Липскеров Дмитрий

Feliks ubil Laru

Дмитрий Липскеров

Феликс убил Лару

РОМАН

2024

Посвящается моей жене

Екатерине Липскеровой и всем женщинам, в трудный час последовавшим за своими мужьями.

Содержание

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

1.

Определённо и точно: люди не могут родиться равными.

Невозможность этого установлена уже жившими многие поколения назад со стопроцентной вероятностью. Многочисленные исследователи и философы пытались доказать обратное, но были опровергнуты как современниками, так и будущим многомиллиардным миром. В самом деле, как можно уравнять ангольского новорождённого с врождённым рахитом в анамнезе с урождёнными монакскими князьями или их новорождёнными наследниками, окружёнными сотней врачей со степенями?

Бедного, иссушенного до костей бедуина, блуждающего среди океана песков, и шейха, властвующего в каком-то богатом эмирате, изобилующем нефтью, распыляющего миллиарды на фейерверки и стремящегося стать восьмым чудом света, уравнять никак нельзя… А что уж сравнивать американских Рокфеллеров и их потомков с некими российскими Ивановыми, бывшими до 1861 года крепостными и сегодня живущими в тех же условиях, в каком-то закоулке России, где председателем колхоза является некий Пышкин, а военкомом – майор Прыткий И.И.

Деньги в том краю, звавшимся Михайловской областью, некогда видели только по единственному в поселке телевизору, в программе «Поле чудес», когда купюры доставали из черной коробки. Глядели по телику жида Моисеича у него на дому, оставшемуся от родителей. Все свои телики давно продали и прогуляли. Только Моисеич не давал пропить рабочий аппарат, кричал как оглашенный, размахивая при этом длинными руками как мельничными лопастями. Люди соглашались, что без новостей и футбола никуда. Так вот, телик смотрели у еврея – страстного путешественника по родному краю и защитника отечественного телевизора «Рубин-205».

Не видя месяцами рублей, пропивали металлолом, остатки шифера с колхозных крыш и то, что Моисеич натырит или наменяет в походе по необъятным просторам. А уж он, как им казалось, тырить умел, хотя свидетелей тому не имелось. Ну и сидишь ты с пацанами на могучем дубе, упавшем в прошлогодний ураган на опушку леса имени Ивана Франко, потребляешь самогон по прозвищу «Горыныч», накапанный за неделю старухой Нелюдимовой в две четверти стекла. Отламываешь шматы от изъятого у Моисеича пахнущего коммунизмом круга моженской колбасы вприкуску с ядовитой белой головкой зеленого лука, пережевываешь железными зубами весь этот микс, басишь матерными частушками, а потом –в драку, в нее, в великую русскую бучу, сладчайшую своей бессмысленностью и жестоко радостную.

Особенно жиду Моисеичу доставалось по пейсам, да и по другим еврейским признакам – окороченным – тоже. Но краеведа и добытчика не мучили до смерти – берегли за ценный саквояж, в котором всегда имелось многое, типа сала, пусть и бараньего, механической рулетки, ножичка восточного с изогнутым лезвием и завитой ручкой из чьего-то рога, которым сало резать, или же странных часов-луковицы, серебряных, играющих музыку «Союз нерушимый республик свободных…» и при желании отстукивающих время.

– Репетир, – объяснял Моисеич. – Минутный.

Часто находилась под подкладкой саквояжа слегка пахнущая польским самогоном балтийская селедка в промасленной бумаге – для тех, кто пузырем настоящей беленькой разживется. Так-то селедку берегли. Только под чистую… К ночи приползаешь к Нюрке под пахучую подмышку, чего-то прогундосишь ей в толстомясое ухо – и отъезжаешь тотчас как на велосипеде: в сон, мятежный и короткий, с шугняками на заре и жаждой немедленной намыленной петли на свою тощую шею… Но после пяти густых глотков капустного рассола жизнь выравнивается. Почти. А почти – потому что Нюрка исподтишка кулачищем по темечку огрела за украденную тысячу, двумя пятисотками, умыкнутыми мужем для приобретения первача. А деньги были отложены на перегной, огород подкормить… И здесь еще в хату стучатся, да так нагло и громко, что точно не товарищи пришли на опохмел, а по делу важному кто-то, может страшному: может, с битами и дробовиками кто забрел, или менты арестовывать прибыли за ворованный шифер… Но нет, все серьезнее, так как на пороге – лично военком майор Прыгучий И.И. и собственной персоной председатель родного колхоза «Путь» Пышкин.

Прыгучий прибыл в форме и почему-то в пилотке с красной звездой, видимо где-то фуражку похерил по пьяной слабости… Ивановы, как их природа продиктовала, – тотчас в ноги кланяться местной аристократии, а предколхоза покраснел вдруг щеками – и ну покрикивать:

– Ета вот!.. Ета вы!.. Ето ты! – и Нюркиного мужа глазами гложет, галстук свой, разрисованный золотыми львами, теребит.

– А шо я? – дивится Иванов.

– А то! – грозно взрычал военком. – Повестка тебе! В армию!

– Какая-такая повестка?! Во дают! Тоже с похмела? Товарищ военком, так служил я уже! – удивился Иванов, успокаиваясь немного от возникшего недоразумения. – До законного своего дембеля дослужил, сержантом в гвардейском…

– Война, хлопчики, – прошептал Пышкин и тихонько заплакал, капая слезами на золотых львов.

– Какая такая война?! – охнула Нюрка.

– Та не может быть! – вскричал Иванов и рыгнул с душком от капустного рассола. – С кем?! С Псковом или Новгородом? В Европе и Америке вроде всё завоевали! Ха-ха! Москвы нет…

– С Еропкинской областью! – кратко ответствовал военком, снял пилотку, отер ею лицо, да так неловко, что красная звезда в кровь расцарапала ему лоб.

– С соседями война. Так что, Иван, собирайся! – А Нюрке: – Ты подмогни мужу! – и повестку Ивану Иванову протягивает с печатью. Практически сует в мозолистую пятерню.

Иван документ принял, вчитался, а Нюрка как закричит, как запричитает: мол какого хера еропкинским надо, да в Ивана вцепляется – мол, не пущу, хоть режьте. Иван жену отодвигает и говорит ей серьезно:

– Бумага государственная! Не видишь? Печать гербовая!

Нюрка утерла сопли подолом, показав мощные ляжки, одетые в розовое, всхлипнула и вопросила кого-то: – Как же? У меня родители в Еропкинске!.. Родственники и племянники. Кешка да Сережка! Оба рыыыжиие! – и выть опять принялась.

– И у меня домик там есть, – признался себе под нос Пышкин. – Дитенок малый…

– У вас же здесь трое взрослых! – вспыхнула гневом сквозь вытье Нюрка. – Как же так, товарищ?!

– Не без греха, – покачал головой Пышкин. – Хочешь – кинь камнем в меня! Да и по должности имею право, хоть и неписаное.

Прыгучий промолчал, так как у самого имелись планы, после отставки переехать в Еропкинскую область да дом мощный поставить возле искусственного моря, бычка ловить и вялить. Но, как говорится: пришла беда – отворяй ворота!

– А кому еще повестки? – угрюмо поинтересовался Иван Иванов. – Мля, это в племяшей стрелять понадобится! Хотя тещу бы угондошил зараз, без повода…

– Ванюшаааа! – вновь заголосила Нюрка.

– Всем, у кого детей нет! – пояснил военком.

– Так у всех в поселке есть, – возвестил мобилизуемый. – Делать-то уж десять лет как нечего. Народец и старается от скуки… А, вспомнил! У Моисеича нет! С жидом пойду хоть на две войны, не пропадем!

– Приказ евреев не призывать! – четко доложил военком. – Тем более он у нас один остался. Достояние! У Патриархии четкое решение на сей счет!

– Евреи вам дороже русских?! – возмутилась Нюрка. – Не жаль вам русского мужика… Или Моисеич занес вам сберкнижку, вместо охранной грамоты?!

– За клевету и посадить можно, – предупредил военком Прыгучий.

Нюрка слегка притихла, запахнула поглубже разошедшиеся полы халата, дабы ложбину между пудовых грудей прикрыть.

Коротко пронаблюдав за этим действием, Пышкин взволновался, в штанах зампреда слегка напряглось и он про себя почти сердцем заматерился, как истинный литератор представляя, что кабы не война, он бы к Нюрке… И враз понял, что война на руку, на руку родная: Иван в блиндаж – а он к Нюрке, дабы полежать щекой на ее могучих чреслах и помять сдобу бабьих грудей, разрядиться и успокоится на время… Чуть в пляс не пустился по такому выводу.

Те же похотливые картинки взволновали и военкома Прыгучего И.И. Он заметил реакцию руководителя колхоза Пышкина, но сказал себе: мы не гордые, будем месить Нюркину плоть в очередь.

В это время настроение гегемона Иванова резко изменилось, лицо ощерилось как у загнанного лиса, и он, брызгая похмельной слюной, заорал Нюрке в самое лицо, что кабы не ее пустобрюхость, то нежился бы Иван Иванов под августовским солнышком пьяненький и в ус не дул!

Страшно ни тогда, когда мужики насмерть дерутся, а когда здоровенная баба избивает тщедушного мужа. Тихо, без криков – только ухает при каждом попадании кулака по мордасам, словно дрова рубит:

– Ухх!

Иван почти не уворачивался от побоев, даже когда упал под их натиском на пыльную землю, прямо в куриный помет лицом, но здесь спохватились и военком, и Пышкин, бесстрашно бросившись мужику на помощь, понимая, что если Нюрка что-то, упаси господи, сломает мобилизуемому, то плану по набору пламенных бойцов на войну грозит невыполнение.

– Стрелять буду! – истошно заорал военком, но, получив в ответ Нюркиным кулаком в нос, в мгновение залился кровью. И на лбу ссадина кровоточит, и из носу кровавая Ниагара.

Конечно, человек полагает, а Господь располагает…

В эти мгновения драки на поселок городского типа при Лесе имени Ивана Франко под ноту «ля», переходящую в «си», упала тяжелая ракета «Ермак». Из-за этого происшествия на этом месте и секунде история поселка, история Ивана Иванова и Нюрки его жены, председателя колхоза Пышкина и военкома Прыгучего И.И. заканчивается. Смерть и переезд на небеса произошел во всем районе синхронно. Все – и люди, и звери, движимое и недвижимое – сгорело в адском огне еропкинской ракеты. Никто не спасся. Даже памятник Ленину – бронзовый – расплавился в огромную лужу.

Хотя нет, вру! Один человек все же уцелел.

Абрам Моисеевич Фельдман, держа в руке саквояж с важными вещами, уже пять часов шел по теплой августовской дороге в сторону заповеданной ему Всевышним земли. Он пел старинную еврейскую песню на идише о сладкой девушке Рахили и был светел ликом, хотя под густой бородой и пейсами разглядеть это было невозможно. А чуть позже он в который раз подумал, что никакого равенства не существует, а существовать должен лишь закон. И не только Божий, но и человеческий. Вот перед законом должны быть все равны. И ангольский сын, и монакские князья, Рокфеллеры, шейхи всех мастей, раввины и даже Ванька Иванов, русская сволота, право имеет…

Но где ж сыскать этот закон?.. И равенство невозможно, и закона, считай, нет. Но правда будет выше.

2.

Абаз родился в киргизском ауле в семь утра с минутами. Ничего особенного в рождении младенца не случилось: вытащили, обтерли – и к мамкиной сиське присосали. Нарекли мальчика Абазом в честь деда и оставили спать в юрте, где родственники новоявленного на этот свет остальной большой семьей уходили на ночь к духам.

Хотя одно событие можно вспомнить. Кто-то из семейства, а именно – Арык, дядя Абаза, казалось, туповатый житель степи, забыл в юрте открыть отдушину на ночь, и все семейство, чуть было не угорело и не осталось с духами на преждевременную вечность.

Проснулись оттого, что вообще лишенный Аллахом возможности спать неистово орал новорожденный Абаз, возвращая души семьи на места, в тела им предназначенные. За это происшествие, а именно – за спасение жизней тейпа мальчика Абаза любили, и рос он в степи вольготно, будто байский сын.

Нельзя сказать, что семья Ашрафовых жила бедно. Нет. Но и не зажиточно точно – так, крепкие середняки. Работать умели и до наступления капитализма ни у кого не одалживались.

Аул был небольшим, но стационарным, жители поселения не кочевали, вели оседлый образ жизни. Старики помнили времена советского интернационализма, когда в ауле проживали и таты, и казахи. Много кого помнили аксакалы.

Жил среди них в относительно недавние времена и русский человек Олег Протасов с женой. Мужик почти молодой, хоть и абсолютно лысый, с многочисленными вмятинами в черепе. Родом из-под Вологды, село Колья. Когда-то он был кадровым военным, но много чего знал полезного из обычных ремесел. Научил пастушье племя кузнечному делу, приволок на ослах, еще при Хруще, сломанный трактор, починил его, сам же на нем и пахал.

Но скудные киргизские земли, словно столетние старухи, в ответ на вторжение ничего не родили, пригодны были лишь для прокормления степными травами низкорослых лошадок, мелкого скота и птицы.

Протасов пробовал добывать мед, построил пасеку и уехал в Россию за пчелами-медоносами. Привез почти две тысячи особей, дюжину маток, да и выпустил в степь и сел ждать… Но ни в этот день, ни в следующий пчелы не вернулись, ни одна из добытчиц не прожужжала над чутким ухом.

И за целую неделю насекомых, кроме мух, в ауле не наблюдалось… Протасов продолжал ждать: не пил, не ел – все глядел в небеса… А через десять дней на аул налетели соседние поселения с категорическим желанием отомстить соседям за искусанные экзотическими насекомыми лица и другие части тела. Лица киргизов, и так круглые, стали похожи на протухшие тыквы, а глаза-щелки почти закрылись от тяжести опухлостей. Требовали на расправу русского.

Грозные, несмотря на физические увечья, кривоногие, сидящие в седлах лошадей ростом с пони как на унитазах, они по старой традиции махали найзами – копьями по-русски – и натягивали луки для стрельбы. Кто-то и современным стрелковым оружием угрожал. Военные приготовления сопровождались улюлюканьем и посвистами соловьев-разбойников.

Протасов вышел на войну один. Поманил пальцем главного, тот лениво доскакал на своем жеребчике и остановился в метрах десяти от русского. Протасов улыбнулся и не поленился сам подойти к вожаку орды. Потрепал лошадиную морду, приговаривая:

– Горбунок, точно Конек-горбунок!

Лошадка в ответ на ласку осклабилась желтыми зубами, хотела было даже заржать дерзко, но передернутые поводья, больно растянувшие губы, заставили ее умерить пыл и вернутся в стан завоевателей.

Киргизский богатырь за такую панибратскую выходку размахнулся блеснувшей на солнце секирой, оставшейся от прапрадеда, и обрушил ее на голову русского. Но тут Господь явил чудо. Протасов молниеносно поднял над лысой головой руку, словно защищаясь от неминуемой смерти. Все зрители, ждущие рассечения тела, охнули, но чудо и состояло в том, что не русский распался надвое, а сама древняя секира прямо по металлу развалилась пополам, и острое железо упало под ноги Горбунку.

Оказалось, что чудо все же было явлено не Господом, просто у русского имелся нож дамасской стали, которая не только местное железо резать может, но и бриллиант на части поделить.

Волшебный дамаск перекочевал в короткопалые руки киргизского богатыря, еще ему был передан пистолет «ТТ» с полной обоймой.

Вождь просиял опухшим лицом, спешился и передал лошадиные поводья Протасову:

– Дар. За пистолет. Жалко секира, хороший был! Прапрадеда Изыльбега.

– Пойдем Горбунок…

Сделка ради мира была заключена, орда из соседнего становища отбыла восвояси, а в ауле вновь стало тихо и спокойно. Только пустые улья смущали и старых, и молодых.

Протасова вызвали к самым ветхим и мудрым, и старейшины попросили его уйти по любой дороге. Собрали русскому еды, ковер подарили, проявляя прощальное дружелюбие.

– Олег бек, – объясняли свое решение старики, – жили мы вековыми устоями – так и останемся. Цивилизация не прилипает к нам.

– Перестройка! – попытался Олег.

– Перестройка – как у старика член стойка! Уж прости!

Пир закатили на проводы знатный. Наварили и нажарили бараньего мяса вдоволь. Пахло так густо, что все шакалы заскулили в степном мраке.

Опились киргизы кумысом и заныли степные песни, чуть струны на комузах не оборвали. А когда все потихоньку угомонилось и соплеменники хором захрапели, когда костры пред тем, как умереть, вспыхивали на мгновенья гаснущим углем, когда луна открылась полной наготой, Протасов вывел под ночное небо всю свою семью. Усадил жену на киргизского конька, сам примостился сбоку и прошептал лошади в самое ухо:

– Давай, Конек, полетели домой.

В ночи было не рассмотреть, как Конек улыбнулся, разбежался по жесткой степной траве – да и полетел в сторону луны, в Россию, где дым отечества так сладок и приятен.

Не успел аул отрезветь от кумыса, как случилось невероятное. Что-то происходило в степи, что-то темным огромным по площади шаром летало над протасовскими ульями, то разделяясь на части, то вновь сходясь в темный бесконечный вихрь. Гул наполнял всю степь массированной авиационной атакой…

Но неожиданно шар, как и появился, исчез, словно сдуло его ветром. Жители бросились к русскому наследию и обнаружили сотню ульев, гудящих тракторами и наполненных прозрачным, как янтарь, медом.

Вернулись все-таки пчелы.

Кинулись к юрте русского – нашли пустоту.

Поцокали языками, подергали волоски из бороденок… Чего уже тут…

Мед собрали и продали в городе Чолпон-Ата за приличные деньги. Подарили трехлитровую банку Чингизу А., который, как говорили, был летописцем их страны и жил в настоящем каменном доме. Их на город было всего два. Во втором радовались жизни казахи-бандосы, называющие каменный дом рестораном.

Вырученные от меда деньги потратили на печь для обжига кирпича и отбыли восвояси. Киргизы какое-то время каялись, что так обошлись с русским, и решили в честь Олега переименовать поселение. Раньше был просто Аул. Теперь стал зваться Протасовым аулом. О моральной неловкости в ситуации с русским подвижником вскоре забыли.

Пасечником над пчелами поставили Арыка Ашрафова, который когда-то чуть было не погубил свое семейство угарным дымом. А в медовом деле такой навык был необходим. Дым для меда – что кислород для человека в космосе.

Арык неожиданно для всех оказался талантливым пчеловодом, пасека приносила хороший доход.

Дядя Абаза выписывал из Москвы книги по пчеловодству и оттого стал знать русский язык лучше всех в округе.

Уже через два года протасовский мед получил на ВДНХ первую премию и вместе с ней автомобиль «Ниву» с полным приводом. Аул зажил богато и в поселении открыли даже небольшую школу, в которую со временем пошел учиться и Абаз.

Мальчик совсем не казался смышленым, в точных науках не понимал вовсе, лишь на уроках музыки мило пропевал вокализом (без слов) киргизские песни. Да еще и рисовал, как говорил родителям юный учитель, «гармонично абстрактно». Что это значило, учитель и сам объяснить не мог, но считал большим плюсом в художественном осмыслении Абазом мира.

– Кому нужен нарисованный дом? А кому человек? Миллионы художников во все времена писали предметно – ну и где они? Абстракция спасет киргизов!

Каков экстремист!

Благодаря печи для обжига кирпича в ауле научились строить более фундаментально. Получив возможность есть по потребности и без нее, народ округлился. Люди стали покупать японские телевизоры, вместо кумыса пить джинтоник и повадились ездить в городской ресторан – блудить там и трясти мошной.

Родители забрали Абаза из школы, будучи уверенными, что не впрок она ему, коли не липнут знания. Да и говорил мальчик к своим одиннадцати годам односложно, хоть и впопад… «Да», «нет», хорошо» и еще что-то простое.

Городской врач в прошлом году пришел к выводу, что Абаз развивается не столь фундаментально и линейно, и совсем не по школьным направлениям, но то, что в нем есть глубокая эмоциональная составляющая, готовая стартануть ракетой, доктор был уверен и стоял на том, что Абаз еще проявится.

– Электричество творит чудеса! – пропагандировал областной профессор. – Триста шестьдесят вольт в височки – и новый Капица!..

Подростка пристроили подальше от электроэнергии, к дяде на пасеку, разросшуюся до нескольких сотен ульев, но Абаз, казалось, никакой любви к пчелам не чувствовал, хотя работал исправно.

– Странный мальчик: красивый, но без ума! – сетовал дядя Арык, теперь уже знатный в ауле человек. У него на пасеке трудились даже гастарбайтеры – казахи и пара белорусов. – Странный. Такой наша бабка Адыр была… А кто не странный? Я вот вас чуть на тот свет не отправил! Я тоже странный!

– Дурак ты! – ответил одноглазый отец Абаза. – Сам без ума!

Пасечник обиделся на брата, и они подрались – жестоко: били кастетами под ребра по очереди. Сначала старший, а за ним другой старался почку расплющить. Потом Арык упал, Его стошнило черной кровью, и отец Абаза остановился. Он совсем не понимал, зачем дрался с младшим братом так по-зверски, с такой злобой. Наверное, я тоже странный, решил. И без ума…

Уже много лет спустя отец Абаза понял, что чувство глубокого несчастья, разочарованность в единственном сыне вдруг вырвались из него и обрушились на родного брата.

Потом он долго плакал ночами, роняя огненные слезы из пустой глазницы, а Абаз неосознанно впитывал их горечь, в которой перемешались жизнь отца с каким-то неизвестным будущим подростка.

Арыка увезли в больницу, старейшины предъявили отцу Абаза претензию за упущенную выгоду, конфисковав двадцать баранов, а в милиции хулигану пообещали реальный срок. Но дядя Арык отказался писать заявление на родича, и конфликт потух – вместе с былым теплом друг к другу на весь оставшийся век.

Между тем дела на пасеке пошли даже лучше, чем при дяде Арыке, залечивающем вдалеке от родного аула сломанные ребра, проткнувшие легкое. Хорошо работали казахи, справно вторили белорусы. И Абаз помогал, как взрослый.

Здесь коротко необходимо рассказать про Бекжана – одноглазого отца Абаза, старшего брата Арыка.

Родился он здесь же, в ауле. Немного учился, но много работал. Был местным строителем и клал из кирпича-сырца небольшие домики. Кирпич приходилось резать из глины, смешанной с соломой, потом поливать в определенные промежутки времени, чтобы не засох. А из-за палящего солнца получался на кирпиче керамический отблеск. Последним этапом необходимо было еще обложить отформованный полуфабрикат подожженной соломой и обжечь его.

В отличие от своего сына, Бекжан слыл натурой умной и романтической, немножко сочинял стихи, красиво их читал, чем привлекал молодых девушек. У него были правильные черты лица, и ему не составило труда найти спутницу жизни – юную Сауле, которая вскоре и родила Бекжану сына Абаза.

Собственно, ничего особенного в судьбе Бекжана не проглядывалось, жизнь как жизнь, такую проживают до смерти миллионы. Если бы не одно событие, случившееся с молодым мужчиной в конце восьмидесятых.

Ехал Бекжан на арбе, груженной соломой, к Протасову аулу, поскрипывали колеса, вздыхал усталым старичком ослик, и весенние птички чирикали свои простенькие песенки. Сердце Бекжана вторило природе. Он лежал на спине, лицом к Вселенной, и слагался в его душе славный стих, который он собирался посвятить возлюбленной Сауле. И когда поэзия подарила его вдохновению последнее четверостишие, он поблагодарил Аллаха и высокое небо за соавторство:

– Рахмат!

Однако гонораром для Бекжана оказалось нечто совсем не поэтическое, а то, что со скоростью света прилетело из вечности и попало ему в левый глаз. Это прилетевшее было настолько раскаленным, что глаз мгновенно вскипел и тотчас вылился из глазницы тухлым яйцом.

Бекжан потерял сознание, а очнулся только на следующий день – в областной больнице и с замотанной в бинты головой.

– Что это было? – спросил он, немного придя в себя, вспоминая происшедшее.

Дежурный врач пожал плечами и ответил, что, вероятно, это металл.

– Может быть, дробь, – добавил он. – Очень маленькая штучка… Или картечи кусочек…

– Покажи!

– Так нет у меня. Не я вытаскивал, а главврач послал дробину на исследование в Институт физики!

– Это к чему?..

Месяц изучали на уровне республики, но в конечном счете отослали с гонцом в Москву, в МИСИС, Институт стали и сплавов. Даже высокого класса литейщики металл не опознали и сказали, что в этом кусочке их сплавлено несколько, но в менделеевской таблице все до одного отсутствуют. Ничего похожего… Подключили курчатовцев и частных знатоков, и вскоре пришли к заключению, что это объект внеземного происхождения, что кусочку сплава не менее тринадцати миллиардов лет. И что этот крошечный метеорит – самый старый, который когда-либо падал на Землю.

Засекреченный руководитель Курчатовского института, узнав о событии, приведшем к такому беспрецедентному открытию, велел выяснить имя, потерявшего глаз, и научным советом метеорит нарекли «Бекжан». Позже американцы предлагали миллиард за гостя из далеких галактик, но у русских своя гордость – значит, и у киргизов она тоже своя… Как у русских…

Бекжану от института пришел перевод на 12 рублей как компенсация за утраченный глаз. Купил Сауле латышские серьги из модного пластика, а себе – темные очки, производства местного кооператива.

Позже метеорит исчез в неизвестном направлении. Тогда воровали все и всё.

На этом единственный славный эпизод в жизни Бекжана заканчивается, уступив место тихому житию маленького человека, с его маленькими счастьем и горестями. Одной из таких горестей случился сын Абаз – казалось, умственно отсталый. А неизменным счастьем всегда оставалась его возлюбленная жена Сауле, самый прекрасный свет степи, его бесценный цветок.

В ауле произошло несчастье. А где не происходит плохого…

В последние миллионы лет в мире почти ничего не меняется. Флюиды добра хорошо усваиваются и перевариваются флюидами зла.

На Протасов аул, почти сметя его до основания, налетела песчаная буря. Словно живое существо, особо жестокое, она запросто срывала юрты с вбитых в почву кольев и уносила их на запад вместе с целыми семействами, находившимися внутри. Смерчами закручивала в небе десятки людей, всю блеющую от ужаса живность, почти по-человечьи кричащих от ужаса ослов, возносила все и вся в небо и бросала живое о жесткую степь, будто обратно сеяла мертвое, из которого никогда не произрастет живого.

В этой природной бессмысленности спрессованного зла канула в историю Протасова аула большая часть его жителей вместе с созданными ими строениями. Погибла печь для обжига кирпичей и протасовская пасека, известная во всем бывшем Союзе. Десятки тысяч мертвых пчел усеяли всю окрестность крошечными скорченными трупиками.

В этой природной катастрофе погибли и родители Абаза – одноглазый Бекжан и прекрасная Сауле.

Их хоронил дядя Арык, который на момент катастрофы отсутствовал в ауле: заключал контракт на стеклянную тару для меда, чтобы налаживать экспорт. Сын брата Абаз, племянник, во время засыпания тел покойных землей наполовину с песком вдруг проникновенно запел – и столь прелестным показался его голос, что трое ангелов, сидящих неподалеку, заслушались. Правда, один отличался от остальных. У него между ног что-то висело непристойное. Дядя Арык пытался ощутить горе, прочувствовать его на языке, как перчинку, но после драки с братом Бекжаном на трех ребрах с правой стороны стояли титановые пластины. Не чувствовал брат горя, совсем…

Уныние овладело всеми оставшимися жителями Протасова аула. Каждая семья потеряла большую свою часть. А многие целиком, вместе с младенцами и стариками, отправились в царство Джаханнама – или к духам улетели. Наверное, те, кто не слишком пропитался исламом.

В те времена уже никто никому не помогал. Власть была злейшим врагом людей, даже большой криминальный авторитет Алымбеков, родившийся здесь же в ауле, заехал лишь на час постоять на кургане, чтобы получше рассмотреть, погибшую родину. Денег он аулу не дал – лишь сто долларов и несколько тысяч сум на поминки.

– Противное Аллаху место! – изрек он, сел в бронированный «Мерседес» – и забыл место своего рождения. Как казалось, навсегда.

Жизнь в Протасовом ауле сначала замерла, а потом и вовсе умерла. Оставшиеся в живых уехали в другие области, дядя Арык полетел в США на работу консультантом по пчеловодству, в штат Калифорния, Абаза с собой не взял, так как подросток просто куда-то исчез, а подписанный контракт надо исполнять.

Какое-то время по остаткам аула бродили шакалы, принюхиваясь и поскуливая, но в воздухе пахло только сухим песком. Лишь где-то вдалеке, может быть между небом и землей, плакал от горя одинокий комуз.

Кто на его струнах выплакивал свою тоску?

Казалось, лишенный речи и нормального ума, Абаз, сын Бекжана и Сауле, остался в мертвом поселении и каким-то чудом выживал без еды и воды. Хотя воду он вскоре откапал, а шакалы притаскивали подростку убоину: тушканчиков и зайцев. Видать, так велели ангелы. И тот, у которого между ног висело, тоже.

Абаз не стал восстанавливать родную юрту, слишком большую на одного, сложил из развалин себе достаточное жилье, натаскал в дом множество книг и читал их с утра до вечера. Ближе к ночи подросток играл на комузе и едва слышно пел. Но, должно быть, Всевышнему и так все хорошо слышно…

3.

Абрам Моисеевич Фельдман продолжал быстро двигаться к городу Кшиштофу. Если взглянуть на глобус, то этот путь совсем не был кратчайшим к благословенному Всевышним Израилю. Но не все, что коротко, то правильно и хорошо. Иногда длинная нитка в руке портнихи может позвать себе жениха с проезжей дороги.

Абрам Моисеевич остановился на минуту возле трухлявого пня, снял бейсболку с надписью «NBA», отер пот со лба, поправил кипу и, открыв саквояж, выудил из него небольшую бутылочку, на которой имелась этикетка «Уксус». Но в ней Фельдман держал воду. С наслаждением глотнув из нее, завинтил крышечку покрепче, вернул бутылочку на место, засунув в кожаное кольцо с кнопкой на прошитой подкладке, специально предусмотренное для перевозки жидкостей, еще немного поискал в саквояже – и из-под часов с боем, выудил крошечное радио, обмотанное проводами наушника. Всунул наушник в правое ухо, хорошо слышащее, и включил УКВ. Радио работало исправно и сообщило Абраму Моисеевичу голосом простуженной дикторши, что в области, из которой он так вовремя ушел, ракетным обстрелом еропкинской артиллерии была целиком уничтожена Михайловская область. Жертвами обстрела стали все ее жители… Через час обещали полноценный отчет об усеянной трупами земле и полную картину разрушений. В заключение выступил руководитель Еропкинской области Игнат Игнатов, сообщивший, что победа полная и окончательная! Все население уничтожено. Военный потенциал и михайловская армия также канули в Лету.

Надо идти дальше, решил Моисеич, запер саквояж и бодро, надев бейсболку, вернулся на дорогу. Он было разглядел в жарком мареве Ваньку Иванова, мираж, почти пожалел его, сгоревшего вместе с Нюркой в адском огне тротила, но здесь вспомнил, что его почти глухое левое ухо –именно Ванькина заслуга: зачем-то сунул доброму еврею гнутую отвертку в слуховой проход. Да и грабил он Фельдмана постоянно, бивал с коллективом пропитых полудурков телесную часть. Душа и Дух всегда сохранялись нетронутыми, так как ботинки и сапоги могут причинить разрушение плотскому, но никак не эфирному, которое существует в другой реальности.

Продолжая скорым шагом двигаться к городу Кшиштофу, Моисеич мотнул головой и сплюнул назад – тем самым попрощавшись с михайловским прошлым и тамошними антисемитами.

– Скотобаза! – выругался еврей.

Шел Фельдман на польскую территорию не просто так, а по большой просьбе раввина города Кшиштофа для укомплектования миньяна, так как сам раввин Злотцкий занемог плохой болезнью легкого и отбыл на неизвестное время в Бахрейн на лечение. Фельдман не мог отказать Злотцкому, поскольку младшая сестра Фира была замужем за Сеней Вайнштейном, внучатым племянником Злотцкого, да и не имелось больше образованных евреев в Кшиштофе, чтобы помолиться хотя бы вдесятером.

Ох уж этот некошерный Кшиштоф…

Моисеич пересек границу с Польшей только к ночи, разглядев мигающей лампочкой пограничный столб. Луковичные часы показали десять часов тридцать минут, и надо было готовиться к ночлегу.

Абраму было не привыкать спать в полях, лесах, на железнодорожных станциях, бывали, впрочем, и пятизвездочные отели, палубы кораблей, пляжи; на природе он никогда не разводил огня – из осторожности: много плохих людей ночью, особенно в лесу. Хорошему человеку что делать-то в ночи – не попрется он в чащу!..

Фельдман обязательно метил территорию струей хорошего напора: от всякого лесного зверя отпугнуть.

Многое знал Моисеич об этой жизни, имел хорошее образование, как религиозное, так и светское – школьное, но то, что человеческая моча неспособна отпугивать хищное зверье, ведать не ведал. Как говорится, и на старуху…

Но дело не в отсутствии знания, а скорее в вере. Любая вера, даже граничащая с идиотизмом, лучше глухого темного безверия. За всю жизнь путешествий по миру Фельдман никогда не был подвергнут атакам хищников, только вера приносила ему счастье, а люди – почти всегда зло.

Абрам наломал елового лапника, уложил его как толстый матрас, помолился Всевышнему, перекусил салом из жира бараньего курдюка и улегся спать, натянув на самые уши бейсболку с эмблемой «NBA». И снилась ему юная Рахиль, которой он в жизни никогда не видал, лишь образ создал в воображении. Но мироздание, ответственное за наши сны, рисовала Абраму полотно Рубенса, похожее на «Союз Земли и Воды», где Водой был он сам, а Землей – юная Рахиль, олицетворяющая собой богиню плодородия. Фемина, как и на картине живописца, явилась Моисеичу совершенно обнаженной, более юной и более трепетной. Она не глядела на Нептуна и оттого казалась вовсе непорочной, а нагота являла собой не бесстыдство, а…

Абрам Фельдман непроизвольно изверг семя в одежду, тотчас проснулся и, осознав весь ужас произошедшего, вскочил и побежал по лесу словно заяц с дробиной в заду. Долго бежал вприпрыжку, сердце чуть не загнал, пока не наткнулся на озерцо или болотину, вода которой поросла ряской, мгновенно разделся догола и, бросив сюртук, нательную рубаху, штаны и исподнее в воду, туда же кипу и бейсболку, сам сиганул следом, дабы совершить избавление от нечистоты.

Надо сказать, что с Моисеичем такая коллизия случилась не впервые, бывало, это и в юношестве, тогда мать просто забирала одежду на стирку. А в более позднем времени свою чистоту Абрам терял только при ночных встречах с Рахиль.

– Жениться вам надо, мой дорогой! – нежно указывал в Михайловске Исаак Исаакович Блюмин, последний друг-еврей. – Зайдите-ка вы рав Фельдман к Фире, к Эсфирь Михайловне на дом, которая в Кшиштофе проживает – ну вы знаете ее сами, полистайте альбомчики, там многие девы с фотографий залюбуются вашими глазами и захотят с вами под ручку стоять под Хупой^1. А там – девчонки и мальчишки, а также их родители!..

– Так вы что, ребе, и пионером были?

– Что вы, уважаемый Абрам Моисеевич! Просто был грех, сбегал со школы в кино, чтобы посмотреть киножурнал «Хочу все знать». Там, знаете ли, детям про науку доступно. Очень я хотел быть конструктором батискафов, чтобы самому поглазеть на дно морское.

– Лучше все же глядеть в небо! – поддерживал беседу Фельдман. – Вверх!

– Это точно! Смотрите в небо, – подтвердил рав Блюмин. – И зайдите в Кшиштофе к Фире. К Фире!

Сколько раз он ни был у свахи, сколь часто ни перелистовал ламинированные страницы с фотографиями еврейских невест, какие красавицы ни были в том альбоме, какие наследницы несметных состояний ни взирали на него – сердце соискателя ни разу не дрогнуло, а во рту не пересохло…

– Экий вы, разборчивый! – серчала Эсфирь Михайловна. – Уже сороковой год вам, а все плюете в штаны. Фу!

От такой прямоты Абрам Моисеевич краснел ушами. Думал, расплавятся от стыда и стекут его уши прямо тут на паркетные полы воском… Он разводил руками: мол, никто его не влечет со страниц альбома еврейской свахи.

– Во так, – только что и смог выговорить смущенный Абрам.

– Есть у меня секретный альбомчик, – заговорщицки прищурилась Эсфирь Михайловна, – который я редко кому показываю. – И так она посмотрела на Фельдмана, что он испугался увидеть в нем не невест, а женихов.

– Охохох! – воскликнул Абрам Моисеевич, глянув на первый разворот. – Эхехех!

Таких толстых, жирнющих женщин в таком количестве он никогда не наблюдал. Также не ведал он о существовании усатых и бровастых, бородавочных и худых, как сосновая щепа, особей. Неосознанно искривился лицом, будто лимона пожевал.

– Поняла-поняла! – захлопнула секретный альбомчик Эсфирь Михайловна. – Поняла хорошо, что вы не из таких любителей! Выросли в моих глазах… на миллиметр!

Здесь, во спасение, отбили полдень фельдмановские часы, Моисеич сослался на неотложное, заспешил к выходу, но, суетясь, полой сюртука задел некую книжицу, которая, упав с вольтеровского столика, раскрылась своей тайной, оказавшись вовсе не книгой, а маленьким альбомом с фотографиями. Просто переплет был как у книги – кожаный.

– Ах! – воскликнул Фельдман, наклонившись над раскрывшимся альбомом, на развороте которого была запечатлена одна юная особа. На нескольких фотографиях одна и та же. Тут – в аристократический профиль, здесь – в полоборота: дивная красота шеи, ключицы, угадывающиеся под скромным платьем и черными длинными волнистыми волосами, обрамляющими потустороннюю красоту лица. И что за улыбка! Чудо непревзойденное! Чуть-чуть губки разошлись. – Ах!.. Вот она! Вот же она, моя желанная, приходящая во снах, – побледнев, почти простонал он.

– Так что же вы сидите на полу?

– А что делать? – глуповато улыбался Абрам Моисеевич, поднимаясь с раскрытым альбомом, чувствуя приходящее к нему огромное счастье. В мгновение ока и Хупа привиделась, и детки уже побежали в школу. И…

– Что делать? Как что? – удивилась Эсфирь Михайловна. – Берите лопату и срочно бегите на кладбище!..

Фельдман скакнул к двери, но, остановившись, обернулся:

– А зачем? Зачем на кладбище?

– Будете себе невесту из могилы выкапывать! – и захохотала, как старая жаба заквакала. – Не волнуйтесь, Фельдман!.. Шучу! Это прабабка моя на фотографиях!

– Как прабабка?!

– Она самая! Рахиль Соломоновна! При родах рассыпалась^2 не до конца, а оттого после родин вскоре померла.

– Рахиль! – затрясся всем телом Моисеич. – Рахиль…

– Да что с вами, мой дорогой? Не припадок ли?

– Нет-нет, – прошептал – и вывалился за порог.

Всю ночь Фельдман плакал в гостевой комнате раввина Злотцкого. Сказать «плакал» – ничего не сказать. Он рыдал всем своим существом. Ноги, руки его колотились о железный остов кровати, он желал физической боли, дабы заглушить душевную муку – но где там! Хотя Абрам и знал, что физической мукой никак не перебить душевную, что нельзя фаршмаком накормить душу – только брюхо насытить, но в данный момент все философские рассуждения не работали, а из костяшек пальцев рук уже сочилась кровь, а голова искала стену, чтобы бахнуться об нее и забыться.

Стены были тонкими, а старческий сон раввина – нежным и деликатным. Спугнуть его было простецким делом, и Злотцкий, накинув халат, выбрался от жены Миры, которая могла дрыхнуть на танковой броне, вышел в коридор и отправился в гостевую к Фельдману, где обнял его физическое тело и душу одновременно. Он ничего не говорил, уста его были немы, лишь сердце сострадало гостю, хоть и не знало оно, уже изрядно пожившее и постучавшее миллионы раз, в чем причина муки такой. В этом и есть прекрасная грань человеческого существа, грань наиредчайшая, такая выдана одному на миллион – сострадать молча и всецело, не узнав причины.

Завидев где-нибудь плачущее дитя, женщина сначала спросит «Что случилось, малыш?» – и только потом хватает его на руки и зацеловывает, пока ребенок не заорет еще громче.

Поднять старика, упавшего на дороге, грязного, с безумными глазами, несущего околесицу, брызжущего слюной, не каждый сможет. Старость, особенно неимущую, почти всегда сопровождает отвращение. Никто не станет представлять себе девяностолетнего описавшегося старика ребенком, девяносто лет назад родившимся розовым и пахнущим раем, который соску сосал, затем ходил в школу, любил своих детей и жену, сотворил прекрасные стихи, полотно какое-то написал значительное и многое чего еще сделал – а сейчас состарился, поглупел и, потеряв равновесие, упал кому-то под ноги, да еще и в лужу. Его даже поднимать не будут. Какая-нибудь опять-таки женщина спросит:

– Вам плохо?

А другой неспешно, чаще мужчина, вызовет «скорую». И у собравшейся вокруг случившегося толпы непременно будет лицо с выражением брезгливости, смешанной с любопытством. И приходить в этот мир нелегко, и уходить тяжко.

А Злотцкий распахивал душу всякому, чтобы в нее мог мигрировать каждый. Его душа была маленькой страной, крошечным райским садом, в котором не требуют оснований для миграции, и не перед кем не закроется пограничный шлагбаум.

Фельдман выплакивал раввину свои сны о Рахили, о том, что Всевышний посмеялся над ним, представив невестой покойницу, а Злотцкий давал всецело выговориться несчастному еврею, гладил Фельдмана по волосам, как сына своего бы приласкал в тяжкую минуту.

Потихонечку Абрам поведал о Рахили, о том, как грезил ее ликом и женой представлял, а Злотцкий вдруг ответил успокаивающейся душе гостя, поведал отцовской нотацией, наполненной нежным – «жизнь наша и время линейны, но только для тела человеческого, все это и самому пану Фельдману известно с иешивы, Всевышний имеет на каждого свой план и что если будет на то воля и желание – и время и тело станут нелинейными, неизмеримыми, и что случится в жизни гостя она – Рахиль, и детишки, бегущие в школу, случатся».

– Образно шепчете? – всхлипывал Фельдман.

– Отчего же, – тихо засмеялся раввин. – Истину глаголю!

– И Аз воздам.

– Вот, вы уже шутите…

Пока сохла одежда, Моисеич прыгал, чтобы не замерзнуть, от одной сосны до другой. Потихоньку светало, и одежда достаточно подсохла.

Не успел Моисеич одеться, даже водички не попил, от хлебушка не откусил, как различил здоровым ухом собачий лай. И лай тот был не одинок. Тявканья десятков собак слились во единый вой так, что жути нагнали в пустой желудок Моисеича предостаточно.

Охотники, сообразил он, то ли лису гонят, то ли зайца обыкновенного. Но ему что за дело. С охотничьей тропы надо убираться подобру-поздорову! Затравят шляхтичи и еврея заодно.

Полезу на дерево, решил Фельдман, и ловко вскарабкался на высоченную ель, укрылся в густых лапах и затаился, нюхая шишки – свежие, маслянистые.

Собачье тявканье и голоса приближающихся охотников хоть и пугали странника, но казалось ему, спрятанному на высоте, что не он добыча, и не лиса с зайцем, а шла охота на кабана. А в ней есть загонщики: собаки и обычно крестьяне с шумными приспособлениями – трещотками, колокольцами и иным; есть и принимающая сторона, аристократическая, прячущаяся с ружьями на своих номерах. Они как раз и стреляют в загнанных секачей.

Одна из гончих отбилась от стаи и, подняв морду внюхивалась в струи воздуха, пытаясь отыскать утерянный след. Кабаном не пахло, зато пахло Моисеичем, спрятанным деревом.

Гончая призывно залаяла и принялась неутомимо подпрыгивать, подвывая на всю округу.

Фельдман не сомневался, что скоро его еврейскому счастью прибудет, хорошо помня, что поляки – записные антисемиты, злые и опасные.

Охотники не заставили себя ждать. Сначала прибежал на собачий зов молодой парнишка с рогатиной и все пытался высмотреть снизу, кто там спрятался на дереве. Может, медведь забрался от страха.

Анжей, так звали молодого человека, страсть как любил лакомиться медвежьими котлетами. Правда, как-то раз он съел вместе с медвежатиной и какую-то бактерию, чуть было не помер в больнице, даже исповедаться успел, но антибиотики и пан Ворчицкий – доктор медицины, спасли его молодой организм, а страсть к медвежьим котлетам сохранилась, только мать больше чеснока добавлять в мясо стала.

Следом за Анджеем прибыли и остальные охотники. Собаки орали во все легкие, прыгали в небо, рискуя спятить от охотничьего гона.

– Там! – указывал на ель Анджей. – Медведь!

Стрелки, человек пятнадцать молодых людей и несколько панов постарше, находились в отвратительном настроении, так как, несмотря на кучи кабаньего помета, множества верениц следов, оставленных копытцами косачей, свиноматок с детенышами, не сумели отыскать и превратить в трофей ни одного свинячьего хвоста. Им, ретивым, дышащим азартом, требовался реванш, ружья были заряжены картечью, и стволы их смотрели вверх – туда куда указывал палец Анджея.

– Окота тцех^3! – приказал старший в компании Ян Каминский. Говорили, что его прадед владел этим лесом – Раз!..

Фельдман знал по-польски достаточно, чтобы понять, что на счет «три» его тело разнесется в клочья по кронам деревьев еврейским тартаром и что вороны склюют останки его уже к вечеру. Он заорал во всю мощь, что не медведь он, а человек!

– Не стреляйте! – вопил. – Не стреляйте!

– Поляк? – крикнули снизу. – Русский?

– Еврей, – откликнулся Фельдман. – Абрам Моисеевич!

– Отчего же не стрелять, Абрам Моисеевич? – недобро поинтересовался Ян Каминский.

Его вопрос одобрительным гулом поддержала остальная ватага.

– Так не медведь я! Из меня котлет не налепишь!

– Зато удовольствия сколько! – не отступал шляхтич. – Нам сейчас невесело!

Товарищи его одобрительно заулюлюкали и засвистели.

– Толку-то! – продолжал цепляться за жизнь Абрам. – В чем радость?

– А в чем радость от луча солнца? – продолжал изгаляться шляхтич. – В чем ее измерить?

– Так в чем? – спросил Фельдман, стараясь выиграть время.

– В евреях и измерим…

Здесь охотники заржали в голос, азарт от неудачной охоты из крови быстро испарялся, некоторые достали из охотничьих сумок фляги с «Духом пущи» – так для красоты звали обыкновенный самогон и уже по разу глотнули этого самого духа.

– В евреях получится только один… – грустно подытожил Абрам.

Здесь ему глаза будто песком бросили.

…Он сидел болваном на пружинном матрасе Злотцкого, тер глаза, и в голове как будто мозги окаменели.

А раввин пейс на палец накручивает, глядит в окошко, за которым ночь уступает место утру, и в этот самый миг пронзает темную комнату первый луч солнца. У Фельдмана отвисла челюсть. А за первым лучом все помещение золотом забрызгало. Наступило утро.

– Так правда в лучах солнца радость человеческая? – зашептал Моисеич. – И можно ли эту радость в евреях измерять?

– Солнце для всех! И для евреев тоже. Вы, рав Фельдман, как не свой! Что-то нехорошее приснилось? – За стеной кто-то грузно встал на пол – так, что половицы во всем доме запищали. – Мира проснулась! – сообщил раввин. – Пойдет в порядок себя приводить. Грустно ей: дети разъехались, приезжают редко, а нам так хочется внуков поглядеть да побаловать… Знаете, Абрам, мы тут с женой признались друг другу перед тем, как я в Бахрейн уехал от плохой болезни исцеляться, что внука Якова, Яшку, больше чем сына любим. Испугались сначала, а потом приняла. Так Всевышнему угодно.

Фельдман глядел на Злотцкого, словно Господь новое чудо сотворил. Смотрел на раввина как на Мессию, вдруг открывшегося миру – даже не миру, а лично ему.

– Я же, – пролепетал еврей, – я же к вам для Миньяна прибыл, так как вы в Бахрейн на лечение уезжаете… Не хватало одного для молитв… В Кшиштоф… Зачем я здесь?

– Мира пошла на кухню сырники жарить. Знаешь, какой у нас творог!.. А сметана! Угодили нам с коровой Плоткины. Хорошую продали…

Краткая повесть о сырниках и корове не смогла стереть глупое и недоуменное выражение с лица Фельдмана:

– А куда ж время пропало?.. Я ж к вам из Михайловской обрасти топаю, так как вы занемогли и нужен был еще…

Злотцкий поднялся на ноги, оправляя спальное исподнее.

– Мира не любит неопрятности, так что умоемся и пригладимся.

– Меня шляхтичи хотели убить! – признался Фельдман. – Как медведя!.. А тут вдруг амнезия или помешательство. – Вы, ребе, были в Бахрейне?

– Помогли мне там, – подтвердил раввин. – Хорошие, грамотные врачи!

– Да что же произошло?! – вскричал Абрам Моисеевич Фельдман, уверенный в своем полном выбытии из себя.

Злотцкий обернулся в дверях, зажмурился от солнечного света, чуть было не чихнул, вырвал торчащий из носа волос.

– Время изменчиво. Очень изменчиво, – произнес он и вышел из гостевой.

1Балдахин, под которым в синагоге во время брачной церемонии стоит еврейская пара.

2Разродилась.

3На счет «три»!

4.

Абаз жил себе поживал, и все у него было тихо и просто. И одиночество, и белое солнце степи светило только ему и немолодому ослу по имени Урюк. Впрочем, одиночество не беспокоило мальчика, он и не ведал о нем. Да и осел тоже – было бы что пожевать.

В один из обычных дней молодой человек заглянул на погибшую пасеку и произнес нараспев что-то невнятное. Останки медового дела – всякая пчелиная утварь, стенки домиков, пустые ссохшиеся соты, сквозь которые уже начала прорастать скудная трава, – все валялось повсюду поломанное и порушенное. Откопал Абаз и личный дымарь своего дяди. Отер его рукавом, как будто хотел джинна вызвать. Увидел в очищенном металле прибора свое отражение – и решил пасеку заново построить.

Инструмента в брошенном ауле оставалось предостаточно, и молодой человек начал работу. Он все время что-то подвывал себе под нос и, не глядя на масштабы восстановления, трудился неспешно, рутинно. Жары и холодных вечеров не чувствовал.

Тому, кто делает, помогают небеса. Работа шла малопомалу, шакалы по-прежнему таскали ему свежую убоину, и уже через месяц первые двадцать ульев были сколочены и отреставрированы. Абаз покрасил их в голубой цвет и иногда глядел на ангелов. Все же его смущал рукокрылый с хозяйством между ног. Последним Абаз начистил дядин дымарь, раздул угли и подымил для пробы над ульями.

По вечерам он по-прежнему играл на комузе, но музыка его уже не была столь печальной, в ней появились нотки радости…

Абаз нашел деньги. Пару недель назад он наткнулся на них под развалами своей старой юрты, под пыльным матрасом дяди Арыка. Много пачек. Видимо, приворовывал пасечник щедро… Племянник совсем не помнил, что такое деньги, или вовсе не знал, но ангелы были посланы на все случаи жизни и почти по Марксу вложили в чистые мозги Абаза, что эти бумажки являются посредником между обменом товарами.

Улья и мед. Пчелы необходимы, матка, трутни… Наитие и что-то высокое, повыше ангелов, сообщало молодому человеку, что нужно все собрать, все сложить правильно, чтобы заселить маленький пчелиный городок, чтобы он гудел здоровым роем и мед лился рекой.

Во сне ему явился ночью отец и открыл сыну, что первые ульи привез и поставил некий русский по фамилии Протасов. Еще отец сказал, что мужик был родом из-под Вологды, из села Колья или Стольня. Больше отец ничего не сообщил, но велел слабоумному сыну отправляться в Россию искать Протасова по адресу.

«Покупать пчел надо! – последним наказал. – Мозги включи, сынок!»

Юноша собрал вещички на смену, подвесил на осла жбан с водой, сел на него и поехал в сторону России.

Осел Урюк в город Кара-Болта не спешил, он не стремился походить на скакуна, да и Абаз существовал в каком-то своем тягучем ритме, потихоньку глотал воду и слушал жаворонков… Ехали до города месяц…

Молодому идиоту тщетно пытались объяснить, что без паспорта никуда нельзя. Это раньше Кыргызстан был частью СССР, а сейчас бывшая республика живет самостоятельно, под управлением товарища Президента Вольфганга Шнеллера. Хорошо живет. И зачем идиоту в Россию, там же холодно. А где холодно – потребны мозги. А как безмозглому киргизу в России выжить?

Красивого печальным образом своим Абаза приютил станционный смотритель Джамал, который сжалился над человеком с недостатком серого вещества и отвел его в железнодорожный домик в тупичке, чтобы напоить чаем и угостить баранками с русским названием «Московские». Даже идиотам надо помогать. Аллах зачтет.

– Баранки «Московские» – ухмыльнулся станционный смотритель, – а самой Москвы уже нет. И Кремля как не бывало.

Чай он наливал в кружки из медного чайника и рассказывал, глядя в пустые печальные глаза, что этой чайной принадлежности лет триста. Даже сосед, любитель старины, грузин Дато предлагал за него пусть и старенький, но рабочий мопед с небольшим пробегом.

– Кремль? – с трудом повторил юноша.

Смотритель хотел объяснить, но только и смог сказать, что «это красиво».

– Как чайник мой… Уничтожили, так сказать, Кремль, – подытожил Джамал, подливая гостю чай. – Застрелили красоту!.. Война, говорят, была… Кажется, называется Однодневная… Еще чаю долить?.. И за день этот самый Кремль поломали…Так говорят…

– В Россию, – промычал Абаз.

Джамал помялся и выразил сомнения по поводу существования этой России. Ни в газетах, ни по телевизору про Россию много лет не рассказывали. Полная тишина. Но иногда коротко говорили про русские независимые области, воюющие между собой, а про страну такую даже не шепчутся.

– Шайтан их разберет. Или цензура, брат… Главное – не обоссысь здесь! – Джамал указал гостю на нужник, и пока тот облегчался, набрал на телефоне номер начальника станции – и заговорил по-русски. – Товарищ начальник станции!.. Это Джамал, который на тринадцатой ветке отрабатывает. У меня тут мальчик-идиот, он из дальнего аула, очень издалека, все в Россию просится, а документов нет никаких. Есть ли, товарищ Протасов возможность помочь юноше обрести для мозгов покой? В дом определить социальный?

Абаз, услышав фамилию «Протасов», пустил струю мимо ведра и штаны замочил. Так и вышел из нужника в срамном виде.

– Еще и обоссался…

Начальник станции Протасов забрал Абаза из домика смотрителя и усадил в автомобиль:

– Ко мне обедать поедем! А уж потом…

У Протасова дома хозяйничала еще молодая, гладкая и ладная жена Ольга, с высокой копной волос по моде. Она устроила все на столе красиво и улыбалась красиво, показывая белые зубы. Лишь одного, сбоку вишнёвого рта, не хватало.

– Не волнуйся! Не бью я ее. Камешек кто-то ради забавы в плов положил. На следующей неделе вставим…

Женщина поставила на стол пельмени и квашеную капусту.

Абаз не знал, что это за еда. Он толком и не помнил про человеческую еду. Что-то мелькало крайне редко в мозгу: аульная шурпа – густая, пахучая, сытная. А про шашлык, который раньше в семье готовили на саксауле, про плов, с горкой бараньего мяса на верхушке риса забыл; вспоминались только тушканчики и жаренные на костре зайцы. А про личную тарелку и вилку он не ведал вовсе… Выудил из общей миски пальцами капусту и в рот положил, зачавкал, как раньше чабаны делали, затем, обжигая пальцы, отправил в рот пельмень.

Она так тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой, как ангел, как мама Сауле, а муж обнимал ее за плечи… Абаз вдруг впервые наяву, не во снах, вспомнил мать свою и отца Бекжана.

– Эмне болду айылга? – по-киргизски спросил Протасов. – Что с аулом?

– Смерть, – ответил молодой человек. – Өлүм… Аарылар… Чакалдар… Өрүк, Колья…

– Какие Колья? – насторожился Протасов.

– Вологда… – тоже по-русски произнес Абаз.

Умей Алтымбеков – крупнейший авторитет всего Кыргызстана – жил в лучшем доме Кара-Болта, окруженного садами, бахчами с арбузами и дынями, с левого бока озеро блестело, заполненное рыбой, которая плескалась под вечер и била хвостом на утренней зорьке. Плохо то, что Астрахань, откуда ему цистернами завозили будущий улов для забавы знатных гостей, теперь лежала в руинах, и Умею приходилось вести переговоры с финнами, торгующими дороже и все в белую.

– Эвросоюз! – оправдывался финский партнер Юкка Милтонен.

В Кара-Болта наполовину киргизу, наполовину китайцу принадлежали все значимые бизнес-структуры, и в Бишкеке он тоже был хозяином. И вокзал, на котором работал Протасов, тоже крышевал он. У Умея имелись и развлекательные учреждения культуры, где вокруг шестов крутили голыми задницами, трясли грудями двадцать представительниц разных народов, от русских, самых дешевых и голимых, до удмурток, чьи упругие ягодицы стоили хорошенького корешка женьшеня, все урожаи которого, разумеется, контролировал в Азии Умей.

Все нравилось в этой жизни бандиту. Любил он новое время и существовать в нем на полную. Нравилось наказывать строптивых коммерсов, засыпая их голые ступни в тазу с водой хорошего качества цементом, марки 400, и ждать пока смесь намертво схватится за лодыжки. Потом жертв с помощью крана опускали в озеро и после последних пузырей называли «водорослями». Их колышущиеся тела постепенно обгладывала многочисленная рыбья порода, и киргизский бандит представлял, как какой-нибудь гостивший у него мэр средней руки, с дородной женой и толстыми детишками, едят этакого могучего сазана, отожравшегося человечьей плотью.. Сам Умей тоже очень любил рыбу из своего озера, хвастал про нее:

– С сахаринкой!

Женщин Умей Алымбеков убивал изысканно. Приводил дамочку, которая, например, не желала после смерти мужа отдавать авторитету бизнес за копейки, в свое лучшее заведение «Платина», дизайнером которого был самый известный бельгийский художник Анри Дюбуа – кстати, бесследно пропавший на сайгачьей охоте. Приводил, казалось, на примирение, сажая за общий стол с самыми богатыми и властными людьми Азии. Он накрывал самый богатый стол в VIP’е – с тремя килограммами белужьей икры по центру, кричал театрально, чтобы эту протухшую дрянь тотчас заменили, что в белужьих яйцах главное – ледяная слеза!!!

– А где слеза?! – театрально возмущался герой. – Где эта слезная льдинка Кая?!

Здесь и мясные лакомства, например тот же сайгачонок молодой, приготовленный испанским шефом Хуаном Риполем с «Мишленом» на колпаке, в бруснично-клюквенном соусе: натереть почти готового дижонской горчицей, а потом опять в печь, уже до корочки, и уже под вилочку – хрустииит!.. А бешбармак с ягнячьими бубенчиками, с запахами самой прекрасной женщины в мире – или же мужчины: смотря какому полу подавали блюдо.

Сладкое, он же десерт, кто до него добирался, поражало воображение. Лебеди из нежнейшего безе, укрытые заварным кремом в виде нежных перышек, с клювиками из спелых клубничин плыли по реке из крюшона. Сотни видов крошечных пирожных – с орешками, молодым изюмом, цукатами, крем-брюле, карамель, тирамису…

А для самых важных гостей в апофеозе гастрономического разврата под бравурный марш Моцарта из середины стола, медленно, степенно выезжал полутораметровый шоколадный член, поражающий своей натуралистичностью и монументальностью, и выстреливал фаллос пенным шампанским в хрустальную люстру Людовика Четырнадцатого аж дюжиной бутылок Cristal Rose – не сам, конечно, а с помощью спрятанных под полом насосов и людишек обученных…

Аплодисменты, крики «браво!» – все овации хозяину Умею, одетому в элегантный белый смокинг. Визги женщин бальзаковского возраста. Ведущий оглашает басом, что это член самого Отелло! Мавра! Великого воина! И что извергся он, дабы посеять мощь в киргизский народ, а Россию – в жопууууу! И опять кричат «брависсимо!»! Да здравствует Шекспир!

