираль:

— Спасибо, что дала нам сил, святая Праматерь. Мы очистим мир от скверны.

Из-за орджа язык слегка заплетался, слово «скверна» далось не сразу.

— Отдай сюда, — Мартин отобрал бутылку. — Ордж не идет тебе на пользу: сомневаться вот начал… А почему? Потому, что ориджинское пойло!

Лорд выхлебал последнее, бросил стекло на мостовую.

И вдруг сказал:

— Давай пойдем к волчице.

— Э… зачем?

Мартин молча смотрел ему в глаза. Джоакина переполняло хмелем, гордостью, решимостью, гневом на этих. Он ненавидел гадов. Всех гадов, что сломали жизнь ему и Мартину, и Лауре. Еще — Салему из Саммерсвита, и Полли, и Луизе, и всем хорошим людям. Гады хотят извести нас, но хрена им лысого! Мы не сдадимся, мы победим любой ценой, иного выбора нет!

Эта священная ярость не умещалась в груди. Ее следовало выплеснуть, разрядить искровой вспышкой, швырнуть в лицо, как суровой приговор. Джоакин процедил:

— Да, идем к волчице!

В замке все уже утихло. Ужин давно кончился, люди разбрелись по кроватям. Часовые в темноте не узнали Джоакина, пришлось пальнуть в небо Перстом, чтобы подтвердить свою личность. Выстрел оставил приятное, жгучее чувство в руке. Боги избрали графа Виттора, а он избрал меня. Я — десница божья!

Черный двор, черный донжон, черные часовые, укутанные в плащи.

— Где найти Иону, сучьи дети?!

Голос звучал грозно, Джоакин наслаждался собой.

— Не можем знать, милорд.

— Где чертова клетка?! — рявкнул Мартин. — Вы слепые, если не видели!

— Несли туда, милорд, в подвал арсенала.

Прошагали двор, чеканя шаги. Не сговариваясь, засветили Персты, очертили себя кругами белого сияния. Пусть всякий видит: мы — избраны для святого дела. Мы — мученики!

Сбежали вниз по каменным ступеням, рванули дверь. В тесной караулке стражники встали навытяжку:

— Желаем здравия, милорд и сир.

— А ну, впустите нас к волчице!

Короткое замешательство.

— Виноваты, милорд, но граф отстранил вас от пленницы…

— Ну, я вам покажу, кто кого отстранил! Впускайте живо!

Второй стражник возразил первому:

— Ладно, няньке-то открыли… Давай впустим…

— Няньке?.. — удивился Джо.

Стражник провернул ключ. Двое шагнули в распахнутую дверь.

Откуда-то сбоку лился свет фонаря. Ящики и бочки не давали увидеть сразу, пришлось свернуть за угол, обойти штабель. В глубине подвала под низким сводом поблескивала клетка. Иона держалась за прутья так, будто хотела их выломать. А рядом стояла Гвенда.

— Сударыня?.. Зачем вы здесь?

Гвенда попятилась от клетки, сложив руки на животе, как монашка.

— Я… Я просто…

— Забрели сюда, пока осматривали замок?

— Угу…

— Ждите на улице. У нас тут дело.

Они подошли к Ионе. Что-то странное было с ее лицом: пропала безучастность. Взгляд — не тупой и собачий, но лютый, холодный, как встарь. А Гвенда все пятилась, пока не уперлась в стену, и Джо бросил ей:

— Уйдите, сейчас же!

Иона ударила его по лицу. Казалось, лопнул череп. Боль оглушила, бросила наземь. Джоакин скорчился, взвыл, вытаращил глаза. Как она так — голой ладонью!..

Он понял, что сходит с ума. Иона держала в руке кусок прута. Оторванную полосу стали в полдюйма толщиной! Сломала железо, как хворостинку!

— Ведьма! — заорал Мартин. — Ведьмааа!..

Прут хлестнул его по челюсти. Зубы брызнули изо рта. Обливаясь кровью, Мартин рухнул на колени. Закрылся рукой от второго удара — и прут раздробил ему ладонь.

— Уаааа…

Мартин захлебнулся криком. Джоакин перекатился, нацеливая Перст. Прут опустился вновь. Рука ниже локтя превратилась в вату. Он пополз, хватаясь левой, упираясь носками. Чертов меч цеплялся гардой за камни пола…

— Гвенда, слушайте меня, — сказала Иона жутко, вкрадчиво, подчиняя своей колдовской воле. — Сейчас войдут охранники. Убейте их.

Наваждение, бред! Джо спал и видел кошмар… Рука няньки засияла сквозь материю платья. Гвенда согнула левую перед собой, а правую положила на упор, как арбалет. Воины Доркастера влетели в подвал:

— Что происходит, тьма…

Грудь одного из них треснула, вмялась внутрь. Он упал на колени, Гвенда хлестнула еще трижды, превращая тело в месиво.

— Ой… — выдохнул второй стражник. — Ой-ой-ой, пощадите…

Плеть ударила по голове. Глаза выскочили из черепа, разлетелись костные осколки.

— Миледи, я смогла! Миледи! Смогла же!

Гвенда тряслась, будто в лихорадке. Она повела рукою-арбалетом, ища новых целей. Джо дотянулся до штабеля ящиков, схватился, втащил себя за преграду. Голос ведьмы зашелестел под сводом:

— Вы молодец, Гвенда, я очень горжусь вами. Теперь сломайте в локте руку Мартина, чтобы я сняла с него Перст.

— Сука-аааа!.. Тва-ааарь…

Сустав милорда вывернуло наизнанку. Так отламывают от тушки куриную ногу.

Иона потянулась за оружием. Клетка еще сдерживала ее, волчица орудовала прутом, чтобы придвинуть Предмет. Пользуясь мигом передышки, Джо растирал, разминал ватную руку. Давай же, оживай, ну скорее!..

— Гвенда, переключите Перст на огонь и сожгите вон ту груду бочек.

Джоакин покатился вбок. Пламенный шар лопнул в футе от головы. Огненные щепки брызнули на лицо и грудь.

— Он еще жив и опасен. Продолжайте огонь, а с этим я справлюсь.

Глухие удары, истошный булькающий крик. Волчица дробила кости Мартина.

А Гвенда раз за разом палила в бочки, повторяя:

— Я смогла! Миледи, я смогла же!

От бочек осталась горка углей. Джоакин корчился за нею, все на его теле дымилось — от сапог до волос.

— Смотрите, миледи! Я сумела!

Струя огня опускалась, вжимая его в пол…

— Гвенда, бельчонок, ты ли это?

Насмешливый голос прозвенел под сводом. Огонь прекратился. Джо хлопал глазами, ослепший от вспышек. Черная фигура прошла мимо него, остановилась напротив Гвенды, у изломанных трупов стражников.

— Рад встрече, белочка. Давненько не виделись.

— Пауль… — ее голос осип. — Я тебе отомщу…

Иона шепнула вкрадчиво, змеисто:

— Гвенда, прошу: расстреляйте его.

Джоакин перекатился, нацеливая Перст. Пауль пнул его в голову.

— Не лезь, путевец. Я говорю со старой подругой, ты мешаешь.

— Я тебе не подруга. Ты… ты червяк! Убью тебя!

Она выбросила руку навстречу Паулю, сжала пальцы в кулак, будто хотела ударить в лицо. Но почему-то выстрела не произошло. Пауль неспешно двинулся к ней.

Рука Гвенды задрожала. Она схватила ее левой, направила в цель, будто копье. Процедила сквозь сжатые зубы:

— Ты все у меня отнял. Сделал… ничем. Я больше не женщина. Убью!

Однако Пауль приближался, и руки Гвенды тряслись все сильнее. Дрожь от них передалась всему телу, даже зубы застучали, а голос завибрировал, как в лихорадке:

— Уб-уб-бью. Ум-мри!

Пауль остановился перед нею:

— Бельчонок мой. Я скучал.

— Гвенда, огонь!.. — хлестнул приказ Ионы.

Гвенда всхлипнула и уронила руку. Пауль коротко, быстро ударил ее в грудь. Выше солнечного сплетения, левее грудины. Гвенда ахнула, затряслась, Пауль обнял ее и поцеловал в губы.

Это длилось добрую минуту. Джоакин успел замерзнуть, как мясо на леднике. Пауль целовал Гвенду, она билась в агонии. В какой-то миг ее ладонь разжалась, нечто крохотное упало, откатилось к клетке. Потом женщина обмякла, и Пауль бережно опустил ее наземь.

— До свиданья.

Он огляделся. Никто не издавал ни звука. Замер Мартин, скрюченный, как младенец в утробе. Расплющился по полу Джоакин. Иона примерзла руками к решетке.

Пауль заглянул ей в глаза:

— Я слышал, что-то упало. Стеклянное, вроде пузырька.

Она даже не мигала. Ледяная скульптура, не человек.

— Хочешь отравиться? Ну, дело твое.

Пауль снял Перст Вильгельма с мертвой руки Гвенды, отбросил прут подальше от Ионы. Насмешливо глянул на Мартина и Джо. Нацелил Перст на одного, затем на другого.

— Запомните этот миг, щеночки. Каждым следующим вдохом вы обязаны мне.

Колпак — 1

Конец октября — начало ноября 1775 г. от Сошествия

Герцогство Южный Путь

— Я покажу вам чудо! — говорил владыка Адриан.

Объединенное войско двигалось на север, не встречая сопротивления. Кайры сохранили единственный город — Уиндли, и покинули остальные земли Южного Пути. Поход владыки обернулся приятною прогулкой. Солдаты не проливали кровь, командиры не сушили мозги над планами сражений. По нескольку часов ежедневно Адриан проводил в обществе собратьев по ордену, а после лучился счастьем:

— Нас ждет чудо, друзья мои!

Слова императора передавались из уст в уста. Придворные не уставали строить догадки: какое чудо обещает Адриан? Одни считали: Первая Зима тоже сдастся без боя, как остальные гарнизоны северян. Другие думали, что речь о Минерве: она вернет законному владыке Вечный Эфес и корону. А третьи говорили: владыка оживит Священные Предметы! Не зря он везет пленного шавана, в чьих жилах течет первокровь. Весь двор охватило светлое ожидание:

— Адриан покажет чудо!

При этих словах леди Магда Лабелин думала одно: уже показал, говнюк, такое чудо устроил — я чуть не усралась от восторга! Она не злилась на супруга, о нет. Словом «злость» не передать вулкана гнева и обиды. Адриан забрал все, что она ценила. Бывают безмозглые бабы, склонные к трагедиям: «Ах, я потеряла все! Ой-ой-ой, ничего не осталось!» Магда — не из их числа. Она видела вещи трезво и ясно, отчего было лишь больнее. Кучу разного ценного дерьма Магда получила от рождения: титул, деньги, роскошь. Все осталось при ней. Но сама, своими силами добилась только двух успехов: создала армию и захватила очи. Адриан отнял и то, и другое.

А довеском шла эта сраная ирония. Только что Магда смеялась над Ориджином: города, которые он захватывал с трудом, Лабелины вернули без боя. Воюй, волчок, рубись — а умные люди все приберут к рукам. И вот, стараниями мужа, Магда оказалась в волчьей шкуре!

Она кипела, как идов котел, и жаждала выплеснуть все на супруга. Если б оправдывался, она бы высмеяла его, как шкодливого щенка. Если б задирал нос, она б напомнила, в каком дерьме он был без нее. Попробовал бы отмолчаться — закатила такой скандал, что у него бы отсохли уши. Она не представляла, как может Адриан избежать ее гнева. Нет у него путей к спасению!

Владыка позвал ее в спальню и взял. Дважды подряд.

Магда уползла к себе, сытая, как кот на свадьбе.

Нет, она не простила Адриана. Гнев сохранился в душе, но, приглушенный удовольствием, больше не ослеплял. Магда узрела великую истину: нет существа полезней, чем виноватый мужчина. Особенно если он — император.

Можно обрушить на мужа всю злобу, окатить ядом, отлупить хлесткими словами. Тогда он оскорбится, и уже тебе придется искать путей к примирению. Это невыгодно. Гораздо лучше — предоставить ему искупать вину. Пускай дарит подарки, осыпает лестью, зовет в постель. Принимай с радостью, награждай нежными словами. Говори: «Любимый, ты в постели — бог». Но не дай мужу подумать, будто он уже прощен. Нет-нет, да и намекни — тонко, ненавязчиво: я все еще обижена, дорогой. Продолжай стараться.

Метод давал великолепные плоды. Адриан превратился в шелк: ни надменного слова, ни ноты пренебрежения. Дорогие дары, близость каждую вторую ночь. Вдвое реже, чем Магде хотелось, но все равно — тьма сожри!..

Правду сказать, она не сама додумалась до этого маневра: помогли советами отец и Валери Грейсенд. Да-да, беременная фрейлина начала приносить пользу. Когда дело касалось семейной стратегии, Валери блистала полководческим талантом.

— Ваше величество, для мужчины семья — темный лес. Он не знает, куда и как, что можно, чего нельзя. Задача любящей жены — помочь и направить. Не считайте это хитростью: муж будет только рад, если возьмете его за руку и проведете через семейные дебри.

Со слов Валери получалось, что абсолютно все, сделанное женою, идет мужу на пользу. Например, Адриан пытается искупить вину — и прекрасно, это же на благо его душе! Осыпает жену подарками — ему же хорошо: его мужественность обретает выход. Женщина выражает любовь через нежность, а мужчина — через деньги и дары. Адриан отписал тестю Престольную Цитадель — это тоже прекрасно! Мужчине нужны крепкие связи с семьей жены, тогда он полней осознает свою ответственность.

Философия Валери пришлась Магде по нраву. Она стала смотреть под этим углом. Однажды узнала, что Адриан пьет особую дарквотерскую настойку, без которой не достиг бы успеха в постели. Первым делом Магда расстроилась, но потом взглянула как Валери и нашла светлую сторону. Если б муж питал простую животную страсть, то справлялся бы и без настойки. Но возвышенной личности чужды грубые утехи. Употребление снадобья показывает духовность Адриана! Магда вызнала, как называется настойка, и стала сама подливать мужу в питье.

Валери дала ей еще один урок:

— Ваше величество, почаще говорите о детях. Сильные и умные мужчины, подобные нашим мужьям, любят смотреть в будущее. Ведя беседы о настоящем, вы ввергаете мужа в скуку. Лучше опишите перспективы: как родится первый ребенок, второй и третий. Как вы их вырастите, какими станут. Будущее — любимое место мужчины. Чаще смотрите туда вдвоем.

— Тьма, — вырвалось у Магды, — вы хитры, как змей!

— Нет, ваше величество, я просто внучка Праматери Софьи и не лишена женской мудрости.

— Видно, не всех внучек Софья обучала одинаково… А как узнать, беременна ли я?

Валери с гордостью огладила свой живот.

— Этого не нужно знать, ваше величество. Сразу считайте, что вы в положении.

— Как так? Есть же средства, чтобы выяснить…

— Есть, конечно, я с вами поделюсь. Но мудро будет не колебаться, а сразу решить твердо: я понесла. Так всем и говорите, и ведите себя сообразно. К вам прибавится уважения, ведь вы — будущая мать! А муж увидит, как быстро понесли дитя, и станет ценить за женскую силу.

Магде не хватило духу на столь прямое вранье. Но она взяла за привычку на людях поглаживать животик и мечтательно говорить нечто вроде:

— Хочу рожать в солнечном Лаэме. Если мир встретит ребеночка теплом, то вся его жизнь будет счастливой…

Придворные расплывались в умилении и возносили хвалы:

— Ребенок вашего величества счастлив еще до рождения. Боги послали ему идеальную мать!

Магда улыбалась блаженно и тупо, с трудом подавляя смех. По правде, она имела лишь одну мечту, связанную с родами: сунуть мелкого в руки кормилиц, сбежать в министерство финансов и накинуться на чинуш: «А ну, дайте отчет за те три дня, что меня не было!»

Но Магда видела, как растет ее важность: зеркальные рожи придворных отражали перемены. Раньше пред ней лебезили формально, в дань этикету. Теперь — льстили всерьез, спеша затмить и перещеголять друг друга. В ее присутствии не говорили ни о ком ином. Мода на шута с женой угасла, сделалось неприличным внимание к женщинам, не носящим плода в животе. Герцог Морис обрел такой вес, что придворные роились вокруг него, словно осы. Каждый день он присылал дочке записки: «Ты молодчина, страшно горжусь!.. Подними с мужем вопрос Первой Зимы. Хорошо бы сразу получить ленную грамоту, чтобы потом не вышло споров». Мать и братья Магды навестили двор — они истекали явною, вопиющей завистью. Отец на другой день изгнал их обратно в Лабелин.

А войско тем временем подошло к Дойлу — последнему крупному городу по пути на Север. Маркиз Джеремия закатил пир. Софью славили втрое чаще, чем Янмэй. В кубок Магде вместо вина лили прозрачную дрянь — кажется, березовый сок. Менестрели, созванные со всей округи, захлебывались песнями о героических младенцах и отчаянных матерях… Маркиз выделил Магде лучшую в замке постель — больше и мягче, чем императору. Сам лично разгладил на ней перину и показал, как лучше спать:

— На боку, ваше величество: животик сюда, а ножки — сюда. В прошлом месяце моя альтесса родила, так уж поверьте: я все об этом знаю!

Как раз в эту ночь у беременной императрицы начались лунные дни…

Свет видывал барышень, чей ум туманился от любовных утех. Но леди Магда не входила в их число. Несмотря на регулярные услады, она трезво видела поступки мужа.

Он двинул на север войска Короны и Лабелинов, а за спиной, в Южном Пути, оставил полки шиммерийцев под началом принца Гектора. Выглядело как мудрая стратегия: никто не подкрадется, не ударит в тыл… На деле это был ошейник для ее семьи. Стоит кому-то из Лабелинов взбрыкнуть — и Адриан легко натравит на них Гектора.

Он пошел прямиком к границам Ориджина и не свернул на восток, к порту Уиндли. Там по сей день торчали два батальона мерзлых задов. Это он тоже выдал за мудрость: силы врага рассечены на куски… Но самый прибыльный порт Южного Пути остался под нетопырями.

По нескольку часов ежедневно он проводил в обществе слепой старухи и пророка, и Юхана Рейса с первокровью в жилах. Адриан овладевал Священными Предметами, готовил их к бою — и ничего не говорил жене. Даже в постели, даже в минуты после оргазма. Венценосный говнюк упорно вел свою игру.

В замке Дойла, уже твердо зная, что не ждет ребенка, Магда послала мужу букет роз. Между лепестков вложила записку: «Любимый, я чувствую: родится сын. Давай назовем его в честь твоего отца».

Следующим вечером ей принесли большую охапку хризантем. На карточке почерком мужа значилось: «Вы не беременны, увы, но я надеюсь, скоро будете. Наш сын получит самое чудесное наследство на свете». Рядом был нарисован маяк.

* * *

— Садись, Менсон, сыграем.

— Охотно, владыка. Только стратемы — не мое дело. Давай лучше в кости.

— Как скажешь, — улыбнулся Адриан.

Игровой стол располагался на балконе ратуши города Дойла. Внизу приятно гомонила площадь: мещане торговали, придворные покупали, гвардейцы картинно вышагивали в алых мундирах. На помосте играли комедию актеры — не те ли самые, что год назад чернили Адриана в угоду нетопырю? И не та ли это самая площадь, где кайры порубили невинных горожан?.. Впрочем, Менсон любил поговорку: что было — то прошло. Много скверного случилось когда-то, только начни вспоминать — утонешь с головой. Память вообще тоскливая штука…

— Зябко тут, — поежился Менсон.

— А мне даже жарко, согрелся от чая. Возьми, друг мой.

Император скинул роскошный плащ на соболином меху. Шут в сомнении наклонил голову.

— Не нужно, владыка.

— Будет тебе! Вспомни, как мы в Альмере делили последнюю рубаху.

Чтобы не обидеть, Менсон накинул плащ.

Подали кости и деревянный стакан, владыка спросил:

— И как же в них играть? Научи-ка.

— Дело простое. Ставишь деньги, бросаешь кости в стакан, тарабанишь вот так вот — и мечешь на стол.

Шут сопроводил объяснение показом. Кости отбили сочный перестук о дерево стакана и резво выкатились на столешницу. Выпала пара троек.

— А можно еще так.

Менсон смахнул кости в стакан, крутанул им над головой — и с размаху грянул на стол, аж подпрыгнул сервиз. Стакан встал крышкой над костями, и шут не спешил его убрать.

— Пока чисел не видно, присутствует интрига. Коли хочешь сказать что-то важное — теперь самое время. Или просто глянь орлом: мол, я — любимец удачи! А потом — чик…

Он сдернул стакан, обнажив кости. Было две пятерки.

— Видишь: мне часто дубли идут.

— А кто побеждает? — уточнил Адриан.

— Ясно, кто: у кого выпало больше!

— Разве это зависит от твоих стараний? Нужно как-то хитрить, подворачивать тайком?

— Нельзя хитрить — побьют или в канаве искупают.

— Но тогда каков интерес? Мастерство и ум не значат ничего, победителя определяет случай.

Менсон хлопнул в ладоши:

— В том и азарт! Никаких долгих планов, один миг — и все решилось! Только удача и отвага, а прочее — за бортом.

— Не понимаю прелести игры, в коей нельзя достичь мастерства. Но ради тебя готов попробовать. Итак…

Владыка поставил один эфес, повертел кости в стакане, неловко метнул — одна выкатилась прежде времени и встала на единицу. Менсон позволил перебросить, но результат опять вышел плачевен: два и три. Шут выкинул три-пять и забрал себе адрианов золотой.

— Это хорошо, владыка, что ты первым спустил. Я-то пришел без денег, теперь хоть будет на что играть.

Он тут же бросил на кон полученный эфес — и приобрел второй. Поставил оба, нарастил на еще два. Спросил:

— Нельзя ли разменять по мелочи? Чувствую, теперь отвернется.

— Не желаю мелочиться, — возразил император. — Будь любезен, поставь все четыре.

Менсон поставил и выкинул три-шесть, Адриан — пару двоек. Шут забрал деньги.

— Забыл предупредить, владыка: боги не любят тех, кто спорит о ставках.

— Хорошо, продолжим по елене.

Едва ставки снизились, удача перешла к императору. Монету за монетой он стал возвращать потерянные деньги. Менсон бурно переживал каждый проигрыш: бил себя по лбу, обзывал старым ослом и даже свешивался с балкона, чтоб погрозить кулаком подземным богам. Адриан метал ровно, почти без азарта. Стало ясно, что игра для него — лишь повод к беседе.

— Мой друг, нам бы нужно обсудить. С моего возвращения что-то не заладилось меж нами. То выпады, то обиды, то молчание с упреком… Я хочу исправить это.

— Нечего исправлять! — шут отмахнулся стаканом с костями. — Колпак и корона дружны, как всегда!

— Боюсь, имеется трещинка. У меня к тебе возникли вопросы. Поди, и у тебя ко мне.

Менсон сказал серьезнее:

— Коль так, начинай первым, владыка.

— Начну. Два вопроса имею, один из них — Минерва. Дошли до меня слухи, что ты был ей не то советчиком, не то наставником. Девица прислушивалась к тебе. Верно ли это?

— Да, владыка.

— Почему же она отказалась мне подчиниться? Ты прекрасно знал, что я жив-здоров и направляюсь в Фаунтерру. Было бы хорошо, если б Минерва преклонила колени предо мной. Разве ты не мог научить ее покорности?

— Согласись, владыка: научить можно лишь тому, что умеешь сам.

— Коль не покорности, научил бы чести. Напомнил бы, кто законный император, а кто — кукла на троне. Или с этим тоже имеешь затруднения?

— По чести… — Менсон шмыгнул носом. Чертов ветер пробирал даже сквозь плащ. — По чести я так рассудил. Минерва — хорррошая девушка. Где-то глупая, в чем-то неопытная, но янмэянка, как ты и я. Она кучу всего успела сделать. При дворе навела порядок, наполнила казну, в суде держалась молодцом…

— Я сполна наградил бы ее, как верного вассала. Но ты научил ее дерзости и своеволию.

— Не так, владыка. Минерва запуталась, ее раздергали все, кому не лень. Я придал твердости: решай сама, как знаешь; выбирай то, во что веришь. Она и решила.

— Зачем было давать ей выбор?

— Зачем давать выбор янмэянке?.. Прррости, владыка, я не понял вопроса.

Адриан заметил, что кости уже давно дожидаются его. Метнул мимоходом, забрал очередную монету. Сказал:

— Хорошо, пускай. Перейду ко второму делу. Кто хозяин в твоем доме — ты или жена?

Менсон нахмурился, подергал бородку.

— Мы с Карррен… — прорычал он. Странное дело: со дня крушения поезда Менсон не коверкал слова. Ульянина Пыль избавила его от этой хвори, но сейчас почему-то вернулось. — Я люблю жену, владыка. Помнишь, при Мелоранже ты спросил: «Чего хочешь, Менсон?» Я сильно растерррялся, не смог выбрать желание. Но тогда я не знал, что Карен жива. Теперь бы не путался в ответе: хочу быть с нею до конца дней.

— Это мне ясно. Спросил о другом: кто у вас хозяин?

— Ну уж… — Менсон для оттяжки повертел и бросил кости. Выпал дубль на четверках. — Мы-то сколько лет пробыли в разлуке… Отстроились, отвыкли, теперь надо вновь притираться. Да, бывает, искры летят. В целом-то я главный, но иногда и Карен упрется рогом или встанет на дыбы. А разве это плохо, что у дамы есть характер? Покорную овцу я б не смог любить.

Адриан метнул и перебил бросок шута.

— Друг мой, не хочется ранить тебя напоминанием, но ты — мятежник и цареубийца. Готовился свергнуть моего отца, а родня Карен во всем помогала.

Шут выкрикнул:

— Жена — невиновна! Я поклялся тебе!

— Видишь ли, какой нюанс. Безгрешный человек на месте Карен опасней виноватого. Преступник, коего наказали по заслугам, а после выпустили на волю, чувствует стыд и радость свободы. Он может быть преданным своему спасителю. Но тот, кто был наказан невинно, жаждет мести. Душа, отравленная обидой, делает его крайне опасным существом.

— Карен не на тебя злится, владыка. Не ты же ее наказал!

— Можешь ли поклясться головой, что Карен ничего против меня не замышляет?

Менсон стукнул себя пальцем по шее:

— Лежать мне на плахе, если не прав.

Владыка прищурился:

— Поклянись не своей головой, а ее.

— Это в каком же смысле?

— Хочу ясного понимания, мой друг. Если Карен провинится, я не стану спрашивать с тебя. Спрошу с нее. По всей строгости.

— Владыка… — Менсон стиснул свою бороду в кулак, дернул аж до боли. — Владыка, не будь таким! Мы тебе — никакого вррреда!..

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Адриан. — Пускай так останется впредь. Коль ты хозяин в семье, проследи за супругой.

Он выдвинул ставку в середину стола.

— Мои вопросы исчерпались. Имеешь ли свои?

Менсон прошелся по балкону, бурча под нос. Злился на жену: из-за дурных ее выходок страдает дружба с Адрианом, приходится оправдываться на пустом месте. Однако часть гнева — малая, но заметная — адресовалась владыке. Именно это чувство Менсон стремился унять.

Люди на площади разразились смехом — видно, актерам удалось-таки пошутить. Один из труппы взлетел над сценой и задергался вниз головой, грозя кулаками толпе. Разлетались, — подумал шут. Кому не лень, все порхают, что твои мухи! Мими на корабле, шиммерийцы на шаре, а этот на чем?.. Похоже, на механизме камнемета. Видать, еще от Северной Вспышки остался.

— Колпак спросит корррону: справедлив ли ты с северянами, владыка?

Огонь сверкнул в глазах Адриана.

— С мятежниками, бунтарями и предателями? Отнюдь не справедлив. Сейчас я непозволительно мягок. Справедливость наступит в день, когда Ориджины и их генералы разживутся пеньковыми ожерельями.

— Владыка, позволь прррямоту. Кукловод творил от твоего имени мерзкие дела. А ты попускал из расчета на выгоду.

— Какое значение это имеет? Ориджины — мои вассалы, обязаны быть верными при любых условиях. Как бы я ни поступил, их дело — подчиниться.

Менсон шмыгнул ноздрями:

— Прости, владыка, но тут все дело в дерьме. Кукловод — это куча, ты вступил и испачкал сапоги. А Ориджины унюхали.

— Раз обоняние подводит, придется отрезать им носы.

— Не лучше ли извиниться и вымыть паркет?..

Адриан смерил шута пристальным взглядом:

— Больно ты дерзок, мой друг. Проверим твою удачу.

Он грохнул стаканом по столу, выпало пять-шесть. Менсон выкинул пять-четыре.

— Как видим, тебе не везет. Потому тщательней следи за речью… Имеешь еще вопросы?

Менсону вспомнилось: в точно такой же ситуации он велел жене держать язык за зубами. Но Карен тогда не смолчала. Не смолчал и он теперь.

— Минерва помиловала графиню Нортвуд. Ты повесил.

— С каких пор ты волнуешься о ней?

— Я о себе забочусь, владыка. Мне-то казалось, слово императора нерушимо. Даже новый правитель не может казнить того, кого пощадил прежний. Братец Телуриан помиловал меня: заменил плаху эхиотой. Как я понял, ты видишь за собою право взять меня и вздернуть?

— Ты сравнил змею с конем. Змея — ядовитая гадина. Хоть наказывай ее, хоть милуй — она будет опасна, пока жива. Хороша лишь та змея, что рассталась с головою.

— А коня можно впрячь и пахать, он все стерпит…

— Не по нраву мне твои намеки, колпак.

— Да какие уж намеки. Пр-ррямей некуда.

Менсон бросил кости в стакан и принялся трясти. Стук звучал все быстрей и бойчее, будто кости пустились в пляс. Стакан прыгал, вертелся меж ладонями. В последний раз крутанув над головой, Менсон грянул его на стол. И спросил:

— Владыка, ты знал, что Карен жива?

Вопрос не допускал разночтений. Ответ прост, как удар топора: либо «да» — либо «нет».

Но Адриан отчего-то замешкался. По странной паузе произнес:

— Я не знал.

— А если бы знал, то вернул бы ее мне?

— Конечно, друг мой.

Владыка никогда не лгал шуту. Менсон привык не просто верить его словам, а опираться на них, словно на камни мостовой. Но сейчас захотелось уточнить:

— Ты не врешь?

И тут вернулась еще одна давняя болячка: воспринимать слова картинками, а не звуками. Шут увидел, как изо рта императора вылетел шмель. Затем еще несколько. Жужжащий рой завертелся вокруг головы Менсона, и каждый норовил ужалить его в лоб.

Шут замахал руками и побежал прочь…

Леди Карен и Форлемей вместе занимались рукоделием. Жена штопала чулки, ординарец зашивал рубаху хозяина. Оба выронили иглы, когда шут влетел в комнату, лупя себя по голове.

— Любимый, что с тобой?!

— Покусали!

Она уложила его, осмотрела.

— Ничего не вижу…

Форлемей догадался:

— Колпак, родной ты мой! Старое вернулось, да?

— Что вернулось? — ахнула Карен.

— Салат в мозгу. Все со всем путается: звуки с картинками, слова с чувствами. Не покусали его, а обидели. Правда, Колпак?

Менсон отогнал последних шмелей и стал успокаивать жену:

— Ничего страшного, я так десять лет жил, и ничего. А хлебну из пузырька — так совсем все пройдет. Дай-ка мне его…

— Любимый, не нужно!

— Всего разочек, чтобы тебя не пугать. Форлемей, найди пузырек!

Ординарец пошел рыться в поклаже. Карен испуганно глядела на Менсона. Муж обнял ее, погладил по спине.

— Карен, какой сейчас день?

— Кажется, четверг…

— Я тебе во вторник говорил комплимент, правда?

— Было дело.

— Нехорошо мужчине частить с похвалами, ну ладно, скажу кое-что. Помнишь, мы с тобой спорили об Адриане? Похоже, ты была чуточку, на волосинку права.

Леди Карен поцеловала его. Затем попросила Форлемея:

— Будьте добры, поищите пузырек в коридоре.

— Но он-то не там, а здесь!

— Именно поэтому в коридоре вы будете искать его долго.

Ординарец вышел, закрылась дверь. Леди Карен тихо сказала мужу:

— Я послала брату шифрованную волну.

— Какую еще волну?!

— Написала, что здесь развелись шмели. Брат знает пасечника, который найдет на них управу.

Менсон пожевал конец бородки и буркнул:

— Тьфу на тебя. Я сказал: ты на волосок права, а не на целую косу!

Стрела — 9

Начало ноября 1775 г. от Сошествия

Беломорье (герцогство Ориджин)

Леди Агния Флеминг пребывала в сильном замешательстве. Впервые за год ее навестила старшая дочь — Молли. Это было тем более радостно, что вот уже полгода, от самой Весенней Зари, леди Агния не покидала замок. Визит дочки мог развеять скуку… но почему она приехала без мужа?

— Родная, все ли хорошо у лорда Велентайна? Здоров ли он?

— Маменька, не беспокойтесь совершенно! Мой любимый жив и здоров, и был удостоен особенной почести от графа Бенедикта.

— Тогда отчего ты не с ним в такой радостный день?

— Маменька, он тут, неподалеку! Вместе с сотнею воинов высадился в Зеленой бухте — ну, там, за городом. Выгрузить людей и коней, и припасы — это долгое дело. Пока сам он занят, любимый позволил мне…

Леди Агния осознала сказанное и схватилась за голову:

— О, боги! Лорд Велентайн привел солдат? Он тоже будет участвовать в этой страшной войне?!

Весною граф Бенедикт Флеминг, муж леди Агнии, оставил ее дома, а сам отправился в Уэймар, откуда позже выступил в поход. В письмах он сообщал, что война идет наилучшим образом, на стороне Избранного великая сила Предметов, и победа состоится еще до Сошествия. Несмотря на это, Агния ужасно боялась за мужа и не чаяла увидеть вновь. А теперь та же судьба постигнет бедную Молли!..

— Маменька, ну послушайте же! Любимого с его вассалами и вас, и меня отец пригласил на праздник!

— Граф Бенедикт, — поправила дочку Агния.

— Простите, вы правы. Граф Бенедикт, мой лорд-отец, приглашает всех нас на торжества по случаю будущей победы. Первая Зима скоро будет взята, Избранный воцарится надо всем Севером. Нас приглашают праздновать день Сошествия в Первой Зиме!

Младшая дочь, Виолетта, тихонько ахнула от восторга. Она провела полгода взаперти вместе с матерью и мечтала вырваться хоть куда-нибудь. Леди Агния приструнила ее:

— Радость не к лицу женщине, когда идет война и льется кровь!

— Я же ничего не сказала…

— Следи за мыслями и чувствами, не только за языком!

— Да, маменька.

— А ты, Молли, объясни-ка получше. Торопишься сказать, вот и выходит путано. Бенедикт зовет лорда Велентайна и тебя, и меня праздновать день Сошествия в Первой Зиме?

— Все верно! И вассалов моего лорда-мужа, и еще Виолетту.

Молли упомянула сестру последней, окинув взглядом свысока. Молли была замужем, Виолетта сидела в девицах.

— А почему мы сами не получали приглашения? — спросила Агния.

— Так я же его привезла, вот! — воскликнула Молли, будто давно ждала этого вопроса. — Избранный лично прислал письмо моему супругу и просил передать вам. Смотрите: написано собственной рукой!

Молли отдала матери конверт. Почерка Виттора Шейланда леди Агния не знала, но гербовая печать выглядела весьма убедительно. В самых изысканных выражениях Избранный приглашал родичей славного графа Бенедикта принять участие в торжествах по случаю победы, каковые состоятся днем Сошествия в Первой Зиме.

— Подумайте только, маменька: это писал человек, который побывал на Звезде! Он видел Ульяну Печальную и даже говорил с нею!

Виолетта вытянула шею, чтобы заглянуть. Молли позволила ей увидеть край листа.

— Да славятся мудрые! — благоговейно сказала мать. Нельзя славить только Прародителей, забыв о богах. Многие допускают небрежность в этом вопросе, но не леди Агния. Словом «мудрые» она объединяла всех покровителей человечества.

— Да славятся мудрые, — хором ответили дочки.

— Но одного ты мне все еще не объяснила. Почему Велентайн отправил тебя одну в Беломорье, а сам высадился в… где ты сказала?

— В Зеленой бухте, маменька. Я не одна, со мною четверо надежных защитников, — она кивнула своим воинам эскорта. — Но если бы любимый привез в Беломорье целую сотню, тут начался бы переполох. Разве я не права?

Все верно, так бы и было. Беломорье находилось на осадном положении, вооруженных людей впускали в город только по особому паролю. Для Молли сделали исключение, позволив провести четверку мечников. Волновала леди Агнию не сотня воинов, и не лорд Велентайн как таковой, а нарушение правила: хорошая жена должна быть при муже. Путешествовать только с ним вместе, а если он желает ехать один — то сидеть дома и ждать.

— Дочь, ты поступила нехорошо. Должна была дождаться, пока лорд Велентайн выгрузит людей в этой, как ты говоришь, бухте, а потом пригласить его к нам и приехать вместе с мужем. Лорд Велентайн рассердится, и будет совершенно прав.

— Любимый сам позволил мне!

— Тебе следовало отказаться. Его доброта — не повод забыть о приличиях.

Младшая дочь вмешалась:

— Маменька, ну дайте же ей сказать до конца! Когда мы поедем в Первую Зиму? Не пора ли уже собираться?

— Пора, — ответила Молли. — Любимый разобьет лагерь и будет ждать нас. Мы должны приехать к нему как можно скорее, чтобы вместе тронуться в путь.

Виолетта попыталась скрыть радость, но не слишком преуспела:

— Как можно скорее!.. Иду собирать вещи. Молли, а кто будет в Первой Зиме?

— Все союзники нашего лорда-отца, тебе уже пора бы знать их. Сам Избранный и его брат. Святой Пауль, коего называют новым Праотцом. Леди Лаура Альмера-Фарвей, епископ Амессин из братства Вильгельма, генерал Хорис из Закатного Берега.

— Ухх! А Ориджины будут?

Молли поморщилась, дивясь глупости сестры:

— Рихард Ориджин получит законный титул герцога Первой Зимы. Разумеется, он там будет.

— А Эрвин?..

— Тоже будет, — Молли запнулась, — только в кандалах. Избранный пощадит его и позволит увидеть наш праздник.

— Прекрасно, пускай завидует!.. Все, иду собираться.

— А ну сядь! — рыкнула леди Агния. — Ничего еще не решено! Я не позволяла!

— Но лорд-отец пригласил нас в Первую Зиму, верно, Молли?

— И он, и Избранный.

— Тогда что еще решать?

Леди Агния стянула с руки перчатку и принялась нервно комкать. Она не имела понятия, как поступить, ведь два приказа мужа противоречили друг другу. Весною граф Бенедикт Флеминг велел жене и младшей дочке оставаться в Беломорье. Леди Агния с лихвой исполнила приказ: она не просто оставалась в городе, но даже не покидала родового замка. Как тут муж велит ехать аж в Первую Зиму! И причем передает приказ через Молли, которая могла и напутать что-нибудь. Как же быть? Приличия требуют остаться: хорошая жена не путешествует без мужа. Но если Молли не напутала, то Бенедикт будет ждать в Первой Зиме. И не сам, а с Избранным вместе! Коли она не приедет, выйдет чудовищный стыд. Бенедикт вызвал жену, она не явилась — и все это на глазах у святого человека!

— О, мудрые!.. — выдохнула Агния, мечась в поисках поддержки.

Что бы ни говорила Молли, она всего лишь женщина. Решение должно исходить от мужчины. Леди Агния остановила взгляд на кастеляне Беломорского замка:

— Капитан, скажите, каково ваше мнение?

— Миледи, я не получал от графа приказов касательно данного вопроса. Но это и не было возможно: у графа кончились голуби. С последнею птицей он прислал приказ Ледовому батальону выдвинуться на юг для участия в блокаде Первой Зимы.

Конечно, Агния знала: ее сын Осмунд вскрыл то письмо и увел батальон на Первую Зиму. Но от этого стало только хуже. Супруг в походе, сын где-то в горах… Кто сможет принять решение?

Она выбрала одного из защитников Молли, самого мужественного на вид:

— Славный воин, это правда, что граф Бенедикт вызвал нас в Первую Зиму?

— Так точно, миледи.

— Вы читали письмо?

— Миледи, я не из тех вассалов, кто заглядывает через плечо сеньора. Лорд Велентайн прочел и сказал: «Нас вызывают в Первую Зиму». Сказал — значит, так и есть.

— Маменька, я же правду говорю, нас пригласили! И любимый уже ждет, — плаксиво пролепетала Молли.

— Я согласна с сестрой, — сказала Виолетта. — Молли вечно все путает, но сейчас она, похоже, права. Сами посудите: разве отпустил бы ее Велентайн, если б не было приказа от папы?

— От графа Бенедикта, — машинально поправила Агния. — О, мудрые, дайте сил…

Тогда воин эскорта произнес:

— Миледи, позвольте доложить. В Первой Зиме будет иметь место свадьба. Выйдет досадно, если вы ее пропустите.

— Свадьба?! — ахнула Виолетта. — Вот так перспектива!

— Ой… да, свадьба, я совсем забыла… — Молли схватилась за голову.

— Вот овца! Сир воин, скажите: кто на ком женится?

— Не могу знать, миледи. Ради успеха брака все держится в секрете. Но ходят слухи, что свадьба будет очень громкой и весьма политически значимой.

Леди Агния узрела спасительный луч. Муж раньше писал ей о свадьбе! Точней, только о планах, но и время прошло — наверное, теперь он все устроил. Бенедикт хотел сосватать Виолетту за лорда Мартина, брата Избранного. Видят боги: лучшей партии для нее просто не сыскать! Когда Избранный станет править миром, графство Шейланд останется его брату. Виолетта будет женою главы Великого Дома!

Конечно, леди Агния ни слова не сказала дочке: нечего радоваться прежде срока, еще и в военное время. Однако Виолетта, судя по лицу, пустилась в нелепые фантазии, и мать сурово осадила ее:

— Даже не мечтай об Ориджинах. Эрвин пойдет в темницу, а Рихард — не про твою честь.

— Ах-ах!.. Маменька, посоветуйте: ради такой перспективы мне надеть жемчуга или алмазы?

Молли фыркнула:

— Всякая умная женщина начинает с платья, а не с украшений!

Леди Агния вздохнула:

— О, мудрые… Что же выходит, нужно ехать?..

Она посмотрела на кастеляна. Будучи ее вассалом, он мог ответить лишь одно:

— Вам решать, миледи.

Агния перевела несчастный взгляд на командира эскорта. Он был совершенно чужим ей человеком, зато мужчиной, отважным и сильным на вид.

— Так точно, миледи, нужно ехать! — отчеканил воин.

— Значит, на то воля мудрых, — выдохнула леди Агния. Гора упала с ее плеч. — Кастелян, велите слугам собирать вещи. И пусть подадут чай… нет, ханти… нет, лучше горячее вино.

Сборы заняли целые сутки. Молли и Виолетта создали идов хаос. Молли твердила, что нужно быстрее, ведь любимый устанет ждать и рассердится. Виолетта кричала, что не поедет черте-в-чем, как эта неряха Молли. Нужно тщательно выбрать наряд, а лучше — заказать новое платье! Леди Агния велела слугам упаковать все платья Виолетты — выберем по месту, когда увидим наряды остальных гостей.

Теперь все решено? Ах, если бы! Набралось восемь сундуков вещей, их не повезешь верхом, нужен экипаж — а какой? Сейчас сухо, можно ехать на колесах. Но скоро выпадет снег — и что тогда? Как вернуться без саней? Ладно, попросим Избранного выделить сани для обратной дороги. Неловко, но куда деваться.

Теперь уже все? Какое там! Вот новый вопрос: брать ли кайров для эскорта? Молли говорила: зачем они нужны, у любимого в Зеленой бухте целых сто мечей охраны! Виолетта кричала: глупая овца, солдаты твоего муженька — дикари с островов, а я хочу эскорт из кайров! Мы едем в Первую Зиму, нас увидят Ориджины, нужно выглядеть достойно! Несчастная леди Агния рвала на себе волосы, поскольку обе дочки были по-своему правы. А в Беломорье при этом чудовищно не хватало мечей. Один батальон забрал Бенедикт, другой — Осмунд, в городе осталось две сотни солдат, но повышенную боеготовность никто не отменял! Если взять хотя бы роту, город станет беззащитен, муж этого не простит. Но не взять — посрамить себя перед Избранным и знатными гостями. Агния терзалась решением, а дочки только все усложняли, крича наперебой. Молли: пора уже ехать, любимый не выдержит столько ждать! Виолетта: а зачем ты его оставила? Сама виновата!

Решение посоветовал славный воин из эскорта Молли. Под защитой людей Велентайна дамы могут доехать почти до самой Первой Зимы — вплоть до кольца блокады. Там они встретят Осмунда Флеминга, который задействован в блокаде. Но война к тому дню кончится, и Осмунд даст своих кайров для почетного эскорта… Леди Агния была чуть жива от усталости, как тут младшая дочь придумала новый вопрос:

— Маменька, а вы-то в чем поедете?

Нервы графини не выдержали:

— Ну какое тебе дело, кровопийца? Всю душу вымотала! Сама выбери мне что угодно!..

После всех нечеловеческих мучений, наконец, женщины покинули замок, и леди Агния тут же забылась сном.

Спросонья она не сразу поняла, какие странные вещи происходят. Экипажи стояли на дороге, ведущей в Зеленую бухту. Путь преграждал отряд всадников с лордом Велентайном во главе. Это логично, а странно было вот что: лорд Велентайн улыбался. После двух дней ожидания под открытым небом, у холодного моря, он встречал жену с улыбкой на устах!

— Любимая, наконец-то! Я так скучал по тебе! — в его голосе звучала радость и нечто еще, похожее на облегчение.

Лорд Граненых островов спешился, чтобы открыть дверцы карет и помочь сойти наземь леди Агнии с Виолеттой. Затем он раскрыл объятия супруге. Молли не ожидала такого и боязливо втянула голову в плечи. А Велентайн горячо ее обнял и нежно похлопал по спине. Он изменился к лучшему, — подумала Агния, — вот как действует сила любви!

От Беломорья до Зеленой бухты женщин сопровождал кастелян с дюжиною кайров. Он спросил о дальнейших распоряжениях, и Велентайн твердо ответил:

— Можете быть свободны. Дамы теперь под моей защитой.

— Да, да, слушайте его! — подтвердила Агния, счастливая оказаться возле властного лорда.

Кастелян снабдил ее напутствиями, передал поздравления графу Бенедикту, лорду Осмунду и их вассалам, после чего пустился в обратный путь к Беломорью. Вскоре кайры скрылись за поворотом дороги.

— Ну, что теперь?.. — странно спросил лорд Велентайн.

Надеюсь, он обратился не ко мне, — подумала графиня. Кто-то из отряда Велентайна бросил нечто неразборчивое. Всадники пришли в движение, разделились, двумя группами окружили кареты. Теперь стала заметна еще одна странность: они исполнили маневр уверенно, как опытные наездники. Но на Граненых островах сроду не было кавалерии! Острова малы и каменисты, кони служат лишь для транспорта, а воины сражаются пешком.

— Я вижу много хороших перемен, милорд, — похвалила леди Агния.

— Неужели? — спросил один из воинов, откинув капюшон.

Леди Агния схватилась за сердце. Виолетта воскликнула:

— Лорд Эрвин София, какая перспектива — видеть вас в плену! Лорд Велентайн, поздравляю, вы поймали славную добычу!

Герцог Ориджин отбросил полу плаща, показав черненую рукоять Гласа Зимы.

— Отчасти вы правы, Виолетта: кто-то кого-то взял в плен.

Меч — 9

Начало ноября 1775 г. от Сошествия

Лид, герцогство Ориджин

— На этих землях всегда воевали, как пить дать. Бились на славу, не так, как сейчас. Без Перстов этих окаянных, и без лишних полчищ — всему знали меру. Держал наш граф шестьсот мечей — то бишь, кайров, значит. Были еще греи, вольные стрелки, конюхи, повара, землекопы — эти все звались «чудь», их никто не считал. Воины — только двуцветные…

Джоакин мало что видел вокруг себя, а понимал еще меньше. Пол-лица опухло, глаз заплыл, на коже вздулись волдыри. Корка синяков и ожогов отгородила его от мира. Внутри себя он чувствовал ясно: здесь шатается, тут жжет, там свербит; лежишь в строго выверенной позе, пошевелишься на дюйм — проснется боль. Но внешний мир покрывался туманом, голоса звучали глухо, фигуры расплывались. Из тумана возникала старуха и принималась вещать:

— Каждой весною, как снег сойдет, так и пора воевать. Двести кайров оставались стеречь город, а четыреста шли куда-нибудь: или в Майн, или в Стил, или в Первую Зиму. Иногда в Беломорье, но это редко. Вот идет наш лорд с четырьмя сотнями, и тут навстречу ихний лорд, а с ним полтысячи двуцветных. В замках-то не любили сидеть, коли войска хватало — выходили в поле…

Джоакин силился вникнуть: что за старуха? Откуда взялась, зачем нужна? Морщинистая, как сушеное яблоко, древняя, как фундамент под лидским замком. Голосом так скрипит, что кажется, вот-вот протрет себе глотку словами и окочурится на месте. Но куда там! Не думает она помирать, все бродит вокруг джоакиновой койки и болтает без умолку, не заткнешь:

— Встретятся, значит, четыре наших сотни против ихних пяти. Съедутся лорды и решают, как дальше. Сперва скажут, за что воюют. Один говорит: «Возьму с тебя бочку серебра», а другой: «Нет, это я у тебя возьму младшую дочку, мне племянника женить». Потом обсудят положение. Скажет один: у меня позиция лучше, обход туда-сюда, холмик так, река этак. И тот может согласиться: верно говоришь, признаю твою победу. А может ответить: зато у меня кайры лучше. Тогда, значит, надо сравнить…

Джоакину говорить не хотелось: опухоль на роже мешала открывать рот. Только ради питания он готов был напрячься и раздвинуть челюсти. Но в данный момент его как раз кормили из ложки, а коль уж все равно рот раскрылся, то можно и спросить:

— Ты кто, бабка? Откуда взялась?

— Енто ты взялся сынок, а я тут всегда была. Своим молоком старого графа вскормила. Не того графа, что теперь, а егойного отца…

— Что ты здесь делаешь?

Путевец задал вопрос — и только тут сообразил: ложка-то не сама ему в рот попадает. Ее-то, ложку, подносит старушечья рука. А еще совсем недавно кто-то умыл его влажной тряпкой. Тоже, поди, тряпка не сама собой в воду окунулась. По всем признакам получается, странная старуха ухаживает за ним. Молодец, Джоакин, сделал правильный вывод!

— Жуй, а не болтай, сынок. Думаешь, как сравнивали кайров? Да вот как. Пройдет наш лорд перед ихним войском и выберет наугад восемь воинов. А ихний лорд выберет восемь из наших. Крест накрест, значит. Потом сходятся восьмерки и бьются как умеют. Это звалось: поединок святой дюжины. Чья восьмерка первою легла, тот лорд и проиграл. Выплачивает, что запрошено, и не спорит. Это вроде как плата за науку: теперь все войско знает, над чем надо работать…

Джоакин подремал какое-то время, а спросонья удивился: постойте, почему же меня кормит северная бабка? Как можно?! Вдруг она шпионка или еще кто похуже?! До того всполошился, что поднял голову над подушкой и повернулся к лорду Мартину. Пускай подтвердит, что нельзя же так!

— Милорд…

Едва он увидел Мартина, как сразу забыл про бабку. Лицо лорда превратилось в багровый мяч, глаза и рот исчезли, оставив по себе три щели. Рука стала куском кровяной колбасы, локтевой сустав вывернулся в обратную сторону. Мартин стонал. Он стонал почти все время, даже сквозь беспамятство. Только Джо доселе не замечал…

А старуха знай талдычила свое:

— Если на кону стояло большое: какой-нибудь рудник или гавань, — тогда уж рубились целым войском. Но и тут порядок был! Каждый лорд по-умному командовал, людей берег, а если видел, что проиграет, — белый флажок кверху. Битве, значит, сразу конец. Раненым помогли, мертвым отдали почести, руки друг другу пожали… Пойми ты, сынок: раньше не бились насмерть! Воевали по чести, а не по злобе. Не пытались друг друга под корень стереть.

Все прочее, кроме бабкиных речей, шло фоном, будто в дымке. Явился лекарь, что-то смутное сказал про Джоакина. Осмотрел лорда Мартина и показал жестом: руку — отрезать. Мартин завопил…

Пришел Айви. Поддержал Джоакина, сказал: держись, браток. Поведал, что шпионка На-та-ни-эля ликвидирована, а волчица снова в клетке. На-та-ни-эль — какой-то опасный тип, что служит Минерве. Теперь о нем говорят все, ведь это он дал Гвенде Первокровь и велел вызволить волчицу. Хорошо, что Пауль был начеку.

Пришла Хаш Эйлиш, стала ластиться. Сказала: это не страшно, что лицо. Лицо заживет, главное — мужская гордость уцелела. Принялась гладить так, что мужская гордость действительно дала о себе знать. Джоакин, зло хрипя, выгнал Эйлиш прочь. Мартин орал ей вслед: «Мумия, приведи брата! Загибаюсь, аааа!»

Джоакину очень хотелось, чтоб не закатница пришла, а леди Лаура. Вот кто принес бы облегчение! Но он знал, что Лаура почему-то не может прийти. Не помнил, почему. Как-то связано с Мартином… А тот все орал беззубым отечным ртом: «Виииит!.. Позовите братааа!»

— Персты эти ваши — редкая дрянь, — твердила старуха, пока кормила с ложки. — В былое время не то что Перстов, а даже луков гнушались. Стрелять-то умели, если война в Степи, то без луков нельзя. Но чтобы кайр кайра угостил стрелой — это неслыханное дело! Почему, говоришь? Да потому! Стрелой можно убить не глядя, можно даже не знать, кого. Пустил навесом — куда-то прилетело… Неправильно это. Хочешь убить — встань лицом к лицу, посмотри в глаза, дай шанс защититься. Имей уважение к врагу!

Вместо Виттора явился Пауль с Чарой. При виде Пауля Мартин онемел от страха. Забыл крики и стоны, выпучил глаза, вдавился в подушку. Пауль достал целительный Предмет, и Мартин захрипел: «Нельзя! Не трогай меня!» Пауль дал Предмет Чаре: «Тренируйся». Она осталась неподвижна: «Гной-ганта, должны ли мы помогать Шейландам? Граф сделал полководцем Льда, а не тебя. Ему отдал город, а не нам. Мы не получаем ни наград, ни уважения». Пауль ответил: «Он даст нам Натаниэля. Когда гаденыш умрет, мы сами возьмем все остальное. Клянусь Ордою Странников».

Тогда Чара пристегнула Мартина ремнями и начала кромсать. От боли и ужаса бедняга лишился сознания. Шаванка работала медленно, делала перерывы, давала Паулю проверить. Она вскрыла руку, добралась до костей, склеила их из осколков. Когда стала зашивать, допустила ошибку. Пауль велел распороть и начать наново. Похвалил, назвал умницей.

Тогда Чара принялась за челюсть… Джоакин сблевал, свесившись с койки. Бабка вытерла, сменила простыню, умыла путевцу лицо.

— И зимой воевать не ходили. Дурость это — зимний поход! День Сошествия — святой праздник, ни к чему его портить. Дороги под снегом, быстро не пойдешь, коням и воинам — мучение. Пока войско доползет, все хутора по пути объест. А в стужу-то людям и так несладко. Куда вы претесь на зиму, изверги? Стояли бы тут до весны. Хоть бы что-то по-людски сделали!

Зашел Лед. Важный — в серебре, в генеральских нашивках да при адъютанте. Последний сообщил: Рихард Ориджин назначен командующим всего войска Избранного. Армия выступает в поход на Первую Зиму через ущелье Створки Неба. Прежде, чем ударят холода, необходимо миновать ущелье и взять штурмом ориджинскую столицу. Армия недостаточно обеспечена зимней амуницией, потому бросок из Лида в Первую Зиму должен быть молниеносным. Это все говорил адъютант — молодой шейландский офицерик, весьма довольный, что Рихард Ориджин позволил ему раскрыть рот. А сам Лед осмотрел руку Мартина, зашитую Чарой, и обронил: «Недурно».

— Поздравляю с повышением, милорд, — сказал Джоакин.

— Выбор у графа был невелик. Только я и Флеминг способны провести армию через Створки Неба. Особенно теперь, когда объявился Натаниэль.

— Кто он такой?

— Носитель Предметов на службе Минервы. И личный враг Пауля.

Адъютантик добавил:

— Нет причин для беспокойства. Первая Зима блокирована со всех сторон. С севера, из Беломорья, идет с войском сын графа Флеминга. А на юге, в Майне, стоит Адриан. Лорд Десмонд заперт в долине, у него только шесть батальонов, и больше взять неоткуда.

— Адриан за нас?! — поразился Джоакин.

Лед вымолвил:

— Граф Виттор убедит его, не впервой. — Затем потрогал опухоль на лице Джоакина и снова сказал: — Недурно.

— Чара не лечила меня, — возразил путевец. — Опухоль сходит из-за первокрови.

Ухмылка искривила губы Льда:

— Я оценил работу не Чары, а сестры.

Он поклонился старухе и ушел. Адъютант тенью помчал за господином.

— Ориджины, — скрипнула бабка и затем промолчала целую минуту.

* * *

Когда Джоакин уже мог не только поднять ложку, но и сам подняться с постели, в палату заглянул граф Виттор Кейлин Агна. Он привел с собой детей.

— Здравствуйте, сир Джоакин! У вас сильно болит?.. Здравствуйте, дядя Марти. Ой, что с вашей рукой? Какая вава… Можно потрогать?

Букет Избранного насчитывал одиннадцать цветов. Граф привел четверых самых любимых.

— Детки, сейчас я поговорю с дядей Марти и сиром Джоакином. А вы держите ушки востро, слушайте и набирайтесь опыта. Потом расскажете мне, что узнали.

— Хорошо, дядя Вит!

Мартина до сих пор терзали боли, но под влиянием Предмета кости уже срослись, а опухоль спадала. Рот раскрывался на полную, локтевой сустав вернулся на место. Мартин не преминул похвастаться:

— Вит, гляди на локоть! Сгибается — и разгибается! Сгибается — разгибается! Здорово, а?

— А как было раньше? — спросил кто-то из детей. Мартин показал:

— Рука была толщиной как нога, а цветом — как слива. И гнулась не сюда, а наоборот!

— Ничего себе! Вот это да!..

— Эта рыжая потрудилась на славу. Но сначала я испугался — думал, убьет. Недобрая она…

Граф Виттор переместился и возник между изголовий коек. Он часто исчезал, когда хотел привлечь внимание.

— Слушайте, лучики мои. Сейчас я должен обсудить две темы — одна общая, а другая частная. Понимаете, как это?

— Общая — про всех, а частная — про кого-то одного! — отозвалась белокурая девчушка.

— Правильно, милая. И начну я с общей темы, а потом перейду к частной. Вы поймете, почему так лучше. Поймете, правда?

— Постараемся, дядя Вит!

— Итак, мы выступаем в поход, — теперь он обращался к Мартину и Джо, но поглядывал и на детей. — Было много сомнений. На носу зима, теплой одежды не хватает, особенно — обуви. Провианта обмаль, нетопыри вынесли много, пока отступали. Но как раз это и решило дело: никто не хочет до весны голодать в чертовом Лиде. Мы постановили совершить быстрый бросок и захватить Первую Зиму еще до морозов, то бишь — до дня Сошествия.

— Кто это «мы»? — спросил мальчонка в жилете.

Граф усмехнулся:

— Я. Одни генералы советовали наступать, другие — ждать весны, я выбрал идти сейчас. Но лучше всегда говорить «мы», пускай люди думают, что участвуют в решении.

— Правильно, дядя Вит!

— Нам предстоит марш в сто двадцать миль по горному тракту. Военные говорят — а в этих делах лучше верить военным — что переход займет две недели. Дескать, дорогая узкая, бывают завалы и заносы, а враг может делать всякие пакости. Я приказал уложиться в десять дней. Когда военные называют срок, нужно требовать быстрее, чтобы не расслаблялись. Лед сказал: «Сложно, но можно», — и предложил такой порядок. Первым пойдет сам Лед с беломорцами и альмерцами. Это наиболее выносливые части, к тому же, знакомые с местностью. Они расчистят дорогу от завалов, уничтожат засады, возьмут ущелье Створки Неба.

— Что такое Створки Неба, дядя Вит?

— Узкое ущелье, а над ним два ориджинских форта. Там сидят плохие двуцветные дяди, которые могут сверху обрушить лавину. Но наш Лед отправит лазутчиков с Перстами, те проберутся в форты и убьют всех плохих. Дорога на Первую Зиму откроется. За Льдом пойдут шейландцы, закатники и медведи. А шаваны будут ждать до последнего здесь, у стен Лида. Шаваны — это легкие конники, очень быстрые. Когда пройдет вся наша пехота, они ринутся по открытой дороге и за три дня нагонят остальное войско. Понимаете, лучики мои?

— Да, дядя Вит!

Граф беседовал больше с детьми, чем с Мартином и Джо. Это слегка задевало. Джоакин решил перетянуть на себя внимание:

— Как мы возьмем Первую Зиму, милорд?

— Хороший вопрос, правда, детки? Если бы вас не было, я бы ответил так. Старый Десмонд имеет шесть тысяч солдат, и больше не станет, раз Первая Зима в блокаде. На севере дорогу отрезал сын Флеминга, на юге — Адриан. Подкрепления не придут, у Десмонда так и будет шесть тысяч, а мы приведем пятнадцать. Еще у нас почти тридцать Перстов Вильгельма и защитный пояс, и деконструктор. Десмонд обречен — так бы я сказал кому-нибудь другому.

— А что скажете нам, дядя Вит?

Граф неотразимо улыбнулся:

— Правду, лучики мои. Я понятия не имею, как штурмовать города. Ни одного не взял за всю жизнь. Солдат считать я тоже не умею. Кто сильнее: шесть тысяч кайров, или пятнадцать — кого попало вперемешку? Не ко мне вопрос… Но вспомните, дети, мою любимую пословицу.

— Торгуй тем, что имеешь, используй, что знаешь!

— Умница! Я не знаю военного дела, зато знаю людей. Вот на людей и делаю ставку. У меня есть Лед, который не ведает страха и ни перед чем не остановится, лишь бы отомстить отцу. Есть Пауль — свирепый хищник, способный убить кого угодно. Есть Чара, Сормах и еще двадцать ханидов — они прошли полмира, ведомые ненавистью к кайрам. Есть Флеминг и его сын — такие же знатоки Севера, как сам Десмонд; они будут сражаться насмерть, поскольку знают, что Ориджины не простят предателей. Наконец, есть генерал Хорис и его закатники. Эти жаждут не просто убить Десмонда, а даже съесть его! Закатники верят: коли съел храброго врага, то и сам стал храбрецом.

— Круто! — восхитился рослый мальчишка.

— Фу, противно, — зажал рот худой.

Белокурая девочка спросила:

— Дядя Вит, какие люди есть у врага?

— Разумный вопрос, молодчинка. У врага есть генерал Стэтхем — матерый волчара, победитель при ночном Лабелине, опасный человек. Есть сам Десмонд — его не стоит переоценивать. Ослаблен болезнью, побит и унижен при Лисьем Доле, потерял обоих сыновей, пытался спасти дочь, но так и не смог. Десмонд — уже не боец, а несчастный старикан. Есть Роберт Ориджин — опытный командир. Створки Неба — его родовое владение, скорей всего, там Роберт и встретит нас. Очень надеюсь, что Лед скинет его со скалы. Затем, есть Минерва — капризная дурочка с Перчаткой Янмэй. Перчатка — грозная сила, но у Минервы-то семь пятниц на неделе. То любит Адриана, то ненавидит; то против Ориджинов, то за. Она — не помощница Десмонду. Итак, если первым убрать Роберта, из фигур останется один генерал Стэтхем. Перевес на нашей стороне, правда? Или я забыл кого-нибудь?

— Забыли Натаниэля! — пропела девчушка.

— Кто он такой, наконец? — с нажимом спросил Джоакин.

Граф покачал головой:

— Говорилось множество раз. Вы бы знали, сир Джоакин, если б слушали так же внимательно, как мои лучики! Натаниэль — того же племени, что и Пауль, только совсем другого нрава. Пауль — лев на охоте, Натаниэль — книжный червяк. У Пауля сила, отвага, жестокость, у Натаниэля — только мозги. Однако он тоже владеет первокровью и мастерски обращается с Предметами. Оба ненавидят друг друга — а почему, детки мои?

— Потому, что они проти-во-положности!

— Натаниэль так опасен?

— «Опасен ли Натаниэль?», спросил нас сир Джоакин. Но пусть лучше сам сир Джоакин скажет, правда, детки?

— Милорд, откуда мне знать?!

Граф переместился и сел так, чтобы смотреть Джо и Мартину прямо в глаза.

— Вот теперь мы от общей темы переходим к частной. Тому, что касается лично вас. Скромница Гвенда разделала вас двоих, как филе перед обжаркой. Так вот, она была агентом Натаниэля.

— Ее прислал он?! — Мартин выпучил глаза.

— Учитесь, дети, как не нужно делать: чем задать дурацкий вопрос, лучше вовсе промолчать. Кто еще мог прислать Гвенду? Она была инициирована! Два существа на свете могут инициировать: если не Пауль, то Натаниэль.

Джоакин нахмурился. Что-то странное было в словах графа, некий присутствовал подвох. Но Джо еще недостаточно окреп, чтобы мыслить быстро.

Виттор сказал детям:

— Вот, берите пример с сира Джоакина. Видите, как напрягся? Тоже не понимает, но молчит, чтоб не прослыть дурачиной. Так и нужно… Разумеется, Гвенду прислал Натаниэль. Пауль это подтвердил. И здесь возникает самый интересный вопрос: напомните-ка, кто из вас ее нанял?

Джо помедлил с ответом. Думалось плохо, воспоминания путались.

— Вроде бы… я, милорд.

— Вроде бы?

— Точно я.

— А почему, если я велел Мартину?

— Он был занят, милорд.

— Не был. Он стоял тогда рядом с тобой, но выбор произвел не он, а ты.

Внезапно кровь бросилась в лицо: Джоакин понял, куда клонит Шейланд.

— Вы подозреваете, что я нарочно?.. Сговорился с нею против вас?!

— А что я должен подозревать? Ты нанял бабу, хотя не должен был. Она предала меня. Кто-то дал ей Перст.

— Думаете, это я?!

— Зачем вы поперлись к Ионе?

Джоакин запнулся:

— Мы… ну, милорд… мы хотели сказать ей…

— Что сказать?

— Она ведьма! — вмешался Мартин. — Пришли сказать: «Сдохни, чертова ведьма! Мы больше не боимся!»

— Я не с тобой говорю! На тебя нашло, это ясно. Но ты, Джоакин, зачем пошел?

Путевец кашлянул, пытаясь продрать сухое горло.

— Я тоже это… тоже думаю, что ведьма. Она тогда, при Лисьем Доле… знала наперед, прыгала — туп-туп. И кулаком еще — пум. Все чуяла сквозь доски…

— Ты бредишь?

— Нет, милорд! Она такая. Она и гарнизон совратила чарами, и лорда Мартина попутала… Мы боялись ее, а потом выпили орджа — и перестали. Пошли, чтобы сказать в лицо…

— Что сказать, а?!

Джоакин выдавил, красный, как рак:

— Не знаю, милорд. Не придумал, пока шел. Просто хотел посмотреть на нее… вот так, смело. Чтоб она увидела: теперь мы сверху, ее черед бояться!

Мартин кивал, подтверждая каждое слово Джоакина.

— Кто предложил пойти к Ионе?

— Вит, я предложил…

— А ты, Джоакин, зачем согласился?

— Милорд, я уже объяснил…

— Нет, ты издал рев тупого осла! А объяснение — вот. Гвенда хотела выпустить Иону по приказу Натаниэля. А ты был в сговоре с нею и знал, на когда назначено дело. В ту самую ночь Мартин решил пойти к Ионе. Ты увязался следом, чтобы не дать ему сорвать ваш план. Думал убить Мартина, если он помешает. Но Иона увидела тебя — и не сдержалась, врезала прутом по роже. Гвенда не успела сказать, что ты на их стороне. Хорошее объяснение, а, сир Джоакин?

Путевец утратил дар речи. Только мотал головой из стороны в сторону и хлопал ртом…

Виттор с улыбкой повернулся к детям:

— Лучики мои, у каждого сеньора бывает, что вассал творит несусветную чушь. Такое выкинет — хоть стой, хоть падай. И как понять: это измена или просто дурость? Повесить негодяя или только дать подзатыльник?

— Он запутался, значит, предатель! — бодро сказала девчушка.

— Ты изменник, сир Джоакин? — строго спросил крепыш. — Натаниэлю продался? Отвечай!

Виттор рассмеялся:

— Лучики мои, учитесь понимать людей. Изменник, даже самый глупый, придумал бы ложь наперед. Знал бы заранее, что его спросят, и заготовил ответы. А Джоакин двух слов связать не может, еще и глаза пучит от удивления. Он даже не догадывался, что возможен такой разговор. Храбрый сир Джоакин — не предатель, а просто дурак.

Дети захихикали, очень довольные, что взрослого воина при них обозвали дураком. Джоакин набычился, играя желваками. Обида смешивалась с чувством мучительной правоты. На самом деле, истина — за Джоакином, а граф упускает нечто очень важное. Вспомнить бы: что же?..

Девочка спросила:

— Дядя Вит, зачем он нанял Гвенду, если не для измены?

— Милая, каждый человек чего-нибудь не умеет. Я не умею сражаться, Мартин — держать себя в руках, Джоакин — разбираться в женщинах. Он в них ошибается абсолютно всегда. Каждая, кто западает ему в сердце, оказывается дрянью. Гвенда — шпионка и убийца — обязана была понравиться Джоакину. Не он виноват, а дядя Марти: позволил ослу выбирать.

Мальцы снова захохотали. Джоакину захотелось спрятаться под подушку. Точно так же, один в один, высмеивали его старшие братья.

И вдруг подал голос Мартин:

— Вит, убей Иону.

— Что?..

— Она — главная гадина. Из-за нее все беды. Ты же там не был, а мы видели: это Иона правила Гвендой! У гувернантки совсем не было воли. Волчица стреляла ею, как своей рукой. И это волчица нас избила, а не Гвенда.

— Так поделом. Будете знать, как нарушать приказы. Кому я велел не ходить к Ионе?

Виттор хотел пристыдить Мартина, но тот ответил неожиданно твердо:

— Иона хотела убить твоего брата! Неужели простишь?

— Ты б еще к медведю подошел и руку в пасть засунул…

— Значит, простишь ее, да? — голос Мартина наполнился не обидой, а едкою горючей злобой. — Ее простишь, а нас накажешь?

— Кто вас наказывает, дурачье…

— Уже наказал! Сутки я орал от боли — целые сутки, мне бабка северянская сказала. Только потом ты прислал Пауля с Предметом. Пауль отдал меня рыжей суке, а она не умеет снимать боль. Стала резать по живому — я чуть не сдох! А ты, брат, даже тогда не пришел. Явился еще через три дня — вот как сильно меня любишь!

Граф смешался на вдох. План урока для деток явно не включал этой сцены. Затем овладел собою и сказал мальцам:

— Глядите: вот недостойное поведение в споре. Если дяде Марти не хватает аргументов, он переходит на…

— Я с тобой говорю, Вит! Не верти мордой, на меня смотри!

Граф Шейланд исчез. Возник над койкой брата и с размаху залепил пощечину.

— Будь вежлив, если говоришь со мной. Я — твой сеньор.

Челюсть Мартина еще далеко не зажила, он вскрикнул от боли. Однако ответил жестко:

— Ты — плохой сеньор, раз не ценишь вассалов. Пауль говорил с Чарой: шаваны в обиде. Ты их не наградил, не дал разграбить город, не сделал Пауля полководцем. Ты их не уважаешь! И меня тоже!

Виттор повел бровью:

— В чем же сходство между тобой и Паулем?

— Мы оба — твои мечи, ну! Мы ждем уважения, а получаем шиш. Пауль хочет быть полководцем, а я — лордом. Ты обещал мне графство, а дал клетку с ведьмой. Жалеешь графство — дай хотя бы город. Сделай меня правителем этого Лида!

— Тебя? Правителем?..

— Да, брат! Я смогу обуздать северян. В кулаке буду держать, ну!

Граф расхохотался, жестом призывая детей смеяться вместе с ним:

— Да ты самого себя не можешь обуздать! Какой же ты тупица, Марти. Назови хоть одну причину сделать тебя лордом!

Младший Шейланд сглотнул, утер нос рукавом и сказал очень серьезно:

— Я для тебя — самый надежный человек на свете. Я был с тобой всегда, от самого начала. Не Лед, не Пауль, не Джо и не этот… Только я!

— Верно, ты со мной всегда. Как с прокаженным — его язвы.

И вот теперь боль заставила Мартина умолкнуть.

Виттор постоял еще минуту, чтобы убедиться в победе, затем переместился к койке Джоакина.

— Слушайте дальше, лучики. Слушай и ты, сир Джо. Мое легкое беспокойство вызывает Адриан. Сейчас он помогает нам самим своим присутствием: отрезает Первую Зиму от подкреплений с юга. Но я должен убедиться, что Адриан не проявит глупую доброту и внезапно не помирится с Ориджинами. Потому я отправляюсь на прогулку…

— На переговоры, дядя Вит?!

— Нечто вроде того. Лучики, я скоро вернусь! Вы поедете к Первой Зиме вместе с шейландцами, я встречу вас у Створок Неба. Здесь, в Лиде, останется барон Доркастер: обеспечит снабжение и прикроет наш тыл. А снаружи, на плоскогорье, недельку постоят шаваны — пока не подойдет их черед выдвигаться. Что до вас, Джоакин и Мартин…

Мартин смотрел в другую сторону, но Джоакин внимательно слушал графа:

— Да, милорд.

— Я планировал усилить вами авангард Рихарда, но вы умудрились вдвоем угодить в лазарет. Потому лежите, пока не очухаетесь, затем догоняйте. Встретимся у Створок Неба.

— Так точно, милорд.

— Теперь — главное. Сир Джоакин, твоя преданность и отвага не вызывают сомнений, потому уповаю на тебя. Если здесь начнется какое-то дерьмо — сделай так, чтобы оно прекратилось. Понял меня?

— Прошу уточнить, милорд. Что может начаться?

— Первое. Это чертов Лид, здесь полно северян. А в замке останется только сотня гарнизона. Если лидцы начнут шалить — не милосердствуй, дави их. Не хватит своих сил — зови шаванов на помощь, они прямо за воротами.

— Так точно, милорд.

— Второе. Если мой дорогой брат Мартин снова решит проявить себя — дай ему в морду.

— Что?..

— Иону стерегут люди Доркастера. Они просто солдаты, а Марти — лорд и перстоносец, они оробеют перед ним. Ты не оробеешь. Если Марти захочет к Ионе, не ходи за ним, а сразу врежь.

— Так нельзя, милорд! Мартин — сеньор… и мой друг!

— Тогда тем более, окажи товарищу услугу. Пойми ситуацию, сир Джо: если Мартин снова нашалит, я оторву ему то, что не стоит называть при детях. Это гораздо хуже оплеухи. Так не дай другу стать калекой, удержи его от глупостей.

— Гм… кх-кх… да, милорд.

— Громче!

— Так точно, милорд.

— Спасибо, сир Джоакин. Верю в тебя.

И граф ушел, окруженный детьми. Из коридора еще долетели голоса:

— Лучики, идем кушать. Поедим вместе — и я в дорогу.

— Дядя Вит, мы будем скучать!..

Потом стало тихо.

И в тишине Джоакин, наконец, вспомнил это слово:

— Бельчонок!

Мартин покосился на него.

— Бельчонок! — воскликнул Джо. — Так Пауль назвал Гвенду. И поцеловал. Он давно ее знает!

— Серьезно?

— Да, милорд! Вас вырубили, а я-то видел! Пауль говорил с Гвендой, как с… — он перебрал слова, «альтесса» и «любовница» не подошли, — …с подстилкой. Он когда-то имел ее! Пауль инициировал Гвенду, а не Натаниэль!

— Ух ты… — Мартин за вдох изменился в лице. Обида и гнев испарились, проступило нечто совсем другое. Мартин повторил: — Ух ты!

— Надо сообщить графу. Пауль же соврал ему! Я побегу, пока граф не исчез!

Мартин покачал головой:

— Не надо, дружище. Не надо.

Стрела — 10

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Герцогство Ориджин

— Чертова дыра, — процедил сквозь зубы герцог. — Кто выбрал это место?

Офицеры не сговариваясь посмотрели на Джемиса Лиллидея.

— Год назад мы здесь бывали с Вороном. Было ничего.

Двери в трактир стояли распахнутыми — уже, поди, не первый месяц. Лужа в сенях буйно поросла плесенью. Отпавшая вывеска лежала кверху ржавыми гвоздями, на дымоходе свили гнездо птицы. Стекла в окнах отсутствовали, ветер прошивал трактир насквозь.

— Проверено: внутри нет засады, — доложил Хайдер Лид.

— Естественно…

Эрвин брезгливо заглянул в трактир. В зале казалось еще холодней, чем снаружи. Ставни качались, издавая мертвецкий скрип. В камине валялась куча мусора, увенчанная дохлой мышью. На оленьих рогах висела куртка такого вида, что, кажется, тронь — и из нее посыплются кости хозяина. На правах мебели имелось: три стола, две табуретки (одна с поломанной ножкой), кресло-качалка, перекошенное назад, дубовая скамья… и трон. Несуразно большое кресло возвышалось у камина, в радиусе осязания мусорной кучи. Его накрывала овечья шкура, видимо, пришедшая из мириамских веков. Овчину так обильно усыпали бурые пятна, что не оставалось сомнений: по меньшей мере три короля были заколоты на этом троне.

— Гм, — сказал герцог, одарив кайра Джемиса выразительным взглядом.

Леди Нексия пришла на выручку Лиллидею:

— А что, здесь очень даже мило! Окна забьем досками, в камине разведем огонь. Вы, лорд Эрвин, будете сидеть у очага в роскошном кресле, попивая горячее вино.

Для иллюстрации она уселась на овчинный трон, но тут же вскочила:

— Ой, мокро.

— Нет ли места получше?.. — спросил Эрвин ни к кому не обращаясь.

Собственно, он знал ответ. Трактир стоял на перевале и обладал важнейшим достоинством: к нему нельзя подкрасться незаметно. Дозорные уже заняли соседние вершины и подъездные дороги, даже Орудие установили на возвышенность, откуда видно всю округу. Поздно менять позицию. И шатер не поставишь: на перевале тесно. Не нравится в трактире — спи на земле.

— Вы сами выбрали точку, милорд, — ляпнул Фитцджеральд.

— Подите во тьму, — огрызнулся герцог.

Хайдер Лид перевернул вывеску и прочел:

— «Гнездо на перевале».

Леди Виолетта засмеялась:

— Уютное гнездышко! Давайте переименуем: пускай будет «Чертова дыра».

— Весь Поларис теперь чертова дыра, — ответил герцог.

Лорд Эрвин София становился мрачнее с каждым днем долгого пути на север. Он был угрюм уже в Мельничьих землях. Под гулкие взмахи лопастей Мать-мельниц, похожие на морской прибой, местные стражники поведали герцогу об Избранном. Граф Шейланд встретился с Праматерями и вернулся со Звезды. Лорды Шейланда и Закатного Берега склонили головы перед величайшим из людей. Войско Десмонда Ориджина бежало без боя. Аланис Альмера пыталась убить графа — и понесла наказание худшее, чем смерть. «Холодная тьма», — ответил герцог и с того дня перестал шутить.

В Фейрисе — странном городе мореходов, кузнецов и русалок — Эрвина нагнали вести из столицы. Адриан занял Фаунтерру, искровые полки перешли под его знамена. Минерва заманила Адриана под удар степняков, но он разбил Юхана Рейса и взял трофеем несколько Перстов. Эрвин прекратил улыбаться. Никто больше не шутил и не смеялся при нем.

В треугольном баронстве Дейви, что в Закатном Берегу, Эрвин хлебнул сразу две горьких чаши. Адриан двинулся в поход, города Южного Пути открывали ему врата, путевцы тысячами вставали на сторону тирана. А Виттор вел армию через Нортвуд и имел еще больший успех. Легенда о чуде воскрешения облетела полмира. Закатники и шейландцы, шаваны и альмерцы спешили присоединиться к избраннику богов. Два снежных кома катили на Первую Зиму: один с запада, второй с юга, — и оба росли с каждым днем. Эрвин превратился в черную тучу. Дни напролет просиживал в каюте. Когда появлялся на палубе, разговоры стихали.

В графстве Нортвуд люди Хайдера Лида высадились на берег для разведки и принесли новую порцию тьмы. Десмонд Ориджин и Крейг Нортвуд дали бой Кукловоду — и проиграли. Потери кайров велики, Клыкастый Рыцарь погиб, множество медведей перешло на сторону врага. С девятнадцатью тысячами солдат и десятками Перстов Вильгельма Кукловод вошел в герцогство Ориджин.

Лорд Эрвин София начал срываться на подчиненных. Это было глупо и постыдно, но злость переполняла и рвалась наружу. Гордон Сью вновь заикнулся про змей-траву — герцог велел протащить его на веревке за кормой корабля. Фитцджеральд сказал что-то невпопад, и был отослан на другое судно. Один Шрам пользовался расположением лорда, да и тот лишь потому, что знал много мрачных пиратских историй. Герцог часами напролет слушал о кораблях с призраками, гниющих мертвецах на реях и о лихих парнях, доставшихся рыбам. Из рассказов Шрама Эрвин почерпнул пару идей. Весь экипаж Велентайна был высажен на необитаемый остров, а сам Велентайн проболтался двое суток на рее, подвешенный вниз головой. При каждых склянках он должен был повторять: «Как приятно служить Избранному!»

Единственный просвет имелся во мраке: любимая сестра. Об Ионе не было новостей — глухая тишь, ни звука. Если бы Шейланд казнил ее, то наверняка воспел бы сей подвиг. «Проклятая ведьма сожжена на костре, Избранный очистил мир от скверны» — нечто такое твердила бы молва. Но пропаганда Виттора молчала, что позволяло думать: Иона спасена. Отец имел три случая освободить ее: в Уэймаре за счет жала Криболы; в лесах Нортвуда, напав из засады; и наконец, при помощи Гвенды. Хоть одна из попыток принесла успех!

Но даже это не развеяло тьмы. Куда отправилась Иона после спасения? Конечно, в Первую Зиму. А что ждет ее там? Два вражеских войска наступают с разных сторон. Каждое имеет Персты Вильгельма.

— Милорд, позвольте войти.

Теперь даже Обри — адъютант и телохранитель — опасался подходить к Ориджину. Осторожно приоткрыв дверь, он сунул голову в комнату. Эрвин лежал на тахте, глядя в потолок. По комнате гулял сквозняк, ставень хлопал о стену, сбивая остатки штукатурки.

— Милорд, вы в порядке?

Обри попытался войти. Дверь, державшаяся на одной петле, встала наперекосяк.

— Виноват, милорд. Я исправлю…

Он приложил усилие. Дверь слетела со второй петли и грохнулась на пол.

— Тьма вас сожри! — взревел герцог. — Какого черта?!

— Простите, милорд… Мы окна заколачиваем…

— К чертям! Подите вон!

Обри юркнул в коридор. Эрвин прикусил губу, крикнул кайру вслед:

— Вернитесь!.. — Добавил мягче: — Простите. Чего вы хотели?

— В трактире холодно. Позвольте заколотить окно.

— Приступайте.

Обри взялся за дело. Герцог поинтересовался:

— Где вы нашли доски?

— В сарае, милорд. Там и дрова есть, только очень сырые. В связи с чем имеется просьба: позвольте снять Орудие с позиции на полчаса.

— Зачем?

— Просушим дрова, разведем огонь.

— Как — просушите?

— Перстом Вильгельма, милорд.

— Вы будете сушить дрова Перстом Вильгельма?!

— А также прочистим дымоход. Там наверху гнездо, выстрелим — собьем его.

— Вы очумели?

— Ну… виноват, милорд.

Обри застучал молотком. Робко добавил:

— Леди Виолетта обещала сделать чай с вином по беломорскому рецепту. Сказала: очень согревает. А вы кашляете, теплое питье пойдет на пользу.

Эрвин был простужен всю дорогу. Сопли и кашель сменяли друг друга, как часовые: то один нес вахту, то другой. Герцог ненавидел разговоры о болезни.

— Виолетта — заложница, тьма сожри! Хотите, чтобы она готовила чай?!

— Ну, она заботится о вас. В отличие от… некоторых других леди.

Под суровым взглядом лорда Обри умолк и вернулся к работе.

А Тревога возникла подле Эрвина, шепнула на ушко:

— Напомни-ка, милый, почему ты мрачен? Угроза нависла над родною землей, сгущаются враждебные тучи… Только из-за этого, да? Никаких иных причин?

Под мерный стук молотка альтесса напомнила герцогу несколько страниц из прошлого.

Стоя у подножья Дженны, древнейшей из Мать-мельниц, Нексия Флейм воскликнула: «Какая она большая! Хочу забраться на вершину, кто со мной?» И Джемис Лиллидей повел ее под руку, а охранники мельницы глядели им вслед: «Славная пара! Красивая девушка и могучий воин — как в песнях».

На легендарном кладбище меченосцев, среди тысяч ржавых надгробных скульптур, отец Давид сказал: «Тут есть две особенные статуи — из бессмертного металла, который не ржавеет. Но их сложно узнать из-за пыли и грязи. Попробуем найти?» Герцог чихнул: «Чушь». Нексия всплеснула ладонями: «Как любопытно! Я хочу!» Вместе с Джемисом она ринулась на поиски. И тут до Эрвина дошло — очень вовремя, всего-то через два месяца: вот какую невесту обещал Джемису отец! Граф Лиллидей кое-кого сосватал сыну, а тот разболтал Гвенде, и Гвенда умчала на Север, сгорая от ревности… Вот оно что. Тьма сожри!

В городе Фейрисе, столице давно погибшей империи, Нексия попросил Эрвина благословить брак кайра Лиллидея. Женитьба вассала нуждается в одобрении сеньора; Эрвин не видел причин возражать. Он даже высказал радость: «От всей души поздравляю. Пусть Мириам целует, а Софья обнимает». Но отчего-то после этого дня Эрвин перестал играть в карты и смеяться над шутками кайров.

В баронстве Дейви леди Нексия поехала на берег за провиантом в сопровождении Стрельца. Не то, чтобы он слушался ее — скорее, опекал, словно младшую сестру. Но так или иначе, пес уже одобрил этот брак. «Хорошо для Севера, — говорил Хайдер Лид. — Ваш вассал породнится с Флеймами, а это ключ к Надежде». «Все к лучшему, — добавляла альтесса Тревога. — Ты можешь не волноваться, что разбил девушке сердце: оно уже прекрасно срослось».

А в окрестностях Беломорья леди Виолетта Флеминг уловила ситуацию буквально с полувзгляда. Она приносила Эрвину то плед, то ордж, то что-нибудь еще: «В вашем положении, милорд, человеку нужна забота». Речь шла вовсе не о простуде. Виолетта глядела с хитрецой: мол, ощутите сами, милорд, каково быть отверженным. Он огрызался: «Это я оставил Нексию, не она меня. А вы, леди Флеминг, — заложница. Извольте знать свое место!» Она кивала: «Понимаю вас, я тоже очень злилась».

— Все заделал, милорд. Теперь станет теплее.

— Нексия здесь не при чем. Я злюсь только на Кукловода!

— Что вы сказали?..

Эрвин отогнал Тревогу и повернулся к кайру:

— Благодарю, я действительно замерз. Позволяю снять Орудие с позиции. Когда разведете огонь, дайте Орудию согреться. А Виолетте скажите — черт с нею, пусть варит чай.

* * *

Отец и Рихард имели некогда такое увлечение: рассказывать маленькому Эрвину о жутких расправах, которым Ориджины подвергли предателей. Отец вещал из любви к суровой справедливости, а Рихард — для наслаждения эффектом. Эрвина коробило от жестокости, брат принимал это за страх.

Надо сказать, лорд Эрвин София слушал наставников невнимательно, о чем теперь жалел. С великою охотой он подверг бы графа Бенедикта Флеминга дюжине-другой пыток и паре-тройке изощренных смертных казней. А вот поди ж ты — все позабывал…

Отряд Флеминга был невелик: святая дюжина кайров, аббат и сам граф. Видимо, он положился на слово Эрвина — либо спрятал пару сотен воинов за соседней горой. Эрвин и сам приготовил сюрприз: он позволил графу увидеть и сосчитать иксов, но надежно укрыл кайров Коменданта и Мердока, и Орудие. Если переговоры сорвутся, у Эрвина будут в запасе Перст Вильгельма и две роты, о которых противник не знает.

Флеминг оставил воинов на улице и вошел в трактир с одним только спутником — аббатом. В зале «Чертовой дыры» сидел герцог Ориджин, укрыв ноги пледом. По углам стояли наготове кайры, леди Виолетта накрывала стол. Едва Флеминг шагнул вглубь трактира, дверь за его спиною с треском распахнулась, и в зал ворвался снежный ветер.

— Подоприте ее граблями.

— Что?..

— Папенька, дверь не запирается. Граблями подоприте, а то холодно!

Таковы были первые слова, сказанные на судьбоносной встрече.

Справившись с дверью, граф и аббат прошли в зал. Герцог молча наблюдал за ними, Виолетта предложила сесть. Трон с овчиной занимал Эрвин, оставались кресло-качалка, два табурета и скамья. Граф уступил аббату кресло-качалку; святой отец сел и так откинулся назад, что оказался лицом к потолку. Для себя Флеминг выбрал табурет, и Виолетта закричала:

— Нет, этот сломан! Возьмите другой!

Он пересел, дочь предложила чаю с ханти. Граф отказался, но Виолетта все равно подала:

— Выпейте, папенька, согрейтесь. Это я сварила.

Граф глянул исподлобья:

— Ты хорошо освоилась в этой…

— Дыре!

— Что?..

— Трактир зовется «Чертова дыра». Ну, мы так называем. Потому, что все поломано.

— Я имел в виду другое…

Граф жестом велел дочери молчать и повернулся к Эрвину:

— Итак. Где Агния и Молли?

Без лишних слов Эрвин подал ему два листа. Письмо Агнии состояло из одних извинений. Она — чудовищно глупая женщина: купилась на вражеский обман и не заслуживает прощения. Она поймет, если муж отречется от нее. Граф прочел это с видимым одобрением. Молли, наоборот, пыталась сгладить: все почти хорошо, кайры добры и к ней, и к мужу, Беломорье цело и невредимо, нужно только, чтобы папенька договорился с Ориджином… Флеминг нахмурился, сложил оба листа и спрятал в карман. Поднял глаза на Эрвина:

— Чего вы хотите, милорд?

Герцог не удержался:

— А как по-вашему, тьма сожри? Имеете догадки?

— Быть может… — граф помедлил, будто всерьез задумался над вопросом.

— Я хочу, чтобы вы разок, исключительно для разнообразия, соблюли вассальную клятву. Испытайте новые ощущения: каково это — послужить своему сюзерену!

Флеминг нахмурил густые брови:

— Вы просите меня сражаться за вас?

От подобной наглости Эрвин поперхнулся.

— Да, именно прошу! Бью челом и умоляю: подготовьте три красивых женских гроба. Они могут пригодиться в самом скором времени.

Флеминг окаменел лицом, будто лишь теперь осознал, что к чему. Правда, Виолетта смазала впечатление:

— Папенька, не бойтесь, никто меня не убьет. Еще чаю хотите?..

Граф пропустил мимо ушей. Повернулся к аббату, тот кивнул в знак молчаливой поддержки. Флеминг сказал:

— Милорд, этого не может произойти. Я не предам избранника богов и не перейду на вашу сторону. Просите что угодно, но не это.

— Я не прошу. У меня в заложниках ваша семья. Вы понимаете, кто такой заложник?

