Ле Карре Джон

Полевой агент

John le Carré

AGENT RUNNING IN THE FIELD

Джон ле Карре

АГЕНТ, РАБОТАЮЩИЙ В ПОЛЕ

об авторе

Джон ле Карре родился в 1931 году, учился в университетах Берна и Оксфорда. Он преподавал в Итоне и некоторое время служил в британской разведке во время холодной войны. Более пятидесяти лет он живет своим пером. Он делит свое время между Лондоном и Корнуоллом.

1

Наша встреча не была надуманной. Ни мной, ни Эдом, ни какой-либо из скрытых рук, якобы дергающих его за ниточки. Я не был целью. Эд не выдержал этого. За нами не наблюдали ни тайно, ни агрессивно. Выдал спортивный вызов. Я принял это. Мы играли. Не было никаких вымыслов, заговоров, сговоров. В моей жизни есть события - правда, сейчас их всего несколько, - которые допускают только одну версию. Наша встреча - такое событие. Мои рассказы об этом никогда не колебались, когда они заставляли меня повторять это.

Субботний вечер. Я сижу в клубе «Атлетикус» в Баттерси, почетным секретарем которого я являюсь, что в значительной степени бессмысленное название, в мягком шезлонге рядом с крытым бассейном. Клубный зал с высокими балками и пещерами, является частью переоборудованной пивоварни, с бассейном на одном конце и баром на другом, а между ними есть коридор, ведущий в отдельные раздевалки и душевые.

Лицом к бассейну я нахожусь под углом к перекладине. За баром находится вход в клуб, затем в вестибюль, а затем выход на улицу. Таким образом, я не могу видеть, кто входит в клуб или слоняется в вестибюле, читая объявления, бронируя места на кортах или ставя свои имена на клубную лестницу. В баре идет оживленная торговля. Молодые девушки и их девицы плещутся и болтают.

На мне моя форма для бадминтона: шорты, толстовка и новая пара кроссовок, удобных для щиколоток. Я купил их, чтобы избавиться от мучительной боли в левой лодыжке, которую я понес во время прогулки по лесам Эстонии месяц назад. После продолжительных совместных поездок за границу я наслаждаюсь заслуженным отпуском на родину. Тучи нависают над моей профессиональной жизнью, и я изо всех сил стараюсь ее игнорировать. В понедельник рассчитываю, что меня объявят лишним. Ну да ладно, говорю я себе. Я иду на сорок седьмой год, у меня был хороший пробег, это всегда было выгодно, так что никаких жалоб.

Тем большим утешением стало знание того, что, несмотря на преклонный возраст и проблемы с лодыжкой, я продолжаю безраздельно властвовать как чемпион Клуба, только в прошлую субботу обеспечив себе титул в одиночном разряде против талантливых молодых игроков. Одиночки обычно считаются исключительной прерогативой быстроногих двадцатилетних, но до сих пор мне удавалось выстоять. Сегодня, в соответствии с клубной традицией, как новоиспеченный чемпион я успешно проявил себя в товарищеском матче против чемпиона нашего клуба-соперника в Челси. И вот он сидит рядом со мной сейчас, после нашей битвы, с пинтой в руке, амбициозный молодой индийский адвокат, похожий на спортсмена. На меня давили до последних нескольких очков, когда опыт и немного удачи переломили ситуацию в мою пользу. Возможно, эти простые факты в какой-то мере объяснят мою склонность к благотворительности в тот момент, когда Эд бросил свой вызов, и мое ощущение, пусть временное, что была жизнь после увольнения.

Мы с моим побежденным противником дружелюбно болтаем. Темой, помню, как вчера, были наши отцы. Оба, как оказалось, были увлеченными игроками в бадминтон. Он занял второе место во Всеиндийской гонке. Мой безмятежный сезон был чемпионом Британской армии в Сингапуре. Когда мы таким забавным образом сравниваем записи, я узнаю, что Алиса, наш регистратор и бухгалтер, родившаяся на Карибах, приближается ко мне в компании очень высокого и пока еще неясного молодого человека. Алисе шестьдесят лет, она капризная, дородная и всегда немного не в себе. Мы двое из самых давних членов Клуба, я как игрок, она как опора. Где бы я ни находился в мире, мы всегда отправляли друг другу рождественские открытки. Мои были дерзкими, ее - святыми. Когда я говорю «наступление на меня», я имею в виду, что, поскольку они двое атаковали меня с тыла, а Алиса шла маршем, они должны были сначала продвинуться, а затем повернуться ко мне лицом, что комично они достигли в унисон.

«Мистер сэр Нат, сэр», - торжественно объявляет Алиса. Чаще я для нее лорд Нэт, но в этот вечер я обыкновенный рыцарь. «Этот очень красивый и вежливый молодой человек должен поговорить с вами наедине. Но он не хочет беспокоить вас в момент вашей славы. Его зовут Эд. Эд, передай привет Нату.

На долгое мгновение в моей памяти стоит Эд, стоящий в паре шагов позади нее, этот шестифутовый, неуклюжий молодой человек в очках с чувством одиночества и смущенной полуулыбкой. Я помню, как на нем сошлись два конкурирующих источника света: оранжевая полоса света от бара, наделявшая его небесным сиянием, и за ним свет от бассейна, который придавал ему негабаритный силуэт.

Он выходит вперед и становится реальным. Два больших, неуклюжих шага, левая нога, правая нога, остановка. Алиса спешит прочь. Я жду, когда он заговорит. Я превращаю свои черты в терпеливую улыбку. По крайней мере, шесть футов три дюйма, темные и взлохмаченные волосы, большие карие прилежные глаза, которым призрак придал эфирный статус.

и белые спортивные шорты до колен, которые чаще встречаются на яхтах или сыновьях бостонских богачей. Возраст около двадцати пяти, но с такими чертами вечного ученика легко могло быть меньше или больше.

- Сэр? - спрашивает он наконец, но не совсем уважительно.

«Нэт, если ты не против, - поправляю я его, снова улыбаясь.

Он принимает это. Нат. Думает об этом. Морщит клювый нос.

«Ну, я Эд», - говорит он добровольно, повторяя информацию Алисы для моей пользы. В Англии, в которую я недавно вернулся, ни у кого нет фамилии.

«Что ж, привет, Эд, - беспечно отвечаю я. «Что я могу для тебя сделать?»

Еще один перерыв, пока он думает об этом. Потом ляпнуть:

«Я хочу сыграть тебя, верно? Ты чемпион. Проблема в том, что я только что вступила в Клуб. Прошлая неделя. Да уж. Я поставил свое имя на лестницу и все такое, но лестница занимает абсолютно кровавые месяцы »- когда слова вырываются из своего заключения. Затем пауза, когда он смотрит на каждого из нас по очереди, сначала на моего гениального оппонента, затем снова на меня.

«Послушайте, - продолжает он, рассуждая со мной, хотя я не предлагал соревнований. «Я ведь не знаю протокола Клуба?» - возмутился голос. «Это не моя вина. Только я спросил Алису. И она сказала, спросите его сами, он не кусается. Итак, я спрашиваю ». И на случай, если потребуются дополнительные пояснения,« Только я смотрел, как ты играешь, верно? И я избил пару человек, которых ты избил. И один или два, кто тебя избил. Я почти уверен, что смогу дать тебе игру. Хороший. Да уж. Вообще-то, неплохой.

А сам голос, образец которого к настоящему времени у меня есть? В освященной веками британской салонной игре по продвижению наших соотечественников на социальную лестницу в силу их дикции я в лучшем случае плохой участник, проведя слишком большую часть своей жизни за границей. Но для ушей моей дочери Стефани, присяжной уравниловки, я предполагаю, что дикция Эда сойдет почти нормально, что означает отсутствие прямых доказательств частного образования.

«Могу я спросить, где ты играешь, Эд?» - спрашиваю я, и это стандартный вопрос среди нас.

'Повсюду. Везде, где найду достойного соперника. Ага. '' И как запоздалая мысль: `` Тогда я слышал, что вы были участником в этом месте. Некоторые клубы позволяют играть и платить. Не здесь. Это место, ты должен сначала присоединиться. На мой взгляд, это афера. Так я и сделал. Чертова бомба, но все же ».

«Ну, извини, что тебе пришлось раскошелиться, Эд», - отвечаю я как можно добродушно, приписывая беспричинное «ебля» нервозности. «Но если вы хотите поиграть, меня это устраивает», - добавляю я, отмечая, что разговор вокруг бара иссякает и головы начинают поворачиваться. «Давай назначим дату когда-нибудь. Я с нетерпением жду этого ».

Но это совсем не для Эда.

«Так когда, как ты думаешь, тебе будет хорошо? Вроде в реальном выражении. Не просто какое-то время, - настаивает он и заставляет себя смеяться в баре, что, судя по его хмурому взгляду, его раздражает.

«Ну, это не может длиться неделю или две, Эд», - отвечаю я достаточно честно. «У меня довольно серьезное дело. На самом деле, это давно назревший семейный праздник, - добавляю я, надеясь на улыбку и получая деревянный взгляд.

«Когда ты тогда вернешься?»

«Субботняя неделя, если мы ничего не сломали. Едем кататься на лыжах.

'Куда?'

'Во Франции. Рядом Межев. Ты катаешься на лыжах? »

'Сделал. В Баварии я. Как насчет следующего воскресенья? »

«Боюсь, это должен быть будний день, Эд», - твердо отвечаю я, поскольку семейные выходные, когда мы с Прю можем их достичь, священны, и сегодня это редкое исключение.

«Значит, будний день начинается с двух недель понедельника, верно? Который из? Выбери один. Ваш звонок. Я легко ".

«Наверное, мне лучше всего подойдет понедельник», - полагаю я. По вечерам в понедельник Прю проводит еженедельные операции pro bono.

- Тогда в понедельник две недели. Шесть часов? Семь? Когда?'

«Что ж, скажите, что вам больше подходит», - предлагаю я. «Мои планы немного подвешены» - например, к тому времени я, наверное, уже выйду на улицу.

«Иногда они держат меня по понедельникам», - говорит он, что звучит как жалоба. «Как насчет восьми? Восемь тебе подходят?

«Восемь мне подходит».

«Ухаживать за одним из вас, если я могу это получить? Алиса говорит, что им не нравится устраивать корты для одиночек, но вы другой ».

«Я одобряю любой суд, Эд», - заверяю я его, что вызовет еще больше смеха и несколько аплодисментов в баре, предположительно, за настойчивость.

Мы торгуем номерами мобильных телефонов, это всегда небольшая дилемма. Я даю ему семейный и предлагаю написать мне, если возникнут проблемы. Он обращается ко мне с такой же просьбой.

«А привет, Нат?» - внезапно смягчился перезаряженный голос.

'Какие?'

«Не забывай, у тебя действительно хороший семейный праздник, ладно?» И на случай, если я забыла: «Тогда две недели в понедельник. Восемь вечера. Вот.'

Сейчас все смеются или хлопают в ладоши, когда Эд, коротким, беззаботным взмахом всей правой руки, бежит в мужскую раздевалку.

«Кто-нибудь знает его?» - спрашиваю я, обнаружив, что бессознательно повернулся, чтобы наблюдать за его уходом.

Качает головой. Извини друг.

«Кто-нибудь видел, как он играет?»

Прости еще раз.

Я провожу посетившего меня оппонента в вестибюль и, возвращаясь в раздевалку, просовываю голову через дверь офиса. Алиса склоняется над своим компьютером.

«Эд, кто?» - спрашиваю я.

«Шеннон», - произносит она, не поднимая головы. «Эдвард Стэнли. Разовое членство. Оплачивается по регламенту, городской член ».

'Профессия?'

«Мистер Шеннон, по профессии он исследователь. Кого он исследует, он не говорит. Что он исследует, он не говорит ».

'Адрес?'

«Хокстон, в районе Хакни. То же, что и там, где живут мои две сестры и моя двоюродная сестра Эми ».

'Возраст?'

«Мистер Шеннон не имеет права на младшее членство. Насколько он не имеет права, он не говорит. Все, что я знаю, это то, что для тебя какой-то голодный мальчик катает на велосипеде по всему Лондону, чтобы бросить вызов Чемпиона Юга. Он слышал о тебе, теперь он пришел за тобой, точно так же, как Давид сделал Голиафа ».

"Он сказал это?"

«То, что он не сказал, я угадал в своей голове. Ты слишком долго был чемпионом в одиночном разряде для своего возраста, Нат, как и Голиаф. Вы хотите его маму и папу? Насколько велика его ипотека? Сколько он отсидел в тюрьме? »

«Спокойной ночи, Алиса. И спасибо.'

«Я тоже желаю тебе спокойной ночи, Нат. И не забудь передать мою любовь своей Прю. И не беспокойтесь о том молодом человеке сейчас. Вы его уберете, как и всех этих хищников ».

2

Если бы это была официальная история болезни, я бы начал с полного имени Эда, родителей, даты и места рождения, занятия, религии, расового происхождения, сексуальной ориентации и всех других статистических данных, отсутствующих в компьютере Алисы. Как бы то ни было, я начну со своего.

Меня окрестили Анатолием, позже на английском прозвали Натаниэль, сокращенно Нат. Я ростом пять футов десять дюймов, гладко выбрит, волосы с пучками переходят в седину, я женат на Пруденс, партнерше по общим юридическим вопросам милосердного характера в старинной фирме адвокатов лондонского Сити, но в основном это дела на общественных началах.

В сложении я стройная, Прю предпочитает жилистые. Люблю спорт. Помимо бадминтона, я бегаю трусцой, бегаю и занимаюсь раз в неделю в спортзале, закрытом для широкой публики. Я обладаю суровым шармом и доступной личностью человека мира. По внешнему виду и манерам я являюсь британским архетипом, способным бегло и убедительно аргументировать в краткосрочной перспективе. Я приспосабливаюсь к обстоятельствам и не испытываю непреодолимых моральных сомнений. Я могу быть вспыльчивым и никоим образом не застрахован от женских чар. Я от природы не приспособлен к работе за столом или к сидячему образу жизни, что очень мало для всех времен. Я могу быть упрямой и не реагирую на дисциплину естественно. Это может быть как недостатком, так и достоинством.

Я цитирую конфиденциальные отчеты моих покойных работодателей о моей работе и общей привлекательности за последние двадцать пять лет. Вы также захотите узнать, что в нужде на меня можно положиться, чтобы проявить требуемую черствость, хотя того, кто и в какой степени требует, это не указано. В отличие от меня, у меня легкость и гостеприимный характер, вызывающий доверие.

На более приземленном уровне я британский подданный смешанного происхождения, единственный ребенок, родившийся в Париже, мой покойный отец на момент моего зачатия был безденежным майором шотландской гвардии, прикрепленным к штаб-квартире НАТО в Фонтенбло, а моя мать - дочь незначительного Белорусского дворянства, проживающего в Париже. Для «Белого Русского» прочтите также добрую ложку немецкой крови по отцовской линии, на которую она то ссылалась, то ли отрицала по прихоти. История гласит, что пара впервые встретилась на приеме, устроенном последними остатками самопровозглашенного российского правительства в изгнании в то время, когда моя мать все еще называла себя студенткой факультета искусств, а моему отцу было около сорока. К утру они были помолвлены: по крайней мере, так сказала моя мать, и, учитывая ее жизненный путь в других областях, у меня мало оснований сомневаться в ее словах. После его отставки из армии - быстро принудительно, поскольку во время его увлечения мой отец имел жену и другие обременения - молодожены поселились в парижском пригороде Нейи в красивом белом доме, предоставленном моими бабушкой и дедушкой по материнской линии, где я вскоре родился. , что позволило моей матери искать другие развлечения.

Я оставила напоследок статного, мудрого человека моей любимой наставницы, воспитательницы и де-факто гувернантки, мадам Галины, якобы обездоленной графини из Поволжья России с претензиями на романовскую кровь. Как она вообще попала в нашу беспокойную семью, мне остается неясным, я предполагаю, что она была брошенной любовницей двоюродного дядюшки по материнской линии, который после того, как бежал из Ленинграда, как это было тогда, и стал вторым состояние как торговец произведениями искусства, посвятил свою жизнь приобретению красивых женщин.

Мадам Галине было пятьдесят в день, когда она впервые появилась в нашем доме, очень пухлая, но с кошачьей улыбкой. Она носила длинные платья из блестящего черного шелка и шила себе шляпы, и жила в наших двух комнатах на чердаке со всем, что у нее было в мире: ее граммофоном, ее иконами, темной картиной Богородицы, которая, как она утверждала, была написана Леонардо. Коробка за коробкой старых писем и фотографий дедушек и бабушек князей и принцесс в окружении собак и слуг в снегу.

Помимо моего личного благополучия, г-жа Галина страстно увлекалась языками, на нескольких из которых она говорила. Я едва овладел элементами английской орфографии, как она начала нажимать на меня кириллицей. Наши чтения перед сном представляли собой чередование одной и той же детской сказки, каждую ночь на другом языке. На собраниях быстро сокращающейся общины парижских потомков белых русских и изгнанников из Советского Союза я выступала в качестве ее полиглота. Говорят, что я говорю по-русски с французской интонацией, по-французски с русской интонацией и на таком немецком, как я, со смесью обоих. С другой стороны, мой английский остается, к лучшему или к худшему, моим отцовским. Мне сказали, что в нем даже есть его шотландские каденции, если не алкогольный рев, который их сопровождал.

На двенадцатом курсе мой отец скончался от рака и меланхолии, и с помощью мадам Галины я позаботился о его умирающих нуждах, в остальном моя мать была помолвлена с самым богатым из ее поклонников, бельгийским торговцем оружием, которого я не уважал. В непростом треугольнике, который последовал за смертью отца, меня сочли лишним, и меня отправили в Шотландские границы, чтобы поселиться на каникулах вместе с

суровая тетя по отцовской линии и в триместр в спартанской школе-интернате в Хайлендсе. Несмотря на все попытки школы не обучать меня каким-либо предметам в помещении, я поступила в университет в английском промышленном Мидлендсе, где сделала свои первые неловкие шаги в отношении женского пола и получила степень третьего класса по славяноведению.

В течение последних двадцати пяти лет я был действующим членом Секретной разведывательной службы Великобритании - ее начатой Службы.

*

Даже сегодня мой набор на секретный флаг кажется предопределенным, поскольку я не помню, чтобы я думал о какой-либо другой карьере или желал ее, кроме, возможно, бадминтона или восхождения в Кэрнгормс. С того момента, как мой университетский наставник застенчиво спросил меня за стаканом теплого белого вина, думал ли я когда-нибудь о том, чтобы сделать что-то «немного замалчивающее для вашей страны», мое сердце воспряло духом, узнав, и мой разум вернулся в темную квартиру в Сен-Фе. Жермен, что мы с г-жой Галиной часто бывали каждое воскресенье до смерти моего отца. Именно там я впервые ощутил восторг от шумихи об антибольшевистском заговоре, когда мои сводные кузены, сводные дяди и двоюродные бабушки с дикими глазами обменивались шепотом сообщениями с родины, в которые мало кто из них когда-либо ступал - раньше, просыпаясь от моего присутствия, требуя, чтобы я дал клятву хранить в секрете, понял я или нет секрет, который не должен был подслушивать. Там я также увлекся Медведем, кровь которого я разделял, его разнообразием, необъятностью и непостижимостью.

В моем почтовом ящике проносится мягкое письмо, в котором мне советуют явиться в здание с портиком недалеко от Букингемского дворца. Из-за стола размером с пушечную башню отставной адмирал Королевского флота спрашивает меня, в какие игры я играю. Я говорю ему бадминтон, и он явно тронут.

«Знаешь, я играл в бадминтон с твоим дорогим отцом в Сингапуре, и он совершенно меня одолел?»

Нет, сэр, говорю я, я не знала, и задаюсь вопросом, стоит ли мне извиняться от имени отца. Мы, должно быть, говорили о других вещах, но я их не помню.

«А где он похоронен, бедняга ваш?» - спрашивает он, когда я встаю, чтобы уйти.

«В Париже, сэр».

'Ах хорошо. Удачи тебе.'

Мне приказано явиться на железнодорожную станцию Бодмин-Паркуэй с экземпляром журнала Spectator за прошлую неделю. Установив, что все непроданные экземпляры возвращены оптовику, я краду один из местной библиотеки. Мужчина в зеленой трилби спрашивает меня, когда следующий поезд отправится в Кемборн. Я отвечаю, что не могу дать ему совет, так как еду в Дидкот. Я иду за ним на некотором расстоянии к автостоянке, где его ждет белый фургон. После трех дней непостижимых вопросов и шумных обедов, на которых проверяются мои социальные качества и склонность к алкоголю, меня вызывают к собравшейся доске.

«Итак, Нат, - говорит седая дама в центре стола. «Теперь, когда мы спросили вас о себе, есть ли что-то, что вы хотели бы попросить нас об изменении?»

«Ну, на самом деле есть», - отвечаю я, предварительно серьезно задумавшись. «Вы спросили меня, можете ли вы полагаться на мою преданность, но могу ли я полагаться на вашу?»

Она улыбается, и вскоре все за столом улыбаются вместе с ней: та же грустная, умная, внутренняя улыбка, которая ближе всего Служба к флагу.

Бойка под давлением. Скрытая агрессия - хорошо. Рекомендуемые.

*

В том же месяце, когда я закончил базовый курс обучения темным искусствам, мне посчастливилось познакомиться с Пруденс, моей будущей женой. Наша первая встреча не была благоприятной. После смерти отца полк скелетов вырвался из семейного шкафа. Сводные братья и сводные сестры, о которых я никогда не слышал, предъявляли претензии на поместье, которое за последние четырнадцать лет оспаривалось, оспаривалось и отбиралось его шотландскими попечителями. Друг порекомендовал городскую юридическую фирму. После пяти минут прослушивания моих горестей старший партнер нажал кнопку звонка.

«Один из наших лучших молодых юристов», - заверил он меня.

Дверь открылась, и вошла женщина моего возраста. На ней был устрашающий черный костюм из тех, что предпочитают юристы, школьные очки и тяжелые черные военные ботинки на очень маленьких ножках. Мы пожали друг другу руки. Она не взглянула на меня ни разу. Под стук своих ботинок она повела меня в кабинку с мисс П. Стоунвей LLB на матовом стекле.

Мы садимся друг напротив друга, она строго заправляет свои каштановые волосы за уши и достает из ящика желтый блокнот.

«Ваша профессия?» - требует она.

«Член дипломатической службы Ее Величества», - отвечаю я и по неизвестной причине краснею.

После этого я лучше всего запомнил ее покерную спину, решительный подбородок и падающий луч солнечного света на волоски на ее щеке, когда я рассказываю одну ужасную деталь за другой из нашей семейной саги.

«Я могу называть вас Нат?» - спрашивает она в конце нашего первого сеанса.

Она может.

«Люди зовут меня Прю», - говорит она, и мы назначили дату на две недели, на которой тем же бесстрастным голосом она сообщает мне о своих исследованиях:

«Я должен сообщить тебе, Нат, что если все оспариваются,

Завтра в ваши руки были переданы счета в имении вашего покойного отца, и у них не будет достаточно средств даже для оплаты гонораров моей фирмы, не говоря уже об урегулировании неурегулированных требований к вам. Однако, - продолжает она, прежде чем я смог заявить, что больше не буду беспокоить ее, - в рамках партнерства есть положение о бесплатном лечении нуждающихся и заслуживающих внимания случаев. И я рад сообщить вам, что ваше дело попадает в эту категорию ».

Ей нужна еще одна встреча через неделю, но я вынужден ее отложить. Латышский агент должен проникнуть на базу связи Красной армии в Беларуси. По возвращении на британские берега я звоню Прю и приглашаю ее на обед, но мне вкратце сообщают, что политика ее фирмы состоит в том, чтобы отношения с клиентами оставались на безличной основе. Однако она рада сообщить мне, что в результате заявлений ее фирмы все претензии ко мне были отклонены. Я сердечно ее благодарю и спрашиваю, свободен ли в таком случае для нее путь пообедать со мной. Это.

Идем к Бьянки. На ней летнее платье с глубоким вырезом, волосы торчат из-за ушей, и все мужчины и женщины в комнате смотрят на нее. Я быстро понимаю, что моя обычная скороговорка не играет. Едва мы дошли до основного курса, как меня читают на диссертацию о разрыве между законом и справедливостью. Когда приходит счет, она забирает его, вычисляет свою половину до последнего пенни, добавляет десять процентов за обслуживание и платит мне наличными из сумочки. Я говорю ей в симулированном негодовании, что никогда раньше не сталкивался с такой откровенной честностью, и она чуть не упала со стула от смеха.

Шесть месяцев спустя с предварительного согласия моих работодателей я спрашиваю ее, подумает ли она о том, чтобы выйти замуж за шпиона. Она будет. Теперь очередь Службы пригласить ее на ужин. Две недели спустя она сообщает мне, что решила приостановить свою юридическую карьеру и вскоре пройти курс подготовки Управления для супругов, которые будут отправлены во враждебную среду. Ей нужно, чтобы я знал, что она приняла решение по собственной воле, а не из любви ко мне. Она была разорвана, но ее убедило чувство национального долга.

Она завершает курс с честью. Через неделю меня направят в посольство Великобритании в Москве в качестве второго секретаря (коммерческий) в сопровождении моей жены Пруденс. На самом деле Москва была единственным постом, которым мы поделились. Причины этого не позорят Прю. Я скоро к ним приду.

Более двух десятилетий, сначала с Прю, а затем без нее, я служил моей королеве под дипломатическим или консульским прикрытием в Москве, Праге, Бухаресте, Будапеште, Тбилиси, Триесте, Хельсинки и совсем недавно в Таллине, нанимая и управляя секретными агентами каждая полоса. Меня никогда не приглашали за высокие столы политиков, и я рад этому. Прирожденный агент-бегун - сам себе человек. Он может подчиняться приказам из Лондона, но в полевых условиях он является хозяином своей судьбы и судьбы своих агентов. И когда его активные годы закончатся, уже не будет большого количества мест, ожидающих шпиона-подмастерья лет сорока, который ненавидит работу за столом и имеет биографию дипломата среднего звена, который так и не добился успеха.

*

Приближается Рождество. Мой день расплаты настал. Глубоко в катакомбах штаб-квартиры моей Службы на берегу Темзы меня проводят в небольшую, безвоздушную комнату для допросов, где меня встречает улыбающаяся умная женщина неопределенного возраста. Она Мойра из отдела кадров. В Мойрах Службы всегда было что-то немного чуждое. Они знают о вас больше, чем вы сами, но они не говорят вам, что это такое и нравится ли это им.

«А теперь, твоя Прю, - живо спрашивает Мойра. «Выжила ли она недавнее слияние своей юридической фирмы? Уверена, это ее расстроило ».

Спасибо, Мойра, это нисколько не расстроило, и поздравляю с выполнением домашнего задания. Я не ожидал меньшего.

«И она здорова? Вы оба здоровы? »- с тревогой, которую я предпочитаю игнорировать. «Теперь, когда вы благополучно дома».

«Совершенно нормально, Мойра. Очень счастливо воссоединились, спасибо.

А теперь любезно прочтите мне мой смертный приговор, и давай покончим с этим. Но у Мойры есть свои методы. Следующей в ее списке идет моя дочь Стефани.

«И больше никаких проблем с ростом, я надеюсь, теперь, когда она благополучно учится в университете?»

«Никаких, Мойра, спасибо. - Ее наставники на седьмом небе от счастья, - отвечаю я.

Но все, о чем я думаю, это: теперь скажите мне, что вечер четверга назначен для моего прощания, потому что никто не любит пятницы, и не хотел бы я выпить чашку холодного кофе через три двери по коридору в секцию переселения? которые предложат мне заманчивые вакансии в оружейной промышленности, частных контрактах или других местах для старых шпионов, таких как Национальный фонд, Автомобильная ассоциация и частные школы в поисках помощников стипендиатов. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда она ярко объявила:

«Ну, на самом деле у нас есть одно место для тебя, Нат, ну да

вы готовы к этому ».

Готов к этому? Мойра, я готов к этому, как никто на земле. Но только осторожно, потому что я думаю, что знаю, что вы собираетесь мне предложить: подозрение, которое превращается в уверенность, когда она запускает детское пособие по текущей российской угрозе.

«Я не должен вам говорить, что Московский центр совершенно беспощадно управляет нами в Лондоне, как и везде, Нат».

Нет, Мойра, не говори мне. Я уже много лет говорю в головном офисе.

«Они более мерзкие, чем когда-либо, более наглые, назойливые и более многочисленные. Вы бы сказали, что это справедливый комментарий? »

Я бы хотел, Мойра, действительно хотел бы. Прочтите мой отчет о завершении тура из солнечной Эстонии.

«И с тех пор, как мы массово выгнали их легальных шпионов, - то есть шпионов с дипломатическим прикрытием, в моем роде - они наводнили наши берега нелегалами, - продолжает она с негодованием, - которые, я думаю, вы согласитесь, самый неприятный из видов и самый трудный для запаха. У вас есть вопрос ».

Попробуйте. Стоит попробовать. Нечего терять.

«Ну, прежде чем идти дальше, Мойра».

'Да?'

«Мне просто пришло в голову, что для меня может быть место в отделении России. У них есть полный комплект высококлассных молодых офицеров, мы все это знаем. Но как насчет опытного приезжего пожарного, опытного русскоговорящего, носителя языка, такого как я, который может полететь куда угодно и первым делом укусить любого потенциального русского перебежчика или агента, который появляется на станции, где никто не говорит? слово на языке?

Мойра уже качает головой.

«Боюсь, нет, Нат. Я спустил тебя с Брин. Он непреклонен ».

В офисе только один Брин: Брин Сайкс-Джордан, чтобы дать ему его полное имя, сокращенное до Брин Джордан для общего употребления, пожизненный правитель департамента России и мой бывший руководитель станции в Москве.

«Так почему нет кубиков?» - настаиваю я.

«Вы очень хорошо знаете, почему. Потому что средний возраст российского департамента - тридцать три года, даже с учетом Брина. У большинства есть докторские степени, у всех свежий ум, у всех развитые компьютерные навыки. Каким бы вы ни были во всех отношениях, вы не совсем соответствуете этим критериям. Ну, а ты, Нат?

«А Брина случайно нет?» - спрашиваю я с последним призывом.

«Брин Джордан, даже когда мы говорим, встроен по шею в Вашингтон, округ Колумбия, делая то, что только Брин может сделать, чтобы спасти наши напряженные особые отношения с разведывательным сообществом президента Трампа после Брексита, и ни в коем случае не беспокоиться, спасибо , даже вами, которому он шлет свои нежные приветствия и соболезнования. Очистить?'

'Очистить.'

«Однако, - продолжает она, сияя, - есть одна вакансия, для которой вы в высшей степени подготовлены. Даже слишком квалифицированный.

Вот так. Кошмарное предложение, которое я видел с самого начала.

«Извини, Мойра», - вмешался я. «Если это раздел« Тренировки », я вешаю плащ. Очень хорошо с вашей стороны, очень вдумчиво, все вышеперечисленное.

Похоже, я обидел ее, поэтому я еще раз извиняюсь и выражаю свое неуважение к прекрасным, порядочным мужчинам и женщинам из секции Тренировок, но все же благодарность, но не благодарность, после чего на ее лице появляется неожиданно теплая, хотя и немного жалостливая улыбка.

- Вообще-то, это не тренировочная секция, Нат, хотя я уверен, что ты там хорошо справишься. Дом очень хочет поговорить с вами. Или мне сказать ему, что ты вешаешь свой плащ? »

"Дом?"

«Доминик Тренч, наш недавно назначенный главой лондонского генерала. Ваш одноразовый руководитель вокзала в Будапеште. Он говорит, что вы двое жили, как в горящем доме. Я уверен, что ты снова будешь. Почему ты так смотришь на меня? »

«Вы серьезно говорите мне, что Дом Тренч - глава лондонского генерала?»

«Не думаю, что солгу тебе, Нат».

'Когда это произошло?'

'Месяц назад. Пока вы спали в Таллинне и не читали наши информационные бюллетени. Дом увидится с вами завтра в десять утра. Сначала подтвердите это с Вив.

"Вив?"

«Его помощник».

'Конечно.'

3

«Нат! Как ты великолепно выглядишь! Моряк действительно вернулся домой с моря. Подходит как скрипка и вдвое моложе! - кричит Доминик Тренч, выскакивая из-за своего режиссерского стола и хватая мою правую руку обеими своими. «Без сомнения, вся эта тяжелая работа в спортзале. Прю в порядке?

«Хорошая боевая форма, Дом, спасибо. Рэйчел?

«Прекрасно. Я самый удачливый человек на земле. Вы должны встретиться с ней, Нат. Ты и Прю. Мы приготовим ужин вчетвером. Ты ее полюбишь ».

Рэйчел. Пэрис королевства, власть в партии тори, вторая жена, недавний союз.

«А дети?» - осторожно спрашиваю я. От его хорошей первой жены было двое.

«Превосходно. Сара прекрасно себя чувствует в Саут-Хэмпстеде. Оксфорд прямо в ее поле зрения ».

"А Сэмми?"

«Время сумерек. Он скоро выйдет из этого и пойдет по стопам сестры ».

«А Табби, можно спросить?» Табита, его первая жена, и к тому времени, когда они расстались, она была невротиком.

«Делать благородно. Насколько нам известно, нового человека в поле зрения нет, но каждый живет надеждой ».

Я предполагаю, что дом где-то в жизни каждого: мужчина - он всегда кажется мужчиной - который отводит вас в сторону, назначает вас своим единственным другом в мире, угощает вас подробностями своей личной жизни, которую вы бы предпочли не послушай, умоляю твоего совета, ты ему ничего не дашь, он клянется ему следовать, а на следующее утро тебя убивает. Пять лет назад в Будапеште ему исполнилось тридцать, а сейчас - тридцать: такая же внешность крупье, полосатая рубашка, желтые подтяжки, больше подходящие двадцатипятилетнему, белые манжеты, золотые звенья и универсальная улыбка; та же раздражающая привычка складывать кончики пальцев вместе в свадебной арке, откидываться назад и рассудительно улыбаться вам поверх них.

*

«Что ж, мои поздравления, Дом», - говорю я, указывая на кресла руководителей и керамический журнальный столик Office для троек и старше.

«Спасибо, Нат. Вы очень любезны. Застал меня врасплох, но когда приходит звонок, мы сплачиваемся. Кофе вообще? Чай?'

'Кофе, пожалуйста.'

'Молоко? Сахар? Должен добавить, что в молоке соевое.

«Просто черный, спасибо, Дом. Никакой сои ».

Он имеет в виду сою? Является ли соя версией умного человека в наши дни? Он кладет голову на дверь из точечного стекла, начинает подшучивать над Вив и снова садится.

«А у лондонского генерала все те же старые обязанности?» - легко спрашиваю я, вспоминая, что Брин Джордан однажды описал его на моем слушании как дом Управления для пропавших собак.

«В самом деле, Нат. На самом деле. Такой же.'

«Итак, все подстанции в Лондоне номинально находятся под вашим командованием».

«По всей Великобритании. Не только Лондон. Вся Британия. Исключая Северную Ирландию. И я рад сообщить, что все еще полностью автономен ».

«Административно автономный? Или оперативно тоже? »

«В каком смысле, Нат?» - хмуро смотрит на меня, как будто я вне двора.

«Можете ли вы, как глава London General, разрешить свои собственные операции?»

«Это размытая линия, Нат. На данный момент любая операция, предлагаемая подстанцией, должна условно утверждаться соответствующим региональным отделением. Я борюсь с этим практически, пока мы говорим ».

Он улыбается. Я улыбаюсь. Вступил в бой. Синхронизированными движениями мы пробуем кофе без сои и ставим чашки на их блюдца. Не собирается ли он рассказать о своей новой невесте нежелательной интимной близости? Или объясните мне, почему я здесь? По-видимому, пока нет. Во-первых, мы должны вспомнить старые времена: агентов, которых мы делили, я как их куратор, Дом как мой бесполезный руководитель. Первым в его списке стоит Полоний, в последнее время из сети Шекспира. Несколько месяцев назад, имея офисный бизнес в Лиссабоне, я поехал повидать старого Полония в Алгарве в гулком новостройке рядом с пустым полем для гольфа, которое мы купили для него в рамках его пакета по переселению.

«Все хорошо, Дом, спасибо», - сердечно говорю я. «Никаких проблем с его новой личностью. Пережил смерть жены. Он действительно в порядке. Да.'

«Я слышу« но »в твоем голосе, Нат, - укоризненно говорит он.

«Ну, мы обещали ему британский паспорт, не так ли, Дом, если ты помнишь. Похоже, после твоего возвращения в Лондон потерялся в стирке ».

«Я сейчас займусь этим» - и записка себе в шариковой ручке, чтобы доказать это.

«Он также немного огорчен тем, что мы не смогли отправить его дочь в Оксбридж. Он чувствует, что все, что для этого было нужно, - это подтолкнуть нас, а мы этого не сделали. Или нет. Так он это видит ».

Дом не виноват. Он травмирован или ничего не делает. Он выбирает раненых.

«Это колледжи, Нат, - устало жалуется он. «Все думают, что старые университеты представляют собой единое целое. Это не правильно. Вы должны переходить из одного колледжа в другой с шапкой в руке. Я погонюсь за ней »- еще одна шариковая записка.

Вторая в его списке тем - Далила, красочная женщина-член парламента из Венгрии семидесяти с небольшим лет, которая взяла российский рубль, а затем решила, что предпочитает британский фунт, прежде чем он рухнул.

«Далила в отличной форме, Дом, спасибо, просто отлично. Немного надоело обнаружить, что моим преемником была женщина. Она сказала, что пока я управлял ею, она могла мечтать, что любовь не за горами ».

Он усмехается и трясет плечами по поводу Далилы и ее многочисленных любовников, но смеха не выходит. Глоток кофе.

Верните чашку на блюдце.

«Нэт» - жалобно.

‘Dom.’

«Я действительно думал, что это будет момент вспышки для тебя».

«А почему это так, Дом?»

«Ну, ради бога! Я предлагаю вам прекрасную возможность в одиночку переделать домашнюю российскую станцию, которая слишком долго была в тени. С вашим опытом вы все исправите - что? - максимум шесть месяцев? Это творчески, это оперативно, это вы. Чего еще вы можете желать в свое время? »

«Боюсь, что я не с тобой, Дом».

'Вы не?'

«Нет. Я не.'

"Вы имеете в виду, что они не сказали вам?"

«Они сказали поговорить с вами. Я с тобой разговариваю. Это все, что у нас есть ».

«Ты вошел сюда слепым? Иисус Христос. Иногда мне интересно, что, черт возьми, люди из отдела кадров думают о своих планах. Вы видели Мойру?

«Может, она думала, что тебе лучше, Дом, что бы там ни было. Я думаю, вы сказали, что домашняя русская застава слишком долго была в тени. Я знаю только одно, и это Хейвен. Это не подстанция, это неработающая подстанция под эгидой лондонского генерала и свалка для переселенных перебежчиков с нулевой ценностью и информаторов пятого разряда на салазках. Последнее, о чем слышали, Казначейство собиралось закрыть. Должно быть, они забыли. Это то, что вы мне серьезно предлагаете? »

«Убежище - это не свалка, Нат - далеко-далеко от нее. Не на моих часах. У нас есть пара офицеров, которые уже давно в зубах, я согласен. И источники все еще ждут, чтобы реализовать свой потенциал. Но там есть первоклассный материал для мужчины или женщины, которые знают, где искать. И, конечно же, - как запоздалую мысль - «любой, кто зарабатывает шпоры в Хейвене, может претендовать на повышение в российском отделении».

«Так ты случайно об этом думаешь, Дом?» - спрашиваю я.

«Что, старик?»

«Делаю карьеру в отделении России. На обратной стороне Гавани ».

Он хмурится и неодобрительно поджимает губы. Дом ничто, если не прозрачен. Управление России, желательно его руководитель, - мечта всей его жизни. Не потому, что он знает местность, имеет опыт или говорит по-русски. Он не делает ничего из этого. Он поздно поступивший из Сити мальчик, которого охотятся за головами по причинам, которые, как я подозреваю, даже он не может понять, без каких-либо лингвистических навыков.

«Потому что, если ты об этом думаешь, Дом, я бы хотел совершить то же путешествие с тобой, если все в порядке», - продолжаю я шутливо, игриво или сердито, не знаю, что именно. «Или вы планируете сорвать ярлыки с моих отчетов и наклеить их самостоятельно, как вы это сделали в Будапеште? Просто спрашиваю, Дом.

Дом думает об этом, а это значит, что он сначала смотрит на меня поверх своих пальцев в форме свадебной арки, затем смотрит в центр, а затем снова на меня, чтобы убедиться, что я все еще там.

«Вот мое предложение тебе, Нат, принимай или уходи. В моем качестве главы лондонского генерала. Я официально предлагаю вам возможность сменить Джайлза Уокфорда на посту главы подстанции Хейвен. Пока я нанимаю тебя на временной основе, ты в пределах моего дара. Вы немедленно возьмете на себя управление агентов Джайлза и его авансовый платеж. А также его пособие на развлечения, что от него осталось. Я предлагаю вам взяться за дело и взять остаток отпуска на родину позже. Каков твой вопрос?'

«Не играет для меня, Дом».

«А почему это так, молитесь?»

«Я должен все это обсудить с Прю».

«А когда вы с Прю так поговорили?»

«Наша дочь Стефани собирается отпраздновать девятнадцатый день рождения. Я обещал отвезти ее и Прю на неделю кататься на лыжах, прежде чем она вернется в Бристоль ».

Он наклоняется вперед, театрально хмурясь, глядя на настенный календарь.

"Когда начнется?"

«Она на втором семестре».

«Я спрашиваю, когда ты уезжаешь в отпуск».

«В пять утра из Станстеда в субботу, если вы думаете присоединиться к нам».

- Если к тому времени вы и Прю все обсудили и пришли к удовлетворительному выводу, я полагаю, что могу попросить Джайлза удерживать форт в Хевене до понедельника, если он к тому времени не скатится со своего места. Вы были бы счастливы или несчастны? »

Хороший вопрос. Был бы я счастлив? Я буду в офисе, буду работать над заданием по России, даже если живу на объедки со стола Дома.

Но будет ли Прю счастлива?

*

Сегодняшняя Прю не является преданной супругой Офиса более двадцати лет назад. Как бескорыстный, да, и честный. И так же весело, когда она распускает волосы. И как никогда полна решимости служить миру в целом, только никогда больше не в секретном качестве. Впечатляющий молодой юрист, прошедший курсы по противодействию надзору, сигналам безопасности, заполнению и очистке мертвых почтовых ящиков, действительно сопровождал меня в Москву. В течение четырнадцати месяцев мы делились постоянным стрессом, зная, что наши самые интимные разговоры выслушиваются, наблюдаются и анализируются на наличие любого намёка на человеческую слабость или нарушение безопасности. Под впечатляющим руководством нашего начальника станции - того самого Брин Джордан, который сегодня был худ.

Встретилась в тревожном собрании с нашими партнерами по разведке в Вашингтоне - она сыграла главную роль в шарадах мужа и жены, написанных для того, чтобы обмануть перехватчиков оппозиции.

Но именно во время нашего второго пребывания в Москве Прю обнаружила, что беременна, и с беременностью пришло резкое разочарование в Офисе и его работе. Целая жизнь обмана больше не привлекала ее, если вообще когда-либо. Также не было иностранного места рождения для нашего ребенка. Мы вернулись в Англию. «Возможно, когда ребенок родится, она будет думать иначе, - сказал я себе. Но это было не для того, чтобы знать Прю. В день рождения Стефани отец Прю умер от сердечного приступа. На основании его завещания она заплатила наличными за викторианский дом в Баттерси с большим садом и яблоней. Если бы она воткнула флаг в землю и сказала: «Здесь я остаюсь», она не смогла бы более ясно выразить свои намерения. Наша дочь Стефф, как мы вскоре стали называть ее, никогда не станет той дипломатической девчонкой, которую мы видели слишком много, с чрезмерной няней и перетасованной из страны в страну и из школы в школу вслед за своими матерями и отцами. Она займет свое естественное место в обществе, будет посещать государственные школы, а не частные школы или школы-интернаты.

И что сама Прю будет делать всю оставшуюся жизнь? Она возьмет его там, где оставила. Она станет адвокатом по правам человека, защитником угнетенных. Но ее решение не предполагало внезапной разлуки. Она поняла мою любовь к Королеве, стране и Службе. Я понял ее любовь к закону и человеческому правосудию. Она отдала Службе все, больше не могла. С первых дней нашего брака она никогда не была женой, которая не могла дождаться рождественской вечеринки вождя, похорон его уважаемых членов или дома для младшего персонала и их иждивенцев. А я, со своей стороны, никогда не был естественным для тусовок с радикально настроенными коллегами-юристами Прю.

Но никто из нас не мог предвидеть, что, когда посткоммунистическая Россия, вопреки всем надеждам и ожиданиям, станет явной и реальной угрозой либеральной демократии во всем мире, одно зарубежное сообщение последует за последним, и я стану де-факто отсутствующие муж и отец.

Что ж, теперь я был дома с моря, как любезно сказал Дом. Нам всем, особенно Прю, было нелегко, и у нее были все основания надеяться, что я снова оказался на суше навсегда и ищу новую жизнь в том, что она слишком часто называла настоящей. Мир. Мой бывший коллега открыл в Бирмингеме клуб для детей из неблагополучных семей и поклялся, что никогда в жизни не был так счастлив. Разве я не говорил об этом когда-то?

4

Всю оставшуюся неделю, предшествовавшую нашему раннему отъезду из Станстеда, из соображений семейной гармонии я был вынужден обдумывать, принять ли мне довольно унылую работу, которую мне предложили в Управлении, или сделать полный перерыв Прю давно ратовал. Ей было приятно ждать. Стефф в любом случае заявила, что ее не беспокоит. По ее мнению, я был просто бюрократом среднего звена, который никогда не добился успеха, что бы он ни делал. Она любила меня, но с высоты.

«Посмотрим правде в глаза, спорт, они не собираются назначить нас послом в Пекин или дать нам рыцарское звание, не так ли?» - весело напомнила она мне, когда за ужином возник вопрос. По обыкновению взял по подбородку. Пока я был дипломатом за границей, у меня, по крайней мере, был статус. Вернувшись на родину, я был частью серой массы.

Так продолжалось до нашего второго вечера в горах, когда Стефф гуляла с кучей итальянских детей, которые останавливались в нашем отеле, а Прю и я наслаждались тихим сырным фондю и парой стаканов кирша у Марселя. Меня охватило желание рассказать Прю откровенно о моем предложении о работе в офисе - действительно чисто - не ходить на цыпочках, как я планировал, не еще одну историю прикрытия, но рассказать ей от всего сердца, что было наименьшим ее значением. в конце концов, заслужил, что я заставил ее пройти за эти годы. Ее вид тихой покорности сказал мне, что она уже почувствовала, что я далек от открытия этого открытого клуба для детей из неблагополучных семей.

«Это одна из тех ветхих лондонских подстанций, которые почивают на лаврах со времен« холодной войны »и не производят ничего стоящего», - мрачно говорю я. «Это наряд Микки Мауса, расположенный в нескольких милях от мейнстрима, и моя работа будет заключаться в том, чтобы поставить его на ноги или ускорить его путь на кладбище».

С Прю, в тех редких случаях, когда мы можем спокойно поговорить об Управлении, я никогда не знаю, плыву ли я против течения или вместе с ним, поэтому я стараюсь делать и то, и другое.

«Я думала, вы всегда говорили, что не хотите командный пункт», - легкомысленно возражает она. «Ты предпочел быть вторым человеком, а не считать и командовать другими людьми».

«На самом деле это не командный пункт, Прю, - осторожно заверяю я ее. «Я все равно буду вторым мужчиной».

«Ну, тогда все в порядке, не так ли?» - говорит она, просияв. «У тебя будет Брин, чтобы держать тебя на рельсах. Вы всегда восхищались Брин. Мы оба так и сделали », - галантно отбросив свои сомнения.

Мы обмениваемся ностальгическими улыбками, когда вспоминаем наш недолгий медовый месяц в качестве московских шпионов с начальником станции Брин, нашим неусыпным гидом и наставником.

«Что ж, Прю, я не буду напрямую подчиняться Брин. Брин - царь всея Руси в наши дни. Интермедия вроде Хейвена немного ниже его уровня заработной платы ».

«Так кто же тот счастливчик, который будет отвечать за вас?» - спрашивает она.

Это уже не то полное раскрытие информации, которое я имел в виду. Дом - проклятие Прю. Она встретила его, когда приехала навестить меня в Будапеште со Стефф, взглянула на обезумевшую жену и детей Дома и прочитала знаки.

«Ну, официально я буду подчиняться так называемому лондонскому генералу, - объясняю я. «Но, конечно, на самом деле, если это что-то действительно важное, оно просачивается по пирамиде к Брин. Пока я им нужен, Прю. Ни дня больше, - добавляю я в утешение, хотя никому из нас не ясно, кого из нас я утешаю.

Она берет вилку фондю, глоток вина, глотка кирша и, укрепившись, протягивает обе руки через стол и берет мою. Она догадывается о Доме? Она его интуитивно понимает? Психологические прозрения Прю могут доходить до тревожности.

«Что ж, я тебе вот что скажу, Нат, - говорит она после должного размышления. «Я считаю, что это ваше право делать именно то, что вы хотите, столько, сколько вы хотите, и придумывать остальное. И я сделаю то же самое. И теперь моя очередь платить по счету, так что вот. На этот раз все. Я в долгу благодаря своей неприкрытой честности », - добавляет она в шутке, которая никогда не меркнет.

И это было на этой счастливой ноте, пока мы лежим в постели, и я благодарю ее за ее великодушие на протяжении многих лет, и она рассказывает мне милые вещи обо мне в ответ, а Стефф танцует всю ночь напролет, или поэтому мы надеемся, что я придумал, что сейчас идеальная возможность рассказать нашей дочери об истинном характере работы ее отца или настолько чистой, насколько позволяет головной офис. Пора ей это узнать, рассудил я, и ей гораздо лучше услышать это от меня, чем от кого-либо еще. Я мог бы добавить, но не стал бы, что с тех пор, как я вернулся в очаг и домой, меня все больше раздражало ее беззаботное пренебрежение ко мне и ее практика, оставшаяся со времен юности, относящаяся ко мне как к необходимому домашнему хозяину. обременять себя или плюхнуться ко мне на колени, как будто я был каким-то придурком в вечер его жизни, обычно для ее последнего поклонника. Меня также раздражало, если я буду жестоко честен, между тем, что заслуженная известность Прю как юриста-правозащитника воодушевила Стефф в ее работе.

Вера в то, что меня оставили стоять.

Сначала мать-адвокат Прю насторожена. Что именно я предлагал ей сказать? Предположительно были пределы. Какие именно? Кто их установил? Офис или я? И как я собирался отвечать на дополнительные вопросы, если они будут, думал ли я об этом? И как я мог быть уверен, что не увлечусь? Мы оба знали, что реакция Стефф непредсказуема, и мы со Стефф слишком легко заводили друг друга. У нас была форма в этом отношении. И так далее.

И слова предупреждения Прю были, как всегда, в высшей степени здравыми и хорошо обоснованными. Ранняя юность Стефф была чем-то вроде живого кошмара, о чем Прю не нужно было напоминать мне. Мальчики, наркотики, кричащие спички - можно сказать, все обычные проблемы современной эпохи, но Стефф превратила их в форму искусства. Пока я метался между заграничными станциями, Прю проводила каждый свободный час, рассуждая с директорами школ и классными руководителями, посещая родительские вечера, просматривая книги и газетные статьи и просматривая консультационные услуги в Интернете, чтобы узнать, как лучше всего справиться с вашим адом. согнутая дочь и винила во всем себя.

И я, со своей стороны, изо всех сил старался разделить ношу: летал домой на выходные, сидел на совещании с психиатрами, психологами и всеми остальными истами. Единственное, в чем они, казалось, сошлись во мнении, это то, что Стефф была сверхразумной - и это не было большим сюрпризом для нас - ей было скучно со стороны ее сверстников, она отвергала дисциплину как экзистенциальную угрозу, находила своих учителей невыносимо утомительными, а ей действительно было нужно сложная интеллектуальная среда, которая соответствовала ее скорости: утверждение, насколько мне было известно, ослепляюще очевидного, но не так для Прю, которая больше верит, чем я, в мнение экспертов.

Что ж, теперь у Стефф была сложная интеллектуальная среда. В Бристольском университете. Математика и философия. И она входила во второй семестр.

Так скажи ей.

«Ты не думаешь, что справишься с этим лучше, дорогая?» - предлагаю я Прю, хранительнице семейной мудрости, в момент слабости.

'Нет дорогая. Поскольку вы полны решимости это сделать, вам будет гораздо лучше. Просто помните, что вы вспыльчивы, и ни в коем случае не осуждайте себя. Самоуничижение заставит ее свернуть с поворота ».

*

Пробежавшись глазами по возможным местам, скорее так, как я рассчитывал рискованный подход к потенциальному источнику, я пришел к выводу, что лучшим и наиболее естественным местом, безусловно, должен быть малоиспользуемый лыжный подъемник для тренировок в слаломе, поднимающийся по склону северный склон Гранд Ландшафт. У него была Т-образная перекладина старого типа: поднимались бок о бок, зрительный контакт не нужен, никто не слышал, слева сосновый лес, справа крутой спуск в долину. Короткий крутой спуск к основанию единственного подъемника, чтобы не было страха потерять касание, обязательная точка отсечки наверху, любые дополнительные вопросы, которые нужно решить при следующем подъеме.

Сияющее зимнее утро, идеальный снег. Прю сослалась на вымышленную проблему с животом и пошла по магазинам. Стефф гуляла со своими молодыми итальянцами до Бог знает в какой час, но, похоже, от этого ничего не вышло, и ей было приятно побыть наедине с папой. Очевидно, у меня не было возможности вдаваться в подробности своего темного прошлого, кроме как объяснить, что я никогда не был настоящим дипломатом, а просто притворным, что было причиной того, что я никогда не получил рыцарское звание или посол в Пекине, так что возможно, она могла бы оставить это сейчас, когда я вернусь домой, потому что это серьезно действует мне на нервы.

Я хотел бы рассказать ей, почему я не позвонил ей в ее четырнадцатый день рождения, потому что я знал, что это все еще раздражает. Мне хотелось бы объяснить, что я сидел на эстонской стороне границы с Россией в густом снегу и молился Богу, чтобы мой агент пробрался через линии под грудой пиломатериалов. Я хотел бы дать ей некоторое представление о том, что чувствовали мы с ее матерью, живя вместе под непрерывным наблюдением в качестве сотрудников отделения в Москве, где на очистку или заполнение мертвого почтового ящика могло уйти десять дней. , зная, что, если вы сделаете шаг не на своем месте, ваш агент скорее всего погибнет в аду. Но Прю настояла на том, чтобы наш тур по Москве был частью ее жизни, которую она не хотела бы посещать повторно, добавив в своей обычной откровенной манере:

«И я не думаю, что ей нужно знать, что мы трахались перед российскими камерами, дорогая» - наслаждаясь нашей заново открытой сексуальной жизнью.

*

Мы со Стефф берем Т-образную перекладину, и поехали. В первый раз мы болтаем о моем возвращении на родину и о том, как мало я знаю о старой стране, которую служил полжизни, так что многому нужно научиться, Стефф, к чему нужно привыкнуть, как я уверен, вы понимаете.

«Как больше не будет прекрасной безналоговой выпивки, когда мы приедем к вам в гости!» - вопит она, и мы разделяем отцовский и дочерний радостный смех.

Пора расцепляться, и мы плывем с горы, Штефф ведет. Так что действительно хорошее мягкое начало нашей беседы тет-а-тет.

«И нет ничего постыдного в служении своей стране в

Я способна, дорогая, - совет Прю звенел в моей памяти, - у нас с вами могут быть разные взгляды на патриотизм, но Стефф видит в этом проклятие человечества, уступающее только религии. И сдерживай юмор. Юмор в серьезные моменты - это просто выход для Штефф ».

Подключаемся второй раз и отправляемся в гору. Сейчас же. Ни шуток, ни самоуничижения, ни извинений. И придерживайся той задачи, которую мы с Прю обсуждали вместе, никаких отклонений. Глядя прямо перед собой, я выбираю серьезный, но не зловещий тон.

«Штефф, есть что-то во мне, что мы с твоей мамой считаем, что тебе пора узнать».

«Я незаконнорожденная, - нетерпеливо говорит она.

«Нет, но я шпион».

Она тоже смотрит вперед. Я не совсем так задумал начать. Ничего. Я говорю свою статью как написанную, она слушает. Никакого зрительного контакта - никакого стресса. Я буду краток и прохладен. Итак, вот вы где, Стефф, теперь она у вас есть. Я живу неизбежной ложью, и это все, что я могу вам сказать. Я могу выглядеть неудачником, но у меня есть определенный статус в моей собственной Службе. Она ничего не говорит. Мы достигаем вершины, разъединяемся и спускаемся с холма, по-прежнему ничего не говоря. Она быстрее меня, или ей нравится думать, что она есть, поэтому я позволил ей держать голову в руках. Мы снова встречаемся у подножия лифта.

Стоя в очереди, мы не разговариваем друг с другом, и она не смотрит в мою сторону, но это меня не смущает. Стефф живет в своем мире, и теперь она знает, что я тоже живу в своем, и это не какой-то ящик для бездельников Министерства иностранных дел. Она стоит передо мной, поэтому первой берет Т-образную перекладину. Едва мы отправились в путь, как она сухо спрашивает, убивал ли я кого-нибудь. Я хихикаю, говорю «нет», Стефф, абсолютно нет, слава богу, и это правда. У других есть, хотя бы косвенно, но у меня нет. Ни даже вытянутой руки или третьего флага, даже как это называется в Управлении, авторства отрицать нельзя.

«Что ж, если ты никого не убивал, что еще хуже, чем ты сделал, будучи шпионом?» - таким же небрежным тоном.

«Что ж, Стефф, я полагаю, что следующее худшее, что я сделал, - это убедить парней сделать то, чего они, возможно, не сделали бы, если бы я, так сказать, их не уговорил».

'Плохие вещи?'

«Возможно. Зависит от того, на какой стороне забора вы находитесь ».

«Например, что?»

«Что ж, для начала предай свою страну».

«И ты их уговорил?»

«Если бы они еще не убедили себя, да».

«Просто ребята, или вы тоже уговаривали женских парней?» - что, если бы вы слышали Стефф о феминизме, не так беззаботно, как могло бы показаться в противном случае.

«В основном мужчины, Стефф. Да, мужчины, в подавляющем большинстве мужчины, - уверяю я ее.

Мы достигли вершины. Мы снова отцепляемся и спускаемся, Штефф мчится вперед. Еще раз встречаемся у подножия лифта. Очереди нет. До сих пор для поездки она надевала очки на лоб. На этот раз она оставляет их на месте. Они зеркальные, в которые невозможно заглянуть.

«Убедить, как именно?» - продолжает она, как только мы отправляемся в путь.

«Что ж, мы не говорим о винтах с накатанной головкой, Стефф», - отвечаю я, что является ошибкой пилота с моей стороны: юмор в серьезные моменты - это просто выход для Стеффа.

«Так как же?» - настаивает она, грызя тему убеждения.

«Что ж, Штефф, многие люди будут делать много вещей за деньги, а многие люди будут делать что-то из зла или эгоизма. Есть также люди, которые делают все ради идеала и не возьмут ваши деньги, если вы запихнете их им в глотку ».

«А что это за идеал, папа?» - из-за блестящих очков. Впервые за несколько недель она назвала меня папой. Также я заметил, что она не ругается, что со Стефф может быть чем-то вроде красного предупредительного сигнала.

«Ну, скажем, например, у кого-то есть идеалистическое видение Англии как матери всех демократий. Или они любят нашу дорогую Королеву с необъяснимым рвением. Возможно, для нас больше не существует Англии, если она когда-либо существовала, но они думают, что она существует, так что продолжайте ».

«Как вы думаете?»

«С оговорками».

"Серьезные оговорки?"

«Ну, а кто бы этого не сделал, ради Бога?» - отвечаю я, уязвленный предположением, что я почему-то не заметил, что страна находится в состоянии свободного падения. «Кабинет тори из меньшинства, состоящий из десятых членов. Министр иностранных дел, не знающий свиньи, которому я должен служить. Труда не лучше. Полное кровавое безумие Брексита »- я прерываюсь. У меня тоже есть чувства. Остальное пусть говорит мое возмущенное молчание.

