Владимир Науменко

Код Адольфа Гитлера. Апрель

– Скоро, Никита, мы посадим это склизкое чудовище в клетку. И когда я его отправлю в Москву, то его путь пройдет через Киев, чтобы вы смогли увидеть его.

– Желаю успеха, Георгий Константинович.

Жуков Хрущеву о предстоящей судьбе Гитлера

– Вы никогда не узнаете моих истинных намерений. Даже мои ближайшие соратники, убежденные, что они знают всё, никогда не узнают всего до конца.

Гитлер Гальдеру

© Науменко В.И., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1

Берлин: весна 1945 года

– Кэте Хойзерман?

Открывшей было вечером входную дверь молодой женщине пришлось немного отступить назад. В наступившем в подъезде полумраке перед ней предстал моложавый офицер СС, один из тех, кого фюрер называл охранными отрядами партии.

– Да, это я!

– Мы к вам, фрау Хойзерман! У нас к вам возникла пара вопросов!

– Я это поняла ещё минуту назад! Я готова на них ответить!

Сказав и получив нужный ответ, офицер тем не менее предъявил ей свой металлический жетон с надписью «гестапо». Смутно догадываясь о том, что бы всё это значило в преддверии ночи, женщина хладнокровно восприняла властный жест пришедшего исполнителя власти. Но гестапо есть гестапо. У них свой стиль работы. Грубо отстранив рукой женщину в вечернем платье от свежеокрашенной двери, офицер, а следом за ним и двое в штатском, кто был на лестничной площадке, с каменными лицами вошли в квартиру. Всё точно. Так и есть. Она находилась на Паризерштрассе № 39–40, и гестаповцы самодовольно уяснили для себя этот приличествующий случаю факт. Женщина, шокированная происшедшей бестактностью незваных гостей и внешне заметно утомлённая работой с пациентами зубной клиники, молча, проследовала за ними. В настоящее время они даже не обращали на неё внимания. Она остановилась, чтобы преодолеть возникшее волнение, но посчитала за благо оказаться свидетельницей того, что происходило в её квартире. Опустившись на краешек дивана, Кэте безучастно смотрела на то, как двое громил рылись в её вещах, разворотив при этом шкафы на кухне, бесцеремонно вышвырнули на пол спальные принадлежности; они не забыли обшарить туалет и ванную. До женщины так и не доходило, что же они искали в её квартире. Что и говорить, вечер для Кэт предстоял весёлый. Не обнаружив ничего подозрительного, что бы указывало на необходимость таких розыскных действий, гестаповцы вернулись к покинутой ими женщине. Кэт не знала, как себя вести в их присутствии, но своими словами уже знакомый ей офицер вывел её из состояния задумчивости:

– Фрау Хойзерман! От источника, заслуживающего наше доверие, гестапо стало известно, что вы укрываете у себя мужчину, как мы предполагаем и догадываемся, – тут эсэсовец загадочно ухмыльнулся, – еврея. Нам как служащим группы 4Б начальство поручило на деле проверить этот вопиющий для рейха случай. Вы в руках гестапо. С вашей стороны было бы разумно рассказать нам всё, что нас интересует, как на исповеди. Иначе для вас будет слишком поздно спасти себя. Я не шучу. По закону военного времени мы вынуждены будем привлечь вас к ответственности.

Буравя Кэт пытливым взглядом, офицер достал из брюк портсигар, вынул из его футляра сигарету, огнём зажигалки поджёг её и закурил. Это действие доставляло ему видимое удовольствие.

«Обыкновенная дура! Вывод напрашивается сам собой! Явно нервничает. То ли наше внезапное появление застигло её врасплох, то ли Кэт слишком умная, а там чёрт её знает. Иди разбери этих женщин. В её возрасте бабы вроде бы остепеняются. Сейчас проверим».

Кэт по-прежнему молчала.

«Вот и пойди возрази Шопенгауэру в том, что он неправ. Действительно. Глядя на эту кокетку с призывными губами, невольно вспоминаются мысли философа, обожаемого фюрером, о том, что разум обладает природой женщины: он может рождать, только восприняв».

Отвлёкшись от монолога с самим собой, эсэсовец вслух произнёс:

«Действия гестапо, фрау Хойзерман, всегда оправданны. Оно, поверьте, знает чего хочет и с кем нужно ссориться. С вашей стороны было бы очень неразумно уклоняться от сотрудничества с нами, мы ведь не какой-то там институт милосердия, а грозный инструмент, применив который, фюрер решает насущные вопросы управления рейхом. Вы в этом сомневаетесь, Кэт? Или вы задаётесь вопросом «так ли это?». Вы ещё верите в ту крамолу, что мы, немцы, ослабли из-за происков врагов? Если это всё для вас выглядит правдой, то у вас, должно быть, на уме навязчивые идеи, а это шаг к паникёрству и трусости. Не тешьте сейчас себя той мыслью, что вам с руки провернуть шутку с нами. Вы не в театре сатиры и не в цирке. Мне искренне жаль, Кэт, но вашу дальнейшую судьбу предстоит решать нам, а не вам. Просто так мы в гости не приходим. Я бы очень хотел, чтобы вы хорошенько подумали над тем, что вы услыхали от меня. Я верю, вы нормальный человек, но у вас остался один лишь выбор между тем, проведёте вы остаток своих дней под солнцем по-весеннему настроенного Берлина или очутитесь в тесных объятиях концлагеря. Выбор, скажу, фрау Хойзерман, у вас мизерный, а жизнь, увы, одна».

С этими словами неизвестный мужчина в форме СС внимательно посмотрел на 36-летнюю ассистентку профессора Блашке.

«Вроде бы, согласно досье, зубной техник. Рядом с фото профессора, бюргерскую внешность которого составляли седые виски, густые брови и ухоженные усы, как чёрные полосы на бледном узком лице, красовалось и её фото. Так себе, молодая женщина. Симпатичная. Она имела доступ к фюреру, а это было серьёзно. Есть над чем призадуматься сыску. Да и этот постыдный для немки эпизод укрывательства. Кого?! Еврея!!! Нет. Наша женщина, если и впредь так будет себя аморально вести, никогда не одолеет высоты национал-социалистической морали».

Лицо Кэт покрыла бледность. «Господи! – в сердцах озаботилась она, стараясь не думать о последствиях этой встречи с гестаповцами. – Кто мог узнать, что он здесь? Кто? Кто? Кто? Я же недаром предупреждала его, а он… Вот что означает курение у незашторенного окна. Я вспомнила. Точно! Это так и было. Дым через форточку, а наружность с окна на показ бдительным соседям».

Из наблюдения сосредоточенного на умозаключениях лица офицер убедился в том своём подозрении, что Кэт была явно не в восторге от столь наглого вторжения его подчинённых. Он знал, в чём не раз убеждала его жизнь, что во многих случаях женщины есть типичные истерички, и в случае с Кэт, он это ясно понимал, ему не нужно было перегибать палки. Та может распрямиться и ударить его весьма серьёзно, задумай эта Хойзерман побежать с жалобой на его действия к фюреру. Поэтому опытный по части допросов с пристрастием криминалист решил для себя не слишком торопить фрау Хойзерман с ответом, а на её глазах подойдя к окну, настежь распахнул его. В уют квартиры не преминул ворваться свежий воздух, которым со щедростью одаривала несчастных берлинцев весна сорок пятого.

– Да, фрау Хойзерман! – не ожидая быстрых объяснений, с какой-то грустью в голосе проговорил белокурый эсэсовец. – Вот и весна. Пора любить и надеяться. С момента начала войны шестая весна по счёту, и мне порой кажется, что ей нет ни конца, ни края. Рейх сжимается стальной пружиной и, распрямившись, ударит по всем фронтам, ещё раз убедительно доказывая нашей нации, как мудр фюрер, когда говорит немцам о том, что после смерти плутократа Рузвельта коалиция союзников рассыплется в прах, а наше оружие возмездия достанет и Москву, и Лондон. Проклятые русские… Алкоголик Черчилль. Да, да, фрау Хойзерман. Неисчислимые орды азиатов и англо-американцев, что лавина за лавиной катятся по равнинам несчастной Германии, уничтожат европейскую цивилизацию, уничтожат всех нас, если в обозримом будущем фюрер и генералы не выбьют их отсюда и не отбросят за линию Сталина и Мажино. Если это по какой-либо причине не произойдёт, если фюрер не заставит вермахт сражаться до последней капли крови, то всем нам остаётся только приставить дуло пистолета к виску и, как в дешёвой мелодраме, свести счёты с жизнью.

– Наши доблестные солдаты и так всеми силами сражаются с русскими, – подал голос один из штатских, кто пребывал за спиной офицера. – Потому что мы точно знаем, что натворили в СССР, и, боясь возмездия солдат Сталина, будем с полной отдачей сил сражаться с большевиками, обнаруживая в себе всё, на что способны мужество и непреклонная сила воли. Но бог войны повернулся к нам спиной, сведя на нет операции в Арденнах и в Венгрии. Русские храбрее нас, немцев, – я не побоюсь сказать, а так думает большинство немцев – всем нам грозит смерть, если русские придут в Берлин.

– Чёрт бы побрал всех нас! – громко воскликнув, офицер гестапо повернулся к окну спиной – Мы идём к катастрофической развязке настоящей войны. Никто не остановит прилив «красных», – ни вермахт, ни люфтваффе, ни ваффен СС! Жаль гражданское население, оно станет крайним. Я мало сомневаюсь в том, что эти варвары скоро сюда нагрянут. Вы ещё вспомните мои слова, но будет слишком поздно. И тогда ни у вас, фрау, ни у меня красноармеец не спросит о доле нашей вины в этой войне. Для него будет достаточно того, что мы немцы.

Офицер вновь уставился в окно, но вдруг резко развернулся и с любопытством ищейки отметил, как фрау Хойзерман вздохнула и от показной безнадёжности воздела очи к потолку. Большего объяснения эсэсовцу и не потребовалось.

– Где у вас хранится лестница? – подскочив к Кэт, требовательно осведомился офицер.

– В уборной!

– Вилли! Быстро за ней! Не медли же, право боже, скорее неси её сюда.

От страха Кэт сглотнула слюну и дрожащим голосом произнесла:

– Нет! Вы не сделаете этого!

– Неужели, Кэт? У меня вызывает удивление ваше внезапное преображение. Сыграли перед нами роль одиночки, и неплохо. К чему эти бабские игры? Эта симуляция не спасёт вас и вашего сожителя от преследования. Вы очень плохо знаете нас, гестапо!

Внимательно присмотревшись к потолку, офицер и его напарник обнаружили на его поверхности еле заметный шов и, опустив взгляды на онемевшую от разоблачения Кэт, недобро улыбнулись. Ложь выдала Кэт с головой, и гестаповцам оставалось только в этом убедиться. Вилли отсутствовал недолго. Объявившись в обнимку с лестницей-стремянкой, он установил её в удобном для себя положении и, поддерживаемый другим участником рейда гестапо, по перекладине полез по ней. Стремительным движением увесистого кулака Вилли ловко выбил фанеру потолка. Там им обнаружилась пустота. Он торжествующе посмотрел вниз, бросив:

– Так и есть. Ваша догадка, штурмбаннфюрер, нашла своё прямое подтверждение.

– Выполняйте, Вилли, и живо! – скомандовал офицер. – Ганс! Не распускай слюни, а лучше помоги Вилли!

Вскоре двое в штатском очутились в замаскированном под чердак укрытии и очень быстро обнаружили то, зачем пришли. Наверху завязалась непонятная борьба. Офицер и Кэт, пребывавшие внизу в полном спокойствии, отчётливо слышали удары как нападавших, так и оборонявшегося человека. Понимая, что еврей безоружен и в силу этого не способен оказать серьёзное сопротивление, офицер предпочёл остаться беспристрастным свидетелем происходящей на фальш-потолке потасовки. Через минуту всё затихло.

– Что там у вас, Вилли? – для подстраховки доставая из кобуры пистолет, поинтересовался старший гестаповец.

– Всё в порядке, он в наших руках!

– Хвалю за оперативность, – словесно поощрил офицер, пряча пистолет в кобуру. – Выводите его к нам.

На лестнице послышались шаги Ганса. Вытолкнув на пол связанного по рукам еврея, появился и запыхавшийся Вилли.

– Встань, свинья! – грубо приказав, офицер сильно ударил кулаком по лицу задержанного. – Доставай наручники. Ганс, не медли, живо!

В эту минуту офицер был самим собой. Оставляя еврея под присмотром Вилли, он сказал Кэт:

– Этот мужчина еврейской наружности обнаружен и задержан в вашей квартире. Вы и теперь будете отпираться, что это не так? Я думаю, что с вашей стороны это есть бесполезное, если не глупое занятие. С самого начала знакомства с вами я смутно подозревал, что вы нечестны со мной, скрываете от нас еврея. Увы, я не ошибся. По зову крови и с чувством истинной патриотки вы должны были выдать его гестапо. Я искренне сожалею, Кэт, но вы этого не сделали. Вы прекрасно знали, об этом чуть ли не каждый день нам по радио вещает доктор Геббельс, что еврей для рейха всё равно, что смертельный вирус, и немцам, кто сохраняет чистоту своей крови, надо сознательно вырвать его с корнем, иначе они добьются своекорыстных целей. Вам известно, Кэт, какие это цели?

– Не могу знать, герр офицер! – выдавила из себя Кэт.

– А я вас просвещу, Кэт. Во-первых, это разрушение нашего государства. Во-вторых, подрыв трудовой этики немца; в-третьих, загрязнение расовой чистоты немецкого народа. А вы должны были знать, Кэт, что для фюрера нет ничего важнее, как сохранить для грядущего поколения немцев расу, почву и жизненное пространство. Я искренне удивлён вашим преступным бездействием и сейчас сам себе задаю вопрос: почему истинная арийка не сделала того, что должна была сделать для безопасности рейха? И вообще. Кем он вам приходится? Муж? Любовник? Постоялец? Отве-ет, Кэт! Я жду ответа!

– Постоялец! – еле слышно, но произнесла Кэт. Страх заставил её отвечать гестаповцу что-то вразумительное, как можно дольше тянуть время, такое драгоценное для возлюбленного.

– Наконец-то я слышу ясный ответ! – гестаповец был удовлетворён тем, что Кэт разумно отреагировала на его слова – ёмкий, но ответ. – Вам хорошо известно, Кэт, что в большинстве случаев мы зависим от показаний населения. В нашем случае они свидетельствуют не в вашу пользу. Немцы – народ бдительный, и они доверяются тем, кто оберегает его от внутреннего врага. Не мне вам говорить, Кэт, но есть среди немцев и такие, кто своим языком может нанести непоправимый ущерб вермахту. Правда, надо признать, сейчас они действуют скрытно, и нам всё время приходится быть начеку. Возьмем, к примеру, какую-нибудь старушку Гретхен, которая в очереди за хлебом взболтнёт и назовёт находящимся поблизости людям номер полевой почты внука и не подумает, что рядом с ней стоит не Фриц с оборонного завода, а русский шпион. Вот так-то, Кэт! Вследствие всего сказанного я считаю, что вам не следует объяснять убедительную причину того, почему ваш постоялец занесён в список на арест.

– Арест? – с этими словами встав, но тут же мгновенно осознав их страшный смысл, Кэт снова тихо присела. Она ожидала чего угодно, но только не этого.

– Нет такой причины, Кэт, которая оправдывает ошибку! – с угрозой в голосе произнёс офицер. – Да, Кэт, арест. К моему великому сожалению, я вынужден подвергнуть его превентивному аресту. Не вас. Вы должны понимать, что это для него означает.

В знак согласия Кэт молча кивнула.

– И благодарите фюрера, очаровательная Кэт, что он ещё не в курсе вашего сотрудничества с расово враждебным элементом. За это он выгнал бы вас с работы за служебное несоответствие, – со стальным взглядом взяв в свои пальцы её подбородок, сказал офицер. – Пока не выгнал, но скоро это может произойти с роковыми лично для вас последствиями. Распоряжением группенфюрера СС Генриха Мюллера вам запрещается без личного предуведомления районного отделения гестапо покидать пределы Берлина. Этот приказ, Кэт Хойзерман, касается лично вас. Вам он понятен? Кстати, где ваша сестра?

– Она в гостях!

– Где? У кого? С кем? В какое время? – последовали скорее не вопросы, а чистый допрос с дознанием.

– Не знаю.

– Не хитрите, Кэт! – офицер призвал её к откровению с собой. – С гестапо шутить номер не пройдёт, особенно со мной!

Тут он отпустилл подбородок Кэт. Закурил, преднамеренно не обращая внимания на то, что находится с Кэт наедине, без Ганса, Вилли и только что задержанного по доносу еврея. Какое-то время, помедлив с расставанием, он пружинисто встал и устремился к выходу, в быстроте движений оставляя Кэт в полном недоумении от своего поступка. В комнате установилась тягостная тишина. Поёживаясь не то от страха, не то от холода, Кэт подошла к окну закрыть его и оторопела. С улицы она услыхала слова только что покинувшего её офицера: «Герр Брук, для идентификации расовой принадлежности вам придётся проехать с нами в ближайшее отделение гестапо».

Затаив дыхание, Кэт из окна наблюдала, как два гестаповца заталкивали беднягу Брука в машину, а прохожий старик закатил ему оплеуху со словами: «Еврей проклятый! Иуда. Христопродавец. Распяли Христа, теперь, спустя две тысячи лет, нам, честным немцам, прохода из-за вас нет! Простые немецкие парни умирают, а они живут».

Сперва у эсэсовцев не получалось мирно препроводить еврея в салон машины. Брук даже при этом посмел вырваться из их рук. И тут один из штатских, Кэт показалось, что им был Ганс, бегло оглянувшись по сторонам, кулаком слегка ударил Брука по носу, и тот моментально отключился. Выбросив в мусорную урну обработанную снотворным вату как вещдок, два сотрудника гестапо под мышки подхватили оседавшего было на корточки Брука и грубо затолкали того с тротуара в машину. Облава увенчалась успехом. Сев на переднее сиденье и бросив взгляд на окно, в котором застыл силуэт Кэт, офицер отвёл от неё взор и махнул рукой. Водитель был парнем сообразительным. Он завёл мотор и машина, урча, умчалась по разбомбленному тротуару в полную тайн берлинскую ночь.

Час спустя. Берлин. Тюрьма Плётцензее

Через калитку в железных воротах Брук вошёл в мрачное здание. Внутри него злобно лаяли и кидались на людей породистые овчарки. Здесь охрана несла круглосуточное дежурство, но Брук, невольно попав под их всеобщее обозрение, сразу же ощутил на себе тяжёлые взгляды. И он понял, что остаётся в этом месте, вероятно, навсегда. Ганс и Вилли неизвестно где растворились в коридорах жившей по своим законам тюрьмы, а штурмбаннфюрер, за ненадобностью отпустив шофёра, передал Брука сотруднику тюрьмы из рук в руки. Тот, временно став конвоиром, вежливо препроводил еврея в комнату и удалился. Оставаясь на месте, Брук увидел перед собой массивный стол, над ним портрет Адольфа Гитлера. Рядом с ним висело знамя со свастикой; то и дело трезвонил телефон.

– Задержанный, подойди сюда!

Услыхав голос чиновника, Брук понял, что ему предстоит испытать в будущем, но, чувствуя неотвратимость судьбы, был вынужден смириться со своей печальной участью, так как о своём спасении молил всемогущего Яхве.

– Господин Брук?! – положив на место телефонную трубку, осведомился гестаповец, заполняя анкету. Грубо притянув руки подавшегося было к нему еврея к столу, он с видимым удовольствием откатал пальчики арестанта. Сам по себе это был честный семьянин, заботливый отец и муж; в службе этот чиновник был неказист, но свято блюл устав внутреннего распорядка тюремной жизни. О таких ретивых исполнителях закона в народе говорят, что ради службы и приличного довольствия они вполне могут посадить в камеру самих себя, – в общем, верная рейхсфюреру СС гвардия.

– Да, это я! – ещё не пришедший в себя от воздействия снотворного и испытывая острую боль в носу, ответил Брук. Внезапность ареста повергла его в шок, в прямом смысле растоптала его веру в жизнь, но люди в силу своей природы – такие существа, что привыкают к любой, даже из ряда вон выходящей, обстановке. В этом здании голос Брука дрожал то ли от страха, то ли от творившейся в настоящем времени сумятицы в голове. Для чиновника он был одним из миллионов, что скорбным потоком прошли через его руки. Ему было всё равно, что случится с Бруком потом, – он лишь выполнял свою работу, а за неё тоталитарное государство платило деньги и, слава богу, пока не торопилось отправлять его на фронт воевать с русскими. Пытливо всматриваясь в лицо Брука, он в резком тоне проговорил:

– Евреи! Кругом одни проклятые евреи и их пособники. И куда от них деваться? Ума не приложу. Известно ли вам, господин Брук, в чём вас подозревает гестапо? Так вот, я вам доходчиво, но объясню. Ваш арест напрямую связан с осуществлением путём репрессивных мер идей нашего фюрера. Вы знаете, что наш фюрер имел в виду, когда озвучил их?

– Откуда мне знать, господин начальник! – Брук попытался было свалять дурака, но у него это вышло как нельзя плохо. – Герр Гитлер является главой немецкого государства, ему лучше знать, что говорить немцам и миру.

Брезгливо поморщившись, словно проглотил лимон к вечернему чаю, чиновник встал с места и медленными шагами подошёл к Бруку.

– Вы еврейская свинья, Брук! – некоторое время помолчав, высказался чиновник – И попробуй мне с этим не согласиться. Понимаешь, Брук, как ни крути, но существование твоей расы грозит безопасности рейха, а это означает, что скоро отсюда ты отправишься в концлагерь. Почему? Довольно скоро этот вопрос испепелит твою плоть в крематории, но прежде чем расстаться с тобой, грязный еврей, отвечу. Во-первых, в любых ситуациях фюрер всегда прав! Своими афёрами вы дурачили фюрера и водили за нос немецкую нацию. Во-вторых, национал-социалист – пример для всех и во всём. В-третьих, да будут тебе верность и отверженность высшей заповедью. И в-четвёртых, право – это то, что полезно Германии и германскому народу. Ясно?

Смерив высокомерным взглядом Брука, который поник от безвыходного для себя положения, гестаповец после этих слов возвратился на своё служебное место. Протёр очки. Оказалось, ненапрасно. Он услышал то, что громким воплем отчаяния вырвалось из груди еврея: «За что???» В наручниках жертва расовой чистоты имела жалкий вид, и сидевший перед ним чиновник мелкого пошиба упивался своей властью бюрократа.

Помыслив, было, ответ, гестаповец тихо ухмыльнулся, но мстительно произнёс:

– Вот это тебе, дружок Моисея, растолкует мой подчинённый!

Как ошпаренный выскочив из-за стола, тюремщик громким голосом окликнул:

– Зигфрид!

В тускло освещённую комнату быстро ворвался рослый эсэсовец. В мускулистых руках он сжимал шмайссер, а на лице парня проступила звериная жестокость.

– Подвергни арестованного обычным процедурам! На вот, возьми папку, ознакомься с находящейся в ней анкетой и живо выполняй!

– Слушаюсь, гауптштурмфюрер! – исполнительно щёлкнув каблуками и одновременно положив анкету в папку, бравый эсэсман стал дулом автомата подталкивать запуганного Брука. Под строгим взглядом чиновника они покинули помещение и окунулись в атмосферу доносившихся из ряда камер криков истязуемых гестаповцами арестантов. Брук, живо представив себе эту невыносимую картину, вздрогнул. До его слуха донёсся лязг запоров в ближайшей камере. Оттуда под руки вывели заключённого. На его лице мучители не оставили живого места – всё оно было в синяках, кровоподтёках и ссадинах. Куда твердолобые конвоиры повели обитателя камеры, – в концлагерь или на гильотину, – до сознания насмерть перепуганного Брука так и не дошло.

– Боишься?! – усмехнувшийся эсэсовец, не отводя автомата со спины бредущего арестанта, проявил любопытство садиста. – В подвалах гестапо, если мы захотим, можно умереть быстро и безболезненно. Хоть ты и еврей, но за свою жизнь отдашь всё, лишь бы продлить её на пару часов. Вот и этот не исключение, кого сейчас перед твоим носом вывели. Немец. Ты понял? Не захотел на фронт, проявил трусость, прямо из отправлявшегося на Восточный фронт вагона сбежал к мамке под юбку – редчайший пример предательства рейха. Так пусть лучше теперь на его шее выплачется гильотина, чем по ней грубо саданёт сапог русского ивана.

Брук стиснул зубы, но при этом побоялся найти ответ на реплику Зигфрида, что его и выручило. Этот громила эсэсовец, что сопровождал Брука, очень не любил, когда на специально поставленный им вопрос отвечали. Если это, не дай бог, происходило, то он сразу же со всей силой бил прикладом по зубам намеченной жертвы. Вот они миновали коридор, другой, прошли в соседнее крыло. Из-за толстых серых стен солнечный свет едва пробивал себе дорогу и многим заключённым он напоминал свободу, что было вдвойне тяжело им перенести, но конвоир на то он и есть конвоир, что по инструкции он должен доставлять несчастных к месту заключения. И памятуя об этом, Зигфрид выполнил свой долг перед рейхом. Дулом шмайссера подгоняя в спину Брука, эсэсовец грубо рукой втолкнул того в комнату, сильно напоминавшую душевую.

«Неужели газовая камера?» – Брук ужаснулся своим мыслям, но, на своё счастье, ошибся.

– Раздевайся! – грубо скомандовав, эсэсовец для пущей важности угрозы наставил на еврея автомат. От окрика Зигфрида Брук спасовал и стал себя обнажать. Поскользнулся и неуклюже упал на пол, прямо под сапоги эсэсовцу.

– Возьми свою новую одежду в углу! – аккуратно подняв еврея с пола и поддерживая под мышки, конвоир освободил запястья Брука от наручников. По всему телу разлилось облегчение, но прохлаждаться Бруку запрещалось. Тюрьма – не место для отдыха. Брук, подчиняясь власти этого грустного обстоятельства, усталой походкой подошёл к одежде и безропотно облачился в арестантскую робу. Наблюдавший всё это эсэсовец сохранял на лице непринуждённую ухмылку.

«Привычка, – вторая натура», – подумалось Бруку. Еврей понимал, что тут он далеко не первый, кого этот самодовольный истязатель принудительно сопровождал сюда. «В последний путь?» На этот вопрос очень скоро ответ Бруку должна была дать судьба, как он считал, записанная на небесах.

– Любишь фотографироваться, еврей?! – с издёвкой в голосе, насмешливо полюбопытствовал Зигфрид, самодовольно защёлкнув на кистях рук Брука наручники. – Пошли!

Они тронулись в путь, неизвестно какой.

– Да, еврей! Не следовало бы тебе сюда попадать! – упрекнул Брука конвоир, далее продолжив свою мысль: – Залёг бы себе на дно, а там, смотришь, и иван с джоном и с сэмом придут, возьмут и спасут твою жалкую и жадную до народного добра душу.

Брук в ответ промолчал, и правильно сделал. У ёрничавшего над ним эсэсовца так и не возник повод настучать еврею по зубам. Хорошо ли, плохо ли, но время шло. И вот Брук, в наручниках, благополучно дошёл до третьего крыла. Оно освещалось ярким светом. «Наверное, так решила администрация тюрьмы, чтобы заключённые не сбежали», – заметив это про себя, Брук на секунду отвлёкся и за этот малейший проступок получил от Зигфрида коленом под зад. Обходительность редко посещала Зигфрида в его работе. Здесь он устанавливал собственные правила, но он мог быть спокоен, что востребован в тылу, а не на фронте и за самовольные действия его не накажут. Невесть откуда возник фотограф. Он усадил арестанта на грубо сколоченный табурет и после недолгого колдовства с фотообъективом запечатлел Брука в профиль и в фас.

– Всё, снимок готов! – взглянув на охранника, сказал фотограф. – Можешь его уводить.

– Куда он от меня денется, еврей паршивый! – убеждённо обронил Зигфрид. – Чего сидишь? Глухой? Я быстро тебе прочищу уши. Давай, давай! Вставай и пошёл вон!

И опять Зигфрид повёл Брука по знакомому длинному коридору тюрьмы Плётцензее, где по пути не обошлось без насмешек и издевательств. И вскоре они оба оказались у камеры, остановившись у металлической двери.

– Ты счастливчик, еврей! – причмокнув губами, эсэсовец выказал показную зависть, так и не убрав цепких пальцев с рожка автомата – Хоть и портил ты на свободе кровь хороших немецких девушек, но здесь тебя пока не тронут. Начальством мне предписано временно посадить тебя в одиночную камеру. Времени зря не теряй, размышляй о своей судьбе, думай, как отсюда сбежать. Покинутое место остаётся с тобой навсегда.

Держа в одной руке папку на арестованного, а в другой шмайссер, эсэсовец хохотнул, но быстро стал серьёзным. Время близилось к обеду, и он не хотел задерживаться, уча еврея философии заключённого. Отперев металлическим ключом еле поддавшийся дверной замок, эсэсовец кованым сапогом виртуозно дал пинок под зад Брука, и тот влетел в тесные пределы своего места заточения.

– Приятного времяпрепровождения, еврей недобитый! – наглухо запирая камеру, напоследок пожелал «добряк» Зигфрид.

Брук, потрясённый до глубины души невероятно быстро происшедшими с ним событиями, в силу своей человеческой слабости не знал, сколько времени он провёл в камере. День или ночь – какая в принципе для узника была разница. В нацистской Германии он всё равно будет приговорён к мучительной смерти, но голос рассудка всё же призвал еврея с голландскими корнями реально оценить происходящее с ним. Он был в тюрьме, точнее, в камере, – два метра в длину и метр в ширину. Находясь в ней, Брук созерцал откидывавшуюся на цепях койку, на сетке которой он мог спать только после того, как ему соизволит это разрешить тюремщик. Под грязным и сырым потолком он, к своей радости, увидел узенькое решётчатое оконце, сквозь стекло которого свет едва мог сюда пробиться. В дальнем углу камеры Брук, к своему страху, заметил пару тяжёлых кандалов с замками для цепи, последние предназначались для рук и ног заключённого.

«Я погиб! – было первое, что пришло ему в голову. – Глупо, но верно. Боже! Почему ты допускаешь такое? Неужели я заслужил такую смерть? Прощай, любимая Кэт, я обречён теперь на пытки и смерть. Увы, но факт, – я не выйду отсюда никогда! Никто в этом мире юдоли и печали не поможет мне, и самое обидное то, что никто не узнает, в какой день и час вынесут меня из этой камеры покойником».

Но Брук ошибался. Под утро его не оставили в покое, а пришли к нему с намерениями окончательно решить его дальнейшую судьбу. Последняя мысль, что пришла в голову Брука, когда он услыхал поворот ключа в двери, была: «Как долго всё это продлится? Мучители вспомнили о тебе, что означает близость верной смерти. Куда они меня поведут, мне неизвестно. Неужели к расстрельной яме?» От ужасного предположения Брук похолодел. Зигфрид и неизвестный господин в форме СС, так и не дав еврею собраться с мыслями, ангелами смерти возникли в камере. Это был конец.

– Встань, еврейская свинья, когда перед тобой стоит немецкий офицер! – Зигфрид, приблизившись к Бруку, резким движением кулака ударил еврея в живот. Согнувшись от адской боли, Брук упал на пол, но справедливо опасаясь, что это избиение может повториться вновь, поспешил быстро подняться на ноги.

– Вы надеетесь, господин Брук, что в гестапо вас пощадят? – оставшись безразличным наблюдателем происшедшего события, задал вопрос офицер. – Надежды ваши не оправдают вас. Не думайте, что народ, к которому я принадлежу, простит вас и отпустит на свободу.

– Я не знаю, в чём меня обвиняют, – сказав это, Брук зашёлся в кашле, но усилием воли подавил его в себе.

– Вот насекомое, а! – с досадой в голосе прореагировал офицер на его слова. – Видите ли, он не знает, а я более чем уверен, что знает, только притворяется. Валяет дурака. Да, Зигфрид. Ты не представляешь, как я от них чертовски устал! Ты это просто представить себе не можешь.

– Что будем с ним делать? – поправив на плече автомат, деловито осведомился Зигфрид. При этом вопросе, офицер довольно резко взглянул на него, и волна ненависти захлестнула его всего:

– Поставь его к стенке и расстреляй!

– Что, штурмбаннфюрер, прямо здесь? – проявив некоторое замешательство, спросил Зигфрид у офицера. Спросил не из чувства жалости, а для собственной подстраховки. Из этой ситуации Брук сделал верный вывод о том, что патронов на него они жалеть не станут.

– Можно и тут! – глядя в упор на обмякшего узника, подтвердил офицер. – С чего это мы станем медлить? Как сказал фюрер, «мы должны с корнем вырвать эту вездесущую полипообразную поросль под названием «евреи». Везде, где это возможно.

Гестаповец, поняв эти слова как сигнал к действию, мастерски перезарядив автомат, носком сапога ударил по коленной чашечке Брука, левой рукой схватил еврея за волосы и, пригнув чуть ли не до пола, нанёс два удара по затылку. Из глаз арестованного брызнули слёзы. Брук попытался было оказать сопротивление, но предупреждающий удар ногой в висок припечатал его к земле.

– Неплохо, Зигфрид! Совсем даже неплохо! – офицер по фамилии Стрелитц в похвальной форме хладнокровно отметил служебное рвение подчинённого. – Теперь я лишний раз убедился в том, что в лице этого негодяя так называемый богоизбранный народ органически чужд немцам. Мы, Зигфрид, просто обязаны физически ликвидировать их.

– Может, не будем медлить, герр Стрелитц, а поставим его к стенке – и дело с концом?

– Расстрелять мы его всегда успеем. – От таких предложений конвоира офицер даже подобрел. – Но этот жид, Зигфрид, вот что мне любопытно, почему-то срочно понадобился нашему шефу – Мюллеру. Так что нам придётся подождать с твоей инициативой, а пока дадим еврею шанс пожить. Крепкий, подонок! Я думал, от твоих увесистых оплеух он наложит в штаны. Оставим его. Пусть приходит в себя.

Повернувшись спиной к Бруку, изверги из гестапо ушли. Наступило затишье. В судьбе Брука, который без сознания был распростёрт на полу, опять замаячила неопределённость. Он скоро пришёл в себя. Тупая боль, пульсируя в голове, не давала ему покоя, но он был жив, что само по себе было для него странным. Стараясь не сойти с ума, избитый Брук стал из угла в угол слоняться по камере, при этом отсчитывая количество шагов. Потом он стал считать круги. Сколько времени он провёл за этими занятиями, ему было неизвестно, но перед тем как ему всё это стало надоедать, дверь камеры отворилась с противным металлическим скрежетом. Так и есть. Как и успел предположить Брук, на пороге возник Зигфрид.

– Собирайся, еврей! – было первое, что Брук услыхал от конвоира.

– Куда?

– Ты ещё задаёшь вопросы? Ещё раз услышу его из твоих уст – я с удовольствием повторю то, что с тобой приключилось здесь три часа назад! – пригрозил Зигфрид.

– Меня убьют? – не унимался Брук.

– Возможно, – ответил эсэсовец. Он был скуп на проявление милосердия. – Выходи, и без лишних расспросов.

Еврея вывели в узкий коридор тюрьмы. Поставив к стенке Брука с заведёнными за спину руками, конвоир сноровисто запер камеру на ключ.

– Пошли! – негромко произнёс Зигфрид и коленом слегка подтолкнул узника вперёд. Через небольшой промежуток времени, оказавшись за пределами тюрьмы, Брук не поверил своим глазам. Перед собой он наблюдал разрушенные, но по-прежнему заселённые людьми кварталы фронтового Берлина. Перед его носом прошёл отряд фольксштурма, металлом в небе скрестились противотанковые «ежи», в ближний бой уходили, как молодые, и старики.

– Необычно, да, еврей? – осклабился Зигфрид. – После камеры – и сразу на свежий воздух! С этого часа, господин Брук, считай, что ты на свободе, но на ней тебе какое-то время придётся побыть со мной. Ты не возражаешь?

В подтверждение своих жестоких слов Зигфрид с большим удовольствием защёлкнул один браслет наручника на руке обнадёженного было еврея, а другим приковал того к своему запястью. Вот таким манером они и проследовали к машине. Терпеливо поджидавший их там офицер гестапо, послал Бруку улыбку садиста. Видя всё это и будучи осаждаем противоречивыми чувствами, Брук покорно сел на заднее сиденье. Насвистывая себе под нос незатейливый мотивчик предвоенных лет, рядом с ним уселся Зигфрид.

– На Курфюрстенштрассе, 115/116! – отдал устный приказ всё так же невозмутимый офицер. – Поехали, Альберт!

19 апреля 1945 года. 12 часов 33 минуты

Начальник 4-го Управления РСХА (гестапо) Генрих Мюллер вернулся на работу на машине прямо из рейхсканцелярии, куда утром его по телефону пригласил военный адъютант фюрера Вильгельм Бургдорф. Бюрократ до мозга костей, Мюллер понимал, что своим неотвратимым бегом неспокойное время торопило его на решения. Оно не давало ему роскоши впустую растрачивать себя, да и сногсшибательные события последних дней, что весьма трагично протекали на оперативных просторах так называемого Восточного фронта, напоминали ему если не о многом, то о всеобщем крахе точно. Жизнь имеет обыкновение меняться. Жуков взял Зееловские высоты, как на духу ломал упорное сопротивление солдат вермахта и, подгоняемый инструкциями из Москвы, собирался дать сокрушительный бой в Берлине, город по прихоти Гитлера превращался в погребальный костёр рейха. И Мюллер точно знал, что тигриный взгляд Сталина не остановится лишь на картах, а своей волей навяжет кровопролитные бои, что шефу гестапо говорило о неминуемой смерти всех, кого при лобовом столкновении заденет большевистский прилив. Нацисту Мюллеру оставалось одно – переждать, перехитрить, выйти победителем в интригах фюрербункера, а потом надёжно укрыться до наступления лучших времён. Время «Ч» для Мюллера пробило. Надо было действовать – возвратившийся от Гитлера Мюллер только сегодня понял это. Обычно встречи с фюрером настраивали Мюллера на работу, не давали его уму сыщика впасть в оцепенение, а бодрствовать. Магнетизм Адольфа нет-нет, да и вносил, пусть и малейшие, но существенные коррективы в суть дела. Мюллер это помнил всегда, ибо фюрер призывал его к себе тогда, когда деликатные поручения вроде Гляйвицкой провокации 1939 года имели свойства оседать на его руках, и порой заставляли его задерживаться на работе до глубокой ночи, а то и до утра. Так будет и сегодня. Это ему подсказывала собственная интуиция, которой он доверял до конца. Мюллер, выйдя из кабинета фюрера, тотчас же составил себе ясное представление о том, что в запасе у него, чтобы спастись от длинных рук мирового правосудия, как минимум, недели три. И всё, что в это трудное для себя время мог сделать начальник гестапо, ему необходимо было утрясти за день или за два.

«Неужели катастрофа так близка к развязке? И партайгеноссе Сталин поквитается со всеми нами?» – мрачные предчувствия исподволь в последнее время стали одолевать группенфюрера. Как никто другой в рейхе Мюллер знал, что это должно было случиться, но что всё это произойдёт так быстро, с такой мистически необъяснимой катастрофой на всех фронтах, чуть было не застигло его коварные планы врасплох. Фронты трещали по швам, орды азиатов скоро будут петь свои воинственные песни на Вильгельмштрассе, мародёрствовать и распутничать. «А что будет со мной? – задумался Мюллер. – С Генрихом Мюллером? Право же, не умирать мне на виселице, как простому смертному». Да и сама перспектива обратиться в лагерную пыль его не прельщала. От назойливых мыслей на лбу Мюллера появилась испарина. «Переутомился! – подумал Мюллер, проворно извлекая из кителя носовой платок. – Что за дни пошли?! Один хуже предыдущего».

Вытерев липкий пот и упрятав платок в карман брюк, Мюллер во власти дум подошёл к окну и стал неотрывно наблюдать за улицей. Там весна дарила измученным от авианалётов людям тепло солнца и ласку ветра. Сейчас он просто завидовал простым горожанам. Как ему бы хотелось забыться в объятиях загородного коттеджа, как это позволяют себе делать они! Просто взять и уйти из этого продажного и погрязшего в военных конфликтах мира в свою неказистую, но родную до слёз баварскую глубинку, зажить себе по-новому – пусть и с грубоватыми манерами, но со своими радостными буднями неотёсанного крестьянина. И наконец выспаться. Не раз и не два Мюллер крепко задумывался над тем, а что, собственно, происходит с его родиной, и как бы ни был гестаповец хитёр, подобно бауэру, или себе на уме, как бюргер, – ответ на этот вопрос он не находил. В эту судьбоносную весну Германия неуклонно, но верно катилась в пропасть, при этом умудряясь проигрывать одно сражение за другим. И в этот погожий день апреля ему странно и досадливо было вообразить, что же будет лично с ним, попади он в лапы русского медведя, – расстрел, каторга, или тюрьма? Не став про себя домысливать всех прелестей лагерной жизни в Стране Советов, Мюллер очнулся. Вздрогнул. До него дошло, что всё это время, пока он витал в облаках, был в своём кабинете не один. Перед ним с трагизмом в глазах сидела Кэт Хойзерман. Та с утра ждала этой аудиенции. И вот она получена.

«Вот так удача!» – ещё не веря своим глазам, подумал повеселевший Мюллер. Делая вид, что внимательно слушает её, на самом деле он осмысливал иные варианты вербовки этой женщины. Она всё говорила, говорила, но Мюллер не слушал её. Близкое будущее для него было непредсказуемым, а вот в настоящем в его руках находился проверенный на прочность годами карательный аппарат, применив всю мощь которого он с бесстрастной совестью мог посадить в концлагерь любого, кто в рейхе пошёл бы наперекор его воле. Последние два месяца он лично готовил операцию ухода Гитлера в политическое небытие, именно тогда шеф гестапо, в обход своих прямых начальников, – Гиммлера и Кальтенбруннера, – негласно распорядился о том, чтобы к ознакомлению ему, лично в руки, принесли данные картотеки на зубных врачей фюрера. Была среди них и эта умолкшая теперь ассистентка, которая воплощением скорби сидела в его кабинете и не сводила с него перепуганных глаз. Месяц назад, целая вечность! – напрямую вызвать её к себе Мюллер не посмел, так как «доброжелатели» могли уведомить об этом начальство, а оно, в лице Гиммлера, терпеть не могло, когда такие услужливые подчинённые, как Мюллер, проявляли инициативу. Даже фюрер – и тот делал вид, что был как бы не в курсе того, что он затевал. И вот случай подвернулся со всеми пикантными подробностями.

«Нет! – глядя на Кэт, про себя подумал Мюллер – Есть ещё у наших людей бдительность!»

Мюллер вернулся к столу, деловито порылся в своей папке, достал оттуда нужную бумагу и сказал:

– Я очень внимательно выслушал ваше явно запоздалое признание, фрау Хойзерман! Оно тронуло меня, но не убедило меня в том мнении, что вы правы. Бывает же такое! Как человек я могу посочувствовать вам, но как начальник гестапо скажу лишь то, что руководимое мной ведомство хотя и не принуждает людей к предательству, но их же и презирает, если они способны пойти на это. Совсем другое дело, фрау, когда нам сигнализируют добропорядочные бюргеры. Тут уж, извольте, моя епархия. Герр Стрелитц своевременно отреагировал на эти правдивые доносы, и я очень сожалею, что это сделал он, а не вы. Да, да, фрау Хойзерман. Верьте или не верьте, но до нас давно доходили сведения о том, что вы благоволите лицу явно не арийского происхождения. И это ещё полбеды. Но чтобы этим лицом оказалась ассистентка врача самого фюрера? Фрау! Вы, право, удивляете меня, если не больше. Мало холостых немецких парней? Как вы, будучи немкой, забыв о расовой гордости, могли пойти на такое?

– Брук мне как брат! – в присутствии Мюллера, заламывая руки, пыталась самооправдаться Кэт, но ей это плохо удавалось.

– Фрау Хойзерман! – Мюллер иронично одёрнул её. – Меня с детства считали склонным к выдумке, но она сейчас вам не к лицу. Вам не стоит строить хорошую мину при плохой игре. Если Брук приходится вам братом, как вы только что солгали, то вы для Германии враг. Вам понятно это? Вам здесь не будуар для оперных певиц, если надо, гестапо и на вас найдёт управу. Я, если хотите знать, Кэт, никого не преследую из личной мести или неприязни, не использую свою власть в личных целях. Я простой госслужащий и целиком отдаю себя государству, где всё подчиняется принципу «фюрер дал, фюрер может и отнять». И я очень не люблю, Кэт, когда мне лгут. Особенно женщины. Работа у меня такая. Неблагодарная. И вы это, фрау Хойзерман, должны понимать. И давайте, пожалуйста, не рассказывайте мне байки. Я-то знаю, не по слухам завистливых обывателей, а по данным наружного наблюдения, каким «братом» он вам является. Гестапо, Кэт, всегда охотно верит доносчику, а не виновному, пусть даже его и оклеветали. У нас достоин веры тот человек, кто первым к нам обратился. А тот, кто не донёс, легко может оказаться раздавленным и после физической обработки отправленным на эшафот или, в лучшем случае, в концлагерь. Врать лично мне, Кэт, не надо. Я это делать вам не советую. Как частное лицо я мог бы сквозь пальцы смотреть на ваши амурные похождения, но как человек, состоящий на службе рейха, для которого в этом наступившем для нашей родины хаосе послушание и исполнение долга и есть главная добродетель, обязан в корне пресечь поползновения расово неполноценных элементов на чистоту немецкой крови.

– Но, герр Мюллер, я люблю его! – стонущий голос Кэт выдал её отчаяние.

– Ну и что! – глядя на Кэт, нагло заявил Мюллер. – Все мы когда-то влюблялись, но не всеми были любимы. В нашем случае, Кэт, внебрачное сожительство немки и еврея по законам рейха карается арестом и заключением в концлагерь.

В своих словах Мюллер перед несчастной женщиной проявлял неумолимость характера.

– И тот, кто защищает еврея, впадает в грех перед собственным народом, – сказал Мюллер. – Враждебность к еврею в рейхе, фрау Хойзерман, является предметом личной гигиены.

– Но мы же люди, герр Мюллер, а не дикие звери! – изображая на лице отчаяние, почти выкрикнула Кэт.

– Кто бы спорил, кто бы спорил! – спокойно сказав это, Мюллер сел на стул напротив Кэт. – Как мужчина я понимаю вас. У меня тоже есть преступная, но любовь, пусть и не жена, но любимая женщина. От нервного напряжения, Кэт, у меня бывают сильные боли в желудке. Врачи строго-настрого прописали мне диету, а это чёрствый хлеб и капуста. Небогатое меню, скажу я вам. Вот видите, Кэт, и я являюсь простым человеком, хотя про меня, как и про гестапо, любят сочинять всякие небылицы. Работа в гестапо и есть моё спасение от суеты. В вашем курьёзном случае, фрау Хойзерман, когда вы неспроста находитесь под подозрением гестапо, не думайте, что мы будем уделять вам мало внимания. И вы, как это ни печально, не так уж и недосягаемы, пусть даже вы и лечите фюрера. Поймите одно, Кэт, из-за того что вы довольно долгое время укрывали у себя еврея, вы находитесь в большей опасности, чем ваш незабвенный Брук. Если вы хотите встретить наступающий день так, как вам этого хочется, то вы должны позаботиться о себе. А ваш так называемый гуманизм, который вы так неудачно продемонстрировали мне сегодня, Кэт, есть не более чем гремучая смесь глупости, трусости и воображаемого всезнания. Ничего не поделаешь, но к вашему парню будет применена исключительная мера наказания.

– Как это следует мне понимать, герр Мюллер?

Задрожав всем телом, Кэт с диким ужасом на лице уставилась на большие руки мужчины с толстыми, узловатыми пальцами.

– Как знаете, так и понимайте! – ответил Мюллер, взглядом показывая женщине свое безучастие и беспристрастие в этом деле. Таким образом в хитром сыщике незримо проявился искромётный талант психолога.

– Что мне делать, герр Мюллер?

– Фрау Хойзерман! Вы мне задаёте этот никчемный вопрос?

Тонко сжатые губы, холодные карие глаза, прикрытые подёргивающими веками, расссказали Кэт о жгучей ненависти, что питал к ней и к Бруку шеф гестапо. Во всём его физическом облике зуботехник не наблюдала ни сострадания, ни жалости к себе – одно равнодушие, помноженное на дьявольскую ухмылку.

– Больше мне, кроме вас, рассчитывать не на кого! – в этих восклицаниях Кэт Мюллер уловил подтекст беспомощности. – Не знаю почему, герр Мюллер, я более чем уверена, что никогда не увижу Брука. Жизнь для меня потеряет всякий смысл, уйди он от меня. Я расстреляна вашими словами, герр Мюллер. Знайте это! Я могу уйти?

– Да, Кэт! Ступайте. Хотя подождите.

Кэт остолбенела на месте от такого поворота событий.

– Да, фрау Хойзерман, чуть было не запамятовал, – встав со стула, с чувством вины произнёс Мюллер. – Несмотря на то, Кэт, что вы сознательно стали пособницей нашему расовому врагу, я могу обещать вам одно. И не думайте, что герр Мюллер всегда такой безжалостный, всегда себе на уме. Таким человеком меня делаете вы, простые немцы.

– Да, да, герр Мюллер! – Кэт вся подалась вперёд. – Я не ослышалась?

– Пока не стоит благодарить меня, – сказал Мюллер. – Право, оно этого не стоит. Мы же с вами немцы, и я хотел бы, Кэт, чтобы я и вы смотрели на дело этого злополучного Брука с одной точки зрения. Вы согласны со мной, Кэт? Или как?

– Да, конечно, герр Мюллер! – надежда окрылила душу Кэт. – Я никогда не забуду, как вы были добры ко мне.

– Ну вот, вы опять за своё! – недовольно проворчал Мюллер. – Оставьте свои женские эмоции при себе, Кэт. Я не люблю, когда при мне женщины позволяют себе закатывать истерики. Я думаю, вы того же мнения. Я являюсь человеком, который сдержит своё слово при условии, если его сдержит другой. Иначе мы не придём к взаимовыгодному соглашению. Чтобы не быть в ваших глазах плохим человеком, с сегодняшнего дня Брук переводится из Плётцензее в гестапо. – Помедлив с ответом и лукаво улыбнувшись, Мюллер пояснил: – В тюрьму его, в подвал, там у меня будет достаточно времени пообщаться с ним.

Слова Мюллера привели её в трепетное состояние. Глядя на поникшую, но сохранявшую бодрость духа Кэт, Мюллер ликовал. Он понял, что с этой сладкой парочкой у него получится буквально всё, что он задумал. Сейчас он решил продолжить диалог в том же ключе.

– Кэт! Да не стоит вам так расстраиваться, – стал успокаивать её хитроумный Мюллер. – Всё у вас хорошо, всё у вас идёт замечательно. Увы, времена уже не те, что были раньше, и давайте от слов перейдём к делу.

– Я вся внимание, герр Мюллер! – согласно кивнула Кэт. – Я слушаю вас!

– Так вот о чём речь, Кэт! – почесав затылок, с хитрой ухмылкой произнёс Мюллер. – Давайте мы заключим сделку. Вы мне, а я – вам. И все останутся при своих интересах. Условием освобождения господина Брука из тюремной камеры станет ваше добровольное сотрудничество со мной.

– Я должна стать осведомителем гестапо? – не совсем понимая, изумилась Кэт.

– Фу, фрау Хойзерман! – недовольно поморщился Мюллер. – Как вы плохо о нас думаете. Их у нас и без вас через край. Вы, Кэт, мне нужны совсем по другому поводу. Вот об этом мы с вами и поговорим.

– Когда? – в этом вопросе Кэт Мюллер уловил её настрой на вынужденную деловитость и без промедления ответил: – На днях, Кэт, на днях!

Бледная, Кэт в расстроенных чувствах покинула кабинет Мюллера. Судьба Брука для неё канула в тюремную неизвестность. В глазах Кэт потемнело. Только теперь до неё дошло, что чем-либо помочь возлюбленному не сможет. Она и так сделала всё, что от неё могло зависеть, и узнай Брук об этом подвиге, не будет осуждать Кэт в том, что она взяла и бросила его на произвол гестапо, не сумела вытащить его оттуда. Выход из этого тупика ей подсказал Мюллер, и, покидая шефа гестапо, она наперёд знала, что ей предстоит сыграть свою неведомую роль. Мюллер востребовал её профессиональные качества, благодаря им она сделает всё, чтобы Брук оказался на свободе.

Довольный тем, что произвёл на Кэт должный эффект, пройдя к столу и с радостным чувством усаживаясь на канцелярский стул, Мюллер остался один на один со своими мыслями, что пришли к нему в тот момент, когда Кэт ушла. Но с таким настроением ему долго засиживаться не пришлось. Не дали. Его побеспокоил звонок. С резвой выправкой подойдя к аппарату, подле которого на столике покоился графин с водой и прозрачный стакан, он с грозными нотками в голосе произнёс в трубку:

– Группенфюрер Мюллер слушает!

– Вас информирует штурмбаннфюрер Стрелитц! Мы уже в гестапо. Ждём ваших распоряжений!

– Я это, дружище, и без вас знаю, где вы обретаетесь. Он с вами?

– Так точно, группенфюрер! – словно монету, отчеканил исполнительный офицер.

– От вас, дружок, я хотел бы услышать лишь одно: не связан ли наш еврей с прокоммунистическим подпольем? Не было ли при нём фальшивых паспортов? Оружия? Наркотиков? Подозрительных предметов? Когда я от вас увижу и увижу ли вообще, дружище Оскар, письменный отчёт, где во всех подробностях будет изложен практический результат вашего обыска на квартире Кэт? Может ли, Оскар, случиться так, что этот еврейский паренёк, в своих грязных целях используя эту ассистентку, влюбившуюся в него, снюхался с англо-американской разведкой?

– Мы и это проверяли, группенфюрер, – ударился в объяснения Стрелитц. – Не того полёта птица. Он чист, как стёклышко, но молчит, как будто партизан, а не еврей!

– Ну, так, чёрт возьми, Оскар! Что вы колеблетесь? – в трубку проорал Мюллер. – Возьмите и поколотите его и наконец насильно заставьте его на нас работать.

– Пробовали, группенфюрер!

– Старайтесь, Оскар! Дружище, старайтесь.

Вышедший из себя, Мюллер в сердцах бросил трубку, хотя верно знал, что поступает скверно. Повторный звонок привёл его в себя. Проявив сноровку гестаповца, Мюллер опять очутился у аппарата. Взяв в ладонь трубку, гаркнул:

– Дружище, я вас слушаю!

– Мы ждём ваших указаний, группенфюрер!

Услыхав в трубке голос Оскара, Мюллер проорал в мембрану:

– Не нервируйте меня, дружище! Не медлите, а прямо сейчас поднимайтесь ко мне. Надеюсь, дружище, что уж в этот раз найти мой кабинет у вас хватит ума.

Мюллер вновь раздражённо бросил трубку, но быстро совладал с собой. Вынув аккуратно сложенный носовой платок из брюк, Мюллер вытер им уголки губ и, упрятав его назад, преобразился в делового начальника. Сел на стул, закинул ногу на ногу, лениво открыл папку с имперским орлом и весь погрузился в прочтение отчёта, что составил подчинённый. В дверь негромко постучали.

– Войдите! – шагнув из-за стола на ворсистый ковёр и уставив грозный взгляд на рисунок с альпийскими лугами на стене, где находился и аквариум, Мюллер замер в нетерпении. Любая задержка подчинённых раздражала его, но увидев перед собой троих, он воскликнул в изумлении: – Ах, это вы! Ну что ж, друзья! Рад вас у себя видеть, чертей! Проходите и проявите кажущуюся любезность к гестапо и Мюллеру.

– Хайль Гитлер! – громким голосом, как старший, Стрелитц рукой отдал честь начальнику. – Группенфюрер! Как вы и приказывали, арестованный доставлен!

– Каков орёл, а! – по достоинству оценив чинопочитание, Мюллер залюбовался Оскаром. – Люблю, когда мне вот такие молодцы докладывают по форме, но разгильдяев на дух не переношу, а сразу направляю на передовую. Пусть у русских поучатся выдержке и такту.

С ног до головы, с интересом оглядев еврея, Мюллер произнёс:

– Добро пожаловать в гестапо, герр Брук. Я вас себе представлял другим, а на деле вы простой смертный, как и все евреи, кто не успел сбежать от нас. Не бойтесь меня, герр Брук. Я не кусаюсь. По логике вещей скорее я должен опасаться вас, а не вы – меня. Что вы держите его на привязи?! – с негодующим вопросом обратился Мюллер к Зигфриду. – Не собака, чай, а человек. Немедленно освободите его от наручников, но самим оставаться на местах. Сам по себе я храбрый человек, но перед нами всё-таки живой еврей – в недобрый час переклинит его, может ещё меня и по черепу шандарахнуть.

Зигфрид было хохотнул, но осёкся. На лице Мюллера он прочёл одну звериную жестокость и беспощадность к врагам рейха, вследствие чего поторопился исправить свою оплошность.

– Теперь другое дело! – одобрительно кивнул Мюллер. – Я хотел бы с первого же дня знакомства установить с герром Бруком добрые, доверительные отношения. Не возражаете, герр Брук?

Брук онемел на месте от предложения Мюллера. В глазах того он усмотрел вызов, неотвратимость судьбы, но для себя узник точно уяснил, что по своей сути этот вопрос является провокационным. Стрелитц и Зигфрид не меньше Брука были поражены неслыханным обращением с евреем шефа. Он, они это знали, был скуп на снисхождение. Видно, сам оборот речи Мюллера так подействовал на мозг арестанта, что тот просто не нашёлся что и ответить. Отразившийся в глазах Брука ужас приободрил Мюллера, и тот продолжил в том же духе:

– Что вы дрожите, как лист бука, герр Брук? Вам-то чего бояться? Вы-то пока не в плену у русских, не в промёрзшей декабрём Сибири, а в солнечном Берлине, где сегодня слышна канонада русской артиллерии, а завтра сам город примет на себя бои, пожарища и смерть. Нас, гестапо, русские не пощадят, а вы, Брук, будете ходить у них в героях. Как же! Жертва нацизма, пацифист, несгибаемый поборник мира между странами, прямо получается какой-то всемирный еврейский Интернационал.

Никто из присутствующих не проронил ни слова. Установилась временная тишина. Воспользовавшийся ею Мюллер прикурил сигарету, отошёл от Брука, подошёл к закрытому окну, а потом, пуская изо рта колечки сигарного дыма, уселся на край стола, на мгновение закрыл глаза, тут же их открыл и, как бы спохватившись, устремил полный ненависти взор на оконную раму; и всем тогда показалось, что он как бы позабыл о существовании троих, которые в эту минуту по его произволу находились здесь, в штаб-квартире гестапо. На этого прожженного еврея, которого он мог размазать по стенке или на крайний случай расстрелять в камере, у него были свои виды. Мюллер знал чего хотел, этому наитию его научили многие годы работы в криминальной полиции Баварии, и в данный момент, поразмыслив, он избрал иную тактику поведения.

– Господин мерзавец! – зло, но иронично произнёс Мюллер. – А сознаёшь ли ты вообще, еврей, где находишься? С кем разговариваешь? Не слышу! Отвечай!

– Осознаю! – промямлив, Брук почувствовал, как у него от страха пересохло во рту.

– Хотелось бы мне верить, Брук! Но я всё-таки постараюсь тебе напомнить. – При этом Мюллер посуровел лицом. – В настоящее время ты, еврей, имеешь честь быть в рабочем кабинете группенфюрера Мюллера. Случайно не знаете, кто это такой? Или вы думаете, что я отпущу вас на свободу? В рейхе все знают, как я беспощаден к врагам, и к евреям конкретно. До вас доходит, что означают мои слова? Или тебе это надо кулаками объяснить? А я отвечу. Запомни раз и навсегда, еврей. В национал-социалистическом государстве гестапо может сделать с тобой всё что захочет, абсолютно всё.

– Группенфюрер! – Оскар вставил своё веское дополнение. – Кулаками мы уже постарались напомнить ему об этом. Зигфрид – парень не промах, но даже после болевого приёма до этого еврея, правду сказать, плохо доходит что к чему. Одна ваша воля, группенфюрер, и он труп.

– Оскар! Я давно знал, что ты парень с юмором, умеешь сострить, в нужном месте ввернуть словечко, но заруби себе на носу, что в данном случае в этой конторе всё зависит от моего решения.

Сделав вид, что не возмущён внезапным вклиниванием в разговор Оскара, Мюллер живо напомнил тому о субординации.

– Пока я жив, они ещё имеют силу, а когда не станет рейха, тогда за гестапо-Мюллера всё будут решать коммунисты. И с этой минуты ты лично отвечаешь за то, чтобы с головы Брука не упало ни одного волоска. Правда, за исключением того, если мне этого не захочется. Я хотел бы надеяться, добрый Оскар, что к герру Бруку вы будете относиться корректно и предупредительно. Побои запрещены. Не слышу ответа!

– Я выполню любой ваш приказ, группенфюрер! – щёлкнув каблуками и склонив подбородок к груди, браво ответил Оскар. Зигфрид безмолвствовал, но по старой привычке не упускал из поля зрения движений Брука.

– Эх, Оскар, Оскар! – подойдя к штурмбаннфюреру, Мюллер дружески потрепал того по плечу. – У меня нет и тени сомнения в том, что как любящий сын ты способен выполнить приказ папаши Мюллера, но в своей душе нет-нет да будешь клясть меня в отступлении от идей национал-социализма. Основа-то его в нас, в немцах, в наших добрых старых традициях, но почему-то многие из нас, к сожалению, плохо представляют себе, в чём его суть. Я не прав? То-то же! Прав! Ещё как прав! Сама жизнь доказывает это правило. Оскар! Хотите коньяку? Признаюсь вам по секрету, в отличие от нашего шефа Кальтенбруннера, я только недавно пристрастился к нему. Вдобавок меня соблазнила шикарная коллекция бразильских сигар. Я стою перед тобой и думаю. Хочешь узнать, о чём? О том, что не дай бог, чтобы сослуживцы не то что заподозрили, а даже помыслили, что Черчилль, а не фюрер для меня идеал.

– Я нахожусь на службе, группенфюрер! – состорожничал Стрелитц. – Подобного рода вольность я позволяю себе во внеслужебное время. И только.

– Почему же? – Мюллер в вопросе лишь недоумённо пожал плечами. – Как раз именно сейчас он пойдёт нам на пользу, я уверен в этом. И почему бы, не пропустив внутрь себя пару рюмок, не постараться тряхнуть стариной?

– Я вас не понимаю, группенфюрер!

Фразы Мюллера окончательно запутали Оскара.

– Хитришь, Оскар, или притворяешься, – только и ответил на это Мюллер, продолжив далее: – Герр Брук и есть тот подопытный материал, требующий обработки, только мастер пока отсутствует. Герр Брук в моём лице обрёл его, да и, честно сказать, за последнюю ночь у меня к нему возникли очень интересные вопросы.

Озорно взглянув на насторожившегося от этих слов Брука, Мюллер прошёл к железному сейфу и с видом фокусника открыл его. Достав оттуда бутылку коньяка и две хрустальные рюмки, он неторопливыми шагами возвратился к столу. Почти всё время, думая о чём-то своём, он не спеша налил в рюмки коньяк – себе и Оскару. Двое были не в счёт. Оскар, желая искренне подыграть своему шефу, взял рюмку за ножку. В ответ Мюллер послал одному лишь ему известную улыбку. Чокнулись.

– За победу Германии! – Мюллер громко произнёс тост.

– Прозит! – в тон шефу согласился Оскар.

Осушив рюмки до самого дна, начальник и подчинённый поставили пустое стекло на стол.

– Приступай!

Зигфрид воспринял короткую фразу Мюллера как руководство к действию. Внезапный удар кулаком в лицо привёл Брука в полушоковое состояние. Он покачнулся, но удержался на ногах.

– Молодец! – Мюллер похвалил парня за такую работу. Поморщился, потёр виски и, бросив взгляд на еврея, сказал: – Не обижайтесь, Брук, но у Зигфрида такая неблагодарная работа. К нам попадают разные и во многих случаях слабые люди, и ему не впервые проделывать её в моём кабинете. Желательно, когда присутствую я. Вы не первый, Брук, кого он здесь прессует. Надеюсь, и не последний. Ну, что же, друзья. Немного расслабились, на этом и меру надо знать. Пошли.

Группенфюрер, два эсэсовца и один заключённый еврей с разными чувствами покинули этот кабинет. Закрыв на ключ входную дверь и с хитрой улыбкой положив ключ в глубокий карман, не замечая Брука, Мюллер отдал команду:

– Наденьте на еврея наручники и следуйте за мной. К заре национал-социализма.

По всем правилам тюремного ритуала исполнив команду шефа и взяв обессилевшего Брука за локти, Оскар и Зигфрид проследовали за Мюллером в подвал, точнее, в комнату казней с гильотиной. На пути туда Мюллер обратил внимание на человека с яркой внешностью. Точно. Это был он! Тот тоже вроде бы заметил Мюллера, но предпочёл сделать вид, что спешит по своим делам. И прошёл недалеко от них. Мюллер остановился от такого преступного пренебрежения его персоной. Худощавое, сужающееся к подбородку лицо Вальтера Шелленберга, начальника 6-го отдела (Аусланд), вызвало в душе завистливого Мюллера ненависть к этому умному, хитрому и успешному интригану из внешней разведки.

«Интересно было бы знать: что он тут делает? Кого выискивает? Да. Ты сто раз прав, Генрих. Молодец. Я ведь не дурак. Кому, как не мне, помнить инцидент в Венло. Мастерски сыгранная им партитура с секретной службой англичан. Я всегда помню то, что мне нужно, – в этом моё преимущество перед ним. Я бессмертен так же, как бессмертен в этом несовершенном мире политический сыск. Будь осторожен, Генрих. Шелленберг – человек Гиммлера. Один палач не может обойтись без другого, разве что я себя не беру в счёт. Ты всё правильно рассчитал. Так оно и есть. Этот вальяжный бригаденфюрер в последнее время мутит рыбку в воде. Гитлер прав – крысы типа той, что пребывает сейчас рядом с тобой, готовы к эвакуации. Ждут подходящего момента, чтобы переметнуться к англичанам или американцам. За последний месяц это прискорбное для фюрера обстоятельство лично мной уже твёрдо установлено. Раз это так, то чем наш чудесный Адольф хуже всех этих надменных выскочек? Я сужу объективно: благодаря «волку» все они купались в роскоши, и всё время старались переложить всю ответственность на него одного. Пора тебе, Мюллер, в этом вопросе поставить многоточие. Гитлеру явно не поздоровится, если любимчик рейхсфюрера посвятит в свои подозрения на мой счёт «агронома» – шефа, а на это ты будешь смотреть сквозь пальцы. Это неразумно, Мюллер, если не преступно, с твоей стороны. Фюрер обязан лично от меня знать обо всём безобразии, что они творят за его спиной. Торопись, Генрих! У тебя слишком мало времени. Поэтому тебе необходимо поработать с двойником, с медперсоналом и заблаговременно отвести фюрера от всей этой двуличной камарильи, пусть изменники бегут к своим виселицам».

Мюллер внешне сохранял спокойствие, а причина его беспокойства затерялась в лабиринтах гестапо. Вскоре они, минуя коридор, отчётливо услыхали душераздирающие крики пытаемых узников, но на Мюллера это не возымело должного действия. Он остановился у камеры. Брук и остальные поняли, что они у цели.

– Перед вами располагается ваше новое место проживания, герр Брук! – в упор, глядя на еврея, Мюллер сделал словесную зарубку на его памяти. – А что, неплохо! Сидишь себе отшельником, изолированным от мира, обдумываешь свои поступки, что совершил в жизни, одним словом, погружаешься во вселенную мыслей. Красота! Что ещё для полного счастья человеку надо? Совсем немного. И я как хозяин «квартиры» ознакомлю вас с вашими метрами. На жилплощадь пройти не желаете? Не будете против, герр Брук?

Мюллер немного отступил. Покопавшись в связке ключей, молчаливый Оскар нашёл нужный, вставил его в замочную скважину и открыл камеру. Она оказалась безлюдной. Никто и ничто не нарушало эту непривычную для Брука тишину. Мюллер осмелился первым войти в неё, а Зигфрид ударом кулака в спину толкнул Брука вовнутрь. Оскар не заставил себя ждать и тоже вошёл. В камере все наблюдали обстановку проще некуда, разве что устрашающего вида орудия казни создавали гнетущую, невыносимую атмосферу.

– Вполне прилично, чисто и весьма практично! – присев на край кровати, с видом прокурора произнёс Мюллер. – Да, Брук! По-человечески мне жаль вас, но вы еврей, что равносильно смертному приговору. Только лишь в этом заключается твоя вина, еврей, а больше мне, простому 45-летнему баварцу, винить тебя не в чем. Вот на каком перепутье я и ты, но пока предпочту лучшее, чем плохое. Как вам жилище? – между прочим поинтересовался Мюллер. Надо же ему было чем-то занять разговор.

– Ответ на этот вопрос, герр Мюллер, надёжно скрыт в вашей голове.

– Я тоже так считаю, герр Брук! – вздохнул Мюллер. – Что поделать, Брук, но жизнь – такая штука, она всё время заставляет нас учиться быть на высоте, но не выделяться. Один раз, упав вниз, как вы, мы все рискуем обрести ад. Вы верите в ад, герр Брук? Лично я, являясь католиком, верю. Он не досужая выдумка римского папы, с кафедры грамотно обманывающего свою паству, а настоящая реальность. Ад, к сожалению, и есть другие люди. Вы согласны со мной?

– Вроде бы да! – как-то неуверенно произнёс Брук. – Я реалист. В данный момент мне хочется отдохнуть.

– Отдохнуть? – Мюллер был слегка ошеломлён наглостью еврея, но, усмехнувшись, сказал: – Успеете, старина. Я вам это гарантирую. Когда мимо вас пройдут эти мрачные события, что вместе с русскими надвигаются на улицы Берлина, вы и ваша очаровательная Кэт преисполнитесь к людям подозрениями. И ваша камера, Брук, покажется вам раем. Увидев бодрый марш русских солдат, их явно негуманное отношение к немцам, вы скоро поймёте, как был добр к вам старина Мюллер.

С этими словами, под взгляды троих, группенфюрер прошёл к гильотине. С особой лаской в глазах погладил её поверхность, а потом стал им пояснять:

– Здесь мои палачи втискивали голову жертвы в подобие деревянного хомута, нажимали на механизм, и тяжёлый стальной нож, визжа и падая с высоты, отсекал человеку голову. Простой и лёгкий способ уйти на тот свет. Но предводители «Красной капеллы», многие евреи, начальник криминальной полиции рейха Артур Нёбе были казнены по другому сценарию. Это же действие ожидало и бунтовщиков-генералов, которые в прошлом году безграмотно составили заговор против фюрера. Эта акция была бессмысленной с их стороны, если не глупой. Многовековая история человечества их так ничему и не научила. Чуть позже все они дёргались в предсмертных конвульсиях на мясных крюках, удушаемые рояльными струнами.

– Берегитесь лезть на рожон, герр Брук! Бойтесь гестапо. То же может ожидать и вас.

– Но я, герр Мюллер, не состоял в связях с заговорщиками!

– Эти доказательства нам ни к чему! – Мюллер испытывал терпение Брука. – Ваша кровь, еврей Брук, и есть тот самый смертный приговор.

– Не могу знать, герр Мюллер, что мне нужно такое сделать, чтобы избежать того, что вы мне напророчили, – упавшим голосом сказал Брук. – Я же не виноват, что моими родителями стали евреи, а вы родились немцем.

– К сожалению, ты прав, еврей. – Мюллер продолжал словесно давить на психику Брука. – Я полностью с тобой согласен. Может статься, что ты всегда и везде окажешься прав – и как зуботехник, и как хороший человек, но я должен казнить тебя. Зигфрид! – громко окликнул Мюллер.

Эсэсовец, стоявший рядом с Бруком, приблизился к шефу:

– Я слушаю, группенфюрер.

– Будь так любезен снять с него наручники и оставь нас с Оскаром. Снаружи ты всё-таки прислушивайся, чтобы в камере сохранялась безопасная тишина.

– Так точно, группенфюрер.

Повернувшись на 180 градусов, Зигфрид исчез за дверью. Оскар молчал, говорил в основном Мюллер.

– Выход есть, Брук! – Мюллер взял на себя роль адвоката. – В дни краха рейха только дураки могут себе позволить верить в наши расовые законы, но лучше поверьте мне. Вам надо лишь расшевелить свои мозги – и всё пройдёт на «ура». Что бы вы, Брук, сумели для рейха и Кэт сделать такого, благодаря чему фюрер мог бы вас одарить индульгенцией от преследования гестапо?

– Практически ничего, герр Мюллер, – честно признался Брук.