Почесав бороду, Флеминг изрек:

— Милорд, моя вера слаба. Вы — враг Избранного. В вашем лице боги послали мне испытание. Смогу ли я положить дочерей на алтарь истинной веры? Принесу ли их в жертву ради служения богам? Будь я крепок духом, не задумался бы ни на миг. Послал бы батальоны уничтожить вас и проложить дорогу Избранному… Я слаб, милорд, лишь потому говорю с вами. Но не настолько слаб, чтобы предать святого человека!

Эрвину захотелось плеснуть кипятком в эту мерзкую морду. Бесстыдство, позерство и двуличие! «Не смогу предать…» Да ты предавал трижды за прошедший год! «Принесу ли в жертву дочерей?..» Ты же, скотина, без жалости это говоришь, с одним самолюбованием!

Ориджин с трудом сохранил спокойствие.

— Святости в Шейланде меньше, чем в одном волоске моей сестры. Если вы обманули ее, не понимаю, отчего бы не повторить подвиг.

Флеминг стиснул зубы, будто возмущенный святотатством. Вместо него ответил аббат:

— Граф Виттор Шейланд явил миру чудо воскрешения. Он побывал на Звезде и принял на чело лобзания Праматери Ульяны. Нет никаких сомнений, что он избран.

Аббат выглядел чуть меньшим фанатиком, чем граф, и Эрвин обратился к нему:

— Поймите: живучесть Виттора — всего лишь действие набора Предметов. Давайте снимем с него Абсолют и заново убьем. Клянусь вам, Виттор начнет гнить, как обычный покойник!

— Верующий человек не может допускать подобных мыслей.

— Но почему? Если Виттор свят, он воскреснет и без Абсолюта. Но если помрет — значит, был не святым, а обычным лжецом.

— Проверка будет означать сомнения. Мы оскорбим богов, усомнившись в их Избраннике.

— Да не Избранник он! — вскричал Эрвин.

Граф Флеминг хлопнул по столу:

— Довольно! Я не обнажу меча против Виттора. Этого не будет.

Эрвин тяжело вздохнул. Что теперь делать-то? По логике вещей, нужно выхватить меч и зарубить Виолетту. Но рука не поднималась: она-то, в сущности, неплохая девчонка, и уж точно не виновата в скотстве отца… Заметив сомнения герцога, аббат Хош высказал аргумент:

— Вспомните, милорд: ваша леди-сестра тоже предала своего сеньора и мужа. Но она поступила согласно своей вере, и боги оказали ей милость, оставив в живых. Проявите и вы уважение к тем, кто крепок верою.

Эрвин вспомнил книгу отца. Были там такие слова: «Искусство отступления — неоцененный талант полководца. По вине бардов принято считать похвалою слова: «Он никогда не отступает». На деле, вывести армию из безнадежного боя с минимальными потерями — признак великого мастерства».

— Что ж, — сказал герцог, — ради ваших дочерей я пойду на уступку. Вы можете не сражаться против Виттора, но не сражайтесь и за него. Устранитесь от боя.

Флеминг сразу оживился:

— Как именно?

— Не участвуйте в битве за Первую Зиму. Под любым предлогом останьтесь в тылу. А сыну прикажите вернуть его батальон в Беломорье. Кольцо блокады вокруг Первой Зимы разомкнется, и я смогу прийти на помощь отцу.

Граф поскреб бороду.

— Мой батальон сейчас стоит в Створках Неба.

— Отлично, там и останьтесь, наблюдайте битву со стороны. Кто бы ни победил, вы будете невредимы. Лишь уберите батальон Осмунда с северной дороги, дайте мне путь к Первой Зиме.

— Когда мои дочери получат свободу?

— Сразу после битвы, при любом ее исходе.

— Если вы погибнете в бою, как я узнаю, где они?

Эрвин показал ему конверт и спрятал в нагрудный карман.

— Здесь указано место. В худшем случае записку найдут на моем теле.

— А если вы одержите победу?..

— Клянусь Агатой: я отпущу ваших родных в тот же день.

Виолетта тряхнула головой:

— Соглашайтесь же, папенька! Вы совсем ничего не теряете!

— Милорд, — сказал граф, — ваше предложение исполнено чести. Я рад слышать достойные слова, но один вопрос еще не оговорен. В случае вашей победы, что будет лично со мной?

Вот сейчас было бы хорошо вспомнить какую-нибудь милую казнь, придуманную дедом или прадедом! Эх, невежество…

— Имеются два варианта. Я могу отрубить вам голову в назидание другим вассалам. А могу удовлетвориться извинениями.

— Грм, — откашлялся граф.

Аббат расшифровал:

— Граф Бенедикт находит предпочтительным второй вариант.

— Я тоже! — ввернула Виолетта.

— Я выберу его, — сказал Эрвин, — если вы, граф, окажете мне пару небольших услуг. Во-первых, оставьте на северной дороге заставу с дюжиной кайров. Пусть сохранится видимость блокады. Шейланд не должен знать, что окружение снято.

Флеминг огладил широкую бороду:

— Это можно сделать.

— Затем, выделите дюжину телег с провиантом.

— Хорошо. Осмунд оставит их на дороге.

— А также дайте мне пароли, список подразделений Кукловода и носителей Перстов.

Граф покосился на аббата, тот сделал неопределенный знак. Флеминг отметил:

— Вы сможете напасть внезапно. Это сделает битву нечестной.

— Полагаете? У Виттора Абсолют и больше двадцати Перстов, а у меня — ни одного. Внезапность даст мне лишь подобие шанса.

— Грм…

Терпение Эрвина исчерпалось. Он тоже ответил: «Грм», — и холодно глянул на Виолетту. Граф понял намек.

— Я согласен, будь по-вашему.

— И последнее…

Эрвин знал ответ, но не спросить не мог:

— Расскажите, как сбежала Иона?

Флеминг повел бровью:

— Простите?..

— Моя сестра, конечно, жива.

— Да, милорд.

— Ее освободили при атаке в лесу?

— Ее никто не освобождал. Леди Иона по-прежнему в клетке.

Эрвин застыл:

— В клетке?..

— Мартин Шейланд придумал. Взял клетку для собак…

— Мартин Шейланд? Взял клетку?

Герцог поднялся из кресла, положил руку на плечо Виолетте.

— Ваша дочь — такая же пленница. Она ест со мной за одним столом. А Иону держат в конуре, будто псину. Немедленно освободите!

— Я не могу.

— Не можете… — повторил Эрвин. Сказал Виолетте: — Вон.

Она исчезла, как ветром сдуло. Флеминг встал на ноги, иксы взялись за рукояти мечей. Эрвин медленно произнес:

— Граф, вы получите сотню кусков мороженого мяса, освежеванного и нарезанного ломтями. Собрать из них трупы жены и дочерей — вот чего вы не сможете.

Флеминг окаменел.

— Я не могу освободить леди Иону. Ее держат в Лидском замке под охраной Мартина и Доркастера. У них приказ: убить ее в случае штурма.

— Вы — их союзник!

— Это не поможет. Три человека входят к Ионе: Доркастер, Мартин и Джоакин. У всех троих Персты. Сунется кто-то еще — ей конец. Начнется штурм — ей конец. Леди Иону нельзя освободить. Простите, милорд.

* * *

Офицеры собрались в зале у очага. Дверь дрожала от ветра, в щелях свистело. Говорили вассалы, а герцог молчал, уткнувшись лицом в ладони.

— Выменяем леди Иону. Возьмем кого-нибудь в плен…

— Кого же? Мартин — в одном замке с леди Ионой, а на остальных Кукловоду плевать.

— Тогда разгромим Кукловода! Заставим отпустить!

— Мартин Шейланд получил ясный приказ. Он убьет леди Иону, едва мы подойдем к Лиду.

— Обманем. Подделаем почерк Виттора, пришлем Мартину приказ отпустить.

— Они не пишут друг другу! У них есть Предмет для разговоров…

Дверь хлопнула, ветер ворвался в зал.

— Тьма сожри! Подоприте ее наконец!

Эрвин налил себе орджа, выпил залпом. Затем прервал молчание:

— Если хочешь сделать хорошо — сделай сам. Я возьму дюжину иксов и поеду в Лид. На месте решу, как быть.

Офицеры переглянулись.

— Милорд, войска Виттора скоро подойдут к Первой Зиме. Вам нужно быть там, а не в Лиде.

— Я сделаю все, чтобы успеть. Но видите ли, какая штука. Трижды я поступал осторожно: посылал за сестрой других людей, а сам оставался в стороне. Все три попытки провалились. Очевидно, Агата хочет, чтобы я лично рискнул собою, доказал веру в Праматерей и любовь к сестре. Выдвигайтесь на позицию, я догоню.

Большинство офицеров приняли его довод:

— Так точно, милорд!

Эрвин сказал:

— Гордон Сью, Шрам и Фитцджеральд, задержитесь, я посвящу вас в главный план и два резервных. Капитан Лид, выделите эскорт для Нексии и Виолетты, чтобы сопроводить в безопасное место. А мне дайте Лидских Волков, хорошо знающих родной город.

Тогда кайр Джемис встал напротив герцога:

— Вы совершаете глупость. Идет зима, а вы больны. В дороге замерзнете к чертям собачьим.

— Верно, Джемис, вам с руки судить о глупостях. Вы всегда совершаете мудрый выбор.

Нексия стояла подле Лиллидея, и герцог метнул в нее взгляд. Джемис скрипнул зубами:

— Лид — мой город. Я поеду туда с Перстом и Орудием. Рискните мною, а не собой.

Вмешался Шрам:

— Орудие — залог нашей победы. Им рисковать нельзя.

— Согласен, — кивнул герцог. — Кайр Джемис, вы с Орудием едете в Первую Зиму.

— Как и вы! Не смейте сворачивать в Лид. Неделя скачки по снегу вас прикончит. Вы же…

Джемис осекся. Эрвин уточнил:

— Неженка? Вы об этом, кайр Джемис?

Лиллидей промолчал, но не отвел взгляда.

— Ваши предложения, кайр? Бросить Иону на смерть?

— До сей поры Шейланд хранил ее живой.

— Но пора изменилась! Через неделю — битва за Первую Зиму. Если Виттор победит, Иона станет не нужна; если проиграет — убьет из мести. В любом случае сестра умрет после боя!

Джемис не нашел ответа, но и взгляд не отвел.

— Имею предложение, — сказал капитан Хайдер Лид. — Я знаю тайный ход в Лидский замок.

Эрвин встрепенулся:

— Это же то, что нужно!

— Есть трудности, милорд. Ход начинается в жилой части города. Надо будет преодолеть городскую стену, а она в Лиде внушительна.

— Не беда, найдем способ.

— В составе хода есть подъемник, вмещает трех человек. Вторая ходка будет невозможна.

— Трех лазутчиков достаточно, чтобы отпереть ворота. А штурмовой отряд наберем из жителей города. Это возможно, капитан?

— Так точно. Целый квартал кузнецов готов бить шейландскую сволочь — только прикажите.

— Тогда отправимся втроем, а подмогу получим на месте. Лид, Обри — седлайте коней.

Леди Нексия подошла к Эрвину:

— Пожалуйста, не нужно. Не рискуйте собою, только не так. Если Мартин вас поймает…

— Не поймает. Агата поможет нам.

— Мы за вас боимся, — шепнула Нексия.

— Вы с женихом…

Эрвин запнулся. Перевел взгляд на Джемиса, сощурил глаза:

— Кайр, вы ведь тоже знаете тайный ход. Как не знать, если выросли в том замке! Тогда почему молчали?

— Вам нельзя туда ехать. Погибнете если не от меча, то от мороза.

Точно в подтверждение слов, Эрвин подавился кашлем. Перевел дух, сказал сердито:

— Почему вас так это волнует? Орудие у вас, план вам известен. Идите и побеждайте, а потом играйте свадьбу!

Джемис помедлил.

— Милорд, разрешите сказать наедине.

— Отставить, кайр. Не имею времени.

— Милорд, это важно.

— Скажете в Первой Зиме, когда вернусь из Лида.

Искра — 10

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Первая Зима

Минерва Джемма Алессандра прибыла сюда в конце августа, сразу после своего дня рожденья. Теперь стоял ноябрь. За истекшие три месяца она многому научилась. Удивительно многому, на самом-то деле.

Спать по пять часов в сутки и оставаться работоспособной.

Орудовать Перчаткой Янмэй, в то же время думая о делах.

Ладить с грубияном Дейви, терпеть пессимизм Натаниэля и жалобы Лиама Шелье.

Нанимать на службу. С одного взгляда распознавать умных людей — по морщинкам у глаз.

Нежданное умение — ценить бюрократов. В столице таковых имелась тьма, Мире они представлялись занудами. А здесь нашлось лишь пятеро действительно опытных чиновников: Эмбер, Морлин-Мей, Шелье, Роберт Ориджин и местный бургомистр. Каждый оказался на вес золота. Собственно, они и представляли собою ее новый аппарат.

Эмбер создал и возглавил секретариат. Он же устроил отдел найма служащих и вверил его управлению Лейлы Тальмир. Желающих служить при дворе было хоть отбавляй, но они не имели опыта, потому отдел найма стал еще и школой придворных, а фрейлина — главной наставницей.

Морлин-Мей творил чудеса в деле сбора налогов. Адриан сумел-таки подчинить себе налоговую службу Фаунтерры, но остальные города и села Земель Короны по-прежнему платили Минерве. Банковские переводы требовали идеальной голубиной и курьерской связи — и Морлин-Мей устроил это. Платежи утекали на Север из-под носа у Адриана. Банки Первой Зимы наполнялись деньгами, как весенние реки водою. Фергюсон и Конто уведомили владычицу, что лично едут в Первую Зиму для развития здешней банковской сети.

Бургомистр оказался весьма толковым человеком и был назначен по совместительству министром двора. Он выделил подходящие здания для всех инстанций, организовал снабжение, подготовил слуг. Даже начал внедрять дворцовый протокол — насколько это было возможно в среде вчерашних мещан.

Лиам Шелье ныл практически постоянно. Нытье казалось его главной функцией, а служба министром путей — по остатку. Тем не менее, он разыскал и нанял шесть инженеров — где только взял их в северной глуши! С их помощью запустил проектные работы и выставил владычице сметы на строительство линий волны. Суммы были огромны, но приемлемы — при нынешней-то экономии на нуждах двора.

Роберту Ориджину Мира вверила не только казначейство, а и министерство финансов. Ему предстояло составить бюджет на будущий год, а также запустить печать ассигнаций. Роберту немного не хватало знаний и катастрофически — рук. Он решил проблему по-военному: путем мобилизации. Устроил вылазку в пансион Елены-у-Озера и завербовал на службу всех тамошних наставниц. Многие из них прекрасно разбирались в финансах, а остальные пригодились Лейле Тальмир в придворной школе. Но что делать студенткам без учителей? Роберт немного подумал — и мобилизовал их тоже. Девицы смышленые да грамотные, нечего сидеть без дела, пускай служат короне! Некоторые дезертировали домой, к папенькам и маменькам, другие согласились работать в министерствах, а большинство осело в канцелярии у Дориана Эмбера. Не исключено, что личное обаяние баронета сыграло свою роль. Секретариат Несущей Мир превратился в цветник дивной красоты, среди которого, распустив павлиний хвост, прохаживался Эмбер.

Не стоит забывать и еще одну инстанцию. Она представляла собою смесь алхимической лаборатории и швейного цеха, но два здешних управителя звали свое детище министерством. Правда, возникло разногласие: Хармон Паула имел в виду министерство воздухоплавания, а кайр Генри Хортон — ведомство разведки. Оба были полны энтузиазма и строили великие планы на будущее. Купец надеялся создать торговый флот для перевозки почты, пассажиров и грузов, а также основать Первую Воздушную гильдию, которая затмит все морские. Кайр, в виду грозного времени, фокусировался на военных целях: эскадры воздушных шаров для разведки, заброса диверсантов, передачи сигналов. Разность виденья не мешала компаньонам работать сообща.

Здесь же, в министерстве воздушной разведки, трудились и Салем с Весельчаком. Первый нанимал рабочих и следил, чтобы те получали должную оплату. Второй организовывал снабжение всем необходимым, а заодно принимал ставки на то, когда случится первая катастрофа. Сам Весельчак был уверен, что экипаж небесного судна накроется земелькой при первом же полете.

Минерва с радостью наблюдала все, что происходило здесь. И тем меньше было желания получать новости извне: все до единой оказывались плохи.

Шейланд разбил северян у Лисьего Дола. Нортвуд перешел под власть графа Элиаса — по сути, марионетки Кукловода. Медведи теперь на стороне врага.

Перстоносцы вступили в Ориджин. Тех северян, кто не успел сбежать, беспощадно убивают.

Южный Путь, Шиммери и Дарквотер признали Адриана владыкой. Во главе большой армии, с искровыми полками и Перстом Вильгельма, Адриан идет на север. Он прислал Мире письмо, в котором ничего уже не предлагал, а только ставил в известность: к Сошествию Первая Зима будет блокирована, а к Новому Году падет.

Орда, отступившая из-под столицы, обосновалась в Альмере. В течение месяца грабила города и села, затем ганта Корт заключил союз с Генри Фарвеем. И не просто союз, а еще и династический брак: дочку ганты — за внука Фарвея. Два самозванца поклялись поддерживать друг друга. Корт объявил себя вождем графства Рейс, а Фарвей — властителем Альмеры. Соединение их армий стало самою грозной силой южнее Дымной Дали.

Словом, все вести, приходившие в Первую Зиму, были черны. Новая столица казалась Мире единственным источником света во мраке. Удастся ли защитить ее?..

— Вы абсолютно уверены в успехе? — спрашивала Мира у Натаниэля.

— Не абсолютно, а на семьдесят два процента.

— Гораздо больше половины. Я бы сказала, шансы хороши. Почему вы вечно в тоске?

То было меткое замечание. Хотя небесный корабль строился быстро, Нави не испытывал радости, а все больше мрачнел с каждым днем.

— Расскажу когда-нибудь… — Он невпопад спросил: — Вы бывали в гроте Косули?

— Нет, сударь. Хочу съездить, как появится время. Только, боюсь, это несбыточная мечта.

— А озеро Первой Зимы когда-либо высыхало до дна?

— Понятия не имею. Вряд ли.

— Стало быть, дна никто не видел?

— А что на дне?

— Откуда мне знать…

Мира навела справки у местных жителей. Выяснила: нет, озеро никогда не высыхало. На дне порой находят кости древних кайров и ржавые доспехи. Еще там живет призрак утопленной леди, которая тащит девушек под воду, обвивая их шеи своею косой. Но и призрак, и скелеты — это все по краям, а в середке озера очень глубоко, никто не доныривал до дна.

Мира подумала: зимою замерзнет, попробую снять лед Перчаткой. Но нет, оно же не промерзнет целиком, так что дна все равно не увидишь. Впрочем, от этой мысли пришла другая, более занятная.

— Сударь Нави, Вечный Эфес все еще опасен?

— Разве вы сами не убедились в этом?

— Я убедилась в том, что с его помощью можно напустить стужу. Ладно, меня вы не научите, но можете ли сами осторожно взять Эфес и кое-что заморозить?

* * *

С первым снегом в город начали прибывать раненые. Разбитые под Лисьим Долом батальоны возвращались на родину. То было тяжкое зрелище. Битва состоялась еще в октябре, но походные условия, холод и грязь не давали воинам поправиться. Раны не заживали, людей мучила горячка. Угрюмый караван окружали звуки стонов, запахи гноя и испражнений.

Мещане — родственники кайров — выбежали навстречу. Некоторые находили своих и ужасались их состоянию; другие не находили и пугались еще больше. Мира немедленно раздала приказы: подготовить койки в лазаретах, поднять на ноги лекарей и цирюльников, разыскать Нави — пусть несет исцеляющий Предмет.

Вслед за фургонами раненых показалась странная колонна. Вроде бы, маршировали полки — многочисленные, полнокровные, в сопровождении знаменосцев и офицеров. Вот только солдаты этих полков не имели оружия. Они несли поклажу и инструменты, словно мирные горожане; в колонне было множество женщин, стариков, детей. Одно подразделение целиком состояло из барышень. Роберт Ориджин пояснил владычице: лорд Десмонд нанял лидцев в свою армию, чтобы убедить их покинуть город. Это не солдаты, а ремесленники с семьями.

Но вот, наконец, в долину въехало настоящее войско. Полыхали багрянцем плащи на кайрах, блестели шлемы, вились по ветру батальонные знамена, снег серебрил гривы коней. Войско двигалось неспешно, понуро, каждым шагом выдавая усталость. Но Мира замечала кое-что еще. Один за другим отряды огибали последнюю ледяную глыбу и выходили на прямую дорогу к воротам. В этот миг замок Первой Зимы становился хорошо виден кайрам. Они поднимали головы — и больше не опускали глаз. Смотрели на родной город, на стены и башни, на флаги с нетопырями. Шаг воинов твердел.

— Мы точно победим, — сказала Минерва, отринув последние сомнения.

В священной столице Ориджина императрица была не более, чем выскочкой. Она ясно ощутила это в день, когда подлинный властитель вернулся домой. Еще вчера ее задумки казались блестящими: красивое строительство, талантливые люди, светлые планы на будущее. А теперь она была кем-то вроде котенка, что влез на хозяйскую постель и насорил шерстью.

Минерва выехала встречать лорда Ориджина во главе процессии: лазурные и алые гвардейцы, новоиспеченные министры, первый секретарь с отрядом канцеляристок в дорогих платьях, Перчатка Могущества на августейшей руке. Все это было бы прекрасно в Фаунтерре, а здесь обратилось показухой. Усталые воины в пыльных плащах — вот настоящее, мы — мишура.

Владычица пригласила кайров в трапезную. В их собственный замок, за их же стол. Сильнейший стыд она испытала в минуту, когда лорд Десмонд Герда Ленор, великий правитель Севера, легендарный полководец, согнул перед нею спину.

— Желаю здравия вашему величеству.

— Встаньте же, милорд! Это я должна кланяться вам, — что она тут же и исполнила.

Чтобы разогнуться, Десмонд оперся на руку генерала Стэтхема. Остатки каменной хвори все еще не покинули его.

— Я рад, наконец, предстать перед вами полноценным воином, способным послужить империи. Рад и тому, что ваше величество лично привели искровый полк нам на помощь.

Уильям Дейви тактично промолчал о том, как именно его полк переместился на север.

— Я в долгу перед Великим Домом Ориджин, — сказала Минерва. — Лорд Эрвин и леди Иона сделали для меня невероятно много.

— Тем более горько говорить то, что должно быть сказано. Моя обязанность доложить вашему величеству положение дел. Лорд Эрвин с отрядом иксов находится в неизвестном месте. Леди Иона остается в плену, три операции по ее спасению провалились. Объединив силы с Крейгом Нортвудом, я дал Кукловоду бой в окрестностях Лисьего Дола — и потерпел тяжкое поражение. Полки Нортвуда развеяны, Крейг убит. Полностью уничтожен один батальон кайров, другие обескровлены и упали духом. Было ранено около тысячи воинов, половина из них не выздоровела по сей день. Я привел в Первую Зиму пять батальонов, укомплектованных лишь на восемьдесят процентов. Этого никоим образом не достаточно для победы над врагом.

Генералы мрачно переглянулись, однако Минерва ответила убежденно:

— Лорд Десмонд, я готова изложить аргументы в пользу нашего успеха. Прежде всего, позвольте представить вам Натаниэля. Он называет себя богом навигации, я не стану комментировать эти слова, но поручусь в следующем. Натаниэль обладает первокровью, мастерски управляет Священными Предметами и употребляет их только на светлые дела.

С почтительным выражением лица Десмонд сделал шаг к юноше. Замешкался, будто не зная, как приветствовать столь важную персону. Нави протянул руку, и Десмонд торжественно пожал ее. Минерва продолжила:

— Я выдам Натаниэлю исцеляющий Предмет, и он сегодня же…

— Простите, но… — вмешался Нави, и Мира нажала:

— …да, сегодня же займется ранеными. В этом я вижу его долг.

Нави поморщил носик, но смолчал.

— Премного благодарю, — склонил голову Десмонд.

— Далее, милорд. Я переместила в Первую Зиму полк генерала Дейви и батальон Роберта Ориджина, что доводит нашу численность до восьми батальонов, среди которых два искровых. Понимаю, этого все еще недостаточно, но прошу не падать духом. Я также обладаю Перчаткой Могущества и с ее помощью предприняла, хм, некое строительство…

Мира замешкалась, ожидая протестов. Каково было удивление, когда лорд Десмонд сказал:

— Я видел и оценил, ваше величество. Вы лишаете мобильности степную кавалерию, снижаете эффективность Перстов Вильгельма. Все сражение изменит свой характер.

Она покраснела:

— Благодарю вас… Наконец, кастелян Хайрок старательно исполнил оставленные вами распоряжения. Боеспособные мещане мобилизованы для обороны города. В замке и в городе построено до сорока требушетов, подготовлены расчеты, проведена пристрелка по ключевым точкам. Перед воротами замка возведены земляные валы, чтобы прикрыть ворота от прямого огня Перстов Вильгельма. Подготовлены позиции для засад и пути для отхода. Мы ориентировались на тот план обороны, который в кратком виде прислал герцог Эрвин.

Лорд Десмонд хмуро покачал головой:

— План Эрвина был хорош… Из короткого письма я понял и оценил идею: разделить войско противника, свести битву к решению трех отдельных посильных нам задач. Но Эрвин велел собрать в Первой Зиме хотя бы восемь батальонов, а также союзные полки Нортвудов. При Лисьем Доле я совершил ошибку: дал преждевременный бой и понес недопустимые потери. Теперь мы вдвое уступаем Шейланду по численности. План Эрвина все еще может сработать — но требует уже не просто решения боевой задачи. Мы должны сотворить чудо.

Мира понимающе кивнула, будто именно этого и ждала:

— Милорды, коль требуется чудо, я предоставлю слово Натаниэлю. Он разработал дополнительный план, дающий семьдесят два процента вероятности успеха. Для реализации нужен лишь небесный корабль, Светлая Сфера и Перчатка Янмэй.

— Гм! — кашлянул Нави.

— Что «гм»? Вы обещали мне семьдесят два процента. Извольте повторить для милордов!

Юноша пожевал губу, переступил с ноги на ногу.

— Боюсь, тут вкралось недопонимание. Да, я обещал победу с вероятностью семьдесят два процента, а с учетом последних данных она выросла до семидесяти шести. Но мы вкладываем разный смысл в слово «победа». Как я понял, все вы жаждете разбить армию Кукловода?

— Конечно, — сказала Минерва, предвидя неладное.

— Но я не обещал сражаться с Кукловодом! Ни он, ни его войско не важны для меня. Я искал способ ликвидировать только Пауля. Вот что я понимаю под победой.

Мира прожгла его взглядом:

— То есть, вы клялись убить всего лишь одного перстоносца?

— Пауль — не просто перстоносец.

— Но что нам делать с остальными врагами?

— Не знаю, ваше величество.

Минерва рассвирепела:

— Натаниэль, вы подводите меня! Я дала вам все, чего просили: небесный корабль, Перчатку, Сферу, солдат. И вы всего лишь…

— Убив Пауля, я спасу целый мир. Первую Зиму уж постарайтесь спасти своими силами. Если не выйдет — тоже не беда: что такое один город в сравнении с миром?

— В подземельях этого города хранится сотня Предметов! Среди них есть хотя бы десять полезных. Научите меня управлять ими!

— Я же говорил…

— Да, тьма сожри, помню! Вы боитесь запутаться в расчетах и не увидеть будущего. Но сбросьте чертову спесь и проживите хоть день, как простой человек! Мы не знаем будущего, можем лишь сражаться, надеяться и верить. Дайте же оружие и поверьте, что мы победим!

Ее слова произвели впечатление на полководцев. Лорды склонили головы в почтительном согласии, однако Нави потряс кулаками:

— Как же мелко вы мыслите! Мечтаете победить Кукловода? А кто он такой? Трусливый и жестокий человек с Предметами, ничего более. Если я дам вам лишние Предметы, то не смогу просчитать, к кому они попадут потом!

— Клянусь, что никому, кроме меня…

Нави ткнул пальцем в Десмонда:

— Его дочь инициирована. Если понадобится Предмет для ее спасения — разве не дадите?

— Но леди Иона — благородный человек…

— Да хоть святой! Важно одно: мы не сможем выстроить прогноз! С каждым новым носителем, с каждым новым Предметом — все больше хаоса. Они начнут гулять бесконтрольно из рук в руки. Разобьете Кукловода — а взамен появится новый. Или пять новых Кукловодов, или десять. Поймите, наконец: наш враг — не Шейланд, а хаос!

— Сударь, я требую…

— Не можете вы требовать! Решите казнить — валяйте, мне начхать. Убить Пауля и спасти мир — вот все, что я обещал. Если этого мало — ступайте к черту, ваше величество.

И он выбежал прочь, едва не плача. Лорды проводили его презрительными взглядами.

— Бывает, — буркнул Роберт Ориджин.

— Истеричная сопля, — припечатал Уильям Дейви.

Блэкберри и Стэтхем скривили губы.

Но лорд Десмонд долго, сочувственно смотрел вослед Натаниэлю.

— Бедный юноша…

— Вы его знаете? — удивилась Минерва.

— Его?.. Нет, никак нет…

Старый лорд подумал о чем-то и после паузы сказал:

— Не вешать носы, господа. Полагаю, мы победим.

* * *

Мира нашла Натаниэля в лазарете. Он лечил Предметом ногу одного из кайров, иссиня черную от гангрены. Смердело так, что Мира не могла приблизиться, пока не зажала нос платком. Мимоходом отметила: в лазарете горят фонари, а все окна занавешены. Видимо, Нави настоял на мерах защиты от Кукловода. Несколько минут она наблюдала, как скальпель снимает мертвую плоть. Было жутко и мерзко, однако Мира заставила себя смотреть. Если Натаниэль дезертирует, продолжать эту работу придется ей. Больше-то некому.

Спросила:

- Нужно ампутировать?

— Нет. Уцелела кость и тридцать процентов живой мышечной ткани. Остальное нарастим…

Он сказал это мимоходом, не отрываясь от дела. Будничное волшебство: вернем семьдесят процентов плоти.

— Простите, сударь, — сказала Мира. — Я не должна была давить. Вы дали так много, что требовать большего — подлость.

Нави пролепетал, не глядя на нее:

— Это вы меня простите. Я нервный, тревожный, злой… И все потому, что боюсь.

— Не бойтесь. Вы же доверились мне, вот и поверьте: все будет хорошо.

— Вы не знаете… — Он отбросил лоскут гниющей ткани. — Скажите, сильно измучились со мною? Такого скверного вассала у вас еще не было…

— А у вас — такой императрицы.

Он выделил и очистил фрагмент плоти, где сохранилось кровообращение. Погладил наперстками — мышечные волокна покрылись влагой, начали пузыриться.

— Я ненавижу хирургию… — сказал Нави. — По четверти часа на каждого, пятьдесят человек в сутки… Думаю, успею вылечить всех.

— Что мне сделать для вас?

— Соберите полководцев и придумайте, как разбить войско Кукловода. Я не могу. Не хватает ресурсов на еще одну задачу. А вам хватит.

— Мы уже посовещались, и вечером продолжим. И, скорей всего, ночью.

— Тогда ступайте и поспите, не тратьте времени со мной. А сюда пришлите студентку.

— Вы хотели сказать — служанку?

— Нет, именно студентку. Ваш секретариат заполнен девицами из какого-то учебного заведения. Выберите такую, что не боится крови и еще не разучилась вести конспект.

Она поняла:

— Пришлю! Спасибо вам за подарок!

— Ступайте же…

Мира видела: Нави мучается от стыда, само ее присутствие служит упреком. Но не могла уйти, хоть чем-нибудь не поддержав его.

— Лорд Десмонд привел с собой сорок тысяч лидцев. Они не вооружены и не обучены сражаться, но мы нашли способ применить их. Кажется, недурной план битвы выходит.

Она показала юноше тактическую карту. Нави моргнул. Как-то странно отвел глаза, согнулся над заживающей раной.

— Что не так?..

— Хороший план. Лучше тех, что придумывал я. Ориджины — мастера в этом деле…

— И какова вероятность победы? Сколько теперь процентов, что Первая Зима устоит?

— Вам лучше не знать.

— Скажите все же.

Нави сказал. Мира спала с лица.

— Простите… — выронил бог.

— Ничего, мы справимся.

Она поискала, чем подбодрить себя и его. Сказала:

— Вы не учли в расчетах, что битва состоится на Сошествие. А Сошествие — день чудес!

— Да, это весомый фактор…

Вдруг Нави приподнял бровь:

— Кстати, что за гирлянды вешают по городу?

— Украшения к празднику. Людям нужно хоть что-нибудь светлое.

— Гирлянды сильно блестят. Не из фольги ли сделаны?

— Ну, да, проволока и фольга…

— А генерал Дейви их видел?

Меч — 10

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Лид (герцогство Ориджин)

— Джо, дружище, идем со мной, ну!

Опершись на каменный зубец, Джоакин смотрел вдаль. В последнее время он сильно полюбил это дело: стоять на башне и глядеть. Что еще делать-то? Ну, поел раза четыре в день, ну, посчитал замурованные черепа, ну, посмотрел, как Маверик пляшет под дудку Доркастера. Медведь, кстати, побелел к зиме — таким потешным стал! Но развлечений все равно не хватало.

Первокровь сделала свое дело, Джо восстановил силы и был готов к походу. Но следовало дождаться лорда Мартина, который еще не полностью окреп. Джоакин маялся от скуки. Замок стерегли доркастерцы, среди коих он не имел приятелей. В город не тянуло: хмурые морды лидцев отравляли любую прогулку. Да и в замке было не очень-то уютно: всюду пахло Севером, точно плесенью. Скалились боевые маски на древних статуях кайров, выцветшие графы злобно взирали с портретов. Старуха нашептывала свое: «Раньше иначе воевали. Уважали врагов, щадили невинных — не то, что вы…». Потому Джоакин и повадился на башню: бабка сюда не добиралась. Портретов и скульптур здесь также не было, а Лид со всеми жителями лежал далеко внизу. Как бы ни гонорился город, а с высоты башни он не казался ни грозным, ни своенравным — простой себе муравейник кварталов.

Высоты хватало и на то, чтобы выглянуть за стены — и узреть шаванский лагерь на плоскогорье. Остальные полки Избранного — альмерцы, шейландцы, беломорцы, закатники, медведи — уже выдвинулись в сторону Первой Зимы. Вчера вестовой принес донесение от Рихарда: Створки Неба взяты, путь к победе открыт. Шаванам пора было трогаться в путь. Они собирались: неторопливо снимали юрты, седлали коней. Орда выбиралась из логова, словно лев, пробудившийся ради охоты. Ее затаенная мощь, обманчивая медлительность движений вдохновляла Джоакина. Одной этой орды хватило бы, чтобы сокрушить Первую Зиму. А ведь шаваны — только треть от всей армии Избранного!

— Братишка, ну что ты замер? Говорю же, дело срочное, идем!

Лорд Мартин, наконец, выдернул Джоакина из созерцательной дремоты.

— Что случилось, милорд?

— Надо с Паулем поговорить. А я один это… ну, как бы…

Мартин изобразил смущенную улыбочку. Обнажились желтые кривые зубы, Джоакин поморщился. Желтые зубы — обычное дело; вопрос в том, чьи они. Волчица размозжила Мартину челюсть ударом прута. Лекарь вставил новые зубы, которые вошли почти идеально, только чуточку вкривь. Но где лекарь взял их? Сражений не было, мертвецов не прибавлялось, а значит, выдернуть зубы было неоткуда… кроме как из черепов, вмурованных в стены замка. Джоакину становилось противно всякий раз, когда лорд Шейланд улыбался.

— Ну, боюсь я его! — признался Мартин. — А поговорить надо. Идем со мной, ну!

Положа руку на сердце, Джоакин тоже робел перед Паулем. Но и резон для беседы имелся: Гной-ганта должен был еще вчера вывести орду на марш, однако почему-то медлил. А Первую Зиму планируется взять в день Сошествия, то бишь — в субботу. Нужно узнать у Пауля причины заминки и оповестить графа через Голос Бога.

— Ладно, милорд, идем.

— Фух, — выдохнул Мартин и потянул Джоакина за собою так резво, что чуть не скинул со ступеней.

— Скажем Паулю, чтобы поторопился? — уточнил Джо.

— Ну, это… не совсем.

Мартин был до странности возбужден. Глаза метались в орбитах, разбитые губы постоянно дергались, обнажая мертвяцкие резцы.

— В чем дело, милорд?

— Выедем на улицу, там скажу.

Но сам же не вытерпел и начал рассказ во дворе, пока конюх седлал кобылу Джоакина.

Древний Лид открыл ворота и подчинился Рихарду Ориджину. Потому Избранный защитил город от грабежей и оставил большую часть своих войск вне стен. Лишь небольшой отряд барона Доркастера укрепился в замке, а многотысячная орда шаванов торчала на голом плоскогорье. Там гулял пронизывающий ветер и не хватало топлива для костров. Степняки остались недовольны, но, говоря по правде, в последнее время они не были довольны ничем. При Лисьем Доле им отдали около тысячи мертвых кайров, и шаваны насладились сполна. Избавили трупы от ценностей, поделили меж собою двуцветные плащи, острые северные клинки, дорогие наручи, прекрасные доспехи. Тела освежевали и бросили на съедение зверью, головы отделили и насадили на копья, много дней везли с собою, пока вонь не стала совсем невыносимой. И все эти дни шаваны напоминали сытых, урчащих котов.

Но то было раньше, еще в Нортвуде. А в Ориджине больших боев не случалось, хутора и замки обычно доставались пустыми, скудная добыча вызывала лишь досаду. Изредка кучка северян оказывала сопротивление и бывала безжалостно убита — но то оказывались старики да юнцы, на них не было дорогих трофеев. Орда наполнялась злобою и жаждала резни. Сюда примешивалась обида на Избранного. Здесь, в Ориджине, он постоянно слушал советы Льда и Флеминга, а Гной-ганту отдалил от себя. Шаваны хотели видеть Пауля главным военным вождем — граф назначил Рихарда. Шаваны хотели добычи — ее не предвиделось аж до Первой Зимы. Шаваны свирепели от холода, который уже вовсю кусал за щеки — но против горной стужи даже Избранный был бессилен. Стоящая на плоскогорье орда бурлила, точно закрытый котел на огне. Мартин хорошо понимал замысел брата: он доведет это варево до кипения, а потом выплеснет на Первую Зиму!

— Милорд, я все это знаю, — перебил Джоакин, взобравшись в седло. — Что же случилось-то?

— Отпирай ворота! — крикнул Мартин и выехал на крутую каменную улицу. — Ну, значит. Вчера ужинал я с Доркастером…

Барон Доркастер снискал особую славу тем, что в течение месяца удерживал Клык Медведя и водил за нос ныне покойного Крейга Нортвуда. Когда снова встала задача удержания трудного замка, Шейланд поручил ее барону. Доркастер с Перстом Вильгельма и отрядом воинов занял крепость лидских графов, другой отряд патрулировал улицы города. Барону досталась и еще одна важная задача: охрана волчицы. Мартина с Джоакином отстранили, ключи от клетки передали Доркастеру. Иона осталась в целости и сохранности, только сменила надзирателей. Это виделось Мартину верхом несправедливости.

— Помнишь, как она меня отделала?! По челюсти хряп — зубы полетели! Потом в локоть — хрясь! Насмерть бы забила, если б не Пауль… А Вит ей ничего не сделал! Совсем ничего, ну!

— Видать, она его околдовала, — допустил Джо.

— Давным давно, еще на свадьбе! До сих пор чары не развеялись!

От возбуждения Мартин слишком резко подстегнул коня. Тот рванулся, чуть не затоптав пару северян. Лидцы едва успели отскочить с дороги, и Джо бросил им: «Извините». Они посмотрели так, как только и смотрят эти проклятые лидцы: открыто и холодно, прямо в глаза, с оскорбительной уверенностью. Джоакину захотелось довершить дело Мартина: развернуть лошадь и затоптать горожан. Но бесполезно: их тут тысяч тридцать, все одинаковы…

— Иона — ведьма, это ясно. Но что же Доркастер?

— Он не согласен, видишь ли. Он заходил к ней поговорить и не почувствовал магии. Но в этом-то магия и есть! Человек не чует подвоха, но делает так, как надо ведьме!

— Ваша правда, милорд.

— Ну, вот я и решил убедить Доркастера. За ужином сказал ему вот что…

Мартин ужинал с бароном уже несколько дней: каждый вечер с тех пор, как покинул больничную койку. Всякий раз он пробовал новый подход: то расписывал коварство Ионы, то показывал свои шрамы, нанесенные ею, то убеждал в греховности колдовства. А вел всегда к одному: волчица должна понести наказание! «Барон, сделай с ней что-нибудь, ну. Сиську отрежь, глаза выжги, кожу со спины сдери. Убей какого-то северянина и брось труп к ней в клетку, пускай там разлагается. Если тебе лень — не беда, я сам убью и принесу, ты только вкинь. У меня ж ключей от клетки нету…» Доркастер выражал понимание, поддакивал, сопереживал — но исполнять не собирался: «Граф велел сохранить ее в целости до нашей победы. Он сам хочет вбросить к ней дохлого северянина, и это будет Эрвин Ориджин. А до тех пор волчицу трогать нельзя».

Затем Мартин прослышал кое-что от солдат: «А правда, барон, что Вит приказал тебе казнить Иону в случае городского бунта?» Доркастер качнул головой: «Не просто в случае бунта, а только при опасности, что лидцы ворвутся в замок. Верьте мне, лорд Мартин, такого риска нет. Горожане ходят хмурые, как топор, но мятежа не затевают».

— Сильно они гордые, — буркнул Джоакин, проезжая вдоль прилавков с лидским орджем. Даже торговцы чертовым пойлом смотрели на него с укоризною. — Рога бы им обломать. Я бы заставил собрать навоз после орды. Тогда точно спеси убавится.

— Эй, ты слушаешь меня или нет?!

— А вы еще не все сказали?

— Нет же, осел! Самое главное впереди! Вчера говорили мы с бароном так и этак, но вдруг вошел караульный с докладом…

А доклад был таков: к воротам замка подъехала тройка ханида вир канна и требует встречи с бароном. Доркастер проявил учтивость и пригласил сынов Степи к столу, но предварительно проверил Перст на руке. Мартин проверил свой.

Во главе тройки находилась Чара. С нею был однорукий верзила Сормах, а также личный стрелок Пауля — Кнут. Они не стали есть и пить, а сразу повели разговор, и тот был не из приятных. «Мы пришли сюда, чтобы искупаться в крови волков, забрать их жен и сжечь дома. Граф не дал нам этого!» На счет жен звучало немного смешно, поскольку говорила Чара. Барон уточнил: «Сударыня предпочитает девушек?» Сормах взревел: «Мы возьмем свою добычу! Что бы граф ни сказал, мы выпотрошим Север, как дохлую овцу!» Доркастер попытался успокоить: «Граф не имеет ничего против дохлых овец, а также потрошения. Едва придем в Первую Зиму, вы сможете потрошить кого угодно, от кайров до котов».

Вперед выступил Кнут и сказал: «Приехал вестовой от Льда — сообщил, что дорога открыта. Можем выступать на Первую Зиму. Но мы с этим вестовым поболтали немного, и он говорил так, будто Первая Зима — владение Льда. Владение Льда, ты понимаешь, барон?» Доркастер пожал плечами: «Конечно, понимаю. Рихард Ориджин — законный герцог…» И Кнут сказал: «Раз так, то он не позволит грабить Первую Зиму. Нам достанутся лишь те, кого убьем в бою. А если кайры сбегут, как обычно, то плакали наши трофеи». «К чему вы клоните?» — уточнил барон. Кнут понизил голос и сказал этак вкрадчиво: «Мы требуем город Лид». Чара и Сормах оскалились, как хищники.

— Зачем им Лид?! — воскликнул Джо.

— Сам-то как думаешь? Убить, ограбить, изнасиловать — вот зачем! Сормах еще пальцем по шее провел, чтобы мы не сомневались. Ну, тогда барон…

Барон Доркастер сказал: «Не позволено. Лид сдался добровольно, он под защитой Избранного». Эти трое ответили: «Мы все равно возьмем». Барон показал им Перст: «Знаете, что это?» Они заржали: «У нас таких две дюжины!» Тогда он показал другой Предмет: «А этот знаете?» Чара и Сормах не поняли, но Кнут побелел от страха: «Голос Бога…» Барон пояснил: «Я могу заставить исчезнуть любой из ваших Перстов. Вместе с его владельцем. Если не верите — спросите Пауля, он знает». Сормах попытался кобениться, но Кнут заткнул ему рот: «Плохо дело. Мы не знали, что граф оставил Голос Бога». Барон ответил: «Теперь знаете. Собирайтесь в поход, езжайте в Первую Зиму. А Паулю напомните: его Перст — не исключение».

— Тьма, да это же мятеж! — вскричал Джоакин и натянул поводья так, что лошадь заржала.

— Ну, пока нет, — возразил Мартин. — Барон их здорово осадил. Тихонько ушли восвояси и больше не показывались. А сегодня, вишь, юрты снимают — стало быть, подчинились.

— Но они хотели ворваться в город! Несмотря на приказ графа!

— Ну, приказ… — сказал Мартин как-то неуверенно.

Они встали на перекрестке, и лидцы обходили их стороной. Не потому, что боялись побеспокоить, а скорее, из брезгливости. Но теперь Джоакин иначе посмотрел на горожан. Да, они хмурые молчуны, однако — верноподданные графа. Жители Лида открыли врата без боя, а Пауль хочет вырезать их! Какими бы не были, такой судьбы они не заслужили. Они должны знать: мы — за правду и справедливость, Избранный — самый добрый человек на земле!

— Надо остановить шаванов! — твердо сказал Джоакин.

— Вроде, остановили… — обронил Мартин.

— Нет, слов барона мало! Поедем в их лагерь и убедимся, что они уходят в Первую Зиму!

Джо хлестнул кобылу и помчал по кривым мощеным улицам. Мартин едва поспевал следом.

— Да погоди ты! Давай пропустим пару лидок, обсудим положение…

— Милорд, я не буду спокоен, пока шаваны не уйдут!

Подковы звенели о камень, северяне шарахались с пути.

— Простите! — кричал им Джоакин. Это-то можно простить, но если погубим мирный город — тогда прощенья не будет.

— Погоди же, — пыхтел Мартин, — я еще не все сказал…

— Потом! Сперва надо увидеть, что Пауль уходит!

За сотню футов до ворот Джо наткнулся на стайку детей. Они чуть не влетели под копыта.

— Вы чего путаетесь? А ну по домам!

— Дяденька, за стеной что-то творится… Нам бы поглядеть…

— Брысь, я сказал! Дома сидите!

И вот городской въезд. Могучая надвратная башня, заслоняющая небо; зубчатые полотнища стен. Щурясь против солнца, Джо посмотрел на верхушку башни. Между зубцов, виднелись тени часовых.

— Открыть ворота! Лорд Шейланд здесь!

Со скрипом поднялась решетка. Кони проскакали через каменный туннель, лязгнули створки внешних ворот. И вот они на плоскогорье, под гложущим горным ветром, среди юрт и шаванских рож.

— Где Пауль?! Где Гной-ганта?!

Ответом было: «Гы-гы… Лысые хвосты… Там, где надо». Джо схватил одного за грудки, сунул Перст под нос, лишь тогда узнал:

— Вон там, в юрте с золотым червем.

Золотой червь — тьма, в этом весь Пауль! Джо и Мартин подлетели к чертовой юрте, полдюжины ханидов сразу окружили их.

— А ну, придержать коней, спешиться! Куда несетесь, лысые хвосты?!

— Должны увидеть Гной-ганту! Немедленно! Прямо сейчас!

— Увидите, когда он пожелает.

Джоакин вспомнил идиотское правило орды: у них лицезреть Пауля считается за честь. Нашли удовольствие! Век бы его морду не видеть.

Внезапно он подумал: тьма, так вот зачем Аланис с ним спала! Как всегда, хотела быть особенной: никому нельзя, а ей можно, и не только видеть. Из одного тщеславия легла под чудовище. Подстилка…

В миг, когда Джоакин подумал это бранное слово, из юрты появился Пауль. С ним вместе вышли Чара, Кнут и Сормах. Пауль ухмылялся, как золотой червяк, вышитый на юрте.

— Приветствую вас, лорд Мартин и сир Джоакин. Всегда рад добрым друзьям Виттора. Как ваши раны, уже зажили?

Джо постарался не заметить насмешки.

— Мы пришли убедиться, что вы немедленно выступаете в…

Мартин тронул путевца за руку:

— Друг, давай я скажу.

Ладонь Мартина дрожала, его всего трясло. Милорд боялся Пауля и хотел превозмочь свой страх. Благородное желание! Джоакин кивком уступил ему слово.

Шейланд откашлялся, прочистил горло, почесал шею. Ханиды насмешливо скалили зубы, но Гной-ганта смотрел с интересом.

— Что скажешь, лорд Мартин?

— Ну… такое дело, Пауль: я думаю, Вит нас обоих обидел. Тебя не назначил полководцем, а мне не дал никакого владения. И волчицу не наказал, хотя она меня избила, ты же видел…

— Избила баба! — заржал Сормах.

Мартин оробел, но продолжил:

— Мы с тобой, Пауль, как бы это… в одном положении. Давай того, поймем друг друга.

— Гной-ганта понимает: ты трус и тряпка, — процедила Чара.

— Да, я боюсь, — честно сказал Мартин. — Пауль — больше чем человек. Любой здесь боится его гнева, и я тоже. Но все-таки это… давайте друг другу поможем!

— Как именно? — уточнил Пауль.

— Я хочу наказать Иону. Она — тварь, ведьма, она брата зачаровала! Пускай сдохнет!

Пауль качнул головой:

— Она бесстрашная, я это люблю. Убивать не имею желания.

— Я убью сам, ты только впусти меня к ней! Там Доркастер того… а ты его — это…

Джоакин нахмурил брови:

— Постойте, милорд, что вы затеяли?

Удивился и Пауль:

— Вчера мои люди были в замке и требовали кое-что. Их требование — разумно и достойно, но барон выгнал их, как собак, еще и пригрозил расправой. Ты был при этом, Мартин.

Шейланд кивнул:

— Верно, был. Потому и говорю, что мы в одной лодке. Вам не дали то, а мне — это. Так отдайте то, что хочу я, и возьмите то, чего вы хотите.

Он поднял руку с Перстом — но лишь затем, чтобы подкатать рукав на другой руке. Левое запястье Мартина украшал… Голос Бога!

У Джоакина глаза полезли на лоб:

— Милорд… что происходит?!

Его никто не замечал. Все смотрели на Мартина — верней, на руки Мартина.

— Это Предмет барона Доркастера? — уточнил Пауль.

— Ну, да. Позаимствовал утром. Тихонечко так…

— Если мы войдем в Лид, барон ничего не сможет?

— У него только Перст… А у вас — двадцать Перстов и орда.

— Ха, — сказал Пауль.

— Ха-ха, — сказал Кнут.

— Га-га-га-га-га! — нестройным хором заржали ханида вир канна.

Все вокруг смеялись, скаля рты. Джоакин выхватил Перст и пальнул в небо.

— Отставить, тьма сожри! Никто не войдет в Лид! Это город Изб… избр…

Он подавился словами, когда хлыст петлею обвился вокруг шеи. Шаван дернул — и Джоакин полетел с лошади, грянулся о мерзлую землю. Чара встала над ним, направив в лицо Перст.

— Убить его, Гной-ганта?

— Нет, нет! — вскричал Мартин. — Джо — мой товарищ! Отпустите его и отдайте мне Иону. Город Лид забирайте себе.

— Сойди с коня, — сказал Пауль.

Когда Мартин спрыгнул на землю, Гной-ганта пожал ему руку.

— Отныне ты — друг орды. Мы не забудем.

— Не забудем! — крикнули остальные.

Пауль приказал:

— Кнут, возьми дюжину, сходи с Мартином в замок, убедись, что его впустят к волчице. Чара и Сормах, поднимайте всадников. Через четверть часа вышибу ворота Лида.

— Гной-ганта! Гной-ганта! Гной-ганта! — заорали шаваны.

Тот, что держал хлыст, убрал его, и Джоакин смог подняться. Глянул на Мартина, слезы стояли в глазах.

— Милорд, что же вы… Они сожгут город!.. Так нельзя, мы же за правду!..

Мартин шмыгнул, утер нос рукавом.

— Не вини меня, тут один Вит виноват. Обидел меня, обидел орду… А мы только взяли свое.

Лагерь огласился криками, вскипел движением. Всюду ржали кони, скрипели ремни, лязгало железо. Тысячи всадников вооружались и вспрыгивали в седла. Джоакин вспомнил детей, что попались на пути у ворот… Милые сорванцы, даром что северяне…

— Милорд, так нельзя! — выдавил он, чуть не плача.

Мартин пожал плечами:

— А можно брата родного носом в дерьмо? Видишь, как оно… Не я это начал.

Тогда Джоакин вскочил на лошадь:

— Я доложу Избранному! Он узнает, что вы сделали!

— Не надо, — начал было Мартин, но Пауль уронил руку ему на плечо:

— Оставь. Пускай доносит, кто-то же должен.

Джо хлестнул кобылу и помчал между юрт. Он еще слышал, как Чара спросила Пауля:

— Пристрелить шакала?

— Не нужно.

— Он дерьмо!

— Вот и не пачкай руки.

Джоакин несся, набирая ход. Несся так, что кони-юрты-костры-шаваны мелькали пестрою лентой. Ханиды смеялись, думая, что он бежит от страха перед Чарой. То не была правда.

Джоакин гнал коня, чтобы не видеть, как шаваны втопчут в землю древний город Лид.

Стрела — 11

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Лид (герцогство Ориджин)

— Ты болен, — говорит альтесса.

Это чертовская правда. Два дня скачки по холодным горам и ночевка на снегу дали о себе знать. Эрвина морозит, лоб горит, глаза слезятся. Паволока хвори туманит взгляд.

— Я болен примерно четверть своей жизни. Зачем говорить очевидное?

— От лихорадки ты плохо соображаешь. Хочу уточнить: ты осознаешь, на что смотришь?

Они стоят на склоне горы под названием Соратница, в тени опоры акведука. С высоты двухсот ярдов видят город Лид и шаванский лагерь перед его вратами.

Эрвин рассчитывал совсем иначе. По приказу Шейланда шаваны должны были уйти. Остался бы город, полный северян, и горстка вражеских солдат в замке. Можно было проникнуть в жилые кварталы и взять себе в помощь сколько угодно крепких парней. В таком месте, как Лид, каждый второй жаждет пустить кровь захватчикам. С помощью горожан и со знанием подземного хода не трудно было бы захватить замок.

— Шаваны испортили мой план, — хмурится Эрвин.

Тревога дает Эрвину флягу с орджем:

— Полагаешь, только в этом проблема?

Он делает крепкий глоток, горло обжигает, туман болезни редеет. Теперь он видит главное: шаваны не просто толпятся под стеной, а вторгаются в город. Створки ворот лежат во рву, сбитые Перстами, надвратная башня сожжена. Всадники, проникшие в Лид, растекаются по улицам, машут мечами и кнутами.

— Шаваны штурмуют Лид?.. Но в этом нет смысла! Город и так принадлежит Шейланду!

— Ты очень плох, — говорит альтесса, прижимая ладонь к его щеке. Лицо пылает, ладонь холодна, Эрвин вздрагивает от озноба.

— Что происходит?! Объясните мне!

Это он произносит вслух, и капитан Хайдер Лид угрюмо отвечает:

— Шейланд недокормил шаванов. Они решили разграбить город.

Кайр Обри, телохранитель Эрвина, добавляет:

— Милорд, мы не можем этому воспрепятствовать. Необходимо ждать, пока они уйдут, и лишь тогда спасать леди Иону.

Голос настойчив, с нажимом. Обри боится, что герцог решит сунуться в город. Опасения напрасны: Эрвин понимает безнадежность затеи. Он приехал сюда не только ради сестры, а и затем, чтобы поднять горожан на бой. Сотни лидцев откликнулись бы на зов герцога, ворвались бы в замок, освободили Иону… Однако теперь лидцы гибнут на его глазах.

Шаваны летят по улицам, вышибают двери, звенят окнами. Мещане бегут в поисках укрытия. Всадники легко настегают их, хлещут и топчут мужчин, а женщин ловят арканами, как зверей… Эрвин спрашивает без особой надежды:

— Где расположен тайный ход в замок?

Капитан Хайдер Лид цедит сквозь зубы:

— Идет из оружейного квартала. Там этих гадов больше всего.

Легендарные лидские мечи манят степняков. Ворвавшись в оружейный квартал, всадники забывают даже о женщинах. Крушат замки и двери, тащат добро на улицы.

— Шаванов слишком много, — скрипит Хайдер Лид. — Ни женщин, ни мечей не хватит на всех. Те, кто останутся ни с чем, сожгут город.

Обри убеждает:

— Дождемся, пока утихнет пожар. Шаваны уйдут, мы проберемся в замок. Спасем вашу сестру, милорд.

— А кто спасет город? — произносит капитан.

Эрвин садится на землю. Хворь и безнадега лишают его сил. Действительно, тут ничего не сделаешь. Шесть тысяч всадников с Перстами. Только сидеть и ждать…

— Я выживу ради сестры, — говорит альтесса Тревога.

— Знакомая цитата…

— Не желаешь ли сделать нечто более актуальное? Скажем, спасти сестру ради сестры?

Она кладет ладонь ему на глаза. В темноте перед Эрвином возникает видение. Подвал Лидского замка, клетка из ржавого железа, худая бледная Иона. Распахивается дверь, вразвалку входит Мартин Шейланд…

Эрвин подскакивает, отбросив руку альтессы.

— Мартин убьет Иону? Что за чушь! Виттор велел ее стеречь!

— Как видишь, имеет место своеволие. Шаваны взяли город. Мартин тоже возьмет кое-что.

Заметив резкое движение лорда, Обри повторяет:

— Мы обязаны ждать. Иного пути нет. Капитан, подтвердите мои слова.

Хайдер Лид снимает перчатку и гладит опору акведука. Смотрит вверх, на квадратную каменную трубу, бегущую по верхушкам арок. Тихо произносит:

— Лорд Эрвин София, совет кайра Обри единственно разумен в данном положении. Я прошу вас не следовать ему.

— Что?..

— Ваша жизнь — наибольшая ценность, какая есть у дома Ориджин. Однако я предлагаю рискнуть ею, чтобы спасти город Лид.

— Замолчите! — восклицает Обри. — Нет никаких шансов! Вы тянете герцога в могилу!

Эрвин мрачно усмехается:

— Отрадно, что на сей раз безумный план предложил не я. Говорите, капитан.

Хайдер Лид указывает на акведук.

— Он проходит над центральной площадью, в десятке ярдов от стены замка Лиллидеев. С помощью веревки и кошки можно перебраться в замок, захватить его, взять в заложники Мартина Шейланда и потребовать, чтобы шаваны ушли.

У Эрвина отпадает челюсть:

— А я-то думал, это я самый рисковый парень Севера…

Обри буквально задыхается от гнева:

— Капитан, вы предлагаете самоубийство! Мы с вами должны защищать герцога!

— Вспомните клятву, кайр: прежде всего мы обязаны выполнять его приказы. Я прошу, милорд: прикажите нам проникнуть в замок Лид.

— Это настолько опасно, как мне представляется?

— Акведук покрыт наледью, можем соскользнуть и расшибиться. Со стен нас могут заметить и расстрелять. С городской площади — тоже. В замке нужно бесшумно снять часовых, число и позиции коих неизвестны. Мартина Шейланда, вооруженного Перстом Вильгельма, следует взять живьем. Ошибка на любом этапе ведет к нашей смерти. Теперь вы знаете о риске, милорд.

Обри трясет сжатыми кулаками:

— Капитан, вы свихнулись! Милорд обожает безнадежные битвы. Вы описали это так, что он точно согласится!

— Ваша правда, — говорит Эрвин, — я согласен.

— Вот идова тьма! Пошлите хотя бы нас двоих, а сами останьтесь!

— Тогда не будет шансов, — режет капитан. — Для плана необходимы трое.

— Хоть отложим до ночи, чтобы нас не заметили!

— В темноте упадем с акведука. Нужно прямо сейчас. Милорд, ваше решение?

Эрвин трогает рукоять Гласа Зимы.

— На штурм, господа.

Плоская крыша акведука имеет пять футов ширины. Вполне достаточно, если б не гололед. Скользкая корка покрывает камни — ни бежать, ни идти невозможно. Единственный способ передвижения — лечь на спину и скользить, как дети на горке. Проехать полмили по узкой каменной ленте, не огражденной ничем. Слева и справа — пропасть.

Они связываются веревками: Лид впереди, Обри сзади, Эрвин по центру. Мечи и арбалеты — на грудь, в каждую руку — по кинжалу. Клинки можно вонзать в щели между камней, это единственный способ управлять движением. Разгоняться нельзя, потом не остановишься. Медлить тоже нельзя: на весь план — полчаса от силы.

— Готовы, милорд?

Он лежит на мокром льду, трясясь в лихорадке. Впереди лента длиною полмили, гладкая, словно каток. Он не представляет, как можно проскользить по ней и не слететь в сторону.

— Я убьюсь ради сестры, довольна?.. — шепчет альтессе. И громко, для кайров: — Слава Агате! Вперед!

Начинают осторожненько, стопоря движенье кинжалами. Выходит безопасно, но — ползком. Так медленно, что спина примерзает к камню.

— Быстрее, — требует Эрвин.

Лид охотно покоряется. Веревка натягивается, капитан скользит, увлекая за собой герцога и кайра. Дух захватывает, ветер свистит в ушах. А акведук не так уж гладок. Он весь в буграх, руки бы отшибить каменщику! То слева, то справа под ребра влетает неровный камень, Эрвина швыряет из стороны в сторону, он вонзает кинжалы в лед, чтобы удержаться.

— Смотрите, не упадите! — кричит Лид.

— Спасибо за бесценный совет!

Уклон становится круче, скорость растет. Акведук пересекает пропасть между горой и городом. Эрвин поднимает голову, чтобы глянуть вниз — и сердце ухает в пятки. Там сотня ярдов высоты, летящему орлу можно плюнуть на макушку!

— Осторожно, не падать! — орет Эрвин, высекая кинжалами искры.

— Агатовская мудрость, милорд!

Скорость становится жуткой. Эрвин уже не отнимает кинжалы, вспарывает борозды во льду, скрежещет по камню — лишь бы замедлить движение. Но в ушах все равно свистит, а сердце пропускает удары. Над головой медленно плывут облака — везет им! Эрвин успевает подумать: если один нож сломается, улечу в другую сторону. Думает: повисну на веревках и утащу кайров за собой. Они не удержатся, слишком скользко. Думает: если убьемся, то точно из-за меня. Из-за кого еще, тьма сожри!

Тревога летит рядом с ним, пританцовывая в воздухе, словно фея.

— Знаешь, что самое забавное? Если в камере Ионы есть окно, она увидит, как ты грохнешься.

Дзинь! Кинжал попадает в шов и ломается, Эрвин в последний миг отталкивается обломком, удерживается на горке, скользит дальше, скребя железом по камню.

— Будет здорово, если ты с разгону ляпнешься о стену замка. Получится украшение, вроде фрески. Иона сможет любоваться…

Но вот движенье замедляется, вблизи города уклон акведука становится меньше. Проезжая над стеною, Эрвин даже успевает поглядеть. Стражи на стене нет, видны лишь несколько трупов. И несколько детей — живых. Притаились среди мертвецов, накрыли головы руками. Не только Иону здесь нужно спасать, еще тридцать тысяч человек требуют спасения. Верней, уже не тридцать, а меньше. С каждой минутой число убывает.

— Капитан, почему так медленно?!

— Тише, милорд: впереди замок.

Акведук делается совсем пологим, они неспешно въезжают на центральную площадь, точно поезд на станцию. Эрвин думает: странные были предки у Джемиса. Провели акведук прямо к замку — где же безопасность? Всякий сможет вот так, как мы…

Трое осторожно осматриваются. Обстановка такова: они лежат на крыше акведука над центральной площадью, а замок — рядом, в каких-то десяти ярдах. Но акведук ведет не к нему, а дальше, в городские цистерны. Лишь одна труба ответвляется от акведука, проходит над площадью и втыкается в замковую стену. Труба имеет всего фут в диаметре.

— А как же мы?..

Эрвин смотрит и силится понять: не пошутил ли Хайдер Лид? Между акведуком и замком одна связь — труба. Диаметр — фут, никак не втиснуться внутрь. Труба входит в сплошную гранитную стену, ни одного окна рядом. Высоко вверху — зубцы сторожевой башни.

— Капитан, как мы попадем в этот чертов замок?

— Я пробегу по трубе и залезу на стену. Вы, милорд, застрелите часового, который высунется в бойницу. А вы, Обри, следите за площадью.

— Что, я должен просто смотреть?!

— Вы стреляете из арбалета лучше милорда?

— Я мечник, а не стрелок!

— Тогда лежите, тьма сожри, и смотрите вниз.

Обри перекатился на живот и свесился с акведука. Жестом показал: порядок, никто не смотрит. Площадь кишела шаванами, но у всех были дела поинтересней, чем глядеть вверх. Сыны Степи потрошили городскую ратушу.

Капитан разулся и приготовил кошку.

Эрвин лег на спину и взвел арбалет, стараясь высмотреть часовых. Если они и были на башне, то скрытые зубцами. Лишь в одном месте над зубцом поблескивало навершие шлема. Рослый солдат, ничего не скажешь. Он стоял неподвижно — похоже, засмотрелся на что-то, происходящее внутри замка.

— Порядок, — шепнул Эрвин.

Хайдер Лид поднялся на ноги и побежал. Быстрой тенью скользнул по трубе, на ходу крутанул веревку, метнул. Кошка звякнула, вцепившись в бойницу, и капитан тут же прыгнул, повис на веревке, побежал вверх по башенной стене. Завороженный зрелищем, Эрвин едва не проморгал часового. Рослый солдат высунулся в бойницу посмотреть — кто же там лезет? Опасная ошибка, Эрвин помнил, как отец спускал с часовых шкуры за такое. Он нажал скобу, арбалет упруго звякнул. Солдат Шейланда обмяк и сполз между зубцов. Эрвин схватил «козью ножку», что было сил рванул тетиву, но не успел наложить болт. Второй солдат показался в бойнице, схватился за кошку, чтобы сбросить Лида. Последним рывком капитан пролетел целый ярд, поймал солдата за шиворот и вогнал нож под челюсть. Вдох они балансировали в бойнице, затем труп осел на галерею, увлекая за собой капитана. Секунду спустя кайр выглянул и дал сигнал: порядок, следуйте за мной.

При всей очевидности этого события, Эрвин не был готов. Пробежать десять ярдов по трубе? И еще десять — вверх на башню, держась за тонкую веревку? Кто я по-вашему — мартышка?!

«Я первый», — показал на пальцах Обри. Вручил Эрвину конец веревки, другой привязал к своему ремню, разулся, еще раз выглянул на площадь. Шаваны вышибли двери богатого дома, жители пытались бежать через задний ход, их ловили с улюлюканьем и свистом. Все были заняты. Обри промчал по трубе: чуть менее ловко, чем Лид, но тоже вполне по-беличьи. Спустя полминуты оказался на башне и дернул веревку, понукая герцога следовать примеру.

Я поскользнусь ради сестры и грохнусь ради сестры. Иона, только посмей не оценить! Встал на ноги, закинул арбалет за плечи, сделал ровно шаг по трубе — и на втором оступился. Веревка не дала упасть на мостовую, зато Эрвин с размаху, будто маятник, приложился о стену башни. Я фреска, — успел подумать на лету. Шмяк!

Кости чуть не хрустнули, голова загудела, как колокол. Мешком повис на веревке, и двое кайров втащили тело на башню.

— Милорд, вы живы?!

— Не стану спешить с ответом…

Обри стянул с него шлем, ощупал голову, поводил пальцем перед зрачками. Откупорил флягу и влил в герцога приличный глоток. Почему северяне верят, что все болезни лечатся орджем?..

Эрвин медленно приходил в себя, пока Лид и Обри раздевали мертвецов. Обри напялил на себя форму с шейландским гербом, а Лид помог одеться герцогу. Осторожно, чтобы не выдать себя, кайры выглянули во двор замка. Там происходило нечто такое, что Обри тревожно напрягся, а капитан, напротив, издал тихий смешок. Герцог подполз посмотреть.

Во дворе развивался конфликт. С первого взгляда было ясно: дело пахнет резней. Святая дюжина верховых шаванов стояла полукругом посреди двора. Большинство держали наготове луки со стрелами, а двое целились в донжон голыми руками. В рукавах, очевидно, скрывались Персты Вильгельма. Гарнизон замка воспринял угрозу всерьез. Из окон и бойниц смотрели на шаванов арбалеты, стражники у всех дверей приготовили алебарды. Командир гарнизона — невысокий круглолицый дворянин — обращался к шаванам с крыльца главной башни:

— Лорд Мартин, я в последний раз прошу одуматься. Со всей очевидностью, вы совершаете ошибку. Граф Виттор будет очень зол.

Теперь Эрвин узнал в одном из всадников младшего лорда Шейланда. Эрвин помнил его малодушным человеком, но сейчас что-то придавало Мартину твердость.

— Барон, тьма тебя сожри, это я тебе даю последний шанс. Сам знаешь: мы с Кнутом — отличные стрелки. Начнется дело — всех вас положим. Хочешь сдохнуть за волчицу?

У Эрвина екнуло сердце. Видение сбывалось: Мартин пришел за головой Ионы.

— Милорд, вы нарушили приказ брата. Он это так не оставит.

— С братом я разберусь как-нибудь. Если что, он простит. А ты останешься трупом.

— Где Иона?.. — спросил Эрвин так, будто Лид знал ответ.

На диво, капитан действительно знал:

— По всему, вон там.

Теперь и Эрвин увидел вход в погребок в тени донжона. Незначительный подвал отчего-то стерегли алебардщики, а Мартин то и дело посматривал в их сторону.

— Как мы туда попадем?..

Капитан показал: из башни вниз на стену, затем по галерее, и спрыгнуть на крышу подвала.

— Вы и Обри, — сказал он. — Я здесь.

— Нам не войти, вся стража начеку.

— Найду, чем их развлечь.

Обри оценил дорогу. На той галерее, что предстояло пройти, было не меньше пяти солдат.

— Это слишком… — начал он.

Не дожидаясь окончания, герцог распахнул люк и побежал вниз по лестнице.

Сложней всего было — удержать в ножнах меч. Глас Зимы так и просился наружу. Солдаты врага стояли, как чучела, куклы для отработки ударов. Прикипели глазами ко двору, где намечалась схватка, замерли с арбалетами в руках. Эрвин проходил мимо — они глядели искоса, замечали рог с плющом, расслаблялись. На узкой галерее Эрвин протискивался за вражескими спинами. Глас Зимы ныл и свербел, рвался прыгнуть из ножен в руку.

А Мартин Шейланд устал спорить и спешился.

— Надоело. Иду к волчице. Кнут, если барон дернется — застрели.

— С удовольствием.

Мартин Шейланд — убийца и зверь — зашагал к подвалу. Параллельно ему бежал по стене герцог Ориджин. На первого глядели все, второго никто не замечал.

— Я вот что думаю, — сказал барон Доркастер, — граф велел убить Иону в случае бунта. Ты, Мартин, поднял бунт. Выходит, я таки должен ее убить.

Мартин остановился, чтобы отвесить ему поклон.

— Благодарю за помощь, приятель. Но, пожалуй, я справлюсь и сам.

Эрвин остановился на галерее — прямо над крышей подвала и в шаге от шейландского солдата. Вдох спустя рядом оказался Обри.

— Вы чего тут?.. — буркнул шейландец.

Вместо ответа Обри указал на Мартина.

— Да уж, — хмыкнул солдат, поправляя прицел.

Он боялся целиться в графского брата, наводил арбалет на кого-то из шаванов. А Мартин отсалютовал барону и снова пошел к двери в подвал. Ему оставалось шагов десять. Он смотрел прямо в сторону Эрвина. Если поднимет взгляд на галерею, они встретятся глазами.

Капитан Лид, — подумал герцог. Вот сейчас. Идеальный миг!

Один из шаванов охнул и упал на мостовую. В спине торчало древко болта.

Солдаты барона промедлили вдох — растерялись без приказа. Но шаваны сработали с быстротою молнии. Хором запели луки, осыпая стрелами баронских бойцов. Кнут прыгнул из седла, присел, укрывшись за лошадью, ударил Перстом по галерее. Свист идовой плети, вопли изломанных людей. Крик барона:

— Отставить, не стрелять, нельзя!..

Стук арбалетов, чавканье болтов, входящих в плоть. Вопли раненых шаванов.

Мартин ринулся вбок, за угол донжона, за телегу. Упал на колено, с грозною меткостью открыл огонь.

— Теперь можно, — сказал Эрвин Гласу Зимы.

Тот выскочил из ножен и пробил шею солдата. Никто не должен был этого заметить, однако соседний стрелок обернулся:

— Эй, тут измена!..

Он вскинул арбалет. Обри подхватил труп, зачслонился от болта.

— Милорд, я прикрою. Идите к сестре.

С двух сторон солдаты бросились к ним. Обри выхватил клинки, а Эрвин прыгнул через перила, на крышу погреба. Тяжело ухнуло под ногами, скрипнула кровля. Второй прыжок — вниз, на землю перед входом. Болезнь сделала его неловким, Эрвин упал грузно, аж присел, целый вдох силился вернуть равновесие. Но стражники у входа действовали еще медленней: Персты отвлекали их внимание. Герцог шагнул к ним и рубанул. Один захрипел, оседая. Другой взмахнул алебардой — Эрвин пропустил над головой и уколол снизу вверх, прямо в гортань. Дал трупу упасть, переступил. Дверь в подвал. Где ключ?.. Нет ключа, простой засов, и тот не задвинут. Пнул дверь, шагнул вниз, на ступени. Полумрак, какое-то движение, лязг железа. Еще стражники! Уклонился, сделал выпад — в темень, на звук.

— Ой, мамочка…

Выдернул, крутанулся на месте, повинуясь инстинкту, отклонился назад.

— Г-га! — крякнул стражник, нанося кинжальный удар.

Он вложил слишком много силы, инерция увлекла его далеко. Эрвин отшатнулся, пропустил мимо, пнул под зад. Второй солдат полетел прямо на раненого первого.

— Двоих сразу. Хочешь?

Глас Зимы очень хотел. Молнией нанес удар, пронзил два тела насквозь. Отскочил, уколол снова. Взлетел, метнув на пол бисер сладких кровавых капель.

— Тьма, мы с тобой хороши!

Я всех убью ради сестры! Вот — идеальная формулировка!

Эрвин шагнул во мрак и закрыл за собой дверь подвала. Тяжелые доски отсекли звуки боя. Он перевел дух, откашлялся снял с крюка тусклый фонарь и двинулся вниз по ступеням. Лестница оказалась короткой, вторая дверь открылась без труда. Подвал дохнул в лицо плесенью и влагой. Светлячок фонаря не доставал до дальних стен, Эрвин еще не видел сестру, но уже знал, что она здесь. Должна быть здесь, как же иначе!

— Здравствуй, милая. Я пришел.

— Эрвин, — сказал тьма.

Повторила:

— Эрвин. Эрвин!

Голос дрожал.

Он двинулся на звук — фонарь в одной руке, меч в другой. Огонек раздвигал темноту. Ящики, бочки, мешки, груда золы… Блеснуло. Стальные линии — решетка, две влажных точки — глаза.

— Сестричка моя…

— Эрвин!..

Она проявилась из тьмы, точно призрак. Худая, белая, грязная, заросшая. Но глаза… Вся сила жизни, все чувство — в двух омутах глаз.

— Ты жива, — выдохнул Эрвин и бросился в ее объятья.

Она прижала его сквозь решетку, стала судорожно гладить волосы, шею, лицо.

— Ты пришел… Мой Эрвин… Ты здесь…

— Ты жива, сестрица, — шептал он.

Речь не о дыхании или биении сердца. Он говорил о глазах. Душа Ионы выжила — Эрвин видел это сквозь зрачки. Он выронил меч, чтобы прижать к себе сестру. Прутья все еще разделяли их, но какая разница? Вот же она — коснись, обними, смотри в глаза!

— Я пахну псиной, — смеясь и плача сказала Иона. — Я теперь собачка, гав-гав.

— А я пахну кровью и простудой. Твой брат болен, как всегда. Вообще-то, я спас тебя затем, чтоб ты ухаживала за мною в постели.

Они шутили, чтобы успокоиться. Но ирония не справлялась, обоих переполняло чувство. Иона плакала, Эрвин обнимал ее, боясь отпустить. Глас Зимы стонал, брошенный и забытый.

— Выпусти меня, хорошо?.. Я тут немножко засиделась, самую малость…

Он растерялся: чтобы отпереть замок, нужно разжать объятия.

— Ключ у охранников, ты взял его, да?..

— Ой. Я мигом… Нет, через минуту…

Запустил руку в ее волосы. Грязные, жесткие, похожие на шерсть дворняги.

— Тебе не мыли голову?..

— Боюсь, это меньшая из моих бед.

— Хочешь, я прикончу их всех? Только что придумал: всех убью ради сестры. Раньше были другие варианты.

— Хочу вместе!

Он оттолкнул ее с силой, иначе было не разомкнуть объятий. А нужно сходить за проклятым ключом. Впился взглядом в ее глаза. Почти невозможно оторваться, но надо же как-нибудь.

— Вернусь через минуту. Через вдох. Я мигом!

Эрвин обернулся и…

В трех шагах от него стоял человек. Перст Вильгельма мерцал, наведенный Эрвину в живот.

Колпак — 2

Ноябрь 1775 г. от Сошествия

Майн, герцогство Ориджин

— Вы двое, — сказал Адриан, — моя самая близкая родня.

Гости за чайным столом озадаченно переглянулись. По факту-то владыка прав: ближе супруги и дяди у него никого нет.

— Вррроде, да, — обронил шут и тряхнул колпаком с бубенцами.

— Тем более досадно, что изо всего двора именно с вами у меня возникли трения.

Они стали протестовать.

— О чем ты, владыка! Колпак и корона дружны!

— Любимый супруг, твои речи ранят мое сердце. Мы же с тобой живем душа в душу!

Адриан поднял чайник:

— Позвольте, я налью вам чаю. Угощайтесь пирожными.

Менсон терпеть не мог сладкого. Взял бы для Карен, да неловко.

— Мне бы ханти, владыка, ну, если позволишь.

— А мне орджа, — попросила Магда. — Мы в Майне, как никак. Приятно пить ориджинское пойло на их земле.

Чистая правда: они сидели на террасе замка, прилепившегося к склону горы, точно птичье гнездо. Город Майн — ровесник Лида, дед Первой Зимы — лежал как на блюдце, видимый от края до края. Тугой обруч стен сдавил городскую застройку, улицы спутались в клубок, словно брошенные нити. Дома слиплись друг с другом, многие выдавились вверх на три, четыре этажа. А вне кольца укреплений рассыпались по горам спутники Майна: поселки рудокопов, приросшие к горловинам шахт.

Лакей подал крепкие напитки, налил Менсону и Магде. Владыка Адриан остался верен чаю.

— К сожалению, я был с вами не искренен, много темнил, прятался за отговорками. Этот туман вызвал у вас вполне понятную тревогу, которую ныне хочу развеять.

Скрытность Адриана как таковая не особо волновала Менсона. Ранила лишь одна конкретная ложь, о коей шут изо всех сил старался не вспоминать.

— Говоррри, владыка, мы слушаем.

— Как вы знаете, у Бездонного Провала я узнал тайну ордена и озарился пониманием новой цели. Нет, слово «цель» слишком мелко — ведь речь идет о мечте, которую несли в сердцах многие поколения. Тысячи достойнейших людей, среди коих были Праотцы, короли, ученые, графы, монахи, на протяжении веков стремились к почти несбыточной мечте. А я оказался тем счастливцем, кому выпал шанс ее достичь!

— Как прекрасно, — обронила Магда без особого восторга.

— Могу понять твой скепсис, дорогая: ведь я скрывал сущность этой цели. Видишь ли, я не привык говорить бездоказательно, а доказательств не имел. Сам я на слово поверил магистрам ордена, но не мог требовать того же и от вас. Потому я разработал план, для воплощения коего требовались два Священных Предмета, дарквотерское зелье луноглаза и носитель первокрови. Последним я ошибочно считал Хармона Паулу, это вызвало заминку. Но трудность осталась позади, когда мы взяли в плен ханида вир канна. Один из Предметов хранился в университете Фаунтерры, второй доствил щедрый Франциск-Илиан, а эссенцию луноглаза с успехом применили слуги королевы Маделин. Я начал серию опытов, чтобы подчинить себе Чрево и Птаху без Плоти. И вот вчера эксперименты увенчались успехом! Я, король Франциск и Второй из Пяти с великим трепетом наблюдали, как Птаха без Плоти пришла в действие. Мы нацелили ее в нужном направлении — и рассмеялись от счастья. Мы увидели, что цель Праотцов-Садовников все еще достижима! Великое Древо даст плоды уже в следующем году!

Двое слушателей переглянулись. Магда не нашла вежливых выражений, подходящих к случаю, и уступила слово шуту.

— Владыка, если думаешь, что мы тебя поняли, то сильно ошибаешься. Ты с этим словцом носишься уже полгода: Древо то, Древо се, Древо ого, Древо ага. Но что за Древо — черт знает! Лично я бы вишню посадил. Жена любит пирожки с вишенкой…

Владыка рассмеялся:

— Друг мой, конечно, ты не знаешь Древа, ведь я не описывал его! Но теперь, с помощью Птахи без Плоти, сделаю нечто получше. Нынешним вечером я покажу его вам!

— Честно?.. — выронила Магда.

— Если говорить абсолютно честно, то покажет Юхан Рейс. Но это не меняет сути: едва наступит вечер, вы увидите то, что развеет все тайны!

Магда робко предположила:

— Это как-то связано с… маяком?..

— Милая женушка, ты увидишь сей маяк воочию. Он прекрасен!

Менсон попросил:

— Владыка, до вечера еще сколько ждать… Нельзя ли сначала на словах? Хотя бы вкратце?

Адриан одарил их улыбкой:

— Ради вас — отчего бы и нет. Начну с определения: Древом называется великий проект, для реализации которого нужно объединить усилия всего Полариса. Также требуется высочайший уровень развития науки и владение Священными Предметами. Подобный проект однажды в истории уже был осуществлен — еще во времена Праматерей. Нынешнее Древо станет вторым.

— Праматери построили города — это первое Древо?

— О, нет! Возведение городов, создание государства, развитие науки — меньшая часть деяний Прародителей. Свой главный подвиг они из милосердия утаили от потомков. И, к слову, именно отсюда, а не от удара милосердия, пошло прозвище Праматери нашего рода. Но я расскажу не о прошлом, а о будущем.

— Ненаглядный супруг, расскажи уже хоть что-нибудь! Мы сгораем от любопытства.

Адриан воздел руки к небу, будто встречая восход светила.

— Представьте себе дождь из Священных Предметов. Столько, что хватит каждому человеку в мире, и еще останется! Представьте милиионы Предметов, каждым из которых мы можем управлять. На любой случай жизни, для любой задачи. В руки каждому мастеру — мощнейший инструмент. Крестьянину — плуг, который может вспахать тысячи акров. Лекарю — зелье, которое исцеляет любую хворь. Кузнецу — молот, который кует сам, без усилий человека. Инженеру — маленькое устройство, дающее больше искры, чем целая плотина.

— Постой, владыка! — Шут потряс бубенцами. — Это какая-то метафора, вроде причти?

— Или новая загадка, — допустила Магда. — Мы должны сами понять, какой тут смысл.

Адриан мотнул головой:

— Нет же! Ни метафор, ни преувеличений — все будет буквально так, как говорю! Древо даст людям столько разных Предметов, что исполнится любое желание. Хочешь знать все на свете? Возьми Предмет и задай любой вопрос! Хочешь путешествовать? Возьми Предмет и назови точку назначения! Хочешь написать картину? Представь ее в уме и поднеси Предмет к холсту!

— Э… ну… — Магда в поисках поддержки поглядела на шута.

Он тоже хлопал глазами:

— Владыка, как-то оно непонятно…

— Чего ты хочешь? — спросил Адриан.

— Ну, если речь обо мне… Жить вместе с Карен очень долго. Детей родить и воспитать.

Адриан взял со стола две чайных ложки:

— Вот два Предмета — для тебя и жены. Просто ешьте из этих ложек и перестанете стареть и болеть, Карен сможет родить, дети вырастут здоровыми.

— Правда?..

— Конечно, сейчас это просто ложки. Но как только Древо вырастет, я дам тебе настоящие Предметы! Магда, чего хочешь ты?

— Стать самой красивой на свете.

Адриан протянул ей чашку:

— Для меня ты уже первая красавица. Но если хочешь что-то исправить в себе — выпей из этой чашки и загадай, какую хочешь перемену.

— Хм… А можно еще желание?

— Сколько угодно!

Магда перестала скромничать:

— Хочу быть императрицей хотя бы сто лет.

— Одолжи у Менсона ложечку, которая останавливает старение. Впрочем нет, зачем же? У тебя будет своя!

— Хочу прославиться и войти в историю!

— Место в истории нам уже гарантировано.

— Хочу удвоить земли дома Лабелин и получать миллион золотых в год дохода.

Адриан только улыбнулся:

— Миллион в год — смешная сумма! Предметы создадут такое процветание, что наш бюджет будет исчсиляться сотнями миллиардов.

Тут вмешался Менсон:

— Магда, стоп, не все ж тебе одной! У меня еще мечта: хочу снова быть адмиралом!

Рука Адриана источала приятный золотистый свет, когда он подвинул чайник к шуту:

— Вот это — не чайник, а судоверфь. Открываешь крышку, кладешь внутрь рисунок любого корабля. Он вырастет из чайника, будто цветок. К завтрашнему утру ты получишь флагман своей мечты. Если желаешь, чтобы он летал по воздуху — только скажи, чайник исполнит и это!

— Вот же чертова тьма… — шут поскреб затылок. — Магда, ты веришь?..

Ее щеки розовели.

— Хотелось бы!

— Хм… а команда откуда возьмется? Тоже из чайника?

— Пожелаешь — закажешь такой корабль, которому команда не нужна. Он сам сможет исполнять все твои приказы. А пожелаешь — наймешь моряков. Денег у нас будет, словно пыли!

Менсон осторожно погладил чайник. Верилось с трудом, но даже от одной попытки помечтать на душе становилось тепло, а воздух наполнялся светом. Слишком давно он не позволял себе ничего, похожего на мечты.

— А это будет боевой корабль? И оружие на нем — тоже из Предметов?

— Если пожелаешь, — кивнул Адриан. — Но орудия понадобятся тебе лишь для охоты. Я планирую построить мир, где вовсе не будет войн. Мы дадим народу такое изобилие, что не останется недовольных. У каждого человека в мире будет все, что нужно: вдоволь пищи, кров над головой, красивая одежда, крепкое здоровье, отменное образование. Исчезнут голод, болезни, нищета. С ними пропадут и поводы для войн. Разумеется, всегда найдутся бунтари, вроде тех же Ориджинов, — но никто не поддержит их. Топливо для мятежей — это бедные озлобленные люди. Таких не останется в моем мире!

Магда слегка нахмурилась:

— Премудрый мой супруг, ты действительно хочешь раздать Предметы всем людям на свете, включая даже бедняков?

— Разумеется. Всю свою жизнь я стремился к благу для всего народа. И уж теперь-то точно не изменю мечте. Мой народ будет сыт, одет и доволен. Каждый мой подданный получит такой инструмент, чтобы с лихвой заработать на жизнь.

— Разве не опасно — давать Предметы простолюдинам?

— Это единственно возможный путь прогресса. Чем выше уровень развития — тем больше возможностей у простого человека. Избегать этого — значит остановить само развитие!

— Но с каких пор тебя заботит благо народа?

Тень омрачила облако золотистого света, окружавшее Адриана.

— Плохо же ты знаешь меня. Благо народа всегда было моею главной целью. Власть и военная сила — лишь орудия, и ничего больше. Да, я был суров с теми, кто пытался эти орудия отнять. Но что же странного в этом? Я — отец, а поларийский народ — мой сын. Всякий отец жестоко ответит негодяю, который покусится на счастье его сына.

Магда умолкла, немало озадаченная.

А вот Менсон зажегся от слов владыки. Ведь это чертовская правда: сила корабля — сила всей команды, а не только капитана. Священные Предметы в руках горстки людей — это вечный повод для зависти и вражды. Весь мир начнет процветать, когда Предметы будут у многих! А вдобавок, Адриан обещал Менсону и Карен безбедную жизнь — значит, он уже не злится, и все трения забыты. Может, и выйдет, как он говорит: мы сможем мирно прожить еще много лет, наблюдая, как все меняется к лучшему. Может, еще снимется с якоря белый корабль адмирала Менсона!

Один остался вопрос:

— Владыка, а где ты возьмешь столько Предметов?

Но ответить Адриан не успел.

Повеяло холодом, дунул короткий, быстрый порыв ветра. И на террасе Майнского замка, около чайного стола, возник высокий белолицый человек. С ног до головы его покрывало одеяние из серебристого шелка.

Вдох — и часовые справились с удивлением, выхватили мечи, занесли над человеком-миражом. Тот поднял раскрытые ладони:

— Ни к чему оружие, господа. Я пришел ради мирной беседы.

Теперь Менсон узнал этого типа: граф Виттор Шейланд. Кукловод.

Верно, что владыка Адриан мог разгневаться от мелкой провинности подданного. Столь же верно и то, что он умел хранить спокойствие при сильнейших потрясениях. Когда Кукловод соткался из воздуха, император лишь повел бровью:

— Приветствую вас, граф.

Шейланд отвесил поклон:

— Поздравляю с победой, владыка. Отдаю должное: ваша армия производит впечатление. Не зря северяне бежали, бросив город без боя… Позволите сесть, угостите чайком?

— Буду рад, если сперва вы заявите свои цели.

Белолицый граф улыбнулся слегка принужденно:

— Как и сказал, желаю мирной беседы. Мы с вашим величеством оказались в сходном положении…

Менсон фыркнул:

— Ты его предал, он тебя — нет. Ты еретик и вор, он — император. Ай, как много сходства!

— Мое почтение, шут Менсон Луиза. Здравия и вам, прекрасная леди Магда.

— А тебе от нас — лысый хрен.

— Приятно видеть, Менсон, что вы верны своем стилю. Но говорить я хочу не с вами.

Шейланд повернулся к Адриану и слегка замерцал, намекая: могу уйти в любой момент.

— Говорите, граф. Слушаю.

— Начнем с того недоразумения, что сложилось между нами. Два года назад мы достигли согласия. Я был верным советником вашего величества и, видят боги, хотел им оставаться. Нас обманул и рассорил Пауль. Это он устроил кражу достояния Династии. Он же атаковал вас Ульяниной Пылью. Против моего желания Пауль сделал меня вашим врагом.

Менсон громко чихнул. Испытал соблазн вытереть сопли об одежду графа, но взял с Адриана пример сдержанности и воспользовался салфеткой.

— Ваше величество должны знать, — продолжил Шейланд, — я никогда не одобрял преступных притязаний дома Ориджин. Путем насилия, буквально мечом у горла, я был втянут в их мятеж. Я жаждал вашей победы и пришел в ужас, когда Пауль не дал ей сбыться.

— И Пррредметы ты тоже спер случайно? Хотел стянуть подсвечники, но в темноте перепутал, ага?

— Не стану лукавить: мне требовался Предмет Династии, но лишь один — тот, что хранился в гробнице. Пауль все перевернул с ног на голову!

Менсон закашлялся:

— Кхо-кхо-козел отпущения.

Адриан сказал:

— Граф, я сделаю над собой усилие, дабы изобразить готовность поверить вам. Но будьте любезны, перейдите к сути. Вы говорили о сходстве наших положений. Тоже считаете себя правителем Полариса — так это следует понять?

Шейланд замахал руками, точно девица, которой предложили огурец непристойной формы.

