Игорь Евдокимов

Дело о полуночном танце

Санкт-Петербург

— А поутру Клавдия Петровича нашли лежащим у окна, что выходит в сад. Он едва дышал, был весь белый, словно погребальный саван. Глаза распахнуты, в них — страх какой-то неописуемый. Он прошептал: «Пляшет… Пусть она пляшет». Мы, было, спросили, кто, но он уже отдал Богу душу.

— А-а-апчхи! — вместо ответа оглушительно чихнул Корсаков.

Платон Константинович Репин и его матушка, Агриппина Юрьевна, повернулись к Владимиру — он с удивлением, она — раздраженно поджав тонкие губы. Даже в текущем, крайне скверном, состоянии Корсаков быстро усвоил, что хоть разговор и вел юный князь, но настоящей владычицей дома Репиных являлась именно надменная худая дама, стоящая рядом с сыном.

— Избибите, — гнусаво пробормотал Владимир, хлюпнул носом и уже разборчивей добавил: — Простуда.

— Да-да, конечно, — понимающе закивал Платон Константинович. Был он ровесником Корсакова и обладал на удивление открытой улыбкой и внимательным взглядом. Несмотря на юный возраст, князь успел снискать себе репутацию благотворителя, выстроив на деньги, доставшиеся от отца, несколько сиротских и вдовьих приютов в столице и окрестностях.

Корсакову очень хотелось домой. Лечь на мягкую перину, укрыться одеялами, обложиться носовыми платками и согреваться горячим куриным бульоном или чаем с молоком и медом. Более того — в любых иных обстоятельствах он бы так и поступил. Но… Когда тебя призывают Репины, один из знатнейших и богатейших родов империи, отказывать не принято. К тому же предки Корсакова были с ними дружны. Какая-то из представительниц семейства даже приходилась ему прапрабабкой. Словом, не откликнуться на приглашение Владимир не смог.

Поэтому сейчас они втроем стояли, укрывшись большими черными зонтами, в саду особняка Репиных. Фамильный дом построили в Коломне[1], на берегу Мойки, и близость реки особенно ощущалась простуженным Корсаковым в этот промозглый осенний вечер. Окружающая картина это ощущение лишь усугубляла. В последние годы Репины разъехались, заняв не менее (а то и более) роскошные особняки в Петербурге и Москве. Дом в Коломне оставался вотчиной патриарха семейства, Клавдия Петровича. С недавнего времени — покойного. Чего и следовало ожидать: мало кто доживает до 92 лет. Старое здание и сад, казалось, увядали вместе со своим бывшим хозяином. Повернутая к небольшому парку сторона дома явственно нуждалась в подновлении. Сам сад разросся, будто давно не тронутый заботливыми руками садовника. Выложенные выщербленным от времени булыжником дорожки местами утопали в лужах. Деревья, большей частью сбросившие перед зимой листья, тянули в разные стороны острые изломанные ветви. Плющ почти полностью скрыл собой садовые шпалеры. Лишь фонари, похоже, работали исправно — по крайней мере все, что стояли вдоль главной аллеи, светились теплым оранжевым светом.

— И вы… Пардон… — Корсаков извлек из кармана носовой платок, высморкался и, скорчив приличествующее ситуации извиняющееся выражение лица, продолжил: — И вы хотите, чтобы я удостоверился в причине смерти Клавдия Петровича?

— Причина смерти нам понятна, — впервые вступила в разговор Агриппина Юрьевна. — Не будем ходить вокруг да около — мой свекор был феноменально старым и больным человеком. В том, что он скончался, нет ничего необычного. Дело в его завещании.

— А что с ним не так? — спросил Владимир.

— Понимаете, grand-père[2], после смерти моего отца, все состояние завещал мне, — ответил вместо матери Платон Константинович. — При условии, что сохраню дом и сад, и перееду сюда жить. Чего мне, Владимир Николаевич, очень бы не хотелось.

Корсаков прекрасно понимал молодого князя. Тот недавно отстроил себе новый роскошный дворец на Миллионной улице. Перебираться из него в старый потрепанный дом в Коломне не захотелось бы никому.

— Дело не только в удобстве, — вновь сказала Агриппина Юрьевна. — Мы вызвали вас убедиться, что дом… Безопасен.

— И, я так понимаю, речь идет не о надежности стен и крепости полов, — не упустил возможности съязвить Владимир.

— Правильно понимаете, — процедила сквозь зубы Репина.

— Видите ли, нынешнее состояние дома — следствие того, что, в последнее время, нам с трудом удавалось найти слуг, которые согласились бы ухаживать за ним, — пояснил Платон Константинович. — И дело не только в том, что у моего деда, откровенно говоря, был отвратительный характер.

Молодой князь выразился мягко. Сказать, что у Клавдия Петровича был отвратительный характер — все равно, что сказать, что извержение Везувия немного потревожило жителей Помпей. Старого Репина ненавидели. Терпели, в силу знатности и богатства, но все равно — ненавидели. Причем, судя по тому, что ни Платон Константинович, ни Агриппина Юрьевна не выказывали ни следа скорби по почившему, членов его собственной семьи это тоже касалось. Людей вроде Клавдия Петровича в старые времена именовали просто — «дикий барин». За любую оплошность, сколь бы незначительной она ни была, и за любую мнимую обиду старый Репин стремился спустить с провинившегося шкуру. Иногда — буквально.