– Орусиянын өлүмү! – истошно кричал кто-то, что означало «Смерть России!» –Орусиянын өлүмү!

Так вот, Умей убивал женщин просто и нежно. Сидя с жертвой уже наедине в маленьком зале, он вызывал официанта. Тот прибывал с подносом, заставленным алкогольной смесью Б-52, двадцать порций в четыре рядочка.

– Хочу, чтобы ты попробовала! – предлагал Умей и поджигал в рюмках жидкость.

Некоторые говорили, что вовсе не пьют, многие понимали, что приведены на смерть, несмотря на их вооруженную охрану, неподалеку, и пили горящий напиток, и в одной из рюмок всегда была капля концентрированного яда из «лютика едкого», который произрастает, кажется, на любом дворе мира.

Умей честно предупреждал о смертельном яде, показывал на телефоне фотографию этого лютика, уведомлял, что охрана нейтрализована, честно признавался, что убьет смелую женщину по любому, но если жертве удастся выпить хотя бы десять шотов и не умереть, то он пленницу отпустит – слово Умея Алымбекова. В придачу он выуживал из кармана черный бархатный мешочек, разматывал веревочку и выпускал на алую скатерть полукилограммовый круглый топаз «Копакабана», который катился по столу и сиял на всю комнату нимбом всему мирозданию.

Ни одна женщина в эти мгновения, не могла совладать с биением сердца. Уж Умей навидался достаточно. Обычно ладошка машинально тянулась к редкому камню, но хозяин указывал коротким пальцем на поднос с горящим напитком и говорил:

– Еще двенадцать!

А она уже в подпитии, мозг не верит в предстоящую смерть, топаз лежит совсем рядом, ей хорошо, она уже испытывает к Умею некоторые интимные желания, улыбается призывно, а он пальцем тычет на алкоголь – пей, дорогая, пей, дерзкая – и бесценный топаз «Копакабана» перекочует к тебе… Она просится танцевать, он ей великодушно позволяет, и она неуклюже оголяет свой целлюлит на стриптизерском пилоне, вызывая у бандита рвотный рефлекс… Потом еще два-три шота сильного алкоголя превращали психику жертвы в упоенность одним моментом, так кролик смотрит на удава, а Умея – в очень жестокого убийцу. Он не дожидался пока она выпьет из рюмки с ядом. Идея была в другом, совсем лишенная изящества. Умей отправлял «Копакабану» обратно в мешочек и подходил к жертве сзади…

Он избивал ее бархатным мешком с топазом внутри словно биллиардным шаром, рычал и ревел зверем, проламывая кости черепа. От ударов летели в разные стороны мозги, крошились зубы. Ее мозг уже не воспринимал будущую смерть, она выла по-собачьи, блевала кровью. Ему надоедало, и он отправлял ее в вечный сон ударом топаза в висок…

Надо отдать должное Умею: весь окровавленный, в белом фраке с пятнами крови и мозгового вещества на ткани, тяжело дышащий, как после сражения с монголами, он падал в кресло и допивал оставшиеся Б-52 – разумеется, оставляя на подносе лишь одну рюмку: с лютиком. Ему везло как никому, так как он оставался живым, а аттракцион не менял. Этакая киргизская рулетка.

Что связывало Протасова с Умеем – никто не скажет. Даже они сами. Когда Протасов исчез из аула, Умею было лет всего ничего. Может, четырнадцать-пятнадцать. Пацанские разборки, хулиганка, тырили все, что плохо лежало… Уже позже, в области, его взяли на разбое с особо тяжкими, и отправился Умей в мордовскую колонию на восемь лет… Сидел непокорным, от звонка до звонка, но больше не попадался – стал умным, осторожным и хитрым, как снежный барс.

Развился как криминальный авторитет в области быстро, к двадцати пяти подмял под себя разрозненные банды из татов, казахов и китайцев. Коррумпировал местные власти и присел на госзаказы. Тащил газовую трубу, сам же ее и производил, а вот до самого газа дотянуться не мог. Оказались люди поумнее и опытнее, что его самолюбие отвергало, призывая пробиваться на первое место.

Они встретились в шашлычной за городом. Место было убогое, устроено для дальнобойщиков, и Умей от соседства с водилами и дизельной вони радости не испытывал.

Протасов пришел не один, привел с собой подростка.

– А этот зачем? – недовольным голосом спросил Умей, перекатывая между пальцами нефритовые четки и хлопая маленькими глазками. – У нас все по вокзалу ровно… – резюмировал Умей. – Или…

– Ровно, – подтвердил Протасов.

– Чего хочешь?

– Дело тут такое странное. Ты на пацана не гляди и не бойся. Он слегка убогий и почти не говорит.

– Ха-ха-ха! – театрально заржал Умей. – Да, парень ты смелый!

Протасов кивнул и тоже хохотнул:

– Мальчишка этот – из твоего родного аула!

– Э-э-э, земляк, однако…

– Хочет он там пасеку медовую восстановить…

– Где я – а где пасека? – удивился авторитет.

– Родной аул! – настаивал Протасов.

– Ты меня, Олежа, на сентимент не разводи! – ответил Умей и позвал хозяина кафе. Подбежал маленький согбенный таджик и как нашкодивший пес застыл в поклоне. – Знаешь меня? – Таджик в ответ пропищал что-то нечленораздельное. – Так вот, мальчишку накорми! И не кошатиной, а сейчас тебе мой охранник мясо принесет из машины, овощи хорошие… Мальчик родом из моего аула! Родственник.

– Понял, понял! – кланялся хозяин. – Все в лучшем виде сделаем…

– На хер мне пасека? – поинтересовался Умей. – Я поклялся туда не возвращаться! Проклятое место. Тем более место твоего имени.

– Тебе же и аул, и весь район принадлежит. Без твоего слова никто даже разрешения не выпишет!

– Это правда, – заулыбался Умей. – Научился ты, Олежа, азиатской дипломатии! Лизнул туда, куда надо!

– Не первый десяток лет живу! Только не лизнул, а наждачкой провел.

– Плохо, что русский ты. Был бы хоть иранец, что ли… Русский сейчас не катит… Русский – говно!.. А где пчел возьмете?

– Найдем, – пообещал Протасов.

– Так нет их: твои русский братки ракетами побросали, а в них что-то непригодное для пчел оказалось. Один из технологических революционеров, правда, пообещал популяцию восстановить с помощью искусственного интеллекта. Так обещать – одно, а сделать…

– Будут у нас пчелы, – уперся Протасов. Его лысая, вся во вмятинах круглая голова покраснела на солнце. – Если пасеку восстановим – это поболее будет, чем женьшень твой!

– И откуда знаешь, что у меня корешки?

– Вселенная доложила!

– Дерзкий ты, Олежа! – Умей разглядывал, как ест Абаз, и вспоминал себя, каким был лет двадцать назад. Всегда жрать хотел, думал только о еде. – А все потому, что по войнам нашлялся! Война человека хитрым и злым делает. И дерзким… Кока-колы принеси! – крикнул охраннику.

– У тебя тоже войны здесь предостаточно было. Ты тоже злой и дерзкий… Я золото нашел там, где и никто не подозревал. Даже бельгийские геологи обосрались.

– Нравишься ты мне, Протасов, за прямоту. Когданибудь из-за нее погибнешь.

– Давай не сегодня. – Протасов достал из кармана платок и вытер обритую, помятую, всю в шрамах голову. – Поможешь?

– Найдете пчел: мне восемьдесят процентов – вам двадцать.

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Борзеешь, капитан Советской армии!.. А на кого вокзал оставишь? Ты им уже лет восемь управляешь?

– Девять… Жена лучше меня все знает.

– Да, – согласился Умей. – Ольга женщина серьезная. Я помню, как она рассчитывалась со мной за вокзал самородками. Взять золотишка мог просто так, ты знаешь, и – камнем по затылку. Но что-то в ней было такое… – Умей коротко отправился в прошлое, отчего лицо его сделалось почти человеческим.

– Это моя жена, – напомнил Протасов.

– Эх, Олежа… Живи со своей русской женой, радуйся. Мне с русской не по понятиям. Не простят. Да и девять лет назад это было… Я к молоденьким привык!

– Так что, договорились?

– Тебе верю, – согласился Умей и, звучно рыгнув газами от кока-колы, утер рот. – Мне бы эти газы – да в мою трубу к казахам. Я и из другого места могу газануть! – и заржал так громко, что хозяин-таджик, старенький, со слабыми сфинктерами в теле, пару капель из крана выпустил. – Езжайте, дам вам подорожную! Все будет чики-пики! Но смотри, Олежа, Умея еще никто не кидал! – Встал из-за стола, потрепал Абаза по волосам, затем больно ущипнул за мочку уха. Молодой человек чуть было не подавился маринованным чесноком и произнес что-то грубое, нечленораздельное.

– Ты тоже дерзкий! – констатировал авторитет. – Мне нравится. Может, и срастется что-то. – Хотя в пчел он вообще не верил.

И поехали Протасов с Абазом в аул. Олег – на своем Коньке, а Абаз подле – на старом ослике Урюке. Как, спрашивается, они понимали друг друга и общались? Абаз подвывал нечленораздельно, а Протасов в том же роде отвечал.

– Иэфоуи?

– Иименоууу…

Если перевести с ангельского на человеческий, то Абаз спрашивал Протасова, как звать его коня.

– Горбунок.

– Старый конь.

– Так и твой осел в последнем своем пути.

Вечерело. Пели свои прощальные на сегодня песни птицы, и Абаз подпевал – чисто и красиво.

– Хочешь, полетим? – спросил Протасов Абаза. – А то месяц ехать.

Абаз ничуть не удивился такому предложению:

– А твой конь еще может?

Протасов улыбнулся, показав свою настоящую улыбку, будто радостный трехлетний ребенок – счастливый, еще не живший внешним миром.

– Может, он еще и твоего осла научит.

Горбунок и Урюк потерлись губами об уши друг друга, затем разбежались, кто как мог – да и полетели в ночное небо. И еще долго из-под луны степи слушали звонкий смех Абаза, и осел от ужаса кричал «Иа!».

5.

Абрам Моисеевич Фельдман, накрепко обхвативший еловый ствол, продолжал дискуссию с голодными до крови шляхтичами.

– Измерим солнце в евреях! – возвестил глава охоты. – Один луч – один еврей!

– Так у вас скоро вечная ночь наступит! – предупредил Фельдман. – Евреев гораздо меньше, чем солнечных лучей!

– «Дух пущи» важней, чем солнце! – возвестил подпитый Анджей, но тотчас получил стеком по розовой молодецкой щеке.

– Заткнись! – приказал Каминский.

– Может, компромисс отыщем? – предложил Абрам. – Жалко солнце…

– И что ты, еврей, предлагаешь?

– Чтобы не смеялись над вами…

– Э-э! – возмутился кто-то из охотников. – Кто смеятьсято будет?

– Так погром из одного еврея не погром! – вещал изпод еловой кроны Фельдман. – Хотели хряков настрелять – а убили одного жидочка маленького. Смех, да и только.

Ян Каминский, собравшийся свататься к дочери генерала Вишневского, подумал, что вся сия история, как ни подноси ее, не будет выглядеть изысканным приключением. Доблести не прибавит – скорее, может сыграть плохую шутку.

– Так что предлагаешь, Абрам Моисеевич?

– Отпустить меня!

– Так уж и отпустить?

– Дождаться времени, когда нас больше попадется, и тогда погром – настоящий еврейский погром! Вам зачтется!

Каминский задумался, а потом вынес приговор:

– Высечем мы тебя, Абрам Моисеевич! Одного еврея убить – никто не заметит! А так посечем, чтобы из-под штанин кровушка текла. И все в Кшиштофе увидят, что есть еще дружина, контролирующая польские территории…

– Слезаю, – предупредил Фельдман и по-обезьяньи ловко спустился по стволу на землю. Вновь завыли собаки, затявкали неудовлетворенно… Абрам отряхнулся, поправил бейсболку на голове и стал морально готовиться к мукам.

– А ты не такой тщедушный! – заметил Каминский. – И мышцы есть… Сколько росту в тебе?

– Так под два метра.

– Одному сечь тебя – только здоровье тратить, – Ян Каминский кивнул Анджею. – Возьми четверых, устраивайте его на той осине, что вроде бы недавно упала. Вяжите крепче.

Пока его устраивали на стволе дерева, вязали накрепко руки и ноги, Абрам неистово молился, прося Всевышнего оставить ему жизнь, чтобы дойти в Кшиштоф для Меньяна^4. Ему ли не знать, что польская кровь при виде чужой возбуждается как подросток на тетушку в неглиже в вечернем окне флигеля. И там, где собираются пороть – мозги плавятся от желания насильничать… Да и без всякого Кшиштофа и Меньяна жить хотелось очень. Он вспомнил сон о Рахили, ровно за мгновение до того, как первый удар хлыста взорвал на его спине бледную кожу… И вновь на весь лес завопили собаки, учуяв теплую пахучую кровь. Потом был и второй удар, и третий. Били умело – перекрестно, с нахлыстами.

Пан Каминский прихлебывал из фляги и с сам с собой спорил, на каком же ударе завопит поганый жид. Но Фельдман лишь охал, а Ян вдруг подумал: окажись он на месте еврея – сколько бы продержался? Эта мысль заставила его рефлекторно выкрикнуть:

– Достаточно!

В эту секунду кто-то заорал:

– Кабан пошел, кабан!

– Не было бы еврея, не было бы и кабана! – расхохотался Ян Каминский, перерезал веревки на руках и ногах Фельдмана, бросил ему флягу с «Духом пущи» и баночку с крышечкой. – Здоров терпеть ты, Абрам Моисеевич. – Это, – он ковырнул банку мыском сапога, – барсучья струя. Помажешь – затянет в два счета, а во фляге – сам знаешь что… – Когда, ты говоришь, соберется много евреев?

– Уже собрались, – просипел Фельдман, с трудом удерживая сознание.

– И где же?

– В Израиле, Всевышний определил нам.

Каменский опустился к самому уху подвергшегося экзекуции:

– Абрашка, ну какого рожна ты всюду лезешь?! Я тебя знаю со своих пяти лет. Дружили же, как братья были… Если тебя побрить и одеть в цивильное – за пана сойдешь! А документы я тебе предлагал сделать – ты отказался. Чего в жидах ходить? – Каминский отвинтил крышку фляги и влил в рот Фельдману треть содержимого.

– Спасибо тебе, Янчик, что не убил…

Фельдман ощутил в теле прилив эндорфинов и был благодарен бывшему товарищу.

Ох уж этот стокгольмский синдром…

Здесь собачий лай достиг предела, раздались выстрелы, и пан Каминский, гонимый охотничьим азартом, исчез в кустах, оставив после себя едва уловимый запах духов, снятый ранним утром с прекрасной шеи генеральской дочери.

Фельдман пролежал рядом с осиной до обеденного времени, пока не смог пошевелиться. Пригодилась барсучья струя. Она почти мгновенно снимала боль со взорванной хлыстами кожи, стягивая раны. Допил из фляги, неторопливо поднялся на ноги и, вознеся хвалу Всевышнему за спасение, принялся одеваться.

«Эх, Янчик, – думал Абрам Моисеевич, – глупый дружочек детства…» А девицу Вишневскую он помнил еще девочкой. Беленькая, ладная, и только.

В какую красавицу он превратилась, Фельдману было неведомо. Лишь запах ее духов, прилипший к Янчику, будоражил. В молодости им всегда нравились одни и те же девицы…

Пока размышлял о том о сем, успел одеться и вернуться к месту ночлега. Отыскал свой саквояж, вытащил немного хлеба и пожевал на дорогу. В Кшиштоф надо непременно дойти, Абрам обещал, его там ждали, там он необходим.

Фельдман шел по городу знакомыми улицами, стараясь скорее и незаметнее добраться до дома раввина Злотцкого. Но где ж это возможно быть!

– Пан Фельдман, – закричал женский голос из окна, – куда же вы мимо? Ребе Злотцкий клятву с меня снял, чтобы я ознакомила вас с новыми предложениями Всевышнего.

«Фира! – понял Фельдман в отчаянии, что не смог инкогнито явиться в дом раввина. – Эсфирь Михайловна».

– Поднимайтесь, юноша. Я отказов не потерплю!

Абрам Моисеевич умел ругаться на многих языках, но осадил себя, так как дурные слова так же страшны в грехе своем, как несоблюдение кашрута.

Поднялся на крыльцо дома, потер мезузу, дверь была открыта, толкнул и вошел.

Эсфирь Михайловна хотела обнять гостя со всем радушием, но, будучи женщиной миниатюрной, даже до плеча Абрама не добралась. Затем она коротко взглянула на штиблеты Фельдмана и охнула, успев прикрыть рот ладонью.

Как и обещал Янчик, кровь лениво сочилась из-под штанин еврея-путешественника на всеобщее обозрение. И кто знает, сколько глаз наблюдали из окон, мимо которых он проходил.

Эсфирь Михайловна хоть и была женщиной впечатлительной, но в такие минуты превращалась в эмоциональную нейтральность. Зазвонила что было духу в колокольчик, призывая домочадцев.

Пока Фельдмана раздевали, а в этом наука нужна была немалая – рубаха прикипела к рассеченной плоти, и снятие ее могло бы приравняться к самой пытке, но в этом доме знали, как работать: потратили часы, а еврей ни разу не застонал. Ватные палочки, эссенции, притирки от бабушки Песи из Ашдода… Тысячелетние науки. В этом доме знали рецепты Маймонида, врача и философа, наизусть… Ткань отошла от ран без боли… Здесь подогрелась баня, страдальца перенесли только в предбанник, где повлажнее, заставили выпить стаканчик спирта и уложили на скамью лицом вниз. Мозг Абрама взорвался счастьем и покоем, видимо в спирт что-то добавили, тоже тысячелетнее, он закрыл глаза и тотчас заснул…

Пока измученный гость младенцем укачивался на руках Морфея, четыре женские руки шили ему кожу на спине. Мелким стежком, аккуратно, дабы следов поменьше осталось, ведь рав Фельдман еще не женат, а лишние уродства ни к чему. Отнесли спать, бережно уложив на фамильную перину из гусиного пуха…

Абрам провалился в нее словно в утробу матери и проспал счастливым почти двое суток.

А потом его кормили на убой. Сначала рыбное и молочное: фаршированный судак с хреном и горчицами на выбор, сыры, твороги твердые и мягкие, творожники, политые сиропом, крынки с ряженкой, сливками и парным молоком, только что из-под коровы.

– Скушайте-ка хлебушка, – протягивала кусочек Фира. – Почистить рот надобно, и попейте водицы. Нате-ка вот! Нынче хлеб дорог. Хоть пчелы его не опыляют, но вокруг злаковых полей сплошная эрозия, и половина хлеба погибает!.. Когда-нибудь, помрем от голода!…

За полчаса прошлись по мясным блюдам. Редкая по нынешним временам говядина, нежные кусочки шеи, бараний шашлычок с гриля, баклажанчики с курятиной, хумус, конечно, и рыбонька под соусом храйме.

Фельдман тысячу раз сказал «аданк», что с идиша переводится как «спасибо», а ему в конце завтрака здоровенный мужик Семен, точно не еврей, гой, втащил огромный столитровый самовар и установил его на стол… Самовар стонал бурлящим кипятком, в закрытой трубе что-то щелкало, и пахло из-под медного брюха как в лесу Ивана Франко: чуть Иваном пахнуло, чуть – Нюркиной подмышкой, чуть – родиной…

«Чай, и их ракетой накрыло, – задумался Фридман. – Гадкие людишки были, столько страданий принесли!.. Ох, жаль дураков…»

«Наполеон» из двенадцати коржей, с обилием крема, стекающего с него сливочными струйками, заставил Абрама забыть прошлое… И куда все это у него поместилось? В какие-такие кишочки расквартировалось?

Ему дали посидеть в саду под яблонями, полистать Талмуд, прочесть кшиштофскую газету – отвлечься от произошедшего…

Время бежит быстро, как заяц, правда никогда не понять, в какую сторону… Заглянула проведать Эсфирь Михайловна. После такого приема Фельдман чувствовал к ней что-то родственное, вспомнил бабушку Симу, которая такие же медовики клепала. А уж какие форшмаки…

– Как вы, мой дорогой? – поинтересовалась Фира. – Нужно ли что еще?

– Нет-нет, благодарю, – постарался быть вежливым Фельдман. – Все так прелестно!.. – слово «прелестно» было не из его лексикона, вылезло воспоминанием из телевизора, из какого-то водевиля дурацкого. Но это все из благодарности, и он вновь его повторил. – Прелестно!

– А я знаю, чего вам не хватает! – всплеснула руками Фира. – Вернее, кого!

Абрам самую малость расстроился. Все было так хорошо… Но он знал, что если еврей-купец стоит перед расстрельной командой, если у него остался товар, надо перед встречей с Всевышним скинуть его хоть за рубль или злотый… Это ж ее дело, работа такая – сватать людей, вот она в любой свободный момент и делает ее.

– А пару дней назад мы уже посмотрели в четырнадцать альбомов.

– Какие пару дней? – удивилась Фира.

Все-таки сваха как артистка так себе!.. И опять-таки из благодарности гость согласился порадовать свой глаз еврейскими нимфами сколько на то времени понадобится.

– И таки где же ваши альбомчики? – Абрам сделал такую заинтересованную физиономию, будто был готов женится на всех еврейских девицах разом.

– Никаких альбомчиков! – вдруг сделалась серьезной Эсфирь Михайловна. – Для вас только одно предложение. Эксклюзив! Всю жизнь будете мне руки целовать!

«Слава Всевышнему!» – обрадовался Фельдман. Завтра пятница, и надо спешить в дом раввина Злотцкого.

– Показывайте, – согласился Абрам.

Фира отыскала в огромной юбке карман и выудила из него смартфон. Повозила по экрану крашеным ногтем, бормоча под нос: «не то», «не это», «эти после шестидесяти…»

– Нашла! – обрадовалась Фира, увеличила фотографию во весь экран и сунула к лицу Фельдмана. – Вот она! – торжественно возвестила.

У Абрама дрогнуло сердце: он увидел образ ночного сна перед экзекуцией. Ее, ее во плоти. Потрясающая фотография, тяжелая, пару мегабайт красоты и счастья точно. Рахиль… Фельдман мечтательно улыбнулся, а потом, покашляв, оборотился к Фире:

– Где у вас тут лопата стоит?

– Какая лопата? – удивилась сваха.

– Так мы с вами сейчас пойдем откапывать вашу прабабушку! Как без лопаты?

Фира окинула гостя каким-то особым взглядом:

– Абрам, вам случайно по мозгу не стукнули?

– Вроде как нет… – он смотрел на женщину, ей в глаза, пристально – и никаких намеков на шутку или розыгрыш, не находил. Потрогал голову. Кажется, целая…

– Я предлагаю вам самое ценное, что у меня есть! Зная вашу порядочность, образованность, я готова передать с рук на руки мою любимицу Рахиль!

– Так значит, это не ваша прабабушка?! – вскричал Фельдман. – Не умерла при родах?.. Копать не будем?..

– В нашей семье никто не умирал при родах!.. Это младшая дочь моей сестры из Ашкелона. Звать ее Рахиль, а фамилия… Но это сейчас только от вас зависит. Я готова стоять при Хупе на вашей свадьбе. Если вы, конечно, согласны сделать девочку «пани Фельдман».

Абрам медленно сполз на колени, ухватил Эсфирь Михайловну за руки и принялся их неистово целовать, рассыпаясь в словах благодарности. У свахи на мгновение мелькнула мысль, что мозг еврея наверняка повредился, но она сказала себе: да и ладно, человек хороший, и Рахильке с ним будет счастье… Фира свое дело знала, и талант имелся.

Уже за обедом, великолепие которого описано не будет, будущие родственники обсудили, что свадьба состоится в Кшиштофе, что сама невеста прибудет в Польшу не позже, чем через десять дней, потом родственники, всех надо разместить, друзья, которых всегда больше, чем родственников, официальные люди, и распорядителя надо нанять из Ургантов, которые народ заводят на мероприятиях.

– А за Рахиличкой ее папа дает завод, который производит аккумуляторы. Не как американец-революционер, конечно, но кое-что!..

В дом раввина Злотцкого Фельдман попал лишь к вечерней молитве. Постучал в дверь, весь наполненный счастьем, почти искрился. Ему долго не открывали, затем щелкнули замки – и на пороге возвысилась жена Злотцкого Мира. Эта огромная, монументальная женщина была в черных одеждах и босая.

– Что случилось? – прошептал Абрам.

– Пан раввин умер, – сообщила Мира. – Мой дорогой Шлемочка! Ушел, будто и не приходил вовсе…

– Как умер?! Я ж его недавно видел как новенького!

– Не перенес операции в Бахрейне… Заходите в дом.

В голове у Фельдмана, казалось, что-то перемкнуло. Он помнил, как раввин рассказывал о своем излечении в Бахрейне, как он успокаивал его душу в ее ненастный час…

В доме было темно, народу оказалось немного, большинство сидели на полу, женщины присматривали за свечами.

Кто-то в полумраке шепнул Абраму, что тело Злотцкого уже доставили частным бортом и оно подготавливается к похоронам.

– Сколько евреев? – спросил Фельдман.

– С вами десять. И родственники приедут! Много родственников!

– Можем хоронить. Народ благочестивый?

– Все соблюдающие… Евреев в Кшиштофе много, но все светские. Тяжело им соблюдать!

– Кто занимается непосредственно подготовкой тела раввина, да прибудет с ним Всевышний?..

– Знающий человек. Не ошибется. Ведает про все тонкости!

Фельдман разулся и, сняв носки, прошел в комнаты. Подошел к тщательно задрапированному зеркалу. Слегка потрогал. Так вожди подходят к своим обелискам и чуть-чуть расправляют ленты на венках.

Абрам знал почти всех, собравшихся в доме, обошел их, и, не нарушая традиции, ни с кем не поздоровался.

Неожиданно в доме стало шумно. Как понял Абрам, приехали дети Злотцкого с внуками. Мире должно было стать легче, и он спустился на первый этаж, где готовили тело раввина в последний в этой жизни путь… Уже много было сделано, Злотцкий был раздет, его наготу укрывала чистая сухая простыня, и Фельдман понял, что омовения и остальные приготовления закончены. Часы, очки в золотой оправе, Маген Давида – все лежало в специальном месте, отдельно от тела. Скоро специалисты оденут тело, а потом изготовят саван…

– Ребе Фельдман, – обратился к нему Мирин брат, – в шесть часов вам удобно на кладбище быть?

– Конечно.

До шести еще было время, и Фельдман отлучился в свой дом, стоящий в самом центре, один из самых дорогих домов Кшиштофа в стиле модерн. Прислуга всегда была наготове, и на кухне тотчас заскворчало, запахло вкусным. Абрам перед душем прошелся по своей огромной библиотеке, с нескрываемым удовольствием дотрагиваясь до книжных корешков. Прошел мимо рабочего стола, над которым висел его иерусалимский диплом Hebrew University.

Приняв душ, Фельдман в белоснежном халате на шелковой подкладке вернулся к рабочему столу и сделал три телефонных звонка. Один в Нью-Йорк, второй в Антверпен и третий в Тель-Авив. Можно было подумать, что хозяин занимается драгоценными камнями, но нет – Фельдман от случая к случаю практиковал торговлю пушниной. В трех странах у него имелись управляющие, ребята резвые, боевые и надежные. Один Исаак из Тель-Авива чего стоит. Восемь лет в армии, в спецназе, на вид увалень, с животиком, любящий много и вкусно поесть – но однажды Фельдман видел его в работе, причем дома, в России, на своем телике «Рубин 205». Демонстрировалась документалка о крошечной стране Израиль. Показывали кибуцы, как трудятся люди, и даже через черно-белый экран чувствовалось, что этой благословенной стране и людям даровано огромное счастье… Потом рассказали об армии, что все служат обязательно, даже женщины. И вот в этом эпизоде коротко показали кусочек армейской тренировки, где он узнал своего Исаака, который условно за шесть секунд уложил восьмерых противников. Надо заметить, ребята были совсем не новичками… Тогда даже Иван Иванов заорал от восторга, что хоть и отслужил в десантуре, но так «не смогет». Ванька встал с дивана и начал туда-сюда раскидывать руки-ноги.

«Маваша гири! – комментировал пьяный сосед – и люстра, хилая, произведенная еще в ГДР, пластиковая, отвалилась от потолка и разбилась вдребезги. – Хидари!..»

А Ванька все машет и машет конечностями. От осколков из ступней кровь хлещет – а он под анестезией старухи Нелюдимовой будто зомби!.. Здесь и Нюрка, Ванькина жена, не удержалась и тоже ногами-руками – взгляд безумный… Картинка в телике сменилась, а в крови уже бурлило, и Ванька пьяным голосом завопил:

«Моисеич, выходи на бой!»

И Нюрка вослед:

«Выходи на бой славный и православный! Жидовская ты фабула!»

Почему «фабула»?

Все кончилось как обычно. Фельдмана избили, но хоть телик не кокнули. Абрам ко всему прочему еще и тащил эту пару алкашей до дома, свалив их тела в тележку. В ней же и оставил их трезветь. И чтобы им не холодно было, присыпал сверху свежим навозом.

Фельдман набрал по мобильному водителя и велел через тридцать минут быть готовым.

– Диня, едем на микроавтобусе. Мне переодеться надо.

– Сделаем.

Абрам Моисеевич собрал что положено для похорон, помолился в специальной комнате, затем отправился по мраморной лестнице вниз…

Он проснулся в гостевой комнате усопшего раввина и вспомнил свой сон про лучший дом в Кшиштофе… Даже заулыбался. Подумал, что Всевышний явил ему картинку следующего бытия, уже вечного, с домами, прислугой и обеспеченностью. Уж кому-кому, а Всевышнему Фельдман верил.

Он уже почти закончил одеваться, посмотрелся в зеркало – и вдруг осознал, что не закрыто зеркало, что само по себе грех. Прыгнул было к кровати, сдернул покрывало – а в зеркале в пол-лица раввин Злотцкий отображается. И такой ужас на лице усопшего, что лучше бы такой картины Фельдман никогда не видал. Он быстро завесил зеркало и сидел минут пять на кровати, чтобы сердце перестало стучать в ребра.

Похороны прошли без сучка и задоринки, Фельдман прочитал что положено, рассказал от себя о прекрасном, жившем в душе покойного, дал всем сказать хорошие слова и речи, поведал о признании справедливости Всевышнего, побуждающего задуматься о собственной жизни. Фельдман напомнил слова из «Пиркей авот»5: «Вникай в три вещи, и ты никогда не придешь к греху: знай, откуда пришёл ты, и куда ты идёшь, и перед Кем должен будешь отдать полный отчёт о своей жизни»…

Настало время Кадиша и Фельдман, вновь вспомнив свой сон о хоромах в Кшиштофе, вдруг услышал как наяву голос Злотцкого: «Время изменчиво… – а потом: – Время линейно…»

4Кворум для совершения публичного богослужения.

5«Главы отцов» – сборник изречений и афоризмов религиозно-нравственного содержания.

6.

Отец Протасова был военным, без образования дослужившимся до потолка воинских возможностей: до прапорщика артиллерийский войск. Это был злой, разочаровавшийся в жизни человек. Можно было определить его просто: тупой!

Его почти ничего не интересовало в окружающем мире, хотя всю свою военную карьеру он перемещался по территории Советского Союза и мог бы быть любознательным хотя бы поверхностно. Но казалось, что ему все равно: Кавказ или Анадырь, пески или горы, холод или жара. Он по команде снимался с насиженного места и с некоей привычной обреченностью передислоцировался на новое, таская за собой еще более тупую, чем он, жену и сына Олега.

На новое место службы молва о его личности прибывала ранее, чем он сам. Жесток, туп, но исполнителен на сто процентов. Его не любили во всех частях всегда и все, но такие люди нужны в армии больше, чем пушки. На них и держалась вся русская армия во все времена. Солдат – раб, расходная часть военного бытия, и такие, как Протасов, могли без колебаний посылать в бой сотни и тысячи безмозглых Ивановых, сами не зная для чего. Но был приказ, а приказ – это твой мозг, сосредоточенный на выполнение приказа. Более в мозгу ничего… А кто отдавал приказ? Такая же безмозглая скотина. Поэтому русские всегда любили затяжные войны с большим количеством рабских жертв.

С русскими редко когда хотели воевать, так как это было очень расходным делом. Как уже говорилось, некоторые кампании длились по пятьдесят лет, к тому же русские всегда медленно запрягали, но быстро ехали. Мог запросто отвалиться кусок от собственной державы – а кому это надо? Еще русские очень хорошо умели засушить войну, остановиться где-то во времени – и ни туда, ни сюда. А денежки с обеих сторон на поддержание духа и желудка армии текли полноводно речушкой.

Россия всегда была архибогатой страной с архинищими жителями. Куда не ткни на карте – либо золото, бриллианты, либо нефть и газ. Опять же безотказные бабы во всех городах и весях, на все готовые жены – рабыни рабов…

Британский король, живущий на продуваемом всеми ветрами острове, часто задумывался над тем, о чем говорилось в начале этого повествования. Равенство нет. Тупые и злобные русичи сидят на самом жирном куске земли, и им лень ткнуть пальцем в землю, чтобы запустить нефтяную струю. А он – король британский, Богом, поставленный над Британской империей, вынужден думать и думать, но всегда приходить к одному и тому же выводу: Россия нужна как союзник, но никак не враг. От неимущих и ленивых можно ждать либо мздоимцев, либо икаров. Но ни тем ни другим не объяснили, что жизнь у человека всего одна, даже у короля. Незачем всегда желать войны, ведь на свете есть столько прекрасного – заканчивал банальностью свои размышления британский король. Сам король Икаром быть не хотел. Мелко: он наместник Его.

– Пусть Россия с ее рабской армией идет в жопу моему коню!..

В такой армии и служил Протасов-старший, являясь ее адептом.

Мать Протасова, женщина крепкая, фатально ошибшаяся в жизни, выйдя замуж за артиллериста, также являлась адептом, но не Советской армии, а адептом секты адвентистов седьмого дня. В отличие от мужа, который считал ее совершенно тупой, она, напротив, была чрезвычайно умна, хитра и изрядно наделена актерскими талантами. Иначе как объяснить, что на протяжении тридцати лет жизни с прапорщиком, при каждом переезде семьи женщина непременно, даже в самом крошечном городишке, находила отделение своей секты, которая, кстати, преследовалась по закону вплоть до тюремного заключения. Даже у особистов женщина за все эти годы не вызвала подозрений.

Жена хоть и не любила мужа своего, но из-за рождения мальчика Олега, не оставляла Протасова-старшего, кормила главу семьи и вместе с ним пила по вечерам пиво, обычно сильно прокисшее. В СССР пиво могло быть свежим даже в закрытой бутылке лишь сутки-двое. А доставленное через Северное море… Протасов дома всегда молчал, ничего особого не требовал у семьи, никаких пленэров у них ни разу не случалось, а развлекался он только тем, что по воскресеньям крепко избивал свое семейство. В этом, конечно, чрезвычайного ничего не было, как-то само собой разумелось, что надо учить свое семейство. А чему учить? Так ремень или скалка сами знают чему.

Жена артиллериста во время побоев не уворачивалась, ни визжала, даже не зарыдала ни разу за годы. Сын Олег поначалу не выдерживал отцовских избиений и скулил от ударов пряжкой по ребрам. Но прошло время, мать стала брать сына на собрания адвентистов седьмого дня, понимая, чувствуя, что приобщенный ребенок после праздника субботы, после исполнения долга перед Господом окрепнет, и выбивать из него духовное, возрастающее к небу чувство целостности и преданности станет процедурой невозможной и немыслимой. Олег был немногословен, но от матери перенял ее умение терпеть муки, казаться мальчиком-недоумком, а потом и подростком с ограниченными возможностями тоже научился.

Хороша была семья Протасовых. Имбецил на имбециле. Камерный театр идиотов, где всего один идиот, который не считает себя идиотом.

В четырнадцать лет Протасова-младшего удалось пристроить в Суворовское училище, хотя таких великовозрастных не брали, но за выслугу лет артиллериста командование части похлопотало, и Олега зачислили.

Для подростка это была воля, не полная свобода, но воля от постоянных переездов, садизма и тупости отца, да и адвентистов седьмого дня он не слишком жаловал. Если до конца быть честным, мать свою он хоть и любил, но был далек от нее, так как в семье не было нежности, даже от женщины – только холодность, жесткое расписание, постоянная маскировка и ложь для самовыживания. За пять последних лет мать поцеловала сына единожды, перед училищем, и то в бритую макушку: сектантке были неприятны его подростковые прыщи. По-настоящему она любила только Господа.

У подростка, несмотря на входные характеристики, оказались немалые способности к учебе, дисциплине и спорту. В училище он был вынужден выбрать боевое самбо, альтернативы в СССР не было. Борьба вольная и классическая для Олимпиады. Тренером спортивной дисциплины работал мелкий немолодой то ли киргиз, то ли казах по имени Аяк. Старый мастер сразу определил в коренастом новичке огромный потенциал и занялся с ним слегка не по программе – дзюдо тогда еще было запрещено в СССР. Подросток набирал силу и учился медитировать. Аяк все свое свободное время занимался только Протасовым, прибавляя к дзюдо айкидо, джиу-джитсу и открывая юноше новые уровни медитации.

Прибывая домой в отпуска, Олег переписывал аттестации с пятерок на тройки, выписывал дисциплинарные наказания, чтобы никто, даже мать, прирожденная нелегалка, не сумела распознать в нем натуру глубокую, пока почти дремучую, но думающую, а отец, глядя в табели, ничтоже сумняшеся снимал ремень и проверял на прочность то ли ребра сынка, то ли ремень, так как неоднократно пряжка при телесном наказании разваливалась надвое.

В год выпуска, вернее уже выпустившись с отличием в звании старшего вице-сержанта, Протасов-младший приехал на свою последнюю побывку к родителям. В первое воскресение артиллерист-прапорщик, приготовил ремень с особо прочной пряжкой, но встретил какое-то поистине мистическое сопротивление. Сын запросто вытащил из каменной руки отца атрибут наказания и без всяких веревок связал отцовское тело до такой малой составляющей, что батя мог бы влезть в средних размеров спортивную сумку. Причем отцовское лицо оказалось перед его же жопой, а мозг застопорился в своей деятельности от непостижимости происходящего. На ошеломленную мать Протасов-младший даже не взглянул. В таком состоянии суворовский выпускник старший вице-сержант отнес скомпонованное тело отца на плац. В воскресенье все дрыхли, и акция прошла незамеченной. Прежде чем покинуть отцовскую часть навсегда, Протасов-младший заглянул в выпученные глаза родителя и коротко сказал:

– Люблю тебя, пап…

Вернувшись домой, он застал мать в непроходящем шоке. Ее глаза даже не моргали, а зрачки были черные и огромные, будто после пачки димедрола. Выпускник быстро собрал немногочисленные вещи, подошел к матери и, приобняв за плечи, поцеловал родительницу в редковолосую макушку, сказав:

– Люблю тебя, мам…

Первый курс военного училища Олег окончил с прогнозируемым отличием, за исключением боевой спортподготовки, базирующейся исключительно на самбо. У мастера спорта международного класса Зыкина он получил самую низкую оценку по боевой дисциплине. С этим курсант был категорически не согласен, так как терял право на ежемесячное довольствие. Он обратился к вышестоящему начальству с категорическим протестом и договорился с проректором полковником Нечаевым, что на расширенной экзаменационной комиссии докажет негативную пристрастность к нему педагога по самбо.

Полковник Нечаев оставил вопрос до утра, а поскольку был неглуп, то решил: если Протасов докажет свою подготовку, то быть в училище Ленинскому стипендиату, поскольку во всех других дисциплинах курсант был отличником. Ленинский стипендиат для училища – что Герой Советского Союза…

Пойти на экзамен решил гость и друг полковника Нечаева Борис Гоголадзе, признанный мастер кавказских видов борьбы и вдобавок инструктор секретного сочинского отряда специального назначения «Вымпел-5». Ему было немного скучно в русском городке Ачинске: чачу Нечаев временно не пил в связи с обострением холецистита, а красивых девушек в городе не было. Так думал Гоголадзе. Потому и обрадовался грузин неожиданному экзамену по смежной дисциплине. К тому же этот прецедент был крайне редок в военной среде. Чтобы курсант-первогодок предъявил преподавателю несоответствие оценки навыкам, бывает не часто. Не докажешь – выгонят… У себя бы в отряде после такой предъявы боец, не доказавший свою правоту, отчислялся с черным билетом и всеобщим презрением.

В день переэкзаменовки в спортивном зале было всего несколько человек. Сам мастер спорта международного класса Зыкин, двое самых сильных его учеников с третьего курса, проректор Нечаев и генерал-майор Овцын – ректор училища, а также майор Гоголадзе.

Все были готовы, и млеющий от жары ректор приказал начинать.

Собственно, все действо продолжалось не более чем пятнадцать минут. Сначала Протасов выступил против первого третьекурсника, где за девять секунд уложил соперника на маты – и опять, как в случае с отцом, притянув жопу к носу. Зыкин поднял красный флаг:

– Прием не засчитывается, так как такового не существует! Боец дисквалифицируется.

Третьекурсник с помощью тренера развязался и недобро поглядел в сторону Протасова.

– Знаешь, что это было, дорогой? – радовался Гоголадзе, ткнув железным пальцем в сочный бок друга. – Это джиу-джитсу. Такой стиль есть, редкий! Откуда этот мальчик владеет таким приемом? А этому видишь, как не нравится! А потому ,что жопа мыть надо!

– Ленинский, значит? – заулыбался Нечаев.

– Поглядим дальше.

Второй третьекурсник был крупнее первого. По свистку он мгновенно ринулся в атаку, провалился в пустоту и кубарем вылетел с татами, крепко ударившись всем телом о стену.

Зыкин поднял красный флаг и прокомментировал присутствующим, что такого приема в самбо также нет. Дисквал.

Здесь встал Гоголадзе и сказал с грузинским акцентом:

– Товарищ Зыкин, в этой ситуации прием вообще не проводился. Дорогой, мальчик просто вовремя отошел в сторону!.. ჯანდაბა, სულელო!.. – выругался пылкий грузин.

– В боевом самбо такие приемы не практикуются. У нас дисциплина точная, все прописано в учебниках, как у артиллеристов!

Улыбка сползла с лица проректора.

– Какая такая дисциплина?! – вспылил Гоголадзе. – Мальчиков готовят к войне. По вашей дисциплине мы уже потеряли двух бойцов!

– Такая дисциплина! – держал себя в руках Зыкин. – Одобренная Министерством образования СССР. Все мы люди военные и соблюдаем как приказы, так и дисциплину. Тем более что мы не готовимся к войне: советская доктрина – «миру – мир»!

Потеющий ректор генерал-майор Овцын кивнул в знак согласия. Министерству необходимо подчиняться. И вообще надо заканчивать весь этот балаган! Дома окрошка и внуки.

– И это у вас мастер международного класса?! – не унимался кавказец. – Во время боевого столкновения будет кричать, что такого приема нет?! Если, конечно, сможет кричать со сломанной трахеей! Ишь, Харлампиев нашелся! Встань сам против мальчика! Без всяких стилей!

– Не имею права!

Гоголадзе что-то горячо зашептал Нечаеву, тот в свою очередь согрел теплом ухо ректора.

– Под мою ответственность! – разрешил Овцын. – Свободный стиль!

И здесь все закончилось в несколько секунд. По свистку Зыкин молниеносно выбросил ногу и мыском попал Протасову в пах. Первокурсник упал как подкошенный, корчась на матах, но тихо, без криков.

– Ты что, маму твою?! – заорал Гоголадзе. – Ты куда мальчику бьешь? Западло!

– Западло быть убитым в боевой обстановке! – ответил Зыкин, стараясь помочь мучающемуся первокурснику. Он сильно бил Протасова кулаком по пяткам, пока тот не сел на корточки, пытаясь смириться с остатками боли. – Не я придумываю программу физподготовки в училище. Я преподаю самбо, у меня есть учебник, от уроков которого я не откланяюсь.

– А бой? – продолжал Гоголадзе. – Реальный? Кто будет ему учить?

– Курсанты, на выход! – скомандовал ректор Овцын и представил себе роскошную ледяную окрошку. В ней колбаска плавает, мелко нашинкованные огурчики, чуть яичного белка, и тут еще Васька, младший внук, любимый, лезет к деду на колени, пытаясь карандашом попасть генералмайору в волосатый нос.

– И кто выиграл реальный бой? – почти грозно спросил ректор.

– Я его выиграл, – ответил Зыкин.

Гоголадзе что-то долго говорил по-грузински в потолок зала, вскидывал руки, а потом, помолчав минуту, сказал:

– Зыкин прав. Система говно!

Совсем упревший ректор, вытирая лицо платком, на автомате покачал головой, соглашаясь, что система говно, и скомандовал курсанту, что тот завтра может получить документы в учебной части, и в его личном деле будет записано, что уволен по болезни. На жизни такая запись не скажется…

– Все свободны! – скомандовал ректор и быстро вышел из-зала.

Гоголадзе почти горевал и шептал Нечаеву, что из-за него парня отчислили.

– Могу с тобой белого сухенького попить? – предложил Нечаев.

– А холецистит?

– Немного можно. Знаю где польские шпекачки жарят!

Грузин обрадовался, произнес сакральное «эээээ, брат», и оба скорым шагом направились к выходу.

В раздевалке третьекурсники хрюкали, гогоча над бледным Протасовым. Все радовало их. И предстоящие последние каникулы перед лейтенантскими погонами, по четыре нашивки на гимнастерках, девчонки, сухенькое винцо в Планерском из автомата по двадцать копеек стакан и… В общем, жизнь предстояла чудесная!

– Мудак ты, Протасов! – резюмировал будущий лейтенант.

– Как есть мудак! – подтвердил второй. – Езжай обратно в свой Мухосранск!

В этот раз он связал обоих в единый узел, переплел руки и ноги словно проволочные. Их было двое, и оба нюхали не свою жопу, а чужую. Как бы сказал Гоголадзе: «жопу мыть надо»!

Гоголадзе и Нечаев пили кислейший «Ркацители» в стекляшке неподалеку, ели жирные шпекачки и разговаривали. Конечно, первоочередной темой был мальчик Протасов. Гоголадзе опять посетовал на систему образования, когда не нюхавшие пороха пидарасы пишут учебники для профессиональных военных.

– Возьму к себе в «Вымпел»! – сказал, как отрезал, грузин. – Чувствую – мой парень!

– Салам алейкум, чурка! – обрадовался Нечаев такой хорошей развязке.

– Э, брат! Пьяный уже? Я грузин, не мусульманин! И уж точно не чурка!

– За интернационал! –разлил вторую бутылку по стаканам проректор. – Кстати, Зыкин участвовал в четырнадцати боевых операциях. Тоже майор…

Из всей этой истории Протасов пытался сделать правильные выводы. Первое, что он четко осознал: что все несовершенно под луной. Сила, мастерство, знания – все хорошо, но без оплодотворения всего этого мозговым веществом в единое целое – просто набор разрозненных умений, и только. А воспитывать, сплавлять в себе надо цельное. Так ему наказывал в Суворовском училище старый мастер казах Аяк. Но суть обучения молодой человек понял только сейчас…

Когда он подписывал обходной лист, ему была вручена повестка с отбытием на Кавказ для прохождения срочной военной службы сроком на два года.

Через неделю он прибыл в город Сочи, где его встретил уазик, а в народе – «козлик», забитый под крышу продуктами. На сиденье рядом с водителем возвышался огромный мешок с картошкой. Машина долго и натужно поднималась в горы практически по бездорожью, а рядовой Протасов был почти раздавлен мешком весом центнер, подпрыгивающим у него на коленях.

А потом был разговор с майором Гоголадзе, объяснение новобранцу ситуации, недельное вживание в небольшой коллектив взрослых бородатых мужиков, одетых в неуставную форму, с суровыми глазами и вместе с тем безмятежностью в них, приходящей к людям, когда они долго и профессионально занимаются любимым делом.

Никто не потешался над новичком при беге на двадцать километров с полной выкладкой. И бежать с шестьюдесятью килограммами амуниции в гору не самое тяжелое, а вот когда под нее, без тропинок, через валуны и камни несешься со скоростью электрички, бьешься о деревья, блюешь на ходу – а тут новый подъем в гору… Но Протасов всегда добегал, хоть и последним, через пару часов, почти мертвый, когда уже все спали, а его ждал лишь караульный и холодная каша.

Никакой дедовщины. На новобранца почти не обращали внимания, учили стрелять из номенклатурного оружия, но иногда приходилось пробовать экспериментальное, типа пистолета «Калибр м 76» весом 1570 грамм, когда «глок» с полным магазином весил всего 870 граммов. Отдача от пистолета была как от противотанкового ружья. Стрелять советская школа учила только с одной руки, поэтому при каждом нажатии курка руку будто вырывало из плеча. Надо сказать, что если пуля из «Калибра» попадала в двадцатисантиметровый ствол сосны, то его разрывало начисто, что производило нешуточное впечатление… Но Гоголадзе отказался от «Калибра», аргументируя это в письме командованию тем, что ствол настолько тяжел, что прицельная стрельба невозможна – только по площадям, а на то есть помповик: хочешь с картечью, хочешь с пулей. Опять же, все системы автоматов подходили под такие характеристики… Да и спрятать оружие за спиной под ремень было невозможно по причине больших габаритов пистолета.

– Говно машинка! – приговорил Гоголадзе.

Первые полгода службы Протасов провел в горах. Его ни разу не посылали в город за продуктами. Он совершенно забыл, что такое обычная постель. Тело стало сухим, а работа мозга обострилась до необходимости решения боевой задачи.

Неделя в месяц посвящалась безоружному бою. Спецы любили побить кулаками по стволам деревьев, обтянутых старыми тюфяками, потягать штангу, армрестлингом баловались, лишь иногда случались поединки один на один – вялые, со смехом, будто детки боролись.

Протасов вопросительно смотрел на Гоголадзе, а тот коротко объяснил. В современной войне боевые искусства безоружного боя почти на хер никому не нужны. У тебя же есть оружие: хочешь пистолет, хочешь граната. нож. А каратешмарате – для кино или нелегалов, работающих в поле, то есть разведчиков на чужой стороне.

На второй год службы их отряд срочно вылетел в страну, где много песка. Задача стояла такая, что наименьшими силами было необходимо взять хорошо укрепленное здание Лишь Гоголадзе знал, или все знали, кроме Протасова, что после взятия здания необходимо зачистить всех, кто в нем находился. В первую свою командировку Протасов был вынужден убить трех человек. На это ему понадобилось всего три пули из спецвинтовки с укороченным стволом и видоискателем. Не из отечественной – из иномарки. Семеркой между собой ее называли. Один был убит с расстояния. Пуля вышибла ему кадык и шейный позвонок. Когда уходили под поскрипывающие помехами рации, наскочили на патруль. На устранение врага Гоголадзе послал Винни- Пуха, мужика под сорок, здорового, как лось, с пельменными ушами борца, постоянно жрущего мед, даже в бою. Где и как он отыскивал мед, было его секретом. Но все понимали, что это лакомство из лесных диких ульев, где проживают самые злобные насекомые мира… Был у него на куртке потаенный карман, куда он все время залезал рукой и затем смачно облизывал пальцы.

– Когда-нибудь у тебя палец к курку прилипнет! – предупреждал майор.

Вместе с Винни-Пухом отправили и Протасова – корректировщиком огня. Залегли на высоте.

Прав был майор. Не палец прилип к курку, а мед затек под него, лишив спусковой крючок подвижности.

– Дай свою «семерку»! – скомандовал Винни-Пух.

– Залипла?

– Слегка…

– Отлипай, – предложил Протасов и сделал два быстрых выстрела, ликвидировав патруль.

– Вернемся на базу – я тебе на лицо сяду! – предупредил любитель меда.

На базу вернулись через сутки, отоспались в спальных мешках, поели вдоволь баранины. Хачапури пахли длинной увольнительной, а хинкали сами запрыгивали в рот… Ранним утром Винни-Пух пришел за Протасовым и, застав его спящим в плену закрытого спальника, поднял ношу на плечо и понес куда-то в гору. Мужик подвесил дрыгающийся мешок с салагой на сук дуба, вернулся в лагерь и перед завтраком поел меда.

– Ишь, – засмеялся. – «Отлипай»…

Протасова хватились через пару часов после завтрака, так как он был дежурным посудомоем и вообще на хозяйстве.

Почти все в слаженном порыве посмотрели на Винни-Пуха, который со смаком облизывал указательный палец.

– Где? – спросил Гоголадзе.

– На дубе том, – ответил любитель сладкого. – Висит.

– Что значит висит? – не понял майор.

– Висит значит висит. В спальном мешке. Там сержант Колодин приглядывает… На том же дубе лежит под маскировкой, следит, чтобы инсульт рядового не хватил. Я новенького вниз головой…

Гоголадзе и еще несколько мужиков побежали на пост, а Винни-Пух, в наслаждении облизывал указательный палец.

С Протасовым ничего особенного не случилось. Кое-где на лице полопались сосуды, и глаза всю неделю оставались красными, как полковое знамя.

Он выздоровел, а через неделю хватились самого Винни Пуха… Нашли бойца лишь к ночи, по его коротким вскрикам, привязанным к дуплу дикого пчелиного улья, да еще со спущенными штанами. Короче, с голой жопой.

– Залип, – резюмировал Протасов.

Гоголадзе принял решение отчислить рядового из части, хотя, по справедливости, был восстановлен статус-кво. Но в армии все подчинено приказам, никаких статусов, а младший починяется старшему по званию. Да и в стране песков Протасов устроил самовольщину, устранив патруль, проигнорировав приказ старшего.

Отчисляю, решил Гоголадзе. Прав был Зыкин, ох как прав…

Но здесь пришел приказ о присвоении внеочередных званий участникам секретной операции с вручением боевых наград. Протасов получил медаль «За отвагу», что было редкостью для мирного времени, и тотчас отбыл переводом из сочинского отряда старшим сержантом в обычное хозяйственное подразделении полка под командованием подполковника Вестника, который за тридцать лет службы свист пули слышал лишь на учебных стрельбах. Он из личного дела знал, что старший сержант награжден медалью «За отвагу», а поскольку был человеком уже немолодым, с диабетом и лишним весом, и ожидал скорой пенсии, стал добрым командиром с душой дедушки. Всех подчиненных звал внучками, а оттого полк его считался одним из самых худших в Советской армии. «Дедушкин полк» – за глаза звали соединение в штабе армии. По доброте душевной Вестник и Олега Протасова определил на кухню, типа внучок уже повоевал в мирное время, свидетельство тому – медаль «За отвагу», кстати, которую Протасову наградным указом было запрещено носить в течение следующих пяти лет. Но в деле о медали не были сообщены подробности, и Вестник понимал, что сержант совсем не прост, а зачем нам непростые, пусть картошку чистит и ест ее же с тушенкой, а не вводит в смущение внучков-солдатиков.

Протасов назначению на кухню был только рад, договорился с таджиками, что они делают за него всю работу, а он за их доблестный труд учит правоверных приемам самообороны. Тогда от них дембеля и прочие идиоты отвалят.

Жизнь пошла своим чередом, резко отличаясь от службы в сочинском отряде. Кроме тренировок с ленивыми таджиками и хорошего питания, нечего не было, скука старалась развратить Протасова, а безнадзорность – укоренить разгильдяйство.

Как-то, шатаясь по части, он зашел в двухэтажное административное здание, побродил между бухгалтерией, Ленинской комнатой, проверил работоспособность туалета, а потом наткнулся на дверь с табличкой «Библиотека». Зайдя, нашел в ней старушонку с раскосыми, как у эскимосов, глазами.

– Читать? – спросила старушонка, надкусывая сухарь черного хлеба. У нее недоставало зубов, несколько были металлическими, но старушка говорила четко, видимо когда-то ей ставили дикцию. – Или шляешься просто?

Протасов ответил, что в школе начитался, окончил на «отлично».

– Значит, шляешься, – поняла библиотекарша и потеряла интерес к туристу.

Протасов сдержался, чтобы не зевнуть, затем понюхал воздух и пришел к выводу, что все библиотеки пахнут одинаково.

– Это из-за того, что бумага такой запах имеет? – поинтересовался старший сержант. – Или пылью пахнет? Или всем вместе?

Старушка, подклеивающая формуляр на свежий номер журнала «Огонек», не поднимая головы, ответила, что пахнет Богом …

– Или пылью, – добавила. – И Карлом Марксом. И всеми вместе, с Буниным и Пушкиным…

– Не думаю, что Бог пахнет, – усмехнулся Протасов. – Пахнут свечи и ладан. В церкви. И страх человеческий пахнет.

Старушка с интересом поглядела на гостя и рассказала, что зовут ее Глафира Фридриховна Ипритова, что она здесь работает библиотекарем уже двенадцатый год.

– С севера? – заинтересовался Протасов. – Или немка?

– Марксистка.

– А глаза почему раскосые?

– Сам-то кто?

– Русский.

– Комсомолец?

– Так точно.

– Это хорошо… У меня дед японец. Отсюда глаза…

– Как это? – не поверил Протасов.

– Если бы дед был хохлом, ты бы не удивился?..

– Японец – редкость в России. Почти всегда враги… Японцы, Гитлер, Цусима…

– Так кто ж не враг?.. – старушка вдруг дернула головой, прочитав что-то в журнале. – Горбатов опять не сдал Гофмана! Гад такой! Прям фашист! Точно говорят, что горбатого… Вот тебе пожалуйста – тоже враг!

– А что за Гофман, Глафира… Глафира Франц…

– Фридриховна. Ну стервец, ну получит он у меня Шопенгауэра! Вот ведь: доверяешь людям – а они тебя всегда подводят… Гофман — это такой писатель, сержант.

– Не знаю… – пожал плечами Протасов. – А почему Фридриховна?

– Откуда же вам знать! В школе его не проходят. И в институте тоже. Чай будешь?

– Буду.

Библиотекарша сунула вилку от электрического чайника в розетку. Алюминий тотчас недовольно зашипел как змея.

– А второй мой дед был немцем. Ханс Штольц. Но я его не знала, он еще в Первую мировую в землю лег. Хирургом полевым воевал…

– Какая у вас необычная судьба…

– Это не судьба – это родственники. Судьба – это про другое… Чай краснодарский, второго долива! – предупредила старушка, наливая кипяток в заварочный чайник. – С сахаром?

– Да.

– Молодым мозгам сахар необходим. Если хочешь, чтобы они работали.

– Хочу. Но с работающими мозгами в армии делать нечего.

Старушка поглядела на сержанта таким цепким взглядом, точно врага выявила. Но все было ровно наоборот. Этот мальчик все больше ее интересовал. Про запах смерти из церкви, почти по Достоевскому четко подметил. Много сахара ест…

Они попили чаю, погрызли сушек с маком, а потом Протасову пришла мысль, что если ему еще год бездельничать, то можно и почитать на досуге книг каких… И старушка такая интересная… Он спросил, что если фашисту Горбатову не дадут Шопенгауэра, то, может, он ознакомится с содержанием?

Старушка ушла в лабиринт стеллажей и вернулась с тонкой книженцией, на обложке которой были изображены лошадка и парень с дурацкой улыбкой.

– Вот пока, – и хлебнула сиротского чаю.

– Я в детстве мультфильм такой смотрел… Но ведь не Шопенгауэр автор?

– Ершов.

– Меня многие считали в детстве тупым, – побледнел Протасов – но не завязывать же старушку в узел носом к…

– Прочти вечерком, перед сном! – предложила библиотекарша. – Мультфильм не книга. Да тут и читать-то всего ничего… Многое, что кажется тупым, таковым не является… Мимикрия… А вот вера – тупость, хоть и кажется стальным фундаментом… Вера в коммунизм.