– Скажу я вам, Брук, – скверный из вас выйдет мыслитель, – выразил свою досаду Мюллер. – С такой нерасторопностью, как у вас, верной казни вам не избежать. Но несмотря на ваши промахи я сохраню вам жизнь в обмен на согласие взять да и выполнить одну пустяковую, но деликатную работу, касающуюся судеб рейха, – вкрадчивый голос посерьёзневшего Мюллера загипнотизировал сопротивляемость Брука. – Вы не спали всю ночь, думая, что сегодня я вас повешу. Отставьте пока в сторону эти глупые предположения, а лучше послушайте меня. Находящийся рядом Оскар станет надёжным свидетелем вашего спасения. О чём этот наш диалог, герр Брук? Ах, да! Вспомнил! Так вот, Брук. Если сделаете всё так, как вас проинструктируют мои сотрудники, то ариизация не заставит себя ждать. Стоит вам над этим задуматься. На сегодня всё. У меня к вам больше нет вопросов. И мой вам совет: не вешайтесь заблаговременно. Яхве на том свете вам этого не простит.

Вставший с кровати Мюллер проследовал к двери.

– Зигфрид!!! – раздался его крик.

– Я слушаю, группенфюрер! – с автоматом в руках влетев в камеру, сказал эсэсовец, но, заметив на себе насмешливый взор Мюллера, застыл на месте в ожидании его команд.

– Дружище! Дайте герру Бруку всё, что он захочет, – кофе, там, сигареты. Конечно, в рамках разумной необходимости. До завтра, герр Брук! – нормальным тоном произнёс Мюллер, вместе с усмехнувшимся Оскаром покидая пределы камеры. Прежде чем окончательно оставить Брука прозябать в одиночестве, Мюллер напоследок бросил еврею такие слова: – Ваша жизнь в моих руках, Брук. Если вы заупрямитесь и не станете делать то, что я прикажу, я без промедления отдам приказ расстрелять не только вас, но и обворожительную Кэт. Она не только ваша любовница, но и сообщница. А пока, Брук, отдыхайте от «вежливости» моих подчинённых. Хайль Гитлер!

Глава 2

20 апреля 1945 года

Находящийся в Кремле, в своём рабочем кабинете, Сталин время от времени подходил к большому столу, что стоял в глубине у закрытого окна, и, наклонившись, пристально рассматривал разложенную карту. Обшитые морёным дубом стены давили на него, но создавали чувство безопасности. Враг далеко, соратники – близко. Потом, отойдя от одного стола к другому, что был покрыт зелёным сукном, Маршал стал прохаживаться по кабинету. Он мог быть доволен ходом событий в Германии. Вождь понимал, что война, затеянная Гитлером почти четыре года назад, близилась к финалу. Фюрер проиграл и лично сам ответит ему за всё, что натворил от Бреста до Сталинграда.

«Интересно было бы знать, что по этому поводу думает поверженный Гитлер? – задался вопросом Сталин, неторопливо раскуривая свою знаменитую трубку и пряча в усах довольную ухмылку. – Мы выкурили его из Винницы, из Растенбурга, с благородной яростью добьём и в Берлине! Правда, как я вижу, фюрер ткёт свою паутину в столице рейха. Ну, что же! Я не стану мешать ему, пусть старается выбраться из западни, глупец, да и только! Этот крикливый берлинский пигмей хочет вызвать разногласия между мной и союзниками, но скоро я разрублю его мечту взятием Берлина. Я верю, что советские войска могут это сделать. И они это сделают. И что дальше? Интересный вопрос, Иосиф. А дальше только безоговорочная капитуляция и позорное пленение Адольфа. Вот будет потеха! Это совсем не то, что казнь на Болотной площади бунтовщика Емельки Пугачёва, а должно выглядеть более зрелищно, оставить у моего народа впечатление. А если сорвётся и Гитлер покончит с собой? Нет. Этот человек не склонен к героическому поступку, не тех прусских корней, хотя кто его знает, что у него будет твориться на уме, когда мои бравые солдаты не оставят ему шанса спастись, сбежать и продолжить борьбу в духе «Майн Кампф». Но не будем торопить события, Иосиф, подождём, как они будут развиваться дальше. Гитлер жестокий, коварный и ещё сильный враг, тем он мне и симпатичен. К арийцам его не подгонишь, но именно Гитлер за короткое время организовал немецкий народ и повёл его за собой. Он не отверг давние традиции немцев. Не изменил, а в короткое время выпестовал душу народа, склонного прислушиваться к подсознательным импульсам завоеваний на Востоке, заведомо тому пришёлся по душе. В этом секрет успеха Гитлера. Он, как и я, солдат, и в отличие от всяких там немецких или советских штабных крыс нюхал порох. Был ранен на войне, даже временно ослеп от газовой атаки, не зря же Вильгельм II наградил его за храбрость Железным крестом. А где были немецкие коммунисты? Сидели в Коминтерне да протирали штаны, а гениальный парень Адольф взял да и обвёл их всех вокруг пальца. Уму непостижимо. Даже Гинденбурга. И где теперь все эти тельманы, торглеры? Правильно мыслишь, товарищ Сталин. Смылись, как обмылки в бане. Но судьба двоих символична: первого казнил Гиммлер, второй верой и правдой служит нацистам, а ещё был немецким коммунистом. Нет! Этот Гитлер нужен мне живым, но сломленным и униженным альпийским орлом. В то же время, надо честно признать, он является бесценным трофеем, этот подлец ещё послужит мне козырной картой в игре дурака с союзниками. Да и немцы – народ дисциплинированный и после войны скорее пойдёт за Гитлером, чем за ставленником Москвы. Я не исключаю и такого варианта развития событий. Красная Армия низвергнет рейх, но на освобождённой территории образуется политический вакуум. Его-то надо кем-то заполнить! Сегодня были врагами, завтра, – стали друзьями. Я многое должен обсудить с ним после Берлинской операции, так как именно сейчас судьбу Германии будут решать твои войска, а потом…»

Не став далее развивать свою, склонную к быстроте решений мысль, Сталин вдруг вспомнил о копии письма. До поры до времени он хранил его как вещественное доказательство. Добравшись до личного сейфа, он достал его и закрыл глаза. Как он помнил, оно было послано им Гитлеру в начале 1941 года. «Эх, Адольф, Адольф! – с горечью про себя подумал Сталин. – Если бы ты, стервец, не раскрутил эту мясорубку, то сейчас мир был бы совсем другим. Соединись твоя и моя армия в едином наступательном порыве – англо-американцам на земном шаре нечего было бы делать. Но судьба распорядилась сделать нас врагами, этот конфликт мне и тебе нужен был, как мёртвому припарка. А может, ты поступил мудро. Если бы не война со мной, то экономика Германии и ты вместе с ней рухнули в одночасье, а англичане и американцы, наступив тебе на горло, не преминули бы поделить то, что за последние годы ты награбил в Европе».

В своих воспоминаниях Маршал углубился в то время, когда эту войну можно было бы предотвратить. На поставленный им в предыдущем письме прямой вопрос о непонятном сосредоточении немецких дивизий непосредственно от границ СССР Гитлер в письменном виде заверил Сталина о необходимости такого шага: «Налёты английской авиации на Западе вызвали ответную передислокацию частей вермахта в генерал-губернаторство».

«Какой я глупец! – прочитав эти строки Гитлера, подумал Сталин. – Это же надо! Не доверял никому, даже своим соратникам по ВКП(б), а слову ефрейтора поверил. И опростоволосился».

Сталин знал, был убеждён, что войны с немцами не миновать. Даже ознакомившись с донесением разведчика-журналиста Рихарда Зорге о том, что войне с фюрером будет предшествовать ультиматум того к Сталину о немедленном выступлении СССР против Англии. Вождь держал ухо востро, но он был оторван от реалий времени, в этом и крылась его беда как политика. Вот тогда, в июне 1941 года, вождь народов познал истинную цену фальшивым заверениям фюрера и лишний раз убедился в том, какую злую шутку сыграла с ним собственная убеждённость в непогрешимости суждений. Сталин на всю жизнь запомнил то жуткое для себя время. В свои 63 года, не выдержав семинедельной нагрузки на мозг, в конце июня 1941 года впал в депрессию, стал попивать водку и, погрузившись в одинокие раздумья над случившейся бедой, курить на даче в Кунцево. Слава богу, лихолетье позади, а лжец фюрер на пороге расплаты.

«Встречи со мной Гитлеру не миновать. Надо предупредить Берию, чтобы Смерш Абакумова и красноармейцы не разорвали Гитлера на куски, а целым и невредимым спецсамолётом немедленно доставили ко мне». – С этим мысленным решением подойдя к телефону, Сталин взял в ладонь трубку с рычага и произнёс:

– Власик! Соедини меня с Берией.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

Повременив, телефонистки услужливо соединили Сталина с главой НКВД.

– Да, Коба!

– Послушай, Лаврентий! Тут мне в голову пришла секретная директива. Печатать не торопись, лучше выслушай!

– Я весь внимание, Коба!

– Крути себе на ус, Лаврентий! Правда, у тебя его нет, – ты же не Будённый, а наш «Гиммлер». Но шутки в сторону. Пора, Лаврентий выкуривать Гитлера из его логова. Так вот. Ты знаешь, какой сегодня день?

– 20 апреля, Коба!

– Дурак, хотя ЦК тебе доверяет. Сегодня день рождения Гитлера. И я, Сталин, хочу преподнести ему свой подарок.

– Я записываю, Коба!

– Тот красноармеец, который возьмёт в плен Гитлера живым, получит звание Дважды Героя Советского Союза. Уяснил себе, Лаврентий?! Только живым!

– Так точно, Коба! Будем брать живым. Сейчас каждый находящийся у стен Берлина солдат мечтает захватить Гитлера живым. Директиву понял, секретную.

– Выполнять?

– Выполняй, только не переусердствуй!

«Началось!» – пришло первым на ум Гитлеру, когда он проснулся. Открыв глаза, немного поёрзав на армейской кровати, он стал прислушиваться. Издалека, несмотря на то что снаружи бункер был покрыт 8-метровой железобетонной плитой, до его слуха доносились отчётливые звуки надвигавшейся битвы. Фатализм окрасил было молчание фюрера, но он решил до конца быть волевым, чего бы это ему ни стоило. Никому не подотчётные, кроме фюрера, агенты доносили о настроениях населения; самым желанным для рядового берлинца стало обладание автомобилем, в котором присутствовал полный бак горючего, а в карманах беглецов находились вожделенные документы на выезд из города. Сегодня жители столицы получат, как правило, фунт мяса, полфунта риса, полфунта бобов, фунт сахара, немного молотого кофе и банку консервированных фруктов.

«Я неуверен, что со мной они будут обороняться до конца, хотя доктор Геббельс уверяет меня в обратном. Я восхищаюсь берлинцами так же, как их ненавижу всей душой. Берлин… Я вечно ненавидел тебя, твои жители вечно недовольны мной, исподтишка идут на саботаж, а при виде противника вечно норовят поднять лапки вверх, нежели стоять насмерть! Пусть пылает в огне, я найду способ выбраться отсюда. Лучше быть свободным и независимым, чем рабом противника», – с такими невесёлыми, прежде всего для самого себя, размышлениями отставив одеяло в сторону, Гитлер в ночной рубашке встал, надел тапочки и, с детства соблюдая верность точности, взглянул на часы. Они показывали четверть одиннадцатого утра. Сверившись с часами, Гитлер замер, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вздохов, чтобы справиться с растущим раздражением. Немного успокоившись, он подошёл к столу. Глаза Гитлера залучились от признательности. Какая трогательная внимательность! Камердинер Хайнц Линге, не став будить фюрера, оставил там пачку свежих газет.

«Так всегда. Доктор Геббельс постарался и здесь», – с этой мыслью взяв их в руки, Гитлер вновь улёгся в постель. В наполовину ослепших глазах Гитлера печатные буквы сливались в одно нечитабельное целое. Он терпеливо дождался, пока напряжение ушло из глаз, предпринял попытку помассировать их, но оставил эту затею. Газеты выпали из рук Гитлера, но фюрер и так знал, скорее доверился своей интуиции, чем тексту переводчика, наперёд догадывался о том, о чём писалось в передовицах. И о ком. Иудео-христианские народы ещё с рождения книги «Майн Кампф» проклинали и ненавидели его, критиковали, невзирая на то что он католик; они давно мечтают поскорее расправиться с ним и с его режимом. Они все извелись, ожидая конца жизни Адольфа Гитлера. Устами Черчилля они каждый раз били набат его существованию как человека: «Исходим из того, что если Гитлер попадёт к нам в руки, мы его обязательно казним». Тогда он, в 1942 году, направив стальной кулак вермахта на юг СССР, наивно полагал, что Черчилль находится в плену своих взглядов, полных вражды и негодования.

Помня о Ковентри, английский премьер буквально был одержим бесами ненависти, казалось, что разум Черчилля отдыхает и уже не мог быть направлен, по замыслу Гитлера, на перехват инициативы в африканских пустынях. Наступил 1943-й. Коварство Черчилля перебороло солдатский пыл Гитлера. Его войска высадились не на Балканах, как ожидал Кейтель и генералы, а на Сицилии. Из войны вследствие ареста Муссолини поспешила выйти Италия. Гитлер был взбешён. Были арестованы и отправлены в концлагерь дочь короля Италии и его зять. Фюрер на этом не остановился. Посредством Скорцени освободив из плена дуче, он грозился захватить Ватикан, но довольствовался оккупацией севера Аппенин, что позволило ему выправить кризисную ситуацию на южном фронте. Этим воспользовался Сталин и под Курском, довольно наблюдая распад стран Оси, взял в свои руки всю дальнейшую стратегию войны. Потом был 1944-й. На Восточном фронте одна военная катастрофа следовала за другой, вдобавок в Нормандии летом высадились англо-американцы. Был открыт второй фронт. В июле было совершено на него покушение, но он остался жив. И вот 1945-й. Войска Сталина под Берлином, недалёк тот час, когда развернутся бои в центре города. Ему надо было выждать и расколоть коалицию союзников. В противном случае для Гитлера угроза линчевания превращалась в навязчивый кошмар. После падения Вены вряд ли он, фюрер германской нации, сдержит лавинообразное наступление русских. Догадка была верна. Сталин давно для себя решил, что призыв Геббельса к «тотальной войне» есть крах стратегии «блицкрига» Гитлера. 16 января 1945-го Гитлер сам слышал из уст офицера, когда тот, невзирая на то что фюрер был рядом с ним, доверчиво произнёс другому: «Берлин – самое практичное место для нашей штаб-квартиры: скоро от Восточного до Западного фронта можно будет проехать на уличном трамвае».

«Дурак! – вспомнив это, подумал сейчас Гитлер. – Что с него возьмёшь, так может позволить себе говорить слабак, тот, кто никогда не будет посвящён в высшую тайну рейха».

Сопоставив всё, что говорилось и писалось о нём в иностранной прессе за март – апрель, Гитлеру было над чем призадуматься. Война настоятельно стучалась в двери Берлина, Москва, этот источник пролетарского зла, пришла сюда, чтобы сполна предъявить счёт и поквитаться с ним. Страх за своё будущее, за свою жизнь стал терзать Гитлера, иной раз заставляя его просыпаться среди ночи и до утра, несмотря на уколы Морелля, испытывать необоримую бессонницу.

Раздался стук в дверь. Гитлер услышал голос Линге:

– Доброе утро, мой фюрер. Пора.

На часах Гитлера было ровно одиннадцать часов утра.

«Линге прав! Пора позволить себе позавтракать! – напомнил он себе. – Страсть как обожаю, когда Констанция приносит мне и гостям пирожные с шоколадной начинкой».

Однако фюрер изменил своей давней привычке. Позавтракав бутербродами и чашкой кофе, Гитлер сменил гражданский костюм с имперским орлом на свой военный китель. Он был с серебряными пуговицами, на его левой стороне красовался золотой партийный значок, Железный крест и чёрный значок за ранение.

Выйдя бодрым за дверь спальни, пожав руки двум ординарцам, миновав своё рабочее и жилое помещения, Гитлер неожиданно для себя увидел вдалеке, как навстречу ему по противоположной лестнице, по ступенькам медленно спускались Гиммлер и Геббельс. Лица обоих были чем-то озадачены. Сегодня утром Гитлер, находясь в кровати, прослушал радио и знал, что рейхсминистр пропаганды выступил с яркой речью в честь его 56-летия: «Никогда история не скажет, что народ покинул своего фюрера, или что фюрер покинул свой народ. И всё это обещает победу». В конце своей речи он призвал немцев верить своему вождю: «Только фюрер приведёт Германию к лучшему», – вещал в эфир доктор Геббельс. Как гауляйтер и комиссар обороны Берлина он призвал население активно вступать в фольксштурм, везде, где это только можно, показывать стойкое сопротивление русским, а над теми лицами, кто в эти трудные для рейха дни дезертировал или призывал к предательству, проводить показательные суды. Всё это Гитлер услыхал утром, но сейчас до слуха насторожившегося Гитлера донеслась концовка доверительного разговора между ними.

Гиммлер: Надо, Йозеф, договариваться с Западом.

Геббельс: Нет, Генрих. Запад неприемлем для меня.

Гиммлер: Почему, Йозеф?

Геббельс: По мне уж лучше русский большевизм, чем ярмо англо-американских плутократов.

«И это старые партайгеноссе!» – с укором в их адрес про себя подумал Гитлер. Наконец они заметили приближающегося вождя.

– С днём рождения, мой фюрер! – патетично произнёс Геббельс. – Немецкий народ и преданные вам товарищи по партии поздравляют вас, мой фюрер, и до последней капли крови будут сражаться за вас.

Пожав каждому из них руку, Гитлер признательно произнёс:

– Я всегда знал, что вы самые преданные и верные мне соратники. Да, доктор Геббельс, вы правы. Только мы являемся силой, способной сдержать амбиции Сталина. И наша судьба, как и судьба немецкого народа, балансирует на острие штыка.

От этих слов «волка» по лицу Гиммлера в пенсне прошёл испуг. Лицо Геббельса казалось непроницаемым. Его тёмно-вишнёвые глаза завораживали, но в силу только что увиденной им сцены попытки сговора двух бонз у него за спиной теперь не вызывали у фюрера доверия.

– Наши солдаты, мой фюрер, в предместьях Берлина ведут тяжёлые оборонительные бои, – рейхсфюрер СС своими словами попытался было выправить неловкую ситуацию. – Я присоединяюсь к поздравлениям доктора Геббельса, мой фюрер. СС всегда были верными отрядами фюрера и партии.

– Спасибо, что поздравил, мой верный Генрих! Я всегда верил, что СС являются элитой немецкого народа. Я верю, друзья, что русские разобьются о стены Берлина, они заплатят за свой кровавый путь и, обессиленные, падут у ворот Берлина. Я не сдамся на милость русским, я не подчинюсь сэру Черчиллю или мистеру Трумэну. Не дождутся. Нам надо вытерпеть, друзья, такие зыбкие коалиции долго не живут. Наш долг – остановить красный прилив и спасти Берлин.

– На Берлин, мой фюрер, спустились сумерки богов! – проговорил Геббельс. Гитлер и Гиммлер, молча и с доверием, внимали его словам. – Над пригородами властвуют огонь и дым, а небо Берлина окрасилось в красно-багровый цвет. Всё пожирающие пожары бушуют то тут, то там, и как долго это будет продолжаться? Мой фюрер, я не нахожу ответа на этот трудный для нации вопрос. Да, и ещё. Всюду, где укрепились русские, висят красные флаги.

– Без паники, Геббельс! – сказал Гитлер. – Каждый батальон, об этом мне сообщили Кейтель и военные, яростно сопротивляется до последнего солдата. Война есть война. Идут тяжёлые, жаркие бои. Кто будет победителем, а кто нет – рассудит провидение, Геббельс. Провидение. Хайль!

Произнеся эти слова, где оба услыхали похоронный звон по своим последним надеждам, фюрер оставил их. Едва Гитлер успел войти в свой рабочий кабинет, как до фюрербункера донеслись режущие слух тяжёлые разрывы бомб. У себя он застал Еву, ту единственную женщину, ради любви к которой он жил. В её глазах Гитлер наблюдал огонь беспокойства, немой вопрос: «Что дальше, милый? Не пора ли нам позаботиться о себе?» На ней было новое платье из голубовато-серебристой парчи. Подойдя к ней, Гитлер жарко поцеловал её в губы, а потом произнёс:

– Дорогая! Я должен решить исход боя здесь, в Берлине, или погибнуть!

От этих слов нервы Евы сжались в тугой комок, но она нашла в себе силы спокойно произнести:

– Сегодня, мой фюрер, я уснула, прежде чем нашла ответ. Он один. В Германии без Гитлера невозможно будет жить!

Он с нежностью в голосе взял её руки:

– У нас нет выбора, дорогая Ева. Я должен до конца исполнить своё предназначение. Судьба выбрала меня, а не я её. Она неумолима, и ты это прекрасно знаешь. Потерпи, дорогая, и всё будет хорошо. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. По такому принципу живёт сейчас вся нация. Не исключение ты и я. Тебе было бы сейчас лучше до вечера оставить меня.

– В Адольфе, мой фюрер знает, моя жизнь и смерть, – уходя, сказала Гитлеру Ева. – Вместе с ним я живу, вместе с ним и умру.

Созерцая шею Евы, где красовалось когда-то подаренное им бриллиантовое колье с топазом, Гитлер не мог не восхититься её мужеством, её твёрдостью в трудные для них часы судьбы. Но дела, находящегося у пропасти рейха, для него были важнее, чем дела сердечные. С доверием в глазах проводив за руку к двери Еву, Гитлер тут же вернулся к столу, налёг на него жилистыми, нервно вздрагивающими руками и со значением во взгляде дотронулся до телефонного аппарата.

– Соедините меня, пожалуйста, с господином Кейтелем! – мягко попросил связисток по телефону Гитлер. Стал ждать, грозно постукивая костяшками согнутых пальцев по столу. Дождался. Соединили.

Гитлер: Господин фельдмаршал! Что происходит?

Кейтель: Буквально сейчас в воздушное пространство Берлина вторглась армада – тысячи англо-американских бомбардировщиков. Асы Геринга, мой фюрер, слабо отбивают атаки противника. Они ничего не могут изменить! Как будто бросая нам вызов, бомбардировщики летят чётким строем, так, как в мирные времена на авиапараде. При этом они не забывают поразительно согласованно сбрасывать бомбы на головы берлинцев. Небо над городом, мой фюрер, серое от пороховой гари. Люфтваффе, мой фюрер, не в состоянии выиграть сухопутную войну! – взволнованным голосом докладывал в трубку Кейтель. – Лично я в полдень видел полную деморализацию лётчиков Геринга. Несчастные берлинцы! Сегодня они вдоволь наглотаются пыли.

– Господин фельдмаршал! – уже будучи взвинченным, Гитлер перешёл на резковатый, гортанный диалект австрийца. – Не могли бы вы довести до сведения вермахта, что меня как главнокомандующего не устраивает такое положение дел в небе Берлина. От всех вас я требую решительных контратак, нам надо измотать и обескровить противника, а не любоваться полётом бомб на город.

– Тогда свяжитесь со штабом люфтваффе, мой фюрер! – попытался отвести от себя «грозу» Кейтель. – Там лучше, чем я, вам объяснят обстановку.

– Вермахт не умеет обороняться! – раздраженно бросил в трубку Гитлер. – Я не удивлюсь, Кейтель, если русские затопчут всех вас, элиту пруссаков, своими нечищеными пролетарскими сапогами.

Дав телефону отбой, Гитлер тем не менее разумно прислушался к тому, что посоветовал ему сделать Кейтель. Благодаря угодничеству того он оставил «Лакейтеля» в должности, благо тот уже, как и многие другие, был у фюрера не в фаворе.

«Человек, рождённый быть диктатором, не подчиняется обстоятельствам, он сам определяет развитие событий», – поднимаясь, подумал Гитлер, руками вцепившись в спинку переднего стула. «Если я не остановлю под Берлином Сталина, то к немцам придёт самое свирепое варварство всех времён».

Он вновь потянулся к аппарату и позвонил.

Гитлер: Где генерал Коллер? Как «нет»? А где он? Это штаб люфтваффе? Да?! Звонит фюрер. Господа, знаете ли вы, что советская артиллерия обстреливает центр Берлина?

– Нет! – Гитлер услышал голос штабиста.

Гитлер: Разве вы не слышите?

– Нет! – отвечал ему, уже льстиво, всё тот же голос. – Мой фюрер! Мы располагаемся в местечке, отдалённом от Берлина.

Услыхав ответ, фюрер съёжился в кресле. Только теперь он понял, что это крах. В трубке послышались гудки.

Сохраняя верность прежним временам, Гитлер взял себя в руки и набрал номер партканцелярии.

– Я слушаю вас, мой фюрер!

– Борман! Немедленно, хоть из преисподней, вызови ко мне Мюллера.

– Он скоро будет в бункере, мой фюрер!

Приемная рейхсканцелярии

В ряд перед Гитлером выстроилась вся элита Третьего рейха – Кейтель, Йодль, Бургдорф, Кребс, Геринг, Дёниц, Риббентроп, Геббельс, Шпeep, Гиммлер, Кальтенбруннер и Аксман.

Внешне выражая преданность вождю, в этот день каждый из них в душе лелеял надежды выжить на горящей земле гибнущего рейха. Русские вот-вот должны были войти в черту Берлина, предстояла борьба не на жизнь, а на смерть. Простым немцам, кроме своей отчизны, терять было нечего. Иное дело – верхушка нацистов искала шанс спасти свою шкуру, слиться с добропорядочными немцами и как следствие уйти от ответственности. Все они, а Гитлер был не дурак, вели сложную игру по своим правилам, были трусливы и боязливы. За каждым из них за годы власти имелись грешки, и, глядя сейчас каждому из них в глаза, Гитлер это ясно осознавал и… ужасался: «Кого я приблизил к себе? Одни предатели!» За последнюю неделю Гитлера неотступно проследовал парадокс – от всей души поздравляя своего вождя, они же желали поскорее от него избавиться, забыть его, как страшный сон, вымолить у побеждающих союзников гарантии личной безопасности в обмен на секреты рейха. Фюрер прошёл перед вытянувшимися мужчинами и каждому из них пожал руку, правда, с разными чувствами. Таким манером, откликнувшись на поздравления, беспристрастный Гитлер озвучил перед ними свои мысли: «Господа, благодарю за поздравление, я ценю вашу близость ко мне. Ровно в 16.00 я жду вас на военном совещании».

Наступила многозначительная пауза.

Первым от гипноза тишины очнулся Кейтель. Поправив на переносице пенсне, он заговорил:

– Мой фюрер! В который раз мы, ваше окружение, поняли, насколько вы нам дороги, насколько необходимы Германии. Ваше руководство нами прозорливо, мы все верим, что рейх скоро будет очищен от врагов. Надо только проявить мужество и максимум терпения даже несмотря на то, что скоро Берлин будет окружен. Вы скоро будете отрезаны от Юга, ещё есть время скомандовать там армиям, если вы решитесь уехать в Берхтесгаден. Альпийская крепость, я уверяю вас, в отличие от Берлина, продержится довольно долго.

– Хорошо, господин фельдмаршал! – произнёс Гитлер. – Я учту ваши пожелания. Все свободны.

И тут, вопреки желаниям фюрера, выдвинулись Геббельс и Гиммлер.

– Мой фюрер! – произнёс Геббельс. – Ваши речи напоминают всем немцам сладостное богослужение. В саду Канцелярии вас хотят увидеть члены Гитлерюгенда. Для нашей молодёжи вы являетесь достойным примером. Молодые парни, мой фюрер, прежде чем попасть сюда, успели хорошо отличиться на фронте. Некоторые из них, свято чтя верность и преданность фюреру, не без успеха в ближнем бою уничтожили русские танки.

– Мой фюрер, – приблизившись к фюреру, воскликнул Артур Аксман. – Доктор Геббельс прав! Молодёжь Германии до последнего готова драться за вас и за Берлин.

– Я это знаю, Аксман! – проговорил фюрер. – Ведите меня к своим волчатам.

Гитлер и свита приближенных вышли в сад.

В ожидании фюрера замер почётный караул юнцов, готовых по первому приказу Гитлера отдать свои жизни. Аксман и остальные замечали, что Гитлер не мог самостоятельно вручить награды. Этому ритуальному действию якобы мешали руки – правой ладонью за спиной он придерживал трясущуюся левую руку. Всем было видно, что фюрер доживает последние дни. И вот сейчас, задерживаясь возле очередного подростка, он со злобной ухмылкой трепал того по щеке или щипал за ухо. Эти странности в поведении Гитлера не ускользнули от присутствующих, но все почли за благо стать пассивными наблюдателями, чем объектом гнева фюрера.

…Начальник Генштаба сухопутных войск генерал-полковник Ганс Кребс молча выслушал доклад Кренкеля о взятии русскими города Барут. Отпустив адъютанта, Кребс подскочил со стула, схватил трубку телефона, напрямую соединяющего его с бункером, и когда телефонистки соединили его с рейхсканцелярией, отрапортовался перед Гитлером:

– Мой фюрер, я не зря на командном пункте. Нагрянул сюда прямо из бункера. Новости обнадёживающие. На юге наши солдаты доблестно обороняют Котбус, но, несмотря на ожесточённый характер боев, они вынуждены были отступиться к болотистым берегам Шпрее. Фронт разваливается, идут кровопролитные бои. Мне только что сообщили, что русские взяли Барут.

– Кребс! Не будьте Гретхен! Я категорически, слышите, категорически запрещаю вам поддаваться панике. Какой пример вы, генерал, подаете своим подчинённым! Повторяю, Кребс, никакой эвакуации, мобилизуйте все силы, держитесь сколько продержитесь.

И бросил трубку. Кребс понял, что вызвал раздражение фюрера, и растерялся. Он явно не ожидал, что здоровавшийся с ним в полдень фюрер так бурно отреагирует на его звонок, да с такими эмоциями. Но всё обошлось. Ровно через час в его кабинете раздался повторный звонок. На проводе был военный адъютант Гитлера генерал Бургдорф:

– С наступлением темноты, генерал Кребс, фюрер приказал вам отвести к Берлину все войска, а штаб-квартиру обосновать в казармах люфтваффе в Эйхе. Оттуда до Потсдама рукой подать.

– Я выполню приказ фюрера! – произнёс Кребс.

– Да, и ещё! – вспомнил Бургдорф. – Фюрер передал вам, чтобы вы сегодня обязательно присутствовали с докладом в бункере. В 16.00. Хайль Гитлер!

Бургдорф не стал далее слушать Кребса, а положил трубку. Бургдорф был потрясён тем, что началось в Берлине.

– Что происходит, Бургдорф? – через два часа появившись в дверях его кабинета, спросил взбудораженный Гитлер. – Откуда эта пальба? Где Кребс? В бункере он отсутствует. Адъютант! Вы передали генералу моё пожелание видеть его в бункере?

– Ещё раз с днём рождения, мой фюрер! – словесно поздравив фюрера, Бургдорф стал разъяснять: – Русские у городской черты, Берлин у них, как на ладони. Центр Берлина под артогнем, русские прямой наводкой расстреливают городские кварталы.

– И ты, Вильгельм, это говоришь мне спокойно? – удивлённый Гитлер перешёл на повышенный тон: – Русские уже в Марцане, в двенадцати километрах от центра Берлина. С фронта мне наперебой сообщают, что Берлин обстреливается от Бранденбургских ворот до вокзала. Солдаты Сталина построили железнодорожный мост через Одер, и мне ни ты, ни Ганс не докладываете об этом, пока я вас не спрошу?! Изменники, предатели! Вы все достойны виселицы!

– Мой фюрер! – сглотнув слюну, выдавил из себя побледневший Бургдорф. – Наступило время начинать военное совещание.

– Ах, да! – словно очнувшись, согласился с ним Гитлер. – Тогда чего мы ждём? Пора, так пора.

16 часов 00 минут

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Геринг, Гиммлер, Фегеляйн, Геббельс, Борман, Шпеер, Кейтель, Йодль, Бургдорф, Дёниц, Риббентроп, Хавель. Адъютанты, стенографистки.

– Господа! Фюрер! – войдя первым в комнату совещаний, произнёс Борман.

Появился Гитлер.

Все участники совещания дружно подняли руки в нацистском приветствии и громко выкрикнули:

– Хайль!!!

Гитлер подошёл к Гиммлеру, стоявшему в ряду первым, и дружески пожал ему руку, говоря:

– Сегодня я наградил значком зенитчика и Железными крестами питомцев Аксмана. Одетые в длинные шинели, находящиеся в колонне, эти юные фольксштурмисты немигающим взглядом глядели на меня, ожидали моего напутствия, чтобы потом пойти в бой. Я уверен, мой верный Генрих, мы обязательно выиграем битву за Берлин. Хайль вам! – закончил он.

Но Гиммлер преградил ему путь. Удивившийся такой дерзости, Гитлер непонимающе уставился на него.

– Мой фюрер! – голос Гиммлера выдавал в нём взволнованность. – Прошу вас покинуть Берлин, пока ещё не поздно.

– Поздно? – вопросил Гитлер, находя в словах фюрера СС провокацию. Гиммлер, обратился к Хавелю:

– Отто, подойдите сюда.

Дипломат подошёл.

– Хавель! – обратился к нему Гиммлер. – Вы согласны, что мы должны заняться политикой?

– Политикой? – в вопросе Гитлера зарождался гнев. – Вы ещё успеете ею позаниматься, когда отсюда, из превратившегося в поле боя Берлина, мы нанесём по коалиции союзников сокрушительный удар. Или после моей смерти, когда русские прикончат всех нас. Славно, мой верный Генрих, славно. Идите.

– Мой фюрер! – заговорил Гиммлер. – Я перемещаю свой штаб на север и оттуда буду поддерживать оборону Берлина.

– Всё верно, Генрих! – грустно улыбнувшись, согласился с ним Гитлер. – Вы делаете всё правильно. Езжайте и постарайтесь ставить меня в известность о каждом своём шаге.

Выбросив руку вперёд, Гиммлер покинул комнату.

Гитлер: Я должен одержать победу в Берлине или погибнуть вместе с ним.

Борман: Мудрые слова, мой фюрер.

Гитлер: Несмотря на крайне тяжёлую ситуацию, которая сложилась в Берлине, я не теряю надежды переломить её в нашу пользу. Господин фельдмаршал, нанесли ли вы на карту изменения на сегодняшний день, касающиеся судеб Берлина?

С этим вопросом Гитлер и остальные подошли к карте, что была разложена на столе. Фельдмаршал снял пенсне. Пребывая в некоторой растерянности от слов Гитлера, он протёр стёкла, водрузил пенсне на переносицу и с вопросом уставился на фюрера:

– Мой фюрер, можно начинать?

Гитлер: Начинайте, Кейтель!

Кейтель: Мой фюрер, центр и восточные кварталы Берлина подверглись одиночному огню сверхдальнобойных орудий лёгкой артиллерии русских. Над восточными окраинами города кружат одиночные бомбардировщики и самолёты-разведчики противника. Стоит особо отметить, что авиация союзников активна только ночью, находящийся здесь рейхсмаршал Геринг может это подтвердить.

Геринг: Да, это так, мой фюрер.

Геббельс: Ещё бы, господин фельдмаршал. Наши стационарные зенитные батареи «успешно» поражают воздушные цели англо-американцев, а залповый огонь батарей «заставляет» замолкнуть наземные цели русских.

Кейтель проглотил эту язвительную реплику наци № 4, но продолжил:

– Все мы благодарны судьбе за то, что в своё время она отвела от горячо любимого немецким народом фюрера удар предателей. Все мы верим, что провидение сохранило фюрера для того, чтобы в час тяжёлых испытаний он предпринял решительные шаги по спасению Третьего рейха. Да, мой фюрер, вы правы. Надо действовать, и действовать без промедления, пока ещё Берлин не стал ареной ожесточённых боёв. Я и вермахт абсолютно уверены в том, что фюрер был и остаётся гарантом политического руководства и мобилизации нации.

Кейтель расхрабрился и собрался было и далее развить свои мысли, но неожиданно для всех Гитлер прервал его и произнёс:

– Кейтель, я знаю чего хочу. Моя интуиция с момента вступления моих войск в Рейнскую область, до аншлюса Австрии, Судет; польской и французской кампаний, всегда была на голову выше вашей трусости, боязни и всяких там аналитических выкладок. Я уже окончательно принял решение и буду до последнего вздоха сражаться на подступах Берлина или в самом Берлине. Кто сказал, что всё проиграно? Всё только начинается! Ещё раз благодарю всех вас за поздравления, господа, и давайте послушаем Мезьера. У нас с вами, Кейтель, ещё будет время поговорить.

Вперёд выдвинулся Мезьер. От него Гитлер ожидал обстоятельного доклада о положении на фронтах. И не прогадал.

Мезьер: Мой фюрер! Господа! На сегодняшний день положение на фронтах таково. Командующий войсками Северо-Запада фельдмаршал Эрнст Буш, из Ставки фюрера, получил задачу силами армейской группы генерала Блюментрита перейти в наступление против англо-американцев. Противник наступает на Гамбург, и необходимо остановить его продвижение. 12-й армии Венка приказано остановить наступление американцев на Эльбе и восточнее этой реки, а также установить и поддерживать связь с седьмой армией в районе между Эльбой и Мульдов.

Мезьер ожидал комментария Гитлера к своим словам, но тот, одобрительно кивнув и задумчиво пройдясь по ворсистому ковру кабинета, спокойно произнёс:

– Я хотел бы выслушать Кребса. Пусть начальник штаба сухопутных войск вермахта доложит о ситуации на Восточном фронте.

Кребс: Танковые подразделения русских прорвались к Баруту и взяли его. Но не это главное. На Восточном фронте чётко обозначился главный удар, который могут нанести русские по Берлину. К сожалению, наступление русских в Саксонии и в районе Штеттина сковало наши силы, в нескольких местах русские прорвали оборону и далеко продвинулись назад. На участке фронта в Австрии, Богемии и Моравии русские стремятся не допустить передислокации немецких соединений в Альпы. Ведя маневренную оборону, мы преследуем цель задержать русских у рубежа Ютербог – Торгау и не дать им разделить Германию на части, воссоединиться с союзниками.

Гитлер многозначительно прокашлялся. Сложив на животе трясущиеся руки и поворачиваясь с изображением имперского орла на правой руке к Кребсу, он вновь уставился на него, и… неожиданно улыбнулся, по ставшей легендой привычке прикрыв свою улыбку наискось приложенной ко рту ладонью. Это длилось мгновенья.

– Прекратите оправдываться генерал! – проговорил Гитлер, тяжело опускаясь в своё кресло. – Сейчас настало время всем нам до конца быть честными, прежде всего перед самим собой. Враг стремится разгромить Германию и уничтожить наш народ, он мечтает о том, чтобы помешать нам осуществить наши замыслы и великие идеалы. Если мы как нация проявим сейчас выдержку, то одержим победу, находясь на грани поражения. Если каждый солдат на Восточном фронте выполнит свой долг, последний натиск азиатов разобьётся о нашу оборону, равно как и вторжение наших врагов на Запад Германии потерпит ощутимый провал. Для достижения нашей общей победы я призываю вас следить за немногими офицерами и солдатами-предателями. В немецкой форме они будут воевать против нас, лишь бы сохранить себе сносную жизнь в русском рабстве. Какое падение, какой позор! Тот, кто отдаёт приказ на отступление, игнорируя мои приказы, а вы всех точно не знаете, должен быть тотчас схвачен и расстрелян. Как фюреру мне безразлично, в каком он чине, но должен понести заслуженное наказание. Берлин, я верю, останется немецким, Вена снова будет немецкой, а Европа никогда не будет русской. Большевистский натиск должен быть потоплен в крови. – Гитлер замолчал.

Геббельс: Когда фюрер говорит, то это действует, как богослужение.

Борман: Вы правы, доктор Геббельс. Мой фюрер! Сейчас генерал Йодль расскажет нам о боевых действиях на различных участках. Докладывайте, генерал.

Йодль: Англо-американцы продолжают наступление на Юго-восток, измотаны боями. Модель застрял в рурском котле.

Геббельс: Проклятые рурские предатели, они всегда за спиной фюрера затевали измену.

Гитлер: Так это же Австрия, генерал.

Йодль: Вы правы, мой фюрер. Это – Остмарк. Как очевидно, их цель ясна. Они хотят соединиться с русскими и рассечь рейх.

Гитлер: Теперь мне понятна их тактика. Они не желают развития таких событий, когда мои войска займут оборону в Альпах.

Геринг: Мой фюрер! Как вы убедились, военные бессильны остановить неблагоприятный ход событий. Я как рейхсмаршал мог со своими лётчиками организовать в Альпах неприступную крепость.

Гитлер: Что ты предлагаешь, Герман?

Геринг: Я хотел бы знать ответ на вопрос: кто поедет в Берхтесгаден: я или Коллер?

Гитлер: Едете вы, Герман. Коллер остаётся здесь. Я всегда знал, что мои генералы бездарны. Как можно воевать с такими генералами? Все свои надежды теперь я возлагаю на дипломатию.

– Да, мой фюрер. – Как только Гитлер умолк, слово взял Риббентроп.

– Военные бессильны справиться с критической ситуацией. Теперь настал черёд моих дипломатов взяться за дело и немедленно начать переговоры с Эйзенхауэром и Монтгомери. В ближайшие дни я найду каналы, способствующие выходу из этого тупика.

Надежда и интерес засветились в глазах Гитлера:

– Да, да, Риббентроп. Запад поймёт, что с нашей гибелью настанет их черёд. Лавина орд Сталина сметёт их цивилизацию. Война и уничтожение были мне необходимы, чтобы восстановить основы миропорядка. 18 апреля я дал свою санкцию генералу Вольфу на эти переговоры с Даллесом. В далёком 33-м я лично встречался с ним, но мы так и не договорились. Пока англичане и американцы молчат, всё боятся Сталина, медлят с решениями. Ведь они знают, что я антисемит, смертельный враг всего марксистского мировоззрения, пангерманец.

И тут в комнату совещаний вошёл моложавый военный.

Гитлер: Монке? Вы пришли!

Монке: Да, мой фюрер. Я не мог оставить бункер.

Гитлер: Вот моё решение друзья. Отныне линия фронта, согласно плану «Клаузевиц», проходит через Берлин, а вас, Монке, я назначаю руководить обороной правительственного квартала. Я остаюсь в Берлине и только в самый последний момент вылечу из него на юг, в Альпийскую крепость. Всё руководство рейха я поделил на три группы. Я приказываю остаться в Берлине доктору Геббельсу, Борману, Фегеляйну, Кребсу, Фоссу и Мюллеру. Военное руководство ОКВ, – Кейтель и Йодль, – направляются на новую штаб-квартиру, что северо-западнее Берлина. Второй группе во главе с фельдмаршалом Кессельрингом передаётся высшая военная власть и право руководить делами правительства на юге Германии. Третья группа, конкретно гросс-адмирал Дёниц, перебазируется руководить севером рейха. Гиммлер и Риббентроп направляются в Шлезвиг. Они должны склонить США и Британию к дипломатическому разрешению конфликта. Вы все знаете, что до недавнего времени рейхсфюрер СС был командующим группой армий «Висла». Поэтому, Фегеляйн, направьте Гиммлеру моё предписание, чтобы он направил все войска, что находятся в Западной Померании и Мекленбурге, к Берлину.

Фегеляйн: Будет сделано, мой фюрер.

Гитлер: Это хорошо, что вы такой исполнительный, мой милый шурин. Слава богу, что Берлин обстреливает не дальнобойная, а советская полевая артиллерия. Геринг!

Геринг: Я слушаю, мой фюрер!

Гитлер: Передайте генералу Коллеру моё требование, чтобы люфтваффе уничтожила батареи русских дальнобойных орудий.

Геринг: Генерал Коллер, – я вас уверяю, мой фюрер, – выполнит ваше требование.

Гитлер: Вот и славно. На сегодня всё.

Борман: Господа! Вы свободны.

Гитлер срочно вызвал Мюллера в рейхсканцелярию. Перед входом в фюрербункер Мюллер наблюдал двух часовых из лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», безупречно преданных вождю и ради него готовых на всё. Мюллер всякий раз, когда он как старый друг посещал Гитлера, восхищался монументальным подъездом рейхсканцелярии, который выходил на Фоссштрассе. Он с благоговейным чувством останавливался перед желобчатыми колоннами, что были установлены перед ним, и долгое время молчал, прежде чем войти в здание. Путь Мюллера пролегал через лабиринт комнат, соединенных между собой узкими проходами и разделённых лишь тонкими стальными дверями. Он остановился у кабинета рейхсляйтера. И тут открылась дверь, появился Борман. Нахождение Мюллера в фюрербункере основательно испортило настроение Борману. Чего скрывать? То же самое в отношении этого коренастого человека с бычьей шеей, втёршегося в доверие к Гитлеру, испытывал и Мюллер. Но приказ есть приказ, и тот сопроводил Мюллера к Гитлеру. Остановившись у входа в кабинет, Борман, прежде чем Мюллер вошёл в него, ненавязчиво напомнил:

– Прерогативы партии, Генрих, неподконтрольны рейхсфюреру СС. Запомните это раз и навсегда.

– Я, рейхсляйтер, человек простой, открытый для контакта с людьми, – простодушно ответил Мюллер. – И интересы как партии, так и государства превыше всего.

Гитлер под взгляд Бормана встретил Мюллера тёплым рукопожатием и рукой указал на стул. Сам кабинет не превышал 11 метров, здесь Мюллер увидел небольшой диван против входа, стол посередине и два полукресла; в углу обнаружилась тумба со стоящим на ней радиоприёмником. Возле стены, отделяющей кабинет от приёмной, висел портрет короля Фридриха, и здесь покоился личный сейф Гитлера. Мюллер не по слухам знал, как до него уже многие годы безуспешно пытался добраться Гиммлер. Когда Борман покинул кабинет и медленным шагом побрёл по коридорам рейхсканцелярии к своему кабинету, Гитлер тихим голосом сказал Мюллеру:

– Генрих, я смотрю на партию с большой сдержанностью и недоверием, но Борман есть Борман. Тень фюрера. Как вы планируете вырваться из Берлина, Мюллер?

В вопросе Гитлера опытный ищейка Мюллер ощутил подвох.

– Мой фюрер! – заговорил Мюллер. – Русские солдаты озверело рвутся вперёд, они неуклонно подбираются всё ближе и ближе, и скоро в центре Берлина развернётся битва не на жизнь, а на смерть.

– Ты, как всегда, прав, Мюллер! – ответил Гитлер. – Но я опасаюсь не столько берлинских улиц, сколько этого подземелья. Через неделю-две всё будет кончено. Конец близок, Генрих, и он будет ужасен. Я не желаю умирать вместе с этими людьми, я хочу остаться живым, быть свободным человеком. Да, Генрих. Причина всех моих неудач кроется в моём окружении, я никогда не претендовал на роль Бога, а просто был человеком, избранным провидением для определенных целей. Я сыграл свою роль и должен уйти.

– Мой фюрер! – произнёс Мюллер. – Надо учитывать сложившиеся реалии. Война на исходе. Основа рейха, то есть Адольф Гитлер, ни в коем случае не должна быть погребена под развалинами рейхсканцелярии. История и немецкий народ нам этого не простят. Когда, мой фюрер, невозможно изменить обстоятельства, следует изменить своё отношение к ним.

– Вот именно, Мюллер! – согласился с ним Гитлер. – Действительность на то и действительность, что определяется решениями. После 20 июля понятие «офицерская честь» для меня утратило не только содержание, но и всякий смысл. Я не хочу допустить, чтобы русские, как своих бунтовщиков, казнили меня на Красной площади.

– Мой фюрер! – сказал Мюллер. – Я примерный инспектор-криминалист. Гестапо – это моё место работы, и я как начальник стремлюсь лично контролировать все вопросы, а не плестись в хвосте событий.

– Вы для нас надёжный и ценный работник, Мюллер! – произнёс Гитлер. – Я и Ева ценим ваш профессионализм и преданность делу национал-социализма. Я благодарен вам за то, что в марте, на вокзале, вы встретили мою прекрасную нимфу – Еву Браун.

– Мой фюрер! – проговорил Мюллер. – Вы, как никто другой, обладаете способностью схватывать политическую ситуацию в целом. Когда наступит время, а оно не за горами, мой фюрер, вы и я должны будем выбрать правильное направление. Помедлив было со словами, как бы от себя, Мюллер добавил следующее: – У вас, мой фюрер, есть безусловная воля к выживанию. Нам торопиться не надо, ибо великие события спрессовываются в тишину – под её прикрытием можно исчезнуть так, как позволяют себе великие мира сего.

На фюрера эти слова произвели впечатление.

– Всё, что вы говорите, Мюллер, прекрасно, как музыка Вагнера, но я боюсь, что у судьбы собственная дорога! – в голосе Гитлера Мюллер почувствовал сомнение. – С каким бы удовольствием я снял военную форму и растоптал бы её! Мне многое не нравится, Мюллер, но я не могу всё бросить и удалиться.

Потеряв самообладание, Гитлер свирепо ударил по столу, да так, что заставил непроизвольно вздрогнуть невозмутимого Мюллера.

– Во времена испытаний, группенфюрер, выстоит тот, дорогой Мюллер, у кого крепче нервы, чем у противника.

– Мой фюрер! – Мюллер знал что говорил. – В такой войне побеждает тот, кто остаётся жив. От нас требуется лишь одно: сделать всё так, чтобы своими действиями ввести врага в заблуждение. Порекомендуйте Еве написать родным прощальные письма, а Борману – расстаться с дневником.

– Вы поняли всё как надо, Мюллер! Отлично, просто отлично! – Гитлер, похвалив Мюллера за сообразительность, бодро потёр ладони и довольно рассмеялся. – Наконец-то, Мюллер, я слышу хорошие новости.

– Я тёртый жизнью моралист, мой фюрер! – сказал Мюллер.

– Да, и вот ещё что, Мюллер! – с такими словами Гитлер поднялся с кресла. – Это негласно санкционированная мной операция впредь будет вестись под моим непосредственным руководством. Действуйте осторожно, не привлекайте внимания других, особенно здесь, в бункере. Именно сейчас настало время сделать то, что нужно. Что же, если Берлину суждено стать советским, он им скоро станет. Сильная нация победит слабую. Если бы у меня был хотя бы один такой полководец, как Сталин, то я бы не проиграл эту войну. Да, Мюллер. Я проклинаю себя за то, что начал эту войну с такими жалкими генералами. Я часто горько сожалел, Мюллер, что не подверг мой офицерский корпус кровавой чистке, как это сделал Сталин. Сталинские величие и непоколебимость не знают ни шатаний, ни уступчивости, которые характерны для прогнивших западных демократий. В отличие от того же хитрого лиса Черчилля, Сталину легче было совершить крутой поворот, поскольку ему не надо принимать во внимание общественное мнение. И я поддерживаю Геббельса в том мнении, что «нашествия с востока приходят и откатываются, а Европа должна, как во времена бесчинств монголов, с ними справляться». Но вернёмся к разговору о Сталине. Это, без всяких сомнений, выдающаяся историческая личность, Мюллер. Об этом я ещё в ноябре сорокового года говорил в Берлине Вячеславу Молотову. Как всё это близко и как уже несоизмеримо далеко! Но тогда, провожая главу Советского правительства по анфиладам комнат и переходов до самого выхода во двор отеля «Бельвю», я сказал, прощаясь с ним: «Сталин войдёт в историю как великий человек. Да и сам я рассчитываю войти в историю. Поэтому естественно, чтобы два таких политических деятеля, как мы, встретились лично. К сожалению, мировая история не захотела, чтобы это произошло. На примере Сталина, мы снова видим, какое значение может иметь один человек для целой нации». Годы войны, Мюллер, наложили отпечаток на моё мышление, и я знаю что говорю. Своими победами русский народ обязан только железной твёрдости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления. Именно Сталин, да-да, Мюллер, насильно создал из славянского сброда государство, именно его азиатская хитрость поставила крест на моих планах относительно Востока. Для меня Сталин крупный противник. Как в плане мировоззрения, так и в отношении войны. Если когда-нибудь, Мюллер, что в свете последних событий весны 45-го выглядит весьма абсурдно, Сталин попадёт в мои руки, то я окажу ему всё своё уважение и предоставлю самый прекрасный замок Германии. Но на свободу Сталина я никогда не выпущу. Счастье Красной Армии состоит в том, что во главе её стоит, без сомнения, историческая, но личность – Сталин.

– Да, мой фюрер! – нерешительно, но всё же возразил Мюллер. – Но времена изменились не в лучшую для нас сторону. Мой фюрер! Простите за настойчивость, но вы не задумывались над тем, как Сталин поступит с вами, попади вы в его руки?

– Хороший вопрос! – Гитлер бросил Мюллеру озорной взгляд. – А знаете ли, группенфюрер, а я чуть не угодил в плен к русским!

– Я силюсь понять ваш юмор, мой фюрер!

– Здесь не место юмору, Мюллер! – резко осадил его Гитлер. – А дело было вот как. Военные с большим трудом, но уговорили меня поехать на Восточный фронт. Запорожье. Советские танки были в двух часах пути от аэропорта, а я задерживался на совете, обсуждая с Манштейном обстановку на фронтах. Представляете?! Февраль 1943 года. Если бы не пилот Бауэр, я давно был бы на Лубянке. Когда три «кондора» со мной на борту взмыли в воздух, русские танкисты выехали на территорию аэропорта. Наблюдая в иллюминатор, я не поверил своим глазам. Танки русских внезапно остановились. Как мне потом объяснил Гиммлер, у русских закончилось горючее. Теперь ситуация иная. И я, и вы знаем, что отступление немцев закончилось здесь, в Берлине.

– Вы правы, мой фюрер! – сказал Мюллер. – Все победы рейха генералы считают очевидными благодаря своим талантам, а в поражениях виноват один лишь фюрер. Такая преступная самонадеянность! Я, в отличие от других руководителей РСХА, не боюсь говорить правду, особенно, когда присутствуете вы, мой фюрер. Скажу одно: моря голодом заключённых в концлагерях и впроголодь держа угнанную из Советского Союза рабочую силу, вы, мой фюрер, и не думали обделять немцев многими продуктами питания. Немецкие женщины и подростки не трудились на заводах, фабриках и фермах ненормированный рабочий день, как это сделал Сталин.

Сказав «запретное», но очевидное, Мюллер ощутил на себе свинцовый взгляд ледянистых глаз Гитлера. Пребывая в молчании, может быть, размышляя над сказанным подчиненным, фюрер неуклюже прошёл по кабинету, виновато улыбнулся Мюллеру и под «взором» бюста Гинденбурга вернулся на своё место за столом, а потом разразился потоком слов, скорее напоминавший Мюллеру оглушительный вопль, нежели что-то вразумительное: Значит, Мюллер всё было напрасно. Напрасны были жертвы и лишения, напрасны были голод и жажда нескончаемых военных месяцев. Напрасно погибли миллионы офицеров и солдат, а гражданское население терпело все ужасы вражеских бомбардировок. Если бы ты, Мюллер, знал, какие ужасные дни и ещё худшие ночи я пережил в Вольфсшанце, в Бергхофе, в Бад-наухайме и здесь, в бункере имперской канцелярии. Всё погибло безвозвратно, Мюллер! Всё! Только глупцы, лжецы и преступники в эту роковую неделю питают надежду на милость врага. Против своей воли я воплотил судьбу несчастной Германии, и только тевтонам, Мюллер, присуще вечное возрождение перед лицом неумолимой смерти и жертвенности.

– Двойная бухгалтерия, которую нам часто в виде азбучной истины преподносит жизнь. Мой фюрер! – сказал Мюллер. – Мука гибнущего Третьего рейха, который задумывался на тысячелетие, унизительна, но кто знает, мой фюрер, не является ли она неким порогом, за которым обновится сама жизнь, и как следствие возродится новый рейх. Пусть даже и не в поверженной Германии.

Генрих Мюллер был понятливым человеком. Глядя сейчас на загнанного в угол действиями русских фюрера, начальник Четвёртого управления РСХА угадал намерения того. Как никто другой в рейхе, но Мюллер знал, что Адольфа всегда сопровождали ложь, измена и трупы и что фюрер ещё свято верил в то, что был способен управлять событиями. Логика настоящего ставила мат силе его воли. Достаточно было Мюллеру за последние месяцы общения с фюрером уловить полунамёки, жесты, выражение лица, чтобы понять чего хочет Гитлер – спасения, только спасения. Одним словом, из Гитлера, не выбери он тернистый путь политика, вышел бы непревзойденный актёр. Да и интонация проигрывающего эту кровопролитную войну вождя что-нибудь да и говорила ему.

– Меня, Мюллер, исподтишка, но упрекают: борьба и снова борьба. – Гитлер на минуту задумался, а потом продолжил: – Но в ней судьба всего сущего. Уклониться от борьбы, если он только не хочет быть побеждённым, не может никто. Моя цель состояла в разумном соотношении между численностью населения и величиной пространства. Тут без борьбы не обойтись. От решения этой задачи не может уйти ни один народ, ибо если он пренебрежёт этим, то обречён на постепенное вымирание. Существование государства, Мюллер, имеет смысл только тогда, когда оно служит сохранению своей народной субстанции. А это 82 миллиона немцев. Именно это налагает на меня величайшую обязанность. Тот, кто не берёт её на себя, недостоин принадлежать народу, что и придало мне силы для борьбы. Но она заканчивается, Мюллер, чтобы продолжиться! Я думаю, что вы сделаете всё, как задумали.

– Можете в этом не сомневаться, мой фюрер! – ответил Мюллер.

– Вы свободны. – Гитлер поставил последнюю точку в этом разговоре. – Я должен идти, Мюллер! А то моё долгое отсутствие вызовет подозрение, а это нам как раз ни к чему. Меня ещё ждут беседа и прохладительные напитки в гостиной в кругу друзей.

…По возвращении из фюрербункера Мюллеру, в который раз нашлось о чём серьёзно задуматься. Начальнику гестапо предстояло тщательно продумать и спланировать высшей степени секретности операцию, в ходе которой все его игроки не имели права оступиться без опасения прямого попадания к его костоломам. Мюллер знал чего он хотел и ясно отдавал себе отчёт в том, что он прав.

Вечером рейхсминистр иностранных дел Иоахим Риббентроп вознамерился поговорить тет-а-тет с Евой, что весело и непринужденно веселилась и ворковала с друзьями в гостиной бункера. Фюрер что-то задерживался, временами она бросала на дверь беспокойный взгляд, но та не раскрывала секрет, где был Гитлер.

Риббентроп: Ева, вы очаровательны!

Ева: Спасибо за комплимент, господин рейхсминистр.

Риббентроп: Дорогая Ева! Я умоляю вас!

Ева: О чём, Риббентроп? Я обыкновенная женщина. Вот и всё.

Риббентроп: Нет, не всё, Ева.

Ева: Вы хотели ещё что-нибудь сказать мне?

Риббентроп: Да, Ева. Уезжайте из Берлина.

Ева: Не поняла! Вы склоняете меня к измене?

Риббентроп: Я склоняю вас к тому, чтобы вы оказали Германии неоценимую услугу.

Ева: Какую?

Риббентроп: Попросите фюрера уехать из Берлина с вами. Недавнее моё посещение фронта, Ева, произвело на меня тягостное впечатление. Враждебность, безразличие, склонность к дезертирству, – вот что я увидел на лицах солдат. Им было всё равно, кто стоял перед ними, – рейхсминистр или простой писарь-штабист.

Встав с места, Ева подошла к бледному от волнения Риббентропу и всмотрелась в его голубовато-серые глаза. Потом отошла к гостям со словами:

– Я не стану передавать ваше предложение фюреру. Он должен решить сам. Если он сочтёт нужным остаться в Берлине, то я останусь с ним. Если он уедет, тогда я тоже уеду.

После этих слов Евы Риббентроп так и остался на месте. Злой рок судьбы подводил его к роковой черте.

Гитлер возвратился в свою спальню около шести часов утра. Мысли этого усталого человека были сейчас о сне, но его маниакальная уверенность в том, что скоро всё кончится, не оставляла его безмятежным и спокойным. Он устал разглагольствовать о великом предназначении немцев в этой эпохальной битве с русскими, теперь диктатор не сомневался в том, что скоро Берлин будет лежать у ног Сталина поверженным и уничтоженным. Ему было пора подумать не только о себе, но и о Еве. Любовь этой девушки из Мюнхена творила чудеса, невольно заставляла его продлить жизнь в этом клубке измен и предательств.

В том, что в этой битве немцы оказались слабы, Гитлер нисколько не сомневался. Фюреру было достаточно посмотреть на друзей, которые присутствовали на беседе, где всех обносили чаем и пирожными, чтобы убедиться в этом. Всё о чём он говорил, Гитлер это давно заметил, проходило мимо их ушей. Где им было понять его историческую миссию, если они не хотели внимать его словам… Он понял, что в эти последние дни надо достойно сыграть свою роль и уйти из политики головокружительно, но с непоколебимой надеждой на возврат. Но прежде чем залезть под армейское одеяло, он вспомнил и подумал: «Завтра будет ровно шесть лет, как моё движение обрело все козыри в борьбе с мировым еврейством».

21 апреля 1939 года. Берлин. Рейхсканцелярия

Гитлер: Господа! Открывая это совещание, позволю вам заметить, что оно строго секретное и посвящено перспективам освоения Ледовитого континента.

Дёниц: Мой фюрер. Подводники выполнят любое ваше поручение, но я не считаю, что мы должны направить в Антарктиду целый подводный флот. У рейха пока ещё мало подлодок. Я опасаюсь того, что, выделяя слишком много кораблей для проекта «А», мы ставим под угрозу нашу обороноспособность на случай европейской войны.

Гитлер: Господин Дёниц, вы прежде всего солдат. Политикой занимаюсь я, а она есть искусство превратить невозможное в возможное.

Дёниц: Вы правы, мой фюрер. Заявляю вам как командир подводного флота со всей ответственностью: если «Нептуния» не начнёт работать на наш подводный флот, то мы будем неспособны прервать атлантические коммуникации Британии.

Гесс: Есть вещи более важные, чем трансатлантические коммуникации. Дёниц, вам пора перестать мыслить обыденными категориями. Германия проиграла войну, а вы оказались в английском плену лишь из-за того, что у вac превалировало именно такое мышление, какое вы пытаетесь навязать нам. Важно осознать, что сегодня мы находимся на пороге контакта с неизвестной цивилизацией. Это могут быть антаркты или потомки атлантов. Несомненно лишь то, господин Дёниц, судя по всему, она значительно превосходит нас по уровню технического развития. Если мы сможем поставить её технику себе на службу, то выиграем любую войну.

Гитлер: Капитан Ритшер, выскажите ваше мнение.

Ритшер: Осмелюсь заметить, мой фюрер, что я целиком и полностью разделяю точку зрения партайгеноссе Гесса. Экспедиция, что началась в прошлом году, принесла ошеломляющие результаты. Вопреки расхожим представлениям, Антарктида вполне пригодна для жизни, и мы можем превратить её в нашу колонию, в территориальное приращение к Третьему рейху. Думаю, партайгеноссе Борман согласится со мной.

Борман: Я согласен с вами, капитан Ритшер.

Дёниц: Мой фюpep, я не понимаю, зачем вам нужны колонии не в Африке, коими мы владели, а на другом конце земного шара, в стране вечной мерзлоты. Восточные земли СССР подойдут нам гораздо больше.

Гитлер: Господин адмирал, вы решительно отказываетесь понимать суть нашего начинания. Антарктида – не просто кусок камня, покрытый льдом. Это прародина человечества, там живёт истинное человечество – арийская нация. Судя по всему, господин Готт прав и потомки арийцев, чья кровь не пережила смешения с низшими расами, до сих пор населяют эту кажущуюся безжизненной землю. Да, конечно. Мы вынуждены будем признать себя бастардами.

Дёниц: Я не понял, мой фюрер.

Гитлер: Поймёте позже, Дёниц, правоту своего фюрера. Мы есть плод смешения рас, но насколько глубже будет наш позор, если первыми в контакт с арийцами вступят наши враги. От этого меня бросает в дрожь. И чтобы избежать такого позора, я готов пойти на всё. Если потребуется отправить десяток лодок, я отправлю десяток лодок. Если потребуется отправить двадцать лодок, я отправлю двадцать лодок. Если потребуется отправить больше, я не задумываясь, это сделаю. Я могу послать в Антарктиду весь подводный флот рейха. Вы слышите, Дёниц?! Весь!!!

Дёниц: Как прикажете, мой фюрер.

Гитлер: Мои генералы и адмиралы никогда не были в состоянии оценить размах моих проектов. Они всегда роптали. Они роптали, когда я рвал позорный для немцев Версальский мир, когда я с помощью войск возвращал рейху Рейнланд, когда я без единого выстрела вошёл в Австрию и присоединил её к рейху. И всегда оказывался прав я, а не они! Я приказываю: к осени текущего года подготовить более масштабную экспедицию. Я приказываю исследовать весь антарктический континент, включая территории к востоку, западу и к югу от него. Свяжитесь с аргентинским правительством и попросите предоставить базу на Огненной земле. Руководителем проекта «А» продолжает оставаться партайгеноссе Гесс.

Гесс: Будет выполнено, мой фюрер.

Гитлер: Дёниц, приказываю вам задействовать военно-морскую разведку для решения важнейшей задачи. Мы должны знать все планы противника, касающиеся Антарктиды. Кто первым получит доступ к тайнам антарктов, тот будет господствовать над миром.

Гесс: Поймите, Дёниц. НСДАП – это не только политическая партия. Кто так считает, ничего не смыслит в национал-социализме. Национал-социализм – это воля к созданию человечества заново.

Гитлер: Правильно, Гесс. В Антарктиде, Дёниц, в будущем должна вырасти раса «подземных арийцев».

Наконец Гитлер прозрел. Те люди, которые в лучшие дни рейха клялись ему в верности, готовы были умереть за него, вдруг взяли и покинули его. В критический момент! Только Геббельс и Борман оставались с ним в обстреливаемом бункере, что утешало и успокаивало фюрера. С ним была и Ева, та самая скромная девушка из Мюнхена, что вскружила ему голову 16 лет назад. Она ждала своего звёздного часа. В честь дня рождения, выпив с фюрером по стаканчику шнапса, она по его просьбе оставила Гитлера в спальне, а сама задумала устроить вечеринку в бункере. Таким образом эта легковерная особа по своей наивности хотела отсрочить неизбежную катастрофу до завтра. В этот счастливый для нее день она хотела танцевать, пить, хотела забыть ужас настоящего, который грозил гибелью ей и Адольфу. Поэтому она, как озорная девчонка, хватала любого, кто встречался ей на пути, и за руку волокла с собой на второй этаж. Кто-то отыскал старый граммофон, полилась мелодия с пластинки «Кроваво-красные розы говорят тебе о счастье», и она обратилась к молчавшим вокруг нее людям, среди которых оказались Борман и Морелль.

– Что же вы стоите? – среди тишины вопросила она. – Все должны танцевать, все вместе мы будем веселиться!

И тут народ сбросил неловкость ситуации и пришел в движение. Как будто не было войны, как будто над бункером не было смертельных боев, пожарищ и перемешанного с кровью людского горя. Кавалеры приглашали дам. Хлопнули пробки, полилось шампанское. Нервничая от безысходности, в сторонке незаметным стоял Фегеляйн и пялился на Еву. Даже в эти ужасные дни, когда весь Берлин превратился в поле боя, она была хороша собой, но он был женат на ее сестре, что претило ему завести с ней любовную интрижку.

– Разрешите?! – обратился к Еве Хавель.

– С удовольствием!

Они танцевали недолго. Устав ждать, когда подвернётся удобный случай, Фегеляйн вышел на середину зала, говоря:

– Прошу прощения, Хавель!

– Да, конечно!

Уводя Еву за локоть от дипломата, Фегеляйн услышал её вопрос:

– В чём дело?

Прислонив её к стене, он произнёс:

– Мы должны покинуть Берлин, Ева. Убеди его или поезжай со мной. Ева! Ты умрёшь!!!

Невинная улыбка на лице Евы стала ответом на его слова. Почему-то перестала играть музыка. Все вокруг что-то обсуждали. На лицах был немой вопрос: «Сегодня танцы, а что будет завтра?»

Взобравшись на стол, Ева вопросила:

– Неужели нельзя завести музыку? Я хочу танцевать!

– Будут ли особые пожелания? – обратился к ней с вопросом полковник.

– Да! – ответила Ева. – Свинг!

В бывшей гостиной всех закружил бесшабашный вихрь, все пили шампанское и истерично хохотали, так как гурьбой было легче перенести ледяное дыхание смерти, с каждым часом становившееся всё реальнее и реальнее. И всю ночь напролёт Ева танцевала, а розы с пластинки сулили брошенным на произвол судьбы иллюзорное счастье.

Глава 3

21 апреля 1945 года. Москва, Кремль

В кабинет вошёл генерал Антонов. Сталин с трубкой в руке стоял у окна, потом пошёл начальнику Генштаба Красной Армии навстречу. Верховный главнокомандующий поздоровался с ним за руку, глядя прямо и пристально в глаза:

– Как ты думаешь, Алексей Иннокентьевич, не рановато ли мы дали ход этой директиве? – спросив, Сталин вновь оценивающим взглядом уставился на Антонова.

– Я думаю, это очень правильная и, что главное, своевременная директива, товарищ Сталин! – сказал генерал.

– Я напомню вам, товарищ Антонов, слова Ленина: «Первое дело – не увлекаться победой и не кичиться, второе дело – закрепить за собой победу, третье – добить противника». Что скажете на это, товарищ Антонов?

– Победа не за горами, товарищ Сталин! – не став медлить с ответом, произнёс Антонов. – Всем и так ясно, что власти Гитлера конец.

– Германия, товарищ Антонов, мне представляется сейчас разбитой страной, – стал говорить Сталин. – Да, всё верно, и вы, наверно, поддержите меня в том мнении, что немцы точны и аккуратны в своих действиях, когда обстановка позволяет фрицам осуществлять требования устава. В этом их сила. В этом я усматриваю успех диктатора, коим пока является Гитлер. Но есть и другое, товарищ Антонов. Немецкие вояки становятся беспомощными, когда обстановка усложняется и начинает не соответствовать тому или иному параметру устава. Эта обстановка требует принятия самостоятельного решения, которое не предусмотрено уставом. В этом их основная слабость. Не лез бы он, подлец, на Союз – и не знал бы, на что бывает способна доблестная Красная Армия, когда вероломно нападают на Родину Ленина, на бывшую империю, Московию русских царей.

Антонов стоял на месте и наблюдал, как Сталин ходит по кабинету, и взял инициативу в свои руки:

– Вы, товарищ Сталин, дали войскам прекрасную директиву!

– Это ты вновь говоришь о той, что мы приняли вчера? – походив некоторое время в раздумье, нарочито спросил Сталин и тут же сам ответил на свой вопрос: – Всё правильно, товарищ Антонов. Мы не собираемся уничтожать или ввергать в рабство немецкий народ, он сам стал жертвой обмана Гитлера и его банды. Мы намереваемся дать немцам возможность возродить свою жизнь на демократической и мирной основе. Я вижу лишь одну цель оккупации Германии советскими войсками и войсками союзников – полное разоружение и демилитаризация её военщины, ликвидация всей той промышленности, которая может быть использована для военного производства. Советские люди верят в то, что со временем немецкий народ, очнувшись от ужасов нацизма, сможет занять своё место среди свободных и миролюбивых народов мира. Именно на это и нацелена директива № 11072. Нам надо, несмотря на то что враг три года поганил нашу землю, изменить отношение к немцам, всё равно как военная сила они обречены, товарищ Антонов. Кто-то же должен отстраивать наши разрушенные города и села, выплачивать репарации, чтобы чем-то возместить тот урон, который понёс советский народ. Мне понятна благородная ярость моего народа, вот поэтому необходимо обращаться как с военнопленными, так и с гражданскими лицами лучше. Мы же не эсэсовцы, товарищ Антонов, на радость народам Европы, мы являемся освободителями от коричневой чумы. Жёсткое обращение с немцами пугает их, заставляет упорно сопротивляться – одним словом, не сдаваться в плен. Мне Берия докладывал о случаях мародёрства, грабежа и насилия. Это недопустимо для советского солдата. Действие, товарищ Антонов, рождает противодействие. Гражданское население организует банды, немцы, как огня, боятся справедливой мести русских, но нам расправляться надо не с целой нацией, а с её руководителями, которые превратили немецкое государство в орудие своих злодеяний. Это мерзавцу Гитлеру не сойдёт с рук, фюрер и его шайка должны понести заслуженное наказание. Сейчас, когда рейх в агонии, нам невыгодно такое положение вещей, когда немцы видят в наших солдатах оккупантов. Поэтому, товарищ Антонов, надо к немцам относиться более гуманно, что в свою очередь облегчит нашему командованию ведение боевых действий на их территории, снизит упорство немцев в обороне. Мы не преследуем, как это делал с нами Гитлер, агрессивные цели, нашим солдатам необходим мир. Не за горами война с Японией, а немецкий народ как жил, так и будет жить дальше. Гитлер пришёл, Гитлер ушёл, сами немцы остались. И я, Сталин, хочу с ним сотрудничать, а не воевать. Нашим военным необходимо в районах Германии к западу от линии устья реки Одер, Фюрстенберг, западнее реки Нейсе создавать немецкие администрации, а в освобождённых от фашистов городах ставить бургомистрами тех лиц, которые не запятнали свою честь службой у Гитлера. Я приказываю рядовых членов НСДАП не трогать, нам это делать не с руки, хотят они этого или нет, они будут более лояльно относиться к Красной Армии. Вожаков, кто не успел удрать, задерживать и предавать суду. Но все эти меры, что оговорены в директиве, не должны приводить к снижению бдительности наших войск и панибратству с немцами. Вот такие предстоят задачи, товарищ Антонов! – закончив, Сталин подошёл к карте на столе.

