Кэролайн Хардейкер

Прости нас, Нат

Caroline Hardaker

Composite Creatures

© Caroline Hardaker 2021

© Анастасия Измайлова, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Омега-Л», 2023

* * *

Посвящается Джуно, без которого я бы не написала эту книгу.

И Бену. Он тоже ничего.

Часть 1

1

Есть вещи, которые я помню в точности. Закрываю глаза и отчетливо вижу, как лепила в школе стегозавра из пластилина, как лазала с мамой по каменным стенам и приступкам у изгороди, как взбиралась на крышу обсерватории, рука об руку с Люком, когда мы искали хоть искорку жизни в черном космическом смоге. Так и вижу благоговейную улыбку у него на лице, озаренном зеленым светом Луны, и взгляд, устремленный в космос, – явный признак страсти к древностям. К прежним порядкам. Звезды так сияли, что даже звенело в ушах – словно вдребезги билось стекло. Никогда больше не были столь ослепительными.

Но то, что я так явственно могу переживать эти мгновения, еще больше меня убеждает – я все это выдумала. Я проигрываю эти воспоминания у себя в голове, и всякий раз мамины реплики – или слова Люка – меняются. Каждый раз их слова согревают, на душе становится легче. Изредка они задевают за живое. Но и тогда я в глубине души ощущаю удовлетворение, ведь я все-таки понимала, что была неправа. Как это назвать?

Какая разница, настоящие эти воспоминания или нет? В них всегда можно уйти, как в темное покойное место. Мы же все этим грешим? А куда уходите вы?

Когда-то давно мама рассказывала, что во времена ее молодости небо по весне и по осени наводняли стаи перелетных скворцов, зябликов и даже чаек. Большие серые и белые глашатаи моря. Я слушала их крики в записи – что-то среднее между сиреной маяка и плачем ребенка. Иногда я закрываю глаза и представляю себе, как сотни чаек носятся врассыпную в небесной синеве и что-то кричат друг другу вразнобой. Призраки, наводнявшие небо. Крик стоял, наверное, как при апокалипсисе.

Многие годы мама собирала упавшие перья в саду, на крыше, в сточных канавах. Она была готова опуститься настолько низко, насколько нужно, и не гнушалась хлюпать по склизким лужам грязи, выуживая оттуда очередное сокровище. Она, как могла, промывала перья и помещала в рюмки для яиц, расставленные на полках между книг. «О них теперь только в сказках услышишь», – шептала она, показывая мне, какая птица сбросила какое перо. Вот это сова-сипуха. А это ворон. Но с таким же успехом она могла бы перечислять динозавров – у меня все равно не получалось их представить. Все иллюстрации в маминой энциклопедии были совершенно плоскими, двухмерными. Как-то раз мы сидели на садовой изгороди, и тут у нас над головой на ветку села птица, издав невероятный звук, вроде приглушенного свиста. Я никогда еще таких не встречала, у нее было пухлое серое тельце и полосатый животик, но мама только посмеялась и обхватила мое лицо руками. «Это, надо думать, кукушка? Маленький пестрый принц. Будто слышно, как крутятся шестеренки». Я почувствовала, что меня дурачат, и даже не взглянула наверх, на этот обман, хотя и прислушалась к тиканью часов, которых не было. Может, мама слышала то, чего мне было не дано.

И все же я возвращалась к маминой коллекции перьев, поглаживала их, пропуская шелковистые опахала сквозь пальцы. Было в них что-то отталкивающее, но мама побуждала меня пробовать их на ощупь. Меня это сбивало с толку. Перо еще живое или нет, ведь оно уже отделилось от птичьего тела? Мне хотелось втыкать их острые очины в кожу и размахивать на ветру руками, как крыльями. «Будь осторожнее, Нора, – шептала она. – Они очень хрупкие. А вдруг мы больше таких не найдем?»

Хотела бы я знать, что творилось у нее в голове. Я чувствовала их, ее мысли, во всяком случае – их зыбкий образ. Она же была моей мамой. Но то, о чем она говорила, что доставала из своих загадочных ящиков, – это были вещи из другого мира. Она искала в небе то, что было мне неведомо. Вечно ходила с биноклем – тяжелой черной штукой в прошитом кожаном футляре. Мама любила сыпать ошеломительными фактами: «Когда я была маленькой, небо было сплошь усыпано алмазами, но их можно было увидеть только ночью», или «Мы с твоей бабулей любили, лежа на спине, смотреть, как летят по небу пушистые облака. В них можно было угадывать разные формы, и если задать небу вопрос, оно иногда предсказывало будущее». Чем больше сказок она рассказывала, тем меньше в них верилось, и я легонько пихала ее руками в живот и говорила: «Ты все выдумываешь, скажи правду». Но мама только качала головой, так что рыжие кудри падали ей на лицо, и говорила мне, что это истинная правда, она все видела своими глазами. Как-то вечером она мне сказала: «Раньше луна была белая-белая, прямо как жемчужина». Я не знала, что такое жемчужина, и это, кажется, ее огорчило. Она притянула меня поближе и приложила к моим глазам бинокль. «Смотри, Нора. Вон туда, наверх, в темноту. Вдруг птицы вернутся. Все может быть».

Не знаю, верила я ей или нет. Птицы просто взяли и исчезли, как будто по своей воле. В новостях многие годы выдвигали разные сумбурные предположения – изменение климата, отсутствие мест, пригодных для обитания, неполадки в экосистеме. То, что земля и небо заросли пластиком. Помню, когда я была маленькой, по телевизору рассказывали о программах постройки скворечников и самодельных флигелей на территории деловых предприятий. В детских передачах были сюжеты, в которых ведущие показывали, как своими руками построить домик для жучков или кормушку для птиц из сосновой шишки; правда, я не слышала, чтобы кому-то удалось устроить гнездовье. А потом я открыла для себя новый мир в мамином бинокле и спросила у нее, когда все это началось. Когда вся дикая фауна растворилась в воздухе и почве? Но она только выглянула в окно и сощурилась на сероватое небо. «Это произошло не сразу, – сказала она. – Но мы ничего и не замечали, пока они совсем не исчезли».

Мама пыталась меня убедить, что чудеса случаются и удивительные вещи поджидают нас на каждом шагу. Но даже тогда я только кивала и вежливо улыбалась, чтобы ее подбодрить. Никогда не понимала, зачем людям так нужно верить в то, чего никто не видит.

Как будто одной реальности недостаточно – им все время нужен трепет тайны. Когда мы с Артом еще только начинали встречаться, он всегда выкидывал что-нибудь неожиданное. На наше первое свидание он пригласил меня на ужин во французский ресторан «Ля Фолим»[1]. Я очень долго провозилась, перемерила кучу нарядов и в конце концов остановилась на штанах цвета розового золота и черной шифоновой рубашке, слегка прозрачной.

В тридцать один год я уже задумывалась, не слишком ли открытую одежду я ношу для своего возраста, не сочтут ли это признаком отчаяния. Я ощупала свои формы, повторяя, как мантру: «Я отлично выгляжу, я отлично выгляжу». Даже определившись с нарядом, я продолжала суетиться. Сначала я надела рубашку навыпуск, как обычно, но что-то было не так. Попробовала ее заправить, но я терпеть не могу, когда чувствую себя скованно. В конце концов я расстегнула три нижние пуговички и завязала концы бантом. А шифон уже лип к телу. Мои волосы (в лучшем случае – пушистый каштановый колтун) с необычной скромностью были уложены набок с помощью золотой треугольной заколочки. Я придала коже бронзовый и персиковый оттенок, словно я драгоценный дар. Случайно поймав свое отражение в зеркале, я с трудом узнала себя и сдержала желание стереть с лица всю эту штукатурку. Может, это и к лучшему, что я себя тогда не узнала. То была новая я, чистый лист. Может, это и есть наряд, который я искала.

Я взяла такси до ресторана; щеки горели от стыда, так сильно я опаздывала. В какой-то момент я опустила стекло, чтобы немного остыть, и в нос ударил едкий запах. В этом районе города просто ужасно. Как же я забыла про духи? Дура. Вся надежда была на то, что в ресторане – первоклассный очиститель воздуха и в избытке ароматических свечей. Я подняла стекло, обмахиваясь сумочкой, но снова обо всем забыла, взглянув на часы. Первое впечатление очень важно. Хотя, пожалуй, мое опоздание сыграло свою роль: я так отчаянно спешила, что это отвлекало от мыслей, как у меня колотится сердце, и от нарастающей паники, вставшей комом в горле.

Я влетела в ресторан, не думая о том, как я выгляжу или догадаются ли остальные посетители, зачем я здесь. Арта я сразу приметила, он сидел за столиком в дальнем углу ресторана; на столе перед ним, прямо между столовых приборов, лежало кожаное портфолио, словно Арт им собирался отужинать. Тисненый бронзовый анкх[2] и буквы «И. Г.» на обложке сверкали в свете свечей.

Я ловко огибала столики, занятые друзьями и любовниками, что льнули друг к другу, обнажая зубы и проливая вино, и наконец добралась до нашего. Увидев меня, Арт подскочил, пальцы на правой руке у него слегка дрожали, и он накрыл левой рукой правую.

– Прости, Артур, я…

Он не дал мне договорить, заключив в объятия.

– Не волнуйся, ты прекрасно выглядишь.

Я обняла его за плечи, согнувшись, и мои руки повисли, как у марионетки. Я понимала, что я немного выше ростом, и локти неловко болтались, пытаясь отыскать место, где им удобно, но нащупывая лишь пустоту. Наконец я положила руки ему на лопатки, остро сознавая, что они будто веером легли ему на спину.

Мы сели, и я увидела перед собой бокал красного вина. Я взяла его за ножку и немного отпила, от сухой и мшистой текстуры вина вязало во рту. Арт тоже поднял бокал и романтично потягивал из него, не спуская с меня глаз. Он был подстрижен куда короче, чем тогда, в зале ожидания, где я наблюдала за ним. В тот раз у него уже намечалась бородка, а теперь он был так чисто выбрит, что подбородок и щеки казались фарфоровыми. А он не разобьется, если я прикоснусь к нему? Может, всё развалится? Как только я села, он схватил меня за руку и крепко сжал её. Ладонь у него была сухая и податливая, совсем не похожа на фарфор.

Нет, ничего не развалится. Уж я об этом позабочусь.

И тут случилось страшное. Я только пришла, а сказать было уже нечего. Язык впустую ворочался во рту, будто что-то искал – что угодно, лишь бы заполнить разверзшуюся пропасть, пока еще не поздно. Я совершенно и бесповоротно впала в ступор. Глаза у Арта были большие, и под его обезоруживающим взглядом я только о том и думала, какая у него бледная кожа, даже бледнее моей, и какие на ощупь его волосы. Колючие, наверное, как щетина. Уж точно не мягкие. Так прошло несколько секунд или, может, минут – но по ощущениям, пролетели годы, а я все никак не могла приземлиться.

Арт улыбнулся, обнажив ровные белые зубы с небольшой щербинкой между резцами размером с ребро копеечной монетки. «Я это предусмотрел». Он запустил руку под стул и, поднявшись, экстравагантным жестом протянул руку вверх, медленно опустив на голову миниатюрный желтый праздничный колпак с пушистыми флуоресцентными помпонами.

– С днем первого свидания! – пропел он, торжественно раскинув руки.

Я рассмеялась, и бордовые капельки брызнули у меня изо рта, который я тут же прикрыла руками, будто его и нету вовсе. Арт достал из-под стула вторую шляпу, на этот раз в форме лодочки с длинными кистями вроде лошадиных хвостов на обоих концах. Он сунул шляпу мне в руки.

– Я подумал, это разрядит обстановку. Подыграешь?

Ужаснувшись, я растерянно взяла ее за кисточку. В ресторане все и так уже, наверное, пялятся.

– Я…

– Не бойся, надевай!

В итоге я надела шляпу не потому, что хотела, а потому что так мы могли сойти за настоящую пару, которая празднует день рождения или годовщину. И другие посетители будут шептаться: «Они, наверное, давно знакомы. Иначе они бы так не выпендривались, да?» Я тоже улыбнулась Арту, как будто это все – ради него, и только малая толика смущения сквозила в моей улыбке. И знаете что? Как только я натянула эту шляпку, что-то изменилось. Я даже перестала следить за чужими взглядами, и эта возмутительная шалость затмила нашу с Артом смутную предысторию. Мы в хорошем смысле отгородились ото всех остальных. Стали той самой шумной парочкой, которую все старательно игнорировали. Гениально. Так у нас появилась первая смешная история. Помнишь те шляпки, милый? Расскажи им про шляпки!

Арт отодвинул портфолио на край стола, не открывая, так что свое я решила даже не доставать. Все вдруг встало на свои места, и мы весь вечер провели в одном ритме, рука об руку, не замечая течения времени. Он немного рассказал мне о своей семье в Висконсине и о том, как лет в двадцать переехал в Нью-Йорк, подальше от своих земляков. Он не вдавался в подробности, и когда я стала расспрашивать, он просто покачал головой и отпил из бокала. Не то чтобы Арт избегал разговоров, но, как я поняла, он считал свою американскую жизнь делом минувшим. В Англии он жил всего пару месяцев, но создавалось впечатление, что он твердо решил порвать с прошлым. Он сказал, что так «проще». Так что мне достался Артур, не обремененный грузом прошлого, и это не могло не радовать. Никаких лишних хлопот.

Я все время за ним наблюдала. В разговоре я заметила у него странный тик – теребить мочку уха каждый раз, когда он обрывал предложение, а еще он начинал искоса поглядывать на меня, если я болтала больше двух минут подряд. За ужином он избегал касаться приборов зубами или губами и только закидывал еду в рот. Слушал он меня с широко открытыми глазами, слово белками глаз он лучше слышал.

Наш маленький столик был расположен перед огромным аквариумом, который доставал до потолка и тянулся во всю стену. Стекло было толщиной с кирпич и издавало глухой стук, если Арт касался его костяшками пальцев. На уровне глаз среди водорослей вился косяк рыбок гуппи с искристыми хвостами, и рыбки, пятнистые, как далматинцы, сквозь мглу аквариума плыли за моим пальцем, который двигался по ту сторону стекла. Мы выбрали себе по рыбке. Арту полюбилась белая гуппи с голубоватым отливом, он назвал ее Буревестником, а мне понравилась самка коричневого сома, которая копалась в песке, распустив кошачьи усы; морда у нее была, как у выдры. Она одна плыла не спеша, и я сумела рассмотреть крошечные швы, набухшие стежки, благодаря которым она не рассыпалась на части.

Подходящего момента обменяться портфолио так и не представилось, поэтому мы решили оставить это под конец и забрать их домой, чтобы почитать на досуге и обсудить на следующем свидании. Меня это даже воодушевило, хоть я и не сказала этого вслух, но так я хотя бы не обмирала от страха раскрыть неизбежное. Вот бы мы все могли так же отсутствовать, когда стоим обнаженными в первый раз посреди чужой комнаты.

На удивление, решить, что включать в портфолио, оказалось легче, чем определиться с нарядом на вечер. Компания «Истон Гроув» прислала мне официальный список с инструкцией, но мне он не понадобился. Я как будто заранее знала, что от меня потребуется, да и выписать все на бумагу оказалось проще, чем пережить.

Я включила туда и мое резюме, где вкратце описала свою карьеру, начиная с работы в пекарне (еще подростком) и кончая трудоустройством в страховой компании «Стокерс». Я старалась сделать упор на своих обязанностях, строила из себя «завидную партию»… Но факты были налицо: на деле я скорее «мелкая сошка». Осознав это, я подумала, что лучше все-таки выложить все начистоту. Моя работа состояла в обработке заявлений на мелкие страховые выплаты. Сама я никогда не общалась с клиентами; мое дело сторона, сидеть и превращать ущерб в активы, но иногда мне доводилось наблюдать эти встречи – все при параде, в пиджачках и галстучках, – по ту сторону стекла переговорной. Иначе говоря, я наблюдала чужие невзгоды и подкручивала шестеренки, чтобы выгадать в дальнейшем пару-тройку копеечек. Впрочем, сколько бы ни упало в их кошелек, им все будет мало. По глазам всегда видно, даже если с их губ не слетает ни слова.

В общем-то, история моей карьеры была довольно жалкой, поэтому я приложила фотографию дома, в котором выросла, на побережье, в графстве Нортумберленд; на заднем плане – домики в ряд, выкрашенные в пастельные тона; еще я распечатала две мамины картины (на одной я сижу за столом с книгой в руках, на второй – морской простор, раскроенный надвое телом синего кита в прыжке) и вложила USB-флешку с песнями Эдит Пиаф. Когда речь заходила о музыке, я и двух слов связать не могла, все казалось слишком… пафосным. Но эти мелодии я знала наизусть и, хотя совсем не разбирала слов, это не имело значения, ведь сами ноты заставляли кровь бурлить в венах. Надеюсь, Арт меня поймет, хотя бы отчасти.

Все бы ничего, но в портфолио все-таки недоставало чего-то особенного, чего-то говорящего обо мне. Это меня беспокоило, ведь самое важное всегда угадываешь между строк. Я пыталась что-то написать, стихотворение, пару многозначительных фраз, но все было глупо и не к месту. Проведя несколько вечеров за этим тщетным бумагомаранием, я поставила крест на творческих потугах и вместо этого вложила в папку старую фотографию чайки, которую сто лет назад нашла на одной барахолке. В этот момент я пожалела, что у меня уже нет тех перьев в рюмках для яиц. Какой был бы красивый жест, вложить между страниц что-то настолько неопровержимое. Но у меня не осталось ни одного перышка.

Когда я добралась домой из «Ля Фолим», выпитый шираз уже подступал к горлу. Я закрыла дверь в квартиру и упала ничком на диван. Комната перед глазами плыла, стены дрожали и пульсировали в такт голосу Арта, отзываясь на каждое сказанное им слово. Было уже поздно, в квартире тишина, но у меня в голове все гудело.

Я включила телевизор, чтобы перебить этот гул, присела к журнальному столику, потянула бегунок на кожаной папке и раскрыла портфолио. Он вложил резюме, идеально приглаженное, где в деталях описал свой путь становления от начинающего копирайтера до полноценного писателя. Здесь же был список опубликованных романов, и я насчитала семнадцать, включая тот, что был в работе. Я поняла, что не читала ни одной книги из списка, хотя пара обложек была мне знакома. Сплошь детективы, не мой жанр, зато в мягкой обложке они отлично расходятся в аэропортах как легкое чтиво для отпуска. Ему бы я такого ни за что не сказала, но я презирала такие книги. Жизнь в них шла по привычным шаблонам, и у меня бежали мурашки от того, что главный герой – как водится, напичканный несовершенствами, – утверждает, что и не подозревал, как все обернется.

Но осязаемый список достижений Арта был завидный, и от мысли, что он сейчас, наверное, листает мое жалкое резюме, меня вдруг начало мутить. Я швырнула резюме обратно на журнальный столик и взяла один из двух романов, которые он приложил. Название «Хроника Столкновения» кричало с иссиня-черной обложки. Я перевернула книгу и на задней обложке увидела черно-белое фото – Арт в домашней библиотеке, за столом, загроможденным открытыми томами и стопками старых добротных книг, будто он сам вошел в роль детектива. Но тут был другой Арт, не тот, что в праздничном колпаке. Здесь был Артур Макинтайр, и он не смеялся и даже не улыбался. Глаза его казались меньше за толстой роговой оправой очков, будто купленных в магазине карнавальных костюмов.

Еще в папке лежала фотография: Арту на ней было от силы пять или шесть лет; он стоял рядом с парой в защитных зеленых спецовках и широкополых шляпах под сеткой, какие носили засевщики. За ними в ряд стояли закрытые белые палатки и трубы для распыления химикатов. Над брезентом, наполовину за кадром, виднелся краешек железной клетки, поднятой в воздух, – какой-то трактор или комбайн. Через сетку было видно женщину, она улыбалась до ушей, обнажив идеально ровный ряд зубов, точь-в-точь, как у Арта. Такие же большие блеклые глаза, только на исхудавшем лице. Кожа под подбородком обвисла, шея – стройная колонна из синих вен. Она была ростом по плечо мужчине (по всей видимости, отцу Арта), который стоял рядом, скривившись. Одной рукой он притянул за плечо женщину, а другой схватил Арта за запястье. Арт на фотографии полусидел, как будто ноги у него подогнулись и его запечатлели в момент падения. Он с открытым ртом смотрел вправо, отвернувшись от родителей, куда-то вдаль, за кадром, и глазки у него были маленькие и злые. Я поставила фотографию на столик, подперев ее кружкой.

И снова к папке. Дальше была пачка писем, аккуратно сложенных в конверты с заломленными уголками. Я знала, что это за письма. Арт мне рассказывал о подруге по переписке, его ровеснице из Англии по имени Венди. Когда он был еще подростком, их поставили в пару по программе обмена, и они четыре года переписывались, сравнивая свою повседневную жизнь и делясь амбициозными планами, которые менялись от письма к письму. Лично они никогда не встречались. Арт говорил, что со временем он даже стал с волнением ждать каждого письма и бросался со всех ног к себе в комнату на второй этаж читать очередные новости от Венди. Но стоило ему сесть за ответ, как он впадал в ступор и в итоге просто повторял одно и то же, ненавидя себя за лень и кажущуюся заурядность повседневной жизни. Тогда он и начал выдумывать разные истории, но по дальнейшим ответам Венди с удивлением понял, что ее это не так увлекло, как он рассчитывал. Она просто писала о себе.

Истории Арта становились все сложнее и невероятнее, и под конец он писал уже скорее для себя, чем для Венди. Так он мог прожить тысячу жизней и никому при этом не врать. И все-таки он хранил письма Венди, а как только подвернулась возможность переехать в Британию (много лет спустя), он тут же ухватился за нее – только тут он снова чувствовал себя, как дома.

Последней частичкой себя, которую Арт вложил в портфолио, была пара фиолетовых носков в красный горошек. Носки, сразу видно, были поношенные и прохудились на пятках. Когда шум в ушах поутих и я снова смогла поднять голову, я отнесла носки в спальню, закрыла глаза и швырнула их на кровать. Теперь они лежали в ногах на правой стороне постели. Я уставилась на них и простояла так с минуту, а потом разделась и забралась под одеяло с левой стороны, стараясь отогнать мысль об их чужеродности и убеждая себя, что носки здесь в порядке вещей – и вообще, обычное дело.

2

В моем портфолио, похоже, не оказалось ничего такого уж страшного, и мы с Артом продолжили встречаться в безопасных публичных местах и заниматься «безобидными развлечениями». Все было так старомодно и официально, это даже успокаивало. Единственная странность: Арт любил по несколько раз посещать одни и те же мероприятия и заведения. Дошло до того, что мы четыре раза сходили на один и тот же фильм. Он был даже не новый. Арт без конца болтал о нем, так что вместо легкого флирта после пары коктейлей он устроил ночной круглый стол. Фильм был о мальчике, который спасся от кораблекрушения на одной шлюпке с тигром. Но стоило мне его раз посмотреть, и я разделила чувства Арта, так упоительны были роскошные полотна, изображающие море, животных и палящее солнце. Мы строили догадки: может, ему это все приснилось? Он умер? Это все неправда? После второго просмотра я начала подмечать разнообразные метафоры, а к третьему меня уже немного раздражали очевидные неувязки в истории мальчика. Я больше ему не верила. Арт, наоборот, с каждым разом все глубже погружался в эту фантазию. На четвертый раз мне не хотелось ничего обсуждать, и пока Арт разглагольствовал, я только кивала и качала головой.

Как-то раз я решила отвести Арта в мое любимое место. Я заехала за ним, и мы направились к руинам Замка Копсикл, который всегда открыт для пеших прогулок. В первой половине дня его наводняли парочки, сидящие в обнимку на покрывалах для пикника, семьи, которые неуклюже подгибали колени, чтобы все уместились на фото, и еще типы, которые пыряют землю палками для скандинавской ходьбы и ломятся в тяжеленных ботинках прямиком через пожухлый газон. Из-за желтой травы казалось, будто замок стоит посреди золотого моря, такого хрупкого, что можно запросто уничтожить его пинком ботинка. Это было одно из последних «нетронутых» мест, где земля осталась такой, какой ей положено быть. Химикаты здесь не вспучивали почву, и канцерогены не сочились из глины. И хотя здесь уже не было зелени, после дождя то и дело попадался червяк, а порой даже залетный шмель, опьяненный южным ветром.

Мне хотелось избежать столпотворения, и я позвала Арта в замок после работы в четверг. Местные активисты иногда показывали на руинах фильмы с проектора, а по ночам даже ставили среди обломков любительские спектакли, когда смеркалось, и небо озаряло сцену зловещим багровым светом. Я хотела остаться наедине с Артом и постаралась выбрать вечер так, чтобы мы были одни.

Мы молча бродили, фотографируя сиреневый смог, что сочился из-под каменных громадин и, клубясь, поднимался по древним ступенькам к залам, где когда-то восседали короли. Прикрывая ладонями глаза от закатного солнца, я смотрела с высоты полуразрушенной стены, как Арт прыгает на камни, сложенные в квадрат с углублением, как будто троном, посередине. Арт сел туда и окинул взглядом распростертое внизу королевство. А я над ним подтрунивала, нещадно задирая за то, что занял трон раньше меня (хотя я на него и не рассчитывала). Арт для пущей важности задрал подбородок и ответил, что это его трон, однако как его королева я могу занять подлокотник и сиять своей красотой. С нашей ветхой башенки казалось, что остатки фундамента торчат из земли, как кости.

После таких свиданий мы отправлялись ко мне на пару коктейлей, постепенно привыкая без стеснения разуваться, подталкивать друг друга под столом босыми ногами, рыться друг у друга на кухне. В то время я жила одна и к обустройству квартиры относилась чисто утилитарно: у меня была студия, выкрашенная в бежевый самой дешевой меловой краской. Единственное яркое пятно лежало в самом углу под журнальным столиком. Это было лоскутное одеяло из разношерстных тканей, окантованное с одного конца небрежным вязаным узором из желтых ниток. Безделушек у меня не водилось, только на полу лежали стопки синих папок со сверкавшим бронзовым анкхом «Истон Гроув», из которых во все стороны топорщились контракты и записи мелким шрифтом.

Квартирка, конечно, была тесновата – что стоя, что сидя. Кухня, гостиная и спальня находились в одном общем пространстве, просто были скрыты за счет п-образной планировки, где гостиная располагалась в центре. Дверь закрывалась только в ванной. Присесть можно было только на двухместный диванчик, где мог либо растянуться один человек, либо сесть впритирку двое. Когда заходил Арт, я садилась на пол по-турецки, как дети садятся слушать сказки.

Стены были голые, не считая дребезжащего очистителя воздуха и двух миниатюрных маминых картин маслом. На одной девочка в синем комбинезоне, отдаленно похожая на меня сидит на корточках, прячась за огромным цветочным горшком, из которого струится плющ. С виду мне тут не больше пяти, но что-то мне подсказывает, что мама рисовала по памяти, когда из пряток я уже выросла. На второй картине изображены две кошки, которых мама держала в детстве, еще до того, как люди поставили гигиену выше объятий. Одна – черный комок с белым носом и хитрым прищуром, а вторая – песочная, вся в разводах, как тропическая бабочка. В детстве я водила пальчиком по краске, представляя себе их шерсть на ощупь. Кошек звали Батшеба и Берти, и большинство маминых сказок на ночь рассказывало об их шалостях: о том, как Батшеба взлетела на дверной косяк, словно пожарный по спусковому столбу, только наоборот, или как дедушка выгуливал Берти в розовой шлейке на потеху соседям. Мама говорила, что Берти дожил до двадцати восьми лет, но мне в это как-то не верилось. Животные столько не живут.

Квартира Арта, по сравнению с моей, была просто бриллиантом в городских джунглях. Я ничего подобного в жизни не видела. Он снимал отреставрированную контору в викторианском стиле над студией архитекторов. Стены были отделаны ярко-красным кирпичом, а потолок выкрашен в цвет ночного неба. У меня очиститель воздуха пыхтел, как выхлопная труба у автобуса, а у него висел крохотный, изящный и почти беззвучный, как будто его и не было вовсе. Вся мебель стояла далеко друг от друга, так что, если раскинуть руки и покрутиться в разных концах комнаты, кончики пальцев ничего не заденут. Настенные полки были уставлены раскидистыми папоротниками, глянцевитыми банановыми деревьями и комнатными юкки. Я не могла различить, настоящие они или чисто декоративные, даже когда проводила пальцами по восковым листьям.

К моему первому визиту Арт уже жил там месяца четыре – более чем достаточно, чтобы обжиться. Теперь это звучит наивно, но тогда от одной мысли, что я останусь взаперти в его квартире, потели ладони. Задумка была такая: отправиться к нему, потратив час после работы на то, чтобы превратить себя в нечто яркое и блестящее. Не стоило вообще садиться за руль, но, когда я поняла, что мне сложнее обычного вставить ключ зажигания, заказывать такси было поздно. Я уже репетировала, как незаметно отодвинуться подальше от окна, если меня остановит полицейский, чтобы он не учуял, как от меня разит вином.

К Арту я доехала без происшествий и в ожидании очередного бокала вина расположилась на кожаном диване, а затем принялась обследовать квартиру на предмет улик – заглядывала под подушки, листала журналы под столиком. Но дом был явно показным, и Арта здесь ничто не выдавало. Он вполне мог быть шпионом или наемным убийцей. Никаких фотографий, журналов, тарелок с недоеденной едой или пустых бутылок. Единственное, что тут было «не на месте», – это стопка бумаг на подлокотнике кресла, разные бланки и однотипные конверты с одним и тем же получателем, где в шапке жирным шрифтом было напечатано «Освобождение от получения визы», и повсюду мелькал синий штамп «Истон Гроув» – «одобрено».

Арт показал мне, где тут что, особо отметив многочисленные книги, расставленные на полках на стыке кирпича и крыши, – слишком высоко, чтобы я могла рассмотреть корешки. Спальню он представил как «нашу комнату», а потом отвел меня в святая святых – свой кабинет. На фоне остальных в этой комнате творился полнейший бардак: везде раскиданы стопки бумаг, папки на кольцах и скользкие пластиковые скоросшиватели. Клейкие закладки на книгах, на мониторе компьютера, на ножках стола. Стены выложены мозаикой из листов А3, пригвожденных к кирпичу. Его каракули напоминали иероглифы, только в виде круговых диаграмм и таблиц с именами и сюжетными линиями. Столько жизней, сжатых до сухой, голой статистики. Арт называл эту комнату «авиарием».

Арт дал мне почитать одну свою книжку, и, вернувшись домой, я вставила ее в ряд с другими мягкими обложками на подоконнике. Арту я сказала, что книжка мне понравилась, особенно та часть в конце, когда Бен взбирается на стену и посылает этот мир. Он самодовольно ухмыльнулся и тут же подсунул мне вторую, которую я поскорее припрятала в сумку. На самом деле я и первую-то не читала, только бегло пролистала последнюю главу, а когда ты знаешь конец, никто и не подумает спросить про начало.

Время было позднее, и мы сели за стеклянный обеденный столик поиграть в настольную игру. В течение часа, что мы провели за морским боем, я ждала, пока вино разольется по моей кровеносной системе. Я совсем осмелела – вытянула под стеклом голые ноги, порой касаясь теплой лодыжки или загнутого пальца. Руки у меня так и порхали над столом: за рассказом, как прошла неделя, я по-декадентски развязно жестикулировала. Но стоило мне между делом опустить их на колени, сразу чувствовалось, как они дрожат.