Протасов взял книгу и, не попрощавшись, отбыл в казарму.

Сказка в стихах про Конька-горбунка читалась легко, рифма оказалась легкой, а сюжет хоть и был знаком, но все равно удивлял какой-то странной фантазией: на грани – и вместе с тем кажущийся почти реальным.

Он дочитывал сказку почти засыпая. Иван… Перо… Жар-птица…

Откуда-то справа во сне охали таджики на своем таджикском. Их после вечерней поверки в очередной раз помяли дембеля, но все же один из мучителей обратился в лазарет со сломанным носом… И от этого события засыпалось еще приятнее.

Реальность растворялась в другом пространстве, а между ними, между мирами, с обложки книги рисованный Конек хлопал глазами и смотрел вопросительно.

– Полетели, – согласился Протасов.

Он бежал по грязи, увязая сапогами по щиколотку, держа ружье со штыком наперевес. Шапка давно слетела с головы, волосы свалялись в колтун. Юный фельдфебель беззвучно кричал «За царя», когда немецкая пуля с выходной скоростью тридцать тысяч джоулей и мощью паровоза врезалась ему в затылок. Ноги мгновенно обездвижились, ружье отлетело в сторону. Всем телом, лицом вниз, он рухнул мертвым на мокрый от ливня чернозем и последний раз выдохнул в лужу, взбурлив ее пузырями – хорошо, что газы не пустил. Хотя мертвые как говорится, сраму не имут… Возле протасовского тела что-то грохнуло, вспыхнуло Везувием, по трупу его пробежали десятки солдат, а он, хоть и мертвый, оборотившийся лицом в ад, видел затылком серое небо, в котором, с обезумевшими глазами летала гнедая лошадь и ржала от ужаса, словно пыталась орать по-человечьи, почти сипела надорванными связками. Из ее простреленного пулеметом брюха ударили красные тугие струи, будто адская туча вместо дождя испражнялась кровью.

Конек?.. Да нет, у него хоть и маленькие, но мужеского пола гениталии. А эта кувыркающаяся в воздухе кобыла – как есть кобыла… Здесь же отъединившаяся сущность заметила и японскую старушку, бесстрашно ходящую между окопами и раздающую противогазы. Ипритова ее фамилия…

А умирать надо лицом к небу! Но на то воля не солдатская…

Но почему он должен умирать? Он никому и никогда не делал дурного. Он мог бы жениться и, следуя Божьему завету, нарожать белокурых девочек и мальчиков. Он мог бы быть одарен и возвышен страданием от неразделенной любви, сочинять великие стихи – стать Гомером или красками писать образа и ими украшать храмы, как Рублев, мог бы сомневаться в себе и быть уверенным, мучиться от жестокой болезни и побеждать ее… За что?! Ему всего восемнадцать, восемнадцать лет и полтора месяца, а его будущее, его огромный, непостижимый мир – меня, меня! – стерли в один миг…

Все же чем пахнут библиотеки?..

Войной, ответила скрывшаяся в смертельных облаках коричневого цвета японская старушка по фамилии Ипритова. Позже, когда бой стих, ближе к вечеру, библиотекарша отыскала в разрушенном окопе тело деда Ханса, со стетоскопом на шее, в белой шапочке с красным крестом, съехавшей набекрень над обезображенным горчичным газом лицом доктора Штольца. Ветер переменчив.

Они приземлились в Акаюмовском лесу, в ста километрах от Протасова аула, отпустили животных вольно пастись, а затем углубились в чащу. Оба знали, что если где-то в мире мед и остался, то только в лесах. Нужно сказать, что не только они до этого додумались – все ученые мира это понимали: тысячи экспедиций бороздили леса и джунгли на всех континентах. Потрачены были миллиарды, но ни одного пчелиного улья так и не было найдено. Только расплодившиеся осиные гнезда.

Протасов и Абаз точно знали, что если пчелы и есть, то живут они именно в Акаюмовском лесу. Откуда знали? Из цифровых облаков сгрузилась информация или из иных хранилищ.

Им пришлось потрудиться и тщательно поискать бесценный клад, но уже к вечеру второго дня Абаз своим нежным ухом расслышал хоть и тихий, но мерный гул. Они пошли на звук и вскоре обнаружили искомое дерево с трехэтажным ульем, облепленным дикими пчелами. Здесь кипела вселенная – жужжащая и трудолюбивая, бесценная и спасительная.

Они заночевали здесь же, рядом с жимолостью, а наутро Абаз полез на дерево и,) бесстрашно засунув по локоть руку в первый ярус, поворошил ею внутри, понюхал воздух и крикнул сверху:

– Не здесь!

Пчелы его не кусали, не вились вокруг, будто не видели человека вовсе, а занимались своими обычными делами. Абаз поднялся еще на метр, засунул руку во второй улей и через полминуты изысканий сообщил, что нашел, что она здесь и абсолютно здоровая. Он выудил матку из чрева дерева осторожно, стараясь не причинить ей вреда, а потом сполз по стволу, удерживая королеву на указательном пальце. И здесь словно весь лес пришел в движение. Вокруг Протасова и Абаза возникло густое, почти непроходимое жужжащее нашествие пчел, которые отыскивали места на их телах, садились плотно к друг другу, а где-то и в несколько рядов, так что через несколько минут все три этажа улья опустели, а на Абазе с Протасовым, сформировалось некое подобие огромных медвежьих шуб. Правда шубы злобно гудели и двигались то вверх, то вниз, то по горизонтали.

Абаз тихо запел «Люби меня нежно» Элвиса, и напарники двинулись обратно.

И Горбунку и ослику Урюку совсем не нравились насекомые. Вот совсем! Обычно они отделывались от них меткими взмахами хвостов. Да и мед не любили. Но здесь животным предстояло потерпеть, пока двое облепленных десятками тысяч пчел чудовищ восседали на их спинах, и ослик и конек старались лететь сдержанно, избегая всякой турбулентности.

Сели возле пасеки, построенной Абазом. Шубы мигом распались на мелкие компоненты, жужжащие вокруг, пока Абаз не поместил в центральный улей пчелиную матку. За ней ринулись рабочие пчелы, кормилицы, кому не хватило места – занимали близлежащие постройки, облепляя их снаружи, а когда размещение трудовиков закончилось, трутни, так же не торопясь, заняли в иерархии свои места.

– Матка должна размножиться, – пояснил Абаз. – Она уже беременна. В каждом улье должна жить своя матка. Нужно время…

К вечеру шакалы приволокли двух зайцев, которых запекли на углях и съели с удовольствием.

Конек, учуяв вдалеке призыв молодой кобылицы, растворился в темноте, и бог знает, что он делал всю ночь в конюшне турецкого миллиардера. Вероятно, породу чистокровных арабок портил… Ослик Урюк давно был старым, да и раньше не слишком был охоч до женского пола. Старичок был девственником, всю жизнь тяжко трудился от зари до зари, и чтобы еще в конюшне работать… Урюк сладко заснул, и ничего ему не снилось. Ослы снов не видят.

Легли спать и пасечники.

Вокруг них вертелась Вселенная…

7.

Абрам Моисеевич старался не оставлять мадам Миру одну, хотя вокруг нее и так заботливо крутились дети и внуки. Фельдман шептал ей в ухо, что, пожалуй, и не было человека лучше на свете, чем ребе Злотцкий. Какая редкость, когда Всевышний, мир Ему, посылает на землю такого великого человека.

– Вы знаете, мадам Мира, многие думали, что ваш муж… что ваш муж – Мошиах. Мошиах, так и не открывшийся миру.

Здесь жена Злотцкого поглядела на Фельдмана и вдруг грустно заговорила, тоже шепотом, что Шлемочка был обычным раввином, не самым умным и образованным, но чрезвычайно добрым ко всем евреям, которых знал.

– А еще он был смелым! Вы знаете, рав Фельдман, как нестерпимо тяжело жить в Кшиштофе, когда каждые три года погром! Иной раз меньше десяти соблюдающих евреев оставалось в живых, но муж мой никогда и никого не боялся!.. Но простите меня, никак не Мошиах… – Женщина встала со стула, возвысившись в пространстве комнаты – монументальная при свете свечи, с ахматовским профилем, восхитительная своей силой духа. – Друг моего сына, – продолжила Мира, – приехавший на похороны поддержать, согласился стать здешним раввином минимум на год, пока мои сыновья переживут кадиш^6 по своему отцу. Так что вы, пан Фельдман, абсолютно можете располагать своими помыслами и передвижениями.

– Квалифицированный? – поинтересовался Абрам.

– Кто? – не поняла Мира.

– Товарищ вашего сына – квалифицированный?

– О-о! Более того, у него есть теологическая степень. Он был раввином даже в Москве… – она тяжело вздохнула. – Третий год кончается после последнего погрома… И нет, Шломо не был Мошиахом. – Она отошла к окну и механически стала ощипывать засохшие листики с кустика герани в горшке. – Еще раз спасибо вам, Абрам, что столько хороших слов о муже моем сказали! Ему там, – женщина поглядела в потолок, – так хорошо… Я чувствую…

На следующий день Фельдман прибыл к Эсфирь Михайловне с визитом, почти родственным.

Попили чаю, повспоминали Злотцкого, а потом сваха рассказала гостю о переменах в планах. Родители Рахили отменили визит в Польшу, так как у отца фельдмановской невесты назревала тяжелая, но важная и денежная сделка по аккумуляторному заводу, который вдруг неожиданно решил приобрести господин из США. А Рахиличка, единственная доченька у папы, истинная доченька, попросилась остаться еще на полгода подле отца, чтобы облегчить своим присутствием тяготы заключения папиной сделки.

– Летите в Израиль! – всплеснула руками Фира. – Там и поженитесь!

Тяжело загрустив, Фельдман сказал в ответ, что не летает, но ходит пешком и плавает на кораблях. Он и так всю свою жизнь идет в Израиль, даже если дорога ведет совсем в другую сторону.

– Благославен тот, кто избрал нас из всех народов… – поцеловала в щеки Абрама Моисеевича на добрую дорогу Эсфирь Михайловна. – А на Купу мы прилетим, вы уж не сомневайтесь… Мы летаем, и плаваем, и ходим!.. Я вам перекину фотографии Рахили. У вас есть смартфон?.. Она специально сделала для вас несколько селфи.

Смартфона у Абрама не было, а потому он долго любовался, глядя в экран телефона Фиры. Лицо его постепенно разглаживалось, приобретая благостное выражение, но то лоб вдруг краснел, а за ним и уши. А все оттого, что мозг беззастенчиво рисовал ему эротические сюжеты, связанные с невольным представлением наготы своей будущей жены. Какая прелестная родинка на шее, так и слизнул бы…

Заметив блеск в глазах Фельдмана, такой знакомый каждой опытной свахе, Эсфирь Михайловна, вызволила из рук почти родственника образ племянницы, спрятавшийся в телефоне, и обнадежила его, что женщина всегда дождется любимого мужчину. Затем она еще раз попрощалась с ним, и Абрам Моисеевич, подхватив свой саквояж, надел поверх кипы бейсболку и бодро пошел по улицам Кшиштофа к его окраинам. Выйдя из города, он направился скорым шагом бывалого путешественника на юго-запад.

Он шел, глядя по сторонам, и удивлялся, думая, какой волшебной красотой наделена средняя часть Европы. Бесконечной красоты леса, ухоженные поля, поделенные на ровные прямоугольники, на которых, впрочем, ничего не растет несколько лет. Высокое синее небо, нежное солнце согревает к вечеру, а поля пустые, просторные в своей наготе, как будто уже весь урожай собрали. На самом деле Кремль закинул что-то в несколько мест. Из-за этого во всем мире погибли все пчелы и сама Москва, почти со всей Россией. Через два года с продуктами стало так плохо, что спрогнозировали через сорок-пятьдесят лет общий конец света… А в данной ему Всевышним стране, на родине, только пустыня и море, а солнце белое, как будто старается выжечь глаза. Но все люди в его стране счастливые… Божественное присутствие… Он так же сильно любил и Михайловскую область, с красотой ее лесов, полей и рек, и народ соседский любил, вынужден был признаться себе Абрам. И даже этих сволочей Нюрок, Ивановых и всю областную шоблу с ее издевательствами и побоями терпел, так как родился среди них, появился на свет почти таким же, почти православным. Его родители были чистокровными евреями, но работали технарями в Министерстве космоса СССР, в его Михайловском филиале, и ведать не ведали, что есть такое иудаизм, Тора с Мошиахом^7 и еврейская Пасха. Они были искренне убеждены, что Израиль сионистское, почти фашистское государство, и чувствовали себя на сто процентов русскими… Что они могли дать своему сыну, кроме протухшего призрака светлого коммунистического будущего?.. Ну если только одно – за что спасибо! В детстве они подарили ему ежегодные летние каникулы у дальних родственников в Польше. Он был сверстником своих троюродных братьев и сестер, проживающих в небольшом городке Кшиштоф, а оттого лето было самым счастливым воспоминанием детства.

Но если смотреть глубже, в самую суть, родители дали Абраму все. Позже он узнал, что они понемногу рассказали ему о космосе, как строили дорогу к нему, о разных космонавтах и бытовых моментах, часто смешных. Он это понял, когда в ответ в Москву прилетело по полной со всех сторон, когда стерлось с лица земли русское тысячелетие, когда Михайловский губер объявил о суверенитете области и возвел вокруг нее семиметровую стену безопасности. В это же время в поселке городского типа Изи Гоу случился первый еврейский погром за сорок лет. В нем погибли сотни евреев, и среди них удивленные реальным антисемитизмом родители Абрама Фельдмана, не знающие, что евреев убивают и в мирное время. Фашисты и Холокост – это да… Но соседи – соседей?! Пьяные персонажи Достоевского привязали мужчину и женщину к гусеницам трактора ДЭТ-250 и распахали ими землю… За десять дней до погрома Абраму Моисеевичу Фельдману исполнилось девятнадцать лет.

Так озверевшие от крови погромщики, сделали из уцелевшего юноши еврея не только по происхождению, но и по вере.

В следующие пять лет Абрам выучил иврит, Тору знал наизусть, каждый год проходил ее круги, пробовал даже комментировать слово Всевышнего, но кшиштофский раввин Злотцкий, который его обрезал, а потом учил, запретил даже думать пробовать толковать что-либо религиозно-каноническое. Раввин наущал только учиться и повторять! Учение и повторение!

Пан Злотцкий написал ему рекомендательное письмо в Иерусалимский теологический университет, который Фельдман окончил с отличием и тотчас, после получения диплома, вернулся В Михайловскую область, так как чувствовал потребность укоренить среди местных евреев по крови слово Всевышнего. Но за десять лет ему так и не удалось кого-либо вернуть из светскости к Его Книге, а оттого в Михайловской области не было ни одной синагоги. Он был единственным соблюдающим евреем, и за это его берегли на государственном уровне. Выдавали продуктовые наборы и вызывали на всякие собрания в качестве представителя малого народа, где тоже подкидывали на халяву настоящую водочку и некошерные продукты, которые он скармливал соседям. Сам же Фельдман был подавлен своей неспособностью к организаторским делам, миссионерству, так сказать, тем, что не создал он в этом деле ни одной мицвы, хорошего дела, а оттого и оставался жить с чужаками по вере, принимая от них на себя все беды России с ее народом. Так он наказывал себя.

Моисеич часто отлучался в соседние районы, чтобы помолиться среди своих, послушать умные слова и немного расслабить нервную систему. Ему предлагали много местечек, где бы он мог принять обязанности раввина, но он продолжал оставаться себе в наказание в поселке Изи гоу, живя затравленным евреем среди православных алкоголиков.

Единственное, что удалось сделать Фельдману, это пробить разрешение в местной администрации на кусочек земли для еврейского кладбища, в котором он обустроил по всем законам и правилам всего две могилы, отца и матери. Он навещал их почти каждый день, принося по плоскому камню к обелискам, и молился, чтобы Всевышний упокоил их души у себя в хорошей квартирке со всеми удобствами.

А потом Ванька Иванов с женой Нюркой обнесли кладбище, утащив все камни и выложив ими место перед крыльцом своего дома.

Моисеич пожаловался в администрацию, и супругов Ивановых показательно закрыли на пятнадцать суток. Ванька тогда чуть не сдох в камере от алкогольной ломки и, вернувшись домой, собрал шоблу сотоварищей по единомыслию, и его отряд бил Моисеича долго и со вкусом, пока еврей окровавленными губами не пригрозил разбить свой телевизор «Рубин 205» самостоятельно, а чемпионат мира по футболу предложил смотреть по армянскому радио.

Это был очень сильный ответный ход. Бить перестали, но души соседей продолжались трястись от незаконченного дела, и чтобы снять с них напряжение во спасение собственной жизни, Моисеичу пришлось подогнать крепкую валюту – две бутылки беленькой, выставить балтийскую селедочку, тем самым успокоив коренное население. Потом пили на опушке «Горыныча», самогон старухи Нелюдимовой за дружбу и пьяно радовались, что америкосов расхерачила «мертвая российская рука». Что-то взлетело, что-то не взлетело. Но кое-что долетело. Во всяком случае, так говорили с экранов российского телевидения. А телевизор никогда не врет! Ну и про Москву с Питером знали. Но где они, Москва и Питер, раньше были?.. На столицы в удаленной губернии было положен большой с винтом, так как в столичных городах исторически видели проклятие Руси: мздоимство, казнокрадство, свальный грех и новогодние программы с Аллой и Бари… На х…

Абрам Моисеевич Фельдман удалялся от Кшиштофа, перескакивая с одной мысли на другую, пока навстречу мимо него не пронесся внедорожник, оставив после себя пыльную завесу. Машина неожиданно затормозила и задним ходом нагнала Фельдмана. Кто-то вышел из нее, громко хлопнув дверью. Сквозь оседающую пыль он разглядел лицо Янчика, и когда оно приблизилось, не раздумывая ударил в него кулаком. Янчик, потеряв сознание, упал здесь же, в теплую пыль. С десяток секунд он лежал недвижим, потом, застонав, схватился за пузырящийся кровью сломанный нос, открыл глаза, похлопал ими, пошевелился, разглядел человека – сначала узнал бейсболку, а потом и лицо под козырьком.

– Фельдман, ты что, реальность потерял? – с трудом спросил Янчик. – Я же тебя…– он продолжал лежать и тяжело дышал.

Абрам уже было засовестился, но вспомнил недавнюю порку своего тела с рассечением кожи. Жалость к другу детства тотчас испарилась, но он все же подал поляку руку, чтобы помочь встать. Здесь и пыль улеглась.

Янчик поднялся, но сразу же сел на обочину дороги, мотая из стороны в сторону головой, чтобы утрясти в ней происшествие.

– Отдышался? – поинтересовался Фельдман.

– Кастетом бил?

– Кулаком.

– Жесткий у тебя кулак, – констатировал поляк. – Хотя помню в детстве, когда ты еще не был жидом…

Фельдман шагнул в сторону Янчика.

– Хорошо-хорошо… Когда ты не оборотился в еврея. Помню наши пацанские драки с деревенскими. Ты тогда главным выступал… – он потрогал свой нос и поморщился.

– А как давеча твои люди секли меня, помнишь?

– Так ведь за дело же!

– Какое дело?

– Ты нам охоту своим запахом почти сорвал. Вы же свинину не едите, а кабан… Знаешь, какая чуйка у кабана? Да и люди уже подогрелись на евреев. Сам понимаешь, без погромов у людей жизнь гораздо труднее… Почему, они не знают, а вот когда кто-то невзначай скажет «опять эти суки жиды все подстроили», то все становится проще!

– Я запросто могу убить тебя здесь же, – предупредил Фельдман. – Без всяких кастетов забью, голыми руками. Может, тогда евреям полегчает. Не все из их понимают, почему жизнь скотская такая… Поляки виноваты, всю воду из кранов повыпивали!

– Не надо! – попросил Янчик. – Сегодня тусовка в моем клубе. Будет много народу, телок русских подогнали, хохлушки, курвы из Варшавы… Все как ты любишь!

– Мне в таком виде идти? – спросил Фельдман. – Уверен в реакции.

– У меня дома переоденешься. Водки море – ты же пьешь водку?

– Пью.

– А уж вина – пропасть…

– Я вино пью только кошерное. Вряд ли у тебя…

– Достанут. Все достанут. Я Ян Каминский, забыл?

Оба сели в Янчиков «Бентли» и неспешно покатили обратно, в сторону Кшиштофа. Фельдман достал из аптечки ватные шарики и смочил их перекисью водорода… Шарики засунули пострадавшему в нос.

Ян Каминский владел самым красивым и дорогим домом в стиле модерн в городе. Они вошли, а там, уже в прихожей, запахло чем-то нестерпимо вкусным и желанным. Фельдман втягивал, сводящие с ума молекулы своим большим носом, жадно раздувая ноздри.

– Кабанья печенка! – прокомментировал Янчик и попросил домработницу Марысю сопроводить пана Фельдмана в гостевую комнату, в ту, где его, Янчика, личный гардероб.

– Я в душ! – сказал Каминский. – Потом поедим, поспим – и в клуб.

– Свинину? – Фельдмана чуть не вырвало на мягкий персидский ковер. – Поедим свинину?

– Ах да… Тогда зайца подогреют.

– И зайца нельзя.

– Как же с вами, евреями, сложно! Рыбу можно?

– Только с чешуей.

– Карпа тебе пожарят. Да, Марыся? Есть у нас карп?

– Конечно, пан Каминский.

– С чешуей? – уточнил.

Марыся улыбнулась, прикрыв ладошкой спелые вишневые губки и малиновый язычок за ними.

– Ага…

– Так значит, тебе в чешуе жарить?

– Это польски хумор? – Фельдман снял бейсболку и вытер со лба пот.

– Да, – признался Янек. – Шучу.

Абрам нежился под струями горячего душа как можно дольше, затем вытерся насухо, сбрил бороду – и пейсы в придачу, очистив тело от старой оболочки, в которую впиталась вся нечистота мира. Абрам смотрел на свое обновленное лицо в зеркало – и видел перед собой обыкновенного человека с грустными глазами.

Он вышел из комнаты и поднялся на второй этаж, где увидел Янека – в тщательно выглаженных брюках, в арабских тапках с загнутыми вверх мысами, в белой рубашке, застегнутой лишь на одну пуговицу. Фельдман услышал, как Каминский разговаривал по телефону со своим антверпенским партнером по торговле пушниной – и вдруг сердце Абрама затрепыхалось, пытаясь вылететь наружу, а мозг словно окатили жидким азотом. Внезапно он осознал, что видит наяву свой сон: самый красивый дом в стиле модерн, прислуга. Сон, где вкусно пахло, и в этом сне он был хозяином дома и заправлял большими делами… Только теперь по телефону с Антверпеном разговаривает не он, а Янек…

Абрам подошел к Каминскому, приятно удивив его своим чистым, без бороды и пейсов, лицом. Янек похлопал друга детства по плечу и спине, поинтересовался, мягкий ли халат, и предложил спуститься в столовую, где уже было накрыто.

Все было скромно. Салат из китайской капусты и кабанья печень, исходя жаром, дымилась на тарелке, сочась кровью, а перед Фельдманом на фамильном блюде возлежал огромный жареный карп с открытым ртом, будто сказать что хотел. Самым диковинным блюдом был белый хлеб, тонко нарезанный и уложенный в плетеную золотую корзиночку.

Слава Всевышнему, подумал Абрам, что карп не в сметане, а то остался бы я голодным: не люблю. Он вожделенно смотрел на хлеб. И на миску с красными, лопающимися от спелости помидорами.

– Ешь хлеб, – усмехнулся Янек.

– Не кошерный!

– Курва!

– Я помидор съем с карпом…

– Делай как знаешь!

– У тебя есть водитель? – спросил гость.

– Есть, – кивнул Янек, отрезая от края печени кусок. – А что?

– Его Диня зовут?

– Откуда ты знаешь? – удивился хозяин.

– Во сне приснилось…

– Так ты не просто еврей, – засмеялся Янек, утирая с губ каплю печеночного сока белоснежной салфеткой с монограммой. – Ты еврей-экстрасенс!..

Нос Янека постепенно принимал прежние формы, перелома не оказалось, а лед снял отечность.

– Правда, приснилось. Еще я во сне был хозяином твоего дома и звонил в Нью-Йорк своему партнеру Бене Шпаку… У тебя есть такой партнер в Нью-Йорке?

– Есть, – удивленно подтвердил Янек. – Правда, он сейчас на какой-то восьмитысячник ползет. В гору. Альпинист. – А ты… Ах да, ты экстрасенс… А можешь цифры на рулетке угадывать?

– Нет.

– Не врешь?

– Я не умею завязывать галстук.

– Сегодня кэжуал. Надень джинсы, кеды, белую рубашку и кожаный пиджак. В гардеробе. И слава богу, что не умеешь цифры угадывать! А то разорил бы мой клуб!

– Кипу не сниму.

– Не снимай на здоровье! Там много евреев будет, и вообще гостей с разных концов света. Мы, поляки, религиозно терпимый народ.

На роскошном электрическом «Майбахе» они подъехали к клубу. Место было видно издалека, так как в небо взлетали лучи мощных прожекторов, которые то расходились, то скрещивались будто ловили вражеский самолет. Было много охраны. Здоровенные черные парни, еще недавно игравшие в NFL, теперь стояли грозными изваяниями в лопающихся от массивных мышц костюмах. Лакеи в бордовых ливреях и белоснежных перчатках открывали дверцы роскошных автомобилей, встречая гостей. Черные футболисты сверяли прибывших со списком и маркировали запястья штампом со специальными чернилами, светящимися в определенном инфракрасном режиме.

Фельдман посмотрел на неоновую вывеску и прочитал название клуба: «Composition C-4».

– Симпатичное название, – почти прокричал Абрам, повысив голос из-за гремящей, бьющей по ушам музыки.

– Знаешь, что означает?

Увидев хозяина, негры взяли Янека и его гостя в кольцо и провели сквозь толпу внутрь клуба.

– Знаю, – ответил Фельдман. – С-4, взрывчатка.

– Классное название! – прокричал Каминский.

– Что?

– Я придумал. Классное!..

Их провели сквозь танцующих, отодвинули жонглеров факелами, девушек, уже изрядно накачавшихся шампанским и коктейлями и задирающих топики, демонстрируя груди: от совсем маленьких с пирсингом на сосках – до доек немыслимых величин, с цветными тату, на грани похабности изображающими всё, что связано с сексом.

Их завели за специальную дверь, охраняемую уже белыми ребятами со спрятанными под пиджаками стволами. На их макушки были приколоты кипы, а черные глаза угрожающе блестели.

– Твои!

Абрам крикнул «Шалом», но двери за ними уже захлопнулись, и наступила полная тишина.

– Ребята – бывшие моссадовцы, – пояснил Янек. – Когда-то мне их сосватал мой тель-авивский партнер.

Фельдман не переставал удивляться разным промыслам жизни, но к тому, что они случаются, давно привык, а потому его лицо оставалось бесстрастным:

– А поляки не тянут?

– Серьезная охрана – только из других стран.

– Почему?

– У местных здесь связи, уже кому-то стучат. На них тоже стучали за бабки. А евреи ничего не знают про местную реальность!.. Никаких связей…

Пока они поднимались в лифте, Янек рассказал, что в клубе три ресторана: азиатский, французский и… – Янек сделал театральную паузу. – А третий… а третий еврейский – кошерный. Называется «Шагал».

Абрам в этот момент очень пожалел, что не добил друга детства на пыльной дороге, но двери лифта открылись, и они вошли в небольшой изысканный зал, в котором висело несколько картин, не перегружающих пространство. Один сюжет небольшой картины показался Фельдману знакомым, он не успел спросить, кто художник, а Янек уже поспешил с ответом.

– Шагал. Настоящий. Он летит, а она держит его за руку, как воздушный шарик. – Поляк показал пальцем и продолжил: – Кандинский, дальше Люсьен Фрейд, там Бейкон… Это… Черт с ними, с остальными!..

В зале было немноголюдно, у дальней стены возвышалась огромная витрина, подразумевающая шведский стол, ломящейся от такого изобилия деликатесов, какого Фельдман в своих фантазиях и в раю бы не мог представить. От устриц и лобстеров до фуа-гра и разными сортами черной икры: белужьей, стерляжьей какой-то там еще, даже паюсная имелась.

– Ты торговец оружием? – спросил Абрам.

– Да, – прямо ответил Янек. – Но сегодня должно случиться кое-что поважнее оружия и даже бриллиантов. Я сам до конца не знаю, что будет!

– Сволочь ты все-таки лицемерная! – шепнул Фельдман на ухо другу. – Кошерный ресторан? Не шутишь?

Янек огляделся: ждал, видимо, тех, кто должен осуществить это «поважнее».

Он щелкнул пальцами – и из тени гардин к ним шмыгнул небольшого роста еврей в сюртуке, из-под которого торчали кисти талит катана, в сапогах и кепке как на картине Шагала.

Ряженый, что ли?

– Шаббат Шалом!

– Пока еще только четверг, рав Фельдман, – поправил мужчина в кепке. – Да вы и сами знаете… Не было бы вас здесь…

– Пан Маркс? – узнал Абрам мужчину, часто приходящего в синагогу помолиться с раввином Злотцким. Сначала из-за кепки его не признал. Думал, ряженый под Шагала.

– Я. Всей своей персоной. Сегодня все для вас!

– А мне казалось, что вас три годна назад убили при погроме – или покалечили только?..

– Всевышний миловал. Всем семейством на Мертвом море пребывали на отдыхе!

– Работай, Миша! – строго приказал Янек. Он постоянно оглядывался на двери, очевидно ожидая кого-то.

Миша Маркс щелкнул каблуком с подковкой – и тут же из тени выпорхнули две девицы в цивильных, но броских для официанток одеждах. Обе держали в руках по подносу: на одном напитки, на другом закуски.

«Гойки», – понял Фельдман, а пан Маркс принялся объяснять Абраму что к чему:

– Здесь водочка, «Грей гусик» французов производство; из последних запасов «Белая березка», всего пятьдесят довоенных бутылочек осталось на весь мир, вино красное «Шато Голан» – редчайшее, надо отметить, беленькое сухенькое – старый добрый рислинг и сливовый коньяк, шестьдесят градусиков…

– Сливовых коньяков не бывает! – закашлял от смеха Каминский, на что пан Маркс безбоязненно, даже дерзко ответил, что это у них, у поляков, не бывает, а для евреев самый цимес!

– И джин, лучший! «Бомбейский сапфир»!

Абрам не мог больше терпеть, взял с подноса рюмку «гусика», в одно мгновение опрокинул в рот, затем, не успев еще проглотить, потянулся за вином, запил им водку, на этот редкий коктейль в желудке вылил сливовый коньяк, слегка икнул – и заполировал все джином «Бомбейский сапфир». Рука его потянулась к хале, праздничному хлебу косицей, он откусил от него, сколько смог ухватить зубами, а затем ножиком намазал на следующий кусок надкушенной халы фаршмак и тотчас, почти не жуя, проглотил.

Не успел Янек прокомментировать увиденное возгласом «ни хера себе!», как Фельдман уже повторил всю комбинацию и собирался на третий заход.

– Чи-чи-чи! – остановил тянущуюся руку Фельдмана Каминский и распорядился: – Алкоголь уносите, а еду добавляйте по мере убывания!

Девица с мини-баром тотчас растворилась.

– Я вас оставлю. – Янек торопливо пошел ко входу, тогда как Абрам, не обратив на него внимания, стал пытать Мишу, что здесь на подносе с закусками:

– Мойша, это что?

– Рыбонька фаршированная, – объяснял пан Маркс, – здесь лососик свежайший – перуанский севиче. Фалафель с кунжутом, блинчики из кольраби…

Мойша объяснял, а Абрам параллельно жевал. Этих названий он не слышал полжизни, и сами слова Миши, являлись музыкой для ушей и телесным счастьем одновременно. Абрам, сам того не замечая, улыбался во весь рот, в котором смешалось все меню, а официантка протягивала накрахмаленную салфетку. Фельдман почти плакал, но с набитым ртом просил прощения за такое очевидное свинство, утирал с губ стекающий жир накрахмаленным хлопком и снова набивал рот…

– Браво, рав Фельдман! – подбадривал пан Маркс, пока насыщение в мгновение не настигло маленький желудок гостя, просигналив, что может случиться катастрофа.

– Я – всё! – сообщил Абрам.

– Мы все для вашего удовольствия! – щелкнул каблуком с подковкой Миша, и тандем еврея и официантки-гойки тотчас скрылся в тени гардин.

Не только для души жизнь дана Всевышним, но и для телесной радости, оправдывал себя Фельдман. Всевышний, населив мир животными и растениями, говорил: все для тебя, человек! Разве есть в Торе запреты на кошерную еду, которую можно есть вдоволь? Нет! Пить вино?.. Особенно вино. Это первое, что создал человек! И в праздник Пурим велено евреям хорошенько напиться!.. А он не вкушал еврейской еды, хлеба, кошерного вина, казалось, целую вечность – и конечно же тело радуется, а плотская часть души хочет пуститься в пляс. Вот только дух его остался в нейтралитете.

– Все под присмотром Всевышнего, – прошептал себе под нос Фельдман, снял с подноса проходящего официанта рюмочку беленькой и выпил мелкими глотками. Плоть была насыщена и напита, а в голове не рождалось умных мыслей. Сытость – сестра тупости… Он обернулся к дверям, где чтото происходило. Во всяком случае, охрана была напряжена и закрывала собой нового гостя, к которому даже Янек не мог пробиться. Хозяин клуба «С-4» вернулся к Фельдману, оглядел его снизу доверху, посмотрел в глаза и спросил:

– Знаешь, кто это?

– Я его даже не вижу за спинами моссадовцев, – развел руками Абрам. – И вот еще что: я никогда не пьянею, сколько бы ни выпил, у меня какой-то белок, расщепляющий алкоголь в четыре раза больше нормы! Не пьянею и не страдаю похмельем.

– Мне бы так, – позавидовал Янек. – А кайф ловишь?

– Это да… Очень крутой кайф!

– И у всех евреев так?

– Других я не знаю.

– Это Эли Вольперт! – пояснил Янек. Маленького роста человек в неброском костюме, в вязанной из разноцветной шерсти кипе прошел немного от двери и сел на краешек дивана. – Самый богатый еврей в мире!

– И очень религиозный, – добавил Фельдман. – Мойшу Маркса к нему не посылай. Он здесь есть не станет: просто надо его спросить – хочет ли он чего. Увидишь – откажется…

– Молодец! – похвалил Каминский. – И мне сказали, что он говорит только на иврите или идише?

– Правильно сказали, – подтвердил Абрам. – Хотя он знает минимум шесть языков! – И вдруг до Абрама Моисеевича Фельдмана дошло. – Так ты меня… Ты меня сюда в переводчики заманил?!

– Поможешь?

– А если нет?! – он покраснел от праведного гнева.

– Если нет, – ответил Каминский, продолжая посматривать на самого богатого еврея мира, – тебя через пять минут застрелят в холодильнике для свиных туш… Поможешь?

– Да… Но в следующий раз, повстречайся ты мне на дороге, как утром, носом не отделаешься. Убью!

– А говорят, евреи – самые умные. Я искал тебя утром – и нашел. И под твой удар бабский я тоже нарочно подставился. У меня всегда в кармане маленький винтажный «вальтер», украшенный перламутром. Говорят, пану Гитлеру принадлежал, а пану Гитлеру его подарил доктор Менгеле… Хотел бы – пристрелил бы на месте! Посмотришь пистолет?.. Или еще водочки?

– Сливового коньяка!

– Сколько хочешь…

Янек что-то тихо сказал в пространство – и опять из тени явился Мойша Маркс с официанткой, которая плеснула в хрустальный стакан на три пальца темной жидкости. Фельдман понюхал, попробовал, покатал жидкость во рту языком, виду не подал – но вкус у сливового коньяка был точно таким, как у самогона старухи Нелюдимовой.

Возле дверей опять началась суета, громко говорили, а потом перешли на крик. Охрана клуба не пропускала охрану нового гостя. Махали руками, с жутким акцентом громко ругались на английском: по всему было видно, что моссадовцы не хотят пускать чужую охрану – и не пустили в итоге. Из-за их спин в зал вошел саудовский наследный принц, крайне недовольный. Он коротко взглянул на Эли Вольперта, повернулся к нему спиной и заговорил о чем-то на арабском по мобильному телефону.

«Куда без арабов сегодня? – подумал Фельдман. – Все скупили, весь спорт под себя подогнали, даже с евреями дружат, и не только на дипломатическом уровне. Арабские Эмираты дают огромные преференции держателям израильских паспортов. И в Дубае евреев живет сейчас больше, чем арабов… Сейчас арабы дружат – а завтра все еврейские деньги аннексируют и новую войну устроят. А реально умный ли мы народ?»

Следующим гостем оказался мужчина в белом смокинге, с раскосыми глазами, с длинными, до плеч, наполовину седыми волосами. Он прошел хозяином, остановился на середине зала и, призывно раскинув руки, недобро улыбнулся.

«Китаец, – подумал Абрам. – Или еще какой азиат… Филлипинец?»

К нему сноровисто подбежала официантка, и, пошептав ей что-то на ухо, азиат взял с подноса коньячный бокал и в один глоток осушил его. Затем франтоватый гость достал из кармана черный бархатный мешочек с плетеной веревочкой и, покручивая им, принялся разглядывать все, что находилось вокруг.

Сразу после азиата появился немолодой, но крепкий мужчина со славянским лицом и лысой во вмятинах головой. В приглушенном свете голова казалась луной с ее кратерами. Славянин огляделся и деловито подошел к азиату. Азиат встрече не обрадовался – наоборот, с трудом сдержал гнев.

– Олежа, – сквозь зубы процедил Умей Алымбеков, – ты какими судьбами? Мы же договорились!

– Приглашение получил, – ответил Протасов. – Так же, как и ты, видимо… Мы равные партнеры. Отказать не смог.

– От кого же?

– От Президента Польши.

– Вот говноделы! – выругался Умей. – Чего не сказал, что едешь?

– Думал, ты в курсе…Там, на пасеке, все под контролем.

– Я тебя шесть часов назад видел. Ты где джет взял?

– Так прислали за мной «Фалькон»…

Умей злился. И чем больше он злился, тем быстрее крутил мешочек с топазом «Копакабана»:

– Помни, Протасов. Мы равные партнеры, но мое слово жестче.

– Принял, господин Президент Мира.

– Я говорю – ты молчишь! Это ясно?

– Как божий день…

Прибыл Президент Польши – улыбающийся молодящийся пятидесятилетний красавец, державший под руки двух стариков.

Всех троих Абрам знал. Не лично, конечно. Президента все поляки знают в лицо, да и стариков, Рокфеллера и Дю Понта, Фельдман без труда припомнил. Такое соцветие богатства и влияния – в одном месте!.. Последним в зал вошел также американский гражданин, устроивший в мире технологическую революцию. Как в космосе, так и на Земле почти все поменял. Его обнял польский президент, а за ним к плечу революционера прижался плечом саудовский принц… На нервах Абрам выпил еще сливового коньяка имени старухи Нелюдимовой… Ему было боязно и любопытно одновременно. В какой-такой дикий трындец он попал?!

Прибыли еще несколько VIP-персон, которых Фельдман не знал. Каждый поочередно поздоровался со всеми, даже Янеку охотно руки подавали. Постепенно прибывшие разбрелись по разным частям зала и пили шампанское, пока бархатный мужской голос в динамике не объявил:

– Приглашается пан Президент Польши Якуб Новак!

В зале открылись неприметные двери, в которые и прошел господин Президент. Вслед за следующим объявлением проследовал наследный принц Саудовской Аравии, далее все пошли по старшинству.

Янек быстрым шагом подошел к Фельдману и коротко скомандовал:

– Пошли.

Они оказались в странном офисном помещении, часть которого напоминала Овальный кабинет в Белом доме, другая – апартаменты Кремля, а в третьей стояли мягкие цветастые восточные диваны. На пустой стене висела звезда Давида. В центре переговорной комнаты на тяжелом столе с топом из каррарского мрамора были установлены микрофоны и рядом лежали блокноты для записей с ручками «Монблан».

Все сели в кожаные белые кресла согласно табличкам: Президент Польши с королевской особой по левую руку, далее американские старики-крокодилы, сожравшие за жизнь все, что можно было сожрать, ярый сионист Вольперт, технореволюционер, остальные приглашенные, которых Фельдман не знал… Напротив президента и саудовца оказался типа китаец в белом смокинге, крутящий черный бархатный мешочек, в котором находилось что-то тяжелое, и славянский мужик с подпорченным вмятинами черепом. Абраму казалось, что оба не рады такому соседству. Янек подтолкнул Фельдмана к Вольперту. Для переводчика тут же подкатили офисный стул на колесиках.

Абрам представился своими именем и фамилией и спросил на иврите, на каком языке желает изъясняться мистер Вольперт. Старик оглянулся и вопросом на вопрос ответил на идише:

– Ты кто?

– Ваш переводчик, – ответил Фельдман на языке вопроса.

– Я понял уже. Из-под брюк, что торчит?

Абрам тотчас быстро спрятал выбившуюся кисточку талит катана.

– Значит, религиозный?

– Иерусалимский университет, – подтвердил Фельдман. – Ашкеназ…

– Как тебя, еще раз, зовут?

– Абрам…

– Откуда родом?

– Из России. Родился в Союзе.

– Сейчас ни того ни другого. Где приткнулся, сынок?

– В Михайловской области.

– Ее тоже снесли, – констатировал Эли. – Я думал, что горячая часть давно закончилась… И как ты выжил?

– Сюда, в Кшиштоф, для Миньяна пришел.

Старик покачал головой и определил:

– Ты мицву делал, а Всевышний тебе за это продолжил жизнь.

Польский президент машинально постучал по микрофону, проверяя технику. Та тревожно запищала.

– Вам переводить, что другие говорят?

– Их не надо. Я буду говорить – переводи. Вряд ли здесь знают наши языки…

– А зачем тут все собрались? – не смог сдержать любопытства Фельдман.

– Понятия не имею, – ответил Вольперт. – Но Новак и американские евреи убедили меня, что будет интересно.

Далее Президент Польши провел короткую политинформацию, напомнив всем, что почти десятилетие назад в мире произошел военный конфликт, в котором российская сторона нанесла грязный ядерный удар по диким степям U. И хотя в ответ получила реакцию от стран НАТО, уничтоживших конвенциональным оружием восемьдесят процентов русских территорий, удар повторного возмездия случился. «Мертвая рука» разрушенного Кремля показала фак, но оказалась проржавевшей настолько, что смогла уничтожить только Нью-Йорк и кусочек штата Коннектикут. Такой небольшой фак. Все властные и политические структуры Запада остались невредимы, в том числе и президенты, тогда как руководство России попыталось спастись в подземном бункере размером с небольшой город, находящийся на километровой глубине, но послойно, с помощью китайцев, ровно через год бункер вскрыли и пустили в него газ зарин… Comrad V., царь святой Богоносной Руси выжил, у него оказался иммунитет к зарину, и через три года после Гааги он, как все знают, скончался от отравления «новичком». Ампула была вшита в мошонку, и был необходим сильный удар… Собравшиеся коротко ухмыльнулись. Все знали, что такое сильный удар по яйцам… На этом политинформация с фактологией, известной всем в этом зале, закончилась и Якуб Новак дополнил ее выводом, что при полной победе «пояса добра» русским удалось при попадании ракеты в степи распространить некую субстанцию…

– Я думаю, что они сами не знали о случайной химической реакции, – продолжил Новак, – при которой, как оказалось, в течение следующего года во всем мире погибли все пчелы. Конечно, у каждой страны имелись свои стратегические запасы пшеницы, которую из-за всемирной эрозии почвы продолжают выращивать любой ценой, и другая линейка культур стратегических продуктовых запасов, но прошло почти десятилетие, и закрома пустеют. При нынешнем состоянии дел богатейшая часть человечества исчезнет с лица земли через пятьдесят лет. Средний и неимущий классы уйдут в небытие в течение двадцати – двадцати пяти лет. Мы собрались здесь для решения этой проблемы.

– Решай не решай – какой толк? – спросил в микрофон технореволюционер. – Искусственный разум не опылит поля и не даст корм животным. Скорее ИИ придет к выводу, что человечеству не нужно страдать, и вслед за этим уничтожит хомо сапиенс и все живое на планете. Если вы, конечно, не нашли пчел… Или вы думаете, что я их привезу с Марса?

– Действительно, – прошамкал в микрофон старик Ротшильд. – Меня что, для этих риторических глупостей сюда позвали?.. – и он коротко обратился к одному из создателей ИИ: – Ты, мальчик, не в центре событий!

В зале недовольно зашумели, и здесь заговорил Эли Вольперт. Предпочел идиш.

– Здесь дураков нет! – самый богатый еврей мира сделал паузу, и Абрам Фельдман перевел вольпертовское вступление на английский. – Я, полагаясь на свой опыт, думаю, что нас позвали не на семинар идиотов, не просто чесать языками или развлечься всем тем, что предлагает это заведение. Нас созвали, чтобы дать ответ! – Абрам усердно и точно переводил, а Эли закончил: – Не хера кота за яйца тянуть!

Абрам даже привстал, чтобы перевести последнюю фразу.

– No facking way to pull a cat by the balls! – разнеслось по залу.

Вольперт с усмешкой поглядел на технического гения и сказал ему с сарказмом:

– Не надо строить нечто грандиозное без фундамента! – и добавил: – Астронавтам тоже нужно жрать. И деньги твои, сынок, – тлен. Не обижайся! – После этих слов техно-революционер в одно мгновение обратился на время в антисемита. – Правда, и мои тоже… – И призвал всех: – Показывайте уже, pussies!

Президент Польши кивнул – и человек в помпезном белом смокинге, с длинными черными волосами с проседью, встал из-за стола, крутя черным мешочком.

– Пан Умей Алымбеков из Киргизстана и гражданин мира Олег Протасов, – возвестил Якуб Новак.

Протасов тоже поднялся с кресла.

– Сядь! – злобно прошипел Умей. – По очереди!

Протасов сел, широко улыбаясь.

– Показывайте, – попросил Президент Польши.

Умей не торопился и все крутил и крутил черный мешочек. Самые сильные мира сего привычно терпели, даже позевывали слегка от скуки. Неожиданно киргиз ловко выудил из мешочка что-то сверкающее и положил это на стол. Здесь свет выключился, кто-то выматерился, а дряхлый миллиардер Дю Понт хриплым, севшим за девяносто шесть лет голосом сообщил, что цирк Дю Солей в Париже, а не в ебенях. Кстати, «не в ебенях» он произнес на идише, а Фельдман постарался точно перевести на английский смысл выражения «in the ass of the world». В зале коротко хохотнули. Эли похлопал Абрама по плечу, одобряя его перевод идиом, но тут на стене зажглась огромная плазменная панель, явив присутствующим стеклянный куб. Камера взяла его крупно, и все увидели в стеклянной коробке насекомое, похожее на пчелу, но длиннее телом и с укороченными крыльями.

– Биоинженерия? – поинтересовался великий инженер. – А спариваться научили с кем? С осой? А опылять как?.. Действительно Дю Солей!

Кто-то хотел сказать что-то гадкое в ответ на дурацкое представление, но его опередил сам Умей и на плохом английском поведал, что стекло «Перламутр» в три тысячи раз прочнее обычного, «типа, захотите скоммуниздить – хер откроете, там секретик. Не знаешь секретика – его обитатель сдохнет». И в самой твердой, небьющейся стеклянной коробочке заключена обычная пчелиная матка, найденная в одном из регионов мира. Красть ее бессмысленно, она не оплодотворена… Закончив, он быстро сел, ожидая реакции. В зале хоть и установилась тишина, но торжества момента или сенсации мирового уровня в ней не чувствовалось.

За Умеем выступил Протасов. У него тоже английский был не лучше – корявый, как у всех русских. Славянин выудил из кармана сосуд с пчелками, выделяющими маточное молочко.

– Эти молочком, – поведал Протасов, – питается пчелиная матка, а производят его эти пчелки. – Все смотрели на экран и видели живых пчел. Затем прокрутилось минутное видео, на котором приглашенному монетарному сообществу была продемонстрирована пасека, где кипела пчелиная жизнь. Рабочие пчелы улетали и прилетали, соты заполнялись, а пчелиная матка возлежала посреди трутней… В камеру крупным планом попали известные газеты, на которых стояла одна дата: пять дней от сегодня.

Зал загудел подобно пчелиному улью и бурно зааплодировал, как на концерте «Битлз». А когда в дверях появились официантки с несколькими прозрачными мисками, наполненными свежайшим, пахнущим всей флорой мира медом, собрание в один голос завыло. Другие официанты расставляли перед гостями тарелочки, протягивали им изящные пиалы и небольшими половниками разливали в них божественный нектар. Все тотчас приступили к дегустации, и их лица не могли скрыть наслаждения. А когда на столе появился свежайший теплый черный хлеб, кто-то даже застонал от предвкушения. От хлеба отщипывали и макали мякиш в янтарную драгоценность. И надо отметить, что в столь победный час ни миллиардеры, ни аристократы не сдержали смачного чавканья. И только четверо за столом не приняли участия в общем смаковании. Понятное дело, Протасов и Умей, привезшие сенсацию мирового уровня… К дефициту не притронулся и Элия Вольперт, ненавидящий мед с детства, когда был нещадно искусан этими тварями до анафилактического шока, и техно-революционер, который недавно переболел вирусом Х, из-за чего потерял вкус и обоняние.

– Я привез пять килограммов меда, что в сто раз дороже пяти килограммов лучшей иранской черной икры по пятьдесят тысяч. На пять миллионов долларов! А у нас собрана уже тонна… – похвастался Умей Алымбеков.

– Сейчас речь пойдет о таких деньгах, сынок, – обернулся к Фридману Эли Вольперт, – о такой сумме, которую даже на бумаге написать сложно.

– Это будет самый большой гуманитарный вклад за всю историю человечества! – возвестил Новак. – Гип-гип…

Остальные были слишком умны, чтобы ответить на «гип-гип». Президент выполнил, по их мнению, свою миссию. Он не мавр, он может остаться.

Киргиз подождал пока все отдышатся, успокоятся, и тихо, с триумфальным драматизмом произнес:

– Американский военный бюджет за три года. И человечество будет жить столько, сколько захочет!

– Я думал, – прошептал самый богатый еврей мира, – пять попросит, – и засмеялся.

Все затихли, вместе с медом переваривая услышанное. Эти люди были грандиозно богаты всегда, а потому в такого масштаба благотворительность, конечно, не верили. Они умели мыслить логически и изначально понимали, что если их позвали куда-либо в таком составе – значит, будут продавать что-то немыслимо огромное. За очень дорого!

После продолжительной паузы Президент Польши на правах хозяина предложил взять недельный перерыв, чтобы каждый мог обдумать увиденное, посоветоваться с главами своих государств, а на следующем съезде решить, как продвигать это благородное, спасающее человечество дело.

Это были последние официальные слова, сказанные в этом зале. Гости быстро расходились, у дверей их встречала многочисленная охрана, выводя миллиардеров друг за другом и усаживая их в лимузины, которые спешно увозили джентльменов к их частным самолетам. Через час все разлетелись.

Прежде чем сесть в свой «Роллс-Ройс», Вольперт вытащил из кармана визитку, на которой были напечатаны всего две буквы – EV, без телефонного номера. Эли написал цифры личного номера обычной шариковой ручкой «Big» и отдал бумажку Фельдману.

– Понадоблюсь, сынок, звони, – сказал он на прощание. – Все равно делать не хера! А так хоть новости местные будешь мне рассказывать. Я родился неподалеку отсюда, в кагале… – И дверь автомобиля закрылась…

В клубе «С-4» из участников «Пчелагейт» – таким запечатлеется в истории название прошедшего события – остались лишь киргизский авторитет, Протасов, Фельдман и Янек Каминский.

– Молодец! – похвалил Абрама польский аристократ. – Мне кажется, что старик был доволен тобой… Сегодня я тебя точно не убью. Иди гуляй в клубе сколько хочешь. Все бесплатно! Абсолютно все!

И Фельдман пошел. Он находился в приподнятом настроении оттого, что был среди первых посвященных в дело по спасению человечества, и счастлив, что подружился с Эли Вольпертом. Скажите пожалуйста – этот великий человек из здешних мест, да еще из деревни; этот финансовый великан, знаменитый сионист дал ему номер личного телефона!..

В клубе притормозил и Умей. Здесь было такое количество красивых женщин, что все его существо жаждало бурного общения с ними. Он обратился к Каминскому, попросив, чтобы тот выделил ему отдельный зал с шестом и позвал туда только блондинок. Умей залез в свой бархатный мешочек, вынул из него стеклянный бокс с пчелиной маткой и предложил Янеку:

– Хочешь? На память?.. Да, и пожрать там собери! Все тащи!

Пан Каминский, сам не ожидая от себя, поклонился киргизу словно королю и, забирая пчелиную матку, четко ответил:

– Будет сделано.

Чуть позже Янек хотел было расстроиться, обнаружив в себе готовность быть коленопреклоненным перед узкоглазым выскочкой, но тотчас преодолел высокомерие, понимая, что перед ним стоял человек, который в ближайшем будущем купит весь мир. А еще Янек немного удивился, заметив в руке удаляющегося Умея бархатный мешочек, в котором явно находилось что-то тяжелое. Но ему надо было спешить, чтобы раздать указания по ублажению самого высокого гостя…

Фельдман щелкнул пальцами – и перед ним тотчас предстал Мойша Маркс со своими официанточками.

– Пан Маркс, – попросил Фельдман. – Мне бы еще сливового коньяка!

– Понравился?

– Еще бы…

Абрам глотал самогон и за это слушал, как растут Мишины дети, какая заноза его жена Ривка, хорошо хоть работа прибыльная, хотя ужасно сапоги натирают и кепку Шагала Миша ненавидит… А еще он коротко вспомнил Ваньку и Нюрку, соседей своих. Что их нет на свете, а потому он посмотрел вниз на свои черные ботинки.

Фельдман откланялся и решил спуститься в стриптиз. Он столько сегодня сотворил грешного, что необходимо совершать омовение в тысячелитровой микве^8. А если еще одним грехом больше, то сто хороших дел он совершит за него в ответ.

В стриптизе сладко пахло, с арабским душком распутства. Гостей кроме него не было, но девицы танцевали сразу на трех пилонах. Уже топлес, они грациозно взлетали на шестах под потолок, оформленный под звездное небо, а потом медленно соскальзывали головой вниз. Абрам хотел было изобразить завсегдатая, но его тело почти парализовало, а конечности, горячие словно раскаленный металл, подгибались от мощности впечатления. Его подхватили нежные руки юных стриптизерок и отвели в ложу, на мягкие диваны, к богато накрытому столу. Девочки усадили гостя, налили водки и положили в тарелку всякого. После чего, выпрямившись в полный рост, они вытянули губки в блестках и задышали глубоко, чтобы небольшие голые грудки задвигались, а потом оттянули резинки крошечных трусиков. Фельдман чуть было не умер. Его спас менеджер стриптиза, цыкнув на подчиненных, которые будто стрекозы, сверкая блестками на тонких ручках-крылышках, скрылись в полумраке. Менеджер принялся оправдываться, что всем им было строго-настрого запрещено сегодня клянчить чаевые – но что с них, блудливых, возьмешь…

– Мы вам на столик поставим табличку «Не беспокоить» – и радуйтесь без напряжения себе в удовольствие.

Фельдман кивнул, менеджер скрылся, и Абрам влил в себя три рюмки водки подряд, чтобы охладить члены, но они почему-то не остывали.

Он заставил себя съесть котлету, густо намазав ее икрой, выпил еще водки – и только после этого немного успокоился.

Он стал различать разные земные шумы вокруг и услышал знакомый мужской голос, который сегодня объявлял имена гостей.

На этот раз бархатным тембром ведущий сообщил, что благодарит Снежану, Ольгу и Сьюзен за столь изысканные выступления. Стриптизерки покинули пилоны и почти побежали к ложе Фридмана за чаевыми, но, увидев табличку «Не беспокоить», в мгновение ока ретировались, хорошо зная, что если нарушить правило, то, во-первых, будет больно, а во-вторых, их передадут вокзальным сутенерам навеки.

– Нинон, Хельга и великолепная Лолита! – объявил ведущий модно, будто нараспев. – Встречайте!

Фельдман зааплодировал, дожевывая кусок фаршированной щуки. Еврейское сознание покинуло его, и теперь он, простой обыватель, улыбался во весь рот, приняв облик немного нездорового эротомана.

Первой закрутилась вокруг шеста Нинон. Рыжая бестия вытворяла что-то невероятное. Крутилась вокруг пилона, удерживаясь только ногами, взмахивала руками будто раненая птица, взлетала к звездному небу – и оттуда срывалась прямо в ад.

И опять Фельдман аплодировал, отбивая ладони.

– Холодная Хельга! – возвестил ведущий. – Специально для охлаждения нашего дорогого гостя!

Волосы, брови и ресницы финской девушки были выкрашены в радикально белый цвет. Она прибыла словно из другого мира, иной цивилизации, ее выступление стало не столь акробатическим, как у Хельги, зато рукотворная альбиноска поразила Абрама балетной плавностью движений и не такими мускулистыми ногами. Она понравилась ему больше, чем гимнастка Нинон, и Фельдман выпил немного джина чтобы расслабить напрягшиеся ягодицы, пока он дожидался выступления следующей девицы. Чуть привстал, сел… Каменная задница, будто свело… Выжал в рот поллимона – жопа стала чуть мягче.

– Несравненная Лолита! – возвестил голос порока, и к центральному шесту выпорхнула небольшого роста девушка с кудрявыми волосами до плеч.

Не успела она разогнаться и сделать двух кругов вокруг пилона, как Фельдман стремительно вскочил на ноги.

– Стоп!!! Стоп!!! – закричал он и замахал руками словно лопастями мельницы. – Стоп!!! – Музыка смолкла, девушка в недоумении застыла. – Как ты могла?! – возопил Абрам. – Рахиль! Еврейская женщина, что ты делаешь?! Рахиль, невеста Фельдмана, не может здесь быть!.. Ааааааа! – Он почти рвал на себе волосы от случившегося несчастья. – Рахиль!..

Кто-то передал информацию по рации, и через минуту в зал вошел Янек Каминский. Он приобнял рыдающего Абрама и стал допытываться, что случилось, пока тот пытался влить себе в горло газированную минеральную воду.

– Ты… Ты… – Фельдман сначала икнул, а потом рыгнул. – Ты мою… мою невесту… Аааааа!.. На шест!

– Какую невесту? – не мог понять Янек. – Разве у тебя есть невеста?

– Рахиль, моя Рахиль! – причитал ошарашенный увиденным Абрам Моисеевич.

Янек попросил по рации, привести к нему девушку, и когда ее доставили, в халатике и с маленькой, сигареткой во рту, Каминский дернул друга детства за рукав:

– Она?

– Да, – кивнул Фельдман.

– Допился?! – рассердился Каминский. – А трындел, что не пьянеешь!

– Моя Рахиль…

– Это Светка, кликуха Размазня! – пытался объяснить хозяин клуба. – Из Питера… Она и там работала, до… Какая невеста?! Какая Рахиль?!

В глазах Фельдмана чуть прояснилось от высыхающих слез, и он внимательно поглядел на девушку.

– Вдуй ей! – предложил Янек. – По самые гланды!

Абрам сделал два шага навстречу и вытянулся как подслеповатый гусь. Он не обнаружил на шее девушки родинки, да и лицо, хоть и похожее на лик его невесты, вблизи оказалось более взрослым, с распутными глазами и безразличным взглядом.

– Светка? – переспросил Фельдман.

– Светка, Светка! – подтвердил Янек. – Иди уже в комнату, отстреляйся с ней, легче станет! – Каминский что-то шепнул менеджеру, и тот, кивнув, прошептал стриптизерке:

– В Розовую!

– Что «в розовую»? – не понял Абрам.