– Кстати, товарищ Антонов! – выбивая трубку и стоя вполоборота к Антонову, сказал в заключение Сталин. – Идите к себе, работайте. Я сейчас буду писать ответ на послание Черчилля.

Всю эту ночь Мюллер провёл в стенах своего кабинета. Стрелки настенных часов показывали 7 утра, но сна не было. Он был один, так как группенфюрер определённо опасался, чтобы кто-то из подчиненных не стал свидетелем его ночных бдений, не дай бог, влез к нему в душу, куда он боялся впустить даже самого себя. Поэтому он отдал распоряжение не тревожить его до утра, за исключением срочного вызова в фюрербункер. Вчерашний разговор с фюрером не выходил у него из головы, цепкая память бесконечно прокручивала один эпизод за другим, и к утру у Мюллера в голове сложилась своя мозаика предстоящего поведения фюрера в бункере.

За всю ночь ради этого стоило не сомкнуть глаз. Начальник гестапо понимал, что сегодня начинается феерическая сцена всеобщего краха, то, наступление чего он предчувствовал последние два года. Он похвалил себя за то, что оказался на высоте своих пророчеств. Ему не надо было гадать, чтобы понять, что вместе с гибелью режима Гитлера закончится и его власть, а вместе с ней в прошлое уйдут многие его заслуги и достижения, и, безусловно, найдётся много таких, кто при новом режиме напомнит о них. Дальше – тюрьма, избиения, смерть. Такое развитие будущих событий его не устраивало. Пора было прятать концы в воду, уходить, но предусмотрительный Мюллер хотел обставить свое исчезновение таким образом, чтобы оно не вызвало подозрений ни у врагов, а главное, ни у Гиммлера. Сам Гитлер был соавтором его плана, в услугах рейхсфюрера СС, как и предполагал Мюллер, он уже не нуждался. Помыслы Мюллера, хотел он того или нет, теперь должны были повиноваться воле переменчивого ветра судьбы. Что такое судьба? Мюллер долго размышлял над этим вопросом, прежде чем нашел ответ, поразивший его своей простой сложностью. Судьба, по мысли Мюллера, подобна женщине. Она лишь в том случае даёт шанс одержать над собой верх, когда её бьют и толкают, иного, по крайней мере Мюллеру, не дано. И шеф гестапо, в этот апрель рискнувший сыграть с ней ва-банк, принял за аксиому то утверждение, что судьба лишь наполовину способна распоряжаться поступками человека. А другую же она оставляет на его усмотрение. В дальнейшем всё зависит от силы воли и характера человека. И жизнь, та, в которой он променял авиапилота на сыщика, показала, что он не ошибся. Соразмерять свой образ действий с обстоятельствами момента стала альфой и омегой успеха Мюллера. Усердно сажая в тюрьмы нацистов, а с их приходом к власти коммунистов, Мюллер предпочитал казаться тем, кого мало кто из начальства понимал. Каждый видел в нём невзрачного чиновника, но никак не того, кем он был на самом деле. Это устраивало Мюллера, ведь он справедливо считал, что большинство людей в целом судят больше на взгляд, чем на ощупь. По своему житейскому опыту Мюллер знал, что всякому человеку дано видеть многое, а вот притронуться к сути вещей дано не каждому. У него всё должно было получиться. Крах рейха не стал препятствием, а обязывал к хитроумным действиям. Вот и сейчас, до мелочей обдумав предстоящую комбинацию с Бруком и Кэт, Мюллер, подбодрив себя парой рюмочек коньяка, нажал на кнопку звонка, бодро встал, взял со стола бутылку и рюмку, убрал всё это в сейф, а потом подошёл к окну, где давно рассвело. Мюллер посмотрел на небо и нахмурился. Ах, эта весна! Сейчас по всей Германии цвели сады, в рощах заливались соловьи, по своему игнорируя дух людских битв, и Мюллер поймал себя на мысли о том, что жить в городе ему всегда претило. Вот такие получались забавные виражи судьбы. Выходцу из простого народа больше импонировала деревенская тишина, мычание коров и запах лугов. Серые будни города были чужды ему, но в имперском Берлине его удерживал долг службы, хотя зов сердца звал к земле, к возврату в родную Баварию. И только теперь, глядя на небо, Мюллер с тоской понял, что для него возврат к берегам детства неосуществим. Открылась дверь. Мюллер резко обернулся, вопросительно осведомляясь:

– Штурмбаннфюрер Оскар Стрелитц?

– Так точно, группенфюрер!

Стрелитц почувствовал на лбу взгляд шефа. Став прежним, Мюллер излучал обманчивое спокойствие. Его опухшие глаза не могли выдать Оскару и доли того, что за идеи носились в голове бодрствовавшего всю ночь шефа. Вплотную подойдя к Стрелитцу, и хитровато щурясь, Мюллер задал озорной вопрос:

– Ну, дружище, какие известия?

– Пока, группенфюрер, особых не наблюдается.

– А жаль, Оскар, жаль. В Берлине каждый день, но что-нибудь да происходит. В большинстве случаев удручающих событий. Вам проще было бы сказать, что всё у нас как и прежде. Одним словом, хуже не бывает.

– Я полностью согласен с вами, группенфюрер.

– Вот так-то оно будет лучше, Стрелитц. Как там наш подопечный? За ночь не поумнел?

– Трудно сказать, группенфюрер. Они, евреи, все какие-то странные. Вот и этот. Уставился взглядом в одну точку на потолке камеры, всё гадает, как мы с ним поступим – скоро повесим или пристрелим, как бешеного пса.

– Пусть себе гадает, как та старая цыганка, – сказал Мюллер. – Неведение, Стрелитц, и есть одна из форм пыток. Пусть изощряется, помучится, пострадает по вольной жизни, так легче будет с ним работать. Когда им плохо, они становятся податливым материалом. А вообще, если серьёзно, вешать его пока не стоит, а вот бока ему намять не помешало бы. Для острастки. Чтобы жизнь не казалась раем, а про нас, гестапо, не говорили, что мы зря свой хлеб кушаем. Сильно его не бейте, но постарайтесь так, чтобы ваше рукоприкладство привело к нужному результату.

– Это приказ, группенфюрер?

– Нет, Оскар, лишь благое пожелание, но сегодня он должен дать согласие работать на нас. И заставьте его, дружище, пойти на этот шаг. Мне наплевать, как ты и Зигфрид этого добьётесь, но сделать это следует непременно.

– Так точно, группенфюрер.

– Да! И чаще там приглядывайте за ним, а то чего доброго, этот паршивец возьмёт да и наложит на себя руки. У вас на всё про всё два часа. За это время, прежде чем еврей дозреет до беседы со мной, вы должны выбить из него согласие работать на нас. Не забудьте доставить ко мне Кэт, даже если она на работе в фюрербункере. Она сегодня нам пригодится. Всё, выполняйте.

Утром Гитлер отдал приказ генералу СС Феликсу Штайнеру выступить из района Ораниенбаума на помощь Берлину, а в 11 часов 30 минут русские пошли на штурм города. Фюрербункер пришёл в движение. Злой и небритый, Гитлер появился в коридоре:

– Что происходит? Откуда ведётся огонь?! – при этом этом Гитлер размахивал руками, его щёки пылали от ярости. На этот крик-вопрос фюрера ни Бургдорф, ни фон Белов, ни Гюнше не смогли дать вразумительного ответа. В этот момент вместе с Линге показался Борман. Рейхсляйтер был явно встревожен начавшимися событиями, он отлично понимал, что утреннее настроение Гитлеру испортила не усталость, а начавшаяся вакханалия на просторах города.

– Центр Берлина, мой фюрер, находится под обстрелом советской артиллерии, – за всех ответил Бургдорф. На нём не было лица, одна растерянность.

– Я не думал, что артиллерия русских так близко, – сказал Гитлер, прислушиваясь к гулу самолетов противника над бункером, далее обращаясь к Борману: – Мартин! Немедленно соедините меня с Коллером!

– Да, мой фюрер! – услужливо сказал Борман. Глаза партайгеноссе говорили о бессонной ночи, о боязни расплаты. – Я дам соответствующее распоряжение.

Покинув находившихся офицеров в коридоре, Гитлер и Борман оказались у телефонного коммутатора. Вскочив с мест и отдав вождю нацистское приветствие, телефонисты выслушали из уст Бормана устный приказ, а через две минуты соединили фюрера с Коллером. Начальник штаба люфтваффе пребывал на своём командном пункте и без напоминаний фюрера был в курсе, что происходило на улицах Берлина.

Гитлер: Коллер! Я приказываю, слышите, приказываю вам немедленно задействовать авиацию! Советская артиллерия должна замолчать!

Коллер: Это трудновыполнимо, мой фюрер! Русские открыли массированный огонь по центру Берлина.

Гитлер: Я это знаю и без вас, Коллер. Выполняйте. И немедленно перебросьте личную армию рейхсмаршала из Каринхалле на защиту Берлина.

Коллер: Но, мой фюрер, у рейхсмаршала нет никакой армии.

В ответ Коллер услышал телефонные гудки.

– Он размышляет, как кретин! – зло выпалил Гитлер.

– Мой фюрер! – произнёс Борман – Постарайтесь договориться, иначе разрушений будет много.

– Да, Мартин, ты прав! – согласился Гитлер.

Не успел генерал Коллер отойти от телефона, как тот зазвонил вновь.

Коллер: Да, я слушаю.

Гитлер: Я решительно требую от люфтваффе отбить атаку на северо-востоке Берлина.

Едва собравшись с мыслями, Коллер так ничего и не успел ответить. Гитлер бросил трубку.

– Вы поступили мудро, мой фюрер! – заверил Борман.

– Пока нас, Мартин, не взяли в плен русские, надо что-то предпринимать! – произнес Гитлер. – Передайте бригаденфюреру Монке мой приказ: срочно сформировать из всех немецких сил и средств группу для обороны рейхсканцелярии. С этого дня моя Ставка переносится на нижний уровень бункера.

– Ваш приказ – для всех нас закон, мой фюрер!

– Вот и хорошо.

Заметно ухудшившаяся обстановка во второй половине дня заставила Гитлера вновь позвонить Коллеру.

Гитлер: Коллер! Действуют ли люфтваффе?

Коллер: Да, мой фюрер.

Гитлер: Сосредоточьте удар на юге Берлина.

Коллер: Да, мой фюрер, но…

Гитлер: Что «но», Коллер?

Коллер: Но связь затруднена, по крайней мере, нужно дождаться завтрашнего утра, чтобы получить об этом минимум информации.

Гитлер: Не распускайте нюни, Коллер! Генерал ли вы, в конце концов, или нет? Где реактивные самолеты? Недавно Геринг докладывал мне, что они есть у вас в наличии в Праге.

Коллер: Да, мой фюрер! Но русские так озверели в своих непрерывных бомбардировках, что они не могут вылететь.

Гитлер: Я давно знал, Карл, что люфтваффе ни к чёрту не годятся, а её командующих надо повесить. Я отдам вас под трибунал, генерал, за сопротивление моему приказу. Выполняйте то, что я от вас требую, иначе я отдам вас в руки гестапо.

Коллер: Мы предпримем экстренные меры и придём на помощь Берлину.

Гитлер: Пока не поздно, генерал, сделайте же что-нибудь. И вот увидите, перед вратами Берлина враг потерпит величайшее поражение в своей истории.

Положив трубку, Гитлер обратился к рядом стоявшему Борману:

– Дорогой Мартин! Ты лишний раз убедился в том, что мой гнев побуждает генералов к действию. Того, кто бросает в бой свой последний батальон, ждет слава победителя. Это, Мартин, говорю не я, а история голосом Фридриха Великого.

В камеру вошли два эсэсовца. Ожидая от этого появления нехорошую прелюдию, Брук всем естеством вжался в стенку кровати. Они пришли за ним. Его мир сжался до пределов этой камеры. На Брука накатил страх, парализующий разум. Сейчас арестант находился в состоянии тревожного ожидания, он разом почувствовал, как всего его охватило чувство безнадёжности. Брук почувствовал теплую влагу в уголках глаз, и до него дошло, что это слёзы. Какая будет невосполнимая утрата… Прежде всего для Кэт. От переживания этого испытываемый им ужас теперь помог очистить его мозг, избавить Брука от сожалений. Всё, что он хотел, – поскорее и безболезненно избавиться от жизни. За зарешёченным окном была слышна канонада, русские вошли в Берлин, но двоих это не волновало. Стрелитц закурил, испытывающим взглядом смотря на еврея, а Зигфрид шагнул к нему, вздёрнул за грудки и под смешок штурмбаннфюрера отпустил того на край нар. Человек терял свой облик у них на глазах.

– Радуемся жизни, еврей? – произнёс беспощадный Зигфрид. – Радуйся, радуйся. Лови момент, пока шеф добрый, завтра он может переменить своё решение – и тебя будет ждать безымянная могила. Такие евреи, как ты, рейху не нужны.

Брук молчал, Стрелитц продолжал буравить его взглядом, а потом произнёс:

– Меня начинает, Брук, раздражать это ожидание. Вы вольготно живёте в камере, а наши дети, солдаты, старики и матери гибнут под бомбёжками. Понимаете, как это несправедливо? Еврей сидит в камере, а нация погибает. Это неслыханно, чудовищно! И благодарите группенфюрера, он у нас человек добрый, будь я на его месте, то не стал бы с тобой церемониться. Кофе, сигареты, чай тебя не спасут, если папаша Мюллер будет тобой недоволен. Ты уж постарайся его задобрить, сотрудничай с нами.

– Я счастлив, что герр Мюллер предоставил мне возможность жить, – тихо ответил Брук. – И я понимаю, что должен сделать всё возможное, чтобы не вызвать его недовольства.

Его слова произвели на эсэсовцев хорошее впечатление, Брук не знал, по какой-то причине, но они поверили ему.

– Ты должен не только его благодарить, но и делать то, еврей, что он тебе прикажет, – сказал Стрелитц. – Иначе я затрудняюсь сказать, что он с тобой сделает, если ты будешь и дальше упрямиться. Ладно! Хватит тут разводить слова! Вставай и пошли!

Брук было повременил, но сильным ударом ноги в живот Зигфрид заставил его пошевеливаться быстрее. Было очень больно, но Брук поторопил себя встать и с покорностью протянул руки. С усмешкой в глазах Зигфрид защёлкнул на запястьях наручники и дулом автомата стал выталкивать Брука из камеры. Покидая камеру с пистолетом в руке, Стрелитц бросил в спину еврея слова:

– Для тебя, еврей, группенфюрер приготовил весьма интересное зрелище.

Куда они его повели, Бруку стало известно тогда, когда они вывели его во внутренний дворик тюрьмы. Расстрельная команда явно кого-то поджидала. Стрелитц подошёл к военному прокурору, вкрадчиво шепнул ему на ухо, тот недобрым взглядом уставился на Брука и согласно закивал головой. Восемь приговоренных к расстрелу человек, бывших эсэсовцев, стояли у стены. В глазах каждого Брук прочитал животный ужас, и когда Стрелитц прямиком отправился к нему, еврей понял всё. Девятым в этом списке смертников стал он.

– Не правда ли, Брук, занятное зрелище?! – проговорил Стрелитц.

– Давай, давай, еврей, поторапливайся! – дулом автомата Зигфрид стал подгонять близкого к панике еврея, пока тот не занял приготовленное место у столба. Воцарилась жуткая тишина.

– Именем фюрера, все вы приговариваетесь к смерти через расстрел! – откашлявшись, в полной тишине трижды произнёс военный прокурор. – Прошение о помиловании отклонено!

Вперёд вышли девять солдат и освободили осужденных от наручников, а потом, отойдя на исходную позицию и взяв автоматы наизготовку, прицелились. Брук обречённо закрыл глаза, где плескался страх, ждал того, что сейчас последует.

– Огонь!!! – прозвучал приказ военного прокурора.

От выстрелов древесина столбов обагрилась кровью. Находившийся здесь доктор стал осматривать тела расстрелянных. Один парень в предсмертных конвульсиях корчился на земле, у него изо рта текла кровь. Доктор прикладывает пистолет к виску и нажимает на курок. Прогремел выстрел. Прозвучал отрывистый приказ. Расстрельная команда ушла. Стрелитц и Зигфрид подошли к девятому столбу. Брук ничком лежал на земле, видимо, мёртвый.

– Всё это совершенно лишнее. Ну! Хватит вам, герр Брук, притворяться, – громко произнёс Стрелитц, обнаруживая в себе разочарование. – Что правда, то правда. Кто здесь умер, тому туда и дорога. Фюрер знает как поступать с предателями. А теперь, Брук, не повторяйте здесь сцену, на которой вас прикончили. Вставайте, у нас и так дел по горло.

В ответ никакого движения.

– А может, он и вправду получил разрыв сердца? – поинтересовался у Стрелитца Зигфрид, носком сапога дотрагиваясь до спины арестанта. Потом он повернул голову к столбам, пальцы рук оставались на автомате.

– Скорее всего, Зигфрид, он всё слышит, – Стрелитц был убеждён в том, что говорил. – Сейчас проверим его слух. Вставай, тебе говорят! – Пинок по ребрам донёс до сознания еврея голос Стрелитца. Брук приподнялся. Живым и невредимым.

Зигфрид достал ключ и под молчаливые взгляды троих стал снимать с Брука наручники. Освободившись от них, Брук стал растирать отекшие руки и ноги. Мюллер с любопытством наблюдал за ним, Кэт в немом ужасе уставилась на вошедшего любовника, а Зигфрид и Стрелитц беспристрастно выполняли свою работу. Служба, она и в рейхе служба. Брук замечал, что Мюллер настроен на недобрые мысли, бродившие в голове того с самого начала их «случайного» знакомства. Что здесь могла делать Кэт? С этим вопросом на лице Брук обернулся к Кэт. Мюллер с каким-то наслаждением садиста увидел, как тот моментально побледнел и непонимающими глазами уставился на группенфюрера, как на привидение. К удовлетворению Мюллера у еврея даже губы задрожали, приняли синюшный цвет.

– Ну что, Брук, вы довольны? – с вызовом спросил Мюллер. – Я исполнил своё обещание. Как видите, ваша дражайшая Кэт перед вами – целая и невредимая. В отличие от тебя, любвеобильного еврея, я, знаешь ли, с дамочками типа Кэт несильно жажду общаться. Не приемлю женских истерик, слез навзрыд, даже в стенах гестапо.

Усмехнувшись, Мюллер плюхнулся на стул. Закурил, при этом не забыв пустить струйку дыма вверх.

– Мне очень жаль, Брук, что вам пришлось испытать это, но вы живы, и ладно. А вы, Кэт, все сделали для того, чтобы я воспылал к Бруку вполне понятным отвращением. На всех поворотах судьбы, Кэт, надо оставаться самим собой, а не пороть горячку там, где можно разумно договориться. Вот и сегодня лично, руками моих подчиненных, я сделал так, чтобы ваш Брук был приучен к смерти.

Старательно погасив в пепельнице дотлевающую сигарету, Мюллер сноровисто поднялся с места, подошёл к Бруку, придвинул свое лицо к его лицу и произнёс:

– Завтра ты и Кэт будете в фюрербункере. Лично вы, Кэт, там удалите одному пациенту зубы, а вместо них поставите подлинные протезы фюрера.

С этой фразой Мюллер прищурился, будто пытаясь разглядеть Брука внимательно. Кэт при этом отважилась даже улыбнуться.

– Мы знаем, друзья мои неподсудные, только один принцип – следовать приказам нашего фюрера, на деле доказать, что мы остались прежними, верными только нашему фюреру Адольфу Гитлеру. Поэтому, дружище Брук, я тут приготовил необходимое, но для вас приятное. Находясь здесь, у меня в «гостях», вы как цивилизованный человек обязаны пользоваться предметами личной гигиены. Не сочтите это за причуду папаши Мюллера, это моя забота о вас. И сегодня же снимите, пожалуйста, свою идиотскую робу арестанта, она вам не к лицу. Считайте, что мы подружились: я, фрау Кэт и ты, еврей.

– Да, герр Мюллер, – проговорил вслух Брук. – Я немец с еврейской судьбой.

– Охотно этому верю, Брук, – вздохом выразил своё сочувствие Мюллер. – Я бы даже сказал, что у вас верное понимание того, что с вами может случиться, откажись Вы от той спасительной соломинки, которую я вам предлагаю. Мне бы очень не хотелось, Брук, чтобы мои чересчур суетливые подручные изложили вам мою мысль более убедительно, избивая вас.

«Ну, давай же, кретин, соглашайся!» – подумалось в этот момент Мюллеру. Он озадаченно потёр подбородок, вновь прошёлся по комнате, опять остановился напротив Брука и внимательно посмотрел на него. Этот Брук явно не был создан для службы рейху, впрочем, сам рейх задумывался не в расчете на подобную задачу, с которой из-за боязни смерти справится этот малодушный еврей. С этой мыслью Мюллер достал сигарету, закурил при всех, обернулся к Бруку со словами:

– Вас, Брук, не пугает неизвестность? Молчите. Не можете или боитесь говорить, – как хотите. Лично я боюсь. Зигфрид и Стрелитц, можете остаться за дверями. У меня к Бруку и Кэт особый разговор.

Подчинённые повиновались.

– Ваш страх, Брук, замешан на ненависти к нам. Бросьте свои фокусы, лучше хватайтесь за жизнь. Скажу вам, ребята, одно: война проиграна, враги начнут следствие и розыск наших руководителей. Вы, друзья, должны провести необычную работу в обстановке строгой секретности и в самые сжатые сроки.

– Я скажу, герр Мюллер, скорее да, чем нет.

– Вот это другое дело, молодец, Кэт, – поощрительно улыбнулся ей Мюллер. – Втолкуйте эту простую истину своему парню, если он, конечно, хочет жить.

– Милый! Мы уже столько с тобой перенесли. Герр Мюллер, скажите ему, что не нужно быть категоричным, когда дело касается жизни. Я думаю, он станет сотрудничать с вами, – пообещала Кэт.

– Вот и хорошо! Считайте это поручением фюрера. Я разрешаю вам привлечь необходимое число сотрудников, но не раскрывая перед ними сути задачи.

– Что я должна сделать?

– Логично! – подумав, согласился с Кэт Мюллер. – Люди, Кэт, так простодушны и столь поглощены насущными заботами, что обманщик всегда найдёт того, кто даст себя обмануть. От вас, фрау Хойзерман, так как вы принимали самое непосредственное участие в лечении нашего фюрера, требуется оставить в подходящем месте медицинские документы и заставить свидетелей, а русские умеют их быстро находить, дать ложные показания. Если вы окажетесь в плену у большевиков, то от вас непременно потребуют подробно описать ротовую полость нашего фюрера, его анатомические данные. Делайте это с присущей вам покорностью, а для пущей убедительности вы должны изобразить испуг на лице, даже заплакать при виде русских, испытать невообразимый шок в момент, когда русские предъявят вам для опознания челюсть фюрера. Вам, женщинам, не занимать притворства, воспользуйтесь им в полную силу. В целом, Кэт, я призываю вас держаться спокойно, охотно давать показания, охотно помогать следствию. Я вас не накажу, если до меня дойдет слух, что где-то вы самовольно проявили инициативу. Ваш протеже профессор Блашке будет эвакуирован, но его архив фюрер решил оставить в Берлине. На допросе у русских вы должны «вспомнить», что у профессора в бомбоубежище канцелярии есть второй стоматологический кабинет. Вы должны убедительно указать русским, что именно он и есть то место, где сохранилась часть медицинского архива. В этот момент в игру войдет ваш возлюбленный Брук. Он как бы случайно окажется у дверей клиники профессора Блашке, после приветствия представителя советского командования с красной ленточкой в петлице станет добровольно содействовать русским в идентификации зубных протезов. В этом, Кэт, и заключается ваша работа. Вы остаётесь здесь, в Берлине. Хотите вы этого или попытаетесь бежать на Запад, – позволить это я вам не могу. И знайте, фрау, что с этого дня за каждым вашим шагом будет следить мой личный агент, агент гестапо-Мюллера. Другого шанса у вас нет. Вы, Кэт, должны послужить рейху и таким образом смыть с себя позорное пятно укрывательства еврея. Не бойтесь русских, они не кусаются. Вы же настоящая арийка. Все материалы, благодаря которым вы заверите русских, что челюсти фюрера что ни на есть самые настоящие, заблаговременно подготовлены моими сотрудниками для русских экспертов. С вашей предстоящей работой, Кэт, мы, как видите, разобрались. Теперь о том, что должен сделать Брук. Суть дела, которым займётся Брук, можно изложить в нескольких абзацах, – при этом Мюллер стал загибать пальцы, перечисляя всё, что требовалось от Брука. – Когда в кабинет профессора Блашке прибудут советские офицеры, Бруку предстоит попасть туда как бы «случайно». Именно вы, Брук, будете должны убедить русских в том, что находитесь здесь по просьбе Кэт и что именно от неё вы услышали все подробности событий, которые произойдут в бункере в скором времени. Будьте настороже, Брук, и запомните, что у русских есть такая черта, как обращать пристальное внимание на мелочи. Так вот. Вы должны будете взять на память несколько выписок из врачебного журнала. Ознакомившись с ними да ещё и с вашими разъяснениями, русские для себя уяснят, что вы говорите правду. И выглядеть вы должны по-весеннему, без пальто, в тёмном пиджаке. С русскими вы должны быть дружелюбны, а на их вопрос о сотрудниках профессора Блашке воскликните: «Ещё бы! Вы имеете в виду Кэтхен Хойзерман? Она у себя на квартире в двух шагах отсюда!»

– Кэт! – обратился к женщине Мюллер. – Вы будете ждать Брука и русских в синем пальто. Брук должен сказать: «Кэтхен, вот русские». Если русские спросят, а они спросят обязательно, об истории болезни Гитлера, то вы скажете: «Конечно! Там же хранятся и рентгеновские снимки зубов!» Вы достанете ящик с картотеками, который мои люди оставят в нужном месте, и станете быстро перебирать их. Отыщете картотеку фюрера; но рентгеновских снимков там не окажется. Так надо. Вы изобразите задумчивость на лице, а потом поделитесь с русскими догадкой о том, что, возможно, они находятся в кабинете профессора Блашке в имперской канцелярии.

Нервно проведя ладонью по подбородку, Мюллер оставил в раздумьях Кэт и Брука, а сам поспешил к дверям кабинета. Открыв дверь, Мюллер позвал:

– Идите сюда, парни.

Зигфрид и Стрелитц вошли, тупо уставясь на шефа.

– При свидетелях, Брук, вы сделаете выбор – да или нет.

Кэт не знала, как повести себя в подобной ситуации, её умоляющие глаза уставились на Брука.

– Я выполню всё, группенфюрер, что вы прикажете.

Именно это Мюллеру и хотелось услышать.

– Я в этом и не сомневался, Брук, – в похвале Мюллера был привкус хитрости. Во избежание стрессовых ситуаций, как эта, вам необходим отдых. Правда, у вас в камере сыровато. Не находите? – Мюллер помолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал предельно серьёзно: – Но, к сожалению, вам снова придётся вернуться туда. Думаю, ненадолго. Вот и хорошо, что вы оказались благоразумны, а слабое сердце Мюллера прощает вас. Простит гестапо, значит, мои милые, простит и Бог, – осклабился Мюллер, говоря это Кэт и Бруку.

15 часов 00 минут

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Геббельс, Борман, Хавель, Бургдорф, Шёрнер, Венк, Кейтель, Йодль, Кребс, Дениц, Фегеляйн, Риббентроп.

– Господа! Фюрер! – как и вчера, войдя первым в комнату совещаний, произнёс Борман. Гитлер вошёл сюда спокойным человеком, только трясущаяся рука, которую он упрятал за спиной, выдавала в нём душевную неуравновешенность, но он решил бороться до конца. Все участники совещания дружно вскинули руки в нацистском приветствии и проорали «Хайль!».

– Господа! – начал фюрер. – Сегодняшний артобстрел русских я воспринимаю как личное оскорбление. Никогда ещё не было войны, настолько ярко выраженной и настолько исключительно еврейской. По крайней мере, я принудил их сбросить маски. Да, да, господа. Именно я и никто другой открыл всему миру глаза на еврейскую опасность, мы скрыли еврейский нарыв, и мир будущего будет вечно благодарить нас. Я есть последняя надежда Европы, а вы же, немцы, избранная раса. Именно за это нас ненавидят враги, потому что сами неполноценны, и поэтому боятся нас. Так ли, доктор Геббельс?

С этим вопросом Гитлер прошёл к столу.

– Совершенно верно, мой фюрер! – сказал Геббельс. – Все трусы и предатели уже покинули столицу. В нашем строю остались лишь самые решительные и бескомпромиссные революционные борцы.

– Всё верно, вы молодец, доктор Геббельс! – похвалив, Гитлер встал с места и шаркающей походкой подошёл к соратнику и в порыве одобрения похлопал того по плечу. – Вы всегда были рядом со мной! Ваш призыв к членам «Вервольфа» в Берлине и Бранденбурге подниматься на борьбу против врага достоин всяких похвал. Докладывайте, Кребс!

– Утром, мой фюрер, русские вступили в северо-восточные окраины Берлина, – произнёс генерал, отчего на лице Кейтеля проступило выражение недоумения. В отличие от Кейтеля, Кребс ещё не знал, как надо было докладывать фюреру.

– Это в черте города! – ужаснулся Гитлер.

– Да, мой фюрер! – невозмутимо продолжал Кребс. – Но в остальном русским не сопутствует успех. Они застряли у Котбуса, а их танки завязли в перегороженных завалами и противотанковыми рвами лесах под Цоссеном.

– В городских трущобах Берлина черты характера немцев формируются изворотливостью и жестокостью, – произнёс Гитлер. – Продолжайте!

– Таким образом, мой фюрер, русским пришлось в неимоверном напряжении преодолевать кольцо укреплений на дальних подступах к Берлину.

– Но это не помешало им очутиться в нём! – язвительность слов Гитлера покоробила было генерала, но он произнёс далее: – ОКВ обосновалось в Крампнитце у озера Ванзее. Войска Буссе и Мантейфеля держутся неплохо, но Жуков протаранил оборону у Врицена и почти достиг Ораниенбурга.

– И что?! – вопрос-интерес прозвучал в устах фюрера.

– Мой фюрер! – Кребс почувствовал, как у него поджилки затряслись. – Армия Мантейфеля попала под угрозу окружения.

– И что было вами сделано, чтобы этого не случилось? – справился у Кребса почти ласково Гитлер и злым взглядом уставился на генерала.

– Мой фюрер! – продолжал докладывать Кребс. – В бой брошен танковый корпус генерала Штайнера.

Все участники совещания заметили, как встрепенулся Гитлер.

– Да, да, Кребс! – фюрер загорелся надеждой. Генералы, силясь понять задумку Гитлера, вслед за ним подошли к карте. – Штайнер должен выправить эту ставшую идиотской ситуацию. Вот, смотрите! – Гитлер метнулся к карте и постучал указательным пальцем в ту точку на ней, что привлекла его внимание. – Русские попытаются окружить Берлин с севера и тем самым растянут свой правый фланг. Именно здесь должен быть нанесён контрудар. И это сделает армейская группа Штайнера. Контрнаступление! – в глазах Гитлера наблюдался блеск. – Вот что мне нужно, Кребс! Штайнер нанесёт русским сокрушительный удар с юго-востока. Одним ударом он разгромит армии Жукова и тем самым лишит русских весьма реального плана окружения Мантейфеля.

– Гениально, мой фюрер! – восхищение Геббельса передалось другим.

– Но, мой фюрер! – жёсткий реализм слов Кребса насторожил всех. – Две дивизии 12-й армии уничтожены в районе к северу от Брауншвейга. Своим наступлением Венк, к сожалению, не снял блокаду в Гарце 11-й армии.

– Судьбу народа, Кребс, можно изменить лишь бурей горящей страсти; но страсть можно разбудить лишь при условии, если ты сам несёшь её в себе.

– Мудро сказано, мой фюрер, – проговорив, Борман записал в блокнот эти слова.

– Не поддавайтесь панике, Кребс, а слушайте мой приказ! – произнёс Гитлер.

– Да, мой фюрер! – Кребс весь обратился во внимание.

– Я приказываю пяти дивизиям Венка ликвидировать неприятеля за Эльбой, к югу от Магдебурга, окружить его в районе Барби, повернуть на восток и идти на выручку Берлина. Согласен ли генерал Венк?

– Да, мой фюрер! – подтвердил Венк.

– А точнее? – спросил у Венка Гитлер.

– Мой фюрер! – стал говорить Венк. – Я планирую нанести контрудар по американцам в Гарце и выдвигающимся на рубеж Эльбы войскам союзников. Верные фюреру войска готовы выполнить поставленную боевую задачу и добиться коренного перелома событий между Среднегерманскими горами и Эльбой, разбить врага на линии Магдебург – Люнебург – Брауншвейг и соединиться с танковой группой после форсирования Эльбы, сейчас ведущей бои в районе Юльцена.

– Это та, что наступала на Дрезден?! И наступление было отражено?

– Да, мой фюрер! – вместо Венка ответил Кейтель.

Гитлер слушал Венка стоя, упираясь кулаками в поверхность стола, а по окончании его доклада сказал:

– Мне нравятся такой ум и такая прямота! А что скажет фельдмаршал Шёрнер? Вы, Шёрнер, хорошо знаете, как убеждать своего фюрера.

– Мой фюрер! – подобострастно начал Шёрнер. – Как вы знаете, спокойные фронты всегда опасны. Благодаря действиям моей группы армий «Центр» от Карпат до Франкфурта достигнута хоть какая-то стабильность. Посредством контрудара мне удалось остановить наступление Конева.

Гитлер: Вы вселяете в меня надежду, Шёрнер. Так как генерал Штайнер пока не оправдывает моих надежд, то я обращаю свой взор на Вас и на 12-ю армию Венка. Сейчас она с боями идет с запада на Потсдам, благо сегодня штаб вермахта передислоцировался туда из Цоссена.

– Так точно, мой фюрер! – Кейтель подтвердил слова Гитлера.

Гитлер: Поэтому я поручаю вам, Шёрнер, осуществить прорыв войск на Берлин.

Шернер: Я полностью согласен с вами, мой фюрер.

Гитлер: Вот и славно. Я не ошибался, когда принимал решение о производстве вас в фельдмаршалы. Что скажет нам Йодль?

Йодль: Сегодня авиацией союзников из строя выведен линкор «Лютцов». На Западном фронте бои южнее Дессау. Штутгарт окружён. Как вы знаете, русские совершили на Берлин массированный налёт.

– В столице зафиксировано 50 пожаров! – констатировал Геббельс.

Гитлер: Кейтель, я категорически приказываю вам сделать всё, но советское наступление должно быть отражено.

– Для этого предпримем все меры! – заверил Кейтель Гитлера.

Гитлер: Я приказываю немедленно отвести 56-й танковый корпус Вейдлинга и выставить его под Берлином. Йодль! Я твердо заявляю, и передайте это как мой приказ: Офицер, который допускает бегство своих солдат, будет расстрелян в течение пяти часов.

Йодль: Да, мой фюрер!

Гитлер, расхаживая по комнате, стал говорить:

– Я могу вам заявить лишь одно: я буду бороться так долго, пока у меня останется хоть один солдат. Когда последний солдат покинет меня, я застрелюсь. Да, да, Йодль! Я ожидал, что юг будет сопротивляться дольше, чем север, и поэтому отправил большую часть штаба на юг. Жаль, что всё так складывается. Но я себя превосходно чувствую в обществе великих исторических героев, к которым сам принадлежу. Кто сказал, что я не обличён особым, Господним покровительством? Да, господа. Вот посмотрите. Наступит момент, когда Англия и США просто из чувства самосохранения, выступят против этого, ставшего непомерным, пролетарско-большевистского колосса и молоха. Пока я удерживаю столицу, у Запада растёт надежда, что всё же будет возможно совместно с Германией противостоять этой угрозе. И единственный подходящий для этого человек – я!

Пройдя к выходу, Гитлер не остановился в дверях, просто вышел в коридор, не оглядываясь туда, где покинутые им люди, с которыми он делил свой бункер и свою жизнь, стояли, задумавшись каждый о будущем Германии, где не было места фюреру.

Все открыто роптали на Гитлера, но при общении с ним боялись быть правдивыми до конца. Недовольство поведением фюрера выплеснулось в речах тех, кто после совещания собрались у Бургдорфа.

Кейтель: Фюрер утратил всякую связь с реальностью.

Йодль: Он передвигает части, которые существуют только на его карте. Дивизия Штайнера ослаблена, она едва держит оборону, а он хочет, чтобы Штайнер пошел в наступление. Это безумие!

Фегеляйн: Так скажите ему об этом!

Йодль: Он не захочет слушать, вы сами прекрасно знаете.

Фегеляйн: Нельзя сидеть сложа руки!

Кейтель: Вы с ума сошли! Он вышвырнет нас, как Рундштедта и Гудериана.

Фегеляйн: И что?

Йодль: Мы солдаты. Мы присягали на верность фюреру!

Фегеляйн: Это запрещает думать нам своей головой?

Бургдорф: Кто бы говорил?! Оппортунист, беспринципный карьерист.

Фегеляйн: Простите?

Дав волю перепалке между собой, так эти приближённые фюрера ни к чему толковому и не пришли, разошлись кто куда.

Час спустя

Именно в эту субботу сдали нервы у Йозефа Геббельса.

Талантливый пропагандист рейха, в представлениях врагов фашистский «златоуст», наконец понял, что его судьба связана с Берлином. Немцы войну проиграли. Это было очевидно всем, в этот день даже ему. Магда втихомолку плакала на его плече, но не в его власти было положить конец этой войне. В рейхе всё решал Гитлер. Только он мог делать соответствующие выводы. Остальные ставились перед свершившимся фактом. Национал-социализм уходил в историю. Лично ему враги многое бы не простили, так как именно Геббельс был голосом рейха, а его умело поставленная пропаганда бесила противника не меньше, чем боевые снаряды. Оголтелый фанатизм довёл карьеру национал-социалиста, возможно, и саму жизнь до логического конца, – с Гитлером он поднялся до вершин власти, с Гитлером и падёт. В эти тяжёлые для них дни став крайне подозрительным, Гитлер ни на шаг не отпускал от себя Геббельса, всегда держал его в поле своего зрения. Это радовало, но одновременно и удручало Геббельса. Все они, проиграй битву за Берлин, были обречены на смерть. Вряд ли русские, так думал не только Геббельс, сохранили бы им жизнь. Все они страшились возмездия русских солдат, но решили бороться до конца. На совещании сотрудников министерства пропаганды, что состоялось сегодня, хромоногий гауляйтер не выдержал душивших его изнутри эмоций. И, задыхаясь, прокричал: «Немецкий народ! Немецкий народ! Что можно сделать с таким народом, если он не хочет больше воевать? Все планы национал-социализма, его идеи и цели были слишком возвышенны, слишком благородны для этого народа. Вы должны радоваться войне, ибо мир будет страшен. Он, народ, слишком труслив, чтобы осуществить их. На востоке он бежит. На западе он не дает солдатам воевать и встречает врагов белыми флагами. Бесспорно, немецкий народ заслужил участи, которая теперь его ожидает. Но не предавайтесь иллюзиям: я никого не принуждал быть моим сотрудником, точно так же, как мы не принуждали немецкий народ. Он ведь сам уполномочил нас. Зачем же вы шли вместе со мной? Теперь вам перережут глотки».

Дав волю переполнявшим его эмоциям, прихрамывая, Геббельс проковылял к выходу.

17 часов 45 минут

Геббельс вошёл в комнату Гитлера, там был и Борман. Фюрер сидел на диване, пролистывая газеты, и, как ребёнок, обрадовался, когда в дверях увидел того, кто являлся комиссаром обороны Берлина. Приблизившись к Геббельсу и пожав тому руку, Гитлер произнёс:

– Я рад, доктор, что вы пришли. Я решил сформировать армию Штайнера!

– Фюрер есть воплощение идеи, только он знает цель, – ответил на это Геббельс. В эту минуту доктор философии боялся признаться самому себе, что эта цель, верно, вела его и его семью в могилу. Катастрофа пока не наступила, но пощады от русских он не ждал.

– Ты был прав, Геббельс! – произнёс Гитлер. – Теперь на смену нашей придет новая раса господ – славяне. А всё-таки этот Сталин – гениальный парень, я очень жалею, что в своё время избавился от Рема, а не от генералов. Нам не хватало людей, сформированных по нашим идеалам. Военная политика Третьего рейха по необходимости была политикой мелкобуржуазных реакционеров. Наши генералы, за редким исключением, это люди другого века, а их методы ведения войны так же из века, который ушёл. Лишь Штайнер – наше спасение, Геббельс. Вы должны отдать ему все имеющиеся в распоряжении силы. Завтра она, армия Штайнера, проведёт атаку в южном направлении от Эберсфальде, и вместе с броском 9-й армии на север отобьёт атаку Жукова. «От успеха вашего поручения, – вынув из кармана бумажку, – вслух прочитал Гитлер, – зависит судьба германской столицы». За выполнение этого приказа, Геббельс, он лично мне ответит своей головой. Эту атаку поддержит вся авиация. Сегодня я имел разговор с Коллером.

– У меня появились сведения, – сказал Геббельс, – что в вермахте есть части, которые путём беспорядочного бегства на запад пытаются сдаться в плен англо-американцам, а не сражаться насмерть с русскими.

– Это недопустимо, Геббельс! – в голосе фюрера прорезался металл. – Вы слышали, Борман?

– Да, мой фюрер! – откликнулся рейхсляйтер.

– Борман, пишите мой приказ, специально для подобного рода инцидентов: «Всякое отступление подразделений на запад запрещено. Офицеры, которые не подчиняются безоговорочно этому приказу, должны быть арестованы и расстреляны на месте. За исполнение этого приказа они отвечают собственной головой. От успеха этой миссии зависит судьба столицы рейха. Адольф Гитлер».

– Мой фюрер! Фельдмаршал Кейтель будет поставлен в известность этим приказом! – пообещал Борман.

– И скорее доведёт до вермахта его суть! – нервно добавил фюрер.

Отдав рукой нацистский салют, Геббельс и Борман ушли. Гитлер остался один.

Вечером Гитлер по телефону разыскал Мюллера. Тот был рад тому, что Брук согласился помочь в деле, где основную роль должна была сыграть Кэт. Сейчас он обдумывал вторую часть своего плана, – внедрение двойника в фюрербункер, и звонок фюрера для него был некстати.

Гитлер: Как продвигаются дела, Мюллер?

Мюллер: Так, как вы желали, мой фюрер.

Гитлер: И что?

Мюллер: Наша задумка удалась.

Гитлер: А конкретнее?

Мюллер: У меня на примете есть подходящий человек.

Гитлер: Немедленно выезжайте, Мюллер, я буду ждать вас.

…Всю дорогу от гестапо до бункера Мюллер делал вид, что спит, а на самом деле обдумывал, как ему быть дальше. На улицах Берлина Мюллер повсюду видел людей в серой военной форме – ни дать ни взять – живые мертвецы. Но пока всё шло так, как он и хотел. На исходе этой недели Берлин стал центром притяжения для войск Сталина, Мюллеру не надо было объяснять, что это означало. И вот сейчас ему в своих предстоящих действиях жизненно необходимо было заручиться благосклонностью фюрера. Мюллер не понаслышке знал, а много раз испытывал на себе, как порой было трудно добиться согласия Гитлера на то, что не соответствовало его желаниям. Успех этой операции во многом зависел от одного человека, и этим человеком был Гитлер. А Гитлер был не просто диктатором, а человеком, кто хочет жить. Для этого он до последнего вздоха должен бороться, и в этой борьбе он, Мюллер, был союзником фюрера, который, как и Гитлер, считал, что кто не желает бороться в этом мире, где вечная борьба является законом жизни, не имеет права на существование. Даже в эти дни Гитлер не был колеблющимся или потерявшим присутствие духа человеком, нет-нет, но демонстрировал ускользающую от него власть криком. Он всегда и во всём шёл до конца. Но, и Мюллер это понимал, Германия Гитлеру больше не принадлежала. Спастись у Гитлера и Мюллера шансы были, в этом они видели смысл, так как жизнь для них уложилась в три тезиса: борьба – всему голова, добродетель – голос крови, а главное и решающее – это вождь. Мюллер всё рассчитал, как по нотам, провал был исключён. Он ехал к человеку, который был способен вернуть силу, а она, эта сила, у него была. Имя ей – власть. Ночь окутала рейхсканцелярию, но не могла защитить её от авианалётов. «Господи! Как тут всё изменилось, ведь я только вчера был здесь», – было первое, что пришло на ум Мюллеру, но спускаясь по узким ступенькам бетонного входа, он не стал далее вдаваться в размышления. Вот и знакомая дверь. У входа в кабинет Гитлера его встретил адъютант Гюнше.

Адъютант Гюнше: А, это вы, герр Мюллер. Фюрер только что справлялся о вас. Он ждёт вас.

Все здесь привыкли видеть Мюллера незаметным маленьким господином с седыми висками, все знали, что гестапо в надёжных руках, и его появление в бункере ни у кого не вызвало особого интереса. Мюллер вошёл. Гитлер мерил шагами край ковра. Потом останавливался у огромного глобуса, сверля его южную часть задумчивым взглядом, а потом всё снова повторялось. Наконец он ощутил присутствие постороннего, и его блуждавший было по карте взгляд встретился со взглядом Мюллера.

– А, это вы, Мюллер. Добрый вечер. – Неторопливыми шагами, подойдя ближе, фюрер взял руку Мюллера и пожал её с серьёзным лицом.

– Добрый вечер, мой фюрер! – вторил фюреру Мюллер.

– Да, Мюллер, от нас ушёл поезд будущего! – сказал Гитлер.

– В этом, мой фюрер, сейчас мало кто сомневается.

– Более или менее судьба помешала мне превратить в реальность политику, логически вытекающую из знания того, что во всей Европе у Германии было два возможных союзника – Англия и Италия, – произнёс Гитлер. – Если бы судьба пожаловала стареющей и дряхлой Англии нового Питта, вместо этого испорченного евреями, полуамериканского пьяницы, я, Мюллер, имею в виду Черчилля, новый Питт тут же осознал бы, что английскую традиционную политику равновесия сил следует теперь применять в мировом масштабе. Увы, сколько я ни предлагал Англии мир, она отвергала мои предложения. И вот теперь крах рейха. Вместо того чтобы разжигать европейское соперничество, Англия всеми силами должна добиваться объединения Европы. В союзе с объединённой Европой она ещё сохранит шансы на роль арбитра в мировых делах. Моя ошибка заключалась в том, Мюллер, что я недооценил еврейского влияния в черчиллевской Англии.

– Всё правильно, мой фюрер! – сказал Мюллер. – Сегодня многие ваши соратники, по наружному наблюдению моих агентов, забрали с собой чемоданы, сели в машины и взяли курс на Запад. Вас покинул и рейхсмаршал Геринг. Риббентроп уложил пять чемоданов, заготовил паспорта на чужие фамилии, взял с собой ящики с продуктами и удалился в неизвестном направлении.

– Мне думается, что он укатил в Гамбург! – мрачно предположил Гитлер.

– Вы правы, мой фюрер! – согласился с ним Мюллер. – Это так. Даже верный вам Геббельс сегодня признал, что война проиграна.

– Проиграна война, так проиграна, – произнёс Гитлер. – Геббельс знает что говорит. Дело обстоит сейчас так, Мюллер, что Германия была мировой державой, а теперь этой страны не будет вовсе. Я приостановил вечное германское стремление на юг и запад Европы и пальцем указал на территории, расположенные на востоке. Да, да, Мюллер, это была Россия и те окраинные государства, которые ей подчинены. Я вырвал Германию из змеиных объятий интернационального еврейства, то есть русского большевизма, а двадцать второго июня 1941 года попытался начать борьбу против еврейских попыток большевизации всего мира. Пока рейху не удалось обеспечить каждого своего сына на столетия вперёд достаточным количеством земли, мы, немцы, не должны считать, что положение наше упрочилось. Никогда не забывайте, Мюллер, что самым священным правом для немца является право владеть достаточным количеством земли, которую он сам будет обрабатывать. Я не забуду никогда, Мюллер, что самой священной является та кровь, которую мы проливаем в борьбе за землю. Ради спасения Германии моя партия взяла авторитет государства под свою защиту, а каждый немец снова понял смысл жизни на Земле.

– Мы можем гордиться тем, – сказал Мюллер, – что Германия в столь грозный час своей истории выдвинула великого человека, который вывел полный веры народ из оцепенения к сознанию своей национальной гордости. Вы дали всем нам новые идеалы германской истории.

– Да, да, ты прав, Мюллер! – произнёс польщённый Гитлер. – Вся моя работа была посвящена только благополучию и счастью немцев, но вот наступили тяжёлые времена и германский народ, помня мои заветы, возложил на свои плечи свою долю тяжести. Для немца нет ничего тяжелее, чем пожертвовать честью. Мне не хотелось бы, чтобы наша гигантская работа за эти годы, Мюллер, пошла на свалку.

– Да, мой фюрер! – произнёс Мюллер. – В наше время быть национал-социалистом означает в мировом сообществе преследование, покинутость всеми.

– Я фюрер, Мюллер! – ответил на это Гитлер. – И как таковой привык отвечать на удары ударами и не потерплю, чтобы в сердце Германии проник большевизм. Это пора усвоить всем, в том числе и Геббельсу. Я не виноват, что судьба и будущность Германии и нашего народа выпала из рук наших солдат.

– Солдат, мой фюрер, не выбирает, где ему служить, – сказал Мюллер. – Я беспрекословно подчинюсь любому вашему приказу, фюрер.

– Вот поэтому, Генрих, вы, и только вы, заслуживаете особого доверия.

– Мой фюрер! – сказал Мюллер. – Я уже разрешил своим служащим право отступить на север с колонной грузовиков.

– Благодарю за честность, Генрих, – сказал Гитлер. – Вы всегда вызывали у меня особое доверие.

– Почему, мой фюрер? – вопросил Мюллер.

– Потому что опыт, сила, уверенность выгодно отличали вас от остальных. Да, Мюллер, судьба отдельных людей темна, союзников выбирать мне не пришлось. Муссолини – и тот был во власти борющихся чувств, колебался, прежде чем принять твёрдое решение, и вот мы имеем лишь кусочек севера, а не Италию.

– Да, мой фюрер! – с горечью в словах вздохнул Мюллер. – С союзниками вам не повезло. Рюти, Хорти, Антонеску, Павелич, Лаваль развеялись, как дым, а клялись вам в верности. Финны тоже отреклись, уже потеряна Австрия. Теперь вот – Берлин.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Гитлер.

– Всё то же, – произнёс Мюллер. – По агентурным сведениям моих людей, в городе идут тяжёлые бои. От ужаса боев у молодых не выдерживают нервы, некоторые юнцы стреляются. Вдоль шоссе слышны автоматные очереди и разрывы гранат. Русские поспешно проводят казни немецких военнопленных, происходят массовые изнасилования девятилетних девочек и восьмидесятилетних старух. Крики насилуемых по ночам русскими солдатами женщин деморализуют защитников. – Достав из-за пазухи листок, Мюллер протянул его Гитлеру:

– Вот, возьмите и прочитайте.

Пребывавший в оцепенении от слов Мюллера, фюрер взял из его рук листок бумаги и прочитал вслух:

– «Солдаты Красной Армии! Убивайте! Убивайте! Ни один немец не невинен как среди живых, так и среди тех, кто еще не родились на свет. Следуйте совету товарища Сталина и окончательно уничтожьте фашистскую гадину в её логове! Ударьте насилием по расовой гордыне немецкой женщины. Возьмите над ней справедливый реванш!» – Оторвав взгляд от листка, Гитлер в ужасе взглянул на Мюллера, а потом спросил: – Чей это манифест?

– Манифест Ильи Эренбурга для солдат Красной Армии! – был ответ Мюллера.

– И этот еврей! – в сердцах воскликнул Гитлер. – Везде проклятые евреи. Из-за них все беды! Ради их искоренения идёт эта война. Я неоднократно пытался заключить мир, но союзники были всегда против него. Только безоговорочная капитуляция могла их устроить. Я не могу пойти на этот шаг. Моя собственная судьба не имеет никакого значения. Честно говоря, Мюллер, я потерял надежду на успешный исход переговоров, хотя Риббентроп уверяет меня в обратном мнении. Мы должны сделать всё, Генрих, чтобы преодолеть этот кризис, остаться в живых, сделать так, чтобы новое оружие принесло нам победу.

Тут Мюллер в общих чертах посвятил Гитлера в то, что он задумал.

– Вы правы, Мюллер! – произнёс Гитлер – Брук и Кэт и есть звенья той цепи, ухватись за которую можно спастись, когда с Берлином будет покончено. Я никогда не любил Берлин, Мюллер. Он серый, в нём нет идеи величия, он хаотичен. Да, да, Мюллер. Это так. За нитью происходящих здесь событий следит история; она прагматична, поскольку отводит их по закону мотивации, а этот закон определяет проявляющуюся волю там, где она освящена познанием. А пока, на сегодня, я принял решение снять Реймана с поста командующего обороной Берлина. Пусть командует группой армий «Шпрее». Его преемником я назначаю полковника Кетэра и присваиваю ему звание генерал-майора.

– Это будет нам на руку! – согласился Мюллер. – Завтра, мой фюрер, Кэт и Брук будут в бункере.

– Вот и славно, Мюллер, – удовлетворённо заметил Гитлер. – Это вы хорошо придумали, я бы даже сказал, очень хорошо. Я всегда подставлял воле другого человека обманные мотивы, в силу которых он, думая следовать своей воле, следует моей. Так как среда, Мюллер, в которой находятся мотивы, есть познание, то я могу исполнить это, только совершив подлог в его познании, – а это и есть обман. Сами по себе обманутся и Сталин, и англо-американцы, и эти трусы, что сдадут Берлин русским. И сделайте так, Мюллер, чтобы о наших замыслах не пронюхали люди Гиммлера! – этими словами Гитлер завершил беседу.

В то время, когда Гитлер и Мюллер вели доверительную беседу, Герман Геринг промчался по горам Баварии. Всё, что хотел тучный рейхсмаршал, сводилось к контактам с американцами. В последние два года из-за злополучных и нескончаемых бомбардировок немецких городов авиацией союзников, в результате чего особенно пострадали Дрезден, Киль и Гамбург, между ним и фюрером казавшиеся было безоблачными отношения ухудшились. Впервые в жизни фюрер прилюдно наорал на него, хотя уже прошло немало времени, но Геринг знал, что будет долго помнить этот досадный случай. В осаждённом русскими Берлине ему нечего было делать, он не хотел сдаться большевикам в плен, а норовил поскорее, в обход фюрера, заключить почётный мир с союзниками. Тогда Герингу и в голову не приходило, что союзники никогда не простят ему того, что наделали с городами Западной Европы его хвалёные люфтваффе. Весь долгий путь Геринг дремал. Автомобиль выехал на извилистую дорогу в подземный коридор.

Герин очнулся. Тяжёлые раздумья не давали покоя его голове. Машина остановилась перед двойными бронзовыми тяжёлыми воротами. Стараясь развеяться на свежем воздухе, тучный рейхсмаршал вышел. Оберзальцберг. Часовые, подойдя, откозыряли второму человеку рейха, и он, оставив машину, прошёл к лифту. На нём Геринг поднялся в резиденцию канцлера. Гитлер был обречён, сидя в берлинском бункере, а Герман Геринг должен был в эти дни взять бразды правления Германией в свои руки. Отсюда часто, когда Геринг наведывался к Гитлеру, они вдвоём восхищались живописным видом горы Унтерсберг. Как всё это было давно, хотя прошло каких-то пять лет… Обуреваемый воспоминаниями, Геринг вошёл в круглый зал с огромными стеклянными окнами. Предутренняя цепь гор уже не вдохновила маршала на подвиг ради фюрера, скрепя сердце он решил возглавить Германию… без санкции Гитлера. На карьеру Геринга в нацистской Германии накладывался жирный крест.

Только в своём кабинете Борман вздохнул свободно. Русские ворвались в Берлин. Восточный фронт пролегал по самому городу. Сердце рейхсляйтера сдавил страх, а мысли в преддверии опасности заметались в голове. Фюрер был обречён так же, как и он. Им всем необходимо было подумать о спасении, а оно, это спасение, заключалось в прорыве из Берлина на север, к Дёницу. На свой страх и риск Борман решил действовать и для первых шагов в этом направлении вызвал к себе Стрелитца. Тот обнаружился быстро, и не прошло часа, как штурмбаннфюрер был перед глазами «серого кардинала» рейха.

– Хайль Гитлер! – вскинув руку в нацистском салюте, щёлкнув каблуками, Стрелитц уставился на Бормана. В дверях появился Линге, было видно, что и его Борман неспроста позвал сюда.

– Хайль Гитлер, Оскар! – тепло за руку поздоровался с ним Борман.

– Обергруппенфюрер! – стал говорить Оскар. – У нас хорошие известия, – и обнадёживающе добавил: – Сегодня еврей дал свое согласие сотрудничать с гестапо.

– Фюрер знает об этом! – произнёс Борман.

– От кого? – спросил Линге. Обычно он узнавал события прежде, чем они по воле фюрера воплощались в жизнь.

– От Мюллера! – ответил Борман. – Каждый из нас до сих пор верит, что нашему движению нужен вождь, фюрер не должен погибнуть, гоняясь за химерой призрачной победы, или попасть в лапы к большевикам.

– Это очевидно, рейхсляйтер! – согласился было Линге. – Но будет ли согласен с вами сам фюрер? Ему будет непросто исчезнуть в этом мире. В лицо его знают слишком хорошо.

– Ну и что с того? – выразил своё недоумение Борман. – Мы соратники фюрера, мы должны сохранить национал-социализму символ, коим является только Гитлер. Он действительно величайший человек, которого нам довелось узнать, Линге. Мне невероятно повезло, друзья, что в эти драматичные для него дни я с ним.

– Всему, чего я достиг, я тоже обязан фюреру! – проговорил Линге.

– Полностью с вами согласен, Гейнц! – согласился Борман. – Звание «оберштурмбаннфюрер СС» подчёркивает, что вы многим обязаны фюреру. Вы его личный ординарец, гордитесь этим.

– Стрелитц! – обратился к Оскару Борман. – Партия ждёт от вас подвига, я хочу, чтобы с этого дня о каждом шаге Мюллера вы информировали лично меня.

– Слушаюсь, обергруппенфюрер! – произнёс Стрелитц.

– Я уважаю Мюллера за преданность идеям национал-социализма, но гестапо впредь должно согласовывать свои действия с пожеланиями фюрера, а они обретают плоть только в партийной канцелярии. Не забывайте об этом, Оскар! Вы и я должны оберегать драгоценную жизнь фюрера, а при крайней необходимости фюрер должен скрыться до лучших времен.

– Я вас понял, рейхсляйтер! – сказал Оскар.

– Вы правы, Борман! – выразил своё согласие Линге. – Об истинной судьбе фюрера должны знать только избранные.

– Вот-вот, Гейнц, избранные! – изрёк Борман. – Английские свиньи и орды русских должны ослепнуть, но запутаться в выяснении дальнейшей судьбы Адольфа Гитлера.

– И вы, и Борман, и я должны опередить наихудший вариант развития событий, – произнёс Линге. – Да простит меня рейхсляйтер, но Берлин обречён. Мы не допустим, чтобы наши враги устроили свой пир победителей на костях фюрера.

– Я верю, они этого не дождутся! – напутствовал двоих Борман, этой фразой давая им понять, что они были связаны клятвой фанатичной верности своему фюреру.

21 час 00 минут

Фюрер сидел в своей рабочей комнате и не сводил глаз с портрета Фридриха Великого; он выглядел уставшим, обессиленным и разбитым. В ужасе происходящего вокруг него забрезжил свет спасения. Мюллер вселил в него веру в то, что спасение возможно, но он обязан до конца сыграть свою роль фюрера, а потом ускользнуть из бункера обычным художником, мечтающим о красках и мольберте. Именно в эти минуты его размышления нарушили доктора: Морелль и Штумпфеггер.

– Мой фюрер! – нерешительно произнёс Морелль.

– Да, Морелль!

– Вы устали, мой фюрер, вам необходим укол кофеина, он придаст вам бодрости.

Гитлер зло посмотрел на притихшего профессора, а потом набросился на него со словами:

– Вы думаете, я сумасшедший?! Наверное, хотите вколоть мне морфий! Вы все в заговоре с моими генералами, они спят и видят, как вы меня усыпите и отправите в Берхтесгаден.

– Но, мой фюрер, – попробовал заверить его Морелль, – мы не знаем ни о каком заговоре.

– Вы считаете, что я сошёл с ума? – с этим вопросом Гитлер сорвался с места. – Так вот, профессор. Я приказываю вам идти домой, снять униформу и так себя вести, словно вы меня никогда не видели.

Услыхав всё это из уст Гитлера, оба доктора ретировались восвояси. Вечером позвонили Геринг и Гиммлер, каждый из них по-своему уговаривал Гитлера покинуть Берлин. Безрезультатно.

Глава 4

22 апреля 1945 года

Как и в былые времена, когда фотограф Гофман как бы невзначай познакомил Еву с будущим фюрером, а это, заметим мы себе, происходило в октябре 1929 года, она неслышно вошла в его спальню. Что же та собой представляла?

Кровать с ночным столиком, небольшой чайный стол, платяной шкаф, комод, два стула и кислородный прибор. В ногах кровати Ева заметила сейф, пол покрывал ковёр. Кругом в бункере обнаруживалась гнетущая тишина, но она была обманчива, призрачна в это воскресенье, как и всё то, что с ними происходило за последние годы. «Попросите зайти эту вашу Еву Браун, она меня забавляет», – ласковая просьба фюрера её боссу о ней до сих пор продолжала владеть её воспоминаниями. Ей было что извлечь из глубин памяти, даже в дни, где смерть костлявыми пальцами стучала в дверь, за бронёй которой для них не было будущего. И вот настоящее вернулось, наверное, навсегда. В этот момент эта отважная по поступкам баварка, в глазах которой отражалось плохо скрываемое страдание, мысль о предстоящей гибели в одной из клетушек этого мрачного подземелья, самовольно пришла, пришла без напоминания к тому мужчине, кто составлял смысл её жизни. Что-то заставило его проснуться: боязнь возмездия? Боязнь отравления снотворным газом? Боязнь плена? Или прорыв грунтовых вод в пределы бункера? Призрачные валькирии страха улетучились. Потянувшаяся было рука к установленной рядом с кроватью кнопке звонка успокоилась на груди. Так и есть, он не ошибся. Увидев в дверях силуэт Евы, проснувшийся Гитлер был растроган тем, что она предпочла разделить с ним судьбу в Берлине, а не осталась в Альпах. «Какая преданность!» – с этой приободрившей его мыслью фюрер быстро поднялся с кровати, обулся в тапочки и двинулся к ней. Наблюдавшая всё это Ева торжествовала. Наконец-то! Милые сердцу знаки внимания. Как долго она этого ждала и своего добилась. Теперь фюрер до конца доверял ей, своими неуклюжими действиями выражал ей свою признательность. Они оба знали, что с каждым новым днём и он и она всё больше и больше нуждаются друг в друге. Ничто так не сближает безнадёжно влюбленных, как смертельная опасность. Фюрер прекрасно понимал состояние души любимой женщины; она могла, но не нашла в себе сил оставить любимого в то время, когда окружающим их людям становилось ясно, что эта война близка к завершению, а сам режим, несмотря на отчаянную оборону, вот-вот должен был прекратить своё существование. В эти апрельские дни, когда советские солдаты мстили немцам за наглость вторжения в свою страну, никто не отдавал себе отчёта в том, как в настоящем реальной была опасность пребывать рядом с фюрером. Всё, что некогда составляло нерушимый рейх, пока подчинялось авторитету власти, обретаемой Гитлером в пределах бункера. Как и Гитлер, предвидя неизбежность конца, Ева вся преисполнилась решимостью бороться до последнего – не всё пока так плохо, как представляется. Вермахт показал, что пока в его силах сдерживать натиск русских. Но Ева тем не менее старательно избегала обнаружить на душе боль и страх за Адольфа. До сих пор перед её глазами красовались разодранные и залитые кровью его брюки, как вещественное доказательство покушения на него в тот злополучный день – 20 июля 1944 года. Возможность повторения такого сценария обливала её любящее сердце кровью, и она давно поклялась себе, что пока она с ним, этого не случится никогда.

– Я рад видеть тебя, Ева, в столь ранний час! – сказал фюрер. Тепло, поздоровавшись с ней, Гитлер стал полусонно всматриваться во всепроникающие карие глаза, где ясно читался неподдельный страх, а потом, едва слышно, словно оправдываясь, пробормотал: – Девушка из Мюнхена! Я не могу заставить себя попросить тебя уйти. Прости. Долгие годы бремя власти не давало мне необходимого времени побыть рядом с тобой.

– О, мой фюрер! – слова со стоном вырвались из груди Евы. Она по-настоящему любила его, в чём фюрер неоднократно убеждался. – В таких твоих речах я начинаю подозревать худшее. Мне так безумно страшно. Поскорее бы всё это кончилось!

– Поверь мне, всё будет хорошо, Ева! – нежно взяв её руки в свои ладони, стал успокаивать Гитлер. – Да, да, Ева! Мы принадлежим истории, поэтому для нас нет ничего удивительного в том, что фюрер принадлежит ненависти. Ничто так, Ева, крепко не удерживается в людской памяти, как чувство ненависти. Благодарность – редкая птица в краях человечества. Жестокость – вот основной закон людей. Учиться истории, Ева, означает уметь искать и находить факторы и силы, обусловившие те или иные события, которые признаются историческими. Сейчас, Ева, именно такое время.

– Я умру, как жила. – В этих словах Гитлер усмотрел бастионы роковой решительности Евы – Мне не тяжело это. Ты же знаешь, что вся моя жизнь заключена в любви к тебе.

– Держись, Ева! И провидение вознаградит тебя! Как я вижу, ты отлично приспособилась к жизни в бункере, – улыбнувшись, словесно приободрил Еву Гитлер. – Нам важна выдержка, слабость нам не к лицу. Да, хорошо, что вспомнил. Ты можешь быть спокойна. Есть обнадёживающие новости. Я собираюсь сегодня приказать генералу Коллеру послать самолёт. Он должен с высоты уверить меня в том, что Штейнер перешел в наступление. Оно, я надеюсь на это, снимет угрозу блокады Берлина. Даже Гиммлер должен будет проинформировать меня об этом.

Ева вздрогнула. Эта фамилия в пределах всего рейха сеяла не жизнь, а смерть. Для фюрера такая реакция Евы на упоминание главы СС не прошла незамеченной.

– Не пугайся, Ева! – призвал к спокойствию фюрер. – Верные мне части СС надёжно охраняют бункер. Генрих не причинит нам вреда, верно служит мне и поступит так, как я этого захочу. В предсмертный час мои офицеры соберутся вокруг меня в непоколебимой верности, обнажив кинжалы. Даже тибетцы с Востока прикрывают рейхсканцелярию. Для таких значимых событий, как оборона Берлина, СС просто необходима, да и сложившееся положение на фронте к северу от города Гиммлер вчера охарактеризовал очень оптимистично. – Ложь по телефону рейхсфюрера СС на этот раз Гитлер воспринял как реальный факт.

– Я боюсь, что наши надежды окажутся напрасны. – В словах Евы была безнадёжность – С нашей первой встречи я поклялась следовать за тобой повсюду, даже в мир иной. Я живу только ради твоей любви. Я не смогу жить, если что-то случится с тобой. Милый! Я последую за тобой повсюду, даже в смерти. Я буду с тобой до последнего вздоха и спокойно распрощаюсь со своей жизнью.

– Не бойся, Ева! – прижав её к своей груди, стал утешать Гитлер. – Отчаянье всегда охватывает тех, кто начинает надеяться. Ты из их числа. Я люблю и ценю тебя и твою любовь. Вот посмотришь, всё снова станет хорошо! Ты веришь мне, Ева?

– Да, верю, мой фюрер! – мягко отстраняясь, ответила Ева. Фюрер не сводил с неё влюблённых глаз, а потом обрадованно произнёс:

– Ну вот и хорошо! Так исстари повелось, дорогая, что на этот свет человек рождается, чтобы ожидать лучшего, что может прийти в его жизнь. Он ждёт даже в том случае, если оно не наступит. Такова природа людей, моя милая и очаровательная блондинка!

Произнеся эти слова, Гитлер дрожащей рукой нежно прикоснулся к светло-русым волосам Евы, отчего к ней не преминули возвратиться не только нежное чувство, но и вера женщины в силу мужчины.

Этим ранним утром, когда на улицах осаждённого Берлина уже появились советские войска, крупная слеза сорвалась с ресницы Магды и нашла свой покой на рубашке Йозефа. На Геббельсов накатило плохое настроение.

– Я содрогаюсь, когда думаю о том, Йозеф, что ждёт нашу семью, если русские возьмут город, над которым взошла твоя счастливая звезда, – произнесла Магда. – Не знаю, как другие, но для нас это означает конец всему, чему ты и я посвятили свою жизнь. Я и ты давно уже решили покончить с жизнью, пусть для немцев это будет неподражаемым примером. Но что меня, милый Йозеф, ещё волнует, так это судьба детей. Я не хотела бы, чтобы они пострадали за нас. Конечно, Йозеф! Я понимаю, что не имею права допустить, чтобы из-за того, что они наши дети, стали беззащитными и бесправными жертвами еврейской мести.

– Да, Магда! – стараясь быть спокойным, согласился с женой Геббельс. – Мы являемся первой и образцовой семьёй в рейхе, я не допущу, чтобы все мы оказались в концлагерях Сталина. Я потерял надежду на то, что нам помогут англо-американцы. Буржуазный мир представляется мне пресловутыми баранами, сами себе выбирающими мясника, он вынужден поливать кровью свой победный путь, но, увы, Германия теперь есть лишь мумия в музее истории. Мы обречены с тобой, Магда, так как на попытки сближения, предпринятые Риббентропом, большевизм чаще всего отвечает нокаутом. Хельга, Хильда, Гельмут, Хольда, Гидда и Хайда. Бедные мои дети, бедный мой Харальд! Самой историей ради фюрера все мы принесены на заклание восточному деспоту. Поэтому мы должны быть стойкими и непоколебимыми до конца, а убийством своих детей произвести неизгладимое впечатление на будущие поколения. Мы сделаем всё для того, чтобы берлинцы оборонялись до последнего, а Советы расплачивались кровью за кровь: тогда, возможно, удастся образумить Кремль.

Магда была сломлена, Йозеф понимал это, но старался побудить её в дальнейшем сохранять спокойствие.

– Страсть к уничтожению, проявляемая врагом, сегодня цветёт пышным цветом, – слова мужа жгли сознание Магды. – Приступы мстительных чувств, находящие своё выражение на страницах английской и американской еврейской прессы, невозможно ни с чем сравнить. Утешает лишь то, что на конференции в Ялте ныне покойный Рузвельт сделал уступку Сталину, а тот, как известно, реалист до мозга костей. Настоящий ариец! Да, да, Магда! Именно уступка, и ещё какая! Янки согласился на отправку немецких военнопленных в качестве рабов с Запада в Советский Союз. Как пророчески заметил мне фюрер: «Такие известия будут способствовать подъёму боевого духа наших войск», ведь должны же они где-то остановиться на западе.

– Да, но, Йозеф, когда же события достигнут наконец такой точки, за которой последует стабилизация?

В ответ Геббельс промолчал, потому что события последних дней пошли не так, как он и фюрер предполагали.

Продолжительное заключение в замкнутом пространстве действовало Бруку на нервы. Что делать? Он не знал. Кому жаловаться? Вопрос абсурден, если не смешон. Но всё-таки что-то произошло, изменения не заставили себя ждать. В тюрьме гестапо с ним в высшей степени стали обращаться корректно, не били, не лишали сна, не вызывали на допросы и не подвергали унижениям. Полнейшая изоляция даже пошла ему на пользу, но еврей знал, что всё это обманчиво, достаточно одного лишь щелчка пальцев Мюллера – и бедная шея Брука ощутит на себе, как, рассекая пространство, с визгом дотрагивается до неё стальной нож гильотины. Что потом? Вечная темнота.

