Александр Донских

Краеугольный камень

© Донских А. С., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

* * *

Глава 1

Дом, избу поставить без краеугольного камня, конечно же, можно, но – надолго ли дело сделается? Вздрогнет, а то и взъершится ненароком почва, пошатнутся устои вещественного и духовного бытия – не наброситься ли трещинам, как змеям, а то и подобно исчадиям ада, на жилище сие, на голову и душу хозяев? Человек благоразумный, однако же, мыслит наперёд, с приглядкой, с неторопкостью, с мыслями о том, как у людей его роду-племени раньше велось, а потому сначала камень подыскивает, выбирает тот самый краеугольный, вседержительный, всенадёжнейший, добрый. В усердии великом и натугах доставляет его на нужное, насмотренное или же полученное в наследие место. И, обратив взоры к небу, вдохнув-выдохнув да потерев руку об руку, берётся, наконец, за кладку и заливку всех других начаток и стен.

Так сыздавна водилось.

В новые поры – новые веяния и уставы, новые правила обустройства и строительства, однако и старые, и какие-то разные новые краеугольные камни стояния личного и общественного всё также незаменимы и потребны, чтобы жизнь живой оставалась из поколения в поколение, из века в век, твёрдо держась на опорах нешатких, проверенных, а то и пытанных временем и судьбой.

Краеугольным камнем новой, советской, социалистической, России стало когда-то, с сотню лет тому назад принятое на себя, учение о коммунизме, то есть об обществе равных для всех людей возможностей и общественном, коллективном владении средствами производства и землёй. И знаменем борьбы и воинственности и одновременно размышлений и торжеств зареял над всем человечеством хотя и однотонный, но живительно, как кровь, красный лозунг коммунизма: все люди друг для друга братья! Провозглашалось в бумагах и с трибун, что нужно прийти к такому умственному, трудовому, духовному содержанию жизни всей, чтобы было от каждого – по способностям, а каждому – по потребностям.

Учение, несомненно, красивое, приманчивое, переплетённое блёстками и нитями самыми прекрасными народных чаяний из сказок и былин, а потому за краткие исторические сроки оно было облюбовано и принято в свою жизнь, где-то становясь даже судьбою, сотнями миллионов людей на планете Земля.

Однако полюбилось ли это учение самой Россией, его зачинательницей в подлинной, реальной жизни, а не в строчках учёных рукописей, первопроходчицей с ним по неведомым социальным и бытовым бездорожьям, глухоманям русского и мирового бытия, заступницей его исступлённой и непримиримой в годины войн, неурядиц, недружелюбия, подозрительности соседей по планете? Полюбилось ли это учение настолько ею, чтобы не отступить, не отшатнуться от него, когда жгуче и горестно, подчас до слёз и приступов уныния, отчаяния, самоедства, понято и осознано, что где-то у кого-то житьё наше земное устроилось куда как лучше, – разумнее, добрее, приятнее даже, потому что учения этого там нет как нет среди людей и жизни всей их?

Полюбилось ли? – не отступает вопрос.

А ответ нередко слышишь сердцем: неведомо сие и по сей день. Даже теперь, когда коммунизм изошёл разными путями и обстоятельствами из живой русской жизни и отныне бытует по большей части в зажигательных парламентских спичах и непримиримых философических, литературных и политических прениях, преимущественно в закутках, на кухнях, а с последних десятилетий уходившего 20-го века блуждает и бьётся в сетях этого хотя и безмерного, всеохватного, но мёртвого электронного океана под названием Интернет.

Так полюбилось ли, как должно бы?

Но спрашивай, не спрашивай, пытай, не пытай свои разум и душу, а ответ – где-то, похоже, в воздухе, где-то там, в поднебесьях надчеловеческих завис и не хочет даваться, милостиво спустившись пониже, доверчиво давшись голубкой в руки.

Пошутить, конечно, можно и ещё, потому что, как сказал великодумный гражданин мира Карл Маркс:

– Люди весело расстаются со своим прошлым.

Однако русские начала – или вопросы – и деяния никогда не были весёлыми, легковесными, незначимыми для человечества. От русских начал и деяний уже не первое столетие взволновывается всё людское море-окиян, и народы, и страны принимались и принимаются от раза к разу что-то такое особенное и непривычное говорить и совершать, кто в жёстком, непримиримом противодействии, а кто в приятельском, товарищеском заединстве с Россией. И мир, можно сказать, мироустройство мало-помалу преобразовывается, какое-то время пребывая, правда, в ощеренном, ощетиненном местами состоянии неожиданно потревоженного зверя.

Россия дивит, ошеломляет, призывая и подавая пример какой-то своей новой, но всегда серьёзной жизни. И Россию если любят – то любят самозабвенно, а то и нежно; если же ненавидят – то ненавидят страстно, если не сказать, люто. Порой кажется, что человечество можно делить по довольно простой схеме – на русофобов и русофилов, и серёдки вроде как даже нет. Но, говорят русские, когда кажется – креститься надо.

И сказано, как припечатано:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Старое и новое манило всегда Русь – Россию. Звало, не шибкую на подъём, но тайно охочую до свершений и подвигов, то вперёд, к неясным далям земли и неба, к неведомым просторам умственной и духовной жизни. То, вдруг задумавшуюся, засомневавшуюся, назад тянуло её, к чистым природным и духовным истокам, к привычным, наследованным укладам. Русский человек то отступал от ветхозаветных заповедей своей всегда живущей в его сердце Святой Руси, то возвращался к ним с повинной головою. То влёкся за своим нередко являвшимся нежданно-негаданно и ярко до ярости истовым в делах государственных вождём в иные, чуждые самому себе ипостаси. То затихал, задумывался, оборачивался назад, как бы вопрошая:

– А что я там оставил?

– А зачем, братцы, нам туда?

– Растолкуйте мне, горе-человеку, что да почему!

Позади – какой-то сказочный, но спасительный Рюрик и воспоследовавшая на сотни лет Святая Русь. Позади – взнятая и разворошенная до самых начальных основ Петровская Россия и установившаяся, опять-таки на сотни лет, сияющая душой и умом имперская государственность. Позади – великие победы, но и ужасные поражения. Позади – грандиозные достижения в науках и искусствах, но и – позорное, окаянное, убивавшее живые силы ума и души крепостничество. Позади – роскошное блистание дворянства, но и – затаённое, часом угрюмое молчание при всём при том на диво бодрого, душевного, здорового народа российского.

Молчание, молчание и – взрыв. Кутерьма несусветная. Ни ночь ни день, ни мрак ни свет кругом. Но что такое в те времена неожиданно воцарилось на российской земле? Доселе неясно отчётливо. По сей день неспокойны отцы и дети, недоверчивы друг к другу. Отчаянно препираются спорщики разных мастей, доказывая один другому нечто совершенно противоположное. Поладим ли когда-нибудь в своих выводах и умозаключениях, в своих оценках и предпочтениях?

Думали после взрыва, и радуясь и плача, и свои и чужие: нет и не бывать России отныне и впредь. А о Святой Руси через десяток лет и вспомнить будет некому.

Однако из дыма и огня, из пепла и гари медленно и согбенно стало подниматься к миру какое-то новое создание – титан. И когда оно выявилось, выпрямившись совсем, то увидено было: израненное, но не изувеченное. То была новая, до неузнаваемости преображённая огнём и стужей, в битвах и думах, в стонах и смехе, в злобе и нежности Россия – Советская Россия.

Но и ей, советской, не раз преобразиться суждено будет и являться перед светом белым чем-то абсолютно новым, и опять-таки чарующим, и опять-таки озлобляющим сторонних людей.

Что бы, однако, ни выбрала Россия за свою непростую историю, нечто старое или новое, Восток или Запад, учение святое или немецкое, и как бы сама она себя ни ломала и ни оклеветывала и как бы её ни ломали и ни оклеветывали, а жалованное судьбой принимала и принимает в себя и на себя как должное, как неизбежное. Что бы ни было, какие бы ветры-ураганы ни проносились над ней, а её жизнь из века в век неизменно оставалась жизнью великого, временами непосильного труда физического и духовного, жизнью неустанного поиска, но и жизнью тяжких сомнений, жизнью внезапных рывков, но и жизнью онемелого оцепенения. И оцепенения эти, и раздумья, и приглядки тянуться могли десятилетиями, обескураживая, озадачивая, а то и раздражая другие державы и народы.

Однако снова, снова – и поиски, и сомнения, и труды, труды великие и малые, труды на себя и на других. Труды время от времени с рывками в неведомое, а то и в нечто невозможное. Трудами миллионов и миллионов терпеливых, неторопких, неизбалованных прелестями жизни и милостями природы тружеников крепла она государственно, крепла духовно, крепла в науках, в новостройках, в полях, в глубинах земных и даже в космосе, неизменно оставаясь самою собой – совестливой, задумчивой, отзывчивой, загадочной подчас до непостижимости.

Её боготворили и ненавидели, её возносили и растаптывали, за ней шли как за поводырём единственным и единым и от неё бежали как от чумы и бомбёжек, а она трудилась и трудилась знай себе, потому что вызнала своей судьбой изломистой и прихотливой: веруй, человече, не веруй, а Бог перво-наперво труды любит.

И тяжкий крест, но и святой долг её – быть великой. Быть великой в просторах земель своих, в замыслах, в свершениях. И не для самолюбования и самоуспокоения ей эта великость, это величие, а чтобы уберечь весь мир земной, породу людскую, Богом замысленную и Ему же подобную, от распада и тлена, от шагов непоправимых. А потому трудиться ей приходится – и нужно! – гораздо больше, чем другим державам и народам.

Но она не ропщет – трудится и трудится.

Трудится и для себя, и для всех.

Такова её судьба; а от судьбы, говорят, не уйдёшь.

Глава 2

Одним из миллионов таких тружеников, но не из рядовых, не общего складу человеком, был Афанасий Ильич Ветров. Он, в пятидесятых-шестидесятых молодцевато и ходко пройдя стезями комсомольского вожака сначала на заводе, потом – в городском районе Иркутска и дальше – в области, выбился ещё молодым в инструкторы отдела обкома партии, потом, в семидесятых, – занял, говорили, ответственную, а значит, был на виду, должность в секретариате, чуть позже – уже в секретарях, а это – высота, а это – о-го-го. Работа в партийных кругах узкопартийно ориентированного государства – безусловно, чиновная, то есть по своей сути служба. Но если строже и точнее сказать – чиновничья, бюрократическая. Если же определять её характер с литературной мягкостью и приглаженностью, – работа всё тех же всепланетных белых воротничков. Однако чиновником, администратором напористый, неуёмный, нравный, неусидчивый, нередко неуживчивый, привычный жить и поступать по своему разумению Афанасий Ильич себя не мыслил и не чувствовал. Да и в кабинете, на одном, хотя и уютном и обжитом, местечке не охоч был засиживаться, тем более находиться там с притворством перед подчинёнными или посетителями: мол, очень занят, не мешать. Номенклатурно будучи работником сугубо идеологическим, или, как романтично говорили тогда в речах и передовицах, работником идеологического фронта, к таковым себя всё же не причислял. Но вполне серьёзно и не без гордости полагал, что он – прораб, а при случае, когда необходимость есть на то, чернорабочий на стройке коммунизма.

Об этом самом своём прорабстве крепко запомнился ему разговор с одним грустно-весёлым инженером-прорабом из лагерного в те времена Ангарска, – Иваном Степановичем Захарьиным.

– Человек ты, Афанасий Ильич, ещё молодой, вижу, что впечатлительный, совестливый, хотя и чиновный. Может, с такими мы и выбредем когда-нибудь на правильные пути-дороги. А пока у нас задача предельно чёткая и, главное, благородная – строить города, поднимать страну, растить детей. И думать: только б не было войны. Выше нос, младое поколение! Вперёд к высотам коммунизма!

– А вы их знаете, как сказали, правильные пути-дороги?

– Знаю! Прямо, прямо топай, а потом – хоп: налево. В малинник к б… как раз и угодишь. Смотри только, чтоб жёнка твоя не усекла… Ты меня, Афанасий, конечно, извини за резкость: не до философствований мне и обхождений. Я ведь прораб! Про-раб! Чуешь слово «раб»? То-то же! Как в Древней Греции или Риме. Там на рабах столетиями жизнь стояла и процветала. А теперь так же в России нашей матушке: прорабы – главные люди, хотя и начальников над ними, всяких патрициев, – как собак нерезаных. Знаешь, верю, что потихоньку-полегоньку и отыщем путь. Главное, понял я, идти надо. Идти и идти. Не топтаться на месте, не распускать слюни. А ещё строить и строить. Строить, строить и строить, мать вашу! Города, заводы, мосты, корабли – что угодно! Да хотя бы заборы и уборные, если в какой-то момент окажется казна небогатой! Так-то, брат Афанасий!

Бывает такое: встретишь человека мимолётно, на ходу да на бегу, поговоришь с ним о чём-то второпях, но отчего-то остался он в сердце твоём. Думаешь после не раз: вот какой человек хороший, сколько о жизни знает и верно толкует. А потому любил вспомянуть Афанасий Ильич этого балагуристого, подвижного, но основательного мужика и время от времени себя в мыслях тоже называл рабом или, как по-мальчишечьи задиристо выразился в том разговоре Захарьин, рабом Советского Союза.

Ещё Афанасий Ильич называл себя призванным, и слово фронт ему очень нравилось. На войне как на войне – любил он французскую поговорку. Иногда мог перед кем-нибудь, кого в чём-нибудь убеждал, но безуспешно, без податливости с противной стороны, сказать по-французски, – как последний довод, как весомый резон:

– Алягер ком алягер, уважаемый коллега.

– Что, что? – недоуменно осведомлялись у него.

Он отвечал с лёгкой, но лукавой усмешкой:

– Да всё то же, брат, что и тысячи лет назад. Даже тогда, когда люди в шкурах ходили и жили в пещерах.

Не отступал от человека, пока не убедит его как надо, пока не перетянет на свою сторону. За эту настырность, напористость, нередкую страстность и даже, судачили, зловатость Афанасия Ильича недолюбливали. Однако при всём при том охотно, даже в удовольствие с ним работали и, случалось, дружились, набивались в товарищи, потому что справедливость и искренность его были несомненными, а зловатость, чуяли, не совсем или совсем не та зловатость, в которой замешано себялюбие и самолюбие зачерствелой, устремлённой к сугубо собственным успехам и продвижениям личности.

Работы у Афанасия Ильича всегда было много, временами через край. Он её не чурался, не боялся, не робел перед ней, а шёл навстречу, хотел её, бывало, что искал, томясь в своём кабинетном бумажечно-промокашном однообразии, порождавшем в нём скуку до отчаяния и даже озлобления.

– Кто кого – работа нас или мы её?

– Взахлёб наяриваем, ребята! – любил он присказать, когда, наконец, дорывался до живой работы, до настоящего дела, посмеиваясь и потирая свои широкие мужичьи ладони работяги, но не кабинетного сидельца.

Работа случалась с поночёвками в кабинетах обкома, и если она была интересной, оживлённой – мог просиживать с людьми, не замечая времени, не осознавая усталости. Любил работу с длительными или летучими разъездами по районам и городам, по стройкам и полевым станам, по глухоманью вселенского сибирского таёжья, по бурятским лесостепным выпасам скота, по сокровенным байкальским раздольям вод и гор. Куда бы ни было, но всюду ехал в охотку. И везде на просторах, на открытых далях земли и неба ему было уютно, вольготно. Приманивало ещё дальше куда-нибудь ехать, плыть, лететь. Не хотелось в город, в тишь и гладь кабинетную.

Работал от всего сердца, не жалея ни себя, ни людей, ни потраченного времени в сутках, ни даже – в неделях, месяцах и годах жизни своей.

Работой мечтал, работой жил, работой развивался и вызревал.

Но по полной, на совесть – любилось ему слово – делал только лишь то, во что верил до донышка.

Если же волею каких-нибудь непредвиденных обстоятельств его вера в дело, которым он занимался, неожиданно пошатывалась и начинал он крепко сомневаться: а надо ли? – всё одно не отступал. Начатое, тем более доверенное лично ему, добивал до победного конца, порой зубы сцепляя. И выполнял почти на совесть. Однако по завершении, замечали люди, становился тревожен, угрюмился, что-то тяжко, отстранённо обдумывал.

Что именно обдумывал, вскоре окружающим становилось понятно: решился, знали за ним, прийти к тому человеку, который поручил ему дело, и, будь он даже самым высоким начальником, сказать по своей привычке напрямик:

– Я выполнил ваше поручение. Но скажите честно: кому от него прок?

Афанасию Ильичу, зная его горячий, атакующий нрав, старались объяснить вежливо, сдержанно, по полочкам разложить. Однако зачастую завязывался досадный, неприятный спор, и Афанасий Ильич бывал непримирим и запальчив не в меру, не по чину, мог походя задеть, обидеть человека.

Ему прощали и не прощали эту блажь, эти выходки, это сумасбродство. Прощали те, которые в нём видели честность и сами по жизни старались быть честными. А не прощали те, которые сами были нечестны и скользки в своих воззрениях и поступках и не верили в дело, порученное Афанасию Ильичу, этому трактору коммунизма, – осторожненько посмеивались они в узком кругу.

Глава 3

Афанасий Ильич не любил слово «польза», избегал его в своей речи. Вместо него употреблял редкое в современной жизни, очевидно становившееся каким-то деревенским, почти что диалектным – «прок». Из своей родной деревни Переяславки он и вынес его, пошёл с ним по жизни.

В слове «польза», полагал, явственно слышится и бесцеремонно выпирает наружу смысл бытия старого мира – выгода.

Выгода, впитал он с детства, была раньше у кулаков, помещиков, купцов, фабрикантов, дворян, царей – людей давнопрошедшего общества, с которым Россия, несомненно, навсегда распрощалась. К тому самому мало-помалу, но неуклонно продвигается, верил, и всё человечество. В конце концов наступит царство свободы, братства, равенства и – прока. Выгоде не будет места.

Неустанно и азартно растолковывал людям значение любимого слова:

– Прок, понимаешь, – это то, что надо до зарезу для нашей нынешней жизни. Не выгода нужна, а запас и резерв чего-нибудь, целесообразность и точность наших действий. Вот что такое прок в понимании простого народа, великих русских, да и всемирных писателей и мыслителей. Соображаешь? Не совсем? Слушай, в моей деревне ещё говорят так, имея в виду прок: годное напредки. Напредки! Крепкое и сочное слово, не правда ли? Изъясняясь литературно, «напредки» – что-то очень надёжное, очень верное, очень правильное, а также – будущее и прочность. Прочность! Великое слово – прочность! Без неё никакому строению не устоять, никакой идее не протянуть долговременно. Заключено в слове «прок» и потаённое значение – обещание добра. То есть скарба и благополучия. Не слово – кладезь мудрости! Всем словам слово, всем мыслям мысль! Не сразу раскусить нам, интеллигентам, и учёному человеку, а простой работяга понимает и использует его издавна в обычной своей речи. Да, кстати, а слово «впрок» тебе знакомо хорошо? Э-э, можешь дальше не объяснять: вижу, что смутно понимаешь, мямлишь какую-то околесицу. Запомни, а лучше заруби себе на носу: «впрок» – значит, на будущее, про запас. В народе так говорят: неправедно нажитое впрок не идёт. В моей деревне, кстати, иной раз можно услышать: «впрочную». Тоже отличное слово. «Впрочную» – то есть надёжно, по-настоящему сделать, смастерить, сработать, поступить, а также – сберегать впрок. Наши старики говаривают: жить надо впрок, а не с выгодой. Теперь тебе понятно это наше замечательное русское слово?

Выслушивали его внимательно, с интересом, однако если соглашались, то как-то слабо, шатко, а то и просто молчком, кивком головы. Если же вовсе не соглашались, то, бывало, в спор бросались, точно бы в драку:

– Что ни говори, уважаемый Афанасий Ильич, а без выгоды и пользы жизнь остановится, закиснет, как болото, станет скучной и никчемной даже. Запомни и ты: выгоде и пользе жить и процветать!

Спорил, горячился. Однако зачастую отступал, не напирал по привычке: знал – слово пришло от народа, используется им, а потому в слове правда, и голосом перетягивать человека на свою сторону – не дело, не тот случай. В слове этом правда и мудрость жизни всей, прошлой и настоящей, а значит, и будущей. Давно и прочно утвердился Афанасий Ильич и принял не только разумом, но и сердцем, что прок – воззрение и мысль те самые, настоящие для жизни и развития общества.

И, выслушивая возражения, посмеивался в себе: «Говори, говори, чирикай сколько хочешь, а правду всё же не заговоришь, не зачирикаешь, птичка!»

Глава 4

Страна в те необыкновенные для всего человечества времена всеохватного, нервозного противостояния, но и вдумчивого, кропотливого созидания жила устремлённо, взъерошенно, в суетливой, но всё же не суетной взволнованности. Возможно, жила, как улей или муравейник, по каким-то своим, малопонятным со стороны порядкам, законам и целям. Но заглавное, стержневое, считал Афанасий Ильич, – страна, несмотря ни на что, а может статься, и вопреки многому или даже всему, жила впрок, впрочную: для истинно счастливого, навечно мирного, самого светлого будущего всего человечества. Однако жила «как на фронте», где «всё для победы» – так говорили в газетных передовицах, в кинохронике, с высоких трибун, под «победой» разумея победу промышленно-экономическую и морально-нравственную над «загнивающей» и «уже смердящей» Америкой, «да и над всем этим мещанским», «злобно-реакционным», «узколобым», «непомерно тщеславным» Западом с его «нездоровыми наклонностями» и «беспощадной эксплуатацией человека труда». И по-иному, заверялось с выкладками «строго научных» доказательств, они жить не способны, потому что «у них человек человеку волк».

– Догоним и перегоним! – шумело и колыхалось по всей стране СССР, по одной шестой части суши планеты Земля, приманивая другие народы и государства к социализму – «новой, самой прогрессивной формации устройства жизни», к «всемирному пролетарскому братству».

Афанасий Ильич в запальчивых спорах иной раз заявлял:

– Живём, люди добрые, впрок, а не ради выгоды, тем более какой-нибудь сиюминутной, обывательской. У нас стратегические задачи не только и не столько для себя – для всего человечества, на века и даже тысячелетия вперёд. Понятно?

Не всем и не совсем было понятно. Если было уяснено умом, то отчего-то не принимало сердце. Не каждому представлялись приемлемыми его мысли и мечтания, однако возразить с категоричностью и открытостью на столь едва не директивные высказывания ответственного товарища дерзал не каждый, – и в малых, и в больших кругах одобрялись и приветствовались единомыслие, сплочённость, «дух товарищества».

Афанасий Ильич ощущал себя человеком, понимавшим глубже и видевшим дальше, чем многие другие вокруг, а потому поступал без суетливости и тем более без суетности, желанно пребывая в трудах каждодневных и неисчислимых этого необыкновенного для человечества – нравилось ему сравнение – муравейника или улья. И не суть важна была точность определения и названия: и муравьи, и пчёлы, думалось Афанасию Ильичу, что ни говорилось бы об этих насекомых, – великие трудяги, объединённые одним стремлением и задумкой – созидать. Хотя на своё же собственное соображение о «задумке» со стороны муравьёв или пчёл он усмехался в себе, однако мысль эта, образная, живописная, была ему по душе, казалась правильной и надёжной, и он нередко высказывал и развивал её в своих речах. Над ним дружелюбно, но осторожно посмеивались, могли слегка пожурить:

– Что же ты, дорогой Афанасий Ильич, насекомых с людьми сравниваешь? Этак мы договоримся до того, что среди пчёл и муравьёв уже коммунизм установился, и поэтому нам надо с них брать пример.

Афанасий Ильич не обижался, отвечал с улыбкой, но серьёзно:

– У матушки-природы, по-видимому, не грех было бы набраться ума-разума, кое-чему поучиться, особенно трудолюбию и припасливости.

Начальство уважало Афанасия Ильича, почтительно называло Ильичом, прислушивалось к его мнению, бывало, притворялось, что не замечает его напористых, неуступчивых поступков и речей. Ему, как мало кому другому из молодых партийных работников, доверяли от обкома те дела, где требовался прорыв «на трудовом фронте», проистечение которого выражалось обыденным и уже ставшим избитым словом «план».

– Даёшь план! – бравые, громкие, однако нередко отчаянные слова эпохи, которая вошла в историю под именем «развитого, победившего социализма», «социализма всецело и окончательно плановой экономики».

Как инженеру по образованию, технарю, Афанасию Ильичу в большинстве случаев поручали обеспечить прорывы на стройках, которые в передовицах и речах назывались «стройками века», «грандиозным вкладом наших героев-строителей в дело осуществления заветов вечно живого Ленина», «авангардом на трудовых фронтах социализма». Страна строила, как ещё никогда в своей многовековой истории, много, смело, повсюду. Сибирь в те годы просто кипела стройками, была захвачена созиданием чего-то масштабного, колоссального, даже удивительного в своей непривычности и дерзновенности. Очаровывала, дивила и себя саму, и всю страну. Будто бы в сказках нарождались на целинниках, в таёжной и лесотундровой глухомани города, гиганты-комбинаты различных мастей, гидростанции невиданных величин, даже целые гидроузлы – каскады ГЭС, трубопроводы, дороги железные и шоссейные в тысячи километров. И одна стройка являла себя уникальнее, величественнее другой, предшествующей или же, напротив, грядущей, находившейся ещё в проектах, чертежах, согласованиях.

Афанасий Ильич непрестанно, неутомимо колесил, плавал, летал по области. Приходилось и пешком отмахивать километражи по тайге и лесотундре. В командировки отправлялся с азартом и трепетом в душе. Любил обретаться среди людей, в толпе, там, где происходили важные, значимые события, а главное – настоящие дела. Большой руководитель, с виду сановитый, несколько важный, богатырской стати, смахивал на холёного и лощёного барина, он, однако, за минуту-другую общения становился в кругу рабочих и инженеров едва ли не своим человеком.

Он видел, что на больших, в инженерном отношении сложных стройках люди становятся какими-то необычными. В особенности тянулся к первопроходцам: не в газетах или отчётах вычитывал, а воочию видел, что они нередко совершали нечто такое, что можно было смело назвать героизмом или даже подвигом.

В обкоме после очередной командировки он рассказывал коллегам:

– Да они там все сплошняком какое-то сверхчеловечье! И каждый из них – чертяка и ангел в одной шкуре. Но присмотришься к человеку, разговоришься о том о сём – видишь: простой работяга перед тобой, обычный наш гражданин.

Глава 5

Впервые эту сверхчеловечность труда на стройках, и не только в простых рабочих, а и в инженерах, мастерах и даже в крупных начальниках с их более-менее обустроенным бытом, Афанасий Ильич увидел на подготовительных начатках возведения Братской ГЭС – этого грандиозного, поразительного, поистине великого сооружения своей эпохи. От начала и до завершения строительства он рвался и попадал в Братск всеми правдами и неправдами: ему хотелось быть причастным к великим свершениям, к грандиозности технологической и инженерной задумки, ему хотелось быть среди героев, среди самоотверженности, среди братства, дружелюбия, искренности, которые столь редко и лишь обрывочками встречал он в своей городской, кабинетной жизни.

Впервые Афанасий Ильич, тогда просто Афанасий, а ещё Ветром-Ветерком его называли, попал на стройплощадку у Падунского сужения Ангары в январе пятьдесят пятого, ещё молоденьким, но молодцеватым комсомольским вожаком. Направление получил в обкоме комсомола с устным напутствием ответственного товарища:

– Дошёл слух, что печек-буржуек нет в палатках у первопроходческих бригад. Люди, возможно, мёрзнут, соответственно, не могут производительно работать и всё такое прочее. Афанасий, ветровой ты наш атаман, организуй тепло в палатках, в том числе душевное. А для этого – речь задвинь. Да пожарче чтоб. Парень, знаем, ты речистый, зажигательный. Получай путёвку, – действуй!

Афанасий молчком, угрюмым кивком попрощался.

«Тоже мне нашёл птицу-говорун. Люди мёрзнут, а я их буду речами согревать, соловушкой перед ними разливаться, баснями потчевать про грядущую лёгкую и тёплую жизнь».

К стройучастку первопроходцев, вверенному ему местными, районными, властями для попечения и «моральной» – так и сказали – подмоги, добрался на перекладных уже в сумерках, хотя мог поутру выехать дежурным вездеходом, как настоятельно предлагали ему, переночевав в тёплой, со всеми удобствами гостинице. Только что не вплавь преодолев полуметровые сугробы и чащобники из кустов и валежника, осмотрелся возле лагеря, того самого, в котором, как ему рассказали ещё в Иркутске, замерзали первопроходцы. Костры колотились у палаток и наспех сколоченных навесов; привычных металлических труб от буржуек нигде не торчало.

«Наверно, и вправду зябко ребятам внутри. Единственно остаётся, похоже, в ватниках под одеялами согреваться».

Однако, подойдя к лагерю поближе, расслышал и подивился: за обледенелой, куржачной парусиной или брезентом – песни под гитару, видимо, отдыхавших сменщиков, хохот, подначки.

«Душевное тепло здесь организовывать точно не надо!»

Зима тогда лютовала, морозы днём и ночью отстукивали исправно и бесперебойно около сорока и более, да часом, особенно на зоре, с таким нажимом и хваткой, что вспучивало и взламывало по Ангаре и притокам лёд. И вода на днях, осведомили Афанасия в райкоме, хлынула широкими многокилометровыми водопольями, затапливая деревни и дороги. Понаблюдал, как смена бригады с угрюмоватой сосредоточенностью, но задорно орудовала, освещаемая фарами тракторов, пилами и топорами. Пробивали среди дикой бугристой таёжной местности просеки – начала дорог и строений. И хотя бульдозеров и тракторов вдоволь, однако заглавным было то, понял Афанасий, что крупно и размашисто кто-то написал углём на щите, прибитом к сосне: «Человек – голова любому делу!» и «На технику, товарищ, надейся, а сам не плошай!»

«Мудрецы!» – усмехнулся.

Вкратце и на ходу представившись бригадиру, тоже взялся за топор. Не умел стоять, когда вокруг люди трудились. Потом, взопревший, довольный собою и соработниками, вместе с бригадиром, назвавшимся Михой, мужичком косоватым, юрким, смешливым, обошёл хозяйство, расспрашивал у него, как здесь народ живёт-может, каковы бытовые условия, какая требуется подмога «неотлагательно», нажал он на слово.

– Быт, Афанасий, сбыт, – с прихохотцей начал повествовать бригадир.

Урывисто и с наслаждением покуривая самокрутку, своей озорной, недоверчиво-насмешливой косоватостью поглядывал снизу вверх на Афанасия, словно бы заяц на медведя в мультиках.

– Что значит – быт сбыт?

– Поясняю: под лёд сбыли быт наш. Ещё до Нового года добрую сотенку бравых и толстеньких буржуёшек переправляли механизаторы через Ангару из слесарной мастерской деревеньки Кузьмихи. Выбрали для перевоза местечко вдали от наводнения, но лёд, видишь ли, Афанасий, и там, и повсюду, в трещинах оказался. Морозы, глянь, жмут сверх плана, можно сказать, по-стахановски. Толстенный лёд и столетние сосны трещат по швам, разламываются только так. Утопили мужики наше буржуёшное счастье вместе с тягачом и телегой. Благо, водила успел выскочить из кабины. Сами переправщики, как утки при выстреле, разбежались от полыньи. Кому и когда изготовить новую партию печек – неведомо и незнамо. Начальство наше говорит, но мы и сами не слепые, что рабочих рук на стройке покамест в обрез, все механосборочные мастерские вокруг загружены заказами под завязку, но с материка через две-три недели, сулятся, прибудут вам печки: уже заказаны на крупном заводе. Но я, Афанасий, думаю так своими крепкими рабоче-крестьянскими извилинами: пока сварганят, пока доставят в область, потом к нам – уже февраль с оттепелями подкрадётся, а там и марту с солнцегревами самая пора наступит. Нынче, как видишь, согреваемся кострами подле палаток, там же и кашеварим мало-помалу. Харчишками, к слову, государство, слава богу, нас не обижает – всяко-разные сервелаты-балыки и чёрт знает что ещё. Бывает, по нескольку дней не варим, да и некогда. А ещё самым верным в наших краях способом согреваемся – снегом. Натёрся им в предбанничке палатки или навеса хорошенечко с ног до головы, аж чтоб жар, как спиртяга, по жилам жахнул, обмахнулся полотенцем насухо, немедля нахлобучил на себя ватник – эх, и славненько же простецкой русской душе! Жить-поживать да и пахать можно, а также – дремать да подрёмывать в палатке, пока, ясное дело, не на смене. Ничего, живы будем – не помрём, поди! – всё посмеивался с похохотцами Миха, пыхая махорочным дымком и любознательно ловя своим неверным, недоверчиво-хитроватым взглядом глаза притворявшегося сердитым и важным Афанасия. – Лёд, деревья, камни, да и сталь тоже, трещат и гнутся, а человек – ничего! Да, да, ничего оно. Говорю тебе верно: жить можно.

И Миха, забежав несколько наперёд, неожиданно подмигнул Афанасию, – казалось, хотел сказать: «Не дрейфь, парень: с нами не пропадёшь!»

Помолчав и глубже затянувшись дымом, спросил на нарочито хмуром выдохе:

– Ну а вы там как, в городах своих, поживаете?

Афанасию захотелось рассмеяться, сбрасывая свою не совсем искреннюю, но привычную, вроде как обязательную, начальническую хмурость. Однако лишь усмехнулся; не открыто, не явно, а в себе, не смея как бы то ни было обидеть человека, понравившегося ему и словами, и недавней совместной работой.

«Ишь расхорохорился заяц, раскосый попрыгунчик: подковырнуть меня насмелился!»

Не отозвался; призадумался отчего-то. Но, увидев лихо и чадно газанувший, чтобы тронуться с места, вездеход, неожиданно встрепенулся. Два пальца в рот – засвистел, замахал рукой:

– Стой, стой, чертяка! Куда? В управу ГЭС? Отлично! Захвати, дружище, меня!

Не дожидаясь разрешения, замахнул единым рывком в кабину своё грузное, но такое прыгучее и гибкое тело. Обратился к Михе:

– Бригадир, слушай и запоминай: печки у вас будут если не завтра, то на днях. Кладу голову на отсечение. Я бы для вас и унитазы сюда подбросил – и было бы у вас тут в отношении быта и всего такого прочего почище, чем в городах. Да не в де́вицу же Ангару сливать вам свои переработанные харчишки! Бывай!

Глава 6

В пути вездеход чих, чих и заглох. Но Афанасия уже не застопорить было, не завернуть никакими силами, никакими обстоятельствами и неурядицами. И пешком, и с пересадками на втором-третьем попутном транспорте уже далеко за полночь он добрался до управы «Нижнеангаргэсстроя». Вся управа – одна комната в поселковой гостиничке. Народу, хотя ночь на дворе, – не пробиться никуда. Накурено, надышано, начихано, соляркой и по́том садило – не продыхнуться. Пробился настойчивый Афанасий к главному столу, за которым – изжелтённый лицом с осовелыми глазами сам начальник стройки. Сед, крупен, лобаст, приглядчив, однако отстранённо сонноват, как, подумал Афанасий, Кутузов в Филях перед Бородинской битвой. Вкруг него, подобно этому густому, облачному папиросно-махорочному дыму, фланируют, напускаются раз от разу ближе и теснее инженеры, мастера, снабженцы с чертежами, с логарифмическими линейками, с теодолитами, с какими-то бумагами для подписи. Взопревший и раскрасневшийся в толкотне Афанасий смахнул шапку с головы, почтительно поздоровался, представился, показал мандат – несколько по-революционному, скорее по-киношному, называл он про себя командировочное удостоверение с путёвкой. И без особых вступлений – так и так, почему теплом не обеспечены первопроходцы на таком-то участке?

Ему кто-то горячо шепнул в самое ухо:

– Не напирай, парень: начальник стройки четвёртые сутки подряд не спит, с ног, бедолага, валится. Сложнейшие инженерные работы. А ты тут – про какое-то тепло и дурацкие буржуйки!

Начальник выслушал с той же отстранённостью на лице. Когда Афанасий закончил, пристально, но коротко посмотрел на него и – неожиданно улыбнулся. В грустной раздумчивости слегка покачал своей благородной сиво-рыжей головой льва. Ничего не сказал, ни о чём не спросил, а что-то бегучими росчерками написал на первом попавшемся на глаза клочке бумаги – оказалась серо-жёсткая, жирно лоснившаяся магазинная обёртка от колбасы.

– На тебе, парень, флаг в руки, – вручил начальник Афанасию этот самый клочок. – И чтобы через двое суток печки были на месте. За невыполнение шкуру сдеру прежде всего с тебя. Знай: фамилию твою запомнил. Так, так, у кого ещё что? Давайте, давайте живее, живее, а то через (он стремглав глянул на ручные часы) восемь минут я вылетаю вертушкой на сомовский объект. Готовим рывок. График. План. Слушаю. Короче. Ещё короче. Стоп. Следующий… – говорил он механически и монотонно, однако каждому обратившемуся заглядывал прямо в глаза, как в душу.

В двух-трёх корявых и прыгучих, но всё же нажимистых чернильных строках было сказано, что предъявителю сего документа – написано: распоряжения – оказывать всяческое содействие в мастерских и в сельском совете Кузьмихи.

Толпа, вроде как вдохновлённая, энергично и мощно сдвинулась, решительно вытесняя Афанасия за спину начальника, а следом – и вовсе к самому выходу.

На Кузьмиху, узнал в диспетчерской, ни одного транспорта не предвиделось сегодня, только лишь к полудню завтрашнего дня пойдут по графику грузовики с металлом и дизтопливом. Выспросил Афанасий, где эта спасительная Кузьмиха и сколько до неё.

– Далековато!

Но и ждать он уже не мог себе позволить. Что ж, пешком, да хотя бы даже ползком, а часам к девяти утра можно будет добраться до места и – за работу, за работу без промедлений и раскачек.

Буржуйка – изделие несложное, одну за другой выпекай её, бокастую и приземистую, точно бы пироги. Однако и такое дело, да к тому же не в малых объёмах, времени требует, собранности, слаженности в действиях и устремлениях людей, желающих помочь другим людям, которым тяжелее, чем тебе. И каждая минута сейчас и потом даже не на вес золота потянет, а совести и чести его, Афанасия Ветрова, имя которого сам запомнил.

Мороз утренний – хорош! Напирает, жарит со всех боков. Хиус, жёсткий арктический ветер, нахлёстами обжигает лицо. «Ух, в узел связывает морду, подлец!» Никак от него не укрыться, если только замотаться шарфом по самые глаза. Но всё одно подмораживает щёки даже сквозь шерстяную материю. По глазам и бровям налипает куржак – дорогу едва можно различить. Но Афанасий бодро вышагивает своей размашистой походкой, с пробежками, с физкультурными махами рук.

Вдруг приметил в кустах притаившегося волка, матёрого здоровяка. Но не испугался: знал, нынешний год богат в тайге на различную живность – волки сыты и благодушны. К тому же, говорят первопроходцы, с ноября зверь напуган внезапным людским и машинным половодьем. В детстве и юности в лесах родной Переяславки доводилось Афанасию отстреливать в санитарных целях этого хищника, падкого задрать колхозную и домашнюю животину. Вызнал их ухватки и проворства.

«Этот серый злодеем хоронится, выслеживает, вынюхивает. Видно, что не голодный, не отощавший, – неужели на человечину потянуло мерзавца, на деликатес, так сказать? Или же посланным от стаи лазутчиком что-то вызнаёт, пытается понять, оценить, запомнить?»

Сноровистой пехотной пригибкой из-за кустов и сугробов присматривается волк к диковинке – к одинокому, к тому же без ружья ходоку по этой промороженной, безмолвной пустынности.

Афанасий остановился и с подмигом обратился к своему невольному попутчику:

– И не думай даже: меня голыми руками не возьмёшь, я ведь кулаком хребет могу перешибить запросто. А лучше, знаешь что: айда, дружище, в деревню. Поработаешь со мной – харчишками с тобой поделюсь, если ты и впрямь голоден, после возле буржуйки вместе погреемся, потолкуем о том о сём. Идёт?

Волк, казалось, огрызнулся, по крайней мере Афанасий приметил нешуточный оскал, смысл которого истолковал так: «Буду я тебе вкалывать, нашёл дурака. Я живу как хочу, а будешь мешать – задеру тебя, детинушку пустоголовую, как овцу или корову. Вижу, хозяином вышагиваешь ты по моим владениям, – погоди ж у меня, человек!»

– Э-э, брат, поосторожнее бы. Заруби себе на клыках раз и навсегда: отныне человек здесь хозяин. В щепки превратит твои таёжные владения, заводов и домов настроит сколько ему надо, Ангару охомутает. С человеком, братишка, не шути! Ступай своей дорогой, живи своей жизнью.

Удивительно, волк, будто поняв человека, хлёстким рывком, как огромная вольная рыба в реке, нырнул в снеговые глубины. Однако минуту-другую спустя послышался вой, тяжко протяжный, тоскливый, страшный. Афанасию нехорошо, одиноко, тревожно стало.

Душа вздрогнула, когда явственно расслышал он в этом вое одно слово:

– У-у-у-бью-у-ут… У-у-у-бью-у-ут… У-у-у…

– Прости, брат: не иначе обидел тебя. Расхвастался я, точно заяц. Обещаю от имени всех людей, пришедших в твои края: будет и тебе и другой вашей таёжной живности достойное место рядом с человеком. И Ангара, а она и ваша, и наша, останется по-прежнему красивой и величавой. Берега её, клянусь, не загадим, не обесчестим. Пойми ты, тёмное создание природы: мы же люди! Понимаешь: люди!

Пока говорил Афанасий – не выл волк, словно бы и вправду выслушал, уважил собеседника. Но едва замолчал – страшный вой снова содрогнул тяжёлый мёрзлый воздух, тучей покатился по небу и далям таёжья.

Минутка-другая минула – ещё страшнее, ещё жутче стало: вой нарастал до рыка и хрипа и сплачивался, сплетался в какой-то толстый, мощный жгут с другими воями, начавшими, как по команде, исходить от холмов. И слово угадывалось то же самое:

– У-у-у-бью-у-ут…

Снова не устрашился Афанасий, однако чувство уверенности, будто бы сосуд с жидкостью, переворотилось, – и как-то пусто и глухо стало в груди. Невольно заспешил, даже побежал. Только лишь у околицы Кузьмихи вполне овладел собою.

«Волк, наверное, непростой был – какой-нибудь сказочный», – хотя и с усмешкой, но всерьёз подумал Афанасий, невольно зачем-то оборачиваясь назад на пройденный путь и далёкие взгорья. Затаённо безмолвствовала округа, уже разительно преобразившаяся: озарилась солнцем нового дня, загорелась кипенностью и синевой снегов и льдов.

«Поговорил с человеком, присмотрелся ко мне, детинушке отчаянному, и на всю округу возвестил для своих собратьев, что пришли мы в их земли не с добром. Другие волки подхватили его слово – и понеслось оно в дали предупреждением и тревогой».

Глава 7

Как ни изловчался, ни торопился Афанасий, а на ногах пальцы прихватило.

– Ничего, ничего, разотрём – оживут.

Но знал – будут долго болеть и потом через годы напоминать о себе, ныть и зудить.

В Кузьмихе вяло и сонно чадили печные трубы – утренние хлопоты затеивались. На единственной улице ни души, даже собак нет. Мороз, по обычаю, покрепчал на заре, начал прижимать деревню нагущавшимся туманом; видать, никому неохота во двор даже нос высунуть. В мастерских тоже никого не оказалось, лишь на запечье сторож с тоненьким простуженным посвистом похрапывал, укутавшись в тулуп. Афанасий растолкал, порасспросил его, что и как. Оказывается, по случаю морозов мастер объявил дни на всю неделю актированными, то есть можно дома сидеть или в мастерской, ничего при этом не делая по работе, а к зарплате в бухгалтерии начислят по среднемесячной выработке.

– В помещении трудятся – и им актировать рабочий день? Ну уж дудки вам, ребята!

Заиграло, закипело в груди – про волка, даже про пальцы ног забыл, лишь только ещё не до конца ожившую одну из щёк с размашистой небрежностью натирал снегом. Нагрянул домой к щедрому мастеру – тот сонный, подпухший, с очевидного глубокого похмелья очумело пялился на Афанасия, который пихал в его смятые, будто кухонная тряпица, усы какую-то жёсткую, точно бы палка, бумагу, едва не карябал нос и губы и велел собираться в мастерские.

– На работу. Живее!

– Иди ты!.. – выругался мастер и завалился на кровать.

– Слушай и запоминай, волчара: я начинаю один, но если через час не приведёшь бригаду – снова явлюсь к тебе и наломаю бока. Смотри мне, морда! – подсунул к его носу кулак.

И уже когда своим широким шагом направлялся в мастерскую, удивлялся: «Этого худосочного, явно спивающегося мужичка я назвал волчарой? Неправильно! Волк дело, хотя своё волчье, но знает крепко и верно и потому достоин уважения. А этого размазню и пьяницу и псом дворовым, да даже подворотной шавкой назвать жалко!»

Кромсать металл, сваривать его, шлифовать, гнуть – многое что умел Афанасий: помнили руки заводские навыки и уроки. Труб, листового металла в мастерской оказалось в избытке, ещё ожидается завтра изрядная подвозка. Также в наличии станки и сварочные аппараты, газорезка с непочатыми кислородными баллонами, – всё в исправности, в полной готовности.

– Что ж, за дело!

Врубил дизель – и электричество, можно было подумать, наскучавшись взаперти и без дела, ярко до ярости вспыхнуло в лампочках, громыхающей весельцой отчихавшись густым дымом, затарахтело двигателем. Натащил на себя чью-то робу – стал резаком трубы пятисотки разрезывать. Из них должно будет получаться хотя и самое скоровыпеченное, но простое и надёжное обличье буржуек, на которых, конечно, не очень-то сподручно сварить покушать, но зато согреешься и обсушишься.

В приподнятой, но зловатой напевности Афанасий, сгибая зажатые в тисках арматурины, тянул:

– Актироваться, хитроманы, захотели, государство вздумали провести. Я вот вам, подлецы!..

Мужики поодиночке подходили – опухшие, заросшие таёжные бородачи. Один, второй, третий, – и уже пятеро-семеро медвежковато мялись у двери, покуривали самокрутки или беломорины, притворялись равнодушными и сердитыми, а самим явно жутко было интересно: чего тут такое творится? что за чужак раскомандовался?

Афанасий, тем временем электросваркой присоединявший деталь к трубе, отбросил от своего лица маску, с наигранной отяжелённостью во взгляде поднял на них своё природно свежее, молодое, румяное лицо:

– Здоро́во, что ли, живёте, мужики. Понимаете, первопроходцы в тайге замерзают. Вы же знаете, что вами изготовленные печки по глупости были утоплены. Слушайте распоряжение начальника стройки и моё тоже: завтра нужно ребятам завезти первый пятидесяточек, а то и шестидесяточек буржуек.

– А где их возьмём, начальничек? – с отплёвкой под ноги осведомились.

– Где, где, – в Караганде! Или с неба к вам, христовеньким и пьяненьким, свалятся. Короче, вы все спецы и, вижу, толковые парни, а потому нечего лясы точить. По местам!

И откинул на лицо маску, зашипел электросваркой.

Бухтели, покряхтывали, напряжённо и учащённо дымили докурками, однако за работу мало-помалу принялись все. Каждому было понятно без лишних пояснений, что и как нужно делать. И быстро сама по себе устроилась цепочка – своего рода конвейер: кто варил, кто резал, кто гнул, кто подносил, кто размечал. Дела нехитрые, отточенные.

Вскоре явился и мастер, насупленный, красноглазый, тенью побродил по цеху, бровями подвигал, поотплёвывался, но тоже влился в общее дело.

Сутки отработали без сна.

– Оттрубили на трубах, как духовой оркестр, – подмигнув, пояснил Афанасий.

Бабы и ребятишки приносили покушать и тоже, чем могли, помогали. Первая партия буржуек в шестьдесят две штуки была готова и загружена в подоспевший с металлом и кислородными баллонами ЗиЛ. Мастер с Афанасием сопровождали к первопроходцам бесценный груз; бригада же взялась за изготовление квадратных буржуек – из листового металла, чтобы можно было и варить, и обогреваться.

Ангару пересекли удачно, хотя довелось побуксовать на мягких и склизких паводковых наледях и намоинах. Думали – пронесло, дальше будет полегче. Мастер (Силычем его все величали, – Иван Силыч Новодворский, на всю жизнь запомнил Афанасий его имя) в чувствах даже Бога помянул. Но нет, не легче стало. Уже на берегу едва не случилась беда – машина застопорилась в огромной, хлябистой, просто по-дождливому слякотной луже из супеси, воды и снежного льда, заёрзала и боком опасно покатилась в довольно обширную рытвину – промоину. Каким чудом – неведомо, но шофёру, молоденькому, малоопытному, однако решительному парню, удалось-таки притормозить неумолимое сползание огромного, с верхом гружённого ЗиЛа. Но вырваться на гравийку он всё же не смог. Буксовал, матерился, вылезал наружу и вгорячах пинал дымящие шины, снова давил на газ и остервенело выкручивал туда-сюда руль, – бесполезно, тщетно. Наконец, сказал, вяло и вкось усмехаясь:

– Приехали. Выгружаемся: с этакой тяжестью отсюда не выдеремся ни в какую. Вон на тот холм носим ваш, как вы говорите, бесценный груз. Там уже сушь, а далее – ровнота на полусотню кэмэ. Потом скатимся вниз – и погнали… наши городских, – горловым рыком засмеялся, как зарыдал, этот юный, потрясённый, но не сдавшийся столь коварным обстоятельствам шофёр.

Глянул Афанасий – а до холма того с полкилометра, не меньше, да мокрота, месиво, замерзающее корявыми клоками и буграми.

– По такой дороге идти, мужики, – всё равно что по штырям, по торчащим обрубкам стволов тонких деревьев, по битому стеклу и мелкому металлолому вместе взятыми.

– А вес каждой буржуйки – с доброго поросёнка, – уточнил Силыч, валко вылезая из тёплой кабины с мягким сиденьем.

К тому же, неумолимо сплотняясь, уже наступали ордой сумерки. Крепчавший мороз не в счёт был – обстоятельство для сибиряка привычное. Сколько времени сгружать, перетаскивать, потом снова загружать – неизвестно. Может быть, и до утра.

Глава 8

Мелькнула ли мысль у кого-нибудь из троих: может быть, отступить? Чёрт с ними, с этими вашими бесценными железяками, человеческая жизнь и здоровье наверное ценнее! Через два дня подойдёт с металлом и кислородными баллонами транспорт по графику диспетчерской службы, – вытянут ЗиЛ вместе с железяками, скорее всего, дотащат его на тросе до того желанного бугра, а покудова – слить из радиатора водичку и – пешочком вернуться в Кузьмиху, в тепло, к людям, наверняка подоспев к сытному ужину.

Кто знает, возможно, и мелькнули такие мысли у кого-нибудь из троих, однако Силыч сказал, но, выглядело, лишь самому себе:

– Глаза боятся, а руки делают. Вдохнул – выдохнул и – попёр. Где наша не пропадала. Даже на самой страшенной войне не пропала – одолели-таки супостата.

Действительно: вдохнул – выдохнул, подтащил к краю борта и накатил на плечо печку и – попёр. Попёр, правда, полегонечку, чтобы не поскользнуться, не грохнуться на какой-нибудь притаившийся в супесно-снеговом месиве ледяной комок или штырь. И Афанасий с парнем – по печке. И – попёрли.

– Силыч, то не добрый поросёнок, а злой, – хотя и подгибался в коленях и сбивался дыханием, но посмеивался паренёк.

– Знай, покряхтывай и – волоки, – ровным, но присжатым, как пружина, голосом отозвался Силыч.

После третьей-четвёртой печурочки-дурочки Афанасий почувствовал, что колени стали подрагивать, даже трястись и подламываться минутами. Каждый шаг – преодоление. Каждый шаг – бдительная и напряжённая борьба не только с весом и объёмом печки, но и с затаившейся под ногами опасностью, бедой. Запнёшься, упадёшь – можешь расшибиться в кровь. «Не поломать бы кости», – нередко, прежде чем твёрдо, уверенно ступить, Афанасий нащупывал ногами путь. К тому же не сумерки уже – только что не тьма налегла, а посветить нечем. Фарами бы, но горючее и аккумулятор надо беречь, – мало ли что ещё будет. Да и колесить до первопроходцев ещё потом сколько. Только звёзды светят. Хотя не столько светят, сколько подмаргивают, то ли подбадривая, то ли подсмеиваясь. Лёд по Ангаре снова начал трещать и ломаться, – накатывались к ложбинам и дороге воды. Под ногами в низине, где застряла машина, уже хлюпало, как в дождь, а стужа жала.

– Работаешь, Мороз Иванович, по-ударному, – нашёптывал Афанасий.

Глаза его залеплял куржак, из-под шапки натекал пот.

«Тяжко, что ни говорите, тяжко!»

Но вслух Афанасий о тяготах не скажет: характер – достояние непростое.

Паренёк первым сдался – повалился в сугроб и сидел. Сутулился, жался. Несколько раз мимо него прошли Афанасий и Силыч, – сидел уже недвижно, сник головой и плечами. Понимали: похоже, край для него, юнца, наступил.

– Не замёрзни, – сказал Афанасий, встряхнув парня за плечи. – Вспотел – ходить, шевелиться, дружище, надо обязательно, иначе хана тебе.

– Угу, – тоненько и влажно-вязко отозвался и приподнялся на руках.

На карачках выбирался из сугроба. Шатко подошёл к кузову, тянулся всем туловом и руками за печкой, а подтянуть к себе не смог. Стоял качался.

Силыч подошёл, подтолкнул к кабине:

– Полезай, малец, вруби движок, погрейся, передохни. Не надо жилы рвать: ты молоденький – тебе, паренёшка, ещё жить-быть, детей родить и ростить. Ступай, ступай с Богом, милый.

Афанасия удивляла и тешила ласковость говорка Силыча, его слова «малец», «паренёшка», «милый», – будто парень самый родной для него человек, ребёнок его. Думал о Силыче, что мужик он грубый, неотёсанный, недалёкий и даже ленивый, а он вон какой – славный мужик! И душевностью одарённый, и трудяга, оказывается, великий, и в рукомесле слесарском, железоделательном спец ещё тот, в чём убедился Афанасий в мастерской.

От отца в отрочестве и юности слышал, что век живи – и век открывай для себя человека.

– Легко сказать, – часом рассуждал не очень разговорчивый и совсем не нравоучительный Илья Иванович, – этакой сякой да рассякой тот человек. А ты спервоначалу присмотрись к нему, вкупе что-нибудь сработа́йте да горюшка хотя бы глоток хлебните из одной кружки – и увидишь настоящего в нём человека. Запомни, Афоня: плохой человек редкость, а хорошего надо заметить и отметить.

Помнил сын отцовы слова, по жизни старался следовать им, но не всегда получалось. «Что ни думай я о себе, любимом, а вижу и понимаю за собой такой грешок: вспыльчив, нетерпелив, минутами излишне и некрасиво напорист, а о людях нередко сужу с ходу».

Афанасий тоже уже не может, всё тяжелее, невыносимо тяжче становятся печки, но знает за собой – не сдастся. Никогда не сдастся, что бы ни было, если только смерть внезапно не догонит. Хотя – зачем смерть? Не надо смерти – молодой ещё, тот же паренёшка. Если здраво рассудить – с передыхами и, как любит присловить отец, неторопко, то можно таскать и таскать. Осталось, кажется, штук двадцать.

«Ничего, ничего: выдюжим! А потом скажем себе: «Эх, молодец я какой!»

«Ещё чуть-чуть, ещё немного. Р-раз-два, взяли! Хор-р-рошо лежит на моём плече поросёночек!»

Но ноги, однако, заплетаются, в глазах туманится, дорогу тёмную совсем уже не видно – не упасть бы. И в какой-то момент само собой начинает в нём стонать и даже кричать: «Всё, сил нету – падаю, братцы!»

«Падаю? Да, падаю, падаю! Не могу-у-у! Где помягче сугроб? Стоп, хлюпик! Стоять! Теперь – иди. Иди! Ещё шаг. Другой. Так, так. Можешь? Можешь!»

Не упал, шёл, пёр. Казалось, и себя самого, огромного, пёр и буржуйку. Постоял возле машины, на весу держась поднятыми руками за борт. Неохота, невмоготу, но сдвинулся, накатил на себя любезную – потащил, попёр.

Силыч, знал Афанасий, ни разу не передыхал, даже не останавливался, только если когда накатывал на себя очередную печку. Шагал всегда ровно, медленно, неторопко, тягуче, выпрямлённо, с поднятой головой, хоть с грузом, хоть без груза был.

«Откуда в нём сила и стойкость семижильная, в таком-то худосочном, прокуренном табачищем мужичонке, к тому же любителе дербалызнуть, напиться?» – невольно всматривался в своего напарника Афанасий.

– Ты как, Силыч? – спросил, когда шли порожняком.

– Ничё, покряхтываю.

– Ни разу, вижу, не передохнул. За первопроходцев переживаешь?

– А чё мне за них переживать: мы, люди-человеки, – твари живущи́е. Ни жара, ни стужа не берут нас. Если мы вместе.

– Точно, Силыч. Вместе нам по плечу оказалось и космос охомутать. Извини, не богатырь ты, а сил и выносливости в тебе на десятерых, наверно, хватит мужиков. Ну, так скажем, городских. Откуда, скажи, силы в тебе недюжинные?

– Откуда, откуда! – добродушно проворчал Силыч. – Отсюдова, откудова ещё-то? От земли вот от этой да от батьки, царствие ему небесное. Он, Сила Тимофеич, невелик был ростом и не широк плечами, да на горбу заваленного кабана из тайги мог припереть один. Нам, пойми, тутошним-то, нельзя быть слабыми и чахлыми. И если уж заговорил ты о силе, то скажу тебе: не мясисты и не гладки мы, таёжные то есть жители, да жилистые, а потому сила наша жильная. И народ мы жильный. Попробуй-ка жилистое мясо как-нибудь этак духом, играючи умять, – то-то же! Дёсны порвёшь, а то и зубы надломишь, – вот что такое жильная сила. Ни жизнь, ни даже сама судьбина не запросто упишут нас, – подтряхнулся Силыч в хрипатом тяжком смехе и зачем-то бодрее и порывистее обычного взвалил на плечо печку.

– Понимаю, понимаю, – хочется Афанасию улыбнуться и даже приобнять Силыча, но усталость и разбитость такая во всём теле, что мышцы онемелые не слушаются, а губы, да и лицо целиком, туго сведены и стянуты стужей.

В груди, однако, потекло воском: любезны его сердцу такие люди – крепкие хорошими мыслями и делами, но бесхитростные, как, возможно, маленькие дети.

«Гордишься, Силыч? Правильно делаешь! – хочется сказать, подбадривая, да не время разговоры разводить. – Молодец! Есть чем гордиться. И я тобою горжусь и любуюсь такими людьми. Не мало вас вокруг!»

Глава 9

Когда в глубокой ночи, наконец, доносили до горки по последней печке, услышали волков – тот же протяжный, тоскливый, жуткий вой потянулся к небу и в дали земли. Силыч сказал, как всегда аккуратно, едва ли не заботливо – замечал Афанасий – сваливая в снег буржуйку:

– Вишь оно что: зверь шибко переживает, мается, бедолага.

«Э-э, нет, прав я был: он тоже волк! Истинный волчара. Одной крови он с ними – весь природный и сильный, весь слитый со своей землёй и с этими лесами».

– Переживают, говоришь, волки?

– Переживают переживают, касатики. А как же! Их отчина, их дом родной… а вы тут расхозяйничались. Они, волки-то, я приметил, с самой той поры, как зилок в промоину затянуло, надзирали за нами из чащобников: видать, любопытничали – загнёмся мы али нет? Поняли, что́ мы за братва и – завыли от тоски и отчаяния.

Помолчав, сказал несколько важно:

– Думкаю, слышь, что этим страшенным воем сама тайга разговаривает с нами. Да уж, переживает вся природа, – вот оно чего, мил человек.

– А ты, Силыч, переживаешь?

– Я? Об чём?

– Ну-у, что ГЭС и город с дорогами начали сооружать, что тайгу вырубаем, что народу понаехало? Хозяйничаем тут, понимаешь ли! – как бы подзуживал Афанасий.

– Так одним же народом живём-можем. Хоть переживай, хоть не переживай, Афанасий батькович, а Россию-то поднимать надо, людя́м-то простым жизнь надо давать, а то всё является да изгибается смертынькой нещадной да стыдобой наша общая жизнь.

Помолчал, чему-то покачивая головой.

– Конечно, переживаю: больно вы, пришлые, напористый и непослушливый народец. Подчас точно бы варнаки какие-то вы: лишь бы хапнуть, лишь бы поломать, лишь бы разорить землю нашу, а опосле хоть трава не расти. В суматохе да спьяну, боюсь, землю округ испохабите бесповоротно, тайгу обдерёте, зверью никакой жизни не дадите и даже девоньку нашу Ангару не пощадите. Вы, ясно дело, приехали-уехали, а нам-то, людя́м да зверью, поймите, жить да быть, потому и в волнениях и смятениях мы все. Что будет, что будет! – сокрушённо раскачивал он головой.

– Мы, Силыч, сюда надолго приехали. Что там – навсегда. Мы тоже теперь хозяева здесь, – пойми и ты!

И Афанасий – чего очень хотелось – дружески потрепал Силыча за плечо, которое, однако, неожиданно напряглось, словно бы окостенело вмиг. Лишь разок качнулось вначале. Искоса исподнизу – по-волчьи – глянул Силыч на собеседника, но словом не отозвался.

Смущённый Афанасий кашлянул в кулак, присказал хотя и своим излюбленным трибунным, привычно посмеивался над собой, высоким слогом, но без характе́рного для себя напора и превосходства:

– Сопротивляйся, не сопротивляйся, переживай, не переживай, а старая жизнь, Силыч, во все времена так или этак, но уступала место новой. Вот тебе железобетонная истина.

Хотел, но не стал развивать мысль – с досадой осознал: «Оправдываюсь, юлю, как нашкодивший пацан. Неверно говорим! Да и не о том совсем. А о чём надо – чертяка его знает!»

Силыч снова не отозвался, хотя, показалось Афанасию, что-то всё же хотел сказать, дрогнув губами и как-то туго, но слегка поворотивши голову к собеседнику.

«Волком взглянул. У волчары своё на уме. Сколько ни корми, а он в лес норовит улизнуть».

В молчаливой напряжённости, но слаженно и умело вытянули машину, подталкивая сзади, подкидывая под колёса натасканного из леса сучковатого валежника и соснового корья, загрузили свой теперь и вправду ставший бесценным груз и, уже поутру, благополучно доставили его к месту назначения.

Бригады к тому времени разошлись по участкам, кругом тарахтели и взвизгивали бензопилы, рыкали с чадным дымом бульдозеры и трелёвочники. Укатывая на вездеходе в бескрайние снега, бригадир Миха взмахом руки отсалютовал Афанасию издали. В лагере никого из работников, только лишь торопившийся в управу завхоз и кашеваривший у костра дежурный оказались. По накладной («по бумажке серенькой и крохотной, как спичечная этикетка», – стало грустно Афанасию) сдали завхозу, сложив у склада-навеса, свой дорогой, но постылый груз. Завхоз не дождался, когда уложат последние печки, – попрощался на ходу и запрыгнул в попутный вездеход. Несмотря на жуткую усталость и бессонную ночь, работалось легко, скоро и даже в каких-то радужных ощущениях под этим хотя и не пригревавшим ничуть, но ярким, что-то обещавшим солнцем уходившего января. Благодарностей не от кого было услышать, однако в сердце прочно установилось светлое и даже по-детски озорное чувство: мол, смогли, и какие же мы молодцы, – завидуйте!

Пока эти полтора суток Афанасий и Силыч отсутствовали, мужики почти что без сна, с урывочными перекусами и перекурами изготовили пятьдесят шесть штук квадратных буржуек. Работали так, что стыки кабеля сварного аппарата начинали подгорать и дымиться. О станке «Гильотина», горделиво увенчанном имперским орлистым гербом, мужики так сказали Силычу и Афанасию:

– Только лишь в самом конце закряхтел наш старикан и дриснул, точно бы гороху объелся. Приводной ремень, тот ещё, аж царский, приказал долго жить.

– Молодцом техника!

– Да и мы, кажись, ничё!

Намаялись люди, в бороды густо набилась металлическая пыль и стружка, лица бледные, чумазые, руки в ржавчине и смазке, глаза воспалённые. Видно, что едва не валятся с ног, однако наперебой сыпят, покуривая, хрипатыми шуточками и подначками. Быстро соорудили стол с закусками и бокастой, но с длинным горлышком-гусем, старорежимной четвертной бутылью, наполненной наливкой, настоянной на кедровых орехах. Выпили из гранёных стаканов, как кто-то сказал, норму, потолковали о разном, подымливая табаком. У мужиков заусило, – и они ещё притащили из дома бутылей и банок с горячительным разных мастей и градусов.

– Горька, ан душевно пошла, зараза!

– А тепере эту, эту, моей жёнки наливку, спробуйте, парни!

– По мозге́ с перворазу вдарила!

– Закачаюсь и заголосю к утречку петухом!

– Скорей, Захарыч, захрюкаешь, чем заголосишь!

Афанасию хорошо с мужиками. Свои люди. Крепкие, распахнутые, простецкие. Настоящие русские мужики, славный сибирский народец. Таких он любовно помнит и знает по Переяславке, таким людям всегда он рад, встречая по жизни. Сидит пьёт с ними на равных, не отнекивается, хотя до спиртного не падок, даже омерзительно оно ему: трезвенник-язвенник заядлый, – знает за собой, только по большим праздникам позволяет рюмку-другую. Мужикам отказать нельзя никак – надо уважить.

Однако дотемна необходимо преодолеть тот злополучный холм и подтопляемую гравийку, – не помешало бы поспешить. В этот раз в помощники отрядили рослого молодого мужика: мало ли что случиться может. Прощался долго – неохотно отпускали, потребовали пропустить на посошок. Потом – ещё, да ещё, ещё разок. Со счёта сбился.

«Э, нет, братцы: надо вырываться!»

На улице перед гружённым доверху зилком пообнимались, поохлопывая друг друга, как старинные товарищи, сродственники. Последним, когда Афанасий уже стал забираться в кабину, подошёл Силыч; он был готовеньким, то есть крепко захмелевшим. Не обнимался, даже не протягивал для пожатия руку, а сказал Афанасию голосом притворного почтения:

– Про волчий вой-то памятуй, начальник, и другим рассказывай при случае.

Помолчал, переминаясь с ноги на ногу и почёсывая в затылке:

– Да вот чего ещё хочу калякнуть тебе – уж прости: что у трезвого на уме, то, известное дело, у пьяного на языке. Работа́ть по-ударному – не всегда, видать, доброе дело ладить. Эх, расчирикался я чего-то! Наливки знатные – мозгу́ за мозгу́ свивают и бултыхают мыслю́. Поезжай, водила, чего возишься! Прости и прощай, ли чё ли, Афанась батькович! – И он всё же протянул для прощания руку.

– Но мы-то с тобой, Силыч, и с твоими мужиками, кажется, стоящее и доброе – во всех отношениях доброе – дело сработа́ли. Людям, главное, подсобили.

Силыч не стал возражать и продолжать разговор, а туго нахлобучил на лоб истрёпанную, видавшую виды собачьего – или же волчьего? – меха шапку, хрипнул в табачном дыму «Господь в помощь» и вязко-медленным шагом, в напряжённой пригибке спины и шеи побрёл домой.

«А кажется, что крадётся. Ей-ей, волчара!» – с минуту любовался им Афанасий, не давая шоферу команду трогаться с места.

«Сколько людей, столько, похоже, и загадок в жизни», – только и оставалось подумать и, наконец, отмахнуть шоферу.

Глава 10

Много замечательных – и разных – стихов написано о той великой стройке, но единственно полюбилась Афанасию Ильичу поэма «Братская ГЭС» Евгения Евтушенко. Бывало, мог сказать собеседнику о самом поэте:

– Хотя и засел в Москве и по загранкам порхает, но духом и словом остался сибиряком. Гордиться надо бы: он наш, зиминский парень!

Перечитывал эту прославленную поэтическую эпопею и помнил наизусть многие строки из неё. В особенности отпечаталась и потянула за собой душу одна мысль:

Поэт в России – больше, чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

Кому уюта нет, покоя нет…

Бывало, припомнятся эти слова – задумается: «Что ни говорили бы мы о себе или другие о нас, а ведь вокруг повсюду такие люди, в ком живёт, бродит, даже клокочет этот самый гордый дух гражданства, кому и уюта, и покоя нет как нет по жизни всей. И выходит, что Россия нынешняя – страна поэтов, страна романтиков. Разве не так?» И хотя следом усмехнётся по привычке вдумчивого, здраво и нередко едко мыслящего, склонного к язвительности, нередко до самоистязания, человека, однако хочется, хочется верить, что так оно есть!

Потревоженно гуси кричали.

Где-то лоси трубили в ответ.

Мы счастливо стояли, братчане,

В нашем Братске, которого нет…

Читал и перечитывал Афанасий Ильич и тайно гордился, что и он бывал в те поры там, на таёжной земле у порогов Ангары, где суждено было появиться Братску и ГЭС. «Поистине стояли счастливо!» – отзвучивалось в его сердце.

…Ты не забудь великого завета:

«Светить всегда!» Не будет в душах света —

Нам не помогут никакие ГЭС!

А эти строки Афанасий Ильич непременно повторял на митингах и собраниях в рабочих коллективах.

– Великие слова! ГЭС, товарищи, строим, понимать надо, не ради самой ГЭС или света электрического, а чтобы души наши друг для друга светились! – напоминал Афанасий Ильич и на Братской, и на Усть-Илимской, и на Мамаканской гидростанциях.

Есть обычай строителей,

Древней Элладой завещанный:

Если строишь ты дом,

То в особенно солнечный день

Должен ты против солнца

Поставить любимую женщину

И потом начинать,

Первый камень кладя в её тень.

И тогда этот дом не рассохнется

И не развалится:

Станут рушиться горы,

Хрипя,

А ему ничего,

И не будет в нём злобы,

Нечестности,

Жадности,

Зависти —

Тень любимой твоей

Охранит этот дом от всего!

Я не знаю, в чью тень

Первый камень положен был

В Братске когда-то,

Но я вижу, строители,

Только всмотрюсь,

Как в ревущей плотине

Скрываются тихо и свято

Тени ваших Наташ,

Ваших Зой,

Ваших Зин

И Марусь…

Прочитает Афанасий Ильич на митинге или собрании перед рабочими и инженерами и эти, крепко полюбившиеся ему, строки; и разные другие – тоже. Знал за собой: умел пробрать до мурашек своим декламированием. Слушали его, прервав всякие разговоры и шушуканья, а потом хлопали от души. «Смотрите-ка: артист я, и только!» – тянуло его язвить, однако понимал: гордиться тем не менее есть чем, по крайней мере не стыдно. Здесь же произнесёт, или задвинет – с какого-то времени было принято говорить – речь (речугу) с какими-нибудь правильными, непременно партийно и идейно выверенными словами в развитие тем и образов поэтических. Одно к другому, как сам оценивал, стык встык прилегало, народу и начальству нравилось очень. И сам он видел: кажется, не глупо вышло, с проком для людей, это точно.

Глава 11

Но после задумается в противоречивых и неотвязчивых чувствах.

«Конечно же, маститые стихи у нашего именитого поэта, справедливые, нужные слова он положил на бумагу, красиво, ловко молвил и он, и я, доморощенный краснобай и артист из погорелого театра. Но кто, кто расскажет про тот жуткий и беспомощный вой матёрых волчар и про их природного собрата и земляка Силыча с его неторопкими и недоверчивыми, но надёжными до последней жилки односельчанами? И там, можно сказать, правда жизни, свой смысл её, своя любовь к ней. И тут, на стройках наших грандиозных и великих и в городах с их всевозможными и на первый взгляд не очень-то надобными простому человеку кабинетами да комитетами, не меньше и правды, и смысла. И любви, конечно, – тоже. Да, да: и любви не мало! Истинной, крепкой любви. Но возможно ли подвести эти явления жизни и судьбы под какой-нибудь один, что ли, знаменатель, то есть под что-то такое, что собою знаменует, к примеру, прошлое и настоящее, мечты и реальность? А если шире и глубже загребать мыслями, а если смелее и крепче обхватывать какие-нибудь основные явления и свершения – приводится ли в целом наша нынешняя, когда-то всецело и беспощадно переустроенная революцией жизнь к одному знаменателю, к одной как бы задумке? То есть в чём сходство, в чём совпадение и этих, и многих, многих других таких разных по своим проявлениям и даже своей природе явлений?»

«Хм, мудрёно же загнул ты, брателло! А сам-то понял ли, о чём печёшься?»

В одиноких размышлениях предельно серьёзно, въедливо искал ответы на эти и другие свои сомнения и отклики и отвечал только лишь сокровенно, единственно душе своей, чтобы, считал, людей не смешить и не сердить своими ковыряниями. Однако пока что неясны были ответы и выводы даже самому себе.

«Какая ж она путаная и неподатливая для уразумения эта наша русская жизнь и история! Вытягиваем, выуживаем из хаотичного клубка верёвочку за верёвочкой, а они, за какую ни возьмись, – в узлах, в скрутках, в переплетениях замысловатых друг с дружкой. Попробуй вытяни какую-нибудь по отдельности! Не даются с ходу и немедля, а то и вовсе – хоть режь, чтобы распутать, разъяснить мало-мало. Даже время, в которое сейчас живём, необъяснимо для меня цельно и полно, так, чтобы до донышка самого поверил я в него. Вот вспомянуть, к примеру, Ангарск. Ведь совсем недавно возводился город и комбинат по большей части невольниками, а по существу, рабами, – зэками. Сама же страна наша до войны и после кишмя кишела зонами и расстрельными полигонами. А что с крестьянством творили! В колхозы людей сгоняли будто бы скот, самых работящих из крестьян гнобили и уничтожали. Было, было! А что теперь? А теперь сколько благоденствующих колхозов и совхозов! А в Братске найдите-ка хотя бы одного подневольного человека! На лишения, на тяготы непомерные люди добровольно идут, даже рвутся, вымаливают в партийных и комсомольских комитетах путёвки на стройки, на севера́, в пустыни, в глухомань таёжную, к чёрту на кулички, и – ни писка ропота. Кто же слаб оказался позже – потихоньку смоется, и – никаких обид. Живёт себе после потихоньку в тепле и уюте, да ещё прихвастнёт при случае: мол, и я́ был там. Так-то оно! Энтузиазм, героизм, благородство, бескорыстие, говоря высоким старинным слогом, нестяжание – вот что в нашу эпоху у нас ведёт людей по жизни. Мы, можно подумать, все навеки молодыми сделались. Правильно и крепко сказано когда-то Маяковским: мы – молодость мира!»

Скажет так себе – улыбнётся. Но если люди рядом – украдкой улыбнётся, потому что знал – улыбка непременно нарисуется какой-нибудь ребячьей.

«До чего же, оказывается, проста и приятна жизнь! А всякие узлы и замысловатости – не наша ли выдумка в минуты сомнений и недовольства собою и людьми?»

«А может, братцы, всё же чего-нибудь этакого важного не замечаю я вокруг? Благодушествую, маниловщиной занимаюсь, выдаю желаемое за действительное? И то сказать: душа моя нередко горит, сверкает, ажно ликует, только что не пляшет, и – не ослепляет ли, не закруживает ли меня допьяна, и без того неисправимого романтика и мечтателя? Нет, нет: замечаю, вижу, знаю! И пропойцы вокруг. И тунеядцы. И преступники разных мастей. И рвачи. И карьеристы бессовестные. И всякие стиляги, битломаны, щёголи, по-рабски преклоняются перед чуждыми нам образом жизни и культурой, если, конечно, можно их тамошние безобразия назвать культурой. И блатота, проныры, подхалимы. Да чего только ни встретишь, с какими мерзкими типчиками ни столкнёшься лоб в лоб. Однако верю, да и почти знаю, что победим-таки старорежимную скверну в себе – и народится по всей земле новый человек. Лучшие философы, культовые мудрецы, писатели, учёные мира всего не о том ли толкуют нам со страниц своих книг, не к тому ли призывают горячо и неотступно?»

«У-у, да он, братцы, не в любомудры ли вознамерился податься, в глашатаи новой эры человечества?» – не преминет поддеть себя, ущипнуть, чтобы очухаться.

Ни крепчающая год от года рутина бюрократического сидения в обкомовском кабинете, ни уже опостылевшая бумаготворческая и болтологическая деятельность, ни суета и толкотня людская каждодневная, ни бдительно дремлющая, поджидающая своей минуты самокритика с насмешливостью – ничто и никак не могло загасить в нём потаённый огонёк желания порассуждать, поковыряться в вечных вопросах бытия.

«Эх, братцы, ещё, наверное, многое что нужно познать и понять мне, молодому да раннему, чтобы правильно оценивать жизнь вокруг!» – бывало, не находя надёжного ответа на свои же вопросы и сомнения, успокаивал он себя. Однако – тщетно: не уговорчивой слепилась душа его, беспокойно денно и нощно жили мысли, давнишние и только-только народившиеся, и поминутно цеплялись они за всевозможные явления жизни.

Глава 12

Наступили благодатные, а ещё говорили через годы – благодушные, но, без сомнения и иронии, сытные и сулящие много чего ещё теперь и потом семидесятые. И от войны с её покосными смертями, чудовищными зверствами и разрушениями уже довольно далеко было, боль забывалась, изглаживалась, но крепло и расцветало чувство гордости за себя и народ – победили! И за поперечные, не как у всех взгляды не терзали в тюрьмах и лагерях, нередко ограничивались принуждением, вполне серьёзно считалось, к лечению в психбольнице. Но по возможности высылали за рубеж – в рай земной, на свой лад понимали те, кто оставался в этой, говорили они тихонько, стране дураков и самодуров. И подавно тогда уже не казнили за иные мысли.

Так называемое, светлое будущее в семидесятых стало зримее, ощутимее, чувствительнее грезиться, приманчиво виднеясь в каких-то приятных ды́мках, тем более что жилось полегче, а потому можно было позволить себе помечтать. Народ, наконец-то, стал относительно хорошо питаться, относительно хорошо одеваться, получать от государства относительно хорошие зарплаты и пенсии и относительно хорошее жильё.

– Что ж, живи – не хочу! – говаривал бывалый, тёртый люд, особенно фронтовики-ветераны и оправданные узники, можно было говорить без утайки, сталинской диктатуры, уже вполне счастливые только лишь оттого, что живы, несмотря ни на что.

И верилось человеку, простому и не очень, и во всех верхах тоже не остывала вера: чуть-чуть поднажать бы, поднатужиться, что ли, – и вот оно, это вожделенное, всевозможно раскрашенное по радио и в телепередачах, на плакатах, на картинах, в кино, в пьесах, в песнях, в митинговых речах и где-то и в чём-то ещё светлое будущее. Но главное, оно крепко вселилось в воображение и мечты миллионов граждан, хотя именовалось иноязычным, до сего времени непереведённым и даже не растолкованным для масс, но таким уже родным, почти что домашним, семейным словом «коммунизм». Знали и стар и млад: будет так, как сказали когда-то Карл Маркс и Владимир Ильич Ленин: от каждого – по способностям, каждому – по потребностям.

– Что ж, хорошее дело задумано, – толковали люди.

– Если воистину этаким макаром устроится жизнь, то народу и печаловаться будет не об чем.

– Каждому по потребностям? А что, я согласен!

– Да, живи и радуйся.

– И рая не надо! Правильно?

– Коню понятно, правильно!

Ждали и верили – к восьмидесятому или, в крайнем случае, чуть-чуть попозже непременно наступит он, коммунизм, о чём когда-то было обещано с высокой трибуны. И Афанасий Ильич ждал и верил. Говорил:

– Коммунизму, товарищи, один чёрт, не сегодня-завтра случиться. И случиться потому, что по-другому и быть не может. Да и не должно быть!

Однако год от году пристальнее и даже тревожнее всматривался он в жизнь и события. Всматривался одновременно и как в глубокий колодец, и как в выси небесные. Отчего-то хотелось ему, упрямцу, более отчётливее рассмотреть что-то такое ускользающее, малопонятно ведущее себя на днах и небесах жизни и истории. Казалось, недостаточно ему было поверхности и бликов колодезных вод или облаков и сини в вышине, а надо было непременно влезть, и зрением, и разумом, а может, и чутьём, чувствами, а то и всем собою, таким неловко большим и неуживчивым, и глубже, и выше, и дальше.

«Не поломать бы чего там, не покалечить кого-нибудь из зазевавшихся. Эй, посторонитесь!»

По должности в те годы Афанасий Ильич продвинулся значительно – стал руководителем узлового сектора в аппарате третьего, ответственного за идеологическую работу, секретаря обкома, которая позволяла сидеть в относительной тиши и покое кабинета совершенно безвылазно, готовя бессчётные, но идеологически выверенные постановления и резолюции. Однако беспокойный и тревожный его дух нет-нет да вздрагивал и начинал бродить, будто кто-то дрожжи подсыпа́л тайком и шаловливо в его душу и разум. И он, хмелея от своей решительности и дерзновенности, снова и снова всеми правдами и неправдами оказывался вдали от уютного и тихого Иркутска, от просторного и светлого своего кабинета, как сам говорил, на передовой, и желанно чувствовал себя по любимой поговорке – на войне как на войне.

Передовых всевозможных и всяческих в его жизни случалось немало. На что только не насмотрелся, чему только ни был участником в выпавших на его долю перипетий и коленец!

* * *

Как-то раз по весне приехал Афанасий Ильич в таёжный, леспромхозовский посёлок на плановое межрайонное совещание идеологических работников.