«Значит, у вас есть серьезные сомнения?» - настаивает она самым чистым тоном. «Даже очень серьезно. Да?'

Слишком поздно я понимаю, что оставил себя широко открытым, но, возможно, именно этого я хотел достичь все время: дать ей победу, признать, что я не отвечаю стандартам ее блестящих профессоров, и тогда мы все можем вернуться быть тем, кем мы были.

«Так что, если у меня есть это право, - продолжает она, когда мы приступаем к следующему восхождению, - ради страны, в отношении которой у вас есть серьезные сомнения, даже очень серьезные, вы убеждаете других граждан предать свои страны. И в качестве запоздалой мысли:

сын, потому что они не разделяют тех же оговорок, что и вы, в отношении своей страны, тогда как у них есть сомнения в отношении своей собственной страны. Да?'

При этом я издал веселый возглас, признавая почетное поражение и одновременно прося смягчения:

«Но они не невинные ягнята, Стефф! Они работают волонтерами. Или большинство из них. И мы заботимся о них. Мы их поддерживаем. Если им нужны деньги, мы даем им их. Если они в Бога, мы делаем с ними Бог. Все, что работает, Стефф. Мы их друзья. Нам доверяют. Мы обеспечиваем их нужды. Они обеспечивают наших. Так устроен мир ».

Но ее не интересует, как устроен мир. Она заинтересована в моем, что станет очевидным по следующей поездке:

«Когда вы говорили другим людям, кем быть, задумывались ли вы когда-нибудь о том, кем вы являетесь?»

«Я просто знал, что был на правильной стороне, Стефф», - отвечаю я, когда моя желчь начинает подниматься, несмотря на лучшие наставления Прю.

"А что это за сторона?"

«Моя служба. Моя страна. И твоя тоже ».

И в нашу последнюю поездку, после того как я собрался:

«Папа?»

«Огонь».

«Были ли у вас романы за границей?»

"Дела?"

«Любовные романы».

«Твоя мать сказала, что я сказал?»

"Нет"

«Тогда почему, черт возьми, ты не занимаешься своим чертовым делом?» - рявкаю я, прежде чем успеваю остановиться.

«Потому что я не моя чертова мать», - кричит она в ответ с такой же силой.

На этой печальной ноте мы в последний раз расстаемся и разойдемся вниз в деревню. Вечером она отклоняет все предложения взорвать стены со своими итальянскими приятелями, настаивая на том, что ей нужно лечь спать. Что она и делает, выпив бутылку красного бордового.

И я, после приличного перерыва, в общих чертах передаю Прю нашу беседу, опуская для нас обоих беспричинный прощальный вопрос Стефф. Я даже пытаюсь убедить нас обоих, что наша маленькая беседа была выполнена, но Прю слишком хорошо меня знает. На следующее утро, возвращаясь в Лондон, Стефф садится по другую сторону прохода. На следующий день - накануне ее возвращения в Бристоль - у нее и Прю происходит ужаснейшая ссора. Как выясняется, ярость Стефф направлена не на ее отца за то, что он шпион, или даже на то, чтобы убедить других быть шпионами, мужского или женского пола, а на ее собственную многострадальную мать за то, что та хранит такую монументальную тайну от собственной дочери. тем самым нарушив самое святое доверие женственности.

И когда Прю мягко указывает, что секрет раскрывать не она, а мой, и, вероятно, не мой, а секретный, Стефф выбегает из дома, ложится на землю к своему парню и едет одна в Бристоль, опаздывая на два дня. на начало семестра после отправки парня забрать ее багаж.

*

Где-нибудь в этой семейной мыльной опере Эд появляется в качестве гостя? Конечно, нет. Как он мог? Он никогда не покидал остров. И все же был момент - ошибочный, но тем не менее запоминающийся, - когда молодой человек вошел в гости к Прю и мне, когда мы наслаждались кротовым соусом из старины и белым графином в лыжной хижине Trois Sommets с видом на всю местность, и он мог быть двойником Эда. Во плоти. Не чучело, а самого себя.

Стефф лежала в постели. Мы с Прю рано катались на лыжах и планировали мягко спуститься с холма и спуститься с постели. И о чудо вошла эта подобная Эду фигура в качающейся шляпе - такого же роста, такого же вида одиночества, обиженного и слегка потерянного - упрямо стряхивая снег со своих ботинок в дверном проеме, пока он поддерживал всех, а затем сдергивал свои очки и моргание по комнате, как будто он потерял свои очки. Я даже наполовину вскинул руку в знак приветствия, прежде чем остановиться.

Но Прю, как всегда, быстро перехватила жест. И когда по причинам, которые до сих пор ускользают от меня, я возразил, она потребовала полного и откровенного объяснения. Поэтому я дал ей капсульную версию: в «Атлетикусе» был мальчик, который не оставлял меня в покое, пока я не согласился дать ему игру. Но Прю нужно было больше. Что меня так поразило в нем за такое короткое знакомство? Почему я так спонтанно отреагировал на его двойника - совсем не в моем стиле?

На что, кажется, я намотал цепочку ответов, которые, будучи Прю, она помнит лучше, чем я: чудак, как я сказал, что-то смелое в нем; и как, когда группа хулиганов в баре пыталась вытащить из него микки, он продолжал бить меня, пока не получил то, что хотел, и, неявно говоря им, чтобы они пошли к черту, оттолкнулся.

*

Если вы любите горы так же сильно, как и я, спуск с них всегда будет унывать, но вид ветхого трехэтажного красного кирпича бельмо на глазу на переулке Камдена в девять утра в дождливый понедельник когда вы не имеете ни малейшего представления о том, что вы будете с ним делать, когда попадете внутрь, вас немного побьют.

Каким образом подстанция оказалась в этом лесу, оставалось загадкой. Другое дело, как она приобрела ироничное прозвище Хейвена. Была теория, что это место использовалось как

убежище для захваченных немецких шпионов во время войны 39–45 годов; другой - что бывший начальник держал здесь свою любовницу; и еще один, что головной офис в одном из своих бесконечных кувырков постановил, что безопасность лучше всего обеспечивается рассредоточением своих подстанций по всему Лондону, а Хейвен из-за своей незначительности был упущен из виду, когда политика была отменена.

Я поднимаюсь на три потрескавшихся ступеньки. Облупившаяся входная дверь открывается прежде, чем я успеваю вставить свой старый ключ от Йельского университета. Прямо передо мной стоит некогда грозный Джайлс Вакфорд, толстый и с дырявыми глазами, но в свое время один из самых умных агентов-бегунов в конюшне Офиса и всего на три года старше меня.

«Мой дорогой друг», - хрипло объявляет он сквозь запах виски прошлой ночью. «Как всегда аккуратен до минуты! Мои самые теплые приветствия вам, сэр. Какая честь! Не могу придумать лучшего парня, который заменит меня ».

Затем познакомьтесь с его командой, которая рассредоточена на заставах по два человека вверх и вниз по узкой деревянной лестнице:

Игорь, шестидесятипятилетний литовец, находившийся в депрессии, некогда контролировавший лучшую балканскую сеть времен холодной войны, когда-либо работавшую в Управлении, теперь вынужден обслуживать стойло, состоящее из ручных уборщиков, швейцаров и машинисток, нанятых мягкими иностранными посольствами.

Затем Марика, известная эстонская любовница Игоря, вдова отставного агента Офиса, которая умерла в Петербурге, когда это был еще Ленинград.

Затем Дениз, толстая, энергичная, русскоговорящая шотландская дочь частично норвежских родителей.

И последний маленький Илья, зоркий русскоговорящий англо-финский мальчик, которого я завербовал в качестве двойного агента в Хельсинки пять лет назад. Он продолжил работать на моего преемника, обещая переселение в Великобританию. Головной офис сначала не подходил к нему. И только после того, как я неоднократно представлял Брин Джордан, они согласились принять его как представителя низшей формы тайной жизни: младшего канцелярского помощника, допущенного к классу С. С криками финской радости он схватил меня по-русски. объятия.

А на верхнем этаже, обреченный на вечную тьму, мой разношерстный вспомогательный персонал из канцелярских помощников с бикультурным прошлым и элементарной оперативной подготовкой.

Только после того, как мы, по-видимому, завершили наше грандиозное турне, и я начинаю задаваться вопросом, существует ли вообще мой обещанный номер два, Джайлз торжественно читает рэп по стеклянной двери, ведущей из его собственного затхлого кабинета, и там, в том, что, как я подозреваю, когда-то было комната для прислуги. Я впервые вижу молодую, смелую, статную фигуру Флоренции, свободно говорящую по-русски, второй год стажировки, последнее прибавление к подстанции Хейвен и, по словам Дома, ее белую надежду.

«Тогда почему она не пошла прямо в отдел России?» - спросил я его.

«Потому что мы сочли ее пустышкой, Нат», - высокомерно ответил Дом своей заимствованной речью, подразумевая, что он был в центре решения. «Талантливая, да, но мы подумали, что должны дать ей еще год, чтобы устроиться».

Талантлив, но нужно осваиваться. Я попросил Мойру показать ее личное дело. Как и следовало ожидать, Дом взял лучшую реплику.

*

Внезапно все, за что берется Haven, движется во Флоренции. Или так в моей памяти. Возможно, были и другие достойные проекты, но с того момента, как я обратил внимание на черновик Operation Rosebud, это было единственное шоу в нашем очень маленьком городке, и Флоренция была его единственной звездой.

По собственной инициативе она завербовала недовольную любовницу лондонского украинского олигарха под кодовым именем Орсон, который имел хорошо задокументированные связи как с Московским центром, так и с пропутинскими элементами в правительстве Украины.

Ее амбициозный план, мрачно завышенный, требовал, чтобы скрытная команда головного офиса ворвалась в дуплекс Орсона на Парк-лейн стоимостью 75 миллионов фунтов стерлингов, прицепила его к стропилам и внесла конструктивные изменения в группу компьютеров, установленных за стальной дверью на полпути к ведущей мраморной лестнице. в панорамный салон.

В нынешнем виде шансы Роузбад получить зеленый свет от Оперативного управления, по моему мнению, равнялись нулю. Незаконные взломы были высококонкурентной сферой. Стелс-команды были золотой пылью. Rosebud в его нынешнем состоянии был бы просто еще одним неуслышанным голосом на шумной рыночной площади. Тем не менее, чем дальше я углублялся в презентацию Флоренс, тем больше убеждался в том, что при безжалостном редактировании и умном выборе времени Роузбад может предоставить действенный высококлассный интеллект. А во Флоренции, когда Джайлз изо всех сил старался сообщить мне о ночной бутылке виски Talisker на задней кухне Haven, Роузбад нашел неумолимого, хотя и одержимого чемпиона:

«Девушка делала всю свою работу по кожаной обуви, все свои документы. С того дня, как она вытащила Орсона из файлов, в которых она жила и мечтала об ублюдке. Я сказал ей: у вас есть вендетта против этого парня? Даже не засмеялся. Сказал, что он губит человечество и нуждается в очистке ».

Долгий глоток виски.

«Девушка не просто подружится с Астрой и сделает ее другом на всю жизнь» - Астра - это кодовое имя разочарованной любовницы Орсона, - «она зашивает ночного портье целевого здания в придачу. Спины

этот парень уверяет, что она работает под прикрытием для Daily Mail, делая репортаж об образе жизни лондонских олигархов. Ночной портье влюбляется в нее, верит каждому ее слову. Каждый раз, когда она хочет заглянуть в клетку со львом, пять тысяч фунтов из фонда рептилий Daily Mail, и она ее по просьбе. Незрелая, моя задница. Мячи, как у слона.

*

Я устраиваю тихий ланч с Перси Прайсом, всемогущим главой Службы наблюдения, империи для себя самой. Протокол требует, чтобы я пригласил Дома с собой. Быстро становится очевидным, что Перси и Дом не созданы друг для друга, но мы с Перси прошли долгий путь. Это изможденный и неразговорчивый бывший полицейский лет пятидесяти. Десять лет назад с помощью одной из его стелс-групп и агента, которым я руководил, мы украли прототип ракеты с российского выставочного стенда на международной выставке вооружений.

«Мои мальчики и девочки все время натыкаются на этого Орсона», - задумчиво жалуется он. «Каждый раз, когда мы включаем хитрого миллиардера с его пальцем в российский пирог, появляется Орсон. Мы не оперативники, мы наблюдатели. Мы смотрим то, что нам говорят смотреть. Но я очень рад, что кто-то наконец решил пойти за ним, потому что он и его группа очень долго беспокоили меня ».

Перси увидит, сможет ли он дать нам окно. Имей в виду, Нат. Если в одиннадцатый час оперативное управление решит, что другая ставка более сильная, Перси или кто-либо еще ничего не сможет с этим поделать.

«И, конечно, все проходит через меня, Перси», - говорит Дом, и мы оба говорим: да, Дом, конечно.

Три дня спустя Перси звонит мне на мобильный офисный телефон. Похоже, нас ждет небольшая слабость, Нат. Может стоить пунта. «Спасибо, Перси, - говорю я, - я передам слово Дому, если это будет уместно, я имею в виду как можно позже или не опоздать вовсе».

Закуток Флоренции находится в одном шаге от моего офиса. С этого момента, я сообщаю ей, она будет проводить столько времени, сколько потребуется, с разочарованной любовницей Орсона, кодовое имя Астра. Она возьмет ее с собой в загородные поездки, будет сопровождать в походах по магазинам и пообедать вместе с ней в Fortnum’s, фаворите Астры. Она также улучшит свое развитие ночного портье в целевом здании. Не обращая внимания на Дом, я разрешаю для этой цели подсластитель в пятьсот фунтов. Под моим руководством Флоренс также подготовит официальную заявку на первую скрытую разведку внутренней части дуплекса Орсона, которая будет проведена скрытной командой из Оперативного управления. Привлекая Управление на этом раннем этапе, мы сигнализируем о серьезных намерениях.

*

Моим первоначальным инстинктом было осторожно наслаждаться Флоренцией: одной из тех девушек из высшего общества, которые выросли с пони и никогда не понимают, что происходит внутри. Стефф возненавидит ее с первого взгляда, Прю будет волноваться. У нее большие карие глаза без улыбки. Чтобы скрыть свою фигуру на рабочем месте, она предпочитает мешковатые шерстяные юбки, туфли на плоской подошве и отсутствие макияжа. Согласно ее досье, она живет со своими родителями в Пимлико и не имеет назначенного партнера. Ее сексуальная ориентация не разглашается по ее собственному желанию. Я считаю, что это знак запрета, она носит на обручальном пальце мужской золотой перстень. У нее длинный шаг и легкий ритм с каждым шагом. Та же самая мелодия воспроизводится в ее голосе, чистом голосе женского колледжа Челтнема с примесью ругательств каменщиков. Мой первый опыт такого невероятного объединения произошел во время обсуждения операции «Бутон розы». Нас пятеро: Дом, Перси Прайс и я, напыщенный грабитель из офиса по имени Эрик и Флоренс, стажер. На данный момент вопрос заключается в том, может ли отключение электроэнергии использоваться в качестве отвлекающего маневра, пока мальчики и девочки Эрика проводят свою разведку внутри дуплекса Орсона. Флоренс, которая до сих пор оставалась спокойной, оживает:

«Но Эрик», - возражает она. «Как мы думаем, на чем работают компьютеры Орсона? Гребаные батарейки для фонарей?

Меня ждет неотложная задача - убрать ноту морального возмущения, пронизывающую ее черновик заявления в Оперативное управление. Возможно, я не являюсь некоронованным королем делопроизводства в Управлении - мои личные отчеты говорят об обратном, - но я знаю, что вызывает раздражение у наших дорогих плановиков. Когда я говорю ей это на простом английском, она вспыхивает. Это Стефф, с которой я имею дело, или мой номер два?

«О Господи, - вздыхает она. «Ты собираешься сказать мне, что разбираешься в наречиях».

«Ничего подобного я вам не говорю. Я говорю вам, что, как вы бы сказали, для Управления операций и российского департамента это вопрос нелепости, является ли Орсон самым униженным человеком на планете или образцом добродетелей. Поэтому мы удаляем все ссылки на справедливые дела и непристойные суммы денег, украденные у угнетенных народов мира. Мы делаем намерения, дивиденды, уровень риска и отрицание, и мы чертовски следим за тем, чтобы символ Хейвена был снабжен водяными знаками на каждой странице и не был загадочно заменен чьим-либо другим ».

"Такие, как Дом?"

«Такие, как у кого-нибудь».

Она крадется обратно в свой закуток и захлопывает дверь. Неудивительно, что Джайлз влюбился в нее:

у него нет дочери. Я звоню Перси и сообщаю ему, что проект предложения Роузбад находится в разработке. Когда все мои извинения за промедление исчерпаны, я даю Дому полный и откровенный отчет о наших успехах на сегодняшний день - я имею в виду, достаточно, чтобы заставить его замолчать. В понедельник вечером с извинительным чувством самоудовлетворения я желаю спокойной ночи Хейвену и взял курс на Атлетикус и мою давно откладывающуюся встречу по бадминтону с Эдвардом Стэнли Шенноном, исследователем.

5

Согласно моему дневнику занятий, который никогда в своей жизни не содержал информации, которую я не был бы готов уехать в автобусе или дома, мы с Эдом играли во все пятнадцать игр в бадминтон в Athleticus, в основном, но не всегда по понедельникам, и иногда два раза в неделю, четырнадцать до Падения, один после него. Мое использование Fall произвольно. Это не имеет ничего общего с осенним сезоном или Адамом и Евой. Я не уверен, что это слово относится к делу, но тщетно искал лучшего.

Если я подхожу к «Атлетикусу» с севера, я с удовольствием пройду последний круг, прогулявшись по парку Баттерси. Если я выхожу прямо из дома, мне остается пройти всего пятьсот ярдов. Атлетикус был моим маловероятным клубом и далеким от всего на протяжении большей части моей взрослой жизни. Прю называет это моим манежем. Когда я был за границей, я продолжал свое членство и использовал свои периоды отпуска на родину, чтобы оставаться на лестнице. Каждый раз, когда Офис вывозил меня на рабочее совещание, я находил время, чтобы поиграть. В Athleticus я - Нат для мира и его брата, никого не волнует, чем я или кто-либо другой зарабатываю себе на жизнь, и никто не спрашивает. Китайцы и другие азиатские члены в три раза превосходят нас, кавказцев. Стефф отказывалась играть с тех пор, как научилась говорить «нет», но было время, когда я тащил ее с собой, чтобы поесть мороженого и искупаться. Прю, как хороший спортсмен, обратится к ней, если ее попросят, но только из терпения и, в конце концов, из-за ее работы на общественных началах и групповых исков, в которые вовлекается ее партнерство, совсем нет.

У нас есть нестареющий бессонничный бармен из Сватоуна по имени Фред. Мы делаем младшее членство, что дико нерентабельно, но только до двадцати двух лет. После этого двести пятьдесят шлепков в год и солидный вступительный взнос. И нам пришлось бы делать покупки или поднять ставку еще выше, если бы член из Китая по имени Артур не сделал неожиданно анонимное пожертвование в размере ста тысяч евро и тем самым не повесил бы сказку. Как Hon. Секретарь клуба Я был одним из немногих, кому разрешили поблагодарить Артура за его щедрость. Однажды вечером мне сказали, что он сидит в баре. Он был моего возраста, но уже седой, в элегантном костюме и галстуке и смотрел вперед. Нет пить.

«Артур, - говорю я, садясь рядом с ним, - мы не знаем, как тебя благодарить».

Я жду, когда он повернет голову, но его взгляд устремлен на середину.

«Это для моего мальчика», - отвечает он спустя годы.

«Так твой мальчик сегодня здесь с нами?» - спрашиваю я, наблюдая за группой китайских детей, болтающихся вокруг бассейна.

«Больше нет», - отвечает он, по-прежнему не поворачивая головы.

Больше не надо? Что это значило?

Я устраиваю осторожный поиск. Китайские имена непростые. Был младший член, который, казалось, носил ту же фамилию, что и наш спонсор, но его годовое членство просрочено на шесть месяцев, и он проигнорировал обычную цепочку напоминаний. Алисе потребовалось, чтобы установить связь. Ким, вспомнила она. Этот нетерпеливый худой мальчик. Сладкий, как пирог, дал ему шестнадцать, но выглядел на шестьдесят. Китайская женщина, она пошла вместе с ним, очень вежливая, могла быть его матерью или медсестрой. Купил начальный курс из шести уроков за наличные, но тот мальчик не мог связаться с шаттлом, даже с тележкой. Теперь, тренер, он посоветовал ему попробовать дома, просто на глаз, волан на ракетке, и вернуться через несколько недель. Тот мальчик, которого он никогда не делал. Медсестра тоже. Мы догадались, что он сдался или уехал домой, в Китай. О боже, не говори этого. Что ж, да благословит Бог эту бедную Ким.

Я не уверен, почему я так подробно рассказываю этот эпизод, за исключением того, что мне нравится это место и то, чем он был для меня на протяжении многих лет, и это место, где я сыграл свои пятнадцать игр с Эдом и получил удовольствие от всех, кроме последней.

*

Наш первый назначенный понедельник не совсем удачный для начала, как следует из записи. Я пунктуальный человек, - так анально говорит Стефф. На наше свидание, состоявшееся целых три недели назад, он прибыл запыхавшийся, у него осталось меньше трех минут в помятом городском костюме и зажимах для велосипедов на лодыжках. Он был вооружен коричневым портфелем из кожзаменителя и был в отвратительном настроении.

Имейте в виду, что я видел его только однажды в бадминтонной экипировке. Имейте в виду, что он был на добрых двадцать лет моложе меня, бросил мне вызов на глазах у моих товарищей по члену, и я принял его вызов, не в последнюю очередь, чтобы спасти его лицо. Кроме того, имейте в виду, что я не только был чемпионом Клуба, но и провел все утро, проводя последовательные встречи передачи с двумя наименее перспективными и наименее продуктивными агентами Джайлза, обе женщины, как это случилось, и оба возмущались их сменой куратора за очевидные причины; мой обеденный перерыв успокаивает Прю после того, как она получила обидное письмо от Штефф с требованием, чтобы ее мобильный телефон, который она оставила на столе в холле, был отправлен заказным письмом на незнакомый адрес через Юнону - кто, черт возьми, такая Юнона? - и мой послеобеденный отсев еще более беспричинных заявлений о позорном образе жизни Орсона после того, как я дважды

попросил Флоренцию удалить их.

И наконец, имейте в виду, что к тому времени, когда Эд врывается в раздевалку, хорошо имитируя бегущего человека, я уже десять минут болтаюсь в полной экипировке для бадминтона, глядя на часы. Начиная раздеваться, он наполовину внятно ворчит о каком-то «чертовски ненавидящем велосипедистов» водителе грузовика, который делал ему недружелюбные поступки на светофоре, и о его работодателях, которые «задерживали меня без всякой гребаной причины», на все из которых я могу только ответьте «бедняжка», затем сядьте на скамейку и наблюдайте в зеркале за его беспорядочным прогрессом.

Если я менее расслаблен, чем тот, которого он встретил пару недель назад, то Эд передо мной мало похож на застенчивого мужчину-мальчика, которому требовалась помощь Алисы, чтобы подойти ко мне. Освободившись от куртки, он, не сгибая колен, опускает верхнюю часть тела вниз, с хлопком открывает шкафчик, выуживает тюбик челноков и пару ракеток, а затем свернутый сверток с рубашкой, шортами, носками и кроссовками. .

Замечу, большие ноги. Могут быть медленными на них. И даже пока я об этом думаю, он швырнул свой коричневый портфель в шкафчик и повернул на нем ключ. Зачем? Мужчина на полпути переодевается в комплект для бадминтона. Через тридцать секунд он будет загружать свою повседневную одежду в тот же шкафчик с той же бешеной скоростью, с которой он сейчас срывает ее. Так зачем блокировать его сейчас, чтобы разблокировать через полминуты? Он боится, что кто-нибудь порежет его портфель, когда он повернется спиной?

Я не делаю сознательных усилий, чтобы так думать. Это моя профессиональная деформация. Это то, чему меня учили и что я делал всю свою трудовую жизнь, независимо от того, является ли предметом моего интереса Прю, делающая лицо за туалетным столиком в Баттерси, или пара средних лет в углу кафе, которые сидят слишком долго, разговаривают друг с другом слишком серьезно и никогда не смотрят в мою сторону.

Он натянул рубашку через голову и показывает голый торс. Хорошего телосложения, немного костлявый, без татуировок, без шрамов, без каких-либо других отличительных черт, и отсюда я сижу очень-очень высоким. Он снимает очки, открывает шкафчик, бросает их и снова запирает. Он надевает футболку, затем те же длинные шорты, которые были на нем, когда он впервые обратился ко мне, и пару носков до щиколотки, первоначально белых.

Его колени теперь совпадают с моим лицом. Без очков его лицо голое и выглядит даже моложе, чем когда он впервые подошел ко мне. Максимум двадцать пять. Он наклоняется надо мной, вглядывается в настенное зеркало. Он примеряет контактные линзы. Он ясно моргает. Я также замечаю, что за все эти искривления он еще ни разу не согнул колени. На талии все петляется, будь то шнурки или вытягивание, чтобы зафиксировать контакты. Так что, несмотря на его рост, могут быть проблемы с вылетом, когда речь идет о низком и широком. Он снова открывает свой шкафчик, засовывает в него свой костюм, рубашку и туфли, захлопывает дверь, поворачивает ключ, вынимает его, смотрит на него, лежащий на ладони, пожимает плечами, расстегивает прикрепленную к нему ленту. , пинает мусорное ведро у своих ног, забивает ленту и кладет ключ в правый карман своих длинных шорт.

«Все готово?» - требует он, как будто я, а не он, заставил нас ждать.

Мы направляемся в корт, Эд преследует меня, крутя ракетку и все еще злясь про себя, либо о своем ненавистном велосипеде водителе грузовика, либо о своих глупых работодателях, либо о каком-то другом раздражении, которое еще предстоит раскрыть. Он знает свой путь. Он тайно тренировался здесь, держу пари, наверное, с тех пор, как бросил мне вызов. Моя работа требует, чтобы я ладил с людьми, которых я обычно не развлекал бы в сарае, но этот молодой человек усложняет мою терпимость, и площадка для бадминтона - то место, где можно это исправить.

*

В тот первый вечер мы сыграли семь горьких партий. Включая чемпионаты, я не помню, чтобы я был более напряженным или более решительным поставить молодого соперника на его место. Я выиграл четверку, но только чистотой зубов. Он был хорош, но, к счастью, непоследователен, что давало мне преимущество. Несмотря на свою молодость, я полагал, что он был настолько хорош, насколько мог когда-либо быть, учитывая, что он был на шесть или семь дюймов выше меня. И концентрация переменная, слава богу. На протяжении дюжины очков он бросался в атаку, разбивал, бросался, бросал, бросал, подбирал и заставлял свое тело под любым неожиданным углом, а мне было трудно угнаться. Затем на следующие три или четыре розыгрыша он отключился, и победа, похоже, для него больше не имела значения. Потом он снова ожил, но было уже поздно.

И от первого до последнего митинга между нами не было ни слова, за исключением его точного произнесения счета, ответственности, которую он возложил на себя с первого очка, и случайного дерьма! когда он взъерошил. К тому времени, когда мы дошли до решающей игры, мы, должно быть, собрали с десяток зрителей, а в конце даже раздались аплодисменты. И да, он тяжело стоял на ногах. И да

, его выстрелы с низкого угла были неистовыми, немного в последнюю минуту, несмотря на его превосходный рост.

Но после всего этого я должен был сказать, что он сыграл и проиграл с неожиданной грацией, не оспаривая ни единого решения по линии и не требуя переигровки, что ни в коем случае не всегда имеет место в Athleticus или где-либо еще. И как только игра закончилась, он сумел широко улыбнуться, впервые я увидел от него с того дня, как он подошел ко мне - огорченный, но по-настоящему спортивный и тем более неожиданный.

«Это была действительно, действительно хорошая игра, Нат, лучшая из всех, да», - искренне заверяет он меня, хватая меня за руку и качая ее вверх и вниз. «У вас есть время, чтобы посмеяться? На меня?'

Сноут? Я слишком долго уезжал из Англии. Или фыркает? Мне приходит в голову абсурдная мысль, что он предлагает мне кокаин из своего коричневого портфеля. Затем я понимаю, что он просто предлагает нам выпить в баре цивилизованно, поэтому я говорю, что не сегодня вечером, боюсь, Эд, спасибо, я связан, и это было правдой: я получил еще одну позднюю передачу на этот раз с единственной оставшейся женщиной-агентом Джайлза, кодовым именем Старлайт, абсолютной болью женщины и, на мой взгляд, явно ненадежной, но Джайлз убежден, что он знает ее.

«Как насчет матча-реванша на следующей неделе?» - настаивает Эд с настойчивостью, которую я от него привык. «Не беспокойтесь, если кому-то из нас придется отменить. Я все равно закажу. Вы готовы к этому?

На что я снова честно отвечаю, что я немного попал в ловушку, так что давайте проверим дождь. В любом случае, я сделаю заказ, это мой крик. За ним последовало еще одно из тех его странных рукопожатий вверх-вниз. Последнее, что я вижу после того, как мы расстались, - он согнулся пополам со своими велосипедными фиксаторами, отпирая цепь своего допотопного велосипеда. Кто-то говорит ему, что это блокирует тротуар, а он говорит им, чтобы они отвалили.

На тот случай, если мне придется написать ему, отменив сообщение в следующий понедельник из-за Роузбад, который, благодаря нежеланию Флоренс смягчить моральное возмущение и некоторому закулисному лоббированию с моей стороны, приобрел серьезные позиции. Вместо этого он предложил среду, но мне пришлось сказать ему, что я всю неделю был под кнутом. И когда наступил следующий понедельник, мы все еще висели на волоске, и с должными извинениями мне пришлось снова отменить, да и остальная часть недели тоже была не очень хорошей. Я чувствовал себя ужасно из-за того, что обманывал его, и каждый раз испытывал большее облегчение, получая вежливое «без проблем». К вечеру третьей пятницы я все еще не знал, смогу ли я приехать в следующий понедельник или в любой другой день, что означало бы три отмены на рыси.

Время закрытия уже прошло. Дежурная смена в Хейвене уже приближается к выходным. Маленький Илья снова пошел добровольцем. Ему нужны деньги. Звонит линия моего офиса. Это Дом. Я наполовину склонен позволить ему звонить, но смягчаюсь.

«У меня есть для вас довольно приятные новости, Нэт», - объявляет он своим голосом на публичном собрании. «Некая дама по имени Роузбад снискала расположение наших лордов России. Они направили наше предложение в Операционное управление для окончательного определения и принятия мер. Желаю вам хороших выходных. Вы заслужили это, если позволите ».

«Наше предложение, Дом? Или просто предложение лондонского генерала? »

«Наше совместное предложение, Нат, согласованное между нами. Хейвен и лондонский генерал идут бок о бок ».

«А аккредитованный автор - это кто именно?»

«Ваш бесстрашный номер два назначен автором операции, несмотря на ее статус испытателя, и в этом качестве она представит свою официальную презентацию в соответствии с традиционной практикой в Операционной комнате в ближайшую пятницу ровно в десять тридцать утра. Вас это устраивает? »

Нет, пока я не получу это в письменной форме, Дом. Я звоню Вив, которая оказывается союзником. Она пришлет мне по электронной почте официальное подтверждение. Дом и я делим равные счета. Флоренция признанный автор. Только сейчас я могу писать Эду. Извините за короткое уведомление и все такое, может быть, он все еще готов к предстоящему понедельнику?

Эд есть.

*

Никакого потного серого костюма и велосипедных зажимов на этот раз, никакого ворчания насчет водителей грузовиков или глупых работодателей, никакого портфеля из искусственной кожи. Только джинсы, кроссовки, рубашка с открытым воротом и широкая, очень счастливая улыбка из-под шляпы велосипедиста, которую он расстегивает. И я должен сказать, что после трех недель тяжелой работы днем и ночью эта ухмылка и рукопожатие вверх-вниз стали тонизирующим средством.

«Сначала ты струсил, потом набрался храбрости, верно?»

«Дрожу в сапогах», - бодро соглашаюсь я, когда мы легкими пехотными темпами отправляемся в раздевалку.

Игра снова была иглой. Но на этот раз без зрителей, а только с нужным напряжением. Как и раньше, до последних нескольких розыгрышей мы были шею и шея, но, к моему досаде - но также и с облегчением, ведь кому нужен противник, которого он может побеждать каждый раз? - он честно и честно подтолкнул меня к столбу, и в этот момент я даже быстрее, чем он, настоял на том, чтобы мы двинулись к бару из-за его соплей. По понедельникам бывает только выпивка.

Я не собирался никого не трогать, но либо по побуждению, либо по привычке я направился к традиционному уголку для наблюдателей, жестяному столу на двоих, установленному вдали от бассейна и у стены с прямой видимостью до дверного проема.

И с тех пор, без единого слова ни от кого из нас, этот изолированный оловянный стол стал тем, что моя мать в ее немецкие моменты назвала бы нашим Stammtisch - или, как сказали бы мои chers collègues, местом преступления - будь то наши обычные вечера понедельника , или украденные будние ночи между.

*

Я не ожидал, что первое пиво после бадминтона будет чем-то большим, чем обычная формальность: проигравший покупает первую пинту, победитель - вторую, если кто-то захочет, обменяться любезностями, назначить дату возврата, принять душ, идти своей дорогой. А поскольку Эд был в возрасте, когда жизнь начинается в девять часов вечера, я решил, что мы просто выпьем одну пинту, а я приготовлю себе яйцо, потому что Прю будет сидеть на корточках в Саутуорке со своими любимыми клиентами pro bono.

«Значит, ты из Лондона, Нат?» - спрашивает Эд, когда мы садимся за кружку пива.

Я признаю, что я действительно такой человек.

"Что тогда?"

Это больше, чем обычно делают в Клубе, но это не важно.

«Просто охота», - отвечаю я. «Некоторое время зарабатывала на хлеб за границей. Теперь я вернулся домой и ищу кое-что, в чем можно было бы влезть ''. И на всякий случай: `` А пока я помогаю старому приятелю наладить свой бизнес '', - добавляю я, используя хорошо проверенную рутину. «Как насчет тебя, Эд? Алиса проговорилась, что вы исследователь. Это примерно так? »

Он обдумывает мой вопрос так, как будто его раньше никто не задавал. Похоже, он слегка раздражен, когда его связывают.

«Исследователь, да. Это я ». И после периода размышлений:« Исследования. Входит материал. Рассортируйте его. Продвиньте это к игрокам. Да уж.'

«Так в основном ежедневные новости?»

'Да уж. Без разницы. Домашний, иностранный, фальшивый.

«А корпоративные, наверное?» - предлагаю я, вспоминая его оскорбления работодателей.

'Да уж. Действительно, очень корпоративный настрой. Соблюдай правила, иначе тебя трахнут ».

Полагаю, он сказал все, что хотел сказать, потому что снова погрузился в собственные мысли. Но он продолжает:

'Все еще. Я получил пару лет в Германии, не так ли? - говорит он, утешая себя. «Любил страну, не очень любил работу. Итак, я вернулся домой ».

«На такую же работу?»

«Ага, ну то же дерьмо, совсем другое дело. Я думал, что может стать лучше ».

«Но это не так».

'На самом деле, нет. Тем не менее, я полагаю, выдержите это. Сделать лучшее из этого. Да уж.'

И это была чистая сумма нашего обмена мнениями о наших соответствующих занятиях, что меня устраивало, и я полагаю, что это нормально для нас обоих, потому что я не помню, чтобы мы когда-либо побывали там снова, как бы сильно ни хотелось верить моим коллегам. в противном случае. Но я помню, как если бы это было сегодня вечером, как внезапно наша дискуссия изменила курс после того, как мы оставили вопрос о наших занятиях.

Некоторое время Эд нахмурился и, судя по его ритальным гримасам, спорил с собой о каком-то важном деле.

«Не возражаешь, если я задам тебе вопрос, Нат?» - спрашивает он с внезапной решимостью.

«Конечно, нет», - гостеприимно говорю я.

«Только я действительно очень тебя уважаю. Хотя знакомство это недолгое. После того, как вы сыграли в него, вам не понадобится много времени, чтобы узнать человека ».

'Продолжай.'

'Спасибо. Я буду. Я считаю, что для Великобритании и Европы, а также для либеральной демократии во всем мире в целом выход Великобритании из Европейского союза во времена Дональда Трампа и последующая безоговорочная зависимость Великобритании от Соединенных Штатов в эпоху, когда США движутся прямо по пути институционального расизма и неофашизма, без каких-либо ограничений. И вот что я спрашиваю: согласны ли вы со мной в целом в принципе, или я вас обидел, и было бы лучше, если бы я сейчас встал и ушел? Да или нет?'

Удивленный этим непредсказуемым призывом к моим политическим симпатиям со стороны молодого человека, которого я едва начинаю знать, я сохраняю то, что Прю называет моим порядочным молчанием. Некоторое время он невидящим взглядом смотрит на плещущихся в бассейне людей, затем возвращается ко мне.

«Я хочу сказать, что я не хотел бы сидеть здесь с вами под ложными предлогами, учитывая, что я восхищался вашей игрой и вами лично. На мой взгляд, Brexit - самое важное решение, стоящее перед Великобританией с 1939 года. Люди говорят 1945 год, но, честно говоря, я не совсем понимаю, почему. Итак, все, что я спрашиваю, вы согласны со мной? Я знаю, что переборщил. Мне сказали. Плюс ко всему я не нравлюсь многим людям, потому что я откровенен, а я и есть ».

«На рабочем месте?» - спрашиваю я, все еще выигрывая время.

«Рабочее место - это полный беспорядок в отношении того, что я бы назвал свободой слова. На рабочем месте обязательно не иметь твердого мнения по какому-либо вопросу. В противном случае ты прокаженный. Поэтому моя политика - всегда держать язык за зубами на рабочем месте, поэтому меня считают угрюмым. Однако я мог бы назвать вам много других мест, где людям не нравится слышать горькую правду или не слышать от меня. Даже если такие люди исповедуют восхищение западной демократией, они все равно предпочитают

Легкая жизнь в отличие от признания своего долга ответственных противников наступающего фашистского врага. Но замечу, что вы до сих пор не ответили на мой вопрос ».

Позвольте мне сказать здесь и сейчас, точно так же, как я повторял то же самое сообщение до тошноты в моих коллегах, что, хотя слово «кластерфак» еще не вошло в мой словарь, Брексит долгое время был для меня красной тряпкой. Я родился и вырос в Европе, в моих жилах течет французская, немецкая, британская и древнерусская кровь, и я чувствую себя как дома на Европейском континенте, как и в Баттерси. Что касается его более серьезного тезиса о доминировании сторонников превосходства белой расы в Америке Трампа - что ж, там у нас тоже не было разногласий, как и многие из моих коллег, хотя впоследствии они, возможно, пожелали занять более нейтральную позицию.

Тем не менее, я не мог дать ему ответа, которого он требовал. Первый вопрос, как всегда: он меня подставляет, пытается выманить или скомпрометировать? На что я с абсолютной уверенностью мог ответить «нет»: ни этот молодой человек, ни воскресный месяц. Итак, следующий вопрос: игнорирую ли я Старого Фреда, бармена из Сватоуна, приклеенного к зеркалу за стойкой бара: «NO BREXIT TALK ALOUD»?

И наконец, неужели я забываю, что я государственный служащий, пусть и секретный, и обязанный придерживаться политики моего правительства, если она у него есть? Или я лучше скажу себе: это смелый и искренний молодой человек - эксцентричный, да, не для всех, и тем лучше, на мой взгляд, - чье сердце находится в нужном месте, ему нужен кто-то, чтобы его выслушать для него он всего на семь или восемь лет старше моей дочери - чьи радикальные взгляды на любую известную тему являются фактом семейной жизни - и очень прилично играет в бадминтон?

Затем добавьте в смесь еще один ингредиент, тот, в котором я готов признаться только сейчас, хотя я считаю, что он присутствовал во мне с момента нашего первого невероятного обмена. Я говорю об осознании с моей стороны того, что я был в присутствии чего-то редкого в той жизни, которую я до сих пор вел, и особенно в таком молодом человеке: а именно истинной убежденности, движимой не мотивами наживы, зависти, мести или самовозвеличивание, но реальная вещь, принять это или оставить.

Бармен Фред медленно и неторопливо наливает охлажденные лагеры в флейты с гребешками, и это был тот стакан, над которым Эд размышлял, пока он толкал его матовые стенки кончиками своих длинных пальцев, склонив голову, в ожидании моего ответа.

«Что ж, Эд, - отвечаю я, когда у меня достаточно времени, чтобы проявить должное внимание. 'Позвольте мне сказать это так. Да, Брексит - это действительно явная кластерная ебля, хотя я сомневаюсь, что мы можем многое сделать, чтобы вернуть время назад. Будет ли это для вас делать? »

Не будет, как мы оба знали. Мое так называемое приличное молчание - ничто по сравнению с продолжительным молчанием Эда, которое со временем я стал рассматривать как естественную черту наших разговоров.

«А что же тогда с президентом Дональдом Трампом?» - спрашивает он, произнося имя так, как если бы оно было именем самого дьявола. «Считаете ли вы Трампа, как я, угрозой и подстрекательством для всего цивилизованного мира, плюс он председательствует в систематической беспрепятственной нацификации Соединенных Штатов?»

Я думаю, что, должно быть, уже улыбнулся, но я не вижу ответного света в мрачном лице Эда, повернутом ко мне под углом, как будто ему нужен только мой звуковой ответ, без какого-либо сдерживающего выражения лица.

«Ну, если менее фундаментально, да, я тоже с тобой, Эд, если это утешает», - мягко уступаю я. «Но он ведь не президент навсегда, не так ли? И Конституция призвана препятствовать ему, а не просто давать ему полную свободу действий ».

Но ему этого мало:

«А как насчет всех фанатиков туннельного зрения, которых он окружает? Христиане-фундаменталисты, которые думают, что Иисус изобрел жадность? Они ведь никуда не денутся? »

- Эд, - говорю я, уже шутя над этим. «Когда Трамп уйдет, эти люди развеются, как пепел на ветру. А теперь, ради бога, давайте еще пинту.

К настоящему времени я действительно жду широкой улыбки, которая все смывает. Не приходит. Вместо этого я протягиваю его большую костлявую руку через стол ко мне.

«Тогда у нас все в порядке, не так ли?» - говорит он.

Я пожимаю ему руку в ответ и говорю, что да, и только тогда он приносит нам еще один лагер.

*

В следующей дюжине с лишним партий в понедельник вечером я не приложил ни малейших усилий, чтобы опровергнуть или смягчить все, что он мне сказал, а это означало, что начиная с нашей второй встречи - матча № 2 в моем дневнике - никаких постбадминтонных сессий наш Stammtisch был полным без того, чтобы Эд начал политический монолог о каком-то животрепещущем вопросе дня.

И со временем ему стало лучше. Забудьте его грубый вводный залп. Эд не был сырым. Он просто был глубоко вовлечен. И - теперь легко сказать - будучи настолько глубоко вовлеченным, навязчивым. Кроме того, не позднее, чем к матчу № 4, он показал себя хорошо осведомленным новостным наркоманом со всеми поворотами и поворотами на мировой политической арене - будь то Брексит, Трамп, Сирия или какая-то другая давняя катастрофа - такая мат

Его лично беспокоило то, что с моей стороны было бы совершенно неосмотрительно не позволить ему его голову. Самый большой подарок, который вы можете подарить молодым, - это время, и я всегда думал, что я не дал Стефф его достаточно, и, возможно, родители Эда не были слишком щедры в этом отношении.

Мои коллеги очень хотели поверить в то, что, предоставив ему хоть какое-то время суток, я повел его дальше. Они указали на нашу разницу в возрасте и на то, что они с удовольствием называли моим «профессиональным обаянием». Полная чушь. Как только Эд установил, что в его простом бестиарии я был в целом сочувствующим, я мог быть незнакомцем, сидящим рядом с ним в автобусе. Даже сейчас я не припомню ни одного случая, чтобы мои собственные мнения, даже самые симпатичные, производили на него наименьшее впечатление. Он был просто благодарен за то, что нашел аудиторию, которая не шокировала, не выступила против него или просто ушла от него и поговорила с кем-то еще, потому что я не уверен, как долго он выдержал бы идеологические или политические аргумент, не теряя тряпки. Тот факт, что его мнения по любой теме были предсказуемы до того, как он открыл рот, меня не беспокоил. Ладно, он был однобортным человеком. Я знал породу. Я нанял несколько. Он был геополитически настороже. Он был молод, очень умен в пределах своих устоявшихся мнений и - хотя у меня никогда не было случая проверить это - быстро злился, когда они были против.

Что лично я получил от этих отношений, кроме жестких дуэлей на площадке для бадминтона? - другой вопрос, к которому мой chers коллеги настойчиво возвращаются. Во время моей инквизиции у меня не было сформированного ответа на кончиках пальцев. Только после этого я вспомнил чувство моральной приверженности, которое передавал Эд, как оно действовало на меня как призыв к моей совести, за которым последовала широкая, слегка висячая ухмылка, смывшая все это. В совокупности они дали мне ощущение, что они предоставляют какое-то убежище для находящихся в опасности видов. И я, должно быть, сказал что-то в этом роде Прю, когда предлагал принести его домой выпить или пригласить на воскресный обед. Но Прю в своей мудрости не убедила:

«Мне кажется, что вы делаете друг другу какую-то силу, дорогая. Держи его при себе и не позволяй мне мешать ».

Поэтому я с радостью последовал ее совету и держал его при себе. Наш распорядок никогда не менялся, даже в конце. Мы играли на корте изо всех сил, собирали куртки, может быть, накинули шарф на шею и взяли курс на наш Stammtisch, проигравший бежал прямо к штанге. Мы обменялись парой любезностей - может быть, еще раз пережили пару слов. Он неопределенно спрашивал о моей семье, я спрашивал его, хорошо ли он провел выходные, и мы оба давали вялые ответы. Затем с его стороны происходило какое-то выжидательное молчание, которое я быстро научился не заполнять, и он начинал писать свою сегодняшнюю диссертацию. И я бы согласился с ним, частично согласился с ним или, в лучшем случае, сказал бы: «Уоу, Эд, теперь стойко» и посмеиваясь над ним, как более мудрый мужчина. Лишь изредка и в самом мягком тоне я подвергал сомнению его более соленые утверждения - но всегда с осторожностью, потому что мое инстинктивное знание Эда с самого начала заключалось в том, что он был хрупким.

Иногда казалось, будто кто-то другой говорит из него. Его голос, который был хорошим, когда он был сам по себе, поднимался на октаву, достигал уровня и держался там на одной назидательной ноте, ненадолго, но достаточно долго, чтобы я подумал: привет, я знаю этот регистр , и у Стефф тоже есть. Это тот, с которым вы не можете спорить, потому что он просто катится, как будто вас нет рядом, поэтому лучше кивнуть ему и подождать, пока все пойдет своим чередом.

Вещество? В каком-то смысле каждый раз смесь как прежде. Брексит - это самосожжение. Британскую публику маршируют с обрыва кучка богатых элитных мешочников с коврами, выдающих себя за людей из народа. Трамп - это антихрист, Путин - другой. Для Трампа, богатого мальчика, уклоняющегося от призыва, выросшего в великой, хотя и несовершенной демократии, нет спасения ни в этом мире, ни в следующем. Для Путина, никогда не знавшего демократии, есть мерцание. Таким образом, Эд, чье нонконформистское прошлое постепенно стало заметной чертой этих излияний.

Был ли прогресс, Нат? - спросили меня мои собеседники. Продвинулись ли его взгляды? Было ли у вас ощущение, что он движется к некоему абсолютному разрешению? И снова я не мог им утешить. Возможно, он стал свободнее и откровеннее, когда почувствовал себя более уверенным в своей аудитории: во мне. Возможно, со временем я стал для него более близкой по духу аудиторией, хотя я не помню, чтобы когда-либо был особенно некондиционным.

Но я согласен с тем, что у нас с Эдом было несколько сеансов в Stammtisch, когда я не слишком беспокоился - о Стефф, или Прю, или о каком-то недавно приобретенном агенте, который действовал, или об эпидемии гриппа, которая унесла половину наших кураторов. дорога в течение пары недель - и я уделял ему достаточно внимания. В таких случаях я мог чувствовать себя побужденным присоединиться к спору с тем или иным из его более радикальных проявлений.

s, не столько для того, чтобы оспорить аргумент, сколько для того, чтобы умерить напористость, с которой он его изложил. Так что в этом смысле: ну, если не прогресс, то на моей стороне растущее знакомство, а на моей стороне - готовность, пусть и неохотно, время от времени смеяться над собой.

Но имейте в виду эту простую просьбу, которая является просьбой не самооправдания, а факта: я не всегда внимательно слушал, а иногда и вовсе отключался. Если бы я находился под давлением в Убежище - а это происходило все чаще и чаще, - я бы удостоверился, что мой офисный мобильный был у меня в заднем кармане, прежде чем мы отправимся в Штаммтиш, и украдкой советовался с ним, пока он продолжал.

И время от времени, когда его монологи во всей их юношеской невинности и напористости проникали мне в кожу, вместо того, чтобы идти прямо домой, к Прю после нашего последнего рукопожатия вверх-вниз, я выбирал более длинный путь домой через парк в чтобы дать моим мыслям шанс уладиться.

*

И последнее слово о том, что игра в бадминтон значила для Эда и в этом отношении для меня. Для неверующих бадминтон - это простая версия сквоша для мужчин с избыточным весом, которые боятся сердечных приступов. Для истинно верующих нет другого спорта. Сквош - это резкий удар и ожог. Бадминтон - это скрытность, терпение, скорость и невероятное восстановление. Он подстерегает вас, чтобы устроить засаду, пока шаттл описывает неторопливую дугу. В отличие от сквоша, бадминтон не знает социальных различий. Это не государственная школа. В нем нет ничего похожего на уличный теннис или мини-футбол. Это не награда за красивые качели. Он не прощает, щадит колени и, как говорят, ужасен для бедер. Тем не менее, как доказанный факт, он требует более быстрой реакции, чем сквош. Между нами, игроками, которые, как правило, очень одиноки, мало естественного веселья. С коллегами-спортсменами мы немного странные, немного без друзей.

Мой отец играл в бадминтон в Сингапуре, когда он там работал. Только одиночные игры. Он играл в армию до своего упадка. Он играл со мной. Летом на пляжах Нормандии. В саду в Нейи над веревкой для стирки сетки, сжимая в свободной руке стакан виски из красного дерева. Бадминтон был лучшим в нем. Когда меня отправили в Шотландию в его ужасную школу, я, как и он, играл там в бадминтон, а потом в моем университете Мидлендса. Когда я слонялся по офису в ожидании своей первой зарубежной командировки, я собрал кучу моих товарищей-стажеров, и под прикрытием «Нерегулярные войска» мы наняли всех желающих.

А Эд? Как он стал приверженцем игр? Мы сидим в Stammtisch. Он пристально смотрит в свой лагер, как он делал, когда решал мировые проблемы или ломал голову над тем, что не так с его ударом слева, или просто не разговаривая, а задумчиво. Ни один вопрос никогда не был простым, если бы вы его задали. Все требовало отслеживания до источника.

«В моей грамматике был учитель физкультуры», - говорит он наконец. Широкая улыбка. «Однажды вечером пригласила нас двоих в свой клуб. Это было на самом деле. Она с ее короткой юбкой и блестящими белыми бедрами. Да уж.'

6

Вот, в назидание моих коллег, сумма всего того, что мне довелось уловить в жизни Эда вдали от площадки для бадминтона ко времени Падения. Теперь, когда я пришел, чтобы записать это, меня бы удивила степень, если бы я не слушал и запоминал по образованию и привычке.

Он был одним из двух детей, рожденных с разницей в десять лет в старой методистской семье горняков Северной страны. Его дедушка приехал из Ирландии, когда ему было двадцать. Когда шахты закрылись, его отец стал моряком-торговцем:

После этого я нечасто его видела. Пришел домой и заболел раком, как будто его ждал - Эд.

Его отец также был коммунистом старого образца, который сжег свой партийный билет после советского вторжения в Афганистан в 1979 году. Я подозреваю, что Эд ухаживал за ним на смертном одре.

После смерти отца семья переехала где-то недалеко от Донкастера. Эд получил место в средней школе, не спрашивайте меня, в какую. Его мать проводила все свободное от работы время на уроках обучения взрослых, пока они не были сокращены:

У мамы больше мозгов, чем ей когда-либо разрешалось использовать, к тому же у нее есть Лора, о которой нужно заботиться - Эд.

Лаура - его младшая сестра, у которой проблемы с обучением и частично инвалид.

В возрасте восемнадцати лет он отказался от христианской веры в пользу того, что он назвал «всеобъемлющим гуманизмом», который я принял за нонконформизм без Бога, но из такта я воздержался от предложения ему этого.

Из средней школы он поступил в «новый» университет, я не знаю, в какой именно. Компьютерные науки, немецкий дополнительно. Класс ученой степени не указан, поэтому я подозреваю, что средний, новый - его собственный пренебрежительный термин.

Что касается девочек - это всегда деликатная сфера, когда дело касалось Эда, и я бы ни за что не вошел без приглашения - либо он им не нравился, либо они не нравились ему. Я подозреваю, что его неотложная озабоченность мировыми делами и другие легкие эксцентричности сделали из него требовательного спутника жизни. Я также подозреваю, что он не знал своего собственного влечения.

А из друзей-мужчин, людей, с которыми он должен тусоваться в тренажерном зале, или разбираться в мире, или бегать трусцой, кататься на велосипеде, паб? Эд никогда не упоминал мне ни одного такого человека, и я сомневаюсь, существовали ли они в его жизни. Подозреваю, что в глубине души он носил изоляцию как знак чести.

Он слышал обо мне на бадминтонной виноградной лозе и обеспечил меня для своего постоянного соперника. Я был его призом. Он не хотел делить меня.

Когда у меня была причина спросить его, что побудило его устроиться на работу в СМИ, если он так ее ненавидел, он сначала уклонился:

Где-то видел рекламу, брал на нее интервью. Завалили что-то вроде экзаменационной работы, сказали, что ладно, заходите. Вот и все. Ага - Ред.

Но когда я спросил его, есть ли у него близкие по духу коллеги на работе, он просто покачал головой, как будто вопрос не имел отношения к делу.

А какие хорошие новости об уединенной вселенной Эда, насколько я мог прочесть? Германия. И снова Германия.

У Эда была серьезная немецкая ошибка. Я полагаю, что у меня это есть, хотя бы от упрямого немца, скрывающегося в моей матери. Он провел год обучения в Тюбингене и два года в Берлине, работая в своей медиа-компании. Германия была кошачьими усами. Его граждане были просто лучшими европейцами на свете. Ни одна другая нация не сравнится с немцами, особенно когда дело доходит до понимания того, что такое Европейский союз - Эд на своем высоком коне. Он хотел бросить все и начать там новую жизнь, но с девушкой, студенткой Берлинского университета, ничего не вышло. Насколько я могу судить, именно благодаря ей он провел своего рода исследование подъема немецкого национализма в 20-е годы прошлого века, который, кажется, был ее предметом. Несомненно то, что благодаря таким произвольным исследованиям он почувствовал себя вправе провести тревожные параллели между приходом диктаторов в Европе и приходом Дональда Трампа. Расскажите ему об этом, и вы поймаете Эда как можно сильнее.

В мире Эда не было границы между фанатиками Брексита и фанатиками Трампа. Оба были расистами и ксенофобами. Оба поклонялись одной и той же святыне ностальгического империализма. Однажды взявшись за эту тему, он потерял всякую объективность. Трамписты и сторонники Брексита сговорились лишить его европейского права по рождению. Каким бы одиноким он ни был в других отношениях, в Европе он не выказывал никакого сожаления, заявляя, что он говорит от имени своего поколения, или указывая пальцем на мое.

Был случай, когда мы сидели, временно исчерпал, в раздевалке Athleticus после нашей обычной упорной игры. Нырнув в свой шкафчик, чтобы забрать свой смартфон, он настоял на том, чтобы показать мне видеозапись внутреннего кабинета Трампа, собранного вокруг стола, поскольку каждый в свою очередь протестует против своей бессмертной верности своему дорогому лидеру.

«Они приносят кровавую клятву фюрера», - признается он мне задыхающимся голосом. «Это повтор, Нат. Смотреть.'

Я покорно наблюдал. И да, это было рвотное средство.

Я никогда его не спрашивал, но думаю, что искупление Германии за ее прошлые грехи

с наибольшей силой обращалась к его секуляризованной методистской душе: мысль о том, что великая нация, вышедшая из-под контроля, должна покаяться в своих преступлениях перед миром. Какая еще страна когда-либо делала подобное? он потребовал знать. Извинилась ли Турция за резню армян и курдов? Извинилась ли Америка перед вьетнамским народом? Искупили ли британцы колонизацию трех четвертей земного шара и порабощение бесчисленного количества его граждан?

Рукопожатие вверх-вниз? Он мне ничего не сказал, но я предполагаю, что он подобрал его, когда жил в Берлине в прусской семье девушки, и из какого-то странного чувства преданности сохранил эту привычку.

7

Сейчас десять часов залитого солнцем весеннего утра пятницы, и все птицы это знают, потому что мы с Флоренс, встретившись за ранним кофе, я из Баттерси, а она, я полагаю, из Пимлико, выходим вдоль Темзы. Набережная в сторону головного офиса. В прошлом, возвращаясь из отдаленных отдаленных мест для переговоров в офисе или отпуска на родине, я иногда чувствовал себя напуганным нашим слишком заметным, многоэтажным Камелотом с его шепчущими лифтами, яркими коридорами и туристами, уставившимися на мост.

Не сегодня.

Через полчаса Флоренс представит первую за три года полномасштабную спецоперацию лондонского генерала, и на нее будет положено разрешение Хейвена. На ней элегантный брючный костюм и легкий намек на макияж. Если она боится сцены, она не выдает этого. Последние три недели мы были полуночниками вместе, сидя лицом к лицу в предрассветные часы за шатким столом на козлах в Операционной комнате Хейвена без окон, изучаем карты улиц, отчеты наблюдения, перехваты телефонных звонков и электронной почты, а также последние новости от Разочарованная любовница Орсона, Астра.

Именно Астра первой сообщила, что Орсон собирается использовать свой дуплекс на Парк-лейн, чтобы произвести впечатление на дуэт кипрских, дружественных Москве отмывателей денег словацкого происхождения с частным банком в Никосии и филиалом в лондонском Сити. Оба являются полностью идентифицированными членами одобренного Кремлем преступного синдиката, действующего в Одессе. Узнав об их прибытии, Орсон приказал провести электронную проверку своего дуплекса. Никаких устройств обнаружено не было. Теперь команда Перси Прайса должна была исправить это упущение.

С согласия отсутствующего директора Брина Джордана российский департамент также предпринял несколько собственных шагов в воду. Один из ее сотрудников представился редактором новостей Florence's Daily Mail и заключил сделку с ночным портье. Газовая компания, поставляющая энергию на дуплекс Орсона, была уговорена сообщить об утечке. Команда грабителей из трех человек под напыщенным Эриком провела разведку дуплекса под видом инженеров компании и сфотографировала замки на усиленной стальной двери, ведущей в компьютерный зал. Британские производители замков предоставили дубликаты ключей и инструкции по расшифровке комбинации.

Теперь все, что остается, - это официально дать Роузбаду зеленый свет пленумом крупных зверей головного офиса, известных под общим названием «Операционное управление».

*

Если отношения между мной и Флоренс категорически не тактильны, и каждый из нас будет стараться не чистить руки или иным образом не вступать в физический контакт, тем не менее, они близки. Оказывается, наши жизни пересекаются во многом, чем мы могли ожидать, учитывая разницу в возрасте. Ее отец, бывший дипломат, дважды подряд работал в посольстве Великобритании в Москве, взяв с собой жену и троих детей, из которых Флоренс была старшей. Мы с Прю скучали по ним на шесть месяцев.

Во время учебы в Международной школе в Москве она приняла русскую музу со всем рвением юности. В ее жизни была даже мадам Галина: вдова «одобренного» поэта советских времен с полуразрушенной дачей в старинной колонии художников Переделкино. К тому времени, когда Флоренс была готова поступить в английскую школу-интернат, специалисты Службы по поиску талантов уже наблюдали за ней. Когда она сдала экзамены A-level, они послали собственного русского лингвиста для проверки ее языковых навыков. Ей присвоили высшую оценку, доступную для нерусских, и она обратилась к ней, когда ей было всего девятнадцать.