За полночь Арт принес нам перекусить – сыр, печенье, виноград и питу с хумусом, и, хотя аппетита у меня не было и в помине, я стала понемногу клевать виноград, рассасывая ягоды, пока во рту не оставалась только кожица. Правда, вкус у них был какой-то «странный», отдавало то ли ржавчиной, то ли замшелым камнем, и я задумалась, хорошо ли Арт промыл виноград. Может, в США заведено иначе.

В какой-то момент, пока Арт с упоением рассказывал о недавнем двухнедельном путешествии в Рим, крохотный жучок, не больше рисового зернышка, выполз из фруктовой миски и юркнул под мою тарелку. Редкостное диво. Я приподняла тарелку, но жучок уже куда-то пропал.

Только около трех ночи мы доковыляли до «нашей комнаты». Шторы были распахнуты, и я увидела в окне, как луна, мертвенно-белая, пробивалась в небе сквозь занимавшийся розовый рассвет. Мы присели на постель, прильнув друг к другу губами, и я протянула руку к неизведанному пространству. Я не имела ни малейшего представления о размерах Арта – не знала ни объема тела, ни где у него пупок. Тело его было как обширные земли, к которым у меня еще не было карты, и я старалась запомнить каждый холмик, каждую рытвинку и мягкую лощину, чтобы потом найти дорогу назад.

Когда наши лица приблизились, Арт закрыл глаза. Губы у него были другие, тонкие, и как только я почувствовала, что куда-то проваливаюсь, я сосредоточилась на дыхании, с каждым выдохом отгоняя эту тьму. Арт удивленно взглянул на меня, заметив мою зардевшуюся шею, но я списала все на вино и снова наклонилась, и теперь уже заранее унеслась мыслями в привычное укрытие.

Мы снова сели порознь, стянули с себя всю одежду и забрались в постель – Арт справа, будто так и надо. Я все сняла с себя, все свои побрякушки, и он тоже разделся, оставив только синий кожаный браслет, который словно встал между нами.

– Свой тоже лучше не снимай, – прошептал он.

Мы даже не касались друг друга, от близости тел пространство между нами будто накалилось – поразительно, как возбуждало это партнерство (хоть и по расчету). Мы оба лежали на боку, глядя друг другу в глаза, натянув одеяло до самых ушей. Арт даже не пытался притянуть меня к себе, а комната качалась перед глазами, как палуба корабля, и я только гадала, насколько хорошо он меня разглядел, учитывая, что его очки покоились на прикроватной тумбочке.

На утро у меня был запланирован седьмой этап медико-генетического консультирования. Я только мимоходом поправила кудри, растерла по щекам вместо румян помаду и пулей вылетела за порог – обменявшись с Артом заговорщицкой улыбкой. В «Истон Гроув» я победоносно отправилась во вчерашней одежде. Одним махом одолела километров шестьдесят от Арта до самой клиники, остановившись только на заправке, чтобы взять в дорогу «Эрл Грей» и победный бублик. Все это я умяла на парковке, смакуя каждый кусочек заслуженно сладкой и полной жизни. Без разницы, что подскочивший уровень сахара в крови раскроет мои слабости.

Кому какое дело? Я провела ночь с Артом, и он просто замечательный. Весь мой, не считая только подписи в контракте. Но времени еще предостаточно, если этот день вообще настанет. Месяцы, может, годы. У меня голова шла кругом от того, сколько всего у нас еще впереди – сколько путешествий, сколько интересных мест. Арт расширил бы мои горизонты и взял с собой в завтрашний день. Но что важнее всего – он хотел именно меня, без экивоков, искренне хотел меня. Меня. Лучшего повода для кусочка торта и придумать нельзя.

«Истон Гроув» – очень английское название для поселка, состоявшего из операционных в виде коттеджей вокруг одного большого здания, где располагались ключевые конференц-залы и лаборатории, которые предваряла мраморная приемная, эхом отражавшая шаги. И хотя они были построены от силы лет пятнадцать назад, главное здание было выполнено в стиле старинной усадьбы, с высокими потолками и рядами окон, забранных свинцовой диагональной решеткой.

Комплекс «Истон Гроув» находился вдали от города, в окружении гектаров лесов и полей, менявших окрас в течение года – от желтых рапсовых просторов по весне до голубоватой зимней изморози. Я нигде не видела такой зеленой травы, она даже шелестела под ногами, как пищевая пленка. Воздух тоже был слаще – не то, чтобы свежее, а именно как искусственный аромат геля для стирки. Если попробовать угадать этикетку, это было бы что-то между «свежим хлопком» и «льном». Все казалось неестественно ярким, будто кто-то нарочно простерилизовал смог, скрывший землю от солнца. Если бы не бронзовая плашка с выгравированным анкхом из латуни на воротах, можно было подумать, что это тайное сообщество, закрытое от непрошеных гостей и сохранившееся, как цветок из гербария. Вход на территорию преграждали трое ворот под охраной сотрудников «Истон Гроув», одетых, на мой взгляд, слишком по-сельски и ясно улыбавшихся из стеклянных будок, в клетчатых рубашках и грязно-коричневых вельветовых брюках. Иногда снаружи за воротами собирались толпы посторонних, которые хватались за ограду и заглядывали внутрь, но сегодня всего двое зевак стояли порознь у ворот, и я расслабила мышцы.

На вводных этапах эти желтовато-бурые безжизненные поля вгоняли меня в тоску, но сегодня все прямо сияло. Крыши светились, как горячая терракота, а стопки белых коробок у операционных отражали ослепительное солнечное золото. Даже до нелепости начищенные статуи вдоль дорожки – предположительно фазаны и лебеди – искрились, словно серебряные.

Воздух был необыкновенно душистый, и я пошла в приемную окольным, более живописным путем. По пути мне встретились смотрители «Гроув» в защитных костюмах со смятыми черными мешками для мусора; их лица расплывались в радушной улыбке. Защитные костюмы сверкали, словно саваны у святых. Пара врачей кивнули мне в знак приветствия, как в фильмах товарищи без лишних слов кивают друг другу. Даже мрачноватый вид коттеджей без окон под нависшими ивами сегодня меня не смущал. Они были обманчиво симпатичными, но стоило подойти поближе, и глаз тут же подмечал облупленную краску и небрежную деревянную обшивку. Это были обыкновенные покрашенные сборные домишки, как передвижные донорские центры крови или кабинки для голосования. Двери всегда оставались закрытыми, и только люди в белом или в твиде бывали там в рабочие часы. Но сегодня солнце выбелило тени от деревьев, и записи птичьего щебета заглушали странное бряцанье и приглушенный стук, которые обычно доносились изнутри.

На тот момент я уже полгода числилась представителем частной программы здравоохранения «Истон Гроув», и меня вот-вот должны были перевести на четвертый этап лечения из пяти – «Становление», только тогда я бы стала настоящим членом организации. На этом этапе каждый пациент реагирует по-своему. Кто-то приспосабливался относительно легко, стойко соблюдая фитнес-план и новую диету, другие же воспринимали это в штыки. Была в нашей фокус-группе женщина – по-моему, ее звали Барбара, – так она засунула свои персонализированные планы прямо в мусорку с воплями: «Я что, за это им деньги плачу? Я эту фигню могла и в интернете скачать. Что ж вы заодно не сделали мне сраную раскладку на таро?» Барбару вывели и заперли в отдельной комнате две медсестрички в кремовых твидовых костюмах; они щелкали шариковыми ручками и старались скрыть раздражение за милыми улыбками (но получалось плохо). Барбара вернулась в группу через час, густо покрасневшая, сжимая в кулаке сложенный в трубочку файлик с теми же планами. После этого она уже ни с кем не говорила, а увещевания профессора о токсинах и основах питания выслушивала, плотно сжав губы и выпятив подбородок, как острие меча.

Большинство пациентов не доходили до четвертого этапа и исчезали, даже не помахав рукой на прощание. Как мучительно, наверное, зайти так далеко и просто не пройти отбор, чтобы тебя опять списали на больничную койку. Люди могли годами ждать, пока освободится место, но в итоге им говорили, что по первоначальным результатам или, например, телосложению они не подходят под «строгие критерии». За последние годы на «Истон Гроув» обрушилась лавина критики за косность и нежелание принимать людей из разных слоев общества. Я думала, что такая элитарность – временная мера: ведь к чему этот жесткий отбор, когда мир увядает у них на глазах? Те, кого не приняли, смотрели на нас, как будто мы скрывали генетическую тайну, но на самом деле мы понятия не имели, почему выбрали именно нас.

В первые дни на первой стадии нас водили на одни и те же процедуры – забор крови, полную диагностику сердца, УЗИ, инвазивные пробы, упражнения для развития опорно-двигательной системы, психологические тесты и генетические анализы. После некоторых ныло все тело, а подавляющее большинство оставляло странный осадок. Мы посещали «Истон Гроув» оравами по сорок человек и все вместе сидели в конференц-зале, где подавали свежесваренный кофе и груды фруктов. Каждый держал в руке номерок и ждал, когда его вызовут по табло на следующую процедуру.

Это чувство согревало изнутри, когда вокруг тебя суетится столько специалистов, стремясь узнать, что ты за человек. Два консультанта спрашивали меня о маме, и хотя от их вопросов у меня перехватывало дыхание, они участливо пожимали мне локоть и поили сладким чаем с молоком – становилось полегче. Вкус у него был странный, но к нему привыкаешь. Приторный чай, густо заправленный сливками. Выпьешь пару чашечек, и тебя будто обняли. Никогда не забуду, как Фиа, мой консультант по ovum organi, слегка кивнула, протягивая мне расшитый платочек, чтобы промокнуть мои слезы. «Оставьте себе», – мягко сказала она. Но когда время консультации истекло и я вышла из кабинета обратно в приемную, я снова ощутила одиночество. Неприкаянность. Я еще чувствовала сахар на губах, но ощущала себя совершенно разбитой, и мне так хотелось, чтобы мое имя снова высветилось на табло и следующий врач собрал меня по частям.

Нас поощряли знакомиться и общаться между процедурами, но поскольку кандидаты были на грани отчаяния, а критериев отбора никто не знал, все держали свои истинные чувства при себе, а ближних – на расстоянии. Тем временем консультанты в твидовых костюмчиках прохаживались по периметру, уткнувшись в планшеты, и кто-то то и дело, словно по рассеянности, щелкал шариковой ручкой.

Мне тяжело давалось постоянно находиться под наблюдением. Я замыкалась и терялась, когда другой кандидат задавал мне вопрос, даже самый безобидный, вроде: «Ну как сегодня на дороге, добрались без проблем?» И каждый раз, когда я начинала заикаться или теряла нить разговора, консультанты тыкали в свой экранчик и тихонько мне улыбались. В конце концов я решила лишний раз не болтать и просто делать вид, что совсем не паникую. Не стискивать так сильно зубы, скушать сливу.

Естественно, не все сюда пришли по собственной воле. В какой-то процедурный день я заметила девочку, на вид еще вчерашнюю школьницу, которая ссутулилась на кресле напротив. Я читала брошюру под названием «Увядание – Как очиститься внутри и снаружи», но невольно наблюдала за ней. На девочке было черное кожаное пальто и розовые боты-мартинсы, глаза скрывала прядь блестящих каштановых волос. Даже если бы она подняла глаза и поймала на себе мой взгляд, то тут же отвернулась бы и уткнулась лицом в костлявые колени, погрузившись опять в свои мысли. Она все время теребила то кнопки на пальто, то молнию, то распустившиеся нитки на кресле. На бейджике у нее было написано: «16: Джейн», и каждый раз, когда на табло появлялся ее номер, она секунд двадцать, не меньше, не двигалась с места и только потом отрывала бедра от кресла, будто голова и тело противились этому больше, чем ноги.

Но под конец того дня я, кажется, ее раскусила. Ее участие в программе проплатили родители, и по какой-то причине она взбунтовалась. Может, они решили обеспечить ей членство в Гроув вместо того, чтобы отправить в университет, но скорее всего, Джейн просто привыкла жить на всем готовеньком и платила родителям черной неблагодарностью. В большинстве программ Джейн бы сразу отсеяли, ведь тысячи других людей, не задумываясь, заняли бы ее место, не проронив ни слова, без лишнего шума. Но, как водится, Джейн прошла весь курс до конца, с вечно недовольным лицом.

И Джейн была не единственной среди представителей Гроув, кто источал флюиды тайного богатства. Потенциальным членам приходилось не раз преодолевать финансовые препятствия, чтобы пробиться в программу. Сперва ты делал невозвратный взнос для участия в лотерее, а потом еще платил аванс, если проходил отбор на тестирование. А если тебе посчастливилось дойти до вводной части (второй этап), то назначался ежемесячный сбор. Каждый переход на новый этап выливался в кругленькую сумму, а также корректировался ежемесячный сбор. Так продолжалось до самого выпуска с пятого этапа, когда тебя переводили на амбулаторное отделение «Истон Гроув», и тогда ты просто бессрочно платил ежемесячный сбор. Ходили слухи, что «Истон Гроув» немало помогла своим членам в тяжелой финансовой ситуации, но я ни разу не встречала людей, которые бы не излучали довольства от жизни в достатке.

Среди них я чувствовала себя белой вороной. Я не росла в королевских покоях, и неиссякаемого источника дохода у меня не имелось. В клинике я сразу откровенно рассказала о своем финансовом положении – як ним попала благодаря подарку судьбы. Мои средства были ограничены.

После маминых похорон я начала разбирать ее комнаты, распределяя всю ее жизнь по трем коробкам: «оставить», «пожертвовать» и «выкинуть». Помню, как отвозила все пожертвования в благотворительный магазинчик и как из белых мешков разило никотином, когда волонтер заглядывал внутрь.

Я должна была скорбеть. Ведь я прощалась с платьями и куртками, в которых все еще видела маму, но испытывала только стыд из-за этого запаха и, не сказав ни слова, просто ушла.

Коробка с надписью «оставить» оказалась не больше обувной, примерно как под сапоги-ботфорты. Чем больше я набивала коробку «оставить», тем тяжелее мне становилось, и я решила класть туда только воспоминания, невесомые, как перышки: совместные фотографии, письма, даже несколько бумажек со списками для покупок, оставшиеся с первых дней ее болезни. Еще я взяла себе ее бинокль, палитру, заляпанную акварелью в духе Моне, и настольный мольберт. Напоследок я выбрала перо с книжных полок – мягкое, черное, сантиметров пятнадцать в длину, по кромке отливало синим перламутром. Я думала еще забрать ее парфюм, но у маслянистой жидкости в пузырьках был замогильный запах.

А потом чердак. Загроможденный башнями из картонных коробок, он был набит мягкими игрушками и настольными играми; детская коляска без колес и стальные коробочки с заржавевшими щеколдами, отвертками и другими инструментами; там же я обнаружила больше сорока картин и миниатюр, завернутых в старые простыни.

Я осмотрела их все, одну за другой; какие-то не выпускала из рук особенно долго. Никакого общего лейтмотива не было, их объединяла только мама. Нортумберлендское побережье, которое она так любила. Йоркширские болота. Животные. За источник она брала фотографии, чтобы изобразить диких животных в их естественной среде обитания. Ни мертвой земли. Ни лилового неба. Там стояло три моих портрета, когда я была еще ползунком, картина, где мы с Одри в мамином саду сидим на стене, взявшись за руки и устремив глаза в небо.

Поначалу эта находка показалась мне настоящим сокровищем, но вскоре я поняла, что попалась в ловушку. Меня придавило тяжестью этой коллекции, которая наводнила бы мою квартиру так, что от нее уже нигде не спрячешься. Я не могла спокойно смотреть на неподвижный взгляд мамы на автопортрете, на распущенные рыжие кудри, застывшие в краске; не могла принять тот пестрый мир, каким она его знала.

Из сорока с лишним картин я оставила себе две, самые маленькие. Мама ни в коем роде не была знаменитостью, но у нее был свой круг коллекционеров. Я могу только предположить, что она спрятала эти картины на чердак, потому что считала их недописанными, или, может, ей казалось, что им чего-то не хватает. Временами она доставала какой-нибудь старый пейзаж и начинала класть поверх свежие мазки, чуть не утыкаясь носом в холст. Новый слой, как правило, делал картину мрачнее, а не лучше, но она отмахивалась от меня, отвечала, что я, мол, не знаю, о чем говорю, и что она изменилась, поэтому и картину меняет.

Мама перестала рисовать за год до смерти, поэтому коллекционеры были не прочь урвать посмертный лакомый кусок. Я прервала все переговоры и отдала картины на откуп агенту. И только через две недели после того, как я опустошила чердак от картин маслом и акварелей, я получила письмо от агента с чеком на сумму больше, чем мама заработала за всю свою жизнь, даже за вычетом комиссии. Я не ждала наследства – загородный домик она снимала, и меня не удивляло, что сбережений было негусто. Их едва хватило на похороны – на белые розы, пару тарелок вялых сэндвичей без корочки, сосиски в тесте и бисквит королевы Виктории.

А картины обеспечили мне будущее с Артом.

В первые процедурные дни Арта не было; в нашу фокус-группу он пришел только на третьем этапе. Пациенты уходили каждую неделю, их сменяли новые – невольно привыкаешь держаться на расстоянии.

Я сидела в комнате ожидания, потягивая из бутылки минералку, и тут вошел Арт. В травянисто-зеленом вельветовом жилете и ярких штанах горчичного цвета он рассекал больничный воздух, как вьюрок-зеленушка. Он не затмил собой весь мир, и сердце у меня не замерло, но я ощутила, что мы могли бы сойтись, и я бы, может, с нетерпением ждала знакомства, если бы услышала его голос. Он сел в красное плюшевое кресло прямо напротив меня, взглядом окинул приемную, взял со столика копию журнала «Нэшнл Географик» и начал читать. Я сходу поняла, кто он такой, даже если он меня не сразу раскусил. Арт был одновременно и загадкой, и ключом к разгадке.

Когда я прошла все основные медосмотры и подписала тучу документов, нашу фокус-группу собрали на лекцию о текущих исследованиях «Истон Гроув» в области ovum organi. Большинство людей мало интересовал этот вопрос, но врачи, будто заранее это предвидя, долго нас задерживать не стали и отпустили с пачкой материалов и с напутствием – жить своей жизнью, пока они обрабатывают результаты обследований, чтобы сделать итоговое заключение. Лицо врача при этом ничего не выражало, но было видно: он знал, что для нас это пустые слова. Как мы могли спокойно жить, когда одним е-мейлом можно было решить вопрос жизни и смерти?

Я открыла папку сразу по приезде домой. Львиная доля всех материалов представляла собой пособие толщиной с большой палец. Фотографию обложки я уже видела: на плакатах в кабинетах врачей, в приемных, по телевизору, на спонсорских рекламных щитах в разных аэропортах. «Искусство самосохранения», золотыми буквами под бронзовым анкхом. Безошибочно узнаваемый сад, засаженный лиловым вереском и золотыми лютиками, – настоящее буйство диких трав. На переднем плане у берега кристально чистого озера сидели, обнявшись, мужчина и женщина. Взгляд обоих был устремлен куда-то вглубь, в толщу воды, а на лицах блуждала таинственная улыбка.

Сзади в обложку был вложен пухлый конверт с договором о неразглашении на двенадцать страниц крохотным шрифтом. К договору прилагалась тоненькая розовая брошюрка с информацией о «потенциальной переподготовке пациентов», но текст тут был еще мельче и – откровенно говоря – ужасно пропечатан, совершенно неразборчиво. Меня замутило от этого шрифта, и я быстренько перелистнула договор до странички с местом для подписи, где снова появилось фото с озером. Наконец, из конверта выпала визитка с контактами законного представителя «Истон Гроув» на случай, если мне понадобится «ободряющая рука помощи при возникновении непредвиденных осложнений с членством».

Был там еще один конверт, уже белый, с моим членским ID на обороте. Я сделала три глубоких вдоха и выдоха, прежде чем открыть его и достать сложенный вдвое листок А4. Копия с копии, подпись – «Фиа Остергаард». Мои жизненные показатели, группа крови, генетический «отпечаток» – вся моя личность, черным по белому. Ближе к концу я краем глаза увидела то, от чего меня чуть не вывернуло наизнанку, и сложила листик вчетверо, а потом еще пополам и засунула в конец пособия. С меня хватит.

Оглядываясь назад, я невольно содрогаюсь от стыда за собственное невежество. Как я была уверена, что все понимаю, и как легкомысленно на самом деле относилась ко всем этим обследованиям и инструктажу! Не то чтобы я не готовилась. Конечно, готовилась. Я тщательно читала подготовительные материалы, задавала правильные вопросы, подавала надежды. С горящими глазами я всегда тянула руку. Иначе я бы ни за что не дошла до конца. Но, может, дело в том, что слишком много распечаток надо было пролистать, слишком много сайтов прошерстить, да еще осмотры каждую неделю – и, конечно, Арт; – нам просто не хватало времени все это переварить. Мы прикрывались фактами, как бейджиками, не решаясь посмотреть правде в глаза.

Пока не появилась Нат[3], я даже не подозревала. Целыми днями только и делала, что бездумно слушала, как и все остальные. Столько раз я подмечала это за другими – расчет на инстинктивное чутье, которое подскажет, если что-то неладно, и предупредит удар судьбы. Но чутье легко обмануть, и в такие моменты интуиция наша молчит.

А потом уже поздно.

3

Так уж совпало, что я выпустилась с четвертого этапа и тогда же съехалась с Артом.

О том, чтобы переехать ко мне, не могло быть и речи. Даже мне здесь негде развернуться, а ему нужен свой кабинет. Арт подумывал продлить договор с арендодателем, но тот ответил однозначным «нет», отказываясь встретиться и объясниться. Арт спросил его еще раз, даже добровольно предложил повысить ренту, но тот перестал отвечать по е-мейлу и направил письменное подтверждение об истечении договора аренды, уже подписанное и с проставленной датой.

Мы начали смотреть квартиры сразу за чертой города, чтобы мне было не слишком далеко до работы и Арт мог наблюдать в окно зеленый пояс – засеянные поля, которые бороздили засевщики в спецовках, обильно орошая мертвую землю. Как по мне, они напоминали пчеловодов со страниц старых книжек, только от бедра и ниже их зеленые комбинезоны выцвели практически добела. Бывало, они даже водили что-то наподобие трактора, распылявшего удобрения сзади, но большинство из них все делали по старинке – а именно бродили по бороздам, каждые метра полтора откашливаясь в локоть. Кошмарная работа. И пусть даже городской воздух налипал на волосы и обжигал мне ноздри, когда я выходила с работы, – все лучше, чем нюхать удобрения на поперечном ветру. Что бы там ни было намешано, в груди от них пекло. Арт сказал, что ему на свежем воздухе лучше думается, и мы взялись за поиски места, которое бы подошло нам обоим, уровнем выше наших нынешних квартир. Уютное местечко, чтобы было куда расти. Но главное – чтобы там был просторный чердак со звукоизоляцией, быстрым доступом и надежным замком.

Мы ходили смотреть три места, прежде чем нашли наш будущий дом на Дьюксберри Тэррас – изящный особнячок из красного кирпича с двумя спальнями, (показушной) лужайкой у входа и даже солидным газончиком на заднем дворе. Из окон, выходящих на улицу, было видно, как террасы заворачивались, словно раковина улитки, утыканные фигурками, застывшими в спешке из пункта А в пункт Б. Шторы у всех были задернуты либо завешены тюлем, и я подумала: неужели они тоже прячутся? Пусть даже обстоятельства у них были другие, но и они отгораживались от мира, от света. Может, знай они, чем мы тут занимаемся, они бы все поняли. Риэлтор нам попался без предрассудков, не то, что арендодатель Арта; он сразу радостно сообщил, что люди тут держатся особняком, и даже есть такие же парочки – напротив по улице и на нашей стороне через пару домов. Сказал, что есть общественный сбор мусора, проводится он два раза в месяц, но участие добровольное, а еще по субботам открывается лавочка с фруктами, в квартале от нас на углу.

Мне нравилось, что домик подпирали по бокам братья-близнецы, как надежные товарищи в драке или опора под холодными ветрами. И хотя по факту дом был трехэтажный, он казался приземистее своих соседей, которые со всех сторон, где только можно, обросли флигельками, крытыми верандами и всякими пристройками. Где раньше были палисадники, теперь все замостили, и на месте цветов стояли пластиковые гномики. Наверное, так проще, чем бороться за гиблое дело. И чище, чем опрыскивать крыльцо удобрениями.

Входная дверь у нас была пурпурного цвета с тонким белым узором наподобие лепестков первоцвета. По два окна на первом и втором этажах. Точь-в-точь как дети рисуют дом своей мечты. Там даже был дымоход, и я воображала, как из трубы будут идти облачка белого дыма.

Мы решили начать обживаться еще до того, как окончательно переселились. Каждый вечер ездили туда красить стены в конце моего рабочего дня в «Стокерс». Поначалу мы оживленно болтали, но ближе к ночи просто сидели рядышком и в приятной тишине медитативно водили кисточкой с французским серым и серо-оливковым. Порой, когда мы красили, мне казалось, будто в дверь кто-то звонит, но Арт не отрывался от дела, поэтому я тоже пропускала это мимо ушей.

Когда он не видел, я следила, не выдаст ли его какая-нибудь мелочь. Например, как он капал краской на паркет и старался незаметно оттереть пятно кулаком в носке. Или упорно клал мне в кофе сахара вдвое меньше, чем я его просила, безо всяких объяснений.

Бросив кисти, мы обычно еще час отлеживались на диване. Когда он увлеченно смотрел какую-нибудь телепередачу, он подпирал голову рукой, потирая пальцами кожу под волосами. Как-то вечером мы смотрели новости, и в рекламную паузу включили спонсорский клип «Истон Гроув». Он тут же встрепенулся и во все глаза разглядывал мужчину с женщиной, когда они тихонько засмеялись, глядя на озеро. Золотое ожерелье у женщины на шее невозможно сияло.

– В следующем году на их месте будем мы, любимая, – прошептал он, пожимая мой локоть. – Ты и я.

Пытаясь оживить дом, я чуть ли не каждый день после работы пропадала в садоводческом отделе, скупая паутинообразные папоротники, декоративные деревья и удобрения, а потом с любовью обрабатывала корни необходимыми веществами и наполняла подоконники жизнью. Я занималась этим отчасти ради Арта, ведь в прошлой квартире у него была куча растений, и я подумала, что ему так будет проще освоиться. Когда он увидел, как я тащу в дом третью партию, он выдал многозначительное «А-а-а-а-а», как будто что-то понял, и объяснил, что зелень в той квартире была вся искусственная и досталась ему вместе с квартирой.

Свой новый «авиарий» Арт хотел обустроить сам. Он покрасил стены в цвет жука-бронзовика и потом долгими ночами, когда я уходила домой, загромождал полки книгами и бумагами, расставляя их то так, то эдак, то вообще наоборот, выстраивая горы на полу вдоль подоконников. Свой стол, квадратную плиту из полированного дуба, он поставил посередине комнаты, чтобы все входящие сразу видели его в кожаном кресле.

Я решила не путаться под ногами и потратить время с пользой, распределяя вещи из своей квартиры по коробкам «оставить», «пожертвовать», «выкинуть». Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о прошлой жизни, но я и нажила-то немного. По правде говоря, мне даже страшно было, что я вся уместилась в пару картонных коробок. Что скажет Арт, когда увидит мою несостоятельность? Он жил в Британии всего пару месяцев, а уже обзавелся наградами, сертификатами, получил признание.

Я обнаружила, что больше всего меня сбивали с толку вещи в верхних ящиках шкафов, куда я никогда не заглядывала: тонкие рулоны скотча, пластиковые брелоки из музеев, билетики в кино, поздравительные открытки. Человек посторонний принял бы это за мусор. Эти ящики я откладывала до последнего, но деваться некуда – пришлось разбирать.

Прежде чем приступить, я залпом опрокинула бокал вина.

В передней части ящика лежала деревянная коробочка, в которой раньше был аммонит. Ну, знаете, окаменелости такие, закрученные в бараний рог? Он никуда не затерялся; я точно знала, где он находится, – лежит себе в таком же верхнем ящике в другой квартире, где стены темнее, зато света больше. Может, его даже достают из тайника заботливые руки, которые любят древности. Руки, которые когда-то касались меня, как теплое масло с запахом ванили.

Я на автомате запустила руку в ящик и достала пластиковый пакет, в котором что-то накренилось и зазвенело. В пакете, словно бриллиант, заманчиво поблескивало битое стекло. Я знала, что одно из лиц на фотографии под этим блеском мое, хотя оно казалось круглее – может, из-за короткой прически. Впрочем, это уже не я.

Я водила пальцем по острому уголку золотой рамки, затем с силой надавила и не отпускала, пока под пальцем не появилась алая капля. Но я ничего не почувствовала. Я мазнула кровью по лицам, прижавшимся друг к другу щеками, и запихнула рыжий пакет вместе с деревянной коробочкой в мусорку. Дальше дело пошло быстрее.

Расставляя в доме новоприобретенную партию мебели, мы с Артом обнаружили, что места для воспоминаний, в общем-то, почти не осталось. Наши фотографии расселись рядышком в гостиной на каминной полке темного дерева, полотенца в ванной на держателе привалились друг к дружке, а кружки повисли на растопыренных ответвлениях новой подставки, расходящихся от основания в разные стороны, как будто фамильное древо.

Я раскладывала свои вещи в спальне только с левой стороны, и то как можно более ненавязчиво. Я запихнула вещи в левую часть шкафа, оставив три свободных ящика для него, и взбила подушки. Я привезла свое лоскутное одеяло, но в полной уверенности, что Арт сочтет это безвкусицей, свернула его как можно плотнее и сунула под кровать с моей стороны, где его никто не увидит.

Я уже почти закончила со спальней, как вдруг что-то с тяжелым стуком упало в почтовый ящик. Я одним прыжком сбежала с лестницы и обнаружила изящную голубую коробку с переливающейся бронзовой надписью «Артур и Нора». На коробке не было ни марки, ни обратного адреса, и я прильнула к окну в гостиной, чтобы посмотреть, кто нам ее подкинул, но снаружи стояла ледяная тишина.

Я села с коробкой на нижней ступеньке. Арт был на рынке, покупал какие-то мелочи – делал последние приготовления. Я знала, в «Истон Гроув» хотели бы, чтобы мы открыли эту коробочку вместе, такие моменты сплачивают людей, но я не смогла противиться соблазну заглянуть в нее одним глазком. Я бережно открыла коробку, чтобы можно было потом незаметно закрыть. В гнездышке из оберточной бумаги лежала пара бронзовых брелоков для ключей, длинная блестящая лента «Добро пожаловать домой», пара конвертов – на имя каждого из нас – и наклейка на фасадное окно со словами «Мы – это будущее». Наклейку я сразу же прикарманила, почти не сомневаясь, что Арт все равно не захочет выставлять напоказ нашу личную жизнь, но мне было проще не оставить ему выбора. Потом я открыла письмо с именем «Нора», написанным наискосок во весь конверт. Внутри лежал длинный список под заглавием «Тайные убеждения Артура Макинтайра», среди которых были спонтанность, банановый пирог Баноффи, часы, которые не тикают, индийский массаж головы и накрахмаленные белые рубашки. Я сложила список и сунула обратно в коробку. Нет. Разве не будет лучше для нас обоих, если Арт сам расскажет мне об этих вещах? К тому же без контекста тут ничего не поймешь. Я не могла представить Арта в накрахмаленной белой рубашке – значит, я должна носить такую? Мне так хотелось прочитать список, который дали Арту, но я не придумала, как открыть конверт, чтобы потом убедительно его запечатать. А что я там наговорила в Гроув о своих предпочтениях, я уже и не помнила. Да и откуда им знать?