За высоко стоявшим на клубной сцене столе президиума с кумачовой бархатной скатертью и пузатым графином поминутно давил в себе предательскую ломоту в скулах, заслушивая излишне подробные и толсто намасленные доклады местных ответственных товарищей. Выступали с трибуны, зачем-то обтянутой красным полотнищем. «Вылитый гроб с высунутой из него башкой. Культура, театр!» По большей части говорили о том, что сделано за отчётный период в районах и что необходимо, как подчеркнул задорно подбросившимся голосом и важной вскидкой роскошных брежневских бровей один из них, повершить в ближайшие год-два. Чтобы более результативно воспитывать – или, любили присказать многие, созидать, а то и, как выразился один комсомольский работник с художественной шевелюрой, – ваять, – человека светлого будущего, который будет свято чтить Моральный кодекс строителя коммунизма. Судя по представленным на живописно раскрашенных чертёжных ватманских листах графикам, таблицам и цифрам воспитательные дела в районах очень даже неплохи: пьяниц и доставленных в вытрезвитель становилось меньше, прогульщиков и тунеядцев хотя и не убавлялось, однако и не прибавлялось, лекториев всевозможных на высоконравственные темы проведено столько-то, высокохудожественных кинолент в клубах и на лесосеках показано в три раза больше, чем за прошлый отчётный период, художественная самодеятельность на высоте, да и всё прочее тоже прилично выглядит, по крайней мере не хуже, чем в соседних районах.

«Тишь и гладь божья благодать тут у вас, хлопцы вы мои высокоидейные, почитай высокоидеальные», – в такт подрагивавшим под щёками косточкам, постукивало в голове Афанасия Ильича. Но сам он, сидя в президиуме на почётном, то есть посерёдке, как и портрет Ленина в бумажных цветах над ним позади, оставался предельно выпрямленным, каменно неподвижным. Он уже давно усвоил негласное, но крепко державшееся за жизнь правило партийного вожака: ничего личного на морде не должно быть, когда сидишь в президиуме или стоишь за трибуной перед собранием людей, чтобы… чтобы не пошатнулась их вера.

Глава 13

Наконец, доклады и сообщения заслушаны, за заблаговременно подготовленную резолюцию проголосовали бодро и единодушно «за», и с чувством выполненного наиважнейшего долга истомившийся в четырёхчасовом сидении народ – решено было, чтоб без перерыва заседать, – ринулся, слегка подталкивая в спину и бока мешкающих, на свежий воздух, на волю из этого сумеречного, отдающего плесенью ещё дореволюционной постройки клуба, в котором раньше размещалась конюшня какого-то купца, а потому по сей день стойко напоминает о себе характе́рный запах. Потягивались, покрякивали, потирали руки, весело и отдохновенно вбирая полной грудью таёжный, зацветающий дух весны.

– Хар-р-рашо-о-о!

Кто побежал к пивной бочке у сельмага, кто блаженно или в хмурой задумчивости задымил папиросой, самокруткой или же трубкой, а кто тотчас и торопливо забрался в телегу или в кабину служебного «бобика», чтобы ехать в своё село, и на вопросы из толпы, куда торопишься, ещё – «забыл, что ли?» – ожидается бесплатный торжественный обед, отвечал вроде как повинно:

– Дела, дела! Дома огородину довскапывать надобедь, навоз не мешало бы доразбрасывать на́ полях. Да мало ли чего ещё по домашности не лишне сработа́ть до потёмок. Ну, прощевайте, ли чё ли! Счастливо оставаться и погулять!

– Бывай, бывай. Нам, глядишь, больше перепадёт с дармового-то стола!

О некоторых из этих поспешно отъезжающих язвили вдогон:

– Егорыч-то, однако, хозяище ещё тот: работу и работу ему подавай.

– Как говорится: нам денег не надо, нам работу давай!

– На коллективной ниве бился бы так же геройски, как на своей кровной, Егорыч-то твой.

– Кулачина он скрытый, вот кто он такой!

– С чего он мой? Пёс ему брат и родова.

– Ну, ну, распетушились! Егорыч самонашенский мужик: и у себя, и в совхозе бьётся на совесть. Всюду передовик и порядочный малый.

– Понятно: наш пострел везде поспел.

– Егорыч парткомом заведует уж годов двадцать, отбухал от звонка до звонка на войне в артиллерии. Ты, паря, чирикать-то чирикай, да не зачирикивайся до опупения.

– Ай, ну его! Может, по кружечки пива дербалызнем, мужики? Жари-и-ща!

– А за столом вскорости водочку, слышал я, подадут – с пивом смешается в твоём и без того дурном брюхе: через пяток минут весё-о-о-лый будешь, рогами землю потянет вспахать.

– Хм, и то!

– Чё там начальство медлит? Жрать охота.

Неспешным, солидным шагом вышел на крыльцо Афанасий Ильич в почётно-гостеприимном сопровождении ответственных товарищей. Поднял голову к небу, блаженно зажмурился, принимая и лицом, и душой лучи зрелого плотного солнца. Припекало, было жарко, но от Ангары с участливой дружественностью набегало свежестью, как радетельной женской подмогой. «Так бы и стоял!»

– Афанасий Ильич, столы в райкомовском буфете уже накрыты. Милости просим откушать с нами!

– А?

– Откушать, говорим, просим. Чем богаты, тем и рады. Блюда с пылу с жару. Милости просим, дорогой вы наш гость Афанасий Ильич!

– А-а.

«Лакеи! «Откушать», «милости просим», видите ли, им! А ещё в светлое будущее хотят залезть. Всё одно что в чужой огород шкодливые пацаны».

Но отозвался мягко, даже улыбнулся: что бы ни было, но нельзя походя обижать человека, тем более расположенного к тебе.

– Что ж, откушать так откушать. Айда, мужики! – неожиданно охапкой приобнял он за плечи двоих идеологических работников. – Шире, твёрже поступь!

Народ, повеселевший, радый, что высокий начальник столь прост, к тому же, похоже, свойский мужик, едва сдерживаясь от срыва на пробежку и толкотню, двинулся к райкому.

Афанасий Ильич разглядел вдали чадный дым какого-то пожарища, который густо и машисто валил в небо и тяжкими лохматинами падал к Ангаре, безобразно грязня их. Невольно остановился, за его спиной вынуждены были и все призадержаться. Спросил, что там горит.

– Палят и крушат, Афанасий Ильич, деревни и леса: морю на тех землях не сегодня завтра объявиться. Шибко торопятся санитарные, порубочные бригады. Вскорости затоплению случиться.

– Понятно! – вздохнул протяжно. Казалось, едва разжал сморщенные губы. – Как и когда-то, наломали дров, начудили, нагадили на будущем дне Братского моря. Помню, строения и леса жгли прямо на месте. Но в спешке, впопыхах да в вековой нашей дружбе с головотяпством многое что оставили нетронутым – целые деревни, посёлки, заимки, церкви, колхозные и леспромхозовские мастерские, станы с ГСМ, могилы, даже неисправную, впрочем, исправную тоже, технику. В придачу – скотомогильники сибирской язвы, силосные ямы, передохший скот, свалки, помойки и чёрт те что ещё. И гектары корабельных, строевых лесов. Теперь всё это добро гниёт на глубинах, вымывается течениями, травит воду и людей.

Народ настороженно и сумрачно помалкивал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Лишь кто-то, старчески ссутуленный, рывками докуривая козью ножку, в землю и вбок сжато вымолвил:

– Хозяева́ ж мы, мать вашу!

Один важный товарищ, слегка выдвинувшись зачем-то, возможно, как к трибуне, к высоко стоявшему, просторному райкомовскому крыльцу, почёл нужным сказать:

– Что ж тут особо плохого: как дешевле и рациональнее, так, товарищи, и делаем. Неужели непонятно? А сэкономленные средства пойдут на строительство школ, детских садов и больниц. До единой копейки народу достанется, – вот в чём правда жизни. Хотя для возмущения повод, конечно же, имеется. Вода же… вода, поймите, она сама себя прочистит как надо. Так устроена природа – сама себе она помощник и лекарь. Да ещё и нам, не всегда, ясное дело, разумным, помогает.

Никто и не возразил, и не поддержал; может быть, по большей части оттого, что очень уж есть хотелось, к тому же больно сытным душком нанесло от буфета и кухни. Люди ожидающе посматривали на Афанасия Ильича, и он, наконец, пошевельнулся, шагнул к крыльцу. Все оптимистично, но при всём при том сдержанно двинулись вслед по ступеням наверх, возможно, полагая, что о спасении природы и Ангары можно будет поговорить как-нибудь после.

Глава 14

«Стол на славу!» – в напряжённой, но улыбчивой прищурке и с покачиванием головой оценил Афанасий Ильич.

– Глянулось, глянулось, бабы, гостю нашему! – послышалось ликующее шептание из приотворённой двери на кухню, – пожилая повариха в колпаке румянисто посвёркивала в просвет распаренным глазастым лицом.

Закуски отменны, просто прелесть. Внешне хотя грубовато и великовато, какими-то шишковатыми кучками выглядят, но хлебосольством, тороватостью, расположенностью сердечной к севшему за стол человеку так и блещут, так и вглядываются в него: непременно отведай и нас, и нас, уважаемый! Все они приготовлены из даров местных полей и огородов, тайги и Ангары. Выделяются и хороши собою куски вареного и жареного дикого и говяжьего мяса, изобильно посыпанные золотистыми завитками лука. Пельмени со сметаной объёмистостью как пирожки и пирожки увесистостью как пироги. Сами пироги – всем пирогам пироги. Невозможно не заметить лохматые навалы салатов в полуведёрных мисках и бугорчато торчавшие из тазиков отварные, сдобренные маслом картофелины. Вальяжно лежали на блюдах распластанные, очищенные от костей малосольные хариусы и щуки. Царствовал на столе посерёдке крупный, в доброе полено, потушенный с овощной и икорной начинкой налим, украшенный букетиком жарков в пасти. Возле столов усажены на табуретки бокастые жбаны с домашним квасом, только что пребывавшие в леднике. Из горячительных напитков всевозможные наливки и настойки, все они домашние, замечательные – духовиты и мягки, настояны на ягодах и травах, с ядрышками кедровыми. Но исключительное внимание первачу – наикрепчайшему самогону первоначальной перегонки, пропущенному для очистки через берёзовые угли и предусмотрительно разведённому немножко водой.

– Наши домашности пользительны от всех хворей, Афанасий Ильич, – не преминул прихвастнуть распорядитель застолья.

– Смотрите, товарищи, чтобы нас какой-нибудь бдительный пёс Барбос не заманил в милицию, как это произошло в комедии Леонида Гайдая, – в искусной насупленности подвигав своими замечательными густыми бровями, пошутил Афанасий Ильич.

– А милиция, Афанасий Ильич, уже тута – вон он доблестный участковый наш, Васька, Василий Петрович то есть, Горохов, сидит за соседним столом.

– И уже тянется лапой за стаканом с первачом!

– Эй, Васька, хватай не стакан, а самогонщиков!

– Да сразу за жабры, чтоб наверняка!

Застолье разразилось хохотом. Участковый, совсем ещё паренёк, зарделся и, подскочив с места, неуклюжим наклоном и уставным прикладыванием ладони к голове – без фуражки – поприветствовал Афанасия Ильича.

– Черти полосатые! – не выдержал и тоже засмеялся Афанасий Ильич.

– Мужики, зачнём гулеванить, ли чё ли? А то – ля-ля да тра-ля-ля!

– И верно, народ: душа уже вусмерть истомилась!

– Как сказал Юрка Гагарин: поехали!

– Поехали!

– Погоняй!..

И рюмки, а у кого гранёные стаканы и кружки, звончато сдвинулись.

Любит Афанасий Ильич эти деревенские посиделки с гулянкой, где можно пообщаться с близкими по духу и разумению селянами, однако душа, как только увидел он то страшное пожарище, не может уравновеситься, сбросить тяготу нежданно навалившихся переживаний и мыслей.

Здравицы и даже целые развёрнутые речи витали над застольем. После третьего, четвёртого приёма горячительного тут и там засияли переливчатыми огоньками шутки и прибаутки, подначки и побасенки, – загудел воздух дружным роем. Вскоре явила себя художественная самодеятельность – бравым хором с балалайками и цветастой пляской. Столы стали подпрыгивать и звенеть. Некоторые сидящие срывались с мест – отплясывали, даже вприсядку, со свистом и гиканьем. Что ж, итоги подведены, результаты более чем хороши, сам Афанасий Ильич Ветров, аж областной чин, сказал, что «ударно и боевито поработали вы, товарищи, приближая наше общее светлое будущее, завещанное великим Лениным», а потому – отдыхай, радуйся, честной народ!

Единственно лишь Афанасию Ильичу не сиделось в этой славной компании, ни после первой, ни после второй, ни даже после пятой рюмок не успокоилась, не обманулась его душа. Углами перекатывались в голове нелёгкие мысли и образы. Он не сомневался да и знал наверняка, что уничтожаемые пожаром леса и дома – всегда беда, всегда горе, всегда невосполнимость потерь и – безрассудство, если не безумие. Насмотрелся когда-то на такие, буднично говорили на совещаниях и в газетах, «плановые пожоги, по графику». Тяжело, укором помнилось, как нередко с уже привычной, почти что обыденной штурмовщиной, а в последние сроки с поспешностью и горячностью на грани беззакония и произвола, готовили к затоплению ложа других гэсовских водохранилищ, в том числе и его боготворимой Братской ГЭС. Ломали и сжигали всё, что не могли, не успевали или же попросту не хотели ради экономической целесообразности разобрать, спилить, загрузить, вывезти подальше.

«Надо ехать домой».

Решительно отказался от очередной рюмки, не желая притворяться весёлым и беззаботным. Попросил распорядителя, чтобы позволили тихонько, через служебный вход, уйти, не беспокоя и не огорчая застолье. Но воспротивились рядом сидевшие секретари райкомов, едва на плечах не повисли, чтобы усадить. По простоте человеческой не хотелось им отпускать столь дорогого, уважаемого, высокопоставленного, редкостного в их глухомани гостя, хотелось ублаготворить его так, чтобы непременно добрым словом он, да хотя бы каким-нибудь словечком хорошим, рассказал где-нибудь там, на самых верхах, в области, о делах здешних правых, об успехах немалых целого края, о жизни десятков тысяч людей. Но Афанасий Ильич проявил настойчивость – торопливо и небрежно откланявшись, направился, если не захотели как-нибудь малозаметно, прямиком к выходу через весь гудящий и отплясывающий зал. Встревоженные ответственные товарищи – ватагой следом, едва не наступая на пятки гостю и друг другу.

Афанасий Ильич попросил доставить его на железнодорожную станцию к пассажирскому поезду. Тотчас же предоставили уазик, за рулём которого светился тихой, мудрой улыбкой пожилой мужчина с большим добрым носом и курчавой седой бородой Деда Мороза – секретарь парткома одного из леспромхозов; тут же выяснилось, что того самого леспромхоза, на территории которого пожигом уничтожали сейчас строения и леса. Он, о чём-то пошептавшись накоротке с секретарями райкомов, предложил Афанасию Ильичу попутно заехать, дав крюк километров в десять, в новый посёлок, который прошлой осенью «ударными, стахановскими темпами», писали в газетах, отстроили взамен ныне сжигаемого и который красиво и ласково назывался Новью.

До поезда ещё шесть с половиной часов – действительно, почему бы и не заехать. Тем более нужно побывать там, откуда чредой прилетали в обком письменные жалобы всю нынешнюю зиму, первую для переселенцев и привычно сорока- и пятидесятиградусную для здешних северов, – «замерзаем!», «помогите!», «безобразие!». Афанасий Ильич знал, что действий со стороны областных властей и партии не предпринималось никаких, что на жалобы покамест не отвечали, полагая – обживутся люди, приспособятся, обустроившись, и мало-мало поутихнут.

Но главный резон редкого в те годы отмалчивания областных верхов Афанасий Ильич услышал на одном из совещаний в обкоме из уст недавно прибывшего из Нови ревизора:

– Товарищи, вместо слабохарактерных и сварливых жалоб и сетований прежде всего и перво-наперво не помешало бы переселенцам выразить благодарность партии и государству за столь быстрое, оперативное и по-отечески заботливое решение жилищной проблемы для нескольких тысяч человек! Не жили, а мучились люди в своих вековых развалюхах. И словно бы чудо случилось: все семьи получили просторные трёхкомнатные квартиры со всеми удобствами в домах почти городского типа! И это у них-то там, в захолустье жутком, в сотнях немереных вёрст от больших дорог и городов! Разве не счастье, разве не удача? У наших уважаемых переселенцев необходимо прямо и честно спросить: а не пристойнее ли было бы вам, нытики и паникёры, поблагодарить партию и государство за заботу о вас и – угомониться навсегда? Считаю, что реагировать на жалобы не надо!

– Увидите, Афанасий Ильич, до чего же по-барски да просто-напросто роскошно зажил переселенный народ! – достойно и сдержанно принаклонялись в рукопожатиях и похлопываниях секретари райкомов перед совсем уже потемневшим лицом гостем.

О письмах жалобщиков Афанасий Ильич ничего им не сказал; вроде как вырвавшись из цепких рук, в грубоватой вальяжности завалился на переднее, начальническое, сиденье и нетерпеливо велел:

– Поехали, в конце-то концов, что ли!

Глава 15

Леспромхозовский секретарь, Фёдор Тихоныч Невзоров, был добродушный, словоохотный, смешливый дядька. Он с задорными подмаргиваниями и бесхитростно, вовсе не хвастаясь, не важничая и частенько приговаривая со вздохом «ничё, живы будем – не помрём», сообщил своему попутчику, что самолично революцию в семнадцатом запалял в родной деревне, а потом – по всему Приангарью; что каппелевцев и другую вшивоту старого мира поганой метлой выметал из Сибири; что в Берлине гадёнышу Гитлеру салазки загибал в миномётном взводе прославленной Третьей ударной армии; что после войны по арктическим стройкам и приискам отбухал в бригадирах и мастерах; что семья и род его – Василиса моя Петровна и трое наших парнищ и две де́вицы, а внукам уже перечёта не знает; что теперь последнего своего дитятю поднимает – молодой да ранний леспромхоз.

– Хотя и зелено-зелёный ещё наш единский мужичок, однако уже громыхает басовитым голосом, норов свой недюжинный и упёртый выказывает. Может, слыхивали чего о нём, там, в граде нашем стольном Иркутске? – Но ответа не ждал, с хитроватой задоринкой в глазах посмеивался: – Слыхивали, конечно же! В разных газетах прописывают про него, удальца нашего, кинохроникёры наведываются беспрестанно. Не скрою, тяжелёхонька она, битва-то, за план по лесозаготовкам, но – ничё, живы будем – не помрём. Покряхтываем, угрюмимся часом да репу свою чешем промозоленным да кривовастым пальцем, ан план, разумеем, – дело святое. То есть государственное. Неважно, рабочий ты или начальник, – днюем и ночуем на лесосеках и складах.

Изумляло и тешило Афанасия Ильича, что Невзоров весь такой кряжистый, юркий, устремлённый, глаза хотя мелкие, горошинами, но зоркие, горящие – искры и вспышки сплошные, а ведь получается, что за семьдесят ему, если даже не за все восемьдесят уже. Жизнью очевидно он ломанный, из огня да в полымя бросанный, но орешек, похоже, крепкий. Мало сказать, ехал он сейчас – мчал, нёсся, летел, с азартом шаловливого мальчишки давя поминутно на газ; рулил ловко, даже не без форса и какого-то изящества. Лесная, не везде гравийная дорога вся в колдобинах и кочках, с внезапными поворотами, спусками и подъёмами, однако хотя бы раз, озадачивало Афанасия Ильича, ощутимо подбросило этот лёгкий уазик, занесло или опасно накренило.

«Хвастун, ясно, и балагур отменный, – с нараставшим пристрастием приглядывался он к Невзорову, – кого хочешь, уверен, заговорит и обворожит, но старикан, что ни говори, он славный, наш, истинный сибиряк от пяток до маковки. Столько перенёс человек, столького навидался, страну не раз спасал, однако смотри – орёл. Крыльями – на всю распашку, грудью – только вперёд, а полётом – выше и дальше. Как бы ни было тяжко – отшутится, но не захнычет. И батя мой, сверстник его, такой же – молодцеватый душой и сердцем, не сдаётся, беспрерывно весь в делах и хлопотах колхозных и домашних. С одной-то рукой – и в передовиках всюду. Порой задумаешься: крепче и надёжнее сибиряка водится ли кто ещё из человечьего роду на земле?»

Тем временем появилась Новь, хваленная одними и проклинаемая другими. Остановились на пригорке в некотором отдалении, вышли из кабины.

– Новь жизни! – объявил Фёдор Тихоныч, широко обводя рукой. – Рай, да и только. Ни одной халупы и гнилушки. Железобетон! А он – на века. Как, если хотите, египетские пирамиды: они, подозревают учёные, тоже сработаны из бетона. Да что эти хвалёные пирамиды – нашим железобетонным гидростанциям простоять века, если не тысячелетия.

«Железо» произносил он по-особенному: не без задиристости, не без любования словом, и потряхиванием стиснутого кулака сопровождал его, будто дирижировал невидимому оркестру, но только им одним слышимую мелодию.

«Говорун!» – хотелось засмеяться Афанасию Ильичу.

– Где же вы столько железа да бетона набрали… лесорубы? – спросил, с кисло поползшей усмешкой всматриваясь в Новь.

– Лесорубы-то лесорубы мы, да нужда прижмёт – и бетонщиком, и сварщиком, а то и космонавтом в один миг заделаешься. Русскому человеку и блоху подковать, и сибирскую реку вспять повернуть, и орбиту оседлать, как норовистую кобылу, – плёвое дело. А гиштория, как писали в старых книгах, у нас такая сотворилась. В чём-то хорошая и полезная, в чём-то дурная и вредная, но на пользу и благо людей обернулись события. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. ЗЖБИ (завод железобетонных изделий) в соседнем, километров за двести от нас, городке Берёзове сверх плана наштамповал панелей для новых берёзовских кварталов, да заказчик, генподрядчик, отказался – сколы обнаружил и трещинки. Проще говоря, брака много оказалось. Выяснилось: ошибочно цемент не той марки да и к тому же не в тех пропорциях использовали заводчане – хрупковатые удались панели. Заказчик ехидненько сказал, что для его пятиэтажек «сие новшество» не годится. Но посоветовал, уже серьёзно, с заботой: а для одноэтажек – само то. Нагрузка, мол, мизерная будет на всю собранную конструкцию, годков сорок, а то и поболее, простоят дома. Но сам он одноэтажек не строит и в ближайшие годы не планирует. Раскланялся – и был таков. На заводе – паника, беготня: куда девать сие добро? Все склады и двор забиты под завязку. Не сбудут – чем зарплату рабочим выдавать, на какие шиши производство развивать, план выдавать на-гора? Премий, прогрессивок, тринадцатой зарплаты лишаются. «Бяда, бяда, хлопцы!» – помнится, любил поохать мой сослуживец белорус Василь перед атакой, а сам – первым на врага, только поспевай за ним. Что ж, хоть завод останавливай, а директору – в петлю или в омут. Не шуточное дело: нагрянет ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности) – и ведь могут припаять и разбазаривание государственных средств, и халатность, и чёрт знает чего ещё. Но директор – мужик сметливый, а главное, вёрткий, скоренько отчалил в Иркутск, прошмыгнул – не исключено, что с подарочками, – по высоким кабинетам. И через денёк-другой из области звон-звоночек директору нашего леспромхоза: «Закупайте по бросовой цене! Экономия страшная. Да и вообще, хватит вам по старинке с брёвнами и паклей возиться – смело переходите на новые технологии в домостроении, показывайте пример другим деревням и посёлкам. Справитесь – наградим!» Мы поначалу подрастерялись: виданное ли дело, в таёжной глухомани живём, среди вековых деревьев, брёвен и всякой другой обработанной древесины извечно тут и там навалом – своя лесопилка и столярка, а строить себе дома будем из железобетона?! Ну и ну! Сказали: «Извините, товарищи, но нам не надо. Мы по старинке! Чтоб дёшево и сердито было!» Однако внезапно комиссия из главка нагрянула и шустренько наковыряла с поверхности всяких недочётов у нашего бедолаги директора. Он понял без лишних слов, что́ нужно делать, иначе – ОБХСС и баланда с нарами. Но предварительно посоветовался со мной, то есть с партией, чтобы, понятное дело, заручиться поддержкой и не взваливать всю ответственность на себя. Сказал второпях, нетерпеливо поглядывая на телефон: «И действительно, а почему бы, Тихоныч, нам для людей не построить городские дома со всеми удобствами? Чем селянин хуже горожанина?» И я ему с ходу ответил: «Строим город! Звони – соглашайся!» Я вижу на вашем лице удивление, едва не иронию? А иначе, поймите, Афанасий Ильич, я ответить и не мог: всю жизнь хочу, чтобы народ наш многострадальный и многотерпеливый в радости и довольстве жил. Настрадались люди, ой, настрадались! А тут – уже к осени построим современный городок и – почти что коммунизм наступит, хотя… хотя всего лишь только на нашем маленьком пятачке земли. Приманчиво, благородно и – ни-и-и-каких измышлений и бредней не требуется. Конкретно и железобетонно: город! Аж целый город!.. Услышал меня директор – расцвёл в мгновение. Хватанул трубку так, что чуть было провод не оборвал. «Берём! Берём!..» – кричал. Хороший, скажу вам, человек он – для народа старается, не хапуга, как некоторые начальнички, совестливый, настоящий мужик. Что ж, леспромхоз наш не бедный – закупили мы все запасы у проштрафившегося ЗЖБИ. Оптом получилось только что не задарма. Экономия воистину страшная. Область помогла нам доставить панели и перекрытия на место, сколотили мы пару строительных бригад из наших лесорубов и механизаторов. Завезли цемент, трубы, котельное оборудование, арматуру, бетономешалки, – тоже область подсобила. А речного гравия и песка для замеса бетона и раствора и своего полным-полно. И-и – эх, попёрли, как говорится, наши городских! Ударно, меньше, чем за три недельки, но штурмовых, азартных, залили мы остовы фундаментов. Дневали и ночевали на стройке. А в стремительно пронёсшихся полгода поставили на этом покуда неприглядном пустыре, на бывшей лесосеке, целый городок – наша красавица Новь народилась. Ей-богу, будто бы в сказке вырастал наш местечковый коммунизм. Впрочем, дело не мудрящее – штамповать, сваривать по закладным арматуринам коробку за коробкой: технология-то простецкая, азбучная. Слышали, в Москве появился такой бригадир Злобин, так он со своими бригадными ребятами длиннющую пятиэтажку ставит за пять-шесть дён; мечтает выйти на трёхдневку. Ну и мы, таёжные хлопцы, не из последних. К каждому дому подвели трубы централизованного отопления, а также горячей и холодной воды, выгребные ямы вырыли, установили в них железобетонные кольца, – вот тебе уйма удобств в доме, неслыханных в наших диких краях. Печей и колодцев отныне не надо, туалет, душ – ванна – баня прямо в доме, – чудо, и только. Смастерено быстро, задёшево, красиво. Семьи сами провели отделочные работы – шпаклевание, покраска и всё такое в этом роде. Материалами государство пособило. Смотрю сейчас в долину – не скрою, любуюсь, горжусь. Сердце моё хотя и старое уже, надорванное, но неуёмное, неостывшее: торжествует и поёт. Думаю иногда: а ведь вот они, долгожданные и справедливые плоды революции нашей великой и Победы не по-человечески тяжкой, но счастливой. Да, да, только сейчас, в семидесятых, по-настоящему начинает подниматься и крепнуть страна. Мы не видели в жизни добра и блага, так хотя бы пусть младое поколение поживёт по-людски. Правильно? Правильно! Конечно, конечно, правильно! Наш лесорубный народ от века не живал в этаких хоромах, в городах отродясь не бывал, а тут – нате вам: свой собственный город заимели, и ездить отныне вовсе никуда не надо. Живи – не хочу! Радуйся, да не забывай благодарить родное государство и леспромхоз.

Слушал Афанасий Ильич своего восторженного, увлёкшегося мечтаниями и достижениями собеседника, всматриваясь в долину Нови, и внезапными наплывами закипали в груди противоречивые, нежеланные чувства.

«Дельцы доморощенные! – сыпались ругательства, казалось, сами по себе. – Маниловщина непереводная! Головотяпы из Салтыкова-Щедрина! Коммунизм, видите ли, они построили, людей облагодетельствовали!»

Но понимал, надо во что бы то ни стало сдержаться, не вспылить, не взорваться: нельзя, давно внушил себе, никого походя, мимоходом обижать, тем более тех людей, души которых рвутся к добру и справедливости, к красоте и порядку, людям, которые себя не жалеют, но чтоб другим стало хотя бы чуть-чуть, но получше.

Глава 16

Что же видит с высоты снова потускневший лицом и даже стиснувший зубы Афанасий Ильич? Видит он на голой, без единого деревца земле с полсотни монолитно-единообразных железобетонных четырёхквартирных бараков. Домами он не смог назвать эти строения, а только лишь бараками, которые извечно относятся к временным быстровозводимым дешёвым жилищам. Он знал перевод с французского этого слова – лачуга; а русское удобоупотребляемое название – времянка, и оно уже которое десятилетие лёгким лётом перемещается вместе с тысячами людских судеб по просторам бескрайней страны – по стройкам и приискам, по воинским частям и лагерям с заключёнными. Никогда не забыть, что в фашистских концлагерях миллионы узников страдали и умирали тоже в бараках.

Косточки под щёками вздрагивали. Всматривался: печных труб над кровлями нет, но в серёдке посёлка на взгорке, где встарь обычно церковь ставили, кочегарка. Она указывает в небо пальцем – трубой. Труба возвышается над посёлком и тайгой, несоразмерно тучная, рослая и – зачем-то – чёрная. Централизованное отопление – диковинка, несомненно, невероятная для таёжной глубинки и, конечно же, может и должна быть подспорьем и благом, но Афанасию Ильичу сейчас легко догадаться – люди потому замерзали зимой, что тепла, по всей видимости, от котла не хватало, а доброй старой печи в доме не имеется; к тому же стены, железные, бетонные, промерзают насквозь, в отличие от дерева, которое, если сухое и бокастое, – надёжная и заботливая преграда любой стуже.

От отца и матери слышал с детства: «Деревянный дом дышит. Он ровно что живой. Мы живём, и он живёт».

Из форточек многих домов торчали дулами трубы-жестянки, очевидно, от буржуек. Понятно: спасались люди зимой кто как мог; врубали наверняка и «козлов» – самодельные и весьма примитивные электрические обогреватели на высоких и тонких – козьих – ножках.

Вспомнились, не могли не вспомниться, те тяжкие буржуйки, которые он с невеликорослым, но жильным мужичком Силычем перетаскивал к неблизкому холму. Хотелось улыбнуться робкому проблеску этого своего воспоминания, как нечаянно встреченному через годы и испытания доброму знакомцу, но мысли были грустны и резки: «До следующей революции, что ли, будем спасаться буржуйками и авралами? Так и жить: на войне как на войне?» Но мысли этой никак нельзя было развиться в голове Афанасия Ильича, и она не развилась, блёклым туманцем покорно осев куда-то на донышки его рассудка и души.

Что ещё озадачило и насторожило Афанасия Ильича? Дороги и дорожки, хотя уродливо перепаханные, изрытые вдоль и поперёк, однако, сверху хорошо видно, – взаимно параллельные и перпендикулярные, ни единого неправильного излома и поворота, углы соблюдены строго в девяносто градусов. Неприятно подумалось, что бараки, объединённые в несколько кварталов, стоят на плацу этакими ратными, вымуштрованными строевыми коробками солдат, но уже окружённые боевыми траншеями, ухабами блиндажей и дотов.

Таких колхозных деревень и рабочих посёлков ни в глубинке, ни рядом с городами Афанасий Ильич ещё не видывал по Сибири. В его родной Переяславке каждая изба поставлена на особинку: что хозяин когда-то задумал, приметил у родни и односельчан, услышал из прошлой жизни своей деревни – то и вышло. Все улицы хотя бы чуток, но изломистые, кривоватые, потому что дома исстари ставились так, как удобно было людям ходить и ездить – и к реке, и в тайгу, и в поля, и к скотному двору, и к большаку – к Московскому тракту, и к погосту, и к церкви, а теперь – к клубу, и к управе, а теперь – к сельсовету, и к школе, и попутно к детсаду, да и куда ни заблагорассудилось бы селянину ещё. Афанасию Ильичу подумалось: «Так и мерещится, что вот-вот услышишь команду: прямо иди, налево иди, дальше – направо, снова – прямо, налево, направо, кругом, и так далее. По уставу, наверное, проще жить».

Фёдор Тихоныч сказал на пониженном, но непривычно чеканном голосе:

– Не буду от вас, Афанасий Ильич, утаивать. Для меня, старого большевика, важны предельная честность и правдивость. Не всё так гладко и благодушно, как вам, возможно, показалось из моего, может быть, излишне красочного и эмоционального, повествования. Зимой беспрестанно подводила зараза кочегарка. То насос поломается. То трубы на сварных стыках потекут. То вентили, задвижки мёртво сидят – не откручиваются и не закручиваются как надо. Они подержанные, сплошь ржавые, нередко ещё довоенные, а новые, известно, в большом дефиците ныне. Насобирали мы этакой рухляди со всего нашего глухоманьего околотка. То сыроватые чурбаки и сучки с наших лесосек в топке котельной нужного жару не дают. На угле, к слову, помыслено было сэкономить нами, дерёвней, малоопытной в технологиях, мозгами по сю пору кондовой и ветхозаветной. К февралю при всём при том завезли мы уголёк, да самый наилучший, кузбасский, – жару добавилось в разы, вода шибче и веселее ринулась по трубам. Но и другие напасти приключались. Главная и самая изматывающая из них – то тут, то там мороз прихватит подведённые к дому трубы. Бессчётно рвало их, только что не в щепки. Понароем ямищ, навалим горы глины – беда, и только! Бывало, не скрою, что фундамент, стеновую панель, отмостку ковшом поломаем, изнахратим, – получается, труд других людей губим, жилище портим. Откопаем – и порой выяснялось, что в спешке трубу не утеплили должным образом, прямо скажу – с преступной халатностью работали сантехнические бригады. Мы их, к слову, со стороны нанимали. Подвернулись пройдохи ещё те, а где лучше взять? Сами видите, что экскаватором и трактором перебороздили весь наш славный посёлок, нашу красавицу Новь, – ни пройти, ни проехать. Нд-а-а, неприглядная картина. Но ничего, будьте покойны: восстановим дороги, подлатаем фундаменты и всё такое прочее приведём в божеский вид. Понятно, целый городок отстроить в этакой дыре и содержать грамотно – дело для нас пока что в новинку, тёмное даже. Ещё многому чему надобно капитально подучиться. Как говорил Ленин: «Учиться, учиться и учиться». Научимся, обустроимся. Ничё, живы будем – не помрём. Но героические усилия наши не напрасны, Афанасий Ильич: гляньте, Новь вопреки всему живёт!

«Хм, героические!» – зачем-то плотнее поджал губы Афанасий Ильич.

Фёдор Тихоныч в волнении переминался с ноги на ногу, нервно покашливал в кулак. Неожиданно отмахнул рукой, точно бы шашкой на скаку:

– Но другое до полынной горькоты в горле тревожит и лихотит часом. Признаю́сь вам начистоту, потому что всё одно со временем, если не сегодня-завтра, вылезет вся подноготная там у вас в верхах. Надо же, объявились сущие злыдни и нетерпеливцы: жалобы давай строчить в обком, обзывать нашу Новь едва не матерными словцами, а меня с директором и подавно в дураки и, тьфу! во вредители записали. Один аноним даже накатал, что я и директор сэкономленные денежки себе в карман прихапали. Люди, люди! И что же? Писали да измышляли наши жалобщики, но, благо, из обкома – мудрое молчание. Однако мне по великому секрету ещё зимой сообщили по телефону насчёт этих мерзких и скудоумных писулек. Просили утихомирить жалобщиков, поработать, так сказать, с массами. Ходил я по домам – беседовал, уговаривал потерпеть, набраться, наконец, мужества, говорил им о революции, о войне – как тяжко тогда всем довелось. Голод, холод, тиф, брат на брата… Да что говорить! Но некоторые, как ни увещевай их, чего ни обещай им, чёртом на тебя пялятся и ни в какую не желают уразуметь, что великая радость для них эти дома, эта наша Новь. Воистину государство и леспромхоз преподнесли нам богатый подарок, а они!.. Пакостники! Вражины – имя им! И как, скажите на милость, с такими людьми строить социализм, я уж не говорю про коммунизм? Я сам с семьёй живу в таком же доме. Не скрою: покуда не очень приютно, ворчим, но знаем – знаем! – что дальше заживём лучше.

Глава 17

Помолчали. И каждый, похоже, о чём-то своём молчал. Перед Афанасием Ильичом неохватные никаким взглядом ни с какого возвышения таёжные земли с изобильно заселившими округу могучими соснами и пихтами. Поражает глубокий, затаённо-тёмный распадок, по дну которого серебристо звенит ручей. Над долиной нависают скалы – насупленные великаны-стражники. В далёкой дали блещут синими хрусталями Саянские горы. И всюду владычество какой-то истинной силы, красоты, тайны мироздания.

А Новь? Что́ она? Она какая-то ошеломительно и досадливо неожиданная, какая-то совершенно невозможная в своём железобетонном, городском проявлении. Чувствуется Афанасием Ильичом какой-то обделённой сиротой: только-только народилась, а уже как будто вытолкнута из природного, крепко налаженного бытия. И словно бы в наказание или, может быть, с желанием поглумиться над ней, выстроена в никчемные парадно-боевые коробки. «Мол, шагом марш… отсюда!»

«Что говорить, доброе место, для жизни впрок, но… Новь! Новь – придумали же! Почему бы не назвать, как называли по какой-нибудь приметной и яркой особенности новое место прадеды и деды наши? Тут тьма пихт, и какие они видные, кудрявые, с юбошными нижними ветвями, будто бабы в пляс пустились. И они пожизненными облаками, тучками стоят над округой. Вот-вот, глядишь, хлынет зеленцеватый, а то и сразу изумрудный дождь. Выходит, что посёлок Пихтовый. Или Пихтовка. Так? Так! А они – модники, выпендрёжники! Да и не одни они такие – тьма-тьмущая их по Руси великой. Помню, да ещё как помню: повстречалась мне как-то раз захудалая деревенька Идеал, в которой скот по застарелым пьяным делам раз-другой опоили какой-то химией для потравки жуков и личинок, и вся ферма поболела, помаялась и в конце концов благополучно передохла. А стены школы той помню и отплёвываюсь. Снаружи они, горемыки, были подпёрты жердями. Вот нам и наш идеал. Вместе с новью!»

Афанасий Ильич твёрдо держал взгляд высоко, смотрел в небо. Ему не хотелось опускать глаза ниже: не хотелось видеть Новь, не хотелось узнать и понять её лучше.

И левее не хотелось смотреть: там вдали пучился по небу чад пожарища. Он, казалось, таращился на леса и просторы, словно бы обдумывал, куда ещё ринуться.

Фёдор Тихоныч пытался, даже приподымаясь на цыпочки, заглянуть в глаза Афанасия Ильича: чего этот напыженный начальник высматривает, о чём думает, не замышляет ли чего-нибудь? Несколько встревоженный, сказал, выправляя голос на звучность, – несомненно, хотел во что бы то ни стало убедить собеседника, завлечь его на свою сторону:

– Немаловажный факт, Афанасий Ильич: по генеральному проекту сооружена Новь. А генеральный, он и есть генеральный. Почитай что генеральский!

Не скрыть было, что порадовался старый фронтовик своей находке: генеральский, мол, проект, а потому можно считать, что был приказ от самого генерала.

Афанасий Ильич хотя и расслышал старика отчётливо, однако, едва раздвигая губы и не отводя глаз от далей, зачем-то спросил:

– Чего?

Старик погас, сникнул и растерянно пробормотал на подвздохе:

– Новь, говорю, по генеральному проекту сооружена. Правда, по типовому, можно сказать, шаблонному. Но, сами знаете, оригинальная разработка долгонько чертится и дорогонько стоит.

– Медведь, что ли, в качестве генерала у вас тут? Он, видимо, и подсунул вам проектик и сказал: выполнить в точности, иначе – загрызу. А вы – есть, товарищ генерал! – был осознанно неумолим и неприятен Афанасий Ильич.

Старик вздрогнул, но во внезапной дерзкой решимости повернул голову к собеседнику, зачем-то расправил плечи, весь подтянулся, напрягся:

– Вы… вы… молодые да ранние… не понимаете жизни: хлебнули бы с наше – кумекали бы, поди, что к чему и зачем! Поелозили бы в тесноте и мокроте землянок и окопов, погрызли бы заплесневелые сухари и перемороженную, вонючую брюкву, покормили бы своей родной кровушкой вшей и клопов!..

Но Афанасий Ильич по-прежнему был неумолим и строг до беспощадности, – прервал:

– На печах, кажется, тоже сэкономили.

– Да! – выкрикнул старик, весь содрогнувшись точно бы от удара током. – Есть такой грех – сэкономили! И на том, и на сём мы, вредители и бестолочи, сэкономили, – так, что ли, думаете о нас?! Слушайте, слушайте: нечего нас попрекать и уличать. Мы думаем о людях. Думаем, да ещё как думаем, и печёмся об общественном благе. И о людях, и о производстве, и о природе, и о стране думаем! Понимаете? Понимаете?!

Афанасий Ильич не отрывал взгляда от далей и молчал. Фёдор Тихоныч бесцельно, но жёстко поковырял носком сапога кусок окаменелой глины и, не поднимая головы, неожиданно предельно ровно, даже чеканно произнёс, как на докладе:

– Не выхваливаюсь и тем паче не оправдываюсь, но нужно сказать, что буржуйками нынешней зимой подмогли тем, у кого маленькие дети и немощные старики. И печи вскорости будут. Непременно, непременно сложим. Уже кирпичи и железо заказали, мастеров подыскиваем, – обустроим нашу Новь, заживём уютно и…

Афанасий Ильич, под каким-то, осознал, нажимом изнутри – «Да, вредный я человек» – снова не дал договорить, но, прервав старика, голоса не повысил ни на йоту, а сказал очень тихо, вроде как даже неохотно:

– Всё одно, уважаемый Фёдор Тихоныч, дома́ будут промерзать, особенно с северного бока. Неужели не понимаете?

– С централизованным-то отоплением, уважаемый Афанасий Ильич? Да с печами в придачу? А ну вас, ей-богу!

Старик разобиделся крепко, оскорбился смертельно. Его стянутые в морщинистый серый кулачок губы невольно затрепетали, казалось, в плаче, лоб омертвело позеленел, а щёки, напротив, кроваво-красно испятнились. Слышно было, как он тяжко втягивал своим большим, добрым, дед-морозовским носом воздух, которого, видимо, ему не хватало.

Снова стояли молчали.

Спорить, чего-либо ещё выяснять, уточнять и тем более упрекать друг друга – смысла, по всей видимости, не было ни для одной из сторон. Каждый разумел, ценил и любил жизнь по-своему, каждый готов и будет биться за свою правду, выстраданную, ставшую родной, необходимой, порой – спасительной. «Оторвёшься от правды жизни своей и – каюк тебе!» – говорят иному многоопытному и уже предельно осмотрительному человеку его чувства и разум.

– Извините, Фёдор Тихоныч, если был резок, – наконец, перевёл Афанасий Ильич взгляд с далей на старика, на его серо-пепельную седину, жалким лоскутком треплемую ветром, на его вначале показавшуюся густой и весёлой бороду Деда Мороза, а теперь различил в её редких и путаных волосках страшный коричневый шрам, густо и толсто сползавший по шее на грудь.

«Что ни говори, а все мы люди-человеки, – тонко и желанно прозвучало в сознании и сердце Афанасия Ильича. – А старик-то – совсем ребёнок. Столько вынес, умирал, думаю, и воскрешался, но – ребёнок. Ребёнок, которому самому ещё нужен этот сказочный Дедушка Мороз, чтобы поверить в чудо и добро. И свою Новь он сооружал – будто дитя из кубиков складывал чего-то там у себя в игровом уголочке».

«Не извинись я сейчас – не простил бы себе, поостыв через дни».

«А правда и справедливость между мной и этим бедным стариком с его Новью вот в чём: им – урок, а мне – наука. Многое остальное – просто жизнь, в которой мы то умны, то… то… порой непонятно что и зачем среди нас происходит».

– Вы, Фёдор Тихоныч, обещались показать мне ваше старинное село. Так поехали, что ли?

Афанасий Ильич, чему-то тайком радуясь, по-особенному произнёс «старинное» – несколько нажимисто, не без нотки торжественности, но нотки очень тихой, бережно хранимой в себе, чтобы, видимо, звучала она для него дольше и чище. С недавних пор стал примечать за собой, переходя в возраст, как сам полагал, матёрого мужика, – нравилось, и словом, и взглядом, и мыслью, а при счастливом случае, и рукой, прикасаться к какой-нибудь встреченной по жизни старине, или, как на свою ухватку говаривалось в родной Переяславке, – к стари́не.

Хотя и спросил Афанасий Ильич, однако же, не дожидаясь согласия и приглашения от молчаливо и потерянно стоявшего Фёдора Тихоныча, своей привычно крепкой, широкой поступью прошагал к машине и всем своим великим, сановным станом монументально – осознавал, привычно посмеиваясь над собой, – уселся на своё начальническое сиденье, на этом косогоре опасно и в певучем скрипе металлов накренив кабину вправо.

Старик молчком, уже присгорбленно и отчего-то прихрамывая, но с горделиво поднятой головой, казалось, неохотно, однако, очевидно было, покорно проследовал на своё шоферское место.

Глава 18

Ехали в молчании, в молчании тяжёлом, если не сказать, – недружелюбном, но не злом, не ожесточенном, не мстительном. Фёдор Тихоныч рулил в какой-то болезненной вялости, даже некоторой незрячести, на педаль газа едва нажимал, однако уазик немилосердно трясло и подбрасывало, хотя эта старая, многажды и добросовестно скрепленная щебнем дорога самоочевидно была гораздо лучше той, что стремила от райцентра к Нови, – укатанная до брусчатой монолитности, к тому же только что не совершенно прямая, без внезапных, лихих спусков и подъёмов. И было понятно Афанасию Ильичу, что перед ним дорога поистине вековая, что она в поколениях местных селян спрямлена и обихожена сколь возможно было, а пробита в таком направлении, как надо для облегчения жизни и труда.

Из-за молоденького придорожного березняка с его искристыми зелёными брызгами листвы под напором ветра вскоре явилось и само старинное село, по табличке на столбе с прозванием приветным, обласкавшим глаз и слух, – Единка.

Надо же, Единка! – вскликнулось в груди едва не улыбнувшегося Афанасия Ильича.

«Ну, здравствуй, здравствуй, стари́на наша сибирская, красо́та поангарская! – И словно бы похвалился перед селом: – А моя Переяславка тоже на ангарском бережку. И вижу, и радуюсь, что вы схожи друг с дружкой. Едва не родные сёстры».

Единка лежала перед ним на обширных и холмистых лугах поймы, похоже, что незатопляемой или совсем немного в сильные дожди. Как-то так доверительно плотно и уютно прибочинилась к самому берегу. Лежала статно, красиво, распахнуто. Разбросалась вольным и нравным размахом километра на два с половиной, если не на все три или более. Бурно, в кипенном свечении цвела эта прекрасная долина дикими черёмухами, нежно зеленилась ухоженными яблоневыми, ранеточными, садами. Афанасий Ильич радовался: сто́ящее место, настоящее, для жизни, потом – для упокоя вечного. Ему понятно, не надо в подробностях разглядывать, – Единка и Переяславка обустроены на один ухваток, на жизнь крепкую и здравую из века в век.

Попросил притормозить на отдалении от въезда в первую улицу: ехать или не ехать дальше? Вернее всего, не ехать. Постоять у берёзок, поскорбить безмолвно, как, возможно, перед могилами, и – восвояси, подальше отсюда. Неспешно, скованной развалкой вылезли из кабины, казалось, оба пребывая в раздумье: а, собственно, – зачем? Стояли молчали. Опускали глаза к земле, приподымали. Однако снова – долу. И страшно, и обидно было смотреть, осознавать – гибнет село, сгорает чья-то целая жизнь, жизнь с её трудами в буднях и празднествами, радостями и горестями, надеждами и утратами. Видимо, оба чувствовали или даже думали в одном направлении, но что друг другу сказать? Наверно, лучше – мол, поехали назад. А что ещё и зачем?

Уже выгорело под трети села и резвыми, прыгающими бесенятами занимались тут и там новые всполохи огня. Целые строения и изгороди, непроглядно и лохмато обложенные дымом и копотью, достаиваются, додышивают свои последние часы на этой своей родной земле, под этим прекрасным, желанным небом.

Афанасий Ильич ещё может многое что разглядеть в дыму. Там – обширный, густо засеянный могилами погост в цветущем черёмуховом раю. В серёдке села, на взгорье, жмётся кирпичная, ошарпанная, грубо обстроенная вкруг деревянными сараями церковь без маковки, переиначенная, по всей видимости, под склады или мастерские. Левее, едва не на самом берегу, – вкупе с игровыми площадками и стадионом школа и детский сад, и они, можно было подумать, по привычке беззаботной ребячьей жизни, сверкают с подмигами солнечными зайчиками окон. Разглядел стоящие на некотором отдалении от села пять-шесть рослых основательных построек. Легко было угадать в них лесопильные и столярные цеха со складом и гаражом. Оборудование, видимо, разобрано и вывезено, но самим сооружениям сгинуть бесславно, – покачивал головой Афанасий Ильич, в сцепке тесня заброшенные за спину ладони.

Сквозь дым, смещаемый вихревым ветром, он рассмотрел на нескольких избах ажурную, цветасто и с выдумкой раскрашенную резьбу – на наличниках окон, и по карнизам фасадов, и даже по всей избе вкруговую. На коньках кровель и петухи, и орлы, и ещё какие-то сказочные звери обитали, красуясь, молодечествуя. «Да тут у них не просто избы – лики, образа́! Хоть картины пиши с них, хоть молись перед ними».

Срублены избы по большей части на стародавний сибирский манер: оконца – маленькими четвертинками, по-старушечьи подслеповатые или же, напротив, хитровато приглядчивые, прижмуристые. Стены хотя невысоки, с потолками низкими, но из крупных, выпукло-бокастых брёвен. И судя по смолисто-искрасному, пропечённо-ржавому их отсвету – лиственничные. А лиственничная древесина, известно, тот же металл по твёрдости и крепости, но греющий, надёжно держащий в комнатах печное и живое тепло людей. Почти что все избы без обшивки, наружной отделки вагонкой или чем-либо ещё, потому как она попросту не нужна при такой толщине, сбитости брёвен. Не нужна обшивка ни для удержания тепла, ни даже для красоты или, слышал Афанасий Ильич от стариков в Переяславке, для придания большего благообразия, благолепия. Избы здесь и красивы, и надёжны.

К венцам присмотрелся. Разглядел глазом инженера и отчасти строительного спеца несколько крепёжных способов – вырубов – по углам. Из них самые ходовые в Сибири – «лапа с присеком» и «ласточкин хвост». Ещё различил – «в обло, или в чашку», требующий, слышал от плотников, великой ухватистости и только что не ювелирной точности, когда топором и стамеской, долотом выдалбливаешь в древесине «чашку», паз, гнездо. Ещё кое-что обнаружил: два весьма редкостных способа – «в столб», то есть когда брёвна кладутся в выруб вертикального бревна, и – «в охряп». «В охряп», знал, совсем редко используется для постройки именно избы, а чаще для бани и всевозможных хозяйственных клетушек, потому что добиться такой вырубкой плотного прилегания брёвен друг к другу бывает очень затруднительно, а то даже и невозможно, зато стык получается самым надёжным, наикрепчайшим, если не сказать – сцепленным насмерть.

Афанасий Ильич покачивал головой и даже прицыкивал: надо же – и «в охряп» уловчились построить себе жилище! Мастаки мужики тут! Кажется, у каждой избы хозяин со своим норовом и коленцем: ты, мол, соседушко, так сработал, а я – вот этак. Ну, и у кого ладнее? – наверное, подзадоривали они друг друга.

У фундаментов не приметил каменной кладки, но по углам, а может быть, ещё и посерёдке каждой из сторон, огромные валуны, карьерные глыбы, скорее всего, всё же были у многих изб уложены. С годами, видимо, глубоко осели, зачернились, вросли в грунт. Смутно припомнилось Афанасию Ильичу, что такие камни зовут сыздавна краеугольными. Не раз встречались они ему в старинных, особенно в первопроходческих сёлах и даже в самом Иркутске – в кварталах и слободах, именуемых деревяшками, у тех домов там, которые уцелели после великих и беспощадных пожаров в XVIII и XIX веках. Не приметил и другого вида фундамента – из гравийно-цементного замеса с арматурой, обычно утеплённого снаружи туфом, песчаником, кирпичом или завалинкой из глины, мха или опилок. А потому смело предположил, и даже был уверен, что основания-фундаменты у единковских изб – лиственничные. Либо брёвна, предварительно обмазанные тонким слоем глины и обожжённые до появления угольковой кожицы паяльными лампами, после чего тщательно просмолённые, уложены на толстую песочно-каменистую отсыпку. Либо опять-таки обожжённые и просмолённые брёвна-коротыши сваями установлены в ямы и особым образом закопаны – с укладкой на самый низ большого, желательно плоского камня, с подсыпкой гравия, а у самого предусмотрительного и осторожного хозяина – ещё и с подливкой-подмазкой смолы. Главное, чтобы древесина не соприкасалась с почвенным, плодородным, слоем. О таких и им подобных основаниях для старинных сибирских изб говаривали: дёшево и сердито. А то, что на века, – будьте покойны.

Юношей у себя в Переяславке слышал Афанасий Ильич от одного мастеровитого мужика, плотника дяди Саши Перегудчикова:

– А гниёт ли вообще лиственница, тем паче обожжённая, обмазанная смолой да глиной? Сие, вьюноша, мало кто достоверно ведает. Столетние избы, сработанные таким манером, стоят и поныне, ни единым вскряком али пёрдом не выказывают свои почтенные лета и болячки. А потому, Афоня, скажу тебе так: нет чудеснее и вернее для человека дерева, чем лиственница наша сибирьская. Но и, чё уж! сосёнушка нашенская знатна, – беда и выручка в задельях всяческих. Да и всё тут у нас на особливый обыча́й, для благости сотворено человечьей и всякой иной живности, таёжной и домашней. Живи да радуйся, хоть умный ты, хоть даже дурак забубённый. Жизнь и природа поправят, если чего не по-людски пошло да поехало у тебя, растяпы!

Многие избы Единки солидно и важно венчают собою усадьбы с огородами и садами, с просторными, зачастую крытыми, дворами, с поскотинами, сараями-амбарами, летними кухнями, совмещёнными зачастую с банями, с гаражами, слесарнями да столярнями, с коптильнями и ещё с чем-то, с тем, что, несомненно, необходимо владельцам, домочадцам всем от мала до велика.

Так жило и билось сердце Афанасия Ильича перед гибнущей Единкой, какие-то минуты назад совершенно неведомой ему, но, точно магнитом, съединившейся с ним каким-то ноющим, а значит, живым и трепетным нервом.

Глава 19

Хотя боль и звенела в груди, но Афанасию Ильичу отрада осознать было, что крепкий и крепко тут жил народ, сам, похоже, себе хозяин-барин. Понятно, что люди здешние были зажиточными, работящими, к красоте и благообразности тянулись, указок, можно предположить, не ждали, да и, возможно, не желали их принимать, ни слева, ни справа, ни сверху, ни снизу, а поступали, как надо для жизни, как сходилось по требам и призывам души и разума.

И до озлобления досадно было Афанасию Ильичу видеть – что-то запаляется какими-то людьми прямо сейчас, на твоих глазах. А что ты можешь сделать? Ничего! Вон там недалече три мужика-пожогщика с факелами и канистрами тенями, едва ли не призраками, некими зловещими сущностями иного мира трепыхаются по этим жалким, беспомощным без родного люда, омертвелым, а где-то уже и мёртвым улицам. Плеснут горючкой на избу и забор, подпалят – дальше бредут.

– Не ваши ли, не местные? – каким-то не своим, хрустящим, пересохшим, голосом спросил Афанасий Ильич, мотнув головой на пожогщиков.

Старик, с крепко сомкнутыми губами, окаменевший, не отозвался.

– Гх. Гх. Не ваши ли?

– Ч-чего? – едва разжались губы.

«Хм, «чего» ему! У меня научился, что ли. Нашёл чему. Дуется, ершится. Старец наружностью, седовласец величавый, да душой, видать, мальчишка мальчишкой ещё».

– Спрашиваю: пожогщики не из ваших ли, не местные?

– Вы-ы-ы что-о-о! – чёрным, но острым светом вспыхнули прижмуристо-мелкие глаза старика, показавшиеся Афанасию Ильичу, однако, и широкими, и грозными. – Вы… вы… – казалось, задыхался он. – Эх!

– Мало ли, – сердито и строго, будто бы отчитывая, пробормотал Афанасий Ильич, при всём том повинно увёрнув лицо на сторону.

«Что, Афоня, сам не смог догадаться: каким же надо быть, чтобы подпалять и изничтожать собственную родину! Впрочем, не каким, а кем: не дрянью даже – недочеловеком, нечистью какой-нибудь потусторонней».

Не сразу разглядел, а может, только сейчас тут и там выявлялось оно зримо и броско: на обугленных, дотлевающих чахлыми дымами развалинах всё одно что свечи на могилах – белые русские печи с трубами. Удивительно, непонятно: солнце задвинулось за облака – и округа свинцово-серо потемнела, изрезанная и придавленная тенями-плитами, но чудилось, что печи и дымоходы – светятся, лучатся, живут.

«Вот тебе, Единка, и поминальное пиршество какого-то неземного света в твою, уже почти что покойницы, честь. Вот тебе наша славянская тризна, только что не хватает песен и плясок. И вся ты, извини, уже едва ли не сплошное кладбище, какой-то тот свет, в котором всё меньше и меньше места для нас, живых. А сколько бы радостей и пользы ты ещё могла принести людям своим, да и себе самой!»

Тяжело, и даже уже невыносимо, молчать, чуждаться друг друга: надо, хочется, необходимо поговорить, услышать в другом человеке, в другой душе отклики тех же, что и в тебе, вызревших и уже перезревающих, переживаний, мыслей, а лучше бы – надежд, хотя бы самых-самых маленьких и призрачных, но чтобы сердцем не уныть, не сникнуть совсем, не отчаяться или даже не озлобиться.

– Славное слово – Единка. Откуда, скажите, такое название?

– Чего-о? – морщился, точно щерился, в своей обиде и, возможно, полагал, попранной правоте гордый старик.

Голос Афанасия Ильича, осознающего свою вину, становился секундно гладок до вкрадчивости:

– Название, говорю, хорошее – Единка. Откуда повелось?

Старик не сразу, на подхрипе напряжённого горла отозвался:

– Откуда, откуда. От жизни и повелось. От желания людей быть едиными, быть вместе, быть заодно, миром, наконец, жить.

– Миром, говорите?

– Миром, миром, – распрямлялся и отмякал старик, начиная снова своим великоватым, шишкастым, добрым носом с брусничной краснинкой и бородой походить на Деда Мороза.

Видно, что охота ему поговорить о сокровенном, о памятном, о пережитом в десятилетиях его и страны непростой жизни.

– Одной семьёй, одним родом да племенем, сообща жить – вот дело, вот смысл и радость всего нашего житья. Но… но нашим, уточню, рабоче-крестьянским, миром жить, – понимаете?

– Понимаю. Конечно, понимаю, Фёдор Тихоныч. О крестьянской общине, о крестьянском мире и обчестве читал у Льва Толстого, у Достоевского, у славянофилов, у народников, – сочувствую миру, потому что простым народом порождён и укоренён он на русской почве. И до того был укоренён и становился родным человеку, что любили и лю́бим присказку: на миру и смерть красна. А ещё, что – всем миром. Всем миром, понятно, – и делам вершение, и подмоги всяческие друг другу, и – на ворога и против бедствий наших общих. Конечно, понимаю, всё понимаю, – несоразмерно широко раскачивал Афанасий Ильич своей, как у коня, крупной и гривастой, а потому и без того более чем приметной головой. Казалось, желал, чтобы старик видел как-то явнее и зримее, что он с ним – всецело, что – един, солидарен, что они, возможно и желательно, могут и должны быть хорошими собеседниками, а то и товарищами, соратниками, тем более что оба хотят блага людям, быть им полезными, сподручными, жить со всеми одной судьбой, не выискивая иных, лёгких, путей и мест.

– А колхозы и отчасти совхозы наши, скажите, Фёдор Тихоныч, разве не тот же мир и обчество? Не в развитие ли истинной народной жизни появились и закрепились на земле они?

Однако старик не подхватил разговора, – в задумчивой отстранённости стоял с призакрытыми воспалёнными веками, от пожара полуобернувшись к Ангаре и холмам правобережья. Возможно, он думал, что там ещё пребывает жизнь прежняя, природно размеренная, чистая, желанная его сердцу, знакомая с малолетства и не отвергнутая во все годы, какими бы они ни выдались. И что протекает та жизнь сама по себе, без напористого влияния человека, которому всё-то нужны выгоды, изменения, переиначивания, время от времени всего и вся, под какие-то свои дела и устремления. Но, однако, о чём бы ни думал, ни горевал старик, а уничтожение его родного села очевидно и внезапно переворотило в минуту-другую его душу и мысли. И он пошатнулся духом, растерялся или даже оторопел.

Молчали.

Но теперешнее их молчание, понял, радуясь, Афанасий Ильич, проистекало из какого-то для них обоих понятного, желанного и, возможно, единокровного чувства. И души, вообразилось ему, соприкоснулись в этом горелом, смрадном, тяжком воздухе умирающей Единки и задержались в нечаянном слиянии, точно бы в рукопожатии.

Неожиданно старик заговорил, но так, будто в забывчивости размышлял в себе, и голос его, очень тихий, едва различимый в стоне пожарища и в отстуке сердца Афанасия Ильича, почти что голосил, но какой-то расстроенной стрункой какого-то невидимого, но благородного звучания музыкального инструмента:

– Жизнь наша, жизнь. Жи-и-и-знь! И ты, Единка, наша… наша Единка. Ехал к тебе, чувствовал, что горько, мерзко мне будет, боялся, что сердце не выдержит, что сломлюсь, а потом до гробовой доски совесть будет глодать и казнить. Так оно, чую, и покуролесит. Да оно уже и без того пошло да поехало точно бы вдоль по Питерской. Гляди народ – потешайся, тычь пальцем! И поделом мне. Но что сказать тебе, болюшка наша, коли приехал и стою перед тобой? Что сказать? Не знаю не ведаю. Не о Нови же и перевыполненных планах лесозаготовок похваляться.

Помолчал с устремлённым в дали взглядом. Однако, подумал Афанасий Ильич, видел ли там что-нибудь явственно. Да и хотел ли видеть. Смотрел туда, чтобы не видеть то, что творилось вблизи.

– Подобно нашей прекрасной Ангаре с её чудесными, живительными водами, утекаешь ты, но огнём и дымом, в какие-то чуждые и мутные дали. И от нашего разорённого берега вскоре уже не увидеть тебя никогда. Ты не думай, что мы забыли или забудем тебя, но… пойми… пойми…

Старик запнулся, и было неясно, то ли не знал, что именно сказать, то ли не мог выговорить какой-то важной мысли.

– Что уж, ты поймёшь нас и без слов: мы родные, мы все родичи, мы все братья и сестры благодаря тебе. Ты по-настоящему единила и роднила нас, помогала жить и выживать. И если по-доброму, то не сжигать тебя надо, а приходить к тебе и поклоны бить. Прости, сестра, если можешь.

Глава 20

Старик с неожиданной, заострённо-пристальной зоркостью взглянул на Афанасия Ильича, но глазами, показалось, какими-то неблизкими, издалёкими. И можно было подумать, что не один он посмотрел, а заодно с ним – и дали эти неимоверные, и небо потемневшее, но всё одно светящееся, и река с таёжными взгорьями и каменистыми берегами, и что-то такое ещё едва уловимое, но чувствуемое добрым, участливым, призывным.

Афанасий Ильич невольно замер, даже не шелохнётся. Не шелохнётся в небывало сильном, взволнованном ощущении, что вот-вот не явить ли себя какой-нибудь тайне, какому-нибудь, возможно, иному смыслу, растолкованию? Не последуют ли как-то сами собой разгадки, а может статься, откровения?

«Как в детстве: что-то такое необыкновенное и приятное от Деда Мороза ждёшь».

– Вы, молодой человек, думаете, что я, старый безумец и упрямец, не понимаю, почему в вас возобладало недовольство нашей Новью и нами, её строителями и жителями? О, будьте покойны: ещё как понимаю! Но жизнь… жизнь… поймите, она силой своей неведомой и неявной всегда сильнее и разумнее нас. Хотя бы даже миллиардами миллиардов мы соберёмся в одном месте да этакой несметной силищей попрём супротив жизни с её законами и правилами – лишь былинкой для неё можем оказаться. Захочет – растопчет, в пыль перетрёт и пустит по ветру. А захочет – помилует, простит и, кто знает, даже приголубит нас, неразумных спесивцев. Понимаете меня?

– Понимаю, – отчего-то не смог Афанасий Ильич ответить полным голосом или даже впол его, а получилось, как и у старика недавно, – тихим подвздошным голоском, будто нужно было лишь самому себе сказать и чтобы другие ни в коем разе не услышали, не разобрали, что к чему и зачем.

– О Единке раньше не знали, не слышали? Впрочем, чего спрашивать! Конечно ж, не знали и не слышали: она – село, обычное, лесозаготовительное, деревенского пошиба таёжное село, правда, примостилось на берегу великой и прекрасной реки. Таковых сёл тьма с привеском на сибирских и всерусских привольях. Но наша Единка, что ни говорил бы кто, – одна такая, одна-единственная, потому что – наша.

Помолчав, пришепнул:

– На-а-а-ша. Вот оно что, вот оно по-каковски раскладывается. А как она зародилась и вызрела, не хотите ли узнать?

И хотя спросил, однако ответа не дожидался: стал тотчас же рассказывать. Говорил торопливо, возбуждённо, казалось, переживая, что не успеет донести всё то, что, на его взгляд, надо бы и необходимо передать этому хотя и чужому, но нечуждому взглядами и тем более человеку неравнодушному.

– Послушайте: быть может, чего-нибудь сгодится вам по жизни: вы ведь ещё весьма молоды, а главное – совестливый, искренний человек. Не растеряйте, не пренебрегите этими самыми ценными для порядочного человека добротностями. Вам, деятельному, видному, вести за собой людей, но где нет совести, там не народиться правде, истину же предусмотрительно запихнут в дальний и самый тёмный угол. Впрочем, не мне вас поучать, тем паче призывать к совести. Простите…

– Ну, что вы…

Но старик не позволил договорить:

– Нет, нет: простите! Итак, послушайте: Единка. Если не против, начну издалёка: учреждено наше село вольными крестьянскими, ремесленными и отставными служилыми переселенцами из коренных расейских губерний. Водворилась она, родимая, сюда давным-давно, аж века два с полтиной наскребётся. Сначала, правда, – всего-то зимовьём. Другим, третьим приросла через годы. Потом – гнездовьями станов раздвинулась, хуторков, пристанью обзавелась. Много позже стала сельцом, но какое-то время без церкви, а потому значение её было мало и неприметно. И жительствовала до сего лихого годочка хотя и в тревогах и даже потрясениях, но работяще и, любили присказать мои дед и отец, сердито. То есть, понимать надо, основательно да крепко, но никак, конечно же, не зло. А осели и потихоньку закоренились потому здесь люди, что, о чём прописано в истрёпанной писарской грамотке, закраина тутошняя зело блага и торовата, и куды ни кинь взоры, к чему ни коснись – лепота и милость Божья. Что туточки у нас ягодные да грибные кущи – без иронии говорю, райские! – и пажити, понятно, для человеков, – не стоит и говорить особо. Охотные и рыболовные промыслы и таёжные приволья с какими хочешь богатствами и кладовыми природными – тоже не дело расписывать и похваляться ими. Сенокосов – до зарезу, и сена́, что называется, на самый прихотливый запрос и вкус. Потому-то животинка у нас извечно тучная, гладкая, здоровёхонькая. Молочко бурёнок – благодать, да попросту дар, питие, и-и, эх: что́ слова! А древесное, лесхозовское дело оттого у нас здесь размахнулось исстари, что в ближайших от нас пятнадцати – двадцати верстах в Ангару впадают аж три полноводных реки. По ним лес сподручно, и почитай задарма, сплавлять и с ближних, и с дальних, и с каких угодно лесосек. Сплав по рекам, нужно отметить, позволял хотя бы как-то сберегать леса, не распугивать дичь, потому что не нужно было прокладывать много и широких дорог, большей частью обходились тропами и волоками к рекам. Не нужно было затевать крупных станов, поселений на десятки домохозяйств, складов и тому подобного. У лесов была возможность самостоятельно восстанавливать свою природную силу и стать. К тому же там, где мало людей, всяких строений, – меньше, замечено, и пожаров случается. В наших краях исконно сбивали кругляк в плоты и перегоняли их или вверх, или вниз по течению Ангары. Где спрос забрезживал – там и мы тут как тут. Что называется: здрасьте вам! Мы были и остаёмся надёжными поставщиками на сотни вёрст туда и обратно. Народ тутошний исстари жил хорошо. Сердито! Обнищалых по причине лени, всяких проходимцев, белоручек у нас и в помине не водилось. Артелями, бригадами, если хотите, миром, как семьями, жительствовали и, любили этакое игривое, с притворной легковесностью словцо, работа́ли. Да, работа́ли! Лучше не скажешь, чем сам народ. В благодатной и согревающей сплочённости, в добром догляде друг за другом пребывал люд. Не забалуешь! А если забалуешь и не угомонишься вскорости – всыпят по первое число. Леность бессовестную, лоботрясничество в ком мужики приметят – живо турнут. Или же, если орёлик ещё очень молод и зелен, не оперился, – поучат как следует: за вихры потрясут, высекут, наряд по работе утроят. Пожалуйста: выслужись перед миром. Старики, помню, говаривали: мы Единку выстрадали, она и мы не простыми путями друг к дружке пришли. Она приютила нас, сдружила и направила пути-дороги наши. К слову, следует сказать, что сразу задружилась дружба у первого переселенческого люда с инородцами – братьями нашими бурятами, якутами и тунгусами, то бишь эвенками. Вблизи села мало-помалу наросли юрты бурятские, или, как говорилось, братские, гэры, то есть дома по-ихнему. Сначала – только войлочные гэры, то есть кочевые, быстро собираемые. Но потом – и из брёвен срубы: целые избы, но о шести или восьми углах, со своим вековым укладом внутри. К примеру, печей в них отродясь не бывало – очаг посерёдке, ну, и всё такое прочее. Ныне же только в избах живут. Полегонечку, в десятилетиях, истый улус наладился, с утугами, с пастбищами, с тепляками для коров и овец, – братские люди скотоводы непревзойдённые. А охотные да оленные народцы, тунгусы и немножко якутов, в нашей окру́ге, но на своих охотничьих родовых угодьях, промышляли зверя, от села недалече семейными стойбищами свои чумы ставили, огораживали жердями загоны для оленей. Одним словом, укоренялись рядышком с нами, русскими, как говорили, бра́тками. И помалу да незаметно, за столетие или больше, несколько поселений срасталось. Срастались, роднились в трудах, в обменах взаимовыгодных, в праздниках на любой лад и окрас, а то и семейно, да и просто по-человечьи любопытничая. Проще говоря, люди разных вер и языков душевно и, говоря по-современному, экономически съединились, чтобы, понятно, полегче жилось. Но необходимо, однако же, сказать, что раньше, изначально, село наше прозывалось Пристанькой, – славное имечко: простецкое, но душевное. Скажешь – и будто к своей ненаглядной обратился. Лет же этак сто пятьдесят назад нежданно нареклось в народе и по всем государевым бумагам прописалось накрепко Кривобоковкой. Так-то оно тогда загогулилось закорюкой – Кривобоковка, и, как говорится, Вася не чешись. Нареклось же оно столь несправедливо и обидно по прозвищу одного к тому времени из самых знаменитых в тутошнем околотке поселенцев, третьей ли, чётвёртой ли волны он, трудно сказать, – кузнечных дел мастера Тимофея Кривобоки сына Ива́нова. Кривобоким и хромым, уточню, он стал далеко от Сибири, в своих родных расейских краях, а вот прозвание сие получил и по обличию кривобокому, и по делам своим, тоже кривобоким, уже здесь. Оно и перекочевало после в летопись нашу, зацепилось в ней, как клешнёй. В тех родных краях сего кузнеца по особому случаю побывали нашенские мужики и многое что прознали о нём. А почему они там побывали – сказ о том чуток ниже. Правды и справедливости ради нужно сказать, что трудолюбие и любовь к огню с металлом пробудились в Тимофее ещё в отрочестве, и мастаком железоделательным он стал довольно рано. К тому же мастаком отменным и редкостным – всё что угодно мог выковать, накрутить, подогнать. Инженерно-техническую какую премудрость – пожалсте вам, изящную штучку витую и какую хошь – милости прошу получить заказик. А может, даже и блоху смог бы подковать, если бы заказчик таковой прихотливый объявился. Руки у парня были, сказывали нашим ходокам его односельчане, сущее золото, а то и бриллиант, созданный самой природой. Сам же Тимофей, известно, был сиротой круглой – родичей лишился после страшного мора. Мотался оборвышем по чужим углам, голодовал, незаслуженно бит и унижен бывал, но всюду чему-нибудь да подучивался, примечал чего-нибудь дельное, рукомёслам всяческим кусочками да на ходу нахватывался. Наконец, подфартило ему крупно: пристал к кузне подмастерьем, и – завертелось, заполыхало с той поры. Окунулся в кузнечное дело, точно рыба в родную стихию. И слава добрая, немалая о нём смолоду покатилась по землям и весям, далеко-далече раззвонилась молва о мастере. Мало что с тех давних пор осталось у нас тут от Тимофея вещественного, но дверь – во-о-он та! – толстенная на нашей церкви – изумительной ковки и сам лист железа, и крепежи узорчатые, в точности известно, – его рук дело. Доподлинно также известно и то, что человеком он, вызревая и утверждаясь в жизни, удался непростым, тяжелёхоньким. Предание гласит, кривобокой увечиной он стал по причине своего петушиного норова, вспыльчивости, неуживчивости. Видать, в сиротстве натерпелся, намучился, и мало-помалу накопилась в нём злость на человечью породу. И едва почуял он силу и власть над людьми – так и запрыскал из него скопленный яд мести. Может, так оно было, а может, и нет, – теперь только и остаётся гадать. А ещё с годами он заделался скупым, жадным до лютости и безумия даже. В особенности осатанел и освирепел сей мужичок, когда деньга пошла немалая, хотя, понятное дело, тяжкая – помаши-кась изо дня в день кувалдой, потаскай-ка железяки, погни их! Цены стал люто загибать. Требовал доплат и подношений. А за недодаденную денежку, за промедление с им же хитромудро придуманным долгом мог и за глотку – буквально, говорили, за глотку – взять заказчика. Или же, призвав своих сыновей, связать бедолагу да в ледник бросить, покуда родичи не возместят барыш до донышка. Люди побаивались Тимофея и его сыновей, которые полным подобием отцовым выспели. Заглазно хаяли отца с сыновьями по-всякому, кляли, плевались им вслед. Однако же мастер – он и есть мастер. Мастеров много не бывает: они штучное явление. Хотя и со скрипом, с опаской да с презрением, но шёл в его кузню народ, кланялся, по-прежнему даже из далёкого далека тащились к нему селяне со своими докуками. Но однажды, гласит предание, его уж слишком занесло в своей алчности и злобе – крутенько повздорил он с несговорчивым заказчиком: тот наотрез отказался от вероломно затребованной с него доплаты и назвал кузнеца крохобором и слугой сатаны. Тимофей набычился, вспылил, с кулаками на смельчака – получил отпор. Кликнул своих сыновей, чтобы, по обыкновению, отдубасить и забросить бунтаря и правдолюбца в ледник. Человек же тот оказался необыкновенно силён и ловок: сыновей лоб в лоб хряснул, морды им расквасил, – не тотчас очухались мо́лодцы. Самого же Тимофея смертным боем гвоздил кулаком и железякой и приговаривал: знай, сквалыга, что совесть в тебя вбиваю! Впредь живи не ради мзды, а ради правды! И по гроб жизни заделал нашего зарвавшегося Тимошку кривым и хромым. Домашние едва отходили своего кормильца, можно сказать, с того света вытянули. И что вы думаете? После и некоторые другие заказчики расхрабрились: Тимофей с них требу непомерную и бесстыжую – они же ему фиг на постном масле, а то и – в рожу, да сподручники из обиженных по сговору, но вроде как непредумышленно, выказывались где поблизости. Видать, люди вздумали крутенько и навсегда проучить Тимофея, направить его, что называется, на путь истинный. Но дело, однако, вскоре иной оборот приняло. Как-то раз ажно смертоубийство совершилось: сыновья Тимофеевы отбуцкали одного смельчака – приполз бедолага домой и преставился. До начальства дошло – из волости следствие со стражей снарядили. Но прознал о том Тимофей – понял, жареным запахло: неминуча каторга сыновьям, а может, и виселица. Разорения, позора и нищеты проклятой не избежать. Что он, калека, теперь без сыновей! Час-другой в ночи позади – набиты подводы самым ценным и необходимым скарбом и кузнечной оснасткой и – окунулся в потьму семейный табор.

Глава 21

В пути пристали к вольному обозу с переселенцами и после долгих мытарств и злоключений осели, наконец, здесь. Тотчас заложил предприимчивый и многоопытный Тимофей кузню. Сам, правда, уже не мог в полную силу трудиться, мог лишь направлять, но впряглись сыновья. И хотя в отца уродились они – жадные да скандалёзные, однако заказы подваливали и подваливали круглогодично изо дня в день, изо дня в день. Чего уж говорить, сто́ящий кузнец всюду в почёте и фаворе. Недаром говорят про них: ковал детали, да выковал медали. Или же этакое же, но немножко про другое: у кузнеца что стукнул, то и гривна в кармане. А то в частушке-хохотушке подковырнут на празднике каком: кузнецу, что козлу – всюду огород, гляди зорче, весь честной народ. К Тимофею и сыновьям сыпалась, как из рога изобилия, деньга. Деньга отчасти шальная, но, надо быть справедливым, по-прежнему горькопотная. И в годок-другой прославили они наше поселение, нашу де́вицу Пристаньку – озабоченный хлопотами люд плыл и шёл сюда отовсюду, а потому и прозываться в народе наше местечко стало Кривобоковкой. Немного погодя и в чиновничьи бумаги новое имечко влипло, точно бы сургучный герб. И всю родову Тимофееву повеличали писаря Кривобоковыми, – как говорится, теперь не отвертишься. Так-то оно бывает. Сама жизнь распорядилась, кому как прозываться и какую памятку о себе оставить. В десяток годков вымахнули они в многомочные, как прописывалось в те поры о зажиточных, достаточных людях в учётных амбарных книгах, а по сути – в богатеи, в кулаки. Тимофей, однако, к тому времени уже опочил: жизнь, что ни говорили бы, не пряником выдалась для него. Да в придачу изломанные кости, отбитые внутренности, перетруженные жилы вконец доконали мужика. Во-о-он там у пяти сосен ветхозаветных и нашёл он своё упокоение вековечное.