— С этого места, будьте добры, поподробнее, — попросил Корсаков. — Считаете, что вам достался нехороший дом? Право, я удивлен — слухи о том, что вас одолевают призраки, до меня не доходили.

Репины переглянулись, раздумывая над ответом. Слово взяла Агриппина Юрьевна:

— Они до вас и не должны были дойти. Мы щедро платили, чтобы эти россказни не просочились в свет. Нам нужно следить за репутацией. Поэтому, думаю, не стоит напоминать, что все, о чем вы узнаете, должно остаться между нами.

— Не беспокойтесь. Конфиденциальность — часть моей работы.

— Дедушкин дом всегда был… странным, — сказал Платон Константинович. — В детстве я чувствовал себя там неуютно, да и когда подрос легче не стало. У Клавдия Петровича всегда были правила. Странные такие. Например, комнаты со стороны сада стояли закрытыми для всех, кроме деда. Членам семьи и гостям дозволялось жить только в комнатах, выходящих на Мойку. Возможно, поэтому в доме всегда было холодно и гуляли сквозняки, распахивая и захлопывая незапертые двери. Кстати, еще одна причуда! Все двери запирались на ночь, без исключения.

— Клавдий Петрович как-то это объяснял? — уточнил Корсаков.

— Объяснял? — хохотнул молодой князь. — Владимир Николаевич, я еще раз напомню, что за человек был мой дед! Он никому ничего не объяснял. Он повелевал, а окружающие обязаны были беспрекословно повиноваться. Перед сном он лично обходил весь дом и следил за тем, что все двери действительно заперты.

— Любопытно, — протянул Корсаков. — А после того, как вы запирали двери, не происходило ли других странностей? Быть может, вы слышали чьи-то чужие шаги или голоса? Необычные звуки?

— Голосов не слышал, а что до звуков… — Платон Константинович задумался. — Не знаю, насколько их можно назвать необычными, но в коридорах по ночам действительно то и дело раздавались тяжелые шаги. Так не топал даже дедушка, а он был, скажем так, человеком массивным. Еще стук. Иногда в дверь, иногда — просто по стенам.

— Можете его описать?

— Тяжелый… Одним словом — тяжелый. Не легкое постукивание, а именно мощные удары. В детстве они меня очень пугали, но теперь я понимаю, что, хоть невидимый гость и стучал в двери, он не пытался их открыть или выбить. Просто три медленных глухих удара — тук-тук-тук. Потом шаги удалялись.

— Так было каждую ночь?

— Нет… — Князь покачал головой. — Иногда шаги и стук звучали раз в месяц, иногда — раз в год.

— Один раз… — начала было его мать, но голос подвел ее, а сквозь холодный фасад проступили черты совсем другой женщины, которая вспомнила что-то действительно личное. — Один раз, когда Платон был еще маленьким, какая-то сила разгромила один из коридоров. Окна, вазы, мебель — все разнесли в клочья. А на двери кабинета что-то выскребло одно слово: «Нет».

— Что произошло потом?

— Я не помнила свекра таким злым. Он просто рвал и метал. Но после того случая все странности прекратились на несколько лет.

— Это все? — спросил Корсаков, поежившись в безуспешной попытке унять болезненный озноб. — Быть может, вам запомнились еще какие-то фамильные истории? Предания? Или кто-то упоминал источник этих странных происшествий?

— Вы сейчас на него смотрите, — мрачно ответила Агриппина Юрьевна.

Да уж, не заметить сей объект было невозможно. На перекрестке двух садовых аллей, освещенный фонарями, располагался старинный фонтан. Ему, безусловно, досталось от непогоды и неумолимого времени, но венчающая его мраморная фигура впечатляла даже много лет спустя. Неизвестный скульптор искусно запечатлел балерину, застывшую посреди танца. Черты ее лица стерлись, однако поза казалась пугающе натуральной, как и застывшая у ее ног фигурная пена, символизирующая бурное море. При всей своей красоте, статуя внушала безотчетное беспокойство.

— Думаете, странные порядки вашего свекра, и звуки по ночам, связаны с этим фонтаном? — озвучил очевидное Корсаков.

— У меня всегда были подозрения, — ответила княгиня. — Особенно после того, как моего мужа нашли мертвым в этом доме. Смерть от естественных причин, как сказал доктор Клавдия Петровича. Но никто так и не смог мне объяснить, отчего его волосы были мокрыми после смерти…

— Приношу свои соболезнования, пусть запоздалые, — склонил голов Корсаков.

— Пустое. Мне кажется, что однажды Константин нарушил правила своего отца. И, возможно, увидел в фонтане что-то, чего не должен был. Что-то… Злое. Иначе зачем запрещать другим членам семьи находиться в комнатах с окнами в сад и запирать двери после наступления темноты? — спросила вместо ответа Агриппина Юрьевна.

— Ну, и последние слова деда наводят на определенные мысли, — добавил Платон Константинович.

— «Пляшет, пусть она пляшет», — напомнил себе Корсаков. — Что ж, задачка вышла действительно интересная. Берусь!

Сказав это, он не слишком торжественно согнулся, разразившись жутким кашлем.