В университете она продолжала учебу под руководством Управления и проводила часть каждого отпуска на низкоуровневых курсах обучения: Белград, Петербург и совсем недавно Таллинн, где мы могли бы снова встретиться, если бы она не жила под своим покровом, будучи студенткой лесного хозяйства и Я как дипломат. Она любила бегать, как и я: я в Баттерси-парке, она, к моему удивлению, в Хэмпстед-Хит. Когда я указал ей, что Хэмпстед находится далеко от Пимлико, она без колебаний ответила, что от двери к двери ее ходит автобус. В свободный момент проверил, и оказалось, что 24 прошли весь путь.

Что еще я знал о ней? Что у нее было всепоглощающее чувство естественной справедливости, которое напомнило мне Прю. Что она любила изюминку оперативной работы и обладала к ней талантом, выходящим за рамки обычного. Что Управление часто раздражало ее. Что она молчала и даже осторожно относилась к своей личной жизни. И вот однажды вечером, после долгого рабочего дня, я увидел, как она сидела в своей каморке, сжав кулаки, и по щекам текли слезы. Одна вещь, которую я усвоила на собственном горьком опыте от Штефф: никогда не спрашивайте, что не так, просто дайте ей возможность. Я уступил ей место, не спросил, и причина ее слез оставалась ее собственной.

Но сегодня она не заботится о мире, кроме операции «Бутон розы».

*

В моих воспоминаниях о том утреннем собрании лучших представителей Офиса есть что-то сказочное, ощущение того, что могло быть, и воспоминание о

Напоследок: конференц-зал на верхнем этаже с освещенными солнцем потолочными окнами и панелями медового цвета, умные слушающие лица, повернутые к Флоренс, и я, сидящий плечом к плечу за столом для женихов. Каждый член нашей аудитории был известен мне по прошлым жизням, и каждый по-своему заслуживал моего уважения: Гита Марсден, мой бывший руководитель станции в Триесте и первая цветная женщина, которая добралась до верхнего этажа; Перси Прайс, глава постоянно расширяющегося отдела наблюдения Службы. Этот список можно продолжить. Гай Браммел, дородный, хитрый пятидесятипятилетний руководитель отдела российских требований, в настоящее время заменяет Брина Джордана, застрявшего в Вашингтоне. Марион, высокопоставленный сотрудник нашей сестринской службы, о привязанности. Затем двое из самых уважаемых коллег Гая Браммеля - Бет (Северный Кавказ) и Лиззи (Россия, Украина). И, наконец, по крайней мере, Дом Тренч, как глава лондонского генерала, воздерживается от входа до тех пор, пока все не устроятся, из опасения, что его покажут на меньшее место.

«Флоренс», - снисходительно говорит Гай Браммел, садясь за стол. "Давайте посмотрим, что вам нужно?"

И вдруг вот она, уже не рядом со мной, а стоит в шести футах от меня в брючном костюме: Флоренс, моя талантливая, но темпераментная ученица второго года обучения, говорит мудрость своим старшим, в то время как наш маленький Илья из Хейвена сидит на корточках, как эльф. в проекционной будке с репликой, сопровождая ее своим слайд-шоу.

Сегодня в голосе Флоренс нет страстной пульсации, нет намека на внутренний огонь, бушевавший в ней последние месяцы, или на особое место, отведенное Орсону в ее личном аду. Я предупреждал ее сдерживать эмоции и говорить чистыми. Перси Прайс, наш главный хранитель, заядлый церковник и не сторонник англосаксонских ругательств. Я тоже не подозреваю, что Гита, хотя она терпима к нашим неверным путям.

И до сих пор Флоренс оставалась в курсе. Читая обвинительный акт Орсона, она не возмущается и не заявляет о себе - она может быть сразу и без того, - но такая же самоуверенная, как Прю, в тех случаях, когда я появляюсь в суде на десять минут, просто чтобы послушать ее слезы. оппозиция в вежливые клочки.

Сначала она сообщает нам необъяснимое богатство Орсона - огромное, офшорное, управляемое с Гернси и лондонского Сити, где еще? - затем другие заграничные владения Орсона на Мадейре, Майами, Церматте и на Черном море, затем его необъяснимое присутствие на приеме, устроенном в российском посольстве в Лондоне для ведущих сторонников Брексита, и его вклад в миллион фунтов стерлингов в фонд борьбы за независимость. для выпускников. Она описывает тайную встречу, которую Орсон посетил в Брюсселе с шестью российскими киберэкспертами, которых подозревали в широкомасштабном взломе западных демократических форумов. Все это и многое другое без трепета эмоций.

Только когда она доходит до предлагаемого расположения скрытых микрофонов в целевом дуплексе, ее хладнокровие покидает ее. Слайд-шоу Ильи дает нам дюжину из них, каждая из которых отмечена своим красным пятном. Марион умоляет прервать:

«Флоренс, - строго говорит она, - я не понимаю, почему вы предлагаете создать специальные учреждения против несовершеннолетних».

Не думаю, что до сих пор видел, как Флоренс немела. Я спешу ей на помощь в качестве начальника подстанции.

«Я думаю, что Мэрион, должно быть, имеет в виду нашу рекомендацию, чтобы все комнаты в дуплексе Орсона были закрыты, независимо от того, кто их занимает», - бормочу я ей в сторону.

Но Мэрион нельзя успокаивать.

«Я сомневаюсь в этичности установки аудио и видео оборудования в детской комнате. Также в спальне няни, что я нахожу столь же сомнительным, если не больше. Или мы должны предположить, что дети Орсона и няня представляют интерес для разведки? »

К настоящему времени Флоренс взяла себя в руки. Или, если вы знаете ее так же, как я, готовилась к бою. Она делает вдох и издает свой самый сладкий голос из женского колледжа Челтнема.

«Ясли, Мэрион, - это то место, куда Орсон ведет своих друзей по бизнесу, когда ему нужно рассказать им что-то особенно секретное. В комнате няни он трахает своих проституток, когда дети в Сочи отдыхают на море, а няня и его жена покупают украшения в Cartier’s. Источник Астра сообщает нам, что Орсон любит хвастаться своим женщинам своими умными сделками, пока он их трахает. Мы думали, что должны это услышать ».

Но все в порядке. Все смеются, громче всех смеется Гай Браммел; даже Мэрион смеется. Дом смеется, то есть трясется и улыбается, даже если смеха не происходит. Мы стоим, у журнального столика собираются кучки. Гита сердечно поздравляет Флоренс. Невидимая рука сжимает мое предплечье, что я не люблю в лучшие времена.

«Нат. Такая хорошая встреча. Кредит лондонскому генералу, кредит Хейвену, кредит лично вам ».

«Рад, что вам понравилось, Дом. Флоренс - многообещающий офицер. Приятно, что ее авторство признано. Так легко эти вещи ускользнуть ».

'И всегда

этот твой сдерживающий голос на заднем плане, - возвращается Дом, стараясь не слышать мою маленькую вылазку. «Я практически слышал это: твое отеческое прикосновение».

«Что ж, спасибо, Дом. Спасибо, - красиво отвечаю я и гадаю, что у него в рукаве.

*

После хорошо выполненной работы мы с Флоренс идем обратно по тропинке у реки на солнышке, замечая друг другу - но в основном Флоренция делает замечание, - что если бутон розы принесет только четверть предсказанных нами дивидендов, один В чем мы можем быть уверены, так это в том, что это будет занавес для роли Орсона как марионетки России в Лондоне и занавес - ее самое искреннее желание - для его запасов грязных денег, припрятанных в южном полушарии постоянно вращающейся прачечной лондонского Сити.

Затем, поскольку мы еще не ели, а время в любом случае немного нереально после всех ночных часов, которые мы потратили на этот момент, мы откладываем использование трубки, ныряем в паб, находим себе нишу за пирогами с рыбой и бутылка красного бордового - тоже напиток Штефф, как я не могу удержаться от нее, и оба они фанатики рыбной ловли - мы рассматриваем в подходящем уклончивом языке утренние слушания, которые на самом деле были намного длиннее и техничнее, чем я привел здесь , при участии Перси Прайса и Эрика, напыщенного грабителя, по таким вопросам, как маркировка и наблюдение за объектами наблюдения, пропитка обуви или одежды цели, использование вертолета или беспилотника, а также что произойдет в случае незапланированного возвращения Орсон и его свита направляются в целевой дуплекс, пока скрытная команда все еще находится внутри. Ответьте, полицейский в униформе вежливо проинформирует их о том, что в здании были обнаружены злоумышленники, так что будут ли добрые дамы и господа любезно воспользоваться полицейским фургоном и выпить чашку горячего чая, пока расследование продолжается?

«Так вот и все, не так ли?» - размышляет Флоренс над своим вторым или, может быть, третьим стаканом красного. «Мы дома и сухо. Гражданин Кейн, наконец-то настал ваш день ».

«Пока не споет толстая дама», - предупреждаю я.

"Кто она, черт возьми?"

«Подкомитет Казначейства должен дать свое благословение».

'Состоящий из?'

«По одному мандарину от казначейства, министерства иностранных дел, министерства внутренних дел и обороны. Плюс пара кооптированных парламентариев, которым можно доверить выполнение того, что им говорят ».

'Который является то, что?'

«Проштампуйте операцию и верните ее в головной офис для принятия мер».

«Кровавая трата времени, если вы спросите меня».

Мы возвращаемся на метро в Хейвен и обнаруживаем, что Илья мчался впереди нас, чтобы сообщить о великой победе с Флоренс как героиней часа. Даже сварливый Игорь, шестидесятипятилетний литовец, выходит из своего логова, чтобы пожать ей руку, и - хотя он втайне подозревает, что любая замена Джайлзу - это российский заговор - тоже мой. Я убегаю в свой офис, перекидываю галстук и пиджак через стул и уже выключаю компьютер, когда у меня хрипит семейный мобильный телефон. Предполагая, что это Прю, и надеясь, что это наконец-то Стефф, я копаюсь в кармане пиджака. Это Эд, звучит ужасно.

"Это ты, Нат?"

«Удивительно, но это так. А ты, должно быть, Эд, - легкомысленно отвечаю я.

«Ага, ну». Долгая пауза. - Понимаете, это только о Лоре. В понедельник.'

Лаура, сестра, у которой проблемы с обучением.

«Все в порядке, Эд. Если вы связаны с Лорой, забудьте об этом. Поиграем в другой раз. Просто скажи слово, и я посмотрю, когда выйду на свободу ».

Однако он позвонил не по этой причине. Есть еще кое-что. С Эдом всегда так. Подожди достаточно долго, он тебе скажет.

- Видишь ли, только она хочет четверку.

"Лаура делает?"

«В бадминтоне. Да уж.'

«Ах. В бадминтон.

«Она демон для этого, когда она в настроении. Ничего хорошего, ум. Я имею в виду, вроде действительно ничего хорошего. Но ты знаешь. С энтузиазмом.

'Конечно. Звучит здорово. Так что за четыре?

«Ну, знаете, смешанные. С женщиной. Может быть, твоя жена. Он знает имя Прю, но, похоже, не может его произнести. Я говорю за него Прю, а он говорит: «Да, Прю».

- Боюсь, Прю, Эд, не может. Мне даже не нужно ее спрашивать. Понедельник - ночь хирургии для неудачливых клиентов, помнишь? В вашем магазине никого нет? »

'На самом деле, нет. Не то чтобы я мог спросить. Лаура действительно плохая. Да уж.'

К этому времени мой взгляд упал на дверь из точечного стекла, отделяющую меня от закутки Флоренции. Она сидит за своим столом спиной ко мне и тоже закрывает свой компьютер. Но что-то ей попадается. Я замолчал, но не перезвонил. Она поворачивается, смотрит на меня, затем встает, открывает стеклянную дверь и поворачивает голову.

«Я тебе нужен?» - спрашивает она.

'Да. Вы действительно плохо играете в бадминтон? »

8

Вечер воскресенья перед запланированной на понедельник четверкой с Эдом, Лорой и Флоренс. Мы с Прю наслаждаемся одним из лучших выходных с момента моего возвращения из Таллинна. Реальность постоянного постоянного присутствия меня дома все еще нова для нас, и мы оба понимаем, что это требует тщательной работы. Прю любит свой сад. Я готов к стрижке и поднятию тяжестей, но в остальном мой лучший момент - это когда я беру ей джин с тоником на ходу шесть. Участие ее юридической фирмы в коллективном иске против Big Pharma идет хорошо, и мы оба этому рады. Я немного менее рад, что наше воскресное утро отдано «рабочим бранчам» ее преданной команды юристов, которые, судя по тому немногому, что я слышал об их обсуждениях, больше походят на анархических заговорщиков, чем на опытных юристов. Когда я говорю это Прю, она хохочет и говорит: «Но это именно то, что мы есть, дорогая!»

Днем мы пошли в кино - я забыл, что мы видели, кроме того, что нам понравилось. Когда мы вернулись домой, Прю распорядилась вместе приготовить сырное суфле, которое, как уверяет нас Стефф, является гастрономическим эквивалентом старинных танцев, но нам это нравится. Я натираю сыр, а она взбивает яйца, пока мы слушаем Фишера-Дискау на полную громкость, поэтому никто из нас не слышит писк моего офисного мобильного, пока Прю не убирает палец с миксера.

«Дом», - говорю я ей, и она скривилась.

Я ухожу в гостиную и закрываю дверь, потому что мы понимаем, что, если это офисные вещи, Прю предпочитает не знать об этом.

«Нат. Простите мое возмутительное вторжение в воскресенье ».

Я прощаю его, если коротко. Судя по его добродушному тону, я предполагаю, что он собирается сказать мне, что у нас есть зеленый свет Казначейству для Роузбад, информация, которую вполне можно было подождать до понедельника. Но у нас нет:

- Боюсь, что нет, Нат. В любую минуту, без сомнения.

Не строго? Что это значит? Как не беременна строго? Но он звонил не поэтому.

«Нэт» - это недавно разработанный Нэт в начале каждого второго предложения, призывающий меня к оружию, - «Могу ли я уговорить вас оказать вам огромную услугу? Вы случайно не свободны завтра? Я знаю, что понедельники всегда непростые, но только в этот раз? »

'Сделать что?'

«Соскользни ради меня в Нортвуд. Многонациональный штаб. Ты уже бывал там раньше?'

"Нет"

«Что ж, теперь это твой шанс, который выпадает раз в жизни. Наши немецкие друзья обзавелись свежим горячим источником информации о программе гибридной войны Москвы. Они собрали аудиторию профессионалов НАТО. Я думал, это просто твоя улица ».

«Вы хотите, чтобы я внес свой вклад или как?»

'Нет нет нет. Лучше не надо. Совсем неправильный климат. Это строго общеевропейский характер, поэтому британский голос не будет хорошо принят. Хорошая новость в том, что я предоставил вам машину. Первый класс, с водителем. Он отвезет вас туда, подождет, сколько это продлится, а потом отвезет домой в Баттерси ».

«Это сотрудники российского департамента, Дом, - раздраженно возражаю я, - а не лондонский генерал. И уж точно не Хейвен, ради Христа. Это похоже на отправку помощи ».

«Нат. Гай Браммел ознакомился с материалами и лично заверил меня, что российское ведомство не видит для себя роли на встрече. То есть фактически вы будете представлять не только лондонский генерал, но и российское ведомство одним махом. Я думал, тебе это понравится. Это двойная честь ».

Это совсем не честь; это чертовски зануда. Тем не менее, нравится вам это или нет, я командую Домом, и наступает момент.

«Хорошо, Дом. Не беспокойся о машине. Я возьму свое. Полагаю, в Нортвуде есть парковка?

«Полная чушь, Нат! Я настаиваю. Это классная европейская встреча. Офис должен показать флаг. Я очень серьезно остановился на транспортном пуле ».

Я возвращаюсь на кухню. Прю сидит за столом в очках и читает «Гардиан», ожидая, пока поднимется наше суфле.

*

Наконец-то вечер понедельника, ночь бадминтона с Эдом, наша четверка для его сестры Лоры, и я должен сказать по-своему, чего я с нетерпением жду. Я провел мрачный день в заключении в подземной крепости в Нортвуде, делая вид, что слушаю ряд немецких статистических данных. Между сессиями я стоял, как лакей, за шведским столом, извиняясь за Брексит перед целым рядом специалистов европейской разведки. Поскольку по прибытии меня лишили мобильного телефона, я могу позвонить Вив, когда я еду домой в лимузине с водителем под проливным дождем - Дом `` недоступен '', новая тенденция, - чтобы мне сказали, что Решение подкомитета Казначейства по Rosebud «временно приостановлено». В обычном режиме меня бы не слишком беспокоили, но то, что Дом «еще не пришел», никуда не денется.

Сейчас час пик, дождь, задержка на мосту Баттерси. Я говорю водителю, чтобы он отвез меня прямо в Атлетикус. Мы подъезжаем как раз вовремя, чтобы увидеть Флоренс, закутанную в пластиковую накидку, исчезающую на ступенях крыльца.

Мне нужно понять

верно ли то, что произошло с этого момента.

*

Я выскакиваю из офисного лимузина и собираюсь крикнуть вслед Флоренс, когда вспоминаю, что в суматохе исправления нашей четверки она и я не смогли согласовать наши прикрытия. Кто мы такие, как мы познакомились и как мы оказались в одной комнате, когда звонил Эд? Все, чтобы решить, так что используйте момент как можно скорее.

Эд и Лора ждут нас в вестибюле, Эд широко улыбается в устаревшем клеенчатом пальто и неглубокой шляпе, которые я приписываю его отцу-мореплавателю. Лаура прячется за его юбкой и дергает его за ногу, не желая выходить. Она маленькая и крепкая, с кудрявыми каштановыми волосами, лучезарной улыбкой и голубым платьем из дирндл. Я все еще решаю, как ее поприветствовать - отойти и весело помахать рукой или дотянуться до тела Эда, чтобы пожать ей руку - когда Флоренс подпрыгивает к ней со словами «Вау, Лаура, люблю платье! Он новый? », На что Лаура лучезарно улыбается и говорит:« Эд купил его. В Германии »- глубоким хриплым голосом и восхищенно смотрит на своего брата.

«Единственное место в мире, где можно купить такую», - объявляет Флоренс и, хватая Лору за руку, ведет ее в женскую раздевалку с надписью «увидимся, ребята» через плечо, в то время как Эд и я смотрим ей вслед.

«Где, черт возьми, ты ее нашел?» - ворчит Эд, скрывая очевидный интерес, и у меня нет другого выбора, кроме как рассказать свою половину импровизированной истории для прикрытия, которую еще предстоит согласовать с Флоренс.

«Чей-то могущественный помощник - это все, что я знаю», - неопределенно отвечаю я и направляюсь в мужскую раздевалку, прежде чем он сможет задать мне еще несколько вопросов.

Но в раздевалке, к моему облегчению, он предпочитает умалчивать об отмене Трампом ядерного договора Обамы с Ираном.

«Слово Америки настоящим и впредь официально объявляется недействительным», - объявляет он. 'Согласовано?'

`` Согласен '', - отвечаю я, - и, пожалуйста, продолжайте, пока у меня не будет возможности возвысить Флоренцию, что я намерен сделать как можно скорее, потому что мысль, что Эд может вбить себе в голову, что я что-то кроме частично занятого бизнесмена.

«А что касается того, что он только что сделал в Оттаве» - по-прежнему на тему Трампа, пока он натягивает свои длинные шорты, - «знаете что?»

'Какие?'

«Он на самом деле заставил Россию хорошо выглядеть в отношении Ирана, который должен быть первым для чьих-либо кровавых денег», - говорит он с мрачным удовлетворением.

«Возмутительно», - согласен я, думая, что чем раньше мы с Флоренс выйдем на корт, тем счастливее я буду - и, возможно, она слышала что-то о Роузбад, чего я не слышал, так что спросите ее и об этом.

«А мы, британцы, так отчаянно нуждаемся в свободной торговле с Америкой, что мы будем говорить: да, Дональд, нет Дональда, целуй свою задницу, пожалуйста, Дональд всю дорогу до Армагеддона» - поднимая голову, чтобы взглянуть на меня полным, немигающим взглядом. «Ну, не так ли, Нат? Продолжай.'

Так что я согласен во второй или в третий раз, отмечая только, что он обычно не начинает приводить мир в порядок, пока мы не сидим за нашими лагерами в Stammtisch. Но он еще не закончил, что меня устраивает:

«Этот мужчина чистый ненавистник. Он так сказал, что ненавидит Европу. Ненавидит Иран, ненавидит Канаду, ненавидит договоры. Кого он любит? »

«Как насчет гольфа?» - предлагаю я.

Третий суд задек и заброшен. Он занимает собственный сарай в задней части Клуба, поэтому здесь нет ни зрителей, ни прохожих, что, как я предположил, было причиной того, что Эд заказал его. Это было угощением Лоры, и он не хотел, чтобы на кого-то смотрели. Мы торчим и ждем девушек. Здесь Эд, возможно, снова поднял острый вопрос о том, как мы с Флоренс узнали друг друга, но я призываю его продолжать говорить об Иране.

Дверь в женскую раздевалку открыта изнутри. Одна в своем наряде Лаура неравномерно шагает по подиуму: новенькие шорты, безупречные клетчатые кроссовки, футболка с Че Геварой, ракетка профессионального уровня, все еще в упаковке.

А теперь войдите во Флоренцию, не в офисной одежде, не в презентабельном брючном костюме или промокшей от дождя коже: просто раскрепощенная, стройная, уверенная в себе молодая женщина с короткой юбкой и блестящими белыми бедрами подросткового возраста Эда. Я украдкой смотрю на него. Вместо того, чтобы казаться впечатленным, он сделал самое незаинтересованное лицо. Моя собственная реакция - это реакция юмористического возмущения: Флоренс, ты не должна так выглядеть. Затем я взял себя в руки и снова стал ответственным домашним мужем и отцом.

Мы объединяемся в пары единственным разумным способом. Лаура и Эд против Флоренс и Нат. На практике это означает, что Лаура стоит, зарывшись носом в сеть, и бьет все, что встречается на ее пути, а Эд забирает все, что она не взбивает. Это также означает, что в перерывах между митингами у нас с Флоренс есть все возможности для тайного слова.

«Ты чей-то могущественный помощник», - говорю я ей, когда она берет из задней части площадки челнок. «Это все, что я знаю о тебе. Я друг твоего босса. Подделайте это оттуда ».

Никакого ответа, никакого ожидания. Хорошая девочка. Эд ремонтирует один из кроссовок Лауры, который расстегнулся, или она говорит, что это так, потому что внимание Эда значит для нее все.

"Мы столкнулись друг с другом в офисе моего приятеля"

, - продолжаю я. «Ты сидел за своим компьютером, я вошел. Иначе мы не узнаем друг друга от Адама». И очень тихо, как запоздалая мысль: «У тебя было что-нибудь на Роузбад, пока я был в Нортвуде?»

На все это я не получаю ни малейшего ответа.

У нас есть троица, минуя Лору у ворот. Флоренс - одна из спортсменок Бога: она легко рассчитана и реагирует, ловка, как газель, и слишком грациозна для ее же блага. Эд делает свои обычные прыжки и выпады, но не спускает глаз между митингами. Я подозреваю, что его нарочитое отсутствие интереса к Флоренции идет на пользу Лоре: он не хочет, чтобы его младшая сестра расстраивалась.

Еще один митинг между нами троими, пока Лора не плачет, что ее оставили в стороне и что это уже не весело. Мы приостанавливаем все, пока Эд падает на колени, чтобы утешить ее. Это идеальный момент для меня и Флоренс, чтобы небрежно встать лицом к лицу, положив руки на бедра, и завершить нашу историю с обложки.

«Мой друг, ваш работодатель - торговец сырьевыми товарами, а вы - временный работник высокого класса».

Но вместо того, чтобы признать мою историю, она решает узнать о страданиях Лоры и попытках Эда подбодрить ее. С криком: «Эй, вы двое, немедленно разорвите это!», Она прыгает к сети и приказывает, чтобы мы немедленно поменяли партнеров, и это будут мужчины против женщин в смертельной схватке, лучшая из трех игр, и она будет служить первым. Она идет к противоположному двору, когда я прикасаюсь к ее голой руке.

«У тебя все в порядке? Ты слышал меня. Да?'

Она оборачивается и смотрит на меня.

«Я больше не хочу, черт возьми, врать», - громко говорит она, сверкая глазами. «Ни ему, ни кому-либо другому. Понял?'

Я понял, а Эд? К счастью, он не показывает никаких признаков того, что сделал это. Шагнув по другую сторону сети, она отнимает руку Лоры от руки Эда и приказывает ему присоединиться ко мне. Мы играем наш грандиозный матч - мужчины мира против женщин мира. Флоренс преследует каждый попадающийся на ее пути шаттл С большой помощью со стороны нас, мужчин, женщины достигают своего превосходства над нами и, высоко подняв ракетки, с триумфом направляются в свою раздевалку, а мы с Эдом - в нашу.

Это ее любовная жизнь? Я спрашиваю себя. Те одинокие слезы, которые я видел, но не заметил? Или мы имеем дело со случаем того, что сотрудники Офиса с удовольствием называют синдромом верблюжьей спины, когда то, о чем вам нельзя говорить, внезапно перевешивает то, что вы есть, и вы временно падаете из-за напряжения?

Вытаскивая свой офисный мобильный телефон из шкафчика, я выхожу в коридор, нажимаю «Флоренс» и получаю электронный голос, сообщающий мне, что эта линия отключена. Пробую еще пару раз, все равно без радости. Я возвращаюсь в раздевалку. Эд принял душ и сидит на решетчатой скамейке с полотенцем на шее.

«Мне было интересно, - неохотно размышляет он, не зная, что я вышел из комнаты и теперь вернулся. 'Ну ты знаешь. Только если ты готов, вроде того. Может, мы могли бы где-нибудь поесть. Не в баре. Лауре это не нравится. Где-нибудь. Нас четверо. На меня.'

'Ты имеешь в виду сейчас?'

'Да уж. Если ты готов. Почему нет?'

«С Флоренс?»

'Я сказал. Нас четверо ».

«Откуда ты знаешь, что она свободна?»

'Она. Я спросил ее. Она сказала да.'

Тогда подумай, да, я готов. И как только у меня появится шанс - желательно до еды, а не после - я выясню, что, черт возьми, ей в голову взбрело.

«На дороге Золотая Луна», - предлагаю я. 'Китайский язык. Они остаются открытыми допоздна. Вы можете попробовать их ».

Едва я закончил говорить это, как мой зашифрованный мобильный телефон Office взрывается. Думаю, все-таки Флоренция. Слава Богу. В одну минуту она больше не играет в правила Office, а в следующую мы все идем обедать.

Пробормотав что-то о том, что Прю нужна мне, я отступаю в коридор. Но это не Прю и не Флоренс. Это Илья, сегодняшний вечерний дежурный в Хейвене, и я предполагаю, что он собирается сообщить мне запоздалую новость о том, что мы получили согласие подкомитета на Роузбад и, черт возьми, время тоже.

Только вот Илья звонил не для этого.

«Флэш приближается, Нат. Ваш друг фермер. Для Питера ».

Вместо «друга-фермера» следует читать Вилы, российский студент-исследователь Йоркского университета, унаследованный от Джайлза. Вместо Питера читайте Нат.

«Сказать что?» - требую я.

«Пожалуйста, нанесите ему визит как можно скорее. Вы лично, никто другой. К тому же это очень срочно ».

«Его собственные слова?»

«Я могу отправить их вам, если хотите».

Я возвращаюсь в раздевалку. Как сказала бы Штефф, это не проблема. Иногда мы сволочи, иногда - самаритяне, а иногда просто ошибаемся. Но подведи агента в час нужды, и ты подведешь его навсегда, как любила говорить мой наставник Брин Джордан. Эд все еще сидит на решетчатой скамье, наклонив голову вперед. Его колени раздвинуты, и он смотрит вниз между ними, пока я проверяю расписание поездов на своем мобильном телефоне. Последний поезд в Йорк отправляется с Кингс-Кросс через пятьдесят восемь минут.

«Боюсь, я должен полюбить тебя и оставить тебя, Эд, - говорю я. «В конце концов, для меня нет китайца. Немного

о делах, которыми нужно заняться, прежде чем они меня обидят ».

«Круто», - замечает Эд, не поднимая головы.

Я иду к двери.

«Привет, Нат».

'Что это такое?'

«Спасибо, хорошо? Это было очень мило с вашей стороны. Флоренция тоже. Я сказал ей. Сделал день Лоры. Сожалею, что ты не можешь делать китайский язык ».

'Я тоже. Пойдите для утки по-пекински. Подается с блинами и джемом. Что, черт возьми, с тобой? »

Эд раскрыл руки в театральном представлении и вертит головой, как будто в отчаянии.

«Хотите что-нибудь узнать?»

«Если это быстро».

«Либо Европа трахнута, либо кто-то с яйцами должен найти противоядие от Трампа».

«А кто это может быть?» - спрашиваю я.

Нет ответа. Он снова погрузился в свои мысли, и я еду в Йорк.

9

Я поступаю достойно. Я отвечаю на крик, который каждый агент-бегун в мире берет в могилу. Мелодии меняются, строки меняются, но, в конце концов, каждый раз это одна и та же песня: я не могу жить с собой, Питер, стресс убивает меня, Питер, бремя моего предательства слишком велико для меня, моя любовница бросил меня, моя жена обманывает меня, мои соседи подозревают меня, мою собаку сбили, а ты, мой верный хендлер, единственный человек в мире, который может убедить меня не порезать запястья.

Почему мы, агенты-бегуны, каждый раз прибегаем? Потому что мы в долгу.

Но я не чувствую, что многим обязан особенно спокойному агенту Вилы, и это не моя первая забота, когда я сажусь на задерживающийся поезд до Йорка в вагоне, набитом кричащими детьми, возвращающимися из Лондона. Я думаю об отказе Флоренс присоединиться ко мне в истории, которая так же естественна для нашей тайной жизни, как чистка зубов. Я думаю о добре на операцию «Бутон розы», которое до сих пор отказывается материализоваться. Я думаю об ответе Прю, когда я позвонил ей, чтобы сказать, что меня не будет сегодня вечером, и спросил, есть ли у нее новости о Стефф:

«Только то, что она переехала в новые шикарные раскопки в Клифтоне, и не говорит, с кем».

«Клифтон. Какая арендная плата?

«Боюсь, это не наше дело. Электронное письмо. Только одностороннее движение »- хоть раз не смогла скрыть нотку отчаяния в голосе.

И когда грустный голос Прю не звучит мне в ухо, я могу потчевать меня голосом Флоренс: я больше не хочу, черт возьми, врать. Ни ему, ни кому-либо другому. Понял? Что, в свою очередь, возвращает меня к вопросу, который не давал мне покоя с тех пор, как Дом получил елейный телефонный звонок с предложением машины с шофером, потому что Дом никогда не делает ничего без причины, даже если он извращен. Я пробую Флоренс на ее мобильном телефоне еще пару раз и получаю тот же электронный вой. Но я все еще думаю о Доме: почему ты убрал меня сегодня с дороги? И вы случайно не причина, по которой Флоренс решила не лгать ради своей страны, что является довольно серьезным решением, если лгать для своей страны - это ваша избранная профессия?

Так что только в Питерборо, защищенный бесплатным экземпляром Evening Standard, я ввожу бесконечную цепочку цифр и обращаюсь к неудовлетворительной истории болезни агента Пичфорка.

*

Его зовут Сергей Борисович Кузнецев, и впредь, вопреки всем известным правилам моего дела, я буду называть его простым Сергеем. Он родился в Петербурге, сын и внук чекистов, его дед - заслуженный генерал НКВД, похороненный в стенах Кремля, его отец - бывший полковник КГБ, умерший от множественных ран, полученных в Чечне. Все идет нормально. Но остается неясным, является ли Сергей истинным наследником этого благородного происхождения.

Известные факты говорят в его пользу. Но их очень много, некоторые сказали бы слишком много. В шестнадцать лет его отправили в спецшколу под Перми, где помимо физики преподавали «политическую стратегию», эвфемизм для заговора и шпионажа.

В девятнадцать лет поступил в МГУ. После получения диплома с отличием по физике и английскому языку он был выбран для дальнейшего обучения в специальной школе для спящих агентов. С первого дня своего двухлетнего курса, согласно его показаниям, он решил перебежать в любую западную страну, в которую он был назначен, что объясняет, почему по прибытии в аэропорт Эдинбурга в десять вечера он вежливо попросил поговорить с высокопоставленным лицом. офицер британской разведки ».

Его мнимые причины для этого были безупречными. С ранних лет он утверждал, что тайно поклонялся у ног таких светил физики и гуманизма, как Андрей Сахаров, Нильс Бор, Ричард Фейнман и наш Стивен Хокинг. Он всегда мечтал о свободе для всех, науке для всех, гуманизме для всех. Как тогда он мог не ненавидеть варварского самодержца Владимира Путина и его нечестивые дела?

Сергей тоже был гомосексуалистом по собственному признанию. Этот факт сам по себе, если бы об этом узнали его сокурсники или преподаватели, немедленно выгнал бы его из курса. Но, по словам Сергея, этого не произошло. Каким-то образом он сохранил гетеросексуальный фронт, флиртуя с девушками на поле и даже ложился спать с парой - по его словам, чисто для прикрытия.

И в подтверждение всего вышесказанного достаточно взглянуть на неожиданный сундук с сокровищами, лежащий на столе перед его ошеломленными докладчиками: два чемодана и один рюкзак, в котором находится весь набор инструментов настоящего шпиона: угли для секретной записи, пропитанные почти новейшие соединения; вымышленная подруга, которой можно написать в Дании, причем секретное сообщение должно быть написано невидимым углеродом между строк; сверхминиатюрная камера, встроенная в брелок для брелока; три тысячи фунтов стартовых денег десятками и двадцатками, спрятанными в основании одного чемодана; пачка одноразовых блокнотов и для bonne bouche номер телефона в Париже, по которому можно позвонить только в экстренных случаях.

И все сошлось, вплоть до перьевых портретов его псевдона

Его учителя и товарищи-стажеры, уловки профессии, которой его учили, тренинги, которые он проводил, и его святая миссия как лояльного русского спящего агента, которую он произносил, как мантру: усердно учись, заслуживай уважения своих научных сотрудников. коллеги, разделяющие их ценности и философию, пишут статьи для своих научных журналов. В экстренных случаях никогда ни под каким предлогом не пытайтесь связаться с истощенной резидентурой в российском посольстве в Лондоне, потому что никто о вас не слышал, и в любом случае резиденты не обслуживают спящих агентов, которые сами по себе являются элитой, поднятыми вручную практически с рождения и контролируется собственной эксклюзивной командой в центре Москвы. Поднимайтесь по течению, связывайтесь с нами каждый месяц и мечтайте о России-матушке каждую ночь.

Единственное, что вызывало любопытство - а для его докладчиков нечто большее, чем любопытство - было то, что ни в одном из них не было ни капли новой или коммерческой информации. Каждый самородок, который он обнаружил, был раскрыт предыдущими перебежчиками: личности, методы обучения, ремесла, даже игрушки шпионов, две из которых были скопированы в черном музее в люксе для выдающихся посетителей на первом этаже главного офиса.

*

Несмотря на оговорки оппонентов, российский отдел под руководством ныне отсутствующего Брина Джордана оказал Виллу всесторонний прием перебежчиков, пригласил его на обеды и футбольные матчи, а также в составлении его ежемесячных отчетов для своей вымышленной подруги в Дании о деятельности его коллег-ученых. , прослушивая его комнаты, взламывая его связь и периодически помещая его под негласное наблюдение. И жду.

Но для чего? В течение шести, восьми, двенадцати дорогостоящих месяцев от кураторов его Московского центра не исходило ни единой искры жизни: ни письмо с секретным подтекстом или без него, ни электронное письмо, ни телефонный звонок, ни волшебная фраза, произнесенная в заранее определенной коммерческой радиопередаче. заранее установленный час. Они его бросили? Они его загрохотали? Проснулись ли они от его скрытого гомосексуализма и сделали ли выводы?

По мере того, как каждый бесплодный месяц сменял предыдущий, терпение российского департамента улетучивалось до того дня, когда вилы были переданы Хейвену для `` обслуживания и неактивной разработки '' - или, как сказал Джайлз, `` для обработки толстой парой резины ''. перчатки и пара очень длинных щипцов для асбеста, потому что, если я когда-нибудь нюхал тройку, у этого мальчика были все отметины, а затем еще несколько ».

Возможно, отметины, но если так, то они вчерашние. Сегодня, если мне что-то подсказывает опыт, Сергей Борисович был всего лишь еще одним плохим игроком в бесконечном цикле российских дабл-дабл, который отыграл свой час, но его выбросили. И теперь он решил, что пора нажать кнопку помощи.

*

Шумные ребятишки пересели в вагон-буфет. Сидя один в углу, я звоню Сергею по мобильному телефону, который мы ему дали, и получаю тот же упорядоченный, невыразительный голос, который я помню на церемонии передачи с Джайлсом в феврале. Я говорю ему, что отвечаю на его звонок. Он благодарит меня. Я спрашиваю его, как он. Он здоров, Питер. Я говорю, что не приеду в Йорк раньше одиннадцати тридцати, и ему нужна встреча сегодня вечером, или она может подождать до утра? Он устал, Питер, так что, может быть, завтра будет лучше, спасибо. Вот и все, что «срочно». Я говорю ему, что мы вернемся к нашей «традиционной схеме», и спрашиваю: «Тебя это устраивает?», Потому что за агентом на местах, каким бы сомнительным он ни был, всегда должно быть последнее слово в вопросах торговли. Спасибо, Питер, его устраивает традиционное расположение.

Из своей плохо пахнущей спальни в отеле я снова пробую мобильный телефон Флоренции. Сейчас уже за полночь. Более электронный вой. Не имея другого номера для нее, я звоню Илье в Хейвен. Получил ли он хоть какое-нибудь известие о бутоне Розы?

«Извини, Нат, я не тупица».

«Что ж, тебе не нужно быть таким чертовски легкомысленным», - резко бросаю я на него и раздражаюсь.

Я мог бы спросить его, слышал ли он случайно что-то от Флоренс или случайно не знает, почему ее мобильный телефон в офисе отключен, но Илья молод и непостоянен, и я не хочу, чтобы вся семья Хейвен волновалась. Все действующие члены обязаны предоставить номер стационарного телефона, по которому с ними можно связаться в нерабочее время, если нет сигнала мобильного телефона. Последний номер стационарного телефона, зарегистрированный Флоренс, был в Хэмпстеде, где, насколько я помню, она тоже любит бегать. Похоже, никто не заметил, что Хэмпстед не совсем соответствовал ее заявлению о том, что она живет с родителями в Пимлико, но, как заверила меня Флоренс, всегда есть автобус 24.

Я набираю номер Хэмпстеда, беру аппарат и говорю, что я Питер из службы безопасности клиентов, и у нас есть основания полагать, что ее учетная запись была взломана, поэтому для ее собственной безопасности, пожалуйста, позвоните по этому номеру как можно скорее. Я пью много виски и пытаюсь заснуть.

*

«Традиционная процедура», которую я применяю к Сергею, началась с тех времен, когда к нему относились как к живому двойному агенту с серьезной перспективой развития. Отправной точкой была привокзальная площадка к ипподрому Йорка.

Он должен был прибыть на автобусе, вооруженный копией газеты Yorkshire Post за предыдущий день, в то время как его оперативный сотрудник ждал в служебной машине на остановке. Сергей бездельничал с толпой достаточно долго, чтобы группа наблюдения Перси Прайса решила, прикрывается ли встречу противниками, - возможность не столь надуманная, как может показаться. После того, как хозяева поля разрешили все, Сергей отправлялся к автобусной остановке и изучал расписание. Газета в левой руке означала прерывание. Газета в его правой руке означала, что все системы работают.

Процедура нашей церемонии передачи, разработанная Джайлзом, напротив, была менее традиционной. Он настоял на том, чтобы это проходило в квартире Сергея в университетском городке, с бутербродами с копченым лососем и бутылкой водки, чтобы запить их. Наша тонкая, как вафля, крышка, если нам придется отчитываться за себя? Джайлз был приглашенным профессором из Оксфорда в экспедиции по охоте за головами, а я был его нубийским рабом.

Что ж, теперь мы вернулись к традиционной процедуре без копчения лосося. Я нанял разорившийся «Воксхолл» - лучшее, что компания по аренде автомобилей может мне предложить в то время. Я еду одним глазом в зеркало и не знаю, что ищу, но все равно смотрю. День серый, идет мелкий дождь, еще прогноз. Дорога к ипподрому прямая и ровная. Возможно, здесь мчались римляне. Слева от меня мелькают белые перила. Передо мной появляется помеченный шлюз. На пешеходной скорости я пробираюсь сквозь покупателей и искателей удовольствий влажного дня.

И действительно, на автобусной остановке Сергей среди толпы ожидающих пассажиров разглядывает желтое расписание. В правой руке он сжимает экземпляр «Yorkshire Post», а в левой - музыкальный футляр, которого нет в сценарии, со свернутым зонтиком, продетым через верх. Я прохожу несколько ярдов мимо автобусной остановки, опускаю окно и кричу: «Эй, Джек! Запомните меня? Питер!'

Сначала он делает вид, что не слышит меня. Это материал из тетрадки, и так должно быть после двух лет спальной школы. Он озадаченно поворачивает голову, обнаруживает меня, изумляет и восхищает.

'Питер! Мой друг! Это ты. Я действительно не верю своим глазам ».

Ладно, хватит, садись в машину. Он делает. Мы обмениваемся воздушными объятиями со зрителями. На нем новый дождевик Burberry, палевый. Он снимает его, складывает и благоговейно кладет на заднее сиденье, но держит музыкальный футляр между коленями. Когда мы уезжаем, мужчина на автобусной остановке грубо смотрит на женщину, стоящую рядом с ним. Видите, что я только что увидел? Бедняга средних лет подбирает хорошенького арендодателя среди бела дня.

Я слежу за всеми, кто уезжает за нами, будь то машина, фургон или мотоцикл. Ничего не бросается в глаза. По традиционной схеме Сергею заранее не сообщают, куда его отвезут, и не говорят сейчас. Он худее и тревожнее, чем я помню с момента нашей передачи. У него взлохмаченная копна черных волос и печальные глаза спальни. Его тонкие пальцы играют татуировку на приборной панели. В его комнатах в колледже они сделали такую же татуировку на деревянной ручке его стула. Его новая спортивная куртка Harris Tweed слишком велика для его плеч.

«Что в музыкальном футляре?» - спрашиваю я.

«Это бумага, Питер. Для тебя.'

«Только бумага?»

'Пожалуйста. Это очень важный документ ».

'Я рад слышать это.'

Его не трогает моя краткость. Возможно, он этого ожидал. Возможно, он всегда этого ждал. Возможно, он презирает меня, как я подозреваю, он презирал Джайлза.

«У вас есть что-нибудь на вашем теле, в вашей одежде или что-нибудь еще, кроме бумаги в музыкальном футляре, о котором я должен знать? Ничего подобного из того, что снимается, записывается? »

«Пожалуйста, Питер, я не знаю. У меня отличные новости. Ты будешь счастлив.'

Хватит дела, пока мы не доберемся туда. Из-за шума дизельного двигателя и дребезжащего кузова я боюсь, что он выйдет с вещами, которые я не слышу, а мой офисный смартфон не может записывать или передавать в Хейвен. Мы говорим по-английски и будем говорить на нем, пока я не решу иначе. У Джайлза ни черта не было русского. Я не вижу смысла в том, чтобы давать Сергею понять, что я другой. Я выбрал вершину холма в двадцати милях от города, якобы с прекрасным видом на вересковые пустоши, но все, что мы видим, когда я останавливаю «Воксхолл» и выключаю двигатель, - это серое облако под нами и проливной дождь, хлестающий по лобовому стеклу. По законам ремесла мы уже должны были согласовать, кто мы, если нас беспокоят, когда и где мы снова встретимся, и есть ли у него какие-то насущные заботы? Но он кладет музыкальный футляр себе на колени, уже расстегивает ремни и вытаскивает коричневый конверт с мягкой подкладкой формата А4, незапечатанный.

«Московский Центр наконец-то связался со мной, Питер. - Спустя целый год, - заявляет он, что-то среднее между академическим презрением и скрытым волнением. «Очевидно, это важно. Моя Анетт из Копенгагена написала мне красивое и эротичное письмо на английском языке, а под ним в нашей секретной копии письмо от контролера Московского центра, которое я перевел на английский.

h for you »- после чего он пытается сделать мне презентацию конверта.

«Подожди минутку, Сергей». Я завладел мягким конвертом, но не заглядывал внутрь. «Позвольте мне уточнить это. Вы получили любовное письмо от своей подруги из Дании. Затем вы применили необходимое соединение, подняли секретный текст, расшифровали его и перевели содержание на английский для моей пользы. Все сам. Самостоятельно. Это так?'

«Верно, Питер. Наше общее терпение вознаграждено ».

«Так когда именно вы получили это письмо из Дании?»

'В пятницу. В полдень. Я не мог поверить своим глазам.'

«А сегодня вторник. Вы ждали до вчерашнего дня, чтобы связаться с моим офисом ».

«Все выходные, пока я работал, я думал только о тебе. Днем и днем мне было так приятно, что я одновременно занимался разработкой и переводом в уме, желая только, чтобы наш хороший друг Норман был с нами и радовался нашему успеху ».

Норман для Джайлза.

«Итак, письмо от ваших московских кураторов находится у вас с пятницы. Вы пока что показывали его кому-нибудь? »

«Нет, Питер. Я не. Пожалуйста, загляните внутрь конверта.

Я игнорирую его просьбу. Его больше ничего не шокирует? Ставит ли его академический авторитет выше шпионов?

«И пока вы занимались разработкой, декодированием и переводом, разве вам не приходило в голову, что у вас есть постоянный приказ немедленно сообщать офицеру по обработке любых писем или других сообщений, которые вы получаете от российских диспетчеров?»

'Но конечно. Именно это я и сделал, как только расшифровал…

«… До того, как вы, мы или кто-либо еще предпримем какие-либо действия? Вот почему ваши собеседники забрали у вас развивающееся соединение, как только вы прибыли в Эдинбург год назад? Чтобы ты не мог заниматься собственными разработками? »

И когда я достаточно долго ждал, пока утихнет мой не полностью симулированный гнев, и все еще не получил ответа, кроме вздоха снисходительности на мою неблагодарность:

«Что вы сделали для комплекса? Загляните в ближайшую аптеку и прочитайте список ингредиентов, чтобы любой, кто слушал, подумал: а, отлично, у него есть секретное письмо, которое нужно разработать? Может, на территории кампуса есть аптека. Здесь?'

Сидим бок о бок, прислушиваясь к дождю.

«Пожалуйста, Питер. Я не глупый. Я поехал в город на автобусе. Я делал покупки в разных аптеках. Я платил наличными, я не разговаривал, я был сдержан ».

Такое же самообладание. Такое же врожденное превосходство. И да, этот человек вполне мог быть сыном и внуком выдающихся чекистов.

*

Только теперь я разрешаю заглянуть внутрь конверта.

Сначала два длинных буквы, сопроводительное письмо и подпись под текстом. Он скопировал или сфотографировал каждую стадию проявления, и распечатки были здесь, чтобы я мог видеть, аккуратно упорядоченные и пронумерованные.

Во-вторых, конверт с датским штампом, с его именем и адресом университетского городка, написанным девичьей континентальной рукой на лицевой стороне, а на оборотной стороне имя и адрес отправителя: Анетт Педерсен, которая живет в доме номер пять на первом этаже жилого дома в г. пригород Копенгагена.

В-третьих, поверхностный текст на английском языке, состоящий из шести тщательно написанных сторон тем же девичьим почерком, что и конверт, восхваляющий его сексуальное мастерство в ребячливых выражениях и утверждающий, что просто подумать о нем было достаточно, чтобы дать писателю оргазм.

Затем приподнятый нижний текст с столбцом за столбцом четырехзначных групп. Потом версия на русском, расшифрованная с его одноразового блокнота.

И, наконец, его собственный перевод русского текста en clair на английский для моей личной выгоды как не говорящего по-русски. Я хмуро смотрю на русскую версию, отбрасываю ее жестом непонимания, беру его английский перевод и перечитываю его два или три раза, в то время как Сергей изображает удовлетворение и кладет руки на приборную панель, чтобы ослабить напряжение.

«В Москве говорят, что вы переезжаете в Лондон, как только начнутся летние каникулы», - заметил я небрежно. «Как вы думаете, почему они хотят, чтобы вы это сделали?»

«Она говорит», - поправляет он меня хриплым голосом.

'Кто говорит?'

«Анетт».

«Итак, вы говорите, что Анетт настоящая женщина. Не просто какой-то мужчина из Центра подписал себя женщиной? »

«Я знаю эту женщину».

«Настоящая женщина? Анетт. Вы ее знаете, говорите?

«Верно, Питер. Та самая женщина, которая называет себя Анетт в целях заговора ».

«А как вы пришли к этому удивительному открытию, могу я спросить?»

Он подавляет вздох, давая понять, что собирается войти на территорию, где я не могу следовать за ним.

«Каждую неделю в течение часа эта женщина читала нам лекцию в школе для сна только для класса английского языка. Она подготовила нас к заговорщической деятельности в Англии. Она рассказала нам много интересных историй болезни и дала нам много советов и мужества для нашей секретной работы ».

«И вы говорите мне, что ее звали Анетт?»

«Как все преподаватели и все студенты, у нее было только рабочее имя».

"Что было что?"

«Анастасия».

"Так не Анетт?"

«Это несущественно».

Я стисну зубы и ничего не говорю. Через некоторое время он возвращается в

Такой же покровительственный тон.

«Анастасия - женщина значительного интеллекта, которая также способна обсуждать физику без простоты. Я подробно описал ее вашим докладчикам. Похоже, вы не осведомлены об этой информации ».

Это правда. Он описал Анастасию. Только не в таких точных или ярких выражениях, и уж точно не в качестве будущего корреспондента, называющего себя Анетт. С точки зрения докладчиков, она была просто очередным аппаратчиком Московского центра, который заглядывал в школу спящих, чтобы улучшить свой имидж.

«И вы думаете, что это письмо вам написала женщина, которая называла себя Анастасией в школе спящих?»

'Я убежден.'

«Только нижний текст или верхняя буква тоже?»

'И то и другое. Анастасия стала Анеттой. Для меня это сигнал признания. Анастасия, наша мудрая наставница из Московского Центра, стала Анетт, моей страстной любовницей в Копенгагене, которой не существует. Также я знаком с ее почерком. Когда Анастасия читала нам лекцию в спальной школе, она посоветовала нам европейские манеры письма без влияния кириллицы. Все, чему она нас учила, было только для одной цели: ассимилироваться с западным врагом: «Со временем вы станете им. Вы будете думать, как они. Вы будете говорить как они. Вы почувствуете себя такими же и будете писать, как они. Только в своих сокровенных сердцах ты останешься одним из нас ». Как и я, она тоже была из старой чекистской семьи. Ее отец, а также ее дед. Этим она очень гордилась. После своей последней лекции она отвела меня в сторону и сказала: ты никогда не узнаешь моего имени, но мы с тобой одной крови, мы чисты, мы старые чекисты, мы Россия, я тебя всей душой поздравляю с твоим отличное призвание. Она обняла меня ».

Не здесь ли в моей памяти зазвенели первые слабые отголоски моего оперативного прошлого? Вероятно, так и было, потому что моим непосредственным инстинктом было перенаправить разговор:

«Какой пишущей машинкой вы пользовались?»

«Только ручной, Питер. Ничего электронного не использую. Так нас учили. Электроника слишком опасна. Анастасия, Анетт, она не электронная. Она традиционна и желает, чтобы ее ученики тоже были традиционными ».

Применяя отточенные навыки самоконтроля, я стараюсь игнорировать одержимость Сергея женщиной Анетт или Анастасией и возобновляю чтение его расшифрованного и переведенного под-текста.

«Вы должны снять комнату или квартиру на июль и август в одном из трех выбранных районов Северного Лондона - да? - который ваш контролер, - говорите вы этой бывшей преподавательнице, - затем переходит к вам. Предлагают ли вам эти инструкции что-нибудь? »

«Так она нас учила. Чтобы подготовить заговорщицкий митинг, необходимо иметь альтернативные места. Только так можно учесть логистические изменения и обеспечить безопасность. Это также ее операционная максима ».

«Вы когда-нибудь были в каком-нибудь из этих районов Северного Лондона?»

«Нет, Питер, не видел».

«Когда вы в последний раз были в Лондоне?»

«Только на один уик-энд в мае».

'С кем?'

«Это несущественно, Питер».

«Нет, это не так».

'Друг.'

'Мужской или женский?'

«Это несущественно».

«Так что мужчина. У друга есть имя? »

Нет ответа. Продолжаю читать:

«Находясь в Лондоне в июле и августе, вы примете имя Маркуса Швейцера, немецкоязычного швейцарского внештатного журналиста, для которого вам будут предоставлены дополнительные документы. Вы знаете Маркуса Швейцера? »

«Питер, я не знаю такого человека».

«Вы когда-нибудь использовали такой псевдоним?»

«Нет, Питер».

"Никогда о таком не слышал?"

«Нет, Питер».

«Маркус Швейцер звали друга, которого вы взяли в Лондон?»

«Нет, Питер. И я его не взял. Он сопровождал меня ».

«Но вы говорите по-немецки».

«Я адекватен».

«Ваши докладчики сказали более чем адекватно. Они сказали, что вы говорите свободно. Меня больше интересует, есть ли у вас какие-либо объяснения инструкций Москвы? »

Я снова потерял его. Он погрузился в созерцание, похожее на Эд, его взгляд был устремлен на кипящее ветровое стекло. Неожиданно ему нужно сделать объявление:

«Питер, я сожалею, что не могу быть этим швейцарцем. Я не поеду в Лондон. Это провокация. Я ухожу в отставку.'

«Я спрашиваю вас, почему Москва должна желать, чтобы вы были независимым немецкоязычным журналистом-фрилансером Маркусом Швейцером в течение двух летних месяцев в одном из трех избранных районов северо-восточного Лондона», - настаиваю я, игнорируя эту вспышку.

«Это сделано для того, чтобы облегчить мое убийство. Такой вывод понятен любому, знакомому с практикой Московского центра. Может не ты. Сообщив Центру адрес в Лондоне, я пришлю им инструкции относительно того, где и как меня ликвидировать. Это нормальная практика в случае подозреваемых в предательстве. Москва будет рада выбрать для меня самую мучительную смерть. Я не пойду ».

«Немного сложный способ решить эту проблему, не так ли?» - предлагаю я без колебаний. «Притащить тебя в Лондон, чтобы убить тебя. Почему бы не привести вас в такое безлюдное место, вырыть яму, пристрелить вас и посадить в нее? Затем поделитесь с друзьями в Йорке, что вы

прибыли благополучно дома, в Москве.

и работа сделана? Почему ты мне не отвечаешь? Связано ли ваше изменение взглядов как-то с другом, о котором вы мне не расскажете? Тот, который вы взяли в Лондон? У меня такое чувство, что я даже встречал его. Это возможно?'

Я совершаю прыжок интуиции. Я складываю два и два и получаю пять. Вспоминаю эпизод, который произошел во время праздничной передачи с Джайлсом в университетскую квартиру Сергея. Дверь открывается без стука, веселый юноша с серьгой и хвостом поворачивает голову и начинает говорить: «Эй, Серж, у тебя есть…», затем видит нас и с подавленным «возгласом» тихо закрывает дверь за спиной. как бы говоря, что его там никогда не было.

В другой части головы меня поразила вся сила памяти. Анастасия, псевдоним Анетт, и любые другие имена, которые она предпочитает, больше не мимолетная тень, наполовину вспоминая из моего прошлого. Она солидная фигура роста и оперативного мастерства, как только что ее описал сам Сергей.

«Сергей, - говорю я более мягким тоном, чем раньше, - почему еще ты мог бы не быть Маркусом Швейцером в Лондоне на лето? Вы запланировали отпуск с другом? Это напряженная жизнь. Мы понимаем эти вещи ».

«Они хотят только убить меня».

«А если у вас есть планы на отпуск и вы можете сказать мне, кто ваш друг, то, возможно, мы сможем прийти к взаимоприемлемой договоренности».

«У меня нет таких планов, Питер. Я думаю, что на самом деле вы проектируете. Может у тебя есть планы на себя. Я ничего о тебе не знаю. Норман был добр ко мне. Вы стена. Вы Питер. Ты не мой друг.'

«Тогда кто ваш друг?» - настаиваю я. «Давай, Сергей. Мы люди. Проведя год в одиночестве здесь, в Англии, разве не говорите мне, что вы не нашли кого-нибудь, с кем можно подружиться? Хорошо, может тебе стоило нас уведомить. Забудем об этом. Предположим, все не так уж и серьезно. Просто с кем поехать в отпуск. Летний партнер. Почему нет?'

Он набрасывается на меня с негодованием по-русски и лает:

«Он не мой летний партнер! Он друг моего сердца! »

«Что ж, в таком случае, - говорю я, - он звучит именно так, как вам нужен друг, и мы должны найти способ сделать его счастливым. Не в Лондоне, но мы что-нибудь придумаем. Он студент?'

«Он аспирант. Он культурный - и для лучшего понимания: «Он воспитан во всех художественных предметах».

«А может, товарищ-физик?»

«Нет. Для английской литературы. Для ваших великих поэтов. Для всех поэтов ».

«Он знает, что вы были российским агентом?»

«Он бы меня презирал».

«Даже если вы работаете на британцев?»

«Он презирает всякий обман».

«Тогда нам не о чем беспокоиться, не так ли? Просто напишите мне его имя на этом листе бумаги ».

Он берет мой блокнот и ручку, поворачивается ко мне спиной и пишет.

«И его день рождения, который, я уверен, ты знаешь», - добавляю я.

Он снова пишет, отрывает страницу, складывает и властным жестом протягивает мне. Я разворачиваю его, смотрю на имя, кладу его в мягкий конверт с другими его подношениями и забираю свой блокнот.

«Итак, Сергей, - говорю я вообще более теплым тоном. «Мы решим дело вашего Барри в ближайшие несколько дней. Положительно. Творчески, я уверен. Тогда мне не придется сообщать Министерству внутренних дел Ее Величества, что вы перестали с нами сотрудничать, не так ли? И тем самым нарушил условия вашего проживания ».

Свежий поток дождя хлынул по лобовому стеклу.

«Сергей принимает», - объявляет он.

*

Я проехал некоторое расстояние и припарковался под кустом каштанов, где ветер и дождь не такие сильные. Сидя рядом со мной, Сергей принял позу высшей отстраненности и делает вид, что изучает пейзаж.

«Итак, давай поговорим еще о твоей Анетт», - предлагаю я, выбирая свой самый расслабленный тон голоса. «Или мы вернемся к тому, чтобы называть ее Анастасией, как вы знали ее, когда она читала вам лекцию? Расскажи мне больше о ее талантах ».

«Она опытный лингвист, женщина отличного качества и образования, наиболее искусная в заговоре».

'Возраст?'

«Я бы сказал, наверное, пятьдесят. Может, пятьдесят три. Не красиво, но с большим достоинством и харизмой. И в лицо тоже. Такая женщина могла поверить в Бога ».

Сергей тоже верит в Бога, сказал он собеседникам. Но его вера не должна быть опосредованной. Как интеллектуал он не любит духовенство.

«Рост?» - спрашиваю я.

«Я бы сказал, метр шестьдесят пять».

"Голос?"

«Анастасия говорила с нами только по-английски, и у нее явно превосходно».

«Вы никогда не слышали, чтобы она говорила по-русски?»

«Нет, Питер. Я не.'

«Ни одного слова?»

"Нет"

'Немецкий?'

«Только однажды она говорила по-немецки. Это было процитировать Гейне. Это немецкий поэт эпохи романтизма, тоже еврей ».

'В твоих мыслях. Сейчас, а может быть, когда вы слушали ее речь. Как бы вы разместили ее географически? Из какого региона? »

Я ожидал, что он демонстративно поразмыслит, но он тут же вернулся:

«Мне показалось, что эта женщина, судя по ее осанке, темным глазам и цвету лица, а также по ритму ее речи, была из Джорджии».

Скучно, убеждаю я себя. Будьте посредственным профессионалом.

‘S

Sergei? ’

"Пожалуйста, Питер?"