Когда Арт приехал домой, мы вместе «обнаружили» посылку на половичке у двери. Читая содержимое письма с выведенным на конверте именем «Арт», он глубокомысленно кивал, а потом подмигнул мне. Естественно, я подыграла. Вместо того, чтобы устроиться на диване, нашу первую ночь мы провели на кухонном полу, играя в «морской бой». Я уже была как дома, но не совсем, не могла еще вести себя, как ни в чем не бывало. После игры мы вместе отправились в спальню, и пока не рассвело, я наблюдала, как вздымается его грудь, приноравливаясь к тому, как он дышит в подушку. Я была исследователем, изучавшим дикого зверя на фоне восходящего солнца.

В качестве подарка и долгожданной передышки после отделки квартиры и распаковки коробок, «Истон Гроув» забронировала нам встречу с фотографом-портретистом, чтобы у нас остались приличные фото в рамку. Парочку они хотели взять для досье на случай, если в будущем появится материал для репортажа.

Мы надели самую немятую одежду, какую смогли отыскать в этом хаосе из картонных коробок, и поехали – немного нервничая перед встречей с незнакомым человеком, которому мы должны будем показать себя во всей красе.

Фотограф был низкорослым, засаленным человечком с волосами, как сосульки, которые так и липли к щекам. Он совсем не вписывался в первозданно чистую студию, но, когда мы вошли, он раскинул ноги и расслабил плечи, будто чувствовал себя на своем месте.

Он показал нам с Артом задники для фото, которые одобрили в «Истон Гроув», и мы, исподтишка обмениваясь красноречивыми взглядами, хихикали над самыми дурацкими: пустой пляж с рядами пальм, площадь перед Пизанской башней, заросшие травой склоны острова Пасхи с гигантскими головами. Мы остановились на голубом размытом заднике с перистыми облаками – как на старых фото для выпускного альбома. По крайней мере, не такой нелепый, как все остальные.

Фотограф посадил нас рядышком на коробку, задрапированную синей тканью, и попросил сначала посмотреть друг другу на брови, потом в воображаемый водоем между нами, а затем сказал следить за его пальцем: вот сюда, теперь сюда и вот сюда. Все эти позы давались нам с трудом, одна хуже другой. Арт, по всей видимости, боялся лишний раз ко мне притронуться, и даже когда он все-таки притягивал меня поближе, я почти не ощущала на плечах его руку. А мне, наоборот, руки девать было некуда, и я просто мяла колени.

«Попробуйте другую позу. Дышите. Дышите. Вдыхайте носом, выдыхайте ртом, губы не поджимайте, вот так». Ноздри у фотографа на вдохе непристойно раздувались, а на протяжном выдохе отвисала челюсть. Выглядело это все не слишком фотогенично. «Расслабьте-МЫШЦЫ-ЛИЦА».

Мы оба старались. Я мельком взглянула на Арта и поняла, что он все делает не так: хмурит брови, с силой выдыхает и сжимает губы. Фотограф потер раскрасневшееся лицо и велел нам встать, попружинить в коленях, помахать руками. После чего мы порепетировали за кадром, как держаться за руки, глядя при этом на наши сплетенные пальцы.

Когда эта пытка наконец завершилась, фотограф подозвал нас к экрану посмотреть предварительный результат. Он прокручивал бесконечные ряды превьюшек, пока не долистал почти до самого конца папки. Он показал на четыре практически идентичные фотографии.

– Я думаю, лучше у вас не получится, – сказал он. – Да, извините. Эти точно лучшие из худших.

Он отдал нам на руки четыре распечатки в конверте, и когда мы вернулись домой и разложили их на столе, то долго морщились на наши несуразные лица. Я на всех фотографиях смотрела на Арта, словно хотела что-то сказать, как будто с моей приплюснутой верхней губы вот-вот сорвется буква «б» или «п». Арт смотрел мимо меня, на что-то за кадром, и, видимо, моргнул в этот момент, поэтому глаза на снимке смазались.

Стоя в одиночестве у вазы, я вполголоса пробормотала: «Лучше у нас не получится».

Но как бы мучительно все это ни было, я радовалась даже такой ужасной фотографии. Из-за того, что мы заранее навели тут красоту и лоск, в день переезда я чувствовала себя самозванцем в чьей-то чужой жизни. В этой новой обстановке даже мои собственные вещи приобрели чужеродный, жуткий вид, и я опасалась к ним притрагиваться. Хотя бы по фото было видно, что я здесь живу.

Мы освежили интерьер везде, за исключением чердака.

Наличие чердака было обязательным пунктом в договоре аренды, и нам дали добро выкидывать или пользоваться всем, что мы там найдем. По большей части это был всякий хлам: продавленные подушки, коробки из-под обуви с кучей старых бумажек и выцветших счетов, замызганные ящики для инструмента, в которых гремели шурупы, и пакеты для благотворительности, набитые старыми простынями и новогодними украшениями. Мы наняли мусоровоз и выгребли все подчистую; на месте барахла образовалось гулкое пространство, даже больше, чем на планировке дома.

По бокам на чердаке стояли деревянные скамейки вроде тех, на которых сидят старшеклассники на школьных собраниях; из всей мебели мы оставили только их. Под слоем пыли мы обнаружили, что обещанный паркет был еще в хорошем состоянии, хотя и глубоко поцарапан. Я ползала на четвереньках, вычищала и полировала, а потом дезинфицировала его, пока Арт развлекался с кисейной паутинкой, которая тянулась за ним по пятам.

Расчистив чердак, мы покрасили стены с потолком в темно-сливовый цвет, а желтую электрическую лампочку заменили на другую, дневного света. В дальнем углу было небольшое слуховое окно, и я драила стекло, пока снаружи не пробился нежно-сиреневый свет.

Когда свет был выключен и трубы монотонно гудели, комната напоминала полое чрево, и выбраться оттуда можно было только через узкое отверстие, ведущее на первый этаж. Мы не стали его обставлять безделушками, чтобы не за что было зацепиться или запнуться, и оставили только картонную коробку с клетчатым полотенцем, ситцевое постельное покрывало (сложенное вчетверо и засунутое в угол чердака) и пластиковый ящик для фруктов, выстеленный зеленой флисовой курткой, которую Арт уже не носил. Под конец мы поставили в дальний угол пластиковый поддон, как значилось в инструкции, и засыпали его деревянными гранулами с ароматом сосны. Но даже разделавшись с чердаком, я все равно поднялась туда вечером с банками краски, чтобы поровнее наслоить сливовый цвет и окончательно подготовить комнату для будущего жильца.

Мы жили в доме уже недели две. Я выбрала платье с узором в виде черных ив и накрасилась в изысканные серо-коричневые тона. Я протянула руку за кулоном со скворцом, но в итоге выбрала массивный серебряный чокер. Он неприятно давил на шею, но я его не сняла, ведь он так хорошо смотрелся с нарядом. В зеркале спальни отражалась я и в то же время не я. Идеальная версия меня. Уже совсем взрослая. Я приложила к шее прохладный стакан, пытаясь остудить тревожно-красные лепестки, распустившиеся у самого горла.

Арт прокрался в комнату, уже переодевшись в твидовые штаны с рубашкой в огурцах, туго застегнутой на верхнюю пуговицу.

– Я так волнуюсь. А ты? – прошептал он, подойдя со спины и прижавшись ко мне грудью.

– В ужасе.

– Может, я смогу помочь. Закрой глаза.

Он взял меня руками за плечи, и я откинула голову, подчиняясь темпу его пальцев. Через пару мгновений он меня отпустил, и я упала во тьму одиночества.

– Повернись.

Я обернулась на каблуках и протянула руки к нему, но Арт куда-то исчез. Когда я открыла глаза, он стоял передо мной на одном колене. Я сразу поняла, что происходит, но от неожиданности я просто потеряла дар речи. Арт рассмеялся и взял мою руку.

– Не бойся, все в порядке. Ты согласна, Нора?

Мне теперь стыдно за то, как я тогда себя повела. Но шок на то и есть шок. Бей или беги. Я стояла в замешательстве, совсем сбитая с толку.

– Арт, кто тебя на это подбил?

– Никто. Это все я. Ну и ты, понятное дело.

Я обхватила левой рукой зардевшуюся шею. Женаты? Мы? «Артур и Нора». Мы уже и так решили идти рука об руку до конца наших дней, так почему сейчас все кажется иным? Наверное, я просто думала, что мы сперва все обсудим и, как обычно, примем решение вместе. Я думала, что распрощалась с сюрпризами, даже смирилась с этим. А тут Арт достал динамитную шашку, размахивая спичкой у самого фитиля. Хороший взрыв или плохой?

– Я так понимаю, это да, дорогая? А значит, мы сможем встретить Новый год красиво?

Что мне было делать? Я кивнула, словно бестолковый манекен. Арт поднес мою руку к губам для поцелуя, после чего достал из кармана красную коробочку. Вот и оно.

– Можешь думать, что я параноик, но я не хотел его доставать, пока не был уверен.

Он открыл коробочку, и я увидела золотое кольцо с белым камнем, отливавшим то зеленым, то алым. Он напоминал окрашенное стекло.

– Это огненный опал. Не такой, как все, тебе под стать.

Ведь мы с тобой другие.

Арт надел мне кольцо на костяшку и повертел его в разные стороны, чтобы протолкнуть до конца. Я взглянула на свою новую руку, и ядрышко на ней сияло, как небесный самородок, а кожа вокруг него вспучилась так, будто лопнет в любую минуту. Может, я, конечно, все надумала, но я могла поклясться, что уже тогда палец начал неметь.

– Оно прекрасно.

И я тут же начала задавать себе все эти классические вопросы. Ну, вы знаете, какие. Я уже иначе себя ощущаю? А я возьму его фамилию? Буду, наверное, по вечерам практиковать новую подпись – Нора Макинтайр? Ах, Боже мой, а они-то что скажут, когда я им об этом расскажу? Мы же только-только съехались, да и знали друг друга всего восемь месяцев. Я не успела познакомить Арта со своими друзьями, и сегодня он должен был их охмурить, чтобы им было легче принять нас как пару, а еще познакомить их с новой мной. Но теперь придется говорить, что мы уже обручены.

Звучит, наверное, как будто я была не рада. Знаю, да, я склонна переживать. Но я была правда счастлива. Подумать только: я совсем недавно съехалась с прекрасным, замечательным, талантливым Артом – и вот мы уже помолвлены. До этого я даже не жила с мужчиной, а теперь у меня появился человек, который хотел расписаться со мной и, на языке романтики, отдать мне руку и сердце. По правде говоря, я разрывалась между ликованием и тревогой и не могла остановиться на чем-то одном.

Внизу, на кухне, Арт открыл бутылку с чем-то розовым, сверкавшим золотыми блестками изнутри. Он налил нам два фужера, и мы чокнулись. Я выпила шампанское залпом.

– Боже мой, Нора, во что такими темпами превратятся десерты?

О ежевичном пироге я думала в последнюю очередь. К счастью, я в тот день заранее приготовила суп из артишоков и гужеры со швейцарским сыром. Арт же заведовал запеканкой с джекфрутом[4].

Не успела я опомниться, как приехала Роза, вся завернутая в плотный черный дафлкот, который (даже с опущенным капюшоном) закрывал ее почти до самой макушки. Только я открыла дверь, она уже впорхнула за порог и сбросила свой кокон, словно вылупилась из временной оболочки. Скинув туфли, она обвила руками мою шею и положила пернатую голову мне на плечо. Она повернулась ко мне лицом и прошептала в ухо:

– С наступающим! Все будет просто волшебно. Давай устроим волшебство.

Я готова была ее расцеловать.

Она вытащила из-за пазухи бутылку и встала на цыпочки, выглядывая из-за моей спины на стоявшего руки-в-карманы Арта.

Она улыбнулась и рванула к нему, стиснув Арта в крепких объятиях; могу только представить, с каким облегчением они нашли друг в друге приятелей. Они вдвоем отправились на кухню, и пока Роза о чем-то щебетала, Арт усиленно вторил ей в своей певучей манере.

Одна освоилась, двое еще на подходе.

Я должна была быть наготове и поэтому осталась в коридоре, но чем дольше я топталась там, тем больше мне казалось, что на кухне меня заждались. И я уже чуть было не поддалась на зов гостеприимства, как в дверь позвонили. Я тут же пожалела, что во входной двери не было глазка.

Я дотащилась до двери, рванула ее на себя, но та застряла с резким лязгом. В первый момент я стояла в недоумении, почему дверь открылась всего на пару сантиметров; я захлопнула ее и снова дернула, потом еще и еще. Снаружи из темноты донесся голос: «Цепочку снять забыла». И тут я увидела, что прямо перед носом у меня поблескивает латунь. И зачем я накинула цепочку?

– Извини, совсем туплю.

За порогом были Обри с Элеонорой. Они жались друг другу, как будто вместе пришли из теплого насиженного местечка. Элеонора улыбалась своей милой улыбкой, вскинув брови под рваной челкой. Подле нее стояла Обри, как всегда с непроницаемым лицом, мягким и невыразительным, как сон. У нее была теперь ошеломительно короткая прическа, с левой стороны вообще под ноль. Выглядела она беззащитной и бесстрашной одновременно.

Я избегала смотреть ей в глаза, ожидая, что Элеонора сейчас набросится на меня, как и Роза, но этого не случилось, и между нами будто пролегла непреодолимая траншея.

В конце концов Элеонора нарушила тишину. Она процедила сквозь стучавшие зубы:

– Впустишь? А то на улице просто дубак.

Я взмахнула рукой, приглашая их на нейтральную территорию. Элеонора переступила Рубикон, стряхивая кожаное пальто и лакированные черные каблуки, словно выплясывая джигу. Она с облегчением фыркнула и закатила глаза.

– И зачем мы сами себя этим мучаем, Ноз?

Я закрыла глаза на лужу, образовавшуюся под кучей обуви.

– У нас свободная от обуви территория. Бинтование ног не потребуется.

– Вот уж спасибо. Так, ладно. Где виновник торжества? Где этот мужчина, приручивший нашу дикую Нору?

Я указала Элеоноре на кухню и приготовилась держать удар. Обри. Если сперва она пристально следила за мной, то сейчас уже осматривала вешалку, будто изучая место преступления. Мы не виделись восемь месяцев, впервые так долго, и вот стоя ли, не желая сделать первый шаг друг другу навстречу. А ведь она радоваться должна, что я ее пригласила, что согласилась принять ее в свой дом, но она не выказывала ни малейшей признательности. Только любопытство.

Мне не стыдно признаться, что я была в ужасе, когда Элеонора сказала, что Обри тоже придет, но завидев ее на пороге, съежившуюся под леденящим ветром, с покрасневшими от холода ушами и носом, я немного растаяла. Даже ощутила радостное волнение. Учитывая все, что между нами было, это просто феноменально. Бывают такие друзья – как временные петли.

И все же, стоя в этом коридоре, неважно, с холода или нет, мы никак не могли воссоединиться. Как масло с водой. Мне нужно было что-то предпринять. Сказать что-то безобидное? Чтобы не возникло вопросов. А что, если она сболтнет Арту про Люка?

Так, не усложняй. Давай самое скучное.

– Так вы вместе на такси приехали?

Обри кивнула.

– Мы заехали выпить. Элл сказала, у нее был тяжелый день на работе, и она хотела встряхнуться перед… этим всем.

Может, они обсуждали меня? Наверняка. Ведь я сейчас была последней сенсацией. Я не вынимала руки из карманов платья.

– Заходи, выпьем чего-нибудь и тоже поболтаем, наверстаем упущенное.

Я проследовала на кухню в надежде, что она пойдет следом. Элеонора сидела на табурете, держа в руках наше фото с той фотосессии, и вопросительно смотрела на Арта. Я сразу поняла, что он, похоже, отмочил свою типичную шутку, судя по озадаченному выражению лица Розы и тому, что сам он стоял, расставив ноги, чуть ли не приплясывая с пальцами врастопырку.

Элеонора брызнула:

– Да ладно, серьезно? Ни фига себе, ну дает.

Мой выход. Пора войти в роль.

– Вы случаем не обо мне?

Я вошла в гостиную, задрав подбородок, словно боевой меч. Наготове. Но все должно быть не так. Мы же с Артом команда, мы на одной стороне. Надо показать им, что мы на одной стороне. Арт обошел Элеонору и приобнял меня за плечо.

– Я тут рассказывал, как ты когда-то притворялась, что читаешь мои книги.

– Какие-то я правда читала.

Элеонора довольно заметила:

– Ноз вообще отличная притворщица. Ну а я бы с радостью позаимствовала книжку. Или посоветуй мне, что взять, и я куплю. Поддержу местных книготорговцев, так сказать.

Она помахала передо мной фотографией и, подняв брови, сказала:

– И кстати – форменный ужас.

Я вдруг явственно ощутила присутствие Обри, молчаливо стоявшей в дверях гостиной. Мне тут же захотелось выхватить у Элеоноры фотографию и сжечь. Но вместо этого я повернула Арта к ней лицом.

– А вот и Обри.

Я уже рассказывала Арту про Обри, но далеко не все. Больше о нашем прошлом. А он не спрашивал, почему истории о ней кончались на моменте нашей с ним встречи, и не знал, что я с ней ни разу не виделась с тех пор, что мы с ним знакомы. Ему я сказала, что наши пути разошлись (это, по сути, так и было) и что мы не разругались, и вот тут я соврала.

Он знал, что ее будет сложнее всего очаровать, поэтому он протянул ей руку, а не заключил в могучие объятия. Она со скупой улыбкой подала ему руку, пристально его рассматривая, как манекен на поезде-призраке или в психушке, который может внезапно на тебя наброситься. Я уже видела у нее этот взгляд. Она смотрела на него, как на животное.

Арт как будто даже не заметил.

– Я уже наслышан, не то, что об этих неудачниках.

Элеонора притворно ахнула от обиды и отпила из бокала вина, оттопырив мизинчик. Роза смотрела то на Арта, то на Обри, и так прикусила губу, что та аж побелела. На долю секунды мы замерли, точно в стоп-кадре, ожидая, что вот-вот разразится скандал. Обри резко вздохнула.

– Я тоже наслышана. Принесла вам подарок.

Метнув на меня взгляд из разряда «проморгаешь в два счета», Обри вручила Арту фиолетовый подарочный пакет с биркой «новоселье». Арт запустил туда руку и вытащил небольшое растение в горшочке с мясистыми розовыми лепестками, распластанными по земле.

– Это эхеверия, суккулент, – сказала Обри. – Самые живучие домашние растения. Без лишних заморочек.

Арт передал мне эхеверию и обнял Обри: «Лучше не придумаешь». Она далась в объятия, но сама не пошевелила и пальцем, непреклонная, словно дубовая. Кактус в моих руках пронзительно кричал и молил о воде, но слышала его только я одна. Я потыкала сухую хрусткую землю. Чтобы отвлечься от нехорошего чувства внизу живота, я подошла к раковине и пустила холодную воду, подставив под струю горшок. Обри заглянула Арту за плечо и, увидев, что я делаю, оттолкнула его.

– Не заливай его, не надо – они любят сухость.

Черт. Я быстро вынула горшок из-под крана, но почва уже пропиталась насквозь. Я поверить не могла, что я натворила. Как я могла так сглупить, предположив, будто знаю, что делаю? Я уже, наверное, угробила его, а всего-то пару секунд подержала. Арт прижал землю пальцами.

– Порядок, нужно просто ее просушить. Сунь горшок на подоконник, а я пока проведу вам экскурсию. В качестве гида, конечно.

– Сейчас, минуту. Я все исправлю.

Я перевернула горшок и выжимала воду до последней капли, насколько хватало сил, пока у меня самой не полилась вода из глаз. Но они все вчетвером пошли вперед. Мясистый розовый лепесточек глухо шлепнулся о раковину.

Я поставила кактус по центру кухонного подоконника и выкинула листик в компостный ящик. Повернулась спиной к пустой кухне, вытерла подтеки под глазами и прислушалась к смеху Арта, доносившемуся сверху из кабинета.

* * *

Когда Арт привел всех обратно в гостиную, я уже накрыла стол – разложила домашнюю закуску и зажгла свечи, те самые с розовым пламенем. Мое гостеприимство, похоже, всех впечатлило, так что я немного воспряла духом и, обходя всех по кругу, экстравагантно наливала вино, как это делают дворецкие в кино – легким поворотом запястья. Отказалась только Обри, которая все жалась к стенке, теребя воротничок рубашки.

Мы сидели в романтической обстановке, при свечах, и говорили все по очереди. Рассказывали в основном истории про «бардак на работе» или перипетии в жизни друзей, всегда забавные, когда они тебя не касаются. Болтали о пустяках, и реплики бойко скакали, словно камушки по глади пруда. Я спрятала левую руку под стол, приберегая свои камушки для стратегических бросков. Мы как будто предавали правду вещей, сотрясая воздух чепухой, а всю подноготную пряча под дубовым столом.

Обри смеялась вслед за Элеонорой и Розой, но так и сидела, откинувшись на спинку стула, спрятав руки, как и я. У меня не получалось даже перехватить ее взгляд, но Арт тем временем не оставлял попыток заарканить ее вопросами обо мне, о том, какой я была в университете или когда мы жили вместе. Обри ни разу не ответила грубо, коротко или резко, но каждый раз умудрялась пресечь разговор парой ласковых слов. Надо отдать должное ее умению сочинять такие ответы, на которые сказать просто нечего, но мне это казалось ужасно несправедливым. Я знала, что для нее все это будет непросто, но Арт не заслужил такой желчности. Вот в чем вся соль, и я испробовала горечь ее обиды на самом острие.

Делиться последней новостью было бы уже чересчур. Я и сама еще не отошла от шока. Это кольцо перенесло меня в один весенний вечер прошлого года, и на сей раз у меня просто не было сил спорить. Особенно при всех. Когда мы все, по-хорошему, должны думать о будущем. Новый год, а значит, новое начало. Ну, нет. Пусть снег идет спокойно этим вечером.

Я подняла глаза и сразу же поймала взгляд Розы; глаза у нее слегка покраснели. Она подняла бокал и слизнула последние капли губами, дрожавшими, как будто с них вот-вот сорвется слово. Но вместо этого Элеонора выпалила в нашу сторону:

– Ну так что, когда придет ваша коробочка счастья?

И только слова слетели с языка, ее как будто… перекосило.

Я вопросительно посмотрела на Арта.

– Во второй неделе января. Через девять дней, выходит? Ну, мы вроде бы готовы. Но не забегай вперед. Коробкой счастья это вряд ли назовешь.

Элеонора легонько кивнула.

– Но в некотором смысле это же все-таки счастье? Я никогда не видела своего дядю таким счастливым, с тех пор как он ее получил. Это принесло ему такое облегчение.

– Облегчение? – пискнула Роза.

– Именно, – кивнула Элеонора. – Полнейшее расслабление. Он пережил уже три увядания. И в целом стал гораздо меньше нервничать. С этой точки зрения почти никто нигде не пишет. Но это же ужасно важно. Он зовет ее своей вещественной коровкой. Как-то странно.

– Да, – Роза хихикнула. – Странно. Если честно, я об этом обо всем вообще мало знаю. – Она подняла бокал. – Может, как раз наведу справки.

Я задумалась, что можно ей рассказать, а что нет. Я на автомате перебрала в уме все пособия, контракты и буклеты. Насколько конфиденциально было то немногое, что я знала сама? Арт взглянул на потолок и мечтательно кивнул.

– Н-да. Все идет полным ходом, теперь уже официально. Нам с Норой теперь придется работать над отношениями вдвойне. Ведь от этого теперь зависит чья-то жизнь.

Оставшаяся часть застолья прошла так гладко, что на лучшее я и надеяться не могла; а запеканка у Арта вышла вкусная и сочная. Обри помалкивала, и мое беспокойство, что она заговорит про Люка или скажет что-то неуместное, понемногу развеялось. Я совсем осмелела. Все пыталась перехватить ее взгляд, но она уворачивалась, упорно глядя на губы Элеоноры, когда та говорила, или на пальцы Розы, поглаживавшие ножку бокала. Я превратила это в игру и взглядывала на нее, когда она этого меньше всего ожидала. Но прочесть ее оставалось неизменно сложно. Она почти все время сидела как будто со скучающим видом.

Никто не заметил обручальное кольцо, когда я подавала блюдо за блюдом – во всяком случае, все дружно промолчали. Чем дальше, тем меньше казалось, что они его не видели, и тогда я задумалась – вдруг они заметили, но просто не хотели поднимать эту тему? Одну гору свернули, и хватит на сегодня. Я то и дело ловила на себе взгляд Арта, который чуточку вскидывал брови и, указывая головой на мою руку, как бы говорил: «Сейчас? Решение за тобой».

Может, это вино ударило в голову, но меня немного опьянил этот секрет, ведь никому из них не довелось такое испытать. К счастью, Арт на меня не давил; он понял, что я погрузилась в свои эмоциональные переживания, и вышел из игры, поддерживая образ «хорошего парня».

Я неустанно подливала вина, но, когда лица у всех раскраснелись, я не спускала глаз с тех, кто пил больше других. Я старалась подражать Арту, который, казалось, беззаботно окунулся в свою стихию и ни о чем не беспокоился.

Когда я сходила проверить десерт и вернулась с очередной закупоренной бутылкой вина, всеобщее внимание было приковано к Элеоноре. Сама она уставилась на дно пустого бокала, и взгляд был какой-то отсутствующий.

– А почему в итоге пошла? – спросила Роза и подперла рукой голову.

Элеонора повесила голову и скрючила пальчики в когти.

– Ну, я все-таки не молодею. Раз уж хочется цыпленочка, не помешает яйца подсчитать.

Мы все одновременно покачали головами и закивали.

– К тому же, – продолжила она, – я знаю, что проблемы есть. Вот и хочу узнать, какие именно.

Обри потянулась к ней и пожала ей запястье.

– Скрестим пальцы. Скрестим все, что только можно.

Элеонора подмигнула ей и вскинула взгляд на меня. Взгляды наши пересеклись, и пару секунд спустя она рассмеялась и сказала:

– Глупо звучит?

Я помотала головой. Арт смотрел на нее как-то странно и беспомощно. Мне так хотелось, чтобы он что-нибудь сказал ей, успокоил. За что бы я могла им гордиться. Но Арт просто сидел, склонив голову и нахмурив брови. Но когда я отвела взгляд, то поняла, что остальные все смотрели на меня.

Роза вздохнула.

– Что дальше?

– Анализы крови. УЗИ. Потихоньку, потихоньку, мелкими шажками и в сплошных очередях. Все через службу здравоохранения, конечно – но за убийственные деньги. Я чуть кредитку свою не прожгла.

– Ты рождена для этого, Элл, – сказала Обри. – Нас миллионы, и все в одной лодке. Даже если тебе понадобится помощь, наверняка они что-то придумают. Ты вспомни, что показывают по телевизору! Если даже палец могут вырастить в пробирке, как морковку, так тебе уж точно помогут исполнить твое предназначение.

Элеонора снова шумно выдохнула.

– Но ведь это разные вещи.

Тут зазвенел кухонный таймер. Пирог готов.

Я встала из-за стола и сознательно поручила Арту сменить тему. Деликатности ему не занимать. И мягкости в обхождении.

Немного за полночь Элеонора заикнулась о том, что ей уже пора бы рвать когти. Она пошла в коридор вызвать такси себе и Обри, а следом за ней, хлопая ресницами, вышла Роза с твердым намерением убедить их взять ее в долю.

Я осталась наедине с Обри и Артом, которые застряли в молчаливом противостоянии над остатками вечернего пиршества. Обычно я сказала бы что угодно, лишь бы нарушить неловкое молчание, но мне уже осточертела эта миротворческая деятельность, и я даже хотела посмотреть, как они сцепятся. Да и соблазн уронить голову, зарывшись в руки лицом, был слишком велик. Всего на минутку. Может, никто не заметит.

Но я и моргнуть не успела, как Обри уже сидела в фиолетовой парке, застегнутой на молнию до самого подбородка. Еще раз медленно моргнула – и таксист уже звонит в дверь. Несмотря на тяжесть, я поднялась со стула помочь Розе с Элеонорой, которые возились у двери, надевая пальто и свои шерстистые прослойки. У Розы волосы застряли в молнии, и она издала писклявое «И-и-и-и-и».

Когда я ее высвободила, она крепко обняла меня и Арта. Элеонора наклонилась и поцеловала Арта в щечку, прошептав мне мимоходом на ухо:

– Когда все пойдет под откос, скажи ему, пусть мне позвонит. Мужчина завидный.

Она подмигнула мне вполоборота и с важным видом исчезла в ночи.

Обри выходила последней: кивнула Арту на прощание и скользнула за дверь. На меня даже не посмотрела. Я не могла все так оставить, просто не могла. Я резко подалась вперед, схватила ее за запястье и повернула лицом ко мне. Обри тут же обернулась, глянула на меня во все глаза, сперва на руку, а потом в лицо, как будто я неуправляемая. Это я-то. В тот момент я сказала бы что угодно, только бы все исправить и вернуть все, как было. Я не хотела, чтобы она ушла безвозвратно, и я как чувствовала, что это мой последний шанс объяснить ей.

– У меня все хорошо. Правда, все хорошо. Я счастлива. Все будет в порядке, – еле слышно прошептала я.

Она как будто задумалась над тем, что я сказала, и приоткрыла губы, готовясь ответить.

– Как Люк?

Я замерла от ужаса, ведь Арт мог все услышать с кухни. А Обри даже голос не понизила. Как я могла ответить ей, здесь?

Она заговорила опять, но теперь уже тише: – Знаешь, я его видела. Совсем недавно.

Внутри у меня все перевернулось, перед глазами вспыхнула какая-то тьма. Я отпустила ее руку и отпрянула. Ладонь мою как будто замарали.

Я стояла молча, но тут она протянула руку, сжав мое запястье, и так посмотрела, что у меня вдруг живот свело. Она ворошила тлеющие угольки, которые я закопала в золу, и она это знала. Я отвернулась, и меня тотчас же охватил страх остаться в неведении.

Обри тихо покачала головой и скрылась.

Никогда не забуду, как она на меня тогда посмотрела и как быстро все поменялось. Как она смеет осуждать меня? Нас. Она-то даже не пыталась.

Я закрыла входную дверь и прислонилась лбом к прохладному дереву, издав глубокий протяжный стон. Арт подошел со спины, и его дыхание защекотало мне шею.

– Почему ты им не сказала?

Я не нашлась, что ответить. Что бы его не расстроило. Если честно, я просто была не готова играть роль невесты. Конечно, я была счастлива, как же иначе, но меня бы засыпали вопросами, на которые нужны ответы, причем не инстинктивные и сумбурные. Я бы все испортила и подвела бы его заодно. Он этого не заслужил. Только представьте, каково это, когда ты сделал предложение, а твоя невеста как бы не уверена.

Я повернулась к нему, изобразив мою коронную игривую улыбку.

– Просто захотелось, чтобы это был наш маленький секрет.

Я прижалась к нему и обвила руками его спину. Чуть помедлив, он обнял меня за талию. Между нами витал запах его дыхания с ноткой вина и присущим только Арту древесным ароматом.

– Мы еще сто раз успеем всем рассказать. А пока он только наш с тобой. Наш секрет.

4

Нат привезли в белой коробочке без опознавательных знаков из обыкновенного гофрокартона. Арт нес ее, словно новорожденного младенца в люльке, а я семенила за ним с радужным веером пластиковых папок в руках. Атмосфера в доме ощутимо изменилась.

За день до этого мы сняли наши скудные рождественские украшения (и вешали-то их, чтобы принарядить дом по случаю вечеринки), и, хотя из дома будто высосали краски жизни, странно было не это. В коридоре стало как будто светлее, и двери стали дальше, словно я физически раздвигала пространство комнаты, остерегаясь острых предметов и опасных нагромождений. Я оглядывала пол тысячей глаз, наэлектризованная так, что вот-вот грянет молния.