Фёдор Тихоныч дрожко, как вздрогнул, мотнулся туловом на погост, искристо и багрово взблёскивавший в наступавшем со всех сторон пожарище. Помолчал, покачивая головой. Прибавил во вздохе:

– А нам уже не лежать в родимой земельке. С отцом, с матерью. С сёстрами Прасковьей и Катюшей. С братовьями двоюродными. С тётей Дашей и дядей Мишей. Со всеми… со всеми… Что ж… что ж…

– Если уж до концовки повествования добрался я, многоречивый говорун, так позвольте, Афанасий Ильич, досказать. Дальше весьма поучительное коленце выписалось у нас тут. Остались сыновья его полновластными хозяевами родового добра и отцовой славы. С мастеровитостью в кузнечном промысле у них не очень-то задалось: и талант потребен, и терпение великое. А вот всё самое мерзкое, естеством и обстоятельствами неблагоприятными перекочевавшее в них от отца, выпятилось на вольной-то воле их теперешней жизни да в буйную, невылазную чащобу попёрло без оглядки. Стервятниками хищно присмотрелись они, а потом тихой сапой подкрались к самому доходному в здешних краях делу – сплавному. Лесосеки по всем трём притокам стали прицапывать, бывало, что обманом и нахрапом, борзо. Наверно, думали: мало нам, мало! Эх, ещё бы чего хапнуть, эх, чем бы ещё поживиться! И дальше – хлеще: понеслось, покуролесило. Алчность разжигалась – кривобоковское нутро раззадоривалось. Принялись пушнину, оленину повально скупать у тунгусов, а баранину, говядину и шерсть со шкурами – у бурятов. Но цены – не цены, а чистейший грабёж и произвол. Подпаивали, забалтывали посулами и намёками, всучивали хмельному охотнику или скотоводу какую-нибудь мало-мальскую деньгу с побрякушками – в спешке возами вывозили добро. А очухается сей незадачливый владелец скарба, потребует справедливости – за грудки его, бумагой, им же подписанной корявым крестиком, в лицо натычут. Лавки торговые, конторы сплавные и складские повсюду по Ангаре понаоткрывали. А при кузне – да не при одной уже, да в разных поселениях – наёмных работяг впрягли, доглядчиков, почитай, надсмотрщиков, к ним приставили, чтоб не ленились те и в свой карман не клали денежку. Предание говорит: ковали́ наёмные не ахти какими были, по существу, всякий сброд, шаромыжники, – заказчики бранились, отплёвывались, требовали задаток назад. Кому-то вынуждены были вернуть, а некоторым подваливали хорошенько, застращивали. Молва покатилась: лютуют Кривобоковы, всё-то объегорить норовят, даже на копейку ломаную, в особенности нахальствуют с инородцами, хитростью, изворотом зацапывают у них, простаков, и то, и другое, – уже разбора не чуют. Всё одно что ослепли и ополоумели братья со своими подручными. В годок более-менее надёжную отцову славу похерили напрочь. На лесосеках – безалаберщина, разор всесветный: добрую древесину переволакивали к берегам, к пристанькам, а всё нестроевое, отходное – сучки, ветки, всякие другие обрезки, сушняк, пни, подсобные слеги и жерди – навалами, грудами бросали. Никогда такое не водилось в наших краях: взял лесоруб добрый, то есть строевой, корабельный, лес – что ж, молодец да удалец ты, но будь любезен после навести порядок, чтобы палы не случились и чтобы поросль благородных деревьев не загибла под гнильём и прущей вширь и кверху всякой сорной растительности. Дальше – ещё, ещё хлеще. За водку и безделицы прихапали братья несколько родовых охотничьих угодий у тунгусов – давай там лес нещадно валить, зверя распугивать. Тунгусы хватились, хотели вернуть своё исконное, да не тут-то было. Кривобоковы перед ними трясут бумагами: по закону-де хозяйствуем, а потому заткнитесь и помалкивайте, покудова целы. Однажды жарким летом с их обглоданной и брошенной лесосеки вихрем такое пожарище попёрло на Кривобоковку, что едва отстояли селяне крайние избы. Но тайга тогда страшно пострадала, ближайшего, оберегаемого миром строевого леса лишились на полвека с гаком. Завелась и такая зараза: не уступил им продавец своей лесосеки за всучаемые гроши – в первую же сухоту с ветром оп-па – и полыхнула лесосека. Сколько ценного, а лучше сказать, бесценного леса сгубили эти ироды! На все времена закон неписаный, но в душе народа крепко он держится и бережётся: живи и мысли, человек, – что́ после тебя останется твоим детям и внукам. Просто? Просто! Можно сказать, азбучно. Однако же именно так, как надо. Люди давно уже роптали, тихонько промеж себя хаяли и кляли Кривобоковых. Но после того жуткого пожара заговорили громко: не хозяева они – поганее вражины какой самой мерзкой. Разгневанные мужики подступили к братьям: признавайтесь, вы подпалили, вы озоруете в тайге? Те ни в какую не признаются, а, напротив, угрожают, со своими молодчиками затворами ружей пощёлкивают, ножиками поблёскивают. Возня, драка, кровушка, вопли. И хотя не пойман – не вор, однако за годы праведный, но неумолимый гнев скопился. Остановить людей было уже невозможно. Скрутили братцев и их подельников с разбитыми харями, впихнули в амбар, замок навесили и даже стражу приставили. И – думкают, кумекают всем миром, и русские с инородцами впервые вместе, сообща: сдать властям негодяев или как? Но ясно, как божий день: отвертятся, откупятся прожжённые братцы, а потом и вовсе понесёт их по кочкам, озвереют от обиды и жажды мести. Прогнать навечно из Кривобоковки? Сказать: ступайте, нехристи, подобру-поздорову на все четыре стороны. Сибирь, мол, велика, авось где приткнётесь и начнёте непорочную да благоразумную жизнь. Эк, нет, однахо, не дело, молвили инородцы: велика-то Сибирь, велика, однахо, да от недоброго человека, обуянного злыми духами, и напасти, однахо, творятся тоже великие. От себя беду, поди, отведём, избавимся от злыдней и нечестивцев, но ведь у соседей наших или же где дальше, да ещё далече, однахо, лихам и худу твориться их руками. Эк, однахо, думать надо бы, бра́тки. Препирались, препирались, горячились, горячились мужики, наконец, в обоюдной душевности и разумности, сговорились, что называется, ударили по рукам: силком, под призором крепких сопутников из наших селян вывезти отсюдова братьев с семьями в Расею-матушку, на коренную их отчину. Доставить и перво-наперво поклониться той земле, сказать ей: прими, ради Христа, чад своих неразумных, не хотим брать на себя грех какого-нибудь невольного смертоубийства или же каких-либо других непотребных действий, сама постанови по совести и правде своей, как с ними обойтись. Избы же кривобоковские, уговорились, спалить, да прямо на глазах у хозяев, чтобы знали – ничего ихнего тут не осталось, в прах и пепел превратилось, а потому нет им сюда обратки. Так-то оно в старину заворачивалось дело: прогнать, сжечь, – и вся недолга! Крутенько, конечно, да, как говорили, по-божески-де. Да, да, всё же по-божески, если вспомнить сурового, но справедливого бога из Ветхого Завета. Да и по-человечески, согласитесь. Так и поступили. В тихую, солнечную, но сырую распогодицу подпалили избы со всеми пристройками и скарбом, который отказались взять с собой в дорогу хозяева. Доподлинно известно, что плакали, рыдали, убивались все, и – братовья со своими домочадцами, и – все, все селяне, глядючи на пожарище. Виданное ли дело – добровольно сжигать ладное, жилое жилище! Следом погрузили братьев с домочадцами в лодки и отчалили. Пути-дороги в те поры были ой как нелегки и долги. И только лишь через полгода воротились сопутники. Доложили на сходе: поклонились поясно той хотя и чужой, но нашей русской земле, сказали ей то, что велено было вами, и немедля отпустили нехристей на все четыре стороны, а сами – скоренько домой. Там же на сходе предложено и принято было едино и дружно – переименовать Кривобоковку обратно в Пристаньку. Э-эй, да не тут-то было! Имечко селу, данное по расчётливому разумению и, можно сказать, силой, оказывается, не очень-то приживчивое. Только если власти вмешаются со своими постановлениями и указами – приживётся, глядишь, а так чтобы с ходу, скопом – затруднительное дело, однахо, как любили присказывать этим многозначным словечком наши инородцы. И минули десятилетия, прежде чем народилось новое имечко – Единка. И тут делу ход дали, однахо, сами духи нашей земли. А Пристанька не прижилась потому, видимо, что пристаней, всяческих сборных мест для складирования брёвен и вязания плотов было в округе навалом. Запутаешься, где какая пристань-пристанька. Рядом же с нашим селом образовались и мало-помалу вкоренились в общую жизнь ещё водворения да заселения. Сначала, о чём я вам уже говорил, примыкали непостоянные, кочевые жилища, юрты да чумы, тунгусов и бурятов. С годами же они потихоньку съединились с нами по околицам, по улицам, по тропам, по огородам, по выпасам, по родственным связям и просто по приятельству. К началу XX века удалось тут довольно большое и благополучное село. И неведомо, незнамо, когда принялись величать его Единкой. Название попросту врослось в сознание и души. Потом, как сие ведётся, перекочевало и в чиновничьи бумаги с гербами и печатями. Вот такая история… однахо, – морщинкой у губ усмехнулся старик.

Глава 22

Приподнял взгляд на тихое предвечернее небо, на Ангару, своенравной, но изящной излукой пропадавшую в туманной дали.

– Знаете что, Афанасий Ильич? Как когда-то наши предки изгнали из села Кривобоковых, так и мы сейчас, выходит, изгоняем, но из целой, из целой жизни – понимаете? – Единку нашу. Из-го-ня-ем. Вроде бы она тоже погрязла в грехах непростимых и мерзких. Разве не такой выписывается смысл?

Афанасий Ильич растерялся, не нашёлся с ответом, а сказать лишь бы сказать, – понимал, нельзя, неправильно, даже непозволительно было бы.

– Разве не такой? – тише повторил старик, не отводя от речных и таёжных просторов своего уже пригибавшегося, но по-прежнему пристально-пытливого взгляда. – Тогда по своей задумке сжигали избы и скарб, так же и теперь. Странно. Непонятно. Не насмешка ли судьбы? Не урок ли всем нам?

Афанасий Ильич в избыточном вдохе вобрал в грудь воздуха: очевидно, что хотел отозваться.

– Не надо, не надо: не отвечайте! Я так… для себя и… для неё… для неё, родимой, говорю. И для всех, кто жил здесь вместе с ней и ушёл в её землю. Я уже старый, этакий дедушка-дедок, точнее, Дед Мороз, как селяне между собой меня кличут, а посему мне, наверное, простительны некоторые чудаковатости и несуразицы, что ли. Случается порой по жизни: смех и грех – рука в руку. Ну-с, на том и покончим. Да и сказке под названием «Единка», вы уже, верно, догадались, наступил решительный и бесповоротный конец. Правда, весьма печальный, не как в настоящей, детской, сказке. Что ж, расклад напрашивается, кажется, один-единственный и неумолимый: надо уезжать, убираться восвояси отсюда. Как написано в какой-то классической поэме: пора, брат, пора!

Понурый, направился к машине, отчего-то приволакивая недавно вполне здорово двигавшуюся ногу; привалился грудью к рулю.

Афанасий Ильич не тронулся с места: он был заворожён, захвачен какими-то смутными, расплывчатыми, но яркими ощущениями и образами. Он смотрел на пожар, однако вроде как не видел ни огня, ни дыма и даже не слышал треска брёвен, воя вырывавшегося наружу из оконных и дверных проёмов пыла. И вскоре явственно осознал, что видит, но не глазами, а, хотелось ему думать, душой, не эту, приговорённую, бесславно гибнущую, а ту Единку, о которой только что услышал из повествования старика. Он был твёрдо уверен, что видит людей. Их много, и они все крепкие, красивые, свежие, бодрые. Видит и слышит – они что-то делают, что-то друг другу говорят. Что же именно? – не может разобрать. Но ясно и радостно осознаёт – все их движения, все их слова разумны, отточены, значительны и даже прекрасны. И его напряжённая, но очарованная душа стала ждать чего-то чудесного, волшебного, что бывало с ним только в детстве. Пришло осознание, что и сам рассказ старика он прослушал в состоянии какого-то радостного, светлого ожидания, и, видимо, уже тогда душа его начинала исподволь слышать и видеть.

Старик повествовал неторопливо, обстоятельно, даже, кажется, в любовании, и, как показалось Афанасию Ильичу, от минуты к минуте, от слова к слову преображался. Преображался в какого-то другого человека, едва ли не в самого́ Деда Мороза, этого славного кудесника сказок и поверий, любимца детворы. Старик рассказывал ярко, сочно, но большей частью речью крестьянина, простого селянина, мужика-лесоруба, а не ответственного, тем более партийного работника современной жизни, которая подтёсывает человека под какие-то общие мерки и правила. Рассказывал той речью, которая знакома Афанасию Ильичу с младенчества и которой он теперь, городской и тоже партийный, не забывал, тянулся к ней, радовался её случайным проявлениям в своей жизни. И ему понятно, что старик не мог не преобразиться, не вспомнить самого себя перед Единкой. Хотелось думать, что не столько сам старик говорил, а всё это старинное, знатное село, как-то чудодейственно ожив, заговорило вместе с ним. Заговорило и зашумело скопившимися за десятилетия, за века голосами жителей его, звучаниями их трудов, их испытаний, озарений, праздников, рождений, смертей, – всем тем большим и малым, добрым и злым, фартовым и злополучным, всем тем, что было их жизнью, их судьбой.

Однако приступила, огорчив и насторожив, неожиданная, незваная и, возможно, совсем не нужная, бесполезная сейчас мысль: а ведь можно заподозрить старика в неискренности, в некотором артистизме. Там, на подъезде к новому селу и на горе перед ним, он расхваливал Новь, а старое, родное гнездовище едва ли не поругивал, по крайней мере несколько пренебрежительно о нём отзывался, если даже не свысока. Теперь же хвалит, можно сказать, славословит на все лады Единку, но помалкивает о новом селе. Возможно, что-то в таком поведении и в таких речах не сращивается, не стыкуется одно с другим, находится, возможно, в противостоянии друг с другом. Но для Афанасия Ильича важно понять, где и когда в старике говорила душа, а где и когда – разум? Или то и другое – одновременно, в перебивку друг друга, а то и в соперничестве? Что же Фёдору Тихонычу подлинно дорого? Может быть, и первое, и второе? Эти и другие вопросы внезапно, как из сумерек, возникали, однако Афанасий Ильич не мог, но главное, не хотел отвечать на них. Его волновало только лишь то, что стоял он перед Единкой такой рослый, крепкий молодой мужчина, но – почти что беспомощен, не способен никак помочь ей. Вглядывался, как ему представлялось, душой в округу, чтобы, догадывался, увидеть какую-то желаемую даль жизни и судьбы.

«Душа, душа, чего ты хочешь, чего ты ждёшь, неугомонная?»

Глава 23

Огонь уже бурлил и клокотал едва ли не повсюду, охватной багрово-кровавой массой пачкая остатние строения Единки и её земли, и душа Афанасия Ильича тускнела и мрачнела своей силой и светом. Она вынуждена была, живая, своенравная, настойчивая, всё же отступить перед натиском действительности. Он почувствовал в своём теле редкий для себя приступ слабости и болезненности.

Промельком, но ярко вспомнились, и не могли не вспомниться именно в эти минуты стояния перед погибавшей Единкой, вспомнились события, участником которых лет семь назад он был на сибирских северах, когда довелось присутствовать при завершении строительства, а чуть позже при запуске ГЭС.

Тогда расплёскивались слова радости и гордости в местных газетах, из радиоузла:

«Смотрите, любуйтесь, товарищи: вопреки, наперекор всему и вся возвели, отгрохали мы этакую махину, да к тому же с опережением плана-графика на целых три года! На славу потрудились, честь и хвала нам, строителям коммунизма!»

«Наша ГЭС, – отмечалось в одной из передовиц, – из долго и вымученно жданных первенцев, который подзатянул со своим приходом в этот мир».

И даже считали её вымоленной, богоданной, о чём услышал Афанасий Ильич из гурьбы старушек в праздничных платочках на митинге в одном из попадавших под затопление сёл.

– Жить теперь станет куда как легче, товарищи!

– Счастья, счастья сколько привалило!

– Уж и не верилось!

– Ан вот оно – бери горстями! – вперебой говорили люди друг другу в толпе на пусковом митинге строителей, жадно вслушиваясь в трибунных ораторов, сообщавших о том же.

Потом до самой зари, очарованные грёзами и ожиданиями, в повальной восторженности плясали, пели, обнимались. Люди мечтали о лучшей доле, им хотелось полноты счастья. Рабочих, бригадиров, мастеров – передовиков и героев труда подбрасывали на руках беспрестанно, и тем порой даже дурно становилось. Смеха сквозь слёзы и слёз сквозь смех хватало.

Отмитинговались, – наступили нервные, стремительные, но сосредоточенные до хмурости будни. Стройка была сверхударной – всесоюзной, и от её завершения Москва и область ждали много чего уже сейчас и сегодня, а потому нужно было спешить. Время, известно, не ждёт. Даже на то, чтобы мало-мало выжечь, вырубить избы и леса, потом хотя бы слегка подчистить, а тем более вывезти что-нибудь, кроме личных вещей, из зоны затопления, не дано было и суток.

Люди понимали, почему поброшено нажитое, почему оставили леса на корню, – слышал Афанасий Ильич разговоры о том:

– …чтобы – полегче, чтобы – подешевле оно получилось.

– Ежели чего не совсем по правде и по справедливости выходит тут у нас, то по-государственному – точняком, ребята.

– Верно: по-государственному действуем.

– Каждому кулику, товарищи, позволь-ка начирикивать чего-нибудь про свою рубаху, которая, понятно, ближе к телу, намного ли начирикается дел и свершений у нас вместе? Отвечаю: с куличий клюв.

– Главное, денег, понимать надо! много не бывает. И копейка, хотя и мала, да рублик надёжно бережёт.

– Ясно дело, сбережёт. Да умножит.

– Приумножит, говорят.

– Как ни молви, товарищ грамотей, а государство, в корень смотри, станет покрепче. И ежели окрепчало по-настоящему и надолго, так и мы ему – кум королю и сват министру.

Слушал, прислушивался, приглядывался Афанасий Ильич и понимал: что, да, уверенно, убеждённо, хотя не без юморка, говорят, однако чувствовал, иной человек вроде бы как урезонивал, увещевал, если не сказать, уламывал и себя самого, и собеседника.

«А ведь поёкивает да поёршивается у вас в груди и мозгах, братцы! Впрочем, как говорится, чему быть, того не миновать. Но, может, – миновать всё же?»

– Заполняем водохранилище!

– Хватит валандаться!

– План! Сроки!

– Страна смотрит на нас! – набатом, как к бою, прокатывалось по стройке и окрестностям сказанное высокими партийными и строительными начальниками.

– Наконец-то!

– Эй, время, – вперёд! Уснуло ты, что ли?!

– Ура, товарищи!

И когда перенаправили русло реки, кажется, никто – ни строители, эти приезжие, пришлые, в сущности, перекати-поле люди, ни селяне, даже они, старожилы этих тихих, благодатных таёжных мирков, – никто, кажется, всё же никто – не хотел вспоминать и знать, чему быть погребённым заживо и навечно на дне, чему неминуче и вот-вот умереть и сгинуть в вихрях и коловращениях слепо, но яро хлынувших вод, для обозначения в технической документации и в гидростроительском обиходе и слово каким-то образом привилось под стать – чёрные.

Чёрные воды.

В смешанных, нелёгких чувствах пребывал тогда Афанасий Ильич. В группе членов приёмочной комиссии с борта вертолёта смотрел, вглядывался, как грязные, поистине чёрные, воды принимали в себя брошенные в целости, опрятности, красоте своей сёла и зимовья, пристани и станы, непорубленные товарные и нетоварные леса, ухоженные, обережённые из рода в род огороды, луга и поля, которые, знал из своей деревенской юности, сыздавна и любовно величались в семьях – «кормильцы наши», «угодья, чисто что угодники Божьи». Сталкиваясь, цепляясь друг за друга, взбухали, пучились, нагораживались повсюду, и по берегам, и по островам, и по стремнинам, в безобразной мешанине мусор, кровли изб, древесина на любой выбор, навалы веток с камышом, издохшее зверьё и много, много чего ещё. Вскоре эти глинистые, тяжёлые чёрные воды наглухо навалились на избы, церкви, кладбища, скотомогильники, болота, торфяники, свалки, промышленные площадки, сельскохозяйственные земли, деловито и споро погребая под собой всё то великое и малое, нужное и не совсем, дорогое и не очень, но столетиями составлявшее желанное и оберегаемое бытие человеческое и природное.

Потом, какое-то время спустя, Афанасий Ильич побывал там ещё раз, но уже по жалобам жителей.

– Гниющую воду пьём!

– Травимся!

– Народ хворает, мрёт!

– Помогите, родненькие!

Провезли Афанасия Ильича с комиссией по реке, по водохранилищу, по притокам и заводям – повсеместно погибельный смрад, разложение, смерть, а в глазах и словах жителей новых мест обитания – уныние, недоверие, злость. Затопленные болота и торфяники обильно пузырились всяческими газами и ядовито-зелено пенились, километровые жижи снулой рыбы и всевозможной мертвечины шевелились, точно живые, точно новообразованные гигантские организмы. Вся вода забраживала и превращалась в муть с осклизлыми тенётами и травой, в какую-то омерзительную нечистость.

У Афанасия Ильича начинали подрагивать косточки под щёками, и минутами он не мог сдержаться:

– Эх, а когда-то была прозрачнейшей водица! Зачерпывали ладонями – смело прихлёбывали, кайфовали. Дарованное всем нам самим Байкалом не уберегли. Беспощадно зацвела река… заразой. Цветом-то цветёт и пахнет, – но трупным.

Некоторые члены комиссии с ним соглашались покачиванием головы, но предпочитали помалкивать.

«Беликовы, приспособленцы!» – ругал он их в себе.

Берега были сплошь завалены, загажены бытовым мусором, гнилью, древесиной и невесть чем ещё. Кругляки, брёвна, именуемые топляками, внезапно, вроде как весело устрашая, всплывали и уныривали игриво, едва, правда, не спроваживая утлый катер вместе с комиссией на дно. Сбрасывали ход – матросы баграми орудовали; потом бдительно всматривались по сторонам. Оплешивевшие верхушки оставшихся на корню лесов уныло, но и с какой-то кинокартинной фантасмагоричностью щетинились, по-змеиному выгибались над водой. Куда ни глянь – бултыхались и торчали порубочные остатки, сухостой, валежник.

– Понятно, – мрачно молвил глава комиссии, – навигация невозможна ни под каким соусом. Нахозяйничали хозяйнички, чтоб им!..

– Нам.

– Что?

– Да так.

Ни баржа крутобокая, ни другое серьёзных габаритов грузовое плавсредство на протяжении десятков километров до ГЭС не проскользнёт в эти отдалённые края, являвшиеся многие годы, как писалось в газетах, «предбанником в жаркие на строительные, старательские и геолого-разведочные работы северные территории». И хотя дороги отсюда, от ГЭС с её посёлками и складскими базами, на севера в разных направлениях проложены довольно сносные, пока не разбиты, всё же уровень стройки был высок, зимники и вовсе хороши, однако склады на пристанях пустовали, а потому ни стройматериалов, ни оборудования, ни продуктов, ни угля, ни ГСМ, ничего другого отсюда никуда не могли увезти, ни на север, ни на юг. Как любили не без горделивости присказать журналисты и краеведы, «целые наши северные франции и германии» с геологами, буровиками, монтажниками и другими мастерами своего дела обретались уже который год в ошалелом простое, едва не на голодном пайке. Немного выручала авиация, однако стоимость каждого килограмма любого груза вырастала в разы.

На деревенских сходах и в рабочих коллективах перед комиссией люди взывали, вопрошали, требовали.

– Беда, просто беда!

– Как нам здесь жить?

– Как, как, скажите, наконец? Не отмалчивайтесь глубокомысленно!

– Да сделайте, ради Христа, хотя бы что-нибудь! Мужики вы или не мужики?

– Чего там, не хотя бы что-нибудь, а водой наперво обеспечьте народ.

– Действительно, на великой реке обитаем, а воды для жизни не имеем.

– Стыдоба да глупость глуповская, и только!

– Прямо по Салтыкову-Щедрину, по русской классике. В то же самое яблочко угадали.

Минутами хотелось закипавшему Афанасию Ильичу отмахнуть точно бы шашкой: «А не вы ли, уважаемые, совсем недавно торжествовали и отплясывали?»

Но понимал непреложность: «Нельзя так с людьми. Угомонись, рубака! И ты и они верили, и ты и они надеялись. И ты и они были убеждены, что заживут лучше, разумнее, добрее, наконец, с проком и впрок. Что прижитка ждать, но никак не убытка и горя. А потому – молчи, оратор, и слушай. Молчи и слушай. Но впредь… но впредь… никогда… слышишь? никогда… ни-ког-да…» – в сцепке сжимал он за спиной пальцы, пока не ясно понимая, воспалённый, горящий, что «впредь» и что «никогда».

Но душа его уже знала и, остыв, спокойно говорила с ним: «Нужно во что бы то ни стало осмелиться жить по совести. И только по совести. Всегда по совести. Разум и совесть пусть идут по жизни рука в руку, чтобы человеком остаться до последнего твоего вздоха».

«Наверно, опять слова, слова…»

«Нет, жизнь, как она должна быть. И высоких слов не стесняйся и не бойся, если они идут из души».

Глава 24

– Единка… Единка…

Но понимает, что ни слова, ни мысли, ни даже поступки его и других людей, даже самые смелые и, возможно, героические действия, уже не спасут её. И умиротвориться, утешиться можно только лишь тем, что спалят село дотла. Потом реке и людям будет хотя бы немножко легче.

«Смирись. Вернись в свою жизнь и живи как до́лжно».

Поворотился лицом к машине, но в мешкотной медлительности, с неохотой, в противлении души. Старик уже откинулся на спинку сиденья, выпрямился, охватил руль руками, явно обозначая, что готов, что пора, что довольно. Двигатель, правда, не завёл, и веки были опущены.

И едва только начал Афанасий Ильич поворачиваться к Единке всем туловищем, чтобы оказаться к ней спиной, и едва только намерился замахнуть ногу для первого шага в обратную сторону, как вдруг заметил – вдали у пабережных черёмух замаячило нечто необычное, даже невозможное. В оцеплении огня и дыма кто-то разбирал, да, кажется, всё же именно разбирал, ещё не подпалённую избу.

«Неужели чудится? А изба хороша, похоже, самая капитальная из единковских».

Рассмотрел в этом сумеречном, но освещённом огнём воздухе своей зоркостью охотника, что сложена, срублена изба из довольно толстых, ржано-искрасного отлива брёвен, а значит, лиственничные они. Вырубы по углам мастерские, искусные: с идеально выдержанной вертикалью, да к тому же – «в обло». Такой угол вырубить, вытянуть – дело не простое, не каждому мужику, даже маститому дастся. Тем более чтобы ещё и красиво, изящно вышло. Кровля жестяная, четырёхскатная, а значит, очень дорогая, редкая даже для зажиточной Единки, не говоря о других глубинных таёжных деревнях. Окна маленькие, по-сибирски в практичную четвертинку, с прижмуром осторожным и недоверчивым. Но наличники и ставни резные, изукрашены в разные цвета, и это уже то, о чём могут сказать и говорят: с песней в душе работает и живёт хозяин. Оба двора, чистый, крытый, с поветью второго уровня, и задний, для скота, тоже с поветью над землёй, оба размашистые, умащены постройками, клетушками, загонами для мелкого и крупного рогатого скота. К головной избе прилепились по бокам две пристройки. В огороде высится ещё одна изба, хотя и небольшая, приземистая, венца на три меньше; понятно, что она не баня и не кухня. Афанасию Ильичу легко догадаться, что семья разрасталась и что отделяться родственники друг от друга не хотели, потому и нарождались в годах пристройки и отдельная изба. Огород очень большой, пожалуй, с гектар будет; у других куда меньше. Видимо, из рода в род семьи всегда были большие, едоков хватало.

Ничего не скажешь, настоящая крестьянская усадьба, обихоженный хозяйственный мирок, если не целый мир для владельцев. И его, конечно же, не одно поколение отстраивало, перестраивало, раздвигало, при этом, без сомнения, вынашивало какие-то намётки, задумки, мечты, планы.

«Любо! – удовлетворённо покачивал головой Афанасий Ильич. – Любо!»

Эту усадьбу он приметил сразу, как только вышел из машины и огляделся, но тогда человека там не было и близко, в том числе пожогщиков. Теперь же – человек, мужик, и он – точно, точно, разбирает избу! В происходящее верилось с трудом. Достоверно Афанасий Ильич разглядел лишь то, что на крыше возится какой-то юркий мужичок и орудует гвоздодёром или чем-то похожим.

Глава 25

Зачем-то оборачиваясь беспрестанно на Единку, на разбираемую избу, путаным, но скорым шагом подошёл к старику. Тот молчком, в потупленности глаз незамедлительно, но в какой-то безучастной машинальности движений завёл мотор, даже газанул, но двумя-тремя неловкими рывками ноги.

Однако Афанасий Ильич не полез в кабину:

– Фёдор Тихоныч, гляньте, пожалуйста, вон на ту славную усадьбу: что там такое происходит?

Старик – хмур, вял, сер. Без желания, в полвзгляда низом посмотрел. И что-то в нём стало происходить: выпрямился, насторожился, прищурился. Привстал, вытянул шею из кабины через оконный проём в дверке и – просиял своей белобородой, крупноносой улыбкой Деда Мороза:

– Саня, что ли? Верно, е-ей: он, собственной персоной! Наш морфлотец, тихоокеанец. Дембельнулся на днях, три годочка от звонка до звонка отбухал. Вот так диво! Прибыл, успел… пострел. Молодцом, молодцом! Чуется в нём нашенская, единковская порода мужицкая: сказал – сделал, и-и – хоть кровь из носу, и-и – хоть трава не расти. Мы – таковские ребята, у нас всё чин чинарём!

– А он кто такой?

Старик махом, с этаким молодцеватым подпрыгом со ступеньки покинул кабину. Горошины-глазки его загорелись ярко и весело, забегали молодо и азартно. Этот его добрый, большой, сказочный нос и щёки тоже вспыхнули. Всматриваясь вдаль, слегка приплясывал-притопывал, зачем-то подёргивал Афанасия Ильича за рукав и приговаривал:

– Вот даёт! Вот даёт! Тут, знаете ли, поро-о-о-да – ух!

«Оттаял старина, ожил наш фронтовик! Правильно кто-то подсказал мне как-то раз: хорошему человеку немного надо, чтобы снова подобреть и раскрыться нараспашку, а не пыхтеть и не коситься букой».

– Да кто ж такой ваш Саня и что он там делает, уважаемый Фёдор Тихоныч? Хотя бы в двух словах поведайте, что ли. Не томите!

– В двух словах? Эт-т можно и даже нужно!

Старик, как перед ответственной, непростой работой, старательно, даже тщательно потирал ладони, когда с привычной для себя и неутомительной обстоятельностью, с отступлениями рассказывал:

– Кто-кто! Саня Птахин там орудует, – вот кто! Кровлю, поди, разбирает. Точно: её самую. Вон, жестянка с конька покатилась вниз. Что ж, ещё можно спасти добро, – всё же железяки всякие, жесть и всё такое прочее в тайге не растут, потому денежек стоят в наших глухих краях немалых. Если ветер не дунет какой-нибудь залихватский да с лукавым умыслом – непременно спасёт. Жесть в хозяйстве завсегда сгодится. Сам же сруб чтобы вызволить отсюда, из пекла этого страшного, – навряд ли срастётся дело у парня. Глядите, огонь и искры валом отовсюду наступают. Где-нибудь к утру, а то и куда как раньше, дельце своё хотя и красное, ровно знамя, но чёрное по сути своей непременно повершат. А жаль: венцы-то, гляньте, точно бы из сказки – бравые толстяки и красавцы́. Ну да ладно: хотя бы чего-нибудь Саня вызволил бы отсюда да забросил бы в Новь. С грузовиком леспромхоз ему всенепременно подмогнёт: похлопочу поутру. Он, к слову, сын Коли Птахина, Николая Михалыча Птахина, нашего знатного бригадира, передовика производства, кавалера орденов, фронтовика, вот таковского мужика. О Коле в газетах прописывали несчётно. Неужто и о нём не слыхали, не знали ничего… там, у себя, в городах?

Афанасий Ильич что-то пробормотал, стушевался как мальчишка, вынужден был солидно, но притворно прикашлянуть в кулак. Старику же, казалось, уже и дела нет до своего же вопроса. Возможно, одно лишь желание завладело его легко и молодо увлекающимся сердцем – успеть бы побольше рассказать:

– Усадьба Коле – надо, надо вам знать и об этом! – перешла от отца его, досточтимого нашего Михаила Серафимыча. Ух, и матёрый же, скажу я вам, был хозяинище! За пятерых-шестерых сам работа́л и своим домашним послабы не давал: с утра до ночи, с утра до ночи чтоб все как есть при деле полезном состояли. Трудились если не подобно проклятым каким, то самоотверженно и в охотку – верно! Народные предания не врут. А потому Птахины из века самыми зажиточными у нас были. Всегда – в достатке, всегда – с прибытком и фартом. Но никогда не кичились, не отгораживались от мира. Помочь кому надо – помогут. На диво, хотя и год от году разживался достатком Михаил Серафимыч, а до революции так и в богатеи, только что не в купчины, выбился, да, по слухам, не жаден был, напротив – щедр и милосерден. Однако щедр и милосерден только к тем, кто сам труженик, не лежебока или пустой мечтатель и болтун.

«Вот он прок в деле! И мир без прока – не мир, а толпа, сброд».

– Бывает, что-то не склеилось у хорошего человека по жизни, к примеру, хозяйство внезапно урон понесло, – Михаил Серафимыч без лишних просьб со стороны потерпевшего завсегда поделится, чем может. Если избу надо пособить подправить какому-нибудь бедолаге, увечному ли, одинокому ли, – и тут он в первых выручальщиках со своими парнями. Необходимо вот ещё что сказать: при Михаиле Серафимыче здорово разрослась усадьба, потому что никого не хотел хозяин отделять, отрезать, говорили, от себя, ни сыновей, ни дочерей. Да никто особо-то и не рвался, так сказать, на вольные хлеба. Говаривал своим: «Пристраивайтесь вот тут, вот там – вместе будем жить-поживать да добра наживать, друг дружке пособлять». Гляньте, вон на огороде изба стоит, пара пристроев по бокам коренной избы прилепились, – по его задумке и воле. И жили-были Птахины ладом, порядком и согласием. Чтоб поругаться, вспылить кому – ни-ни! Может, чего и случалось в семье, но тишь да гладь, да божья благодать на поверхности. И впрямь, зачем народ беспокоить или даже баламутить своей какой-нибудь несообразностью, несдержанностью? В Первую мировую и в Гражданскую подкосило род Птахиных – сыны Савелий и Фёдор не воротились домой, полегли на чужбине. Жёнок ихних с детками, внуками своими, Михаил Серафимыч при себе держал. Потом позволил истомившимся ещё молоденьким бабёнкам вторично выйти замуж, однако с наказом – тут всем и жить-быть. И новые мужья невесток стали для него всё одно что сыновьями, а деток ихних признавал внуками своими. Так-то оно велось! Человек человеку человек, прежде всего, а уж потом – чего кому на ум взбредёт. Вот оно как, если жить по-людски и по закону души, а не только разума. Когда образовался в конце тридцатых годов промлесхоз, который попервоначалу являлся скромной артелью лесозаготовителей и промысловиков, все Птахины там трудились. То есть на государство. И все, не все ли – неважно, но в передовиках беспременно ходили. Как на себя когда-то трудились с упорством и безропотно, так же и на государство отныне. Проще говоря, приняли в себя и такую судьбу, хотя, может статься, и со скрипом в груди. Собственник-то, да ещё фартовый, заматерелый, – он человек с особинкой, знаете ли. Ну да не место для психологических ковыряний и тем более изобличений. Преставился Михаил Серафимыч ещё до войны, но предания о нём живут и даже множатся по сю пору. О двух из них надо бы сказать – весьма показательные и поучительные происшествия. А связаны сии наши тутошние гиштории с белочехами и красными. Когда белочехи своей саранчовой, оголодалой ордой катили и ползли по Сибири, то подчищали по весям все амбары, все закрома, – всё, всё, всё и повсюду. Людям оставался шиш на постном масле. Кто не сдавал харчишки и скот, а также лошадей добровольно – к стенке. Слух о нахальстве и зверствах белочеховских пронёсся по всей нашей необъятной стране таёжной. Люди жили в страхе, однако уповали, что беда непременно стороной обойдёт: от большака-то и от Великого пути железнодорожного мы далече, в самой глухомани. Но не оправдались чаяния: дошёл-таки черёд, что называется, тряхнуть мошной и до нашей Единки. Закрома Михаила Серафимыча завсегда, в любое время года и в любую пору, ломились от всевозможной провизии, заготовок огородных и таёжных, скота держал и всякого разного и с избытком. Даже олешки – с эвенками был шибко и душевно дружен – у него водились. Вот где поживились бы иноземные вояки. Однако ж не тут-то было! Михаила нашего Серафимыча они ой как не знали! Едва слухи о скоро и неумолимо надвигавшихся белочехах дошли до него – удумал он накрепко и своим домашним молвил: «Ни крошки им не дам, вражинам и дармоедам!» «Батюшка, дак ить с часу на час супостаты войдут в село, – сказала одна из невесток, – а у нас столько добра и живности, что ни на каких подводах и за день цельный не вывезем, чтобы схоронить и сберечь. Сжигать и колоть, ли чё ли?» «Эк, баба дура! И не сжигать и не колоть, а людя́м, опчеству всё подчистую раздать, – ответствовал самовластный сей хозяин. – За войну и смуту люди обнищали, семьи поурезало, где-то и под самый корень, у кого кормильцы ещё воюют, у кого воротились калеками или полегли уже на веки вечные где пришлось, – раздадим, кому по́мочь потребна. Бегите, бабоньки и ребятишки, по селу, сзывайте люд – пущай живёхонько разбирают и растаскивают по заимкам и схронам. И вы чего-ничего утартайте на наше дальнее зимовьё». Уже через какие-то минуты люди тащили с его двора нажитое им добро, уводили в дебри и его, и свой скот, лошадей, оленей. Народ-то в те лихие годины действительно оскудел, голодуха, расстрой и смертынька прижились во многих избах. Что ж, белочехи не заставили себя долго ждать: нагрянули с большака и первым делом – к Птахиным. А почему? Да потому, что зажиточность и сытость обитателей усадьбы так и лезла в глаза. Огородина унавожена и окультурена первостатейно, бравенько смотрелись теплицы, парники, стайки, загоны со свеженьким навозом. А сенов, соломы наготовлено, а ещё амбар – амбарище просто-напросто, а сарай – сараище какой-то, а ле́дник – всем ледникам ледник. А в них – бочки, ящики, корзины, мешки для хранения урожая, провианта всяческого. Короче, видят белочехи, что всё имеется для того, чтобы хозяин оказался богатеем. Но когда прошвырнулись по вотчине сей, по сусекам её, – зрят, очумелые: ничегошеньки нету, хоть шаром покати. Вот так так! Белочехи взъерепенились, залютовали. Офицерик, как только обшарили всюду и единственно лишь кость обглоданную у цепного пса разыскали, подступил с револьвериком к Михаилу Евграфычу и цедит сквозь зубочки свои мелкие и гниленькие: «Говорь, пес, где йе провиант?!» Михаил Евграфыч этак медленно и важно фигу к его носу поднёс, большим пальцем пошевеливал, усмехался: «Вот тута провианты и харчи. На, пёс, откусывай! Не жалко!» Рассвирепел офицерик, слюной обрызгивает: «Выбират, пес: домоф твое спалит нэбо тебэ застрэлит?» Понял, понял наш Михаил Евграфович это чужое и корявое речение. Рванул на себе рубаху: «Стреляй, – говорит, – пёс шелудивый, гнилозубик плюгавый! Понял ли русскую речь?» «Почопит, почопит, да, да, мужык, поньял, поньял. А то тебе мезинародни, интернацьиональное! слово увахи, по-чешски, вразумления!» – «Чиво треплешься?» «А вот чего!» И – бабах. Как срезанный, упал Михаил Евграфыч. Бабы, детишки – в рёв, прыснули к нему. Вояки прошурудили по всем дворам – голяк. Ещё кого-то пристрелили, кого-то побили и с десятком пустых подвод упылили несолоно хлебамши. Что ж вы думаете: убили нашего сокола Птахина? Не тут-то было: живущой, как говорят у нас, оказался курилка. Пуля – навылет, чуть-чуть лёгкое и сердце не задела. Одыбал наш отчаянный, но доблестный мужы́к и вскоре хотя и не с прежней своей неусталью, но всё же с усердием отменным взялся за хозяйство. От людей ничего не принял назад, даже скот и лошадей, хотя настаивал народ. Сказал на сходе всем: «Великое спасибо вам, братья и сестры, что позволили мне опчеству чем моглось послужить. Тем самым себе я, грешному, душу мал-мало сберёг. Вот оно что благо-то истинное, а не капиталы и харч. На том земной поклон бью. – И поклонился, говорят, низко-низко, сколь позволила сорванная сыздетства поясница и незатянувшаяся рана. – Пользуйтесь во благо жизни земной и вечной». Эх, вот ведь что за народ водился на Руси великой! Какие слова, какие души!

Глава 26

Старик как-то улыбчиво, но и печально помолчал, в мечтательной раздумчивости покачивая своей прекрасной кипенно-шёлковой головой, головой едва ли не самого́ сказочного деда. Прицокивал и вглядывался в противоположную от пожара сторону, словно бы хотел рассмотреть в уже ставшей непроглядно-чёрной и бездонно-глубокой дали тех самых людей, о каких только что уважительно и любовно рассказывал.

Афанасий Ильич украдкой, сызбока, на него поглядывал и тоже начинал чему-то улыбаться и радоваться.

– Потом, через год, кажется, или же поболе минуло времени, бойцы Красной армии нагрянули – тоже за провиантом, за лошадями, за тем, за сем. Шли полками с самой России, в побоищах кровавых пробивались сюда, с потерями людскими и имущественными. И поход у неё после Иркутска тоже не близкий намечался – аж на самый Дальний Восток. А там ерепенились и изготавливались для отпора полчища япошек, америкашек, белоказаков и другой всемирной сволочи, которую нужно было хоть пинками, хоть штыками столкнуть в Тихий океан. И по новой – к Михаилу Евграфычу к первому нагрянули. Ну, уже понятно, почему! Да, да, хоть смейся, хоть плачь! Ан дело на сей раз крутенький оборот приняло, заворотила оглобли мчавшаяся в те лета жизнь расейская. До захода красных Михаил Евграфыч тоже обратился к своим домашним: «И этим воякам дулю покажу! В русских, православных людей стреляют – гожее ли дело? Не гожее! Противное и мерзкое! А потому давайте-ка шустренько пробегите по селу – всё раздам людям, хоть последнюю рубаху, хоть избу саму, а супостаты и шиша на постном масле не получат!» «Батюшка, – посмела молвить одна из невесток, – слыхала я, за простой народ бьётся Красная армия…» Не дал договорить хозяин, закипел: «Цыц, баба! Вдумайся, русский русского убивает, брат на брата поднялся! Виданное ли сие? А ты, пустоголовая, нехристей, супостатов кормить да поить собралась?» – «Ради Христа, простите, батюшка!» – «То-то же! Бог простит». Пробежали по селу, – и народ сызнова повалил к Птахиным. В один миг попрятали и его, и своё добро. Надо сказать, что сибиряк в те поры был очень даже несознательный, шаткий элемент. Мелкий собственник, если короче и точнее. Многие деревни и даже целые волости вообще никакой власти не хотели принимать, обретались на особинку, своим стародавним, но уютным и тихим мирком. Таковой за доброе столетие вызрела и Единка – ни в ком со стороны не учуяла правды, ни к кому не склонилась умом и сердцем. Говорят, бежавших в панике каппелевцев, оборванных, обмороженных, обессиленных, втихаря, исподтишка… всё же, поди, стыдно было при свидетелях… некоторые единцы из схронов отстреливали из охотничьих ружей… точно зверей. Вот такое дело, вот таковский расклад утвердился в наших закраинах. Итак, прибыл отряд красногвардейцев, зашли они во двор к Птахиным, добром, с поклоном попросили хозяина о помощи – фуражом, провиантом, сбруей, – чем может. «Нету ничего. Да и не припас бы для вас, нехристей и братоубивцев, коли б повеление от вас вышло таковое», – ответствовал Михаил Евграфыч. Заволновались, рассерчали, разгневались солдатики и командиры: «Ах ты, контрик! Мы кровь за родную советскую власть проливаем, а ты тут жируешь, кулачина! Щёки-то наел!» И по мордам ему, по мордам! Под стражей увели к комиссару. Переворошили в усадьбе всё – ничегошеньки. Забурлили, озлились смертельно. С другими обошлись уже построже, покруче, не просили – требовали. Некоторых, показавшихся подозрительными, с ходу хапали за грудки: «Выкладывай, куркуль, колчаковский прихвостень, чего имеется!» Но, увы, ничего ни у кого не имелось по-серьёзному. Лишь крохи удалось наскрести. Троих, в том числе Михаила Евграфыча, связанными и побитыми изрядно подвели вон к тому яру над Ангарой, комиссар в кожанке зачитал написанное от руки постановление полевого ревтрибунала. Кто-то из приговорённых выкрикнул: «Незаконно! Произвол! Отсебятина!» Кто-то: «Нехристи, гореть вам в аду!» Но торопливая команда «пли!». Опять – бабах, только на этот раз троекратно. Комиссар обратился к ещё трём скрученным: «Не люба вам советская власть? Что ж, она не гордая – приголубит и вас, контриков зачуханных. Так и передайте всем своим. Отпустить их! Да шомполами погорячей всыпьте напоследок, чтоб и головой, и спиной, и ж… помнили о священном долге перед отечеством!» Подводы вяло и уныло тронулись в обратный путь. Понятно: урок преподан. Сурово, страшно, похоже, что не совсем законно, однако время-то какое было – ведь кто кого первым в могилу загонит. Не церемонились, не выплясывали друг перед другом – стреляли и казнили, стреляли и казнили. И та, и другая стороны. Законы войны и революции царствовали и выковывали нового человека. Что же, спро́сите, наш Михаил Евграфыч? Да всё также: жив курилка! Из троих он один выцарапался к жизни. Пуля на сей раз кусок черепа снесла, а сами мозги – целы-целёхоньки. Травами, мазями, снадобьями старухи наши чернокнижницы да ведьмовки подняли мужика. Чуток одыбал наш убиенный – и сызнова впрягся в те же хозяйственные оглобли с хомутом, как конь ломовой. И также ни крошки не принял от людей назад своего горбом нажитого добра, а лишь поклоном поблагодарил их, что душу-де помогли они оберечь его, грешную и зыбкую, и селу родному милостиво-де позволили вспомоществовать. Вот и получается, что ажно два раза убили человека… ан живой-живёхонек и – доволен, спокоен, счастлив. Не чудо ли? Если б убили его тогда – не родился бы Николай, не было бы на свете вон того бравого морфлотца, который, ровно бы под обстрелом врага, середь страшного боя-пожарища, разбирает и спасает на наших глазах избу дедову. Мудрёна жизнь, ой, мудрёна! Ненароком вспомянешь, бывает, о Михаиле Евграфыче – задумаешься крепко и этак, что ли, ёмко: и вправду, не охороняет ли нас подчас какая-нибудь неведомая, но добрая, радетельная сила? Думаешь, думаешь, но нет как нет ответа! А в религию и в мистику всякую там разную ударяться я не мастак. По жизни знаю: самая правильная и надёжная вера – в свои силы и доброту людей.

«Прок! Где правильная жизнь – там прок и порядок, там и человек сильнее и добрее».

– К слову, и в раскулаченные ведь не угадал Михаил наш Ефграфыч, и страшный 37-й годочек минул его. Я думаю, что люди, селяне наши, оберегали его, вступались за него, где и как надо, помалкивали о его, так сказать, грехе укрывательства. Понимаешь с отрадой, что мир всё ещё не без хороших, добрых, порядочных людей. Помер, надо сказать, он по-человечьи: от старости, от изработанности, от хворей, опочил тихонько в своей обихоженной, славной избе, в окружении дружной семьи. Нет, что ни говорите и ни думайте, а и мудрёно, и мудро жизнь устроена! Но больше всё же – мудро. Мудро, да, мудро. Хотя… хотя, знаете, время от времени начинает мерещиться, что мудрёностей поболе в ней, чем мудрости или сообразности с логикой, что ли, наконец-то. Эх, попробуй-ка, человече, разберись, что к чему и зачем творится на земле!

И снова захотелось помолчать. Помолчать в подхлынувшей в секунду-другую на обоих откуда-то лёгкой, воздушной, отчего-то желанной, необходимой именно в эти минуты грусти. И помолчать бы подольше, побыть бы в тишине, тем самым оберегая какой-то затеплившийся в груди просвет, которому хорошо было бы раздвинуться, поярчеть и в итоге осветить в жизни что-то такое личностно важное, жданное, но пребывающее покамест в смутных предположениях и надеждах.

Неожиданно полыхнула и яростно занялась с крыши изба по соседству с Птахиными, – враз прижмурились: что́, что́ там Саня? А он работал и работал себе на своей теперь ярко озарившейся серебристо-жестяной кровле, и сам стал весь светящимся, озарённым. В деловитой, но напряжённой неспешности лист за листом сбрасывал на землю, будто бы ничего особенного не происходило вокруг него, да и – не могло произойти.

– Осиянный, – шепнул старик.

– Что?

– Да так, мысль мелькнула одна. Несерьёзная. Не стоит, думаю, повторять. А то бог знает до чего договоримся. Душа-то размягчилась, – и чего только не примет в себя, к чему только не склонится.

Но Афанасий Ильич всё же достаточно полно ухватил слухом и – как и раньше, был уверен – сердцем звучание слова, возникшего, подумалось, не привычным для слов звуком, а вдохом-выдохом старика. Догадался, что́ оно значит и зачем произнесено.

Глава 27

Оба снова напряглись, разом потянулись и несколько даже подвинулись в сторону птахинской избы: что там такое опять происходит? Не сразу, но разглядели сквозь дым и всполохи: ещё кто-то появился на усадебном дворе. Кажется, девушка. Да-да, девушка. Она в какой-то бурной весёлости стала махать руками Сане, задорно подпрыгивала, можно было подумать, что отплясывала. Саня на мгновение замер и следом его точно бы подбросило. Он стремительно, единым махом, едва не подскоком подкатился к краю кровли, к торчавшей оглоблинами лестнице, и, будто пролетев вниз, очутился на земле. Сгрёб на руки девушку, закружился с ней по двору. И привиделось Афанасию Ильичу, что оба они засверкали и засияли огнями, но не пожарища – двуединой свечи.

– Эк, да поди ж невестушка его прибежала! – приплясом запритопывал старик, зачем-то подкручивая усы. – Катя, Катюшка Лахина. Молодчинка! Добрая, скажу вам, девка выросла, работящая, здравая, прилежная, а собой-то до чего ж хороша! Красавица истая, редкостная. Косу, на диво, бережёт, а сейчас мода-то какая ж затеялась дурная и охальная: обкорналась дурёха под пацана, юбка на ней едва не до пупа, шпильки, каблуки – во какие, и-и – помела прынцесса по жизни отыскивать своего прынца. А Катя – загляденье, но и строгость девка. Предчувствую, жёнкой быть ей ладной: видите, куда он, Саня наш, уверен, будущий её супруг, – туда и она вся стремит душой и телом. Только что не на крыльях. Можно сказать: хоть в воду, хоть в полымя за ним. Сюда они, похоже, добрались пешедралом по самой нашей короткой тропе: во-о-он там по берегу она вьётся, подпрыгивает, потом ныряет во-о-он в тот распадок и вскоре выскакивает, как заплутавший таёжный зверёк, аж на центральную улицу Нови. И как Катя не побоялась одна проскакать козой по тропе потемну? Ведь тут у нас и зверьё рыщет, и понаехало всякой чужой публики на стройку. Смелая, лихая дева. Не сомневаюсь, зная норов, напористость и деловитость Птахиных, что едва только Саня добрался нынче с поезда до Нови и узнал, а скорее всего уже издали расчухал, что Единку сжигают, так тотчас сюда и рванул, даже не свиделся с Катей, ни на секундочку не заглянул к ней, своей соседке через дом. Понятно: надо спасать родовую усадьбу, хотя бы что-нибудь с неё унести, а девушка, если ждала не один долгий год, так ещё денёк-другой потерпит. Она, шептались по селу все эти годочки, ждала, ой, до чего ж ждала! Порой маялась, если писем от него не было долгонько, то и дело на почту заворачивала: есть ли чего? И если имелось – просияет, говорили, зардеется, вихрём улетит с заветным конвертом. Вот ведь что оно такое – любовь! Н-да-а! Что тут ещё скажешь? Остаётся только молча восхищаться и радоваться. Поджидали Саню со дня на день, телеграмма была, и, видать, прознала Катя, что уже прибыл служивый её, или сердечко подшепнуло ей, и вот вам нате – прилетела. Так и хочется сказать: на крыльях любви. Понимаем, понимаем: дело молодое, а значит, нетерпеливое, горячее, шибкое. И вы, Афанасий Ильич, вижу, тоже ещё довольно молодой человек, хотя и при должностях немалых состоите. Вот смотрю на вас, молодёжь, и радуюсь: у вас ещё столько всего впереди! Столько жизни, свершений, мечтаний, аж, знаете ли, завидки иной раз берут.

И старик неожиданно потрепал Афанасия Ильича за плечо и даже огладил спину его, – обошёлся точно бы со старым знакомцем, а то и душевно близким, родным человеком.

«Дед Мороз, он и есть Дед Мороз, хоть зимой, хоть весной!» – ответно поприжимал за локоть старика и Афанасий Ильич, неожиданно растроганный и даже благодарный.

И какое-то ещё чувство легонько и робко забилось в его груди: чувство, кажется, далёкое-далёкое, возможно, аукнувшееся из детской поры, с какого-то светлого и прекрасного её праздника.

«Чудно́!» – едва приметно усмехнулся Афанасий Ильич.

– Знаете, дорогой и терпеливый вы мой собеседник, а точнее, слушатель, вижу, что внимательный и неравнодушный, уж коли завели мы с вами наши тары-бары о всём роде-племени Птахиных, несправедливостью будет не сказать хотя бы пару слов о Евграфе Серафимыче, отце Михаила Евграфыча. Евграф Серафимыч, собственно, и был зачинателем и первостроителем усадьбы – этого обширного и изрядного птахинского гнездовья, чтимого, к слову, всей Единкой и даже далече окрест. Михаил Евграфыч, как старшой из трёх братовьёв, и унаследовал её, хотя до скончания дней своих все они со своими семьями жительствовали, работа́ли вместе, одним большим домом, одним своим миром. Но Михаил Евграфыч оставался, как у нас говорят, напервым, то есть главным хозяином. Или же, изъясняясь по-старинному, – владетелем. А заодно с усадьбой унаследовал он целиком и полностью норов и дух пташкинский, то есть, уточню, евграфовский. Ох, каким же непростым, этаким противленческим, твердокаменным, но не скажу – твердолобым, бысть человеком приснопамятный батька его Евграф Серафимыч! Легенд, побасенок всяческих о нём – возами вози, но не вывезешь, должно быть, и за годы. Знаете, как прозывался он на селе и по берегам на сотни вёрст? Ни больше ни меньше – Графом. Да, да, здесь в глуши Графом величался и надолго отпечатлелся в памяти народной именно таковым – графьём, князьём, да едва ли не самим его превосходительством. Диковинное дело, однако ж: этаким таёжным властителем тут народился и вкоренился, ровно дело происходило где-то там в столицах при царских дворцах. По сей день посмеиваются люди, поминая о нём: был, мол, он тут навроде Михайлы Топтыгина – общего для всех нас, таёжников, лесных обитателей, почти что сродственника. Но если Евграф Серафимыч не сродственником был нашим, то самодержцем, владыкой всего таёжья местного поангарского – эт-т в точности. Доподлинно известно, что почитался Евграф наш Граф самовластным, но заботливым, справедливым, едва не праведным, барином и до последнего вздоха оставался хозяином своей судьбы и жизни, – вот что оно главное и ценное для нас. Но ни единой чёрточкой и поступком при этом не явил он собой самодурства, произвола, – нет-нет! Был этаким, знаете ли, самостийным человечищем, для которого хоть умри, но важно оберечь порядок и справедливость вокруг. Сюда, не лишним будет осведомить вас, он угодил с каторжных работ, откуда-то с золотоносных Лены и Витима. Отбухал срок и осел в Сибири, в Единке, которую ему кто-то из приятелей каторжан расхвалил и насоветовал. А за что и насколько приговорён был – сие долго было неведомо, да и поныне остаётся в чём-то неясной, туманной историей. Сам он о том по прибытии никому ни полсловом не обмолвился, но и врать да привирать не стал. Мол, было – было дело, да быльём, вишь, поросло, и-и – довольно-де, сороки-белобоки, любопытничать, бередить душу. Однако же кой о чём он сам однажды всё же, но очень коротенько, скупо, поведал, когда стал здесь уже своим человеком да вступил в солидные лета. Один весьма не простой и разноречивый случай взволновал, взбередил тогда его душу и память, и он хотя и охотно, от чистого сердца, но при всём том лишь только слегка подраспахнулся перед людьми, двумя-тремя словами поведал, чего же набедокурил в молодости. Но о том сказ дальше. Да какой сказ, – о-го-гошеньки! Однако к той поре единковцы уже кое-что знали о его туманистом прошлом: один слушок с его родины, с Тамбовщины, допорхал до Единки. Местный барин, или кто он там был такой – невесть, всякими хитромудростями, а потом и нахрапом оттяпал у него самый сытный кус угодий. Граф наш к нему едва не с почтением: «Извольте возвернуть-де. Моё, родовое оно, отцом-матерью отказанное». «Пшёл вон!» – услыхал в ответ. «А-а, так! Тады забирай и остатнее!» И хлобысть ему кулачищем по башке. Тот скувыркнулся замертво и – благополучно опочил, возможно, от страха. Граф же наш, гласит легенда, а легенды, известно, склонны приукрашивать и преувеличивать, присел рядышком с ним, задымил самокруткой, отправил кого-то из его слуг за старостой. В спокойствии дождался следствие со стражей. Не отпирался, не юлил: что ж, было – было, наказывайте по закону. Лишь сказал суду: «Всю мою землю отдал задарма этому человеку. Пущай тепере пользуется вечно». Ну, вот такая история: правда, неправда – ныне некому подтвердить или опровергнуть. Может, и в самом деле приукрашено, накручено. Кто-то, кстати, сказывал из стариков наших, что барин всего-то язык откусил да помрачился, бедолага, разумом. Ну, так вот, отбухал Граф наш положенное, а на родину возвернуться не пожелал. Кому-то обмолвился, а может, и сызнова напридумывал народ: «Полюбилась мне Сибирь. Люди тут настоящие, потому что сами себе хозяева и баре. Отныне тут моя родина, тут моя земля, хотя и не родовая, не отцом-матерью отказанная. Человеком явился я на свет божий, человеком, хотя и в неволе, тут прожил уже немало годов, человеком и помереть хочу». Видать, родина шибко ему насолила, и он не пожелал её простить, съединиться с ней. Была ли у него семья, жена и дети, в родных краях – тоже неведомо. Получается, почитай что с чистого листа начал у нас жизнь, наново обустроил её, по своему выспевшему разумению, по опыту непростому да строгому взору в грядущее рода своего. И, знаете, только-только объявился у нас – через пару недель уже сруб избы, пятистенок, стоял. Лично и рубил с одним сподручником. Тот на подхвате да для перекатки с последующим подъёмом брёвен состоял при нём.

Глава 28

Старик неожиданно оборвал рассказ, всплеснул руками:

– А знаете, что ещё он тогда сделал? Чуть не забыл, – а оно ой же как важно́! Спервоначалу по углам он с подряженными мужиками огромные валуны, можно сказать, глыбы, установил, – с древности общечеловеческой краеугольными камнями, если не ошибаюсь, их величают. Ныне-то попроще, без мудрствований и без оглядок назад, в прошлое: бетон замешивают с речным щебнем, заливают в опалубку, потом поверх – пару венцов листвяка. Залили, уклали – и дело в шляпе. Крепости бетона лет на пятьдесят – семьдесят хватает. Но кто-то говорит, и дольше простоит такой фундамент, не потрескается и не посыпется. Верную марку цемента, мол, надо подобрать, не обмишуриться, с толковыми людьми посоветоваться не помешает. Ну, я не большой спец в этих делах, – не знаю наверняка, хотя – Новь тянул на себе. Но то было разовое и экстренное мероприятие. А раньше, видите, как дело велось: камень увесистый клали, или же он уже лежал на том самом, нужном будущим жильцам, месте. Говорили, что одной каменюки такой краеугольной за глаза хватало, чтобы строение отстояло в полной целости даже столетия. И ведь ему, этому камню, глыбе, если верить наукам, уже миллиарды лет, – вот ведь какая штука! Выходит, сама природа да самолично мать сыра земля проверили, испытали его на прочность. С полсела мужиков созвал Евграф, водки выставил ведро и ещё пообещал, деньжат посулил, чтобы приволочить каменья эти и вкопать их по размеру основания. Надо же: ажно на четыре замахнулся! Вроде как собрался учетверить силу и крепь всего строения. И странно, и непривычно для нашего времени. Ну, дело, конечно же, его: хозяин – барин. Говорят, что мужики, похохотывая, тогда выцарапывали из него: «Сказывай, сколь веков, Серафимыч, хошь прокряхтеть в своей избе на такущих каменюках? Мотри, свою бабу не изотри в пыль!» Отвечал, тоже с подсмешечкой: «Сначала сколь Бог даст, а опосле – попержу да погляжу. Бабой же, ведомо вам, покамест не обзавёлся, – подыскивайте покрепче да потолще. Чтоб надолго хватило мне». «Го-го-го-го-го!» Смех смехом, но, однако, шибко тяжелёхонькой, вещает сказание, попалась задачка: будущий наш Граф сыскал просто-напросто безумно огромадные камни и – далече от села. Однако ж, кряхтя, кряхтя, матюгаясь, матюгаясь, справились наши мужички чин чинарём: доставили в целости, вкопали по уровню. Отпраздновали с плясками и песнями. Замечу, в основание избы в наших краях частенько валуны закладывают: всё же, что называется, дёшево и сердито, и строение надёжнее, дольше стоит. Когда там на камне трещина какая-нибудь появится? Если только при пожаре. С годами графские каменищи вросли в землю – не тотчас разглядишь теперь. Но незамедлительно и хорошенько разглядишь вот что: изба-то Птахиных уже, поди, с век стоит, а хотя бы косинку куда дала – ни-ни! Будто листвяк и камни срослись, стали чем-то единым и нерушимым. Да-а, чудно-о-о устроена жизнь человеческая и наши дела с помыслами! Всякие соображения, мысли, прикидки сейчас лезут в мою голову, но всё только хорошие, желанные, чую, для делов разных они сгодятся ещё. Вот ведь как оно выплясывает порой. Ну, так что же, спро́сите, наш Граф? Оказался он умельцем из умельцев. Венцы положил аж «в обло» – далеко, сами, наверное, знаете, не каждый мастер гораздый на такой выверт с коленцем. А до чего ж ровнёхонько и изящно вышло, – гляньте, гляньте! Хотя уже довольно темно, ничего ясно не разглядеть. И по сей день изба являет перед нами красоту, благолепие. Мужик, сказывают, был он не так чтобы велик и отличен силой и статью, однако жильно мускулист, сбит, сноровист, изобретателен, то есть умён и заметлив, а упёрт – так до последней упёртости упёрт. Но при всём при том не по глупости или строптивости да гордыни – по делу, с приглядом на пользу личную и общую, то есть мира, обчества.

– С приглядом не только на пользу, но и на прок ещё.

– Что?

– Да так. Своё крутится в голове. Извините. Продолжайте, пожалуйста.

– Да, да, Афанасий Ильич, я понимаю насчёт прока. Народная жизнь – она богатая, не всё передашь в одном рассказе. Так что наш Граф? А вот что: чего восхотела его душенька – тому бывать, хоть помри ты, человече! Ну, таким манером предания отрапортовали нам из того прошлого века. Хотите – верьте, хотите – нет, но говорю, о чём самолично слыхал от наших стариков и краеведов. Годок-другой минули – при Евграфе Серафимыче уже жёнка, красивейшая и работящая девка из нашенских. Уже неведомо, была ли она толста и крепка, о чём пожелал Евграф Серафимыч перед мужиками, но прожили они вместе всю, всю жизнь-судьбинушку, и когда один помер, так на следующий годок или даже ранее другой за ним отправился. Доподлинно известно, что невеста была не из богатых, что оженились они по взаимной любви, никаких выгод и выторговываний, даже приданое, которое всем селом было справлено, Евграф отклонил. Обвенчались, значит, и вскорости ребёнчишка народился. Потом – второй да третий. Всего шестеро у них было, и на парней оказались супруги везучи, и на девок. Михаил наш Евграфыч, к слову, из парней был вторым, а первый, Фёдор, в пятом году с японской не вернулся, потому и напервым второй стал, владетелем усадьбы. Ещё времечко понакатывалось вперёд – хозяйство у супругов Птахиных уже наилучшее, в благоденствиях и сытостях всевозможных. Изба отстроена ровно что напоказ, украшена резьбой, – бравенькая, хоромистая, но не кичливая, не задиристая, всё в ней и около было обустроено для жизни трудовой, хозяйственной и для роздыха достойного. И по сю пору хороша и ладна она, – сами видите. Оба двора – широки. Чистый двор, так сказать, парадный, тёсом выстелен, крытый, амбарами, клетушками, летниками, овинами уставлен разумно, с телегами, с бричкой, с санями. На нём по праздникам, а то и по вечерам в тёплую пору пляски устраивались, распевки, посиделки любые. Птахины были для селян отпахнуты и сами не прочь были кинуться в плясовую или вплестись голосами в общий хор. Что ещё сказать про их жизнь и хозяйство? Скотинка на заднем двору мычала и блеяла, кони ржали и копытами били. Огородина у них да выпаса́ с лугами – в наличии обширном и ухоженном. В особенности знатны луговины: заведены они были на надёжный бурятский ухваток, прозывавшийся утужным, то есть землю на славу сдобряли навозом и тщательно укатывали его. Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил вам. Лодка – аж целый купеческий баркас. Сети, морды, корчаги в наличии, – рыбка на продажу и для себя водилась копчёная, вяленая, солёная. С эвенками и бурятами в приятельстве пребывал наш Граф: сообща промышляли они пушного зверя, на паях оленей разводили. Ещё какие-то годочки позади – принялся за самое наитруднейшее, но и наиприбыльнейшее наше заделье: мало-помалу, а после и развернулся сообща, в артели, с другими мужиками, – плоты из кругляка перегонял по Ангаре и притокам. Да, скоренько размахнулся и вкоренился в нашу жизнь этот по существу пришлый мужик, прям побывальщина какая-то, и только. У иных в роду вольготно и сыто жить зачинают лишь во втором, а то и в третьем поколении. А Граф наш – с места, что называется, в карьер. Бродил, правда, слушок, что продвижению и укоренению его столь складному и изрядному поспособствовало наличие золотишка, которое он втихую и понемножку обменивал на деньги. Не с пустыми, мол, руками каторгу покинул. Но никто не осуждал его – ни-ни! У нас так рассуждали, да и поныне за то же держатся, но не выпячиваясь, а себе на уме: что ж, смог – смог, честь и хвала тебе, умный человек. Фартовость, хваткость, сметка в человеке высоко ставились. Да к тому же люди видели и понимали: золотишко золотишком, лишняя деньга лишней деньгой, а стержневое-то вот оно что – великим и рачительным трудолюбцем был мужик сей, искусен и даровит в начинаниях и продвижениях. И никогда не пожадничает, не сплутует, не хапнет до сэбэ. При нём если делилось что-то между селянами, в артели – только поровну и по вложенным трудам, он же завсегда подходил последним за своей долей. Если работа́ть вкупе с кем – только на равных, однако ж он и тут неизменно на особинку обходился: подмогнёт старому, недужному или неоперившемуся, отщипнёт им от своего заработанного пая. Если нужно уступить, обойтись в деле не только по расчёту, но и, прежде всего, по совести, он без лишних слов – напервый. При оплате с наёмным работником – всенепременно сверху чего-нибудь положит, одарит. Справедливость, честность, правда в нём и были истинным золотом, оно, говаривали мне старики, так и сияло в его словах и повадках, влекло и тянуло к себе людей. Народ вечно ошивался возле него, лёгким шагом отправлялся за ним, если кликал он на какое-нибудь новое дело или же призывал к совместным работам на благо всей Единки. Люди слухом и сердцем прислушивались к нему. И, думаю, не столько высоко будет сказано, а справедливо и точно: его почитали, в нём видели вожака, сотоварища, чистой души человека, истового хозяина. А без хозяйственной хватки и сметки в наших краях, сами знаете, не выживешь никак.

Глава 29

С года четвёртого, с пятого ли жительства в Единке принялся сход через каждые три годочка избирать Евграфа нашего Серафимыча старостой сельской общины. Он не противился, не жеманничал, не выторговывал себе каких-нибудь льгот и выгод: надо, значит, надо. Жил, как вы верно подметили, с приглядом на прок. И знаете, при его верховенстве и догляде Единка вскоре попёрла в рост и в крепь. Да о-го-го как ещё! Похорошела, зацвела, в тело вошла барынька наша. До него тоже была зажиточной, справной, на хорошем счету окрест и даже в губернском присутствии о ней знавали. Сам видел я обветшалое благодарственное письмо с двуглавым орлом за добросовестность в уплате подушных податей и каких-то пошлин. И помер он старостой, хотя месяцев за несколько до схода просил людей не переизбирать его: уже совсем был немощен, слеп, стар. Нет же – переизбрали! Сказали ему: «Ты, Евграф, лежи, коли шибко хворый, мы сами за тебя многое чего скумекаем и сметим. Ты же нам только лишь нашёптывай изредка, чё да как сработа́ть». Что ж, нашёптывал. И, сказывает предание, последними словами его были слова о Единке: то ли берите, то ли берегите, – не разобрали люди. Хотя, если вдуматься, и то, и другое ой как точно́, если посмотреть на нынешний пожар и на морфлотца Саню. Но, верно, вы, Афанасий Ильич, хотите полюбопытствовать, отчего же его Графом-то прозывали, почитали этаким сановником, властителем, заглавным хозяином Единки и округи? Мужика-то труженика, таёжника, бывшего каторжанина, с застарелыми мозолинами и ссадинами на руках, малограмотного, к слову, он едва мог расписаться этакой детской каракулькой, его-то этак и подняли, – что за диво! Да, подняли, почитали, и вот почему! Ну, перво-наперво, сами понимаете, – по причине созвучия: Евграф – Граф. Во-вторых: он был, уж не знаю, как правильно сказать, богат не богат, но, как говорилось тогда, справен, крепок, всегда при капиталах, изба – изба не изба, хоромы не хоромы, усадьба – крестьянская не крестьянская, помещичья не помещичья, – впрочем, не столь, полагаю, всё это существенно. А Графом он промеж единковцев стал потому, что, главное, – никто и ничто не могло согнуть его. Любого мог он поставить на место, осадить, однако же при всём при том внушить не страх – уважение к себе, если даже не благоговение, что ли. Но, чего не случилось бы и кто не оказался бы перед ним, подчас перед его личным нравственным судом, – не унизит, не нагрубит, тем паче рук не распустит и даже не нахмурится, а этакой едва ли не смиренной и даже безвольной полумолчанкой, двумя-тремя фразами так обойдётся с иным зарвавшимся, превознёсшимся непонятно отчего, что тот долгонько будет вздрагивать при встрече с Евграфом Серафимычем, уже издаля раскланиваться с ним. Какие-то, возможно, особенные слова он знал. И ведал, уверен я, что слово – сила, которой можно и убить, но можно – и нужно! – спасти, возвысить душу человека. Вот так я думаю. Старики рассказывали мне: скажет Граф чего-нибудь этак тихонько человеку – тот и подогнётся, и присядет, присядет, да занемеет весь или же залопочет: «Евграф Серафимыч, да помилуйте!.. да я не такой… да я нечаянно… да не смотрите вы на меня так, пробирает ажно внутрях!» А какое такое особенное словечко он мог произнести – люди не особо-то раскрывали: может быть, совестились, стыдились. Но о таком словечке или словах можно судить, хотя, наверное, лишь только приблизительно, по одному замечательному случаю. Из уст в уста передавали люди эту чрезвычайно поучительную и занятную историю, а когда пересказывали, – всё-то дивились и радовались, ровно малые дети: «Вот каковский он, Граф-то наш! Ведомая побывальщина: всем графьям граф и всем князьям князь. Да не по титулам всяким разным и богачеству немереному, а по здравому разумению и неугасимой совести. Так-то оно, братцы!» Предыстория такова: наповадились мелкие, но зарвавшиеся сошки, а именно волостной сборщик податей, писарь при волостном правлении и ещё несколько помощников старшины, всякими подношениями, то бишь взятками, облагать наших, да и по всей волости, мужиков. Короче, шатия-братия сообразовалась при волостном правлении. Думаю, что действовали они не без покровительства, негласного, конечно же, со стороны волостного старшины, а заодно и волостных судей, хотя, честно скажу, сие – мои предположения и догадки. История сама по себе тёмная. Впрочем, злоумышленники на свету да при людях не очень-то охотливы себя являть и обнаруживать: орудуют тихушной сапой, крадучись, чёрным умыслом. Чем же занимались эти так называемые деятели местного размаха? Нужен, к примеру, подряд, протекция на поставки древесины, на сдачу в немалых объёмах пушнины, мяса, шкур, мехов, даров тайги и тому подобного – спервоначалу плати-кась мне, дружок, деньгой сверху, а также вези в мои закрома, что укажу. Вытворяли, что вздумается, даже волостным судом крутили, как собака своим хвостом. Налоги под всякими надуманными предлогами на свой страх и риск завышали, разницу клали в свой карман. Если мужики не желали откупаться, волочь этим пройдохам и жуликам презенты, – случалось, что даже засуживали бедолаг, в лучшем случае – облагали всякими штрафами, не позволяли заниматься прибыльным делом, и тому подобное. И засуживали-то в большинстве по пустяковинам, по состряпанным делам, по наветам. Не боялись и проверяющих свыше: подношениями, шушукались по сёлам, откупались. Терпел да скрипел люд наш трудовой, таёжный, да как-то раз терпелка наконец покачнулась и накренилась: на сходе порешили селяне отписать о творящихся бесчинствах высокому начальству, аж в само губернское присутствие. Отписали, значит. Что ж, не тотчас, месяца минули, но прибыли-таки ревизоры, шатко да валко побродили туды-сюды, с позевотой, с беленькими, но кислыми рожами поспрашивали, что да как, отчего да почему, в бумажки свои лощёные чего-то понастрочили, на охоту, на рыбалку напросились, под конец затребовали нагрузить в их брички и телеги всевозможной снеди и – были таковы. Полгода, годок уж откатился в небытие – Единка и вся окрестность по старинке перемогаются. И одна лишь явная перемена – волостные архиплуты стали прытче лютовать, придирались едва ли не по причине, что «чё-то, мужик, морда у тебя нахальная и воровская». Да заваливали людей всяческими застращивающими бумажками. Штрафы с предписаниями посыпали будто бы из рога изобилия – за то, за сё и ещё в придачу за что-нибудь. «Ну и ну, лапти гну!» – кряхтел, но и помалкивал подрастерявшийся мужик. А вскорости немаленький полицейский чин нагрянул с дюжиной десятских и сотских. Похватали с пяток мужиков, неведомо в чём провинных, однако о провинностях зачитали гербовую бумагу и следом высекли бедолаг на площади. Отчаливая, пригрозили столпившимся: «Заставим вас, чертяк таёжных, по закону жить!» Известно, что по многим сёлам этаким вывертом прогулялись они. Помрачнел народ, приссутулился, чтобы, наверное, менее заметным быть: чего доброго, и тебя скрутят да высекут. А что же, спро́сите, наш Граф? Он, тоже растерянный, озадаченный, поминутно мотался в волость: один навет на своих мужиков за другим развенчивал, тщился урезонить распоясавшихся мздоимцев. Да где там! Они уже обретались в такой силе, в такой фаворе, что мама не горюй! Однажды на сходе у Графа своего селяне вопрошают: «Как жить-быть, Евграф Серафимыч, чего делать-то? Зрим, в кручине ты великой: поди, нешуточная дума гложет тебя. Мы вот промеж себя разными думками перекидываемся, ровно бы картишками в дурака: уж не к самому ли царю-батюшке или к какому-нить его министру отписать, а то и ходоков направить. Как чаешь?» «И к министру, и к царю далеко-далёко, братья и сестры, а вот – к Богу, пожалуй что, будет поближе», – ответил Граф наш в сумрачной задумчивости и очень тихо, словно бы побаивался своих слов и мыслей или же не доверял им. Народ заволновался, принялся предполагать да гадать: «Молебен, ли чё ли, отслужить, Евграф Серафимыч? Крестным ходом пройти округ села? Или – чего? А? Ну же, чего? Не томи душу – выкладай!» Граф наш в неторопкости, но, чудилось людям, что в строгой величавости, наконец отозвался: «Бог Бог, да не будь сам плох. Знаете? Знаете, да ещё как. Тады слушайте: нечестивцев к Богу за уши подтянем, коли сами супротивничают жить по заповедям божьим и законам мирским. А уж Господь и святые наши угодники, глядишь, направят и подмогнут нам с небес. Направят и подмогнут, чтобы как бы этак нам сподручнее было бы мордой в собственные грехи и мерзости ткнуть этих постылых пройдох и дармоедов». Замолчал, и видно было, что ни слова более не намерен произнести. «Чиво, чиво такое?!», «Как оно можно – ткнуть-то?», «Да этаких увёртливых и бесстыжих ловкачей и хватов?!», «Чего нам, простым людям, изделать супротив власти, чтоб очувствовалась она?» – всполошились люди. Не отозвался, однако, Граф наш, не пояснил ни словом, ни взглядом, ни даже вздохом, но призвал к себе в избу самых башковитых, надёжных да матёрых мужиков. И день, и два, и три они всё кучковались у него, чего-то обмозговывали, выверяли, прикидывали. Ни на улице, ни дома – никому ни словечка, ни полсловечка даже, в молчанке хмурой и важной отмахивались от расспросов. Полнейшая тайна и конспирация, – вот так так! И, что вы думаете, каким же таким вывертом он ткнул этих стервецов в их собственное же непотребство? Ни за что не догадаетесь! А вот как, – слушайте!