«Какая дата вашего запланированного отпуска с Барри?»

«Это будет весь август. Это будет возможность посетить в качестве паломников ваши исторические места британской культуры и духовной свободы ».

«А когда начинается ваш университетский семестр?»

«24 сентября».

«Тогда почему бы не отложить отпуск до сентября? Скажите ему, что у вас в Лондоне важный исследовательский проект ».

'Я не могу это сделать. Барри захочет только сопровождать меня ».

Но голова уже кружится от альтернатив.

«Тогда подумай об этом. Мы отправляем вам - например, - официальное письмо, скажем, на записной книжке физического факультета Гарвардского университета, с поздравлением с вашей замечательной работой в Йорке. Мы предлагаем вам двухмесячную летнюю исследовательскую стажировку в Гарвардском кампусе в июле и августе с оплатой всех расходов и гонораром. Вы можете показать это Барри, и как только вы завершите свое заклинание в Лондоне в роли Маркуса Швейцера, вы двое сможете продолжить с того места, на котором остановились, и провести время своей жизни, используя все те прекрасные доллары, которые дал Гарвард. вам для вашего исследовательского проекта. Это сыграет? Хорошо, так или нет?

«Если такое письмо правдоподобно, а гонорар реалистичен, я уверен, что Барри будет горд за меня», - заявляет он.

Некоторые шпионы - легковесы, притворяющиеся тяжеловесами. Некоторые из них сами по себе тяжеловесы. Если только моя воспаленная память не обманывает меня, Сергей только что перешел в супертяжелую категорию.

*

Сидя в передней части машины, мы, как два профессионала, обсуждаем, какие ответы мы будем отправлять Анетт в Копенгагене: первый вариант подтекстового заверения Центра в том, что Сергей будет выполнять его инструкции, затем текст обложки, который Предлагаю оставить его эротической фантазии, оговорив только то, что вместе с подтекстом я утверждаю его перед отправкой.

Сделав вывод - не в последнюю очередь для моего удобства - что Сергею, вероятно, будет удобнее работать с женщиной-хендлером, я сообщаю ему, что отныне он будет работать с Дженнифер, также известной как Флоренс, по всем рутинным вопросам. Я обязуюсь привезти Дженнифер в Йорк в ознакомительную экспедицию и обсудить, какое прикрытие лучше всего подходит их будущим отношениям: возможно, не подружку, поскольку Дженнифер высокая и красивая, а Барри может обидеться. Я останусь контролером Сергея, Дженнифер будет подчиняться мне на всех этапах. И я помню, как думал про себя, что все, что попало во Флоренцию на площадке для бадминтона, было подарком сложной агентской операции по восстановлению ее морального духа и проверке ее навыков.

На заправочной станции на окраине Йорка я купил два бутерброда с яйцом и кресс-салатом и две бутылки газированного лимонада. Джайлз, несомненно, принес бы корзину Fortnum. Когда мы закончили пикник и вместе вычистили из машины крошки, я высаживаю Сергея на автобусной остановке. Он пытается обнять меня. Вместо этого я пожимаю ему руку. К моему удивлению, еще рано. Я возвращаю арендованный автомобиль в депо, и мне повезло, что я успеваю на скорый поезд, который доставит меня в Лондон вовремя, чтобы отвезти Прю к нашему местному индейцу. Поскольку офисные вопросы запрещены, наш разговор за ужином касается постыдных практик Big Pharma. Вернувшись домой, мы смотрим новости на канале 4 о догоняющих событиях и после этой безрезультатной записки ложимся спать, но сон приходит ко мне медленно.

Флоренс до сих пор не ответила на мое телефонное сообщение. Согласно загадочному запоздалому электронному письму от Вив, приговор подкомитета Казначейства по делу Rosebud «должен быть вынесен в любой момент, но еще не принят». Если я не нахожу эти предсказания столь же зловещими, как я мог бы это сделать, то это потому, что моя голова все еще радуется невероятной цепочке связи, которую Сергей и его Анетт открыли мне. Мне вспоминается афоризм моего наставника Брин Джордан: если вы будете достаточно долго шпионить, шоу снова начнется.

10

Рано утром в среду, ехав на метро в Камден-Таун, я внимательно посмотрел на соревновательные задания, которые меня ожидали. Как далеко заходить в проблеме неповиновения Флоренции? Доложить о ней в отдел кадров и инициировать полномасштабный дисциплинарный трибунал с Мойрой в кресле? Небеса лишаются. Лучше поговорить с ней один на один за закрытыми дверями. И с положительной стороны, наградите ее быстро развивающимся случаем агента Вилы.

Войдя в темный коридор Убежища, я поражаюсь необычной тишине. Велосипед Ильи есть, а где Илья? Где кто? Я поднимаюсь по лестнице на первую площадку: ни звука. Все двери закрыты. Лезу на второй. Дверь в кабину Флоренции заклеена липкой лентой. На него наклеена красная табличка «Вход запрещен», а дверная ручка сбрызнута воском. Но дверь в мой кабинет настежь. На моем столе лежат две распечатки.

Первый - это служебная записка от Вив, информирующая адресатов о том, что после должного рассмотрения компетентным подкомитетом Казначейства операция «Бутон розы» была отменена по причине несоразмерного риска.

Второй - это служебная записка от Мойры, информирующая все соответствующие департаменты о том, что Флоренс уволилась из Службы с понедельника и что процедура полного увольнения была активирована в соответствии с правилами увольнения.

*

Думайте сейчас, делайте кризис позже.

По словам Мойры, отставка Флоренс произошла всего за четыре часа до того, как она появилась на четверке с Эдом и Лорой в «Атлетикусе», что во многом объясняло ее ненормальное поведение. Что заставило ее уйти в отставку? На первый взгляд, отмена операции «Бутон розы», но не торопитесь. Медленно прочитав оба документа в третий раз, я вернулся на площадку, зажал рот ладонями и крикнул:

«Всем, пожалуйста. В настоящее время!'

По мере того как моя команда осторожно выходит из-за закрытых дверей, я собираю воедино историю или столько ее, сколько кто-нибудь знает или хочет сказать. Около одиннадцати утра понедельника, когда я благополучно спрятался в самом темном Нортвуде, Флоренс сообщила Илье, что у нее назначена встреча с Домом Тренчем в его офисе. По словам Ильи, обычно надежного источника, она выглядела скорее обеспокоенной, чем взволнованной перспективой.

В час пятнадцать, когда Илья был наверху, накрывал стойку связи, а остальная часть команды сидела внизу, обедая сэндвичами и читая телефоны, в дверях кухни появилась Флоренс, вернувшаяся с встречи с Домом. Шотландка Дениз всегда была ближе всего к Флоренс по иерархии и обычно брала на себя своих агентов, когда Флоренс была связана или в отпуске.

«Она просто стояла там, Нат, несколько минут смотрела на нас, как на сумасшедших» - Дениз в восторге.

«Флоренс действительно что-нибудь сказала?»

«Ни единого слова, Нат. Просто посмотрел на нас ».

Из кухни Флоренс поднялась наверх в свою комнату, заперла на себя дверь и - обратно к Илье - пять минут спустя вышла с сумкой-переноской Tesco, в которой лежали ее шлепанцы, фотография мертвой мамы, которую она хранила на столе. , ее кардиган, когда выключено отопление, и девичьи вещи из ящика стола. То, как Илье удалось увидеть всю эту коллекцию с одного взгляда, ускользает от меня, так что позвольте себе поэтическую лицензию.

Затем Флоренс «целует меня, как трижды по-русски» - Илья, в полном восторге, - «крепко обнимает меня и говорит, что это для всех нас». Объятие есть. Итак, я спрашиваю, о чем все это тогда, Флоренс? потому что мы знаем, что нельзя называть ее Фло. И Флоренс говорит, что ничего особенного, Илья, кроме того, что корабль захватили крысы, и я прыгнул ».

За отсутствием дальнейших показаний это были прощальные слова Флоренции Хейвену. Она провела переговоры с Домом, подала прошение об отставке, вернулась из головного офиса в Хейвен, собрала свое имущество и примерно к 15.05. вернулся на улицу и был безработным. Через несколько минут после ее отъезда два молчаливых представителя службы внутренней безопасности - не крысы, захватившие корабль, а хорьки, как их обычно называли, - прибыли в зеленом офисном фургоне, вытащили компьютер и стальной шкаф Флоренс и потребовали знать каждого члена моего персонала по очереди, доверила ли она им какой-либо предмет на хранение или обсуждала ли она причины своего отъезда. Получив необходимые заверения по обоим пунктам, они опечатали ее комнату.

*

Поручив всем продолжать свою работу, как обычно, безнадежная надежда, я выхожу обратно на улицу, сворачиваю в переулок и усердно иду десять минут, прежде чем устроиться в кафе и заказать себе двойной эспрессо. Дышите медленно. Расставьте приоритеты. На всякий случай я пробую мобильный телефон Флоренции. Мертвый как дронт. На ее номер телефона в Хэмпстеде новое сообщение. Его произносит молодой презрительный мужчина из высшего общества: «Если вы звоните во Флоренс, ее больше нет по этому номеру, так что уходите». Я звоню Дому и говорю Вив:

«К сожалению, у Дома встречи подряд

Ей весь день, Нат. Могу я чем-нибудь помочь? »

О, я так не думаю, спасибо, Вив, нет. Вы бы сказали, что он спиной к спине дома, или они в городе?

Она колеблется? Да она:

«Дом не принимает звонки, Нат, - говорит она и звонит.

*

«Нэт, мой дорогой друг, - говорит Дом с большим удивлением, потакая своей новой привычке использовать мое имя как оружие. 'Всегда пожалуйста. У нас назначена встреча? Подойдет ли завтра? Честно говоря, я немного завален снегом ».

И в подтверждение этого у него есть разбросанные по столу бумаги, которые говорят мне только о том, что он ждал меня все утро. Дом не вступает в конфронтацию, что мы оба знаем. Его жизнь - это шаг вперед между вещами, с которыми он не может столкнуться. Я бросаю защелку на его дверь и сажусь в престижное кресло. Дом остается за своим столом, погруженный в документы.

«Ты ведь остаешься?» - спрашивает он через некоторое время.

«Если ты не против, Дом».

Он берет другой файл из своего лотка для входящих, открывает его, внимательно погружается в его содержимое.

- Печально о Бутоне Розы, - предлагаю я после подходящего молчания.

Он меня не слышит. Он слишком поглощен.

«Мне тоже грустно из-за Флоренции», - размышляю я. «Один из лучших русских офицеров, когда-либо потерянных Службой. Могу я увидеть отчет? Может, оно у тебя там есть? »

Голова все еще опущена. «Сообщить? О чем вы болтаете? »

«Отчет подкомитета Казначейства. О непропорциональном риске. Могу я увидеть это, пожалуйста? »

Голова немного приподнята, но не слишком далеко. Открытый файл перед ним все еще имеет большее значение.

«Нат, я должен сообщить вам, что как временный сотрудник London General вы не допущены к какому-либо подобному уровню. У нас есть еще вопросы? »

«Да, Дом. Мы делаем. Почему Флоренс ушла в отставку? Почему ты отправил меня в Нортвуд по дурацкому поручению? Вы планировали на нее напасть?

На последнем трясется голова.

«Я бы подумал, что такая возможность больше относится к вашей линии, чем к моей».

"Так почему?"

Откиньтесь назад. Пусть кончики пальцев найдут друг друга и образуют свадебную арку. Они делают. Теперь можно начинать подготовленную речь.

«Нат, как вы можете предположить, я действительно получил, строго конфиденциально, индивидуально, предварительное предупреждение о решении подкомитета».

'Когда?'

«Для вас это ни здесь, ни там. Могу я продолжить? »

'Пожалуйста, сделай.'

«Мы оба знаем, что Флоренс - не то, что мы с вами называем зрелым человеком. Это основная причина, по которой ее сдерживали. Талантливый, никто не оспаривает этого, тем более я. Однако из ее презентации операции «Бутон розы» мне стало очевидно, что она была эмоционально - осмелюсь сказать, слишком эмоционально - вовлечена в ее исход для ее собственного и нашего блага. Я надеялся, что, неофициально предупредив ее до официального объявления решения подкомитета, я смогу смягчить ее разочарование ».

«Итак, вы отправили меня в Нортвуд, пока вы промокали ее лоб. Очень внимательный ».

Но Дом не любит иронии, особенно когда он ее мишень.

«Однако мы должны поздравить себя с более серьезным вопросом - ее внезапным уходом из офиса», - продолжает он. «Ее ответ на решение подкомитета запретить Rosebud по соображениям национальных интересов был несоразмерным и истеричным. Служба может считать, что избавилась от нее. А теперь расскажи мне о вилах вчера. Виртуозное исполнение старого Нэта, если можно так выразиться. Как вы толкуете его инструкции из Москвы? »

Мне также знакома привычка Дома перескакивать с одного предмета на другой, чтобы избежать недружественного огня. Однако в этом случае он оказал мне услугу. Я не считаю себя лукавым в целом, но Дом повышает мою игру. Единственный человек, который когда-либо собирается мне рассказать о том, что произошло между ним и Флоренс, - это Флоренс, но она недоступна. Так что идите к цели.

«Как я могу толковать его инструкции? Лучше спросить, как бы их истолковало российское ведомство, - отвечаю я с высокомерием, не уступающим его.

"Что как?"

Высокий, но и твердый. Я старая русская рука, обливающая холодной водой пыл неопытного собрата-офицера.

«Вилы - спящий агент, Дом. Вы, кажется, забываете об этом. Он здесь надолго. Он спит ровно год. Московскому центру пора разбудить его, сдувать с него пыль, пустить манекен и убедиться, что он все еще здесь для них. Как только он докажет, что это так, он снова уснет в Йорке ».

Кажется, он собирается спорить, думает лучше.

«Итак, в чем именно заключается наша тактика, исходя из предположения, что ваша посылка верна, что я не обязательно принимаю?» - резко требует он.

«Смотри и жди».

«И предупреждаем ли мы, наблюдая и ожидая, департамент России, что мы это делаем?»

«Если вы хотите, чтобы они взяли дело в свои руки и вычистили из него лондонского генерала, сейчас самое подходящее время», - парирую я.

Он надувается и отворачивается от меня, словно желая посоветоваться с вышестоящим начальством.

«Хорошо, Нат, - насмехается надо мной, - мы смотрим и ждем, как ты предлагаешь». Я надеюсь, что вы будете держать меня в курсе всех будущих событий, какими бы незначительными они ни были, в тот момент, когда они

происходят. И спасибо, что зашли, - добавляет он, возвращаясь к бумагам на своем столе.

«Однако», - говорю я, не вставая со стула.

«Однако что?»

«В инструкциях Pitchfork есть подтекст, который подсказывает мне, что мы могли бы рассматривать нечто большее, чем просто стандартный манекен, чтобы держать спящего в напряжении».

«Вы только что сказали прямо противоположное».

«Это потому, что в истории Pitchfork есть элемент, по которому вас никоим образом не допустили».

'Бред какой то. Какой элемент? »

«И сейчас не время пытаться добавить свое имя в список идеологической обработки, иначе российскому департаменту нужно будет знать причину. Я полагаю, вы не захотите большего, чем я ».

«А почему бы и нет?»

«Потому что, если моя догадка верна, то, что мы можем рассмотреть - при условии подтверждения - это прекрасная возможность для Хейвена и лондонского генерала провести операцию с нашими двумя именами, привязанными к ней, и без подкомитета Казначейства, чтобы ее усилить. Принесу ли я твое ухо или я вернусь, когда будет удобнее? »

Он вздыхает и отодвигает свои бумаги.

«Может быть, вы хорошо знакомы с делом моего бывшего агента Дятла? Или ты слишком молод? - спрашиваю я.

«Конечно, я знаком с делом Дятла. Я прочитал это. А кто нет? Триест. Их резидент, бывший КГБ, старожил, консульское прикрытие. Насколько я помню, вы наняли его из-за бадминтона. Позже он вернулся к шрифту и снова присоединился к оппозиции, если вообще когда-либо оставил ее. Я бы подумал, что в твоей фуражке нет ни единого пера. Почему мы вдруг заговорили о Дятле? »

Для опоздавшего Дом сделал свою домашнюю работу довольно тщательно.

«Дятел был надежным и ценным источником до последнего года своей работы на нас», - сообщаю я ему.

'Если ты так говоришь. Другие могут придерживаться другой точки зрения. Мы можем перейти к делу, пожалуйста?

«Я хотел бы обсудить с ним инструкции Московского центра для Pitchfork».

'С кем?'

«С дятлом. Узнай его мнение о них. Взгляд инсайдера ».

'Вы безумец.'

'Может быть.'

«Старк безумно смотрит тебе в голову. Дятел официально признан токсичным. Это означает, что никто из этой службы не поедет туда без письменного личного согласия главы российского ведомства, который случайно находится в пурде в Вашингтоне. Дятел ненадежный, абсолютно двуличный и закоренелый русский преступник ».

"Разве это не так?"

«Нет, это мое мертвое тело. Здесь и сейчас. Немедленно отправлю его в письменной форме, копию в дисциплинарный комитет ».

«А пока, с вашего разрешения, я хотел бы взять отпуск поиграть в гольф».

«Ты не играешь в гребаный гольф».

«И в случае, если Дятел согласится встретиться со мной, и выяснится, что у него есть интересный взгляд на инструкции Pitchfork из Московского центра, вы можете просто решить, что вы все-таки приказали мне нанести ему визит. А пока я предлагаю вам дважды подумать, прежде чем писать это грубое письмо в дисциплинарный комитет ».

Я у двери, когда он мне перезванивает. Я поворачиваю голову, но остаюсь у двери.

«Нат?»

'Да?'

«Как ты думаешь, что ты собираешься от него получить?»

«Если повезет, я еще ничего не знаю».

«Тогда зачем идти?»

- Потому что никто не вызывает в Оперативное управление догадки, Дом. Оперативное управление похоже на оперативную разведку, приготовленную двумя способами, а лучше тремя. Это называется доказательной базой, если термин для вас неизвестен. Это означает, что они не слишком впечатлены корыстным бредом заземленного полевого человека, застрявшего в захолустье Камдена, или его несколько непроверенного главы лондонского генерала ».

«Ты злишься», - снова говорит Дом, отступая за свои папки.

*

Я вернулся в Хейвен. Повернув ключом на вытянутых лицах моей команды, я иду работать над составлением письма моему бывшему агенту Дятлу по прозвищу Аркадий. Я пишу в своем воображаемом качестве секретаря бадминтонного клуба в Брайтоне. Я приглашаю его привезти в наш красивый приморский город команду смешанных игроков. Я предлагаю дату и время игры и предлагаю бесплатное проживание. Использование открытого кода слова старше Библии и основывается на взаимопонимании между автором и получателем. Понимание между мной и Аркадием ничем не обязано никакой кодовой книге, а все - концепции, согласно которой каждая посылка содержит свою противоположность. Таким образом, я не приглашал его, а искал от него приглашения. Даты, когда условный клуб готовился встречать своих гостей, были датами, когда я надеялся, что меня примет Аркадий. Мои предложения гостеприимства были почтительным вопросом о том, примет ли он меня и где мы можем встретиться. Время игры показало, что любое время мне подходит.

В абзаце, который был настолько близок к реальности, насколько позволяло прикрытие, я напомнил ему о дружеских отношениях, которые долгое время существовали между нашими двумя клубами вопреки постоянно меняющейся напряженности в большом мире, и подписал себя Никола Халлидей (миссис), потому что Аркадий За пять лет нашего сотрудничества я знал меня как Ник, несмотря на то, что мое настоящее имя значилось в официальном списке консульских представителей Триеста. Миссис Холлидей не сообщила свой домашний адрес. Аркадий много знал

мест, куда можно написать, если он захочет это сделать.

Затем я сел и смирился с долгим ожиданием, потому что Аркадий никогда не принимал свои важные решения в спешке.

*

Если я опасался того, во что я впустил себя с Аркадием, мои бадминтонные бои с Эдом и наши политические туры по горизонту на Штаммтише становились для меня все более ценными - и это несмотря на то, что Эд, к моему невольному восхищению избивал меня руками.

Казалось, это произошло в мгновение ока. Внезапно он начал играть в более быструю, свободную и счастливую игру, и разница в возрасте между нами зевала на меня. Потребовалась сессия или две, прежде чем я смог объективно насладиться его улучшением, и как можно лучше я поздравил себя с моим участием в этом. При других обстоятельствах я мог бы подбросить более молодого игрока, чтобы тот сразился с ним, но когда я предложил ему это, он был так оскорблен, что я отступил.

Более серьезные проблемы моей жизни решить было труднее. Каждое утро я проверял адреса конторы на предмет ответа Аркадия. Ничего. И если Аркадий не был моей проблемой, то Флоренс была. Она была дружна с Ильей и Дениз, но, как бы я ни давил на них, они знали о ее местонахождении и делах не больше, чем любой другой член команды. Если Мойра знала, где ее найти, я был последним, кому она рассказывала. Каждый раз, когда я пытался представить, как Флоренс из всех людей могла уйти от своих любимых агентов, я терпел неудачу. Каждый раз, когда я пытался восстановить ее основную встречу с Домом Тренчем, я снова терпел неудачу.

После долгих поисков души я попытал счастья с Эдом. Это был долгий путь, и я знал это. Моя импровизированная история для прикрытия позволила мне и Флоренс ничего не знать друг о друге, кроме одной вымышленной встречи в офисе моего условного друга и одной игры в бадминтон с Лорой. Все, что у меня было в противном случае, было растущим предчувствием, что эти двое были взаимно привлечены с первого взгляда, но, поскольку я теперь знал о душевном состоянии Флоренс, когда она появилась в Атлетикусе, было трудно представить, что она была настроение быть влеченным к кому угодно.

Мы сидим в Stammtisch. Мы допили свои первые пинты, и Эд принес нам вторую. Он только что поразил меня четырьмя - одним к своему понятному удовлетворению, если не моему.

«Так как китайцы?» - спрашиваю я, выбирая подходящий момент.

«Кто китаец?» - Эд, как обычно, поглощен другим.

«Ради бога, ресторан Golden Moon по дороге. Где мы собирались вместе поужинать, пока мне не пришлось бежать, чтобы спасти деловую сделку, помнишь?

«Ах да, верно. Отлично. Она любила утку. Лаура сделала. Ее лучшее, что было когда-либо. Официанты испортили ее насквозь ».

«А девушка? Как ее звали? Флоренция? Была ли она хорошей ценой?

«Ну да ладно. Флоренция. Она тоже была великолепна ».

Он прижимается ко мне или просто ведет себя как обычно? Я все равно пытаюсь:

- У вас случайно нет номера для нее? Мне позвонил мой приятель, тот, кого она искала. Сказал, что она была потрясающей, и он хотел предложить ей работу на полную ставку, но агентство не играет в мяч ».

Эд некоторое время обдумывает это. Хмурится по этому поводу. Исследует его разум или делает вид, что это делает.

«Нет, не могли бы, не так ли?» - соглашается он. «Эти подонки из агентства держали бы ее в напряжении всю оставшуюся жизнь, если бы могли. Да уж. Боюсь, что ничем не могу вам помочь. Нет », за которым последовала резкая критика в адрес нашего действующего министра иностранных дел,« этого долбаного этонского нарциссического элита без приличных убеждений, препятствующих его собственному продвижению »и так далее.

*

Если и есть какое-либо утешение от этого бесконечного периода ожидания, кроме наших бадминтонных сессий по вечерам в понедельник, то это Сергей, он же Вилы. В одночасье он стал призовым агентом Хейвена. С того дня, как закончился его университетский семестр, Маркус Швейцер, швейцарский журналист-фрилансер, поселился в первом из трех своих районов Северного Лондона. Его цель, с готовностью одобренная Москвой, состоит в том, чтобы по очереди отобрать каждый район и отчитаться по нему. Не имея возможности предложить ему Флоренцию, я назначил его хранительницей Дениз, образованную государством, с детства одержимую всем русским. Сергей принял ее, как если бы она была его потерянной сестрой. Чтобы облегчить ей задачу, я одобряю поддержку других членов команды Haven. Их прикрытие - не проблема. Они могут называть себя начинающими репортерами, безработными актерами или вообще никем. Если бы московская лондонская резидентура развернула всю свою конницу противодействия надзору, она ушла бы с пустыми руками. Непрекращающиеся требования Москвы о местонахождении обременили бы самого прилежного спящего агента, но Сергей равняется им, а Дениз и Илья готовы оказать помощь. Необходимые фотографии сделаны только на мобильный телефон Сергея. Для Анетт, также известной как Анастасия, нет слишком незначительных топографических деталей. Каждый раз, когда из Московского центра поступает новый набор требований, Сергей пишет свои ответы на английском языке, и я их утверждаю. Он переводит их на русский язык, и я тайно одобряю русский язык, прежде чем он будет закодирован Сергеем с помощью одноразового блокнота из своей коллекции.

Это означает, что на Сергея возложена ответственность за свои ошибки, а последующая аккуратная переписка с Центром выглядит подлинной. Кафедра подделки отлично справилась с приглашением физического факультета Гарвардского университета. Друг Сергея Барри благоговеет. Благодаря помощи Брин Джордан в Вашингтоне, профессор физики из Гарварда ответит на любые случайные вопросы, которые приходят от Барри или где-то еще. Я отправляю Брину личное сообщение с благодарностью за его усилия и не получаю ответа.

Затем снова ожидание.

В ожидании, когда Центр Москвы перестанет волноваться и остановится на одном месте в Северном Лондоне. Ожидая, пока Флоренс поднимет голову над парапетом и расскажет мне, что заставило ее отказаться от своих агентов и своей карьеры. В ожидании, когда Аркадий оторвется от забора. Или нет.

Потом, как и будет, все сразу начало происходить. Аркадий ответил; не то, что вы могли бы назвать с энтузиазмом, но тем не менее ответ. И не в Лондон, а на его предпочтительный адрес в Берне: один простой конверт на имя Н. Холлидея, чешская печать, электронный шрифт, а внутри - открытка с изображением чешского спа-курорта Карловы Вары и брошюра на русском языке для отеля. в десяти километрах от того же города. И сложите внутри брошюры отеля форму бронирования с полями для отметки: требуемые даты, размещение, предполагаемое время прибытия, аллергия. Напечатанные крестики в полях сообщают мне, что в ближайший понедельник я приеду в десять часов вечера. Учитывая теплоту наших прежних отношений, было бы трудно представить более сдержанный ответ, но, по крайней мере, он говорит: «Приди».

Используя свой неаннулированный паспорт под псевдонимом Николас Джордж Халлидей - я должен был сдать его по возвращении в Англию, но меня никто не просил об этом - я бронирую себе рейс в Прагу на утро понедельника и оплачиваю его своей личной кредитной картой . Я пишу Эду, с сожалением отменяющим нашу игру по бадминтону. Он возвращается с «Цыпленком».

В пятницу днем я получил сообщение из Флоренции на свой семейный мобильный телефон. Он говорит мне, что мы можем «поговорить, если хочешь», и предлагает мне номер, отличный от того, с которого она пишет. Я звоню с мобильного телефона с оплатой по мере использования, звоню на автоответчик и обнаруживаю, что испытываю облегчение оттого, что не разговариваю с ней напрямую. Я оставляю сообщение о том, что попробую еще раз через несколько дней, и ухожу, думая, что я говорю как кто-то, кого я не знаю.

В шесть часов вечера того же дня я отправляю «все взоры» в Хейвен, копию в отдел кадров, информируя их о том, что я беру недельный отпуск по семейным обстоятельствам с 25 июня по 2 июля. Если мне интересно, чем я занимаюсь по семейным обстоятельствам, мне не нужно искать дальше, чем Стефф, которая после нескольких недель молчания по радио объявила, что придет к нам на воскресный обед с «другом-вегетарианцем». Есть моменты, которые созданы для осторожного примирения. Насколько я понимаю, это не один из них, но я знаю свой долг, когда вижу его.

*

Я в нашей спальне, собираю вещи для Карловых Вар, перебираю одежду на предмет следов стирки и всего, что не должно принадлежать Нику Холлидею. Прю, после долгого телефонного разговора со Стефф, поднялась наверх, чтобы помочь мне собрать вещи и рассказать все об этом. Ее вводный вопрос не предназначен для гармонии.

«Вам действительно нужно брать с собой бадминтонную экипировку до Праги?»

«Чешские шпионы постоянно в нее играют», - отвечаю я. «Мальчик-вегетарианец или девушка-вегетарианка?»

«Мальчик».

«Тот, который мы знаем, или тот, который нам еще предстоит узнать?»

Было ровно два из многих парней Стефф, с которыми мне удалось пообщаться. Оба оказались геями.

«Это Юнона, если ты помнишь имя, и они вместе едут в Панаму. Она сказала мне, что Юнона - сокращение от Джунаид, что, очевидно, означает боец. Не знаю, привлекает ли это его еще больше? »

«Может».

«Из Лутона. В три часа ночи. Так что они не останутся у нас на ночь, вам будет приятно это услышать ».

Она права. Новый парень в спальне Стефф и дым от травки, идущий из-под двери, не соответствуют моему видению семейного счастья, особенно, когда я собираю вещи в Карловы Вары.

«Кто вообще едет в Панаму, черт возьми?» - спрашиваю я столь же раздраженно.

«Ну, я думаю, Стефф знает. В довольно большой степени ».

Ошибившись в ее тоне, я резко поворачиваюсь к ней.

«Что ты имеешь в виду? Она идет туда и не вернется? '' - и обнаруживает, что улыбается.

«Вы знаете, что она мне сказала?»

'Еще нет.'

«Мы могли бы вместе приготовить пирог с заварным кремом. Стефф и я. Между нами. Сделайте пирог с заварным кремом на обед. Юнона любит спаржу, и мы не должны говорить об исламе, потому что он мусульманин и не пьет ».

«Звучит идеально».

«Должно быть, прошло пять лет с тех пор, как мы со Стефф что-нибудь приготовили вместе. Она думала, что вы, мужчины, должны быть на кухне, помните? И мы не должны этого делать ».

Как можно лучше погрузившись в атмосферу праздника, я иду в супермаркет, покупаю несоленое масло и содовый хлеб, два основных продукта гастрономического режима Стефф, и искупляю свое хамство бутылкой ледяного шампанского накануне.

, если Юнона не разрешена. И если Юноне не разрешат, то я предполагаю, что Стефф тоже не пойдет, потому что к настоящему времени она, вероятно, уже на пути к обращению в ислам.

Я возвращаюсь из магазина и вижу, что они стоят в холле. Тогда происходят сразу две вещи. Вежливый, хорошо одетый молодой индиец выходит вперед и забирает у меня мою сумку с покупками. Стефф обнимает меня, засовывает голову мне в изгиб плеча и оставляет ее там, затем отстраняется и говорит: «Папа! Послушай, Джуно, разве он не великолепен? Вежливый индиец снова выходит вперед, на этот раз для того, чтобы его официально представили. К настоящему времени я заметил серьезное кольцо на обручальном пальце Стефф, но я понял, что со Стефф лучше подождать, пока мне скажут.

Женщины идут на кухню, чтобы приготовить пирог с заварным кремом. Я открываю шампанское и дарю каждому из них по бокалу, затем иду обратно в гостиную и предлагаю по одному и Юноне, потому что я не всегда воспринимаю советы Стефф относительно ее мужчин буквально. Он без возражений соглашается и ждет, пока я приглашаю его сесть. Для меня это новая территория. Он говорит, что боится, что все это стало для нас неожиданностью. Я уверяю его, что со Стефф нас ничего не удивляет, и он, кажется, чувствует облегчение. Я спрашиваю его, почему Панама? Он объясняет, что является дипломированным зоологом, и Смитсоновский институт пригласил его провести полевое исследование больших летающих летучих мышей на острове Барро-Колорадо на Панамском канале, и Стефф отправляется в поездку.

«Но только если я избавлюсь от ошибок, папа», - вмешивается Стефф, высовывая голову из-за двери в фартуке. «Мне нужно окуриться, я не могу ни на что дышать, и я даже не могу носить свои новые ботинки для траха, верно, Юнона?»

«Она может носить свою обувь, но она должна надевать на нее накидки, - объясняет мне Юнона, - и никого не окуривают. Это чистое украшение, Стефф.

«И мы должны остерегаться крокодилов, когда выходим на берег, но Юнона собирается унести меня, не так ли, Юнона?»

«И лишить крокодилов полноценной трапезы? Конечно нет. Мы здесь, чтобы сохранить дикую природу ».

Стефф хохочет и закрывает перед нами дверь. Во время обеда она мигает своим обручальным кольцом вокруг стола, но это в основном для моей пользы, потому что она все накипела Прю на кухне.

Джуно говорит, что они ждут, пока Стефф закончит учебу, что займет больше времени, потому что она перешла на медицину. Стефф не успела рассказать нам об этом факте, но мы с Прю также научились не слишком реагировать на такие изменяющие жизнь откровения.

Юнона хотела официально попросить меня о ее руке, но Стефф настаивала на том, что ее рука не принадлежит никому, кроме ее собственной. Он все равно спрашивает меня через стол, и я говорю ему, что это только их решение, и они должны уделять столько времени, сколько им нужно. Он обещает, что они будут. Они хотят детей - «Шесть», - вмешивается Стефф, - но только в будущем, а тем временем Юнона хотела бы познакомить нас со своими родителями, которые оба являются учителями в Мумбаи, и они планируют приехать в Англию на Рождество. И пусть Юнона поинтересуется моей профессией, потому что Стефф был неопределенным, и его родители наверняка захотят узнать. Государственная служба или социальная служба? Стефф казалась неуверенной.

Сидя через стол, одна рука за подбородок, а другая за Юнону, Стефф ждет моего ответа. Я не ожидал, что она будет держать разговор о подъемнике при себе, и не счел нужным просить ее об этом. Но, очевидно, у нее есть.

«Ой, все вежливо», - возражаю я со смехом. «На самом деле иностранный гражданский. Коммивояжер королевы с небольшим дипломатическим статусом, подытоживая это.

«Так что, торговый советник?» - спрашивает Юнона. «Могу я сказать им британского коммерческого советника?»

«Подойдет», - заверяю я его. «Торговый советник пришел домой и пустил траву».

На что Прю отвечает: «Чепуха, дорогая. Нат всегда себя уговаривает ».

И Стефф говорит: «Он верный слуга Короны, Юнона, и чертовски крутой, не так ли, папа?»

Когда они ушли, мы с Прю рассказываем друг другу, что, может быть, это было немного сказкой, но если они завтра разойдутся, Стефф свернет за угол и станет той девушкой, о которой мы всегда знали. После мытья посуды мы рано ложимся спать, потому что нам нужно заняться любовью, а у меня ранний полет.

«Так кого же ты тогда спрятал в Праге?» - озорно спрашивает меня Прю на пороге.

Я сказал ей, что это Прага и конференция. Я не сказал ей, что это Карловы Вары и прогулка по лесу с Аркадием.

*

Если есть хоть одна информация из этого, казалось бы, бесконечного периода ожидания, которую я оставил напоследок, то это потому, что в то время, когда она произошла, я не придал ей значения. Днем в пятницу, как раз перед тем, как Haven собирался на выходные, отдел внутренних исследований, заведомо вялый орган, представил свои выводы относительно трех районов Северного Лондона, внесенных в список Сергея. Сделав ряд бесполезных наблюдений об общих водотоках, церквях, линиях электропередач, исторических достопримечательностях и архитектурных памятниках, они решили

В сноске отметил, что все три «рассматриваемых района» были связаны одним и тем же велосипедным маршрутом, который пролегал от Хокстона до центра Лондона. Для удобства они прикрепили крупномасштабную карту с розовым велосипедным маршрутом. Когда я пишу, он лежит передо мной.

11

Не так много написано и, надеюсь, никогда не будет, об агентах, которые посвятили лучшие годы своей жизни шпионажу в нашу пользу, получали свои зарплаты, бонусы и золотые рукопожатия и без суеты, без разоблачения или дезертирства уходили на пенсию. мирная жизнь в стране, которую они лояльно предали, или какое-то не менее благоприятное окружение.

Таким человеком был Дятел, иначе Аркадий, бывший глава резидентуры Московского центра в Триесте, мой бывший соперник по бадминтону и британский агент. Описывать его самовербовку на благо либеральной демократии - значит проследить бурный путь по сути порядочного человека - на мой взгляд, далеко не каждого - привязанного с рождения к американским горкам современной российской истории.

Незаконнорожденный беспризорный ребенок тбилисской проститутки еврейского происхождения и грузинского православного священника тайно воспитан в христианской вере, а затем замечен его учителями-марксистами как выдающийся ученик. У него вырастает вторая голова, и он мгновенно обращается в марксизм-ленинизм.

В шестнадцать лет он снова замечен, на этот раз КГБ, обученным в качестве агента под прикрытием, и ему поручено проникновение христианских контрреволюционных элементов в Северную Осетию. Как бывший христианин и, возможно, настоящий, он хорошо подготовлен для этой задачи. Многие из тех, о ком он сообщает, расстреляны.

В знак признания его хорошей работы его назначают в самые низшие чины КГБ, где он зарабатывает себе репутацию покорного и «суммарного правосудия». Это не мешает ему посещать вечернюю школу по высшей марксистской диалектике или изучать иностранные языки и, таким образом, иметь право на работу в разведке за границей.

Его отправляют с зарубежными миссиями, он участвует в «незаконных мерах», что означает «убийство». Прежде чем он станет слишком запятнанным, его вызывают в Москву для обучения более мягким искусствам фальшивой дипломатии. Как пехотинец шпионажа под дипломатическим прикрытием он служит в резидентурах Брюсселя, Берлина и Чикаго, участвует в полевой разведке и контрнаблюдении, обслуживает агентов, которых он никогда не встречает, заполняет и опорожняет бесчисленные мертвые почтовые ящики и продолжает участвовать в нейтрализации реальных или воображаемых врагов Советского государства.

Тем не менее, по мере взросления никакое патриотическое рвение не может помешать ему приступить к внутренней переоценке своего жизненного пути, от его матери-еврейки до его неполного отречения от христианства и безудержного принятия марксизма-ленинизма. Тем не менее, даже когда падает Берлинская стена, его видение золотого века либеральной демократии по-русски, народного капитализма и всеобщего процветания поднимается из-под руин.

Но какую роль в этом затянувшемся возрождении метрополии сыграет сам Аркадий? Он будет тем, кем был всегда: ее стойким защитником и защитником. Он защитит ее от саботажников и саквояжников, будь то иностранцы или доморощенные. Он понимает непостоянство истории. Ничто не терпит того, за что не борются. КГБ больше нет: хорошо. Новая идеалистическая шпионская служба защитит весь народ России, а не только ее лидеров.

Требуется его бывший соратник Владимир Путин, чтобы окончательно разочароваться, сначала подавив стремление Чечни к независимости, а затем стремление его любимой Грузии. Путин всегда был шпионом пятого разряда. Теперь он был шпионом, ставшим самодержцем, который истолковывал всю жизнь с точки зрения конспирации. Благодаря Путину и его банде неискупленных сталинистов Россия шла вперед не в светлое будущее, а назад, в свое темное, иллюзорное прошлое.

«Ты человек Лондона?» - мычит он мне на ухо по-английски.

Мы два дипломата - технически консулы - один русский, один английский, танцуем на ежегодной новогодней вечеринке в ведущем спортивном клубе Триеста, где за три месяца мы сыграли пять партий в бадминтон. Зима 2008 года. После августовских событий Грузия держит Москву под прицелом. Группа играет хиты шестидесятых с брио. Никакого подслушивающего устройства или скрытого микрофона не будет. Водитель и телохранитель Аркадия, которые раньше смотрели наши игры с балкона и даже сопровождали нас в раздевалку, сегодня вечером кутеж с новообретенной подругой по другую сторону танцпола.

Я, должно быть, сказал: «Да, я человек Лондона», но я не слышал себя сквозь шум. С тех пор, как на нашей третьей сессии в бадминтон я сделал ему импровизированный пас, я ждал этого момента. Мне ясно, что Аркадий тоже этого ждал.

«Тогда скажи Лондону, что он готов», - приказывает он мне.

Он? Он имеет в виду человека, которым он собирается стать.

«Он работает только с тобой», - продолжает он, все еще по-английски. «Он будет играть против тебя здесь снова через четыре недели с большой горечью, в то же время, только в одиночном разряде. Он официально бросит вам вызов по телефону. Скажи Лондону, что ему понадобятся ракетки с полыми ручками. Эти ракетки будут обменены в удобный момент в раздевалке. Вы будете

устроить это для него ».

Что он хочет взамен? Я спрашиваю.

«Свобода для своего народа. Все люди. Он не материалист. Он идеалист ».

Если когда-либо мужчина принимал себя более милым, я еще не слышал об этом. После двух лет в Триесте мы потеряли его в Московском Центре, когда он был вторым в их отделении Северной Европы. Пока он был в Москве, он отказывался от контактов. Когда его отправили в Белград под прикрытием культуры, мои начальники в российском отделе не хотели, чтобы меня видели следящим за ним, поэтому они дали мне Торгового консула в Будапеште, и я увез его оттуда.

Лишь в последние годы его карьеры наши аналитики начали замечать в его отчетах признаки - сначала преувеличения, а затем и явной фальсификации. Они сделали из этого больше, чем я. Для меня это был очередной случай, когда агент стареет и устает, немного теряет самообладание, но не хочет перерезать шнур. И только после того, как два учителя Аркадия - московский центр щедро и мы более осторожно - выпили за него и наградили медалями в знак признательности за его беззаветную преданность нашему делу, мы узнали из других источников, что по мере приближения его двух карьер В конце концов, он старательно закладывал основы третьего: собирал для себя часть преступного богатства своей страны в масштабах, о которых не могли и мечтать ни его российские, ни его британские казначеи.

*

Автобус из Праги все глубже погружается в темноту. Черные холмы по обе стороны от нас все выше поднимаются на фоне ночного неба. Я не боюсь высоты, но не люблю глубины, и мне интересно, что я здесь делаю, и как я уговорил себя отправиться в безумное путешествие, которое я бы не предпринял десять лет назад и не пожелал бы для товарища-офицера вдвое моложе. На курсах подготовки полевых офицеров, за кружкой виски в конце долгого дня, мы обращались к фактору страха: как уравновесить шансы и сопоставить свой страх с ними, за исключением того, что мы не говорили страх, мы говорили смелость.

Автобус наполняется светом. Мы выезжаем на главную улицу Карловых Вар, бывшую Карловы Вары, излюбленный курорт номенклатуры России со времен Петра Великого, а сегодня - ее дочернее предприятие. Блестящие отели, бани, казино и ювелирные магазины с горящими окнами степенно проплывают по обе стороны. Между ними протекает река, которую пересекает благородный пешеходный мост. Двадцать лет назад, когда я приехал сюда, чтобы встретить чеченского агента, который наслаждался заслуженным отдыхом со своей любовницей, город все еще избавлялся от серой краски советского коммунизма. Самой большой гостиницей была Москва, и единственной роскошью, которую можно было найти, были уединенные бывшие дома отдыха, где несколько лет назад избранные партии и их нимфы укрылись от взора пролетариата.

Сейчас десять минут десятого. Автобус подъехал к конечной. Я выхожу и иду. Никогда не смотрите, как будто вы не знаете, куда идти. Никогда не откладывайте намерения. Я новоприбывший турист. Я пешеход, низший из низших. Я оцениваю свое окружение, как и любой хороший турист. У меня на плече перекинута дорожная сумка с выступающей ручкой бадминтонной ракетки. Я один из тех глупо выглядящих англичан из среднего класса, за исключением того, что у меня нет путеводителя в пластиковом конверте, привязанном к моей шее. Я восхищаюсь афишей карловарского кинофестиваля. Может стоит купить билет? Следующий плакат провозглашает целебные свойства знаменитых бань. Ни один плакат не объявляет, что этот город также известен как место водоема для лучших слоев русской организованной преступности.

Пара впереди меня не может развиваться в разумных темпах. Женщина позади меня несет громоздкий саквояж. Я закончил одну сторону главной улицы. Пора перейти по благородному пешеходному мосту и прогуляться по другой стороне. Я англичанин за границей, который делает вид, что не может решить, покупать ли своей жене золотые часы Cartier, платье от Dior, бриллиантовое ожерелье или набор репродукций императорской русской мебели за пятьдесят тысяч долларов.

Я прибыл на освещенную переднюю площадку Гранд Отеля и Казино Пупп, бывшего «Москва». На вечернем ветру развеваются светящиеся флаги всех стран. Я восхищаюсь латунной брусчаткой, на которой выгравированы имена выдающихся гостей прошлого и настоящего. Гете был здесь! Так был Стинг! Думаю, пора поймать такси, а вот оно, остановившееся ярдах в пяти от меня.

Вылезает семья немцев. Соответствующий тартановый багаж. Два новых детских велосипеда. Водитель кивает мне. Я запрыгиваю рядом с ним и бросаю дорожную сумку на заднее сиденье. Он говорит по-русски? Хмурый. Ниет. Английский? Немецкий? Улыбка, покачивание головой. У меня нет чешского. По извилистым неосвещенным дорогам мы поднимаемся на поросшие лесом холмы, затем круто спускаемся. Справа от нас появляется озеро. Автомобиль с включенными фарами мчится на нас не по той стороне. Мой водитель держит курс. Машина уступает дорогу.

«Россия

- шипит водитель. «Чешский народ не богат. Да! »- и при слове« да »нажимает на тормоза и поворачивает машину, как мне кажется, на остановку, пока перекрестный огонь огней безопасности не замораживает нас в их луче.

Водитель опускает окно, что-то кричит. Светловолосый мальчик лет двадцати с лишним со шрамом от морской звезды на щеке просовывает голову, смотрит на мою дорожную сумку с этикеткой British Airways, затем на меня.

«Ваше имя, пожалуйста, сэр?» - спрашивает он по-английски.

«Холлидей. Ник Холлидей ».

"Ваша фирма, пожалуйста?"

«Холлидей и компания».

«Почему вы приехали в Карловы Вары, пожалуйста?»

«Играть в бадминтон с моим другом».

Он отдает водителю приказ на чешском языке. Проезжаем ярдов двадцать, проезжаем очень старую женщину в платке, толкающую свой велосипед. Мы выстраиваемся перед зданием, похожим на ранчо, с крыльцом из ионических мраморных колонн, золотым ковром и веревками из малинового шелка. На нижней ступеньке стоят двое мужчин в костюмах. Я расплачиваюсь с водителем, забираю сумку с заднего сиденья и под безжизненными взглядами двух мужчин поднимаюсь по королевской золотой лестнице в вестибюль и вдыхаю аромат человеческого пота, дизельного топлива, черного табака и женского запаха, который говорит каждому Русский он дома.

Я стою под люстрой, а девушка в черном костюме с невыразительным выражением лица изучает мой паспорт ниже линии моей видимости. Через стеклянную перегородку в заполненном дымом баре с надписью «Полностью забронировано» старик в казахской шляпе тянется к аудитории восторженных восточных учеников, все мужчины. Девушка за стойкой смотрит мне через плечо. Позади меня стоит белокурый мальчик со шрамом. Он, должно быть, последовал за мной по золотому ковру. Она протягивает ему мой паспорт, он открывает его, сравнивает фотографию с моим лицом, говорит: «Следуйте за мной, пожалуйста, мистер Холлидей» и ведет меня в большой офис с фреской с обнаженными девушками и французскими окнами, выходящими на озеро. Я насчитал три пустых стула у трех компьютеров, два туалетных зеркала, стопку картонных коробок, перевязанных розовой лентой, и двух подходящих молодых людей в джинсах, кроссовках и золотых цепочках на шее.

«Это формальность, мистер Холлидей», - говорит мальчик, когда мужчины подходят ко мне. «Мы пережили определенные неудачи. Нам очень жаль.'

Мы Аркадий? Или мы, азербайджанская мафия, которая, согласно файлам головного офиса, с которыми я консультировался, построила это место на прибыли от торговли людьми? Тридцать с лишним лет назад, согласно тому же файлу, российские мафиози согласились между собой, что Карловы Вары - слишком хорошее место, чтобы убивать друг друга. Лучше сохранить это убежище для наших денег, семей и любовниц.

Мужчинам нужна моя дорожная сумка. Первый протягивает за это руки, второй стоит наготове. Инстинкт подсказывает мне, что они не чехи, а русские, вероятно, бывший спецназ. Если они улыбаются, берегись. Я отдаю сумку. В туалетном зеркале мальчик со шрамами моложе, чем я думала, и я думаю, он только ведет себя смело. Но двум мужчинам, осматривающим мою дорожную сумку, не нужно действовать. Они пощупали подкладку, открыли мою электрическую зубную щетку, обнюхали мои рубашки, сжали подошвы моих кроссовок. Они взяли мою ракетку для бадминтона за ручку, наполовину размотали тканевый переплет, постучали по нему, встряхнули и сделали пару взмахов. Были ли они проинструктированы, чтобы сделать это, или это инстинкт подсказывает им: если это где-то, то здесь, что бы там ни было?

Теперь они запихивают все обратно в мою дорожную сумку, и мальчик со шрамами протягивает им руку, пытаясь разобраться с этим. Они хотят меня погладить. Я поднимаю руки, не до конца, просто сигнал, что я готов, иди за мной. Что-то в том, как я это делаю, заставляет первого человека пересмотреть меня, затем снова сделать шаг вперед более осторожно, в то время как его друг стоит наготове в шаге от него. Руки, подмышки, пояс, область груди, поверните меня, почувствуйте мою спину. Затем опустился на колени, пока он занимался моей промежностью и внутренней частью ног и разговаривал с мальчиком по-русски, которого я, как простой британский игрок в бадминтон, не мог понять. Мальчик со шрамом от морской звезды переводит.

«Они хотят, чтобы вы сняли обувь».

Я расстегиваю ботинки, отдаю их. Они берут по одному, сгибают, ощущают, возвращают. Я снова их зашнуровываю.

«Спрашивают: почему у вас нет мобильного телефона?»

«Я оставил это дома».

'Почему пожалуйста?'

«Я люблю путешествовать без сопровождения», - шутливо отвечаю я. Мальчик переводит. Никто не улыбается.

«Они также просят, чтобы я взял ваши наручные часы, ручку и бумажник и вернул их вам, когда вы уедете», - говорит мальчик.

Я протягиваю ему ручку и бумажник и расстегиваю наручные часы. Мужчины усмехаются. Это японская дешёвка, стоит пять фунтов. Мужчины смотрят на меня задумчиво, как будто они чувствуют, что сделали для меня недостаточно.

Мальчик с удивительным авторитетом огрызается на них по-русски:

'Хорошо. Готово. Конец.'

Они пожимают плечами, сомневаются и исчезают через французские окна, оставляя меня с ним наедине.

«Вы собираетесь играть в бадминтон с моим отцом, мистер Холлидей?» - спрашивает мальчик.

«Кто твой отец?»

«Аркадий. Я Дмитрий ».

«Что ж, приятно познакомиться, Дмитрий».

Мы пожимаем друг другу руки. У Дмитрия сыро и

мой должен быть. Я разговариваю с живым сыном того самого Аркадия, который в тот самый день, когда я официально завербовал его, слепо поклялся мне, что никогда не приведет ребенка в этот паршивый, гнилой мир. Димитрий усыновлен? Или Аркадий всегда прятал сына и стыдился рисковать его будущей жизнью, шпионя в нашу пользу? За стойкой девушка в черном костюме предлагает мне ключ от номера с прикрепленным к нему латунным носорогом, но Дмитрий на показном английском говорит ей: «Мой гость вернется позже», а затем ведет меня обратно по золотому ковру к «Мерседесу». трек и приглашает меня на пассажирское сиденье.

«Мой отец просит вас быть незаметным», - говорит он.

За нами следует вторая машина. Я когда-либо видел только его фары. Обещаю быть незаметным.

*

Мы ехали в гору тридцать шесть минут по четырехколесным часам «мерседеса». Дорога снова была крутой и извилистой. Пройдет некоторое время, прежде чем Дмитрий начнет меня расспрашивать.

«Сэр, вы знаете моего отца много лет».

«Да, довольно много».

«Был ли он тогда в органах?» - Русская организация, спецслужбы.

Я смеюсь. «Все, что я когда-либо знал, это был дипломат, любивший свою игру в бадминтон».

'А ты? В это время?'

«Я тоже был дипломатом. С коммерческой стороны ».

«Это было в Триесте?»

«И в других местах. Везде, где мы могли бы встретиться и найти суд ».

«Но вы много лет не играете с ним в бадминтон?»

«Нет. Я не.'

«А теперь вы вместе ведете бизнес. Вы оба бизнесмены ».

«Но это довольно конфиденциальная информация, Дмитрий», - предупреждаю я его, когда мне становится понятна форма прикрытия Аркадия, написанного его сыном. Я спрашиваю его, что он делает со своей жизнью.

«Скоро я поступлю в Стэнфордский университет в Калифорнии».

"Чтобы изучить что?"

«Я буду морским биологом. Я уже изучал этот предмет в Московском государстве, тоже в Безансоне ».

"А до этого?"

«Мой отец хотел, чтобы я поступил в Итонский колледж, но его не устраивали меры безопасности. Поэтому я ходил в гимназию в Швейцарии, где безопасность была более удобной. Вы необычный человек, мистер Холлидей.

'Почему это?'

«Мой отец очень тебя уважает. Это ненормально. Еще он говорит, что вы прекрасно говорите по-русски, но вы мне этого не рассказываете ».

«Но это потому, что ты хочешь попрактиковаться в английском, Дмитрий!» - игриво настаиваю я и вижу Штефф в очках, едущую рядом со мной на подъемнике.

*

Мы остановились на блокпосту по дороге. Двое мужчин машут нам рукой, осматривают нас, затем кивают. Пушки не видно. Русские Карловы Вары - законопослушные граждане. Оружие не попадает в поле зрения. Мы подъезжаем к паре каменных ворот в стиле югендстиль времен Имперских Габсбургов. Включаются огни посторонних, камеры смотрят на нас, когда двое других мужчин появляются из сторожки, светят нам ненужными факелами и снова махают нам рукой.

«Ты хорошо защищен», - говорю я Дмитрию.

«К сожалению, это тоже необходимо», - отвечает он. «Мой отец любит мир, но такая любовь не всегда возвращается».

Слева и справа в деревья продета высокая проволочная ограда. Ослепленный олень преграждает нам путь. Дмитрий ухает, и он прыгает в темноту. Впереди вырисовывается вилла с башенкой, отчасти охотничий домик, отчасти баварский вокзал. В его незашторенных окнах первого этажа приходят и уходят величественные люди. Но Димитрий не едет к вилле. Он свернул на лесную тропу. Мы проезжаем хижины рабочих и попадаем в мощеный двор с конюшнями с одной стороны и сараем без окон из почерневшей обшивки с другой. Он подъезжает, тянется ко мне и толкает мою дверь.

«Приятной игры, мистер Холлидей».

Он уезжает. Я стою один в центре двора. Над верхушками деревьев появляется полумесяц. В его сиянии я различаю двух мужчин, стоящих перед закрытой дверью сарая. Дверь открывается изнутри. Мощный луч факела на мгновение оставляет меня невидимым, когда тихий русский голос с грузинской интонацией взывает ко мне из темноты:

«Ты собираешься прийти и поиграть, или мне придется выбивать из тебя все дерьмо?»

Я шагаю вперед. Двое мужчин вежливо улыбаются и расстаются, чтобы пропустить меня. Дверь за мной закрывается. Я один в белом коридоре. Впереди вторая открытая дверь ведет на площадку для бадминтона AstroTurfed. Передо мной стоит элегантная компактная фигура моего шестидесятилетнего бывшего агента Аркадия, кодовое имя WOODPECKER, в спортивном костюме. Маленькие ступни осторожно расставлены, руки наполовину подняты для боя. Небольшой наклон вперед моряка или бойца. Коротко остриженные седые волосы, только меньше. Тот же недоверчивый взгляд и сжатая челюсть, боль глубже. Та же натянутая улыбка, не более читаемая, чем той ночью, когда много лет назад я подошел к нему на консульской коктейльной вечеринке в Триесте и вызвал его на игру в бадминтон.

Он подзывает меня одним движением головы, затем поворачивается ко мне спиной и уходит в боевом темпе. Я иду за ним через двор и поднимаюсь по открытой деревянной лестнице, ведущей на балкон для зрителей. Когда мы доходим до балкона, он открывает дверь, зовет меня пройти,

повторно запирает ее. Поднимаемся по второй деревянной лестнице в длинную чердачную комнату, в конце которой в фронтоне установлена застекленная дверь. Он открывает ее, и мы выходим на балкон, увешанный виноградной лозой. Он запирает дверь и коротко говорит в смартфон одно русское слово: «уволить».

Два деревянных стула, стол, бутылка водки, стаканы, тарелка черного хлеба, полумесяц для света. Вилла с башенкой, возвышающаяся над деревьями. По его освещенным лужайкам поодиночке гуляют мужчины в костюмах. На пруду играют фонтаны, а над ними - каменные нимфы. Четкими движениями Аркадий наливает две рюмки водки, бодро протягивает мне стакан, жестом показывает на хлеб. Мы сидим.

«Вас послал Интерпол?» - спрашивает он на своем быстром грузинском русском языке.

"Нет"

«Вы пришли сюда шантажировать меня? Сказать мне, что вы передадите меня Путину, если я не возобновлю сотрудничество с Лондоном? »

"Нет"

'Почему бы и нет? Ситуация для вас благоприятная. Половина людей, которых я нанимаю, сообщают обо мне в суд Путина ».

«Боюсь, Лондон больше не будет доверять вашей информации».

Только после этого он подносит мне стакан в безмолвном тосте. Я делаю то же самое, размышляя о том, что среди всех наших взлетов и падений я никогда не видел его таким злым.

«Значит, это все-таки не ваша любимая Россия», - легко предлагаю я. «Я думал, ты всегда мечтала об этой простой даче среди русских берез. Или вернуться в Грузию, почему бы и нет? Что пошло не так?'

«Ничего не случилось. У меня есть дома в Петербурге и Тбилиси. Но как интернационалист я больше всего люблю свои Карловы Вары. У нас есть православный собор. Раз в неделю в нем поклоняются благочестивые русские мошенники. Когда я умру, я присоединюсь к ним. У меня очень молодая трофейная жена. Все мои друзья хотят ее трахнуть. В основном она им не позволяет. Чего еще мне нужно от жизни? - спрашивает он тихим, быстрым тоном.

"Как Людмила?"

'Мертв.'

'Мне жаль. От чего она умерла?

«Нервно-паралитический агент военного класса под названием рак. Четыре года назад. Я оплакиваю ее уже два года. Тогда в чем смысл?

Никто из нас никогда не встречал Людмилу. По словам Аркадия, она была юристом, как Прю, практикующим в Москве.

«А ваш юный Дмитрий - сын Людмилы?» - спрашиваю я.

'Ты нравишься ему?'

«Он хороший мальчик. Кажется, у него большое будущее ».

«Ни у кого нет».

Он быстро ударяет кулаком по губам жестом, который всегда сигнализировал о напряжении, затем пристально смотрит поверх деревьев на свою виллу и ее освещенные газоны.

«Лондон знает, что ты здесь?»

«Я думал, что скажу Лондону позже. Сначала поговорите с вами ».

«Вы фрилансер?»

"Нет"

«Националист?»

"Нет"

"Так что ты?"

«Полагаю, патриот».

«Что? Facebook? Дот-ком? Глобальное потепление? Корпорации настолько большие, что могут сожрать вашу маленькую разбитую страну за один укус? Кто вам платит? »

'Мой кабинет. Я надеюсь. Когда я вернусь.'

'Что ты хочешь?'

«Несколько ответов. С давних времен. Если я смогу вытащить их из тебя. Подтверждение, если желаете ».

«Вы никогда мне не лгали?» - как обвинение.

«Раз или два я делал. Когда пришлось.

«Ты сейчас врешь?»

«Нет. И не ври мне, Аркадий. В последний раз, когда ты солгал мне, ты чуть не положил конец моей прекрасной карьере ».

«Тяжело», - замечает он, и какое-то время мы разделяем ночной пейзаж.

«Так скажи мне вот что». Он делает еще глоток водки. «Что за чушь вы, британцы, продаете нам в наши дни предателей? Либеральная демократия как спасение человечества? Почему я попался на это дерьмо? »

«Может, ты хотел».

«Вы выходите из Европы, зарывшись носом в воздух. «Мы особенные. Мы британцы. Нам не нужна Европа. Мы выиграли все войны в одиночку. Ни американцев, ни русских, ни кого-либо. Мы супермены ». Я слышал, великий свободолюбивый президент Дональд Трамп спасет ваши экономические задницы. Вы знаете, что такое Трамп? »

'Скажи мне.'