Я кинула папки у подножия лестницы и отшвырнула в кучу обуви насквозь промокшие ботинки. Мы с Артом переглянулись и начали взбираться по лестнице. Арт бережно держал в руках коробку, стараясь ее не раскачивать. У меня рука все время соскальзывала с перил, и то ли от нервов, то ли от холода онемели ноги.

Забравшись на второй этаж, я приподнялась на цыпочках и ухватилась за свисавший с потолка длинный белый шнурок. Я легонько потянула на себя, и сверху откинулась стремянка, глухо ударившись о ковер. Арт пошел вперед, крепко прижав к себе коробку, так, что у него побелели костяшки. Я это уже репетировала: вслед за ним я взобралась на чердак и сомкнула квадратом вокруг люка защитный детский барьер. С двух углов я защелкнула дополнительные замки и опробовала петли – на третьем углу они визгливо скрипнули, хотя все оборудование было новое и по идее не требовало починки.

– Зато мы точно услышим, если она задумает устроить побег, – прошептал Арт. Он сел на полированный пол рядом с белой коробкой и посмотрел на меня, одной рукой опершись о колено, а другой поправляя воротничок. Я подсела к Арту и взяла его холодную руку в надежде успокоить, хотя, надо признать, у меня самой волосы вставали дыбом от предвкушения новой жизни. Мое будущее – хотя нет, наше будущее, – во многом зависело от этого комочка, свернувшегося в самой что ни на есть обыкновенной коробке. Нат должна была стать символом нашей совместной жизни, нашей обоюдной клятвой верности в пушистой обертке. Наш маленький комочек счастья.

– Вот и оно.

– Я знаю. Я готов.

Арт взял маникюрные ножницы и аккуратно срезал защитную пластинку. Потом убрал их в задний карман и стал по очереди открывать клапаны на крышке коробки, освобождая лист картона, который удерживал передние панели. Я наблюдала, закусив кулак, как Арт вскрывал один слой за другим, пока последняя часть коробки не упала перед ним, точно подъемный мост через крепостной ров.

Тишина.

Коробка была повернута так, что я не могла заглянуть внутрь; слова застревали в горле, поэтому я во все глаза смотрела на Арта, который уткнулся лицом прямо в полость. Он сидел без движения, уставившись на что-то, словно забыл, что искал, или вдруг потерялся.

– Что такое? Что-то не так?

Я не узнала свой голос, такой он был осипший.

Арт выдохнул и быстро запустил руку в коробку, шаря пальцами по дну, точно имитировал бег паука или какого-нибудь лилипута. Он начал странно цокать языком – как делают люди, подзывая животных или детей. Я сама так же цокала, когда мы с мамой ездили в зоологический музей. И не важно, смотрели мы на попугаев, сурикатов или выдр, мы обе тихонечко цокали, прищелкивая языком по небу: «Тц-тц-тц-тц». Я и по сей день не знаю ни одного животного, которое издавало бы похожий звук, так что я понятия не имею, зачем мы так делаем. Конечно, это привлекало внимание, но ведь животные никогда не цокали в ответ? Вдруг мы все это время заблуждались. Главное, мы добивались ответной реакции, остальное нам безразлично. Интересно, мама так же общалась с Батшебой и Барти? Она говорила о них как о членах семьи.

Мне невольно хотелось одернуть Арта. Откуда ему было знать, что она не воспримет это как агрессию? Я не нашла нигде информации о том, какие звуки она может издавать. Но все-таки это его цоканье завораживало. Из коробки не доносилось ни звука.

Арт отполз по полу назад, чтобы освободить ей пространство. А что, если она мертва? Вдруг она уже ужасно изуродована и насквозь больна оттого, что пробыла у нас каких-то пять минут? Что, если у нас ничего не выйдет? Что тогда станется с нами?

И тут я увидела ее.

Маленькая ножка, не больше лапки, высунулась на картонный мостик. Она была не больше клубнички – круглая такая, с подушечками, и ступала совершенно бесшумно. Потом высунулась еще одна лапка – и вот она вся выползла, спотыкаясь, как новорожденный ягненок. Еще мгновение, и за ней потянулся в этот мир легкий сладковато-прелый запах.

Я даже не знала, чего ожидать, пока не появилась Нат. В технической документации говорилось, что малыши все разные, ведь в каждом помете бывают и атлеты, и заморыши. Нат была не из заморышей, но и крепышом ее никак не назовешь. Я увидела ее сбоку, и тельце у нее оказалось длиннее, чем я думала, а сзади свисал длиннющий изогнутый хвост с черным кончиком. На спине у нее выпирали два горбика, как у муравья, только покрытые жирком. На макушке подрагивали трепетные круглые прозрачные ушки, которые прислушивались к скрипу деревянного паркета под моими коленями. С головы до ног ее покрывал легчайший пушок, который под лучами солнца отливал лавандово-сизым оттенком. Она напоминала мне зверушек из музея, когда-то населявших планету, но в наше время им было не место, и я тут же задумалась, что бы о ней подумал Люк и как погладил бы ее по спинке, как стал бы рассматривать ее пальчики. И понял бы, что сердце у нее совсем как мое и никакое не инопланетное. Я представила, как он дотронулся бы до ее груди, проверяя биение сердца. Но тут же на себя разозлилась и выбросила его из головы, как призрак прошлого.

За всю мою жизнь я ни разу не подходила так близко к чему-то животному. У Нат было четыре лапы, хвост и мех. Она воплощала в себе всех маминых кошек и вообще всех домашних питомцев, которых люди заводили, пока это не вышло из моды. А теперь животных и в дикой природе не встретишь. Мама говорила, что небосвод расширился и птицы потеряли ориентацию, а все наземные животные попрятались от нас под землей. Довольно долго я в это верила, и пока она высматривала в небе пернатых, я часами сидела в саду на заднем дворе с пластиковым ведерком и лопаткой, выкапывая ямки в земле и каждую тростинку, каждый корень принимая то за змею, то за хорька или геккона.

Но Нат было не место в дикой природе. Она принадлежала мне и Арту, нам двоим. Единственное, что мы с ним разделяли. У каждого из нас была своя машина, свои бесчисленные побрякушки, расставленные по всему дому, – сплошь личные вещи. Книги принадлежали либо мне, либо ему. Но Нат нельзя было поделить.

На ближайшее будущее мы обустроили ей дом на чердаке, обставив комнату согласно всем официальным рекомендациям, инструкциям и всевозможным исследованиям с просторов «Гугла». Благодаря барьеру она не провалится на нижний этаж через люк, и его можно всегда оставлять открытым, чтобы поступал чистый воздух, а мы могли держать ухо востро. Миски для еды и воды были поставлены у самого люка, и не считая лотка, кроваток и длинных скамеек вдоль стен, мы оставили чердак пустым. Меньше рисков. Меньше возбуждающих факторов.

Нат опасливо выбралась из коробки и села ровно между мной и Артом.

Можно ли к ней наклониться и рассмотреть поближе, чтобы не напугать? Я подползла вперед, и она тут же вздрогнула – и настороженно глянула на меня.

Это лицо.

О, господи! – когда я в первый раз увидела это лицо. На мгновение я больше ничего вокруг не видела, только носик, и глаза, и форму ее подбородка. Лицо у нее было вытянуто вширь и напоминало что-то до боли знакомое, так что я даже на минуту забыла, на что я смотрю. В горле пересохло, и меня вдруг пробрал ужасный озноб.

Я даже не подозревала, что все обернется вот так. Она смотрела на меня, как будто я – ее собственность.

Черт, черт, черт, черт, черт. Может, я сделала что-то не так? Может, все вообще пошло не так:

Арт зажал ладонями нос и рот.

– Такая до странности красивая, правда? Вылитая ты!

– Хватит, Арт. – Конечно, нет, она была совсем на меня не похожа, но я не стала говорить ему правду. Не хотела говорить это вслух. – А это точно она?

Арт припал к самому полу и заглянул в крошечную впадинку между лапками Нат.

– Они сказали, что скорее всего будет девочка. Я пока не вижу повода для сомнений.

– А сама она знает, что она девочка?

– Я думаю, она… такая, какая есть. Не уверен, что она себя осознает. Просто чувствует потребность дышать и есть. Она хочет жить.

– А как ты думаешь, она понимает, что она такое? И что мы другие, не такие, как она?

Арт отвернулся.

– Не думаю, что она о чем-то таком размышляет. Она же не человек, Нора.

Конечно, он был прав, Нат не человек. Но ведь она была живая, правда, живая, и смотрела на меня своими ярко-голубыми глазами, оскалив белые зубы. Я старалась выкинуть это из головы.

– Она намного миниатюрнее, чем мы ожидали; ты ее такой себе представлял? Как ты думаешь, с ней… все хорошо?

Арт легонько наклонил голову.

– Ага. Освоится. Помнишь, в инструкции было написано, что каждый экземпляр имеет уникальные размеры и формы? У нас с тобой вот такой. Я думаю, она в два счета подрастет. Она у нас, похоже, настоящий боец.

Он похлопал ее пальцем по головке, и она подняла на него свое круглое личико, следя за пальцем. Он помахал им в воздухе, а потом пощекотал ее под подбородком. Она никак не выразила, было это ей приятно или нет, и просто таращилась на палец, а потом взглянула Арту в глаза и смотрела, как он смотрит, как она за ним смотрит. Я сомневалась, что всякие телячьи нежности пойдут нам на пользу. Ведь в руководстве было сказано, что нам лучше держаться на расстоянии. Она такая уязвимая и в новой среде обитания – вдруг Арт занесет вредные микробы. Мне вспомнилось, что я читала по пути в машине.

– Может, нужно дать ей освоиться. Выключи свет, ей так будет спокойнее. Я попозже принесу еды.

Арт увлеченно гладил щечку Нат.

– Ладно, тем более что нам так и сказали, да? Пару дней держаться в стороне. – Он еще чуть-чуть поглядел на нее, и я буквально слышала, как шевелились его извилины. – Знаешь, когда они сказали, что будет непросто, я подумал: как глупо, но теперь понимаю, в чем дело.

Он протянул руку и медленно погладил ее по длинной узкой спинке. Она стояла, не шелохнувшись, все так же глядя на него в упор. Я бы не отличила, пыталась она его понять или разглядывала крышу над его головой, замышляя побег. Рука Арта скользнула по ее спине, где предположительно, под сизой дымкой пушка, был хребет.

– Она и правда слегка отощала. Пойду принесу ей немного консервов.

Он встал и потянулся, по-кошачьи выгнув спину, а потом подал мне руку. Я дала себя подтянуть, но стоило мне поднять голову, как комната закружилась и поплыла перед глазами, словно я стояла под палящим солнцем. Я ощутила, как Арт сжал мне руку и потянул меня к люку. И я уже не оглядывалась.

– В следующий раз приду и укреплю барьеры. Она такая кроха, запросто выскользнет за решетку.

Я прикрыла глаза и с чувством благодарности подумала, что мы с Артом все еще на одной волне. Я понятия не имела, что творилось у нее в голове, не говоря уже о тайных замыслах спуститься с чердака и покуситься на нашу жизнь. Я углубилась в тему больше Арта. Он, конечно, прочел все, что нужно, и тоже изучил руководство, посмотрел пару сайтов и даже зарегистрировался на нескольких форумах – почитать, что говорят другие владельцы. Но я пошла дальше и все глубже погружалась в обнародованные случаи из опыта разных людей.

И хотя истории как таковые не касались самосознания, из них следовало, что такие, как Нат, не обладают человеческим разумом, но имеют собственные нужды, а значит, сознание. Сознание на том уровне, чтобы мозг не впал в спячку и поддерживал все жизненно важные органы. Но видя, как Нат изучает новое окружение, и панику в ее глазах, когда я слишком резко шевельнулась, я понимала, что она, как и все мы, хотела жить. Но ведь даже деревьям приходится приспосабливаться, чтобы выжить. Раскидывать ветви, чтобы листья собирали больше света, и отбиваться от корней соперников, которых мы даже не видим.

Когда я была совсем маленькой, обычай держать домашних животных еще не исчез, хотя из всех друзей только у парочки родители находилось на это время. Мне, наверное, было лет шесть или семь, когда я последний раз видела ручное животное у подруги. А именно бородатую ящерицу – динозаврика с кожей из камушков, чья голова вертелась, точно на штыре. Я в жизни ничего подобного не встречала, отец Марши держал ее в огромном аквариуме, засаженном искусственными деревцами и ростками, который тянулся вдоль стены гостиной. Никто не трогал Джамбо – зубы у него были острые, как лезвия, но ему, похоже, было все равно, и большую часть времени он проводил под крупной лампой в углу.

За несколько лет до Джамбо папа Марши держал старого кролика, настоящего, белого, он жил в трехэтажной деревянной конструкции в саду. Мама говорила мне ни в коем случае не гнаться за белым кроликом, потому что он заведет меня в кроличью нору и я никогда оттуда не выберусь. Пути назад уже не будет. Я ужасно боялась кролика Марши, и, хотя он никуда не мог меня завести, я была уверена, что каждый раз, как я моргала, прямо перед тем, как закрыть глаза, я видела белую вспышку.

Кролик был большущий, с длинными вислыми ушами, как замшевые лоскуты, и черным пятнышком между глаз. Звали его Клякса. Марша как-то напоказ просунула палец в железную сетку. Клякса подпрыгнул, поводил носиком и плотно впился зубками в кончик пальца. Марша заорала и отпрыгнула; кровь стекала у нее по тыльной стороне ладони. Я в ужасе тоже заплакала, а Клякса сидел себе на месте, словно божий одуванчик. Накладывая Марше повязку, папа мягко объяснил ей, что Клякса не виноват, он просто принял палец за морковку или палочку сельдерея. Я проплакала в машине всю дорогу домой, но не из-за Марши, которая поехала в больницу на прививку от столбняка, а из-за Кляксы, ведь он, бедняга, так хотел погрызть морковку.

Но ни Джамбо, ни Клякса не вызывали у меня такую бурю чувств, как Нат. Может, так бывает, только когда заводишь своих. Я где-то читала о феномене, что каждый кошатник считал свою кошку самой красивой, хоть бы даже у нее были кривая морда и злые глаза. А когда доходит до детей, материнский инстинкт превращает нас в тигриц, готовых броситься с когтями и клыками на любого обидчика ради защиты потомства. В них наше будущее, продолжение нашего рода, хотя нам в этом будущем вряд ли дадут право голоса.

Но меня занимала Нат.

Первые пару дней я наблюдала за ней сквозь прутья барьера, потягивая чай на верхней ступеньке лестницы. Теплый воздух поднимался снизу под самую крышу, вот почему мы и решили, что здесь ей будет уютней всего. А большая площадь чердака давала ей возможность порезвиться, только она довольно редко двигалась. Раза два в день она пробегалась рысцой по периметру комнаты и плюхалась посередине под слуховым окном, но не спала – просто лежала и вприщур дремала. Мы были к этому готовы – к инстинктивной потребности расходовать энергию, размяться, набраться сил.

По-видимому, она не сразу разобралась, в какой коробке ей больше нравится спать: то в одну заберется и повозится, поваляется в ней, задрав лапы кверху, то спрыгнет и пойдет к другой. Сначала она выбрала ящик для фруктов, потом, два-три дня спустя, перешла на сложенное вчетверо покрывало, где она могла растянуться на спинке и кататься с боку на бок, как пушистая скалка. Картонную коробку она пренебрежительно обходила стороной, но я все-таки не убирала ее, и через несколько дней Нат стала развлекаться тем, что грызла ее уголки и наваливалась на стенки, пытаясь их сплющить. Занятие вроде бы безобидное, пока она не стала подъедать отгрызенные кусочки картона. Она пинала лапой эти куски по всей комнате, а потом вдруг передумывала – и снова шла драть коробку на полоски, как листья салата. Наверное, зубки прорезались.

Арт укрепил барьер стальной сеткой на случай, если Нат решит проскользнуть сквозь решетку, но та к ней даже близко не подходила, во всяком случае, не при мне. Видимо, она не ставила под вопрос границы своего мира. Она всецело и беспрекословно приняла свою судьбу, как будто в этих четырех стенах было все, что ей нужно. Она не взбиралась на скамейки, не тянулась к свету, даже не выискивала по сквознячкам щели в крыше (которых было предостаточно). Она была как будто всем довольна, и чем больше я за ней наблюдала, тем больше у меня отлегало от сердца: она меня не звала и не тревожилась, когда мы исчезали на лестнице.

У меня гора упала с плеч – я ее на себя сама взвалила, стоило Нат заглянуть мне в лицо. Все будет хорошо.

Конечно, Нат не знала счастья и грусти: об этом говорили мои последние изыскания в области биологии. Но ведь действительность всегда отличается от теории, верно? Нат жила здесь и сейчас, в моменте, и ни о чем другом не задумывалась. Ни о прошлом, ни о будущем. Всего-навсего Нат в шкуре Нат. Может, это и есть настоящее благополучие. В руководстве говорилось, что все дело в адаптивной особенности памяти, которую люди утратили, выражавшейся в отсутствии чувства вины, ощущения потери и страха перед неудачами. С таким мышлением можно повторять одно и то же, и неважно, сколько раз ты не справишься, тебя это совсем не расстроит.

Я освободила чердак от всего, что могло бы пробудить ее инстинкты. Ни хищников, которых надо сторониться, ни добычи для охоты – ничего, что могло ее потревожить или развить ненужные навыки. Самая малюсенькая резиновая игрушка вместо картонной коробки могла привести к катастрофе, если форма мышки или рыбы внушила бы ей опытным путем потребность добывать пропитание и охотиться ради забавы. А поскольку мы не собирались выпускать ее из дома, у нее такой возможности в принципе не было, и я не могла себе позволить соблазнять ее какой-то резиновой игрушкой.

Вы, наверное, решите, что я слишком забила себе голову; я и правда прочитала гораздо больше, чем любой другой на моем месте, может, даже больше вашего. Но не забывайте, что психология животных – наука туманная, а мне просто хотелось сделать все правильно. Ужас в глазах Нат перепугал меня тогда до смерти, словно одно неверное решение – и все потеряно.

5

Нат привезли к нам в пятницу. Выходные мы провели за ежечасными тайными вылазками вверх-вниз по лестнице, чтобы не мешать ей обживаться. Дошло до того, что Арт мне предложил в качестве камуфляжа надеть на голову наволочку, а я повелась, и только на следующий день, увидев меня в ней на лестнице, он все-таки сжалился. Оказалось, он не ожидал, что я приму это всерьез. Хотя если подумать, он мог и раньше обо всем догадаться и втайне надо мной смеяться.

Но это все неважно. В наволочке или без, Нат не обращала на меня ни малейшего внимания. Большую часть времени она спала в кошачьей лежанке – безликий комок серого пуха. Арт воспринял это как знак, что нам больше незачем так часто ее навещать, ей и так хорошо, но я стала ходить на чердак даже чаще – просто убедиться, что она открывает глаза. В воскресенье перед сном мы с Артом условились, что не будем подниматься к ней ночью, что можно «отпустить вожжи», а еще мы закрыли люк на чердак, чтобы Нат не сорвалась в пролет, если вдруг она прогрызет решетку. Я была уверена, что глаз не сомкну, но Арт обнял меня, и я уснула сном младенца. По-моему, мне даже ничего не снилось.

Я, по большей части, испытала облегчение, что в понедельник нужно было возвращаться в офис. Мне нравилось ездить туда на машине, бороздить безымянные дороги, ведущие, куда мне заблагорассудится. В тот понедельник я уехала окрыленная, затаив в груди отрадно тлевший уголек, согревавший нутро. Мою тайну, которую я не то чтобы украдкой пронесла на работу, завернув в пальто. У меня теперь был обжитой дом, куда хотелось возвращаться. Обустроенный с душой. В том числе и моей. Эти сладостные темные мысли грели меня первые пару часов, пока я заново привыкала к рабочему месту.

Поймите правильно, мне тяжко было с утра уезжать, но я знала: рано или поздно к этому придется привыкнуть. К тому же Арт оставался у себя в кабинете и обещал заглядывать к ней каждые два часа. Я попросила его писать мне, так было спокойнее. Не то чтобы я не доверяла его обещаниям, просто знала, как он уходит с головой в работу – колошматит по клавиатуре или намечает сюжетные линии.

На работу я продефилировала с гордо поднятой головой, чувствуя себя на все сто. И пока я вся лучилась счастьем, офис вокруг гудел, как монохромный улей. Сама того не сознавая, я все еще была настороже. Каждое микроволокно на войлочных стенках моего бокса трепетало, каждый вздох, каждый чих громом разрывал тишину. Кровь прилила к лицу, я вся раскраснелась, и меня не покидало ощущение, что у меня на лбу все написано. Проплывавшие мимо тела так и щетинились, но никто не смотрел мне в глаза. Все было, в общем, в порядке вещей, но чем дольше я стояла за столом, оглядывая офис, тем страннее мне казалось, что все сидят, потупив глаза. Как вкопанные. Одна женщина, чье лицо я смутно помнила, вроде как со второго этажа, прошаркала мимо со стопкой папок в руках, и я застенчиво улыбнулась, но та отвела взгляд и пошла дальше в сторону лифтов. Была, конечно, вероятность, что она меня не заметила, хоть и прошла всего в десятке сантиметров. Вряд ли.

Я положила сумку и уселась на стул, отдавшись уюту замкнутого пространства. Многие на это жаловались, ну а я любила свой бокс. Здесь меня не видно и не нужно ничего из себя строить. Неважно, что тело мое – сплошь оголенный нерв. Я могла хоть целый день биться в конвульсиях или возиться тут, как мартышка с очками. Меня судили только по результатам, а уж это было мне подвластно. Тут я решала сама, вкалывать мне или на денек отключиться. Наутро после выходных, проведенных с Нат, вернуться в офисные стены было лучше некуда.

В тот первый день на работе я старалась не думать о доме. Обычно в офисе сидишь, как на другой планете, но, дожидаясь сообщений от Арта, я никак не могла расслабиться. У меня возникла какая-то навязчивая потребность мерить взглядом мой бокс, просто чтобы снять напряжение, а то стены подо мной уже прогибались. Заметил бы хоть кто-нибудь, возьмись я посреди всей этой суматохи грызть фанеру?

И вот уже за полдень, а от Арта ничего не слышно – меня бросило в холодный пот. Неужели он не понимает, как мне от этого тревожно? Нарочно он бы так не поступил… Может, что-то случилось? Я нарушила молчание и написала первая в предельно игривой, непринужденной манере, добавив пару поцелуев в конце, подчеркнуто легкомысленно. Он через минуту коротко ответил, что все хорошо, Нат съела полбанки консервов, а у него никак не получается сосредоточиться, и он подумывает прокатиться на машине.

У меня аж защемило внутри. Как ему в голову пришло оставить ее там одну? Слащавым тоном я предположила, что лучше отложить это на завтра, а сегодня, может, просто развалившись на диване посмотреть кино. Но, видимо, ему совсем не писалось, и это его тяготило, так что Арт стоял на своем. Мы немного поиграли в словесный пинг-понг: мои заискивающие и уклончивые сообщения становились все длиннее, а его все короче, пока он совсем не перестал отвечать. Поначалу я решила, что он отошел проведать Нат, но молчание тянулось минуту, две, три, и вот прошло полчаса, а он мне так и не ответил. В первый раз за много месяцев я оказалась в полном одиночестве. Что я наделала? Наверное, я слишком на него давила, может, даже совсем оттолкнула?

Нет, мне просто нужно было посмотреть на это здраво. На часах уже 14:30 – он, наверное, ушел обедать. Я и сама сильно задержалась с обедом. Обычно я сидела в боксе, праздно листая статьи, которые не успела прочитать с телефона, но на сегодня с меня хватит.

Я взяла с собой сумку и пошла в общественную столовую – квадратный зал без окон цвета лютиков, забитый пластиковыми столиками. За каждым столиком четыре серебристых стула, но поскольку столики были крохотные, стулья под столом не помещались и мешались в проходах. Я туда почти никогда не ходила; от желтого у меня болела голова, а звук скрежещущих о кафель металлических ножек просто выводил из себя.

Я огляделась, но за каждым столиком уже сидели минимум по трое. Почти везде – хмуро уткнувшиеся в свои тарелки бледные лица, стиснутые до неловкости близко. На некоторых столиках было навалено столько стаканов, тарелок и ноутбуков, что вазы со срезанными цветами перекочевали на пол. Пара из них уже была сбита неосторожными лодыжками, и лужицы мутноватой воды стекали прямо под кроссовки и каблуки сидящих.

Я не видела большого смысла ютиться за выделенными мне пятнадцатью сантиметрами пластика, поэтому вернулась в бокс и открыла злосчастный пакетик мюслей. У меня не было сил проверять отсутствующее сообщение от Арта, и за обедом я работала, усиленно клацая одной рукой по клавиатуре, видимо, ощутимо сильнее обычного.

– Лучше пройтись, подышать свежим воздухом. На улице такое солнце, снег почти стаял.

С набитым овсяными хлопьями ртом я подняла глаза – и увидела мужчину, сидевшего в трех боксах от меня, его лицо было мне знакомо. Джерри, Джоуи, Джозеф? Он мягко улыбнулся мне, похлопал ладонью по краешку бокса и снова исчез за волнами стен. Даже если бы мой рот не был напичкан орехами, я все равно бы не нашлась, что сказать. Он первый, кто заговорил со мной за весь день. Человек вроде приятный. Может, он не знал, в чем я замешана, а может, ему было все равно. Кому-то правда было все равно, но их тихие голоса заглушал ропот протестующих.

Этот день наконец-то закончился, и я поехала домой, стиснув руль, пытаясь побороть надвигавшийся дребезг мигрени. Когда мужчина в изорванной куртке и штанах защитного цвета, шатаясь, выскочил передо мной на дорогу, я едва успела затормозить. Машину слегка занесло, и легким толчком о бампер мужчину отбросило на середину дороги. Он даже не оглянулся, просто стоял, растерянно, держа над головой плакат:

Пошлешь дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лицо земли.

Псалтирь 103:30

Через пару секунд он дернулся вперед и заковылял по дороге, бормоча себе под нос что-то невнятное и не отрываясь глядя мне в глаза сквозь лобовое стекло. Двигался он так, будто ноги у него совсем деревянные.

Но это еще ничего не значило. Откуда ему знать?

В горле встал ком; я сглотнула и сидела, вцепившись в руль, пока мне не начали со всех сторон возмущенно сигналить. Я встряхнулась и завела машину, щурясь от слишком яркого света. Надо ехать. Я должна была вернуться к Арту. Забеспокоился бы он, если бы я в один прекрасный день не вернулась с работы? Стал бы обзванивать больницы, помчался бы ко мне или списал бы меня со счетов? Рановато разболелась. Балласт. От него с утра ни слуху ни духу. Может, он бы даже не заметил? Наверное, нужно что-нибудь ему привезти. А стоит ли мне извиняться? Что, если я уже все испортила? Что, если такая я ему не по нраву?

Сворачивая на нашу улицу, я не могла определиться, хочу я видеть Арта дома или нет. Кем я буду для него сегодня? На подходе к дому я все пыталась нащупать сердцебиение, которое помогло мне пережить это утро, но пульс был слабый, замедленный. Дверь беспрепятственно отворилась, и вот – в конце коридора – я заметила кончик его локтя, торчавший из-под засученного рукава, и услышала звон посуды о мойку.

Как обычно. Обычно.

Ни намека на холодность. Сегодня было точь-в-точь как вчера или позавчера, когда мы не ругались или пытались расцарапать друг другу лицо. Какое облегчение. Он, похоже, не услышал, как я вошла, потому что не прервал обычный свой ритуал: ополоснул, потер, повертел, окунул, ополоснул, брякнул.

Я должна была убедиться, что все хорошо.

Я швырнула сумку под лестницу, скинула ботинки и через ступеньку, а то и через две, вскарабкалась по лестнице, как паук по обоям. Только я просунула голову в люк, а она тут как тут – прямо у решетки, эдакий серый комочек размером с ладошку, не больше. Глаза – как топи, голубые с золотистой россыпью вокруг зрачка. Они были непропорционально большие и в красноватой полутьме чердака мерцали так, словно она вот-вот заплачет. Тут показался розовенький язычок и аккуратно слизнул с мордочки брызги желе.

– Привет, Нат.

Не шелохнувшись, она так и таращилась на меня выпуклыми мультяшными глазками. Снизу лестницы послышался шорох, и краем глаза я увидела Арта, который стоял внизу лестницы и вытирал руки о кухонное полотенце, устремив на меня жалобный взгляд.

– Э-э-э, а как же поцелуй?

Я вздохнула полной грудью. Щека под моими губами казалась горячей, и я прижалась к Арту сердцем к сердцу, чтобы вспомнить, как мы жили вместе.

6

Вот так и привыкаешь. Один день истекает кровью в другой, и, хотя прилив сменяется отливом, море от этого не меняется. Пальцы зарываются все в тот же песок. И пляж никуда не девается.

Только полмесяца спустя я понемногу начала привыкать к новому распорядку. Большую часть января я занималась тем, что подвергала сомнению все вокруг – начиная с бренда паштета, который мы давали Нат (на этом она точно подрастет?), и заканчивая расположением подушек и ламп. Арт все допытывался, почему я так никому и не рассказала о нашей помолвке, и каждый раз я отвечала ему шепотом в ушко и терлась о его щеку своей. Чувственные телодвижения. Я старалась втиснуть реальность в тесные рамки моей собственной «правды», где мне меньше задавали вопросов, а все больше нежно стискивали руку. Но не проходило и дня, чтобы я не ощущала тяжести опала или вращения коварного золота, готового соскользнуть с пальца, стоило мне только расслабиться.

Я еще думала тоже подарить Арту что-нибудь на помолвку, но не могла найти ничего подходящего. Не считая ноутбука, обширной коллекции блокнотов и романов, он мало чем дорожил. К тому же я и оглянуться не успела, как наступил мой день рождения. Тридцать второй. Застиг меня врасплох – наверное, оттого что все так изменилось, как будто мир стал вращаться быстрее. Все дни рождения до этого, все бокалы, поднятые Обри, Розой и Элеонорой за очередной бесславно прожитый год – словно из прошлой жизни. В этот раз никто ничего не устраивал: когда я за неделю до этого списывалась с Элеонорой, она о нем даже не упомянула. Будто с появлением Арта и Нат я вдруг перестала стареть.

Но вот наступил март, и я проснулась под звуки фанфар.

– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, БУДУЩАЯ ЖЕНУШКА!

Я стянула одеяло и увидела в ногах кровати Арта: конечно, он не по-настоящему играл на трубе, а держал как бы заместо саксофона телефон, задирая колено под бодрую мелодию поздравления. Я села в постели среди россыпи лепестков ярких оттенков красного, сливового и фиолетового. Некоторые были настолько шелковистые, что я почти не ощущала их между пальцев.

– Какая красота. Это настоящие?

– Какая разница?

Арт пододвинул лепесток большим пальцем ко мне.

– Это все для тебя. Сегодня никаких полумер. На, выпей!

Он сунул мне под нос бокал чего-то розового и с виду химозного.

– Это так, на случай, если ты издалека не увидишь, все-таки стареешь, зрение уже не то, все дела.

Я взяла бокал и залпом выпила, скосив глаза для полноты картины. От шипучки сразу же свело желудок, и я ощутила острое желание заесть ее лепестками – чем бы они ни были.

– Еще не передумал на такой старой деве жениться?

– Не знаю, не знаю. Мы не договаривались, что тебе когда-нибудь исполнится тридцать два.

– Позволь напомнить, что тебе уже тридцать восемь.