— Позвольте вопрос? — продолжил Владимир, справившись с приступом. — Вы планировали переночевать здесь или разъехаться по домам?

— А это важно? — спросил молодой князь.

— Боюсь, что да, — ответил Корсаков. — В таких случаях, важно повторение сложившихся ритуалов. Если явления неким образом связаны с вашим родом, то можно предположить, что если все Репины покинут особняк, то ничего сверхъестественного не произойдет.

— Не будет ли это опасным? — обеспокоенно спросила Агриппина Юрьевна.

— Гарантии я дать не могу. Но, судя по тому, что эти события неоднократно происходили в прошлом, думаю, при соблюдении правил, заведенных Клавдием Петровичем, вашему сыну ничего не будет угрожать.

— Я согласен, — решительно заявил Репин. — Если уж мне придется здесь жить, то хотелось бы перестроить дом на свой вкус, не опасаясь какого-нибудь фамильного проклятия.

— А чем займетесь вы? — спросила Агриппина Юрьевна.

— А я, как раз, нарушу правила, заведенные Клавдием Петровичем, — заставил себя улыбнуться Корсаков. — Хочу провести ночь в комнате, где он умер. С окнами на сад, не так ли?

* * *

Свой наблюдательный пункт Корсаков обустроил со всем тщанием. Натопленная печь изгнала из комнаты осеннюю стылость, отчего Владимира, наконец-то, перестал постоянно мучить озноб (хотя мурашки и дрожь все же возвращались временами, когда ткань одежды скользила по коже). К окну в сад сыщик подтащил кресло, собрав заодно пледы, в которые поочередно завернулся. Перед этим, Владимир обошел весь дом, запоминая расположение коридоров и комнат, попутно проверяя, надежно ли заперты двери. Покои Платона Константиновича он дополнительно снабдил защитными символами. Хотя Корсаков действительно считал, что раз ночной визитер не трогал молодого Репина все эти годы, то ничего не изменится и сегодня, но оставлять события на волю случая не входило в его привычки. Те коридоры, что вели к комнате Репина и его наблюдательному пункту, Владимир снабдил нехитрыми приспособлениями из натянутых ниток и колокольчиков. Корсаков не сомневался — если их таинственный гость не является бесплотным духом, то хотя бы одну из ловушек он обязательно заденет.

Сам же Владимир устроился в кресле, завернулся в пледы и принялся ждать. Занятие, знакомое с детства. Каждого Корсакова, что приобщался к семейному делу, учили выжидать. Наблюдать. Бесшумно сидеть в засаде. Часами, а иногда днями и ночами. В какой-то момент, это становилось привычкой, второй натурой, выкованной годами безжалостных тренировок. В обычных обстоятельствах, Владимир мог бы без особых неудобств провести без сна до двух суток, а то и дольше. Но его сегодняшнее бдение обычным не являлось. Корсаковы знали и применяли множество техник, не дающих провалиться в забытье. Но ни одной, помогающих бороться с простудой.

Владимир страдал. Кашель заставлял ходить ходуном бронхи. Нос тек так, что не спасали платки, и приходилось то и дело откидывать голову назад, чтобы унять бесконечный поток. В ушах шумело. Глаза слезились и будто бы потели. Все тело ломило, отчего Владимир постоянно ерзал, безуспешно пытаясь найти хоть сколь-нибудь удобное положение. Но хуже всего, что отгонять сон в таком состоянии было куда сложнее. Веки наливались тяжестью. Монетка, подарок жандармского полковника, все медленнее перекатывалась меж костяшками пальцев.

Именно поэтому он чуть было не упустил момент, когда свет газовых фонарей в саду внезапно затрепетал. Корсаков уловил взглядом это мимолетное движение — и смог встрепенуться. Он помотал головой, отгоняя дремоту, и приник к стеклу. Поначалу ему показалось, что ничего не происходит, а зрение обмануло его. В саду не виднелось ни души, лишь качались на ветру голые ветви деревьев. Корсаков вытянул из кармана часы с фамильным гербом на крышке и сверился с циферблатом. Полночь.

А потом свет фонарей вновь мигнул. И статуя балерины на фонтане шевельнулась. Медленно поменяла положение рука — Корсакову представился треск мрамора, сопровождающий это движение. Столь же неторопливо запрокинулась назад голова, а полустершийся рот распахнулся в безмолвном крике. Дождевая вода, заполнившая чашу фонтана, пошла рябью. Волны начали биться о бортик, с каждым ударом поднимаясь все выше, но не выплескивались наружу, а принимали формы, все более и более похожие на человеческие фигуры. Статуя, упирающаяся носком стопы в постамент фонтана, начала медленно поворачиваться вокруг своей оси. Лицо балерины по-прежнему было искажено беззвучным воплем. Она простерла руку в сторону дома, словно пытаясь дотянуться до такого далекого окна.

Корсаков встал из кресла и распахнул раму. Комната наполнилась далекой, едва слышной, но отчетливо зловещей музыкой — легкой и воздушной, словно мелодия музыкальной шкатулки. Странный, неестественный мотив, будто специально играющий мимо нот. И, вместе с тем, сквозь диссонанс слышна была некая система, которую Корсаков не мог понять.