Глава 30

И смешно, но и едва не трагично вышло. Заманили двоих, самых жестокосердных и ненасытных, а именно сборщика податей и писаря, к нам сюда на охоту. Аж на царскую! Так и сказали им наши посланцы от Графа: «Будет вам, господа, охота царская, почитай что от Самого Царя Небесного, а также угощения знатные, дары напоследок всевозможные, чего бы душенька ваша ни пожелала, потому как вы наши милостивцы и заступники, и мы все в вечном долгу перед вами. Позвольте же нам отблагодарить вас. По заслугам вашим». Что ж, хорошее дело, приятственное, развлекательное: побаловаться охотой, водочки, самогоночки, настоечек местных принять на грудь да с подношениями укатить обратно. Те и растаяли, заоблизывались. И явились безотложно. А что охота будет аж от Царя Небесного – и не скумекали совсем, не вдумкались хотя бы малость, чего и как такое могёт быть. Да и «по заслугам вашим» – с похохотцами рассказывали после по селу и волости – было произнесено ой как не просто, шибко уж загадочно, да с подмигом, да с улыбочкой замысловатой, которая, правда, надёжно пряталась в густой таёжницкой бородище. Перед охотой подпоили мужики гостечков своих дорогих изрядно и-и, эх! – двинули на телегах и бричках громыхающим и горлопанящим табором в тайгу. У «милостивцев» в башке, видать, замутилось, запрыгало, заплясало, и как сей театральный табор очутился над обрывом горы Свистуньи – после вспомнить не смогли. А Свистуньей потому она прозывается, что зачинается с неё ущелье довольно узкое и глубокое, а потому любой мало-мальский ветерок порождает там, внизу, промеж острых длинных каменных столбов всевозможные свисты и завывы. Голоса носятся эхами, гудят и стонут где-то очень далеко. На дне вечные потёмки и мга, болотистой сыростью и гнилью оттуда обдаёт. А если же свистнешь над обрывом и заглянешь вниз – мать честная: лешие лупят зенки на тебя! Конечно, не лешие и не ведьмы, а каменюки человеко- и звероподобные. Жутковатое, надо сказать, местечко. Люду там сгибло немало: кто сам бросился, свёл, бедолага, счёты с жизнью, кого, прямо, бывало, при свидетелях, утянуло вниз, на дно, на столбы, стоило ему только глянуть в пропасть, – видать, страх скручивал волю и мышцы, кто оступился, а ухватиться не очень-то есть за что. Свистунью почитали и почитают, – и эвенки, и буряты, и мы, русские. Мы издавна именуем её скалой-государыней. Ну, вроде как она заглавная хозяйка в нашем тутошнем таёжье, берегиня и лесов, и зверья, и людей с их жильём и хозяйством. Но не знаю, не знаю! Я во всякую чертовщину да дьявольщину не верю, к тому же убеждённый атеист, однако к осуждению человека за его веру или же суеверие не склонен. Полагаю так: веришь, человече? – ну, что ж, верь, коли охота тебе да, как говорится, приспичило. Дело твоё, но только, друже разлюбезный, прошу, мне и людям мозги не морочь, не занимайся агитацией и пропагандой. Вот такая, понимаешь ли, моя, если хотите, позиция с диспозицией! Однако, надо сказать вам на полном серьёзе, Афанасий Ильич, давненько замечено, что человека с гнилой душонкой, какого-нибудь нечестивца, злоумышленника, проще говоря, шибко худого нравом и поступками человека Свистунья – гх, гх! – заманивает к себе на верхушку ль, в ущелье ли и-и – губит, изничтожает. То есть убивает, казнит, можно сказать. Получается, что место там своего рода судное. Или, может быть, правильнее сказать, – судилищное. Опять-таки: не знаю, не знаю! Суеверие, бабья брехня? – бес его знает! И саму Свистунью, к слову, в наших краях частенько и учтиво величают Суднушкой. Если какой негодяй там копыта отбросит, наши бабки шепоточком лепечут: «Наконец-то, усудила Суднушка. Ой, прости Господи!» А другие могут постращать плохого человека: «Будет, будет тебе, ирод, на Суднушке Страшный суд!» Во как: библейский Страшный суд им обещают… у нас, в тайге! Ну-с, тоже не берусь рассуждать на столь скользкую и маловразумительную тему, однако же и резонов для опровержения некоей чудодейственной и таинственной силы нашей досточтимой Свистуньи-Суднушки у меня нет как нет, – так-то дело обстоит. Н-да уж, попробуй-ка, разумный человек, разберись! Ну-с, вот туда-то, к тому самому судно-судилищному да разбойно-укромному местечку и доставили с ветерком и почестями наших «милостивцев». Но что дальше? А дальше ещё хлеще – развернулся на глазах многих людей целый театр, театр с трагедией и комедией единовременно. Выступ с площадочкой квадрата в три или, поди, даже меньше имеется на Свистунье под самым под скосом скалы, а дальше, чуток пониже, – сам обрыв распахивается во всю мощь свою беспощадную и смертную. По желобку узенького скалистого спуска на эту площадочку отчаянные люди время от времени забирались и забираются: кто из них своё геройство на людях выказывает, кто орудует на спор, а кто из ухарства, по хмельному делу или по дури своей природной лезет, карабкается туда, раньше сроку, похоже, выискивает свою смертыньку. Ну, так вот, уважаемый и великотерпеливый мой слушатель и собеседник Афанасий Ильич, только-только доставили наших «милостивцев» к Свистунье – на суд её, можно смело утверждать, и не успели они даже поозираться толком, раскумекать и обнюхаться, что к чему и куда они, наивные, но отчаянные головы, угадали, – дюжие мужики в мгновение ока окрутили каждого из них по поясу накрепкими узлами верёвок, подцепили с боков под мышки да-а-а – толк, но всё же легонечко, аккуратненько так, вниз к желобку, к тому самому, что направлен на выступ с площадкой. Они, сердешные, и охнуть не успели – покатились на брюхах и гузнах, понеслись с разгончиком залихватским. Но, однако, перед самой площадкой верёвки натянулись, «милостивцы» мешками – так сказать, кое с чем, хорошо известным, – зависли над пропастью. Немедля кто-то там с выступа хвать за шкирку первого – перетянул на площадку, хвать второго – туда же втиснул. Обоих к своим бокам поприжал, а себе на шею и грудь те же верёвки намотал и затянул узлами. И получилось, что все трое оказались как бы в одной запряжке. Но кто, спро́сите, приголубил их? Уже догадались, наверное: конечно же, Евграф Серафимыч наш удалой! «Здравствуйте, – говорит, – господа хорошие. Шелохнётесь как-нить прытко, бузить затеете – ухнемся купно вниз. А посему – стоять смирно и дышать в полдыха. Мужикам наверху, а их всего четверо, верно говорю, не удержать такущую тяготу: оба вы боровы добрые, да и я, грешный, не пушинка». Глянули «милостивцы» вниз – вмиг хмель сдуло с обоих, трупной прозеленью сдобные физиономии испятнило. Задрожали, заскулили, взмолились, а один так и вовсе… того-с… ну, сами понимаете. «Фуй-фуй-фуй! – посмеивался Граф наш, однако не забывал намертво держать обоих: на локоть, на аршин сдвинется вдруг кто – и воистину хана для всех троих. – Великовозрастные, кажись, мужики вы и не на Страшном суде покамест, хотя следовало бы уже призадуматься о нём, – и на те вам: обделались, что малые дитятки. А извольте, выши степенства, глянуть во-о-он туды: перед народом не стыдно ли?» Глянули, – а метрах в тридцати на отлогом косогорчике, примыкающем к Свистунье, наши единковские мужики и бабы расположились, да ещё священник с ними. Пристально и тревожно глядят на троицу, стоящую на самом краешке верной погибели. У некоторых баб на лице уже ни кровиночки, другие глаза ладошками позакрывали, охали да ахали: конечно же, жуть и страсть несносные. «Люди пришли вас, благодетели вы наши, послушать, – ровным и твёрдым голосом продолжал Граф наш величавый. – Ну, что, поняли, зачем таёжная государыня Суднушка вас к себе затребовала?» «Поняли! Поняли!» «Ишь смекалистые какие! Не Страшный суд, ясное дело, но суд вам будет от неё и от нас, простых людей. Что ж, опускайтесь на колени – места хватит. Да смотрите мне: полегонечку, полегонечку опускайтесь-то, черти вы такие-сякие, прыть и угодничества свои пред Богом и Суднушкой попридержите малость!» Не тотчас, в дрожи жиденьких поджилок, во вздрогах упитанных телес, но всё же опустился на колени и тот и другой. «Вот и добре, мужики. А тепере кайтесь пред народом, пред отцом святым и пред Самим Господом Богом». Покорно, в чувствах непритворных покаялись потрясённые и обезоруженные напрочь «милостивцы» в грехах, в беззакониях, в непотребствах своих разнообразных и отвратительных. В подробностях и даже с самоосуждением рассказывали, как нахрапом, нагло обдирали волость, как в удовольствиях и бесстыжести изгалялись над людьми, и обо всём, и обо всём таком прочем поведали. Расплакались, расхлюпались совсем, точно дитяти. И понимали люди, а потом в десятилетиях поминали о том: не из-за страха слезу вышибало у этих вечно разлихих и охальных мужиков, а душа… душа, вот, вот оно чего!.. ожила душа! Ожила-таки, родненькая, и раскрылась прекрасно и высоко у того и у другого. А они уж, наверное, и забыли про душу-то! Что ж, бывает. И-и-и, знаете, народ, слушая, не выдержал: тоже заплакал, зарыдал, запричитал. Каялись, казнились «милостивцы», словно бы, обсуждали после люди, и точно оказались на Страшном суде, пред Самим, как говорится. А слова их по ушелью звучными эхами катились и звенели. И людям сдавалось и чудилось, что покаяние сие не только по всему таёжью нашему немереному разносилось вестью доброй и жданной, по привольям и притокам разумницы и кормилицы нашей Ангары, а к небу, к выси, к Богу устремлялось словесами своими. Во-о оно как – прямо к Богу! То есть, в их тогдашнем понимании, с этакой-то высоты, от самой-то от всемогущей-то от государыни-то Суднушки тотчас непременно к Богу будут доставлены покаяния этих нечестивцев. Во как оно! Гх, гх! Да-а-а, неспроста, видать, Графом нашим мудрейшим и славным Свистунья была выбрана для вразумления мозгов, уврачевания душ, для покаяний этих мерзопакостных особ. Страх сподвигнул их к немедленному покаянию и очищению от скверны. А если бы как-нибудь и́наче действовали, не по замыслу графскому? Ну, к примеру, прижали бы «милостивцев» где-нибудь в обычном местечке: сознавайтесь, кайтесь, мол. Да ещё бы к властям, тоже по большей части греховодным и продажным, приволокли. Думаю, юлили бы, изворачивались бы, запутывали бы следы наши доблестные «милостивцы». Да, мудрым, дальновидным, величавым, независимым до последнего волоска в своих деяниях и помыслах мужиком был Граф наш графский. Честь и хвала ему! А смелый-то, отважный-то до чего же, – жуть, но и отрада! Отрада, отра-а-а-да сердцу и душе. В конце концов, вытянули «милостивцев» наверх. И вытянули, следует сказать, и в прямом, и в переносном смысле: вроде как переродились, другими людьми они стали – чистыми и светлыми, смиренными и тихими. О том поведали мне старики и уверяли, что потом и по жизни всей такими и шли до самой гробовой доски оба. Действительно, Страшный суд на их долю выпал ещё при жизни живой, – перепахало, переворотило мужичков в минуты, в час. Опустились они на колени пред священником – лобызали крест, поклоны били и сызнова каялись, казнились, плакали, и народ слезами обливался, причитал. Но думаю, что священник не одобрял суеверие своих односельчан, не верил ни в какую всесильную и справедливую государыню Суднушку. А также я убеждён: считал священник, что для покаяния самолучшего места, чем церковь, храм, быть не могёт, и – точка! Священники, скажу я вам, – они ведь тоже ух какие своеобычные и норовистые люди! И действия Евграфа Серафимыча вряд ли одобрял святой отец: ведь риск какой был! Выходит: со своей и чужой жизнью, и судьбой он играл-поигрывал, милость и терпение Божьи проверял-испытывал. А потому – недовер, нечестивец, грешник и всё такое прочее в этом духе. Однако же не посмел батюшка самоустраниться, не пойти вкупе со своей паствой, с народом за – как я понимаю – правдой и справедливостью. Ну да, впрочем, не о том сказ наш.

Глава 31

Дальше что было, поди, хотите поскорее узнать? А вот что было! Диво и невидаль – и только! Евграф Серафимыч деловито и строго подал «милостивцам» две кипы бумаг, где были записаны все – или, точнее сказать, многие – их нечестивые выверты. Бумаги же сии были составлены заблаговременно: по всей волости верные грамотные мужики промахнули на лошадях и лодках, потолковали с людьми, вписали обиды и убытки их, – вот ажно целые кипы бумажищ и наготовились. «Читайте, подписуйтесь на каждой бумажке: для правильного следствия и правдивого суда так надобно», – велел Евграф Серафимыч. Полистали, почитали те немножко, – сморщились, досадливо отмахнулись: «Дайте чернила и перо: всё подпишем, удостоверим чин чином». Подписали. Вывели их на дорогу, усадили в бричку. А Евграф наш Серафимыч молвил им – неожиданно! – с поклоном поясным и весьма мягко: «Христа ради простите, мужики, что подверг вас испытаниям непосильным и ужасным. Но думкаю я, грешный, вот что: наверно, тепере, в жизни нашей земной и дольной, через муки и страхи очиститься – самое наилучшее дело, нежели опосле в аду гореть, может статься, вечность цельную». «Верно, верно, Евграф Серафимыч, молвишь! И ты, муж мудрый и радетельный, прости нас милостиво ради Спаса нашего. Можно сказать, вынудили мы тебя, правдолюбца и заступника селян страстного и неутомимого, вознамериться на деяние сие страховитое. А вынудили мы, бесспорно, своей жизнью бестолковой и упористой на всякое худое, богомерзкое дело. Но разумеем ныне, что, да, да, велики по гнусности и подлости злодеяния наши, а потому померная расплата, непростое наказание должны были последовать. То оно самое и произошло на вашей Суднушке. Почитай что на Страшном суде раньше сроку побывали. Помилуй, Господи, всех нас, грешных, заблудших. И позволь, Евграф Серафимыч, напоследок вот о чём спросить у тебя: скажи, будь любезен, пошто ты обвязался верёвками вместе с нами? Ну, оступились бы мы, антихристы, вдвоём – расшиблись бы, а тебе-то пошто было бы помирать с нами? Ты человек ладный, положительный, почитаемый даже, – жить тебе да поживать на радость себе и людям». Призадумался, но, говорят, лишь слегка, Евграф наш Серафимыч и неторопко, в подыскивании самых, наверное, надёжных слов ответствовал, но ещё более мягким, скорее даже кротким, голосом: «А потому, мужики, поступил я этакой коварной, можно сказать, разбойничьей ухваткой – обвязался с вами, чтобы как можно шибче напугать вас, принудить во что бы то ни стало к покаянию пред народом, который вы, согласитесь, обижали, крепенько и долгонько. Что ж, получилось: напугал, – покаялись вы, подмахнули бумаги, супротивные вам. Можете почитать меня, ежели имеется тяга, победителем. Однако же сам я далёк от такого суждения о себе, потому как хотя и с опозданием, только лишь тепере, но всё-таки очухался и уразумел, чего ж такое этакое да разэтакое сотворял я совсем недавно, да что там – выделывал, учинял произвол и надругательство над человеческой природой. Ведь ни много ни мало, а едва ли не в самой преисподней вы побывали, страхов натерпелись адовых. Верно, верно: и вы и я могли погибнуть! Однако погибни вы, а я нет, – жить бы мне с порушенною, пропащею душою. Сами знаете, она нам, людям, во временное пользование милостиво да с попечением предоставлена: не наше она добро-злато – Богово. Не буду скрывать, уже однажды учинилось у меня дельце оченно и постыдно поганое, нечестивое, но по молодости, по глупости, по гордыне да по буйству норова моего тогдашнего. Содеял я судилище одно скорое да вспыльчивое, точно порох. Расписывать в подробностях не буду, потому что единственно лишь моей души и души того человека касаемо оно. Каторги и мытарств телесных не страшился, а вот опосле, какие-то поры погодя, когда мало-мало опамятовался, осмотрелся в жизни и середь людей, душу мою падшую мукой мученической взялось гнуть и гнобить. Совесть, прижатая мною, очнулась во мне. Через годы насилу оправился, насилу душу оживил – молитвами и постами, смирением и служением обчеству. И скажу не скрытничая, напрямки: ежели бы вы, мужики, погибли – от каторги, от сурового наказания я не бегал бы, не оправдывался бы ни полсловечком, не юлил бы в хитромудростях всяких. Сызнова принял бы сей крест, однако же душу за столь тяжкое прегрешение никак уже не спас бы, не оживил бы к жизни земной и загробной. Знаю, знаю, изведал горбом своим, каковской ценой даётся такое ежели не совсем спасение, то хотя бы ослабление терзаний совести. Да и жить дальше не захотел бы, – верно говорю вам, не буду скрывать. Может статься, на Суднушку и приволочился бы псом побитым и вышвырнутым… и-и-и… Эх, и получилось бы, что ещё один грех, но уже непростимый для православного человека, присовокупил бы к душе своей! А посему, мужики, порешил я загодя: ежели взъерепенитесь на скале, погибать – так погибать. И телом, и душой – разом. И лишь тепере со всей силой и со всем ужасом уразумел и постигнул я, что и вы ведь сгибли бы. Сгибли бы по причине моей шалопутной, но разбойничьей задумки. Ежели именно так и вышло бы, то моя услуга народу ценна ли, важна ли была бы? Да хотя бы чутошный чуток радости принесла бы кому-нить? Нет и нет, говорю вам, мужики, и вам, односельцы мои любезные, говорю. Грош бы ломаный ей стоимость была, горечью и скорбью вечной залила бы она наши сердца. Ещё и ещё раз, мужики и односельцы мои, простите меня, неразумного, отчаянного, бедового грешника, ради Христа и всех святых земли русской и сибирьской!» И пал пред мужиками, «милостивцами», на колени. «Что ты, что ты, Евграф Серафимыч! Поднимись, поднимись немедля! Нам, нам, нечестивым, следует стоять пред тобою молитвенно и согбенно и благодарить за урок и назидание бесценные и мудрые. Ты спас наши души, указал сущий путь для жизни земной и загробной. Нам нужно было раньше подумать о душе: уже в летах мы немалых, надобно было готовиться к встрече с Господом на Страшном суде, а мы всё о брюхе своём да о мошне пеклись». Подошли они к коленопреклонённому Евграфу Серафимычу, подняли его с земли и – обнялись втроём. Крепко, как братовья истые, обручковались. Стояли единым телом и – плакали. Народ к ним стеснился, – и уже все, даже самые задубелые мужики, рыдали и хлюпали. Священник осенял всех крестным знамением и тоже, гласит предание, не сдержался – зарыдал, ткнувшись в рясу. Наконец, бричка покатила, и из неё разносилось по тайге и Ангаре: «Прощайте, люди добрые! Не держите зла на нас!» Говорили после селяне, да переговаривали и перетирали так и этак на сто ладов: что-де привезли «милостивцев» на Суднушку мужиками заматерелыми, негодяями отпетыми, а увозили почитай что дитятями, едва ли не ангелами, столь чисты стали их души и помыслы. Эк, вот ведь как оно заворачивает иного человека и возносит в жизни и даже в судьбе целой. Чудеса, чудеса, и только. Век живи – век дивись.

Старик сокрушённо, но мягко, даже как-то танцевально и округло плавно стал покачивать своей красивой, величавой головой, отчего-то призакрыв веки. И почудилось Афанасию Ильичу, что в бороду его славного собеседника и щедрого рассказчика, такую великолепную, богатую, просто сказочную, хрусталиком, взблеснувшим многоцветьем пожарища, скатилась одна, другая и, кажется, третья слёзка.

Не хотелось говорить – хотелось молчать, молчать и думать. Но думать о чём-нибудь таком очень особенном, свеже новом, совершенно непривычном для тебя, возможно, в то же время мечтая, грезя, напевая близкую твоему сердцу мелодию. Афанасий Ильич почуял – в груди становилось светло, тихо и как-то – не тотчас определил он ощущение – радостно-печально. И не радостно вполне, и не печально совершенно, но в слитной согласности стали жить в нём эти противоположные чувства.

«И у меня, может быть, душа очувствовалась?» – подумал он, невольно чутче прислушиваясь к себе.

Но он отчего-то не хотел, чтобы эта мысль выглядела серьёзной, важной для него, – не удержался: усмехнулся. Но усмехнулся всего лишь по привычке своей давней и осознаваемой нередко неприятной.

«Он меня, кажется, молодым назвал? Так, наверное, всё ещё и есть. Молодо-зелен я. Но, конечно, надо бы уже взрослеть, остепеняться и, что ли, торить в жизни какой-то, что ли, свой путь. Надо бы. Конечно, надо бы».

Но и эти мысли показались ему не очень-то серьёзными, скорее, придуманными, вычитанными где-то и когда-то и даже забавными в своей, полагал он, не совсем уместной наставительности, однако усмехнуться он не позволил себе.

Глава 32

Старик затяжно и глубоко вдохнул пахну́вшего от Ангары воздуха, рыбно-сытного, напоённого волглой прохладой и свежестью, но и вековой, дремучей таёжной прелью. Медленно-медленно, как бы с неохотой, выдохнул. Начал говорить задумчиво, в урывистых приглядках в сумерки тайги и Ангары:

– Мудрёно, конечно, поступал наш недюжинный, мужичий граф, но такой он был человек: на особинку, говаривали односельцы и народ окрест. И духом – именно духом! – своим он был, я уже, кажется, говорил, но не грех повториться, был настоящий господин, граф, князь, вельможа, если хотите. Вот что важно для людей и поминаемо любовно и бережно ими по сегодняшнюю, уже иную, далеко как иную, пору. Да уж, история, так история вырисовалась, – что называется: хошь – верь, хошь – не верь, твоё право, человек, а жизнь, как стали говаривать, после стояния на Свистунье, в Единке и во всей волости наладилась. Многие семьи и хозяйства развернулись, упрочились. Вскорости миром сообразовали школку, больничку, мельницу и тому подобное. Народу если не мешать, не путаться у него под ногами, – ого-го, как он попрёт! И вширь, и вглубь, и ввысь, – куда заблагорассудится. Успевай, государство, только корзины подставлять при сборе налогов и пошлин. Но не о том сказ: знаете, Афанасий Ильич, случился ведь поворотец, тоже необычайный, тоже высокого звучания души и духа, в этом стоянии. Хотели-то, помните, что? Хотели бумаги, подписанные «милостивцами», да с ходатайством от всей волости представить по начальству, да аж в губернское правление, чтоб уже наверняка не ушли от возмездия супостаты, и эти, помельче, и те, которые повыше сидят и прячутся за спинами простаков. Хотели, хотели да – рас-хо-хо-тели! Можно смело сказать, что вдругорядь диво дивное сотворилось в нашей Единке, с её людьми, с самим Евграфом нашим графским Серафимычем. Слушайте: теми же днями бродили, бродили люди по улицам и заулкам, хмурились, хмурились друг на дружку и нежданно-негаданно, почитай что стихийно, скучились в какие-то минуты, будто колдовским ветром принесённые, на площади перед управой. Кто-то выкрикнул: «Сход оглашаем, ли чё ли!» Да уже и без того было понятно – сход начался сам собою. Вышел к людям на крыльцо нахмуренный, пожелтевший староста Евграф Серафимыч. Не спросил, зачем собрались селяне: видимо, шибко пекла своя докука. Молвил с ходу: «Сжёг я подмахнутые имя́ бумажки. Ночь мучался – душа стонала, а утречком печь растопил и – хоп в огонь всюё кипу. Хотите – казните, хотите – милуйте, ваша воля, односельцы мои дорогие». И голову повинно опустил. Наверно, мнил, завопит народ, завозмущается, отплёвываться станет, бранить матюгами: мол, зачем бучу затеял, а тепере – в кусты, ровно заяц. Да услышал в продыхе многих глоток вот что: «Слава Те Господи! И мы, и мы, кормилец ты наш тороватый, мучались и терзались всюё ноченьку: как же, думкаем, можно загубить «милостивцев» наших? Никак не можно! Спасибо тебе, Евграф Серафимыч, за милосердие и душевность твою. Услыхал, видать, ты наши мольбы. Выходит, одной душой мы тут все живём. Храни тя Господи!» И повально кланялись ему поясно, едва к ручке не прикладывались. Гх, гх, относительно «ручки» шучу, конечно. И, наверно, – неуместно. Но если же предельно всерьёз говорить, – вот ведь народ наш расейский каковский: ну, где, где, скажите, будьте добры, на какой такой земле-планете ещё выищешь этакий невозможный в своей неизбывной сердобольности и отзывчивости народ? Да, есть о чём призадуматься. Но чем же, спро́сите, сход тот закончился? Тотчас же да скоренько порешили миром: по начальству не шастать, ничего нигде языком не трепать, в особенности баб, шибко языкастых и речистых, приструнить, – помалкивать всем, и баста. Отдаться на волю Божью. Но сами-то, уверен я, уже скумекали: чего «милостивцев» таскать по следствиям и судам, – отныне станут они, потрясённые да покаявшиеся, жить-поживать тише воды, ниже травы. Разумно было бы, впредь полегоньку тянуть им свою чиновничью лямку и тоже помалкивать да этак мозговать: «Было? Было, но быльём поросло!» Но-о-о, брат вы мой, не тут-то было! И «милостивцы» оказались природно срощенной долей того же нашего расейского народца! Они теми же днями, не дожидаясь никаких вызовов, повесток, сами явились к властям, но не к волостным, с которыми вась-вась жили и самовольничали шайкой, а махнули куда-то выше. И повинились, но при том ничегошеньки, ни полсловечка даже не сказали следствию, каким манером селяне добывали с них признания. Потом – суд. Ходоки единковские вместе со своим мужичьим графом хлопотали и ходатайствовали о снисхождении к «милостивцам», даже адвоката на свои деньжата нанимали, но, однако же, о чём толкуют всему миру сплошь логичные англичане, – факты упрямая вещь. Грозила каторга, но приговор оказался нестрогий: с ещё несколькими подельниками «милостивцев» выслали куда-то на поселение. Заглавный же супостат – волостной старшина, ещё тот, говорят, пройдоха и хапуга был, кинулся в бега. Искали, искали – не разыскали: может, в тайге сгинул, чертяка, можно сказать, сам себя наказал. Всех остатних волостных разогнали, избрали новых. «Милостивцы» через годы воротились в родные края, зажили тихо, скромно, набожно. Известно, что с Евграфом Серафимычем они крепко и душевно сдружковались. И даже к нему поближе в Единку перебрались с семьями, и схоронены все они втроем, рядышком друг от дружки, вот на этом на самом на нашем кладбище. Н-да-а, и снова хочется воскликнуть: жизнь, жизнь! Попробуй-ка пойми, куда она поворотит, на какую высоту взмахнёт или в какую глубину ухнется, а где и вовсе оборвётся, прикажет долго жить? Но сама жизнь, сама она, такая неповторимая и единственная у каждого, – вот оно истинное счастье и награда для любого человека. Только, знаете ли, не всегда мы правильно понимаем, когда и за что её следует ценить, благодарить, добрым словом лишний разок поминать. Но за что в жизни ни зацепись в размышлениях, в чём радость и горе, – всё в перевязке с людьми, человека – с другим человеком, народа – с другим народом. И сколько, однако, ни рассуждай о жизни, а что-то важное ускользает от человека, вечно-то он недоволен своими выводами и определениями. Может, и к лучшему, что жизнь – всё ещё тайна для человека? Разобраться ли когда и кому в её переплетениях, оттенках, движениях, смыслах? Да и надо ли?

Старик зачем-то широко и медленно повёл головой, в прижмурке ласково и пытливо осматривая землю, небо, реку, тьму далей. Но пожарище его взгляд лишь проскользнул, и если не совсем мимо, то поспешно и даже несколько небрежно. Что и зачем хотел он высмотреть, отчётливее разглядеть, – понимал ли сам? Чего-то, возможно, запросила душа его.

Афанасий Ильич, зачем-то проследя за взором старика, неожиданно осознал – упоительно, несмотря на господство гари и дыма, пахнет цветущей черёмухой.

«Надо же, забыл об этом запахе и о самой черёмушной пабереге!»

И он, как и недавно старик, также глубоко вобрал в себя воздуха, но выдохнул скоро, потому что хотелось ещё и ещё вдыхать тот же запах. Подумал не без лёгкой досады, что минут через десять – пятнадцать всё же настанет решительная минута отсюда уезжать: к поезду надо непременно успеть, чтобы в рабочий кабинет попасть ранним утром на строго обязательную планёрку, потом – заседание с его докладом. Взглянул на наручные часы – поморщился поведёнными вкось губами. И понял, будто вспыхнуло перед глазами: даже сдвинуться не хотелось с этой земли, оторваться от этого неба, удалиться от этих, несмотря ни на что, живительных, свежих, чистых запахов, полюбившихся ещё со времён детства в родном селе. В Переяславке тоже обжились, раскинулись по Ангаре и притокам черёмушные пабереги, с ребячьей ласковостью именуемые черёмушками.

Услышал голос старика, – и отчего-то голос почувствовался радостью, продолжением её:

– Вот такой примечательный человек, Афанасий Ильич, жил-был в той славной избе. И какой же замысловатый виток в его, уже, принято говорить, загробной, неземной, судьбе совсем недавно случился на наших с вами глазах: примчался вон тот, уже орудующий в паре с девушкой на кровле, бравый паренёк, морфлотец наш Саня, правнук графский, кровь его, примчался с другого конца света и сейчас разбирает его и свою родовую избу, стремится во что бы то ни стало хотя бы что-нибудь спасти и сберечь. Согласитесь, подчас дивными явлениями и событиями жизнь и судьба одаряют нас, только, бывает, успевай по-бабьи охать и ахать. И такими, понимаете ли, явлениями и событиями, что умом впоследствии чего-то, может быть, подзабудешь, однако же душой – ни-ни, никогда. Душа-душенька, подозреваю, памятливее и понятливее разума нашего. Знаете, ведь до мельчайшего камушка помнишь былое, давно прошедшее и радуешься чему-то, что ли, как бы сказать, неявному, лишь чуток приоткрытому, когда разглядываешь даже самый невзрачный и дешёвенький из камушков. Но радуешься прежде всего за человека: что вот-де каким он может быть – даже выше себя самого норовит стать. И – становится. Но… но если, конечно, душу помнить и желать её жизни в себе. Потому как душа, говорю вам я, старый и ломаный, и есть настоящий краеугольный камень. Без души не устоять ни человеку, ни жилищу его.

Старик в очевидной досадливости поприжимал губы, помотал разброско, точно конь, головой:

– Эк! Кажись, я снова увлёкся: излишне многословен, да к тому же высокопарен и напыщен. Виноват, извините. У меня, к слову, образование гуманитарное: после фронта я историко-философский факультет умудрился окончить в Ленинграде. Заочно, конечно же. И хотя, как видите, язык у меня недурно подвешен, но в городах, среди напыженной учёной братии я, сибирский валенок, не смог прижиться. Сессию, конференцию, курсы отбывал – и дёру. Простовитость и душевность родины тянули. И ситцевая наша Единка с Ангарой кликали. Впрочем, прошу прощения, я снова увлёкся своей бесценной персоной, а о вас, слушателе моём долготерпеливом и скромном, не думаю совсем, лишь о себе, самовлюблённом и честолюбивом краснобае.

– Ну, что вы, Фёдор Тихоныч! Что вы! Я вас с удовольствием и пользой немалой слушаю. Впрок!..

– Знаю, знаю: кого угодно могу заболтать и, как выражается моя благоверная, Василиса моя Петровна, опутать чарами, – с насмешливо задиристым и как бы изобличающим подмигом прервал старик.

Но тотчас стал серьёзен и даже грустен:

– Понимаете, уж очень хочется, чтобы память хранилась в людях о нашей единственной на свете Единке, о Графе нашем замечательном, и тоже единственном, о жизни всей нашей хотя внешне неторопливой и мешкотной, но тоже, тоже единственной в своём проявлении. Понимаю, жизни этой нашей единственной уже не бывать живой, не влиться в круговорот дел и судеб людей, уж не говорю – области или страны. Но рассказываю, рассказываю, не вам первому и наверняка не последнему, строчу в газету очеркишки, статейки. Авось кому-нибудь чего-нибудь когда-нибудь сгодится.

Он внезапно резко и размашисто отмахнул ладонью:

– Впрочем, о чём я, наивный, да и, похоже, уже выживающий из ума, старикан мечтаю, чего я такое несу, заскорузлый ля-ля-ля-тра-ля-ляльщик, актёришка из погорелого театра? В наши дни, вижу, не мечты нужны да художественность словесная и иная, а дела, дела. Дела-а-а-а! Во как! Ну и делишки, конечно, тоже. Заодно. Скопом. А ещё – не забудьте! – свершения, победы, обгоны. Тут же – догонялки с обгонялками, рывки, скачки́, подпрыжки, кувырки и многое этакое прочее. Вроде бы цирк и кино сплошные выделываем, не живём. Но мир, но мир-то тем не менее вокруг какой? Деловой, проворный, бегучий. А потому кому же шибко, или не шибко, охота – да и есть ли время! – копаться во всяком старье? Эх, чего уж!..

Афанасий Ильич хотел было что-то возразить, уже потянул по-привычному солидно и баритонисто «но-о-о», однако старик не дал допеть.

Глава 33

– Как бы там ни было, а позвольте закончить птахинскую, попутно единковскую, что называется, народно-семейную эпопею. Осталось малёшко. Не против? Вот и славно! Благодарю. Или как говаривали в старорежимные поры: покорнейше благодарствуем-с. Уж простите меня, упрямца и говоруна неисправимого, но всё же, надеюсь, безвредного. А на поезд, не переживайте, не нервничайте, мы всенепременно успеем: я водила, сами, поди, убедились, ещё тот. Мигом домчим до железки. Начал я, уважаемый Афанасий Ильич, рассказ о Птахиных с Николая Михалыча, нашего знатного бригадира. На нём, родимом моём Коле-Николаше, и закруглюсь, потому как человек он истый птахинский, то есть на особинку. Или, как принято у нас говорить, с живой душой.

Старик помолчал, вглядываясь в небо поверх пожара.

– Но, знаете, помер Коля. Помер, помер друг и товарищ мой любезный. Годков пять назад ушёл он от нас в мир иной, не хочу говорить, в загробный. Убивалось и стоном стонало на похоронах всё село да и вся округа поангарская: такой человек, такой бригадир, такой хозяин! Он был очень строг, но и очень справедлив. И, знаете, всё-то в нём заточилось и сообразовалось природой и судьбой на «очень», на ять. И очень умный, и очень молчаливый, и очень самоотверженный, и очень любящий, и очень ненавидящий, и очень доверчивый, и очень осмотрительный, и очень весёлый вдруг, и очень задумчивый до отрешённости ото всего дольнего, и очень рубака шашкой сплеча, и очень рубаха-парень, и очень правдивый, и очень себе на уме, и очень, говаривали, жадный, прижимистый, и очень, опять-таки говаривали, щедрый, даже расточительный. Впрочем, не стоит перечислять, а лишь подвести черту и сказать: всё в нём было очень русское, очень сибирское, очень нашенское. По высшему разряду и то, и другое, и прочее. Такое, чтобы оставаться самим собой и быть полезным миру, людям, своей семье. Коренное же, стержневое в Коле было и держалось накрепко, как на века: сказал – сделал. Надо? – будет. Надо больше? – будет вам больше. Надо ещё больше? – что ж, будет вам ещё больше. Выдать сверхплана ещё вот столько? – что ж, получи́те. У начальства, несмотря на свою непростую повадку, был хотя и не в любимчиках, но в чести незыблемой, с орденами и грамотами. Однако никогда перед ними не преклонялся, обходился с холодноватой почтительностью, считая многих из них дармоедами, никчемными людишками. Ничего лично для себя не выпрашивал у них, а исключительно для дела, для бригады, для людей. Просил же так, что хоть лопни, уважаемый начальничек, а вынь да положь. Сам же был исполнителен по трудовым, инженерно-технологическим нашим делам и действиям до щепетильности и въедчивости. Самодурства, отсебятины со стороны рабочего или начальника любого, какого бы ранга-звания, возраста или даже пола он ни был, не терпел ни под каким соусом. Мог, если что, оборотиться к кое-кому из руководства спиной и ушагать восвояси. А мог иного зарвавшегося деятеля и за грудки сграбастать да тряхнуть хорошенечко. Знаете, он был силён и могуч всячески. Однако внешне далеко не богатырь. Скорее, щупловат, неказист. Ходил несколько присгорбленно и поглядывал этак робковато и настороженно, говорят, – из-под низа. Казался застенчивым и неуверенным подростком. Но уж если для дела надобна была дерзновенность, размашистость, силёнушка былинная – вмиг преображался: чудилось, даже вымахивал ростом и плечами раздавался. Глаза вспыхивали, и чудилось – лучами так и шибают, бьют в твою душу, в самое нутро, электризуют тебя, хошь, не хошь, а зашевелишься, забегаешь. Команды отдавал чётко, кратко, ну, просто как в бою пропалённый всеми огнями и продымлённый всеми дымами самый полевой из полевых командир. На фронте я таких прокопчённых да беззаветных служак встречал. Тихушные и смирнёхонькие, когда не у дел настоящих, но огонь-человеки, когда ринулись и повели за собой других. Личности – загляденье, мужики – истые. Побаивались нашего Колю равно как работяги, так и чины. Пьянки, прогулы, какая-нибудь другая дурь в его бригаде, – ой, ни-ни! И чтоб всяческие начальники этак так беспрестанно являлись и тем паче распоряжались, предписывали чего-нибудь, так, от фонаря, – тоже ни-ни! Коля шибко ретивых и беспардонных деятелей вымуштровывал терпеливо и молчаливо, но в итоге они приучались-таки к порядку. К птахинскому. То есть непрекословному, строжайшему, как некоторые статьи воинского устава. Не сказал ни одному начальнику, но было понятно лучше любых слов: только лишь, наш любезный, приходи на участок или вызывай к себе по неотложному делу. Когда уже позарез надо. Если тот припрётся не ко времени да ещё всякую ересь понесёт – Коля молчанкой повернётся и утопает. Тунеядцев, проходимцев, нарушителей трудовой дисциплины, а уж тем более пьяниц, прогульщиков на дух не выносил и скоренько от них избавлялся, бывало, что даже нахрапом орудовал против них. В перевоспитание не верил и говаривал, правда, изредка и негромко: «Горбатого могила исправит». По работе раз сделает замечание рабочему, вдругорядь, – тот, однако ж, чего-нибудь этакое своё гнёт, упорствует не по делу, чепуху в ответ плетёт. Что ж, на третий разок Коля этак тихохонько молвит ему: «Не до свидания говорю тебе, братишка, а прощевай». «Как так, Коля?!» – «А так, по-русски, по-нашенски: Бог любит Троицу. Ступай с миром и не ерепенься». «Ты что, увольняешь меня, что ли?» – «Прошу удалиться. Навсегда». И – точно бы отсёк. К обязанностям по работе ни под каким предлогом не допустит того, кому сказал «прощевай». Тот походит, побродит вокруг да около, бывало, психанёт – по ближайшему начальству пронесётся с жалобой и наговором. Если какому-нибудь шибко бесноватому не помогала такая тактика, то, случалось, телегу настрочит. Наворотит в ней всякой ерундистики, да ажно сразу куда-нибудь в район, а то и в область пульнёт писульку. Вызовут Колю на ковёр, потребуют принять провинившегося на прежнее место работы: «Кодекс, уважаемый бригадир, есть кодекс, его надо уважать и исполнять всем, – объясняли и внушали ему. – Ты бригадир? Ну, вот иди и бригадирствуй, не самоуправствуй, не обижай людей. А мы без тебя уж как-нибудь разберёмся, кого увольнять, а кого нет. Заявления от человека не было, приказов с выговорами не издавали, а ты раскомандовался, понимаешь ли. Принять немедленно!» Коля редко мог дослушать нахлобучку до конца: еле слышно и едва разжав губы – «Нет». И – в двери. «Чего, чего?!» – обалдело вопросит чин, из тех, который ещё ни разу не сталкивался с нашим доблестным Колей. А Коли и след уже простыл. На новые вызовы для разбирательств – «тьфу вам тьфушное, нахлебники лукавые!» про себя бормочет и – весь в работе, в хлопотах лесосечных или сплавных. Непосредственный начальник сам примчится к нему на участок, покипит, попыхтит, поугрожает даже. Коля зачастую и не взглянет на него, но ни словом, ни движением не воспротивится, не обидит человека. Как бы говорил: у каждого, мол, своя работа, своя доля ответственности, а посему угомонись, мил человек, и иди трудись себе. От своего решения, как от стратегической боевой позиции, не отступал ни на сантиметрик. Никогда. Казалось, если бы нужно было зубами держаться – е-ей, вцепился бы и держался бы! Дело, мол, сделано? Сделано, – и шабаш! Начальник убредёт несолоно хлебамши, правда, голову задирая, этак горделивенько держа её: рабочие-то посматривали и, верно, похихикивали, жуки. А что, собственно говоря, предпримешь супротив Коли нашего доблестного, твердокаменного, мужика аж птахинского замеса? В профком, в партком вызывали, прорабатывали, пропесочивали, – без толку. Знаете, Коля выдавал на-гора такие показатели по планам и графикам, такую выработку предъявлял в конце месяца, квартала и года, что начальники облизывались и урчали от услады, точно бы коты, вылакавшие молоко и ждущие ещё чего-нибудь сытненького и дармового. Понятно, им всякие разные приятности светят – премии, грамоты, повышения, лестные упоминания в докладах и отчётах высоких персон. И никому такие показатели, думаю, даже и не снились из лесозаготовителей нашего немаленького таёжного околотка. Начальники с трудом, но проглатывали его, так сказать, коленца-крендельки, неохотно, но всё же заминали очередное скандалёзное происшествие, которое на заседаниях моего парткома особо обидчивые и зломудрые называли «бзиком вашего любимчика Коли-Николаши». Но сами-то, сами-то, паршивцы, следует, следует сказать, тоже любили и уважали нашего приснопамятного Колю-Николашу! Зна-а-а-ю: у меня глаз приметчивый, я некоторых деятелей насквозь лицезрю. Да-а, вот такое противоречие жизни и судьбы уживалось у нас тут в Единке. Ругались, бились мы друг с дружкой, а при всём при том оставались едины в том фундаментальном разумении, что работа, труд наш – дело, брат, святое. Да-а, святое! Знаете, думаю, что только мерилом труда, трудолюбивости можно по-настоящему измерить одновременно душу и ум человека. Так-то! Я как-никак выучился когда-то на исторического философа: кое-что понимаю в мудрёностях наук и в весьма и весьма неоднозначной и качкой человеческой породе. Уж простите, уважаемый Афанасий Ильич, меня, старого, – правда, в который уже раз – за, может статься, излишне высокие да к тому же назидательные и – опять, опять! – хвастливые слова. И Коля, уверен, нам всем являл вот это самое мерило своим трудолюбием, своим щепетильным, но крепко выдержанным отношением вообще к работе, к людям, к тайге, к нашей прекрасной природе. Он, можно сказать, и был, если хотите, этаким эталонным, самым верным мерилом для всех нас. А вот изначальной точкой отсчёта, что ли, в мерилости было, полагаю, стремление к порядку. Смешно, возможно, звучит, но среди беспорядка какой же может быть порядок? Да, разумеется, никакого. Порядок, дисциплинированность и обеспечивают высокие достижения в труде, поднимают душу человека, может быть, даже к подвигу ведут, к подвижничеству, если хотите, но для многих и многих простых людей – к высокому чувству ответственности за своё дело. Правильно говорю? Правильно! На лесозаготовительных участках Коли повсюду владычествовал строжайший, если не суровейший, как он сам говаривал, порядок-распорядок. Считай, армейский, фронтовой, этакий, не побоюсь сказать, наступательный порядок с распорядком. Где он оказывался со своими лесорубными, сплавными братовьями, там – устроенность, размеренность, деловитость, технический и экономический расчёт до последней циферки. У него была как бы, что ли, присказка: «На работе работай, братишка, дома делай что хошь, хоть на голове, хоть на ж… ходи или пляши». Порядок рождает в человеке чувство – уверен, что именно чувство! – чувство дальновидности и ответственности. А по-другому говоря – чувство совестливости. Саму совесть, нашу верную водительницу по жизни. Вот вам такой пример: отработали птахинцы на деляне деловую древесину – уходя на новое месторасположение, тщательно, упёрто, предельно ответственно убирались. Сгребали техникой и вручную обрезь, ветки, сушняк и тому подобное в кучи и, если не было возможности вывезти в Единку на дрова или ещё для чего-нибудь, сжигали под своим всебригадным круглосуточным присмотром. Дежурили, бдили день и ночь с бочками, полными воды, с вёдрами, с лопатами, с бульдозером, если понадобится прокопка траншей, – самая настоящая пожарная команда, готовая кинуться хоть в бой, хоть в полымя. И-и – вся, вся бригада до единого работника на прочистке. А ведь за такую работёнку, Афанасий Ильич, чтоб вы знали и доложили там, в недосягаемых для нас верхах, платят с гулькин нос, а то и вообще не добьёшься и гроша ломаного. Деловую-то древесину, поймите, в эти деньки бригада не выдаёт, от графика по новому участку отстаёт, – плана нет как нет! А в наше время план, сами, небось, понимаете, – это, собственно, и есть бог теперешней жизни. Он по своей неведомой воле либо одарит, либо вычтет, либо рубанёт сплеча, высечет почём зря. Но, однако же, никтошеньки не роптал из пташкинских мужиков, знали, что ответит Коля, если скажи ему: «Да к чёрту мне надо тут возиться! Не сожжём, – всё одно сгниёт, прахом изойдёт! Айда отседова!» Коля неизменно так отвечал, условно говоря, бунтарю и недотёпе, как правило, работнику из новичков или же из временно определённых в бригаду: «Если не мы, то кто?» – «Чиво-о?» – непритворно недоумевал иной простак. Порой какой-нибудь типчик раздражался не на шутку: шибко мудрёно, полагал он, завинтярил бригадир, – наседал на Колю с вопросами, поползновениями. Но Коля наш Николаша не отзывался, однако пуще прежнего продолжал действовать на прочищаемом участке: мол, гляди на меня, на всех нас да наматывай на ус. Но случалось, что бунтарь, как принято у нас выражаться, упирался рогом: «Сказал, не буду, и баста! Сколько сгниёт или сгорит, столько и нарастёт после. Какая разница? Тайга огромадная и сильнущая: нарастит деревьев сколько ей и нам надо». Такой деятель тотчас вылетал из бригады. Горбатого, известно, могила исправит. Кстати, следует сказать, что всех никчемных, бестолковых, по-тупому упрямых людей, захребетников, а также некоторых начальников Коляша именовал одним словом – «деятель». Время от времени сгоряча и меня мог обласкать этим прозвищем, которое в его понимании, думаю, равнялось слову дурак. Н-да-с, бывало, бывало! Но мы всё одно оставались с ним друзьяками, товарищами закадычными. Однако вернёмся, так сказать, к порядку. Многие другие бригады каким макаром поступали? А таким: смахнули с деляны всё добро, то, что высокой зарплатой измеряется, задарма, к слову, предоставленное нашей природой-матерью, и-и-и – хвост трубой да на новое место за очередными длинными рублями ломанулись. Ни веточки, ни сучка, ни щепочки за собой не уберут, сволочи. Десятками лет там не может пробиться к жизни доброе дерево. Сорняк непролазный, буйный кустарник всевозможный душит растительную культуру – сосну, кедр, лиственницу. А также не надо бы забывать: гроза надвинулась, молнии жахнули, – пожар, пал, жуть. Леса сплошняком гибнут, зверьё страдает, да и тоже пропадает. На долгие лета земля мёртвой, пустопорожней остаётся. Сорняком, всякой дурищей зарастает, окру́га страдает от буйных ветров и непогодиц, а они выметают, вымывают плодородный слой. Землю корёжит, водоёмы высыхают, реки мелеют, – чёрт-те что творится. Да и люди бывают хороши: костры разводят где попало, из озорства палят навалы сушняка. И следом сотни, а то и тысячи гектаров тайги, нашей кормилицы, нещадно и по-глупому выгорает, мрёт. Во каковыми мы подчас являем себя работничками, хозяева́ми! Хужей вражин каких-нибудь. А Коля – не-е-е: чин чином поступал, потому что… высокие, конечно, слова, но всё же скажу… потому что любил нашу родимую землю, потому что чуял себя ребёнком её, сыном, должником. Понимаете, понимаете, о чём я? Вижу: понима-а-а-ете! Радостно мне. Спасибо. Коля был не очень-то разговорчивым, жизнь души своей не склонен был выказывать, однако в праздник, бывало, примет на грудь пару-другую стопок. Но, следует сначала сказать, пил не водку: на дух её не переносил, называл вонючкой и подлючкой, потому что много, очень много напастей и злосчастий она, подлая, сами знаете, приносила и приносит нашему народу. Сколько мы теряем людей по её милости! Ну, да что сейчас об этом толковать. Так вот, пивал он исключительно нашу таёжническую да пользительную настоечку кедровую. Да вдобавок с травками, кореньями душистыми и тоже пользительными. Ответственно заявляю, дорогой Афанасий Ильич: оживляет душу, разум и тело разом. Выпил стопку – помолодел на год, два, а то и на три. Принял вторую – ещё моложе. Впрочем, шучу, шучу! Так вот, клюкнет Коля кедровочки и молвит мне: «Она ж, Тихоныч, друже мой, землица-то наша таёжная да луговая, как есть живая. Слышь: живая. Я чую: сердце у неё бьётся. А часом плачет и стонет. Другой раз тихонечко нашёптывает мне: будь милостив, сынок, будь милостив». Душа-человек! Если лесничества не начинали в плановые сроки на, так говариваем, на выкошенных делянах культивировать почву и высаживать молодняк – Коля шёл к ним, как объяснял мне, в гости, поглодать кости. Случались в тех мирненьких и уютненьких, непременно зачем-то с оленьими рогами, с медвежьими шкурами, кабинетиках и потасовки. От нашего мо́лодца Коли не так-то просто было отбояриться. Он ощущал себя хозяином и таковым до последней минутки жизни оставался. До последней минутки.

Глава 34

Подхлынувшие чувства перехватили голос старика.

Не сразу он продолжил:

– Вот каковским он был человеком, Коля наш. Человеком. Сыном и хозяином земли. Понимаете? Да что спрашивать: вы тот, вижу, кто разумеет глубоко и зрит далеко. Я думаю, что Коля был даже более хозяином, чем все начальники наши леспромхозовские вместе взятые. В том числе, что уж! и я, грешный. Но хозяин хозяином, бригадир бригадиром, однако сам Коля хлеще любого своего мужика в работе убивался. От тягот и хлопот не прятался, не уворачивался, а напервым кидался в работу, точно бы в бой: мол, убьют – так убьют, останусь жить – добре, поживём ещё, повоюем. Любил присказать на перекурах, поглядывая на измотанных своих парней, и сам – в мыле весь, в глазах – пудами усталь: «Ничё, мужики, живы будем – не помрём. Ещё немножко, ещё чуть-чуть». Чуете душу его?

«Вот она жизнь впрок, с проком, напредки, впрочную. Душа с разумом в единстве – тогда и прок будет, заделье на будущее. И выгоде не должно быть места в новом мире!»

– Да что я, в конце концов, привязался к вам со всякими вопросами, к тому же совершенно никчемными! Простите. Я волнуюсь, очень волнуюсь. Да, душой и сердцем жил мой Коля, а не только умом и рассудком, как норовят нынче многие, особенно в городах. Докатились: даже своей душе не доверяют люди. Раздражённо, если не злобно, умствуют, чуть что не так пошло-поехало, ищут виноватых, бегут сломя голову даже от малейших тягот житейских и профессиональных, ищут-рыщут, где полегче, помягче, потеплее. А надо, уверен, всего-то: остановиться, замереть и прислушаться к своей душеньке-душе. Распознать, услышать её зов, её напев, её песню, прибережённую для тебя единственного. Знаю, Коля прислушивался, и частенько, бдительно прислушивался, к своей душе, вопрошал у неё: так ли, то ли делаю, милая? Подскажи, направь, вразуми меня, слишком торопкого, небрежного с людями. Но у него, родимого, не просто душа была, как у всех, а душа-песня. И пелась она сама в себе песней задушевнейшей, самой, что ли, нужнейшей, чтобы в любых обстоятельствах стараться, а то и принудить себя. Но главное, стараться и стараться, усердствуя, в таком важном деле, как остаться во что бы то ни стало порядочным, честным, совестливым. Да что там – просто-напросто человечным человеком! Вот такая необыкновенная у него была душа, хотя, знаете, внешне он – просто мужик, обычный, заурядный русский мужик, мужик мужиком себе, диковато заросший в последние годы бородищей, рано старчески ссутуленный в трудах тяжких, промороженный всеми нашими таёжными морозами, прожаренный всеми нашими жарами, искусанный едва не до костей любимчиками нашими комарьём и гнусом. Да-а, такой, как все из наших мужиков лесозаготовителей и сплавщиков. Я сказал, что душа у него была не простой, а душой-песней. И нисколечко, хотя и шибко речистый я мужик, краснобай отменный, не преувеличил, не нахудожничал, потому был Коля-Николаша большим и непревзойдённым в наших краях певуном. Не говорю певцом – то артисты, а значит, притворщики, лицедеи, люди художественные, богемные даже, а оттого с заумью всякой разной. А про Колю по-нашенски говорю: певун, если хотите – песельник. Не верится, что хмурый, сгорбленный работяга и – певун? А вот таковский он у нас, Коля-то наш несравненный! И певучестью, поверьте, обладал изумительной, хотя пел неизменно тихо, совсем не громко, без малейшей форсистости, без какого-либо – упаси боже! – артистизма, желания понравиться. А пел так… так… как… Ну, вот, к примеру, говорит с тобой человек, хороший такой, приятный тебе человек, и неожиданно – запел. Ты, простак, и не сразу поймёшь, что он уже не говорит, а поёт, распевает. Так и с Колей нашим: поёт, но будто бы продолжает тебе о чём-то говорить своим приглушенным, ненапористым, совсем не бригадирским голосом. Но, однако же, при всём при том как же он пел! Ах, как он пел, чертяка! Пел так пел! Не-нет, никакими, конечно же, словами не объяснишь, не выразишь: нужно – слышать, слушать, вслушиваться, быть в песне вместе с исполнителем. Бывало, чего-то загрустит, затоскует Коля-Николаша, – и потянется рукой к отцовской гармони, двухрядочке-хромке дореволюционной. Пылиночки, но лёгоньким-лёгоньким дыхом, сдует с неё, будто с какой-нибудь бесценной вещи, а их там и в помине никогда не бывало. Принаклонится к ней лицом с вдруг загоревшимися щёками – вроде как, что ли, захотел поцеловать, чмокнуть, но совестно при людях, мужику-то. И-и-и – растя-а-а-нул меха. Хромка любезная следом заплещет щедровито, засверкает блескуче наигрышами да проигрышами, переборчиками многозвучными, многоголосыми, будто одаривает гармониста за нежность и маститость. И-и-и – запоё-о-о-от наш Коля. Ах, как запоё-о-о-от! Заслушаешься тотчас, всё забудешь напрочь, чем только что занимался, о чём говорил и думал. Нередкость, что и весёлое, шуточное чего сбацает, под озорные, заразительные переборы пропоёт-проголосит. Бывало, так и обсмеёшься, и в плясовую пустишься, хотя только что и вовсе неохота было. Но по большинству с грустными, протяжными песнями и напевами дружковался он. Разольётся перед тобой грусть-тоскою русскою, душою хотя не шибко чтобы ярко, но распахнуто и ласково засияет. Кто-нибудь, случалось частенько, и всплакнёт, зашвыркает носом, особливо бабоньки. Много он знавал песен, но накрепко принимал в себя лишь те, с которыми дальше хотел идти по жизни. Никакая чепуховина к нему не приставала, не задерживалась надолго в нём. Наипоследняя песня, которую он больно уж полюбил и нередко исполнял за всяким праздничным столом, даже намурлыкивал её, когда работал в бригаде, – «Ходят кони над рекою». Поди, смотрели ленту «Бумбараш». Стоящий, добрый фильм, – правда? Русская тоска-печаль в нём и русская надежда луной и солнцем перемежаются, растравляют зрителю душу и ум, чего-то настоящее, важное обещают нам всем. Правда ведь? Там – конечно же, знаете! – Валера Золотухин, наш, сибирьский, парень, в заглавной роли снялся и исполнил с пято́к или более песен. И песен, скажу вам, отличных, для души, для людей написанных. Вот только не помню, кем они написаны, но говорят, что народные сплошь, лишь слегка-де переделаны под, что ли, благозвучие и культуру, так сказать. Не знаю, не знаю, да и знать не к чему, если народом принято и распевается по всей Руси великой. И принято, ясное дело, благодаря молодчинке Валере. Эхма, и отменный же он артист и певец… нет, нет: певун! Да, конечно же, главное, что певун. И певун нашенский, во каковский певун! – страстно потряс старик кулаком с туго выставленным вверх большим пальцем.

И Афанасий Ильич только сейчас, в бликах пожарища, отчётливо приметил, что пальцы у старика измозоленные, с толстыми серыми, что корка, ногтями.

«Такими что угодно сковырнёшь», – подумалось зачем-то.

– Уж куда лучше этого корчащего из себя этакого брутального героя из вестерна Высоцкого с его поддельным хрипучим голосом. Согласны? Не-ет?! Знаете, а ведь в первых своих фильмах и песнях он совсем не хрипел, не рычал и не выпендривался, не кокетничал, выглядел приличным человеком, теперь-то, братцы, чего же он такое выделывает? Да просто-напросто красуется… красаве́ц! Впрочем, не о нём и не о том речь. Так вот – «Ходят кони над рекою». Бывало, примет наш певун Коля на грудь, лёгонько растянет гармонь, а следом тихохонько начинает наигрывать тонюсеньким переборчиком и напевать этак на умирании и дрожи голоса про этих самых лёгших ему и мне на душу коней. Слушать спокойно не мог я – сердце обрывалось и падало. И я, и он едва не начинали всхлипывать и рыдать… как бабы, ей-богу. Ах, хор-рошо ж на душе, как вспомяну былое! Уверен, песня сия душу чистила, и – поднималась, поднималась душенька моя родимая куда-то… выше, выше… туда, что ли, – с наигранной небрежностью и вроде как с критичной насмешливостью мотнул старик к небу. – Казалось, Коля вот-вот не выдержит: не стерпит муку и – перервёт пение. Но нет, нет: допоёт-таки, дотянет до последнего словечка, до последнего выдоха. Потом сидит тихий, замерший, отстранённый, – понятно: не трожь его. Помните, поди, слова про коней-то тех? Знаете, я и сам охотник понапевать, поголосить, так сказать, но, однако же, только тогда, когда душа нежданно-негаданно взбередится, затоскует тоской непролазной, запросит душевности и памятки нужной именно сейчас да немедля. И коней тех шибко как люблю пропеть. Но до Коли-Николаши мне тянуться – не дотянуться вовек.

Старик как-то значительно, с задержкой дыхания помолчал, зачем-то расправил плечи и неожиданно затянул, повёл тонким, но глубоким голосом:

Ходят кони над рекою,

Ищут кони водопоя,

А к речке не идут —

Больно берег крут.

Ни ложбиночки пологой,

Ни тропиночки убогой.

А как же коням быть?

Кони хочут пить.

Вот и прыгнул конь буланой

С этой кручи окаянной.

А синяя река

Больно глубока.

Глава 35

С приклоненной вбок, к Ангаре, своей красивой, бело-лунной головой постоял старик в молчании, – и казалось, что вглядывался в какую-то глубь. Но только тьму далей и всполохи пожарища можно было видеть ясно.

Афанасий Ильич обратился голосом растроганным и невольно приглушившимся:

– У вас, Фёдор Тихоныч, тоже очень душевно получается. Наверно, вместе с Колей подтягивали.

– Что уж таиться, подтягивал, конечно, напевал за компанию с моим другом: где же утерпишь, если душе подчас удерж не по силам, если хочется ей песней раскрыться перед хорошим человеком. У неё, милушки нашей, свои, не очень-то ведомые нам законы и уставы, свои интересы и наклонности, своя, видать, какая-нибудь, что ли, дальняя задумка. Старухи наши набожные говорят: божьей милостью дадена-дарена, мол, душа нам, человекам, – знай и помни, не твоя собственность она, попользовался – возврати, да в том же божеском виде, что принял. Ну, не знаю, не знаю. Мне на религиозные темы говорить не с руки. Однако душу и свою, и в другом человеке чую и ценю. Да-а, отрадно вспомянуть, как сиживали мы с Колей за столом и знай себе попевали в два голоса. Но чаще он один пел: мне было совестно вплетаться своим деревянным, шатким скрипом в его чистый, певунистый напев. Этими самыми «конями над рекою», к слову, в каждую годовщину мы поминаем Николашу. И за столом поминальным исполним вкупе, кто, конечно же, как может, и на могилке подтянем тихохонько, а кто и молчком, в себе напоёт. Старухи всенепременно скажут нам, тыча пальцем вверх: Коля-де слышит вас, радуется. Что ж, хорошее дело, если слышит и радуется. Слышит и песню свою любимую, и село своё родное, где он и стал самим собою, – и бригадиром знатным, и певуном несравненным, и семьянином примерным. Знаете что, наверное, думает там: если поют-распевают мои земляки, значит, не угасла, а, напротив, светится и сияет в них душенька-душа, к красоте и справедливости не перестали тянуться, жизни, хотя и ой какая нелёгкая она зачастую, радуются. Эх, думает, мне бы к ним: поработа́ли бы на славу, а потом попели бы вдосталь!

Старик приподнял голову к небу и тихо, едва слышно заговорил:

– Конечно, Коля, радуемся жизни. Жизни, какая бы она ни выдалась, если, конечно же, не изуверствуют, не изгаляются над тобой, всегда надо радоваться, каждому дню её, каждому часу, потому как всего-то один разок дадена она любому человеку, хоть маленькому, хоть великому. Даю голову на отсечение, шибко ты, друже, скучаешь там на небесах без нас, без Единки, без Ангары, без всесветного нашего таёжья, без бензопил и трелёвочников, без песен, – да что там, без всей жизни нашей лю́бой!

Старик, казалось, спохватившись, встряхнул головой и, осмотревшись точно бы в незнакомом месте, смущённо потупился взором.

– Верите в жизнь на небесах? – пользуясь молчанием, спросил Афанасий Ильич, не смея, однако, выказать голосом некоторой насмешливости, или того, что если и не уличил собеседника, то намекнул ему на противоречивость в его суждениях и представлениях.

Старик не тотчас нашёлся что и как сказать.

«Чёрт тебя дёрнул за язык! – уже досадовал Афанасий Ильич. – Испортил человеку настроение, сбил его на какую-то заумь. Неужели тебе, похоже, неглупому человеку, не понятно, – он жизнь единковскую поэтом, сказителем преподносит, гордится ею, воспевает перед тобой?! А – ты!»

– В молодости, дорогой Афанасий Ильич, не верил, да и сейчас не очень чтобы. Но всё же… всё же… Веришь и даже, кажись, знаешь, но лишь минутами, что… что… как бы сказать-то вернее, чтобы на враньё не походило? Ну, положим, схоронили тебя, но не умер ты совсем, а остаёшься в другом человеке, живёшь в его душе, в памяти, в делах. А небеса? Да что небеса! Кому – образ, метафора, сказка. Кому – мечта, направление, подмога. Кому – ещё что-нибудь, зачастую, правда, мало ведомое другим.

Неожиданно со стороны птахинской избы послышалось пение: сначала девичий голосок зазвенел, следующий куплет мужской, но ещё ненакрепшей басовитостью покатился по округе, и оба голоса эхами сплетались где-то вдали над Ангарой:

Дом большой, окошек много,

Наглядеться не могу.

Неужели я, девчонка,

В этот дом не попаду?

Нельзя солнцу быть холодным,

Нельзя сердцу остывать.

Нельзя нам с тобой, подруга,

От героев отставать.

Ты герой, я героиня,

Но в награду – лишь гусыня?!

Без шикарства можно жить,

Щи хлебать да не тужить.

А где лапоть для тех щей?

Батька давит им клещей…

– Эк оно чего затеялось: Катя с Саней, ровно птички, сплелись в спевке! Подзуживают частушками друг дружку, выдумывают всякую невидальщину, над собой, над нами всеми насмешничают, чертята егозливые, зеленёхонькие. Неужто Коля оттуда надоумил их: мол, с песнями-то, с прибаутками, ребятишки вы мои, весельше, поди… хоть строить, хоть ломать.

Старик усмешливо улыбнулся, слегка потрепав Афанасия Ильича за плечо:

– Мы с вами, по своему положению, неверующие люди-человеки, а всё одно – оттуда, оттуда ведь! Гх, гх, если же сурьёзно говорить, а не шутки шутковать, то потому запели они, даже середь этого страшного пожарища и разора, что, вы, наверное, не знаете, Единка издавна – село певческое, хороводно-плясовое да игручее. У нас тут от мала до велика, почитай что едва ли не с ребячества, с маладенчества самого и до гробовых досточек шибко склонны попеть. Если же стесняются своего певунства, то, с пониманием, что не надо нарушать гармонию и красоту человечьего единения в песне, норовят как-нибудь этак тихохонько подтянуть в спевках. Всё как-никак вместе с людьми, заодно с ними душой и помыслами. Клуб у нас тут сколотился за десятилетия после войны добрый: гармонистам, балалаечникам, хористам, солистам, ансамблистам и кому угодно ещё, если имеется тяга к чему-нибудь изящному и художественному, – раздолье и воля беспредельные. Повелись же у нас сии забавы от Евграфа нашего графского. Уже говорил вам, что люди вечерами, в праздники кучились вот возле этой его славной избы и во дворе. Пели, плясали, хороводились, в запевочках шуточками-прибауточками перебрасывались, вроде как, говоря по-современному, соревновались, кто кого перешутит, пересмеёт. Саня с Катей тем самым сейчас и занимаются, помимо, конечно, разбора кровли. И доселе по праздникам да в свободные минутки вечерами поём-пляшем. По настроению в хлопотах будних, а то и за работой, даже на лесоповальных делянах в трудах тяжких могём замурлыкать себе под нос, к чему наш Николаша, к слову, был весьма охотлив. Подсобляет нам песня и пляска жить-быть, сносить без ожесточенности, без уныния, а поболе в добросердечии и единстве тяготы и мытарства, коих время от времени с лихвой подваливает в каждый двор и в леспромхоз. Уж коли поминаем Колю, то следует сказать – семья Птахиных вся певческая, музыкалистая, плясовая. Слышите, слышите Саню? Ведь отменный басок у морфлотца нашего молодецкого, – правда? Галинка, матушка его, вот, скажу вам, кто всем нашинским певуньям певунья и плясуньям плясунья. Такущие дисканты по-девчоночьи голосистые и задорные выводит в песнях, что у всякого в груди само по себе зачинает петься да подпеваться. Только с уходом Коли и старшего сына Михаила больно уж посжалась бабонька, попритихла, родимая, поблёкла жизнью своей отныне одинокой, опечаленной навек. Вся такая открытая до распахнутости, удалая, бойкая, заводная завсегда была женщина, любо-дорого было посмотреть на неё, теперь же – старушечкой ходит-бродит по селу. Как не повстречаемся с ней где-нибудь – всё про Колю наговориться не можем. Каждую малейшую чёрточку из его жизни вспомянем, оглядим со всех сторон, – полегше становится, Галинка даже улыбнуться может. Но знаю: дома плачет, и мокрыми и сухими слезами, рвёт её душу тоска и мука мученическая. Про то, как Коля ушёл из жизни, я вам так и не рассказал? Нет! Понимаю, понимаю, почему: снова увлёкся рассказами про красоты нашей таёжной жизни, и даже, знаете, будто бы совсем забыл, что Коли нашего уже нет как нет с нами. Кажется, что живёхонек-здоровёхонек он и вот-вот запоёт. Знаете, в сердце моё он до того крепко вжился, что не могу уразуметь окончательно и бесповоротно: а ведь никогда уже его не будет с нами. Ни-ког-да. Вот вам, Афанасий Ильич, и небеса ваши: там они, в вышине неведомой, или туточки, совсем рядышком – в нас, в сердце, в душе? Согласитесь, есть о чём поразмышлять, о чём призадуматься на досуге. Э-хе-хе, жизнь-житуха наша: сёдни жив, а завтра – тру́ха.

Глава 36

– Про Колю, позвольте, закончу, и минут через десять – пятнадцать погоним во всю ивановскую на вокзал. Не бойтесь: успеете, уедете, никуда ваш город от вас не денется. Дело с Колей обстояло так – и страшно, и героически, если хотите. Однажды по весне затор из брёвен случился на реке Излучной. Не растяни его тотчас – хана бы сплаву на целый сезон, а может быть, и поболее: встопорщенные горы древесины, а также всевозможно мусора из таёжья, корней, веток наглухо перегородят ход. Беда: бригадам – неминучий простой, в семьях – безденежье, несчастные проценты, да просто сущие крохи, от зарплат по среднему начислению. К тому же, когда вешние воды схлынут – в ил и грязь осядут застрявшие брёвна с мусором, острова начнут нарастать, – считай, и реке погибель со временем, и лесосплаву кердык с лесосеками, станами, дорогами, техникой. Беда – не то, думаю, слово. Коля наш Николаша был из таковских мужиков: никогда никого ни к чему не призывал, не принуждал, тем более в работе. Молчком напервым начинал, а люди уж к нему прилеплялись, впрягались в общую запряжку. И в тот раз первым полез в болотниках в воду, – багром начал распихивать, отгонять дальше на стрежень брёвна и корневища. А водичка-то наша весенняя – ледяная, льдистая, стремучая, аж жуть. Следом ринулся не кто-нибудь, а сын его старшой, Миша, в лесорубах второй годок состоял при нём в бригаде. Когда природная стихия случается – рабочего никто не вправе приневоливать к действиям: сам он становится себе командиром и начальником. Впрочем, командир есть – совесть наша. В Николае и Мише этот самый командир тотчас и заявил о себе, не позволил с хитровастой озабоченностью выстаивать в сторонке, приглядываться, тянуть время да прикидывать: а можа, само рассосётся? А можа, кто другой ринется в бой? Не тотчас, но и остальные мужики насмелились, забрели в воду или на береговых выступах пристроились, стали орудовать баграми. Но глубоко и далеко от берега не заходили, в отличие от отца и сына Птахиных. А ведь именно подальше от берега и скрутился самый мощный и грозный узел затора, поближе к нему находясь и нужно было растягивать мало-помалу бревно за бревном, корневище за корневищем. Но понятно, понятно, что своя жизнь дороже. Я, не подумайте чего, не в осуждение толкую, а ну, как говорится, что есть, то есть. Наконец, растянули, растолкали узлище по переду затора – и-и-и! захрустела, затрещала и мощно сдвинулась скала брёвен. Мужики шустро отскочили на берег, отбежали подальше: что говорить, опыт, понимание опасности. Брёвна попёрли столь ходко да такущей лавиной-мешаниной, что – хвать корневищем, как звериной лапой, молоденького, неискушённого да и вымотанного вусмерть нашего Мишуню. Он только из воды начал выбредать, и – под брёвна его, под коряги, в пучину глинистых вод и льда. И – нет его. Парень, ведь совсем паренёк он был, неожененный ещё, не поживший! Эх! Отец, тоже ещё не выбрел, – нырк за ним, а силёнок-то уже нету совсем и у него. Да роба, ватник намокли, в болотники хлынула водища со льдом, и неподъёмными они вмиг стали. Ко дну, на стремнину Колю ухватисто и неумолимо потянуло, захлёбываться он стал. Едва-едва выловили мужики, кинувшись в воду, баграми, изранили, искалечили всего. А как иначе поступать, когда за жизнь борешься, с того света вытягиваешь человека чем подвернётся? Кой-как вытянули на берег. Он мало-мало опамятовался и – рванулся в воду. Мужики схватили его и крепко держали, а он стонал, хрипел: «Миша!.. сынок!..» Ох! Сгинь, моя память окаянная! Страшно произнести и посейчас: утонул Миша. Как же так, как же так! По сей день не могу и не хочу поверить, смириться. А небеса ваши что же?! Небеса-то где же были, чем же, хотя и величавые и высокие, но по сути подлые, равнодушные, таким важным занимались в те секунды и минуты роковые? Какой славный был парень: рослый, стройный, чернобровый, силищи медвежьей, а голова, голова – умом техническим, остроумием, но и добросердечностью блистала. Отловили его ниже по течению, на второй ли, на третий ли день. Люди, по большей части, конечно, старухи, сварливые, злоязычные карги, ведьмовки, потом шушукались, язвили, паскуды, промеж собой, а то и где середь других людей погромче изрекали, каркали: «Дурак дураком Коля-то наш Птахин: не полез бы в воду – сынок евоный, Мишенька востроглазонькой, живой-живёхонькой был бы ноне. Ему, Кольке-то энтому передовику, орденоносцу, вишь ты, древесину, брёвна надо было спасать да реку выручать. О планах, о графиках думкал денно и нощно. Вот, додумкался, думкальщик треклятый. Народное добро, вишь ты, ценьше и родней оказалось для него. Тьфу, проклятущее племя! Всем имя в аду гореть!» Такому или такой отвечали: «Знай помалкивай, помело трухлявое!» Или: «Цыц, собачье отродье!» Эх! что уж после лаяться-то было, искать виноватых, взывать к справедливости, к наказанию. Смертынька, она была копейкой, ракушечкой с начала времён, таковой ей, похоже, и оставаться, поколе живо человечье племя.

Ходят кони над рекою,

Ищут кони водопоя…

– Так, поди, и нам ходить… каждому до своего часа.

Сердце Афанасия Ильича, показалось ему, вроде как вспыхнуло, загорелось, но не жаром, не огнём и тем более не светом чувств, а горечью. И тут же сами собой зачем-то зазвучали, но наплывающими отзвуками, эхами, то ли откуда-то изнутри, то ли совсем откуда-то извне, даже издали, те же слова:

Ходят кони над рекою,

Ищут кони водопоя…

Как откликом сердца, – захотелось пить. И выпил бы он сейчас много, много воды. И непременно какой-нибудь очень, очень холодной, студёной, ледяной, – ключевой ли, прямо из реки ли, чтобы мгновенно затушить, заглушить в себе становившуюся пылом горечь.

«Смертынька… смертынька… Небеса… небеса…»

Он не сразу осознал, что старик продолжал свой рассказ:

Глава 37

– …Но радость жизни, и немалая, всё-таки осталась в Галинке, – в двух дочерях и в подраставшем сыне Сане была она. Иначе совсем пропала бы бабонька, как у нас говорят, скукожилась бы. Дочери, Настя и Клава, к той роковой поре уже взрослыми бабами были – замужем, по дитю у каждой, своими избами, хозяйствами обзавелись. Мужики у обеих ладные: работящие да мастеровитые. Оба, к слову, в Колиной бригаде трудились, – думаю, он и присмотрел их для дочек своих ненаглядных, потихоньку свёл. Я не сказал, как он сам-то умер? Да-а-а, воистину не смирились моя душа и разум, что нет его с нами и никогда уже не будет. Знаете, иной раз идёшь по улице, задумаешься и вдруг слышишь: «Эй, Тихоныч, здоро́во живёшь! Погодь, дело есть». Так любил сказать Николай. Обернёшься, поозираешься – нет как нет моего дорогого товарища, другие люди своей дорогой следуют. Вот потому и не тянет меня проговорить «умер», и – даже подумать, что нет и не будет его с нами. Ушёл он в мир иной едва не тотчас после похорон сына. Лёгкое у него было пробито багром, позвонок расколот, заражение крови обнаружилось да застудился страшно. Всё в жару, в бреду, в беспамятстве лежал в нашей районной больничке. Галинка, дочери и я при нём посменно или вместе поддежуривали. Услыхал я там в коридоре шепоток: «Вот и хорошо, что Птахин не разумеет ничего, в беспамятстве. Уж, что ли, помереть бы ему скорейче. Лучше, пожалуй, и не придумать для него». Два ли, три ли дня протянул. Думали, так в бессознании и уйдёт от нас. Ан нет. Перед самой-самой смертынькой неожиданно очувствовался, движением глаз осмотрелся, призвал к себе Саню, тогда ещё пострела, подростка. А паренька не было в больничке. Галинка говорит Николаю, что сын дома уроки делает, за хозяйством присматривает, скот поит, кормит. Завтра, мол, подвезём. Однако Николай потребовал, чтоб немедля прибыл сын, даже рассерчал вроде бы. Что ж, пришлось мне гнать на газике в наше село. Доставил Саню. И Николай, уже на каплях сил и дыхания, успел сказать ему: «Избу родовую, сынок, береги. Ты отныне хозяин и голова». Что-то ещё хотел молвить, кажется, Галинке, потому что к ней голову повернул. Да грудь уже переставала дышать – подёргивалась лишь, жизнь стремительно истаивала, единственно губы его, корковатые, уже в прозелени, потянулись, потянулись. Мы поняли и подивились: улыбнулся ведь! И, кажется, успел каким-то чудом шепнуть «прости». Да, успел. Уверен, что успел. Коля, это же Коля! Сам Птахин! Кровь птахинская. А она ого-го, что такое! Понимаете? Понимаете, конечно. И – отошёл наш Николай Михалыч Птахин навек с этой улыбкой и словом. Что ж, всем то же самое уготовано. Кто-то сказал: жизнь – отложенная до поры до времени смерть. Философическая красивость, оригинальничанье, а в общем-то заумь. Но, однако же, воистину: жизнь и смерть – неразлучные сестрицы. Одна у другой попеременке в компаньонках, в заговорщицах, в подельницах. Но всякие такие рассуждения по большому счёту – от нечего делать, от праздности. А истинный человек – он живёт полной грудью, полным махом чувств и поступков, бьётся за лучшую долю, за счастье своё и близких, за благополучие своей земли и родины. Когда же при таких раскладах думать о смерти, поминать её? Некогда и не к чему. Если же по-простому: живым – жизнь и – точка! А вернее – многоточие. Впрочем, довольно софистики и красований. Заканчиваю: птахинское житьё-бытьё мало-помалу утряслось, горе запряталось глубоко в сердце. Да и как иначе? Жизнь берёт своё. Саня закончил школу, поработал в бригаде, был призван на флот. Ну-с, вот-с, сами видите, уважаемый наш гость Афанасий Ильич: отслужил парнище честь по чести. Аж три годочка в морской пехоте. Да на самом Тихом океане. И, казалось бы, нет, чтобы подыскать себе местечко полегше, где, может, даже в городе, – свет-то большой, повсюду рабочие руки потребны, страна прёт и прёт к высотам, раздвигает пределы возможного и невозможного. Сколько таких знаю – не вернулись после службы или учёбы в Единку, в район, к таёжной нашей жизни. Что ж, понятно – дела житейские, прозаические: рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Не тут-то было с птахинской породой: прибыл Саня дембелем на родину. Да не для форса, щегольства, понятно, прибыл-то, не для того, чтобы повыкаблучиваться и покрасоваться в военной, необычной для наших таёжных местностей форме, значками да погонами посверкать на людях, перед девушками и парнями, поотлёживаться после службы нелёгкой, а он с ходу, с поезда, с автобуса, ведь часа четыре назад или чуть более прибыл, да, да, именно с ходу – как в бой, как – на крепость вражью. Так-то, братцы: избу родовую спасает, наказ отца исполняет. Галинка как-то раз ещё нынешней зимой сказала мне, что Саня в письме прописал строго, едва не требовательно, чтобы дом в Единке сберегла во что бы то ни стало, не позволила сжечь, разорить, затопить, а он в мае прибудет, разберёт его до последнего брёвнышка и камушка и перевезёт на новое место. Попросил в письме, чтобы от квартиры отказалась: где прадед мой жил, где дед мой родился, прожил целую жизнь и откуда ушёл в мир иной, где отец и я с сёстрами и братом появились на свет и выросли, где вы с отцом поженились и жили, там и будем дальше жить-быть, хотя и на новой земле. Велел ей подать в сельсовет или в леспромхоз заявку на участок под строительство. Докладываю: заявка получена, – рассматриваем. Скорее всего, землю выделим. Всё одно парень вскорости женится, – пусть строится. Если судьбе не угодно будет поставить родовую избу – выделим лес, стройматериалы: брёвна, доски, шифер, с плотниками подмогнём. От квартиры, к слову, Галинка не отказалась, – зачем? Какой-никакой, а свой угол у вдовы. Следует сказать, тогда слегка поёрничали мы с ней: надо же, судачили да лёгонько посмеивались, какой шустрый выискался – сам он, вишь. Сам-де с усам. Не оперился, а уже летать ему надо, да высо́ко и далёко. Молодой да ранний. Не надорвался бы. Потолковали в этаком духе и – подзабыли. А оно вон чего: как сказал парень, морфлотец наш, тихоокеанец, так и сделал. И, е-ей, ведь разберёт, вывезет и поставит-таки на новой земле… если, конечно, избе уже сегодня не сгореть. Пламя-то, смотрите, хлещет повсюду, во все стороны, с Ангары хотя и помалу, но беспрестанно надувает ветром-ветерком. Ведь речная долина у нас тут середь гор и сопок, то же самое, что труба, только огромадных размеров. Продувы, сквозняки, вихри бывают такие, особенно на стыке сезонов, как нынче, что у иного прохожего головной убор срывает, а кое-кого могёт и с ног сшибить. Ладно, не будем о грустном. Может, парню и повезёт. Хотя, знаете что: ближе к ночи ветер у нас тут всегда только крепчает: тепло с хладом сталкиваются, порождают, как говорят синоптики, движение воздушных масс. А ноченька – уже вот она, любезная, уже тут как тут. Чую, случиться сегодня широким и коварным дыхам от Ангары, особливо во-о-он от того распадка на противоположном берегу. Его и сам ветер, дующий оттуда, прозывают Задуем-Задуевичем. Впрочем, наше дело маленькое: что мы можем? Супротив Задуя нечем человеку, так сказать, отдувать. Он – стихия, его не передуешь, как ни пыжься, и мы для него те же муравьишки. Что ж, поехали? Пора.

– Н-да… пожалуй, – неуверенно вымолвил Афанасий Ильич и сам удивился своей неохоте куда-либо уезжать отсюда.

– Как скажете: поехали, так поехали, – казалось, и старик не был настроен уезжать. – Что ж, экипаж подан, милости просим в карету.

От Ангары, похоже, от того от самого Задуя-Задуевича, уже в который раз за последние час, полтора мощно надвинуло сжатого холодного воздуха. Принагнулись и заколотились ветви черёмух, в очагах пожарища ярко и местами яростно всполыхнуло, следом трескуче и жёстче зашумели, захрустели уже догоравшие брёвна и доски.

– Ветер припускается, что ли? – тревожно озирался старик. – Да не-е-ет: поднажал Задуй-Задуевич, да тут же на боковую завалился, старичина, и стихнул. Кажется. Гх, гх, не надо бы сейчас ветродуя, тем более с круговертями: пусть Саня наш повершит своё большое дело, по-путёвому, по-задуманному, по мечтам своим молодым, покамест необоримым. Оно, это самое его дело, может статься, такое же важное и ответственное, как избу срубить, хозяйство завести и потянуть его на своём горбу, детей родить или, напротив, уже выросших, оперившихся, направить во взрослую жизнь. Через то дело, которым сейчас занят Саня с невестушкой своей прекрасной, на долгие-долгие годы впредь жизнь будет обустроенной, удобопонятной, сытной, и не только для тебя, а и – дальше, дальше в родове. Знаете, смотришь, дорогой Афанасий Ильич, на них – и радуешься, искренно ликуешь даже. Всё же мудро устроено человечье общее житьё: если молодым не дают идти вперёд, не позволяют дерзать, творить, а то и немножко подхулиганивать кое в чём и кое-когда, то вся жизнь общества мало-помалу неумолимо закисает, мутнеет, начинает стыдиться самой себя. Молодости нужно доверять, верить в неё, распахивать – если хотите, не без угодливости, – перед ней двери, выводить на большие дороги.

Старик, как бы опомнившись, прикусил губу, в повинности, но очевидно притворной, улыбнулся:

– Что, опять я, старый говорун, охомутал лозунги, затрещал этакой оптимистической трещоткой? Уж простите!

– Что вы! – проявил дежурную учтивость Афанасий Ильич и понуро, в перевалкости своего большого, богатырского тела направился к машине.

«Село горит, а он, видите ли, улыбается, побасенками, фразочками сыпет. Н-да, и взаправду сказочный дед!»

В неторопкости, с оглядками на пожар уселись, в конце концов, в кабину. Ветер действительно несколько утих, видимо, задремал старичина Задуй, даже ветви не раскачивало, однако чувство беспокойства, тягостного ожидания чего-то неприятного, непредвиденного и даже непоправимого не оставляло ни старика, ни Афанасия Ильича.

Крепко чихнув, затарахтел мотор, – вот-вот тронутся в путь.

Однако старик не спешил отжать педаль сцепления и надавить на газ, а Афанасий Ильич так и вовсе высунулся в оконце дверки, сощурился: над полем рядом с избой на птахинском огороде внезапно взнялось пламя. А от избы той изгородь проброшена через всю усадьбу к основной избе с её надворными постройками, с навесом, с высокими воротами. Если полыхнёт эта изгородь с сухой травой, то, возможно, не удастся спасти обе избы.

– Эх, Задуй всё-таки сотворил втихаря, исподтишка своё чёрное дельце – раздул огонь, разметал искры, – досадовал старик, так и не решаясь стронуться с места.

– Подождите немного: я – сбегаю, – неожиданно сказал Афанасий Ильич и стремительно, как в броске, выбрался из кабины. – Кто знает, не помогу ли чем.

– А как же на поезд, уважаемый Афанасий Ильич? Ведь немного осталось до прибытия. Может – поедем? Какая же теперь подмога может быть, коли аж целое село со всех краёв горит и гибнет? Задуй, думаю, всего-то на какие-нибудь минуты затих. Соберётся с силам – даванёт так, мерзавец, что останется Сане с Катей только лишь спасаться бе́гом поближе к берегу, где нет строений, и по набережной тропе уйти подобру-поздорову восвояси, домой. И жить дальше, как жилось и моглось. Что ж, видать, не судьба для Сани… да что там – для Александра Николаича Птахина! не судьба для него выручить из беды своё родовое гнездо. А жаль, жаль. Эх, судьба-судьбишка, где твоя манишка!

Афанасий Ильич на секунду-другую задержался, – возможно, подумал или почувствовал: действительно, какая же может быть помощь? Ветер, кто знает, не вернётся ли, да в свежих, накопленных силах, не поднажмёт ли своим неумолимым природным могуществом? А то не подкрадётся ли с другого бока, да в крутящемся танце, не пронесётся ли, точно бы в шалости, по селу замысловатыми вихрями, коловращениями? Если же так и будет, то возле птахинской избы непременно полыхнёт вон та огромная поленница, а следом может заняться соседская изба с надворными постройками, с общим забором по улице. Нынешняя весна простояла сухой, погожей, а потому древесина, нескошенный повсюду прошлогодний травостой в таком теперь состоянии, что малейшей искорки достаточно – в мгновение пламень взмахнётся беспощадным палом, неудержимой и страшной огненной бурей. А потому выходит, что птахинская изба всё же обречена.

В таких чувствах, переходящих в мысли, и с такими мыслями, переходящими в чувства, постоял, секунду ли, другую ли, третью ли, Афанасий Ильич перед уныло и рассеянно склонённым над рулём стариком. Но не позволил нерешительности, сомнению развиться и овладеть его волей и желанием:

– Я живо, живо, Фёдор Тихоныч!

И он несоразмерно широко отмахнул рукой, словно бы отогнал остатки нежелательных, но настырно цеплявшихся чувствований и соображений.

– Помочь надо – поймите! Хотя бы чем-нибудь, хотя бы немного. Мы же – люди!

И, не дожидаясь ответа, побежал.