– Зато лицо просто ангельское. Нет, ты только посмотри, какая кожа.

Арт сплющил ладонями щеки и захлопал ресницами. Мерзость.

– Главное, чтобы я рядом с тобой не превратилась в дьявола.

Я представила себя иссохшей, тощей и лысой – не считая серого пушка вокруг лица. И наверняка на подбородке тоже. А рядом Арт, как будто мой приемный внук, – смотрит на меня своими большими глазами.

Люди часто удивлялись, когда узнавали, сколько Арту лет, особенно на конференциях. Но я-то просыпалась с небритым Артом и ложилась спать с Артом с темными кругами под глазами. Все остальные платили ему за его задорную улыбку из коротеньких белых зубов.

Я видела в сети интервью с Артом на презентациях его книг и разных мероприятиях, и меня всегда поражало, каким он выглядит искренним и открытым. Когда ему задавали вопрос, он на секунду задумывался, а потом вдруг просияет – и всю душу распахнет. Оператор сразу оживлялся. Публика ловила каждое его слово, как будто он вот-вот поведает их будущее, вытягивая карты из таинственной колоды таро. Может, нужно было там присутствовать, но, если судить объективно, он не говорил ничего особенно глубокомысленного. Может, дело в том, как он это говорил, или публика уже была без ума от его манеры говорить, и ему оставалось, по сути, всего ничего.

Но мне стало интересно, есть ли у меня такая гипнотическая жилка. В конце концов, мы с Артом походили друг на друга, как два параллельных лезвия ножовки. Может, я просто еще не нашла свою нишу. Чтобы кто-то ловил каждое мое слово… Со мной такого не случалось. Я и сама отвлекаюсь, когда говорю.

Примерно за неделю до моего дня рождения – а я тогда уже почти два месяца как вышла на работу, – я рассказала Арту, как услышала за стенкой бокса один разговор. Джойс из соседнего бокса плакала. Она говорила по телефону, и судя по ее голосу, с человеком малознакомым. Слова все по слогам чеканила и каждые пару секунд вставляла это чужеродное «да». Я все время слушала, как эта женщина трещит по телефону, и никогда она не говорила «да». Обычно скорее «ну да» или «ага». Потом Джойс спросила, все ли с ним в порядке, может ли она помочь и где он. Поневоле я тут же представила, как ее сын, Дэвид (ему на тот момент лет двадцать пять-двадцать шесть), попал в автокатастрофу, или муж, худой, как хворостина, получил результаты анализов.

В продолжение разговора она попеременно то дакала, то вздыхала, а вздохи потом переросли в тихие всхлипы. Что она сказала перед тем, как положить трубку, я разобрать уже не смогла. И что самое странное, она даже не встала после такого неприятного разговора и никуда не ушла. Просидела за столом до самого конца рабочего дня, а учитывая то, что разговор состоялся еще до обеда, я вообще не представляю, каково ей было держать все в себе.

Под конец дня, надевая зимнее пальто, я решила краем глаза на нее взглянуть. На ее столе образовалась целая лавина скомканных салфеток, некоторые с ярко-красными крапинками. Не знаю, заметила она или нет, что я на нее смотрю, но Джойс уставилась на меня в упор и словно оцепенела, а в глазах ее читалась кромешная пустота. Над губой у нее виднелись следы засохшей крови. Я быстро схватила сумку и отвернулась; ладони у меня все вспотели, дыхание стало прерывистым.

Рассказала я об этом, когда мы с Артом сидели у него в кабинете, и он с отсутствующим видом просто слушал. Притом помахивая ручкой, словно дирижерской палочкой. Я договорила и спросила, как он думает: может, мне стоило что-нибудь сказать или сделать? Но Арт только надулся, стукнул ручкой об стол и ответил: «Не знаю». Мне показалось, что ему все это глубоко безразлично; я даже решила, что он меня совсем не слушал или просто на полпути отключился, но весь оставшийся вечер Арт был какой-то притихший. Поужинал у себя в кабинете, и я его не видела, пока сама не зашла за ним перед сном. Забравшись под одеяло, он потянулся ко мне и взял за руку, потирая большим пальцем мое запястье.

– Это тяжело, но нам нечем помочь этим людям, – прошептал он. – Лучше вообще не думать о том, что мы другие.

Теперь мне кажется, может, что-то он все-таки слышал.

Над головой у нас раздался мягкий перестук с чердака, топ-топ-топ – у Нат опять ночной моцион. Она становилась все тяжелее, полнокровнее, и по ночам теперь было непросто игнорировать ее беготню.

– Нора, – Арт сильнее сжал мою руку и с отчаянием в глазах спросил: – Ты меня спасла бы, правда? Ты бы мне помогла?

– Конечно, – прошептала я. – Обещаю.

Конечно, Арт был прав. Помочь можно только таким же, как мы. Заговори я с Джойс, она бы сразу поняла, что я не представляю, каково ей, а значит, откуда мне знать, что ей нужно? Джойс ведь не знала, что стряслось с моей мамой, но это было в прошлой жизни. Говорить с ней значило выставлять напоказ свое счастье. Вот почему я по-кошачьи проворно умчалась домой, пока все девять жизней были при мне.

Топот, доносившийся с чердака, утих, и на мгновение я задумалась: вдруг Нат, как и мы, видит сны?

Арт наклонился ко мне и хлопнул ладонями по пододеяльнику, отчего лепестки взлетели на воздух. Я отпила еще розоватой шипучки, и пузырьки защекотали горло. Похоже, алкоголь с утра пришелся мне не по вкусу.

– Прошу вас, миледи, проследуйте по лестнице за главным подарком.

Со сна еще кружилась голова, и я позволила Арту провести меня за руку вниз по лестнице в мрачных лучах рассвета. Проходя мимо разбросанных на половике синих конвертов с моим именем и бронзовым анкхом, я на секунду удивилась, как рано их доставил почтальон.

Арт повел меня дальше по коридору в кухню. У стола я увидела мольберт со стопкой ватмана формата А3. Перед ним стоял кухонный стул, а на сиденье лежала целая гора акварели, масляных красок, пастели, карандашей… Цвета-цвета-цвета.

– О, Артур…

Открывая коробочку с масляной пастелью, проводя пальцем по мелку цвета индиго, я вдыхала тяжелый ветхий запах, который встречался со свежим воздухом: послеполуденные прогулки с мамой, я кладу голову ей на плечо, тереблю завитушку волос цвета ржавчины. Ноги покоятся на прохладном островке клевера. Но сейчас рядом был Арт, и он смотрел мне в глаза.

– С днем рождения, – шепнул он.

Я рассматривала одну коробочку за другой, не выпуская их из рук. Как мало нужно для счастья. Каждая из них переносила меня в разные воспоминания: мускусный запах из маминого рабочего шкафа, восковой налет в ящичках. Я, закутанная в мамино пальто, на болотах. Все те годы, что я обмакивала напитанные краской кисти в воду, глядя, как они кровоточат, и училась прямо пальцем подправлять ошибки. Почему мне в голову не приходило взять мастихин? Я перенеслась туда в одно мгновение, всего-то нужна была радуга.

Арт кивнул на коробки у меня в руках.

– Выбирай оружие.

Акварель – тут даже думать нечего.

Арт отставил остальные коробки и положил акварель у мольберта. Сунув мне в руку бокал, он взял меня за плечи и усадил на стул. Вычурный взмах руки – и он уже устроился за мольбертом, срывая упаковку с красок и заговорщицки подмигивая мне из-за наваленных ватманов. Приятно стукнули и расплескали воду кисточки, которые он окунул в стакан. Звякнуло стекло, и Арт начал сумбурно наносить размашистые мазки. Очевидно, с акварелью он никогда не работал и не подумал закрепить бумагу клейкой лентой. Я смотрела, как жесткие края бумаги искривились, пошли волнами и загнулись вовнутрь.

– Акварелью так вообще-то не рисуют, балбес.

Он выглянул сверху из-за ватмана, наклоняя голову то так, то эдак, чтобы найти лучший ракурс. Я решила, что не обману его надежды, и повернула голову в профиль. Глаза у меня маленькие, поэтому пришлось открыть их так, что левое веко задергалось от напряжения.

Арт нацелил на меня кисточку.

– Я здесь художник – и могу работать с ними, как захочу, моя Муза.

– Откуда ты знаешь, вдруг я тоже гениальный художник? Это же я тут дочь известной художницы. А ты просто Артур – причем от слова «автор», а не «арт».

– Ты же сама меня по десять раз на дню зовешь – Арт да Арт, пора мне оправдать твои надежды, как думаешь? Никто меня так не звал до тебя.

Правда, что ли? Я была уверена, что он назвался Артом в нашу первую встречу. Не могла же я сама его так назвать? Пока я ломала голову, он наслаивал эклектичными штрихами краски, распаленный сложностью задачи. Я потерла дергавшееся веко костяшками.

– Чем ты тут вообще занимаешься?

Он громко выдохнул, и кисточка с мокрым «плюхом» бултыхнулась обратно в стакан.

– Я увековечиваю тебя для потомков. Запечатлею тебя здесь и сейчас, в твой день рождения, Нора. И буду делать это до тех пор, пока у меня есть пальцы на руках, а у тебя – лицо.

– А зачем прекращать? Как будто что-то изменится, если ты возьмешь кисточку пальцами ног.

– Как Вы посмели.

– А если у меня не будет лица? Я смотрю, ты не особо жаждешь отразить мой богатый внутренний мир? Сексист поганый.

Арт прикрыл глаза и удрученно повесил голову.

– Хм-м-м. Мне такая слава ни к чему, только имидж попортит. – Он прорезал пальцем воздух. – Ладно. Отныне заявляю, что буду рисовать тебя, даже если вместо рук у меня будут культяпки, а у тебя лицо слезет с черепа.

– По рукам.

Я соскочила со стула чмокнуть Арта в лоб.

– А потом я тебя нарисую.

Он замотал головой.

– Нет. Мой день рождения уже прошел. Тебе придется ждать до следующего января. Такая традиция. Будем рисовать друг друга в дни рождения. Чтобы это что-то значило.

Почти целый год ждать. Мне стало стыдно. На его день рождения полтора месяца назад я подарила Арту обычную настольную лампу, которую он попросил.

– Так я еще успею поупражняться!

– Нет, это должен быть спонтанный оттиск души. Чур не жульничать и не практиковаться. – Он подмигнул и показал мне пальцем обратно на стул. – Не хочу, чтоб ты меня затмила.

Я молча села на стул, и в груди немного защемило. Опустив глаза, я заметила, что колени у меня забрызганы зеленой акварелью с палитры Арта. Я смочила большой палец и растерла пятнышки, пока краска не впиталась в кожу.

Оставшееся время мы сидели в тишине: я, замурованная во времени, и Арт, водивший кистью по пустым уголкам. У меня в голове не укладывалось, как эти яркие и хлесткие мазки отражали меня, такую тихую и молчаливую. Свой шедевр Арт закончил тем, что обругал бумагу, в одной руке по-прежнему сжимая кисть, а в другой держа… ревущий фен.

Объявив, что портрет наконец-то готов, Арт попросил меня закрыть глаза, пока он повернет мольберт. И когда он припечатал губами мой нос, я увидела себя.

Арт нарисовал меня до талии, как я была – в хлопковом халатике. Я так и думала – художник из него неважный. Волосы мои торчали в разные стороны, спутанные, точно куст орешника. Вместо лица – невыразительный яйцевидный овал молочного цвета, который мог принадлежать кому угодно, расчерченный бледно-синим и зеленым, с небольшим сжатым ртом и розовой кляксой вместо носа. Глаза тоже совсем не мои. У меня они прищуренные, но Арт изобразил их яркими миндалинами с чуть ли не кошачьим разрезом. Зато с цветом угадал – точь-в-точь мой грязно-коричневый. Сумбурные размашистые мазки, по-видимому, служили фоном: широкие полоски изумрудного цвета, напоминавшие папоротник. В портрете угадывался мой силуэт, но я невольно подумала, что Арт пытался передать то, чего во мне не было. Так-то я не возражала. Мне хотелось воплотиться в эти цвета.

Мы оставили портрет просохнуть на обеденном столе, закрепив края лентой, чтобы ватман больше не скукожился. Оставшийся день прошел в какой-то полудреме. Каждые несколько часов я поднималась на чердак проведать Нат, наполняя ее мисочку витаминным желе и жидким кормом; стоило мне вполголоса пощелкать языком и поцыкать, как хвост ее настороженно поднимался, и она вприпрыжку неслась за едой. Арт опять уединился в кабинете и вернулся только к вечеру задуть со мной свечи и отрезать кусочек торта. Мы прекрасно посидели вместе двадцать минут, сплетя ноги на диване, и за обе щеки умяли три четверти торта, рассчитанного на восьмерых – хихикая, точно малые дети, над тем, что подумали бы о наших аппетитах в «Истон Гроув».

Когда Арт тихонько поднялся к себе, я с улыбкой на лице зарылась в одеялах. С прошлого года многое переменилось. Я встретила Арта, и он открыл мне глаза на то, о чем я в жизни бы никогда не подумала. Я была интересной. Я переехала в дом, как взрослая, и нашими соседями были уважаемые семьи и успешные пары. Никаких унылых лиц. Я чувствовала себя в безопасности, и впервые у меня была поддержка. Я стала членом самой эксклюзивной системы здравоохранения в Британии, а вместе с этим пришла уверенность в том, что я здорова и в прекрасной форме, и времени найти себя еще предостаточно. Здешние работники всегда были готовы прийти на помощь, стоило мне оступиться. Ну и, конечно, Нат. Наш крохотный пушистик, серенькая запятая, которая день ото дня росла, скрепляя наши с Артом сердца.

В начале одиннадцатого я наконец взялась за коробку акриловых красок. Слева я разложила великолепную палитру, а справа поставила стакан с чистой водой. Перекатывая в пальцах кисточку, я вдруг подумала: Арт, наверное, так же теребит авторучку – может, и мама тоже вертела инструменты между большим и средним пальцами. Выпячивая подбородок и покусывая кончик языка, пока он не разбухнет, как вишенка. Волосы в мазках засохшей краски всех цветов радуги.

Пейзажи она любила больше всего.

В моих воспоминаниях она чаще всего с этюдником в руках смотрит в окно или берет меня с собой куда-нибудь за город, где (как считал мой неокрепший ум) нет ничего интересного. Низкие холмики – все сплошь строптивый камень и желтая пустошь, а из щелей топорщатся худосочные деревца, как дырявая изгородь. Никаких кустистых рощ или заснеженных гор, как в журналах. Я сидела рядом с ней за игрой или какой-нибудь книжкой, в упор не понимая, что она находит в этих панорамах. Она даже работала над ними без радости, как будто поправляя одну за другой невидимые ошибки, без конца вздыхая, цыкая и недовольно бормоча себе под нос, как если бы ей не нравился вид. В итоге написанная картина даже близко не напоминала природный прообраз. Иногда она сличала подлинник с картиной и плакала, а я тогда сжимала ее руку и спрашивала, почему она плачет, но мама молчала. Только жмурила глаза и вытирала мне лицо, как будто это я рыдаю.

У меня стояла задача попроще: обычный автопортрет.

Раз уж Арт не хочет, чтобы я тренировалась рисовать на нем, я буду работать над собой, наружностью совсем другого толка. Краски я для большей верности почти не разбавляла и начала с контура, постепенно прорабатывая детали. Я нарисовала темную окружность и замерла – кисточка в руке зависла над холстом. Когда доходило до внутреннего содержимого, я впадала в ступор. Наконец я начала небрежными мазками наслаивать краску. Волосы превратились в аморфное облако, а цвет лица, который я себе замешала, смотрелся так, как будто у меня сейчас сердце прихватит. Пришлось отдать Арту должное – он хотя бы попытался за счет голубого с зеленым добавить объема. А у меня лицо вышло плоское и размытое, как бежевая стена.

Надолго меня не хватило, и в приступе отчаяния я убрала краски. Потом рассеянно взяла телефон и, раздраженная обилием уведомлений на экране, смахнула их все, даже не открыв. Прежде чем они исчезли, я заметила, кто прислал сообщения – Элеонора и Роза. От Обри ни слова. Уверена: забыть про мой день рождения она не могла, а значит, молчала намеренно – наверное, хотела что-то этим доказать. Но это все неважно. Вообще. У меня сейчас столько забот, что им этого не понять, а мне нужно сосредоточиться на этом доме – нашем личном пространстве. Арт. Нат. И я. Я выключила телефон и положила его на подлокотник кресла, а сама поднялась и сделала глубокий вдох.

Незадолго до этого, когда мы с Артом уплетали торт, он вставил мой портрет в деревянную рамку. Я прикладывала его то к одной стене, то к другой, пытаясь отыскать приют для этой версии меня. Но все было не то; я будто бы лежала, оголенная, готовясь лечь под нож, и каждая из стен напоминала мне стерильный операционный стол под фосфоресцирующей лампой.

7

Мама всегда была художницей.

Я помню ее такой. Ходила в комбинезонах, заляпанных несмываемыми масляными красками, руки вечно в мозолях, а под ногти набивалась высохшая краска. Она собирала с мира по кусочку и смешивала по собственному рецепту, создавая реальность, в которой я росла. Не помню, чтобы у мамы в жизни было много близких друзей, но тогда я не считала это странным. У нее была я, а противоречий хватало. Иногда я заставала ее за тем, как она болтает в душе сама с собой, или за обеденным столом, набрасывая новую картину. А если она видела, что я подглядываю, то говорила, посмеиваясь: «Ты главное будь в ладах сама с собой, моя девочка. Все имеют право на сладкую ложь».

Меня не беспокоило, что мама не окружает себя единомышленниками – ведь это не беспокоило ее. Это естественно, что с возрастом мы реже видимся с друзьями. Жизнь больше вертится вокруг тебя, и твое крохотное тело погружается в извечное море жизненных обязательств. Столько всего нужно успеть. Столько мыслей передумать.

Раньше все было гораздо проще. Еще в университете скромная квартирка, которую мы с Обри снимали на втором-третьем курсе, вмещала для нас целый мир. В те дни она ходила с натуральным блондом до бедер и от любых предложений подравнять волосы только отмахивалась, хотя кончики на спине уже стали ломкие. Мы с ней тогда сошлись на почве любви к рубцам с потрохами, пошлейшим мыльным операм и книгам о былых временах еще до нашего рождения. Мы рассекли себя заживо и сшили воедино, разделив на двоих все, чем мы жили, – паразитарный образ жизни студенческих лет. Бок о бок мы карабкались по мировой лестнице, убежденные в своей индивидуальности, которую (о чем мы раньше не подозревали) внушали нам друзья. Мы вешали китайские фонарики и плакаты «Люди или планета?», «Извещение о выселении землян», которые нам раздавал студенческий совет, а недостающую мебель заменяли подушками и дешевенькими флисовыми пледами.

Правда в том, что люди стали мне безразличны, и в то время, как однокурсники ходили на вписки или сходки студенческого отряда охраны, мой мирок все сужался. А в этом океане увядавшей кожи и обеспокоенных голосов я была как рыба в воде. Как-то репетитор Обри отчитал ее за то, что та не пошла на бесплатный семинар по профилактике рака; она просто рвала и метала, ворвалась в квартиру с криками: «Какая разница? Мы все и так заражены – каждый день вдыхаем эту заразу. Раз уж я для них как черт из табакерки, надо соответствовать». А потом высунулась из окна, крикнула: «Ф-у-у!», и оно разнеслось по улице протяжным воплем.

Обри никогда не нравилось то, чем она занималась. «Зачем вообще нужна социология? Все ради навыка работы с людьми – какой дебилизм!» – ныла Обри. Она то думала начать все сначала и попробовать себя в английской литературе, то проводила пальцами по лицу и сокрушалась, что не занялась биологией или музыкой. Каждый день играла на акустике и резким с хрипотцой голосом пела в стиле кантри про любовь, пожарников и французские тосты. Иногда она говорила, что сама их сочинила, а потом смеялась, когда я ей верила. Но часто оставляла на журнальном столике открытые, исписанные черными чернилами блокноты со стихами обо всем, начиная с сексуальных пристрастий ее бывшего до любимого сыра (всегда бри). Иногда я подпевала, бормоча старые мантры на ее музыку.

Аренда квартиры с двумя спальнями истощала наш студенческий кредит подчистую, так что связь с окружающим миром мы поддерживали через телевизор. Выбирая между бедностью и расширением круга знакомств, мы выбирали бедность. Мы вместе хохотали над идиотскими телефильмами, разводили руками и ахали под старые документалки о природе, смотрели новости в тот день, когда Национальная служба здравоохранения ради возмещения ущерба официально заключила договор с частным учреждением. Я все еще частично помню скорбную речь исполнительного директора НСЗ, проливавшего крокодильи слезы. «Сегодня честь профессии велит нам отворить свои двери для нововведений», – а потом что-то в духе: «Мы находимся в безвыходном положении. Жизнь на земле получила уведомление о выселении. Этот договор, – он указал рукой на только что подписанную им бумажку, – спасет множество жизней. Инженерия. Изобретательность. Предпринимательский опыт. Вот что спасет НСЗ. Мы все достойны спасения». После чего глава неназванного частного учреждения, гладко выбритый мужчина в твидовом костюме, с виду слишком молодой для таких мероприятий, подошел к микрофону.

Обри посмотрела на меня, закусив локон светлых волос.

– Это же не тот, который делает белок?

Мужчина в твидовом костюме свысока улыбнулся прессе. «Мы намерены не только вернуть былую славу Национальной службе здравоохранения, но и делиться своими ресурсами до победного. Чтобы каждый мужчина, каждая женщина и новорожденный ребенок смогли перебороть этот мир».

Тогда казалось, это все не про нас. У меня ведь даже переломов не было. И хотя я ни за что не призналась бы Обри, я все еще была мягким, ранимым ребенком. Не было во мне ни малейшего духа соперничества. Я знала только счастье сидеть на диване, иронизируя над сатирическими мыльными операми и заедая их дешевой пиццей. А будущее подождет.

Обри оказалась более дальновидной; она наметила себе аж несколько жизней. А я, в своем духе, не могла определиться, чего хочу, но меня это не сильно волновало. Многие мои знакомые в таком же положении, хотя и не сказали бы этого вслух, были весьма не прочь унаследовать бизнес родителей. Беззаботная жизнь, которая к тому же сразу окупалась. Я и сама подумывала вернуться после выпуска домой и потихоньку заниматься с мамой живописью, помогать ей с инструментами для пленэров в долгих поездках. Когда я поделилась этим с Обри, она сразу же начала воображать себя вместе с нами.

Еще до встречи с моей мамой она уже была без ума от одного образа женщины с копной рыжих волос, которая умела выругаться на французском, немецком и китайском. Первый раз, когда я привела ее домой, Обри раскраснелась и совсем притихла; мама даже спросила, что я в ней нашла – подумала, я ухватилась за первого, кто хорошо ко мне отнесся. Но как подсолнух, что тянется к свету, Обри вскоре раскрылась и даже как-то вечером сыграла нам в саду на гитаре. Мама подпевала ей, выдумывая на ходу какие-то путаные слова, и отбивала на голых коленках сбивчивый ритм, зажав кончиками пальцев неизменно тлевшую сигарету. Тяжело было ее стесняться, ведь в отличие от многих других она жила в свое удовольствие. Была у нее такая поразительная способность – заставить человека устыдиться собственной нормальности.

Той ночью мы еще долго сидели впотьмах на улице и вдруг увидели полевку, которая подкапывалась под забор к трясине, где раньше протекала река. Как три горы, мы окружили ее, не дыша и одергивая друг друга, чтобы никто не двигался. Мышка застряла между двух камней, и только хвостик торчал из щели, словно щупальце.

– Она еще живая? – спросила я. – Она какая-то странная.

Мама наклонилась вперед, отхаркнула мокроту и показала коротким пальцем на хвост.

– Так не должно быть. Вон, смотри, полоска на хвосте. – Она выпрямилась и закашлялась, прикрыв рот рукой. – Я понимаю, что они пытаются восстановить популяцию, но любой дурак увидит, что они уже не те.

Где – то между вторым и третьим курсом я добывала несколько лишних фунтов, подрабатывая в Йоркском кафе, по большей части проливая напитки и путаясь в чеках, так что домой я ездила редко. Конечно, я звонила маме по телефону, но была занята другими вещами, как, собственно, и она. Эти звонки не длились долго, а темы для разговоров иссякали, даже не начавшись. Раньше мы всегда были вместе, но теперь я наслаждалась свободой. Мы созванивались все реже и реже, и мамин голос в трубке становился все тише, как будто она на полной скорости от меня отдалялась. А я принимала ее как должное – все думала, вот придет мое время остепениться, и я сяду на тот самый поезд, приеду, и тогда мы посидим вдвоем, как в прежние времена.

На третьем курсе я решила сделать ей сюрприз и нагрянула домой в ноябре. Я не была там месяцев восемь.

С мамой мы созванивались в начале недели, и она сказала, что отдыхает – расслабляется и наслаждается видом. Но в ту пятницу, когда я позвонила в дверь, и она подошла открывать, правда вышла наружу. Мама, будто привидение, опиралась посиневшей рукой о косяк. Она шаталась, будто пьяная, и вся припухлость со щек у нее совершенно истаяла. Она стала по-детски маленькая, старенькая и костлявая. Увядание. Она уставилась на меня, как на чужую, – странный призрак давно забытого прошлого. Ничего не говоря, она развернулась и пропала в сумерках дома, оставив дверь приоткрытой.

Мне резко поплохело.

Я перешагнула следом порог и ощутила – даже запах в доме изменился. Воздух был спертый, тошнотворно сладковатый. Она уже сидела в гостиной на своем желтом стуле, уронив голову на колени.

Сказала, началось все как будто с простуды.

А когда простуда растянулась на месяц, подумала, что это у нее, наверное, сенная лихорадка развилась от сидения на болотах. Она закупила все лекарства, которые смогла купить без рецепта, но, когда и те не помогли, а у нее уже не отхаркивалась мокрота, она решила переждать болезнь в своем уютном кресле. Прошел еще месяц, пока она по телефону записалась в клинику. Выяснив, что у нее рак легких в четвертой стадии, она вернулась домой в то бархатное кресло и больше практически не выходила. Просто сидела, наслаждаясь видом.

Она ни дня не отходила на химиотерапию или любые другие процедуры, твердо решив дать телу сделать свое дело. Она настаивала, что не собирается до конца своих дней «блевать в кухонную раковину», и как ей вздумается, так она и сделает. Мы поругались. Я поверить не могла, что она скрывала это от меня, а ее вывело из себя, что я тут смею раздавать советы, хотя сама (цитирую) «еще мира толком не видала из своей скорлупы». И все это время, пока я кричала, а мама орала в ответ, она ни на секунду не выпускала из рук сигарету. До последнего была верна своей убийце. Я пыталась выбить сигарету у нее из рук, но мама отпрыгнула и зашипела на меня: «Хочешь нас обеих угробить?»

В университет я вернулась точно по плану – два дня спустя. Но мама и не думала меня останавливать. Она хотела, чтобы я уехала. Когда я уезжала днем в воскресенье, она лежала в постели, обложившись кучей журналов, которые ей доставляли сколько я себя помню, только раньше у нее не находилось времени их читать.

Она небрежно махнула рукой на прощание:

– Езжай, мне наконец-то весело. Услышимся через неделю.

Но она мне так и не позвонила. А я не позвонила ей. Раз она скрывала от меня что-то настолько важное, я сняла с себя ответственность, как бы вернув ей этот секрет.

Обри потом несколько месяцев меня поддерживала, всегда была готова выслушать и даже помогала искать информацию о перспективах для раковых больных, хотя мама мне и так уже рассказала, что ее ждет. Но мы ведь до последнего в это не верим?

Умерла она на следующий год в июне, на руках у сиделки Мойры. Маме пришлось поставить шунт, отсасывавший накопившуюся жидкость, и со временем ей все больше нужна была помощь: от приготовления утренней овсянки до того, чтобы поднять с постели голову. Коренастая и жилистая Мойра была женщина боевая, руки худые и быстрые, как лезвие ножа, но двигались они всегда мягко и медленно, словно наученные пролетать сквозь стаю птиц, не спугнув их.

Под конец я часто говорила с Мойрой по телефону, но увидела ее вживую только в тот день, когда приехала взглянуть на маму, пока ее не забрали. Я смотрела на нее, лежавшую в постели, но не могла узнать. От тела, обнимавшего меня, если я упаду, и утешавшего в трудностях, уже ничего не осталось. Волосы ей расчертила проседь, а кожа так блестела, будто последние недели она только и делала, что принимала солнечные ванны в саду. Помню, смотрела на нее и думала, что это не она. Не она. Куда она подевалась? Обри держала меня за руку и всхлипывала. Мойра сначала заключила в объятия Обри, и только потом будто заметила меня и робко подошла, еле волоча ноги.

Природой так задумано, что ребенок переживает смерть родителя. Но как же это жестоко. Ведь умирает целая эпоха. Вместе с мамой умирает часть тебя, где ты еще молод и все у тебя впереди. Та версия тебя, которая могла стать кем угодно. Смерть забирает ваши общие воспоминания: когда их больше не с кем разделить, они все равно что вымышленные. Тебе остается только то, что ты сделал сам; и может, у кого-то накопился приятно увесистый багаж. Но я – только-только вылупилась из яйца. Я еще ничего не успела – просто читала, училась и торчала дома с Обри. Видела жизнь разве что через 38-дюймовый экран. Я понятия не имела, куда идти и чем заниматься. Мама всегда была моим солнцем, а я – ее спутником, и находила путь обратно к свету, как бы далеко ни заплутала.

В то лето, когда мама умерла, я сняла квартирку в округе, чтобы далеко не ездить в ее домик разбирать картины с пожитками, пока собственник не заселил новых жильцов. Он выделил мне на это три месяца – в счет того, что мама прожила там двадцать два года.

Как только все было продано или пожертвовано на благотворительность, я устроилась в один ирландский паб официанткой и проработала там несколько месяцев, прежде чем попасть в «Стокерс». Случилось это как нельзя более удачно по двум причинам: официантка из меня ужасная – я вечно путала заказы, роняла стаканы и периодически витала в облаках. Иногда меня приводили в чувство, резко тряхнув за плечи, или я вдруг сама замечала, что зависла над раковиной или над готовым заказом, который уже начал остывать.

И хотя работа в страховой компании была чисто менеджерской, меня привлекли нормированный день, стабильная зарплата и три-четыре простеньких задачки на повторе. Мне даже в голову не приходило, что подобная работа – не для всех, пока двое новеньких не ушли через неделю безо всякого предупреждения, а оставшиеся трое протянули только месяц – но и то со скорбными лицами.

Между этими двумя работами я не виделась с Обри аж несколько месяцев. Она вернулась домой в Инвернесс, куда я сама когда-то надеялась переехать к маме. Мы все еще каждый день переписывались, но это даже к лучшему, что ее не было рядом. Я круглые сутки только и делала, что занималась делами, мне претила даже мысль о том, чтобы притормозить и обсудить это с ней. Ни за что. К тому же тон ее сообщений как-то переменился, и по ним я не всегда могла узнать ту Обри, в которой так нуждалась. Она частенько присылала мне цитаты с непонятных политических порталов и ни с того ни с сего задавала разные вопросы про животных, про душу и даже про искусственный интеллект, но если честно, меня все это не трогало. Теперь-то уж какая разница? Если посмотреть со стороны, белка на дереве – всего лишь белка, и не важно, рождена она или сшита по кускам. Нам ее все равно не достать. Обри размывала границы действительности научной фантастикой, но меня все слишком удручало, чтобы очертить свои границы, и я из вежливости отвечала ей недоуменными смайликами, чего, как мне казалось, она и ждала. Но со временем я стала просто помечать ее сообщения как непрочитанные и убирать телефон с глаз подальше.