Балерина закончила очередной оборот и попыталась сойти с постамента. Темные фигуры снова восстали из воды и образовали стену, не дав ей сделать шаг. Балерина была вынуждена вернуться к своему агонизирующему танцу. Завершив новый круг, она опять вытянула руку в сторону Корсакова и застыла в той же позе, что и всегда. Вода в чаше фонтана успокоилась и затихла. Музыка оборвалась. Сад вновь погрузился в тишину, нарушаемую только свистом ветра, да стуком капель дождя по карнизам.

Ни один колокольчик из оставленных Владимиром ловушек той ночью так и не зазвонил.

* * *

Наутро Корсаков, продолжая сопровождать каждое действие громовыми залпами чиха и кашля, развил бурную деятельность. Ночное происшествие настроило его на мрачный лад и зародило подозрения, которые он не хотел пока озвучивать, а потому старался не подавать вида. Внешне он казался вполне дружелюбным и деловитым. Приглашенные слуги новых хозяев дома, под руководством Владимира, осушили фонтана (благо, дождь прекратился). Это позволило Корсакову залезть в чашу и тщательно, миллиметр за миллиметром, осмотреть сам бассейн, постамент и статую. Выбрался он из фонтана с довольным видом, гнусаво бормоча себе под нос: «Механизма нет, хорошо!»

— Как спалось, ваше сиятельство? — поприветствовал Корсаков Платона Константиновича, вышедшего на крыльцо.

— На удивление спокойно, — ответил молодой князь.

— Шаги и стук не тревожили?

— Нет, спал безмятежно! Даже почувствовал себя вновь ребенком, настолько беззаботно…

— Позвольте вопрос? — прервал его Корсаков. — Как давно здесь стоит этот фонтан?

— Да сколько я себя помню. Однозначно появился до моего рождения. А что?

— Я, конечно, не специалист в этих вопросах, но обратил внимание на некоторую разницу между чашей и постаментом со статуей, — сказал Владимир. — Первая старше. А постамент и балерина вряд ли появились больше шестидесяти лет назад.

— Это важно?

— Думаю, да. Поправьте меня, если я ошибусь, но Клавдий Петрович же увлекался балетом в молодости? Я смутно помню какие-то истории…

— «Увлекался» — не совсем правильное слово, — усмехнулся Репин. — Скорее, был им одержим, если верить фамильным преданиям. У него была лучшая крепостная балетная труппа в Петербурге!

— Замечательно! — довольно закивал Корсаков. — В таком случае, вот вам просьба. Она может показаться странной, но для решения задачи, которую поставила передо мной ваша матушка, абсолютно необходима.

— Все, что в моих силах, — пообещал Платон Константинович.

— Найдите мне самого старого слугу из дворовых, такого, чтобы остался у вас в семье после отмены крепостного права, — попросил Корсаков.

Его указание было исполнено быстро и уже к обеду экипаж привез в дом на набережной Мойки поистине примечательного старика. Некогда высокий, сейчас он согнулся в три погибели. Руки и голова старчески дрожали. Немногие оставшиеся волосы торчали в разные стороны белыми клочками, а зубов не доставало, отчего слуга явственно пришепетывал. По прикидкам Корсакова, если старик и уступал в возрасте покойному Клавдию Петровичу, то ненамного. Платон Константинович проводил слугу лично, аккуратно поддерживая под локоть, а затем деликатно покинул кабинет.

Разговорить старика оказалось непросто, но, в конце концов, Владимир все-таки добился от слуги нужного рассказа.

— Что? Фонтан-то? — переспросил старик, сощурившись и повернувшись к собеседнику ухом. — Фонтан помню! Да-с… Жуткая с ним история вышла, аж до сих пор кровь в жилах стынет! Знаете, как его прозвали? Аленкин фонтан! Проклял его перс один…

— Так-так-так, давайте-ка начнем сначала! — попросил Владимир. — Почему Аленкин? И при чем тут перс?

После этого разговора Корсаков помрачнел еще больше. День, тем временем, клонился к закату, хоть солнце и нельзя было разглядеть за серыми облаками, затянувшими все небо. Владимир сверился с часами и поморщился — беседа со стариком подсказала, что делать дальше, но времени оставалось не так много. Он быстрым шагом направился в сад, столкнувшись на выходе с Платоном Константиновичем.

— Что-то нашли? — поинтересовался молодой князь.

— Стал ближе к разгадке, скажем так, — уклончиво ответил Корсаков. — В саду еще есть старый летний театр?

— Скорее, то, что от него осталось, — усмехнулся Репин. — Его не использовали более 20 лет. По понятным причинам[3]. Вас проводить?

— Будьте любезны.

Развалины театра доживали свой век у высокой стены в дальнем углу сада. Это был классический полукруглый амфитеатр с деревянными сидениями, в котором могло разместиться, по прикидкам Корсакова, человек 20–30. Сцена с провалившимися досками. Изодранные остатки занавеса. В осенних сумерках место смотрелось печально — и, одновременно, довольно зловеще.

— Не думали его разобрать? — спросил Владимир.

— Думали, конечно, — ответил князь. — Дед был против. Зимний театр, тот, что в доме, он переделал под салон, а здешний оставил гнить. Запрещал к нему даже подходить. Я, когда гостил здесь в детстве, конечно, этот запрет нарушал. Сами представляете — для ребенка тут настоящее затерянное царство. Представлял себя гладиатором на арене Колизея. Правда, в конце концов меня тут поймали…

— И что случилось?