– Вот так так. Как говорится: не успели отъехать, а уже – тпру-у, коняга: прибыли, родная, распрягайся. А коняге и в радость: травку пощиплет, подремлет. Гх, гх! Н-да.

Фёдор Тихоныч заглушил мотор, в качкой неторопкости выбрался из кабины, потоптался, помялся, поворчал, побурчал:

– Хм, мы же – люди. А кто ж мы ещё?

– Вот те раз и вот те тут же два с привеском: подивил, так подивил. Куры, не слыхали? Нет! Ну и славненько.

И, заприметив тут и там новые пыхи пламени и ощутив более властные и энергичные до натуженности напоры Задуя, скоренько направился своими старческими, тряскими, припрыжками к окружаемой отовсюду пожарищем птахинской избе.

Глава 38

Афанасий Ильич тем временем разглядел в оконном проёме с выломанной рамой тех трёх мужиков-пожогщиков, которые в этой ближайшей к птахинской усадьбе избе сидели за накрытым немудрящей снедью столом с огарком свечи, с початой бутылкой «Столичной» и шумно, горячо, вперебивку, обильно пересыпая речь ругательствами, разговаривали.

Афанасий Ильич всунулся в оконный проём:

– Эй, мужики, выходите! Живее! Прошу! Ваша подмога до зарезу нужна!

Затихли, пошептались, и вышел лишь один, ссутуленно-долговязый, с перекошенной в очевидной брезгливости и высокомерности губастой, подпухшей мордой лица. Видимо, он был за старшего, бригадиром. С высокого крыльца не без удовольствия и дерзости сплюнул хотя и не в самого Афанасия Ильича, но с явной задумкой, чтобы угодило как-нибудь оскорбительно вблизи него.

– Чё надо, мужик? Не видишь, на, трудовой народ отдыхает? Жечь и ломать, думаешь, не труд? Ты вон там на горке несколько часов торчал, прохлаждался, лясы точил с партейным дедком из леспромхоза, сам вырядился в беленькую рубашечку, галстучек нацепил на бычью шею, в пиджачке моднячем выпендриваешься, на брючишках клёшем стрелочки жёнка навела, ботиночки начищенные, всё одно что облизанные, руки беленькие, харя выхоленная, протокольная, кирпича просит, а мы в кирзачах, в робе, в поту вонючем, грязные и вшивые, в драных портках вкалывали, как папы Карлы. Да уже которую неделю. Ну, чё надо, джентльмен? Онемел, на?

– Всё сказал, оратор? Прополоскал свою гнилую утробу? А теперь угомонись и слушай сюда, пока я тебе не накостылял. И сжигать, и ломать, не спорю, – труд, и труд немалый, труд нужный, если, конечно, одобрен обществом. А потому обещаю тебе: ещё пару деревень спалишь, – за трудовой героизм орден вручу тебе.

– Го-го-го! Орден имени Ваньки Сутулого?

– Бери выше: имени самого Вась Васича Хрюшкина, аж целый орденище. Да не на грудь – самолично в пятак вклепаю, чтобы долго и гордо сиял он на твоём рыле.

– Чё за базар? Вклепает он! Юморишь, кабан закормленный. Чую, что мент ты поганый. Или шишка партейная? Колись, на.

– Хватит балаболить! Отдохнёте, парни, потом, а сейчас надо помочь вон тем ребятам, – отстоять их избу. Кровь из носу, а надо, чтобы молодым она досталась… а не огню и воде. Хватайте вёдра, лопаты, топоры, багры, – что имеется, и – живо за мной! На войне как на войне, – точка!

– Ряху отъел на государственных харчах, так можешь направо-налево вертеть, командовать, на? Не один ты тут такой смекалистый и совестливый. Мы, на, и без твоих указаний скумекали уже давно: надо подмочь братану мариману с его шмарой. О том и базарили за бутылкой, на, чая, – осклабился он кривоватыми прокуренными зубами и дырками от них, видимо, полагая свои слова о чае из «Столичной» остроумной шуткой. – Ты чё, шишка городская? Или всё же ментяра? Чё вынюхиваешь в этой дыре? Сказал: колись! Ага, молчишь! Забздел? Впрочем, мужик, городской ты, не городской, мент, не мент, хрен тебя знает, а партейный – точняк, бля буду. Я вас, партейных, за версту вижу: выхоленные, припараденные, с белыми, но заграбастыми ручонками, обязательно с четырьмя буркалами, и коню понятно, что для солидняка, на. Кстати, а где твои очочки, профэссор филантропии? А-а, галопировал сюда и обронил! Слухай, джентльмен, а может, плакатик, пока мы собираемся, намалюешь: «Кто не работает, тот не пьёт»? Го-го-го! Ну, давай!

– Всё, остатки своего дерьма выполоскал? Может быть, и правильно сделал: легче будет пожар тушить. Больше, вижу, нечего тебе сказать. Как тебя, такого речистого и бойкого артиста из погорелого театра, зовут?

– Ну, Петькой, на, и – чё?

– Меня – Афанасием, можешь просто Афоней кликать: мы, кажется, с тобой одного возраста. Вот что, будя, Петька, нахать и лаяться, точно псина на цепи. Корчишь из себя крутого и блатного, а с виду – клоун клоуном, пацан пацаном. Всё в кучу пособрал, – сам-то понял ли, чего городил? Водки перебрал? Думаю, стакан принял – и тут же развезло тебя. Дохляк дохляком ты, Петька. Спортом надо заниматься, артист, а не корчить из себя чёрт знает что. Ладно, не до выяснений, не будем ругаться, – к делу! Вылетай со своими орёликами. Я побежал вон к тому забору с высоким сухим бурьяном: ещё пару минут – и полыхнёт, мало не покажется. Следом огонь прямиком попрёт на маримана с девушкой. Живо, я сказал! Больше повторять словами не буду. И если повторю, то только, знай, кулаками и пинками.

Афанасий Ильич приветственным салютом отмахнул ладонью:

– Жду, брат! – и ринулся в багрово-кровавые всполохи тьмы.

– Брат? Хм. Эй, мужики, шухер! На выход с вещами: автозак за вами!

– Несёшь, братан! Морду надо кому-нибудь намылить? И что там за мужик приблатнённый ошивался и гавкал?

– Ша! Слушать сюда: вёдра хватайте, лопаты, чё ещё углядите сподручного – тоже, и – скачка́ми к… – И он едва, по застарелой привычке, не выговорил, колко и жарко вертевшееся на языке, бранное слово. – К этому… как его? А-а, к Афоне, в рот компот! Спокуха: не ментяра – точняк. Но, кажись, партейная заноза. Короче, хрен с ним, а подсобить мариману с девушкой пора. Пал попёр травой и сосняком.

И, как-то значительно помолчав, сказал неожиданно тихо, словно бы ни для кого, только лишь для себя:

– Может, хотя бы у них сварганится жизнь путём… если избу им выручим.

И словно бы очнулся:

– Хватит дуру гнать, айда, мужики! Гляньте: огонь борзеет – надумал захватить на арапа парочку-другую изб, а от них недалеко и до маримановской. Короче, ноги в руки – шагом арш!

– Так бы, Петруня, и говорил сразу: надо, мол, братаны, галопом дуть на подмогу хорошим людям. А то несёшь пургу: шухер, автозак. Тоже мне юморист выискался, второй Аркадий Райкин.

– Лысый, хватит базарить: цепляй вон ту косу. Ты, Михусь, – два ведра, больше, кажись, нету. А я – топор и лопату.

Мужик, по прозвищу Лысый, был совсем не лысым, а, напротив, заросшим по самые глаза нечёсанными, диковато торчащими волосами, к тому же с бровями паклей и с внушительной патлатой бородой.

Второй, со странной и несколько двойственной то ли фамилией, то ли кличкой Михусь, был мешкотным, вялым, заторможенным, громоздким парнем. Он встал последним из-за стола, высыпал из бутылки и из всех стаканов в рот капельки водки, сгрёб и набил по карманам остатки закуски, колбасу, сало и хлеб, даже не побрезговал всеми надкушенными ломтями. Равнодушно, с кисло поведёнными губами поплёлся за товарищами, тут же украдкой запихивая колбасу в рот. Во дворе в ленивом полунаклоне подцепил рукой одно ведро, маленькое, хотя нужно было взять и второе, стоявшее рядом, едва не вдвое крупнее первого. Это большое ведро, зыркнув в сторону устремлённого к огню Петруни, отопнул в кустарник.

Глава 39

Когда Афанасий Ильич подбежал к забору, поле травы с порослями молодых сосен, совсем недавно загоревшееся, скорее всего, от искры, уже полыхало. Огонь, буйствуя и клацая, кидался во все стороны. Афанасию Ильичу, застопорившемуся перед пожарищем, в неумолимости стало понятно: даже какое-нибудь краткое промедление, заминка – и очаг обернётся стихией, бедствием, может заняться не только усадьба Птахиных, но и вся, ещё не подпалённая пожогщиками, Единка. Тем более что Задуй, о чём говорил Фёдор Тихоныч, начал нешуточно нажимать, щедро и озорно разбрызгивая, как монеты, искры, и не только в небо, но и широкими махами по низу земли. Пламя уже наскакивало на жерди, доски забора, на какой-то брошенный переселенцами скарб.

Афанасий Ильич в растерянности и досаде постоял перед огнём, но секунду, может быть, две, едва ли три.

«Прибежать – прибежал, но чем тушить – не подумал, дурень! Но ухитрился распорядиться в отношении других людей. Командир выискался!»

Ничего сто́ящего под руками не оказалось и даже поодаль не просматривалось, если только схватить вон то тележное колесо и размахивать им как сумасшедший.

– Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука!

И он стал стягивать с себя пиджак, который почему-то неохотно слезал с плеч и рук. Что ж, поднажать и – рывком его, упрямца! Материя затрещала по швам. В судорожных метаниях руки вынул из внутреннего кармана паспорт, железнодорожный билет, деньги, с трудом засунул всё в брючный карман. Принялся хлестать пиджаком по яро и наступательно горевшей траве и соснам. Необходимо во что бы то ни стало первым делом сбить разбушевавшееся пламя и отсечь напиравший огонь от забора, поленницы и строений.

Внезапно точно бы опамятовался, очнулся – скулил, рычал ругательствами: а ведь всё же не усмирить, не побороть стихию! Неужели непонятно? Огонь вражьими полчищами рвался к Птахиным, ни вправо, ни влево, мерзавец, не заворачивал, не разделялся рукавами на другие направления, чтобы хотя бы как-нибудь так обок, понизовьем села двинуться, оказаться поближе к берегу Ангары, где мало строений, а главное, гущиной, точно бы стеной, стоит уже пышно зелёная, цветущая черёмуха. Но нет, именно на Птахиных упрямо воротит огонь всю свою губительную мощь. И можно подумать, что кто-то всемогущий, злокозненный поставил перед ним цель – уничтожить усадьбу.

– Ну уж нет! Ну уж дудки тебе, любезный наш гость! – размахивал, колотил Афанасий Ильич превращавшимся в тряпку пиджаком.

Из тьмы, как из омута, вынырнули двое – Петруня с Лысым. Следом развалко подбрёл дебелый, зачем-то позёвывавший, в очевидной притворности, Михусь. Остановился в некотором отдалении, – вроде как посторонний он, вроде как проходивший мимо зевака.

– Хы-ы-ы! – неожиданно и едва не кличем боевым, но в хрипе, если не в стоне, вырвалось из груди Афанасия Ильича.

– Мужики… мужики… – что-то, то ли радостное, то ли призывное, но никак не командное, не распорядительное, хотел, но не смог, сказать Афанасий Ильич.

Сердцем понял: как хорошо, как обнадёживающе звучит, почти что поёт само по себе это простое русское слово – мужики!

Му-жи-ки-и! – так бы и запел.

Лысый без слов и оглядок и не взглянув на Афанасия Ильича, стал отмахивать, и умело, расчётливо, косой по ещё не горевшей траве, пресекая накатывавшие наскоки огня к забору и к грудам какого-то бытового, хозяйственного хлама. Петруня, тоже умело, расчётливо, орудовал то лопатой, забрасывая пламя землёй, то, штыком вогнав её в землю, – топором, с одного замаха ссекая сосёнки. Тут же отбрасывал их подальше, копьём запуская.

Один Михусь стоял с ведром, минуту-другую, сонно, равнодушно пялясь то в ту, то в другую сторону.

Петруня, в очередном разгибе метнув на Михуся нечаянным взором, на мгновение замер, недоразогнувшись. Тот перехватил его взгляд и как бы в деловитости, даже в спешке зашевелился своим малоповоротливым туловом, качко шагнул вперёд, но тут же назад:

– Петруня, а где воду-то брать?

– Михусь, у тебя, чё, на, сообразиловка вконец завяла? Ширинку распахни – и давай туды-сюды поливать из своего мочепроводного вентиля! – осклабился Петруня.

Вдруг выпрямился с подпрыжкой и зыкнул, замахнувшись в сторону Михуся топором:

– Скачками, козлина недоенный, к Ангаре! Эй, эй, стоп: а где, мать твою, второе ведро, то, что большое?

– Не видел второго, бля буду.

– Я-те дам «не видел»! А «бля», не торопись, орёлик, – успеешь заделаться. Скачками за ведром! И чтоб через минуту был здесь с водой, на! Если не отстоим избу – я из тебя котлет и жаркое на закусь наделаю. Лысый, поможешь освежевать Михуся?

– А что, помогу, Петруня. Для тебя, если чего, хоть себя освежую и пожарю. Мяса на Михусе до фига, вот только бы дерьмом и козлом оно не воняло.

– Вымочим в десяти водах с уксусом. Отварим-обжарим-поперчим, на. Михусь, шланг, ко мне!

– Э, братаны, вы чё? – попятился и, запнувшись о кочку, грохнулся оземь Михусь.

– …через плечо, вот чё! Одна нога здесь, другая там, падла!

– Понял, понял!

И сначала на карачках, почти ползком, потом – на полусогнутых, пригнувшись. Наконец, побежал во весь рост и мах. Ринулся прямиком через огонь и дым, потому что гораздо ближе было.

Афанасий Ильич хотел, но, вымотанный, опалённый жаром, не смог улыбнуться, лишь мягкой покачкой головы обозначил свою благожелательность:

– Верно сказал ты, Петруня: отстоять избу. Мы сейчас – на войне как на войне. И с такими мужиками, как ты и твой товарищ, обязательно отстоим. Смотри: а вон ещё один мужик среди нас – птахинскую избу окатывает из вёдер фронтовик Фёдор Тихоныч. Не можем не отстоять.

– Будя языком-то чесать, начальник, – в напыженной хмурости усмехнулся Петруня, однако голос его податливо покачивался, выдавая истинные чувства. – Кажись, не на митинге мы с тобой. Глянь, слева от тебя раздуло огонь, вот-вот, на, хватанёт забор с поленницей!

– Я его сей миг самого хватану, мало не покажется!

Афанасий Ильич нисколько не обиделся недружелюбию и надменности Петруни. Напротив, хотя и груб, не отёсан этот, по всей видимости, отсидевший, ломаный мужик, и социально далеки они друг от друга, но, надо понимать, узловое и радостное, перекрывающее многое что остальное, возможно, наносное, случайное, несправедливое, – оба они в эти непростые минуты, и товарищ его Лысый, и Фёдор Тихоныч, и Саня с Катей, все, все они живут и дышат единой мыслью, единым порывом души, единым нравственным чувством, которое, очевидно, именуется заботой, ответственностью, долгом. Но, может статься, – и как-нибудь выше, значимее. Кто знает!

Казалось, неукоснительно исполняя команду, Афанасий Ильич метнулся к забору с поленницей, перехватив на ходу протянутую ему Петруней лопату. Полетели шматки дёрна и суглинка в огонь. Тут сбил его, там прижал.

«Ничего, отстоим! Где наша не пропадала!»

Почти что окружённый огнём, дышал гарью, дымом. Горло, нос забивало взнятым ветром и лопатой пеплом, жгло глаза и губы. Однако в груди, на диво, было легко и свежо. Какая-то небывалая радость обхватила сердце.

«Давай-ка действуй бодрее, шустрее, смелее, солдатик! В генералы, глядишь, выдерешься».

«Сказал не без шика и актёрства: «Не можем не отстоять»? – что ж, вот и докажи, но прежде всего самому себе. А этим мужикам не надо ничего доказывать, потому что мы вместе, мы едины».

«Опять митингуешь, опять речами сыпешь, оратор, деятель!»

«Как там мой дорогой старина Фёдор Тихоныч? Вижу, вижу – понужает избу из ведра!»

Глава 40

Михусь вскоре вернулся с двумя наполовину расплёсканными вёдрами. Одно у него очень маленькое, другое – огромное. Несподручно таскать воду, тем более метров на сто пятьдесят, – перевешивает, гнёт человека набок. Дышал Михусь тяжко, воздух обрывался с губ.

«Хиляк», – подумал сначала Афанасий Ильич.

Присмотрелся, когда Михусь, с трудом разбрызгав воду, старчески деревянной, сломленной поступью потрусил назад к Ангаре.

«Наверно, всерьёз болен и неразвит парень. К тому же совсем ещё молоденький, лет, кажется, двадцати двух. А мы его гоним и подхлёстываем».

Фёдор Тихоныч, с двумя продырявленными вёдрами на коромысле, тоже метался туда и обратно и поливал стены избы со стороны ещё относительно далёкого, но в настырной злонамеренности подступавшего с двух-трёх направлений огня, поминутно взбодряемого неугомонным Задуем-Задуевичем. Казалось, что огонь брызгал, если не сказать, выстреливал, искрами и раскалёнными угольками.

Имелись в Единке летний водопровод, насос которого был вывезен в Новь, и несколько колодцев по улицам, в которых и набирать бы воду. Однако, оббежав ближайшие, Фёдор Тихоныч был чрезвычайно раздосадован: остовы с кровельками двух уже сгорели и обвалились, а ещё два сплошь завалены хламом, чурбаками, досками. Пути Афанасия Ильича и Фёдора Тихоныча, позволившего себе краткую передышку с полными вёдрами, которые опустил на землю, а дырочки прижимал пальцами, на несколько минут пересеклись, и оба едва не враз заговорили о воде и колодцах.

– Понятно, люди покидали село навсегда и наверняка поступили по задумке: если не нам, так и никому, – высказал предположение Афанасий Ильич, не переставая лопатой отбрасывать землю в разные стороны.

– Нет, нет! Местная пацанва, скорее всего, набедокурила из хулиганских побуждений. А взрослые – я видел, самолично видел, уважаемый Афанасий Ильич, – кланялись, когда переезжали. Кланялись и колодцам, и избам, и огородам, и кладбищу, и церквушке, и дорогам, и Ангаре, и лесам, – всему, на что глаза натыкались и что было дорогим и родным. А в глазах – слёзы, отчаяние, растерянность, у мужика ли, у бабы ли, – у всех повально. Вы бы видели, вы бы только видели! Старухи и старики, а с ними заодно и кто помоложе, на колени опускались, крестились, клали земные поклоны. С иконами прошли, а точнее, пробрели, как колодники, по селу, кланялись и просили… просили… Что бы вы думали? Прощения у Единки просили. У Ангары, у тайги, у земли – у всех своих кормилиц и защитниц просили прощения, что не уберегли, что бросают-таки. А до того ведь надеялись, что беда стороной обойдёт Единку и селян. Не обошла. Угадала тютелька в тютельку. В сердце каждого. Эх, не надо бы вспоминать! Сердце и без того ноет болью и стонет стоном: ещё на горке рассказами растравил, разбередил его, застарелые болячки расшевелил, сковырнул. Ну да ладно: чего уж теперь! А колодцы… колодцы… вот чего я вам скажу… если не пацанва, то пожогщики. Они, они!

Он склонился к уху Афанасия Ильича, хотя Петруня и Лысый находились довольно далеко и были заняты тушением.

– Пожогщики, ироды, уверен, спалили и завалили колодцы. Спалили те два – ладно уж: как-никак их теперешняя работа – уничтожать, а завалили, уверен, из вредности, из дури пьяной, из злобы и зависти, что люди в Единке жили, любому с ходу понятно, хорошо, счастливо, в достатке. Вы уже присмотрелись к пожогщикам, послушали их речи? Ведь какие-то все трое явные тюремщики, зэковцы, наверное, расконвоированные и ныне отбывают срок на химии. Здесь, к слову, недалече располагается крупный лесохимический комплекс, – верно, оттуда они присланы. Порядочные-то люди разве согласились бы сжигать избы, губить село? А падшему человеку – всё трын-трава. Одно слово – архаровцы!

– Нет, нет, Фёдор Тихоныч, мужики, кажется, ничего, – безостановочно продолжал размахивать лопатой Афанасий Ильич. – Не совсем, видно, пропащие и отпетые. Увидели Саню с Катей, как разбирают они кровлю, поговорили с ними, так, видно, что-то и ёкнуло у них в груди, совесть, думаю, заговорила полным голосом. Смотрите, до чего самоотверженно тушат самими же затеянный пожар. Да, да, настоящие мужики. Поверьте! И тут, понимаете ли, такое дело: не просто тушат, а, точно бы в бою, отстаивают избу. Чужую, заметьте. Впрочем, про бой не мне вам, фронтовику, рассказывать. Нет, простите, Фёдор Тихоныч, но не могут. Никак не могут.

– Эй, хва базарить… начальнички! – прикрикнул Петруня, запуская копьём очередную ссечённую сосёнку, но так, что она полетела если не в самих собеседников, то небезопасно близко обок. – Льни-ка, дед, вон туда воды! Да живее шевели мослами, чёрт сивый. На горке не начесался языком, на?

Фёдор Тихоныч изобразил для Афанасия Ильича в самоирочной весёлости говорящее лицо, шепнул:

– А что, может быть, вы и правы: настоящие мужики. Вот такие люди, решительные и напористые да бессребреники, мне во всю жизнь по душе. Больше бы таких, а то – протухаем, киснем, из пустого в порожнее переливаем. Наверное, напраслину я понагородил вам про них, нафантазировал, дуралей. Что ж, химики, не химики они, грубияны, не грубияны, а главное – люди с живой душой. К тому же люди они, вижу, крепкой породы. Правда, паренёк у них хлипковат, явно хвор. На том бывайте, любезнейший Афанасий Ильич. – Неожиданно и улыбчиво подмигнул: – Пиджачок-то не жалко?

Афанасий Ильич отмахнулся рукой, тоже в улыбчивой, но сморщенной самоиронии, и замахал лопатой с нараставшим усердием, которое переходило минутами в рьяность, словно бы побаивался, что Петруня снова одёрнет.

Старик посеменил с вёдрами к Петруне и ещё издали поинтересовался:

– Куда, добрый человек, говоришь, льнуть?

– Для начала, дед, – себе на язык. Остуди – вижу: раскалился он докрасна. Шуткую, старина, шуткую, на! Чё мигалки выпучил? Я вообще-то весёлый и добрый мужик, но заедает меня часом подковырнуть какого-нибудь хитромудрого пескаря и тем более прохиндея. Нет, ты, уверен, не прохиндей, но на пескаря с хитрецой тянешь. А льни, слышь, братан, во-о-он туда, повдоль поленницы. Нашего водоноса Михуся не дождёшься, только за смертью молодых посылать. Хе, нет: а вон и он нарисовался из-за бугра! В три погибели согнулся, бедняжка, под двумя-то ведёрками. А если мешок с сахаром или картошкой килов этак под пятьдесят на его хребетик забросить? Загнётся, соплями с кровью исхаркается. Да и шагу не шагнёт – коровой на льду растянется. Ну, шлангов и хиляков понародилось на земле русской! А ведь богатырями славилась Русь наша великая, – скажи-ка, старик. Эй, Михусь, ты чё, в штаны навалил: враскорячку ползёшь? Рви сюда с водой! Поливай, где и дед.

От поленницы и забора огонь насилу отбили, но он, беспрестанно раздуваемый и подгоняемый, втихаря, казалось, окружая, обхватывая в кольцо, пополз закраинами села на соседние с птахинской избы и застроенные дворы. Ко всему прочему, догорали и пыхали искрами пять-шесть плотно застроенных усадеб, стоявших хотя и в отдалении, на соседней улице и в проулке, однако заборами и сухим бурьяном заброшенных огородов довольно и опасно тесно прилегали к Птахиным. И если ветер по извилистой единковской долине захочет пронестись в каком-нибудь замысловатом кружении, вихрями, то, понятно стало тем, кто тушил, отстоять птахинскую избу, пожалуй, не удастся.

Час, два ли не разгибаясь и бригадой пахали в одной упряжке (на ходу шепнул Афанасию Ильичу старик, чему-то радуясь), – счёт времени потеряли, да и не следили. Устали, вымотались, руки пообжигали, одежду продырявило огнём, с лихвой надышались гарью, – в горле скребло от дыхания, а голос осип. Пить страшно хотелось, однако никто не посмел отхлебнуть или плеснуть на лицо из ведра старика или Михуся, – до капли в огонь. Сам Михусь принесёт вёдра, а расплескать уже не может; кто ближе к нему оказывался – помогал. Падал парень в траву, отлёживался минутку-другую. Не подгоняли его, иной раз поглаживали по плечу: мол, крепись. Другой работы не предлагали, потому что понимали – такой слабый, задохнётся в дыму, обожжётся, а то и, обессиленный, потерявший сознание, упадёт в огонь, обгорит. Воду таскать – всё же свежим воздухом досыта дыши, воды холодненькой попей, лицо, как благодатью, спрысни на берегу.

Глава 41

Афанасий Ильич, улучив удобный момент, сказал Петруне на ходу:

– Слышь, надо бы освободить вашего парня от работы. Жалко человека: сам видишь – совсем плох он.

Петруня не отозвался, притворился, что не услышал. Но Афанасий Ильич заметил на его лице ломано-косым углом вздрогнувшую опалённую бровь, морщинисто и туго покривившиеся губы, но и – никак не дерзкий, никак не с вызовом, а как-то растерянно блуждающий и скорее мягкий, даже покорливый, чем просто беззлобный, взгляд. И отчего-то подумал: «Не иначе, чёрт с ангелом схватились в его душе. Наверно, так и промолчит».

Однако в один из необходимых роздыхов Петруня неожиданно обратился к приблизившемуся к нему с лопатой Афанасию Ильичу, – предложил посидеть, перекурить на бревне. Хмуро-блаженно задымив папиросой, заговорил с ним простыми словами, казалось, напрочь забыв своё любимое, разнузданное «на». И в голосе если не пропала вовсе, то отчего-то разгладилась хрипота. Ни единого грубого, бесцеремонного слова не услышал Афанасий Ильич.

«Все мы люди, все мы человеки», – припомнились ему чьи-то, не совсем понятные, но широко обобщающие слова.

– Жалко, говоришь, начальник, Михуся? – спросил Петруня. – И мне жалко. Очень жалко. Я ему сейчас, уже где-то с полгода, вроде как отец родной. Опекаю, воспитываю, – вот оно чего. Рассказал он мне про своё житьё, и дело мне его дали полистать. Пару минут послушай, чего скажу.

И Петруня, наслаждаясь дымом табака, неторопливо, но предельно кратко, в несколько минут, рассказал, что Михусь круглый сирота. Что подбросили его к чужим людям четырёхгодовалым, грязным, оборванным, тощим, в болячках и ссадинах. Что недоразвитым он был до того, что даже не умел говорить. В кармашке штанишек нашлась бумажка, а на ней накорябаны химическим карандашом каракули: «Люди добрые, возьмите, ради Христа, на жительство михуся, встану на ноги – заберу». И приписано было: «беспутая мать», и дата рождения была указана. Что означает слово «михусь», тем более написанное с маленькой буквы, – не поняли люди. Но поступили так: чтобы не потерялся он окончательно для своей матери и родни, фамилию в новые метрики записали Михусь, а назвали Михаилом.

– А потому, – уточнил Петруня, – Михусь получается вроде Чебурашки: попробуй разберись – фамилия или имя.

Усыновить не решились, но выхлопотали опеку и до подростковых лет поднимали мальчика. Он знал, что брошен матерью, и беспрестанно спрашивал у опекунов: когда мама приедет за мной? Какой-нибудь стук в дверь – бежит первым встречать. Поймёт, что не мать, – насупится, спрячется, скулит, как щенок. Никто за ним так и не приехал. И вырос он обиженным на судьбу. Едва подрос – стал раздражённо, недоброжелательно обращаться с людьми, вроде как вымещал обиду. Даже опекунов возненавидел.

– И судьба у него такая нарисовалась: стал он своих опекунов матами крыть и с ножом гонять. Бывало, что и за топор хватался, и за вилы. Что под руку подворачивалось.

Кричал, скандалил, что сиротские его деньги опекуны от него утаивают, недокармливают, плохо одевают, обижают. Опекуны возмущались, представляли ему квитанции, счета и чеки, на что и сколько потрачено. Но он был неумолим.

– Нахлебались они с ним до отрыжки. Покумекали да порядились – в интернат сдали к чертям собачьим. А как, скажи, ещё поступить? Не сегодня завтра в ментовку настрочит телегу, – чего доброго, статью впаяют опекунам. Или пёрышком шкуру попортит им. Или вовсе ухайдакает чем попадя, покалечит, или на тот свет отправит. Чёрт чёртом вырос, хотя с неплохими людьми жил: обут, одет, сыт, в тепле, обласкан был, – в протоколах прописано, подмахами заверено, в том числе самим Михусем. «Чего, паря, не хватало тебе?» – спросил у него. Он сквозь зубы мне: «Души». Полюбопытствовал я: «И у кого её нету: у тебя или у твоих опекунов?» Промолчал, а под щёками косточки задрожали, по морде пятна вспыхнули. Отмахнулся, убрёл в тёмный угол общаги. Пойми человека! Подай ему не хлеба с маслом, не тепла от печки в мороз, а душу, и вся недолга! В интернате Михусь уже выпрягся и озверел вконец: чуть что – в драку до кровавых соплей, окна бил, двери выламывал. Породой-то бугай, детинушка. И по прямой ли, по кривой ли дорожке, но притопал на малолетку за поножовщину и грабёж. Вспыльчивый, дурковатый он, сейчас, правда, примолк и скукожился, и не подумаешь, что зверь и беспредельщик в нём таится и поджидает своего часа. И стало ему блазниться тогда – все люди подонки, козлы и всё такое прочее, а он, мол, отбивается от них, как от мух. Потом – взрослая зона, и туда залетел по грабежу с поножовщиной. Как-то раз даже среди братвы дёрнулся, психом вспучило его – и пырнул малёхо одного блатного. По печёнке и почкам схлопотал по полной – говорят у нас, лечебной – программе. К тому же рёбра попортили арматуриной, дыхалку продырявили шилом. Там умеют рога обломать. Бурого мало́го из здоровяка в цуцика инвалидного, трясучего запросто оборотят. Или сразу на тот свет путёвку выпишут. Чтоб не мучился. Кровью харкал Михусь, загибался, подыхал. Операции не очень-то помогли. Расконвоировали, на химию сюда еле живого перевели, можно сказать, на курорт попал. На моё попечение передали. Но и тут, вижу, не выцарапаться ему к жизни, не сегодня-завтра копыта откинет: сам видишь, совсем доходяга, изувеченный. И душа у него не угомонилась, нередко закипает и клокочет злобой на людей. Как не было, так и нет у него судьбы для жизни. Одно слово – Чебурашка: не человек, не зверушка, а какая-то заверушка. Ба, стихами базарю!

– Если такой расклад, может быть, Петруня, всё же освободим его от работы? Сами как-нибудь справимся. Да и огонь, посмотри, потихоньку отступает: Задуй, похоже, утихомирился, на боковую старина завалился, – дело-то к ночи. А может, и уже ночь.

– Нет, пусть Михусь пашет с нами. Всё одно кранты ему. Хоть перед смертью расчухает, что такое настоящая жизнь, что такое дом, да и всё такое прочее. Знаешь, он не только потому не взял тогда второе, то, большое, ведро, что болен и доходяга, а – что не понимает саму жизнь. Не понимает, почему иногда нужно вцепиться руками, да и зубами тут же не помешает, и держать крепко, к себе хоть из последних сил, хоть уже почти труп притягивать, что дорого тебе. Нет, останется с нами, и не уговаривай. Слезливую жалость – побоку. Сейчас никому нельзя стоять в сторонке и думать: моя хата с краю. Будет помогать чем и как сможет. Хоть во рту воду пусть носит, но чтоб при нас был, чтоб все вместе мы, чтоб помогал и чувствовал. Чувствовал. Пойми! И… понимаешь… чтоб смотрел на тех ребят, что разбирают свою родовую избу. Разбирают, несмотря ни на что. Да он, даю голову на отсечение, и не захочет отсюда уйти: приглядись, с ребят глаз не сводит, так и лопает взглядом. А почему? А потому, что чует, душой или нутром, – тут что-то такое настоящее происходит, чего в его дурной и невезучей жизни не бывало. Тут она, жизнь самая что ни на есть настоящая. Тут и она – душа, а её Михусю, нашему Чебурашу, всю жизнь и не хватало в людях. Тут между нами, людьми, многое что по-настоящему сразу, без уговоров, без сговоров и притирок по-человечьи скумекалось, пошло гладко и разумно, как и, чую, должно быть.

Петруня помолчал, с напряжённой морщинистостью лба дотянул дымок из папиросы, тщательно загасил её о бревно. Но окурок при том не бросил на землю – в карман запихал. Встал, встряхнул широко головой, казалось, вырываясь из сновидения. С привычной грубоватостью сказал:

– Ну, хорош тринькать. Подкинь, начальник, вон туда земли.

– Афоня. Афоня меня зовут.

– Ну, Афоня. Подкинь-кась, Афоня.

Глава 42

Поработали бок о бок, плечо к плечу, в молчании трудовом, озабоченном. Ветер стал затихать, и вскоре огонь где прилёг, задымив чахло, но едко, а где, не подгоняемый раздувами, пополз по низинам пабереги к самой Ангаре, поглощая сухие бурьяны задичавшего поля, казалось, и реку пожелал воспламенить в отчаянии, что не удалось досадить людям, окончательно измотать их, заставить отступить, сдаться.

Люди выпрямлялись, тревожно всматривались, озираясь: неужели смогли, неужели одолели эту необузданную, беспощадную стихию?

Афанасий Ильич заметил, что Петруня поглядывает на него с хитроватой прижмуркой кота.

«Наверно, хочет подковырнуть или цэу подбросить (ценное указание). Что ж, пожар нокаутировали, можно и поупражняться в остроумии и шпильках, – заслужили», – пребывал он весь в ожидании и в несколько зудливой ребяческой радости.

И не обманулся в своих ощущениях. Петруня повернулся к нему горящим, и алыми отсветами, и зловато весёлым азартом, лицом, осклабился своими какими-то задорно кривоватыми зубами и дырками от них и действительно обратился к нему, но совсем с другими словами, неожиданными:

– А ты, Афоня, ничё: мужик, одно слово. Как и мы с Лысым. Не гнушаешься. Не выпендриваешься. Пиджачок не пожалел. На штанцах, глянь, дырка, другая выгорела. Но с первого раза, тогда, у избы, ты мне не глянулся: холёный, гладкий чинуша. Да ещё мусоро́м зырил на меня, а ведь я уже почти отгорбатил вину перед законом.

«Заценил кент кента. Не возгордиться бы мне».

– Успокойся, Петруня: я – деревенский, – как бы покровительственно, как бы свысока, как бы с одёргом посмотрел на него Афанасий Ильич, выпрямившись во весь свой богатырский рост, расправившись шишковато выпирающей тяжестью плеч, но ответил на улыбку улыбкой, простой, может, даже наивной. И даже подмигнул следом: мол, знай наших, с нами не пропадёшь.

– Ну, ну! Мы тоже, понимаешь ли, не с помойки. Я до первой ходки дембельнулся срочником из ракетных войск в звании аж старшины. Полтора года состоял замкомвзвода. Мне, срочнику, можно сказать, пацану, офицеры доверяли пуски ракет. Да мне сам командир полка подполковник Северцев предлагал остаться на сверхсрочку, обещал прапорские погоны с ходу, а года через два – младшего лейтенанта. Так что нос, Афоня, шибко не задирай. Деревенский он, видите ли!

Афанасий Ильич посмеивался, ему хотелось потрепать Петруню за плечо, сказать, что «и ты, братишка, со своим Лысым мужик что надо».

– За что, Петруня, загремел на первый срок?

– Из-за одного пижона. На встречинах пацаны сказали мне: когда я в армии отдавал священный долг родине, он, комиссованный по блату, с беленьким военным билетиком в чистеньком пиджачке при галстучке, ошивался возле моей Клавдии, в жёны, падла, зазывал, обещал с три короба того и сего. Но она держалась. Ну, вот, пришли мы с ней как-то раз на танцы в клуб – и он, козлище, давай тереться около нас, зырит и зырит на мою зазнобу. Она – понимаешь, на? – меня три года ждала, в письмах сына мне обещала родить, а он, на!.. Ух, козлище! Терплю, поглядываю на него. Он хряпнул водяры в садочке да давай уже нахрапом клеиться к ней. Едва забренчит музыка, этот хмырь то и дело козликом подныривал и блеял сладенько: «Позвольте вас, Клавочка, на танец пригласить!» Я ему для начала этак интеллигентненько шепнул на ушко: «Испарился, падла!» Неймётся. Второй раз я нежненько за красный галстусишко вывел его на лестницу и пришлёпнул – пиночком, почти шлепочком – под гузно. Покатился он вниз: ойк, ойк, ойк! – пробряцал мослами по ступеням. Ушёл я к Клаве, стоим с ней в уголочке затенённом возле фикуса, млеем друг от дружки, понимаем оба: вот она судьба наша! Она – моя, я – её, – чего ещё, как шамкают старухи, жалать. И танцевать не надо – душа вовсю ивановскую отплясывает и распевает. Кайф, брат Афоня. Оп-па! – вдруг козлик подпрыгивает к нам. Галстучек мятый, но бодренько и ало горит на плече, точно язык заплёлся и болтается. Напыжился козлик весь, всё одно что на очке, и – с копытцами на изготовку на меня. На меня! – ты, Афоня, усёк? На дембеля! – усёк, а? А?! На ракетчика чтоб, – ну, включай сообразиловку, Афоня-брат! Вижу – на другом конце зала открытое окно. И что, скажи, на, мне, ракетчику, на, оставалось делать, как не осуществить пуск? Я заботливо приподнял козлика за грудки, – ракета, Афоня, требует, как дама, обходительности. Протанцевал с ним вальсок через весь зал и легонечко, почти что ласково помог ему выпорхнуть в экстазе танца со второго этажа. Не вздрагивай, не волнуйся, Афоня: не насмерть ушибся этот парнокопытный, – мягко на клумбу приземлился, ни одной кости не сломал, но головёнкой повстречался с дремавшим в кустах кирпичом. Повредился мозгой. Теперь бродит по улицам, щиплет траву, пожёвывает её и блеет, довольный жизнью. Что ещё добавить? А то, что козёл, он и в Африке козёл, на.

– Крутой, Петруня, однако, ты мужик. Могли бы ведь и просто подраться, кулаками поразмахивать, по сопатке друг другу отвешать и – разбежаться, пока дружинники и милиция не нагрянули.

– С козлами, усеки, простенько нельзя: в огород залезет – всю капусту схавает, урожай потопчет. Понравится – и другие огороды ломанётся подчищать. Так что, как ни крути, ни верти, а общественную пользу я принёс, – наморщился в улыбке Петруня.

– А та девушка с тобой?

– А как же! Со мной.

Петруня задрал рубаху к подбородку – в отсветах огня можно было разглядеть, как сияла на груди роскошными буклями, тоненькими губками и распахнутыми глазищами неземная красавица.

– Да-а, только тут со мной. Зато навсегда, навек. Никто не уведёт. Второй раз, но уже с отсидки, не дождалась моя девонька, а-а-а – божи-и-и-лась на свиданке после суда! Трое детей у неё, уже взрослых, мужинёшка с машинёшкой и с должнёшкой. Какой-то шишка при жэковской конторе. Квартирёшка у них с мебелёшкой. Да и всё такое прочее. Гнездо свила, – ну и ладно. Как-то раз, бесприютный, бездомный, не очень-то импозантный и не очень-то трезвый, заглянул я к ней в гости, но просто так, лишь посмотреть в глаза. Перепугалась, попятилась, чуть не брякнулась на спину. Я ушёл, на. Сразу, молчком, чуть не бегом. Знаешь, глаза уже не те у неё были – выцвели и округлились. Уши торчали из волосёнок, а сами они свалялись и поредели. На крольчиху стала смахивать. Не мог смотреть на неё. Никак не мог! Тягость навалилась и чуть было не задавила моё сердце. Эх, здорово, что та она осталась на моей груди! Бывало по молодости: подойду к зеркалу – любуюсь. Потом, с тоски или бес знает почему заколобродился я с друганами по воровским делам и делишкам. Понятно: статью за статьёй впаивали. С годами приобвык. После отсидок по хатам и общагам разным обитал, шмары, чувихи возле меня табунами ходили, но сердце ни одну не приняло. Упиралось! Случалось, подбредали и серьёзные женщины, – тоже ни разу не ёкнуло в груди. Так, для баловства держал их возле себя. Тогда, ещё желторотым, не понимал, что́ со мной. Но как-то раз, кажись, после третьей ходки, врубился: терять мне после неё было нечего, жизнь – трын-трава, лишь бы из одного дня в другой продраться, не сдохнуть. Превратился в перекати-поле: куда ветер подует – туда и качусь. Да всё – под горку, в очередную колдобину или даже в яму подталкивало и даже сбрасывало меня. Ни кола ни двора. Но на груди – она. Она. Со мной. Та! Вроде как орденом за заслуги, что когда-то был человеком, и – каким! Орден-то аж светится, – скажи-ка, Афоня? Но что толку: в груди из года в год одна канитель – пусто и глухо. Но, знаешь, брат, поглядываю сейчас на этих ребят, что избу родовую разбирают, и разбирают, несмотря ни на что, в обстановке как на поле битвы, и за рёбрами, точно за решёткой, чего-то хоп, хоп, шлёп, шлёп, – проклёвывается, пошевеливается полегоньку, а может быть, и воскресает какое-то хорошее чувство, на волю просится. Начинает моментами потряхиваться и отстукивать: мол, могут же люди, а ты? Обормот обормотович, – вот кто ты. Эх, мать вашу!.. Ладно, будя, на, чирикать и слюни распускать. Ты, коммуняка, не поп, а я, богохульный и очертелый зэк, не на исповеди. Видать, водчонки я перебрал, вот и понесло меня, на. А лучше подбрось-кась, брат Афоня, земли туда, да побольше. И вон туда. А ещё к тому пню с сосёнками не помешало бы.

– Слушаюсь, на, товарищ старшина!

Глава 43

– Прям, на, стихами сыпешь. Что ж, и я тебе стишком отвечу: я не поэт, но говорю стихами, пошёл ты, на… мелкими шагами. Ничё? А если серьёзно, слушаться, конечно же, слушайся, но не рви жилы: здоровье своё пожалей. Лопатой размахиваешь, – подумаем, чертей разгоняешь.

– Может, так и есть. Эй, нечистая сила, кыш отсюда, нечего путаться под ногами! А ты, Петруня, вижу, поэт. Если не совсем поэт, то человек с лирической жилкой. С таким богатым житейским опытом и всякими разными мыслями, не исключено, что со временем к поэзии или к любомудрости направишь свои стопы.

Говорил Афанасий Ильич в такой лёгкой манере, однако и сам не понимал ясно – серьёзны, правдивы ли его слова или же, по своей застарелой привычке, подзуживал, поддевал человека. Но как бы ни было, а хотелось побеседовать, пообщаться с Петруней, понять его глубже, увидеть душу его и, возможно, поддержать как-нибудь, словом или делом.

«Хотя набедокурил по жизни, натворил делов этот человек, но, похоже, что всё же не по злу. В большинстве случаев наверняка даже не по умыслу. Но, думаю, – по чужой недоброй задумке. Ещё парнем сорвался, как с обрыва, и ни тогда, ни после никто не смог остановить, никого рядом не оказалось, способного помочь, придержать и наставить».

«Может быть, здесь, у несправедливо погибающей Единки, возле спасаемой всеми нами птахинской избы, Петруне и выгрестись к настоящей жизни?»

«Но, может, все мы, кто вольно или невольно собрались в Единке, начнём отсюда каждый свой путь к какой-то настоящей жизни, к правильной судьбе? Кто знает!»

«Но почему, почему я снова думаю, что жизнь у меня не настоящая, а судьба не правильная?»

Не было ответа.

Возможно, не все чувства и ощущения в себе волен человек объяснить и понять.

– До стихов, Афоня, не очень-то охотлив: какую из поэзийных книжек, бывает, не откроешь, поелозишь зенками по странице, по другой скользнёшь – и зевотой пасть рвёт. Иной писака расписакается вроде и кучерявисто, приманчиво и этак зазывно, но никак мне, читателю, не доковыряться, чего и зачем он там накалякал. Люблю, чтоб просто, чтоб душевно было. Вот так, как у Серёги Есенина, слушай:

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят…

– Хозяин, наверно, знаешь, утопил щенят. И если сил хватает дочитать «покатились глаза собачьи золотыми звёздами в снег», потом бродишь всё одно что поддатый. Дорог и людей в упор не зришь, запинаешься о порожки и камушки. Пробирает, прямо жуть. Вот то стихи, вот то слова! Но таких в книжках с гулькин нос. Если же, Афоня, толковать про твою любомудость… стоп! как ты сказал? любомудрость? Ладно, пускай будет любомудрость. Скажу тебе, что в мудрецы и праведники топать таким задубелым кентам, вроде меня, – только обувь понапрасну стаптывать. Дальше самого себя я уже и не уползу, и не смотаюсь, как ни чеши, ни сверкай пятками. Но кое-какая – личная! – любомудрость у меня давно припасена. Да к тому же на все случаи жизни. Слушай и запоминай покрепче, если, конечно, хочешь: кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт. Каковская любомудрость с любомудостью?

– Ай, врёшь, Петруня! Прямо-таки и на все случаи жизни?

– Разоблачитель выискался! Что ж, колюсь: не соврёшь – не проживёшь.

– Опять наговариваешь, Петруня.

– Да кто ж из людей не врёт? И вы, коммуняки, вруны, хотя любите вырисоваться перед народом праведниками и чистюлями. Но я знаю вас, чертей перекрашенных и перекрещённых. Знаю – не щурься, Афоня, волчарой. Вашенская порода ещё та вральная и притворная, на. И хотя врёте нам, простакам, мягко и всё этак с колыбельными песенками, но спать жёстко и беспокойно, на.

– Не веришь в коммунизм, в светлое будущее? Совсем?

– Верь, не верь, совсем, не совсем, а, один бес, на, будет то по жизни, чего простые люди шибко захотят. Проще говорю: чего у них зачешется, то и почешут. И они сами, и всякие начальники. Вы их называете массой народной? Ну, вот, эта масса зашевелится, зашебуршится и сдвинется, сорвётся с места когда-нибудь, – вас и припрёт, наобум или с задумкой, не знаю. Припрёт к любой из первых попавшихся на глаза стенок. И придавит хорошенько, а то и вовсе расплющит, кончит, потому что злоба скопилась, обиды накипели.

Помолчал, покусывая губу.

– Но вот, скажу я тебе, чего мы, людиё-блудавьё, через минуту, через другую захотим, того, чую, и сам бог Саваоф не знает, не ведает. Масса-то массой, а голов-то с мозгой – уймища в ней, пойми ты. Короче, не верю я в теории и заговоры, в расписанные в тёплых кабинетах планы и проекты, а верю в людей. В простых людей. Но простой-то иной человек простой, но в башке у него чего там ворошится и щетинится, – мама не горюй! А если же каким горячим и запальчивым часом душа всколыхнётся, да не у него одного, – пиши, братишка, пропало с твоим коммунизмом, со светлым будущим. Или с капитализмом. Или с каким-нибудь другим дуризмом, – неважно, братишка. Простой народ никому и никогда не одолеть. Шишки жили и будут жить своим царством, своим государством, а народ – своим. Понял? Впрочем, тоже неважно.

– Брат Петруня, всё же мудрец, мыслитель ты, погляжу.

Тянуло Афанасия Ильича и дальше шутливо говорить с этим внешне смешным, шалопутным, кривозубым расконвоированным зэком Петруней, однако слова произносимые произносились иначе, по какому-то своему настроению. Звучали, казалось, из плотной глубины – тихо и прижато.

– Слышал присказку: мудрец – хитрец, да молодец? Вот и вся мудрость тебе, Афоня, какого мудреца ни возьми.

– Попробуй поспорь с тобой.

И вдруг, чаянно или нечаянно, взглянув друг другу в глаза, они неведомо отчего рассмеялись.

«Друг над дружкой потешаемся, что ли? Мол, пой-пой, соловушка, а я знаю, в чём правда жизни, меня на мякине не проведёшь».

Глава 44

– Но, видишь ли, – первым оборвав свой смех, неожиданно серьёзно и даже как-то строго сказал Петруня, – в каждой минуте жизни, когда-то вычитал я в старинной, замызганной книжке, своя, дескать, правда. В каждой, на! Своя, на! А вперёд, на всю жизнь, на годы вперёд, прописано в ней, нет и не может быть правды никакой. Потому как чего там будет и чего сплетётся, а чему, наоборот, расплестись, развеяться по ветру и сгинуть, – кто ж скажет? Бог? А кто видел и слышал его? Нет-нет, ясное дело, сказуны находятся среди нас! Чирик, чирикают или хрю-хрю, похрюкивают: рассуждают, предсказывают, да с важной мордой всезнаек. Но все они, эти речистые, певучие, самодовольные чирикальщики и хрюкальщики, – бля буду, словоблуды и врали. И не всегда, сам знаешь, высшего сорта.

Помолчал, с хитроватостью поглядывая на Афанасия Ильича. Тот раздумчиво, но с улыбкой на губах покачивал головой, не лез со своим словом, догадывался – что-то ещё важное прискажет Петруня.

И тот присказал:

– Сейчас, вот в эти самые минуты, скажи, какая для нас правда? И не пыжься, и не тужься, как бывает, когда до ветру захотелось, а возможности оправиться нету. Не напрягай мозгу́ – порвёшь извилины, на. Всё равно не угадаешь: ты ж привык мыслить масштабно, за весь народ, за нас, за массы. Слушай, вот какая правда-матка: огню мы оглобли, кажись, завернули, а потому да посему пора бы нам пора – чего? Пе-ре-ку-рить, брат Афоня. Правда? Капитальная и самая что ни есть правдивая правда. Если опять-таки серьёзно балакать и калякать, то не мешает набраться силёнок: вдруг Задуй-Задуевич надумает ещё повыкаблучиваться перед нами и Единкой. Придётся в таком случае подсуетиться по полной.

– Что ж, хорошая, правдивая правда, брат Петруня. Не поспоришь с ней. Особенно в эти минуты, когда едва на ногах стоим оба. Михусь с Фёдором Тихонычем так и вовсе ухайдакались вконец, обоих, глянь туда, мотает, хотя ветра нет.

Присели на первый попавшийся на глаза чурбак, вернее – корягу, узкую, шаткую, и сидели плотно плечом к плечу, казалось, друг друга поддерживали, сохраняя общую устойчивость и равновесие.

Афанасию Ильичу, только присел он, представилось, что тишина вокруг сгустилась и стала наседать на плечи, легонько, заботливо подталкивая: приляг, вздремни. В мышцах томно и густо тянулась усталость, во всём теле погудывало, точно в непогоду в печной трубе. Однако в сердце – тихо, очень тихо.

«Покой в груди, как в прекрасном сне».

Сердце не волнуется, оно вполне и полностью довольно: одолели стихию. Мало-помалу устанавливалось чувство, близкое к состоянию радости, а может, даже к переживанию счастья, восторга. Думалось хотя и путанно, неясно, но в ласкавшей всякую нарождавшуюся мысль дрёме. Хотелось, напрягшись, встряхнувшись, обдумать, глубже уяснить, о чём говорили, о чём любомудрствовали, однако отчего-то трудно было ясно разглядеть, казалось бы, совсем недавно услышанные, мысли. И хотя поговорили сбивчиво, с виду несерьёзно, однако сейчас, в тишине, в роздыхе, нарастало ощущение, что разговор был при всём при том верным, полезным.

«В голове свежее и чище стало, будто бы обмыл запылившиеся мозги», – желая усмехнуться, подумал Афанасий Ильич.

Но усмехнуться снова, уже в который раз сегодня, не вышло, потому что хотелось по-серьёзному и думать, и чувствовать, и – жить.

Приятно чуять плечом плечо Петруни, слышать его ровное дыхание, припоминать его рассуждения, вслушиваться в его бормотание о том о сём.

«Чудно́, встретились врагами, а теперь, заматерелый зэк и партийный чинуша, сидим, балакаем едва ли не товарищами, соратниками. Это, как он сказал, поле битвы в какие-то несколько часов спаяло нас. И хочется, чтобы мы все подольше отсюда не расходились».

Уже ночь, и хотя не лунная, не подсвеченная огнями улиц и изб, да и пламена пожарища уже не могут дать ей света, тем более зарева, потому что уползли от села за взгорья, в черёмуховые кущи пабереги, однако, на диво, озирался озадаченный и восхищённый Афанасий Ильич, ночь совсем не чёрная, совсем не дремучая по глухоманной таёжности здешних мест.

Она – светлая.

Когда тушили пожар, казалось, что просматривалось только то, что находилось вблизи, там, где полыхал огонь, а дальше, особенно далеко в таёжье и по многовёрстой пойме Ангары, – потёмки, мрак, нараставшее господство ночи и глуши. Теперь же окрестности и дали стало видно во все пределы, почти как и тогда, с горы во время беседы с Фёдором Тихонычем. Но отчего же этот свет, эта вдохновенная осветлённость, если не сказать, осиянность, всего беспредельного простора вместе с Единкой и Ангарой, вместе с этим страшным выжженным полем битвы, на краю которого около столетия благополучно простояла, а теперь двумя настойчивыми молодыми людьми начала приготовляться к какой-то иной жизни изба, но уже на новом месте? Тогда был ещё день, наполненный солнцем и ясным небом, наступало предвечерие, собирались сумерки. И понятно, почему было просторно, почему с возвышенности над Ангарой и Единкой просматривалось отчётливо даже в далёких далях. Но сейчас, недоумевал Афанасий Ильич, в темноте глухой ночи, отчего эта распахнутость, отчего эта отчётливость, отчего эта чеканная очерченность земных просторов и высот неба?

И возвращалось прежнее сомнение: а только ли глазами видит он сейчас?

Ответов, объяснений не находил, но знать, понять, постичь хотелось. Хотелось, догадывался, потому, чтобы полным, совершенным было ощущение нараставшей в груди радости, чувства сопричастности к большому, благородному делу с преодолением, отчаянием, страхом, но в конце концов – с победой.

«На войне как на войне. И без победы с чьей-нибудь сторону, наверное, никак нельзя. Наверное, нельзя».

Но пробуждался и в твёрдой неумолимости говорил о своей правде внутренний голос: «Всего-то траву с сосёнками и разным хламом потушили несколько здоровенных мужиков, и – нате вам: «победа», «поле битвы», «на войне». Слова, слова. Если бы Задуй поднажал – было бы вам не поле битвы, а поле позора. Куда бы драпали, вояки!»

Думал и так, думал и по-другому, вступая в спор со своей какой-то другой и скрытой, но бдительной сущностью.

«А что, собственно, «слова, слова»? И слова человеку нужны. Разные слова. Понятно и бесспорно: не только глазами сейчас вижу я. Глазами-то попробуй разглядеть сквозь толщу этой тьмы, распознать, что там в жуткой таёжной ночи. Но как же я сразу не разгадал, что в груди снова раздвинулось, посветлело и – прозрело. Это снова она, душа, душа моя неусыпная, видит. И видит как надо и зорче глаз. Видит и, чудится, нашёптывает участливо мне: «Не всегда всецело доверяй глазам и словам». Видит она и радуется, что отстояли мы избу, что помогли ребятам, что спасли усадьбу, которой нужно ещё долго-долго жить, утешать людей, помогать им, вести по жизни».

«И если что – мы уже не отступим, потому что здесь, как бы то ни было, и это именно так, – поле битвы. И мы знаем, за что воевать».

Афанасию Ильичу, в таких размышлениях и чувствованиях, от минуты к минуте становилось невозможным усидеть на одном месте: хотелось, несмотря на усталость, измотанность, каких-нибудь движений, какой-нибудь деятельности, работ, поступков. Слов тоже хотелось. И он невольно, безотчётно стал подниматься на ноги. Коряга, удерживаемая двумя телами в равновесии, с хрустом и резко покачнулась. Петруня неловко забалансировал и вынужден был откинуть руку назад, чтобы не завалиться затылком на землю.

Афанасий Ильич тотчас присел и как-то по-детски повинно ужался плечами.

– Ты чего, братан? – спросил Петруня. – Холодно? Наши майские ночи знобкие, даже июнями в тайге дубака даёшь. Слышь, возьми мою куртку: вижу, скукожился весь.

– Не, нет, спасибо. Мне не холодно.

– Ну, смотри. Как знаешь.

Хотелось рассказать Петруне о своих переживаниях и мыслях и как-нибудь по особенному выделить, намекнуть ли, что они, мужики, – не отступят с этого поля, потому как знают, почему нужно именно так поступить. Однако было совестно в таком духе вести разговор, тем более намекать. И даже ещё не произнесённые, а лишь пометавшиеся дымными искорками в голове слова вызвали чувство неловкости, досады и даже стыда.

«Верно, верно: молчание – золото», – сообщил в Афанасии Ильиче хрипловатой пригашенностью голос нелёгкой и не всегда желанной многоопытности.

– Ночь, а смотри, до чего светло, – при всём при том всё же сказал по своей неодолимой привычке к общительности и инициативности Афанасий Ильич, возможно, полагая, что хотя бы что-нибудь нужно донести о своих чувствах и размышлениях.

– Не шибко, чтобы, Афоня, светло, просто глаза наши остыли и обвыклись, – призевнул Петруня, доставая из кармана прожжённых и разорванных по гачам брюк измочаленную, пропотелую пачку «Беломорканала». – В пекле и полыме всё одно что поослепли мы. Теперь, кажись, прозреваем. Точно кутята.

– Всего-то. – И Афанасий Ильич невольно вздохнул.

– Чё, Афоня, вздыхаешь? Пиджачишко, верно, вспомнил, жалко вещичку?

– Ага, вспомнил. Жалко так, что слезьми заливаюсь.

– На, прикуривай, – протянул Петруня одну-единственную оставшуюся целой папиросу. – «Беломор» – медика́мент злючий, но верный. Враз вышибет кручину и жаль. Лучше б, конечно, чифирьчику тебе или самосаду, – содрало бы всякую печаль до кишок. На, на, не стесняйся!

– Хорошее, Петруня, «на». Но, спасибо, не курю. Только изредка, для баловства за компанию. От Ангары тянет свежестью, – чего лучше сейчас?

– Ну, вот, уже забыл наставление мудреца-хитреца: кто не курит и не пьёт. Сможешь досказать?

– Пожалуйста: тот здоровеньким помрёт.

– Молоток! Далеко пойдёшь, если всякие ловкачи вконец не запудрят твою мозгу́ и не собьют с пути праведного.

– «Кто не курит и не пьёт» – путь праведный?

– Он самый, зараза.

Снова засмеялись, но без азарта, вяло.

Глава 45

Михусь с Лысым подтянулись. Афанасий Ильич впервые присмотрелся к обоим вблизи.

Надрывно дышавшего Михуся с подломом в коленях раскачивало. Он едва доволочился до коряги, но даже и секунды не смог усидеть на ней – мешком навзничь повалился в горелую траву, разметал руки. Но глаз не закрыл – вглядчиво смотрел в небо, на перемигивавшиеся друг с дружкой и с рекой звёзды. Афанасий Ильич приметил, что веки Михуся, чередуясь, откроются – закроются, а губы вздрогами раздвигаются и потягиваются.

«Подмигивает и улыбается звёздам, что ли? Так и есть! Пацан ещё, хотя увалень и зэк. Оживает душой, – значит, не всё для него потеряно. Единка вытянет».

К Лысому присмотрелся. Тот был весьма колоритным человеком: крепкий, розовощёкий, кажется, большой жизнелюб, добряк, сибарит. И хотя дико и даже несколько безобразно зарос, однако никак не скрыть было, что он ещё довольно молод, свеж, бодр и не без некоторой, но присыпанной пылью своей непростой жизни, интеллигентности, которая легко и естественно обнаруживалась в манерах и разговорах.

Афанасий Ильич спросил у него:

– Ты вроде бы не плешивый, оброс, и похож на лешего из сказки, однако Лысым прозываешься, отчего, скажи, пожалуйста, так получилось? И позволь ещё узнать, как тебя зовут? Не Лысым же мне такого зрелого, солидного мужика величать. Будем знакомы: меня – Афанасием.

– Афоней, – косиной губ усмехнулся Петруня, в растяжном наслаждении посасывая мундштук своей единственной целой беломорины.

– Что ж, можно и Афоней, Петька-Петруня-Пётр… на, – совсем не обиделся, а развеселился Афанасий Ильич.

– Сергеем меня зовут, Афанасий. А Лысым я вот как стал. В капэзэ перед первой отсидкой, ещё до суда, угодил уже обкорнатым по-зэковски – под ноль и небрежно. С той поры от братвы и прилипла кликуха Лысый. А почему тогда лысым заделался, вспомнить – и смех и грех. По крайней мере, нежданно-негаданно, потому что всегда носил шикарные, длинные, курчавые волосы. Хочешь, расскажу? Всё равно надо передохнуть и время скоротать, пока ждём порывов ветра.

– Валяй, – опередил Петруня открывшего рот для ответа Афанасия Ильича. – Я уже исповедался сегодня… перед партией нашей родимой да безгрешной, а может, и святой. Теперь твой черёд, обкорнатый ты наш. Только не забудь сказать, что раньше ты Апостолом прозывался, то есть тоже числился святым.

– Ты, Афанасий, партиец?

– Есть такое дело.

– По твоему барскому, гладкому обличью – не иначе, шишка ты райкомовская или даже повыше откуда. Верно говорю? Не юли: у меня глаз намётан.

– Ну-у, что-то вроде того.

– В партии, слышь, Петруня, те же люди: такие же сумасброды, выпивохи, врали, крохоборы, бабники и тому подобное людиё. Как поётся в одной песенке: «Людиё моё, ё, ё, ё». Тем же миром и мы с тобой и с Михусем мазаны. Только партиец и начальник, чтоб славно и беспечально ему жилось, вынужден и на людях, и даже перед самим собой прикидываться чистеньким и пушистеньким, а нам, босоте и поху… пардон! пофигистам, – море по колено. Живём, говаривал мой кореш зэк Хаджи, царствия ему исламского на небеси, как можём и хотём. Уж кому, как не мне, апостолу, хотя и бывшему, не знать человечью породу до самых дальних кишок и самых крайних отверстий.

– Хорош, Лысый, выкобениваться и дуру гнать, на! – неожиданно и не на шутку рассердился Петруня. – Придумал какую-то хрень. Видишь ли, кто-то напел ему: «Людиё моё, ё, ё, ё». Слухай, музыковед, сюды: откуда тебе, недоучке и баламуту, знать про всех людей, про их жизнь? И Хаджишка твой, по кличке, к слову, Моятвоянепонимай, был тоже баламут, придурок и хитроман. Завязывай, Лысый, плести! Давай-ка лучше базарь, про что хотел. Афанасий всё крутится середь важных человеков, так пускай узнает, как всякие разные придурки, навроде тебя… ну, и меня, чего уж скромничать, тоже… выписывают по жизни. Потешь правильного мужика.

В словах Петра Афанасий Ильич распознал: «Ты, Лысый, разве не видишь, что Афоня – наш человек? Пошутковали чуток – и будя!»

Сергей, как конь, встряхнул гривастой головой, одновременно побрыкал губами, однако говорить стал серьёзно:

– Прости, Афанасий: временами заносит меня. Чешется, бывает, внутрях: охота, знаешь, до жути какому-нибудь правильному до рвоты пижону ноздри утереть, опустить его на грешную землю. Уж прости, братан, великодушно.

– Ничего, Сергей. С кем не бывает.

– Чё ты там, Лысый, вякнул про опустить? – далеко, но в сторону Сергея, отплюнул изжёванную, погасшую беломорину Пётр.

– Да так, Петруня: зацепилось и наплелось на язык.

– Дождёшься, говорун: подрежу я тебе язык, чтоб больше ничего к нему, шибко длинному, лишнего не цеплялось.

– А я тебе дам в зубы – дым пойдёт.

– Чиво-о-о?! – угрожающе привстал Петруня.

– Хватит вам вздорить, мужики, в конце-то концов. Распалитесь – чего доброго, в драку кинетесь. Сопатки друг другу расквасите, но потом, не забывайте, вам вместе работать. Что, мир? Мир!

– Да я ж про папиросы, мужики, говорю. А вы оба подумали – по зубам заеду? На-кось, Петруня, кореш ты мой закадычный, закури. У меня убереглась в кармане целёхонькой пачка «Беломора». Как говорит мультяшный кот Леопольд обнаглевшим мышам: «Давайте, ребята, жить дружно».

Сергей поочерёдно протянул пачку папирос Пётру, Михусю, Афанасию Ильичу. Пётр и Михусь тотчас закурили, а Афанасий Ильич хотел было взять, но всё же отказался.

– Кто не курит и не пьёт? – спросил устрашающим голосом Пётр.

– Тот здоровеньким помрёт, – трепещущим, загробным напевом протянул Сергей.

Афанасий Ильич засмеялся и закурил:

– С волками жить – по-волчьи выть. С кем поведёшься, того и наберёшься. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Народная мудрость, как и факты у англичан, – упрямая вещь, мужики. Так, глядишь, и водку с вами урезоните хлебать. Стакана́ми. Потом – на дело двинем дружно. Попал в точку?

– Попал, попал, – неожиданно ворчливо и грубо отозвался Пётр. – Самым главным пальцем в небо.

– Петруня, не обижайся, – миролюбиво, но напряжённо сказал Сергей. – Он верно разнюхал нас, гавриков. Мы падшие люди, и в котелке у нас одна дребедень сварганилась. Коптильщики мы света белого, – вот кто мы такие.

– Понимаю: он – правильный человек, к тому же ажно деревенский, а потому может судить нас, беспутых.

– Стоп, стоп, мужики! – огорчился внезапным поворотом в разговоре Афанасий Ильич. – Я ничего плохого о вас не сказал и никого не сужу, не осуждаю. Вы шутите, и я шучу. Понимаете? Давайте-ка, братишки, без надувания щёк, без ребячьих обид. Уговор?

– Уговор! – поспешил Сергей с ответом, очевидно желая опередить неприятно, как для плевка, сморщившегося Петра. – А уговор, известно, дороже денег. Ты, Афанасий, угомонись, не суетись. Да, не любим мы всяких важных и тем более правильных типов. Ты, и последнему вахлаку понятно, неровня нам, сумасбродам и химикам. Но мы не слепые: разглядели, что́ ты за человек. Ты – мужик. Даже нашему привередливому Петруне приглянулся. Скажу тебе по секрету: он редко за кого защищается, наоборот, любит, частенько без особого разбора, отдубасить, кто подвернётся под руку не вовремя. Этакой хладнокровной молчанкой по мордам заехать.

– Натерпелись, наверное, по жизни от всяких типов, недоверчивыми стали.

– Хуже, Афанасий, – подозрительными. Всё одно что менты поганые, – подмигнул из лохматин волос Сергей.

– Ну, ты, психолог кислых щей, на! – снова закипел Пётр. – Чё ты там про меня чирикаешь и кого в менты поганые записал?

– У русских, к твоему сведению, Петруня, только профессор бывает кислых щей.

– А-а, ты ещё и профэссор!

– С вами, чертями, не соскучишься! Ты, Сергей, кажется, хотел что-то рассказать про свою жизнь, – будь милостив, не томи.

Глава 46

– Есть, Афанасий, быть милостивым, не томить. Но что, спрашиваю у моей совести, она, моя жизнь? Говорю прямо: одна дурость и пустозвонство. Но, хотя и привык я к разгулам и завихреньям, однако иной раз и меня, недоучку и баламута, о чём глубокомысленно и справедливо изволил изречь Петруня, точно бы осветит всего изнутри и проберёт чувственностью до дрожи зубов и костей в пятках: а ведь жизнь, братишка, всего-то один разок даётся! И прокричишь в себе с поднятыми к небу зенками: «У-гу-гуй, Господи, спаси нас, бестолковых, от самих себя!» Кажется, слышишь оттуда, с небес самих: «Я тя щас спасу – дубиной по башке. Чё ж ты, падла, вытворяешь с жизнью своей, дарованной мною? На колени, мешок ты с требухой! Кайся! Волосья рви на себе, лоб расшибай об пол, испрашивай милостей!» Услышишь этакое – задумаешься глубоко. Понуро оглядишься, – колючка, зэки, овчарки. Если же на воле случится обретаться, – такие же, как я сам, придурки вокруг елозят и мельтешат. Поскрипишь зубами, хрустнешь пальцами и осознаешь: да куда же, да как же мне вырваться отсюда, а главное – от самого себя, проклятого?

– Осознаёшь, – значит, не потерянный ты человек, Сергей, – осторожно и тихо сказал растроганный Афанасий Ильич. – Так как же ты из Апостола с роскошными волосами превратился в обычного, но дико заросшего человека? К тому же по кличке Лысый? – спрашивая, не позволил себе усмехнуться Афанасий Ильич.

– Вот как, Афанасий, – слушай и потешайся: вижу, что тянет тебя поржать. Но человек ты культурный и тактичный, а потому сдерживаешься изо всех сил. Поржать, обещаю, будет над чем, – немного погодя дай себе волю. Про себя вот что могу сказать. Хотите – верьте, хотите – нет, а я ведь по юности, братцы, стилягой был, одевался с иголочки, шмотки на мне красовались и кружили головы окружающим сплошняком фирмо́вые, валютные, из самой капзагранки. А для многих из нас, простоволосых совков, капитализм что рай земной и даже хлеще. Правильно говорю, Афанасий? Хотя рот разинул ты для ответа и глазами сверкнул, но ладно уж, молчи: не поддавайся на происки идеологического провокатора. Вдруг потом кто-нибудь из особо бдительных граждан доложит куда следует – и турнут тебя с тёпленького местечка. К нам.

И Сергей приметно косо и значительно посмотрел на Петра.

– Ты чё, на? – перехватив его взгляд, угрожающе привскочил с коряги Пётр. – Ты на кого, падла, намекаешь?

– Э-э, спокойно, мужики! – широко раздвинул руки Афанасий Ильич, всерьёз намереваясь разнимать или оборонять одного от другого. – Шутит Сергей, из озорства подковыривает, неужели не понятно, Пётр?

– Верняк, без понтов: шучу, подковыриваю, озорства ради, в детство ударился. А чё, нельзя разве пацаном немного побыть?

– Ты шути-то шути, но не зашучивайся… озорной мальчик с сивой козлиной бородой, на! В детстве не нарезвился, что ли? В лобешник заеду обухом – махом повзрослеешь!

– Мы тоже могём в лобешник! Давай попробуем, кто ловчее и шустрее! На раз, два, три, а?

– Довольно, довольно, петухи! – счёл нужным прикрикнуть Афанасий Ильич и даже принялся засучивать рукава рубахи.

– Во, наконец-то явила себя власть и сила. А я, наивный, радовался, что здесь поселилась, вместо людей, мать порядка – анархия. Если такое серьёзное дело, то разреши, товарищ Афанасий, быть милостивым – продолжить мне? Подраться же, Петруня, всегда успеем.

– Успеешь, успеешь, Лысый. Навалить в штаны.

– Гх! Ну-ка тихо, без провокаций! Что ж, валяй, товарищ Сергей, – уже не смог не засмеяться Афанасий Ильич, совершенно сбитый с толку: где шутка, юмор, озорство у этих анархистов, а где жди поножовщины, потасовки, неведомо чего ещё.

– Есть валять! Про что я только что калякал глубокомысленно? Про шмотки, кажется. А скажите, други, чем теперь являются всякие тряпки, вообще имущество в нашей жизни? Отвечаю: являются самой что ни на есть истинной, самой что ни на есть поэтической поэзией. Во как оно сказалось!

– Ты не лысый, ты кудрявый, – заметил Пётр, колечками пуская изо рта умиротворённый дымок. – По крайней мере своим базаром.

– Я даже, Петруня, кучерявистей скажу тебе – молитвой шмотки являются для нас, очарованных ими странников, по словам классика. Молитвой самой что ни на есть сокровенной. Вся жизнь наша стала вертеться да кучерявиться вокруг да около шмоток и всякого рода барахла житейского под названием престиж. Да дефицит ещё. Да фирма в придачу. Да блат тут же. Да с пуд каких-нибудь других заманух и завихрений. Медленно, но уверенно мельчаем! – воскликнул он живописно и, помолчав секунду и значительно вздохнув, шепнул как бы таинственно: – Опускаемся, товарищи.

– Чиво-о-о? – промычал Пётр и выплюнул окурок, но на этот раз ни в кого не целясь и не воспламеняясь гневом.

– Гх! – солидно и явно с предупреждением кашлянул в свой увесистый кулак Афанасий Ильич.

– Не до мировой революции, товарищ Афанасий, нам, не до коммунизма и даже не до ставшего уже родным социализма, не до высоких идей и устремлений. Высматриваем поминутно, все свои мещанские силёнки натуживаем: чего бы где-нибудь ещё прихапнуть, где бы какую-нибудь дефицитную вещицу или тряпицу ухватить. Точно Жар-птицу за перо. А ухватим – оп-па на: привалило счастья!..

– …полные штаны, на, – сквозь зубы, но с приятной улыбкой пояснил Пётр.

– Точно, братан Петруня! А ты, товарищ Афанасий, не надувай щёки, не закипай праведным гневом: жизнь настоящая, а не с бумажек зачитанная на трибуне, выпирает и распоряжается людьми повсюду. Шмотки, мани-мани, житуха с шиком стали нашими путеводными звёздами. Знаешь, по секрету скажу тебе: бывает, раздумаешься во время отсидки о жизни своей на воле, то вспомнишь, другое и, чёрт знает зачем, взбрыкнет в памяти и вдруг раскумекается в тебе: а ведь совсем неохота на волю. Вот неохота, и всё ты тут! Скушная там житуха, однообразная, подлая, мелочная, склочная, вральная. Среди братвы, не скрою, тоже непросто обитать, да не без радости понимаешь и видишь, что не крохоборствуем мы, зэки, не скопидомничаем, а по-простому живём. Я бы даже сказал – многое чего по-братски и по-хорошему понятию у нас там устроено и устоялось. Вижу, товарищ Афанасий, что опять хочешь ты возразить и поспорить, но погоди, погоди. Вряд ли мы друг дружке чего-нибудь по-настоящему докажем: своя правда у каждого, чую, намертво въелась в нутрянку. Пойми, где, по разумению человека, правды больше, там ему, согласись, и лучше, уютнее. Нам вот с Петруней на тюрьме да на зоне – всё одно что в доме родном. Совесть не гложет, в мозгах чисто. Скажи-ка, Петруня!

– Скажу-ка, скажу-ка… философ кислых щей.

– Профессор.

– Ладно, будь хоть профэссором, хоть чёртом лысым. Что уж говорить, я не первой и не второй ходкой возвращаюсь на зону и – что? А то: не томлюсь по воле, хотя бывает тошно. Совесть где-то тихохонько лежит, в башке порядок. Правда за тобой, Лысый… профэссор.

– И мне зона – дом родной, – неожиданно оживился Михусь, но продолжал вглядываться в высокое и ясное небо звёзд.

– Во-о-о оно, товарищ Афанасий, чего бывает! Кому воля постылее неволи, а кому неволя – дом родной и простор для души и тела.

– А ты чё, Лысый, расчирикался-то про то да про сё, разумничался перед нами? – спросил Пётр. – Про себя обещался рассказать, а сам – про шмутьё чирик-чирик. Да ещё про коммунизм давай заливать нам, будто чего-нибудь понимаешь в нём. Без тебя есть кому поведать про общественное устройство, про справедливость и равенство, да с толком, с пониманием дела. Правильно говорю, Афанасий?

«Задирает, ёрничает… провокатор… кислых щей!»

– Правильно, правильно, – с преувеличенной хмуростью пробормотал Афанасий Ильич. – И впрямь, расскажи, Сергей, наконец-то, о себе, о чём и обещал. Человек ты, вижу, интересный, о жизни, о людях много думаешь, кажется, начитанный, хочется знать, как ты таким стал.

– Верно: начитанный профэссор, – счёл нужным пояснить Пётр. – Любит по ночам книжку, вместо бабы, пошшупать на нарах с фонариком, азартно шуршит под одеялом на пару с очередной бумажной кралей.

– Завидует, – шепнул Сергей Афанасию Ильичу.

Пётр притворно рыгнул:

– Ага, обзавидовался: подставляй, Лысый, ладони – задарма, на халяву получишь пайку сытных обзавидушек.

– Тьфу! До чего же некультурный и неприятный ты человек, Петруня!

– Зато из тебя, профэссора всех щей, культурности и приятности так и прут.

– Довольно бы, мужики, собачиться. Рассказывай, Сергей!

Глава 47

– Есть! Но, товарищ комиссар, великодушно извиняйте: уже забыл, об чём балакал я.

– Лекцию, на, ты разбалакивал перед нами, профэссор, про коммунизм с социализмом и про шмотки. Про себя же, скромник, – ни слова пока что, на.

– Так ведь, Афанасий и Петруня, когда про себя балакаем, если, конечно, честно и начистоту наш базар, то коммунизм с социализмом и всякое шмотьё, барахло и хурду-мурду никак и ни на какой кривой и вшивой кобыле не объедешь, не заболтаешь, не умолчишь. Через них, согласитесь, мужики, и смыслёху в жизни какую-никакую получаем, правда, едва ли не милостынькой. Если же говорить обо мне, скромнике, но и, Петруня из-за своего врождённого благородства не сказал, баламуте, то шмотья, всяких безделушек, штучек-дрючек, навроде джинсов, узорчатых брюк с клёшем и брюк-колоколов, расписных сорочек, японских наручных кварцевых часов, транзисторных приёмников, переносных и домашних магнитофонов из ФРГ, пластов и бабин любых, фотиков, кинокамер, в детстве и юности у меня было всегда завались. Не страдал от недостатка чего-либо моднячего, из последнего писка моды, жутко блатного. Больше скажу – пресытился красивой и козырной обывательской бытовухой до чёртиков. Предки мои, царствие обоим небесное, во всю ивановскую старались, из кожи вон лезли, и чего ни запрошу – получи на блюдечке с золотой каёмочкой, сынок. Единственным и ненаглядным я у них был, а потому избаловался вчистую. Эй, Михусь, сиротинушка, горемыка ты наш, живой ещё там на земле? А-а, звёзды считаешь! Вот бы, думаю, тебе бы такую житуху: с родителями заботливыми, в семье крепкой, в благополучии и сытости, но, частенько, не скрою, до пресыщенности и отвращения. Наверно, Михусь, щенком ты повизгивал бы от счастья, пай-мальчиком вырос бы, а не дурковатым малым и зэком. Мне же, братишка, невмочь такая жизнь была, обрыдла к подростковой поре. Тишком томился и квасился я, мужики, душой: хотелось, понимаете ли, чего-то… ну, чего-то… тьфу, да сам не знал и по сю пору не знаю вразумительно, чего же именно. Ей-богу, не знаю! То ли лопухом был, то ли крепко умным, – тоже непонятно. Тесно и одиноко было моей душе, – вот, наверное, так можно выразить мои тогдашние чувства и переживания. Хотя, спрашиваю себя, почему же «одиноко», если друзьяков, и настоящих, верных, и прихлебателей разных мастей вокруг меня крутилось всегда, точно собак нерезаных? Мани-мани в семье водились едва ли не портфелями: отец – в главных инженерах крупного завода, потом – в генеральных директорах, а мать по товароведческой части в универмаге. Вся блатота, номенклатура, перекупщики с барахолок отирались возле неё, и все напропалую, буром лезли в подружки и товарищи. В дефицитах сногсшибательных, в изобилии семья курналась и… хрюкала. Ну, мать и отец у меня, к слову, приличные люди, а к хрюканью и свинству был склонен только я. По чёрным и балтийским морям разъезжали мы, в загранку не раз наведывались, – клёвая, что говорить, житуха была. Холили меня, оберегали от любых тягот и забот, но вырос я, однако, не буду скрывать, обалдуем из обалдуев первейшим. Учиться, работать – ни в какую! Просунули меня, двоешника и лодыря, в политех, но на втором курсе улизнул я из института: слинял от умственного труда. С отцом стал чертыхаться: он хотел, чтобы я двинул по его стопам, в инженеры, в производственники, в руководители выбился, терпеливо внушал мне: «Родине, сын, послужишь нашим благородным инженерным ремеслом. Себя и семью всегда прокормишь. Знай, без нас, инженеров, технарей, современный мир скукожится, а то и рухнет вовсе». А меня мутило, когда подумаю, что на заводе среди чумазых работяг, среди железяк, бетона, дыма, лязга, вонючих курилок, – бывал я пацаном у отца на работе! – короче, в серости и однообразии жизнь загроблю, пропущу в ней что-нибудь более важное и приятное. Отец сжал зубы и снова запихнул меня в институт. Я через месяц-другой – дёру, а перед этим одного там уважаемого профессора послал, Петруня, на твоё обожаемое «на». Болтался, как кое-что в прорубе. Со всяким сбродом дружковался. Водяру, хотя с непривычки мне, сопляку, мерзко было, стакана́ми хлебал. Маг, пласты в своей комнате слушал на полную катушку. Обнаглел до того, что девок водил в дом, гулянки устраивал. Родители мои – люди терпеливые, культурные, но отец вспылил однажды и отказался воспользоваться своими связями, чтобы отмазать меня от призыва на срочную. И загремел я на целых три года на флот. Лентяй и себялюбец, хлебнул я там через край, драил палубу и гальюны в бесчисленных внеочередных нарядах, люто злился на отца… но… Но! Поверьте, братишки: глядел на других морфлотцев, на матросов и офицеров, и начинал понимать, не по указке и давлению со стороны, а сердцем понимать и видеть, что, чего ни наверчивай там у себя в черепке, родина – дело святое для русского человека. Понимать понимал, однако всё равно за три года не переродился по-настоящему. Можно сказать, заставлял себя противляться хорошим чувствам и мыслям, а они едва-едва тогда проклюнулись во мне, хотели зацепиться и укрепиться во мне. Не дал! Заставлял себя думать, накручивался недобрым чувством: а ну вас всех с вашей родиной, с долгом, с честью, с совестью! Я, мол, свободный человек: чего захочу, того и наворочу! Думал я таким макаром, и получается, всё одно что кукиш в кармане показывал всем. Наконец, дембельнулся, вырвался на гражданку взвинченным, осатанелым хватом. Уж теперь поживу, уж теперь оттянусь по полной, попробуйте тормознуть меня – отшвырну, затопчу, запинаю, падлы! Стал напропалую хипповать, нигде не работал, не учился и даже не женился, хотя видные, серьёзные девки крутились возле меня, а всякая шалава – так и вовсе роем. Моя кудрявая башка им нравилась. Но и деньгу, чертовки, чуяли и видели. Хиппи, хиппари, к слову, тогда в моду вошли: вольные, дерзкие, положили на всё и на всех. По душе они мне были: настоящие, думал, люди, никого не боятся, живут как считают нужным. И действительно: ни идеологической бредятины, ни чинуш-придурков, ни начальников и командиров всяких – ничего к себе не подпускали, если во что-то или в кого-то не верили. Ещё, наверно, помните, битлы, рок-н-ролл захватили нас тогда. Я был завсегдатаем рок-н-ролльных пьянок с отчаянными и дикими воплями мегахитов на английском. Ни слуха, ни тяма, а всякий записывает себя в битломаны, – и бренчит, лязгает на самодельной электрогитаре, наяривает по пионерскому барабану, соседей до бешенства доводит. И я тренькал и чего-то возгудал. А ещё хотели мы походить на роллингов и молились на их отвязного бога по имени Мик Джаггер. А ещё очумело шнырял народ в поисках джинсов, и если наконец удавалось достать – о-о, голубая мечта идиота сбылась! А ещё тут и там вздохи: «О, Америка!», «О, Штаты!», «О, кайфово!». И сюда же до кучи – свободная любовь, доллары, валюта, травка, доза, и о чём ни заговорим – тему шмоток никак не минуем. Сами знаете, круто скособочивало мозгу́ юных, впрочем, и не очень юных, бунтарей. Начались у меня приводы в ментовку, драки с дружинниками, едва не угодил под суд за тунеядство, пришлось приткнуться в сторожа. Отец мрачно и уныло, бедняга, поглядывал на меня, обросшего ниже плеч, в наколках и с крестом под кило на вечно грязной шее, в клёшах или в потёртых и порванных джинсах, фланирующего по улицам летом босиком. Перестал со мной разговаривать. Сказал однажды, и едва шевелились его позеленевшие губы: «Денег, малохольный придурок, больше ни гроша ломаного не получишь. Точка! Пшёл вон с моих глаз!» – «Яволь!» – ответил я и вскинул в приветствии руку. Отец на меня с кулаками – я успел шмыгнуть за дверь. Получилось не по его воле: сердобольная и любящая моя мама тишком снабжала своего сбрендившего сынка: и мани, и шмотки, и наилучшая жратва, – всего водилось у меня до отвала. И я, сытый, самоуверенный, при капиталах, отчебучивал по жизни так, что будь здоров, Иван Петров! Кабаки, девки, фарцовка, тусовка, наркота, травка, менты, потасовки, – эх, несло меня точно бы Чичикова птицей тройкой! Первым не выдержал отец: переживал страшно и – сердцем надорвался. После третьего инфаркта и недели не протянул, – умер, прямо в цеху перед чертежами, чего-то растолковывал бригадирам и мастерам. Мать крепилась, говорила, но не смотрела в мои глаза, а в землю или вдаль: «Ты, Серёженька, одна теперь у меня зацепочка в этой жизни». Она не была жадной, не возгордилась, не разбаловалась на своём бешеном блате, от доступа к каким угодно дефицитам и благам, от красивой, считается, жизни. Без отца одним духом угасла, ушла вслед за ним, и полгода не минуло.