— О, нет, ваше величество, даже мысли такой не имел. Я совершенно о другом. Мы оба питаем антипатию к подлости и предательству. Она и вовлекла нас в войну с домом Ориджин. Все остатки сил оного собраны сейчас в долине Первой Зимы.

Граф указал на север. Могучая гряда скрывала от взглядов ориджинскую столицу. Вершины вонзались в небо, окутанные дымкой облаков. Черненые зубья утесов скалились из-под снежных шапок.

— Первая Зима стоит на перекрестье дорог. Одна ведет сюда, в Майн. Другая — в Лид, а третья — в Беломорье. Ваши войска занимают Майн, мои — Лид, а Беломорье подвластно моему союзнику, графу Флемингу. Таким образом, мы с вами накинули удавку на шею северного волка. Осталось разом потянуть.

Адриан задумчиво хлебнул чаю. Напиток сохранял тепло благодаря надетому на чайник чехлу в виде фазана.

— Либо мы с северным волком можем помириться и взять в тиски вас. Для этого довольно одной моей подписи — под грамотой о помиловании лорда Эрвина.

— Волки не дадут вам того, что могу я: власти над Предметами.

— Вы обещали ее два года назад. Я ничего не получил.

— Пауль обещал! Но я исполню его слово. Сразу же после того, как падет Первая Зима.

Менсон чихнул — смачно, с оттяжечкой.

— Согрейтесь чаем, мой друг, — Адриан подал ему чашку. — А вы, граф, должны знать: для меня вы — такой же бунтарь, как и Ориджин. У вас с ним гораздо больше общего, чем со мною. Вы даже могли бы попытаться заключить союз… Но вот незадача: Ориджины не простят того, кто держит Северную Принцессу за собаку. И самое скверное для вас: кайрами командует не младший Ориджин, а старший. С ним я дружил когда-то и могу подружиться вновь. Если вы пришли заинтересовать меня, то пока еще не достигли цели.

Шейланд лукаво ухмыльнулся. Ну и рожа — запустить бы чайником!..

— Вы не учли двух нюансов, владыка. Пауль и Натаниэль.

Повисла драматическая пауза. Менсон ругнулся:

— Кончай театральщину, белая морда! Выражайся ясно!

— Это вам неясно, Менсон, а владыка меня понял.

И верно: лицо Адриана слегка вытянулось, губы утратили надменный изгиб.

— Тем давним днем в Семнадцатом Даре я недооценил вас, Виттор. Вы так отчаянно боялись, что страх скрыл остальные черты. В частности, умение извлекать пользу…

— О, ваше величество, это не моя заслуга. Лишь волею случая Пауль попал ко мне в руки. И по такой же прихоти судьбы Натаниэль ускользнул от вас.

Адриан ждал продолжения, искорки в глазах выдавали интерес.

— Мне думается, — сказал граф тише, доверительней, — визитеры играют с нами. Пауль и Натаниэль считают себя лучше нас. Думают, что могут вертеть поларийцами, словно куклами. Пауль стравил нас, Натаниэль украл вашу корону. Минерва, эта милая девочка, ни по чем не справилась бы с такою задачей. Визитер помог ей, чтобы спровоцировать вражду. Они наслаждаются, глядя как мы бьемся меж собою. Объединимся и лишим их удовольствия!

Адриан помедлил, оглаживая пальцем ободок чашки.

— Какими вы видите цели визитеров?

— Унижать нас, а самим забираться все выше. Натаниэль присосался к Минерве, будто клещ. Пауль — ко мне. На наших плечах они хотят выехать на самую вершину.

— А ваша цель, граф?

Шейланд расплылся в широченной улыбке от уха до уха. Погладил себя по груди, божественный шелк разбежался волною.

— Я счастливый человек, владыка. Моя главная мечта сбылась.

— Бессмертие?

— Избавленье от страха! Больше никогда мне не придется стоять на коленях и дрожать. Вам неведомо, какое это счастье. Поймет лишь тот, кому доводилось трепетать от ужаса.

Однако лицо Адриана выразило нечто близкое к пониманию.

— Положим, так. Но зачем вам битва с Ориджином? Абсолют уже ваш, за что же сражаться?

— О, моя главная мечта не была единственной. Например, я обожаю детвору. Хочу иметь много малышей, растить и опекать, вкладывать в их головки премудрости жизни… Также я недурно разбираюсь в людях. Умею заглядывать прямо в души, видеть сокровенные уголки. Из меня вышел бы хороший священник. Быть может, даже главный на свете…

Менсон не удержался от чиха, Адриан погрозил ему:

— Не мешай!.. Граф, ваши мечты звучат достойно и делают вам честь.

— Благодарю, ваше величество.

— Если я помогу им сбыться, поможете ли воплотить мои?

— Смиренно слушаю, владыка.

— Вы правы: Пауль предал нас обоих. Хочу воздать по заслугам. Передайте его в мои руки.

Граф закатил глаза, будто ища ответа высоко в облаках. Сфокусировал взгляд на Адриане:

— Это будет справедливо. Я согласен.

— Второе пожелание: я хотел бы воспользоваться… — палец владыки коснулся одеяния Шейланда, — вот этим.

Маска слетела с нахальной белой морды. Ярость мелькнула в глазах:

— Я не отдам Абсолют!

— Он нужен лишь на день или два. Я совершу одно дело, и…

— Нет! Этого не будет!

Он замерцал, готовясь исчезнуть. Адриан поднял руку:

— Иное предложение. Вы сами сделаете все, а я проинструктирую.

— Что нужно сделать?

— Скажу, когда сбудется первое: Пауль окажется у меня.

— Предлагаете купить кота в мешке?

— Вы только что слышали: я сам хочу свершить это дело. Оно не опасно и мерзко, а напротив, велико и славно. Я уступлю вам эту честь! Но в чем она состоит — не могу сказать до срока.

Граф восстановил спокойствие. Подойдя к столу, без спросу налил себе чаю. Сказал с уверенностью хозяина положения:

— Пускай мантия приарха ляжет на мои плечи.

— Это возможно, — признал Адриан.

— Мне нравится титул: Избранный. Он отражает мою суть.

— Пожалуй, — согласился владыка.

— И будет логично, если Праматеринская Церковь также подчинится мне. Я избран богами, а мать Эллина — смертными.

— Будет нелегко устроить это. Капитул высших матерей восстанет против… Однако разобщенности Церквей пора положить конец.

Виттор довольно потер ладони.

— И еще одно. Как вы помните, владыка, когда я стоял на коленях, два человека грозили мне мечами. Один из них мертв, но другой жив, и я не согласен простить его.

— Ваше право, — ответил Адриан. — Ступайте и возьмите его голову.

— Помогите мне. Зайдите Ориджину во фланг, пока я ударю с фронта.

— Не вижу смысла, — возразил император. — Придет зима, мои полки застрянут в снегах. Предпочту сохранить свободу маневра.

— Но моя-то армия застрянет!

— Вы жаждете мести, а не я. Между прочим, граф, я уже облегчил вам задачу. Два батальона кайров остались в Уиндли, я отрезал их от Первой Зимы.

— Весьма признателен, — склонил голову Шейланд. — Попробую справиться сам.

— Желаю всяческих успехов.

Граф сделал пару глотков, жеманно отставив мизинец.

— Ваше величество, когда Первая Зима падет, я приду к вам за своею мантией.

— Не забудьте привезти Пауля. Очень жду встречи с ним.

Шейланд поставил чашку, похвалил чай, отвесил еще один поклон.

— Позволите удалиться, ваше величество?

Тогда Менсон не сдержался:

— Скажи-ка, белая рожа, ты ни разу эту штуку не снимал? Спишь, мочишься, срешь — все в ней, да? Женку любишь — тоже в ней? Ах да, ты ж ее в клетке держишь, поскольку боишься.

— Я больше никого не боюсь! — отрезал граф.

Менсон заржал, звеня бубенцами:

— Ай, бесстрашный! Ох, храбрец! Под броней, поди, уже мыши завелись!..

Шейланд исчез. Схлопнулся воздух на его месте. Шут вскочил на ноги и рявкнул:

— Ты хуже цыпленка, даже тот вылезает из яйца. Улитка — вот ты кто! Снаружи панцирь, внутри — слизь!

— Менсон, он ушел, — сказал Адриан.

— А может, стоит невидимкой! Эй, слизень, слышишь меня? Покажись — чихну тебе в рожу!

Прошло несколько минут. Менсон рыскал по балкону, пинал воздух, теребил нос, готовя заряд соплей на случай появления цели. Наконец, сел на место и шумно приложился к ханти.

— Друг мой, — молвил владыка, — я полностью уверен, что Шейланд тебя не слышит, ведь он не стал невидимым, а переместился в удаленную точку пространства. Однако меня смущает его способность появляться внезапно. Будет нехорошо, если Кукловод увидит мои опыты с Предметами. Потому наберитесь терпения: показ Птахи без Плоти придется отложить.

Но шута и Магду уже не заботили ни Птаха, ни Древо. Возник более волнующий вопрос.

— Что за погань творится?! Как ты мог договориться с Кукловодом? Он же дерьмо свиное, а не человек! Ты хотел перевешать Ориджинов за измену — но они хотя бы честно вызвали на бой! А этот кишечный глист послал мне Пыль, чтобы я заколол тебя в спину! И Предметы украл, один прямо на шее носит! И с этим ублюдком ты ударил по рукам?!

Магда щедро добавила от себя:

— Срань праотцовская! Драгоценный, я не верю ушам! Ты обещал Первую Зиму в награду нам, Лабелинам! Кому ты ее отдал теперь? Говнюку, который нас обманул? Гаду, который тебя опозорил на весь Поларис? Это же он стравил тебя с нетопырями! Из-за него я потеряла Лабелин, а ты — корону!

Адриан сухо кашлянул, будто щелкнул кнутом.

— Я обещал говорить искренне. Но что-то не помню обещания терпеть ваше хамство.

Первый шмель вылетел из его рта и грозно зажужжал. Менсон поежился, хлебнул из пузырька. Магда с трудом, но прикусила язык.

— Лишь в одном вы правы, — сказал Адриан, — Виттор Шейланд — изменник. Это избавляет меня от нужды соблюдать с ним законы чести. Я не отдам ему ни титул приарха, ни герцогство Ориджин. В мои планы даже не входит сохранение его никчемной жизни.

— Хочешь сказать, ты обманул его? Но Первую Зиму уже отдал! Шейланд придет и возьмет, Ориджины не выстоят. Он окопается в Первой Зиме — и как его выкуришь?! У него двадцать Перстов, у нас — один!

Адриан подмигнул жене:

— Разве я не сказал? У меня есть план. Глупцы вроде Шейланда и Ориджина бегают за победой, я же выстроил события так, что победа сама придет ко мне.

Он вынул из кармана и протянул Магде ленту голубиной почты. Она насупила брови:

— Ни черта не понимаю… Какая-то шифровка?

— Ах, да, верно: это код тайного ордена. Здесь сказано вот что. Агент Леди-во-Тьме, действующий в штабе Ориджинов, оказал влияние на Эрвина. Младший нетопырь согласен прийти ко мне и сдаться вместе с семьей. Я обеспечу его защиту от Шейланда и Пауля, а он приведет мне визитера — Натаниэля.

— И мы получим первокровь?..

Адриан воздел руки к небу:

— Янмэй Милосердная, мы получим все сразу! Друзья, оцените красоту плана. Я уступаю Первую Зиму Кукловоду — и он, вдохновленный, кидается на штурм. Сносит агатовские батальоны, захватывает город, врывается в замок. Но Ориджинов там нет — они сбежали в Майн, под мою защиту. Кукловод овладевает Минервой, нарекает себя императором, цепляет Эфес на свой ремень… Но жажда мести приведет его сюда. В сплошном потоке его лжи мелькнула одна правда: Шейланд не простит Ориджинам своего унижения. Он явится к нам, одетый в Абсолют, мнящий себя неуязвимым… И знаете, что я сделаю? Я его раздену.

— А это… возможно?

Владыка усмехнулся:

— Привыкайте, дорогие мои: для нас возможно все!

Меч — 11

Конец ноября 1775 г. от Сошествия

Дорога Лид — Первая Зима

Джоакин мчал без устали. Дотемна не давал передышки ни лошади, ни себе. Заночевал в пастушьей избе, перекусил старой лепешкой, которую нашел на дне седельной сумки. Кое-как поспал несколько часов. Холодно было, а огонь разводить не хотелось — нет времени искать дрова. Чуть свет, забрался в седло и понесся дальше через студеные северные горы.

Совесть гнала Джоакина или попытка спасти невинных горожан? Ни то, ни другое, по правде. Вины он за собой не ощущал, а спасать Лид было поздно: еще вчера шаваны сделали все, что хотели. Наверное, теперь они уже двинулись в путь, оставив за спиною разоренный город. Зачем же спешил Джоакин? Почему не вернулся в замок собрать свои пожитки? Почему не задержался поглядеть, как Мартин прикончит проклятую ведьму? Он не ставил себе таких вопросов — просто знал, что должен как можно скорее увидеть графа Виттора. Жизненно важно рассказать обо всем, причем — первым. Граф должен из уст Джоакина узнать про катастрофу!

Бешеная скачка не давала ему глазеть по сторонам, но к середине второго дня пришлось замедлить ход: Джоакин нагнал обозы генерала Хориса. Здешняя дорога была весьма недурна по горным меркам: имела каменное покрытие, а в ширину позволяла разминуться двум телегам. Однако обозы полностью занимали путь и ползли, как сонная гусеница. Джоакин ощутил злобу: неделю назад выступили полки Хориса, уже можно было добраться до Первой Зимы!

— Чего ползем? А ну, пошевеливайся!

Извозчики дремали на козлах в своих огромных тулупах, солдаты охранения клевали носами, сидя верхом на поклаже. Ни те, ни другие не понимали, что Джоакин обращается к ним.

— Дорррогу перстоносцу! — взревел Джо и пустил пламенный шар низко над головами.

— Ай! Что, где?! — проснулся извозчик на крайней телеге.

— Прими к обочине, дорогу уступи!

— Это… куда ж… камушки же…

Джоакин огрел его плеткой. Сквозь тулуп мужик ничего не ощутил, но обиженно скуксился:

— Добрый сир, зачем вы… Все равно ж не проедете, вся дорога запружена…

Путевец поднялся в стременах и поглядел вдаль. На сколько хватало глаз, ползли сплошняком телеги.

— Твоя правда, — признал Джоакин, но все равно погрозил извозчику кулаком.

Съехал на обочину и стал понемногу продвигаться вперед мимо обозов. Ехать стало трудно: камушки осыпались из-под копыт, лошадка нервничала, приходилось успокаивать. Скорость упала вдвое, а до Створок Неба еще прилично миль, а чертовы телеги тянулись и тянулись. Зато теперь Джоакин смог перевести дух и оглядеться.

Он заметил странную особенность: Кристальные горы стали как будто красивее. Прежде они поражали только величиной, теперь Джо отмечал и горделивое изящество уступов, и священную белизну вершин. Это другая гряда? Нет, та же самая, что была видна с лидской башни. Отчего же она переменилась?

С неприятным жжением в сердце Джоакин понял: горы сделались красивей после падения Лида. Из врагов они превратились в жертву, и праведная ненависть перестала туманить взгляд. Теперь Джо мог оценить по достоинству и Лид, и окрестные земли. Он задался вопросом: применимо ли к женщинам это правило? Мертвые агатовки — Аланис и Иона — не сделались ли вновь прекрасными, как когда-то? Джоакину стало страшно вспоминать их: вдруг посмотришь мысленно в прошлое — и увидишь там пару идеальных созданий. А ведь к смерти каждой из них ты приложил руку… Он одергивал себя, чтобы не углубляться в память дальше вчерашнего дня. Но там, во вчера, лежал невинно растоптанный город, и теперь Джоакин понимал, отчего так спешит. Нужно разделить с графом бремя этого знания. Слишком тяжело — нести ужас в одиночку. Скорей бы!..

Вопреки пожеланиям славного рыцаря, движение только замедлилось. Телеги, что прежде тянулись по дороге, начали перестраиваться в ряд и сползать на обочину.

— Какого черта? Что происходит?!

— Пришел приказ, сир… Встать по краю, освободить путь…

— Чей приказ? Что за чушь?

— Генерала Хориса…

Джоакин помчал зигзагом между неповоротливых телег, скорее к штабу Хориса. Уж я скажу ему! — думал путевец. — Срывает наступление, замедляет всю армию! Он ответит за это!

Джоакин сам понимал: не Хорис должен ответить, а Пауль и шаваны… Но хоть кто-нибудь, хоть за что-нибудь! Знание о безнаказанном злодействе терзало его душу.

Наконец, остался позади окаянный обоз, потянулись колонны пехоты. Ехать стало проще: воины принимали вбок, пропуская конника. Вот и показались над дорогой генеральские вымпелы. Командиры закатников знали Джоакина в лицо, ему позволили приблизиться к самому сердцу войска — группе всадников в дорогих мехах. Рука об руку с Хорисом ехала Хаш Эйлиш, это разозлило Джо. Впрочем, сейчас его все злило.

— Генерал, позвольте обратиться! — сказал он тоном отнюдь не просьбы, но приказа.

Хорис улыбнулся:

— Доброго здравия, сир Джоакин. Судя по гневу в голосе, вы голодны. Эйлиш, не накормишь ли славного воина?

— Мррр, с удовольствием!

— Дело не в голоде, — отрезал Джо. — Случилось кое-что плохое!

Генерал схватился за сердце:

— Адриан взял Первую Зиму раньше нас? Боги, какая жалость!

Джо не хотел говорить Хорису о Лиде. Закатники — наполовину шаваны, чего доброго, еще поддержат Пауля. Он зацепился за другое:

— Один военачальник приказал обозам сбавить ход! Не диверсия ли это?!

— Благородный гнев делает вам честь. Приятно видеть осознанность среди младших чинов…

— Очччень приятно, — мурлыкнула Хаш Эйлиш.

— …но вам не стоит беспокоиться, сир: это я приказал съехать с пути. Причина проста: к вечеру нас нагонят шаваны, хочу дать дорогу легкой коннице Степи.

— А вам, значит, необязательно успеть к началу битвы?!

— Мои воины успеют, — заверил генерал, — а если отстанут обозы — не беда. Лед захватил форты в Створках Неба, там есть запасы провианта. Подкрепимся и двинем на Первую Зиму!

— Отставшие обозы может атаковать враг.

— Не может. Граф Флеминг и его кайры организовали фланговые дозоры. Приглядитесь, сир.

Проследив за рукой генерала, Джоакин заметил воинов на скалах по обе стороны дороги. Беломорцы прикрывают наступление с боков…

— А почему вы идете так медленно? Должны были уже подходить к Первой Зиме!

Генерал улыбнулся:

— Поверьте, сир, я очень хотел вернуть Десмонду Ориджину старый должок и ударить ему в хвост на марше. Но хитрый волчара позаботился об этом и устроил завалы дороге. Пока разбирали их, потеряли время. Нортвудские медведи оказались неоценимы в перетаскивании камней… И коли ваши замечания исчерпались, предлагаю все-таки поесть.

— Наставник полон сочувствия к голодным солдатам, — сообщила Эйлиш. — В пяти милях впереди ущелье Створки Неба. Говорят, в форте уже готовится сытный обед.

Гнев Джоакина только усилился.

— Я же сказал, что тороплюсь не ради жратвы! Как можно скорее должен увидеть графа!

— Зачем?

— По важному делу, — бросил Джо и хлестнул конягу.

Минуту спустя Эйлиш нагнала его, пристроилась рядом.

— Я тоже к графу, сир. По срочному делу.

— Это по какому?

— Секретному, как и ваше.

Джо отвернулся и задрал подбородок. Несколько минут они не говорили ни слова. Ехать бок о бок не всегда удавалось: огибая отряды, приходилось становиться гуськом либо вовсе сходить на обочину. Целостная ткань молчания разрывалась: выходило, что Джоакин молчит не от секретности, а только от невозможности говорить. Это раздражало.

— Ладно, — буркнул путевец, вновь поравнявшись с Эйлиш, — назови свое дело, а я скажу свое.

— Я хочу доложить о Флеминге, — охотно ответила закатница.

— О Флеминге?

— Наставника тревожит его поведение. Граф из Беломорья лично возглавил боковые дозоры, а это — слишком мелкая роль. Кажется, Флеминг принял дозоры для того, чтобы иметь повод отлучиться из войска. Но куда и зачем — любопытный вопрос.

Джоакин только хмыкнул. О Флеминге он думал в последнюю очередь. Мерзостный Пауль — вот кто опасен, а вовсе не Флеминг!

— А ваше дело, сир? — спросила Эйлиш, наклонившись поближе.

— Я это… — Джоакин замялся.

— Хочу сказать, что вы прекрасно выглядите. С болью в сердце я оставила вас в лазарете, а теперь вижу перед собой могучего воина, полного сил. Вы сокрушили болезнь с той же легкостью, как обычно бьете врагов.

— Ммм… Спасибо, сударыня.

— Так что же натворил лорд Мартин?

Джо от неожиданности дернул поводья.

— Откуда вы знаете?!

Она повела бровью:

— Павшая иногда шепчет нам на ухо. Мартин убил леди Иону?

— Э…

— Но вы не очень-то ее любили. Отчего так расстроены? Погиб кто-то еще?

Джоакин сдался и рассказал. Устал носить в себе, будто соучастник преступления. Без смягчений и прикрас выложил все, что натворил Пауль. Не сдерживаясь, дал волю гневу:

— Этот зверь должен понести наказание! Мы — армия добра, и злодеям не место под нашими знаменами! Я попрошу Избранного отнять Персты у шаванов, а потом изгнать их с позором. Пускай все знают, что мы бьемся за справедливость!

— Это ужасно, — признала Эйлиш.

— Кровожадные дикари!

Она сделала паузу, объезжая отряд кавалерии, потом сказала тише:

— А как на счет вас, сир Джоакин?

— Я полон гнева!

— Это я заметила… Не стоит ли и вам отдать свой Перст?

Он разинул рот:

— Почему вдруг?

— Вы были там и не помешали. Не делает ли это вас участником?

— Я ни в чем не участвовал! Я был против!

— С точки зрения жителей Лида, есть ли разница?

— Тьма, как я мог помешать?! Я был один, а их толпа! Пристрелили бы, и все тут!

Эйлиш развела руками:

— Вполне возможно… Но Павшая приняла бы вас в объятия. Она любит сильных людей.

— Хочешь сказать, я не силен?! Да я сражусь с кем угодно! Но не хочу погибать за каких-то чертовых северян!

— Когда-то вы говорили, что готовы погибнуть за сотню хороших людей. В Лиде осталось тридцать тысяч.

— Это мерзлые задницы, а не хорошие люди! Они куют мечи для кайров, шьют одежду для кайров, поят кайров орджем. Неужели не понимаешь: тут, на Севере, нет невинных!

Она изобразила удивление:

— Тогда чем вы расстроены, добрый сир? Похоже, вы одобряете поступок шаванов.

Джо огрызнулся:

— Тьма тебя сожри! Не понимаешь, что ли: это Пауль виноват, а не я! Ничего я не мог сделать. Кто главный — тому и решать!

— Ваше дело маленькое, верно?

— Я — меч в руке Избранного!

— Вы изменились, сир… — отметила Эйлиш и придержала коня, чтобы отстать от путевца.

* * *

Две скальные гряды сходились так близко, что ущелье казалось рубленой раной на земной тверди. Швом поперек этой раны перекинулась ниточка моста. На каждом конце нити стоял форт.

Северный занимал плоскую верхушку скалы — верней, единственный ровный ее участок. Всю скалу вокруг форта покрывал лабиринт трещин, на дне которых лежал тысячелетний лед.

Южный форт был меньше северного. Он примостился на каменном уступе, лицом к ущелью, а тылом — к главной вершине, что поднималась на добрую тысячу футов. В прошлом гора уже пыталась стряхнуть с себя человеческую игрушку. На тыльную стену форта напирало месиво камней и грязных ледяных глыб. Лавина обрушилась на крепость, но стена выдержала, остановив волну. На одном уступе с фортом стояла некогда и другая, менее прочная постройка. Теперь от нее остался лишь узор фундаментов.

Южный форт уступал в размерах, но был возведен раньше собрата, потому носил имя Старший. Другой, соответственно, звался Младшим.

Форты соединял мост, нанесенный на все северные карты. Он служил пограничным столбом: восточней линии начинался домен герцогов Ориджин, а западней — владения графов Лиллидей. В былые времена армии часто ходили под этим мостом. Древняя столица Севера — Лид — билась за лидерство с Первой Зимою. Тогда существовал лишь один форт, Старший. Он доминировал над ущельем — самым опасным участком дороги. Чтобы пробиться на вражескую землю, форт следовало захватить. Но штурм бесполезен против крепости, стоящей в сотне ярдов над землей. Взять Старший можно было только измором. Первую Зиму отделяла от Лида неделя верхом; армии проходили этот путь за полгода. Осада Створок Неба пожирала деньги и припасы, отнимала боевой дух. Не только воины, но и крестьяне, их кормившие, прилагали великие усилия, чтобы взять… пограничный столб. Войска вторгались на чужую землю измученными, а главное сражение еще только предстояло!

И Ориджины, и Лиллидеи поняли: им проще и выгодней вести войну в степях, за тысячу миль от дома, чем снова пытаться штурмовать соседей. Но как решить проблему первенства?.. Владыки Фаунтерры отдавали власть Ориджинам, но кайры не считали волю императоров особенно значимой. Только отвага и ум достойны править Севером.

Граф Лиллидей и герцог Ориджин нашли путь решения: поединок. Правда, Ориджин настаивал на дуэли в стратемы, а Лиллидей требовал боя на мечах. Кайры поддержали графа: мечевой поединок выявит и ум, и отвагу, а стратемы — только ум. Под давлением вассалов герцог вышел на площадку: прямо здесь, во дворе форта Старший.

Лиллидей был сильнее, зато Ориджин владел фамильным приемом, неизвестным противнику. Герцог мог одержать победу в первой же атаке, но вот беда: прием был смертелен. В случае гибели графа его дети продолжат войну. Чтобы окончить дело миром, нужно оставить противника в живых. Ориджин промедлил с решающим выпадом — и был свирепо атакован, и скоро очутился в тупике. Лиллидей размахнулся зарубить герцога, но теперь и сам осознал ту же проблему: нельзя наносить смертельный удар. Он замедлил движение клинка, чтобы только оглушить, а не раскроить череп. В последний миг Ориджин увернулся и продолжил бой.

Оба стали осторожней, и поединок затянулся на целую четверть часа. Лиллидей получил ранение и понемногу истекал кровью. Ориджин остался цел, но выбился из сил. Казалось, оба вот-вот свалятся с ног. Тогда граф опустил меч и выкрикнул:

— Тьма сожри, с меня хватит! Сражаться вполсилы — слишком утомительно.

— Согласны на стратемы?.. — спросил герцог, с трудом переводя дух.

— Не вижу толку, милорд. Вы доказали свой ум, когда первым поняли, что нельзя рубить насмерть.

Так Лиллидей признал себя вассалом Первой Зимы. Чтоб закрепить мир, они тут же договорились о браке между детьми, а спорное ущелье Створки Неба поместили в общее владение. Две роты горной стражи — лидская и ориджинская — должны были совместно стеречь его. Ради справедливости и удобства возвели второй форт. Долгое время Младшим владел Лид, а Старшим — Первая Зима. Дорожную пошлину за проход через ущелье делили пополам.

Затем, в ходе Второй Нортвудской войны, Ориджины приобрели крупные пастбища на западе герцогства. Они находились ближе к Лиду, чем к Первой Зиме, потому устроили обмен: дом Лиллидей получил пастбища, а дом Ориджин — полный контроль над Створками Неба. Герцог отдал это имение своему младшему брату, с тех пор оно закрепилось за второй ветвью ориджинского рода.

Все это лорд Рихард поведал соратникам еще перед Лидом. Он сказал тогда: Створки Неба не взять без боя. Форты держит Роберт Ориджин — худший упрямец в Первой Зиме. Роберт не ведает ни страха, ни сомнений, ни вовсе каких-либо чувств. Пускай земля пылает под ногами, он только скажет: «Ага», — и продолжит свое дело. Если он укрепится в ущелье, то задержит войско Избранного на целую неделю, при удаче — на две. А больше двух и не нужно, тьма сожри. Дорогу завалит снегом — наступлению конец!

Сейчас лорд Рихард стоял на стене форта Старший и глядел вниз, в ущелье. Многочисленные роты армии Избранного проходили в сторону Первой Зимы. Солдаты поднимали воротники, сырой снег хлопьями налипал на плащи и шлемы.

— Он отдал форты без боя, — говорил Рихард не с радостью, а с грустью. — Ни единого солдата, ворота отперты, погреба полны. Кузен Роберт сдал родовое имение…

— Милорд, мы ищем Избранного, — сказал Джоакин.

Рихард словно не услышал.

— Лисий Дол — единственная битва, которую дал отец, и даже там его убедил Нортвуд. Ни в Уэймаре, ни в Лиде, ни здесь моя семья не вышла сразиться. Они совсем истекают кровью…

— Вы — будущее Дома Ориджин, — сказала Эйлиш. — Только вы, остальные уже в прошлом.

— Похоже, да. Но это слишком…

Он не договорил. Слишком грустно? Слишком ответственно?..

— Милорд, мы ищем… — снова начал Джоакин.

— Я тебя слышал, солдат. Граф еще не вернулся. Жди.

Захотелось ответить: я больше не солдат, а рыцарь! Слова почему-то застряли в горле. Тогда захотелось сказать: Пауль разграбил Лид. Но и на это язык не повернулся. Джо стал смотреть вниз, на бесконечную колонну пехоты. Размеренно шагали солдаты, тихо ложился снег…

— Позвольте узнать, где Бенедикт Флеминг? — спросила Эйлиш.

— Объезжал фланговые дозоры, вернулся час назад… — Рихард помолчал и невпопад добавил: — Флеминги уже брали Первую Зиму. Их успех, наш позор… А теперь мы заодно.

Джоакин заметил на обочинах свежие кучи камней, слегка припорошенные снегом. Видимо, здесь был завал, который уже разобрали. Путевец подумал вслух:

— Десмонд, отступая, засыпал ущелье. Но отчего же не вывез припасы из погребов?

Лед резко повернулся к нему:

— Мой отец сдает герцогство. Дом Ориджин в агонии. Это ты хочешь услышать, солдат?

«Разрешите доложить: ваша сестра мертва», — вот что должен был сказать Джоакин.

— Нет, милорд, я просто…

— Просто — пошел вон!

Джоакин невольно попятился, а с ним вместе и Эйлиш, и альмерский аббат. Спустились со стены, оставив Рихарда в унылом одиночестве. Оказались в тесном дворике форта, украшенном скульптурой. Каменный герцог Ориджин и каменный граф Лиллидей обменивались рукопожатием, устало опираясь на мечи.

— Боевой дух лорда Рихарда недостаточно высок, — отметил аббат. — Ему стоит молить Агату о вдохновении на битву.

— И графу Виттору пора бы вернуться, — хмуро сказал Джоакин. — Без него все разладилось.

Эйлиш возразила:

— Павшая забирает северян даже без помощи графа. Мне видится в этом хороший знак.

Вероятно, горный ветер скрыл тот холодок, что обычно сопровождает работу Абсолюта. Незамеченный никем из вассалов, граф Виттор возник за их спинами и услышал беседу.

— Друзья мои, — я принес такие хорошие новости, что даже Павшая улыбнется!

Все трое вместе обернулись.

— Святые боги!.. Милорд, с возвращением!..

— Я соскучился. Придите же в мои объятья!

Граф раскинул руки. Джоакин поостерегся, но Эйлиш откликнулась и упала графу на грудь. Аббат склонил голову и принял на свое чело благословение Избранного. Затем и Джо пожал руку сеньора. Ладонь была горячей, зимний ветер не пробивал чудесную одежду графа.

— Милорд, я обязан доложить… — смущенно заговорил путевец.

— Оставьте, сир! Главное я вижу: вы живы и здоровы, а войско вошло в Створки Неба. Значит, все идет согласно плану.

— Да, но…

— Вот и чудесно! Детали изложите потом. А сейчас зовите Льда, Хориса и детей — я должен поделиться с вами!

Абсолют позволяет сделать шаг через ничто. Ты смотришь в ту точку, куда хочешь попасть, произносишь команду — и исчезаешь. Оказываешься в странном месте… это сложно объяснить… как бы в промежутке, в двух точках одновременно, но полностью — ни в одной из них. То ли стоишь, то ли висишь в пустоте, и видишь сразу два места: откуда исчез и где появишься. В это время ты можешь вернуться назад, но что важнее — можешь подправить точку назначения. Сдвинуть ее ближе или дальше, левее или правее, чтобы появиться в точности там, где хочешь. Затем отдаешь новую команду — и возникаешь в обычном мире. Так или иначе, нужно видеть место, куда идешь.

Из Лида граф Виттор отправился на юго-запад. Он шагал по верхушкам гор — появлялся на одной, высматривал следующую, перепрыгивал на нее. Холод его не страшил: Абсолют идеально хранит тепло, только нос и губы подмерзают. Не пугала и высота: даже сорвавшись со скалы, он мог переместиться и попасть на твердую землю. Но он не упал ни разу, а только перемещался со скалы на скалу, любуясь сказочными видами.

За пару часов он попал в город Майн, занятый имперскими войсками. Владыку Адриана нашел легко: заглянул в замок местного сеньора — там и располагался двор. Переговоры прошли блестяще! Виттор сделал вид, будто хочет добиться мира с императором и получить сан приарха. Адриан потребовал взамен выдать ему Пауля, разгромить Первую Зиму и дать воспользоваться Абсолютом. Виттор изобразил колебания, даже собрался исчезнуть, но в итоге позволил себя уговорить. Кажется, шут Менсон почуял запах обмана, но владыка — олух! — не понял ничего. Виттор не желал ни мира, ни церковного сана, его просьбы служили лишь для отвода глаз. На деле он хотел одного: услышать условия Адриана, а также увидеть его одеяние.

Адриан велел Виттору взять Первую Зиму — значит, не собирался мириться с Ориджином. Этого-то и нужно! Адриан требовал выдать Пауля — следовательно, не знал, где Натаниэль. Иначе уже бы взял первокровь у второго и не нуждался в первом. Адриан просил на время Абсолют — стало быть, допускал возможность мира с графом Шейландом. И последнее: при нем не было ни Вечного Эфеса, ни короны. Они до сих пор у Минервы, значит, императрицей все еще является она. А Адриан, с точки зрения закона, — излишне дерзкий бургомистр Фаунтерры.

Виттор исчез как можно скорее, чтобы никто не заметил его радости. Перескочив на безлюдную гору, он рассмеялся от души. Идеальный исход, лучше нельзя придумать! Адриан не вмешается в битву, но поможет самим своим присутствием. Он, как пробка, запрет Ориджинов с юга, и не даст им ни призвать подкрепления, ни сбежать из Первой Зимы. Это значит, город неминуемо падет, а все, кто выживут, попадут в плен к Шейланду. Все, включая Минерву, Натаниэля и Десмонда! А также имперскую казну и регалии владыки.

Натаниэля Виттор отдаст Паулю — как награду, если тот хорошо послужит в битве. Старого Десмонда прикажет казнить, коль скоро каменная хворь не справилась с делом. Телуриан, Десмонд и Айден Альмера видели, как Виттор помирал от страха, стоя на коленях. Двое уже подохли, третий — на очереди. А когда Адриан придет за своими регалиями — граф выстрелит ему в лицо. Поскольку, тьма сожри, Адриан тоже был среди тех, перед кем Виттор стоял на коленях!

Пока Избранный говорил, подошел Флеминг с аббатом и присоединился к слушателям.

— А как вы поступите с Минервой? — позволила себе вопрос Хаш Эйлиш.

Граф лучезарно улыбнулся:

— Как нужно поступить с молодой, привлекательной и незамужней императрицей? Ответ представляется совершенно очевидным!

— Боги обручили вас с леди Ионой, — отметил аббат.

— К несчастью, моя душенька разорвала узы клятвы, когда предала меня. Я дам ей увидеть мертвые тела родни, а затем отпущу на Звезду. И, будучи вдовцом, смогу подумать о повторном браке.

— Послушайте, милорд…

Джо хотел сказать: Иона уже мертва, но отчего-то не решился. Взамен свернул на другое:

— Не слишком ли вы рисковали собою?.. С Адрианом, наверное, были гвардейцы. Они могли внезапно нанести удар…

Виттор хлопнул его по плечу:

— Тут самая соль! Об этом главный мой рассказ, а Адриан — дело второе. Слушайте же!..

Если не считать полета в гости к Павшей, поход в Майн был самым дальним странствием Виттора Шейланда. Вместе с переговорами он занял полдня, и граф успел проголодаться. Можно было поспешить обратно в Лид, но это скомкало бы удовольствие. Вершины гор идовски красивы, полюбоваться бы ими спокойно, на полный желудок. И тут мелькнула мысль: а что, если зайти куда-нибудь на обед? Майн забит людьми Адриана, не стоит попадаться им на глаза. Правда, можно прыгнуть в хутор на каком-нибудь холме, куда искровики не добрались. Однако там будут люди, больше того — северяне, а граф придет один, без верных солдат. Да, ему уже случалось воскреснуть, Абсолют вытащил его из небытия. Но процесс умирания был весьма мучителен. Если этим крестьянам придет в голову забить Виттора камнями или лопатами — он вернется к жизни, но прежде испытает сильную боль. Еще вчера это остановило бы его…

Теперь стало иначе. Виттор даже закрыл глаза, чтобы сполна ощутить перемену. Только что он стоял рядом с гвардейцами врага — и не дрогнул! Прыгал с вершины на вершину, шагал по ледникам — без боязни упасть! Три месяца прошло с того дня в Уэймаре, и тело привыкло владеть Абсолютом. Каждая жилка и косточка Виттора уверовала в свою неуязвимость. Он изгнал из себя страх! Дивная свобода вскружила голову. Теперь можно все. Абсолютно все — согласно имени Абсолюта!

Правда, к северянам он все же не пошел — не стоило совсем отвергать осторожность. Воспользовался близостью границы Южного Пути, сделал несколько десятимильных шагов — и очутился на родине Джоакина. Там он и выбрал место для визита.

То был поселок горняков, приросший к шахте, таких много в этой части герцогства. Виттор возник у дверей единственного кабачка. Его тут же заметили и — представить только! — начали молиться. Простые люди тянули к нему руки и просили благословения! Он осенял их спиралями, возлагал на головы ладонь. Затем вошел в кабак и вспомнил, что не имеет денег, поскольку Абсолют лишен карманов. Но денег не потребовалось, его усадили за стол и накормили бесплатно, щедрою рукой подливая эля. Весь поселок набился в трактир, чтобы увидеть и услышать святого. Они спрашивали: скоро ли кончится война? Он отвечал: очень скоро, ведь никакой войны и вовсе нет. Горстка злых людей, ослепленных гневом, желают Виттору смерти. Их-то придется усмирить, но остальные северяне ему не враги, а братья. И все на свете — братья друг другу! Стоит людям это понять, как прекратятся любые войны!

Когда Виттор уходил, он видел слезы на глазах. Люди плакали от того, что святой покидает их и вряд ли вернется. Он поклялся прийти вновь, сразу после победы над злодеями. И прыгнул в следующий поселок.

Человек, не знавший смертельного страха, не сможет понять чувства Виттора. Ужас — это клеймо, что опечатывает душу. Цепи сковывают тебя, не давая сделать ни шагу без оглядки. Нельзя, опасно, рискованно, опрометчиво… Страх держит в узде, как жестокий наездник своего коня, как злой тюремщик — заключенного. Но теперь Виттор сорвал с себя эти путы!

Опьяненный свободою, он стал путешествовать по деревням. Он сделал поразительное открытие: люди ненавидят не его самого, но жуткий образ, созданный словами врагов. Персты Вильгельма, орды шаванов, жена, запертая в клетку — многие пугаются, слыша подобное. Но когда появлялся сам Виттор — без войска, без Перстов, во плоти и в сиянье Абсолюта — простые люди приходили в восторг. Мудрые мужицкие глаза сразу видели, что душа его добра, чужда жестокости и злобы. Он проповедовал простые истины, полные любви. Нужно беречь семью и родных, трудиться по мере сил и не мечтать о славе, всех принимать с братской любовью, поскольку все мы сотворены одними богами. Он давал глоток свежего воздуха этим бедным людям, измученным произволом лордов. Чудо его появления вместе с простыми и мудрыми словами исцеляло души от яда.

Виттор выбрал двух чудесных детей для своего букета — мальчугана и девчушку. Поклялся вернуться за ними после победы, и родители мальцов взмолились, чтобы она настала поскорее. Без тени страха он ночевал в чужих домах, и забывался таким крепким, сладким сном, какого не ведал в Уэймарском замке. Однажды провел ночь с белокурой пастушкой. Супруга ни разу не дарила ему такого наслаждения, как эта милая скромная девушка. Он врачевал крестьян. Целительный Предмет остался у Пауля, но он и не требовался. Виттор возлагал руку на хворое чело и читал молитву Сьюзен. Святая вера давала людям силы отринуть болезнь.

И всем, кого встречал, он говорил главное: мир отравлен злобой! Ориджин ненавидит Адриана, а тот ненавидит Ориджина, а шаваны ненавидят обоих, а альмерцы — шаванов. Все лорды готовы резать друг друга потому, что заражены гневом, словно хворью. Но страдают от их болезни не сами лорды, а простые люди! Виттор положит этому край. Он научит Поларис жить в мире и дружбе, а ростки ненависти — вырвет с корнем и выбросит прочь.

— Вы — святой человек! — с глубоким чувством изрек Бенедикт Флеминг.

— К тому же, рассудительный, — без лишней скромности заявил граф. — Я держал открытым не только рот, но и уши. Раз уж очутился в Южном Пути — то бишь, в адриановом тылу — недурно было провести разведку.

Виттор стал между делом расспрашивать людей о движениях войск. Не видел ли кто солдат? Не проходили ли полки мимо деревни? Если да, то чьи? Что вообще слыхать о планах великих лордов?

Сперва он выяснил то, что уже знал от собственных шпионов. Один батальон кайров остался в Уиндли, отрезанный от Первой Зимы. Путевцы послали полки в помощь Адриану, а границы Южного Пути стерегут теперь шиммерийцы, заключившие союз с Лабелином.

То были не слишком важные сведения, но Виттор продолжал расспросы и в одном селе услышал нечто новое. Якобы, какие-то корабли поднялись по Близняшке из Дымной Дали. На них были флаги с солнцем и башней — альмерские флаги! Граф озадачился: по его прикидкам, Альмера не сохранила флота. Малую часть судов когда-то конфисковал герцог Ориджин, а львиную долю забрал Пауль для переброски шаванов. Эти корабли позднее Виттор подарил Генри Фарвею — новому хозяину Альмеры. Значит, старина Генри настолько освоился в Красной Земле, что уже ходит под альмерскими флагами?..

Шейланд прошагал вдоль русла Близняшки, чтобы разыскать этот флот и лично передать привет герцогу Фарвею. Полезно будет загладить шероховатость, которую вызвала смерть Лауры… В двадцати милях от города Майна — за спиной у адриановых полков — граф Виттор обнаружил корабли, а также высаженный с них десант. Один полк Надежды — и пять двуцветных батальонов генерала Хортона!

На миг Виттор рассвирепел. Какого черта Фарвеи притащили с собой кайров?! Головорезам Хортона было самое место на Бэке — в тысяче миль от Первой Зимы!

Но сдержанный человек отличается способностью обдумать ситуацию, а уж потом давать волю чувствам. Граф заставил себя успокоиться, трезво оценил положение — и рассмеялся от восторга. Герцог Фарвей поступил невероятно умно. Настолько умно, что впору позавидовать! Старина Генри хочет править Альмерой. Пять батальонов кайров на Бэке нужны ему меньше, чем наковальня в заднице. Он вежливо, под видом щедрого подарка, предложил им транспортный флот! Конечно же, Хортон захотел попасть в тыл к Адриану. Какой кайр откажется от такого шанса! И двуцветные батальоны убрались на Север, а Альмера осталась под полным контролем старого лиса.

Правда, вместе с кайрами приплыл еще и полк Надежды. Но что это был за полк? Виттор присмотрелся к вымпелам: гербы Леонгарда, граф Эдгар Флейм. Сын Лайтхартов, казненных янмэйцами. Этот тип тоже охотно кинется в драку с Адрианом, и тоже сомнительно лоялен к Фарвею. Старина Генри удалил из Альмеры всех, кто мог помешать его власти! Можно ручаться, он договорился даже с шаванами, бежавшими из-под Фаунтерры. Хитрый лис воплотил свою мечту: слепил воедино два центральных герцогства и уселся на них верхом. Какая жалость, какая безграничная жалость, что мы потеряли внучку этого человека…

Но к черту жалость, лучше подумаем: что означают для нас кайры в тылу Адриана? Блестящую победу, и ни что иное! Адриан не сможет помешать нам — поскольку сам находится под угрозой. А Хортон не придет на помощь Первой Зиме — поскольку отрезан от нее полками Адриана. Все, что могут эти двое, — вцепиться друг другу в глотки. Или грозно стоять на месте, пока мы не возьмем Первую Зиму. А после этого Рихард станет владыкой Севера, и кайры Хортона неизбежно присягнут ему. Силами старины Генри, две угрозы — Адриан и Хортон — устранили друг друга. Первая Зима поднесена нам на блюдце!

— Тогда я не удержался и помчал прямиком к вам! — подытожил рассказ Избранный. — Не терпелось сказать вам: теперь мы обречены на победу! Батальоны Хортона не дадут Адриану отступить из Майна. Когда мы возьмем Первую Зиму и убьем Десмонда, вы, лорд Рихард, станете единственным герцогом Ориджином. Хортону ничего не останется, как присягнуть вам. Его кайры станут нашими кайрами, а Адриан очутится в западне! Мы даже не будем атаковать, а просто запрем до весны и дадим медленно помереть от голода.

— А затем пойдем в Фаунтерру? — предположил Рихард.

— Конечно! Именно там должен находиться законный правитель империи Полари! — Граф ткнул себе в грудь оттопыренным большим пальцем.

— Прекрасный план, — сказал Лед с нотою печали. — И похоже, он почти исполнен. Осталось только взять Первую Зиму.

— Так займитесь же этим, милорд.

Рихард отошел, чтобы продолжить наблюдение за маршем. Альмерский священник вернулся к братьям-вильгельминцам, дабы сообщить им благую весть. Флеминг с таким видом отвел в сторону своего аббата, будто хотел исповедаться.

А Джоакин улучил минуту для своего доклада, но тут на Избранного напали дети. Налетели, как воробьи, окружили, защебетали:

— Дядя Вит, дядя Вит, мы соскучились, вас не было так долго!

— Всего недельку, родные мои. Но я тоже сильно скучал!

Он принялся обнимать их и гладить, дети попискивали от радости. Джоакин не вытерпел:

— Милорд, я обязан доложить нечто очень важное.

— Говорите, — позволил Избранный.

— При детях?

— У меня нет секретов от них. Если буду скрытничать, как мои лучики переймут опыт?

— Гм… Милорд, новость довольно плохая.

— Вам таки пришлось дать оплеуху Мартину? Это детей не расстроит, правда, милые?

— На дядю Мартина находит! — громко, нараспев сказала белокурая девчонка. Все расхохотались, включая графа.

Его неугасимое счастье начало злить Джоакина. В конце концов, идет война, гибнут люди. Пускай мы побеждаем, но где хоть капля сочувствия к чужому горю? Джоакин произнес:

— Милорд, шаваны разграбили город Лид.

— Вот как… — Шейланд продолжал обнимать деток, теребя косматые головки.

— Они вышибли ворота, ворвались, стали грабить и насиловать. Барон Доркастер мог остановить их этим декос… Голосом Бога, но Мартин стащил у него Предмет.

— Ай, дядя Марти! Вот негодник! — граф не оставлял своих нежностей.

Джоакин сорвался:

— Жители Лида — это ваши подданные! Разве можно так?!

Граф доверительно склонился к детишкам:

— Милые мои, давайте подумаем вместе. Сир Джо говорит, что шаваны ограбили Лид. Жителям города, конечно, неприятно. Но плохо ли это для нас? Как вы считаете?

— Лидцы плохие, они на тебя очень зло смотрели, — сказал мальчик в лисьей шубке.

— А шаванам нужны трофеи, иначе они злятся, — добавил крепыш в тулупе.

— Молодцы! — похвалил Шейланд. — Я добавлю кое-что. У меня есть два сильных полководца: дядя Рихард и дядя Пауль. Между ними наметилась ссора: дядя Рихард хочет править Севером, а шаваны дяди Пауля хотят Север ограбить. Я не могу угодить обоим сразу, значит, кого-то придется обидеть. Но что я вам говорил про полководцев и обиды?

— Полководцев не надо обижать! Особенно тех, кто служит нам!

— Верно, солнышко. Поэтому очень хорошо, что дядя Марти в мое отсутствие впустил шаванов в Лид. Шаваны получили, что хотели, и теперь довольны. Даже больше: они разогрели аппетит и накинутся на Первую Зиму с удвоенной силой. А дядя Рихард, конечно, разозлится — но не на меня, а на Пауля и дядю Марти.

— На тебя никто не злится, дядя Вит. Все тебя очень любят!

Граф сказал тише, доверительней:

— Я скажу больше, лучики мои. Нам так и нужно, чтобы Лед злился на Пауля. Когда дядя Рихард начнет править всем Ориджином, он станет довольно силен. Но стоит ему хотя бы подумать о бунте — я натравлю на него Пауля. А стоит шаванам взбунтоваться — я натравлю на них Льда. Помните поговорку? Разделяй и властвуй…

От слов графа Джоакин ощутил облегчение. Он возразил, но скорее для формы:

— Милорд, там же люди, а мы — воины добра! Нельзя обижать простых людей…

— Наивный мой сир Джоакин, — сказал Шейланд более снисходительно, чем говорил с детьми. — Мы в Ориджине, я не видел тут ни простых, ни невинных.

— Но это же зверство…

— Напомню: я — твоя совесть, солдат. События в Лиде отвечают моим планам. Больше ничего тебе не нужно знать.

Пожалуй, это было лучшим утешением из возможных. Граф принял на себя всю ответственность — и Джоакин сбросил бремя с плеч. На душе осталась только слабая печаль.

— Так точно, милорд.

В эту минуту к ним подошел граф Флеминг. Пригладив бороду, отвесил Шейланду поклон.

— Избранный, ваша речь лишний раз явила вашу святость. Прошу, выслушайте: я должен принести покаяние.

Стрела — 12

Конец ноября 1775 г. от Сошествия

Герцогство Ориджин

— Что за дерьмо… — начал Мартин Шейланд, когда в блеклом свете фонаря рассмотрел лицо герцога. — Ориджин?

Эрвин застыл, окаменел на месте. Он не боялся ни Перста, ни смерти, ни чего-либо в целой вселенской спирали, поскольку рука сестры касалась его плеча. Однако умом ясно понимал, что обречен. Мартин — опытный стрелок, ему хватит секунды, чтобы испепелить двух Ориджинов. И нет ни единой причины, чтобы этого не сделать.

— Эрвин София Джессика рода Агаты, герцог Первой Зимы, — отчеканил он, широко расправляя плечи в нелепой попытке закрыть Иону собой.

— Герцог Эрвин! — повторил Мартин. — Герцог, сука, Ориджин!

С Мартином что-то происходило. Сложно понять в тусклом мерцании Перста, но его лицо менялось. Губы расползались и дрожали, глаза лезли из орбит, кадык прыгал вниз и вверх.

— Эрвин Ориджин! Непобедимый герцог Первой Зимы! Я поймал тебя, ну!

Теперь стало ясно: Мартин хохотал от восторга, задыхался, переполненный счастьем.

— Я тебя поймал! Ты сломал все планы Вита, дважды обманул Рихарда, ранил Пауля. Они все — все они, сука, — боятся тебя! А я пришел — и поймал!

Это было безграничное торжество. Триумф человека, не знавшего ни единой победы. Богатство имперской казны, попавшее к нищему.

— Ты — мой трофей, ну! Я победил, я окончил войну, я поймал тебя. Я!..

Он опьянел, — подумал Эрвин и осторожно потянулся к кинжалу.

В тот же миг Мартин сделал шаг назад. Кадык перестал дрожать, лицо затвердело, глаза страшно сверкнули:

— Э, нет, даже не думай! Кинжал — на пол!

Эрвин вынул его из ножен.

— На пол, говорю!

Эрвин примерился: метнуть? Взгляд Шейланда не оставлял сомнений: он успеет выстрелить. Сталь звякнула о камень. Ради сестры я сдохну на глазах у сестры.

— Ты очень опасный зверь, — сказал Мартин. — Но я — хороший охотник, свой трофей не упущу. На колени.

Эрвин не шелохнулся.

— Ударю ей плетью в живот, выверну кишки. Будет подыхать часа три, не меньше. На колени, гад!

Герцог Ориджин коснулся коленями пола.

— Руки за голову, ну!

Ладони легли на затылок.

— Собака, эй, собачка-а!

— Гав, гав! — покорно откликнулась Иона.

— Что ты сделаешь, чтоб я его не убил?

Она завыла, как волк на луну.

— Руку будешь лизать?

Сестра высунула язык.

— Ошейник наденешь?

Она задрала подбородок, подставив белую шею.

— Кость погрызешь?

— Ты не даешь костей, — Иона заскулила, с пугающей точностью подражая голодному псу. — Хозяин не любит свою собаку…

— Ты была плохой собакой, слышишь? Вообще-то, я пришел тебя пристрелить.

Она заскулила вновь, крутанула бедрами, будто пытаясь вильнуть хвостом.

Эрвин только подумал о мече, как Шейланд пнул его в бок и опрокинул на пол.

— Я тебя насквозь вижу! Молчи, не шевелись. С собакой говорю.

— Гав! Гав! Гав! — покорно, подобострастно залаяла Иона.

— Будешь снова плохой собакой?

— Э! Э! Э!.. — она завертела головой, завиляла хвостом.

— Хочешь, чтобы пожалел?

— Гав! Гав!

— Лижи руку. Хорошо лижи, тогда пожалею.

Иона высунула язык во всю длину. Мартин протянул ей левую руку, целясь правой в Эрвина.

Она схватила его ладонь, слегка потянула к себе. Лицо Мартина приблизилось к прутьям. Тогда Иона отдернула рукав платья и показала Шейланду свое предплечье.

То, что произошло дальше… Такое бывает, Эрвин точно знал. Он даже планировал, он сам это придумал! Но тем не менее…

Мартин Шейланд изменился в лице. Челюсть отпала и задрожала, глаза наполнились слезами, мышцы напряглись в гримасе боли. Он шатнулся прочь от клетки, но Иона продолжала держать руку на виду, и Мартин смотрел на нее. Не мог не смотреть. Он отдал бы все, чтобы отвернуться: брата, мать, отца, собственные кишки — но не мог!

— Нет! Неееет!

Голос звенел бесконечною обидой. Младенец, отнятый у матери и брошенный в могилу, не плакал бы так горько, как Мартин Шейланд.

— Нет же! Нечестно! Нельзя…

Он рухнул на колени, перекатился на бок, свернулся в позу зародыша. Сквозь рыдания с трудом различались слова:

— Пожалуйста, нет… Так нечестно…

Затем Мартин стащил с руки Перст Вильгельма и бросил Ионе.

* * *

На сей раз Эрвин не допустил ошибки и не позволил себе расслабиться. Быстро спросил:

— Пыль от Гвенды?

Сестра кивнула, а он уже был на ногах и направлял Глас Зимы в горло Шейланда.

— Как управлять Перстом?

Вместо ответа Мартин всхлипнул. Иона сказала:

— Я умею.

Тихо шепнула что-то, и Перст Вильгельма наделся на ее предплечье.

— Стрелять тоже умеешь?

Она прищурилась, нацелив руку в замок решетки, сказала слово. Замок разлетелся, решетка открылась нараспашку. Миг спустя Иона была возле брата.

— Как ты научилась?

— Смотрела, слушала, читала по губам. Я готовилась, Эрвин. Ждала тебя…

— Я тоже очень ждал!

— Давай же уйдем отсюда.

Эрвин удержал ее за руку:

— Э… Боюсь, имеется трудность. В замке два моих кайра и полсотни шейландцев. А в городе — еще шесть тысяч шаванов. Силы чуточку не равны…

— А как ты планировал уходить?

— Мать говорит: истинное искусство — импровизация.

Иона склонила голову:

— Ты собирался ко мне полгода, но так и не придумал план?..

Шум на ступенях спас Эрвина от необходимости ответить. Кто-то спускался в подвал. Сестра нацелила Перст Вильгельма, брат поднял меч. Но пришелец не показался на вид. Стоя на лестнице, за дверью, он крикнул:

— Мартин, можешь выходить! Бой окончился, недоразумение улажено.

— Кто это? — шепотом спросил Эрвин у Мартина.

— Кнут, помощник Пауля.

— Прикажи, чтобы всех увел. Через час шаваны должны покинуть город.

Теми крохами Ульяниной Пыли, которые Эрвин передал сестре, Иона могла написать лишь короткий приказ: «Сними Перст, отдай мне». Мартин исполнил, действие Пыли прошло. Но обида и горечь поражения подавили в нем силу воли. Эрвин требовал почти невозможного, однако Мартин покорно пролепетал:

— Да, я скажу… Только они могут не послушать… Но я скажу…

— Скажи так, чтобы послушали! — Эрвин поднес к его лицу меч.

— Эй, выходи! — настойчиво донеслось снаружи. — Стрелял не барон, а провокаторы. Их уже ловят.

Иона прошептала на ухо Мартину:

— Виттор приказал шаванам уйти. Пусть уйдут, или Виттор их уничтожит. А ты задержишься здесь. Ты еще не закончил со мною.

Эрвин поднял Мартина на ноги, толкнул в сторону двери. Сам спрятался за бочкой, держа меч наготове. Иона зашла в клетку, притворив решетку так, что в сумраке не понять подвоха.

Дверь отворилась, кто-то вошел в подвал. И Мартин тут же крикнул:

— Убирайся! Все убирайтесь, ну!

— Милорд, полегче… — начал Кнут.

Эрвин не видел Кнута, но хорошо видел спину Мартина. Шейланд вскинул руку, и какой-то Предмет засиял сквозь рукав.

— Вит связался со мной. Понимаешь: сам Вит! Он очень зол!

— Плохо, конечно, но…

— Какое «но»?! У него деконструктор! Сказал: Пауль должен вывести орду из Лида. Сказал: за один час! Если нет, то он нас того!..

Голос Кнута изменился:

— Но часа мало… Шаваны увлеклись, как их уведешь?

— Лети к Паулю! Пусть уводит, как может! Иначе конец нам, ну!

— Ладно, а ты?..

— Я еще тут не закончил. Потом догоню.

— Гы. Кончай скорее. Я погнал.

Дверь захлопнулась, шаги простучали вверх по ступеням.

— Ты уверен, что он уведет их? — спросила Иона, выходя из клетки.

Мартин задрожал перед нею.

— Ну, да… Они боятся деконструктора…

— Всех уведет?

— Всех шаванов. Останутся люди барона в замке — человек пятьдесят…

— Могут сюда войти?

— Ну, могут…

Перст Вильгельма издал тихий свист. В своде над дверью возникла трещина, затем еще одна. Груда камней обрушилась и завалила вход в подвал. Брат с сестрой остались в каменном мешке, иного выхода не наблюдалось.

— Кхе-кхе, — кашлянул Эрвин. — Хочешь сказать, я пришел слишком рано? Ты еще не насытилась уютом подземелья?..

Она высоко подняла руку и пошла вдоль стены, освещая ее мерцанием Перста.

— Милый, мы здесь уже были.

— Конечно, это же замок Лиллидеев.

— Мы были именно здесь, в этом подвале. Вспомни! Искали черепа в стенах, нашли целый клад в зале с водяной цистерной. Оттуда перешли сюда, ты влип в паутину и полчаса чихал…

— Апчхи, — согласился Эрвин.

— Существовал проход. Его заложили…

Иона остановилась возле участка стены, более светлого, чем остальные.

— Я готовилась, братец мой. Честное слово.

Плеть Вильгельма ударил в стену. Та оказалась тонкой, всего в полкирпича. Четыре росчерка плети — и целый квадрат выпал, открыв темный проход.

Эрвин поднял Мартина за шиворот:

— Идем.

Миновав дыру в стене, они очутились в подземном коридоре. С каждым шагом усиливалась влажность, на стенах появлялась плесень и капли росы. Затем раздался плеск воды, повторяемый эхом. Они вышли в квадратный зал с бассейном по центру. Сквозь отверстие в каменном своде в бассейн текла вода. Так вот куда ведет труба из акведука!..

Иона прицелилась Перстом и обстреляла коридор за их спинами. Потолок рухнул, коридор перестал существовать.

— Сестрица, хватит крушить все вокруг. Джемис нам спасибо не скажет.

— Я оставлю черепа.

Она осветила темную нишу за бассейном. Три мертвых головы, вмурованные в кладку, скалились зубастыми челюстями. Одна смотрелась особенно жутко: кожа почему-то не сгнила, а стала бурой и покрылась морщинами. Длинные серые волосы бахромой закрывали пустые глазницы.

Эрвин взял Шейланда за грудки и припечатал к стене между двух черепов.

— Что такое деконструктор? Уничтожитель Предметов?

— Ну, да.

— Где он? Как работает?

Мартин показал Голос Бога. Эрвин встряхнул его:

— Врешь! Это Предмет для связи.

— Для связи тоже… Но можно вызвать не человека, а Предмет, по номеру, ну. Сказать особый ключ — и все, готово.

— Любой Предмет можно уничтожить?

— Неа. Вроде бы, только те, которые трогал Пауль.

Эрвин схватил Голос Бога:

— Отдавай. И говори номера.

Мартин аж побелел:

— К-какие?

— Номера Предметов. Пауля, Виттора, перстоносцев. Все, какие знаешь!

— Я н-не знаю…

Эрвин сунул кинжал ему в ноздрю. Мартин шепотом завопил:

— Не знаю, честно! Ни номеров, ни ключей! Брат не сказал!

— Как — не сказал?

— Он мне не доверяет. Иона подтвердит! Скажи ему, ну!

Иона процедила:

— Вы не братья, а два скорпиона…

— Пора идти, — Эрвин спрятал Голос Бога. — Лид и Обри в беде, надо их выручать.

Лестница из водяного зала привела на кухню. Сырая прохлада сменилась жарой, запах плесени — пряностью и подгоревшим маслом. В котлах булькало, стучали ножи. Работали три кухарки и два поваренка.

— Северяне? — громко спросил Эрвин.

Они обернулись, увидели Иону — свободную, с Перстом на руке. Все лица просияли.

— Северяне, — убедился Эрвин. — Я, герцог Ориджин, нуждаюсь в вашей помощи.

Поварята согнулись в поклонах, одна из кухарок бухнулась на колени.

— Отставить поклоны! Дело срочное. Ты и ты — выйдите во двор, сосчитайте солдат, доложите, где сколько.

Поварята выбежали, едва не сбившись с ног.

— В замке надежный амбар? Дверь хорошая, окна с решетками?

— Да, милорд! Дубовая дверь, замок и засов.

— Кто запирает?

Старшая кухарка показала ключ.

— Иди к амбару, отопри, жди около дверей.

Старшая вытерла руки о подол, разгладила платье и с важным видом вышла. Младшая спросила:

— А мне поручение, милорд?

— Знаешь в лицо барона Доркастера? Найди его, доложи мне, где стоит.

Последняя оставшаяся предложила:

— Изволите бульону, милорд?

— Накрой на четверых. Я приведу пару друзей. Кха-кха-кха…

Эрвину становилось хуже. Кухонная жара сложилась с лихорадкой, голова заполнилась туманом, мышцы налились тяжестью. Иона с тревогой смотрела на брата:

— Я могу тебе помочь?

— Можешь. Не убивай их всех.

— Прости?..

— Ты ненавидишь каждого шейландца в этом замке. Но я едва стою на ногах, мне не выдержать долгой схватки. Потому убьем только одного.

— Хорошо, — сказала Иона то ли с досадою, то ли с облегчением.

Поварята и кухарка вернулись с докладом, Эрвин выслушал, не без труда встал со скамьи.

— Трапезная там?.. Идем.

Поднялись по лестнице для слуг, с черного хода вошли в трапезную. Пусто и торжественно. Длинные столы, высокий темный потолок, суровые портреты, щиты и топоры на стенах. Эрвин подошел к окну, ведя за руку Мартина. Тот был рыхлым, как войлочная кукла. Укрылись за шторой, выглянули во двор. Позиции противника соответствовали докладу. Десяток солдат нес вахту на стенах, дюжина разбирала завал на входе в погреб, еще дюжина осаждала южную башню — вернее, толклась вокруг нее, размышляя, как выкурить изнутри Обри с Лидом. Пара мертвецов у дверей давали понять, что попытка прямого штурма провалилась. Барон Доркастер расхаживал по двору, присматривая за всеми отрядами.

— Сестра, прицелься хорошенько. Когда открою окно, убьешь барона. Только его одного. Мартин, когда барон умрет, крикнешь то, что я велел.

— Угу.

Эрвин подумал: отчего же он так покорен? Надеется заслужить пощаду — после всего, что сделал?.. Впрочем, какая разница…

Эрвин потянулся к окну, а Иона сказала:

— Постой. Мартин, как сделать пламя вместо плети?

Он сказал слово, сестра повторила. Эрвин отдернул штору и распахнул окно.

Огненный шар попал Доркастеру в плечо, а не в голову. Рука отвалилась, блестя Перстом Вильгельма. Барон с криком рухнул на колени. Мартин высунулся в окно и заорал:

— Кто хочет жить — бегом в амбар! Все в амбар, ну!

Солдаты завертели головами. Кто глядел на Мартина, кто на барона, кто-то взялся за арбалет…

— В амбар, если жить хотите! — повторил Мартин.

И тогда Иона начала стрелять.

Четыре вспышки пригвоздили Доркастера к земле, расплавили и испарили плоть, оставив груду черных костей. Солдаты кинулись врассыпную. Сестра дала длинную очередь огней. На пути в казарму встала стена жара, мостовая потекла ручьем. Кто бежал туда, бросился в другую сторону. Иона повернула руку, новые вспышки сорвались с ладони. Полоса огня отрезала входы в арсенал и донжон. Люди отскакивали от пожара, налетали друг на друга, вопили. Со стены тявкнул арбалет, болт свистнул мимо уха Ионы. Она подняла руку и непрерывною струей огня испепелила всю галерею. Стрелки с воплями прыгали вниз, ломали ноги, катались по земле, сбивая пламя с плащей.

Никто не думал сражаться, солдаты метались, ища укрытия. Иона продолжала огонь. Вспышки летели длинными очередями, ослепительные полосы резали двор. Отсечена восточная башня, южная, западная. Отсечены ворота, конюшня, подвал. Кузница и колодец — тоже за стеною жара. Куда бы ни сунулись люди, на их пути вставал огонь. Пламя стиснуло двор со всех сторон, словно удавка. Последний оставшийся выход вел к дверям амбара.

Иона продолжала стрелять. Лицо окаменело, губы сжались, точно шрам, в черных глазах отражалось красное пламя. «Сестра, довольно!» — хотел сказать Эрвин, но язык засох во рту.

Иона стреляла.

Она старалась исполнить приказ брата: убить только барона, никого больше. Но это было трудно, ведь во дворе почти не осталось места, не залитого огнем. На малом пятачке толпились уцелевшие солдаты, по узкой тропинке перебегали в амбар, а Иона все сжимала петлю. Вспышки ложились уже вплотную к людям. Падали под ноги, пролетали над головами. Срезали навершия со шлемов, поджигали плащи, плавили подметки сапог. Последние солдаты неслись к амбару дикими прыжками, перескакивая лужи расплавленного камня.

И вот во дворе не осталось никого. Дымились несколько скелетов, багровела лава, дрожало марево зноя. Все, кто был жив, забились в амбар. Иона всадила еще пару вспышек в землю перед дверьми. Потом стиснула ладонь в кулак, согнула руку, прижала к груди — и лишь так прекратила стрелять.

Шагнула назад от окна.

Увидела Мартина.

— Нет, нет, пожалуйста!..

Он попятился, споткнулся об скамью, упал на спину.

— Сестричка, хватит, — очень мягко сказал Эрвин.

Она уронила руку с Перстом и вся обмякла. Вместе с яростью кончились силы. Шагнула к Эрвину, упала в объятия, повисла на нем. Он осторожно усадил ее на подоконник. Сел рядом, прижал к себе. Иона дышала судорожно, рвано. Рука вздрагивала, будто желая дать еще выстрел. Всякий раз при этом Мартин ойкал и заползал глубже под стол.

— Ты молодец, — шептал Эрвин. — Ты лучшая на свете. Ты Агата. Моя сестричка…

Она робко глянула во двор.

Повсюду мерцали лужицы лавы, воздух дрожал маревом, как над жаровней. Догорала галерея на западной стене, колодец развалился от жара, сарай и уборные превратились в золу, вдоль стены зияли дыры для нечистот. К счастью, замок состоял из гранита, и огонь не мог перекинуться с постройки на постройку. Лишь потому уцелели арсенал, амбар и донжон.

— Ой, — выронила сестра. — Я увлеклась, да?..

Оба нервно засмеялись.

Из дверей амбара пугливо выглянула старшая кухарка. Утерла пот со лба, сказала что-то вроде: «Боженьки святые». Эрвин крикнул ей:

— Пожалуйста, запри дверь амбара!

— Ах, да, — кухарка защелкнула замок. Шейландский гарнизон очутился под арестом.

Когда жар остыл, брат и сестра вышли во двор. Мартин семенил следом, запуганный до полусмерти. Во дворе ужасно смердело. Даже сквозь насморк Эрвин ощущал вонь обугленных тел и разваленных нужников. Иона зажимала нос рукой.

Как только подошли к южной башне, ее дверь распахнулась. Хайдер Лид и Обри вышли навстречу. На капитане ни царапины, Обри ранен дважды, но, к счастью, легко.

— Леди Иона, поздравляю с победой! Это было потрясающе!

Обри не скрывал восторга и, кажется, хотел обнять обоих Ориджинов. Хайдер Лид сдержанно поклонился:

— Милорд, с башни мы видели, как шаваны покидают город. Улицы усыпаны трупами. Вероятно, погибли сотни, но спасены тысячи. Я бесконечно благодарен вам.

— За что? — удивился Эрвин. — Это же вы нашли дорогу в замок.

Он зашелся кашлем. Боевой пыл остывал, тело расслаблялось, и становилось совсем худо. Иона тоже еле стояла на ногах. Брат и сестра цеплялись друг за друга, чтобы не упасть.

— Слушайте приказ, — выдавил герцог. — Мы с Ионой отключимся минуты через три. Отведите нас в какую-нибудь спальню и укройте одеялом. Потом соберите всех северян, кто остался, и наведите порядок. Часовых к амбару и на стены, вахту к воротам, все как полагается. Затем поешьте. И найдите… кха-кха-кха-кха… тьма сожри!

— Милорд?..

— Найдите фейерверки.

— Что?!

— У Лиллидеев хранились шутихи. Я хочу фейерверк в честь сестры…

Иона пролепетала:

— Тебе не хватило?

У нее заплетался язык. Сестра засыпала прямо на ногах. Эрвин подхватил ее, но и сам зашатался. Кайры поддержали лордов с двух сторон. Обри заметил:

— Миледи, я найду вам новое платье. Старое псиной смердит.

Иона тявкнула сквозь дремоту. А Лид сказал:

— Постойте-ка, где Мартин?

Герцог встрепенулся, повертел головой. Он же тут был все время — шел следом, дергал за рукав!.. Протер глаза. Чушь какая-то! Куда Мартин мог деться?! Голый каменный двор, все постройки заперты или сгорели!

— Он там, милорд! — воскликнула кухарка.

Под стеной тлели угли нужника, посреди зияла дыра. На золе ясно отпечатались следы сапог.

— Куда ведет?!

— Наружу, за стену же, в сточную канаву.

— Твою Праматерь…

* * *

— Ай-ай-ай, что ж ты, сынок, такой тощий? Вот болячка и липнет, ей милое дело — хиляка погрызть. До тебя здесь лежал трехпалый — один из этих, супостатов. Изверг, зато кровь с молоком, дубиной не зашибешь. А ты же наш, северный. Не стыдно быть глистом в обмороке?

Спросонья Эрвину очень худо. Все тело ломит, будто кони по нему проскакали. Горло дерет так, что не вдохнуть. Голова залита свинцом, в ушах гудит, мысли не шевелятся… И старуха эта трещит без умолку, как на зло. Кто она такая?.. Вроде, засыпал возле сестры, а теперь древняя развалина рядом. Сколько ж лет прошло?..

— Закаляться тебе нужно, сынок… Подними-ка голову, подушки поправлю. Говорю: закаляйся, а то помрешь. Ты снегом обтираешься? В прорубь ныряешь?.. Ай, кого спрашиваю, все по тебе видно! А старый граф всех своих сыновей еще младенцами в сугроб окунал. Плачут — ничего, все равно взял, снежком обтер. И выросли здоровыми все пятеро! Один, правда, спился, но это жизнь такая…

На его спасение, в комнату входит Иона. Приносит чай с медом и травяной отвар, садится рядом, трогает горячий лоб и хмурится. Эрвин терпеть не может, когда так делают. В детстве мать вечно трогала его лоб и хмурилась. Эрвин чувствовал себя ягненком.

— Да, у меня жар, довольна?.. Что это за старая дама?

— Фамильный призрак дома Лиллидей бродит по замку.

Бабка грозит Ионе кулаком:

— Аць! Сама ты призрак!

Сестра дает ему чашку, чай обжигает горло. С орджем, естественно.

— Как себя чувствуешь?

Нежная забота в голосе сестры бесит Эрвина.

— Подыхаю, тьма сожри! Каковы новости?

— Меня волнуешь ты.

— А меня — новости!

Иона снимает с головы платок.

— Я сменила прическу.

— Холодная тьма…

Волос у сестры не осталось. Сбрила наголо, как капитан Теобарт.

— Э… а как же перья?

— Вряд ли я снова захочу носить их.

Эрвин не находит слов. Иона говорит:

— Зато вторая новость приятна. Я нашла медведя!

— Мы взяли в плен нортвудца?

— О, да! Медведь Маверик из нортвудской столицы — помнишь? Умел плясать и давать лапу… Теперь он здесь! Уже полинял к зиме, стал бело-серебристым. Он чудо как красив!

— Что ж, погляжу. А мальцы Шейланда здесь?

— Слуги говорят: детей увезли к Первой Зиме. Кукловод хотел, чтобы они увидели битву.

— Как дела в городе?

Иона рассказывает. Дела плохи, но гораздо лучше, чем могли быть. Шаваны успели разграбить церкви, кузницы, лавки и зажиточные дома. Убили и покалечили семьсот человек, увели полтысячи женщин. Разозленные быстрым отходом, напоследок обстреляли город Перстами. Несколько кварталов сгорели дотла. Тем не менее, большинство мещан и домов уцелели. Лид начинает зализывать раны. Разлетелся слух, что в замке молодые Ориджины. Люди приходят к воротам, предлагают помощь, спрашивают, что будет дальше.

Что будет дальше?.. — думает Эрвин, и тут его прошибает.

— Какое сейчас число?!

Иона не знает. Старуха говорит:

— Дык вторник. А в субботу — Сошествие!

Эрвин вздрагивает.

— Мне нужно попасть в Первую Зиму.

Слова звучат абсурдом, поскольку он не может даже выговорить их без хрипа, а до Первой Зимы — сто двадцать миль по студеной горной дороге. Иона не реагирует на очевидную глупость, а просто подает брату блюдце с медом.

— Мне нужно в Первую Зиму! — твердит он. — На Сошествие будет битва. Я должен кома…

Срывается в кашель. Иона смотрит, как на умалишенного. Эрвин шепчет со злостью:

— Послушай, тьма сожри! У меня отличный план, король всех планов! В определенный день заманить врагов в долину, разделить на три куска и перебить по частям. На подходе Адриан — но я учел и его, нашел способ без единой стрелы убрать его с дороги. Я знал, как победить! Требовался лишь Перст Вильгельма и все наши войска. Перст Вильгельма есть, даже два. Но отец дал битву в лесу и потерял слишком много. Нортвуды больше не с нами, за врагом большое превосходство. План нужно изменить! Я должен командовать боем!

Его жаркая речь не впечатлила сестру.

— Не сомневаюсь, братец, что у тебя был план. Но отец сейчас в Первой Зиме, правда? Он ничуть не хуже тебя в военном деле. Если положить руку на сердце, то даже лучше. Уверена, он найдет, как применить твой план.

— Ты не понимаешь! Я послал только три голубиных письма: отцу, Роберту и Хайроку. В них не сказано всего, лишь общая схема, без деталей. Надо сообщить о Флеминге и о Перстах…

— А Джемис знает все, что нужно?

— Джемис, Гордон Сью и ротные командиры.

— Один из них расскажет отцу.

Столь очевидный довод не успокоил Эрвина.

— Роты идут медленно. Много пеших и обоз, и Орудие. Нужно пересечь позицию Флеминга, это тоже задержит. Могут прийти впритык к началу битвы, не останется времени на совет.

— Тогда расскажи мне, а я передам отцу.

Он насторожился:

— Как передашь?

— Мы с капитаном все обсудили. Вы с кайром Обри останетесь здесь, ты выздоровеешь и наведешь порядок в Лиде. А мы — в Первую Зиму.

— Вы с капитаном?!

— Конечно. Он нужен Лидским Волкам, а я — носитель Перста. Наше место на поле боя.

Эрвин закашлялся от возмущения.

— Ты лишилась рассудка! Какое поле боя? Твое место — в безопасности!

— Не подскажешь ли, где это?

Появление гостей отвлекло их от спора. Вошли Лид и Обри, и разом, точно по команде, поглядели на Иону:

— Как самочувствие милорда?

Что за идиотская традиция — говорить о больном в третьем лице!

— Я ваш лорд, извольте ко мне обращаться!

— Так точно.

— Нашли Мартина?

Они посмурнели.

— Никак нет. Горожане видели, как он убегал из Лида. Перепуганный, точно суслик, и весь в дерьме с ног до головы. Его не узнали сразу и не догадались задержать.

— Значит, скоро вернется с отрядом шаванов?

— Сперва ему надо их догнать. Они конные, он пеший и отстал на несколько часов.

Иона добавила:

— Мартин мыслит, как зверь: не умом, а шкурой. Не вернется туда, где было страшно.

— Но доложит брату. Виттор узнает, что я жив, а ты на свободе. Он изменит план битвы, значит, и я должен изменить свой. Мне срочно нужно в Первую Зиму.

Иона покосилась на кайров: мол, вбил себе в голову. Бабка буркнула:

— Куда тебе ехать? Подохнешь-то в дороге.

— Вам нужно остаться, — сказал Хайдер Лид.

Эрвин резко встал с постели. Голова закружилась, поплыли пятна, но злости это не убавило.

— Тьма сожри, я сам решу, что нужно! Извольте выполнять приказы. Капитан Лид, седлайте коней. Наберите отряд горожан нам в помощь. Не забудьте фейерверки. Кайр Обри, передайте пленных шейландцев городскому суду, затем примите должность телохранителя моей сестры. Иона, ты остаешься в Лидском замке.

— Черта с два, — ответила сестра.

— Я велю тебе властью герцога!

— А я отказываюсь подчиниться.

Эрвин закашлялся, стукнул себя по больной груди. Яростно зыркнул в глаза сестры. Взгляды скрестились — аж искры полетели.

— Я думаю, — произнесла Иона, — у нас с тобой лишь один путь.

— Поедем вместе, — сдался Эрвин.

* * *

Шатаясь в седле, дрожа от озноба под режущим зимним ветром, сметая с лица мокрый снег, он пытался утешиться мыслью: такое уже было со мной, это как эксплорада в Запределье. Альтесса Тревога отвечала:

— Только в десять раз хуже.

Тогда они не спешили, сейчас надо мчать без остановки. Тогда было лето, сейчас ветер так и рвется в глотку, вымораживая больное нутро. Тогда он выступил в путь здоровым, а сейчас…

Лихорадка трясет так, что Эрвин едва держится в седле. Кто-то постоянно едет рядом, чтобы прийти на помощь. Кожа горит, снег обжигает, словно иглы. Легкие дерет наждаком. Ему дают флягу: «Пейте, милорд, питье помогает». Но все остыло, ледяной чай терзает горло.

Капитан пытается подбодрить:

— Дорога хороша! Видите, как быстро едем!

И, тьма сожри, он прав. Первый день пути, они движутся по стопам всадников Пауля. Нужно соблюдать все меры осторожности, чтобы не напороться на отставших шаванов. Зато по утоптаной дороге можно пустить коней рысью. А вот завтра нужно будет перегнать орду. Придется свернуть на горную тропку, заваленную снегом, и провести ночь прямо на склоне, на мерзлой земле. Эрвин корчится от одной мысли.

Иона пытается развлечь его рассказами:

— Братец, мы не виделись полгода. У меня накопилось столько новостей!

Начинает иронично, высмеивая братьев Шейландов и их вассалов, но потом неизбежно переходит к кошмару. Ее слова полны эмоций, Эрвин будто наяву видит, как бежит из Уэймара загнанный в ловушку отец, как гибнут кайры в ночной резне, как истекает кровью Аланис, дрожит в агонии Гвенда. Судьба словно пытает Иону: посылает надежду — чтобы тут же разбить вдребезги. Все, что дорого сестре, рушится, ломается, умирает на ее глазах.

— Святые боги, как ты пережила все это?

— Не пережила, — отвечает Иона. — Я пыталась убить себя, но Виттор вернул. Для того и дал мне первокровь. Потом стала сражаться с ними. Запугивала, грозила местью, изображала гордость, отвагу. Лишь потом поняла, насколько жалки эти потуги…

— Я уверен, на свете не было более храброй пленницы, чем ты!

— В этом и беда. Видишь ли, клетка все меняет. Когда зверь рычит из клетки, людям становится смешно. Чем тверже узник, тем потешней его унижение. Проявлять гордость за решеткой — все равно, что разбивать себе лоб о стену.

— Холодная тьма…

— Я изменилась после гибели Аланис. Бедняга билась до последнего — и расшиблась насмерть. Я поняла: цель только одна — выжить. Твердость — помеха, нужно быть мягкой, тогда не сломаешься. Нужно стать ветошью, тряпкой. Я стала. Делала, что они хотели: развлекала Мартина, лаяла, грызла кости… Говорила кротко и покорно, потом вовсе умолкла. Не с гордостью и спесью молчала — за это наказали бы. Молчала со знанием, что всем плевать; что ни скажи — останешься зверем в клетке.

Эрвину становится так стыдно, что он забывает о лихорадке.

— Сестра, я страшно виноват. Должен был прийти намного раньше.

— Нет, ни за что! — в ее словах испуг. — Ты пришел тем единственным днем, когда имелся шанс! Пришел бы раньше — погиб, как и Гвенда!

От мыслей о несчастной женщине обоих накрывает печаль. Вместе молятся за упокой ее души, потом умолкают. Но Эрвина пугает тишина: он слышит хрипы в собственных легких.

— Сестрица, дай теперь я расскажу…

Вот только о чем? Не о бойне же под Рей-Роем, не о Снежном Графе и бароне Айсвинде, не о Ребекке со Степным Огнем… Он описывает то, что может развеять грусть: чудесные Мать-мельницы, таинственное кладбище Ржавых Гигантов. Но тень не уходит с лица сестры, и он бросает главный козырь:

— Представь, каким прохвостом оказался Джемис! Посватался к Нексии Флейм!

Выслушав рассказ, Иона спрашивает:

— Разве ты не расстался с Нексией?

— Расстался, конечно. Еще в прошлом году.

— А Джемис просил позволения на брак?

— Даже дважды.

— И ты позволил?

— Ну, да.

— Отчего же возмущаешься?

— Да как ты можешь не понять! Мало ли, что мы расстались! Нексия любила меня и должна любить дальше, и лить слезы в безутешном одиночестве. Если она так легко заменила меня каким-то кайром — что это была за любовь?!

— Кайром с большой собакой, — уточняет Иона.

— Тоже мне, преимущество!

— А еще, Джемис не кашляет. Ни разу не замечен.

— Издеваешься?

— Конечно. Не умеешь ценить женщин, братец. Тебя давно пора проучить.

Вместе смеются — секунда безмятежной радости, как встарь.

Потом его начинает душить кашель.

* * *

Капитан Лид оказался прав: днем было еще неплохо. Настоящий ужас начался ночью.

Они ехали дотемна и долго после заката, выжимая все до капли из себя и коней. Аж после полуночи заметили пастушью избушку, там и встали на ночлег. Дров для костра не нашлось, поели всухомятку, запили ледяным орджем, постелили на пол овчину, легли. Обри нес вахту, остальные захрапели. Но не Эрвин.

Происходило нечто странное: лихорадка ушла, лоб остыл, унялся кашель. Тело сделалось ватным, руки и ноги онемели. Он ущипнул себя — и не почувствовал ничего. Тогда понял: замерзаю.

Болезнь, мороз и скачка забрали все силы. Тело больше не может себя согреть. Эрвин укутался во все, что нашел, накрылся с головой, свернулся калачом — бесполезно, не хватает тепла. Сердце бьется слишком медленно, кровь не течет в жилах. Вяло подумал: есть же способы согреться… Растереть руки и ноги орджем… Попрыгать на месте… Сказать Ионе поджарить что-нибудь Перстом… В конце концов, убить лошадь и вспороть живот.

Но было смертельно лень двигаться, просто невозможно заставить себя. А еще — стыдно тревожить людей. Ведь сейчас конец ноября! Да, снег и морозец, но не лютая же стужа. В маленькой избушке десять человек, надышали изрядно. Нельзя замерзнуть насмерть в таких условиях! Наверное, мне просто чудится…

Он позвал альтессу Тревогу. Она появилась частично: ни лица, ни груди, одно очертание фигуры. Он спросил:

— Что скажешь, могу я помереть?

Вместо слов она издала не то свист, не то стон. Вот тогда стало действительно страшно. Мозг Эрвина замерзал, уже не хватало силы поддерживать образ альтессы.

— Иона!.. Сестра!..

Позвал в отчаянье, поискал рукой. Ее не было.

— Иона!..

Оттолкнулся, сел, почти не чувствуя тела. Всмотрелся в темноту и увидел: Иона возилась у оконца, в руках была кружка и почему-то нож.

— Сестра! Слышишь?..

Она подошла, переступая спящих.

— Как ты?

Язык не повернулся сказать: «Боюсь, что помру», — хотя для этого он и звал ее.

— Давай летом вместе съездим на Мать-мельницы. Тебе понравится там.

— Конечно, милый… Выпей вот это.

Пить не хотелось: от ледяной воды только быстрее замерзнешь. Но кружка на диво оказалась теплой. Перстом, что ли, нагрела?.. Поднес к губам, сделал глоток. Вкус соленый, странный, пугающе знакомый.

— Это кровь?! Откуда…

Сестра зажимала платком рану на руке. А в кружке было много — половина, если не больше.

— Да ты с ума сошла! Какого черта?

— Пей. Она теплая и поможет тебе.

Эрвина передернуло.

— Что ты творишь? Надеешься на первокровь?! Она передается только от Пауля!

— Ты не сможешь говорить с Предметами, но болезнь ослабнет. Отцу же помог эликсир Мартина.

— Иона, ты меня пугаешь!

— А ты пугаешь меня. Ты замерзаешь, но молчишь. Выпей, пожалуйста.

Эрвин дернул кружкой, чтобы выплеснуть к чертям, но замер в последний миг. Кровь сестры — считай, ее жизнь. Невозможно вылить.

Он выпил судорожными глотками, ненавидя и себя, и сестру. Процедил:

— Впредь я запрещаю тебе рисковать собой ради меня.

— А я прошу: дай мне такое право. Неужели не заслужила?

* * *

В разграбленном Лиде нашлось несколько тысяч человек, готовых пойти за герцогом на бой. Неумелых, лишенных опыта, зато горящих ненавистью к Кукловоду. Но пешком никак не успеть в Первую Зиму, а лошадей во всем Лиде осталось только четырнадцать. Если быть точным, одиннадцать коней и три осла.

Ослы двигались без седоков. На них возложили особую роль: везти поклажу и Священные Предметы — два Перста и Голос Бога. Узнав про спасение Ионы, Шейланд может применить деконструктор. В первую очередь Шейланд уничтожит Перст Мартина, потому Иона решила применять только Перст барона, и при крайней необходимости.

Итак, ослы несли только груз. В отряд входило одиннадцать человек — согласно количеству лошадей. Брат и сестра, два кайра, а также семеро горожан из Лида. Этих семерых отобрал Хайдер Лид и поручился, что они кое-чего стоят. Сегодня Эрвину выпал шанс проверить.

Он был разбужен на рассвете, сумел немного поесть. Выслушал доклад Обри: ночью кто-то пытался украсть коня. Стоя на часах, Обри услышал скрип снега под подошвой. Выхватил меч и бросился к лошадям, но конокрад юркнул во тьму и исчез. Обри думал, что это был отставший от орды шаван. Хайдер Лид подозревал Мартина Шейланда. Он ведь тоже идет по этой дороге — пешком. Без припасов ему доводится несладко. Все порадовались за Мартина, но выслеживать не стали: не хватало ни времени, ни людей. Как можно скорее двинулись в путь.

Эрвин почти не ощущал озноба и сумел сам забраться в седло. Сестры он сторонился. Чаша крови связала их такою степенью близости, от которой даже Эрвину было не по себе. Потому он отстал от Ионы и передвинулся в хвост отряда, ближе к лидцам. Пока имелось немного сил, решил сделать важное: познакомиться с новыми бойцами.

Он завел беседу, лидцы рассказали о себе. Двое оказались кузнецами-оружейниками, трое — их подмастерьями, один — мастером по арбалетам, и одна — торговкой орджем. Кузнецы и подмастерья были крепкими парнями и умели обращаться с оружием, хотя тактических навыков, конечно, не хватало. Арбалетный мастер сознался, что драться не умеет, зато может болтом сковырнуть орла с неба — что и продемонстрировал. Торговка орджем сказала:

— Мужа убили в Уэймаре, брата — в Лисьем Доле. Я ненавижу этих гадов.

— Весь Лид их ненавидит, — буркнул кузнецкий подмастерье. — Ты драться-то можешь?

Без лишних слов вдова сшибла его с коня.

Эрвин сказал:

— Драться будете по моему приказу и только в крайнем случае. Искренне надеюсь, что он не наступит. Вы сможете отомстить врагу иным способом.

— Каким, милорд?

— Ослы везут фейерверки. Когда будет нужно, вы их запустите.

— И это все?!

Подмастерья набычились, кузнецы надулись так, будто герцог ранил их в самую душу. Арбалетный мастер усмехнулся, выдав этим немалую догадливость. Потом дошло и до вдовы:

— Славно придумано, милорд! — Она вдруг добавила: — А я видела Мартина Шейланда. Зашел пропустить лидку с другим солдатом. Все жалею, что не придушила.

После полудня отряд приблизился к Створкам Неба. Было ясно, что форты заняты врагом, потому их следовало обойти. Свернули на боковую тропу, принялись петлять между скал. Скорость упала, Эрвин буквально шкурой чувствовал, как утекает время. Лидцы заразились его тревогой, стали поторапливать друг друга:

— Быстрей же, шевелись, а то к битве опоздаем!

Иона ехала впереди вместе с капитаном. То и дело оглядывалась на брата, всякий раз он задирал нос и изображал беззаботную улыбку. Нет, это не я ночью собирался подыхать. Ты меня с кем-то спутала.

Он попробовал призвать альтессу. Тревога легко появилась рядом и сразу выдала монолог:

— Кукловод взорвет Персты деконструктором. Лидцы напортачат с фейерверком и прожгут тебе задницу. В крови Ионы куча болячек, она же грызла кости вместе с собаками. И ни черта ты не выздоровел, к вечеру станет вдвое хуже, чем вчера. Ну что, любимый, скучал по мне?

Впрочем, одной коллизии альтесса не предусмотрела. На узкой тропе они встретили кайров Флеминга.