— Дед велел выпороть, — поморщился Платон Константинович. — Розгами. За исполнением наказания наблюдал самолично. Отец потом с ним долго не разговаривал.

Высказывать свое мнение по поводу методов воспитания Клавдия Петровича Корсаков не стал. Он извлек из кармана плаща серебряный медальон на цепочке, вытянул вперед руку и свесил украшение вниз, на манер маятника. Репин с интересом следил за его манипуляциями. Владимир, стараясь одновременно и следить за маятником, и смотреть под ноги, начал пробираться к сцене. По мере приближения, медальон раскачивался все сильнее и сильнее.

— Похоже на лозоходство[4], — прокомментировал князь.

— Да, нечто подобное, — проворчал Корсаков, не уточняя, что для лозоходства сгодятся любые палки нужной формы, а свой инструмент он мастерил и калибровал несколько месяцев.

Повинуясь маятнику, Владимир забрался на сцену и, лавируя меж провалами в трухлявом полу, проследовал в закулисье. Должно быть, именно здесь крепостные актеры ждали своего выхода, подгоняемые, несомненно, суровыми балетмейстерами и перспективой получить побои от владельца театра в случае неудачного выступления. Над одним из уцелевших участков пола, медальон принялся раскручиваться против часовой стрелки. Корсаков опустился на колени и, покопавшись в очередном бездонном кармане, достал британский складной нож-«барлоу»[5]. Он поддел лезвием доски и обнаружил под ними небольшое углубление, на дне которого покоился продолговатый черный футляр. Владимир с величайшей осторожностью вытащил его и вынес на свет, чтобы получше разглядеть.

— Что это? — спросил Платон Константинович, подойдя ближе и с интересом разглядывая футляр.

— Судя по всему, перед вами старинная музыкальная шкатулка, — ответил Корсаков. Он аккуратно открыл крышку. Репин подался вперед, ожидая услышать мелодию, однако черная шкатулка молчала.

— Сломана? — расстроенно уточнил князь.

— Не исключено, но у меня другая гипотеза, — задумчиво отозвался Корсаков. — Прислушайтесь.

Он поднял шкатулку, чтобы Репин мог придвинуться поближе. Оба замерли — и в тишине услышали едва различимое тиканье.

— Там что, часы? — удивился Платон Константинович.

— Некий механизм, да, — согласился Корсаков. — Даже рискну предположить, что швейцарский — тамошние мастера замечательно разбираются и в часах, и в музыкальных шкатулках. Работа тонкая, и, несомненно, очень дорогая. Так что, думаю, что шкатулка не сломана, Платон Константинович, а просто играет в урочный час.

— Какой?

— Полночь, — мрачно промолвил Владимир.

* * *

На этот раз Корсаков не стал оборудовать себе наблюдательный пункт — за пять минут до полуночи он просто подошел к фонтану, поставил шкатулку на бортик бассейна и принялся ждать.

Владимир заранее попросил Репина и прибывших с ним слуг удалиться на ночь. Для себя он пока не решил, какую часть истории стоит рассказывать молодому князю, и стоит ли ее упоминать вовсе. Поэтому решил сначала довести дело до конца, а потом уже определиться, какая часть правды прозвучит при их следующей встрече.

Остаток вечера Корсаков провел в выделенной ему комнате, нацепив на нос очки и сосредоточившись на музыкальной шкатулке. Вооружившись необходимыми инструментами, он разобрал и собрал устройство заново, почти не тронув, правда, его сердце — часовой механизм и барабан с насечками, который и должен был издавать зловещую мелодию. К цилиндру примыкал гребешок. Каждый его зубчик, цепляясь за насечку на барабане, издавал определенный звук. Часовой механизм вообще выглядел произведением искусства — благодаря сложной конструкции он позволял работать годами без подзаводки. Поработав со шкатулкой, Владимир полностью уверился в том, что ключ к тайне танцующей статуи кроется именно в мелодии — других неестественных свойств устройство в себе не хранило. Поэтому, внеся одно единственное изменение в механизм, он собрал шкатулку обратно. И все это несмотря на слезящиеся глаза и неотступный насморк, что Владимир, со свойственным самолюбием, зачислил в неоспоримые достижения.

Перед уходом, слуги, по просьбе Корсакова, вновь запустили фонтан. Струи, тихонько журча, били из насадок, неравномерно выплевывая воду, что подавала старинная система насосов. Фонтану бы не помешал ремонт, но Владимир полагал, что после того, как он закончит, ремонтировать станет нечего.

В саду установилась хрупкая тишина. Ветер стих, дождь прекратился, не лаяли за забором собаки, не стучали колеса запоздалых экипажей. Лишь тихое журчание фонтана. Мягкий свет фонарей, отражающийся от белой мраморной статуи. Вода в чаше, наоборот, выглядела непроницаемо черной. И, хотя Владимир знал, что бассейн неглубок, а дно чистое, ему все равно чудились скользящие под поверхностью неясные тени. Балерина же оставалась абсолютно недвижимой.

Корсаков сверился с часами. До полуночи оставалась одна минута. Повинуясь мимолетному импульсу, он оставил у скамьи свою трость и приблизился к бортику, дабы еще раз убедиться, что механизм работает и мелодия раздастся в нужный момент. Владимир нагнулся к шкатулке, пытаясь расслышать тихий стрекот часовых шестеренок внутри.