Помолчал, глубоко вдохнул:

– Они, знаете что, братцы, душами ещё в молодости срослись. И как прожили столь несправедливо коротко отмеренную им судьбу! В радовании друг другом, и была настоящая красота их жизни. Песню друг для друга пропели, а не то что бы просто переваливались, как многие, из одного дня в другой. Жили, жили!

Глава 48

Дыхание Сергея вздрогнуло и оборвалось. Он, покачивая головой и тесня губы, молчал. Афанасию Ильичу показалось, что Сергей едва сдерживал слёзы.

– Когда ржать-то, Лысый? – тускло и глухо, едва разжав зубы, спросил Пётр и начал суетливо обшаривать свои карманы в поисках папирос, но их не было. – Обещал ржач – давай выполняй, не напрягай душу, а то отдубасим.

Неожиданно сплюнул, примолвил, всё не раздвигая полно зубы:

– Хреновастый ты затейник: в груди свело и опаршивело от твоего рассказа. Эх, курнуть бы, замутить да заморочить дымом душу свою окаянную.

– Сам, Петруня, думал, что жизнь моя только лишь смешная, ржачная. И я ведь искренно хотел повеселить вас, дать роздыху, как в цирке. А чего и зачем, скажите, такое и этакое полилось из меня, ёшкин кот. Казалось, какая-то неведомая сила во мне внушала моей подпорченной дурной жизнью мозге́: говори, падла, так, а не так, не так, как хочет твоё поганое нутро! Почти что каюсь… поневоле! Чую, находимся мы на непростой земле – наверное, намоленной, обласканной трудами и заботами настоящими людьми. А потому – ожившая она, живая, чувствует и слышит нас, понимает. И зовётся, подумайте-ка, она толково и славно – Единкой. Не встречал такого слова ни в жизни, ни в книгах.

«Ага, и ты учуял главное и нужное всем нам, кем бы мы ни были!» – обрадовался Афанасий Ильич.

Хотелось и сказать об этом, поговорить, но промолчал: не выглядеть бы наивным и смешным.

Неожиданно Михусь всхлипнул и сразу уткнулся лицом, положенным на локоть, в эту уже изрядно запылённую, с горклой травой землю.

– И ты, мой юный друг, не смеёшься? Чего нюни распустил? А ещё мужик!

– Отца и мать твоих жалко. Если б у меня…

Но замолчал парень, крепче ужался лицом к траве.

– Хм, у тебя, у меня, видишь ли! Радуйся, что не повинен ни перед папкой, ни перед мамкой в их страданиях за тебя, придурка лагерного. Ну, продолжать, мужики, что ли, калякать да… каяться?

– Валяй, – отозвался Пётр. – Да всё же не забудь посмешить: развей тоску.

– Лады. Значит, схоронил маму, царствие ей небесное. И остался я, мужики, один, совсем один. Но в шикарной квартире, с кучами шмотья и рухляди импортной, с дачей нехилой, с двумя тачками, и одна из них мечта идиота – чёрная «Волга». Хозяином и барином зажил. Честно скажу: не долго горевал – свобода круто и бесповоротно одурманила. И завихнуло мою мозгу, как шапку, набекрень, сердце выворотило наизнанку. Понёсся я по жизни уже галопом, но в одну сторону, в самую на то время желанную и, в моём понимании, правильную, – к Америке. И если не физически – кто меня, такого неблагонадёжного, хиппового типа с придурью, туда отпустил бы! – то душой всецело я жил там, в Штатах. Жил в обворожившем меня из далёкого далека воздухе свободы и блеска, искренности и непринуждённости, улыбок и брутальности, прожаренных солнцем отважных ковбоев и красоток под ангельскую куколку Барби, вестернов и детективов, гангстеров и шерифов, нежной, неподдельной романтики Джека Лондона и притягательного, честного цинизма Чарльза Буковски, к тому же пьяницы и развратника, – это, Петруня и Михусь, если не знаете, писатели такие. К воздуху свободы и блеска можно также записать кока-колу и кокаин, невероятной высоты и изящества небоскрёбы и шикарные поместья, Нью-Йорк и Лос-Анджелес, «боинги» и «роллс-ройсы», кинозвёзд и шоуменов, Бродвей и Голливуд, дерзкие полёты на Луну и великого астронома Эдвина Хаббла, открывшего человечеству, что Вселенная состоит из миллиардов галактик, а не из одной, нашей, по имени Млечный Путь.

Сергей поднял голову к небу:

– Смотрите, как ярко он сейчас светит. Словно бы говорит нам: если что, я подсвечу вам, люди, со мной не заплутаете.

– Или подпалю, – буркнул Пётр, притворно, но слегка зевнув.

Сергей пристально и строго посмотрел на Петра.

Возможно, вспыхнула бы очередная перепалка, однако Афанасий Ильич, прикашлянув в кулак, веско сказал:

– Продолжай, Сергей. Нам надо бы поскорее закончить перекур, кажется, все уже отдохнули, и помочь парню с девушкой.

– Верно! Понимаю: краткость – сестра таланта. Что ж, не надо мне перечислять и щеголять словечками, именами, своим умом и начитанностью, потому что Америка – это целая другая планета. О ней до бесконечности можно говорить, там другая жизнь, другие люди. Союз, Россию, не буду скрывать, презирал и даже ненавидел: лезла здесь на глаза отовсюду только лишь серость. А где серость, там и занудство, и пустобрёхство, и оскудение ума и души. Видел кругом скудость и задавленность одних, и их великое большинство, и пышность и вседозволенность других. И хотя таковых мизерное меньшинство, но они и заправляют остальными, так называемыми пролетариями и колхозниками, то есть, в их понимании, быдлом. И интеллигентные особи, к слову, для них тоже быдло, этакая культуроподобная обслуга. Собственно, это меньшинство – хозяева страны, владетели одной шестой части земного шара. Раздражало меня наше неуёмное самовосхваление, которое и поныне трещит из телека и радио, из газет и журналов, с трибун и даже с орбиты из космоса. Бесил один только лишь вид наших тупорылых генсеков и всяких членов всяких бюро и комитетов. Обвешаны они звёздами героев, орденами и медалями, отмечены якобы за заслуги перед народом, а народ – что? Да всё тоже и всюду: спивается наш терпеливый народ, мельчает в своих желаниях, тащит с производства и отовсюду, что можно легко, да и не только легко, утянуть. И снова, и снова: чего уж перечислять, – сами знаете, не слепые и не глухие. Может быть, Афанасий, потому я Америку да и весь западный мир и боготворил, рассмотрел там хотя бы какой-то идеал, чтобы позволить себе мечтать, как-нибудь развиваться, не топтаться на месте, не пережёвывать запихнутую в твой рот жвачку. Когда же, пойми, вокруг и внутри тебя наседает серость и уже разит от неё, полусгнившей, – какие же могут быть мечты? Да, наверное, так. И докатился я, братцы, в своём фанатизме – да, фанатиком, едва не изувером, стал! – до того, что почти что молился на любую картинку, фотку, журнал, вещицу, тряпку, с Америкой, со свободой, с хиппи связанные. Даже, знаете, братишки, само слово «Америка» грело и веселило душу, вдохновляло, что называется, на подвиги. Но подвиги какие у сбрендившего, недоразвитого чувака? Да вот такие: сутками слушал битлов, роллингов, Элвиса Пресли, Джими Хендрикса, Шер, Скотта Маккензи и ещё многое чего из моднячего музона. Кстати, обожаю этих ребят и по сей день: слушаешь – заводишься и порой охота подпрыгнуть до потолка. Или сразу на небеса. Подвывал им на чёрт знает каком языке, бряцал на электрогитаре. Как в кино, забрасывал ноги в обуви на стол и потягивал из бутылки пиво или виски, кстати, из шикарной коллекции отца. Девок мял. В карты с друганами резался и вёл с ними, почти что обязательные среди нас, хиппарей, мистические беседы про буддизм, индуизм, даосизм, ещё про что-то недоступное простым смертным. Но пёрли мы друг другу всякую бредятину в духе пофигизма. Правда, корчили из себя умников, обладателей каких-то особенных и каких-то тайных знаний, доступных только избранным, в каковые себя и зачислили. По пьяни – а квасили, к слову, почти что изо дня в день – я выкрикивал из окна для, так скажем, быдла, плебса, мещан – кому как нравится, лозунг всех хиппи: «Make love not war!», что означает: «Занимайтесь любовью, а не войной!» Ну и всё такое прочее и не прочее выписывал и воображал себя едва ли не вождём или даже пророком. Нагрянут менты, участковый, помашут дубинками, защёлкнут браслетики на запястьях, запихнут в воронок, ещё у себя в кандейке пару разиков по почкам жахнут. Называется, мозгу вправляли, перевоспитывали. Под суд не за что было меня отдать: не вор, не тунеядец, не громила, к тому же, не шуточное дело, морфлотец, – отделывался штрафами, пятнадцатью сутками, товарищескими судами по месту работы или жительства. В психушку бессчётное количество раз определяли на обследование, но всякий раз – здоров, вменяем, пахать на нём можно. Следует сказать, что именовались мы по всей стране «системой» и считали, что противостоим официальной системе власти – марксистско-ленинской. То есть как бы состояли в заговоре против неё, вели этакую партизанскую войну на идеологическом фронте. Но теперь понимаю, что мы придумали самих себя и в нашем недопогорелом театрике «Система» разыгрывали одну-единственную пьесу под названием «Я – особенный». Мне, наивной душе, мнилось, что живу настоящим американцем, что никакой я не советский и даже не русский человек, а вот именно американец. Но что значило в моей сумбурной понималке «американец»? А то, что живу, понимаешь ли, по своему хотению да разумению, я – особенный и пошли вы, кто недоволен мною, на туда-то… как нередко и всегда метко говаривает наш доблестный брат Петруня. Вот так, мужики, я понимал Америку и американцев и себя в этаком духовном единстве с ними. Талдычили мне в школе, в институте и на флоте, что в Штатах не жизнь, а маета для народа. Что негров и индейцев там мучают. Что президенты – недоумки и выродки, клоуны, марионетки, ставленники крупного капитала, у которого одна цель – обдирать и гнобить простой народ, превращать его в послушное стадо. Что где Америка объявляется, там вспыхивает война, насилие, произвол. Впрочем, и тэдэ и тэпэ. Сами многое чего знаете и понимаете. Я же с подростковой поры слушал тайком по ночам «Голос Америки» и другие «голоса», почитывал подпольную литературу, журналы – и в головёнке у меня вертело кру́гом, от случая к случаю кособочило туда и сюда. Думал: вот где настоящие люди, вот где житуха, вот где власть так власть, вот где искусство так искусство, а главное – свобода и любовь. Хотел я во всём походить на американцев и внутри, и внешне. Внутри – я свободен, и баста. А внешне – не такой, как вы, серые, неулыбчивые людишки, только о прокорме и тряпках помышляете. Таскал потёртые джинсы, моего любимого вранглера, мятые, но фирмо́вые сорочки, майки и куртки с броскими нашивками и трафаретами, даже с флагом Америки или Великобритании, Канады, Австралии, – ничего такого на прилавке ни в одном универмаге Союза не сыскать и поныне. Летом, как уже говорил вам, любил босиком выписывать по улицам, прямо по асфальту. Народ увидит меня – столбенеет или крутит возле своего виска пальцем. По холоду щеголял в американских берцах морского пехотинца. Пацанва, парни ползком вились возле моих ног, разглядывали шнурки и заклёпки, ощупывали толстую бычью кожу, выклянчивали: «Покажи, покажи подошву! У-у, вот это да! Супер протекторы!» Покуривал и понюхивал я, герой, травку и всякие смеси, начал и покалываться. Но, слава богу, не втянулся: природное, от отца, благоразумие во мне бдительно отстукивало в котелке: стоп, придурок!

Сергей помолчал, стискивая губы и поматывая из стороны в сторону головой.

«Кажется, и самому не верится, о чём рассказал».

– Сергей, продолжай, пожалуйста, – попросил Афанасий Ильич.

Глава 49

– Да, конечно. На какой-то зашибенной, глянцевой картинке из американского журнала однажды увидел колоритного, писаного хиппаря с мощной бородой и длиннющими кучерявыми волосами, с белым, в иероглифах хайратником вокруг головы, – такая ленточка, оберег, чтобы, считается, крышу бесповоротно не снесло. А иероглифы, чтобы все встречные-поперечные думали – ты умнее их. Обличьем хиппарь хотя косил ни больше ни меньше на иконного Христа, однако на оголённой волосатой и обвешанной мясистыми мышцами груди крупняком выставлялись напоказ наколки. Помнится, нагая баба была, американская шустряга мышь Микки-Маус, качан, ствол, кукурузы… но, понимаете, в виде главной мужской стволины. Торчала к какому-то бесу надпись «Coca-Cola», и ещё всякой хренотени понаколото было. До пупа свисала толстая золотая цепь с громоздким и чёрным, точно кувалда, крестом. Во рту, немного, но явно брезгливо скошенном, блестела бриллиантом типа фикса. Короче, перед вами расхристанный Христос, если, конечно, можно так выразиться. Впрочем, зачем извинительный тон: в безбожной стране живём. Я восторжен, да что там – я обалдел: дас ист фантастиш! Какая крутая экзотика, какой сверхчеловечий образ! И до чего же можно легко преобразиться, хотя бы внешне стать другим. Я часами, изо дня в день глазами уписывал, пожирал картину: надо же, чего может забабахать человек, переворотить святое в мерзость и ею, считай, плеваться в людей. Мою душу ломало и жгло: я тоже хотел чем-нибудь таким и этаким плюнуть в людей. В людишек. В совков бессловесных. В быдло покорное. Выразить им своё презрение. Что ж, возжелал, возжаждал – на́ тебе, получи. Самого себя возжеланного. Через годик или меньше я заделался списком того чувака, стал другим, не таким, как все. Тоже повязывал на лбу хайратник с иероглифами, и исключительно белоснежные ленты. Что вот, мол, какой я чистый, светлый, безгрешный. Ну и тэдэ и тэпэ. Мой живописный видок так и заявлял: эй, вы там, можете считать меня своим господином, а ещё лучше – святым. Лента тем более чудилась, говорили мне, сияющим венцом, короной, едва не нимбом. Ещё говорили, что выглядел я, точно бы с иконы снизошёл. Клёво: снизошёл. О, богатый и щедрый русский язык! Понятно, соскучился торчать там, да и в одной окаменевшей позе посиди-ка. И вот милостиво снизошёл к вам, людишки! Спорхнул в реальную жизнь – и-и, эх! Давай уже с какими-то особенными вывертами бродить и куролесить по белу свету. В ту пору во мне окончательно развалилась тормозная система, а поломанная коробка передач могла обеспечить только самую высокую скорость. Меня попёрло вразнос, кураж уже блевотиной изрыгался. У американского чувака на груди крест висел, а у меня, тоже на толстой золотой цепи, – звезда из зеркально отшлифованной стали сияла. А, каково: Христос со звездой? Пьянствовал я без просыпу, скандальничал, бузил, нёс в спорах всякую чепуху, тарабарщину. То и дело попадал то на пятнадцать суток, то в вытрезвитель, то на товарищеский суд. Штрафами и взысканиями разного калибра был обвешан, как медалями. Но главное вот что, мужики: девушка одна… Людмила… Люся… Славная, добрая девушка, умница, скромница, сказала мне как-то раз, что беременна от меня. Я же рыгнул ей в ответ: пошла вон. Тут же на её глазах давай другую мять и тискать. Убежала моя простушка Люся в слезах. А я, святой… чёрт… Да, верно: чёрт!.. Уже угруз по самую маковку в дурман своей спеси, самомнения, хамства. Чего только не вытворял. И вспомнить противно, не то что стыдно. Стал я самым отвязным и самым хипповым, и возле меня сутками тёрлись компашки из таких же хиппарей и обалдуев. Я для них стал Саваофом, хотя и винищем, и куревом от меня едва ли не смердело. Впрочем, если не самим богом стал для них, то живой иконой, идолом – точняк. Сказали бы им: молитесь на него, на Христа со звездой, – молились бы и даже расшибали бы лбы об пол или оземь. Видел: хотят мои почитатели, а точнее, прихвостни, верить, что я какой-то такой особенный, что, может быть, даже и на самом деле не святой ли. Да и не удивительно: человек, будь то он в детстве или уже в старости, всю свою жизнь хочет верить во что-нибудь. То есть обманываться. Верит в других, более умных и решительных, чем он, людей. Верит и в божество, и в сверхъестественную чертовщину, и в капитализм, и в коммунизм. Верит и в Гришку Распутина, и в царя-батюшку. Верит и в изувера и маньяка Сталина, и в добродушного мужичка Лёньку Брежнева заодно. Но, бывает часто, неважно, в кого и во что верить, а так выходит, что каждому чего-нибудь этакое своё подай для веры. А значит, для надежды и спокойной, а точнее, безопасной и сытой, жизни. Так я думаю. Может быть, ошибаюсь. Моим почитателям я глянулся, по-видимому, потому, что мои замашки и внешность ого-гошно какими были. И они пошли толпой за мной, поверили в меня. Зримо выявилось что-то в моём облике от образов с икон, от намалёванной на них святости, духовности, нездешности, что ли. Длинные волосья на моей башке по вискам ниже плеч лежали этакими трепетными и сверкающими крыльями. Вот-вот взмахнуть могли, расплескаться искрами и блеском, – и мне полететь над людьми, к небесам. Или же прямиком в Америку, любимую и боготворимую, всё одно что, думал я, в рай попасть. Когда смотрел на себя в зеркало, а, скажу не таясь, любил баба бабой повертеться перед ним, так вот когда смотрел, то видел – в обрамлении крыльев горели мои ярко, если не яростно и исступленно, чёрные и, я думаю, страшные по-дьяволячьи глаза. Да вы сами видите: глаза мои, особенно их низовой, следящий взгляд, – не подарочек. Я порой и сам их, можно сказать, побаиваюсь: всверливаются в тебя. Помнится, ещё в юности, перед морфлотом, когда я уже начал выписывать по жизни, но пока ещё робковатые крендельки, мама, измотанная и отчаявшаяся из-за меня, однажды пристально заглянула в мои глаза, задумчиво чему-то покачала головой и неожиданно сказала: «Кажется, что в пропасть посмотрела, такие глаза у тебя, Серёженька, глубокие. Они – без дна. Черно-черно в них. Даже жутковато стало». «Выходит, как говорится, ни дна ни покрышки мне не будет от судьбы, мама», – мрачно засмеялся я и зачем-то давай изображать бодрячка, однако в груди ёкало и поджималось. Мама испугалась моих слов, стала отмахиваться, выглядело, будто бы на неё напала и атаковала какая-то невидимая и злая сила. «Не натворил бы ты чего-нибудь непоправимого, сынок, – тихонько сказала она, и думаю, что боялась своих слов. – Сдерживай порывы и страсти, присматривайся, как другие люди живут, и на хороших равняйся». Но я про себя только усмехался: на кого, прикажешь, равняться? На тебя с отцом? Не смешите. Однако вернёмся в пору, когда уже поздно оказалось сдерживать себя и тем более искать образец, чтобы равняться, быть прилежным, правильным. Кувырком и с оглушительным грохотом несло меня тогда в пропасть жизни. Следует сказать, к глазам и волосьям моим вдобавок борода была, что там, бородища бородищам. Густущая и черным-чёрная. Красаве́ц мушшина, – в каком-то фильме слышал. Красаве́ц до жути, и кина не надо. Короче, воистину живопись, иконопись и всё такое прочее художественное, созданное моими усилиями и ухищрениями. Не скрою, я нравился самому себе: как же, отличаюсь от всей этой быдлячей серости и примитива вокруг. Вот, мол, я какой: любуйтесь, завидуйте, подражайте, несчастные людишки, заморенные этой дурацкой жизнью, которую вы сами же для себя и создали. Засматривались на меня прохожие, но многие, казалось, пугались чего-то, сторонились даже, кто и на другую сторону улицы перемётывался. Тогда, кстати, и приклеилась ко мне среди хиппарской братии кликуха Апостол. Могли бы, конечно, сдуру, Христом величать, но, понятно, был бы перехлёст или, как говорят наши славные старушки, охальство и бесовство. Как-никак, а живём в христианской стране. Сами видите, церкви стали открываться, на попов гонения прекратились, верь, товарищ гражданин, в кого хошь, хоть в Бога, хоть в любого из Ильичей или в обоих сразу. Надо же, думал я не без гордыни, в Апостолы угодил, в духовные вожди, в учителя, в гуру, в равви, точно бы я святой, непогрешимый. Самой же сути апостольства и святости, однако, ни я, ни мои почитатели, впрочем, скорее, холуи и лакеи, кирявшие и жравшие на мои деньги, не понимали. Да и вникать не хотели, потому что к христианству, тем более к нашему, к русскому православию, относились свысока, если не с презрением и скалозубством. Все мы, рождённые после революции, воспитаны нашим заботливым государством атеистами, безбожниками. И даже по первости – воинственными. Все мы считали себя едва ли не оскорблёнными и униженными православием, попами, монахами. Теперь же мы дружненько равнодушны к вере, обычаям, образу жизни наших пращуров, поголовно превратились в Иванов, не помнящих родства. Ничего не поделаешь: что есть, то есть. Лично я раздумывал так: наши попы одно по одному тебе талдычат: ты, человече, и первородно, а также по-таковски и по-сяковски, грешен. Грешен, грешен и грешен, и не спорь, упрямец, бестолочь, злыдень! А потому, злосчастный раб божий, усердно молись, поклоны бей, кайся, казнись, очищайся ежесуточно до гробовой доски, избавляйся от прегрешений и соблазнов мира сего, мира гадкого, мерзкого, подлого. Даже от мыслей о греховном беги и избавляйся, а иначе – полымя тебе вечное, муки невыносимые в аду, в пекле, в геенне. Б-р-р! Я был уверен, что православие – скука и занудство, тупость и враньё, жадность попов и притворство властей, в особенности из той, царской России. И думал: православие, похоже, мало чем отличается от нашего коммунизма доморощенного, на досуге измышлённого кучкой мечтательных неврастеников и маньяков, по определению Достоевского – бесов. Только у нас адом, геенной обернулась для большинства сама жизнь. А Дао, а индуизм, а буддизм, братцы? Что говорить, красиво, размышлял я, таинственно, ненавязчиво, по-человечески устроено многое что в чужой и далёкой вере и мудрости. Крепко манило и даже завораживало меня древнее, как, возможно, сам мир, китайское учение Дао. Дао – значит, путь, дорога. В учении утверждается, что Дао бездействует, но тем самым делает всё. А, каково?! Что Дао вечно и безыменно, пусто и неисчерпаемо. А-а?! То-то! Что Дао есть путь совершенствования любого человека и всей жизни во всех веках, во всех народах, в вечности. Во размах! Что тебя ждёт просветление и пробуждение. Что ты непременно столкнёшься с жизненно необходимыми для тебя единственностью и двойственностью. Что Дао порождает единицу, а единица порождает два – Инь и Ян. Что мир сотворяют Инь и Ян, то есть мужское и женское начала. Что цель существования – вещь в себе. Цель существования вот такая, и точка. Как вам сие? И чего только ещё не начитался и не наслушался. Хотя, признаю́сь, малопонятно многое что, но, согласитесь, мощно, глубинно, приманчиво звучит. Дао притягивает к себе одновременно мысль и душу твои. Восхищал божественный мудрец Конфуций. Он жил в эпоху Вёсен и Осеней, когда Китай лихорадили бесконечные войны, перевороты, убийства, голод, болезни. Он многое что перенёс, страдал, его преследовали, изгоняли, но при том при всём мудрец открыто и уверенно говорил людям, что у каждой вещи и каждого явления путь неповторим, а потому никому не сметь ломать и запутывать чужие пути, навязывать свою волю, устраивать произвол действием или словом. «Нервно думая о будущем, – поучал Конфуций, – люди забывают о настоящем, так что не живут ни в настоящем, ни ради будущего. Они живут так, как будто никогда не умрут, а когда умирают, понимают, что никогда не жили». Вот оно что! Слушайте, мужики, а не про нас ли сказано, нынешних, по большей части путаников и словоблудов? «Небо и Земля разделены, но они делают одно дело», – полюбились мне слова. В индуизме, бывало такое ощущение, я словно бы купался в самом тёплом и ласковом море на Земле. Убаюкивался и наслаждался страстными, весёлыми, игривыми богами и героями, восторгался аскетами и йогами. И чего только ещё не встретил в индуизме, – нет пересчёта. Понял, мир и жизнь индусов, мир и история Индии – целая иная Вселенная. Именно иная, не наша общечеловеческая, и сами индийцы – точно, что не от мира сего, не здешние, ни на кого из нас, так называемых, цивилизованных, не походят. У них всё до головокружения своеобычное и какое-то, ну, точняк, совсем, совсем не земное! Чего только стоит идея перевоплощения души по закону кармы. Был, к примеру, ты человеком – в наказание перевоплотился в другой жизни в собаку, прожил, промаялся собакой – стал в награду опять человеком. Радуйся, чувствуй себя хоть богом, хоть звездой, хоть императором, хоть деревом, но старайся, чтобы удачно перевоплотиться. Игра, театр, сказка и для ребёнка, и для взрослого одновременно и равнозначно. От младенчества и до глубокой старости ты весь живёшь на другой планете, в другом измерении. И высшая награда для любого человека, для его души – прекращение сансары, чреды перевоплощений, странствий, блужданий. Наступает мокша – освобождение, избавление от тягот и невзгод кармы. И ты – бог, не бог, но твоя бессмертная сущность, вечная душа, наконец растворяется в океане Брахмана – душе мира, душе Вселенной. И вечно пребывает в состоянии умиротворения и блаженства. Отныне тебе ничего не надо, совсем ничего, ни духовного, ни материального, ни любви, ни ненависти, страсти на веки вечные покинули тебя, карма окончательно отвалилась налипшей за всю жизнь шелухой, пылью, грязью, отмершей кожей. Каково, братья? Молчите: вижу, удивлены, а может быть, и очарованы. Если говорить о Будде, сначала – князе, потом – отшельнике, страннике и, наконец, – Просветлённом, то мы считали его тем же хиппарём, нашенским парнем, другом, товарищем, соратником. Но самым умным, самым душевным и сердечным среди нас. Он ничего не навязывал и со страниц древних манускриптов говорил с нами на равных, по-свойски, без занудства и занозистости многознайки. «Не принимайте моё учение просто из веры или из уважения ко мне, – говорил он. – Подобно тому, как купец на базаре при покупке золота проверяет его, нагревает, плавит, режет, чтобы убедиться в его подлинности, так же проверяйте и моё учение. И только убедившись в его истинности, принимайте его». Познавай самого себя, – вот, по существу, и все требования к верующему в Будду. Когда же глубоко познаешь себя и мир, то сумеешь сам остановить свои страдания, избавиться от привязанностей, а они тянут тебя вниз, в суету мирскую. И после чреды перерождений и блужданий получишь в итоге высшую награду – нирвану, покой вечный без чувств и желаний. И сам станешь буддой. Правда, мужики, завлекательно?

Сергей невесело, покривлёнными губами улыбнулся, ответа не ждал:

– Но для нашей диковинной русской души, братья мои, всечасно отягощённой грусть-печалями и неотвязными думами, и не только и не столько о себе, любимом, но и о многом чём ещё в этом капризном и злокозненном мире, нет, понял я через годы, нет и нет для неё, для нашей отзывчивой и совестливой русской души, лёгких, тем более игривых, в какой-нибудь многоцветной сказочности дорог и путей, хоть к счастью, хоть к лиху не вели бы они человека. Что говорить, жил-поживал я тогда, говоря словечками одной деревенской песенки, забавляючись, игривисто да кучерявисто. Перебирал в руках наливные яблочки жизни, кушал их в наслаждении, делился с кем хотел. Однако!.. Что называется – скажи-ка, брат Петруня! – недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Нежданно-негаданно заворотило на одном из крутых поворотов мою оглоблю на птице тройке и – понёсся я куда-то вниз, в тартарары. Ткнуло меня моим святым рылом в действительную, человеческую, как она есть, жизнь. И я очухался. Осмотрелся дикошаро и заскулил щенком: где я, что со мной, почему так, а не иначе вышло?

Сергей замолчал, опустил голову, поматывал ею.

– Потом что-то страшное с тобой случилось? – спросил Афанасий Ильич с участием и даже тревогой.

– Не то слово, Афанасий.

– Сам страшным стал? Чёртом, на.

– Не то слово, многоуважаемый брат Петруня.

– Не тяни! Люблю страшные сказки, на.

Глава 50

– Что ж, получи. Хотите – верьте, хотите – нет, но однажды какая-то подслеповатая, сгорбленная старушка прямо на улице передо мной застопорилась, охнула и давай креститься и кланяться, едва на колени не повалилась передо мной. Спрашиваю: «Вы чего, бабуся?» Едва лопочет: «Лик, лик святости явлен в тебе. Господи, прости и сохрани. Но не блазнится ли, не вражьи ли козни и подвохи смутьянят мне разум? Какой лик! Всё одно что икона. Ой-ой, чего несу, неразумная, прости, Господи! Хотя и сумасбродство старушечье и грех, но спрошу всё же: может быть, скажи, ты святой? С небес спустился к нам, грешным, наставить, вразумить?» Что-то знакомое привиделось мне в её глазах, во взгляде. И не только знакомое, а что-то очень родное взблеснуло в них и поманило. Но я был с глубокого похмела – башка трещала и не мараковала ни на грамм. Взял и – дыхнул… Ну, из хулиганских побуждений, с большого ума. Чтоб, понимаете, поглумиться над ней, как посчитал, старой ведьмовкой, помешанной. Значит, дыхнул полным дыхом в её лицо водочным и табачным перегаром. Ещё, понимаю, – вонью, гнилью своей многолетней. И гаркнул: «Апостол я! Весь святой и безгрешный от пяток до маковки. Проси, бабуся, чего хочешь, – получишь, не отходя от кассы, под завязку. Денег? На, возьми». И сунул ей в карман кофтёнки комок мятых, но красненьких купюр. Денег было в две-три её пенсии. Без ложной скромности говорю: я никогда не был жадным, потому и народ возле меня всегда ошивался, пользовался моей расточительностью. «Отпущения всех грехов желаешь? – продолжаю напирать и выкаблучиваться. – Отпущаю, бабуся! Теперь твоя душа младенческая, чистенькая. Стоп: может, и саму молодость вернуть тебе? А что, возвращаю в полном объёме. Отбрасывай свой костыль, выпрямляй горб, шире разводи руками и отплясывай во всю ивановскую. Оп-оп-оп! – нахлопываю в ладоши. – Пляши, бабка! Хотя, прости, какая же ты теперь бабка, – молодуха, лебёдушка! Оп-па, оп-па, Америка, Европ-па! Апостол я или не Апостол? Апостол! Вон чего сотворил: была старая – стала молодая! Оп-па, оп-па!..» Я дёргал её за руку, втягивал в пляс и сам отплясывал чёртом. Понятно, издевался, выпендривался перед ней и перед прохожими. Куражился, падла. Она опешила, оторопела, но, щурясь выцветшими и слезящимися глазёнками, всматривалась в мои очумелые зенки. И вдруг говорит: «Бедненький мальчик. Прости меня, сыночек, старую и слепую, что смутила и взбаламутила твою и без того истрёпанную и надорванную душу. Господи, не оставь сие дитя Своими милостями!» И осеняет меня крестными знамениями своей сухонькой, дряблой ручкой. Я обомлел и обалдело смотрю на неё: «бедненький»? «мальчик»? «сыночек»? «дитя»? «истрёпанная и надорванная душа»? Что за дичь! Понимаете, не хиппаря во мне увидела, не выпивоху, не раздолбая с замашками супермена, а точнее, – придурка чёрствого, презирающего всякую тут путающуюся под ногами чернь и серость. А увидела мальчика бедненького, сыночка, дитя разглядела во мне под моей-то загримированной, выдуманной и к тому же опухшей с перепою личиной, а точнее, – образиной. Молчу и сам не знаю зачем всматриваюсь, всё пристальнее и тревожнее всматриваюсь в её лицо, в глаза. И… и… братцы, поверите ли! Неожиданно вижу в её глазах глаза мамы, бедной моей мамы. Её такие знакомые мне серенькие, всегда как-то испуганно раскосые глаза, когда смотрела на меня, расхристанного, дичавшего день ото дня. Не собирался, да вдруг шепчу: «Мама, мама, это я, твой сын. Узнала ли?» Понимаете, а старушка-то, слыша этакое, не удивилась нисколько. Сразу и бодро отвечает: «Узнала, родненький, ещё бы не узнать тебя, Серёженька. Уж сколько годов тебя нет со мной, а каждую чёрточку твою помню и лелею в памяти. Юношей был тогда, а теперь – вырос ты у меня. Да каким…» Она замолчала и явно подыскивала слово. Не мгновенно нашла и смущённо, даже как-то конфузливо досказала: «…необычным стал. А я всегда хотела, чтобы ты человеком вырос. С душой чтоб светлой и лёгкой жилось тебе». «Человеком» произнесла так проникновенно, так высоко, будто хотела, чтобы генералом или учёным я стал, большим, важным человеком получился. Переспрашиваю: «Человеком, говоришь? Просто человеком или?..» Не дала договорить: «Человеком. Конечно, человеком. А уж если человек, то он и есть человек: с каждым по-людски обойдётся, как бы ни затруднительно было». Поклонилась мне, сказала, перекрещивая трепетавшей, будто бы листочки на ветру, щепоточкой пальцев: «Христос с тобой, даже если ты Его замечаешь и признаёшь только лишь в своём зеркальном отражении. Прощай, сынок: у меня, ждущей смерти, свой путь, у тебя, взрослого и молодого, – свой. Знай, о спасении твоей души ежечасно буду молиться, пока силы не оставят меня». И-и, казалось, растворилась в воздухе. А может, – в том, тогда очень высоком и очень синем, небе. Озираюсь, мечусь, верчусь на месте – нет её. Может, подумал, и вовсе не было никакой старушки? Да и глаза у неё мамины ли? Не разглядел хорошо. Может, пьяным валялся я вон в тех кустах и приснилось, померещилось мне, – с испугу вскочил и давай метаться дурак дураком? Не знаю! Но после той встречи… или всё же видения, сна?.. до чего же жуткая, до чего же тяжкая тоска на меня навалилась. Обвалом, камнепадом. Ломала всего, затаптывала, растирала, убивала волю к жизни. Зашибал по-чёрному. Неделю, другую жрал водяру: думал, да что там «думал», уповал! что хмелем обману свою душу, увильну от её натиска и тумаков. Не тут-то было! И хотя ни в какого Христа я ни тогда, ни даже посейчас, после всех-то испытаний и невзгод, отсидок и увечий, так и не поверил, но душа во мне заговорила совершенно новым голосом, голосом какого-то другого… во мне самом, понимаете, братья, другого!.. другого человека. Заговорила голосом напористости, сопротивления. И мне, мне, как я на полном серьёзе ещё считал в те галопирующие дни, непогрешимому и даже особенному, отличному от всей этой массы, сопротивляться?! Но и при всём при том душа взывала, умоляла и даже утешала меня, как ребёнка. Приходило понимание, что не старушка со мной говорила или мама, а сама моя душа. Да, душа! Она, по какому-то своему желанию или капризу, или потому, что я чересчур начитанным был, вдумчивым малым, очнулась и стала вытаскивать меня, как, возможно, преданная собака своего хозяина, вытаскивать из ямы, в которую я по глупости, по своему разбухшему самомнению угодил. Заботливо, но напористо, жёстко вытаскивала, вытягивала едва не за волосы. Можно сказать, на свет божий волочила. Ну, если уж не душа моя так поступала, то, подумывал, какая-то неведомая сила вмешивалась в мою судьбу, пыталась помочь, что называется, направить на какой-то иной путь по жизни. Возможно, на тот самый путь, о котором все пророки и мудрецы рода человеческого из века в век ведали, – на истинный. Но что он? Может быть, Дао? Или христианского смирения, покаяния? Или же узловой мудрости конфуцианской, которая гласит: придерживайся, человек, традиций своего народа, и ты будешь вполне счастливым и довольным? Или, продолжал спрашивать себя, – путь индуистских аскетов и йогов? Но сам, как бы одёргивая себя, тут же смеялся: для аскета и йога у тебя, хиппарёк-харёк, кишка тонка. Не возникало во мне самом удобопонятных ответов, в голове коловоротилась путаница на путанице, чертовщина на чертовщине. И бардак в мыслях и чувствах распирал и выносил мозгу́. Никакому, понимал, хайратнику, хоть золотому в бриллиантах, хоть самому наибелейшему, не помочь мне.

Сергей помолчал. Никто не торопил его. Казалось, даже его молчание слушали.

– Знаете, мужики, минутами я готов был закончить счёты с жизнью, так опротивел самому себе, так запутался и отчаялся.

Глава 51

Однако вмешались события, которые вихрем переворошили и развернули мою паскудную и никчемную жизнь. Тот разворот, а к нему, видимо, и вела меня моя набиравшая сил душа, тот разворот случился стремительно, почти что мгновенно, в секунды, а потому недолгой будет концовка моего, понимаю, братья, затянувшегося повествования. Трудно поверить в произошедшее, но что было, то было. Помните, чуток выше я мельком упомянул о Люсе, о Людмиле, умнице-девушке, влюбившейся в меня, дурака и себялюбца, по уши? Эх, наверное, с ней я был бы самым счастливым и блаженным человеком на свете, если бы… если бы был тогда человеком! Не был. Не учуял своей настоящей судьбы, отворотил морду к какой-то девке, которая чёрт знает почему оказалась в тот момент под боком. Её и притиснул к себе… как судьбу, а точнее, – её подмену, суррогат. Вот эта самая Люся, Людмилушка, как сейчас нередко в мыслях её называю, веду с ней нескончаемые беседы о том о сём, вот она-то, моя, так сказать, несостоявшаяся судьба, своей судьбой и переворотила мою жизнь, вправила мне мозги и осветила душу светом, чтобы человеком, о чём молвила загадочная старушка, я наконец-то стал. Иной раз думается, что старушка и Люся вроде как в сговоре действовали, вытаскивая мою душу из ямы. И действительно: события со старушкой и с Люсей случились с разницей всего-то в два-три дня. Судьба? Рок? Банальное стечение обстоятельств? Возможно.

Помолчал.

– Возможно. Впрочем, хорош про мистику и чертовщину, а расскажем, в конце концов, про то, что реально произошло. Конечно, помните, как я прогнал Люсю от себя, когда она сказала мне, что беременна от меня. Прогнал и – почти что забыл. А точнее, прикинулся перед самим собой склеротиком. Водярой, галдежом и гоготом компашек, а они сменялись одна за другой, тупо заливал и забивал память и чувства. Слова старушки о человеке хотел похоронить в себе, а лучше – вытравить, вышибить из себя. Хотел жить по-прежнему – весело, легко, приятно, с красивыми книжными мыслями мудрецов и пророков. Не скрою, Апостолом, вождём, едва ли не гуру, нравилось быть. И так бы – подольше, а лучше – всегда. Не выгорело. Однажды поутру нежданно-негаданно пришла ко мне Люся, попросила: подвези, пожалуйста, туда-то, срочно надо, чего, мол, тебе стоит. Действительно, ничего мне не стоило, к тому же моя прекрасная чёрная «Волга» у подъезда стояла, точно бы карета для вельможи. «Добро, – говорю, а в глаза её не смотрю, башкой верчу, – поехали». Едем. Она спрашивает, норовя заглянуть в мои глаза: «Я нужна тебе, Серёжа?» Уворачиваюсь от прямого взгляда, потому что… Понимаете, не то слово, что стыдно было, а мразью себя чувствовал. Отвечаю: «Нет». И притворно зеваю, но совершенно невыносимо и мерзко мучаюсь гудящей до треска с похмела башкой. «Вот и хорошо!» – ответила каким-то придушенным птичьим выкликом Люся и неожиданно стала улыбаться, но так, словно бы глаза у неё стали вылезать из орбит. Можно было подумать, что её пытали, мучили, а она наперекор своим истязателям одаривала их улыбкой. «Ты чего?» – спрашиваю мелко затрясшимся голосом. «Да так, ничего», – отвечает и силится удержать на лице улыбку, однако губы сбило вкось, щёку покоробило судорогой. Думал, заплачет, разревётся. Но нет: мотнула головой, забросила чёлку. И на тебе: снова улыбка. Девушка она была с характером, сильная. Мужественная она была. А умница какая, молодчина! Домовитая хозяйственница до абсолюта и идеала: приходила ко мне после моих пьянок и дебошев и молчком убиралась, стирала, гладила, а варила – пальчики облизывал я и народ. А какие нежные слова находила для меня, а с какой решительностью отгоняла от меня всякую сволочь, пьянь, обнаглевших нахлебников, – оберегала, нянкалась! Но что уж теперь. «Хорошо, – снова говорит она, и говорит ровным, ясным голосом. До чего ж волевая была! – Я не нужна: ничего не поделаешь, коли нелюбимой оказалась. А дитя… дитя, скажи, нужно тебе?» Я внутренне содрогнулся, сердце ударилось о грудь, подумал: «Опять дитя. Как со старушкой. Не-е, чему-то, да быть!» – «Ты что, дурёха, всё ещё аборт не сделала?!» – заставил я себя рявкнуть, чтобы напугать её, встряхнуть, поставить на место. Но сам себя уже почувствовал сорвавшимся в яму, чумею до того, что педаль газа, сцепления или тормоза под ногами не нахожу, руль не чую. «Сейчас, не иначе, врежемся в какой-нибудь столб или улетим под откос. Убьёмся насмерть, – вот и будем вместе. Но в могиле!» – лихорадочно думаю, но ещё не подозреваю ни на грамм, что не так, а по-другому всё одно навеки останемся вместе. Она отвечает спокойно, даже как-то величаво: «И не думай». «Не дури! На денег – оплати врачу. Хоть как, но вытрави. Мало? Ещё, ещё возьми!» И выдираю из карманов мятые красненькие и, обезумевший, пихаю в её руку, – не берёт, рассыпаются по салону. Злобно швыряю в её сторону. «Опять, – подумал, – красненькие! Старуха, не шали!» Ответствует моя Люся: «Прибереги, сгодятся самому: вольготно пожить любишь, – вот и поживёшь всласть». И тут же вдруг вскрикивает, но вроде как с кокетством, театрально: «Ой, тормозни, пожалуйста!» А проезжаем по ангарскому мосту, и хотя ни одной машины не видно, да не резон и не по правилам дорожного движения тормозить здесь без важной причины, тем более на самой горбушке». Но я не знал, что уже начали действовать для меня и Люси другие правила – не прописные, но неумолимые правила жизни и смерти. «Прошу, тормозни. Всего на минуточку! Дышать мне что-то тяжело: расстроил ты меня сильно, сердце скололось. Вдохну живительного ангарского воздуха и вернусь». «Ну ладно», – в притворном неудовольствии бурчу я, но сам надеюсь: отдышится, освежит разгорячённую головёнку – уговорю, сам и увезу в больничку. Оба вышли из салона, но я остался возле машины. Она же подошла к перилам, заглянула вниз и – вдруг… Обернулась с улыбкой ко мне и – точно бы пропела, мелодично, полным голосом: «Спасай, Серёженька, своего ребёнка! Его жизнь в твоих руках! А не спасёшь – век свой загубишь, убийцей быть тебе!» И-и-и – ух с моста в стремительную, полноводную нашу Ангару. Молодая – дурная, по сей день так думаю о Люсе. Впрочем, все мы молодые не всегда дружим с головой и действуем под минутным влиянием разбушевавшегося сердца. Ведь вгорячах совершила она этот поступок: меня хотела наказать смертно, навечно. Покарать, растереть, уничтожить нравственно. Но, однако, наверняка полагала втайне, и даже, подозреваю, была уверена, – спасётся, выплывет: ведь силёнками, семижильностью, сноровкой была одарена природой, к тому же спортсменка, в мастера готовилась по лыжным гонкам. Я хотя в мгновение ока подбежал к перилам, но как взглянул вниз – не буду скрывать, крепко трухнул: высота-а-а – жуть, погибель, безумие. Вижу: Люся вынырнула и давай хлестать руками по волнам. «Слава богу Иисусе Христе, жива!» – подумал я. Даже о нашем Боге вспомнил! «Прыгнуть? Не прыгнуть? Прыгнуть! Раз-два – полетел!» И хотя прискакнул я жеребчиком на месте, но нет, не прыгнул, не сиганул через перила. Кишка по-прежнему была тонка, поджилочки тряслись. Смотрю: оп – и нет как нет моей Люси, воронкой подтянуло её ниже под воду, но рука ещё трепыхается по воздуху, будто цепляется за что. Моей, – это уже я после сказал самому себе и по сей день так говорю. Моя она по всем статьям, по всем правилам, и по жизни, и по смерти. Судьба она моя. Ну, ладно, что дальше. Я промахнул по мосту скачка́ми вниз к берегу, прямо в одежде, в куртке ухнулся в воду, поплыл. Но куда плыть-то, братцы? Туда? Туда? А может, туда? Чёрт его знает! И ни души рядом: народ ещё спит, утро раннее-раннее, день воскресный. Одежда намокла – потянуло меня ко дну и на стремнину, к глубинам, холодом нашей сибирской, почти что байкальской водицы ноги и руки сводило и сковывало. Что делал – не помню ясно. Как выдрался из водоворотов, а они нешуточные на Ангаре, но я-то – морфлотец, силён и ловок, как очутился всё же на мелководье, – совсем, совсем не помню. Люсю, похоже, одолел и утащил на дно вертун. К тому же спрыгни-ка с этакой высоты – вряд ли не повредишь, не отшибёшь себе чего-нибудь, можно ведь и кости переломать, от удара о воду мозги может выворотить набекрень. А ещё – напорешься на топляк, на корягу, на трос, да и на чёрта самого. Не спасти было её! Точно, точно говорят: молодые – дурные. Когда малёхо осознал себя – сидел на берегу, камень, этакий увесистый, корявый булыжник, в руке сжимал. Помню, хотел хряснуть его о свой лобешник. Не хряснул. Потом куда-то тащился. Про «Волгу», мою красавицу и гордость, напрочь забыл. После узнал, что гаишники отогнали её на штрафстоянку. Очутился дома. Хиппари радостно подходят, тормошат, чего-то лялякают, трындят, по струнам гитары наяривают, ржут, умничают. «Будда, Будда, Конфуций, Конфуций, «Битлз», «Битлз»…» – щебечут и кривляются. А мне противно, гадко, и я только одно прошу – водки. Ещё водки! Ещё, сволочи, давайте! Подносят стакан за стакано́м. Наверное, не осознаю, но уже догадываюсь самой трезвой догадкой: придуманная и удобная жизнь, как песочный замок, рухнула, осыпалась под напором жизни и судьбы, – и я остался один на один. Один на один со своей бедой, со своим ужасом, и хотя не под смертельными, но под развалинами. Тоска дремучая и чёрная тучей ли, скалой ли накрыла меня, похоронила. Зачем ещё жить, перемещаться по земле, о чём-либо говорить, тем более спорить – не знал, потерял все свои привычные мысли, слова, позы, мечты. Чуть отрезвлюсь – одна и та же мысль выпирает и свербит во всём теле: «Ребёнка убил. Люсю убил».

Голос Сергея сорвался.

Пытался говорить – хрипом вырывались слова.

– Сергей, может, больше не надо? – спросил Афанасий Ильич.

– Надо, – ответил он, вытягивая из себя голос. – Надо.

– Пусть говорит, коли начал. Чё уж теперь, на!

– Спасибо, Петруня.

– Валяй… сказочник.

Глава 52

– Прошу, требую водки, – уговаривают, не довольно ли, мол, Апостол. Но набулькивают, подают. Помню, однажды в припадке и бешенстве рычал и метался: «Всё барахло тащите из дома, иначе изрублю, выброшу в окно, спалю!» «Во, теперь ты, Апостол, хиппарь настоящий. Почти святой!» – кто-то похвалил, а сам, уверен, начал озираться: чего в первую очередь тащить? Очнулся – один валяюсь на полу в совершенно пустой комнате. Ни тряпицы, ни нитки, ни щепки, ни бумажки единой не вижу вокруг, – вот они истинные друзья! Заботливые, рачительные, трудолюбивые. Поработали на славу. На мне – ничего, даже трусы сдёрнули, правда, шикарные, американские, со звёздно-полосатым флагом. Знаете, братцы, и смех и грех, но – волосы – волосы! – понимаете, волосы! – остригли под ноль. Прибрали, спёрли мои пышные длинные волосы апостола, вождя, особенного человека. И стал я подобно новорожденному дитя: голенький и лысенький. Дитя дитём. Тем, наверное, дитём, о котором лепетала мне загадочная и славная старушка. Всё лишнее, придуманное мною и другими людьми и всученное обстоятельствами, судьба стряхнула, сдула, сорвала с меня и развеяла, и разбросала ветром по миру, среди людей. Спасибо, кожу не содрала. И словно бы сказала: начинай жизнь заново или – сгинь, окочурься от голода и холода. Рядом со мной валяются старые, кажется, отцовы, брюки, какая-то мятая, рваная, пропотелая, может быть, тоже его, наверняка из тех его, из заводских, из инженерских, рубаха и растоптанные, грязные до последней грязноты и, ясное дело, с грибком допотопные тапочки чьи-то. Кое-как и равнодушно, но не брезгливо, даже, можно сказать, покорно, натянул на себя эти презенты от моих кентов и друзьяков. Побродил, словно бы прощаясь. Прощаясь и с самой этой квартирой родительской, и, наверно, с чем-нибудь ещё для меня важным и дорогим. Побродил по пустынным и гулким комнатам огромной, барской квартиры. Ничего, вообще ничего нету из мебели и ковров, из бытовой техники и книг и тем более из моего моднячего прикида, из моих любимых, большей частью сверхдефицитных вещиц и безделиц. И мою выпендрёжную, но при всём при том замечательную, стальную звезду на толстой золотой цепи спёрли, и целую коллекцию хайратников, и те уникальные американские берцы в вожделенном для миллионов молодых людей стиле милитари. Подумал: всю прежнюю мою жизнь украли. Или, так скажем, и это будет справедливее, – зачистили. Но обиды, раздражения – ни на грамм: сам же велел тащить, а точнее, спасать от меня самого. Ладно, – покачивал головой, – ладненько: молодцы. Волосы, видать, сдали в пункт приёма: такая красота, такой природный шик, шелковистость, блеск – на шиньоны, на парики для наших прекрасных дам. Наверное, в какой-то момент поняла моя свита поклонников-прихлебателей: человек я уже конченый, сломленный, а может быть, свихнулся, а посему в психушке или в подворотне под забором всё одно загнусь и сгнию. Зачем же, мол, и этому добру пропадать? А что, правильно подумали и поступили. И по сей день считаю, что все те мои прикиды, пожитки, волосы – хотя бы какая-то, что ли, помощь от меня людям. Пусть пользуются. А мне – что? Ни жизни мне, ни смерти. Потому что струсил умереть сразу. Как она. Без мыслей, без цели побрёл к дверям, вышел на лестничную площадку, дверь квартиры не запер на замок и даже ключа не взял. Просто прикрыл дверь, – вроде как мне уже и не нужна была квартира, её уют, простор, обжитость, её, наконец, престижность. Да, похоже, так и чувствовал, но не осознавал ещё. Слепо и медленно спустился вниз и – побрёл. И брёл, брёл. Брёл. Долго ли, коротко ли – не знаю. Видел ли дорогу, слышал ли чего, соображал ли, куда и зачем брёл? – не знаю, не знаю в точности. Мутно и муторно было в башке. Однако, выглядело, по задумке, оказываюсь перед отделением милиции. Захожу внутрь и говорю дежурному офицеру… а ведь когда входил, не знал, что́ буду говорить… «Я убил человека. Даже двух. Арестуйте меня и отдайте под суд». Мент выпученно таращится на меня. «Девушка, – говорю, – на днях утонула у Ангарского моста, – знаете?» – «Ну, знаем. Выловили рыбаки, и – что?» – «Я столкнул её с моста. То есть убил. Беременная она, – значит, и дитя убил». – «На мосту чёрная «Волга» твоя стояла?» – «Моя. На ней и привёз туда жертву и… и – сбросил», – зачем-то, может, для большей убедительности слов, отмахнул я рукой, да этак широко и резко сверху вниз и повернувшись головой к входной двери. Нет, нет! Не для убедительности, а отрубил, отсёк путь назад. Так вернее будет сказать. «А почему не уехал на «Волге», зачем оставил её?» – допытывается мент. Потупился я, не понимал, что ответить. Не смог сообразить. И вправду: дитя дитём стал! Арестовали меня, завертелось следствие. Изо дня в день – мытарства за мытарствами. А происходили они оттого, что я путался в показаниях, нагораживал, сочинял чёрт-те чего. Следователь однажды прямо мне сказал: «Врёшь ты, Невзоров, всё, но зачем? А, говори, зачем? Ну!» – «Не вру». – «Врёшь как сивый мерин! Нестыковки на нестыковках в твоих наивных, да просто ребячьих, показаниях. Что, совесть мозги воротит вкось и вкривь?» Совесть! Вот оно! Понял меня! Почти понял. Бывалый, вглядчивый, умный он мужик. Я не ответил, ушёл, как говорят у нас, в молчанку. Отпустил он меня в камеру «хорошенько подумать». Через неделю вызвал, спросил: «Подумал? Обмозговал свою участь? Не убивал ты, – верно? Говори же: верно?! Ну!» – «Подумал, Иван Григорьевич. Убил. Я». Нахмурился он, постискивал зубы, повыпячивал желваки и молвил: «Что ж, как знаешь. Понимаю: душа – такое дело… такое… ну, короче, такое, что и какому-нибудь великому академику или писателю не вышептать. Точка: оформляю дело в суд. Не обессудь, Невзоров!» Суд, не обессудь, – хорошо, правильно получилось, само собой проговорилось, без хитромудростей. «Спасибо», – ответил я. «Пожалуйста», – поморщился в усмешке и выжал сквозь зубы он. Я знал: жалел он меня – сын у него был моих лет и тоже куда-то занесло его на завороте жизни. Искренне хотел мне помочь, чтобы я окончательно не сломался, не натворил бо́льших бед. Но я уже капитально знал, что́ мне нужно, и знал, что не сломаюсь, не закуролесю. Я знал отчётливо и твёрдо, что единственно и самое важное мне нужно было тогда – наказание. Если хотите – кара. По-другому я не смог бы дальше жить. Точно вам говорю, мужики! Мы, русские, ведь такие… Ну, впрочем, не знаю: чёрт разберёт, какие мы! Короче, закругляюсь: путь мой дальнейший для меня был ясен, и я помаленьку потопал по нему. Сизо так сизо, тюрьма так тюрьма, зона так зона. Как говорят в народе: от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Я и не зарёкся. Потом осознал, что в неволе мне как-то, что ли, получше живётся и дышится: по новой не натворю бед, здесь какой-никакой, но всё же досмотр за мной, таким диким, дурным, спесивым. Много читаю, много думаю. А главное, обвыкся, смирился. К слову, тогда, ещё в сизо, братва дружно окрестила меня Лысым, едва не тотчас признала своим: как же, первая ходка и сразу – по мокрухе, да без суда, а уже – лысый! А лысый у братвы тот, кто имеет большой срок, сиделец. Во оно как! Как говорится: свой человек я! Так по сей день и живу с этой кликухой. Она стала моим почти что именем и тогда здорово мне подсобила: я действительно чувствовал себя новорожденным, дитём, другим человеком. Ей-богу. Хотите – верьте, хотите – нет. Той своей лощёной журнальной рожи с апломбом и презрением к людя́м-человекам лишился раз и навсегда. Да, навсегда. Даже в зеркале себя прежнего не различал, не признавал, что ли, за себя самого, – вот что значит иногда обкорнаться под ноль и к тому же получить вдобавок новое имя. Другим, иным стал человеком, и – не чудо ли, не чародейство ли произошло со мной! Впрочем, не будем о мистике и сверхъестественности. Потому что то, что со мной произошло, – просто жизнь, в которой я, надо признать и понять, был не очень-то умён и покладист. Но вы, мужики, наверно, хотите спросить: а всё-таки, братан, что тебя, забубённая и замороченная ты душа, толкнуло объявить себя убийцей? Ясное дело: помалкивал бы, – авось с годами и подзабылось бы. Да и если уж судить да рядить по справедливости, по закону: наконец-то, не ты же убил, скажете вы. И девка эта, твоя Люська, хороша: взяла и убила ребёнка. Из мести. Тварь, падла она, и нечего было принимать из-за неё страдания, лишать себя свободы и удовольствий жизни. Может быть, так вы или кто-нибудь другой сказали бы, может, нет. Но говорю вам начистоту: не понимаю до конца, почему же именно так я поступил. Правда, про совесть я недавно упомянул… но-о-о… Понимаете, мне сдаётся, маловато, что только вот совесть повела меня к покаянию и раскаянию. Хотя, что такое на самом деле совесть, – кто ответит? Да никто, говорю ответственно! Хотя в словарях и каких-то других книжках умные головы чего-то там понаписали, понакарякали, понамутили водицу. А один боговерный старик мне однажды толковал, что совесть, мол, это со, приставка такая, значит, с кем-то совместно, в единстве, плюс весть. То есть именно весть, но неким голосом свыше, для тебя, грешника, путаника, для твоей загубляемой тобою же души спасительные слова, призыв. И весть сия, мол, лично от Бога. И весть эта о том, ка́к поступить правильно, то есть по совести. Старик мудрый, книжник великий, но не знаю, не знаю, насколько он прав. Я ведь, мужики, как был атеистом, так и остался им, несмотря на все мои злоключения и маеты. И совесть, не совесть вела меня тогда, бог, не бог, православный или какой-нибудь другой, подсказывал мне, что называется, совестил меня. Но, однако, я сам верняком знаю: по-другому я поступить не смог бы, ни тогда, ни теперь, случись, не дай, конечно, боже, нечто подобное. Потому что не смог бы жить с этой тяготой, с этой памятью, с этими мыслями о ней и о нём.

Глава 53

– Я много и тяжело думал, перемалывал в себе, что и отчего со мной стряслось. И уверовался – во мне в те страшные дни Люсиной смерти одновременно и многоголосо, но с отчётливым, вполне разборчивым для моей души призывом заговорило самое крепкое, самое настоящее и самое стоящее, то есть доброе, добротное, нужное, что я узнал и принял в себя из жизни, из книг, из хиппарских бесед и споров. Да даже из самого воздуха принял, интуитивно вдохнул всей грудью, – и русского нашего воздуха, и всеобщего, всепланетного, если хотите. Возможно, во мне – наверное, удивитесь, ведь я как-никак атеист, безбожник отчаянный, – так вот во мне заговорила наша Святая Русь. Она, правда, выпихнута нами из повседневной жизни, и кажется, что безвозвратно затерялась в дебрях истории, но где-то там в наших глубинах подсознания и души ещё, уверен, живёт, ещё теплится она, к чему-то тихонько призывает. И плачет, но уже совсем, совсем тихо. А плачет-то по нам, своим неразумным детям. Да, на иконы не молюсь и не вижу в этом смысла, идолопоклонничество всё это, татарщина с византийщиной и тарабарщина одновременно. Рублёвской же «Троице» я поклоняюсь, потому что она объединяет всё человечество, призывает нас к единству, равенству, добродушию, а значит, к доброделанию. Возможно, во мне заговорили тогда, и заговорили каким-то уж совсем единым, спаянным голосом, будто один человек, и Конфуций, и Лао-цзы, и Будда, – мои любимые мудрецы, мои наставники и – друзья. Конечно, друзья, если в самые сложные минуты всегда оказывались рядом со мной. Конфуций заговорил своим категоричным мнением, что благородный человек предъявляет требования к себе, низкий – к другим. Да, да, да и – увы, но это так! Лао-цзы, которого называли Старым Младенцем, заговорил во мне своим приманчивым, многообещающим, но таинственным Дао-путём, и я навсегда полюбил слова этого мудрейшего Младенца, что кто берёт – наполняет ладони, кто отдаёт – наполняет сердце. Чётко и красиво, согласитесь, выражена суть жизни человечьей. Даже годится для любого общественного строя. Будда, мой дорогой товарищ и наставник Будда, не мог не заговорить во мне, и он сказал моему сердцу: победи себя и выиграешь тысячи битв. Как просто о самом сложном! И боги, и герои эпосов и верований Индии заговорили во мне. Великое сказание «Махабхарата», думаю, напомнило, что надежда – источник великой тревоги, свобода от надежд – источник великого покоя. Честно говорю: не для меня, но хочу, чтобы так и было. Возможно, заговорил пророк Моисей, – а почему бы и нет! Он упрямо и немилосердно водил свой народ сорок лет по пустыне, чтобы выветрить или даже выжечь из людей палящим солнцем дух и память рабства. Есть о чём задуматься, и надо бы задуматься. Христос, уверен, не оставил меня в те дни: отвергая Бога, я не отверг его мудрость в его Заповедях и деяниях. «Не убий» и – «Будьте как дети», – и эти, и многие другие его слова прошивают сердце током самого высокого духовного напряжения, сотрясают и освещают заплесневевшее нутро. Слышишь или читаешь такое – не веришь и, возможно, не поверишь в Бога, но поверишь в Слово с большой буквы, в его силу целительную и животворную. Так воспринимаю я нашего русского Христа. У других народов, подозреваю, он какой-нибудь иной. Возможно, во мне заговорили мои любимые учителя и одновременно, смею думать, собратья по размышлениям и мечтам – Пушкин и Лермонтов, Лев Толстой и Достоевский. У меня вообще много любимых писателей и поэтов, потому что я верю Слову с большой буквы. И такое Слово, наверное, и есть мой бог. Возможно, во мне зазвучали, но как-нибудь беззвучно, самым-самым духовным, запредельно, что ли, эфирным звучанием, Бах и Бетховен, Чайковский и Прокофьев, ещё кто-нибудь из больших, великих. Возможно, вместе с этими гигантами культуры зазвучали лучшими своими мелодиями и словами какие-нибудь рок-группы. А почему нет? Уж «Битлз», мой приятель-жук, верняком должен был отметиться. И я уверен, что скорее всего – моим самым любимым хитом «Act Naturally» – «Действуй по-настоящему»:

Они пытаются продвинуть меня в кино,

Они собираются сделать из меня большую звезду.

Мы снимем фильм о человеке, печальном и одиноком,

И всё, что мне нужно делать, это быть таким, какой я есть.

Печальный и одинокий человек, из которого какие-то, думаю, что алчные и тщеславные не в меру, люди чего-то там пытаются сделать, свить, спаять в какую-нибудь иную фигуру, в чуждый для него образ, что ли. А он им, наверное, тихо и деликатно – я такой, какой есть, и не надо меня растягивать, как резину, в звезду или квадрат. Они – своё, да настырнее. Он вспылил: идите-ка вы туда-то, мои дорогие, но обезумевшие собратья по разуму. Казалось бы, простейшие слова у песни, какие мы можем и друг другу при случае сказать. Но за ними, как за ширмой, скрывается правда о жизни простого, впрочем, и не очень, может быть, простого, человека. Человека со своей судьбой и душой. И слова песни вместе с отличной мелодией врываются в самое сердце и тормошат, будоражат его. Но я не идеалист и о моих закадычных друзьяках битлах могу сказать и по-другому. Они, увы и ах, нередко выкаблучиваются и бросаются разными дурацкими словечками, наподобие тех, что ляпнул как-то раз Джон Леннон. «Мы, – заявил он спросонья перед какой-то попрыгуньей-журналисткой, а та, выскочка и перекрашенная лахудра, с ходу растрезвонила на весь белый свет, – мы, – хватил тогда невыспавшийся Леннон, – более популярны, чем Иисус, и я не знаю, что́ исчезнет раньше – рок-н-ролл или христианство». Да, выпендрёж. Да, глупят, да, кокетничают перед девками и публикой. Но они, эти парни, ведь просто парни, они… Как бы вернее сказать? Понимаете, мужики, они такие люди, на которых хочется смотреть, которыми любуешься как личностями, творцами. И они думают так же, как мы, простые люди. Но, понятно, куда как ярче и смелее у них мысли и дела. А что касается этих шалопутных словечек, то Леннон, конечно же, однозначно вляпался и не просто сказанул, а бабахнул на всю ивановскую. Однако поступил так по своей наивности, простоватости. Да, он тоже наивный и тоже доброе трепло, как и мы все бываем наивными и трепачами. К тому же он тогда был ещё пацаном: нос задрал и почесал куда-то вперёд, расталкивал, подгонял нас. А мы что или кто? А мы – всё тоже: малоподвижные, инертные массы. Понукал с друзьяками, раззадоривал всякими выходками и кривляниями, но и, согласитесь, высокого звучания музыкой одаривал, глубокими, освежающими словами, мыслями. Кстати, им, этим егозливым жучарам, Америка тогда пообкорнала усы и крылышки за те словечки. Именно с Америки началась трёпка. И следом почти что весь мир ополчился на них, пацанов. Кроме, к слову, нас: ведь мы традиционно беликовы, духовно крепостные, любители втихомолку посидеть за забором, схорониться в свои норки и радоваться, что не трогают нас, не навязывают опять чего-нибудь. Впрочем, речь не о нас. Битлы вынуждены были сначала отказаться от концертов по Штатам – разгневанная публика могла и побить, тухлыми яйцами забросать. После они и вовсе подчистую свернули концертную деятельность и теперь едва ли не тайком напевают в студии, пластинки выпускают, друг с другом грызутся, и музыка их стала хуже, мельче, без нерва жизни, потому что без народа они остались, только – с фанатами и психопатами. Не могу не сказать открыто… Не вас же, моих братьев, бояться мне?.. Так вот, не могу не сказать, что Америка вообще молодец и настоящий нам товарищ. Там у них, не как у нас, исключительно по делу бьют или, наоборот, возносят. У нас же – по железобетонному принципу: бей своих, чтоб чужие боялись, а нос высунешь без спроса и команды – получи по полной программе. Увы, нам удобнее идеология рабов, тихушников, исполнителей. А Америка… О, Америка, Америка, дьявол её бери! Я и по сей день считаю, что она нас, и не только нас, а всё человечество, в конце концов, выведет к настоящей жизни. И именно – к жизни, а не к её суррогату. Мы полегоньку, из поколения в поколение, не сомневаюсь, забудем придуманную для нас, плебса, черни, массы в виде массовки, житуху. Америка, Америка, братцы!.. Да, да, да, я по-прежнему её боготворю, я по-прежнему в неё верю. Можете заявлять на меня куда хотите. Всё – к чертям! Хотя, если щенячьи восторги в сторону, не лишним будет сказать, что всяческой дурости, перегибов, перехлёстов, выдумок, мещанской суеты и гнусности у них, в Америке и вообще в так называемом свободном мире, тоже хватает. Там немало мастаков по удушению живой жизни. Но я, собственно, к чему обо всём этом разглагольствую? А к тому, что мы все, какими бы ни были, богатыми или бедными, образованными или невежественными, знаменитыми или безызвестными, даже добрыми или не очень, мы зачастую сами разрушаем себя, ломаем свой единственный, природой определённый путь. Заворачиваем его какой-нибудь замысловатой и безобразной загогулиной, а потом надрываем и калечим по беспутице свою душу в напрасных и порой неимоверных усилиях. А главное, оставляем, бросаем, навсегда теряем из вида людей. В особенности тех людей, с которыми нам и надо бы быть вместе, чтобы хотя бы изредка вкушать от пирога под названием счастье и покой. Вызнал на собственной шкуре: не кто-нибудь, не государство со своим, как говорят классики политэкономии, аппаратом насилия, а мы, мы сами изменяем своему природному пути. Ведь аппарат насилия может творить всё, что ему вздумается, но душу-то ты можешь сберечь в себе, думать как посчитаешь нужным и остаться самим собой. Разве не так? Да и сам этот так называемый аппарат – тоже ведь люди. С задранным носом, навроде простака Леннона, мы можем споткнуться – и спотыкаемся – даже на ровном месте. И – кувырк под откос. Под откос жизни. Повезёт, если не свернём шею, выкарабкаемся.

Сергей неожиданно улыбнулся, но сморщенно, напряжённо:

– А впрочем, зачем я про Америку и про битлов? Понимаю: не надо! Про отца и про мать, балда, почти ничего не сказал, а ведь они меня воспитали, вырастили, приучили к чтению и серьёзно думать, хотя я и упирался, как баран. Конечно, конечно, надо бы про них говорить, а я про битлов и про Америку горожу чего-то. Выходит, как бы досадно мне ни было произнести, но к Америке во мне больше любви и благодарности, чем к маме, к отцу да и – к стране моей родной. Наверное, братцы, так и есть. А что я поделаю? Долго и упрямо пёр наперекор жизни и судьбе, вот и получилось из меня то, что вы сейчас видите и слышите. Впрочем, хорош чирикать. Пора, как говорится, и честь знать.

Глава 54

Сергей тугим перекрестием отмахнул перед собой руками, будто бы отодвинул от груди, и очевидно не без усилия, что-то досадное, прилипчивое, тяжёлое. Замолчал и, подумалось Афанасию Ильичу, повинно, очень низко и расслабленно, опустил свою заросшую, страшную, дикую голову.

– Ну ты, Лысый, стахановец! – первым нарушил молчание Пётр, покривившись в притворном зевке. – Выдал на-гора уголька: хотя многонько, но, извини, на, шибко мелкого. При Сталине тебя без суда и следствия шлёпнули бы. Прямо в шахте. Жалко, не поржали мы, а ты, на, обещал. Хотя, надо быть к тебе справедливым, кое-что уморительное всё же было: друзьяки оболванили тебя, бухого, налысо и прикид оставили клёвый. По пьяни если вспомню – поржу от души. Потеха для цирка в самый раз. Заботливые, вижу, были у тебя кентяры. Но я, чую, также обошёлся бы с тобой, вахлаком. Буддист он, видите ли!

– Спасибо, братан Петруня, что разглядел во мне клоуна и придурка. Волосья, которые я снова отрастил… У нас тут на химии, слышь, уважаемый Афанасий, какая-никакая, но вольница, порядок и режим не очень чтобы, вот и дичаем, опускаемся, водчонкой и брагой балуемся… Так вот, мои хотя уже седые, но всё ещё густые волосья не скрыли моей сути несерьёзного человека. Или, как ты, Петруня, выразился, – вахлака. Спасибо, братишка, – широким махом туловища и с шутовским подобострастием на лице поклонился Сергей.

– Пожалуйста, как вякнул твой следак. Шут-то ты, Лысый, может, и шут, бес знает, не гороховый ли, однако ж душу ты мне растравил, падла. Все болячки сковырнул, по всем рубцам своим кривым и грязным ногтём промахнул. Ноет и жжёт. Ух, дал бы я тебе по соплям, хоть ты и друган, и товарищ мне наилучший!

– Хватит, Пётр, лаяться, – насиплым голосом, отяжелевшим от продолжительного молчания и переживаний, неохотно и тихо произнёс Афанасий Ильич.

Что-то нежно звучащее в груди хотелось ему сберечь, не растревожить, не спугнуть даже своим голосом.

– Я, брат Афоня, не лаюсь – я душой вою и скулю. До чего же паскудно мы, человеки, своею жизнью распоряжаемся! А слова всякие уж сами по себе, извиняй и не казни, выскакивают на волю. Я им не хозяин, если душа ослабла и растеклась. Слюнями, ли чё ли. Мать вашу, чего уж теперь рассусоливаться в откровениях! Слышь, Лысый?

– Ну?

– Гну! Про Америку мне чтоб больше не пел соловушкой. Погань она в золотистой обёртке. И ради денег, придёт час, саму себя сожрёт и не подавится.

– Пел и буду петь, потому что уважаю. А твои слова – брехня и зависть. И Россию нашу матушку уважаю. И – люблю. Но люблю горчащей любовью. Как водку, наверно.

– Да пошёл ты, Леннон Буддович Конфуциев! – ещё шире зевнул и даже потянулся, будто после сна, Пётр. – Нет, чтобы тоску разогнать, повеселить нас, маслицем оптимизма сдобрить нашу скудную и корявую житуху, ты, на, по самое не хочу замутил мозгу́ и душу. Эй, эй, Михусь: опять, пацан, нюнишь, ли чё ли?

Михусь, резко отвернув книзу голову, промолчал. Затаённо лежал на земле с поджатыми губами, скрючившись руками и ногами к самому подбородку, и казался маленьким, беззащитным, брошенным созданием. Видимо, так лежать было теплее: по земле всё же тянуло от пабереги нагущавшимися к утру стынью и промозглостью.

Сергей неожиданно потрепал его по голове, но не грубо – поглаживающим скользом:

– Совсем на мальца стал похож ты, Михуська. Считай, что в брюхе у мамки сидишь. Чуть напряг с её стороны – и ты вот он: выскочил на свет божий. И получится, что наново родился, братишка. Хотя погоди-кась: может быть, твоё новое рождение уже и произошло, да мы за разговорами и моим трёпом не заметили, когда именно этакая невидаль случилась. Как бы то ни было, а мамка твоя отныне она – Ангара, и народился ты в славном и добром селе Единке. Чуешь ли, что не по-ранешному ты себя ощущаешь, каким-то, что ли, новеньким стал, в груди полегчело? Чуешь, Михусь, а? Скажи, пожалуйста, не молчи.

– Угу.

– То-то же. И я про себя чую что-то такое и этакое. Зачем-то, будто по-чьёму-то велению или благословению, распластался я душой перед вами, распрямился, наконец-то, да встряхнулся ею – пыль с заразой всякой, поналипшая за годы беспутной жизни и отсидки, слетела, отскочила. Отскочила, как, наверное, блохи или клопы после посыпки дустом. И если, в отличие от тебя, я всё же не переродился, то обновился здесь душой – точняк, братан.

– Опять, ли чё ли, дитятей учухал себя, Лысый? – наморщенный язвительностью, спросил Пётр.

Сергей с натянутой улыбкой отозвался:

– Угу.

Казалось, возликовав, Пётр с излишним старанием и смачно сплюнул под ноги, однако угодил на свои брюки. От досады ещё раз плюнул, однако снова вышла осечка – попал на свою ладонь.

– А ну вас, дристунов новорожденных! – привскочил он на коряге, так что Афанасий Ильич и Сергей, потеряв равновесие, едва не свалились с неё. – Возни, возни с дитятями! И взрослому, и ребёнку хреновастенько: обгаженные пелёнки и ползунки, застирки, подмывки днём и ночью, готовка и кормёжка без конца и края, хныканье и бессонница, башка чугунная у взрослого, а ребёнчишко опять и опять поносит. И вот-вот, чего доброго, окочурится, – тьфу, тьфу, тьфу! Вы, братаны, как хотите, а я буду жить самим собой, со всеми моими грехами и бедами, никого не обременять и не напрягать. Что всучила мне судьбинушка, то – моё! По-настоящему, до зарезу, до самого донышка, мужики, моё, на! Понятное мне и родное. Как, наверное, у горбатого горб. И никакой, даже самый ушлый следак не прикопается, что я кошу под дурака, пририсовываю себе красот и достоинств: мол, гляньте-ка, какой я чистенький и розовенький, какой я Ванечка-дурачок, а потому чего с меня взять, на! Так что, не пошли бы вы со своими дитятями и перерождениями туда-то… Туда, куда мне, шибко окультуренному человеку, даже произнести зазорно. Только бы вот, мужики, морду не помешало бы помыть, хотя бы слегка. Да и, эх! в баньке попариться охота, на. Я тут одну приметил – истопим сегодня же. Чую, душа заголосит и задвигается. Точно в твисте. Точно у молоденького жеребчика. Если же вдобавок водочки примем на грудь – можно будет, как тебе, Лысый, и тебе, Михуська, в рот вам по морковке, можно будет мозгой пошатнуться на времечко, затуманиться, забалдеть. И – эх, мать вашу, на, в ребячество удариться, подурковать малёхо. Вот это будет самый смак. И пускай Будда со всеми своими святыми облизываются из своих не рваных… или как их там, Лысый, величают?.. вышин, на!

– Нирваной величают, – смиренно и серьёзно пояснил Сергей.

– Один хрен, Лысый: рваная или не рваная та, твоя с Буддой, штукенция, где балдёжно – дрыхни да дрыхни и в ус не дуй. А мне, грешному и заблудшему, пока я жив, подавай землю и небо, какими бы они ни были. Землю – лучше такую, как здесь. Очень она мне по душе пришлась. Кстати, избы я больше сжигать не буду – хана! Вымолю у начальника другую работёнку, на. Всё думаю: потом как жить-то с такой тяготой в груди? Совесть, она, падла, начнёт лузгать и грызть из нутрянки – побежишь сук искать, как Иуда. Так-то, братцы! А небо? А небо везде хорошее. Для хорошего человека. Э-э, вы, падлы, кажись, лыбитесь? Я вам, на, щас! – замахнулся он кулаком, но ни на кого отдельно, и до того рьяно, что повалился спиной на землю, зашиб о булыжник затылок.

И Афанасию Ильичу, и Сергею, и, кажется, Михусю тоже, хотелось от души посмеяться над развоевавшимся Петром, переброситься подначками, но со стороны Ангары густо и мощно пахну́ло черёмуховым духом, речной свежестью, – и все невольно и едва ли не одновременно потянулись на запах, о котором, когда тушили пожар и слушали Сергея, совсем забыли.

Афанасию Ильичу неожиданно и странно вспомнилась полюбившаяся со школы тургеневская строка:

Как хороши, как свежи были розы…

«О чём я?»

«Зачем?»

Он радостно и одновременно в опечаленности втягивал в себя нахолодавший к утру, но упоительный воздух Единки.

И никто не подумал, что ожидавшийся на заре ветер, порождаемый на противоположном берегу Ангары в ущелье извечно переменчивого и каверзного Задуя-Задуевича и уже повестивший о себе несколькими порывами, может принести и беду. Может в минуту-другую раздуть пожар, который кое-где по полю и по заплотам усадеб ещё поддымливал, а на соседней улице так и вовсе охватил две-три избы.

Глава 55

Фёдор Тихоныч, в предельно предусмотрительной заботливости выплеснув последнюю пару вёдер на уже всю мокрую по венцам птахинскую избу, наконец, приткнулся к честной компании передохнуть.