– Там все поймешь! В Розовую комнату…

Размазня получила все необходимые инструкции, жесткий приказ ублажить гостя – и через десять минут в ванной комнате женские руки намыливали его белую, как сметана спину, где-то там еще старательно мыли, потом вытирали всю плоть насухо, нежничая с интимными местами…

А потом Фельдман поднял ее на руки и внес в комнату с розовой кроватью, над которой висели розовые губы, огромные, задуманные как дизайнерское полотно. Розовые обои и розовая лампа, вся эта пошлая и распутная обстановка будто переродила Абрама, и он навалился всем телом на Светку, шепча при этом имя любимой своей – «Рахиль моя». Он ласкал не проститутку Размазню – он любил в ней свою будущую жену, и столь нежны были его прикосновения, столько страсти он показывал Светке, что она сама невзначай расслабилась и непритворно застонала. А еще в голове у нее проскользнула мысль, что евреи мастера любовных дел, что у нее уже имелся прежде опыт с кудрявым и носатым богатеем, и тот был тоже ого-го… Ее мысли оборвал Фельдман. Его тело забилось в конвульсиях, одновременно в спальне все осветилось голубым светом, ему показалось, что он как в планетарии видит спираль Млечного Пути в миниатюре, и он застонал – как тогда, когда его насмерть сек Янек. Он что-то сделал такое ей непривычное, совсем непристойное, что мозг ее вспыхнул бенгальским огнем, а тело затряслось как при падучей… Он излился в нее мощно, как пожарный, пустивший водяную струю из брандспойта. Она еще трепыхалась маленькой рыбкой в его огромных лапах, когда в ее мозгу тревожно завыла сирена. Она поняла, что пожар заливали внутри нее, без всяких предосторожностей, и она с немыслимой для пигалицы силой столкнула Фельдмана со своего влажного тела и поглядела себе под пупочный пирсинг.

– Ты в меня… Ты мудак, что ли?! Уродище жидовское! – Девица рванула в душ и принялась заливать себя горячей водой, сидела на корточках, напрягая низ живота, выдавливая ненужную жизнь, а VIP-клиент причитал под дверью:

– Ну нельзя еврею в землю!

– Пошел на хер! – рыдала Светка.

– Меня бы Всевышний на месте убил!..

– В жопу пошел! Не забудь завернуть ее в платок с кисточками!

– Сама пошла! – неожиданно для себя ответил Абрам Моисеевич и принялся одеваться. При этом он обнаружил на полу свои часы-луковицу, раскрытые, а рядом с часами – найденный в маковой головке кусочек металла. Он все собрал. Ему стало легко телом, вся горячность ушла вместе с похотью, ему стало совсем наплевать на Светку, он ее уже забыл, а думал о том, как бы скорее унести свое грязное тело из этого гадючьего вместилища порока. Заиграл репетир…

Задним умом Фельдман понимал, насколько ему будет плохо морально через несколько часов, но свои религиозные мучения он отложил, наскоро оделся и покинул Розовую комнату, не попрощавшись со Светкой Размазней…

Он очутился на верхнем этаже, где через окошки увидел рассвет. К нему тихо подкрался кто-то из служащих и передал саквояж, объяснив, что его вещи, почищенные и поглаженные, лежат внутри, а эти, что на нем, возвращать не надо. Еще человечек сказал, что там же и конвертик с гонораром за сегодняшнюю работу.

И Абрам Моисеевич Фельдман рванул как скаковой жеребец подальше от этого места и этого города… Он скакал, пока завеса пыли от его галопирования не скрыла окружающий кшиштофский мир.

А по небу летел волшебный Конек, унося своего седока прочь.

Протасов наврал Умею. Никто не присылал за ним «Фалькон»…

У Каминского дела обстояли намного хуже. Хотя это как посмотреть.

Янек стоял в комнате, в которой отдыхал самый богатый человек мира, и осматривал пейзаж раскрывшейся перед ним картины. Четыре обнаженных женских тела валялись – именно валялись – по разным углам в позах, не подходящих для живых человеческих созданий. У мёртвых шлюх почти не было голов, как будто все, что когда-то думало, ело и глядело, попало в камнедробилку. Окровавленные куски скальпов были разметаны по всему помещению, медленно съезжали по стенам, по сгустившимся кровавым дорогам, к полу, который был абсолютно мокрым от человеческой мочи и других выделений.

Среди всего этого богатого натюрморта сидел, облокотившись о диван, голый, красный от крови, заляпанный брызгами мозгового вещества, король мира и удовлетворенно позевывал. Язык у гостя оказался такого алого цвета, что думалось, откусил он что-то от какой-то стриптизерки или каждую пожевал… Умей поглядел на Янека и распорядился:

– Уберешь здесь…

Янек поклонился:

– Будет немедленно сделано.

Умей бросил черный мешочек, с которого капало, хозяину клуба:

– Держи!

Каминский поймал подарок, открыл его – ни намека на брезгливость – и вместо очередного ожидаемого бокса с пчелиной королевой обнаружил на ладонь огромный топаз.

– Тебе, – сказал Умей. – «Копакабана». На него можно купить десяток таких клубов, как у тебя! В любой стране мира!

– Премного…

– Да не расстилайся ты!.. Через неделю буду, готовь сюрпризы! А пока – одеваться…

Протасов летел на своем коньке целую ночь… Пролетая над мертвой «независимостью», он подумал о том, какая чудесная книга была им прочитана благодаря Глафире Фридриховне Ипритовой. Про черта, влюбленных и черевички российской царицы…

6Молитва в иудаизме.

7Мессия.

8Резервуар с водой для ритуального омовения.

8.

После срочной Протасов остался в армии профессиональным военным. Его отправили прапорщиком в Киргизию, где было скучно, ветрено и допотопно, ровно так, как описано в учебниках истории про первобытный строй. Но прапорщику чем-то понравился этот край, чем-то эти степи были удобны ему – может, климатом или грязными детишками, почти голыми, просящими монетки, но очень улыбчивыми.

С последнего места службы он забрал своих таджиков, которые к этому времени были обучены рукопашному бою и также пожелали остаться служить в Советской армии сверхсрочную.

Служба была скучной, однотипной и малоперспективной. Таджики усердно молились и тренировались, а Протасов читал и читал по списку, который составила для него Глафира Фридриховна Ипритова. Он систематически ездил в библиотеку в Чолпон-Ата и набирал разных книг. Из них он узнавал о величии мира, о его великих страстях, любви и предательстве.

Ночами Протасов пытался осмыслить или прочувствовать понятие «страсть». У великих много говорилось о любви, долге и чести, а вот о страсти все более расплывчато, как-то увертливо, словно понятие это было табуированным… Однажды ему попалась книга нобелевского лауреата, рассказывающая о девочке-подростке и любви к ней взрослого мужчины. Они путешествуют по Америке на авто, и мужчина занимается с девочкой греховной любовью… И это страсть?.. Это она?.. Или что-то другое?.. Написано было гладко, даже утонченно, но чувство после финальной точки было сродни неловкости, как будто Протасов подглядел в замочную скважину неестественное, противное человеческой природе. Если коллекционирование – это страсть, с занятиями шахматами все понятно, но чтобы человек к человеку… Есть же любовь…

А одной ночью ему приснилась старуха Ипритова, которая тыкала Протасову кривым пальцем в лоб и настойчиво повторяла, что будет непонято то, что не испытано!

Но Богом ему было столь многое в жизни открыто, он это знал и чувствовал, что другим и за десять жизней не откроется.

Соседним взводом командовал старлей Саша Бычков. Он был почти юн и напоминал Лермонтова, так казалось Протасову. Так же лениво и почти скучно лейтенант командовал личным составом, часто загорал или спал на какой-нибудь степной возвышенности, прикрыв лицо фуражкой. Но Бычков отличался от холостого Протасова тем, что у него имелась такая же, как он, юная жена, красивая и гордая взглядом, к которой он после вечерней поверки уходил жить. Он питался домашними борщами, рассольниками, пельменями и пловом, готовить который супруга научилась у местных обывателей.

В целом, жизнь Бычкова походила на жизнь Протасова, но с маленькой дверкой во что-то иное, безразмерное и незнакомое ему – в понятие «семья». Олег мог вспомнить только свою ячейку, но из нее выплывали в мозг ощущения безнадежности и бессмысленности.

Он слегка сблизился с Сашей Бычковым, как бы младшим товарищем по возрасту, но старшим по званию. Они мало общались вербально, но химия их была похожа так, что можно было стоять молча рядом и молчать… Лишь иногда они коротко говорили.

– А кто родители?

– Циркачи. А твои?

– Отец военный…

– А чего не пошел доучиваться? Ну, там, династия?..

– В этом году заочно оканчиваю.

– Значит, станешь лейтенантом, как я?

– Ага..

Раз в две недели Бычков пускал его в ту саму дверь, которая на короткое время давала Протасову почувствовать другой мир, наполненный незнакомыми ему запахами.

Чужая жена со светло-голубыми глазами улыбалась гостю, когда кормила домашней стряпней. Но было в ее легкой улыбке что-то дежурное, примешанное только к ее внутреннему миру, где и сейчас она, улыбаясь, обитала душой… И она пахла женщиной, а не протасовскими таджиками.

Что-то щемило у прапорщика в душе, мучило его в казарме при воспоминаниях о чужой женщине, но то, что с ним происходило, понять Протасов, сколько ни силился, так и не смог. Конечно, он бы осознал, если бы влюбился – но нет! Нельзя не почувствовать любовь, джамшиты! Что же это?.. И не имелось описания испытываемого им ни в психологии Фрейда, ни у Юнга, и даже в художественной литературе Толстого и Достоевского не довелось о таком прочесть. Может быть, пока… Нет, влюблен в Ольгу он не был…

А потом Сашу Бычкова убили. Попали прямо в середину лба. И Протасова почти убили, когда они оба стояли на холме, вглядываясь в бесцветные степные просторы. Прапорщик был выше ростом, и заряд ударил его в самую макушку, содрав часть скальпа. Обоим констатировали смерть, отвезли в военный морг, где патологоанатом попросил не торопить смерть забирать прапорщика. Пульс был, хоть и слабый, из черепа сочится, но зрачки хорошо реагируют на свет, и все неврологические показатели в норме. Протасова перевели в реанимацию, а к утру он пришел в себя и стал спрашивать про Бычкова. Узнав от медсестры, что старлей погиб на месте, мгновенно, не успев ничего почувствовать, прапорщик отвернулся к стене и лежал так сутки, пока его не растормошил главный военный хирург госпиталя.

– Что это было? – потрескавшимися губами спросил Протасов.

– Подростки баловались, – ответил заведующий хирургией.

– Какие подростки? – не понял Олег.

– Обычные, из аула…

– Не понимаю, – он попытался сесть в койке с металлической сеткой, которая противно заскрипела.

– Хулиганы. Так бывает. Лежите!

– Подростки?!

– По двенадцать-тринадцать лет. Шпана дегенеративная. Местные киргизы.

– А откуда оружие?

– Это не оружие, – пояснил врач. – Хотя как посмотреть. Не пулевые ранения…

– Как не пулевые? – удивился прапорщик.

– Рогатки.

– Рогатки?!

– Стреляли стальными шариками из подшипников. В тебя почти промахнулись, а вот старлею не повезло. Видимо рогатка была с двойным жгутом, да и тот, кто стрелял, физически посильнее товарища был. Залепил старлею прямо в лоб. Проломил шарик кость, как пуля из трехлинейки.

Протасов лежал и думал, как так жизнь распорядилась. Где тот Бог, с которым всю жизнь провела его мать и его таская к Нему?.. Не на войне, в мирное время, как подло и нелепо умирать, поймав в свой мозг то, что ему не предназначалось. Деталь от какого-нибудь комбайна или трактора… Он подумал о Бычкове, лежащем в мертвецкой, но тотчас забыл о нем – сердце заныло от жалости к Сашиной жене. Что с ней сейчас? Что чувствует молодая русская женщина, оставшаяся одна в гарнизоне, расположенном в Киргизии, и которой через два дня хоронить молодого мужа?

На похоронах ее бледное, с заострившимися чертами личико вызывало сильнейшую, но непонятную эмоцию у Протасова, который сбежал из больницы и стоял сейчас над вырытой могилой – вся голова в бинтах, лицо тоже бледное, почти белое от потери крови и сострадания к Ольге.

Командующий гарнизоном сказал что-то официальное, три раза стрельнули, как положено, опустили гроб с Бычковым в могилу, засыпали землёй пополам с песком, положили на холмик вместо елового лапника саксаул и пообещали поставить обелиск с красной звездой.

Вскоре они остались над могилой вдвоем – под высоким голубым небом…

Прапорщик и вдова стояли по разные стороны могилы и смотрели друг на друга. Протасову опять стало не по себе: что-то необычное происходило с его телом. Какая-то неизвестная эмоция. Он задышал быстрее, чувствуя, как краснеет, и, что совсем неуместно в данный момент, случился мощный коитус (как говорили таджики, «у тебя стояк, дядя») образовался в его галифе. Ноздри прапорщика были переполнены таблицей Менделеева, которая вся по закону гравитации спустилась от мозжечка в кровь, ниже, к животу, забушевав в непристойном месте. Мозг его взял паузу, не способный обрабатывать информацию. Тело Протасова сковало бетоном, и он, глядя на Ольгу, застыл памятником, пока юная вдовица словно воробушек не вспорхнула прочь от Сашиной могилы и легкие ноги не унесли ее куда-то… Он должен был проводить женщину как друг семьи, как однополчанин покойного мужа, но памятник на то и памятник – он стоит.

Протасов пришел к ее домику ночью. Вошел громко, как хищный зверь ворвался. Она успела включить ночник. Не закричала, не испугалась, смотрела в его дикие глаза своими светло-голубыми и улыбалась опять, как будто не отсюда, не из этого мира ее душа.

Прапорщик скинул форму, затем исподнее и ждал голый, готовый, уверенный, что она сейчас же, в эту секунду заголосит о помощи, но все было по-прежнему тихо, только губы ее слегка приоткрылись… Часто тело делает то, чего мозг не может взять под контроль.

Постоявшая рядом с ним смерть, забравшая у Ольги мужа, возбудила в Протасове неистовую страсть, будто девушка, отказывавшая парню каждый раз, распаляла его тело и мозг еще больше, до преступления.

Он был с нею нежен и не очень, тигриный рык клокотал в горле, будто предупреждал: я опасен, а она в ответ лишь опять улыбалась и прижимала его раненную голову к своей груди так, что он почти задыхался, а когда ослабляла объятия, он вдыхал запах ее кожи, запах новой Вселенной составленный инопланетным химиком из неизвестных ингредиентов, запах, от которого тотчас тратился и тут же восстанавливался… Он так и не услышал за всю ночь от нее ни единого звука – лишь близкое дыхание молодой вдовы слушал и сладость выдоха глотал…

Когда солнце, расщепленное занавесками с дырочками на отдельные лучи, защекотало Протасову ноздри, она сказала:

– Не уходи.

– Я останусь.

И он остался вместе с ней жить. Жить на чужом месте. На месте старшего лейтенанта Саши.

По утрам ему казалось, что он понял, что такое страсть. Вот она… Но он знал от тех же Фрейда и Юнга, что страсть временна, после страсти приходит пустота, которую нечем заполнить. Страсть – это как если ешь все время черную икру на завтрак, обед и ужин, а через месяц тебя уже тошнит… Протасов пугался своих мыслей и почти отказался думать. Это было несложно, так как икра была только распробована, а он еще даже не достиг пика страсти, а потому исследовал Ольгино тело смело и нахраписто: как Стаханов врубался в шахту с отбойным молотком, так и прапорщик жалел, что одного живота и двух рук ему мало, и десяти пальцев на руках тоже недостаточно.

Он не замечал, когда она успевает готовить, но ел охотно и пельмени, и рассольник, и плов – все, что предназначалось раньше Саше.

Они пропустили и девятины, и сорок дней.

К ним стучались, пытались выломать двери, но Протасов объяснял в форточку, что занемогла Ольга. Слаба…

– А обелиск Бычкову поставили? – интересовался он. Обычно посланники после вопроса убывали восвояси. – Не поставили…

В части все знали, что происходит в доме Бычковых. Порицали справедливо и готовили оргвыводы. Протасов понимал это, но у него были законных шестьдесят дней на восстановление после ранения, вот он и восстанавливался.

В один из вечеров в дверь тихо и условно постучали, и один из его таджиков, обычно приносящий тайком продукты, сообщил, что завтра в Чолпон-Ата состоится суд, на котором они именем советского закона обязаны быть.

– Товарища Протасов, – сообщил таджик, – вы в качестве свидетель и потерпевший, а Бычкова как пострадавший. Здесь вот повестка лежат на ковре…

Прапорщик разбинтовал зажившую голову, посмотрелся в зеркало и обрился наголо, так как шарик из подшипника вырвал часть скальпа. Теперь у него на черепе было две вмятины. Одна как лунный кратер, старая, от немецкого выстрела перед ипритовой атакой, другая новая, красная, как кратер на Марсе.

Они приехали в суд, она молчала, пропуская через себя сотни осуждающих взглядов, он на вопросы судьи отвечал односложно, а потом суд зачитал приговор. Толгата Урсулова приговорили к шести годам детского исправительного учреждения, а Умея Алымбекова – к восьми, с переводом по достижении совершеннолетия во взрослую колонию.

Протасова приговор не интересовал, ему хотелось защитить от волны осуждения киргизских товарищей. Он знал: осуждение было предназначено только ей, Ольге. Хер с ними, с пацанами. А мужик что… Курочка не захочет – петух не вскочит!

Он привез ее обратно в гарнизон, где незамедлительно был вызван командиром части, который лишь коротко спросил:

– Не стыдно?

– Так точно! – ответил прапорщик.

Что «так точно» – стыдно или, наоборот, не стыдно, – командир не уточнял, лишь сказал, что уже две недели как в Афганистане армия СССР исполняет свой интернациональный долг, а потому он приказывает прапорщику как опытному военнослужащему отбыть по назначению в Кабул, где местным командованием он будет прикомандирован туда, куда сочтут нужным.

– Да, – добавил командир, – экзамены в училище вы сдали на «отлично», и вам присвоено звание старшего лейтенанта. Погоны у кладовщика. Сами обмоете… Старшего, за выслугу и боевые успехи… Можете быть свободны!

– Так точно! – козырнул Протасов и отбыл, а командир, глядя на закрытую дверь, вдруг вспомнил лицо жены Бычкова на похоронах и, к своему стыду, чуть было не излился в собственные галифе с красными генеральскими лампасами. Долго и глубоко вдыхал огромными, будто лошадиными, ноздрями воздух.

Она поехала с ним.

Афган был чем-то похож на Киргизию, только песка гораздо больше и горы выше, а так – первобытнообщинный строй и американское оружие вперемешку с советским. Из Кабула старшего лейтенанта отправили в провинцию Газни, а вдову Бычкова оставили в столице как перемещенное лицо с неопределенным статусом. Она не приходилась Протасову официальной женой, а гражданские жены, как и на старой большой войне, назывались ППЖ – походно-полевые жены, и в новейшей истории их не недолюбливали.

Он не желал Ольге такой уничижительной участи, а потому сказал, что она при первой возможности будет его женой.

От временной квартиры, под истошные крики муэдзина, старшего лейтенанта увозила к аэропорту старенькая «Тойота». Ольга стояла на балконе, сдвинув развешанное после стирки белье, и провожала Олега все той же странной магической улыбкой. В эти секунды, оглядываясь, видя ее на крошечном балкончике, Протасов понимал, что до конца страсти еще далеко, но знал наверняка, что всему на этой земле приходит конец, а страсть, о которой он мечтал, которая от Бога, длящаяся как на земле, так и на небе – есть ли она?.. Если ее нет – значит, вообще ничего нет, все бессмысленно… А есть ли в ней такая страсть? А есть ли небо?

На транспортном самолете он был доставлен по месту назначения, откуда прибыл на боевые позиции и отправился в командирскую палатку представляться по форме. В большом, разваленном от времени кресле с кучей старых протертых ковриков на сиденье прикрывающих вылезшие пружины, вполоборота сидел нога на ногу бородатый подполковник и под звуки группы «Бони М» из двухкассетника наслаждался курением кальяна со вкусом персика.

– Товарищ подполковник! – доложил вновь прибывший. – Старший лейтенант Протасов для прохождения службы… Опа… – на этом месте у него разом пересохло в горле, когда его новый командир повернул голову в фас. Лицо офицера вытянулось, а затем расплылось в улыбке до ушей. – Товарищ Гоголадзе!..

Подполковник сорвался с кресла и крепко обнял Протасова, гладя его по лысой голове с двумя кратерами:

– Узнал, чертяка!

– А то!..

Грузин расцеловал старлея как собственного сына, долго тискал его, приговаривая, что возмужал боец, мужик, бля, что они повоюют вместе, исполняя интернациональный долг.

– А наши?.. Из наших кто-то есть?

– Кто-то есть, кого-то нет… – Гоголадзе плюхнулся обратно в кресло и забурлил кальяном. – Хочешь?

– Я ж не курю.

– Так и я… Здесь закурил. Кальян из чистого серебра! Как тут не закурить! Хочешь с персиком, хочешь с бананом… – выдохнул струю голубого дыма, заклубившегося к отверстию в палатке, и за спиной Протасова кто-то нарочито прокашлялся. Старлей обернулся – и через несколько секунд узнал Винни-Пуха, стоящего сзади с калашниковым на груди, обвешанного всяческим оружием: на левом предплечье – нож-крокодил, во внешних карманах бронежилета – гранаты, а на поясе – широкий погонный ремень с запасными рожками для автомата. Он еще раз кашлянул, прочищая горло, мелькнув красными губами в огромной седой бороде, как будто крякнул, узнавая Протасова. Он сунул руку за пазуху и облизал липкие пальцы.

– Откуда здесь мед? – удивился старлей.

– Отлипай?.. Отлипай, это ты?! – вновь крякнул Винни-Пух, узнавая Протасова.

– Я.

– Лысый, как моя жопа!.. Кстати, до сих пор болит, – признался седобородый пятидесятилетний мужик.

Обниматься не стали, но забухали крепко. Пили настоящий виски, из пятилитровых бутылей, подвешенных на специальные качели, для облегчения розлива, закусывая советскими консервами и холодной бараниной, вспоминали былые времена, веселые и беззаботные. Видать, в песках всем было некомфортно… К ночи проблевавшийся старлей поинтересовался, кто здесь еще из своих.

– Здесь все свои, – ответил Винни-Пух. – Только ты их не знаешь. А кого знал, те уже по разным концам света разбросаны. Телами мертвыми… Я тебе обещал, что на лицо сяду, помнишь?

– Да, помню.

– Жди. А пока разольем в дырки на твоей башке!

– Там за палаткой, метрах в двадцати, с пацанами твой знакомый лежит, – сообщил подполковник Гоголадзе.

– Кто? – Протасов подставил под вискарь голову.

– А Зыкин, майор, помнишь? Тренер твой по самбо…

Хлебнули из мятого черепа старлея, а потом он ушел за бархан, нашел между одинаковых обелисков со звездами, обмоченных шакальей мочой, бьющей острейшим запахом по носовым рецепторам, отыскал могилу Зыкина с фотографией, поднял вверх указательный палец дулом пистолета и три раза дернул им, изобразив выстрелы:

– Пых-пых-пых…

Выпили за погибших товарищей много, за успешную войну с моджахедами – еще больше…

Их отряд по пустякам не трогали, к обычной десантуре не пристегивали. Они были армейской элитой, этаким коньяком «Луи Тринадцатый», таким ценным, который даже на день рождения не пьют, хранят на самый специальный случай.

Но «случаи» происходили. Тогда они шли в горы и резали душманам кадыкастые горла столько, сколько понадобится, чтобы выполнить задание. Обычно ночью подходили к деревне, где прятался какой-нибудь очередной командир Насрулла, залегали на сутки, проверяя и исследуя все подходы к цели. А потом резали душманам шеи, легко и просто, как гусям. Могли впятером устроить победоносную войну целой сотне… А потом опять накачивались вискарем, чтобы смыть будничные убийства. Кстати говоря, вискарем был забит весь кузов «ЗИЛа» со сгоревшим движком. Говорили, что такой дешевый виски пьет сам Роберт Де Ниро. Фильм «Таксист» – снос крыши! Смотрели через день по видаку.

Однажды полупьяный Протасов проснулся оттого, что его душил Винни-Пух. И не спьяну он убивал старлея – глаза у мужика блестели в ночи звездами, трезво и беспощадно, а могучие ручищи были близки к тому, чтобы переломить спецназовцу шейные позвонки.

– Сдохни, тварь! – шептал Винни-Пух. – До сих пор, сука, ржут, даже новобранцы… Да умри уже!..

И он почти умер.

Следующим утром Протасова вызвал генерал-майор Гоголадзе и спросил, как продвигается задание по обнаружению снайперши Калакоевой:

– Давай капитан, давай! Сраная Ичкерия! Ищи!

– Три дня, – обещал Протасов. – Один найду.

Отряд спецназа выслеживал Марину Калакоеву третий месяц. За всю кампанию чеченка уничтожила прицельным огнем больше восьмидесяти пацанов-срочников. Она попала Винни-Пуху в самое сердце. Он еще долго стоял на могучих, как русские дубы, ногах, умирая, а из сердца вперемешку с кровью по груди стекал мед… Зыкину выстрелила в пах. Он хоть и крепкий был мужик, но кричал как резаный, пока не истек кровью. Тем и отличалась снайперша Калакоева, что стреляла только в мужское достоинство. И смерть не сразу наступала, и крики русских мужиков ей были по душе. Может, у нее что-то с передком не то… Почему Винни-Пуху Калакоева выстрелила в сердце, так и осталось загадкой… А может, это и не она, может, другой стрелок… Короче, повезло Пуху. Сладкая смерть.

Он взял ее на склоне горы, возле хорошо замаскированной лежки… Она сидела на корточках к нему спиной и мочилась.

– Стреляй, русский! – не оборачиваясь сказала, продолжая опустошать мочевой пузырь.

Протасов достал из кармана коробочку, открыл ее, из двух шприцев выбрал тот, на котором стояла цифра 1 и вплотную буква «Ф». Смерть от этого боевого яда была долгой, мучительной и неизбежной. Он воткнул иглу ей в шею, посмотрел несколько секунд на приход боли в ее парализованное в позе орла тело и ударил что было сил по голой жопе военным ботинком. Марина Калакоева оказалась на удивление маленькой и легкой, как десятилетняя девочка. Она взлетела футбольным мячом. Из промежности, сплошь покрытой черной шерстью, брызнула кровь. Ее тело упало на склон и сначала покатилось, а затем понеслось вниз, подпрыгивая на камнях и ломая молодые деревца, пока не исчезло из виду.

– Это тебе за пацанов! За Зыкина, за Пуха…

Уничтожив снайперскую винтовку, Протасов стал спускаться, захватив с собой для доказательства снайперский прицел и крошечную фотографию, найденную в лежке – вытащил из кармана легкой маскировочной накидки. Два застывших лица – ее и мальчишки лет трех от роду. Сын, подумал… Или братик…

Он притормозил на середине пути, чтобы оглядеться. Повернулся – и увидел перед собой огромного коричневого козла, стоящего на задних копытах в полный рост – наполовину выше него. Его морда напомнила бесовскую, видел такие, намалеванные на досках, в молельных домах, когда с матерью праздновал субботу у адвентистов… Протасов не успел удивиться, как получил правым копытом словно молотом по своей лысине-наковальне. Он потерял сознание и находился в отключке, пока козел бодал его тело, вновь и вновь вставая на задние ноги, а передними плюхался на грудь, ломая ребра, ключицы, лицо, потом брыкнул задними копытами – и капитан покатился по склону вслед за мертвой снайпершей.

Он не знал, сколько времени находился без сознания. А потом пополз. Весь изломанный и истерзанный, Протасов передвигался максимум метр в час. Так бывает, что, оказавшись в смертельной опасности, с повреждениями, почти не совместимыми с жизнью, человеческий организм вдруг входит в состояние особого шока. Сохраняя энергию, мозг почти отключается, оставляя лишь крошечную лампочку сознания. Все твои ощущения собственного «я» исчезают, а вместе с ними и чувство боли не улавливается выключенным мозгом. Ни одной мысли – только примитивные рефлексы. Реакция на запах воды и самостоятельно работающие органы выделения. Главная задача мозга – выжить!

Его найдут через неделю. Свои ребята из отряда. Чудом разглядели почти умершее тело между камнями на плато. Если бы он не выполз на равнину, то в горных зарослях Протасова бы не отыскали. И вот тогда, когда глаза капитана увидели спасение в радостных лицах бойцов, сознание в одно мгновение вернулось, включившись всеми прожекторами, и все его существо заполнилось такой болью, что он безголосо закричал – и кричал, пока ему не вкололи морфий…

Почти шесть месяцев он восстанавливался в разных медицинских учреждениях России, мучаясь, что оставил жену в Кабуле, на крошечном балконе, в статусе своей любовницы. Просил найти ее своих товарищей, врачей и лично Гоголадзе.

– Боря, товарищ генерал-майор, найди ее, друг!

– Дорогой, почему в Кабуле?

– Потому что я там ее оставил.

– Мы были в Кабуле пятнадцать лет назад! Сейчас мы в Москве. Война кончилась…

Генерал Гоголадзе всем своим необъятным грузинским сердцем жалел младшего друга, выполнившего задание ценой собственного разума. Он снабжал капитана лучшими продуктами, подсылал психиатров, а потом лично вручил в актовом зале госпиталя Золотую Звезду Героя…

А она нашла его сама, когда он уже было почти уверился, что она жила в другом времени, в чужом измерении, там, где был Кабул.

– Где ты была?!

– Я была там, где ты меня оставил.

– В Кабуле?

– Я не знаю… Наверное, да… И ты забыл.

Но она улыбалась прежней загадочной улыбкой, выхаживала Олега самоотверженно и нежно. Он быстро пошел на поправку. В помятое сердце вместе с приходом сил возвращалась та неистовая страсть, которая сжигала его разум до разлуки с ней.

Он попросил генерала – и тот их поженил лично. Протасова не демобилизовали официально, а потому во власти командира решить такое красивое, вах, гражданское дело своей подписью: «Борис Гоголадзе»…

Она отвезла мужа в Киргизию, теперь Кыргызстан, и они поселились в небольшом ауле, где было много доброго, где после полного комиссования он пробовал налаживать цивилизацию, пахал и сеял, хотел разводить пчел и стать отцом…

У него и здесь случилась война. Он один вышел в степь, где выиграл сражение. Впервые бескровно, найдя дипломатическое решение – нож из дамасской стали был обменян на коня.

Но почти все добрые люди становятся недобрыми, когда им что-то угрожает. Аксакалы по-доброму просили, а закончить могли как угодно.

Русская семья исчезла в ночи до грядущего времени, которое так изменчиво.

Через год Протасов и Абаз имели пасеку в сто ульев, принесшую сотни килограмм прозрачного янтарного меда. Иногда, в ночи, он летал на своем коньке домой, к своей Ольге, обнимал ее плечи, целовал белые руки и любил страстно, как любил еще прапорщиком. Задержалась страсть.

А потом Протасов решил, что время настало. Пошептал коньку в самое ухо что-то важное, и прикрепил к шее лошадки две литровые банки с медом:

– Лети.

Ранним утром пчеловод вытащил из-под кровати танковый аккумулятор, и с его помощью на одну риску зарядил спутниковый телефон. Он набрал Умея, который со сна не признал звонящего, и ругался по-русски матом.

– Выйди из дома! – сказал Протасов.

– Протасов, это ты, что ли?!

– Я… Выйди на крыльцо!

– На хер иди!

– Выйди, у меня зарядка кончается…

– Ну, блин, русский!.. Как же я вас не люблю все-таки! – Он все же выбрался под встающее солнце и обнаружил возле двери две банки самого настоящего меда. Открыл крышку одной, понюхал – и лизнул. – Нашел пчел-таки, русская морда!

– Нашел.

Заряд в телефоне закончился.

Вечером Умей в своем клубе «Платина» влил литр меда в горло прикованной наручниками к спинке кровати любовнице, которая была по совместительству любовницей и Президента Кыргызстана. Она успешно задохнулась, а медом из ее растерзанного тела, качающегося водорослью на дне озера, впоследствии питались все рыбьи семейства. Затем и плоть куртизанки президента сазаны высосали своими беззубыми ртами…

Об одном пожалел Умей – что год назад образовал равное партнерство с русским в Закрытом Акционерном Обществе «Медок». Он не верил ни в пчел, ни в Протасова и год назад договорился с ним на половину просто от хорошего настроения… А русский сделал мед… Русский пытается исправить будущее…

Умею нельзя было отказать в остром уме, и он быстро просчитал последствия такой небрежности. Он ни с кем не хотел делиться – и не будет.

На следующий день несколько больших вертолетов Ми-17 приземлились в Протасовом ауле. Из них попрыгали на землю люди в камуфляже, вооруженные как подразделение специального назначения. На частном вертолете AW109 прибыл сам Умей. Он отдал распоряжения – и в течение дня вся огромная пасека была огорожена колючей проволокой, а вооруженные наемники заняли позиции.

Киргиз не понимал, куда пропал русский, а когда проснулся утром и, снюхав две дорожки кокаина, выбрался из мобильного дома, собранного накануне наемниками, то обнаружил его слева, в метрах двухстах, сидящим на возвышении скрестив ноги. На Протасове была военная гимнастерка без погон, а начищенные медали и ордена сияли на солнце. Самый сильный луч светила исходил от Золотой Звезды. Рядом с Протасовом, прикинул Умей, находились человек тридцать-сорок, также в гимнастерках со сверкающими на них наградами. Все были вооружены не хуже, чем умеевские головорезы.

«Сволота русская! – сплюнул киргиз. – Страны уже десять лет как нет, а они сидят победителями, воняют своими сигаретками без фильтра».

План Умея – неожиданно десантироваться, захватить пасеку и отправить Протасова на дно своего озера, прежде сняв кожу с живого, и стать единоличным владельцем самого дорогого ресурса на планете. Так вот, сей выверенный план не сработал, и хозяину Киргизии пришлось менять стратегию и тактику, импровизируя на ходу.

Он помахал Протасову рукой, заулыбался дружелюбно и пошел один к возвышенности, на которой расположились силы противника, показывая себя смелым и тоже дерзким.

Они поговорили с Протасовым. Умей объяснил, что вооруженные люди и колючая проволока – для защиты их собственности:

– Сам знаешь, Олежа, информация, точно, как твои пчелы, разлетается в разные стороны. Нас похоронят, остальное украдут…

Появление своего боевого ресурса Протасов объяснил той же самой мотивацией, что и Умей. Люди – для защиты им созданного.

– Нами, – уточнил Умей.

– Нами, – согласился пчеловод.

Следующие три дня Умей и Протасов обсуждали, как будут представлять мировым лидерам революционную ситуацию, созданную ЗАО «Медок». Умей отвергал участие европейцев, которые стройным шагом двигаются в утопию, в социализм, увлекая своими гомосексуальными и зелеными взглядами пятьсот миллионов человек. У руководства Европой нет детей, никто не может договориться между собой. Как можно сочинять будущее не для собственных детей?.. Одни деньги зарабатывают, другие рыбу ловят и натурально обмениваются продуктами… А все потому, что англосаксы и америкосы многие десятилетия насаждают в Европу социалистический либерализм и пропаганду сексуальных меньшинств. России нет, а НАТО осталось, со всем свои оружием. Зачем – вопрос! Враг уничтожен, Прибалтику объединили в одно село, производящее только сметану, Франция ничего не создает! Даже сыры и вина их в три раза дороже, чем вина Нового Света. Франция – колыбель революций – теперь стала симпатичным музейным борделем, страной, где люди перестали работать, живут на европейские дотации и только срут… Испания сдает на сезон свои виллы богатым ушлепкам из Бразилии, а сами жители десятками семей переселяются в один дом, в бассейне которого сидят как кильки шесть месяцев, вымачиваясь в хлорке, но предварительно закупив пятьдесят тысяч бутылок вина по одной песете за литр, чтобы ужираться каждый день. И тоже только срут!

Умей попил кока-колы и, снюхав с мизинца горочку кокаина, продолжил:

– Италия готова разделиться на многочисленные уезды. Сардинский уезд, Сицилийская вотчина, Неапольские поселения и так далее. Я там уже всей мафией управляю. Карлеонами, Педрами, сволочендрами… В Португалии производят корм для рыбных фермерских хозяйств, скандинавы трахают собственных детей и племянников – этакий европейский заповедник для профессоров-педофилов, а бывшие части России вновь вооружаются и воюют между собой, хотя дети в их областях мрут от голода! Нулевая демография!.. Никого серьезных не осталось! Только Штаты и Израиль, чуток британцы. Но это одно и то же… Короче, я за Штаты! Там бабло, там те, кто создает европейские и латиноамериканские утопии!

Протасов зачарованно слушал Умея, думая, что тот запросто мог стать спикером какой-нибудь ультраправой европейской партии. Или даже создать новую, агрессивную фашистскую страну. Никто, даже кровавый разбойник, так долго не живет, если у него нет большого стратегического ума.

– Я бы поляков не сбрасывал со счетов! – предостерег Протасов.

– И что в них? – удивился Умей.

– Самостоятельные. Чувствуют себя аристократами мира. Могут стать посредниками между нами и Штатами. Не лучший вариант самим набиваться к американцам…

Умей подумал и согласился. Он прекрасно знал польского президента: стольких сладеньких полячек было подарено Якубом Умею… А еще он решил расширять свое озеро, а то как необычные холода нагрянут, в озере все в студень превратится, а если жара – то в человечий буйабес, с ноткой польской плоти… Он мечтал иметь сотни таких озер.

– А немцы – генетические фашисты! – добавил киргиз. – Восемьдесят миллионов человек убили в прошлом веке – а теперь все либералы, и еще пальчиком грозят славянским областям, так как именно русские педерасты вскормили фашистскую генетику! Ленины, Марксы и прочая сволота! Сталин время просрал, упустил! Так бы он весь мир в печи засунул… Просрал – а закон на его стороне. Не он первый начал, потому Штаты в союзники получил!.. Но его, вернее Россию первой прикончили окончательно, потому что она в этот раз первая начала! Положила на закон – нагло и примитивно! Хочешь нарушать закон – делай это как я: нежно, аккуратненько – так чтобы все думали, что ты закон защищаешь, благословляешь Аллаха, пославшего закон… И не Аллах закон придумал, а американцы!

– А киргизы, казахи, узбеки, афганцы и прочие, кто степи и пески с нефтью заселяют – кто они? – поинтересовался Протасов.

– Мы говно. Но разное. Киргизы и казахи – говно полное, а вот арабы – они говно с нефтью. И тут не поспоришь! Но киргизский народ родил самое великое в этом мире…

– Что? – уточнил Протасов.

– Не что, а кого? – спикер открыл бутылку шампанского выстрелив пробкой в небо. Хлебнул из горла и напарнику передал. – Киргизский народ родил всей своей вагиной меня, Умея Алымбекова… Президента Мира… – еще раз хлебнул, закашлялся, влив шипучку не в то горло. – Шутка, Олежа, шутка-малютка!.. Поляки, так поляки. Свяжусь с Новаком!.. Кстати, а пацан этот, что с тобой был, идиот который, Абар…

– Абаз. Он козочку нашел, пасет ее в километрах двух отсюда. Раз в неделю за едой приходит… – Не успел Умей подумать о том, что мальчишку необходимо убить как можно быстрее, и тотчас, так же быстро, как родилась его мысль, услышал предупреждение: – Тронешь его – ничего у нас не получится! Не станешь ты Президентом Мира, Умейка…

– Что ты, Олежа, как можно, – отрекся от таких догадок киргиз, а сам подумал, что время наступит – и он этого русского своими руками превратит в бургеры. Или в Олежбурги. Сам загрилюет на мангале – мидиум реар, с кровью, намажет сверху медом и сожрет. Ишь, «Умейка»… Рашен швайн! Свинота! – Умей с Протасовым договорились, что именно киргиз будет представлять пчелиную революцию сильным мира сего, а русский будет осуществлять внутреннее прикрытие бизнеса. – Ты только воевать умеешь, капитан, а я дипломат!.. Премьер-министром мира хочешь? – предложил – и загоготал. – Купился?.. Опять шутка-малютка, Олежа…

Если бы дитя Кыргызстана узнало, какие мысли занимают русского партнера, то, вероятно, стал бы держать себя гораздо скромнее.

Умей взял с собой десять литров меда и отбыл в свое кара-болтанское поместье.

Абаз пас белую козочку, явившуюся в аул невесть откуда и как маленькое, пушистое облачко приземлившееся на его попечение. Он отводил ее все дальше от жилища, находя редкие островки свежей травки. Он так полюбил это нежное, мягкое создание, что даже спал с ней рядом, на одной циновке в степи.

А в ауле остался ослик Урюк. Ему было трудно понять, куда исчезли люди, особенно любимый мальчик Абаз. По летучему ишаку осел не скучал вовсе.

Иногда он пытался звать Абаза, но «иа» было слишком тихим, и на призывы животного лишь степной ветер шумно проносился мимо в бесконечном полете. Ослик вспомнил, что тоже когда-то летал! Он парил под звездным небом!.. Это были последние и прекрасные видения в жизни Урюка. Старый осел предлинно выдохнул – и умер. То ли от старости, то ли от тоски испустил дух.

9.

Абрам Моисеевич Фельдман сбросил темп бега лишь на вторые сутки. Он пробежал почти восемьдесят километров и искал водоем, чтобы наполнить водой свое животное тело, помыть его и что-то съесть. Зашел в одну почти заброшенную деревеньку, отыскал дом, из трубы которого вяло дымило, и покричал хозяевам.

На крыльцо выбралась пара пожилых лилипутов. Они смотрели на Фельдмана внимательно, особенно лилипут мужского пола, и оба испытывали взглядами чужой души потемки.

– Еврей? – спросил мужчина голосом мальчишки, у которого болит горло.

– Воистину! – подтвердил Абрам, поправив на голове кипу.

– Заходи! – разрешила лилипутка голосом сердитой девочки.

Семья бывших цирковых лилипутов, уехавшая доживать в деревню на чистый воздух, показала целое ведро воды в сенях, гость напился. Затем Фельдмана накормили настоящей говядиной.

– А правда, – поинтересовался маленький старичок, – что евреи Христа распяли?

– Правда, – подтвердил гость. – Не сомневайтесь.

– А за что?

– Я не знаю… – Горький опыт Фельдмана подсказывал, что ввязываться в такие разговоры вредно для здоровья, а соглашательская позиция делала его в глазах вероятных врагов нейтральным. – Две тысячи лет назад, говорят, это было… А вы каких кровей будете?

– Мы русские цирковые артисты!..

– Советские! Наша трупа работала в Кракове, когда все случилось, – уточнила жена. – Так мы в Польше остались доживать.

– А Сталин Троцкого убил! – зачем-то сказал Абрам.

– Знаем. Но мы ни при чем! – улыбнулся старичок.

– И я ни при чем! – Говядина была мягкой – грудинка, с прокладкой нежного жира. – Я про Христа.

– А у нас сын был. Молоденький. Офицер! – рассказала старушка. – Погиб как-то странно в чужой стороне, – она достала беленький платочек и промокнула кукольные глаза. – Давно уже. Нормального роста, даже выше вас, женатый. А внуков не успел…

Абрам вопросительно уставился на них:

– Разве у лилипутов бывают дети?!!

– Мы не лилипуты! – мальчишечьим злым голосом выкрикнул старичок. – Мы маленькие люди! Не гномы, не мальчики-с-пальчики, не смурфики! Просто маленькие люди!

– Миль пардон! – извинился Абрам.

– Маленькие люди!.. – поддержала мужа старушка. – И не изъясняйтесь дурными фразами, неуместными в этом доме! По-французски он! Скажите еще «данке-шманке-обниманке»! Француз!..

– Простите, – покраснел Фельдман. И что он так к этим людям? Вероятно, произошедшее двумя днями ранее напугало его так сильно – столько могущественных мира сего – а здесь два пожилых ребенка и мясо. Как будто расслабился он, избежал нехорошего. – Еще раз простите…

– Говорите по-французски? – спросил хозяин.

– Да, – признался Абрам Моисеевич.

– Видишь, Лара, человек просто говорит по-французски. Ничего дурного он сказать не думал. Он извинился на французском. Ты просто на нервах. Дать тебе валокордин?

– Не надо, Феликс! Все со мной будет хорошо. Сашу вдруг вспомнила…

Хозяева развели самовар с шишечками, поставили на стол простенькое печенье и пакетики с заменителями сахара.

Когда они уходили из труппы им вскладчину подарили целую коробку с такими пакетиками. К неоплачиваемой пенсии. С настоящим сахаром в мире обстояло совсем плохо. А директор Лазарь Лазерсон от лирических чувств отдал семье лилипутов миниатюрный мотоцикл с коляской – собственность цирка, – на котором они выступали семейным номером… На нем и ездили цирковые пенсионеры по сию пору, добывая пропитание на небольших местных ярмарках. Жонглировали кеглями и кольцами, смешили, изображая детей, ходили на руках и все такое, чему были обучены. У них имелись даже собственные плакаты, отпечатанные типографским способом, на которых по-польски было напечатано разноцветными буквами, что семья маленьких людей Бычковых развлекает польских детишек и их родителей.

– Непростая жизнь! – посетовал Фельдман, зевая в ладошку и сдерживая организм, чтобы не заснуть.

– Если ночевать останетесь, – прикинула Лара, – то за все про все… Тогда с вас тысяча пятьсот злотых!

Абрам тотчас расхотел спать. Думал, что маленькая старушка шутит, но у старика в маленьком кулачке был зажат маленький пистолетик, глядящий дулом прямо в левый глаз гостю.

– Бутафорский?

Феликс выстрелил в потолок. Сверху посыпалась щепа.

Последний раз Абрам Фельдман видел живые деньги много лет назад. И то пару мелких купюр. Он судорожно думал, как выпутаться из такой неожиданной ситуации. Еще он понял, что мир стал таким странным, перемешанным во всех смыслах. Страны перемешались с их границами, а особенно внутреннее устройство людей перестало прогнозироваться. Нет более понятия «хороший человек», как нет и «плохой». Нет границ четких между добром и злом. Добро покрывает зло как копировальная бумага. Пишешь доброе – а на конце все превращается в зло. И лилипуты тому пример. Накормили, рассказали о самом сокровенном – а сейчас, если он не расплатится, застрелят его, а потом, не дай Господь, да прибудет с Ним благость всего созданного, съедят кошерное тело еврея. Хотя какое оно кошерное, когда сей час не кошерной убоины наелся, а два дня назад… Он щелкнул замками и открыл саквояж. Сверху постиранных вещей лежал конверт, от которого исходил едва слышный запах клубного парфюма. Абрам приоткрыл бумажный козырек и увидел в нем купюры… Так вот что имел в виду человек, провожающий его из клуба Янека Каминского. Гонорар! Он сказал: «Гонорар»!

– Давайте все, что есть! – потряс пистолетом Феликс.

– Деньги? – уточнил Абрам.

– Есть что-то еще?

– Есть. Одежда, цицит, тфилин, личные штучки. Все белье стираное. Вы просили полторы тысячи злотых, они у меня есть. – Фельдман отсчитал из конверта сумму, не доставая его из саквояжа, и протянул купюры Ларе. Она ловко их проверила крохотными пальчиками с аккуратно подстриженными ноготками, и по ее глазам было видно, что она желает отобрать все, но пока еще не решилась окончательно на грабеж. – А вы сами в кого верите?

– Ни в кого, – отозвался Феликс, все еще уверенно сжимая рукоять пистолета.

– А что про Христа спрашивали?

– Для разговора…

– Значит, не верите в Него?

– Ни в кого! – подтвердила Лара.

– Значит, ваш сын Саша… Э-э-э… Бычков, правильно? Так получается, что сынок ваш сейчас нигде. Не встретитесь вы с ним никогда. Получается, что смысла в жизни нет, что не существует Всевышнего, который подарил вам, лилипутам, нормальное человеческое дитя!..

– Маленькие люди! – вскричал Феликс, но сейчас его рука с оружием, то ли от усталости, то ли от горькой жизни маленького человека, то ли еще отчего, бессильно опустилась под стол. – Маленькие…

– Вы – да! Вы маленькие! Но ваш сын родился и вырос в нормального человека, в солдата и, получается, погиб без чьей-то воли и за так, и вся сложная коллизия случилась сама собой, без замысла и архитектуры, в честь небытия?..

– Ваш народ распял Христа, – плакала циркачка Лара, выронив деньги на пол.

– Полно вам! Верьте в любого Создателя, в любой Завет, даже Новейший! В Аллаха и Будду! Не дайте Саше Бычкову сгинуть в Ничто. Ничто бесплатно – цену имеет лишь знание и память.

Феликс выронил пистолет, закрыл лицо рукой и тоже заплакал как маленький старенький мальчик.

– Выйдете из деревни – там сплошь вдоль дороги маковые поля заброшенные, рассказала Лара. – Мак сейчас поспел. Проголодаетесь – мак накормит.

– Спасибо за угощение, – улыбнулся Фельдман и вновь щелкнул замками, закрывая саквояж. – И правда, пойду я.

Его не задерживали более, и Абрам Моисеевич быстрым шагом пошел прочь из деревни. Метров через сто ему послышались два щелчка. Он еще ускорил шаг, решив, что Феликс убил жену Лару, а потом застрелился сам. Ушли на встречу с сыном. Или лилипуты печь разжигают сухими щепками, а они трескаются под огнем, постреливая.

Лилипутка Лара рассказала правду. По обеим сторонам дороги к Блявицу, где имелись две синагоги, одна маленькая и старенькая, а другая огромная, современная, действительно простирались маковые поля, испускающие в этот чрезмерно реальный мир легкий дурман, превращающий момент банальной жизни в легкую приятную летнюю прогулку. Фельдман хоть и помнил о своей телесной нечистоте, но в дороге он преисполнился приподнятого состояния души, в которой оживала уверенность, что все грязное смоется, а то, что чисто само по себе, никогда не испачкается. В Блявице он рассчитывал на теплый прием единоверцев и огромную микву желал испытать. А послезавтра Шаббат, и он выпьет и поест кошерного, предварительно вдумчиво помолившись… А потом – в Тель-Авив, к его царице Рахили… От мечты исполнить долг соблюдающего, от близости свершения желаемого вновь обрести чистоту, жизнь уже не казалось такой непредсказуемо опасной, и Фельдман шел по ней с комсомольской уверенностью.

К вечеру он свернул вглубь насаждений мака, смял еще сочные стебли, устроив себе нечто вроде лежанки, нарвал головок с коронами, будто поотрывал головы эльфам и феям, почистил их, посыпав внутренности заменителем сахара украденным у лилипутов в счет оплаты, а потом съел, поморщившись от приторного вкуса. У него имелась в саквояже бутылочка, которую он умудрился незаметно наполнить водой из ведра у маленьких циркачей. Абрам сделал глоточек и подумал, что надо съесть еще немного, чтобы задать желудку работу на ночь, чтобы производили кишки тепло для тела путем сжигания калорий. Почем опиум для народа?.. Он засунул горсть семян в рот, пожевал – и услышал неприятный, гадкий звук сломавшегося зуба. Абрам немедленно выплюнул содержимое в ладонь, отделил от мака сломанный зуб – пятерка, не улыбнешься теперь, – а еще обнаружил некий малюсенький камешек, который стал причиной драмы на маковом поле. Фельдман хотел было зашвырнуть каким-то образом попавшее в маковую голову инородное тело в поле, но что-то его остановило, и в гаснущим свете вечерней зари, в ее всполохах, он попытался разглядеть инородца, сделавшего его рот неполноценным. Покатал крупинку, похожую на круглый черный перец, между большим и указательным пальцами и старательно вгляделся в нее. Одно он понял: что это не спрессовавшийся мак, и вообще даже не растительного происхождения штука. А еще – что находка и не камень вовсе, а скорее металл, тяжелый для своего размера, сверкнувший в последнем всполохе вечера золотым отблеском…

Фельдман вытащил из саквояжа часы-луковицу с репетиром, открыл заднюю крышку с надписью «А роза упала на лапу Азора» и спрятал в них свою необычную находку. Он долго и усердно молился перед сном, а потом всю ночь крепко проспал. Было у него краткое видение о дантисте, который просверлил ему зуб до нерва. Абрам охнул от боли, но не проснулся прежде, чем лучи солнца не резанули по его глазам.

Надо было торопиться в Блявиц, чтобы успеть сделать все задуманное до Шаббата. Завтракать маком Абрам не стал, отбило охоту навсегда, он опять почти бежал, чтобы успеть ко времени, трогая языком расколотый остов зуба.

Большой город встретил Фельдмана колокольным звоном и гомоном площадных торговцев. Не обращая внимания на достопримечательности, так как он их знал совсем неплохо, Абрам Моисеевич устремился к улице Юзефа Пилсудского, на которой семнадцать лет назад была возведена большая современная синагога с тысячелитровой миквой рядом, куда он жаждал окунуться и забыться от мирской жизни.

На здании, украшенном звездами Давида, на его стене, возле парадного входа с дежурящими полицейскими, была прикреплена табличка, на которой было указано имя Энзовича, того еврея, который пожертвовал всю сумму на строительство Малого святилища. Еще Энзович строил в Лос-Анджелесе регбийные поля и имел самую длинную яхту в мире. Дизайн ее казался по меньшей мере странным, так как нос судна имел не привычно острое окончание, а был будто обрублен или обрезан. Не было еврея на земле, который бы не пошутил, что не только Энзович обрезан, но и его яхта тоже. Яхта-еврей, хоть и с голландских верфей…

Он прошёл металлодетектор, охрана похлопала по его телу руками, и Абрам был впущен в родной дом, где на входе улыбался всем, позабыв о зубе и собственном грехе. Фельдман открыл саквояж и, засунув оставшиеся деньги в пластиковый короб «На нужды», ритуально умылся и направился к алемару – на возвышение, где располагался Главный свиток Торы в роскошном золотом убранстве, с белыми лентами и красным бархатом с кистями, прошептал коротко необходимое, затем прошел к шкафу, где хранились свитки Торы уже без облачения. Перед шкафом стояли столы с зелеными лампами и лавками, где можно было сесть молиться долго и по существу. Что Фельдман и сделал, прежде закрепив на лбу тфилин. Его душа почти тотчас слилась с потоком, уносящим священные слова прямо к Всевышнему, он плыл и растворялся в этом информационном поле около двух часов, а затем своими словами попросил Его, да прибудет с Ним мир, простить его. Еще он благодарил за посланные в крайний час деньги, за Рахиль, единственный чистый свет души его, за недлинность жизни перед вечными царскими покоями для него и жены, для детей их и внуков…

Помещение для миквы находилось рядом. В него вел стеклянный переход, а сама миква была спроектирована американским дизайнером, караимом по происхождению, столь изыскано, что прямо «Ах» в перехваченном восторгом горле, и была миква огромной, как сама синагога, такой громадной, что можно было спутать ее с олимпийским бассейном.

Фельдман зашел в душевую, разделся догола, выбросил в бак для мусора цивильную одежду, подаренную паном Каминским, и залез под горячие струи воды. Он долго тер свое тело жесткой щеткой, особенно интимные места, отмыл сальные волосы до благородного блеска, обтер насухо белую кожу, поморщившись от боли в еще не зажившей от побоев спине. Сел на скамеечку и вытащил из саквояжа чистое белье, а также маникюрные ножницы, которыми красиво обстриг ногти на руках и ногах. После этого блудный еврей совершил омовение в микве, закончив его за пять минут до начала Шаббата.

Впитав в свое бренное тело чистоту, с надеждой на то, что совершил мицву, доброе дело, оставив все свои деньги другим, одетый как положено еврею, Абрам Моисеевич вернулся в синагогу, где был подхвачен ашкеназами и опять молился вместе с собратьями, уже прославляющими Шаббат. Они танцевали, взявшись за руки, и пели, объединенные общей радостью. Все в пригожих сюртуках, отглаженных штанах, белых рубахах и шляпах.

Неожиданно в одном из танцующих Фельдман приметил знакомое лицо, а потом понял, что принадлежит оно Эли Вольперту, слова которого он несколько дней назад переводил с идиша на английский, быть может, в самый великий момент истории человечества.

Не обознался ли он? Старый миллиардер улетел! Было немудрено ошибиться, после стольких событий, несвойственных жизни соблюдающего еврея.

В ресторане его посадили в противоположной стороне. Мужчины много ели, празднуя наступление субботы. Накрыто было очень богато, хотя с прежними временами сравнить количество блюд было невозможно…

Фельдман знал кое-что такое, владел знанием, которого не имел почти никто в этом мире, всего несколько человек, и за этим праздничным столом еще один еврей имел такое же знание, как Абрам. Миллиардер Эли Вольперт, сидящий рядом с раввином Плоткиным, что-то болтающим в стариковское ухо. Видимо, денег просит.

Миллиардер давно приметил своего недавнего переводчика, но отдавал свое время как бы всему столу, стараясь улыбаться сразу всем. За шаббатным столом каждый был равен каждому, не было ни бедных, не богатых. Только в синагоге царила истинная демократия, если быть точнее – во всех синагогах царило ощущения возможности любого выбора для любого человека.

Старик Вольперт сам подошел к Фельдману и обнял его, расцеловывая в обросшие щетиной щеки.

– Ты пахнешь сейчас гораздо лучше, чем тогда, когда мы познакомились.

– А вы как здесь? Я думал, вы улетели…

Они выпили по рюмочке водки.

– Полетал я над родными краями и решил остаться здесь на эту неделю. Повспоминать что-то, понюхать воздух родины, своего детства… Ты знаешь, что мой отец был сапожником в этом городе?

– Нет, – признался Фельдман. – Хорошим?

– Говорят, да. На него работало пять человек… Я не вспоминал его почти тридцать лет… Сапоги разлетались как пирожки с говяжьей печенью.

– И что же?

– Он умер, когда мне было всего пять. Я просто его не помню совсем, а то, чего не помнишь, вспоминать невозможно. Может, он был хорошим человеком, как рассказывала мать, но я его все равно не помню. Эти воспоминания материнские. Нельзя верить в чужие воспоминания, они всегда неверны, впрочем и собственная память искажается столь кардинально, вплоть до противоположности тому, что было. А тут неожиданно образ отца, четкий, даже волоски из носа торчат…

Эли попросил Абрама, чтобы они пересели в кресла перед книжными стеллажами. Подозвав шабесгоя, старик распорядился принести винограда и пива японского.

– Нет у нас пива японского, – удивился шабесгой. – Может, «Праздрой»?

– Поспрошай там на кухне. Я бочку привез! Японского, не чешского!

Официант исчез, но скоро вернулся с подносом и бурными извинениями.

– Нашел! – радостно возвестил он.

– Ну и молодец! Не сильно прятали!

Рукой, кожа которой была сплошь в пятнах старческого пигмента, Эли ухватил гроздь черного винограда, оборвал все ягоды с нее во фруктовую вазу, потом мощно глотнул из кружки пива «Кирин», а затем, напихав туда виноградин, столовой ложкой принялся давить их, смешивая все в кашу.

Он жадно выпил – или съел – свой коктейль, слегка чавкая, а Фельдман с неким сомнением думал о японском пиве, что не кошерное оно вполне, а шабесгой, поляк Франчишек, наблюдающий со стороны, удивился порче одновременно двух продуктов, каждый на вес золота. Поляк и не знал, что в Японии есть пиво…

Миллиардер, откинувшись на спинку кресла, закрыл на минуту глаза, переживая странный вкусовой стимулятор, и шевелил языком, собирая им оставшиеся во рту кусочки, молекулы почти наркотического прихода… Он открыл глаза и, утирая их влажной салфеткой, пояснил, что лет с тридцати позволяет себе раз в неделю пить такой вот своеобразный коктейль, который вставляет ему в мозги почище кокаина или героина.

– Японское пиво – лучшее пиво в мире. «Кирин». Сейчас этот бренд принадлежит мне.

«Недаром говорят: у богатых свои причуды», – подумал Фельдман.

– Когда в молодости я жил в Японии, то как-то раз увидел жирного полуголого якудзу с полностью татуированным драконами телом. Так вот, раскрашенный кусок жира, этот якудза мыл для своего босса виноград пивом. Тогда мой мозг осознал, что пиво с виноградом – мой наркотик. Почувствовал мгновенное скопление слюны во рту… Осуждаешь, что не кошерное использую?