Вода в чаше внезапно взбурлила, обернувшись черной жижей. Прозрачные фигуры восстали из глубины фонтана и протянули руки к Корсакову. Прежде, чем тот успел отшатнуться, призрачные пальцы вцепились в его плащ и с неумолимой силой потянули под воду. Владимир успел упереться о борт бассейна, отчаянно сопротивляясь влекущим его призракам. Силы, однако, оказались бы неравны даже, будь Корсаков здоров. Изнуренный болезнью и ночным бодрствованием, Владимир боролся с десяток секунд, показавшихся ему вечностью. А затем фигуры из фонтана одержали вверх и утащили его под воду. Перед тем, как провалиться в черную пучину, Корсаков услышал, как шкатулка сыграла первую ноту.

Нельзя сказать, что Корсаков сдался без боя. Понимая всю обреченность своего положения, он бился, пытаясь высвободиться из цепких объятий призраков. Даже в такой момент у него в голове промелькнула неуместно ироничная мысль — он трепыхается, как рыба в сетях, только рыба, обыкновенно, стремиться остаться в воде, а вот он сопротивляется с обратной целью. Усилий, однако, не хватало. Вода заливалась сквозь нос и открытый в бесполезном крике рот. Воздуха не оставалось. И когда Владимир подумал, что самоуверенность все же станет причиной его безвременной кончины, сквозь полусомкнутые веки он увидел, как поверхность воды пробивает белоснежно-белая рука. Из последних сил, он потянулся к ней и уцепился за раскрытую ладонь.

— Нет!

Это слово стало последним, что она сказала при жизни. Прежде, чем могучие руки схватили ее, окунули в воду и держали, пока она не перестанет биться.

— Нет!

Даже после смерти, даже после еженощных мучений она повторяла и повторяло это слово. Оно стало заклятьем. Оно хранило память. Лишь оно напоминало ей о любви и жизни, что у нее отняли столь жестоким образом.

Дар Корсакова замолчал, завершив видение. И враг отступил. Рука с нечеловеческой силой вытащила Владимира на поверхность. Повинуясь законам физики, он продолжил движение и перелетел через бортик фонтана, мокрым кулем упав на брусчатую дорожку. Судорожно кашляя, он перевернулся на живот, приподнялся на локтях и изверг из себя воду, которой успел наглотаться на дне. Когда легкие вновь согласились служить ему, Корсаков оперся на парковую скамейку, втащил себя на сиденье и обернулся к фонтану.

Балерина вновь танцевала. В отличие от прошлой ночи, в ее сегодняшнем представлении не было ни намека на боль и страх. Она парила, свободная, словно белая чайка над морскими волнами, будто и не была сделана из мрамора.

Музыкальная шкатулка играла. В ее мелодии тоже не слышно было пугающих и диссонансных нот, что дышали такой сверхъестественной жутью прошлой ночью. Корсаков внес лишь одно изменение в механизм тем вечером — перевернул барабан так, чтобы он раскручивался в обратном порядке. И на смену зловещей мелодии пришла другая — нежная, светлая, прекрасная.

Балерина легким прыжком вспорхнула ввысь — и покинула постамент. Приземлившись, она легко, по-девичьи, пробежала по аллее, то и дело взмывая в изящных пируэтах. В конце дорожки она остановилась, обернулась — и посмотрела своими незрячими глазами на Корсакова. Сейчас балерина была прекрасна, словно и не простояла здесь, открытая всем стихиям, десятки лет. Белый мрамор светился изнутри теплым светом. Статуя сделала реверанс, поклонилась Корсакову — и рассыпалась в прах.

— Спасибо! — тихонько прошептал ему ветер.

Владимир так и остался пораженно сидеть на садовой скамье, пока ночной холод и промокшая до нитки одежда не напомнили ему, что время года не располагало к нахождению на улице в таком виде. Он медленно поднялся, взял трость и подошел к осиротевшему без статуи фонтану. Хотел было протянуть руку к шкатулке на бортике, но вовремя одумался и смахнул ее набалдашником. Посмотрел на коробочку под ногами. А затем, с иступленной яростью, принялся колотить ее тростью и топтать, пока механизм не превратился просто в груду абсолютно бесполезного и неразличимого мусора. Плюнул сверху. Остановился. Перевел дух. Глубоко вздохнул — и хрипло закашлялся.

— Не хватало еще сбежать от призраков, а потом помереть от воспаления легких, — проворчал он себе под нос и заспешил обратно в дом.

* * *

— То есть, дом теперь безопасен? — спросил Платон Константинович. Его матушка, как и вчера, предпочитала молчать, задумчиво рассматривая Владимира.

— За надежность стен и крепость полов не поручусь, но по моей части вам ничего не грозит, — съязвил Корсаков. Купание в ледяной воде не прошло бесследно — ко всем прочим симптомам под утро добавился жар, отчего Владимир пребывал в еще более сварливом настроении, чем обычно.

— Но… — неуверенно начал князь. — Что же здесь все-таки произошло? Что шумело по ночам?