«Он уборщик шитхауса Путина. Он делает для маленького Влади все, что маленький Влади не может сделать для себя: мочится на европейское единство, мочится на права человека, мочится на НАТО. Уверяет нас, что Крым и Украина принадлежат Священной Российской Империи, Ближний Восток принадлежит евреям и саудитам, и к черту мировой порядок. А вы, британцы, чем занимаетесь? Вы сосете его член и приглашаете его на чай со своей королевой. Вы берете наши черные деньги и стираете их для нас. Добро пожаловать, если мы достаточно большие жулики. Вы продаете нам половину Лондона. Вы заламываете руки, когда мы травим наших предателей, и говорите, пожалуйста, дорогие русские друзья, торгуйте с нами. Ради этого я рисковал своей жизнью? Я так не верю. Полагаю, вы, британцы, продали мне тачку лицемерного дерьма. Так что не говорите мне, что вы пришли сюда, чтобы напомнить мне о моей либеральной совести, о моих христианских ценностях и моей любви к вашей великой Британской Империи. Это было бы ошибкой. Вы понимаете меня?'

'Вы закончили?'

"Нет"

«Я не думаю, что ты когда-нибудь работал на мою страну, Аркадий. Я думаю, вы работали на свою страну, и это не принесло результатов ».

«Мне плевать, что ты думаешь. Я спросил тебя, какого хрена ты хочешь ».

«То, чего я всегда хотел. Вы бываете на встречах своих старых товарищей? Посиделки, церемонии награждения? Торжества старины? Похороны великих и добрых?

Такой заслуженный ветеран, как ты, это практически обязательно ».

"Что, если я сделаю?"

«Тогда я хотел бы поздравить вас с тем, что вы дожили до своего прикрытия, будучи честным чекистом старой школы».

«У меня нет проблем с укрытием. Я полноценный русский герой. У меня нет неуверенности ».

«Вот почему вы живете в чешской крепости и держите стойло телохранителей».

«У меня есть конкуренты. Это не незащищенность. Это нормальная деловая практика ».

«По нашим данным, за последние восемнадцать месяцев вы посетили четыре встречи ветеранов».

'Так?'

«Вы когда-нибудь обсуждали дела со своими старыми коллегами? Даже новые дела, если на то пошло? »

«Если такие темы возникнут, может быть, я. Я никогда не поднимаю тему, никогда не провоцирую ее, как вы хорошо знаете. Но если вы думаете, что собираетесь отправить меня на рыбалку в Москву, вы, блядь, в своем уме. Ближе к делу, пожалуйста.

'Охотно. Я пришел спросить, поддерживаете ли вы связь с Валентиной, гордостью московского центра ».

Он смотрит вперед, властно выставив челюсть вперед. Спина у него солдатская прямая.

«Я никогда не слышал об этой женщине».

«Что ж, это для меня сюрприз, Аркадий, потому что ты однажды сказал мне, что она была единственной женщиной, которую ты любил».

Ничего не изменилось в его силуэтах. Ничего не делал. Только бдительность его тела говорит мне, что он меня слышит.

«Вы собирались развестись с Людмилой и подписаться с Валентиной. Но судя по тому, что вы мне только что сказали, она не та женщина, на которой вы сейчас женаты. Валентина была всего на несколько лет моложе вас. Для меня это не совсем трофейная жена ».

По-прежнему ничего не шевелится.

- Если ты помнишь, мы могли повернуть ее. У нас были средства. Вы сами их предоставили. Ее отправили в Триест с важной миссией Центра. Высокопоставленный австрийский дипломат хотел продать секреты своей страны, но отказался иметь дело с любым российским чиновником. Никто из консульского или дипломатического сообщества. Москва прислала вам Валентину. В Центре тогда было не так много женщин-офицеров, но Валентина была исключительной: блестящая, красивая и мечта всей вашей жизни, как вы мне сказали. Как только она получила своего мужчину, вы двое сговорились не рассказывать Центру в течение недели и устроили себе романтический отпуск на Адриатике. Кажется, я помню, что мы помогли вам найти достаточно скромное жилье. Мы могли бы ее шантажировать, но мы не понимали, как это сделать, не скомпрометировав вас ».

«Я сказал тебе оставить ее в покое, иначе я убью тебя».

«Действительно, и мы были впечатлены. Насколько я помню, она была из грузинской, старой чекистской семьи. Отметил все флажки, и ты был без ума от нее. Вы мне сказали, что перфекционист. Идеален в работе, совершенен в любви ».

Как долго мы будем сидеть, глядя в ночь?

«Может быть, даже слишком идеально», - язвительно бормочет он наконец.

'Что пошло не так? Была ли она замужем? Был ли у нее другой мужчина? Разумеется, это вас не остановило бы?

Еще одно продолжительное молчание, и Аркадий верный признак того, что он собирает крамольные мысли.

«Может быть, она была слишком замужем за маленьким Влади Путиным», - яростно говорит он. «Может быть, не в теле, а в душе. Она говорит, что Путин - это Россия. Путин - это Петр Великий. Путин - чистота, он умен. Он перехитрил декадентский Запад. Он возвращает нам нашу российскую гордость. Кто ворует у государства, тот злой вор, потому что ворует лично у Путина ».

«И вы были одним из тех злых воров?»

«Чекисты не воруют, - говорит она мне. Грузины не воруют. Если бы она знала, что я работал на тебя, она бы задушила меня струной пианино. Так что, возможно, в конце концов, это был бы не такой полностью совместимый брак », после чего последовал горький смех.

«Как это закончилось, если кончилось?»

«Немного было слишком много, больше было слишком мало. Я предлагал ей все это »- кивок головы в сторону леса, виллы, освещенных лужаек, проволоки и одиноких часовых в черных костюмах на обходе. «Она мне говорит: Аркадий, ты сатана, не предлагай мне свое украденное царство. Я ей говорю: Валентина, скажите, пожалуйста, что-нибудь. Кто сегодня богат во всей этой долбаной вселенной и не вор? Я говорю ей, что успех - это не позор, это отпущение грехов, это доказательство любви Бога. Но у нее нет Бога. Я тоже.

«Ты все еще видишь ее?»

Он пожимает плечами. «Я пристрастился к героину? Я пристрастился к Валентине ».

«А она тебе?»

Вот какими мы были раньше, идя вместе на цыпочках на грани его разделенной лояльности, он как мой непредсказуемый и ценный агент, а я как единственный человек в мире, которому он мог спокойно доверять.

«Но ты видишь ее время от времени?»

Он застывает, или это только мое воображение?

«Иногда в Петербурге, когда она хочет», - кратко отвечает он.

"Чем она сейчас занимается?"

«Что всегда было ее работой. Она никогда не была консульской, дипломатической, культурной и журналистской. Это Валентина, великий ветеран чистки кожи.

"Что делать?"

«Как всегда. Выгон нелегалов из центра Москвы. Только в Западной Европе. Мой старый отдел ».

"Будет ли в ее работе работать спящих агентов?"

«Спящие агенты любят копаться в дерьме десять лет, а потом копать

себя за двадцать? Конечно. Валентина управляет спящими агентами. Спи с ней, ты никогда не проснешься ».

«Будет ли она рисковать своими спящими агентами, чтобы обслуживать главный источник за пределами сети?»

«Если ставки достаточно высоки, конечно. Если Центр думает, что местная резидентура - это гнездо придурков, что обычно так и есть, то использование ее нелегалов будет разрешено ».

«Даже ее спящие агенты?»

«Если они не уснули на ней, почему бы и нет?»

«И даже сегодня, спустя столько лет, она чистая кожа», - предлагаю я.

'Конечно. Лучшее.'

«Достаточно чисты, чтобы выходить в поле под естественным укрытием?»

«Все, что она хочет. В любом месте. Нет проблем. Она гений. Спроси ее.'

«Так может ли она, например, поехать в западную страну, чтобы, скажем, обслужить или нанять важный источник?»

«Если это достаточно большая рыба, конечно».

«Какая рыба?»

«Большой. Я говорил тебе. Должен быть большим ».

"Такой же большой, как ты?"

«Может быть, больше. Кому плевать? »

Сегодня то, что будет дальше, похоже на предвидение. Ничего подобного. Речь шла о том, чтобы быть тем человеком, которым я был раньше. Речь шла о том, чтобы знать своего агента лучше, чем я знал самого себя; насчет того, чтобы чувствовать погодные знаки, когда они собираются в нем, прежде чем он сам узнает их. Это был плод украденных ночей, когда он сидел в арендованной машине на закоулке какого-то забытого богом коммунистического города и слушал, как он изливает историю жизни, слишком богатой историей, чтобы один человек мог вынести ее в одиночку. Но самая печальная история из всех - это та, которую я рассказываю себе сейчас: повторяющаяся трагедия его одинокой любовной жизни, когда этот человек якобы непреодолимой мужественности становится в решающий момент потерянным ребенком, которым он когда-то был, импотентом, отвергнутым и униженным, так как желание превращается в стыд и в нем накапливается гнев. Из его многих неудачно выбранных партнеров Валентина была архетипом, неосторожно пыталась вернуть его страсть, прихорашиваясь против него; и как только она стала доминировать над ним, отбросив его обратно на улицу, откуда он пришел.

И теперь она с нами, я это чувствую: в чрезмерно беспечном голосе, которым он ее отпускает, в преувеличенном языке тела, который ему не свойственен.

«Самец рыбы или самка рыбы?» - спрашиваю я.

"Какого хрена я должен знать?"

«Ты знаешь, потому что Валентина сказала тебе. Как это? - предлагаю я. 'Не все. Просто маленькие подсказки, которые шептала тебе на ухо, как она раньше. Чтобы дразнить вас. Чтобы произвести на вас впечатление. Чтобы подстегнуть вас. Эта огромная рыба заплыла в ее сеть. Она случайно сказала, что британская рыба? Это то, о чем вы мне не говорите? »

В лунном свете пот стекает по его измученному трагическому лицу. Он говорит так же, как раньше, быстро от своего внутреннего «я», предает, как раньше предавал, ненавидит себя, ненавидит объект своего предательства, наслаждается своей любовью к ней, презирает себя, наказывает ее за свои несоответствия. Да, большая рыба. Да, британец. Да, мужчина. Прогулка. Идеологичен, как коммунистические времена. Средний класс. Валентина будет развивать его лично. Он будет ее владением, ее учеником. Может, ее любовник увидит.

«У тебя достаточно?» - внезапно кричит он, вращая своим маленьким телом, чтобы бросить мне вызов. «Это зачем ты сюда приехал, кусок империалистического английского дерьма? Чтобы я мог предать тебе мою Валентину во второй раз? »

Он вскакивает на ноги.

«Ты спал с ней, пиздёнок!» - дико кричит он. «Ты думаешь, я не знаю, что ты трахал каждую женщину в Триесте? Скажи мне, что ты спал с ней! »

«Боюсь, у меня никогда не было такого удовольствия, Аркадий», - отвечаю я.

Он идет впереди меня, расставив локти, вытянув ножки. Я следую за ним по голому чердаку, вниз по двум лестничным пролетам. Когда мы подошли к площадке для бадминтона, он схватил меня за руку.

«Помнишь, что ты сказал мне в первый раз?»

'Конечно, я делаю.'

«Скажи это сейчас».

«Извините, консул Аркадий. Я слышал, ты хорошо играешь в бадминтон. Как насчет товарищеского матча двух великих союзников военного времени? »

'Обними меня.'

Я обнимаю его. Он в ответ жадно сжимает меня, а затем отталкивает.

«Цена в один миллион долларов США, подлежащая выплате золотыми слитками на мой номер в Швейцарии», - объявляет он. «Стерлинг - дерьмо, слышишь? Если ты мне не заплатишь, я скажу Путину! »

«Извини, Аркадий. Боюсь, мы совершенно разорены, - говорю я, и мы оба почему-то улыбаемся.

«Не возвращайся, Ник. Никто больше не мечтает, слышишь меня? Я тебя люблю. В следующий раз, когда ты придешь, я убью тебя. Это обещание ».

Он снова отталкивает меня. Дверь за мной закрывается. Я вернулся на залитый лунным светом двор. Есть ветерок. Я чувствую его слезы на щеках. Дмитрий в четырехколесном «мерседесе» мигает фарами.

«Ты бил моего отца?» - нервно спрашивает он, когда мы уезжаем.

«Мы были примерно равны», - говорю я ему.

Он возвращает мне мои наручные часы, бумажник, паспорт и шариковую ручку.

*

Двое спецназовцев, которые меня обыскивали, сидят в холле, вытянув ноги. Их глаза не поднимаются, когда я прохожу мимо, но когда я достигаю верхней ступеньки и оглядываюсь назад, они смотрят на меня. В изголовье моего балдахина добрая Дева Мария председательствует над совокупляющимися ангелами. Сожалеет ли Аркадий, что позволил мне на тридцать минут вернуться в свою мучительную жизнь? Он решает, что мне лучше умереть после

г все? Он прожил больше жизней, чем я когда-либо прожил. Он не закончил ни с чем. Мягкие шаги вверх и вниз по коридору. У меня есть дополнительная комната для моего телохранителя, но нет телохранителя. У меня нет оружия, кроме ключа от номера, кое-каких английских мелочей и тела средних лет, которое не может сравниться ни с одним из них.

Такой же большой, как ты? Может, больше. Кому плевать? … Спи с ней, ты никогда не проснешься… Никому больше не снится, слышишь?

12

Москва высказалась. Аркадий сказал. Я сказал и был услышан. Дом Тренч разорвал свое письмо в дисциплинарный комитет. Лондонский генерал возместил мои дорожные расходы, но поставил под сомнение то, что я использовал такси до отеля на берегу озера в Карловых Варах. Кажется, я мог бы сесть на автобус. Управление России под временным руководством Гая Браммеля объявило дело Вилы активным и немедленным. Его хозяин, Брин Джордан, дал сигнал из Вашингтона о своем согласии и держал при себе все мысли, которые могли возникнуть по поводу незапланированного визита одного офицера к бывшему токсичному агенту. Представление о предателе такого же положения, как Аркадий, в нашей среде вызвало у Уайтхолла соответствующее трепетание голубятни. Агент Вилы, установленный в двухкомнатной квартире на первом этаже в северной части внутреннего Лондона, получил не менее трех закодированных подтекстов от своей условной датской инамораты Анетт, и их содержание вызывает трепет через Приют, который мгновенно передает Само себя в Dom Trench, российский департамент и операционное управление в порядке возрастания:

«Это Божье оправдание, Петр», - шепчет мне Сергей взволнованно. «Может быть, Он хочет, чтобы я был лишь очень маленьким игроком в большой операции, о которой я должен был бы не знать иначе. Для меня это неважно. Я хочу только доказать свое доброе сердце ».

Тем не менее, не желая избавляться от старых подозрений, наблюдатели Перси Прайса поддерживают за ним легкую контр-слежку во вторник и четверг во второй половине дня, с 14.00 до 18.00, что является максимумом, который Перси может себе сейчас позволить. Сергей также спросил свою воспитательницу Дениз, примет ли она его руку в браке, если ему будет предоставлено британское гражданство. Дениз подозревает, что Барри нашел другого и что Сергей, вместо того чтобы признаться в этом самому себе, решил, что он натурал. Однако перспективы союза невелики. Дениз - лесбиянка, у нее есть жена.

Углеродные тексты Московского центра подтверждают выбор Сергея жилья и требуют дополнительной подробной информации о двух оставшихся выбранных районах Северного Лондона, тем самым подтверждая склонность перфекционистки Анетт к чрезмерной организации. Особое внимание уделяется общественным паркам, пешеходному и автомобильному доступу, времени открытия и закрытия, присутствию или отсутствию надзирателей, рейнджеров и «бдительных элементов». Большой интерес представляет расположение парковых скамеек, беседок, эстрады и наличие парковок. Разведка службы связи подтвердила необычный рост трафика в северном отделении центра Москвы и из него.

После моего возвращения из Карловых Вар мои отношения с Домом Тренчем переживают предсказуемый медовый месяц, даже если российское ведомство незаметно освободило его от его полномочий во всех вопросах, касающихся Stardust, случайное кодовое имя, выданное компьютером головного офиса для прикрытия использования данных. проходящий между Центром Москвы и Источником Вилы. Но Дом, как всегда, убежденный, что отказ не за горами, по-прежнему решительно превозносит идею, что мои отчеты несут наши общие символы. Он осознает свою зависимость от меня и нервничает из-за этого, что мне в целом приятно.

*

Я обещал вернуться во Флоренцию, но в момент эйфории я отложил это. Вынужденное затишье, пока мы ждем решительных указаний из Московского центра, дает такой же хороший момент, чтобы исправить мою невежливость. Прю навещает больную сестру в деревне. Она планирует уехать на выходные. Я звоню ей, чтобы проверить. Ее планы не изменились. Я не звоню во Флоренс из Хейвена и не на мобильный в офисе. Я иду домой, ем холодный бифштекс и пирог с почками, выпиваю пару виски, затем, вооружившись мелочью, иду по дороге к одной из последних оставшихся телефонных будок Баттерси и набираю последний номер, который она мне дала. Я жду еще одну машину, но вместо этого у Флоренс запыхалась.

«Погоди», - говорит она, прикрывая рукой мундштук и кричит на кого-то, что звучит как пустой дом. Я не слышу слов, но слышу их эхо, как затуманенные голоса в море, сначала флорентийских, потом мужских. Затем вернемся ко мне ясно и по-деловому:

«Да, Нат?»

«Ну, здравствуйте, - говорю я.

«Привет».

Если я жду ноты раскаяния, то ни в голосе, ни в эхе нет.

«Я позвонил, потому что сказал, что сделаю это, и у нас, кажется, есть незаконченные дела», - говорю я, удивленный тем, что мне приходится объяснять себя, когда все объяснения должны быть на ее стороне.

«Профессиональный бизнес или личный бизнес?» - спрашивает она, и я чувствую, как у меня встают дыбы.

«Вы сказали в своем тексте, что мы могли бы поговорить, если бы я захотел», - напоминаю я ей. «Учитывая манеру вашего отъезда, я подумал, что это довольно богато».

"Каким был способ моего отъезда?"

«Внезапно, мягко говоря. И удивительно невнимателен к некоторым людям, о которых ты заботишься, если хочешь знать, - рявкаю я, и в последующем долгом молчании сожалею о моей резкости.

«Как они?» - спрашивает она приглушенным голосом.

"Люди, о которых вы заботитесь?"

«Как ты думаешь?»

"Они ужасно скучают по тебе", - отвечаю я еще.

нежно.

«Бренда тоже?» - после еще одного долгого молчания.

Бренда, стабильное имя Астры, разочарованной любовницы Орсона, первоисточника операции «Бутон розы». Я собираюсь сказать ей с некоторой резкостью, что Бренда, узнав о ее отъезде, отказалась от дальнейшего обслуживания, но сдавление в голосе Флоренс слишком заметно, поэтому я разбавляю свой ответ.

«Управление довольно хорошее, учитывая все обстоятельства. Спрашивает, но полностью понимает, что жизнь должна продолжаться. Ты все еще там?

«Нат?»

'Какая?'

«Я думаю, тебе лучше пригласить меня поужинать».

'Когда?'

'Скоро.'

'Завтра?'

'Отлично.'

«А, наверное, рыбу?» - говорю я, вспоминая наш рыбный пирог в пабе после ее презентации «Бутона розы».

«Мне плевать, что мы едим», - отвечает она и звонит.

Единственные рыбные рестораны, которые я знал, входили в список доступных заведений финансового отдела, а это означало, что мы могли столкнуться с коллегами из Службы, обедающими их знакомыми, - последнее, что нам обоим было нужно. Я ищу модный ресторан в Вест-Энде и вытаскиваю пачку наличных в автомате, потому что я не хочу, чтобы счет был на нашем общем счете Barclaycard. Иногда в жизни вас ловят за грехи, которых вы не совершали. Я прошу угловой столик, но не беспокойтесь. Лондон душит нескончаемая жара. Я приезжаю по привычке заранее и заказываю себе виски. Ресторан почти безлюден, а официанты - заспанные осы. Через десять минут появляется Флоренс в летней адаптации своей офисной формы: строгая военная блузка с длинными рукавами и высокой горловиной, без макияжа. В Убежище мы начали с кивков и перешли к воздушным поцелуям. Теперь мы вернулись к "привет", и она обращается со мной как с бывшим любовником, которым я не являюсь.

Под прикрытием огромного меню я предлагаю ей бокал домашнего шампанского. Она отрывисто напоминает мне, что пьет только красный бордовый. Она признает, что подойдет подошва Dover, только маленькая. И для начала краб с авокадо, если он у меня действительно есть. Я. Меня интересуют ее руки. Тяжелое золотое перстень с печаткой, которое она носила на своем обручальном пальце, уступило место потрепанному серебряному кольцу, усыпанному мелкими красными камнями. Он слишком свободен для нее и не подходит к бледному отпечатку своей предшественницы.

Мы выполняем заказы и возвращаем официанту наши огромные меню. До сих пор она эффективно избегала зрительного контакта. Теперь она смотрит прямо на меня, и в ее взгляде нет ни тени раскаяния.

«Что тебе сказал Тренч?» - требует она.

'О вас?'

'Да. Мне.'

Я предполагал, что буду задавать трудные вопросы, но у нее есть другие идеи.

«Что вы были чрезмерно эмоциональны и, по сути, ошиблись», - отвечаю я. «Я сказал, что это не ты, которого я узнал. К тому времени вы вылетели из офиса, так что все было довольно академично. Вы могли бы сказать мне во время нашей четверки по бадминтону. Вы могли бы позвонить мне. Вы этого не сделали ».

«Вы думали, что я был слишком эмоциональным и ошибался?»

'Я только что тебе сказал. Как я сказал Тренчу, это была не та Флоренция, которую я узнал ».

«Я спросил, что вы думаете. Не то, что ты сказал ».

'Что я должен был думать? Бутон розы разочаровал всех нас. Но нет ничего исключительного в том, что спецоперация отменяется в последнюю минуту. Естественно, я подумал, что ты был вспыльчивым. Кроме того, у вас, должно быть, были личные проблемы с Домом. Возможно, это не мое дело, - многозначительно добавляю я.

«Что еще Дом рассказал вам о нашем разговоре?»

«Ничего существенного».

«Возможно, он не имел в виду свою прекрасную жену, баронессу Рэйчел, тори-певицу и управляющего капиталом?»

«Нет. Зачем ему? »

"Ты случайно не ее приятель?"

«Никогда не встречал ее».

Она берет глоток красного бордового, следует за ним, глотая воды, измеряет меня глазами, как бы сомневаясь, подходя ли я для этого, делает вдох.

«Баронесса Рэйчел, вместе со своим братом, является генеральным директором и соучредителем престижной компании по управлению активами с престижными офисами в Сити. Требуется только подача заявки частным клиентам. Если вы не говорите о более чем пятидесяти миллионах долларов, не звоните. Я предполагал, что ты это знаешь ».

"Я не сделал".

«Компания специализируется на офшорах: Джерси, Гибралтар и остров Невис. Вы знаете о Невисе?

'Еще нет.'

«Невис обеспечивает максимальную анонимность. Невис затмевает мир. Никто на Невисе не знает, кто являются владельцами бесчисленных компаний. Блядь.'

Ее раздражение направлено на ее нож и вилку, которые бесконтрольно дрожат. Она с грохотом кладет их, делает еще глоток бордового.

«Хочешь, чтобы я продолжил?»

'Пожалуйста, сделай.'

«Баронесса Рэйчел и ее брат осуществляют безответственный, необъяснимый надзор за четырьмястами пятьдесят тремя несвязанными, анонимными, независимыми офшорными компаниями, зарегистрированными в основном на Невисе. Вы ведь слушаете? Это просто твое лицо ».

«Я попробую отрегулировать это».

«Помимо требований абсолютной конфиденциальности, их клиенты требуют высокой отдачи от своих инвестиций. Пятнадцать, двадцать процентов или какой смысл? Опыт баронессы и ее брата - суверенное государство Украина.

ине. Некоторые из их крупнейших игроков - украинские олигархи. Сто семьдесят шесть из указанных безымянных компаний владеют элитной недвижимостью в Лондоне, в основном в Найтсбридже и Кенсингтоне. Однако одним из таких первоклассных объектов недвижимости является дуплекс на Парк-лейн, принадлежащий компании, принадлежащей компании, принадлежащей траст-фонду, принадлежащему Орсону. Факты. Неоспоримый. Также доступны рисунки ».

Я не отвечаю драматично, и Офис этого не приглашает. Поэтому я, без сомнения, рассердил ее, когда вместо испуганного крика возмущения заметил, что наши бокалы нужно наполнить, и прервал давний спор между тремя официантами, чтобы это произошло.

«Хочешь остального или нет?» - требует она.

'Во всех смыслах.'

«Когда баронесса Рэйчел не заботится о своих бедных и нуждающихся олигархах, она входит в пару подкомитетов Казначейства в качестве кооптированного члена Верхней палаты. Она была в комнате, когда подошел бутон розы. Никаких протоколов встречи не сохранилось ».

Теперь моя очередь напиться вина.

«Правильно ли я полагаю, что вы уже какое-то время преследуете эти предполагаемые связи?» - спрашиваю я.

'Ты мог бы.'

«Отложив на время вопрос о том, как вы думаете, что знаете об этом и правда ли это: сколько из этого вы рассказали Дому при личной встрече с ним?»

'Довольно.'

"Чего достаточно?"

«Тот факт, что его прекрасная дама-жена управляет компаниями Орсона, делая вид, что этого не делает, просто для начала».

«Если она это сделает».

«У меня есть друзья, которые этим занимаются».

«Итак, я начинаю собираться. Как давно вы знаете этих друзей? »

"Какого хрена это вообще связано?"

«А что насчет членства Рэйчел в подкомитете казначейства? Это то, что ты получил от друзей? »

'Возможно.'

«Вы тоже об этом говорили Дому?»

'Почему я должен? Он знал.'

"Откуда ты знаешь, что он знал?"

«Ради бога, они женаты!»

Это насмешка в мою сторону? Вероятно, это так, даже если фантазия о нашем несуществующем романе более глубоко укоренилась в ее воображении, чем в моем.

«Рэйчел - великая леди», - саркастически продолжает она. «Глянец ее обожают. У нее есть медали за добрые дела. Обеды по сбору средств в отеле "Савой". Трущобы у Клариджа. Земельный участок.'

«Но глянцевые издания не упоминают, что она, вероятно, входит в сверхсекретные подкомитеты Казначейства. Или, возможно, даркнет ».

«Откуда мне знать?» - слишком возмущенно.

«Вот о чем я тебя спрашиваю. Откуда вы знаете?'

«Не допрашивай меня, Нат. Я больше не твоя собственность! »

«Я удивлен, что ты когда-либо думал о себе».

Наши первые любовные ссоры, и мы никогда не занимались любовью.

«А как Дом ответил на все, что ты сказал ему о его жене?» - спрашиваю я, позволив себе немного остыть страстям, особенно ее, и впервые вижу, как она колеблется в своем решении относиться ко мне как к врагу. Она наклоняется вперед через стол и понижает голос:

'Один. Высшие власти страны знакомы со всеми подобными связями. Они их изучили и одобрили ».

«Он сказал, какие высшие инстанции?»

'Два. Нет столкновения интересов. Полное и откровенное раскрытие информации со всех сторон. В-третьих, решение не возбуждать дело Роузбад было принято в национальных интересах после должного рассмотрения всех аспектов дела. И в-четвертых, похоже, что я владею секретной информацией, на которую не имею права, так что держи мой гребаный рот на замке. Ты тоже собираешься сказать мне об этом ».

Она была права, хотя бы по другим причинам.

«Так кому еще ты сказал? Кроме меня и Дома? - спрашиваю я.

'Никто. Зачем мне? »- в ответ на ее прежнюю враждебность.

«Ну, так и оставайся. Я не хочу ручаться за ваш хороший характер в Олд-Бейли. Могу я спросить вас еще раз: как долго вы общаетесь со своими друзьями? »

Нет ответа.

«До того, как вы пришли в Офис?»

'Это, возможно, было.'

«Кто такой Хэмпстед?»

«Дерьмо».

'Какой вид?'

«Сорокалетний бывший менеджер хедж-фонда на пенсии».

«Я так понимаю, женат».

'Как ты.'

«Это тот же человек, который сказал вам, что баронесса заботится о офшорных банковских счетах Орсона?»

«Он сказал, что она была главным инвестором города для богатых украинцев. Он сказал, что она может играть с финансовыми властями как на арфе. Он сказал, что сам использовал ее пару раз, и она родила ».

"Использовал ее для чего?"

«Чтобы довести дело до конца. Чтобы обойти правила, которые не регулируют. Что вы думаете?'

«И вы передали эти слухи - эти слухи - своим друзьям, и они взяли их оттуда. Ты мне это говоришь? »

'Может быть.'

«Что мне делать с историей, которую ты мне только что рассказал? Если это правда?

«К черту всех. Это то, что все делают, не так ли? »

Она стоит. Я стою с ней. Официант приносит непомерный счет. Мы все смотрим, как я считаю на тарелке 20-фунтовые банкноты. Она идет за мной на улицу и хватает меня. У нас никогда не было объятий, но нет поцелуев.

«И просто вспомните те драконовские документы, которые отдел кадров заставил вас подписать, когда вы уходили», - предупреждаю я ее на прощание. «Мне просто жаль, что все плохо закончилось».

«Что ж, может, это еще не конец», - возражает она. потом

поспешно поправляет себя, как будто она оговорилась: «Я просто хочу сказать, я никогда не забуду, вот и все. Все вы супер люди. Мои агенты. Гавань. Вы все были великолепны, - слишком весело продолжает она.

Выйдя на дорогу, она машет рукой проезжающему такси и хлопает дверью, прежде чем я успеваю догнать ее.

*

Я один на раскаленном тротуаре. Сейчас десять вечера, но дневная жара поднимается мне в лицо. Наше свидание закончилось так быстро, что, несмотря на вино и жар, я испытываю искушение задаться вопросом, произошло ли это вообще. Какой у меня следующий шаг? Разберитесь с Домом? Она это уже сделала. Вызовите преторианскую охрану Офиса и обрушьте гнев Божий на ее друзей, которых я представляю как кучку идеалистически злых детей возраста Стефф, которые проводят каждый свой час бодрствования, пытаясь уничтожить Систему? Или не торопитесь, идите домой, спите, посмотрите, что вы думаете утром? Я собираюсь сделать все это, когда мой смартфон Office обнаруживает срочный входящий текст. Отойдя от света лампы, я набираю нужные цифры.

Источник PITCHFORK получил решающее слово. Всех звездных звезд соберут завтра в моей комнате в 07:00.

Подписано символом Гая Браммеля, исполняющего обязанности главы российского отделения.

13

Любая попытка с моей стороны изложить в четком порядке оперативные, внутренние и исторические события, которыми были охвачены следующие одиннадцать дней, обречена на провал. Эпизоды уличного уличения вторгаются в другие, имеющие огромное значение. Улицы Лондона могут томиться от рекордной жары, но они кишат разъяренными демонстрантами с транспарантами, среди которых Прю и ее друзья-юристы-левые. Импровизированные оркестры вызывают протесты. Наполненные газом чучела колышутся над толпой. Кричат сирены полиции и скорой помощи. Город Вестминстер недоступен, Трафальгарская площадь непроходима. И в чем причина этого погрома? Британия раскатывает красную ковровую дорожку перед американским президентом, который приехал насмехаться над нашими с трудом завоеванными связями с Европой и унизить премьер-министра, который его пригласил.

*

Встреча 0700 в офисе Браммеля - первая в непрерывной череде боевых отрядов «Звездной пыли». В нем принимают участие важнейший Перси Прайс, декан службы наблюдения, а также представители высшего руководства российского департамента и Оперативного управления. Но никакого Дома, и, что важно, никто не спрашивает, где он, поэтому я не знаю. Ужасную Мэрион из нашей сестринской службы сопровождают двое честных юристов-мужчин в темных костюмах, несмотря на изнуряющую жару. Сам Браммель зачитывает последние инструкции Сергея из Центра. Они должны обеспечить полевую поддержку при тайной встрече между важным московским эмиссаром, пол не указан, и ценным британским сотрудником, другие подробности не предоставлены. Моя собственная роль в Stardust официально согласована и одновременно ограничена. Обнаруживаю ли я руку Брин Джордан, или я больше, чем обычно, параноик? Как глава подстанции Хейвен, я буду «отвечать за благополучие и управление PITCHFORK и его кураторами»; все скрытые коммуникации в центр Москвы и из него будут проходить через меня. Но Гай Браммел, как исполняющий обязанности главы российского департамента, подпишет все сообщения Haven, прежде чем они будут распространены.

И на этом мои обязанности официально заканчиваются встряхиванием: вот только они не перестают, потому что я не такой, как далекой Брин должно быть известно лучше всех. Да, я буду сидеть на корточках для утомительных встреч с Сергеем и его опекой Дениз в ветхой безопасной квартире Haven по соседству со станцией метро Camden Town. Да, я буду сочинять подтексты Сергея и играть с ним в шахматы до поздней ночи, пока мы ждем, пока следующая малоизвестная восточноевропейская коммерческая радиостанция подтвердит условным кодом, что наше последнее любовное письмо Копенгагену обрабатывается.

Но я полевой, а не конторский жокей и не социальный работник. Несмотря на то, что я изгой, я прирожденный автор операции «Звездная пыль». Кто кардинально расспросил Сергея и почувствовал запах крови? Кто привез его в Лондон, совершил запрещенное паломничество к Аркадию и тем самым предоставил убедительные доказательства того, что это была не обычная игра в русские музыкальные стулья, а высокотехнологичная разведывательная операция, построенная вокруг потенциального или активного британского ценный источник, которым лично управляет королева нелегалов Московского центра?

В наше время мы с Перси Прайсом вместе украли, как говорится, несколько хороших лошадей, а не только тот прототип российской ракеты земля-воздух в Познани. Так что никого на верхнем этаже не должно было удивлять, что через несколько дней после первого военного отряда Звездной пыли мы с Перси сидим на заднем сиденье фургона для стирки, оснащенного новейшими чудесами современного наблюдения, и путешествуем по Первый, потом второй, а теперь и последний из трех северных районов Лондона Сергею поручено провести разведку. Перси назвал его Ground Beta, и я не сомневаюсь в его выборе.

В наших совместных поездках мы вспоминаем старые дела, которые мы делили, старых агентов, старых коллег, и разговариваем как старики. Благодаря Перси я также незаметно познакомился с его Grande Armée наблюдателей, привилегия, которую главный офис категорически не поощряет: в конце концов, однажды они могут наблюдать за вами. Местом проведения этого события является неосвященная скиния из красного кирпича, ожидающая сноса на окраине Граунд Бета. Наша обложка - это мемориальное собрание душ. Перси собрал классную сотню из них.

«Любая небольшая поддержка, которую вы можете дать моим мальчикам и девочкам, будет очень приветствоваться и оценена, Нат, - говорит он мне в своем домашнем кокни. «Они преданы делу, но работа может быть утомительной, особенно с учетом того тепла, которое у нас есть. Вы, если можно так выразиться, выглядите немного обеспокоенным. Пожалуйста, помните, что моим мальчикам и девочкам нравится хорошее лицо. Только они наблюдатели, так что это естественно ».

Из любви к Перси я прижимаю его к себе и похлопываю по плечу, и когда он предлагает мне обратиться к своим верным с несколькими объединяющими словами поддержки, я не разочаровываюсь.

«Итак, то, что мы все надеемся увидеть в грядущую пятницу вечером, - когда я слышу, как мой голос приятно звучит среди стропил из смолистой сосны, - - точнее, 20 июля, - это тщательно спланированная тайная встреча двух людей, которые никогда не встречались. Один из них, кодовое имя Gamma, будет хорошо зарекомендовавшим себя.

со всеми уловками торговли в рукаве. Другой, кодовое имя Дельта, будет человеком неизвестного возраста, профессии и пола, - предупреждаю я их, как всегда защищая свой источник. «Его или ее мотивы для нас так же загадка, как и я уверен, что они будут для вас. Но я могу сказать вам следующее: если массив достоверных сведений, которые мы получаем, пока я говорю, вообще хоть что-то значит, великая британская публика будет в долгу перед вами, даже если она никогда этого не узнает. . '

Совершенно неожиданные громовые аплодисменты тронули меня.

*

Если Перси и беспокоило то, как мое выражение лица повлияло на его стадо, у Прю такого беспокойства нет. Мы завтракаем рано.

«Приятно видеть, что вы все с нетерпением ждете своего дня», - говорит она мне, откладывая газету Guardian. «Что бы ты ни задумал. Я очень рад за вас, после всех ужасных мыслей о возвращении домой в Англию и о том, что делать, когда вы приедете сюда. Я просто надеюсь, что это не так уж и незаконно, что бы вы ни делали. Это?'

Если я правильно прочитал, этот вопрос знаменует собой существенный прогресс в нашем осторожном возвращении друг к другу. Еще с наших московских дней между нами было понимание, что даже если бы я нарушил правила Офиса и расскажу ей все, ее принципиальные возражения против Глубинного Государства не позволят ей пользоваться моим доверием. В ответ я сделал что-то вроде - возможно, слишком много - не посягать на ее юридические секреты, даже когда дело доходило до таких титанических битв, как та, которую ее партнерство в настоящее время ведет против Big Pharma.

«Что ж, как ни странно, Прю, хоть раз, это совсем не ужасно», - отвечаю я. «На самом деле, я думаю, вы могли бы даже одобрить. Все признаки говорят о том, что мы находимся на грани разоблачения российского шпиона высокого уровня, что не только нарушает правила Office, но и попирает их.

«И вы привлечете его или ее к суду, когда вы их разоблачите, кем бы они ни были. Конечно ты будешь. Полагаю, открытый суд ».

«Это будет дело власти», - осторожно отвечаю я, поскольку последнее, что Канцелярия захочет сделать, когда загрохотит вражеского агента, - это передать его силам правосудия.

«А вы сыграли ключевую роль в том, чтобы выкурить его или ее?»

«Раз уж ты спрашиваешь, Прю, честно говоря, да», - признаю я.

«Нравится поехать в Прагу и обсудить все это с чешским представителем?»

«Есть чешский элемент. Позвольте мне сказать так ».

«Ну, я думаю, это просто великолепно с твоей стороны, Нат, и я очень горжусь тобой», - говорит она, отметая годы мучительного терпения.

О, и ее партнерство считает, что у них есть большая фармацевтика. И Стефф была очень мила прошлой ночью по телефону.

*

Итак, это яркое солнечное утро, когда все складывается так, как я не смел надеяться, и операция «Звездная пыль» набирает неудержимый темп. Согласно последним указаниям Сергея из Московского центра, он должен явиться в пивной ресторан на Лестер-сквер в одиннадцать часов утра. Он выберет место в «северо-западном районе» и закажет себе шоколадный латте, гамбургер и гарнир из томатного салата. Между одиннадцатью пятнадцатью и одиннадцатью тридцати, когда перед ним будут выставлены эти опознавательные сигналы, к нему подойдет человек, который заявит, что он старый знакомый, обнимет его и уйдет, сказав, что он опаздывает на встречу. В ходе этого объятия Сергей станет богаче на один «незагрязненный» мобильный телефон - описание Москвы - содержащий, помимо новой SIM-карты, обрывок микрофильма с дальнейшими инструкциями.

Выдерживая ту же бурлящую толпу и жару, которые преследуют Перси Прайс при освещении встречи, Сергей занимает позицию в пивном ресторане в соответствии с инструкциями, заказывает еду и рад видеть приближающегося к нему с протянутыми руками не кого иного, как кипящего и вечно юного Феликса Иванова. - или так его имя в школе спящих - однокурсник из того же набора и того же класса.

Скрытая передача мобильного телефона проходит безупречно, но приобретает неожиданные социальные масштабы. Иванов также удивлен и рад видеть своего старого друга Сергея в таком хорошем состоянии. Вместо того чтобы умолять о срочной встрече, он садится рядом с ним, и два спящих агента наслаждаются лицом к лицу, которое было бы отчаянием их тренеров. Несмотря на шум, команде Перси не составляет труда их услышать или, если уж на то пошло, запечатлеть встречу на камеру. Как только Иванов - тем временем случайно названный Тадзио компьютером российского департамента - уходит, Перси отправляет команду, чтобы разместить его, в случае Тадзио, в студенческое общежитие в Голдерс-Грин. В отличие от своего литературного тезки, Тадзио плотного телосложения, рослый и веселый, маленький русский медведь очень любим своими однокурсниками, особенно женским.

Также выясняется, что когда контролеры головного офиса обрабатывают поток поступающих данных, Иванов уже не Иванов и не русский. По окончании школы спящих он был заново изобретен как поляк по имени Стре.

Иски, выпускник Лондонской школы экономики, поступил по студенческой визе. Согласно его заявлению, он владеет русским, английским и в совершенстве немецким языком, учился в университетах Бонна и Цюриха, и его имя не Феликс, а Михаил, защитник человечества. Поэтому для российского отдела он представляет большой интерес, так как принадлежит к новой волне шпионов, которые, далекие от грохочущих методов старого КГБ, говорят на наших западных языках в соответствии со стандартами родного языка и попугаем до совершенства в наших маленьких привычках. .

В ветхом убежище Хейвена в Камден-Тауне Сергей и Дениз сидят бок о бок на комковатом диване. Сидя в одном кресле, я открываю мобильный телефон Тадзио, который технический отдел тем временем сделал временно неактивным, выуживаю полоску микрофильма и кладу ее под увеличитель. С помощью одноразового блокнота Сергея мы расшифровываем последние инструкции Москвы. Они на русском. Как обычно, уговариваю Сергея перевести их для меня на английский. В такой поздний час я не могу позволить ему обнаружить, что я обманываю его с того дня, как мы встретились.

Как обычно, инструкции безупречны или, как сказал Аркадий, слишком совершенны. Сергей прикрепит листовку «Нет ядерному оружию» в верхнем левом углу створки окна в своей квартире в подвале. Он подтвердит обратным, что он виден прохожим в обе стороны и с какого расстояния. Так как таких листовок нет в известных центрах протеста, а в наши дни предпочтение отдается «No Fracking», отдел подделки предлагает нам один. Сергей также купит декоративную викторианскую гончарную стаффордширскую собаку от двенадцати до восемнадцати дюймов в высоту. eBay наводнен ими.

*

И разве мы с Прю не ездили в Панаму пару раз в эти счастливые, беспокойные, залитые солнцем дни? Конечно, мы сделали это в череде веселых ночных скайпов, теперь со Стефф одна, а Джуно на сафари на летучих мышах, теперь вдвоем, потому что даже когда вы окружены Звездной пылью, реальным миром, как настаивает Прю называя это, должно продолжаться.

«Воющие обезьяны начинают бить себя в грудь в два часа ночи и будят весь лагерь», - рассказывает Штефф. А гигантские летучие мыши отключают свой радар, когда знают траекторию полета, поэтому ловить их сетями, натянутыми между пальмами, совсем несложно. Но когда вы распутываете и помечаете их, вы действительно, действительно должны быть осторожны, мама, потому что они кусаются, и у них бешенство, и вам нужно носить чертовски толстые перчатки, как у очистителя сточных вод, и их дети такие же Плохо. Стефф снова ребенок, - с благодарностью говорим мы друг другу. А Юнона, насколько мы осмеливаемся верить, порядочный, искренний молодой человек, который хорошо демонстрирует свою любовь к нашей дочери, так что мир успокоится.

Но все в жизни не обходится без последствий. Наступает вечер - сейчас, по моим неуверенным подсчетам, - ночь минус восемь - звенит домашний телефон. Прю отвечает на звонок. Мать и отец Юноны прилетели в Лондон по прихоти. Они остановились в отеле в Блумсбери, принадлежащем другу матери Джуно, и у них есть билеты на Уимблдон и билеты на однодневный международный турнир по крикету между Англией и Индией в Lord’s. И для них будет большой честью встретиться с родителями своей будущей невестки «в любое время, удобное для коммерческого советника и для вас самих». Прю падает от радости, пытаясь передать мне эту новость. И хорошо, что она могла бы, поскольку я сижу в задней части фургона наблюдения Перси Прайса в Граунд-Бета, и Перси объясняет мне, где он предлагает разместить свои статические сообщения.

Тем не менее, два дня спустя - S-ночь минус шесть - я чудесным образом умудряюсь представить себя в элегантном костюме перед газовым камином в нашей гостиной с Прю рядом со мной и в образе британского торгового советника обсудить с нашей дочерью будущие свекрови, такие как торговые отношения Британии с субконтинентом после Брексита и извилистые боулинг-игры индийского боулера Калдипа Ядава, в то время как Прю, у которой такое же хорошее лицо в покере, как и у любого юриста, когда ей это нужно, как никогда близко подходит к тому, чтобы взорваться хихиканьем у нее за рукой.

*

Что касается моих важнейших вечерних сессий бадминтона с Эдом в эти напряженные дни, я могу только сказать, что они никогда не были более важными, или мы вдвоем в лучшей форме. Последние три занятия я повышал свой уровень упражнений в тренажерном зале и в парке, отчаянно пытаясь сдержать новообретенное мастерство Эда на корте, пока не наступит день, когда борьба, впервые в истории, не имеет значения. .

Дата, о которой мы никогда не забудем, - 16 июля. Мы сыграли свой обычный напряженный матч. Я снова проиграл, но не беда, привыкай к этому. Случайно, с полотенцами на шее, мы направляемся к нашему Stammtisch, предвкушая обычное спорадическое грохот голосов и стаканов в понедельник вечером в почти пустой комнате. Вместо этого нас встречает неестественное беспокойное молчание. В баре полдюжины наших китайцев

s смотрят на экран телевизора, который обычно отовсюду отдается спорту любого вида. Но в этот вечер мы впервые смотрим не американский футбол или исландский хоккей, а Дональд Трамп и Владимир Путин.

Два лидера находятся в Хельсинки на совместной пресс-конференции. Они стоят плечом к плечу перед флагами обеих своих стран. Трамп, говоря как бы по приказу, отрицает выводы своих собственных спецслужб, которые выдвинули неудобную правду о том, что Россия вмешалась в американские президентские выборы 2016 года. Путин улыбается своей гордой улыбкой тюремщика.

Каким-то образом мы с Эдом пробираемся к нашему Штаммтишу и садимся. Комментатор напоминает нам, чтобы мы не забыли, что только вчера Трамп объявил Европу своим врагом и окончательно разгромил НАТО.

Где я нахожусь в своих мыслях, как сказала бы Прю? Часть меня с моим бывшим агентом Аркадием. Я воспроизвожу его описание Трампа как уборщика шалашей Путина. Я вспоминаю, что Трамп «делает для маленького Влади все, что маленький Влади не может сделать для себя». Другая часть меня с Брин Джордан в Вашингтоне, уединенная с нашими американскими коллегами, которые недоверчиво смотрят на тот же акт предательства президента.

Так где же Эд в его уме? Он все еще костяк. Он ушел в себя: только глубже и дальше, чем я видел его. Сначала его рот остается открытым в недоумении. Его губы медленно смыкаются, он облизывает их, затем рассеянно вытирает их тыльной стороной ладони. Но даже когда старый бармен Фред, обладающий собственным чувством приличия, переключает нас на группу разъяренных велосипедисток, мчащихся вокруг чаши, глаза Эда не отрываются от экрана.

«Это повтор», - произносит он наконец голосом, трепещущим от открытия. «Это снова 1939 год. Молотов и Риббентроп, делающие мир ».

Это было слишком богато для моей крови, и я ему об этом сказал. Я сказал, что Трамп может быть худшим президентом в истории Америки, но он не был Гитлером, каким бы он ни хотел быть, и было много хороших американцев, которые не собирались мириться с этим.

Сначала казалось, что он меня не слышит.

«Ага, хорошо», - согласился он далеким голосом человека, выходящего из наркоза. «Хороших немцев тоже было много. И они сделали много добра ».

14

Наступает S-ночь. В операционной на верхнем этаже головного офиса все спокойно. Светодиодные часы над двустворчатой дверью из искусственного дуба показывают 1920 часов. Если вы очищены от звездной пыли, шоу начнется через пятьдесят пять минут. Если вы этого не сделаете, у двери стоит пара проницательных дворников, которые будут рады сообщить вам о вашей ошибке.

Настроение приподнятое и по мере приближения дедлайна становится все больше. Уже никто не паникует, у всех на все есть время. Помощники приходят и выходят с открытыми ноутбуками, термосами, водой в бутылках и бутербродами для фуршета. Остроумен спрашивает, есть ли попкорн. Пухлый мужчина с люминесцентным шнурком играет с двумя плоскими экранами на стене. На обоих изображено одно и то же пышное осеннее озеро Уиндермир. Болтовня, которую мы слышим в наушниках, принадлежит команде наблюдения Перси Прайса. К настоящему времени его сотни душ будут рассеяны по мере того, как покупатели возвращаются с работы, продавцы киосков, официантки, велосипедисты, водители Uber и невинные прохожие, которым нет ничего лучше, чем смотреть на проходящих мимо девушек и шептать в мобильные телефоны. Только они знают, что мобильные телефоны, в которые они бормочут, зашифрованы; что они разговаривают не со своими друзьями, семьями, любовниками и толкателями, а с центром управления Перси Прайса, который сегодня вечером представляет собой гнездо с двойным остеклением, расположенное на полпути к стене слева от меня. И вот сейчас сидит Перси в фирменной белой рубашке для крикета с закатанными рукавами и в наушниках, он безмолвно передает команды своей разбросанной команде.

Нас шестнадцать, и мы растем. Мы - та же впечатляющая команда, которая собралась, чтобы послушать неудавшуюся ораторию Флоренции об операции «Бутон розы» с долгожданными дополнениями. Марион из нашей сестринской службы снова сопровождают ее два носильщика копья в темных костюмах, также известные как адвокаты. Нам сказали, что Марион серьезно относится к делу. Она страдает из-за отказа верхнего этажа передать на блюде свою служебную операцию «Звездная пыль», утверждая, что предполагаемое присутствие высокопоставленного предателя в деревне Уайтхолл прямо ставит дело в ее суд. Не так, Марион, говорят наши мандарины с верхнего этажа. Источники наши, значит, интеллект наш, значит, дело наше и спокойной ночи. В Москве, в недрах Лубянки, бывшей площади Дзержинского, я представляю себе подобные нервные ссоры, вспыхивающие, когда обитатели нелегальной секции Северного ведомства окапываются в одну и ту же долгую ночь.

Я получил повышение. Вместо Флоренции в конце стола для женихов, напротив меня в центре сидит Дом Тренч. У нас не было возобновления нашего обсуждения бутона розы. Поэтому я озадачен, когда он наклоняется через стол и тихо говорит:

«Надеюсь, у нас нет разногласий по поводу твоей поездки с водителем в Нортвуд недавно, Нат?»

"Почему мы должны быть?"

«Я ожидаю, что вы будете говорить за меня, если вас попросят».

'О чем? Не говорите мне, что автопарк поднимается? »

«Относительно некоторых связанных с этим вопросов», - мрачно отвечает он и уходит в свою раковину. Неужели всего десять минут назад я спросил его самым небрежным образом, какие неформальные государственные кабинеты теперь украшает его жена баронесса?

«Она летает, Нат», - ответил он и приготовился, как будто в присутствии королевской семьи. «Моя дорогая Рэйчел - заядлая летчик. Если это не какое-то Вестминстерское quango, о котором мы с вами даже не слышали, она едет в Кембридж, чтобы спорить с великими и хорошими людьми о том, как спасти Службу здравоохранения. Я уверена, твоя Прю ничем не отличается ».

Что ж, Дом, Прю, слава богу, отличается от других, поэтому у нас в холле висит чертовски большой плакат с неоригинальным логотипом «ТРАМП ЛЖЕВ», который я спотыкаюсь каждый раз, когда захожу в дом.

Озеро Уиндермир бледнеет, заикается и возвращается. Свет в операционной гаснет. Тёмно-опоздавшие вбегают и занимают свои места за длинным столом. Озеро Уиндермир долго прощается. Вместо этого камеры Перси Прайса дают нам снимки довольных горожан, наслаждающихся солнцем в общественном парке Северного Лондона в половине восьмого жарким летним вечером.

Вы не ожидаете, что за несколько минут до завершения разведывательной операции, кусающей ногти, вас охватит всплеск восхищения вашими соотечественниками. Но на наших экранах Лондон, каким мы его любим: многонациональные дети, играющие в импровизированный нетбол, девушки в летних платьях, греющиеся в лучах бесконечного солнца, старики, прогуливающиеся под руку, матери, толкающие детские коляски, пикники под раскидистыми деревьями, на природе шахматы, петанк. Среди них удобно прогуливаться дружелюбный Бобби. Как давно мы видели Бобби совсем одного? Кто-то играет на гитаре. Мне нужно мгновение, чтобы напомнить себе, что многие из этой счастливой толпы всего тридцать шесть часов назад были членами моего собрания в той же неосвященной скинии, громоздкий шпиль которой в эту минуту возвышается над горизонтом.

Команда Stardust выучила наизусть Ground Beta, и благодаря Перси я тоже. В общественном парке есть шесть полуразрушенных теннисных кортов с гудронированным покрытием

без сеток, детская площадка с лазалкой, качелями и туннелем. Есть зловонный пруд для катания на лодках. Автобусный маршрут, велосипедный маршрут и оживленная улица без парковки от западной границы; на восточной стороне преобладает высотное здание муниципального совета, а на северной - террасы облагороженных георгианских домов. В одном из них, в полуподвале, у Сергея есть московская квартира. Он имеет две спальни. В одном из них Дениз спит с запертой дверью. В другом - Сергей. К нему ведет железная лестница. Из верхней половины створчатого окна вы можете видеть детскую площадку и следовать по узкой бетонной тропинке с шестью неподвижными скамейками, расположенными на расстоянии двадцати футов друг от друга, по три с каждой стороны. Каждая скамья двенадцать футов в длину. Сергей прислал в Москву их фотографии, пронумерованные от одного до шести.

В парке также есть популярное кафе самообслуживания, к которому можно пройти через железные калитки со стороны улицы или из самого парка. Сегодня кафе находится под временным новым руководством, а штатные сотрудники получили вместо этого заработную плату за полный рабочий день, на что, как с сожалением говорит Перси, и заключаются ваши затраты. Здесь шестнадцать столиков в помещении и двадцать четыре на открытом воздухе. У уличных столов есть постоянные зонтики от дождя или солнца. Еду и напитки можно купить на внутренней стойке самообслуживания. В жаркие дни бар с мороженым на открытом воздухе отмечен знаком счастливой коровы, облизывающей двойной ванильный рожок. К задним помещениям примыкают общественные туалеты с приспособлениями для пеленания и инвалидов. Для выгула собак предоставляются полиэтиленовые пакеты и урны для зеленых отходов. Обо всем этом Сергей покорно доложил своим ненасытным датским сердцеедам, перфекционистке Анетт, щедрыми текстами.

По заказу Москвы мы также предоставили фотографии кафе внутри и снаружи, а также подходов к нему. Сергею было приказано дважды поесть там по указанию своего диспетчера, один раз внутри, а затем на улице, оба раза с семи до восьми вечера, и доложить в Москву о плотности посетителей. Ему приказали не показываться там до дальнейшего уведомления. Он останется в своем полуподвале и будет ждать события, о котором еще не сообщалось.

«Я буду всем, Питер. Я буду наполовину охранником дома, наполовину - контр-наблюдателем ».

Он говорит наполовину, потому что выясняется, что он и его старый школьный друг Тадзио будут разделять оперативные обязанности. Если они случайно столкнутся друг с другом, они будут игнорировать друг друга.

Я сканирую толпу на случай, если увижу знакомое лицо. Во время ее пребывания в Триесте и снова на Адриатическом побережье Валентину Аркадия всесторонне засняли и сфотографировали в качестве эмиссара Московского центра и потенциального двойного агента. Но женщина с правильными чертами лица может неплохо делать со своей внешностью все, что пожелает, старше двадцати лет. В разделе изображений представлен ряд возможных сходств. Любой из них может быть новым псевдонимом Валентины, псевдонимом Анетт, как вы его называете. Я непредвзято отношусь к тому, что горстка женщин разного возраста выходит на автобусную остановку, но ни одна из них не подходит к воротам, ведущим в кафе и к открытым пространствам парка. Камеры Перси останавливаются на пожилом бородатом священнике в лиловом капюшоне и ошейнике.

«Кто-нибудь вообще имеет к тебе отношение, Нат?» - кричит он через мой наушник.

«Нет, Перси, я не имею ничего общего, спасибо».

Пульсация смеха. Мы снова устраиваемся. Другая, трясущаяся камера показывает скамейки рядом с дорожкой на гудронированной дороге. Я полагаю, это связано с нашим дружелюбным Бобби, поскольку он признает улыбки публики по обе стороны от него. Мы задерживаемся на женщине средних лет в твидовой юбке и удобных коричневых туфлях с броги, читающей бесплатный экземпляр Evening Standard. На ней широкая соломенная шляпа, а рядом на скамейке стоит сумка для покупок. Возможно, она является членом женского боулинг-клуба. Возможно, это Валентина, ожидающая признания. Возможно, она просто еще одна зрелая английская старая дева, которая не против жары.

«Может быть, Нэт?» - спрашивает Перси.

«Может быть, Перси».

Мы находимся в открытой части кафе. Камера смотрит на две широкие пазухи и покачивающийся поднос с чаем. На чайном подносе один маленький чайник, одна чашка с блюдцем, одна пластиковая чайная ложка, один пакетик молока. И завернутый в целлофан кусок кекса из Генуи на бумажной тарелке. Ноги, ступни, зонтики, руки и части лица толкаются, когда мы проходим мимо с нашей ношей. Подъезжаем. Женский голос, домашний, дружелюбный, натренированный Перси, звучит в микрофон на шее:

«Простите меня, дорогая. Кто-нибудь сидит в этом кресле? »

Веснушчатое дерзкое лицо Тадзио смотрит на нас снизу вверх. Он говорит прямо в камеру. Его безупречный английский именно такой. Если есть каденция, то она немецкая или - имея в виду Цюрихский университет - швейцарская:

«Боюсь, это занято. Леди просто пошла налить себе чашку чая. Я обещал оставить его себе ».

Камера перемещается на свободное место рядом с ним. Поверх него переброшена джинсовая куртка, такая же, в которой Тадзио носил во время встречи с Сергеем в пивном ресторане Leicester Square.

Еще

На смену приходит изощренная камера: я подозреваю, что камера снайперского типа направлена из верхнего окна сломанного двухэтажного автобуса с предупреждающими треугольниками, которые Перси сегодня утром установил в качестве одного из своих статических столбов. Нет дрожания камеры. Мы приближаемся. Удерживайте Тадзио одного за своим столом, сосущего кока-колу через трубочку, пока он прокручивает свой смартфон.

В кадр попадает спина женщины. Это не твидовая спинка. Это не широкая спина. Это элегантная женская спинка, зауженная к талии. В нем есть намек на спортзал. На нем белая блузка с длинными рукавами и легкий жилет в баварском стиле. Тонкую шею венчает мужская соломенная шляпа. Его голос, который приходит к нам из двух несинхронизированных источников, один из которых, как я подозреваю, представляет собой сервиз, стоящий на столе, а другой - более удаленный и направленный, - силен, чужд и забавен:

«Простите меня, добрый сэр. Этот стул на самом деле занят или только для вашей куртки? »

На что Тадзио, как по команде, вскакивает на ноги и весело восклицает: «Все ваше, леди, абсолютно бесплатно!»

С эффектной галантностью стряхивая джинсовую куртку со стула, Тадзио накидывает ее на спинку своего стула и снова садится.