– Не мне кого-то осуждать. Тем более вас! – заверил Фельдман.

– Мое пиво кошерно. Не слушай тех, кто говорит про какие-то там добавки, загустители. Им бы подискутировать! Евреям часто все равно, о чем дискутировать, главное – произвести глубинные изыскания по любому вопросу. Конечно, на религиозную тему. А потом следующая дискуссия: стоил ли предыдущий вопрос изысканий и был ли он религиозным. И так без конца…В Израиле никто из соблюдающих в кино или театр не ходит. Лучше проповедника послушать. Как-то, лет сорок назад, я показывал американскому партнеру Иерусалим. Он в восторге: здесь Христос остановился под тяжестью креста, там… Храм Гроба Господня, Аль-Акса. Мы, кстати, на нее глядели в дни, когда в мечеть никого не пускают. А я знал учителя Корана для мусульманских деток, он нас в перемену пустил к окну, а класс располагался напротив Аль-Аксы: выглянули из окна – как открытка. Американец аж ахнул от моих возможностей. Гуляем утром следующего дня, а он ржет не переставая. Я не понимаю, в чем дело, а друг указывает на бегущих молодых евреев, в ермолках, в гольфах белых из ажурных тканей, и хохочет, объясняя, что опаздывает молодежь в школу! Я в ответ рассмеялся: они никуда не опаздывают. У них изучение Торы. Они не хотят зря терять время при ходьбе и бегут, чтобы побыстрее оказаться с Книгой… Пиво, как и вино, как вода – самый естественный и простой напиток, спасибо Всевышнему. Как вино происходит от виноградной лозы – так пиво происходит из ячменя, а процесс брожения – самый кошерный процесс в мире. Мешать вино с пивом тоже можно… – Фельдман непроизвольно поморщился. – Вот и я говорю. Важно то, что ты смешиваешь в своей жизни, а сомневаешься– возьми с полки Талмуд и узнай, что правильно! – Старик вытянул руку и сам вытащил с книжной полки толстенную книгу, одним движением открыл ее наугад и протянул Фельдману. – Читай сверху!

– «Правильно то, что делает цадик», – прочитал Абрам. «Каббалист, – подумал он о старике Вольперте. – Или праведник. Или то и другое!»

Уж кого-кого, а Вольперта почти весь еврейский мир считал праведником, кроме прибалтийских экстремистов, которые и Израиль бы уничтожили, дай им волю! Эли многое вложил в память о замученных евреях. Не только деньги – свою боль и душу… Он еще в институте читал книги Януша Корчака, обожал «Короля Матиуша», а когда узнал историю любимого писателя, который был еврейским подвижником, отдавал сердце детям-сиротам и ушел вместе с ними в газовую камеру, имея пропуск на выход из Треблинки, рыдал как малое дитя безутешно. Вольперт поучаствовал в создании всех памятников Корчаку, даже в Варшаве… Вся благотворительная деятельность Вольперта осуществлялась анонимно, и он сам решал каждый вопрос, касающийся денег, без всяких фондов, которые плодят богатеи, чтобы даже не заморачиваться, куда пошли деньги и зачем. Хотя богатому человеку без собственного фонда нельзя. Юридическое сопровождение в огласке добрых дел дает многие преференции, в том числе и государственные…

– А знаешь, что будет дальше? – спросил Эли у Фельдмана.

– Я бы еще лососика поел… Вы не хотите? Обжаренный, с вкуснейшей кожей. Я люблю кожу рыбью!

– Через три дня ты работаешь моим переводчиком!

– Где? – почему-то испугался Абрам.

– Там, где судьбы человечества решаться будут! В Кшиштофе! Забыл?

– Нет, – побледнел Фельдман. – Никак не смогу! – Он вспомнил тот день, сколько в нем одном, в двадцати четырех часах, перемешалось ужасного для души Абрама, а после омовения события принимали в воспоминаниях более драматическое восприятие произошедшего. Он вспомнил Светку Размазню – и так ему дурно сделалось, что желудок сжался до теннисного мяча, а Миша Маркс казался ему сейчас проституткой, работающей на антисемита Янека Каминского. – Нет! – еще раз, теперь уверенно, заявил Абрам. Его даже чуть было не стошнило, и он схватил последнюю виноградину, оставшуюся в вазе, и сжевал ее, вскрикнув от боли в сломанном зубе…

А Вольперт почему-то улыбался, делаясь в восприятии Абрама все меньшим душкой – скорее старым гнилым дедом, склоняющим его к жизни гоя.

– Нашкодничал там? – поинтересовался Эли. Он глядел Фельдману в самые глаза, казалось в душу заглядывал, прямо в ее сырой подвал. Фельдмана будто на детском аттракционе закрутило с ног на голову и обратно. Цадик точно все знает! – Вижу, что набедокурил! Я так тебе скажу: если ты грязен, то никакая миква не очистит, никакие жертвенные деньги не отмоют… А если ты чист, то, не попробовав простой человеческой жизни, не вкусив ее грязи, не поплавав в ней вдосталь, ты просто не поймешь, где она, эта самая чистота, и зачем она сама, жизнь. Только личный опыт и знание контраста между обыкновенной жизнью и еврейской дадут тебе выплыть туда, куда ты на самом деле стремишься… Ты не пчела, которой Всевышним жестко определены ее функции: быть ли трутнем, кормящей пчелой, рабочей, да хоть самой королевой. А тебя Всевышний, мир Ему, сделал человеком и разрешил делать ошибки, входящие в свободу выбора. Ты не пчела!.. А на встрече, как я думаю, ничего интересного не случится. Этот узкоглазый возомнил себя богом, и хотя он и умный, но он неадекватно умный. Он убийца, садист и извращенец!

Слова о возможности понимания себя через душевную нечистоту потрясли Фельдмана. Сказать, что у него не было этого понимания раньше, еще с Иешивы – невозможно. Вывод Эли – для маленьких детей… Но то, что чистота, ее степень, может быть определена количеством грязи, в которой ты осознанно оказался, как на Светке Размазне… Это же весы Добра и Зла. Сначала, когда ты рождаешься, чаша Добра лежит на столе, а чаша Зла – журавль в небе. Затем, с годами, чаши выравниваются, и ты стремишься жить так, чтобы чаша Добра как минимум перевешивала. Ты соблюдаешь заповеди, как нам установил Всевышний. Заучив их с детства, становишься просто пчелой, которая выполняет инструкции… Эли предлагает включить разум, научиться видеть себя со стороны. Взирая со стороны, оценивать качество своего поступка и стараться избегать несоблюдения законов, понимая их и исполняя осмысленно…

– И что, по-вашему, случится? – спросил Фельдман, сдерживая порыв броситься в объятия к старику, чтобы тот навсегда закрыл его своим телом и духом.

– Дурак ты, уж извини! Я не праведник. И уж точно не кокетка. Жить ты сам должен. Тебе, балбесине, лет сорок, поди? – Они выпили еще по рюмке водки. На сегодня для миллиардера она была последней!

– Через месяц, перед Йом-кипуром^9.

– А мне знаешь, сколько лет?

– Официально говорят, что скоро восемьдесят!

– Мне девяносто четыре года… Неофициально! Я чуть младше Корчака. Я еще ни разу не делал трансплантации. И не сделаю. Я не Давид Рокфеллер, который семь сердец поменял. Это как семь жен!.. Может ли быть у человека семь половинок тела?.. Давид… Я живу – а он нет… Его призывают в шестьдесят, а он отказывается – сердце новое принимает! И так семь раз. Ты нужен отцу, он на смертном одре, зовет тебя прощаться каждый считаный до смерти день – а ты не приходишь… Если ты не уважаешь отца своего, то… Ну да дальше сам разберешься!

– И что вы думаете по поводу саммита в Кшиштофе?

– Саммит. Смешно… Да ничего, кроме балагана, там не будет. Половина не приедут, другие же будут общаться с позиции силы, но никак не убеждения. Мысли у всех отвратительные, намерения еще более омерзительны… Такой ресурс не может принадлежать ни одному человеку, ни группе, тем более какой-нибудь стране.

– А про мысли вы откуда, простите, знаете?

– Поставь, милый, себя на их место, поживи недельку для понимания, сколь ты важен миру с таким ресурсом… И сам поймешь… А у меня связи есть, силовой ресурс всей страны. Уже перед первой встречей во всех помещениях клуба были расставлены скрытые камеры, вся охрана принадлежала мне, а не пану Каминскому, как он думал. Может, поляки и работают с Моссадом, но я Моссаду отец… При этом мои специалисты обнаружили сто с лишним камер, как я понимаю, других представителей на встрече. И камеры твоего товарища детства Янека были повсюду, для сбора компромата на VIP-лиц. Их мы не тронули – зачем нервировать постороннего…

– Вы все про мою жизнь знаете? – поинтересовался Фельдман, ощущая себя молекулой перед вселенским серым веществом.

– Я знаю, где ты вырос, что случилось с твоими родителями, как жил, как учился, как вернулся разделить участь своих сограждан…

– Я же жив!

– Тебя отправили в путь, потому что твое время, типа, не пришло. «Типа» я сказал, чтобы градус пафоса снизить.

– Мне нужен дантист, – схватился за щеку Абрам. – С такой болью я вам не помощник!

– Завтра придется терпеть, а в воскресенье я тебе устрою врача. Пей болеутоляющее! – старик слегка приподнял руку – и шабесгой Франчишек тотчас нарисовался. Румяный и готовый жить в синагоге хоть до смерти. – Тащи, пацан, нурофен моему помощнику. Упаковку неси!.. – Официант умчался выполнять заказ. – Ты же не умрешь в субботу?

– Надеюсь, нет. У меня невеста под Тель-Авивом. Рахиль. Умирать мне нельзя…

Франчишек, пятнадцатилетний балбес, узнав на кухне, что старик которого он обслуживает, миллиардер, да еще и все знает об этом мире, экстрасенс, решился задать «святому» еврею вопрос, который мучил его уже пару лет. Он несколько раз подходил к беседующим, но не решался, а теперь, когда старик встал и отправился в комнату отдыха, отважился. Он вошел в тот момент, когда Эли вытирал салфеткой руки. Неожиданно перед мальчишкой вырос охранник с глазами навыкате, как у золотой рыбки, которая решила стать пираньей.

– Тебе чего, малыш? – спросил Вольперт.

– Так вот, нурофен принес, как просили.

– В туалет?! – миллиардер посмотрел на поляка. – Ну давай спрашивай, что хотел, – и еле заметным движением головы отправил охранника наружу.

– А можно поляку спрашивать у еврея?

– Ты человек?

– Отец с матерью говорят, что я свинья!

Эли Вольперт давно так не смеялся, но легкие его были по-стариковски слабы, и он, кашлянув, спросил: – Сам-то, что думаешь?

– Конечно человек! – без сомнений в голосе ответил Франчишек. – Немного повзрослею и стану человеком! – уточнил.

– И я человек. Хотя для родителей в детстве тоже, может, был свиненышем. Спрашивай!

– Вот мне часто ночью снится… – шабесгой покраснел от интимности того, что хотел поведать, но переборол себя. – Мне снится, что я с прекрасной незнакомкой, что у нас с ней любовные отношения, мы голые и вспотевшие, самый-самый пик, я вот-вот приеду в пункт назначения, кран открыт – и… И я просыпаюсь… Кран открыт, но в нем пусто, и как бы я ни дергал его, он как будто не мой совсем, принадлежит не мне, а сну в голове, и сон еще не развеялся… Во сне я тот же Франчишек! Как так? Во сне одна жизнь, просыпаешься – другая. Пытаешься их соединить… А член и во сне стоит, и наяву. Во сне у него секс, а проснешься – твердый бесчувственный огурец. И как мне с этим быть?

«Не знаешь, где найдешь, где потеряешь! – еще раз убедился старик. – Вот тебе от гоя вопрос – как выстрел в десятку. Вот о чем евреям надо дискутировать долго, и обложиться умными книгами, чтобы ответ дать. А здесь польский мальчик нащупал словами одну из самых важных тем, для кого-то гипотез: о множестве реальностей, о возможности перехода из одной в другую, в третью… Пусть его вопрос звучит как призыв к возможности плотской разрядке, чтобы прыщей меньше стало – а на самом деле он сам себя спрашивает: где я был во сне?»

– И ты не можешь разрядиться? – уточнил Вольперт.

– Не могу… Не получается до того момента, пока сон не развеется окончательно.

– А потом можешь?

– Потом – да.

– Сон, малыш, нельзя перенести в реальность!

– Но если стоит во сне?

– Лучше говорить «эрекция»… Представь себе, что ты погрузился в мечты заиметь сто тысяч злотых и о том, что ты на них купишь. В воображении у тебя появляются прекрасный мотоцикл, часы, девушка и много чего еще. Они уже твои, ты с ними сроднился. Твое тело вибрирует, мозг возбужден до предела. Но от твоих реальных чувств, истового желания сто тысяч тебе не обломятся, и ни тело, ни голова твоя не получат ожидаемой разрядки… И перестав воображать, ты чувствуешь себя идиотом…Так и сон, наяву: он лишь воображение наше – а от воображения что?

– Ни хера! – ответил Франчишек.

– Точнее не скажешь! Время изменчиво! – напоследок сказал старик. – Иди уже, принеси какую-нибудь конфетку кисленькую…

– Может, кофе, чай, рюмочку?

– Нет, конфетку, если отыщешь – лимонную сосалку. Раньше их на площади продавали… Лет сто назад…

Но не мелодраматические воспоминания о далеком детстве, родной земле и пьянящем воздухе кшиштофских предместий заставили миллиардера остаться.

Эли еще на первом саммите узнал в русском представителе пчелиной королевы продавца конфет. Больно колоритная внешность. Лысый череп во вмятинах, рытвинах и ухабах. Потом он узнал его фамилию. Чисто русскую, из классической прозы – Протасов. Этот русский может переходить из одного сна в другой, этот знает, что время изменчиво… Личность Протасова явилась причиной, чтобы Эли Вольперт остался в Польше посмотреть, как русский будет влиять на процесс… Параллельно дети Моссада изучали жизнь компаньонов: как косоглазого киргиза, так и персонажа с литературной фамилией.

9Судный день.

10.

Она ждала его на маленьком балконе обшарпанного дома в шумном районе Кабула. Она смотрела светло-голубыми глазами куда-то вдаль, в неясное место, будто надеялась, что оттуда явится луч солнца и воплотится в Олега. Ее губы были приоткрыты, словно ей нужно было понемногу выпускать переполняющую ее любовь, чтобы душа не взорвалась ядерным грибом… Под надоевшие завывания муэдзина она по нескольку раз в день перестирывала постельное белье, на котором они спали в ночь перед его отъездом. Ей казалось, что простыни пахнут им, его телом, ее рассольником. Если не перестирывать, она сойдет с ума. Запах есть, а его нет. И вестей нет… Она пила много кофе, сваренного в старинной помятой турке, чтобы бешено стучащее сердце отвлекало от мыслей о нем.

Она почти не ела. У нее закончились деньги, и пришлось продать обручившее их с Сашей колечко.

Она съедала блюдечко кускуса, опять пила горький без сахара кофе, а потом вновь стирала и смотрела то ли за горизонт, то ли в бездну своего сердца. За горизонтом властвовала пустота, а в сердце, над его бездной, кружился смерч отчаяния. Ее губы по-прежнему были слегка приоткрыты, и местному люду казалось, что женщина-шурави счастлива, хоть и живет нищенской жизнью. Если афганцы, нищие по происхождению, считали ее беднячкой – сколь глубоким было ее бедствие в действительности.

Повадился навещать ее один местный богатей, сыпал отборный рис, открывал принесенный слугами казан с пахучим пловом, приносил дорогие ткани, но она глядела сквозь него как сквозь оконное стекло, а когда афганец потянул к ней свои руки, прошипела змеей:

– Пошел на хуй, шурави!

Почти все местные в Кабуле знали эту русскую фразу, ее нелицеприятное значение, но богатей, услышав столь ужасное ругательство, слетевшее с прекрасных губ русской женщины, преисполнился такого возбуждения, что неожиданно задышал тяжело, покраснел от взлетевшего давления, попытался прыгнуть хищником на Ольгу, но ноги его остались на месте, а в мозгу лопнул важный сосуд – и богатый афганец рухнул всем телом вперед, от головы до пят парализованный инсультом и теперь совсем бесполезный всему миру. Его утащил слуга, рассказывающий потом жене хозяина, что во время молитвы случился паралич, на все воля Аллаха, да пребудет с ним мир… И вот ведь анекдот: слуга занял место хозяина на супружеском ложе, усердно трудился на нем, радуя госпожу, и вместе они ждали того счастливого дня, когда Аллах заберет парализованного инсультника к девственницам.

Ольга ходила к командованию, где самые юные адъютанты глядели на нее вначале подозрительно, так как ее советский паспорт оказался просроченным. Но и эти безусые солдатики мгновенно ломались уже от первого ее выдоха, наполненного дьявольским феромоном, вызывающим безумное влечение. Пальцы адъютантов немели, а глаза словно у игрушек пуговицами смотрели, не отрываясь, на ее волнующую всех грудь, и весь штаб охватывала неистовая страсть, словно Великий Парфюмер разлил здесь свои магические духи.

Потом ей норовили дарить шоколадки, которых собралось на целую коробку, какую-то колбасу и тушенку, по нескольку пакетов, полковники и генералы пытались выпить с ней дорогого коньяка, соблазняя вазами с экзотическими фруктами, и звали в поездку на моря, забывая о собственных женах и о том, что они исполняют интернациональный долг – на войне сейчас вы, товарищи офицеры… Она глядела на всех по-матерински – так, что интернационалисты понимали: от такой женщины не обломится ни за какие богатства. Тем более что она приходила разыскивать своего жениха, имени и фамилии которого, к всеобщему сожалению и радости, в списках не значились… Везунчик, думали по ночам безусые адъютанты… А может, и сгинул без вести, неудачник…

Она всего лишь раз видела родителей Саши, так как свекровь и свекор работали в Союзгосцирке, входили в элитный список выездных на Запад артистов и гастролировали одиннадцать месяцев в году, добывая Советскому Союзу валютную выручку.

Лилипуты Лара и Феликс, родители Саши, встретили ее очень тепло и благословили с иконами на жизнь с их сыном до гроба. Она и прожила с Бычковым до гроба…

Протасов, призванный на пятидневную войну с Грузией вместе со своими таджиками, принявшими после развала СССР российское гражданство, даже в рукопашную не сходил, когда все закончилось. Но не для него, не для его таджиков.

Генерал на прощание со страной красивых женщин, джигитов с искрящимися глазами, страной чурчхеллы и хинкали, лично поручил Протасову возглавить взвод для расстрела грузинских военнопленных, высших офицеров комсостава Грузии. Генералу самому приказали с самого верха, он пытался перечить Главкому, а тому приказал сам Президент России, а приказ есть приказ, и в ответ на мольбы, что он не расстрельщик, что боевой офицер, а не палач, Протасов получил гневную отповедь: палачей в российских войсках нет – есть надобность, необходимость замарать руки. На войне руки не моют– все равно не отмоются!

Перед казнью Протасов не спал ночь. Как военный перед значимым событием, он встал далеко засветло, надел чистое исподнее, побрился тщательно, не забыв убрать ненужную поросль на черепе, хотел было помолиться, но вместо обращения к Богу выматерился пятиэтажно и пошел исполнять волю долбоебов.

Двух седых грузин уже поставили у глубокой ямы, выкопанной накануне. Заранее были заготовлены бочки с негашеной известью. Приговоренные командиры стояли к расстрельному взводу спиной с завязанными руками, в солдатских гимнастерках без ремней. По информации – один генерал плюс полковник. Одному из смертников сунули в рот сигарету, он ее жадно докуривал, а другой напевал всем известную песню из фильма «Мимино», снятого советским режиссером:

– Чито гврито, чито маргалито…

И песня, которую наизусть знал весь Советский Союз, разносилась над всей Южной Осетией, над совсем небольшой, но такой любимой страной Грузией. Кепки-аэродромы, апельсины, кавказские мачо, подпольные миллионеры, море, солнце, мир, дружба!

– Чито гврито, чито маргалито…

– Готовсь! – почти хрипя, севшим голосом скомандовал Протасов, и в этот момент грузин, певший о птичке-невеличке, обернулся и поглядел на русского офицера.

– Протасов! – воскликнул седой грузин. – Олег!..

– Товарищ майор… Товарищ генерал!.. Товарищ Гоголадзе! – Протасов почти не мог дышать и почти беззвучно кричал. – Нет! Не стрелять! Отставить!

Заместителем Протасова был назначен совсем юный лейтенант Медведев, похожий на Пятачка из мультика, полненький и глупый по молодости. Ему загодя поступила команда, что, если капитан Протасов не выполнит приказ, отстранить его и взять функции командира на себя. Протасов об этом хоть и не знал, но как кадровый матерый офицер всегда понимал, что в таких ситуациях не может не быть дублеров. Есть дублер командира и дополнительный взвод – на случай если прежний расчет откажется стрелять всем составом. Слава богу, его таджики не в основе, дублируют.

– Готовсь! – уверенно и зычно скомандовал Медведев, будто он собирался не убивать людей, и весь мир вместе с ними, а просто фейерверки на праздник запускал. Видимо, кто-то отобрал у него цветные воздушные шарики в детстве. – Готовсь!

Протасов бегал перед взводом, нагибая у бойцов стволы автоматов к земле, а Гоголадзе просил его:

– Не надо, генацвале. Оставь, пожалуйста!

– Он Амина уничтожал! В СССР уже генералом был! – кричал Протасов. – И командиром моим!

– Не Багратион же! – хохотнул лейтенант Медведев, показывая глубокие знание истории или литературы. – Цельсь!

– Олег, дай быстрее умереть! – просил Гоголадзе. – Дорогой!

И тогда Протасов вдруг сник, плечи его опустились, и он встал третьим над могильной ямой, лицом к расстрельному взводу:

– Меня тоже.

Можно предположить, что если бы ветер дул в эту минуту с юго-запада, то все трое смертников могли бы обняться и по-киношному встретить смерть. Но ветер дул с севера, мужикам было страшно, и под грузинским полковником от ужаса подгибались ноги.

– Меня тоже, – повторил Протасов.

Медведев желал выслужиться перед командованием, мечтал о Звезде Героя, пусть России, а потому ответил:

– Никто за язык не тянул, – и звонким голосом приказал: – Огонь!

Из десяти бойцов выстрелили четверо, но все пули достигли цели, и смертники попадали в яму друг на друга. Пуля попала Протасову в голову. На сей раз он упал лицом вверх, лежал на трупе своего командира, мятым затылком на его окровавленном лице, и смотрел мертвыми глазами в небо… Солдаты принялись засыпать могилу известью, а затем заваливать жирной, пахнущей августом землей. И опять Протасову явилась японская старуха Ипритова. Вместо земли она кидала в могилу библиотечные книги.

«Бараташвили, – приговаривала она. – Вот Руставели с витязем своим в шкурке, Думбадзе, – сощурилась, – «Я, бабушка, Илико и Илларион»… – и вдруг сказала грозно: – А Горбатов опять не сдал Гофмана! Фашист! И кто такой Илико?»

Среди книг не грех быть похороненным. Хотя в любых похоронах, особенно своих, мертвецу участвовать не грех – скорее обязанность!

Лейтенанта Медведева следующим утром арестовали за превышения полномочий, а также за убийство без суда Героя России капитана Протасова.

Пятачка решили отдать под трибунал уже в Москве, куда он отправился со штрафниками в теплушке, прикрепленной к составу поезда, тащившего домой воинов-победителей. В теплушке все ели свинину, а потому Медведева использовали в качестве голубого Пятачка в розовых бикини.

Таджики Протасова приползи к яме ночью. Под тусклый свет фонарей они разрыли могилу и вытащили убиенных. Их было только двое. По сединам поняли, что это грузины, лица «врагов» уже сгорели от пузырящейся извести, а третий труп, тело их командира, из могилы исчезло, будто и не было его там.

Таджики тоже уважали генерала Гоголадзе – сколько вместе отслужили, – а за уважение оттащили тело к грузинским позициям.

– Товарища грузины осетинские! – шепотом крикнул один из таджиков. – Здесь ваша генерал Гоголь! Оставляем!.. Второй тело лежит за бруствер, под плащ-палатка…

– Честь имеется, – попрощался второй таджик, и протасовские бойцы уползли в ночь.

Через месяц они уволятся из армии и откажутся от российского гражданства. Их дети в этом же году нелегально пересекут границу с Россией, приедут в Подмосковье, чтобы стать гастарбайтерами и трудиться на стройках чужого отечества. Их отцы продадут ордена и медали коллекционерам через eBay, чтобы помочь молодежи найти достойных жен и родить русскотаджикским солдатам внуков. Позже дети, отставив отцовское прошлое, вытеснив его из своей жизни, попросят у местных властей российское гражданство, дабы жизнь мигранта облегчить, а ссылались они на то, что их отцы отдали несколько десятков лет жизни Советской и Российской армиям. Гражданство они получат, смогут заработать сколько-то рублей, растя на них свое потомство, но когда-то начнется новая, уже большая война, на которую их призовут первыми, как натурализованных граждан России, и первыми они в этой войне погибнут чурками черножопыми.

Через бесконечное время жизни в Кабуле холодной ночью ей привиделся Олег, весь израненный и почти убитый тоской по ней. Он звал ее, кричал «Я в Москве!».

Утром она побежала в штаб и попросила главного генерала помочь ей добраться до столицы России.

Она смотрела на заслуженного генерала, взгляд был сумасшедший, рот полуоткрыт, а из него лилась река неизвестных миру молекул, от которой не только молодые кобели делают стойку, но и старые доходяги втягивают живот.

Генерал-полковник бросился к ее ногам, схватил за руки, смотрел снизу, покорный, и молил выйти за него замуж.

Она улыбалась и отвечала, что обещала другому, а обещание – это любовь, то есть она обещала свою любовь другому.

– А вас не люблю, – сказала женщина и погладила генерала по голове, по лысеющей макушке. – Поможете?

Через два дня, с охапками цветов от генерала-полковника и всего штабного расписания, с пачкой денег какого-то астрономического номинала, она летела на военном Ил-86, со строгим наказом военных тратить деньги быстро, так как в стране бешеная инфляция. Некоторых адъютантов, самых молоденьких, она поцеловала в розовые щеки, и, как выяснится потом, для них этот поцелуй окажется самым главным в жизни…

Самолет приземлился в Чкаловске, а оттуда до Москвы ее домчала черная «Волга» с военными номерами.

Ей помогли в комендатуре с поиском Олега – и уже через минуту компьютер выдал всю нужную информацию о госпитале и отделении.

Она ворвалась в палату, где лежал он, которого она любила, кого искала вечность, кому принадлежала полностью, без остатка. Лежал с закрытыми глазами, весь в гипсах и растяжках, наследник Саши Бычкова, ее будущий муж Олег Протасов. Она терпеливо ждала пока он проснется, а сосед по палате, старый, дряхлый отставной генерал со сломанной шейкой бедра, глядел на нее – на спину, тонкий гибкий позвоночник под блузкой, голые мочки ушей – и чувствовал запах волос. Он вспоминал, что когда-то, пятнадцать лет назад, в Кабуле, просил ее выйти за него замуж. Старик понимал, что такое невозможно, как окончивший военную академию понимал, что время линейно, но вопреки наукам ясно знал, что это именно она! Она нашла того, кого любила – а вот он умирает… Он и умер к ночи.

По просьбе Гоголадзе Протасову выделили отдельную палату, где генерал и поженил их. Теперь на полных основаниях Ольга ухаживала за мужем. Обтирала его как младенца мокрыми полотенцами, роняла слезы на следы от пулевых ранений, кормила с ложечки и даже утку не позволяла выносить санитаркам – делала это сама…

А потом, когда он пошел на поправку, Ольга отвезла его в Киргизстан. Ей казалось, что вдалеке от суеты, где-то в прошлом, он полностью восстановится и они будут просто жить.

Так и случилось. Их приняли в крохотном оседлом ауле, жизнь в котором застыла как жук в янтаре миллионы лет назад.

Протасов, наполняясь силами, жаждал деятельности. Он, починив старинный трактор, распахал степь и бросил в нее зерно. Оно взошло нежными стеблями, но потом солнце убило посевы, высушив пшеницу, так и не дав ей стать новым зерном.

Он наладил кузню и научил молодых людей нехитрым вещам: как подковать лошадей подковами, сделанными собственными руками. Некоторые замахивались ковать сабли, но не было нужной рецептуры: какое железо использовать, что добавлять, при каких температурах плавить. Потому ковали гвозди, простые петли для дверей и казаны для плова…

Они быстро выучили киргизский язык, как если бы знали его, а сейчас вспомнили заново. Он почему-то в постели говорил именно на киргизском, а она, как всегда, молчала, рот был открыт для него всего, для немых криков, а он плыл в водопаде ее волшебных молекул и все более убеждался, что страсть может быть вечной, что она куда как сильнее любви… Они очень хотели ребенка, но его не случалось. Будто что-то не давало продолжить род специально, пытаясь отсрочить окончание периода страсти именно для нее, так как дитя забирает на долгие годы у женщины истинную страстность к возлюбленному, а значит, и его страсть высохнет и умрет до срока. Ольга его любила и была уверена, что он ее тоже любит. Она знала, что его юношеские выводы о страсти сильно преувеличены, а скорее совсем неправильны. Потому она не боялась появления ребенка, уверенная, что любовь останется навсегда, тогда как страсть и так угаснет со взрослением тела…

Олег уехал в Россию за пчелами, чтобы наладить в ауле пчелиное дело, а она без конца намывала дом, чтобы хоть на минуту забыть о муже… Она даже съездила в районный центр, в город Чолпон-Ата. Ходила по рынку, что-то покупала: приправы, чеснок, кусочек мяса… Остановилась выбрать Олегу рубашку – и увидела в метрах ста, возле бочки с разливным квасом, офицеров, пьющих из больших граненых кружек и о чем-то беседующих. Она узнала в них своего мужа Сашу Бычкова и его товарища Олега Протасова.

Позже она села в автобус, который довез ее до военной части, откуда она дошла до своего маленького домика, где принялась готовить рассольник и крутить пельмени для мужниного гостя, который должен явиться к обеду.

Она подарила Саше новую рубашку, которая подошла ему, будто шилась на его плечи. К обеду явился гость, прапорщик Олег, который давно не пробовал домашней еды. Ее рот был, как всегда, полуоткрыт, а гость жадно глотал пельмени, сдобренные молекулами женского тела чужой жены.

А Саше Бычкову в детстве неудачно вырезали аденоиды, и он навсегда потерял обоняние. Вкусовые рецепторы некоторое время функционировали, но и они вскоре угасли. Ноздри и мозг Олега были совершенно здоровыми, и гость чувствовал что-то мучительно сладкое в рассольнике, настолько необъяснимое, что он изредка взмахивал головой словно молодой ретивый конь…

Саша Бычков быстро привык к приобретенным недостаткам, а к старшим классам и вовсе позабыл о былых проблемах.

Он ел все, что стряпала жена, любил ее нежно – за заботу, за молчаливую покорность, за уют и чистоту в их маленьком доме, – но за пару лет истории их семьи ни одна из ее молекул не была распознана и расшифрована его мозгом. Он любил ее просто, незатейливо, а она даже не задумывалась о том, что в их интимной жизни происходит не совсем то, что могло бы сделать ее абсолютно счастливой. Она и сама думала, что счастлива, потому что пришла к нему тургеневской девушкой, чистой и непорочной, наполненной романтикой русской литературы. Ей не с кем было сравнить целостность ее мужа Саши, кроме как с героями книг, а он и внешне и внутренне был сравним с положительными персонажами. А еще Саша Бычков был похож на известного актера, сыгравшего в шедевре советского кино белогвардейца, которого застрелила баба-большевичка… Тогда Ольга, еще совсем юная и светлая, в первый и в последний раз плакала. Ей на мгновение показалось, что в этом фильме убили справедливость мира. Она не поверила в правдивость этой истории, позволила чужому художественному замыслу завладеть ее сердцем, а потому восстановила в себе уверенность, что мир – справедливое место, в котором люди в тенистых беседках шепчут о любви, немного страдают от легких недопониманий и мужчины сражаются на дуэлях за женщин, а не женщины стреляют возлюбленным в лицо… Имея в семье достаток, она прожила до двадцати с небольшим лет все в той же тургеневской ауре, окончив попутно литинститут, сочиняя стихи в духе прошлой эпохи, из-за чего интерес педагогов к ее способностям к третьему курсу угас, так как девушка не взрослела в своем творчестве, и не менялись ее взгляды на эту жизнь.

Потом, двадцать девятого апреля, перед самым Первомаем, ее родителей застрелили в собственной квартире. По пуле в голову и по пуле в сердце. Она чудом спаслась, выйдя за шампанским для маленького праздника… В квартире все было перевернуто, как при обыске в пятидесятые, будто искали что-то… Тогда таких убийств в СССР не было. И самое трагичное, что отец только накануне вернулся из длительной командировки по азиатским регионам и должен был следующим утром докладывать в министерстве о своих успешных геологоразведочных изысканиях…

Мир все же перестал быть тургеневским. Он раскололся на Раскольникова, «Неточку Незванову», Шаламова в списках, Ивана Денисовича, Бродского, но в нем все же осталась самая малость от Наташи Ростовой и совсем чуточку от Ассоль.

Для Ольги наступило время принятия иных реалий. Казалось, что после такой трагедии она начнет писать что-то эмоциональное, выплескивая из души нестерпимую боль, но она, наоборот, бросила стихосложение раз и навсегда. Мир не для стихов, в нем слишком много прозы.

Она все больше сидела дома, в просторной квартире на Фрунзенской набережной, продолжала читать книги из богатой отцовской библиотеки и часто разбирала родительские вещи, мамины кофты и пиджаки отца, иногда засыпая возле гардероба, а как-то, очнувшись увидела смятый крохотный кусочек тетрадного листа с начертанной на нем оборванной картой. Какая-то равнина, две небольшие горыблизнецы, между ними речка. На одной из гор отцовской рукой был нарисован круг, внутри которого начертаны лишь две буквы: «Au». Она была дочерью геолога, а потому открыла карты регионов Советского Союза и с упорством, которого не знала прежде, через неделю отыскала похожее место в Центральной Азии…

В очереди за молоком она увидела прекрасного молодого человека, с погонами лейтенанта, так похожего на белогвардейца, застреленного женщиной в лицо. Ей не нужно было проявлять инициативу – офицер сам ее заметил, раскрасневшись щеками, будто не лето блистало своим теплым июлем, а сильный январский мороз прихватывал лицо. Он нестерпимо долго решался с ней познакомиться, а потом, купив молока в розлив, подошел к ней:

– Это молоко для вас, – и протянул бидон.

Она опешила.

– А вы?

– Мне не нужно…

– Зачем же купили?

– Для вас.

– Вместе с бидоном?.. Возьмите взамен мой…

На следующий день они катались на речном кораблике, пили газировку с тройным сиропом и ели мороженое с розочкой в вафельных стаканчиках.

А вечером они целовались…

Саша окончил военное училище и прилетел в Москву для назначения. У них было совсем мало времени, и он сделал ей предложение, и она его с радостью приняла.

Он привел ее к своим родителям, как раз находившимся в отпуске между прилетом из Японии и поездкой с гастролями в Амстердам.

В известном районе ХЛАМ, как его называли в народе, где когда-то построили дома для литераторов, художников, артистов кино и эстрады, на Черняховского, 5, Саша познакомил ее со своими родителями – артистами цирка лилипутов, всей небольшой труппой получивших в этом доме квартиры. Весь вечер они пили самоварный чай, сидя на высоких стульях за большим столом.

Ей особенно понравилась Сашина мама Лара, сантиметров пятьдесят ростом, которая не могла скрыть гордость за сына, временами так и вспыхивая щеками от счастья. Маленькая женщина то и дело оглядывалась, будто проверяла, как там дела, все ли хорошо, пока сын с отцом разыгрывали шахматную партию: высокий, под два метра, офицер и его отец ростом вполовину – 99 сантиметров. Лара говорила Ольге, что муж ее – один из самых высоких маленьких людей в мире. Остальные в трупе ему по пояс. За рост и стать она и полюбила Феликса в молодости.

Лилипуты-коммунисты – а как тогда было без партбилета выехать на Запад, – маленькие люди вытащили из комода запыленные иконы, зачем-то купленные много лет назад на Тишинке. Они хоть и не верили в Бога, но кое-что знали о Нем, а именно: что Иисуса распяли на кресте евреи. Они сунули доски детям для целования, а потом сыграли негромкую свадьбу, уговорив за четвертной билет пельменную на улице Усиевича встать на «санитарный день» и наварить пельмешей для всей лилипутской братии.

Она смотрела со стороны, как трехлетние дети со звонкими голосами, с морщинами на лицах курят, пьют водку и вино, кричат «Горько!». А под вечер эти маленькие люди, подвыпив, танцевали впритирку медленные танцы, жарко обнимались и целовались по-взрослому в сигаретном дыму, а потом, желая счастья до гроба, прощались с молодоженами – как оказалось, навсегда.

Через два года службы Сашу стальным шариком из рогатки убили малолетки, и друга его ранили тяжело. Родители Саши находились на гастролях в Индии, и им до конца гастролей даже не сообщили о смерти сына… Феликс и Лара никогда не приезжали на могилу сына, сохранив его в памяти живым…

А еще потом, после похорон, Сашин друг стал жить с ней.

В первую же ночь она вдруг увидела и почувствовала в нем то, о чем прежде никогда не читала, чего и предполагать не могла. Не желание ощутила, даже не любовь – а животную страсть, которую раньше и не предполагала в людях. Ее мысль дернулась и тотчас ушла, растворясь в ночном дыхании киргизской степи. Тело ощутило приход во все его клетки неизведанного до этой минуты состояния, и она закричала – молча, впервые широко раскрыв рот, изливая из него внезапно открывшийся в ней чувственный гений…

Потом Кабул, одиночество, штабные офицеры, Чечня, госпиталь в Москве, переезд в Киргизстан, жизнь в оседлом ауле, бескровная война Протасова с киргизами. Их отъезд из аула… Хотя когда это было? Вчера или завтра? И имеет ли это какое-то значение?

Он привел с той войны трофей – невзрачного Конька с ослиными ушами, и сказал ей просто, что они улетают из этого места через несколько дней, что надо готовиться. Она не спрашивала куда и что такое «улетаем», она во всем его слушала, никогда и ничего не уточняя – впрочем, как когда-то слушала погибшего Сашу. Они нагрузили на Конька тюки со своим скарбом, сели ему на спину, Конек разбежался – и взлетел в ночное небо…

Она проснулась совершенно счастливая, когда солнце разлилось своим светом по степи, и услышала звук бурлящей реки. Ольга открыла глаза – а перед ней две горыблизнецы, как на папиной карте.

Она лежала на стеганом матрасе, притянув к себе острые колени, и улыбалась, глядя, как он плавает голым, ныряет, сражаясь с накатывающими волнами быстрой реки. А потом, скинув с себя теплую тельняшку, нагой бросилась к нему, и закрутила их река как ветки саксаула. Она обхватила его за шею и все смеялась, слегка шлепая ладошкой по его лысой голове. А потом он открыл рот и показал зажатый в зубах камешек блинчиком, блеснувший на солнце золотом, будто не отражал солнечный свет, а сам его источал. Они поплыли к берегу и лежали на горячей земле, пока не согрелись. А потом она достала из рюкзака паспорт, из-под обложки которого вытащила обрывок тетрадного листка с начертанной простым карандашом картой этого места, с кругом в центре и двумя буквами «Au» внутри. Он неплохо знал таблицу Менделеева. Такие латинские сокращения драгметаллов знали все мальчишки-одноклассники, читавшие приключенческие книги Майн Рида. На страсть к испытаниям их и ловил учитель химии по фамилии Радиев. Говорили, что его родители или родственники открыли радиоактивный химический элемент радий, «Ra»… Знали про платину, «Pt», что она еще дороже золота, а еще дороже, на порядки – редкоземельные металлы, на пятьдесят грамм которых можно заново построить Москву. Конечно, в такую ерунду подростки не верили, но то, что золото с платиной стоят дороже новенькой «Волги», знал каждый. Они обыскали свои квартиры, но приключенческих кладов так и не нашли. Семиклассник Дрюкин, у которого мама была того, психическая – с кольцом в носу, хиппи, – попытался обокрасть стоматологическую поликлинику: из-за слухов, что в медучреждении хранится четыре кило золота для изготовления коронок. Чудика поймали, и даже судьи смеялись над дурачком, понимая, что таким количеством всю область можно украсить золотыми улыбками. Дали условно, а потом поставили на учет в психдиспансер, рядом с мамой.

Он выплюнул на ладонь округлый, тысячелетиями обтачиваемый проточной водой самородок и протянул ей. Она засмеялась. И совсем не из-за найденного золота родился ее смех, а оттого, что они нашли его вместе, наитием двух родных душ, которые хранили души ее родителей – оттуда, с небес.

Потом они ели тушенку с помидорами, пока Конек отсыпался, пили воду прямо из реки и ныряли, собирая с ее неглубокого дна самородки, которых было видимо-невидимо, и сияли они со дна так нестерпимо ярко, будто само солнце упало в реку.

Через два дня они улетели в незнакомый город Кара-Болта, и поселились на его окраине. Она готовила ему рассольники и пельмени, а он трудился в крошечной мастерской: устроил небольшой плавильный цех и переплавлял самородное золото в стограммовые слитки и складывал их в укромном месте, подвязывая клад к ветке миндального дерева во дворе. А еще он плавил из самородков толстые обручальные кольца. Киргизы любили именно тяжелые, чтобы со временем золото вросло в мясистые пальцы.

Иногда он уходил к вокзалу, где через каждые два метра стояли чьи-нибудь «Жигули», на лобовых стеклах которых были как под копирку прикреплены таблички с предложением купить у населения ценные вещи: серебро, золото, платину, часы и прочее. Несколько раз он продал за скромную цену «жирники» – так называли в Кара-Болта толстые обручальные кольца. За «скромную» – так как не было пробы. Сначала его подозревали в продаже цыганского самоварного золота, но после проверок, показавших чистоту металла близкую к трем девяткам, давали четверть цены. Он не торговался, отдавал за сколько просили. На прибыль от торговли они с Ольгой и жили.

В те редкие ночные часы, когда они отдыхали от страсти, он думал о том, что даже не предполагал, что какая-то женщина станет его частью. Душой, сердцем, мозгом… А она в то же время считала его не частью себя, а всей Вселенной, живущей в ней: в ее душе, сердце, мозгу…

А потом в их жилище пришли с оружием. Несколько часов обыскивали, но так ничего и не нашли. Ее оставили, не тронув, а его забрали.

Группировка «Арстан тырмактары» – «Когти льва» только набирала криминальную силу, а потому братки пока ходили под другим криминальным авторитетом, китайцем по кличке Мао, который в свою очередь лежал под еще десятком начинающих осваивать бандитизм киргизских пацанов.

Протасова били в подвале какой-то заброшенной забегаловки, выпытывая, где он нарыл золото. Били непрофессионально, даже мышцы не могли пробить, чтобы достать до органов. Он театрально стонал и оправдывался: мол, бабкину браслетку расплавил, а частями сдавал, чтобы не пропить сразу.

Самонадеянные «Когти» поверили, что это простой русский лошара, алкаш, как все русские – вон, вся башка дырявая, – даже дали рюмку выпить, после которой еще раз заехали кулаком в челюсть и поинтересовались сколько еще от бабкиной браслетки осталось.

– Грамма два, – ответил Протасов.

– Притащишь! – приказал главный. – А то!..

– Так у меня с собой, – признался русский лох.

Ему развязали руки, он расстегнул ремень и вытащил из секретного кармашка золотую крупинку.

Киргизские пацаны тотчас переругались между собой, обвиняя друг друга в том, что обыскивать надо пленных, а то вместо золота за ремнем и нож мог быть спрятан.

Их было много, но все равно зря они его развязали. Он их сильно не бил – просто развлекался, отвешивая оплеухи и поджопники, пока они как тараканы ползали по грязному полу подвала, вытирая его лицами и пуская из окровавленных ртов красные слюни. А потом привычно закончил расправу, скрутив каждого так, чтобы нос нюхал собственную жопу.

Поскольку подвал находился в заброшенном строении, а позвать на помощь они могли – чего орать в собственную задницу, – то минимум трое суток они валялись, корчась, пока не выдержал первый, вернее его кишечник, и вывалил содержимое в штаны. Остальные кишечники последовали его примеру, словно спевшиеся в одном хоре, и произвели столько, что даже бомжары, промышляющие по самым гнусным помойкам, натыкаясь на забегаловку, мчались от нее со всех ног – от адской вони, почти армейской атаки сероводородом.

Кто-то смог развязаться и, блюя, ползая в лужах общей мочи, помог остальным. Бандосы нашли шланг и полоскались под холодной струей несколько часов, смывая фекалии, затем стирали портки и заодно решили никому не говорить о том, что с ними случилось. Позору от этой истории было бы столько, что их бы не только бычками в бригады не взяли, а просто выгнали бы из города в степь, чтобы там шакалов пугать. Даже родственники бы не заступились… Короче, поклялись друг перед другом держать киргизскую омерту!

Протасов вернулся домой, обнял жену и целовал в белую нежную шею, пока она окончательно не успокоилась. Он сказал, что хулиганы не вернутся, и она поверила, попросив его все же быть поосторожнее. Им много денег не надо – только на жизнь и на ребеночка откладывать.

Протасов уехал в Бишкек, на сей раз поездом, давая Коньку отдых, заодно размышлял о полезности железной дороги, о том, что поезд не самолет, от погоды не зависит. В вагоне чисто и уютно, в ресторане питайся хоть неделю, и доберешься, пусть и с пересадками, аж до самого Владивостока. Железнодорожные пути можно переложить, поменять на современные, и закупить у японцев составы, чтобы участок Кора-Болта – Бишкек, столица, бывший город Фрунзе, сделать суперскоростным.

Никогда не мечтай, если не знаешь, как достичь своей мечты. А если знаешь – то это уже не мечта, а план.

В Бишкеке Протасов открыл компанию с названием «О.Л.Я.», которая по уставу могла заниматься всем чем угодно. Ему изготовили штамп и открыли счет в первом частном банке Кыргызстана «Эврика». Он также зарегистрировал депозитарную ячейку, оплатив ее на пять лет вперед.

Бывший капитан поселился в центральной гостинице города, где разыскал через «справку» того, кто в прошлые времена работал в руководстве ЦБ Киргиии. На сегодняшнюю дату в Бишкеке проживал лишь один человек, соответствующий запросу, и капитан заплатил приличную сумму в ларьке «Справка» старому ушлому киргизу, а потом свел знакомство с отставным банкиром государственного банка СССР Рудаковым, который к этому времени лишился не только высокой должности, но и всех накоплений, отнятых у него новой властью. Теперь он жил уже не в лучшем доме города Фрунзе, а ютился в комнатушке коммунальной квартиры на выселках. В Россию же вернуться не мог: уж очень много во времена СССР воровал – на десятку строгача. Ему из Кремля намекнули, что если скинет им семьдесят процентов наворованного, то может жить даже на Тверской, никто его более не тронет. Но как комитетчикам объяснить, что киргизы с их спецслужбами – такие же сучары, как и российская гэбня: уже выдоили его до сухого ведерного дна, не оставив даже копеечки на молочишко… Никак. Кто ж поверит…

Протасов кормил Рудакова мясом, от которого банкир давно отвык: ел жадно, руками, поясняя, что традиции такие – все едят щепотью. Пил водочку стаканчиками и все время совершал короткие броски, как кобра, пытаясь поцеловать новому знакомому руку, которую тот неизменно успевал отдернуть…

– Не сходите с ума!.. А что-то осталось от инструментария бывшего советского банка, уважаемый?

– Что вы имеете в виду? – жуя бешбармак, уточнил бывший банкир.

– Печати, там всякие… Бланки, может, какие остались, клейма пробирные?..

На словах «клейма пробирные» Рудаков поперхнулся. Протасов долго стучал по его спине кулаком, пока тот не прокашлялся и не запил проскочивший кусочек водкой.

– Откуда вы знаете про клеймо? – Рудаков красными, как у вампира, глазами заглянул в глаза лысому соотечественнику с лицом отнюдь не интеллигентным, скорее бандитским или, не дай бог, эфэсбэшным.

– Да не волнуйтесь вы так! Я обычное частное лицо. У меня маленький кооператив, названный в честь… Право слово!.. Все знают про пробирные клейма. Чего ж по всякой мелочи вскидываться?

Рудаков хлебосольному незнакомцу не верил, а потому рискнул:

– Клеймо одно. Три девятки. Сколько дадите?

«Бинго, – подумал Протасов. – Как складно».

– А сколько хотите?

– Только оно не российское, как вы понимаете, а советское! – и опять кинулся к руке жирными губами.

– Хватит! Отсядьте, отсядьте! Вы что, в самом деле, Ильфа и Петрова начитались»?! Понимаю. Так сколько просите за клеймо?

– Вы же не обидите старика?

– Вы не старик. Вы младше меня!

– На чужбине год за три идет, – плакался Рудаков. – Это последнее, что у меня осталось! Впереди только дом престарелых. Вы знаете, что такое киргизский дом престарелых?! Это гестапо для русских стариков!

– Килограмм золота вас устроит?

Рудаков наелся и, не стесняясь, ежеминутно рыгал.

– Килограмм? – на сей раз воздух из его чрева выходил дольше и громче, наверное от волнения. – Килограмм, я не ос…

– Именно.

– Как докажете?

– Химикаты у вас есть?

Рудаков похлопал себя по груди:

– Всегда с собой. А ваше золото?

– И мое при мне…

Спустились в туалетные комнаты, где Рудаков несколько минут колдовал с набором для апробации, капал на образец металла, зачем-то нюхал воздух, затем восторженно поглядел на Протасова:

– Больше, чем три девятки!

– Разве такое бывает?

– Нет, такое просто невозможно! Мамочки! Но у вас больше!.. Или химикаты подпортились?.. Но химикатам что сделается?.. Менделеев в могиле, а химия жива! Она вечна!

– Где клеймо?

– Дождитесь меня! Сорок пять минут… А на такси – двадцать, если дадите денег!

Протасов вытащил из бумажника несколько купюр. Рудаков спешно собрал химикаты в пенал и понесся по лестнице вверх как юный олененок Бемби.

Через двадцать пять минут к ресторану подъехала новая «Нива» с приличным обвесом. Противотуманки, «кенгуру» на бампере, всякое такое, включая трехметровую антенну, чтобы слушать FM-радиостанции. Из «Нивы» попытались выйти двое немолодых киргизов, с наколотыми воровскими перстнями на пальцах обеих рук, но этого им сделать не удалось, так как Протасов, ожидая от бывшего банкира глупых сюрпризов, вышел на улицу, укрывшись в тени деревьев. Одного синяка, того, что сидел за рулем, он обезвредил ударом автомобильной двери, перехватив ее, а пока второй от неожиданности дергал дверь машины на себя, Протасов пробил дверное окно кулаком и, попав прямо в ухо бывшему сидельцу, наградил его сотрясением мозга. С заднего сиденья запричитал Рудаков, которого пришлось доставать за обе ноги через багажник двухдверного автомобиля.

– А пойди знай, – оправдывался он. – Может, вы из ФСБ, или из СНБ… Как-то и я защищать себя должен!

– То есть вы на ФСБ с двумя ворами наехать хотели?.. Или на Службу национальной безопасности Киргизстана? – Протасов усадил Рудакова на лавочку. –Вам что, ногу сломать?

– А как-то без этого? – бывший банкир сделался лицом, похожим на морду таксы, вылупил на капитана глаза и почти ронял слезы. – Отберете клеймо за так?

– Стоило бы, – кивнул Протасов. – Но не желаю никому провести старость в гестапо! Даже полному идиоту! Расплачусь.

Он еле успел отдернуть руку от очередного змеиного выпада Рудакова, желающего вновь попытаться облобызать руку дающего. Рудаков, однако, оказался сноровистым для своей рыхлой комплекции и, ловко уронив повинную голову на колени покупателя, стал зацеловывать их, за что получил увесистую затрещину по затылку:

– Хотите разборку с органами? Или в психушку?.. Можем организовать и то и другое.

Рудаков, роняя слезы на ботинки Протасова, судорожно вытаскивал из кармана брюк пробирное клеймо:

– Простите, помилуйте, век молиться за вас буду!

Взамен он получил пластину золота, завернутую в носовой платок. Коротко взглянув на уходящего покупателя, экс-банкир бросился к «Ниве», чтобы обшарить карманы нокаутированных помощников, найти оружие и застрелить их… Потом опомнился, что уголовники сейчас придут в себя, отнимут у него золото и больно похоронят его в мусорном баке… Рудаков вновь легким бегом юного Бемби поскакал на Центральный автовокзал, чтобы к утру добраться до Казахстана, где у него имелась пусть некрасивая, но теплая и вкусная казашка Айбике, «Лунная красавица» по-русски, со своим личным домом – фантазия Рудакова неслась вперед быстрее, чем вторая космическая скорость «Союза». А с килограммом золота, он вполне может завести себе и молоденькую незабудку Айгуль, что на русский переводится как «Лунный цветок», двадцатилетнюю дочь Айбике. А может и обеих заполучить: ведь на кармане золото!..

Протасов провел в Бишкеке еще два дня, закупил в разных концах города детали необходимого ему оборудования, выбрал в ювелирной лавке тоненькое колечко с голубеньким камешком под цвет ее глаз, и сел в поезд, стучащий колесами в обратную, родную сторону. Перед тем как по-солдатски крепко заснуть, он еще раз подумал о скоростных японских поездах – а уже совсем скоро обнимал ее, горячую со сна, чуть влажную, сладкую, как детская мечта о леденце, который хочется лизнуть, подержать во рту, а потом разгрызть и проглотить. Наутро она проснулась обновленной, все любовалась колечком на безымянном пальце и клялась Богу, как все любящие женщины мира клянутся в простоте: жить с ним до смерти и умереть в одно мгновение.

11.

Когда с обустройством пасеки было покончено, когда пчелы ассимилировались на новом месте, а первый мед потек в литровые банки, Абаз тотчас потерял интерес к успешному предприятию и ушел на дальний край аула, где внезапно обнаружил юную нежную козочку, которая смотрела ему в глаза, своими глупенькими гляделками и жалобно блеяла. Видимо, рождена совсем недавно. Подойдя к юноше, потыкалась носом ему в ладонь, и Абаз в ту же секунду полюбил ее всей душой. Все свое время он проводил с ней, а когда к ним заходил русский, больше не улыбался, не разговаривал на своем языке, хотя продукты брал и одеяло с подушкой принял. Теперь он улыбался только козочке и называл ее Айпери.

Пока козочка паслась, Абаз играл на комузе и пел свои песни. У него всегда имелись неизменные слушатели – три ангела, сидящих где-нибудь неподалеку. Двое нормальных, а третий с изъяном, болтающимся зачем-то между ног.

Айпери на песни юноши только жалобно мекала в ответ, а под вечер ложилась в ногах у Абаза, как верная собака, и он гладил ее белый шерстяной бок. Шерстка была еще совсем короткая, и сквозь нее просвечивала розовая кожа…

Протасов, человек умный и мыслящий стратегически, понимал, что Умей, не верящий в медовое предприятие, все равно поставит за ним пригляд, а потому, в один из воскресных дней, навещая жену Ольгу, он, связавшись со своими таджиками и с другими товарищами по армейской службе, провел переговоры о создании некоего временного частного военного формирования. Гонорары обещал очень приличные… Еще он приобрел боевого оружия на целый взвод, которое частями переместил в аул, заручившись согласием своих боевых товарищей прибыть по надобности в течение двадцати четырех часов.

Соглядатая Умея он вычислил быстро. Авторитет прислал его через месяц после подписания документов. Лет тридцати, славянской внешности, по выправке военный, он поселился в километрах трех от пасеки. Поставил военную палатку, отдельно устроил нечто вроде кухни, где ел горячее, а в оптический прицел своего оружия наблюдал за происходящим.

Вскоре Протасову пришлось его убить, так как он понимал, что разведчик, увидев первый мед, немедленно доложит о нем Умею, и тот уничтожит Протасова как ненужный актив. Капитан не был жестоким человеком, а потому просто сломал военному шею, отчего парень умер мгновенно, даже не поняв, что произошло. Тело зарыл вместе с палаткой, спутниковый телефон деактивировал, а еще Протасов в тот же день встретил вызванного из США туповатого дядю Абаза Арыка, приехавшего в мертвый аул на огромном американском внедорожнике. Он с презрением протянул Протасову руку и вяло пожал крепкую мозолистую ладонь русского.

– Какой-такой мед! – Арык почти забыл русский язык, а на киргизском говорил с американским акцентом. – Какой мед?..

Протасов показал в сторону пасеки и профессиональное ухо американского пчеловода, услышало симфонию пчелиных голосов, из которых понял, что счастье вновь посетило его уши, что жизнь не кончена, что можно перестать работать в отделе пчеловодства музея естествознания пасечником, делающим вид будто он находится на живой пасеке, окуривает ульи, добывает мед, а льет вместо него в банку канадский кленовый сироп. А пчелы жужжат в формате МР-3… Арыку совсем не нравилось работать экспонатом за стеклом, изо дня в день симулируя для школьников пчеловодческое дело за семь долларов в час. К тому же он не выучил американский язык, а овладел только имитацией акцента. Так он и разговаривал с Протасовым первые минуты, пока его мозг не распознал будущее своей жизни. Молодым сайгаком он понесся к пасеке, прыгал между ульев и улыбался до ушей, показывая пчелам желтые зубы. А когда Арык нашел свой старый начищенный, без единой вмятины дымарь, выглядящий совсем как новый, заплакал дитем и закричал всей душой:

– Ро-ди-на! Ро-ди-на!

– Без тебя нам пасеку не поднять. Ты же спец! – подбрасывал Протасов в костер лести сладкие словечки похвалы-пахлавы. – Ты же прирожденный пчеловод! Будешь работать?

– Уже работать! – кивнул туповатый дядя Арык. – Арык лубить работа!

– Только давай без американского акцента! – попросил Протасов. – Если можно, а то не сдержусь – дам в нос. Кстати, на том конце аула живет твой племянник Абаз. Без него я бы пчел не нашел! А ты бы не кричал «Родина»!

– Абаз? Сын Бекжана и Сауле?

– Так точно.

– Этот идиот жив?!

– Он не идиот! Скажешь так еще раз – все же получишь в нос!

– А кто он? – непонятно на что сердился Арык. – Мой брат принес в этот мир сломанный генетический код! Идиот и есть идиот!

Протасов коротко ударил его по кончику носа, не больно, только чтобы кровь пошла.

– Вот в нем точно такая же кровь, как в тебе! – пояснил капитан. – Ты тоже идиот?

Арык дальше спорить не хотел, подставил ладонь черпачком под капающую кровавую юшку:

– Я не идиот! Ты же меня позвал сюда!

Один раз ему понадобилось съездить в Чолпон-Ата – встретиться с неким влиятельным персонажем, которого ему сосватал Умей. Они быстро решили все дела. Сидя в ресторане, авторитетный познакомил Протасова с несколькими людьми, вершившими в крае все дела.

– Человек под защитой. Если он жив – все живы, если мертв – все к праотцам поплывут на лодке Харона.

Большинство никогда не слышали о Хароне, но посыл, подтекст был предельно ясен, как солнечное утро весеннего дня, в который никак не хочется умирать.

После встречи с авторитетами он заехал на рынок купить в их с Ольгой домик новый казан. Старый прижаривал рис, и плов имел подгоревший вкус.

Он увидел их между торговых рядов. Она примеряла Саше новую белую рубашку, приложив ее плечами к спине мужа.

Протасов вернулся в часть, провел тренировку с таджиками, а потом встретился со старшим лейтенантом Бычковым. Они немного поговорили о пустяках, а потом Саша пригласил Протасова на обед.