Обычный конный дозор: два кайра, два грея. Капитан Лид назвал пароль, беломорец ответил, как полагается. Дозорные двинулись дальше, а отряд герцога прижался к скале, чтобы их пропустить. И тут Эрвин понял, что кровь сестры действительно помогла: ему хватило ясности ума заметить подвох. Шепнул кузнецам и торговке:

— Поравняются с нами — бей по моему сигналу.

Беломорцы протискивались мимо отряда, кони буквально терлись боками. Когда очутились возле кузнецов, Эрвин сказал:

— Да.

Греи полетели в пропасть, сбитые с седел. Один кайр получил молотком по затылку, а другому Эрвин приставил к шее Глас Зимы.

— Вы не спросили, кто мы такие. Хотя не похожи мы ни на шаванов, ни на беломорцев.

Кайр не стал юлить:

— Мы знаем. Герцог Ориджин.

— И вы ни капли не удивились. Были предупреждены, верно?

— Граф Бенедикт велел: в случае встречи с вами пропустить без боя и доложить ему.

— Пароли сменены, не так ли? Тот, что мы назвали, устарел?

— Да.

— Скажете новый?

— Нет.

— Как хотите.

Эрвин провел мечом по его шее. Истекая кровью, беломорец повалился в пропасть.

— Теперь у нас четыре запасных коня. И одна небольшая проблема.

Ради такого разговора сделали привал. Лихорадка возвращалась, Эрвина вновь начинало трясти, но теперь это была меньшая из бед.

— Флеминг снова предал?

— Нет, сестрица, на сей раз он проявил диковинную верность. Кукловоду.

— Что теперь будет?

— Я спрятал его жену и дочерей. Чтобы вернуть их, ему надо взять меня живьем. Я просил его открыть мне северный путь к Первой Зиме. Очевидно, там он и устроит ловушку.

— И как раз туда придет Джемис с иксами?

— Верно.

— Мы должны его предупредить!

— Не должны. Флеминг ждет нас именно на той дороге. Сунемся туда — попадемся.

— Мы прорвемся с боем. У нас Перст, я могу сражаться!

— Мартин сбежал от нас, ты заметила? Он предупредит брата о тебе.

— Но Мартин отстал! Мы приедем первыми!..

Эрвин посмотрел вверх. Небо в просвете между гор стремительно чернело. Туманный ореол опоясал ближайшую вершину, вниз от него тянулись серые хвосты.

— Мы не успеем к иксам, миледи, — сказал Хайдер Лид. — Надвигается буря, нельзя ехать дальше, нужно найти укрытие.

Эрвин зачерпнул рукою снега. Поднял перед собой, раскрыл ладонь. За секунду ветер смел с нее все снежинки.

— И что же нам делать?.. — прошептала Иона.

Он ясно вспомнил Запределье: если солдаты боятся, не дай им понять, что ты чувствуешь то же… И сказал, глядя в беззащитные глаза сестры:

— Как — что делать? Следовать моему гениальному плану!

Раннее утро

2 декабря 1775 г.

День Сошествия

Ночная метель унялась, белая перина устелила землю, а воздух стал прозрачен и свеж до головокружения. Долина Первой Зимы лежала словно на ладони. Две полукруглые скальные гряды окружали ее, как борта корабля. Самая высокая гора — вершина Агаты — находилась в дальнем конце долины. У ее подножья развернулся город: крепостная стена, шпили соборов, часовая башня ратуши, флюгеры над крышами. Перед городом, соединенный с ним мостом, громоздился замок: темное чудовище с восемью головами башен в коронах зубцов. Не только стены прикрывали эту крепость. Перед западной стеною естественной защитой лежало озеро. На севере и юге от озера были прорыты два широких рва, а за рвами вздымались валы. Замок очутился на полуострове, с трех сторон окруженный валами и водой, а с тыла прикрытый самим городом.

Подход к замку имелся по трем мостам: с севера и юга, надо рвами, а также с востока — из Первой Зимы. Ни один из подходов не прост. Вражеские солдаты — не только на стенах и башнях, а и снаружи замка, в предполье. Валы прикрывают от огня Перстов и кайров, и замковые врата. Под тысячами стрел надо пересечь узкие мосты, потом прорваться за вал, подавить сопротивление под стенами, в предпольях, и лишь потом вышибать ворота.

Впрочем, не город и не замок сейчас притягивал взгляды офицеров. Лидская дорога входила в долину через узкое горлышко с западной стороны. Отсюда и до замка — примерно полмили пространства — долина всегда была пустой: только луга да пастушьи избушки. Но теперь ее усыпали сотни ледяных глыб — а может, и тысячи. Самые мелкие имели размер телеги, самые крупные были с двухэтажный дом. Глыбы смерзлись по пять-десять штук и образовали ряды. А ряды складывались в… лабиринт! Прямого пути к Первой Зиме не наблюдалось. Чтобы доехать до замка, следовало пропетлять через хаос ледяных стен.

— Откуда взялась эта дрянь?! — процедил Рихард Ориджин.

Избранник богов был невозмутим:

— Плоды творчества Минервы. Не понимаю вашего удивления: разведка докладывала об этом.

Верно: еще позавчера передовые отряды вошли в долину и попытались захватить плацдарм. Буквально через сотню шагов наткнулись на первую из ледяных стен, а за нею оказалась засада. Случилась жаркая стычка. В состав авангарда входили двое ханидов, но даже те не достигли успеха. Глыбы льда были слишком массивны, Персты не прожигали их. Пришлось ворваться в лабиринт и начать ближний бой. Скверная тактика для перстоносцев…

— Доклад авангарда был неточен, — огрызнулся Рихард. — В нем говорилось об укреплениях, но это — чертов муравейник! Придется плутать, точно крыса в норе!

— Вчера состоялся военный совет. Я помню, как дремал под ваши голоса. Утвердили план наступления — давайте следовать ему, милорд.

Рихард помолчал, погруженный в сомнения. Граф подбодрил его:

— Выше нос. Возьмем Первую Зиму не к обеду, а к ужину. Дотерпим до ужина, господа?

Избранный улыбнулся офицерам. Они на всякий случай отвели взгляды. Да уж, — подумал сир Джоакин, — даже святой человек не может знать всего. В военных делах граф Виттор был весьма наивен. Имелась проблема: главная ударная сила — шаванская кавалерия с Перстами — лишилась своих преимуществ. В ледяном лабиринте не поскачешь галопом и не постреляешь с расстояния. За каждым поворотом будут ждать враги, лупить в упор болтами и копьями.

Вторая беда не уступала первой: войску Избранного было негде развернуться. Ближайшие глыбы стояли почти впритык ко въезду в долину. Пространства осталось — плюнь и разотри, сюда никак не втиснуть восемнадцать тысяч солдат. Сюда и тысячи не впихнуть, если уж на то пошло. Армия застряла на дороге в виде походной колонны. Развернуться широким фронтом невозможно, придется атаковать все тою же колонной, лезть в лабиринт рота за ротой, отряд за отрядом. Мелкими порциями — как нарочно, чтобы врагу легче было жрать.

— Позвольте пояснить, милорд… — Джоакин вкратце просветил графа.

Тот поморщился:

— Я вчера уже слышал эту болтовню. И повторюсь: был разработан план. Мы разделимся на три корпуса: два нападут на замок с разных сторон, третий возьмет город. А через лабиринт, как по заказу, есть три приемлемых пути. Вот и пойдем по ним!

Рихард сознался:

— Меня смущает это совпадение. Будто враг хотел, чтобы мы разделились на три части.

— А вчера не смущало?

— Я поспал с этой мыслью и заметил второе совпадение: день Сошествия…

— Кстати, с праздником вас, господа! — просиял граф. — Прародители в мир сошли, нам победу принесли.

Рихард пропустил мимо ушей поздравление.

— В Нортвуде враг устраивал всевозможные козни. В Ориджине — до Лида — вывозил все припасы, чтобы задержать нас. У Створок Неба устроил завал. Но потом никаких препятствий больше не было, до Первой Зимы дошли легко и гладко. Будто отец хотел, чтобы мы оказались тут именно на Сошествие. Не стоит ли нам отложить наступление?

Пауль доселе стоял тихо, похожий на черную тень, но тут подал голос:

— Сомневаешься, лейтенант? Я — нет. Граф, отдай командованье мне.

Рихард даже не ответил на эту нелепицу. После падения Лида он вообще избегал Пауля, и общался с ним только через адъютантов. Пауль продолжил свое:

— Мы застряли на дороге, валит снег. Мои люди мерзнут, а я голоден. Нельзя стоять. Хотим в атаку. Если Рихард сомневается, пусть не идет. Справимся сами.

Он кивнул Хорису как бы с вопросом, и тот не выказал протеста. Граф оживился:

— Ты справишься, Пауль?

— Главное убить Натаниэля. Это я устрою. А замок не вызовет проблем.

Рихард вскинулся:

— Милорд, что за чушь?! Вы отдали командованье мне!

— Но ты не хочешь вести войско в бой. А я хочу.

— Нельзя менять генерала прямо перед сражением!

— Брось, лейтенант. Ты никогда и не был генералом. Твой потолок — командир батальона. Тебя уважает только Флеминг и альмерцы, для остальных ты — простой волк.

— Лучше быть волком, чем стервятником. Ты уничтожил мирный город!

— Я даю шаванам то, что нужно. Они преданы мне. А кто предан тебе, лейтенант?

Граф положил край перепалке:

— Я решил, господа. Пойдем тремя корпусами: закатники и нортвудцы под началом Хориса, альмерцы и шейландцы за Рихардом, орду поведет Пауль. Общее командование возьму на себя.

— Вы же не полководец! — вскричал Рихард. — Вы не умеете командовать армией!

Граф погладил себя по серебристой груди:

— За мною два бесценных преимущества. Я могу появляться в любой части поля боя и присматривать за всеми полками. А еще… я святой.

Шутка ли это была? Хорис и Рихард, и командир альмерцев, похоже, приняли всерьез. По лицу Пауля ничего не прочесть. А сир Джоакин еще недавно, в Лиде, руку бы дал на отсечение, что Избранный — свят. Он и сейчас верил, но по монолиту веры змеилась тонкая трещинка.

— Праматери и боги — на моей стороне! Ульяна Печальная, сестрица смерти, придаст нам сил и заберет наших врагов. Мы — божий клинок, который не может промахнуться! К бою, господа!

Этого судьбоносного момента Джоакин Ив Ханна ждал давным давно. Штурм Первой Зимы, финальная битва кампании, крах Великого Дома Ориджин! История сделает поворот, угаснет прежняя звезда, новое светило засияет на небосклоне! Однако ни трепета, ни пыла Джо почему-то не испытывал. Что-то царапало душу — возможно, осадок после лидской трагедии. Хотелось или выпить косухи, или бабу взять, да так крепко, чтобы все мысли вылетели из головы.

— Сир Джоакин, — спросил граф, — вы не видели моего брата?

— Никак нет. После Лида не показывался. Должно быть, остался там.

— Он еще и не отвечает на вызовы, а это уже немного тревожно.

— Боится вашего гнева, милорд.

Шейланд повел бровью. Кажется, его радовал трепет брата.

— Что ж, оно и к лучшему. На Мартина слишком часто находит. Во время битвы без него будет спокойней.

Джоакин вполне мог согласиться с сеньором.

— Милорд, а мне что прикажете делать? Обычно я действовал в паре с Мартином…

— Будьте рядом, — велел граф. — Я найду вам применение.

* * *

На маленьком плоскогорье южнее Первой Зимы полыхал костер. Над огнем округлял бока и наливался подъемной силой шар, крепко привязанный веревками. За шаром наблюдали несколько человек, все они пребывали в большом возбуждении.

Кайр Сорок Два без устали расхаживал вокруг небесного судна. Расхаживал на своих двоих! Вернее, на трех: двух чудо-протезах и трости. Этот парень был неудержим даже в кресле-каталке, а уж с тех пор, как обзавелся ногами, ни одной минуты не мог усидеть. Он постоянно пытался что-нибудь улучшить, но все и уже шло как надо, потому кайр командовал:

— Проверьте натяжение веревок! Проверьте запас масла! Не забудьте про балласт!

Салем из Саммерсвита сгрузил с телеги три соломенных чучела. Давеча он приложил большие усилия к их изготовлению. Работал с душой, чучела вышли на славу: одно — пузатое и коренастое, точно купец; другое — худое, тщедушное, как юноша; а третье округлостью бедер и грудей напоминало барышню. Всех троих он одел в ношеное старье, купленное по дешевке; украсил лентами; углем нарисовал лица. Прелесть, а не чучела! Такие и на праздник выставить не грех! Но вот что волновало Салема: для чего их применят? Костер полыхал, как идова печка, а боги воздуха наверняка захотят жертв. Ведь просто так, без жертвы, чуда не будет…

Весельчака тоже будоражило предчувствие жертв, однако иного толка. Он не питал сомнений в том, что шар грохнется наземь прямо в день Сошествия — то бишь, сегодня. Значит, летчик накроется земелькой и заколотится в гробок буквально через час. Но кто это будет? Точно не Весельчак: он заказал у писаря и подал ее величеству ходатайство о том, чтобы никогда в жизни не летать на шаре. Стало быть, кто-то из остальной троицы пригласит червячков на пир. А беда в том, что каждого из них Весельчак по-своему любил. Салем — добрая и светлая душа, отличный мужик. Хармон — хитрый пройдоха, но без него бы не было ни шара, ни министерства. А Сорок Два — вообще духовный родич, считай, такой же Весельчак. Житуха угостила его досыта — однако ж чувства юмора не отбила! Словом, всех троих будет жаль. Заранее готовясь к потере, Весельчак обходил друзей и каждому по очереди говорил что-то приятное, а потом добавлял:

— Мне тебя будет не хватать.

Купец Хармон Паула Роджер, напротив, свято верил в успех и рвался занять место в корзине. Взлететь на глазах у императрицы, внести вклад в победу, снискать почет — и выбить, наконец, министерскую грамоту! Одно тревожило Хармона: хорошо ли полетит без водорода? Сколько сил он посвятил покупке газа, как тут возник этот мелкий, заявил: «Не нужен водородный шар, достаточно воздушного» — и сразу лег на стол императорский указ: обойтись без водорода.

Страшная мысль прошибла купца: а если и теперь мелкий его потеснит?! Он же у Минервы этот, фаворит, или как оно зовется. Скажет: «Сам хочу лететь» — и айда в корзину!

— Сорок Два, — предложил Хармон, — не взлететь ли нам прямо сейчас?

— Владычица еще не приехала.

— Потому и предлагаю. Она же с этим приедет, как его…

Сорок Два не разделял взглядов Хармона на минервиного любимца:

— Ну-ка, отставить критику! Натаниэль — славный парень и кудесник.

Хармон поглядел на кайровские протезы. Чудесная штука: так здорово прилажены, будто сталь напрямую приросла к кости. Железные ноги — а ходят, как живые! Именно из-за этих протезов Хармон совсем перестал доверять Натаниэлю — ведь тот не взял с кайра ни агатки. Этакое чудо любому безногому богачу можно было продать за сотню эфесов, а то и за две сотни. Натаниэль отдал кайру за так, еще и сам лично пришил протезы к культям. А зачем? Ясное дело: втереться в доверие!

— Этот юнец хочет нас вытеснить. Прогонит из корзины, а сам залезет и все почести заберет. Он же фаворит, что ему скажешь!

Сорок Два рассмеялся:

— Хармон, дружище, ты хоть знаешь, кто такой фаворит?

— Веселые вы, братцы, — вздохнул Весельчак. — Очень мне вас будет не хватать…

— Кажись, это она! — вскричал Салем, заметив черную точку в небе.

Бывший вождь Подснежников обожал императрицу, чуял ее с любого расстояния и никогда на сей счет не ошибался. Вот и теперь: мало ли, точка — может, воробей. Ан нет, приблизилась, выросла и оказалась шлюпкой с четырьмя пассажирами, среди которых была императрица.

Стоит отметить: механику полета шлюпки без помощи шара, водорода и горячего воздуха кое-как понимал только Сорок Два. Остальные относили ее на счет личных заслуг Минервы перед богами. Всем, кроме владычицы, законы природы запрещают так летать. А потому и нам она не конкурент. Минерва-то может сама подняться в небо, но любой другой если захочет взлететь — пускай платит гильдии воздухоплавания!

Шлюпка легла на снег, владычица выпрыгнула, высоко подняв руку в блестящей Перчатке:

— У меня получилось! Вы видели? Я сама вела ее!

Следом вылез фаворит, по самый нос укутанный в меха.

— Нашли время экспериментировать: прямо перед главной битвой… Вы и легкомыслие — сестры-близняшки.

— Совсем наоборот, — возразил усатый мужик по имени Инжи. — Моя детка — умница. В большой битве тебя могут прикончить, и она уже не научится водить шлюпку.

Четвертым выскочил лазурный гвардеец. Было видно: он очень хотел сказать что-нибудь про владычицу, но обе возможных точки зрения оказались заняты, потому страж спросил:

— Ваше величество, это… вам не холодно?

Она скинула с плеч платок:

— Мне жарко! Огромный костер! А шар — просто восхитителен!

Хармон и Сорок Два расцвели на глазах.

— Мы ждем только вашего сигнала, чтобы подняться в небо!

— И чучела готовы, — грустно молвил Салем. — Прикажете бросить в огонь?

Чертов фаворит, конечно, все испаскудил:

— Ничего не бросать, никто не летит. Еще рано, стартуем по моему сигналу.

Хармон огрызнулся:

— Простите, юноша, но не вы здесь главный. Ее величеству решать.

— Еще рано, стартуем по сигналу Нави, — тут же повторила Минерва.

Совсем ее околдовал, — подумал Хармон, — даже говорит она нежно: не Натаниэль, а Нави…

— Расскажите мне о шаре, — приказала владычица.

Сорок Два и Хармон наперебой изложили летные характеристики, а заодно и планы на будущее. Кайр описал устройство идеальной службы разведки, Хармон — богатую и могучую Гильдию воздухоплавания. Оба уже не впервые описывали свои мечты, а Минерва всякий раз слушала с удовольствием. Она любила людей, умеющих смотреть вдаль.

Правда, теперь на лице владычицы отразилась печаль.

— Не буду лгать, господа: грядет тяжелая битва. Вполне возможно, Первая Зима падет. Вероятно, не все из нас встретят завтрашнее утро. Я хочу сказать: все вы — прекрасные люди, занятые достойным делом. Да помогут вам боги выжить и осуществить мечты.

— Верно, ваше величество, — согласился Весельчак, — нам будет не хватать их.

Подошел Инжи Прайс по прозвищу Парочка. Странный это был мужик: похож одновременно и на мастера по часам, и на учителя, и на, уж простите, старого бандита. Но, по всему, души не чаял в Минерве.

— Деточка, не разводи тоску! Все будет хорошо, мы справимся, ты всем врагам задашь чертей. Вона как твой лабиринт славно работает!..

— Я не уверена…

— А я уверен! Кончай распускать сопли, лучше смотри сюда: похвастаюсь.

Он скинул с плеча вещевой мешок, развязал, вынул дюжину ножей, развесил по всем частям тела, от сапог до рукавов.

— У вас их всегда парочка в запасе, — отметила Минерва.

— Сегодня — десяточек, по особому случаю. Но похвастаться хотел кое-чем получше.

Он извлек из мешка полотняный сверток, раскрыл и бросил на общее обозрение.

— Фууу… — выдавил Хармон и зажал рот рукой.

— За кем-то лопатка пришла! — обрадовался Весельчак.

— Не стыдно — пугать девушку этакой гадостью?! — возмутился гвардейский капитан.

Владычица с интересом наклонилась над вещью:

— Зачем это вам?

— Убежден, что пригодится.

— Где взяли?

— У гробовщика, знамо дело!

— Отчего не сгнила? Из-за мороза?

— Я не полагаюсь на прихоти погоды. Сходил к чучельнику, разжился бальзамом, обработал.

— А как вы сделали…

— Х-ха, детка, это моя гордость! Сперва кожа, потом стекла, белила, клей, а главный секрет — светящийся раствор. Он зовется фосфорус, я приобрел у алхимика. Здорово вышло, правда?

По лицу было ясно: владычица в полном восторге. Но похвалить Парочку она не успела, поскольку фаворит сказал тоскливо:

— Битва начинается…

Хармон подумал: славная компания тут собралась, одна паршивая овца — юнец этот. Чего он вечно недоволен? Живет как у Софьи за пазухой, все ему можно, ничто не запрещено. И при этом — постоянные жалобы!

— Юноша, вы сомневаетесь в нашей победе? — ехидно спросил купец.

Фаворит вздохнул:

— А что вы зовете победой?.. Впрочем, нет сил спорить о терминах. Лучше займитесь шаром.

Два раза просить не пришлось: спустя минуту Хармон уже был в корзине. Натаниэль воззрился на него:

— Сударь, вы устали от жизни?

— Моя жизнь только начинается. Сорок Два, давайте руку, я помогу залезть.

Юноша повысил голос:

— Хотите умереть — вольному воля, но не понукайте других! Кайр, прошу, не лезьте туда, или мои целебные усилия пропадут даром.

— Лезьте, дружище! — подбодрил Хармон. — Он выманивает нас, чтобы лететь самому!

Натаниэль уныло сказал Минерве:

— Прошу, ваше величество: не окружайте себя идиотами. С ними очень трудно… Передайте этим суицидальным ослам: шар будет уничтожен с вероятностью девяносто семь процентов.

Весельчак хлопнул в ладоши:

— Гробки-досточки! Я так и знал!

* * *

Эрвин лежит, не понимая, проснулся или нет. Во сне и наяву одинаково худо, граница незаметна. Дышать тяжело, в легких булькает и хрипит, точно там плещется вода. Мышцы задубели, словно у трупа. Веки смерзлись и онемели — не разлепишь… Но даже с закрытыми глазами Эрвин ясно видит женщину.

Светлая Агата склоняется над ним, гладит по волосам и говорит:

— Прости.

Эрвин не верит ушам. Она говорит:

— Я слишком долго не приходила. Извини меня.

Он пытается пошутить: мол, понимаю, у тебя куча всяких праматеринских дел, на Звезде-то хлопот невпроворот. Агата говорит:

— Я знаю, как тебе трудно.

— Ах, сущие пустяки! С легочной хворью три ночи поспать на снегу, а потом — в бой. Это же Север, тут все так забавляются…

Агата кладет палец ему на уста: не время для шуток.

— Долго искала слова, чтобы поддержать тебя, и нашла лишь одни. Завтра мы встретимся.

Она делает паузу. Смысл достигает сознания.

Эрвин хрипло вздыхает:

— Мастерски поддержала, ничего не скажешь. Я полон благодарности…

Агата показывает ему длинное гусиное перо — целое, без излома.

— Я сделала такой выбор. Не стала утаивать, сказала главное.

— Вот спасибо за заботу!.. А не найдется ли у тебя хоть чуточку более полезных сведений?

— Виттор никогда не был на Звезде и не встречал Ульяну. Я спросила ее и получила ответ: Ульяна презирает Кукловода так же, как все мы. Она даже не придет за его душой.

— Благодарю, — говорит Эрвин уже без сарказма, — но это я и сам понимал.

Тогда Агата взмахивает пером, оно растворяется в воздухе, а вместо пера возникает хронометр — точно такой, как у Эрвина. Агата отщелкивает крышку, показывает циферблат. Стрелки стоят на тринадцать — сорок.

— Вот это уже кое-что.

Эрвин целует ее руку. Перед тем, как исчезнуть, Агата тихо произносит:

— До завтра.

Он лежит еще какое-то время. Привыкает к новой реальности, наполняется осознанием, слушает перемены в себе.

Обнаруживает нечто дикое: от слов Агаты становится… легче! Определенность успокаивает. Будущее известно — значит, нет места тревогам. А завтра — это все-таки не сегодня. Один день в запасе точно есть.

Эрвин встает на ноги. Мышцы ноют, но повинуется. Боли становятся чем-то малозначимым. Теперь он воспринимает свое тело как нечто постороннее, легко отделимое — изношенное платье, которое пора сменить…

Маленький лагерь давно проснулся, лидцы готовят завтрак, Иона варит чай на камне, раскаленном Перстом.

— С днем Сошествия, братик…

Она пугается, заметив странное выражение на его лице. Эрвин шутит, чтобы успокоить сестру, но выходит двусмысленно:

— Как думаешь, кто из нас главный герой, а кто помощник?

— О чем ты?..

— Мать говорит: чтобы зрители расчувствовались, помощник главного героя должен погибнуть в кульминации пьесы.

Иона отмахивается:

— А, не волнуйся, для этой цели у нас есть Лид и Обри.

— Эй, миледи, вас не смущает, что мы рядом?!

Сестра дает Эрвину кружку. Горячий чай чудесно хорош!

И все вокруг удивительно радует глаз: расшитые узором овчинные тулупы на лидцах, точеный аристократичный профиль капитана, пышная коса торговки орджем, смешные ослики с мохнатыми ушами… А вокруг — великолепные горы, искусство богов, воплощенное в камне. Он было привык к ним, почти перестал замечать. Теперь увидел словно впервые…

Тот самый миг!

Только наоборот.

Эрвин встряхнулся, смел неуместную меланхолию. Сказал громко, обращаясь ко всем:

— Господа, поздравляю вас с днем Сошествия! Праматери и Праотцы улыбаются нам в этот светлый праздник и шлют чудесный дар. Меня посетило озарение в виде нового плана битвы.

Все взгляды устремились на него: аж целых десять человек, в том числе две дамы. Войско великого герцога.

— За этой скалой, — Эрвин указал на ближайший утес, — дорога из Лида в Первую Зиму. Ее занимает двадцатитысячная армия противника. Головные отряды в данный момент входят в долину и начинают атаку, но большая часть еще остается на дороге. Итак, вот мой план…

Он выдержал театральную паузу.

— Мы обрушимся на них, как орлы, опрокинем и обратим в бегство.

* * *

— Миледи и милорды, прошу занимать места! Представление вот-вот начнется!

Хотя было еще довольно рано, трапезная Майнского замка гудела, переполненная людом. Церемониймейстеры рассаживали гостей согласно рангам и титулам:

— Ваше величество Франциск-Илиан, прошу сюда, в середину. Ваша милость граф, Первый из Пяти ждет вас подле себя. Господа министры, занимайте стол по правую руку от владыки. Милорд генерал, вам с супругой отведен прекрасный наблюдательный пункт на фланге…

Столы были расставлены полукругом, и люди садились лишь по внешнему их краю, так что образовалось нечто вроде амфитеатра. Там, где полагалось быть сцене, разместились в трех креслах владыка Адриан, леди Магда Лабелин и бывший вождь Юхан Рейс. Последний спал, уронив голову на грудь. На столике перед ними красовалась Птаха без Плоти.

Был подан завтрак, но, конечно, никто не прикоснулся к еде без позволения владыки, а тот ожидал, пока соберутся все зрители. Менсон и Карен вошли в числе последних. Шут злился на жену: мало того, что проспала, так еще и не могла поднять голову с подушки. Тоска у нее, понимаешь! Праздник сегодня, вот и радуйся! Чтобы супруга испытала радость, по пути к столу он прицельно наступил ей на ногу.

— Ай!..

— Лорд и леди Арден, прошу присесть вот сюда…

Церемониймейстер попытался запихнуть их на дальний край, но вмешался Франциск-Илиан:

— Нет, нет, я буду глубоко несчастен, если друзья не окажутся рядом!

Он подвинул соседей и усадил шута с женой прямо возле себя. Пожал руку Менсону, отвесил Карен весьма лестный комплимент. Шут буркнул:

— Соня она, а не вот это вот, что ты сказал.

Наконец, все заняли места, и Адриан подал знак. Заиграла торжественная музыка, распахнулись двери, нарядные лакеи внесли горячее вино. Воздух наполнил приятнейший запах цедры и корицы — вечный спутник дня Сошествия. Бархатным голосом владыка произнес:

— Король и королева, милорды и миледи, судари и сударыни, для меня великая радость — приветствовать вас в этот светлый день! Все мы знаем: Сошествие — праздник чудес. Праотцы и Праматери хотят, чтобы мы никогда не теряли веры в счастье, не боялись мечтать и идти к заветной цели. Потому в день Сошествия сбываются самые невероятные мечты и творятся диковинные чудеса. За веру в чудо — поднимем бокалы!

— Уррра владыке! — крикнул шут, опережая радостный хор.

Зазвучали поздравления, зазвенел хрусталь.

— Пьянство с самого утра, — проворчала Карен. Менсон парировал:

— При такой жене, не грех и утром выпить.

Адриан махнул рукой. К нему подскочил жало криболы в черном платье, сел возле Юхана Рейса, поднес какой-то порошок к носу шавана. А владыка тем временем продолжил речь:

— К нынешнему празднику, господа, я подготовил вам подарок. Благодаря щедрости моего друга Франциск-Илиана и великой милости богов, я обрел счастье говорить с одним из древнейших Предметов: Птахой без Плоти. Как вы знаете, Птаха принадлежала самой Елене-Путешественнице и позволяла смотреть вдаль на любое расстояние, сквозь всевозможные преграды. Ныне мы с вами повторим чудо Праматери Елены!

— Слава владыке! Слава Елене! — раздались голоса.

Еленовка Карен скромно опустила глаза. Франциск-Илиан поцеловал ей руку, шут погрозил пророку кулаком.

— В ста пятидесяти милях от нас лежит долина Первой Зимы, — сказал Адриан. — Этим утром в ней начнется битва: граф Виттор Шейланд, именующий себя Избранным, атакует ориджинские батальоны. Хотя исход довольно предсказуем, сражение обещает быть величественным и драматичным. Мы с вами сможем наблюдать за ним!

Он что-то шепнул жалу криболы, а тот — Юхану Рейсу. Шаван еще не проснулся до конца, однако немедленно исполнил команду. Смуглая рука легла на голову Птахи, с губ Юхана слетело несколько слов. Придворные затаили дыхание: Священный Предмет ожил. Над клювом Птахи взлетел маленький голубой огонек, поднялся к потолку, повисел немного, словно выбирая направление. Затем ринулся к северной стене — и пробил в ней дыру!

Круглая брешь от пола до потолка распахнулась в каменной кладке. Люди закричали, кто-то вскочил из-за стола, кто-то выронил бокал. Владыка Адриан, сидящий прямо у дыры, не выказал никакой тревоги.

— Милая, будь добра, прикоснись к стене и докажи людям, что она невредима.

Магда Лабелин осторожно протянула руку, сунула палец в дыру — но наткнулась на камень. Провела туда и сюда, нащупала швы и шероховатости. Стена никуда не делась, но стала прозрачной. Сквозь нее наблюдались горы. Они проносились мимо: возникали, росли, пропадали из виду. Казалось, придворные глядят в окно быстро едущего вагона. Не просто едущего — летящего! Невысокие скалы проскальзывали прямо под окном, можно было видеть снег и лед на вершинах. Возникали и исчезали хутора, мелькнул городок и крепость феодала.

— Ешьте, господа! — попросил Адриан. — Наше представление продлится весь день, оно не должно оставить вас голодными.

Но все были слишком зачарованы зрелищем, чтобы вспомнить о тарелках. Огонек перемахнул горную гряду, открыл взгляду дивно красивый ледник с озерцом посередине. Промчал над снежным склоном, по которому — прямо сейчас! — сходила лавина. На миг поравнялся с грозным валом снега и льда, потом унесся дальше, оставив лавину за кормой. Взлетел к перевалу, юркнул мимо сторожевой башни — ориджинский флаг мелькнул прямо у окна… И затем, в один головокружительный миг, перед глазами распахнулась долина.

— Аххх! — вздох вырвался сразу у многих.

Искристая белизна снегов, прекрасная чаша долины, окруженная скалами, точно латными часовыми. Зеркало озеро под тонким свежим льдом, горделивая громада замка… Красота зрелища ошеломила людей. А потом, привыкнув и присмотревшись, они поняли: картина эта отнюдь не безмятежна.

На стенах и башнях не осталось свободного места: всюду громоздились требушеты и катапульты, горами лежали ядра, расчеты замерли в ожидании. У подножья замка, в предпольях, стояли готовые к бою солдаты. Реяли флаги, блестели щиты, полыхал багрянец на двуцветных плащах. А долина перед озером была расчерчена ледяными стенками — вроде зимних крепостей, что строят дети под новый год, только в сотню раз больше. Стенок этих насчитывались многие дюжины, за каждой скрывались солдаты. Лучники натягивали тетивы, втыкали стрелы в снег; наводчики занимали места на ледяных уступах.

А с западного края, неся хоругви с ликами Праотцов, прикрывшись ростовыми щитами, в долину входили воины графа Шейланда. Всего лишь первая рота — даже не голова, а кончик носа исполинского змея.

— Как видите, господа, сражение вот-вот начнется. Сегодня на наших глазах две группы бунтарей будут рубить, жечь и резать друг друга. Лично я нахожу это зрелище приятным.

— Слава Янмэй! — крикнул кто-то.

— Смерть врагам Адриана!

Кто-то из барышень спросил:

— Простите, а что происходит?.. Я немножко запуталась…

Адриан кивнул:

— Генерал Смайл, прошу вас: снабжайте нас комментариями по ходу битвы.

— Так точно, владыка.

Оба генерала сидели близко к прозрачной стене. Генерал Гор со своим адъютантом занялись учетом и записью всех наблюдаемых сил противников. А Серебряный Лис стал указывать острием шпаги и пояснять:

— Милорды и миледи, как мы видим, начальная позиция невыгодна для Шейланда. Его войско зажато здесь, на дороге, и лишено места для развертывания. Ледяные укрепления — вот эти — мешают войти в долину и построиться к бою. Придется двигаться вперед малыми группами и подвергаться обстрелу навесом из-за ледяных стен. Со своей стороны, кайры выстроили ступенчатую защиту. Они будут обороняться во всем массиве лабиринта, затем на валах перед воротами замка, и, наконец, на стенах. Соотношение сил не дает Орижинам шансов сокрушить врага, потому они будут изматывать его постепенно на многих линиях обороны.

— Так что, победят кайры?.. — спросила одна из барышень. Кто-то засмеялся в ответ.

— Лишь Праматерям известно будущее, — изрек Серебряный Лис. — Но я могу дать прогноз с высокой степенью точности. Начало битвы будет тяжелым для Шейланда: ценою больших потерь ему придется пробивать первые линии обороны и завоевывать плацдарм.

«Плацдарм — это что?..» — громким шепотом спросила та же барышня, и кто-то ответил: «Место, где развернуться войску».

— Гм-гм, — упрекнул болтунов генерал. — На взятие первых линий Шейланд потратит несколько часов и сотни солдат. Но если он проявит упорство, то дальше битва склонится в его пользу. Чем больше пространства он займет, тем больше солдат и Перстов Вильгельма сможет ввести в бой. Стрелки смогут действовать с верхов ледяных укреплений, что увеличит их эффективность. Положение кайров, напротив, будет меняться к худшему. Сейчас их армия рассредоточена и представляет плохую мишень. Но чем меньше простора останется у кайров, тем плотнее собьются войска — и тем более легкой целью станут для Перстов Вильгельма.

— Но у них замок!..

— В данной ситуации замок дает лишь иллюзию защиты. Он недостаточно велик, чтобы вместить все батальоны. Значительная часть кайров не поместится внутрь, а сгрудится под стенами — и будет уничтожена огнем Перстов. Либо отойдет на улицы города — но и туда солдаты Шейланда легко ворвутся и начнут преследование. Иначе говоря: если граф Виттор за счет крови и упорства преодолеет снежный лабиринт — он выиграет всю битву.

Командир новой гвардии владыки — ганта Бирай — со звоном бросил на стол горсть монет:

— Десять золотых на Шейланда! Кто ответит?!

Гурлах крикнул:

— Я тоже на Шейланда! Пять монет!

Другие подхватили:

— И я — восемь эфесов! А я дюжину!

Адъютант Серебряного Лиса взял на себя труд учета ставок. Выделил участок стены, расчертил мелом таблицу, внес числа — и обнаружил затруднение:

— Господа, никто не ставил на Ориджинов. Пари невозможно.

— Эй, лысые хвосты, хочу сыграть! Поставьте на волка хоть кто-нибудь!

Менсон наклонился к жене:

— Дай деньгу.

— О чем ты говоришь, мое солнце?

— У меня ни перышка в кармане. Дай хоть эфес!

— Мой ненаглядный, когда судьба сведет тебя с бодрой, не сонливой барышней, чуждой всякого унынья и любящей праздники — она непременно ссудит тебя деньгами.

— А, каналья!.. Пророк, будь другом, дай взаймы!

— Помочь товарищу — счастье для меня. Желаешь сотню эфесов?

Менсон вскочил, звеня колпаком:

— Ганта, слышишь? Играю за его счет! Сто золотых — на Ориджина!

Бирай воздел руки к небу:

— Слава Духам-странникам, хоть один дурак нашелся.

А Серебряный Лис звякнул шпагой о стену:

— Взгляните, господа: имеем первые потери!

Большое удаление не позволяло разглядеть полет стрел. Но было видно, как лучники за ледяной стеною потянули тетивы и разом отпустили. А вдох спустя несколько солдат из шейландского авангарда споткнулись, схватившись за древка, торчащие в ранах.

— Битва началась. Угощайтесь, господа!

Ножи и вилки застучали по тарелкам.

* * *

В одном из немногих оставшихся на свете тихих графств, в широкой постели на втором этаже собственного дома Мак сладко потянулся спросонья.

— С праздником, лежебока! — Люси поцеловала его. Люси пахла молодостью, теплом и корицей. — Праотцы сошли…

— …и ням-ням принесли, — засмеялся Мак, ведь красотка поставила рядом поднос с праздничным печеньем и кофе.

— Котик, я жду более серьезного подарка, чем шуточка!

Судя по одежде (точнее, сильной ее недостаче) Люси собиралась преподнести в подарок себя. Мак охотно ответил бы тою же монетой. Такие подарки они дарили друг другу почти каждый день и ничуть не утомились. Однако нынче у Мака было дело посерьезнее.

— Пусти-ка, встать нужно.

— Зачем же?

— Ко мне придет палач!

Мак встретил Уолтера накануне вечером. Они оказались в трактире за одним столом, попивали эль, закусывали — ну, и разговорились о всяком. Завтра же день Сошествия! Как город к нему подготовлен, чем площадь украсили, что на базаре творится, кто в гости приедет. Перешли к традиционному: как ты празднуешь? — ну, а ты как? Даром, что были едва знакомы: в канун Сошествия такой вопрос любому прилично задать. Так что Мак свободно описал свои планы, а Уолтер почему-то приуныл:

— Да у меня вышла история… Не знаю вообще, буду праздновать или нет…

При этом он ел куриные крылышки, ломая их в суставе очень мастерским движением. Мак посмотрел за ним, да и спросил:

— Ты часом не дознаватель?

— А ты что, приезжий? — вопросом на вопрос ответил Мак.

— Я поселился тут еще в начале сентября, приобрел дом с балконом на Кленовой улице. Но с машиной правосудия пока не пересекался, потому не имею чести знать дознавателя в лицо.

— Палач я, — не без гордости сказал Уолтер.

Палачей Мак уважал. Констебли с ищейками — простые верзилы, законники — те еще пройдохи. А вот палач — человек весомый и ответственный. Он ставит точку в любом деле, на нем главный груз, он — подлинный кулак правосудия.

В таком духе высказался Мак, и Уолтер одобрил:

— Приятно слышать мудрые речи. А сам-то ты кто, не из судейских ли?

— Служил я в одном ведомстве, теперь в отставку вышел. Свое дело начинаю…

— Какое дело? — полюбопытствовал палач.

Мак описал, и тут Уолтер встрепенулся:

— А не ты ли мне нужен, приятель? Пригласили меня в другой город завершить процесс. Но приговор какой-то скользкий, не дает уверенности: казнь это будет, или убийство. Вот бы кто-нибудь прояснил положение…

Тогда встрепенулся и Мак:

— Сама Праматерь Юмин свела нас! Приходи ко мне завтра утром на Кленовую, все подробно обсудим. Дом с балконом, помнишь?

— Там еще скульптура голая? — уточнил палач.

— Две штуки.

— Приду.

Вот потому Мак и вскочил с постели со словами:

— Ко мне придет палач!

— Ой… — Люси всерьез подумала испугаться. Мак потрепал ее по щеке:

— Да не за мной, а ко мне.

— Уж эти твои шуточки…

— Первый клиент идет — какие тут шутки! Давай-ка, родная, поставь большой самовар, а сама оденься подобающе.

Люси принадлежала к той восхитительной породе девушек, которые не умеют носить платье без декольте и юбки ниже колена. Потому Мак на всякий случай уточнил:

— Надень все самое черное и строгое, что найдешь. Теперь мы — серьезная контора.

— Оч-чень серьезная! — Люси лизнула его в шею, после чего убежала.

Мак разыскал молоток и гвозди, накинул шубу поверх халата, достал из кладовки вывеску. Полюбовался: солидная вышла вывеска, каждая буква внушает уважение. Вынес ее на крыльцо.

Стояло славное зимнее утро. Легкий морозец пощипывал щеки, падал пушистый крупный снег. Над улицей пестрели цветные праздничные гирлянды. Дети выходили на промысел с горшками печенья, укутанными шерстью, чтоб не остывало. Хозяйки открывали разрисованные окна, впуская в дом свежий воздух, махали друг другу:

— Праматери сошли…

— …и счастье принесли!

Мак подумал: ровно тридцать лет назад я начал свое первое дельце. Тоже был зимний праздник — только Новый Год, а не Сошествие. Но все равно приятно вспомнить.

И еще подумал: на Севере, поди, страшная рубка идет… Как хорошо, что я здесь, а не там!

Зажав гвозди в зубах, он стал приколачивать вывеску:

«Макфрид Кроу. Расследования и законные услуги».

До дневной песни

2 декабря 1775 г.

День Сошествия

На втором часу сражения зрители начали скучать. Как и предвидел Серебряный Лис, битва шла медленно и трудно. Отряды Шейланда волнами вступали в долину Первой Зимы, пробегали сто шагов до крайней ледяной стены и пытались вторгнуться в лабиринт. Лучники Ориджинов ожесточенно обстреливали их, а в лабиринте встречали кайры с арбалетами и мечами. После яростной схватки атака захлебывалась, шейландцы умывались кровью и отползали под защиту ближайших скал. Им на смену шла новая волна…

Первыми в бой двинулись медведи — видимо, потому, что первыми стояли на дороге. Налетели с криками, умылись кровью, откатились. Пошли снова — теперь с усилением из двух перстоносцев. Ворвались было в лабиринт, напоролись на кинжальный залп арбалетов. Раненых ханидов кайры добили, медведей погнали прочь.

Тогда Шейланд отдал приказ Рихарду Ориджину, и тот двинул в бой монахов Вильгельминского братства. Сам Рихард встал на возвышенности и прикрывал монахов огнем Перста. С помощью крепкой веры и башенных щитов они выдержали залпы лучников, сомкнутыми группами вошли в лабиринт и потеснили кайров за вторую линию ледяных стен. Но тут заработали камнеметы северян, и наступление снова захлебнулось.

Придворные ожидали более яркого зрелища: скачут кони, сшибаются рыцари, ломаются копья, полыхают Персты. Тяжелый и медленный ратный труд многим навеял скуку. Барышни принялись зевать, шут Менсон — чесаться. Адъютанты генерала Гора вели учет потерь, скрипенье перьев по бумаге нагоняло тоску. Чтобы развлечь гостей, владыка Адриан попросил Птаху без Плоти облететь вокруг долины.

— Давайте посмотрим, не найдется ли чего-нибудь интересного.

Сперва наведались к штабу Шейланда, рассмотрели самого Виттора в сияющей броне Абсолюта, его красавца-телохранителя и стайку ребятни — так называемых цветов Избранного. Придворные сошлись на мнении, что белолицый Шейланд в серебристом шелке слишком похож на призрака, телохранитель силен, но туп, зато детишки очень милы.

— Когда Виттор попадет в темницу, давайте усыновим их всем двором! — предложила Валери.

Затем Птаха полетела по периметру долины — осмотреть горы вокруг поля боя, найти сюрпризы, которые Шейланд и Ориджин приготовили друг другу. На горах во множестве попадались дозоры северян, что мешало шейландской разведке наблюдать долину со всех сторон. Это вроде бы давало преимущество кайрам, но его нивелировал сам граф Шейланд, способный переместиться на любую гору.

На нескольких вершинах скал Ориджины разместили камнеметы с запасами снарядов, но они пока бездействовали: армия Шейланда еще не вошла в зону поражения. Зато на уступе южной горы нашлось кое-что интересное: матерчатый шар раздувался над костром.

— Это же небесный корабль! — вскричал граф Куиндар. — Владыка, помните?..

Они обменялись усмешками и погрозили друг другу кулаком.

— Эй, а там не Минерва ли? — шут привстал из-за стола, чтобы рассмотреть. — Точно, она!

Минерва и капитан Шаттэрхенд беседовали с мужчинами, которые обслуживали небесный шар. Леди Магда Лабелин чуть не рассмеялась:

— Да это же пройдоха Хармон! Вот где он всплыл!..

Фрейлина владычицы — Низа — ахнула и подалась к окну при этих словах.

Но взгляды большинства привлек иной персонаж: юноша Натаниэль, который в свое время так зрелищно покинул двор. Сейчас он стоял совсем близко к Минерве, пользуясь полным ее расположением. Придворные поделились догадками самого разного толка.

— Нельзя судить на вид, — отметил Франциск-Илиан. — Услышать бы, о чем говорят…

К сожалению, Птаха без Плоти имела лишь зрение, но не слух. Двор немного понаблюдал за Минервой и Натаниэлем — но ничего особого не происходило, они просто ожидали чего-то.

— Летим дальше, — постановил Адриан.

Пока Птаха парила над Первой Зимою, Второй из Пяти шепотом пересказал слепой Леди-во-Тьме все, что удалось увидеть. Важнее прочих наблюдений было одно: город битком набит народом. Обычно северяне оставляли жилища с приближением вражеской армии. Но Первую Зиму, похоже, они не планировали покидать ни при каких условиях.

— Кукловод казнит всех, — не без злорадства сказал Серебряный Лис.

— Сильно надеюсь, что нет, — нахмурился Морис Лабелин, коему Адриан обещал Первую Зиму во владение.

— Казнит наверняка. Город не сдастся без боя и будет наказан.

Птаха пересекла долину и полетела вдоль северной гряды. Тут нашлось одно любопытное место: дорога шла от замка Первой Зимы в направлении Беломорья. Она примыкала к правому флангу агатовских войск. Если какой-нибудь отряд въедет в долину по этой дороге, то ударит кайрам точно под ребро. Генерал Смайл сообщил:

— На месте Шейланда я не упустил бы шанс атаковать отсюда.

— Проверим! — сказал Адриан и двинул Птаху на беломорскую дорогу.

Очень скоро правота генерала стала очевидной. В полумиле от долины дорога делала изгиб, а затем сужалась, стиснутая двумя скалами. И на самом тракте, и на скалах расположились солдаты. Они носили плащи кайров и греев, но гербы Беломорья не давали ошибиться: это воины Шейланда.

— Почему они не наступают?

— Наверное, ждут кого-то…

Птаха полетела дальше, и причина стала ясна. Спустя еще милю на дороге показались другие кайры — в иксовых плащах. Они быстро шагали в сторону Первой Зимы, очевидно, не ожидая встретить беломорцев.

— Все понятно! Граф Флеминг устроил ловушку для отставшего отряда Ориджина. Сперва уничтожит этих иксов, а уж потом атакует долину.

Появление личной гвардии Эрвина Ориджина слегка взволновало владыку.

— Ну-ка, дайте рассмотреть офицеров. Нет ли среди них самого Эрвина?

Птаха прошла над иксами на бреющем полете. Командовал отрядом однорукий Гордон Сью, ему помогали Шрам и Фитцджеральд. Всех троих помнили при дворе и легко узнали в лицо. А герцога не наблюдалось, как и его любимого вассала с овчаркой.

— Вот и славно, — одобрил Адриан. — Я полагаю, Эрвин сейчас где-то в Первой Зиме седлает коня. Когда поражение станет очевидным, он заберет Натаниэля и поскачет к нам.

— Полетит на небесном корабле! — предположила Магда.

— Отличная догадка.

— А как же поступит Минерва?

— Касательно нее сложно делать прогнозы. Но когда Первая Зима падет, у нее останется маленький выбор: либо пойти к алтарю с Кукловодом, либо прыгнуть в корзину шара и лететь к нам с повинной.

— Значит, она ждет исхода сражения?..

— Все чего-то ждут… — сказала леди Валери, поглаживая животик.

То было правдой. На западном крае долины шел изнурительный бой, а во всех остальных точках люди просто ожидали: беломорцы — иксов, жители города — вторжения врага, Минерва — своей судьбы. Нет более скучного дела, чем наблюдать за ждущими людьми!

— Предлагаю сделать антракт, господа. Дадим отдых Юхану Рейсу и позволим слугам убрать в трапезной. Продолжим просмотр за кофе и сладким.

Гости высыпали на террасу, чтобы проветриться и размять ноги. Разбились на группы, принялись оживленно делиться впечатлениями. Карен отвела мужа в сторонку:

— Давай уйдем отсюда.

— Как — уйдем?! Представление же только начинается! И перед людьми неудобно…

— Никто и не заметит, если мы исчезнем.

— Франциск завоет без твоих дивных глаз! А Бирай — без моих ста эфесов. Он же надеется выиграть, лопух. Кстати, отчего ты не поставила?..

— Я сделала… иную ставку.

Голос жены вынудил Менсона насторожиться.

— Постой-ка: ты о чем?

* * *

Тум. Тум. Тум. Тум. Барабаны выбивали ритм, грозное эхо отражалось от скал. Сомкнув щиты, вильгельминцы в пятый раз шли на штурм лабиринта.

При первых атаках они пели гимн, потом перестали. Трижды были отброшены, потеряли почти сотню солдат. Перегруппировались, восстановили ряды, стиснули зубы — и атаковали молча. Шли медленно, в идеальном равнении, каждый шаг — под удар барабана. Тум. Тум. Тум. На головы рушился ливень стрел, стонали раненые, падали погибшие. Но монахи сумели дойти, сохранив строй. Вторглись в просвет между ледяных стен, на ходу перестроились в дюжины, повернули за угол так и не разомкнув щитов. Шедевр тактической выучки! Разрозненный отряд кайры уничтожили бы в два счета, но против стены щитов их мечи и арбалеты оказались бессильны.

— Бей волков! Дави! — кричал в азарте Джоакин.

Монахи давили, как могли. Каждый шаг — по команде, под барабанный «тум». Все разом, чтоб не разомкнуть щиты: левой! Правой! Левой! Волки огрызались, но понемногу уступали. Рихард командовал альмерцами из тыла и поддерживал огнем. Персты Вильгельма хоть изредка, да находили цель. Наконец, кайры дрогнули и отошли за вторую стену. Вильгельминцы заняли первый виток лабиринта.

— Уррраа! — заорал Джоакин.

Но радость тут же и оборвалась: откуда-то из вражеских тылов влупили камнеметы. Стервецы пристрелялись заранее, высчитали, где окажутся воины Шейланда после первой удачной атаки. Из-за ледяных стен Джо не видел попаданий, но крики искалеченных людей буквально впились в душу. Строй сломался, монахи снова отступили, рыцари Альмеры прикрыли их отход, не дав кайрам контратаковать.

И вот боевое братство начинало пятый бросок. Их несгибаемая доблесть зажгла сердце Джоакина. Прежнюю апатию смело без следа, он горел боевым пылом и жаждал победы.

— Милорд, пошлите меня к ним на помощь! Они прикроют щитами, я буду стрелять. Вместе прорвемся!

— Мы уже потеряли двух ханидов, — отметил граф.

— В первой волне, когда атаковали медведи. Они бежали порознь, не было стены щитов. Монахи — лучшее прикрытие!

— Хорошо, что напомнили. Поясните-ка детям, отчего так важно правильное построение.

— Но милорд…

— Расскажите, сир Джоакин! Очень интересно!

Цветочки Избранного окружили путевца. Мальчики трепетали от восторга: генеральное сражение у нас на глазах! Девочки не так сильно радовались, но рисовались перед Шейландом:

— Мы внимательно слушаем!..

Тьма, — подумал Джо. Величайшую битву своей жизни я проведу в роли учителя? Но граф велел, и дети ждали, а за их спинами нарисовалась еще и Хаш Эйлиш. Он смирился и начал:

— Фехтование — не самое главное в бою. Думаете, если ловко махать мечом, то можно всех победить? Вот и нет, как видим. Кайры — великие мастера клинка, но они стояли врозь, а монахи ударили сомкнутым строем. И северные мечи ничего не сделали — не нашли просвета между щитов.

— Мы поняли, сир Джоакин! Надо держать щиты вплотную.

— Проще сказать, чем сделать. Каждый солдат идет своим шагом; кто-то вырывается, а кто-то отстает. Кто-то споткнулся, кто-то получил стрелу — но все равно надо удержать строй! Нужна большая выучка, а главное… Постойте, куда пропал граф?!

Избранный исчез, а Эйлиш пояснила:

— Пока вы опекаете детей, он решил провести разведку.

Джоакин вскинулся:

— Я воин, а не опекун!

— У вас прекрасно получается, продолжайте.

Эйлиш послала воздушный поцелуй. Ее глаза блестели, на щеках играл румянец. Закатницу возбуждала битва: Павшая соберет щедрый урожай.

— Дети, — сказал Джоакин, — вы должны знать главное: там гибнут люди. Им больно и страшно. Но, несмотря ни на что, нужно удержать строй, иначе погибнет намного больше. Сначала думать о товарищах, а потом о себе — вот настоящая отвага.

— Золотые слова, — насмешливо молвил кто-то.

На наблюдательный пункт поднялся Гной-ганта, по пятам за ним шли Сормах, Кнут и Чара. С их появлением будто стало темнее. Дети потеснились, прячась от Пауля за спину Джо.

— Зачем вы здесь? — процедил путевец.

Пауль ощерился в ухмылке:

— Тут наблюдательный пункт. Пришел понаблюдать.

Обойдя Джоакина, стервятники встали на краю скалы и полностью заслонили вид. Заговорили меж собою:

— Берут второй виток лабиринта.

— Когда возьмут еще один, нам хватит места развернуться.

— Куда поскачем, Гной-ганта? Прямо, направо, налево?

Джо навострил уши: этот вопрос его тоже интересовал. Нагромождение ледяных глыб не было полноценным лабиринтом — никакого льда не хватило бы, чтобы целиком застроить долину. Потому имелся не один верный путь через преграды, а целых три: центральный, северный и южный.

Центральный шел в продолжение большой дороги (только, естественно, петлял между глыб). Он приводил к озеру, по льду коего можно подойти прямо к замку. Вот только свежий лед не выдержит сотен коней, значит, придется обогнуть озеро по берегу, выйти ко рву и пробиваться через мост и вал. Нелегкий маршрут.

Южный путь (Джоакин усмехнулся над каламбуром) вел по краю долины, в стороне от замка, прямо к южным городским воротам. В лабиринте, конечно, дежурили кайры, но между лабиринтом и вратами Первой Зимы вражеских войск не наблюдалось. Да и город — не замок: он укреплен намного хуже. Значит, южный маршрут легче прочих. Жаль, что ведет он к мещанам, а не к главному нетопырю.

А третий маршрут огибал озеро с севера и приводил к боковой стене замка. Тут тоже имелся защитный ров и узкий мост, обстреливаемый со стен. Но тут участок земли между рвом и замком был слишком узок. Вал для защиты от Перстов пришлось возвести аж перед рвом, в открытом поле. Батальон, который держал эту позицию, представлялся лакомой добычей: он не сможет быстро отступить — помешает ров за спиной. Если атака окажется удачной, можно перебить всех. Потом вышибить Перстом ворота и с налету проскакать прямо в замок, в гости к старому волку. Очень заманчивый план… Подозрительно заманчивый.

— На севере стоит капкан, — Чара будто украла мысли Джоакина.

— Видишь? — спросил Пауль.

— Чувствую. Вон та дорога — готовая петля нам на шею.

Джо тоже видел: с севера в долину входит беломорская дорога. Горы мешают разглядеть, что на ней творится. Сейчас она примыкает к волчьему правому флангу. Но если мы потесним кайров, то сами окажемся к ней боком. Как бы не на той дорожке старый волк припрятал резерв. Как бы не заманил нас под опрокидывающий удар с фланга…

— О чем беседуем, друзья мои? — приятным голосом спросил граф Виттор.

Дети кинулись к нему:

— Дядя Вит!.. Мы немножечко боялись…

— Не бойтесь, милые. Дядя Пауль — наш верный друг!

«Верный друг» так улыбнулся мальцам, что кто-то из них заплакал.

— Обсуждаем дороги, граф. Скажи свое мнение.

— Не мнение, а приказ. Вы пойдете центральным путем.

— А может быть, южным?

Пауль спросил вкрадчиво, со значением. Джоакина пробрал морозец. Первая Зима переполнена людом, в том числе и лидскими беженцами. Если шаваны пойдут южным путем, то ворвутся в город и учинят бойню… Почему-то вспомнились последние слова Аланис:

— Тирья тон тирья.

— О чем это ты, лысый хвост? — на всякий случай Чара прицелилась в него Перстом.

— Нельзя было иначе. Надо говорить перед тем, как убьешь человека. Но в Лиде можно было иначе. И сейчас можно! В городе простой люд, не ходите туда!

— Сурок трусливый, не тебе решать, — оскалился Кнут.

— Там не простой люд, — отчеканила Чара. — Там дети волков и сестры волков. Кто, кроме зверя, может родиться от волчьей крови?

Джоакин с тревогою глянул на Избранного. Стало страшно: вдруг Виттор допустит резню?! Лидскую бойню он не осудил, но то было свершившееся дело, что прошло — того не изменить. А сейчас эти гады говорят напрямик: позволь вырезать сотню тысяч мирных! И Виттор медлит с ответом, а Эйлиш странно так смотрит на меня… «Вы не вмешались, сир. Вы могли…» Неужели ждет, что я возьму Перст и…

Виттор Шейланд сказал:

— Вы идете по центральному пути — к озеру, потом по берегу и в замок. В город пойдут закатники с медведями. Альмерцы и шейландцы — в обход северным путем.

— Дух Червя! — сплюнула Чара.

— Лед хочет сохранить побольше горожан. В этом я его поддерживаю.

От слов Шейланда у Джо отлегло от сердца.

— Мудро и милосердно! Слава Избранному!

Но тут граф Виттор добавил кое-что:

— Лед надеется первым ворваться в замок. Вот тут я не согласен: хочу, чтобы замок взяли вы.

— Почему ты этого хочешь?

Избранный понизил голос:

— У Десмонда почти шесть батальонов здесь и еще пять — на Близняшке. Старина Десмонд нынче ляжет в пыль. Если одиннадцать батальонов присягнут лорду Рихарду, то он станет самым влиятельным парнем на Севере. Не примите за нескромность, но место самого могучего лорда Севера — мое. При всей любви ко Льду, я не хочу видеть его слишком сильным.

Первым понял Пауль. Лицо озарилось жуткою, абсолютно бездушной радостью. Затем поняли Чара и Кнут, и Хаш Эйлиш. А потом, холодея, догадался и Джо.

— Спасибо, брат, — Пауль кивнул Виттору.

— Спасибо, Избранный, — эхом повторили шаваны.

Граф уточнил:

— Если из кайров кто-нибудь сдастся… Или падет на колени и станет умолять… Или даже не кайр, а малец из греев умоется соплями и вылижет ваши сапоги…

— Я тебя понял, — сказал Пауль. — Мы зачистим замок.

Джоакин содрогнулся.

— Но граф… Милорд, послушайте…

И тут один из мелких выкрикнул:

— Ого, какой камень!

Нечто огромное, быстрое мелькнуло мимо — и чудовищный грохот сотряс скалу под ногами.

Десятки воплей слились в истошный рев. Гигантский ледяной снаряд раздробился при ударе о землю, брызнул тысячами осколков. Доспехи и кони, утоптанный снег, окрестные скалы — все побагровело от крови. Целую роту иссекло крошевом льда.

— Это не камнемет… — только и выдохнул Джо. Один этот снаряд был больше двух камнеметов!

Пауль выдавил, бледнея:

— Это Он!

* * *

— Вам ясна задача?

— Так точно.

— Повторите.

— Поместить в корзину чучела вместо людей. После третьего падения камня запустить небесный корабль. Дел на агатку, ваше величество.

— Тогда мы отбываем. Удачи вам, господа. Мечтаю нынешним вечером увидеть вас живыми.

Владычица с маленькой своею свитой погрузилась в шлюпку. Вынесла небольшую перепалку с Натаниэлем: «Отдайте Перчатку!» — «Я сама поведу» — «Полет будет слишком сложным» — «Ах, вы в меня не верите?». Наконец, отдала Предмет, юноша нацепил его на ладонь, как-то странно раскорячил пальцы — и шлюпка поднялась в воздух. Члены Гильдии воздухоплавания остались наедине со своим небесным шаром.

Хармон вздохнул:

— Хорошо быть фаворитом владычицы. Сказал: «Отдайте Предмет» — отдала…

— Послушная женщина — счастье для мужчины, — не без зависти отметил Салем.

— А я-то был прав: грохнется он! — сказал Весельчак и закинул в корзину первое чучело.

Хармон удивился:

— Чему ты радуешься? Погибнет первый наш корабль, построенный своими силами…

Весельчак пояснил: первый блин всегда выходит комом. Наверняка в этом шаре куча всяких недочетов, а то и самый вопиющий брак. Он бы в любом случае разбился, так ему на роду написано. Здорово, что владычица предусмотрела беду и послала чучела вместо людей. Хорошо бы и со всеми будущими шарами тоже так делалось…

Сорок Два добавил со своей стороны: лучший способ прославиться — геройски погибнуть в великой битве. Потому наш корабль точно станет легендой, а заодно и мы!

— Словом, сопли не распускать, чучела — к бою!

Салем и Весельчак усадили в корзину соломенных пассажиров.

Едва оторвавшись от земли, шлюпка Минервы тут же юркнула за ближайший утес. Нави быстро обогнул гору и приземлился на другом ее склоне, невидимом со стороны шейландского штаба. Аккуратными рядами тут лежали заготовленные Мирой снаряды: двадцать ледяных глыб, вроде тех, из которых сооружался лабиринт. Крошечная шлюпка опустилась в тень, отброшенную одною из этих громад. Склон был крут и скользок, под ногами хрустела ледяная корка. Мороз щипал за щеки, между глыб с завыванием гулял ветер.

Они выбрались из шлюпки и пошли вверх по склону, сильно наклоняясь вперед. Шаттэрхенд поддерживал Миру, Парочка — Натаниэля. Через сотню футов впереди показался обрыв.

— Дальше ползком, — сказал Нави, понизив голос, будто всерьез боялся быть замеченным.

Они подползли к краю пропасти и с высоты почти в тысячу ярдов увидели лабиринт. При взгляде из долины лабиринт казался сплошным хаосом, но с этой высоты становилась ясна его форма: священная спираль, только не сплошная, а пунктиром. Мира залюбовалась творением своих рук. Спираль вышла почти идеальной — а ведь Мира выкладывала ее на глаз, без помощи измерительных приборов. И пунктирные стенки встали именно так, как нужно: создав максимум помех для наступающей армии. Просветов хватало, но были они коротки и неудобны для атаки: не войти широким строем, не налететь кавалерией, не прострелить Перстами. Сражение шло на краю лабиринта и, насколько можно понять, успех не улыбался Кукловоду.

— Я смогла совместить красоту и эффективность! Не укрепление, а шедевр искусства!

Нави проворчал:

— Они все равно пройдут лабиринт. Вы задержали их на полдня, может, на день.

— Сударь, вам обязательно портить мне настроение? Порадуйтесь хоть чему-нибудь!

Он только вздохнул:

— Пора начинать…

И пошевелил пальцами, разминая руку в Перчатке. Мира никогда прежде не убивала людей, не хотела и сейчас, тем более — с помощью Предмета. Она была рада, что эту тягостную роль взял на себя Нави. Но не подло ли — приказывать другому то, что стыдишься сделать сама?

— Позвольте мне, — нетвердо сказала Мира.

— Уверены?

— Нет. Я не хочу убивать.

— Так и не делайте этого.

— Но я же отдаю приказ. Лицемерно делать вид, будто я — не убийца.

Он резко мотнул головой:

— Человек имеет свободу воли. Приказ командира — всего лишь набор слов.

— Солдат обязан подчиняться!

— Вовсе нет. В конечном счете, человек выбирает сам. Между совестью и страхом, между собственным решением и чужим, между покорностью и честью. Я признал вашу власть надо мной, но это было моим выбором.

— А если я отдам приказ, противный вашей совести?

— Я не выполню его. Как и вы бы не стали на моем месте.

Мира оставила Перчатку у Натаниэля.

— Сударь, приказываю нанести удар по силам Кукловода.

Юноша вздохнул и направил Перчатку. Одна из ледяных глыб поднялась в воздух.

* * *

Когда говорят: «Войско в столько-то тысяч», — имеют в виду количество бойцов. При этом любой офицер понимает: реальная численность армии примерно вдвое больше. Войско сопровождает множество безоружных людей — обозных, кучеров, поваров, землекопов, портных, кузнецов… и так далее, и тому подобное. Эту невооруженную братию в старые времена обозначали метким словом «хвост». Сейчас лорд Эрвин воочию убеждался в его точности.

Ударные полки Кукловода вчера вышли к долине Первой Зимы и нынче утром уже вступили в бой, а длиннющий хвост армии до сих пор продолжал ползти. Эрвин лежал на выступе скалы, сверху глядя на Лидскую дорогу. По ней тянулся бесконечный шейландов обоз. Волоклись телеги, накрытые мешковиной; дремали на козлах возницы в тулупах. Топали ослы с корзинами на боках, серая их шерстка припадала снегом. Устало брели погонщики, повесив на плечо свернутые кнуты. Кутались в плащи малочисленные солдаты охраны. За милю отсюда гремела битва, но тут, в хвосте, люди едва не засыпали на ходу.

А вот спутники Эрвина были полны азарта. Они выбрали и заняли позицию — почти незаметную с дороги, идеальную для стрельбы. Трижды проверили оружие, изготовились к бою, хлебнули орджа для отваги.

— Когда начнем, милорд?

— Не сейчас. Терпите.

Спутников при Эрвине было только двое, остальные находились на других точках. Ранним утром, когда герцог изложил гениальный план, кайр Обри уточнил не без иронии:

— Милорд, у нас так много солдат. Полагаю, мы разделимся, чтобы окружить противника?

Эрвин дал невозмутимый ответ:

— Конечно. Пойдем тремя отрядами. Состав моей группы…

— Я с тобой! — перебила Иона.

— Неа, ты слишком худая, — возразил брат. Осмотрел лидцев, остановил взгляд на широкой в плечах пышногрудой вдове Шер. — Будьте добры, сударыня, спойте.

— Милорд?..

— Прошу: спойте что-нибудь.

Густой, мощный голос эхом отразился от скал:

— Как-то раз зашел в кабак… слепооой лучник!

— Довольно, вы мне подходите. Третьим в моей группе — мастер Уилфрид.

— Благодарю, милорд.

— Иона, ты с кайром Обри и кузнецом Джеффом.

Она отвернулась, скрестив руки на груди:

— У меня больше нет брата!

…И вот теперь все три группы находились на местах. Иона с кайром и кузнецом залегли на одной удобной скале, Эрвин со вдовой и мастером — на другой, а капитан с подмастерьями и лошадьми занял тропу, что отходила вбок от Лидской дороги. Мимо полз, тянулся хвост вражеской армии. Люди герцога ждали сигнала.

— Милорд, ну, когда уже?..

— Когда произойдут два события. Во-первых, хвост догонит армию и упрется в резервный полк. Во-вторых, главные силы врага увязнут в бою.

— И когда же это будет?

Эрвин глянул на хронометр. Если верить Светлой Агате, то через два с лишним часа. А если не верить, то… есть свое преимущество в том, чтобы ей не верить.

— Терпите, сударыня.

Каждый из троицы снова проверил оружие. Эрвин положил арбалет на упор, заготовил болты, приладил «козью ножку», потренировался взводить, лежа на боку. Мастер Уилфрид имел целых два арбалета: один тяжелый, бронебойный; другой — легкий, зато снабженный двумя дугами и ложами для болтов. Оба в идеальном состоянии: украшены резьбой, наполированы до блеска, воротки смазаны так, что ни звука не издают при вращении. Мастер Уилфрид осмотрел оружие герцога и скривил губы:

— Путевская работа, милорд.

— Так и есть, купил в Дойле.

— Не доверяйте путевцам. Возьмите лучше мой.

— Не стоит, я посредственный стрелок. Однажды попал парню в голову — вряд ли это чудо повторится.

— Вы великий мечник! — шепнула вдова Шер и тронула пальцем рукоять Гласа Зимы.

Эрвин не стал ее разубеждать.

Лежать становилось неприятно. Тело стыло о камень, больные легкие напоминали о себе. Того гляди, накатит кашель — тогда их могут услышать с дороги.

Он щедро хлебнул орджа из фляги. В который уже раз пожалел, что не оставил себе чуток змей-травы. Всю отдал Гордону Сью… Каково ему сегодня придется? Или уже пришлось? На роты Гордона проклятый Флеминг обрушит все свои силы. Выживет ли кто из иксов?..

— Милорд, ну скоро?..

— Терпите, тьма сожри!

* * *

Новый снаряд уже появился в небе. В отличие от камнеметных, он падал с чудовищной высоты. Из-за расстояния казался неторопливым, прибавлял в размерах медленно, будто с ленцой. Все как завороженные следили за ним.

Первым очнулся граф Шейланд:

— Детей — в укрытие! Салли, уведи их! Эйлиш, помоги!

Женщины повели мальцов прочь — граф заранее присмотрел для них безопасный грот. А снаряд приближался, и теперь была видна его дикая, устрашающая скорость.

— Огонь по нему!

Чара выпустила длинную очередь вспышек. Она стреляла быстро, как черт. Джо и Кнут только подняли руки — а лучница уже вспорола небо столбом огня. Пламя вонзилось в ледяной снаряд, как стрела в кабана, как дротик в бок тюленя. Облако пара вздулось вокруг него, снаряд засиял, кипя и плавясь. Но он был слишком велик!

— Ааааа!.. — Джоакин накрыл голову руками.

От силы звука он оглох. Скала подпрыгнула, как лодчонка в шторм, Джо и Чара, и все повалились на снег. Настала идовская жара. За миг он вспотел, словно в бане, доспех раскалился, снег превратился в лужи. Снаряд прошел совсем близко, обдав людей паром, точно хвостом кометы.

Джоакин покатился по остаткам снега, чтоб остудить лицо, руки, броню. Очутился на краю утеса, глянул вниз, на Лидский тракт… Спасите нас, боги!

Мощь удара и жар уничтожили снаряд. Он разлетелся осколками и расплавился, не оставив от себя ничего. А дорогу покрывали фрагменты плоти. Размолотые в кашу, изрубленные осколками, обваренные паром, поломанные, искалеченные… Что страшнее всего, некоторые куски еще были живы.

— Помогите!.. Лекаря!.. Больно!..

Они просили о помощи так, будто оставались людьми, а не кусками. Будто кто-нибудь в целом мире способен им помочь…

— Кто это сделал?! — с ненавистью процедил Джоакин, вставая на ноги. — Я убью этого гада!

— Натаниэль, — ответил Гной-ганта. — И убью его я.

Над горами возникла новая точка. Кнут и Чара, и другие ханиды открыли по ней бешеный огонь. Но Пауль не стрелял, а пристально следил за полетом, словно высчитывая в уме.

— Перчатка Янмэй имеет предел по дальности. С земли он не поднял бы на такую высоту. Значит, взобрался на гору и бьет оттуда. Судя по траектории…

Снаряд ухнул в поле возле лабиринта. Монахи Вильгельма разбежались в стороны, куски льда настигли их, пробили доспехи, брызнули кровью. Пауль не обратил внимания:

— …он должен стоять на второй южной вершине.

Граф предложил:

— Я вижу вторую южную. Могу туда переместиться.

— Ни в коем случае! Натаниэль только и ждет, что ты приблизишься!

— Тогда пошлю туда отряд. Объедут гору с тыла и зажмут Натаниэля на вершине.

— Слишком просто… — сказал Пауль, следя за небом. — Вряд ли он на горе…

Чара заметила первой:

— Вон там! Справа от вершины!

Тогда увидел и Пауль, и Джо. Мимо южного пика проплывало нечто, похожее на каплю. На перевернутую каплю — хвостиком вниз. Под хвостом висела не то коробочка, не то корзинка.

— Небесный корабль! — воскликнула Чара. — Я уже сбивала такой!

Она выпустила несколько вспышек — и Джо увидел, что Перст Вильгельма тоже имеет свой предел. Огни проделали полдороги до каплевидного судна, а затем отклонились от линии и стали гаснуть, пока совсем не растаяли в воздухе.

— Он слишком высоко. Нужно подъехать ближе.

Шар парил над дальней частью лабиринта. Приблизиться к нему можно было единственным способом: пройти сквозь позиции врага! Все взгляды прикипели к лабиринту. Альмерцы штурмовали второй виток. Отважно шагали навстречу мечам и стрелам, держали строй, смыкали щиты… Они продавят оборону — быть может, через час. За это время гад с Перчаткой перебьет тысячи солдат!

— Ублюдок, мерзавец! — процедил Джоакин, всей душой ненавидя эту тварь.

— Мы пойдем напролом, — сказал Пауль. — Граф, дай мне деконструктор.

— Что?..

— Голос Бога. Ты забрал в Уэймаре. Верни.

Глаза Виттора сузились:

— Не забыл ли ты, в чем провинился?! Ты помог Аланис! Деконструктор я тебе не доверю!

— Тогда сдохнешь, — пожал плечами Пауль. — Прости, ты бессмертен… Но войско — смертно! Я не пущу в бой сынов Степи. Постою и посмотрю, как Натаниэль размолотит вас камнями.

— Как ты со мной говоришь?! У меня деконструктор, я могу…

— А потом, — сухо продолжил Пауль, — он придет за тобой. Ему нужен Абсолют. Ты останешься один, без вассалов, без войска. Он придет и заберет.

— Он не сможет, я не отдам!..

Новый снаряд рухнул на землю, словно молот размером с вагон. Три дюжины солдат исчезли в мареве алых брызг.

— У тебя два варианта. Доверься мне — или потеряй все.

Виттор скрипнул зубами:

— Пропади оно пропадом!.. — и передал Паулю Голос Бога.

— Верный выбор, брат.

Пауль взял у него Предмет и повернулся к своим:

— Кнут и Сормах, ведите орду средним путем, замок — зачистите. К началу зачистки я вернусь. Чара, ты со мной.

— Благодарю, Гной-ганта.

— Возьми Персты погибших, они пригодятся. Возьми нам в помощь двух ханидов. Одним пусть будет Муха. А вторым…

— Ганта Хайлах? — предложила лучница.

— Слишком холоден.

— Гиррик Сокол?

— Слишком горяч.

Пауль посмотрел на Джоакина:

— Граф, одолжи-ка мне своего стрелка.

* * *

Четверка мужчин провожала взглядами шар, плывущий над долиной. Хармон довольно потирал ладони и наполнялся славным чувством законченного дела. Вот и завершен первый заказ. Казначей Роберт сполна расплатился с купцом и велел передать корабль владычице. Минерва распорядилась им на свое усмотрение. Упадет шар или нет — по большому-то счету уже неважно. Покупатель принял заказ и остался доволен.

— С почином вас, друзья! — сказал Хармон и открыл флягу доброго ханти.

Кружек не было, потому все по очереди приложились к горлышку.

— За Светлую Агаты и за Первую Зиму! — провозгласил Сорок Два.

— За Елену-Путешественницу и гильдию воздухоплавания, — сказал Хармон.

— За Глорию-Заступницу, — поднял тост Салем. — Пускай бережет всех хороших людей.

— И за Ульяну Печальную, — добавил Весельчак, — чтобы и дальше принимала чучела взамен нас, живых.

Выпили, согрелись у костра, поболтали чуток. Но Сорок Два прервал разговоры:

— Допразднуем вечером, сейчас надо отступить. Враг видел, откуда взлетел шар, а на гору есть тропа с тыльной стороны. Если не уберемся, нас тут прищучат.

— И куда поедем?

— Вон там, у перевала, есть застава горной стражи. Езжайте туда, друзья, окажетесь под защитой. А я вернусь в город.

— Не пустят же, ворота заколотили перед штурмом.

— Серебряные забили, а Ржавые остались. Там часовые знают меня, отопрут калитку.

— Но в городе опасно! Авось ворвутся туда эти изверги…

— Я же кайр. Если город гибнет, мое место там.

Хармон не стал спорить и забрался в телегу. Салем и Весельчак переглянулись.

— Брат Сорок Два, я бы лучше с тобой, — сказал Салем из Саммерсвита.

— Я тоже, — сказал Весельчак.

Кайр поднял брови:

— Это для меня дело чести, а вам-то что? Первая Зима — не ваш город.

— Обижаешь, брат. Нас тут приняли, как своих, мы тут гильдию основали, даже цех открыли. По всем законам, мы — граждане Первой Зимы. Имеем полное право вместе с тобой в гробок заколотиться.

Калека усмехнулся:

— Ладно, поехали.

Все расселись по местам, Хармон взял вожжи.

— Я, пожалуй, все-таки на заставу поеду. Битвы — не моя стихия.

— Ха-ха, кто бы сомневался. Давай, улепетывай.

— Вы там присмотрите за цехом, защитите от мародеров.

— Ага.

— Я вас на дороге высажу и поверну к заставе, а вы — в город…

— Э, нет! Мы славные воины, и среди нас калека. Возьмем телегу, а ты топай пешком.

Сорок Два дал Весельчаку подзатыльник за «калеку», но в остальном поддержал:

— Верно, министр, иди пешком, растряси жирок.

Они высадили Хармона на развилке и покатили к дальним, Ржавым вратам Первой Зимы.

* * *

— Вчера я ходила в булочную возле станции дилижансов. Как и позавчера, и третьего дня… И всякий раз в каждом городе на пути нашего маршрута…

— Я что-то не пойму: ты любишь булочки или дилижансы?

Она совсем понизила голос, Менсону пришлось наклониться к самым губам:

— Булочная, ближайшая к главной станции города. Если хочешь вестей от Лайтхарта — заглядывай туда… Вчера я получила записку от брата. Он может нас принять.

— Принять за кого?!

— Где. Мост через Верхнюю Близняшку, день пути отсюда. Быстро соберемся, наймем дилижанс, к вечеру будем у брата. Нас не хватятся до конца битвы.

— Жена, я тебя не понимаю! Зачем нам бежать?!

— Если тебе не хватило сотни прежних причин, то вот еще одна: вечером Адриан очень рассердится.

— С чего бы? Его враги убивают друг друга, кто бы ни победил — владыке выгода.

— Ты говорил, что у него есть план. Этот план не сработает.

Стайка придворных подошла слишком близко. Менсон слету нахамил им и отогнал прочь. Повернулся к жене:

— Почему не сработает?

— Не скажу.

— Как это — не скажешь?! Ты моя жена! У тебя от меня нет секррретов!

— Но есть свобода воли. Ты волен любить Адриана и прощать ему все. Волен снова пить эхиоту и коверкать слова, волен забыть свободу и стать потехой для тирана. Ну, а я вольна не говорить того, что знаю.

Он крепко взял ее за плечи:

— Что за черрртовщина происходит? На чьей ты сторрроне?!

— На стороне своей совести, как и ты. Жаль, что это разные стороны.

Менсон рыкнул, замахал руками, разогнал стаю противной черной мошкары, что роилась между ним и женой. Сказал:

— Поди-ка ты к черту, святая Карен! Хватит упрекать меня! Любишь — люби, а не любишь — ступай во тьму.

Он зашагал обратно в трапезную, на ходу крича:

— Эй, жало, буди вожденка! Пора смотреть дальше!

Люди возвращались на места, зябко потирая руки. На террасе все озябли и теперь спешили согреться в жарко натопленной трапезной. Вошли Франциск-Илиан и Леди-во-Тьме, граф Куиндар и генерал Гор, герцог Лабелин и барон Хьюго Деррил, Серебряный Лис и владыка с супругами… Карен не появлялась. Ее пустующий стул зиял, точно дырка от выбитого зуба.

Франциск побеспокоился:

— Друг Менсон, ладно ли у тебя на сердце? Не омрачен ли тучами небосвод твоих чувств?

— Придет она, никуда не денется, — ответил шут.

Жало криболы начал будить Юхана Рейса. Шаван пытался вынырнуть из глубины сна, но скатывался обратно.

— Поскорее бы, — сказал кто-то. — Там, поди, интересное началось!

Болотник применил другое зелье, от которого бедолага начал повизгивать, точно щенок. Среди гостей послышались шепотки. А Карен все не появлялась.

Менсон спросил Франциска:

— У тебя есть конь?

— У меня лучшая конюшня в королевстве Шиммери. Четверых прекрасных скакунов привез сюда с собой.

— Одолжишь мне одного?

— Конечно. А зачем?

— Как досмотрим битву, сгоняю к мосту через Близняшку. Настигну дилижанс, в котором едет одна дамочка. Скажу ей, что она трусиха, изменщица и лгунья. Скажу: она меня так разочаровала, что даже слов не подобрать! А потом прискачу обратно и верну тебе коня.

— Благородная цель, — признал Франциск-Илиан. — Буду рад помочь.

Наконец, Юхан овладел собою и Предметом. Вот только огонек проснулся не в долине Первой Зимы, а здесь, в Майне. Птаха заново пустилась в полет до ориджинской столицы.

И тогда в трапезную вошла леди Лайтхарт. Приблизилась к адъютанту, что принимал ставки, подала ему кошелек:

— Здесь три елены, одна глория и четыре агатки. Все на победу Ориджина.

Потом села возле мужа.

— Идиотка, — с огромным облегчением выдохнул Менсон.

— Дурак несчастный, — прошептала Карен, сжав под столом его ладонь.

Согласно ожиданиям гостей, на поле боя случились перемены. И такие, что многим захотелось протереть глаза. Первым делом зрители увидели камень. Громадный валун парил в воздухе в каких-то ярдах от Птахи! Так близко, что виден был налипший снег, и трещинки в блестящей глыбе, и стало ясно, что это не камень, а глыба льда.

Затем будто разжалась невидимая рука — и льдина унеслась к земле. Она падала прямиком на позиции Шейланда, и дюжина перстоносцев секла ее вспышками огня. Льдина вскипела на лету, окружилась облаком пара — но все же достигла земли. Удар! Даже с высоты полета Птахи видны были чудовищные разрушения. От глыбы осталась воронка, заполненная паром. На много ярдов вокруг нее люди попадали, обливаясь кровью.

— Холодная тьма! Что это происходит?!

Серебряный Лис пояснил:

— Очевидно, Минерва применила Перчатку Могущества в качестве метательного орудия.

— Святые Праматери, вот это мощь! Она же изменит ход сражения!.. Почему нас не предупредили перед ставками?

Менсон с женою довольно переглянулись.

— Я допускал возможность применения Перчатки, — сказал владыка Адриан. — Она увеличит потери, но не изменит исхода боя. Шейланд найдет, что противопоставить ей.

— Давайте посмотрим! Ваше величество, приблизьте лагерь Кукловода!

Птаха скользнула к западному краю долины. В рядах шейландского войска царил переполох. Люди метались в ужасе при виде нового снаряда, разбегались куда попало, силились найти укрытие. Но слишком много солдат собралось на маленьком открытом плацдарме — не разбежишься, не спрячешься. А из лабиринта, как и прежде, били лучники северян. Теперь о них никто не думал, однако стрелы наносили свой урон.

— Идова тьма! Похоже, наступление сорвано!

Но тут из хаоса шейландского войска выделилась четверка всадников. Прикрыв головы легкими круглыми щитами, они помчали прямиком к лабиринту. Стрелы свистели вокруг всадников, несколько воткнулись в щиты, другие оцарапали коней. Но всадники остались в седлах и продолжали гнать. Кони перешли в галоп, копыта замелькали, меча комья багрового снега. Словно четыре черных молнии, они мчались в просвет лабиринта.

Зрители затаили дыхание. Всадники должны сбавить ход — потому что за просветом будет новая стена! С галопа никак не успеть повернуть. Пересекут виток — и врежутся в ледяные глыбы! Но эти, отчаянные, не думали тормозить. Шпоры вонзались в бока, кони неслись, ошалевшие от боли.

— Это же Чара! — вскрикнул Бирай. И заорал ей сквозь невидимую стену: — Стооой, расшибешься!

Четверка смерчем влетела в лабиринт. Из-за угла дали залп арбалеты — болты свистнули мимо, поди расстреляй ураган. Кто-то метнул копье — оно отстало от вихря. Кони пересекли виток лабиринта, но так и не сбавили ход. И вот уже новая стена — три вдоха до удара…

— Аааай! — ганта схватился за голову.

А Менсон успел заметить, как два передних всадника что-то метнули перед собой. Мелкое, быстрое нечто ударилось в стену…

И кусок ее исчез!

Кони прыгнули — и пролетели в брешь, которой раньше не существовало.

* * *

Джоакин забыл.

Какие-то сомнения, что-то с Первой Зимой, граф чем-то расстроил, а кто-то злодей, и почему-то я с ним…

Все вылетело из головы в один миг. Когда Пауль пробил стену Мечом Богов, и они прыгнули в третий виток лабиринта.

Здесь нас не ждут. Вот главная мысль! Здесь нас совсем не ждут!

Стоят лучники почти без прикрытия. Целят не в нас, а вверх, через стену. Дави их! Топчи!

Земля брызнула из-под копыт. Они повернули коней так круто, что еле удержались в седлах. И помчали вдоль стены, топча, сметая проклятых лучников.

Крики, хруст, вопли, кровь. Тела падали, как чучела, нелепо взмахивая руками. Отлетали от ударов, влипали в снег.

Сзади тоже есть, — подумал Джо и обернулся как раз вовремя. Другой отряд стрелков нацелился им в спины — и Джоакин шепнул Персту: «Давай». Перст заговорил. Перст пропел: «Подыхайте, северные твари!»

Муха помог Джоакину, в две руки они стали жечь тех, кто сзади. Пауль и Чара жгли тех, кто впереди. Отряд скакал вдоль третьего витка, истребляя все живое. Враг не мог ничего. Враг не успевал. Враг мыслил медленней, чем они мчались!

Краем глаза Джо увидел: монахи-вильгельминцы пошли на штурм. Они бегут по его следам, добивают выживших, закрепляют успех. Среди монахов появились всадники с Перстами, полыхнули вспышки. А за монахами двигались рыцари Альмеры… Мы пробили оборону! Прорвались!

— Не отставать, — крикнул Пауль и свернул.

Вот новая стена, вот просвет в ней, Пауль и Чара прыгают туда. Там ждут. Конечно, ждут! У каждого просвета — засада!

Алебарды секут по конским ногам. Каким-то чудом Чара успевает пустить в прыжок. Конь летит, лезвия блещут под копытами. Но следом за Чарой скачет Муха! Брызгает кровь, лошадь катится кубарем, Муха летит из седла…

Джоакин стреляет. Стреляют в него. Болт мимо уха, другой — в щит. Его рубят, он закрывается, рука немеет от удара, щит в щепки. Он палит Перстом наобум, лишь бы отпугнуть, вырваться, выжить.

И он прорвался! Враги уже позади, спешат взвести арбалеты, но не успевают.

Муха катается со сломанной ногой, орет:

— Пауль, помоги!..

Кайры заносят над ним мечи… И Муха исчезает. Вместе с волками, вместе с землей. Снег оседает в идеальную полукруглую яму. На ее краю дергается срезанное наискось чье-то тело…

— Не отставать! — рычит Пауль.

Новый просвет — новый виток. Тут стоят камнеметы: много обслуги, мало защиты. Прорвались слишком глубоко, здесь враг не может ждать нас. Так получайте, гады! Горите огнем вместе с вашими машинами!

С особым удовольствием Джоакин поджигает камнеметы. Древесина будет ярко пылать, огонь послужит ориентиром. Все наши увидят: здесь брешь в обороне! Они поспешат сюда, и лабиринт падет! Кайры не успеют залатать дырищу.

— Не отставать!

Джо и Чара наслаждаются, истребляя волков. Кровавая страсть на время сближает их. Он забывает презрение к ней, он пьянеет от восторга. Вместе убивать врагов — это слаще, чем кувыркаться в постели!

Но Пауль орет на них:

— Быстрее, суки!

Для него волки — не цель, а помеха. Он сметает с пути тех, кто попался, но на других не теряет времени. Пауль гонится за небесным кораблем.

Джоакин находит миг, чтоб посмотреть в небо. Кажется, давно оттуда не падали льдины. Почему так?..

Шар больше не парит возле южной вершины, его снесло ветром в сторону города. Видимо, поэтому он уже не стреляет: снаряды остались на горе, а шар отнесло. Но и сбить его по-прежнему нельзя. Чара дает в небо несколько вспышек — они не достигают цели.

— Гной-ганта, что нам делать? Сейчас он полетит над городом… Врываемся туда?

Она безумна в своей вере. Скажи Пауль: «Да, атакуем Первую Зиму!» — и Чара пойдет за ним против ста тысяч волков… Однако он отвечает:

— Не придется. Шар сбавляет высоту!

Но даже при такой высоте он еще слишком далек, надо приблизиться.

— Гони быстрее!

Новый просвет, новый виток, новые враги. Это уже тыл, они мучительно не готовы, Джо расстреливает их почти без труда. Между вспышками успевает подумать: мы прошли весь лабиринт! Причем по южному пути — вон в просвете уже виднеется город. Пауль собьет проклятущий шар, потом развернемся и поможем…

Что-то гулкое, тяжелое летит на него сбоку. Он оборачивается, чтобы увидеть четверку конных кайров. У них рыцарские копья!

Джо вскидывает Перст, и кайр пригибается, пропуская огонь над собою. Копье наклоняется и попадает не в Джоакина, а в лошадь. Ее пробивает насквозь, как жука иглой. Она летит кубарем, Джо успевает спрыгнуть. Больно бьется плечом, но не забывает откатиться. Кованые копыта проносятся в футе от него, земля дрожит и лупит по ребрам.

Он ползет на карачках к издыхающей лошади. Кричит Паулю:

— Я жив! Скачи дальше, я их задержу!

Выстрелом в голову добивает кобылу. Переваливается через нее, прячется за труп, как за укрытие, кладет Перст на упор.

Развернув коней, кайры несутся к нему. Не стрелки, не алебардщики, не камнеметная обслуга — чистокровные волки! Тяжелая броня, красно-черные плащи. Ледяные глаза так и блещут сквозь щели забрал…

Со сладким упоением Джоакин открывает огонь.

* * *

— Блестящая атака, не правда ли?

Владыка Адриан и весь его двор наблюдали, как четверо отчаянных всадников прокололи оборону северян, и в пролом ринулись штурмовые отряды. Сейчас уже половину лабиринта занимали войска Шейланда. Получив плацдарм, они развернулись и начали наступать сразу по трем направлениям. Видимо, вскоре прорвут весь лабиринт. А причина успеха — мастерство и отвага всего лишь четверки бойцов!

— О, да, героическая атака!

Придворные разразились аплодисментами, а шаваны Бирая — воинственными кличами. Леди Карен нарочито спрятала руки под стол. Менсон прорычал: «Чему вы радуетесь, черти?..» — но никем, кроме пророка, не был услышан.

— Прокомментируете, генерал? — предложил Адриан.

Серебряный Лис охотно взял шпагу-указку:

— На наших глазах равновесие боя резко сместилось в пользу Шейланда. Штурмовой альмерский полк воспользовался первичным успехом четверки и отбил у кайров значительный плацдарм. Граф Виттор получил возможность безопасно вводить в бой войска. Теперь он быстро развертывает полки в захваченном лабиринте и готовится продолжить наступление. Этому способствует тот факт, что обстрел с небесного корабля прекратился.

— Я полагаю, дело в снеге, — авторитетно молвил Адриан. — Он облепил шар, остудив и утяжелив его. Корабль потерял высоту и удалился от вершины, где хранились боеприпасы.