Другой ракурс, другая камера. С оглушительным звоном коническая задняя часть опускает поднос, переносит бумажную кружку, предположительно чай или кофе, два пакета сахара, пластиковую вилку и кусок бисквитного торта на стол и кладет поднос на соседнюю тележку, прежде чем сесть. сама рядом с Тадзио, не поворачиваясь к камере. Больше не разговаривая между ними, она берет вилку, режет бисквит и делает глоток чая. Края соломенной трилби отбрасывают черную тень на ее лицо, обращенное вниз. Она поднимает голову в ответ на вопрос, который нам еще предстоит услышать. В тот же момент Тадзио смотрит на свои наручные часы, бормочет неслышное восклицание, вскакивает на ноги, хватает джинсовую куртку и, как будто вспоминая срочную встречу, поспешно уходит. Когда он это делает, мы видим полный кадр женщины, которую он бросил. Она аккуратная, красивая, темноволосая, с сильными чертами лица и в возрасте от пятидесяти до пятидесяти лет, хорошо сохранившаяся. На ней длинная темно-зеленая хлопковая юбка. У нее больше присутствия, чем это удобно в странствующей женщине-разведчике, действующей под естественным прикрытием. У нее всегда было: а почему бы еще Аркадий влюбился в нее? Тогда она была его Валентиной, теперь она наша Валентина. Где-то за пределами здания, в котором мы сидим, команда по распознаванию лиц должна была прийти к такому же выводу, потому что заранее присвоенное кодовое имя Гамма подмигивает нам красным фосфоресцирующим принтом с наших двойных экранов.

«Вы желаете, сэр?» - спрашивает она в камеру с тяжелой игрой.

'Да хорошо. Я задавался вопросом, нормально ли сидеть здесь, - объясняет Эд, швыряя поднос на стол с монументальным грохотом, и садится на то, что несколькими секундами ранее было стулом Тадзио.

*

Если сегодня я смело пишу «Эд» как мгновенное позитивное отождествление, это не совсем точно отражает мой ответ. Это не Эд. Не может быть. Это Дельта. Тип телосложения Эда, да, я согласен. Почти Эд, похожий на его версию, появившуюся в дверном проеме Trois Sommets, покрытый снегом, в то время как Прю и я заправляли свои кроты au fromage и бутылку белого. Высокий, неуклюжий и тот же наклон плеча влево, тот же отказ встать прямо: естественно. Голос? Да, что ж, голос, подобный Эду, без вопросов: невнятный, северный, невыразительный, пока вы его не узнаете, универсальный голос нашей британской молодежи, когда они хотят, чтобы вы знали, что они не собираются принимать вашу херню. Да, звучит как Эд. И двойник Эда. Но ни в коем случае не твой настоящий Эд. Даже на двух экранах сразу.

И именно в то время, когда я все еще находился в этом недолговечном состоянии решительного отрицания, я либо не смог - либо отказался - в течение десяти, двенадцати секунд, по моим приблизительным подсчетам, принять на борт любые дальнейшие любезности, которые прошли между Эдом и Гаммой после того, как Эд бросился в стул рядом с ней. Я уверен - поскольку я больше никогда не видел отснятый материал, - что я не упустил ничего существенного, и обмен мнениями был столь же тривиальным, как и предполагалось. Мое воспоминание еще больше осложняется тем фактом, что к тому времени, когда я вернулся в реальность, цифровые часы у подножия наших экранов фактически отошли назад на двадцать девять секунд, и Перси Прайс решил, что это был подходящий момент, чтобы нас угостить. с воспоминаниями о нашем новом карьере. Эд стоит в очереди внутри кафе с коричневым портфелем в одной руке и жестяным подносом в другой. Он проходит мимо прилавка с сэндвичами, пирожными и выпечкой. Он выбирает багет с чеддером и маринованными огурцами. Он стоит у стойки с напитками и заказывает себе английский чай для завтрака. Микрофоны передают его голос металлическим ревом:

«Ага, было бы здорово. Ура. '

Он стоит у кассы, скрюченный кулак, жонглирует своим чаем и багетом, бьет по карманам в поисках бумажника,

футляр застрял между его большими ногами. Это Эд под кодовым именем Дельта, и он перескакивает через порог на улицу, держа поднос в одной руке, портфель в другой, и моргает вокруг себя, как будто на нем не те очки. Вспоминаю то, что я прочитал сто лет назад в справочнике чекиста: тайное собрание кажется более достоверным, если есть еда.

15

Я помню, как примерно в этот момент читал мои собеседники и не обнаружил общей реакции, кроме общей фиксации на двух плоских экранах. Я помню, как обнаружил, что моя голова была единственной, кто смотрит не в ту сторону, и поспешно поправил ее. Я совсем не помню Дома. Я вспоминаю одного или двух непосед, круживших по комнате, как симптомы беспокойства в скучной пьесе, и несколько скрещиваний ног и откашливания то тут, то там, главным образом от наших мандаринов на верхнем этаже, например, Гая Браммеля. И постоянно обиженная Мэрион из нашей сестринской службы: я видела, как она вышла из комнаты на цыпочках, что является своего рода аномалией, потому что как вы на цыпочках долго ходите? Но ей удалось, в длинной юбке и всем прочем, чтобы за ними последовали два ее адвоката-копья в черных костюмах. Затем кратковременная вспышка света, когда их три силуэта пробираются через дверной проем, прежде чем охранники закрывают его вслед за ними. И я помню, как у меня было желание сглотнуть, но я не мог этого сделать, а также вздрагивание живота, похожее на низкий удар, когда вы не напрягали мышцы в готовности. А затем засыпаю себя россыпью вопросов, на которые нет ответа, которые, оглядываясь назад, являются частью процесса, через который проходит любой профессиональный офицер разведки, когда он просыпается от того факта, что его всеми способами обманул его агент, и он ищет оправданий, но не находит Любые.

Наблюдение отключается не потому, что вы это делаете. Шоу продолжается. Мои любимые колледжи продолжались. Я пошел дальше. Я смотрел весь остальной фильм в реальном времени, в прямом эфире на экране, не произнося ни слова и не предлагая малейших жестов, которые могли бы каким-либо образом помешать удовольствию моих товарищей по аудитории - даже если через тридцать часов, когда Я стояла под душем, Прю заметила окровавленный отпечаток моих ногтей на левом запястье. Она также отказалась принять мою историю о травме в бадминтоне, зайдя так далеко, что в редкий момент обвинения предположила, что ногти не мои.

И я не просто наблюдал за Эдом, пока разворачивается остальная часть шоу. Я делился каждым его движением с непринужденностью, которой не было ни у кого в комнате. Я один знал его язык тела от площадки для бадминтона до Штаммтиша. Я знал, как это могло быть искажено каким-то внутренним гневом, от которого ему нужно было избавиться, как слова забивались у него на губах, когда он пытался вывести их все сразу. И, может быть, именно поэтому я знал наверняка, когда Перси просмотрел архивные кадры, где он выбежал из ресторана, его кончик головы в знак признания был направлен не на Валентину, а на Тадцио.

Только после того, как Эд заметил Тадзио, он подошел к Валентине. И тот факт, что к тому времени Тадзио уже уходил со сцены, просто доказывает, что, как всегда в кризисной ситуации, я продолжаю делать обоснованные оперативные суждения. Эд и Тадзио были вместе раньше. Представив Эда Валентине, Тадзио завершил свою миссию, отсюда и его внезапный уход со сцены, оставив Эда и Валентину сидеть непринужденно, небрежно разговаривая друг с другом, как два незнакомца, которые сидят рядом друг с другом, потягивают чай и едят багет с чеддером. и бисквит соответственно. В общем, классическая тайная встреча, идеально организованная, или, как сказал бы Аркадий, слишком безупречно, и отличное использование джинсовой куртки.

С саундтреком все было так же. И здесь я снова имел преимущество перед всеми остальными зрителями в комнате. Эд и Валентина везде говорят по-английски. Валентина хороша, но все же не лишена сладкой грузинской мелодии, которая так увлекала Аркадия десять лет назад. В ее голосе было что-то еще - тембр, акцент, - что, как давно забытая мелодия, не давало мне покоя, но чем сильнее я пытался ее воспроизвести, тем труднее было ее уловить.

Но голос Эда? Никакой загадки. Это тот же невнятный голос, который обращался ко мне на нашей первой сессии в бадминтон: синяк, ворчливый, рассеянный, а иногда и просто грубый. Он останется со мной до конца моих дней.

*

Гамма и Эд наклоняются вперед, разговаривая лицом к лицу. Профессиональная гамма иногда едва слышна даже в микрофоны на столе. Эд, напротив, кажется, не может говорить ниже определенного уровня.

ГАММА: Тебе удобно, Эд? По пути сюда не было забот и проблем?

ЕД .: Я в порядке. Кроме того, чтобы привязать мой чертов байк. Нет смысла покупать здесь новый патрон. Они бы сняли колеса, прежде чем вы приковали его цепью.

ГАММА: Вы не видели никого, кого узнали? Никто из вас не беспокоил?

ЕД .: Не думаю, нет. На самом деле не выглядела. Во всяком случае, сейчас немного поздно. Как насчет тебя?

ГАММА: Вы были удивлены, когда Вилли махнул вам рукой на улице? [Вилли с жесткой буквой W, как немец] Он говорит, что ты чуть не упал с велосипеда.

ЕД: Он чертовски прав, я сделал. Он просто стоял на тротуаре и махал мне рукой. Я думал, он зовет такси. Мне никогда не приходило в голову, что он твой удел. Не после того, как Мария сказала мне заблудиться.

ГАММА: Я бы сказал

Тем не менее, Мария действовала очень осмотрительно в данных обстоятельствах. У нас есть повод немного гордиться ею, согласны?

ED: Да, да, отлично. Умная работа ног со всех сторон. Минутку ты не собираешься тронуть меня удочкой. В следующий раз Вилли жмет меня на немецком и говорит, что он друг Марии, и вы готовы к этому, и мы снова на правильном пути, и поехали. Честно говоря, немного тревожно.

ГАММА: Может быть, тревожно, но совершенно необходимо. Вилли нужно было поймать тебя на ухо. Если бы он позвал вас по-английски, вы, возможно, сочли бы его местным пьяницей и проехали бы мимо него. Однако я надеюсь, что вы по-прежнему готовы быть нам полезными. Да?

ЕД .: Ну, это ведь кто-то должен делать? Вы не можете просто сидеть и говорить, что что-то не так, но это не ваше дело, потому что это секрет, не так ли? Нет, если вы наполовину порядочный человек, не так ли?

ГАММА: А ты сам очень порядочный человек, Эд. Мы восхищаемся вашей смелостью, но также и вашей осторожностью.

(Долгая пауза. Гамма ожидает, что Эд заговорит. Эд не торопится.)

ED: Да, ну, если честно, я почувствовал облегчение, когда Мария сказала мне заблудиться. Это был довольно значительный груз для меня. Но это длилось недолго. Не тогда, когда ты знаешь, что должен действовать, или когда ты такой же, как другие.

ГАММА: [Яркий новый голос] У меня есть предложение для нас, Эд. [Смотрит на свой мобильный телефон] Надеюсь, хороший. Пока что мы два случайных незнакомца, обменивающихся любезностями за чашкой чая. Через минуту я встану и желаю вам приятного вечера и благодарю вас за нашу небольшую беседу. Через две минуты вы закончите свой багет, медленно поднимитесь, не забывая свой портфель, и пойдете к своему велосипеду. Вилли найдет вас и сопроводит в удобное место, где мы сможем поговорить свободно и конфиденциально. Да? Вас как-то беспокоит мое предложение?

ЕД: Не совсем. Пока мой велосипед в порядке.

ГАММА: Вилли присматривал за вами. На него не напали вандалы. Тогда до свидания, сэр. [Рукопожатие, почти в стиле Эда] В вашей стране всегда приятно разговаривать с незнакомцами. Особенно, когда они такие же молодые и красивые, как ты. Пожалуйста, не вставай. Прощай.

Она машет рукой и направляется к главной дороге. Эд делает вид, что машет в ответ, делает глоток багета и оставляет все остальное. Он пьет чай, хмуро смотрит на свои наручные часы. В течение минуты и пятидесяти секунд мы наблюдаем, как он, опустив голову, теребит свой стакан с чаем точно так же, как он любит играть со своим матовым стаканом лагера в «Атлетикусе». Если я его вообще знаю, он пытается решить, делать ли то, что она предлагает, или забыть об этом и отправиться домой. В одну минуту пятьдесят один он хватает свой портфель, встает, размышляет и, в конце концов, берет свой поднос и направляется к мусорному ведру. Он складывает свой мусор, как порядочный гражданин, кладет свой поднос в стопку и, морщась перед размышлениями, решает следовать за Валентиной по бетонной дорожке.

*

Вторая катушка, как я назову ее для удобства, установлена в полуподвале Сергея, но сам Сергей в ней не играет. Его приказ, полученный по его новому «незагрязненному» мобильному телефону и тайно скопированный в Хейвен и главный офис, состоит в том, чтобы еще раз проверить парк на «признаки враждебного наблюдения», а затем скрыться. Таким образом, со стороны группы наблюдения можно с уверенностью предположить, что Сергей был отстранен и ему не будет разрешен прямой контакт с Эдом. С другой стороны, Тадзио, уже сознавая Эда, и наоборот, обеспечит его оперативные потребности. Но Тадзио, как и Сергей, не будет присутствовать в интимной беседе, которая должна состояться между выдающимся посланником Московского центра и моим собеседником по бадминтону в понедельник и собеседником Эдвардом Шенноном в полуподвальной квартире Сергея.

*

ГАММА: Итак, Эд. И снова привет. Мы одни, мы в безопасности и наедине, и мы можем поговорить. Прежде всего, я должен поблагодарить вас от имени всех нас за ваше предложение помощи в трудную минуту.

ЕД .: Ничего страшного. Пока это действительно помогает.

ГАММА: У меня к вам несколько обязательных вопросов. Вы позволите мне? Есть ли у вас в отделе коллеги-единомышленники, которые вам помогают? Родственные духи, которым мы тоже должны быть благодарны?

ЕД .: Это только я. И я не предлагаю никому беспокоить из-за вещей. У меня ведь не сообщники?

ГАММА: Тогда мы можем поговорить немного подробнее о ваших методах работы? Вы много чего говорили Марии, и, конечно же, мы хорошо их записали. Может быть, расскажи мне немного о своей особой работе с копировальным аппаратом. Вы сказали Марии, что иногда работаете в одиночку.

ЕД .: Ага, ну в том-то и дело, не правда ли? Если материал достаточно чувствителен, я могу справиться самостоятельно. Я вхожу, нормальная команда должна выйти и держаться подальше. Они не прошли через пасту для овец.

ГАММА: Овцы?

ЕД .: Развитая проверка. Кроме меня освобожден только еще один клерк, так что мы по очереди. Она и я. Никто больше не доверяет электронике, не так ли? Не на самом деле

извлекать материал. Это все бумажные и ручные переноски, как будто возвращаются в прошлое. Если нужно сделать копии, то нужно вернуться к старому паровому копировальному аппарату.

ГАММА: Steam?

ЕД .: Старомодно. Базовый. Это шутка.

ГАММА: И пока вы работали с паровым копировальным аппаратом, вы впервые увидели бумаги под названием «Иерихон». Да?

ЕД .: Больше, чем на первый взгляд. Примерно на минуту. Машина застряла. Я просто стоял и смотрел на это.

ГАММА: Можно сказать, это был момент вашего прозрения?

ЕД .: От чего?

ГАММА: Откровения. Просветления. Момент, когда вы решили, что должны сделать героический шаг и связаться с Марией.

ЕД: Ну, я же не знал, что это будет Мария? Мне подарили Марию.

ГАММА: Вы сказали, что ваше решение прийти к нам было мгновенным, или оно повлияло на вас в течение следующих часов или дней?

ЕД: Я видел материал и просто подумал: «Господи, вот и все».

ГАММА: И жизненно важный проход, который вы видели, был помечен как Topsecret Jericho. Да?

ЕД .: Я ей все это рассказал.

ГАММА: Но я не Мария. Вы говорите, что у увиденного вами отрывка не было адресата.

ЕД .: Не могло быть? Я видел только среднюю часть. Ни адресата, ни подписи. Только заголовок: Topsecret Jericho и ссылка.

ГАММА: Тем не менее, вы сказали Марии, что документ адресован Министерству финансов.

ED: Увидев, что в футе от меня стоит головорез из казначейства, ожидающий, пока я убегу, казалось довольно очевидным, что это было адресовано министерству финансов. Вы меня проверяете?

ГАММА: Я подтверждаю, что, как сообщила Мария, у вас отличная запоминаемость, и вы не украшаете свою информацию для большего эффекта. И ссылка была ...

ЕД: КИМ сделал первый удар.

ГАММА: КИМ является символом какой сущности?

ЕД .: Совместная миссия британской разведки, Вашингтон.

ГАММА: А цифра 1?

ЕД .: Главный мужчина или женщина британской команды.

ГАММА: Вы бы знали имя этого человека?

ЕД .: Нет.

ГАММА: Ты просто гениален, Эд. Мария не преувеличивала. Благодарю вас за терпение. Мы осторожные люди. Вы случайно не счастливый обладатель смартфона?

ЕД .: Я же дал Марии номер, не так ли?

ГАММА: Может, из соображений безопасности дайте мне еще раз.

(Эд устало произносит число. Гамма делает вид, что записывает его в свой дневник.)

ГАММА: Можно ли брать смартфон на работу?

ЕД .: Ни за что. Зарегистрируйся у двери. Все металлические предметы. Ключи, ручки, мелочь. Пару дней назад они заставили меня снять окровавленные ботинки.

ГАММА: Потому что они вас заподозрили?

ЕД .: Потому что это была рабочая неделя. За неделю до этого были линейные менеджеры.

ГАММА: Возможно, мы сможем предоставить вам неприметное устройство, которое делает снимки, но не металлическое и не похоже на смартфон. Тебе бы это понравилось?

ЕД .: Нет.

ГАММА: Нет?

ЕД: Это шпионская штука. Мне это не нравится. Я помогаю делу, когда хочу. Это все, что я делаю.

ГАММА: Вы также передали Марии другие входящие материалы из ваших посольств в Европе, которые не были защищены кодовыми словами.

ЕД .: Да, ну, просто для того, чтобы она знала, что я не аферист.

ГАММА: Но, тем не менее, засекреченный «секрет».

ЕД .: Да, должно быть, не так ли? В противном случае я мог бы быть кем угодно.

ГАММА: А вы сегодня привезли нам такой же материал? Это то, что вы несете в своем позорном портфеле?

ED: Вилли сказал принести все, что вы можете получить, и я сделал.

(Долгое молчание перед тем, как Эд с явной неохотой расстегивает пряжки своего портфеля, извлекает обычную папку с баффом, открывает ее у себя на коленях и передает ей.)

ЕД: [Пока Гамма читает] Если это бесполезно, я на это не пойду. Вы тоже можете сказать им об этом.

ГАММА: Очевидно, что приоритетом для всех нас является материал Jericho с кодовым словом. По поводу этих дополнительных возможностей мне придется проконсультироваться с моими коллегами.

ЕД .: Ну, только не говори им, откуда у тебя, вот и все.

ГАММА: А материал этой классификации - простой секрет, без кодового слова - вы можете принести нам копии без особых проблем?

ЕД .: Ага. Хорошо. Лучше всего после обеда.

(Достает из сумки мобильный телефон, фотографирует двенадцать страниц.)

ГАММА: Вилли сказал вам, кто я?

ЕД: Он сказал, что вы занимаете высокие позиции в иерархии. Какой-то топ-кот.

ГАММА: Вилли прав. Я топ-кот. Однако для вас я Анетт, я учитель датского английского языка для средних школ, проживающая в Копенгагене. Мы познакомились, когда вы учились в Тюбингене. Мы оба были на одном летнем подготовительном курсе по немецкой культуре. Я твоя пожилая женщина, я женат, ты мой тайный любовник. Время от времени я бываю в Англии, и там мы занимаемся любовью. Эту квартиру я позаимствовал у своего друга-журналиста Маркуса. Ты слушаешь?

ЭД: Конечно, я. Иисус.

ГАММА: Вам не нужно знать Маркуса лично. Он здесь арендатор. Вот и все. Однако, когда мы не сможем встретиться, мы надеемся, что вы отправите мне свои документы или письма, проезжая мимо на своем велосипеде, и Маркус, как хороший друг, позаботится о том, чтобы наша переписка оставалась полностью конфиденциальной. Это то, что мы называем легендой. Вы довольны этой легендой или хотите обсудить другую

нет один?

ED: Звучит нормально. Да уж. Действуй.

ГАММА: Мы хотели бы вас наградить, Эд. Мы хотели бы выразить нашу признательность. Финансово или любым другим способом. Может быть, мы сделаем для вас птичник в другой стране, и однажды вы заберете его. Да?

ЕД .: Я в порядке, спасибо. Да уж. Платят мне довольно прилично. Плюс я немного сбился с пути. [Неловкая ухмылка] Шторы стоят немного. Новая ванна. Вы все равно молодцы, но спасибо. Все в порядке? Итак, решено. Вообще-то, больше не спрашивай.

ГАММА: У тебя есть хорошая девушка?

ЕД .: При чем тут все?

ГАММА: Она разделяет твои симпатии?

ЕД .: Большинство из них. Иногда.

ГАММА: Она знает, что вы с нами связываетесь?

ЕД .: Не стоит так думать.

ГАММА: Возможно, она могла бы вам помочь. Действуйте как ваш посредник. Где, по ее мнению, ты сейчас?

ЕД: Я думаю, по дороге домой. У нее своя жизнь, как и у меня.

ГАММА: Она занимается аналогичной работой с вашей?

ЕД .: Нет. Точно нет. Никогда бы об этом не подумал.

ГАММА: Какой работой она занимается?

ЕД .: Вообще-то, помолчи о ней, не возражаешь?

ГАММА: Конечно. А вы не обратили на себя внимания?

ЕД .: Как я мог это сделать?

ГАММА: вы не украли деньги своего работодателя; вы не ведете такой запретный роман, как наш? [Ожидает, что Эд уловит шутку. В конце концов, он это делает и сдерживает жесткую ухмылку] Вы не спорили со своим старшим персоналом, они не считают вас подрывным или недисциплинированным, вы не являетесь объектом внутреннего расследования в результате какого-либо действия, которое вы совершили или не совершили ? Они не знают, что вы возражаете против их политики? Нет? Да?

(Эд снова замкнулся в себе. Его лицо нахмурилось. Если бы Гамма знала его лучше, она бы терпеливо подождала, пока он не выйдет.)

ГАММА: [игриво] Вы скрываете от меня что-то неприятное? Мы толерантные люди, Эд. У нас давние традиции гуманизма.

ЕД: [после дальнейших размышлений] Я же обычный человек, правда? Если вам интересно мое личное мнение, нас не так много. Все остальные сидят с забором на полпути и ждут, что кто-то что-то сделает. Я делаю это. Вот и все.

*

Гончарная стаффордширская собака - это сигнал безопасности, говорит она ему, или я думаю, что это так, потому что мои уши затуманиваются. Если в окне нет пса, значит, прекратить, говорит она ему. Или, может быть, она говорит, что это означает, что заходите. Этот плакат «Нет ядерного оружия» означает, что у нас есть для вас жизненно важное послание. Или, может быть, там написано, что у нас будет один в следующий раз, когда вы будете проходить, или, как вариант: никогда больше не проходите этим путем. Для разумного ремесла требуется, чтобы агент ушел первым. Эд и Валентина стоят лицом друг к другу. Эд выглядит ошеломленным, очень усталым и неуправляемым - так он выглядел раньше, когда я все еще мог обыграть его в семи матчах «сделай или умри», прежде чем мы перешли на наши лагеры. Валентина берет его за руку обеими, притягивает к себе и целенаправленно целует каждую щеку, но воздерживается от третьего русского поцелуя. Эд грубо подчиняется. Внешняя камера снимает его, когда он поднимается по железной лестнице с портфелем в руке. Воздушная камера наблюдает, как он снимает цепь с велосипеда, кладет портфель в переднюю корзину и уезжает в направлении Хокстона.

*

Двойные двери в Операционную открываются. Марион и ее копьеносцы возвращаются. Двери закрываются, свет пожалуйста. За звукоизолированными стеклянными стенами своего орлиного гнезда Перси Прайс распределяет свои войска способами, которые нетрудно догадаться: одна команда остается на Гамме, другая остается на Эде и размещает его, только для удаленного наблюдения. Женский голос из космоса сообщает нам, что Гамма объекта «успешно отмечена», мы можем только догадываться, что именно. Так же, по-видимому, есть Эд и его велосипед. Перси очень доволен.

Экраны мерцают и гаснут. Осенью озера Уиндермир нет. Марион стоит прямо как гвардеец в конце длинного стола. На ней очки. Ее копья в темных костюмах стоят по обе стороны от нее. Она делает вдох, поднимает документ с правой стороны и медленно, неторопливо читает нам вслух.

«С сожалением сообщаем вам, что человек, опознанный как Эд на видеозаписи наблюдения, свидетелем которой вы только что стали, является постоянным членом моей Службы. Его зовут Эдвард Стэнли Шеннон, он является квалифицированным служащим категории А с допуском к высшей секретности и выше. Он имеет диплом с отличием второго класса в области компьютерных наук. Он является специалистом по цифровым технологиям 1-го класса, в настоящее время зарабатывающий базовую годовую зарплату в размере 32000 фунтов стерлингов с дополнительными бонусами, доступными ему за сверхурочную работу, выходные и языковые навыки. Он является немецким лингвистом 3-го класса, работающим в европейском подразделении строго засекреченного межведомственного отдела под эгидой Уайтхолла. С 2015 по 2017 год он работал в Берлине в офисе связи своего департамента. Он не считается и никогда не считался пригодным для выполнения оперативных обязанностей. В его нынешние обязанности входит прополка или дезинфекция сверхсекретных материалов, предназначенных для наших европейских партнеров. По сути, это влечет за собой изъятие и рассмотрение разведывательных материалов, предназначенных

исключительно для США. Некоторые из этих материалов также могут быть истолкованы как противоречащие европейским интересам. Как правильно сказал Шеннон в кадрах, которые вы только что видели, он - один из двух специалистов 1-го уровня, которым поручено копировать документы исключительной секретности. Шеннон успешно прошел расширенную проверку и одно последующее пополнение ».

Ее губы прилипли. Она складывает их, осторожно увлажняет и продолжает:

«В Берлине Шеннон стал героем эпизода, приписываемого алкоголю и нежелательному прекращению с его стороны любовной связи с немкой. Он получил консультацию, и его психическое и физическое здоровье было признано полностью восстановленным. Других примеров недисциплинированного, диссидентского или подозрительного поведения в отношении него не зафиксировано. На рабочем месте он считается одиночкой. Его непосредственный руководитель описывает его как «без друзей». Он не женат и указан как гетеросексуал без известного партнера. Он не имеет известной политической принадлежности ».

Еще одно увлажнение губ.

«Сейчас проводится немедленная оценка ущерба, а также расследование прошлых и настоящих контактов Шеннон. В ожидании результатов таких расследований Шеннон, повторяю, не будет уведомлен о том, что он находится под наблюдением. Учитывая предысторию и развивающийся характер дела, я уполномочен заявить, что моя Служба может быть сформирована совместной оперативной группой. Спасибо.'

"Могу я просто добавить к этому слово?"

К моему удивлению, я стою, а Дом смотрит на меня так, словно я сошел с ума. Я также говорю уверенным и спокойным тоном:

«Я лично знаю этого человека. Эд. По понедельникам мы играем вместе в бадминтон. Вообще-то в Баттерси. Рядом с тем местом, где я живу. В нашем клубе. Атлетик. И обычно после игры мы выпиваем вместе пару кружек пива. Очевидно, я буду рад помочь чем могу ».

Тогда я, должно быть, слишком резко сел и потерял ориентацию в процессе, потому что следующее, что я помню, - это Гай Браммел, предлагающий всем нам сделать короткий естественный перерыв.

16

Я никогда не узнаю, как долго они заставляли меня ждать в этой маленькой комнатке, но не могло и не хватить часа, когда нечего было читать, и только пустая, окрашенная в пастель желтая стена, на которую можно было смотреть, потому что они забрали мою Офисный мобильный. И по сей день я не могу понять, сидел ли я или стою в операционной или просто бродил, когда уборщик коснулся моей руки и сказал: «Если вы любезно последуете за мной, сэр», не закончив предложения.

Но я помню, что у двери ждал второй уборщик, и что им двоим потребовалось провести меня до лифта, пока мы болтали о шокирующей жаре, с которой нам приходилось мириться, и будет ли это похоже на это каждое лето с этого момента? И я знаю, что слово «без друзей» все время приходило мне в голову как обвинение: не потому, что я винил себя в том, что я друг Эда, а потому, что казалось, что я единственный, кто у него был, что возлагало на меня большую ответственность - но за что? И, конечно же, с этими немаркированными подъемами ваш желудок никогда не узнает, поднимаетесь вы или опускаетесь, особенно когда он сбивается сам по себе, что было у меня теперь, когда меня вывели из помещения Операционной комнаты и выпустили в плен. .

Но позвоните за час до того, как дворник, который все это время стоял по другую сторону стеклянной двери - Энди, его звали, любил его крикет - вскинул голову и сказал: `` Вы идете, Нэт ''. в том же веселом настроении привел меня в другую комнату гораздо большего размера, опять же без окон, даже без фальшивых, и с кольцом хороших мягких стульев без каких-либо различий между ними, потому что мы Служба равных, и сказал мне сесть в какой бы стул я ни хотел, потому что остальные будут здесь в один миг.

Так что я взял стул, сел на него, обхватил руками концы подлокотников и начал гадать, кем будут остальные. И мне кажется, что я помню где-то в начале моего сопровождаемого перехода из Операционной комнаты, как группа вельмож на верхнем этаже бормотала в углу, а Дом Тренч, как обычно, пытался залезть носом под проволоку, и ему сказали «Нет, не ты, Дом», - довольно твердо написал Гай Браммел.

И действительно, когда мои коллеги подали документы, Дом не был одним из участников вечеринки, что заставило меня снова ненадолго задуматься о его опасении, что я должен высказаться за него по поводу машины с водителем, которую он заказал для меня. Первой в комнату вошла Гита Марсден, которая ласково улыбнулась и воскликнула: «Привет, Нат!», Которая должна была меня успокоить, но что она имела в виду под словом «снова», как будто мы возродились заново? Потом сердито Марион из нашей сестринской службы и только один из ее копьеносцев, более крупный и мрачный, который сказал, что мы не встречались и его звали Энтони, протянул руку и чуть не сломал мою.

«Я сам люблю играть в бадминтон», - сказал он мне, как будто от этого все было в порядке. Поэтому я сказал: «Отлично, Энтони, где ты играешь?» - но он, похоже, меня не слышал.

Затем Перси Прайс, увлеченный церковник, с суровым лицом взаперти. И это потрясло меня не столько потому, что Перси зарезал меня, сколько потому, что он, должно быть, передал временное командование Звездной пылью своим многочисленным лейтенантам, чтобы он мог присутствовать на собрании. Затем, рядом с Перси, неся пластиковую чашку с чаем, напоминающую чашку с подносом Эда из кафе самообслуживания, Гай Браммел, заметно расслабляющийся в компании невысокого Джо Лавендера, серого человека из скрытной внутренней службы Управления. секция безопасности. Джо нес коробку с папкой, и я помню, как шутливо спросил его, просто для связи с людьми, проверяли ли дворники ее содержимое у двери, и получил в ответ недобрый взгляд.

Пока они входили, я также пытался понять, что у них общего, кроме мрачного выражения лица, потому что подобные группы не образуются случайно. Эд, как мы все теперь знаем, является членом нашей сестринской службы, а это означает, что в любой жесткой перестрелке между службами он наша находка и их ошибка, так что смиритесь с этим. Поэтому предположим, что между службами ведутся споры о том, кто какую часть пирога получит. И когда все это будет сделано и вычищено пылью, в последнюю минуту будет предпринята попытка убедиться в том, что аудиовизуальная система в комнате, в которой мы сидим, работает, потому что нам не нужен еще один хрен вроде в прошлый раз, что бы ни было в прошлый раз.

Затем, когда все, наконец, устроились поудобнее, войдите в мои два уборщика, неся те же кофейные урны, кувшины для воды и бутерброды, которые никто не успел съесть на киносеансе, и Энди, играющий в крикет, подмигивает мне. А когда они уходят, в дрейфует призрачная фигура Глории Фокстон, сверхмаленькой канцелярии, которая выглядит так, будто ее вытащили из постели, чем она вполне могла быть, и в трех шагах от нее несла моя собственная Мойра из отдела кадров. толстая зеленая папка, которая, как я подозреваю, касается меня, поскольку она намеренно несет ее пустой стороной наружу.

«Вы случайно не слышали о Флоренс, не так ли, Нат?» - тревожно спрашивает она меня.

рядом со мной.

«Увы, Мойра, ни звука, ни звука», - смело отвечаю я.

Почему я солгал? По сей день я не могу вам сказать. Я не тренировался. Я не собирался лгать. Мне не о чем было лгать. Затем второй взгляд на нее говорит мне, что она знала ответ до того, как задала вопрос, и она проверяла мою правдивость, что заставило меня почувствовать себя еще большим дураком.

«Нэт, - говорит Глория Фокстон с настоятельной психотерапевтической симпатией, - как мы?»

«Чертовски ужасно, спасибо, Глория. Как насчет вас? '' Я бодро отвечаю и получаю ледяную улыбку, чтобы напомнить мне, что люди в моем положении, что бы это ни было, не спрашивают психиатров, как они.

«А дорогая Прю?» - спрашивает она с особой нежностью.

«Прекрасно. Стрельба по всем цилиндрам. В ее взглядах есть большая фармацевтика ».

Но что я действительно чувствую, так это прилив неоправданной злости из-за некоторых обидных мудростей, которые Глория произнесла пять лет назад, когда я неразумно попросил у нее бесплатный совет по вопросам, Штефф, например: мальчик из ее класса, Стефани делает заявление о своем отсутствующем отце? »- ее самым серьезным оскорблением было то, что она, вероятно, была права.

Мы поселились, наконец, и пора. Тем временем к Глории присоединились два унтер-психиатра, Лео и Францеска, которым на вид около шестнадцати лет. Таким образом, в совокупности у меня есть крутая дюжина моих черных колледжей, сидящих полукругом, каждый из которых имеет беспрепятственный вид на меня, потому что каким-то образом структура стульев изменилась, и я остался один, как мальчик в картину спрашивают, когда он в последний раз видел своего отца, за исключением того, что они здесь, чтобы спросить не о моем бедном отце, а об Эд.

*

Гай Браммел решил открыть боулинг, как он сказал бы, что имеет определенный смысл, потому что он тренирует адвоката и в своем величественном доме в Сент-Олбансе руководит собственной командой по крикету. На протяжении многих лет он часто заставлял меня играть.

«Итак, Нат, - начинает он своим веселым голосом, похожим на портвейна и фазана, - я думаю, ты говоришь нам о чертовском несчастье. Вы честно играете в бадминтон с парнем, и он оказывается членом нашей сестринской службы и чертовым русским шпионом. Почему бы нам не взять это сверху и не пойти дальше? Как вы двое познакомились, чем и когда занимались, не опуская никаких подробностей, пусть даже незначительных ».

Берем сверху. Или я. Субботний вечер в Атлетикусе. Я наслаждаюсь послематчевым пивом с моим индийским соперником из-за реки в Челси. Входят Алиса с Эдом. Эд вызывает меня на игру. Наш первый матч. Его недружелюбные упоминания о работодателях, за которыми внимательно следят Марион и ее копьеносец. Наша первая пинта после бадминтона в Stammtisch. Эд с презрением относится к Брекситу и Дональду Трампу как к составляющим единого зла.

«И ты согласился с этим, Нат? - довольно любезно спрашивает Браммел.

«В умеренных количествах, да. Он был противником Брексита. Я тоже. Подозреваю, как и большинство людей в этой комнате, - решительно возражаю я.

«А Трамп?» - спрашивает Браммел. «Вы тоже пошли с ним на Трампа?»

«Ну, Господи, Гай. Трамп не самый лучший в этом месте месяц, не так ли? Человек - это кровавый шар для разрушения.

Я ищу поддержки. Ничего не выходит, но я не хочу, чтобы меня волновали. Не обращайте внимания на мою ошибку с Мойрой сейчас. Я старый человек. Меня этому учили. Научил моих агентов.

«Когда Трамп и Путин связываются друг с другом, это пакт дьявола для Шеннона», - продолжаю я смело. «Все объединяются в Европу, и ему это не нравится. У него в шляпе эта немецкая пчела ».

«Итак, он вызывает вас на игру», - настаивает Гай Браммель, отмахиваясь от моей болтовни. «На виду у всех. Он приложил много усилий, чтобы разыскать вас, и вот он ».

«Я оказался чемпионом Клуба в одиночном разряде. Он слышал обо мне и считал свои шансы, - сказал я, защищая свое достоинство.

«Разыскал тебя, проехался по Лондону на своем велосипеде, изучил свою игру?»

«Он вполне мог поступить».

«И он бросил тебе вызов. Он никому не бросал вызов. Не ваш соперник "Челси", с которым вы только что играли, а он мог бы это сделать. Это должен был быть ты.'

«Если бы мой соперник из« Челси », как вы его называете, победил меня, насколько я знаю, Шеннон вместо этого бросил бы ему вызов, - не совсем правдиво заявляю я, но в тоне Гая было что-то, что мне начинало не нравиться.

Марион протягивает ему листок бумаги. Он надевает очки для чтения и на досуге изучает их.

«По словам вашего администратора в« Атлетикус », с того дня, как Шеннон бросил вам вызов, он был единственным парнем, которого вы играли. Вы стали парой. Честное описание?

«Пара, если не возражаете».

'Отлично. Pair. ’

«Мы были хорошо подобраны. Он играл честно и с достоинством выигрывал или проигрывал. Трудно найти достойных игроков с хорошими манерами ».

'Я уверен. Вы тоже ему надоели. Вы были напарниками ».

«Завышено, Гай. У нас была обычная игра, а потом мы выпили пива ».

«Каждую неделю, иногда даже два раза в неделю, и это так, даже для такого помешанного на упражнениях, как ты. И вы говорите, что болтали ».

'Я делаю.'

«Как долго вы болтали?

За лагером? »

'Полчаса. Может, час. Зависит от того, как мы себя чувствовали ».

«Шестнадцать, восемнадцать часов в сумме? 20? Или двадцать это слишком много? »

«Может быть, двадцать. Какая разница?'

«Самоучка, не так ли?»

'Не за что. Школа грамматики.'

«Вы сказали ему, чем зарабатываете на жизнь?»

«Не будь дураком».

"Что ты ему сказал?"

«Обманули его. Бизнесмен из-за границы, ищущий возможности для работы ».

"И он купил это, как вы думаете?"

«Ему не любопытно, и в ответ он так же расплывчато рассказал о своей работе. Материалы для СМИ, не уточнял. Ни один из нас этого не сделал ».

«Вы обычно проводите двадцать часов за разговорами о политике с партнерами по бадминтону вдвое моложе?»

«Если они играют в хорошую игру и им есть что сказать за себя, почему бы и нет?»

«Я сказал, а ты? Не почему. Я пытаюсь установить - простой вопрос - беседовали ли вы в прошлом о политике подробно с любым другим оппонентом того же возраста? »

«Я играл в них. И потом выпили с ними ».

«Но не с той регулярностью, с которой вы играли, пили и разговаривали с Эдвардом Шенноном?»

'Возможно нет.'

«И у тебя нет собственного сына. Или нет, насколько нам известно, учитывая ваши длительные периоды зарубежного изгнания ».

"Нет"

«И ни одного не для протокола?»

"Нет"

«Джо, - говорит Браммел, обращаясь к Джо Лавендеру, звезде внутренней безопасности, - у тебя есть пара вопросов».

*

Джо Лавендер должен дождаться своей очереди. Появился шекспировский посыльный в лице второго копьеносца Мэрион. С разрешения Гая он хотел бы задать мне вопрос, который только что поступил от следственной группы его Службы. Он начертан на тонкой полоске бумаги, которую он держит между кончиками пальцев каждой огромной руки.

«Нат. Были ли вы лично или когда-либо знали, - спрашивает он с агрессивной ясностью, - в ходе ваших многочисленных разговоров с Эдвардом Стэнли Шенноном, что его мать Элиза известна как серийная участница марша, протестующая и правозащитница в широком смысле слова. диапазон мира и подобные вопросы?

«Нет, я не был так осведомлен», - парирую я, чувствуя, как во мне поднимается желчь, несмотря на мои лучшие намерения.

«И ваша леди-жена, как нам говорят, также является стойким защитником наших основных прав человека, без неуважения. Я прав?'

'Да. Очень прочный.

«С чем, я уверен, мы все согласны, это только для аплодисментов. Могу я спросить, было ли, насколько вам известно, какое-либо взаимодействие или общение между Элизой Мэри Шеннон и вашей женой?

«Насколько мне известно, такого взаимодействия или общения не было».

'Спасибо.'

'С удовольствием.'

Выход из посыльного слева.

*

Затем следует период случайных вопросов и ответов, своего рода раздач, который остается туманным в моей памяти, в то время как мои коллеги по работе по очереди «подкручивают гайки и болты» из истории Ната, как любезно выражается Браммел. . Наступает тишина, и наконец слово берет Джо Лавендер. Его голос не оставляет следов. Он не имеет социального или регионального происхождения. Это бездомный, жалобный, гнусавый протяжный голос.

«Я хочу остаться с тем первым моментом, когда Шеннон забрала тебя в« Атлетикус », - говорит он.

«Можем ли мы сказать, что бросили вызов, если вы не возражаете?»

«И вы, чтобы спасти его лицо, как вы и сказали, приняли его вызов. Наблюдали ли вы, как обученный сотрудник этой Службы, или помните ли вы сейчас, как какие-либо случайные незнакомцы в баре - новые члены, мужчины или женщины, гости членов Клуба - проявляли более чем обычно пристальный интерес к происходящему? »

"Нет"

«Мне сказали, что клуб открыт для публики. Члены могут приводить гостей. Гости могут покупать напитки в баре при условии, что их сопровождает участник. Вы говорите мне для уверенности, что подход Шеннон к вам…

'Вызов.'

«… Что проблема Шеннон не рассматривалась и не рассматривалась каким-либо образом заинтересованными сторонами? Очевидно, мы под предлогом войдем в Клуб и откопаем все видеозаписи, которые у них есть ».

«Я не наблюдал в то время и не припоминаю сейчас, чтобы кто-то проявлял более чем обычно пристальный интерес».

«Они бы не стали, правда, не то, чтобы вы заметили, если бы они были профессионалами?»

«У бара была группа, которая немного повеселилась, но это были знакомые лица. И не пытайтесь найти отснятый материал. Мы не установили ни одного видео ».

Глаза Джо широко открываются от театрального удивления.

'Ой? Нет видео? Боже мой. В наши дни это немного странно, не правда ли? Большое место, много приходов и уходов, деньги переходят из рук в руки, но нет видео ».

«Это было решение комитета».

- Нам сказали, что вы сами входите в комитет. Поддержали ли вы решение не устанавливать видео? »

'Да.'

«Может быть, это потому, что вы, как и ваша жена, не одобряете режим наблюдения?»

«Вы не возражаете, чтобы моя жена не вмешивалась в это дело?»

Он меня слышал? Очевидно нет. Он занят.

«Так почему же вы его не зарегистрировали?» - спрашивает он, не пытаясь оторвать голову от открытой папки на коленях.

"Зарегистрируйте кого?"

«Эдвард Шеннон. Свидания для бадминтона раз в неделю, а иногда и раз в две недели. Правила обслуживания требуют, чтобы вы сообщали персоналу обо всех регулярных

контактах любого пола независимо от характера деятельности. Записи вашего клуба Athleticus говорят нам, что вы встречались с Шеннон не менее четырнадцати раз в течение очень длительного периода времени. Мне интересно, почему вы его вообще не зарегистрировали ».

У меня получается легкая улыбка. Просто. «Что ж, Джо, я должен думать, что за эти годы я сыграл пару сотен противников. Некоторые из них - какие? - двадцать, тридцать раз? Я не думаю, что вы хотите, чтобы все они были зарегистрированы в моем личном деле ».

«Вы приняли решение не регистрировать Шеннон?»

«Это был не вопрос решения. Эта мысль не приходила мне в голову ».

«Я скажу немного иначе, если позволите. Тогда, возможно, я получу от вас разумный ответ. Было это или нет, да или нет, сознательным решением с вашей стороны не регистрировать Эдварда Шеннона в качестве постоянного знакомого и товарища по играм? »

«Противник, если не возражаете. Нет, это не было сознательным решением не регистрировать его ».

«Оказывается, вы видите, что в течение нескольких месяцев вы поддерживали связь с установленным российским шпионом, которого вам не удалось зарегистрировать. Didn’t-enter-my-head не совсем покрывает это ».

«Я не знал, что он кровавый русский шпион, Джо. Правильно? И, по-видимому, вы тоже. И его нанимающая Служба тоже. Или я ошибаюсь, Мэрион? Может быть, ваша служба с самого начала знала, что он русский шпион, и не думала нам сообщать, - предлагаю я.

Мой ответ остается неуслышанным. Сидя полукругом вокруг меня, мои коллеги смотрят в свои ноутбуки или в космос.

«Вы когда-нибудь забирали Шеннон домой, Нат?» - небрежно спрашивает Джо.

«Зачем мне это делать?»

«Почему бы и нет? Разве вы не хотели познакомить его со своей женой? Такая милая радикальная дама, как она, я могла подумать, что он просто на ее улице ».

«Моя жена - занятой юрист, и у нее нет времени или интереса, чтобы знакомиться со всеми, с кем я играю в бадминтон», - горячо возражаю я. «Она не радикальна в ваших терминах и не играет никакой роли в этой истории, поэтому еще раз: пожалуйста, оставьте ее в покое».

«Шеннон когда-нибудь забирала тебя домой?»

С меня хватит.

«Мы с тобой, Джо, довольствовались минетом в парке. Это то, что вы хотите услышать? Я поворачиваюсь к Браммелю. «Парень, ради Бога».

«Да, старина?»

«Если Шеннон - российский шпион, которым, на первый взгляд, он и является, - скажите мне, что мы все делаем, сидя на задворках в этой комнате, и говорим обо мне? Предположим, он меня одурачил. Он сделал, правда? В ад и обратно. Так же, как он обманул свою Службу и всех остальных. Почему мы не задаем себе вопросов, например, кто нашел в нем талант, кто его нанял, здесь, в Германии или где-то еще? А кто такая Мария, которая все время всплывала? Мария, которая только притворилась, что надоедает ему?

Не более чем формальным кивком Гай Браммел возобновляет собственное расследование.

«Какой-то грубый придурок, не так ли, ваш парень?» - замечает он.

'Мой приятель?'

«Шеннон».

«Он может быть угрюмым, как и большинство из нас. Вскоре он оживляется ».

«Но почему из всех людей так угрюмо относится к женщине Гамма?» - жалуется он. «Он приложил немало усилий, чтобы установить контакт с русскими. Первой мыслью московского центра - только я предполагал - было то, что он болтается. Никто не может их винить в этом. Потом они еще раз подумали о нем и решили, что он - золотая жила. Тадзио останавливает его на улице, сообщает хорошие новости и сразу же входит в Гамму, извиняясь за поведение Марии и отказываясь вести с ним дела. Так почему такое длинное лицо? Он должен быть на седьмом небе от счастья. Притворяться, что не понимает, что означает прозрение. О чем это? В наши дни у всех случается прозрение. Невозможно перейти кровавую дорогу, не услышав о чьем-то прозрении ».

«Может, ему не нравится то, что он делает», - предлагаю я. «Судя по всему, что он мне сказал, возможно, у него все еще есть этические ожидания от Запада».

"Черт возьми, это вообще ни при чём?"

«Мне просто пришло в голову, что пуританская сторона его может думать, что Запад нуждается в наказании. Это все.'

«Позвольте мне понять это правильно. Вы говорите мне, что Запад злит его за то, что он не оправдал его этических ожиданий? »

'Я сказал, может быть.'

«Итак, он прыгает к Путину, который не знал бы этики, если бы он укусил его за задницу. Я правильно вас читаю? Забавный пуританство, если вы спросите меня. Не то чтобы я эксперт ».

«Это была мимолетная мысль. Я не верю, что он этим занимается ».

"Тогда во что, черт возьми, ты веришь?"

«Все, что я могу вам сказать, это не тот человек, которого я знаю. Знал.

«Ради всего святого, он никогда не бывает тем человеком, которого мы знаем!» - взрывается Браммель. «Если предатель не удивляет нас до чертиков, он чертовски плохо справляется со своей работой. Ну так он? Вы должны это знать, если кто-то знает. За день у вас было несколько предателей. Они не объявляли о своих подрывных взглядах каждому Тому, Дику и Гарри. А если и так, то чертовски долго они не протянули. Ну что, не так ли?

Именно в этот момент - назовите это разочарованием, недоумением или непроизвольным пробуждением защитного инстинкта - я почувствовал себя обязанным подать апелляцию от имени Эда, что заставило мою голову

было бы намного круче, я мог подумать дважды.

Я выбираю Марион.

«Мне просто было интересно, Мэрион, - говорю я, принимая умозрительный тон одного из более академических коллег-юристов Прю, - совершил ли Шеннон в каком-либо юридическом смысле преступление. Все эти разговоры о сверхсекретных материалах с кодовыми словами, которые, как он утверждает, он видел. Это реальность говорит из него, или это его собственная фантазия? Другие вещи, которые он предлагает, похоже, направлены на подтверждение его полномочий. Он может даже не быть засекреченным или не иметь никакого значения. Я имею в виду, не лучше ли вам, люди, втянуть его, прочитать ему акцию о массовых беспорядках, передать его психиатрам и избавить себя от лишних хлопот?

Марион поворачивается к копьеносцу, который пожал мне руку и чуть не сломал ее. Он смотрит на меня с каким-то чудом.

«Ты вообще серьезно?» - спрашивает он.

Я твердо отвечаю, что никогда в жизни не был более серьезным.

Тогда позвольте мне процитировать вам, если позволите, Раздел 3 Закона о государственной тайне 1989 года, который гласит: Лицо, которое является или было служащим Короны или государственным подрядчиком, виновно в преступлении, если не имеет законных полномочий. он разоблачает любую информацию, документ или другую статью, имеющую отношение к международным отношениям. У нас также есть торжественная письменная клятва Шеннона, что он не будет разглашать государственные секреты, плюс его осведомленность о том, что с ним произойдет, если он это сделает. В совокупности я бы сказал, что мы смотрим на очень короткий судебный процесс в секретном суде, заканчивающийся тюремным заключением на срок от десяти до двенадцати лет, шесть с ремиссией, если он признает, плюс бесплатное психиатрическое лечение, если он того требует, честно говоря, я бы подумал, что это не проблема ».

*

Я поклялся себе, просидев в одиночестве в пустой приемной в течение часа и более, что останусь спокойным и не боюсь драки. «Примите посылку, - твердил я себе. Живи с этим. Когда вы проснетесь, это не пройдет. Эд Шеннон, покрасневший новый член Атлетикуса, который настолько застенчив, что ему нужно, чтобы Алиса представила его, является постоянным членом нашей сестринской службы и случайным русским шпионом. По дороге, по причинам, которые еще предстоит объяснить, он подобрал вас. Хорошо. Классический. Всем честь. Отличная работа. Он вырастил вас, обманул, водил за нос. И, очевидно, знал. Знал, что я ветеран-офицер с потенциальным чипом на плече, а значит, созрел для совершенствования.

Тогда успокаивай меня, ради бога! Воспитывай меня как источник будущего! И когда вы меня вырастите, либо сделайте решительный шаг и сделайте ставку на меня, либо передайте меня своим российским контролерам для разработки! Так почему ты этого не сделал? А как насчет основных брачных сигналов приобретения агента? Где они были? Как поживает твой непростой брак, Нат? Вы меня никогда не спрашивали. Вы в долгах, Нат? Ты чувствуешь себя недооцененным, Нат? Вы прошли повышение по службе? Вас вообще лишили чаевых, пенсии? Вы знаете, что проповедуют тренеры. У каждого что-то есть. Работа рекрутера - найти его! Но ты его, черт возьми, даже не искал! Никогда не исследовал, никогда не приближался к краю. Никогда не случайно твоя рука.

И как ты мог рискнуть своей рукой, когда все, что ты делал с того момента, как мы сели вместе, было понтификатом о своих политических претензиях, а я почти не сказал ни слова, даже если бы хотел?

*

Моя просьба о смягчении последствий для Эда не очень понравилась моим коллегам. Ничего. Я выздоровела. Я собран. Гай Браммел небрежно кивает Марион, давая понять, что у нее есть вопросы к обвиняемым.

«Нат.»

'Марион.'

«Ранее вы имели в виду, что ни вы, ни Шеннон не имели ни малейшего представления о том, как работает другой. Я прав?'

«Боюсь, что это совсем не так, Марион», - беспечно отвечаю я. «У нас были очень четкие идеи. Эд работал на какую-то медиа-империю, которую ненавидел, а я искал возможности для бизнеса, пока помогал старому другу по бизнесу ».

«Шеннон специально сказал вам, что он работал на медиа-империю?»

«Короче говоря, нет. Он намекнул мне, что фильтрует новости и доставляет их клиентам. А его работодатели были ... ну ... они были равнодушны к его потребностям, - добавляю я с улыбкой, всегда осознавая важность гладких отношений между нашими двумя Службами.

«Так что будет справедливо сказать, принимая вашу историю такой, какая она есть, что связь между вами двумя зависела от взаимно ложных предположений о личности друг друга?» - продолжает она.

«Если вы хотите так выразиться, Мэрион. По сути, это не было проблемой ».

"Вы имеете в виду, потому что каждый из вас слепо принял легенду другого?"

«Слепо слишком сильно. У нас обоих были веские причины не проявлять любознательность ».

«Мы слышим от наших внутренних следователей, что вы и Эдвард Шеннон снимаете отдельные шкафчики в раздевалке для мужчин в« Атлетикус ». Это правильно? - требует она без паузы и извинений.

«Ну, вы же не ожидаете, что мы поделимся одним, не так ли?» - без ответа, и уж тем более не смех, на который я надеялся. «У Эда шкафчик

, У меня есть шкафчик. Правильно, - продолжаю я, представляя, как бедную Алису вытаскивают из постели и заставляют открывать свои книги в этот безбожный час.

«С ключами?» - спрашивает Марион. «Я спросил вас, есть ли в шкафчиках ключи, а не комбинации?»

«Ключи, Марион. Все ключи, - согласен, восстанавливаясь после краткого перерыва в концентрации. «Маленький, плоский - размером с почтовую марку».

«Ключи, которые ты держишь в карманах, пока играешь?»

«Они идут с лентами», - отвечаю я, когда образ Эда в раздевалке, вооружающегося для нашей первой встречи, возвращается ко мне. «Либо снимите ленту и положите ключ в карман, либо оставьте ленту и носите ключ на шее. Это выбор моды. Мы с Эдом сняли ленточки ».

«А ключи держали в карманах брюк?»

«В моем случае в боковом кармане. Мой задний карман был зарезервирован для моей кредитной карты, когда мы добрались до бара, и двадцати фунтов на случай, если мне захочется заплатить наличными и собрать немного денег за парковку. Это ответ на ваш вопрос? »

Очевидно, это не так. «Согласно вашим оперативным данным, в прошлом вы использовали свои навыки игры в бадминтон для того, чтобы нанять хотя бы одного российского агента и тайно общаться с ним, обмениваясь идентичными ракетками. И вы получили за это благодарности. Я прав?'

«Вы так правы, Мэрион».

«Так что это не было бы необоснованной гипотезой, - продолжает она, - что если бы вы были настроены так, вы были бы идеально расположены для того, чтобы предоставить Шеннон секретную информацию из вашей собственной службы тем же самым секретным способом».

Я медленно оглядываю полукруг. Обычно любезные функции Перси Прайса все еще закрыты. То же самое, Браммел, два копья Лаванды и Марион. Голова Глории наклонена набок, как будто она перестала слушать. Два ее унтер-психотерапевта напряженно сидят впереди, сцепив руки на коленях в каком-то биологическом взаимодействии. Гита, поддерживающая покер, как хорошая маленькая девочка за обеденным столом. Мойра смотрит в окно, но его нет.

«Кто-нибудь еще поддержит это счастливое движение?» - спрашиваю я, когда по моим ребрам стекает пот гнева. «Я - субагент Эда, - сказала Мэрион. Я подсовываю ему секреты для дальнейшей передачи в Москву. Мы все сошли с ума, или это только я? »

Нет берущих. Ничего не ожидалось. Нам платят за нестандартное мышление, поэтому мы и делаем это. Может быть, теория Марион все-таки не так уж ошибочна. Видит Бог, в свое время у Сервиса была своя доля плохих яблок. Может, Нат другой.

Но Нэт не другой. И Нат должен сказать им это на простом английском языке.

«Хорошо, все. Скажи мне это, если сможешь. Почему крашеный в шерсти проевропейский государственный служащий бесплатно предлагает британские секреты всей России, стране, которой, по его мнению, управляет полностью сформировавшийся антиевропейский деспот по имени Владимир Путин? И до тех пор, пока вы не можете ответить на этот вопрос для себя, какого черта вы выбираете меня в качестве своего пуншбола только потому, что мы с Шеннон играем в приличный бадминтон и болтаем политическую чушь за пивом или двумя? »

И в качестве запоздалой мысли, хотя и ошибочной:

«А, кстати, может кто-нибудь здесь сказать мне, что такое Иерихон? Я знаю, что он защищен паролем и не подлежит обсуждению, и у меня не было допуска к нему. Но ни Мария, ни Гамма, ни, предположительно, не Москва Центр. И, конечно же, Шеннон нет. Так что, возможно, мы можем сделать исключение в этом конкретном случае, поскольку, насколько мы слышали, именно Иерихон отключил переключатель Эда, а Иерихон привел его в объятия Марии, а затем Гаммы. И все же мы все еще сидим здесь, даже сейчас, делая вид, что никто не сказал этого проклятого слова! »

Я думаю, они знают. Все в комнате, кроме меня, внушают Иерихону. Забудь это. Они такие же невежественные, как и я, и они в шоке, потому что я упомянул неуместное.

Браммел первым восстановил способность к речи.

«Нам нужно услышать это от тебя еще раз, Нат, - объявляет он.

«Что слышишь?» - требую я.

«Мировоззрение Шеннон. Краткое изложение его мотивации. Все дерьмо, которое он вам выплеснул о Трампе, Европе и Вселенной, которое вы, похоже, поглотили целиком ».

*

Я слышу себя на расстоянии, как будто я все слышу. Я стараюсь говорить Шеннон, а не Эд, хотя время от времени я ошибаюсь. Я делаю Эда по Брекситу. Я делаю Эда о Трампе и больше не знаю, как я перешел от одного к другому. Из осторожности я перекладываю все на Эда на плечи. В конце концов, они хотят его мировоззрения, а не моего.

«Что касается Шеннон, то Трамп - защитник дьявола для всех жестяных демагогов и клептократов по всему миру», - заявляю я самым небрежным тоном. «По мнению Шеннон, этот человек - ничто. Оратор мафии. Но как симптом того, что существует в зарослях мира, ожидающих, чтобы разбудить, он - воплощение дьявола. Вы можете сказать, что это упрощенная точка зрения, но далеко не у всех. Но все равно глубоко прочувствовал. В особенности, если вы настроены навязчиво проевропейски. Кто такой Шеннон, - добавляю

В общем, чтобы не провести различие между нами достаточно ясно.

Я издаю напоминающий смех, который причудливо звенит в тишине комнаты. Я выбираю Гиту. Она самая безопасная.

«Ты никогда не поверишь в это, Гита, но Шеннон на самом деле сказал мне однажды вечером, что это вопиющий позор, что все американские убийцы, кажется, пришли из крайне правых. Пора левым взять стрелка! »

Может ли тишина стать глубже? Это может.

«И вы согласились с этим?» - спрашивает Гита всю комнату.

«С юмором, небрежно, за кружкой пива, в том смысле, что я не возражал ему логически, как это делают некоторые, я согласился, что мир был бы чертовски лучше, если бы в нем не было Трампа. Я даже не уверен, что он сказал, что убит. Может быть, сверху или снизу.

Я не заметил рядом со мной бутилированную воду. Теперь я знаю. Офис делает воду из-под крана в принципе. Если оно разлито в бутылки, значит, оно спустилось с верхнего этажа. Я наливаю себе стакан, делаю хороший глоток и обращаюсь к Гаю Браммелю как к последнему стоящему разумному человеку.

«Черт возьми, парень».

Он меня не слышит. Он глубоко в своем iPad. Наконец он поднимает голову:

«Хорошо, все. Приказы свыше. Нат, ты иди домой в Баттерси и оставайся там. Ожидайте звонка в шесть часов вечера. этот вечер, как всегда. А пока вы закрыты. Гита, ты немедленно захватываешь Убежище: агенты, операторы, команда, весь беспорядок. На данный момент Хейвен больше не находится в пасти лондонского генерала, но временно ассимилирован в российское ведомство. Подпись Брин Джордан, голова в Вашингтоне, бедный ублюдок. У кого-нибудь на уме что-нибудь еще - никто? Тогда давай вернемся к работе ».