Бычков был в новой белой рубашке, а Ольга, еще совсем юная, в белой блузке, рассыпала после пахучего рассольника по чистым тарелкам плов из нового казана. Олег чувствовал что-то мучительно-болезненное, правда не понимал, из какого органа происходит эти мука и боль. Ему казалось вот-вот – и он что-то вспомнит. В висках стучало сердце. Он коротко смотрел в глаза чужой жене и проваливался в их в голубое, без дна, озеро, не понимая, что падение бывает бесконечным или мгновенным…

После обеда они прогулялись, дыша степным воздухом и лениво обсуждая будущие региональные военные учения. Тупые и бессмысленные. Остановились на небольшой возвышенности, в унисон зевнули после сытного обеда – и в следующее мгновение получили по точному выстрелу стальными подшипниковыми шариками в голову. Саша умер на месте, а Протасова выстрел частично скальпировал.

После похорон Саши он стал жить с его женой, ни от кого не скрываясь и ничего не боясь. Даже молвы, которая может волочиться за тобой всю жизнь.

Потом Кабул, одиночество, штабные офицеры, Чечня, госпиталь в Москве, переезд в Киргизстан, жизнь в оседлом ауле, бескровная война Протасова с киргизами. Их отъезд из аула. Грузия. Золото, мед… Хотя, когда это было? Вчера или завтра? И имеет ли это какое-то значение?..

Он прилетал к ней часто, не жалея своего Конька, немного одряхлевшего, со слегка погасшими глазами, прикрытыми рыжими ресницами. Протасов взрослел, а Конек старел, запуская в гриву седой волос, и понимал, что в последние месяцы хозяину стало не до старого друга – тот тратил свое время на нее, на несчитаные поцелуи в шею и плечи своей жены. Он пытался спрятать в своих губах ее морщинки и грел ее своим мощным телом словно раскалённая печка, а она вжималась в него все крепче и крепче, до холодных слез желая сына.

В остальное время хозяин неутомимо занимался золотом и добывал мед.

К этому времени он приобрел современную японскую плавильню и другое оборудование, где сам отделял от шихты все ненужные примеси. Чистое золото он лил в формы, добиваясь весовой точности. Слиток должен весить ровно одиннадцать килограммов, ни граммом меньше, ни граммом больше. Он шлифовал золотую поверхность до идеального состояния, затем помещал золото в бокс, на который автоматически наводил лазерный луч прицела. Протасов надевал специальные перчатки, брал рудаковское клеймо, молоточек, прикладывал инструмент точно к лазерному перекрестью и выверенным ударом ставил на слитке пробу. Три девятки… Безусловно, при тщательной экспертизе, выявится, что золото отливали недавно, совсем не в советские времена – но кого это будет волновать после подтверждения качества металла… Каждый новый слиток он укладывал в ящик от патронов, проклеенный мягким войлоком, и прокладывал ряды слитков поролоном – ведь даже мельчайшая царапина уменьшала стоимость драгоценного металла. Заполненные ящики он отвозил во Фрунзе, в арендованное спецхранилище банка «Эврика», имеющее двенадцать степеней защиты.

Пока Протасов вел хитрые переговоры с владельцем банка об отмывании неких активов, споря, какая доля отойдет банкиру, отставные военные его части вели негласное наблюдение за банком, чтобы его случайно не ограбил залетный криминал.

Задачей банкира Абылгазиева был перевод реального золота на виртуальный металлический счет в Швейцарском банке, который банкир открыл Протасову… Когда они наконец договорились о проценте банкира и подписали бумаги, транзакция прошла, и Протасов мгновенно стал официальным мультимиллионером. Банкир в свою очередь вывозил золото в Китай, получая взамен товары и технологии, которые реализовывал на постсоветском пространстве, благодаря чему сам стал легальным олигархом Киргизстана. Что там Березовские и Абрамовичи, когда у тебя собственная гора, осыпающаяся тоннами золота в быструю реку!

Шло время, а Арык даже не навестил племянника. Ему разрешили взять двоих стариков, чтобы они помогали на пасеке. Дело шло, все ладилось.

Абаз, казалось, ни о чем не беспокоился, жил размеренно, одинаковой жизнью, день за днем. Он кормил козочку свежей травой, которой было не слишком много, так как солнце высушивало ее почти на корню. Иногда он баловал Айпери кусочком лепешки, которые сам пек в старом треснутом тандыре. Но и муки было мало.

Абаз никогда не спал, не дал Господь ему такой привилегии. Он всегда находился на одной линии жизни, словно со стороны видя вариативность бытия, как бы сказали высоколобы

– Ты слишком умный! – говорил ангел с огромным хозяйством.

– Когда-нибудь твой атавизм перевесит, ты рухнешь на землю и разобьешься, – отвечал Абаз, щекоча козочку за ухом.

– Ангелы бессмертны! – лыбился владелец якоря.

– Пусть не умрешь, но будет больно.

Другие, обыкновенные ангелы пытались увещевать третьего, что все должно случаться по-доброму, по согласию и правилам. У них не имелось половых признаков, впрочем как и ума. Они были просто функциями с детскими пухлыми щечками, в коротких туниках, с белыми крылышками в крапинку. Третий вообще не понятно в кого пошел!

– Валите в задницу! – злился ангел с аномалией.

– У нас нет задниц.

Сам аномальный гадил исправно, воруя у Абаза лепешки. Он любил громко пустить газы в тот момент, когда Абаз играл на комузе и пел свои нежные песни. Ангел гадливо улыбался и судорожно чесал бороду, в которой завелись какие-то насекомые, просил у Абаза бритву.

Молодой человек был светел ликом, и борода у него не росла.

– У дядьки твоего есть бритва! – напомнил злой ангел и вновь испустил непристойный звук. – Это песня моя такая.

– Дядька давно в Америке.

– Вернулся две недели назад. Мед делает.

– Дядя Абаз вернулся?!

– Сходи да сам погляди!

– Мне за Айпери приглядывать надо. Она еще совсем маленькая…

– Мы приглядим, приглядим! – пообещал срамной ангел, похожий скорее на нехаляльного ворона из Корана, а не на Божью функцию. – Иди смело! Принеси консервов, бутылку виски и бритву, желательно с автошейфом!

– Дядя Арык не пьет. Он мусульманин.

– Бухает почем зря. Особенно вечером. Когда солнце заходит! Последний раз он молился, когда ты родился: молил Аллаха, чтобы он забрал тебя! «Только идиота в их семье не хватало! – говорил. – И так один безглазый!» А когда твой дядька чуть было не угробил угарным газом всех родичей, а ты своим писклявым голоском всю семью спас, он тебя вообще возненавидел!..

И Абаз пошел поглядеть на дядю, брата своего отца. По пути он подумал о еврее Фельдмане, которому уже пора добраться до Израиля и жениться на девушке Рахили. И вспомнить еще, что у него там запрятано в часах с боем… Он подумал об Эли Вольперте: что человек этот очень старый, и много в нем знаний, могущих принести страдания. А еще молодой человек решил, что Протасов куда-то не туда направляется, что слегка сбился с пути капитан, правая нога всегда делает шаг длиннее, чем левая, потому Абаз больше не собирает с ним мед. Пусть железную дорогу строит… Больше он ни о чем не думал, так как уже дошел до пасеки.

Ему не повезло: Протасов был в отлучке, а дядя Абаз скривился, увидев родное, но порченое семя, и пальцами так сделал, будто голубей разгонял:

– Кыш, кыш! Пшел!..

Абаз что-то в ответ замычал, подвывая, что вывело пасечника из себя. Он в сердцах схватил дымарь, отреставрированный племянником, и кинул в него, попав в голову. Из рассечённой брови молодого человека потекла кровь, но, к счастью, струйки быстро подсохли на лице.

Двоим старикам не понравилось, что Арык так обошелся с бактылуу, блаженным, и они напомнили ему, что он уже не в Америке, что здесь закон старейшин главнее закона страны, и чтобы так уничижать родную плоть, особенно бактылуу, надо самому родиться выродком, а за такой поступок в былые времена его бы выгнали из аула безвозвратно.

– Езжай в свою Америку обратно! Будешь обезьяной работать в зоопарке за бананы! – указали дорогу аксакалы.

Второй просто плюнул Арыку в ноги.

Пасечник побагровел и кинулся было на стариков с кулаками, но тут один из них ловко выхватил из-за широкого пояса пистолет Макарова и выстрелил на испуг в небо… А потом дедушки крепко побили Арыка и, связав ему руки и ноги на пару часов, насыпав в рот песка, чтобы молчал…

– Мы Протасова знаем с времен тех, дальних! Аул его именем назван. Даже на картах местных прописан фамилией его! И пчел он второй раз подарил. Теперь всему миру…

Абаза провели в продовольственную юрту и выдали ему все, на что он указал. Юноша посмотрел на единственную бутылку виски, стоящую на полке, но старики сказали, что это капитанская бутылка, НЗ, неприкосновенная жидкость.

– Ступай, родной, иди отдыхай! – проводили старики Абаза в обратный путь.

Она пошла на встречу с Умеем вместе с мужем.

Умей пытался навести справки о Протасове по всем каналам. Дергал людей в Бишкеке, а также шерстил по России. Узнал только, что русский почти всю жизнь был кадровым офицером и при Союзе служил в Киргизии. И то, что он Герой России, знал… Умею было плевать на офицерские заслуги, он искал следы денежных потоков, пробивал блатных, законников, спортсменов, но всюду было столько проплачено протасовским банкиром, просто архимного, что в итоге Умей имел нулевую информацию.

«И на хера ему этот вокзал? – думал криминальный лидер. Его всегда раздражали непонятки, но одновременно главный авторитет любил немного адреналина в крови. Может, славянин полный идиот?.. Он тут же отсек эту мысль, так как речь шла о конкретной сделке – покупке вокзала Кора-Болта со всеми прилегающими территориями за пятьдесят миллионов долларов. Идиоту трудно было бы сформулировать такое предложение. Особенно с подробным планом местности и БТИ. Умей подумал, что за русским может кто-то стоять, из местных олигархов или русских пацанов. Но и на этот вопрос ответом была полная пустота. – Послать на хер? – размышлял Умей. – А вдруг правда? И он этот местный вокзалишко, куда ни один приличный поезд не ходит, отдаст за полтос лямов?!» Желание впустить в свою кровь адреналин оказалось сильнее возможных рисков, а именно – жесткой провокацией от государства, от доброжелательных сородичей по бандитизму и много кого и чего еще, что невозможно просчитать.

Они встретились в его новеньком клубе «Платина».

Охрана позвонила Умею, и главный доложил, что с русским приехала женщина, которая будет оказывать помощь в переговорах.

– Похер, – согласился Умей.

– У них с собой ящики! Полный грузовик.

– С тротилом? – засмеялся наполовину киргиз, наполовину китаец. – Большие ящики?

– Большие… Только в ящиках золото. Много золота. Очень много золота.

Интрига нарастала, адреналин впрыскивался в кровь, Умей аж выскочил из кресла, сделанного по спецзаказу, точной копии кресла Слая, американской суперзвезды Сталлоне, сыгравшего главного героя в блокбастере «Рембо. Первая кровь». Одно только кресло обошлось бандиту в сто тысяч баксов, а диван рядом… Вот и бандит ощущал сейчас себя в роли Рембо. Но он тут же подумал, что Рембо, как и всякий солдат, будь даже элитный вояка, почти всегда неумный в реальной жизни. Старый Вито Андолини, сидя в своем кресле, подмял под себя всю мафию… Умею пришло в голову, что в переговорах, возможно, не военный будет главным, а женщина, с ним прибывшая. Может, поэтому никаких следов о военном он не сыскал… Ему становилось все любопытней. Если что, то в озере появятся две новые водоросли, а если срастется…

Умей оказался прав. Мозги у него имелись, и пользовался он ими с отличным КПД и оперативностью.

– Запускать? – еще раз спросил начальник охраны.

– Давай.

– Обоих?

– Обоих.

– С ящиком?

Умей сдержался, так как не хотел показаться гостям взвинченным.

– С ящиком, – ласково подтвердил он. – Остальные проверяйте!

А ласковый Умей хуже зверя. Начальник охраны в мгновение взмок и потом сожрал прачку валидола.

Она сразу сказала, что сделка ее. Коротко. Без представлений и улыбок, положенных на переговорах. У нее были бледно-голубые глаза. Она по-восточному опустила их ниже линии горизонта, приоткрыла прекрасной формы губы и больше не проронила ни слова. Муж открыл замки ящика, поднял крышку, стянул поролоновую накладку – и сияние золота затмило льющийся в окно солнечный свет.

Говорил только русский. Он назвал ее Ольгой, сказал, что он ее муж и представитель на сделке.

– Предложение моей жены, – начал Протасов, – таково: мы платим вам пятьдесят миллионов долларов советским золотом три девятки и покупаем вокзал в Кора-Болта… – и замолчал.

– Всё?

– Нужны еще вводные?

– Что будете делать с вокзалом?

– Мы же не спрашиваем, что вы будете делать со зданием, купленным в Бруклине.

– А вы понимаете, кто я?

– Да.

– А кто покупает за пятьдесят то, что стоит пять?

– Мы.

Умей не знал, к чему придраться. Сегодня его мозг хоть и работал на все сто процентов, но… Вероятно, его смущала русская женщина с открытой шеей, на которой висел простенький крестик на нитке. Он глядел на ее полуоткрытый рот и хотел было тотчас отказаться от сделки, чтобы в VIP’е клуба забить ее до смерти своей драгоценной цацкой. Но еще он подумал, что цена этой женщины вдесятеро превышает цену «Ока Азии», а тут еще русский предупредил:

– Там в ящике с золотом одна чушка не золотая, а сделана из тетрила. Неправильные мысли и выводы приведут к тому, что от Кора-Болта ничего не останется. Ни нас с вами, ни жителей – только расплавленное, никому ненужное золото.

– Вы знаете кто мы? – на прощание спросила Ольга.

Умей не знал, но выдавать себя не хотел. Вместо ответа он просто надменно улыбнулся.

– Если в ящике все нормально, то сделка состоялась, – заключил криминальный авторитет. – Документы с юристами пришлют в банк, дело техники… А вы оставшееся золото.

– Нас устраивает, – согласился Протасов.

Она первый раз за переговоры подняла глаза и посмотрела на мужа. И столько в ее взгляде было чувственности, что Умей понял: впервые в жизни он не получит того, чего хочет. А потому на прощание сказал:

– Да, совсем забыл… От всех доходов вокзала, нынешних и будущих, вы платите мне двадцать процентов!

– С нашей собственности? – удивился Протасов.

– Вы же знаете, кто я. Сделка состоялась. Я как бизнесмен ее не нарушу…

– В чем же дело?

– Мне все в этой стране платят. Вы же говорите, что знаете, кто я… Я, если хотите, киргудза, ее глава. Типа, в Японии якудза, а в Киргизии – киргудза. Все платят якудзе, и все платят киргудзе… А самое главное – вас никто не трогает. Ни криминал, ни менты, ни спецы. Никто!.. – Бандит смотрел на Ольгу жадно, как крокодил на антилопу. Сейчас же бы раздел догола и облизал с головы до пят. Он захохотал, стараясь восстановить психологическое преимущество. Но глаза гюрзы даже улыбаться неспособны.

– Согласны, – ответил Протасов.

Они встали и вышли в сопровождении охраны. Сели в «Ладу» девятой модели и выехали с территории клуба. За ними – грузовик с грузчиками…

С бумагами уладили за неделю, сделка вступила в силу, и Протасов уехал в Японию, где в течение месяца разговаривал с представителями якудзы – как в воду Умей глядел, – а значит, государства, о разработке и поставке скоростных поездов в Киргизию.

Этим разрисованным змеями и драконами ребятам он представил финансовые гарантии Швейцарского национального банка на один миллиард долларов, после чего были совершены необходимые ритуалы: поход в местную баню, смакование брюшка тунца, проданного на аукционе за два миллиона долларов баснословно дорогому ресторану, принадлежащего ей же, якудзе, выпивание моря саке, посещение токийского башо, большого турнира по сумо, где ёкодзун заканчивал свою карьеру поединком с одзеки, после чего подарил Протасову пояс великого чемпиона, ручного плетения, весом двадцать килограмм.

А потом Протасову в лимузине сказали, что сделка никак не может совершиться сейчас.

– Как не может?! – опешил Протасов.

– Мы вас не знаем, – переводил переводчик слова старичка в скромном костюмчике, при галстуке, из-под узла которого торчала красно-синяя голова змейки, впрыскивающая яд в кадык. – И Швейцарию мы не очень любим. Вы гайдзины. И потом, у нас еще множество очень богатых столиц мира, где нет наших скоростных поездов… – Лимузин остановился возле отеля, где жил Протасов, водитель в белых перчатках открыл ему дверь. В спину он услышал голос старика: – Через три года позвоните, и мы приедем к вам в Киргизию ответными гостями.

– Аригато…

Каким же знакомым показалось ему лицо старичка…

Умей пытался отыскать их жилище, чтобы контролировать русских. В его мыслях было постепенно добраться до затылка военного, чтобы молотком саморучно вбить в кость, пробиваясь в мозг, десяток крупных гвоздей. Потом, когда русский сдохнет, забрать его жену и жениться на ней. Именно жениться! Взять в жены единственную женщину, которую Умей не хотел убивать. И чем дольше он не мог отыскать своих партнеров, тем больше думал о ней.

Его люди обыскали весь Кыргызстан, нашли маленький домик, пустой и давно заброшенный. Соседи сказали, что не живет здесь никто сейчас, лет пять назад приютилась какая-то пара почти нищих русских. И всего-то богатства у них было – один кривобокий мелкий конь, похожий на мула.

Другой след привел Умея в его родные места, к аулу, в котором он родился. Нашли домик из сырцового кирпича, на территории бывшей советской военной части, который тоже оказался пустым.

– Лет десять никто в нем не живет! И вообще никто, после русских солдат, в этой местности не обитает, – рассказал старожил.

Умей приказал продолжать рыть носом землю, а сам, вымотанный повседневными делами, позабыл о Протасовых, пока не увидел капитана в новеньком привокзальном ресторане.

– Ты построил? – спросил Умей.

– Турки, – ответил Протасов. – Только они умеют строить.

Они посидели за столом, вкусно и разнообразно поели.

– Не «Мишлен», – резюмировал Умей. – А на хера нам «Мишлен», если здесь готовят как моя эне, моя мама готовила?.. Долю не забывай засылать!..

– А как же! – кивнул Протасов, поглаживая вмятину в черепе над самым лбом. – Давно засылаю…

Когда они полгода назад возвращались с переговоров по приобретению вокзала, Ольга вдруг сказала:

– Это он.

– Кто?

– Тот, кто убил моего Сашу. – Он не понимал. – Умей Алымбеков убил моего Сашу и почти убил тебя… Теперь мы у него вокзал купили. Теперь мы его партнеры.

Он долго молчал, а потом ответил:

– Я его убью.

– Не сейчас.

– Когда?

– Я скажу.

Этой ночью они не спали. Первая ночь, в которой между ними отсутствовала страсть. Он сначала испугался. Испуг был таким ужасным, какого он не испытал даже перед смертью, а потом вдруг расслабился, будто уже умер, и сказал ей:

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю.

Только сейчас он понял, какое истинное наслаждение сокрыто в этом затасканном слове, не имеющего даже синонима. Прижаться к телу любимой женщины, гладить волосы, вдыхать ее запах, желать умереть с ней в один день – чувство куда сильнее, чем нескончаемая страсть, которую он считал признаком единения душ и тел. Понятие, в которое он верил, которое сам выдумал. Ему было спокойно и мирно, а из ее глаз выкатилось по слезинке – и почти тотчас испарились и, смешавшись с атмосферой, понеслись вместе с ветрами над бескрайними степями, чтобы в конце концов попасть двумя молекулами в нос гадкому ангелу с причиндалами. Он вдохнул их, две высохшие слезинки, причиндалы враз потяжелели – и ангел упал с ветки дерева, разбив о землю физиономию.

– Блядь! – выругался бородатый ангел, и матерное слово, как ни странно, почти сразу прижилось в мире ангелов. В кратчайшее время во всех ипостасях ангелы «блякали», старшие наказывали их ссылкой в атмосферы различных планет, а некоторых, особенно много «блякающих», стерли на веки вечные.

12.

Все собрались в польском городке Кшиштоф. Рассадка за столом была как в прошлый раз, и встреча начиналась как под копирку. Польский президент Якуб Новак был готов начать вступительную речь, но за другим концом стола закашлялся сильно пожилой Эли Вольперт, самый богатый еврей мира. Ему дали время утереть серые губы носовым платком…

Наконец все стихло.

В эти мгновения тишины в Кшиштоф прилетел десяток ракет средней дальности и «Пчелагейт», саммит по продаже пчел, закончился, так и не начавшись.

Только один великий и богатый инженер успел выкрикнуть:

– А как же моя ракета?!! Как же мой полет на Марс?..

Город Кшиштоф, как и город Блявиц, а точнее – значительная часть Польши, сгинули со всеми своими жителями и гостями в адском пламени. Те, кто мнил себя сильными мира сего, сгорели как спички.

Абаз почесал бочок своей козочки и подумал, что как-то не так все с саммитом в Кшиштофе случилось. И зачем Еропкино стрелять по Польше ракетами, пчелы-то здесь при чем. И не женился еще Фельдман на Рахили, Протасов все зашагивает правой ногой, американский предприниматель и инженер действительно пока не слетал на Марс, а молодой официант шабесгой Франчишек еще не успел проявить свои способности в этом мире.

Абаз хотел было сыграть на комузе и спеть красивую песню, но увидел сидящих на ветке дерева ангелов. Тот, который с причиндалами, уж очень сильно корчил ему рожи, а потом стал колотить своим совсем не рудиментом по грушевому дереву, сбивая с него плоды. Абаз постарался не замечать потусторонней гадости бытия и попытался думать о своей матери Сауле, которая погибла в песчаной буре, впрочем как и отец его Бекжан… И откуда столько песка тогда взялось в киргизской степи?.. Не Аравия же!

– От верблюда, – ответил тот, кто околачивал груши – странная функция с крылышками.

– Сгинь! – приказал Абаз.

– Сам сгинь, ничтожный идиот! – Абаз подошел к дереву и потянул руки к троице на ветке. – Ууууу, – кривлялся ангел. – Чего ты мне сделаешь? Я ведь вечен и бесплотен, а ты маленький конченый человечишка! – Абаз без труда стащил с ветки охальника, и того будто парализовало от невозможности происходящего. – Как же!.. Мне обещали!.. Я бесплотный ангел, проекция кинематографическая. Нельзя с экрана кинотеатра выхватить актрису и трахнуть ее!

Абаз привязал ангела собачей цепью за волосатую ногу и, несмотря на протесты, отборную нецензурную брань, крики, вытье и мольбы о прощении, до вечера пел свои песни. А потом молодой человек кормил козочку. А чтобы спокойно провести ночь, разглядывая созвездия, приближая их по собственному усмотрению, будто он телескоп «Хаббл», заткнул тряпкой осипшую от криков и визгов глотку невольника. Сегодня его интересовали кварки.

Эли Вольперт и Фельдман по утрам гуляли по узким улочкам Бляйвица и беседовали в вольном стиле.

– Пожалуй, мы не появимся на встрече в Кшиштофе.

– Почему? – удивился Абрам.

– Я думаю, туда никто не приедет. Все предприятие звучит как скверный анекдот или мальчишеская придумка. Никто не привезет этому узкоглазому американские бюджеты – может, прилетит от кого-то посыльный и купит парочку банок с медом. Как икру русскую покупают. Вот ведь: икра есть – России нет… Ведь пчелы никуда не денутся: разлетятся по миру и как инстинкт подскажет расселятся по брошенным пасекам и опылят все посевы.

Абрам поглядел на маленькую католическую церквушку и почему-то вспомнил свою Рахиль. Он так затосковал по ней, что даже руки задрожали…

– Наверное, вы правы. Никто не приедет в Кшиштоф.

– А ты, я так понимаю, там погулял как следует! – усмехнулся миллиардер. – Еще разок мечтаешь?

– Откуда вы…

– Хочешь сахарной ваты? – спросил Эли и щелкнул пальцами охраннику, который тотчас метнулся к ларьку.

– Я жениться хочу! – вдруг признался Фельдман.

– Неожиданно. И за чем же дело стало?

– Надо в Тель-Авив ехать. Это очень долго. Она сама не может приехать в Европу – поддерживает отца. У него сделка с этим… Выдающимся инженером богатым.

– Часа три на самолете – и ты там…

– Я не летаю. Я хожу пешком, а через море как придется.

– По воде идешь? – Старый Вольперт сегодняшним утром, юным и нежарким, средней влажности, пахнущим спелыми яблоками, чувствовал себя непривычно хорошо. Был бодр, а оттого даже шутил.

– Если бы я мог…

– …ты бы стал Христом.

– Христос не ходил по воде, а то я бы тоже попробовал.

– Ходил он по воде или нет, мы не знаем. А ты даже не пробовал. Вдруг получится?.. – Эли откусил сладкой ваты, и обычно серые губы слегка порозовели от прибывшей крови. – Чего не ешь?.. Пробовать надо даже то, во что не веришь.

– Ем… – Фельдман укусил огромный ватный шар, вдруг представив вместо него личико Рахили. – Я все больше попутными кораблями… – «Ах я беспутный и нечистый!» – подумал Абрам, но понял, что это вовсе не личико его Рахили, а лицо Светки Размазни. Он еще глубже упал в грусть, осознав, что душа его слаба, что и сотен микв не хватит, чтобы чистоту навести в его главной квартире, куда войдет Рахиль. Там должно быть как в операционной больницы, стерильно, с отциклёванными полами, ясными окнами. А все же тянет его к Светке…

– Вкусно?

– Да, ребе…

– И к Светке, в общем, можно, – поддержал Фельдмана Эли. – Но я бы взял другую. Чтобы накопить больше опыта, чтобы к твоей невесте в брачную ночь пришел мужчина, еврей, который, как Давид, знает, что делать…

Даже сладкой ватой можно поперхнуться, что Абрам и сделал. Кашлял, как собака на привязи.

– Вы точно праведник? – спросил Фельдман.

– Я лет шестьдесят уже не захаживал к Светкам и Маринкам. Так что праведник. Не сомневайся.

У Абрама отвисла челюсть: он никогда не слышал, чтобы праведник так и заявлял, что он праведник. Так же можно и Мессией назваться.

– Можно, – согласился Эли. – Знаешь, сколько премудрых и высокочтимых считали Мошиахами самых разных просто очень умных людей?.. Ты думаешь, что если тебя десять тысяч раз уверят, что ты Мошиах, то ты не поверишь им? В себя? Себе?

– Мне никто не говорил, что я…

– А бывало, очень умный сойдет с ума, в прямом смысле этого слова, а те, кто считал его Мессией, до конца жизни этого сумасшедшего так и записывали за ним весь бред, который он нес, слово в слово. Мошиах же!

– Где искать правду?

– Выше.

– Но говорили, что и там ее нет!

– Ишь ты, хорошо учился. Или плохо, если светских книжек начитался!

– Так…

– Мы пришли.

Они остановились возле небольшого каменного домика, и охранник Эли постучался.

На стук явилась баба в теплом платке, будто измазанная малиной – таким бордовым было ее лицо:

– Что пане хочут? – спросила удивленно.

– Здесь ли проживает пан Франчишек? –осведомился Вольперт.

– Другого места для жизни у него нет, – пробормотала в ответ баба.

– А вот здесь вы можете ошибаться! – возразил старик. – Дома ли пан Франчишек?

– Где ж католику быть в воскресенье? – Она обернула малиновое лицо и прокричала: – Франчишек! К тебе жиды!

Пока субботний шабесгой просыпался, пока шел на мамашин крик, Эли еще успел поинтересоваться, нет ли в доме незавершенных на сегодня дел:

– Дрова рублены?

– Так нет еще! Франчишек отсыпался после Шаббата.

– Наруби милой женщине дров, – велел Эли Абраму. – Она, видать, в церкви сегодня была, притомилась за неделю, и помощник ее наработался до того! Исполни помощь в ответ!

– Мне никто в Шаббаты не помогал. Отбирали только все, – ответил на предложение Фельдман. – Били, крепко били…

– Они где сейчас?

«А где они?» – задумался Абрам. – Он понятия не имел, куда направились их души из Михайловской области. Где бухают сейчас Иван и Нюрка? Корова эта Нюрка безмозглая! Еще и совратила его, типа не пробовала еврея никогда, сожрала всю селедку, бутылку водки выпила, а потом в лоб дала кулаком. Спросил, за что, ответила «За так»…

– Их нет…

– Вот… А ты есть. Наруби дров.

– Значит, вы Мессия? – уточнил Фельдман.

– Нет, – улыбнулся Эли. – Лишь праведник.

Абрам кивнул и пошел рубить дрова. Дворик был маленьким, и куча пилёного дерева громоздилась посреди.

Он поплевал на руки, как делал Иван, Нюркин муж, потер ладони и взялся за топорище. Он умел колоть дрова, всегда это делал, ведь надо было топить печь и для себя, и для родителей, приходящих из министерства домой уставшими.

Франчишек с заспанным лицом и в одних длинных трусах в крупный горох прошел мимо рубящего дрова еврея, о чем-то поговорил с Эли, и старик передал ему какие-то документы. Молодой человек сначала глядел в них как баран на новые ворота, а потом, вдруг что-то поняв, запрыгал козлом по двору, крича «Слава великой Польше!».

Фельдман не мог совладать с любопытством и, прервавшись, подошел к старику:

– И что он прыгает как бык на родео?

– Сейчас он получил шанс, – пояснил Эли. – Я оплатил его обучение в Калифорнийском университете. С полной стипендией.

– За что? – обалдел Абрам Моисеевич.

– Просто он хороший и умный мальчик.

Мессия, подумал Фельдман. Хотя имей он миллиард – может, тоже подарил бы кому-нибудь что-нибудь. Но он не имел миллиарда и честно признался себе в том, что последнее, что бы он предпринял, это устроил антисемита-поляка в университет.

– Стипендия-то небольшая, – корила баба с малиновым лицом. – Семьсот долларов. Мальчику одеться надо, кушать витамины, девушку развлекать, а то глядите какой прыщавый! Не щедрые вы, жиды! – она оглянулась. – И этот, внучек ваш… Дрова надо мельче колоть! У нас не баня городская: печь небольшая, чтобы деревья туда целиком впихивать…

– А что у вас с лицом, пани? – полюбопытствовал Эли.

– А что с ним? – удивилась баба, пока ее сын Франчишек пытался встать перед Вольпертом на колени.

– Красное у вас лицо!

– Так я его малиной натерла. Столько уродилось ее в этом году! Страшно подумать! – и к сыну оборотилась: – Грех перед жидом на коленях ползать! Встань, говорю, встань!

– А зачем вы малиной лицо измазали?

Она свысока улыбнулась неразумному нехристю.

– Для красоты, – ответила. – Маска натуральная…

Их не пригласили в дом, не предложили воды напиться – и они пошли своей дорогой дальше по улочкам Бляйвица.

– Не понимаю я вас, – признался Фельдман.

– Что именно? – спросил Вольперт.

– То мне кажется, что вы над верой насмехаетесь, а потом думаю, что вы часть нашей веры…

– Тебе надо жениться!

– И я так считаю, – согласился Абрам. – Но не все наши желания исполняются…

Сзади крадущейся походкой к Фельдману подобрался охранник и сноровисто вколол ему в шею какой-то препарат, отчего у Моисеича тут же подкосились ноги, и он потерял сознание. Подъехал лимузин, в него погрузили бесчувственного еврея, и лимузин тотчас отъехал.

А Эли продолжал гулять по Бляйвицу, дыша пронзительно чистым воздухом. Его легкие сегодня работали отлично, и большая часть кислорода попадала в кровь, отчего щеки старика зарумянились. Со стороны ему никак нельзя было дать больше восьмидесяти лет.

«Скоро умру, – с печальной радостью подумал Эли. – Совсем скоро».

Подъехал другой лимузин, в него сел сам Эли и направился в Кшиштоф.

В Кшиштофе Эли пообедал, а во время кофе к нему присоединился Олег Протасов, русский, у которого перепутались времена жизни. Не времена года, не сезоны, а именно времена жизни.

– Вы понимаете, что никакой сделки не будет? – спросил Вольперт.

– Конечно.

– Зачем вы приехали?

– Вы хотели меня видеть.

– У вас же нет личного самолета, и вы не арендуете джеты для перемещений?

– Нет.

– Ваш конь сильно постарел. Учитесь жалеть.

– Откуда вы знаете про коня? – удивился Протасов.

– Не важно.

– Что же еще?

– Зачем вы наращиваете капиталы? Золото, попытка продажи меда…

– Ваши капиталы также отнюдь не скромны.

– Верно. И все же?

– Я солдат… У меня солдатский мозг… Я подчиняюсь тем, кому присягнул… Мне захотелось совершить нечто из другой сферы. – Протасов взял со стола маленькую мятную конфетку и положил в рот. – Я давно пытаюсь делать что-то мирное. Но у меня мало что получается, признаться.

– Да, я знаю. Вы строите с якудзой поезда для Кыргызстана.

– На вас работает Моссад?

– Допустим,, не на меня, а вместе со мной… А вы не скажете, зачем нужна между Бишкеком и Кора-Болта скоростная железная дорога?

– Лучше, когда она новая, чем старая допотопная…

– Лучше… Но в допотопной стране не со скоростных дорог начинают экономическое становление.

– С чего же? – Мятная конфетка прилипла во рту к правой щеке, и Протасов пытался сдвинуть ее языком. – Поезда кажутся мне хорошим символом. Символом объединения людей.

– Любые дороги лишь соединяют людей на вокзалах или в продуктовых магазинах. Волею случая, случайных людей. Поезд не идея, а просто транспорт.

– Что же объединяет людей?

– Закон, – ответил Эли. – Если вы про глобальное объединение людей спрашиваете. – Пчел, как я понимаю, вы не собирались продавать?

– Как можно в глобальном смысле, – передразнил старика Протасов, – продать пчел? Можно переманить их к на свою пасеку, несколько семей. А так пчелы твари неразумные, летят куда им вздумается.

– Так зачем же вы участвуете в пчелином деле?

– Просто хотел, чтобы этот мир жил.

Эли сделал глоток остывшего кофе:

– Зачем вам жизнь целого мира?

– Мне она не нужна. Но моему сыну…

– У вас ведь нет сына?

– Он будет. И он не будет военным.

– Почему у вас до сих пор нет детей?

– Они будут.

– У Сары, жены Авраама… Знаете, кто это?

– Не имею понятия…

– Не имеет значения. Так вот, ей было девяносто лет, когда она родила. А мужу ее, Аврааму, исполнилось сто лет. Говорят, что у Сары не было первичных половых признаков, и она, по сути вещей, не могла родить. Об этом Авраам пытался говорить с Богом, спорил, но Сара родила сына, помолодев до детородного возраста.

– Я не верю в Бога.

– И Авраам, наверное, не верил. Когда родился сын, тогда он поверил.

– У меня пока не родился.

– И я вовсе не про религию. Я про вашу жену, Ольгу.

Протасов заметно побледнел и, чтобы скрыть это, обратился к официанту, попросив черного чаю и дольку лимона.

– И что же моя жена?

– Вы же не первый ее муж?

– Мне очень не нравится, когда обо мне столько знают. И таких откровений от меня ждут.

– Я искал о вас информацию не для деструктивного подхода, а как раз для конструктивного. Есть то, что мешает в текущее время родить вам сына.

– Что же это?

– Линейка. – Эли встал из-за стола. – К сожалению, мне нужно идти. До свидания… – В дверях старик обернулся. – Да, кстати, может быть, вам это будет интересно. Ваш отец еще жив… Даже у измерительной линейки два конца

Протасов досасывал конфетку и думал, зачем он приехал в Кшиштоф и зачем встречался с этим малоприятным стариком… Он представил себе Умея, который пока еще чувствует себя королем мира… И зачем еврей сказал ему про отца… В сердце что-то защемило, потом заныло… Он с трудом дождался вечера и, оседлав Конька, полетел домой, в свое детство. Полет оказался долгим, дул встречный ветер, и Протасов все поглаживал Конька по разметавшейся гриве, гладил ему уши, а потом дал ему сгрызть яблоко.

Он долго звонил в дверь квартиры, в которой когда-то жил. Открылась лишь соседняя дверь, из которой выглянул щуплый мужичок с крошечным носом и долго рассматривал пришедшего.

– Там никого нет, – сообщил мужичок.

– Мне сказали, что мой отец еще жив… И я…

– Протасов, ты?! – обалдел сосед.

– Лелик?! – обалдел Протасов.

Они обнялись, так как учились в одной школе, в одном классе, да еще и жили в квартирах рядом.

– Откуда ты?

– С войны.

– С какой?

– Я все время на войне.

– А чего мы стоим? Давай ко мне. Люська мигом на стол соберет. Водки литр есть! Помнишь Люську?.. Ну она в параллельном училась?

Из соседской двери высунула голову женщина в бигуди, в прозрачном пеньюаре из синтетической ткани, которая то и дело стреляла статическим электричеством. Под пеньюаром виднелось нижнее белье из восьмидесятых.

– Это кто? – басовито поинтересовалась Люська.

– Не узнаешь, что ли? – заулыбался Лелик, сверкнув золотыми коронками.

– Не.

– Протасов! Ну? Вспоминай! Со мной в классе учился…

– Не помню, – призналась Люська. – Заходите…

Они пили водку, закусывая квашеной капустой и плавленными сырками, болтали ни о чем, пили за огромную страну, от которой осталось тьфу. Вспоминая учителей, какие-то мальчишеские проделки, а потом Лелик неожиданно сказал, что Люська через три недели после свадьбы попала под автобус, мозги из головы вылетели, их обратно засунули, но с тех пор ей кажется, что она живет в восьмидесятых. И ему это нравится. Останавливает время. Хорошо, что автобус не остановился. И так странно, что она не помнит Протасова.

– А батя твой – в доме для престарелых. Ну знаешь, там, на Лущевке.

– Знаю, – ответил Протасов. – Пойду навещу!

– Ты потом давай опять к нам. Я рыбы пожарю… Ты вообще надолго?

– Как сложится…

Прежде чем подняться ко входу дома для престарелых, Протасов достал из нагрудного кармана кусочек бархатной ткани с завернутой в ней Звездой Героя России и пристегнул награду на лацкан пиджака.

Его провели к палате номер восемнадцать, и санитар громко крикнул:

– Протасов! К тебе! – Герою пояснил: – Все глухие…

В палате, густо пахнущей мочой, находились человек семь стариков. Он долго не мог распознать отца, пока санитар не указал на такого худого человека словно из концлагеря – все кости наружу, обритая голова трясется, а глаза почти прозрачные, будто выгорели на солнце. Отец сидел на пружинной кровати, лишь в верхней части пижамы, остальное было голым, с прошлым богатством напоказ. На обшарпанной тумбочке стояла эмалированная кружка с желтой жидкостью.

Протасов сел на койку рядом:

– Бать… Бать, это я… твой сын, Олег.

Откуда-то раздался голос санитара.

– Он не слышит… Протасов! – заорал медбрат. – К тебе сын приехал! Он сидит сейчас рядом! И допивай кисель!

– Пошел на хер! – обернулся на громовой голос посетитель.

Он долго всматривался в глаза отца, но тот либо не понимал, что происходит, либо вид делал. Протасов хотел было уже уходить, коснулся трясущейся ладони когда-то бравого прапорщика, как вдруг отец встрепенулся и потянул к сыну правую руку. Дотянувшись до Звезды Героя, он ощупал ее, и из глаз у него покатились слезы. Протасов обнял голову отца и гладил ее мягкий редкий ежик.

– Батя мой, батя… – он плакал не стесняясь, словно умел это делать, будто вернулся в прошлое… – Батя…

А потом Протасов-старший резко дернул костистыми пальцами и, оторвав Звезду Героя, бросил ее о стену…

– Пошел на хер! – четко произнес старик, отвернулся от сына, взял кружку и допил кисель.

Вечером Протасов полетел к Ольге.

Он оставил Конька на сеновале и поспешил к ней.

Открыл дверь их дома и вошел хозяином.

Она спала… Спасла в объятиях Саши. Лейтенантский китель висел тут же, на стуле. Рядом с супружеской кроватью стояла еще одна – детская.

Саша проснулся.

– Ты чего, обалдел?! – в белой облегающей майке, он сел в кровати и смотрел удивленно. – Пьяный?

Протасов глядел на идиллию как на картинку, нарисованную плохим художником, и только моргал.

– Протасов, ты лунатик?

Она тоже проснулась, смотрела без страха. Он чувствовал ее запах.

Он сделал вид, что очнулся, заморгал еще чаще.

– Прости… Простите! – и попятился спиной вон.

На сеновале он дважды ударил Конька ногой в живот:

– Старый осел!

Конек охнул, шумно задышал, а потом в голове Протасова, словно на школьной доске, появилась надпись «Я конь».

Они улетели ровно в обратную сторону. Протасов хотел найти старика и узнать, что тот имел в виду, говоря про другой конец линейки…

Они сидели за огромным переговорным столом вдвоем: Президент Польши и крупный криминальный авторитет Умей Алымбеков.

Умей уже понимал, что ничего не будет, никаких американских бюджетов, не станет он хозяином планеты, что его развели как простого лоха, а потому кровь кипела в его мозгу, а вселенская злоба искала выхода.

– Это я убил вашу любовницу.

– Какую?.. А-а, Милу. Я знаю, – ответил президент. – Ты стараешься убить всех любовниц. Кстати, любовницу собственного президента ты тоже убил. Ты социопат. Маньяк.

– Я убью вас.

– Зачем?

– Вы все знали!

– Конечно. Но я не предполагал, что ты настолько потерял контроль над реальностью.

– Зачем тогда они приезжали?

– Просто сильные мира сего лично хотели убедиться, что человечеству больше не угрожает апокалипсис. Ты привез доказательства.

– Всех в озеро, – прошептал Умей.

– Что?

– Я говорю, надо уходить на покой. Я потерял связь с реальностью.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Умею очень надо было кого-то убить, разорвать на части, изнасиловать, вымазаться в крови теплой жертвы. Президент Польши был единственным, кто мог снизить внутричерепное давлению бандита.

– Не пытайся даже думать об этом! – предупредил Якуб Новак. – Сотни пуль со смещенным центром тяжести разорвут твое поганое тело на кусочки. Кстати, сейчас на твоих дачах сливают пруды с лягушками, и в одном из них – моя глазастенькая Мила…

Умей смотрел на лазерные огоньки, уткнувшиеся ему в грудь, и на секунду подумал, не дернуться ли ему. Хер вам всем! Умей всем вырвет кадыки. Он сидел в пустом зале и рычал как волк на цепи.

Пан Янек Каминский не совсем понимал, что происходит. Никто, кроме Президента Польши и будущего короля мира не приехал. А Президент Польши, не пробыв и часа, отбыл из его клуба, даже не кивнув на прощание.

А потом Каминский услышал:

– Каминский! – орал Умей в микрофон. – Каминский!

Настолько был страшным этот призыв, усиленный колонками, что Янек побежал на зов, как когда-то молоденьким курьером носился по адвокатскому бюро, где получил свою первую работу.

– Здесь!

– Готово?! – прорычал Умей.

– Абсолютно все! – отрапортовал Каминский и даже щелкнул каблуками штиблет из голубиной кожи.

Они спустились в VIP-комнаты.

Косоглазого садиста встречали Миша Маркс в неизменной кепке и множество холеных халдеев. Огромный стол был уставлен на вкус любого короля мира. Целиком запечённый олень лежал, будто отдыхая в тени могучего дуба, и казалось, держал на своих рогах купол зала, украшенный пятью тысячами бордовых тюльпанов. Рядом с оленем стояли в рост жареные ягнята, испуганные зайчики, нафаршированные паштетами из утиной печени, утки и селезни, казалось, вот-вот взлетят. Огромный стеклянный сосуд в серебряном корпусе, декорированном польским лесным пейзажем, точно детская купель, предназначенная для царевича, был заполнен черной икрой… Рыбы всевозможные: стерлядки глядели на гостей золотыми глазками, из севрюги умельцы сотворили кабана, держащего в пасти яблоко. И десятки золотых тарелок с горками белейшего кокаина. Одним словом, на столе имелось все, что может приставить себе далеко не всякий король.

И вкрадчивый мужской голос разлил бархат сегодняшнего вечера.

– Парад але, – возвестил ведущий эротично томно.

И из-за кулис под игривую музыку стали выпархивать словно лесные птички девушки на любой вкус: с маленькими крепкими грудками, с грудками «лисьи мордочки», глядящие сосками в разные стороны, стояшие без силикона шедевры третьего и четвертого номеров, две – с огромными экземплярами, которые Умей захотел тотчас разрисовать разноцветными фломастерами, и совсем плоские, будто мальчики, но с красивыми бедрами, украшенными незначительного размера трусиками.

– Жанна, Мальвина, Юма, Йо-Йо, – называл девочек по именам ведущий. – Патриция, Милена, Юля… Особенно две последние удивляли. Армянки с огромными носами, коротконогие и маленькие, непропорционально сложенные, с грудями, похожими на вяленный урюк. – Кейт, Ниагара, Купавна, Уйгуль…

Но разглядев армянок, Умей с удивлением понял, что поляк, которому он подарил «Копакабану», имеет вкус. Пан любит уже не только колбаску кушать, но и не брезгует гиньоль-мадам. А что он скажет про конвульсирущую плоть?..

Пан Каминский щелкнул пальцами – и Умей уселся поудобнее. Стол был действительно хорош – но вряд ли из торта вырвется мифологический фаллос и уделает все пространство конским заливным кремом-спермой.

– Купавна, – объявил ведущий.

Халдеи наполняли тарелки обоих мужчин понемногу и не торопясь, по-аристократически – чуть этого, самую малость того, – приговаривая: «Рыбонька красненькая, мурманская, слабосоленая, севрюженок горячего копчения еропкинский, хренок с медком вашим, капельку соуса гарум»…

А Купавна уже делилась своей восхитительной жемчужиной страны Междуножье, приседая и разводя колени на сто восемьдесят градусов. В открытости что-то притягивало перламутром и влагой, но больше отталкивало полной откровенностью. Что раздето, то продано за недорого.

Умей и Янек выпили польской водки. Казалось, что оба смотрят друг на друга с искренней симпатией. А там – кто его разберет.

Миша Маркс пытался решить свои проблемы, думая, что после такого банкета лебедь споет ему свою песню и он наконец-то достроит дом.

Поели, выпили, поглядели на шестовой полумарафон, потом Янек что-то проговорил в микрофон, спрятанный в лацкан пиджака.

– Хочешь пострелять? – спросил он несостоявшегося короля мира.

– Есть из чего и в кого? –оживился Умей.

В ту же минуту к ужинающим подкатили специальную подставку на колесиках с серьезным разнообразием убивающих снарядов: пистолеты и автоматы, винтовка с оптикой, арбалет, установка огнемета, ружье для подводной охоты, гарпун для китового промысла, и ножи боевые висели, и даже ручные гранаты имелись.

– Ты серьезный пацан! – признал Умей.

Весь фокус заключался в том, что стола гостей из-за контрового света видно не было, а охотники наслаждались куражом телочек, тоже грезивших о сегодняшнем премиальном дне и старающихся кто как мог, извиваясь змеями вокруг шестов – кто гадючками, кто полозами и ужиками.

Киргизский авторитет метнул нож, но оружие улетело куда-то совсем в сторону и вонзилось в мягкую ткань обивки стены.

– Почти! – засмеялся Каминский. – Пробуй еще.

Мише Марксу не нужно было много времени понять, что есть секунды, чтобы убраться отсюда живым. Но дверь в VIP была заперта, а Каминский, не оборачиваясь, крикнул:

– Все, Миша, пиздецио! Тебе как еврею особое уважение окажем.

Миша стучался в запертые двери под грохот музыки и автоматных очередей, а потому его не слышали, или делали вид, что не слышат. Большинство же сотрудников устремились вон из клуба.

Стреляли много и с выдумкой. Чтобы девчонки сплясали, пускали пули в большие пальцы ног: только после этого не слишком мазурка клеилась – приходилось неудачливых плясуний успокаивать перерезанием нежных тонких шеек. «Серых шеек» – так как, кровь фонтанировала из артерий метров на пять вверх и в стороны, и кожа девчонок мгновенно приобретала серый оттенок смерти.

Умей охотился за сестрами-армянками. У них между ног росли такие дикие черные кудрявые рощи, что одной из них Умей даже коротко подарил себя, забравшись в черную пещеру Арарата.

– Тебя как?

– Милена… – мяукнула басом армянка.

– Тебя не убью, – шептал киргиз, доезжая до конечной станции. – Зови сестру!

– Юля-джан! Тебя тут спрашивают! – заорала носатая карлица, перекрикивая выстрелы и грохочущую музыку.

Армянка Юля по-пластунски доползла до сестры – и в ее кривой рот было помещено главное достояние медового короля.

Юлю, сестру Милены, Умей все же убил: прикусила не так.

– Тварь! – сморщился от боли Умей и вбил кулак ей в челюсть. Изо рта у нее брызнула струйка воды – так, во всяком случае, казалось в свете софитов. Но это не были брызги Версальского фонтана, а конечно разлетались зубы, а из них пломбы. Он не торопясь просовывал кулак глубже в глотку – лопнули губы, порвался рот, превратившись в улыбку Глазго, затем ее тело издало долгий и протяжный звук из нижнего привода, густо приправив амброзией, так сказать очень на любителя, атмосферу праздника. Она еще недолго пыталась сорваться с крючка, словно в петле Космодемьянская, но все же, пару раз дернувшись, задохнулась, как и партизанка Зоя.

– Ты, блин, Калигула! – радовался Каминский, глядя, как Милена гладит мертвую сестру по волосам и тихо зовет ее:

– Юля-джан, душа моя! Как это ты не отвечаешь… А что скажет дядя Авак? Встань, я твой сестра все же, родной… Мой сладкий какаду… Орлица горная…

Сестра не вставала и дышать не хотела. Ее душа уже куда-то плыла, в неизвестное место, а может, сама душа и знает, куда ведет ее заплыв, но остальным сие было неведомо и тайно.

Наши мальчики не потеряли аппетит и убивали девчонок бойко, перемежая убийства проституток, с мучениями халдеев. Их и жгли, в них стреляли, вспарывали животы, а Мишу Маркса заставили залезть на спину оленя и кричать, что он педераст. У него плохо получалось – скорее он плакал той разновидностью плача, которой взывали к Богу евреи из газовых камер.

Мишу Маркса убили китовым гарпуном. Яник метнул снаряд – и точно попал килограммовым наконечником в голову однофамильца бородатого еврея, придумавшего ад. В юности аристократ занимался легкой атлетикой и специализировался в метании копья. Голова Миши треснула, как будто арбуз разломили надвое… Он уже был мертв, когда его тело по приказу оттащили на сцену оставшиеся в живых телки и халдеи. Потом его приказали раздеть, а полюбовавшись на обрезанный болт, предложили взять в подарок Мишкины сапоги – мягкие, начищенные до блеска, почти новые.

– Другого не предлагаю, – объяснил Каминский. – Сами понимаете – отстирывать сложно.

А потом им все это надоело. Запыхавшиеся, но довольные, они сели за стол и с помощью вилочек и ножичков, утирая рты накрахмаленными салфеточками, интеллигентно поужинали немного. Выпили по бокалу «Помероля»…

На сцене остались живыми совсем немногие. Купавна из стриптизерок и пара молодых официантов.

Умей часто зевал, так как наелся и напился, да и развлечения утомили … Впрочем, ему пришла мысль, от которой он немного взбодрился и предложил жемчужную Купавну утопить. Не примитивно, типа в пиве или водке, а в белужьей икре, стоимостью сравнимой с поместьем Янека: в двадцати килограммах отборного черного деликатеса.

– Я буду держать ее голову у дна, а ты… – он страшно поглядел на Янека, – А ты, когда конвульсии по телу пойдут, вставишь ей сзади. Надо точно поймать момент! Поймаешь – и предсмертное сокращения мышц заставят тебя вопить от восторга.

Сказано – сделано. Купавна не сопротивлялась. Ее мозг сковало холодом космоса, она покорно дала утопить свою голову в емкости с икрой и через минуту уже билась всем телом, пока Умей держал ее в рыбьих яйцах. Янек почти поймал момент, но на мгновение позже, не почувствовав тонкости входа в вагину. Нужно было вводить между спазмов – а он уткнулся в мышечную стену. Через секунду все получилось, и он заскулил от восторга.

Внезапно Умей подумал о том, что и парень этот, пан польский, уже раздражает его, типа друга нашел, а потому, когда Янек, закатив аристократические очи, начал эякулировать, воткнул ему под затылок, обычную воровскую заточку, которую всегда носил при себе, спрятав в рукаве рубашки. Янек выдохнул в последний раз, когда его мертвый организм изливал беспутное семя.

Умей не заметил, как в VIP’е появился Протасов. Капитан покашлял.

– А, Протасов… Не будет мирового господства! Зря приехал… Чего кашляешь? Надымили мы тут слегка?.. Подкоптили… Уж прости!

Умеева жизнь закончилась, как и должна была закончиться: Протасов скрутил его носом к жопе, передал от Ольги, жены, привет, напомнив, что в далекие времена киргиз убил мужа Ольги, да и ему чуть половину головы не снес.

– Шариками из подшипника. Помнишь это?.. Потому и умираешь так некрасиво. Все киргизские бродяги будут видеть твою смерть на мобильных телефонах.

Он предложил выжившим в этой забаве делать с Умейкой что пожелают:

– Ваш он.

– Я тебя, бля, сука!.. – рычал авторитет Алымбеков из, мягко говоря, неудобной позиции. – Ты, бля… Я, бля…

Но Протасов его уже не слушал, а вышел из клуба и сел в притормозивший лимузин с Эли Вольпертом.

– Я думаю, – признался Эли. – Хотя нет, я не хочу думать, о том, что с ним делают. – Что ви имели у меня спросить? – изобразил местечковый еврейский акцент миллиардер.

13.

В первый раз Абрам очнулся в крошечном туалете, сидя на унитазе. В одной руке он держал часы, а пальцы другой теребили кусочек металла, найденного в маковой головке. На короткое время туалет осветился крошечным Млечным Путем. Он хотел было дотронуться до проекции, но сон сморил его намертво.

Абрам Фельдман пришел в себя перед роскошным частным домом с незнакомой дверью и мезузой на воротах. Прочихался, прокашлялся. Тело шатало как с похмелья. Его поддерживали под локотки двое мужчин в штатском, а сам он, увидев себя одетым во что-то новое, мгновенно вознес руку к голове – и, слава Всевышнему, нашел на ней кипу.

– Кто вы? – спросил Фельдман, оглядев незнакомцев.

– Работаем на Эли Вольперта, – ответил мужчина повыше, видимо старший по команде. – Велели доставить вас по адресу.

У того, который пониже, в руках оказалась корзинка с уложенным в нее букетом нежнейших французских роз. В одной из них, кремовой, раскрывшейся для однополой любви, перебирала лапками молодая пчелка, собирающая сладкую страсть.

– Пойдемте?

– Куда?

– А вам не сказали?

– Не сказали чего?.. И где я?.. Мы? Вы?

– Это Герцлия, Герцлия Петуах, – пояснил старший.

– Израиль?!

– Ну, на Польшу не похоже! – сострил тот, кто поменьше ростом.

– И что, наркотики были? – сник Абрам, недоумевающий, как он попал на Землю обетованную. – Тяжелые?

– Какие наркотики? Только снотворное, и вы спали в самолете младенцем, а потом в лимузине храпели как Мафусаил и только сейчас пришли в себя.

Фельдман лишь в этот момент понял, что говорит на иврите, как и его сопровождающие, а архитектура вокруг не оставляла сомнений, что он в Герцлие, буржуазном городе рядом с Тель-Авивом.

– Мама… Я же не летаю… Я хожу или плыву… А дом чей? Это не мой…

– Не ваш! Но вы стучите! Стучите! Точно не ваш дом. Или позвоните в домофон.

Он нажал на кнопочку – и через несколько секунд экран домофона вспыхнул и девичий голос произнес:

– Ах! – И еще раз: – Ах…

Большая тяжелая дверь распахнулась – и на пороге появилась первая ночная звезда его жизни, его вечная весна, его счастливые сны и печали, фантазии и медовый грех.

Рахиль.

Это была она.

Его половина.

Это был он.

Ее половина.

Чтобы получилось целое.

Муж и жена.

Ему захотелось упасть без чувств, но сопровождающие поддержали его и подтолкнули оробевшее тело к лестнице, с которой она уже сделала первый шаг.

К нему.

Он поднялся на ступеньку к ней.

Руки потянулись к рукам.

Губы…

Время.

Он любил ее, как в первую свою мечту о ней…

Он повторил с Рахилью первую брачную ночь, которая случилась после Хупы, после того, как он многочисленным мужчинам, таскающим его на поднятом стуле, от имени Всевышнего, возвещал здоровья, денег, счастья, кучу детей.

– Моими устами сейчас говорит Всевышний! – объяснял он Франчишеку, специально прикатившему на электрическом самокате на еврейскую свадьбу, которой раньше никогда не видел. Он учился на айтишника в Тель-Авивском университете и, говорят, слыл гениальным программером, с талантом креативщика, что редкость в этой сфере. Типа Джобс… Он уже во втором семестре продал пятьдесят процентов своей первой разработки профессору его же факультета и был при деньгах. Он долго и увлеченно разговаривал с великим инженером, которому отец Рахили некогда продал аккумуляторный завод. Американец только разводил руками и говорил, что новое поколение уже пришло. Он с трудом понимает этого польского мальчика, но все же полетит на Марс и возьмет его с собой. – Не слушай инженера, – предостерег жених. – Он хоть и гений, но дурнила еще тот!

– Полетишь со мной? – предложил великий.

– Я уже лечу! – ответил улыбающийся Франчишек. – Только у меня нет конечной остановки. И вообще нет остановок…

Абрам повторял первую ночь с Рахилью, никак не желая перейти ко второй, пока она однажды не сказала ему шепотом, что он слишком громко стонет, что разбудит детей, Авика и Марика, и чтобы он так не напирал на ее естество, так как там Мира уже осваивается, купаясь в околоплодных водах словно русалка Диснея.

– Ну не буду! – обещал Абрам. – А инженер подкатывается под твою сестру Нинку.

– Знаюууу, – застонала Рахиль.

– Тише, детей разбудишь!

Они едва слышно смеялись, и ангелы в изголовье кровати тоже улыбались.

Абрам Моисеевич Фридман, женившись, стал Абрамом Моисеевичем Фридманом. Не пустой оберткой от конфеты, но самым что ни на есть цимесом, полнотелым вином. Он обрел душевное спокойствие и духовную целостностьи теперь улыбался улыбкой Моны Лизы, будто знал, что будет в этом мире и что уже было и прошло. И когда еще будет…

Как-то он сел в самолет и прилетел в Нью-Йорк, где скончался его знакомец Эли Вольперт. Он был лишь среди гостей на похоронах и старался говорить о покойном много и еще больше хорошего, хотя заступников за миллиардера хватало. Абрам незаметно засунул в саван часы из саквояжа, которые в неудобный момент заиграли музыкой, что хоронившим раввином было воспринято как сопровождение умершего в другую жизнь ангельской мелодией.

То, что он нашел в маковой головке, всегда было при нем. Откуда-то он получил знание, что эта маленькая штучка прилетела из глубин Вселенной и приземлилось в глазу какого-то Бекжана, сына которого Фельдман чувствовал и знал по имени. Абаз. И тот разговаривал с ним. Как бы сказал инженер, по квантовому тоннелю велся разговор.

«И как он не понимает, – думал Абрам Моисеевич, – что тоннели нужны только для тех, для кого существуют эти расстояния». Для них же с Абазом никаких дорог вообще не существовало. Они общались близко – казалось, что шепчут в ухо друг другу.

В ближний Шаббат к ним вновь явился американец, ел, пил и все глядел на сестру Рахили Нину глазами грустной обезьянки, так как понимал, что еврейку за не еврея не отдадут.

Напившись сливового коньяка, они мило разговаривали возле книжного шкафа с премудрыми книгами и вели всякие необязательные разговоры. Инженер мог выпить много, но никакого сравнения с Фельдманом не выдерживал.