Лис продолжил:

— Теперь мы видим, как армия Шейланда делится на три корпуса. Шаваны группируются в центре лабиринта, откуда выедут к озеру, обогнут его вдоль берега и доберутся до южного входа в замок. Закатники и нортвудцы наступают по краю долины, направляясь к городским вратам. А на северном маршруте альмерцы и шейландцы обходят замок с тыла.

— Как вы оцениваете вероятность успеха?

— На юге и в центре она велика. Лабиринт пал. Численное и огневое превосходство на стороне нападающих. Городские укрепления не защитят от Перстов. Несомненно, корпус закатников захватит город, а орда подъедет к южным воротам замка и начнет штурм, который рано или поздно увенчается успехом.

— Что на счет северного пути?

— Там кайры имеют шанс на успех. Северный корпус Кукловода — самый малокровный из трех. Но не стоит забывать: батальон Флеминга вот-вот подойдет по Беломорской дороге и ударит кайрам во фланг. Этого хватит, чтобы силы Шейланда пробили защиту на северном пути. Когда на трех направлениях шейландцы одержат победу, агатовские войска будут окружены и лишатся надежды.

Герцог Лабелин довольно потер руки. Второй из Пяти спросил:

— А как повлияют на дальнейший бой небесный корабль и Перчатка Могущества?

Будучи главным знатоком воздухоплавания, слово взял Адриан:

— Из-за холода и снега шар снижается. Минерва попробует восстановить высоту, подогрев воздух горелкой. Тепла может не хватить, ведь снег идет довольно густо. А даже если хватит, скажется вторая беда: корабль уже отнесло ветром от склада ледяных глыб. Но, вероятно, Минерва может взяться Перчаткой за вершину и подтащить шар к складу.

— Давайте посмотрим, ваше величество!

На фронте настала передышка. Войска Шейланда заняли лабиринт и группировались для дальнейшего наступления. Небесный корабль парил над крышами Первой Зимы, сносимый ветром на восток. А вокруг города скакали двое всадников — последние из геройской четверки. Со всею очевидностью, они преследовали шар.

— Экие храбрецы! Минерва в любой миг может поднять их Перчаткой и разбить о землю!

— Не так просто. Коли она достанет их Перчаткой, то и они дотянутся Перстом.

— Генерал, откуда вы знаете дальность Перчатки Янмэй?

— Еще в столице Минерва провела эксперименты и сообщила военачальникам.

Менсон припечатал его:

— Серебряный Крыс.

Шар летел на восток, продолжая снижение. Перстоносцы огибали город по объездной дороге. Вот-вот корабль покинет городскую черту — и тогда их пути пересекутся.

— Минерва не совладала с управлением, — отметил Второй из Пяти.

— И высоту не смогла выправить, и не зацепилась Перчаткой. Того и гляди, разобьется об вон ту гору.

— Это вершина Агаты, — пояснил пророк. — На ее склоне ближний выход грота Косули.

Люди заметили на склоне горы рукотворную террасу с церковью, купелью и общежитием для паломников. Видимо, где-то рядом находился и грот. В ту сторону и плыл небесный шар, уже настолько снизившись, что никак не смог бы преодолеть гору.

— Р-ррасшибется, бедолага, — с горечью вымолвил Менсон.

Франциск возразил:

— Отчего же? Скорость полета мала, вполне возможно приземлиться.

Шаванка Низа, фрейлина Магды, прикипела к шару глазами и нашептывала, как заклятье:

— Духи-Странники, помогите ему… Духи-Странники, спасите славного…

Но покровители Степи оказались по другую сторону фронта. Корабль еще не достиг Агатовской горы, когда две вспышки Перстов полыхнули снизу и пробили его насквозь. Матерчатый шар полыхнул, точно свечка, и стал стремительно падать на склон.

— Неет! — с болью выкрикнула Низа.

— Сожрите вас черти, — процедил сквозь зубы шут.

— Мир ей на Звезде, — печально обронил Адриан.

Новые вспышки ударили в шар, теперь он пылал целиком, от низа до верха. Вряд ли кто-то из барышень за столом хотел увидеть вблизи горящие заживо тела. Владыка попросил:

— Юхан, будьте добры…

Но юный Рейс ошибочно понял его просьбу и не отвел Птаху, а наоборот, приблизил к корзине. Леди Валери ойкнула, закрыв глаза ладошкой. Леди Магда проявила больше смелости и пригляделась:

— Эй, что там за дерьмо?..

— Не дерьмо, а солома! — воскликнул Менсон. — Соломенные пугала! Не было там людей!

Шар вмазался в гору, оставив горящее пятно на склоне. Все тут же забыли о нем.

— Где же Минерва? Где Натаниэль? Куда исчезли?!

— Юхан, ведите Птаху обратно. Должно быть, Минерва запустила обманку, а сама засела на южной горе.

Птаха метнулась вверх, за миг вспорхнула до полумильной высоты… И оттуда заметила кое-что: крохотная мушка скользила над скалами, облетая вершину Агаты с обратной стороны.

— Приблизьте. Что это такое?

Когда мушка выросла в размерах, никто не удержал эмоций. То была шлюпка! Обычная гребная шлюпка, только без весел, летела по воздуху. И в ней сидела Минерва!

— Живехонька! — воскликнули Менсон и Карен с несколько излишней радостью.

Адриан не одобрил бы их поведение, да только отвлекся на другое:

— Натаниэль до сих пор с нею. Это он правит шлюпкой… В таком случае как же Ориджин отдаст мне его?

* * *

— Нам необходимо решить три задачи. Во-первых, отделить Пауля от войска. Пока он окружен солдатами, мы не имеем шансов. Надо показаться ему, а затем пуститься наутек и увлечь Пауля в погоню. Причем так быстро, чтобы все другие отряды отстали.

Небесный шар плыл над долиной, доступный глазу каждого солдата обеих армий. Шлюпка скользила над скальной грядою, незаметная, как комар в лесу. Нави так прижимал ее к вершинам скал, что иногда дно чиркало по снегу. Никто в целой долине не мог увидеть ее, разве что чучела из корзины небесного шара.

— Во-вторых, нужно навязать ему место поединка. Это самое трудное. Ни горы, ни долина не подойдут. Персты Вильгельма — страшное оружие на открытом просторе, а Вечность делает Пауля почти неуязвимым. Чтобы пробить защиту, нужно незаметно приблизиться к нему. Это возможно в городе или замке, но туда Пауль не войдет без армии. Тогда единственный шанс — загородный монастырь, либо разветвленная пещера.

— Грот Косули!

Попутный ветер нес корабль прямиком к вершине Агаты. Целых две недели Нави наблюдал за погодой и высчитал точное время дня, когда следует запустить шар, чтобы он полетел куда надо.

— И в-третьих. Пауль знает, что в расчетах я лучше него, потому не примет поединок на моих условиях. Пускай он думает, будто наш бой…

— Состоялся случайно?

— Вовсе нет. Пускай поверит, что это он навязал мне схватку, а не я ему.

Два залпа Перстов продырявили и зажгли небесный шар. Пылающий остов разбился о склон горы Агаты.

— Вот изверги, они убили чучела! — Парочка усмехнулся в усы.

— Пауль увидел, как мы погибли. Отчего ему не вернуться к войску?

— Он увидел, как погибли вы, — поправил Натаниэль. — Меня не так легко умертвить. Пауль поднимется на склон, чтобы закончить дело.

— Считая вас тяжело раненым и неспособным к бою. Точный расчет, сударь.

— Как и все мои вычисления.

Шлюпка перемахнула перевал, обогнула с тыла гору Агаты и подлетела к дому паломников, но с другой стороны, незаметно для Пауля. Приземлилась среди камней на склоне, в тени агатовской церкви. Вниз от храма тянулась тропинка и ярдов через триста приводила ко входу в грот Косули. Западному входу — тому самому, сквозь который Светлая Агата увидела долину ровно тысячу семьсот семьдесят пять лет назад.

— Праматери с гор сошли, — сказала Минерва.

Парочка с капитаном откликнулись:

— И счастье в мир принесли!

А Нави сказал только:

— М-да…

Инжи подал руку Мире:

— Теперь мы, вроде как, разделимся. Ты в церковь праздновать, а мы того… Только закончим, придем к тебе.

— Буду молиться, чтобы пришли.

Нави сказал:

— Пауль войдет в пещеру через девятнадцать минут. Прикажите, чтоб оттуда вывели всех паломников.

— Вчера приказала, чтобы не пускали.

— Закладки сделаны?

— Вы спрашивали шесть раз. Ответ остался прежним.

— В тех местах, что я указал?

— Нет, конечно. У меня под подушкой.

— Шутите…

Мира притянула его к себе и обняла.

— Спасибо вам за все. Уверены, что помощь не нужна?

— Только усложнит расчет. Просто следуйте плану.

— Что ж…

Она сняла с пояса Вечный Эфес и вложила ему в руку.

— Теперь ступайте. Я молюсь за вас.

Однако Нави задержался. Он смотрел и смотрел ей в глаза, будто собирался сказать нечто крайне важное. Вспомнился Итан и столичная арена… Мира произнесла как можно мягче:

— У вас все получится. Вечером отпразднуем победу. Хотите — сыграем в стратемы, хотите — напьемся вместе. Все будет хорошо!

— Я хочу сказать… Вы и я… Вы для меня…

У Миры замерло сердце.

— Пожалуйста, не надо! Этот миг — не последний! Мы точно увидимся еще!

Нави шмыгнул носом.

— Скальпель и конспект — в вашей комнате. Мой дар ко дню Сошествия. После боя неопределенность снизится, от лишнего Предмета уже не будет проблем.

Он быстро поцеловал ее в щеку, отвернулся и зашагал к гроту Косули. Парочка сказал:

— Детка, не бойся, я не дам его в обиду.

Императрица и капитан гвардии долго смотрели им вслед, а затем обратили взгляды к долине. Одновременно в трех местах из лабиринта показались вражеские роты.

* * *

Джоакина нашли солдаты генерала Хориса. Когда закатный полк достиг тыльного витка лабиринта, шеренги сбились с шага.

— Славься Павшая! — зашептали солдаты.

На сто ярдов вокруг лежали только трупы, и ничего кроме трупов. Человеческие и конские, сожженные и изломанные. Приглядевшись, можно было заметить порядок: трупы сходились к некой точке, словно спицы в колесе. В том месте лежала дохлая кобыла, а на ней сидел носитель Перста.

— Это наш! Глядите: наш живой!

Офицер послал четверку солдат на помощь герою.

— Вот, выпей ханти. Ты как, сильно ранен? Лекаря позвать?

Герой вовсе не был ранен. Вражеская конница атаковала его с разных сторон — но ни один не смог доскакать, все легли, стали спицами мертвого колеса. Герою требовался не лекарь, а хлебнуть крепкой, выдохнуть и поверить, что он таки остался в живых.

— Пей, браток, пей. Ты большой молодец. Вы вчетвером прямо подвиг совершили!

Он пил и понемногу оттаивал. Рука с Перстом наконец-то расслабилась, безвольно упала на колено. Герой попросил воды, умылся, стянул с головы шлем. Спросил:

— Как наступление?

— Как по маслу! Лабиринт пробили, кайры отбежали к замку, чертов шар улетел за город. Один бросок — и мы у ворот.

Колонна двигалась дальше, ряд за рядом проходила мимо. Свежие солдаты, не измотанные битвой. Герой находил отраду в стройности их шагов.

— Сбили! — пронеслось по рядам. — Сбили гада летучего! Ур-рраа!

Джоакин посмотрел в сторону Первой Зимы — и увидел, как пылает небесный шар и падает куда-то за город. Туда ему и дорога!

Показался генерал Хорис, окруженный адъютантами и штабными. Ему доложили:

— Джоакин Ив Ханна совершил подвиг и остался жив!

— Подать коня герою, — приказал генерал.

Джоакину подвели коня. Сам Хорис лично покинул колонну и приблизился, чтобы пожать руку.

— Сир Джоакин, вы истинный любимец Павшей!

Он геройски пошутил:

— Надеюсь, еще не скоро попаду к ней на прием.

— Х-ха! Одобряю ваш юмор. Не желаете ли перекусить? В тылу готовят обед для раненых и резервов.

— Я не ранен, — ответил Джоакин.

— Но вы дико устали. После такого подвига солдату положен месяц на отдых. Да и Эйлиш будет рада вам — она в тылу с детьми.

— Я не устал, — сказал герой.

По правде-то он ощущал усталость, но другое чувство затмевало ее. Жажда крови — вот что это было. Хмельная власть над жизнью и смертью. Напиток, от которого непросто отказаться, когда вошел во вкус.

— Я хочу принести дары Павшей, — сказал Джоакин. — Завтра жатвы не будет. А сегодня есть.

Генерал вторично пожал ему руку.

— Присоединяйтесь к моему полку!

Колонна закатников двигалась по заснеженному лугу прямо к городским воротам и не встречала сопротивления. Слева поодаль маячил замок, под его стенами собрались отступившие кайры. Им было не до закатников и не до города. Шаваны выезжали из лабиринта и накапливались, готовясь к атаке. Орду отделяло от волчьей стаи лишь замерзшее озеро — вовсе не такое большое, как, наверное, хотелось кайрам. Орда обскачет его за четверть часа и размажет кайров по замковой стене. Ну, а Хорис тем временем преспокойно войдет в город.

— Сир Джоакин, приглашаю вас на ужин в Первой Зиме. Или, скорее, на поздний обед. Полагаю, к четвертому часу пополудни мы окажемся у ратуши.

Генерал не скрывали наслаждения. Позорно битый Ориджином, теперь он возвращал долг.

Рядом с Хорисом ехали четверо ханидов, приданных ему для гарантии успешного штурма. А вот сам генерал почему-то отказался от Перста.

— Хочу служить Павшей умом и сердцем, а не рукой. Что не умаляет ваших заслуг, сир Джоакин! Каждый служит так, как считает нужным.

Кроме двух закатных полков, на штурм города шел полк медведей, сформированный под Лисьим Долом. Итого шесть тысяч солдат с пятью Перстами — против почти безоружного мещанского ополчения. Битва не только предрешена, а и тосклива, говоря по правде. Мещане чуток покидают камни со стен, немного плеснут смолой. Мы ответим Перстами, пожжем гарнизон, вышибем ворота — и дело решено. Дальше просто идти по улицам и рубить тех немногих, что полезут под ноги. Но большинство затаится в подвалах, будет молить Праматерей, чтобы не вышло, как в Лиде…

— Жалко их, — сказал Джоакин.

— Разве не вы хотели собрать жатву?

— Но не такую. Я волков ненавижу — надменную агатовскую сволочь. А мещане-то ни в чем не провинились.

Хорис подмигнул ему:

— Тогда напомню вам план. Видите каменный мост, соединяющий город с замком? Ворвемся в Первую Зиму, быстро подавим сопротивление и двинемся на тот мост. Мещане уцелеют, если спрячутся, а мы подойдем к замку вместе с альмерцами и шаванами.

— Обложим волков в норе!

— Вот именно. Шаваны и альмерцы ударят по низу, с дороги, а мы сверху, через мост. И хотя у степняков фора по времени, но и кайры-то стоят внизу, а из города не ждут атаки. Мы с шаванами еще поспорим, кто первым войдет в цитадель.

— Славный план! — обрадовался Джо.

Он оглянулся посмотреть на шаванов, что собирались за озером. Их накопилась уже чертова тьма. Степняки горячили коней, орали кличи, потрясали кнутами, палили по замку из Перстов Вильгельма. Однако в отсутствие Пауля дисциплина хромала. Многочисленные ганты не спешили нападать, а затеяли совещание. Орда еще не скоро пойдет в атаку — и это хорошо, закатные полки успеют обойти с тыла!

— Сир Джоакин, я видел ваш подвиг.

Сам граф Виттор возник рядом с генералом.

— Слава Избранному! — крикнули все вокруг.

— Полноте, господа. Это вы куете мою славу! Штурм лабиринта был великолепен, а штурм города затмит его.

Джоакин спросил о Рихарде: где он теперь и как его дела? Получил от графа заверения, что Рихард Ориджин ведет в наступление северный корпус (альмерский и шейландский полки), чтобы пробить оборону замка со стороны Беломорского тракта.

— Всего два полка, — тревожно сказал Джоакин. — У нас тут шесть тысяч воинов, у шаванов столько же, а у Рихарда — только четыре. Причем альмерцы много крови потеряли в лабиринте. Справится ли Лед?

Граф хитро подмигнул:

— Сир Джоакин, вы еще не знаете новость. Ловушка Флеминга сработала блестяще. Я лично переместился на Беломорский тракт и увидел начало боя. Иксы заметили засаду и не дошли двухсот ярдов до самого гибельного места. Однако они внизу, в ущелье, а беломорцы — сверху, на уступах! Беломорцы долбят стрелами, болтами и камнями, а иксы ничего не могут, только закрываются щитами. Флеминг заверил меня: за час он покончит с иксами и двинет в долину. Придет как раз вовремя, чтобы помочь славному Рихарду.

— И тогда…

— Мы окружим замок. С трех сторон подойдут наши полки с Перстами. А Десмонд в мешке, и без Предметов. Я, конечно, не полководец, но рискну предсказать исход этой битвы.

— Слава Избранному! Слава! Слава!..

* * *

— Взяли лабиринт! Наши в лабиринте!..

Новость разлетелась по вражеской колонне. Лежа на скале, Эрвин хорошо слышал голоса: ущелье работало, как рупор. Только о чем это они говорят?

— Какой еще лабиринт? — шепотом спросил он.

— Я из Лида, вы из Первой Зимы, — резонно отметила соседка. — Кстати, не пора ли нам?..

И герцог, и вдова, и арбалетный мастер уже измучились лежать на морозе. Еще вчера Эрвин думал: запас времени — это хорошо. Можно справиться со всем непредвиденным, выйти на позицию обходным путем, как следует подготовиться… Но нынешним утром, вот беда, ничего непредвиденного не случилось! И обход не понадобился: враг не выставил тылового дозора. Люди герцога вышли на скалы кратчайшей тропой, быстро изготовились к бою. А до времени, названного Агатой, осталось целых два часа.

Выпили для смелости, проверили оружие, разложили фейерверки. Пошептались, запретили шептаться. Проверили хронометр. Пора? Нет, какое там. Время ползло так же медленно, как вражеский обоз. В долине Первой Зимы развивался бой: ущелье доносило далекое бряцание железа. Но еще рано: враг должен углубиться в долину, увязнуть в неразберихе сражения. А он почему-то не спешил, топтался на въезде, и шейландские обозные толковали меж собой:

— Никак наши не прорвутся… Тяжело идет…

Куда прорываться? — не понимал Эрвин. В начале долины — голые луга с овечками. Потом озеро, а потом только замок. Отец построил войско на лугах? Против Перстов? Он самоубийца?!

Явилась альтесса Тревога и стала донимать Эрвина:

— Милый, как думаешь, Джемис уже погиб?.. Это было хитро с твоей стороны: послать на убой жениха Нексии. Джемис помрет, а ты примешь на себя заботу о собаке и девушке. Куда деваться, дружеский долг…

Он огрызнулся:

— А я тебя не волную? Мне тоже завтра помирать!

— Ах да, спасибо, что напомнил. Как думаешь, от чего? Легочная хворь — очевидная причина, но не будет ли чего поинтересней?.. Скажем, в бою тебе вспорют живот. До завтра кое-как дотянешь на кровушке сестрицы, а потом прощай… Кому же достанутся Нексия и Стрелец?..

Прошло время. Судя по хронометру, двадцать пять минут, а кажется — часа четыре. Снова выпили — на сей раз для согрева. Трудно лежать на морозе: пузо примерзает к скале, руки — к арбалету. И еще чертов снег…

Что-то грохнуло вдали — слишком громко для ядра из катапульты. И еще, и еще. Отец додумался завалить их лавиной?.. Вражеский обоз, наконец, остановился. Сгрузили с телег дрова, принялись раскладывать костры — счастливчики!

Вернулась альтесса:

— Как по-твоему, любимый, Агата ошиблась или нет? Если да, то ты не знаешь правильного времени. Нападешь раньше — провал, позже — тоже провал. Сработает-то лишь в нужную минуту…

— Она не ошиблась.

— Тогда не глупо ли ты проводишь день? Помнишь эту задачку: тебе осталось жить сутки — что сделаешь? Кто-то к женщинам, кто-то в трактир, кто-то в церковь молиться, а умный герцог Ориджин морозит задницу на стуже.

— Отстань.

— Знаешь, что самое забавное? Если ты помрешь именно поэтому! Еще утром твоя хворь была излечима. Но после двух часов на ледяных камнях…

— Поди к черту! И так нелегко…

Среди обозных разнесся слух:

— Взяли лабиринт! Наши наступают!

Эрвин перестал понимать что-либо. Какой лабиринт? Что, собственно, происходит в долине? Может, пора уже?.. Но хронометр говорил: не пора, ждать еще полчаса.

Он замерз настолько, что едва ощущал конечности. Когда придет пора — выйдет ли подняться?.. При каждом вдохе булькало и хрипело, в груди просыпалась лихорадка. До чего же не вовремя! Через полчаса станет совсем худо.

Он вдруг подумал: в Степи я тоже рассчитывал время и промахнулся, ганта Ондей меня опередил. Что, если…

— Идут на Первую Зиму! Наши у стен города! — раздалось среди обозных.

И тут Эрвин вздрогнул от мысли: слухи-то запаздывают! Это же самый хвост армии Шейланда. Если здесь говорят: «наши у стен» — значит, «наши» уже вылезли на стены.

— Пх-пора, — выкашлял герцог. — К оружию.

Стянул перчатки, взялся за огниво. Стукнул по пальцу вместо кремня, не ощутил боли. Руки так задубели, что не могли высечь искру.

— Позвольте…

Вдова Шер чиркнула огнивом, и фитилек шутихи занялся. Шшшш… Пока искристый пламенный чертик бежал по фитилю, Эрвин подумал: наконец-то!

Шутиха сорвалась с палки, пересекла ущелье и жахнула в скалу. Взрыв слабый и трескучий, непохожий на молчаливое полыхание Перстов. Но сомневаться уже было некогда.

Вдова набрала полную грудь воздуха и крикнула вниз:

— Спасайтесь, проклятые! Север идет!

Эхо жутко и мощно отразило голос. Обозные встрепенулись, выронили объедки, вскинули головы… И тогда заработал Перст на руке сестры. Одна, вторая, третья вспышки пронеслись над дорогой. Вспыхнуло там, полыхнуло здесь. Кто-то заорал с болью и обидой:

— Перстыыы! По нааам?!

— По вам, гады! Всем вам смерть! — могуче крикнула вдова, зажигая новые шутихи.

Фшшш — бах! Фшшш — бах!

Точно ей в ответ, Хайдер Лид пустил фейерверки со своей позиции. Фшшш-фшшш… Бабах! Бабах! Иона без устали поливала огнем сверху. Мастер Уилфрид и Эрвин спустили тетивы арбалетов. Кому-то пробило голову. Кого-то пришпилило к горящей телеге, он задергался, насаженный на болт.

Повсюду орали:

— Спасайся! Нас атакуют!

— Нет вам спасенья! Ха-ха-ха!

С демоническим смехом вдова зажигала шутихи. Била наобум, куда попало — так и нужно!

Ущелье заволокло дымом, всюду сверкали огни. Теперь уже трудно было отличить фейерверки от Перста. Вспышки в дыму, грохот, крик…

— Первая — залп! Вторая — залп! — кричал Эрвин. — Четвертая рота, заходи с тыла!

Нет никакой роты, их всего одиннадцать человек. И никто не командует так в реальном бою. Но обозные — не бойцы, а простые слуги. В панике, среди огня услышали жуткие слова: «заходи с тыла».

— Нас обошли!.. Спасайся! Кайры сзади!..

И они бросились бежать. А куда? Сверху огонь, сбоку огонь, сзади огонь. Всюду грохочет, свистит, полыхает… Лишь один путь открыт: вперед! Враг зашел с тыла — а впереди-то свои!

— Бежим к Избранному! Он защитит!..

Хайдер Лид и кузнецы вырвались на дорогу. Капитан рубил мечом, кузнецы крушили молотами. Герцог и мастер Уилфрид стреляли из арбалетов. У вдовы Шер кончились шутихи, теперь она просто кричала, подражая Эрвину:

— Третья рота — залп! Братья, задайте им жару!

Иона поливала огнем. Вспыхивали телеги, испуганные кони и ослы вырывались из упряжи. Падали и катились бочки, лопались мешки. Обозные бежали, одержимые страхом. Перепрыгивали трупы, оббегали костры, неслись, сломя голову. Вся дорога превратилась в бушующий поток.

— На помощь! Убивают! Избранный, спаси!..

— Пора вниз, — приказал Эрвин.

Вдова повторила криком яростной фурии:

— Поррра внииз! Пора вам в могилы, ублюдки!!

Герцог встряхнул ее:

— Нет, действительно пора.

По заранее выбранной тропинке они спустились со скалы на дорогу. Тут царил идов хаос. Всюду горело, дымилось, смердело. Последние обозные убегали, очертя голову. Ветер нес вслед за ними черный дым, смрад обугленных тел, вопли умирающих. Иона спустилась со своей скалы и продолжала огонь, стоя на уцелевшей телеге. Била вдоль дороги, запускала кометы низко над головами бегущих, чтобы те даже не думали оглянуться.

Эрвин оценил обстановку. Вокруг были только свои — ну, и мертвецы. Издали раздавались панические вопли. Паника стремительно охватывала шейландский обоз. Вероятно, минут за десять он весь обратится в бегство.

— Переходим ко второй части плана, — приказал герцог и стал осматривать вражеские трупы.

* * *

Когда Персты смели с неба летающий шар, Чара ощутила разочарование. Это вышло слишком легко. Сбить его стрелами, как в Шиммери, — вот подвиг, который оценил бы Гной-ганта. А Перстом справился бы кто угодно, даже путевский идиот.

Однако Гной-ганта сказал:

— Благодарю. Ты, как всегда, хороша.

Гной-ганта был лучшим спутником Чары за всю ее жизнь. Он высоко ценил ее, не бросал слов на ветер и никогда не лгал. Гной-ганта обещал: «Я дам вам Первую Зиму». И вот она, как на ладони. Подойди, возьми.

— Едем в замок? — спросила Чара.

— Натаниэль мог остаться в живых. Надо проверить.

Вождь направил коня к той горе, о которую расшибся горящий шар. Чара последовала за ним. Она не верила, что кто-либо мог пережить такое. Но Натаниэль — давний враг и подлый предатель, Гной-ганта хочет плюнуть на его труп.

Они очутились в глубоком вражеском тылу, даже отголоски сражения не долетали сюда. Вся Первая Зима осталась за спиной. Когда тропа пошла на подъем, Чара обернулась и заглянула в город поверх стены. Еще один каменный муравейник, похожий на Лид. Люди живут на головах друг у друга — ни развернуться, ни вздохнуть. Город слуг и рабов. Свободный человек не поселится здесь по своей воле.

— Нам придется тут зимовать?.. — с омерзением спросила Чара.

— Есть идея получше. В сотне миль к югу стоит Адриан. Закончим тут — займемся им.

— Ты обещаешь?

Пауль промолчал. Он не кидался клятвами да обещаниями. Просто все выходило так, как он говорил.

Не доехав сотни ярдов до места падения, Гной-ганта придержал коня, прислушался к чему-то и повернул на другую тропу.

— Он выжил и спрятался вон там.

— Откуда знаешь? Из Предмета?

Пауль нахмурился.

— Искатель лежит в той пещере и видит неподалеку двух человек. Яркая метка и тусклая — Натаниэль и какой-то волк.

Пещера оказалась странной: к ней вела широкая тропа, огороженная цепями, а вход обрамляли мраморные плиты с искусной резьбой. Чара догадалась:

— Это и есть пещера Козы!

— Что такое?

— Волчья святыня. Тут, вроде бы, Агата подоила козу и напоила молоком первого ихнего герцога.

Лицо Гной-ганты прояснилось:

— Святыня? Значит, в пещере есть храм?

— Должен быть.

— Вот как искатель там очутился: волки принесли на алтарь.

— Да. Волки молятся на Предметы.

Они спешились и вступили в пещеру. Здесь было не так уж темно: под потолком висели искровые фонарики, мраморная отделка отражала свет. Пауль усмехнулся, увидев на стене схему пещеры. Впереди ход раздваивался: один вел напрямик сквозь гору, другой отклонялся вниз, к подземному храму, а потом возвращался к основной тропе.

— Искатель показывает, что они внизу, около часовни. Натаниэль идет впереди, волк отстает футов на сто. Устроим охоту. Ты гони их в сторону храма, а я зайду в тыл по другой тропе.

— Сделаю.

— Не рискуй собой. Только стреляй, заставь бежать. Если подойдут к алтарю — дело сделано.

— Смерть нашим врагам!

Пауль бегом пустился по верхней тропе. Чара свернула на нижнюю.

Здесь фонарики шли реже, а стены темнели гранитом. Однако света хватало, чтобы видеть тропу. Чара не стала стрелять. Забота Пауля была ей приятна, но палить, не видя цели, — это глупость. Чара тихо шагала вниз, высматривая засаду. Засада обязана быть: ведь враг услышал шаги за спиной. Где он спрятался? Прямой коридор без извилин, цепь фонарей под потолком. Вот скульптура — слишком худая, чтоб за ней укрыться. Вот чаша с водой, плита с какими-то письменами. Силуэт человека… нет, всего лишь икона. Стояла глухая тишина, ясно дававшая понять: враг затаился с мечом наготове. Но где?..

Показалась еще одна скульптура — гранитный мужик с бородой, может, сам Вильгельм. Из-за Вильгельма как-то странно падал свет. Чара присмотрелась и поняла: за скульптурой — поворот в боковой коридор. Там висел фонарик, который и давал подсветку. И там же, совершенно точно, прятался враг. Прижался к стене, чтоб не отбрасывать тень в главный ход. Затаился, как дохлая мышь. Но он там — Чара это знала.

Она прикинула — как быть? Выпрыгнуть из-за Вильгельма и сразу открыть огонь? Рискованное дело. Гной-ганта велел не рисковать. Она крикнула:

— Здесь засада! Уходим! — и побежала назад по коридору.

Шакал выглянул. Не удержался, высунулся из-за Вильгельма, чтобы стрельнуть ей в спину. Но Чара сделала всего пару шагов — и обернулась. Увидела глаз, увидела руку. На руке что-то блестело — неужто у волков есть Персты?! Она не стала размышлять, а сразу произвела выстрел.

Враг завизжал, как недорезанный скот. Руку спалило до костей, обугленная клешня скрылась за скульптурой. Вот теперь можно подойти.

Чара выпрыгнула из-за статуи Вильгельма. Она не ошиблась: там был боковой ход. Безоружный человек корчился у стены, прижимая огарок руки к животу.

— Ты Натаниэль?

— Нет, он там, не убивай!

— Где?

— Вон там!

Человек мотнул головой, Чара на миг отвела глаза. Он выпростал из-под плаща третью руку и всадил болт ей в лицо.

Перед смертью рыжая успела выстрелить. Но Перст Вильгельма дрогнул, а Инжи проворно отскочил вбок, пламя лишь опалило ему плечо.

— Ай, полегче! Подыхай вежливо, не хами.

Он выхватил дагу и добил ее парой быстрых ударов. Снял с трупа Перст и кинжал, заново взвел пружинный самострел (к слову, хорошая штука), вставил новый болт. Прислушался: из глубины коридоров донеслось эхо шагов. Пауль вышел на след Натаниэля… или Натаниэль на след Пауля, тут уж как посмотреть.

Легкость победы придала Парочке куражу. Он имел лишь один приказ: отвлечь тех, кто придет вместе с Паулем. Что ж, отвлек на славу, душевненько, теперь можно ретироваться. А можно пойти поглядеть — ведь детка-то спросит, как оно было. Соблюдая осторожность, Инжи приблизился к подземной часовне.

Два портала вели в нее: слева и справа. Парочка подошел к левому порталу, но не сунулся внутрь, а затаился за открытою створкой двери. Нави уже был внутри часовни: сквозь щель Парочка видел его у алтаря. А с противоположной стороны, от правого входа, донесся насмешливый голос:

— Дорогой мой, какая встреча!

Пауль показался в дверях. При первом звуке голоса, Нави прыгнул за алтарь. Массивный гранитный блок не прострелишь Перстом. Высунул руку в Перчатке Могущества, швырнул в Пауля скамью. Тот быстро шагнул, легко уклонившись от снаряда. Нави метнул еще одну лавку, а следом — пару бронзовых подсвечников. Двумя росчерками плети Пауль сбил все это в воздухе. Лавка рассыпалась щепой, подсвечники звякнули о стены.

— Инженерный Предмет? — Пауль расхохотался. — Убьешь меня домкратом? Ты серьезно?

Нави подцепил еще одну скамью. Едва поднявшись над полом, она хрустнула в куски. Перст Пауля переключился на огонь и изрыгнул несколько вспышек. Нави присел за алтарем, а Пауль пошел через неф, огнем не давая ему высунуться.

— Я думал, мы поговорим. Неужели не соскучился? Расскажи, как тебе жилось без меня?

Вспышки полетели чаще, выдавая его ярость. Нави скорчился в укрытии, вокруг полыхало пламя.

— Славно провел эти годы? Много друзей нашел, да? А много коллапсов пережил? Неужели, ни одного?!

— Я знаю, что ты перенес, — выкрикнул Нави, как показалось, с болью.

— Откуда тебе знать? Из… расссчетов?!

Последнее слово Пауль прошипел, как змея, и выстрелил в потолок над алтарем. Раскаленные искры посыпались на голову Нави. Он обнажил Вечный Эфес.

— Мне жаль! Я сочувствую тебе!

— О, как своевременно!.. Всего на двадцать лет опоздал, не находишь?!

Пауль сдвинулся в сторону, чтоб заглянуть за алтарь. Увидел плечо врага, выпустил вспышку. Нави подставил Вечный Эфес — и тот впитал в себя огонь. Клинок зарделся, будто пламя заперли внутри стекла. По часовне пробежал холодок.

— Что за черт!

Пауль выстрелил несколько раз, вспышки шли мимо клинка, но Эфес искривил их полет, притянул к себе и выпил. Теперь он сиял так, что больно смотреть.

— Я думал, придешь с вечностью, — грустно сказал Нави. — Без нее ты обречен…

Вечный Эфес изрыгнул струю пламени. Будто гигантский огненный меч вспорол сумрак часовни. Пылающее лезвие сверкнуло над головой Пауля, он еле успел пригнуться и отскочить в сторону. Перепрыгнул скамью, перекатился, нырнул в стенную нишу.

Несмотря на вспышки огня, в часовне быстро холодало. Влага на полу превратилась в иней, иконы подернулись изморозью. Вечный Эфес снова наполнялся светом, собирая в себя все тепло. Воронка вихря вилась вокруг клинка.

Пауль крикнул, не высовываясь из ниши:

— Я достану тебя плетью! Ее не отобьешь!

— А я не выйду под прицел. Это же демон первого рода. Просто заморожу все до абсолютного нуля.

— И сам погибнешь!

— Нет, останусь в зоне компенсации. Я рассчитал.

Пауль взбесился от слова «расчет».

— Долбаный ты светлый! Все рассчитал, да?! А что ж меня не нашел? Десять лет взаперти! Коллапс за коллапсом, день за днем…

— Я не знал!

Нави высунул кончик Эфеса, чтоб указать на поверхность алтаря. Там лежала Светлая Сфера.

— Здесь нет альфа-среды, искатель почти бесполезен! Возьми его, проверь сам!

Пауль издал скрипучий смешок:

— Не бесполезен, милый мой. Не все ты вычислил.

И поднял вторую руку с надетым Голосом Бога. Шепнул какое-то слово, Предмет замерцал. Деконструктор пришел в действие.

Нави говорил именно так: «Я загоню его в нишу, а потом спровоцирую включить деконструктор. Он даже по метке не поймет разницы: подделка на алтаре будет от меня на таком же расстоянии, как настоящий искатель — от него. Дальше — несколько секунд…»

Вот в эти несколько секунд Нави вышел из-за алтаря и сунул в ножны Эфес.

— Прости меня, Пауль. Я ужасно ошибся…

Ща грохнет, — подумал Парочка. Но секунды все еще тянулись, и Пауль выступил из ниши и крикнул Натаниэлю:

— Беги от алтаря! Это бомба!

И вот тогда шарахнуло. Вокруг Предмета, спрятанного в нише, вздулась невидимая сфера. Все, что попало в нее, исчезло без следа. Кусок стены и пола, скульптуры, скамьи, свечи… Пауль. Только что был — а теперь пустота, да здоровенная круглая дыра в полу.

Край этой ямы прошел у самых ног Натаниэля. Напольная плита провалилась, лишенная опоры, и юноша рухнул вниз.

Инжи выбежал из укрытия, чтобы помочь ему выбраться.

— Парень, давай руку… Вот же идова тьма!

Исчезло все в пределах сферы ярдов пять радиусом. Яма должна была быть полукруглой, глубиной всего пять ярдов посередке. Но в полу зияла черная дыра такой глубины, что дна не разглядеть. Во тьме клубился туман, откуда-то выпорхнула летучая мышь.

— Эй, паренек!.. Ты жив там?

Ответа не было. Парочка подобрал смятый подсвечник и бросил вниз. Посчитал секунды.

— Мда. Убился, сердечный. Детка сильно расстроится…

После дневной песни

2 декабря 1775 г.

День Сошествия

При последних звуках дневной песни тучи расступились, солнце озарило горы, и долина Первой Зимы предстала во всей своей трагической красе. Если подлунный мир считать живым существом, то долина была его глазом. Две полукруглых гряды с острыми выступами скал — это веки с ресницами; заснеженные луга — глазной белок; светло-голубое озеро — радужная оболочка; черный замок — пятнышко зрачка. Выражение «беречь, как зеницу ока» обрело грозный и наглядный смысл.

Потеряв ледяной лабиринт, агатовские силы собрались у последней твердыни — замка Первой Зимы. Он стоял на полуострове, с трех сторон окруженный водой. Около тысячи кайров втиснулись внутрь замка, остальные заняли укрепленные лагеря под стенами — предполья. Оба предполья были защищены валами, а южное — еще и рвом. Оба были надежно прикрыты камнеметами и лучниками со стен. Замок с двумя предпольями занимал пятно диаметром в пятьсот ярдов. Столько теперь составляли владения дома Ориджин.

— Концентрированная смерть! — обронил кто-то.

Правдивые слова. На пятачке, окруженном водой и гранитом, собрались шесть тысяч матерых убийц с тысячами клинков, луков, арбалетов, сотнями боевых коней, десятками камнеметов, катапульт, смоляных котлов. От черных плащей и серой стали не видно было снега. Нетопырь вцепился когтями в последний клочок своей земли.

А с трех сторон — севера, запада и юга — приближались к нему войска Избранного. В отличие от северян, они носили все цвета радуги. Белые плащи на альмерцах, зеленые — на шейландцах, бурые и рыжие меха на воинах Нортвуда, темная кожа на шаванах. Кайры встали намертво, вросли в свою позицию; а люди графа текли, словно три бурные реки.

— Сама жизнь идет на бой со смертью! — поэтично высказалась леди Валери.

— И жизнь кое-что понимает в стратегии, — одобрил генерал Алексис.

Войско Избранного было слишком огромно, чтобы атаковать с одной стороны. Солдаты бы только мешали друг другу и подставлялись под вражеский стрелы. Граф разделил свою армию на три корпуса. Левое крыло, состоящее из альмерцев и шейландцев, вел лорд Рихард — собирался преодолеть вал и захватить предполье. Центральный корпус — шаванский — накапливался на берегу озера, готовясь к атаке. А правое крыло — закатники и медведи — прошло краем долины и начало штурм городских ворот.

— Они зайдут одновременно с трех сторон и задушат кайров в замке, как крыс в норе.

— Смерть орудует мертвой материей, а жизнь — огнем, — изрекла Валери и снова была права.

Защитники замка и города метали множество камней и болтов. Атакующие полки на всех трех направлениях работали Перстами Вильгельма. Воины Рихарда обстреливали северный вал. Шаваны лупили через озеро по стенам замка, но не могли их пробить. А закатники весьма успешно давили оборону города. Городская стена, в отличие от замковой, имела дощатую галерею и дубовые ворота. Галерея уже пылала, ворота пали, Персты Вильгельма били в проем, расчищая дорогу для штурмовой пехоты.

Менсон погрыз кончик бороды:

— За два года падает третья столица. Посыпались, как яблоки…

Юхан Рейс подвел Птаху ближе к городу, чтобы лучше разглядеть штурм. Всех поглотила грозная и величественная картина.

Пылала стена, надвратная башня превратилась в факел. Камнеметы и смоляные котлы стали топливом для пожара. Защитники разбегались, спасаясь от огня. Многие прыгали со стены прямо на мостовую. А сквозь выбитые ворота стремительным потоком вбегали штурмовые отряды. Синхронно развертывались, растекались в переулки — точно кровь по сосудам. Деловито вырезали защитников, но бегущих не преследовали — имелась иная задача. Пехота Хориса заняла Привратную площадь и два квартала вокруг нее, тем самым расчистив плацдарм. Четырьмя отрядами туда въехала конница. Каждый отряд напоминал стальную коробку с драгоценным грузом внутри. Тяжелые всадники двинулись по улицам не рысью, но шагом. Твердо, неспешно, методично они давили сопротивление. Конники топтали и рубили тех, кто попадался на пути. А если кто-нибудь выглядывал из окон, открывали огонь Персты Вильгельма. Стрелки били мгновенно, реагируя на любое движение. Кто бы ни показался в окне — мужчина, ребенок, кошка — в ту же секунду вспыхивал огонь. Малейший шорох, скрип ставня, дрожь занавески — и сразу удар Перстом.

— Эффективная тактика, — отметил Адриан. — Генералы, примите на вооружение: если нам доведется штурмовать город с применением Перстов…

— Ваше величество, вряд ли будет нужда! Бунтари так успешно убивают друг друга, что к Новому Году совсем переведутся.

Владыка ответил улыбкой. Он был расстроен нарушением планов, но взбодрился, наблюдая любимую картину большинства янмэйских императоров: резню между Великими Домами.

Битва за город близилась к концу, и Птаха без Плоти порхнула на северный фланг. На радость зрителям, тут бушевало сражение. Под командованием самого Рихарда Ориджина альмерцы и шейландцы подошли к валу, за которым засел агатовский батальон. Кайры Первой Зимы стреляли всем, что имели. Арбалетчики по команде поднимались над валом, давали залп — и сразу ложились, прячась от Перстов. Длинные луки со стен замка пускали сотни стрел. Требушеты обрушивали на врага тяжелые глыбы. Под градом железа и камней корпус Рихарда отважно вышел на позицию атаки и начал штурм предполья.

Перстоносцы окатили вал дождем огня, а затем тяжелая пехота пошла на прорыв. Прикрывшись щитами, выдерживая строй, латники подбежали к валу и полезли наверх. Конечно, вал был облит водой и заледенел, как каток. Штурм не имел бы шансов, но Персты во многих местах растопили лед, и сотня воинов смогла взобраться на гребень. Им навстречу поднялись кайры, закипела свирепая схватка. Двуцветные потеряли дюжину бойцов, но отбросили врага. Тогда снова ударили Персты, принудив кайров откатиться назад с вала — и вторая волна альмерцев полезла наверх.

— Давите мерзлых задниц! — кричали Лабелины.

— Смерть волкам! Смерть! — трясли кулаками шаваны Бирая.

— Дер-ррржитесь, кайры! — болел за свою ставку шут.

Агатовские арбалетчики отошли в глубину предполья, построились и дали залп по гребню вала. Целая шеренга альмерцев скатилась вниз.

— Урр-рррааа!!!

Но шут радовался рано. В составе третьей волны на гребень поднялся перстоносец. Быстрый, как черт, он сразу же открыл огонь. Замелькали вспышки, кайры стали падать замертво. Арбалетчики взяли его на прицел и дали залп. Добрый десяток болтов вонзился в грудь перстоносца — но ни один не достиг плоти! Невидимая стена задержала их и отняла силу, болты слабо стукнули в нагрудник и попадали наземь.

— Это Рихард! Он неуязвим! — воскликнул кто-то.

— Нет, — сказал Адриан, — у него просто защитный пояс. Такой же был у Колдуна.

Кайры атаковали Рихарда, но мечи тоже утратили силу. Рихард скосил двуцветных и принялся за роту арбалетчиков. Его рука без устали метала смерть, каждый миг с ладони срывались вспышки. А кайры стреляли в ответ, метали ножи и копья, нападали с мечами — но могли разве что оцарапать доспехи.

Альмерцы развили успех своего командира. Перевалили через гребень, строем пошли вниз, отжимая кайров вглубь предполья. За спинами двуцветных маячила стена замка. Скоро их прижмут и размажут по ней!

Менсон кусал губы:

— Пррридумайте что-то, дурачье! Вы кайры или котята?!

Двуцветный полковник придумал. Он отдал приказ, несколько греев выбежали вперед и что-то метнули. Бутылки с маслом и орджем разбились у ног Рихарда, а в следующий миг полетели огненные стрелы. Пламя проникло сквозь защиту! Вспыхнули плащ и сюрко, Рихард закричал, свалился с гребня, покатился по снегу, сбивая огонь. Альмерцы лишились перстоносца — и кайры налетели на них, точно вихрь.

— Моя взяла! — Менсон грянул кулаками по столу, опрокинув посуду.

— Не твоя, — возразил владыка и указал на северный фланг.

Из ложбины между гор к валу подходила беломорская дорога. На ней показались кайры! Не черные с иксами плащи гвардейцев Эрвина, а обычные, двуцветные. Беломорцы победили на дороге и идут на помощь альмерцам. Против двойного удара агатовский батальон не устоит.

— На месте полковника я бы начал отход, — сказал Серебряный Лис.

Птаха приблизилась, чтобы рассмотреть полковника Агаты. То был Блэкберри, и он понимал отчаянность положения. Его батальон стоял перед рвом. Быстро отступить нельзя, узкий мост отнимет время. А медленный отход под огнем Перстов — это верная смерть! Можно ретироваться сейчас, использовав передышку. Но тогда враг займет предполье, оседлает вал и вышибет ворота… Блэкберри выслушал доклады, посмотрел на вал и на замок — и вскинул кулак. Будем держаться!

— Меньше стало волков, — ухмыльнулся Бирай. — Владыка, а покажи наших!

Нашими он звал шаванов. Адриан, хотя и бил орду в прошлом, симпатизировал степнякам. Вожди-бунтари — Моран и Пауль — взбаламутили Степь. Но когда Пауля не станет, владыка с помощью Бирая вернет орду в лоно империи.

Птаха взлетела над замком: расчеты машин без устали таскали камни, лучники ритмично взводили и спускали тетивы, сигнальщики махали флажками, управляя прицелом. Любопытно: разные камнеметы применяли различные снаряды. На север летели ядра и камни, но на запад, в сторону шаванов — горящие бочонки со смолой. Чертя в небе дымные хвосты, они взметались над озером, но в большинстве не доставали до шаванов и падали на лед. Черные кляксы расплывались по белизне и вспыхивали кострами.

— Десмонд хочет зажечь лед?!

Птаха перемахнула испятнанное озеро, очутилась на шаванском берегу — и сразу открыла неприятную истину: на этом направлении атака не ладилась. Три дюжины ганов общим числом почти в шесть тысяч мечей стояли на берегу озера. Всадники горячили коней, потрясали клинками, разражались воинственными кличами. Ханида вир канна, выехав на кромку льда, обстреливали замок. Персты не пробивали гранит: расстояние было велико, а стена слишком прочна. Вдобавок над озером вставал смоляной дым и крайне затруднял прицел. Стрелять отсюда — никакого толку. Надо атаковать: промчать по берегу, взять штурмом южное предполье, высадить ворота. Но ганты остановились и повели оживленный спор. Кто-то тряс хлыстом, кто-то гневно кричал, поднявшись в стременах, один даже сорвал с себя шлем и бросил о землю. Птаха не передавала звуков, но Бирай угадал предмет спора:

— Без Пауля не все готовы в бой!

И верно: ганты разделились на две группы. Одна воинственными жестами рубила замок: возьмем его, убьем волков, заслужим славу! Другая указывала назад, на штабной шатер: Гной-ганта не вернулся, без него нельзя. К первой группе присоединился хмурый воин, покрытый шрамами, не степняк по виду. Сжал руку в кулак и отчеканил что-то, будто передал приказ командира. Должно быть, сам Пауль велел атаковать без него. Но даже это не убедило вторых. Какой-то ганта указал хлыстом на хмурого, а потом на врата замка — скрытые за рвом и валом. Жест был понятен: если умный — сам скачи в атаку! На мосту получишь столько стрел, что в решето превратишься. Ганта выразительно потыкал себя пальцем в грудь.

— Что же им делать?.. — озадачился Бирай.

Шут ответил:

— Собрать навоз и убираться к чертям! Не пррройдут они мостик!

Да, мост был серьезной проблемой. Он узок, за ним вал, за валом — целый батальон. Так и блещут на гребне дуги арбалетов. Поедешь по мосту — получишь ураганный обстрел. Сунешься низом, по льду — провалишься, утонешь.

— Нарушение координации между частями может окончиться очень плохо. Если кайров не атаковать с юга, они перекинут все силы под северную стену — и там отбросят корпус Рихарда. Нужно бить сразу со всех сторон.

— Да не могут они! — азартно выкрикнул Менсон. — Лоскутное одеяло, а не войско!

— Смотрите, кто-то скачет…

Не кто-нибудь, а сам лорд Рихард мчал с северного фланга в центр. Его легко было узнать по вымпелу полководца — и по черным лохмотьям вместо плаща. Понял, чем грозит промедление, и хочет пришпорить шаванов. Но сможет ли?

В минуту, когда он подъехал, рядом возник еще один человек: сам Избранный в ртутном доспехе. Он что-то сказал шаванам. И Рихард сказал. Шейланд был спокоен — усмехался и махал в сторону замка. Рихард поднимался в стременах и гневно тряс Перстом. Они говорили: в атаку! Надо бить всем сразу! Закатники уже взяли город и вышли к восточному мосту. К альмерцам присоединился Флеминг, вместе они прорвут север. Вы — налетайте с юга. Сейчас!

Многие ганты прислушались к Шейланду, но многие и возражали. Как пройти этот мост, сожри его Червь?! Мы не хотим дохнуть только затем, чтобы волк вернул себе замок! Похоже, один из них так и сказал: «Волк!» Этот шаван был громадным и одноруким. Он подъехал вплотную к Рихарду, ткнул в его грудь и с отвращением выплюнул слово. Все замерли в ожиданье.

Рихард скривил губы в ледяной улыбке и указал на меч однорукого: «Скажи клинком, а не словом!» Потом заложил за спину свой Перст. Вдох спустя шаван атаковал. Меч вылетел из ножен, рассек воздух, точно вспышка молнии, и устремился Ориджину в шею. Но в футе цели утратил скорость, бессильно упал на горжет. Ужас побелил щеки шавана, когда Рихард взял меч за клинок и выдернул из его руки. Поднес рукоятью к лицу степняка: смотри, я могу забить тебя эфесом, как дубиной; я могу шеей остановить стальной клинок; я все могу на этой земле! Хотите победить северян? Так слушайте северянина! За мной!

Схватив меч двумя руками, он сломал его об колено. Бросил шавану рукоять, а клинком взмахнул над головой и ринулся в атаку. За мной, сыны Степи! За мной, сучьи дети! За мной!

Однорукий был первым, кто пустил коня вскачь. Следом — мрачный воин Пауля. Следом ганты и ханиды, а за ними пришла в движение вся орда. Тысячи всадников хлынули, словно бурная река.

* * *

Джоакин Ив Ханна въехал в Первую Зиму как завоеватель. Это оказалось легко.

Северяне готовились к обороне: запасли смолу, стрелы, ядра, расставили стрелков, укрепились как смогли. Ворота обшили стальными листами, крыши башен и галерей облили водой, которая превратилась в лед. Даже тысяча огненных стрел не подожгла бы стены, но Перст Вильгельма — не стрела. Два залпа испарили лед, от третьего вспыхнула кровля и балки. Затем ударила плеть — и горящая крыша галереи осыпалась на головы защитников. В ворота всадили дюжину вспышек, листы железа расплавились и потекли, обнажив дубовые брусья. Просмоленный дуб вспыхнул, как факел; удары плетей довершили дело. Ворота упали, войско Хориса хлынуло в город.

Теперь сир Джоакин шагал по мостовой между серокаменных домов, обветренных и потемневших за века. На островерхих крышах белели снежные ковры, над крышами вставали шпили ратуши и собора, а выше шпилей вздымалась вершина горы Агаты. Боевая горячка утихала, Джоакина охватывал восторг. Это же Первая Зима! Мы победили!

Рядом шел граф Шейланд. Генерал Хорис предложил ему коня, но Избранный отказался:

— Хочу пройти здесь своими ногами. Душенька учила меня любить Север — и кажется, я постиг эту науку!

Лицо Избранного сияло, как и доспехи. Победа была очевидной. Передовые отряды подавили слабое сопротивление, спалили Перстами несколько домов — и горожане попрятались в норы, как мыши.

— Вот что я понял: легко любить северян, когда они тебя боятся. Из этих людей выходят отличные вассалы, нужно лишь как следует напугать их и поставить на колени. Север, стоящий в этой позе, вполне заслуживает любви.

Что-то царапнуло Джоакина в графских словах. Он не понял, что именно — он вообще туговато соображал после того, как грохнулся с лошади. Однако счел нужным возразить:

— Ну, милорд, тут не совсем… Город еще может…

— Он переполнен людьми, — подтвердил Хорис. — К населению прибавились десятки тысяч беженцев из Лида. Если рискнут вылезти из погребов…

— Беженцы нам на пользу! — живо ответил граф. — Лидцам уже довелось уйти на мороз, бросив свои дома. Они умерят пыл местных жителей и подадут полезный пример: страха.

Тут распахнулись ставни одного из близких домов. Нечто блеснуло в окне — топор или нож. Граф тут же переместился, а Джоакин всадил в окно вспышку Перста. Внутри полыхнуло, кто-то дико завопил… И все, этим окончилась попытка. Не открылись другие окна и двери, мещане не повалили на улицы, чтобы тоже умереть в огне.

— Страх — полезнейшее чувство, — сказал граф, возникнув подле генерала. — Страх — наш друг и помощник. Сир Джоакин, подожгите-ка вон то строение…

Трехэтажный дом с коновязью у крыльца стоял совершенно смирно, как и большинство домов, но под окном болтался флаг с нетопырем. Джоакин испепелил тряпку, а граф попросил:

— Весь дом, будьте добры. Пускай думают, чьи флаги развешивать.

Снова что-то царапнуло душу, но рыцарь Печального Холма не стал долго думать. Четыре выстрела — и дом запылал. Раздались крики, распахнулась дверь в переулок, люди побежали прочь, даже не пытаясь тушить.

— Их не убивайте, — попросил граф. — Пусть перескажут урок остальным.

Джо успел заметить: там был лишь один мужчина и трое женщин, и четверо детей. Неужели граф думает, что я стал бы их расстреливать?

— Милорд, — сказал Джоакин и запнулся. Сложная мысль никак не могла оформиться в слова. Все-таки сильно он приложился о землю. — Милорд, мы же это, победили…

— Конечно. Город пал, а значит, замок обречен. Мы даже можем его не штурмовать: без поставок из города крепость задохнется.

— Значит, мы, как победители, могли бы проявить, ну…

— Милосердие? — с усмешкой уточнил граф.

— Ну, как бы… Мы же добрые, милорд! Надо показать людям: мы не такие, как нетопыри. Те правили жестоко, но при нас будет иначе!

— Да, — согласился граф, — при нас будет совсем иначе.

Они вошли на центральную площадь, уже занятую и зачищенную авангардом. Догорали прилавки праздничного базара — их уничтожили, чтобы освободить место для войска. Сопротивления, очевидно, не было: дома стояли нетронутыми и запертыми, на балконе ратуши солдаты поднимали шейландский флаг.

Джоакин впитал глазом все это: строгие здания с гранитными колоннами, башню с хитроумными часами, скульптуру и фонтан, флюгера на крышах… Впервые в жизни он попал в столицу Ориджина — и сразу как победитель.

— Торжественный миг, правда, милорд? Мы в самом сердце Севера!

— Еще нет. Сердце — там.

Граф указал на короткую улочку, что вела к соседней площади. Собор Светлой Агаты не пожелал тесниться возле ратуши и базара, а занял отдельную площадь. Они пошли туда.

Улочка, как и другие, была украшена к Сошествию. Белели надписи с пожеланиями, блестели спирали из фольги, поперек дороги тянулись проволочные гирлянды.

— Обратите внимание, как нарядился город, — сказал граф. — Наше наступление не отбило им праздничного настроя.

— Они надеялись победить, милорд.

— Потешно…

На этой площади тоже стояли дозоры. Офицеры отсалютовали генералу и доложили: собор проверен и чист. Поднялись к порталу по гранитным ступеням, отполированным до блеска миллионами шагов. Две высоченных башни закрыли половину неба, из стенных ниш глядели суровые Праотцы, на выступах крыши скалили зубы горгульи. Могучая кованная дверь преградила путь. Хорис открыл перед Избранным створку, а тот задержался на пороге:

— Насладитесь этим чувством, господа. Собор Светлой Агаты, ровесник дома Ориджин, возведен легендарным лордом Рейданом девятьсот лет назад. Теперь он — наш!

Они вошли, и эхо шагов потерялось в безумной выси свода. Джоакин разинул рот, потрясенный красотою. Казалось, колонны подпирали само небо, а арки сходились среди облаков. Через мозаичные окна втекали снопы лучей, усыпая драгоценностями весь путь до алтаря. Но сама алтарная часть тонула в таинственном полумраке, из коего выхватывались лишь белые лица скульптур и золотые оклады иконостаса.

— Боги, до чего же это…

Запрокинув голову, безнадежно пытаясь увидеть все сразу, Джоакин побрел вперед.

— Я ощущаю присутствие Павшей, — благоговейно сказал генерал.

Граф ответил:

— О, да, Павшая обожает это место! Только подумайте, сколько тысяч кайров молились здесь о победах. Сколько убийств было освящено под этими сводами!

— Не убийств, а ратных дел, — поправил Джоакин. В этот миг он остро ощущал разницу.

В боковых нефах таились каменные гроты — капеллы, посвященные разным Прародителям. Каждая имела свой особенный стиль, каждую хотелось разглядеть, но Джоакин боялся отстать, поскольку сеньоры шагали дальше. Слева от алтарной части, невидимая со стороны входа, скрывалась одна особенная капелла. В лучах теплого искрового света Джоакин первым делом заметил цветы. Охапки живых цветов — в начале декабря! Подлинное богатство у ног иконы… Лишь затем он увидел фреску. Светловолосая девушка в белом платье стояла на крепостной стене и тонкими пальцами ломала перо.

— Красивая работа, — изрек генерал Хорис.

О, нет, Джоакин не мог согласиться. Красивым был портрет леди Аланис на страничке «Голоса Короны». Очень красивой — сама леди Аланис год назад, еще не испорченная гневом и развратом. А вот девушка на фреске… Сир Джоакин не знал слов, чтобы описать такое совершенство. Идеал — это что-то холодное и мертвое. Агата на фреске была совершенной — но живой!

— О, боги… — только и смог сказать рыцарь.

— Вижу, вы впали в некий вид экстаза, — иронично отметил граф. — Сир Джоакин, боюсь, вы видите ситуацию под неверным углом.

Рыцарь сделал шаг-другой, чтобы найти правильный угол.

— Нет же, я не о фреске, а в целом — о положении. Собор привел вас в трепет, но он — всего лишь вещь, наша собственность. Мы можем сделать с ней что угодно — например, сжечь.

— Спалить храм?! — в ужасе ахнул Джоакин.

— О, нет, я сказал для примера. Было бы неразумно рушить столь добротную постройку. Лучше превратить ее в храм Вивиан или Павшей богини…

Вмешался генерал:

— В соборе почитаются многие святые. Можно посвятить его сразу двум Праматерям.

— Да, мы так и поступим, — согласился граф Шейланд. — Совершенно ни к чему сжигать целый храм… Сир Джоакин, уничтожьте только фреску.

Он задохнулся. Он затряс головой. Он уставился на сеньора, ничего не понимая:

— Как — уничтожить?..

— Огнем и плетью. Дотла.

— Но это же шедевр искусства! Она такая красивая!..

— Слишком красивая, в том и смысл. Перед нами памятник проклятой ориджинской спеси. Хочу, чтобы он исчез.

— Но я не могу!.. Нельзя стрелять в Праматерь!

— Это не Праматерь, а ее изображение, созданное с определенной целью. Знаете, какой? Втоптать в грязь простых людей, таких как вы и я! Представить нас никчемными, а агатовцев возвести на пьедестал. Создать порочную веру, что агатовцы — сверхлюди. Они — красивы и умны, словно боги, а мы — никто! Хотите верить в это, сир Джоакин?!

— Я нет… — он шевельнул Перстом. — Но, милорд, нельзя же так…

Граф наклонился к нему и сказал доверительным шепотом:

— Вас и меня терзали и мучили внуки Агаты. Они думали, что имеют право. Они питали свою надменность, наглость, гордыню одной только сказкой о своем превосходстве. Перед вами — символ всей их мерзости. Сломайте же его!

Джоакин стиснул зубы и начал стрелять.

* * *

— Нынче день блестящих атак. Смотрите внимательно, господа: быть может, потом вы захотите увековечить их на бумаге.

Придворные и так смотрели во все глаза. Степная кавалерия неслась вокруг озера, точно лавина. Кони вытягивали шеи, сверкали глазами, молотили подковами мерзлую землю. Всадники припадали к их гривам, сливаясь с конем в одно целое, будто герои из легенд. Никто не стрелял, никто не смотрел по сторонам — все забыто ради скорости.

Они мчались по южному берегу, и озеро сужалось. Замок был в пятиста ярдах, потом в четырех сотнях, в трех… Орда подошла на дистанцию выстрела, и лучники дали залп. Кто-то захлебнулся кровью, кто-то упал из седла и сломал хребет… Но потерь было мало — безумная скорость защищала всадников. Лучники не успевали пристреляться, камнеметы — перевести прицел. Замок изрыгал камни и болты, но слишком медленно, как дыханье чудовища. А орда летела, как копье, направленное героем чудищу в сердце.

Обогнув озеро с юга, шаваны приблизились к защитному рву. В этом месте и стоял пресловутый мост. А за мостом — отмель, как ступенька перед замком. Отмель окружена валом и переполнена бойцами. По всему валу блещут арбалетные дуги. Как ни летела бы орда, мост не взять с разгону.

Но головной всадник — Рихард Ориджин — мчал, не ведая страха. На миг показалось, что он влетит на мост и сам взбежит на вал, чтобы в одиночку… Но он проехал мимо моста. Арбалетчики выстрелили в него, и болты не пробили невидимый щит. А Рихард, оказавшись в наименьшем удалении от замка, выпустил огненный шар. Не по валу с арбалетами, и даже не по стене — а по центральной башне замка. Он был гениальным стрелком: скача на сумасшедшей скорости, сумел попасть прямо в узкое окно. Внутри вспыхнул огонь.

Потом он отклонился в сторону, повернув коня прочь от моста. И все стрелки орды — как лучники, так и перстоносцы — поняли его пример. Не могли не понять, ведь это исконная тактика шаванов: стреляй и убегай! Только доселе никто не применял ее против замков.

Сотни и тысячи всадников повторили маневр вождя. Подлетали к мосту, били Перстами или стрелами, и сразу уезжали прочь, давая место новой волне. Рядовые лучники стреляли без прицела — простым навесом через мост и вал. Ступень за валом была невелика, кайры плотно столпились там, и тучи стрел находили свою добычу. А ханида вир канна метили в окна замковых башен. То было сложно: выстрел на скаку, окна узки, башни высоки. Лишь двое попали С первого захода: сам Рихард и какой-то шаван. Но одним заходом дело не окончилось.

Когда последний шаванский отряд проскакал мимо моста, первый уже описал круг и снова заходил на цель. Орда закружилась кольцом, словно вихрь. Все по очереди подлетали к мосту, наносили удар — и скакали дальше по кругу. Северяне стреляли в ответ, но не могли прицелиться как следует. Всадники неслись слишком быстро и разрежено, северные стрелы только изредка находили цель. А вот кайры стояли на месте плотной толпой. Пускай и за валом — неважно, стрела-то летит навесом. И замок тоже был неподвижной мишенью.

С каждым заходом шаваны наращивали меткость. Все кучнее летели стрелы, все чаще вспышки Перстов попадали в окна. Уже горели верхние этажи донжона, полыхала Южная башня, занялась Озерная. Лорд Рихард остановился, чтобы оценить успех. Довольный результатом, он оставил орду и поскакал обратно на северное направление.

— Рихард мечется между частями, как лейтенант, а не полководец. Виной тому его мальчишество или прискорбная дисциплина солдат, — отметил Франциск-Илиан.

— Тем не менее, атака хороша, — одобрил Серебряный Лис. — Когда весь замок загорится, кайры сами выбегут под копыта шаванам.

Камнеметы и арбалеты стреляли уже не так часто. Северяне захлебывались, а степняки, ощутив это, сбавили ход. Больше не боясь болтов, они неспешно подъезжали к мосту, хорошо прицеливались и стреляли с завидной меткостью.

— Когда все окончится, я хочу получить их к себе на службу, — решил владыка.

— Ничего еще не кончилось! — в сердцах выпалил Менсон. — Покажи-ка северный фланг!

Птаха перелетела на другую сторону замка — но и тут картина была не в пользу Ориджинов. Побитые альмерцы отошли для перегруппировки, но их место заняли шейландцы, а с горной дороги выступили кайры Беломорья и начали строиться к атаке. Полковник Блэкберри потерял уже четверть бойцов и, похоже, был близок к отчаянью.

— Да тьма сожррри! Кайры вы или нет? Соберрритесь, тряпки!

Как тут леди Магда заметила кое-что:

— Муж мой, а что происходит в лабиринте? Кажется, кто-то бежит…

Птаха сместилась, подставив взглядам лабиринт. Верно: там бежали люди. Не один, не два и даже не сотня. Судя по виду — обозные слуги, судя по числу — чуть ли не весь обоз! И бежали они из тыла к фронту. Неслись, сломя голову. Спотыкались, скользили, цеплялись друг за друга, взбирались по двое на коней и ослов… Лишь одна сила могла заставить их бежать в таком направлении.

— Обоз атакуют с тыла!

* * *

Говорят: у страха глаза велики. Это не соответствует истине. На самом деле, глаза у страха закрыты. Испуганный человек не видит ничего, кроме единственного пути к спасению.

Хвост армии Избранного подвергся атаке с тыла на узкой горной дороге. Ужасный враг вел огонь Перстами Вильгельма и сзади, и с боков. Обозные слуги увидели один способ выжить: бежать вперед, к Первой Зиме. Там Избранный, там свои солдаты — они защитят! Охваченный паникой обоз хлынул в долину.

При въезде в нее размещался резерв графа Шейланда: второй нортвудский полк. Сзади, с Лидской дороги, прямо на позиции медведей выбежала толпа перепуганных слуг:

— Нападают! Убивают! У них Персты! Спасайся, кто может!

К чести своей, нортвудский полковник не поддался панике. Он приказал немедленно развернуться и приготовиться к тыловой атаке. Но куда девать тысячи обозных, которые очутились между его позицией и наступающим врагом? Полковник велел солдатам расступиться и пропустил бегущих дальше в долину, в ледяной лабиринт. Обозные слуги — кто пешком, а кто верхом — помчались между нортвудских воинов.

Эрвин София знал этого полковника в лицо и проехал буквально в трех шагах. Полковник не смог предположить, что один из беглецов — больной несчастный тип в одежде извозчика, испачканный сажей, сидящий на одном коне с грудастой бабой — не кто иной, как герцог Ориджин. Вместе с потоком беглецов Эрвин въехал в родную долину.

И затаил дыхание, силясь осознать, что происходит на поле боя. Чертов лабиринт — какой идиот его построил! — сильно мешал наблюдению. В просветы между глыб Эрвин видел то одно, то другое. Из хаотических обрывков собиралась картина.

Вот город… Собор Агаты, любимая фреска, игры с сестрой, поцелуи с Виолеттой. Парады на проспекте Славы, рынок, леденцы и белые голуби, мамин театр, ратуша с башенными часами, библиотека, чтобы скрыться от кайров и читать, пока не видят… Нет, это всего лишь память. Глаза наблюдают следующее: ворота выбиты, на башне флаг — явно не наш, на стенах солдаты — чужие. Над крышами дымные хвосты. Один, третий, седьмой… Город взят штурмом и подожжен Перстами. Идова тьма!

Вот озеро перед замком… Небесная лазурь с отражением скал. Несколько уток, отара овец на водопое, лодочка у причала. Иона: «Покатай меня», а Рихард: «Смотри, как я могу!» Разбегается по причалу, сверкая босыми пятками, прыгает лихо, с кувырком… Нет, это было когда-то. Сейчас озеро покрыто белым льдом с темными угольками трупов. Над ним стелется дым. Отец облил лед горящей смолой из камнеметов. Отличное решение: дымовая завеса мешает вражеским стрелкам. Персты не могут бить с дальнего берега.

Вот Рихард… «Эрвин, ты смешной! Это ж не прутик, а меч! Держи твердо, напряги запястье». Он в тренировочном зале, голый по пояс, поджарый, красивый. Любуется собой на фоне мелкого братца… Нет же, глупая память, снова ты путаешь! Рихард — вон там: не человек, а личный вымпел командира. Успешно ввел шаванов в бой и теперь скачет на северный фланг. Там, за валом, стоит наш батальон, прикрывая подступы к стене. Над батальоном знамя Блэкберри — того самого, кому Рихард служил греем.

А вот и замок. Сжимается сердце. Ненавистный замок, обожаемый замок, предмет горечи и гордости, обиды и восторга. Здесь все: великий каменный отец, семнадцать правил, сон под крики часовых, посвящения в кайры, слуги смывают кровь с мостовой. Здесь мать — глухая, особым способом закрытая, сбежавшая в облака. Здесь сестра — ранимая, как лепесток розы, единственная, живая. Здесь: стыд, бесконечный, днем и ночью, без продыху, за любой поступок. И здесь же — гордость: первая, нежданная, потому дикая. Я вернулся живым из Запределья. Я воин, я герцог. Я — Север!

К этому замку Эрвин чувствует то же, что булатный клинок — к кузнечному молоту и огненному горну. Замок — мучитель и создатель в одном лице. В данный момент он гибнет.

Центральный корпус врага — шаванский — добрался до южного моста. Они не спешат идти на штурм, а методично, с минимальными потерями расстреливают замок. Мечут огненные стрелы в бойницы галерей, в окна жилых башен. Вспышка. Вспышка. Озерная башня, комната с трофеями. Вспышка. Южная башня, офицерский салон. Вспышка. Вспышка. Моя спальня. Будуар сестры. Вспышка…

Три башни горят. Не дымятся, а полыхают, словно свечи. Горят стропила, доски, драпировка на стенах. Горят гардины, гобелены, портреты предков, мои книги, сестринские куклы. На крышах вспыхивают катапульты, склады бочонков со смолой. Башни плещут огнем во двор, сеют по ветру куски пылающей материи. Войско отца — все, что осталось, — осыпает огненный снег.

Эрвин замирает, как статуя, и смотрит, не отводя глаз. Остальные беглецы — обозные слуги Шейланда — тоже стоят вокруг него. Они расслабились: добежали до долины, спрятались за шеренгу медведей — кажется, спаслись. А тут-то хорошо: Избранный побеждает, Первая Зима горит. Разинули рты, смотрят…

— Чего встали, к Избранному идем, — шепчет Эрвин вдове Шер.

Он взял ее с собой в качестве голоса, поскольку свой окончательно утратил. А также как маскировку: двое на одном коне — кто они, если не беглецы?

— Милорд, — шепчет вдова, — я вам соболезную.

Ее лицо пылает, а голос дрожит. Она тоже не сводит глаз с пожара. Перекрывая горечь гневом, Эрвин шипит:

— Чего встали! Быстрей к Избранному! Он нас спасет!

Вдова кричит его слова, а Эрвин пускает коня вскачь. Толпа приходит в движение и движется бегом через лабиринт, прямо к орде, рыщущей у замка.

Эрвин находит глазами своих. Вот Хайдер Лид верхом на осле, переодетый в погонщика. А вот сестра на одном коне с кайром Обри. Лицо Ионы в саже, из глаз бегут слезы, оставляя темные дорожки на щеках.

Толпа беглецов пересекает лабиринт. На пути встречаются солдаты: раненые бредут в тыл, вестовые мечутся между подразделений. Беглецы всем кричат:

— Нас атакуют сзади! Там Персты Вильгельма!

Кто-то пугается, кто-то не понимает, кто-то спешит доложить графу. Толпа бежит. Все ближе горящий замок и орда.

Похоже, лабиринт сделан в виде спирали. Они проходят виток за витком, пока не оказываются в последнем. Еще ряд ледяных глыб — и озеро, дым надо льдом, шаваны на берегу. А под ногами — трупы. Здесь был рубеж обороны, но перстоносцы взломали его, и кайры не успели отступить. Люди и лошади лежат вперемешку. Снежное поле засеяно покойниками. На нем вырастут мертвые деревья с черепами вместо плодов.

Эрвин способен выдержать это: как никак, имеется опыт. А вот сестра… С болью и страхом он смотрит на Иону. Она ведет коня между мертвыми телами и глядит вниз, не поднимая головы, и дрожит. Сестра задыхается от плача. Обри пытается утешить ее: что-то говорит на ухо, держит за плечо. Иона слишком ранима. Иона может вынести боль — но только свою собственную. Боль других — ее погибель.

Толпа беглецов выходит из лабиринта на берег озера. Их заметили, навстречу скачут шаваны. Слуги кричат:

— Где Избранный?! На нас напали!

Эрвин видит, что сестра остановилась между тел. Спешилась, нагнулась к трупу. Видимо, кто-то знакомый… Эрвин хочет крикнуть: «Сестра, ну что же ты?! Надо выиграть битву! До завтра сдохнет куча людей, и я в их числе. Ты сможешь плакать хоть месяц напролет, но не сейчас, сожри тебя тьма!»

Он не издает ни звука и прячет голову за плечо вдовы Шер, поскольку впереди, в какой-то сотне ярдов возникает граф Виттор Шейланд. Первая Зима уже не огрызается: молчат камнеметы, не стреляют лучники. Гарнизон тратит силы на то, чтобы сдержать пожар. Знатные шаваны покидают передовую линию и подъезжают к графу. Он хвалит их, они скалят зубы. Потом все вместе замечают обозных слуг.

— Эй, лысые хвосты! Какого черта вы здесь?

— Напали с тыла! Пожгли Перстами! Спасите!..

Главный среди ханидов — однорукий Сормах. Эрвин помнит этого гада: когда-то пощадил его. Милый Эрвин, — говорит он себе голосом альтессы, — никогда не щади сволочей.

— На ползунов напали сзади, — докладывает Сормах.

Граф перемещается ближе к толпе обозных. Эрвин впервые видит, как он делает это. Просто исчез в одном месте, а появился в другом! Это могло бы впечатлить, или даже породить сомнения: божественная сила не дается кому попало. Не может же он…

Но впереди пылает замок, а вокруг вмерзают в снег кайры, и плачет над ними сестра. Может, тьма сожри! Великая сила в руках подонка — да, так бывает!

— Что происходит, друзья мои?

Голос Шейланда самодоволен и слащав. Эрвина тянет блевать от его лицемерия. А может — от лихорадки. Все тело колотит, легкие горят, кишки лезут через горло.

— Что происходит, друзья мои?..

Беглецы сгибаются в поклонах. Эрвин тоже кланяется, не сходя с коня. Хватает за волосы вдову Шер и гнет к земле ее упрямую голову.

— Избранный, спаси нас! Враг атакует с тыла! У него Персты!

Граф хохочет:

— Ха-ха-ха! Да это невозможно!

— Поверь, мы правду говорим! Обстреляли со всех сторон! Сзади — бах, с боков — бах, сверху — бах. Кричали: первая, вторая, третья — залп! У них не один Перст, а целая куча!

— Вам привиделось.

— Гы-гы, бредят, лысые хвосты, — вместе с Сормахом смеются другие ханиды.

— В святой день клянемся Праотцами: так и было! Напали, обстреляли, подожгли. Всюду дым и огонь, мы спаслись только чудом!

И верно: со стороны Лидской дороги ползут редкие, но заметные клубы дыма. Граф Шейланд кривит губы:

— Ладно, я проверю сам.

Глядит на запад, в скалы над дорогой, будто высматривает какую-то точку… затем исчезает. Порыв воздуха дует туда, где он только что стоял. А Эрвин оборачивается к сестре и холодеет.

Ионы нет. Есть Обри один на коне, накрытый драным одеялом. Есть Хайдер Лид на ослике, с погонщицким кнутом. Сестра — исчезла.

* * *

С тяжелой душой сир Джоакин Ив Ханна покинул собор. Он брел, повесив нос, не замечая ничего. Перед глазами все еще плясали языки огня. Крошилась и осыпалась штукатурка, Светлая Агата исчезала в паутине трещин и лоскутах сажи. Сгорели и цветы — дорогущие зимние букеты, сложенные к ее ногам. Молодой священник выбежал откуда-то, бросился на Джоакина с кулачками. Кричал: «Нелюди! Звери!» Джо ухватил его за ворот и принялся бить в лицо. Вколотил зубы в глотку, расплющил нос, кажется, сломал челюсть… Его ослепил гнев — не столько на священника, как на себя самого. «Сами вы звери! — рычал он. — Зверский проклятый город!» Потом навел Перст, чтобы снести череп этому прихвостню волков, но Избранный хлопнул его по плечу:

— Довольно, сир, вы хорошо потрудились.

Граф окинул взглядом черную дыру на месте капеллы, потер ладони, сказал:

— Ненадолго оставлю вас — проверю, как дела на других участках.

И исчез. Джоакин отбросил избитого святошу и пошел прочь. Тут нельзя было находиться — так и душил запах гари. Вышел на площадь, подышал, умыл лицо снегом. Паскудно было, аж с души вон. Кто нелюди — мы?! Да быть не может! Мы боремся с нелюдями, мы — истребители нелюдей! Граф прав во всем: нужно искоренить источник зла, самую основу агатовской гордыни… Но отчего ж так дурно-то?

Подошел адъютант Хориса:

— Начинаем атаку на замковый мост. Генерал приказывает вам включиться в пятый штурмовой отряд.

— Он мне не командир, — огрызнулся Джоакин.

Пошел прочь от собора, чтобы больше не донимали. Подумал: я убил сто человек и одну икону, хватит с меня на сегодня. Побрел по улочке, увешанной мишурой. Гирлянды блестели, как насмешка. Хотел содрать их, но мечом не достал, а Перстом… хватит уже Перста.

— Встань в строй!

— Да он не наш…

— Тогда посторонись!

Мимо проходила колонна солдат. Оказалось, как раз эта улица ведет к мосту. Нортвудцы держали городские ворота, один закатный полк укреплялся в центре, а другой выступал на штурм замка. Печатала шаг пехота, звенела подковами кавалерия. Джоакин подумал: мне с ними не по пути, надоело убивать… А потом подумал: лучше уж с ними. В городе откроется окно — и придется бить на звук, кто бы там ни был. Лучше сжигать кайров в замке, чем тут мирных людей.

Он наобум пристроился к колонне, почти не глядя на закатников. Думал: трупоеды. Думал: вечером-то будете жрать! Даже представить противно… Пошел бы к Эйлиш, но она тоже… Напиться бы сегодня. И поиметь кого-нибудь. Только кого? Лауру?.. Гвенду?.. Полли?..

Иону? Аланис?

Неожиданно границы стерлись. Агатовки и простолюдинки, обидчицы и жертвы… Лишь одно объединяет этих девушек: все они нравились Джоакину. А теперь — все мертвы. Каждая погибла не от его руки, но с его помощью. Он не уберег Полли, он нанял Гвенду, он запер Иону в клетку, он пытал Аланис… Что ж за дрянь выходит вместо жизни?

Прошел под гирляндой, едва не зацепившись шишаком на шлеме. Выругался: какой к чертям праздник?! Сорвал бы кто-нибудь всю эту мишуру!

И вдруг гирлянда упала сама собой. Вальяжно опустилась поперек улицы, задела офицера и еще троих солдат. Издала сухой звонкий треск. Все четверо дернулись — и осели на мостовую.

— Эй, что за тьма… — не понял Джо.

Тогда треск повторился — умноженный на сто. Гирлянды по всей улице упали разом, и все вместе разрядились искрой. Сотни закатников легли там, где стояли. А потом распахнулись окна — все до единого.

— Тревога! К ор-рружию!..

Крик захлебнулся в звоне, грохоте, лязге. Отовсюду полетело — залпом, лавиной. Камни, топоры, ножи, котлы с кипятком. Джо вскинул Перст, открыл огонь — но тут же заорал от боли. Прямо на голову плеснуло, ошпарило затылок и шею. Он задергался, стряхивая капли кипятка, схватил горстку снега, прижал к коже… Бах! В шлем врезался кирпич. Джо устоял, пальнул куда-то, зажег пожар… Бах! Камнем в плечо.

— Засада! Бежим!.. — орали вокруг.

— К оружию! Сражаться!..

Плохо соображая, Джоакин открыл огонь. Куда попало, без разницы, лишь бы напугать врага… Бах! Прямо в руку угодил утюг. Перст отклонился вниз, прожег двоих закатников.

— Беги, дурак! — крикнул ему кто-то.

Остатки роты уже неслись со всех ног. Он не хотел. Он думал: нужно остановиться и бить проклятых гадов. Но его тело всегда знало, что нужно для спасения. В этот миг нужно — бежать.

Сперва Джоакин трусил шатко, криво, еще ошарашенный внезапностью. Пытался постреливать, получал новые удары в доспех. Но с каждым шагом все лучше понимал положение. На каждом шагу он перескакивал трупы. Треть закатного полка уже лежала на мостовой. Остальных атаковали отовсюду. Из каждого окна, из каждой щели, из каждого проема. Пугающе синхронно распахивались двери, выскакивали на улицу мужики и сразу, без заминки молотили бегущих.

— Г-га… — выхаркнул ближайший солдат.

Удар пришелся ему в грудь, скорость бега сложилась со скоростью лезвия — и топор прорубил доспех. Джо вскинул Перст, чтобы сжечь врага — но краем глаза уловил движение. Еще одна дверь, еще топор… Он чудом уклонился, только чиркнуло по шлему. Метнулся в переулок. Нельзя стоять. Ни вдоха нельзя!

Люди падали на каждом шагу. На каждом. Ежесекундно он видел, как кто-то умирает. Молот в лицо — хрясь! Кипяток на голову — аааа! Отвертка в глаз… Да, отвертка! Солдата сбили с ног, насели, ткнули в смотровую щель…

Что ж происходит, братцы? Что это такое?! Джо бежал, не в силах понять! Как могут простые мужики?.. Откуда координация?! Откуда искра?! Целая улица ударила в одну минуту! Тысячи человек — как единый отряд! Нужны хронометры, нужны офицеры в каждом доме…

Он вылетел на соседнюю улицу, оттуда снова в переулок. Уткнулся в забор, прожег Перстом. Дюжина закатников увязалась за ним — вот и славно, будет прикрытие! Сделаем петлю по другой улице, зайдем врагу в тыл…

— Ааа, мама! — завопил солдат. Его окатили горящим маслом из окна.

Другой запрокинул голову — и смялся под ударом, аж хрустнули кости. Бочка с камнями бахнулась с крыши. Джоакин скомандовал:

— Быстро, за мной!..

Выбежал на новую улицу — здесь тоже все кипело. Из окон и с крыш летел град снарядов. Из дверей выскакивали северяне, рубили на ходу. Северяне в простых телогрейках, в робах мастеров, в поварских фартуках, в извозчицких тулупах. Зайдем в тыл… Тьма, нет у них тыла! Весь город восстал!

Джоакин крутанулся в пируэте. Пальнул туда, пальнул сюда, расчистил площадку, крикнул всем, кто жив:

— Стройся здесь! Поднять щиты, прикрыть стрелка! Круговая оборона!

Его услышали, кучка закатников ринулась на зов. Из подворотни вышли двое — в простом мещанском платье, но с копьями в руках. Вскинули древка, подсекли бегущих солдат и деловито закололи. Двузубыми копьями с огоньками очей. Имперская искровая пехота.

— Умрите! — заорал Джоакин и попытался выстрелить.

Тук! Огонек ударил ему в руку. Короткая стрелка с кровавой каплей у основанья. Искровый самострел! Попал в Перст Вильгельма — лишь потому Джо еще жив.

— Аааааа!..

Он прыгнул в сторону, влетел в ближайший дом. На бегу уложил кого-то, перепрыгнул через тело. Сзади щелкнуло — пригнулся; мелькнул огонек над головой. Гостиная, кухня, кладовка… Где же дверь черного хода?.. Рыжее, мелкое метнулось под ноги, мявкнуло. Он шарахнулся, врезался, что-то посыпалось, разбилось… Тьма вас сожри!

— Сдавайся, сволочь, ты окружен.

Оглянулся, дал серию огней, поджег коридор за собой. Саданул Перстом по задней двери. Выпрыгнул на задворки, помчал, не разбирая. Уйду из западни, потом сориентируюсь! Двор, палисад, другой двор. Куча дров, сарай, телега, псовая будка: «Гав-гав-гав…»

Тунк — болт в стену сарая за фут от него. С крыши бьют, гады…

Вильнул, выстрелил, вильнул. Влип лицом в белое, холодное. Замерзшее белье на веревке. Тьфу, напасть! Содрал, отбросил, прострелил забор. Прыгнул в дыру, присел, перевел дух.

Врагов не было — кажется, отстали. Но и закатники не появились — видимо, погибли все, кто следовал за ним. Вот тьма… Зато на центральной площади стоит целый полк. Вернуться бы туда — только каким путем?

Джоакин стянул шлем и прислушался. Там гремит, там звенит, там крики и стоны… Только на юге, вроде бы, тихо. Пройти как-то дворами в южный район и через него вернуться к центру. Либо — к медведям, что держат ворота.

Ну, а как пройти на юг? Ага, обойти курятник, перелезть сугробы. За поленницей в щель между домов. Теперь забор — не беда, пробить плетью. За забором — большой двор и сарай. Пройти его насквозь и, кажется, попаду куда надо…

Большое было строение, как для сарая. Скорей, похоже на склад или цех. Джоакин нашел заднюю дверь, сбил плетью замок, вошел. Внутри стоял резкий смрад, будто от краски или обувного клея. Сапожная мастерская? Нет, не она. Какие-то полотнища свисают со стропил — здоровенные куски цветной ткани. У стены стоят бочки и колбы, ванна для химикатов. Наверное, красильный цех…

Джо отбросил полотно, закрывшее дорогу, и тут острие копья уставилось ему в грудь.

— Не двигайся, парень.

Он произвел выстрел сразу, едва блеснул наконечник. Плеть сломала и древко, и руки врага, и ребра. В тот же миг Джо обернулся, поскольку второй копейщик зашел сзади. Поймал рожу в прицел, обвел подсветкой…

— Джоакин?! — выкрикнул враг.

Они застыли, точно две статуи. Джо целился в лицо своему бывшему оруженосцу. Весельчак держал на изготовке копье, но смотрел в сторону, вниз.

— Зачем же ты, брат… Что ты наделал…

Холодея от предчувствия, сир Джоакин Ив Ханна поглядел на первую жертву. Сломанный, как ветка, на полу лежал Салем из Саммерсвита.

— Нет!.. Я же не хотел… Не хотел я!..

Перед глазами поплыло. Не разбирая дороги, Джоакин бросился бежать.

* * *

Война в горах — особый вид искусства. Кажется, горы дают безграничные возможности для обороны, а также для засады. Все дороги узки, высоты труднодоступны, легко выбрать место, чтобы поймать врага в каменный мешок и расстреливать с высоты. Но важно понимать: тот, кто устраивает засаду, сам подвергается большому риску. Горы не дают ни пространства для маневра, ни запасных путей для отхода. Если хотя бы малый отряд врага сумеет зайти тебе в тыл — ты окажешься заперт и обречен на погибель. В горах идеальная позиция легко становится идеальной ловушкой.

Герцог и кайр учитывали это с самого начала, еще когда в степи планировали кампанию.

— Флеминг — вероломный фанатик, — говорил Джемис. — Он может попытаться обмануть нас, несмотря на заложников.

— Его обман тоже сыграет нам на руку! Флеминг попытается захватить нас в плен, чтобы узнать, где мы держим заложников. Он устроит засаду и поймает весь наш отряд в западню. А мы превратим его засаду в свою собственную.

— Тогда нужно заранее знать место западни. Вы же не можете предсказать мысли Флеминга!

— Я внук Агаты, предвиденье — мой талант! А еще, я сам скажу Флемингу, по какой дороге пойду.

— Даже на одной дороге будет несколько мест, подходящих для засады.

— Флеминг выберет из них ближайшее к Первой Зиме. Он захочет не только поймать нас, но и успеть поучаствовать в штурме замка. Потому да, я знаю наперед, где встанут беломорцы. И по какой тропе вы с Орудием зайдете ему в тыл.

На Беломорской дороге, всего в паре миль от Первой Зимы, есть ущелье. По обе стороны от него — плосковерхие выступы скалы, идеальные для размещения вражеских солдат. А еще выше на горной круче — едва заметная пастушья тропа. Много лет назад Эрвин бродил по ней, размышляя о стратемах, и угодил под дождь, и грелся в пещере у костра. Огонь развел Брант Стил — тогда еще не кайр и не грей, а обычный пастух, даже не узнавший Ориджина в лицо. А в своде пещеры имелась щель, через которую дым выходил наружу. Дымный хвост, бьющий прямо из склона горы, заметен очень далеко…

Из-за плеча вдовы Шер герцог смотрел на север — и губы растягивались в хищном оскале. Он видел дым — а значит, план битвы работал! Джемис на позиции и готов к атаке. Вражеское войско поделено на части, почти не связанные между собой. Их можно разбить, если ударить в нужный момент. И этот миг уже близок!

Шаваны расстреливали замок. Другие шаваны орали на обозных слуг:

— Прочь отсюда, лысые хвосты! Вы нам мешаете, уйдите!

Слуги кланялись им:

— Помилуйте, добрые господа! На нас напали сзади, нужна помощь!

Шаваны трясли нагайками и Перстами, кричали что-то грозное… Но Эрвин смотрел не на них, а на землю. Искал взглядом: нужное должно быть где-то здесь. Всюду мертвецы, буквально всюду. Среди них найдется и тот, который нужен.

Из воздуха возник Виттор Шейланд и сразу обрушился на обозных:

— Что за дурость?! В тылу никого нет, никто не нападал!

— Но добрый граф, мы видели сами…

— Вы идиоты! Случайно возник пожар — только и всего! Там нет врагов, убирайтесь!

Они стояли на месте, боясь уйти. А Эрвин искал глазами — и, наконец, нашел. Прижался к уху вдовы:

— Впереди, слева, труп возле знамени — видишь?

— Вижу.

— У него сигнальный рог. Слезь с коня и дай мне.

— Милорд, нужно трубить? У вас легкие… Давайте лучше я.

Эрвин взял ее за шею:

— Тот, кто затрубит, — умрет. Слезь с коня и дай мне.

Она аж вздрогнула под рукой.

— Милорд, я просигналю!..

— Глупая, — прошипел герцог. — Ты знаешь меня три дня. Умрешь когда-нибудь потом, за кого-то более знакомого. А сейчас — дай чертов рог и ложись на землю!

Он чуть не сбросил ее с седла и согнулся, давясь от кашля.

Граф Шейланд сказал:

— Я приказываю вам, идиоты, убраться в тыл. Вы мешаете ходу сражения. Уходите, или…

В этот миг у Сормаха слетела голова.

Всадники даже не заметили сразу — глядели на графа. Здоровенный однорукий шаван вздрогнул и уронил подбородок на грудь, а затем повалился из седла. Тело грянулось оземь, голова откинулась на лоскуте кожи, как на привязи.

— Лысый хвост!.. — крикнул кто-то из шаванов.

И тоже рухнул с коня, хватаясь за вмятину в груди.