От этих жутких предположений Брук поёжился, но быстро с этим справился, так как сегодня – это пока не завтра, и «птице в золотой клетке» пришлось пока покориться своей участи. Находясь сейчас узником в одиночной камере, мог ли Брук предположить, что именно его «благодетель» совсем недавно уничтожил всех евреев в концлагере Освенцим, да если и знал бы, что это могло изменить в его положении? Ровным счётом ничего. Временно, но Мюллер даровал ему право на жизнь, а что будет потом, когда он станет не нужен, Брук боялся и предсказать. Проникнутые льдом слова Мюллера, кем были произнесены вчера, не выходили из головы Брука. Он знал, как безжалостен Мюллер к нему, но своим коротким умом не мог постичь, что за эти дни могло произойти такое, заставившее группенфюрера в последний момент переменить своё мнение о нём. У Брука пока было время поразмышлять над этими неразрешимыми вопросами. Он понимал, что его арест не есть ещё конец мечты о свободе. Как честный человек он выполнит то, что от него требуют эти изверги, и будет освобождён. Кэт не оставит его в застенках гестапо, она придёт за ним, она не бросит его! Дальнейшие раздумья Брука прервали голоса, что доносились из коридора. Гестаповцы явно что-то затевали. Предчувствуя, что идут именно к нему, он привстал. И не обманулся в своих тревожных ожиданиях. Железная дверь камеры распахнулась, и на пороге появился Зигфрид. Эсэсовец вошёл в камеру один, тихо. Брук ощутил это, на душе полегчало. Прикрыв дверь, он заинтересованно уставился на еврея.

– Хайль Гитлер, еврей! – с иронией в словах произнёс Зигфрид.

Брук с опаской отнёсся к такому пассажу.

– Как тебе условия содержания? Можешь не отвечать. Вижу, что мягкие, в первую очередь для тебя. Попался б ты мне ещё год назад, и разговор был бы другой, но не всё зависит от меня, да и время не то. Условия твоего содержания здесь изменились, сам шеф едва ли не каждый час справляется у нас о твоём самочувствии.

– Спасибо за милосердие!

Понял ли он сам, что произнес, но глупость Брука сработала на совесть.

– Милосердие? – вопросил Зигфрид, удивленно повёл бровью и… заржал.

Такая реакция громилы испугала еврея, да и Зигфрид, резко перестав зубоскалить и сделав шаг к нему, сказал:

– О чём ты, приятель?! Оно не присуще нам и чуждо нашей идеологии. Вообще, если хочешь знать, на роду у меня написана необоримая жестокость к таким, как ты. Ты есть расово неполноценный элемент, на твоём племени навечно скреплена кровь невинно пострадавшего Христа, но сейчас я преисполнился чувством долга, мне всё равно кто ты и как солдат я готов делать то, что прикажет группенфюрер. Честно говоря, я и сам теряюсь в догадках, чем ты можешь быть полезен папаше Мюллеру, но с тобой приказано обращаться хорошо. Ты, к слову сказать, счастливчик! – хлопнув по плечу Брука, сказал Зигфрид. Повернувшись к заключённому спиной, что евреем было расценено как хороший знак доверия, Зигфрид закурил. В камере две минуты повисли тишиной.

– Я буду говорить то, о чём думаю, Брук! – носком сапога загасив брошенную на пол сигарету, промолвил Зигфрид. – А они, эти думы, с каждым новым днём всё тяжелее и грустнее. Сорок пятый год похоронил всё, на что был способен вермахт. Всё! Ты даже не представляешь, во что за эту неделю превратилась несчастная Германия, та страна, бывшая примером для подражания. Счастливое неведение в изоляции для тебя более предпочтительно, чем жизнь на воле впроголодь. Все идеалы исчезли, рассеялись, как табачный дым. Что творится!!! Грузовики, пехота и танки заполонили все дороги в рейхе. По автобанам лязгают гусеницами колонны русских танков, без остановок пролагающие свой путь к сердцу рейха. Гражданские лица, боясь расправы большевиков, бегут со ставшего «красным» востока, оставшись без жилья, а порой и без куска хлеба. Ты не видел Берлин. Во что он превращён? Тут был дом и там был дом. Беженцы спят в тоннелях метро, а только наступит ночь, лучше нос и не высовывай. Везде, где это только можно, бесчинствуют дезертиры, ради добычи продуктов грабя и убивая всех несчастных, кто имел неосторожность подвернуться им под руку. Куда смотрят СС, ведь гестапо не может в одиночку со всем этим справиться? И за всё это немецкий народ должен бесконечно благодарить своих героических солдат, которые бегут с фронтов и отказываются идти в бой, оставляя на произвол судьбы своих же близких и знакомых. Чем так жить, лучше пустить себе пулю в лоб и царапать ногтями асфальт. Не знаю как кто, но лично я не стану есть горький хлеб плена, а погибну за фюрера на улицах Берлина, с никогда не дрогнувшим сердцем.

Зигфрид тут зло посмотрел на Брука, а затем с усмешкой сказал:

– Подобные мысли не должны тебя беспокоить, в еврейской жалости мы не нуждаемся. Мы сами в ответе за выбор своей судьбы. Быть жертвами для немцев – не лучшая участь, но жертве всегда надо давать надежду, пускай и пустую. Запомни это, жалкий юде, и пошли. Тебя очень хочет увидеть шеф, и не только он.

В то время как эсэсовец посвящал Брука в свои невесёлые мысли, в никем не охраняемый кабинет Мюллера вошла Кэт. По измождённому лицу ассистентки Мюллер безошибочно определил, что та мало спала. Сон явно Кэт был не в руку.

– Добрый день, герр Мюллер! – с порога наступив на ворсистый ковёр, поздоровалась Кэт и не преминула тут же осведомиться: – Вызывали?

В ответ Мюллер подозрительно обратил взор на Кэт, занял свои руки сигаретой и зажигалкой, закурил, немного помолчал, поднялся со стула, тяжёлой и слегка покачивающейся походкой подошёл к окну, а затем с сожалением произнёс:

– Да, фрау Хойзерман! Вызывал! Правильно сделали, что пришли. Садитесь! – Мюллер рукой указал ей на стул. Кэт присела.

– В последнее время, Кэт, иногда смотрю в окно и делаю интересные для себя наблюдения. Весна в разгаре, но родная Германия в ударе. Как ни тяжело мне это говорить, но наша нация не сумела обеспечить осуществление великих замыслов фюрера. В скором времени нас ожидает крах, и в довершение его – большевизация всей Германии.

– И что же будет с нами? – сглотнув слюну, спросила Кэт. Такие обороты в речи Мюллера её пугали.

– Этот вопрос, уважаемая Кэт, адресуйте Сталину, а не мне! – глядя себе под ноги, вполне серьёзно ответил Мюллер. И с каменным выражением на лице затушил окурок сигареты в пепельнице со свастикой. – А если вам это так интересно знать, то предположу, что бедных немцев ждут все казни египетские. Почитайте Ветхий завет, Кэт! И вам всё станет ясно. Такую участь мы с вами вполне заслуживаем.

Кэт не нашлась что и возразить на эти слова, но сочла за благо промолчать.

– Я знаю, что в прошедшую ночь вам помогал доктор Роками. Да что и говорить, багаж профессора Блашке того стоит: небольшая переносная зубоврачебная установка, всякого рода документация, журналы регистрации и те рентгеновские снимки, которые нами были не востребованы. К сожалению, вся эта эвакуация профессору не понадобится.

– Почему? – спросила Кэт.

– Потому что сегодня меня проинформировали о том, что этот транспортный самолёт упал вблизи Бёрнерсдорфа и сгорел, – ответил Мюллер.

Кэт молча осмысливала случившееся, а потом с ужасом в глазах произнесла:

– Боже правый!!! В этом самолёте находился багаж Гитлера и Браун!!!

– Вот после этого, фрау Хойзерман, и не верь в дурные предчувствия, – носовым платком отирая шею, назидательно произнёс Мюллер. – Вот и доверяй свою жизнь пилотам! Что-что, но у фюрера хорошо развито чувство самосохранения. Он нужен нации, он нужен нам! Для этого, Кэт, вам необходимо показать себя в действии. Для этого я и вызвал вас в гестапо. А теперь как медработник расскажите мне по порядку всё, что вы успели обдумать за последний день.

– Я расскажу всё, что будет интересовать русских, – начала Кэт. – С апреля 1937 года я была практиканткой у профессора Блашке. С 1938 года он являлся личным зубным врачом у Гитлера. В имперской канцелярии тоже был зубоврачебный кабинет.

– Кэт, в своих ответах не упустите из виду, что въедливые русские обязательно спросят адрес Блашке.

– Я скажу им, что это частный кабинет по улице Курфюрстендам, 218.

– Молодец, Кэт! Продолжайте.

– С декабря 1944 года по 20 апреля 1945 года я работала помощницей профессора Блашке в зубоврачебном кабинете имперской канцелярии.

– Чем вы в тот промежуток времени были полезны профессору? – в вопросе выразил искреннее любопытство Мюллер.

– Тем, что при проведении лечебных процедур я подавала ему инструменты и медикаменты. Я была обязана наблюдать за действиями профессора в полости рта и без предупреждения своевременно предоставлять ему необходимые инструменты и медикаменты. Я могу сказать русским, что хорошо осведомлена о состоянии зубов не только Гитлера, но и Геббельса и Гиммлера.

«Опасный, но так нужный нам лжесвидетель в предстоящей игре с русскими на тему поисков Гитлера», – про себя подумал Мюллер, пристально глядя на Кэт, и тут же задал вопрос:

– Оказывалась ли в последнее время Гитлеру зубоврачебная помощь? – приняв на себя роль русского дознавателя, стал далее расспрашивать Мюллер.

– Совсем недавно, – был ответ Кэт. – У Гитлера большинство зубов во рту было искусственных. Из них значительная часть была вставлена профессором Блашке в 1932 году. С тех пор он постоянно следил и ухаживал за состоянием зубов Гитлера.

– Сколько раз лично вы помогали профессору Блашке в лечении зубов фюрера?

– Шесть раз.

– Пожалуйста, конкретизируйте.

– С 1944 года по январь 1945 года. Да, я ещё вспомнила! При осмотре зубов Гитлера мы снимали камень и смазывали дёсны. Я также принимала участие в удалении Гитлеру шестого зуба слева в верхней челюсти (первый моляр) в «Вольфшанце», Растенбург. Чтобы удалить этот зуб, профессор Блашке при помощи бормашины распилил золотой мост между 4-м и 5-м зубами верхней челюсти слева, при этом я во рту Гитлера держала зеркало и внимательно наблюдала за всей процедурой. В верхней челюсти слева были удалены 5-й искусственный золотой зуб и 6-й естественный зуб с золотой коронкой. Таким образом, в верхней челюсти слева последним остался 4-й зуб.

– Уважаю, если человек – мастер своего дела, – сказал Мюллер. Самолюбие Кэт было польщено. – Неплохо, Кэт, я даже скажу, хорошо. Можете ли вы описать русским, каким было состояние зубов верхней и нижней челюстей фюрера? Отвечайте как врач, а не как подследственная.

– Безусловно, герр Мюллер! – ответила Кэт. – Верхняя челюсть Гитлера представляла собой золотой мост, который опирался на левый зуб с оконной коронкой, на корень второго левого зуба, на корень первого правого зуба и на третий правый зуб с золотой коронкой. Вся верхняя челюсть насчитывала влево четыре зуба и вправо пять. Искусственные зубы были изготовлены из золота и с фронтальной стороны покрыты фарфором. Нижняя челюсть имела 14 зубов и состояла из двух мостов. В левой половине челюсти было 8 зубов, а в правой 6 зубов. В правой половине было 5 естественных зубов: 1, 2, 3, 4, 5 – и 6-й зуб искусственный, сделанный из золота, с фронтальной стороны покрыт фарфором, который соединялся золотым мостом с 3-м и 5-м. В левой половине было восемь зубов, из них пять естественных зубов: 1, 2, 3, 5 и 8-й, а четвёртый, шестой, седьмой зубы были изготовлены из золота и были прикреплены золотым мостом к 3, 5 и 8-му зубам.

– Звучит убедительно, – одобрил Мюллер. – Пойдём дальше, Кэт. Как вы на деле будете опознавать золотые мосты и зубы фюрера? Я хотел бы получить от вас более достоверный ответ.

– Я буду неизменно утверждать, что предъявленные мне на опознание золотые мосты и зубы принадлежат рейхсканцлеру Гитлеру, так как в верхней челюсти я вижу отчётливый след, оставшийся от распиливания золотого моста бормашиной на 4-м зубе, когда мы с профессором удаляли фюреру 6-й зуб.

– Ну, что! – произнёс Мюллер, поощрительно улыбаясь. – С фюрером для русских вы внесёте «ясность». А как же быть с состоянием зубов Евы Браун? Сможете ли вы убедить русских в том, что знаете об этом столь же много, как и о зубах вождя нации?

– Я словесно опишу им тот факт, как я лечила её зубы, – сказала Кэт. – У Евы Браун отсутствовали в нижней челюсти справа два зуба – 6-й и 7-й. Летом 1944 года техник профессора Блашке, Фриц Эхтман, изготовил для неё мост из золота и пластмассы. Сам профессор с моим участием ставил ей этот мост. Мост опирался на золотую сцементированную коронку, надетую на 8-й зуб справа, и на золотое скрепление на пятом зубе справа. Кроме того, в апреле месяце мы удалили у неё один зуб в верхней челюсти, 6-й слева. Золотой мост с зубами для правой половины нижней челюсти с пятого до восьмого зуба с искусственными 6-м и 7-м зубами мне хорошо знаком, так как этот мост я держала в руках и промывала спиртом перед тем, как он был вставлен. Кстати, тот золотой мост может опознать и Эхтман. Он лично его изготовил.

– Вы усердно потрудились, Кэт! – Похвала в устах Мюллера звучала как приговор. – Когда вас будут допрашивать, главное, нигде не сбейтесь, а в свои показания не вносите путаницу. Дьявол, Кэт, кроется именно в мелочах, а русских не проведёшь, если вы начнёте нести им ахинею. Будьте умницей, все должно быть чётко, точно и отлажено, и жизнь Брука будет сохранена нами ценой вашей «искренности» перед «красными». Вы же честный человек, Кэт. Ваша линия поведения довольно проста, и я серьёзно не ошибусь в своем мнении – русские более охотно поверят вам, чем мне. И, как я предвкушаю, вы будете «помогать» русским в их стараниях для блага фюрера и рейха. Этот обман врага, фрау Хойзерман, возвысит вас в глазах фюрера. Это я вам обещаю! Он о вас высокого мнения, оправдайте его. Важнее для нас то, фрау Хойзерман, что даже в столь трудные времена нами продолжает руководить фюрер, за которым мы готовы следовать хоть с закрытыми глазами. Не люблю красивых слов, но в нашем случае доктор Геббельс прав: «Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой».

Процитировав эту мудрость рейхсминистра, хитро прищурившийся Мюллер растянул в улыбке губы. Кэт обдумала сказанное и согласно кивнула. В коридоре послышались шаги. В дверь кабинета заглянул Зигфрид.

– Заключённый доставлен, – сказал он.

– Пусть войдёт.

В кабинет вошли Брук и Зигфрид.

– Добро пожаловать, Брук! – произнёс Мюллер. – Вы, как я вижу, вполне освоились в стенах моего учреждения. Не ровен час, чем чёрт не шутит, со временем вас я смог бы зачислить внештатным ищейкой. Нужная работа при всех режимах. Незаменимая и необычная. Пойдёте ко мне на работу? С зарплатой не обижу.

Но Брук, видимо, пропустил шутки шефа гестапо мимо ушей. В данную минуту его интересовало не то, что говорил Мюллер, а присутствие Кэт. И Мюллер это понимал. Он ведь знал, что в положении узника сегодняшний день – это всё, что считается важным в жизни. Его мало интересует завтра, он весь в сегодня, а что будет потом – дело рук будущего. Сейчас же Брук наблюдал, как Кэт завороженно смотрела на него, но при этом она не выглядела ни испуганной, ни униженной. Ему даже почудилось, что в гестапо Кэт чувствует себя как дома, но это было далеко не так. Он задумался, а было ли ей в глубине души больно за него и не хотелось ли ей, чтобы ради собственной безопасности он остался здесь, в камере гестапо, в то время как она сама, не без участия многоликого Мюллера будет планировать предстоящие шаги в борьбе за жизнь? Русские близко, а немцы, возможно, будут побеждены ими.

«Подобные мысли тебе претят, – приказал себе Брук, – потому что если ты поступишь не так, как этого хотят в гестапо, то никогда впредь не сможешь полюбить её, вместе с ней встретить утренний рассвет». Брук любил Кэт. И в этом у Мюллера никогда не возникало и капли сомнения. Он восхищался её выдержкой, её хладнокровием, тогда как другие девушки на её месте давно бросили бы этого еврея на произвол судьбы, отвернулись, нашли бы себе какого-нибудь ганса и забыли о его существовании.

Как во сне, он потянулся к ней, увлекаемый чувством благодарности, и, пренебрегая присутствием двух докучливых наблюдателей, дрожащей рукой коснулся её щеки, отметив про себя, что выражение её лица не изменилось, что Кэт прежняя, она полностью владеет собой, как это было всегда.

– Я люблю тебя, Кэт! – прошептал Брук. В его устах желание жить и было любовью, даже на глазах палачей.

– Знаю, – ответила она. Кэт знала, что обман невозможен, что в решительную минуту своей жизни Брук будет таким же, как и прежде. Он не забудет её, эти жуткие дни, а встретит свою старость вместе с ней. Брук покачал головой, склонился и при свидетелях поцеловал Кэт в губы – сильно, страстно и с бесконечной нежностью.

Это действие было не самое лучшее из того, что мог сделать Брук, он затылком почувствовал, как осклабился Мюллер, но он был мужчиной, любящим мужчиной.

– Я всегда буду с тобой, моя дорогая, – сказал Брук. – И не пытайся ничего изменить. То, что мы должны сделать ради нашей страны, все это мы сделаем вместе.

– Слова, достойные настоящего мужчины, – отметил вслух Мюллер. С глубоким вниманием слушая признание Брука, Мюллер улавливал в нём безграничный романтизм, веру в любовь Кэт, в её честность и надежность.

И тут внимание Мюллера привлекло непредвиденное. В полуоткрытую дверь робко, но уверенно постучались.

– Кто там? – поворачиваясь к двери, почти закричал Мюллер. Он не любил, когда его размышления прерывали, пусть даже и свои.

– По вашему приказу, группенфюрер!

– А, тогда входите!

Угрюмый эсэсовец с автоматом в руках довольно грубо ввёл женщину в кабинет.

– За что арестовали? – подбежав к ней, поинтересовался у громилы Мюллер. Его взгляд криминалиста обмерил арестантку с ног до головы.

– Обычное дело, группенфюрер, – был ответ. – Донесли соседи. Данная фрау слушала вражеское радио.

– Какое?

– Би-би-си.

– В концлагерь! – голос Мюллера приобрёл стальное звучание. – В следующий раз, если он для неё настанет, будет знать, как будить соседей по ночам и, слушая английских плутократов, бессовестно забывать о долге немки перед фюрером и рейхом. Выведите её отсюда.

– Слушаюсь, группенфюрер! – отдав нацистский салют, эсэсовец выпроводил несчастную за дверь. По прошествии примерно пяти минут все в кабинете услышали, как внизу заурчала машина. Колючая проволока концлагеря Кэт была обеспечена. Гибнущий рейх жестоко карал за малейшее неповиновение.

Раздался звонок телефона. Оказавшись у аппарата, Мюллер взял трубку и произнес:

– Да! Мюллер слушает!

От голоса в трубке Мюллер выпрямился, минуты три слушал его молча, лицо его было сосредоточенным. В трубке послышался отбой. Положив трубку на место, Мюллер задумчиво посмотрел на телефон, потом обернулся к Бруку. Тот неоднократно слышал по радио голос, что сейчас был в трубке, ошибиться было невозможно, уловивший такую реакцию Мюллер согласно кивнул – звонил Гитлер.

– Ну вот, и нам пора! – честными глазами глядя на Кэт, ошеломлённую таким произволом властей, сказал Мюллер. – Только мы поедем не туда, куда увезли эту дамочку, кто не любил следить за соседями, а к человеку, от волевого решения которого во многом зависит мое благоволение к вам. Что поделать, друзья мои дорогие! Пока существует гестапо, фрау Хойзерман, для наших властей всегда найдётся серьёзный повод для беспокойства. Вам, Кэт, не стоит исторгать слез из глаз. То, что вы увидели здесь, пойдёт вам на пользу. Эта женщина, вам придётся поверить мне, заслужила то, во что вмешалась. Пошли? Время, к сожалению, не ждёт.

Брук вздрогнул, и Кэт, с большим облегчением покидая этот зловещий кабинет, вдруг подумала: «Он всегда такой, когда дело касается лично меня. Боже мой, как же всё это долго ещё будет продолжаться?» Мюллер захлопнул за собой дверь и вслед троим громко затопал по коридору.

Ева ушла. Он, когда надо было, умел вдохнуть в эту пассию успокоение. Ева знала, что когда надо принимать решения, для фюрера все окружающие его люди значили не больше, чем булыжники, на которых они стоят. Последнее слово всегда оставалось за её возлюбленным. Адольф Гитлер прислушался, и чутьё не обмануло волка. Над Берлином стоял гул артобстрела. Непонятно было – били свои или русские.

– Линге!!! – одевшись, громко позвал Гитлер.

Камердинер не преминул тотчас же предстать перед глазами фюрера.

– Да, мой фюрер!

– Какой это калибр стреляет?

– Это стреляют немецкая зенитная артиллерия в Тиргартене и одиночные дальнобойные орудия русских – не моргнув глазом соврал Линге. Даже в это переломное время покой фюрера был для него превыше всего.

– И как долго это будет продолжаться? – понимая в чём дело, тем не менее спросил Гитлер.

– Об этом, мой фюрер, вам доложит генерал Кребс, – ответил Линге.

Гитлер посмотрел на Линге благодарными глазами и произнес:

– Да, Линге! Я не допустил ошибку, выбрав именно вас к себе на службу.

– Нашему высокочтимому фюреру троекратное «Хайль, хайль, хайль!» – подняв руку в нацистском салюте, патетично прокричал Линге.

– Полноте, Линге! – призвал к порядку слугу Гитлер. – Если в этой битве за Берлин победит Сталин, у нас будет коммунизм в самом отвратительном виде.

– Вас, мой фюрер, хотел бы видеть Фриц Бойтлер.

– А это ещё кто такой? – силясь припомнить эту фамилию, недовольно спросил Гитлер.

– Он делегат от 6-й танковой армии Зеппа Дитриха! – разъяснил Линге.

– Передайте ему, я приму его! – сказал Гитлер.

Линге ушёл. Отзвонив Мюллеру, Гитлер задумчиво положил трубку и стал ждать. Вот опять послышались шаги. Вошли Линге, Фегеляйн и Бойтлер. Они все дружно подняли руки, приветствуя своего фюрера.

– Герман, подождите за дверью! – приказал Гитлер. Фегеляйн повиновался, но в его удаляющихся шагах чувствовалась большая неохота. Наконец дверь закрылась за ним.

Гитлер подошёл к оберштурмбаннфюреру СС, остановился прямо перед ним и, раскачиваясь с носка на пятку, что было непривычно наблюдать, поинтересовался:

– Вы и есть Фриц Бойтлер?!

– Так точно, мой фюрер! – эсэсовец был польщён таким вопросом.

– Как долго вы добирались до нас?

– С 18-го числа, мой фюрер, – бойко ответил Бойтлер. – Я хотел поспеть ко дню вашего рождения, но из-за длинного и трудного путешествия не смог.

– Радует, что вы хоть добрались сюда! – произнёс Гитлер.

– Мой фюрер, – проговорил Бойтлер. – Я пришёл к вам в бункер, чтобы от имени 6-й танковой армии и лично от обергруппенфюрера Зеппа Дитриха поздравить с вашим юбилеем и передать этот конверт.

Бойтлер достал из нагрудного кармана конверт.

– Мой фюрер! – проникновенно произнёс Бойтлер. – В нём чек на семь с половиной миллионов рейхсмарок. Эту сумму собрала армия, чьи солдаты, обильно поливая кровью поле битвы, в сражениях доказали вам свою преданность.

– Благодарю! – приняв из рук эсэсовца подарок, с улыбкой стал благодарить Гитлер. – Я всегда с симпатией относился к 6-й танковой армии и лично к Зеппу Дитриху. Передайте всем им лично от меня благодарность!

– Фриц! Встреча окончена! – из-за двери послышался грубый окрик Фегеляйна.

«Свинья!» – подумав так о Фегеляйне, Бойтлер тепло попрощался с фюрером и под его пристальным взглядом поспешил покинуть кабинет и бункер.

Невысокий толстый генерал с небритым и помятым лицом спал уже несколько часов. На войне для солдата сон – это блаженство; для генерала – отключение. Сон забрал у него все тревоги, обволок сознание ватой забытья и погрузил бодрствовавший мозг в то недалёкое прошлое, казавшееся для этих ожесточённых сражений несбыточным счастьем, где свастика и звезда, памятуя о визитах Риббентропа и Молотова, ещё были знаками «нерушимого» партнёрства. Он даже улыбнулся таким видениям во сне, и сон напомнил о прошлом… Он пришёл. Пришёл на перрон вокзала, а был апрель 1941 года, и глаза встретились. Сталина и Кребса. Появившаяся на лице Сталина улыбка навеяла тогда холодок в сердце Кребса, заставила его обмереть на месте. И всех немцев, кто провожал Мацуоку[1]В слух тогда еще немецкого полковника вторглись русские слова с грузинским акцентом: «Мы всегда будем друзьями. Мы с вами останемся друзьями и в беде, и в радости». Жёлтые глаза Сталина были для Кребса пронизывающими, но сам обрусевший генсек показался ему таким близким и таким далёким. Так нужные в той ситуации Кобе слова готовы были вот-вот сорваться с уст задремавшего было генерала, как зазвонил телефон. Сон как рукой сняло. Фигура Маршала исчезла, апрель 1945 года вернул Кребса из грёз к отрезвляющей военной реальности. Проснувшись, Кребс поднялся с армейской кровати и с большой неохотой потянулся к телефону. Догадка подтвердилась. Звонил командующий группой армии «Висла» Готтгарт Хайнрици.

Хайнрици: Господин генерал!

Кребс: Да, я вас слушаю. Говорите!

Хайнрици: Положение ухудшается с каждым часом. Если 9-я армия не получит разрешения выйти из боевых действий на Одере, вечером она будет разрезана на две части.

Кребс: И что вы предлагаете?

Хайнрици: Отвод армий. Тем самым я сохраню жизнь многим солдатам.

Кребс: О вашем самоуправстве знает Кейтель?

Хайнрици: Пока нет, но вы как начальник генштаба сделаете всё возможное, чтобы фюрер одобрил мои действия.

Кребс: Фюрер хочет, чтобы вы остановились и продолжали вести боевые действия. Если вы это пожелание фюрера проигнорируете, то он вас отдаст под трибунал.

Хайнрици: В такой ситуации это единственное, что спасёт наше положение.

Кребс: Ладно, генерал. Я постараюсь сделать для вас всё возможное, чтобы гарнизон «крепости Франкфурт» отступил, но фюрер будет в гневе.

В ответ Хайнрици благоразумно промолчал, а Кребс положил трубку на рычаг, в уме просчитывая сложившуюся обстановку на фронтах.

Машина доставила пассажиров к рейхсканцелярии.

– Сидите и ждите нас в машине! – приказал шоферу Мюллер. – Мы скоро вернёмся!

Брук и Кэт вышли. Их сопровождал Зигфрид с автоматом за плечом. Ненамного отойдя от машины, все прислушались. Стрельба и грохот, больше ничего вокруг.

– И это Берлин? Столица рейха? Да, друзья мои неподсудные! – заметив вдалеке танки, что шли в бой, произнёс Мюллер. Внутренне он содрогнулся, но внешне остался невозмутим. – Танки есть тяжёлая артиллерия нашего века. Одним словом, война моторов, попробуй кто из нас с этим не согласиться. Что замялись? Лучше не стойте на месте, а поторапливайтесь. Уберёмся отсюда – и останемся в живых.

Но вместо покорных действий Брук взял за руки трясущуюся от страха Кэт, пристально посмотрел ей в глаза, и её слова замерли у неё на губах. И хотя, когда у входа в бункер была слышна симфония войны, ошибочно затеянная Гитлером в знойное лето 1941 года, Брук был готов изменить своё мнение ради любви к Кэт, он всё же нет-нет, но не позволял Мюллеру загонять себя в угол или принуждать к компромиссам, что коробило настойчивость Мюллера.

– Друзья мои! – недовольный тон в его голосе свидетельствовал о том, что Мюллер начал терять терпение. Он и так слишком долго возился с ними. – Вам нужна свобода?

– Да, герр Мюллер! – успокоила его Кэт. – Нужна, ещё как нужна.

Шеф гестапо осторожно обошёл воронку от бомбы, остановился у кучи щебня, всмотрелся в разбомбленное крыло министерства пропаганды, а потом, как бы опомнившись, пошёл к зданию. Весь этот путь они проделали молча. Пройдя все посты охраны, где даже Мюллер был вынужден сдать табельное оружие, эти заложники войны вскоре очутились у кабинета Гитлера. Путь им преградил высокорослый Гюнше:

– Вы к фюреру?!

– Да, Отто! – сказал Мюллер, положив ему руку на плечо. – И по срочному делу!

– Оставайтесь пока на месте. Я сейчас доложу о вас фюреру! – Из этих слов было видно, что Гюнше колебался.

– Будьте так добры, Гюнше, сделайте это! – как бы поощряя предстоящее действие, улыбнулся Мюллер.

Тягостная пауза изводила Кэт, от воли фюрера теперь зависела их жизнь. Горький вздох исторгся из её груди, Брук стал её успокаивать, но волнение Кэт было напрасным. Гюнше исчез за дверью, как выяснилось, ненадолго. Появившись вновь, он произнес:

– Фюрер ждёт вас!

– Зигфрид, оставайтесь здесь и ждите нас! – сказал Мюллер, угадав смысл во взгляде подчинённого. – Фюрер не любит, когда у него слишком много народу.

Зигфриду пришлось подчиниться и коротать время с Гюнше.

Поодиночке они вошли. Гитлер поспешил встретить Мюллера словами:

– А, Генрих! Вы здесь!

– Да, мой фюрер! Я приехал сразу, как вы позвонили. Как видите, и не один!

Фюрер подошёл и тепло пожал руки Бруку и Кэт:

– Я рад, что вы нашли время посетить меня! На войне время идет неумолимо, но нам надо ценить тех людей, которые отважны и нетрусливы. К ним принадлежите и вы!

В кабинете Гитлера воцарилась тишина, такая, что был слышен ход настенных часов. Сказанное фюрером имело слишком большое значение для судеб Кэт и Брука. Гитлер вопросительно посмотрел на Мюллера, и тот ответил согласным кивком. Все услышали то, что будут помнить до гробовой доски:

– Я, Адольф Гитлер, фюрер немецкой нации, настоящим подтверждаю, что Брук и Кэт являются «особами немецкой крови». Почётными арийцами!

– Ваши слова мудры, мой фюрер, и для этих людей станут охранной грамотой! – сказал Мюллер, надеясь, что у Гитлера сложится впечатление, будто эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

– Спасибо за визит, вы свободны! – сказал Гитлер. – Данный документ вы получите у Гюнше! – и потом как-то досадливо добавил: – Что-нибудь ещё, Мюллер?

– Я сказал всё, что хотел, мой фюрер! – был ответ Мюллера.

Говоря эти слова, Мюллер боялся, как бы Гитлер не стал рассуждать, ибо, когда Гитлер начинал это делать, он быстро становился невменяемым, брюзжал слюной и потрясал кулаками. А пуще всего Мюллер боялся, что, увидев их промедление с уходом, Гитлер станет посредине ворсистого ковра, выкатит глаза и начнёт на них орать.

– Идите, идите за мною… – сноровисто покидая кабинет, где Гитлер перед ними застыл, как статуя, шепнул на ухо Кэт Мюллер. Обошлось: они не дали фюреру повод задохнуться от крика.

За дверью их встретили Гюнше с красной папкой и Зигфрид. Оба так непринуждённо болтали, что Мюллер заподозрил в них старых знакомых, но, быстро вспомнив кто есть кто из них, оставил при себе свои подозрения.

– Возьмите у Гюнше эту папочку и прочитайте, не для нас, а про себя то, что там написано! – произнёс Мюллер Бруку.

Гюнше передал Бруку папку, и тот открыл её. Лицезрея текст, что был там выведен готическим шрифтом, Брук ощутил, что у него затряслись руки. Буквы запрыгали перед глазами. «Кому сказать – не поверят! Личная подпись фюрера в конце текста! Документ, чьё содержание даровало им жизнь!» Сильно волнуясь, Брук закрыл папку. Ему пришлось приложить ее к груди и опереться о стену. Теперь у Кэт отпали последние сомнения. Они свободны.

– Я рад за вас, друзья! – произнёс Мюллер. – У гестапо вы вне подозрений, но я надеюсь, сильно на это надеюсь, что вы истинные патриоты и с моей помощью делом добьётесь полной реабилитации в глазах фюрера.

– Не знаю, как вас и отблагодарить, герр Мюллер! – произнесла Кэт. Она еще не верила в то, что сказали уста Гитлера.

Мюллер сурово посмотрел на неё, но тем не менее произнёс:

– Будет вам, Кэт, расстилаться перед нами! Бросьте это, я не люблю таких фокусов! Хотите отблагодарить? Вот своей работой и отблагодарите. Отдыхайте, развлекайтесь, но, находясь на свободе, помните, кто ваш благодетель. Вам понятно? И напоследок дам вам маленький совет: больше не гневите фюрера, Кэт, а всегда будьте у него на виду. В бункере вы ещё пригодитесь, я обязательно прослежу за этим! Пошли, Зигфрид, – сказал Мюллер. – Этот еврей больше не узник, а находится под покровительством фюрера. Гестапо уважает мнение фюрера, и как следствие больше они нам не нужны!

Попрощавшись со всеми, Гюнше ушёл по своим делам. Мюллер и Зигфрид вскоре стали проворачивать другую операцию в здании гестапо, а Брук и Кэт навсегда запомнили, каким путём, а если быть точным, путём шантажа, им двоим даровали свободу.

Между тем Гюнше, готовясь сопроводить Гитлера на совещание, натолкнулся на двух секретарш фюрера – Юнге и Кристиан. Их работа в бункере заключалась в стенографии всех совещаний, на которой фюрер в свое время настоял и Борман выполнил. Ничем незаметные, но работоспособные женщины. Он знал их давно, но сейчас на их лицах Гюнше читал испуг, дикий ужас от всего того, что стало происходить в Берлине за последние два-три дня. Он не хотел столкнуться с ними, что называется, лицом к лицу, уклониться от приглашения к разговору, но обращенное к нему безрадостное лицо Юнге остановило его от этой задумки. Он поприветствовал их, они его тоже.

– Скажите, Гюнше, – обратилась к нему Юнге, – только честно. Это бьют немецкие пушки?

– Боюсь, что нет. – Гюнше не стал скрывать истину.

Появившийся от этих слов страх на лице заставил Кристиан выкрикнуть ему:

– Но ведь Штейнер уже должен был начать наступление!

Гюнше хотел что-то сказать, но, увидев Фегеляйна, который приближался к нему, немного смутился, извинился и ушёл за фюрером. То, что у него не вышло с Евой, Фегеляйн решил опробовать на двух секретаршах. Те понимали, что Фегеляйн – не Гюнше, генерал СС не станет приукрашивать картину событий, какой бы плохой на этот час она ни сложилась. Будто проникнув в их мысли, Фегеляйн заставил себя говорить правду:

– Вам надо бежать. Времени осталось мало.

И эта фраза была произнесена так естественно, что Юнге начали терзать сомнения, хотя она ещё не верила в то, что всё так плохо:

– Но фюрер верит, что наступление Штейнера поправит наше положение. Я сама слышала! Он сам уверял, что Штейнер перевернёт весь ход сражения.

Но Фегеляйн был непреклонен, он продолжал стоять на своём, что ещё больше внесло панику в двух женщин:

– Все советники фюрера знают, что он живёт фантазиями. Не удивлюсь, если окажется, что он и сам это понимает.

Юнге отказывается верить своим ушам. И это говорит человек, боровшийся с югославскими партизанами и женатый на сестре Евы Браун?! Кому же верить? Придя в себя, Юнге задала робкий вопрос:

– Если так, то зачем он притворяется перед нами?

Ответ Фегеляйна сразил их своей прямотой:

– Разве ему есть что терять?

Подавшись вперёд, когда адъютант Гиммлера заметил в проходной Гитлера и Гюнше, Фегеляйн покинул их и отправился на совещание. В спину уходящего Фегеляйна летят слова презрения, что успела произнести Кристиан:

– Не верю ни одному слову!

12 часов 00 минут

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Кейтель, Йодль, Кребс, Бургдорф, Буле, Винтер, Э. Кристиан, Фегеляйн, Борман, Хевель, Лоренц, Гюнше, Йоганнмайер, Ион фон Фрайенд и Фрейтаг фон Лорингхофен.

– Господа! Фюрер! – лаконично объявил вошедший Борман. Все затихли.

Гитлер вышел из комнат сгорбленным. Всех поразила его безучастность, будто всё, что сегодня будет сказано на совещании, лично его не касается.

– Я приветствую вас, господа! – поздоровался Гитлер и опустился в своё кресло. На нём была серая полевая форма со знаком свастики на рукаве. – Начинайте, Кребс.

– Мой фюрер! – стал излагать ситуацию Кребс. – В прошедшую ночь мы ввели в Берлин 6 пехотных полков и до 40 отдельных батальонов. Ускоренно формируются новые части фольксштурма, призываются все лица, способные носить оружие. Выполнив ваши указания, мы освободили из тюрем уголовников и дезертиров. К обороне Берлина мы привлекли даже тех 148 офицеров, которых судил трибунал за нежелание воевать до конца.

– Я требую, генерал, – сказал фюрер, – чтобы помимо моего сегодняшнего указа каждый офицер и солдат дал расписку в том, что при попытке сдачи в плен или измены фатерланду их расстреляют, а их семьи ожидают карательные акции. Сообщите Мюллеру, чтобы он немедленно издал для работников гестапо соответствующие инструкции.

– Да, мой фюрер! – сказал Борман. – Доктор Геббельс уже позаботился о появлении в столице листовок.

– Каких ещё листовок, Борман?!

Слова Бормана заинтриговали Гитлера.

– Началась борьба на последнем ринге, ни шагу назад! – достав блокнот и открыв его на нужной странице, Борман стал вслух цитировать Геббельса. – Берлин станет братской могилой для советских танков. За каждой изгородью – противотанковое орудие. Напутствуемые Геббельсом работники его министерства, мой фюрер, потребовали от берлинцев писать на домах лозунги, пресекающие пораженчество и трусость в рядах обороны. Например, «Плюнь в лицо каждому, кто не хочет защищаться», «Победа или Сибирь»; «Защитим наших женщин и детей от красных зверей!». Они потрудились испещрить такими надписями большинство улиц, домов и тротуаров.

– Гениально придумал Геббельс! – внезапно вскочив с кресла, воскликнул Гитлер. – Теперь я жду, чтобы по указанию рейхсминистра над столицей рейха с самолетов, как бы по ошибке, сбросили тысячи листовок, где фюрер призывает солдат и офицеров армии Венка спасти Берлин. Это даст берлинцам потрясающий эффект подхода армии Венка к Берлину.

– Будет исполнено, мой фюрер! – записав мысль Гитлера в блокнот, услужливо произнёс Борман.

– Продолжайте дальше, Кребс! – сказал Гитлер, спокойно садясь в кресло.

– Положение немецких войск, обороняющих Берлин, ещё более ухудшилось. Противник прорвал оборону на широком участке фронта. На юге он осуществил танковый прорыв через Цоссен и продвигается к Штансдорфу. Тяжёлые бои идут в восточных и северных предместьях Берлина. На северных подступах русские находятся между Фронау и Панковым. На востоке они дошли до Лихтенберга, Мансдорфа и Карлсхорста. Положение немецких войск, стоящих на Одере к югу от Штеттина, катастрофическое. Русские танковыми атаками глубоко вклинились в наши позиции.

– Наступление Штейнера восстановит порядок. – Оптимизм в словах Гитлера поразил всех. – Гиммлер мне по телефону сегодня докладывал, что Штейнер провёл контратаку.

– Но, мой фюрер! – Кребс был изумлён такой ложью. – Генерал Коллер сообщил мне, что не получал от Штейнера никаких распоряжений. Мы решили перебросить войска с севера Берлина на юг, чтобы помочь Штейнеру, но русские нанесли удар и ворвались в город.

– И это помогло Штейнеру?

Гитлер испытующе посмотрел на Кребса. Вопрос Гитлера вынудил бросить умоляющий взгляд на Бургдорфа:

– Мой фюрер! Штейнер…

На помощь Кребсу пришёл Йодль. Он серьёзно произнёс:

– Штейнеру не хватит сил для удара, он не способен начать наступление.

Гитлер поднялся с кресла и наклонился над столом. Дрожащими руками он начал водить по карте, внимательно присматриваясь к линии фронта, а затем внезапно выпрямился, медленно сел в кресло, снял дрожащей правой рукой очки и в полной тишине произнёс:

– Пусть останутся Кейтель, Йодль, Кребс и Бургдорф.

Остальные, кроме Бормана, покинули комнату. Назревала буря гневных эмоций, в которых фюрер грозился потопить военных. Что и случилось.

– Это был приказ! – отступив на один шаг от стола, срывающимся голосом стал орать на генералов Гитлер. При этом он правой рукой жестикулировал в воздухе.

– Наступление Штейнера было приказом! Кем вы себя возомнили?! Осмелились нарушить мои приказы! Вот, значит, до чего дошло! Генералы мне лгут, все вокруг мне лгут. И даже СС! Все наши генералы – это кучка презренных и трусливых предателей!

– Мой фюрер! – посмел возразить Бургдорф. – Эти люди проливают кровь за вас!

– Трусы, предатели, ничтожества! – продолжал истерично кричать Гитлер.

– Мой фюрер! – не успокаивался Бургдорф. – Ваши слова чудовищны!

– Генералы – это отбросы нации! – на лице Гитлер изобразил презрение – У них нет чести! – он с размаху бросил цветные карандаши на стол. – Только зовутся генералами! Годами трут задницу в военных академиях, где их учат, как держать нож и вилку! Долгие годы генералы строили мне козни, они всегда были только помехой на моем пути. Надо было давно перебить весь офицерский состав, как это сделал Сталин. Красная Армия в Берлине. Сделать это мог только Сталин. Я не учился в академиях, но сам, в одиночку, завоевал всю Европу! – Гитлер ударил себя кулаками в грудь. Он тяжело дышал, лицо его налилось кровью, глаза были широко раскрыты. – Предатели! Предатели!!! Я с самого начала был окружён предателями. Какое чудовищное предательство перед лицом германского народа! Но предатели ответят! Собственной кровью ответят! Они еще захлебнутся в собственной крови! Мои приказы были отданы в пустоту. В таких условиях невозможно командовать. Всё кончено! Война проиграна! – высказав это признание, Гитлер согнулся в кресле. – И все мы понимаем друг друга, господа, я больше не верю, что Берлин будет деблокирован. Всё бессмысленно и бесцельно! Но вот что, господа, если вы думаете, что я собираюсь бежать из Берлина, вы крупно заблуждаетесь. Я лучше вышибу себе мозги. Поступайте как знаете.

Едва подняв руку и крикнув: «Благодарю вас, милостивые государи!», Гитлер повернулся к военным спиной и вышел из комнаты. В проходной он услышал из уст разных людей, шокированных происшедшим, один и тот же вопрос: «Почему фюрер все ещё не решается покинуть Берлин?»

Блуждающий где-то в пространстве взгляд фюрера остановился на лице Траудль Юнге. Рядом с ней были Ева и Кристиан.

– Фрау Юнге! Фрау Кристиан! – при всех обратился к женщинам Гитлер. – Собирайтесь. Самолет улетает через час. Он увезёт вас на юг. Всё кончено! Положение безнадёжно!

Говоривший эти слова фюрер пребывал в дурном расположении духа. Всех, кто был зрителями в этом театре абсурда, поразил безжизненный взгляд его потухших глаз. Стараясь в эту трудную минуту для него проявить свою поддержку, Ева нежно берет Гитлера за руку и искренним голосом произносит:

– Ты же знаешь, что я останусь с тобой! Не вздумай меня прогонять!

В порыве благодарности Гитлер обхватывает ладонью её голову и губами прижимается к её устам. Он устал. Он отдал себя во власть этой женщины. Этот поцелуй фюрера наглядно продемонстрировал окружающим признательность единственной женщине за постоянство в близких отношениях.

И вдруг все не менее удивились поступку другой женщины – Юнге.

– Мой фюрер! – голос выдавал её волнение. – Я тоже останусь!

В знак согласия с ней, на секунду закрыв глаза, фюрер, приободренный такими самопожертвованиями, повернулся и вышел из проходной.

Гюнше побежал за Гитлером, кругом слыша испуганные возгласы: «Но, мой фюрер, но, мой фюрер!»

После ухода Гитлера в бункере установилась гнетущая тишина, прерываемая разрывами советских снарядов.

– Что теперь? – задался вопросом Бургдорф.

– Пора прекращать этот спектакль! – осмелев, при всех произносит Фегеляйн, все еще надеясь, что тайный сговор с Гиммлером спасёт его.

– Неужели вы хотите сдаться? – поняв, куда клонит Фегеляйн, в гневе спросил у него Кейтель. Фельдмаршал был удивлён такой низкой трусостью. «И это бравый генерал СС!» – Это немыслимо! Фюрер ясно сказал – капитуляции не будет. Ноябрь 1918-го не повторится никогда.

– Вы всё слышали. Он больше не командует нами, – стараясь представить желаемое за действительное, не унимался Фегеляйн. – Он сам сказал: «Поступайте как знаете!»

– Какая разница, что он сказал, – сообразив что к чему, стал пререкаться с ним Бургдорф. – Фюрер – это фюрер!

– Ему нужно время, чтобы взять себя в руки, – спокойно произнёс Кребс.

– Прекрасно! – понимая, что склонить к бунту не удастся никого, продолжал в своём духе Фегеляйн. – Что же будет потом?

– Мы не сможем капитулировать, – крайнее раздражение Бургдорфа передалось и Кребсу. – Фюрер не одобрит этого решения. Мы клялись ему в верности!

– Пустые слова! – сделал неумный вывод Фегеляйн. Надо что-то предпринять, пока не слишком поздно.

– Ты дрожишь за собственную шкуру! – в этих словах отразилась давняя неприязнь Бургдорфа к Фегеляйну.

– Оставь этот тон! – взревел Фегеляйн.

Взглядами, покосившись на неугомонность Фегеляйна, все пошли к Гюнше узнать, как там Гитлер.

Пока военные и представитель рейхсфюрера СС препирались друг с другом, Гюнше догнал Гитлера у кабинета.

– Мой фюрер! – произнёс запыхавшийся Гюнше. – Вы прервали совещание. Все хотят знать, когда оно продолжится!

Гитлер остановился и крикнул:

– Гюнше! Соедините меня с Геббельсом! Да, и ещё. Скажите им, что оно начнётся ровно в 15.00.

Гюнше бросился выполнять распоряжение фюрера, а Гитлер, вне себя от злости, войдя в кабинет, сел у телефона и стал ждать, когда произойдет соединение.

В дверь постучали.

– Я здесь, Гюнше! – не вставая, произнёс Гитлер.

Оказавшись в кабинете, Гюнше сказал:

– Мой фюрер! На проводе доктор Геббельс!

– Благодарю, Гюнше! Вы свободны!

Фюрер берёт в ладонь трубку телефона.

– Да, мой фюрер! – послышался голос Геббельса.

– Сегодня же, немедленно, с женой и детьми переберитесь ко мне в бункер. Пока вы здесь, Геббельс, у меня теплится надежда, что в бункере со мной будет, по крайней мере, один верный соратник. Всё кончено, Геббельс, всё кончено!

– Мой фюрер! – на проводе стали беспокоиться. – Неужели всё так плохо!?

– Да, Геббельс! – своим голосом подтвердил фюрер. – Всё!!! Ты, Магда и ваши дети должны выехать из Берлина, я выделю вам бронетранспортер, а вы, Геббельс, образуете на юге новое правительство.

– Я этого не могу сделать, мой фюрер! – в своём ответе Геббельс был категоричен.

– Почему? – в вопросе фюрера прозвучало удивление.

– Потому, мой фюрер, – отвечал Геббельс, – что я и Магда остаёмся с детьми вместе с фюрером. Когда настанет время, мы совершим самоубийство. Это наше твёрдое желание.

– Благодарю за верность, доктор Геббельс! – Гитлер был восхищён поступком Геббельса. – Приходите! Я жду вас в своём кабинете.

Пока Гитлер говорил по телефону с Геббельсом, Борман и Кейтель, будучи встревоженными, увидели хмурого Гюнше, тот брёл по коридору. Бросились к нему навстречу и спросили:

– Где фюрер? Что он ещё сказал?

– Фюрер сейчас говорит по телефону с Геббельсом! – ответил Гюнше и добавил: – Совещание перенесено на 15 часов.

– Не может быть, чтобы фюрер сказал серьёзно, что он хочет застрелиться! – округлив глаза, испуганно произнёс Борман.

– Мы должны удержать фюрера от этого! – как бы предвосхищая мысль рейхсляйтера, произносит Кейтель.

Все трое увидели, как около половины первого, ковыляя по проходной, появился крайне взволнованный Геббельс.

– Где фюрер? – спросил он.

– У себя, рейхсминистр! – ответил Гюнше. – Фюрер ждёт вас.

И провёл Геббельса в кабинет Гитлера. Их беседа длилась 10 минут.

Как только Геббельс вышел в проходную, Борман, Кейтель и появившийся Йодль бросились ему навстречу. С уст Бормана сорвался вопрос:

– Что сказал фюрер?

– Фюрер считает положение безвыходным! – ответил им Геббельс. – Он не видит больше никаких шансов и полагает, что война проиграна. Он совершенно разбит, в таком состоянии я фюрера ещё никогда не видел. Я был напуган, когда фюрер прерывающимся голосом сказал мне по телефону, чтобы я немедленно с женой и детьми перебрался к нему в бункер, так как всё кончено.

– Гитлера необходимо во что бы то ни стало убедить уехать из Берлина, – больше всех стал суетиться Борман.

– Альфред! – Геббельс тихим голосом позвал Йодля. – Неужели вы не видите никакой возможности задержать наступление русских? Можно ли военным путем предотвратить падение Берлина?

– Возможно, доктор Геббельс, – ответил Йодль. – Но лишь в том случае, если мы снимем с Эльбы все войска и бросим их на защиту Берлина.

– Я советую вам, генерал, доложить свои соображения фюреру! – сказал воспрянувший духом Геббельс. – Пока ещё не поздно, генерал, пока ещё не поздно!

И направился к себе в кабинет.

– Мой фюрер! – вкрадчиво позвал Гитлера Борман.

– Да, Борман! – Гитлер у двери обернулся к Борману.

– У меня к вам разговор! – поделился своей интригой Борман.

– Входите, Борман, поговорим! – подозрительно взглянув на Бормана, спокойно произнёс Гитлер.

Сев в свое кожаное кресло, Гитлер пронаблюдал, как Борман закрыл дверь, и нетерпеливо спросил:

– Так о чём разговор, Борман?

– Мой фюрер! – сказал Борман. – Есть возможность прорваться из Берлина. У меня готов танковый отряд.

– Нет, Борман! – взявшись руками за подлокотники кресла, Гитлер отрицательно покачал головой. – Группа армий Штейнера и 12-я армия Венка идут навстречу 9-й армии, и Жукову, вот увидите, придется ощутить горечь поражения рядом с призраком победы. Я буду ждать известий от Венка. Венк! Венк! Венк, Борман, – это спасение.

– Фюрер знает, что говорит! – выразил своё согласие Борман. – Поэтому, мой фюрер, я хотел бы на крайний случай послать моему предшественнику строго секретную телеграмму. С вашей подачи, мой фюрер!

– Изложите, пожалуйста, содержание! – мягко произнёс Гитлер.

– «С предложенной передислокацией на юг согласен. Рейхсляйтер Борман».

– Считайте, вы получили моё согласие! – немного подумав, сказал Гитлер.

– Я немедленно передам её, мой фюрер! – на радостях пообещал Борман.

– Я разделяю вашу радость! – усмехнулся Гитлер. – Но будьте так любезны, Борман, запишите мой военный приказ.

– Да, мой фюрер! – в руках делового Бормана появился блокнот.

– «Запомните! – по памяти стал излагать Гитлер. – Каждый, кто пропагандирует или даже просто одобряет распоряжения, ослабляющие нашу стойкость, является предателем! Он немедленно подлежит расстрелу или повешению! Это имеет силу даже в том случае, если речь идёт о распоряжениях, якобы исходящих от гауляйтера, министра доктора Геббельса или даже от имени фюрера. Адольф Гитлер».

– Я записал ваш приказ, мой фюрер! – пряча ручку и блокнот в карман пиджака, произнёс Борман.

– Вот и прекрасно, Борман! Да, и передайте, что совещание переносится на завтра.

Юнге вызвал к себе Геббельс.

– Скоро приедут моя жена и дети! – предупредил он. – Позаботьтесь о них!

– Хорошо, господин рейхсминистр! – Юнге одобрительно закивала головой.

Геббельс хотел было уйти, но от этого шага его остановило появление Монке. По лицу того было видно, что он с собой принёс пренеприятные известия.

– Бригаденфюрер?! – участливо спросил Геббельс. – Чем я могу вам помочь?

Вскинув руку в нацистском салюте, Монке серьёзно произнес:

– Господин министр! Русские расстреливают ваших ополченцев, как мишени в тире. Людям не хватает опыта и оружия.

– Эту нехватку им восполняет пламенная вера в нашу окончательную победу! – Вместо оружия Геббельс мог предложить Монке лишь безнадёжную ложь.

– Если вы не вооружите ваших людей, они не смогут сражаться! Тогда они напрасно умрут! – обрисовал удручающую перспективу Монке. Все ждали, что скажет рейхсминистр.

– Нисколько им не сочувствую! – помедлив, наконец произнёс Геббельс, а потом сорвался на крик: – Повторяю! Я нисколько им не сочувствую. Народ сам выбрал свою судьбу. Для кого-то это может стать открытием, но вам не стоит себя обманывать. Мы ни к чему не принуждали немецкий народ, они сами доверили нам власть. А теперь летят, – Геббельс с убийственной иронией изобразил на своем горле пальцы в разные стороны, – летят их бестолковые головы.

Сказав эти шокирующие слух Монке слова, Геббельс вызвал шофёра по телефону и вместе с ним удалился из бункера. За семьёй.

17 часов 00 минут

Семья Геббельсов на двух машинах покинула свою квартиру. Как распорядилась житейская история, навсегда. Магда и дети плакали, сам рейхсминистр, жёстко показав Монке свои нервы, был спокоен и на редкость рассудителен.

– Не волнуйся, Магда! – успокаивал жену Геббельс. – Вот увидишь, в бункере мы пробудем не больше недели. Я верю, мы выдержим это испытание, армия Венка скоро придёт на помощь Берлину и исторгнет из груди крик отмщения, повергающий врага в трепет. Мы будем спасены! Береги себя, дорогая! Мы еще поборемся, мы так сейчас нужны фюреру!

По Вильгельмштрассе, пострадавшей от бомб, ехать пришлось недолго. Стало темнеть, и вскоре под номером 77 появилось здание рейхсканцелярии.

– Ну вот, Магда, мы и приехали! – наблюдая развалины отеля «Кайзергоф», сказал Геббельс. – Ты с детьми займёшь четыре комнатки на верхнем этаже, не волнуйся, я их предварительно осмотрел, а я буду жить в той, что находится напротив апартаментов фюрера.

– Будем жить здесь столько, сколько пожелает фюрер! Боюсь, что спёртый воздух повлияет на детей, но сама я не обнаруживаю в себе страха смерти! – в Магде проявилось ледяное спокойствие. – Я верю в фюрера, в его решимость, хотя для меня Гитлер давно непостижим, до него не дотянешься. Он судья нации, он найдёт верное решение, надо только подождать, и Берлин останется бастионом национал-социализма.

Два автоматчика в касках защищали вход в бункер, им надо было спешить, пока не совершился очередной авианалёт. Торопливо выйдя из машины, Магда остановилась, за ней высыпало шестеро детей.

– Пойдём, Магда! – дав ей почувствовать свою ладонь, предложил Геббельс.

– Да, Йозеф, пойдём! – вложив ладонь мужа в свою, согласилась с ним Магда.

Перешагнув через ступеньку, она вслед мужу и детям стала спускаться по лестнице, вручая бункеру свою судьбу.

Дети есть дети, девочки с куклами в руках влетели в проходную.

– Сюда, дети! – встретившая их Юнге была сама вежливость. – Ваша комната справа!

– Подождите меня! – крикнул своим сестрам мальчик Гельмут. Злые языки говорили, что этот ребенок якобы был от Гитлера, но мало кто в рейхе верил в эту ерунду.

Магда с дамской сумочкой в руках и с дочкой Хельгой подошла к Юнге.

– Здравствуйте, фрау Геббельс! – секретарша тепло пожала руку Магде.

– Рады вас видеть, фрау Юнге! – приветливым голосом ответила Магда.

Вместе женщины прошли в комнату, где обосновались дети. Там были три двухъярусные кровати. Дети стали шуметь и резвиться, гам стоял невообразимый. Пытаясь урезонить шалости ребят, Магда строго произнесла:

– Ну-ка! Встаньте все в ряд! Иди сюда, Хельга! Встаньте в ряд! Сейчас мы наденем наши самые красивые наряды и пойдём поздороваемся с дядей Гитлером.

– Да, да, да! – радостно загалдели дети. Не каждый ребенок в рейхе удостаивался такой чести.

Вся семья Геббельсов проследовала в кабинет Гитлера. Там были Гюнше, Ева, подошли Юнге и Кристиан.

– Здравствуйте, дядя Гитлер! – дружно прокричали дети.

– Здравствуйте-здравствуйте, мои шалуны! – на лице Гитлера обнаружилась улыбка. – Благодарю вас за визит, фрау Геббельс! – Гитлер тепло поздоровался с Магдой. Пожал руку Геббельсу. – Здесь вы, по крайней мере, будете в безопасности! У вас такие славные детки!

– Да, мой фюрер! – кивнула в ответ Магда. – И они приготовили для вас приятный сюрприз!

– Даже так? – усаживаясь на диван, выразил удивление Гитлер.

– Идите же, дети, побудьте рядом с фюрером! – мягкий приказ матери, как гипноз, подействовал на детей. Они сели рядом с любимым фюрером, а Магда спросила их: – Помните нашу песенку, дети?

– Да!

И первой запела самая младшенькая из дочерей – Хайда:

Нам весело живётся.

В краю своем родном.

И до захода солнца

Мы пляшем и поём.

Когда дети громкими голосами допели эту незатейливую песенку, все взрослые радостно зааплодировали. Эффект был достигнут. Гитлер, пряча улыбку в свои знаменитые усики, потеплел во взоре и всем естеством растворился в этой семье. Взрослые Геббельсы были вне себя от счастья. Случилось! Настроение фюрера изменилось, все видели, что он оправился от потрясения. Они свято верили – фюрер найдет путь к спасению.

Попрощавшись с Геббельсами, фюрер прошёл в комнату Евы Браун. Там были Ева, Юнге, Кристиан, диетолог Манциарли и секретарша Бормана, Эльза Крюгер. Они весело шутили, болтали всякий вздор. Впрочем, Гитлеру это нравилось. За чашкой чая между Гитлером и Евой на всеобщее обозрение состоялся такой диалог:

– Если ищешь верный способ, лучше всего выстрелить себе в рот. – Гитлер, как в театре, указательным пальцем левой руки показывал в глотку. – Череп разлетится на куски!

– И-и-и! – недовольно сморщилась Ева. Перспектива такой смерти её не прельщала.

– Ты даже ничего не заметишь. Мгновенная смерть! – уверял Гитлер.

– Я хочу после смерти выглядеть красивой, – продолжала в унисон Ева. – Я приму яд, но если уж мне уготована героическая смерть, я не хочу чувствовать боли.

– Это надёжное средство! – в подтверждение своих слов Гитлер показывает ей ампулу. – Парализует нервную и дыхательные системы! Смерть наступает в несколько секунд!

– Можно мне тоже взять? – поразмыслив, решилась попросить Кристиан.

– И мне! – вслед за подругой попросила Юнге.

Гитлер в знак согласия едва кивнул головой.

– Слава богу, Гиммлер оставил приличный запас! – с этими словами Гитлер подошёл к столу и достал оттуда коробочку с ампулами. Вложил вынутую металлическую капсулу в ладонь Юнге и аккуратно зажал её.

– Спасибо! – поблагодарила Юнге.

– Мне очень жаль, что я не могу подарить вам ничего приятнее! – слова сожаления Гитлера прозвучали для неё как спасение от плена.

Мюллер вернулся в здание гестапо и, остановившись на пороге в свой кабинет, сказал Зигфриду:

– Ты проверял сегодня, как себя чувствует имперская «тень»?

– Да, группенфюрер! – подтвердил Зигфрид. – Он в порядке. Ждёт, когда вы к нему нагрянете!

– А что, Зигфрид, неплохая идея! – подмигнув тому, Мюллер спрятал ключ в карман брюк и задумчиво потёр подбородок. – Вот сейчас к нему и пожалуем. В «гости». Без подарка!

– Мы сами, группенфюрер, как подарок! – ухмыльнулся Зигфрид.

– Верно, старина! Но довольно вольностей, нас заждались!

Шеф гестапо редко шутил не в тему, он и Зигфрид действительно направились к таинственному узнику. Для этого им пришлось пройти довольно длинный путь, прежде чем они очутились у двери.

– Постой здесь, Зигфрид! – приказал Мюллер. – И никого не впускай. Это приказ! Даже если перед тобой появится лично рейхсфюрер СС!

– Слушаюсь, группенфюрер! – эсесман знал толк в субординации.

Мюллер удовлетворённо кивнул ему головой и пятернёй правой ладони прикоснулся к двери. Она отворилась. Чего он и ожидал. Никто отсюда явно сбегать не собирался, напротив, приглашал в комнату, которая скорее была местом отдыха, чем тюремной камерой. Ничем не примечательная, обычная комната, со скромной обстановкой, да и житель её был необычным. Мюллер лично подбирал для него жилище, непритязательное, но со вкусом.

– Приветствую тебя, дружище Клаус! – произнося такие слова, Мюллер подошёл к мужчине и хлопнул того по плечу. – Рад тебя видеть! Вы достойно вошли в предложенную нами роль! Молодец!

– Да, герр Мюллер! – вроде бы и согласился, но почему-то стал сомневаться Клаус. К таким визитам он привык. – Но мне бы хотелось домой, у меня там семья. Простите, но я же не могу всё время быть у вас на содержании!

Клаус умолк, ища одобрения в глазах Мюллера.

– Прекрасно тебя понимаю, дружище! – выразив лицом понимание, Мюллер повернулся к Клаусу и замер на месте.

«Господи! – подумал Мюллер, до сих пор удивляясь, как такое в природе людей вообще возможно. – Копия! Вылитый Адольф! Родом из семейства Силипп, дальний родственник фюрера. Помню, в 1941 году мне предъявили фотографию, которая по моему требованию была прислана из Бреслау местным отделением гестапо. Да и биографией этот человек не блещет! Простой рабочий полиграфической фабрики, преданный член НСДАП, истинный борец за идеи фюрера, состоит в СА. Последний факт биографии Клауса в то время насторожил бдительного Мюллера. Как его ещё в 1934 году, в “Ночь длинных ножей” не пустил под нож Гиммлер?! Невероятно, но явное упущение, такую непростительную ошибку я бы позволить себе не смог. Сам бы попал под расстрел! А он вот, живой! Как и все мы, смертные, радуется жизни, правда, насчет семьи, стервец, мне наврал. Нет её у него, я наводил справки, а если бы и была, то оказалась бы на особом счету. Одурачить меня с этим у него не получится. Теперь у тебя, Клаус, и чёлочка, свисающая на глаза, и щёточка усов, а раньше у тебя их не было. Был бы ты мне не нужен, давно бы сгнил в концлагере. Нельзя, это знает каждый немец, подвергать насмешкам образ фюрера. Я лично настоял на том, чтобы копия как две капли воды была похожа на оригинал, и, черт возьми, получилось! Черты лица потрясают – передо мной настоящий Гитлер! По своей комплекции Клаус был немного полнее, да и моложе. Когда я проводил с ним ознакомительную беседу, в его речи улавливался лёгкий чешский акцент, что было немедленно исправлено. Клаус был заядлым курильщиком, и ему пришлось оставить эту вредную привычку. В Бергхоф он выезжал дважды. Фюрер хотел лично полюбоваться человеком, который сможет ему понадобиться в нужный момент. “Всё равно что смотреться в зеркало!” – восклицал фюрер. Гитлер восхищался таким поразительным сходством с собой. Наверное, уже тогда, в сорок первом, фюрер знал, что в случае провала русской кампании будет нужен запасной вариант».

– Ничего, Клаус! – Мюллер умел произносить нужные слова. – Вот выполнишь свою работу, тогда вернёшься к родным или близким. Куда нам, старикам, торопиться? Или я, скажешь, не прав?

– Что вы, герр Мюллер! – Клаус не стал оспаривать вопрос Мюллера. – Вы всегда правы!

– Вы так считаете?

– Конечно! Вы же настоящий профессионал!

– Подумать только, так сказал Клаус! – усмехнулся себе под нос Мюллер и пожал плечами: – Но тогда мы вправе рассчитывать на прощение. Да, старина Клаус! Что ни говори, кончается апрель, но жизнь продолжается. Таковы правила весны. Вот, что я скажу тебе, Клаус! Ты только, пожалуйста, не волнуйся! Кто-кто, но мы о тебе всегда помним и заботимся. Такая у нас неблагодарная служба! Даже если допустить, что Берлин падёт к ногам большевиков, то в последний момент мы тебя эвакуируем и поможем твоей семье обустроиться на новом месте.

– Будьте так любезны сделать это, господин Мюллер!

– Сделаем, Клаус! – Мюллер обнадежил «тень», а сам подумал: «Что-то он стал слишком самостоятельным. Или это роль так на него действует? “Тень”, а знает, сукин сын, чья! Не волнуйся, Клаус! Эвакуируем! На тот свет! Я быстро подавлю твою волю! Благо в моём арсенале есть такие доктора!»

– На еду, на обращение, жалоб у вас нет? – между прочим, поинтересовался Мюллер.

– Нет, господин Мюллер! Спасибо за заботу! – ответил Клаус. – У вас кормят хорошо!

– Ну вот, видишь, Клаус! – развёл руками Мюллер. – Думаю, грех на нас жаловаться!

– Спасибо вам, герр Мюллер! – в улыбке Клаус показал зубы Мюллеру. – Я очень доволен. И обращаются со мной вежливо.

– Я рад за тебя, Клаус! – произнёс Мюллер – И улыбка у тебя, прямо скажу, искромётная! Сразу видно, что с твоими зубами хорошо поработал наш дантист. На зубную боль не жалуетесь?

– Нет! – ответил Клаус.

– Вот и прекрасно! Раз всё так у нас хорошо, то и мне пора идти к себе. Если что нужно, ты не стесняйся! Обращайся! Мы тебя уважим. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – эхом повторил Клаус.

Перед уходом бросив Клаусу приветствие, довольный своими планами, Мюллер вдруг остановился. Дверь была открыта. «Выходит, Зигфрид всё слышал». Мюллер покинул жилище Клауса и столкнулся с Зигфридом. Они переглянулись. Мюллер опять озорно подмигнул эсэсовцу, тот молчаливо улыбнулся. Когда они ушли из коридора, Мюллер подумал: «Протезы-то у него во рту настоящие! Самого фюрера! Вчера только наш сотрудник вставил. Принимала в этом участие и Кэт. Недаром я отметил его улыбку! Нет, Мюллер! Не всегда ты хорошо разбираешься в людях! Получается, что Клаус прекрасно представляет себе, какая ему уготована роль. Да, Мюллер! С интуицией ты в дружбе! Вот и отлично! Не зря я тогда вызвал его в Берлин, четыре года как он здесь. Волей фюрера он был освобождён от воинской обязанности, от работы! Живи пока, “тень”, и радуйся что живёшь! А всё-таки он наглец! Клаус поразил тебя, Мюллер? Верно?! Держится хладнокровно и спокойно – как настоящий фюрер на портретах! Главное сейчас, чтобы в нужный момент операции имперская “тень” не переиграла и не выбыла из игры! Если это случится, то папашу-Мюллера пора будет списывать на свалку или отдать под трибунал».

Вечерние часы прошли в стенах гестапо, как в тумане, единственное, что с удовольствием вспоминал Мюллер, – на редкость удачная вербовка подлежавших расстрелу Кэт и Брука, плюс подготовка Клауса к посещению фюрербункера, что намечено на завтра. Пока всё шло так, как и задумывалось. Мюллер мог быть доволен своими действиями, направленными на сокрытие истинных планов фюрера. Истерика фюрера в бункере застала было Мюллера врасплох, но она удачно вписывалась в сюжет, который разрабатывался лично им с начала войны с русскими. Поэтому особо волноваться ему было не о чем. Доделав второстепенные дела, Мюллер остался в своем кабинете один. Одни сотрудники ушли домой, другие проводили служебное время в пыточных камерах, и что-то Мюллера в его действиях заставляло насторожиться.

«Что именно, Генрих? – подумав, Мюллер наморщил лоб и соединил кончики пальцев. – Всё просчитано, осечки быть не должно. Чем грандиознее будет ложь, тем легче ей будет русским поверить. Все знают, Генрих, что ты не из тех, кто трясётся и суетится. Как раз наоборот. Ты из такого сорта людей, кто хлопает дверью в последнее мгновение, а оно ещё, это мгновение, не спешит о себе заявить. Прав был Наполеон, когда говорил: “Совершить самоубийство – трусость”. Для Гитлера, олицетворяющего собой картину якобы неизбежной кончины, это не лучший выход. Фюрер не нажмёт на курок, а если и решится на это, то из-за волчьего страха попасть в капкан русских. Да и где, скажите на милость, мотив, побуждающий его сделать последний прыжок в вечность? Нет его и быть не может, так нами задумано. Было бы из-за чего фюреру пускать себе пулю в лоб. Или садиться на скамью подсудимых? На радость победителям? Февраль 1924 года не повторится никогда! Судебный фарс исключён! Не то время, не та ситуация! Пусть лучше эту глупость сделает кто-то из приближённых, кого он наделил властью, на такой смертельный риск Адольф не пойдёт. Ставки слишком высоки. Пока ещё в Берлине идут бои, гибнут люди, дома лежат в развалинах, главное – спасти Гитлера и себя. Немцы – народ воинственный, и кто знает, Генрих, не окажется ли так, что через полвека, а может, через век из капель пролитой крови вырастет новая империя… Четвёртый рейх. Что за странные у тебя фантазии, Генрих?! Довольно с тебя служебного рвения, лучше подумай о реальных вещах. Давно пора тебе различать явление и вещь, Генрих, а сердце в груди обуздать неизбежным роком, что произойдёт на моих глазах. Ведь еще Кант учил, правда, фюрер его недолюбливает, что между вещами и нами лежит интеллект. Вот и используй его в полную силу, Генрих! У тебя есть ум, а он есть рассудок, состоящий на службе у воли. Если фюрер серьёзно намерен покинуть бункер, в чем сомнений у меня нет, то его карьера политика, безусловно, должна иметь первую и последнюю строку. Ему необходимо исчезнуть в последний момент, когда русские возьмут в клещи район рейхсканцелярии, и ты Гитлеру в этом поспособствуешь. При любом раскладе, пока Монке удерживает “Цитадель”, у меня в запасе будет немногим неделя, если не больше. Все, что мне надо, – умело провернуть все комбинации, по-умному использовать максимум усилий при минимуме “засветки”. Если что-то необходимо знать Гитлеру и его покорному слуге Мюллеру, то, как правило, третий посвящённый умирает, уносит с собой в могилу тайну рейха, но прежде чем это случится, он должен отработать всё, на что я рассчитываю, и так оно и будет, потому что это воля шефа гестапо. Завтра “тень” попытаюсь внедрить в фюрербункер. Занятный получится следственный эксперимент! Заодно посмотрим, на что он годится, правильно ли он будет играть роль фюрера. Одного дня, я думаю, будет достаточно, чтобы в этом наглядно убедиться. Сегодня, правда, ты имел редкую возможность при подчинённом наблюдать его заносчивость, но гестапо стерпит это мелкое недоразумение. Пусть себе своевольничает. Всё равно, дорогой Клаус, жить тебе как моему произведению полицейского мастерства осталось мало, главное, чтобы камарилья фюрера ни о чём не догадалась. А дальше пойдёт как по маслу, что ты каждое утро умело намазываешь на свой сытный бутерброд. Доктор Геббельс артистично разыграет сценарий “гибели богов” в духе Вагнера, где ты с нашей помощью умудришься погибнуть, а в посмертном пути тебя будет сопровождать валькирия – Ева Браун. Стоп!»