Они выходят. Последним ушел Перси Прайс, который не проронил ни слова за четыре часа.

«Тогда у вас есть забавные друзья», - замечает он, не глядя.

*

Прямо по дороге от нашего дома есть кафе с жирными ложками. Здесь подают завтрак с пяти утра. И сегодня я не могу сказать вам больше, чем я мог бы сказать вам в то время, какие мысли промелькнули в моей голове, когда я сидел, пил кофе за кофе и бездумно слушая болтовню рабочих, которая на венгерском языке была такой же непонятны мне как собственные ощущения. Было уже шесть утра, когда я оплатила счет и прокралась в дом через черный ход, затем поднялась по лестнице и легла в постель рядом со спящей Прю.

17

Время от времени я спрашиваю себя, как бы сложилась та суббота, если бы у нас с Прю не было давнего обеда с Ларри и Эми в Грейт-Миссендене. Прю и Эми с тех пор вместе ходили в школу и дружили. Ларри был достойным семейным адвокатом, немного старше меня, любил свой гольф и свою собаку. У пары, к сожалению, не было детей, и они отмечали свое 25-летие. За обедом мы должны были быть вчетвером, а потом прогуляться по Чилтернам. Прю купила им стеганое покрывало в викторианском стиле, завернула его и приготовила, а также что-то вроде комического жевания для их собаки-боксера. Учитывая, казалось бы, вечную жару и субботнее движение на дорогах, мы считали два часа, так что отправляйтесь не позднее одиннадцати.

В десять я все еще спал в постели, поэтому Прю ласково принесла мне чашку чая. Я понятия не имею, сколько времени она не спала с тех пор, как оделась, не разбудив меня. Но, зная ее, она провела пару часов за своим столом, борясь с Big Pharma. Поэтому тем более приятно, что она прервала свои работы. Я напыщен причиной. Разговор между нами вполне предсказуемо начинается с вопроса: «В какой час ты был вчера вечером, Нат?», На что я отвечаю, Бог его знает, Прю, просто чертовски поздно или что-то в этом роде. Но что-то в моем голосе или лице доходит до нее. Более того, как я теперь знаю, расхождение наших предположительно параллельных жизней с момента моего возвращения на родину начало сказываться на ней. У нее есть опасение, о котором я узнал позже, что ее война с Большой Фармой и моя война с любой целью, которую Управление в своей мудрости поставило мне, не только дополняя друг друга, но и разбрасывает нас в противостоящие лагеря. И именно это беспокойство в сочетании с моим внешним видом вызывает наш, казалось бы, скромный, но важный обмен.

«Мы идем, не так ли, Нат?» - спрашивает она меня с тем, что я по-прежнему считаю нервирующей интуицией.

«Куда?» - уклончиво отвечаю я, хотя прекрасно знаю.

«Ларри и Эми. Их двадцать пятый. Где еще?'

- Боюсь, что на самом деле не мы оба, Прю. Я не могу. Тебе придется идти одному. Или почему бы не попробовать Фиби? Она пошла бы с тобой как стрелок ».

Фиби, наша ближайшая соседка, не обязательно лучшая из компании, но, возможно, лучше, чем пустое место.

«Нэт, ты болен?» - спрашивает Прю.

«Насколько мне известно, нет. Я в режиме ожидания, - отвечаю я как можно решительнее.

'Для чего?'

«Для офиса».

«Разве ты не можешь быть в режиме ожидания и все равно приходить?»

«Нет. Я должен быть здесь. Физически. В доме.'

'Почему? Что происходит в доме? »

'Ничего.'

«Нельзя ничего ждать. Вы в опасности? »

'Это не так. Ларри и Эми знают, что я привидение. Слушай, я ему позвоню, - галантно предлагаю я. «Ларри не будет задавать вопросов» - с неявным подтекстом: в отличие от вас.

«Как насчет театра сегодня вечером? У нас есть два билета на Саймона Рассела Била, если вы помните. Прилавки.

«Я тоже не могу этого сделать».

«Потому что ты будешь в режиме ожидания».

«Мне звонят в шесть. Что будет после этого, неизвестно ».

«Итак, мы весь день ждем звонка в шесть».

'Полагаю, что так. Ну, во всяком случае, я, - говорю я.

"А до этого?"

«Я не могу выйти из дома. Приказы Брин. Я в воротах.

"Брин?"

'Сам. Прямо из Вашингтона ».

«Тогда, я думаю, лучше я позвоню Эми», - говорит она, немного подумав. «Возможно, им тоже понравятся билеты. Я позвоню ей из кухни ».

В этот момент Прю делает то же, что и Прю всегда, как раз тогда, когда я думаю, что у нее, наконец, закончилось терпение по отношению ко мне: отступает, снова анализирует ситуацию и приступает к ее исправлению. К тому времени, когда она возвращается, она уже переоделась в старые джинсы и глупую куртку «Эдельвейс», которую мы купили на лыжном отпуске, и улыбается.

«Вы спали?» - спрашивает она, заставляя меня двигаться, а затем садится на кровать.

'Не много.'

Она ощупывает мою бровь, проверяя ее на тепло.

«Я действительно не болен, Прю, - повторяю я.

«Нет. Но мне интересно, не вышвырнуло ли вас случайно Управление », - говорит она, стараясь сделать вопрос скорее признанием ее собственных опасений, чем моих.

«В общем, да. Думаю, вероятно, да, - признаю я.

"Несправедливо?"

«Нет. Не на самом деле нет.'

«Ты облажался, или они?»

«И то и другое. Я просто перепутался не с теми людьми ».

"Кто-нибудь, кого мы знаем?"

"Нет"

«Они не придут за тобой как-нибудь?»

«Нет. Это не так, - уверяю я ее, понимая, когда говорю это, что я не так хорошо владею собой, как я думал.

«Что случилось с вашим мобильным офисом? Ты всегда держишь его у кровати ».

«Должно быть, в моем костюме», - говорю я, все еще обманывая меня.

'Это не. Я посмотрел. Управление конфисковало его? »

'Да.'

«Когда?»

'Вчера вечером. Этим утром. Сеанс длился всю ночь ».

«Ты злишься на них?»

'Я не знаю. Я пытаюсь это выяснить ».

«Тогда оставайся в постели и узнай. Звонок, который вы ожидаете в шесть часов вечера. предположительно будет на линии дома ».

"Это должно быть, да".

«Я напишу Штефф электронное письмо, чтобы убедиться, что она не планирует пользоваться Skype одновременно. Ты не будешь

Я полностью сконцентрировался ''. Дойдя до двери, она передумала, поворачивается и снова занимает свое место на кровати. «Могу я сказать что-нибудь, Нат? Неинвазивный? Просто небольшое заявление о миссии?

'Конечно вы можете.'

Она взяла меня за руку, на этот раз чтобы не чувствовать пульс.

«Если Управление вас беспокоит, - говорит она очень твердо, - и если вы, тем не менее, полны решимости держаться там, вы пользуетесь моей безграничной поддержкой, пока смерть не разлучит нас, и трахните клубы мальчиков». Я ясно выражаюсь? »

'Ты сделаешь. Спасибо.'

«Точно так же, если Управление вас беспокоит, и вы решаете спонтанно сказать им, чтобы они засунули это себе в задницы и к черту вашу пенсию, мы платежеспособны и можем обойтись».

"Я буду иметь это в виду".

«И ты тоже можешь сказать это Брин, если это поможет», - добавляет она так же твердо. «Или я сделаю это».

«Не безопаснее», - говорю я, за которым следует невынужденный смех и облегчение с обеих сторон.

Взаимные выражения любви редко производят впечатление на тех, кто не принимает в них участия, но то, что мы сказали друг другу в тот день - особенно Прю мне - звучит в моей памяти как призыв к сплочению. Как будто одним толчком она толкнула невидимую дверь между нами. И мне нравится думать, что именно через эту же дверь я впервые начал понимать расплывчатые теории и кусочки недоразвитой интуиции относительно непонятного поведения Эда, которые продолжали появляться у меня, как фейерверк и выдыхались.

*

«Моя частичка немецкой души», - любил говорить мне Эд с извиняющейся ухмылкой после того, как он говорил слишком серьезно для собственной крови или слишком назидательно.

Всегда его частичка немецкой души.

Чтобы подтащить его на велосипеде, Тадцио говорил с Эдом по-немецки.

Почему? Неужели Эд иначе принял бы его за уличного пьяного?

И почему я думаю по-немецки, по-немецки, когда все время я должен думать по-русски, по-русски?

И скажите, пожалуйста, раз я глухой, почему каждый раз, когда в моей памяти воспроизводится диалог между Эдом и Гаммой, у меня возникает ощущение, что я слушаю не ту музыку?

Если у меня нет четкого ответа на эти неуклюжие вопросы, если они только усиливают мою мистификацию, факт остается фактом: к шести часам вечера, благодаря помощи Прю, я почувствовал себя более воинственным, более способным и цельным. намного больше, чем я был в пять утра того утра, чтобы взять на себя все, что Управление оставило, чтобы бросить на меня.

*

Шесть часов по церковным часам, шесть часов по моим наручным часам, шесть часов по семейным дедовым часам Прю в холле. Еще один залитый солнцем вечер великой лондонской засухи. Я сижу в своей логове наверху в шортах и сандалиях. Прю в саду поливает свои бедные, засохшие розы. Звонит звонок, но это не домашний телефон. Это входная дверь.

Я вскакиваю, но Прю оказывается первой. Встречаемся на полпути на лестнице.

«Я думаю, тебе лучше переодеться во что-нибудь более респектабельное», - говорит она. «На улице стоит крупный мужчина с автомобилем, который говорит, что пришел за вами».

Я подхожу к окну лестничной площадки и смотрю вниз. Черный Ford Mondeo, две антенны. И Артур, давний водитель Брин Джордан, прислонился к нему, наслаждаясь тихим пидором.

*

Церковь стоит на вершине холма Хэмпстед, и именно там Артур меня посадил. Брин никогда не задерживался с приходами и уходами за пределами своего дома.

«Значит, ты знаешь свой путь», - говорит Артур как утверждение, а не вопрос. Он впервые заговорил после «Привет, Нат». Да, Артур, хорошо это знаю, спасибо.

С тех пор, как я был новым мальчиком на Московском вокзале и Прю, моя супруга-служанка, Брин, его красавица-китаянка А Чан, их три дочери-музыканты и один трудный сын жили в этой огромной вилле восемнадцатого века на вершине холма с видом на Хэмпстед-Хит. Если бы нас отозвали из Москвы для мозгового штурма или во время отпуска на родине, в этой мягкой кирпичной кучке за высокими воротами с одной кнопкой звонка мы все собрались бы за веселым семейным ужином, где дочери играли бы Шуберта Лидера и самые смелые из них. мы поем вместе с ними; или, если приближалось Рождество, то мадригалы, потому что Брюны, как мы их называли, были старокатоликами, и Христос на кресте скрывался в тени зала, чтобы сказать вам об этом. Как валлийский из всех людей становится набожным католиком, мне непонятно, но в природе этого человека было необъяснимо.

Брин и А Чан были на десять лет старше нас. Их талантливые дочери давно начали звездную карьеру. А Чан, - объяснил Брин, приветствуя меня своей обычной теплотой на пороге, - навещал свою престарелую мать в Сан-Франциско:

«На прошлой неделе старушка забила столетие, но она все еще ждет своей окровавленной телеграммы от королевы или чего-то еще, что она пришлет сегодня», - яростно жалуется он, ведя меня по коридору размером с железнодорожный вагон. «Мы подали заявку как порядочные граждане, но ее майор не совсем уверена, что она соответствует требованиям, если она китайского происхождения и живет в Сан-Франциско. Кроме того, старый добрый Home Office потерял свое дело. Верхушка айсберга, если

ты спрашиваешь меня. Вся страна в спазме. Первое, что вы замечаете каждый раз, приходя домой: ничего не работает, все накатывается. То же чувство, которое мы испытывали в Москве, если вы помните, в те времена ».

Те дни холодной войны, которую его недоброжелатели говорят, что он все еще сражается. Подходим к большой гостиной.

«А мы посмешище для наших любимых союзников и соседей, если вы не заметили», - весело продолжает он. «Кучка постимперских ностальгистов, которые не умеют содержать фруктовую лавку. Ваше впечатление тоже? »

Я говорю, в значительной степени.

- Очевидно, твой приятель Шеннон чувствует то же самое. Может быть, это его мотив: стыд. Думал об этом? Народное унижение, просачивающееся вниз, принятое на свой счет. Я мог бы это купить ».

Я говорю, это мысль, хотя я никогда не считал Эда таким националистом.

Высокий потолок, потрескавшиеся кожаные кресла, темные иконы, примитивы старых китайских торговых дней, неопрятные груды старых книг с вбитыми в них листами бумаги, сломанная деревянная лыжа над камином и огромный серебряный поднос для нашего виски, содовая и кешью.

«Кровавый льдогенератор тоже не за горами», - с гордостью уверяет меня Брин. 'Это было бы. Куда бы вы ни пошли в Америке, парни предлагают вам лед. А мы, британцы, даже не умеем этого делать. По курсу. И все же ты не делаешь лед, не так ли?

Он правильно вспомнил. Он всегда так делает. Он наливает два тройных скотча, не спрашивая меня, когда, пихает мне стакан и с мерцающей улыбкой машет мне сесть. Он сидит сам и лучезарно улыбается мне. В Москве он был старше своих лет. Теперь молодежь сильно его настигла. Водянисто-голубые глаза сияют своим полубожественным светом, но он ярче и направленнее. В Москве он с такой энергией прожил свое прикрытие в качестве атташе по культуре, читая лекции ошеломленной российской аудитории на столько эрудированных тем, что они были на полпути к тому, чтобы поверить в то, что он был порядочным дипломатом. Прикрой, милый мальчик. Рядом с благочестием. У Брин есть проповеди, как у других людей, которые болтают.

Я спрашиваю о семье. Он подтверждает, что девочки достигают больших успехов, Энни в Курто, Элиза в Лондонской филармонии - да, действительно, виолончель, как хорошо с моей стороны, - группы внуков, рожденных или ожидаемых. Все совершенно восхитительно, зажмуривание глаз.

- А Тоби? - осторожно спрашиваю я.

«О, полный провал», - отвечает он с пренебрежительным энтузиазмом, с которым он относится ко всем плохим новостям. «Совершенно безнадежно. Мы купили ему лодку длиной двадцати двух футов со всем оборудованием, подготовили его к крабовому вывозу из Фалмута, и последнее, что мы слышали о нем, он был в Новой Зеландии и попал в полную беду ».

Короткое молчание для сочувствия.

«А Вашингтон?» - спрашиваю я.

«Боже мой, черт возьми, Нэт», - с еще более широкой улыбкой, - гражданские войны вспыхивают, как корь, по всему магазину, и никогда не знаешь, кто в какую сторону как долго и как долго, а кто завтра отбивной. И никакого Томаса Вулси, который держал бы кольцо. Пару лет назад мы были человеком Америки в Европе. Ладно, пятнистый, не всегда просто. Но мы были там, частью пакета, за пределами евро, слава богу, и никаких мокрых мечтаний об объединенной внешней политике, политике обороны или о чем-то еще - зажми глаза, хихикни. «И для вас это были наши особые отношения с Соединенными Штатами. Весело сосет задницу американской мощи. Снимаем камни. Где мы сейчас? Сзади очереди за гуннами и лягушками. С кровавым зрением предложить меньше. Полная катастрофа ».

Добродушный смешок и почти без перерыва, когда он переходит к своей следующей забавной теме:

«Меня, кстати, очень заинтересовало то, что ваш приятель Шеннон сказал о Дональде: мысль о том, что у него были все демократические шансы, и они упали. Не совсем уверен, что это правда. Дело в том, что Трамп - босс банды, родился и вырос. Воспитан для того, чтобы испортить гражданское общество, а не быть его частью. Ваш Шеннон ошибся. Или я несправедлив? »

Несправедливо по отношению к Трампу или несправедливо по отношению к Эду?

«А бедный маленький Влади Путин вообще никогда не учился на горшке с демократией», - снисходительно продолжает он. «Я согласен с ним в этом. Родился шпионом, все еще шпионом, со сталинской паранойей в придачу. Каждое утро просыпается с удивлением, что Запад не выбросил его из воды превентивным ударом ». Жует кешью. Смывает их вдумчивой массой виски. "Он мечтатель, не так ли?"

'ВОЗ?'

«Шеннон».

«Я так полагаю».

'Какой вид?'

«Не знаю».

'Точно нет?'

'Точно нет.'

«Гай Браммел придумал свою ебучую теорию», - продолжает он, наслаждаясь этим термином, как непослушный мальчик. «Вы когда-нибудь слышали это раньше? Grudgefuck?

'Я не боюсь. Кластер совсем недавно, и никогда не жалел. Я слишком долго пробыл за границей ».

'И я нет. Думал, я все слышал. Но Гай вцепился в это. Мужчина на задании, с которым затаился на злобу, говорит человеку, с которым он прыгнул в постель, - в данном случае, матушке-России, - единственная причина, по которой я здесь трахаюсь с тобой, - это то, что я ненавижу свою жену даже больше, чем ненавижу тебя. Так что это злоба. Это может сыграть на пользу твоего мальчика? Каково ваше личное отношение к нему?

'

«Брин, мое личное мнение таково: прошлой ночью меня жестоко избили, сначала от Шеннон, затем от моих любимых друзей и коллег, так что мне интересно, почему я здесь».

«Да, ну, они немного переборщили, это правда», - соглашается он, как всегда открытый для всех точек зрения. «Но ведь никто не знает, кто они сейчас, не так ли? Вся долбаная страна в беспорядке. Может быть, это ключ к разгадке. Британия по частям на полу, тайный монах в поисках абсолюта, даже если это связано с абсолютным предательством. Но вместо того, чтобы пытаться взорвать здание парламента, он сбегает к русским. Возможно?'

Я говорю, что все возможно. Продолжительное зажатие глаз и обольстительная улыбка предупреждают меня, что он собирается отправиться на более опасную территорию.

«Так скажи мне, Нат. Только для моего уха. Как вы лично отреагировали, вы как наставник Шеннон, духовник, доверенный отец, что вы будете, когда без слов заметили своего юного протеже, ухаживающего за самонадеянной Гаммой? '' - дополнив мой скотч. «Что проносилось в твоих личных и профессиональных головах, когда ты сидел на своей ноге, наблюдая и слушая с искренним изумлением? Не думай слишком усердно. Носик.'

В других случаях, сидя в плену наедине с Брин, я действительно мог бы раскрыть ему свои сокровенные чувства. Я мог бы даже сказать ему, что, когда я сидел и прислушивался к голосу Валентины, мне казалось, что я обнаружил между ее грузинской и русской каденциями присутствие злоумышленника, которого ни то, ни другое: копия, да, но не оригинал. И что в какой-то момент в течение дня ожидания мне пришел своего рода ответ. Не как ослепляющее откровение, а на цыпочках, как опоздавший в театр, пробираясь вниз по ряду в полумраке. Где-то в самых далеких комнатах моей памяти я слышал голос моей матери, вознесенный на меня в гневе, когда она упрекала меня в некоторой кажущейся заброшенности на языке, неизвестном ее нынешнему возлюбленному, прежде чем так же быстро отречься от этого. Но Валентина-Гамма не отрекалась от немца в своем голосе. Не на ухо. Она влияла на это. Она накладывала немецкие каденции на свой разговорный английский, чтобы очистить его от русско-грузинского пятна.

Но даже когда эта дикая мысль приходит ко мне, скорее фантастической, чем факт, что-то внутри меня подсказывает мне, что ни в коем случае нельзя делиться ею с Брин. Не является ли это моментом прорастания схемы, которая формируется в моей голове, но я еще не прояснил ее? Я часто так думал.

«Полагаю, что я почувствовал, Брин, - отвечаю я, отвечая на его вопрос о моих двух головах, - что Шеннон, должно быть, страдает каким-то психическим срывом на месте. Шизофрения, сильная биполярность, что бы там ни придумывали психиатры. В таком случае мы, любители, зря тратим время, пытаясь приписать ему рациональные мотивы. И затем, конечно же, был спусковой крючок, последняя капля »- почему я переусердствовал? - Его прозрение, ради Христа. Тот, который он отрицал. То, что заставило Сэмми сбежать, как мы привыкли говорить ».

Брин все еще улыбается, но улыбка жесткая, как скала, заставляющая меня рискнуть еще дальше.

«Перейдем к делу?» - вежливо спрашивает он, как будто я ничего не сказал. «Сегодня рано утром Московский Центр запросил вторую встречу с Шеннон через неделю, и Шеннон дал на это согласие. Поспешность Центра может показаться неприличной, но мне кажется, что это здравое профессиональное суждение. Они опасаются за свой источник в долгосрочной перспективе - а кто бы не стал? - что, конечно, означает, что мы должны быть одинаково быстрыми на ногах ».

На помощь приходит волна спонтанного негодования.

«Ты продолжаешь говорить о нас, как будто это уже сделано, Брин», - жалуюсь я с нашим обычным решительным весельем. «Что мне немного трудно переварить, так это то, что все это происходит над моей головой. Я автор «Звездной пыли», на случай, если вы забыли, так почему меня не информируют о ходе моей собственной операции? »

«Тебя постоянно информируют, дорогой мальчик. Мной. Для остальных сотрудников Службы вы - история, и это правильно. Если бы я поступил по-своему, у тебя никогда бы не было Приюта. Времена меняются. Вы в опасном возрасте. Так было всегда, но это заметно. Прю в порядке?

Передает ей все самое лучшее, спасибо, Брин.

«Она в сознании? К делу Шеннон?

Нет, Брин.

'Продолжай в том-же духе.'

Да, Брин.

Продолжай в том-же духе? Это значит держать Прю в неведении об Эде? Прю, которая только сегодня утром поклялась в своей безоговорочной лояльности, даже если я буду тронут и скажу Управлению, чтобы они засунули это им в задницы? Прю, такая хорошая супруга-солдат, какой только может пожелать Управление, которая ни разу ни словом, ни шепотом не предала доверия, оказанного ей Управлением? А теперь Брин из всех людей говорит мне, что ей нельзя доверять? Ебать его.

«Наша сестра Служба, конечно же, громко жаждет крови Шеннон, и это не станет для вас сюрпризом», - говорит Брин. «Арестуйте его, вытряхните, покажите ему пример, все получат медаль. Результат: национальный скандал, который добивается всего и заставляет нас выглядеть чертовыми дураками посреди Брексита. Так что мы сразу же выберем этот вариант, поскольку

Я обеспокоен.'

Снова «мы». Он предлагает мне тарелку кешью. Я беру горсть, чтобы удовлетворить его.

"Оливки?"

Нет, спасибо, Брин.

«Раньше вы их любили. Каламата.

На самом деле нет, спасибо, Брин.

«Следующий вариант. Мы тащим его в головной офис и делаем классический переход на него. Хорошо, Шеннон, ты полностью опознанный агент Центра Москвы и впредь ты либо под нашим контролем, либо за прыжки в высоту. Думаешь, сыграет? Ты его знаешь. Мы этого не делаем. Его отдел тоже. Они думают, что у него есть девушка, но даже в этом не уверены. Может быть, парень. Может быть его декоратором интерьера. Говорят, он ремонтирует свою квартиру. Взял ипотеку на свою зарплату и купил ту, что наверху. Он вам это сказал?

Нет, Брин. Он этого не сделал.

«Он сказал вам, что у него есть девушка?»

Нет, Брин.

«Тогда, возможно, он этого не сделал. Некоторые ребята могут обойтись без, не спрашивайте меня, как. Может, он один из немногих ».

Может быть, Брин.

«Так что ты скажешь, если мы сделаем ему классический пас?»

Я уделяю этому вопросу должное внимание.

«Я думаю, Брин, Шеннон скажет тебе, чтобы ты пошел на хуй».

'Почему так?'

«Попробуйте поиграть с ним в бадминтон. Он предпочел бы упасть со всеми стволами оружия ».

«Однако мы не играем в бадминтон».

«Эд не сгибается, Брин. Он не приемлет лести, компромиссов или спасения собственной шкуры, если думает, что причина важнее его ».

«Значит, он готов к мученичеству», - с удовлетворением замечает Брин, словно узнавая проторенный путь. «Между тем мы, конечно же, ведем обычную борьбу за то, кому принадлежит его тело. Мы нашли его, следовательно, пока мы играем с ним, он наш. Как только он нам больше не нужен, игра окончена, и наша сестринская Служба идет своим коварным путем. Теперь позвольте мне спросить вас об этом. Вы все еще любите его? Не по-плотски. Любить его по-настоящему?

И это для вас Брин Джордан, река, которую вы пересекаете только один раз. Очаровывает вас, прислушивается к вашим жалобам и предложениям, никогда не повышает голос, никогда не осуждает, всегда стоит над схваткой, ходит по саду, пока не овладевает воздухом, которым вы дышите, а затем протыкает вас вертелом.

*

«Я люблю его, Брин. Или я был, пока это не взорвалось, - легко говорю я после долгой глотки виски.

«Как он относится к тебе, милый мальчик. Вы можете представить, как он разговаривает с кем-нибудь так же, как с вами? Мы можем это использовать ».

«Но как, Брин?» - настаиваю я с искренней улыбкой, играя хорошего ученика, несмотря на хор противоречивых голосов, разносящихся в том, что Брин с удовольствием называла моей личной головой. «Я все время спрашиваю вас, но вы почему-то не совсем отвечаете. Кто мы в этом уравнении? »

Брови Деда Мороза поднимаются до крайности, когда он одаривает меня самой широкой улыбкой.

«О мой дорогой мальчик. Мы с тобой вместе, а кто еще? »

«Что делать, если можно спросить?»

«То, что ты всегда делал лучше всего! Вы дружите со своим мужчиной на всех уровнях. Вы уже на полпути. Оцените свой момент и переходите к другой половине. Скажите ему, кто вы, покажите ему ошибку его пути, спокойно, без драматизма, и поверните его. В тот момент, когда он говорит: «Да, я буду, Нат», повяжите ему на шею недоуздок и осторожно ведите в загон ».

«А когда я его осторожно ввела?»

«Мы его проигрываем. Держите его подальше от своей повседневной работы, кормите тщательно сфабрикованной дезинформацией, которую он передает по трубопроводу в Москву. Мы ведем его до тех пор, пока он длится, и как только мы закончим с ним, мы позволим нашей сестре Службе обернуть сеть Гамма под звуки труб. Вы получаете похвалу от Шефа, мы приветствуем вас в пути, и вы сделали все возможное для своего молодого приятеля. Браво. Меньшее было бы неверным, большее было бы виновным. А теперь послушайте это, - энергично продолжает он, прежде чем я успеваю возразить.

*

Брин не нуждается в заметках. Он никогда этого не делал. Он не сообщает мне цифры и факты со своего мобильного телефона в офисе. Он не останавливается, не хмурится, не ищет в уме раздражающую деталь, которую потерял. Это человек, который выучил русский язык за год обучения в Школе советских исследований в Риме и добавил в свое портфолио мандарин в свободное время.

«За последние девять месяцев ваш друг Шеннон официально объявил своим работодателям о пяти посещениях в целом европейских дипломатических миссий, базирующихся здесь, в Лондоне. Два в посольство Франции исключительно на культурные мероприятия. Три - в посольство Германии, один - в День немецкого единства, один - на церемонию награждения британских учителей немецкого языка. И один для социальных целей undefined. Ты что-то сказал »- внезапно.

«Просто слушаю, Брин. Просто слушаю ».

Если я что-то сказал, то это было только в моей голове.

«Все такие посещения были одобрены его службой занятости, заранее или ретроспективно мы можем не знать, но даты регистрируются, и они у вас есть здесь» - воображая папку на молнии рядом с ним. «И один необъяснимый телефонный звонок из телефонной будки в Хокстоне в посольство Германии. Он просит фрау Брандт из их отдела путешествий, и ему правильно говорят, что у них нет фрау Брандт ».

Он делает паузу, но только чтобы убедиться, что я приду. Ему не о чем беспокоиться. Я ошеломлен.

«Мы также узнаем, поскольку уличные камеры открывают глаза

Сказал нам, что вчера вечером во время велосипедной поездки на Граунд Бета Шеннон припарковал свой велосипед и просидел в церкви двадцать минут - снисходительно улыбаясь.

«Что за церковь?»

'Низкий. Единственный вид, который в наши дни оставляет свои двери открытыми. Ни серебра, ни священных картин, ни одежды, которая ни черта не стоит ».

«С кем он разговаривал?»

'Никто. Там была пара грубых спящих, оба добросовестные, и старая тряпка в черном через проход. И пастух. По словам пристава, Шеннон не становилась на колени. Сидел. Потом вышел и снова поехал. Итак, - с возрожденным удовольствием, - что он задумал? Вверял ли он свою душу своему Создателю? На мой взгляд, чертовски странный момент, но каждый сам по себе. Или он следил за тем, чтобы его спина была чистой? Я предпочитаю второе. Как вы думаете, чем он занимался во время своих визитов во французское и немецкое посольства? »

Он снова доливает нам бокалы, нетерпеливо откидывается назад и ждет моего ответа - почти так же, как и я, но мне сразу ничего не приходит в голову.

«Что ж, Брин. Может быть, ты пойдешь первым, для разнообразия, - предлагаю я, играя с ним в его собственную игру, которая ему нравится.

«За мои деньги он занимался тралом посольства», - удовлетворенно отвечает он. «Вынюхивает лишние кусочки интеллекта, чтобы накормить свою русскую зависимость. Он, возможно, играл в инженю с Гаммой, но, на мой взгляд, его ждет долгая дорога, если он тем временем не сделает из себя коня. Обратно к вам. Сколько хотите вопросов ».

Я хочу задать только один вопрос, но инстинкт подсказывает мне начать с мягкого. Я выбираю Dom Trench.

«Дом!» - восклицает он. «О мой дорогой Господь! Дом! Внешняя тьма. Отпуск по садоводству на неопределенный срок без права выбора.

'Почему? В чем его грех?

«В первую очередь, нас нанимают. Это наш грех. Иногда наш дорогой Офис слишком сильно любит воровство. Жениться сверх его веса - его грех. И его поймали со спущенными штанами кучка ублюдков в темной паутине. Они определили пару деталей неправильно, но слишком много верных. Ты кидал ту девушку, которая, кстати, вышла на нас? Флоренция? »- с самой застенчивой улыбкой.

«Я не трахаюсь с Флоренс, Брин».

'Никогда не делал?'

'Никогда не делал.'

«Тогда зачем звонить ей из телефонной будки и приглашать на ужин?»

«Она вышла в Убежище и оставила своих агентов в беде. Она запутанная девушка, и я чувствовал, что должен поддерживать с ней связь ». Слишком много оправданий, но не важно.

«Ну, с этого момента будь чертовски осторожен. Она находится за пределами поля, и вы тоже. еще есть вопросы? Тратить твое время.'

Я не тороплюсь. И еще раз.

«Брин».

'Дорогой мальчик?'

«Что, черт возьми, за операция« Иерихон »?» - спрашиваю я.

*

Неверующим трудно передать неприкосновенность материала кодовых слов. Сами кодовые слова, которые регулярно меняются на полпути, чтобы запутать врага, обрабатываются с той же секретностью, что и их содержание. Для члена немногих внушенных людей произнесение кодового слова на слух тех, кто находится вне палатки, было бы квалифицировано в лексиконе Брина как смертный грех. Но вот я, из всех людей, требую от культового главы российского ведомства: какого черта Иерихон?

«Я имею в виду, Господи, Брин, - настаиваю я, не испугавшись его жесткой улыбки, - Шеннон бросил один взгляд на материал, проходящий через копировальный аппарат, и все. Все, что он видел или думает, что видел, делало это. Что я скажу, если он позвонит мне по этому поводу? Сказать ему, что я понятия не имею, о чем он говорит? Это не показывает ему его ошибочность. Это не означает, что ему на шею повяжут недоуздок и он мягко уведет внутрь ». И более решительно:« Шеннон знает, что такое Иерихон ... »

«Думает, что знает».

«… И Москва знает. Гамма, очевидно, так взволнована Иерихоном, что она сама взялась за эту работу, а Москва предоставила полный актерский состав второго плана ».

Улыбка становится шире, казалось, что он соглашается, но губы остаются плотно сжатыми, как будто они твердо решили, что ни одно слово не пройдет мимо них.

«Диалог», - говорит он наконец. «Диалог взрослых».

"Какие взрослые?"

Он игнорирует вопрос.

«Мы - разделенная нация, Нат, как вы могли заметить. Разделение между нами по всей стране четко отражено в разделении между нашими хозяевами. Два министра не думают одинаково в один и тот же день. Поэтому неудивительно, если требования к разведданным, которые они нам предъявляют, меняются в зависимости от момента, даже до такой степени, что они противоречат друг другу. В конце концов, часть нашей компетенции - думать о немыслимом. Сколько раз мы, старые русские руки, делали именно это, сидя здесь, в этой самой комнате, и думали о немыслимом? »

Он тянется за афоризмом. Как обычно, он находит одну: «Указатели не идут в том направлении, которое они указывают, Нат. Именно мы, смиренные смертные, должны выбрать, по какому пути идти. Указатель не несет ответственности за наше решение. Ну да?

Нет, Брин, это не так. Или это так. В любом случае, ты поливаешь мне глаза грязью.

«Но я могу предположить, что вы KIM / 1?» - предлагаю я. «Как глава нашей миссии в Вашингтоне. Или это слишком большое предположение? »

«Мой дорогой мальчик. Предполагайте, что хотите ».

«Но это все, что вы предлагаете мне сказать?»

«Что еще вам нужно знать? Вот отрывок

домашнее животное для вас, и это все, что вы получите. Речь идет о сверхсекретном диалоге между нашими американскими кузенами и нами. Его цель исследовательская, прочувствовать. Он проводится на высшем уровне. Сервис выступает посредником, все обсуждается теоретически, ничего не написано на камне. Шеннон по своим собственным показаниям увидел один пустяковый отрывок из пятидесяти четырех страниц документа, запомнил его, вероятно, неточно, и сделал свои собственные ошибочные выводы, которые затем передал в Москву. Мы понятия не имеем, какой из этих пустяковых разделов. Он был пойман на месте преступления - можно добавить, спасибо за ваши усилия, даже если это не было вашей целью. Вам не нужно вовлекать его в какую-либо диалектику. Вы показываете ему кнут. Вы говорите ему, что не воспользуетесь им без необходимости ».

"И это все, что я могу знать?"

«И больше, чем вам нужно. На мгновение я позволил сантиментам взять верх надо мной. Возьми это. Только один на один. Я курсирую туда и обратно в Вашингтон, так что ты меня не поймаешь, пока я в воздухе ».

Резкое «возьми это» сопровождается стуком металлического предмета, брошенного на стол с напитками между нами. Это серебристо-серый смартфон, та же самая модель, которую я давал своим агентам. Я смотрю на него, потом на Брин, потом снова на смартфон. С демонстрацией неохоты я поднимаю его и, не отрывая взгляда Брин от меня, кладу в карман куртки. Его лицо смягчается, и его голос становится добродушным.

«Ты будешь спасителем Шеннон, Нат, - говорит он мне в утешение. «Никто другой не будет относиться к нему так нежно, как ты. Если вы почувствуете, что испытываете голод, подумайте об альтернативах. Хочешь, чтобы я передал его Гаю Браммелю? »

Я думаю об альтернативах, если не совсем о тех, которые он имеет в виду. Он стоит, я с ним. Он берет меня за руку. Он часто это делал. Он гордится своей обидчивостью. Мы отправляемся в долгий путь назад вдоль вагона, мимо портретов предков Иордании в кружевах.

«В противном случае с семьей все в порядке?»

Я говорю ему, что Стефф собирается выйти замуж.

«Боже мой, Нат, ей всего около девяти!»

Взаимный смешок.

«А Чан очень серьезно занялся живописью», - сообщает он мне. «Мега выставка на Корк-стрит, не меньше. Нет больше кровавой пастели. Нет больше кровавой акварели. Нет больше кровавой гуаши. Это масла или бюст. Насколько я помню, твоя Прю обычно хвалила свою работу ».

«И все еще есть», - преданно отвечаю я, хотя для меня это новость.

Мы стоим лицом друг к другу на пороге. Возможно, мы разделяем предчувствие, что больше не увидимся. Я ломаю голову в поисках посторонней темы. Брин по обыкновению опережает меня:

«И не беспокойся о Доме», - со смешком призывает он меня. «Этот человек испортил все, чего он касался в жизни, поэтому он будет пользоваться большим спросом. Вероятно, прямо сейчас его ждет безопасное место в парламенте ».

Мы мудро смеемся над безнравственными поступками мира. Когда мы пожимаем друг другу руки, он похлопывает меня по плечу в американском стиле и следует за мной по закону на полпути вниз. Передо мной подъезжает «Мондео». Артур отвезет меня домой.

*

Прю сидит за ноутбуком. Один взгляд на мое лицо, она встает и, не говоря ни слова, отпирает дверь оранжереи в сад.

«Брин хочет, чтобы я завербовал Эда», - говорю я ей под яблоней. «Мальчик, о котором я тебе рассказывал. Мое обычное свидание в бадминтоне. Большой оратор ».

«Зачем его вербовать?»

«Как двойной агент».

«Направлено против кого или против чего?»

«Мишень в России».

«Ну, разве он не должен сначала быть единственным агентом?»

«Технически это то, что он уже есть. Он высококлассный канцелярский помощник в нашей сестринской Службе. Его поймали с поличным при передаче секретов русским, но он еще не знает ».

Долгое молчание, прежде чем она находит убежище в своем профессионализме: «В этом случае Управление должно собрать все доказательства, за и против, передать их в Королевскую прокуратуру и добиться справедливого судебного разбирательства его коллег в открытом суде. И не охотиться на его друзей, чтобы запугивать и шантажировать его. Надеюсь, ты сказал Брин нет.

«Я сказал ему, что сделаю это».

'Потому как?'

«Я думаю, Эд нажал не на тот звонок».

18

Рената всегда рано вставала.

Воскресенье, семь часов утра, солнце встает, и волна тепла не собирается ослабевать, пока я иду на север по выжженной тундре Риджентс-парка к деревне Примроуз. Согласно моим исследованиям - проведенным на ноутбуке Прю, а не на моем собственном, Прю смотрит на нее в состоянии полупросветления, поскольку остаточная лояльность к моей Службе в сочетании с простительной сдержанностью в отношении моих прошлых проступков запрещает мне полностью внушать ей идеи - я ищу блок великолепно отреставрированных квартир в викторианском особняке с проживающими в нем носильщиками, что должно было меня удивить, потому что дипломатический персонал любит собираться вокруг своего базового корабля, что в случае Ренате означало бы посольство Германии на Белгрейв-сквер. Но даже в Хельсинки, где она была вторым номером на их станции по сравнению с моим номером два на нашей, она настояла на том, чтобы жить настолько далеко - и она бы сказала, насколько свободна - от дипломатической стайки - Diplomatengesindel - насколько она могла прилично получить.

Я вхожу в деревню Примроуз. Святая тишина царит над эдвардианскими виллами, расписанными пастелью. Где-то звонит церковный колокол, но только робко. Храбрый владелец итальянской кофейни опускает свой полосатый навес, и его стоны рифмуются с эхом моих шагов. Я поворачиваю направо, потом налево. Двор Белиши представляет собой шестиэтажное здание из серого кирпича, занимающее темную сторону тупика. Каменные ступени ведут к сводчатому вагнеровскому портику. Его черные двойные двери закрыты для всех желающих. Великолепно отреставрированные апартаменты имеют номера, но не названия. Единственная кнопка звонка помечена как «Портье», но за ней прячется дерзкая рукописная записка: «Никогда по воскресеньям». Вход осуществляется только с помощью ключей, а замок, что удивительно, выполнен в виде трубчатого стержня. Любой грабитель офиса открыл бы его за секунды. Я бы взял немного больше времени, но у меня нет выбора. Его фасция поцарапана от постоянного использования.

Я перехожу на солнечную сторону тупика и притворяюсь, что интересуюсь выставкой детской одежды, наблюдая, как отражаются двойные двери. Даже в Белишском дворе кому-то из жильцов обязательно нужна утренняя пробежка. Половина двойной двери открывается. Не для бегунов, а для пожилой пары в черном. Полагаю, они едут в церковь. Я вскрикнул с облегчением и поспешил через дорогу к ним: моим спасителям. - Как полный дурак, я оставил ключи наверху, - объясняю я. Они смеются. Ну вот, они сделали это только с собой - когда это было, дорогая? К тому времени, как мы расстаемся, они спешат вниз по лестнице, все еще посмеиваясь друг с другом, и я иду по коридору без окон к последней двери слева, прежде чем вы доберетесь до двери в сад, потому что, как в Хельсинки, так и в Лондоне, Ренате нравится большая квартира на первом этаже с хорошим черным выходом.

Дверь номера восемь имеет заслонку из полированной латуни для букв. Конверт в моей руке адресован только Рени и помечен как личное. Она знает мой почерк. Она любила называть ее Рени. Я просовываю конверт через откидную створку, пару раз открываю и закрываю откидную створку, нажимаю кнопку звонка и спешу обратно по коридору в тупик, налево и направо на Хай-стрит, прохожу кофейню с помахать рукой и поприветствовать своего итальянского владельца через улицу, через железные ворота и подняться на холм Примроуз, который возвышается передо мной, как иссохший купол цвета табака. Наверху яркая индийская семья пытается запустить четырехстороннего гигантского воздушного змея, но ветра едва хватает, чтобы шевелить засушливые листья, лежащие вокруг одинокой скамейки, которую я выбрал.

*

Полных пятнадцати минут я жду, а к шестнадцатому почти сдался. Ее там нет. Она сбежала, она с агентом, любовником, она отправляется в одну из своих культурных поездок в Эдинбург или Глайндборн, или там, где ее прикрытие требует, чтобы она показала свое лицо и надавила на плоть. Она резвится на одном из своих любимых пляжей на Зильте. Затем вторая волна возможностей, потенциально намного более смущающая: у нее есть муж или любовник в доме, он выхватил мое письмо из ее руки и поднимается на холм, чтобы забрать меня: за исключением того, что сейчас это не мстительный муж и любовник, это сама Рената марширует вверх по холму, кулаки бьют по ее коренастому телу, короткие светлые волосы подпрыгивают в ее шаге, голубые глаза сияют, миниатюрная Валькирия пришла сказать мне, что я собираюсь умереть в битве.

Она видит меня, меняет курс, поднимая клубы пыли за собой. Когда она приближается, я встаю из вежливости, но она проходит мимо меня, плюхается на скамейку и ждет, злобно, пока я сяду рядом с ней. В Хельсинки она говорила прилично по-английски и лучше по-русски, но когда страсть охватила ее, она отбросила и то, и другое и потребовала комфорта своего северного немца. Из ее первого залпа видно, что ее английский значительно улучшился с тех пор, как я в последний раз слышал его во время наших украденных уик-эндов восемь лет назад в гремучем коттедже на берегу Балтийского моря с двуспальной кроватью и дровяной печью.

«Ты что, совсем сошел с ума, Нэт?» - требует она

, глядя на меня снизу вверх. «Какого черта ты имеешь в виду: частный - только для ушей - не для записи»? Ты пытаешься завербовать меня или трахнуть меня? Поскольку меня не интересует ни одно из предложений, вы можете сказать это тому, кто вас послал, потому что вы совершенно не в суде, отстранены и неудобны во всех отношениях. Да?'

«Да», я согласен, и жду, пока она успокоится, потому что женщина в Ренате всегда была более импульсивной, чем шпион.

«Стефани в порядке?» - спрашивает она, на мгновение успокаиваясь.

«Более чем хорошо, спасибо. Наконец она встала на ноги, помолвлена, если вы можете в это поверить. Павел?'

Пол ей не сын. У Ренате к своей печали детей нет. Пол - ее муж или был; отчасти плейбой среднего возраста, отчасти берлинский издатель.

«Спасибо, Пол тоже отличный. Его женщины становятся моложе и глупее, а книги в его списке - паршивыми. Так что жизнь нормальная. Были ли у тебя другие маленькие любовные чувства после меня? »

'Я в порядке. Я успокоился ».

- Надеюсь, ты все еще с Прю?

'Очень сильно.'

'Так. Ты собираешься сказать мне, почему ты вызвал меня сюда, или мне нужно позвонить своему послу и сказать ему, что наши британские друзья делают неуместные предложения его начальнику станции в лондонском парке? »

«Может, тебе стоит сказать ему, что меня выкинули из службы и я нахожусь на спасательной операции», - предлагаю я и подождите, пока она соберется в своем теле: локти и колени плотно прижаты друг к другу, руки сцеплены на коленях.

'Это правда? Тебя уволили? - требует она. «Это не какая-то глупая уловка? Когда?'

«Вчера, насколько я помню».

«Из-за какой-то неосмотрительной любви?»

"Нет"

«А кого вы пришли спасти, могу я спросить?»

'Вы. Не только ты особенный. Вы множественное число. Вы, ваши сотрудники, ваша станция, ваш посол и группа людей в Берлине ».

Когда Рената слушает своими большими голубыми глазами, вы даже представить себе не можете, что они могут моргнуть.

«Ты серьезно, Нат?»

«Как никогда».

Она размышляет об этом.

«И вы, несомненно, записываете наш разговор для потомков?»

'Вообще-то нет. Как насчет тебя?'

«На самом деле тоже нет», - отвечает она. «А теперь, пожалуйста, скорее спасите нас, если вы пришли для этого».

«Если бы я сказал вам, что у моей бывшей службы была информация о том, что член британского разведывательного сообщества здесь, в Лондоне, предлагал вам информацию о сверхсекретном диалоге, который мы ведем с нашими американскими партнерами, как бы вы на это ответили?»

Ее ответ приходит даже быстрее, чем я ожидал. Готовила ли она его, когда поднималась на холм? Или она прислушалась к совету свыше, когда вышла из квартиры?

«Я бы ответил, что, может быть, вы, британец, отправляетесь в нелепую рыбалку».

"Какого рода?"

«Возможно, вы пытаетесь грубо проверить нашу профессиональную лояльность в свете надвигающегося Брексита. Ничто не выходит за рамки вашего так называемого правительства в нынешнем абсурдном кризисе ».

«Но вы же не говорите, что вам не делали такого предложения?»

«Вы задали мне гипотетический вопрос. Я дал вам гипотетический ответ ».

На что ее рот закрывается, показывая, что встреча окончена; за исключением того, что она не ускользнула, а сидит замертво, ожидая большего, не желая это показывать. Индийская семья, устав от попыток запустить воздушного змея, спускается с холма. У его подножия слева направо бегают взводы бегунов.

«Представим, что его зовут Эдвард Шеннон», - предлагаю я.

Благодарственное пожимание плечами.

«И все еще гипотетически, что Шеннон - бывший член нашей межведомственной группы связи, базирующейся в Берлине. Также, что он восхищен Германией и имеет немецкий жук. Его мотивация сложна и не имеет отношения к нашим общим целям. Но это не зло. На самом деле это сделано из лучших побуждений ».

«Естественно, я никогда не слышал об этом человеке».

«Естественно, нет. Тем не менее, за последние несколько месяцев он несколько раз посещал ваше посольство ». Я назначаю ей даты, любезно предоставленные Брин. «Поскольку его работа в Лондоне не дала ему ссылки на вашу станцию здесь, он не знал, к кому обратиться с предложением секретов. Так что он запутывал любого в вашем посольстве, которого мог найти, пока его не передали члену вашей станции. Шеннон - умный человек, но с точки зрения заговора он тот, кого вы бы назвали Воллидиотом. Это правдоподобный сценарий - гипотетически? »

«Конечно, это правдоподобно. Как в сказке все правдоподобно ».

«Может быть, мне поможет, если я упомяну, что Шеннон была принята вашим сотрудником по имени Мария Брандт».

«У нас нет Марии Брандт».

«Я уверена, что нет. Но вашей Станции потребовалось десять дней, чтобы решить, что это не так. Десять дней безумных размышлений, прежде чем вы сказали ему, что его предложение вас не интересует ».

«Если мы сказали ему, что у нас нет интереса - что, очевидно, я отрицаю - почему мы сидим здесь? Вы знаете его имя. Вы знаете, что он пытается продать секреты. Вы знаете, что он воллидиот. Вам нужно только предъявить фальшивого покупателя и арестовать его. В такой гипотетической ситуации мое посольство вело себя правильно во всех отношениях ».

«Поддельный покупатель, Рени?» - недоверчиво восклицаю я. «Ты хочешь сказать, что Эд назвал свою цену? Мне трудно в это поверить.'

Взгляд снова, но более мягкий,

и ближе.

«Эд?» - повторяет она. «Вы так его называете? Ваш гипотетический предатель? Эд?

«Так его называют другие люди».

«Но ты тоже?»

«Это захватывающе. Это ничего не значит, - парирую я, на мгновение защищаясь. «Вы только что сказали, что Шеннон пытался продать свои секреты».

Теперь ее очередь отступать:

«Я такого не говорил. Мы обсуждали вашу абсурдную гипотезу. Торговцы разведданными не называют свою цену автоматически. Сначала они демонстрируют свой товар, чтобы завоевать доверие покупателя. Только потом обсуждаются условия. Как мы с вами очень хорошо знаем, не так ли?

Мы действительно знаем. Нас свел вместе разносчик разведки немецкого происхождения из Хельсинки. Брин Джордан почувствовала запах крысы и посоветовала мне провести перекрестную проверку с нашими немецкими друзьями. Мне дали Рени.

«Итак, десять долгих дней и ночей до того, как Берлин наконец приказал вам выключить его», - размышляю я.

«Вы несете полную чушь».

«Нет, Рени. Я пытаюсь разделить твою боль. Десять дней, десять ночей ожидания, когда Берлин отложит яйцо. Вот и вы, начальник своего лондонского вокзала, блестящий приз в ваших руках. Шеннон предлагает вам чистый интеллект, о котором можно мечтать. Но, черт возьми, что будет, если его взорвет? Подумайте о дипломатических последствиях, наша дорогая британская пресса: пятизвездочная пощечина, запуганная немецким шпионом, посреди Брексита! »

Она начинает протестовать, но я не даю ей передышки, поскольку не позволяю себе ее.

'Ты спал? Не ты. Ваша станция спала? Сделал ваш посол? Сделал Берлин? За десять дней и ночей до того, как они сообщат вам, что Шеннону нужно сказать, что его предложение неприемлемо. Если он снова подойдет к вам, вы сообщите о нем соответствующим британским властям. И вот что говорит ему Мария, прежде чем исчезнуть в облаке зеленого дыма ».

«Нет таких десяти дней», - возражает она. «Вы как обычно фантазируете. Если такое предложение было сделано нам, а это не так, то оно было немедленно и безвозвратно отклонено моим посольством. Если ваша Служба или бывшая Служба думает иначе, она заблуждается. Неужели я вдруг лгу? »

«Нет, Рени. Вы делаете свою работу ».

Она сердитая. Со мной и с собой.

«Ты снова пытаешься заставить меня подчиниться?»

«Это то, что я делал в Хельсинки?»

«Конечно. Вы очаровываете всех. Вы известны этим. Вот для чего вас наняли. Как Ромео. Для вашего универсального гомоэротического очарования. Вы были настойчивы, я был молод. Вуаля. '

«Мы оба были молоды. И мы оба были настойчивы, если вы помните.

«Я такого не помню. У нас совершенно разные воспоминания об одном и том же злополучном событии. Согласимся с этим раз и навсегда ».

Она женщина. Я властен и навязываю ей. Она профессиональный разведчик с высоким статусом. Она загнана в угол, и ей это не нравится. Я бывший любовник, и я нахожусь на полу в монтажной вместе со всеми нами. Я маленькая, но драгоценная часть ее жизни, и она никогда меня не отпустит.

«Все, что я пытаюсь сделать, Рени, - настаиваю я, больше не пытаясь подавить срочность, вошедшую в мой голос, - работать так же объективно, как я знаю процедуру, внутри вашей Службы и за ее пределами. период в десять дней и ночей для обработки незапрошенного предложения Эдварда Шеннона первоклассной разведки по британской цели. Сколько наспех созванных встреч? Сколько людей обрабатывали бумаги, звонили друг другу, писали друг другу по электронной почте, сигнализировали друг другу, может быть, не всегда по самым безопасным линиям? Сколько разговоров шепотом в коридорах между паникующими политиками и государственными служащими, отчаявшимися прикрыть свои задницы? Я имею в виду Иисус, Рени! - вырываюсь я. «Молодой человек, который жил и работал среди вас в Берлине, любит ваш язык и ваш народ и считает, что у него немецкое сердце. Не какой-нибудь подлый наемник, а настоящий мыслящий человек с безумной миссией спасти Европу в одиночку. Разве ты не чувствовал этого в нем, когда играл для него Марию Брандт? »

«Я вдруг сыграла Марию Брандт? Что, черт возьми, произвело на тебя такое глупое впечатление? »

«Не говори мне, что ты передал его своему второму номеру. Не ты, Рени. Прибытие из британской разведки со списком главных секретов? »

Я ожидаю, что она снова будет протестовать, отрицать, отрицать, как нас обоих учили делать. Вместо этого ее охватывает какое-то смягчение или покорность, она отворачивается от меня и смотрит в утреннее небо.

«Это почему они уволили тебя, Нат?» - спрашивает она. «Для мальчика?»

'Частично.'

«А теперь вы пришли спасти нас от него».

«Не от Эда. От себя. Я пытаюсь сказать вам, что где-то на границе между Лондоном, Берлином, Мюнхеном, Франкфуртом и другими местами, где совещаются ваши хозяева, предложение Шеннон не было просто сорвано. Его перехватила и подхватила конкурирующая фирма ».

Под нами одним махом поселилась стая чаек.

«Американская фирма?»

«Русская», - говорю я и жду, пока она с большим интересом продолжит наблюдать за чайками.

«Представляя себя нашей службой? Под нашим ложным флагом? Москва наняла Шеннон? »- требует она подтверждения.

фикция.

Только ее маленькие кулаки, сжатые для боя на коленях, выдают ее гнев.

«Они сказали ему, что отказ Марии принять его предложение был тактикой затягивания, пока они собирались действовать вместе».

«И он поверил этому дерьму? О, Боже.'

Снова сидим молча. Но защитная враждебность в ней улетучилась. Как и в Хельсинки, мы - товарищи по делу, даже если не признаем этого.

«Что такое Иерихон?» - спрашиваю я. «Мегасекретный материал кодовых слов, который заставил его перевернуться. Шеннон прочитал лишь небольшую часть, но этого, похоже, было достаточно, чтобы он прибежал к вам ».

Ее глаза все время смотрят на меня широко раскрытыми, как когда мы занимались любовью. Ее голос потерял официальную окраску.

«Ты не знаешь Иерихона?»

«Не допущен к этому. Никогда не было и, судя по всему, никогда не будет ».

Она упала. Она медитирует. Она вошла в транс. Медленно ее глаза открываются. Я все еще здесь.

«Ты клянешься мне, Нат - как мужчина, как ты, - что ты говоришь мне правду? Полная правда?'

«Если бы я знал всю правду, я бы сказал ее вам. То, что я вам сказал, это все, что я знаю ».

«И русские его убедили?»

«Они убедили и мою Службу. Они неплохо с этим справились. Что такое Иерихон? - снова спрашиваю я ее.

«Из того, что мне сказала Шеннон? Я должен рассказать вам грязные секреты вашей страны? »

«Если они такие. Я слышал диалог. Это было самое близкое, что я мог найти. Сверхчувствительный англо-американский диалог на высоком уровне, проводимый по каналам разведки ».

Она делает вдох, снова закрывает глаза, открывает их и смотрит мне в глаза.

«По словам Шеннона, то, что он прочитал, было явным доказательством англо-американской тайной операции, которая уже находится на стадии планирования с двойной целью подрыва социал-демократических институтов Европейского Союза и отмены наших международных торговых тарифов». Она делает еще один глубокий вдох. и продолжается. «В эпоху после Брексита Британия будет отчаянно нуждаться в увеличении торговли с Америкой. Америка удовлетворит потребности Британии, но только на условиях. Одним из таких терминов будет совместная тайная операция по привлечению путем убеждения - не исключены подкуп и шантаж - должностных лиц, парламентариев и лиц, формирующих общественное мнение Европейского истеблишмента. Также для распространения фейковых новостей в больших масштабах, чтобы усугубить существующие разногласия между государствами-членами Союза ».

- Вы случайно не цитируете Шеннона?

«Я цитирую достаточно близко то, что, по его словам, было вводным предисловием к документу Иерихона. Он утверждал, что выучил наизусть триста слов. Я их записал. Сначала я ему не поверила ».

'Знаешь ли ты?'

'Да. Так же поступил и мой Сервис. Мое правительство тоже. Кажется, у нас есть дополнительные сведения, подтверждающие его историю. Не все американцы еврофобы. Не все британцы страстно желают заключить торговый союз с Америкой Трампа любой ценой ».

«Но вы все же отказали ему».

«Мое правительство предпочитает верить, что Соединенное Королевство однажды вернет себе место в европейской семье, и по этой причине не желает заниматься шпионской деятельностью против дружественной нации. Мы благодарим вас за ваше предложение, мистер Шеннон, но сожалеем, что по этим причинам оно неприемлемо ».

«И это то, что вы ему сказали».

«Это то, что мне было велено сказать ему, так что это то, что я сказал ему».

'На немецком?'

«На самом деле на английском. Его немецкий не так хорош, как ему бы хотелось ».

Вот почему Валентина говорила с ним по-английски, а не по-немецки, размышляю я, таким образом решая проблему, которая мучила меня всю ночь.

«Вы спрашивали его о его мотивах?» - спрашиваю я.

«Конечно, я спросил его. Он процитировал мне «Фауста» Гете. Вначале было дело. Я спросил его, есть ли у него сообщники, он процитировал мне Рильке: Ich bin der Eine ».

'Это означает, что?'

«Что он единственный. Может быть, одинокая. Или единственный. Возможно оба. Спросите Рильке. Я просмотрел цитату и не нашел ее ».

«Это было на вашей первой встрече или на второй?»

«При нашей второй встрече он рассердился на меня. Мы не плачем по профессии, но меня соблазнило. Вы его арестуете?

Ко мне возвращается афоризм Брин:

«Как мы говорим в бизнесе, он слишком хорош, чтобы арестовать».

Ее взгляд возвращается на выжженный склон холма.

«Спасибо, что пришли нам на помощь, Нат», - наконец говорит она, как будто просыпаясь от моего присутствия. «Я сожалею, что мы не можем вернуть услугу. Думаю, тебе пора домой к Прю.

19

Одному Богу известно, какой реакции я ожидал от Эда, когда он пробирался в раздевалку для нашей пятнадцатой тренировки по бадминтону в Атлетикусе, но уж точно не радостной ухмылки и «Привет, Нат, тогда хороших выходных?», Которые я получил. Предатели, которые несколько часов назад перешли свой личный Рубикон и знают, что пути назад нет, по моему опыту, не излучают сладкого удовлетворения. Ликование, которое исходит от веры в то, что вы - центр вселенной, чаще сопровождается погружением в чувство страха, самообвинения и глубочайшего одиночества: ибо кому в мире вы можете доверять с этого момента, кроме врага?

И даже Эд, возможно, к этому времени осознал, что перфекционистка Анетт не обязательно была самым надежным из всепогодных друзей, даже если ее восхищение Иерихоном было безграничным. Проснулся ли он от чего-то еще в ней, например, от случайной ненадежности ее немецко-английского произношения, когда оно непроизвольно переходило на русский с грузинским вкусом и поспешно возвращалось? Ее преувеличенные немецкие манеры, слишком стереотипные вчера? Наблюдая, как он вылезает из своей повседневной одежды, я тщетно ищу какие-либо признаки, которые могли бы опровергнуть мое первое впечатление: ни тени на чертах, когда он думает, что я не смотрю, ни неуверенности в его жестах, ни в его голосе.

«Мои выходные прошли хорошо, спасибо», - говорю я ему. 'Твое тоже?'

«Отлично, Нат, да, действительно здорово», - уверяет он меня.

И поскольку с первого дня он, насколько мне известно, ни разу не симулировал свои эмоции, я могу только предположить, что первоначальная эйфория от его предательства еще не прошла, и - учитывая, что он считает, что он продвигает великое дело Британии в Европе. вместо того, чтобы предавать его - что он полностью доволен собой, как кажется.