Иона! — понял Эрвин. Сестра, милая, я тебя обожаю!

Шаваны завертелись на месте, целясь из луков, поднимая Персты. Они смотрели во все стороны, ища угрозу — но не находили. Рядом нет врагов, лишь толпа безоружных слуг обоза.

— Дух Червя… — начал шаван с Перстом и сложился вдвое. Плеть перебила хребет.

— Где он?! Где этот гад?!

Они секли взглядами толпу беженцев — и не видели стрелка.

Зато Эрвин видел все. Лид и Обри как бы невзначай сблизились, прикрыв Иону с двух сторон. А она лежала на трупе кайра — незаметная, мертвец среди мертвецов. Ничтожное движение ее руки никак не отследить, свист плети не расслышать в звуках боя. Раз — и голова ханида отпала на спину. Конь вздыбился, скинув с себя труп.

— Найти его! Найти шакала!..

Шаваны вскинули луки и Персты, грозно надвинулись на толпу. Две сотни всадников, в том числе восемь ханидов. Они недооценивали опасность, несчастное дурачье. Никто прежде не применял Персты тайком. При доле удачи Иона выкосит всех — а они так ее и не увидят!

— Милорд, я?.. — одними губами прошептала вдова Шер.

Он выдрал рог из ее руки и прошипел:

— Ложись, дура!

Пряча рог за спиной, чтоб не увидел Шейланд, Эрвин последним взглядом окинул поле боя. Теперь он действительно видел все.

Та часть орды, что бурлила перед замком, замедлила вращение, сгрудилась у моста. Она стреляла из Перстов и луков, но расслабилась — и стала уязвимой.

Шаваны задней линии гибли от руки Ионы и не думали ни о чем другом.

Из ворот Первой Зимы выбегали солдаты закатников. Спасались бегством! Их начали бить на улицах — согласно плану!

Все складывалось. Через несколько минут противник окажется в полном смятении. Вот время для атаки. Нужно подать сигнал!

— Это кто-то из обозных, — холодно произнес граф Шейланд. — Поскольку мы не видим его, остается один путь: убейте всех.

Ханиды подняли Персты в тот же миг, когда герцог поднес рог к губам.

Именно в этот миг он понял кое-что. Я не умру. Не сегодня, не завтра, никогда! Вот о чем говорила Агата: я приду в собор и увижу ее на фреске! Спасибо за шуточку, подруга.

Персты Вильгельма полыхнули, превращая в пепел обозных слуг. Толпа разразилась криком и метнулась врассыпную. Вдова Шер упала наземь, закрыв голову руками. А герцог Ориджин пришпорил коня и помчался вскачь.

На ходу он трубил сигнал к атаке.

Шаваны не сразу заметили его. Все побежали и поскакали, он тоже… С опозданием степняки поняли, откуда трубит рог. Сразу двое нацелили Персты — и Эрвин рванул лошаденку в сторону. Полыхнул огонь, жаром обдало лицо.

Иона, стреляй! Убей их для меня!

Один подох сразу. Второй — через миг.

Эрвин вонзил шпоры и погнал кобылу прямо на озерный лед. Смола горит на льду, но он еще цел, — значит, выдержит и меня! Эрвин влетел в клубы дыма и снова затрубил сигнал.

Мигнул Перст. Чиркнула плеть — разлетелись ледяные брызги. Давай, сестрица!

Он не оглядывался, поскольку знал: Иона убьет каждого, кто поднимет Перст Вильгельма. Шаваны ее не видят — а значит, им конец! Эрвин мчал по льду сквозь черный смоляной дым, прямо к родному замку. Всю силу легких, сколько осталось, он вливал в рог.

Сзади раздался топот, шаванский отряд выехал на лед и помчал по его следам. Над головою засвистели стрелы. Иона, не отвлекайся на этих! Бей перстоносцев, с мелочью справлюсь сам!

Он направил лошадь на черное блестящее пятно, где смола уже догорела. Здесь лед истончился, трещины побежали от копыт. Если б не фреска Агаты, прямо сейчас я мог бы погибнуть. Но я же точно переживу битву — так сказала Праматерь!..

За спиной раздался треск и плеск, и дикое ржание. Конные лучники ухнули в полынью. Эрвин выехал на твердый белый лед — и опустил рог, когда увидел ворота замка. Они были открыты, оттуда выезжали верховые кайры. Отцовская конница была готова к атаке. Только и ждала сигнала!

Рог — к черту. Глас Зимы — твой час пришел! Эрвин вскинул клинок над головою и начал разворот. Мимо замка — обратно в поле. Копыта выбивали дробь, меч сверкал, словно искра. Ударная кавалерия вытекала из предполья. И на мост, и на лед — всюду сразу. Красно-черная волна вырастала на глазах, а Эрвин мчал впереди нее. Как буревестник перед штормовой тучей.

Теперь он скакал прямиком на орду. Тьма тьмущая шаванов! Если хоть на миг представить, сколько их… Не стоит даже миг тратить на ерунду. Неважно, сколько. Они сдохнут, а я нет. Агата обещала!

Эрвин выбросил клинок вперед, острием указал прямо в сердце орды. Гром копыт накатывал сзади. Силища Первой Зимы догнала его, уперлась в спину, толкнула вперед. Он вылетел со льда на берег и вонзился в толпу степняков.

Впереди оказались лучники. Все еще — лучники! Двуцветный шторм налетел слишком быстро, шаваны не успели перестроиться. Они стреляли — поспешно, беспорядочно, — а кайры врубались в них. Тяжелая кавалерия смела передние ряды. Опрокинулись кони, люди посыпались, смешались с землей. Несколько ханидов открыли огонь, но не успели спрятаться за спины прикрытия. Вдох спустя волна накрыла их, вышибла из седел, перемолола железом подков. Один очутился возле Эрвина. Сброшенный с коня, перекатился, вскочил на ноги, поднял Перст. Шлем слетел с него — лицо столичника, а не шавана. Ветеран бригады, шел за Паулем от самой Реки… Глас Зимы разнес ему череп.

Эрвин мчал сквозь врага и кроил, и колол. Легкие горели, рука наливалась свинцом. Но меч будто сам тянул ее, куда надо. Вот конный лучник — пустил стрелу, промазал — лук на миг застыл в руке. Удар — кисть отлетает, брызжет кровью культя. Вот ганта с длинным мечом — орет, заносит клинок. Ты слишком медлителен, парень! Эрвин уже скачет дальше, а тот обливается кровью, роняя за спину меч. Вот черные усы и злые глаза — так и полыхают яростью. Хорошо, когда у шлема нет забрала! Глас Зимы ставит подпись — багряный росчерк поперек лица.

Сестра, — думает Эрвин. Иона, любимая, этот праздник я хочу делить с тобой! Правда же, твой Перст достает сюда?

Голова врага лопается, как орех. Эрвин не успел донести меч, а она разлетелась сама. Эй, дорогая, не отбирай мое лакомство! Торт большой, возьми другой кусочек!

Впереди тяжелый отряд врага. Пластинчатая броня, длинные копья. Да, у шаванов тоже есть такое. И я мчу прямиком туда, а их — человек двести. При всем желании сестра не уложит столько… Светлая Агата, к тебе обращаюсь! Ты сказала: мы увидимся в соборе. Я точно запомнил: не на Звезде!

— За Север! За Агату!..

Красно-черное вокруг него, и красно-черное — в небе! Огненные снаряды, дымные хвосты — залп камнеметов. Бочонки смолы лопаются среди врагов, кони ржут и мечутся, встают на дыбы. Кайры врезаются в месиво. Тяжелые рыцари Стэтхема нанизывают шаванов на копья, точно жуков на иглы. У Эрвина нет копья, но есть Глас Зимы — быстрый, как ветер. А враг смятен и не успевает защищаться. Шаван шарахнулся от огня — прямо под клинок. Конь на дыбы — получай удар по ноге всадника. А этот только замахнулся — сразу сдох от плети. Ну что же ты, сестра! Я бы достал его, уколол под щитом, неужели не видишь?..

— Милоорд!.. — кричат откуда-то.

Он еле слышит. Оглушен звоном стали, громом копыт, грохотом крови в ушах.

— Милооорд, назааад!

Какого черта — назад?! Это мой торт, я хочу его съесть! Иона выдирает куски изо рта, а теперь еще вы?

— За Агату! За Север!.. — кричит он, рубя нового шавана.

То есть, думает, что кричит, а на деле — едва шепчет. И рука уже совсем тяжела, даже легкий Глас Зимы ощущается как молот.

— Берегитесь, милорд! Впереди Перст!

Точно! Вон там — шаван без меча, машет голой рукой, как дирижер в оркестре. Сейчас я его! Пока Иона не опередила!

Эрвин прорывается сквозь жидкое прикрытие. Чей-то меч свищет мимо головы, ответным ударом герцог разрубает шею. Бедные идиоты, на что вы надеетесь? Я же не могу умереть!

Он скачет прямо на ханида, и уже видит точку, куда войдет клинок Гласа Зимы. «Дирижер» делает взмах рукой. Плеть разбивает череп кобылы и на излете хлещет Эрвина по ребрам.

Он летит, он падает наземь. Хватается за собственный бок, чувствует холод стали. Ага, это вывернуло пластины брони. А это что? Скользкое, твердое, зазубренное… Обломок ребра? Торчит наружу?.. Нет, чушь какая-то! Агата поклялась, я не могу умереть сегодня!..

Вдох спустя его накрывает чудовищная боль.

* * *

На радостях Менсон крепко поцеловал жену и вспрыгнул на стол, опрокинув посуду.

— Брр-раво, кайры! Так держать!

Картина изменилась перед его глазами. Теперь Менсон видел не воинов и коней — а лучи. Из ворот замка лилась река прекрасного рубинового света. Широкой волною катилась по земле и смывала мусор. Ох, и много его было: всю долину усыпали куски зеленой, коричневой, желтой грязи — как бутылки и объедки после долгого застолья. Река сметала их с пути, подминала под себя, растворяла. Иногда попадался слишком твердый комок, река не могла сразу поглотить его. Тогда помогал кто-то невидимый: ниоткуда прилетала молния, раскалывала комок, и обломки тут же терялись в потоке. Река очищала долину, оставляя после себя лишь белый снег в алых каплях. Это было так красиво, что сердце старого шута пело от восторга.

Город тоже теперь выглядел иначе. Вместо стен, улиц и крыш Менсон видел живое существо: матерого, сильного, хищного зверя. Охотник ранил его, вогнав копье в грудь. Но зверь, рыча от ярости, ударил в ответ — и копье вылетело из раны, а охотник покатился кубарем, ломая себе кости. На глаза Менсона навернулись слезы радости:

— Смогли все-таки! Смогли, молодцы мои…

Адриан и ганта Бирай, и все, кто ставил на Шейланда, молча хлопали ртами. За какой-то час все перевернулось с ног на голову. Только что битва казалась решенной — но вот закатники побиты и изгнаны, орда обращена в бегство, а на стороне Ориджинов появился перстоносец.

— К-к-как это случилось?.. — заикаясь, выдавил герцог Морис.

— Зы-зы-запросто! — передразнил шут. — Поставили засаду — точно как у тебя в Лабелине. А орду обезглавили Перстом и погнали к чер-ррртям собачьим!

— Откуда возник Перст? — полюбопытствовал Второй из Пяти.

Ему ответил Франциск-Илиан:

— Младший Ориджин вернулся из Степи. Должно быть, захватил пленника.

Адриан и Серебряный Лис не раскрывали ртов. Все их вдумчивые прогнозы лопнули по швам. Закатники отступали из города в состоянии, близком к панике. Кавалерия Стэтхема вошла в раж и гнала шаванов через лабиринт. Петляя среди глыб, степняки теряли скорость, и северяне с удовольствием рубили их. Невидимый перстоносец тоже продолжал свою жатву.

— Королева Маделин, вы подвели меня, — наконец, сказал владыка. — Ваш агент солгал. Ориджин не собирался идти на сделку.

Леди-во-Тьме лишь пожала плечами:

— Даже лучших агентов иногда раскрывают. Вы должны были учесть возможность.

Адриан скрипнул зубами и повернулся к изображению:

— А ну, покажите мне северный фланг!

Птаха перемахнула через замок, чей гарнизон боролся с пожаром, и спикировала к северному предполью.

Менсон охнул, на миг растерявшись в разноцветном вихре. Смешались багрянец кайров, шейландская зелень, альмерская белизна. Яркой черной точкой выделялся полководец, лорд Рихард. Вопреки законам природы, он был черен — и светился. Лучи мрака окружали его ореолом. Шут видел душу полководца: ни расстояние, ни доспехи не могли ее скрыть. Рихард кипел бешенством и отчаяньем. Он видел, как орда обратилась в бегство. План наступления рухнул, последний шанс на победу остался в его собственных руках. Атаковать с севера — стремительно, сейчас! Раздавить кайров Блэкберри, пробить стену, ворваться в замок… Черными лучами гнева он хлестал своих солдат: на штурм, поганые трусы, в атаку!

Но солдаты тоже видели поражение орды. Они прекрасно понимали: кавалерия Стэтхема может объехать озеро и прискакать сюда, по наши души. Не лучше ли отойти, пока возможно?

Единственными, кто легко подчинился приказу, были монахи братства Вильгельма. Остальных солдат Рихард гнал в бой насмешками, посулами наград, прямыми угрозами: «Атакуйте, или я вас перебью!» Кое-как он слепил воедино куски, на которые разваливался корпус, и бросил в наступление. Лишь одна часть не вступила в бой: беломорские кайры как стояли на фланге, так и остались. Рихард в бешенстве помчал к ним, с криком обрушился на командира… И Менсон заранее знал, что произойдет: видел по цвету. Эти кайры светились рубиновым, в точности как Первая Зима.

Арбалетный залп ошеломил Рихарда. Незримая броня защитила его тело, но коня она не прикрывала! Животное рухнуло, пораженное в голову. Рихард выпрыгнул из седла, неловко приземлился среди кайров. В следующий миг на него, как на мустанга, набросили аркан. Опрокинули на землю, навалились, принялись вязать. Пояс Колдуна задерживал железо, но голые руки с веревками проникали сквозь барьер. Рихард бился под грудой врагов, пульсировал мраком, истекал черными слезами… А «беломорцы» уже отбросили свой флаг и подняли черного нетопыря ориджинов. То были не кайры Флеминга, а переодетые иксы.

Шейландцы и альмерцы не успели опомниться, как их атаковали с двух сторон. Кайры полковника Блэкберри давили по фронту, иксы налетели с фланга. Люди графа Виттора заняли оборону, перстоносцы открыли огонь из-за спин латников. Но внезапно солдаты графа стали падать на землю с тяжелыми увечьями. Сами собою лопались доспехи, ломались кости, трещали черепа. По ним били плетью Вильгельма! Стрелок спрятался в скалах и видел врага, как на ладони. А перстоносцы Шейланда никак его не замечали. Они начали поливать скалы огнем — и этим только привлекли к себе внимание. Герцогский стрелок перебил троих, а четвертый — последний — бросился наутек.

— Лысые хвосты, — выругался Бирай и хватил кулаком по стене.

— Глядите, глядите!.. — вскричала Валери.

Первую атаку в этот день совершили монахи братства Вильгельма, на их же долю выпала и последняя. Шейландцы и альмерские рыцари уже дрогнули и готовы были сдаться. Но для вильгельминцев поражение в этой битве стало бы крушением веры. Сдаться — значило предать память Галларда. Монахи не могли этого сделать.

Пока стрелок герцога расправлялся с перстоносцами, монахи ушли из-под огня, перегруппировались и ринулись в отчаянный бросок. По северному флангу обойдя месиво боя, внезапно обрушились на иксовые роты. Менсон видел, как столкнулись два огня, проникли друг в друга иглами света, сплелись в танце — и начали угасать. То была схватка двух смертельно измотанных врагов. Иксы совершили долгий марш и с трудом одолели засаду беломорцев. Монахи Вильгельма тяжко штурмовали лабиринт, затем сражались на северном фланге. И тем, и другим пора было снять доспехи и рухнуть без сил. Но таковы были вера и мужество вильгельминцев, что им удалось-таки потеснить иксов! Одна рота боевого братства пробилась к месту падения Рихарда. Кайры бросили пленника и схватились за мечи. А Рихард, оставленный лежать, нашел способ скинуть с себя путы. Он был связан по рукам и ногам, но Перст Вильгельма оставался при нем, и Рихард выстрелил. Туда, куда мог: в землю под собой. Он очутился в сплошной луже огня, одежда полыхнула на нем, однако сгорели и веревки. Извиваясь от боли, покрытый ожогами, он сумел дать несколько выстрелов по врагу. Ближайшие иксы упали замертво, и монахи окружили Рихарда.

Целиком перенесшись на поле боя, Менсон уже и забыл, где на самом деле находится. Кажется, он целовал жену, потом плясал по столу и очутился возле владыки. Потом явился адъютант с докладом для Адриана, загородив собой весь вид. Менсон, ругаясь, отошел в сторону — как тут Карен поймала его за руку:

— Послушай меня…

— Давай потом! Лучше смотри: мы побеждаем!

Это было уже очевидно. Монахи подняли Рихарда на ноги, накрыли плащом, чтобы герцогский стрелок не мог его отличить. Но положение уже стало безнадежным. Шейландские солдаты обратились в бегство, рыцари Альмеры сдавались в плен, Рихард остался с одними вильгельминцами. Северные арбалетчики взяли под прицел монашеский отряд, иксы перегруппировались и изготовились к бою. Однорукий командир иксов поднял платок — предложил переговоры. Монашеский командир вышел вперед. Оба откинули забрала и так кивнули друг другу, что стало ясно: они знакомы. Гордон Сью указал на землю и что-то сказал — видимо, предложил сдаться. Монах мрачно качнул головой. Гордон Сью глянул через плечо: на батальон Блэкберри, на арбалетчиков, занявших позицию. Дескать: я признаю твою отвагу, но шансов-то нет. Монах сотворил спираль и шагнул назад, под защиту своих бойцов. Они сомкнули щиты и начали пятиться в сторону гор. Где-то среди монахов был Рихард с Перстом Вильгельма. За вдох он мог убить командира иксов — однако не стрелял. И Гордон Сью тоже не дал команды арбалетчикам. Монахи отступали в горы, иксы смотрели им вслед. Менсон видел тонкие серебристые нити, связывающие врагов…

— Любимый, это очень важно.

Карен сжала его ладонь и прошептала прямо в ухо:

— Сейчас случится плохое. Пускай эта вещь будет у тебя.

Менсон ощутил в пальцах нечто маленькое и круглое.

— Что за дрянь?..

— Не смотри. Только слушай. В столице я встретила Дороти, а после нашла пилюлю в своей сумке. Это медленный смертельный яд.

Шут задрожал и хотел отбросить пилюлю, но сухие пальцы жены не отпускали его.

— Слушай внимательно. У меня осталась минута. Произойдет неизбежное. Сохрани яд. Возможно, ты захочешь убить человека. Надеюсь, захочешь.

— Да что за…

— Я очень люблю тебя. Всегда буду любить.

Он потянулся ее поцеловать.

— Взять их! — приказал Адриан.

Вдох спустя руки ганты Бирая оттащили шута от жены. Птаха без Плоти все еще показывала что-то, но взгляды придворных обратились к Менсону.

— Скажи-ка, старый друг, — осведомился владыка, — ты об этом знал?

Шут заморгал:

— О чем?..

— Не разыгрывай наивность. Знал или нет?

— Да о чем? Что Ориджины победят? Ну да, догадался…

— Не об этом речь, друг мой, — Адриан потряс бумагой, которую принес адъютант. — Здесь донесение с берега Верхней Близняшки. Что в нем сказано?

Менсон вызверился:

— Да очумели вы с этой Близняшкой! На кой она вам сдалась? Там вино течет вместо воды?!

И лишь потом, по движению брови владыки, шут понял, что натворил.

— Ты сказал: «сдалась вам». А кто еще говорил тебе о Верхней Близняшке?

Менсон сжал зубы, челюсти буквально свело судорогой. Несколько крупных шмелей взлетели над головой Адриана.

— Кто-то звал тебя поехать на Близняшку, не правда ли? Любопытно, кто?..

Владыка повернулся, и его шмели, как по команде, впились в лицо Карен.

— Вы-то знали, леди Лайтхарт. Вы точно знали… — Адриан повысил голос, чтобы слышали все в трапезной, — …о том, что герцог Фарвей предоставил флот ориджинскому генералу Хортону. О том, что пять батальонов кайров, а также полк вашего брата встали на берегу Верхней Близняшки — то есть, у нас за спиной!

Кто-то ахнул, кто-то зашептался, чей-то бокал звякнул об пол. Шмели ползали по голове Карен, жалили щеки, забирались в волосы.

— Оставь ее, владыка! — заорал Менсон. — Она баба, что с нее взять. Это я виноват, что не уследил! Меня накажи!

Адриан качнул головой:

— Я предупреждал, что спрошу с нее. Леди Карен Арденская, в девичестве Лайтхарт, обвиняется в измене. Впредь до суда она помещается в темницу Майнского замка.

По его сигналу Гурлах и Косматый схватили Карен и потащили прочь. Она смотрела только на мужа, и он читал по губам: «Я люблю тебя. Всегда буду любить».

Менсон рванулся к жене, но Бирай сшиб его с ног и бросил на колени.

— Для твоего же блага, — сказал Адриан, — тебя тоже стоило запереть. Но мы применим иной способ. Где твой флакон?

Бирай охлопал карманы шута и вытащил пузырек. Адриан понюхал жидкость.

— Я знаю твои хитрости. На сей раз вода не подойдет, нужно проверенное средство.

Он махнул болотнику, и тот подал владыке другой пузырек.

— Здесь настоящая эхиота. Выпей-ка, успокой нервы.

Менсон потянулся было, но отдернул руку, вспомнив про яд, зажатый в ладони.

— Пей! — приказал Адриан и открыл пузырек. — Выпей сразу половину!

Другой рукой шут схватил стекляшку и вылил зелье в рот.

— Молодчина. Ганта Бирай, проследи за тем, чтобы он принимал лекарство утром и вечером. А сейчас, господа, прошу покинуть трапезную… — Владыка оглянулся на окно, за которым остатки армии Шейланда уходили из долины. — Генералы, вас прошу остаться. Нужно обсудить нашу дальнейшую стратегию.

* * *

Джоакин вылетел из города ни жив, ни мертв. Его трясло, Перст Вильгельма обжигал кожу. Казалось, руку заковали в раскаленные кандалы. Был и страх — как не быть, если на глазах Джоакина городские улицы разжевали целый полк! Но не страх гнал рыцаря из Первой Зимы.

Он очутился в поле, среди сотен отступающих закатников. Все растерянные, ошеломленные — дикие глаза, перекошенные рты. Они выглядели как люди, сбежавшие из пасти чудовища. Однако имелось подобие порядка: знаменосцы размахивали вымпелами частей, капитаны собирали свои роты. Штаб генерала Хориса сумел покинуть город, на что указывал его личный вымпел. Джоакин направил коня туда.

Вокруг штаба бурлило. Выжившие офицеры подъезжали за приказами, адъютанты генерала передавали им: собраться здесь и там, доложить о потерях, построиться в колонны. Джоакин проехал сквозь водоворот, приблизился к Хорису. Его встретил перстоносец генерала:

— Ага, ты выжил! Значит, двое нас.

Я больше не стреляю, — хотел сказать Джоакин, но зачем говорить это простому солдату?

— Генерал, позвольте…

Хорис заметил его:

— Сир Джоакин…

— Случилось страшное, — сказал рыцарь.

— Да, случилось, — согласился генерал.

Оба говорили не о поражении. Было и нечто пострашнее.

— Погиб прекрасный человек, — сказал рыцарь.

— Да, — кивнул генерал.

— Я его убил.

— Нет, не вы.

Перст буквально полыхнул при этих словах. Джоакин едва удержался, чтоб не содрать его с руки. Наверное, Хорис хотел утешить рыцаря: «не вы убили» — значит, убил Избранный, а вы лишь стали инструментом. Но на сей раз Джоакин не смог поверить. Я убил, только я.

— Мы готовимся… — начал Хорис, и тут повеяло прохладой.

Блеснув серебром доспехов, возник граф Шейланд.

— Что происходит, тьма сожри? Почему вы здесь?!

— Мы потеряли город, — холодно доложил генерал. — Тщательно спланированная засада, примерно двадцать тысяч человек, усиленных искрой.

— Идиоты! Как вы могли попасть в засаду?!

— Вы мне ответьте, граф. Вы провели разведку и сказали, что в городе только мирные люди. Но там оказался целый искровый полк.

Шейланд грязно выбранился.

— Не видел я этих гадов! Наверное, переоделись в городскую шваль!

Джоакин переспросил:

— В шваль?

— В холопов, в мужичье!.. Скинули мундиры, надели тряпки!

Рыцаря больно укололо под ребра. Холопы, мужичье…

— Генерал, — процедил граф, — я приказываю вам вернуть город.

— Это невозможно, — ответил Хорис.

— Еще как возможно! На сей раз не допускайте засад. Просто жгите Перстами каждый дом на пути. Превратите это место в пепелище — и над пустыней поднимите наш флаг!

Губы Хориса искривила печальная улыбка:

— Скажу иначе: я не хочу этого делать. Вы же знаете, что произошло?

— Знаю, тьма вас сожри! Толпа слепых идиотов забрела в капкан!

Генерал даже не заметил оскорбления.

— Странно, граф, что Ульяна Печальная вас не уведомила. Пауль погиб.

— Что?..

— Погиб еще во время дневной песни. Я боялся поверить чувствам, но теперь сомнений нет. Пауль покинул нас.

Виттор помедлил, взвесив последствия.

— Допустим. И в чем беда?

Хорис кивнул так, будто получил доказательство своим мыслям.

— Вы совершенно глухи. Вы никогда не слышали Павшую, верно? Пауль был ее другом, а вы лишь напялили Предметы.

— Я Избранный!

— Нет, вы простой властолюбец. И я не осуждаю вас, но поймите: мы-то пришли не за властью. Мы шли по зову Павшей. Теперь ее голос умолк.

Шейланд пожевал губы, справляясь с раздражением.

— Ничего, Павшая нас услышит. Я перемещусь в Лид и возьму у брата деконструктор. Подорву все Предметы, что попали к врагу, а потом мы снова пойдем в атаку. Задействуем резервы — целый полк медведей даже не побывал в бою. Соберем перстоносцев: выжило трое из орды, и один у Рихарда, и двое у вас. А сир Джоакин стоит четверых!

— Агатовская спесь… — невпопад обронил рыцарь.

— Вы о чем?

— Простые люди, вы и я, намучились от агатовской спеси. Так вы сказали, правда?

Граф не ответил, поскольку рядом возникла толкотня. Пара офицеров протиснулась к Хорису, ведя какого-то человека.

— Генерал, позвольте доложить… — офицер запнулся, не найдя слов.

Этот человек был совершенно жуток. Тощее, изможденное тело тряслось от холода, щеки впали, губы стали голубыми, пятна обморожения виднелись на лице. По меньшей мере несколько суток несчастный провел на морозе.

— Брат… — просипел Мартин Шейланд, едва разлепив губы. — Братик, я п-п-пришел…

Джоакин бросился поддержать Мартина. Генерал быстро скомандовал:

— Орджу. Лекаря. Одеяла.

Но Виттор среагировал иначе:

— Что ты сделал с собой, идиот? В проруби искупался?

— Я п-п-пришел предупр… дить.

— О чем, тьма сожри?! Что мне придется платить лекарю?

— Я б-б-бежал пешком от Л-лида дост… Створок… П-п-потом нак-оне…

Глаза Джоакина полезли на лоб. Мартин тогда поступил по-гадски, но такой подвиг искупал все, что угодно! Пешком, по морозу, от Лида до Створок Неба!

— Кончай мямлить, — выплюнул граф. — Давай сюда Голос Бога и иди в лазарет.

Мартин затрясся — на сей раз не от холода.

— Н-нету П-предметов… Иона забрала. У нее была Пы-пыль.

Граф лишился дара речи. Мартину в рот влили орджа из фляги. Он повторил:

— И-иона забрала П-перст и Голос. Околдовала меня Пылью. Заб-брала Предметы…

— Так это Иона?! — Шейланд брызнул слюной от ярости. — Долбаный вражеский перстоносец — моя Иона?! И это ты ее отпустил?!!

— Ян-не отпускал… Х-хотел уб-бить, но она меня Пылью…

— Ты вошел к ней, тупая скотина! Ты к ней вошел, и она отняла Перст! Ты… ты стоил мне победы, полоумный урод!

Обмороженное лицо Мартина исказилось гримасой обиды. Он хлебнул еще, чуть не половину фляги залпом. Сказал без заикания, холодно и жутко:

— Вит, извинись передо мной.

— Ты очумел?!

— Я всегда был прав. Я говорил: убей ее. Говорил: она нас погубит. Я четыре дня бежал по морозу, чтобы п-предупредить. Извинись, или ты мне не брат!

— Желаешь извинений?.. — прошипел граф Шейланд и исчез.

Возник за спиной брата и выхватил кинжал из ножен офицера. Когда Мартин обернулся, Виттор всадил клинок ему в живот.

— Прости меня, братец.

Вырвал кинжал и вонзил снова со всею силой, забираясь клинком глубоко под ребра.

— Прости, мне очень жаль.

Мартин упал на колени, прижал руки к дыре в животе, застонал и опрокинулся набок. Смертельная обида так и застыла на лице.

Граф Виттор Кейлин Агна вытер кинжал об его одежду и вернул офицеру. Сказал спокойно, будто даже с облегчением:

— Одна проблема решена. Теперь мы знаем, что у Ионы Перст этого идиота. Я возьму Голос Бога и уничтожу ее. Сир Джоакин, найдите мне…

В этот миг рыцарь, наконец, нашел идеальное применение Персту Вильгельма. Именно так следовало поступить давным давно.

Джоакин Ив Ханна вскинул руку и выстрелил в голову графу.

Плеть размозжила лицевые кости, вещество мозга брызнуло во все стороны, один глаз лопнул, а второй шлепнулся на снег, как недоваренное яйцо. Тело начало падать, но исчезло, еще не достигнув земли. Мертвый граф не выбирал точку перемещения. Сила Предмета сама убрала разрушенное тело и заново воссоздала здоровое. На том же самом месте.

Джоакин выстрелил снова. Теперь — в шею. Хребет вывернуло так, что позвонки распороли затылок. Обнажилась дырявая гортань, воздух вышел из нее с пузырьками крови.

Тело исчезло и появилось, устранив повреждения. Джоакин сделал новый выстрел.

Броня Абсолюта не была сплошной — имелось по меньшей мере восемь открытых участков тела. При каждом появлении графа рыцарь стрелял в один из них, а затем добавлял в лицо. Виттор Шейланд возрождался ровно на вдох, чтобы услышать хруст своих костей и снова умереть. Когда погибло десятое тело графа, генерал Хорис положил руку рыцарю на плечо:

— Довольно. Ульяна не хочет его брать.

Джоакин задержал выстрел. Возникший граф успел посмотреть вокруг. Испуганный, забитый, как придавленная мышь. Метнулся взглядом — куда бежать?..

— Холопы, — буркнул Джо и выстрелил еще раз.

Но за миг до этого граф исчез, чтобы больше уже не появиться.

Генерал хлопнул в ладоши, привлекая внимание офицеров:

— Сигнал к отступлению. Отходим в Створки Неба.

И спросил у Джоакина:

— Вы с нами, сир?

Рыцарь стащил с руки Перст Вильгельма.

— Я подаю в отставку. Больше никогда не хочу стрелять.

Стрела

Эрвин София Джессика пришел в себя, но не спешил открывать глаз. Он решил: неплохо бы сперва понять, на каком я свете. Например, я могу быть в плену у шаванов, и нужно готовиться к любому непотребству. Или более вероятный вариант: я уже на Звезде. Тогда я рад, что добрался так легко: буквально никаких ощущений, даже боль пропала! Но упреки Агаты неизбежны: уж она найдет за что раскритиковать… Наконец, есть еще одна возможность: я дома, в Первой Зиме. Против этого имеются два аргумента: не болят ни легкие, ни ребра, что очень странно для человека с легочной хворью и дырищей в боку. Но есть и довод за: чертовски знакомый голос, который треплется с тех пор, как я очнулся.

— …летели со всех сторон! Мы прикрывались щитами, прятались за уступы, кое-как постреливали из арбалетов — а беломорцы сверху гатили, чем только могли. Накушались мы досыта, но ничего, устояли. А потом кайр Джемис вышел на позицию — и тут уж начался балет!

Эрвин легко узнал болтуна: капитан Гордон Сью Роуз. Ничего странного, что он тоже на Звезде — после такой-то засады. Но кому он рассказывает? Неужто Ульяне Печальной?..

— Этот спектакль, доложу я вам, придумал еще герцог. Они с кайром Джемисом построили главный план и запасной, и еще резервный, если те два провалятся. Вот резервный и сработал. Мы как бы зашли в ловушку Флеминга, но на самом деле это мы его поймали. Он-то думал, нас только полторы сотни. Но были еще кайры Коменданта и Мердока, и Джемис с Орудием! Они забрались в горы и оттуда как врезали по беломорцам! Те стояли на уступах — вот их огнем и смело. Посыпались нам под ноги, как спелые вишни! Эх-хе, приятно вспомнить…

Да с кем же он говорит?.. Эрвин чуток разлепил веки и сквозь ресницы посмотрел на болтуна. Все верно, Гордон Сью попивал ордж и распинался перед слушателями. Вот только слушатели сидели у изголовья, и Эрвин не мог их увидеть, не повернув головы.

— Кайр Джемис, доложу я вам, залез на такую площадку, куда даже орлы не залетают. Как он втащил туда Орудие — это тайна века. Но когда разместился, начал бить беломорцев, что тараканов башмаком. Такой прыти и меткости, миледи, я отроду не видел! Этих сдуло, как лавиной. Кто выжил, стали отступать, но нам-то нельзя, чтобы они в долину выбежали. Мы их смогли разрезать на две половины, одну отогнали в сторону Беломорья, а другую пришлось ловить: кого брали в плен, кого рубили на месте. Много времени на это ушло, потому так сильно и задержались, за что от имени всех иксов приношу извинения. Зато целую сотню изловили в плен, и в том числе самого графа. Славная вышла схватка! И ваш жених, леди Нексия, показал себя настоящим героем!

Нексия тоже погибла?! Эрвин аж подпрыгнул на подушке. Правда, вдох спустя осознал один нюанс: синеглазая здесь, а Лиллидей остался там. Есть в этом некая доля приятности…

— Он очнулся, — шепнула Нексия, подтверждая свое присутствие на Звезде.

— Уже давно. Просто хитрит с нами, — сказала сестра и ласково погладила Эрвина.

— Ты тоже здесь? — воскликнул он и открыл глаза.

Подумал: а все не так уж плохо! Во дворце Агаты собрались Иона, Нексия, Гордон Сью, а где-то здесь еще и Деймон, и Айсвинд, и братья Стилы. Какая теплая компания! Ради такого общества можно было и раньше умереть!.. Но потом Эрвин осознал, что видит — а видел он спальню матери в Северной башне замка — и спросил с легким разочарованием:

— Какого черта я все еще жив?

Иона поцеловала его в щеку возле самых губ.

— Я так им и сказала: когда очнешься, ты будешь недоволен. В наше оправдание скажу: мы победили. Враг бежал, потеряв примерно три полка и всех перстоносцев, кроме пятерых.

— Это ясно, так и планировалось. Сколько потерь у нас?

— Погибших около тысячи, втрое больше раненых. Отец и Роберт живы-здоровы. В нашем отряде уцелели все, даже Обри с Лидом.

— А почему не умер я? То есть, понятно: Агата имела в виду фреску, а не настоящую встречу… Но все-таки, куда девались хворь и плеть?

Иона делано надула губы:

— Звучит так, будто ты не рад остаться с нами.

Эрвин смягчился:

— Нет, сестричка, очень рад. Просто мне стыдно: имея две надежные причины для смерти, все-таки остаться живым… Ульяна Печальная затаит на меня обиду.

— Ты не виноват. Всему виной — конспект.

— Что?..

Иона показала тетрадь, исписанную аккуратным девичьим почерком.

— Когда училась в пансионе, я терпеть не могла конспектировать. Хорошо, что, Минерва не похожа на меня. Был один юноша по имени Натаниэль, теперь он куда-то пропал. А у Эмбера в секретариате… Я поняла, что говорю ужасно сбивчиво, но тебе придется терпеть. Чтобы устоять на ногах, выпила пинту кофе с орджем, и теперь я вовсе не леди Рассудительность.

— Да что ж за конспект?

— Он лежал вместе с Рукой Знахарки. Ну, помнишь Предмет, который лечит?.. А тебя принесли в замок — вот такого, эээ… — Иона схватила себя за шею и скорчила рожу покойника.

— Ты пьяна? — догадался Эрвин.

— Конечно! Я сегодня убила больше ста человек. Если б не напилась, то повесилась бы от чувства вины. Но этого нельзя, поскольку теперь я должна человек двести спасти. И вот…

Иона демонстративно приложилась к орджу. Гордон Сью забрал у нее кубок:

— Миледи, не стоит.

— Сестра! Что за конспект?!

— Смотри… где же эта страница… да, вот рисунок: сломанное ребро. Показано, как приложить пальцы, и подписано: молереп. А вот — разрыв сосуда и надпись: еинече… Тьма, просто «кровотечение» наоборот. Помощница Эмбера — большая умница, все записала.

— Ты лечила меня по конспекту? Без опыта?! С ума сошла! Ты могла меня прикончить надежнее, чем Перст Вильгельма!

— Я говорила: он будет недоволен… — проворчала Иона и потянулась за кубком.

Впервые подала голос Нексия:

— Милорд, ваша сестра совершила подвиг.

Эрвин сел и поправил подушки, чтобы выглядеть более грозным.

— Миледи, я пока воздержусь от вопроса о том, какая тьма принесла вас в Первую Зиму. Я велел вам находиться в безопасном месте.

— Я должна была…

— Сейчас вопрос не к вам, а к леди Ионе Софии. Как ты посмела кроить меня Предметом, не имея ни капли опыта?!

— Не посмела, — кротко сказала сестра. — Я спросила у лекаря: как долго ты выдержишь с такой раной? Он сказал: примерно до полуночи. А было шесть, значит, я имела в запасе еще шесть часов. Пошла в лазарет и выбрала самых безнадежных — тех, кто просил о милосердии. Выпила орджа для храбрости и кофе, чтоб не свалиться с ног. И начала приобретать опыт.

— Что?..

— Лекарь помогал и пояснял, я орудовала Предметом. Успела исцелить восемь тяжелых ран. А трех человек убила, поскольку, как ты верно заметил, мне не хватало опыта. Правда, лекарь сказал: они все равно обречены. Один даже шепнул перед смертью: «Благодарю, миледи». Он думал, это и есть удар милосердия. Так что я совсем не волновалась. Ведь мелочи же — убить своей рукою трех верных вассалов. Я же — Север, мне это игрушки…

Эрвин начал понимать:

— О, тьма. Сестричка, прости! Я не представлял, что ты пережила!

Иона отобрала кубок у Гордона Сью и выпила до дна.

— Ну, а потом я пришла к тебе. Лекарь сделал с твоей раной все, что мог, но, вообще-то, мог он мало. Я прочла молитву, поцеловала тебя на прощанье. Приготовила кинжал. Если бы не получилось, я не стала бы выходить отсюда. Спела себе: «Звездочка, взойди, в глазки загляни…» Ну, и начала…

— Святые боги!.. — Эрвин притянул ее, чтобы обнять.

Иона улыбнулась слащаво и глупо, как все пьяные женщины:

— Зато дальше — смешная часть! Хватит драмы, начинается комедия! Я все зашила, как сумела, а потом вижу: средний наперсток до сих пор мигает. Это плохой сигнал, в конспекте так говорилось. Нашла ту страницу, где диагностика — ну, надо сказать «диагностика» наоборот. Сказала — и вижу, прямо в воздухе написано: «Воспаление легких, четвертая стадия, устранить? Да / нет». Я выбрала глазами: «Да», и приложила пальцы. Подождала минуту. Написало: «Устранено. Нужна рекреационная терапия». И вот теперь — самое смешное! Знаешь, что я делала, пока не пришли Гордон и Нексия?

— Гордон Сью, миледи, — поправил капитан.

— Простите, кайр, — Иона кивнула ему. — Вот чем я занималась, милый братик: пыталась исправить в тебе недостатки. Прикладывала Предмет и говорила: «Он неженка, устранить». Еще говорила: «Он мало любит сестру, устранить». Еще: «Он вечно рискует собой, как дурак, устранить». «Он находит самых сильных врагов на свете, устранить». «Он мог отдать этот чертов сигнальный рог вдове Шер — устранить!» И ничего не вышло! Легочная хворь — единственное, что Предмет согласился изменить в тебе!

— Ваш брат идеален, — тихо сказала Нексия.

— О, нет! — Иона расхохоталась. — Леди Нексия, идеален — ваш жених: прямой, честный, надежный человек. А мой брат — непосильное бремя для хрупких женских плеч.

Эрвин щелкнул ее по носу:

— Не зазнавайся, ты не одна тут совершила подвиг.

— Вот об этом я и говорю, — Иона крепко обняла брата.

Гордон Сью глянул на циферблат хронометра.

— Леди Иона, вы просили сказать в третьем часу. Он наступил.

Радость исчезла с лица сестры.

— Я построила план. До трех побуду с тобой — это время прошло. С трех до шести утра позволю себе поспать, потом пойду в лазарет к раненым. Лекарь сказал: триста двадцать человек умрут. Я попробую спасти, сколько успею. Гордон Сью, разбудите меня в шесть. Лучше в пять-сорок.

Она отошла от кровати, села в кресло, укрыла ноги пледом.

— Нет…

Передвинула кресло вплотную к постели Эрвина.

— Возьми меня за руку.

— Так ты не уснешь.

— Только так и усну.

Он стал гладить ее ладонь. Сестра поворочалась в кресле, понемногу расслабилась, свернулась калачиком и спустя несколько минут крепко спала.

Оставшиеся трое неловко переглянулись. Эрвин сказал:

— Вам бы тоже пойти поспать. День был очень тяжел.

— И вам, милорд.

Как ни странно, он чувствовал себя довольно свежим.

— Я отдохнул, пока умирал. Оставьте часы, разбужу Иону в восемь, а сами идите в постель.

Гордон Сью ухмыльнулся:

— Были бы постели. Тут же выгорело ползамка, люди ютятся где попало. А мне досталось целое кресло — это счастье я боюсь потерять.

— Хорошо, спите здесь… Нексия, а вам не пойти ли к жениху?

Она кашлянула, будто ждала чего-то иного.

— Милорд, это все, что вы желаете мне сказать?

— Нет, отнюдь. Еще хочу спросить, как вы очутились в Первой Зиме. Но если устали, готов отложить вопрос на завтра.

— Отвечу сейчас, милорд. Был риск, что отряд Гордона Сью не успеет в город до Сошествия. Но мы должны были уведомить лорда Десмонда о ваших планах…

— Постойте, — Эрвин вскинул руку. — Вы должны были исполнить мой приказ: поехать в горный форт вместе с Виолеттой Флеминг!

— Виолетта поехала туда под охраной. А я не смогла припомнить того закона чести, который обязывает меня исполнять ваши приказы. Я знала, как важно сообщить лорду Десмонду ваш план, и решила помочь. Оделась пастушкой, выбрала воина из моего эскорта, который тоже напоминал пастуха. За день до Сошествия мы легко проехали сквозь позиции беломорцев.

Эрвин начал закипать от гнева:

— Значит, Джемис рискнул вами?!

— Он строго запретил мне ехать.

— И вы его ослушались?

Нексия опустила глаза. Гордон Сью вступился за нее:

— Милорд, леди Нексия очень помогла нашей победе. Она поведала все планы лорду Десмонду, и это дало возможность скоординировать действия. Кайры полковника Блэкберри знали, когда мы выйдем с беломорской дороги. Барон Стэтхем держал кавалерию готовой к атаке. Даже генерал Уильям Дейви идеально выбрал час, чтобы атаковать закатников. За счет синхронности мы опрокинули врага. Если бы кто-то опоздал, мы не достигли бы успеха.

— Даже Дейви здесь!.. — Эрвин невольно улыбнулся. — Я вызвал этого грубияна давным давно, но, сомневался, что он приедет…

— Вы дальновидны, как сама Агата, — шепнула леди Нексия.

— Не пытайтесь подольститься, это не поможет. Вы ослушались и меня, и жениха. Положим, на первое вам плевать, но второе может сильно испортить жизнь.

Синеглазая помолчала, будто собираясь с духом, и выпалила:

— Он здесь.

— Джемис? Святые боги, где?!

Эрвин свесился, чтобы заглянуть под кровать.

— За дверью, милорд. Я обещала сказать, когда вы очнетесь. Он хочет покаяться.

— Я в ужасе! — искренне сказал герцог. — Меня, смертельно больного, лечила студентка по конспекту другой студентки. Пожалуй, на сегодня я заслужил покой!

— Умоляю, — прошептала Нексия. — Джемис не уснет, пока не поговорит с вами. И я тоже.

Эрвин просительно глянул на Гордона Сью. Тот улыбнулся:

— Милорд, не бойтесь, я вас не дам в обиду. Если что, разбужу леди Иону с Перстом.

— Благодарю, вы настоящий друг… Ладно, Нексия, впустите Джемиса.

* * *

Стрелец ворвался в спальню, отпихнув Нексию. Шумно надышал на Эрвина, уронил на подушку пару капель слюны, обнюхал спящую Иону. Затем в комнате появился его хозяин.

— Желаю здравия, милорд.

— И вам здравия, Джемис. Благодарю за прекрасно выполненную задачу.

Эрвин старался говорить тепло. После всего пережитого размолвка с другом казалась глупой и пустой. Джемис придвинул стул, сел возле кровати.

— Милорд, можем ли мы поговорить наедине?

— В данный момент — нет. Как видите, Иона и Гордон Сью облюбовали себе кресла для сна, я не стану их тревожить. Но можем отложить разговор на завтра.

Джемис помедлил, обменялся взглядами с Нексией. Найдя в ней поддержку, сказал:

— Я пришел просить прощения.

Нексия шумно вздохнула, а Гордон Сью, умостившийся было поспать, с интересом приоткрыл глаз. Эрвин ощутил недоброе предчувствие.

— Что произошло?

— Я не смог убить вашего брата.

От сердца немного отлегло.

— Расскажите в подробностях.

Джемис поведал о том, как последний отряд вильгельминцев вызволил Рихарда из плена. Рассказ продолжил Гордон Сью. Командир монахов был тем самым, кто вместе с иксами тушил лесной пожар. Гордон Сью позвал его на переговоры, и оба поняли сложность положения. Если начнется схватка, Рихард перебьет роту иксов, а монахи, пожалуй, погибнут все поголовно. По молчаливому согласию, никто не отдал приказа стрелять. Монахи с Рихардом отступили в горы, Гордон Сью послал за ними разведчиков для слежки, но преследовать не стал.

Эрвин сказал искренне:

— Одобряю ваш поступок. Вы сохранили много жизней и проявили милосердие к достойному врагу. Я рад и тому, что Рихард выжил.

— Он представляет опасность, — заметил Джемис.

— Он не слишком умен, потому легко внушаем. Виттор и Пауль сбивали его с толку. Когда их не станет, мы поможем ему понять свои ошибки.

Гордон Сью, довольный собой, погрузился в дрему. Джемис почему-то остался напряжен.

— Это не все, милорд. Говоря точнее, это меньшая часть. Теперь я хочу сознаться.

У изголовья постели шумно вздохнула Нексия. Джемис подозвал Стрельца, погладил между ушей. Затем вынул из ножен лидский меч, положил на пол, поверх него — кинжал и перчатки. Это выглядело торжественно и жутко.

— Что происходит, тьма сожри?

Полностью разоружившись, кайр Лиллидей опустился перед Эрвином на одно колено.

— Милорд, я сознаюсь в трусости. У ворот Рей-Роя я увидел, что случилось с Мораном и леди Ребеккой, пришел в ужас и бросился бежать.

Герцог хлопнул ртом, просто не в силах ответить. Низко опустив голову, кайр продолжил:

— Они были не мертвы и не живы, застряли в темнице плоти на тысячу лет. Это хуже всего, что можно представить. Я потерял контроль над собою и помчал прочь. Даже когда вы оказались под угрозой, я продолжал скакать. Только Стрелец заставил меня одуматься. Я позвал его в седло — и понял, что пса рядом нет. Оглянулся — увидел: он остался возле вас. Собака была храбрее меня! Устыдившись, я повернул обратно.

Джемису перехватило дыхание. Он ждал хоть какого-то ответа, но Эрвин не находил слов. Вассал, бросивший сюзерена в беде, не может носить двуцветный плащ. Но Джемис-то не бросил, а вернулся. До признания кайра герцог даже не замечал его проступок!

Иона всхлипнула и дернулась во сне. Эрвин сказал:

— Довольно боли и страданий. Не казните себя. В итоге вы вернулись и привели коня, что сильно помогло мне в той ситуации.

Джемис с горечью произнес:

— Это только начало, милорд. Слушайте дальше. Мы вышли из боя, и я с удивлением обнаружил, что вы не собираетесь меня наказывать. Когда барон Айсвинд обвинил меня в трусости, вы вступились на моей стороне. Я понял, что вы даже в мыслях не допускаете подобного. Вы были абсолютно уверены во мне — и это лишь усугубляло вину. Я должен был прийти с покаянием, но не решился. Вместо этого…

Эрвин поперхнулся, осознав всю нелепость положения.

— Холодная тьма, Джемис, вы чувствовали себя виноватым? Почему же постоянно обвиняли меня?! Когда ваш рот раскрывался, я слышал только упреки! Вы вели себя как… как…

— Как задница, — признал кайр. — Поймите, милорд: я не умею быть виноватым трусом. Зато хорошо умею дерзить и нарываться на драку. Чем большим дерьмом я себя ощущал, тем больше наглел напоказ. Жаждал конфликта с бароном, с вами, даже с целым отрядом — лишь бы всем доказать, что кайр Джемис Лиллидей не трус! Но ваша проклятая деликатность не дала этому сбыться. Вы и сами не наказали меня, и Айсвинду запретили. Я хотел помчать за ордой и славно погибнуть в бою — вы не позволили и этого. Тогда я вызвался стрелять из Орудия. Это была самая постыдная служба — как раз по мне.

— Джемис, прекратите! — вскричала Нексия. — Вы черните себя, это неправда!

— Молчите, несчастная… — бросил Джемис, и Эрвина кольнула странность: почему влюбленные говорят на «вы»? — Далее, милорд, я узнал о гибели отца. То был короткий час просветления. Я задумался о вечном, понял, что тоже могу погибнуть — и уйду на Звезду не только трусом, но и лжецом. Тогда я попросил у вас прощения, но так и не посмел открыться.

— Да, я помню тот разговор.

— А затем появилась леди Нексия. В один прекрасный день вы велели ей поговорить со мною — и тут в меня снова вселился бес. Кто я был на тот момент? Трус, обманщик и нарушитель Вильгельмовой заповеди. Было бы правильно, если б вы меня презирали, как остальные офицеры. Но вы послали девушку, чтобы меня утешить. Вы меня… пожалели!

Последнее слово сочилось таким гневом, что Эрвину захотелось зарыться в подушку.

— Джемис, простите, я ничего такого не думал. Просто Нексия могла бы вас понять…

— Никто не мог, а пуще всех — вы, идеальный Ориджин! Вам ли знать, каково это — жить с пятном на душе!

Лиллидей, даже стоя на колене, умудрился звучать угрожающе. Эрвин предупредил:

— Если хотите отомстить, то ничего не выйдет: я спрячусь под кровать.

Джемис сбавил накал:

— Простите, милорд. Я хотел сказать одно: когда вы прислали леди Нексию, я принял это за издевку. Конечно, теперь знаю, что ошибся. Но тогда кровь ударила в голову. Вот потому, едва Нексия предложила свой план, я на зло вам дал согласие.

Эрвин взмахнул рукой:

— Погодите, я запутался! Ничего не понимаю!

— Зато я понимаю, — мурлыкнула альтесса Тревога, забравшись к нему под одеяло.

— Какой план, что предложила? Это же Снежный Граф устроил вам брачный договор. Вы знали обо всем задолго до приезда Нексии!

— Верно, отец вручил мне брачный договор, даже в письменном виде. Следовало намного раньше показать его вам…

Джемис вынул из-за пазухи конверт и подал Эрвину. Почему-то на бумаге красовался крылатый лев. Герцог выдернул лист из конверта, бегло прочел, поморгал, начал читать снова. Должно быть, из-за болезни смысл ускользал от него. «Первый из Пяти, славный над славными, хранитель ключей от Львиных Врат будет счастлив породниться… Бесстрашному кайру Джемису из могучего дома Лиллидеев да будет известно, что девица Деметра из Великого Дома Неллис-Лайон мечтает…»Эрвин показал бумагу альтессе:

— Твой долг — объяснить происходящее, пока я не свихнулся.

— Это брачное письмо от короля Шиммери, — с хитрою улыбкой сказала Тревога. — Кайру Джемису предлагается в жены южная принцесса.

— И вы отвергли ее ради Нексии?

Джемис сглотнул и покосился на леди Флейм. Она, покраснев, опустила глаза. Эрвин озлился:

— Тьма сожри, вы меня дурачите! Я ничего не понимаю!

Тревога положила ладошку ему на лоб:

— Это простительно, мой милый. Ты был тяжело болен, лихорадка ослабила рассудок…

— Идовы черти! Джемис, встаньте с колен, наконец. Вы же не каетесь, а смеетесь надо мною!

Лиллидей сел на стул и сразу обрел недостающую уверенность.

— Милорд, я не отверг принцессу Деметру. Напротив, хочу пригласить вас на свадьбу.

Эрвин совсем потерял землю под ногами. Разинул рот, спросил глупо:

— Зачем? Вы же не любите Юг…

— Никогда такого не говорил. Я люблю Север и Агату, но в Шиммери тоже есть своя прелесть. Красивые дворцы, много вина и женщин, яркое солнце, можно купаться в море и не носить меха. Согласитесь, приятно так жить. К тому же, принцесса — завидная партия для второго сына графа.

— А как же Нексия? Вы бросаете ее ради шиммерийки?

— Сложно бросить то, что и не было твоим.

— Это… то есть… в каком же смысле?!

Тревога прыснула, зажав рот рукой. Нексия встала подле Джемиса и заговорила:

— Лорд Эрвин, я тоже должна покаяться. Я обманула вас и убедила кайра Джемиса не раскрывать мой обман. Между нами нет любовной связи, и мы вовсе не помолвлены. Кайр ухаживал за мною по-дружески, и по моей же просьбе.

— Вы просили у меня разрешения на брак Джемиса!

— Да, милорд, но я не назвала имя невесты, и вы ошибочно подумали, что речь обо мне.

Эрвин повернулся к альтессе:

— Тебе не кажется, что меня подло обманули? Грозный герцог Ориджин должен покарать лжецов! Обманщика на плаху, вертихвостку на дыбу, а пса конфискую в пользу Первой Зимы.

Стрелец облизал нос, будто почуяв, что о нем вспомнили. Нексия выдавила:

— Милорд Эрвин, мне сложно говорить… Да, я виновата сама. Но клянусь Еленой: я устроила все только затем, чтобы вам помочь!

— Вы очень помогли мне, когда привезли военную карту и убедили не ходить в Альмеру. Но зачем было соблазнять Джемиса?!

— Я этого не делала!

— Значит, он соблазнил вас? Имея брачное письмо в кармане?! Каков сердцеед!

— Никто никого не соблазнял! Мы разыграли влюбленность, чтобы у меня был повод ехать с вашим отрядом.

— А… зачем?

Нексия густо покраснела.

— Я хотела быть рядом с вами и помогать во всем. Я добыла корабли в Фейрисе и договорилась с бароном Дейви, и убедила отца вмешаться в войну. Но я не смогла бы ничего из этого, если б вы отправили меня домой.

— Я не отправлял вас никуда! Наоборот, предлагал…

— Быть вашей любовницей. Это не для меня. Есть причина, по которой я отправилась за вами на край света. По этой же причине мне не подходит роль альтессы.

Эрвин опешил. Что же получается? Она, по сути, не только призналась в любви, а и предложила… пожениться?

— Коварная еленовка! — заявила Тревога. — А я тебя всегда предупреждала.

Он растерялся, голова шла кругом. Разве можно так вдруг признаваться в любви человеку, потерявшему три пинты крови! Тьма, вообще не нужно внезапных признаний! Что за дурные манеры?!

— Миледи и кайр, простите, я довольно скверно себя чувствую. С вашего позволения, я продолжил бы эту беседу после сна.

— Ваша воля, милорд, — смирился Джемис.

— Но ответьте же хоть что-нибудь! — взмолилась Нексия. — Вы нас прощаете?

Эрвин сказал как можно строже:

— Кайр Джемис Лиллидей, вы ввели в заблуждение своего сюзерена, то есть, нарушили вассальную клятву. Однако в этом нет вашей вины, ведь вы, честный мужчина, пали жертвою хитростей коварной красотки. Я по-прежнему считаю вас своим другом.

Они обменялись рукопожатием.

— А что до вас, королева лукавства… — при взгляде на виноватое личико Нексии Эрвин не смог сдержать улыбку. — Похоже, вы заслуживаете самого жестокого наказания, какое есть в моем арсенале.

Нексия не поняла намека, а вот Джемис ухмыльнулся в бороду.

— Спите спокойно, милорд. Не будем вас тревожить.

Синеглазая робко спросила:

— Позвольте, я провожу кайра Джемиса, а потом вернусь к вам?

— Тут слишком людно, как для спальни, — хмыкнул Эрвин.

— Вы больны, милорд. Я хочу быть рядом, чтобы заботиться о вас.

— Что ж, возвращайтесь, — милостиво позволил герцог.

Двое ушли вместе со Стрельцом, а Эрвин остался наедине с новостями. Чего греха таить, они были из приятных. Ради таких новостей стоило вернуться со Звезды! Джемис женится на принцессе, войдет свояком в самый богатых из южных домов. Нексия по-прежнему меня любит. Нетленная любовь таки не истлела — это внушает веру в прекрасное!

— Ты хочешь жениться на этой чертовке?! — уточнила Тревога.

— Я подумаю, — сказал Эрвин.

Но думать получалось плохо. Он потерял много крови и сильно ослабел, а рядом заманчиво храпел Гордон Сью и тихо посапывала Иона. Словом, герцога начало клонить в сон. Он уже дремал, когда вернулась Нексия — и не одна.

— Здравствуй, сын, — сказал лорд Десмонд Ориджин.

Эрвин сел и подобрался:

— Желаю здравия, отец.

Десмонд пожал ему руку.

— Поздравляю с победой. Славная работа.

— Ваша работа, отец. Я сделал мало.

— Не лукавь, — Десмонд покачал головой.

Эрвин твердо ощущал свой триумф, однако в присутствие отца неудержимо хотелось оправдываться.

— Я совершил стратегическую ошибку, растянув силы…

— Верно, совершил. Надеюсь, в будущем ты учтешь урок, — отец начал сухо, но потом смягчился. — Зато твоя экспедиция на запад принесла нам два Перста Вильгельма и эффект неожиданности, каковые в итоге определили победу. Кроме того, я впечатлен точностью твоих расчетов. Ты предвидел не только день генерального сражения, но и его план.

Эрвин покраснел, отец добавил строже:

— Однако я надеюсь, ты больше не станешь лично участвовать в диверсионных операциях. И заклинаю тебя именем Агаты: всегда держи при себе сигнальщика!

— Благодарю за советы, отец.

Десмонд окинул детей взглядом, в котором читалось необычно много теплоты.

— Я счастлив, что вы с Ионой вернулись. Вижу, ты засыпаешь. Спи, а я посижу рядом.

Глаза у Эрвина слипались, но он не видел шансов уснуть в присутствие отца. Надцатое правило из детства: если отец смотрит на меня, то я в чем-то виноват. Трудновато, знаете ли, спать на эшафоте.

Нексия подала малиновый чай. Эрвин спросил об итогах сражения, лорд Десмонд оживился и дал обстоятельный ответ. Не вникая в числа, Эрвин воспринял общую картину. Потери врага не катастрофичны, в теории он мог бы перегруппироваться и предпринять новую атаку. Но армия Кукловода порвалась на лоскуты, из которых состояла, и сшить их заново нет возможности. Закатники не хотят сражаться после смерти Пауля. Шаваны спешно отступают, надеясь выскочить, пока не замело дороги. Остатки кайров Флеминга ушли в Беломорье, остатки шейландцев — в Створки Неба. Нортвудский резервный полк до сих пор стоит у входа в долину: никто не удосужился дать ему приказ. Погибла львиная доля ханидов, а без Пауля неоткуда взять первокровь. Словом, итог прост: войска Кукловода развеяны.

Первая Зима потеряла погибшими около тысячи воинов и восьмисот мещан. Число раненых в разы больше, но к счастью, среди них много легких. С помощью Праматери Сьюзен и медицинского Предмета, к новому году большинство вернется в строй.

Замок получил большие повреждения — сгорела треть построек, в том числе донжон. Пожары бушевали и в городе. Самая тяжкая потеря — это фреска «Выбор Агаты».

— Как — фреска?.. — удивился Эрвин.

— Чудовищный пример варварства. По приказу Виттора Шейланда солдат расстрелял фреску Перстом.

— Боги, есть ли предел…

Эрвин захотел спросить: о чем вы думали, отец, когда отдали Иону такому зверю? Но лорд Десмонд был на удивление мягок, и не хотелось жалить его сейчас.

Заговорили о политике. Эрвин спросил о переносе столицы и грядущих планах Минервы. Отец сказал, что новая столица — не обманка, Минерва действительно создает здесь новый двор, секретариат, министерства. Если не помешает Адриан, ей удастся то, с чем не справились предшественники: реформа государственного аппарата. А Адриан вряд ли сможет помешать: в его ситуации думать о наступлении не приходится.

— Очень умно было с твоей стороны: заручиться поддержкой Флеймов и завести Адриану в тыл наш корпус Хортона. Да, без этих батальонов в Первой Зиме нам пришлось тяжело, зато Хортон нейтрализовал угрозу Адриана.

Неприятное чувство помешало Эрвину сполна насладиться похвалой. Сам того не зная, отец сказал что-то тревожное… Вот только — что именно?

— Фреска, — подсказала альтесса.

Эрвина прошиб холодный пот. Верно — фреска уничтожена! Я думал, мы встретимся с Агатой, когда я приду в собор. Но теперь — где может случиться встреча, если не на Звезде?!

Эрвин прислушался к ощущениям. Слабость и вялость, сонливость, шум в голове — обычные симптомы кровопотери, ничего особо угрожающего. Стало тревожнее. Раз дело не в болезни, то случится что-то еще. Внезапное и скверное.

— Отец, скажите: Пауль точно погиб?

— Уничтожен деконструктором. Никто не может пережить такое.

— А братья Шейланды?

— Мартина убил Виттор — наши люди видели это с городской стены. Сам Виттор переместился неизвестно куда.

Эрвин стал искать взглядом оружие, отец успокоил его:

— Абсолют переносит только в видимую точку. Мы закрываем ставни и шторы, Кукловод не сможет появиться у нас.

А Рихард ушел в горы, за ним следят разведчики иксов… Тогда в чем же подвох? Отчего так тревожно?

— Деконструктор! — воскликнул Эрвин. — Кукловод может взорвать наши Предметы!

— Не волнуйся, приняты меры. Персты хранятся там, где никто не подойдет к ним. Устроено наблюдение: при подрыве первого Предмета часовые поднимут тревогу.

— А Рука Знахарки? Иона надевает ее, чтобы лечить!

— Это риск, — признал отец, — но он оправдан. Иона может спасти десятки и даже сотни раненых. А Кукловод в первую очередь подорвет Персты Вильгельма, чем вызовет тревогу, и Иона успеет снять Руку Знахарки.

Эрвин погладил волосы спящей сестры. Бедняга снова ходит по лезвию бритвы. Завтра нужно придумать, как надежнее защитить ее… Но сейчас другой вопрос: в чем же опасность? Рука Знахарки угрожает Ионе, а Агата пророчила гибель мне. От чего?

Рихард не шел из головы. Рихард с монахами в горах… Рихард среди монахов… Джемис не смог убить…

— Гордон Сью, проснитесь!

Эрвин сказал тем же тоном, каким командуют: «К оружию». Капитан немедленно вскочил:

— Слушаю, милорд.

— Почему Джемис не стрелял в Рихарда? Монахи закрыли его от вас, но Джемис-то был наверху!

— Он не различил. На Рихарда надели монашеский плащ.

— А много монахов полегло на том направлении?

— Около двух сотен…

Мысль еще не оформилась до конца, но сердце уже заколотилось в груди.

— Где Глас Зимы?

— Милорд?..

— Мой меч!

— Вон там, висит на стене.

— Дайте сюда — и поднимайте тревогу! В замке диверсант!

В один вдох Нексия схватила меч со стены, Гордон Сью рванулся к окну, сестра встрепенулась и подняла голову, отец раскрыл рот, чтобы что-то сказать…

И в этот же вдох распахнулась дверь.

Рихард вошел, запер дверь на засов, откинул капюшон плаща. Он был страшен. Ожог покрывал половину лица, часть волос исчезла, обнажив череп. Глаза буквально горели огнем: не зрачки, а два искровых ока. Рука согнулась у бедра, ища цель.

Гордон Сью выхватил меч, но тут же хлестнула плеть и сломала клинок. Капитан застыл на месте. Рихард обвел всех пылающим взглядом.

— Бедные мыши от страха не дышат. Котик пришел, кот вас нашел.

— Сын, — начал Десмонд, и Рихард взревел:

— Сын?! Нет, лорд Десмонд Герда Ленор, ты отрекся от сына! Ну-ка, сядь.

— Послушай меня…

— Я приказал сесть!

Десмонд повиновался.

— И ты сядь, — Перст указал на Гордона Сью. Тот опустился в кресло.

— Иона, покажи руки.

Сестра отдернула рукава платья, Рихард убедился в ее безоружности.

— Славные мышки.

Он сделал пару шагов и остановился так, чтобы хорошо видеть всех пятерых. Рихард сильно хромал, правая нога явно была ранена или обожжена.

— Братик, — мягко сказала Иона, — у нас Рука Знахарки, мы вылечим тебя.

— Братик? Ах, сколько нежданной родственной любви!

— Вернись к нам, пожалуйста. Мы можем тебя простить. Правда, Эрвин?..

Иона взяла Эрвина за руку — ошибка. При этом жесте Рихард оскалился, как волк.

— Вы! Вы двое! Простите меня, как мило! Вот только я вас не прощу.

Отец сказал сухо и твердо:

— Рихард, ты введен в заблуждение и околдован Ульяниной Пылью. Эрвин с Ионой никогда ничего не замышляли против тебя.

— Ты слепец! Только посмотри на них. Взгляни, как она держит его руку. Это пара любовников, а не брат и сестра!

Иона поспешно отдернула ладонь.

— Ой, теперь тебе стыдно?.. Постыдилась бы раньше, когда вы нанимали убийц, когда клеветали против меня!

— Рихард, ты ужасно ошибаешься…

Плеть разнесла в щепки кресло под Ионой.

— Молчать, — бросил Рихард. — Я не намерен вас слушать. Ты, сестра, могла покаяться, пока сидела в клетке. Была сотня возможностей, но ты их упустила. А ты, лорд Десмонд Герда Ленор, мог поговорить со мной в Уэймарском порту.

— Сын, послушай…

— Молчать!

Под Десмондом разлетелся стул. Отец с трудом поднялся на ноги, встал рядом с дочерью.

Рихард сделал паузу. Никто не рискнул заговорить, и он довольно потер ладони.

— Как видите, я пришел не ради споров. Хочу предложить интересную игру. Отличная забава в духе Севера, мы все получим удовольствие!

Эрвин осторожно согнул ноги под одеялом, прикидывая, удастся ли внезапно прыгнуть. Рихард не ждет от меня атаки, поскольку считает больным. Но, на беду, это правда — я слишком слаб. О прыжке не может быть и речи…

— Вот правила игры. Моего милосердия хватит, чтобы отпустить одного из вас. Будем считать это призом. Его получит тот, кто переживет остальных. Я заставил бы вас сражаться меж собой, но результат слишком предсказуем: две бабы, неженка, безрукий идиот — и один матерый убийца. Нет, мы определим чемпиона иным способом. Я обращусь по очереди к каждому из вас и предложу выбрать жертву. На кого укажут — тот умрет от моего Перста. Последний оставшийся в живых уйдет отсюда.

Нексия ахнула. Эрвин раскрыл рот, но плеть ударила в спинку кровати, обдав его щепой.

— Все молчат! Говорит лишь тот, к кому обращаюсь.

Он направил взгляд на Гордона Сью.

— Как звать, офицер?

— Капитан Гордон Сью Роуз.

— Я не уходил в горы, а остался лежать среди мертвых монахов. Надо было проверить трупы. Ты идиот, офицер, потому начнем с тебя.

Гордон Сью поднялся на ноги и сжал руку в кулак.

— Тебе ясны правила?

— Да, милорд. Вы застрелите того, на кого я укажу.

— Тогда выбирай!

Гордон Сью указал на Рихарда.

— Ты шутишь?

— Никак нет. Вы предали свою семью и свою землю, вы привели врага в Первую Зиму. Такое бесчестье может смыть только смерть. Убейте себя, милорд.

— Неверный ответ, — обронил Рихард.

Грудь Гордона Сью лопнула, обломки ребер вошли в сердце.

— Нееет, — простонала Иона.

Эрвин попытался встать, но плеть стеганула по одеялу в дюйме от его ног.

— Лежать, неженка! Уточняю правила. Можно выбрать любого в этой комнате, кроме меня. А следующим будет…

— Я, — сказал отец и шагнул вперед.

Рихард смерил его пытливым взглядом.

— Хорошо, согласен. Выбирай, лорд Десмонд.

Отец расставил ноги, расправил плечи, опустил правую руку на пояс, левую отвел назад. В боевой стойке он казался несокрушимым, точно каменный исполин. Возникло дикое чувство, что даже Перст Вильгельма не может пробить его защиту.

— Прежде, чем выбрать, скажу. Я горжусь тем, как провел свою жизнь. Я одержал десятки побед, одна из которых дороже всех прочих. Дети — вот мой главный успех. Я воспитал сына и дочь, которым позавидуют даже Праотцы. Отважные, умные, благородные люди, бесстрашные воины, подлинные внуки Агаты. Они — моя великая гордость и опора всего Севера. Однако первый ребенок стал моим стыдом. Я не сумел привить ему ни мудрость, ни достоинство, и готов ответить за эту ошибку. Я выбираю себя.

Потрясающий ход! — мелькнуло в голове у Эрвина. Для Рихарда мы с Ионой — сопляки, второй сорт, но отец-то всегда был идеалом. Рихард подражал ему во всем: в суровости, в жестокости, в боевых приемах, в манере езды. Он даже завел кота, хотя любил собак, — поскольку у Десмонда был кот. Рихард не выстрелит в отца! Рука просто не поднимется!

— Лорд Десмонд Герда Ленор, твоя воля исполнена.

Свист плети вонзился в уши. Череп отца хрустнул, как яйцо. Тело рухнуло на половицы.

Нексия закричала от ужаса, у сестры слезы брызнули из глаз.

— Рихард, Рихард, что же ты…

Нет, то был не Рихард, а Лед. Вот правильное имя.

Лед проводил отца минутой молчания. Затем сказал:

— Теперь даю выбор Нексии Флейм.

Она обомлела, а Эрвин отбросил одеяло и встал на пол босыми ступнями. Слабость сказалась немедленно: кровь отлила от мозга, голова закружилась, он еле удержался на ногах. Однако произнес почти твердо:

— Нет, теперь я.

Мысли Льда читались на лице. Неженка хочет выжить. Неженка укажет на Нексию и останется вдвоем с сестрой. Иона, эта влюбленная тварь, не сможет пристрелить его. Она убьет себя, и Неженка выйдет живым — досада. Но насколько заманчиво его унижение! Неженка отдаст девушку на убой. Не просто девушку, а свою же альтессу!

Лед хищно улыбнулся:

— Хорошо, теперь ты. На кого укажешь?

— Я выбираю меч.

— Дурак. Можно выбрать только людей.

— Ты не понял, Лед. Я готов погибнуть, но не от Перста. Сразись со мною на мечах.

Слова были печальны и смешны. Эрвин дрожал от озноба и шатался, как пьяный. Лед мог прихлопнуть его голым кулаком.

— Нет, нееет! — закричали разом Иона и Нексия, едва не захлебываясь плачем.

Эрвин сказал брату:

— Играю я. Заставь их молчать.

Лицо Льда выразило удовлетворение. Плеть свистнула над головами девиц.

— Молчите, суки!

— Благодарю за тишину. Помню, Лед, раньше ты был лучшим фехтовальщиком. Но думаю, теперь я тебя превзошел. Давай сразимся.

Брат выставил палец, будто подумывал толчком в грудь опрокинуть Эрвина. Что ж, это было вполне возможно.

— Ладно, давай, — ухмыльнулся Лед. — Но не обещаю убить первым ударом. Коль мечи, то буду потешаться. Сперва отрублю руки, потом выпущу кишки, потом выколю глаза… Может, все-таки выберешь Перст?

— Мечи! — рыкнул Эрвин. — Нексия, дай Глас Зимы!

— Нет, пожалуйста…

— Меч сюда!

Нексия вложила Глас Зимы в его ладонь. Эрвин заметил лицо, залитое слезами, от жалости дрогнуло сердце… Но миг спустя иное чувство затмило жалость, печаль, любовь — все на свете. Нечто горячее и сладкое, как свежая кровь, перетекло из эфеса в пальцы. Глас Зимы жаждал боя. Глас Зимы не напился вчера. Шаваны — всего лишь шаваны, их кровь не утолила жажды. Настоящий мастер, великий враг — вот о ком мечтал фамильный клинок!

Меч наполнился жизнью, завибрировал от жажды. Мышцы Эрвина отвердели, ноги прочно встали на пол, головокружение ушло. Слабость осталась, но плевать на нее: на одну атаку хватит сил, а больше и не нужно. Одна идеальная атака. Молнию Агаты нельзя парировать!

Эрвин принял стойку и поднял меч. Сделал пару движений, разминая руку.

— Вот паяц, — ухмыльнулся Лед и вынул свой клинок из ножен. — Ты не Ориджин, а лицедей.

Звякнула сталь. Лед ударил по клинку Гласа Зимы — просто для задора. Меч Эрвина качнулся, выдав мягкость запястья. Лед хохотнул, но зря: запястье и должно быть мягким для Молнии Агаты. Хлесткий удар от плеча, ладонь гибка, словно кнут. Эрвин качнул рукой, проверяя мышцы. Лед снова звякнул по его клинку:

— Да бей уже, паяц. Сделай хоть что-нибудь!

И Эрвин ударил.

Глас Зимы запел от счастья, метнувшись в атаку. Отмел с пути чужой клинок, словно нелепую преграду, прошел по дуге, взмыл к потолку. Он задержался в верхней точке на сотую долю секунды, но и этого хватило, чтобы Эрвин понял.

Лед неправ: я-то и есть настоящий Ориджин! Сестра и я. На Севере не нужно усилий, чтобы стать жестоким гадом. Вырасти Ориджином и сохранить душу — вот истинная храбрость. Быть северянином и испытывать чувства — это ли не подвиг! Мы с Ионой смогли. Ты — нет.

Глас Зимы метнулся вниз со скоростью лунного луча. Самый быстрый удар, что герцог видел на своем веку. Неотразимая Молния Агаты.

Если бы Лед парировал — это невозможно, но если бы смог — раздался бы звон стали о сталь. Звона не было. Уши сказали Эрвину: ты победил, противник повержен.

Но глаза доложили иное. Лед не успел парировать — но и не пытался! В футе от его шеи Глас Зимы утратил скорость и поплыл, как пылинка в стоячем воздухе. Лед, смеясь, показал защитный пояс:

— Он включен, идиот.

— Нечестно! Так нельзя!.. — с болью вскричала Иона.

— Твой любовник не заслужил честности. Я предлагал поединок в Уэймаре — но он обманул, прислал вместо себя колдуна. А раз так, то не будет честной дуэли. Хитришь — я тоже схитрю!

Рихард занес меч. Сестра зарыдала:

— Умоляю…

Бессильный Глас Зимы дополз и коснулся шеи Льда, оставив мелкую царапинку.

В последний миг Эрвин ощутил бездонную грусть. Мы — прекрасная семья, мы же могли любить друг друга и жить счастливо. Если бы сущая мелочь сложилась иначе…

— Пускай хитрость, — сказал герцог и сдвинул скобу на эфесе.

Бах.

Сухая, трескучая молния ударила с клинка в шею брата. Рука Льда мгновенно ослабела. Меч, нацеленный в живот Эрвина, выпал из пальцев. Ужас и удивление исказили лицо. Удивление и ужас…

— Глас Зимы стал искровым, — произнес Эрвин, и брат свалился к его ногам.

Герцог отшагнул назад, вывел меч в защитную стойку, точно как учил Роберт. Противник не представлял опасности. Противник лежал в луже собственной мочи, однако был еще жив — тело подрагивало в судорогах.

— Сестра, сними с него Пояс и Перст.

Присев возле Рихарда, Иона расстегнула Пояс. Предмет подчинился первокрови в ее жилах.

— Теперь — Перст Вильгельма.

Она встала рядом с Эрвином, тронула его руку одним пальцем. И попросила:

— Убей.

— Это наш брат, — сказал Эрвин.

— Был когда-то.

— Мы сможем…

— Я не смогу.

Нексия прошептала, утирая слезы:

— Убейте его, милорд. Это страшный человек.

— Но он мой брат!..

— Посмотри, — сказала Иона, указывая на мертвое тело отца.

Стальной безжалостный Десмонд Ориджин лежал с проломленной головой. Человек, который сжигал города и засыпал известью трупы. Человек, который обвязывал телами женщин осадные башни. Человек, казнивший греев за непослушание, за слабость, за ошибки. Возможно, Десмонд был хорошим отцом, но Эрвин не умел сочувствовать ему.

— Гордон Сью, — сказала Нексия, склонившись над другим мертвецом.

Капитан Гордон Сью Роуз. Храбрый, верный, веселый воин. Спас Эрвина ценою своей руки, а Эрвин отдал драгоценное зелье, чтобы вытащить его из царства Ульяны. Гордон Сью пощадил альмерский лес. Гордон Сью пощадил монахов. В отличие от лорда Десмонда, он имел доброе сердце. Напрасно, ох напрасно Лед погубил его…

Эрвин София сказал:

— Брат, ты убил очень хорошего человека.

И вонзил Глас Зимы в яремную вену Льда.

Колпак

Один из самых первых уроков, которые Магда усвоила от Валери, был таков: хвалите мужчину как можно чаще. Не бойтесь перестараться, ибо сей кубок нельзя переполнить. Чем бесстыдней и наглее лесть — тем лучше для семьи. Говорите: «Обожаю тебя! Ты непревзойден и великолепен. Ты — мой бог!» Любой мужчина падок на лесть, исключения науке не известны.

Этот урок Магда получила еще в Солтауне. Она ужасно гневалась на мужа из-за сговора с шиммерийцами, потому разозлилась и на Валери:

— Он поступил, как задница с дерьмом! Ты в своем уме? Какого черта мне хвалить эту жопу!

Фрейлина ответила:

— Простите за низменный пример, но представьте себе извозчика. Когда хочет, чтобы лошадь остановилась, он говорит: «Тпру». Неважно, что думает кучер о кобыле — может, она умница и трудяга, а может, чертовка с гривой. Чтобы остановить лошадь, надо сказать: «Тпру». Чтобы муж вел себя как надо, говорите: «Ты мое счастье».

Пример подошел под настроение Магды. Она с превеликою охотой вообразила Адриана запряженным в телегу, да с удилами во рту, — и принялась кричать свое «тпру». Получая от мужа подарки, она думала: ах ты хитрый манипулятивный гад, — и говорила: «Как же я счастлива с вами!» Слушая его болтовню на приемах, Магда прятала ухмылку: любишь же ты свой треп, — и вслух восхищалась: «Вы так остроумны, мой ненаглядный!» Вступая в города, оставленные кайрами, Магда шептала ему: «Ни один враг не устоит перед моим героем!» А особенно щедро она сыпала лестью в супружеском ложе. На язык просилось: «Трахай меня! Сильнее! Глубже!» — нечто подобное она кричала прежним любовникам. Но теперь, следуя советам Валери, Магда сладко стонала: «О, мой бог! Я таю в ваших руках!..»

И это давало плоды. С каждым днем Адриан все меньше походил на засранца. Подарков становилось больше, доверие к Магде росло, равнодушие мужа сменялось интересом. Конечно, он замечал неискренность ее комплиментов, порою даже подшучивал над этим. Но отношения все равно теплели! Даже наигранная похвала радовала мужа — раньше-то не было никакой. Каждый из супругов делал свой вклад в семью. Адриан спал с нею, Магда его хвалила. По меньшей мере, это было честной сделкой.

А затем Магда поймала себя на искреннем комплименте. Она прекрасно помнила момент: здесь, в Майне, после появления Кукловода. Адриан ударил по рукам с этим бессмертным говнюком, но потом оказалось — просто обманул. Законы чести не защищают ублюдков — чистая правда! Адриан стравил своих врагов между собой и победит без единого сражения.

— Муж мой, вы гений! — сказала Магда в тот день, и почти не соврала.

Ее восторги по ночам тоже стали честнее. Адриан был счастлив от приближения мечты и делился счастьем с супругой. В их ложе заглянула настоящая страсть. Муж оказался весьма силен, как только он перестал лениться — Магда запищала от удовольствия. Правда, порою Адриан улетал мыслями в витки вселенской спирали. Магда не вытерпела и укусила его:

— Хватит мечтать про свое Древо! Лучше возьми ветку и вставь поглубже в дупло!

И, о диво, грубость возбудила мужа. Он тоже сказал Магде пару ласковых и взял со всею силой. Она получила такой оргазм, что мозги чуть не вытекли через уши.

А накануне дня Сошествия они так же чудесно отдались друг другу. Она назвала его жеребцом с конским прибором между ног, он наградил ее звонкими шлепками по заднице. Счастливая и сытая, Магда заснула на груди мужа. Сквозь дремоту прошептала:

— С праздником, мой бесценный… Праматери пришли — тебя мне принесли…

И утром, когда Птаха без Плоти развернула перед окном долину Первой Зимы, Магда ощутила самую искреннюю гордость. Расчет Адриана идеально исполнился, а многоходовая игра привела к триумфу. Кукловод с Ориджином делают именно то, что должны делать наши враги: убивают друг друга! А мы любуемся и пьем вино.

— Я горжусь тобой, — прошептала она мужу.

Спустя двенадцать часов в чувствах Магды наметились те изменения, какие производит кружка гноя, влитая в бочку меда. Какого черта! — думала она. Нет, ну какого сраного черта?!

Ориджин не просто одержал верх — он вдобавок приобрел Персты Вильгельма, и еще засунул пять батальонов прямо в жопу Адриану! Битва была зрелищной, победа — блестящей, впору даже восхититься. Но итога это не меняет: Адриан и Магда очутились в дерьме.

Как полагается в подобных случаях, муж собрал военный совет, на котором застрял допоздна. А Магда вернулась в спальню и велела Низе раздеть себя. Девчушка возразила:

— Я лучше позову служанку. На вашем корсете больше крючков, чем юрт в степи.

— Не можешь раздеть — расчеши волосы. Главное, вертись где-то рядом.

Низа имела серьезное личико и умные глаза, и никогда не болтала лишнего. Ее присутствие помогало сосредоточиться. Низа взялась за гребень, а Магда нырнула в свои мысли. У нас есть Перст Вильгельма и шесть искровых полков, и два рыцарских. Вроде, немало. У Ориджина — пять батальонов на Близняшке и пять в Первой Зиме, и два Перста. Наши силы собраны, его — разделены. На Близняшке у него нет ни Перстов, ни искры. В Первой Зиме есть, но замок сгорел, стена города в дырах, треть воинов — в лазарете. Звучит так, будто мы можем победить. Ударить быстро, прямо завтра. Птаха — идеальная разведка, Перст Вильгельма — убойная сила. В конце концов, мы уже били кайров при Пикси — отчего не повторить?

— Ай! Полегче, не гриву коню чешешь!

— Моя вина, ваше величество.

Это все — на первый взгляд. Но на второй выходит совсем иная картина. Нетопыри не просто победили — они выбрались из полной задницы и одержали чертов триумф! Загнали под половицу врага, который еще утром казался всемогущим. Перебили два десятка перстоносцев — целых два десятка, тьма сожри! Адриан умеет бороться за власть, очаровывать, хитрить, ублажать женщин. У него талант ко всему этому… Зато Ориджин гениально умеет побеждать. Дай ему перочинный нож, собаку и одноглазого пирата — он поведет их в бой и завоюет город!

А вот что еще плохо. Войско Ориджина достаточно избито, чтобы выглядеть слабым. Адриан может понадеяться… нет, даже поверить, что над кайрами легко одержать верх.

— Ой! Хватит драть из меня шерсть! Я тебе не овца!

— Простите, я задумалась…

— Про Хармона? Да жив он, жив, не было его в шаре! И вообще, наслаждайся Питером.

— Про теленка я думала раньше. Теперь — про Гетта.

— Что?..

— Вы помните эту легенду?

— Конечно, я помню легенду! Ты ее рассказывала всего раз пять. К чему клонишь?

— Гетт был чудовищем, но теленок долго не лишал его силы. Он дошел аж до столицы Меченосцев, и только там погиб.

— Ну и?..

— Если б Гетт остановился раньше, то был бы жив.

Потом двери распахнулись, и в будуар ворвался отец. Магда вскричала:

— Папенька, что вы творите? А если я раздета?!

— Тьфу, напасть, — ругнулся герцог и швырнул в нее халатом.

— Так я одета, зачем он мне…

— Замолчи и слушай! А ты — поди вон!

Низа исчезла. Герцог заговорил, злобно расхаживая кругами:

— Я был на военном совете. Твой муженек хочет наступать. Он построил план атаки, тьма сожри! Понимаешь, что это значит?

— Ага. Парни берут мечи и бегут на других парней.

— Заткнись уже. Это значит, Адриан рвется в драку с человеком, который только что отымел Шейланда прямо в зад! У Адриана что, жопа чешется? Он тоже хочет?!

— Я думаю… — начала Магда.

— Ты думаешь не той частью тела! Напряги мозги и пойми: у нас один перстоносец, и тот сонный, как сурок. А у Ориджина трое, да еще Минерва с Перчаткой Янмэй. Ты видела, как она швыряла скалы?! Знаешь, я немного встревожен!

— Первая Зима… — снова начала Магда, совсем забыв одну черту отца: его невозможно прервать, пока не выпустит пар.

— Сраная Зима! Да, я хотел забрать ее, но лишь на зло нетопырю. Нассать ему в кашу, как он нассал нам. Но дохода от нее — как от мертвой шлюхи! Первая Зима всегда была нищей, а теперь еще сгорела. На кой она нам сдалась? Ради этой дыры рисковать жизнью?!

— Жизнью, папенька?..

— А ты как думала?! Мы стоим в кишке, которую заткнули сзади. Если нападем на Первую Зиму и проиграем, то уже не уйдем. Всех нас тут переварят на жидкое дерьмо!

— Послушайте, — вновь попыталась Магда.

Отец злобно шикнул. Остановился напротив дочки, посмотрел, кажется, чуточку смягчился.

— Ладно, признаю: в прошлый раз ты была права. Рискнула, когда пошла за Адриана, — и он вернул нам Южный Путь. А еще я получил четверть Фаунтерры и Майн в придачу. Тогда нам стоило рисковать. Но теперь-то на кой хрен?! На кону все наше добро, включая шкуры, а приз — один нищий городок!

Магда взяла отца за руку:

— Папенька, позвольте сказать. Всего два слова…

— Ну, если два.

— Я согласна.

Он не понял:

— На что, тьма сожри?!

— С вами согласна. Вы правы, отец.

У герцога Мориса Лабелина отвалилась челюсть.

— Вот так просто?

— Вы б не кричали, а сразу послушали. Да, я тоже не хочу рисковать ради Первой Зимы. На сей раз я за осторожность.

— Неужели? Ты ж у нас отважная и дерзкая…

— Но не тупая. Зачем воевать с человеком, который никогда не проигрывает битвы? Я хотела вернуть наши земли — вернула. Уиндли остался у кайров, зато Майн у нас. Мы не в убытке, можно и помириться.

В порыве чувства герцог обнял дочь:

— Моя ж ты девочка!

Поцеловал ее в пухлую щеку и тут же посуровел:

— Но теперь задача посложнее. Сможешь ли ты убедить муженька?

— Я постараюсь, — Магда расплылась в улыбке, вообразив самый приятный способ убеждения.

— Не так! — оборвал отец. — Адриан, в отличие от тебя, думает головой. Сумеешь достучаться до его мозгов?

— Надеюсь, что да. Но вы, папенька, должны предоставить мне пару аргументов.

* * *

— Друзья, вы слишком много внимания уделяете поверхностным вещам. Да, Ориджинам присущи доблесть и отвага, зрелищные на поле боя. Нехитрым, но ярким своим проявлением эти черты слепят вам глаза. Я же призываю увидеть суть вещей: ориджинская храбрость — столь же маловажная черта, как цвет волос или форма губ. Отвагой выигрываются мелкие схватки; большая политика ведется мудростью. Смелый человек рискнет своей головой, чтобы победить в бою. Мудрый выстроит такую политику, что любой исход битвы приведет его к цели.

Приятная золотистая пыльца окружала Адриана — светлячки плясали в воздухе. Владыка был благодушен и доволен собой, Менсон ощутил надежду: авось выйдет? Он нынче добрый. Нужно дождаться конца речи, польстить ему как следует, и потом…

— Как вы могли заметить, я выстроил именно такую ситуацию. Мои враги схлестнулись в смертельном бою, и победа любого из них приносила нам выгоду. Да, я ожидал победы Кукловода и потому сперва был озадачен успехом Первой Зимы. Но вчерашним вечером мы с генералами и магистрами, обсудив положение, сделали весьма утешительный вывод: из победы Ориджинов мы извлечем ничуть не меньше пользы.

— Только Первая Зима нам больше не светит, — отметила леди Магда.

— Милая супруга, не сужай кругозор до одного холодного городка! Мы идем к великой цели, с которой не сравнится ни Первая Зима, ни весь Ориджин. Когда сработает мой новый план…

Адриан повел речь о Великом Древе ордена. Менсон выпил половину пузырька эхиоты вечером, а вторую — утром. Пытался избежать этого, но Гурлах разжал ему рот и влил зелье, словно в пасть собаке. Теперь мысли давались с трудном. Понимать отвлеченные материи, вроде великих целей, было невмоготу. До битвы Адриан рассказывал что-то очень светлое про большие деревья и корабли, про то, как шуту снова стать адмиралом… Это было чудесно, но слишком далеко, Менсон забыл путь туда. Теперь он думал о жене. И еще — о яде в кармане.

— Милая женушка, раньше я планировал использовать лишь Кукловода, а Ориджинов списывал со счетов, словно сбитую фишку. Но если они остались на поле — я применю их тоже. На упряжке из двух коней мы живее доскачем до цели.

Адриан говорил, плясали светлячки. Менсон с трудом вращал жернова своих мыслей. Он силился думать о яде половину бессонной ночи — и не придумал ничего. Карен дала яд, чтобы муж кого-то убил. Но кого?.. Возможно, себя. Карен боялась, что Менсона будут пытать, и он захочет быстрой смерти. На это Менсон в мыслях отвечал: хрен вам! Что бы ни случилось, убить себя — совсем не смешно! Каким шутом я буду, если помру как трагичный размазня?

Второй вариант: убить Карен. С тою же целью — избавить от мучений и позора. Едва подумав об этом, Менсон втыкался носом в стену. Ничего дальше он не видел. Как найти пищу жены, как подсыпать яд? В каком кармане яд лежит, и что значит само слово: «яд»? Да и кто я такой, и о чем думал минуту назад?.. После слов «убить Карен» все мысли замерзали.