От неожиданного прояснения ума Мюллер чиркнул спичкой, задумчиво закурил и стал размышлять про себя дальше: «Вот где ты допустил прокол, Генрих! Ну, конечно же! Ева! Вот в ком кроется серьёзный повод для беспокойства. И что ей не сиделось в Берхтесгадене?! Нет, взяла и явилась в Берлин. Тоже мне, звезда Голливуда! Пришлось лично мне её встречать на вокзале. А кому ещё? Лично фюрер просил. Да! Не каждая бы немка отважилась сюда приехать, в эту гигантскую мышеловку! Но что случилось, то не вернёшь назад. Она всех поставила перед свершившимся фактом. Даже фюрера. Редкая женщина! Я знаю, что Адольф легкоранимый мужчина; Ева для него что Блонди, только лишь в образе человека. Он слишком сблизился с ней, нет, он не станет приносить её в жертву. Любовница будет нужна ему и на другом краю света. Как быть? Думай, думай, Генрих! Как же так получилось, что ты не предусмотрел такого поворота в судьбе фюрера? Вовремя не подменил Еву! С твоими-то возможностями. Но и я не всемогущ, как Бог, вторую Еву я не сделаю из ребра Адольфа. Да и где, увольте, найти женщину, которая за неделю успеет освоить её привычки, вкусы? А почерк? С такой запоминающейся внешностью, которая имеется у Евы, не возьмёшь кого попало. В который раз тебе, папаша Мюллер, придётся сделать невозможное действие. Но всё же, Генрих! Как же поздно ты заметил этот подвох! И когда? Перед самым крахом рейха!»

Мюллер думал об этом всю ночь, и лишь занимающийся за окном рассвет привёл его к неожиданному решению.

Глава 5

23 апреля 1945 года

Еве в эту ночь не спалось. Разные думы вторгались в её охваченное тревогой сознание, мучили её, да так, что она, как тень, начинала блуждать по комнатам бункера и ждать, правда, неизвестно чего. Вот она плавной походкой пробралась вверх на лестницу, где ей мило улыбнулись двое солдат в форме СС, и с ужасом для себя увидела, как Берлин всё больше и больше приходит в опустение. Сам бункер был окружен руинами и развалинами, везде, куда ни проникал её взор, царила смерть, но в её недрах сидел её возлюбленный, за этот скоротечный на события год, ставший почти стариком, но ещё умеющий с помощью вермахта и СС держать ситуацию под своим неусыпным контролем. Ей следовало тщательно обдумать всё, что уже произошло, но голова отказывалась думать. Еве срочно нужен был выход. И в стуке каблуков проявив нервозность, Ева спешно прошла к Гитлеру. Он бодрствовал, но был молчалив и невозмутим. О чём он думал в тот момент, когда она пришла, Ева не знала, но произнесла, чем и привлекла его внимание:

– Любовь моя! Я не нахожу себе места, меня гнетёт беспросветное отчаяние. Что с нами происходит? Почему русские оказались в городе? Как их можно остановить? Я, кажется, схожу с ума от всего того, что происходит наверху.

В ответ Гитлер взял Еву за руку и усадил рядом с собой в кресло.

– Противник знает, что я нахожусь здесь, Ева! – произнёс фюрер. – Это даёт нам превосходную возможность завлечь противника в капкан здесь, в Берлине. Я думаю, дорогая, что у нас ещё есть четыре дня. Всё решится в эти четыре дня. Надо подождать, а там действовать по ситуации.

– Ты знаешь, я не понимаю, почему все покинули тебя. – Ева не первый раз продолжала упорствовать в своих сомнениях. – Где Гиммлер? Где Шпеер? Риббентроп и Геринг? Почему они не остались с тобой, где им и положено быть? И почему здесь нет Брандта?

– Ты не понимаешь, деточка. Я не могу тебе, Ева, сразу всё объяснить. Там, вне Берлина, они служат мне лучше, – произнёс Гитлер. – Гиммлер должен командовать своими дивизиями, вот и сегодня Фегеляйн отбывает в Науэн, чтобы сформировать батальон. Шпеер выполняет важные задания, у всех – обязанность важнее моей жизни. Сегодня доктор Геббельс должен сказать немцам, что «Гитлер останется в Берлине и будет командовать всеми силами, собранными для обороны города». Дёниц получил власть на севере, Кессельринг – на юге Германии.

– Да, – Ева вполне успокоилась. – Это я понимаю. Но Шпеер, например, он же был твоим другом, а его жена Марго – моей подругой. В моих воспоминаниях до сих пор живут те светлые деньки, когда я вместе с ней собирала цветы, еще находясь в Берхтесгадене. Он наверняка придет, я его знаю.

– Я полностью с тобой согласен, Ева! – охотно поддержал её Гитлер. – Но пока нет Шпеера, зато у нас есть детишки Геббельсов. После обеда они пьют со мной какао и рассказывают разные забавные истории. Славные, славные детки! Вчера фрау Юнге повела их на склад, и они выбрали там то, что им понравилось, в том числе детские игрушки и одежду.

– Они не должны находиться здесь, милый! – в голосе Евы фюрер уловил просьбу. – Дети должны покинуть Берлин, им не место в бункере.

– Я пытался уговорить Магду отправить детей в безопасное место, – оправдывался Гитлер. Впрочем, здесь фюрер был вполне искренен. – Но она не послушалась меня и сказала: «Для моих детей лучше смерть, чем жизнь в позоре и издевательстве. В той Германии, какой она будет после войны, для наших детей не будет места». Ева! Тут даже фюрер бессилен что-либо сделать. Они родители, они и должны нести ответственность за своих детей.

– Да, но скоро всё кончится! – мрачно предположила Ева. – Что будет с нами? Ты когда-нибудь задумывался о будущем, Адольф?

– Я надеюсь, Ева, хотя, надо признать, это очень слабая надежда, что США и Англия не желают того, чтобы СССР увеличил свое влияние на Балканах и Ближнем Востоке. Америка, в лице Трумэна, будет недовольна, если Черчилль усилит Англию в Средиземном море, а Сталин, как это было не раз, проявит к англо-американцам своё недоверие. Нам это будет на руку. Поэтому Берлин должен продержаться хотя бы неделю. Тот, кто, как паук, будет сидеть в центре сети и наблюдать развитие событий, сможет увидеть, как эти антагонизмы час от часу будут становиться всё сильнее. Поэтому я вижу будущее, словно в пылающем зеркале. Судьба Фридриха! Судьба Фридриха – тому пример! На всякий случай, Ева, если наши ожидания не оправдаются, напиши родным прощальные письма. Лучше плохие вести, чем ничего! Ступай к себе! У меня сегодня предстоит трудный день и мне надо сосредоточиться.

– Да, мой фюрер! Я удаляюсь, как ты того желаешь.

Ева лишь кивнула Адольфу, понимая, что некоторые вещи нужно просто принять, и покинула фюрера.

На пути к себе она повстречала Раттенхубера. Начальник личной охраны тепло поприветствовал Еву, но в попытке продолжить свой путь был остановлен её голосом:

– Скажите правду, Ханс!

– Я вас слушаю, фрау Браун!

– Как долго мы продержимся?

– Даже я, милая Ева, вряд ли отвечу на ваш вопрос.

– Но вы спасёте нас, Ханс, не так ли?

– Безусловно, Ева! – слова Евы воодушевили его. – Я отвечаю за безопасность фюрера, жизнь фюрера есть моя компетенция.

– Кем для вас является фюрер, Ханс?

– Он сверхчеловек, – ответил Раттенхубер. – Всё в нём значительно. Именно такое лицо должно быть у фюрера. Мне, например, щётка усов, волосы, прикрывающие покатый лоб, внушают уважение. Нервические жесты, быстрая смена настроения, богатая мимика, завораживающий голос удивляют меня. Он исключительный человек, он мой фюрер.

– Я рада слышать это, Ханс! – обрадованно воскликнула Ева. – Я рада, что вы с ним. Такие, как вы, нужны ему именно сейчас, когда решается его личная судьба, а лучшие деньки для нас рано или поздно настанут.

Созревшее в голове решение подтолкнуло Мюллера прямо с раннего утра навестить камеру, где содержался Клаус. Встав с места, Мюллер было сделал шаг к двери, но дверь уже отворилась ему навстречу. Там навытяжку стояли Стрелитц и Зигфрид.

– Рад вас видеть, чертей! – добродушно произнёс Мюллер. В озорных глазах застыло ожидание того, что же его подчинённые скажут в ответ.

– Группенфюрер! – произнёс за двоих Стрелитц. – Мы, как видите, явились по первому зову и ждём ваших приказов.

– Если вам так хочется их услышать, то извольте, – посерьёзнел Мюллер. – Вы пока мои подчинённые, а я ещё ваш начальник, так что будем друг друга любить и жаловать. Вы подоспели вовремя. Сейчас я собираюсь к нашему общему подопечному и был бы рад, если бы такие славные ребята составили мне компанию. Идти придётся недолго, но эта прогулка необходима. Вы остаётесь в дверях, а я поговорю с ним тет-а-тет. Поняли?

– Слушаемся, группенфюрер!

«Вот черти! – весело подумалось Мюллеру. – Рейх катится под откос, военная машина еле работает, а моим головорезам хоть бы хны. Да! Что ни говори, но без таких ребят невозможно работать».

И вот они вскоре были у искомой двери. Убедившись, что он войдёт один, Мюллер толкнул дверь и обнаружил идиллическую картину. Клаус в халате сидел на кровати. Читал. От скрипа двери, отрываясь от чтения книги, он привстал и увидел входящего Мюллера. Как заметил последний, его посещение не доставило Клаусу радости. Было видно, что он напрягся в мускулах лица, но Мюллер сделал вид, что не придал этому серьёзного значения.

– Что приуныли? – прямо с порога, закрывая за собой дверь, спросил Мюллер. – Как мне известно, вы крепко спали, или сон был не в руку?

– Мне в последнее время снятся странные сны, герр Мюллер, – посетовал Клаус – Но я их плохо запоминаю.

– Жаль! – в словах Мюллера было огорчение. – Я бы с интересом ознакомился с их содержанием, но могу вас обрадовать. Если сон не сохраняется в вашей памяти, выходит, что вы, Клаус, здоровый человек. Вы удивляетесь тому, что я говорю? Право, этого делать не стоит. Сны обычно запоминает больной человек, или человек, страдающий нервными расстройствами. К ним ни я, ни вы не относимся.

– Герр Мюллер! Я слышу, как вдалеке все чаще и чаще раздаётся треск автоматных очередей, а в воздухе носятся частички красноватой кирпичной пыли. Неужели всё оборачивается трагично! Русские в Берлине?

– У тебя, дорогой Клаус, разыгралось воображение, – наблюдая тревогу в голосе Клауса, произнёс Мюллер, входя и садясь на стул у кровати. – А где им быть, дорогой, если они умеют хорошо воевать. На войне не в прятки играют, а стреляют. Вот так! Пока фюрер находится в Берлине, город не сдастся, он будет сражаться, сражаться разъярённым львом, да так, что русским не поздоровится. Еще посмотрим, кто кого. Так что спи спокойно, Клаус, а свои опасения оставь нам.

– Я и затрудняюсь сказать, герр Мюллер, сколько лет я пребываю здесь, – произнёс Клаус. В его глазах Мюллер увидел безнадежную тоску по всему тому, что он оставил на родине. – Я даже не знаю, о Боже, жива ли моя семья.

– Вопросы твои, Клаус, вполне справедливы, – согласился Мюллер. – Уже пошёл четвертый год, Клаус, как ты здесь. Родину не выбирают, Клаус. Во всём виновата эта проклятая война. Война Сталина и Гитлера. Будь на то моя воля, я бы давно отпустил тебя, но от этого желанного для тебя шага меня останавливает приказ фюрера. Тебе как рядовому штурмовику должно быть ясно, что приказы Гитлера неоспоримы, их следует выполнять. Один народ, один рейх, один фюрер! Так что не падай духом, дорогой Клаус, не всё так плохо, как кажется. В одном могу тебя заверить, что твоя семья цела и невредима. Благодаря умелому руководству гауляйтера Карла Ханке фестунг Бреслау до сих пор упорно обороняется, не сдаётся, сковывает не одну танковую армию. Ты должен гордиться, что твой город являет собой для русских пример героизма защитников рейха. Сам доктор Геббельс восхваляет твоих земляков.

– Но, герр Мюллер! – Клаус был на пороге паники. – Вот видите! Они гибнут, а я сижу в безопасном месте! Мне нет прощенья!

– Кто тебе говорил, Клаус, что ты в чём-то виноват? – губы Мюллера разъехались в усмешке. – Обещания того, что ты будешь находиться под моим присмотром вечно, тоже не было. Или было? Я такого не припомню. Тебе не стоит пороть «горячку». Ты выполняешь волю фюрера, а твоя жизнь стоит жизни целой армии. Ты удивлен? Я не преувеличиваю, Клаус, оно так и есть. И по правде сказать, тебе бы мог позавидовать любой немецкий солдат, кто под пулями и снарядами на поле брани защищает тебя да и всех нас от коммунистов.

– Но я хочу воевать! Если вы не освободите меня, я попытаюсь сбежать.

Мюллеру стоило больших усилий не рассмеяться в ответ на это бахвальство в лицо этому двойнику.

– И куда же? Позволь тебя спросить, Клаус? – сказал Мюллер и сделал длительную паузу, за которую он успел извлечь из кармана брюк и развернуть большой носовой платок, чтобы вытереть пот на лбу. – Вы сильно заблуждаетесь, Клаус, если думаете так. От гестапо убежать невозможно, ты уж прости за откровенность, Клаус. Мои ищейки быстро тебя найдут и «тёпленьким» втолкнут сюда. Смысла в побеге я не вижу, я тебе сам бы его устроил, но по рукам и ногам связан личным приказом фюрера и отпустить тебя к родным пока не могу. Не разрешено. И не проси, лучше выкинь из головы всю эту дурь. А сам при этом подумал: «Я могу подарить тебе, “тень”, только вечное молчание. На большее можешь и не рассчитывать. Ты и сам, дурачок, не догадываешься, в какую игру вовлечён».

И Клаус подчинился. Почему подчинился? Наверное, потому что поверил, что его жизнь в «золотой клетке» зависит от обходительного шефа гестапо. Мюллер всё правильно рассчитал, поэтому и не опасался, что слабовольный Клаус попытается устроить в этих крепких стенах что-то, напоминающее бунт. Это было исключено самими событиями, что грозно разворачивались на улицах Берлина.

– Но сегодня я буду снисходителен, Клаус! – от этих слов черты лица Мюллера смягчились. – Ты прав! Человек не может долго находиться в замкнутом пространстве. Ты же не хочешь, чтобы у тебя развилась клаустрофобия, поэтому я и пришел к тебе сообщить, что сегодня ты и я совершим одно познавательное путешествие.

– Куда? – вопрос сам собой вырвался из уст Клауса. Он стал сейчас нетерпелив, готов на все ради глотка свежего воздуха, и это было учтено Мюллером.

– Разумеется, к Гитлеру! – ответил Мюллер. Его слова, словно пуля, ложились точно в цель. Мюллер знал, что в эти тревожные дни героем будет не тот, кто глупо погиб, выполняя боевую задачу бездарных генералов. Дважды героем будет тот, кто, рискуя жизнью, сумеет выполнить задачу и остаться в живых, чтобы жить и творить. А мёртвые и есть мёртвые, они о себе обычно не говорят.

– Но почему я ему понадобился?

«Дурак, да и только!» – подумал Мюллер, произнося: – Не «почему», Клаус, а «зачем». Мне необходимо убедиться в том, что за эти годы ты вжился в роль, стал настоящим фюрером, впитал в себя всё то, чему тебя учили мои сотрудники. Тебе же и самому хотелось вспомнить в действии всё то, о чём я тебе неоднократно говорил?

– А-а-а… – понимающе протянул Клаус, но не спускал глаз с Мюллера.

– С утра мне стало известно, что сегодня в фюрербункер пожалует генерал.

– Какой генерал?

– Это тебе, Клаус, знать не обязательно, – нахмурившись, произнёс Мюллер. – Настоящий генерал! Тот, кто находился на передовой и посмел не выполнить приказ фюрера.

– И какова моя роль?

– Сообразительный! – похвалил Мюллер. – Тебе придётся, согласно воле фюрера, выполнить сегодня, скорее всего во второй половине дня, одно ответственное поручение и тем самым еще раз укрепить меня в том мнении, что я не ошибся в тебе.

– Я оправдаю ваше доверие, герр Мюллер!

– Хотелось бы в это поверить, Клаус! – хищновато осклабился Мюллер. – В противном случае придётся тебя расстрелять. Суровые законы войны не я придумал!

Георгий Константинович Жуков заметно нервничал. Ещё вчера, в день рождения Ленина, он должен был докладывать в Ставку, читай, самому Сталину, о падении Берлина. Не получилось, хотя каждый советский воин знал, что Гитлер обречён, осталось совсем немного – и не они, а фюрер потерпит поражение и ответит за всё, что привело к трагедии 1941 года всех советских граждан. Подчинённые ему части Первого Белорусского фронта с боями ворвались в первые кварталы Берлина и встретили ожесточённое сопротивление немцев, хотя до этого он доказывал, что оборона столицы рейха довольно слабая, достаточно лишь одного удара – и фашисты все дружно поднимут руки вверх со словами: «Русс Иван, не стреляй, мы сдаёмся!» Жукову было общеизвестно и то, что когда нет перспектив, и храбрый солдат воюет плохо. И вот надо же, какая неудача! Досадная заминка! Враг показал, что у него еще есть силы для сражения. Жуков был расстроен. На поверку выходило, что он не оправдывает надежд товарища Сталина, не зря Верховный предлагал осуществить штурм Берлина силами лишь одного фронта, подчинявшегося Жукову, но в последний момент, перед принятием исторического решения, вмешался генерал Антонов, настоявший на фланговом ударе фронта Конева по Берлину. Интуиция разумно осторожного Антонова серьёзно рассердила Сталина, задела его самолюбие, но спасло положение в этой операции. И Жуков это прекрасно понимал, от того и спешил со взятием Берлина, который расстилался перед ним, как на ладони. Этот город породил войну, он же её в основном завершит.

– Снарядов не жалеть, патроны не экономить, мины и гранаты расходовать без оглядки! – тон Жукова был жёстким. – Я приказываю вести наступление круглые сутки! Сражение не прекращать ни на час; днём – идут первые эшелоны, ночью – вторые. Надо взять Берлин быстрее, чтобы не дать врагу опомниться. В уличных боях не допустить, чтобы враг собрал свои силы в кулак, дробить немцев и быстро уничтожать их по частям.

– Будет сделано, товарищ маршал! – аккуратно записав в блокнот пожелания Жукова, отчеканил штабной офицер.

– Смотрите не подведите! Боевую обстановку докладывать лично мне, регулярно! – грозно предупредил Жуков. – Здесь решается судьба всей войны! Отвечаете головой! Жду от вас решительных действий!

Казалось, Жуков был доволен тем, что произнёс. Он удалился к себе. Закрывая за собой дверь, он вдруг вспомнил (вот память, а!), что забыл отдать распоряжение командующему первой танковой армией. В целом оно касалось верхушки германского руководства. Подойдя к столу, где ровной стопкой лежали бумаги, он взял листок и на нём ровным почерком написал следующие строчки: «Я имею данные, что Гитлер, Геббельс и Гиммлер находятся в Берлине. На случай бегства для них стоят самолеты в аэропорту. Отберите отряд смельчаков, 15–20 танков с десантом, и прикажите прорваться перед рассветом к аэропорту. Проскок отряда поддержите артиллерийским огнём.

Жуков».

«Надо выполнить своё обещание Никите! – отрывая вдумчивый взор от бумаги, подумал маршал. – Интересно, для чего Хрущёву понадобился живой Гитлер?» И тут же нашёл ответ: «Основную тяжесть жертв фашизма приняла на себя Украина. Именно ей фюрер отводил роль опорного пункта немецких колонистов на востоке. Слава богу, у него это не вышло! Как не осуществился Восточный вал на берегу Днепра, да и другие неудачные попытки остановить продвижение Красной Армии на запад. И вот теперь военная машина вермахта доотступалась до Берлина! Не сегодня-завтра капитулирует. Пойдёт ли на такое унижение Гитлер? Есть сомнения. Гитлер есть человек в обличии зверя, поэтому он и нужен Никите, чтобы устроить показное зрелище, но пока он недосягаем, огрызается, показывает волчьи клыки. Власть-то у него отнимают с боем! Жалко наших храбрых бойцов, что навечно останутся в этой земле, но ваша кровь, ребятушки, не прольётся даром. Скоро все это побоище закончится, от справедливого возмездия Гитлер не уйдёт, а будет вечно держать ответ перед историей. Пойманный в ловушке зверь займёт клетку, которую я сначала доставлю в Киев, а потом – в Москву!»

«Хейнкель» приземлился в Мюнхене в полдень.

По трапу самолета наружу вышел генерал Карл Коллер. Начальник Генштаба люфтваффе. Он поёжился, ощущая на себе непривычную атмосферу заснеженных Альпийских гор, но холодный воздух не стал препятствием для его действий, а подтолкнул сейчас же навестить того человека, ради кого он сюда прилетел. Нервозность стала его навязчивой спутницей, и он, сгорая от нетерпения, торопливо зашагал по аэродрому, где его взгляд остановился на машине и подчинённых, что успели эвакуироваться сюда, предпочтя смерти бегство. Он поравнялся с ними, выслушал от офицера короткое приветствие и согласно кивнул головой. Один из встречавших даже услужливо открыл для него дверцу автомобиля, на что генерал лишь улыбнулся, но не принимающим возражений тоном громко произнёс:

– Благодарю за встречу, господа! Слава богу, я на месте. Скорее доставьте меня к рейхсмаршалу Герингу. Я прилетел к нему по делу, которое не терпит отлагательств.

– Поняли вас, герр генерал! – отдав нацистское приветствие, произнёс молоденький ас люфтваффе. – Пожалуйста, проследуйте в машину!

Что Коллер и сделал.

…Господин рейхсмаршал!

Перед взором Геринга возник адъютант-порученец.

– Что случилось, майор Инген?

– Из Берлина прибыл генерал Коллер. Он выглядит взволнованным и просит вас срочно принять его по очень важному делу.

– Как он оттуда выбрался?

Вопрос Геринга прозвучал необычно, но находчивый Инген нашёлся что сказать своему патрону:

– Как это ни странно, господин рейхсмаршал, но он здесь.

– Если генералу действительно есть что сказать, пусть войдёт, – Геринг дал свое согласие на встречу. – Люблю храбрецов, особенно из люфтваффе. Если он сумел выбраться из Берлина, выходит, что он торопился, а если это так, то ему действительно есть что сказать.

– Каждое слово генерала Коллера в этих стенах прозвучит как удар бомбардировщика, – произнёс адъютант. Геринг с любопытством посмотрел на Ингена. Ему было не ясно, шутит майор или говорит это серьёзно.

– Тогда пригласите его сюда!

Инген повиновался. В кабинет быстрым шагом вошёл Коллер. Генерал застал Геринга за письменным столом и поразился тому, что увидел. От былого бахвальства Геринга не осталось и следа. «Боров», чьи самолеты наводили ужас на города всей Европы, развалился перед ним в огромном кресле, на нацисте номер два он наблюдал пиджак, серую рубашку с расстёгнутым воротом, галстук на нём отсутствовал. Всем своим видом Геринг сейчас слабо напоминал второе лицо в рейхе, но об этом Коллеру напомнило присутствие в одной комнате с ним Боулера и Ламмерса. Первый был функционером НСДАП, второй – шефом имперской канцелярии и обергруппенфюрером СС.

На правах хозяина Геринг изучающим взглядом оценил оцепеневшего генерала и сразу же ринулся на него в словесную атаку:

– Вам, генерал Коллер, известно, что без моего личного приказа вы не имели права оставлять ставку Верховного главнокомандующего?

– Так точно, господин рейхсмаршал, – Коллер не стал возражать на такой словесный выпад.

– Поэтому то, что вы собираетесь сейчас произнести, должно быть достаточно веским для нарушения моего приказа, чтобы я не решился отдать вас под суд.

– Я с вами полностью согласен, герр рейхсмаршал! – сказал Коллер, продолжая: – Мы оказались в ситуации, при которой каждый уважающий себя офицер должен принимать решения, пусть даже если он при этом рискует чином, должностью, репутацией, даже если на кон поставлена сама жизнь. Сразу же после доклада я готов вернуться в Ставку, хотя не вижу в этом никакого смысла; моё пребывание здесь, в штабе люфтваффе, представляется куда более уместным.

– Считайте, генерал, что вы меня убедили, – смягчился Геринг и тут же полюбопытствовал: – С какой же вестью вы прибыли?

– Как вам известно, в ночь с двадцатого на двадцать первое апреля Берлин покинули Риббентроп и Гиммлер. Кейтель и Йодль пока остаются в городе. Дёниц устроил свою Ставку во Фленсбурге.

– Кто же остался с фюрером в рейхсканцелярии?

– Борман и Геббельс!

– Вот они-то, Коллер, и погубят его, – в своём мнении Геринг был категоричен. – Вместе со смертью фюрера рухнут и все надежды на перемирие с англо-американцами, на более или менее приемлемые условия капитуляции, с сохранением в Германии хотя бы временного правительства, которое было бы способно удержать рейх от полного краха.

– Совершенно с вами согласен, господин рейхсмаршал. Узнав, что все разбегаются из рейхсканцелярии, из Берлина, фюрер предался было унынию, а вчера начал орать, что все его предали и продолжают предавать.

– Но он же сам издал приказ об эвакуации из Берлина штабов и военных ведомств, – удивился Геринг. – По замыслу фюрера они бы продолжали функционировать даже после падения столицы. Сражающиеся с врагом немцы должны были видеть, что власть в рейхе есть.

– Такой приказ был, – не стал спорить Коллер. – Но фюрер потерял чувство реальности происходящего. Простые берлинцы сплетничают, что фюрер сошёл с ума.

– Ладно, не будем о фюрере, – соблюдая осторожность при присутствующих прервал его Геринг. – Вы же не станете отрицать, что фюрер пока ещё жив?

– Да, герр рейхсмаршал! – подтвердил Коллер. – Фюрер жив, но сам Берлин, могу поспорить с кем угодно, продержится максимум с неделю. Теперь вся ответственность за судьбу рейха ложится на вас, герр рейхсмаршал. Вчерашнее решение Гитлера означает, что он становится комендантом Берлина, а это освобождает его от руководства государством и вооруженными силами.

– Я поддерживаю мнение генерала Коллера! – ввязался в разговор молчавший было Филипп Боулер.

– Вы всё говорите верно, но меня одолевают сомнения, – встревожился Геринг. Он явно не ожидал, что визит Коллера к нему примет такой неожиданный разворот событий. – Фюрер никогда мне не простит бомбардировок Германии, особенно Дрездена. В последнее время у меня с ним сложились прескверные отношения. Я думаю, что он назначит своим преемником Бормана, а мы не перевариваем друг друга, если не сказать хуже. Верховное командование, когда жив Гитлер? Никогда! Борман непременно воспользуется моим решением в своих целях и убьёт меня, очернит в глазах фюрера, как предателя, как самозванца. Он только и ждёт подходящего случая избавиться от меня. Если я это сделаю, меня назовут изменником. Если же я откажусь, меня будут винить за то, будто я бросил Германию в самое тяжёлое время. Мою совесть зовут Адольф Гитлер, и этим всё сказано.

Все слушали молча, являясь свидетелями исторического момента. Все понимали это и ждали, что же предпримет верный Гитлеру Герман. И он оправдал их ожидания. Геринг встал с места, прошёл по ковру и подошёл к металлическому сейфу. Набрав искомое количество цифр, открыл его внутренность и извлёк на свет указ Гитлера от 29 июня 1941 года. Потом, справившись с охватившим его волнением, он закрыл сейф, обернулся к собеседникам и стал вслух читать то, что он предписывал: «Если моя свобода действий будет каким-либо образом ограничена или меня лишат ее, то моим заместителем или моим преемником на всех постах в руководстве государства, партией и вооружёнными силами становится рейхсмаршал Герман Геринг».

Текст перекочевал из дрожащих рук Геринга в руки Коллера, а затем – Боулера.

Последним с ним ознакомился Ламмерс.

– Что скажете, Ламмерс? – произнёс Геринг. – Каков ваш совет?

– Указ не потерял законной силы, – высказал своё мнение Ламмерс. – Гитлер не привнёс в него никаких альтернативных эдиктов. Если бы фюрер так поступил, я знал бы о них; он никак не мог сделать это без моего ведома. Но чтобы не оставалось никаких сомнений, почему бы не спросить самого Гитлера?

Геринг, не колеблясь, согласился с ним. Коллер и Ламмерс сели за стол готовить проект послания фюреру.

Того, кто приехал в бункер, не ждал никто. Чудом было уже то, что рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер умудрился добраться сюда под грохот русских пушек, под грозный рокот бомбардировщиков. В бункере с ним первым поздоровался обергруппенфюрер СС Юлиус Шауб. Эти люди давно знали друг друга, и внезапное появление Шпеера здесь, в эпицентре боевых действий, очень удивило эсэсовца.

– Я рад вас видеть в бункере. Альберт! – дружески тряся руку Шпеера, обрадовался Шауб.

– Да, Юлиус! – молвил в свой черёд Шпеер. – До вас добраться было нелегко; я вынужден был пересесть на самолет в Мекленбурге и приземлиться на аэродроме Гатов. Там я успел столкнуться с генералом Кристианом. Он собирался уезжать, и перед его отлётом мы успели обменяться друг с другом новостями.

– Я знаю это, Альберт! – сказал Шауб. – Фюрер распорядился об их вылете из Берлина. Правда, не мне вам напоминать об этом, настоящий офицер должен быть в бою, а не под благовидным предлогом покидать поле битвы.

– Может, вы и правы, Шауб! – сказал Шпеер. – Небо уже и так принадлежит русским, их господство в воздухе над Берлином просто поражает. Увы, дорогой Юлиус, подвиги наших славных люфтваффе остались лишь в наших воспоминаниях. Но давайте не будем об этом. Надо признать, не все мы живём по правилам, тем более в такое неспокойное время. Каждый думает о том, как бы выжить, но наши желания не всегда стыкуются с горькой реальностью. Так вот, Юлиус! Из Гатова «Физелер Шторх» доставил меня к Бранденбургским воротам, от них я на машине доехал до Имперской канцелярии.

– Мне интересно было узнать, герр Шпеер, как вы сюда добрались, – выслушав визитера, сказал Шауб. – Мы не ожидали, что вы возвратитесь! Побудьте пока здесь! Я скоро! Узнаю, сможет ли фюрер принять вас или он это сделает позже.

Шауб ушел докладывать фюреру, а Шпеер стал осматриваться по сторонам. Бог ты мой! Во что наверху превратилась рейхсканцелярия! Одни руины, и только. В бункере ещё всё было спокойно, но иллюзорно. Шпеер почувствовал на себе, как он попал в другую реальность. Находясь здесь, в бункере, он искренне недоумевал, почему фюрер остался в капкане, а не уехал в Альпы. Ведь всё было приготовлено для его переезда туда!

Появление в коридоре фрау Юнге вызвало обрыв таких мыслей Шпеера. Он окинул взглядом фигуру женщины, убеждаясь, что это она. Как знал Шпеер, она не была убежденной нацисткой, но верно служила режиму Гитлера.

– Добрый день, фрау Юнге!

– Как вы добрались до Берлина? – в свой вопрос Юнге вложила всё удивление, что вызвало у неё в тот момент, когда она обнаружила здесь присутствие уехавшего было Шпеера.

– Это было непросто, – ответил Шпеер. – Мне надо увидеться с фюрером!

– Да, ему сейчас трудно, как никогда! – сказала Юнге. – Скажите, Шпеер, есть ли хоть какая-нибудь надежда?

– Уезжайте, пока не поздно! – замечая, что в коридоре они одни, поторопился дать совет Шпеер.

– Фюрер хочет остаться! – проинформировала Шпеера Юнге. Она могла этого не говорить, но всё же сказала: – Нельзя бросать его одного.

– Перед тем что его ожидает, фюреру не нужна компания, и ваша в последнюю очередь.

– Но Геббельс остаётся вместе с женой и детьми! – преподнесла как очевидный факт Юнге.

Шпеер пристально посмотрел на Юнге, от чего она с ужасом поняла, что таким образом он дал ответ на ее слова. На лице Юнге отразилось отчаяние, и она, испуганно расширившимися глазами уставившись на Шпеера, прикрыв рот ладонью, произнесла:

– Но как же дети? Мне казалось, есть какой-то выход.

Одолеваемая нахлынувшими переживаниями секретарша Гитлера поспешила уйти к себе, и в этот момент Шпеер увидел возвращавшегося к нему Шауба.

– Фюрер хочет говорить с вами! – поведал он ему. Но Шпеер не успел произнести ни слова. Появление Бормана застигло его врасплох.

– А, Альберт! – поздоровался Борман. – Надолго к нам?

– Нет, партайгеноссе Борман! – ответил Шпеер. – Мне срочно надо в Гамбург.

– Жаль! – состроил кислую мину Борман. – Конечно, под обстрелами русских неважно чувствуешь себя, разрывы снарядов напоминают мне погребальный звон, но лично вы, Шпеер, могли бы развеять атмосферу недоверия, что в эти дни питает фюрер к своим соратникам. Я понимаю, надо сражаться, но бок о бок с фюрером! Увы, такие пожелания фюрера остались пустым звуком, и то, что он желает видеть вас, Альберт, говорит о многом. Когда вы будете беседовать с фюрером, вам нужно выяснить, остаёмся мы в Берлине или улетаем в Берхтесгаден, чтобы принять командование в Южной Германии. Пока ещё это возможно. Попытаетесь ли вы убедить его улететь?

– Не знаю! – уклончиво ответил Шпеер. Он ясно видел, что в настоящее время Борманом руководило чувство волчьей стаи, и предпочёл подковерной борьбе незнание. Шауб и Борман препроводили его к Гитлеру и остались ждать за дверью.

Фюрер тепло воспринял возвращение Шпеера.

– Добрый день, Шпеер! Я знал, что ты вернёшься, Ева тоже это знала и неоднократно говорила мне об этом. Вижу, доехали вы благополучно.

Шпееру на какой-то момент Гитлер показался забросившим все свои обязанности; перед ним был уставший от своей судьбы человек, и ему почудилось, что под телесной оболочкой вождя нации царила полная пустота.

– Вы правы, мой фюрер! – сказал Шпеер.

– Шпеер! Что вы думаете о Дёнице? – Гитлер неожиданно задал вопрос, вытекающий из его размышлений.

– Мой фюрер! У меня о нём положительное мнение.

– Как вы полагаете, должен я остаться здесь или улететь в Берхтесгаден? Йодль сказал, что завтра ещё можно успеть.

– Что вы будете делать в Оберзальцберге! – ответил Шпеер. – Если Берлин падёт, война закончится. Я полагаю, что уж лучше принять смерть в столице как фюреру германского народа, чем в вашем загородном доме.

– Я тоже решил остаться здесь, – молча, глядя на Шпеера, сказал Гитлер. – Я хотел ещё раз выслушать ваш совет. Да, вы правы! Я не буду сражаться, опасность попасть живым в руки к русским слишком велика. Я не хотел бы также, чтобы мои враги надругались над моим телом. Я приказал, чтобы меня сожгли. Мадемуазель Браун хочет покончить жизнь вместе со мной, и Блонди я тоже убью. Поверьте мне, Шпеер, мне легко покончить с жизнью. Краткий миг – и я буду свободен от всего, избавлюсь от бесконечных страданий. Такова моя философия предстоящих действий, дорогой Шпеер.

– Мой фюрер! – сказал Шпеер, оканчивая встречу. – Вы должны быть на сцене, когда упадёт занавес.

– Охотно вам верю, Шпеер! – сказал Гитлер. – Будете ли вы на совещании?

– Да, мой фюрер!

– Ну и прекрасно! – сказал Гитлер, услышав утвердительный ответ Шпеера. – Значит, встретимся там!

Шпеер понял, что встреча закончилась. Напоследок, выразив фюреру наилучшие пожелания, он оставил его. Гитлер проводил глазами Шпеера, про себя подумав: «У всех людей есть глаза, но лишь у немногих дар проницательности. – Как ты велик, Николо Макиавелли!».

14 часов 00 минут

Едва Шпеер покинул кабинет Гитлера, как к фюреру ринулись Кейтель и Йодль.

Военные, знавшие, каково придётся рейху, если Гитлер останется в бункере, а не покинет обреченный город, предприняли отчаянную попытку переубедить вождя. Гитлер стоял спиной к ним, рассматривая карту, что была у него на столе. Словно почувствовав взгляд Кейтеля, Гитлер обернулся, и хотя лицо его тому показалось сосредоточенным на какой-то одному ему ведомой проблеме, Кейтелю казалось, будто фюрер осуждает его появление вкупе с Йодлем именно в этот момент, когда мысль настраивается на творческие решения. Он пренебрёг их настойчивым присутствием, усаживаясь в глубокое кожаное кресло. Вчерашняя гроза над ними миновала. Перед ними сидел уравновешенный и здравомыслящий человек. Адольф Гитлер. Такое наблюдение вселило в двоих определенные надежды.

– Мой фюрер! – найдясь с чего начать, произнёс Кейтель. – Положение на Восточном фронте, судя по вчерашнему докладу Кребса, за прошедшие сутки практически не изменилось.

Гитлер вскакивает с места, подбегает к Кейтелю. Такое поведение Гитлера не сулило ничего хорошего.

– Хватит, Кейтель! – задыхаясь от ярости, прокричал Гитлер. – Я буду разговаривать с вами, Кейтель, только в присутствии Йодля и Кребса.

По поставленному фюрером условию, Кейтель понял, что Гитлер хочет заручиться поддержкой двух свидетелей. Но с ним был Йодль, Кребс отсутствовал.

– Я остаюсь в Берлине, Кейтель, – спокойно и убеждённо произнёс Гитлер. – Моё присутствие удерживает население от паники, заставляет солдат сражаться до последнего человека, до последнего патрона. Так, как это было в Восточной Пруссии. Войска держались с боевым духом, пока в Растенбурге была «Вольфсшанце». Фронт рухнул сразу же, как только я был вынужден покинуть передний край. Тоже случится и в Берлине. Только моё присутствие, Кейтель, вселяет в солдат веру в успех деблокирования столицы фатерланда, веру в тысячелетнее предначертание рейха. Этот вопрос я считаю исчерпанным. Вам же, Кейтель, я приказываю 24 апреля выехать в расположение Венка и ещё раз объяснить командирам, что фюрер и Верховный главнокомандующий не сомневается в том, что они выполнят свой долг и защитят Берлин.

После этих слов Гитлер молча пожал Кейтелю руку, но тот не отстал.

– Что делать Йодлю и мне, если русские прорвутся с севера, отрежут Крампнитц от Берлина и мы потеряем связь со Ставкой? Второй вопрос, мой фюрер! Отдан ли приказ о начале переговоров с противником? Кто их будет проводить?

– Время думать о капитуляции ещё не настало, Кейтель, – совершенно спокойно ответил Гитлер. – Что касается переговоров, то их следует начинать, как только под Берлином будет достигнут хотя бы частичный успех. По моему распоряжению рейхсминистр Риббентроп уже давно ведёт зондаж почвы на предмет заключения с Великобританией перемирия по итальянскому вопросу. Сегодня я дам фон Риббентропу дополнительные инструкции, больше я вам ничего не скажу.

– После возвращения с фронта, мой фюрер, я завтра же доложу обстановку! – дал обещание Кейтель. Йодль не вступал в диалог, а слушал его, стараясь при этом не становиться ни на чью точку зрения. Так будет спокойнее.

– Я приму это к сведению, генерал-фельдмаршал! – ответил Гитлер. – И отдам распоряжение, чтобы вас в дорогу снабдили бутербродами, шоколадом и бутылкой коньяка.

Едва Гитлер перевёл дух от навязчивых посетителей, покинувших его, как к нему нагрянул Борман.

– Мой фюрер! – сказал он. – Только что я получил письмо, адресованное лично вам.

– Надеюсь, милый Мартин, не от маршала Сталина? – мрачно пошутил Гитлер.

– Даже и не от Черчилля! – засмеялся Борман.

– От кого же тогда, Мартин? – последние слова фюрера прозвучали вопросом. – Не томи!

– Безвыходных ситуаций не существует, встречаются только отчаявшиеся люди, к которым не относится ни один порядочный немецкий солдат, – по памяти процитировал Борман.

– Фердинанд Шёрнер! – угадал Гитлер.

– Да, мой фюрер!

– И что же он пишет?

– Мой фюрер! – произнёс Борман. – Вот его письмо!

Гитлер взял из рук своего борзописца конверт, распечатал его и стал читать вслух:

«Мой фюрер! В продолжение сегодняшней ночной беседы, которой я был удостоен, обращаюсь к вам как ваш генерал-фельдмаршал от имени всех храбрых солдат, ведущих борьбу за вас и во имя тех, кто пал в этой борьбе, с настойчивой просьбой. Учитывая всю серьёзность положения, немедленно покинуть Берлин и взять на себя руководство рейхом и командование вермахтом с южного театра военных действий. Только вы, мой фюрер, являетесь гарантом сохранения целостности рейха. Только вам одному подчинится беспрекословно любой немец и весь личный состав вермахта. Только вы, мой фюрер, являетесь надеждой Германии в борьбе против враждебных нам государств. Без вас Германия придёт к краху. Миллионы немцев ждут, мой фюрер, часа, когда Германия возродится вместе с вами. Ещё ничто не потеряно, все ещё можно спасти, но только вместе с вами. Это – наше солдатское и национал-социалистское убеждение. Ещё раз обращаюсь к вам с просьбой покинуть Берлин.

Хайль, мой фюрер!

Шёрнер. Генерал-фельдмаршал».

– Они что, все посходили с ума?! – отвлекаясь от чтения письма вслух в адрес военных сердито произнёс Гитлер. – А кто будет выдворять из Берлина большевиков? Если не я, то кто, Мартин?

– Только вы, мой фюрер, способны на это, – в словах Бормана была покорность.

– Готовьте ему мою ответную радиограмму! – приказал Гитлер.

– Слушаю вас, мой фюрер! – Борман открыл блокнот и приготовился писать: «Я остаюсь в Берлине, чтобы с честью принять участие в решающем для Германии сражении и показать пример всем остальным. Думаю, что тем самым отдам Германии свой долг наилучшим образом. Необходимо предпринимать всё возможное, чтобы выиграть битву за Берлин. Вы можете оказать нам решающую помощь, двинув войска как можно быстрее на север.

С сердечными и дружескими пожеланиями.

Ваш Адольф Гитлер».

– Сегодня же связист отправит её по назначению! – упрятав блокнот во внутренний карман пиджака, заверил фюрера Борман.

– Вот и хорошо! – одобрительно произнёс Гитлер.

15 часов 00 минут

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Геббельс, Борман, Шпеер, Хавель, Бургдорф, Кребс, Кейтель, Йодль, Фегеляйн, Монке, Аксман, Фосс.

– Господа! Фюрер! – войдя в зал первым, привычно молвил Борман.

Все встали, нацистским салютом приветствуя Гитлера. Он прошёл к креслу, уселся в него, а затем произнёс:

– Начинайте, Кребс!

– Мой фюрер! – обратился Кребс. – В основном сегодня на совещании будет докладывать он, так как карта военных операций ограничивалась Берлином и Потсдамом. – Русские охватили Берлин с севера, форсировали реку Хавель. Они также овладели Бергфельде и Штольпе и вышли на восточный берег Хавеля в районе Геннингсдорфа.

– И что из этого следует, Кребс? – поинтересовался фюрер, его взгляд обратился к карте.

– Мой фюрер! – памятуя о вчерашней истерике фюрера, взволнованно произнёс Кребс – Из этого следует, что русские получили шанс для окружения крепости Берлин.

– Конкретно?

– Русские прорвали оборонительный обвод. Они, мой фюрер, глубоко вклинились в расположение города. Идут тяжёлые бои на городском обводе в районе Вейсензее. В лесисто-болотистом районе юго-восточнее Берлина русские окружили нашу группировку. Как вам известно, мой фюрер, наступление армии Штейнера началось сегодня утром, но успеха не имело. Наступающая ударная группировка под нажимом с востока отступила и оставила плацдарм на южном берегу канала в районе Ораниенбурга. Русские разбили 3-ю морскую дивизию, которая в спешке была переброшена с другого участка фронта. К середине дня Штейнер просил меня передать ему из подчинения 9-й армии Буссе дивизию СС «Нордланд» и 25-ю танково-гренадёрскую дивизию.

Гитлер молча рассматривал карту, слушал доклад Кребса, не перебивая его. Маленький худой Геббельс, как замечалось всеми, выглядел на совещании бледным и осунувшимся. Не стоило гадать. На лицо были все признаки скорого падения Берлина, но обманывавший всю нацию пропагандист сам отказывался признаваться себе в этом. В основном он хранил молчание, вопросы задавал редко, но весьма внимательно слушал объяснения Кребса по карте. Он предчувствовал свою обречённость, своё политическое банкротство. В его глазах затаилась невыносимая боль за предстоящий крах нацистской Германии, крах самого Берлина, там давно уже отсутствовал блеск фанатичного пропагандиста. Придумать какое-либо оправдание военным поражениям вермахта он был не в силах.

– Бои идут в Карлсхорсте, в части района Копеник, противник с ходу форсирует Шпрее, – говорил Кребс. – Ожесточённые бои идут в районе тюрьмы Моабит, через Трептов парк русские вышли к берлинской электростанции. Нависла угроза обесточивания целого города. Сегодня они начали штурм Силезского вокзала, но с нашей стороны встретили упорное сопротивление. Большое депо, железнодорожные мастерские, множество пакгаузов, складов, электроподстанция, даже водокачку мы заблаговременно подготовили как долговременные укрепления. Многие подходы к вокзалу заминированы.

– Даже полк Гитлерюгенда участвует в обороне мостов через Хавель на западе Берлина перед Шпандау, – улучив момент молчания докладчика, от себя добавил рейхсфюрер молодежи Аксман.

Поднявшись из кресла, Гитлер, изобразив на лице разочарование, нервно потёр руки. Все напряглись. Сейчас он должен был сказать своё слово, и он это сделал: Я считал, что если я останусь, все солдаты проникнутся верой в победу и двинутся спасать город. Штейнер пока не справляется с поставленной задачей. Армия генерала Венка идёт к Берлину. Венк, господа, – это спасение, это наш последний шанс. Придёт Венк – и русские будут отброшены за Одер. Запомните, Кребс, война для солдата заканчивается только его смертью! – резко отрезал Гитлер. – Мы еще докажем им, что умеем сражаться. Сдача русским в плен для немецкого солдата, всё равно что работать сталинской лошадью в лагерях Сибири, где их ждёт позор и неминуемая гибель.

– Вы правы, мой фюрер! – стал говорить Геббельс. – Колонны немцев двинутся в направлении сибирской тундры.

Однако мрачная шутка Геббельса не была оценена по достоинству даже фюрером.

– Четыре с половиной миллиона берлинцев! – с этим восклицанием Гитлер обратился к Аксману. – Да! Русские взвалили на себя непомерный груз! Прокормит ли берлинцев Сталин, если город ему покорится? Я думаю, Сталин не станет этого делать. Нам, немцам, остаётся лишь сражаться. Я приказываю 12-й армии Венка, действующей сейчас западнее и юго-западнее Берлина против войск союзников, повернуть фронт на восток и перейти в наступление против советских войск в общем направлении на Берлин, где ей и предстоит соединиться с 9-й армией Буссе. Как видите, господа, сил у нас хватит, чтобы не сдать Берлин русским. Я также приказываю, вы слышите меня, Кейтель и Кребс, 41-му танковому и 39-му армейскому корпусу 12-й армии наступать на Берлин из района Фербеллин, Ратенов через Науэн. Фегеляйн сегодня поедет туда формировать батальон. СС покажет еще себя на поле битвы. 20-й армейский и 48-й танковый корпус 12-й армии Венка должны наступать с юго-запада на Берлин через Бельциг, Потсдам. Для руководства действиями 12-й армии я поручаю Кейтелю завтра вылететь в ее район.

– Так точно, мой фюрер! – по-армейски отчеканил Кейтель.

– 9-й армии, мой фюрер, – произнёс Кребс, – приказано перейти в наступление на Берлин с юго-востока из района Вендиш-Бухгольц, где она должна соединиться с 12-й армией. По правому флангу русских, мой фюрер, что обходят Берлин с севера, таким образом, армейская группа Штейнера нанесёт ощутимый удар. Думаю, Штейнер реабилитирует себя в ваших глазах. Для выполнения этой задачи я приказал усилить его группировку 4-й полицейской моторизованной дивизией СС, 7-й танковой дивизией и частями 25-й моторизованной дивизии. Северный берег канала Гогенцоллерн – а это участок Одерберг, Берневе – должен прочно обороняться 1-й и 2-й пехотной бригадой «Герман Геринг». Здесь также будут задействованы пехотные бригады «Крезин» и «Ширмер».

– Славно, славно! – вставая с кресла и направляясь к выходу, произносит Гитлер. И обнадежил совещание: – Куда бы ни сунулся враг, везде он получит достойный отпор, окажется в пустыне. Верьте! И скоро ход сражения может перемениться в нашу пользу.

Совещание продолжилось до 17 часов 30 минут. То, что Шпеер увидел там, потрясло и ошеломило его. Сомнений у него не было. Любимый архитектор фюрера трезво оценил все сцены этого совещания, так как не был убеждён, что в битве за Берлин победит Гитлер. И Шпееру оставалось лишь проявить благоразумие и уехать из этого бункера, где осело и ждало неминуемого конца сборище самоубийц. Выйдя из зала, Шпеер про себя удивился наблюдению, поразившему его своей абсурдностью: «При встрече со мной Гитлер говорил о скорой смерти, а на этом совещании он бодро отдавал приказы, был сам собой, будто не Сталин штурмует Берлин, а он – Москву. Странно! Что бы это всё значило? Оптимистическая трагедия?»

Шпеер увидел выходящего из комнаты доктора Геббельса и прямиком направился к нему.

– Добрый вечер, доктор Геббельс!

– Добрый вечер, Шпеер! – в глазах Геббельса Шпеер увидел обречённость. – Сегодня Магда справлялась о вас, но, к сожалению, у нее был острый приступ ангины.

– Надеюсь, ваша жена уже чувствует себя лучше! – выразил надежду Шпеер.

– Да, Альберт! – от этих слов лицо Геббельса прояснилось. – Я и фюрер хотели помочь уехать ей и детям, но вопреки нашим волям, вот кошмар, она осмелилась ослушаться Гитлера, она осталась. Она оптимистка, надеется, что всё обойдётся. Знаете, Альберт, вчера фюрер принял решение планетарного значения. Он приказал прекратить битву на западе, чтобы войска союзников могли беспрепятственно войти в Берлин.

– Дай-то бог, доктор Геббельс! Но как же Магда? Она погубит себя! Пока не поздно, доктор Геббельс, скажите ей, пусть уезжает.

– Может, вы и правы, Альберт! – вздохнул Геббельс. – Но она не покинет меня, сказываются супружеские узы, общность детей. Я бессилен уговаривать ее. Если нам суждено умереть, то мы умрём в Берлине, где прошли наши самые лучшие годы. Но когда мы падём, Альберт, содрогнется вся земля.

– Надежда, доктор Геббельс, умирает последней!

– Может, это и так, Шпеер, но я – голос рейха, если он умрёт, умру и я.

Произнеся слова, в которых Шпеер уловил слабый задор пропагандиста, Геббельс, припадая на короткую ногу, побрёл по проходной. К фюреру.

Недолго размышляя, Шпеер остановился у двери и три раза стукнул.

– Да! Войдите!

Шпеер услышал голос, он принадлежал Магде, и открыл дверь. Вошёл. На бледном лице госпожи Геббельс появилось удивление:

– Альберт? Здравствуй!

Улыбка тронула уголки губ Шпеера, он подошёл к кровати и уселся на край. Взялся за её ладонь и заметил выражение страдания на лице Магды.

– Температура? – осведомился у женщины Шпеер.

– Альберт! – лёжа под одеялом, стала говорить Магда. – Сердце не выдерживает!

– Почему бы тебе не взять детей и не уехать отсюда? – в этом вопросе Шпеер выразил не только беспокойство, но и сочувствие к материнским чувствам. Магда сделала вид, что не поняла вопроса, но ответила:

– Куда?!

– Я уже говорил! – стал отвечать Шпеер, не оставляя попытку воззвать к её инстинкту самосохранения. – Я могу отправить баржу в Шваненвердер! Там можно пересидеть, пока всё не закончится. Ждать придётся недолго.

Шпеер говорил, а Магда вслушивалась в каждое слово. Её поразило то обстоятельство, что Шпеер неожиданно вернулся в бункер и вот сейчас пытается её уговорить изменить предначертание своей судьбы.

– Я много думала об этом! – заговорила Магда. – Я не хочу, чтобы мои дети росли в мире без национал-социализма. В нас течёт одна кровь, я ни секунды не колебалась, Альберт. Наша великая идея умерла, а вместе с нею умерло всё прекрасное, благородное, доброе и достойное восхищения. Мир без фюрера и национал-социализма не достоин того, чтобы жить в нём. Поэтому со мной мои дети. Они слишком прекрасны для той судьбы, которая их ждёт. Всемилостивый Господь простит меня за то, что я уготовила им спасение.

– Подумай ещё, Магда! – Шпеер призвал её к благоразумию. – Дети имеют право на будущее.

– Если идея национал-социализма умрёт, у них нет будущего! – в голосе Магды слышался фанатизм и больше ничего.

Шпеер встал с кровати и направился к выходу. Остановившись у двери, он в последний раз взглянул на Магду и придал своей речи всю силу сомнения:

– Не верю, что ты действительно этого хочешь!

– Иди! – встряхнув в воздухе ладонью, Магда дала Шпееру понять, что он ей надоел.

Сожалея об этом, Шпеер закрыл дверь комнаты, где фюрер приютил семью Геббельсов, и поспешил на встречу к Гитлеру.

Из здания гестапо они вышли втроем: Мюллер, Клаус и Стрелитц.

– Поздравляю вас, Клаус! – Мюллер сомкнул на животе пальцы в кожаных перчатках. – Фюрер сегодня осведомлялся о вас, и не раз. Скажу вам по секрету, Клаус, в последнее время он проявляет к вам живой интерес.

Источая показную лесть, Мюллер в то же время подумал: «Надо его ненавязчиво подвести к той мысли, за которой начнётся уверование Клауса в собственную спасительную звезду».

– И чем это вызвано, герр Мюллер?

Поражаясь наивности заданного вопроса, Мюллер счёл нужным на него ответить:

– Вы что же, Клаус, думаете, что фюрер посвящает меня в свои планы. Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что это так. Не всё так просто, Клаус, не всё так просто! Это всё война! Тут больше нечего сказать. Прошу в машину!

Мюллер, Клаус, Стрелитц сели в машину, шофер повёл её к нужному адресу.

– Не хотел вам говорить, но выглядите вы, Клаус, отвратительно! – заметил Мюллер, когда машина тронулась с места.

– Вы правы, герр Мюллер! – спокойно ответил Клаус. – Как же я могу выглядеть, если за всю ночь не сомкнул глаз?

– Почему? – спросил насторожившийся Мюллер. Сидевший рядом с ним Клаус не вызывал у него симпатии.

– Потому что, герр Мюллер, что-то на сердце тревожно.

– Тревога, дорогой Клаус, не так страшна, страшны люди, которые её нам доставляют, – ответил Мюллер. – Нет страшнее мещанина. Это не человек, это потребитель, ради своего благополучия готовый пойти на всё, даже на преступление. В основном из них и выходят отъявленные преступники и негодяи. Вдвойне обидно, Клаус, когда судьба обрекает тебя на одиночество, когда душевную муку доставляют люди вроде близкие тебе.

– Четвёртый год я не вижу дома, улицы, где с друзьями прошло всё моё детство, – произнёс Клаус.

– Слёзы порой застилают глаза, когда вспоминаешь, как весело и беззаботно ты проводил время, чьи часы не вернёшь, не окликнешь.

– «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» – Мюллер облачил свое любопытство в едкую иронию.

– Великий Гёте! Он вёл распущенный образ жизни, а ведь погляди-ка, оставил бессмертное творение! Что есть время, Клаус? Время есть основание бытия в нём. Сомневаетесь? Напрасно! Лично я не знаю, а подозреваю, но сомневаюсь. Может быть такое! Допускаете, по вашим глазам я это вижу. Время, Клаус, нельзя окликнуть, пощупать пальцами. Само по себе оно – великая загадка человечества. Время идёт себе, идёт – понимаешь, Клаус? В этом и есть его зловещее предназначение, его неумолимый рок. Природа создала нас смертными, рано или поздно все мы уйдём в могилу, но вот в чём парадокс, Клаус! Столкновение со смертью есть не что иное, как обретение жизни. Как тебе такая мысль? А время на то и время, все течёт себе, течёт в бездну, чью суть не выразишь словами. Течёт. Спросите «куда?». Вот вы меня и подловили. Я не дам вам ответа, Клаус, так как он не находим, я выходец из простого баварского крестьянства, он за гранью моего понимания. Улавливаете мою мысль? Ладно вам. Вы на это, как я смотрю, не отважитесь. Вы этого не сделаете. Но, зарубите себе на носу, Клаус! Шеф гестапо – реальный человек, он хочет, чтобы вы постоянно имели это в виду.

– Я сделаю всё, что в моих силах!

Иронично-усталый взгляд Мюллера послужил ответом на такие заверения. Шофер Мюллера остановил машину напротив входа в бункер. Мюллер взглянул на часы. Было 17 часов 40 минут. Вот-вот должен был появиться визитёр, о чьем появлении предупреждал по телефону Гитлер.

– Ну вот, мы и на месте! – произнёс Мюллер. – Пока фюрер проводит совещание, вы, Оскар, и ты, Клаус, войдёте в комнату Евы Браун, переоденетесь в одежду, которую там вам приготовили, и по сигналу фюрера войдёте в его кабинет, где будете ждать генерала. Вам всё понятно? А я пока побуду здесь. Через какое-то время я к вам присоединюсь.

– Да, герр Мюллер! – ответил Оскар. – Будет сделано так, как вы приказали!

– Ступайте! Только не попадайтесь на глаза Геббельсу, чтобы тот не испортил всё наше сегодняшнее мероприятие. Я и шофёр будем ждать вас в машине. Впрочем, планы меняются. Я вижу в саду женщину, выгуливающую собаку! Она-то мне и нужна. Думаю, у вас будет времени столько, сколько необходимо, после завершения возвращайтесь в машину.

От Магды Шпеер направил свои шаги к фюреру. Войдя, он застал Гитлера в кресле в компании Геббельса, Бормана и Хавеля. За руку поздоровался с ними и включился в разговор. Правда, предмет беседы Шпееру был непонятен, но по лицам присутствующих он читал обеспокоенность военным положением, что сложилось в городе, которому более подходящее имя «катастрофа». Неожиданно для всех Борман отлучился, но как выяснилось, ненадолго. Он появился перед фюрером возбуждённым, был весь во власти события, вестником которого он сейчас стал.

– Мой фюрер! – переведя дыхание, выпалил Борман. – Я только что от связиста. В бункер поступила телеграмма от Геринга!

– Вот как? – Гитлер был удивлён. – И что же в ней?

– Вам лучше самому с ней ознакомиться!

– Дорогой Мартин! – сказал Гитлер. – От соратников у меня секретов нет! Будьте добры, прочтите нам её вслух!

Борман переменился было в лице, но подчинился.

«Мой фюрер! – стал читать Борман, руки у него дрожали, текст прыгал перед глазами. – Так как Вы настояли на том, чтобы оставаться на посту в крепости Берлин, согласны ли Вы, если я как Ваш заместитель согласно Вашему указу от 29 июня 1941 года, приму полное руководство рейхом с полной свободой действий на родине и за границей? Если не последует ответа до 10 часов вечера, я расценю это как то, что Вы лишены свободы действий. Я возложу на себя все полномочия, перечисленные в Вашем указе, и буду действовать на благо народа и Родины. Вы должны представлять, что я чувствую по отношению к Вам в эти тяжёлые часы моей жизни, и не могу подобрать слов, чтобы выразить это. Благослови Вас Бог! И пусть дарует он Вам возможность приехать сюда как можно скорее.

Верный Вам Герман Геринг».

– Это – измена Родине и вам, мой фюрер! – после чтения произнёс обескураженный Борман. Для фюрера позиция Бормана была ясна, так как рейхсляйтер с Герингом были давние враги, а находящийся с ним рядом Геббельс когда-то называл рейхсмаршала «человеком с открытым и доверчивым сердцем ребёнка». За разъяснениями фюрер взглядом обратился к посланнику Хавелю. Намёк был понят.

– Позиция Геринга не лишена смысла, – ответил Хавель. – Если система коммуникаций будет разрушена, что может случиться в любую минуту, мы окажемся отрезанными от всего мира. В этом случае мы не сможем руководить ситуацией.

– Я смотрю на это по-другому! – у Геббельса сложилась своя точка зрения. – Геринг хочет захватить власть! Я никогда не доверял банде, которую он собрал в Оберзальцберге. Это пахнет путчем!

Внимательно выслушав три версии, Гитлер, про себя обдумав щекотливую ситуацию, надел очки и повторно перечитал телеграмму.

– Предатель! Дармоед! Выскочка! – Гитлер разразился гневной тирадой слов. – Ленивый толстяк! Вороватый спекулянт! Я не способен принимать решения?! Да как он смеет! Завтра он объявит меня мёртвым! Люфтваффе! Во что он его превратил! Еще одна веская причина его повесить! Этот морфинист всю страну втянул в коррупцию, а теперь ещё и это! Он предал меня! Меня предал! Меня! О, этот Геринг! – простонал Гитлер. – Мне ставить ультиматум?

– Да, мой фюрер, – дерзнул пояснить Борман – Такое ограничение во времени и есть ультиматум Геринга вам! Позор, предательство! Где же честь? Это же кощунство, мой фюрер! Геринг потерял разум, он лжёт о своей верности.

Гитлер скомкал телеграмму, упал в кресло и закрыл лицо руками. В комнате наступила зловещая тишина. Через минуту гнев фюрера снова проникнул сквозь дверь. И все жё Линге и Гюнше, караулившие вход, могли разобрать о чём шла речь, и любопытство заставило их прислушаться.

– Я хочу, чтобы Геринг был лишён всех полномочий и отстранён от должности. Если я не доживу до конца войны, этот человек должен быть казнён. Радируйте Герингу! Пишите здесь под мою диктовку, Борман: «Я обладаю, как и всегда, всей полнотой власти. Я запрещаю вам всякое самоуправство. Адольф Гитлер».

В дверь боязливо, тихонько постучали. К выходу поспешил Борман, Гитлер замолчал и уставился невидящим взором перед собой. Это длилось недолго. На пороге, помахивая телеграммой в воздухе, возник сияющий Борман.

– Мой фюрер! – сказал Борман. – Что я вам говорил! От своего имени рейхсмаршал шлёт телеграммы министрам! Он уже чувствует себя фюрером! У меня в руках его изменническая телеграмма Риббентропу!

– Геринг предал не только меня, но и фатерланд! – ознакомившись с новым посланием Геринга, произнёс Гитлер. – За моей спиной он установил контакт с врагом! Вопреки моим приказам, он отправился спасать себя в Берхтесгаден. Оттуда осмелился послать мне этот дурацкий ультиматум! Ни совести, ни чести! Борман! – обратился он к соратнику.

– Я слушаю вас, мой фюрер!

– Сейчас я уполномочу вас записать и отправить рейхсмаршалу телеграмму: «Ваши действия представляют собой государственную измену фюреру и национал-социализму. Наказание за измену – смерть. Но учитывая ваши прошлые заслуги перед партией, фюрер не станет применять высшую меру наказания, если вы сложите с себя все полномочия. Отвечайте: “Да” или “Нет”. И это еще далеко не всё, дорогой Борман, – сказал Гитлер. – К этой телеграмме приложите два коротких замечания: 1) Фюрер аннулирует свой указ о назначении Геринга своим преемником; 2) Я передам свою власть тому и тогда, когда посчитаю это правильным. До тех пор я буду руководить рейхом сам. Адольф Гитлер».

– Доктор Геббельс!

– Да, мой фюрер!

– Объявите о моем решении по радио. При этом не забудьте сослаться на то, что у Геринга не в порядке с сердцем, и по этой причине он сам добровольно ушёл в отставку. Для печати запишите следующее: «указ от 29 июня 1941 года отменён моим специальным распоряжением. Моя свобода действий никем не ограничивается. Я запрещаю Герингу предпринимать какие-либо шаги в указанном нами направлении. Адольф Гитлер».

– Спасибо за беседу, господа! – вставая с кресла, произнёс Гитлер. – Вы можете идти!

Борман ликовал. Повержен Геринг, с пути устранён опасный конкурент в борьбе за власть! Борман уединился в своем кабинете. Он сам для себя решил, что указов Гитлера насчёт Геринга недостаточно. Его надо было добить. Рейхсляйтер, не поставив в известность фюрера, втайне от него, но от его имени подготовил приказ и вызвал связиста.

– Рохус! – вспомнил его имя Борман. – Передайте в Берхтесгаден радиограмму следующего содержания.

– Слушаюсь, господин рейхсляйтер!

– «Полковникам Бредову и Франку, командующим СС. Фюрер приказывает Вам арестовать Геринга за государственную измену. За эту акцию ответите головой. В случае падения Берлина предатели должны быть уничтожены.

Борман».

– Вам всё ясно!

– Да, рейхсляйтер!

– Выполняйте!

Как только Борман покинул комнату, Гитлер уселся в кресло и сжал голову в ладонях. Изменил Геринг. Кто следующий? Фюрер понял, что теперь наступила пора действовать сообразно обстоятельствам. Он поднялся с места и ринулся к выходу. Фюрер шагнул в коридор, потом обернулся к Гюнше и сказал:

– Отто!

– Я слушаю вас, мой фюрер!

– Давно ли Ева выгуливает Блонди?

– Как вам сказать, мой фюрер! – замялся было Гюнше.

– Говорите, Гюнше, как есть! – потребовал Гитлер.

– Если быть точным, мой фюрер, фрау Браун ушла наверх, в сад, минут двадцать назад. Предполагаю, что она до сих пор там.

– Вот и хорошо! – улыбнулся Гитлер. – Свежий воздух пойдёт ей на пользу, да и овчарке он необходим. Вот что, Гюнше! Я сейчас зайду к ней в комнату, там для меня она должна была оставить письма от своих знакомых. Пока я буду занят их прочтением, не заходи внутрь и карауль вход в мой кабинет. Когда ты понадобишься, я тебя обязательно позову.

– Вы фюрер! – ответил Гюнше. – Вы знаете лучше нас, как поступить.

– Это верно, Гюнше! – выразил своё согласие Гитлер. – Ты точен в своих словах. Лишь фюрер знает как поступить, от адъютанта требуются лишь верность и отвага, и больше ничего.

Фюрер вошёл в спальню, где обитала Ева. Всегда, когда он навещал её здесь, минуты для него казались часами, и вот сейчас, в её отсутствие, он обнаружил присутствие двух человек – Стрелитца и Клауса.

– Всё готово, Оскар? – закрывая за собой дверь, негромко спросил Гитлер.

– Да, мой фюрер! – ответил Стрелитц. – Как видите, Клаус на месте, вам остаётся лишь раздеться, и во временное пользование передать свою одежду Клаусу. Лично для вас приготовлена другая одежда, она в кресле.

– Ну что ж, тогда приступим! Отвернитесь оба! – строго приказал Гитлер. – Я не люблю, когда за мной подглядывают, есть же в обществе какие-то приличия. Я не Муссолини и не могу позволить себе позировать перед публикой в одних плавках!

– Дуче ошибается! – согласился эсэсовец. – Такое поведение недостойно вождя!

Оскар и Клаус послушно отвернулись, давая фюреру возможность спокойно переодеться.

– Теперь другое дело!

За их спинами послышался голос Гитлера. Клаус и Оскар обернулись и замерли на месте. Перед ними, храня в усиках улыбку самодовольного бюргера, в кресле сидел Гитлер. Фюрер был одет в обычную одежду – в гестапо умели подбирать соответствующий случаю фасон.

– Как я выгляжу? – обмерив их подозрительным взглядом, поинтересовался Гитлер.

– Мой фюрер! – всплеснув руками, воскликнул Стрелитц. – Вам к лицу любая одежда!

– Не любая, Оскар, а та, которая отвечает моим запросам. Да, кстати, Клаус! – Гитлер обратился к своей «тени», фюрер не постеснялся пронаблюдать за тем, как тот примеривает на себе его одежду. – А где герр Мюллер?

– Мой фюрер! – произнёс Оскар. – В настоящее время группенфюрер проводит отвлекающий маневр, мило беседуя с фрау Браун. Согласно вашему пожеланию женщина не должна стать очевидцем вашего раздвоения.

– Так оно и есть, Оскар! – согласно кивнул Гитлер. – Еве пока рано знать, что я задумал. Для неё же лучше, если она будет пребывать в неведении. Ну, будет об этом! Скоро сюда пожалует один генерал. Не трус, но он без моего разрешения самовольно перенёс свой командный пункт в другое место. Его бы следовало расстрелять, но герр Мюллер отсоветовал это делать. Ради тебя, Клаус! Догадываешься? Ради тебя!

– Я знаю это, мой фюрер!

– Ты должен сыграть свою роль так, как играют её в оперетте! – Гитлер усмехнулся своим словам. – Будь так добр, покажи нам, на что ты способен. От тебя требуется сущий пустяк. На полчаса стать мной, Адольфом Гитлером! Из этой комнаты я буду внимательно прислушиваться к тому, что ты будешь говорить генералу и как ты будешь себя вести. И не дай бог, если я завтра замечу в глазах Вейдлинга сомнения в том, что перед ним был ты, а не я. Тебе несдобровать! Оскар! – обратился он к эсэсовцу. – Выгляни в коридор и спроси у Гюнше насчет нашего визитера.

Оскар вышел за дверь.

– За эти годы, Клаус, что я знаю тебя, ты мало изменился! – сказал Гитлер. – Уникальный экземпляр! Твоя жизнь тесно переплетена с моей.

В комнату неслышно вошел Оскар, чем и обратил на себя вопрос Гитлера:

– Ну что, Оскар?

– Очень скоро он прибудет в бункер.

– Отлично! – произнес Гитлер. – Препроводите нашего дорогого «фюрера» в его апартаменты. Я же пока остаюсь здесь и буду ждать, когда все это представление закончится. Только, Оскар, не забудьте об этом сообщить мне, да и Клаусу в дорогу надо переодеться.

– Будет на то ваша воля, мой фюрер!

– Идите, идите!

Гитлер проводил обоих до дверей, вернулся к креслу, посмотрел на часы. Было около шести вечера.

Генерал, которого ждали, появился в бункере в тот момент, когда фюрер закончил публично изливать свою ярость на Геринга, в одночасье объявленного предателем рейха. Гельмут Вейдлинг, а именно так звали генерала, был закалён в боях, он не понаслышке знал, что такое «смерть», ибо сам ежедневно наблюдал её в застекленевших глазах своих убитых солдат. Будучи командиром 47-го танкового корпуса, Вейдлинг принимал активное участие в этой битве, он понимал, что если в битве за Берлин немецкий солдат струсит, то Третьему рейху придёт конец. Военный человек, он был далёк от тех интриг, что замышлялись в коридорах власти, но они добрались и до него. Оставив фронт, он поспешил в Берлин, сделав целью своего посещения прояснение недоразумения, которое подводило его под расстрел. Оно возникло не на пустом месте. Кто-то из завистников донёс на него фюреру, неверно сообщив Гитлеру, что Вейдлинг со своим штабом дерзнул переместить штаб в Дебериц. Конечно, фюрер был разгневан, в силу своих эмоций поддавшись наветам, он послал необдуманный приказ о его расстреле, так и не разобравшись в том, виноват злосчастный генерал в дезертирстве или нет. И вот позади он оставил бетонные ступеньки бункера, своим появлением здесь предвкушая свою встречу с фюрером. Он не рассчитывал на оправдание, бой есть бой, он хотел объясниться, встретить в глазах Гитлера понимание. Фюрер не мог ошибаться, он должен был вдохнуть в Вейдлинга уверенность в завтрашнем дне. Настроенный агрессивно, Вейдлинг прошёл множество постов в бункере и на последнем сдал офицеру охраны свой пистолет и портупею. В приёмной фюрера он заметил Риббентропа, говорившего: «Да, Германия проиграла войну, но у неё все еще остается выбор, кому именно сдаться».

Услыхав эти слова, генерал осуждающе покачал головой, но продолжил свой путь.

«Боже мой! – шагая по коридору, где мелькали лица офицеров разного ранга, подумал про себя Вейдлинг. – И эти ничтожества стояли рядом с фюрером! Они повелевали, давали указания народу, как ему жить! Бедная, несчастная Германия!». Встретивший его Гюнше почтительно проводил генерала до дверей. Его ввели в комнату. К нему подошли Кребс и Бургдорф.