Афанасий Ильич любовался стариком, молодцевато раскрасневшимся щёками и кипенно светившимся бородой.

«Дед Мороз и в сказке, и в жизни крепко знает своё дело – что бы ни было, творить добро, разносить подарки, как сейчас воду».

Фёдор Тихоныч тревожно поглядывал в сторону задуевской разбойной вотчины, откуда снова и снова накатывало вихрями, и уже настырнее, порывистее. Он, встревоженный, у́ченый таёжной жизнью, беспрестанно наставлял туда ухо и вкрадчиво, с заклинательным пришёптыванием молвил в шаткие сумерки пробуждающихся к новому дню далей:

– Подреми, подреми ещё чуток, Задуюшка. Дай Сане с Катей повершить своё дело жизни, а потом уж – вольная воля тебе, озоруй, сколь хошь. Как ни крути, а ходу назад нету: всё равно Единке сгинуть. Подреми, подреми, родной. Не гоношись на зловредное дело. Будь человеком. Ты же, почитай, наш, единковский, собрат и товарищ, правильно? Правильно! Подреми…

Вся компания затихла с приходом этого необыкновенного старика.

Пётр не без едкости, но тихонько спросил у Афанасия Ильича:

– Дед Мороз, ли чё ли?

– Он самый.

– А где Снегурочка?

– В отпуске: ведь май месяц.

– Ах, да, он же коммунист: партия сказала «надо», он ответил «есть».

– Точно так, братишка: коммунист, секретарь парткома в лесхозе. Но партия ему не приказывала избу поливать: сердце, знаю, у него беспокойное.

– Надо же, под Дедов Морозов уже маскируетесь, на! Во ловкачи!

Афанасий Ильич приставил палец к губам:

– Тсс-с, вояка и матерщинник. Слушай, что говорит Фёдор Тихоныч: его слова дурному не научат. Он, пойми, такой же человек из народа, как и мы с тобой. Мужик. Просто мужик. Но идейный.

– Есть, партия, «тсс-с» и слушать.

Мужики прислушивались к едва ли не молитвенным шепоткам Фёдора Тихоныча. В какой-то – даже Пётр – невольной почтительности, точно бы ученики, не перебивали его, ловили каждое слово, каждый вздох. Когда же он замолкал, напрягались слухом и чувствами: что он ещё скажет, как поведёт себя? Не колдун ли он, не оборотень ли, наконец?

«Ходу назад нету», – долгими и назойливыми эхами отзвучивалось в груди Афанасия Ильича. Однако «Единке сгинуть» он не допустил в себя.

Прислушивались и приглядывались мужики и к избе Птахиных, к стукам и скрипам с её редеющей, издырявленной кровли. Там безостановочно и бодро работали Саня и Катя. И у них пока что получалось по задуманному: жесть уже почти что вся была снята и сброшена во двор. Взялись ребята за стропила и перекрытия. Саня орудовал то ломом, то гвоздодёром, то кувалдой – просохшая на сто рядов, в родственной спаянности прижавшаяся одна к другой прекрасная неподсоченная древесина ворчанием, хрипами, а то и вскриками, едва не человеческими, трещала. И казалось, что бранилась, чертыхалась: «Что ты, разбойник, разоритель, меня, старую, тревожишь, не даёшь поспать последним сном!» Но мало-помалу уступала, крепкая, добротная, покорялась силе и воле человека. Разъединялись друг от дружки доски, бруски и брёвнышки и – летели следом за другими вниз. Видно было, что Саня умён, силён, сноровист, наторелый. И упорством одарён сполна. Он беспрестанно дыхом выпаливал, видимо, наседая в сплочённых с Катей усилиях:

– Раз, два – взяли!

– Ещё разок, ещё, ещё!

– Теперь туды-сюды её!

– Паш-ш-ш-ла-а-а, зараза!

– Ур-ра!..

Сбросив вниз одну из самых увесистых бревенчатых стоек, которая долго не давалась и вымотала, он, смахивая со лба пот, крикнул:

– Эй, мужики, здорово живёте!

– Здоровее видали! – отозвался Пётр.

– Спасибо, что пожару по морда́м надавали! Родина вас не забудет!

– …а партия пятаком одарит, да прямиком в пятак, на! – счёл нужным отвечать по привычке грубовато Пётр, однако в его голосе невольно проскальзывали улыбчивые и даже искательные чувства. – Слышь, ты, братан, поменьше базлай, а лучше за барышней присматривай. Ветер дуряком дунет покрепче – ищи-свищи после. Если к нам залетит – пиши пропало, на.

Сергей тоже оживился – неожиданно расправился плечами и стал размахивать широко раздвинутыми руками:

– Эй, красавица, посмотри на меня: я тоже на флоте служил! Если что – поймаю. На руках буду носить.

Афанасий Ильич невольно поморщился, хотел что-то сказать Сергею, но – промолчал. Ему отчего-то стало досадно за него, он показался ему жалким и ничтожным, почти что таким же, каким встретил его несколько часов назад перед тушением пожара.

Пётр притворно замахнулся на Сергея кулаком:

– Сядь, дикобразина: молодочку перепугаешь, потом, чего доброго, не сможет родить дитятю!

– И верно, Петруня: забыл я, что страшный, как дикобраз из породы щетинистых свиней. Да и совсем с годами пустоголовым стал. Сдуру подумал: а вдруг для чего-нибудь ещё годен я в этой жизни? Дёрнулся, ан только шиш на постном масле припасён мне.

Сергей выжимал на лице улыбку, однако выходили бороздами неприглядные морщины.

«Он действительно жалок и слаб», – подумал Афанасий Ильич, отворачиваясь от обоих.

– То-то «сдуру»! И ещё, секи, братва, «подумал» он! – был неумолим Пётр. – Видели, мужики, фраера? «Годен», понимаешь ли, он, на! Сидел бы уж и в тряпочку сморкался… новорожденный буддачок. Или бурундучок? Чё лучше – выбирай!

Сергей покорно промолчал.

Глава 56

Афанасий Ильич неспешно и важно поднялся с коряги, рукой придерживая её, чтобы остальные сохранили равновесие и покой, и своей богатырской удалью навис над всеми:

– Довольно собачиться. Оба, как посмотрю, ещё те пацаны, если не младенцы.

– Каждый человек для чего-нибудь, но годен, – сказал Фёдор Тихоныч, зачем-то всматриваясь поочерёдно в глаза то Сергея, то Петра. – Человек – не пустое место: он с душой и умом, а значит, для чего-то и кому-то нужен. Простите, конечно, за несколько нравоучительный тон, но так я, тёртый и ломанный жизнью, думаю.

Пётр в столь присущей ему притворной рассерженности сплюнул под ноги и хотел, очевидно, высказаться резко и грубо. Однако Афанасий Ильич опередил – не позволил:

– Заканчиваем, мужики, прениями забавляться и трескотню разводить. Наотдыхались мы, кажется, досыта, едва не до отрыжки. Айда на избу: уже пора подсобить ребятам. Сейчас стало посветлее, а через час развиднеется вовсе, – можно спокойно и размеренно работать. В потёмках, как Саня Птахин, – конечно, было бы не дело. Но он хозяин, и ему виднее, наверное, как поступать. Досок повсюду валяется много. Может быть, в каком-нибудь сарае и гвозди отыщутся с молотком и топором. Перво-наперво смастерим мало-мальские леса и пару лестниц, – и начнём по венцам разбирать избу. Дело, сами понимаете, тяжёлое и опасное, но при всём при том нехитрое. Лично мне доводилось у себя в Переяславке и ставить избы, и разбирать их. Вы тоже народ, вижу, намётанный, навидались видов и много чего сработали своими небеленькими руками. Мелом пронумеруем каждое бревно, чтоб потом без лишней путаницы люди смогли в Нови поставить птахинское наследие на новый фундамент.

Секунду помолчал и, усмиряя свой природно сильный, наступательный голос, тише прибавил:

– Это самое наследие, думаю, уже не только птахинское, а частичками каждого из нас. И мы, выходит, как ни крути, тоже за него в ответе.

Пётр бойцовской петушиной подпрыжкой поднялся с коряги. Сергей с Фёдором Тихонычем едва не повалились затылками наземь, но друг друга удержали.

– Правильно, правильно, Афоня, базаришь: пора делом заняться! Хва чесать языками – шагом марш на стройку коммунизма! Или капитализма? – явно подзадоривая, подмигнул он неспешно и с заботливой осмотрительностью поднявшемуся с коряги Фёдору Тихонычу.

Старик отозвался негромко, но предельно серьёзно:

– А хоть что, уважаемый, и хоть как строй, а всё одно для людей останется. Именно в наследие, если, конечно, разумно и с душой повершено оно. Очень, очень правильно вы, Афанасий Ильич, сказали о наследии-то. Да, да, и мы – в ответе. В ответе, потому что совесть и порядочность взывают в нас. На годы и годы, а то и на века останется эта, как уже сказано тобою, уважаемый, стройка коммунизма, то есть ГЭС и водохранилище, и будет служить людям. Здесь, на месте нашего прекрасного села, вскоре образоваться морю, а моря живут ого-го сколько! И ещё вот о чём, уважаемый, хочется сказать. Хоть влево, хоть вправо направляйся по дорогам жизни, а всё одно, по круглёхонькой-то нашей планете, к коммунизму притопаем. Все! Всем человечеством. Всем общечеловеческим колхозом, если хочешь. Впрочем, коли уж тебе, уважаемый, не по вкусу слово «коммунизм» и ты, как понимаю, пытаешься ёрничать над ним, то скажу тебе так: хоть по-каковски то общество будущего наречётся людьми, или у нас, или в Америке, или в Китае, – неважно, но там, в том обществе, не сомневайся, сгодится даже то, что построили древние египтяне. А уж возводимая ГЭС с водохранилищем – и подавно. То и успокаивает немножко, что село наше родимое сгинет не напрасно, а для людей. Во имя людей.

У Петра какое-то недоброе чувство перекосило лицо, обнажило кривоватые, подгнившие зубы:

– Философ, гляжу ты, старикан… кислых щей. А точнее, сказочник. Но тоже кислых щей. Дед Мороз ты, е-ей, точняком! К дитятям бы тебя в детский сад или в эту… как её, Лысый, на?.. в не рвану, ли чё ли, командировать бы. Будешь там в ушки заливать сказочками. Кстати, у нас тут один такой же философ и сказочник, точнее, буддист, или блуддист, уже имеется в наличии. Знакомься – Лысый.

– Да вроде волосатый вы, даже с излишком, – отчего-то обратился старик к Сергею на «вы» и пожал ему руку. Представился: – Фёдор Тихоныч. А вас как изволите величать?

– Да так, Фёдор Тихоныч, и величайте: Лысым, – смутился и в угловатой скованности зачем-то отмахнулся Сергей.

– Вы такой солидный мужчина, глаза у вас хорошие: добрые и умные, и Лысым величаться? Нет, нет! Уж, пожалуйста, представьтесь.

– Ч-что ж, С-сергей, – отчего-то заикнулся и смутился он.

– Будя рассусоливаться и расшаркиваться! Айда, кенты, вкалывать! – скомандовал Пётр.

Никто не стал перечить, и, наконец, стронулись с места.

«Действительно, сколько можно препираться и плести словеса!» – с облегчением подумал Афанасий Ильич, душой и разумом уже весь в работе на избе Птахиных.

Глава 57

Однако и на пару шагов не продвинулись – вынуждены были остановиться: тяжко, со стоном зашевелился у всех под ногами всеми забытый Михусь. Он перевалился на бок и стал с кряхтениями старика подниматься на шатких руках, едва шевеля грузностью ног и тулова.

– Ты-то, Михуська, куда? – присел перед ним на корточки Сергей.

– Буду помогать, – хрипнул и закашлялся Михусь. – С вами хочу… вместе будем… На что-нибудь сгожусь, братаны.

– Лежал бы. Помощничек!

– Я же не труп. Правда, пока ещё. На том свете належусь.

– Нали́жусь? Налижешься, налижешься! – зачем-то притворился Пётр, что не расслышал.

«Кажется, этот чёрт из табакерки обрадовался, что можно снова явить шипы своего закостенелого вредного характера».

Сергей потрепал за плечо вставшего на колени Михуся:

– Какой, братишка, из тебя работник? Едва дышишь. Перекочуй потихоньку в нашу избу и отлежись, поспи. Чуть попозже я сбегаю в Новь за санитаркой – пусть увезут тебя в районную больничку.

– Ша, Лысый! – внезапно стервенея, будто перебрал горячительного, нешуточно замахнулся на Сергея Пётр. – Не разводи мне тут слюни! Михусь – мужик, а не дитятя, на. Пусть мужиком и остаётся. До последнего вздоха. Усёк? Айда, братан: хочешь – будешь подсоблять нам. Полегоньку, конечно. Как смогётся, так смогётся. Один чёрт, все сдохнем когда-нибудь, а ты хотя бы что-нибудь стоящее успеешь сладить для людей. Впервые в жизни от чистого сердца, без понукания и обязаловки. Вон для тех, что на кровле мудохаются. Для них сто́ит… и поработать, и жизнь положить. Если помрёшь нынче – вот тут, в этой землице, и схороним тебя. Даю слово, братан! Выпьем, закусим, прослезимся на поминках. Не волнуйся: всё чин чинарём уладим. И лежать тебе и полёживать тут вечно. Место-то какое, Михуська, хоть и под водой, говорят, окажется! Красавица Ангара, обжитое, старинное село, а небо, небо над ним – высокое, до самых звёзд взмахивает. Эх, в рот тебе морковку! Я бы и сам тут за милую душу остался навсегда. Ну, вставай, вставай, братан, потопали к избе! – и решительно потянул его за шиворот.

– Не надо бы, Петруня, – попросил Сергей. – Что ты его хоронишь живого? Ошалел ты, братишка, что ли?

– Я сказал: ша, Лысый! Ему один чёрт подыхать, так пусть уйдёт в мир иной по-людски. Человеком, а не падлой. Да и не хороню я его, а, наоборот, к жизни тяну. Попугиваю смертынькой, шуткую, можно сказать, – непонятно, ли чё ли? Эй, Михусь, живо вставай! И – вперёд, да с песней, мешок ты с прогорклым салом.

Афанасий Ильич, поражённый такими разговорами и оборотом дела, хотел было уже вмешаться, прежде всего оттащить Петра от Михуся. Но помедлил с секунду в сомнении. Не завязалась бы потасовка: Пётр человек запальчивый, крутой, своеобычный, – не натворил бы бед.

Фёдор Тихоныч – воспринял благом Афанасий Ильич – вовремя вмешался: в досаде притопнув ногой, строго молвил:

– Что же вы, парни, грызётесь и грызётесь? Про смертыньку и про похороны, уважаемый, полегче бы. Зазорно этакие речи вести при живом-то человеке. Да к тому же он ещё такой молоденький, жить да жить ему, тешить людей и самому напропалую торжествовать в радовании жизнью. Ишь, понимаешь ли, шутки шутишь, уважаемый! Пьяный, что ли? А вот послушайте-ка, дорогие товарищи господа, лучше меня: я всё же старше всех вас, всяких, братцы, видов навидался, фронт отмахал от звонка до звонка. Не сочтите за похвальбу, но что было, то было. Вы знаете, как называется село?

– Ну, Единка, – крепко придерживая рядом с собой валкого Михуся, отозвался неожиданно присмиревший Пётр.

Он после отповеди Деда Мороза стал, приметил Афанасий Ильич, каким-то мальчиковато робким.

– Вот тебе, уважаемый, и ну, а заодно – поленья гну! – ритмично пропел Фёдор Тихоныч. – Но почему так прозывается, знаете ли, друзья? Э-э-эх, не знаете! Слушайте: потому что люди исстари здесь жили равно что единой семьёй, в трудовом дружестве, в подмоге всеобщей. Раньше такую жизнь величали – жить миром. Вот оно что – миром! То есть сообща жить, по неписаным народным уставам и законам, в душевном единении. Да можно смело говорить – в братстве. Главное, люди уважали друг друга. Купно заедино были и в горе, и в радости. Случались, чего уж, и промеж них ироды всякие, но судьбой ли, людьми ли выжимались такие отсюда. А потому говорю вам, люди добрые: не оскверняйте сие место никоим образом. Ни словом, ни взглядом, ни действием. Село наше освящено самой высшей святостью – человеколюбием. Понимаете, парни?

– Понимаем, Фёдор Тихоныч, – поспешил отозваться Сергей. – Мы ведь не со зла поругиваемся, а просто привыкли таким макаром общаться. Жизнь у нас, чудиков и охламонов, непростая. Накопилось внутрях всякой дури и дряни – сдержаться другой раз не можем, по-простому говоря, колбасит нас. Простите великодушно.

– Да я-то прощу, а Единка? Поймите и вы: она же что человек – живёт, чувствует, мыслит, родимая. По-другому быть не может! Она для нас, единковцев, что мать родная.

– Ты, дед, уж извиняй меня, ли чё ли, – непривычно для себя тихо и даже вкрадчиво произнёс Пётр. – Я главный зачинщик всякой дури с дрянью. Правильно говорит Лысый… в смысле, Сергей… Серёга… привыкли мы так жить. Зэки нам имя. Химики. Собаки собаками бываем. Одуреваем, случается, мозгой, и – несёт нас, а зацепиться не за что. Жизни не понимаем, подзабыли, какая она, настоящая, людская-то жизнь. Вот и от раза к разу придумываем её для себя. Ты вот что, не думай про нас сильно плохо: у нас, несмотря ни на что, у каждого душа имеется. И она живая. Поверь, старина!

– Верю, парни. Верю!

– Что же касаемо Михуся, то так тебе скажу: он на ладан дышит. И коли уж помирать… ну, чего только с любым человеком не случается!.. так вот, коли уж помирать – лучше места, чем на этой земле и возле этой избы, и не придумаешь. Если есть Бог – все грехи Михуське за такое благое дело спишет. Вот о чём я забочусь, а не о похоронах. Для себя же, старина, я порешил так: Единку, баста! сжигать не буду. Избу птахинскую разберём, в баньке вечерком грехи смою и-и-и, мать вашу, – дёру отсюда! В комендатуру явлюсь, скажу, чтоб на зону меня утартали. Уж лучше в неволю вернусь, мне всего-то осталось три годка отбарабанить, а изничтожать не буду то, как ты хорошо и пригоже сказал, что освящено самой высшей святостью. Я же не фашист какой!

Фёдор Тихоныч приобнял, будто крыльями накрыл, Сергея, Петра и Михуся:

– Простите, братцы, и вы меня: наорал, понаговорил на вас, старый дурак и пустослов! Понимаю и знаю: надо с любым человеком по-человечески. То, что вы зэки и химики, ещё не значит, что вы пропащие. Я лишь кроху знаю о вашей жизни, но я, парни, в глаза ваши всмотрелся и скажу – душа у всех троих воистину живая, а значит, совестливая. А где совесть, там самая правильная и самая красивая жизнь. Извините, что я, старый говорун, кучеряво вещаю, но так хочется, чтобы звучали здесь высокие слова.

– Понимаем, понимаем, – бормотали Сергей и Пётр, похлопывая по спине старика.

– А души наши, Фёдор Тихоныч, – сказал Сергей, – здесь и стали оживать. Ещё когда три дня назад прибыли мы в Единку и подпалили первые избы, чуем – что-то стронулось в нас, в груди припекать и ворошиться стало. Не сразу догадались: она просыпалась. – Он зачем-то указал пальцем в небо и шёпотом, словно бы боялся что-то или кого-то спугнуть, произнёс: – Она. Сама. Совесть. И принялись мы, точно бы пожар, водкой заливать её. А как ещё от неё отвязаться, как объегорить её? Такое дело, Фёдор Тихоныч.

Афанасий Ильич приметил, что у Петра неприятно сморщились губы, он, похоже, что-то хотел сказать, несомненно, прекословя и задирая, однако благоразумно промолчал.

– Ничего, ничего, поправятся ваши и наши дела, – как-то безотносительно к общей беседе, но чётким слогом произнёс Фёдор Тихоныч. – В одной древней книге, парни, прописано: всё в этом мире к лучшему. А ты, Михусь, и в самом деле, побудь, но малёхо, с нами. По усадьбам легонько да неторопко пройдёшься – гвозди, молотки, другой инструмент поищешь. Вот и поделается тобою подмога в общий наш единковский котёл.

Секунду помолчал, казалось, в сомнении.

Сказал негромко, но важно:

– А уж она, родимая, тебя не забудет: отблагодарит, вот увидишь. Но, может статься, и по жизни всей возьмётся вести тебя. Как сына или братишку младшего, что ли. Мы знаем её! Попозже, Михусь… Слушай, а может, тебя Михаилом зовут? А-а, Михаилом всё же!.. Вот и славненько, а то что же такое Михусь? Непонятно и как-то, извини, не по-нашенски, не по-русски, что ли. Так вот я тебя, Михаил… Миша… лучше – Миша, согласись!.. на моей машине, Миша, укачу в поликлинику. У нас фельдшерица, Клава Носова, вот такая медичка! К тому же молодочка, незамужняя. Но с ребёночком. Что ж, бывает по жизни всякое. И кто, сынок, знает-ведает: может, влюбишься да оживёшь к новой жизни.

– А ты, старина, точняком – Дед Мороз: Михусю подарочек хочешь приподнести – аж целую бабу. Да сразу с ребёночком! – натуженно засмеялся Пётр.

Никто его не поддержал.

– Да, я такой, разлюбезный Пётр батькович! Понимаешь, другой человек ходит, ходит около счастья и не видит его. Годами, бывает, мнётся, мнётся, чего-то думкает, – выгадывает, должно. Не грех, полагаю, намекнуть ему, а то и подсказать. Ведь годов жизни жалко!

– И мне, слушай, кудесник, бабу подари. Подскажи-кась чего-нибудь этакого, а!

– Сообщаю, мужики-холостуны, официально: у нас в Нови и в сёлах окрест имеются разведёнки, вдовы. Вот такущие женщины! Впрочем, других да иных у нас и не водится. Ты, Пётр, взрослый мужик – сам с усам и тёртый, вижу, изрядно, чтобы сообразить, как да чего. А Миша-то у нас совсем молоденький, неискушённый, ему ещё наставления и подмоги требуются. Ты, Миша, не отчаивайся: всё у тебя мало-помалу образуется…

– Устаканится, говоря по-простому, – счёл нужным пояснить Пётр.

Фёдор Тихоныч взглянул на него искромётно и строго.

Продолжил в своём духе:

– Ты, Миша, хотя немножко рыхловатый, подгрузжий, но молодой, да в плечах, вижу, косая сажень, – немочи одолеешь всенепременно. И-и-и – заживёшь что надо. Никогда не отчаивайся и не скисай, как бы тяжелёхонько ни было. Говорю тебе как фронтовик и стреляный воробей. Держись ближе к людям, особенно к тем, кто работящий и водчонкой не злоупотребляет. Ну, что, хлопцы, двинем на стройку нашего расейского коммунизма-капитализма? – озорно подмигнул он всем и пошёл первым, припадая на раненную на войне ногу, но всё равно ускоряясь.

На ходу обернулся ко всем:

– Ветер, братцы, однако, напирает. Задуй-Задуевич шутковать не станет: если всё же дерзнёт напакостить – напакостит, не сомневайтесь. Он такой! Может закрутить вихрями, направления хитромудро примется менять туды-сюды. Нам, значится, будет мозги морочить. Э-эх, поспешить надо бы! Шире, что ли, шаг, бригада ух. Да штаны-то не порвите, стараючись.

– За тобой, дед, не угнаться! – мальчишечьими припрыжками азартно догонял старика Пётр.

Уже было столь светло и просторно, что дали таёжные, хотя и подёрнутые влажной дымкой, виделись далеко и высоко, и Афанасий Ильич разглядел на далёком и смутном востоке маленькое-маленькое сердце и сосудами отходившие от него тоненькие лучи. Шли быстро, а хотелось, оглянувшись, призадержаться и всмотреться: что там, отчего, зачем? И хотя он, взрослый человек, не мог не понять тотчас – там рождается свет нового дня, там краешком едва проклюнулось солнце, однако всё же склонялся думать: нет, там – сердце с лучами-сосудами.

«Разве без сердца может быть жизнь?»

По Ангаре тяжёлой, крупной кусковатостью перекатывалась рябь, подымалась волнами. Ветер, порывистый, переменчивый, несомненно, задуевский, пенно взбивал и вскосмачивал воду у берегов. Афанасию Ильичу, как-то совсем по-детски, несерьёзно, подумалось, что Задуй-Задуевич силился нарушить извечное течение реки, покорить её своему шальному норову. Ангара ответно угрюмилась, морщилась, но неуклонно продолжала свой путь. А путь её издавний – к Енисею.

«Где-то в далёком северном далеке реки сольются, – подумал Афанасий Ильич. – Можно сказать, сольются в единую судьбу. И с удвоенной мощью, великим обширным потоком вместе понесут наши сибирские, самые чистые и самые светлые на земле воды к Мировому океану. Вольются и в него, и в общую жизнь всей планеты. Как это здорово!»

«Однако… однако легко, товарищ дорогой, думается, да тяжело делается».

Возле птахинской избы он зачем-то ещё раз обернулся к Ангаре.

«Не переживаете ли, уважаемый, что Задуй-Задуевич и впрямь расстроит течение реки, расплещет её воды во все стороны и в итоге не позволит ей влиться в Енисей?»

Покачивая головой и усмехаясь чему-то своему, Афанасий Ильич природно крепкой поступью вошёл во двор и немедля принялся за работу.

«В какой-то древней книге наш Дед Мороз вычитал, что всё в этом мире к лучшему, – ещё какое-то время заботили посторонние мысли. – А что, может быть, так и есть? Реки жизни куда-нибудь да вынесут и нас, путаников, верхоглядов, неисправимых утопистов. Стоп, стоп: вы не о себе ли, маэстро? Да, и о себе, любимом, тоже!»

«…И как только, наконец, вынесет нас к новым землям, а значит, и к какой-то иной жизни, – там уж, братишки, не сплошать бы нам по новой».

«Эх, раззудись, моё плечо, размахнись, рука! А мысли всякие – прочь: лезете, точно мухи!»

Глава 58

Вскоре отыскались и гвозди, и топоры с молотками, и пила двуручная. Всё, правда, ржавое, гнутое, тупое, с поломанными и треснутыми рукоятками и топорищами, но тем не менее вполне пригодное. И доски, довольно сносные, широкие, главное, не подгнившие, надёжно толстые, попались сразу на глаза и незамедлительно пошли в дело. Афанасий Ильич и Сергей взялись за установку лесов, скорее, широкого передвижного настила в виде стола, постамента, с которого можно будет принимать венцы сверху, перекантовывать на землю; подыскали для ската два длинных тонких бревна и брусчатые доски. Пётр и Фёдор Тихоныч забрались к Сане с Катей, чтобы помочь им отсоединить, выломать, и снять последние стояки и перекрытия кровли. Потом, договорились, все вместе набросятся на разборку, нумеровку и складирование на улице венцов. Работали дружно, но молча. Не до разговоров и тем более препирательств, когда Задуй уже расхрабрился до того, что на выгоревшем поле ворошил и взмётывал к небу куски сажи и пепел; даже в лица работникам изловчался чего-нибудь дошвырнуть. Кое-где по полю вскипали пламенем очаги, однако тут же рассыпа́лись искрами, гасли, потому что гореть там уже было нечему. На соседних улицах занялось ещё несколько изб и заборов, но они находились вдалеке.

С тревогой посматривали люди на избу и заплот в птахинском огороде: не полыхнуло бы и там!

Полыхнуло.

Известно, что беда не заставляет себя долго ждать. А как только нагрянула – в весельцеватой отчаянности говорят: отворяй ворота.

Та самая изба и загорелась. Видимо, тлели и поддымливали где-то на ней или около угольки, а поднажал и завихрил ветер – раздуло их, пакля, смолёвое, неподсоченное дерево, что-то ещё воспламенились. Люди хотя и увидели огонь, однако не засуетились, не всполошились, не прервали работу ни на секунду. Ветер дул намного левее разбираемой избы, искры и пламя сметало на огород, а там гореть, продлевая и расширяя пожар, нечему. К тому же всем понятно, что нужно родовую избу спасать, а не бросаться тушить строение, которое хотя и доброе ещё, но не столь ценно.

– Злодей Задуй-Задуевич всё же вдунул нам жару, – не опуская лома и вставляя его в расселину между венцами, в хмурой беззаботности пояснил Фёдор Тихоныч. – Видать, присмотрелся, ирод, и злокозненно напуржил искр куда-нибудь в застрёху у нижнего края кровли. А там навален для утепления потолка мох, в какие-то поры поназабрасывали на чердак отслуживший своё деревянный скарб и другую рухлядь. Вдобавок доски и бруски кровельной обвязки сухие до последней сухости. Избёнка наверняка сгорит, коли занялась. Да к тому же полыхнула с кровли, да столь резво. Чтоб кровлю путёво тушить, лестницы нужны, багры, топоры. Эх, чего уж рассуждать! Жалко бедолагу, не судьба ей. А ведь верой и правдой послужила скольким поколениям хозяев. Остаётся, братцы, надеяться, что Задуй с минуты на минуту угомонится. Такое дело на заре нередко тут случается, когда начинает мало-помалу пригревать взошедшее солнышко, а от юго-запада надувать противостоящим ветром. Думаю, пожарище по остаткам забора и искрами не двинет на нас ордой, на избёнке и застрянет. Крыша сгорит, а остов, кто знает, может и уцелеть.

– Эй, Задуй, будь, падла, человеком! – рупором установив у губ ладони, крикнул Пётр в сторону порождающего ветер ущелья и тут же подхватил кувалду и жахнул ею по стояку, вышибая его из паза, срывая с гвоздя и скобы.

– Хорошо работа́ем, но всё же не мешает, ребята, поднажать: на Задуя и солнышко, как говорится, надейся, а сам не плошай, – молвил Фёдор Тихоныч, помогая Петру повалить и сбросить вниз очередной стояк.

К другому подскочили, обхватили его, потянули вверх, вбок:

– Вдохнули-выдохнули, хо-оп-па-на – ура, махом выдернули из паза!

– Управились с этим бравым хлопцем, управимся и с другими.

– Ай и молодцы же мы каковские да растаковские!

Фёдор Тихоныч прижмурился вдаль:

– Гляньте, кто-то с тропы из лесу выметнулся. Да никак Галинка – наша хлопотунья и певунья, матушка, Саня, твоя. Впрочем, не ошибся ли я, слепокурый пень, а?

– Точно, дядя Федя: мама на всех парах несётся из Нови, – неохотно оторвал Саня взгляд от заломленного гвоздодёром бруска. – С двоюродным моим братом Славкой Верёвкиным чешут. Во дают стране угля: по тайге впотьмах – напролом, марш-броском! Не иначе, медведей и волков перепугали на десяток вёрст в округе. Да у нас тут живут танки, а не люди.

– Не сметь, старшина второй статьи, дурно выражаться про наших людей! – отчеканил Фёдор Тихоныч.

– Я, товарищ гвардии капитан, наоборот, с похвальбой. Скажи-ка, Кать.

– Скажу-ка, скажу-ка, – посмеивалась Екатерина, краснощёкая, смешливая, сияющая добротой и счастьем девушка.

В работе от мужчин Екатерина не отстаёт. Где тяжче, там и она, не ждёт просьб или намёков – подсоби. И с ломом ловко управляется, и гвоздодёру знает применение. Однако тонка, легка, прыгуча и будто не работает, а танцует, приплясывает. В чём сила её? – возможно, подумал Пётр, тайком поглядывавший на девушку.

Он после её «скажу-ка, скажу-ка», приподнял глаза от работы, выпрямился весь, рубашку, излохмаченную и издырявленную огнём и натугами, зачем-то поправил у надорванного ворота, не без льстивости и вроде как смущённо посмотрел на Екатерину, неожиданно подтолкнул плечом в плечо Саню и сказал довольно громко, чтобы, по всей видимости, услышала и Екатерина:

– Братан, по чесноку говорю: любуюсь твоей зазнобой. Ты, конечно, ничего такого не подумай. Понимаешь, красота, она и есть красота: любуйся со стороны и – эх! – пой, душа моя!

– Ну, любуйся… ну, пой… – отчего-то не смог полно разжать зубы Саня. – Мне-то чего с того? Слышь, Кать: тут, оказывается, любуются тобой. Аж запеть хотят в твою честь.

Екатерина, пуще прежнего раскрасневшись, отмахнулась и той же ладонью сразу прикрыла своё светившееся счастьем и стыдом лицо:

– Ай вас, мужиков! Мастаки, погляжу, всякую ерунду болтать.

– Да я ж по-доброму, с чистой душой, сударыня, про красоту-то твою, – бурчал огорчённый Пётр, в несоразмерном размахе и усердии втыкая лом в прощелину. – Понимаешь, о моей зазнобе напомнила ты мне. О той, что в молодости была. Эх, была, была, да сплыла!

И он яростным рывком выломал из паза скобами прикреплённый к бревну брус.

– Извините, если обидела, – тихонько отозвалась деликатная Екатерина и в какой-то повинной покорности подалась вся к плечу Сани.

– Не обидела, а порадовала и осветила душу мою пропащую, сударыня. – И Пётр с ломом подпрыгнул к упиравшемуся возле толстой доски Сане: – А ну-кась, женишок, поднаж-жали! Пош-шла, пад-дла!

Пётр дыхнул в Санино ухо:

– Деваху, братан, береги. И сотня твоих изб не стоят её. Усёк?

– Без тебя знаю, чего надо и сколько что стоит, – всё не мог полно разжать зубы Саня; говорил с покривлённым ртом.

– Ну, ну, знаток! Вижу, лютой ты. В том числе до работы. Одно слово, кулак и куркуль.

– Уж какой есть.

– Ну, ну.

– Лапти гну. Подсоби-кась, чем языком-то наяривать, точно на балалайке.

– И то верно, – возможно, и сам дивился своей сговорчивости и беззлобию Пётр. – Сто́ящему мужику – всегда готов.

Глава 59

Тем временем Галина Птахина подбежала к избе:

– Здрасьте вам, люди добрые! Избу нашу спасаете, – низкий поклон вам за труды ваши праведные, – поясно поклонилась она до самой земли. – А ты, Сашуля, сынок, что ж ничего не сказамши, убёг молчанкой? Я на стол сгоношила, соседей скликала: посидеть хотелось, на тебя наглядеться всласть. Оборачиваюсь, однако, от плиты со сковородкой – а твой и след простыл. Выбегаю на улицу – зрю на лавочке соседку нашу тётю Машу Садчикову. «Не видела ли, Михаловна, – спрашиваю, – сыночка моего?» Сказывает та с посмешочком: «Щурился да чертыхался с плевками на пожарище твой сынок да-а-а как вчистит вдоль по улице на Единку. Только, – грит Михаловна наша, – пыль завилась следом, ровно что от машины. Видела, видела, а сморгнула всего-то разок – уж и нету твоёго сынка. Шустрый малый. Одно слово: краснофлотец».

Саня отвечал матери, орудуя гвоздодёром:

– Чего, мам, трепотню разводить и рассиживать за столом? Прости, но пирушки и праздники подождут. Дураку понятно: надо было спасать избу. Сама ты и вся Новь видели издали: к той поре зарево пожара и дым уже на полнеба размахнулись. Единка наша гибла, с избой что – неведомо. А ведь я прописывал тебе в письме: не дозволю сгубить и – точка. Всю жизнь каялся бы, рохлей себя величал бы. Примчался – гля: пожарище принялось изничтожать нашу Единку сплошняком. Палы всё одно что бульдозерами сносили село. Спасибо мужикам: худо-бедно загасили пожар возле нашей избы. Задуй, однако, никак не угомонится: смотри, нашу избушку на огороде подпалил, чёрт рогатый. А я её тоже нацелился разобрать – банька бы во каковская получилась.

Коротко, но сумрачно помолчал и, снова едва разжимая зубы, вымолвил тоном и некоего горделивого снисхождения, и немалой досады:

– Что ж, пусть горит… синим пламенем. Как говорится: что сгорит, то не сгниёт. Эх, Задуй-Задуевич, вдарил бы я тебе промеж рогов! Но, может, мам, на том и угомонится его разбойная душонка, ослабнет он и огонь не дотянется сюда?

– Прям весь ты, сынок, в Николашу, отца твоего, царствие ему небесное. Такой же с дальнющим приглядом и молчуном в любую работу бросаешься, ровно в омут. А что касаемо Задуя – сам знаешь, лукавый он зверюга. Сколько мы, единковцы, из-за него напастей натерпелись, сколько он нам изб и тайг пожёг! Бывало, одна изба займётся – десять под его злокозненным изворотом сгорало. Он может с большого ума нежданно поднажать так, что вас оттудова пламенем сметёт на землю.

Галина на мгновение задумалась. Сказала твёрдо:

– Знаете что, братцы-кролики? Нужон народ сюда, побольше мужиков бы, а иначе, переменись хоть немножко ветер, могут запросто полыхнуть следом надворные постройки и забор. Тут уж избу никак невозможно будет спасти, самим бы не поджариться.

Она обратилась к своему попутчику:

– Слышь, Славчик, дружочек, дуй-ка, мой родной, в Новь, скличь мужиков, пятерых – семерых, а то и восьмерых – десятерых. Нет, нет: лучше бы – побольше! Короче, сколько сможется. Бригадиру Ласкину Ваньче скажи: пущай даст леспромхозовский бортовой зилок – мужиков чтобы махом сюда подбросить. Вот будет подмога, так подмога!

– Понял, тёть Галь!

И парень рванулся с места.

– Славчик, погодь: скажи им, растяпам и резинщикам, охотникам до перекуров и пустомельств, что вот-вот может вспыхнуть Колина изба, а мы её разобрать хотим, медлить-де, христовенькие, нельзя никак. Каждая секундочка на вес золота.

– Понял, понял, тёть Галь! Я – мигом! За полчаса управлюсь. Как-никак я разрядник ГТО. Пяток кэмэ бёгом по тайге для меня – плёвое дело!

– Что ж, с Богом, родной!

Минутка – и парень уже заскочил на таёжную тропу. Секунда-другая – скрылся в чащобнике.

Сама же Галина бодро взобралась по лестнице на избу:

– Мужики, давайте мне кувалду или лом. Я хотя и баба, да силёнками и упорством не обижена.

Фёдор Тихоныч сказал:

– Галинка, размахнёшься – и-и-и с кувалдой вместе улетишь. Вон, на огород, в бурьяне зароешься. Ты хотя и цепкая, но лёгонькая шибко, ровно пёрышко.

– Лёгонькая-то, Тихоныч, лёгонькая, но, сам знаешь, – нравная и вреднючая. Мы с Катюшкой одной породы – бабы русские! Скажи-ка, девонька.

– Скажу-ка, скажу-ка, тётя Галя, – посмеивалась Екатерина.

– Так-то оно, мужики!

Не дожидаясь, пока подадут, да и подадут ли, сама взяла кувалду, размахнулась – сорвала со скоб один стояк, другой, ещё один, уже последний, и на том с кровлей было покончено, если не считать мелких брусчатых укосин и стяжек с вбитыми гвоздями.

Разговоры оборвались – все в работе, сосредоточены, деловиты. Бо́льшую часть досок потолочного настила оторвали. Вместе с утеплителем, мхом, вразброс, как получалось, пошвыряли их вовнутрь избы.

Саня косился, косился, подрагивая косточками желваков. Наконец, молвил не без ворчливости:

– Эй, не раструсивайте мох по всей избе. Старайтесь, чтоб большими кучками сваливался он. Жаль, мешков или корзин нету, а то бы сразу по-путному склали.

– Точняком: куркуль ты ещё тот, – отозвался Пётр, однако мох, большими, усердными охапками, принялся перетаскивать к одному углу комнаты.

– Не куркуль, а уважаю порядок. Да и добро оно на то и добро, чтоб с ним по-доброму обходиться.

Пётр присвистнул и в нарочитой блаженности зажмурился:

– А-а, вот оно как по-доброму-то! Ну, Конфуции Буддовичи, с вами, на, труднёхонько говорить.

– Чего?

– Да так, Санёк. О своём я. Тихо сам с собою.

Фёдор Тихоныч оживлённо заглянул в лицо Галины, потихоньку сказал:

– Саня-то и впрямь вылитый Николаша: порядок по полной чтоб, и сбережение на первом и самом почётном у него месте.

Обратился к Сане:

– Слышь, правильно говоришь, старшина второй статьи, насчёт мха. Давайте, ребята, стряхивать его вон в тот, в один, угол. Потом куда легче будет собрать и упаковать.

– Как прикажете, товарищ капитан, – отозвался лишь Пётр.

Принялись поднимать один из верхних венцов. Намучились, отрывая его от стены: едва ли не спаялся, не сросся он с нижним венцом и по углам на вырубах, став с другими долями стены одним телом.

Дальше, со второго, с третьего, с четвёртого, когда посотрясаются и пораскачиваются ослабленные стены, несомненно, чуточку полегче пойдёт работа.

Снизу Афанасий Ильич и Сергей подсунули и временно прикрепили к стене два бревна. Верёвки бы, но, увы, не было, однако можно с сооружённого в спешке приступка придерживать в четыре руки венец. Медленно-медленно, в предельной осторожности опустили первенца, как выразился Фёдор Тихоныч, на землю. Позабили себе глаза и волосы столетней пылью и паклей с мхом, сыпавшимися изобильно на голову, за шиворот и даже прямо в лицо.

Незамедлительно откатили венец подальше от избы, уложили на заготовленные четыре бревёшка, выпрямили спины с трудом, взглянули друг на друга – расхохотались: оба с головы до ног чумазые, только белки сверкают, как у негров.

Сверху люди на секунду прервались от работы, смотрели, как на чудо, на первенца:

– А что, никак пошло-поехало дело, братцы? Я, грешная душа, думкал – не смогём: ни ухватки у нас плотницкой, ни инстру́мента дельного. Ан смогли! Надо же!

– Не сглазить бы.

– Лиха беда начало.

– Ничё: полегоньку, помалу – спасё-о-ом, Саня, твою бесценную избу.

– Да считай, уже спасли! Приглашай, паря, на новоселье, магарыч, закусь выставляй.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

– Перепрыгнем! Главное, штанины не порвать!

Афанасий Ильич, вымотанный, едва-едва глаза, заливаемые по́том с грязью, удалось продрать кулаками, чтобы хотя немного различать белый свет, подумал, но как-то отдалённо, будто чья-то чужая мысль эхом вблизи пронеслась: «Сказали бы: упади и усни – упал и уснул бы». Однако в груди лёгкость и свет: понимает и радуется, что счастлив общим счастьем людей, собравшихся у этой избы, в сущности, простой русской избы, но уже ставшей, хотя бы немножко, чем-то родной для каждого из них. Поговорить, потолковать хочется о том о сём, сказать, что, мол, тяжко до жути нам всем, но какие всё же мы молодцы-удальцы.

Может быть, что-то такое, хорошенько отряхнувшись, очистив волосы и лицо, и сказал бы он. Голову уже приподнял кверху к людям, да Галина, показалось, что откуда-то с высот неимоверных, пропела красивым грудным голосом:

Хорош курять,

пора жирок подрастерять!

И только ухватились за работу, как внезапно и страшно ударил жаркий и, на диво, одновременно стылый вал тугого, жёсткого, едва ли не наждачного воздуха. Все встрепенулись, перекосились и в невольном пригибе и прищуре увидели – пламя на избе в огороде вздулось и молниеносно тучей искр и чада накрыло весь двор.

За валом – вал, вал.

Накрывало и придавливало округу всё обширнее и плотнее, гарью тяжеля и безобразя воздух, обжигая лица и холодом и жаром. Из промозгло-влажных, но всё ещё льдистых, снежных глубин и заулков ущелья, Задуй вырвал и швырнул на Единку этот хлад и ужас.

Только что столько нежащего света и парного воздуха было окрест, но вдруг – казалось, погребло и людей, и строения, и, может, реку. Да и небо само.

Сумерки, холод, жар.

Люди в первые секунды этого коварного, масштабного наступления стихии оцепенели, обмерли, не тотчас опамятовались и сообразили, что к чему.

Полыхнул, стоявший впритык к основной избе, сарай с высоким чердаком, где хранились и были брошены охапки незапамятных трав, веники, какая-то рухлядь.

Две, три, четыре ли секунды минули, а мир переменился до неузнаваемости, и не понять покамест никаким разумом: где ты, что с тобой, откуда и зачем или за что беда пожаловала?

Но кто-то смог процедить:

– Хорошего помаленьку, братва. Отвоевались… вояки. Бери шинель – рви домой!

Кто-то ответно сорвал слова из своей груди, придушенной страхом и ужасом:

– Врёшь, салага. Всего-то заштормило.

– Ну-ну. А кто сказал: из искры возгорится пламя? То-то же!

– Ты чё несёшь!

– Иди ты!

Может статься, ещё что-то было произнесено, но вихря яростный порыв – и слова, несомненно, схвачены и расшвыряны с искрами и гарью.

Глава 60

«Воистину, чего боимся, то и стрясается с нами. По неотвратимому, как смерть, закону, что ли?»

Задуй-Задуевич судорожными, нервными, зловатыми вихрями заметался из стороны в сторону по единковскому простору, словно бы выискивал, где бы ещё навести порядок, являя свою силу и власть. Возможно, он сорвался только что из ущелья по причине великой досады, почуяв край и исход своего владычества и своенравия с уверенным и радостным приходом этого нового дня, прекрасного, безмятежного, благоухающего белоснежными гроздьями черёмухи и свежестью Ангары, дня, предвещающего яркие краски, чистое высокое небо, тихие, спокойные звуки природы и человеческих голосов в трудах. Возможно, старина крепко рассердился, когда разглядел из своих хмарей и топей людей на другом берегу реки, чего-то там на селе копошившихся, однако в итоге, несмотря ни на что, остановивших раздутый им огонь.

Возможно, подумал или даже вскликнул: «Как смели сии муравьишки пойти супротив моей воли!»

И вот, напыжившись, распрямился и – надавил всей своей мощью.

Снова и снова. Беспощаден и лют.

Полыхнула другая надворная постройка с забором и грудами хлама, сухого травостоя возле него. Полымем ударило по избе – занялся мох; но его на потолочных досках осталось мало – сгорел в мгновение ока. Однако искры и горящие куски упали через прорехи внутрь избы – немедля взмыло выше венцов пламя с искрами и чадом.

– Кранты, братва! Умётываем вниз, пока шкуры целы!

Кроме Петра, никто даже не шелохнулся в сторону лестницы.

И он – остался.

Но люди растеряны, подавлены. Секунды отстукивают; отстукивают кипящей кровью в висках. Ещё промедление в мгновение, в два, в три ли – и горечь, ужас потерь неизбежны. И хотя видят и слышат – страшное, чудовищное творится, но что же делать? Хотя бы понять, мало-мало уразуметь, куда кинуться и за что хвататься наперво.

А может, подумали: да есть ли смысл хотя бы на грамм, хотя бы на песчинку?

Боже, кто подскажет, направит, призовёт или, наконец, подтолкнёт!

Саня Птахин первым очнулся – метнулся на шаг сначала вправо, через мгновение – влево. Повертелся загнанным зверем. Наконец, застопорился и распахнул руки, безмолвно стал трясти ими, казалось, спрашивая у всего, что было перед ним и, возможно, выше и дальше: скажите, прошу, хотя бы полсловечка, что мне делать?

Неожиданно от лестницы прозвучало сильным, едва ли не трубным голосом:

– Эй, чего же вы, точно овцы перед волком, скучились и стоите? Полундра, матросы корабля по имени «Изба»! Ноги в руки – живее вниз, и берёмся тушить! Знаете: глаза боятся, а руки делают? Не знаете, так узнаете.

Это вынырнула из мги и пепла крупная и красная, подобно солнцу в дыму, голова Афанасия Ильича. Он стоял несколько ниже серединной ступеньки и всем туловом и отчасти лицом был повёрнут не вперёд, не к людям, а значительно вбок и вниз: уже не на земле, однако душой и помыслами весь только там. Выше же ему и вовсе не надо.

– Шевелимся, шевелимся, честной народ! В Единке мы – не где-нибудь, а потому общего дела у нас предостаточно. Не стоять! Сказано: всем вниз!

И, не воспользовавшись ступеньками, спрыгнул на землю. Помог всем спуститься, сказал громко, едва не криком, перебивая вой и гул огня и ветра:

– Смотрите: нас – аж! – целых восьмеро, настоящий пожарный расчёт, – справимся, не имеем права не справиться. Ты, ты, ты и ты хватаете вёдра, тазы, корыта, вон они валяются по двору, и таскаете, как и сколько можете, водицу с Ангары. Вперёд! Я сказал: вперёд! Нечего на меня пялиться! Вперёд и с песней! Ты и ты вместе со мной с лопатами прыжками на огород – землёй, песком, чем попало засыпаем огонь там, там, там. А ты возьми вон то дырявое корытце и таскай землю только в избу. Все искры, очажки, легковоспламеняемые материалы присыпь как следует. Хва речей – живее за дело! Ну, чего, чего ты, братишка, таращишься на меня? Не признал, что ли? Я же сказал: живее! Чего непонятно тебе?

«Да, на войне как на войне, не до церемоний и раскачиваний».

«Но враг, сволочь, всё же сильнее и хитрее нас. Похоже, не справимся».

«Говоришь: не справимся?»

«Да, да, увы и увы, не справимся. Неужели конец нашей избе?»

«Но мы же муравейные, пчёльные, ульи создания!»

«И мы, несмотря ни на что, – вместе, всё же вместе!»

«И работа́ть нам сейчас не для выгоды, а для прока. Понимаешь: для прока, впрок, впрочную?»

«Понимаешь, понимаешь, братишка?»

«Скажи о том же людям. Вдохнови их логикой и красотой своего мышления».

«Наши люди и без тебя, речистого, понимают суть жизни и судьбы. Молчи и работа́й!»

– Никому не стоять, не копошиться – действуем!

– Командир, не суматошься попусту, не гони пургу. Да и за базаром следи: один чёрт, не справимся.

– Разговорчики! А ты стоп, Михусь… Михаил… Михаил, прошу, дружище, в сторонку отойди. Брось лопату. Не обижайся!

– Нет, я – со всеми.

– Ты бледный, всё одно что покойник. Видно, что едва держишься на ногах. Отойди, прошу, не мешай. Твоя совесть чиста. Ты уже молодец.

– Нет, я – со всеми.

– И всё же!..

– Слышь, командир, отстань от него. Пусть работает. Живы будем – не помрём. А помрём – что ж, печаль невелика.

– Смотрите, мужики, дело, конечно, ваше… У-у, едрёна вошь, сказано же: никому не стоять! Ни-ко-му!

– Да без тебя сечём – чё, начальничек, базлаешь! Один ты тут, что ли, такой, через колено бы тебя, ответственный и совестливый? Разуй шары: мы тоже люди-человеки!

«И действительно, чего я раскомандовался, как у себя дома!»

– Пойми, брат, не до речей и споров. Действуем! Одной головой, одним сердцем, одним дыханием. Не просто высокие слова, а именно так сейчас и надо поступать и жить нам всем. Как один человек. Не обижайся: я – для добра, для дела. И мы, вижу, с тобой всё же за одно. Правильно?

– Мать-перемать! А ну-ка, эй, дай мне свою совковую лопату, чтоб подцеплять так подцеплять зараз не меньше кучи. О, лопа́тушка – широченная старуха, металл ржавый, но ладный, не иначе в царские времена смастерено. А тебе, молодому, на-кась узенькую штыковую. Была не была! Вдарим по бездорожью и разгильдяйству!

«Ох уж эта наша неизбывная русская повадка – не дело делать, а говорить о нём. Долго и вдохновенно. Но всё равно мы молодцы: никто не стоит, не притворяется работающим, хотя и верить, думаю, не каждый верит в наше общее дело – спасти избу».

«Подумать только: ведь просто изба, ничем особо не примечательная, а сколько чувств она в нас подняла, помогла друг перед другом распахнуться, по-доброму, и по-всякому тоже, потолковать за жизнь. Нет, не просто изба – душа-изба!»

– Э-э, братцы, други, где моя лопата, кто прихватил её? И глазом не успел я моргнуть – нет как нет орудия труда и геройства! Имейте совесть – отдайте! Мне что, горстями носить землю?

– Носи!

– И ртом хапай заодно!

– А может, ещё каким-нибудь местом?

– Не помешает.

Стена, обращённая во двор, к горящему сараю, уже вся полыхала, однако по большей части мхом, паклей, на натёках смолы и, пока что искорками и хвостиками пламён, по углам на щепках и расколах в вырубах, на оконных наличниках, по навесу перед входной дверью.

Ветер в который раз надавил – и кровлю избы на огороде покосило. Она трещала, скрипела, покачивалась и, наконец, обрушилась. Двор и все постройки густо, наглухо забило искрами и чадом.

Люди в дыму с чёрными, как вороньи перья, хлопьями друг друга не различали, но каждый уже хорошенько осознал своё место и дело.

Огонь в горнице землёй загасили быстро: мох выгорел в первые же мгновения, и жару от него оказалось недостаточно, чтобы занялось дерево стен и полов. Поднесли первые ёмкости с водой – окатили забор, чтобы отрезать пал, напиравший с огорода. Незамедлительно стали действовать лопатами, перегребая и размётывая по пожарищу сыроватую, глинисто-липкую землю.

– Ещё, ещё воды.

– А вы землю – туда, туда.

– И вон туда, други, не помешает.

– Сами, начальник, с усами.

– Не сомневаюсь. Но при всём при том подсыпь-кась, пожалуйста, вон туда.

– И туда – тоже!

Вода лилась, земля сыпалась – огонь замирал, слаб, даже потухал, древесная гарь вскипала паром и дымом. И секундами казалось возможным невозможное – удастся-таки одолеть пожар, спасти избу.

Однако ветер уже не просто дул – он, казалось, точно живое, мыслящее существо, торжествовал, неистовствовал, и огонь неизменно и коварно воскрешался там, где удавалось его загасить, настырно и вроде как даже продуманно захватывал новые пространства и поверхности. Вихри наметались, напирали прибоем за прибоем, возникали внезапно справа и слева, спереди и сзади и даже, чудилось, сверху и снизу, – отовсюду.

«Впрок!»

«Наука!»

«Смысл жизни!»

«Хватит чирикать!»

Порывы – жёстче и шире, передышки между ними от раза к разу – короче и порой до считаных секунд. Однако чувствовалось, что этот всемогущий и своевольный лесной разбойник Задуй-Задуевич вот-вот подойдёт к черте своего последнего издыхания, иначе дул бы, хотя и, как сейчас, сильно, наступательно, но тем не менее ровно, без приумножения рывков, не психуя. А потому надо продержаться. Может, минуту, две, три, может, немного побольше. Продержаться нужно во что бы то ни стало, не отступать ни в какую.

Верилось и ощущалось: ещё немного, ещё чуть – и стихия захлебнётся в своей собственной лютости.

Но снова и снова нахлёсты, коварные и непредсказуемые развороты, зигзаги ветра, и огонь всюду вспыхивал ярче и яростнее, трещал и опалял лицо даже на немалом расстоянии от пожара.

Глава 61

«Нет, старайся не старайся, а не спа-сё-о-ом!»

«Если же быть тому – не прощу себе никогда!»

«Да куда ты денешься, герой!»

«Цыц!»

– Сюда, сюда побольше земли.

– Не надо сразу из ведра швырять на стену: пойми, не долететь такой тяжести до цели и вполовину.

– Горстями набрасывай, сбивай пламя.

– А ты, братишка, водой хвати из ведра целиком вон туда.

– Отлично!

– Эх, зашипел, засопел зловредина Задуй-Задуевич, не нравится ему наше подношение!

Люди устали, вымотались, нахлебались дыма и гари, черны, некоторые уже в лохмотьях обгорелой одежды.

Ноги заплетаются, не идут, не бегут.

Глаза заливает и точит пот.

Кто-то спешил, морщась от натуг, подломился в коленях и рухнул под забор. Бледный, в смертных прозеленях на опухшем лице, не может отдышаться.

– Парни, помогите подняться.

– Лежи!

– Работничек нашёлся!

«Не спасти, как ни старайся, хоть наизнанку вывернемся».

«А ну разговорчики в строю!»

«Мы пчёлы, мы муравьи, мы всё переможем, потому что вместе».

«Мечтатель».

– Ну, я тогда немножко полежу. Но вы на обратном пути подни́мите меня.

«Не длиться Единке на новом месте этой избой, – неужели непонятно?»

«Останови людей, прекрати безумие!»

– Врёшь, не уйдёшь!

– Ты о ком?

– О своём, брат, о своём!

– И я не могу больше. Простите, ребята. Посижу на бревёшке, ли чё ли?

– Посиди, посиди, родненький.

– Да совестно…

– Где была совесть, знаешь, чего отросло?

– Не знаю и знать не хочу.

– Тащи, балабол, ведро скорее, а пофилософствуем и пофинтим потом.

– Потом будет суп с котом!

Забор между двумя избами погасить удалось. Тут же его повалили и, орудуя ломами и кувалдами, частично растащили, расшвыряли по полю.

Однако сарай, щелистый, продуваемый насквозь, внутри с навалами выброшенных вещей и сена, хотя трухлявого, но сухого, полыхнул весь. Лили на него воду, сбивали пламя землёй, пытались выломать доски, разобрать горящим, – не помогало, не получалось: ветер неумолимо раздувал пожар, пыл и искры обжигали. Прожаренная пламенем стена избы тлела, тлела, вспыхивая искорками, и – воспламенилась в мгновение.

Вся.

Венцы стремительно обугливались, подгоревший мох вышибало и подхватывало ветром, и он причудливыми чёрными насекомыми порхал вокруг, налипал на глаза, плотно забивал дыхание.

– Хана!

– Приплыли!

– Без паники, паря!

– Больше земли, больше, я сказал!

– Куда, на?!

– Туда, туда!

– Туда да растуда тебе чтоб, стахановец ты хренов!

– Не лаяться! Знай, дело делай!

– Сказал, хана, значит, хана! Да хоть кто из нас или скопом мы, как братан Санька Матросов на амбразуру, набросимся на венцы грудью или брюхом – в секунду поджаримся, а следом обуглимся! Толку никакого не будет от нашего геройства.

– Разговорчики! Мы не геройствуем, а всего-то пожар тушим.

– Да пошёл ты!..

– Не ругайтесь, мужики.

– Дураку понятно, что без народа не справимся.

– Как в войну было – всем бы миром навалиться!

– Эх!

– Мира нет, одни мы тут. Своим мирком. А потому надо действовать, трёп отставить до лучших пор. На войне как на войне, – понятно?

– Типа того!

– Слушать меня: поднимаем вон то бревно, оно не шибко тяжёлое, и с разбегу жахнем по передним стойкам сарая.

– Чиво-о-о?

– Вот увидите – повалится в сторону поля.

– А можно сразу в Ангару?

– Огня и жара будет меньше – сможем ближе подойти к избе и тушить как надо. Одолеем, братишки!

«Хватит бы в бодрячка играть! Ведь не веришь!»

«Кто? Я?»

«Нет, я… попова свинья!»

– Ладно, бревном, командир, так бревном!

– Пусть будет по-твоему: ты начальник, тебе виднее.

– Раз-два, взяли, ли чё ли!

– Держим, держим! Не заваливаться, колени не подгибать чересчур – перекашивает всех.

– Лёгонькое ведь брёвнышко – неужели не чуете?!

– Чуем, а то как же!

– Распоряжайтесь кто-нибудь, наконец-то, иначе, чего доброго, себя покалечим этим брёвнышком.

– А что, и верно: не бревно – пушинка.

– Потихоньку, помаленьку – на-а-а хо-о-од!

Разбежались.

Вдарили.

– Ха-а-а, в рот компот!

Содрогнулся вековой крепыш, пыхнул, окатил щедро и ярко, точно бы в поощрение, иглами искр и краснощёкими шматками сажи.

– Моя мозга не улетела в Ангару?

– А она у тебя раньше была?

Разбежались с другого края – врезались от души.

Зашатался, похилился несколько, но не упал старина. Головёшками с догорающей кровли наделил бедокуров изобильно в волосы и за шиворот.

Ещё разок разбежались – саданули что было сил и норова.

Треснул богатырь где-то по-над самой землёй, заскрипел протяжно, почудилось, с подвывом, скособочился сильно, однако снова устоял.

Плевались и матюгались мужики. Но ничего иного не оставалось, как ещё разок с другого края разбежаться, коли уж начали. К тому же азарт, самолюбие подзуживали.

Разбежались, ахнули силушкой, бог весть откуда взявшейся, – старина крякнул, нутряно хрипнул чего-то, точно ответно, или, может быть, прощально, но, кто знает, не с угрозой ли, и – рухнул костьми в огород на сыру землю.

Мужики следом едва не улетели вместе с бревном за ним.

– Держите меня за ноги – лечу-у-у!

Вымотанные, оцарапанные, нахмуренные, но радые, – понимают, что молодцы:

– Этакое-то сотворили!

– Бревном!

– Сила есть – ума не надо.

– Ну ты, умник!

Видать, стояки, вкопанные в землю, всё же подгнили существенно. И не очень чтобы толсты они были, скорее всего, не лиственные. И всё бы хорошо, но изба, пока возились и приноравливались с бревном, успела полыхнуть двумя стенами; на третью, скрытую от вихрей, стал огонь наползать. Особенно разохотилось, раззуделось пламя на вырубах по углам. Навес над дверью и вовсе уже догорал.

– Ладненько, повалили, а чё дальше-то, бревноносы?

– Дальше – за водой!

– Лучше бы за водкой.

– Все – за водой! Все, кто может.

Неожиданно тише и как-то в сторонку присовокуплено было:

– И не может. Прошу.

Во всех бадьях, ёмкостях, какие были, приволочили воды. Старались, чтобы ни капли не потерять по дороге, но водица эта бесценная вроде как настырно расплёскивалась, а сил, чтобы твёрдо удерживать равновесие, уже не было никаких. Предельно бережливо, расчётливо окатили две стены, немножко льнули и на третью, – жарким паром, как в бане, на славу протопленной, пыхали и сипели венцы, их красные раскалённые шрамы темнели, выявляясь молодой блёско-чёрной гарью.

Пламя сбили, – минутную радость испытали. И опять-таки, всё бы хорошо, но Задуй-Задуевич не преминул швырнуть на Единку вихрь за вихрем. Огонь по стенам поначалу робко заколыхался, следом пополз змеиными узорочьями в разные стороны и – защёлкал, затрещал.

«Вот и конец!»

«Говори людям: айда отдыхать, жизнью наслаждаться, не будем мешать пожару довершать своё хотя и гадкое, губительное, но природное дело».

«Правильно посмеивается народ: что не сгорит, то сгниёт».

«Смирись, человек!»

«Посмотри, что ли, на происходящее глазами Конфуция Буддовича».

– Может, ещё сходим за водой?

– Ага, сходим.

– Сходим на променад, что ли?

– У кого ноги ещё шевель-шевель – давайте, дуйте с ветерком, на.

«Прости, изба!»

«Поклонился бы тебе прилюдно, да народ посмеётся: артист-де, комедиант, ещё слёзку, мол, пусти».

Глава 62

– Чу, братишки и сестрички! Кажись, зилок на взгорке тарахтит.

– Точно, гляньте: он, наш леспромхозовский, из бригады Ваньчи Ласкина, пылит просёлком, на Единку заруливает залихватски.

– Похоже, шибко спешит, – молоток!

– А в кузове бултыхаются мужичьи бошки, дымок папирос и скруток над ними схватывается.

– Наши люди!

– Не подвели!

– Многие когда-то с Николашей Птахиным отбухали на лесосеках и сплавах. Он для них – дело святое, дело совести и чести. С ними всенепременно выручим, Саня, твою избу.

– Слава тебе господи, успели!

– Картина Репина «Не ждали».

– Ждали! Сердитыми словечками не сори, мил человек.

– Вот вам, братцы, и мир пожаловал! А мы уж заскулили кутятами, лапки подняли кверху, едва слюни не пустили на волю.

– С кем не бывает. Все мы люди.

– Человеки!

– Дед Мороз, колись: уж, точняком, не сказочный ли ты персонаж? Заикнулся недавно про народ – и вот он, нарисовался. Чудо, волшебство?

– В нас, в людях, согласие если возьмёт верх – оно чудеса и творит.

«Пчёлы мы, муравьи! Чего не понятно?!»

– Братцы, прошу, не стоять, чёрт возьми: за водой, быстрее!

– Наговоримся потом.

– Не минуты – мгновения дороги.

– Ещё можно спасти избу.

«А если бы с выгодой действовали?»

– Без тебя, хернерал, будто и не знаем!

– Чёрт возьми: за водой!

– Кто чёрта помянет ещё раз, тому глаз вон. Уговор?

– Уговор! Поскакали?

– Дай запрягу тебя!

– Я, чур, верхом!

– Добре!

– А солнышко-то, ребята, гляньте: тотчас засияло и приласкалось к щеке, Ангара улыбнулась блёстками и лучиками. И Задуй-Задуевич, кажись, поутихать начал. Пора и о совести вспомнить ему, старому хрычу, нашему извечному соседушке. Он не всегда злой и вредный, а только когда не с той ноги встанет. Чуете, принагнулся, прыти поубавил, а?

– Чуем, чуем… кой-каким взмыленным местом.

– Жизнь-нь-нь! Ангара, Единка, мать вашу!

– Взахлёб пожить охота!

– Изба, погодь малёхо: мы – одна нога здесь, другая там!

– Ну-ну… герои спорта! Тьфу!

– Через левое плечо плюй. Да трижды. Русский, кажись!

– При чём тут русский или не русский? Чего городишь, братан?

– Жизнь впереди – начирикаемся ещё. А сейчас, знай, делай, как надо.

– Что ж, надо, значит, надо. Нет базара!

Все, кто мог, бежали с посудинами к реке.

Тем временем по задымлённой и разорённой улице мчался зилок, с лихой задорностью подростка подпрыгивая на кочках. Возле птахинской избы форсисто-круто вырулил к самым воротам и молодцевато затормозил перед самым палисадником, в каких-то миллиметрах от лавочки и штакетника. Мужики, с лопатами, с вёдрами, с пилами, ещё с какими-то инструментами и приспособлениями, ни полмига немедля, повалили прыжками через борта.

Кто схватился землю набрасывать в пламя, кто побежал к Ангаре за водой, кто, не дожидаясь окончания пожара, опрометью вскарабкался по лестнице сквозь дым, едва не через огонь на самый верх – венцы и остатки брусков с досками выдирать.

Пяти минут не минуло – изба уже не горела, не гибла, а лишь поддымливала и блаженно, отдохновенно, будто вышла из бани на морозец, пари́ла.

И следом ещё пяти минут не минуло – дыма по стенам от силы с десяток хвостиков было приметно. Синенький парок ситцевыми платочками приветно и наивно трепыхался на ветру под лучами молодого, крепчавшего светом и припёками солнца. Как-то тонко и вкрадчиво до деликатности запахло единым духом цветущей черёмухи и снежной свежести Ангары.

– Если бы, мужики, вы сарай не повалили – избу, поди, не выручили бы даже мы всей своей бравой ватагой.

– Н-да-а, легко сказать «повалили», ан сотворили же, ёкало моё!

– Спасибо всем вам, люди добрые, низкий поклон вам за избу нашу спасённую. Николаша, поди, с небес глядит сейчас на нас… глядит… глядит… Ой, простите… разревусь!

– Не стоит благодарности. Мы ж свои люди, земе́ли!

– Мы для молодых стараемся. Чтоб всё у них сложилось ладо́м.

– Я как узнал, что Саня хочет избу забрать на новое место, подумал: а я-то, старый пентюх, чего думкал раньше? Согласился, дубина стоеросовая, чтоб спалили дедову избу. Дедову! Наследную! Вон она, на соседней улице, догорает, бедняга. Эх, чего уж!

– Я б тоже мог. Но чего-то не скумекал, верхогляд.

– А я вечером сыновей и зятьёв скличу: спробуем чего-нибудь сообразить.

– Сообрази, сообрази. Задуй поднажмёт – вот тебе и сообразиловка вся вылетит в трубу.

– Нам всем раньше надо было мозги включать.

– Мужики, слухаем сюда! В темпе демонтируем венцы, полы, окна, двери и – в кузов всё птахинское богатство, до последней щепки. Жесть, стропила, матицу, стояки с кровли собрать, аккуратно уложить в кузов, – прямо сейчас! И первым рейсом отправим на Новь. Нынче же погрузим и утартаем, куда хозяева укажут, все брёвна и половые плахи. Вскорости, кстати, ещё пара бортов прибудет, – директор обещал. Но нам – не забыли? – на смену к лесосеке пилить тридцать кэмэ с гаком. План, сами знаете, – он наш пан: размусоливаться и расшаркиваться с нами не будет, копейкой, ровно кнутом, проучит. А копейка к копейке – рупь, братцы. Соображать надобно! О-о, морфлотец наш! Здорово, Санёк, здорово, родной! Дай пообнимайкаю тебя! Ух, какой крепкий и бравый ты стал, а уходил-то, помню, малец мальцом! Катюшка, племяшка моя, рад тебя видеть рядышком с Саней. Чё вся пыхнула жаром? Щёки-то, щёки-то – нашенские, родовые! Со свадебкой, ребята, не тяните. Гульнё-о-м на всю губернию! Гарь, слышь, Санёк, с венцов потом на месте обдерёшь лопатой или чем другим – и ещё сотенку годов простоит твоя изба. Вижу, венцы не шибко чтоб попорчены – листвяк, нашенский листвячок, соображать надобно. Внукам, правнукам, глядишь, сослужит изба верную службу. Ладно, хва языками упражняться и смолить табачок, – всем по места! Три часа даю на разборку. Ни минуты больше. Потом трое останутся на погрузку-разгрузку, а остальные – на вахту. Ясно?

«Прок? Выгода?»

– Так точно, товарищ енерал медведей и лесорубов!

– Если понятно – всех сдуло к избе. По пять человек на каждую сторону с пристроями. Да не пролетите мимо, а иначе мордой огород пропашите.

– А чё, можа, и посадочную нынче в Единке сорганизуем?

– Ага, держи карман шире.

– А охота в родимой земельке повозиться, понюхать её напоследок.

– Понюхаем все. На том свете.

– Пока живёшь – живи, парень.

– И даже запаху портянки радуйся. А о том свете, скажи, кому чего известно? Молчишь. Вот оно чего!

Люди облепили избу, и казалось, что закрыли её своими телами от любых невзгод и неожиданностей.

Работа зачалась с разгоном и в быстроте своей, и в проворстве, бойкости не унималась до той поры, пока последний венец не был снят и пронумерован, пока последняя доска не была оторвана и пока последняя птахинская щепка, нужная хозяевам, не была уложена в грузовик. Кому покурить приспичивало – на ходу пыхали дымком. Если разговоры – только о деле, а так – молчком большей частью. Это были умельцы, спецы, дерево, древесину, столярное и плотницое дело ведали сыздетства. Они знали от и до, что и как нужно делать.

Неожиданно ветер – тише, тише, ниже, ниже.

И нет как нет его, словно бы и не было сегодня вовсе.

«Чудеса!»

– Братцы, Задуй-Задуевич углядел муравейником двинувших людей – спужался старый пень. Подумал, верно: и мне, как пожару только что, хребет сломают, спрячусь-ка я подобру-поздорову в своём логове и тишком в ладошку буду дуть, себя, любимого, лишь тешить.

– Умён!

– Задуй – мужик неплохой. Он и помогал нам не мало. Потерянные лодки, к примеру, с того берега и с островов подгонял к нашему, помогал нам быстрее доплыть, брёвна сбивал в кучу, а мы их хомутали и дальше гнали, стаи рыбёх подхлёстывал к нам в сети. Нет, он молодец.

– Ему бы бабу – глядишь, меньше на дурь и пустое озорство тянуло бы нашего заскорузлого холостяка.

«Муравейником, сказал, двинули мы? Все, на диво, едино чувствуем и осознаём жизнь. И не надо нам ничего навязывать. Само, миром дело решится, если что».

– Бабу, говоришь, ему? Вот и отдай свою!

– Ага, разбежался!

– Эй, там на барже́: хорош лясы точить! Тянем вниз венец!

– Заходи, зараза, справа, а ты – слева! Чё, мужики, не понятно-то?

– Оп-па-на! Словил!

– На ход, на меня, куда ворочаете, растяпы, криворучки!

– Ё тебя!

– Я хотел как лучше.

– Ты не лучше делай, а правильно.

– Эй, вы чего там пялитесь на нас? Шустро подавайте следующий венец!

– Да уж и так… из кожи вон!

– Кожу, ладно уж, пожалей, а себя – ни-ни!

– Юмористы, как погляжу на вас!

День обещался быть погожим, с высоким небом и далёким проглядом в речные и таёжные приволья. Блескучая, тихая Ангара улыбчивой, своей редкостной зеленцеватой синью поглядывала на суетившихся, занятых людей, даже течение её казалось призастывшим. То ли прощалась с единковцами, то ли просто любовалась ими, – ведь столько всего вместе было прожито и видано!

Два женских голоса высоко и нежно затянули:

Ходят кони над рекою,

Ищут кони водопоя,

А к речке не идут —

Больно берег крут.

Мужские голоса подхватили, однако тихонько, едва не шепотком, чтобы, видимо, не заглушить, не потревожить женское пение, слаженное, печально тягучее и какое-то очень личное:

Ни ложбиночки пологой,

Ни тропиночки убогой.

А как же коням быть?

Кони хочут пить.

Вот и прыгнул конь буланой

С этой кручи окаянной.

А синяя река

Больно глубока.

И другим песням дали волю, щедро и любовно повивая ими избу, и двор, и улицы. Песни цветасто и звончато развёртывались по полю и пабереги к Ангаре, дальше сливались с просторами этой таёжной вселенной.

И не смолкало пение до тех пор, пока последний зилок не был загружен и отправлен в путь.

Да и как было не разливаться красивыми, задушевными словами и чувствами, если столькой благодатью дышала в лицо и грудь природа и жизнь.

А кто не пел вслух, у того, было заметно по взволнованному лицу, душа подпевала.

Глава 63

Хорошо работалось, и мысли были желанные, основательные, хотя иногда переменчивые, неподатливые. Казалось, что вычитывались они сими секундами из какой-то надёжной, проверенной веком книги. Или даже не из одной.

Но, может статься, некоторые из этих мыслей и были когда-то откуда-то вычитаны, и вот всплыли в памяти, возбуждённые переживаниями, заботами, трудами.

«Не столько доблестью или подвижничеством отдельных людей, а нередко, если даже не всегда, именно всем миром, именно в единстве и взаимном уважении, всякими разными нами, кого судьба время от времени вот так, как в эти два дня, собирает вместе, мы может спасти и оберечь дарованное нам нашей общей жизнью, нашими предками, а возможно, и самой историей».

Вплеталась в мысли и чувства очередная песня, и хотелось в неё вдуматься, а то и подхватить мотив и слова:

…А река бежит, зовёт куда-то,

Плывут сибирские девчата

Навстречу утренней заре

По Ангаре,

По Ангаре…

«Кто бы мы ни были, великие грешники или великие праведники, высокие начальники или простые работяги, теми, кто верит в капитализм, в социализм или же в какой-нибудь иной изм, путаники ли мы или какие-нибудь образцовые, правильные личности, но только вместе, в сплочённости, в сочувствии и помощи друг к другу можем противостоять лиху и злу».

«О чём они поют? Да о том, любезный, и поют, о чём невозможно не петь, – о жизни, какая она есть, но и какой бы ей стоило стать. О мечтах поют. А они, мечты и мечтания наши, то всё махонькие, махонькие, сугубо личные, близкие к телу как своя рубаха, а то нежданно, точно гром и молния, – ка-ак развернутся, запоют полным голосом в груди. Но знаю: лишь тогда вырастают и крепнут твои мечты, когда ты вместе с людьми, заодно с ними. Разве не так? Хочется верить».

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново.

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова!..

«Задуй-Задуевич или наши знатные сибирские холода – лихо и зло природное, естественное, и вся наша человечья история – преодоление всевозможных и бесконечных стихийных бедствий, неблагоприятных обстоятельств. Но всё же господствуют в мире лихо и зло, творимые нами, людьми. И живём мы хотя бок о бок, соседями, коллегами, но нередко – на войне как на войне. Бывает, себя не можем укротить, привести в чувства, одуматься вовремя, не хотим пожить хотя бы малость не по выгоде, а впрок, – и приходится нам противоборствовать и с силами природы, и, увы и, замечаю, охотнее, друг с другом. А казалось бы, что проще, разумнее, полезнее и даже приятнее – живи, человек, в радость себе и людям, потому как век твой – ой и ах! – до чего же короток, несправедливо и, возможно, злокозненно короток».

…Так ликуй и вершись

В трубных звуках весеннего гимна!

Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно!

«Слова песни щемят душу, призывают, если не сказать, обязывают быть всегда человеком. Но, однако, где, где же она, эта чистая, безгрешная, святая любовь к жизни и, если не любовь, то хотя бы уважение друг к другу, к нашему человеческому достоинству? Где, в конце концов, терпимость, терпение, долголетнее ожидание в трудах и скорбях своего лучшего часа? Иной раз задумаешься – и представляется: вся жизнь наша – война за войной, битва за битвой, перестрелка за перестрелкой, укол за уколом, унижение за унижением. И когда баталиям исход – неведомо».

Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда приветная!

Ты у меня одна заветная,

Других не будет никогда…

«Однако, что бы ни происходило, как бы нас ни выкручивало и ни ломало обстоятельствами и собственными сумасбродствами, мы снова и снова оказываемся вместе. Оказываемся в нашем добром и старом человеческом муравейнике или в улье и приноравливаемся дальше жить вместе, сообща, под одним небом и даже под одной крышей. И если случается нагрянуть очередной общей беде, мы крепко знаем: один в поле – не воин. Действительно, что бы я один мог сделать на этом жутком, горящем поле? Или даже вместе с таким замечательным и ответственным человеком, как Фёдор Тихоныч? Ничего стоящего, решительного, тем более мужественного. Мы вынуждены были бы просто-напросто отступить, убежать от беды подальше, и изба непременно сгорела бы. Хотя, конечно же, Саня с Катей, бросив разбирать кровлю, могли бы поспособствовать нам. Но нет, нет: всё же не спасли бы мы избу – маловато было сил. Саня правильно сделал, что не пожар стал тушить, а взялся с ходу за кровлю, – она самая уязвимая часть избы для раздуваемого вихрями огня. Всё же какой-то оставался у него шанс на спасение целого. Понятно и самоочевидно: если бы кровля полыхнула, ничегошеньки мы ни втроем, ни вчетвером уже не сделали бы. И точно бы, что ли, чудо – ещё трое работников оказались поблизости. Возможно, ровно столько нас стало, сколько и надо было. Хотя, собственно, появление этих мужиков из пожогщиков – какое же, собственно говоря, чудо? Помилуйте, но чудо совсем, совсем в другом! Чудо в том, что они стали не жечь, а тушить. Тушить то, что сами же недавно с методичной холодностью, по спущенному свыше графику уничтожали под корень. Впрочем, и поступок их не такое уж чудо. Да и вовсе никакое даже и близко не чудо! Но что? А вот, наверное, что: проявление тайны человеческой натуры, нашего разноречивого, двойственного, мечущегося существа. Кто скажет, до каких пределов и глубин знаем и зрим мы, люди, себя самих? Догадываюсь, и даже почти убеждён, – до какой-нибудь досадной малости, до ничтожного мизера. Порой представляется, что мы, люди, совсем непознаваемы нами же самими. Совсем. Совсем? Н-да, совсем. Наверное, совсем».

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой!

Там, в краю далёком,

Буду тебе женой…

«Кажется, моя мысль сама по себе, по какой-то неявной прихоти завиляла вся и соскользнула в непроходимые дебри и топи. И чтобы добраться, если можно так сказать, до истины – до открытого пространства и надёжной почвы, нужно размахивать секирой, прочищая путь. Ступать предельно осторожно, маневрировать и балансировать, может быть, ползти, подстилать ветки и коряги. Для меня – лишнее и даже отчасти никчемное занятие: я люблю чёткость и прозрачность в действиях и размышлениях. А потому говорю: эй, тпру, моя прыткая лошадка под названием мысль! Куда ты меня понесла? Я твой хозяин, – слушайся меня, озорница! Я всего-то хочу понять, что помогает нам совершать на пределе или даже уже на самом истощении возможностей нашей натуры те или иные поступки и действия? Такие поступки и действия, когда не отступаешь, не пятишься ни в какую и при этом едва не умираешь, однако продолжаешь, стискивая зубы, действовать, работать, творить. Понятно, причина – характер, норов, опыт, воля, может быть, ещё что-то, доступное для осмысления. Но, главное, откуда заряд, сила, энергия берутся для проявления в полной мере – и выше, порой до грани разумного и целесообразного! – для проявления своего характера, норова, воли? Откуда, откуда берутся, если ты уже устал смертельно, вымотан в доску, до состояния ходячего трупа, отчаялся и хочешь одного – упасть, забыться? Но не падаешь, не забываешься. Хоть на коленях, хоть ползком, но вперёд, вперёд!»

Калинка, калинка,

Калинка моя.

В саду ягода малинка,

Малинка моя.

Эх! Калинка, калинка,

Калинка моя.