И третий вариант: отравить владыку. Возможно, Карен имела в виду именно это. Сама она не смогла бы, а мне — в два счета, хоть сейчас. Со вчера так и стоит на столике Птаха без Плоти, а возле нее три кресла: владыки, Магды и Юхана Рейса. Перед каждым креслом стакан с водой — со свежей, только что подали. Жаль будет по ошибке отравить Магду, она неплохая деваха, но ошибиться-то нельзя: владыка сядет в центре!

— Постойте, муж мой, вы предлагаете шантажировать Ориджинов?

— Напротив, я предложу им полную безопасность. Они получили говорящие Предметы, а я смогу защитить их от деконструктора. И, заметь, никто кроме меня.

При мысли о Карен в душе Менсона теплело, все начинало таять. Давно изношенные шестерни, забывшие как вращаться; твердые камни принципов, не подходящие друг к другу по форме; клинки и клыки, отвыкшие ранить кого-либо, кроме себя… Весь этот древний мучительный хлам плавился и обращался в воду. Терпкую, сладкую, хмельную — значит, не в воду, а в вино! Весь Менсон становился сосудом с самым прекрасным вином, какое не снилось даже шиммерийцам. Вот что делала с ним одна мысль о жене.

Однако он не мог убить Адриана. Даже ради нее. Даже если Карен сто раз права, даже если владыка — последний из деспотов. Двадцать лет, пока не было Карен, шут любил лишь одного человека на свете: парнишку в камзоле принца. Все светлое, что имел, отдал только ему. Убить Адриана — все равно, что самого себя.

Выброшу, — принял решение Менсон.

И подумал с запинкой: выбр-бр-бр… Куда выбр-бросишь? Это ж последняя просьба жены!.. Да нет же, тьфу на тебя, дурак с бубенцами. Ни хрена не последняя: вот вызволю Карен, и начнет она о чем-нибудь просить. Еще достанет меня просьбами — то булочку ей, то кофе, то ножки размять. Сдуреть можно будет от всяких просьб!.. А яд — к черрртям.

Он подошел к окну и только тут заметил, что ставни открыты. Утреннее солнце прячется за горой, вершина искрится в розовом ореоле, облака бегут по небу, точно овцы. Красиво!.. Но ставни-то вчера были заперты, владыка сказал: это для безопасности. А теперь чего?..

Постучали в дверь. Жало криболы и четверка шаванов привели Юхана Рейса. Паренек плохо выглядел — измучился за вчера, загоняла его Птаха. Все еще спал, повиснув на руках шаванов. Они свалили его в кресло около Предмета.

— Владыка, ты что, снова театр покажешь?

— Да, Менсон. И спектакль интереснее вчерашнего: в нынешнем мы сами примем участие.

Магда нахмурилась:

— Муж мой, если жанр останется прежним, то лучше сыграйте без меня.

— О, нет! Вчера была военная драма, а нынче ожидается мистерия с элементом шутки.

Менсон тряхнул бубенцами, оживившись:

— Пошутить я могу! А над кем?

— Убежден, тебе понравится жертва. Ганта Бирай, вы привезли?..

Шавана передернуло:

— Прикатили, век бы эту дрянь не видеть. Втащить сюда?

— Ни в коем случае, оставьте в коридоре.

Адриан прошелся по залу, потирая ладони, будто и правда ждал начала пьесы.

Удачный момент, — мелькнуло у Менсона. Но он уже забыл — момент для чего? Гм… Думай, голова… Выкинуть яд? Нет, для этого не время: Адриан бродит и смотрит. Вспомнить Карен? Да, это всегда за счастье. Милая моя дуреха, вот вытащу из темницы, сниму с тебя вонючие тряпки… А, вот что нужно! Уговорить Адриана!

— Владыка, она вообще не виновата.

Менсон выпалил — и сбился. Ночью придумал кучу доводов, но эхиота развалила все в куски.

— Фарвей того, — пробормотал шут. — Альмера, кайры, корабли… И еще эта бабенка… А Карен — ну совсем! Пойми же, владыка!

Адриан согласно кивнул:

— Я отлично тебя понял. Влияние Карен на политику Фарвея ничтожно. Генерал Хортон попросил корабли, чтобы плыть на помощь сеньору. Фарвей дал, чтобы выкинуть кайров из Альмеры, а заодно услал и полк Эдгара Лайтхарта, в чьей лояльности не был уверен. Старина Генри просто жаждал контроля над Красной Землей. Сыграла роль и Нексия Флейм — любовница младшего нетопыря.

Менсон чуть не рассмеялся от легкости успеха:

— Видишь, ну! Сам же понимаешь!

— Карен виновна, — сказал Адриан. — Она знала и не предупредила. Придется ответить.

От слова «ответить» кожа покрылась снегом.

— Владыка, она двадцать лет отвечала. Хватит уже!..

— Я решу, когда хватит.

Адриан вскинул руку, требуя тишины. Сощурив глаза, уставился в окно, будто заметил что-то крошечное на склоне горы. Потом обернулся к центру трапезной и поднял руку в приветственном жесте.

— Доброго утра, граф, — сказал владыка, когда беломордый Шейланд возник посреди зала.

— Э… здравия вашему величеству…

Куковод несколько растерялся. Адриан улыбнулся краем рта.

— Я ожидал вас в гости. Присаживайтесь, скоро подадут чай.

Беломордый огляделся по сторонам, встревоженный гостеприимством.

— Чего глазами хлопаешь? — буркнул Менсон. — Пей чай, пока дают.

— И деньги верни за Светлую Сферу. Я не забыла, — добавила Магда.

Хамство расслабило Виттора — он ожидал холодного приема. Сел за стол, принял чашку из рук лакея.

— Там мороз, ваше величество. Приятно выпить горяченького.

— Чем порадуете, граф? — спросил Адриан так, будто это человекоподобное дерьмо могло порадовать кого-то, кроме червей.

— Вчера состоялась битва в долине Первой Зимы, — Виттор по-светски отставил палец, поднося чашку ко рту. — Мы достигли не столь блестящего успеха, как…

— Лучше избавлю вас от необходимости лгать. Обратите внимание на другого моего гостя — Юхана Рейса. Он помог привести в действие Птаху-без-Плоти. Мы наблюдали битву и знаем о результатах.

Белая рожа скривилась.

— Надеюсь, ваше величество понимает: моя неудача временна. Я готовлю…

— …возмездие, конечно, — снова перебил Адриан. — Видите ли, мой двор просыпается поздно. Примерно через час придворные соберутся здесь на завтрак. Давайте скорее обсудим наши дела, а потом с легкой душою перейдем к трапезе.

Менсон подумал: если кусок дерьма сядет за наш стол, меня стошнит. Вот и хорошо: прицелюсь прямо на него.

— Мудрый деловой подход, ваше величество. Я прибыл к вам, чтобы попросить Предмет.

— Какой именно? — судя по лукавой искре в глазах, Адриан уже знал ответ.

— Голос Бога. А также Птаху без Плоти, раз уж она здесь.

— И чем вы готовы оплатить мою щедрость?

— Результатами, ваше величество. У нас с вами общий враг. Вчера он чудом избежал поражения, поскольку имел Персты Вильгельма. С помощью Голоса Бога я уничтожу Персты и их носителей. Затем соберу резервы и снова пойду в атаку. Клянусь, что в течение недели Первая Зима падет!

Магда не сдержалась и хохотнула:

— Обещала мышка коту яйца откусить.

Насмешка попала в цель, Виттора аж передернуло.

— Ориджины думают, что победили. Они жестоко ошибаются! Я разнесу все Персты, которые они захватили. Моя бывшая жена исчезнет во тьму, где ей и место. Я прикажу ханидам атаковать, а кто откажется — последует за Ионой. Замок сожжен, стена города пробита, у кайров тысячи раненых. Я вернусь, и теперь пускай не ждут пощады!

— Вы и в первый раз не блистали милосердием, — отметил Адриан. — Поверьте, я не критикую, а лишь спешу дойти до сути. Ваши грозные речи затуманивают простой факт: вам жизненно нужна моя помощь. Ориджины победили на всех фронтах, и вы сохранили лишь один довод: деконструктор. Вот только это мой довод. Прошу оплатить его.

— Чего желает ваше величество?

— Того же, что и прежде: Пауля и Абсолют.

— Пауль погиб в бою.

— Какая оплошность. А где его тело?

— Утрачено. Возможно, в руках Ориджинов.

Владыка развел руками:

— Тогда у вас остался для оплаты лишь один вексель.

Виттор отставил чашку и холодно глянул Адриану в глаза:

— Абсолют я не отдам.

— Отдадите, если надавлю. Вам просто некуда деваться… Но не бойтесь, слово императора свято. Мое условие осталось прежним: сами примените Абсолют и сделайте то, что я прикажу.

— Что именно?

Адриан подошел, склонился над Виттором, уперся кулаками в стол.

— Граф, торги окончились один вдох назад. Я прикажу — и вы сделаете. Без условий, без колебаний. Вы послужите перчаткой, надетой на мою руку. Это цена деконструктора.

Виттор недолго выдержал его взгляд. Опустил глаза, потеребил чашку, звякнул ложкой.

— Хорошо, я согласен. Где деконструктор?

— Шустрый, как таракан, — фыркнул Менсон.

— Деконструктор в надежном месте, — сообщил владыка. — Не думали же вы, интриган и лжец, что я отдам его в ваши руки.

— Но вы только что пообещали!..

— Я обещал, что вы воспользуетесь деконструктором. Но он будет в руках Юхана Рейса, под охраной моих людей. Если приблизитесь, вас убьют столько десятков раз, сколько потребуется для осознания вашей ошибки.

Виттор схватился из-за стола:

— Это невозможно! Рейс не умеет!

— Вы научите.

— Но он станет угрозой для меня самого!

— Ручаюсь, деконструктор не применят против вас. В отличие от вашего, мое слово заслуживает веры.

— Я могу исчезнуть в любой момент!

Владыка пожал плечами:

— Убирайтесь.

Шейланд замерцал, будто готовясь переместиться.

— Скатертью доррррога! — Менсон подбежал и занес ногу для прощального пинка.

Но граф обрел материальность и сел за стол.

— Ладно, пускай Рейс. Деконструктор убивает Предметы согласно номерам. Я скажу вам лишь те номера, что попали к врагу.

— Идеальное решение, — Адриан попросил жену: — Дорогая, будь добра, побудь секретарем.

И тут Менсон заметил блокнот, лежащий возле кресла Магды. Адриан все продумал наперед. Значит и дальше все пойдет по рельсам, верно? Беломордый червяк назовет номера, сработает Голос Бога — и то, что осталось от Первой Зимы… В глазах у шута почернело. Смешная отвага Ориджинов — так сказал владыка? Конечно, смешная: против деконструктора-то… Уссышься от смеха.

Он все еще стоял за спиной Шейланда. Как собрался пнуть под зад, так и стоял. Смотрел в затылок ублюдка, попивающего чай. И думал: ай, хороша ты, любимая! Ай, счастье мое! Так вот зачем яд…

Леди Магда расчертила листок в таблицу, озаглавила: «Предметы мерзлых задниц». Граф Шейланд начал диктовать:

— Пишите. Перст Мартина, в скобках — Ионы. Номер…

Последовало пятизначное число.

— Перст Джоакина…

Пять цифр.

— Перст Пауля… Перст Чары…

Каждый раз он называл число без запинки. Владыка поразился:

— Неужели помните?

Граф коснулся кулона на шее:

— Капля Солнца хранит информацию. Пауль сказал: там емкость, как у всех библиотек мира, вместе взятых. Большая часть томов нужна для работы Абсолюта. Но несколько страниц остается, я применяю для записок.

— Потрясающий Предмет! — неподдельно восхитился Адриан.

— Перст Кнута… — число. — Перст Мухи… — число.

Магда старательно писала, высунув кончик языка. Менсон перешел к столу императора, потрепал по щеке Юхана Рейса, заглянул через плечо владычицы. Предметов набралось немало. За Перстами Вильгельма шли Рука Знахарки, Светлая Сфера, Голос Бога.

— Значит, Ориджины имеют свой деконструктор?

— Они не могут им управлять. Даже если Иона допросила Мартина, то он не знал ключей.

— Хорошо, — Адриан почесал шрам на пояснице. — А Ульянина Пыль не у них ли в руках?

— К счастью, нет. Пыль у моих людей в Створках Неба.

— Перчатка Могущества и Вечный Эфес тоже имеют номера?

— Убить можно те Предметы, что бывали в руках Пауля. Его касание сделало их уязвимыми.

— Хорошо, — повторил владыка. — А Предметы из достояния Ориджинов?

— Пауль не прикасался к ним.

— Стало быть, список полон?

Виттор потер переносицу:

— Кажется, да.

Адриан взял у жены блокнот.

— Почти двадцать Предметов… Хватит, чтобы убрать целый замок?

— Он не исчезнет целиком. Но Предметы уничтожат куски фундамента и стен, а остальное рухнет. Конец гнезду нетопырей!

Молодчинка ты, Карен, — снова подумал шут.

— Ключи, будьте добры, — попросил Адриан.

— Ключ вызова таков, — Виттор сказал непонятное слово, владыка записал в блокноте. — Затем надо прочесть номера. Можно не вслух, а только глазами. Затем исполнительный ключ…

Еще одно странное слово легло на страницу. Владыка подозвал болотника:

— Наш славный Юхан снова засыпает. Дайте ему что-нибудь выпить, пускай будет готов.

А потом повернулся к белой морде:

— Граф, слушайте мой приказ. Вы отправитесь на объект и осмотрите его. С помощью кулона моей матери тщательно зафиксируете все, что увидите, и по возвращении представите доклад.

— Всего-то?.. — Виттор вздохнул с облегчением. — А каков объект?

— Ах, я не сказал? Звезда, конечно же.

Виттор застыл на мгновенье. Всего на вдох, и бровь поднялась лишь капельку, и уголок рта дернулся почти незаметно.

— Не вижу трудностей, ведь я уже бывал там.

Адриан остановился у окна, глядя на небо. Солнце еще пряталось за горой, и Звезда мерцала тусклой белой точкой на синеве.

— Подойдите ко мне, граф. Прошу, посмотрите на нее.

Он приобнял Виттора и привлек к стеклу.

— Звезда очень красива, правда? Вы же видели ее вблизи.

— Она божественна! — воскликнул Шейланд.

— Знаете, что я сделал первым, когда Птаха без Плоти заговорила? Послал осмотреть Звезду. Птаха не добралась до ее поверхности: дальности не хватило. Но подлетела очень близко, я видел Звезду не хуже, чем эти горы… Мой дорогой кристально честный вассал, вы не сможете переместиться в соседний хутор, а потом солгать, будто летали на Звезду. Вы действительно отправитесь туда. Я проверю по вашему рассказу.

Рука Адриана так и лежала на загривке графа, и было хорошо заметно, насколько владыка выше этого мерзавца. Виттор хлопнул глазами, раскрыл было рот. Мысли так и кипели в его башке, выискивая новый способ солгать.

— Она безумно красива, — повторил Адриан. — Вы — самый счастливый человек на свете.

— Я… я не смогу.

— Вы сможете. И на сей раз действительно станете мессией! Все, что вы врали о себе, внезапно станет правдой. Вы спасете весь поларийский народ!

Белолицый задрожал под рукой императора:

— Нет… ваше величество, я не стану… Мне страшно.

— Как же вы жалки, — с горечью бросил Адриан и сделал движение рукой.

Раздался треск. Яркая искра ударила в открытый загривок Шейланда, и тот повалился на пол.

Владыка трижды хлопнул в ладоши.

Двери сразу распахнулись, в зал вошли Второй из Пяти и Леди-во-Тьме, и Франциск-Илиан. Пророк расплылся в улыбке, граф Куиндар вскричал:

— Браво! Получилось!

Слуги Леди-во-Тьме вкатили тележку, на которой располагался хрустальный гроб. Подбежали к Виттору Шейланду, схватили за руки и ноги.

— Рейс готов? — уточнил Адриан и получил «да» в ответ. — Быстрее, у нас полминуты!

Белолицего забросили в гроб, точно мешок картошки. Поправили руку, которая свесилась за край. Перекатили ближе к Рейсу. Тот замешкался, но жало криболы схватил его ладонь и приложил к крышке Чрева. Прошептал ключевые слова, и Рейс послушно повторил за ним. Чрево замерцало — и захлопнулось. Сквозь прозрачную крышку было видно, как воздух внутри побелел, наполняясь туманом. Крупицы воды превратились в кристаллы льда, стенки Чрева подернулись инеем. Шейланд скорчился в судороге, веки приоткрылись — и глаза заледенели, мертвым взглядом уставившись в никуда.

— Вот теперь — браво! Браво нам!

Южане и болотники зааплодировали. Шаваны и Магда ошарашенно переглянулись.

— Прошу прощения, друзья мои. Не все в этом зале понимают, сколь блестящая операция была проведена, — Адриан триумфально приложился к чашке чая, но поморщился: — Он остыл, подайте свежий… Итак, позвольте пояснить. Имелось три сложных вопроса. Вот первый из них: не защитит ли Абсолют от искры? Мы с королем Франциск-Илианом и графом Куиндаром провели сотни часов над священными текстами — и нашли только крохи сведений, не давшие нужного ответа. Но, к счастью, в среде Праотцовской Церкви распространился ценный документ: очерк аббата Амессина о воскрешении Избранного. Мы получили данный текст по каналам Максимиановского ордена. Из очерка узнали, что имелся зазор времени между мигом, когда Шейланд лишился чувств, и срабатыванием Абсолюта. Это означает, что Абсолют пришел в действие только по факту смерти носителя, и не сработал от обморока. Стало быть, искра сделает свое дело!

Принесли горячий чайник. Южане и Леди-во-Тьме присоединились к чаепитию, леди Магда заказала кофе, Рейсу не дали ничего, кроме воды.

— Вторая задача — тренировки, — продолжил Адриан, наслаждаясь напитком. — Нужно было отточить весь порядок действий и уложиться в короткое время, что дает нам искровый обморок. Мы провели порядка двадцати репетиций и выверили все до мелочей, включая расположение кресла Юхана Рейса и тот факт, какое именно окно будет открыто. Роль Кукловода играли преступники, осужденные майнским судом. Мы отточили навык и смогли уложиться в тридцать секунд даже в случае, если граф откажется подойти к окну и будет повержен за столом.

— А третьей задачей занимался я, — поведал Франциск-Илиан. — Сможет ли Чрево заморозить носителя Абсолюта? Мое знание священных текстов помогло найти ответ. Праотец Эвриан иносказательно описывал действие Чрева, из его намеков я заключил следующее. Человек после заморозки во Чреве остается жив и полностью здоров, а значит, его помещение туда не приведет к срабатыванию Абсолюта. Риск гибели имеется лишь при неудачной разморозке — если что-либо помешает Чреву правильно произвести обратной процесс.

Адриан отчего-то коснулся своего кулона. И встряхнул головой, будто сгоняя печаль:

— Итак, мы достигли блестящего успеха!

— Поздравляю, владыка, — скрипуче молвила Леди-во-Тьме. — Я с недоверием принимала ваши громкие обещания, но вижу, как сильно ошиблась. Вашею заботой Великое Древо растет быстрее, чем полевой цветок.

— Благодарю, королева. Ваш вклад столь же значителен: без помощи темного ведовства мы не покорили бы ни Юхана Рейса, ни само Чрево.

Она ответила учтивым кивком.

— Для завершения плана не хватает лишь присутствия визитера. Знаете ли вы способ заполучить его?

Лицо Адриана озарила усмешка:

— Проше простого: мы поговорим с лордом Эрвином и вежливо попросим. Ганта Бирай, принесите Голос Бога.

Магда, доселе хранившая задумчивый вид, стиснула владыку в объятиях:

— Муж мой, я вас обожаю!

А Менсон подумал: медленный — это сколько?..

* * *

Сильнейшая гордость за мужа овладела Магдой, когда тело Кукловода покрылось инеем во Чреве. Последовала триумфальная речь владыки, но и без пояснений Магда знала величину успеха. Бессмертный Кукловод устранен. Деконструктор в руках Адриана вместе со всеми ключами. Прямая связь с Ориджинами — вот она, только включи Предмет. Чтобы с огромной выгодой закончить всю войну, нужен всего один разговор!

У Магды вспыхнуло желание — самой провести эту беседу. О, она твердо знала, что сказать! «Лорд Эрвин, поздравляю с победой, было очень красиво! Кукловод в вечной темнице, его люди разбиты, ваша месть свершена. Так не пора ли нам заключить мир? Я верну город Майн и даже оставлю вам Уиндли. Это мой щедрый дар на день Сошествия, но уж и вы меня не оставьте в обиде. Вечный Эфес задержался на поясе Минервы, а я тоже хочу поносить эту штучку. А мой супруг жаждет знакомства с Натаниэлем. Пришлите его — ударим по рукам!»

Ориджин ранен и, наверное, очень слаб. Возможно, сразу согласится, лишь бы быть оставленным в покое. А может, найдет силы для торга и скажет: «Натаниэль — моя корова, я ее буду доить. Эфес нужен Минерве, она-то сидит без мужика. И вообще, я великий полководец. Скажите спасибо, что я снова не забрал Лабелин». На что Магда ответит, улыбаясь во все зубы: «О, вы гений войны, спору нет, когда напишете книжку о стратегии — я попрошу автограф. Но есть у меня одна штуковина — Птаха без Плоти. Я вижу вас все время, даже когда идете отлить. А еще у меня сотня болотных колдунов и Перст Вильгельма. Я только к тому веду, что, тьма сожри, хватит нам воевать. Если так хотите, оставьте Натаниэля себе. Пришлите пузырек его крови — и будем в расчете».

И он согласится! Он не дурак, чтоб не принять такие милые условия. Корова-то останется у Ориджина, а нам — лишь глоток молочка. Но для нас с мужем это золотые горы! Мы разделим пузырек и оба получим первокровь. Пошлем отряд в Створки Неба, вырвем Ульянину Пыль у шейландских недобитков. Напишем на крышке Чрева: «Отдай нам Абсолют» — и разбудим белую рожу. Боги, что тогда будет!

— Муж мой, я вас обожаю! — вскричала Магда и повисла на шее Адриана.

Мы будем стареть так же медленно, как Праматери. Через полвека я все еще буду молода. Тьма, ради такого даже похудеть не грех! Болезни, ранения, мор — плевать, Абсолют защитит от всего. Будем носить по очереди и избавляться от любых напастей. Птаха без Плоти станет порхать над всей страной — пускай попробует кто-нибудь затеять мятеж или уклониться от налогов. Кстати, о налогах: вернувшись в Фаунтерру, я найду способ перекрыть минервину кормушку. Долго ли она пробудет владычицей, когда казна перестанет наполняться? Сама же вернет Эфес, а мы, так и быть, помилуем ее.

Правда, святая корова останется у Ориджина. Он сможет выдоить молока и напоить целое войско… Ой, нет, не сможет! Деконструктор — опасное дерьмо, но разок его стоит применить: чтобы прихлопнуть корову. Мы с мужем будем последними, кто выпьет молока. И именно поэтому я лучше откушу себе язык на слоге «де», чем скажу слово «деконструктор». Когда Натаниэль испарится, Эрвин должен обвинить не нас, а Кукловода.

От этих мыслей, как от предчувствия постели, все загорелось внутри у Магды. Вот он, триумф! Без крови, без риска, протяни руку — возьми! Адриан — поистине гений! Когда Бирай принес Голос Бога, Магда потянулась было к нему, но не взяла по единственной причине: пускай муж насладится сам. Это же он все придумал!

Адриан мягко отстранил жену и передал Голос Бога Юхану. Как тут грубо вмешался шут:

— Владыка, дай эхиоты! У меня флакон опустел!

— Ты уже принял сегодня.

— Надо еще! Душа горит!

— Я распоряжусь, к вечеру принесут.

— Нет, владыка, сейчас!

Менсон повис на рукаве Адриана. Обычно проделки шута были по сердцу Магде. Дерзкий, нахальный, харизматичный, он имел все, что нужно мужчине. Но сейчас, когда всего минута отделяла от триумфа, шут пришелся некстати.

— Потерпи, Менсон, — попросила Магда, — вот поболтаем с нетопырем и все тебе дадим.

— Да не могу я слушать без флакона! Разговор-то будет — ууух! Вы — ого-го, нетопырь — ой-ой. Насладиться бы этим, а эхиоты нет. Все мысли только про нее.

— Отчего тебя так припекло? Еще же утро.

Менсон ткнул пальцем ей в грудь:

— Ты возле мужа стоишь, сиськой трешься. А моя зазноба гниет в подземелье. Чего меня прррипекло? Сама подумай!

Магде стало не по себе. Чувства между Карен и шутом вызывали уважение. Эти двое так любили друг друга, как Магде с мужем и не снилось.

— Ладно, Менсон, мы все устроим. Муж мой, прошу вас…

Владыка выказал недовольство, но все же послал жало криболы за зельем и дождался, пока Менсону вручат флакон. Шут хлебнул, зрачки расширились, точно у кошки.

— Ты доволен? Можем начать?

Третья за сутки доза эхиоты оказалась лишней. Изо рта Менсона потекла струйку слюны, глаза уставились черте-куда, голова затряслась, как горох в сите.

— Ему плохо, на помощь! — воскликнула Магда.

— Ты сама его напоила! — озлился Адриан.

— Я же не знала…

— Тьма. Усадите его, позовите лекаря, а мы все-таки начнем.

Пара слуг подхватила шута и поместила в кресло. Он страшно скрежетал зубами и бил себя ладонями по ушам. Адриан подал Юхану Рейсу список Предметов:

— Вызовите вот этот. Но не уничтожайте, я хочу поговорить.

Бедный шаван плохо владел грамотой, пришлось надиктовать ему цифры и ключ. Голос Бога замерцал таинственным светом. Минуту или две длилась тревожная пауза. В тишине было слышно, как Менсон бьется затылком о спинку кресла. Наконец, появился лекарь… и в то же время Предмет заговорил:

— Кто на связи?

Магда не помнила голос Эрвина Ориджина. Пророк, помнивший его, покачал головой.

— Мы хотим говорить с герцогом, — властно изрек Адриан.

— Кто вы?

— Владыка Адриан Ингрид Элизабет. Требую связи с герцогом Ориджином.

Видимо, он стоял недалеко. Спустя вдох раздался голос Эрвина:

— Доброго дня, бургомистр Адриан.

Первая реплика мужа в точности совпала с планом жены:

— Лорд Эрвин, поздравляю вас с победой. Это было красиво, — Магда возликовала от того, насколько совпадают пути их мыслей. — Надеюсь, вы понимаете, что сия победа частична и недопустимо дорога. Ваша армия утратила боеспособность, в отличие от моей.

Эрвин сказал хрипло, с огромной усталостью в голосе:

— Этой ночью погибли мой брат, отец и друг.

— И вы ждете снисхождения? — уточнил владыка. Излишне жестко, Магда сказала бы иначе.

— Никак нет, милорд, — голос Ориджина был слаб. Он не просил о сочувствии, но явно заслуживал его. — Я безмерно устал видеть, как гибнут хорошие люди. Когда начнете искать подвоха в моем предложении, то знайте: подвоха нет, я просто устал от войны.

— Сейчас вы сделаете мне щедрое предложение, верно?

— Милорд Адриан, в империи два претендента на корону, из коих один не так давно отрекся, а другой запятнал себя ересью и на полгода бесследно исчез. К сожалению, Династия перестала быть надежным субъектом власти. Палата Представителей — единственный орган, который сохранил однозначную законность. Я намерен соблюдать постановления Палаты, а они таковы. Вы должны явиться на майское заседание и дать ответ за все свои действия, в том числе — сговор с Кукловодом. Палата определит наследника короны путем голосования. До дня выборов роль временной правительницы выполняет леди Минерва Стагфорт.

У Эрвина появилась одышка, он сделал паузу, чтобы перевести дух. Адриан подмигнул жене, намекая: пускай выговорится, потом уж я его. Менсон дергался, пуская слюни, лекарь вливал что-то ему в рот.

— Я предлагаю следующее, — заговорил Ориджин. — Через три дня соберем в Первой Зиме малое заседание Палаты. Будут представители Короны, Южного Пути, Шиммери, Дарквотера, Ориджина, Рейса и Закатного Берега, что создаст половинный консенсус. Мы сможем принять законное решение о том, как всем нам мирно дожить до мая. Я гарантирую вам свободный вход в Первую Зиму, а также выход из моих земель. Кроме того, оставлю Фаунтерру под вашим контролем вплоть до дня выборов. Впоследствии я начну выполнять то решение Палаты, которое будет принято.

— И вы полагаете, — уточнил Адриан, — я приду в восторг?

— Сейчас зима. Вы заперты в горах. Никуда не уйдете без боя, а бой вам не выиграть. Когда-то я хотел вашей смерти, но знаю, что ошибся. Вы — не Кукловод, а только пособник. Я готов простить вас ради того, чтобы сберечь много тысяч солдатских голов. Поймите меня и не ищите обмана.

Горячими ладонями Магда вцепилась в руку мужа. Святые боги, да это же лучшие слова из возможных! Мы уйдем без боя, сохранив и войско, и Южный Путь. Эрвин оставит нам Фаунтерру — значит, отдаст и Эфес! До мая? Хорошо, пускай! До мая мы влюбим в себя весь Поларис, никто не подумает голосовать за Минерву! Что еще — визитер? Так попроси у Эрвина пузырек крови. Скажи: сердечное спасибо, милорд; скажи: я тоже устал от смертей; скажи: будь проклята война, я соболезную вашим утратам. И попроси один ничтожный пузырек! Он даст, Праматерью клянусь!

— Лорд Эрвин София Джессика, вы преступник и бунтарь, — сказал Адриан, и Магда застыла на месте. — Вы нарушили вассальную клятву, по вашей шее плачет топор. Но вот мое щедрое предложение: я помилую вас и вашу семью, и оставлю Первую Зиму. Вы сохраните титул герцога Ориджина, но сдадите Персты Вильгельма, Вечный Эфес и Перчатку Янмэй. Также вы пришлете мне двух беглых преступников: мошенника Натаниэля и леди Минерву Стагфорт, повинную в казнокрадстве. На сем будем квиты.

— Что ты творишшшь?! — прошипела Магда, впиваясь ногтями в руку мужа.

Пророк делал Адриану красноречивые знаки. Даже Менсон притих и утер слюни рукавом.

Предмет издал тяжелый вздох и заговорил голосом Ориджина:

— Мы с вами были двумя дураками. Позволили Кукловоду стравить нас и выкрасть Предметы Династии. Я признаю, что был спесив и дерзок, и возвел на вас клевету. Но признайте и вы, как много дряни натворили. Покайтесь, подпишите мир и позвольте Палате нас рассудить.

— Мое предложение прозвучало.

— Значит, вы по-прежнему глупы. Я не хочу убивать ваших солдат и вашу жену, а тем более — шута Менсона и короля Франциск-Илиана. С вами много славных людей, я желаю им долгих лет жизни… — Голос изменился, отвердел, словно лед. — Но если придется, я перебью всех. Сейчас зима. Вы в северных горах. Никто не уйдет живым.

Магду мороз пробрал по коже. Адриан молвил сухо и спокойно:

— Деконструктор у меня. Сначала уничтожу один ваш Предмет. С помощью Птахи без Плоти я буду смотреть за Первой Зимою. Если в течение получаса вы не поднимете белый флаг, я взорву все ваши Предметы, включая целое достояние дома Ориджин. От вашего замка не останется камня на камне. Если попытаетесь вывести людей — я увижу это и сразу применю деконструктор. Полчаса, милорд. Время пошло.

С этими словами Адриан разорвал связь и орлиным взглядом окинул зал.

— Твою ж Пр-ррраматерь! — выкашлял шут.

— Владыка, боюсь, вы излишне… — начал пророк, как тут вмешалась Магда:

— Счастье мое, что вы творите?! На кой черт нам война с нетопырями? Нужна только кровь Натаниэля! Попросите глоток, попросите чашку. Но вы же начинаете войну!

— Война началась давно. Теперь я ее закончу.

— Нет же! Вы затягиваете петлю, которую не развязать!

Адриан усмехнулся:

— Разве что петлю на шее бунтаря. Ориджин сам признал, что слаб. Я взорву один Предмет, и он пойдет на уступки. Нам нужны визитер и Минерва — я их возьму.

Магда отступила от него, уперев руки в бока:

— Муж мой, не помню случая, чтобы вы меня послушались, поэтому сейчас будет первый. Я требую мира с Ориджином!

Опасный огонь блеснул в зрачках Адриана.

— Ну, коль вы требуете… Юхан Рейс, приказываю уничтожить Руку Знахарки.

Губы шавана зашевелились, произнося код. И в этот вдох Магда поняла, что будет дальше. Рука Знахарки — целительный Предмет. Его носит не кто-нибудь, а лично Иона Ориджин. После этого мир не наступит никогда. Север будет мстить до последнего кайра. Пока не сломается последний лидский меч, Север будет рубить людей Адриана.

— Нет! — закричала Магда и кинулась к Рейсу, ухватила Предмет, попыталась стянуть с руки.

Адриан схватил жену, чтобы отбросить в сторону…

И оба замерли. Что-то странное творилось с шаваном.

Юхан разинул рот, дико выпучил глаза. Впился ногтями в шею, будто хотел насквозь процарапать ее. Задрожал, покрылся багровыми пятнами… И рухнул лицом на стол у подножья Птахи без Плоти.

Повисла страшная тишина. Лекарь перебежал от Менсона к Рейсу, пощупал пульс, нашел жилу на шее. С испугом уставился на владыку, отрицательно качнул головой.

Второй из Пяти зашептал на ухо болотной королеве. Она ответила:

— Это пилюля Черной Мэри. Смертельный яд часового действия.

Лицо Адриана вытянулось, как конская морда.

— А можно ли как-нибудь?.. Есть ли зелье?..

— Он мертв, милорд, — произнес Франциск-Илиан, и как-то врезалось в уши слово «милорд». — Он полностью мертв. Такое случается с людьми.

Адриан повертел головой, будто ища поддержки.

— Ну, в таком случае мы…

И тут Магда взорвалась:

— Слушай меня, кровожадная жопа! Ты просрал свой единственный козырь, потому теперь сделаем то, что скажу я. Ты напишешь гребаное письмо Ориджинам. В нем будет мешок извинений и ведро раскаянья. Сегодня пошлем курьера, а через три дня все мы явимся на мирные переговоры. Если Ориджин оставит нам Фаунтерру до мая — ты поклонишься и скажешь: «Нижайше благодарю». Если Ориджин скажет: «Ты был дураком» — стукнешь себя в грудь и ответишь: «Так точно, полным кретином». Ты сделаешь все, тьма сожри, чтобы я и мой отец, и наша армия, и шут Менсон, и даже шиммерийцы вышли отсюда живыми!

— Это… ты его?.. — выдавил Адриан, глядя на мертвого Рейса.

Магда понимала: это сделал шут. Он даже рискнул собой и выпил лишнюю эхиоту, чтобы затянуть время, пока сработает яд. Без малейшего стеснения Магда солгала:

— Да, это я. Если хочешь вырастить свой сраный дуб — никто тебе не поможет, кроме Минервы и Ионы. Значит, придется мириться с ними! А коли захочешь как-нибудь меня наказать, то учти: отец сейчас в штабе барона Деррила, наши полки готовы к бою, а вестовой уже умчал к генералу Хортону. Если ровно через час я не поцелую папеньку в щечку, он объединится с кайрами и вытрясет из тебя дерьмо.

На Адриана жалко было смотреть. Он оплывал и таял, как сугроб желтого обоссанного снега. Несомненно, потом он захочет отомстить. Но Магде осточертело жить в страхе перед мужем. Малахольная Иона пошла против перстоносцев — чем это я хуже? Неужто не справлюсь с одним наглым говнюком?!

— Леди Магда, — тонко улыбнувшись, пророк поклонился ей.

Поддержка шиммерийца придала сил. Магда сунула Адриану блокнот:

— Пиши извинения, драгоценный. И вот еще: прямо сейчас отпусти жену Менсона. Твой дядя не заслужил такого отношения.

Искра

Спасти мир оказалось легче, чем защитить один город. Битва за Первую Зиму еще только начиналась, сотням и тысячам воинов еще предстояло отдать жизни за победу — а Пауль уже был убит. Лучший солдат владыки хаоса превратился в ничто, а с ним исчезла и угроза, нависшая над миром. Минерва узнала об этом в часовне агатовского монастыря, когда хлопок двери прервал ее молитву.

— Все получилось! — крикнул с порога Инжи Прайс, и монашки зашипели на него.

— Кроха, мы его исполнили, — громким шепотом повторил Парочка. — Этому гаду конец.

Мира подбежала к нему:

— Прекрасно! А где Нави?..

Она не успела опомниться, как очутилась в пещерной часовне. В искровых огнях блестели мозаики на стенах, и статуя Агаты с косулей, и фальшивый Предмет на алтаре. В одной стене зияла шарообразная выемка, продолжаясь черной дырой в полу. Держась за руку Парочки, Мира посветила туда фонарем — и не увидела дна. Лишь хлопья тумана плавали в пустоте.

— Похоже, под этой пещерой есть еще одна. Вот туда он и упал.

— Нави! — крикнула Мира. — На-ави!..

Глухая тишина, даже эха не было. Кажется, где-то далеко капала вода.

— На-аави! Слышишь меня?!

Парочка кашлянул.

— Отойди от края, детка…

Он подобрал осколок камня и бросил в дыру. Мириам, Янмэй, Агата, Софья… Лишь на четвертой секунде раздался слабый стук.

— Поняла, какая высота? Боюсь, конец ему.

— Наааавиии! — закричала Мира во всю силу.

Голос потонул во тьме, словно в трясине. Ни отзвука, ни эха.

Она швырнула еще камень, нарочно стараясь выбрать полегче. Нави бы высмеял ее: все камни падают одинаково. Мириам, Янмэй, Агата, Соф… тук.

— Даже костей не соберешь.

Мира накинулась на Инжи:

— Я не верю вам, слышите? Он мог выжить! У него первокровь! Вы сами говорили, как Ребро выжил с болтом в груди.

— Так то всего лишь болт, а здесь — лепешка вместо человека.

— Как вы можете?! Нави совершил подвиг! Он пошел на это ради нас!

Инжи обнял ее, стараясь успокоить.

— Тише, тише, кроха. Он был славным пареньком, это правда. Только теперь он мертв.

Мира сказала:

— Я хочу увидеть тело.

— Не осталось там тела, одно мокрое место.

— Что бы ни было, я должна увидеть. Пока не увижу, не поверю в его смерть.

Парочка потеребил ус и внимательно так посмотрел.

— Ну, и как ты собираешься это сделать?

Она размяла пальцы.

— Держите меня крепко. Я наклонюсь туда, нащупаю его лучом… Тьма сожри.

Мира спохватилась. Перчатки Янмэй, такой родной и привычной, не было на руке. Перчатка канула в бездну вместе с юношей.

— Нааавииии! — отчаянно крикнула она.

Ответа не было, как и прежде. Откуда-то выпорхнула летучая мышь.

— Идемте, Инжи. Найдем веревки, позовем людей.

Затея Миры была утопией. Парочка знал это сразу, но не спорил, дав ей возможность убедиться самой. На скале у грота Косули примостился агатовский монастырь — разумеется, женский. Ни паломников, ни прихожан в нем не было: императрица сама закрыла грот Косули для посещения. Двенадцать монахинь и двадцать четыре послушницы — вот и вся рать, на которую могла рассчитывал Минерва. В обители, конечно же, не нашлось ни крючьев, ни кошек, ни веревок (кроме бельевых). Когда Мира объяснила, для какой цели нужно скалолазное снаряжение, монахини пришли в ужас. Грот Косули осквернен! Пробита дыра в бездну! Еще и кто-то разбился насмерть!.. Сестры и послушницы принялись исступленно молиться, ждать от них помощи уже не приходилось. В распоряжении Миры остались Парочка и капитан Шаттэрхенд — но что с того? Оба признались, что не умеют лазить по скалам, а без снаряжения это верная гибель.

— Езжайте же, найдите опытных людей, веревки, крючья!

Мира продолжала просить невозможного. Где найти людей? С высоты монастыря прекрасно виделась долина — и там повсюду бушевало сражение. Ни к замку, ни к городу не подойдешь без боя. Собственно, как раз поэтому Мира и находилась в загородной обители: сюда битва точно не докатится, владычица избежит риска. Ради безопасности же (как ни парадоксально звучит) Мира не привела с собой гвардию. Передвижение гвардейской роты противник заметит, и так найдет императрицу. А одну маленькую лодку, летящую кружным путем, отследить почти невозможно. Мира отдала лазурную гвардию в помощь генералу Дейви и взяла с собою только двух бойцов. Теперь некому было спасать Натаниэля.

— Говорят, у перевала есть застава горной стражи. Скачите туда в объезд долины!

Где в точности застава — не знал ни один, ни второй. А скачите — на чем, с позволения спросить? Они прилетели на лодке, а конюшни в монастыре не имелось.

— Тогда пешком! Я приказываю!

Мужчины не поспешили выполнять.

— Детка, пойми: врагов много, а дорожки из долины узкие. Когда дойдет до бегства, эти гады ломанутся всеми путями сразу. А мы двое — не армия, на любой тропке нас затопчут и зарежут.

— Помимо того, ваше величество, я не имею морального права оставить вас одну!

— Точно, Харви, я тоже.

Мира не посмела заставить их. Риск огромен, а какова награда? И гвардеец, и ассасин уверены, что Нави погиб. Рискнуть собою ради его костей?.. Она согласилась задержаться в монастыре. Когда все утихнет, наведаемся в город и приведем помощь.

Пока солнце опускалось за горы, они сидели у окон трапезной и наблюдали победу Агаты. История вершилась на глазах. Мудрость северного закона брала верх над Абсолютом и Перстами. Север един перед лицом врага: так было всегда, а нынче — в особенной мере. Бок о бок сражались лидцы и граждане Первой Зимы, мещане и кайры, герцоги и простолюдины, мужчины и женщины. Каждый делал то, что мог. Кто-то поливал кипятком, бросал камни из окон. Кто-то без устали взводил требушеты, кто-то стирал пальцы в кровь, пуская в небо сотни стрел. Кто-то разил врага мечом или искрой, втаптывал в снег коваными копытами коней. Кто-то командовал, каждый миг рискуя смертельной ошибкой. Кто-то размахивал флагом или трубил в сигнальный рог под огнем десятков вражеских стрелков… То было потрясающее единство. Сто тысяч человек сплавились в исполинский молот — и расплющили войско врага.

Капитан и Парочка ликовали. Ни одного истинного мужчину такое зрелище не оставит равнодушным. Они восхищались каждой новой атакой, нахваливали императрицу и солдат генерала Дейви, и лазурную гвардию, и даже кайров. Их радость стояла Мире костью в горле. Как можно радоваться, если Нави… Он уничтожил Пауля. Он придумал гирлянды с искрой. Он метал скалы во врага. Он подвиг совершил, тьма бы вас!..

К ночи победа стала очевидной. Большинство шаванов бежало, альмерцы сдались, закатники сохранили боевой порядок, но отступали из долины. Мелкие очаги сражения еще вспыхивали тут и там, но общий исход был совершенно ясен.

— Нам пора в город… — пролепетала Мира.

Но не смогла даже подняться со стула. Неделя подготовки к битве — непрерывного волнения, бессонных ночей, тяжелых решений — увенчалась успехом. Вся накопленная усталость разом обрушилась на плечи. Ее отнесли в келью и уложили в постель.

— Нави… я должна…

— Ничего не изменится до завтра. Его труп живее не станет. Спи, крошка, спи.

И тут пришла мысль, которая позволила Мире уснуть: у него же есть Перчатка! Нави сделал себя невесомым и не разбился! Чтобы выбраться, ему нужно лишь подобие лодки.

* * *

На рассвете она схватилась, как по приказу, подняла двух своих солдат и снова наведалась в грот Косули. Долго звала Натаниэля, но не получила ответа. Нави либо не слышал, либо нарочно прятался, как в Часовне Патрика. Тогда Мира крикнула:

— Я пришлю людей с веревками, они спустят вам лодку! Пока держите это!

Она бросила вниз мешок с едой и бурдюк воды, завернутый в одеяла.

Затем они двинулись в город. На шлюпке это расстояние занимало минуту полета. Пешком понадобилось почти два часа, чтобы добраться до ворот. Но вот, наконец, дубовая створка распахнулась перед Мирой.

— Именем короны я приказываю…

Тут Первая Зима схватила ее и засосала в водоворот. Город захлебывался проблемами, гудел от вопросов и задач. Никто не мог дать ни людей, ни снаряжения, ни даже ответа. Каждый, кто видел Минерву, сам о чем-нибудь умолял. Многие лишились домов — а на улице мороз. Многие ранены — а госпиталей не хватает. Лидским беженцам нужна еда. Снесенные ворота надо восстановить. В соборе беда, в ратуше тоже, замок заперся и не отвечает…

Окруженная роем просителей, Мира добралась до ратуши. Она кипела от гнева. Куда смотрят герцог и бургомистр?! Что за хаос в городе?!

— Бургомистра — ко мне! По какому праву…

Мира прикусила язык, узнав ответ. У бургомистра погибла малютка-дочь. Случайный огонь Перстов поджег здание, девочку с нянькой завалило в подвале. Бургомистр плачет над трупиком и ничего не может.

Она спросила мягче:

— Где лорд Десмонд?..

А Десмонд мертв. Убит собственным старшим сыном. Который затем погиб от меча младшего.

— Святые боги…

Тьма навалилась, как сырая земля. Единственный просвет: «от меча младшего» — значит, Эрвин вернулся?

— Позовите его ко мне!

— Попробуем, ваше величество…

Кто-то объяснил ей: тот отчаянный командир, который сам подул в сигнальный рог и повел конницу в атаку — это и был герцог Эрвин. Ему попали плетью в бок и сломали все ребра.

— Проклятье! Кто же управляет городом?!

— Вы, владычица.

Ей захотелось кричать: мне самой нужна помощь! Нави застрял в пещере, его необходимо достать! А потом посмотрела вокруг: да всем тут нужна помощь. Но императрица — я одна.

Она отдышалась, придавила чувства, собрала волю в кулак.

— Мне кофе и что-нибудь на завтрак. Вызвать сюда леди Тальмир, баронета Эмбера, генерала Дейви, старейшин гильдий. Курьера в замок: соболезную лорду Эрвину, если могу помочь — пусть только даст знать.

Дальше все вертелось таким вихрем, что лишь отдельные вспышки остались в памяти.

Вот Шаттэрхенд и Уитмор со своими гвардейцами.

— Слава Янмэй! Слава императрице!

— Отставить крики, вы не на параде. Уитмор, организуйте надежную защиту ратуши. Ночью в замок пробрался лазутчик, у нас такого быть не должно. Повышенная бдительность, обыск каждого входящего, двойной караул при мне.

— Так точно.

— Шаттэрхенд, возьмите веревки и дюжину людей, отправляйтесь в грот Косули. Спустите Натаниэлю лодку, чтобы он смог улететь из пещеры. Если не вылетит, спуститесь проверить, нужна ли ему помощь.

Капитан делает попытку остаться подле императрицы. Уитмор и Парочка общими усилиями отлепляют его и выпихивают на задание.

Вот старейшины, шесть из десяти. Где остальные — лучше не спрашивать.

— Бургомистр неспособен к действию. Временно вы под моим началом. Старейшина строителей — доклад о последствиях пожара и состоянии стен. На ремонт ворот и башен немедленно выделить бригады. Старейшина лекарей — доклад о числе раненых и количестве мест в госпиталях. Если мест не хватает, задействуйте собор Светлой Агаты. Будут возражения от епископа — отправьте его ко мне.

— Ваше величество, недостает не только мест, но и рук. Медсестры нужны…

— Мобилизуйте лидцев. У них есть рота блудниц — берите в медсестры полным составом, оплата из казны. Теперь, старейшина торговцев…

— Да, ваше величество.

— Мне нужно жилье для тех, кто лишился крова. Ваша гильдия богата помещениями: гостиницы, склады, лавки.

— Но я не знаю…

— Никто ничего не знает в этом хаосе, поэтому просто выполняйте приказ. Вечером пройду по гостиницам. Увижу хоть одну пустую койку — лишитесь места.

…А вот, на смену старейшинам, Лейла Тальмир. Лицо тревожно, в глазах забота.

— Как вы справляетесь, миледи?

— Справлюсь много лучше, если поможете. Временно вы — министр двора. Весь свой двор я превращаю в службу милосердия. Первейшая задача: кормить и согревать тех, кто в этом нуждается. Все кухни — на полную мощность. Откройте погреба, раздайте ордж.

— Я поняла, миледи.

— Задача номер два. Если кто из бездомных пригоден к работе — нанимайте. Варить еду, жечь костры, возить дрова.

— Разбирать завалы, — подсказывает фрейлина.

— Верно. Камни — в телеги и на ремонт стен. Трупы своих — отдать родным, трупы чужих — за стену.

Лейла кивает.

— Все же, как вы, миледи?

— Праздную победу! Разве не заметили?

…Новая вспышка — баронет Эмбер. Он свеж, гладко причесан, нарядно одет. Входит вместе с двумя симпатичными девицами из секретариата. Минерва как раз запихивает в себя кусок хлеба с колбасой, роняя крошки на отчет главного лекаря. Если половина раненых помрет, то коек в госпиталях хватит ровно на треть от выживших.

— Владычица, поздравляю с победой! — Эмбер игриво кланяется. Девицы вторят своему обожаемому шефу: — Блестящий триумф, ваше величество! Мы в восхищении!

Мира кидается на них:

— Как вы смеете выглядеть так хорошо?! Город подыхает, а вы потратили час на причесывание!

— Мы не имели приказов от вашего…

— Теперь имеете. Задача номер один: контроль за гильдиями. Строители должны восстановить укрепления, знахари должны всех вылечить, торговцы должны всех приютить. А вы должны проверить, чтобы это так и было. Увидите мастера, не занятого делом — штраф в размере месячного дохода.

— Да, ваше величество.

— Вторая задача: учет всего на свете. Сколько бездомных, как зовут. Сколько сирот, как зовут, как зовут родителей. Сколько раненых, как зовут, сколько из них смертельных.

— Будет исполнено.

— Затем, выделите мне двух секретарей.

— Конечно.

— И главное: лично вы, баронет, составьте послание к Великим Домам. Опишите нашу победу так, как она заслуживает.

— Уже сделано, — Эмбер подает ей листок. Прочтя, Мира позволяет себе улыбку:

— Все же вы не полный бездельник. Разошлите от моего имени.

Голова идет кругом. Мира никогда не боялась работы, Мира давно научилась решать по пять задач разом. Но сто задач!.. Она пьет какой-то по счету кофе, сердце чуть не выпрыгивает из груди, но скорости все еще не хватает. Одной рукой держит чашку, другой — подписывает верительные грамоты для эмберовых девиц, которые дадут возможность штрафовать гильдии. И в то же время распекает какую-то скотину: скотина владеет ключами от амбара и посмела заикнуться о деньгах.

— Вы северянин, сударь? Не заметно! Мне кажется, вы родились в болотах Дарквотера. Именно туда я вас сошлю, если не выдадите все, что нужно для пропитания беженцев! Счета — мне на стол, я займусь ими после того, как люди перестанут умирать!

Скотина вылетает из комнаты, как пробка, а входит генерал Дейви.

— Ваше величество, это странно, но мы победили.

Мира криво усмехается.

— Генерал, дайте отчет о наших потерях и количестве пленных.

Он кладет бумагу на стол, Мира пробегает глазами.

— Лагерь для пленных развернуть вне стен, в городе им места нет. О погибших: соболезнования и возмещения родным, похороны за счет казны. Не срочно — список представлений к посмертным наградам. Счета и векселя — казначею. Также жду от вас список наград за доблесть и производства в чины. Готова вручить лично, но не сегодня и не завтра.

Генерал глядит на нее, морща лоб от удивления:

— Это как? Владычица, вы научились командовать?

Она глядит в ответ. Генерал тушуется, опускает глаза.

— Виноват… Чем еще могу служить?

— Хочу знать, что осталось от вражеской армии и где. При поступлении докладов разведки, сразу мне на стол.

— Так точно. Ваше величество, позвольте сообщить…

Генерал мнется. Внезапно для себя он зауважал императрицу, и теперь не хочет причинять ей боль. Это было бы даже мило — если б Мира имела время на умиление.

— Что там, тьма сожри?

— Замок вывесил белый флаг.

— С чего вдруг?

— Не могу знать. Врага нет в пределах видимости, но над замком полотно, а ворота закрыты.

Часом позже Мира получила ответ. Из замка пришли двое курьеров — вернее, трое, если считать и собаку. Кайр Джемис Лиллидей и леди Нексия Флейм рассказали новости.

Эрвин с Ионой не успели оправиться от ночной бойни, как случилось кое-что еще. Адриан заговорил посредством Голоса Бога и стал шантажировать герцога деконструктором. Адриан клянется уничтожить замок со всеми обитателями, если ему не отдадут Вечный Эфес, корону и Натаниэля. Также Север должен признать его владыкой. С помощью Птахи без Плоти Адриан наблюдает за замком и не дает провести эвакуацию. Но герцог послал Джемиса с Нексией через подземный ход, а сам поднял белый флаг, чтобы выиграть время.

— Могу вас отчасти успокоить, — ответила Мира. — Деконструктор разрушает лишь те Предметы, к которым прикасался Пауль. Ни Эфес, ни Перчатка, ни достояние Ориджинов не подвластны ему. В опасности лишь Персты Вильгельма и Рука Знахарки.

— Это хорошо, поскольку Персты не в замке. Мы разместили их в укрепленном лагере, на дистанции от людей. А вот Рука Знахарки, боюсь, надета на руку леди Ионы.

Джемис рассказал, как Северная Принцесса с помощью какого-то конспекта овладела Предметом и исцелила брата. А после гибели отца Ионе стоило снять опасный Предмет, сесть и вволю поплакать. Но она вернулась в лазарет и пашет как одержимая, без единой минуты отдыха. Если учесть, что прошлый день она провела на поле боя, а три предыдущих — в седле, то, не ровен час, Иона скопытится от усталости. Предвидя сие закономерное событие, Эрвин трется около сестры — наверное, чтоб сразу, без потери времени, приступить к похоронам. Если Адриан действительно все видит, то может прихлопнуть обоих одним метким выстрелом деконструктора. И Первую Зиму унаследует Роберт, что будет хорошо — ведь он единственный молодой Ориджин, не склонный к суициду.

— Кайр Джемис, а вы с герцогом Эрвином говорили в том же тоне?

— Сами догадайтесь, ваше величество, почему меня выперли из замка.

Стрелец громко подышал в подтверждение слов хозяина. Леди Нексия возразила:

— А я думаю, что леди Иона совершает подвиг, и Эрвин рядом, поскольку ей очень трудно. Я вижу в этом лишь отвагу и братскую любовь. Ну, а нас отправили из замка, поскольку для Эрвина мы — самые дорогие люди (не считая сестры).

От Миры не укрылось то, что Нексия зовет Иону леди, а герцога — просто Эрвином. Похоже, бывшая альтесса лорда-канцлера желает вернуть свои территории. А достойна ли она того? Всего лишь еленовка, дочь опального графа. Правда, очень хороша собою, как-то даже излишне хороша… Тьма сожри, Минерва, о чем ты только думаешь!

— Окажите мне помощь, господа.

Они охотно согласились.

— Кайр Джемис, в городе находится ваш брат. Лорд Лиллидей управляет беженцами из Лида и по возможности решает их проблемы. Помогите ему, если потребуется. Затем начните работать над планом защиты Лида. Отступающее вражеское войско может повторно ограбить город. Рассчитайте, сколько вам потребуется сил, предоставьте мне запрос.

— Благодарю, ваше величество. Премного благодарю.

— Леди Нексия, а вы оставайтесь при мне. За вами координация между городом и замком. Что у них лишнее — должно быть у нас. В чем они нуждаются — мы дадим. Справитесь?

— Буду рада помочь.

Первым делом Мира отправила в замок письмо. Сообщила, что в городе теперь главная — она. Надиктовала сведения о деконструкторе, отметила, что Ориджинам нечего бояться, если только они снимут с Ионы чертов Предмет. Затем дописала своею рукой:

«Лорд Эрвин, леди Иона. Я соболезную вашей горькой утрате и поздравляю с великой победой. Несмотря ни на что, я очень рада вам».

Время летело ураганом. К дневной песне в Первой Зиме установилось нечто вроде порядка, к вечерней все заработало, как часы. На многие дела горожане отлично организовались сами. Без команды свыше стали разбирать завалы, раскладывать костры, варить похлебку для бездомных, заботиться о сиротах. Но хватало и таких проблем, что не решались без помощи владычицы. Больше всего хлопот доставили даже не раненые, а военнопленные. Люди Шейланда осквернили святыню: сожгли фреску в соборе Агаты. Горожане жаждали мести и норовили закидать пленных камнями. По приказу Миры солдаты генерала Дейви вывели пленных в долину, но обустроить лагерь не получилось. Мещане отказались дать шатры, дрова и пищу — пускай эти гады передохнут! Мира не могла бросить пленных замерзать, но и кормить их за счет казны не имела желания. Наконец, вместе с генералом Дейви нашли решение: под конвоем искровиков пленные отправились в бывший лагерь Шейланда. Там оказалось достаточно брошенных палаток и припасов.

В редкие свободные минуты Мира думала о Нави. Вероятно, гвардейцы уже добрались до него, а значит, юноша вот-вот прилетит на лодке и начнет рассказывать, как неправильно владычица делает то и это. Но до ночи он так и не появился, и Мира подумала: значит, спрятался. Может, даже без лодки сумел улететь — например, верхом на каком-нибудь камне. Поди, отправился в маленький городок из тех, какие он любит. Сидит в кофейне и ждет, когда я догадаюсь, где он… С этими мыслями она и уснула.

* * *

Шаттэрхенд вернулся аж следующим утром.

— Ваше величество, с Нави беда.

— Что случилось?

— Когда упал в пещеру, он почему-то не применил Перчатку. Ударился о камни всем своим весом.

— Погиб?!

— При падении Нави сломал позвоночник и размозжил голову. Нельзя понять, как это возможно, но он дышит. Мы положили его в лодку и так подняли из пещеры, а дальше везти не рискнули. В лодке-то не повезешь, а если без нее — голова развалится…

— Холодная тьма!

Мира заметалась: что делать? Послать к нему лекаря? Везти Нави в больницу? Но не довезешь его живым, и не справятся лекари с такими-то травмами… Рука Знахарки — вот что нужно! Доставить Нави в замок, к Ионе!

Она оставила вместо себя Лейлу Тальмир, велела подать коней и через десять минут уже мчалась в монастырь. Она сходила с ума от волнения. Свирепела: какого черта капитан возился так долго? Еще вчера нужно было начать лечение! А что, если время уже упущено?

Капитан же в дороге завел странный рассказ. Дескать, под гротом Косули есть огромная пещера, большую часть которой занимает подземное озеро. Натаниэлю, бедняге, не повезло: он упал не в воду, а на берег. Пока солдаты возились с ним — кумекали, как поднять, — капитан проплыл на лодке по этому озеру. Дивным оно оказалось: вода не обычная, а липкая, как сироп, и светится в глубине. Этакое зеленоватое мерцание идет из самых недр…

Мира взбеленилась:

— Вы должны были спасти Натаниэля, а не рассматривать озера!

— Виноват, ваше величество. Мы не видели причин для спешки: когда спустились, он не дышал. Думали: труп.

— Вы же сказали, дышит!

— Теперь — да. Но вчера я лично свое ухо ему к груди прикладывал. И клинок подносили к губам, и пульс искали — ничего. А потом, когда стали поднимать, он раз и кашлянул. Мы снова послушали — дышит! Тогда уж заторопились.

Мира едва сдержала брань. Эти дубовые лбы не заметили дыхания! Из-за них Нави может умереть! Хотя нет, из-за меня тоже.

Она влетела в монастырь, пришпоренная чувством вины. Лодка с Нави стояла в часовне, монашки молились за его спасение. Выглядел он именно так плохо, как и описал капитан. Однако Нави дышал, а большая рана на затылке почти не кровоточила. Это давало шансы.

Мира сняла с него Перчатку, вынесла лодку во двор. Примостилась у ног юноши, размяла пальцы, расставила лучи. Нави был чертовски прав: очень сложно вести судно по воздуху. Удержать баланс, не дать перевернуться, скомпенсировать ветер, толкнуть в нужную сторону… Да, это нелегко. Но просто отнять вес у предмета — секундное дело. Когда Нави начал падать, мог бросить одно слово и превратиться в пушинку. Отчего же он этого не сделал?..

К счастью, ветер был слаб, а воздух — прозрачен. Мира хорошо видела точки, куда упирались лучи, и твердо держала лодку в небе. Широко расставив четыре пальца, она обеспечила баланс, а пятым оттолкнулась от вершины Агаты и поплыла в направлении замка.

Она опустила лодку у входа в донжон. Замковый двор гудел, словно искровый тягач. Все носились по делам: разбирали завалы, выносили обломки, чинили камнеметы, закладывали бреши в стенах, варили похлебку, штопали одежду. Даже летающая лодка не смогла отвлечь их от работы. Увидели, крикнули «славу Янмэй» — и снова в дела. В иное время Мира порадовалась бы уединению, но не сейчас.

— Господа, мне срочно нужна помощь!

К ней подбежали дежурные кайры:

— Слушаем, ваше величество.

— Со мной тяжело раненый. Нужно немедленно в лазарет.

Они замешкались с ответом. Мира проследила их взгляды… Холодная тьма! Лазарет занимал каменные палаты в основании донжона — туда поместились далеко не все. Во дворе поставили шатры, но и их не хватало. Десятки раненых лежали под открытым небом, на шкурах, расстеленных вдоль стены… Мира размяла руку в Перчатке:

— Я требую принять его вне очереди. Это мой друг и наш спаситель!

Кайр поглядел на Натаниэля и качнул головой:

— Ваше величество, простите, но лекарь тут не поможет.

— Я и не прошу лекаря. Доставьте к леди Ионе.

— Я доложу ей, — отчеканил кайр и исчез.

Мира бережно сняла с раненого Эфес и перевесила себе на пояс. Лишь теперь появилось время на это… Вернулся кайр, подозвал греев. Нави уложили на носилки, понесли. Мира поспешила следом.

В лазарете царил кровавый кошмар. От смрада нельзя было дышать, стоны и крики раздирали душу. Повсюду люди истекали кровью, тряслись в лихорадке, выли от ожогов. Раненые лежали и на койках, и между, и в альковах, и на скамьях. Несчастные медсестры падали с ног, лекари аж почернели от усталости. Оперировали сразу на четырех столах, у одного из них собралась небольшая толпа. Там работала девушка, а двое мужчин помогали ей. Туда и отнесли Натаниэля.

— Семь минут выживет?.. — спросила Иона, не глядя. — Если нет, сразу уберите, я не справлюсь быстрее.

Она зашивала рану на животе — страшный рубленый разрез от нижних ребер до паха. Пальцами в светящихся наперстках сводила края раны, удерживала несколько вдохов, нашептывала слова. Плоть как будто слипалась воедино, и девичьи пальцы переступали на дюйм, оставляя за собой уже не рану, а рубец.

— Миледи… — воскликнула Мира и шагнула к Ионе, но тут же была поймана за руку:

— Присядьте со мною, владычица.

Герцог Эрвин Ориджин подвинулся в кресле, уступив Мире кусок сиденья. Она ахнула, когда рассмотрела его лицо. Эрвин мало отличался от скелета.

— О, боги! Что с вами случилось?

— Агата с Ульяной неделю спорят, не забрать ли меня на Звезду. Кажется, даже подрались.

— Ступайте же в постель! Здесь такой ужас, что и здоровый захворает. Кайр, помогите милорду!..

— Отставить. Я здесь, чтобы защищать Иону. Она исцеляет смертельную рану за двадцать минут. Это всего лишь пятьдесят человек в день. Если уйду, ее тут разорвут на куски.

— Неправда, я справляюсь, иди спать, — пробормотала Иона сквозь зубы.

Мира видела: брат и сестра — карточный домик из двух карт. Иона держится лишь потому, что опирается на Эрвина; а он еще не упал потому, что должен поддерживать Иону. Это было до безумия трогательно.

— Простите, — сказала Мира. — Я не хочу терзать вас, но и уйти не могу. Ранен Натаниэль, мой близкий друг, самый светлый человек, кого я встречала. К тому же, победитель Пауля.

Эрвин окинул взглядом умирающего Нави. Скривил губы в подобии усмешки:

— Сестра, ты слышала: паренек украл мою месть. Убей его, пожалуйста.

Иона переступила еще на дюйм. От жуткой дыры в животе остался скромный разрез.

— Остаток я смогу зашить, — сказал ее помощник.

Иона сунула пальцы в рану, произнесла несколько слов.

— Забирайте…

Раненого унесли на другой стол, а перед Ионой положили Натаниэля. Лекари принялись осматривать его, Иона упала в кресло к брату. Он сразу оживился, зажег в себе искорку огня, чтобы отдать сестре:

— Ты умница, я очень горжусь тобой. Вот, держи, выпей кофе. Съешь шоколадку, это придает сил. И подержись за императрицу — она слишком бодрая для нашей компании.

Иона уронила голову ему на плечо и, похоже, сразу уснула. Лекари ворочали разбитый череп Нави, трогали обломки костей, кривили губы.

— Может быть, я попробую сама?.. — робко предложила Мира.

— Не стоит. Сестра послала на Звезду семь человек, пока наработала опыт. А исцеляющий Предмет находится под угрозой деконструктора.

— К слову, я хотела это обсудить. Зачем вы…

Она собиралась спросить: зачем вы оба рискуете собою? Но увиденное избавило от вопросов.

— Не считайте нас безумцами, — сказал герцог. — Адриан обещал уничтожить один из наших Перстов, но за полтора дня так и не сделал этого. На Голос Бога он не отвечает. Мы думаем, перстоносец Адриана или предал его, или умер. Так что мы с Ионой в безопасности.

Мира сказала честно:

— Судя по виду, вы с Ионой на полпути в могилу. Вам необходимо отдохнуть.

— Травма черепа и головного мозга… — заговорил старший из лекарей.

Герцог настойчиво, но бережно растормошил сестру:

— Есть диагноз, послушай.

Лекарь произнес ряд жутких медицинских слов, нашел страницу в тетради, положил на стол перед Ионой. Северная Принцесса встала, опираясь на брата, он сунул ей чашку:

— Кофе же!..

Она выпила залпом, как ордж. Пальцами левой руки размяла измученную правую.

— Поняла: определить процент потери, восстановить серое вещество, срастить кости…

— Идемте, владычица. Подышим воздухом.

Мира не смогла бы смотреть на эту операцию. Вместе с Эрвином вышли во двор. Немедленно, как коршуны на мертвечину, налетели адъютанты:

— Императрица, герцог! Имеются следующие…

— Отставить! — рявкнул Ориджин. — Слушай мой приказ. Два кресла — мне и владычице. Шиммерийского кофе, лидского орджа, и что-нибудь пожрать. Миледи, имеете предпочтения?

— Что-нибудь пожрать, — согласилась Мира.

Подали кресла. Северяне уселись бок о бок, долго молча дышали свежим морозным воздухом. Мира сказала:

— Соболезную вам.

— Благодарю.

Снова молчание. Она ощутила неловкость и стыд, и вину.

— Милорд, вы сильно пострадали из-за…

— Оставьте сочувствие, — он махнул рукой. — Я сам рисковал, вот и доигрался. Это моя личная глупость, больше ничего.

— Тогда скажу другое. Ваш план был гениален. Мы с лордом Десмондом лишь немного его доработали.

— А вы прекрасно придумали лабиринт и устранили Пауля.

Посмотрели друг на друга. Обоим не хватало слов: Эрвин слишком устал, Мира слишком волновалась за Нави. Подали ордж и кофе, она налила то и другое себе и герцогу. Выпила ордж до дна, волнение немного отпустило.

— Я вам должен сказать, — начал Эрвин, — сейчас только подберу слова…

Она ответила:

— Уже подобрала. Я была неблагодарной дурой. Враждовала с вами, огрызалась, как цепной пес. Но когда стало тяжко, рядом остались лишь вы и ваша семья. Простите меня, если можете.

— И вы простите меня, — ответил Эрвин. — Вы — свет и надежда этой несчастной империи. А я был слепым идиотом и не умел вас ценить.

— У нас много лет впереди, — сказала Мира. — Научимся ценить друг друга, правда?

— Думаю, уже научились. Я буду счастлив, если Палата изберет вас императрицей.

— А если изберут вас, я стану самым преданным вашим вассалом.

Ударили кубком о кубок. Мира добавила:

— Только не забывайте слушаться моих советов.

— В том, что касается собачьих гонок?

— Абсолютно во всем.

К ним подошла Иона, и сердце Миры пропустило удар.

— Жив?..

— Не только жив, но и пришел в себя…

Однако Иона выглядела скверно. Эрвин с Мирой поднялись, каждый уступил ей место.

— Миледи… простите, владычица… произошло нечто странное… — Иона налила себе орджа.

— Что с Натаниэлем?!

— Он очнулся еще до того, как я окончила. С проломленным черепом взял и открыл глаза.

— О, боги!

— Меня испугало другое. Когда он понял, что будет жить, то простонал: «Зачем?..»

Минерва усадила Иону в кресло. Ориджины взялись за руки, пальцы были худы и белы.

И тут Мира впервые увидела Эрвина с Ионой нагими. Без агатовского блеска, без воинской мощи, ледяных доспехов, прикрас. Просто два измученных, ранимых человека, держащихся за руки. Ее захлестнуло сочувствием. Когда становится темно, понимаешь истинную цену света. Иона сто раз говорила: «Мы вам не враги». И это всегда было правдой: не враги, а нечто прямо противоположное.

Мира подала Ионе самое дорогое — чашку с кофе.

— Вы спасли моего друга. Вы так много сделали для меня!

— Он сказал, что хотел умереть. Я тоже когда-то хотела. Это жестоко — возвращать к жизни…

— Миледи, никто не должен умирать — ни вы, ни он! Натаниэль — пессимист и не умеет радоваться жизни, я с этим разберусь. Вы спасли его, это главное! Дальше — моя забота.

— Кажется, он был сильно опечален…

— Леди Иона, вы просто его не знаете! Он сильно опечален всегда, кроме случаев, когда обыгрывает меня в стратемы. Клянусь, я поддамся раз десять, научу Нави пить ордж и найду для него прекрасную девушку…

Брат с сестрой понимающе улыбнулись и поглядели на Миру. Она залилась краской:

— Нет же, я не в этом смысле. Я даже не думала! Он для меня слишком юн, и вообще!..

— С первокровью в жилах вы останетесь молоды еще лет полста, — лукаво произнес Эрвин. — Очевидно, вам нужен юный любовник.

— Какой вздор вы несете!..

Иона подмигнула брату:

— Любой из нас может соблазнить ее величество. Но в данной ситуации это будет подло.

Эрвин согласился:

— Твоя правда, дорогая. Нам обоим далеко за двадцать, а владычицу ждет свежий цветок шестнадцати лет.

— Сейчас же прекратите, слышите? Это императорский указ!

— Братец, я схожу в лазарет и проверю, что сказано в конспекте. Надеюсь, Предмет сможет наполнить юношу мужскою силой.

— А потом пришли парня ко мне, научу его очаровывать умных женщин за одно свидание.

Мира чуть не сварилась заживо.

— Беру назад все теплые слова! Вы — бездушные Ориджины, я вас ненавижу!

— Быть альтером императрицы — большая ответственность. Братец, ты должен присмотреть за ним. Следи, чтобы юноша не натворил ошибок.

— Конечно, сестрица, я потребую с него отчета после каждого свидания. Но и ты не забудь: дай пару женских советов ее величеству.

— Будьте вы прокляты!

С наигранным гневом Мира отвернулась от них, и тогда расплылась в счастливой улыбке.

Робко, словно неопытный воришка, подкрался часовой:

— Ваше величество, позвольте доложить…

— Ах, конечно! Меня подвергают насмешкам и преступному соблазну. Лучшее время для доклада!

— Виноват, ваше величество, я с докладом для герцога…

— Герцог занят, оттачивает острие языка.

— Говорите, кайр, — смеясь, позволил Эрвин.

— К вам прибыла посланница. Шаванка по имени Низа.

— Орда капитулирует и шлет в подарок девицу? Весьма разумно.

— Никак нет, милорд. Она говорит, что прислана леди Магдой Лабелин.

Иона хрюкнула.

— Оставь, сестра. Магда — умная дама, хоть и вышла за мерзавца. Письмо от нее — добрый знак.

Герцог махнул часовому, и тот подвел шаванку. Она была хрупка и трогательна своею беззащитностью, но не дрогнула пред лицами вельмож:

— Кто из вас герцог Ориджин?

— Я.

— Вам письмо от моей госпожи, леди Магды.

— Что в нем?

— Госпожа сказала, что хочет мира. А подробно читайте сами, я не грамотная.

Эрвин изучил и взломал печать. Подумал про Ульянину Пыль и на всякий случай отдал письмо сестре. Она тоже усомнилась:

— Меня могли предусмотреть… — и попыталась передать конверт Мире.

— Я не чтица, а мишень для злых и беспочвенных насмешек.

Письмо досталось часовому, и тот прочел вслух:

«Временная правительница Минерва Джемма Алессандра, герцог Эрвин София Джессика. От имени Великого Дома Лабелин и лорда Адриана Арденского я приношу вам извинения. Мой супруг вспыльчиво и необдуманно отверг мудрое предложение мира. После дискуссии внутри семьи, мы отзываем все угрозы и готовы явиться в Первую Зиму, согласно вашему приглашению. Прошу вас поручиться за нашу безопасность словом герцога и словом императрицы. Написано моею рукой, поскольку мужу нездоровится, но заверено подписями нас обоих.

Магда Фиона Лилит рода Софьи, леди Лабелин,

Адриан Ингрид Элизабет рода Янмэй, лорд Арден»

— Ха, — сказал Эрвин.

— Ха-ха! — сказала Иона.

— Адриан и Магда… сдались вам?! — поразилась Минерва.

— Мы — жестокие Ориджины, нас боится весь мир!

Юная шаванка окаменела при этих словах, и Эрвин сказал ей:

— Простите, сударыня, у нас дурацкое чувство юмора. На самом деле, мы счастливы получить ваше письмо. Сегодня больше не прольется крови, и это великая радость.

— Милорд, что передать госпоже? Вы согласны?

— Конечно. Я отправлю ответ голубем, а вы отдохните с дороги. На столе ордж и кофе, угоститесь, согрейтесь.

Он приказал подать перо и бумагу. Иона расцвела от хороших новостей и снова потянулась к орджу, но брат шлепнул ее по руке:

— Они сдались, значит, медицинский Предмет безопасен. Ступай в лазарет.

— Нет же! — взмолилась Иона. — С вами так хорошо! Я устала, я пьяна и несчастна, меня не любит родной брат…

— Миледи, — строго сказала Минерва, — в моей новой столице нытье позволено лишь одному человеку: министру Лиаму Шелье. А вам жалеть себя запрещается.

Северная Принцесса надула губки:

— Эрвин, защити меня…

— Сестрица, ты хотела спасти двести человек. Пока — только семьдесят шесть, я считал.

Иона вздохнула, показала брату язык, выпила кофе прямо из кофейника.

— Не расходитесь, пожалуйста. Я вернусь через сутки. Или двое…

Она ушла, и Мира села обратно в свое кресло. Эрвин сказал:

— Мы остановились на том, что вы в восторге от меня, но по ошибке вожделеете Натаниэля. Давайте же продолжим беседу.

Минерва возразила:

— Нет, милорд, остановились на том, что вы хотели отправить письмо отвергнутому мною мужчине и его толстой жене. Пишите, я подожду.

Маска

Правильно хранить тайну — редкое мастерство, которым нелегко овладеть. Где найдешь наставника? Люди, коим вверена тайна, либо тут же разбалтывают ее, либо берегут так свято, что никто и не знает о ее наличии. Ни те, ни другие не годятся в учителя. Лишь одна наставница может обучить нас искусству хранения секретов: литература. По счастью, леди София Джессика Августа вела давнее знакомство с нею.

Едва тайна Великого Древа утвердилась в рассудке герцогини, леди София тут же осознала свою высокую роль. Хранитель секрета обычно является не главным, но весьма влиятельным персонажем пьесы. Одним монологом он способен перевернуть ход сюжета, исправить одни беды, создать другие, развенчать героев, обелить злодеев. Он имеет силу даже сменить жанр произведения: то, что казалось трагедией, может по раскрытии тайны обратиться в фарс. Словом, хранитель секрета — самый могущественный человек в театре (не считая, конечно, драматурга). Чуждая легкомыслия, леди София обстоятельно подошла к своей новой роли.

Прежде всего, она знала: нельзя хранить тайну в одиночку. Стоит персонажу оказаться единственным хозяином секрета, как злые силы прикончат его, чтобы оставить зрителей в потемках. Герцогиня заручилась страховкой в лице судьи, а также Мирей Нэн-Клер: они поклялись раскрыть тайну в случае смерти леди Софии. Но, разумеется, пока София жива, право высказать секрет принадлежит ей одной!

Далее: произнести судьбоносный монолог нужно в точно выверенный момент. Раскрытая до кульминации тайна произведет недостаточный эффект; раскрытая с опозданием — уже не повлияет на события. Нужно с ювелирной точностью избрать место и время монолога. Идеальною сценой виделся замок Первой Зимы. Витиеватая вычурность Фаунтерры не годилась в декорации; лишь суровый мистицизм Севера гармонировал с духом тайны. Что до времени, то наилучшим представлялся первый день после победы Ориджинов над Кукловодом. Тайна Древа превосходила величием секреты этого подлеца, а значит, должна быть раскрыта после того, как Кукловод сойдет со сцены. Ведь это известный принцип: чем важнее тайна, тем позже она подлежит оглашению.

София не знала, когда состоится победа, но, очевидно, запас времени имелся. Кукловодом оказался граф Виттор, однако Эрвин пошел войной не в Уэймар, а в Альмеру. Видимо, решил сначала вернуть законные владения Аланис, потом навести порядок в западных степях, а уж оттуда пойти в графство Шейланд. Это должно было занять месяцев шесть, никак не меньше. Прошлую войну Эрвин выиграл под новый год, похоже, и в этот раз он продолжит традицию. Леди София решила вернуться в Первую Зиму в день Сошествия, подобно Праматерям: это и символично, и духовно, и своевременно. До нового года останется четыре недели — хватит, чтобы подготовить сцену и отрепетировать монолог.

«Морская стрела» посетила остров Северо-Восточной Метки в конце июля, до дня Сошествия имелось больше четырех месяцев. Леди София употребила их на то, чтобы как можно лучше изучить свою роль. По словам леди Мирей, имелось шесть островов Меток. Как добросовестный хранитель тайны, София решила посетить хотя бы три из них — две восточные и южную, — затем приплыть в порт Уиндли, откуда по суше добраться до Первой Зимы.

Лишь одно решение еще предстояло: что сообщить в столицу? Тайну нельзя было доверить голубям. Недопустимо даже упоминать о наличии тайны! Если персонаж пообещает главному герою: «Завтра я такооое тебе расскажу», — этой же ночью он погибнет столь же верно, как бросившись с башни вниз головой. Потому София отправила следующее сообщение:

«Мое посольство весьма успешно. Достигнуты дружба и согласие с леди Мирей Н.-К. Не следует доверять королеве Маделин, а равно всему ордену: они лживы и опасны. Имею причины продлить миссию до декабря. София»

Оно было перехвачено в Фаунтерре агентами протекции, доставлено императрице и прочтено ею без каких-либо последствий. На тот момент Минерва уже и сама поняла, сколь мало доверия заслуживает тайный орден. Владычица передала записку Роберту Ориджину, и он сказал то, чего можно было ждать:

— Ага.

* * *

Последние месяцы того года были, вне сомнений, самыми драматичными за столетие. Демон тлена и праха подчинил себе орду и начал ужасающий поход во имя хаоса. Хитрый негодяй совершил чудо воскрешения и обрел славу святого. Владычица лишилась столицы, но получила власть над Предметами и подарила надежду северянам. Герцогиня Альмера принесла жуткую жертву, чтобы отомстить за родных, и всего на волосок не достала до цели. Северная Принцесса полгода прожила в клетке, питаясь костями, словно пес, а после вдвоем с братом одержала победу в величайшем сражении века.

Если б София своевременно узнала про все это, она испытала бы сильные чувства, однако не начала бы считать себя второстепенным героем. Ведь путешествие «Морской стрелы» не уступало сухопутным войнам в яркости событий.

От острова Северо-Восточной Метки эскадра двинулась на юг вдоль границы гибельных вод и была атакована жуткими чудовищами. Гигантский миражник принял вид галеона с командой и подплыл совсем близко. Бушприт чужого галеона вдруг обратился щупальцем и потянулся к «Морской стреле». Северяне бежали на всех парусах, отбиваясь баллистами и арбалетами. Миражник преследовал их целую ночь, постепенно теряя сходство с кораблем. Все три мачты превратились в щупальца с присосками, из бортов выросли плавники, форштевень раскрылся в клыкастую пасть…

Затем эскадра повстречала крикунов. Существа, похожие на дельфинов, выныривали из воды и пели. От звуков песни из ушей матросов лилась кровь, а у тех, кто затыкал уши, глаза выпадали из глазниц. Крепко обвязать всю голову платком — только так можно было миновать крикунов. Много часов эскадра шла почти вслепую и, отклонившись от курса, забрела в воды смерти. Крикуны остались позади, но тут налетели сталекрылые птицы. Вся отвага кайров и меткость стрелков понадобилась, чтобы отбиться от этих хищников. Птицы все же унесли в когтях полдюжины матросов и забрали в свои плавучие гнезда, на корм птенцам.

Наконец, эскадра пришла к острову Юго-Восточной Метки. Тут было тихо и безопасно — днем. А ночью к лагерю приползли скелеты. Костяки людей карабкались по земле, стуча зубами и жутко шипя. Они испускали мерцающий зеленоватый свет… В страхе команда бросилась на борт и немедленно отчалила, не успев пополнить запасы воды и фруктов. Имеющегося провианта должно было хватить на прямое плаванье до Южной Метки. Вот только маршрут оказался отнюдь не прямым.

Через пару дней показался гуркен. По словам фольтийцев, он был молод и неопытен, потому-то и рыскал на малой глубине, позволяя себя увидеть. «Юный гуркен — легкая добыча!» — вскричал фольтийский капитан и повел «Стража» в погоню. «Белый волк», конечно, присоединился к охоте, а вот команда «Морской стрелы» не горела желанием схватки. Леди София пустила в ход все аргументы, чтобы убедить моряков: «Мой сын обожает диковинки! Он каждого из вас озолотит, если получит в подарок щупальце гуркена! А еще, страшновато нам оставаться вдали от фольтийцев…» Последний довод сработал, «Морская стрела» тоже ринулась в погоню.

Молодой гуркен, заметив охотников, поступил как подобает юноше — дерзко. Выплыл навстречу «Стражу», схватил водяной воронкой и поволок. Но не на дно — ему не хватало сил затопить большой корабль, — а в воды смерти. Зверь будто чуял, что с востока, из гибельного океана, надвигается шторм. «Белый волк» и «Морская стрела» пришли на помощь «Стражу» и стали осыпать гуркена дротиками и гарпунами. Чудище истекало кровью (верней, зеленой слизью, что наполняла его жилы), но не выпускало «Стража». Лишь спустя несколько часов гуркен испустил дух. С усталой радостью моряки отсекли у него три щупальца — по одному на корабль… И тут налетела буря.

Леди София без малого тридцать лет прожила в Первой Зиме. Она успела перенять фамильные черты Ориджинов — в том числе, смелость. Ни гуркен, ни сталептицы, ни миражник не заставили ее дрожать от страха. Но этот шторм имел такую силу, что герцогиня сжалась в комок на своей койке, накрыла голову подушкой и взвизгивала всякий раз, когда волна врезалась в борт, заваливая шхуну на бок. Казалось, обшивка давно разлетелась в щепки, черная вода заполняет корабль и вот-вот поглотит леди Софию. Открыть глаза и проверить она не могла — было слишком жутко. Шепотом в подушку молилась Агате, чтобы еще хоть раз увидеть мужа и детей…

Наконец, шторм миновал, отняв жизни всего девяти моряков, а также повредив судовой руль «Белого волка». Починка заняла около недели, поскольку в здешних местах обитал черный поганец. Работать в воде можно было только семь минут: за это время поганец собирался около руля и начинал щипать матросов, занятых ремонтом. Их поднимали на палубу, выжидали целый час, пока поганец рассосется, и снова брались за дело… И все это время корабли сносило на восток. Когда «Белый волк» восстановил управление, эскадра находилась далеко в гибельных водах. Они взяли курс на остров Южной Метки — с тою точностью, с какой представляли свое местоположение. Вместо двух недель плаванье до острова заняло пять.

Чудовищ на пути встретилось так много, что леди София натерла мозоли на пальцах, зарисовывая их в альбом. Изображения монстров наполняли ее надеждой: Иона, родная кровиночка, обожает чудеса; такой альбом сделает ее счастливой! А Эрвин, наоборот, не поверит рассказам, и картинки понадобятся, чтобы утереть ему нос. София с упоением рисовала чудовищ, команде не удавалось прогнать ее с палубы в безопасную каюту. Но, говоря по правде, монстры не были худшей из бед.

Вода за бортом изменилась: стала тягучей и липкой, как болотная жижа, и смердела не то плесенью, не то мертвечиной. Суда еле позли, никакой ветер не позволял развить больше двух узлов. Время от времени из глубины океана поднимались пузыри — вздували жижу и лопались с мерзким чавкающим хлопком. Газ из пузырей был ядовит, с одного вдоха люди теряли сознание. А кроме того, он вспыхивал от малейшей искры. «Страж» познал это на своем опыте: пузырь накрыл его, когда готовился ужин. Взрывом трех человек смело с палубы, и липкая вода заглотила их, как пищу. Вспыхнул пожар, который едва смогли погасить. После этого на всей эскадре строжайше запретили огонь. У леди Мирей изъяли трубку, у леди Софии — масляную лампу, при свете которой она читала пьесы. Приготовление пищи было отменено. Команда перешла на сухое питание, и ничего более мерзкого София не пробовала за всю жизнь, поскольку сухари кишели мелкими белыми червями.

Стоит ли удивляться, что среди экипажа началась цинга. Сперва Потомок покрылся язвами, но его не приняли всерьез: «Ты черный, брат, на тебе незаметно». Затем у Шкипера выпал зуб — но и это сбыли шуткой: «Ты ж весь седой, по годам тебе зубья терять». А потом накрыло всю команду. У леди Софии кровоточили десна, кожа пестрела нарывами, зубы отвратно шатались. А морякам-то приходилось еще хуже: герцогиня могла лежать в койке, матросы должны были идти на вахту. София не понимала, как можно работать в таком состоянии. Она даже лежа едва не подыхала. Единственная мысль как-то поддерживала жизнь: вернусь — обрадую деточек и мужа! Привезу разгадку тайны и альбом, и еще щупальце в придачу! А что вся в язвах — это даже хорошо, мой монолог выйдет колоритнее…

Когда эскадра уткнулась носами в берег Южной Метки, люди не имели сил даже на радость. Герцогиня спросила судью:

— Мы что, спасены?..

Он сунул пальцы в рот, вправил на место шаткий зуб, платком отер руку от крови.

— София, у меня есть история к этому случаю… Но что-то нет сил, потом расскажу.

На Южной Метке росли лимонные деревья. Обычные лимоны — не летающие, не искровые, не лимоны-миражи. Просто желтые и кислые, как в Литленде. А еще тут был родник с прозрачной водой. Моряки ошалели от счастья.

— Братцы, мы живы!!! Все закончилось!

Потомок принес герцогине лимон, схватил ее в охапку и закружил.

— Спаслись мы, ваша светлость!

Несколько дней радовались жизни и восстанавливали силы. От свежей воды, лимонного сока и хорошей пищи Софии вмиг стало лучше. Ей открылась очевидная истина: пятьдесят два — это совсем не возраст! Агата и в девяносто выглядела девицей, а я-то ее кровь! Выплеснуть бы счастье на кого-нибудь… София внимательно пригляделась к судье и не сумела скрыть от себя того факта, что судья человечней лорда Десмонда, а доброта сильных людей всегда согревала ее, и даже больше — возбуждала… София прикусила губу, строго напомнив себе о брачных обетах, и приказала отчалить от Южной Метки.

Обратный путь был долог и тяжел, но, как бы сказать… После всего пережитого…

В архипелаге Тысячи Осколков эскадра сделала стоянку на острове, населенном каннибалами. Местные жители попытались сожрать боцмана Бивня, однако, увидев сушеное щупальце гуркена, одумались и пали ниц. Согласно их верованию, победители чудовищ могли быть только богами и никем иным. А старшая среди богов — Мать Всех Матерей, великая богиня плодородия и страсти. Леди София, служанка Маргарет и леди Мирей разыграли роли с помощью палочек. Герцогиня вытащила короткую и честно пошла на берег изображать Мать Матерей. Каннибалы воспели ее в молитвах, дали ей пригубить чьей-то крови и вкусить чье-то сердце. После червивых сухарей София ничего уже не боялась. Потом ей вежливо напомнили, что, согласно легенд, Мать Матерей ходит с обнаженной грудью. София послала их к чертям. Чтобы задобрить богиню, ей решили принести в жертву девственного юношу. Когда жрец занес кинжал над мальцом, София одумалась, развязала корсет и обнажила все, что нужно. Аборигены возликовали и выдали морякам сколько угодно воды и пищи, а лично богине — трех прекрасных молодых парней для плотских услад. Вежливо отказавшись от последнего дара, София вернулась на борт.

Новую остановку эскадра сделала на Юго-Восточной Метке. И снова ночью на берег выползли скелеты, но на сей раз не произвели фурора. Потомок и Ларри перевернули одного на спину — и обнаружили, что внутри скелетов живут светящиеся жуки. Они-то и таскают свои «домики» каждую ночь на берег моря, а утром, с приливом, уползают в джунгли. София зарисовала ползущего скелета, уверенная, что порадует детей. Потомок стащил жука на память, судья сочинил историю.

Затем корабли взяли курс на Северо-Восточную Метку и по пути встретили крикунов, сталекрылых птиц и миражника. Оказалось, если широко разинуть рот и дышать очень медленно, то пение крикунов не только безвредно, а даже по-своему милозвучно. София записала несколько нот, чтобы дома подобрать на клавесине. Сталекрылые птицы, как выяснилось, боятся всего длинного (поскольку их природные враги — летающие змеи). Арбалетчики привязывали ленты к болтам и лупили в небо, а бедные птицы плюхались в воду от страха. А миражник на сей раз скопировал саму «Морскую стрелу», включая экипаж и леди Софию. Герцогиня показала ему альбом — и миражник отрастил в руках своей «Софии» точно такую же книжицу. Герцогиня стала листать, указывая пальцем на картинки. Миражник повторил движение, но не смог скопировать рисунки на страницах. С горя он заревел, утратив подобие шхуны, стал размахивать щупальцами и клацать клыками. София даже пожалела его…

В начале ноября эскадра вошла в порт Уиндли. Ступив на берег, герцогиня испытала многообразные и смешанные чувства. Город наполняли кайры, чей вид всегда приносил покой. Но пять месяцев странствий сроднили ее с командой и фольтийцами — а теперь что же, все позади? Фольтийцы вернутся восвояси, «Морская стрела» примет новый заказ и уйдет в рейс. Моряков ждут новые приключения, а меня — гранитная Первая Зима, похожая на склеп… Зато встречу мужа и детей, — вот чем утешилась София. Подарю любимому щупальце гуркена, а кровиночкам — альбом с чудовищами. И, разумеется, блестяще произнесу монолог.

София раздала морякам щедрые векселя, а также письма с заверением, что Великий Дом Ориджин всегда примет их, как друзей. Тепло попрощалась, даже позволила Потомку еще разок себя обнять. Вместе со Шкипером, Юнгой, леди Мирей и кайрами сошла на берег. Суровая реальность тут же оглушила ее новостями. Избранный — Абсолют — крах у Лисьего Дола — Адриан воскрес — блокада Первой Зимы — Иона в клетке…

— Нет, нет, нет, знать не желаю! — София зажала уши. — В этой пьесе победят силы добра! Всю чернуху драматург ввел лишь затем, чтобы наша победа стала более славной.