– Хайль Гитлер! – подняв руки, громко произнесли они.

– Хайль Гитлер! – вслед им повторил генерал и задал вопросы: – Что происходит? По какой причине меня расстреливают? Я ни в чём не виноват! Я выполнял приказ Буссе занять позиции, обеспечивающие северный фланг 9-й армии!

– Вам известно, генерал, что фюрер запретил всем частям отходить на запад? – своему голосу Кребс придал суровое звучание. – Офицеры, нарушившие приказ, должны быть арестованы и расстреляны на месте.

– Что это значит? – задал вопрос Вейдлинг. Он до сих пор не разобрался, в чём его обвиняют. – Мои части несколько дней ведут жестокие бои. Мой командный пункт находится всего лишь в километре от линии фронта.

До Бургдорфа, кажется, начал доходить смысл слов генерала. Обменявшись с Кребсом удивлёнными взглядами, он произнёс:

– Продолжайте!

– Видите это! – Вейдлинг демонстративно указал на свой Железный крест. – Я запрещаю говорить со мной таким тоном. Теперь делайте то, что вам положено.

– Думаю, вы лично должны пересказать это фюреру! – вывод Бургдорфа обнадёжил Вейдлинга. – Следуйте за мной!

Кребс, Бургдорф и Вейдлинг прошли из одной комнаты в комнату фюрера. Так оно и было. За столом с картами генерал наблюдал сидевшего в кресле «фюрера» Германии. Сам вид «фюрера», которому судьба до поры до времени позволяла в Европе всё, поразил Вейдлинга. Образец Гитлера 1944 года разительно отличался от образца Гитлера 1945 года. Он увидел распухшее лицо – явный признак недосыпания, – глаза фюрера ставили ему диагноз «лихорадочного больного». Он никогда не думал, что фюрер мог так плохо выглядеть. Человек, чьим приказам подчинялись миллионы солдат! И такое жалкое зрелище! На глазах у всех «фюрер» попытался встать, на лице изобразить вымученную улыбку, и с ужасом для себя Вейдлинг увидел непрестанное дрожание рук и одной ноги. Сделав над собой невероятное усилие, «фюрер» поднялся с места.

– Встречал ли я вас прежде? – задал едва слышный вопрос «Гитлер».

– Да, мой фюрер! – бодро ответил Вейдлинг. – Тринадцатого апреля 1944 года в Оберзальцберге я принял из ваших рук «Дубовый лист к Рыцарскому кресту».

– Я запоминанию фамилии, но не запоминаю лиц, – сказал «Гитлер». И снова сел в кресло, всем своим физическим состоянием демонстрируя Вейдлингу то, насколько это усилие даётся ему с трудом.

– Мой фюрер! – на шаг приблизился Вейдлинг. – Случилось недоразумение! На моё место назначен генерал Бурмейстер, а сам я отстранён от командования.

– Не оправдывайтесь, генерал! – раздражённо возобновил разговор «Гитлер». Голос «фюрера» покоробил генерала. – Был выполнен мой приказ! Недоразумением стали ваши действия! Вы сами, генерал, оказались виноваты в том, что моим офицерам не дали как следует разобраться на месте. Теперь я в курсе случившегося, и сегодня же приказ будет отменён.

– Мой фюрер! – в словах Вейдлинга испытывалось облегчение. – С моих плеч вы сбросили целую гору.

– Вы довольны?

– О да, мой фюрер!

– Вот и прекрасно! Тогда немного обождите! – высказал просьбу «фюрер». – Кейтель передаст вам необходимое распоряжение. Можете идти!

Бургдорф и Кребс сопроводили Вейдлинга в комнату, где они увидели захмелевшего от спиртного Бормана. Тот очнулся на звук шагов и кивком головы поприветствовал их. Все четверо уселись на стулья и стали распивать спиртное. Прошло полчаса. Никаких известий. Вейдлинг первым стал выказывать нервозность:

– Меня ждут войска! – посмотрев на ручные часы, досадливо произнес генерал. – Вы уверены, что фюрер хочет меня принять?

– Пейте! – подвыпивший Кребс протягивает генералу стакан вина и добавляет: – Приказ фюрера!

– Если фюрер до сих пор молчит, – произнес Борман, – отсюда я делаю вывод, что вы произвели на фюрера впечатление.

– Вы ведь не верите, что Штайнер перейдёт в наступление? – устремив пьяный взгляд на Вейдлинга, спросил Кребс.

– Я сомневаюсь, что части Штайнера готовы атаковать! – ответил Вейдлинг. – Но зачем я говорю это вам? Вам известно больше, чем мне!

– Если Штайнер не перейдёт в наступление, то Берлину конец! – вино развязало язык Бургдорфу, он стал откровенен.

Открылась дверь и на пороге возник Кейтель.

– Поздравляю, генерал! – произнёс Кейтель. – Ваш доклад впечатлил фюрера. Вы мужественный человек, раз сами явились в бункер, не побоявшись, что здесь вас расстреляют. Фюрер восхищён вашим поступком! Скажу вам доверительно, Вейдлинг, фюрер желает назначить вас командующим обороной Берлина.

– Я бы предпочёл, чтобы меня расстреляли!

– Приказ об этом отменён, генерал! – сказал Кейтель. – Но фюрер посвятил меня в свой стратегический замысел. Фюрер хочет, чтобы 12-я и 9-я армии пробивались друг к другу от Потсдама к Берлину.

– Основные усилия русских сейчас направлены на окружение Берлина. Не более, – произнёс Кребс. – Линия фронта в Берлине проходит через Тегель, Гумбольдтхайн, от Воллангштрассе к станции метро «Фридрихсхайн», вдоль кольцевой линии метро – от станции «Ландсбергер-аллес» и «Франкфуртер-аллее» к «Тельтов-каналу».

– Фюрер приказал все наличные резервы, даже если они слабо вооружены, отдать Венку, чтобы ими закрывать бреши в обороне, – поделился информацией Кейтель. – Штайнеру, не выполнившему приказа фюрера, больше не на что рассчитывать. По результатам боев ему придётся переубеждать в этом фюрера.

– Тогда я отбываю к войскам! Честь имею!

И Вейдлинг удалился из бункера.

Гитлер отправился в свою спальню, чтобы в полной тишине обдумать все, что произошло в бункере за текущий день. Время для приезда Клауса было выбрано правильно, тот сделал все, что от него требовал Мюллер. Ева, в обществе обходительного шефа гестапо, выгуляв в саду Блонди, спустилась вниз в бункер и заперлась в своей комнате; сердце женщины, верно, угадывало, чувствовало, что военные не спасут Берлин от падения, слабость сил перекрывала их храбрость, и она знала, что уже ничто не спасёт их от поражения. Покрасив губной помадой губы, Ева долго вглядывалась в зеркало, в уме она прочитывала тексты прощальных писем, что сегодня вечером собиралась написать родным, и уныние овладело ею, хотя на людях она держалась спокойно и советовала другим не вешать нос. На большее она была не способна. Являясь не только политиком, но и виртуозным психологом, Гитлер правильно предугадал её действия, возлюбленный ждал, что Ева последует его совету насчет писем. Ева это вынуждена будет сделать, так как фюрер был сердцеедом, он давно покорил Еву своим обаянием, он понимал, что женщины – это глупые создания, они любят, чтобы им пускали пыль во влюблённые глаза. И чем больше он как влюблённый мужчина будет пускать эту пыль, тем сильнее Ева раскроет свои глаза, чтобы больше пыли в них попало. Таковы были рассуждения Гитлера о близкой женщине. Любовь Евы к нему была слепа, она во всём повиновалась его воле, и такое проявление нежных чувств его устраивало, по крайней мере, на данный момент. Он не будет ей мешать, она сама напишет то, что накипело на сердце. В мыслях Гитлер вернулся к Клаусу. Под присмотром Мюллера двойник уехал в камеру, другой гестаповец забрал с собой его одежду. «Вполне допускаю ту мысль, что этот дурачок даже не догадывается, что играет в прятки со своей смертью, но надо себе заметить, вел он себя с Вейдлингом, как фюрер. Правда, немного переиграл, но не испортил общего фона. Я доволен тем, что услышал». Фюрер немного отвлёкся от своих мыслей, так как за дверью услышал шаги. Но его не стали беспокоить, и вскоре эти шаги удалились. «Эге, – подумал фюрер, видя, как все удачно для него оборачивается, – вот так удача, вот как все поразительно и точно случилось на глазах! Я бы назвал это представление “театром тени”. Да-да! Именно так! Клаус, – прекрасный актер и необычный человек. А я люблю необычных людей, разного рода чудаков. Настоящая находка! Настоящий феномен! Я правильно сделал, что сохранил ему жизнь. Когда наступит крах, когда русские танки и пехотинцы будут рваться к зданию рейхсканцелярии, для меня он станет незаменим! Фюрер должен быть мудрым, как библейский змей, на то он и фюрер. Мудрым является тот человек, кто знает, что ему нужно, кто умеет в верном направлении обдумывать свои мысли, а я умею это делать! Я поступил предусмотрительно, мудро вняв советам Мюллера насчёт Клауса, и настоящее время обнаружило нашу правоту. Судьба неотвратима, жестока, но с ней можно и нужно бороться, а я по призванию революционер, фюрер! За мной всегда остаётся последнее слово, потому что власть, какой бы окраски она ни была, всегда была, есть и будет тиранична. И всё же этот день для меня богат на сюрпризы. Более всего меня удивило то, что никто из людей, многие годы близко знавших меня, не заметили подмены, что произвёл Мюллер. Они даже глазом не моргнули! Я был прав! Я никогда не доверял генералам, но крестьянской смекалке Мюллера доверяюсь всегда. Деревенских парней можно видеть за версту. У них есть чему поучиться. Да! Этот человек никогда не вызывал во мне сомнений в себе, даже в то время когда он был не в наших рядах, а моих людей сажал в тюрьмы. Люблю профессионалов! Полицейский ищейка, знакомый с правилами режима, Мюллер знает, как надо работать. Он всегда оставался в тени, не лез на рожон, как Гейдрих или Гиммлер. Я часто убеждался в том, что он оправдывает моё доверие, сделает всё, как это мне надо, поэтому именно такой человек и должен возглавлять гестапо. Настоящий кукловод! Исполнитель деликатных поручений фюрера! Мюллер – мой человек. Мне нравится всё то, что он предпринимает в последнее время. Сегодня фюрер убедился в этом. Как это стало возможно? Немыслимо! Рядового штурмовика все здесь приняли за фюрера. Потрясающее заблуждение! Невероятный фокус! Этот хитрец Мюллер ловко всё придумал. Сдаётся мне, что шеф гестапо прав. Подмена фюрера возможна, но она нужна только в случае крайней необходимости. Если даже Вейдлинг не засомневался, что перед ним я, а не “тень”, получается, что обмануть других не составит большого труда».

Все это лишний раз говорило фюреру о том, что даже в таких трагических ситуациях возможен побег, возможна искусно разыгранная авантюра, в последний раз доказывающая врагу теорему, что фюрер физически недосягаем, фюрер должен остаться в живых. Он не хотел этой войны, он лишь повел нацию туда, куда она хотела пойти. На восток! И вот сейчас ситуация для него настолько осложнилась, что все надежды на спасение он возлагал на хитроумный план Мюллера. Всё остальное его уже мало интересовало. Он разумно рассудил, что не будет впадать в ярость и истерику из-за этих ротозеев, которые давно потеряли вкус к победе и не умеют сражаться, а будет выжидать подходящий момент, чтобы действовать.

Главнее теперь – уловить его, уловить тогда, когда в Берлине создастся безнадежная ситуация, когда всем и каждому станет очевидно, что наступил конец, и многие из фанатиков начнут сводить счёты с жизнью. Вот именно тогда можно будет уходить из бункера чисто по-английски, не прощаясь. А что будет с теми, кого он покинет? Этот вопрос не волновал фюрера. Он всегда ненавидел тех людей, судьбой которых полностью распоряжался. Да и пример Геринга сегодня со всей очевидностью продемонстрировал ему тот житейский закон, что, спасая свою шкуру, ближайшие соратники начнут предавать его. Адольф был начитанным человеком, он прекрасно знал, что такова судьба всех диктаторов. Судьба! Судьба для Гитлера есть воля, есть характер! Пора прекращать вмешиваться в судьбы других людей. Надо заняться своей! На неё Гитлер не имел права жаловаться. Судьба всегда была благосклонна к Адольфу, в трудные дни отрочества и юности она всегда протягивала ему руку, не давала исчезнуть в притонах Вены, не убила его, когда он был солдатом, – словом, не давала ему исчезнуть, не давала оборвать его земную жизнь пулей убийцы-одиночки. Он это понимал и всегда верил, что по жизни его ведет Провидение. Устами Мюллера оно подсказывало ему последний шанс уйти от расправы врагов, обычным художником схорониться в глуши, где о цивилизации, о Европе свежие сведения доходили довольно запоздало. Он имел на это право, он знал, что и на этом рубеже жизни судьба его не подведёт. Сейчас воображение фюрера рисовало ему много миль лесов, по красоте сравнимых с природой Баварии. Далеко отсюда, на краю Земли, его всегда боготворила и в любой момент могла принять семья немецкого иммигранта. Упустить такую возможность спастись Гитлер считал преступлением.

Перед тем как Кейтель должен был отправиться в штаб Венка, адъютант Гюнше передал ему, что его хочет видеть фюрер. Кейтель, в душе радуясь за то, что Гитлер передумал и отдаст ему долгожданный приказ о вылете в Альпийский редут, незамедлительно посетил фюрера. Но фельдмаршала ожидало горькое разочарование.

– Послушайте, Кейтель! – отвлекаясь от разглядывания карт, произнёс Гитлер. – Я хочу, чтобы вы, как только вернётесь от Венка, незамедлительно уехали. Отправляйтесь к Дёницу! Помогите ему с организацией! Необходимо сдвинуть дело с мёртвой точки.

– Не понимаю? – задав вопрос, растерянно уставился на Гитлера Кейтель. Ему вдруг в голову пришла мысль, что под благовидным предлогом удаляя его от себя, фюрер хочет заменить его, избавиться, как это он не раз уже проделывал, но он тут же отмел в сторону неудобное для себя умозаключение.

– У нас не осталось нефтяных месторождений! – пояснил Гитлер свои слова. – Это катастрофа! Невозможно обеспечивать крупные операции! Как только я разберусь с нашим положением, как только штурм Берлина обернётся поражением для русских, первым делом мы должны вернуть себе нефть.

Кейтель был потрясен. Фюрер потерял остатки разума. Какая нефть?! Судьба Германии ведёт ту в средневековье, страна уже распалась на две части, а её лидер рассуждает о какой-то нефти и о каких-то несуществующих операциях!

– Есть ещё вопросы? – беря в руку лупу, спросил Гитлер у Кейтеля.

– Никак нет, мой фюрер!

– Вот и славно! – ответил Гитлер и напоследок произнёс: – Удачной поездки!

Покидая Гитлера, Кейтель не мог знать, что он видит фюрера в последний раз. Сам Берлин фельдмаршал посетит, когда он будет занят русскими, когда именно он, Кейтель, от имени Германии будет подписывать акт о безоговорочной капитуляции.

В этот день в поместье Гиммлера Хохенлихен приехал Вальтер Шелленберг. Услужливый адъютант провёл его в комнату, где бригаденфюрер застал Гиммлера у камина с книгой в руках. Отстраняясь от чтения Плутарха, Гиммлер молча кивнул ему. Шелленберг давно привык к такому приветствию и решил прямо с порога настроить шефа на конструктивный разговор.

– Рейхсфюрер, последние события говорят о том, что Берлину скоро конец. Фюрер заперся затворником в бункере, он уже и сам понимает, что ему не вырваться из русского котла, – сказал Шелленберг.

– Гитлер решил поиграть в полководца, но все это у него вышло неудачно, Вальтер, – произнёс Гиммлер. – У победы много родственников, Вальтер, а поражение – всегда сирота.

– Мудро сказано, рейхсфюрер! – согласно кивнул Шелленберг. – Могу лишь добавить к вашим фразам то, что стальной молот поражения стучит в голове каждого немца.

– Кто бы в этом сомневался, Вальтер! – вперив в него змеиный взгляд в пенсне, произнёс Гиммлер. – Кто бы сомневался! Но к моему удивлению, Берлин держится, я только что прибыл сюда из столицы.

– Вы были в Берлине? – удивился Шелленберг.

– Да, Вальтер! – подтвердил Гиммлер. – Что вас так в этом удивило?

– Ничего! – ответил Шелленберг – Но я не знал, рейхсфюрер, что вы поехали в бункер!

– Я там не был, Вальтер! – произнёс Гиммлер.

– Тогда мне не понятна, рейхсфюрер, цель вашей поездки!

– Что тут непонятного, Вальтер! – устами Гиммлера говорила досада. – Просто я лишний раз убедился в том, как плохи наши дела.

– Вы хотите сказать, что проигнорировали поездку в бункер! – Шелленберг старался понять поведение Гиммлера, но в настоящий момент у него это не получилось.

– Да, Вальтер! – был ответ Гиммлера. – Я был в Берлине, но видеть Гитлера я больше не могу.

– Почему? – вырвался вопрос у Шелленберга.

– Вы же знаете, Шелленберг, что у меня было нервное истощение! – чуть ли не крикнул ему в лицо Гиммлер.

«Боже мой! – подумал про себя Шелленберг. – И это рейхсфюрер СС! Ужас национал-социализма?! Он постоянно колеблется, ужом увёртывается, но боится Гитлера так, как во время урока боится ученик учителя. Когда ты, Генрих, болел, ты был подавлен и постоянно плакал. Неудачи преследовали и продолжают преследовать тебя на каждом шагу. Да и причину твоей болезни, чего таить, понять несложно. Интрига Бормана против тебя удалась, и на посту командующего группой армий “Висла”, а этот пост можно доверить лишь самоубийце, ты показал фюреру свою некомпетентность. Нет? Да, Вальтер! Увы, но талант карателя не ровен таланту полководца, и Гиммлер своей деятельностью на этом посту усугубил своё положение».

– Что можно ждать от человека, который не пьёт и не курит! – продолжал говорить Гиммлер – Гитлер блокирован в Берлине, он страдает от нарушений мозговой деятельности.

– Настала пора действовать, рейхсфюрер! – решительно произнёс Шелленберг. – Завтра может быть поздно.

– Я присягал на верность фюреру, Вальтер, и можете считать, что я сентиментален, но я не могу нарушить присягу. Вы никогда не любили фюрера, Вальтер!

– Почему же, рейхсфюрер? – не согласился с ним Шелленберг. – Я уважал фюрера до той поры, пока он боролся за восстановление авторитета Германии. После того как он вверг войной с русскими Германию в пучину катастрофы, я перестал говорить о нём почтительно.

– Вы жестокий человек, Вальтер! – констатировал Гиммлер. – В другое время за такие слова я мог бы вас арестовать и послать на виселицу.

– Времена меняются, рейхсфюрер, меняются и люди! – философски заметил Шелленберг.

– Вас не волнует перспектива народных волнений? – спросил Гиммлер, прижимая указательным пальцем дужку очков к переносице.

– Я долго размышлял над этим вопросом, рейхсфюрер, – ответил Шелленберг. – Но чтобы они не возникли, надо нам поспособствовать падению Гитлера.

– Вы не подумали, Вальтер, – не унимался Гиммлер, – о том, как отреагирует народ рейха, если я арестую их фюрера?

– Нация ненавидит Гитлера! – ответил Шелленберг. – Вы, рейхсфюрер, прекрасно знаете об этом. Она ненавидит этого выскочку за поражение, поставившее Германию на край краха. Нация любит победителей, а от таких лидеров, как Гитлер, она всегда постарается избавиться. В томике Плутарха, что вы штудировали у камина, всё это изложено.

– Не буду спорить с интеллектуалом, тем более с юристом! – согласился Гиммлер и произнёс: – Да. Бесспорно. Вы, Вальтер, станете возражать, что я как рейхсфюрер мог бы с помощью войск СС подавить мятежи и волнения, как это было 20 июля прошлого года. Это не так трудно, как может показаться. Но я давал Гитлеру клятву солдата, я не могу взять и вмиг её нарушить. Если быть до конца честным, Вальтер, я всем обязан Гитлеру. Он мне как брат по партии. Я не могу предать прошлые дни триумфа, я был рядом с ним со времён Мюнхенского путча. Нет, Вальтер, это невозможно, я не могу на это пойти. Кстати, Вальтер. Скоро ли прибудет Фегеляйн?

– Как вам сказать, рейхсфюрер! – вопрос Гиммлера привел бригаденфюрера СС в замешательство.

– Говорите как есть, Вальтер!

– Фегеляйн порой противоречит самому себе! – сказав это, Шелленберг сделал задумчивый вид. – Фюреру он говорил, что сегодня отбывает в Науэн.

– Как я понимаю, эти слова были прикрытием, легендой для его поездки сюда! – произнёс Гиммлер. – Право же, не мог же он сказать фюреру, что пожалует ко мне. Фегеляйн знает, как подозрителен фюрер, но я надеюсь, он непременно скоро прибудет сюда.

– Бойтесь Германа, рейхсфюрер! – предостерёг Шелленберг. – В бункере всем известно, что он человек Бормана.

– Я знаю это, Вальтер! – взглядом Гиммлер показал свою осведомленность. – Он был им. До 20 апреля. И это обстоятельство меня вполне устраивает.

– Я не совсем понимаю вас, рейхсфюрер! – удивился Шелленберг.

– Понятно, не понятно, – не суть важно, – вздохнув, ответил Гиммлер. – Лучше держать конкурента на коротком поводке, чем не знать о нем ничего. Верно? Нахождение в бункере Фегеляйна в какой-то мере нейтрализует враждебные поползновения в отношении меня. Пусть лучше Фегеляйн будет подставлен под удар, чем я! Он мой представитель в бункере, в случае чего он и ответит за ошибки СС.

– Не только он, но и Ева Браун! – с вероломной улыбкой добавил Шелленберг. – Фегеляйн женат на ее сестре. Он шурин Гитлера. Чем не железное алиби!

– Вот-вот, правильно мыслишь, Вальтер! – улыбнулся Гиммлер. – И вот ещё что! Вам не кажется странным, Вальтер, то, что вы с Фегеляйном чем-то схожи?

– Я затрудняюсь вас понять, рейхсфюрер! – Шелленберг послал шефу вопросительный взор.

– Я имел в виду ваши характеры. Мне сдаётся, что Фегеляйн на нашей стороне. И он сделает всё, что мне нужно от него. Другого выбора у группенфюрера нет, он прекрасно знает, что Борман – не та ставка в игре за жизнь.

– Нам нужны верные люди, рейхсфюрер! – сказал Шелленберг.

– Верные люди! Верные люди! – раздражённо передразнил Гиммлер. – Где они, Вальтер? В бункере? В почти парализованных министерствах и ведомствах? В данный момент, Вальтер, как бы вам этого ни хотелось, я не могу совершить переворот. Веским препятствием к его осуществлению служат Борман и Геббельс. Фюрер втянут в паутину их влияния, без них он ноль. К тому же я еще не совсем отошёл от болезни, её последствия еще скажутся, да и слабость не отпускает меня. С точки зрения военных, переворот возможен, но я не могу приступить к выполнению этой задачи. Чтобы обеспечить успех операции по устранению фюрера от власти, мне надо поменять руководство РСХА, гестапо, заменить людей, подобных Кальтенбруннеру и Мюллеру на тех, кому я доверяю. Но если я это сделаю, как всполошится Борман, и в бункере предпримет ответные шаги. Сегодняшнее отстранение от власти Геринга – тому свежий пример. Я не берусь предсказать, какова будет реакция Гитлера, но для меня это будет конец, позор. Вы этого хотите, Шелленберг? Я уже молчу о том, что вы, именно вы, Шелленберг, настойчиво предлагали мне убить Гитлера.

Молчаливо выслушав тираду слов шефа, которые были скорее самооправданием, чем поступком героя, Шелленберг вспомнил, как на одной из прогулок рейхсфюрер СС сказал ему: «Я боюсь будущего».

– Я это не буду отрицать, рейхсфюрер! – Шелленберг старался выглядеть спокойным. – Я знал, что не обеспечу себе алиби, говоря вам об этом. Да и ваши астрологи советуют этого не делать. Гороскоп фюрера говорит о том, что он умрёт не от рук убийцы – наоборот, его созвездия предсказывают таинственную смерть не в этом году и улучшение положения Германии во второй половине апреля. Вот видите, рейхсфюрер! Вас ждёт удача, если вы его арестуете!

– Я не могу арестовать фюрера, он так болен! – возразил Гиммлер. – Свои войска СС я создал на основе преданности, Я не могу этим поступиться. Честно признаю, Вальтер, я не могу этого сделать.

– Конец войны уже близок, рейхсфюрер! – напомнил Шелленберг. – Пока еще есть время, нам в своих целях надо использовать графа Бернадотта. Он племянник шведского короля. Он может стать связующим звеном между вами и союзниками. Вот увидите, рейхсфюрер, вы поймёте мою правоту! Сталин и Черчилль скоро из союзников по коалиции превратятся в соперников на континенте. В Черчилле заговорит старый антикоммунист. Этот хитрый лис не допустит большевизации всей Европы. Политика диктует военные решения, но на переговоры с Гитлером «Бульдог» не пойдёт. Не та фигура для перемирия, свою роль Гитлер уже сыграл. Нации нужны вы – Генрих Гиммлер. Только вы сейчас представляете во всём рейхе реальную силу, и политики запада должны понять, что у них нет альтернативы вам, кроме вас, спасать Европу от большевизма некому.

– Совершенно с тобой согласен, Вальтер! – взглядом выразив одобрение, произнёс Гиммлер. – На разногласия между англо-американцами со стареющим Сталиным я и делаю свой расчёт.

– Но в таком случае, рейхсфюрер, вам необходимо отстранить от власти «бесноватого», – произнёс Шелленберг.

– Я понимаю, Шелленберг, куда вы клоните! – сказал Гиммлер. – Да, но если Гитлер уйдёт, не важно как, то союзники припомнят мне все: концлагеря, избиения оппозиции, рабский труд на полях и заводах рейха, миллионы евреев, что сгинули в газовых камерах или были расстреляны!

В словах Гиммлера Шелленберг уловил обречённость, но произнёс:

– Так-то оно так, рейхсфюрер! Кто бы спорил с тем, чего вы так опасаетесь. Но в скором времени для капиталистических стран Запада советские солдаты станут, если это уже не случилось, новым источником страха. Мне до сих пор не во всём понятен мир союзников, он иррационален и редко поддается разумному объяснению. Но всё же их не преходящий в веках прагматизм будет нам сейчас на руку.

– Что вы этим хотите сказать, Вальтер? – насторожился Гиммлер.

– Вы являетесь единственной кандидатурой, с кем Запад будет иметь дело. – Для Гиммлера слова Шелленберга прозвучали удивительно. – С Геббельсом или Борманом они не станут вести переговоры.

– Да, но в таком случае они не захотят, чтобы именно я стал преемником фюрера. Сам фюрер говорил, что я не в хороших отношениях с партией, я не могу стать его преемником.

– Как знать, рейхсфюрер! Как сказать и как со стороны на это посмотреть! – загадочно произнёс Шелленберг.

– Выражайтесь яснее, Вальтер! – призвал Гиммлер.

– Хорошо! – Шелленберг достал сигареты «Кэмел» и прикурил. – Хорошенько вдумайтесь, рейхсфюрер. Как ни крути, но всем нам история преподносит хорошие уроки. Давайте вспомним! Тот же Шарль де Голль тридцать два месяца пробыл у нас в плену, как, впрочем, и Тухачевский, но воевал-то он после Первой мировой против «красных» на Волыни и под Варшавой в 1919 году. Будучи командиром французского пехотно-танкового отряда, он за эту борьбу поляками был награжден крестом Святого Венцлава.

– Всё это правильно, Вальтер, но в нашем случае де Голль был и останется врагом арийской расы! – произнёс Гиммлер. – Человек, для которого путь возрождения величия Франции проходит через Москву, будет всеми силами добиваться краха рейха. Даже руками Сталина, убрав с пути вермахта Тухачевского, мы навредили себе. Вместо старой в вены Красной Армии потекла свежая кровь, в боях полководцами показали себя Жуков, Конев и Рокоссовский. Они-то, эти выдвиженцы, и возьмут Берлин! Даже я в этом уже не сомневаюсь!

– Пожалуй, в этом вы правы, рейхсфюрер! – согласился Шелленберг. – У фюрера от силы осталась неделя, он теряет рычаги власти рейхом. А что потом?

– Потом, Вальтер, наступит террор Сталина на оккупированных немецких землях, – произнёс Гиммлер. – Я страшусь попасть в руки «красных»!

– Вы сами ответили на свой вопрос, рейхсфюрер! – на лице Шелленберга заиграла усталая улыбка – Вакуум власти в рейхе недопустим, Запад понимает это и помимо своей воли сядет за стол переговоров с нами, чтобы именно вы, рейхсфюрер СС, хотя бы на переходном этапе, до установления мира, взяли в свои руки руководство страной. Разговоры о преданности фюреру теперь неуместны. Рейхсфюрер! Вы прекрасно знаете, что дни фюрера сочтены, и я не хочу, чтобы вслед за собой он утянул в могилу весь рейх!

Шелленберг взглянул на Гиммлера, и тот одобрительно кивнул.

– Не теряя времени, мы должны, рейхсфюрер, как можно скорее вместе с англо-американцами создать здесь, в Германии, стальной оплот против большевизма.

– Считайте, что вы меня уговорили! – поморщился Гиммлер. – Вся ответственность за это возлагается на вас, Вальтер! Вы слышите меня? На вас! Когда мы выезжаем в Любек?

– Сегодня, рейхсфюрер! – ответил Шелленберг. – Сейчас каждый день на вес золота. Нация не простит нам промедления, но припомнит нам наши действия.

Мечта Шелленберга сбылась. В ночь с 23 на 24 апреля в городе Любек на Этенбургштрассе, в здании шведского консульства, рейхсфюрер СС Гиммлер встретился с графом Бернадоттом.

Граф, конечно, был наслышан об этом человеке. Но, к его удивлению, он не увидел в шефе СС и внутренних дел ничего, что говорило бы ему о встрече с дьяволом. Гиммлер. Эта фамилия вселяла всей Германии суеверный страх, он являлся прямым организатором этнических чисток, геноцида евреев, цыган и славян. В рейхе это подавалось как очистительный террор, ценой которого стала человеческая жизнь. Человек, руки которого были по локоть в крови, был с Бернадоттом редкостно вежлив, старался острить. Палач, чтобы немного поднять настроение графу, охотно рассказывал анекдоты, но факт наличия концлагерей не придавал тому веселья. Он стал изучать этого человека. Гиммлер был чуть выше среднего роста. Довольно крепко сложен. Лицо полноватое, но до ужаса банальное. Чиновник средней руки, но виновник уничтожения миллионов ни в чём не повинных людей. Бернадотту он казался глуповатым школьным учителем. Вялое лицо с оттопыренными ушами подчёркивали усики, слабое подобие Гитлера.

– Нам, и в первую очередь вам, необходимо сохранить оставшуюся часть Германии от вторжения большевистских орд. Со своей стороны, я предлагаю англо-американцам прекратить военные действия против несчастных немцев на западе, перебросить войска на восток и разбить войска Сталина.

– Рейхсфюрер! – в свою очередь заговорил Бернадотт. – Вы, как и герр Шелленберг, прекрасно понимаете, что это зависит от капитуляции войск вермахта и СС не только в рейхе, но и в таких странах, как Дания и Норвегия.

– Я почти убеждён, граф, – охотно согласился с ним Гиммлер, – в успехе переговоров шведских дипломатов, и в любое время готов встретиться с Эйзенхауэром. Не будете ли вы любезны, подсказать, граф, в каком мундире мне явиться к нему, во всех ли регалиях. И ещё. Как мне его приветствовать – вытянутой рукой или обычным рукопожатием?

– Этот вопрос, рейхсфюрер, я оставляю на ваше усмотрение. – Бернадотт ловко уклонился от ответа.

– В создавшемся ныне положении у меня больше не связаны руки, – произнёс Гиммлер. – Для того чтобы спасти как можно большую часть Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на Западном фронте с тем, чтобы войска западных держав как можно скорее передвинулись на восток. Однако я не намерен капитулировать на Восточном фронте. Я всегда, граф, был заклятым врагом большевизма и навсегда останусь им. В начале войны я яростно боролся против советско-германского пакта, но Гитлер остался глух к моим доводам. Теперь – другое дело. На дворе не тридцать девятый, а сорок пятый год. Готовы ли вы, граф, передать подобного рода сообщение шведскому министру иностранных дел Гюнтеру, минуя каналы бесхребетного Риббентропа, дабы он смог информировать о моем предложении западные державы?

– По-моему, капитуляция на Западном фронте и продолжение войны на Восточном полностью исключены, – словесно граф охладил мечты Гиммлера. – Англия и Америка наверняка не согласятся на сепаратное соглашение с Германией, не приняв во внимание жгучего интереса Сталина. Уверен, подобной бестактности союзников русский диктатор не оставит без должного внимания.

– Я понимаю, как это немыслимо трудно, – сказал Гиммлер. – Но при всех обстоятельствах я хотел бы предпринять такую попытку и спасти миллионы немцев от русской оккупации.

– Я готов передать ваше предложение шведскому министру иностранных дел лишь в том случае, если вы пообещаете включить в условия капитуляции также Данию и Норвегию, – от своих слов Бернадотт приободрился.

– Я готов на это! – не раздумывая, произнёс Гиммлер. – Дания и Норвегия не должны быть заняты русскими войсками.

– А если ваше предложение отклонят, рейхсфюрер, что тогда вы собираетесь делать? – задав этот вопрос, на всякий случай Бернадотт решил подстраховаться.

– В таком случае, – ответил Гиммлер, – я поведу в бой батальон на Восточном фронте и погибну в бою.

– Рад был нашей встрече!

– Я тоже, граф!

Аудиенция закончилась. Граф попрощался с Гиммлером и вышел из комнаты.

– Наверно, направился в аэропорт! – предположил Шелленберг. Как и было задумано, он и Гиммлер остались в темной комнате, едва освещенной огарком свечи.

– К его миссии, Вальтер, я настроен скептически! – вслух высказал своё мнение Гиммлер. – Ко мне он приехал вызволить заключенных из концлагерей, а не за серьёзными переговорами.

– Даже если он не оправдает наших надежд, рейхсфюрер, а не попытаться ли нам прощупать позицию де Голля? Я недаром говорил вам о нём.

– Де Голль? – удивился Гиммлер. – Чем он может быть полезен?

– Я подготовил наше послание де Голлю! – сказал Шелленберг.

– Вальтер! Вы сошли с ума! – от таких заявлений Гиммлер пришёл в возмущение.

– Может, и так, рейхсфюрер, но позвольте зачитать вам это послание!

– Позволяю! – махнул рукой Гиммлер.

– «Готов признать: вы победили! Но что вы станете делать теперь? Собираетесь положиться на англосаксов? Они будут обращаться с вами как с сателлитом и растопчут ваше достоинство. Или, может быть, вы вступите в союз с Советами? Они установят во Франции свои законы, вас же ликвидируют. В самом деле, единственный путь, который может помыслить ваш народ к величию и независимости, – это путь договоренности с побеждённой Германией. Заявите об этом немедленно? Вам необходимо безотлагательно вступить в контакт с теми деятелями рейха, которые еще располагают реальной властью и готовы направить свою страну по новому пути. Они готовы к этому. Они просят вас об этом».

– И вы, Вальтер, думаете, что это послание возымеет действие?

– Не уверен, рейхсфюрер, но попытаться стоит!

– Тогда отправляйте! – сказал Гиммлер. – Я бы очень удивился, если бы на это послание пришёл положительный ответ.

Где-то рядом на улице разорвалась фугасная бомба. Послышались выстрелы зенитных орудий. Гиммлеру и Шелленбергу пора было уезжать.

23 часа 40 минут

Раздался стук в дверь.

– Войдите! – листая журнал, громко произнесла Ева и уставилась на дверь. Открывая дверь, на пороге, улыбаясь, появился Шпеер.

– Я знала, что вы придёте! – приподнявшись с дивана, радостно произнесла Ева. Она подошла и обняла Шпеера. – Вы не из тех, кто может бросить фюрера!

– Я пришёл попрощаться! – честно признался Шпеер. – Сегодня я возвращаюсь в Гамбург!

– Ну, конечно! – скрыв досаду внутри себя, смиренно произнесла Ева. – Садитесь! Видите? – с этим вопросом она стала поглаживать подлокотник дивана. – Я доставила сюда мебель, которую вы разработали для меня! Не могу с ней расстаться! Как вы думаете, не выпить ли нам бутылочку шампанского на прощание?

Она вышла из комнаты, видно, отдала приказание слуге. Возвратилась. Вскоре слуга принёс бутылку «Моэт-и-Шандон», разные сладости и вышел за дверь. Шпеер и Ева остались одни.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – подбадривая стеснительного Шпеера, Ева притронулась к шампанскому и бокалу. – Готова поспорить, вы с утра ничего не ели!

– Вы совершенно правы! – сказав, Шпеер был тронут тем, что в бункере только Ева подумала о нём. – Спасибо!

Шпеер взял из её рук бокал.

– Очень хорошо, что вы пришли! – пригубив вино, немного подумав, произнесла Ева. – Это докажет ему, что вы на его стороне. Фюрер думал, что вы работали против нас. Ваш визит доказывает обратное. Не так ли?

– Неужели он сомневается?! – спросил Шпеер.

– Он спрашивал, не имеете ли вы что против него, но я убеждала его, что вы придёте, и вот теперь вы здесь. Ваши слова ему особенно понравились, он решил остаться здесь, и мне этот выбор кажется правильным. И остальное вы тоже знаете. Он хотел отослать меня в Мюнхен. Я отказалась и пришла, чтобы окончить свою жизнь здесь. Почему столько людей должны умереть? Всё это не напрасно. Вчера ситуация была такой безнадёжной, что мы могли ждать быстрого захвата Берлина русскими. Фюрер хотел уже с этим покончить. Но Геббельс убедил его, и поэтому мы всё ещё здесь. Знаете, что? – Ева положила ладонь на запястье Шпеера. – Может, это безумие, но я счастлива, что осталась. И я не боюсь.

Юнге и Кристиан, в эти роковые для рейха дни оставшиеся в бункере рядом с Гитлером, выбрали себе девиз: «Выше голову, пока она ещё есть». Пока в них был оптимизм, да и Ева старалась находиться подле них. В бункере пока ещё были вода и электричество, большое количество еды, не говоря об алкоголе. В меню кухни были жареное или тушёное мясо. Голодать секретаршам фюрера не приходилось, но у них отсутствовал душевный покой и они как только могли успокаивали друг друга.

– Жизнь для него дороже, чем я, милая Траудль, – рыдая, обсуждала своего мужа Герда. – Он пошёл своей дорогой, а я – своей. Нашему браку, видимо, пришёл конец. Такого дезертирства я не забуду.

– Главное, что ты пока жива, милая Герда! – находясь рядом с ней, утешала Траудль. – Когда закончится эта война, ты сама расставишь все точки в ваших личных отношениях.

– Не беспокойся, подруга, уже расставила! – заверила Герда. – Остаётся лишь ждать: или смерти, или пленения. О свободе и речи быть не может.

– Ну, дорогая Герда, не надо так сгущать краски! – запротестовала Юнге. – Пока еще не всё так плохо, как может представиться, да и наши солдаты ещё в силах обороняться, они просто так не сдадут Берлин.

– Хотела бы в это верить, Траудль, но не могу! – вытирая платочком слезы, вздохнула Кристиан. – В моей голове всё перемешалось, я теперь и не знаю, чему и кому верить.

– Фюреру, например!

– Фюреру? – Кристиан недоуменно уставилась на свою подругу, и обе рассмеялись.

– Вот видишь! – произнесла Юнге. – Хоть этим тебя развеселила!

– Веселья в этом мало, – стала уверять Кристиан. – Но хоть время для нас в этих стенах проходит не зря. Знаешь, Траудль, что сегодня я вытворила?

– Нет! – сказала Юнге.

– Я швырнула в Линге бокал с шампанским.

– Зачем ты это сделала?

– Прости, дорогая Траудль! – Герда чувствовала в этом проступке свою вину. При этом глаза у неё были отчаянные. – Нервы просто не выдерживают больше разговоров за чаем у Гитлера о способах самоубийства.

– Тебе надо выспаться, подруга! – дала совет Юнге. – Да и мне тоже не помешало бы!

– Ты права, Траудль! – согласилась Герда. – Пока хоть это нам еще дозволено!

Раздался тихий стук в дверь.

– Да! – громко откликнулся Гитлер.

Открылась дверь, и Гитлер спиной почувствовал, что кто-то вошел. Обернулся.

– Вот как?! – увидев Шпеера, удивляется Гитлер. – Вы пришли!

– Мой фюрер! – с почтением обратился Шпеер.

– Славно! – сказал Гитлер. – Давайте присядем!

Шпеер последовал его приглашению, сел в кресло и молча уставился на него.

– У меня были такие большие планы для немцев и для всего мира! – сидя на софе, начал Гитлер. Трагедия рейха в его устах умудрялась граничить с фарсом, и лишь сам фюрер делал вид, что не замечает этого. – Никто не понимал меня! Даже самые старые соратники. Сколько возможностей у нас было! Мир лежал у наших ног! Слишком поздно! Чем я горжусь, Шпеер, так это тем, что открыто, но выступил против евреев. Я очистил немецкие земли от еврейского яда! Мне нелегко уходить. Какая-то последняя минута, – тут фюрер горько усмехнулся. – А за ней – вечный покой.

– Пощадите немецкий народ, мой фюрер! – свою просьбу Шпеер изложил спокойно.

– Если мой народ не выдержит это испытание, я не пролью по нему ни единой слезы! – со злостью в голосе ответил Гитлер. – Они не заслуживают иной судьбы! Им некого винить, кроме самих себя!

Такой словесный цинизм фюрера немного покоробил Шпеера, но в доверительном духе он продолжил беседу:

– Уже много месяцев, я должен признаться, мой фюрер, много месяцев я не выполняю ваших приказов по уничтожению инфраструктуры. Есть документы, которые доказывают, что я не только не выполнял их, но и действовал им вопреки. Я должен был это сказать, мой фюрер, так как Германия, выполни я ваш приказ, была бы отброшена далеко в средневековье!

Услышав от Шпеера такое откровение, Гитлер стал нервно переплетать пальцы. Саботаж его приказа был явно налицо! И кто это посмел сделать? Его любимый архитектор! Возможный преемник! Гнев в фюрере был побежден горьким разочарованием. С этой минуты Шпеер уже был не в фаворе, но он нужен был Гитлеру как живой свидетель его замыслов покончить с собой в бункере. Он должен был жить даже при наличии явной измены ему лично! Кому-кому, а Шпееру вражеские следователи поверят! В этом Гитлер не сомневался. Он демонстративно взял в свои руки карандаш, так же демонстративно сломал его и бросил его половинки на пол, сжал ладонями виски.

– Однако моя преданность лично вам всегда оставалась неизменной! – Шпеер поспешил заверить фюрера, но эти слова вышли у него неубедительными.

Зная, что между ним и Гитлером всё кончено, Шпеер встаёт.

– Да, вы правы, Альберт! Эти объекты, что не взорваны, еще пригодятся нам после того, как наши доблестные воины отбросят от стен Берлина полчища азиатов! Значит, уходите? – спросил Гитлер, не спуская глаз с визитера. – Славно! До свидания!

Чувствовавший неловкость создавшейся ситуации Шпеер протягивает Гитлеру ладонь, но замолчавший фюрер в ответ остался недвижим. Случился крах многолетней дружбы. Шпееру ничего более не оставалось, как произнести:

– Желаю вам всех благ!

И покинуть фюрера. Навсегда.

Когда это произошло, Гитлер, пребывая в странном спокойствии, подумал про себя: «Да, Шпеер! Я лишь опускаю голову и молча прощаюсь с людьми, которых когда-то наделил властью. Шпеер, ты уехал. Хорошо. Что ж, прощай».

Далеко за полночь, любезно одолжив печатную машинку Юнге, Ева наконец-то составила письмо сестре. Стараясь не расстраивать беременную Гретль, Ева ещё раз глазами пробежала печатный текст на листе и осталась довольна. Прощальное письмо было выдержано в осторожных выражениях, фюрер был бы доволен им, и Ева, тренируя свою память, мысленно воспроизвела его:

«Берлин, 23 апреля 1945 года

Моя дорогая сестрёнка!

Как мне жаль, что ты получишь от меня такое письмо! Но иначе нельзя. Теперь уже в любой день, в любой час всё может быть кончено, так что я вынуждена воспользоваться этой последней возможностью, чтобы сказать тебе, что ещё нужно сделать. В первую очередь: Германа здесь уже нет! Он отбыл в Науэн, чтобы собрать свой батальон или что-то в этом роде. Я нисколько не сомневаюсь, что ты увидишься с ним. Он обязательно прорвётся, быть может, даже соберёт ополчение в Баварии, хотя бы на некоторое время. Сам фюрер потерял веру в благополучный исход. Все мы здесь, и я тоже, будем надеяться, пока живы. Держи голову выше и не отчаивайся! Надежда умирает последней. Но, само собой разумеется, мы не сдадимся в плен живыми.

Моя верная Лизль[2] не желает покидать меня. Я столько раз ей предлагала. Мне очень хотелось бы подарить ей свои золотые часы. К сожалению, в завещании я отписала их Мизи[3]. Может быть, ты найдёшь вместо них для Мизи какую-нибудь другую ценную вещь среди моих украшений. Уверена, ты сделаешь всё правильно. Кроме того, я хочу, чтобы золотой браслет с зелёным камнем был на мне до самого конца. Я попрошу снять его с меня потом, и тогда ты носи его всегда, как я носила. Он тоже достаётся Мизи по моему завещанию. Так что ты уж уладь, пожалуйста, это дело. К сожалению, мои часы с бриллиантом в ремонте, я напишу тебе адрес в конце письма. Если повезёт, ты ещё успеешь забрать их. Это тебе, ты же всегда хотела такие. Бриллиантовый браслет и кулон с топазом тоже твои – мне подарил их фюрер на последний день рождения. Я очень надеюсь, что эти мои пожелания будут исполнены.

Вдобавок я должна просить тебя вот о чём: уничтожь всю мою частную переписку, а деловую – в особенности. Ни при каких обстоятельствах я не хочу, чтобы хоть один счёт от этой Хайзе[4] был обнаружен. Ещё, пожалуйста, сожги конверт, адресованный фюреру, лежащий в сейфе бункера. Окажи любезность, не читай содержимого! Что касается писем фюрера и черновиков моих ответов (в синей кожаной записной книжке), будь добра, заверни их во что-нибудь водонепроницаемое и закопай. Пожалуйста, не уничтожай их! Там есть какие-то неоплаченные счета от Хайзе, и не исключено, что придут ещё новые, но вместе они не составят больше 1500 рейхсмарок. Понятия не имею, как тебе следует поступить с фильмами и фотоальбомами. В любом случае обожди, пожалуйста, до последнего момента, прежде чем уничтожить всё, только деловые и личные письма и конверт фюреру можешь сжечь сразу же. Так же я посылаю тебе кое-какие продукты и табак с этим письмом. Отдай, пожалуйста, немного кофе Линдерсу и Кетль и им же пошли каких-нибудь консервов из моего погреба. Сигареты в Мюнхене – для Манди и те, что в чемодане, тоже. Табак папе, шоколад мамочке. В Бергхофе есть ещё шоколад и табак, возьмите себе весь. Больше ничего в голову не приходит. Вокруг начинают поговаривать, что дела идут на поправку. Вчера генерал Бургдорф оценивал наши шансы как 10 к 100, а сегодня говорит уже о пятидесяти процентах. Вот так! Может, всё-таки, в конце концов, всё будет хорошо!

Добрался ли до вас Арндт с письмом и чемоданом? Мы тут слышали, что самолёт не прилетел вовремя. Будем надеяться, что он благополучно приземлится у вас с моими драгоценностями. Ужасно, если с ним что-то случилось. Если смогу, завтра первым же делом напишу маме, Герте и Георгу.

Но довольно на сегодня.

Желаю тебе, милая сестричка, много-много счастья. И не забывай, ты непременно увидишься с Германом!

С любовью и наилучшими пожеланиями,

Целую,

Твоя сестра Ева.

Постскриптум: Я только что говорила с фюрером. Он, кажется, настроен несколько более оптимистично, чем вчера. Адрес часовщика: Унтершарфюрер СС Штегеманн, Лагерь СС Ораниенбург, эвакуированный в Киритц».

Глава 6

24 апреля 1945 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10

Увидев, как в дверях появился этот среднего роста человек, Черчилль во взгляде выразил своё разочарование. Он не вызывал его сюда, у премьер-министра Англии и так было дел по горло, он сам напросился. Визит вежливости к Уинстону Черчиллю нанёс не кто иной, как Стюарт Мензис. Этот джентльмен являлся полковником и главой МИ-6, и то, что он пожаловал в этот день, говорило о многом.

Мензис вежливо поклонился. В ответ Черчилль многозначительно хмыкнул и, обойдя опытного разведчика, пригласил того в комнату, где был сервирован маленький столик, а в двух бутылках содержались прохладительные напитки.

– Сэр! – обратился к нему Черчилль. – Я думаю, вы не зря решили потревожить мой покой.

– На это у меня имеются веские причины, господин премьер-министр! – ответил Мензис.

– Какие же, Стюарт?

В этом вопросе полковник чувствовал заинтересованность Черчилля и произнёс:

– Меня волнует будущее Германии. Да, сэр! Нацисты уйдут в прошлое, дай бог, чтобы они больше своими триумфами не пугали нас, но кто придёт им на смену? – Вот в чём вопрос. – Большевики? Скорее всего да. Дядюшка Джо не упустит из своих рук освобождённые от немцев территории, а жёсткой рукой насадит там марионеточные режимы, как это уже произошло в случае с Румынией. Что будем делать мы?

– Вопрос для нас злободневный, не буду с тобой спорить, Стюарт! – опрокидывая в себя рюмку коньяка, согласился Черчилль. – На повестке дня стоит падение Берлина, отзвук которого мы, англичане, долго и болезненно будем воспринимать. С тем, что приносят мне остальные дни, я примиряюсь, потому что не могу ничего изменить. Британская империя переживает закат, мне как англичанину больно это осознавать, но сложившееся соотношение сил в Европе и того хуже. Безоговорочная капитуляция?! Если бы не эта выдумка Рузвельта, кто знает, как бы происходили события на континенте. Англия, добрая старая Англия, не может допустить коммунистического влияния, ей всегда претила мысль о преобладании какой-либо державы в Европе. Лично мне досадно наблюдать за действиями Сталина.

– Вы ужасный антибольшевик, сэр! – произнёс Мензис.

– Так вот! – далее продолжал Черчилль – Сорок пятый год принёс Рузвельту смерть. Лично для меня это невосполнимая утрата, но бывший сенатор из Миссури новичок в политике, не тяжеловес, и поверь мне, Стюарт, я сделаю всё, чтобы заронить в Трумэне нужные мне сомнения в отношении Сталина, кто-кто, но он будет прислушиваться к моему мнению.

– Пусть это прозвучит непатриотично, сэр, но Америка далеко обогнала Англию и стала лидером Запада! – высказав очевидную истину, Мензис обмер на месте. В комнате установилась тишина.

Вытирая салфеткой губы, Черчилль про себя анализировал сказанное полковником, потом дружелюбно произнёс:

– Я люблю такие откровенности, сэр Стюарт! Но не забывайтесь, кто вы и кто я! Да, конечно, Стюарт! Набирающая силу Америка не захочет, чтобы Сталин в древних столицах Европы культивировал свой миропорядок, но с переносом доктрины Монро в Европу мы тоже не можем согласиться. Мистеру Гарри нужны союзники, а ближайшими являемся мы, так уж исторически сложилось, и с этим фактом он будет вынужден считаться. Как бы о нас ни говорили потомки, но нация всегда будет благодарить нас за то, что во время этого страшного кровопролития, когда Люцифер пошёл войной на Сатану, мы сохранили жизнь целому поколению англичан. Именно эту цель я преследовал, оттягивая открытие второго фронта, чем не раз ужасно оскорблял Сталина. Мне было всё равно, кто будет обескровлен в этой войне – гунн или славянин. В живых остались миллионы солдат, что остались на Острове!

Черчилль приподнял голову и всмотрелся в лицо Мензиса. Там он прочитал полное понимание того, что было им сказано.

– Мы потеряем Берлин, сэр Стюарт! – Черчилль опять вернулся к больной для себя теме. – Это плохо! Мне жаль не Гитлера, этот мерзкий негодяй, надеюсь, будет схвачен и предстанет перед Международным трибуналом! Мне жаль немцев, что останутся под пятой Сталина. И твоя задача как главы МИ-6 заключается в нахождении тех немцев, кто яростно ненавидит большевизм и вследствие этого в будущем станет нашим союзником.

– Жаль, что в своё время мы не прислушались к Канарису! – в словах Мензиса проглядывалось сожаление. – Он ведь предупреждал нас, чем может обернуться катастрофа, чей апогей переживают сейчас все немцы. Чертовски отважный и чертовски невезучий человек!

– Но, как мне известно, Гитлер казнил его! – произнёс Черчилль.

– Увы, это так, господин премьер-министр! – согласно кивнул головой Мензис. – Для нас, попади он в наши руки, он стал бы бесценным трофеем, но бег истории рассудил по-своему. Согласно донесениям нашего агента, который до сих пор пребывает в Берлине, катастрофа для Канариса наступила, когда в феврале 1944 года он сделал доклад Гитлеру о положении на Восточном фронте. Фюрер слушал адмирала, говорят, пристально наблюдал за ним, а потом случилось нечто невообразимое. Гитлер опрокинул стол, бросился к Канарису и своими руками вцепился в его мундир.

«Вы что, пытаетесь сказать мне, будто я проиграл войну?» – в истерике кричал Гитлер. И снял его с должности, а сам абвер расформировал и передал его в ведомство Гиммлера, а если говорить конкретно, то в руки Шелленберга.

– Шелленберг! – поморщился Черчилль. – Не желаю о нём слышать ничего. Да, сэр Стюарт! Видно, не сладко приходится этому вашему агенту. Интересно, кто он?

– Не он, а она! – поправив Черчилля, улыбнулся Мензис.

– Она? – от удивления у Черчилля отвисла нижняя челюсть.

– Да, господин премьер-министр! – перестав улыбаться, с серьёзным видом подтвердил Мензис. – Она!

И полковник протянул Черчиллю пачку фотографий.

– Это конфиденциальная информация, – предупредил Мензис. – Но в целях тайны, не раскрывая её имени, скажу, что она является женой одного немецкого дипломата. На нашу разведку стала работать недавно, но поставляемая ею информация для нас является надёжной и не требующей перепроверки, так как дезинформация исключена. Достаточно будет сказать, что она поступает к ней от одного источника, весьма близкого к окружению Гитлера. На гонорары я не скуп, а за информацию такого рода эта дама от МИ-6 получает приличное вознаграждение.

– Держите меня в курсе, сэр Стюарт, насчёт донесений вашего очаровательного агента в Берлине! – с улыбкой возвращая фотографии Мензису, сказал Черчилль.

– Непременно, господин премьер-министр!

– Надеюсь, сэр, что она не дезинформирует вашу службу и не является двойным, если не тройным, агентом. Будет потеха, если этот досадный прокол, в первую очередь, ударит по вашей репутации, сэр, а всем спецслужбам мира станет известно, что она получала жалованье не только от вас, но и от Лаврентия Берии!

– Согласен с вами, господин премьер-министр! – произнёс Мензис. – Вряд ли такое возможно, но ваши опасения резонны. В наш век возможен и не такой шпионаж. Как бы то ни было, сэр, но английская разведка никогда не забывает сохранять открытыми каналы связи с противником.

– Вероятным противником, сэр Стюарт! – словесно уточнил Черчилль и ухмыльнулся: – Такой канал связи в виде ящика коньяка со мной поддерживает Сталин!

Сталин трезво оценил создавшуюся обстановку в Берлине и, недолго раздумывая, по телефону вызвал к себе на ковёр генерала Антонова.

– Товарищ Антонов! – обратился к нему Сталин. – Как я вижу, военные пока не оправдывают доверия, оказанного им партией и советским народом. Вы можете мне, генерал, простыми словами объяснить, почему вы не взяли Берлин к 22 апреля, а всё ещё бьётесь с врагом?

Антонов на себе почувствовал, как от этих хлёстких слов Сталина у него по спине пробежал холодок, но постарался ответить так, чтобы успокоить подозрительность Хозяина:

– Товарищ Сталин! Мы не рассчитывали, что оборона Берлина будет такой упорной. Враг бьётся с нами так, как мы бились с ним в Сталинграде. Да, вы правильно сказали, что мы пока не оправдываем надежд, возлагаемых на нас партией и простым народом, но в Берлине прочно укрепились наши солдаты, пусть пока на улицах гремят бои, но неминуемая развязка этой операции недалека, товарищ Сталин.

– Вы, лично вы, генерал Антонов, отвечаете за свои слова? – прозвучал вопрос Сталина.

– Да, товарищ Сталин! – ответил генерал – Враг будет повержен, его оборона взломана.

– Я бы очень хотел, чтобы ваша уверенность передалась и мне, – спокойно произнёс Сталин, все ещё подозрительно глядя в глаза Антонову – Эта операция войдёт в историю как самое крупное сражение, когда-либо шедшее на Земле.

– Немец выдыхается, товарищ Сталин! – продолжал говорить Антонов. – Наши солдаты ломают сопротивление разрозненных отрядов фольксштурма, частей ПВО и жалкие остатки разбитых частей. Такой огромный город, как Берлин, немцы защитить не в состоянии. Они лишь защищают группы кварталов, то есть внутри них отдельные здания и объекты, имеющие ключевое значение. Наши танкисты сталкиваются с фаустниками, бои с ними носят ожесточённый характер. Так, например, кумулятивная граната прожгла броню одного танка и брызгами расплавленной стали уложила наповал весь боевой экипаж. Немцы минируют подходы к баррикадам, но наши танкисты изобрели приём «ёлочка», намного повышающий тактику ведения боя в городе. Танки движутся по разным сторонам улицы друг за другом на расстоянии тридцати метров позади пехоты. И подавляют и уничтожают узлы обороны, мешающие пехотинцам продвигаться вперед. Специально выделенные стрелки и снайперы, а также команды, вооружённые трофейными гранатомётами «Фауст» ведут бои с вражескими фаустниками. Порой это старики, женщины и малолетние дети. Но реальной угрозы для нас, как это было 2–3 года назад, для наших танкистов они не представляют.

– Почему? – полюбопытствовал Сталин.

– Потому что, товарищ Сталин, – дал ответ Антонов, – они знают, что фаустпатрон имеет небольшую дальность стрельбы. Где-то около тридцати метров. Наши танкисты останавливали машины в ста пятидесяти метрах от атакуемого здания и расстреливали врага. После артподготовки, прикрываясь завесой кирпичной пыли и дыма, штурмовая группа прорывалась внутрь и закреплялась в здании. Таким образом, заняв позицию, передовой отряд производил задымление улицы, тем самым обеспечивая проход основных сил. Совместными усилиями они очищали здание от противника и продвигались к новым рубежам.

– Генштаб знает, где скрывается Гитлер и его банда? – задал вопрос Сталин.

– По-видимому, в здании рейхстага, товарищ Сталин, – замешкался было с ответом, но сделал своё предположение генерал. Алексею Иннокентьевичу, как впрочем, и советской разведке, не было известно расположение бункера, где укрылся Гитлер. Многие из разведчиков считали, что фюрер руководит боевыми действиями из здания рейхстага.

– Очень плохо, товарищ Антонов! – выказал своё недовольство Сталин. – Немцы знают, что товарищ Сталин руководит Красной Армией из Кремля, а русские не знают, где находится Гитлер. Может, вы скрываете, и Гитлер сбежал из Берлина?!

– Гитлер в Берлине, товарищ Сталин! – заверил Антонов.

– Я бы очень хотел в это поверить, товарищ Антонов!

– Уличные баррикады приходится подрывать или разбивать огнём артиллерии, – продолжал докладывать Антонов.

– Товарищ Антонов! – Сталин обратил свой взор к генералу. – Вы уверены, что в Берлин, даже учитывая нахождение там наших армий, не ворвутся союзники?

– Так точно, товарищ Сталин! – убедительный ответ генерала вызвал улыбку на лице Сталина. – Вскоре механизированный корпус Кривошеина соединится с армией генерала Рыбалко, и фашистские главари, что находятся в Берлине, будут вместе с городом обречены на плотное стальное кольцо советских войск.

– Главное, товарищ Антонов, – не упустите военных преступников, и прежде всего – Гитлера. Благодарю за вразумительный доклад, можете идти к себе.

Антонов удалился из кабинета, а Сталин взял со стола лист бумаги, закурил и с трубкой в руках начал обдумывать своё послание президенту США Трумэну. В основном оно касалось вопроса о Польше. «Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу правительство».

Советский лидер, крепко держащий в своих руках победу, страстно желал обезопасить западные границы страны и в этом вопросе не собирался делать уступок ни Англии, ни Америке: «Следует также учесть и то обстоятельство, что Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США». Безопасность СССР уже была обеспечена кровью миллионов простых солдат, что полегли на полях сражений с фашизмом, смягчать свою позицию в угоду западным демократиям Сталин не собирался. Маршал знал, что делал. На памяти того поколения ещё была Гражданская война, война советско-польская, так что Сталин справедливо решил, что теперь от польских границ к рубежам Советского Союза не должна исходить военная угроза, а в Варшаве должно сидеть лояльное могучему соседу правительство.

Дочитав это послание, вдумчивый Сталин положил листок на стол и удивился своему наблюдению. Время весны прошло половину пути, кто-кто, а Сталин прекрасно сознавал его неумолимый бег по дороге к победе над нацизмом, и поэтому в этот тёплый день чувствовал себя уверенно, мог позволить себе вдариться в воспоминания.

…Лето 1940 года. «Ближняя дача».

Сталин помнил, словно это было вчера. Скоротечные успехи Гитлера в Европе заставили Сталина повнимательнее, чем раньше, присмотреться к этому человеку. Победы вермахта на суше и на море впечатлили Сталина и одновременно вынуждали его действовать так, как того требовало неспокойное время. В то лето он задавал себе один и тот же вопрос: «Кто же такой Адольф Гитлер?» И самостоятельно не мог найти ответ на него, правда, у товарища Сталина были и другие вопросы: «Гитлер – клинический сумасшедший или просто игрок, который блефует?» Для разрешения этих вопросов Сталин понимал, что нужна психологическая экспертиза фюрера. Для этой цели он использовал всё то, что сказал и написал «этот параноик в кубе». Была привлечена даже и немецкая кинохроника, но её кадры не объяснят товарищу Сталину, что это был за человек. Такую задачу, мудро решил Сталин, мог выполнить только профессиональный психолог, и вот через несколько дней на дачу, в сопровождении Берии прибыл Сергей Леонидович Рубинштейн. По дороге всесильный шеф карательных органов строго предупредил психолога, чтобы он дал товарищу Сталину анализ личности Адольфа Гитлера с прогнозами относительно его будущего поведения и рекомендациями на тему, как с ним обходиться.

Рубинштейн свою задачу прекрасно понял, и вот он очутился в кабинете Сталина.

– Здравствуйте, Сергей Леонидович! – подойдя к психологу, тепло поприветствовал того Сталин.

– Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Вы, товарищ Рубинштейн, как мне известно, получили философское образование. В Германии.

– Да, это так, товарищ Сталин! – не стал отметать очевидный факт психолог. – В 1914 году я окончил факультет философии Марбурского университета. В то далёкое время я занимался проблемой метода, но грянула война, и я вернулся в Одессу.

– Я знаком с вашими сочинениями! – не отнимая взор от лица психолога, произнёс Сталин. – Проблемность есть неотъемлемая черта познания. Объективное бытие включает в себя элемент творческой конструктивности. Принцип единства сознания и деятельности. Честь и хвала вам, профессор за ваш кропотливый труд! Но сюда я вызвал вас не для дискуссий на темы, близкие вам. С недавних пор меня интересует личность Гитлера. Что вы как психолог скажете нам о нём?

– Адольф Гитлер – человек злой, не терпящий никакой критики и презирающий других людей, – стал рассуждать Рубинштейн, – мстительный. В облике Гитлера довольно явно выражен женский компонент. Он физически слаб, никогда не занимался физическим трудом или спортом. С сексуальной точки зрения, он явно выраженный пассивный мазохист, и тем не менее в нём присутствует подавленная гомосексуальность. Его характер отчасти объясняется тем, что он презирает свои слабости и мстит за те унижения, что испытывал в детстве.

– Меня не интересуют его сексуальные проблемы! – уделив словам профессора должное внимание и сохраняя на лице серьёзное выражение, произнёс Сталин. – Ну, вот, профессор, скажите! В случае безвыходного положения такой человек, как Гитлер, смирится с обстоятельствами, сдастся или никогда не смирится? И, например, покончит с собой?

– По моему мнению, – поделился своими выводами Рубинштейн, – у Гитлера нет чувства юмора. Это личность преступника, упорствующего перед лицом неизбежного поражения. Он очень упрям и самоуверен, хотя многие качества не дают ему быть уравновешенным. Если Германия проиграет в этой войне, я думаю, что Гитлер способен пойти на самоубийство, хотя, если его убьют, он может превратиться в мученика.

– Не так страшно! – Сталин отмахнулся от этих замечаний. – Пусть будет мучеником, а не мучителем. Способен ли такой человек, как Гитлер, если даже предположим, что он псих, прислушиваться к мнениям других здоровых людей, которые его окружают? Вот, например, немецкие генералы. Некоторые из них оставляют впечатление весьма здравомыслящих людей.

– Это вполне возможно, товарищ Сталин! – согласился Рубинштейн. – Если окружение, о котором вы говорите, будет подавлять Гитлера сексуально.

– Что? – в полном недоумении Сталин перевёл взгляд с психолога на Берию. Тот в пенсне усмехнулся себе под нос.

– Нет-нет-нет! – Рубинштейн поспешил словесно исправить свою досадную оплошность. – Речь не идёт о физическом контакте. Гитлер способен подчиниться более сильному лидеру, ярко выраженному, сексуально доминантному типу!

– Какому типу? – ещё более удивляясь, спросил Сталин, добавляя с грузинским акцентом. – Сексуально доминантному? Это кто же такой?

– Ну, – замялся было с ответом психолог, но нашёл в себе смелость произнести: – Например. Я не знаю. Например, такому, как вы, товарищ Сталин.

– Что?! – Сталин до глубины души был потрясён такими дерзкими измышлениями. – Вы о чём, профессор?

– Я, – от ужаса происходящего с ним психолог стал запинаться, – я имел в виду такому, как вы, по психологическому типу.

– Какому типу?

– Психологическому! – растерялся было, но повторил Рубинштейн.

– Слышишь, Лаврентий? – с иронией Сталин обратился к Берии. – Наш замечательный профессор товарища Сталина считает типом и притом сексуально доминантным. А ты говорил, что товарищ Сталин – вождь мирового пролетариата, отец нации. Ещё что ты там говорил? – с этим вопросом насмешливая улыбка скользнула по губам Сталина, и он посмотрел на наркома, принявшего грозное обличье.

– Да-да, товарищ Сталин! – очнувшись от невесёлых раздумий о предстоящей судьбе этого чудаковатого психолога, произнёс Берия. – Я всё слышу! Всё слышу, товарищ Сталин!

– Хорошо! – Сталин остался доволен такой реакцией Берии. Этот психолог, сохраняя хорошую мину при плохой игре, его явно развеселил. – Товарищ Рубинштейн! Вы не волнуйтесь! Вы всё поняли! Скажи, Лаврентий! У Гитлера рядом найдётся такой сексуально доминантный тип, похожий на товарища Сталина?

Задав этот вопрос, Сталин удаляется из кабинета.

– Боюсь, что нет, товарищ Сталин! – взглядом инквизитора буравя притихшего психолога, обронил Берия.

Получив телеграмму от Бормана, главнокомандующий военно-морским флотом Германии Карл Дёниц призадумался. Только позавчера он покинул Берлин и по желанию фюрера обосновал свою ставку в деревушке Плён, откуда намеревался руководить северной Германией. И вот теперь, когда страна оказалась под угрозой разделения на две части, Дёниц понял, что рейх обречён капитулировать. Само падение Берлина было вопросом времени, но несмотря на это гросс-адмирал послал в столицу моряков, готовых отдать жизни за великую Германию. Вообще по натуре Дёниц был исполнительным служакой, он был готов выполнить любой приказ Гитлера, даже самый абсурдный, но как бы то ни было, боевой дух его подводников был не подготовлен к непривычной борьбе на суше, она была не его стихией, стихией для него оставались моря и океаны. Глаза задумчивого Дёница вновь устремились на текст, где рейхсляйтер сообщал Дёницу об измене Геринга.

«Геринга можно обвинять в чём угодно, но только не в этом, – подумал Дёниц. – На переговоры с врагом без санкции Гитлера он никогда бы не пошёл».

Осмыслив случившееся, гросс-адмирал отчётливо вспомнил эпизод, имевший место в его службе два года назад. Немцы уже проиграли Курскую битву, под ударами Красной Армии лавинообразно откатывались на запад, а немецким городам предстояло пережить весь ужас бомбардировок, за что сам Геринг нёс персональную ответственность. Нация ему никогда не простит бомбёжек, но Геринга это мало смущало. К слову сказать, рейхсмаршал любил сообщать Гитлеру о неудачах других родов войск, выпячивать их промахи, что всегда служило поводом для ссоры между ним, Деницем и другими. И вот в памятный для Дёница день Геринг на совещании у фюрера во всеуслышание заявил о серьёзных потерях немецких торпедных катеров на берегу Ла-Манша. Гросс-адмирал знал об этом случае и считал, что они виноваты лишь в том, что не были укрыты по отдельности, а для удобства были собраны в «узелок».

Дёниц воспринял эту реплику спокойно и в ответ дерзко произнёс: «Господин рейхсмаршал, я отклоняю вашу критику в военно-морских вопросах. Лучше займитесь своими люфтваффе, там у вас хватает дел». После такого неслыханного возражения Дёница в зале воцарилась мёртвая тишина. Неловкую ситуацию исправил сам Гитлер, который обратился к докладчику с предложением продолжить своё сообщение. После совещания Гитлер отстранённо подал руку Герингу, который растерял остатки его доверия, и предложил Дёницу остаться с ним на завтрак. Такой знак расположения Гитлера сказал Герингу о многом. Урок был усвоен. Вскоре его выпады в адрес Дёница прекратились, и несколько дней спустя он прислал главкому кригсмарине знак летчика в бриллиантах.

И вот это решение Гитлера. Геринг в опале, рейх, случись что с фюрером, окажется обезглавленным. Кто займёт место преемника? После некоторых размышлений за рабочим столом Дёниц остановился на фигуре Гиммлера и для себя правильно рассудил, что тот метит на место Гитлера. Но согласится ли на это фюрер? Дёниц не знал ответа на этот вопрос, но как морской волк чувствовал, что Гиммлер, будь на то его воля, мог бы взять на себя всю власть в рейхе. Осуществить эту акцию с далеко идущими последствиями ему пока мешает только Гитлер, в рейхе у рейхсфюрера нет такого авторитета, чтобы на верность ему присягнули войска. Он хороший полицейский, усмиритель бунтовщиков и недовольных режимом, но фюрер из него выйдет никудышный. Серая, невзрачная личность, не под стать Гитлеру, который умело направлял в нужное для себя русло чувства и настроения толпы, готовой следовать за ним куда угодно. Но если не Гиммлер, то кто? Дёниц только сейчас нашел ответ на свой вопрос. Этот выбор должен сделать фюрер, и только он. В сложившейся ситуации не всё ли равно, кто придёт на смену Гитлеру? Время власти фюрера истекает, впереди у Германии беспросветное будущее. Гросс – адмиралу было ясно, что часы нацизма сочтены. От каждого удара противника режим слабеет на глазах, и вопрос уже стоит, а выживет ли сама нация?

«За исключением судоверфей, – думал Дёниц, – у нас нет оборонных предприятий, недостаточно снабжение горючим. Скольких трудов мне стоило достать горюче-смазочные материалы, чтобы провести спасительную операцию на море! Надо вывести как можно больше немцев из той зоны, что вскоре будет оккупирована советскими войсками. Остальное не столь важно». Думая так в этот утренний день, Дёниц закрывал глаза на негативные процессы, которые он не в силах был предотвратить, и поэтому предпочитал видеть то, что хотел видеть.

Мощный артобстрел русских потряс фюрербункер до основания. Находящийся в своей комнате фюрер наблюдал, как на пол посыпалась штукатурка. Замигала лампочка света, однако гул отдалённых боев здесь слышен не был, хотя каждому немцу казалось, что дрожит сам воздух, а вместо него вентиляторы накачивали в помещение бетонного бункера одну лишь едкую пыль. Он ощутил резкую боль в правом глазу. Желая утихомирить боль, он принялся ходить взад и вперёд по комнате, бормоча себе под нос:

– Я похож на Фридриха Великого! Он потерял зубы, когда шла Семилетняя война; такова участь великих. – Гитлер посмотрел на дверь и выкрикнул: – Гюнше!