Мы переходим к первой площадке, Эд идет впереди, размахивая ракеткой и посмеиваясь про себя. Мы бросаем челнок для подачи. Он указывает на сторону Эда сети. Возможно, однажды мой Создатель объяснит мне, как это произошло, с тех пор, как в тот черный понедельник вечером, когда Эд начал свою непрерывную серию побед, он каждый раз выигрывал жеребьевку.

Но я не хочу, чтобы меня это пугало. Возможно, я не в лучшей форме. По форс-мажору я скучаю по утренним пробежкам и тренировкам в тренажерном зале. Но сегодня по причинам, слишком сложным, чтобы их разделять, я взял на себя ответственность победить его, если он меня убьет.

Доходим до двух игр всего. Эд демонстрирует все признаки того, что он вступает в одну из своих сумерек, когда для пары розыгрышей победа не имеет для него значения. Если я смогу кормить его высокими лобками на задней линии, он начнет беспорядочно разбивать. Я кормлю его большой долей. Но вместо того, чтобы разбить ее о сетку, как я имею полное право ожидать, он подбрасывает ракетку в воздух, ловит ее и объявляет с неприличной уверенностью:

«Все, спасибо, Нат. Сегодня мы оба победители. И спасибо за еще кое-что, пока мы об этом говорим ».

Для чего-то еще? Например, случайно разоблачить его как кровавого русского шпиона? Прыгая под сетку, он хлопает меня рукой по плечу - впервые - и ведет меня через бар к нашему Штаммтишу, где приказывает мне сесть. Он возвращается с двумя пинтами замороженного лагера Carlsberg, оливками, кешью и чипсами. Он садится напротив меня, передает мне мой бокал, поднимает свой и произносит подготовленную речь голосом, резонирующим с его северными корнями:

«Нат, мне есть что сказать тебе, что очень важно для меня, и я надеюсь тебе. Я собираюсь жениться на замечательной женщине, и без тебя я бы никогда ее не встретил. Так что я искренне благодарен вам не только за очень увлекательный бадминтон в последние месяцы, но и за то, что вы познакомили меня с женщиной моей мечты. Очень, очень благодарен. Да уж.'

Я все это слышал задолго до «ага». Была только одна замечательная женщина, с которой я познакомил его, и, согласно ветхой прикрытой истории, которой Флоренс в ярости сопротивлялась поделиться, я встречался с ней ровно два раза: первый раз, когда я вошел в офис своего вымышленного друга. торговец сырьевыми товарами, а она была его временным секретарем высокого класса, а во-вторых, когда она сообщила мне, что ей больше не хочется врать. Тем временем она сказала своему жениху, что его любимый партнер по бадминтону - опытный профессиональный шпион? Если безупречная сладость его улыбки, когда мы поднимаем бокалы друг к другу, может хоть как-то помочь, то она этого не сделала.

«Эд, это действительно прекрасная новость, - возражаю я, - но кто эта чудесная женщина?»

Скажет ли он мне, что я лжец и мошенник, потому что он чертовски хорошо знает, что мы с Флоренс работали бок о бок большую часть шести месяцев? Или он сделает то, что делает сейчас, а именно одарит меня хитрой ухмылкой фокусника, вытащит ее имя из своей шляпы и ослепит меня им?

«А вы случайно не помните Флоренцию?»

Я пытаюсь. Флоренция? Флоренция? Дай мне минутку. Должен быть возрастом. Покачать головой. Боюсь, не получится.

«Ради всего святого, Нат, с девушкой, с которой мы играли в бадминтон», - вспыхивает он. 'Прямо здесь. С Лаурой.

третий. Ты помнишь! Она была соблазнительницей для твоего делового друга, и ты взял ее с собой, чтобы сделать четвертого.

Позвольте памяти проявиться.

'Конечно! Та Флоренция. Действительно супер девушка. Мои сердечные поздравления. Как я мог быть таким глупым? Мой дорогой мужчина-'

Когда мы хватаемся за руки, я схватываюсь с еще двумя несовместимыми сведениями. Флоренс придерживалась своих офисных клятв, по крайней мере, в том, что касается меня. И Эд, известный российский шпион, предлагает жениться на недавно нанятом сотруднике моей службы, тем самым увеличивая до бесконечности возможность для национального скандала. Но это всего лишь разрозненные мысли, возникающие у меня в голове, когда он излагает свои планы «быстро получить работу в ЗАГСе, никакой ерунды».

«Я позвонил маме, и она была волшебной», - признается он, наклоняясь вперед над своим пивом и с энтузиазмом схватив меня за руку. «Она очень сильно увлечена Иисусом, мама, как и Лаура, всегда была. И я подумал, что она скажет, знаете ли, если Иисус не будет на свадьбе, это будет неудачей ».

Я слышу, как Брин Джордан: двадцать минут просидел в церкви… тихо… без серебра.

«Только мама не может путешествовать, нелегко», - объясняет он. «Не сразу. Не с ее ногой и Лорой. Итак, она сказала: делайте это так, как вам обоим нравится. Затем, когда вы будете готовы, не раньше, мы сделаем это в церкви должным образом, и все будет в порядке, и каждый сможет прийти в себя. Она думает, что Флоренс - это кошачьи бакенбарды - а кто не станет? - так же, как и Лаура. Итак, мы все, как всегда, настроены на эту пятницу - двенадцать часов в ЗАГСе в Холборне, потому что там очередь, особенно в преддверии выходных. Они рассчитывают, что вам хватит пятнадцати минут, а потом уже следующая пара зайдет в паб, если вы с Прю не пожалеете в кратчайшие сроки, ведь она очень занятой адвокат ».

Я улыбаюсь доброй отцовской улыбкой, которая заставляет Стефф свернуть с поворота. Я не вытащил предплечье из его хватки. Я даю себе время узнать поразительные новости.

«Итак, ты приглашаешь нас с Прю на свою свадьбу, Эд», - подтверждаю я с соответствующим торжественным трепетом. «Ты и Флоренс. Для нас большая честь, это все, что я могу сказать. Я знаю, что Прю почувствует то же самое. Она так много слышала о тебе ».

Я все еще пытаюсь смириться с этой важной новостью, когда он совершает решительный удар:

- Ага, ну, я думал, пока ты об этом говоришь, ты мог бы ... ну ... вроде как стать моим шафером. Если все в порядке, - добавляет он, уступая место своей огромной улыбке, которая, как и его вновь обретенная потребность хвататься за меня при каждой возможности, стала чем-то вроде привычки во время этого обмена.

Отвернись. Смотри вниз. Очистите голову. Подними это. Улыбка спонтанного недоверия:

«Ну, конечно, все в порядке, Эд. Но неужели вам нужен кто-то ближе к вашему возрасту? Старый школьный друг? Кто-то из вашего университета?

Он думает об этом, пожимает плечами, качает головой, застенчиво улыбается. «Не совсем», - говорит он, и к тому времени я уже не могу понять разницу между тем, что я чувствую, и тем, что я притворяюсь. Я восстанавливаю свое предплечье, и мы пожимаем еще одно мужское рукопожатие в английском стиле.

«И если с Прю все в порядке, мы думали, что она может быть свидетелем, потому что кто-то должен быть», - безжалостно продолжает он, как будто моя чаша еще не была переполнена. «У них есть один наем в ЗАГСе, если вас подтолкнет, но мы полагали, что Прю справится лучше. Только она адвокат, не так ли? Она сделает все законным и исправным ».

«Она действительно будет, Эд. Пока она может отвлечься от работы, - осторожно добавляю я.

«К тому же, если вы не возражаете, я забронировал нам троих в китайском ресторане в восемь тридцать», - продолжает он, когда мне кажется, что я все слышал.

«Сегодня вечером?» - спрашиваю я.

«Если все в порядке», - говорит он и близоруко смотрит на часы за стойкой, которые показывают десять минут и показывают восемь пятнадцать. «Просто жаль, что Прю не может этого сделать», - задумчиво добавляет он. «Флоренс очень ждала встречи с ней. Все еще. Да уж.'

Так случилось, что Прю на этот раз отменила встречи с клиентами pro bono и сидит дома, ожидая результатов встречи этим вечером. Но пока я предпочитаю держать это знание при себе, потому что к настоящему времени Оперативный Человек возвращает контроль.

«Флоренс тоже с нетерпением ждет встречи с вами, Нат», - добавляет он, чтобы мой нос не вышел из строя. 'Должным образом. Ты мой шафер и все такое. Плюс ко всем играм, которые у нас были ».

«И я тоже с нетерпением жду встречи с ней как следует», - говорю я и извиняюсь, когда захожу в мужскую комнату.

По пути я замечаю столик, за которым две женщины и двое мужчин энергично разговаривают между собой. Если я не ошибаюсь, в последний раз более высокую из двух женщин видели толкающей коляску на Ground Beta. Под шум мужских голосов из душевой в раздевалке я знакомлю Прю с хорошими новостями подходящим образом продезинфицированным тоном и сообщаю ей свой план действий на ближайшее время: привести их в дом, как только мы закончим нашу Китайская еда. Ее голос не меняется. Она хочет знать,

вот что я требую от нее в частности. Я говорю, что мне понадобится четверть часа в моем кабинете, чтобы сделать обещанный телефонный звонок Штефф. Она говорит, что да, конечно, дорогая, она будет держать форт, а есть ли еще что-нибудь? - Сейчас я ничего не могу придумать, - говорю я. Я только что сделал свой первый бесповоротный шаг в плане, который, если не ошибаюсь, имел свое непризнанное происхождение в том, что Брин назвал бы моей другой головой с тех пор, как я сел с ним, а, возможно, и раньше; поскольку семена крамолы, согласно нашим внутренним психиатрам, сеются гораздо раньше, чем вызванный ими внешний акт.

Это сказало, что в моей собственной памяти о коротком разговоре с Прю, который я только что описал, я сам объективность. В Прю я на грани того, чтобы потерять это. Что не вызывает сомнений, так это то, что сразу же после того, как я услышал мой голос, она осознала, что мы находимся в рабочем режиме и что, хотя мне никогда не разрешается это говорить, она остается большой потерей для Управления.

*

Золотая Луна рада видеть нас. Китайский владелец-менеджер - пожизненный член Athleticus. Он впечатлен тем, что Эд - мой постоянный соперник. Флоренс прибывает вовремя в очаровательном беспорядке и сразу же пользуется успехом у официантов, которые помнят ее с последнего визита. Она пришла сразу после того, как столкнулась со строителями, и следы краски на джинсах подтверждают это.

По любым рациональным меркам я сейчас должен быть в своем уме, но даже до того, как мы сядем, мои две самые насущные тревоги развеяны. Флоренс решила остаться верной нашей невероятной истории для прикрытия: посмотрите на наших дружелюбных, но отстраненных, приветливых людей. Мое приглашение на чашечку кофе с Прю после еды, на котором основано все мое планирование, встречает сердечные возгласы одобрения со стороны молодоженов. Все, что мне нужно сделать, это свистнуть бутылку шампанского в их честь - лучшее, что может сделать дом в отношении шампанского - и шутить вместе с ними, пока я не смогу поднять их к дому и прокрасться в одиночку к моему логову.

Я спрашиваю их, как мог бы, учитывая, что, кажется, только вчера я представил молодых возлюбленных друг другу, была ли это любовь с первого взгляда. Оба были озадачены моим вопросом не потому, что не могли на него ответить, а потому, что считали его ненужным. Ну, ведь была же четверка по бадминтону, не так ли? - как будто это уже объяснило все, чего едва ли было, так как мое единственное неизгладимое воспоминание об этом событии было о Флоренции, которая пришла в ярость, как и я, после ухода из Офиса. Потом был китайский обед, который я пропустил - «за тем же столом, за которым мы сейчас сидим, верно, Фло?» - гордо говорит Эд, - и так оно и есть, палочки для еды в одной руке и ласки в другой. «И с тех пор ... ну, это было в значительной степени готово, не так ли, Фло?»

Я действительно слышу Фло? Никогда не называй ее Фло - разве ты не мужчина ее жизни? Их свадебная болтовня и неспособность оставить друг друга в покое пробуждают отголоски Штефф и Юноны за воскресным обедом. Я говорю им, что Стефф помолвлена, и они растворяются в симбиотическом веселье. Я даю им возможность ознакомиться с тем, что сейчас является моей статьей о гигантских летучих мышах на Барро, Колорадо. Моя единственная проблема заключается в том, что каждый раз, когда Эд присоединяется к разговору, я сравниваю веселый, влюбленный голос, который слышу, с неохотной версией этого голоса, которую Валентине, известной как Анетт, или Гамме, пришлось терпеть три ночи назад.

Мне показалось, что у меня проблемы с приемом сигнала на мобильный, я выхожу на улицу и делаю второй звонок Прю тем же легким тоном. Белый фургон припаркован через дорогу.

«В чем проблема?» - спрашивает она.

«На самом деле ничего. Просто проверяю, - отвечаю я и чувствую себя глупо.

Я возвращаюсь к нашему столику и подтверждаю, что Прю вернулась из своего юридического магазина и жаждет принять нас. Мое объявление подслушивает пара мужчин за соседним столиком, оба медленно едят. Помня о своем ремесле, они продолжают жевать, пока мы уходим.

В моем личном досье в головном офисе прямо указано, что, хотя я способен на первоклассное оперативное мышление на ногах, этого нельзя всегда сказать о моих документах. Пока мы втроем проходим под руку несколько сотен ярдов до моего дома - Эд, лучше для полбутылки шампанского и настаивая на том, чтобы как его шафер я терпел хватку его костлявой левой руки, - мне приходит в голову, что Хотя я, возможно, занимался первоклассным оперативным мышлением, теперь все будет зависеть от качества моих документов.

*

До сих пор я экономил в своем изображении Прю, но только потому, что ждал, когда развеются облака нашего вынужденного отчуждения и наше уважение друг к другу проявится в своих законных цветах, что благодаря заявлению Прю о спасении жизней. На следующее утро после моего расследования мои коллеги коллеги сделали это.

Если наш брак не понимают в целом, то и Прю тоже. Откровенный левый адвокат бедных и угнетенных; бесстрашный чемпион классовых действий; Баттерси Большевик; ни один из простых слоганов, которые следуют за ее аро

Унд воздает должное Прю, которую я знаю. Несмотря на всю свою голубую фишку, она сама сделала себя. Ее отец-судья был ублюдком, который ненавидел соперничество в своих детях, превращал их жизнь в ад и отказывался поддерживать Прю в университете или юридической школе. Ее мать умерла от алкоголя. Ее брат пошел к дьяволу. Что касается меня, то ее человечность и здравый смысл не нуждаются в подчеркивании, но для других, особенно для моих chers collègues, это иногда так.

*

Экстатические приветствия закончились. Мы вчетвером сидим в солярии нашего дома в Баттерси и говорим веселые банальности. У Прю и Эд есть диван. Прю открыла двери в сад, чтобы впустить ветерок. Она поставила свечи и вытащила из ящика с подарками коробку шикарных шоколадных конфет для жениха и невесты. Она подняла бутылку старого арманьяка, о котором я не знал, что у нас есть, и сварила кофе в большом термосе для пикника. Но есть кое-что, что среди всего веселья ей нужно выбросить из головы:

«Нэт, дорогой, прости меня, но, пожалуйста, не забывай, что тебе и Стефф нужно обсудить срочное дело. Я думаю, вы сказали «девять часов» - это моя реплика, чтобы взглянуть на мои часы, вскочить на ноги и, поспешно «слава богу, что вы напомнили мне, дважды встряхнув», поспешить наверх в мою берлогу.

Снимая со стены фотографию моего покойного отца в церемониальной перетяжке в рамке, я кладу его лицом вверх на свой стол, извлекаю пачку писчей бумаги из ящика и кладу ее по одному листу на стеклянную поверхность, чтобы не оставлять следов. отпечаток. Позже мне не приходит в голову, что я соблюдаю древнюю практику Office, собираясь нарушить все правила в книге Office.

Сначала я напишу краткое изложение имеющихся разведданных против Эда. Затем я изложил десять полевых инструкций, по одному четкому абзацу за раз, без кровавых наречий, как сказала бы Флоренс. Я увенчиваю документ ее бывшим символом Офиса и завершаю его своим собственным. Я перечитываю написанное, не нахожу в этом никаких недостатков, дважды складываю страницу, вкладываю в простой коричневый конверт и пишу на нем Счет-фактуру для миссис Флоренс Шеннон необразованным почерком.

Я возвращаюсь в солярий и обнаруживаю, что я лишний. Прю уже представила Флоренс как своего товарища, сбежавшего из рук Офиса, хотя и незадекларированного, и, следовательно, женщину, с которой у нее есть немедленные, хотя и неуказанные, взаимопонимания. Сегодняшняя тема - строители. Флоренс, выпивающая стакан крепкого старого арманьяка, несмотря на ее явное пристрастие к красному бордовому, держится за пол, а Эд дремлет рядом с ней на диване и периодически открывает глаза, чтобы полюбить ее.

«Честно говоря, Прю, имея дело с польскими каменщиками, болгарскими плотниками и шотландским мастером, я думаю, дайте мне чертовы субтитры!» - объявляет Флоренс под улюлюканье собственного смеха.

Ей нужно пописать. Прю указывает ей дорогу. Эд наблюдает за ними из комнаты, затем склоняет голову на колени, кладет между ними руки и погружается в одну из своих мечтаний. Кожаная куртка Флоренс висит на спинке стула. Незаметно для Эда я беру его, отношу в холл, сунул коричневый конверт в правый карман и вешаю рядом с входной дверью. Возвращаются Флоренс и Прю. Флоренс замечает, что ее куртка пропала, и вопросительно смотрит на меня. Эд все еще опустил голову.

'Ой. Твоя куртка, - говорю я. «Я внезапно испугался, что ты это забудешь. Из кармана что-то торчало. Это было ужасно похоже на банкноту ».

«Вот дерьмо», - отвечает она, не моргнув. «Наверное, польский электрик».

Сообщение получено.

Прю представляет капсульный отчет о своей битве с баронами Big Pharma. Флоренс решительно отвечает: «Они худшие из худших. К черту их всех! Эд уже полусонный. Я предлагаю всем хорошим детям лечь спать. Флоренс соглашается. Они живут на другом конце Лондона, говорит она нам, как будто я не знала: точнее, одна миля, пока велосипед едет от Граунд Бета, но она не говорит об этом. Возможно, она не знает. С помощью семейного мобильного я заказываю Uber. Он прибывает с жуткой поспешностью. Я помогаю Флоренс надеть кожаную куртку. После многочисленных благодарностей они уезжают очень быстро.

«Действительно, действительно здорово, Прю», - говорит Флоренс.

«Потрясающе», - соглашается Эд сквозь туман сна, шампанского и старого арманьяка.

Мы стоим на пороге и машем им уходящей машине. Мы продолжаем махать, пока он не скрывается из виду. Прю берет меня за руку. Как насчет прогулки по парку этой прекрасной летней ночью?

*

На северной окраине парка есть скамейка, которая находится в стороне от пешеходной дорожки, на отдельном участке между рекой и зарослями ив. Мы с Прю называем это своей скамейкой, и здесь мы любим сидеть и отдыхать после званого ужина, если погода благоприятная и мы избавились от наших гостей в разумный час. Насколько я помню, каким-то инстинктом, оставшимся после наших московских дней, мы не обменялись ни одним компрометирующим словом, пока не сели на него, наши голоса заглушили грохот реки и ворчание ночного города.

«Как вы думаете, это реально?

- после долгого молчания я спрашиваю ее, что я первый, кто нарушил.

«Вы имеете в виду их двоих вместе?»

Прю, обычно столь осторожная в своих суждениях, не сомневается в этом.

«Они были парой дрейфующих пробок, и теперь они нашли друг друга», - прямо заявляет она. «Такова точка зрения Флоренс, и я рада ее разделить. Они были вырезаны из одного пробкового дерева при рождении, и до тех пор, пока она считает, что с ними все в порядке, потому что он будет верить во все, что она делает. Она надеется, что беременна, но не уверена. Так что, что бы вы ни приготовили для Эда, просто помните, что мы будем делать это для всех троих ».

*

Мы с Прю можем расходиться во мнениях относительно того, кто из нас думал о чем или что сказал в последовавшем за этим бормотании, но я очень хорошо помню, как наши два голоса опустились до московского уровня, как если бы мы сидели на скамейке в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького. а не Баттерси. Я рассказал ей все, что сказала мне Брин, все, что сказала мне Рени, и она слушала без комментариев. Меня почти не беспокоили Валентина и сага о разоблачении Эда, поскольку это было уже в далеком прошлом. Проблема, как это часто бывает при оперативном планировании, заключалась в том, как использовать ресурсы врага против него, хотя я был менее рвен, чем Прю, чтобы определить Управление как враг.

И я помню, что меня переполняла простая благодарность, когда мы приступили к тонкой настройке того, что постепенно стало нашим генеральным планом, за то, как наши мысли и слова сливались в единый поток, в котором собственность перестала иметь значение. Но Прю по самым лучшим причинам не хочет этого слышать. Она указывает на подготовительные шаги, которые я уже сделал, цитируя мое крайне важное рукописное письмо с инструкциями во Флоренс. В ее версии я являюсь движущей силой, а она плывет в моем потоке: все, что угодно, в ее понимании, вместо того, чтобы признать, что супруга ее юности и юрист ее зрелости даже отдаленно связаны.

Несомненно то, что к тому времени, когда я встал со скамейки и прошел несколько ярдов по речной тропе, стараясь оставаться в пределах слышимости Прю, я прикоснулся к ключу для Брин Джордан на подделанном мобильном телефоне, который он мне дал, Прю и я были, как она и хотела, полностью и откровенно согласны по всем вопросам существа.

*

Брин предупреждал меня, что, возможно, он едет между Лондоном и Вашингтоном, но фоновый шум, который я слышу в наушнике, говорит мне, что он находится на твердой земле, вокруг него люди, в основном мужчины, и они американцы. Поэтому я предполагаю, что он находится в Вашингтоне, округ Колумбия, и я прерываю встречу, а это означает, что, если мне повезет, я не смогу полностью привлечь его внимание.

«Да, Нат. Как мы? '' - привычный добрый тон с оттенком нетерпения.

«Эд женится, Брин», - прямо сообщаю я ему. 'В пятницу. Моему бывшему второму номеру в Хейвене. Женщина, о которой мы говорили. Флоренция. В ЗАГСе в Холборне. Они покинули наш дом несколько минут назад ».

Он не удивляет. Он уже знает. Он знает больше, чем я. Когда не было? Но я больше не его командовать. Я сам себе мужчина. Я ему нужен больше, чем он мне. Так что запомни это.

«Он хочет, чтобы я был его шафером, если вы можете в это поверить», - добавляю я.

«И вы приняли?»

«Что вы от меня ждете?»

За кулисами бормочет, пока он решает неотложные дела. «Вы провели с ним целый час в клубе наедине», - раздраженно напоминает мне Брин. «Какого черта ты не пошел за ним?»

«Как я должен был это сделать?»

«Скажите ему, что, прежде чем вы соглашаетесь на работу шафером, ему следует кое-что знать о себе, и принять это оттуда. У меня чертовски хороший ум, чтобы передать эту работу Гаю. Он не будет мочиться ».

«Брин, послушай меня, пожалуйста? До свадьбы четыре дня. Шеннон на другой планете. Вопрос не в том, кто к нему подходит. Вопрос в том, подойдем ли мы к нему сейчас или подождем, пока он женится ».

Я тоже вспыльчивый. Я свободный человек. С нашей скамейки в пяти ярдах вдоль речной дороги Прю молча кивает мне в знак одобрения.

- Шеннон как флейта, Брин. Если я пойду к нему сейчас, он скажет мне, чтобы я заблудился и к черту последствия. Брин?

'Подождите!'

Я жду.

"Ты слушаешь?"

Да, Брин.

«Я не позволю Шеннону сделать еще один треп с Гаммой или кем-либо еще, пока он нам не станет. Понял?'

Трефф для тайной встречи. Немецкий шпионский жаргон. И Брин.

«И я серьезно должен ему это сказать?» - возмущаюсь я.

«Ты должен заниматься этой долбаной работой и больше не тратить время зря», - резко отвечает он, когда между нами поднимается температура.

«Я говорю тебе, Брин. Он совершенно неуправляем в своем теперешнем настроении. Период. Я не пойду туда, пока он не спустится на землю ».

«Тогда куда ты, черт возьми, идешь?»

«Позвольте мне поговорить с его невестой Флоренс. Она единственный реальный путь к нему ».

«Она его предупредит».

«Она прошла обучение в офисе и работала на меня. Она смекалистая и знает шансы. Если я объясню ей ситуацию, она объяснит это Шеннон ».

Фоновое ворчание

прежде чем он вернется.

«Она в сознании? Девушка. К чему задумал ее мужчина ».

«Я не уверен, что это имеет значение, кто она, Брин. Ни разу я не объяснил ей позицию. Если она будет соучастником, она тоже будет знать, что прыгает в высоту ».

Его голос немного смягчается.

«Как вы собираетесь подойти к ней?»

«Я приглашаю ее на обед».

Больше шума за кулисами. Затем яростный ответ: «Ты что?»

«Она взрослая, Брин. Она не устраивает истерик и любит рыбу ».

Голоса не слышны, но Брин среди них нет.

И наконец: «Господи, куда вы ее возьмете?»

«В том же месте, где я ее раньше водил». Пора проявить немного темперамента. - Послушай, Брин, если тебе не нравится то, что я предлагаю, ладно, отдай чертову работу Гаю. Или вернись и сделай это сам ».

Сидя на нашей скамейке, Прю проводит пальцем по горлу, чтобы повесить трубку, но Брин, кратко говоря: «Сообщите мне, как только вы с ней заговорили», опередила меня.

Опустив головы, взявшись за руки, мы идем обратно к дому.

«Я думаю, что она все же догадывается, - размышляет Прю. «Может, она и не многого знает, но знает достаточно, чтобы ее беспокоить».

«Что ж, теперь она будет иметь больше, чем догадки», - грубо отвечаю я, представляя себе, как Флоренс, сгорбившись, одна среди обломков строителей их квартиры в Хокстоне, читает мое письмо из десяти пунктов, в то время как Эд спит сном праведника.

20

Меня это не удивило - я был бы гораздо больше удивлен, если бы это было не так, - что я никогда не видел лица Флоренс таким напряженным или таким лишенным выражения: даже когда она сидела напротив меня за столом. в этом же ресторане декламирует обвинительный акт против Дома Тренча и его благотворительной баронессы.

Что касается моего собственного лица, отраженного в многочисленных зеркалах, то это лучше всего описывает оперативная невозмутимость.

Ресторан имеет Г-образную форму. В меньшей секции есть бар с мягкими скамейками для гостей, которым сказали, что их столики не совсем готовы, так почему бы не сесть и не выпить шампанского по двенадцать фунтов за флейту. И это то, что я делаю сейчас, пока жду, когда Флоренс приедет. Но я не единственный, кто ее ждет. Исчезли заспанные официанты. Сегодняшняя команда обязана совершить ошибку, начиная с метрдотеля, который не может дождаться, чтобы показать мне зарезервированный столик или узнать, будут ли у меня или мадам какие-либо диетические или особые потребности. Наш столик не в окне, как я просил - к сожалению, все наши оконные столики давно были заняты, сэр, - но он смеет надеяться, что этот тихий уголок мне понравится. Он мог бы добавить «и приемлемо для микрофонов Перси Прайса», потому что, по словам Перси, ваши окна, когда приходится бороться с тяжелой фоновой болтовней, могут сыграть с вашим приемом самого дьявола.

Но даже волшебники Перси не могут покрыть каждый уголок переполненного бара, поэтому следующий вопрос метрдотеля обо мне, сформулированный в пророческом напряжении, столь любимом его профессией:

«И будем ли мы думать о том, чтобы подойти прямо к нашему столику и насладиться аперитивом в тишине и покое, или мы будем рисковать в баре, который для некоторых может показаться слишком оживленным?»

Я живу именно в том, что мне нужно, а микрофоны Перси нет, поэтому я решаю рискнуть в баре. Я выбираю плюшевый диван для двоих и заказываю большой бокал красно-бордового в дополнение к своей двенадцатифунтовой флейте шампанского. Входит группа посетителей, которых Перси не дает. Флоренс, должно быть, присоединилась к ним, потому что первое, что я знаю, она сидит рядом со мной, почти не признавая. Показываю ей бокал красного бордового цвета. Она качает головой. Заказываю воду со льдом и лимоном. Вместо офисной формы она носит шикарный брючный костюм. Вместо потрепанного серебряного кольца на ее обручальном пальце ничего.

Со своей стороны, на мне темно-синий пиджак и серые фланели. В правом кармане пиджака я ношу помаду в цилиндрическом латунном держателе. Он изготовлен в Японии, и это единственное удовольствие Прю. Отрежьте нижнюю половину помады, и у вас будет углубление, достаточно глубокое и широкое, чтобы вместить большую полоску микрофильма или, в моем случае, рукописное сообщение на урезанной бумаге для набора текста.

Поведение Флоренс притворно небрежно, как и должно быть. Я пригласил ее на обед, но мой тон был загадочным, и в легенде она еще не поняла, почему: приглашаю ли я ее как шафер ее будущего мужа или как ее бывший начальник? Мы торгуем банальностями. Она вежлива, но настороже. Не слыша шума, перехожу к делу:

«Вопрос первый, - говорю я.

Она вздыхает и наклоняет голову так близко к моей, что я чувствую, как колышутся ее волосы.

«Да, я все еще хочу выйти за него замуж».

'Следующий вопрос?'

«Да, я сказал ему сделать это, но я не знал, что это было».

«Но вы его подбодрили», - предлагаю я.

«Он сказал, что ему нужно что-то сделать, чтобы остановить антиевропейский заговор, но это противоречит правилам».

'А ты?'

«Если он это почувствовал, сделай это и пошли на хуй правила».

Не обращая внимания на мои вопросы, она бросается вперед.

«После того, как он это сделал - это была пятница, - он пришел домой, заплакал и не сказал, почему. Я сказал ему, что все, что он сделал, было хорошо, если он в это верил. Он сказал, что верит в это. Я сказал, ну тогда с тобой все в порядке, не так ли?

Забыв о прежнем решении, она глотает бордовый.

«А если он узнал, с кем имеет дело?» - подсказываю я.

«Он бы сдался или убил себя. Это то, что вы хотите услышать? »

«Это информация».

Ее голос начинает повышаться. Она его сбивает.

«Он не может лгать, Нат. Правда - это все, что он знает. Он был бы бесполезен как дублер, даже если бы согласился на это, чего он никогда не сделал бы ».

«А каковы ваши свадебные планы?» - снова подсказываю я ей.

«Я пригласил весь мир и его брата присоединиться к нам после этого в пабе, как вы сказали. Эд считает меня сумасшедшим ».

«Куда вы собираетесь провести медовый месяц?»

'Не были.'

«Забронируйте отель в Торки, как только вернетесь домой. Имперский или аналогичный. Люкс для новобрачных. Две ночи. Если они хотят залог, платите его. А теперь найдите причину открыть сумочку и положить ее между нами ».

Она открывает сумочку, достает салфетку, вытирает глаз, небрежно оставляет сумочку открытой между нами. Я делаю глоток шампанского и, положив левую руку на тело, капаю помаду Прю.

«Как только мы в столовой, мы уже в эфире», - говорю я ей. «Стол накрыт, а ресторан i

переполнен людьми Перси. Будь таким чертовски трудным, как всегда, то немного. Понятно?

Отстраненный кивок.

'Скажи это.'

«Ради бога, поняла», - шипит она мне в ответ.

Метрдотель ждет нас. Мы садимся за наш красивый угловой столик напротив друг друга. Метрдотель уверяет, что из номера открывается лучший вид. Перси, должно быть, отправил его в школу очарования. Такое же огромное меню. Я настаиваю, чтобы у нас были закуски. Флоренс возражает. Я уговариваю ее копченого лосося, и она соглашается. Мы соглашаемся на палтус для нашего основного блюда.

«Значит, сегодня для нас то же самое, сэр», - восклицает метрдотель, как будто это отличается от всех остальных дней.

До сих пор ей удавалось не смотреть на меня. Теперь она знает.

«Не могли бы вы сказать мне, какого хрена вы затащили меня сюда?» - спрашивает она мне в лицо.

«Очень охотно», - отвечаю я таким же напряженным тоном. «Мужчина, с которым вы живете и, очевидно, желаете выйти замуж, был опознан Службой, которой вы когда-то принадлежали, как добровольный актив российской разведки. Но, может быть, для вас это не новость? Или это?'

Поднимите занавес. Были на. Мы с Прю притворяемся в микрофонах в Москве.

*

В Haven мне сказали, что Флоренс раздражительна, но до сих пор я видел это в действии только на площадке для бадминтона. Спросите меня, было ли это реальным или смоделированным, я могу только ответить, что она была естественной. Это была импровизация грандиозного масштаба: импровизация как искусство, вдохновенная, спонтанная, беспощадная.

Сначала она слышит меня в мертвой тишине с застывшим лицом. Я говорю ей, что у нас есть неопровержимые визуальные и звуковые доказательства предательства Эда. Я говорю ей, что она приветствуется на частном просмотре отснятого материала, откровенная ложь. Я говорю, что у нас есть все веские основания полагать, что к тому времени, когда она вышла из офиса, она была поглощена ненавистью к британской политической элите, и поэтому для меня не удивительно узнать, что она связалась с озлобленным одиночкой ради мести. Джаг, который раскрывает русским наши самые горячие секреты. Я говорю ей, что, несмотря на этот крайний безумие или что похуже, я уполномочен предложить ей спасательный круг:

«Сначала вы объясните Эду простым английским языком, что он взлетел до небес. Вы говорите ему, что у нас есть чугунная стоянка, приготовленная всеми способами. Вы сообщаете ему, что его собственная Служба жаждет его крови, но для него есть путь к спасению, если он безоговорочно согласится сотрудничать. А если он в этом сомневается, альтернативой сотрудничеству является тюрьма на очень долгое время ».

Все это тихо, понимаете, без драматизма, прерываемое лишь однажды появлением копченого лосося. По ее продолжающемуся безмолвию я могу сказать, что она превращает себя в пену праведного гнева, но ничто из того, что я видел или слышал о ней до сих пор, не готовит меня к масштабам взрыва. Полностью игнорируя недвусмысленное сообщение, которое я только что передал, она начинает фронтальную атаку на своего посланника: меня.

Я думаю, что только потому, что я шпион, я один из помазанников Бога, пуп гребаной вселенной, в то время как все, что я есть, - еще один чрезмерно контролируемый мерзавец из государственной школы. Я траулер для бадминтона. В бадминтон я тяну симпатичных мальчиков. Я был влюблен в Эда, и теперь я представил его как русского шпиона, потому что он отказался от моих ухаживаний.

Слепо разрываясь на меня, она - раненое животное, яростный защитник своего мужчины и своего будущего ребенка. Если бы она потратила всю ночь на то, чтобы разгадывать все мрачные мысли, которые когда-либо возникали у нее обо мне, она бы не смогла справиться лучше.

После ненужного вмешательства метрдотеля, который настаивает на том, что все в порядке, она возвращается к делу. Взяв пример с руководства для тренеров, она дает мне свой первый тактический откат:

Хорошо, давайте просто предположим - для аргументации - что Эд изменил свою лояльность. Предположим, он однажды ночью запил, и русские устроили ему компромисс. И этот Эд согласился с этим, чего он никогда не сделает за тысячу лет, но давайте все же предположим. Неужели я тогда действительно представляю, что он ни на каких условиях не собирается подписываться как гребаный двойной агент, зная, что его бросят в яму каждый раз, когда мы захотим? Итак, в двух словах, любезно скажите ей, если я могу, какие гарантии мой Офис собирается предложить двойному агенту без молитвы на его имя, который вот-вот засунет голову в гребаную пасть льва?

И когда я отвечаю, что Эд не в каком-либо положении, чтобы торговаться, и он должен либо доверять нам, либо принять последствия, я избавлен от еще одного нападения только благодаря появлению палтуса, на который она коротко и негодующе атакует, подсчитывая ее второй тактический запасной вариант:

«Предположим, он действительно работает на вас», - уступает она чуть более мягким тоном. «Только представь. Скажем, я его уговорю, а мне придется это сделать. И он облажается, или русские загубят его, что наступит раньше. И что? Он взорван, он использовал товары, ебать его, он на помойке. Почему он должен пройти через все это дерьмо? Зачем беспокоиться? Почему бы не сказать вам всем прыгнуть с разбега и

просто сесть в тюрьму? Что, наконец, хуже? Быть разыгранным обеими сторонами, как гребаная марионетка, и оказаться мертвым на глухой улице, или заплатить свой долг обществу и выйти целым? »

Который я воспринимаю как сигнал, чтобы довести дело до головы:

«Вы сознательно игнорируете масштаб его преступления и массу веских доказательств, собранных против него», - говорю я своим самым убедительным и ограниченным тоном. «Все остальное - чистые предположения. Ваш будущий муж по уши в беде, и мы предлагаем вам шанс его вытащить. Боюсь, что все по принципу "взять или уйти".

Но это вызывает лишь еще один резкий ответ:

«Значит, теперь вы судья и присяжные? К черту суды! К черту честные испытания! К черту права человека и все, что, по мнению вашей жены из гражданского общества, отстаивает! »

Только после долгих размышлений с ее стороны я добиваюсь неохотного прорыва, ради которого она заставляла меня так много работать. Но даже сейчас ей удается сохранять подобие достоинства:

«Я ни в чем не уступаю, правда? Ни черта.

'Продолжать.'

«Если и только если, - говорит Эд, - хорошо, я ошибся, я люблю свою страну, я буду сотрудничать, я буду двойником, я рискну». Я сказал, если. Он получит амнистию или нет? »

Играю долго. Не обещайте ничего, что вы не сможете вернуть. Афоризм Брина.

«Если он заслужил это, и мы решаем, что он заслужил это, и если министр внутренних дел подпишет это: да, по всей вероятности, он получит свою амнистию».

'И что? Он рискует своей шеей бесплатно? Я? Как насчет денег на риск? »

Мы сделали достаточно. Она потрачена, я потрачен. Пора опустить занавес.

«Флоренс, мы прошли долгий путь, чтобы познакомиться с вами. Мы хотим безоговорочного соблюдения. Ваш и Эд. Взамен мы предлагаем квалифицированное обслуживание и полную поддержку. Брин нужен четкий ответ. В настоящее время. Не завтра. Либо да, Брин, буду. Или нет, Брин, и прими последствия. Что это должно быть? »

«Сначала мне нужно выйти за Эда», - говорит она, не поднимая головы. «Ничего подобного».

«Прежде чем ты скажешь ему, о чем мы только что договорились?»

'Да.'

«Когда ты ему скажешь?»

«После Торки».

«Торки?»

«Куда мы отправляемся в наш сорок восемь часов гребаного медового месяца», - рявкает она с вдохновенным возрождением гнева.

Общее молчание, взаимно организованное.

«Мы друзья, Флоренс?» - спрашиваю я. «Я думаю, что да».

Я протягиваю ей руку. По-прежнему не поднимая головы, она берет его, сначала нерешительно, а затем сжимает по-настоящему, когда я тайно поздравляю ее с выступлением на всю жизнь.

21

Два с половиной дня ожидания с таким же успехом могли бы быть сотней, и я помню каждый из них. Насмешки Флоренс, какими бы серьезными они ни были, были взяты из жизни, и в тех редких случаях, когда я переставал размышлять о предстоящих оперативных непредвиденных обстоятельствах, ее обжигающее выступление возвращалось, чтобы обвинить меня в грехах, которых я не совершал, и довольно много, что у меня было.

Ни разу с тех пор, как она провозгласила солидарность, Прю не дала ни малейшего намека на смягчение своих обязательств. Она не выразила боли по поводу моего свидания с Рени. Она давным-давно отправила подобные вещи в безвозвратное прошлое. Когда я рискнул напомнить ей об опасностях для ее юридической карьеры, она ответила немного едко, что она хорошо осведомлена о них, спасибо. Когда я спросил ее, проведет ли британский судья какое-либо различие между передачей секретов немцам и русским, она с мрачным смехом ответила, что в глазах многих наших уважаемых судей немцы хуже. И все это время обученная супруга Офиса в ней, которую она продолжала отрицать, выполняла свои тайные обязанности с эффективностью, которую я тактично принимал как должное.

На протяжении всей своей профессиональной жизни она сохранила девичью фамилию Стоунвей, и именно под этим именем она поручила своему помощнику арендовать для нее автомобиль. Если компании потребуются лицензионные данные, она предоставит их при получении автомобиля.

По моей просьбе она дважды звонила во Флоренс, в первый раз, чтобы с женской уверенностью спросить, в каком отеле в Торки остановится пара, проводящая медовый месяц, потому что она умирает от желания послать цветы, и Нат был в равной степени полон решимости отправить Эду бутылку шампанского. Флоренс сказала Империал, как мистер и миссис Шеннон и Прю сообщили, что она говорила сосредоточенно и в качестве нервной будущей невесты играла на благо слушателей Перси. Прю послала ей цветы. Я отправил свою бутылку, каждый из нас сделал заказ через Интернет, полагаясь на бдительность команды Перси.

Во второй раз Прю позвонила Флоренс, чтобы спросить, может ли она чем-нибудь помочь с организацией разминки в пабе после свадьбы, поскольку покои ее партнера были совсем близко. Флоренс сказала, что забронировала большую отдельную комнату, это было нормально, но от нее пахло мочой. Прю пообещала взглянуть на него, хотя они согласились, что менять уже поздно. Перси, ты там внизу слушаешь?

Используя ноутбук и кредитную карту Прю, а не мою собственную, мы изучили рейсы в различные европейские направления и отметили, что в высокий сезон отпусков клубный класс на регулярных авиалиниях все еще был в основном доступен. В тени яблони мы еще раз просмотрели все до последней детали нашего оперативного плана. Не упустил ли я какой-то жизненно важный шаг? Можно ли было представить, что после жизни, посвященной скрытности, я вот-вот упаду у последнего забора? Прю сказала, что нет. Она изучила наши распоряжения и не нашла в них никаких недостатков. Так почему бы мне вместо того, чтобы бесполезно волноваться, не позвонить Эду и не посмотреть, есть ли у него время на обед? И без всякой дальнейшей поддержки, это то, что я делаю в своей роли шафера, всего за двадцать четыре часа до того, как Эд должен обменяться клятвами с Флоренс.

Я позвонил.

Он в восторге. Какая отличная идея, Нат! Гениально! У него всего час, но, возможно, он сможет его растянуть. Как насчет бара в салуне Dog & Goat, будьте там в час?

«Собака и коза», - говорю я. Увидимся там. Ровно тринадцать часов.

*

В тот день в салоне-баре Dog & Goat плотно собраны костюмы государственных служащих, что неудивительно, поскольку он находится в пятистах имперских ярдах от Даунинг-стрит, Министерства иностранных дел и Министерства финансов. И несколько костюмов примерно того же возраста, что и Эду, так что мне это почему-то не кажется правильным, когда он пробирается ко мне через схватку накануне своей свадьбы, и никто не поворачивается, чтобы узнать его.

Нет доступного Stammtisch, но Эд использует свой рост и локти для хорошего эффекта и вскоре освобождает пару барных стульев от mêlée. И каким-то образом я пробиваюсь к линии фронта и покупаю нам пару пинт разливного лагера, не замороженного, но достаточно близкого, и пару обедов для пахаря с чеддером, маринованным луком и хрустящим хлебом, протянутым вдоль бара в цепи пожарного. .

Обладая этими необходимыми вещами, нам удается создать для себя своего рода уголок наблюдателя и мычать друг на друга сквозь шум. Я только надеюсь, что людям Перси удастся достучаться до ушей, потому что все, что говорит Эд, действует на мои истерзанные нервы:

«Она совершенно неуместна, Нат! Фло есть! Позже пригласила в паб всех своих шикарных приятелей! Дети и все! И забронировали нам чертовски отличный отель в Торки с бассейном и массажным кабинетом! Знаешь что?'

'Какая?'

«Мы кожа, Нат! Чисто сломано! Все дело в строителях! Да уж! Придется вымыть посуду утром после брачной ночи! »

Внезапно ему пора вернуться в ту темную дыру в Уайтхолле, в которую они его засунули. Бар пустеет, как по команде, и мы стоим в относительной тишине тротуара, и только мимо гремит только уличный транспорт.

«Я собирался провести холостяцкую ночь», - неловко говорит Эд. «Мы с тобой такие вещи. Фло поставил на это кибошу, сказал, что это мужская чушь ».

«Флоренс права».

«Я снял с нее кольцо», - говорит он. «Сказал ей, что верну ее, когда она станет моей женой».

'Хорошая идея.'

«Я держу его при себе, чтобы не забыть».

«Вы не хотите, чтобы я присмотрела за ним до завтра?»

'На самом деле, нет. Отличный бадминтон, Нат. Лучшее на свете ».

«И многое другое, когда ты вернешься из Торки».

«Будьте великолепны. Да уж. Тогда до завтра.'

На тротуарах Уайтхолла ты не обнимаешься, хотя, подозреваю, он думает об этом. Вместо этого он обходится двойным рукопожатием, хватая мою правую руку обеими своими и качая ею вверх и вниз.

*

Как-то часы пролетели незаметно. Ранний вечер. Мы с Прю снова под яблоней, она за своим iPad, я с экологической книгой. Стефф хочет, чтобы я прочитал о надвигающемся апокалипсисе. Я накинул куртку на спинку стула и, должно быть, погрузился в какую-то задумчивость, потому что мне нужно время, чтобы понять, что крик, который я слышу, исходит от подделанного смартфона Брин Джордан. Но на этот раз я слишком медлителен. Прю выудила его из моей куртки и приложила к уху:

«Нет, Брин. Его жена, - бодро говорит она. «Голос из прошлого. Как поживаете? Хорошо. А семья? Хорошо. Боюсь, он в постели, не чувствуя себя лучше всех. Весь Баттерси рушится вместе с ним. Могу ли я помочь? Что ж, я уверен, от этого ему станет намного лучше. Я скажу ему, как только он проснется. И тебе, Брин. Нет, еще нет, но сообщение здесь напугано. Я уверен, что мы приедем, если сможем. Какая она умная. Однажды я пробовала масла, но безуспешно. И спокойной ночи тебе, Брин, где бы ты ни был ».

Она звонит.

«Он поздравляет», - говорит она. «И приглашение на художественную выставку А Чана на Корк-стрит. Я почему-то думаю, что мы этого не сделаем ».

*

Сейчас утро. Давно было утро: утро в холмистых лесах Карловых Вар, утро на залитой дождем вершине Йоркширского холма, на Ground Beta и двойных экранах в Операционной комнате; утро на Примроуз-Хилл, в Хейвене, на площадке номер один в Атлетикусе. Я заварил чай, выжал апельсиновый сок и вернулся в постель: лучшее время для принятия решений, которые мы не могли принять вчера, или для выяснения того, что мы будем делать на выходных или куда мы поедем в отпуск.

Но сегодня мы говорим исключительно о том, во что мы будем одеваться на грандиозное мероприятие, и какое веселье это будет, и какой гениальный шаг с моей стороны предложить Торки, потому что дети, похоже, совершенно неспособны принимать какие-либо практические решения. их собственные - дети являются нашим новым сокращением для Эда и Флоренс, а наш разговор - это предупредительное возвращение в наши дни в Москве, потому что единственное, что вы знаете о Перси Прайсе, - дружба на втором месте, когда рядом с вашей кроватью есть добавочный телефон.

До вчерашнего дня я предполагал, что все свадьбы проводились на уровне земли, но меня внезапно поправили, когда на обратном пути с «Собаки и козы» я предпринял осторожную фотографическую разведку нашей целевой области и подтвердил, что Регистр Офис, выбранный Эдом и Флоренс, находился на пятом этаже, и единственная причина, по которой в нем имелся слот за такой короткий срок, заключалась в том, что он мог похвастаться восемью сложными пролетами по лестнице из холодного камня, прежде чем вы дойдете до стойки регистрации, и еще одним полуприлетом перед тем, как войти зал ожидания с пещерными арками возник, как театр без сцены, с тихой музыкой, плюшевыми креслами и морем беспокойных людей в группах, а также блестящей черной лакированной дверью в дальнем конце с надписью «Только свадьбы». Был один крохотный подъемник, приоритет отдавался инвалидам.

В ходе той же разведки я также установил, что третий этаж, который был полностью сдан в аренду фирме дипломированных бухгалтеров, был отдан под надземный пешеходный мост в венецианском стиле, ведущий к аналогичному зданию через улицу; а еще лучше - к лестничной клетке в стиле маяка, ведущей к подземной автостоянке. Из антисанитарных глубин автостоянки лестница была доступна любому, кто был настолько глуп, чтобы захотеть подняться по ней. Но тем, кто хотел спуститься по пешеходному мосту на третьем этаже, было отказано в доступе для всех, кроме сертифицированных жителей квартала, см. Зловещую табличку «ВХОД В ОБЩЕСТВЕННОСТЬ», наклеенную на пару прочных дверей с электронным управлением. На латунной табличке дипломированного бухгалтера указаны шесть партнеров. Наверху был мистер М. Бейли.

На следующее утро в почти полной тишине мы с Прю оделись.

*

Я буду сообщать о событиях, как о любой спецоперации. Мы приходим по назначению рано, в 11.15. Поднимаясь по каменной лестнице, мы останавливаемся на третьем этаже, пока Прю стоит, улыбаясь в своей цветочной шляпе, и я вовлекаю в непринужденный разговор женщину-регистратора фирмы дипломированных бухгалтеров. Нет, отвечает она на мой вопрос, ее работодатели не закрывают свои двери рано в пятницу.

Скажи ей, что я старый клиент мистера Бейли. Она роботизированно говорит, что он все утро на собраниях. Я говорю, что мы старые школьные друзья, но чтобы не беспокоить его, и я назначу официальную встречу на следующей неделе. Я вручаю ей распечатанную визитку, оставшуюся после моей последней публикации: коммерческий советник, H.M. Посольство, Таллинн, и подождите, пока она согласится его прочитать.

«Где Таллинн?» - задорно спрашивает она.

'Эстония.'

«А где Эстония?» - хихикают.

«Балтика», - говорю я ей. «Север Латвии».

Она не спрашивает меня, где находится Балтика, но смех говорит мне, что я оставил свой след. Я тоже раскрыл свое прикрытие, но кто считает? Мы поднимаемся еще на два этажа в огромную комнату ожидания и занимаем позицию у входа. Крупная женщина в зеленой форме с погонами генерал-майора впереди в очереди расставляет свадебные группы. Звон колокольчиков играет в громкоговорителях каждый раз, когда заканчивается свадьба, после чего входит группа, ближайшая к блестящей черной двери. Дверь закрывается, и звон колокольчиков возобновляется через пятнадцать минут.

В 11.51 Флоренс и Эд появляются рука об руку с лестницы, выглядя как реклама строительного общества: Эд в новом сером костюме, который ему так же плохо подходит, как и его старый, и Флоренс в том же брючном костюме, в котором она носила. Солнечный весенний день тысячу лет назад, когда она, как молодой перспективный разведчик, подарила Роузбад мудрым старейшинам Оперативного управления. Она сжимает букет красных роз. Эд, должно быть, купил их для нее.

Мы целуем друг друга: Прю Флоренс, Прю Эд; после чего, как шафер, я кладу свой первый поцелуй в щеку Флоренс.

«Теперь не отступать», - шепчу я ей на ухо самым шутливым тоном.

Едва мы высвободились, как длинные руки Эда заключили меня в неудачное мужское объятие - я сомневаюсь, что он когда-либо пробовал это раньше - и следующее, что я помню, он поднял меня на свой рост и прижал грудь к груди, наполовину задыхаясь. в процессе.

«Прю», - объявляет он. «Этот человек ужасно играет в бадминтон, но в остальном с ним все в порядке».

Он усаживает меня, тяжело дыша и смеясь от волнения, пока я просматриваю последние поступления в поисках лица, жеста или силуэта, которые подтвердят мне то, что я уже знаю: Прю ни в коем случае не будет единственной свидетельницей этой свадьбы.

«Вечеринка Эдварду и Флоренс, пожалуйста! Эдвард и Флоренс, спасибо. Сюда, пожалуйста. Это способ.'

Генерал-майор в зеленой форме ведет нас, но блестящая черная дверь все еще закрыта. Колокольчики поднимаются до крещендо и исчезают.

«Привет, Нат, я забыл кольцо», - шепчет мне Эд с ухмылкой.

«Тогда ты придурок», - парирую я, когда он толкает меня в плечо, чтобы сказать, что он только дразнит.

Заглянула ли Флоренс в дорогую японскую помаду Прю, которую я положила ей в сумочку? Она прочитала адрес, который в нем содержится? Нашла ли она адрес в Google Earth и определила удаленный гостевой дом высоко в Трансильванских Альпах, принадлежащий пожилой каталонской паре, которая когда-то была моими агентами? Нет, она не справилась, она слишком умна, она знает свое контрнаблюдение. Но прочитала ли она хотя бы мое сопроводительное письмо к ним, написанное мелким шрифтом на свернутой машинке в наших лучших традициях? Дорогие Паули и Франческ, пожалуйста, сделайте все возможное для этих хороших людей, Адам.

Регистратор - щедрая дама, суровая в добром деле. У нее копна светлых волос, и она выходит замуж из года в год, это можно сказать по терпеливому ритму ее голоса. Вечером, когда она идет домой к мужу, он спрашивает: «Сколько сегодня, дорогой?», А она говорит: «Круглосуточно, Тед или Джордж, или как его там зовут, и они садятся за телевизор.

Мы подошли к кульминации свадебной церемонии. По моему опыту, невесты бывают двух видов: те, кто неслышно шепчет свои реплики, и те, кто произносит их на всеобщее обозрение. Флоренция принадлежит к последней школе. Эд получает от нее реплику и тоже выпаливает, сжимая ее руку и глядя ей в лицо крупным планом.

Hiatus.

Регистратор недоволен. Она смотрит на часы над дверью. Эд возится. Он не может вспомнить, в какой карман своего нового костюма положил кольцо, и бормочет «дерьмо». Недовольство Регистратора сменяется понимающей улыбкой. Понял! - в правом кармане его новых брюк, там же, где он хранит ключ от шкафчика, когда бьет меня в бадминтон, да.

Они обмениваются кольцами. Прю переходит на левую сторону Флоренс. Секретарь добавляет свои личные добрые пожелания. Она добавляет их двадцать раз в день. Колокольчики радуют весть об их присоединении. Перед нами открывается вторая дверь. Были сделаны.

Коридор слева от нас, другой - справа. Мы спускаемся по лестнице на третий этаж, все скачут, кроме Флоренс, которая держится. Она передумала? Секретарь дипломированного бухгалтера усмехается нашему приближению.

«Я нашла его», - гордо говорит она. «У него красные крыши. В Таллинне есть.

«Это действительно так, и мистер Бейли

заверила меня, что мы можем воспользоваться пешеходным мостом в любое время, - говорю я ей.

«Нет проблем», - поет она и нажимает желтую кнопку сбоку. Электрические двери дрожат и медленно распахиваются, и так же медленно закрываются за нами.

«Куда мы идем?» - спрашивает Эд.

«Скорее, дорогой», - говорит Прю, когда мы несемся по пешеходному мосту в венецианском стиле, Прю идет впереди, а под нами проезжают машины.

Я бегу по лестнице к маяку, делая две ступеньки за раз. Эд и Флоренс стоят на одном уровне позади меня, Прю поднимает хвост. Но что я все еще не знаю, когда мы входим на подземную автостоянку, так это то, идут ли за нами люди Перси или это просто топот наших шагов, следующих за нами вниз? Арендованный автомобиль представляет собой черный гибрид VW Golf. Прю припарковала его здесь час назад. Она его отперла и сидит на водительском сиденье. Я держу заднюю дверь открытой для жениха и невесты.

«Давай, Эд, дорогой. Сюрприз, - ловко говорит Прю.

Эд неуверенно смотрит на Флоренс. Флоренс проскакивает мимо меня на заднее сиденье и хлопает по пустому месту рядом с собой.

«Давай, муж. Не портите это. Были выключены.'

Эд садится рядом с ней, я на переднее пассажирское сиденье. Эд сидит боком на своих длинных ногах. Прю касается центрального замка, доводит нас до выхода и вставляет свой парковочный талон в автомат. Стрела вздрагивает вверх. В зеркалах заднего вида все ясно: ни машины, ни мотоцикла. Но все это ничего не значит, если люди Перси отметили туфли Эда, или его новый костюм, или что-то еще, что они отметили.

Прю предварительно вошла в аэропорт Лондон-Сити с помощью спутниковой навигатора, и он показывает наш пункт назначения. Черт. Надо было подумать об этом. Не сделал. Флоренс и Эд заняты связкой, но незадолго до этого Эд выдвигается вперед и смотрит на спутниковую навигацию, затем снова на Флоренцию:

«Что происходит?» - спрашивает он. И когда никто не отвечает: «Что случилось, Фло? Скажи мне. Не обманывай меня. Я не хочу, чтобы ты это делал ».

«Мы уезжаем за границу, - говорит она.

«Мы не можем. У нас нет багажа. А как насчет всех людей, которых мы пригласили в паб? У нас нет проклятых паспортов. Это безумие.'

«У меня есть паспорта. Багаж получим позже. Купи немного.'

'Что с?'

«Нат и Прю дали нам немного денег».

'Почему?'

Затем каждый молчал: Прю рядом со мной, Эд и Флоренс в зеркале, широко расставленные и глядя друг на друга.

«Потому что они знают, Эд», - наконец отвечает Флоренс.

«Знаешь что?» - требует Эд.

И снова мы просто едем.

«Они знают, что вы сделали то, что говорила вам совесть», - говорит она. «Они поймали тебя на этом и разозлились».

«Кто они?» - требует Эд.

«Ваша собственная служба. И Ната.

«Nat’s Service»? У Ната нет Службы. Он Нат.

«Твоя сестра Служба. Он один из них. Это не его вина. Значит, мы с тобой едем ненадолго за границу с помощью Нэта и Прю. В противном случае это тюрьма для нас обоих ».

«Это правда о тебе, Нат? - спрашивает Эд.

«Боюсь, что это так, Эд, - отвечаю я.

*

После этого все пошло как во сне. С практической точки зрения, это такая сладкая эксфильтрация, какую вы только можете пожелать. Я сделал несколько в свое время, но никогда не из моей страны. Никаких ссор, когда Прю купила в последнюю минуту билеты клубного класса до Вены с помощью собственной кредитной карты. Запрещается называть имена через громкоговоритель при регистрации. Не проходите, пожалуйста, пока мы с Прю машем счастливой парой через выход на выход в охрану. Правда, они не махнули в ответ, но тогда они поженились всего пару часов.

Правда, с того момента, как Флоренс прикрыла мое прикрытие, Эд не заговорил со мной, даже чтобы попрощаться. Он был в порядке с Прю, пробормотал «Ура, Прю» и даже сумел поцеловать ее в щеку. Но когда подошла моя очередь, он просто посмотрел на меня через свои большие очки, а затем отвернулся, как будто увидел больше, чем мог вынести. Я хотел сказать ему, что я порядочный человек, но было уже поздно.

Благодарности

Я искренне благодарю небольшую группу преданных друзей и продвинутых читателей, некоторые из которых предпочитают не называть их имени, которые внимательно изучили первые наброски этой книги и не пожалели своего времени, советов и поддержки. Я могу упомянуть Хэмиша Макгиббона, Джона Голдсмита, Николаса Шекспира, Кэрри и Энтони Роуэлла и Бернхарда Доке. Вот уже полвека Мари Ингрэм, литературный дуайен семьи, никогда не подводила нас в своей эрудиции или энтузиазме. Автор и журналист Миша Гленни безоговорочно поделился со мной своим опытом по вопросам русского и чешского языков. Иногда я задаюсь вопросом, случайно ли мои романы попадают в лабиринт английской юридической практики из-за чистого удовольствия от того, что Филипп Сэндс, писатель и королевский советник, откопает меня. На этот раз он сделал это снова, приложив свой авторитетный взор к моим текстуальным неудачам. За поэзию бадминтона я обязан своему сыну Тимоти. Моему давнему ассистенту Вики Филлипс моя сердечная благодарность за ее усердие, многочисленные навыки и безупречную улыбку.

Content

Ле Карре Джон
Полевой агент