— Грехи прошлого, — уклончиво ответил Корсаков. — Если же я ошибся — а я, осмелюсь заметить, совершенно точно не ошибся — и что-то будет вас беспокоить, то вы знаете, где меня найти. Оговоренную сумму за мои услуги можете направить по тому же адресу. А сейчас прошу меня простить, но мне очень нужно домой.

— Быть может, что-нибудь посоветуете, хотя бы? — спросил Репин.

— Посоветую… — задумчиво произнес Корсаков, остановившись в дверях. — Позвольте вопрос? Ваш дед очень любил этот дом?

— Конечно! — кивнул Платон Константинович.

— В таком случае, совет будет простым — снесите его. Перечитайте завещание, найдите лазейку — и разрушьте до основания. Разломайте ко всем чертям. И постройте что-то свое. Место, где вы будете счастливы. Честь имею. — Корсаков закончил тираду, развернулся и вышел на набережную Мойки.

Жест, конечно, вышел эффектным, но вот дальше Владимир понял, что не может вспомнить, где находится ближайшая биржа извозчиков[6]. Пешком отсюда в Манежный переулок он бы не добрался. Выручил его крытый экипаж, остановившийся прямо перед входом в дом Репиных. Дверца распахнулась — и на Корсакова мрачно взглянула Агриппина Юрьевна.

— Быть может, вас довезти? — поинтересовалась она.

— Буду премного благодарен, — после короткого раздумья решил Корсаков и забрался внутрь.

Какое-то время они ехали молча. А затем Репина спросила:

— Вы ведь не все рассказали моему сыну?

— Скорее уж, я ничего не рассказал вашему сыну, — отозвался Корсаков. — Но в своем заключении я не сомневаюсь. Дом безопасен. Платону Константиновичу ничего не угрожает.

— И все же, — настаивала Агриппина Юрьевна. — Что вы обнаружили?

— Вы правда хотите это услышать? — спросил Владимир. — Вернее, вы правда готовы это услышать?

— Да, — твердо кивнула Репина.

— Что ж… — Корсаков задумался. — Это дела давно минувших дней. А все, или почти все, участники и свидетели той истории уже мертвы. Доказательств не осталось. Преследовать некого. Поэтому, расскажу вам страшную сказку. Жил да был один богач, что страстно обожал балет. Настолько, что даже собрал труппу из своих крепостных. Выписал для них лучших мастеров сцены из Европы. А те нашли среди его крестьян чудесное дитя. Звали девочку Алена и была она столь очаровательной, что радовала взор любого человека, которому довелось ее увидеть. Наш богач пожелал, чтобы ребенка обучили манерам, иностранным языкам, музыке, а главное — танцам. И к моменту, когда Алене исполнилось 17, она считалась самой прекрасной и талантливой крепостной балериной в Петербурге. Конечно же, владелец ее, к этому времени, желал, чтобы Алена для него не только танцевала. Вот только девушка влюбилась — в такого же крепостного, как она. И никакие золотые горы, что обещал ей богач, ее не прельщали. Влюбленные планировали бежать, но… Судьба распорядилась иначе. Они исчезли. Без следа. И никому до этого не было дела. Двумя крепостными больше, двумя меньше… А уж балерины они или просто крестьяне — без разницы.

Корсаков перевел дух, откашлялся и хрипло продолжил.

— А теперь обойдусь без экивоков. Клавдий Петрович Репин убил их обоих. Парня запороли на конюшне — до него хозяину не было дела. А Алене он предложил… Исправиться. Сказать, что она любит его — и получить все блага, что дозволены крепостным. Но она сказала: «Нет!»

Владимир проглотил подступивший к горлу комок.

— Это случилось у вас в саду. Как раз у фонтана. Услышав отказ, ваш свекор схватил девушку, окунул ее в воду и держал, пока она не перестала дышать. На глазах у слуг. Но то, что должно было стать концом мучений Алены, оказалось лишь началом. Репин не позволил похоронить тело. Он нашел скульптора, который, за большие деньги, согласился в тайне сделать статую покойницы. Нашел одного перса, мастера запретных знаний. Тот сочинил мелодию. Проклятую мелодию, которая привязала частичку души Алены к статуе. И, наконец, третий сообщник. Правда, невольный. Швейцарец, что создал музыкальную шкатулку с часами, чтобы проигрывала эту мелодию в полночь. И так начались десятилетия пыток. Каждую ночь, повинуясь музыке, она оживала, чтобы в муках танцевать, а наложенное на чашу заклятье не позволяло ей покинуть постамент. Тени крестьян, что когда-то смотрели на ее убийство, выступали тюремщиками и охранниками. Думаю, они же убили вашего мужа, который ослушался наказов Клавдия Петровича. Но это еще не все. Иногда, пользуясь знаниями перса, Репин позволял ей сойти с фонтана. Она должна была прийти к нему — и сказать, что любит, в обмен на избавление. Понятное дело, статуя для утех Репина не годилась, но Клавдий Петрович, как мы знаем — человек принципиальный. Он хотел услышать одно единственное слово: «Да!» Она брела по коридорам, немая и беспомощная, способная только стучать в двери в надежде на помощь. Но двери были заперты. И все равно, каждый раз Алена приходила к нему и отвечала: «Нет!» Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Корсаков замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Вы были правы с самого начала. Клавдий Репин умер своей смертью, от старости. И в его доме действительно жило зло. Только сдохло, увы, слишком поздно, прожив на этой земле 92 отвратительно долгих года. Все, что я смог сделать — это освободить дух Алены и разрушить чертову шкатулку. Так что, повторюсь, вашему сыну ничего не угрожает. Единственный злодей в этой истории отдал Богу душу. И, надеюсь, отправился прямиком в ад.