К Рождеству того же года ей приелись холмы и бухты, Обри снова захотелось выйти в свет. Она сняла квартиру в десяти минутах езды от моей и устроилась на полную ставку в музыкальный магазинчик наподобие тех, куда спускаешься по ступенькам в подвал за старыми пластинками или подержанными патефонами. Она туда сразу же вписалась – даже приносила на работу гитару и настраивала ее за прилавком.

Сперва она настойчиво звала меня повидаться, но у меня не было времени, и мне пришлось не раз ей твердо отказывать на постоянные настырные приглашения, чтобы она привыкла уважать мой распорядок. Но прошлое все равно не вернешь. Обри изменилась. Не знаю, что так на нее повлияло – полгода в Инвернессе или что-то еще, но она стала назойливо склонять меня попробовать что-то новое, навязывать мне новые знакомства и всячески выталкивать из «зоны комфорта».

Однажды она даже забронировала нам горящую поездку в Эдинбург, не сказав мне ни слова. И отель, и билеты на поезд. Все. Там мы, по ее замыслу, занимались бы зорбингом – это когда ты катишься с пригорка в надувном шаре. Когда она мне рассказала, я обомлела – так и сидела, пока с моей вилки сползали спагетти. После паузы, в течение которой она самодовольно и победно (в этом я не сомневаюсь) ухмылялась, я сказала: ничего не выйдет. Я не могу в последнюю минуту отменить свои планы. Она покачала головой и все равно поехала, просто взяла вместо меня другую подругу. Я провела выходные дома одна, и мне никто не писал. Это было долгожданное время, когда я могла побыть в одиночестве, – все как я себе наметила, от и до.

Безрассудство Обри меня немного тревожило. Она так сосредоточилась на периферии, что не замечала ничего перед собой. Верите или нет, но порой мне казалось, что она разочарована во мне. Поняла я это, только когда совершила нечто в ее понимании непоправимое. Такое случается, когда наступаешь на чью-то больную мозоль.

– Ты к ней ходила? – медленно произнесла Обри. – Туда?

Мамин прах давно смешался с песком нортумберлендского побережья. Я пошла одна, и насмотревшись на неспешно набегавшие на прилизанный песок волны, без всяких церемоний опустошила урну на песчаный бархан. Уже через пару секунд я не могла сказать, где кончался пепел и начинался песок – с ракушками и битым стеклом. Я достала из кармана последнее мамино перышко и покрутила его в пальцах, а потом отпустила. Оно не воспарило в воздух, как я ожидала; его тихонько волокло по пляжу порывами холодного ветра, но далеко так и не унесло. Я развернулась и пошла назад к машине.

– Нет, – ответила я. – Ее там нет. – Они забрали все полезное, что от нее осталось. А я развеяла только убившую ее заразу.

Сотрудники траурного отдела никогда не говорили, куда пойдут донорские ткани, но всегда убеждали, что смерть близкого послужит доброму делу. Говорили подумать не о теле, а об улыбках и любви, которые оно принесет. Но в папках с информацией, в которые заглядываешь только много дней, а то и месяцев спустя, можно прочитать тревожные намеки на то, что большая часть донорских тканей попадала далеко не к нуждающимся. К тому времени НСЗ уже погрязла в услужении зачаточной версии «Истон Гроув» и горела желанием нажиться на побочных продуктах исследований.

Обри взялась читать документацию раньше меня. Она разложила все бумажки по полу и, щурясь в тусклом свете, ползала вокруг них на коленях. Подперев лицо кулаками, она вчитывалась в слова, и тут я увидела, как она одними губами прошептала: «Вот дерьмо».

В тот момент я говорила по телефону с маминым арендодателем и начала нести всякую чушь, чтобы от него отвязаться, как вдруг Обри начала сгребать бумаги в кучу и запихивать в коричневый конверт. Его она закинула в коробку из-под обуви к остальным документам. Я повесила трубку – и Обри так ослепительно мне улыбнулась, что я просто обязана была узнать, что ее так задело, раз она мне соврала.

После ее ухода я достала конверт и обнаружила, что ни одна частичка мамы никого еще не спасла. Все, что бегло выскоблили у нее из живота, разослали по частным учреждениям для исследований в области генной инженерии. Ни слова об изучении онкозаболеваний или увядания, и уж тем более ни о каком спасении жизней. Последнее письмо в стопке оказалось соглашением, которое я подписала, не глядя, о том, что я не собираюсь дознаваться, куда поступят донорские ткани, и всецело вверяю им мамино наследие в целях развития технологии синтезирования живых существ, а также продвижения исследований долголетия, органических аккумуляторов и второго шанса на жизнь.

На удивление, тот факт, что мамины органы не продолжают жить в ком-то другом, меня совсем не огорчил. Я даже испытала облегчение. Приятные мурашки побежали по спине. Я была рада, что мамины почки не подчищали чужие проступки, а ее глаза не смотрели на мир по-другому, предавая собственное прошлое. Я предпочитала более надежное, стерильно чистое решение. Оно хотя бы ощущалось как конец. Как освобождение.

Мое молчание встревожило Обри, так что познакомить меня с Розой и Элеонорой было скорее частью стратегии. Вдруг новые лица меня расшевелят. Можете представить ее удивление, когда она увидела, что я и правда повеселела. Мне нравилось, что в их глазах я пока что темная лошадка. Вчетвером мы разговаривали, как в вакууме. И те вещи, что мы обсуждали за столом, имели значение только здесь и сейчас и никогда не потрясли бы мир. Для меня это было большим облегчением. Что бы я ни сказала, я могла предугадать ответ с достаточной точностью, чтобы направить диалог в желаемое русло.

В тот день рождения, который я провела с Артом, мой тридцать второй день рождения, впервые никто из них не пригласил меня поужинать или выпить. Не считая давешней враждебности Обри, я могла только гадать, почему мне не писали Роза с Элеонорой – может, из-за Арта или даже из-за Нат. Но мне почему-то не было грустно, наоборот, я чувствовала себя раскрепощенной – в кои-то веки я не шла на поводу у других. Теперь я задавала тон.

Вскоре после дня рождения мне приснилось, как мы с Артом копаем яму прямо посреди газона на заднем дворе.

Как только наши лопаты коснулись земли, она начала проседать, засасывая нас, как зыбучий песок. Тогда мы бросили лопаты и стали карабкаться по обрушавшимся камням и глыбам, загребая руками целые комья грязи. Когда я обернулась посмотреть, как там Арт, я увидела, что он благополучно выбрался наверх с другой стороны воронки, но теперь между нами выросла бездна. Сложив ладони в рупор, он кричал, чтобы я прыгала ему навстречу – видимо, потому что на его стороне сада стоял наш дом. И хотя Арт находился метрах в трех от меня, голос его доносился издалека, так что я даже слышала эхо, как будто он кричал с другого берега огромного озера.

Только я решилась на отчаянный прыжок, как воронка вся натужилась и отрыгнула нос огромной белой ревущей коровы. Она мотала головой вверх-вниз, высвобождаясь из жижы, и выдувала из ноздрей шматки грязи и длинных липких червей. Последний рывок, и весь ее гигантский остов вырвался из-под земли одним усилием хилых ног.

Встав поперек воронки, она закрыла собой весь газон, и Арт пропал из моего поля зрения, а гулкое фырканье коровы заглушало его крики. До ужаса напуганная, я зачарованно смотрела на лоснящиеся волосы, завитками ниспадавшие ей на глаза и свисавшие с замызганного грязью необъятного живота. Как же мне хотелось провести по ним рукой. Корова приподнялась на копытах и не спеша повернулась к самому дальнему углу сада. Я прижалась спиной к забору, освобождая проход, и глядя ей вслед, вдруг осознала, что не видела вымени. Смотрелось это так неестественно, что я задумалась: а корова это или нет? А что, если это другое животное в обличье коровы?

Я обернулась предупредить о ней Арта, но тот куда-то исчез – наверное, пошел меня спасать и сам провалился в воронку. Но, заглянув на дно, я увидела только старое барахло: чайник, сломанную посудомойку и три пары изношенных туфель. Арта и след простыл. Я упала на колени и заплакала, мои ладони уже начали погружаться в мягкую, податливую почву. Совершенно обессиленная, я перестала бороться, и прежде, чем воронка меня поглотила, я увидела наш дом, багровый на фоне синего зарева в летнем небе, и очертания Арта в окне кабинета, ссутулившегося над письменным столом.

Но тут грязь залепила весь мир, и я проснулась.

День еще не наступил, не было и намека на солнце. Я потянулась к Арту, чтобы тепло его тела меня успокоило, но рука нащупала лишь стылую простынь. На подушке так и лежали шелковистые лепестки со вчерашнего дня.

Дверь с его стороны постели была приоткрыта. Я откинула покрывало и нашарила халат. Закутавшись в него, я тихонько вышла на лестничную площадку, освещенную только полоской света из-под закрытой двери в ванную. В доме стояла мертвая тишина. Постояв немного у ванной, я повернула обратно и пошла напрямик к чердачному люку. Я потянула шнурок и тихонько вытащила лесенку на ковер. Потом вползла туда на четвереньках и остановилась у самого парапета, высунув голову и щурясь, привыкая к темноте.

Здесь темнота сгустилась даже больше, чем внизу – не спасал даже лунный свет, пробивавшийся в слуховое окно. Я протянула руку сквозь решетку барьера и включила переносную лампу, которую Арт поставил у самого люка. Постепенно чердак осветился, и я увидела Нат – она сидела в самом дальнем углу, навострив уши, а за спиной у нее нарезал воздушные восьмерки хвост. Она смотрела на меня в упор, настороженно подрагивая всем телом.

За последние два месяца она значительно подросла, как минимум втрое от носа до копчика. Ее хрупкое тельце окрепло и покрылось жировой прослойкой, которая собиралась в гармошку, когда она бегала, и даже чуточку свисала с живота. Днем она с неподдельным азартом носилась по всему чердаку, кругами бегая по периметру, и перепрыгивала через каждый ящик и корзинку, как на полосе препятствий. Ноги у нее утончились, обозначились рельефные мускулы, и теперь она уверенно ступала по полу, растопырив вытянутые пальцы.

Но в ту ночь она не бегала и полностью переключила внимание на меня. Какой-то глубинный инстинкт подсказал мне, что неподвижно лучше не стоять. Ведь так ведут себя хищники: подползут и, затаившись, смотрят. Давая ей понять, что я не прячусь, я тихонько постучала пальцами по краю паркета, ритмично отчеканив по дереву глухое «тук-тук-тук». Нат мигом оказалась рядом и уставилась на меня исподлобья расширенными черными значками. Она смотрела так, как будто я – лакомый кусочек мяса, но я только отмахнулась от назойливого внутреннего голоса, который часто предостерегал меня от ошибок, и продолжала постукивать по полу. Нат встала прямо передо мной и вяло плюхнулась на мягкий животик, а потом, скосив глаза, ткнулась носом мне в пальцы.

Пока я судорожно соображала, насколько она восприимчива к запахам и сможет ли унюхать, например, где я была вчера и что я ела, я ощутила шершавое прикосновение. Это Нат через прутья барьера вылизывала мне руку около костяшек, прикрыв глаза, как будто на седьмом небе от счастья.

О, Нат.

Это было страшно. Непривычно. Об этом не упоминалось ни в пособиях, ни в руководстве. А еще этот настырный внутренний голос – вечно твердящий, что подобное недопустимо.

Может, руки были в чем-то вкусном? Она проголодалась? Или, может, думала меня прощупать? Но самое главное – это как она любовно лизала мне руку. Как будто это было ее самое интимное средство общения. Мне представилось, как я лизала бы ее в ответ, проводя языком ей по шерстке, угождая нашим общим тайным прихотям.

Мне не хотелось ее останавливать.

Другой рукой я почесала ей за ушком, и она повернула шею, прижимаясь головой к моей руке. Будто без слов говорила со мной, давала знать, что ей приятно, когда я рядом.

Нат не должна была этого делать, ей не следовало знать, что значит удовольствие, а уж тем более искать его – только не здесь, не на сливовом чердаке. Меня об этом не предупреждали. Это я пришла к ней за утешением, а не наоборот.

Надо проверить руководство. И еще на всякий случай перепроверить.

Я отпрянула и попятилась вниз по лестнице, только напоследок оглянувшись на круглое личико, следившее за мной из темноты. Арт все еще возился в ванной, но дверь уже была приоткрыта. Я тихонько подтолкнула ее кончиками пальцев ровно настолько, чтобы можно было просунуть голову. Я мягко позвала его вполголоса:

– Артур?

Арт стоял над раковиной и смотрел на что-то, но на что, я не могла разглядеть. Он не обернулся и как будто даже не слышал меня.

– Артур!

Он еле заметно дернулся и тяжело выдохнул. Потом медленно, из стороны в сторону покачал головой.

– Все хорошо, и-иди. Порядок.

Когда он запнулся на «и», меня чуть наизнанку не вывернуло.

Держись за дверь, глубокий вдох – и выдох. Не отстраняйся. Не отступай.

Я не поверила, что все в порядке. Арт врал. Но я оставила его в покое и, вернувшись в нашу постель, окунулась в воспоминания про сон с коровой, откуда еще недавно бежала в реальность.

8

Только в начале лета, когда мы уже месяцев шесть жили вместе, более-менее исчезли следы переезда. Но пыль еще не совсем улеглась.

Мы с Артом оба были на нервах – от совместной жизни. Я до тридцати жила в своей квартире, и мне жилось гораздо легче, в гармонии с самой собой. Я расставляла вещи в определенном порядке, и они всегда лежали на месте, пока я сама не устрою перестановку. У меня были специальные секретные ящички и шкафчики для ножниц, швейных принадлежностей, таймера для яиц. На места у меня всегда была хорошая память.

Но в доме на Дьюксберри Тэррас мелкие побрякушки и памятные вещицы постоянно мигрировали. Арт все время то найдет какой-то безделушке более подходящее место, то возьмет ножницы и нет, чтобы вернуть их на место, – припрячет в ему одному известный дальний угол. Иногда фотографии в рамках вдруг переселялись с одной полки на другую, хотя Арт уверял меня, что и пальцем их не трогал. Но гуляли почему-то только мои вещи, а побрякушки Арта в этой толчее всегда торчали на самом видном месте, незыблемые, словно горы. И я невольно ощущала, что эти ходячие воспоминания ведут со мной жестокую эмоциональную игру, совершенно мне непонятную, и в итоге я решила сосредоточиться на том, что снаружи.

Задняя дверь выходила на длинный газон, постепенно сходивший на нет. Из-за этого возникала иллюзия, что дальний забор дальше, чем на самом деле, и только если пройти весь путь от задней двери до крайнего куста, можно было обнаружить это искажение. Газон был плешивенький и неравномерный, а по краям его тянулась ложбинка блеклой пыльной земли.

Но, несмотря на безжизненный вид, из нее местами торчали сочные травинки, крохотные листики и чахлый клевер. Единственное, что там было по-настоящему зеленое, – это куст, жемчужина нашего сада. Его жесткие нефритовые листья загибались по краям точь-в-точь как мой акварельный портрет, пока мы его не закрепили. Куст был похож на остролист, если не считать завязей крохотных белых ягодок на концах веток. Он доходил мне до плеч, а под матрицей из веток скрывался толстый ствол, искривившийся под долголетним гнетом бурной непогоды.

От любопытных глаз сад был спрятан деревянным забором, а мне как раз хотелось сделать это место нашим заповедным убежищем. Я так и видела себя сидящей в туче сочной зелени под журчание воды меж камней; легкий ветерок обдувает красные японские клены. Я почитала в интернете, как создать собственный сад камней, но выяснив, во сколько обойдется это удовольствие, стала искать сначала деревенский садик, потом средиземноморский и в конце концов – модернистский сад, четко расчерченный и засаженный вечнозелеными хвойными растениями. Я рассмотрела наш газон со всех сторон, пытаясь понять, что можно сделать с каждым отдельным участком, даже с воздуха его разглядывала из окна кабинета, а Арт сидел за письменным столом и недоуменно на меня косился.

Я исписала кучу страниц латинскими названиями растений, пока все слова не слились в одну кашу и эти списки не потеряли всякий смысл. В какой-то момент я даже расчертила план искусственного пруда, прикидывая, где проложить берега и что я вдоль них посажу. Я представляла себе, как мы с Артом будем сидеть на берегу с кувшином домашнего лимонада и вглядываться в воду, отыскивая признаки жизни. Но, битый час сидя и вычеркивая из списка все растения, на которых остановилась, чтобы траншея под пруд уместилась на участке, я вдруг поняла, что мне не нужен пруд. Какая идиотская затея. Под него и места-то не было, а от перспективы рыть зияющую бездну в газоне меня мутило. Да и что с ним делать? Не пускать же на воду уток из биопластика? Или заводных рыбок кои[5], чтобы они без остановки плавали по кругу. Вот дура. Я принесла еще один чистый лист, чтобы начать все заново, но к тому моменту мой мозг окончательно отключился, и я забыла, что вообще изначально хотела.

Как-то раз субботним июльским днем я сложила в стопку все эти бумажки, запихнула их к пособиям от «Истон Гроув» под кухонный стол и больше к ним не возвращалась. После этого я съездила в питомник и вернулась с четырьмя поддонами растений и луковиц, названия которых я даже не знала, замотанных в одну оранжевую сетку. Арт даже проявил какой-то интерес – читал ярлыки и выбирал себе любимчиков. О некоторых он даже слышал, ведь его родители выращивали их в саду еще в Висконсине. Арт тоскливо улыбнулся, и только я хотела расспросить его об этом, как он уже переключился на другой ярлык. Момент был упущен.

Арт помог мне вынести растения в сад и разложить на траве. Мы выставили их вдоль пыльной границы газона, сверяясь с ярлыками и выясняя, что они любят: свет или тень.

Мои прежние комнатные растения, хоть я исправно нейтрализовала кислотность почвы и всегда их ставила на солнышко, находились в разных стадиях упадка. Хотя все они были из одного семейства, симптоматика у каждого развилась разная. Какие-то завяли, и их мягкие мясистые стебли прогнулись под весом собственных листьев. Другие усохли, и стебельки у них стали жесткие, как кости. Некоторые утратили зеленый цвет и посерели, словно призраки. А все остальные сбрасывали листья так быстро, что я не могла за ними угнаться и ходила из комнаты в комнату, подкармливая их и поливая, и хотя мне казалось, что я их обрекаю этим на верную гибель, я все равно продолжала их поливать и подкармливать. Только суккулент, подарок Обри, не загнулся, крепко вцепившись в тучные лавандовые лепестки.

Я сфотографировала, куда какие растения буду сажать, и попросила Арта унести горшки обратно в ящики. Наверное, чтобы меня ублажить, он без лишних слов это сделал, а потом отнес по очереди все ящики на кухню.

Прежде, чем что-то сажать, нужно было выкорчевать все корешки, высасывавшие из почвы последние питательные вещества. Я начала от стены у черного хода, намереваясь обойти весь сад по часовой стрелке, добраться до суперкуста посередине и идти дальше по кругу, пока опять не упрусь в стену дома. Расчистив пространство, я обильно спрыснула землю нейтрализатором кислотности, чтобы он сделал свое дело, прежде чем я высажу новые цветы. Арт разложил на газоне шезлонг и съежился между подлокотников, читая старую книгу в твердом переплете. Издалека я не разобрала название. Он читал, не поднимая головы, только бросал мне изредка: «Не стоит заниматься этим без маски».

Меня не смущало, что он мне не помогал – в конце концов, я его и не просила; к тому же мне хотелось сделать сад под себя. Как я решу, так и будет. А безраздельно чем-то завладеть можно только, сделав это своими руками. Мне, конечно, было бы приятно, если б он предложил мне помощь, зато так цветы взойдут ровно там, где я их посадила. Эти воспоминания не исчезнут.

Но прополка – работенка не из легких. Повыдергивать заросли крапивы и одуванчиков – это запросто, но земля кишмя кишела чахлыми почками, как будто кто-то на нее накинулся с баллончиком краски. И Арт не зря советовал надеть маску. Довольно скоро горло у меня так разболелось, что саднило от каждого вздоха, но меня это не останавливало. Нужно было довести дело до конца. Арт предложил просто взять большую лопату и смешать все в кучу, но тогда те корни останутся в гуще замешанной земли, а значит, потянутся к свету и опять прорастут. Этого нельзя было допустить, поэтому каждый день после работы я по часу сидела с крохотным совочком и подкапывала нарушителей под стебель, откидывая их в ведерко для сорняков. Даже Арт не мог отрицать, что тот клочок земли, который я обработала, выглядел безупречно. Время от времени Арт трогал меня за плечо и мягким голосом напоминал, что нужно сходить в дом и продезинфицировать руки. Садовые перчатки уже не спасали, и кожу рук под латексом нещадно жгло.

Намазавшись бальзамами и вооружившись новыми перчатками, я опять пошла в бой, но, пройдя три четверти пути, я увидела, что в самом начале стали опять проклевываться желтые брызги, а крохотные стебельки уже накренились под весом бутонов. Пришлось вернуться в самое начало, выдернуть молодую поросль, и только после этого я возобновила работу на отметке три четверти. То тут, то там приходилось тушить небольшие пожары. Я и глазом не успевала моргнуть, как рядом разгоралось еще одно пламя, и уже едва переводила дух, но продолжала копать, пока в конце концов не отшвырнула совок и не упала ничком на колени. Голова кружилась. Все это время куст с шипами рос, нависая над домом, и ягоды его сияли белым светом, словно маленькие пухлые луны. Обессилев от нескончаемой пахоты на четвереньках, я набросилась с секатором на остролист и вырубила, сколько смогла, аж до черной коры. Пока я сгребала ветки в кучу, Арт вышел посмотреть, что я натворила. Впервые я увидела на его лице откровенное отвращение. Он цыкнул и скривил лицо, будто гниль попробовал.

– Арт, он оказался слишком большим. Мне нужна твоя помощь, одна я его не выкопаю.

Но Арт мне не помог; вместо этого он резко мне припомнил, что четыре ящика так и стоят на кухонном полу. Покинутые, задыхающиеся в тесных горшках, они уже пожухли и начали вянуть. К тому моменту я уже была на взводе, я это сама понимала, и ответила Арту:

– Ну так выноси их, раз ты так переживаешь. Давай, выноси.

И он их вынес, не сказав ни слова, скинув ящики на газон, после чего поплелся обратно и захлопнул за собой дверь на кухню. Я не могла понять, то ли он ушел на кухню и про себя там рвал и метал, то ли поднялся, весь на меня разобиженный, к себе в кабинет. Но в окне кабинета он не показывался, так что, возможно, Арт поднялся на чердак проведать Нат, нашептывая ей, что я даже цветочки выходить не в состоянии.

После недели с лишним, проведенной в кухне на полу, растения уже проявляли все признаки запущенности. Одни в унынии пожелтели, другие выглядели так, будто их обезглавили – головки соцветий падали с исхудалых цветоножек. Я наобум выкопала ямку на границе газона и взяла первое попавшееся под руку растение. Кинув его в ямку, я примяла землю, даже не проверив, ровно ли торчит стебель.

То же самое я проделала и с остальными четырьмя ящиками, высадив сумбурный и нестройный хор оранжевых, иссиня-черных, розовых и сиреневых пятен в крапчатую почву. Наконец, я схватила канистру с удобрением и пропитала землю вдоль границы, а затем отошла посмотреть на дело рук своих. Почему-то, несмотря на то, что я посадила целых тридцать пять растеньиц, они казались чем-то мизерным в глобальном масштабе. Порой лучше не смотреть на вещи шире, иначе обнаружится горькая правда.

Вдруг что-то зашевелилось. Пробираясь между красных листьев очередного безымянного цветка. Я раздвинула листья и замерла, как вкопанная.

– Арт! – И громче: – Артур!

Видимо, он все-таки был на кухне, потому что подбежал буквально за секунду и заглянул под красные листья. Растянувшись, под алым покровом лежала зеленая блестящая лягушка. Я никогда таких не видела. Лапки у нее поблескивали, как пластиковый шпагат, а спинка – точно шарик из ороговелых бугорков, рассеченных надвое хребтом. Черные глянцевитые глазки раскосо смотрели и вправо, и влево.

Мне даже казалось, что я слышу, как шкворчит ее кожа.

Некоторое время мы так и стояли все трое – остолбенев от испуга. Мне было незачем искать на ней шов или изъян. Лягушка была неописуемо на стоящей, словно это больше, чем просто лягушка. Что-то для наших глаз неуловимое.

Пару минут спустя Арт наклонился и прошептал мне на ухо, что сходит за миской. Он быстро сбегал в дом и вернулся с плоской салатницей, залитой холодной водой из-под крана. Но когда он поставил миску на землю, лягушки уже не было.

9

Тем летом я тысячу раз просыпалась по утрам уверенная, что лягушка залезла к нам в дом и сидит у моего лица на подушке. Иногда мне что-то снилось, а потом вдруг словно выдергивали вилку из розетки; мир вокруг кружился в водовороте, и я просыпалась, вздрагивая всем телом, в постели. Зарывшись лицом в простынях. Несколько недель подряд я просыпалась не в себе – мне чудилось, что из-за угла вот-вот вылезет жилистое влажное нечто.

До этого я видела лягушку всего раз в жизни, и то она уже была мертвая. Люк принес ее домой в пластиковом контейнере. Будучи таксидермистом, Люк знал, как запечатлеть жизнь в кривом оскале или пытливом взгляде. Когда в полицию заявляли о найденном трупе воробья или раздавленного зайца, труп доставался одному из музеев. Когда экземпляр попадался необычный, его скорее отправляли в исследовательский институт, чем в музей, но если в архивах института этот вид уже был представлен, останки отдавали в национальный музей. Люк стал для них настоящей находкой, хранителем секретной техники по вскрытию, вычищению гнили и набиванию чучел.

Когда ему привозили тела, они уже были в запущенной стадии разложения. Заморозить их в таком состоянии значило не дать им окончательно истлеть, но каждый раз, когда Люк выкладывал очередной окоченелый труп под лампы на обеденный стол, я не могла на это смотреть. Все это, неважно, какой разновидности, были мрачные, исковерканные создания. Так что я шла к телевизору смотреть очередной экстренный выпуск новостей о химерах генетики или садилась за его приставной столик читать книги по естественной истории с красивыми яркими иллюстрациями, которые я предпочитала гниющим животным, которых он вскрывал, набивал и опять зашивал.

Люка это всегда поражало, и он, наверное, думал (ошибочно), что меня отталкивает зрелище смерти. Он подзывал меня со словами: «Прикоснись к чему-то настоящему, Нора. Эта птица когда-то жила. Но скоро ее уберут за стекло, и дело с концом». Поколдовав над очередным трупом, он звал меня погладить перышки какой-нибудь голубой сойки или иголки на спине ежа. Но на ощупь перья отличались от того, какими я их помнила с детства. Совсем не гладкие, а затвердевшие, липкие, и после них все пальцы были в масле.

Но звери попадались так редко, что каждая находка была как последняя, и мы боготворили и одновременно страшились каждого трупика, разложенного у Люка на алтаре. Много лет спустя я задумалась, как мало лет по замыслу Вселенной было отведено его рукам дарить новую жизнь, и кто мог бы продолжить его дело с такой же любовью.

Лягушка в саду напомнила мне его трупики. Лежа под покрывалом, я прижимала влажные руки к бокам и старалась не моргать – чтобы уж точно не упустить ее из виду.

Я рассказала Арту, что лягушка не идет у меня из головы – вдруг ее убили наши удобрения, но он только улыбнулся в ответ и сказал: «Не волнуйся. Компания не стала бы давать нам то, что помогает одному за счет другого, тем более под видом бытового распылителя». Но мне от этого не полегчало, и тогда он предложил поискать ее среди анютиных глазок и бархатцев, раз уж мне так хочется. А если найду, то можно поймать ее в банку и в доме осмотреть. Можно даже достать наш набор ко дню рождения и нарисовать ее вместе. Он расплылся в улыбке, словно для него это просто игра, а я в ответ отстраненно пожала плечами, скривив губы, будто говоря: «Не увижу – так не увижу. Значит, так суждено». И все равно смотрела из кухни в окно, стиснув кружку в руках и прижимаясь к ней губами.

Газон, точно мираж, колыхался под столпами испарений. Я стояла там и представляла, как неделями и месяцами, даже годами буду ползать между листьями, пропалывая землю совочком и рутинно выкорчевывая заросли сорняков, и сосредоточенно поддерживать жизнедеятельность этих растений. И вдруг случайно сталь вонзится в мягкую зеленую плоть, скрытую листьями, и послышится хруст раздробленных косточек. Или я буду сидеть на траве, откинувшись назад и уперев ладони в землю, и вдруг под пальцами нащупаю веточку. Я оглянусь и увижу высохшее тельце лягушки, почти окаменевшее, с напряженными протянутыми лапками, будто мумию, застывшую в прыжке. И что тогда? Что мне делать, если жизнь прервется на вверенном мне клочке земли? В этом буду виновата я, и мне никто не скажет, что нужно сделать, чтобы спасти эту жизнь.

Я надеялась, что лягушка ушла. Мне так хотелось, чтоб она исчезла и умерла в чьем-то чужом саду. Мне даже в голову не пришло, откуда она взялась, но я думала, что вряд ли она долго протянет. Под таким-то палящим солнцем. Арт поставил у приступка глиняную миску с холодной водой, чтобы ее приманить, но шли дни, и он забыл про нее, а я все наблюдала, как вода отступает на самое дно, и вот уже последние проблески жизни впитались в раскаленную рыжую глину.

Арт вставал обычно поздно, проспав мое пробуждение. Как-то в субботу я проснулась, как обычно, вздрогнув; руки у меня были сплетены за головой. Я открыла глаза навстречу свету, пробивавшемуся сквозь шторы, чтобы он высветил узоры сна с моих век. Арта в этот раз не было; он уехал в Лондон читать лекцию на книжном фестивале. Их обычно организовывал издатель, демонстрируя портфолио и самих авторов. Пять дней круглых столов, семинаров и светских вечеринок, где каждый жадно впитывал чужие истории, переиначивал их и присваивал. Где авторы забрасывали крючок и любыми средствами заманивали аудиторию.

Я несколько раз прослушала речь Арта через стенку, пока лежала распростертая в ванне. Хотя и приглушенный, его голос звучал так, будто он пел. Уверенным тоном, чередуя ритмично восходящие и нисходящие интонации, он почти гипнотизировал. Казалось, он умел при помощи голоса маскировать то, что творится у него в голове. Прислушиваясь к этим гладким, четко выстроенным фразам, я совсем не узнавала Арта. Он стал для меня пришельцем из другого мира, членом какого-то тайного общества, куда мне нет доступа, и меня отбрасывало все дальше и дальше, как пулю из пистолета.

Я все глубже погружалась в воду. Голос Арта, видимо, завораживал не только меня: мягкий топот Нат все замедлялся и вскоре совсем затих. Я так и чувствовала ее предвкушение, сочившееся сквозь потолок.

Пока Арта не было в городе, я оставалась предоставлена самой себе и могла провести выходные, как мне вздумается. Я могла вернуться к холостяцкой жизни или укрыться в зачитанных до дыр пособиях и руководствах для Нат. Мир, вернее, дом, мог послужить мне и отправной точкой, и тупиком.

Всю неделю я только и думала, чем заняться. Я редко бывала одна. Но стоило Арту уехать, как я уже места себе не находила. Я безмолвно ходила из комнаты в комнату с пустой головой, подбирая непарные носки Арта и старые кружки, переставляя с полки на полку мелкие реликвии. Я в первый раз осталась в доме одна с тех пор, как мы переехали, и никак не могла собраться с мыслями. То есть, конечно, временами я все-таки оставалась одна, но, когда кто-то в любой момент может зайти в комнату, – это другое. Это как раз и будоражило кровь. Так глупо: до этого дома я многие годы жила сама по себе и никогда не замечала этой разреженности воздуха.