На зов открылась дверь, и Гитлер обратил своё лицо навстречу появившемуся адъютанту.

– Да, мой фюрер!

– Есть ли у вас средства, успокаивающие боль глаз?

– Так точно, мой фюрер!

– Будьте добры, принесите их сюда!

– Слушаюсь, мой фюрер!

Гюнше удалился. Фюреру его долго ждать не пришлось.

– Мой фюрер! – сказал адъютант, вернувшись. – Я принёс вам кокаиновые капли!

– Благодарю вас, Гюнше! – выразил свою признательность Гитлер. – Вы всегда были подле меня – и в славные дни, и в самые тяжкие, что сейчас приходится наблюдать.

– Мой фюрер! – обратился Гюнше к Гитлеру. – Скоро совещание, будут ли с вашей стороны какие-либо замечания, пожелания?

– Я знаю, нет, Гюнше! – ответил Гитлер. – Для полноты картины на этот день срочно вызовите к телефону Кейтеля.

– Я отдам ваше распоряжение связисту, мой фюрер! – сказал Гюнше и удалился.

Прижав левую руку к сердцу, а правую ко лбу, Гитлер с утра попытался собрать свои блуждающие мысли. Он привык держать в своих руках жизнь других людей, при этом подзабыв, что может быть наоборот. Русские, как ему только что доложил по телефону Кребс, были на Вильгельмштрассе, но его это роковое стечение неблагоприятных обстоятельств ничуть не смущало. Для нации он продолжал оставаться фюрером, но лично для себя Гитлер давно решил, что часто победа над врагами достигается не силой, а волей. Для Гитлера воля к жизни и была победой. Одним рывком к спасению, и таким образом побеждая самого себя, фюрер побеждал других.

– Господин фельдмаршал на связи, мой фюрер! – известил Гюнше. За его широкоплечей спиной стоял фон Белов, адъютант люфтваффе.

– Спасибо, Гюнше! – словесно отдавая должное оперативности адъютанта, Гитлер подошёл к телефону и взял в руку трубку.

Гитлер: Доложите обстановку, господин фельдмаршал!

Кейтель: Мой фюрер! Сегодня я был в штабе Венка, его части настроены решительно. 12-я армия начала успешное наступление в направлении на Потсдам. Это меня обнадёживает. Ближе к вечеру я намерен с докладом прибыть в рейхсканцелярию.

Гитлер: Кейтель! Я категорически запрещаю вам пользоваться наземным транспортом и не возражаю, если вы вылетите самолётом в Гатов, где располагается аэродром училища люфтваффе. Поговорите с фон Беловым. В данную минуту он находится рядом со мной.

После этих слов Гитлер передаёт телефонную трубку Белову, и тот делится своими соображениями:

– Ваш самолёт, господин фельдмаршал, должен совершить посадку не раньше наступления сумерек.

Кейтель: Думаю, фон Белов, оно так и произойдёт.

Офицер люфтваффе вновь передаёт трубку Гитлеру.

Гитлер: Желаю вам скорого возвращения.

Кейтель: Спасибо, мой фюрер!

Довольный состоявшимся разговором, Гитлер положил трубку на место. Оборачивается. Заметив серьёзность лица фон Белова, Гитлер спрашивает:

– Всё в порядке, фон Белов?

– Да, мой фюрер! – фон Белов успокаивает Гитлера. – Возникла кое-какая проблема!

– Что ещё за проблема? – Гитлер вопросительно сдвинул брови.

– Мой фюрер! Аэродром Гатов, на котором должен приземлиться господин Кейтель, подвергается интенсивному обстрелу и не может функционировать! Возвращение господина фельдмаршала в Берлин вследствие этого становится проблематичным.

Гитлер сделал вид, что явно не рад такому известию. Он прошёлся по комнате, повернулся к застывшему перед ним фон Белову и сказал:

– Мне думается, что вы напрасно тревожитесь. Если Кейтель во второй половине дня не будет в бункере, то организуйте мне с ним новый телефонный разговор.

– Мы сделаем всё, мой фюрер, что будет в наших силах! – дал неуверенный ответ фон Белов.

– Благодарю вас, фон Белов! – подойдя к офицеру, Гитлер похлопал того по плечу. – В отличие от вашего патрона, вы остались верны мне. Пока вы свободны! Мне ещё надо как следует подготовиться к совещанию.

Бойко отдав нацистский салют, Белов и Гюнше оставили Гитлера в покое.

Гитлер, как обычно, завтракал пирожными с шоколадной начинкой. Было вкусно, сытно и полезно для здоровья. Рядом с ним на софе сидела Ева и пила кофе. Магда и дети только что появились в комнате и, поприветствовав фюрера, расселись по местам, приготовившись к принятию пищи.

– Дети! – смакуя вкус пирожного, обратился к ним Гитлер. – Вы даже не представляете, какое оно вкусное. У меня слюнки текут при одной мысли, что они есть и их так вкусно умеют готовить. Берите с тарелок сладкого столько, сколько захотите. Будет мало, вам принесут ещё. Вам необходимо быть сытыми, и папа с мамой будут по-прежнему вас любить.

Фюрер говорил чистую правду. Детишки Геббельсов и в самом деле проголодались, но за столом с удовольствием уминали сандвичи и пирожные. Как и фюрер, они пристрастились к сладкому, но не забывали, где они находятся. Поведение детей фюреру нравилось. В их обществе он забывал, что ещё есть война, раненые и убитые, и весь принадлежал им. Детям, естественно, это доставляло сказочное удовольствие. Магда Геббельс сидела за столом напротив фюрера, и её задумчивые глаза невольно обращались на монограмму накрахмаленной скатерти. После болезни она пришла в себя, и вот теперь продолжала внимательно следить за всем, что здесь происходило. Сам Геббельс не пришёл, сослался на насморк, но его отсутствие восполнялось детской непосредственностью, и для общения фюреру этого было достаточно. Он знал, как развлечь себя среди ребятишек.

– Не стесняйтесь! – благожелательно произнесла Ева. – Дети, вы знаете, как фюрер любит вас. Он хочет, чтобы вы росли крепкими и сильными, и поэтому вам надо больше кушать.

– А ну-ка, ребята, ложками дружно поддержали тётю Еву! – мягко приказала Магда.

Дети повиновались, но они ещё не догадывались, что вместе с мужем их мать давно решила, что после того как падёт фашизм и в Германии победит коммунизм, у детей нет перспектив стать сиротами в том обществе, где с его гражданами произойдёт неизбежная денацификация. Когда рухнет Третий рейх, по замыслу четы Геббельсов, все шестеро будут принесены в жертву, своим уходом из жизни доказав фюреру, как они преданы ему. Вслед за детьми на тот свет должны были уйти и родители, чей фанатизм обрекал их стать убийцами собственных детей. Пока не всё в Берлине было кончено, солдаты ещё обороняли место, где находился бункер, таким образом, у детей ещё оставалось время повеселиться, посидеть за столом с фюрером, кушать вместе с ним, но в итоге им всем предстоял путь в вечность. В глубине души, если она у него ещё была, католик Гитлер не одобрял такого выбора Геббельсов, но обстоятельства задуманного им бегства вынуждали не проявлять к их судьбе никакого участия, но давали Гитлеру слабую попытку уговорить вывезти ребят в безопасное место.

– Дядя Адольф! Дядя Адольф! – возбуждённый Гельмут дёргал фюрера за рукав френча. – Вы слышите? Вот здорово! Как на Рождество! Каждый разрыв снаряда бумкает наверху, как хлопушки. Вот чудесный фейерверк! Дядя Адольф! Мы встретим вместе Новый год? Мы встретим?

– Ты прав, конечно, встретим, мой мальчик! – ласково погладив волосы мальчугана, фюрер согласился с ним. – На улице Берлина мы поставим большую ёлку, нарядим её разнообразными игрушками и в хороводе станем веселиться. Но до зимы, увы, ещё далеко! Так что тебе, мальчик, придётся подождать. На дворе – весна! Хлопушки, говоришь? Хм! – Гитлер слегка нахмурился. – Пусть себе хлопают, для нас они безвредны, и эти крепкие стены, что окружают нас, защитят от них. Всё это, Хельмут, – часть игры, в которую играют взрослые дяди, но её исход не трудно предположить.

– Вы хотите искупаться, дети? – в этом вопросе Ева проявила свою заботу.

– Да, да, тётя Ева! – дружно загалдели ребята. Магда улыбнулась и стала вглядываться в лица своих детей так, как будто смотрелась в зеркало, где находила своё отражение, и на время душевное спокойствие возвратилось к ней.

– Сейчас ваша мама по очереди отведёт каждого из вас в ванную фюрера! – улыбнулась Ева.

От этих слов усики Адольфа спрятали в себе слабую улыбку.

– Таким славным детям надо быть чистыми ангелочками, и после купания вы обязательно пойдёте играть в свои игры.

Мюллер расстался со своей любовницей ранним утром. От употребления вина, что она принесла с собой, у него ужасно болела голова, его глаза покраснели, но будучи мужчиной, он знал, что прошедшая ночь для него будет незабываемой, как приём чашки кофе в рабочие будни. От жизни Мюллер брал всё, что она давала, – и любовь и ненависть. И всё, что он придумывал и соображал, относилось к этим двум категориям. По житейской теории Мюллера выходило, что в нашей жизни редкие мгновения любви буквально исчезают на глазах, а ненависть довольно долго может осесть в человеческом сердце. Он берёг свое сердце, ибо понимал, что если нет здоровья, то скоро не станет и самого человека. С присущими бауэру манерами он любил эту женщину, любил так, как может любить мужчина, но за глаза ненавидел её за слабость и глупость в рассуждениях больше, чем сам мог предвидеть. Ближе к полуночи она пришла к нему сама, он её не звал. И хотя у него были жена и двое детей, ночь ему пришлось посвятить ей. И вот она прошла, время двигалось к утру, на задымленных от пожаров улицах Берлина шли бои, но любовников эта война за окном оставила равнодушными. Им пора было прощаться. Но прежде чем выпроводить её за дверь, Мюллер подарил ей капсулу, где содержался цианистый калий:

– Для тебя, дорогая, эта капсула послужит надежной гарантией от лап русских! – произнес Мюллер. – За меня не волнуйся! У меня при себе есть точно такая.

– Благодарю, Генрих! – ласково проворковала Анна. – О таком подарке мечтает любая немка, что осталась в этом обречённом городе, но, пожалуй, так тому и быть. Я последую твоему совету, который ты мне дал. Я только не поняла одно, Генрих! Не хочешь ли ты сказать, что русские и есть лучшие, а наши парни не защитят от насилия своих женщин?

– Да, они лучшие! – изрёк Мюллер, сурово поджав губы. – Я знаю, дорогая, сильные стороны большевизма лучше, чем наши тупоголовые бараны из вермахта! У Гитлера было достаточно причин надеяться, что они отстоят Берлин, но судьба, как видно, отвернулась от Германии. Так что, дорогая Анна, прибереги свою благодарность до того времени, как после всех этих событий окажешься целой и невредимой. Солдаты Сталина! Бравые и храбрые ребята! Но от насилия над тобой по праву победителей их не остановишь.

Но увидев, что Анна обиделась, он смягчился и произнёс:

– За время работы в гестапо, милочка, я многое повидал, но самое главное, что редко забывается, я познакомился с тобой. И не сожалею об этом. Теперь, как все мы наблюдаем, всё кончено, дорогая. Вся наша жизнь пошла вверх дном! В эти лихие времена быть охотником куда лучше, чем добычей. Да-да, Анна! Это, дорогая, наступил конец без права обжалования. Подобно снегу, фашизм тает на глазах, и сейчас спасается всякий, кто это себе может позволить. Дорогая! Ты никогда не задумывалась над тем, что сделают русские с человеком моего ранга, если я попаду к ним в плен? Слава богу, мне хватило ума сжечь все удостоверения личности и другие бумаги.

– Ты у меня умненький! В обиду себя не дашь! – голубкой прильнув к его груди, польстила Анна. – Выкрутишься из этой передряги! Я же тебя знаю, ты и не на такое решишься! А вот я, прости меня за мой язык, не уверена, что при появлении русских солдат смогу совладать с собой и не подвергнуться насилию. Лучше приму внутрь твой подарок, чем буду обесчещена.

– Учти, дорогая! – сказал Мюллер. – Я не так прост, как могу показаться. Синильная кислота, что заключена в моей ампуле, парализует мозг, и этим косвенно задерживает дыхание. Живым им я не дамся! До момента пленения ты сможешь не один раз расстаться с жизнью и не рассказать русским обо мне.

– Я разве похожа на склочницу, Генрих!? – в обиде Анна скривила губы. – Твои подозрения меня оскорбляют. Я могу рассказать о ком угодно и кому угодно, но только этим человеком будет другой, а не ты. Так что оставь свои сомнения и верь, что русские не доберутся до гестапо. Ну, всё, Генрих! Я пошла! А то я непозволительно долго задержалась у тебя. Прощай!

Поцеловав Мюллера в щёку, от чего того передёрнуло, эта ветреница простучала каблучками туфель по ковру его кабинета и удалилась.

– Вот бестия! Вот каналья! – ей вдогонку произнёс Мюллер. Но его глаза блудливого кота были довольны тем, что эта Анна скрасила его одиночество, решилась на всю ночь подарить ему своё тело, чтобы он наслаждался и развлекался. Увы, дальше мечтать себе Мюллер позволить не мог. Предстоящий разбор дел в гестапо отвлек его от сладострастных воспоминаний и вернул к отрезвляющей реальности, где он должен был расстреливать, карать, уничтожать, – одним словом, поддерживать в глазах фюрера свою репутацию.

«Сила связана с причиной, – перебирая деловые бумаги, подумал про себя Мюллер. – А она сама, в свою очередь, производит следствие, создаёт события, которые редко укладываются в голове». Во всем рейхе один Мюллер знал, как беспокоится о Клаусе Гитлер. Для фюрера Клаус стал спасительным шансом, и своим предстоящим насильственным уходом из жизни он был обязан подчеркнуть безмолвие правды, похоронить объединяющую тайну, которой без свидетелей поклялись следовать и Гитлер, и Мюллер. Сколь многое считают невозможным, пока оно не осуществится, ибо мало людей мыслят, но все, как этот штурмовик Клаус, хотят иметь мнение.

Мюллер нажал кнопку селектора и сказал:

– Загляни-ка ко мне, дружище!

Зигфрид вошёл в кабинет без стука. Мюллеру достаточно было взглянуть на его физиономию, чтобы понять, что тот подслушивал его разговор с Анной.

– Вот что, дружище! – произнёс Мюллер, закуривая и поднимаясь из-за стола навстречу эсэсовцу. – Выведи-ка нашего подопечного на прогулочную площадку и проследи, чтобы там он находился один. Пусть бедняга успокоит свои нервы.

– Есть, группенфюрер!

Дверь за ним непривычно захлопнулась, но Мюллер поймал себя на мысли, что его так могло встревожить в поведении высокорослого Зигфрида.

«А если он донесёт по начальству, что шеф гестапо ведёт распущенный образ жизни? И где? Прямо на рабочем месте! – при подобных размышлениях Мюллер стал делать по кабинету скорые и длинные шаги. – Нет! Исключено! Да и кто поверит рядовому, побеги он по кабинетам? Если у него всё в порядке с головой, он должен понимать, где и у кого он служит. И поэтому держать свой рот на замке, дабы впоследствии избежать “случайного” столкновения на тротуаре с грузовиком. Боже мой! Ну и государство у нас! Обязательно надо кого-то физически устранять, подавлять, сажать в концлагеря, чтобы в нём чувствовать себя спокойно! Но время покажет. Ведь всё равно. Появись на свет эта жалоба на меня, она в обязательном порядке должна быть завизирована в моём ведомстве, прежде чем она, на радость Шелленбергу, попадёт на стол к Гиммлеру. Тебе хорошо известно, как рейхсфюрер ненавидит тебя, но его устраивает “баварский крестьянин в чёрном мундире”. Другой бы на моём месте плёл интриги, устраивал заговоры, взрывал служебные здания, я же далек от всего этого, я же не хочу угодить на виселицу. Допускаю, даже если он и узнает, то будет поздно. Гитлер не допустит, чтобы с моей залысины упал хотя бы один редкий волос. Я думаю так не потому, что я незаменим. Отнюдь. Я мыслю так потому, что я ему сейчас необходим, как воздух».

И вдруг Мюллер отчётливо вспомнил вчерашний день. Он не мог ошибиться. Конечно же, это было так! У зенитного училища он видел Гиммлера, спускавшегося к машине с его ступенек. В таком случае закономерно любопытство, – почему он был там, а не в бункере? Мюллеру вчера не докладывали, что Гиммлер навещал фюрера, а тот в эти последние дни стал крайне подозрительным. Такое игнорирование фюрера ему может дорого обойтись. «Так что, старина Генрих, тебе опасаться Гиммлера не следует. Ты – хитрый игрок и свои козыри раскрываешь в самый последний и в нужный для тебя момент». От таких мыслей придя в весёлое расположение духа, Мюллер бесхитростно сообразил, что для храбрости ему следует принять стопку коньяка. Выпив до дна и оставив рюмку в шкафу, что стоял под настенными часами, он, сунув в карман брюк снятый с предохранителя пистолет, опять потянулся к кнопке:

– Ждите! Я сейчас буду!

Замкнув дверь кабинета на ключ, который нашёл покой в кармане мундира, Мюллер неторопливыми шагами, без проверок минуя посты охраны внутри здания, прошёл к площадке, где в сопровождении двух гестаповцев непринуждённо прогуливался Клаус. Усталое лицо «двойника» говорило Мюллеру о ночных бдениях, о той странной бессоннице, что наступает у человека тогда, когда его голова забита всякими переживаниями, а сам он мучительно долго ищет выход из создавшегося тупика и не находит его, потому что сделать это ему никто не позволит. Сейчас он покорно кивал головой, демонстративно соглашаясь с каждым словом Стрелитца. Несколько раз вдохнув полной грудью, Клаус внезапно покачнулся, как издали было видно хладнокровно наблюдавшему эту сцену Мюллеру, от свежего воздуха у того закружилась голова.

– Осторожнее, – успел предупредить Стрелитц, а Зигфрид вовремя подхватил под мышки оседавшего было на землю Клауса. Мюллер даже искренне посочувствовал ему, но время его не ждало, поэтому он счёл нужным спуститься вниз и оказаться у них на виду.

– Вы свободны, Стрелитц! – распорядился Мюллер. – Я так полагаю, Зигфрид будет не против, если он составит нам дружеское общение.

Стрелитц покинул прогулочную площадку, всем своим видом показывая, что в нём ещё осталась военная косточка, и улыбчивый Мюллер, покровительственно взяв за руку Клауса, своим вопросом поспешил развеять угрюмую сосредоточенность на его лице:

– Как настроение, Клаус?

– Удивительное, герр Мюллер! – ответил Клаус. – Почувствовать себя «фюрером» в рейхе дано не каждому. Я очень рад, что у меня всё вышло хорошо. Вот и сегодня. Вы правильно сделали, что разрешили мне подышать свежим воздухом, от него надоедливые мысли о бунте развеиваются как бы сами собой.

– Вот и славно, Клаус! – не дожидаясь, пока Клаус снова откроет рот, сказал Мюллер. – Вчера перед вами стояла сложная задача, я было засомневался, что вы справитесь с ней, но своей игрой вы блестяще опровергли мой скепсис. Вчера вы превзошли самого себя, Клаус. Браво! Обитатели бункера признали вас фюрером, даже генерал, и тот был вынужден поддаться на вашу актёрскую уловку, а он, скажу вам по секрету, человек бывалый, таких людей, как Вейдлинг, сложно обвести вокруг пальца. Вот видите, Клаус! Стоит сильно захотеть, и всё у вас получается, даже чуточку больше. Будь мирные времена, вам бы стоило попытать своё счастье на сцене, но эта война нашла вам другое применение. Вы – талант, Клаус! Фюрер доволен вами. Вы произвели на него нужное мне впечатление. Сыграть самого фюрера! С убийственной прямотой скопировать самого Адольфа Гитлера? Да, еврею Чаплину до вас далеко, на своей памяти я и не припоминаю человека, кто мог бы стать вашим достойным соперником. Вы уникальны, и в этом для нас вся ваша ценность! Если дело так пойдёт и дальше, то скорая свобода вам будет обеспечена. Во всяком случае, дорогой Клаус, так учит меня опыт. Жизнь – это безумие, Клаус, где бал справляют ложь, несправедливость, а оглупевший от невзгод человек всё силится найти в ней намёк на правду, а она всегда странна, более странна, чем вымысел. Правда не нуждается в правдоподобии, но без него нет вымысла. То, во что все верят, и есть правда, но у каждого она своя, это то, что каждый из немцев обязан рассказать гестапо.

Клаус, остановившись, глубоко задумался, обуреваемый противоречивыми мыслями, а потом произнёс:

– Это ужасно, герр Мюллер, но мудро!

Зигфрид было криво улыбнулся такой фразе, но промолчал, ожидая, что же на это скажет шеф.

– Это ужасно, но мудро! – повторил Мюллер. – Я должен отдать тебе справедливость, Клаус, но в тебе, оказывается, живёт творческая натура, даже меня это твоё изречение заставляет задуматься над жизнью, искать выход из пропастей на пути к спасению, в которых мы оказались. Ты постарайся записывать то, что приходит к тебе в голову. Люблю, когда люди так мыслят, хотя в основной своей массе они не думают, а живут, как животные. Ну, что же! Я сказал всё, что считал нужным тебе сказать. Мне пора идти. Мне, господа, ни к чему сидеть сложа руки. Развивай свои идеи Зигфриду, он парень любознательный, и на всё про всё я отвожу вам только полчаса! Прощай, Клаус, до завтра! Хайль Гитлер!

С этими словами Мюллер оставил Клауса и направился к выходу.

– Остановите машину! – приказал Риббентроп. Шофёр выполнил приказ, и рейхсминистр поспешил покинуть салон.

– Так вот ты какой, апрель! Судный месяц для Германии! Вдалеке Берлин был подёрнут дымкой пожарищ, город опустел, в воздухе ощущался запах боёв, в арену которых превратилась столица, всё катилось в пропасть, и с горечью для себя наблюдая такую картину, он понял, что Сталин не будет вести с немцами переговоры до тех пор, пока у власти находятся нацисты. Все надежды рейхсминистра рухнули тогда, когда вчера от Гитлера он услышал слова, равносильные приговору всему рейху: «Мы погибнем в битве с большевизмом, но никогда не будем договариваться с ним!»

Вдыхая в легкие гарь пожарищ, Риббентроп с ужасом для себя осознал, что скоро жернова истории перемелют его в угоду победителям, и, немного испугав стоявшего неподалёку шофёра, громко сказал:

– Я хочу связаться с фюрером!

– Связь очень плохая, герр рейхсминистр! – посетовал было подоспевший к нему адъютант, но под суровым взглядом шефа переменился в лице и испуганным голосом произнёс:

– Я попытаюсь её наладить, правда, шансы на успех более чем скромные.

– Приступайте!

Проявляя нетерпение и нагнетая вокруг себя нервозность, Риббентроп то и дело торопил адъютанта, временами он бросал тревожный взгляд вдаль, и вдруг в нём шевельнулось мрачное предчувствие того, что он стал ненужен фюреру, что на предстоящую судьбу Германии этого «противоядия от большевизма» он не в силах будет повлиять.

– Связь с бункером налажена, герр рейхсминистр!

– Слава богу, какой ты молодец! – потерявший было надежду Риббентроп обрадовался словам адъютанта. Помехи в радиоэфире были устранены. И, соединившись со связистом Мишем, рейхсминистр потребовал от него позвать Гитлера. К удивлению Риббентропа, тот быстро выполнил эту просьбу, и в наушниках возник голос Гитлера:

– Да, Риббентроп!

– Я хочу вернуться в Берлин и быть рядом с вами, мой фюрер! В крайнем случае дозвольте мне пойти в разведку и найти свою гибель на поле боя.

– Не говорите глупостей, Риббентроп! – резко ответил Гитлер. – Пока ещё вы рейхсминистр, а не фольксштурмовец! Законы гестапо на вас не распространяются! Будьте спокойны! Я приказываю вам покинуть зону боевых действий и ждать дальнейших указаний.

– Как прикажете, мой фюрер!

– Риббентроп! Вы должны убедить их объединить силы нордических народов против азиатско-большевистских орд. Лучше всё это я советую вам изложить в письме к Черчиллю.

Возникли помехи.

– Связь разъединена, герр рейхсминистр!

– Почерк фюрера чувствуется даже в таких мелочах! – в ответ Риббентроп улыбнулся таким словам. – Ну что же! Заводите машину! Нам ничего не остаётся, как ехать на север, к Дёницу.

Гитлер напрасно возлагал свои надежды на то, что Фегеляйн способен сформировать батальон. В СС решили: подождём, увидим, время покажет. Гиммлер вёл свою игру, он уже примеривал на себя роль фюрера, в чём ему способствовал Шелленберг. В подтверждение этого Фегеляйн поехал не в Науэн, а в Хохенлихен – к Гиммлеру.

Он застал рейхсфюрера в зелёной форме Ваффен-СС, который в это время призвал всю свою волю, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Шелленберг сидел рядом, своим молчанием показывая Фегеляйну, свою заинтересованность услышать от того последние новости из ставки Гитлера.

– Извините, рейхсфюрер, – виновато произнёс Фегеляйн, – что напрасно заставил вас прождать на полпути в Науэн. Туда я не поехал.

– Наконец я слышу голос из бункера! – кончиком пальца поправив на переносице очки в роговой оправе, произнёс Гиммлер и тут же не преминул поинтересоваться:

– Почему, Герман, вы туда не поехали?

– На то были причины, рейхсфюрер! – стал отвечать Фегеляйн. – Это поразительно! Я, кажется, начинаю сходить с ума, рейхсфюрер. Фюрер видит победу в поражении, хотя все вокруг него знают, что Берлин находится на грани падения. Сегодня я говорю это вам, рейхсфюрер СС, потому что для генерала СС должна существовать возможность откровенно высказаться. Вы всегда были в моей жизни великим покровителем, строгим руководителем и всегда готовым помочь товарищем.

– Не поддавайтесь панике, Фегеляйн! – посоветовал Гиммлер. – Не всё так плохо, как вам может показаться. Защитники берлинских стен будут бороться до последней капли крови, надо, Герман, всё происходящее воспринимать хладнокровно, и вот тогда будет ясна истинная картина событий.

– Рейхсфюрер! – слегка взволнованным голосом произнёс Фегеляйн – Ваши самые плохие прогнозы начинают сбываться. Фюрер добровольно обрёк себя на смерть, он разъярён тем, что СС бросили его в беде.

– СС не бросало фюрера никогда, заметьте себе, Фегеляйн! – произнёс Шелленберг. – Но время и Германия не простят нам, если со смертью фюрера перестанет существовать и немецкая нация.

– Я не стану с вами спорить, Вальтер! – смиренно произнёс Фегеляйн. – Я охотно поделюсь с вами той мыслью, как фюрера глубоко почитают его солдаты, как сильно, даже в эти дни краха, они привязаны к нему. Даже если иногда его приказы безжалостны и воспринимаются как жестокость, они вызывают чувство, что ими руководит их фюрер – Адольф Гитлер.

– Вы заметили, Фегеляйн, что фюрер не способен повлиять на события, что в скором времени произойдут в Берлине! – сказал Гиммлер. Шелленберг хранил внешнее молчание, однако на самом деле ловил каждое слово Гиммлера.

– Да, рейхсфюрер! – согласился Фегеляйн – Но люди СС, как вы говорили, всегда будут смотреть в глаза смерти.

– Всё это правильно, Фегеляйн! – произнёс Гиммлер. Лицо «магистра СС» превратилось в маску страха и ненависти. – Но у вас, как и у меня, жена. Стоит ли всем нам рисковать жизнью ради человека, который вверг нашу страну в неисчислимые бедствия?

– Но это измена, рейхсфюрер! – Фегеляйн испугался того, что произнёс. – Если о нашем разговоре станет известно фюреру, нам не поздоровится.

– Будьте спокойны, Герман! – произнёс Шелленберг. – Этот разговор, я вам обещаю, не выйдет за пределы этих стен.

– Смотрите, Фегеляйн! – предупредил Гиммлер. – Ночные попойки у Бормана до добра вас не доведут.

– Остерегайтесь рейхсляйтера, Герман! – призвал к осторожности Шелленберг. – Он очень коварный человек. Сегодня до нас дошли известия о том, что своими интригами он свалил Геринга. Вне всякого сомнения, не пожалеет он и вас, если вы не встанете на сторону рейхсфюрера. За нами – реальная сила. Подумайте об этом, Герман!

– Вальтер! – Гиммлер снял очки и устало полуприкрыл глаза. – Передайте Фегеляйну чемоданчик о наших переговорах с Бернадоттом. Фегеляйн человек неглупый, а из всего прочитанного сделает для себя правильные выводы.

Приняв из рук Шелленберга чемоданчик, Фегеляйн утвердительно кивнул. С минуту он задумчиво глядел перед собой, затем сказал:

– Рейхсфюрер! Я высоко ценю ваше доверие! Всё, что мне остаётся, так это выполнять то, что вы прикажете.

– Спасибо за преданность, Герман! – поблагодарил Гиммлер. – Будьте осторожны, и как только вы прочтёте эти документы, постарайтесь от них избавиться.

– Я так и сделаю, рейхсфюрер! – Фегеляйн подозрительно легко дал такое обещание. – В этом можете не сомневаться.

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Н. Белов, Фосс, Хавель, Лоренц, Гюнше, Линге, Вейдлинг и Монке.

– Господа! Фюрер!

Слова вошедшего Линге прозвучали громко. Участники обратили своё внимание на дверь. Гитлер вошёл в комнату совещаний не один, его сопровождали Геббельс и Борман. Их мрачные лица говорили о многом. Все участники совещания громко воскликнули «Хайль!»

Изобразив на лице подобие улыбки и пожимая руку Кребсу, фюрер уселся в кресло и бесцветным голосом произнёс:

– Начинайте, Кребс!

– Мой фюрер! – с такого обращения стал докладывать Кребс. – Русские находятся в юго-восточных районах Берлина, окружив девятую армию Венка, которая сражается на пределе своих сил. Севернее Берлина русские через Креммен и Фельтен пробились к Науэну, к этому часу город не в силах себя защитить, его радиостанция попадёт в руки врага.

– Вам что-нибудь известно о действиях Фегеляйна в Науэне? – поинтересовался Гитлер. Все замечали, как обрюзгло лицо фюрера, как он сгорблен, в то же время в глаза всем бросалось и то неприглядное наблюдение, что Гитлер волочил ногу. Одним словом, Grofez (дед).

– Пока что нет, мой фюрер! – стараясь унять непроизвольно возникшую дрожь в пальцах, не отводя глаз, ответил Кребс на вопрос Гитлера. – На связь с бункером он не выходил. Я думаю, что по прибытии в бункер группенфюрер поставит вас в известность о предпринятых им мерах. Пока что о нём ничего не слышно.

– Что ж, генерал Кребс, поверим вам на слово! – сказал Гитлер. – Продолжайте!

Кребс немного помолчал, словно не был уверен, стоит ли продолжать. Наконец он заговорил снова:

– Тегель, Виттенау и Райникендорф на севере Берлина и Рудов на юго-востоке города заняты русскими. С большими потерями они вынудили нас ставить эти районы. В других районах, таких как Целендорф, Темпельхоф и Нойкеллен идут упорные уличные бои, русские танки с трудом продвигаются, а с плацдарма Шеневейде русские пробились до вокзала Руммельсбург. Идут жестокие бои в Фридрихсхайне на Франкфуртер-аллее, Кюстринерплатц и в Трептов-парке.

Гитлер был явно не рад таким известиям, но продолжал внимательно прислушиваться к тому, что ему докладывал Кребс, находящийся около его левой руки.

– Кольцо вокруг Берлина сомкнулось в пригородах Адлерсхоф, Рудов, Бенсдорф. Аэродром Темпельхоф подвергается интенсивному обстрелу, но мы продолжаем его удерживать. С большими потерями в живой силе Красная Армия медленно, но прорывается к площади Александерплатц, к дворцу кайзера Вильгельма, Берлинской ратуше и приближается к району «Цитадели». В таких непростых условиях нам пришлось оставить русским Силезский вокзал, а союзники совершили налёты на Киль и Берхтесгаден.

– И уничтожили мою горную резиденцию! – прервав докладчика, угрюмо произнёс Гитлер. Он нахмурился, глаза его сузились. – Бывало в Берхтесгадене я долгими часами наблюдал за звёздами, стараясь понять, что они мне несут. Они всегда, когда я был там, рисовали мне моё предназначение. Я не удивился, что всё так случилось. Таков жестокий рок. Небо над ним стало беззащитным. И всё это как следствие преступной самонадеянности Геринга. Он, именно он, оставил открытым для вражеских стервятников небо Германии. Коррупционер. Грабитель картинных галерей. Лесничий. Кстати. Борман, где сейчас Геринг?

– Он находится в тюрьме, мой фюрер! – произнёс Борман. – Я позаботился о том, чтобы его не вывезли в Париж и не сдали нашим врагам. Из-за его замашек узурпатора оказались парализованы люфтваффе. У нас её практически нет. Жаль, что их истинный создатель Карл Веффер не дожил до наших дней.

– Борман! – обратился к секретарю Гитлер. – От моего имени срочно вызовите телеграммой генерал-полковника Грейма. Пока что он командует 6-м воздушным флотом, я уверен, что в его силах будет возвратить ястребам люфтваффе былую мощь.

– Мой фюрер! – обращаясь, Гюнше подался вперёд.

– Да, Отто, я слушаю!

– Дивизия «Шарлеман», мой фюрер, как вы и предусмотрели, использовала все доступные транспортные средства и прибыла в Берлин.

– Для последней битвы, – со значением в словах произнёс Гитлер, – что сейчас происходит на улицах Берлина, французы нужны нам, как никогда прежде.

– Так точно, мой фюрер! – подтвердил Гюнше. – Они славные ребята, отважные бойцы. В арсенале у них имеются штурмовые винтовки «Штурмгевер-44», ручные и винтовые гранаты, ленты для пулемётов MG-42. Батальоном командует гауптштурмфюрер Анри Фене.

– Такие смельчаки нужны нам! – сказал Гитлер. – Но в минуты битв нужно быть жестоким к тем, кто должным образом забыл о своих прямых обязанностях. Я приказываю отстранить от командования и отдать под арест командира танково-гренадёрской дивизии «Нордланд» бригаденфюрера Циглера. Люди, не способные обеспечить целостность линий обороны на востоке Берлина, должны ответить по законам военного времени. В таких случаях пощады не будет никому. На его пост я назначаю бригаденфюрера Густава Крукенберга. Думаю и надеюсь, там он восстановит надлежавший порядок.

– Я могу сказать пару слов, мой фюрер! – произнёс Геббельс. Он как раз пребывал напротив фюрера и с тревогой во взоре следил за ходом этого совещания. С каждой минутой надежды на спасение у Геббельса иссякали. Кребс вопросительно уставился на Гитлера, и тот произнёс:

– Если вам есть что сказать, доктор, то мы вас слушаем.

– Мой фюрер! – стал говорить Геббельс. – Обстановка в городе более чем напряжённая. Повреждён газопровод, и, как мне сегодня доложили, из него вырываются языки пламени, которые освещают закопчённые стены домов. О ремонтно-восстановительных работах никто не говорит, потому что в такое время это абсурд, не более. Из-за груды обломков городские улицы стали непроходимы, но вверенное мне ополчение держится до последнего. Из подвалов домов выскакивают смертники с бутылками с зажигательной смесью и, не задумываясь, кидаются под гусеницы советских танков в городских кварталах, ставших лёгкой добычей. Зачастую бои переходят в рукопашную, они идут повсюду, будь это улицы, крыши домов или берлинское метро. Я верю, Берлин выстоит, так как мы все знаем, что наше столетие во всём его мрачном величии сумело приобрести в лице фюрера единственного достойного представителя. Только фюрер является высочайшим выражением души расы.

– Спасибо за полезное дополнение. Доктор Геббельс! – взглядом выразив свою признательность рейхсминистру, Гитлер далее сказал:

– Прошлой ночью я приказал расформировать Верховное главнокомандование сухопутных войск. Его функции теперь исполняет Верховное главнокомандование вооружёнными силами. И это не всё. Генштаб и Ставка вермахта также сливаются воедино. Сегодня я издам приказ, который предписывает доводить до моего сведения все важные решения за тридцать шесть часов до их исполнения. Я знаю, такие меры возымеют действие на рядовой и командный составы. Залог победы в любом сражении – последний батальон. Если я сумею удержать Берлин, как в своё время русские – Ленинград, то я опять смогу сплотить вокруг себя немцев и вдохновить их на новые подвиги. Для врага Берлин должен оставаться абсолютно неприступным бастионом немецкого духа. Главное – сражаться, не сдаваться, и ещё раз сражаться, и русские из-за отсутствия свежих резервов и удалённости от баз снабжения будут вынуждены снять с Берлина свою смертоносную петлю.

С этими мало убеждающими, но вдохновляющими на бой словами Гитлер покинул комнату и удалился к себе, чтобы испытать на себе знакомое ему ощущение одиночества, сырости и тишины.

18 часов 00 минут

В это время Гитлер взял в руку трубку и на другом конце провода услышал голос Кейтеля:

– Добрый вечер, мой фюрер!

Гитлер: Если он добрый, то я рад слышать вас, Кейтель!

Кейтель: Мой фюрер! Танковая группа Штайнера скована советскими войсками. Они не смогут пробиться к Берлину.

Гитлер: А чего они могут, эти ваши вояки? Остановить русских – и то им не по силам.

Кейтель: Мой фюрер! Штайнер предпринимает всё возможное, чтобы остановить продвижение русских.

– Эти надутые, недалёкие и нерешительные руководители СС мне не нужны! – впадая в ярость, кричит в трубку Гитлер. – Я приказываю, слышите меня, Кейтель, группе этого генерала атаковать не позднее завтрашнего дня.

Кейтель: Он это сделает, мой фюрер?

Гитлер: Уже нет.

Кейтель: Простите, мой фюрер, но я вас не понимаю.

Гитлер: Кейтель! Я вовсе не хочу, чтобы Штайнер здесь командовал, ни при каких условиях. Я смещаю генерала Штайнера, а на его место назначаю Хольсте. Вы должны лично проследить за этой сменой командования.

Кейтель: Да, мой фюрер!

Гитлер: Я всегда знал, сколь некомпетентно военное руководство. Вот и вчера эти генералы разочаровали меня, позволив русским развить успех в полосе 3-й танковой армии. Эта армия занимала выгодную оборону вдоль Одера, но не смогла продержаться и дня.

Кейтель: С этим вопиющим случаем, мой фюрер, следует разобраться по всей строгости закона.

Гитлер: Жму вашу руку, Кейтель! И поскорее возвращайтесь в Берлин!

Кейтель: Как только утрясу дела в штабе Штайнера, я тут же приеду к вам.

Гитлер положил трубку. Было очевидно, что ни Венку, ни Штайнеру не удалось выстроить сплошной рубеж обороны и ослабить натиск русских на Берлин. Фюрер убедился, что дело шло к окружению Берлина, к развязке, и, немного подумав, набрал служебный номер телефона Мюллера.

В дороге по пути в Берлин Фегеляйн обрёл для себя причину сожалеть о многих своих поступках. Покидая с разными чувствами поместье Гиммлера, он понял, что тот, всучив ему этот злополучный чемодан, был у себя на уме. Они привыкли всю грязную работу делать чужими руками, но на этот раз Фегеляйна просто так не проведёшь. Жизнь научила его приходить к правильным выводам. Как он понимал, в момент крушения рейха все вокруг него ведут свою сложную игру, а чем он хуже других? За каждый год службы в СС враги будут спрашивать строго, но необходимую для себя ставку в своей судьбе Фегеляйн сделал вчера вечером. Дороги в преступное прошлое безвозвратно сожжены. Гиммлер, и только он. Собой он олицетворяет в рейхе реальную силу, но рейхсфюрер СС далеко, а ему по служебному долгу предстояло всунуть легкомысленную голову в пасть побеждённого волка, всё время быть рядом с человеком, который для него уже не существовал. «А если Гитлер знает об изменнических намерениях Гиммлера, но пока не подаёт вида, что тогда? Ты тогда, Герман, окажешься в смертельной мышеловке». Пытаясь успокоить самого себя, он вновь очень внимательно ознакомился с некоторыми из документов, составлявших содержимое чемоданчика, и онемел на месте. От страха. Он с опаской покосился на шофёра, благо сам сидел на заднем сидении, но тот скорее обращал своё внимание на дорогу, нежели на суетливого пассажира. От сердца у него отлегло. Фегеляйн быстро спрятал компрометирующие бумаги в чемодан от греха подальше и для надёжности щёлкнул замками. Затылок шофёра мешал ему сосредоточиться, но Фегеляйн уставился в окно и призадумался. Всё то, что он прочитал, заставило его по-новому взглянуть на своего непосредственного шефа. До Фегеляйна дошло, что его руками Гиммлер хотел прикрыть свои неблаговидные цели, и в случае неудачи, а он был от неё не застрахован, как, впрочем, и всякий, переговоров с врагом во всём будет обвинён он – Герман Фегеляйн. Дьявольский расчёт Гиммлера был для него ясен, но страдал одним недостатком. Фегеляйн был не тем человеком, который под петлю подставит самого себя. Ведь Гитлер не дурак, он всё равно по-любому узнает о переговорах, что за его спиной ведут высшие чины СС, и его психопатическая реакция будет однозначной – расстрел. Для себя Фегеляйн давно прояснил, что оказался между двух огней. Смерть подстерегала его и там, и там. Ему не хотелось умирать от непосильной работы в плену у русских, подвергнуться неминуемым унижениям и оскорблениям. В голове у него наступил просвет. Фегеляйну наяву пригрезилась близкая перспектива самому договориться с англичанами, а Гитлера и Гиммлера бросить на произвол судьбы. Но каким образом ему это осуществить? Этот навязчивый для себя вопрос вдруг заставил Фегеляйна припомнить всё, и для него его интрижка с красоткой предстала в неожиданном ракурсе. Шарлотта! Вот кто является для него ключом для налаживания полноценных контактов! «Как мне раньше это не пришло в голову? Я давно подозревал, правда, смутно, что ты не та, за кого пытаешься себя выдать, ведёшь скрытый для меня образ жизни. Ловко ты всё придумала! Что я знаю о ней? – задал самому себе вопрос Фегеляйн, отстранённо наблюдая в окне авто мелькание тянущихся ввысь, к весеннему солнцу, деревьев. На коленях он непроизвольно сжимал чемодан. – Кроме постельных утех, ровным счётом ничего. Мне в глаза сразу бросилась её обворожительная красота, а такого сорта женщин, и это широко известно, я не пропускаю просто так. Высокая ростом, эталон нордической самки, белокурая шевелюра отливает рыжиной. Не зря же около неё постоянно крутятся ухажёры. Вся в соку! Я не сторонник супружеской верности, но эта недотрога была образцовой женой венгерского дипломата, пока тот был вхож в светские рауты бонз Третьего рейха, и не допускала к себе других мужчин. Но вот огненная линия Восточного фронта докатилась и до окраин Будапешта, и муженька арестовали весьма обходительные головорезы Скорцени. Арестовали за то, что вместе с адмиралом Хорти вынашивал план разрыва всех связей с рейхом и перехода на сторону врага. Такого предательства Гитлер не мог простить. Но Шарлотта не загремела в концлагерь, и так как всё было при ней, прикатила в Берлин, и вскоре, говорят, заделалась любовницей Геббельса. Да, именно так и было! Как же, помню! В прошлом году я повстречал её именно в Шваненвердере – летней резиденции Геббельса. Может, хромоногому ублюдку Магда устроила бурную сцену ревности или она ему наскучила, но он с большим удовольствием представил нас друг другу, и я узнал её как сотрудницу радиостанции “Дойчландзендер”. И с глаз рейхсминистра, – долой. Мне она приглянулась, и мне не составило особого труда затащить её в кровать. Могло ли мне в то время, когда безудержная страсть овладела мной сполна, прийти в голову то, что она не немка! С головой её выдаёт и акцент! Тогда я не придал этому серьёзного значения, но за последний месяц она сама навязывалась мне на шею, вела себя как последняя потаскуха, почти каждый день она караулила меня и чуть ли не с истерикой в голосе призывала меня разделить с ней внебрачное ложе. Что это было? Наигранная страсть? Вполне возможно. Сплела паутину, опутала меня, а потом опьянила своей дразнящей плотью. И вот наступило отрезвление. Только сейчас для себя ты сделал наилучшие наблюдения и наихудшие выводы. Ты, Герман, оказался не на высоте! От Геббельса, кто врёт на каждом шагу, пользы мало. Какую из него выудишь информацию? Пропагандистскую ложь? Другое дело – ты, Фегеляйн! Человек из ордена СС, из тех структур, откуда информацию она добывала тоннами. Ты вспомнил, о чём она тебя в постели расспрашивала, когда ты был пьян, как последняя скотина? То-то и оно. Перемещения вермахта, войск СС, численность дивизий, обстановка в бункере. Как-то она коснулась даже здоровья фюрера! От меня она знала всё, что ей требовалось, она даже и не пыталась маскироваться. Зачем! Отсутствие маскировки для этой шельмы – британского агента, тоже было маскировкой. Мне лишь остаётся поступить точно так же, как до этого дня проделывала она. Это твой шанс. Единственный! Припёртая моими обличениями к стенке Шарлотта не станет отпираться, в обмен на жизнь она может выгородить тебя перед британцами и тем самым спасти тебе жизнь. Надо ехать к ней!»

В обществе Евы, Траудль, Герды и Манциарли, которые за столом простодушно смеялись, ибо уже не могли плакать, Гитлер принимал пищу. Фюрер уселся напротив секретарш через столик. Ужин был более чем скромен. Фюрер не любил, чтобы в его присутствии находящиеся за столом женщины предавались чревоугодию, поэтому те отводили свою душу в неудержимой болтовне, как будто над ними не полыхал в огне Берлин, не велись бои, а сами они не подвергались опасностям, что несла эта кровопролитная война. Гитлер всё правильно рассчитал. Он был тонким знатоком женской психики, что его нахождение за столом отвлекает женщин от невесёлых дум, ибо, на его взгляд, что есть приём пищи, как не близкий путь от уст мужчины до ушей женщины. За разговорами они, глупенькие, и не поймут, что он затевает, что за параллельная реальность скрывается в нём, которая являлась для него лично полем действия, где должно осуществиться замышляемое. Сейчас для них он выглядит неразговорчивым и унылым. Это было вполне объяснимо, принимая во внимание жестокий характер войны, и, конечно, не все в бункере понимают, что их в дальнейшем ждёт, но многим есть над чем порассуждать. Удивляться было нечему, если вспомнить, что враг совсем близко, а немецкие солдаты обречены, хотя своей храбростью и отвагой отсрочивают конец войны. И вот как-то незаметно для Гитлера ужин подошёл к концу.

– Спасибо вам за ужин, фрау Манциарли! – доев яичницу и вытирая салфеткой губы, поблагодарил диетолога Гитлер. – Вы всегда готовите очень вкусные вещи.

Ева была озабочена, заметив глубокую морщину у фюрера между бровями и продолжая наблюдать, как он сжимает губы и задумывается, она не знала, о чём он размышляет, порой даже забывая есть, обратилась к нему:

– Ты не поддержишь наш разговор, Адольф? Всё, что происходит с нами в этих мрачных пучинах дней, известно тебе. Чем бьётся твоё сердце, тем бьётся и моё, о чём ты думаешь, о том думаю и я, поэтому я всегда, прежде чем ты выскажешься, знаю все волнения в твоей душе.

С улыбкой на устах, тщетно стараясь скрыть своё душевное волнение, Ева не спускала глаз с фюрера. Гитлер поднял глаза и устремил на Еву взгляд, полный теплоты:

– Нет, милая Ева! Я что-то устал и мне необходимо побыть в одиночестве. Часок-другой вздремнуть.

Снаряд глухо ухнул вдалеке, Гитлер думал о том, что в грядущие дни преподнесёт ему судьба.

Неожиданно для всех к фюреру с вопросом обратилась Юнге:

– Думаете ли вы, мой фюрер, что национал-социализм вернётся?

На несколько мгновений в комнате повисло неловкое молчание. Фюрер с любопытством взглянул на секретаршу, за столом все притихли, но, покачав головой со свойственным только ему тоном, ответил:

– Я понимаю ваши чувства, фрау Юнге. И думаю, нечто подобное переживают все, кто здесь находится. Нет, деточка. Национал-социализм мёртв. Возможно, подобная идея возникнет с силой религии через сто лет и распространится на весь мир. Но Германия потеряна. Она оказалась недостаточно зрелой и сильной для миссии, которую я на неё возложил. Постарайтесь хорошенько вникнуть в смысл этих слов.

Гитлер собирался сказать что-то ещё, но передумал, махнул рукой и под молчаливые взгляды женщин пошёл прочь. Его уход произвёл на женщин, особенно на проследившую за его движениями Еву, тягостное впечатление.

Когда Стрелитц, едва переводя дыхание, появился в дверях одиночной камеры, пилот, чья фамилия оказалась засекреченной, в лежачем положении пребывал на ввинченной в пол койке.

– Херр, как там вас?

– Вы меня?

– Да, вас!

– Да, я вас слушаю! – с этими словами пилот встал с койки, повернулся к Стрелитцу. В камере тот почувствовал себя неуютно, но по пути сюда не растерял остатки бодрости духа. Он пришёл тогда, когда пилот присел на койку, сгорбившись и низко опустив голову, и в свете ламп он увидел капельки пота у него на лбу.

– Группенфюрер желает говорить с тобой! – слова эсэсовца внушали доверие. В ответ пилот лишь кивнул, привёл себя в порядок и проследовал за крепко сложенным офицером СС в глубь тюрьмы гестапо. Гул боёв был так близок, часто слышались разрывы бомб и сотрясения окон в этом мрачном здании, но всё это никак не отражалось на чётко отлаженном механизме гестапо, работающем как швейцарские часы – точно, размеренно и безостановочно. По дороге к кабинету Мюллера Стрелитц был поглощён мыслями о том, что с его другом произошло прошлой ночью. А дело было так. Вне себя от радости юноша сбежал домой, чтобы перед родителями похвастаться только что выданной униформой, но всё произошло молниеносно, и по возвращении того к месту службы военно-полевой суд объявил его дезертиром. Суд исполнил акт расового долга, своими корнями уходящий к традициям тевтонов, – беднягу повесили на ближайшем дереве. Так оборвалась юность непутёвого и легкомысленного Альфреда. От друга осталась лишь фотография в школьном альбоме Стрелитца. Оскар долго не переживал эту трагедию, а по долгу службы чётко себе усвоил, что такими вещами, когда у порога твоего дома полыхает война, пренебрегать никак нельзя. Стрелитц привёл пилота в небольшое помещение, где за столом он обнаружил преждевременное присутствие Мюллера. Отняв взор от листка, что покоился на столе, при их появлении Мюллер встал с места, замедлил и вновь возобновил движение к ним, посмотрел пилоту прямо в лицо, ответил рукопожатием и спросил:

– Как вам обстановочка, приятель?

Мюллер внимательно осматривал лицо и фигуру пришедшего пилота, чьи глаза сочетали в себе дерзость и задумчивость.

– Оставляет желать лучшего, герр Мюллер!

– Вы так считаете?

Немигающий взгляд глаз Мюллера показался пилоту тяжёлым, но тот не оробел.

– У тюрьмы, герр Мюллер, одно предназначение – заключение и обрыв связей с волей.

– И не только это, приятель, – возразил Мюллер. – Тюрьма изгоняет из голов строптивых вредные мысли, переучивает их поставить свою жизнь на путь, указанный национал-социализмом. Тюрьма – воспитатель человечества, а гестапо, – его нянька. Тут нужно терпение, приятель, бескрайнее терпение. Ведь сделал же для вас фюрер недопустимое исключение.

– И какое же?

– Вам это интересно?

– Да, герр Мюллер.

– В своё время узнаете. Вы парень неглупый и скоро поймёте что к чему. Давно служите в люфтваффе, дружище?

– С 1939 года.

– Бывали на боевых заданиях?

– Да, бывал, герр Мюллер! – ответил пилот. – Выполнял поручения фюрера. Бомбил города Англии, Советского Союза, но свой боевой путь я начал с массированных бомбардировок Варшавы, Львова и Познани. Лихо мы тогда этих поляков отделали!

– У вас, надо сказать, солидный послужной список. Принимали участие в воздушных боях? Отрицать это бессмысленно, герр Мюллер!

– В юности я тоже был пилотом, – произнёс Мюллер. – Совершил налёт на Париж, даже сбросил на его кварталы бомбы, но в жизни пришлось брать другие высоты. Вы – пилот, а я – сыщик.

– Каждый сам выбирает, кем он будет по жизни! – заметил на это пилот.

Мюллер промолчал, а потом вздохнул и спросил:

– Знаете ли вы, дружище, что для рушащегося прямо на наших глазах мира вы давно мертвы?

– Я мёртв?! – недоумённо заморгав, пилот с выражением ужаса на лице уставился на Мюллера. Лицо шефа гестапо исказила бессердечная ухмылка, она быстро исчезла так же, как и появилась.

– Вот только не надо мне делать такие гримасы, приятель! Не надо так реагировать на мой поясняющий вопрос. Да, да! И не надо смотреть на меня такими честными «еврейскими» глазами. Официально вы в начале апреля этого года сгорели вместе с подбитым самолётом, а люфтваффе позаботилось вас вычеркнуть из списка живых. Вы – призрак, да и только. Ваша героическая гибель в небе над Кёльном, когда вы расхрабрились и пошли на перехват английского бомбардировщика, ни у кого из начальства не вызывает сомнений. Урна с вашим прахом с достойными почестями отправлена на вашу родину, а в местной кирхе по вас справили заупокойную службу.

– К чему все эти мифы, герр Мюллер?

– Не соображаешь?

– Силюсь, но всё равно не могу понять.

– Вот именно поэтому ты здесь, и мне придётся тебе всё подробно объяснить! Получилось так, дружище, что именно ты нужен рейху, фюреру. Ясно?

– Я? Фюреру?

– Да, да, да, да! – раздражаясь от такого недомыслия, выкрикнул ему в лицо Мюллер. – Ты, только ты! И остерегайся задавать дурацкие вопросы. Обычно в гестапо я ставлю их, а арестанты под пытками на них вразумительно отвечают, весьма болезненно воспринимают щёлканье овчарочьих зубов. Так что угомонись, а то твоя мнимая смерть обернётся для тебя реальной.

– Вы мне угрожаете, герр Мюллер?

– Нет, приятель! – со вздохом вымолвил Мюллер. В эту минуту он был самим собой – человеком житейской логики и самонаблюдения, делающим то, что, как он думал, полагалось делать. И добавил: – Даю инструкции, как тебе выжить и не попасть в концлагерь. Итак, герр пилот, возьмите бумажный листок и под мою диктовку напишите следующее.

Пилот добросовестно записал всё, что требовал от него Мюллер.

– Молодчина! – пробежав глазами расписку и пряча её в папку, покровительственно улыбнулся Мюллер. – Сразу заметно, что перед собой я вижу отважного лётчика, исполнителя воли фюрера. Веди себя так и дальше – в ближайшие дни тебе придётся вспомнить свои лётные характеристики.

Глава 7

25 апреля 1945 года

Бомбили и интенсивно обстреливали центр. По длинным лабиринтам берлинских улиц, подобно каплям дождя, сыпались фугасные и зажигательные бомбы. У самих нацистов пропала способность бороться за победу, но доблестью солдата вермахта стало послушание всем приказам, исходящим из бункера. Красной Армии пока не удавалось надломить волю берлинцев к сопротивлению – они были в безнадёжном положении, но продолжали сражаться. Сам немецкий обыватель был весь охвачен чувством апокалипсиса, он точно знал, что Третий рейх, в пределах которого он живёт, обязан был заплатить неимоверно высокую цену за свой кровавый след в европейской истории, но как учит история, развеянный прах стучится в сердца. Не каждый немец в эти тяжёлые дни был готов проститься со своим прошлым.

В своей спальне обретавшийся в бункере Гитлер проснулся от гула артканонады. Сонный взор он устремил в потолочную перекладину. Всё для фюрера в этот день начиналось сначала. Кругом бушевавшая война докатила свой огненный прилив до «Цитадели». Были слышны отдалённые автоматно-пулемётные очереди, свист падающих на город бомб, переросший в ковровые бомбёжки, но груз власти придавил в Гитлере всё человеческое, он не мог с ней расстаться, так как боялся, что народ предаст его суду, а вердикт приговора был заранее известен – смерть через повешение. Послышался бой высоких часов, что находились в углу. Вздрогнув было, он успокоился, натянув до подбородка армейское одеяло, но тут же откинул его в сторону. Дольше спать ему не захотелось, и он решил встать. Но что это? Сердце бьётся, что-то тревожило его. «Да! – подумал фюрер. – Моя жизнь – игрушка в руках неподвластных мне сил. Моя смерть будет мучительной и страшной, как эта длящаяся шесть лет война. Ты же не хочешь, признайся себе честно, умирать? Не преодолён тот перевал в твоей жизни, где открывается бездна падения в вечность. Пока события в Берлине протекают в соответствии с твоей волей. Я верю, Мюллер по жанру детектива разыграет нужный мне спектакль мнимого самоубийства, а самим русским подсунет то, что не есть на самом деле». Фюрер был не из робких людей, его мистическую натуру охватило самосозерцание, плавно перешедшее в наваждение – не в пример тому непередаваемому кошмару, что происходил по всей линии фронта, рассекавшей Берлин на боевые сектора. Ни минуты покоя, постоянный стресс. Как бы он хотел считать всё, что творилось в рейхе, обычным сном без воспоминаний, а сам он оказался тем незлобивым подростком, влюбившимся в шедевры живописи и в незабываемую музыку Вагнера. Точно. Это так. Войны начинаются и кончаются, остаются лишь сокровища культуры. Лишь в музыке Вагнера он ощущал ритмы Древнего мира – вот где, как он мыслил, крылись истоки движения, основанные им двадцать лет назад.

И всё же в раннее утро, что наступило в эту среду, он не хотел пребывать в полном одиночестве. Ему не хватало живейшего присутствия Евы. Любящая, весёлая и простая женщина! Если не она, то кто развеет его неутолимую скуку? Он нажал на кнопку, из своей спальни к нему вошла Ева. И вот она рядом с ним. Услышав вблизи от себя шаги Евы, Гитлер очнулся от глубоких раздумий, что внезапно посетили его, и спросил:

– Это ты, Ева?

– Мой фюрер! – в этом обращении Евы им слышалось благоговение перед ним. – Я пришла, ты же звал меня!

– Да, мой телёночек!

Получив от фюрера утвердительный ответ, Ева уселась в кресло, не отрывая от фюрера своих влюблённых глаз. Для немцев, кто превратился в стадо хищников, он оставался кумиром, в том числе и для неё. Годы дружбы сделали своё дело, Адольф и Ева ничего не могли с этим поделать. Так с ними продолжалось недолго, и она произнесла:

– Вот пришёл ещё один трудный день, когда мы снова вместе.

– Думаю, он будет не один! – с улыбкой добавил фюрер. К Еве возвращалось забытое ощущение покоя.

– Но, к сожалению, лучшее, что у нас с тобой было, в прошлом. Славные, весёлые деньки, что ты и я когда-то проводили в Бергхофе. Им пришёл конец! Увы, как это ни грустно говорить, но в нашем прошлом царствует необратимость. Лишь в вечности запечатлеются наши имена.

– Да, дорогая! – фюрер был с ней согласен. – Ты права, Ева. Я не очень прислушиваюсь к мнению дам, для меня женщина играет не ведущую роль в драме под названием «жизнь». Ты, только ты – приятное исключение, я и ты об этом знаем хорошо. Что ни говори, вечно лишь прошлое, которое даёт предписания грядущему. Закончится битва на полях сражений, рано или поздно, по всей Европе наступит мир, но через какое-то время наши англо-американские враги, безжалостной рукой евреев направляемые в сердце рейха, поймут, в чём заключено величие трагедии этой войны. Я не желал её, они сами развязали эту бойню. Все мои предложения о мире были лишь пустым звуком, и только. Эта трагедия заключается в том, что Запад ударил в спину именно тому народу, который вёл эту борьбу ради Европы и всего культурного мира. Вы, немцы, стали тем, что вы есть, только благодаря мне, и я стал тем, что я есть, только благодаря вам.

– Мой дорогой! – произнесла Ева. – Я бесконечно счастлива, что ты, фюрер немецкого народа, так самозабвенно любишь меня, и молюсь о том, чтобы так было всегда. Если ты когда-нибудь перестанешь любить меня, то моей вины в этом не будет.

– Спасибо за любовь! – Гитлер выразил Еве свою благодарность. – Она прошла череду горьких испытаний, и я более чем уверен, что на всём белом свете только ты да Блонди – те существа, которые привязаны ко мне. Остальной мир, мне удивляться не приходится, ненавидит меня за мою заботу о нём. Я утратил все надежды, Берлин обречён. И как только я буду убеждён, что всё для меня как фюрера потеряно, пуля прервёт мою жизнь.

– Она будет предназначена и мне, – сказала Ева. Те слова, что она услышала из уст Гитлера, заставили её содрогнуться, но виду она не подала. – Без фюрера моя жизнь утратит всякую ценность, и в удобное для тебя время я раскушу ампулу с ядом. Я беззаветно верю тебе, потом будет не больно, а после наших действий наступит ослепляющая темнота завораживающей смерти.

– А пока нам ещё рано думать, каким способом покончить с собой! – после своих слов Гитлер выдавил на лице слабую улыбку. – Пока я ещё контролирую власть, пока ещё руковожу партией, её боевыми отрядами и не допущу, чтобы она превратилась в дискуссионный клуб для безродных литераторов и салонных большевиков. На сегодня мне достоверно известно, что Геринг взят под стражу. Я радуюсь этому. С пути устранена ещё одна досадная помеха, в последний год мешавшая нам одерживать победы в небе. Теперь всё будет иначе. Нам крайне необходимо переломить ход войны, и в Берлине добиться хотя бы частичного успеха, чтобы достойно начать на равных переговоры с противником. Как и я, Сталин уважает силу. Эта личность мистична. Приветливый человек с проницательными глазами не станет сдавать союзникам завоёванные позиции в Восточной Европе. И я восхищаюсь Сталиным так же, как и ненавижу его. Мы – непримиримые враги. Было время, когда различные мировоззрения, изложенные в программных установках большевизма и национал-социализма не исключали разумных отношений между рейхом и Советами, но летом 1941 года я опередил Сталина и ударил первым. Такой поступок сделал меня в его глазах смертельным врагом, но мне жалеть об этом слишком поздно. В переговоры с ним я не верю! Обманувший единожды, фюрер не может вызывать доверия.

– Ты прав! – еле слышно произнесла Ева. – Сталин на мировую с тобой не пойдет! За четыре года, что идёт война, пролито довольно много крови. Если мы попадём в его руки, он потребует суда над тобой!

– Он не пожалел старых большевиков, не пощадит и нас! – в этом мнении Гитлер был давно уверен. – Опьянение близкой победой затмило его разум, он почувствовал вкус крови, на компромисс он не согласится. Человек из стали. Одним словом, Сталин. В русский плен я не собираюсь, меня всё равно убьют. Это истина, что диктует мне моя жизнь, а она у 56-летнего старика слишком коротка для самоубийственных решений. До последнего вздоха, дорогая Ева, будем говорить истину.

Время апреля текло неторопливо и ровно, и Гитлеру казалось, так будет продолжаться ещё лет пять, а то и десять. Хорошо, что у него есть Ева, та женщина, которая пойдёт за ним везде, куда бы он её ни позвал. Такую преданность стоило вознаградить, но пока ещё рановато думать об этом, ей придётся подождать своего счастья, а оно скрывалось не за горами. Внимание диктатора привлёк непонятный шум в коридоре, раздались возбуждённые голоса. Всё стихло у его дверей. Фюрер весь напрягся, ожидая, что сейчас к нему войдут соратники, арестуют и свергнут его режим. Но события стали развиваться по иному сценарию. Ну, мог ли Гитлер этого ожидать?

Отворилась дверь и Гюнше произнёс, входя:

– Мой фюрер! К вам на приём назойливо напрашивается личный врач рейхсфюрера! Он прибыл в Берлин не один, в пути сюда его сопровождает конвойный батальон СС.

– Пригласите этого эскулапа! – потребовал фюрер.

В сопровождении Бормана врач навестил Гитлера и прямо на пороге отдал нацистский салют.

– Какие новости вы нам привезли? – в вопросе Гитлера врач уловил одно лишь любопытство.

Испытывая невольную дрожь в коленях, лицезрея фюрера, врач произнёс:

– Мой фюрер! Я послан к вам рейхсфюрером. Охрана батальона СС поможет вам покинуть Берлин.

– Покинуть Берлин? – задавшись вопросом, Гитлер подозрительно покосился на врача. – Нет, никогда.

– Но, мой фюрер! – врач был близок к панике. – Но что я скажу рейхсфюреру? Он отдал мне личный приказ вывезти вас в более безопасное место, чем Берлин!

– Скажите моему верному Генриху, что фюрер остаётся в Берлине. Фюрер нужен немецкой нации именно в Берлине, а не где-нибудь в другом месте, пусть и безопасном для моей персоны. Падёт Берлин, вместе с ним паду и я! Выбора у меня как фюрера рейха не осталось. Передайте Гиммлеру – я сам вправе выбирать, где мне находиться. Благодарю за визит. Ступайте!

Получив такой отказ, врач, удручённый и растерянный, нерешительно, но всё же вышел из комнаты. Вместе с ним вышел и Борман. Только что происшедшее здесь заставило Гитлера призадуматься: «Что это было? Что таилось в этом визите вежливости? Безопасность или попытка Гиммлера сдать его врагам как военный трофей?». Не отыскав ответы на эти вопросы, Гитлер сел в кресло. В СС решили, что дни его сочтены.

Зазвонил телефон. Дрожащей рукой фюрер снял трубку с рычага и промолвил:

– Я слушаю!

– Мой фюрер! – голос принадлежал Кейтелю. – Наступление армии Венка провалилось. Намеченный район сосредоточения у Ютеборга захвачен неприятелем.

Гитлер мгновенно оценил ситуацию.

– Кейтель! Я приказываю вам заставить Венка начать наступление без предварительного сосредоточения.

– Но это невозможно, мой фюрер!

У Гитлера от гнева даже дух захватило, но он сдержался.

– Это возмутительно! Войска Венка, как мне докладывал Кребс, должны были наступать на Ютеборг для соединения с 9-й армией Буссе. Вместе они должны были ударить на берлинском направлении. Отметите в сторону свои колебания, генерал-фельдмаршал! Делайте то, что я приказываю, история нас рассудит.

Не попрощавшись, Гитлер положил трубку и, заложив руки за спину, принялся бегать по комнате.

Сейчас ему было необходимо чётко обдумать свои дальнейшие действия. Фюрер не колебался и, остановившись посередине ковра, громко позвал:

– Гюнше!

– Я здесь, мой фюрер!

– Немедленно пригласите ко мне Бормана!

– Слушаюсь, мой фюрер!

Отдав устный приказ, Гитлер возвратился в своё кресло. Ждать пришлось недолго. В дверном проёме появился Борман.

– Борман!

– Да, мой фюрер!

– Где ваша семья?

– Она не смогла добраться до Берлина; русские танки перерезали им путь сюда. – Эти слова Бормана были не тем, чем стала реальная действительность.

– Не оправдывайтесь, Мартин! У нас есть проблемы поважнее, чем прибытие вашей семьи в бункер. Нам будет достаточно детишек Геббельсов. Так вот. Немедленно пошлите гросс-адмиралу Дёницу моё следующее указание.

Заинтригованный Борман, поближе подойдя к фюреру, принял из его рук листок и глазами пробежал строки следующего содержания: «Битва за Берлин – битва за судьбу немецкого народа. Все другие задачи и факты имеют второстепенное значение. Поэтому я прошу вас поддержать эту битву, а если будет необходимо, даже за счёт отсрочки выполнения задач военно-морского флота. Необходимо обеспечивать подтягивание всех сражающихся фронтов в город наземным, воздушным и морским путём».

– Гениально, мой фюрер! – вслух произнося хвалебные слова, про себя Борман невольно подумал: «Вряд ли Дёницу будет сейчас до тебя, Адольф. Мне с трудом верится, чтобы хотя бы одно из подчинённых Кейтелю и Йодлю соединений вермахта прорвалось сюда».

Заминка Бормана бросилась Гитлеру в глаза, и он не преминул спросить:

– У тебя, Мартин, ещё имеются какие-то вопросы ко мне?

– Вопросов нет, мой фюрер. Просто я хотел довести до вашего сведения, что сегодня из партии исключён рейхсмаршал Геринг.

– Ну, вот и хорошо! – Гитлер был доволен таким заявлением рейхсляйтера. – Изменнику не место в партии. Я правильно поступил, аннулировав свой указ о том, что он является моим преемником.

Борман, обрадованный такими высказываниями фюрера, исчез с горизонта обозрения, и Гитлер замкнулся в гордом и враждебном молчании.

Москва, Кремль

Находившийся в своём кабинете Сталин, заложив руку за борт кителя, минуту-две размышлял, потом рысьими желтоватыми глазами посмотрел на стоявшего перед ним генерала и заговорил:

– Алексей Иннокентьевич! Вы прекрасно знаете, что положение Красной Армии в Германии таково, что поражение Гитлера, этого мерзавца с чёлкой, будет означать освобождение немецкого народа от фашистского рабства. Вы знаете, генерал, что моей методологией является вечная борьба и я верю, идеалы СССР, того государства, которое я не одно десятилетие строю сообразно своим представлениям, в скором будущем принесут миру спасение от коричневой чумы. Теперь Гитлеру никто не поможет, для него это безнадёжная битва. Мой аргумент убедил вас, генерал? Аргумент – это мускул идеи.

– Вы совершенно правы, товарищ Сталин! – проговорил Антонов, потому что свой аргумент Сталин привёл медленно и веско. – Для фюрера эта битва и впрямь безнадёжная, ему не на что рассчитывать, он – политический банкрот. Стратегический фронт немцев рассечён на нескольких направлениях, мы не даём противнику возможности маневрировать резервами, восстанавливать своё шаткое положение. В итоге все эти меры позволяют мне как начальнику Генштаба убеждать вас в скором разгроме немецко-фашистских армий на Восточном фронте.

Сталин походил по ковровой дорожке своего огромного кабинета, сел за стол и спросил:

– Генерал Антонов! С Гитлером мне всё представляется в ясном свете. Надо лишь поймать его, чтобы жертвы его преступлений обрели покой, а потом предать публичному судебному процессу. А вот как, по крайней мере, на данный день, немецкое население относится к нашим солдатам-освободителям?

Задав этот актуальный вопрос, Сталин внимательно посмотрел на генерала. Советский вождь уважал генерала Антонова за честность намерений, мудрость, неоднократно проявленную в ходе подготовки боевых операций, которые выигрывались и наносили врагу непоправимый урон. Расставаться с ним Сталин пока не решался.

– Общее впечатление, товарищ Сталин, от встреч с жителями освобождённых районов Берлина такое, что большинство населения относится к нам лояльно, что особенно заметно в разговорах, и в поведении, – глядя в лицо Сталину, отчитался Антонов. Его поразило, с каким величавым спокойствием Маршал относился к его суждениям.

– В разговорах с нашими бойцами и офицерами, не исключение и политработники, почти все жители говорят: «Мы воевать не хотели, пусть Гитлер воюет». Что меня удивляет при этом, каждый немец старается подчеркнуть свою личную непричастность к нацистам, что они якобы никогда не поддерживали гитлеровской политики, некоторые даже уверяли, что они являются коммунистами.

Сталин встал из-за стола, с отеческой улыбкой на лице подошёл к генералу, внимательно всматривался ему в глаза, промолчал, а потом сказал:

– Конечно, генерал Антонов! Я с вами согласен. Всё правильно! Когда вермахт стоял у ворот Москвы, они не помышляли, что мы будем в силах разбить их холёные морды. Они все, вся нация, виновата. Их вина перед нашим народом безмерна, но они нужны мне в качестве рабочей силы, им придётся восстанавливать наше народное хозяйство и поддерживать в центре Европы так нужный нам баланс сил. Я не позволю, чтобы с Немецкой земли для наших обширных границ исходила военная угроза. Нам не нужен новый Гитлер – симптом и воплощение вновь возродившегося прусского духа военной гегемонии. – Закончив говорить, Сталин нервно расхаживал по кабинету, что-то напряжённо осмысливая, его могучие глаза сделались стальными. – Что б ни было, жизнь всё же хороша. Война на исходе, генерал. Война, которую ещё не знала история человечества. Всем нам пора задуматься о мирной жизни, но пока враг ещё не добит, пишите приказ Ставки Верховного Главнокомандования командующему войсками 1-го Белорусского фронта.