Экипаж остановился. Корсаков выглянул в окно и увидел знакомый дом в Манежном переулке. Они прибыли. Он повернулся к молчавшей всю дорогу Агриппине Юрьевне и сказал:

— Так уж получилось, что я неплохо разбираюсь в людях. Несмотря на ваш непроницаемый и суровый внешний вид, сдается мне, что вы сделаны из совсем другого теста. И, хоть общался я с ним недолго, мне кажется, что из Платона Константиновича вы воспитали хорошего молодого человека. Потому и согласился провести расследование. Что же до рассказанной мною истории — как я уже говорил, все ее участники давно мертвы. Мертвым нельзя помочь. Их нельзя наказать. Нам остается лишь жить с этим знанием. Я лишь смог отпустить дух Алены. Вы и ваш сын способны принести в мир куда больше добра. Уверен, вы так и поступите.

Корсаков покинул Агриппину Юрьевну, поднялся к себе в квартиру, разделся и рухну на кровать, укрывшись многочисленными одеялами. Спал он чутко, болезненно, регулярно просыпаясь и ворочаясь в полузабытье. Снилась ему странная музыка и полуночный танец, увиденный в старом саду.

От автора

Драгоценный читатель!

И вновь спасибо тебе за интерес, проявленный к приключениям Владимира Корсакова! Если ты читаешь «Дело о полуночном танце» в момент выхода, то, скорее всего, уже познакомился с вышедшей в издательстве «Эксмо» первой «номерной» частью, «Тайный архив Корсакова». Этот рассказ, как и несколько его соседей по сайту «Литрес», не содержит спойлеров к магистральному сюжету и может читаться в любом порядке, как самостоятельное приключение, пока мы с издательством готовим второй официальный том, в котором сквозная линия будет продолжена, а часть вопросов получат свои ответы.

Пока же вернемся к сегодняшнему рассказу. «Дело о полуночном танце» — классический пример того, как история сама выбирает, куда поворачивать и какое настроение передавать. Рассказ родился из шутки — в сентябре 2024 я свалился с классической осенней простудой и задался вопросом: а почему сыщики в осенних детективах всегда бодры и здоровы? Почему бы не рассказать историю о том, как болезный Корсаков, шмыгая и чихая, сталкивается с очередным паранормальным злом? Даже юмористическое название придумал — «Дело о сопливом призраке».

Затем пришел образ — старый заросший сад и фонтан с танцующей статуей. Настолько атмосферный, что как-то тратить его на комическую историю не хотелось. В результате, первоначальный замысел сменил жанр на классическую готическую страшилку про нехороший дом. Отчасти, таким он и остался, но тут, как уже говорилось, история сама решила сменить вектор.

Конечно, можно было загнать ее обратно, в прокрустово ложе сюжета о мстительном призраке, вершащем возмездие из могилы, но чем дальше я писал, тем больше понимал, что это будет неуважением к теме и персонажам. Все же крепостное право — явно не та страница нашей истории, над которой стоит иронизировать или уравнивать злодея и жертву. В результате вместо ужастика получился, как мне кажется, довольно печальный детектив о том, что зло не всегда бывает наказано, а все, что мы можем сделать — это лишь немного облегчить участь жертвы, пусть и слишком поздно. Не люблю много размышлять над темами и мотивами историй из «Архива Корсакова» (все-таки, моя главная задача — написать увлекательное произведение о мистических расследованиях, без претензий на «задуматься»), но это, наверное, единственный случай, когда мне хочется это сделать.

Что касается реально существовавших прототипов, то судьба крепостной балерины — это амальгама всех печальных историй о жизни людей, волею случая ставших игрушками в руках своего барина. Не всем, знаете ли, везет, как Прасковье Жемчуговой.

Дом Репиных на набережной Мойки тоже частично основан на настоящем здании — дворце великого князя Алексея Александровича и прилегающем к нему Алексеевском саду, на которые я набрел, гуляя по петербургской Коломне.

Ну, а простудное состояние Корсакова — на простудном состоянии автора, да и любого другого человека, которому не посчастливилось заболеть осенью

Засим — позвольте выразить надежду, что эта небольшая история вам понравилась, и откланяться до следующих приключений Владимира Корсакова или доктора Фалька!

Примечания

1

Имеется в виду район Петербурга, а не одноименный подмосковный город.

2

Дедушка (франц.)

3

Крепостное право отменили в 1861 году.

4

Древний способ определения местонахождения подземных вод или полезных ископаемых с помощью так называемой лозы — специального приспособления в виде раздвоенной ветки дерева или двух отдельных веток. Научного подтверждения этого метода не существует.

5

Один из первых складных ножей, пошедших в массовое производство. Стал популярен в начале XIX века в Америке. История названия до конца не известна — вероятно, «Барлоу» звали изобретателя конструкции.

6

Уличная стоянка, где извозчики ожидали заказов.

Content

Игорь Евдокимов
Дело о полуночном танце

Примечания