– Ты любишь космос, – констатировал Абрам.

– Люблю, – ответил великий инженер.

– А я люблю свою жену. Как ты думаешь, что важнее?

– Жен любят многие, а любить космос – это то же самое, как любить ничто, пустоту, в которой есть все.

– И зачем тратить самое главное, что в тебе полыхает, на пустоту и на ничто? В ничто – только твои фантазии, а они, как сам знаешь ведут к Карлу Марксу – ну, может, к Марсу.

– Нам трудно понять друг друга, – признался космический революционер. – Вы, иудеи, не верите в реальность этого мира, потому не хотите строить космические корабли и стремиться познать непознанное! Можно любить жен своих, но вместе с этим любить и пространство, и то, что в нем сокрыто.

– Тише, тише! – улыбнулся Абрам. – Много кто из евреев космосом и пустотой занимался. Многие Нобеля за это получили. У тебя есть Нобель?.. Нет… И мои родители тоже космосом занимались, пока несмышлеными были. Тоже на Нобеля не заработали…

– Твои родители занимались космосом?

– Космонавтикой. Ведь Россия была законодателем в этой области. Я много знаю поучительных историй из этого закрытого мира.

Инженер выказал лицом крайнюю степень любопытства. Ему казалось, что он давно знает все исторические мелочи мировой астронавтики.

– Мало интересного, – кокетничал Фельдман. – Глупости одни… – Он налил инженеру виски, а себе плеснул в бокал красного «Шато Голан».

– Не пристало себе цену набивать! – обиделся инженер.

– Почему же нет? У меня есть информация, тебе она нужна – вот и цена высокая! Закон капитализма. Спрос рождает предложение!

– Сколько ты хочешь?

– У меня есть ровно сколько надо.

– Тогда что?

– Отложи свой полет на два года!

– Это просто невозможно! – засмеялся инженер. – И зачем тебе это?

– Ты даже не знаешь, когда твоя ракета будет готова. Точно не ранее, чем через два года! – Фельдман тоже улыбнулся. А потом сократил свою улыбку до минимума. – И чем ты рискуешь?

– О’кей, – согласился гость. – Если с этой минуты… То, пожалуй, не успею.

– Ты дал слово.

– Дал.

– Хорошо. Потому что… Хорошо, я расскажу тебе историю, которую в мире знают несколько человек. Если еще живы они… С чего начать?.. – Фельдман выпил вина, подумал несколько и начал: – В космос должен был лететь первым…

– …про Титова и Нелюбова я знаю…

– Не перебивай!

– Sorry…

– Первым был должен лететь Иван Иванов. Как символ СССР. Ивановы – наиболее встречающаяся фамилия в то время в СССР. И Иван тоже, впрочем как и в мире. В испаноязычном мире – Хуан, Йоаван, Янко, во Франции – Жан, у грузин – Вано, и так далее… Прекрасный парень был, кстати. Честный, трудяга, грезил космосом, понимая, что пятьдесят на пятьдесят может погибнуть. Член партии большевиков! Любил он свою профессию и страну беззаветно. И жену свою Нюрку любил до беспамятства. Как ты – Нинку. – Инженер на последних словах слегка хрюкнул, но ничего не сказал. – Так вот, готовился он к полету несколько лет, а Нюрка котлетки ему жарила да борщом кормила с мясом. Водочки иногда наливала, балтийскую селёдочку подавала. Но Иван меру знал… По дому все делала, так чтобы когда Иван радовал ее редкой побывкой, то и она радовала его порядком в доме… А потом ребеночка Иванову родила, правильного и послушного. Мальчишку… И остается до запуска, до мировой сенсации всего-то полгода, как в центр по управлению полетами на все компьютеры, кстати сворованные у вас, у США, приходят некие сигналы. Идут и идут. И через какое-то время всем стало понятно, что эти сигналы не радиопомехи, не какой-то там пульсар запускает ерунду, а что посланы они какой-то цивилизацией. Нашли огромное количество последовательностей. Неким разумом. Понятно, что все руководство страны всполошилось, Королев напрягся – в общем, все напряглись! Мы в космосе не одни – там разум правит! Ну, и все, что приходило, давали расшифровщикам. Те бились-бились – только лбы себе разбили. Не поддается расшифровке, и все тут. Вольфа Мессинга даже просили на расстоянии просканировать сигналы, но и у него не получилось расшифровать. Беда, да и только!.. Когда все уже вконец отчаялись, Королев плюнул на эту хрень, приказав считать эти сигналы несуществующими, мешающими процессу. В один из рабочих дней в Центр управления полетами пришел погостить старый теоретик космоплавания. У него был пожизненный верхний допуск, и старику показали сигналы, приходящие из космоса. Старик был евреем – и тут же определил:

– Это не шифровки… Это иврит!

– Что за иврит? – удивились все.

– Иврит – это иврит, – ответил старик. – Официальный язык Израиля.

– Как это?

– Очень просто. У нас русский – а у них иврит.

– И что, можно прочитать эти шифровки?

– Это не шифровки! – обозлился теоретик. – Это язык. Конечно можно прочитать!

Тотчас притащили ворох распечаток, и старик углубился в чтение… По прошествии трех суток он выдал короткую, на страницу, выжимку, из которой следовало, что космос населяют евреи. И не только ближний космос, но и планеты самых отдаленных галактик. Короче, евреи – во всей Вселенной… Звучало странно, но вызвали переводчиков с иврита, и те подтвердили подлинность написанного. Конечно, переводчиков выслали в Биробиджан с обещанием расстрелять, если что – хоть словечко.

– Если что? – уточнил инженер с ехидной улыбкой.

– Смейся, смейся! – продолжил Фельдман. – Корче, Политбюро СССР собралось на секретном заседании. Пригласили товарищей из ЦУПа. Начали разбираться, что да как и что с этим делать.

«–Нехорошо мы поступали, товарищи, с евреями! – высказался один из руководящих членов страны. – Если они нам помогли революцию сделать, то, значит, мировой космос – еврейско-пролетарский. И нам надо срочно принимать решение!

– Какое? – поинтересовался член Политбюро товарищ Ворошилов.

– Логически рассуждайте, товарищ, как вас там… А, это вы, Климент Ефремович?.. – Хрущев сделал вид, что сразу не узнал старика. – А логика в том, что мы теперь не можем запускать в космос русского парня. Или грузина, или украинца…

– От чего же, товарищ Хрущев? – удивился Ворошилов.

– А то, что там… – Хрущев указал пальцем в потолок. – А то, что там все евреи!

– А интернационализм?! – вскричал товарищ Куусинен.

– Похоже, его там нету! – высказался будущий Генсек СССР товарищ Брежнев. – Вот моя Галя похожа на еврейку!

– Пошлем Галю в космос! – согласился Хрущев, но тотчас осекся. – А что… А что, если нам послать в космос еврея? – Политбюро в полном составе засмеялось, и поскольку в нем были немолодые люди, то смех перешел в продолжительный кашель. – Иванова обучим этому, как его…

– …ивриту, – подсказал товарищ Суслов.

– Выучит, так сказать, голос Вселенной! – поддержал Генсек. – Приставим к нему священника ихнего…

– Раввина? – уточнил Куусинен.

– Вы, часом, не еврей, товарищ Куусинен?

– Я финн.

– Но много знаете для финна, согласимся. – Хрущев налил себе из графина в стакан воды из графина и, выдавив туда несколько капель из лежащего на блюдечке лимона, попил. – В общем, так: за полгода мальчика надо сделать евреем! И точка! Ботинком надо? – и сам засмеялся. – Ответственный, – товарищ Куусинен!

– Там, Никита Сергеевич, – замялся Отто Вильгельмович, – не по носу встречать будут! И не по лицу!

– По чему же тогда, по какому признаку?

– Там крайнюю плоть обрезают!

– Какую-такую крайнюю плоть?

Кто-то из Политбюро, из молодых, сказал, что у его внука был фимоз: головка члена не открывалась – кожа приросла, вот ее и удалили. Это и есть крайняя плоть.

Все руководители страны как один поморщились, представив такую экзекуцию на себе.

– Если надо – так надо, – горько вздохнул Никита Сергеевич. – Правда в трусы полезут?

– На слово не поверят всяко, – подал голос товарищ Пельше.

– Иванов офицер. Родина приказала – исполняй!

– На этом, – продолжил Никита Сергеевич, – заседание Политбюро заканчиваем. Считаю, что «за» проголосовали все. Ишь вы, заединщики!

Королев закручинился, но поехал исполнять. Состоялся тяжелый разговор с лейтенантом Ивановым, который вышел после беседы белый как сметана. Но, как и говорили: офицер – выполняй приказ! Следующим утром привезли из Московской Хоральной синагоги раввина, который тоже давал присягу – но не космосу, а КГБ, – коротко познакомили его с первым космонавтом и поставили задачу. Первые две недели, Иванов слушал лекции по Торе десять часов ежедневно. Парень отлично все запоминал, даже преисполнился некоего повышенного интереса к событиям Ветхого Завета. По три часа в сутки учил иврит, к которому оказался восприимчив. Через три месяца он уже прилично говорил на языке евреев, а на четвертый прошел гиюр, где ему сделали обрезание, осуществив тем самым союз со Всевышним. Потом отпустили на побывку домой… Нюрка в два часа ночи избила обрезанного мужа щеткой для волос до крови и вопила так, будто у нее из сберкассы все деньги украли… Они дошла до парткома и орала благим матом, что нигде не записано превращать русского пролетария в еврея, а тем более, – она взрыднула, – отрезать от него по живому. Фашисты!

Ей пожелали быть сдержанней и советовали подать на развод добровольно, обещая выдать в Москве трехкомнатную квартиры и подыскать русского мужа-офицера, который усыновит ее сыночка… На кой жид сдался!

– А Иван-то кто? – ахнула Нюрка. – Уж чисто русский: нос картошкой, вон веснушки!.. – голосила. Да разве с партией поспоришь?.. Ей велели не совать носа к Илье до полета. А она спросила, кто такой этот Илья. А они ответили, что Иван теперь Илья, ветхозаветное имя.

Всю следующую неделю Нюрка пила самогон. Ей присылали родичи из деревни, от старухи Нелюдимовой, мастерицы русского самогоноварения. Все лечил «Горыныч» – от раночки сердечной, до похмелья водочного. И настолько Нюрка пропиталась волшебной жидкостью, что, прикуривая папиросу от спички, сама прикурилась, да так, что вспыхнула олимпийским факелом… Хоронили в закрытом гробу. Ивану, то бишь Илье, конечно, не сказали о самогонной драме – продолжали натаскивать по теме. Раввин на шестой месяц учуял в Илье нечто большее, чем еврея: человека просветленного, задающего вопросы, зрящие в самый корень иудаизма, на которые и сам раввин отвечал, прежде покопавшись в книгах мудрецов.

– Готов! – отрапортовал еврейский священник. – Полностью!

Ученые тем временем разработали специальный скафандр, чтобы в него можно было влезть со всеми еврейскими причиндалами. Даже вопрос с тфилином решили, так как в натуральную величину получалась огромная голова, непропорциональная телу. Сделали маленький тфилинчик, типа детский… Королев доложил в Политбюро, что задание партии выполнено и посол сионизма готов лететь на встречу с еврейской Вселенной.

– Бог в помощь! – благословил Никита Сергеевич.

И уже старт был назначен, и ракета в ангаре потела от нетерпения, как вдруг на экранах компьютера появилась веселая рожица, прообраз мальчишки из будущего детского киножурнала «Ералаш», Борьки Грачевского, которая сказала на иврите, что вся эта история с евреями, населяющими космос, выдумана израильскими студентами-первокурсниками, так как Вселенная виртуальна, и не стоит тратить время, отыскивая в пустоте то, чего нет.

Говорят, что Хрущ чуть было войну не объявил Израилю, но его убедили, что против мальчишек ядерной бомбой… Как-то не солидно. Своих долбоебов надо наказать по всей строгости заповедей… Фу, закона!

Фельдман сделал большой глоток вина и покашляв, прочистил горло:

– Дальше ты сам знаешь…

– Глупость какая! – высказал свое мнение инженер. – Я вначале уже понял, чем кончится…

– Что ты понял? Это не конец истории! По сути, это начало драматической жизненной коллизии.

– Что же там такого драматического случилось? – вяло поинтересовался будущий путешественник на Марс, но вискаря в бокал плеснул.

– А дальше всё вернулось на свои места, советский космонавт слетал, а Хрущев его целовал напоказ всему миру. Мол, вот он наш простой русский парень, не жид какой-то. Вот, кто облетел вокруг Земли и не нашел там евреев. Собственно говоря, он там ничего не нашел!.. – Абрам тяжело вздохнул. – Драма начинается после полета Ивана Иванова, теперь уже рава Ильи… Бывшего российского и одновременно еврейского космонавта отчисляют из отряда, дают ему двести рублей отступных и предлагают проехать в Биробиджан, вслед за переводчиками… Но Илья не едет, он погружен в изучение Торы, в бесконечную молитву Господу нашему. Носит на улицах Москвы талит катан, еврейскую одежду, отрастил пейсы, которые подвивал папильотками. Дети на улице дразнили его, иногда даже мусор из ведра скидывали на него из окон. На работу при таком виде не устроишься, даже раввин смотрел на молодого человека с состраданием. Ну и конечно из партии выгнали, поставив в паспорт пятым пунктом, в графе национальность – еврей. Мучился наш Илья, мучился – да и подал в израильское посольство на репатриантство, где вскоре получил въездную визу и, поплакав перед отъездом над Нюркиной могилой, отбыл на Землю обетованную. Через Стокгольм. Ему не дали даже попрощаться с сыном, так как бабка с дедом во всем винили «пейсатого». Это как принято. Особо в смерти дочери… «Если в кране нет воды – значит, выпили жиды. Евреи, евреи, кругом одни евреи». Так вот и оказался наш Иван Иванов, Илья, в Израиле, где быстро прижился и преуспел… Там всюду были евреи и вода шла из крана, несмотря на близость пустыни. Вот так, дорогой мой! Вот так бывает…

– Не верится мне что-то в ваши еврейские побасенки! – шумно втянул в себя воздух ракетчик. – Морали много. Жалеете себя слишком.

– А знаешь, кто был этим космонавтом Иваном Ивановым, русским парнем, прошедшим все тяготы антисемитизма?

– Откуда? – развел руками инженер.

– «Илья» на иврите – Эли. А фамилию Илья взял раввинскую, вернее жены московского раввина, учившего его. А фамилия та была… – интриговал Абрам, – Вольперт. И звали его вместе с ее фамилией Эли Вольперт.

Трудно описать происходящее с лицом инженера. От полного недоверия – до осознания возможности такой невозможной истории. Он плеснул себе полстакана виски и выпил.

– No, fucking story!

Абрам похлопал себя по карманам пиджака и достал из левого нагрудного кармана медную бляху, на которой был выдавлен логотип, из Газодинамической лаборатории двадцатых годов двадцатого столетия. Под логотипом стояло имя – «Эли Вольперт, первый космонавт СССР». Фельдман протянул бляху американцу.

Инженер взял в руку раритет, медь, покрытую патиной, и долго всматривался в него, будто заглядывал в историю.

– Это… Это очень круто. Даже если фейк.

– Подарок, – улыбнулся Абрам.

– Я подарю тебе пятидесятимиллионный особняк в Антибах!

– Я же сказал, что все, что мне нужно, у меня уже есть! А сколько бы денег у тебя ни было, сколько бы ты ни построил ракет и автомобилей – это всего лишь половина тебя… Но я могу тебя наполнить… Я сделаю так, чтобы Нина стала твоей женой…

14.

Протасов и Эли направились в пустынный парк, где август властвовал над вековыми деревьями, а солнце начало первое прощание с их кронами, слегка поредевшими перед наступлением осени.

– Так что там с линейкой? – уточнил русский.

– А что с ней?

– Вы мне сказали, что у линейки два конца.

– А разве не так?

– В ваших словах угадывался подтекст.

– Мало кто нынче знает значение слова «подтекст».

– Я знаю…

– На другом конце линейки нет ничего. Только ее окончание, положим пятнадцать сантиметров.

– Перед ее началом тоже ничего, кроме нуля!

Эли посмотрел в глаза Протасову. Глаза старика были с красной излучиной снизу и малопрозрачные. Он очень старый, подумал Протасов. Старше моего отца.

– Можем ли мы, – поинтересовался Эли, – сравнить линейку с нашими жизнями? Здесь, на ноле, начало, а на пятнашке конец?

– Было бы справедливо.

– А ваша жена сейчас с кем?

Протасов почувствовал некую враждебность к старику:

– Она со своим мужем.

– Она вам изменяет?

– Нет, я в ее жизни… Скорее она в той жизни не знает обо мне ничего.

– В какой жизни?

– Честно говоря, я еле сдерживаюсь, чтобы не натянуть ваш нос на вашу жопу. У вас, у евреев, есть удивительная способность раздражать!

– Натянуть… Это вы так с Умеем сделали…

– Откуда вы знаете?

Эли щелкнул тонкими старческими пальцами, почти голубыми от истончившейся кожи, и охранник принес ему смартфон. Старик потыкал толстым ногтем в экран и показал видео, на котором Протасов увязывал киргизского авторитета в непристойную фигуру. Затем нажал кнопку «стоп»:

– Знаете, что было дальше?

– Не интересовался.

– А я вам скажу. После того как вы, так сказать, связали бандита, проститутки и официанты вовсе не бросились рвать его на части, что было бы логично – впрочем, они даже не думали сбегать из клуба в страхе за свою жизнь, а рванули прямиком за стол и принялись жрать и пить в два горла как животные. Они блевали, а потом опять жрали горстями черную икру, в которой утопили их подругу. Слушайте, да они даже не вытащили стриптизершу из чаши, а объедали икру вокруг ее головы, запивая царскую еду с человечиной водкой…

– Шок, – пояснил Протасов. – Я много подобного видел на войне. Офицеры, с чувством совести и понятием о чести, чудом избежавшие смерти, порой творили самые чудовищные поступки. Я помню одного, у него дома росли две девочки от прекрасной жены. Так вот, он зверски изнасиловал четырнадцатилетнюю девчонку, зарезал ее после, ткнув ножом с десяток раз, доказывая себе, что он выжил, что выбрался живым из напалма, из ада. Ржал от счастья как конь… А через полчаса его нашли повесившимся на шлагбауме… Человеческое порой выходит из нас. Бывает, надолго, иногда – на мгновение…

– Порой человеческое покидает единовременно миллионы людей. Покидает целые сообщества, цивилизованные страны. Они тоже хотят удостовериться, что живы. Это называется фашизм. Я много знаю о фашизме.

– Я тоже.

– Вы же не озверели до такой степени.

– Просто повезло. Когда всюду хаос, тебя может вынести к чистому берегу. Моя жена, моя Ольга – вот мой чистый берег…

– Хаос не всегда выносит туда, куда хочется.

– Согласен, я это недавно понял.

– Тогда нужно снова войти в хаос… – Эли еще раз щёлкнул пальцами, и охранник принес хьюмидор, из которого Вольперт достал сигару, отрезал секатором ее кончик, облизнул и прикурил от специальной зажигалки «Davidoff». – «Ромео и Джульетта», кубинские! Не возражаете, я здесь подымлю?

– Вы уже это делаете.

– Простая вежливость… Входите в хаос без страха. Вы не озвереете. Вас вынесет туда, куда вам надо!

– И почему мне вам верить?

– Вы знаете, я тоже русский, – произнес старик на чистейшем русском языке, мгновенно перейдя с английского, да еще и с московским выговором. – Конечно, по крови…

Протасов много десятков лет ничему не удивлялся.

– Давно эмигрировали?

– Давно. – Эли достал из кармана пиджака две бумажки. Одна была его метрикой, другая – фотография, сделанная в московском саду «Эрмитаж». Он был сфотографирован со своей семьей. Они стояли спиной к недостроенному театру, у красной кирпичной кладки – он рядом с женой Нюркой. А между ними пацан, их сын. Все улыбаются и держатся за руки… А в метрике почерком работника ЗАГСа начертано чернильным пером: «Иван Иванович Иванов, 1932 года рождения, Михайловская область». – И я был когда-то в СССР, как и вы, офицером. Сколько вам лет?

– Так просто не скажу, – задумался Протасов. – По прямой если, по линейке, лет сорок пять – пятьдесят… А по другой – я старше вас.

– Знаете, что произошло после того, как официанты и проститутки забили свои желудки деликатесами до «больше не могу»?

– Я же говорил: меня трудно удивить.

– Когда человек насыщается, ему требуется интертеймент, развлечение. Стриптизерки и официанты некоторое время оголтело совокуплялись, а когда надоело, то их глаза наконец отыскали Умея. К этому моменту неустрашимый садист растерял уверенность в себе, так как пущенные себе под нос собственные испражнения не прибавляют человеку гордости. Каламбур, но суть ясна… Обслуживающий персонал подвесил его нечистое тело на веревку, а потом на крюк от люстры, подняли над полом, разрезали на бандите одежду, оставив его голым и по-прежнему скрученным, а затем каждый взял по вилке и воткнул ее в мерзавца. Надо сказать, что Умей не орал, не просил о помощи, просто охал, принимая очередной удар. Когда он через час умер, в него было всажено около сотни вилок – они торчали из глазниц, их ушей, из причинного места. На биеннале современного искусства композиция со столовыми приборами могла бы занять достойное место… Линейка Умея закончилась на пятнашке. Пан Каминский, вернее его тело никого не заинтересовало. На следующее утро, проснувшись в своих кроватях, участники массового убийства и насилия ничегошеньки не помнили. Они продолжили жить как ни в чем не бывало. Устроились работать по разным городам и клубам… Это тоже степень внезапного людоедства у обычных людей, которые чудом избежали смерти. Ваш офицер убил себя, а мозги те, у кого эмпатия на нуле, просто стерли ненужные файлы. Да, линейка Умея закончилась, если вы не найдете его на другой линейке… А что главное… главное – умение вовремя соскочить на другую.

– Разве этим можно управлять?

– Думаю, да. Не всем, но небольшому числу людей… Хотя не все, кто владеет этим умением, поделятся с кем-то.

– Вы умеете? – спросил Протасов.

– Нет, – ответил миллиардер, выпуская в небо поток сигарного дыма. – Я верю, что так может быть, физики верят, древние религии и фантасты… Нет, я не умею. Но мне необходимо. А вы пытайтесь… И храните своего коня. Он смертный, как и все живое…

Протасов резко поднялся, козырнул Вольперту, тот ответил тем же, приложив пальцы к кипе.

– Прощайте, земляк!

– И вам не хворать, соотечественник.

И опять он летел сквозь ночь на своем коньке, взяв для него в дорогу сладкую морковь. Он не ворвался в дверь дома, как накануне. Заглянул в окно, увидел ее спящей, разметавшую волосы по подушке, раскинувшую руки по сторонам кровати. Так спит женщина, которая знает, что постель сегодняшней ночью принадлежат только ей.

Он вошел, не снимая одежды, подсел, все еще опасаясь, что не его захочет увидеть она, склонился над ее лицом медленно, чуть заметно тронул мочку уха языком…

– Ты… – прошептала она. И когда губы Ольги открылись и хлынуло ее особенное только для него, ему, он задрожал всем телом, потерял способность думать и ушел целиком к ней, в ее мир, безвозвратно тонущий в божественной амброзии.

А к середине следующего дня он встречал приехавших погостить к нему представителей якудзы. Вместе с делегацией прибыл и старик с татуировкой в виде кусающей за кадык змейкой.

Гости побыли коротко. Попробовали местную кухню и, заулыбавшись, отказались от саке, предпочтя водку с красным перцем. Из глаз текли слезы – а они пили и хохотали друг над другом как дети.

Сидя в бане, мультипликационные персонажи хлестали друг друга вениками по разноцветным телам, орали как самураи, а старик, как бы между прочим, сказал Протасову, что через три месяц в Кора-Болта прибудут несколько сот километров железнодорожного полотна, специалисты-консультанты по железнодорожному делу и много чего другого.

– Я же вам еще не перевел деньги! Мы даже не договорились! – удивился Протасов, утирая с раскрасневшегося лица пот. – И контракта нет… Все очень неожиданно…

– Деньги переведете как получится, – успокоил старый якудза. – Мы вам верим. Мы даже для вас разработали новый локомотив. Он понесётся по киргизским степям со скоростью четыреста километров в час. Всего-то полчаса до Бишкека, – старик погладил змейку на шее. – Мы любим безумные проекты, назначения которых не понимаем. Но мы верим, что кто-то понимает, зачем ему скоростной поезд на двухсоткилометровом участке. Тем более за миллиард долларов.

На следующее утро она сказала ему, что беременна.

Он отвернулся от нее к окну, чтобы она не видела его слез. Потом он два часа носил ее на руках по их маленькому дому, а она предупреждала его, что ребенок, особенно мальчик, отнимет у него ее любовь на долгое время, что он будет страдать от горя, на что он отвечал, что любовь к сыну даст ему продержаться какое-то время, пережидая потерю большей части жениной любви. Она говорила, что будет стараться, но готовить и стирать будет сначала Саше, такое у их сына будет имя, все самые сладкие поцелуи сначала ему, содержимое его памперса или горшка будет для нее дороже, чем его скоростная дорога, она будет зацеловывать Шунечкину розовую попку, и только после ухода за мальчиком, отдав ему все свое тепло и счастье, у нее, быть может, найдется минутка для него, для Протасова, и в ту минуту – долгожданную, минуту, которая дороже всего золота мира, – младенец обязательно закричит призывно, украв его время безвозвратно…

Врач после осмотра сказала им, что это обычная задержка.

Ночью он улетел на медовую плантацию.

Абаз хоть и не любил ангела с причиндалами, но вынужден был его подкармливать, чтобы тот хотя бы меньше матерился.

– В плен, мать твою, он меня взял! Женилка еще не выросла! – вопил пленник.

– Рот закрой! – велел Абаз.

– Ладно, ладно…

Молодой человек выпекал лепешки и треть отдавал безобразнику. Двое других ангелов-младенчиков сопровождали жизнь Абаза. Они навеки были глупы, считались не совсем людьми, а чуть расширенными функциями. Они чувствовали тепло и холод, испытывали почему-то чувство обиды и были всегда радостными. Это то же самое, что радоваться, живя в тюрьме. Ведь ангелам не предназначено жить в земной атмосфере, им некомфортно донельзя. Большинство ангелов глупы и не представляют опасности. Но есть аномалии, которые вдруг осознают себя личностями. Вот эти могут все… Слуги дьявола – так называл их Абаз…

Он по-прежнему пел песни и играл комузе, с нежностью глядя на свою козочку с розовыми губами. Она заметно округлилась телом, и Абаз, уменьшив ее рацион, отпускал животное гулять, удлинив привязь втрое.

Однажды ночью он, как всегда, любовался звездами, совсем ни о чем не думал, оставив мозги свободными от трудов. Неожиданно он уловил голос, как будто кто-то говорил у него в затылке. Голос интересовался, все ли у него хорошо, как процветает медовое дело и не обижает ли его дядя Арык.

– А вы кто?

– Я Абрам, – представился голос. – Абрам Фельдман.

– И что вам нужно? Откуда вы знаете про моего дядю?

– Мне от вас ровном счетом ничего не нужно! Знаете, иногда хочется взять телефон и позвонить по какому-нибудь по случайному номеру. А вдруг на той стороне найдется кто-то, кто захочет с тобой поговорить.

– Вам грустно?

– Совсем нет. У меня прекрасная любимая жена, дети, достаток…

– Что же вам нужно от неизвестного? – удивился Абаз.

– Может быть, – ответил Абрам, – мне хочется поделиться своей радостью и знаниями…

Абазу пришлось немного напрячься, чтобы растормошить мозги. Он поморщил лоб.

– А, – понял молодой человек. – Вы тот состоявшийся человек, который долгое время жил только половиной жизни?

– Да, это я… Наверное, можно так сказать… В самую десятку…

– А потом женились на девушке, которую сами себе вообразили?

– Пусть будет так… Хотя и здесь вы абсолютно правы…

– Теперь вы целый человек, и я понимаю, почему вы хотите делиться своей радостью.

– А я понимаю, вы совсем молодой человек?

– Откуда вести отсчет… Правда, я никогда не буду целым. Я осколок…

– Вот мы почти и познакомились.

– И вы Абрам… Вы тот, кто нашел в маковой головке Вселенную, как вам показалось?

– Я называю это Всем. Я нашел Все.

– Вы человек с пафосом.

– Возможно. У меня теологическая степень.

– Да, вы с большим пафосом. Я хочу вам сказать, что вы нашли простой метеорит, прилетевший из очень далекого места. Этот кусочек выбил глаз у моего отца. Я назвал его Вселенной, так как он, пожалуй, самый старинный сплав, который, пролетев огромное расстояние, наблюдал самые разные катаклизмы.

– Вы хотите меня уверить, что я держу в руке что-то…

– Вы держите в руке миллиард долларов. Сейчас, я думаю, цена возросла. Не храните – скорее продайте. В общем, вам повезло, и вы действительно делитесь радостью. Как по телефону, незнакомцу. Спасибо вам за это.

Абрам был смущен. Еще некоторое время назад он ощущал себя на этой планете почти праведником, владеющим чуть ли не краеугольным камнем, подарившим ему целостность мужского начала. Особенно после похорон Эли Вольперта. А сейчас у него оказалась не Вселенная в руке, а железка, хоть и стоимостью миллиард.

– Извините, что я вас потревожил, – проговорил Абрам. В его голосе и голове звучал Малер в исполнении Берстайна.

– Теперь вы делитесь не радостью, а грустью. Вспомните свою жену Рахиль – и солнце вновь взойдет над вашей головой. И не будьте пафосным, особенно высокомерным. От праведника до Мессии один шаг. А от Мессии до сумасшедшего путь еще короче. И тогда вам конец!.. Кстати, к вам вечером в окошко постучится милое создание с крылышками, ничему не удивляйтесь. Вы сами решите, сколько стоит ваша полноценность и насколько ценно то, что умершая сто лет назад женщина вдруг ожила и стала вашей женой. Не трогайте больше метеорит. Вы от него все получили… Если же хотите миллиард…

– Человек богат тогда, когда ему всего хватает! – так же грустно произнес Фельдман банальную истину. – Мне хватает.

– Вот и хорошо. – согласился Абаз. – Я вешаю трубку… Он прилетит…

– Кто?

– Не «кто», а что.

– Всего доброго.

Связь прервалась, и Фельдман, грустно улыбаясь, сымитировал голосом короткие гудки.

Следующим вечером, около пяти, под лучами падающего солнца Абаза навестил Протасов, который получил исключительную информацию, угрожающую жизни молодого человека.

– У тебя все нормально?

– Все хорошо…

– О’кей.

– Не обязательно было приходить для любезностей – мог спросить просто по телефону…

– Посмотри туда! – Протасов указал рукой на мирно пасущуюся козочку Айгуль из из-под хвостика которой свисали младенческие ручки и головка со светлыми волосиками.

Абаз схватился за цепь и притянул к себе безобразного ангела. Тот сопротивлялся, призывая Бога в свидетели, что это не его х… рук дело, что это сам Абаз впал с соблазн! За что и получил от Абаза подзатыльник. Затем второй.

– Мерзкое существо!

Казалось, молодого человека абсолютно не взволновало происходящее –впрочем, так оно и было. Он направился к козочке и, поглаживая ее нежно, вытащил ребенка на свет. Как и положено, новорождённый заголосил и пустил в небо янтарную струю. Как только его поднесли к вымени матери, младенец тотчас присосался и в ту же секунду заснул.

Сегодня Протасов удивился: он увидел, как коза рожает человеческого ребенка, и познакомился с маленьким злобным ангелом с конским членом… Это совсем другая линейка, не с пятнашкой на конце, а скорее со знаком вопроса.

– Ну вот что с ним делать? – вопрошал Абаз. – Ну ведь мерзкая же тварь!

– Не о нем думай! – предупредил Протасов. – Мои люди видели, что произошло. Вряд ли они и люди Умея войдут в твое положение. Разорвут на куски. Здесь не объяснишь: мол, это не твоих рук дело, это ангел бракованный постарался. Порвут… Надо валить. Возьмем ребенка и улетим отсюда к черту.

– И все равно, ты сильно заступаешь правой ногой! – нудил Абаз. – Это надо срочно отрегулировать.

Протасов давно устал от философии: то линейки Вольперта, то Абаз со своими странными высказываниями. Солдату столько в голове не нужно.

– Не важно, куда я зашагиваю! – злился Протасов. – Отсюда надо срочно валить! Я же говорю, что сейчас тебя в оптический прицел наблюдают, как мои люди, так и Умея.

– Надо собрать вещи, – сказал Абаз.

– Вот ведь правду говорили про тебя, что идиот!

– Ладно, – согласился Абаз.

Протасов свистнул – и через некоторое время его Конек прискакал. Бока его раздувались, он оглядывался на степь, по которой бежали вооруженные люди, бородатые старикипасечники, с трудом переставляющие ноги, дядя Арык с ножом и обезумевшими глазами.

– Смотри! – Протасов посмотрел в степь.

– Почему мы не летим?

– Ждем последнего луча солнца.

Они сели на Конька, и когда казалось, что через мгновение их тела растерзают на куски, когда от бегущих их отделяла какая-то сотня метров, солнце окончательно завалилось за горизонт, и они смогли взлететь. Первую минуту полета их сопровождали автоматные очереди, даже стингер чуть не угодил в их честную компанию, а дяде Арыку удалось схватить племянника за ногу, получив на память старый кед. Но и в лоб он взамен получил пяткой.

Они летели в ночи – двое взрослых, один младенец и блеющая от ужаса коза Айгуль. Хотя это не все, кто летел в сторону Кара-Болта. Их сопровождали двое юных ангелочков, весело воркующих между собой, и злобный ангел, изо всех сил машущий крыльями, изливающийся струями пота, так как нес на ноге тяжелую рабскую цепь с амбарным замком. Да и его преступное орудие не облегчало страданий падшего летуна.

– Пиздец, как тяжело лететь! – возмущался узник плоти.

Врач после осмотра сказала им, что это обычная здоровая беременность:

– Пять недель.

– А пол? – Протасов сиял, как будто проглотил бенгальский огонь.

– Не спешите, мой дорогой! – покачала головой врач. – Рано пока…

– Шунечка, – прошептала мужу Ольга.

– Видите, ваша жена и так все знает…

Он подарил врачихе самородок золота, на который она впоследствии откроет свою небольшую частную клинику и будет работать на себя.

На следующий день Протасов вновь встретился с гинекологом, в кафе, и еще раз поблагодарил её, что смогла войти в их положение.

– Не люблю врать, – призналась она.

– Но любите золото.

– Кстати, у нее не может быть детей. Генетическая аномалия. Отсутствуют оба яичника… Что там Вольперт рассказывал про ветхозаветную Сару, у которой отсутствовали половые органы?

Желающей всеми своим клеточками забеременеть женщине только скажи, что она беременна – и она тотчас таковой станет. У Ольги потихоньку рос животик, пока Протасов вместе с якудзой строил железную дорогу. Вечерами они представляли, кем вырастет их мальчик, а Протасов обещал ей лучший в мире дом, где для их ребенка будут созданы все условия.

Еще какое-то время, когда они ложились спать и она приоткрывала рот, он ощущал ее молекулы, предназначенные только ему, а концу первого триместра все закончилось. Она все чаще смотрела внутрь себя, а он видел только ее. В его душе все переворачивалось тайфуном, но он понимал, что с каждым днем ее отстранения любит ее истовее, чем когда-либо в их совместной жизни.

Он старался изматывать себя физически. Сам рыл траншеи для дороги, таскал шпалы и клал рельсы – и все взывал к старику Вольперту, иногда со злостью повторяя, что он вошел в хаос, что не нашел другой линейки, что Иван Иванов, старый еврей – мистификатор и лгун! И пусть шакалы мочатся на его могилу!

А потом его позвали на встречу в Кшиштоф, на переговоры по медовому делу, а Умей ему ничего не сказал, но так или иначе информация дошла до Протасова в виде официального приглашения.

В Кшиштофе, за день официоза, он был на тайной встрече, где присутствовали Президент Польши, самый богатый инженер мира и Эли Вольперт – самый богатый человек Израиля… На эту встречу Протасов пришел с большой коробкой, немного посидел, прислушиваясь к версии, как могут развиваться события завтра, выпил виски, а потом поднялся, подошел к окну, открыл его и выпустил из большой коробки тысячи пчелиных семей, которые в одно мгновение унеслись в пустынные поля и полумертвые сады…

– Я думаю, – подытожил он, – проблема решена.

Тем не менее все собрались назавтра у аристократа пана Каминского в клубе, чтобы понаблюдать за представлением, которое, как и ожидали, оказалось насыщенным, с красочными видео, впечатляющими инсталляциями и живой пчелиной маткой, а Якуб Новак еле сдерживался, чтобы не расхохотаться… Всеобщая секретность, Моссад, ультиматум… Поляк всегда относился к театру с интересом, любил искусство и веселые хепенинги.

Через неделю Протасов убил Умея. Сам. Когда бандит лежал в клубе мертвого Каминского, связанный Протасовым нос к жопе, Олег, показывая на свой изувеченный череп, ткнул пальцем в одну из вмятин.

– Это ты стрелял в меня из рогатки много лет назад, – прошептал он в ухо Умею. – Это ты убил первого мужа Ольги железным шариком. Я обещал ей убить тебя из мести! Что скажешь, Умейка? Я тебя сейчас убью – и все твои активы будут моими. Я стану самым опасным человеком Востока и Азии… Вот такой финал твоей истории.

В глазах Умея не было чувства страха, но они уже и не пылали огнем ненависти. Он был похож на Берию перед расстрелом. Говорят, нарком свой приговор воспринял довольно буднично… Умею было все понятно, и он терпеливо ждал конца… Протасов достал из-за спины «стечкина» и разрядил всю обойму в голову своего партнёра.

А потом он случайно ворвался в их с Сашей дом.

Они летели по ночному небу, когда голова Конька неожиданно свернулась набок, а поджатые ноги вдруг безвольно обвисли. Он пустил из-под небес струю мочи, и вся честная компания с ускорением рухнула из-под облаков. Только ангелы продолжали лететь и щебетать радостно. Абаз успел схватить цепь, прикрепленную к ноге гаденыша.

– Что ты делаешь?! – возопил ангел.

– Сейчас разобью тебя оземь.

– Тебе предназначено быть добрым!

– Я не функция. Все трансформируется.

– Нам всем пиздец! – вопил неправильный ангел, стараясь выбить из рук Абаза рабскую цепь. – Пиздец – но какой!

Протасов пытался привести конька в чувство, что-то шептал ему в уши, бил по щекам, но Конек только с ужасом таращил глаза, вращая ими в орбитах.

Смешливые ангелочки перед самым столкновением с землей нежно подхватили новорожденного ребеночка и уложили на мягкую землю.

Все остальное грохнулось о землю.

В него выстрелили из гранатомета. Обескураженный, Протасов видел словно в замедленной съемке, как снаряд вошел ему в грудь, круша ребра и внутренние органы. Сердце, его желудочки, рваные артерии и вены, похожие на красно-голубых земляных червей, ошметками вылетели под разными углами и заляпали кровавой плотью лица куда-то несущихся солдат, скрыв их безумные оскалы.

Все пространство вокруг выло и грохотало как в эпицентре Апокалипсиса. Где-то кричали «ура», но коротко и неуверенными голосами.

Поле, на котором убили Протасова, было истерзано снарядами, нашпиговано железом, но вряд ли из этого посева что-то вырастет. Последнее, что увидел Протасов, это старуха Ипритова, которая сидела на пенечке, глядя своими косенькими глазками на его нутрянку, и показывала ему пальцами знак victory, приговаривая «Peace to Japanese girls!».

В уже разорванное тело Протасова влетело еще несколько зарядов картечи, отчего мягкие ткани с косточками, похожие на мясной набор для супа, печеночка для жарки, почечки для шашлыка, – все это взлетело аж метров на двадцать, а потом попадало на разлапистые ветки большой ели, как-то выжившей на этом поле смерти. Мясные наборы разложились на ее ветках, будто в продовольственном ряду супермаркета.

Он был физически убит, но еще некоторое время существовал метафизически. Его душа словно перемещалась в пространстве, глядя на происходящее. Она заглянула в окно пятиэтажки, где в телевизоре лысый, откормленный словно словно ведущий YouTube канала по фамилии Пардон, или псевдоним у него такой идиотский, почти «гондон», визжал, что всех этих сук и уебанов богоносных надо убивать любыми способами. Бляди должны сдохнуть в собственном говне! Еще он сказал, что радостная новость пришла к ним только что. На западной части фронта случились перемены – был уничтожен Герой России! Целый Герой России. «Зачем же ты, дедушка, полез в чужой дом? – изгалялся лоснящийся благополучием Пардон. – Чего тебе не сиделось в доме для престарелых! Киселек бы пил из блевотины… – он чмокнул губами. – Странно, что убитый по погонам капитан – видать, генерала переодели. – И заорал: – А Звезду его засосало в коровью пизду! …А теперь короткая реклама: чтобы стать богатым, я научился делать персики в сахарной пудре! И теперь они – во всех кондитерских отделах гастрономов».

А потом душа Протасова стала свидетелем пуска грязных ракет, которые унесли пятьсот тысяч жизней и уничтожили всех пчел на Земле. Затем тридцать две страны ответили на такое страшное варварство несколькими комплексными залпами, разметав в пыль полстраны завоевателей, а те, типа, мы даже мертвые не сдаемся, запустили проект «Мертвая рука». Мало что взлетело, но ответ получился болезненным, стерев Нью-Йорк и кусок штата Коннектикут…

А потом Протасов очнулся в некоем пространстве, которое, казалось, вибрировало, отчего картинка этого пространства каждое мгновение перемешивалась, будто обновляясь неожиданными для Протасова цветами, и казалась мистической. Только истошные крики, которых капитан не слышал даже во время боев, грозили через мгновение взорвать перепонки его ушей. Тысячи, если не десятки тысяч голосов выли в каком-то чудовищном вселенском хоре, выражая чистый стопроцентный ужас.

Он огляделся, стараясь всмотреться в вибрации, которые напоминали ему комнату, а вернее – камеру с решеткой как будто из жидкого металла. Он попытался схватиться за стальные прутья и подняться, но металл, как и казалось, потек в разные стороны, и Протасов, с трудом поднявшись на карачки, завалился на бок и потерял сознание.

Очнувшись, он понял, что зрение приспосабливается к картинке, и разглядел за решеткой стол, за которым сидел человек во всем белом, но заляпанном кровью и ошметками человеческих мозгов, ростом этак метра три, с икрами, будто высеченными из мрамора самим Микеланджело. У великана была огромная кудрявая голова, а кудрявая же борода соответствовала мощному носу с бычьими ноздрями.

Пространство по-прежнему наполняли адские крики. Протасов хоть и пытался звать гиганта, но голос его казался комариным писком в хоре ужаса сотен тысяч. Он продолжал кричать от собственного ужаса, пока вдруг все разом не стихло. Спустя мгновение через решетку на него глядело лицо, вырубленное Микеланджело.

– Чего орешь? – поинтересовался гигант.

– Все орут.

– Не все. Я вот не ору.

– Но ты трясёшься, будто помехи в телевизоре. И все вокруг плывет…

– Да?.. А ты кем меня видишь?

– Очень высоким человеком. Великаном.

– Но я совсем не человек и не великан. Просто в системе твоих возможностей по-другому ты видеть не можешь.

– А что в твоих возможностях?

– Ты не поймешь.

– Объясни.

– Что объяснять! – разозлился гигант. – Нельзя воткнуть во флешку в один килобайт десять терабайтов! Это ты понимаешь?

– Это – да.

– Если у тебя IQ один, а меня триллион в двухсот пятидесяти шестой степени – можешь ли ты понять меня?

– Скорее нет, чем да, – согласился Протасов.

– Не можешь! – злился античный персонаж. – Безо всяких там высокомерных «скорее»! Ишь ты, кариес… Меня почти бесконечность учили общаться на таком мультимикроинтеллектуальном уровне, на котором находишься ты! Это так же, как если бы тебе пришлось общаться с инфузорией!

– Зачем же ты общаешься со мной?

– Затем, чтобы решить, что с тобой делать. В твоей системе измерений.

– Ад или рай?

– Вот эти словечки придурковатые и их смыслы вы сами придумали, предки ваши, театральные режиссеры, или постановщики? И живёте так по измышлениям своим, и умираете так же.

– А что люди орут у вас, будто их жарят на сковородах?

– Забыл – ты же адвентист седьмого дня. У вас там ад, но, типа, не совсем. Типа, можно потом соскочить. Как у евреев… А орут, потому что во что они верили, то с ними и происходит здесь.

– Где?

– По-твоему – в аду. Хочешь экскурсию?

Неожиданно пространство вернулось в четкость изображения – и перед Протасовым предстал бесконечный конвейер пыток и мучений. Мириады людей безголосо кричали от боли. Протасов тоже безмолвно кричал. Он увидел того, кто причинил ему и миллиардам других мучительную смерть. Царь погибшей страны стоял голым кособоким и ничтожным стариком в допотопной мясорубке и плакал крестиками и ноликами. Увеличенный в пять раз царский оппозиционер принялся крутить ручку мясорубки что было сил. Богом избранный выходил с другой стороны мясными струями, при этом голова его сознания не теряла, но принимала от боли сизый цвет сливы. Персонаж, похожий на попугая, но с мощными человеческими руками, сзади всаживал в спину оппозиционеру топор. Раз за разом. Шмяк, шмяк! Кровь, кровь!.. А когда и царская голова ушла под ножи, оппозиционер принялся крутить ручку мясорубки в обратную сторону – и сначала появилась голова царяирода, а затем и все его тело. Как будто кинопленку прокрутили с конца в начало. Хотя попугай-монстр не прекращал все это время охаживать по спине оппозиционера и эффекта обратной прокрутки не было…

Так же неожиданно, как и проявилось, пространство размылось, и Протасов заглянул в огромные карие глаза собеседника:

– И так со всеми? Бесконечно?

– Ты имеешь в виду, что здесь все жившие люди? Конечно нет. Те, кто в это не верил, находятся в совсем других местах. Куда хуже, чем это…

Пространство вновь обрело фокус, и Протасов увидел сгорбленную фигуру, сидящую на стуле и пытающуюся себя задушить. Убитый Герой неожиданно признал в самоудушающемся Владимира Ленина.

– А чего это он? – спросил Протасов. – Его же никто не мучает…

– Это заблуждение. Его мучает совесть. Сейчас его разрывает за раскулачивание. Даже не хочу рыться в памяти, что это такое. Но ему хуже, чем Гитлеру.

– Не верю.

– Да похуй мне на твою веру. Все, что он когда-то сотворил, аукается муками совести и стыда. Только вот рычажок этих чувств включен на полную, на миллион децибел!.. Короче, все!.. – Великан отключил пространство. – Так, что у нас с тобой? Гильотина? – Гигант, порывшись в триллионах своего IQ, вдруг вытащил из ниоткуда две школьные линейки и бросил их в протасовскую реальность. На одной линейке на конце стояла цифра 15, а на другой вместо цифры – вопросительный знак. – Какую выбираешь? С вопросительным знаком?

– Конечно.

– Трус! В системе твоих координат тебе некуда возвращаться, кроме как сюда. Если не натворишь чего похуже. – Ну все, хорош! Пошел в жопу – И он дал Протасову такого пинка, что того вынесло на линейку с вопросом.

Смешливые ангелочки перед самым столкновением с землей нежно подхватили новорожденного ребеночка и уложили на мягкую землю.

Все остальное грохнулось о землю. Сознание покинуло всю честную компанию, даже бракованный ангел отключился.

15.

Абрам Моисеевич проснулся рано, пошевелил губами, шепча молитвы, полюбовался своей прекрасной женой Рахилью, встал с кровати и, шаркая домашними тапочками и зевая и-за короткой ночи, прошел в кухню, где тетя его жены Лея Дорман приготовила ему омлет, добавив к нему подкопчённый лосось, домашний крем-чиз и теплый хлеб от Равиковича. Большая чашка кофе порадовала крепостью напитка и самым приятным утренним запахом – когда все пространство вокруг наполняется ароматом свежемолотых кофейных зерен.

Поел. Попил. Залез в общинную газету, зачем-то проглядел брачный раздел, отбросил газету… Все-таки он излишне взвинчен, несмотря на прекрасное безмятежное утро. Он честно признался себе, что мозговая маета случилась из-за вчерашнего разговора с неким молодым человеком по имени Абаз. Фельдман чувствовал себя наставником, а закончил разговор растерявшим все свои ощущения праведности, ощутив себя школьником среднего ума.

Он поглядел в свой смартфон, нет ли пропущенных звонков, но вместо них нашел один входящий с кодом неизвестной страны. Порыскал в Сети, которая сообщила, что введенный код страны соответствует коду Кыргызстана… Он тотчас понял, что разговор с Абазом был вовсе не по квантовому тоннелю, про которые говорил инженер, увезший Нинку в свою Америку, а по простому телефону. Что это плод его фантазии о том, что расстояний не существует, что любой абонент всегда рядом… А здесь – простой телефонный разговор… А откуда Абаз узнал, что жену его зовут Рахиль? И что этот странный молодой человек говорил ему про жену, умершую сто лет назад?.. Абрам со всеми резонами решил, что ему уже больше сорока пяти, что надо определяться с местом в жизни, а не взращивать в себе Мессию. Он странник, он должен вернуться на корабле в Европу, в какое-нибудь непростое место, где будет служить раввином, станет занятым и уважаемым человеком. И так шаг за шагом чаша весов с его хорошими делами постепенно перевесит чашу с нехорошими. Он было обрадовался этому небольшому замыслу, и чей-то голос вдруг поддержал его: «В деревню, к тетке в глушь, в Саратов!» Он опять заглянул в Сеть, отыскал на картах город Саратов и прочитал в Wiki, что в свое время город был уничтожен, как и множество других, но какой-то подвижник – у русских всегда были подвижники – пытался на его месте строить что-то новое. Что новое, сказано не было. И будет ли на новых стройках социализма место для ученого еврея?..

Его размышления прервал стук в окошко. Он оглянулся и обнаружил двух ангелочков с крылышками. Ростом с годовалых детей, они улыбались Абраму и протягивали ладошки горсточкой, будто подаяния просили… Он вспомнил, что должен сделать. На какие-то мгновения весь дух его задался вопросом: а с какого такого перепугу он должен отдать свою собственность? Он даже инженеру не похвастался находкой, удержался – а тут какой-то голос из телефона вежливо попросил «отдай», и он отдает… Еще Фельдман вспомнил, что если еврею всего хватает, то это и есть счастье… И самое главное – вот же они, ангелы. Много тех, кто видел в жизни ангелов?.. Никто никогда с допотопных времен не видал!.. Отдаю железку, бросаю ее в чашу добра. Он хотел было встать из-за стола, отыскать свой саквояж с луковичными часами, но в момент решения «отдать» в ладошке одного из ангелочков материализовался крошечный метеорит, засветившийся голубым. Небесные детки закрыли ладошки, засмеялись и вспорхнули с подоконника, будто воробьишки какие. И были таковы.

В середине дня, ближе к пяти, позвонила Нинка и оповестила отца, что возвращается из Лос-Анджелеса домой. Что, мол, инженер признался ей под семейными пытками, что полюбил другую, какую-то актрису из модных, super star Naftali, и предлагал ей, Нине Мовшович, кучу денег, чтобы без скандала обошлось, но она дочь своего отца и от подачки отказалась, лишь взяла у бывшего в долг, чтобы долететь частным бортом до Тель-Авива.

– Ты ведь переведешь ему деньги? – просюсюкала Нинка.

За недлинный рассказ дочери Беньямин Мовшович тысячу раз послал Всевышнему благодарность. Он был так счастлив, что у его дочери появилась возможность постоять под купой, что был готов проглотить кусок некошерной колбасы, а уж оплатить доченьке частный борт…

– Кровинка моя! – почти плакал от счастья Мовшович. – Ты хоть покушай в самолете!

– А ракеты, – добавила Нинка, – не на Марс полетят, а ему в жопу! Mother fuker! И в жопу Нафталины! Вот сранины-то будет! Из двух жоп!

Беньямин Мовшович икнул от дочерней матерщины, но тотчас забыл о сем, бросился из кабинета на первый этаж и закричал, чтобы все немедленно собирались в зал! Сейчас будет заявление ТАСС, CNN и Аль Джазиры! На идиш!

Все, конечно, явились на зов главы семейства, и от услышанной новости мать Нинки и Рахили попыталась было лишиться чувств, но Мовшович жестко распорядился: «Потом!». Открыли шампанское и выпили за внезапно упавшее на их семью счастье.

– С Марса! – уточнил Фельдман.

Его меньше всего удивила эта новость, слишком блеклая по сравнению с тем, что с ним происходило последнее время. Он удалился в спальню и задремал, приводя свой нервный аппарат в порядок. Ему на мгновение приснилась Рахиль в гробу, он ужаснулся и тотчас проснулся, вспомнив киргиза и его упоминание вскользь о ста годах… Подробностей он вспомнить не смог, но целый день, до молитвы в синагоге, ходил по пятам за своей женой, прислушиваясь к ее дыханию… Когда они пили чай, капелька воды попала Рахили в дыхательное горло, она закашлялась, и Абрам прислушивался, не зазвучат ли в ее кашле старческие нотки потустороннего мира…

Он пришел в синагогу, и уже у дверей сознание его прояснилось. Он даже посмеялся над своими нездоровыми экспериментами. Он долго и хорошо помолился, а потом, по дороге домой, вдруг встретил Франчишека, прямо на улице. Парень был с компанией, говорящей на польском языке.

– Франчишек! – окликнул Абрам молодого человека.

– Пан Фельдман! – обрадовался поляк.

Они сели в небольшом ресторанчике, где подавались блюда только из курицы. Заказали потрошков, печенку с жареным лучком, овощных салатиков на гарнир и триста водочки в графинчике.

Франчишек поведал, что его мать умерла пару лет назад от краснухи и что он ездил в Бляйвиц, и ничего не изменилось, что даже очень хорошо. Но живет он по-прежнему в Тель-Авиве, получив после окончания университета американский грант на лабораторию: он занимается, как теорией неких физический свойств квантовой механики, так и практикой – совершенствует одну из социальных сетей.

– А как ваша супруга? – поинтересовался молодой человек.

– Говорят, она умерла сто лет назад!

– Что?!

– Говорю, что пятого ребенка ждет!

– Поздравляю! – «А зачем столько детей, – удивился про себя Франчишек. – Как можно работать и творить, когда орут целых пять голосов одновременно?!»

Они выпили за личное счастье, делающее из полумужчины мужчину.

– А ты как? – поинтересовался Абрам.

– Есть девушка. Познакомился на следующий день после материнских похорон. Думаем пожениться. Гжеськой зовут.

– Господь, забирая что-то важное, отдает долг. Часто мы не замечаем этого.

– Вот-вот…

Помянули Эли Вольперта.

– Интересный был старикан!

– Кстати, – чему-то обрадовался Франчишек. – Помните этого инженера?.. Который у отца вашей дочери купил аккумуляторный завод? Он на Марс еще собирается?..

– А что с ним?

– Книгу написал, где обосновал, что первым космонавтом должен был быть не Гагарин, а некий Иван Иванов, русский парень… Там какая-то история с внеземными сигналами произошла. Короче, Иван Иванов – это Эли Вольперт, представляете! Который меня тут устроил, сделав из меня человека! Он оказался русским, совершившим гиюр… Сейчас эта книга бестселлер.

– А доказательства какие в книге?

– Там даже есть вещественные… Бляха какая-то или… Я не особо помню. Книгу не читал, только рецензию в Сети.

Про себя Фельдман подумал, что это инженеру за Нинку воздаётся. Надо же в такую хрень поверить! Авторитет пострадает, как пить дать! Хотя ему не привыкать…

Они еще коротко поболтали ни о чем, разошлись как хорошие товарищи, и каждый отбыл в своем направлении.

Вернувшись домой, Абрам вновь был вовлечен в мистическую составляющую бытия. Он опять подумал всякое сумасшедшее о Рахили, потом о том, что отдал метеорит каким-то зверушкам, что все эти напасти на него напустили силы непокоя, и с этим надо срочно что-то решать.

Попросил Рахиль помолиться вместе с ним на ночь. Но едва прочитав «Шма Исраэль», Абрам вдруг почувствовал непреодолимую тягу к плоти жены, светящейся смуглой кожей из-под шелковой ночной сорочки, такую немыслимую тягу, что тотчас взял ее сзади, и она не сопротивлялась, имея в себе страсти не менее, чем муж ее.

Утром Фельдман проснулся в крепких объятиях супруги, а она спала, сладко посапывая носиком с конопушками. Абраму вдруг показалось, что это Светка Размазня храпит в его кошерном доме, но он, с трудом удержав свое сознание в здравости, внимательнее поглядев на Рахиль, пояснил себе, что как-то будет странно выглядеть, если он сойдет с ума! И носик у Рахили – скорее нос, без уменьшительноласкательных… Нос без дураков!

Он анализировал себя. Сначала он решил, что ему не хватает наставничества, поскольку в его жизни более нет раввина Злотцкого и Эли Вольперта, странного старика с ответами, и что к своим годам он так и не стал самостоятельным евреем, который может жить без регулярных советов старших и корректировки пути. Одних книг, пусть и мудрейших, недостаточно. Живое слово… Потом он согласился с сами собой, что старший всегда нужен, но не в такой степени, как был поставлен вопрос. Сам Абрам, отец семейства, проживший весьма насыщенную жизнь, получивший степени в теологии, давно уже должен был быть корректором еврейской жизни, и не только, даже не о семье речь – семью как раз он контролировал. Все менять надо! И конечно, не здесь, не в Герцлии Пятуах, а где-нибудь в том месте, где евреи чувствуют себя сиротами, изгоями, где их жизнь трудна и опасна. Так, как было тогда, когда он жил в Михайловской области.

Фельдман уселся за компьютер и пообщался в чатах со своими религиозными товарищами, которые назвали ему бесчисленное количество мест, где евреям совсем нехорошо, куда надо бросить весь свой энергетический запал. Из сотен перечисленных географических точек он остановился на Бишкеке, так как услышал, что это столица Киргизии. А Абаз, с которым он разговаривал по кван… по телефону, именно из тех мест… И то, что Киргизия – часть бывшего Советского Союза, в котором он был рожден… А почему бы и нет?.. Может, Всевышний подталкивает его таким образом.

За завтраком, обстукивая ложечкой скорлупу куриного яйца, Абрам сообщил, что собирается открыть в Бишкеке новую синагогу.

Беня Мовшович поперхнулся:

– Это с какого перепугу?

На Фельдмана вопросительно глядело все семейство.

– Это у вас перепуг. У меня его нет.

– Подожди, Абраша, – с нежностью в голосе как к сумасшедшему обратился отец Рахили. – Что же тебя натолкнуло на такие… э… радикальные мысли?

– Этот вопрос изучался мною долго и тщательно. Я более не могу жить в таком избыточном комфорте, в котором сейчас обитаю, когда в мировом еврействе есть угнетенные и бедные и нет образованных личностей. Где малюсенькая община окружена воинствующими антисемитами, где еврея не берут на работу, а некоторых убивают!.. В каждом городе найдется пятачок, на котором процветает нацизм! Что Бухенвальд и Освенцим не в прошлом, а в настоящем рассыпаны по миру. И я, как сын родителей, чьими телами удобрили гречишные поля, должен потребовать ответа за это. Я Израиль! Я проповедую «око за око». Я должен внести свой вклад за то, что Всевышний даровал нам священные земли этой страны. Мне невозможно жить на земле, где есть хоть один страдающий еврей! – Абрам слишком сильно шмякнул ложкой по яйцу – так, что желток брызнул на лица всего семейства. Дети загоготали, считая желтые капли на братьях и сестрах, улыбающаяся Рахиль утирала их мордашки, и даже Мовшович усмехнулся, что словесный понос сумасшедшего зятя таким балаганом закончился. Он даже театрально похлопал.

– Браво, мой дорогой! Твоя речь изумительна по накалу страсти!