В саду ягода малинка,

Малинка моя…

Глава 64

«По-особенному волнительно и тревожно, но и прочно живёт во мне память о той несусветной морозной ночи в январское наводнение на Ангаре. С мужиком, с Силычем, с Иваном Силычем Новодворским, мы вместе спасали буржуйки для строителей ГЭС. А ведь они потом, смех и слёзы, не очень-то и пригодились им. Ну да не будем о грустном, всякое в жизни бывает. Умом и сердцем помню моего Силыча и люблю зазубринку о нём, хотя знакомы мы были, кажется, всего сутки или чуть больше. Возле него я имел счастье и честь прикоснуться лично к тайне его человеческой натуры. А внешне что он? Низенький, худосочный, годами под уклон, измотанный трудами, курящий, выпивающий, простой деревенский мужичок. Воистину, совсем ничего тайного или таинственного, особенного в нём нет. И слова произносил хотя минутами веские, но обычные, зачастую матерные. Глаза боятся, а руки делают, – кажется, так сказал он тогда и с великой неохотой вылез из тёплой кабины грузовика. Добавил: вдохнул, мол, – выдохнул и – попёр. Где наша не пропадала. Даже на самой страшенной войне не пропала – одолели-таки супостата. Так он закончил свою речь и приступил, как к чему-то будничному, к работе. А потом затеялась жуть: таскать пришлось в гору, за полкилометра, не меньше. И каждая буржуйка, в весёлой хмурости уточнил Силыч, весом и объёмом с доброго поросёнка. Ходили туда-обратно по корявому, острому, мокрому льду. Подскользнись, упади – расшибёшься в кровь, даже рискуешь покалечиться. Путь в потёмках нащупывали ногами, носочками. И как же мы умудрились вдвоём с ним перетаскать целый грузовик этих громоздких, неподъёмных железных поросят? Не понимаю. С нами, правда, вместе какое-то время работал тоненький паренёк шофер, но он с половины полностью изнемог, истощился и – сдался, повалился в сугроб. Теперь я отчётливее понимаю, что тягота труда была по плечу никак не троим и даже не десятерым мужикам. Я, здоровяк, после десятой ходки взмолился в себе и готов был к чертям собачьим отправить такое развлечение. Мой же щуплый Силыч, хотя гнулся и кряхтел, а таскал и таскал, потихоньку, осторожненько, размеренно. Он ни разу не передохнул, не остановился, кроме как для загрузки или сбрасывания очередного поросёнка. Понимаю, что он и я – люди волевые, что называется, крепкие орешки. Но что подпитывало нашу волю, характер, норов? Я, ладно, природно дюжий человек, что там – бугай, но в чём его сила? – спрашивал я себя тогда. В этом тщедушном, изработанном тельце разве может быть столько энергии и неуклонности?»

Розпрягайте, хлопцi, конi!

Та лягайте спочивать,

А я пiду в сад зелений,

В сад криниченьку копать…

«Про себя говорю однозначно и без пощады – меня, когда на людях проявляю себя, нередко подпитывает банальное самолюбие. Я бываю амбициозен и заносчив до сумасшествия. Но про Силыча так ни тогда, ни теперь сказать не могу и не скажу. Он что-то иное. Я спросил у него на ходу, откуда силы такие недюжинные? Он ответил попросту, не раздумывая, не умничая, что от земли-де родной да от батьки, мол, да и вообще, все они тут в тайге хотя и не мясистые, не гладкие, но жилистые. И силу свою не без гордости назвал жильной. Пояснил, что, видите ли, им, тутошним, непозволительно быть слабыми и чахлыми. Помолчал, усмехнулся в заиндевелый ус, сказал, попробуй-ка жилистое мясо играючи умять. Дёсны, мол, порвёшь, а то и зубы сломаешь. Вот она, жильная-то сила. И обобщил, что, мол, ни жизнь, ни даже сама судьба не запросто упишут их, местных жилистых. Хорошо говорил! Но жилы, понятно, жилами, а всё же сила-то, сила наша, силушка отчего в этих людях? Вот, к примеру, Фёдор Тихоныч, мужик тоже из местных, таёжных, но, однако, не очень чтобы жилистый и к тому же мясисто тяжеловат, с брюшком, что ни говори, стар уже, и подраненный на фронте, но какая же в нём завидная выдержка и воля! Мы вчетвером отдыхали, а он, хоть бы что ему, работа́л! Сила человек! Я долго и настойчиво подыскивал наиболее точные и укладистые слова, объясняющие проявления необычных, особенных сил в человеке в ответственные моменты его жизни, но принял умом и сердцем всего одно. И слово это – дух. И именно применительно к Силычу оно, это удивительное, но всё же малопонятное, хотя и с десятью подробными растолкованиями в разных словарях, какое-то в смысловом отношении эфирное – но не эфемерное! – вот именно оно, это загадочное и приманчивое слово, по моим ощущениям, вернее всего и подходит».

Стою на полустаночке

В цветастом полушалочке,

А мимо пролетают поезда.

А рельсы-то, как водится,

У горизонта сходятся.

Где ж вы, мои весенние года?..

«Да, нас поддерживал и вёл в гору по той неверной, корявой дороге наш дух. И вчера и сейчас, на пожаре и на разборке избы, он тоже со всеми нами. Однако что такое дух? Как измерить его силу, степени, обличья проявления, что ли? От верующих слышал, что дух якобы есть образ существа божьего в каждом человеке. То есть каждый человек хотя бы немножно, но бог. А бог, для них самоочевидно, – это сила сил. Не знаю, не знаю. Я матёрый атеист и никогда не верил и не поверю в поповские бредни, однако дух в себе чую. И в других людях чую, и в верующих, и в неверующих, и в правильных, и в неправильных личностях, – во всяких разных. Но что, что, наконец-то, такое сам дух? Может быть, дух и совесть одно и то же и только в оттенках различаются, а потому и называются разными словами? Как понять?»

Валенки да валенки,

Эх, да не подшиты, стареньки.

Нельзя валенки подшить —

Не в чем к миленькой сходить…

«Вот она, жизнь! А ты в какие словесные красивости, а значит, в выдумки от неё пытаешься сейчас увильнуть? Дух ему, видите ли, нужно понять. Но не о том ли, уважаемый любомудр, ты рассуждаешь и силишься вывести для себя какую-то универсальную или итоговую мысль, едва не формулу или теорему, о чём уже давно и надёжно сказал Фёдор Тютчев: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…»? Значит, и нас умом не понять? Значит, и к нам всем с общей меркой не подходи, чужак? Опять-таки, хотя и великим поэтом, но мудрёно сказано. Красиво и завлекательно выражена мысль, народу льстят слова, а потому нравятся: вот-де мы каковские! Слова, слова? Но, возможно, суть явления именно так и обстоит? Стоп, мысль-тройка! Разогналась, гляжу! А ведь мне надо работать. Со всеми вместе: я в бригаде. Не до тебя, любезная. Венец за венцом снимаем – разошлись, раззадорились, однако. Хоп-па, сверху снова подают – успевай, братишка, принимать, не зевай. А иначе мужики о тебе подумают или даже в глаза скажут: слабак ты, братец, явно духу в тебе не хватает!»

– Не боись, у меня хватит!

– Что? Что вы сказали?

– Извините. На свои мысли нечаянно вслух откликнулся.

– Бывает. Я когда поллитровочку накачу, с деревьями начинаю калякать. А они мне веточками с листиками нашёптывают про любовь и мани-мани. Хар-рашо!

– Эй, там наверху, правее выставляйте бревно и опускайте помедленнее. Да придерживайте, крепче придерживайте, наконец-то: не давайте ему соскользнуть.

– По башке нам может шарахнуть, язви вас в душу!

– Не ругайся попусту. А по башке ежли вдарит, глядишь, мозги вправит. Всё польза будет, согласись.

– Эк, ёкэлэмэнэ, умник нашёлся тут. Себе сначала вправь!

– Будя вам, мужики, лаяться цепными псами.

– На меня, ротозеи, прямо на меня подавайте!

– Во-о-о, сработа́ли чудненько! Следующего кабанчика готовьте на ход!

– Не дождёшься!

– Я те!

…Суди, люди, суди, Бог,

Как же я любила.

По морозу босиком

К милому ходила.

Валенки, валенки,

Эх, да не подшиты, стареньки.

Глава 65

Незаметно к обеду уже вполовину избу разобрали. Сами дивились, до чего же споро дело продвигалось. Стены стали столь низки, что лесов и скатов уже не надо было, и дальше заработалось куда как пободрее и побыстрее, хотя бригада лесорубов почти что полностью отъехала в смену на деляны. По колодам окон и дверей короткое дерево полегче сбивалось с насиженных мест и пухом опускалось на землю. В один грузовик уложили кровлю – отправили; второй зилок уже поджидал загрузку брёвнами и досками.

– Ничё, глаза боятся, а руки делают.

– Знаем без тебя.

– Ан лихо мы!

– Не лихо, а с умом.

– Лихо атакуют и рушат, а мы работа́ем.

– Эй, мужики, давайте загружайте второй борт, не тяните. Чё мне простаивать и телепаться без дела?

– Если б раньше хватились, так за неделю-другую всюё Единку утартали бы на новую землю, не надо было бы лепить туё хренотень из железобетона.

– Верно, мертвечина, она и есть мертвечина. А тут – дерево, дух, жизнь!

– В новую жизнь да в светлое будущее в худой одежонке захотел угадать, ли чё ли? «Прыткий ты, паря! – укажет тебе начальство и рявкнет: – Живо, неряха, переодевайся и переобувайся! Да шею не забудь помыть!»

– С какой стати она худая у нас, единковцев? Гляньте, где не погорело, избы наши стоят и постаивают сплошь бравые и справные. Дедами да отцами ставлены и рублены – понимать надо! Жизнь, дух, – говорю тебе!

– Чё ж тепере, братушки, балакать да пересыпать из пустого в порожнее? Задним умом все мы сильны и прозорливы. Эй, ты тама: бревно шустрее толкай на меня, чё ртом мух ловишь!

– Задумался, понимаешь ли, крепко: дураки ведь мы с вами, и другого прозванья нашему блудящему роду и племени уже не заслужить.

– Ишь, братцы, задумкался он. Мыслитель, философ доморощенный. Про род да племя наше чего-то мяукнул. Не опять ли, правдоруб ты наш ржавенький, тем же местом размышлянькаешь, на которое сейчас плюхнулся для внеочередного перекура?

– А ну тебя! И-и злобный же ты мужик!

– Не нукай – не запряг, кажись.

– Товарищи, утихомирьтесь: поймите, чему быть, того не миновать.

– Во! Ещё один мудрец, а вернее, мудец, выискался. Охотник, вижу, поперекуривать через каждые пяток минут.

– Выше бери: философ аж кислых щей, на.

– Чего ты взъерепенился, мужичонка? По рылу, что ли, захотел?

– Чё, чё?! А ну-кась ходь сюды, рожа интеллигентская! Сейчас мигом она у тебя станет рабоче-крестьянской.

– Эй, там, хватит балаболить – работаем!

Не сошлись мужики. По рабочим местам убредая, искоса взглядывали друг на друга. И снова все, такие разные, предельно сосредоточены, точны, с полувзгляда друг друга понимают.

Но песням всё равно не было прекращения. В лёгкие и звончатые женские голоса вплетались натуженные в вытягивании и перетаскивании тяжестей мужские; или же, напротив, в мужские – женские. Иной раз затевались одновременно две, а то и три песни: мужчины о чём-нибудь своём пели, женщины – о своём, однако старались друг другу не помешать – тихо исполняли, мурлыкали. И большей частью не столько пели словами, смыслом – напевали мелодией, мотивом, будто только для себя, только для души своей, на заветные мысли и чувства откликаясь.

Живёт моя отрада

В высоком терему,

А в терем тот высокий

Нет хода никому…

Калина красная,

Калина вызрела,

Я у залёточки

Характер вызнала…

Тонко и нежно напахивало духом черёмухового цветения. Оно вместе с Ангарой свежим и изысканным бело-зеленцевато-синим венцом обвивало Единку – словно бы чело её – по одному краю, а по другому – заботливо и щедро окутана кудрями-еланями с молоденькой шёлковистой порослью трав и цветов. За огородами, выпасами, полянами и пойменными луговинами широкоплечисто сутулилась сопками и скальниками тайга, и она, представлялось, находилась на извечной и самой верной страже покоя и благополучия села и его насельников. Думалось и чувствовалось: всё, что окружает Единку, и по этому и по тому берегам, и по привольям реки и самой рекой, сотворено для её долгой и едва ли не блаженной жизни. Но она, ещё оставаясь селом, как положено, с избами, с садами, с огородами, с улицами и даже с церковью, невозвратимо сгорала. Она покидала эту землю, этот мир, всех своих людей, мёртвых или живых, любивших её или недолюбливавших отчего-то, проживших свой век с ней или бросивших её, но все, все они её люди, как, возможно, дети у матери. И хотя горела покамест тут и там лишь очагами, долями самой себя, но в неумолимой безостановочности, и одолеть пожара люди уже не смогли бы, если бы вдруг что-то откуда-то сказало бы им:

– Сохраните село. Не дайте ему сгинуть. Прошу!

Один ветер, северный, задуевский, злокозненный, угомонился, однако стал разворачиваться, размахиваться южный, прогретый, весёлящий душу, предвестник лета и расцвета во всём. Он бархатистым домашним зверьком ластился к людям, одаривал теплом, радовал их. Однако в своей озорной игривости, в неуёмном брожении молодых, весенних чувств и сил, конечно же, безотчётно, никак не злонамеренно, окончательно, бесповоротно губил Единку. Надувами со стороны холмов родного берега дым время от времени густо застилал людей, ел глаза, ссаживал и забивал дыхание. Желанный черёмуховый дух и вовсе сметало, сталкивало с косогора пабереги в реку. Люди понимали, что́ происходит, но остановить ни работу, ни песни они уже не могли. И, вовлечённые в общее дело, принявшие разумом и сердцем новый призыв, – не хотели.

«Может, правильно сказано: чему быть, того не миновать?»

Услышь меня, хорошая,

Услышь меня, красивая,

Заря моя вечерняя,

Любовь неугасимая…

Глава 66

Нежданно стал подтягиваться народ из Нови. Первыми прослышали о Саниной затее завзятые домоседы, но и самые страстные любители местных новостей и слухов, – старухи и старики. Они, попереговаривавшись через заплоты и улицы, взволнованные, озадаченные, тотчас поутру собрались в путь-дорогу. Потихоньку, за несколько часов, прибрели в своё родное местечко, где и родились, и уму-разуму набрались, и детей нарожали, на ноги поставили, и хозяйство, избу обустроили, всю жизнь лелея и присовокупляя нажитое, ан помирать – обидно и скорбно было – бог весть каким и чьим промыслом унесло на чужбину.

Население помоложе, немного позже и по-разному, тоже узнало о Сане и его разбираемой для вывоза избе, – нестерпимо захотело в Единку. И душой, и мыслями оно уже там, на улицах своего детства и юности, первых любовий, в родительских избах совместных семейных и личных радостей, печалей, – всего-всего. Однако вырваться немедля, поутру, как их пожилые родственники, никак невозможно было, потому что работа – дело, что ни говори и ни думай, святое. Люди на лесосеках и сплавах, в деревообрабатывающем цеху и конторе, в гараже и слесарке, или же случайно сталкиваясь где-нибудь, – говорили, судачили, ахали и ойкали об одной новости, оказалось, что самой важной, приманчивой для всех.

– Слыхали, Саня Птахин со службы едва возвернулся – схватился разбирать избу?

– Надо же!

– Не погулямши, не надышавшись вольным воздухом? Лихо!

– А у меня за все последние годы, как затеялась ГЭС, и полмыслёхи такой не шевельнулось в башке.

– И в груди не ёкало?

– Не-ка!

– Что ж, каждому своё.

– Чё?

– Да так. Проехали.

– Но зачем Сане эта древняя изба… едва не на курьих ножках? Под баню, под сарай приспособить намерился, что ли? Или на дрова?

– Жить, бают, будет в ней. Лесхоз землю выделит.

– Вот то мужик так мужик – своим умом двинул по жизни.

– Чё уж говорить: птахинское семя. Они все таковские.

– А мы хужей, что ль?

– И мы, единковцы, ясно дело, хваты ещё те. Да не всегда и не все дотягиваем: оп-оп-оп, прыг-прыг-прыг и – сдуваемся, бывает, раньше сроку.

– Ну уж?

– Гну уж!

– Ой, девочки, позвал бы Птаха меня в жёны – побежала бы за ним хоть на край света. Да хоть в развалюху, да хоть в шалаш пошла бы с ним на жизнь цельную.

– Тише ты! Катюха крепко ждала. Разумей, дева: ажно три годочка. Морфлот, понимать надо! Дождалась зазнобушка.

– Видела её нонче – ровно что на крыльях летела к Сане в Единку. И свети-и-и-лась – прям начищенный речным песочком самовар моей бабушки.

– Ах! Бывает же любовь!

– Ах, ах, тра-та-тах.

– Бывает, бывает, но когда сама бываешь.

– Как это – «сама бываешь»?

– Да как-то так иль как-то этак.

– Вай! нагородишь, Машуня, словес – чёрт ногу сломает.

– А слово-то тута одно верное – любовь.

– О-хо-хо.

– Можа, слышьте, мужики, и мне, пока, дай бог, ещё не поздно, разобрать дедову избу? Хороша и ладна она ещё: брёвнышко к брёвнышку, точно бы братец к братцу. Де́да, когда помирал, наказывал мне… уже в задыхе, синюшный весь был, едва не с того света молвил… так вот наказывал мне, мальцу: «Тута, Борька, твоя жи́вная доля и воля. Мотри, стервец, не разбазарь». А я чё? А ничё! Как все, так и я. Иначе-то по-каковски бы?

– По-таковски: своим разуменьем.

– Хм, лёгко ж оно сказывается и заплетается узорцем другой раз. А я, грешный да семейный, поди, не сам по себе живу. Миром ведь живём. Как и встарь, хотя власть обновлённая. Разве не так?

– Оно тоже верно. Спробуй-ка ино разберись: где правда, а где кривда, где так, а где по-другому поступи, человек.

– Н-да, мудрёно оно.

И что бы ни говорили люди друг другу или только в себе самих, но, кажется, начало, хотя и как-то исподволь, полегоньку, пошевеливаться, подрагивать и исподволь распрямляться прижатое обстоятельствами и сумятицей последних лет чувство какой-то неизреченной тоски и вины.

Ближе к вечеру и эта Единка, молодая, моложавая, ещё довольно самоуверенная, но и чуткая, приглядчивая, тоже, как и её старики, не удержалась и стала зыбью за зыбью, семьями и соседями, друзьями и бригадами, на мотоциклах, велосипедах, машинах или пешком – по-разному, но едва не всей Новью накатываться к покинутым бережкам брошенного, но на веки родимого села.

Люди торопко, словно побаиваясь опоздать к чему-то очень важному, подходили к избе Птахиных, приветствовали работников, отдельно Саню. Некоторые кланялись избе, крестясь или по-обычному.

– Эй, Саня, с возвращеньицем, ли чё ли!

– Мальчишкой уходил – мужиком возвернулся. Радостно поглядеть на тебя – морфлотец, не абы что!

– Нашенский коренёк.

– Порода дедова с отцовой чуется: взялся – делает. По слову и соображению своему.

– Слышь, Сань, разбираешь избу, ли чё ли?

– Ну.

– Хм. А пошто?

Нет ответа; наверно, потому, что всё ещё работы много, а дым и жар пожарища надвигаются отовсюду, мешают, стопорят.

Человек не обиделся; он знает за Птахиными: что начато, то должно быть покончено, – у них сыздавна законом в душу вросло.

– А мы, простодырый народишко, чё учудили: на кой ляд ни за понюшку табака сдали свою добрую и верную избу на погибель, на душегубство? Нет нам прощения!

– Ух, вдарила бабка! Аж искры у меня из глазьёв посыпались!

– Бей, бей, Тимофевна, своих, чтоб чужие боялись!

– Вам, мужикам, всё бы ржать да водку хлестать! Ироды!

– Эк, разошла-а-ась!

– Мать честная!

– Разбегайся, ребята: кочергой или поленом огреет знатно!

– Живите как знаете, верхогляды!

– Слышь, Саша, а выходит, в тебе ума и души, пожалуй, поболе наличествует, чем во всех нас вместе взятых.

– Будьте добры, не выдумывайте, тётя Фрося. Я отцу пообещал сберечь избу – и по-другому поступить не могу. Всего-то!

– Не можешь?

Нет ответа: бревно, семиметровочку, надо тянуть.

Самые тяжкие, громоздкие пошли венцы – низовые, а они сплошь отборная железная лиственница. Ржаво-ржаного отлива дерево, закрепшее за век так, что и дальше бы лежать и лежать ему в целости и только крепчать. Соработники смотрят на этот первый из самых нижних венцов – дивятся, но и немножко страшатся: ведь как-то надо будет взвалить его на плечо, дотащить до зилка. Венец весь подобен выпеченному хлебу с корочкой, но не то что от такого отсечь тесаком или топором кусочек – мужики знают, пилой «Дружбой» не сразу возьмёшь, зубья цепи, случалось, затупишь, а то и обломаешь.

– Что, что: не может, баит Саня?

– Не может, Лука Лукич, не может.

– Во-о-о! Эт-т знатно, эт-т любо! Спасибо, парень, за науку! Низкий поклон тебе, Саша.

– Ой, ой, упадёшь, Лукич!

– Дайте на колени опущусь. Не мешайте! Лапчонки свои кошачьи уберите: чё сграбастали меня, ровно дитё малое!

– Не может, сказал? А мы вот смогли, хотя тоже в оны поры сулились пред родителями. Смогли, по слову твоему, Тимофевна, на погибель, на душегубство спровадить дарованное судьбой и жизнью, отцом и матерью, а можа, и Господом Богом Самим.

– Эх, чего уж тепере разоряться и слюной разбрызгивать.

– Эй, вы там: а не будя речами тута красоваться? Не на митинге, чай!

– Я не красуюсь, любезный… как тебя, горластого, величать? У меня душа горит! С Единкой вместе погибает она. Понял, бездушный ты чурбан?

– Понял, понял. Только вот орать бы на меня не надо. У тебя что, у одной такая чуткая и совестливая душа? Ступай отседова – без тебя тошно!

– Не только избы и хозяйство, а и родные могилы побросали мы. Что ж оно такое, как не изуверство и предательство это наше богомерзкое деяние?

– Помилуй нас Осподи.

– Ага, помилует, жди.

– Пойдём, Николавна, поклонимся хотя бы пепелищу.

– Ой, пойдём, Григоревна.

– Увижу обугленные косточки – досточки да брёвнышки, и – опочить бы тама же. И чтоб схоронили вы меня, за ради Христа, где-нить рядышком, в садочке нашем или в палисаднике. Помнишь, какие они славные, обихоженные были завсегда, хоть летом, хоть зимой?

– Похоронить-то ежли здеся – под воду, ли чё ли, собралась, Луша, уйти вместе с Единкой?

– Везде земля – она и есть земля. Хоть под водой, хоть выше её. И небо повсюду одно на всех.

– А-а-а.

Люди разбредались по селу, пропадали в дыму, друг друга едва различали, перекрикивались, как заблудшие. Подходили к сгоревшей или догоравшей или же ещё целой своей усадьбе. Кто замирал перед ней и долго стоял неподвижно. Кто кланялся и, хотя было тепло, ветер по-прежнему набегал с юга, зябко горбился, жался с опущенной головой. Кто сурово и долго вглядывался куда-то мимо своих строений, вроде как искал простора за валами дыма и чада. А кто-то, отчаянным рубом отмахнув ребром ладони, отвернулся от избы и нажимистым, но скорым шагом пошёл восвояси; но не к Нови, наверно, сам не знал, куда.

На одной из улиц народ стихийно, едва не на ощупь, беспрестанно мешаемый вихрями с дымом и пеплом, скучковался, и люди тенями самих себя поплыли с крохотной иконкой, поднятой над головой, вокруг села. Часто останавливались и, осеняясь крестным знамением, кланялись на все четыре единковские стороны:

– Прости, родимая.

– Пусть тебе будет земля пухом.

– Если б не Саня, надумали бы мы прийти проститься – как положено, по-русски?

– Пришли б, не пришли б, по-русски бы оно было, не совсем по-русски бы вышло, – не то, сестрица, важно. А душа первейшее и коренное дело для человека. Она-то, несмотря ни на что, жива-живёхонька в нас, и сама, что надо, помнит и чтит. Разве не так?

– Тоже верно, соседушка. Но если б не Саня…

На берег с двух закраин выходили – и пабереге, и крутояру, и Ангаре кланялись. Руки и лицо омывали желанной и живительной студёной водицей своей жизни. Что-то нашёптывали бегучим, словно бы занятым своими делами, зыбям. Любовались праздничными, белокудрыми венками черёмуховых кущ. Река отсветно отзывалась молодыми искрами зрелого, высокого солнца, и можно было подумать, что светило и она заодно вместе и подбадривали людей.

– Прости, прощай, родимая.

Птицы щебетом за неё отвечали.

Глава 67

Подкатило на белых, сияющих чистотой и лакировкой служебных «бобиках» районное начальство, трусцой подбежало к птахинской усадьбе:

– Ишь, не «бобиками» – прям-таки лебедями подпорхнули.

– Кто? А-а, руководство! Любят с форсом чтоб.

– Ну-ты гнуты!

– Афанасий Ильич, Афанасий Ильич!

– Вы ли?!

– Афанасий Ильич, что с вами случилось? Одежда – лохмотья, сплошные дыры. Вы сами – в ожогах, в ссадинах, черны…

– Да уж говорите: чумазый, как чёрт.

– Что ни говорили бы, но вы, Афанасий Ильич, сами на себя не похожи.

– Что случилось? Почему вы здесь, не уехали в Иркутск?

– Звонили, кстати, из обкома: тревожатся, вас потеряли, вы на партактиве должны были выступать с основным докладом.

– Основной и другие доклады подождут. К тому же кое-что в нём придётся изменить. Разочков в пять сократить – это точно.

– Уважаемый Фёдор Тихоныч, как тебя, дружище, понимать? Ты почему же не отвёз Афанасия Ильича на вокзал?

– Так, Иван Иваныч, понимаете… Ну, понимаете… пожар… изба… спасаем… такое, видите ли, дело…

– Какой ещё пожар? Кого спасаете? Какое тут может быть у вас у всех дело, наконец-то?!

– Тихоныч, чего ты несёшь?! Здесь некого и нечего спасать! Здесь осуществляются плановые – плановые, по графику свыше, разумей! – согласно технического задания пожоги. Санитарная, так сказать, обработка территории.

– Слышьте, мужики, чё те три пузатика при галстуках там плетут? Про какую-то санитарную обработку какой-то территории. Во чудики с курдюками ниже груди!

– Бес их знает! А ты, друже, знай, работа́й.

– Афанасий Ильич, пожалуйста, садитесь в машину: доставим вас в баню и всё такое прочее организуем по высшему разряду. Одеждой обеспечим, в поезд усадим…

– Я – после. После, понимаете? Извините, товарищи. Изба…

Начальство забежало с другого бока.

– После, после! Ещё чуть-чуть, ещё немного, – обождите. Не мешайте, пожалуйста! Отойдите с пути: можем нечаянно бревном зацепить. Мужики, раз-два, – взяли на плечо! На-а-а – ход! Полегоньку, полегоньку!

Начальство забежало с другого бока.

– Афанасий Ильич… Да что ж это… Аф…

– Отойдите, в конце-то концов! А вы, мужики, не гоните лошадей, не рвите жилы! Тише едешь – вдруг дальше будешь! Эй, вы, мужички́, чего стоите? Перетаскивайте половые плахи и дверные колоды.

Подошёл самый главный из этих начальников начальник:

– Афанасий Ильич, изба, говорите? Но какое она к вам имеет отношение? Эй, кто тут хозяин? На дрова выво́зите, что ли?

– Бери выше! Космический корабль построим, и-и-и – фью!

– К Будде с Конфуцием в нирвану в гости. Поглодать кости.

– Не обижайтесь: шутят мужики! Хочу избу поставить в Нови.

– Надо же. А впрочем, хвала, хвала, молодой человек! С Тихоокеанского флота? Романтика!..

– Пожалуйста, уважаемые, уступите, наконец-то, дорогу!

– Извините, извините! Пожалуйста, проходите. Хотя… хотя… чёрт-те что творится! В Нови шикарные, почти городские дома с удобствами, и – тащить туда какую-то столетнюю развалюху? Ну-у, товарищи, не знаю, не знаю!..

– Раз-два, перехватываем, а теперь медленно и нежно, как балерину, опускаем на землю возле дороги, чтоб удобно было загружать. Отлично!

– А мы кто, балеринисты около балерин?

– Артиллеристы.

– Кавалеристы!

– Штангисты!!

– Я б, хлопцы, не прочь подхватить какую-нить балеринку, а потом опустить её куды-нить в укромное местечко. Да вон хотя бы в черёмухах, на молоденькую травку-муравку.

– Ой, блудник, Гришка! Глаше намекну – пущай тебе мозги вправит, за волосья потаскает.

– А кто тут, собственно говоря, подслухивает мужские беседы?

– Так я ж, Галинка, Глашу и хотел уложить на травку. Она у меня истая балерина: с утречка и допоздна порхает от печи к столу, от поросят – в огород, из огорода – в магазин. Шестеро малых детишек – понимать надо. Вот, пущай, хлопотунья моя, полежит отдохнёт.

– Выкрутился, сорвался, карась, с крючка!

Хорошо рыбу ловить,

Котора к берегу валит.

Хорошо парня любить,

Который правду говорит.

До чего я догулял —

Подмётки отвалилися.

Девки, бабы хохотали —

Чуть не отелилися!

Начальство мялось, вертелось, бормотало что-то около ворот и, как-то незаметно оттеснённое, смешалось с дымом и людьми, которые всё прибывали и прибывали из Нови.

– Ого, уже растащили по брёвнышкам, по щепочкам!

– Молотки!

– Я, верно, свою избу тоже растереблю и утартаю на новую землю. В хозяйстве, кто знает, можа, и сгодится.

– Глянь-кась туды, растеребильщик: не она ли, сиротинушка, полыхает синим пламенем?

– Ой!

– Вот тебе и ой, вот тебе и ай!

Вот-те ой и вот-те ай!

Ну-к, стопарик подавай!

– Хватилась баушка супчику с курятинкой сварить, да лисонька уже весь курятник перетаскала в свои закрома.

– Санёк, привет! Дай пожму твою военно-морскую ласту! Силё-о-он, братан!

– В Нови будешь ставить избу – меня с дядь Петей кликни: подмогнём.

– И меня, Саня, не забудь.

– Да чё там: всем миром навалимся, успевай магарыч подносить.

– Добро, мужики. Спасибо.

– Слушай, Дед Мороз, ты в коммунизм веришь?

– В коммунизм, батенька, не надо верить – строить надо, вкалывать денно и нощно, как мы сегодня, чтоб он наступил без задержек и проволочек. А верь, паря, в людей. На худой конец – в Бога, если в людях разочаровался.

– Не богохульствуй, старичина. Знай, чё мелешь.

– На худой конец, говоришь? Го-го-го!

– Нравы!

– Развитые развитого соцьялизма.

– Ну, ну, расчирикались!

Глава 68

– Гляньте, ещё один «козлик»-«бобик» подкатывает, но зелёный.

– О-о! со звёздами на дверках. Что называется, с погонами. Явно командирский.

– Учения, что ли? Не подкатят ли танки и гаубицы. Вот бы клёво было: в честь Единки пальнули бы, чтоб вся планета слышала и узнала про неё.

– Нужны больно мы с нашими Единками планете. Мы тут как у Христа за пазухой поживаем, а народы повсюду воюют и с голодухи пухнут. Даже воды человечеству не хватает. Про Токио я слыхал – в автоматах там-де чистый воздух продают. Купил порцию – подышал, дальше побрёл человек жить.

– Про все народы, Митька, помолчал бы уж: по-разному люди живут. Где с жиру бесятся, а где и, верно, пухнут и мрут как мухи.

– Но мы, один бес, – лучше всех живём.

– Если тебе так хочется, пущай оно по-твоему и будет. Бес с тобой. Самообманкой жить – не тужить.

– У нас, главное, – путь, что не балакай, правильный. Но вот чтоб лучше всех – тут, соседушко, бес его знает.

– Что вы, черти, заладили: бес да бес! Он что вам, мерещится? Помолчите оба, не бесите меня.

– Не бесить, говоришь? И в тебя, такого праведника, бес влезает, что ли? Без мыла или как?

– Ну тебя!

– А «козлик»-то, кажись, внутренних войск. Комендатура или охрана рудниковских лагерей пожаловала.

– По нашу химическую душу прискакал «козлик». Сейчас нам всыпят: Единка-то всё ещё не сожжена. Государственный график, понимаешь ли, сорвали.

– Не мы, люди, – она, Единка, сорвала. Она – умница: знает, что делать. Народ раньше не простился с ней, как надо бы, то есть по-человечески, вот она и призвала нас, беспамятных, беспутных верхоглядов.

– И можно сказать, через тебя, Саня, призвала, через твою родовую избу. Чё стушевался? Верно говорю! Глянь, сколько набрело людей. На улицах – едва не праздник.

– Надо же, среди огня и дыма празднуем! А что празднуем? Получается – прощание.

– Да-а, прощевается наша ласточка с нами, а мы – с ней. Правильно, надо чтоб по-людски оно вышло, а не абы как. Нам всем, и нынешним, и кому ещё предстоит народиться на свет белый, памятка будет верная.

Тем временем «бобик» с норовистыми подпрыгами сзади и спереди, за что и был прозван в народе ещё и «козликом», густым серо-зелёным облаком подпылил к воротам, едва не боднув палисадник. Из кабины выскочил мальчиковато-маленький прапорщик с гневливо и чрезмерно раздутыми щёками худощавого юного личика. Фуражка курносо задралась козырьком, галстук позеленевшим языком перемахнулся на погон. Сам прапорщик весь вспаренный, взмыленный, и можно было подумать, что он только-только выскочил из парилки.

– Здоро́во, здоро́во всем! А вы, три алкаша и тунеядца, шагом марш ко мне!

Никто не подошёл. Прапорщик пуще прежнего напыжился и надвинулся на ворочавшую бревно бригаду, однако нетвёрдым и даже несколько опасливым шагом, будто проверял, насколько надёжна под ногами почва.

– Эй, работнички мои премногоуважаемые, почему, едрёна вошь, всё ещё не спалили село? Вы что, на зону хотите загреметь? Знайте, за тунеядство, разгильдяйство и халатность вам могут припаять.

Нет ответа; работать надо и охота. Осталось всего ничего; хочется, если начали и столько уже сработа́ли вместе, вместе и докончить.

– Я, кажется, спрашиваю!

– Кажется? Креститься надо, когда кажется.

– А ответ такой: сам пали, если приспичило.

– Ш-ш-што-о-о?!

– Уши прочисти. Сам, говорю, пали.

– Да вы, я вижу, враги народа! Эх, при Сталине я б вас!.. А ну, живо собирайтесь: сдам вас в комендатуру, заменю на других пожогщиков. На зоне очухаетесь, но поздно будет. Собирайтесь, сказал!

– Отойди, вояка: мешаешь, на! Подвернёшься под горячую руку, точнее, под бревно, – харкать кровушкой будешь. Пожалей себя и мамку.

– Да ты чего… да ты… да я… да я тебя!..

– Отойди, падла! Бревном огрею!

– Ты на кого прёшь?! Я при исполнении! Если б со мной было оружие… ух, я б вас!..

– Слушай, начальник, не пыркайся, не нарывайся, дай ещё малёхо подсобить хорошим людям.

– Живо в машину! Точка: назад в зону загоню!

– Ну, ну, ручонками не размахивай, на!

– Ты понимаешь, уголовная морда, с кем говоришь? Понимаешь?!

– Слушайте, товарищ подполковник…

– Гх, я прапорщик. Не видите, что ли, погоны?

– Извините. Глаза не протёр: по́том залило. Товарищ прапорщик, пожалуйста, пусть ваши парни помогут нам, если уж хотят. Мы их потом доставим, куда укажете. Уговор?

– У меня, уважаемые товарищи, поймите, план и график по пожогам. Десятки деревень! Дело государственное! С вашей клятой Единкой я должен был покончить ещё на прошлой неделе. С меня начальство только что шкуру содрало, такую нахлобучку устроило – мама миа! Хоть в петлю лезь.

– Ой, ой, пожалейте свою молодость, товарищ подполковник!

– Прапорщик, прапорщик я. Ну, что вы ей-богу!

– Конечно, конечно, прапорщик, товарищ прапорщик. Но большим офицером, вот увидите, станете когда-нибудь: видим, что вы служака примерный.

– Шкуру, товарищ прапорщик, говорите, содрали? Ничего, новая живенько нарастёт. Какие ваши годы! Послушайте, со мной на фронте был один хитромудрый солдатик – руку, прошёл слух по полку, ему оторвало. Пропал куда-то, но потом узнали – комиссовали счастливца. А после войны случайно встречаю его – оп-па, Америка, Европ-па: а рука-то на месте! Спрашиваю: «Как так, Сеня? Тебе же оттяпало её». А он посмеивается и молвит: «Чему, земеля, дивиться – наросла, и вся недолга. На домашних харчах да рядышком с жёнкой как не нарасти?» Я рот разинул: не знаю, чего ответить. Вот таким макаром оно может вывинтиться в жизни. И у вас, с молодыми силёнками и дюжим здоровьицем, кожа всенепременно нарастёт. Ну, что, разрешите парням поработа́ть ещё малёхо? Будьте добры.

Прапорщик было напыжился снова, однако неожиданно его запотряхивало, лицо раскрылось мягкими ребячьими чертами и ямочками, – и он, сначала прыснув в кулак, неудержно и звонко рассмеялся:

– Новая, говорите, нарастёт? Как рука у вашего хитромудрого однополчанина?

– Точно так, товарищ прапорщик, самая наиновейшая и наилучшая кожа получится.

– Шутники, затейники вы ещё те, посмотрю я на вас.

– Вызнали мы своей шкурой: не шутканёшь – не проживёшь.

В Атлантический Союз

Надо нам, ребята.

Русский прапорщик за год

Разворует НАТО!

Кто с вином проглотит пробку,

Кто во всём специалист,

Кто гвоздём закусит водку?

Это прапорщик-садист!

– Что ж, семь бед – один ответ: работа́йте, черти! Я правильно сказал: работа́йте? Правильно! Интересно тут у вас слова звучат. Слушайте, братцы, а может, и я, который «во всём специалист», могу быть полезен?

– Тут работы остались только ломовые – листвячок самый отборный и вредный пошёл. Мы – местные, а потому как-нибудь сами с ним уговоримся, по-свойски. А вы, товарищ прапорщик, лучше посидите в тенёчке, покурите. Возьмите моего табачку – припасы знатные, ещё с тутошнего огорода. А в Единке издавна все огороды – сила. Навозная, перегнойная таёжных перегноев! Берите, берите, не стесняйтесь.

– Спасибо за табачок. Что ж, пойду посижу, если дела мне не нашли.

Глава 69

– Гляньте, ребята, на прапора: пар выпустил из себя – сызнова в человека преобразился. Славный, чаю, он паренёк.

– От начальства пиндарей наполучай-кась – со страху и вспучит, и пронесёт любого, даже самого накрепкого орешка. А потому не пар наш бедолага выпустил – зловонный дух. Он, этот дух, по временам в каждом из нас скапливается, мешает по-человечьи жить. И дышать. Другим!

– Ишь ты, цельную мудрянюгу философическую выдал на гора про зловоние. Мастак ты, Гоша, на витьё словесами.

– Не нравится – не слушай. Завешай ухи золотом.

– Не обижайся. Настроение у меня нонче погожее: снова в Единке. Такое дело, брат!

– И впрямь, прапор-то – человек человеком. Сидит, малец, на подножке «козлика», посасывает, как сахарного петушка, козью ножку, на людей, на Ангару, на дали щурится.

– Не-е, кажись, лыбится, точно бы деревенский дурачок.

– Лыбится, говоришь? А чё такого, когда душа полегчала.

– Чую, глянулось ему у нас. Вот возьмёт да и не спалит Единку, а?

– Ага, держи карман ширше. Он – служивый человек, разуметь надобедь.

– В Единку, особливо в старые поры, какой злыдень ни прибывал на жительство – тоже вскорости начинал оттаивать, легчать душой. Но иного тыкали, тыкали носом в его пакости, талдычили, гвоздили старики наши: «Живи, уважаемый, по совести. А не хочешь – вали отседова». Мало кто отчаливал своей охоткой – Единка уже держала и ласкала душу.

«Зловонный дух, говорят? Вот, оказывается, ещё какой есть он, дух. Может быть, и некоторые из нас тут освободились от чего-то годами дурманившего и травившего голову и сердце. Возможно, от переживаний и непосильных трудов открылся в нас какой-то действующий на автомате, но заржавевший и забившийся клапан – и дух этот нехороший вышел. Кто знает! Но в груди у меня действительно сделалось легче и просторнее».

– Взяли – потянули! Ещё немного, и-и-и – на плечо!

«Смотри-ка, а люди идут и идут к своей Единке, словно бы первомайская демонстрация для них всё ещё не закончилась. Дивные дела».

– Поднимаем, мужики! На-а-а – ход!

Отец и мать Катины подошли:

– Ты где ж, доченька, запропала? Сбились с ног искать тебя. Благо, люди подсказали.

– Мама, папа, мы тут с Сашей избу собираем.

– Чего, чего?!

– Кать, пока что ещё разбираем.

– Ой, Саша, что я, бестолочь, несу? Коню понятно, разбираем!

Посмеиваются люди:

– Не успела разобрать, уже собираешь, ли чё ли?

– Шустренькая ты, девонька!

– Не вгоняйте человека в краску: молодчинка девушка – вся душою уже в грядущем. Эт-т нам, старикам, развалюхам, поладить бы со своим прошлым да из нынешнего дня в следующий переползти как-нить.

– Верно, верно, Николавна. Молодые ить на десятки лет наперёд мыслют и чуйствуют. Ежели ино – сама жизнь замрёт и скукожится.

– Ай, девонька, ай, ласточка! Дай чмокну тебя в щёчку.

– Бог в помощь вам, ребята!

– Спасибо. На новоселье приходите.

– Спасибочки. Приковыляем – только свистните.

– Нам, старикам, веселье с бражкой – чисто что пилюли с микстурой.

– Ай, Ивановна, а давай споём для молодых. Всё, чай, кака-никака подмога.

– Давай, Дуся!

– Эй, народ православный, подхватывай! Единке любы веселья и песни!

Выйду на улицу – солнца нема,

Парни молодые свели меня с ума.

Выйду на улицу, гляну на село, —

Девки гуляют и мне весело…

– Без вина и браги хмельны!

– А у меня, слышь, поллитровочка беленькой припасена. Хошь?

– Наливай!

– В подол, ли чё ли?

Песни, и эта и другие, по улицам расплёскивались, кружили, от усадьбы к усадьбе подхватывались. Голоса мешались с дымом и пылью, с огнём и жаром, с гарью и пеплом, порой завязали и глохли в них. Однако вскоре вырывались на прогалины, на просторы, к людям, дружески подхваченные покрепчавшим, но по-прежнему тёплым и приветным ветром с нездешнего, но извечно милого для Единки юга. Где-то даже гармонь явила себя – хватскими переборами пошла гулять по селу. И её звуки тоже терялись и запутывались в коловращении стихии пожарища. Но снова ветер выручал – раздувал и разносил наигрыши и голоса по селу и Ангаре.

«Кажется, что народ и Единка веселятся, что-то празднуют. А может, так и есть: ведь парень вернулся со службы, с самого Тихого океана. Не знаю, как Единка, но люди, возможно, не умом, а душой поняли, что надо обязательно и безотлагательно отметить такое важное событие».

Ни пожара, ни веселья уже невозможно было остановить.

Глава 70

«Мы здесь все такие разные, некоторые не знакомы друг с другом, совершенно чужие, однако Единка, вижу и радуюсь, даже в своём умирании, снова сплотила людей, приподняла над землёй и суетностью души наши, навела на серьёзные и потребные мысли. И кем бы мы ни были, но будем, будем её помнить. Помнить по-настоящему, по-доброму, помнить долго и желанно. Как духовно близкого или родного человека. Да как просто мать или сестру».

«Мне напомнили о докладе, я его сегодня должен был прочитать с высокой трибуны перед многими людьми. И они, конечно же, сидели бы тихо, смирно, слушали бы меня. Но знаю, уверен! – скучали бы страшно, едва сдерживали бы зевоту. А вот если бы я рассказывал им о Единке, о которой они раньше, наверное, и представления не имели, – что бы было в зале! А потом они думали бы о Единке и – радостью, но и грустью переполнялись бы их сердца. И мысли рождались бы хорошие, правильные. Впрок!»

Уже вечерело, солнце подкатывалось к уклону, но люди не торопились покинуть Единку.

Кто-то, кружка́ми притулившись на лавочках или брёвнах, без особого интереса и желания, даже, казалось, вроде как по обязанности или принуждению, тянул из случайных чеплашек горькую. Хмелеющие люди подчас начинали громко что-то говорить друг другу. То ли прекословили, доказывая каждый своё, а то ли ругались, вздорили, скорее, по пустякам. Однако в какую-то нежданную минуту все вдруг замолкали, охваченные каким-то внезапным и сильным единым чувством, более напоминавшим тревогу или боязнь. Некоторые даже начинали озираться. И можно было подумать, что не совсем отчётливо понимали эти люди, где и зачем они очутились. Помолчав каждый в своей отрешённости, в своей замкнутости и даже насторожённости, снова принимались тянуть из чеплашек, всё равнодушнее переругиваться, оглядываться каким-то заблудшим взглядом. Но может, – и ожидающим. Однако, что они могли ожидать, на что надеяться? Не на спасение ли какое-нибудь чудесное Единки своей?

Кто-то, побродив растерянно и неприкаянно по своему двору и огороду, неожиданно принимался разбирать сарай или другую постройку, из тех, что помельче и попроще: авось сгодится. Однако накидывало, напурживало искр и горячего воздуха с пеплом от одного из недальних пожаров. Лицо и руки порой обжигало пылом, дым напирал и дышать становилось подчас невозможно. Отступал человек, сникал. Но ещё долго не покидал родной двор, казалось, выжидал какой-нибудь благоприятной минутки или знака, или слова, или только лишь жеста мимолётного – откуда-нибудь, от кого-нибудь. Пожар, однако, не унимался, ветер метался вихрями, порывами, и один был сильнее, упористее другого. Ни знака, ни слова, ни жеста ниоткуда и ни от кого не следовало. Приходилось смириться и – уйти. Уйти туда, где людей побольше. Уйти, чтобы вместе перетерпеть, успокоиться, утишить душу. Или просто забыться в делах любых и разговорах разных.

Кто-то, глядя на Саню Птахина и собрав мало-мало помощников, хватался разбирать свою уцелевшую избу. Суетился, метался человек, подгонял и ласково, и бранно, подбадривал напарников, водки им подавал и подливал. Однако дню световому уже близкое завершение. И ветер с нараставшим азартом раздувал огонь на соседних строениях. Да и работа – явно не по силам, не по сноровистости, не по мастерству, не по упорству и характеру работников.

Мысли подступают, слабят волю, как и бывает, если работа не ладится: «Что вместе с тремя-четырьмя помощниками сотворишь тут? У Сани – другое дело! К нему, точно бы по велению свыше, не от самого ли Царя Небесного, набежали отовсюду люди. А он, говорят, и не звал их, сам, упрямый наследник всего птахинского, хотел разобрать избу. С работниками ему, конечно же, шибко повезло: посмотрите туда, – какие они все мастеровитые, крепкие, проворные. Нет, нет, надо быть справедливым: везение везением, фарт фартом, но если не крепок человек задумкой – не совьётся гнездом вокруг него сила и ум других людей. А сам один что ты? Да ноль без палочки!»

Раздумается, расчувствуется так человек и, наконец, остановится, помощникам скажет:

– Хва, мужики. Неча жилы зазря тянуть. По жизни сгодятся ещё.

– Чё, сдаём её на милость вражине – огню?

Промолчит хозяин, но склонит голову перед избой, скажет тихонько, возможно, только мыслями и чувствами своими:

– Нет, матушка-изба моя, не удастся тебя выручить. Прости, если можешь. Плохой я у тебя сын.

Кто-то пришёл на кладбище, уже изрядно, ещё с прошлого вечера, обгоревшее, вычерненное и покалеченное повсюду, но покуда без новых очагов возгораний и дыма. Пришёл и стоял поклонно, возможно, повинно, перед родной могилкой. Вздыхал, общался как мог, с упокоенным, украдкой – если мужик – смахивал со щеки протяжную и неполную слезинку. Было что выпить – пил, и ещё больше оползал к земле плечами, головой, руками.

Двое-трое с лопатами и кайлами прибыли из Нови, – намерились тотчас же, не откладывая никак, выкопать косточки, переселить их ближе к своей новой земле. Бойко, решительно взялись за черенки, вонзили штыки в землю, ковырнули, взняли раз, другой.

– Лёгко земелька идёт, – в час-другой, верно говорю, управимся.

– Поднажмём, что ль?

– Давай!

И радостен, но и тревожен был их труд. Радостен – что чувством выполняемого долга преисполнялась и ширилась душа. Тревожен – что срам и беспомощность родных косточек придётся увидеть, лицезреть. А ведь косточки когда-то были живым человеком: матерью-отцом, братьями-сёстрами, дедом-бабкой ли, – неважно, даже если и дальнего родственника они, главное, душа справится ли с увиденным?

«Может, не надо выкапывать? Или кому другому поручить? Всунуть денег или водки – сварганят и глазом не моргнут. Есть такие! Одно слово – архаровцы!»

– Эй, Миха?

– Чё?

– Да так, ничего.

И словно бы откликом на тяжелевшие и разноречивые чувства и думы – вихри свежие, душистые, от пабереги и леса, налетели. Поначалу обласкали лицо, озорно растрепали волосы, услужливо пот, точивший глаза, смахнули с бровей и век. Улыбнуться, подбодриться бы, однако кладбище снова полыхнуло. И понятно, что не могло не полыхнуть: просушенные до последней сухости деревянные памятники и оградки, стоеросовый сушняк никогда здесь не кошенной травы и кустов, отмершие ветви, а ещё венки и молоденькие сосёнки, – было чему бодро гореть и размётывать искры и пламень. Бросились с лопатами тушить. Туда метнулись, в другой край – нигде близко невмочь подступить к пожарищу. Он тут властелин – жаром и дымом гонит всех прочь со своих размашистых путей.

Пришлось людям и здесь отступить, сдаться. В стороне на пригорке скучились гуртом; сначала слова не могли вымолвить.

– Покойнички, видать, не хотят покидать родимую земельку. Верно говорю: ветер призвали, чтоб отпугнул нас, родову ретивую!

– Чё буровишь? Перебрал?

– Трезвый как стёклышко.

– Ага! Вижу скрозь тебя муть голубую.

– Догорит – завтра пришагаю копать. Докончу, и шабаш! – И даже зубами скрежетнул, лопату зачем-то вонзил в землю.

– Лют ты, Егорча. Каким, помнится, был сыздетства, таким и молотишь по жизни.

– Уж какой есть. Таким и сдохну.

– Ну-ну.

– Полено гну.

– Хва лаятся. Нашли время.

– Слушайте, а можа, и впрямь не надо бы тревожить покойничков наших? Пусть бы спали своим вечным сном.

– А под водой каково оставить? По-человечьи ли оно, по-родственному ли, а? А? Думай головой, а не этой самой…

– Так под водой-то, покумекай и ты, мил человек, не та же ли земля? Ну? Е-ей, та же! Что, скумекал?

– Слышал я: старухи тут о том же балакали.

– И мы, грешники и праведники, лентяи и работяги – все, все, без вариантов, в ту же землю уйдём. А куда ещё? Не на Луну же!

– Хм.

– Оно конешно… да-а-а… видишь ли…

Молчание.

– Чего? Говори уж, коли начал.

Но сгас и более не завязывался разговор. Пламя же, напротив, уже снова, как поутру, шквалами накатывалось, уверенно продвигалось, дальше, дальше отгоняя от могил людей, попутно расчищая землю от гнилушек памятников и оградок, от этих бесхозяйственных, безобразно ощетиненных навалов всевозможного сушняка.

Молчат люди, издали смотрят на могилки; не скоро подойти ближе. Понимают: что ни скажи – всё одно не сказаться полной правде. Да и в чём отныне правде быть перед этими осиротевшими могилами и жестокосердной стихией? Попробуй пойми. Только и оставалось – смотри на горящее кладбище, на погибающую Единку и – думай, думай, человек.

И головой, и сердцем думай.

Глава 71

Последний венец птахинской избы перенесён к дороге, уложен на более-менее безопасном и подходящем для погрузки пятачке земли.

– Вот и делу венец.

– Венец, венец – и избе крантец.

– Н-да, здесь её больше нету. Не-е-е-ту. Факт, а глазам своим не верю. Чудно́.

– И никогда не будет. Понимаете, никогда?

– Никогда?

– Дак и Единки – никогда! Чё уж тепере дивиться и убиваться?

– Боже мой! Боже мой!

– Вот те, Галка, и боже мой, и не боже мой. И то, и другое, и третье с десятым – до кучи. Как, собственно говоря, нередко и выписывается само по себе в жизни.

– Да и в цельной судьбе, пожалуй, то же.

– А если, братаны, проще: жизнь идёт – контора пишет, на.

– Не упрощай… братан… до пареной репы.

– Чиво?

– Проехали.

– Честно говорю: не верилось вначале, что разберём, – тяготы-то ой-е-ёй! Не верилось, что уцелеет: северянин наш Задуй с утречка, вражина, поддал холодненького жару, а опосле ласковый южный ветерок оказался и вовсе скотиной.

– Что ни говорите, а поработа́ли мы капитально. Аж прям гордынька запотряхивалась в зобу.

– И в зобу дыханье, что ли, спёрло? Вдохни, выдохни, а лучше – воздуха́ми наддай.

– Спасибочки за совет. Прям сейчас перед твоим носом и проделаю эту процедуру.

– Воистину, глаза боятся, а руки делают. Я, не буду скрывать, тоже немножко горжусь.

– С этакой-то боязнью можно было бы ещё раньше, да хотя бы по зиме, целиком село спасти: утартать избы со всеми причиндалами на новую землю.

– А ты думкаешь, всем оно надо?

– Оно?

– Ага, оно.

– М-м-м-м…

– А-а, неча сказать, – мычишь!

– Не спорьте, мужики, о вздорах всяких и несбыточных грёзах. Главное вот чего, как вы говорите, оно. Радует и тешит, что на другой, на новой земле избе опять явиться на свет белый и продолжить вместе с молодыми хозяевами свой долгий и пока что довольно счастливый век.

– Красиво малюешь, браток.

– Он профэссор!

– Все мы хотя бы малёхо, но с придурью.

– Э, ребята, а чего там Саня с Катей зачал работа́ть?

– Кажись, выкапывает один из четырёх угловых валунов фундамента.

– Камень выкапывает? А они, все четыре, похоже, огромные, ровно добрые кабаны. Одолеть ли?

– Помните, мы с немалым трудом оторвали последние листвяки от этих каменюк? Они, померещилось мне, превратились во что-то единое. В монолит. Вросли друг в друга. Жуть, но и чудо чудное, согласитесь.

– Понятно, вросли и всё такое прочее, но, не пойму, – к бесу сдались каменюки Сане?

– Цыц, не поминай лукавого. Ишь нашёл место и время.

– Да я ж так, к слову, Иваныч.

– Раньше старики твой поганый язык укоротили бы вмиг – розгами прилюдно на базарной площади отжучили бы тебя, чтоб впредь не осквернял всякими словечками общий наш воздух округ.

– Извини, Семён Иваныч, если чё сморозил.

– То-то же, малой.

– Послушайте, люди добрые, меня чуток. Я нынче уже рассказывал Афанасию Ильичу, а Галинка сама хорошо знает, как была срублена птахинская изба, – позвольте коротенько поведать и вам. Евграф Серафимыч, по прозвищу Граф, прадед Санин, ставил её на эти камни. Здесь у нас сыздавна было принято по углам вкапывать мощные валуны. И чем здоровее, тяжче они, тем, считалось, ладнее, надёжнее избе стоять. Краеугольными, к слову, их кличут, но в Единке, вы знаете, – просто каменюками. Причём у нас «каменюка» не только женского рода, как в словарях, но ещё и мужского. То есть «он» – каменюка и «она» – тоже каменюка. Вроде как женское и мужское начало соединилось на этих камнях воедино. Вот такая забавная петрушка с нашим местным говорком приключилась. Дёшево, если говорить о фундаменте, и сердито выходило с каменюками. Нынешние фундаменты, из бетона и металла, что бы ни говорили мы, а недолговечные, хлипкие, можно сказать. Пятьдесят, семьдесят годков, если не самый дорогущий цемент с разными присадками используешь, – и трещинами украшается, осыпкой тончится, выщербляется от непогодиц, от подвижек нашей вечной мерзлоты, а землетрясения усугубляют напасти. Каменюки же – считайте, вечные создания природы, как, может быть, сама Вселенная, собственно, и породившая их. Но вечные они, конечно, до той поры, покудова под огонь с водой не угадают. Каменюки, примечал я, вроде как врастали с годами в землю. А с листвяком сплачивались едва не в одну сущность. И по большинству изб с каменюками, впрочем, сами знаете, хотя бы одному перекосцу, хотя бы одному изломцу народиться где-нибудь – ни-ни! Наш доблестный Граф обошёл берега больших рек, притоков и не сразу отыскал нужные валуны. По его задумке, говорит предание, – огромными, лобастыми, с широкой верхней плоскостью они должны были быть. Любил он во всю жизнь всё основательное, надёжное до последней капельки, и сам таковым был. Сыскал-таки, – упрям и ухватист был человек неимоверно. Но лежали да полёживали они в немалых верстах от Единки. К тому же с разбросом по разным берегам и рекам. Несколько дён подряжённые мужики перетаскивали их сюда. Вымотались, изматюгались, беспрестанно предлагали Графу, тоже, кстати, тащившему по ущельям и болотинам волокушу в общей упряжке, предлагали бросить эту затею, а выбрать камни полегче да поближе. Грозились: сбежим, потом сам как хошь волочи. Но Граф был неотступен, по задумке своей неуклонно, не без уловок действовал. Предлагал бедолагам доплату, водки, – и те сызнова впрягались. Как и сами лицезрите – дотащили! Вкопали! Стоят богатыри! Или богатырши? Впрочем, не суть важно. Они – всё одно что мужик и баба в одной упряже. А отсюда – супруг, супруга, супруги. Порознь разве вытянешь судьбу, чтоб она по-человечьи, по совести сложилась, а не шалей-валей? Вот такая история, честной народ.

– Слышь, Тихоныч, прямо-таки ударниками коммунистического труда те мужики с Графом были.

– Стахановцами!

– В смысле, стакановцами, что ли?

– Хва ржать и изгаляться над нашими пращурами!

– А ну-ка, языки, молодёжь-холостёжь, поприжали!

– Русскому человеку скажи: перетащи-кась, дружок ситцевый, вон туда гору, Эверестом прозывается. Запросто перетащит. А зачем надо было – забудет спросить. Копейку получит за труды, в затылке почешет – и дальше потопал.

– Гм, гм! Во несёт человека!

– Нашему простаку Ваньке с Машкой на па́ру во все времена подавай и подавай, чтоб потруднее было, по-лихому, налётом, с шумом, с гамом, но и чтоб этак погероичнее как-нибудь. Да ещё чтоб обязательно с вытягиванием из себя жил, с раздербаниванием сердца на кровавые ошмётки. Во народ мы! И сами, случается, не шибко верим, что мы – это мы. Ровно что бухие без просыпу.

– Чё ты там лопочешь про русских людей? Живы-здоровы мы? Есть такое дело! А в придачу – сыты, пьяны и нос в табаке. Чё, шевели мозгой, ещё надо? Уж сгинуть должны были давно, врагами растёрты в прах, стужами выморожены, пожарами и концлагерями испепелены, ан, смотри, – живее всех живых оказываемся. А потому говорю тебе, маловеру и паникёру: живы будем – не помрём. Ясно?

– Так точно!

– Честь-то, солдатик, кто ж отдаёт к пустой голове?

– Она не пустая – с волосами.

– Спасибо, что сказал, а то я подумал – жмыхом или опилками набита.

– Ну, ну, остряк, поосторожнее!

– А чем она у тебя может быть набита, коли ты про свой же народ неуважительно и обидно говоришь? Гавкаешь, пардон за выражение. Молчишь, надулся, зубками скрежещешь, зверёк? И – помалкивай, морда вражья!

– Ну, ты, идеальный чемодан!..

– Помалкивай, говорю, а то шваркну!

– Цыц оба! Единка ещё не совсем умерла и слышит нас! Поймите, она то же, что мать наша ро́дная. И посему – знаю! – обидно ей, что мы, вскормленные ею, поднятые, становимся недружными, озлобляемся по дури, чертыхаемся. Уж давайте лучше молчать тут, на этой святой для нас земле, если не хотим по-человечески говорить друг с дружкой.

– Прости, Галинка. Нервишки чё-то расхлябались.

– Э-э… ну… конечно…

– У Единки, если хочешь, проси прощение. А я-то что – простая русская баба: всё стерплю, за всеми подотру.

Глава 72

Несколько соработников отъединились от остальных и подошли к площадке, где недавно высилась и ширилась изба с пристройками, а сейчас лишь печь одиноко, но нарядно бело, будто прихорошенная, будто невеста, стояла, великая величиной своей, русская по приспособлению своему.

Она строго прямо указывала трубой, чудившейся перстом, в небо.

– Хоть митинг открывай: печь-красавица – самолучшая трибуна, и народ имеется. И сплошь, кажись, сознательный и смирнёхонький. Слухать бу-удет!

– Что ж, толкай, партия, речь, не томи русскую душу.

– Дед Мороз, не прячься за спинами.

– К трибуне, Тихоныч.

– Даёшь речь!

– Речь – печь, – складно и напевно, как в детской песенке.

– То что надо!

– Не довольно ли выкобениваться и ржать, парни?

– А печь, кажись, совсем недавно подновлена да подсвежена извёсткой.

– Аж светится!

– Не ты ли, Галка, белила напоследок, как многие наши баушки?

– Я. А кто ж ещё? Спасибо, баба Дуся Фролкина надоумила. На улице в Нови, только съехали мы с насиженного угла всем своим единковским табором, подманила меня, сказала: «Я, Галинка, шибко старая и хворая, ноги не ходют, сын с невесткой помёрли, внуки по городам за лучшей долей рассовались, Федя мой с войны не возвернулся, – кто ж мне обрядит на тот свет печечку мою? Она первейшая моя товарка во всюё жисть. Да чё уж – сестра моя сродная! Будь, Галочка, ласкова – потрудись крошечку на меня: побели печечку. Да по стенам, по потолку, ежели останутся силёхи, промахни на разочек как-нить». Меня уговаривать не надо. Я через день-два прибёгла сюда с дочерьми. Загасили мы куски извести, кистями принарядили и нашу ласточку, и бабы Дуси, по стенам и потолку, правда, промахнули лишь слегка. Уходила когда, поклонилась и нашей, и бабы Дуси печкам, попросила прощения, что бросаем на смерть. Ревела как дура. Девчонки мои подвывали. И сейчас, едва вспомянулось, – комком горечи в горле придушило дыхание.

– Эк-к, бабы: не поревёте – не проживёте.

– Моя мать тоже белила. И печь, и стены, и потолок. Ухайдакалась. Загляну было в избу, скажу: «Мам, дай подсоблю». «Нет, – отвечает, – сынок: то мой крестный долг перед избой». Потом суставами маялась, по больничкам возил её. Зимой опочила. Про избу шепоточком мне на ухо помянула и – ушла навек. А ноне – и Единка следом с избой. И мамой. Судьбу на телеге не объедешь, говорят.

– Многие старухи и старики приходили сюда на беленку.

– А молодёжь посмеивалась в кулачок, у себя у виска покручивала пальцем.

– Верхогляды, охальники, жизни, судьбы не чуют и не разумеют!

– Не надо, уважаемый, обобщать. Не все такие. Молодые люди учатся, служат, на стройки рвутся, города и заводы ставят, – не очень-то хорохорься!

– Верно, верно, Петро.

– Молодёжь, она и есть молодёжь: в будущее нацеленно и упёрто зрит. Однако ж перед носом пня какого-нить здоровущего не примечает. Потопали, куды поблазнилось, – запнулись, грохнулись, сопатку расквасили. Но всё одно – вперёд, вперёд. Да опрометью, да сломя голову.

– Молодё-о-о-жь! Чё ей!

– Уж да: море по колено. И-и-и туды чешут, неведомо куды.

– Охламонов, лоботрясов развелось после войны – хоть пруд пруди.

– Жить стало полегше, и всё-то им танцульки да лёгкий рупь подавай.

– Хва, старые перечники, наконец-то, ворчать на молодёжь! Если идти и смотреть только назад, жить с оглядкой и по разумению «чего бы не вышло» – ямину с ухабиной себе скорее найдёшь, чем глядючи вперёд, даже если поторапливаться или бежать.

– Тьфу, да не довольно ли вам речей? Надоело слушать заезженную пластинку. Что тут вам, партейное или профсоюзное собрание?

– Или товарищеский суд?

– Да не суд – судилище. И не товарищеский – вражий.

– Развелось умников, как собак нерезаных.

– А ну-ка, прекратить гавканье!

– Сань, Кать, а вы чё, ребятишки, затеяли?

– Неужто и каменюки хотите забрать на новую землю? Они ж тяжелющие!

– Сынок, и вправду, зачем тебе каменюки? Брось выкапывать, силы попусту изводить. Найдём по притокам вблизи Нови каких хошь валунов. Сам знаешь, там их всюду по берегам полно. Встречаются знатные крепыши, не хуже графских. Трактором, бульдозером, лебёдкой вытянем на дорогу, краном погрузим в кузов, – день-два делов. Лесхоз поможет и людьми, и техникой.

– Правильно, Галина! Мудрая ты женщина.

– Те, мама, пусть лежат, может, кому-нибудь пригодятся, а эти – наши.

– Как, как, сынок? Ветер уносит твои слова – не разберу хорошенько. Наши, ты сказал? Наши?

– Наши, мама. Наши.

Все соработники, и ближние и остававшиеся на некотором отдалении, расслышав что-то, заволновались и, всей бригадой сдвинувшись к каменюке, сбились воедино возле Сани и Кати. А те не прекращали рубить и выгребать лопатами грунт.

– Что, что Саня сказал? Наши?

– Наши, наши, сказал.

– Наши – ваши! Нашим – вашим! Я не поэт, но говорю стихами…

– Да помолчи ты, стихоплётчик-пулемётчик!

– Слухаюсь, мой херенал!

– Правильно, Санёк, ты сказал. Есть – наше, а есть – ваше. И нечего некоторым деятелям путать нас и под простаков канать.

– ВМФ! Морфлотцы знают, что и как сказать. Я тоже, Саня, флотский, но с Балтики. Короче, мы с тобой отныне и навечно кореши!

– Коляня, ты чё, вечно жить собрался?

– До сотенки точняком доскриплю. Я ж флотский!

– Нам, армейским, значится, поменьше выпадет поскрипеть?

– И ты, Димон, скрипи сколь хошь.

– Спасибочки, Колян, за щедрость.

– Вон оно чего – наши, сказал Саня! Коротко и ясно.

– Ясно даже любому вахлаку и шляпе.

– Опять оно!

– Да не цепляйся ты к словам, ровно репей к гачам или подолу! Чуй, братишка, что в душе у человека, а не по верхам его личности зыркай.

– Тихо! Саня хочет говорить.

– Мне, мама, отец рассказывал о камнях и о прадеде Евграфе Селивановиче. А потому много слов сейчас не надо. Скажу так: валунов и взаправду повсюду видимо-невидимо, и вывезти их в наше время нехитрое дело, даже плёвое. Но именно эти четыре, ты же знаешь, мама, надёжно и верно держали всю нашу избу.

– Ветер, сволочь, завывает! Что сказал Саня?

– Надёжно и верно, да?

– Да, да, надёжно и верно.

– Будда сказал: «Нельзя надолго скрыть три вещи: солнце, луну и истину».

– Чё?

– Да так, братан, припомнилось, – не удержался.

– Тишком за воротник заложил? Налей сто грамм и мне, – покалякаем, про Будду расскажешь мне.

– Извини, нету.

– Внимание: профэссор лекцию будет читать, на! Всем ухи навострить.

– И мне, молодой человек, не имею чести быть знакомым с вами, припомнилось кое-что. И сказано было в одном месте Священного Писания: «Что вы зовёте Меня: «Господь, Господь», а не делаете того, что Я говорю? Я скажу вам, с кем можно сравнить того, кто приходит ко Мне, слушает Мои слова и исполняет их. Он похож на строителя дома, который выкопал глубоко и заложил фундамент на камне. Когда случилось наводнение и на дом обрушилась река, она не пошатнула его, потому что он был крепко построен. А того, кто слушает Мои слова и не исполняет их, можно сравнить с человеком, который построил дом на земле без фундамента. Как только река обрушилась на дом, он тут же рухнул, и падение его было великим». И о том же самом, но чуточку иначе, сказано в другом месте Писания: «А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобляется человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».

– Хорош, Илья Степаныч, нагонять поповского дурмана. И без того башка трещит от проблем и хлопот.

– Оп-па-на, ещё один профэссор кислых щей вынырнул! Куда бы от вас, умников, спрятаться? Что, сказать проще, профэссоры, тяму не достаёт – «Не будь дураком, не будешь ишаком»? А? Всего-то: «Не будь дураком, не будешь ишаком»! Запомнили, на?

– А вы, правдорубы, словоблуды, чего только что про молодёжь не плели! Уж чья бы корова мычала…

– Тихо! Галинка хочет говорить.

– Ветер-то хотя и тёплый, а жмёт, знай, и жмёт, подлец!

– То природа-мать настойчиво, но всё же ласково закрывает нашей умирающей Единке глаза.

– Надо же! Как – живой ей, как – человеку, что ли?

– И она, и ветер – живые.

– Живые?

– Живые. Думаю, что живые.

– Да тихо вы там, сказочники!

– Знаю, сынок, знаю. Они не только избу держали, как надо, они держали и несли по жизни и судьбинушки всех нас. Из поколения в поколение. По задумке Евграфа Селивановича. Они наши дольние держители. Низкий поклон им от всех нас, мертвых и живых.

Мать поясно и розно поклонилась всем четырём камням.

Глава 73

Соработники, точно бы затаившиеся, напряжённо и вглядчиво молчали.

И кто сидел – встал, кто курил – загасил.

Кто-то перекрестился и следом тоже поклонился, но не камням – на восход.

Кто-то лишь только поклонился.

Остальные, очевидно и растерянно не зная, как именно поступить, просто стояли и смотрели, но как-то уже по-особенному, с какой-то детской пытливостью и насторожённостью, смотрели на эти крупно и мощно выдававшиеся из суровой суглинистой земли лобастые головы каменных богатырей.

– Будешь, сынок, всех четверых выкапывать?

– Конечно, мам, всех.

– Передохни. Весь в поту. И ты, Катюша, упарилась.

– Ничего, мам. Потом отдохнём.

– Да, потом отдохнём, тёть Галя.

– Отец тоже любил сказать про потом.

– Молоток, Санёк!

– Я ж говорю: ВМФ!

– Ну, что, бригада ух, снова работа́ем? Или будем дальше умничать друг перед другом, упиваться речами и лозунгами?

– Подать сюда лопаты и кайлы!

– А что, хорошее дело: можно ещё малёхо размяться. Живо лопату мне!

– Эх, где наша не пропадала!

– Хозяину видней, что ещё ему сгодится по жизни. Камни, так камни, – наше дело маленькое.

– Чё уж, подмогнём.

– С чего бы ему быть маленьким? Самое что ни есть большое. Почти что государственной важности дело.

– Думай, о чём и как тебе хочется.

– А ну, запевай, народ русский! Впрочем, пардон, и не совсем русский – тоже!

– А савсэм нэ рюскому можьна?

– Валяй, Туркистан! Все люди братья-человеки!

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя привозил,

И все биндюжники вставали,

Когда в пивную он входил…

– С Богом.

– Или с Ильичом?

– С каким именно?

– Да с обоими! Для верности. Вдруг хотя бы от кого-нибудь помощь снизойдёт и нам чуток полегче будет.

– Ага, жди! И от того, и от другого.

– Партия, дай звезду – перекрещусь.

– Я те сей мо́мент звездану по башке – много посыпется звёзд из мигалок твоих бесовских. Успевай только ловить.

– Михеич, помилуй: от твоего кулачища – помру на месте, а у меня ведь трое деток. Танька извоется и рехнётся. Прыснет топиться: она у меня чувствительная дама.

– А теперь – все вместе вжарили!

Я вам не скажу за всю Одессу —

Вся Одесса очень велика…

Но и Молдаванка и Пересыпь

Обожают Костю-моряка…

– Куда, Утёсов, соловей ты наш сладкозвучный, схватил моё кайло? Отдай, отдай немедленно!

– Тихоныч, слышь, а народ-то совсем разнуздался: чёрт-те что несут люди. Да и порядка всюду стало маловато. При Сталине по одной половице ходили, на другую боялись даже взглянуть. Никитка, клоун со своим кукурузным носярой, как взбаламутил народ, так по сю пору и не остепенимся, не войдём в норму. Не к беде ли свильнули с генерального пути? Что насупился в свою роскошную, сказочную бороду и помалкиваешь?

– А что, Гена, говорить? Сам видишь – вот он перед тобой народ. И ты народ, и я народ. Вон там по соседней усадьбе кто-то бродит в дыму и пепле, неприкаянный, кажется, хмельной, – и он народ. И эти трое несчастных химиков – тоже народ. И все мы тут – народ. Да, говорим всякое разное, случается, кликушествуем, и кажется, что разнобой и галиматья в головах у нас. Но глянь ещё разок вокруг, задумайся: мы же все вместе! Факт! А народом, думаю, то и зовётся, когда люди именно вместе, духовно, ещё говорят, в духе вместе, хотя каждый, конечно же, со своим особливым словом и разумением живёт и выходит на люди. И когда народ по-настоящему народ, то нет как нет перед тобой ни левых и ни правых, ни начальников и ни подчинённых, даже ни дураков и ни умных, – мы, какими бы ни были, вместе, значит, мы народ. Так я думаю, Гена. И, ты знаешь ещё с фронта, мне нравится именно в таком направлении думать и жить.

– Красиво, душевно плетёшь, Дед Мороз, сказочник и утешитель ты наш неустанный. Но при теперешнем разномыслие и словоблудстве не получилось бы этаким фортелем, задуманным нашими недругами или очередным Никиткой, из прекрасной нашей сказки о единстве народном в духе, как ты сказал, в какую-нибудь клоаку хряпнуться на бездорожье и распутице. Мы с тобой фронтовики и вызнали на своей шкуре: враг не дремлет.

– Да, да, Гена. Как, впрочем, и собственные наши дураки не почивают на своих пока что скромных лаврах. И они оказываются похлеще самого злокозненного врага со стороны. Но в сказке, вспомни детство, как выписывается действие? Подвергаются герои разным и время от времени непосильным испытаниям на прочность, на смекалистость, на умение ждать, дружить, любить, а потом – счастье и порядок. Так и в жизни, согласись. Ничё, живы будем – не помрём.

– Гм.

Я там был: мёд, пиво пил —

И усы лишь обмочил.

– Гм!

– Понимаю, понимаю тебя, Гена. Но жизнь – вызнал я, как ты выразился, – занятнее и приманчивее любых соображений и мыслей о ней… Стоп, хлопцы: а где моя лопата?!

– Свистнули, Тихоныч!

– А у меня кайло увели, пока мы с тобой рассуждали. Вот мы с тобой, два старика-ворчуна, и оказались ненужными в общем деле. Что ж, бери шинель, пошли домой.

– Ну уж нет! Я ещё повоюю.

Глава 74

«Он сказал «в духе» вместе? А спроси его, что значит «в духе», «духовно» – ведь слов не найдёт верных, понагородит о чём угодно. Может быть, даже о Боге и ангелах вспомнит. Может быть, смутится, покраснеет от неловкости и стыда за свои слишком высокие слова. Однако все мы здраво и, смею предположить, едино чувствуем, когда именно в духе, духовно поступаем».

– У-у-у, каменюка!

– Всем каменюкам каменюка!

– Ты, Саня, кажись, уже на метр и даже более вкопался, но он всё не шевелится, упирается.

– Не сдаётся наш гордый «Варяг»!

– Наш парень!

– Тебе ж, Илюха, говорили: врос он. Корни пустил. Хорошо ему тут.

– Придётся корчевать.

«Этот прихотливый южанин снова разворотился, закружился по селу вихрями и подул с пабереги, – изумительно пахну́ло черёмуховым первоцветом! Даже запах дыма и гари перебило, и теперь черёмуховый дух, можно сказать, господствует на всём пожарище. Может быть, как-нибудь также прекрасно и живительно, но для нас неуловимо, пахнет и тот самый невнятно объясняемый нами дух? Только душа, возможно, и чувствует его аромат и – размягчается, утихает, склоняется к смиренности и покладистости. Нам становится легче и приятнее объединяться, уступать друг другу. Хотелось бы, чтобы так и было».

– Эй, как тебя там? Подкинь мне вон ту лопату!

– Она уже моя, на. Поищи другую себе, эй, как тебя там.

– Делай то, что должно, и будь что будет.

– Чиво?

– А время, кричат повсюду, – деньги. И – что́ будет?

– Чиво-о-о?! Ты скока стакано́в тяпнул, паря? Глазюки хмельные и речи плетёшь непонятные.

– Верёвку, говорю, подай: обвяжем камень – вытянем наружу. Теперь понятна речь?

– Э-э-э…

– Бэ-э-э! Верёвку!

«Нет, что ни говорили бы мы, а жизнь сплошь непостижимость и перепутанность тайн и недомолвок. Человек же и вовсе создание не от мира сего, не для Земли. Откуда он, зачем он здесь, в чём его предназначение? Зачем, к примеру, ему душа? Или почему только на три-четыре процента наш мозг работает, а остальная его часть беспробудно спит, находится вне действий? Вопросы, вопросы. И один темнее, отчаяннее, беспросветнее другого. Ответов – крохи. Только и остаётся, что жить и стараться понять и сберечь друг друга, а иначе вымрем, исчезнем все, став ненужными Земле».

– Тянем-потянем – вытянуть не можем!

– Можем!

– Поднажали!

– Не идёт! Эй, ещё двое к нам!

– Не зевай!

– Задумался детина в ненастную годину?

– Извините, бывает.

– Ещё поднажали! Гото-о-о-ов!

– А где корни?

– В голове у тебя.

– А на голове листья, что ли, а не волосы?

– Выходит так, паря.

– Значит, скоро зацвету и заблагоухаю.

– Зауха́ешь, заухаешь! Но потом станешь семечком и угодишь в землю.

– Печально. А я думал, одни радости меня ждут.

– Вырастешь деревом – чем не радость?

– Уже и второго хлопца подкопали – шустро верёвки сюда!

– Тянем-потянем!

– Пош-ш-шё-о-ол!

– Отлично: кажись, подладились вместе работа́ть!

– Ничё, живы будем – не помрём.

Глава 75

Уже в потёмках, освещаемые всполохами нараставшего пожарища, откопали и вытянули остальных. Всех четверых перетянули верёвками на волокушах к дороге; с часу на час быть обещанному дирекцией леспромхоза грузовику. Лежали каменные богатыри плечом к плечу, и казалось людям, что посматривали на загоравшиеся в небе звёздочки.

– Верно, наглядеться не могут – столько годов в земле да под листвяком за обшивкой. Всё одно что в плену или тюрьме.

– Такая у них судьбинушка.

– И вскоре снова держать им на своих головах избу и людей.

– Для того, может статья, Бог и создал их. И сказано в древности: каждому – своё.

– Одно слово, го́ловы!

Сами люди поужинали заботливо принесённой новинцами снедью, выпили настойки на кедровых орешках. Сидели кружком на чурбаках возле трепетавшего костерка перед пустым и развороченным местом, на котором совсем недавно стояла изба, а теперь только печь; отдыхали, беседовали, поджидая погрузку.

– Любуюсь, ребята, беляночкой печью. Не печь – чисто церковь, и даже похлеще.

– Что ж, перекрестись.

– Жаль, некрещёный, а иначе бы – за милую душу.

Ходят кони над рекою,

Ищут кони водопоя…

А к речке не идут —

Больно берег крут.

Запел кто-то под боком, однако представилось соработникам, что откуда-то с небес этих родных, хотя и захваченных тьмой, но, зачастую думалось, исконно и неизменно высоких, безмерных над Единкой, долетел голос сей. Молчали и слушали, – то ли небо, вспыхивавшее новыми и всё более яркими звёздочками, то ли душу свою растревоженную, но отчего-то полегчавшую за нынешний вихревой и непростой день, готовую, возможно, вспорхнуть к высям, если своим порывом поспособствует ветер.

Но он утих, наконец, утих.

Или, скорее всего, отхлынул от ещё прохладных маями сибирских вечеров и ночей в свои приютные юга.

Ни ложбиночки пологой,

Ни тропиночки убогой.

А как же коням быть?

Кони хочут пить.

– Чуешь, народ, что черёмухи вытворяют? Духовиты и пышны, ровно невестушки на свадьбе.

– Чуешь, чуешь! Голова просто кру́гом от духа.

– Никогда паберега в серёдке мая столь сильно и щедро не пахла и не цвела.

– То Единка с Ангарой и берегами напутствуют нас на добрую жизнь.

– Дай-то бог.

– Чтоб не просто жизнь у нас была, Тихоныч, а сказка?

– Будет тебе, Миха, если захочешь, и присказка, и сказка.

– И конец её.

– Что ж, не без того.

Вот и прыгнул конь буланой

С этой кручи окаянной.

А синяя река

Больно глубока.

– Тихо! Кажись, зилок подкатывает с большака.

– Точно, тарахтит вдали!

– Неужто дождались?

– Кто научился ждать – обязательно дождётся.

– Свистать всех наверх!

– Нанюхаемся благовоний и напоёмся песен после!

– Раз-два, взяли!

– Перехватили – подня-а-а-ли!

– Тяжелюга-каменюка!

– Чего ж ты, Петро, хошь – он и она в одном валуне.

– Держим, держим!

– Заходим левее по борту, теперь – чуточку правее.

– Стоп! Перевели дух, вдохнули-выдохнули.

«И там дух, и тут дух – похоже, повсюду и во всём сопутствует нам дух. Возможно, в нём и заключена стержневая сила жизни и судьбы».

– Михусь, отойди, без тебя справимся!

– А без тебя если?

– Расчирикался, вижу, а недавно загибался, на. Ладно, вместе, так вместе.

– Потом, мужики, побалаболите досыта, – держим, держим!

– Обоих? Богатыря и богатыршу? Или по отдельности?

– По отдельности и за разные места. Я, чур, – за богатыршины.

– Хва языком чесать и ёрничать. Работа́ть, так работа́ть.

– Ничё, живы будем – не помрём, глядишь.

– На-а-а – ход, братья!

Content

Александр Донских
Краеугольный камень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75