Я машинально налила себе чашку чая, всыпала пять ложечек сахара и села за обеденный стол с миской мюсли. Ела я не торопясь, но каждый «звяк» ложки о миску раздавался неприлично громко, а от чая у меня заломило зубы.

Да что со мной такое?

Я же не стала вдруг беспомощной. Может, нужно было предложить Арту поехать с ним на фестиваль, а с другой стороны, он меня не приглашал. Может, это было бы неуместно? Каково мне было бы услышать, как он вот так авторитетно вещает на публику? Что бы я ответила, если бы кто-то заговорил со мной как с его невестой? Да и вообще, какого черта я не договорилась встретиться с Элеонорой и Розой, как все нормальные люди? Телефон в руке лежал, словно чужеродный прибор. Я ни с кем из них не говорила с нашей новогодней вечеринки, а теперь уже и забыла, как это делается, или просто не могла им позвонить, как ни в чем не бывало. К тому же меня бы сразу же засыпали вопросами – про Арта, про лечение. Я взглянула на обручальное кольцо, крепко обвивавшее мой палец. Я точно к этому готова? Ну, нет. Ну, нет.

Как я раньше проводила выходные наедине с собой, когда еще не было Арта? Я редко бывала одна. Вечно бегала в кафе с сослуживцами по случаю нескончаемых дней рождения, юбилеев и всякой такой ерунды. Иногда могла себя побаловать поездкой в загородный музей – из разряда старых домов-усадеб, имитирующих стиль эпохи, завешанных табличками с описанием экспонатов. Музеи в честь ушедшей жизни, а не просто предметов быта. Обычно я ездила с Люком, который планировал эти поездки, как дети загадывают подарки на Рождество. Когда Люк совсем распалялся, он начинал постоянно смахивать кудрявую челку, как будто она ему мешала. Она все время мило сваливалась обратно на лоб и лезла ему в глаза, но он ее не состригал. Он сплетал в одну наши кудряшки, восхищаясь тем, как они сразу сцеплялись, хоть и завивались в разные стороны. Он не мог сдержаться и всегда теребил мои волосы, когда я клала голову ему на плечо, и где бы мы ни были, щекочущее прикосновение его пальцев за шеей откликалось во мне сильнее любых исторических экспонатов или его обещаний.

А до этого я ездила в музеи с друзьями, ну и с мамой, конечно, когда была маленькой, но лучше всего мне там было одной. За Обри я ходила хвостом, пока она рикошетила из комнаты в комнату, и подмечала по пути лишь то, на что она мне указывала. И даже мама водила меня по галереям за руку, отыскивая свои любимые произведения, водила пальцем по стеклянной витрине, обращая мое внимание то на косточку, то на шов, то на выбившееся перышко. Ее любимые фрагменты становились нашими любимыми.

Но вообще эти места не для того предназначены. Туда нужно ходить, как в церковь – забывая себя, растворяясь в хитросплетениях узора. Только когда я бродила из комнаты в комнату сама по себе, я по-настоящему ощущала, что все это раньше жило и дышало, как и я. Каждая пустая перчатка несла в себе тысячи призраков, и в каждом портрете так же явно, как картину, я видела и самого художника.

Я запросто могла сходить в какую-нибудь галерею или музей, пока Арта нет дома. Но сейчас все было иначе. Как я могу забыться, если даже не могу взять себя в руки, чтобы просто встать и пойти?

Часам к девяти я натянула шорты с футболкой и пошла заглушить свое горе с пылесосом в руке, потом прошлась везде сметкой для пыли, потом антисептиком и, наконец, нашла под раковиной в кухне поразительное разнообразие тряпок. Я понятия не имела, откуда их столько взялось – я-то точно их не покупала, – но порывшись там еще, я обнаружила такие запасы нераспакованных чистящих средств, будто набрела на чей-то клад.

Если мне нужен был перерыв, я набирала воду из-под крана, выпивала, сколько мне хотелось, остальное выливала из стакана, а затем ополаскивала и тут же его вытирала. Все телодвижения я совершала, в общем-то, бездумно, двигаясь механически. Я использовала все запасы тряпок только, чтобы смыть въевшуюся грязь и налет на окнах. Не помню, когда я закончила, но в доме свет уже потускнел, и все натертые до блеска поверхности покрылись новым слоем серого ворса. Уборка мало помогла.

Я вытянулась стрункой на той стороне постели, где обычно спал Арт, и уперлась взглядом в потолок, постепенно расслабляя каждую мышцу. Как-то давным-давно я ходила на медитации с тренером, где нужно было почувствовать и расслабить все группы мышц с головы до пят. Напрягаться мне в постели даже не пришлось – я просто сосредоточенно расслабляла мышцы одну за другой, пока совсем не обмякла. В доме все еще царила тишина, и только с чердака доносилось еле слышное шуршание.

Я встала, подошла к комоду и, распихивая обувные коробки с мешками, достала широкий жестяной пенал с графитными карандашами, который я туда воткнула. Я поддела крышку и увидела, что карандаши так и лежали заостренные, как иглы, так ни разу и не обломанные. Я достала один карандаш и вытащила из-под папки с портфолио Арта большущий альбом для рисования.

Схватив его под мышку, я вышла на лестничную площадку и с усилием рванула раскладную лестницу, отступив назад, так что та, со скрипом выгнувшись, сорвалась вниз. Я залезла по ступенькам и затаилась у барьера, разложив бумагу перед собой на полу, тем временем обыскивая комнату в поисках личика Нат. Вот она где: в дальнем левом углу, выглядывала на меня из-за длинной деревянной скамейки. Она наклоняла мордочку то влево, то вправо, и ушко у нее подергивалось, направленное локатором в мою сторону. Я стала цыкать языком и протянула ей раскрытую ладонь, потирая большим пальцем остальные. Иди сюда, малышка.

Нат осторожно выползла из своего угла, не сводя глаз с моих пальцев. Нежные лапки с мягкими подушечками тихо ступали по полу с глухим «топ-топ-топ». Она встала прямо передо мной и плюхнулась на попу, издав то ли стрекот, то ли кряхтенье. За спиной у нее раскачивался хвост, а сама она подняла на меня круглое личико.

Я взяла карандаш с альбомом и стала набрасывать ее силуэт, прорабатывая детали от контура к середине. Почему-то я решила, что с Нат будет проще, но на бумаге она выходила плоской и бесформенной. Тут я поняла, что если начинать с силуэта, то остальные черты искажаются – у меня они все получались несоразмерными и вообще не такими, как у Нат. Я хотела точно передать черты лица, но за что бы я ни взялась – выходило либо уродливо, либо непохоже, и я совсем на себя разозлилась.

Я разложила на полу неудавшиеся эскизы, пытаясь понять, в чем проблема. Разглядывая исписанную каракулями бумагу, я заметила кое-что любопытное. Во-первых, Нат везде получилась разная. Если бы это сейчас увидел кто-то посторонний, он бы ни за что не догадался, что это все наброски одного и того же животного. Вот здесь она похожа на антилопу, а на этой картинке – больше на льва с охровой гривой, обрамляющей звериный оскал. Какие-то наброски вообще были ни на что не похожи, но даже в них я видела знакомые черты. Тут я ей дала глаза Арта, а тут пририсовала слишком розовые губки, как у купидонов на картинах эпохи Возрождения.

Я небрежно собрала картинки в кучу; миссия была успешно провалена, а результаты, откровенно говоря, озадачивали, и я почесала Нат за подрагивавшим серым ушком. Хотя все мои усилия прошли впустую, я чувствовала умиротворение, словно частичка меня отключилась, и все сразу затихло. Тишина была приятная.

Тут я услышала, что звонит телефон, и быстро побежала на кухню, чтобы успеть ответить, оставив у Нат все мои принадлежности. Я подняла трубку и, слегка запнувшись, ответила:

– Да?

Это был Арт – звонил справиться обо мне после лекции.

– Ну, как все прошло? – спросила я.

Легко. Проще простого.

– Просто потрясающе – они продали все билеты! Я даже задержался, все хотели получить мой автограф. Но фестивалю это только на руку, так что меня приглашают на ужин.

– Понятно. С кем идешь?

– Пока что с Келли. Пол тоже приехал, но у него сейчас еще одна лекция. Так что далеко не поедем.

Арт прерывался, голос в телефоне звучал надорванно.

– А Келли – это кто?

– А, она тут новенькая, первый раз с ней лично встречаюсь. Она у нас в издательстве – новый руководитель по работе с одаренными писателями или куратор, что-то такое, на все две недели приехала.

– Передавай привет.

– Передам. Тебе бы она понравилась. С ней так легко общаться. Она меня серьезно поддержала перед лекцией. Я впал в ступор, а она меня прямо физически подтолкнула, не знаю, что бы я без нее делал. Так странно. Я обычно не впадаю в ступор. Ну да ладно, ты-то как?

Мне стало немного стыдно за себя, и я сказала, что встречалась в городе с Элеонорой. Потом пришла домой, прибралась и теперь собираюсь приготовить ужин из закусок, которыми я закупилась. Кусочки зрелого стилтона, помидоры, цуккини, грибы и домашний хлеб с кусочками маслин. Везде, где надо, он одобрительно хмыкал, а потом вдруг резко сменил тон.

– Ладно, я пойду. Келли уже заждалась, и вообще, пора выходить, а то свободных столиков нигде не останется. Так что…

– Ладно, Арт. Напишешь мне тогда потом, перед сном?

– Напишу. Люблю тебя.

Я опустила телефон на столешницу и по бокам плашмя положила руки. Какое-то странное чувство зашевелилось у меня внизу живота, тяжелое и щемящее одновременно. Я подошла к холодильнику и нисколько не удивилась, увидев, что на полках пусто. И никаких ответов. Нужно будет пополнить запасы, пока Арт не вернулся.

Полчаса ушло на то, чтобы подогреть остатки вчерашнего запеченного тофу с парой вялых палочек спаржи и приготовить горстку вареного риса. Я сложила все на тарелку, добавив в тофу капельку лимонного сока, и направилась в гостиную.

Арт сегодня ужинал не один. А мне что, сидеть в одиночестве?

Я повернулась на сто восемьдесят градусов у порога гостиной и прихватила с кухни баночку с кормом для Нат. Я прошла два лестничных марша до третьего этажа и поставила тарелку с ужином у барьера. Нат сидела на альбоме, держа в зубах карандаш, как усы. Нежно приговаривая, я достала карандаш у нее изо рта и положила пару ложечек желеобразной жижи ей в миску. Выглядела она отвратительно, вся серая и бесформенная, но завидев желе, Нат тут же подползла и уткнулась мордой в тарелку. Заслышав ее довольное чавканье и кряхтенье, я расслабилась и села обратно к барьеру. Я жевала, глядя, как Нат своим длинным язычком жадно зачерпывает желе, и меня будто подпитывал каждый съеденный ею кусочек. Это было то, что нужно, после разговора с Артом.

Даже не задумавшись, я взяла кусочек тофу и протянула ей его на ладони. Нат тотчас вскинула мордочку и неторопливо подошла, нацелившись на него. Потом неторопливо, с подозрением его обнюхала. Я твердо держала руку. Выдержка Нат стала для меня настоящим открытием. Она с такой жадность заглатывала корм, что я вообще удивилась, как она еще не оторвала мне руку, лишь бы дорваться до чего-то нового и запретного. Помедлив, Нат наклонилась и взяла тофу большими и плоскими, ослепительно-белыми зубками. Я резко отдернула руку. Никогда не думала, что зубы у нее будут… ну, вот такие. Уже. Они светились, как лампочки, между губами – россыпь бледных жемчужин, слишком крупных для нее. У нее была щербинка между передними резцами. Я накинула на плечи кардиган, вся дрожа. Что, если они причиняли ей боль? Нат еще такая маленькая, у нее до сих пор прорезаются зубки. Страшно представить, как эти огромные штуки раздирали ее нежные десны. Я ощупала языком свои коренные зубы и задела острый край.

Нат слизнула с пола капельки сока и без всякой благодарности, равнодушно отвернулась к своей миске. Я осталась довольна. Собрав тарелки с приборами, я спустилась по лесенке, заперев за собой дверцу решетки. Когда я оглянулась, Нат сидела на том же месте и следила за мной через плечо, прикрыв глаза и помахивая изогнутым хвостом. На кухне я свалила тарелки на стол и схватилась за телефон. Набрав по памяти номер Обри, я поднесла телефон к уху, стараясь размеренно дышать – вдох носом, выдох ртом, как на занятиях по медитации.

Послышались гудки. Еще гудки. И опять нет ответа. Но я не вешала трубку.

Когда пришла пора ложиться спать, уже почистив зубы и приняв душ, я достала из-под матраса лоскутное одеяло и расправила его поверх покрывала. Некоторое время я просто стояла над ним и водила пальцами по хаотичному узору швов, скреплявших все кусочки воедино. Пока рука моя скользила по вязанию, обручальное кольцо перевернулось камушком вниз, зацепившись за пряжу, и когда я дернула руку, то случайно разодрала и так уже зиявшую дырку.

Я вполголоса выругалась и попробовала вплести шерсть обратно, вернуть все как было, но понятия не имела, как это делается. Я отвернулась и решила, что сегодня буду спать с одеялом поверх простыни, а завтра уберу его обратно, пока Арт не вернулся.

Как только я на это решилась, я тут же нажала на красную кнопку «завершить вызов». Какое-то время я еще смотрела на экран, а потом переключила телефон в ночной режим. Встав с постели, я выключила свет в прихожей, погружая дом в полный вакуум: пустой и непроглядный.

10

Вскоре после этого мы с Артом поехали на первый совместный прием в «Истон Гроув».

А учитывая, что они нас знали как облупленных, меня мутило уже от одной мысли о том, чтобы рассказать им о нашей помолвке. Даже странно. Для них-то все сложилось как нельзя лучше. Разве можно было еще больше проявить решимость и преданность программе? Мы были идеальным материалом для пресс-релиза. Но меня все еще преследовало мучительное чувство, что я пока не готова делиться со всеми нашей историей. Может, я сама еще ее не переварила. Как только буду готова, я облачусь в образ смущенной невесты, но пока все еще слишком свежо, и вместо свадебной вуали надо мной собираются тучи.

Арт был только рад им рассказать, и по пути в клинику он опустил окна в машине, так что по летним улицам звучно разливалась мелодичная музыка радио. Он подпевал, мотая головой из стороны в сторону, и каждый раз брал на ноту выше, предлагая мне подхватить. Я пыталась, но не знала слов к его музыке, и мне оставалось только беззвучно открывать рот. Он этого, похоже, даже не замечал, увлеченно распевая песни сам с собой.

В какой-то момент у меня завибрировал телефон, и стоило мне его достать, Арт искоса на меня посмотрел.

– Убери его, – проворковал он. – Не забывай, сегодня мы только вдвоем.

Я смахнула сообщение от Розы и закинула телефон в бардачок. Он был прав: надо сосредоточиться.

Когда мы подъехали к тройным воротам, снаружи собралась такая толпа, какой я давно уже не видала, и все толпились у будки охранника. Сквозь транспаранты и воздетые руки я с трудом разглядела за стеклом охранника в твидовом костюме, что-то кричавшего в черный мобильник. Кто-то барабанил кулаками по стеклу, другие гремели забором или, уронив голову на руки, сидели на чистой до скрипа зеленой траве. К забору кто-то привязал корявый белый транспарант:

Любая жизнь бесценна.

ХВАТИТ ИГРАТЬ В БОГА.

Какая-то женщина, заканчивая с узлами, подняла голову, и внутри у меня все сжалось. У нее были платиновые волосы, выбритые у виска с одной стороны. Это же она? Она здесь? Но потом она обернулась, и я увидела морщинистое лицо, похожее на скомканный бумажный пакет. Я тяжело выдохнула и вжалась в пассажирское сиденье.

– Давай лучше с черного входа?

Арт крутанул руль, и машина съехала на узкую проселочную дорожку, ведущую к выкрашенным в белое воротам. Охранник там был так же взвинчен, как и тот, на главном входе; он просканировал наши контрольные браслеты и трясущимися руками взял папки с документами. Потом сиплым голосом наскоро пробормотал «спасибо» и открыл ворота, тотчас с лязгом их захлопнув, едва машина просочилась сквозь узкий проезд. Мы въехали на парковку и пару минут просто молча сидели. Лицо у Арта посерело, а глаза совсем округлились, и я взяла его за руку. Не поднимая взгляда, он уставился на нее.

– Иногда это ну просто все границы переходит. Когда они уже смирятся?

Мы приехали слишком рано и решили прогуляться по лесным угодьям, а потом уже рыскать в поисках клиники пятого этапа. У меня было такое чувство, что мы опять приехали в дом-усадьбу, как в первые месяцы, только здесь все было новое – садовые шпалеры, деревья, даже дерн. Казалось, саженцы отчаянно боролись за свет, зажатые между раскидистых искусственных деревьев. Кора на них поблескивала, точно свеженарощенная, но даже она облезала под полуденным солнцем. На одной лесной аллее я подобрала сосновую шишку – хотела разглядеть ее крепко подогнанную броню. Подковырнув ногтем пару чешуек, я обнаружила, что внутренность набита гофрокартоном. Я собрала ее обратно и вернула в могилку, а потом пошла дальше.

Клиники в глубине зеленого массива были отведены для полноправных членов под четвертый и пятый этапы. Здания тут были большие, из каменной кладки, наверняка перестроенные из старых амбаров и фермерских домов. Но, наверное, не все; их было слишком много, они вереницей тянулись далеко меж деревьев. Прохаживаясь по дорожке, засыпанной гравием, мы играли в угадайку – какие здания и правда старые, а какие подделки, судя по окраске камня, черепице и оконным рамам. Но до правды мы дознаться все равно не могли, так что игра закончилась как-то бессмысленно, вничью, и мы затихли, погрузившись каждый в свои мысли.

Вскоре мы добрались до крашенных сборных домов, укрытых плакучими ивами. Из громкоговорителей в деревьях гремел оглушительный птичий гомон, который совершенно не вязался с пернатыми. Арт указал на центральную хижину.

– Знаешь, я тут как-то проходил, и вон оттуда в перерывах между дурацким чириканьем доносились очень странные звуки. Похожие на крики, но без слов. А как бы одними гласными.

Мне хотелось отстраниться, не думать об этом, но Арт потащил меня по газону к двери с приваренными к ней крест-накрест железными прутьями.

– Стой, – сказала я. – Нам тут не место. Это частная территория.

Скривив губы, Арт ухмыльнулся.

– Частная? Мы же теперь полноправные члены. Какие тут еще секреты.

Я вырвалась у него из рук, но мы уже успели подойти так близко, что сумели прочитать на маленькой бронзовой плашке под дверной ручкой: «Ядро: Задержание и Реконструкция». Арт пару секунд таращился на табличку, после чего обернулся ко мне – брови вскинуты, а щеки мертвенно-бледные. Я схватила его за руку и потащила обратно к дорожке. В голове у меня было одно: нам здесь не место.

Дальше мы пошли молча. А что тут сказать? Мы не знали точно, что находится в той хижине, но я уже жалела, что не прочитала с лупой в самых первых папках с материалами все абзацы мелким шрифтом.

Через пару минут мы поняли, что окончательно заблудились. Мы уже давно должны были выйти к нужному зданию, так что где-то явно заплутали. Какое-то время мы топтались на месте, оглядываясь и пытаясь вдоль тропинки найти хоть какой-нибудь указатель, пока в нас все больше нарастала паника от мысли, что мы опоздаем. По-моему, все было нарочно устроено так, чтобы завести тебя в самую чащу без малейшей подсказки, как добраться назад, и в глубине души я знала, что это умышленно. В «Истон Гроув» все было неслучайно.

– Да уж, пользовательский интерфейс тут оставляет желать лучшего, – прошептал Арт мне на ухо.

По левую сторону мы увидели трехэтажное здание, выкрашенное в сине-зеленый цвет, и табличка на двери гласила: «Отделение реабилитации», а белая громадина напротив оказалась «Центром органного обеспечения». А рядом находился вход в длинный приземистый комплекс, простиравшийся далеко за деревьями, так что конца-края не видно. Окон в нем не было, а из-за каменной облицовки он напоминал скорее бункер, чем медицинское учреждение. Арт тащил меня вперед, не глядя по сторонам, но перед тем, как мы его обогнули, я задрала голову и прочла: «Центр воспроизводства ovum organi». Изнутри раздавалось звяканье стекла и приглушенный стук, поэтому я тут же отвернулась и сконцентрировалась на свежей зеленой траве и неувядающих ромашках.

Если то, как далеко ты углублялся в лес, отражало, как давно ты являешься членом организации, то мы явно слишком далеко зашли.

Мы пошли по направлению ко входу, но все время натыкались на закрытые двери с белыми табличками, торчавшими из травы: «Ovum organi Отделение интенсивной терапии 1.2», потом «Ovum organi Реабилитация 1.1», затем «Центр регенерации стволовых клеток». Но где же люди? Хотя бы по наплыву зданий было понятно, что мы наконец-то движемся в правильном направлении. Я вдруг заметила, как сильно стиснула руку Арта, и ослабила хватку.

В итоге мы нашли нашу амбулаторную регистратуру, напомнили о себе, и вскоре нас пригласили в один из кабинетов для консультаций в «Зоне F». До сих пор мы не бывали в этой части «Истон Гроув», и надо сказать, мы ожидали большего. Я надеялась, что здесь все будет уровнем выше – по сути, мы ведь тоже перешли на новый уровень. Они же ратовали за семейные консультации?

На контрасте со свободной планировкой других корпусов, в «Зоне F» было гораздо темнее; раньше нас встречали светлые окна, цветы в стеклянных вазах и улыбающиеся лица сотрудников. «Зона F» больше напоминала подвал – с унылыми серыми стенами и темно-синими стульями, расставленными очень далеко друг от друга. На столиках тоже стояли букеты, только совсем не привычные охапки летних цветов. Их подменили скрюченные паучники, чьи тонкие длинные листья хирели под флуоресцентными лампами. В целом там царили атмосфера усталости и спертый воздух без малейшего намека на динамизм.

В кабинет нас пригласил молодой человек, которого я до этого не встречала. Длинный белый халат не скрывал его чрезмерную щуплость, и локти у него торчали в разные стороны, будто он только сейчас обнаружил, что у него есть суставы, и не знал, куда их девать. Когда он выговаривал наши имена, губы у него задрожали, и шея покраснела от звука собственного голоса. Когда я прошла мимо него в кабинет, он широко мне улыбнулся, ощерив зубы.

В комнате я обнаружила знакомое лицо, которое как раз надеялась увидеть – это была Фиа, мой консультант еще с первых дней; это она меня тогда одарила улыбкой и платочком. Фиа взялась выступить в роли нашего общего куратора, и странное дело – с тех пор она заметно помолодела, ну или я как будто постарела. Седины у нее в волосах сильно поуменьшилось, а стеснительно ссутуленные плечи, с которыми я ее ассоциировала, изящно распрямились, и она держалась ровно, как настоящая модель.

Фиа должна была стать нашим главным связным и координировать работу физиотерапевта, психолога и эксперта по ovum organi. Она сопровождала нас обоих на третьем и четвертом этапах, и я почувствовала облегчение, что не придется снова поднимать больные темы.

Фиа предложила нам свежезаваренного чая, но Арт попросил черный кофе, и молодой человек (который все это время стоял у двери) тут же выскочил за ним в коридор. Пока мы его дожидались, Фиа нас как будто не замечала и взялась печатать, а потом даже подтянула на лодыжках колготки, там, где они собрались складками. Молчание стало почти физически ощутимым, и я боролась с желанием его нарушить только из чувства неловкости. Я отпила из чашечки, и приторный молочный тоник меня немного приободрил.

Как только молодой человек принес Арту кофе, Фиа тут же встрепенулись и обратилась к нам, по-прежнему печатая одной рукой.

– Надеюсь, вы не возражаете, что Нейтан будет с нами в качестве наблюдателя. Он у нас пока определяется с должностью и будет рад понаблюдать, как семейные пары совместно проходят этапы обследований. Вы не против, если он будет конспектировать наши встречи? Все конфиденциально.

Мы подтвердили, что не возражаем.

– У Нейтана также будет доступ к вашим вводным интервью, это часть его задания, – продолжила Фиа. – Они ему могут пригодиться для ситуационных исследований, но это абсолютно анонимно. Ему был дан доступ высшего уровня к нашим архивам, но нам понадобится ваше согласие на предоставление… личных данных. Я так понимаю, вы не против? Если да, то продолжим.

Мы кивнули, но от перспективы, что какой-то незнакомец будет копаться в моем прошлом, меня слегка мутило. Он меня совсем не знает и не поймет, с какими решениями мне приходится жить каждый день. А значит, неизбежно сделает выводы согласно чернобелому мышлению, только какое право он имеет судить, к чему склонялся мой оттенок серого – к свету или тьме?

Фиа прекратила печатать и развернулась на стуле к нам лицом.

– Итак, сегодня у нас с вами рядовой визит. Нас интересует, как у вас все складывается. Как вам вдвоем живется? Как дела в любовном гнездышке?

Фиа хлопнула в ладоши и вся подалась вперед, как будто так и ждала, что мы сейчас посвятим ее в свои тайны.

– Даже лучше, чем вы могли себе представить.

Арт взял мою левую руку и протянул ее Фиа. Делать было нечего. Увидев сверкавший опал, она с престранным выражением взглянула на Арта. Я могла это себе объяснить только тем, что она смотрела на него заговорщицки, как будто он немного нашкодил, но ему это все равно сойдет с рук.

– Вы решили не тянуть, я смотрю; у кого-то на это уходят годы.

Она рассмеялась и перевела взгляд на кольцо, чтобы детальнее его рассмотреть.

– Почему вы нам заранее не сказали?

Арт пожал мне плечо.

– А чего тут ждать? Надо ведь ловить момент?

Фиа глубокомысленно кивнула, прикрыв глаза.

– Все верно. А вы быстро схватываете. Нора, вы, наверное, просто в восторге.

Я улыбнулась и тоненько засмеялась, но тут Арт меня перебил.

– Это пока что между нами. Никаких пьянок, гулянок и показухи. Вынашиваем это решение, как теплого птенчика.

Фиа задумчиво на него посмотрела и выпустила мою руку. Я натянула рукава до самых костяшек.

– Очень разумно. Часто встречаешь пары, которые уходят с головой в организацию торжества и совсем забывают, к чему все это было. А когда все закончится, они остаются один на один с реальностью, к которой совсем не готовы. Печальное зрелище, но что поделаешь.

Тут я взяла Арта за руку – мне показалось, это то, что надо. Он улыбнулся в ответ, и в его улыбке ощущалась искренняя любовь. Фиа откинулась в кресле.

– Ну что тут скажешь, вы практически сделали за меня всю работу.

В углу Нейтан что-то строчил в своей тетради. Фиа заправила за ухо выбившийся локон.

– Вы сейчас в самом начале пути, который раскроет вас обоих с разных сторон и поможет расти. И мы рады вам в этом помочь. В следующий прием выпьем шампанского, а не кофе.

Она сделала внушительный глоток.

– А вообще вам полагается даже кое-что получше. Может, еще по чашечке чаю? Нейтан, не возражаете?

Нейтан кивнул и вышел из комнаты. Фиа скрестила руки на животе.

– А как ваш отпуск?

Арт начал первый.

– Очень неплохо. Только вернулся с книжного фестиваля – полный аншлаг. А в начале года у меня выходит еще одна книга. Все никак не могу подступиться к большой вещи.

– Не загоняете себя в жесткие рамки?

– Нет, стараюсь не увлекаться.

– Ну, хорошо. Уверена, что Нора тоже всеми силами вас поддерживает, – Фиа краем глаза глянула на меня. – Вдруг эта книга принесет вам лавры, которые спонсируют ваше совместное будущее. Прямо как старая добрая супружеская чета.

– Уж я надеюсь, – ответил Арт, сжимая мне руку.

– А вы, Нора? Как дела на работе? «Стокерс», правильно помню?

Я отыграла все реплики, отработала все улыбки, при этом не забывая, что слух у Фии был натаскан фильтровать «воду».

– Как давно вы занимаете вашу должность?

Я притворилась, будто считаю.

– Лет десять, около того.

– Вы никогда не думали о повышении? Вносить свой вклад в компанию?

– У нас там нет особых перспектив карьерного роста.

Фиа покивала и неприятно на меня скривилась.

– Но разве вас это не волнует?

Я тоже покивала, подлаживаясь под ее размеренный певучий тон голоса.

– Нисколько, Фиа. Я приношу пользу в мелочах. И мне это нравится.

– Но в этом вы, наверное, уже преуспели. Разве вам не хочется, чтобы компания наградила вас за выслугу лет?

Я представила, как меня водружают на плечи титанов – и все это во славу обработки выплат по страховке.

– Я думаю, что это маловероятно.

Фиа ничего не ответила, и тут мое внимание привлек шорох со стороны Арта. Опустив глаза в колени, он ковырял пятнышко на штанах. Когда в комнате повисло молчание, он посмотрел на меня как на чужую. Что я такого сказала? Неужели Арт не догадывался, что я свободно владею этим языком?

Но пока нам нужно было держать единый фронт, и я рассмеялась, пожав плечами, будто сбросила тяжелый покров. – Но я ведь и сама еще не до конца определилась. Со сферой деятельности.

Дверь распахнулась, и вошел Нейтан с подносом в руках; он подал нам с Артом по синей кружке обжигающе горячего чая. По запаху он был даже слаще, чем первая порция, как будто к сливкам добавили что-то еще – может, гвоздику? Я обхватила кружку руками и вся разомлела.

Нейтан сел в угол, улыбнувшись Фие, которая так и смотрела на меня, недовольно сморщив губы. По всей видимости, мои слова ее не убедили, но мне хотелось просто сконцентрироваться на тепле от кружки, на том, как пар обдавал мне лицо, а не играть с ней в кошки-мышки. Наконец она опять отвернулась к ноутбуку и забарабанила по клавиатуре.

– Возможно, нам понадобится оказать вам в этом поддержку. Вы еще в самом расцвете сил, и нам нужно, чтобы вы достигли успеха. Ради программы. Вы оба – наши идеальные представители. Молодые. Отзывчивые. Обаятельные. Открытые. Но вам понадобится проявить усердие и всесторонне подойти к вопросу вашего благосостояния здесь, у нас. Не связывайтесь с теми, кто вас будет только тормозить, Нора. Давно вы виделись с друзьями?

Я ответила, что давно, и ее это, по-видимому, вполне удовлетворило. Арт вопросительно на меня посмотрел, и я вдруг вспомнила, что соврала ему тогда, пока он был на книжном фестивале. Что якобы встречалась с Элеонорой. Я мельком улыбнулась ему и опять сосредоточила внимание на Фие. Только ничего не говори, прошу тебя, Арт.

Фиа кивнула на чашку, и я с радостью еще немного отпила. Остаток сеанса она, не переставая, печатала, записывая все наши ответы. Нейтана она попросила измерить нам давление и взять анализ крови для планового исследования. Он бережно разогнул мою руку, как будто я фарфоровая кукла: одно неверное движение, и я сломаюсь. Я внимательно наблюдала, как он надавливает подушечками больших пальцев по сгибу локтя и, обнаружив вену, ловко вводит иглу под кожу. От него исходил древесный запах, но с ноткой трав – то ли эвкалипта, то ли розмарина.