– Очаровательно, – поддержала его жена. – Вы, милый мой, были так сейчас похожи на Троцкого – просто копия! И Стасика Мовшовича напомнили, когда он за БАМ ратовал в колхозе, а потом поскользнулся и в выгребную яму упал. С головой!

Мовшович смутился:

– Зачем это сейчас, Белла?

– Ведь было?.. И никто тебе, кроме меня, руки не протянул, потому что ты был евреем. Так бы ты в говнищах и потоп Стасиком!

– Вот от тебя в Нинке столько грязи. Вот ведь рты у вас немытые!

– А сейчас ты целый Беньямин!

– А ну вас! – громко бросил приборы о тарелку Мовшович и ушел в свой кабинет.

– Несерьезность отношения к моему предприятию доказывает правильность направленности моих рассуждений и принципов! – дополнил Фельдман, пытаясь незаметно сплюнуть часть яичной скорлупы, застрявшей между губой и зубами.

– Замечательное начинание! – поддерживала теща. – И продолжайте, мой дорогой! Мы все еще будем вами гордиться. А как детям нужен отец-герой!

– Детям нужен отец! – заметила Рахиль. – Мертвый герой – пусть память о нем будет благословенна – козырь для любого патриотизма!

«Обалдел» – это не то слово и состояние, в которое вошел Фельдман. Супруга, много лет молчавшая, говорящая почти шепотом, признающая только мужнино мнение, без всяких там комментариев и поправок, вдруг выразилась в полный голос, с крепкой позицией о надобности героя в современном обществе. И смотрели ее печальные глаза богини не в пол, как ранее, а вперед. Так когда-то глядел на жизнь ее отец, Стасик Мовшович, комсомольский агитатор, верящий в социализм.

А Мовшович, так и не добравшийся до своего кабинета, подслушивающий на лестнице дискуссию, вдруг неожиданно для всех скатился с нее и, тряся пальцем, принялся обвинять зятя в насаждении в его доме коммунистической пропаганды! Поэтому Абрам когда-то и уговорил Мовшовича отдать дочь Нинку за этого выскочку американского.

– Он тоже коммунист? – поинтересовалась супруга.

– По крайне мере, сочувствующий! – взревел Мовшович. – И нечего рассуждать в моем доме! Не коммунисты его построили, а я, убежденный… – он вновь потряс пальцем, – сионист!

– Мама, – удивленно констатировала Рахиль, – папа выгоняет нас из дому!

– А что здесь странного? Что из говна Стасика вытащила моя семья – и прямо в Израиль. Из коммунистов в сионисты! А вас из Израиля – в говно колхозное!

Будь при нем пистолет, Мовшович мог бы и застрелиться. Его жена Белла обладала редкой способностью убеждать всех, что изнанка пальто вовсе не изнанка, а самый что ни на есть лицевой габардин. Еще Мовшович подумал о скором приезде неуправляемой Нинки и о том, что от гибели его не спасет даже приход Мессии.

– Пусть едут в свой Бишкек! – внезапно согласился Беньямин. – У них своя семья, и они вольны решать за себя!

– Не так смело! – внесла свои коррективы Белла. – Пусть сначала Абрам отправляется, обустроится на новом месте, подучит киргизский язык, найдёт Иешиву для деток – и Рахиль с потомством тотчас подъедут. Революционер, я вам скажу, дело одиночное, требующее стопроцентной отдачи, без оглядки на семью, чтобы не трястись за нее в страшный час расстрела!..

– Тьфу! – ударил по столу кулаком Мовшович. Его лицо налилось кровью, сосуды в глазах полопались, и он стал похож на быка, который наконец разглядел незащищенное место матадора. – Вы, Белла, дура! – Он всего лишь третий раз так грязно обругал свою жену, и все поняли, что папа сейчас не шутит. Что папа на грани. Папа может проклясть.

– Папочка! – нежно воскликнула Рахиль. – У тебя сердце!..

Белле от ужаса стало нехорошо, она по-советски попросила «срочно валидол». Еще она предупредила, что пожалуется раввину, на что Мовшович пригрозил сожрать раввина вместе с ней и синагогой, а потом пообещал Всевышнему выстроить три новые: одну в Бишкеке для Абрама, другие…

Фельдман по-солдатски, с полным решимости лицом, вышел из-за стола и направился в сторону апартаментов, которые занимала его семья.

– Абраша, ты куда? – прошептала Рахиль, до смерти перепуганная происходящим.

– Я иду собирать вещи, – не оборачиваясь, ответил Абрам Моисеевич. – Я завтра уезжаю в Бишкек. Один!

И Абрам Моисеевич уехал. Взял свой саквояж с луковичными часами и сел на пароход в сторону бывшего СССР.

Добравшись на перекладных до города Бишкека, бывшего Фрунзе, он нашел в поисковике адрес синагоги и прибыл туда, найдя учреждение очень милым, хоть и небогатым. Имелась небольшая община, и пожертвований хватало на все, в том числе и на поддержание малоимущих. Ему даже хотели было вручить две сумки: одну с сухими продуктами, другую с овощами и фруктами. Он категорически отказался и попросил о встрече с местным раввином и ему пошли навстречу, так как он говорил на интеллигентном хибру, а в Бишкеке никто в такой степени языком не владел. Идиш – куда не шло…

Раввин объяснил ему, что двадцать лет положил на общину, что стольких обрезал, постриг волос, отпраздновал бар-мицв и бат-митсв, переженил всех, так что…

– Вы не расстраивайтесь, рав Фельдман! В Киргизии куча городов, где есть евреев понемногу. Откроете синагогу, они подтянутся из разных мест, а вы их приобщите. А у нас хлеб с маслом уже имеется. Скоро сверху рыбки положим.

Фельдман не отчаивался, ткнул наугад пальцем в карту страны – и вышло ему путешествовать в город Кара-Болта. Что он и сделал, переночевав до утреннего поезда в гостевом доме при синагоге. Завтракая, он понимал, что в этом улье достаточно меда, чтобы прокормиться. Прав был раввин, что указал ему путь. Приятный человек. И правильный.

Сев в поезд, он понял, что хочет быть похожим на бишкекского ребе, а также не сомневался, что путь этот тернист и долог, но он его пройдет, и пусть Всевышний считает его дела, как хорошие, так и плохие.

Он поселился в гостинице, в простом номере, без всякой там кровати-кингсайз, стоячий душ имелся, и на письменном столе стояла кофемашина. Но капсул к ней оказалось, так как их почему-то вообще перестали завозить в Бишкек. Так объяснила ему русская горничная, предложив за двадцать долларов банку растворимого кофе.

«Однако», – подумал Фельдман. Но банку с кофейными гранулами купил.

– А сливок бы или молока?

– Этого сколько хотите! – обрадовалась горничная. – Только все молочное у нас козье или овечье.

Фельдмана чуть не вырвало. Он еще в некошерном детстве не переносил в молоке вкус козла, а потому сказал русской, что охотно приобрел бы коровьего молочка… И тут же треснул себя по лбу, вспомнив, что неизвестно где сделанное молоко трефное. Его нельзя принимать. Никакое!.. Давно Абрам не путешествовал туда, где надо всегда помнить о кашруте…

От молока отказались. Были потрачены деньги на перемену белья плюс еще пяток долларов на сваренные вкрутую яйца. Дело окончилось к всеобщему удовольствию, номер убран, время близилось к десяти, и будущий раввин направился в центральный банк города, надеясь отыскать в нем еврея и завязать общение с киргизскими иудеями.

Почему-то в лобби банка все были напряжены, глядели на него как на врага и все как один были в телогрейках, а на коротко стриженных головах – национальные головные уборы – калпаки. Все пили кофе из одинаковых белых чашек с надписью «Café». Наконец появился банковский клерк, узкоглазый, без калпака и телогрейки, в современном костюме и приветливый. Он внимательно оглядел Фельдмана и произнес:

– Шолом!

– Шолом и вам!

– Я наполовину киргиз, наполовину еврей – по маме.

– Отрадно это слышать! – добродушно отозвался Абрам. – Как здоровье семейства?

– Не жалуемся, – заулыбался в ответ клерк. – Так что бы вы хотели от нашего банка?

– Только не обижайтесь, – попросил Фельдман. – Но вы можете решать вопросы свыше ста тысяч долларов?

Все, кто сидел в зале, синхронно обернулись и застыли, переваривая услышанное.

Клерк знал свою клиентуру, приходящую попить на халяву машинного кофе, а заодно и присмотреть себе жирную курицу, чтобы за углом открутить ей башку и изъять наличные. Клерк во всех таких делах был в доле, еврейская мама здесь не играла роли первой скрипки, и молодой человек продолжил задавать вопросы:

– А какое все же дело вас интересует?

– Покупка недвижимости, желательно в центре города…

– Конечно решаю, – обрадовался мамин сын, чувствуя немалую прибыль. – И сколько примерно вам нужно квадратных метров?

– Где-то… Ну никак не меньше тысячи…

Киргизы, не скрываясь, хором громко охнули. Они видели в руке еврея саквояж и прикидывали сколько в нем стодолларовых пачек. Все подумали, что больше миллиона, а один оценил поклажу аж в миллиард. Восьмилетку не окончил и не знал, что миллион долларов в стодолларовых купюрах весит восемь килограммов. А значит, миллиард – восемь тонн. Вряд ли в саквояж поместится…

Молодой клерк, нажал на кнопку «стоп» – и камеры перестали писать происходящее.

Абрам Моисеевич задним местом чувствовал опасность, боялся ее, но всегда преодолевал страх, а потому научился избегать неприятностей. Он тотчас открыл саквояж, как бы специально отвернувшись от операциониста и дав возможность киргизам разглядеть содержимое. Первая книга Торы, запасные гольфы, тфилин, красные трусы…

Коллектив криминальных авторитетов опять в слаженном порыве разочарованно охнул и крикнул, замахав руками, призывая какую-то Гулайшу, чтобы та принесла всем кофе. Она в ответ заорала на киргизском, чтобы хари их треснули, побирушки и бакланы!.. И что если они присядут на кичу, кофе на халяву не попьют – не вода…

Неожиданно киргизы затихли. Даже Гулайша прервала свою ругань. Кто-то через стекло банка увидел притормозивший «Мерседес».

– Титановая башка! – зашушукались в зале, тотчас забыв про кофе. – Башка…

В зал зашел Протасов и недобро оглядел гостей банка, владельцем которого являлся. Что-то сказал на киргизском – и шобла местных преступников быстро потянулась к выходу.

– Быстрее! – Народ зашевелился, как положено, когда хозяин готов дать под зад коленом. Протасов сразу прошел к стойке, засунул под нее руку и нашел тумблер, включающий камеры, в положении «выключено». – После смены тебе сломают руки! – объявил он.

– Может, не надо так строго! – попросил Фельдман.

– Не надо! – взмолился молодой клерк. – Мне ими еще детей обнимать!

– А вы кто? – обернулся Протасов, но сей же час узнал переводчика Вольперта. Да и Фельдман сразу признал русского, подарившего без всякого пиара и мзды миру пчел.

– Вы как здесь? – радостно удивился Фельдман.

– Я здесь живу, – улыбнулся знакомому русский.

– А я тоже прибыл на жительство. Вот синагогу в вашем городе хочу открыть!

– Похвально, –Протасов протянул гостю руку. – Очень похвально. Я сам строитель в какой-то мере. И как поживает старик Вольперт?

– Я думаю, что очень хорошо! Он в наилучшем мире, вот уже несколько лет!

Казалось, Протасов искренне расстроился и даже предложил помянуть старика как положено:

– Вы мой гость! Я вас с супругой познакомлю! Непременно и сейчас же ко мне!

Абрам слегка покраснел, смущенный таким проявлением гостеприимства. Но, честно говоря, ему было приятно видеть в этой чужой стране пусть и не близкого, но знакомого человека, радующегося его появлению.

– С удовольствием! – принял приглашение будущий раввин.

Она оказалась сильно беременной. На ней был передник с красными маками. Она стряпала на кухне, вышла навстречу, стряхивая с ладоней муку, медленно оседающую к полу в свете лучей обеденного солнца. В ее глазах просветлело, когда она поняла, что в гостях человек неместный, прибывший издалека, и может, никаких сложных разговоров не случится, а она с удовольствием послушает международные новости.

– Вам же по вере не все можно есть? – уточнил Протасов.

– Не беспокойтесь! Совершенно не стоит об этом волноваться! Я поел в гостинице…

– Моя жена – волшебница на кухне! Как и во всем остальном!

Абрам, пока рассаживались, рассматривал изнутри маленький домик Протасова – и не вязался у него в голове элитный «Мерседес» и ужас в глазах местного населения со скромным даже для простолюдина жильем. Было в домишке невероятно чисто, будто в больничной палате. Побеленные стены, стол с белой скатертью, самовар и кроватка-люлька на скорое будущее… Никаких фотографий, искусства на стенах – только стопка книг в гостиной.

– Вы рыбу любите? Вам же рыбу можно?

– Только с чешуёй!

Она удивилась: прямо с чешуей жарить?!

Абрам захохотал и пояснил, что ему можно рыбу, у которой есть чешуя. Конечно, ее перед приготовлением счищают.

– А есть рыба без чешуи? – опять удивилась она.

– Сто видов! – взмахнул руками Абрам. – Осетрина, угорь и… Всех не перечислишь!

– А нам сазанов прислали! – похвастался Протасов. – Крупных, как… – он не нашелся, с кем или с чем сравнить, и сказал просто: – Огромных! У них каждая чешуйка с ноготь большого пальца!.. Прудов и озер у нас здесь в достатке. Правда, все больше искусственных!

За столом, под рюмочку настоящей русской водки «Белая березка», он поведал о своем желании, чтобы все жили в мире, особенно его собратья по происхождению и вере:

– Им очень достаётся!

Выпили. Затем выпили под простые соленые огурцы за то, что они дважды соотечественники.

– За Родину! – произнес тост Протасов.

– За Родину! – ответил Фельдман и добавил: – За Родину, которой больше нет!

Она принесла зажаренных в масле сазанов, к ним рассыпчатую картошку, да и всякой зелени было предостаточно. Поглядела на мужчин, села на край стула, чтобы, если что, тотчас отлучиться на кухню.

– Я сметанкой помажу, – объявил Протасов. – Сметана здесь… У соседки берем, сама делает!

– А вам и сметану нельзя? – еще более удивилась она.

Но вместе с удивлением и присутствием за столом казалось, что женщина ощущает себя одновременно и в другом измерении, так, во всяком случае, определил Абрам Моисеевич. Он отлично знал это другое измерение, насмотревшись на Рахиль, беременную их первенцем. Он понимал, что женщина живет в реальном мире только малой частью своей, что истинный мир – внутри ее живота, в котором плещется сейчас младенец, пока умеющий разговаривать с Богом… Женщина как бы продолжает любить своего мужа, но бы ей хотелось отстраниться от него совсем. Она и отстранилась незримо… Если бы Абрам не изучал сотни умных книг, во многих из которых имелся подход к этой теме и тысячелетние знания, он бы, вероятно, сошел с ума оттого, как отстраненна от него была его жена Рахиль. Конечно, он бы испугался, что теряет ее, что нет любви в ее сердце к мужу своему… Одновременно с этими воспоминаниями Фельдман видел в этом брутальном русском совсем крохотное беспокойство на ту же тему, но казалось, что он также упрежден о том, что будет, а потому готов к наступающему.

Они выпили еще – за мир во всем мире. Поели сазана, и Фельдман подумал о том, что лет сто не ел речной рыбы, с Михайловска. Да и то там плотва да карась. Остальное все мужики выловили или предприятия потравили отходами.

– Бесподобная рыба! – восхитился гость.

Она улыбнулась, слегка приоткрыв рот, из которого заструилось то невидимое, во все времена сводящее с ума и военных, и гражданских, генералов и министров, даже соблюдающих евреев, имеющих своих цариц с родными молекулами, а в придачу царевен и царевичей. Абрам почувствовал неладное сначала телом, а потом и головой. Он тотчас понял, что у этой женщины нет национальности, как нет и веры, она жива лишь неземным инстинктом и божественным происхождением. С ней, как и с ее еще нерожденным ребенком, говорит Всевышний. Но она не слышит Его – или не хочет слышать. Ей достаточно заливистого смеха крохотного сазанчика, плавающего сейчас в водах ее океана. Она как-нибудь потом наговорится со Всевышним. Он читал о такой женщине, жившей тысячелетия назад, в книге, которая была в иешиве под запретом. Речь шла о белокожей царице Клеопатре, правящей Египтом. Из истории они, конечно, знали и о царице, и о Риме, о сбежавшем в Египет Марке Антонии, но о том, как влекла царица Клеопатра всех мужчин, убивая их, или живя с ними, им было неведомо – такие книги считались уж очень отвлекающими от праведной жизни.

– Марк тоже недолго наслаждался ею! – вслух сказал Абрам.

– Что? – спросил Протасов.

– Что? – спросила она.

Когда Протасов пришел в себя, то сквозь проступающее утро увидел Абаза, который сидел к нему спиной и смотрел в небо с тускнеющими звездами. Он что-то держал в руке, слегка светящееся, и казалось, что человек медитирует. Неподалеку от него, на дереве, на большом суку, расположились ангелы и вновь чирикали о чем-то веселом. Протасов обернулся на шум и нашел своего конька со сломанной шеей, хрипящим и глядящим на своего хозяина, будто говоря ему: «Я не хочу умирать! Сделай что-нибудь. Я служил тебе верой и правдой. Мне очень больно!»

– Положи ему руку на шею! – сказал Абаз.

Протасов подчинился, и Конек, под теплой рукой вдохнул три раза, затем, выдохнув, закрыл глаза и улетел в свой лошадиный рай. Протасов почти заплакал, но взял себя в руки. Зато закричал во всю младенческую мощь новорожденный, который был не кормлен и не мыт… Рядом валялся теперь уже в прямом смысле падший ангел и делал вид, что он умер как и этот уродливый мерин.

– Тоже того, – констатировал Протасов, на что Абаз высказался о немедленных похоронах крылатого, встал и отвалил с земли большой камень, сказав, что ангел будет похоронен под ним.

– А то его сожрут дикие животные!

Ангел с причиндалами притворялся до последнего. Его голова болталась, когда Абаз нес на ладони его тело. Он даже пустил посмертную слюнку для правдоподобия. Его недвижимое тело уложили в ямку, и Абаз уже намеревался укрыть его вечным одеялом, подняв камень над головой, как трупик вдруг разразился матерной бранью!

– Вы, пидарасы, мучаете меня! Ишь, блядь, заковали в цепи. И что тут? Подумаешь, козу трахнул – кто там без греха, уебаны?!

– Предлагаешь бросить в тебя камень? – уточнил Абаз и напряг мышцы.

– Прости, меня великодушный! – вскочил бородатый ангел и приник к ноге Абаза, гладя ее своим маленькими кривыми ручками. – Не вели казнить, гимн сердца моего, оставь жизнь! Попутал я тут с христианством! – кружил вокруг ноги будто вокруг пилона мерзопакостник.

– Ты же вечный! – засмеялся Абаз.

– Но боль чувствую! А каково это – камнем с двух метров!.. Садист!..

Абаз оборотился к Протасову:

– Времени мало. Эти, – он указал на воркующих ангелочков, – и этот… Короче, отпускаю вас! Летите, куда вам положено. Все, что вы могли сделать, уже сделано!

Парочка безмозглых вспорхнула и тут же растворилась в воздухе.

– Сними цепь, варвар! – взмолился скотоложец.

– Потерпишь! Или под камень?

Ангел тяжело оторвался от земли, с трудом набирая высоту, вскричал «ебать-колотить!», а потом, как и двое предыдущих, исчез в теплом воздухе, а цепь с тяжелым замком рухнула с высоты.

– Ух ты, – удивился Протасов.

– Туда даже носки взять не получится!.. – сказал Абаз. – Коня твоего, вернее тушу его, оставим здесь, так как яму рыть времени нет. Мы и так опаздываем. И зверь покормится какой…

Они оказались возле протасовского дома, и тотчас подошла и врач-гинеколог.

– Подведете меня под статью! – злилась врачиха. Но после получения пачки долларов решилась окончательно.

Абаз тронул губки новорожденного, чтобы тот невзначай не заплакал. Они тихо вошли в дом, пока совсем не рассвело. Она спала на спине, обнимая свой живот, и улыбалась. Абаз и ее губы потрогал пальцами, но коротко прикоснулся. Акушерка раскрыла сумку и вытащила из нее все необходимые инструменты. Из бутылки с амниотической жидкостью она полила ее простыни и еще вокруг на полу. В небольшом термосе хранился чужой послед – вдруг понадобится для реалистичности эпизода. Мужчины вышли во влажное утро и покурили бы, если бы курили.

А потом она закричала, словно взвыла от какой-то ужасающей беды, и из дома завопила врач:

– Товарищ! Товарищ санитар!.. Прошу скорее сюда! А папаша остается на улице!

– Ах да, – спохватился Абаз и вошел в дом, где она прижимала дите к груди и шептала, что он не дышит и не кричит… Молодой человек склонился над тельцем новорожденного и пощекотал его в подмышке. Тот тотчас заорал и пустил струю.

Она смеялась и плакала одновременно, и пока детеныш присасывался вантузом к груди, акушерка все давила ей на живот и приговаривала:

– Давая, милая, сдувайся! Сейчас еще последик родим. В нем клеточки стволовые. Мы их заморозим на будущее.

И она старалась изо всех сил. Ощущение счастья стерло ее прошлую жизнь, будто бездарный короткометражный фильм. Она надавливала на грудь, пытаясь выдавить из нее каплю молока для сына.

– Рано еще, мамаша! – объясняла акушерка. – Пока только молозиво. Все встанет на свои места… А вот и последик вышел!

Когда Протасов вошел в дом, она даже не взглянула на него.

Все как положено, решил молодой отец, держа себя в руках. А через минуту люди с раскосыми глазами, в калпаках, привезли целый грузовик цветов. Только одни розы не получилось привезти. Во всем городе такого количества не имелось, но разбавили гладиолусами, ромашками, тюльпанами и всем чем было можно! Сгрузили прямо перед дверью, чтобы ей видно было, и она заулыбалась многоцветию, вторящему ее салюту эмоций.

Она увидела его, разглядела рубленное топором лицо, битую мятую лысую голову и прошептала одними губами:

– Спасибо.

Он отвернулся и впервые в жизни слезы текли из его глаз полноводными реками, а он не мог их удержать, даже не пытался. И текла вместе со слезами его предыдущая жизнь, со всполохами воспоминаний, пока не вытекла и глаза не высохли. Сделать человека счастливым, не требуя того же для себя, тоже серьезный поступок. Безусловная любовь…

– Я ухожу! – выдернул Протасова из рефлексий, смешанных с каким-то болезненным счастьем, Абаз. – Ты тут во всем сам разберешься. Просто не будет!

– Почему не останешься?

– Дела. Да и зачем? Вам без меня плохо?

Он ушел через сад, сорвав на прощание медовую грушу. Казалось, что фигура его растворилась в наступившем утре, будто он сам, как его ангелы, куда-то переместился в неизвестное.

Они остались вдвоем. Он достраивал железную дорогу, а она вскармливала маленького Сашу.

16.

Нинка расставалась с инженером со скандалами. Она так орала на него, так унижала, словно он собирался уничтожить планету. Сердце обманутой женщины, либо разбивается навеки, либо становится тверже алмаза.

– Ты американский плебей! – ругалась. – Тебя манит все искусственное, как и любого янки. Ты меня променял на силиконовую уродку?! Попроси ее школьные фотографии! Увидишь макаку с красной какой!..

Инженер, конечно, чувствовал себя виноватым, да и Нафталин, как прозвала звезду сериала «Приземленные» Нинка, не то чтобы слишком ему нравилась. Но девица была предсказуемой, как все из Голливуда, мозги ему не выворачивала, пока он занимался тяжелой ракетой, не вызванивала на пусковой площадке с вопросами «А где корм для Брейвика?». Так Нинка прозвала пожилого питбуля инженера, после того как пес с трудом словил трёхлапую кошку соседей, да и сожрать смог только половину, а потом еще две недели кашлял, пытаясь избавиться от кошачьей шерсти, застрявшей в горле.

Инженер сидел и смотрел, как Нинка собирала вещи. Стало грустно… Еще ему было немного стыдно перед Мовшовичем, Нинкиным отцом, и Фельдманом, который и уговорил всех совершить такой грех, отпустив чистую девочку с американским гоем в нечестивое плавание.

– Я хочу подарить тебе мой джет! – в который раз предлагал инженер, но Нинка только водила пальцем перед лицом бывшего бойфренда и шипела, что они у него его в аренду возьмут. Папа наскребет мелочь…

– Надеюсь джет твой долетит до Тель-Авива?.. – Она поглядела сквозь стеклянный потолок в небо. – А то как-то… Может, лучше электрокары строить?

Инженер, хоть и крепкий духом парень, не выдержал, взял с блюда большой сочный персик и запустил им в Нинку. Этот снаряд долетел точно до цели, размазавшись по всей ее физиономии, и стек на грудь густым сиропом. Она стала протирать глаза от мякоти, чуть было не грохнулась на пол, поскользнувшись на брызгах сока, а инженер заржал как табун лошадей и зааплодировал.

– Видишь, – хохотал миллиардер, – что-то мое все же долетает до цели!

С помощью Протасова, кредитов его банка, Абрам уже через шесть месяцев открыл в центре Кора-Болта хоральную синагогу со старинным свитком Торы в богатом золотом убранстве и иешиву рядышком, чтобы детки учились, чтобы хорошее утраивалось. Предприятие оказалось столь успешным, что привлекло к себе добрую общину в сто с лишним евреев. Сначала приезжали посмотреть, а потом и насовсем, с семьями, надеясь, что навсегда. Рава Фельдмана не только уважали, но и любили. Правда, слишком умным человеком он не слыл в общине, но знания имел обширные, почти энциклопедические, что дополняло ум, плюс жизненный опыт и желание помочь всякому нуждающемуся.

Он снял большую квартиру неподалеку от синагоги и перевез в нее из Тель-Авива свою жену Рахиль и детей их общих, которые тотчас принялись за учебу у правильных учителей, выписанных Фельдманом из разных областей постсоветского пространства. Он даже организовал кружок по изучению идиш – а вел его очень старый рав Шаферман.

Навестить родственников со временем решился и Беньямин Мовшович, прихватив свою жену Беллу. Оглядел все, что хотел, помолился изрядно и наслушался огромной сейчас редкости – еврейских религиозных песен на идише. И такие музыки обрамляли стихи, такой пронзительности были мелодии, что Мовшович моментально вспомнил Одессу, откуда был родом, откуда немного помнил идиш и эту волшебную музыку. Казалось, шестьдесят лет назад вся Одесса пела эти песни.

Войдя в дом зятя, Мовшович обнял Фельдмана с такой силой, что чуть было не поломал его, роняя горячие сладкие слезы на плечо недооцененного родственника.

– И всего-то за год! – вскрикивал он. – На азиатчине! У мусульман!

Тихонько радовалась Рахиль. Она влюбленными глазами глядела на мужа и старалась не заплакать.

– Да-да, гений! – декларировала Белла. – Не на готовенькое пришел, а сам создал! А для чего Всевышний дал человеку руки, Стасик?

И стол был прекрасным. Все самое свежее, хоть и простое, но фаршированное с любовью, запеченное с искренностью, вино кошерное, но мужчины предпочитали водку, а к десерту Мовшович откуда-то словно фокусник выудил замысловатую бутылку и с восторгом представил:

– Самый настоящий сливовый коньяк! О как!

Абрама от словосочетания «сливовый коньяк» чуть было не вырвало, но не от предполагаемого вкуса, а от нахлынувших цунами воспоминаний. От Михайловской области с самогоном старухи Никодимовой до саммита в клубе пана Каминского, где сливовый коньячок разливал Миша Маркс.

Фельдман взял себя в руки, к рюмке с коньяком лишь усами приложился, сказал слова благодарности семье Мовшовичей и конечно же выразил свою огромную любовь жене Рахили. Он потянулся поцеловать ее, но чуть промахнулся и попал липкими от сливового коньяка губами ей в нос, отчего дети завопили, что папа хочет откусить маме самое важное, чем люди дышат…

– Шнобель! – уточнила Белла. – Этот так называется.

Потом все долго смеялись и проводили время истинно по-семейному. Даже спели несколько песен, хотя ни у одного члена семьи и намека на музыкальный слух невозможно было сыскать.

Мовшовичи через неделю уезжали, и в кулуарах тесть на прощание предложил зятю неограниченную материальную помощь, конечно беспроцентную.

Фельдман благодарил Беньямина, объяснил, что ни в чем не нуждается, что русский и так дает ему беспроцентные кредиты, но они ему почти не нужны, так как спонсорская помощь имеется в достатке.

– Садик собираемся открывать! – сказал на прощание Абрам. – И мясной кошерный заводик!..

Иногда по субботам их навещал Протасов, крайне редко с женой и сыном Сашей, чему необъяснимо радовалась Рахиль. Но что-то напрягало ее в жене русского кредитора, будто и не было ее с ними в одном пространстве, будто голограмма ее присутствовала. Абрам объяснял, что и она, когда родила первенца, как будто на три года ушла за грибами… Так-то оно так, но Рахиль сколько бы ни прикладывала усилий, очароваться Ольгой не смогла. Протасов ей был понятен, хоть он и сложного строения. Ей казалось, что мужчина несчастен даже рядом с воплощением своей мечты. Дорога в Бишкек была проложена, рельсы шли параллельно старым и в отличие от ржавого прошлого сияли на солнце платиной. Скоро из Японии должны были прибыть сверхскоростные локомотивы и вагоны к ним…

Протасов унаследовал всю империю Умея, стал самым богатым человеком Востока и Азии и выкупил землю, которую они нашли когда-то с Ольгой. Ту, где они плавали, влюбленные и счастливые, плюясь самородками золота. Он не стал налаживать производство драгоценного металла, а проводил у реки и гор время в полном одиночестве, пытаясь выстроить в голове хоть какую-то концепцию нужности собственной жизни. Он никогда не находил ответа на свой вопрос, но к депрессиям был не склонен, а потому, как учила армия, никаких рефлексий – только вперед.

Они ползли с Сашей ночью по взрытой снарядами и осколками земле, таща за собой спеленатое полковое знамя. Их задачей было водрузить знамя полка Третьего Украинского фронта над комендатурой Одессы, откуда еще отстреливались немцы, дабы лишить фашистов малейшей надежды, что им удастся удержать город.

– Давай вперед! – приказал майор.

– Есть, – прошептал в ответ Протасов и быстро пополз к патрулю. Двое, один побольше, другой помельче, нагло курили в ночи. «Румыны, что ли?» – подумал капитан.

Он тихо подошел в полный рост к врагу со спины, правой рукой обхватил шею того, кто побольше, а левой – того, кто поменьше. Обе шеи хрустнули синхронно, жизнь патрульных закончилась на ползатяжке, улетев вместе с сигаретным дымом, а в это время майор бежал к пожарной лестнице, с древком знамени в руках. Протасов догнал его, чтобы страховать лезущего по лестнице командира. Ночами было еще холодно, а с Саши срывался с промерзшего металла то один сапог, то другой. Протасов подставлял свою голову, сидящую на мощной шее как шляпка белого гриба на толстой ножке … Ступенька за ступенькой – и они добрались до крыши, а там уже побежали к ее краю, с которого свисали фашистские знамена. Срезали вражеские полотна и, расчехлив красное знамя, водрузили его над немецкой комендатурой. Обнялись, поцеловались и побежали обратно к лестнице.

Протасов поскользнулся и упал с самой крыши, ударившись затылком о бетонные отмостки… Но никак нельзя было умирать в такую ночь. Саша, нащупав пульс Протасова, всю ночь тащил его к своим позициям. Капитана приняли в подвал разрушенного одесского дома и передали санитарам, которые бережно уложили его в кузов полуторки и повезли в недалекий тыл, в походно-полевой госпиталь.

– Наше знамя уже над комендатурой! – отрапортовал майор полковнику. Тот тотчас соединился с командованием и доложил о серьезном психологическом успехе.

Это уже позже красное знамя водрузили над Одесским оперным театром, уничтожив врага между Южным Бугом и Днестром.

Он пришел в себя в госпитале и первым, что увидел, было ее лицо. Одно мгновение, взмах черных ресниц, светло-голубые глаза и полуоткрытые губы чуть было не лишили жизни капитана Протасова. Она слегка улыбалась, но совсем отчужденно, представляя себе что-то свое. Сделала ему укол, а потом появился майор Саша. Протасов подумал, что командир решил проведать его, попытался приветно улыбнуться, но в этот момент майор обнял санитарку и поцеловал её в губы. Потом лишь коротко спросил капитана «Как ты, Протасов?» – и ушел в обнимку с ней под весеннее солнце… Раненые обсуждали любовь майора и красавицы медсестры, поговаривали, что скоро свадьба…

Его выписывала старуха, главврач, генерал-майор медицинской службы Ипритова Глафира Фридриховна, похожая на нанайскую старушку. Бойкая, улыбчивая, предчувствующая мирную жизнь, она улыбалась капитану, будто была его родной бабкой.

– До вас тут выписывался один грузин, тоже капитан. Он, так же, как и вы, пытался поднять советское знамя над комендатурой. Гоголадзе фамилия. Но он был ранен еще на подходе выстрелом под правую лопатку. Чудом лёгкое не задело…

– Ну и будь здоров, товарищ грузин! – улыбнулся Протасов. – У нас получилось…

Девятого мая он праздновал Победу в Москве, комиссованный из-под Одессы. Лазарь Вайсбейн, Леонид Утесов, урожденный той же Одессы, пел из всех репродукторов с неподражаемым выговором, и казалось Протасову, что только ему поет народный артист Одессы и всей страны…

Это была единственная война, в которой победил Олег Протасов.

Он искал ее всю жизнь, но найти не смог. Он узнал о своем командире Саше, что тот погиб через месяц после подвига, сраженный немецкой снайпершей в пах, потому жениться не успел, и Протасов даже имени ее не узнал. Сколько в том госпитале санитарок было… Пытался найти информацию у старухи Ипритовой, но ту выслали через год после Победы, за шпионаж в пользу Японии. Куда-то на севера, где она и умерла…

Он пытался вспомнить фамилию грузина-неудачника, но только и помнил, что – грузин. Фамилию забыл.

Он женился на простой женщине, которую не любил, да и она его просто принимала за то, что есть общий сын. Вся его карьера оказалась простой, профессионально армейской, но с регулярными походами в школы, где он рассказывал о водружении советского знамени над немецкой комендатурой в Одессе. Каждый такой поход его принимали в пионеры и салютовали ветерану. Он жадно ждал этих приглашений, так как более ярких событий в его жизни не случалось. Протасов хранил сотни пионерских галстуков и сам время от времени гладил их утюгом, предварительно спрыснув водой. Галстуки шипели как змеи, а пар пах русской баней.

Сын пошел по его стопам, но учился плохо, еле выпустился младшим лейтенантом и об Академии не мечтал. Родил внуков, в которых Протасов себя не видел, а потому долго сомневался в верности жены, пока не родилась девочка, к десяти годам став похожей на ту санитарку, пролетевшую мимо него кометой, но облик ангела на войне, ранившего его в сердце не пулей, а стрелой купидона, растворился в каждой из клеточек его тела и остался до смерти вместе с ним.

Он не мог налюбоваться на нее. Она росла как цветочек, мечтающий вырваться из земли и обнять весь свет. Господь наградил ее любовью ко всем и ко всему. Она танцевала, пела, с удовольствием училась и самое главное – любила деда своего. За что?.. Ни за что… Может, за любовь в его глазах, за большие дрожащие ручищи, которыми он ее обнимал.

Протасов тратил на голубоглазую внучку всю пенсию, дабы побаловать чем-то свой цветочек. Денег в семье было мало, и Протасов питался исключительно простыми сушками. Одни были с маком, другие – с льняными семенами…

А потом сын продал его медали и ордена.

А еще потом сдал отца в интернат для ветеранов войны.

Он не знал, что после исчезновения деда она кричала целую неделю, а затем будто погасла, как церковная свечечка, у которой жизни-то всего на две минуты. Стала похожа на братьев своих, при зачатии которых явно не хватило витаминов.

Он нашел ее всего один раз. Не спал ночами и все воображал ее себе, как она там подросла, какой красавицей стала. Молил пространство, чтобы ей всего досталось. И мужа такого, как майор Саша, и достатка материального… А одной ночью вдруг увидел ее, будто стена палаты исчезла, растворившись в печали его дней, открыв ему картину, где на черном фоне была только она, его внученька, уже почти взрослая, его санитарочка из молодости. Она улыбалась деду и обещала, что много чего еще будет, что черновиков и чистовиков бесчисленное множество, и случится еще любовь, правда настоящая только одна. Но столь великая будет эта любовь, что все богатства, накопленные человечеством, будут казаться тленом в сравнении с ней…

В ночь перед отъездом Нинки инженер не спал. Все ворочался, ходил по нужде, чесал затылок, чуть родинку было не сковырнул… Он представил себе жизнь без нее – и если еще вчера предвкушал радость свободы, то ночью все переменилось в его голове. Он задался вопросом, а нужна ли ему эта бескрайняя свобода. У него никогда не было женщины, которая бы каждую секунду искренне интересовалась, что с ним происходит. Она единственная не ждала от него денег, сделала его дом уютным и родным, а до этого он не знал, что так тепло и уютно может быть в доме. Он вспоминал всю свою недвижимость, где трудились лучшие дизайнеры мира, но эта милая кружевная ткань, которой Нинка умудрилась украсить четырехметровую плазму, эта чуждая ему минора, стоящая на голове манекена в первом советском скафандре, сейчас казалась родным подсвечником и точно по месту расположенным… А как Нинка, правда не часто – но как она готовила, когда вдохновлялась! Всю челядь выгоняла, стреляя черными глазами, с кухни и умудрялась за три часа сделать семь блюд. Один раз он подглядел, как она фарширует карпа, снимая с него кожу целиком словно перчатку. Он тогда звонил Фельдману и интересовался, как справляется с этим Рахиль, а Абрам отвечал, что слышал о таком только в еврейских местечках, где так умели делать бабушки наших дедушек, рожденных еще при царе.

– Рахиль разрезает брюхо, а потом, нафаршировав его, зашивает – и в печь, – объяснил Абрам. Он вообще не удивился, что Нинка может готовить: у любой еврейской женщины что-то да получится – но чтобы не резать пузо карпу…

Инженер поймал себя на мысли, что силикон отвратительная вещь, что им надо замазывать технологические щели, типа ставить на силикон унитаз, что реальная плоть куда как пленительнее, и запах от нее человеческий… А грудь Нафталин, как прижилась кличка, пятого размера и что лежа на спине, что боком торчала как боксерские груши. А еще Нафталин хотела доделать свою задницу а-ля Ким Кардашьян… Она не читала ни одной книги, не разбиралась в кино – только оральный секс с Нафталин был на пятерку… И это немало… Или все же недостаточно?..

Спустя пять минут инженер ворвался в спальню Нинки, где тысячу раз произнес «люблю», стал целовать ее обнаженное ненакачанное тело, с маленькими бочками и мягким животиком, одновременно проклиная себя, что он типичный американский недоумок, считающий, что деньги самое главное, но на первое место сейчас вышла Нинка!.. Он клялся ей, что Нафталин в прошлом, что он даже готов жениться на Нинке тотчас… Победительница перевернулась на спину, и ее обнаженная грудь немного разъехалась в сторону подмышек.

– Еа! – восторженно простонал инженер. – Летим в Лас-Вегас! – предложил он, решившись.

– Может, ты гиюр сделаешь? – улыбнулась заласканная тонкими пальцами инженера Нинка.

– Что?

– Ничего-ничего. Полетели в Лас-Вегас, лапуля.

Мовшович после замужества Нинки, да еще в таком вульгарном месте зарегистрировались, был почти подавлен. В его семье кроме Беллочки никого не осталось. Кто в Америке, кто в Кара-Болта. Он даже пожалел, что продал свой аккумуляторный завод, рановато уйдя на пенсию… Беньямин увещевал себя, что в жизни было много сделано, отважно трудился комсомолец Стасик, поставленный на путь праведный комсомолкой Беллой, увезшей его из социалистического рая в израильский кибуц, где вскоре комсомолец вырастил из себя председателя местного совета. Потом его позвали встать на партийную линию, он было согласился, но, на его счастье, несколько кибуцев сложились деньгами и отправили его в Японию, где он купил за сто пятьдесят миллионов шекелей колхозную технику «Komatsu» – так удачно и дешево, что в «Komatsu» сами удивились хватке израильтянина и предложили возглавить японскую «дочку» в Тель-Авиве, на что Белла тотчас дала согласие.

Израиль строился, и Мовшович строил. Он быстро понял, что дизель, бензин, вся нефтянка в его стране слишком дороги, и написал в правительство прожект, что нужно развивать альтернативную энергию, а именно – конструировать электродвигатели и аккумуляторы к ним…

Нашел к кому обращаться – к политикам, занимающимися только своими выборами. Ему даже не ответили…

– Стасик, где ваш мозг? – интересовалась Белла, беременная Нинкой.

Деньги дал странный немолодой еврей с абсолютно русским лицом. Таких он навидался по советским колхозам, еврейский дядя с пуговкой вместо шнобеля, назвавший себя Ильей, репатриантом, как и сам Мовшович, из СССР. Подписали контракт, на котором не имелось расшифровки подписи, а сама фамилия была написана крайне непонятно. То ли Вельмерт, может быть, Вельвет, Вулверт… Короче, через три дня, после подписания контракта, деньги поступили на счет компании Мовшовича, ну а там все уже известно. Электрические двигатели еще существовали в фантазиях крупных мировых компаний, а у Мовшовича уже был готов рабочий прототип…

Так Стасик Мовшович, парень с комсомольским задором, вместо БАМа построил израильскую империю электродвигателей и аккумуляторов.

Абаз, вернувшись на пасеку, нашел ее опустевшей. Он не обращал внимания на трупы наемников, так как их разборки не его дело. Он поцокал языком – и на зов тотчас прибежала козочка и улеглась возле ног Абаза. Он вытащил из-под телогрейки лепешку и по кусочку скормил ее своей любимице. Она вскоре заснула, шумно вдыхая воздух розовыми ноздрями, а он, прислонившись к стене сарая, достал из нагрудного кармана крошечный метеорит и почему-то подумал, что не Феликс застрелил Лару, а наоборот, Лара выстрелила в мужа, потом в себя, да не точно, и еще долго страдала на некрашеном полу деревенского дома, приговаривая:

– Ах, мой дорогой Феликс… Мой дорогой…

Абаз сжал метеорит пальцами, а когда в голубом свете закружился Млечный Путь или вся Вселенная, он сунул в звезды палец и размешал им мироздание. Он не удивлялся, что все хотят хаоса, сами не понимая, чего желают, а потом подумал: «Хаос, так хаос».

Она кормила Сашеньку, а он тихонько любовался процессом, то и дело пересаживаясь с одного стула на другой, будто она была частью сюжета многофигурной скульптуры на каком-нибудь биеннале или эпизодом эстетского фильма.

Ольга почти его не замечала, хотя целовала по утрам и перед сном, но все ее существо было в рабстве у другого, совсем неприспособленного к жизни, у «недо». Малявка могла только жрать, спать и срать. В любом порядке. Она кормила его, купала, рассматривала какашки, колдовала над каждым покраснением на теле, целовала пяточки и крошечную жопку, она называла ее попочкой; пела простенькие песенки, а он взамен искусывал крепенькими деснами ее божественную грудь… Протасов тоже любил сына, но не так сильно, как она – чуть больше собаки. Совсем не так. Мужчине нужен осмысленный взгляд и хотя бы первое слово «Дай!». А его глазки, если открывались, просто глядели: один в одну сторону, другой наверх… Была бы девочка ему было бы куда как легче любить ее. От девочки ему не требовалось осмысленного взгляда. Синие глазки да жидкая косичка. И уже тогда ее можно начинать баловать, тискать, делать подарки… Но девочка может на долгие годы остаться жить в отцовском доме, тогда как парни всегда стремятся уйти в свободное плавание. Он хотел быть только с ней, без всяких детей. Но еще больше желал, чтобы Ольга была счастлива. И она была. Отражение ее счастья падало и на него, потому он не роптал, сам себе готовил или ел по ресторанам, отдавал белье стирать своим людям и жил почти автономно.

Он строил свою дорогу.

А через два года Сашка сказал ему «папа» – и сердце Протасова раздвинулось до космического пульсара и полюбило сына так же безгранично, как и ее.

Они съездили на их золотую реку, где Сашка плавал, засунутый в круг и с надувными нарукавниками, конечно под его охраной, смеялся на весь мир, показывая Богу два зуба. Она от его смеха тоже умильно, но тревожно улыбалась, приговаривая «осторожней, осторожней», а когда пацаненок заснул в переноске, Ольга впервые за три года любила его, приговаривая:

– Я так скучала, так скучала…

Он уже почти долетел до пика Эвереста, почти коснулся божьей стопы, но тут сын заорал, как если бы его щелбаном по лбу разбудили. Падение с Эвереста было стремительным, так как она вытолкнула Протасова из себя, будто выплюнула, и через мгновение ее грудь была в маленьком жадном ротике со змеиными зубками, перекочевав туда из его больших губ.

– Комарик, наверное, укусил! – предположила она.

Но Протасов был уверен, что не насекомое виновато в прерванной близости, а это маленький гад почувствовал сквозь сон, что ее телом и душой завладел какой-то мужик, называющийся «пап», и отомстил.

Всосав в себя первый глоток ее молока, Сашка успокоился и косил взглядом в сторону «пап», показывая полное превосходство над ним. Полсантиметра могут победить и конское добро. Главное – чьи эти полсантиметра…

Состав делегации якудзы прибыл за неделю до первого пуска скоростного поезда. Татуированные парни привезли с собой ёкодзуна, борца сумо с наивысшим рангом, то есть великого чемпиона. Гигант передвигался по Кара-Болта в шелковом халате до пят, в шлепках на белые носки. Он все время молчал, но, казалось, всегда был готов явить оскал дракона и сломать дерево просто так. Приехал и старик с торчащей из-под воротника рубашки змеей. Он много улыбался, но в его глазах появилась печаль. Он умирал от онкологической болезни, но силы для поездки в Кыргызстан еще остались.

За несколько лет маленький захолустный городок Кара-Болта превратился в цветущий город-сад, с милыми ресторанами местной кухни, имелись и итальянские заведения, китайские и японские.

Протасов зазывал гостей отобедать в их родной обстановке, но те отказывались: оказывается, повар был не тот.

– Вы же его не знаете? – удивлялся он.

– Киргиз, хоть и косоглаз, не может готовить японскую пищу! – объяснил старик.

– Вы же не пробовали!

– Ты же не пойдешь в Анголе к ангольскому повару есть русскую кухню?

– Вряд ли…

– Вот и мы лучше поедим аутентичной еды. Бешбармак! То, что здесь столетиями готовят… Кстати, все японские профессиональные повара принадлежат тоже нам. Знаешь, сколько нужно учиться сушисту?.. Семь лет! А горячнику? Еще восемь. Пятнадцать лет – чтобы стать просто поваром. Еще десять – чтобы дорасти до шефа. А ты – киргизец!

– Киргиз.

Японская делегация посетила хороший местный ресторан и попробовала все, что предлагало меню. Все закуски, основные блюда и десерты. По две порции. Потом всех тошнило от огромного количества жира, который они потребили. А что бы с ними было, если бы не водочка, гасящая несметное количество жирных калорий! Только ёкодзуна гордо оглядывал серые мафиозные лица, хотя съел он вчетверо больше, чем любой из якудзы. При употреблении пищи сумоист чавкал так, что позавидовали бы бездомные собаки, голодавшие неделю зимой.

Протасов не знал, что близок к опасной черте, так как некоторые гости было подумали, что их отравила киргизская мафия, но, глядя не невозмутимого ёкодзуна, который лишь бабахнул пятой точкой словно ленинградская пушка у Петропавловской крепости, японцы засмеялись, успокоившись.

– Надо было все же киргиза попробовать! – развел руками Протасов.

Партнеры опять засмеялись и выпили еще водки, на всякий случай. Потом была баня с девчонками, а еще после появились настоящие гейши, которых Протасов за бешеные деньги вывез из Токио на две ночи. Они играли нежные, наполненные философией мелодии о распускающемся цветке лотоса, аккомпанируя настроению земляков на трех струнах сямисэн, и иногда пели. Они были похожи на японских ангелов, а зрители при них перестали быть важными господами… Когда концерт закончился, старик и ёкодзуна, утирая слезы умиления от высокого искусства, уехали на разных лимузинах в отель, и каждый забрал себе по японской Марье-искуснице…

Перед тем как уехать, усадив гейшу в лимузин, старик спросил Протасова:

– А твои бляди так могут?..

– Нет.

– А ты – киргиз и японская кухня… Вот она разница!

Остальная братва зажигала с разномастными девчонками все в той же бане, где пестрые как попугаи бандиты остались ночевать в гостевых комнатах.

Следующим утром всех якудза доставили в спортивный зал, очищенный охраной от простолюдинов. Каждый выпил по оздоравливающему смузи, затем все переместились в борцовский зал, где старик определил, что для удачного запуска скоростного поезда Протасову необходимо побороться с ёкодзуной.

Протасов, мужчина совсем не мелкий, к ста килограммам, по сравнению с сумоистом казался травинкой перед мощным баобабом. Сначала он думал, что старик шутит, что ребятам необходимо опохмелиться, но глядя в глаза старика, понял, что все всерьез, что старик готов, если что, укусить его смертельно, как змея под его кадыком, намекающая, что смерть приходит порой неожиданно и мгновенно. Смерть всегда с тобой!.. Протасов, профессиональный военный, об этом хорошо знал.

– Я не специалист по сумо!

– Не страшно. Борись как умеешь.

Перед канвасом японцы разулись и уселись, скрестив ноги, здесь же, на соседних матах. И тут появился исполин, голый ёкодзуна, в едва прикрывающей естество набедренной повязке, моваси. Он по-хозяйски потоптался на ковре, поднимая недолго ноги в ритуальном танце, получил горсть риса, вброшенную под ноги, сам набросал вокруг россыпью и принялся вызывающе глядеть Протасову в глаза.

– Мне тоже раздеваться? – поинтересовался тот.

– Как хочешь! – позволил старик.

– Предпочту в чем есть.

– Пиджак только сними.

Вместо ритуальных движений Протасов два раза подпрыгнул, проверяя твердость покрытия, а потом спросил:

– Команду дадите?

– Хаджиме! – взвизгнул старик, выкинув руку, и ёкодзуна бросился на крошечного соперника будто слон на муху. Протасов тотчас сделал шаг в сторону, двести пятьдесят килограммов по инерции полетели мимо, а русский еще и ступню незаметно выставил. Четверть тонны жира и мускулов пролетели метра три и ударились о конвас с таким грохотом, что во всем районе подумали, что началось землетрясение. Протасов запрыгнул на спину гиганту, успев рассмотреть прыщавую фурункулезную спину, и, чтобы не замараться, сделал два десятка почти невидимых молниеносных движений, скрутив чемпиона фирменной тактикой носом к жопе с помощью его же набедренной повязки – моваси…

После схватки Протасов, поглядев в круглые глаза японцев, и сам испытал робость оттого, что гостя так быстро спеленал. Может, надо было побегать вокруг ёкодзуны, измотать его… Конечно, нос к жопе не надо было. Но что поделаешь – рефлексы на то и рефлексы, чтобы срабатывали быстрее мозгов.

Японцы только и смогли шептать воинственный клич «Бонзай», тогда как легенда Японии безуспешно пыталась развязаться, а от неудобства позы пушка ёкодзуны бабахнула еще раз.

– Завтра запускаем поезд! – приказал старик и вышел из зала. За ним поспешили остальные, в рядок, забирая по очереди свою обувку.

Протасов пошел помочь сумоисту, вернув суставы его конечностей на прежние места, похлопал борца по спине и указал дорогу в душ.

Потом они весь вечер провели у Протасова дома, очень много пли, и хоть японец ни слова не говорил по-английски, мужчины как-то понимали друг друга, наперебой рассказывая небылицы из своей жизни.

Она шикала на них, чтобы не разбудили ребенка, потом подала ёкодзуне сотню пельменей, и тот, сказав, «гёдза», съел их в одну минуту руками. Впрочем, и вторая сотня зашла так же быстро…

Конечно, Протасов заранее распорядился, чтобы к завтрашнему дню все было готово. И духовой оркестр, и модный диджей из Дании, угощения и все, что положено для праздника. Велел руководству города прибыть к девяти, уложиться с приветственными речами за час, а потом запустить его поезд в столицу Кыргызстана Бишкек.

Утром он кормил сумоиста яичницей из трех десятков яиц, а ей сказал, чтобы на запуск поезда не ходила: будет много народу, вирусы всякие – не дай бог, ребенка заразят…

Она перекрестила его в спину.

На вокзале, в VIP’е собралась вся делегация якудзы. Пили саке. Протасов привел ёкодзуну, который склонился перед каждым бандитом и от каждого получил по пощечине.

Переждав все правительственные речи, оркестры и крики «ура», Протасов вошел в первый вагон поезда. Повсюду висели экраны, приветствующие пассажира Протасова на нескольких языках мира.

Раздался звон колокола, он замахал японцам, чтобы заходили скорее, но старик со змеей на шее закричал в ответ, что это его праздник, что это его успех, что они не имеют права забирать эти священные отличия у русского.

Как только поезд тронулся, все звуки исчезли. Локомотив мощно набирал ход, и на экранах начала отображаться скорость движения. Ста пятидесяти достигли за минуту, а после двухсот за окнами исчез пейзаж, остался лишь белый туман, похожий на молоко.

Он сидел совершенно спокойный, прислонившись мятой головой к оконному стеклу, и думал о ней. Неожиданно у него потекли слезы – настолько она была ему близка, будто вросла в него всей нервной системой, превратив их в единый организм. Локомотив разогнал поезд до четырехсот километров. Он взял себя в руки и попытался разглядеть, что там за молочным туманом. Иногда ему казалось, что они проносились мимо станций, но названий на такой скорости прочитать не удавалось. Потом ему показалось, что за окном летит его Конек, молодой и сильный… Глаза быстро устали, и он просто сидел единственным пассажиром в скоростном поезде, несущемся в Бишкек.

Он не удивился цифре, вдруг появившейся на экранах. Тысяча сто километров в час. Подумал, что японцы обещали только до трехсот пятидесяти, а здесь вот тебе на. Надо бы им накинуть деньжат, может золотишком порадовать. Вот только ему было неловко, что беззащитному ёкодзуне надавали пощечин. Но в каждой стране свои традиции…

Когда скорость достигла трех тысяч, Протасов подумал, что состав по всем законам физики должен был давно оторваться от земли и взлететь. Может, спидометр обманывает – скорее всего, скорость запланированная, а электронику подтянут.

Когда скорость достигла пяти тысяч километров, он включил на боковой панели переговорное устройство.

– Да, товалиса Плотасова! – отозвалось устройство.

– Я бы… Я бы хотел остановиться на следующей станции. Это возможно?

– Только через одну! – пообещало устройство.

Поезд тотчас стал тормозить, отчего у Протасова заложило уши сильнее, чем в самолете… Примерно через пять минут состав без единого скрипа тормозов остановился, и он направился к выходу. Казалось, что во всем мире туман, но под ногами была твердь, а за нею проглядывалась лестница, по которой он осторожно спустился и пошел не торопясь по мягкой земле. Туман, клокастый и клубящийся, постепенно стал рассеиваться, и он вышел из него, вспомнив, что обещал непременно быть у лейтенанта Саши Бычкова дома на обеде.

Протасов поспешил и быстро дошел до своей части, а потом и дошагал до дома командира. Вытащил расческу и, глядясь в отражение оконного стекла пристройки, расчесал свои густые волосы.

Она кормила их борщом и пельменями, а на третье был компот из вишни. Протасов по-хорошему завидовал лейтенанту Саше, уверенный, что скоро тоже найдет свою судьбу. Или она его.

После обеда они прогуливались, говоря о чем-то незначащем, об учениях местных, о генерале. Потом остановились на холме и молча смотрели куда-то далеко в степь.

Умей сказал своему другу Толгату, чтобы стрелял в старлея, а он влепит прапору в башку. Прицелились, оттянули резину – и выстрелили дуплетом. Прапорщик Протасов был убит на месте наповал. Заряд пробил ему лобную кость и застрял возле мозжечка. Старлей Бычков был лишь ранен. Стальной шарик содрал с него почти половину скальпа…

Прапорщика похоронили, даже медаль «За отвагу» принесли на красной подушечке, трижды стрельнули в небо, потом бухнули крепко – да и отправились свои дела делать.

Она, выхаживая Сашу, как бы невзначай сказала, что беременна, что, наверное, будет мальчик. Предложила назвать в честь деда.

– А как деда звали?

– Олегом.

– Как прапорщика нашего…

17.

Абрам Фельдман, услышав по радио, что может начаться новая война с еропкинцами, решил было быстро уходить в Польшу, но перед этим зашел в райсовет, где ему выдали продуктовый набор, очень богатый, с водочкой, килькой, балтийской селедкой, палкой сервелата, крупами и макаронными изделиями. В коридоре навстречу Моисеичу шел военком Прыткий И.И. Фельдман оперативно развернулся, прямо как солдат, и рванул было к лестнице, но услышал добродушный окрик военкома. Пришлось вновь развернуться и, широко улыбнувшись, зашагать к комиссару.

– Чего ты обосрался? – приобнял Абрама Прыткий И.И. – Евреи не подлежат мобилизации. Ты ж у нас один. Райка Нелюдимова вообще женщина, да и за восемьдесят ей. А может, и не еврейка она. Подумаешь, имя «Райка». У нас вот в военкомате работал писарем человек по фамилии Гавно. Не Говно, а Гавно Михал Сергеич. Не менял паспорт, сколько ни предлагали: говорил, что батя носил такую фамилию, и он не откажется от нее. Во как бывает… Так что чеши домой, наслаждайся продуктовым набором!.. Евреи у нас в Михайловской области как… – Прыткий И.И. не нашел сравнения. – Как… Короче, живи, Абраша, кушай кашу! – сочинил военком хокку, хлопнул Фельдмана по плечу и помчался выписывать повестки титульной нации.

Абрам вернулся домой, кое-что оставил себе на потом – крупы, макароны, подсолнечное масло и горох. Остальные драгоценности понес на опушку леса Ивана Франко, где уже гуляла компания во главе с Ванькой Ивановым.

Компания встретила Фельдмана гиканьем и гуканьем, так как еврей явился со своим саквояжем, в котором всегда было. Водку выпили быстро, закусив балтийской селедкой, палку сервелата разодрали по-волчьи, с рычанием и воем, а после выудили на свет четверть с «Горынычем», самогоном от старухи Нелюдимовой. Выпили по стакану и отяжелели.

– А правда война с еропкинскими будет? – поинтересовалась Нюрка, зажевывая алкоголь зеленым луком.

– Эх… – успел сказать кто-то.

В этот момент баллистическая ракета с диким воем, врезалась в свекольное поле и единым мигом уничтожила всю Михайловскую область. Леса сгорели вместе с их обитателями, и города с людьми расплавились в кисель… Сохранилась в области одна печная труба, растущая из земли словно стела памяти. Возле трубы на дымящихся ножках еще стоял черно-белый телик «Рубин-205», который через минуту упал и разбился на мелкие части…

На Тель-Авивском кладбище Трумпельдор, на участке номер 1222, на глубине двух метров под землей, в гробу первого советского космонавта зазвучала музыка. «Союз нерушимый республик свободных…» – играли часы. Они повторяли ноты еще очень долго, но никто их не услышал, кроме оживившихся покойников.

Берлин–Шпревальд–Майорка–Баку–Москва, 2024

Satz: ORDEN COMPANY LTD, Praha

Umschlaggestaltung: Igor Severtsev

© Дмитрий Липскеров, 2024

© ISIA Media Verlag, Leipzig 2024

© Vento Book Publisher, Berlin 2024

Printed in Germany

ISBN: 978-3-68959-899-0

ISBN: 978-3-68959-923-2 (e-book)

Content

Липскеров Дмитрий Feliks ubil Laru