– Да, товарищ Сталин! – генерал Антонов приготовился записывать в блокнот то, что собирался произнести Сталин.

– В связи с выходом войск 1-го Белорусского фронта к северо-западу от Берлина, Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Bo изменение директивы Ставки от 18.4.45 за№ 11071, войскам фронта выполнять задачи, указанные ранее в директиве Ставки от 6.4.45 за № 11062.

Частью сил нанести удар в обход Штехтина с запада.

2. Установить с 6:00 26.4.45 следующую разграничительную линию между 1-м и 2-м Белорусскими фронтами: до Ангермюнде прежняя и далее Гранзее, Виттенберге – оба пункта 2-го Белорусского фронта включительно.

– Будет исполнено, товарищ Сталин.

– Хорошо, действуйте! – сухо попрощался Сталин и добавил: – В победе над загнанным львом, говорят в народе, нет никакой доблести.

Генерал Антонов, опасаясь сумятицы в мыслях от этих странных слов, решительно покинул кабинет.

«А всё-таки я не должен полагаться на чувство доверия к Антонову!» – про себя подумал вождь. Сталин, оставшись один в своём кабинете, набрал номер служебного телефона Берии.

Увидев ту, кто с опаской переступила через порог его кабинета, успевший погрузиться в полумрак светомаскировки, Мюллер положил карандаш на лист бумаги, где чёрным по белому были составлены столбцы фамилий людей, подлежавших расстрелу, порывисто встал. При этом отодвинув в сторону стул, в начищенных до блеска сапогах, он прошёлся по яркому рисунку ковра и в шаге от посетительницы остановился. Эта женщина пробудила в нём интерес. Так и есть. Перед Мюллером стояла Кэт, невысокого роста, с пышными чёрными волосами, полнолицая, но измождённая. В её глазах читался испуг перед войной, что пришла на проспекты Берлина в пору цветения пахучих лип. Это было общее, что для себя вывел Мюллер; частное же заключалось в её боязни – нет, не за себя, за еврейчика Брука. Логика сыщика не привела Мюллера к ошибке в своих оценках людей. Люди. Чем они были для него? Статистическим материалом, шестерёнками в колёсах карательного ведомства. Каждый мнит себя Богом, когда он или она мечтают о достижении своих планов. Мюллер понимал, что Кэт больше боится страданий, чем любит удовольствия, а такие, как она, являются для окружающих вечной и неразрешимой проблемой, и она была предрасположена на ряд поступков, выгодных ему в силу своей значимости. Кэт пришла в здание гестапо по повестке, добровольно – в противном случае её пришлось бы доставлять сюда принудительно, чего Мюллер явно не желал. Всё обошлось. Кэт, – Мюллер признательным взглядом отдал ей должное, – проявила сознательность истинной арийки. Наверное, она знала, что впереди у неё за поворот судьбы – неумолимый и непререкаемый. Нельзя воевать бесконечно – Мюллер усвоил это правило с 1939 года – орудия массовых убийств и устрашения должны будут замолчать, пора было заканчивать сеять смерть на суше, в воздухе, в воде и под водой. В хаосе погибающего Третьего рейха следы бегства Адольфа должны исчезнуть, свести к нулю его случайное узнавание или обнаружение входило в прямую обязанность Генриха Мюллера. Группенфюрер считал, что к фюреру не применяются условности человеческой морали, сама мораль – это выдумка слабых. К творцам истории она не применяется. Отвечать по всей строгости закона держав-победительниц фюрер не собирался. Судить мог только он, но не его.

– Здравствуйте, фрау Хойзерман! – дружелюбно произнёс Мюллер. – Как поживаете? Как там ваш Брук? Бомбёжки не донимают? Спите спокойно? Как я вижу, не очень. Ничего не поделаешь, Кэт, остаётся лишь разводить руками и причитать над своей судьбой. Покой нам, немцам, только снится. Сейчас немцу минута сна дороже жизни – увы, такова проза жизни. Остаётся лишь жалеть себя и жить дальше. Чем занимались в эти три дня? Догадываюсь. Всё также трудитесь над зубками пациентов? Жуть! С самого детства ненавижу шум бормашины, даже если в лицо тебе при этом улыбается румяная крестьянская девица. Да, Кэт! Ваша профессия, признаться честно, не лучше, чем у следователя гестапо. Между ними я наблюдаю одну лишь разницу – стоматолог лечит, а мои подопечные калечат, а точнее – выбивают зубы. Согласитесь! Неблагодарная работа для моих людей, причём сопряжённая с психическими перегрузками. Но всё в этом мире, Кэт, познаётся через боль. Вижу, как вас это покоробило, но, в общем, вы со мной согласны. Согласны. Не скрывайте это, ваши чудесные глаза вас и выдают, но давайте лирику ушлём в сторону. Поговорим лучше о нас. Что-то вы, мои дорогие ребята, подзабыли папашу-Мюллера. Разве это не очевидная несправедливость? Вот видите, Кэт! Получается, что так. Ай-я-яй! Нехорошо забывать добро, Кэт. Для вас двоих добро состоит в том, что я сохранил вам жизнь, не навредил ей. Я так много для вас сделал, что для кого-то другого я не пошевелил бы и пальцем.

– Что вы, герр Мюллер! – в словах Кэт выразился слабый протест. – Как же можно?! Вы ошибаетесь, если допускаете такие мысли! Вы даже представить себе не можете, как я и Брук каждый день поминаем вас в наших молитвах.

– Даже так. Очень забавно! – усмехнулся Мюллер. – Дай бог, чтобы там, – он поднял вверх указательный палец, – на небесах, они были услышаны. Я всегда относился к религии крайне скептически, с Богом я сам выстраиваю свои отношения, но сейчас, когда Германия будет растоптана сапогами вражеских солдат, всем нам необходима опора, пусть и облачённая в сияние ангелов. Да, мы не хотим жить, но и умирать не желаем.

– Я с вами согласна, герр Мюллер! – Кэт не стала возражать. – Бог всегда присутствовал среди нас, придавал нам силы, в трудную минуту он не оставил в беде меня и Брука, выбрав именно вас своим орудием милосердия. Вам мы обязаны жизнью.

– Мне приятно это слышать! – Мюллер сделал вид, что растроган такими тёплыми словами в свой адрес. – Как я замечаю, свобода действует на вас положительно. Я рад за вас, Кэт.

– Спасибо вам за поддержку, герр Мюллер! – сказала Кэт. – Я всегда с особой благодарностью буду помнить то снисхождение, что вы для нас сделали.

– Благодарите фюрера, Кэт! – произнёс Мюллер. – С вашей стороны это было бы правильным поступком, а я лишь умело подстраиваюсь под его волю и, как видите, он даровал вам свободу, а не виселицу. Фюрер – гарант нашей безопасности, в его руках обретаются наши жизни. Я надеюсь, Кэт, вы не успели забыть, как следует отблагодарить вашего благодетеля?

– Нет, что вы, герр Мюллер! – запротестовала Кэт. – Я помню наизусть всё, что было написано в тексте, врученном мне в руки вашим молчаливым сотрудником. Никак не могу только вспомнить, как его звали.

– Это не столь важно, фрау Хойзерман! – Мюллер не любил вдаваться в ненужные подробности – он ушёл, а ваша работа осталась. Всё зависит от того, Кэт, как вы её выполните. В нашем деле более важны слова, что с неподдельной искренностью будут произнесены вами нашим врагам. Запомните, Кэт! От вас во многом зависит фактор выживаемости фюрера.

– Я всё сделаю, как вам надо, герр Мюллер! – дала обещание Кэт. – Я не подведу фюрера и рейх!

– Это и в ваших интересах, дорогая Кэт! – сказал Мюллер. – Надеюсь, со своей ролью в этой игре, которой равных нет, вы справитесь. Это – тяжёлый и крестный путь! Он должен привести вас к успеху. Главное, не бойтесь, и всё у вас получится. В ваших руках я замечаю повестку, поэтому вы и пришли ко мне. Вовремя! Итак, сегодня я вызвал вас затем, дабы сообщить вам двоим приятную новость. Сегодня вы и Брук переселяетесь в имперскую канцелярию. Вы удивлены? Вы обязаны понять, что фюрер не хочет, чтобы вы случайно погибли или оказались заживо погребёнными под развалинами своего разбомбленного дома. Фюрер приготовил вам место, а сами вы попадаете в прямое подчинение профессору Хаазе. В такое непростое время ему в лазарете бункера понадобятся женские руки, таким образом своей работой вы внесёте лепту в спасение жизней немецких солдат.

– Если я нужна рейху, то я и Брук будем жить в бункере.

– Не просто находиться, Кэт, а постоянно в нём проживать – по личному приказу фюрера. – В словах Мюллера чувствовался нажим, но он не забыл при этом послать ассистентке очаровательную улыбку. – Идите домой и на словах доходчиво передайте своему возлюбленному это спасительное для вас пожелание фюрера.

Всё, что так тревожило несчастную Кэт по пути в гестапо, отошло в прошлое. Её не арестовали, но заставили поменять место проживания. Покинув кабинет Мюллера, она могла облегчённо вздохнуть, движением хрупких плеч сбросить тяжёлую ношу тревожных предчувствий, что до сей поры переполняли её. И только теперь, выйдя на ущербную от бомб улицу, она поняла, что груз проблем упал к её ногам, она может дышать свободно, но её волновало не это. Другое. Она лгала. Лгала, в первую очередь себе. Что такое ложь, как не низкая форма порабощения человека жизнью?! Пресмыкательство перед тем человеком, кто наделён правом лишить тебя жизни. Ложь скользит по поверхности истины, она беспрепятственно вошла в плоть и кровь Кэт, перстом судьбы обличая в ней слабую душу, беспомощный ум и животный страх перед наказанием в том случае, если она не исполнит волю шефа гестапо. Эта инспирированная сверху ложь должна была выступить в бесконечных сочетаниях, где она причудливо переплеталась с правдой, а та – с домыслами. Чем грандиознее будет ложь, считал Гитлер, тем скорее ей поверят. Кэт пряталась от собственного взгляда в зеркало души, боясь, что оно выдаст её, не смогла смотреть прямо в лицо чудовищным замыслам Мюллера, давившим на её психику. Во лжи крылось её спасение. Правда стоматолога должна была покрыть своим научным анализом ложь медицинского характера. Упаковать её в оболочку из правды и являлось главной задачей Кэт. Ей было всё равно, что сделают с ней русские, слухи об их охотах на женщин дошли и до неё, она помышляла о самоубийстве, но драгоценная жизнь Брука остановила её у последней черты. Она пошла на сделку с совестью и примирилась с оправданием этой войны Гитлера, как неизбежного явления в природе человека. Раз фюрер желает, чтобы она улыбалась русским, пусть так и произойдёт. Кэт вдруг испугалась, что против игры без правил, которую вёл Мюллер, восстанет её собственная природа, отвергнутая и скованная, преданная и неутолённая любовь женщины, мстящей за себя и вырывающейся на волю. Грудь Кэт, сжатая жестокими тисками, сбрасывает их и дышит. Она устала всего бояться, в этой жизни ей всё надоело. И Кэт вынуждена была приблизиться к собственному страданию, но к такому, которое в силу чрезвычайных обстоятельств приводит к любви. Её любовь всеобъемлюща, родилась в муках одиночества. Она в ответе не только за себя, но и за Брука. Часы любви были и остаются для неё незабываемыми, она отдаст всё, что у неё есть, чтобы судьба не вычеркнула из кладовой памяти все её волнующие моменты. Её любовь к Бруку не боится препятствий, она является её желанием счастья ему, даже если он и разлюбит её. Для Кэт любовь останется историей в жизни женщины и эпизодом в жизни Брука, но пока есть кризис, особенно сейчас, и она станет с трепетом в сердце ожидать наступления решающей минуты жизни. У неё вздрагивают пальцы, когда она по пути домой вспомнила, как она властвует над ним, а он разрешает ей играть собой, – и не удивляется переменам в ролях. Брук весь отдан в жертву той, чья слепая страсть пожирает его, и каждый из любовников становится добычей другого. Ни он, ни она, оставленные Мюллером на свободе и не задумывались над тем, что этой игре дан старт, что весьма скоро для немцев забрезжит рассвет расплаты за доверие своему фюреру. Но им всё равно, что станет с ними потом; без любви сегодня для них нет смысла жизни завтра.

– «Ты для меня, Брук, – единственный и неповторимый избранник. Разве ты виноват, что в твоих жилах течёт кровь богоизбранного народа? Нет. Мы созданы друг для друга, но твоё счастье раздирает мою уверенность в завтрашнем дне, ставит перед выбором. Несмотря на это я опять и опять буду обнимать тебя, и забывать обо всех войнах на свете. Ты – мой сладкий сон, последний сон, но скоро я проснусь – и горькое пробуждение своей приливной волной захлестнёт твою страстную женщину. Что будет после? Примирение с тем, что мешает нам жить».

У Кэт потемнело в глазах, при ходьбе щёки у неё вспыхивали, а немного погодя, когда она справилась с охватившим её головокружением, она с трепетом и томительной уверенностью подумала о том, что наступит день и она забудет предстоявшие ей испытания, как страшный кошмар.

В полдень Магда ушла к фюреру. К Гитлеру она стремилась, как весенняя трава к солнцу, и несмотря на то что с того момента, когда она переставила свои ноги по ступенькам бункера, ведущим вниз, прошло три дня, фрау Геббельс чувствовала себя замурованной в горестной безысходности. В жизни Магда видела одно трагическое разочарование, она не могла смириться с тем, что её семья рискует попасть в руки к русским живыми, но фюрер не хотел покидать Берлин, и им пришлось с этим смириться. Ослушаться Гитлера им и в голову никогда не приходило, ибо он для них был примером для подражания, путеводной звездой к благополучной жизни. Ни один день апреля не проходил без попытки фюрера настойчиво уговорить её взять с собой детей и уехать вместе с мужем из Берлина, но она и Йозеф давно решили ни при каких обстоятельствах не оставлять любимого фюрера. Как ни старался Гитлер облагоразумить Магду, внушить ей ложные надежды – всё было бесполезно, фюреру лишь оставалось восхищаться такой безрассудной преданностью. Пока на фронтах шла война и Гитлер находился в своих Ставках, в его отсутствие фактическими хозяевами Берлина были Геббельсы. Эта семья не раз доказывала фюреру свой фанатизм, и в рейхе все это знали, видели и воспринимали за непреложный факт. С января этого года фюрер находился рядом с ними, и в беседах с ним они говорили, что умрут, если это понадобится. Берлин был местом их власти, здесь же они решили окончить свой земной путь в том случае, если Третий рейх рухнет в пропасть поражения. Фюрер заклинал Магду беречь нервы и не терять головы и временами заигрывал с её ребятишками, показывая, как он ценит эту семью. Где бы ни находился Гитлер, там поблизости была и Ева. Пассия фюрера также советовала Магде позаботиться о будущем детей и вместе с ними покинуть Берлин, но все её слова разбивались о ледяную решимость женщины, затмившую в ней материнский инстинкт.

Сам Геббельс в это время находился в своей комнате, дверь в неё оставалась приоткрытой, рядом был Раттенхубер и всё слышал, о чём вслух размышлял гауляйтер Берлина. В основе своей это были резкие слова, изобличающие Геринга в измене делу национал-социализма, но все его мысли были направлены на эффект перед историей.

– К сожалению, мы живём в такое сумасшедшее время, что человеческий рассудок совершенно сбит с толку. Одно за другим на нас наваливаются дурные известия. Иногда спрашиваешь себя с отчаянием: куда всё это должно привести? Вот и этот Геринг со своим дурацким ультиматумом. Жирная свинья! – начал ругаться Геббельс. Он шагал из угла в угол, размахивал руками, будто был на митинге НСДАП. – Я всегда предупреждал фюрера, чего стоит Геринг. Мало того, что он проиграл воздушную войну, отдал небо и города рейха на растерзание вражеской авиации, эта свинья, которая всегда выставляла себя главным помощником фюрера, теперь не имеет мужества быть рядом с ним. В дни триумфа он каждый раз прилизывался к славе фюрера, а сейчас сбежал от него, как последний трус. Борман правильно сделал, что исключил борова из рядов истинных борцов нашей партии.

С этой фразой, пришедший в нервное возбуждение Геббельс схватился за спинку стула и ударил им об пол. Немецкое качество не подвело, стул остался цел.

– Надо же! Он хочет сменить фюрера как главу государства. Никогда жирный боров не был по-настоящему одним из нас, в душе он был всегда слабым и предателем. Зато какой исторический пример подают находящиеся в бункере! Мы останемся верны фюреру до конца. Смерть нас не пугает. Я и Магда смотрим на смерть как на возвращение, как на один шаг в нашем непрерывном развитии. Она для нас является вдохновляющей музой, счастьем, так как, умирая за наше движение, мы перестаём быть смертными. Это послужит для нас последней чертой нашим делам, станет подвигом, примером для подражания. Наша смерть обессмертит нас в будущих поколениях.

Слушая гневные пассажи своего отца в углу комнаты, сидело шестеро детей.

Стенограмма совещания у фюрера

Присутствовали: Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф, Аксман, Н. Белов, Фосс, Хавель, Лоренц, Гюнше, Линге, Вейдлинг и Монке.

– Господа! Фюрер! – это громкое восклицание Бормана превратилось в бункере в каждодневный ритуал, скрепляющий его обитателей в братство, впрочем, присутствующих было трудно удивить тем человеком, который пожаловал в комнату на правах хозяина. Для них фюрер был, прежде всего, легендой, а та должна иметь под собой правдивую основу, благодаря чему ещё существовал Третий рейх, пока не сгнивший и не превратившийся в труху на обочине цивилизации. Медленно вышагивая по комнате, Гитлер остановился у карты, что висела на стене. Поодаль от него верными паладинами встали Геббельс и Борман. Генерал Кребс предварительно утыкал карту обозначенными номерами флажками разных цветов; по ним фюрер мог определить, где конкретно находится его армия. Как замечал Кребс, сейчас всё внимание Гитлера было приковано к западной окраине Берлина – к району Шпандау. Созерцавший фюрера, Кребс, вспомнил вчерашнее обещание Аксмана направить туда несколько сот вооружённых юнцов-фанатиков. И ужаснулся. Сегодня адъютант доложил ему о том, что на улицах Берлина подростки с криком за фюрера и за великую Германию бросались под русские танки. «За фюрера! – подумал было про себя Кребс, преданно глядя Гитлеру в глаза. – Ясно одно. Несчастную Германию накрыла тень сталинского френча. Фюрер может не знать, зато знаю я, что среди юнцов были и такие, кто при первом приближении танков неприятеля поднимал руки и плакал, зовя на помощь мать».

И тут генерал услышал слова, с которыми Гитлер обратился к нему:

– Генерал Кребс! Начинайте!

– Мой фюрер! – Кребс, отвлекаясь от раздумий, вошёл в привычную для себя роль докладчика. – Утром группа Штайнера перешла в наступление в районе Германсдорфа. Подчинённые 3-му танковому корпусу войска СС перешли в наступление, при этом, мой фюрер, они сменили исходные позиции и конечную цель контрудара. Его острие они направили на Шпандау. Я верю, маневр Штайнера восстановит связь между 3-й и 9-й армиями. На западе обстановка такова. Английские десантники Риджуэя были переброшены на север, стали продвигаться через Эльбу южнее Гамбурга и развили наступление к порту Любеку. Американские войска наступают к югу от Нюрнберга в направлении Дуная. Окружённая под Штутгартом, наша группировка прекратила сопротивление, и вопреки вашему приказу сдалась в плен. Сегодня в городе Торгау русские и американцы встретились на Эльбе. Рейх, получается, разрезан на две части. На юге осталась группа армий фельдмаршала Шёрнера. Вместе с Венком и Буссе он должен выправить катастрофическое положение в обороне Берлина, пробиться сюда и тем самым облегчить нам задачу разблокирования города. На востоке ситуация остаётся напряжённой. Русские окружили Потсдам, продолжаются уличные бои в Берлине. Несмотря на то что 120 из 248 берлинских мостов были нами взорваны, чтобы замедлить продвижение русских, они форсировали Шпрее ещё на одном участке в восточной части города. Но прорыв в районе Потсдама у русских не получил развития, благодаря чему вермахт продолжает прочно удерживать позиции по Тельтов-каналу к юго-востоку от Берлина. Всё пространство, смею добавить, мой фюрер, от Шпандау до Берлина находится под нашим контролем. Хотя нами потерян Науэн, туда мы перебросили 41 танковый корпус армии Венка. В самом Берлине всё по-иному. В каждом квартале, мой фюрер, находится бесчисленное множество огневых точек и гнёзд фаустпатроников. Молодёжь из Гитлерюгенда приспособили балконы и окна верхних этажей для ударов сверху по русским танкам и скоплениям войск. Подступы к подвалам и мостам, переезды – всё подготовлено к тому, чтобы солдаты Германии заняли удобные оборонительные позиции. Наши доблестные солдаты удерживают наиболее прочные и приспособленные к обороне здания и кварталы.

Кребс замолчал, за него доклад продолжил генерал Вейдлинг.

– Мой фюрер! – сказал генерал. – Главное то, что, несмотря на тяжёлое положение, мы не утратили волю к борьбе, а преданные вам солдаты сражаются на пределе сил. Как говорил генерал Кребс, с утра в Шпандау и ведутся жестокие бои. Их осуществляет боевая группа, под командованием группенфюрера СС Хейсмайера. В основном в ней сражаются члены Гитлерюгенда. В районе западной гавани также идут бои с большими потерями. В берлинском районе Фридрихсхама, что на востоке, сражения проводятся с переменным успехом. В Целендорфе наступают свежие силы противника, но их первоначальные атаки были отбиты.

Фюрер молчал, слушая своих генералов. За эти последние дни Гитлер мало верил всему тому. Что утверждал сам, но как опытный демагог знал, что этому должны верить другие. Это он знал точно.

– Господа! – наконец произнёс фюрер. – В последней информации, что была озвучена здесь, сообщается о героической обороне, которая золотыми буквами будет записана в анналах мировой истории. Что движет историю? Кровь. Нам всем кажется, что в Берлине дела идут хуже, чем на самом деле. Но это на первый взгляд, и скажу, довольно поверхностный. В Берлине надо пополнять личный состав в большей мере. Находящиеся в городе дивизии должны пополняться из населения всеми возможными способами. Надо создать команды по набору личного состава, чтобы выбрать всё. Мне советуют покинуть Берлин, но это большая глупость. Всем хорошо известно, что юго– западная Германия – ненадежное место. Совершенно бессмысленно сидеть на юге, потому что там у меня не будет ни влияния, ни армии. Там я бы имел лишь свой штаб. Поэтому я рассматриваю возможность исправить историю, только если нахожусь в месте, где можно добиться успеха. Успех возможен только здесь. Если я добьюсь его или он будет только моральным, он даст, по крайней мере, возможность сохранить лицо и выиграть время.

Такой призрачный оптимизм слов фюрера подвигнул адмирала Фосса сказать на этом совещании своё слово.

– Мой фюрер! – проговорил он – Венк подходит! Пока неясно лишь, сумеет ли он сделать это в одиночку.

– Я понимаю ход ваших мыслей, адмирал! – с этими словами Гитлер сел в кресло. – Можно себе представить: со скоростью молнии через весь Берлин пронесётся весть, – немецкая армия прорвалась на западе и установила контакт с крепостью. Русские вынуждены будут бросить сюда всё новые силы, чтобы пытаться удержать свои растянутые позиции. Здесь возникает центр огня огромной силы. Для перехода через Одер русские использовали большую часть своих сил. Особенно это касается северной группировки. Во-вторых, очень много сил они потратили в уличных боях. Мальчики Аксмана отважно дерутся за своего фюрера. Если считать, что ежедневно они теряют до 50 танков Т-34 или ИС, то за 10 дней это даст 500 или 600 танков, уничтоженных нами. Сегодня я могу засыпать несколько спокойнее и хотел бы проснуться лишь в том случае, если перед моей спальней остановится русский танк, чтобы иметь время подготовиться. При всех вариантах нет другой возможности нанести противнику действительно большой ущерб, кроме как способом, применяемым нами. Мы должны удержать Берлин, затем здесь мы обескровим русских. Что может здесь задержать русских, если они могут спокойно продвигаться к намеченным целям? Нам надо по-новому организовать оборону Берлина. Доктор Геббельс! Генерал Кребс! Отныне я обращаю ваше внимание на то, что город поделён мной на следующие участки, – Гитлер ткнул пальцем в сторону карты города.

1. Обороной участка «А» и «Б» (восток Берлина) руководит командир танковой дивизии «Мюнхеберг» Муммерт.

– Участок «Ц» (юго-восток Берлина) я предоставляю бригаденфюреру СС Циглеру.

– Участок «Д» (с обеих сторон аэропорта Темпельхоф) я поручаю начальнику артиллерии 56-го танкового корпуса полковнику Велерману.

– Участок «Е» (юго-запад Берлина и Грюневальд) я предоставляю командованию 20-го танково-гренадёрской дивизии.

– Участок «Ф» (Шпандау и Шарлоттенбург) я оставляю за подполковником Эдером.

– Участки «Г» и «X» (севернее Берлина) я поручаю командиру 9-й авиадесантной дивизии полковнику Герману.

– Участком «Зэт» (центр Берлина) командует подполковник Зайферт.

Зенитной обороной Берлина, как и прежде, командует генерал-лейтенант Зюдов. Воздушные силы обороны Берлина подчинены генерал-майору Мюллеру. Таково моё сегодняшнее распоряжение.

Гитлер заметил на лице Лоренца волнение. Этот человек при фюрере состоял пресс-референтом. По его глазам Гитлер понял, что тому не терпелось сообщить нечто важное, и кивком головы позволил тому говорить.

– Мой фюрер! – голос Лоренца дрожал. – Мне удалось принять сообщение радиостанции нейтральной страны. В нём говорится, что сегодня, в 13 часов, при встрече американских и русских войск на Эльбе между командующими обеих сторон возникли разногласия.

– Господа! – на лице Гитлер наблюдался приступ эйфории. – Это новое блестящее доказательство разлада наших врагов! Разве германский народ и история не сочли бы меня преступником, если бы я сегодня заключил мир, а завтра наши враги могли бы поссориться? Ведь очевидно, что в ближайшие дни, и даже часы, разразится война между большевиками и англосаксами из-за германской добычи! Если это действительно верно, что в Сан-Франциско между союзниками имелись противоречия, – голос фюрера окреп. – Тогда поворот наступит, как только я нанесу удар большевистскому колоссу. Тогда, вероятно, и другие убедятся, что только я, моя партия и сегодняшнее немецкое государство способны остановить большевистский колосс. Если же судьба решит иначе, я как бесславный беглец исчезну со сцены мировой истории. Но я был бы в тысячу раз более трусом, если бы покончил с собой в Оберзальцберге, чем оставшись здесь и погибнув. Я остаюсь фюрером, пока реально могу руководить. Но я не могу руководить, сидя где-то на горе, для этого я должен иметь авторитет в армии, которая должна слушаться меня. Если здесь я добьюсь победы, как бы тяжело это ни было, я снова получу право устранить те инертные элементы, которые долго мешают мне; потом я буду работать с генералами, хорошо зарекомендовавшими себя. Лишь героическое самообладание позволит нам выстоять в это тяжёлое время. Я никому не позволю сбить себя с пути, уготованного судьбой.

Встав с кресла под взгляды участников совещания, Гитлер вышел из комнаты. Оно продолжилось в его отсутствие, и никто из оставшихся даже не задумался над тем, как в этот день был одинок Гитлер на виду у всех.

Поездка к любовнице для Фегеляйна обернулась сущим разочарованием. Он не предусмотрел, что Шарлотта станет отпираться и не признается в том, что она является британской шпионкой. Она отрицала все его подозрения и в милом неведении разводила перед ним руками, что только вызывало в нём бессильное бешенство. И Фегеляйн вынужден был самому себе признаться, что проиграл, так как группенфюрер не имел на руках веских доказательств её связи с англичанами, что само по себе означало то, что он стал действовать слишком рано. В такой щекотливой для себя ситуации Фегеляйн предпочёл отступить. В расстроенных чувствах он поспешил на рассвете выехать из Берлина в Фюрстенберг. В дороге он заметно нервничал, лицо его приняло болезненное выражение, что вызвало замечание его телохранителя, Германа Борнхольда:

– На вас лица нет! С вами всё в порядке, группенфюрер?

Вопрос озадачил Фегеляйна, и он попытался слабо улыбнуться, но ответил:

– Да, Герман! Бывало и лучше.

– Что-то вы, шеф, сегодня совсем не в духе.

– Верно, подметил, Герман, хвалю! На то есть своя причина. – Тут из груди Фегеляйна вырвался судорожный вздох. – Всё, чему мы 12 лет были верны, увы, завтра окажется мёртвым. Как к нам порой проявляет несправедливость жизнь! До сих пор не могу понять, что творится в рейхе.

– Никто этого не знает, зачем же нам мучиться наперёд? – улыбнулся рядом сидевший собеседник.

– Только СС способны навести в рейхе дисциплину и порядок. Вермахт и люфтваффе не смогут повлиять на военную ситуацию в стране в целом. Это придётся сделать нам – ордену СС. Тем оставшимся в живых офицерам, кто сможет правильно распорядиться отпущенным нам временем. – Не понимаю!

– Тут и так всё понятно. Сейчас в рейхе всё поставлено с ног на голову, везде мы видим разрушения, хаос и неразбериху. Требуется авторитетная сила, а она есть только у СС.

– Мне так нравился Берлин, а теперь что? Город на глазах превратился в призрак смерти, возникает такое ощущение, как будто и вовсе не было его.

– Я решительно не собираюсь умирать в Берлине и не намерен присоединяться к маньякам, живущим в бункере. Вальхалла хороша для фестиваля в Байрёйте, но не для меня. Вот и Геббельс думает поручить СС взорвать весь комплекс бункера с помощью тринитротолуола. Это место стало сумасшедшим домом.

– Мы присягали на верность фюреру!

– Спасибо, Герман, за напоминание! – горькая усмешка скользнула по губам Фегеляйна. – Благодаря ей мы находимся в заколдованном круге. Я не вижу света в конце туннеля. Как нам найти и подобрать нити прежней жизни? Ты понимаешь, я о чём? Гитлер чаще думает о смерти, чем мы с тобой, – о жизни. Полнейший бред! И мы должны сидеть сложа руки, и смотреть, как он тянет нас всех за собой в могилу. Нет уж, увольте.

– Но это же дезертирство, группенфюрер! – изумился телохранитель. Речь Фегеляйна повергла его в трепет.

– Называй это, как тебе хочется, но я больше не игрок! – ответил на это предостережение Фегеляйн. – Мой час спасения определит судьба!

К назначенному времени Мюллер лично явился в бункер. Это подземное сооружение из 16 помещений не вызывало в нём к себе доверия. Мрачное, плохо проветриваемое, но надёжное бомбоубежище не могло вместить в себя радость жизнью, а навевало посетителям одну смертную тоску и желание поскорее отсюда выбраться. Ему самому становилось не по себе, когда его, шефа гестапо, подвергали унизительной процедуре обыска, шарили по его карманам, извлекая наружу носовой платок, норовили словесно задеть, и он, как и остальные, вынужден был всё это терпеть, так как неповиновение приравнивалось к измене. Они все были заложниками системы, в том числе и охрана фюрера, – оставалось лишь подчиниться. После всего этого он обязан был оставлять на вахте шинель и пистолет. Портфель тоже осматривался, и в последнее время Мюллер решил совсем от него отказаться, предпочитая держать в голове всё то, что он собирался при личной встрече сказать фюреру. Адъютант Гюнше, вежливо и почтительно встретивший группенфюрера на одном из контрольно-пропускных пунктов, предложил ему пройти к кабинету, при этом не забыв напомнить, что фюрер ждёт его.

– Я рад, Отто, что фюрер всегда помнит, что я существую! – сказал Мюллер, идя по ковровой дорожке лестницы. Каждая из них имела герметичный тамбур со стальными дверями. – Когда нации понадобится карающая рука гестапо, тогда фюрер вспоминает о Мюллере.

– Такая у нас служба, группенфюрер! – отпарировал в ответ Гюнше. – На войне, как на войне. Пока не вздёрнут, я буду верить в победу! Фюрер всегда видел в гестапо один из инструментов своей власти, и вы, группенфюрер, годами верной службы вполне оправдали такое доверие.

– Спасибо, Гюнше!

Гюнше, с любезностью на лице приняв на свой счёт неслыханную благодарность, оставил Мюллера у двери в кабинет Гитлера, а сам направился к Борману. Взявшись за ручку стальной двери, Мюллер нажал на неё. Дверь открылась. Мягко прикрывая её за собой, Мюллер обернулся. Он был у Гитлера. При этой встрече фюрер заметил, каким усталым было лицо Мюллера и насколько в глазах того замечалась плохо скрываемая тревога за свою жизнь. Каждому из них предстояло пройти свой круг жизни и смерти.

Вставая с кресла, фюрер жестом руки пригласил Мюллера присесть в соседнее с собой кресло, где обычно с улыбкой на устах утопала Ева. Мюллер бессловесно повиновался. Приглядываясь к Гитлеру, Мюллер с невольным уважением отметил для себя выдержку фюрера в эти дни катастрофических боёв за Берлин, умение Гитлера владеть собой, несмотря на то что падение города не вызывало никаких сомнений даже в самых стойких защитниках, было вопросом времени. Мюллер догадывался, что в эти апрельские дни Гитлер потерял привычный для своей персоны вкус держаться за власть. Неограниченная власть, считал Мюллер, всегда приводит к жестокости. Вместо слов к обречённым на смерть он привычно употреблял пулю, а если и это не помогало – мясные крюки. Только так он мог укрепить свою власть. Грянули нелучшие времена, всё в рейхе шло к худшему, в такой ситуации ему надо было только подождать и самим неблагоприятным событиям дать возможность течь так, как он и Гитлер предусматривали как один из самых вероятных вариантов ближайшего будущего. В этот трудный для себя месяц Гитлер старался нащупать смысл текущей жизни, но он отвык от спокойной жизни. К жизни немецкого колониста ему ещё надо было приспособиться, а это для мятежной натуры фюрера было не так-то просто сделать. И Гитлер допустил самотёк, чем непременно воспользовались внешние силы, стремящиеся похоронить Третий рейх, но он никогда не забывал о собственном спасении, позволяя себе быть спокойным в этом хаосе разрушений и ко всему остальному относиться с некоторым болезненным недоверием. Сейчас Мюллер наблюдал, что фюрера раздирают два чувства: страх и потеря доверия к своему окружению.

– Доложите, Мюллер, как обстоят дела!

Гитлер держался внешне спокойно, но в его глазах Мюллер видел сияние надежды.

– Пока всё идет так, как мы и планировали, мой фюрер, – сказал Мюллер – Кэт и Брук с сегодняшнего дня будут находиться в бункере. Так будет надёжно. Пилот с предстоящей задачей ознакомлен и ожидает ваших указаний. Клаус пленён сладкими надеждами, но я не разрешаю себе даже свыкнуться с той крамольной мыслью, что когда-нибудь он окажется на свободе. Риск слишком велик, мой фюрер, он много знает, а такие свидетели опасны, они могут разгласить наши планы, от них лучше избавляться при первой же возможности. Я также занимаюсь поисками «двойника» Евы. Не волнуйтесь, мы её обязательно найдём, в моих людях можете не сомневаться.

– Вот и замечательно, Мюллер! – произнёс Гитлер. – Да, что верно, то не требует доказательств. Ни в одном бункере нельзя скрываться вечно. Здесь только Еве и Блонди я могу доверить своё одиночество, а оно лучше, чем старый соратник. К чему мы только стремились все эти годы? Мы стремились раскопать человека и очистить душу его от мусора, накопившегося в ней за несколько тысячелетий. Мы хотели освободить его творческие инстинкты и вернуть ему связь с высшими силами мироздания, чтобы он действительно осознал, что он создан по образу и подобию Божию. Вся история, и в этом со мной мало кто поспорит, является лишь комментарием к жизни духа. А что немец? – спросите вы у меня. В нашем случае немец, рассорившийся сам с собой, непоследовательный в мыслях, с расщеплённой волей и потому бессильный в действии, теряет силу в утверждении собственной жизни. Он мечтает о праве на звёзды и теряет почву под ногами на Земле. Я не удивлён, что такая нация проиграла эту войну, а славянские народы займут её территорию. Слабых война вычёркивает из жизни, а немцы сами пришли к такому финалу. Мне только остаётся смириться с этим и своевременно уйти из Германии, где свою власть установят большевики. Я всегда был противником революции, так как понимал, что жизненные условия немца можно изменить лишь путём эволюции. Революция для простых немцев есть не что иное, как смена одной правящей верхушки на другую. И к чему он пришёл? К краху и к банкротству. В конечном итоге немцам всегда оставался только путь внутрь себя. Будучи народом певцов, поэтов и мыслителей, немцы мечтали тогда о мире, в котором жили другие, и только когда нужда и лишения наносили этому народу бесчеловечную травму, что мы наблюдаем сегодня в Берлине, тогда может быть, на почве искусства произросло желание нового подъёма, нового царства, и значит, новой жизни. Вот и всё, что я чувствую на сегодня. Спасибо, что ты находишься рядом со мной. Я всегда верил в ваш профессионализм, Мюллер. Я знаю – идя по дороге жизни, надо оглядываться, куда она тебя приведёт.

– Все бумаги должны быть зарегистрированы и разложены по папкам, мой фюрер! – вставая с кресла, улыбнулся Мюллер. – Я очень горжусь тем, что возглавляемое мной ведомство на все 100 % служит вашим интересам, мой фюрер!

IIрощаясь, фюрер пожал Мюллеру руку и проводил его до двери. Мюллер был тронут таким знаком внимания и вышел через дверь из кабинета в коридор. Не успел Гитлер дойти до кресла, как в дверях возник Борман.

– Я слушаю, Борман.

– Мой фюрер! – проговорил Борман. – С каждым часом обстановка накаляется. Так как не государство контролирует партию, а партия контролирует государство, нам необходимо активизировать работу среди гражданских лиц. Что касается военных тем, то я бы просил вас послать радиограмму Йодлю и Венку.

– Ты предвосхитил моё решение, мой секретарь! – заметил Гитлер. – Поэтому её надо отправить немедленно. Слышите, Борман! Немедленно!

– Я весь внимание, мой фюрер!

Обращаясь к Борману, фюрер приказал: «Обострение положения в Берлине и окружение столицы рейха делает жизненно необходимым быстрейшее проведение наступления для деблокирования в направлении, оговоренном ранее. Если прорыв выполнить быстро и решительно, не заботясь о флангах и соседях, то удастся восстановить связь 9-й армии с Берлином и при этом уничтожить большие силы противника».

Рейхсляйтер старательно записал в свой блокнот прозвучавшие фразы, но ему понадобилось ещё несколько мгновений, чтобы вникнуть в его смысл.

– Вам всё, Мартин, понятно?!

– Да, мой фюрер!

– Спешите довести до вермахта этот приказ!

Было 19 часов 00 минут.

Вашингтон. Белый дом

Президент США Гарри Трумэн, сопровождаемый военным министром Генри Стимсоном, в этот вечерний час совершал прогулку по ухоженной аллее своей резиденции. Но он это делал не просто так, чтобы вдохнуть в лёгкие воздух апреля, да ещё увлажнённый рекой Потомак. Широко известно, что для американцев время есть деньги, а для обмена мнениями о роли США в завершающей стадии войны на полях оно пока было.

– Господин президент! – в своём обращении Стимсон был предельно откровенен. Такую откровенность он мог позволить себе вне стен Овального кабинета. – Мы находимся на пороге новых возможностей. Это поразительно, просто невероятная для нас удача! В течение четырёх месяцев мы, по всей вероятности, завершим создание самого ужасного оружия, когда-либо известного в человеческой истории; одной бомбы будет достаточно для уничтожения целого города.

– Это будет на руку американцам, мистер Стимсон! – с этой фразой Трумэн с довольной ухмылкой на лице остановился и сквозь стёкла очков внимательно посмотрел на подчинённого. – До меня дошли слухи, что у Гитлера в тайниках есть три такие «грязные» штуки. Бесноватый фюрер, как мне доложила разведка, разрабатывал атомную бомбу в качестве детонатора оружия большей разрушительной силы, но довести до конца свой проект он не сможет. Его время истекло, зато наступает наше. Нам надо приступить к операции «Скрепка» и привлечь за океан лучших немецких физиков-ядерщиков, кто в качестве военных трофеев попадёт в наши руки. Что там скрывать! Став президентом я выжидал и колебался и вот в конце этой войны я решил в корне изменить своё отношение к Москве, с которой любил либеральничать Рузвельт. Теперь всё должно измениться. В этом мире Америка обязана иметь свои козыри, садясь за стол переговоров о переустройстве послевоенных границ в Европе. Мы, а не Черчилль должны блюсти свои интересы на континенте и через восстановление тамошней экономики навязать свою волю Западной Европе. В такой ситуации нельзя сбрасывать со счетов и русских, по возможности мы сделаем так, чтобы плодами этой победы не воспользовались большевики. Сталину чуждо паническое настроение, он скоро положит на лопатки режим Гитлера, и в виде марионеточных режимов в Восточной Европе воцарится его порядок. Это – прямая угроза нашим демократическим традициям, дерзкий вызов ценностям нашей цивилизации. Я верю, что летом атомная бомба станет ахиллесовой пятой Сталина. Экономика Советского Союза не выдержит таких затрат, и капитулирует перед нами. Думаю, Генри, наша монополия в этой области даст мне шанс сделать Сталина более сговорчивым и уступчивым, но отказываться от партнёрства с ним нам пока нельзя. Только Красная Армия переломит ход войны с Японией в нашу пользу, а там как Бог даст. Проявлять открытую вражду к СССР мне не стоит, сильны ещё симпатии наших граждан к стране, которая на своих просторах перемолола основные дивизии вермахта и его союзников. Вот и сегодня я отправил кремлёвскому владыке личное и весьма секретное послание, где я особо подчёркиваю союзнические отношения между нами.

– И что в нём такого, мистер президент, что усыпило бы бдительность Сталина?

– Вопрос поставлен, верно, Стимсон! – сказал Трумэн. – Не столько усыпить, сколько успокоить его подозрения насчёт наших истинных намерений. Я написал ему, что очень обрадовался, узнав, что сегодня англо-американские армии под командованием генерала Эйзенхауэра встретились с советскими войсками там, где они предполагали встретиться – в сердце нацистской Германии. Силы врага разрезаны на две части. Далее я заметил своему адресату, что это ещё не час окончательной победы в Европе, но этот час приближается, час, ради наступления которого так долго трудились и о чём молились весь американский народ, все британские народы и весь советский народ. Соединение нашего оружия в сердце Германии имеет для всего мира значение, которое не останется не замеченным им.

– Сталин должен по достоинству оценить эту часть вашего послания! – в устах Стимсона президент услышал словесное одобрение. – Он прагматист, как, впрочем, и все мы. Мистер президент! Могу ли я услышать от вас, как дальше шёл ваш диалог с дядей Джо?

– Конечно, мистер Стимсон! – ответил Трумэн. Порой министру казалось, что президент вот-вот улыбнётся, но для него это впечатление было обманчивым. – Сталин – величайшая фигура современности. Именно он создал мощь Красной Армии, а советский народ показал внешнему миру высоты небывалого героизма. Я до сих пор потрясён, что именно русские, поставленные врагом на грань физического уничтожения, сломали военную машину Гитлера, но все эти мои слова являются лишь степенью восхищения. Появившийся горизонт недалёкого будущего охладил мой оптимизм в отношении этой великой страны. Далее я написал ему, что эта акция означает, во-первых, то, что последняя слабая, отчаянная надежда Гитлера и его разбойничьего правительства уничтожена. Общий фронт и общее дело держав, являющихся союзниками в этой войне против тирании и бесчеловечности, были продемонстрированы в их действиях, как они уже давно были продемонстрированы в их решимости. Я также не забыл отметить, что ничто не может разделить наши закалённые армии или ослабить их. Общее стремление победоносно идти вперёд к осуществлению их целей, к окончательному торжеству союзников в Германии. Во-вторых, соединение наших сил в этот момент показывает нам самим и всему миру, что сотрудничество наших народов в деле мира и свободы является эффективным, которое может успешно преодолеть величайшие трудности самой крупной во всей военной истории кампании. Народы, которые могут вместе разрабатывать планы и вместе сражаться плечом к плечу перед лицом таких препятствий, как расстояния, языковые различия и трудности коммуникаций, какие преодолели мы, могут вместе жить и могут сотрудничать в общем деле организации мира во всём мире. В конце послания я подчеркнул те свои фразы, что великое торжество союзного оружия и союзной стратегии есть воздаяние Франклину Рузвельту за мужество и решимость, которые нельзя выразить словами, и которого можно было достичь только настойчивостью и мужеством сражающихся солдат и моряков союзных наций. Но до тех пор пока наши враги окончательно не разбиты в Европе и на Тихом океане, в тылу не должны быть ослаблены усилия, направленные на поддержку наших героических солдат и моряков, так как мы все знаем, что на боевых фронтах не будет передышки.

– Ваше послание есть образец государственной мудрости, мистер президент!

– Мудрец, как сказал Уильям Пенн, – в заключение разговора Трумэн привёл цитату французского гуманиста, – придерживающийся нейтралитета, не присоединяется ни к кому, но использует обе стороны, перефразируя, в нашем случае СССР и Англию, в соответствии со своими частными интересами.

Оставляя Стимсона у входа в Белый дом размышлять над своими словами, Трумэн поднялся по ступенькам и скрылся внутри здания.

Но Мюллер не ушёл из бункера, а прямиком из кабинета Гитлера направился к Борману. Для разговора. Без стука открыв дверь, он застал Бормана в его кабинете, где тот сидел за столом и очень бегло записывал в блокнот важнейшие события, произошедшие в бункере, для потомков. Сам кабинет находился между кабинетом Геббельса и электростанцией. Его площадь, как прикинул в голове Мюллер, составляла около пяти квадратных метров. Серый бетон источал из стен гнилостный запах, но Борман вынужден был с этим смириться, так как близость к фюреру заставила его терпеть неудобства, вызванные войной. За руку поздоровавшись с рейхсляйтером, кто мятётся и кружится в бурных порывах грозного времени, группенфюрер опустился в любезно предложенное кресло. И, не мешая Борману дописать то, что просилось на кончик пера, он в этот вечер почувствовал себя уставшим и подавленным, но тем не менее, несмотря на это, ему было необходимо совершить экскурс в воспоминания о прошлом. Ему нравилось это делать, и Мюллер, в мыслях оглянувшись назад в былое, припомнил тот день, когда в лучах побед вермахта во Франции, яркость которых напугала и самого Гитлера, он удостоился приёма у Рудольфа Гесса – предшественника Бормана. Мюллер запомнил внешность Гесса: высокий, с густыми тёмными волосами, кустистыми бровями, в тёмных глазах всегда проявлялся интерес к собеседнику. Старый борец за дело национал-социализма. Говорили, как старые знакомые, – в основном по пустякам. Так продолжалось недолго, пока в последующих словах Гесса он стал улавливать двойной смысл. Как бы в шутку, Гесс сказал Мюллеру, что в истории нередко получается так, что победы могут иметь краткосрочный характер; потом обычно успех затмевает поражение, от него не застрахована и Германия. Он опасается, как бы в итоге Третий рейх, основанный Гитлером, не разрушился и не исчез с лица Земли, а всех нацистских руководителей победители не вздёрнули бы на виселицах. Так и сказал! Конечно, тогда Мюллер удивился такой откровенности из уст Гесса. И счёл её неудачным экспромтом, но вот наступил апрель 1945 года, и шеф гестапо высоко оценил провидческие способности заместителя фюрера по партии. Он усмехнулся, вспомнив, как в мае 1941 года помог Гессу благополучно исчезнуть в необозримых просторах Антарктиды, а вместо него в Англию полетел двойник. Фюрер был счастлив, когда узнал, что и немцы, и враги проглотили приготовленную для них наживку, после чего Мюллер возрос в глазах Гитлера. Фюрер помнил провал русской кампании Наполеона, он не раз говорил Мюллеру об этом, и на всякий пожарный случай, с санкции Гитлера, стал готовить запасной вариант бегства для него самого – в обход Гиммлера. Получалось, делал он это не напрасно.

Встав с кресла, Борман потихоньку подошёл к оцепеневшему от размышлений Мюллеру и положил тому ладонь на плечо. Тот вздрогнул и открыл глаза.

– Простите, рейхсляйтер! – стал извиняться Мюллер. – В последнее время я почти не сплю, где присяду, там и засыпаю.

– Нехорошо, Мюллер! – Борман покачал головой. – Вы нужны фюреру, особенно сейчас. Перенеся от партии и ненависть, и милость, наш характер, я в это верю, изменяется в ходе истории. Вы должны бодрствовать, а не спать.

– Учту ваши пожелания, рейхсляйтер! – пообещал Мюллер. – Но мой приход к вам, надеюсь, вызван не этим замечанием?

– Время нас торопит, Мюллер! – сказал Борман, в задумчивости расхаживая по своему кабинету, напоминавшему камеру. – И как ещё торопит! На сегодня, как известно, у фюрера нет преемника, но может случиться так, что имя этого человека мы узнаем через три-четыре дня. Достойных кандидатур я не вижу, фюрер не торопит себя с выбором, ну и пусть. Мы никогда не должны переставать радоваться, Мюллер, что у нас есть в бункере наш фюрер. Наша непоколебимая вера в победу основывается в очень большей мере на том факте, что он существует – на его гениальной и твёрдой, как скала, решимости.

Мюллер привык к подобным высказываниям. Прежде всего, Борман был партийным функционером, и его слова больше напоминали пропаганду, чем непредвзятый анализ действительности.

– Для всех нас фюрер является отправной точкой всех наших помыслов, – сказал Мюллер. – Пока есть фюрер, есть и мы, рейхсляйтер.

Борман усмехнулся, укоризненно покачал головой, но спросил:

– Выпить хотите, Мюллер?

– Я на службе, рейхсляйтер.

– Будет вам, Мюллер. Пока правительственный квартал удерживается нашими бравыми ребятами, русским нас не достать. Так что не знаю, как вы, но я, пожалуй, выпью. На зависть вам.

Налив себе в стакан айнциана, Борман медленно опрокинул в себя спиртное, произнося при этом:

– Зря вы не пьёте, Мюллер. Прибавляет сил, да и полёт фантазии поддерживает на должном уровне.

– Как-нибудь в другой раз, рейхсляйтер! – произнёс Мюллер. – И не в Берлине!

От последнего уточнения Борман закатился смехом. Успокоившись, он произнёс:

– Вы шутник и большой хитрец, Мюллер! Наши опорные базы в Аргентине, Боливии, Парагвае, я уже не говорю о термостойких пустотах ледовых пещер Антарктиды, в любое время готовы принять фюрера и нас. Трансконтинентальные подводные лодки ждут нашего прибытия в норвежских фьордах. Что нам ещё нужно, чтобы спасти себя от цепких пальцев Сталина? Терпение и доверие фюрера. Так что, Мюллер, расслабьтесь. Верьте, фюрер всё предусмотрел, он не бросит нас.

– Я сделал всё, чтобы русские успокоились и перестали меня искать, – с опаской косясь на дверь, как бы кто не услышал, загадочно произнёс Мюллер, но тут же осёкся.

– Вот как?! – удивился Борман – И что же вы сделали, чтобы менгрел Берия не арестовал вас? Знакомый хитрый огонёк всё ярче мерцал в глазах Мюллера.

– В мою могилу сегодня опустили пустой гроб, чьё содержимое составляют кости шести различных людей. Скоро на моей могиле установят мраморный памятник.

– А вы не соглашались, что хитрец, а, Мюллер! – сказал шутливо Борман. – До такого спектакля даже я не могу додуматься, правда, у меня другие пути к спасению.

– Я в этом и не сомневался, рейхсляйтер! – согласился Мюллер. – Такой человек, как вы, способен на многое, но Берлин окружён, это событие осложнит наше исчезновение из города.

– Оставьте свои страхи, Мюллер! – произнёс Борман. – Страх и надежда, запомните это, Мюллер, порой могут убедить любого человека в чём угодно.

– Я согласен с вами, рейхсляйтер! – вставая с кресла и направляясь к двери, сказал Мюллер. – Солдатские шинели ещё не сброшены с плеч, а победы иногда туманят людям головы.

– Вот именно в этот момент нам и надо уходить!

– Вы заглянули в мои мысли, рейхсляйтер! – обернувшись к Борману, сказал Мюллер.

– Вот и думай, Мюллер, что хочешь, – с усмешкой произнёс Борман.

С этими словами Бормана группенфюрер повернулся и скрылся за дверью.

Уже снаружи оглянувшись назад, на бункер, Мюллер с грустью на лице посмотрел на монолит цилиндрической формы и с неопределёнными чувствами сел в свою служебную машину, которая укатила его в гестапо.

22 часа 00 минут

Гитлер был утомлён трудностями, которые он пережил за проходящий день. Фюрер сидел за столом с картами, неподвижный взгляд его выпученных глаз заставлял некоторых присутствующих фиксировать взгляд на залитом электрическим светом поле. Они не могли знать, что Гитлер видел в настоящем будущие события, суть, как он полагал, и результат реализации его свободной воли. Он шёл сюда и знал, что это случится. Сомнения у него рассеялись. Каждый новый день приближал его к поражению, он хорошо осознавал его последствия для себя, но в данной ситуации предпочёл до конца оставаться фюрером. На скамье у стены сидел доктор Геббельс. Справа и сзади фюрера находились генералы Кребс и Бургдорф, рейхсляйтер Борман, госсекретарь Науман, посланник МИДа Хавель; адъютанты фюрера: Мейер, Гюнше. Люфтваффе представлял Белов, кригсмарине – адмирал Фосс.

– Мой фюрер! – генерал Вейдлинг, командующий обороной Берлина, стал говорить без утайки, демонстрируя Гитлеру большой лист бумаги, где выводились схемы направленных ударов Красной Армии. – У нас не осталось сил, которые смогли бы остановить натиск русских. Линия фронта, что проходит через Берлин, медленно, но верно приближается к центру города. Боеприпасов осталось на 3–4 дня, мы не в силах долго удерживать Берлин. Наши войска ждёт повторение той же ситуации, что я наблюдал в Восточной Пруссии, будучи командиром 41-го танкового корпуса. Мой фюрер! Я собственными глазами видел, как войска, скопившиеся на узком участке, терпели поражение.

Бледный Геббельс и растерянный Борман устремили свои вопрошающие взоры на Гитлера, но тот хранил молчание, пока сам не понял, что так дальше продолжаться не может. Самому Вейдлингу хотелось выкрикнуть фюреру слова, полные отчаяния: «Мой фюрер, ведь это сумасшествие! Такой большой город, как Берлин, с нашими силами и малым количеством имеющихся у нас боеприпасов защищать нельзя. Подумайте, мой фюрер, о бесконечных страданиях, которые должно будет вынести в этих боях население Берлина!»

– Вы очень храбрый генерал, Вейдлинг! – сказал фюрер. – По крайней мере, вы не приукрашиваете боевую обстановку, а докладываете так, как она и есть на самом деле.

– Но что нам делать, мой фюрер! – в речь фюрера Геббельс вставил свои фразы. – Героических усилий наших ополченцев мало, они постоянно находятся под мощным вражеским обстрелом, автоматные очереди врага косят их, как это делают с хлебом бауэры в пору урожая. Я думаю, мой фюрер, нам необходима внешняя сила, которая извне в корне изменила бы расстановку сил и пришла на помощь Берлину.

– Вы правы, доктор Геббельс! – произнёс Гитлер. – Силы, действительно, неравны. Берлин задыхается в тисках русских, но если мы, предположим, сдадим город сегодня, чьё пространство для нас и есть фактор силы, то что скажут о нас потомки завтра? Что мы трусы? Пораженцы? Я должен победить здесь либо погибнуть. Сбежать, как это сделал Геринг, значит, обречь себя на полное бесславие перед историей. Я уже не говорю о том, что с падением Берлина поражение Германии в этой войне неминуемо.

– Да, мой фюрер! – Геббельс сдался под доводами фюрера. – Наш Третий рейх не устоит, если в нём все будут ждать падения Берлина. Город является зримым символом рейха, с его сдачей русским можно будет смело ставить крест на немцах как нации. Берлин, и только он, определит судьбу немецкого народа. Большевики хотят ввергнуть рейх и Европу в хаос, используя последующие за этим безнадёжность и отчаяние, чтобы установить свою международную, скрывающуюся за маской большевизма капиталистическую тиранию. Никогда во время этой войны мы не позволим себе стать жертвой лживой и лицемерной объективности, которая столько раз приносила великие беды немецкому народу на протяжении его истории. Переменчивый рок войны не способен поколебать фюрера и нас. Фюрер призван историей, и мы не сдадимся, не бросим ружьё в мушку.

– Я присоединяюсь к вашим словам, Доктор! – сказал Гитлер – В Берлине происходят жуткие и опустошительные события, но жить надо и в опасности. Сдать город можно в любой момент, но этот шаг будет не в наших интересах. Военный потенциал рейха ещё не исчерпан, нам надо бороться до конца. Поэтому я предписал командующему 9-й армией осуществить прорыв кольца окружения и выйти в направлении Хальбе, Шперенберг, Лукенвальде, Тротенбритцен и соединиться с войсками 12-й армии юго-западнее Берлина. Генерал Кребс! – Гитлер обратился с вопросом к начальнику генштаба: – Где находится армия Венка?

– Да, генерал! – Геббельс, как и фюрер, обратился за разъяснениями. – Где сейчас эта армия, наш резерв империи?

– Мой фюрер! – стал отвечать Кребс – Именно об этом я хотел сказать. Она приблизилась к Потсдаму и помогла некоторым малочисленным отрядам выбраться из окружения. К сожалению, танкисты Конева теснят её. Мой фюрер! – помедлив, Кребс нашёл в себе мужество произнести неприятное известие. – Русские захватили Темпельхофский аэродром.

Всё это чрезвычайно встревожило Гитлера, он прямо оцепенел на месте. Геббельс и Борман невольно переглянулись, так как они оба окончательно поняли, что путь к бегству закрыт и наступает конец.

– Мой фюрер! – продолжал докладывать Кребс. – Кругом бушуют пожары, нам нечем тушить их. Не работает водопровод. Очень плохо обстоит дело со снабжением защитников города. Тюки с продовольствием, которые самолёты сбрасывали вниз, попадают к русским или сгорают среди развалин.

– Я так и понял, – Гитлер сделал для себя вывод, – что мои надежды на соединение Венка и Буссе развеялись, как дым. Что ж! Пусть судьба решит, как быть дальше! Судьба!

Гитлер оказался в положении, из которого, как он сам чувствовал, ему не выпутаться, но втайне от всех он руководствовался соображениями самосохранения.

Поднявшись с кресла, сгорбившийся Гитлер, сопровождаемый Геббельсом и Борманом, отправился к себе. Фюреру оставалось искать утешения у своей собаки.

Черчилль прекрасно понимал, что гитлеровский рейх доживает последние дни. Победителей судить не будут, а будут судить побеждённых. Но не это волновало прожжённого политика, старого мастера политической дезинформации. Англия постепенно теряла то место и вес в мире, которое она занимала до Мюнхенского сговора. Над обоими берегами Атлантики забрезжило звёздно-полосатое солнце Америки. Огорчаться многоопытному премьеру было чему. Трумэн не собирался становиться в его руках податливой игрушкой, он вёл свою, независимую политическую игру. Лидерство в западном мире оборачивалось для Черчилля младшим партнёрством. Он стал играть не по правилам, утратил блеск глаз хищника на охоте – «примадонны» прошлого должны были потесниться на политическом олимпе. Уход Гитлера создавал для Черчилля сложности, ему стала надоедать подстройка под Сталина и Трумэна, но их сближения он не желал. Парадокс! Наличие противника сплачивало коалицию союзников, а его военное поражение делало невозможным их дальнейшее сотрудничество. Старый остров, который первым поднял меч против нацистской тирании, в силу экономических причин вынужден был уступить своё место Новому Свету. В этот вечерний час Черчилля посетили невесёлые раздумья, и лишь узнав о предложении Гиммлера, он несколько оживился, оставив на потом свои думы. Несколько сбитый с толку этим известием, британский премьер созвал военный кабинет. На нём было принято решение согласовать ответ с американцами и со Сталиным, но Черчилль решил не откладывать это на завтра и созвонился с Трумэном. Звонок из Лондона застал президента США в Белом доме, за работой. Терпеливо выслушав из уст Черчилля о намерениях рейсфюрера СС, Трумэн вежливо произнёс в трубку:

– Я думаю, что Гиммлера надо заставить капитулировать перед всеми правительствами – русским, вашим и Соединённых Штатов. Я думаю, что мы можем обсуждать частичные капитуляции.

Черчилль: Нет, нет, нет. От такого человека, как Гиммлер, никакой частичной капитуляции. Гиммлер может говорить от имени немецкого государства, ежели подобное сегодня возможно. И поэтому мы думаем, что переговоры должны вестись со всеми тремя правительствами.

Трумэн: Совершенно правильно. Это и моё мнение.

Черчилль: Разумеется, речь идёт о частичной капитуляции на фронте, на гиммлеровском союзном фронте. И там Эйзенхауэру оставляется право принимать капитуляции, тогда Гиммлер, пожалуй, захочет капитулировать.

Трумэн: Да, конечно.

Черчилль: Вы это понимаете?

Трумэн: Полностью. Коли он говорит от имени общегерманского правительства, то и капитуляция должна охватывать все и она должна совершаться перед всеми тремя правительствами.

Положив трубку на рычаг, Трумэн откинулся в кресле и хищно улыбнулся. С этой минуты он почувствовал себя настоящим политиком, открывшим эру невиданных возможностей в закулисной игре, и разговаривать с Черчиллем теперь он будет на равных. Конечно! На конфронтацию со Сталиным, по крайней мере, в ближайшие четыре месяца, он не пойдёт, как не пойдёт и на частичную капитуляцию, как бы к этому опрометчивому шагу, чтобы вбить клин в американо-советские отношения, его не подталкивал британский союзник. Сердце Трумэна переполнялось радостью. Ещё бы! Над Америкой занимался век могущества, и делиться с Черчиллем секретами атомного оружия президент не собирался.

– Рейхсфюрер! – произнёс Шелленберг. – Вам необходимо отдохнуть, нельзя подвергать организм многочасовым перегрузкам.

Вопрошающе-спокойный взгляд серо-голубых глаз Гиммлера из-под поблескивающего пенсне заставил Шелленберга быть более настойчивым:

– От ночных бдений, рейхсфюрер, ваше лицо стало нездорово-бледным. Для вас это негативный симптом. Нации в этот решающий момент её истории нужен лидер, чьё здоровье не вызовет вопросов и ненужных кривотолков. В эти дни вы должны поберечь себя, сделать всё для спасения того, что осталось от нашего рейха.

Шелленберг успешно утешил Гиммлера, да и сам рейхсфюрер в Шверине чувствовал себя в относительной безопасности, вдали от Восточного фронта, полем боя, которого оказался Берлин.

– Ах, Вальтер, Вальтер! – Гиммлер осуждающе покачал головой – И как я мог решиться на такое? Вы, Вальтер, да, да, именно вы сделали меня изменником. Видит Бог, я не хотел отступать от клятвы верности фюреру, своими проворными действиями вы подтолкнули меня переметнуться к врагам Гитлера. О, боже! Я даже не могу представить, на что он пойдёт, когда узнает, что его предал верный Генрих! Что делает с нами время! Человек, чья фамилия заставляла в ужасе вздрагивать все покорённые рейхом народы, теперь вынужден метаться в поисках компромисса. – Но Гиммлер лукавил, и Шелленберг, вынимая из портсигара сигарету и закурив, это знал. Гиммлеру было заманчиво стать новым фюрером, он грезил этим и боялся, что на финишной прямой его опередят Геббельс или Борман. Как он их ненавидел! Ненавидел за то, что они не видели в Гиммлере лидера, равного Гитлеру. В последние два дня властолюбие захватило в свою сеть Гиммлера на самом краю бездны, куда из-за военного поражения должна была рухнуть нацистская империя. Но волшебство власти очаровало Гиммлера, рейхсфюрер хотел овладеть всеми её атрибутами сполна, она была не только необходимой, но и на случай падения Третьего рейха служила гарантией неприкосновенности его персоны, избавляла от желания свести с жизнью счёты. Но так было до сегодняшнего вечера. Посланный в бункер врач не справился со своей задачей и возвратился без Гитлера. Это повергло Гиммлера в уныние. Рейхсфюрер понял, что Гитлер разгадал его маневр, и этот проигрыш мог обойтись ему очень дорого.

– Вы не изменник, а герой, спасающий нацию в тяжёлый для неё час! – произнёс Шелленберг. – Изменник тот, кто с поднятыми руками бежит к врагу и сдаётся. Мы не собираемся сдаваться, мы поступим иначе. Вспомните, рейхсфюрер! Большинство офицеров СС пунктуально выполняло любой ваш приказ, не задумываясь над тем, какие несчастья и страдания эти приказы могут принести людям и народам. Вы должны достойно завершить эту войну путём переговоров и встать во главе антибольшевистских сил. Вы помните тот исторический факт, вернее, ту 12-ю статью позорного для немцев Компьенского перемирия, где увёртливые англичане предусматривали, «что германские войска, находившиеся на территории России, должны были вернуться в пределы Германии только тогда, когда союзники признают, что для этого настал момент, приняв во внимание внутреннее положение этих территорий». И после капитуляции 1918 года мы твёрдо знали, что в дальнейшем Англия одобрит наши перевооружения, лишь бы направить разрушительную энергию немецких солдат на русские пространства. Вы действуете в верном направлении, мой рейхсфюрер! Я не исключаю, что нечто аналогичное произойдёт и сейчас, но не в Советской России, а в поверженном рейхе! Строительство новой Европы должно обеспечить возможность большой войны против России. Даже в том случае, когда фюрер уйдёт из жизни.

– Иногда твои фразы, Вальтер, пугают меня! – сказал Гиммлер. – Но в одном ты прав – Запад не настолько глуп, чтобы отвергнуть меня и мои СС. Даже нападение Гитлера на западные державы в 1940 году было предварительным условием для последующих операций на Востоке. И англичане это знали, вели «странную войну» без военных действий, проявили полное бездействие воли и с потрохами сдали нам французов.

– Мы пока ещё сила, рейхсфюрер! – напомнил Шелленберг. – И эту силу вам надо разумно использовать.

– Хорошо, хорошо, ступай! – призвал к уходу Гиммлер. – Ты всё говорил правильно. Молодец, Вальтер! Для нашей несчастной Германии ты делаешь всё, что другому лицу было бы не по силам.

– Спасибо за лестные слова, рейхсфюрер! – направившись к выходу, напоследок поблагодарил Шелленберг. – Нам надо сделать всё, чтобы солдатская нога вражеского завоевателя не оказалась слишком далеко на западе. Германия больше не будет внушать миру тревогу, а станет надёжным заслоном на пути губительного вихря большевизма.

Шелленберг оставил Гиммлера в одиночестве, и тот пятернёй левой руки схватился за голову. Участь висельника его не прельщала, и в смятении чувств он стал про себя размышлять: «Неужели Запад откажется иметь дело со мной? Что тогда, Генрих? Бегство. Куда? Твои приметы знает любая собака, тебя непременно найдут, объявись ты в нейтральных странах или в пещерах Альп». Внезапно перед внутренним взором рейхсфюрера, как на полотне живописца, предстал зимний пейзаж лесного массива. Морозный воздух пьянил, но это была не экскурсия, а эксперимент. Как давно это было? Гиммлер наморщил лоб. Всё правильно, так оно и было. Февраль 1944 года. К югу от Гомеля три дивизии СС очистили обширный район от партизан и местных жителей, большая часть которых была угнана в Германию. Ответственность за проведение этой сверхсекретной операции, санкционированной лично Гитлером, была возложена на оберштурмбаннфюрера СС Генриха Ойле. На место испытаний, а им была выбрана болотистая чаща, где и была установлена атомная бомба «Локи», съехались физики-ядерщики, руководство «Аненэрбе» и лично он – Генрих Гиммлер. Никто не был уверен, что взрывное устройство сработает как положено, но фюрер настоял на его практическом испытании. Что он в ту минуту испытывал, когда в бинокль созерцал эту штуковину, Гиммлер уже и не помнил, но напряжение ощущалось везде – в специально построенном бункере в десятках километров от бомбы, в бараке с политзаключёнными. Тут же неподалеку были размещены несколько автомобилей, животные. Но этим дело не ограничилось. По прямому распоряжению Гиммлера эсэсовские сапёры возвели ещё несколько железобетонных построек со стенками различной толщины. Люди в серых костюмах и в чёрных мундирах СС столпились перед пультом, на который выводилась информация с многочисленных датчиков. О составе воздуха, о качествах почвы, что подвергнется уничтожающему удару. Всё было готово на высшем уровне. В 11 часов утра по берлинскому времени бомба была взорвана. Всё, что своими глазами потом увидел Гиммлер, не поддавалось никакому описанию. Таких разрушений не могла произвести вся люфтваффе Геринга. В радиусе нескольких километров лес был спалён начисто, местной природе ещё повезло, что глубокий снег, что выпал накануне испытания, остановил распространение радиоактивного пожара. От барака не осталось и следа, ударная волна прошлась по нему и вмиг его уничтожила. Вместо барака на земле остались обугленные скелеты людей, в ту же субстанцию превратились и обречённые на смерть животные. Взрыв чудовищной силы превзошёл самые смелые предположения задействованных в проекте учёных. Они торжествовали, радовались, обнимались. Железобетонные сооружения сохранились, но превратились в источник смертоносной радиации. В самом лесу Гиммлер наблюдал столкновение льда и снега, и эта картина привела его в мистический восторг. Будучи сторонником теории «мирового льда» австрийца Гербигера, рейхсфюрер воочию наблюдал грандиозную имитацию сотворения мира. Для полноты наблюдаемой картины только не хватало прибытия ледяных великанов с другой звезды. Гиммлер был потрясён происшедшим, взрыв никак не укладывался в его представления о гигантских катаклизмах, он превосходил все оптимистичные расчёты военных специалистов из СС. Скорее он говорил о возможной эволюции мироздания, что до времени произошла в необозримых просторах вселенных. Именно так должны были складываться облака и спирали, которые после охлаждения расплавленных частичек льда превращались в звёзды, планеты и их спутники. Сам человек произошёл не от обезьяны, а, как считал Гербигер, от «космического семени», суть жизнестойкая протоплазма. Но здесь космического творения не случилось, оно было вызвано людьми искусственно, что и привело к неотвратимым стихийным последствиям для данной местности. В то утро Гиммлер обратил свой взор на природу: внизу простиралась чёрная земля, вверху – белое небо. Картина Апокалипсиса! Рейхсфюрер понимал, что фюрер не удовлетворится устным пересказом увиденного, он потребует образцы и фотоснимки, подробное описание местности до и после взрыва. Для этих целей Ойле послал в эпицентр взрыва солдат штрафных частей, которым по возвращении оттуда пообещал свободу. Они охотно пошли, не зная, что подвергли свою жизнь необратимым последствиям, позже получившим наименование «лучевая болезнь». Из бункера Гиммлер наблюдал за их работой, делился с Ойле своими мыслями, а после того как он получил желаемое, он хладнокровно отдал приказ немедленно расстрелять возвратившихся солдат и захоронить их в братской могиле. Но фюреру не нужна была радиоактивная земля, земля на востоке ему нужна была для колонистов – естественная и незаражённая. Вскоре серийное производство «чудо-оружия» попало в руки Бормана, а Гиммлеру распоряжением фюрера был заказан путь в тайны атомного проекта. Видение ядерного пожарища исчезло, Гиммлер очнулся, в очередной раз удивившись, какие игры с человеком может вести его сознание. В комнате было тихо. Наступало 26 апреля 1945 года.

Примечания

1

Министр иностранных дел Японии.

2

Горничная Евы.

3

Подруга Евы.

4

Портниха.

Content

Владимир Науменко
Код Адольфа Гитлера. Апрель

Глава 1

Берлин: весна 1945 года

Час спустя. Берлин. Тюрьма Плётцензее

19 апреля 1945 года. 12 часов 33 минуты

Глава 2

20 апреля 1945 года

Приемная рейхсканцелярии

16 часов 00 минут

21 апреля 1939 года. Берлин. Рейхсканцелярия

Глава 3

21 апреля 1945 года. Москва, Кремль

15 часов 00 минут

Час спустя

17 часов 45 минут

21 час 00 минут

Глава 4

22 апреля 1945 года

12 часов 00 минут

17 часов 00 минут

Глава 5

23 апреля 1945 года

14 часов 00 минут

15 часов 00 минут

23 часа 40 минут

Глава 6

24 апреля 1945 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10

18 часов 00 минут

Глава 7

25 апреля 1945 года

Москва, Кремль

Вашингтон. Белый дом

22 часа 00 минут

Примечания