Ничего не слушая, кроме сказок судьи, никому не веря, кроме собственной надежды, София направилась в Первую Зиму. Дорогу перекрыли войска Адриана — не беда, герцогиня избрала обходную тропку через Запределье. Фиорды над морем, гряда на перешейке, Подол Служанки, тропа Белых Странников, грот Косули, Первая Зима. Горный путь, пройденный сыном два года назад, София миновала в обратном направлении. Не сказать, что было легко. Если по правде, то ого как трудно. Двое греев убились. Леди Мирей упала от усталости, и ее пришлось нести. Судья бросил играть на дудке и рассказал историю, где в конце все погибли, а последняя девица всплакнула и повесилась… Но София согревалась одним: до дома рукой подать! Деточки мои! Любимый! Приду — все обнимут меня, а я подарю Ионе альбом и произнесу монолог. Невзирая на холод и тоску, София репетировала каждый вечер.

Она опоздала на день. Третьего декабря — назавтра после Сошествия — маленький отряд очутился на склоне вершины Агаты. В монастыре у грота Косули их накормили, напоили и согрели новостями: лорд Десмонд выздоровел, свирепый враг разбит наголову! Сама владычица помогла победе! Вернулись лорд Эрвин и леди Иона, и оба совершили подвиг!

Правда, в гроте Косули что-то взорвалось и кто-то куда-то упал… но это уже не волновало Софию. Одержана победа — значит, любимый снова на коне! Эрвин с Ионой не только вернулись, а и стали героями! Родные мои кровиночки… И владычица здесь — значит, разногласия окончены, мы помирились с Короной. Слава богам, все прекрасно!

Переночевав в обители, леди София отправилась в замок. Дорогою повторила монолог, перелистала альбом, с нежностью представила его в тонких пальцах дочки. Приготовилась раскрыть объятья мужу. Как давно она не видела его живым, здоровым, сильным! Почти два года София не делила с ним ложе…

В воротах они были встречены часовыми, и София с улыбкой на лице потребовала доклада:

— Верно ли, что мы победили?

— Блестяще, ваша светлость! Враги бежали, как крысы!

— Мой муж командовал войском?

— Так точно, ваша светлость! Разбил Шейланда в пух и прах!

— А сын вернулся?

— Так точно! Принес нам в помощь два Перста Вильгельма, а еще сам лично командовал решающей атакой. Был тяжело ранен, но леди Иона его спасла.

— Моя доченька вылечила Эрвина?

— Леди Иона научилась говорить с целительным Предметом. Спасла уже сотню раненых, все войско молится на нее.

Слезы радости брызнули из глаз Софии. Мой любимый, мои деточки! У меня самая прекрасная семья на свете!..

— Где найти Десмонда? — спросила София, и тут часовой спал с лица:

— Ваша светлость… вы не знали?.. Он погиб. Рихард убил.

* * *

— Герцог Эрвин София и леди Иона София, я ждала нашей встречи с большою надеждой. Тем более горько, что она происходит при столь печальных обстоятельствах. Глубоко соболезную вашим утратам.

— Благодарим вас, миледи.

— Правила этикета требуют, чтобы я ушла и позволила вам пережить горе в кругу семьи. Увы, не могу этого сделать. Мой долг состоит в том, чтобы поделиться с вами тайным знанием. Вполне возможно, завтрашний день потребует решений. Вы должны подойти к ним во всеоружии. Ваша леди-мать мечтала лично посвятить вас в тайну, но…

София ничего не видела из-за слез и смогла выдавить только:

— Говорите, леди Мирей. Я уступаю…

Принцесса Дарквотера поклонилась ей.

— Итак, мой долг — поведать то, что собиралась рассказать ваша матушка.

— Только лорду и леди Ориджин можно вас услышать? — уточнила Минерва.

— Мы больше не имеем секретов от ее величества, — твердо сказал Эрвин.

— Тогда и я не буду таиться, — кивнула Мирей.

Минерва устроилась поудобнее, с жадностью ожидая рассказа. Леди Мирей спросила позволения, набила табаком свою длинную тонкую трубку, изящно закурила.

— Мой рассказ относится к первым годам после Сошествия Прародителей. Он может показаться вам крамолой или ересью, поскольку пойдет вразрез с догматами писания. Принято считать, что Янмэй и Агата застали Поларис почти таким же, каким мы его знаем. Конечно, люди тогда были дики и бедны, но рельеф и климат, и природа дошли до нас без изменений. Увы, это неправда.

Она подала Эрвину альбом, в котором София делала зарисовки.

— Ваша леди-мать предприняла вместе со мною долгое и опасное путешествие по дальним морям. Она взяла на себя труд изобразить в альбоме тех рыб и морских существ, и птиц, и островных зверей, что попадались нам на глаза. Мы с милордом судьей можем засвидетельствовать: рисунки выполнены с большою точностью и не содержат преувеличений.

Эрвин стал листать альбом, Минерва и Иона придвинулись к нему поближе. У Софии потеплело на душе. Она с такою любовью готовила этот подарок для своих милых детей, и, наконец, он попал в их руки.

Рисунки вызвали у Эрвина скептичную усмешку — но это же Эрвин, он всегда таков! Зато Иона и Минерва буквально впились глазами в альбом. Владычица даже раскрыла рот. С лица Ионы слетела вся усталость, в зрачках зажегся блеск.

— Это… по-настоящему?

— Да, родная, — сказала София. — Я все это видела сама.

Леди Мирей давала комментарии к каждому листу:

— Обратите внимание, здесь точно соблюден масштаб, щупальце гуркена показано в сравнении с нашей шхуной. А эти бескрылые птицы летают при помощи искровой силы, что леди София показала символом искры. Здесь вы видите черного поганца — это хищник, растворенный в воде, как морская соль. А здесь — вовсе не скала, но живое существо, принявшее ее вид. На следующем листе оно же преобразилось в точную копию «Морской стрелы» вместе со всею командой…

Эрвин спросил:

— Откуда взялся весь этот зверинец?

— Вернее спросить — куда он делся. Об этом и будет мой рассказ.

Иона и Минерва с трудом оторвались от альбома, чтобы посмотреть на леди Мирей.

— Во времена Праматерей природа Полариса была ужасна. Чудовища, подобные изображенным, населяли все моря и земли. Хищники убивали не только клыками, но и искровыми ударами. Насекомые усыпляли людей, чтобы превратить в запас пищи для своих личинок. Повсюду росли жуткие цветы и травы, которые отравляли одним своим запахом. Споры грибов внедрялись людям под кожу. Во многих местах даже грунт был ядовит, о земледелии не могло идти и речи.

Минерва слушала с жадным интересом, а Эрвин с отвращением кривил губы.

— Как же тогда люди выживали?

— Словно черви. Прятались в норах от зверей и птиц, питались корешками немногих съедобных растений, пили воду, процеженную сквозь песок. Лично я назвала бы это не жизнью, а болезненным существованием. Потому Прародители и совершили свой первый и самый великий подвиг. Они взрастили Первое Древо.

София потянулась к альбому и раскрыла перед сыном последний лист.

— Я изобразила так, как поняла…

Ее голос дрогнул. Даже посредственный рисунок сполна выдавал величие Древа. На альбомном листе разместился весь континент Поларис. Три исполинских корня впивались в него на севере, юге и западе. Над корнями вставал дымчатый туманный ствол диаметром в небольшое графство. Он держал на себе исполинскую крону, которая накрывала тенью и материк, и ближайшие моря.

— Потрясающе!.. — выдохнула Иона.

— Это метафора?.. — спросил Эрвин с явною тревогой.

— Почти нет, милорд. Мы не знаем в точности, какой вид имело Первое Древо. Но доподлинно известно, что оно имело три корня. Чтобы каждый корень принялся, нужен был огромный пресный водоем. Один из них Праматери посадили в Бездонной Пропасти, другой — в западной части Дымной Дали, у берегов графства Холливел, а третий…

Иона вздрогнула от догадки:

— Здесь?! В озере Первой Зимы?!

Эрвин хмыкнул:

— Наше озеро не очень-то большое.

— Во год Сошествия оно занимало всю долину, это можно понять по форме и фактуре скал. Корень выпил воду, отчего озеро уменьшилось в размерах… Из трех корней поднялся ствол. Как и показала на рисунке леди София, он был не тверд, а состоял из пыли, тумана и газа. Над стволом развернулась крона, которая отбросила на землю тень.

— И наступила холодная тьма, — вставил Эрвин.

Иона ущипнула его:

— Не перебивай!

— Ваш брат совершенно прав: плотность кроны была столь велика, что первый год на континенте царила почти непрерывная ночь. Лишь летом, около полудня яркости солнца хватало, чтобы пробиться сквозь нее. Однако затем крона стала редеть и опадать на землю благотворным дождем. Мы не знаем, чем был этот дождь — ливнем или моросью, листопадом или семенами, наподобие тополиных. Но там, куда он упал, природа преобразилась. Самые жуткие из тварей вымерли, ядовитые растения уступили место съедобным, расплодились полезные животные и щедро удобрили грунт, сделав его пригодным для земледелия. Морские чудовища ушли в дальние моря, а прибрежные воды запестрели косяками рыбы. Люди выползли из нор и вздохнули свободно, и зажили полноценно: стали возделывать поля, строить города, приручать животных, производить одежду и инструменты. Отныне им было нечего бояться, кроме конфликтов между собой да немногих оставшихся болезней. Мир вынырнул из идовой тьмы и стал таким, каким вы его знаете. А остатки былой фауны сохранились лишь там, куда не упала тень Первого Древа: в неизведанных океанских водах, на дальних островах и на окраинах империи — в Дарквотере и Запределье.

Мирей глубоко затянулась, давая слушателям передышку. Эрвин, Иона и Минерва обменялись такими взглядами, будто без слов совещались меж собою. Иона кивнула с глубокой убежденностью и погладила живительную крону Древа. Владычица повела бровью, но в глазах ее горел интерес. Лишь Эрвин скептически кривил губы.

София сказала:

— Сыночек, я видела их всех сама. И видела деревья под водой, которые отделяют живые воды от мертвых. Посмотри — на предпоследней странице…

Судья положил ей руку на плечо:

— София, дай сыну посомневаться. Ему нужно проверить новое знание на прочность.

— Благодарю, милорд, — сказал Эрвин, — именно это и хотел сделать. Леди Мирей, не примите за оскорбление, но я пока не убежден. Как Праматери смогли вырастить Древо? Даже самые могучие Предметы — Абсолют и деконструктор — не делают ничего подобного.

— Праматери имели три особенных Предмета, в летописях ордена они обозначены словом «реакторы». Каждый реактор был огромен, как для Священного Предмета: имел размер замковой башни. Пока Древо росло, реакторы отдали ему все свое вещество и всю энергию, и испарились без остатка.

— Как же они затащили такую громадину аж в Шиммери?

Минерва пошевелила рукой в Перчатке, будто сама хотела ответить Эрвину. Леди Мирей покачала головой:

— Нет, ваше величество, реакторы были слишком тяжелы для Перчатки Янмэй. Их пришлось транспортировать обычными способами через весь континент, сквозь очень жестокую среду. То был подвиг, стоивший Прародителям нечеловеческих усилий.

Эрвин повел бровью:

— Тогда тем более странно, что он не упомянут в писании! Что заставило Праматерей скрыть от потомков свое главное чудо?

Мирей выпустила длинную струйку дыма.

— Милорд, боги не создали Поларис уютным местечком для жизни людей. Он изначально был крайне опасен и жаждал убить человека на каждом шагу. Легко заподозрить, что Поларис вовсе не для людей создавался. Что тогда останется от нашей веры?

— Моя вера не поколебалась. Боги отбили фронтир у царства хаоса. Он был суров и опасен, Праматери освоили его и сделали пригодным для людей. Великое и священное деяние! Почему же никто из Прародителей не описал его?

— Праотцы-Садовники передали знание ученикам.

— Ах, безымянные Садовники, которые прятались от гнева Янмэй! Я всегда доверял Агате. Она ни разу не подвела меня, даже когда предсказала мою смерть. Почему Агата не оставила ни слова?

София раскрыла рот для ответа, но дочь опередила ее:

— Братец, милый, вспомни «Иллюзии». Они же все — об этом!

Эрвин закатил глаза, оживляя в памяти цитаты. А София залюбовалась своими детьми. Сын и дочь — живые, непосредственные, дружные, вместе перед лицом тайны. Вдвоем они справятся с чем угодно — хоть с Кукловодом, хоть с орденом, хоть с Древом!

Или втроем?.. Минерва тоже рядом с ними, и точно так же, как Эрвин, закатила глаза. И одновременно с ним раскрыла рот в беззвучном: «ах!»

— Да, Агата писала об этом, — признал Эрвин. — Я просто не понял иносказаний.

— И Янмэй намекала в поздних дневниках, — сказала Минерва.

Все трое переглянулись и, придя к согласию, повернулись к Мирей. Эрвин сказал за всех:

— Миледи, благодарим вас. Это ценное знание.

А Минерва спросила:

— В чем же состоит цель тайного ордена? Леди-во-Тьме хочет вырастить еще одно Древо?

Принцесса Дарквотера нервно затянулась дымом.

— Первое Древо дало человечеству возможность жить. Говоря поэтично, оно сделало людей людьми. Но Второе Древо должно…

Леди Мирей запнулась, не смея произнести. Она слишком плохо знала младших Ориджинов, даже после всех рассказов Софии боялась довериться им. София прекрасно понимала ее колебания. Будь здесь Рихард, он стал бы фанатиком Второго Древа. Утонул бы в мечтах о всемогуществе, безграничной силе, батальонах сверхсолдат со сверхоружием в руках… Но в Эрвине с Ионой София была абсолютно уверена. Она сказала сама:

— Второе Древо сделает из людей богов.

— Но как?! — вскричала владычица.

— Давид говорил подобное, — ответил Эрвин. — Они хотят добраться до Звезды и взять там миллионы Предметов, а потом раздать всем людям в мире. А первокровь добыть у Пауля или Натаниэля, чтобы ею инициировать всех. Каждый на свете станет сам себе Праотец.

— Это так?! — переспросила Минерва.

Леди Мирей ответила тихо:

— Почти. Немного упущено, но главная идея такова.

Трое задумались, и Мирей смотрела на них с явною тревогой. Боялась того, что кто-нибудь вскричит: «Как здорово! Я тоже хочу!»

Иона сказала:

— Дать каждому человеку Предмет? Каждому мартину и джоакину?..

Эрвин сказал:

— Это будет кошмар. Нынешняя война покажется детской сказкой.

Минерва сказала:

— Нави не дал мне ничего, кроме Перчатки, и был совершенно прав. Мы не готовы к такой силе.

Принцесса Дарквотера спросила, как бы испытывая их:

— Предметы могут дать множество благ. Не станет нищих и больных, повсюду воцарится тепло и свет, любых товаров будет в изобилии…

Иона сняла с головы платок. От ее прекрасных смоляных волос не осталось ничего. Без них Иона выглядела несчастной и хрупкой, как стебелек опавшего цветка.

— Леди Мирей, я инициирована. Всегда, до конца своих дней, буду этого стыдиться. От людей с Предметами в руках я не видела ничего, кроме зверства. Я и сама стала зверем, когда надела Перст Вильгельма. Я старалась спасти родной город, но это не меняет сути: первокровь сделала меня чудовищем. По двум причинам я не покончила с собой после боя. Первая — мой брат. Вторая — леди Минерва Стагфорт. Она — единственный, кто носит в жилах первокровь и остается человеком. Она — лучик надежды, что можно надеть Предмет и сохранить душу.

— Но лучик-то есть? — уточнила Мирей.

— Один. Из полусотни известных мне носителей первокрови. Умножьте на весь Поларис: выйдет миллион человек и сорок девять миллионов чудовищ.

— Я не исключение, — сказала Минерва. — Я тоже собиралась убивать. Я даже думала применить Вечный Эфес, хотя он мог разрушить целый город. Это Нави остановил меня.

Эрвин подвел итог:

— Леди Мирей, боюсь, перед вами сидят трое противников нового Древа.

Она выдохнула и впервые расслабилась:

— Слава богам! Я потеряла мать и родину, и титул, но не смогла смириться с Древом. Я пришла к вам, чтобы остановить орден.

— Тогда — мы на вашей стороне.

— Я так и говорила, — София улыбнулась болотнице. — Напрасно вы боялись.

Леди Мирей сказала:

— Теперь главное. Моя мать, очевидно, делала ставку на победу Кукловода. Поскольку он разбит, Леди-во-Тьме будет искать вашей помощи. Для взращивания Древа ей нужны три вещи: Абсолют — как транспорт до Звезды; носитель первокрови — как исполнитель; и Натаниэль — носитель знаний о том, как управлять Звездою.

Минерва вскричала:

— Звездою можно управлять?! Нави умеет, и не сказал мне?!

— Прекрасно, что не сказал. Значит, он на нашей стороне и не станет орудием ордена.

— Нет, это значит, что он неблагодарный подлый лжец! Я носила его на руках, а он…

Эрвин с Ионой расплылись в улыбках:

— Матушка, мы вам тоже откроем одну тайну: ее величество познала новую страсть.

— Грязные сплетни!

— Конечно. Именно поэтому щеки владычицы красны, как спелый персик.

Минерва издала рык раненой пантеры, а леди София расплылась от умиления:

— Деточки мои…

Судья дернул ее за рукав:

— Прости, София, но я должен напомнить: не все из них твои дети.

Герцогиня возразила:

— Двое старших издеваются над младшенькой, я обязана ее защитить. Тем более, младшая была умничкой и навела порядок в долине. Ты видел, какую красоту построила к нашему приезду?

Из спелого персика ее величество превратилась в вареного рака. Обеими руками схватила чашку кофе и буквально зарылась в нее. Не показывая оттуда лица, перевела тему:

— Леди Мирей, чем мы можем вам помочь?

— Не дайте ордену то, что ему нужно. Большинство носителей первокрови погибли или бежали. В долине остались только вы с леди Ионой. Не помогайте же ордену!

— Разумеется.

— Если Леди-во-Тьме попросит у вас Абсолюта…

— Абсолют все еще у Шейланда. Но он ужасно труслив и не выпустит из рук свое бессмертие.

— Хорошо. И наконец, не отдавайте Натаниэля.

— Ни в коем случае!!! — с горячностью вскричала Минерва.

— О, еще бы, — Иона с Эрвином прыснули от смеха.

София развела руками:

— Это мои дети, они такие. Эрвин хотел сказать: Великий Дом Ориджин берет Натаниэля под свою защиту. А также вас, леди Мирей.

Принцесса Дарквотера выпустила облачко дыма.

— Премного благодарю вас. Полагаю, нам понадобится обоюдная защита.

С этими словами она вручила Эрвину второй альбом.

— Здесь описаны все виды оружия Дарквотера, известные мне. Изучите их тщательнейшим образом. Моя мать приедет не с пустыми руками.

Северная птица

Иона сладко потянулась в постели. Безумно приятно было выспаться! Каждая частица тела наполнилась счастьем долгожданного отдыха. Кажется, она проспала целую вечность, и повалялась бы еще одну.

Открыв глаза, Иона увидела брата с Минервой. Они сидели у кровати и говорили о чем-то, ожидая ее пробуждения. Нежась от счастья, Иона потянулась к ним:

— Мои любимые…

Они ответили чуточку прохладно:

— Доброго утра.

— Придвиньтесь ко мне, дайте вас обнять…

— Сестра, извини, мы пришли поговорить о серьезном. Вот, выпей кофе и проснись скорее.

Она удивилась:

— Что может быть серьезнее любви? Я проснулась и вижу вас живыми — это главное.

— Ты смущаешь леди Минерву, а меня — пугаешь.

Внезапно она поняла: тьма сожри, я, наверное, проспала сутки! А Предмет, а госпиталь?! Там же остались раненые, как я смею спать!

— Эрвин, ты прав! Я идиотка, просто преступница! Нужно срочно в лазарет!

Рванулась встать, брат удержал ее:

— Сиди. Лекарь доложил: в лазарете ситуация стабильна.

— Это в замке, а в городе еще четыре больницы! Я должна…

— Тьма, ты должна выпить кофе и выслушать! Мы тревожимся за тебя.

— Да, миледи, — подтвердила Минерва.

Ионе сделалось холодно.

— Что же со мной не так?

— Твоя жертвенность.

Она ощутила себя так, будто оказалась голая посреди площади. Попыталась спрятаться:

— Ты о чем, братец?

— Обо всем! «Бежать, срочно, бежать спасать» — будто мир без тебя рухнет. «Любимые мои» — таким тоном, будто видишь в последний раз. Вчерашние слова о самоубийстве нам тоже не подняли настроения.

— Вот именно, — вставила Минерва.

Иона скрипнула зубами: спелись против меня! А брат безжалостно продолжил:

— Ты постоянно любуешься своею трагедией. То «я теперь собачка», то «перья не нужны, я буду несчастной», то твоя кровь в стакане, то лезешь в бой, когда не просят.

Она чуть не закричала от обиды.

— Это же несправедливо! Жизнь очень жестока, лишь потому мне приходится.

— Сестра, очнись! Мы — Ориджины!

Владычица кашлянула, и Эрвин исправился:

— Мы Ориджины и леди Стагфорт. Хм, пафосное звучание утрачено, но так и быть. Смерть дышит нам в спину — обычное дело! Лично я привык и начал наслаждаться.

— Я тоже, — поддакнула Минерва.

— Вас не запирали в собачью клетку!

— Ах, ради богов! Если хочешь помериться трагедиями, то ладно, ты выиграла. Хватит уже!

Сгорая от стыда, Иона отвернулась от них и уставилась в потолок.

Минерва сказала:

— Я проанализировала ситуацию и поняла: вас изменила короткая стрижка. Со мною случилось подобное в монастыре Ульяны. Решение проблемы напрашивается само собою.

Она протянула Ионе нечто светлое и пушистое.

— Парик?.. Вы хотите, чтобы я носила… вот это?!

— Ага. Надень и прекрати пугать людей, особенно — матушку.

— Я вам настолько немила?.. Он же светлый, даже не моего цвета! Ничего не должно остаться от Ионы Софии?..

— Миледи, мы выбрали светлый, чтобы вас порадовать.

— Вы совсем меня не любите?..

Эрвин фыркнул:

— Какого черта ты спрашиваешь? Когда трагично окончишь свои дни, будем ли мы рыдать над могилой? Черта с два! Напьемся тебе на зло и станем целоваться.

— Эй, — возмутилась Минерва.

— Я с Нексией, а владычица — с Нави. И все на твоей могиле, сестра.

— Мучители…

— Вовсе нет. Это ты привыкла быть жертвой. Конечно, ты прекрасна в этом образе, но хватит! Мы хотим вернуться к обычной жизни. Желаешь с нами — оставь трагедии за порогом.

Иона шмыгнула носом, уткнувшись в парик. И ощутила… избавление.

Она видела слишком много ужасов. Если она — хороший человек, то обязана страдать. Нельзя быть хорошим человеком и легко стерпеть убийства, кости, Персты Вильгельма, собачьи клетки. Но если сама императрица и любимый брат запрещают мне, то, возможно, я имею право не испытывать мучений?.. Иона кротко спросила:

— Как часто, по-вашему, мне следует страдать?

Минерва коснулась пальцем Вечного Эфеса.

— Леди Иона София Джессика рода Светлой Агаты, дарую вам право один час в сутки быть трагичною жертвой.

— Благодарю за высокую честь…

Она надела парик, растрепала, надвинула волосы на глаза. Мира подала зеркальце, Иона выглянула между прядей.

— Я — блондинка…

Блондинка, как Аланис. Она взяла меня за руку, призналась в любви — и умерла. Сеймур Стил погиб, защищая меня. Отец убит на моих глазах своим собственным сыном. Если у меня есть душа, она должна порваться на клочки.

Но мама жива — вернулась из чудесных странствий и подарила альбом. И братец жив — сидит же, зараза, смеется надо мною. И его альтесса рядом… Или не альтесса? Или одна из двух? Боги, я запуталась… Осталось в живых так много людей, которых я хочу любить! Можно, я не буду страдать? Можно, почувствую счастье? Хоть немножечко!..

— Умница, — Эрвин подал ей чашку. — Теперь выпей, и поговорим о серьезном.

— А прежде был не серьезный разговор?

— Нет, просто к слову пришлось. Ты — вовсе не главная тема, еще чего возомнила.

Альтесса брата — или не альтесса, все равно счастье, что жива — Минерва сказала:

— Леди Иона, вот главные новости. При так называемом дворе Адриана есть мои люди. Нынче утром прилетела птица. Адриан поймал Кукловода и заключил во Чрево.

— Чрево?..

— Это Священный Предмет, он погружает человека в некое состояние… как бы замораживает. И выйти оттуда нельзя, пока Чрево не откроют и пленника не разморозят.

— Виттор заморожен?!

— Еще не все. Адриану помогал Юхан Рейс. Он управлял Птахой без Плоти, он же запер Чрево. Но потом Магда отравила Рейса, и у Адриана не осталось носителей Предметов. Теперь они не могут ни применить деконструктор, ни запустить Птаху, ни разморозить Кукловода!

Иона не сразу осознала:

— То есть, Виттор пойман?

— Пойман, пленен, заморожен! И выпустить его можем только мы!

— И вы не сказали сразу?!

Вот это был миг восторга. Злодеи наказаны, а прекрасные родные люди — рядом. И настолько любят меня, что примут какой угодно! Кофейная чашка полетела в Эрвина, а подушка — в голову императрицы. Иона злилась безнаказанно. Как чудесно — иметь право злиться!

— Негодяи! Еще смели упрекать! Сами скрываете все хорошее, а потом обвиняете в трагизме!

Не без усилий они успокоили ее, придавили подушкой.

— Будет, будет, сестра…

— Все, как хотели! Я больше не жертва! Я злюсь, тьма вас сожри!

— Ты узнала первой. Даже совета генералов еще не было, сразу пришли к тебе.

Иона поправила парик, чтобы метнуть гневный взгляд из-под косматой челки:

— Ладно, на краткое время вы прощены. Чего хотите?

— Твоего совета. Адриан едет сюда на переговоры. Как с ним быть?

Иона не думала ни вдоха. План действий представлялся очевидным.

— Адриан должен отдать нам Чрево. Взамен гарантируем его безопасность и власть над Фаунтеррой до месяца мая, дальнейшее решит Палата. Батальоны Роберта и Стэтхема пошлем на штурм Створок Неба, усилим их Орудием и Перчаткой Могущества — она идеальна для осады горных фортов. В Створках захватим оставшиеся Предметы Виттора, в том числе Ульянину Пыль. Откроем чрево, угостим Виттора Пылью, заставим снять Абсолют…

Брат и Минерва слушали с интересом. Видимо, дальнейшая судьба Абсолюта вызывала у них сомнения, но не у Ионы. Кому отдать бессмертие? Конечно, всем сразу! Эрвин, матушка, Роберт, императрица, Нексия Флейм, Джемис Лиллидей — не так уж много осталось моих любимых, и я хочу, чтобы все были счастливы. Да, все! Я так хочу, я заслужила это!

— Абсолют оставим в общем владении, дадим клятву применять лишь при крайней нужде: для спасения жизни и для срочного перемещения. По истечении нужды будем сразу возвращать его в хранилище. А что касается Виттора…

Вот здесь Иона запнулась. Я — Север, не так ли? Да, я умею любить, за моих близких могу отдать что угодно. Но я все еще Север. Мою жестокость, мой ориджинский лед не деть никуда — если не выплеснуть на подходящую жертву. Так что же делать с Виттором?

Первыми пришли на ум самые лютые казни: сварить живьем, закопать в землю, содрать шкуру… Нет же, чушь! Любое из этих мучений я вынесла бы, согревшись близостью смерти. Убивать нельзя, ведь смерть — избавление. Он должен страдать без конца. Например, возить его в клетке по городам. Раздеть и обливать холодной водой, пускай дрожит и корчится на морозе. Пускай все видят, во что превратился «избранный». Или — замуровать в камере самой глубокой темницы и изредка спускаться туда, швырять в оконце сухари или кости. Мне будет приятно? Да, тьма сожри, наслаждение! Я отращу волосы и вплету перья, надену роскошное платье, алмазы и жемчуга. Тонкою белой рукой брошу ему кость, пальцы в рубиновых перстнях, как у Аланис. А чтобы получить воду, пускай говорит: «Душенька». «Душенька, я последний из гадов» — это стоит один глоток. Упасть на колени, биться лбом в поклонах — кофейная чашка… Ах, вот еще, как могла забыть! Первокровь делает его живучим. Хочу содрать лоскут кожи с лица, подождать, пока заживет, содрать снова. А можно — прекрасно! — взымать с него плату. «Желаешь пить? Положи в окошко кусочек плоти. Сам отрежь фунт своего тела — получишь ведро воды. Ведро кончится — отрежешь еще. Можешь вырвать глаз, это ценится дороже».

Да, во мне есть абсолютно все. Безграничная любовь — до полной жертвы себя, до унижения, до смерти. И столь же бесконечная — жестокость.

Если содрать с головы Виттора всю плоть, кроме губ, — тогда я соглашусь поцеловать их. Одни губы на белом черепе — вот каким я люблю своего мужа.

А потом этими же устами поцелую Эрвина.

— Сестра?.. — голос брата выдернул ее из фантазий.

Я чудовище, — подумала Иона. Любая тварь из маминого альбома меркнет в сравнении со мной. Зато я умею любить. Ради любимых могу отдать все… даже жестокость.

— С точки зрения закона, Виттор не виноват передо мною. Я подняла мятеж и атаковала его солдат, он имел право наказать меня самым суровым способом. Виттор виновен перед людьми, которых убил, и перед империей, которую чуть не разрушил, и перед Праотцами, чьи заветы попрал. Его судьбу должен решить верховный суд, но никак не я.

— Браво, — сказал Эрвин.

— Это лучшее решение, — согласилась императрица.

Две силы рванули Иону на части. Как сладко, что вы цените меня. Как глупо, что не видите, кто я теперь! Но ничего, я изменюсь, исправлюсь, я сумею.

— Ваш план нужно доработать, — сказала Минерва. — Первое: как быть с землями Лабелинов?

— Они возвращают нам Майн и оставляют себе весь Южный Путь, за вычетом Уиндли. Этот порт — исконно наш.

Эрвин нахмурился:

— Лабелин и Солтаун — тоже прибыльные города…

— Не будьте жадны, милорд. Справедливость требует вернуть их. А после моих реформ Первая Зима начнет приносить столько дохода, что Лабелину и не снилось.

— Но я так славно его штурмовал. Неужели лучшая из моих побед окажется бесполезной?

— Абсолют и Чрево — прекрасное возмещение, не так ли?

— Вот только Адриан не отдаст Абсолюта. Вы слышали слова леди Мирей? Для Второго Древа нужны Абсолют и Натаниэль…

Они болтали меж собою, а Иона грелась, впитывала тепло, пыталась оттаять. Этого слишком мало! После всего, что я пережила, вы должны ласкать меня месяцами, нежить, хвалить, обнимать, любить беззастенчиво и бесстыдно. Тогда, быть может, я стану такою, как прежде.

Эрвин что-то говорил, и она приложила усилия, чтобы услышать. Братец делился сведениями, полученными от леди Мирей. Болотная королева обучила дочь делу Садовников и довела до третьей ступени посвящения. Леди Мирей воспротивилась ордену, из-за чего была изгнана на Фольту. Но последняя, четвертая ступень так и не открылась ей. А значит, существует еще одна тайна, до сих пор не известная нам. Очевидно, она состоит в том: откуда Предметы берутся на Звезде, и почему Праматери скрыли историю Первого Древа? Это можно будет выяснить, если с Адрианом приедут Леди-во-Тьме и Франциск-Илиан!

Эрвин предлагал сделать упор в переговорах именно на магистров ордена. Адриан слишком мстителен, зато пророк и болотница мыслят трезво. Дальнейшая война может погубить не только Древо, но и сам орден. Магистры, понимая это, пойдут на уступки и поддержат мирную инициативу. Если же найти к ним правильный подход, то можно выведать недостающие сведения о Древе.

— У нас есть целая мозаика, не хватает лишь двух фрагментов. Не станем показывать, как много мы знаем, и заведем с магистрами душевные беседы. Сделаем вид, что можем поддержать планы Древа, если узнаем о нем побольше. Попробуем заполнить пробелы, а заодно — обратить магистров на нашу сторону.

Минерва иначе смотрела на дело:

— Болотная старуха меняла сторону уже трижды. Я не смогу доверять этой жабе. Желаете найти союзника в стане врага? Я признаю, что это полезно, но предлагаю иную персону: леди Магду Лабелин.

— Но она не имеет веса, — возразил Эрвин. — Если мы не признаем Адриана владыкой (а надеюсь, в этом мы едины), то Магда — всего лишь жена бургомистра.

— Вы сильно ее недооцениваете. События показывают, что Магда имеет влияние и на мужа, и на отца. Привлечем ее на нашу сторону — заполучим весь Южный Путь, а без него вражеский союз распадется.

Брат очаровательно улыбнулся:

— Леди Минерва, вы знаете способ, как двум королевам надеть одну корону?

Она ответила в тон Эрвину:

— Дорогой милорд, это вы с сестрой любите рисковать жизнью по три раза в день, а Лабелины в подобном не замечены. Битва за трон любой ценою может стоить Магде жизни, и она это знает. Предложим заманчивый компромисс. Например, пока столица в Первой Зиме, мне нужен наместник в Землях Короны. Либо — наместница.

— Лучше быть императором, чем наместником.

— Но лучше быть наместником, чем трупом.

— Адриан хочет все или ничего.

— А Магда думает иначе.

Иона слушала и понимала: они оба неправы. Неважен Адриан, не имеет значения Магда. Я — ваше совершенное орудие. Возьмите мою любовь и направьте мою жестокость. Нацельте на Адриана — не станет деспота. Нацельте на Магду — прощай, толстая девица. Вы еще не поняли? Просто любите меня — и у вас будет все!

Она промолчала. Брат понял бы, но не Минерва. Не стоит ее пугать… Иона выпила кофе, смешно отставив пальчик. Поправила парик на голове, сказала очень рассудительно:

— Похоже, вы делаете ставки на то, кто главный в семье Адриана и Магды?

— Мужчина, — ответил Эрвин.

— Хе-хе, — прыснула Минерва.

— Есть отличное решение: посмотрим на них и поймем.

Двое переглянулись — видимо, им это не приходило в головы.

— Положитесь на мою интуицию, — сказала Иона.

Любите меня, — думала она. Главное — любите!

* * *

Чудесный светлый покой. Сегодня он ощущался во всем. Вместе с лекарями Иона осматривала пациентов — и многие шли на поправку. Жуткие раны сменились аккуратными рубцами, гримасы боли на лицах — радостью и благодарностью. Лекари совсем иначе говорили с Ионой: исчезли тревога и жалость, появилось почтение. Они больше не боялись, что леди Ориджин помрет от усталости, и им придется отвечать. Теперь они видели в ней свою опору.

За окнами падал мягкий, ласковый снег, все покрывалось сказочной периной. Работали каменотесы, восстанавливая поврежденные башни, их молотки выстукивали живую мелодию. В замке убавилось людей: владычица и герцог с большим эскортом выехали в долину, чтобы встретить послов. Из окон лазарета Иона не могла видеть встречу, но приятно было вообразить ее. Говорят, Адриан привел с собой всего сотню рыцарей — а с нашей стороны четыре батальона выстроятся, как на параде. Посрамленный тиран вылезет из кареты вместе с толстухой женой. А ему навстречу — весь цвет и блеск: непобедимый Эрвин, владычица Минерва в сиянии Предметов, красавица Нексия, могучий Джемис с волком. Только представить, как вытянется физиономия Адриана! Подъедут Леди-во-Тьме и Франциск-Илиан, вежливо расшаркаются, согласно этикету. Эрвин осыплет их сотнею любезностей, и в каждой — о, братец хорош в таких делах! — в каждой будет скрыта колкость. Болотная старуха успела предать и Миру, и Эрвина — пускай теперь кусает локти, наблюдая их триумф!

Душа Ионы пела. У четверых раненых началась гнилая кровь — всего-то у четверых! Хватило времени не только оказать помощь каждому, а и поддержать добрым словом лекарей и медсестер, и прогуляться по снежному двору. Дежурные успели вооружиться лопатами и начать чистку. Северная Принцесса велела:

— Оставьте лично для меня снежную дорожку.

Прошлась, с сочным хрустом печатая следы. Подумала о прелести слов: «лично для меня». Мне запрещено страдать — вот и воспользуюсь этим. Пусть лично для меня будет многое: нетронутый снег, бездонное небо, музыка молотков о камень. Сияние солнца в доспехах, пушистый мех на плащах, суровая краса стен и башен, звонкое «здравия миледи» из уст часовых. Я — Северная Принцесса. Я вернулась в свои владения.

Дозорный доложил командиру вахты, а тот повторил для Ионы:

— Миледи, герцог возвращается с послами. Время прибытия — двадцать минут.

Невольно она расплылась в улыбке. Доклад адресован мне. Я — второй Ориджин после брата. Как и мечтала.

— Построить почетный караул. Доложить кастеляну, проверить готовность трапезной, конюшни и гостевых комнат. И лично для меня — чашку кофе.

В оставшееся время она подготовилась, как следует.

За столом, на диво, воцарился мир и покой. Знатную верхушку делегации противника составляли Адриан с Магдой, Леди-во-Тьме и Франциск-Илиан, а также Серебряный Лис и шут. Изо всех них лишь Адриана она могла назвать полноценным врагом. Остальные казались вполне приятными персонами (полгода на псарне Шейландов сильно изменили требования Ионы к людям). И даже Адриан, единственный подлинный злодей, вел себя по-человечески: не допускал угроз, не сыпал скрытыми намеками, сочувствовал потерям, поздравлял с победой. Жена и шут вторили его душевности. Леди Магда расточала комплименты дамам, что было очень мило из уст отпетой грубиянки. А шут сиял, как новая елена, и вволю высмеивал всех. Досталось и Нексии, которая льнула к Эрвину, и паричку Иону, и минервиной склонности хвастать Перчаткой. Остроты Менсона, такие привычные с довоенных времен, вызывали чувство домашнего уюта.

Магистры ордена держались учтиво. Во избежание конфликтов, леди Мирей и Натаниэль не появились за столом. Если болотница и замышляла схватку с дочерью или охоту на визитера, этому не суждено было сбыться. Также не пришла леди София: продолжала оплакивать мужа.

Зато из города вернулись Нексия и Джемис. Эрвин усадил их возле себя, дав понять, что они прощены. Оба были довольны, как коты: Джемис юморил, Нексия грелась об Эрвина. Иона щедро уступила им на время свою драгоценную собственность. Франциск-Илиан забросил Лиллидею намек касательно брака и получил весьма одобрительный ответ. Кайр Джемис желал перейти к вопросу свадьбы сразу, как будет покончено со скукой политических переговоров.

Однако ни вежливость гостей, ни теплое застолье не обманули Иону. Вчерашним вечером она просмотрела альбом леди Мирей — тот, где перечислялись все стрелы Дарквотера. Зелья смертельные, усыпляющие, подавляющие волю; хищные насекомые, плотоядные черви, полуживые споры; сыпучие яды, газообразные яды, яды-свечи, яды-масла… И пугающие ассортимент орудий для доставки всего этого: кубки, перстни, серьги, кулоны, фальшивые ногти, накладные губы, крема, парфюмы, пудры… Хайдер Лид и кайр Обри, которые теперь заведовали безопасностью герцога, от корки до корки изучили альбом и дали инструкции подчиненным. Кайры, что дежурили в трапезной, не сводили глаз с послов. Эрвин и Мира близко не подходили к Леди-во-Тьме и ее людям, слуги убирали посуду гостей на отдельную тележку, никто не пил из бутылки, которой коснулась чужая рука. Вражескую делегацию окружила невидимая стена в несколько футов толщиной.

Иона не доверяла этой защите. Не понаслышке она знала, что такое внезапная атака. Она сама с горсткой людей вывернула наизнанку целый замок. Аланис вовсе была одна, с единственной дарквотерской стрелою. Подобного не должно произойти. Иона не допустит.

Она имела слишком мало часов на изучение альбома — львиную долю времени отнял лазарет. Она запомнила всего десяток смертоносных вещиц, и теперь замечала их на послах. Перстень Адриана, цветок в петлице Адриана, брошь леди Магды, ноготь леди Магды, серьги старухи, шпилька старухи… Это лишь те крохи, которые Иона смогла вспомнить. А сколько орудий остались не замечены ею! Делегация врага несла достаточно боеприпасов, чтобы перебить население замка. Лидские Волки следили во все глаза — но и они не могли заметить все. Иона доверилась единственному надежному стражу: своему чувству. Нельзя отследить удар врага, зато легко ощутить его готовность к удару. Иона до предела обострила чувства, стала огоньком свечи, дрожащим от малейшего дуновения. Пока что огонек стоял ровно — за столом действительно царил покой.

От тепла и обильной пищи гости разомлели. Иона ощущала их сытость, легкую дремоту, волевые попытки собраться. Она прислушалась внимательней, нащупала скрытую похоть леди Магды, подавленный гнев Адриана, затаенную ненависть Серебряного Лиса. Но эти черные чувства уравнивались светлыми: Магду распирало от гордости, в Адриане сияли надежды, шута переполняла любовь, пророком владел благодушный покой. Иона помнила и себя, и Аланис в часы перед атакой: была решимость рисковать и умирать. А в послах ее не ощущалось. Слишком много надежд у этих людей, никто из них не готов умереть. Значит, атаки не будет?..

Эрвин, почти столь же чуткий, как сестра, тоже уловил настрой гостей и попробовал его использовать. Завел метафоричную беседу о садах: мол, когда покупаешь саженцы или семена, желательно знать наперед, что из них вырастет. А то ведь никому не хочется посадить розу, а получить тыкву. Интерес зажегся в Адриане. Он был не прочь поддержать беседу, но Леди-во-Тьме вмешалась: секреты откроются лишь тем, кто к ним готов.

Минерва тоже предприняла попытку. Следуя своему плану, отпустила пару комплиментов леди Магде и намекнула, что будет не прочь поговорить о мире в женском обществе. Магда скаламбурила грубовато, но искренне:

— Как можно не поговорить о мире с самой Несущей Мир!

Адриан вмешался с намеком на тайные цели:

— Мир — это плод, растущий на древе согласия.

И снова все прервала Леди-во-Тьме:

— Не стоит насильно тянуть цветок кверху. Он не вырастет быстрее, а лишь порвется стебель.

Иона осознала: от старухи не исходит никаких чувств. Полный латный доспех, глухое забрало. Леди-во-Тьме любой ценой сохранит свои тайны. Она пришла, чтобы взять чужие.

Может ли она в одиночку выиграть бой? Конечно, нет, но в одиночку и не нужно. Достаточно старухе атаковать, как остальным придется вступить в дело. Иона пошевелила рукой и ощутила, как Перст Вильгельма трется о шерстяной рукав платья. Брат запретил ей носить Перст. Предметы хранятся в укрепленном лагере под охраной кайров полковника Блэкберри. Хорошо, что сына полковника она своими руками вернула со Звезды…

Тем временем гости покончили с десертом. Минерва предложила им заночевать и отдохнуть, а уже завтра заняться сложными вопросами. Но Адриан и Магда в один голос попросили начать переговоры сегодня. Тогда Эрвин сказал:

— Трапезная слишком людна и жарко натоплена. Приглашаю вас в офицерский салон Второй Северной башни — он больше подходит для наших целей.

Его слова встретили согласием. За большим столом подняли еще один тост, после чего вассалов и адъютантов отпустили на ночлег, а сеньоры направились во Вторую Северную. Тогда Иона ощутила, как дрогнул огонек ее свечи. Она шла в конце процессии, глядя в спины людей — стоячие воротники, меховые накидки, драгоценности в волосах дам, — и вдруг с ясностью поняла: один из них собирается убить другого. Именно так: один — одного. Личная желанная расправа.

С замиранием сердца она нашла глазами Эрвина и Миру. Двое самых родных шли бок о бок, под защитой кайров Обри и Джемиса, никого из чужаков не было рядом. Однако при входе в башню слепая старуха попросила Эрвина:

— Милорд, позвольте опереться на вашу руку…

Краем пуховой шали Иона прикрыла Перст, наведенный болотнице в спину. Если ведьма коснется брата, открою огонь. Другие чужаки применят все, что имеют. «Звездочка, взойди, в глазки загляни…»

Но тут подоспел кузен Роберт и отодвинул Эрвина:

— Примите мою помощь, королева.

Иона ощутила обиду: мне-то запрещено жертвовать собой, почему Роберту можно? И что теперь делать — стрелять или нет?..

Гости втягивались на винтовую лестницу, Иона смотрела на этих двоих и теперь уже ясно понимала: аура убийства исходит от Леди-во-Тьме. Но если чувство не лжет, то жертвой должен стать лишь один человек. Вряд ли цель — Роберт. Эрвин или Мира — кто-то из них. Пока ведьма держится от них в стороне, можно расслабить руку.

Офицерский салон находился на третьем этаже, крутые ступени задерживали ход. Эрвин помогал Мире, Магда пыхтела, опираясь на мужа, шут дергал пророка за рукав и тыкал в спину Джемиса:

— Вот он — твой зять? Ты серьезно? Этот вышибала?!

Леди-во-Тьме благодарила Роберта за заботу. Вежливая старушка… Роберт, подражая кузену, тоже попытался разведать тайну. Но до тонкости Эрвина ему было далековато:

— Говорят, ваше величество командует тайным орденом. Я не возьму в толк: это правда или нет?

— Боюсь, уже нет смысла скрывать истину.

— Какую?

— Ту, о которой вы сказали.

— Ага… Выходит, орденские офицеры подчиняются вам? Или у вас не как в армии, а по-другому?

— Милый юноша, среди садовников нет офицеров.

Глуповатый тон Роберта забавлял Леди-во-Тьме. Похоже, она даже отвлеклась от мыслей о цели, чтобы поиграть с наивным воякой.

— А как же без начальства-то, ваше величество?

— Умному человеку не нужны приказы. Просто укажи путь — и умный человек его пройдет.

Старуха издевалась над Робертом, Ионе захотелось вмешаться и сказать пару острых слов. Но, проходя мимо окошка, она с тревогой заметила, что творится на улице. К Лидским Волкам, стоящим на вахте у дверей башни, подошли кайр Сорок Два и Натаниэль. Натаниэль, которому Эрвин велел держаться как можно дальше от послов, явно желал войти в башню, а Сорок Два поддерживал его! Иона потянулась распахнуть окошко и крикнуть Волкам: «Ни в коем случае!» Натаниэль — вот истинная мишень! Взять его кровь, например, с помощью пиявки, а затем умертвить — такой у них план.

Иона не стала кричать, дабы не привлекать внимания чужаков. Волки пока не уступили натиску Натаниэля. А послы уже входили в салон, рассаживались по местам. Леди-во-Тьме беседовала с Робертом в ожидании своей очереди:

— Да, юноша, то была тяжкая утрата. Жестокие злодеи расправились с монахами. Благодарю вас за сочувствие.

— Так ведь хороший монастырь, как не посочувствуешь. Я там бывал еще до кампании в Уиндли — помните такую, лет десять назад? Добрые братья там служили, особенно помню брата Людвига…

— А он вас не помнит, — забавлялась старуха. — Людвиг — славный садовник, если б на его грядку залетела саранча или, скажем, нетопырь, он бы наверняка мне сообщил.

Роберт поскреб бороду:

— Кхм, значит, я перепутал. Прощения прошу, я человек военный, неоднократно бит по шлему…

Вовсе не спутал! — чуть не вскрикнула Иона. Я помню имя брата Людвига — о нем Джоакин говорил! Все верно, этот подлец служит ордену. Он подделывал Светлую Сферу, он же подзуживал крестьян против императрицы!

Роберт мельком глянул на нее, Иона резко кивнула: да, кузен, ты прав! Но он, кажется, не заметил.

В офицерском салоне горел камин, стояли столики с закусками и уютные глубокие кресла. Хайдер Лид рассаживал людей, строго соблюдая безопасность: северяне по одну сторону, чужаки по другую. Роберт подвел старуху к выделенному ей креслу, аккуратно усадил…

Раздался не то хруст, не то стук. Дверь распахнулась, часовой вошел с докладом:

— Ваша светлость…

Эрвин махнул ему: подойди ближе, скажи на ухо. Но Иона, уже знавшая, о чем речь, воскликнула быстро:

— Ни в коем случае! Запрещаю!

То была ошибка. Часовой решил, что может говорить громко:

— Миледи, он клянется, это вопрос жизни и смерти.

Адриан просиял:

— К нам пожаловал Натаниэль? Я бесконечно рад, просите его!

Часовой уже понял свою глупость и быстро отступал к двери, и Эрвин мотал головой: поди прочь, идиот. Но Адриан едва не смеялся:

— Славный визитер пришел помочь! Вот кто разрешит все наши споры! Зовите же его, мы требуем!

И Магда вскричала:

— Мы настаиваем.

И пророк:

— Господа, Натаниэль проделал такой путь, что мы не можем отказать его просьбе.

А Леди-во-Тьме молчала, странно свесив голову на грудь. Иона переместилась, помещая всех гостей в единый сектор обстрела.

Шут провозгласил:

— Вроде, все сошлись во мнении! Владыка за Натаниэля, пророк тоже за. Минерва с ним в ладах, я точно помню. А что болотница скажет? Эй, королева…

Он подскочил к ее креслу, заглянул в лицо. Озадаченно хмыкнул, притронулся — и старуха обмякла, а голова повисла под диким углом.

— Ой, она того… Шея сломана…

Все пришли в движение. Серебряный Лис выхватил шпагу и заголосил:

— Измена! Убийство! К оружию!

Кайры обнажили мечи, Мира спряталась за спину Джемиса и подняла Перчатку. В рукаве Адриана сверкнуло око самострела, перстень на другой руке издал щелчок. Магда сорвала с шеи брошь, Менсон выдрал из манжеты запонку… правда, вдох спустя швырнул ее на пол.

— Дрянь какая… Давайте не будем, а?!

Роберт вышел в середину и поднял раскрытые ладони:

— Позвольте пояснить. Я произвел не нападение, а законную казнь. Мы находимся на северной земле, и я, прямой вассал герцога, имею право казнить любого, кто посягнул на жизнь одного из лордов Ориджин.

Генерал принял стойку, нацелив шпагу Роберту в грудь.

— Она не покушалась ни на кого! Вы просто говорили!

— Это случилось не сегодня, — невозмутимо сказал Роберт. — Осенью шестьдесят пятого года мой лорд-отец Вальтер Ориджин пропал без вести во время кампании в Уиндли. Мы полагали, он погиб в бою и очутился в братской могиле. Но, как выяснилось, его похитили монахи, подчиненные королеве Дарквотера, и замучили в ходе пыток. Готов предъявить доказательства.

— Ложь и клевета!

Иона обвела генеральскую голову подсветкой. Затем перевела прицел на Адриана: очень тревожил ее этот перстень. Первая цель — Адриан, затем Магда с брошью, а уж потом генерал со своей шпажонкой. Три вдоха — три выстрела, и все окончится. Ни конкуренции за трон, ни жуткого Древа, ни угрозы над головой Натаниэля. Три вдоха — и все мои любимые будут счастливы.

— Вы нарушили слово! Нам гарантирована безопасность! — ревел Лис.

— Только Адриану и его людям, — возразил Роберт. — О болотной ведьме речь не шла.

— Бесчестные лжецы!

Иона усомнилась лишь на миг: как быть с пророком? Он не поднял никакого оружия. А Эрвин всегда любил Шиммери — не расстроится ли?..

Брат словно чувствовал ее мысли: возник рядом и осторожно обнял. Она обрадовалась — да, пусть держит меня в этот миг. Тихонько спросила:

— А Франциска?..

И Эрвин прошептал:

— Никого.

Она напряглась:

— Никого?!

Должно быть, Эрвин ошибся! Три вдоха — и все решено, мы в безопасности и счастливы. Разве это не стоит того? Ты же сам велел мне быть счастливой!

Он обнял ее крепче, прижимая к телу руку с Перстом:

— Сестра, пожалуйста. Ради нас.

То были очень меткие слова. Ради любимых я могу все — в том числе, снова стать человеком.

Рука дрогнула, но не опустилась. Прицельная рамка мерцала вокруг Адриана.

А Мира подошла к Роберту и приказала:

— Лорд-казначей, сдайте оружие.

— Бывает…

Он отстегнул пояс и передал владычице, она движением пальца отбросила железо в угол.

— Вы помещаетесь под домашний арест до момента, когда я рассмотрю ваше дело. Дайте клятву не пытаться бежать.

— Клянусь Агатой.

— Ступайте к себе.

Когда Роберт вышел, Мира поклонилась Адриану:

— Приношу глубочайшие извинения. Если вы готовы продолжить диалог, я буду бесконечно признательна и гарантирую честный суд над Робертом. Если ваше оскорбление слишком глубоко, вы в праве уйти либо требовать от Роберта сатисфакции. Но умоляю вас не превращать переговоры в резню.

— Легко сказать! — взвился генерал.

— Дерьмо собачье, — буркнула Магда.

Иона чуточку расслабилась. Мира на стороне Эрвина, они оба не хотят. Ради любимых я…

Пророк сказал весьма спокойно:

— Произошел досадный и горький инцидент. Видимо, между королевой Маделин и лордом Робертом имелись старые счеты. Но в словах леди Минервы я слышу мудрость: личную вражду двоих не стоит переносить на всех.

Эрвин шепнул сестре:

— Видишь, как хорошо… Пожалуйста, не нужно…

А Адриан заговорил так, будто именно он владел ситуацией:

— Согласен с высказанными доводами: лорд Роберт свел личные счеты и отвечать также должен лично. Однако, леди Минерва и лорд Эрвин, вы клялись в нашей безопасности, а таковая со всею очевидностью нарушена. Я чувствую себя оскорбленным. Вижу следующий способ уладить ситуацию: я забуду обиду, если вы пойдете мне навстречу. Позвольте произвести на ваших глазах эксперимент с Птахой без Плоти. И пусть Натаниэль присутствует при этом.

Менсон вскричал:

— Владыка покажет чудо! Мы полетим на Звезду!

— Остаток тайны, — радостно прошептал Эрвин.

Но Иону словно пронзило молнией.

— Не нужен остаток! Ядовитое знание, тайна нас отравит! Умоляю, позволь мне…

— Нет! — зашипел брат, прижав ее руку к животу. — Ради нас!

Мира приняла решение:

— Лорд Адриан, я согласна. Еще раз примите мои извинения и пошлите человека за Птахой без Плоти.

Адриан повел бровью:

— Леди Минерва, простите, я не вполне убежден в вашем титуле, а потому хочу получить подтверждение от старшего по званию. Герцог Эрвин, вы согласны с моим предложением?

— Нет!.. — дернулась Иона.

— Да, милорд, — сказал брат.

— Благодарю. И раз уж вы стоите рядом, будьте добры: заберите Перст из рукава леди Ионы.

* * *

Иону усадили в кресло между братом и владычицей. Эрвин снял Перст с ее руки и вручил кубок вина для успокоения нервов. Иона повторяла:

— Это проклятая тайна! Мы не должны узнать!

Эрвин ответил:

— Вот именно: проклятая — тайна. Исчезнет тайна — не станет и проклятья.

И Мира согласилась:

— От знания не может быть вреда.

Часовые унесли мертвое тело ведьмы.

Привели Натаниэля. Иона впервые видела его, но сразу ощутила этот свет: юноша выделялся среди других людей, как искровая лампа среди свечных огоньков.

— Безмерно рады знакомству, — Адриан и пророк поклонились ему.

— Увы, не отвечу тем же… — Натаниэль отвернулся от них и присел у ног Миры. — Я очень не хотел, чтобы вы знали… Но, видно, так должно быть.

Иона и Эрвин представились ему. Эрвину он сказал:

— Простите, герцог, что недооценил вас. Я считал, вы можете прибавить меньше восьми процентов, но вы принесли все сорок.

А Ионе сказал так:

— Я уже знаю вас: моя спасительница… Премного вам благодарен…

Иона ощутила горький сарказм и убедилась в обоих своих подозрениях: Натаниэль выжил бы и без нее; Натаниэль жалел, что выжил.

Гвардейцы Адриана внесли Птаху без Плоти. Когда-то Иона видела этот Предмет и была потрясена красотою. Сейчас каждая черточка Птахи казалась пугающей.

Эрвин изгнал стражников и часовых, из воинов остались лишь Хайдер Лид, Серебряный Лис, Джемис. Адриан вышел на середину, нежно огладил голову Птахи.

— Как уже сказал мой дорогой дядя, я приглашаю вас в путешествие на Звезду! Чтобы полноценно, во плоти, оказаться там, необходимо применить Абсолют. А чтобы убедить вас в заманчивости такого путешествия, нынче мы просто взглянем на Звезду глазами Птахи.

Натаниэль пошевелился, Адриан качнул головой:

— Увы, сударь, вы кажетесь мне предвзятою персоной. Ведь вы до сих пор не изложили союзнице всего, что знаете. Стало быть, заинтересованы в сокрытии знаний.

— Я надеялся скрыть, — признал юноша. — Но раз уж это невозможно, я обязан проследить, чтобы людям открылась строгая истина, без искажений. Лорд Адриан, это вы предвзяты и можете приукрасить картину.

— Тогда пусть Птахой управляет нейтральный человек, — легко согласился Адриан и пригласил Миру. — Окажете нам любезность, миледи?

Она робко подошла к Птахе без Плоти. Шут и пророк подбодрили ее, Эрвин кивнул с уверенностью:

— Не робейте! Знание — всегда лучше тьмы.

Иона мысленно взмолилась: Пресветлая Агата, сделай так, чтобы он оказался прав!

Адриан ознакомил Миру со списком ключей, показал, как управлять полетом Птахи. С клюва поднялся огонек, Мира поводила им по комнате и немножко воодушевилась от послушности Предмета. А Иона отметила: в мыслях я зову ее не Минервой, а Мирой. Полное имя звучит слишком холодно…

Наконец, Мира освоилась с управлением и кивнула. Адриан велел:

— Ведите Птаху прямо вверх, сквозь крышу. Задайте диаметр смотрового окна.

Огонек ударился в доски потолка и открыл в них круглое отверстие, над которым плыли серые ночные облака. Отверстие несколько раз растянулось и сжалось, повинуясь пальцам Миры. При этом облака и Звезда то виделись резко, то начинали двоиться. Установился подходящий размер, и Мира спросила, что делать дальше.

— Видите Звезду? Просто правьте к ней.

Огонек несмело поплыл в небо. Вершины гор стали смещаться вниз, облака — приближаться.

— Но до Звезды очень далеко… Сколько же нам лететь?

— Девятнадцать тысяч миль, — сказал Нави. — В какой-то здешней книге я встретил число тысяча двести. Как можно было так ошибиться в расчетах! Не иначе, спутали градусы с радианами.

У Адриана блеснули глаза:

— Сударь, я буду рад побеседовать с вами о науке!

— Я — нет, — отрезал юноша.

Огонек поднимался ввысь. Миновал облака, на миг затянув окно туманом. Выпорхнул из мути и открыл взгляду идеальное небо. Безбрежная смоляная чернота, не нарушаемая ничем, кроме двух огней: Звезды и Луны. Ионе стало страшно: будто Птаха не взлетала, а падала в омут.

— Как красиво, правда?.. — сказал брат.

Из вида пропали все помехи, вроде облаков и горных вершин. Ничто не пятнало черной бездны неба. Одни любовались этим, другие тревожились.

— Звезда перестала приближаться… — сказала Мира.

— Это только видимость, — ответил Адриан. — Птаха постоянно набирает ход, все наше путешествие займет меньше получаса. Но, полагаю, времени хватит для моих извинений.

Адриан подошел к Ориджинам. Иона уставилась на боевой перстень, янмэец снял его с пальца и отложил в сторону вместе с искровым самострелом.

— Лорд Эрвин, леди Иона, я прошу у вас прощения. Как отпетые бунтари, вы по-прежнему заслуживаете кары, но теперь я вижу и свою вину. Я непростительно много темнил. Не считая лордов способными понять и разделить мои цели, я скрывал и то, что случилось в Семнадцатом Даре, и свою связь с Кукловодом, и, впоследствии, тайну Великого Древа. Лишь прикоснувшись к Птахе без Плоти, я осознал правдивость слов: знание — свет. Тайны разобщают нас, а знание способно сплотить весь мир!

— Но вы и тогда промолчали, — отметил Эрвин.

— Это правда. Я пообещал Леди-во-Тьме, что будут хранить секреты ордена, как свои собственные. И это делало подлеца Шейланда более подходящим союзником, чем вы. Он уже знал многое, я мог сотрудничать с ним, не нарушая клятвы.

— Как это мерзко, — вырвалось у Ионы.

— Я согласен, — кивнул Адриан.

— Правда?

Он повторил:

— Я согласен. Мерзко было и угрожать вам деконструктором. Сожалею об этом.

— Зачем вы лицемерите? — спросил Эрвин.

— Отнюдь. Я просто осознал, в чем ошибся. Когда погибла Леди-во-Тьме, с нею вместе исчезло и мое обещание. Я получил право раскрыть тайну, а минуту спустя услышал ваши слова: «Не будет тайны — не будет проклятья». Моя скрытность всегда была ошибкой.

Вдруг ослепительно яркий свет хлынул с потолка. Мира ахнула, леди Магда выругалась, пророк вознес хвалу богам.

— Перед вами солнце, господа! — торжественно изрек Адриан.

— Но сейчас ночь!

— Птаха поднялась так высоко, что Поларис больше не заслоняет солнце собою. Мы видим его мимо края земной тверди.

Нави фыркнул:

— Земная твердь! Эх, знатоки… Птаха вышла из тени, которую отбрасывает планета.

— А что такое планета?

— Та круглая штука, на которой вы живете. Владычица, поверните Птаху назад, покажите им.

— Не стоит, — возразил Адриан. — Весь обратный путь мы сможем любоваться ею, а пока — вперед, к цели!

Мира пожаловалась, что из-за света солнца не видит Звезду, и Нави подсказал несколько ключей. Мира изменила форму окна и затенила солнце. Точка Звезды снова засияла в центре неба, заметно прибавив в размерах.

Адриан ушел со своими странными извинениями, и Иона ощутила себя свободней. Взяла Эрвина за руку, спросила:

— Все будет хорошо?

— Конечно, сестра! Мы узнаем великую тайну и станем самыми мудрыми на свете!

С приближением Звезды разговоры утихли. Она постоянно прибавляла в размерах и виделась все яснее, люди напрягали глаза, чтобы разглядеть детали. Звезда перестала быть круглой: теперь она походила на цветок с огненными лепестками. Заполнив собою треть окна, она перестала расти.

— Предел дальности… — сказал Адриан.

— Включите предметный объектив, — посоветовал Нави и подсказал ключ.

Мира повторила за ним. Вмиг Звезда выросла на все окно и обрела удивительную резкость.

Она имела форму колеса водяной мельницы. Широкий обод, составленный из секций. Толстые трубчатые спицы, сходящиеся к оси. Огромные лопасти по всей окружности обода. Вся Звезда состояла из серебристого металла. Лопасти, отполированные, как зеркала, горели отражением солнца.

А из ступицы колеса торчал фрагмент оси, и на конце его мигал одинокий искровый огонь.

— Железное солнце меченосцев… — выронил Эрвин.

— Почти, — сказал Адриан. — Господа, перед вами Священный Предмет. Самый великий и могущественный в нашем мире.

— Взгляните на размер! — воскликнул пророк.

Теперь Иона заметила размерные линейки поперек окна. Звезда имела тридцать пять миль в диаметре.

Ее бросило в холод, сердце сжалось. Иона ощутила: непоправимое уже произошло.

— Что… что д-делает этот Предмет?.. — дрожащим голосом вымолвила Мира.

Адриан поклонился Натаниэлю:

— Сударь, уступаю вам честь ответа.

Нави поднялся и вышел на середину. Нави положил руку Мире на плечо.

— Это маяк.

* * *

Все затаились, словно перестали дышать, когда Нави заговорил.

— Это маяк. Ложный пиратский маяк.

Носком башмака он вывел на ковре священную спираль.

— Праматери никогда вас не обманывали, но кое-что решили скрыть. На их месте я поступил бы так же. Чистая правда: все мы живем на спирали, которая также зовется галактикой. А вот что скрыто: ваше место на ней. Поларис стоит не на нижнем витке и не на верхнем, но точно в зазоре между ними. Посередине громадного темного беззвездного пространства, разделяющего рукава галактики. Хочу, чтобы вы понимали масштаб. Если виток спирали принять за реку, то Поларис — одна капля. Если галактика — материк, то Поларис — одна песчинка в пустыне.

Ионе стало страшно от попытки представить такое. А Нави продолжал:

— И на нижнем витке, и на верхнем живут могучие существа — такие, как я и Пауль. Боги. Две тысячи лет назад наши предки вели войну между собой. Межзвездную войну. Она требовала переброски флота из одного рукава галактики в другой, через темный зазор. Навигаторы обладали весьма точными приборами, но даже те не справлялись с колоссальным расстоянием. Погрешность пути становилась катастрофической, потому решено было построить маяки. Шестнадцать сигнальных станций были заброшены в пустоту между витков, одну из них вы видите над собою. Станции испускали нейтринные лучи, принимая которые навигатор мог корректировать курс. Только так можно было преодолеть зазор. Вы понимаете меня?

Адриан сразу кивнул, Эрвин — чуть погодя. Но Нави смотрел только на Миру.

— Да, кажется… Я стараюсь.

— Пятнадцать маяков вышли на орбиты в пустом пространстве, за сотни парсек от любого центра массы. А шестнадцатый расположился около одинокого солнца, которое в силу астрономического чуда находилось в зазоре спирали. Солнце окружала — да и теперь окружает — газопылевая туманность. Из-за нее ваше солнце незаметно для мира богов, а вы не видите остальных звезд галактики. Окрестности вашего солнца оказались неплохим местом для маяка: он мог пополнять запасы энергии. Вот только творцы маяков не учли одну опасность. Как вы помните, шла война. Противник искал способа сорвать полеты между ветвями спирали — и нашел. Крейсер диверсантов пробился к маяку — вот этому, над вашими головами, — и передвинул его ближе к вашей планете. Также он скорректировал сигнал маяка. Отныне путеводные лучи направляли суда прямо на рифы. Под действием гравитации корабли выпадали из варпа в ординарное пространство — и по инерции сразу же врезались в планету.

Минерва качнула головой:

— Нави, простите, я не слишком…

— Все очень просто, владычица. Маяк стал вести корабли на скалы. С ними случалось вот что.

Он открыл окно, сгреб с карниза снег — и с размаху бросил в стену. Белое пятнышко размазалось по камню.

— Дары богов — это места крушений. Священные Предметы — детали разбитых звездолетов.

Мира задохнулась:

— Но как… как же…

— Слушайте дальше! — Голос Нави звенел от напряжения. Казалось, несказанные слова жгут его изнутри. — Ложный маяк убивал не все корабли, летящие между витками, а только часть. В созвездие входило шестнадцать маяков, но ключевыми в расчетах выбирались четыре, остальные применялись для коррекции. Если ложный не входил в ключевую четверку, то звездолет проходил невредимым. Погибшая доля транспортов списывалась на неизбежные потери. В те времена варп был не самым безопасным местом… Потом война окончилась, в разных рукавах галактики установились режимы, враждебные друг к другу. Полеты через темный зазор стали редкостью. Корабли ходили из витка в виток лишь раз в несколько лет. То были, как правило, роботизированные грузовозы, гибель какого-то из них не являлась большой потерей. И уж точно не оправдывала безумно сложных поисков в темном зазоре. Раз в четверть века корабль исчезал — и его просто списывали в расход. Сбой маяка так и не был обнаружен.

— Раз в четверть века?.. — спросил Адриан, будто его, тьма сожри, только это удивило!

— Сначала чаще, потом реже. Приборы совершенствовались со временем. Погрешность, вносимая одним маяком, все реже становилась фатальной. Всего, по моим подсчетам, сюда упало порядка ста десяти кораблей. Вы нашли только восемнадцать мест крушения — и неудивительно. Большинство судов разбились в океане или в южном полушарии. Материк Поларис занимает малую долю поверхности планеты.

— Нам будет что искать, — отметил Эрвин с тревожным смешком.

— Вам будет не до поисков, — угрюмо бросил Нави. — Слушайте же! Большинство кораблей были роботами. Это бездушные железки, вроде тягача без машиниста или телеги без кучера. По ним мало кто горевал. Но однажды — восемнадцать веков назад — случилась трагедия. В темном зазоре пропал колониальный звездолет: две сотни экипажа, шесть тысяч колонистов, реакторы терраформинга, зародыши биосферы… Летающий город, из которого можно развернуть целый мир на чужой планете. С этой целью он и отправился в путь — чтобы создать анклав ближе к центру галактики. Но исчез без следа. Все, что от него осталось, теперь лежит на дне Бездонного Провала.

— Да, — выдохнул Адриан, — о, да!

Нави посмотрел с грустью.

— Ну, да, с этого началась ваша история. Выжившие члены экипажа стали Праматерями и Праотцами, от них пошли дворянские рода. Выжившие колонисты считались простолюдинами. Имелась причина для такого неравенства: между экипажем и колонистами возник конфликт. Пассажиры хотели позвать на помощь. Большинство оборудования погибло, осталось только три биореактора и несколько роботов. Тогдашний Поларис был ядовит, враждебен, населен монстрами и паразитами. Шансов на выживание почти не имелось, зато энергию реакторов можно было сжечь в одной огромной вспышке — и послать сигнал бедствия. Поймав его, быть может, придут спасатели… Елена (первый навигатор) и Агата (астрофизик) утверждали обратное. Сигнал бедствия не будет замечен с такого расстояния. Темный зазор — это же сотни парсек пустоты! Но если сохранить биореакторы, можно попытаться заселить планету. Изменить климат и состав атмосферы, создать новую флору и фауну — словом, сделать Поларис пригодным для жизни. С тремя реакторами вместо двенадцати — почти невероятное дело. Но все же больше надежды, чем от сигнала бедствия. Вильгельм и Янмэй — капитан и главный инженер звездолета — приняли решение. Мятежи колонистов подавили силой оружия, а затем начали биотерраформинг.

— Первое Древо! — Адриан восторженно воздел руки.

— Да, Первое Древо стало истинным чудом. Никто прежде не менял биосферу отдельно на одном континенте. Это считалось невозможным: либо вся планета — либо ничего. Была и другая беда: для «корней» Древа требовались три глубоких водоема, расположенные примерно в вершинах треугольника. А имелось только два — Дымная Даль и Бездонная Пропасть. Прародители смогли пересечь враждебный материк пешком, неся реакторы на плечах роботов. Они заложили второй реактор в Дымной Дали и отыскали место для третьего — полость под долиной Первой Зимы, вход в которую теперь зовется гротом Косули. Праматери также нашли способ биоформировать один материк, оградившись от влияния остальной планеты. Именно в этом состоит их величайший подвиг, ныне совершенно неизвестный. Когда биоформинг удался, стало ясно: многие поколения потомков будут жить на этой планете. Дети стали бы несчастны, если б родители рассказали правду. Кому охота знать, что ты — жертва кораблекрушения, и всю жизнь проведешь на необитаемом острове! Все дали клятву хранить тайну от потомков.

— Как они выжили? — спросила Минерва. — И как сохранились Предметы? Корабль сгорел целиком, почему кое-что уцелело?..

— Уцелели только ММА — артефакты с метамезонным уплотнением. Это материал, чьи субъядерные связи… Вы не поймете. Скажу так: Священные Предметы сделаны из особого материала, он обладает исключительной прочностью, а также хранит энергию в себе самом. Только ММА могли пережить крушение, а еще люди — в капсулах из ММА.

— В Чревах, — уточнил Адриан.

— Верно. Одна капсула дошла до вас и была названа Чревом.

— Что узнали Праотцы-Садовники? — спросил Эрвин.

— Хватит вопросов! — огрызнулся Нави. — Не сбивайте меня, главное впереди! Несколько членов экипажа, так называемые Садовники, сделали открытие. Они наблюдали за маяком и сумели оценить его запас энергии. По расчетам Садовников, маяку должно было хватить топлива на две тысячи сто лет. В течение этого срока можно подняться на орбиту и перепрограммировать маяк. Изменить его сигнал, чтобы направлять корабли не прямо в планету, а в пространство рядом с нею. Тогда гибельный маяк станет средством спасения. Очередной звездолет не разобьется, а просто выйдет из варпа в окрестностях Полариса — и заметит на планете города. Поларийцы восстановят контакт с человечеством. Заключению на острове придет конец.

— За двадцать один век нужно добраться до Звезды, — произнес Адриан. — Такова суть Второго Древа.

— Да, — подтвердил Нави. — Тайная цель ордена была очень простой: подняться на Звезду и послать сигнал. Точней, изменить сигнал, который и так посылается. Но вот в чем беда: после крушения не уцелел ни один летательный аппарат. Не на чем было покинуть атмосферу. И простейший орбитальный спутник стал так же далек, как соседняя галактика. Сложно представить чувства несчастных Садовников: их спасение — на виду каждую ночь! И при этом совершенно недостижимо. Они бросили вызов жестокой судьбе: основали тайный орден, который должен был в течение двадцати веков построить летательную машину. Чтобы хотя бы далекие потомки обрели способ вернуться домой.

— Верно ли я поняла, — уточнила Минерва, — цель ордена состоит в том, чтобы развивать науки, стимулировать изобретения и направлять человечество к созданию летательной машины?

— Именно так.

— А затем, с ее помощью, добраться до Звезды и послать сигнал богам? Тогда боги прилетят и… заберут нас в свое царство?!

Нави вздохнул так тяжело, будто камень давил его грудь.

— Эх, владычица… Тут начинается главное. Ваши и мои предки отличаются только одним: вашим не повезло пережить крушение. Будет правильно звать наших общих предков прародителями — ведь мы все произошли от них. Но прошло восемнадцать веков! Вы, потомки жертв катастрофы, жили в изоляции. Вы не изменились, сохранив прежний генокод. И дворяне, и простолюдины в равной степени остались людьми. Но там…

Широким взмахом Нави обвел целое небо:

— Там, во всей остальной галактике, теперь живут боги. Восемнадцать веков мы управляли эволюцией. Корректировали ДНК, программировали наследственность. Расширяли возможности тела и разума, учились управлять старением и смертью, регенерацией и метаболизмом, меняли свойства внутренних органов, переписывали инстинкты… Вижу, вы не понимаете этих слов. Скажу проще: вы остались людьми, а мы стали богами. Вы больше не ровня нам. Вы — иной биологический вид. К великому сожалению.

— Вы обрели могущество! — воскликнул Адриан. — Мы тоже его получим, если взлетим на Звезду!

Нави печально усмехнулся:

— Да, могущества хоть отбавляй… Из зародыша размером с мой мизинец можно вырастить дворец Пера и Меча. Ребенок может оставаться младенцем сотню лет — если мама того захочет. Человеческий разум можно вселить во что угодно — от мухи до океана. Боевой корабль может развалить планету на частицы, а потом собрать заново. Причем и то, и другое он сделает ради развлечения. Военный флот существует теперь только для забавы. В серьезной войне больше нет смысла: ничто не ценится настолько, чтобы сражаться за него. Пустота и бесцельность жизни — вот единственные наши враги. И не сказать, что мы их побеждаем…

Люди ловили каждое слово бога, и лица стремительно менялись. Адриан, Менсон и Магда разинули рты от восторга, засияли зрачками, невольно подвинулись к Нави, чтоб не упустить ни звука. Но Мира дрожала все сильнее, а Джемис сжимал рукоять меча, будто мог в ней найти опору. А Нави говорил все быстрее, и в голосе слышалось облегчение. С каждым словом он избавлялся от тяжкого груза.

— Нас было трое: я, Пауль и Лиланна. Два мужа и жена. В браке теперь может состоять любое число особей. Мы поженились и отправились в экспедицию. Нас как бы приняли на службу и как бы дали задание — разведать одну нейтронную звезду в дальнем рукаве. Как бы. Наше могущество убивает любые смыслы. Мы ничего не ценим по-настоящему, ни к чему не стремимся взаправду. Все — понарошку, будто игра. Вот мы были — понарошку — экспедиционным отрядом. И столь же понарошку — супругами.

Иона и Эрвин крепче прижались друг к другу, без слов говоря: мы — настоящие.

— Это я погубил нас, — тяжко выдохнул Нави. — Со времен Праматерей навигация сильно изменилась, только древние развалины до сих пор летают по нейтринным маякам. Но я искал интересную задачку. Я же светлый, а светлые жить не могут без задач. Наш мозг гниет без вычислений, что весьма иронично, поскольку в мире богов вычисления взаправду не нужны. Все действительно ценное уже рассчитано давно. И вот, я построил путь по архаичным маякам, как аргонавты в старину… Милорд, позвольте мне увидеть.

Нави протянул руку Адриану, и тот сразу понял, что требуется. Снял с шеи и отдал кулон. Нави поднес его к лицу и долго рассматривал видение. На глазах выступили слезы.

— Лиланна погибла при ударе. Чрево сохранило ее тело, но резкий выход из анабиоза ее погубил… У меня сработала катапульта, я упал в Дымную Даль. Скорость падения была чудовищной, катапульты не должны были успеть, но моя каким-то чудом справилась. Я сказал бы, что боги спасли меня, если б сам не был чертовым богом… А Пауль упал прямо в пекло. Его капсула вскрылась, лава хлынула внутрь. Но Пауль… я уже говорил вам: мы все время играем. Мы играем с таким постоянством, что даже не понимаем этого. Принимаем забавы за жизнь, шуточные роли — за чувства. Что такое: жить взаправду — я узнал здесь, у вас… Так вот, Пауль играл космодесантника. Настоящие десантники исчезли десять веков назад, как и все настоящее. Но Паулю нравилось играть морпеха из легенд. Он установил себе в мозг боевые искусства, навыки владения оружием и транспортерами (что, кстати, позволило ему собрать Абсолют). А еще захватил с собой пять килограмм вечности.

Мира кивнула с пониманием. Иона не знала, что такое «вечность» — и не хотела знать. Все, что она слышала, было беспредельным ужасом. Она не могла понять, как Нави не сошел с ума в том чудовищном мире.

— Вечность замедлила протекание всех процессов вокруг него, в том числе и теплоперенос. Пауль выжил месяц в жерле вулкана. Нет, намного хуже — в зоне плавления мезонного реактора. Даже под щитом из вечности он успел потерять примерно половину массы тела. Человек давно погиб бы на его месте. Но Пауль был темным богом.

— Кто такие светлые и темные? — спросила Минерва.

— Два пути эволюции, как у нас говорят. Я же думаю иначе: это просто разные способы совладать со скукой. У нас же нет иных врагов, кроме нее… Светлые сделали ставку на электрическую регуляцию… на способности мозга, так вы поймете. Мы — гении. Мы ничего не забываем, все рассчитываем наперед и никогда не ошибаемся. Почти никогда… Кроме того, жить не можем без вычислений.

— А темные — это чувства? — обронила Иона.

— Верно. Темные модифицировали гормональную систему, органы и структуры тела. Они идовски живучи, сильны как быки, выносливы как роботы… И зависимы от эмоций. Им нужно испытывать сильные чувства: страсть, азарт, испуг, боль. Для многих темных любимая забава — смерть. Вновь и вновь разрушать свое тело разными способами, а потом заново возрождаться. Пытки в Уэймарской темнице были для Пауля не мучением, а сладостью. Возможно, потому и не шел на сделку — палачи не пытали его, а ублажали. Но годы заключения в камере, без малейших источников чувства — вот что свело его с ума. Таким образом, это я убил их обоих. Лиланну — дурным решением лететь по старым маякам. А Пауля — глупостью. Я не подумал, что он мог пережить крушение, и не спас из темницы.

— Это чудовищно, — не вытерпела Иона. — Все, что вы говорите…

Адриан рассмеялся:

— Миледи, вы, верно, ничего не поняли! С помощью Натаниэля мы можем попасть в мир безграничных возможностей! Наш друг знает, как изменить Звезду. Абсолют позволит ему взлететь туда. Примените Ульянину Пыль и прикажите мужу отдать Абсолют! Завтра Нави попадет на Звезду и отправит сигнал. Боги заберут нас к себе. Мы станем богами!

Нави кивнул:

— Бывший владыка прав во всем, кроме последней фразы. Богами вы не станете, ибо это невозможно. Вы всем отличаетесь от нас — генокодом, инстинктами, культурой, моралью, образом мысли. Вы не пройдете тест на принадлежность к хомо модерн. Обычный таракан с эго-имплантом сможет пройти — но не вы. Ни один судебный бот не признает вас особями нашего вида. Расстреливая ваших женщин и детей, Пауль нарушил лишь один наш закон — об охране животных.

— Холодная тьма, — процедил Эрвин.

— Однако машины богов могут все! — уверенно сказал Адриан. — И мы их получим, не так ли?

Нави помедлил, в его глазах стояли слезы.

— Прежде, чем продолжить, я хочу сказать о личном. Если судить с научной строгостью, это я — главный злодей вашего мира. Это я притащил к вам темного бога и разрушил святой баланс, который длился семнадцать веков. А иронично то, что взамен я обрел счастье. Только в вашем мире я впервые познал настоящую жизнь. Решения, которые на что-то влияют. Поступки, которые влекут последствия. Ошибки, за которые придется платить. Встретил подлинную отвагу — без дураков. Настоящее благородство и милосердие, настоящую доброту…

Он поклонился Мире и Ионе.

— Нашел истинных друзей. Жаль, что не вижу здесь леди Карен. Лорд Менсон, прошу, передайте ей мои слова… Я встретил и настоящее зло, зверство, подлость, жестокость — это было страшно, но взаправду. Так не бывает у нас. Всемогущество сделало нас вечными детьми, играющими в песочнице. Только здесь я увидел взрослую жизнь.

Гордость за свой мир и жалость к бедному юноше переполнили Иону. Теперь она знала, почему он хотел умереть: чтобы не возвращаться туда!

А Нави сказал, повернувшись к Адриану:

— Дальше я вижу два пути событий. Произойдет либо одно, либо второе — заранее предсказать невозможно. Если судьбу Полариса будут решать темные, то, вероятно, превратят его в парк аттракционов. У вас же тут настоящее средневековье, точно в фэнтези! Желаешь стать рыцарем — пожалуйста, вот тебе меч. Хочешь скакать на коне — прыгай в седло. Штурмовать замки, свергать королей, плести интриги — да что угодно. А хочешь быть богом, казнить и миловать, вершить судьбы — легче легкого! Возьми несколько Предметов — и учиняй хоть Троянскую войну, хоть Содом и Гоморру. Темные будут играть вами по-всякому, как только придумают. Впрочем, вам хватит ума и смелости отнять у них сколько-то оружия. При желании вы сможете сопротивляться. Вернее — научитесь играть и, возможно, обыграете их на время.

— А второй путь? — уточнил Адриан.

— Если ход контакта будут определять светлые, то выйдет иначе. В виду уникальности вашего положения, вам припишут некую ценность — культурную либо зоологическую. Создадут резервацию или заповедник. Как бы вам объяснить, что это… Представьте коллекцию смешных и странных зверушек. Хозяин умиляется ими, кормит, ласкает, при случае показывает гостям. Зверьки ведут сытую, спокойную, нежную жизнь. В загоне, естественно. Зная вас, милорды, не исключаю того, что этот вариант — хуже предыдущего.

Лицо Эрвина перекосило гримасой отвращения.

— Однако, — сказал Нави, — смотрители заповедника не будут ждать от вас того ума, которым вы наделены. Без особых трудов вы обманете их и завладеете каким-то количеством техники. Потому вот ответ на ваш вопрос, лорд Адриан: машины богов вы обретете в любом случае.

Впервые Нави сделал паузу. Он дрожал от холода и нервной усталости. Люди переглянулись. Лиц было не узнать — до того изменило их потрясение. Магда сказала:

— Праматерь вашу за ногу! Чтоб мне сдохнуть!..

А Минерва взяла Нави за плечи:

— Милый мой друг, такого не может быть! То есть, да, я верю: был маяк и корабли, и эти… ММА, и… все другое, чего не запомнила. Но будущее не может быть настолько скверным! Вы сами — тому опровержение! Сударь Нави, вы же самое доброе существо на свете! Если прочие боги похожи на вас…

— Одни похожи, — признал он, — другие нет. Но не в этом дело. Мир велик, а вы малы. Мир встроит вас в себя привычным для него способом. То есть — превратит Поларис в балаган.

— Мы сможем стать одними из вас, — убежденно сказал Адриан.

— Корабли! — вымолвил Менсон. — Я тут ни шута не понял, но если вот эта махина — всего лишь маяк, то каким будет флагманский корабль?! И я смогу водить такой! Буду летать по всей вселенской спирали! Карен увидит новых богов — а она их оох как любит!

Адриан похлопал его по плечу:

— Я же говорил тебе, я говорил!.. Нави, не обижайтесь, но вы — обычный паренек. Пускай очень умный и вечно молодой, но со своими недостатками. Вы слабы и слезливы, если сумели стать богом — сможем и мы.

Шут тряхнул бубенцами:

— Верррно, владыка!

— Он не владыка, — отметил Нави, — и в данную минуту это крайне важно. Ваше величество Минерва Джемма Алессандра, решать придется вам. Я прошу вас надеть Перчатку.

Эрвин закричал:

— Нет, Минерва, не соглашайтесь! Он скажет поднять его на Звезду!

Он закашлялся, вцепившись в руку сестры. Иона произнесла:

— Мира, прошу! Не обрекайте нас на то, что хуже смерти.

Однако Минерва надела Перчатку Янмэй. Текучий металл покрыл тонкие пальцы.

— Чего вы хотите, Натаниэль?

— Как и прежде: решения. За годы в Поларисе я научился уважать его культуру. Мудрые законы вашего мира сосредоточили власть в руках императрицы. Потому выбор — за вами.

— Какой выбор?

Бог навигации вздохнул и сообщил:

— Просчитаны два варианта. Если я уйду отсюда живым, то мои знания продолжат существовать. Тайный орден понес потери, но не был уничтожен. С вероятностью порядка восьмидесяти процентов он изыщет способ завладеть моими знаниями. Лорд Адриан окажет ордену поддержку и предоставит Абсолют, который хранится в Чреве. Имея то и другое, адепты ордена поднимутся на Звезду и перепрограммируют маяк. Мир богов заметит вас и применит тем или иным способом.

Эрвин сжал кулаки, Мира стала белее полотна.

— Другой вариант, — сухим, ломким голосом отчеканил Нави. — Сейчас я буду убит. Абсолют останется в руках Адриана, но без моих знаний не выйдет изменить программу маяка. В течение ближайших десятилетий еще пара судов потерпит крушение, а затем нейтринная навигация окончательно устареет. Звездолеты перестанут ею пользоваться, о маяке забудут. Со временем он исчерпает запас энергии и умолкнет. Учитывая ваше положение в глубине темного зазора, Поларис не будет найден богами, пока вы сами не начнете трансгалактические полеты. К тому моменту, вероятно, тупиковая цивилизация хомо модерн угаснет. Из вашей ветви сможет заново вырасти настоящее человечество. Третье Древо станет спасением… Но для этого требуется убить одного бога. В случае моей смерти здесь и сейчас, вероятность поглощения Полариса миром богов упадет до одной десятой доли процента.

Джемис шагнул к нему. Нави покачал головой:

— Храбрый кайр, я не умру ни от меча, ни от падения с башни. Хоть я не темный, но тоже довольно живуч. К несчастью, это на днях было проверено… Единственный способ убийства находится в руке ее величества. Перчатка Янмэй может поднять меня на предельную высоту, а затем бросить наземь. В этом случае гибель будет окончательной.

— Нет! — закричал Адриан. — Миледи, я отдам что угодно! Берите корону, берите столицу! Правьте империей, я преклоню колено — только дайте мне вырастить Древо!

— Убейте, — отчеканил Джемис. — Спасите наш мир.

— Нави, мне очень жаль, — сказала Иона. — Вы — прекрасный человек, один из самых достойных. Мы все виновны перед вами… Но сделать это необходимо.

Менсон перебил ее:

— Да что за черррт! Вы все свихнулись! Вам предлагают стать богами! Ни голода, ни болезней, ни нищеты. Все богатые, могучие, сытые. Все — как сыр в масле! Минерррва, ты будешь последней дурой, если убьешь! Клянусь, я тебе в рожу плюну!

А пророк отодвинул шута и сказал очень веско:

— Праматери показали мне во сне гибель мира и велели ее предотвратить. Я полагал, что Второе Древо является нашим лекарством. Но после сказанного здесь сомневаюсь: не от него ли предостерегали Праматери? Быть может, гибель Полариса — это именно то, что и описал Натаниэль?

Мира бросила Птаху без Плоти, обняла Нави и затряслась от беззвучных рыданий. Он погладил ее по волосам, поцеловал в лоб и бережно отодвинул от себя.

— Вам решать, императрица.

Она не могла. Мира понимала обе стороны, видела ужас и прелесть любого варианта. Это делало выбор невозможным.

Эрвин вмешался:

— Мия, не нужно убивать. Нам с тобой хватит сил, чтобы вырвать это Древо с корнем. Никто не позовет богов, но мы спасем Натаниэля! Сударь, вам же нравится у нас? Хотите жить здесь до конца дней?

— Очень нравится, — прохрипел Нави. — Но вы должны понимать: Абсолют в руках ордена. Они найдут носителя первокрови и смогут попасть на маяк. А я — не темный, не имею защиты от дарквотерских ядов. Стоит допросить меня под зельем, и они узнают, как послать сигнал.

— Мы защитим вас!

Нави прошагал к открытому окну, сел на подоконник.

— Я обсчитался в битве за Первую Зиму. Но здесь-то я не ошибаюсь. Одна десятая процента — против семидесяти восьми целых. Делайте выбор, императрица.

— Я не могу решить, — простонала Минерва. — Я не хочу!..

— Это же просто! — вскричал Адриан. — Снимите Перчатку, отдайте мне. Вместе войдем в мир безграничного прогресса! Наши предки от самых Праматерей мечтали вернуться домой!

— Это будет не мир, а цирк уродов, — сквозь кашель выдавил Эрвин. — Станем медведями на цепях, дрессированными хорьками. Будем плясать на потеху скотов, вроде Пауля… Но, Мия, не убивай! Мы справимся и так!

— Убей, — попросила Иона. — Он сам этого хочет.

— Я не могу… — Миру рвало на части. — Не могу же! Не я!.. Заберите!..

Владычица потянула Перчатку с руки. Отдать кому-нибудь: Адриану, Эрвину, Ионе… В жилах Ионы есть первокровь! Иона сможет надеть Предмет!

Но нет, будь проклята дилемма Агаты! Мира уже знала позицию каждого. Отдать Перчатку любому — значит, сделать выбор.

— Пожалуйста… Я не могу… — всхлипнула императрица.

— Выбор за вами, — едва слышно обронил Натаниэль.

И повторил:

— Выбор за вами.

Content

Тень Великого Древа

Стрела — 1

Искра — 1

Звезда — 1

Искра — 2

Монета — 1

Стрела — 2

Меч — 1

Звезда — 2

Искра — 3

Стрела — 3

Звезда — 3

Меч — 2

Монета — 2

Звезда — 4

Меч — 3

Искра — 4

Монета — 3

Стрела — 4

Искра — 5

Меч — 4

Стрела — 4.5

Свидетель — 1

Искра — 6

Монета — 4

Искра — 7

Свидетель — 2

Стрела — 5

Меч — 5

Свидетель — 3

Искра — 8

Стрела — 6

Свидетель — 4

Меч — 6

Монета — 5

Стрела — 7

Искра — 9

Меч — 7

Свидетель — 5

Стрела — 8

Меч — 8

Колпак — 1

Стрела — 9

Меч — 9

Стрела — 10

Искра — 10

Меч — 10

Стрела — 11

Колпак — 2

Меч — 11

Стрела — 12

Раннее утро

До дневной песни

После дневной песни

Стрела

Колпак

Искра

Маска

Северная птица