Фиа записала нас на следующий прием через полгода и завалила материалами с обновленным руководством по самолечению. В следующий наш прием уже опять выпадет снег, и мы будем отмечать очередной Новый год. По идее я должна была с нетерпением этого ждать, но мне было все равно. Этот прием меня настолько вымотал и опустошил, что я бросилась оттуда вон мимо стерильно-серых коридоров так быстро, как только могла – но, чтобы никто не подумал, что я убегаю. Арт вприпрыжку шел рядом, как будто не замечая, что сковавший меня холод еще не оттаял.

Даже наоборот, я чувствовала себя глуповато, и конечно, в голову тут же пришла куча реплик в разы удачнее, чем все мои ответы Фие и Нейтану; они все это время были у меня в голове, но как обычно – недосягаемы. Сюрприз. Коварный мозг. Момент упущен.

Ну и что, что я застряла на одной должности? Разве заниматься тем, что ты уже освоил – это теперь преступление? Никто такого не скажет ученому, гончару или, к примеру, Арту. Его никто не станет принуждать писать сценарии к фильмам или рождественские песенки. Ведь это плохо – менять одну должность за другой, но так и не стать ни в чем специалистом?

И почему, несмотря на мягкие грустные взгляды, их предложение помощи прозвучало как угроза?

Закинув папки на заднее сидение, я скользнула на переднее рядом с Артом. Он сел за руль и завел машину.

– Ну что, дела мы сделали. Можем ехать?

Это я придумала, что раз уж мы в городе, надо этим воспользоваться. С тех пор как Арт приехал, мы так и не успели притереться, чтоб между нами все стало гладко, как раньше. Я заведомо затеяла эту поездку как удачный повод наладить прежнюю близость, хотя ему преподнесла ее как случай выбраться за город. Это хотя бы не так страшно звучит.

К счастью, на дворе стоял знойный август, а я подготовила для нас пикник, завернутый в узелок из красного флиса, и наметила дорогу до декоративного сада примерно в часе езды от «Истон Гроув».

Фильтр у кондиционера в машине Арта был на последнем издыхании, и я опустила окно у пассажирского сиденья, подставив лицо свистящему ветру. Время от времени я делала слишком глубокий вдох, и у меня перехватывало горло. И хотя мы забрались в такую глушь, что единственным признаком жизни была лишь тяжелая поступь засевщиков на горизонте, но даже тут в воздухе ощущался резкий привкус загрязнения атмосферы – как будто лижешь рукоятку ножа.

В какой-то момент мы проезжали крупный водоем, окруженный зеленой долиной. На берегу с нашей стороны стояли двое мужчин и мальчишка лет восьми в одинаковых вощеных костюмах и желтых резиновых сапогах по колено. Каждый сидел на складном стульчике с удочкой и, не отрываясь, смотрел в одну точку – туда, где леска погрузилась в озеро. Все трое сидели почти неподвижно.

– Как это жестоко, – сказал Арт. – Могу поспорить, что мальчишке наобещали улов.

Я не была так уверена. Все трое увлеченно, пристально за чем-то следили. Но Арт отчасти был прав – мальчишка не застал тех дней, когда можно было просто взять удочку и поймать рыбу. Может, они надеялись выловить какой-то другой трофей из этого ядовитого супа.

До сада мы доехали даже быстрее, чем думали. Я надеялась, пока там малолюдно, тихо полежать под шепот ветра, колышущий листья. Не знаю, как я вообразила, что в субботу никому в округе не придет в голову устроить пикник.

Декоративный сад скорее напоминал протяженный газон на заднем дворе дома-усадьбы Кроукрук Холл. Трава, напичканная добавками и ядовито-зеленая, окаймляла изгородь из древних деревьев, корявых и узловатых, почти окаменелых, повидавших на своем веку много бурь. Они протягивали ветви к небу и снова их опускали, растопырив, словно танцевали, ожидая погребения.

В тот день склон газона, как яркое лоскутное одеяло, пестрел покрывалами и распластавшимися на них людьми. Парочки рассеянно сплелись ногами и руками, а родители гонялись за неугомонными ползунками и детишками, чтобы те не забрели в чащу леса. Младенцы лежали навзничь под кружевными зонтиками, как прибрежная галька.

Столько людей. И каждый… проживает свою жизнь. И все они счастливы и беззаботны, а смех льется свободно, словно горная речка. Интересно, видят ли они, что мы от них отличаемся. Мне казалось, что мы двигаемся, точно роботы.

Давно я не устраивала пикников на свежем воздухе. Последний раз полтора года назад, когда мы с Люком ездили в похожий дом-усадьбу; назывался он Гибискус Холл. Я все помню, будто это было вчера. Люк устроил мне сюрприз – корзинку, доверху набитую всякими лакомствами к чаю: кексами, булочками, сыром, ягодами, пивом; и, сидя на лужайке, мы все это съели. Мне даже не нужно было улыбаться – он и так знал, что я чувствую. На мне тогда были шорты, и травка щекотала ноги, как будто подо мной шевелился пушистый зверек. Мы почти не разговаривали, просто лежали; шли часы, и все, что было за границами сада, стало полузабытым страшным сном.

Потом я вспоминала оба эти пикника, только один из них уже казался мне вымыслом. Хотя какая разница? Мы с Люком были вместе так же, как я потом была с Артом. Я отлично помню оба дня. И обе версии меня. А вот какими они мне запомнились – это уже вопрос восприятия. Но я и не возражаю. Я всегда могу погрузиться в воспоминания и без слов смотреть на бегущие над головой облака, как будто наблюдая ход времени с какой-то недосягаемой высоты.

В общем, мы с Артом просочились сквозь массу тел и сразу за контейнерами для раздельного сбора отходов наконец-то нашли заросший травой островок. Как и положено на любом пикнике, я припасла слишком много всего, и когда мы разложили содержимое на траве, стало очевидно, что я набрала неприлично много еды на двоих. По большей части это были одобренные в «Истон Гроув» фрукты, ягоды, салат и овощи, но я не удержалась и от баловства – взяла чипсы, печенье и даже выпекла шарики с какао, но под полуденным солнцем они моментально сплавились в один бесформенный ком.

Не знаю, то ли под теплыми лучами солнца, то ли вздохнув свободно, потому что прием у Фии с Нейтаном закончился, я ощутила небывалую легкость. Арт тоже оживился, и тут я внезапно для себя осознала, как сильно я его хочу. Точь-в-точь как на первых свиданиях, когда каждое прикосновение еще такое волнующе нерешительное. Я любила его. Тут не могло быть никаких сомнений. Вот только возникали смешанные чувства: когда ты чем-то обладаешь и желаешь этого, но все-таки это не совсем твое.

Когда мы кончили пировать, Арт стащил туфли с носками и растопырил пальцы ног. Они торчали из-под брюк-слаксов, какие-то до нелепости голые. Нагнувшись, он снял с меня кроссовки, и теперь мы оба сидели босые. Он отодвинулся назад и уперся ступнями в мои ступни, как будто мы шагали по воздуху. Я подогнула колени, наклонилась к его ступням и пропустила обе пятерни ему промеж пальцев, легонько ими вихляя. Арт неуклюже дернулся и отскочил, выпалив:

– Что ты делаешь?

Я на секунду замечталась и совсем забыла, что не всем людям нравится, когда их без спроса трогают за ноги.

Я снова соединила наши ступни на покрывале, и вуаля – равновесие восстановлено. Какое-то время мы сидели молча, но мне было приятно наблюдать за тем, как Арт рассматривал семьи вокруг, и на губах его еле заметно играла улыбка. Правда, немного погодя я поняла, что он смотрел не на них, как я думала, а уносился в полете фантазии куда-то далеко, куда мне не было ходу. Нет уж, так не пойдет.

– О чем думаешь?

Он обернулся на меня с улыбкой; наверное, недалеко ушел.

– Я все думаю о книге.

– О чем она, эта большая вещь?

Он вздохнул и оперся на локти.

– Сложно объяснить.

– А ты попробуй, у нас весь день впереди. – Я кинула ему на колени клубнику.

Он помедлил, рассматривая этот ярко-красный всполох, упавший ему между ног.

– Ну, она про одного мужчину. Который что-то ищет, но никак не может найти.

– А что он потерял?

– Он сам не знает.

Арт чуть слышно засмеялся.

– Проблема в том, что я, когда садился писать, и сам не знал, чего он ищет; так что я в тупике. А еще, чем дальше я пишу, тем больше мне кажется, что это все про меня.

Он впился зубами в клубнику, высосав из нее весь сок. В этом его откровении я не увидела ничего такого страшного или неожиданного.

– Но ведь так и должно быть?

Он покачал головой, нахмурив брови.

– Я в первый раз берусь за серьезную вещь. Все мои прошлые книги были завязаны на сюжетных поворотах, зацепках, интригах. Приключения маленького человечка. Я их пишу, потому что они хорошо продаются. Но эта книга определит меня как автора. Составит мое наследие. История, которая меня переживет и будет жить как память обо мне.

По-моему, Арт, сам того не понимая, именно поэтому и писал о себе. Может, все совсем иначе, когда ты изливаешь душу в словах, и каждый персонаж возвращается к тебе бумерангом.

Я согнула колени так, чтобы погладить его лодыжку.

– Но в этих книгах всегда будет часть тебя, Арт. Может, это даже хорошо.

– Нет. Меня там вообще не должно быть. Я должен быть как голос свыше, извне. Я собирался написать современную притчу, которая изменит все. Остальные мои книги – просто мусор, за неделю перекочевывают с полок бестселлеров прямиком в уцененку. Никто их и не вспомнит. Но эта вещь должна быть вне времени. Кому сдались очередные мемуары? Особенно от кого-то вроде меня, в наше-то время. Слишком рискованно.

Отдернув руку, я слегка царапнула ногтем лодыжку Арта. Тут он прав. Хоть «Истон Гроув» и видела в нас своих представителей, но что, если из ее книжек люди узнают, где мы с Артом живем? Придут ли тогда отчаянные протестующие совать транспаранты нам в окна? Мы оба знали, что ничего хорошего из этого не выйдет, и перечить было глупо. Настроение у Арта резко упало, и спасти сегодняшний день можно было, только задобрив его.

– Может, пора определиться с датой, как думаешь?

Арт меня как будто даже не слышал, разглядывая недоеденную клубнику.

– Хочешь назначить дату, Арт?

Услышав свое имя, он вопросительно взглянул на меня.

– Что ты думаешь по поводу работы, Нора? Может, стоит что-нибудь другое подыскать?

Вот как, значит, пошел в наступление? Но я была не в настроении обороняться и просто отшутилась.

– Что-нибудь наверняка подвернется. Обри всегда говорила, что я просто создана для работы с клиентами.

Арт ехидно улыбнулся.

– Откуда ей знать? Проблема в том, что Обри не умеет делиться. Она не хочет, чтобы ты ее обогнала. Не хочет, чтобы ты чего-то добилась.

– Может, мне самой стоит взяться за мемуары. И в один прекрасный день не ты, а я буду гнать волну своим творческим потенциалом.

Не успел он мне ответить, как зазвонил телефон, и Арт, почти не глядя, тут же взял трубку. Я углубилась в собственные мысли и, пока он болтал, прокручивала вхолостую наш разговор, дожидаясь, когда мы его продолжим. Через пару минут он повесил трубку и закусил губу.

– Прости, я совершенно забыл, что у нас с Келли сегодня был намечен созвон по Скайпу, чтобы пройтись еще раз по договору. Нам нужно ехать прямо сейчас, иначе к шести я не успею.

Пустые пакеты и бутылки мы собрали молча. Арт что-то про себя бормотал, видимо, подготавливаясь к разговору с Келли. Но когда все следы нашего пребывания были уложены в корзинку, я не встала с покрывала.

– Давай устроим побег.

Арт посмотрел на меня сверху вниз, нахмурив бровь.

– Давай куда-нибудь съездим. Где тебе нравилось, но где ты давно не бывал. Можешь даже напоить меня, если хочешь.

Он вскинул брови и посмотрел на меня так, как будто исследовал что-то новое и забавное. Будто его собака исполнила новую команду.

– Но я сказал, что приеду…

– Ты еще тысячу раз успеешь приехать. Келли подождет. Давай, свози меня куда-нибудь.

Я не очень-то рассчитывала, что Арт передумает, но стоило мне это сказать, как глаза у него загорелись. Он повез нас к бару в часе езды к югу от пикника, и всю дорогу я улыбалась – зная, что он предпочел свозить куда-нибудь меня, а не помчался по первому зову Келли.

Вылезая из машины, он рассказал, что прочитал об этом заведении на сайте с рекомендациями, когда только перебрался в Англию, и проделал весь этот путь, только чтобы выпить. Это было первое место, где он почувствовал себя как дома, и с тех пор он приезжал сюда раз в неделю, пока не встретил меня. Конечно, странно, что он не рассказывал об этом раньше, хотя это всего лишь бар. А не отражение его сокровенного внутреннего мира. Но все равно – когда мы на первых порах, рисуясь друг перед другом, катались по северным пригородам, почему он не свозил меня сюда?

Называлось это место «Красная комната», и такого я от Арта не ожидала. Судя по стеклянным окнам и заскорузлой дубовой вывеске снаружи, я сперва предположила, что это хипстерский кабак, но внутри все было обставлено, как старый паб сороковых годов двадцатого века, и там сидели мужчины по двое и по трое значительно старше нас с Артом. Сами столики и стулья казались меньше, чем в обычных пабах, и стены к потолку закруглялись, как будто мы сидели в шатре бродячего цирка. Почти вся мебель была кроваво-красного или пурпурного цвета из лакированного темно-красного дерева. Арт подвел меня к угловому столику на двоих в глубине зала и ухватил меню с соседнего.

– Раз уж я решился тебя напоить, так сделаю это с размахом.

И палец его скользнул вниз к списку коктейлей.

– Нет уж, кто придумал, тот и угощает. Я плачу.

– О! Ну что ж, в таком случае…

Арт взял бутылочку темного эля, и когда он пообещал мне дать глоточек попробовать, я заказала вино, как обычно. Вернувшись к нашему столику, я увидела, что Арт смущенно теребит мочку уха; может, ему вдруг стало неловко, что он привел меня в такое странное место. Я на него не в обиде, ведь я бы никогда не подумала, что этот паб в его вкусе. Но разделавшись с первой бутылкой, Арт опять воспрял духом, и его раскатистый голос грозил разбудить стариков, которые сидели в одиночку, уткнувшись в бирдекели.

Не спросив меня, он заказал нам еще по одной. Я сидела и потягивала вино, пока он вещал о первых месяцах в Англии. Естественно, я уже все это слышала, но некоторые обстоятельства в этот раз звучали иначе. Раньше Арт рассказывал, что на второй день в Англии увидел, как на улице ограбили женщину, а в новой версии ограбили девушку, и полицию вызвал он сам. Какие-то истории я уже плохо помнила, поэтому не могу сказать точно, но запомнила другие – те, что слушала уже по второму или третьему кругу. По тому, как он рассказывал в «Красной комнате», казалось, будто он сейчас на сцене, читает отрывок из собственной книги. Но он так развеселился, что я не стала ничего говорить. Ему хотелось развлечь нас обоих – что в этом плохого?

В третий раз Арт выбрал новое пиво, а я взяла диетическую колу, только попросила бармена налить мне ее в бокал для крепкого алкоголя. Мы подняли бокалы и по традиции чокнулись. Голова у меня уже слегка затуманилась, но приятная прохлада газировки немного меня освежила. Арт на этом не остановился и пил бутылку за бутылкой, как мучимый жаждой человек пьет воду. Настроение у него менялось стремительно – то он на вершине мира, то плетется в самом хвосте: эти качели он раскачивал собственноручно.

Такой неуправляемый Арт был для меня существом неведомым, которое следовало изучить под прикрытием двустороннего зеркала. Мне только и оставалось, что устроиться поудобнее и наблюдать, как он ломает себя – легкомысленно, как все пьяные, вслепую препарирует свое естество, режет прямо по коже.

Арт неловко ощупывал свою грудь и, заговорщицки наклонившись, щекотал мне пьяным разгоряченным шепотом ухо.

– Знаешь, почему я люблю это место?

Я округлила глаза и помотала головой.

– Оно тебе что-то напоминает?

Он недоуменно скривился.

– Что? Нет. Что оно мне может напоминать?

– Я не знаю, это ты мне тут устроил угадайку. Может, родные места?

Он будто рассмеялся, но беззвучно.

– Нет. Я не хочу никаких напоминаний о доме. Никогда.

Арт мне так и не рассказал о фотографии, которую я обнаружила в его портфолио на первом свидании.

– А у твоих родителей приятные лица. На фото в портфолио. Они как будто… приятные люди.

Арт уставился на меня.

– Не помню, чтобы я его туда клал.

Я пожала плечами.

– А оно было. Ты там еще совсем ребенок. На ферме? Они у тебя засевщики?

Арт кашлянул, крепко сжав губы.

– Засевщики, да. Но они уже умерли. Все, как обычно. Увяли.

– Ох.

Черт. Зачем я вообще завела эту тему? Могла бы и догадаться. Он же сказал, что не хочет говорить об этом, и зачем я только настояла? Дура, дура, дура. Сказать мне было нечего, и я провела рукой по тыльной стороне его ладони. Он сидел не шелохнувшись.

– Ясно, значит, не родные края. Так чем оно такое особенное?

Он сидел, вперив взгляд куда-то вглубь бара, словно забыл, что собирался сказать. Он приуныл и съежился, так что я пожалела, что вообще раскрыла рот. Вечно я все порчу. Арт залпом опрокинул стакан и тряхнул головой, будто отгонял дурной сон.

– Потому что здесь одни черта вы старики. Никто моложе шестидесяти сюда не заходит. А тут все на тебя оглядываются, потому что ты-то другой, молодой. Я даже двигаюсь по-другому. У них уже походка тяжеловесная, а я в отличие от них порхаю, как птица. Легко и свободно.

Он помахал у головы ладошками, точно едва оперившимися крылышками.

– Тут я как будто бессмертный.

Прошла словно целая вечность, но тут у Арта заурчало в животе, и ему наконец-то наскучило пить. Даже не допив последний бокал, он заявил, что нам «пора бы раздобыть чего-нибудь съестного».

Спотыкаясь, мы добрели рука об руку до машины, и с моей помощью он развалился на заднем сиденье. Сесть он даже не пытался, а сразу свернулся калачиком, прикрыв лицо руками. Подошвам на его туфлях сильно досталось от химикатов с газона. Надо было проследить, чтобы он их до дома не трогал, а там уже я проверю нашу обувь на гниль.

Все три часа до дома он тихо лежал. Я не видела с переднего сиденья, уснул он или просто задумался, но так или иначе, мыслями он был где-то далеко-далеко. Но я и не возражала – у меня в голове тоже теснились разные мысли. Я подумала о том, что завтра Арт с похмелья проснется с больной головой, а то и хуже, так что вряд ли сядет за книгу.

Подумав об этом, я улыбнулась.

Если так размышлять, у меня ведь еще уйма времени, правда? И никакая болезнь меня не возьмет. У меня есть подмога. Десятки, даже сотни помощников. Они всегда придут на выручку, чтобы я могла провести отведенное мне время с умом.

Вытащить Арта с заднего сиденья и протолкнуть во входную дверь оказалось непросто. Каждый шаг ему давался с трудом, но он пересилил себя и наконец-то плюхнулся на диван, звонко хихикнув. Тут глаза у него округлились, и он схватил меня за руку.

– Слушай, Нора, у нас же все хорошо, да? Ты всегда будешь рядом? Что бы ни случилось?

– Да, – шепнула я. – Все в порядке.

Он погладил пальцами мое запястье, заглядывая мне в лицо щенячьими глазами.

– Тогда будь душенькой, принеси своему старикашке какой-нибудь французский тост или как их, эти ваши пирожки – корниш пасти? Если я немедленно чего-нибудь не съем, я замертво свалюсь на этом самом месте. О, какая мука.

Я поцеловала его в лоб и пошла рыскать в поисках припасов. Я окликнула его:

– Минутку подожди. Твоей мини-версии меня тоже нужны витаминки.

Я схватила баночку желированного корма и взбежала по лестнице. Разобравшись с Нат, я соорудила Арту перекусить – может, удастся заманить его в спальню. Посидим, прильнув ступнями друг к другу. И пусть ему не нравится, когда его трогают между пальцев, я что-нибудь придумаю, найду такую ласку, что ему понравится. Стоило нам провести побольше времени вместе, и даже в помраченном сознании Арт открылся мне с такой стороны, о которой я совсем забыла, с тех пор как в доме все улеглось. Мои прикосновения, надеюсь, тоже не оставили его равнодушным.

Я высунулась из люка и осмотрела комнату в поисках Нат. Разглядеть я мало что смогла – видно, лампочку скоро придется менять. Я подтянулась вверх и зашла на чердак, приоткрыв барьер с обычным протяжным скрипом. Коробка Нат стояла пустая, ящик для овощей тоже, и, хотя я не сразу ее обнаружила, я знала, что она рядом, словно каким-то шестым чувством.

И тут я ее увидела. Затихшую. Неподвижную. Она лежала, распластавшись на боку, точно заяц, заснятый в прыжке.

Часть 2

11

Мы не должны были давать ей имя. Нат. Они так сказали, когда создавали ее.

Имена придают вещам ценность; имя вещи больше значит для дарителя, чем для получателя. Для себя я – это просто «я», но для всех остальных я – осязаемое чужеродное тело с лицом. Они произносят мое имя, и его отзвук повисает в воздухе. От него не убежишь. Можно хоть всю жизнь отпираться от своего имени, укоротить его или вообще сменить. А можно полюбить. Даже если в детстве его ненавидишь – с возрастом свыкнешься с его нелепостью или, наоборот, сможешь прикрываться его невзрачностью. Порой имя чудесным образом наделяет людей анонимностью.

Так же и у животных. Не знаю, дают ли они друг другу имена в своем животном мире; сомневаюсь. Скорее, они различают друг друга по запаху, меткам. Но если мы присваиваем животным имя и день за днем его повторяем – они начинают отзываться. Может, «самоидентичность» у них и отличается от нашей, но, когда зовешь их по имени, они бегут к тебе со всех ног, а значит, понимают, что это их зовут, и что зовешь их именно ты. Не важно, прибегают они из любви или из послушания; все равно наверняка не узнаешь.

Ну, а мы? Что случается с нами, когда мы выбираем кому-то особое имя?

Имя для Нат придумала я, а назвала ее так, потому что, когда она лежала, свернувшись калачиком, под шерсткой у нее волной шли складки, как у грецкого орешка. Началось все с шутки – кодовое имя, только наше с Артом, но потом оно прижилось. Так у нее появилось менее обезличенное имя, и за закрытыми дверями мы стали звать ее Нат. Даже когда она вытянулась до полуметра в длину, я видела в ней все тот же орешек. Может, я по-другому восприняла бы ее припадок, если бы у нее в принципе не было имени.

Обнаружив Нат холодной и бездыханной, Арт опрометью кинулся вниз по ступенькам, еле стоя на ногах, и вызвал скорую «Истон Гроув», а я осталась с ней, лихорадочно пытаясь вспомнить, чему нас учили на тренинге: проверить дыхательные пути, послушать сердце, дышит – не дышит.

Нат лежала, распростертая, на боку, как в прыжке, и лапки у нее загнулись вовнутрь, как будто все ее тело обратилось для защиты в замкнутый круг. Я изо всех сил стала растирать ей тельце, чтобы вернуть ее к жизни, стараясь побороть отвращение к застывшим мышцам и окоченевшей коже. На ощупь это была уже совсем не Нат, а что-то другое, чужое. Пугающе правдоподобная кукла в шкуре Нат.

Из дальнего конца коридора доносился голос Арта, говорившего по телефону, потом он крикнул мне проверить, нет ли у нее во рту инородного предмета. Закатав рукава, я неумело попыталась откинуть ей голову, но шея не разгибалась, намертво застыв дугой. Я пыталась вернуть ее, звала по имени снова и снова, как будто она могла меня услышать и прибежала бы опять лизать мне руки.

Вот почему во всех пособиях нам не советуют давать им имена. Чтобы мы не звали их, когда придет их час. Не следует забывать, что кредо «Истон Гроув» – это искусство самосохранения.

Надо отдать им должное, сотрудники «Истон Гроув» – его истинные поборники.

Повесив трубку, Арт взобрался по лестнице и легким движением поднял Нат, как сервировочное блюдо, и на руках понес ее в машину. Не говоря ни слова, он залез на заднее сиденье, положив ее на колени. Я быстро юркнула на место водителя; руки на руле порядком дрожали. Голова отключилась, я даже не могла завести машину. Совсем не соображала.

Тут мне на плечо опустилась рука.

– Поверни ключ зажигания. Я не смогу вести. Надо ехать.

До самого «Истон Гроув» я не могла отвести глаз от дороги, каждые пару минут мне чудились зверьки, бросавшиеся из тьмы под колеса. Но даже ради них я не могла притормозить, и когда я вспоминала, что нужно дышать, воздух обжигал мне глотку, как горькая микстура.

На входе нас встречали четверо сотрудников в белом, а рядом стояла металлическая каталка наподобие тележек из нержавейки, на которых девушки развозили по офисам чай, только длиннее. Мужчина в красном галстуке взял Нат из рук Арта и положил ее на каталку. Сбоку на нас налетела стая белых халатов, и все они пристроились к ней каждый со своим инструментом, как пловцы-синхронисты. Откуда ни возьмись, вышла девушка-консультант и размеренным бархатным голосом предложила нам молочного чая. Я заметила на ее лице плотный слой макияжа, плохо перекрывавший темные полумесяцы у нее под глазами. И лицо было какое-то липкое. Я все еще стояла в зале ожидания, когда нам принесли чай – такой горячий, что от него шел пар, – в тончайшем фарфоре, расписанном миниатюрными розовыми букетами.

Дело близилось к полночи, и остальные люди в зале ожидания тоже пребывали в состоянии потрясения. У мужчины напротив, в кожаной куртке, голова дергалась из стороны в сторону, а рукой он то и дело резко сжимал ляжку. Через пару сидений от нас в том же ряду сидела пожилая женщина в изношенном костюме и все время пялилась в потолок. Она сняла туфли и все время проводила руками по волосам, что придавало ей вид человека, порядком повисевшего вниз головой. Потолок был раскрашен нелепейшими карикатурами птиц, какие я только видела. Крылья недоразвиты, длинные шеи неестественно выгнуты. Некоторые чуть в узлы не завязаны. Даже смотреть на это было противно.

Арт уронил голову на руки, массируя кожу, чтобы хоть как-то собраться. Но что меня расстраивало больше всего: неспешная, скользящая походка персонала – как будто весь мир подождет.

Со стороны обстановка казалась до боли знакомой, все эти сидящие и стоящие мертвецы. Только в прошлый раз приемная была темная, с потертыми занавесками, а на спинки стульев просто накинули мешковину. На журнальном столике – вазочка с ароматическим сухоцветом, от которого ничем не пахло. И журнал трехлетней давности, с заголовком «Увядание: приспешник загрязнения и наш неотвратимый жребий?» жирным шрифтом поперек обложки. Темная деревянная дверь вела в старую больничную часовню, заброшенную и всеми забытую.

В ту ночь Обри сидела рядом, сжимая мою руку все сильнее, стоило мне попытаться ее отпустить, и неутомимо заглядывала мне в глаза, как только я поднимала взгляд. Я отчаянно отстранялась, потому что всякий раз, когда лица наши встречались, ее глаза пронизывали меня насквозь. Как будто она говорила этим взглядом: «Я понимаю, что ты чувствуешь, правда», но она не понимала. Не до конца. Если бы не она, я, может, заметила бы, что происходит с мамой, до того как она одной ногой стояла в могиле. И предотвратила бы это. Могла бы выгадать еще немного времени.

Но даже после маминой смерти я цеплялась за Обри, мне нужен был теплый кокон ее кожи, и я пряталась в нее, как улитка в старую раковину, с головой. В тот день Обри стала моим голосом: отвечала за меня и каждый раз окликала, когда я начинала выпадать. Она указывала, где ставить подпись, чтобы взыскать мамино имущество, и стояла до победного, на что мне не хватило духу, когда речь зашла о передовых технологиях донорства – о полном извлечении костного мозга для дальнейшего хранения. И пока я сидела над каждой страницей, бесконечно перечитывая одни и те же слова, она наотрез отказалась, а потом добавила: «Ей это не нужно. И хватит об этом».

В итоге я все-таки подписала согласие, и Обри именно его потом засунула в обувную коробку. Наверное, кто-то из служащих подсунул мне его вместе с кучей других документов, чтобы уладить все без лишних хлопот. Не знаю, как бы я поступила, если бы знала, куда это пойдет. Но тогда все было иначе. Мама для меня – это то, что она говорила, чем жила и что делала. Ее не вырастишь в пробирке. Я так это себе представляла: безликие люди в белых халатах, в латексных перчатках выращивают почку или желудок просто потому, что могут. Заставляют их биться и приплясывать в колбах, чтобы узнать, сколько они будут корчиться, если их не кормить. Мамины органы вырастут с врожденым пристрастием к торфяному дыму, виски и скипидару, а пальцы так и будут чесаться взять кисть, окунуть ее в краску и что-нибудь намалевать.

Тогда для всего этого было слишком рано.

Как быстро жизнь меняется. В том зале ожидания, окруженная старожилами «Истон Гроув», я была готова взять любые сердца и печенки с кишками, чтобы скроить из них Нат, – лишь бы это нам ее вернуло. И неважно, откуда взялись эти органы, – Нат всегда была для нас чем-то большим, чем просто совокупность ее составляющих. Через сорок пять минут к нам подошла та же девушка с уставшим лицом и пригласила нас пройти в отдельный кабинет для консультаций. Мы зашли, и она тут же пододвинула свой стул поближе к нам, как если бы мы были хорошо знакомы. Арт тоже подался вперед, как будто давно ее знал.

На него было страшно смотреть.

– Извините, Фиа сегодня не на дежурстве, так что за нее буду я. Надеюсь, вы не против?

Судя по бейджику, ее звали Зоуи. Знакомое лицо, но я не помню, чтобы хоть раз была у нее на приеме. Может, она из тех консультантов, которые проводили у нас первичные обследования?

Говорила она мягко и вкрадчиво.

– Для начала, животное в сознании, так что не переживайте, вы все сделали правильно.

Она улыбнулась и одной рукой взяла мое запястье, а другую положила Арту на плечо. Потом она заговорила нарочито медленно.

– Такое иногда случается, и я хотела вас заверить, что вы оба все делали правильно.

Но поправится ли Нат? Открытым текстом Зоуи этого не говорила. А если она не поправится, значит, где-то мы все-таки напортачили. Причина и следствие. Арт заговорил.

– Тогда в чем дело? У нее в физиологическом плане что-то не так? То есть, у него.

Зоуи прищурилась и провела языком по зубам. А буквально секунду спустя она уже улыбнулась и пожала плечами; меня тогда поразило, как неуместно и буднично она это сделала.

– Необязательно. Мы сейчас выясняем причину, поэтому животное пока побудет у нас. По всей вероятности, это какой-то припадок; отсюда спазм и оцепенение. В такие моменты можно подумать, что тело не дышит, но это не так. Однако причина припадка пока неясна. Это может быть биологический сбой, а может, что-то совершенно иное. Будем выяснять. И если вдруг обнаружим непоправимый дефект, что возможно, тогда мы вам его просто заменим. На другое ovum organi, не подверженное риску.

Заменить ее? Но Нат была нашей. Созданной специально для нас. С чего они взяли, что ей можно так запросто найти замену? А если Нат так резко отреагировала, значит ли это, что дело в нас? Я оглянулась на Арта, надеясь в нем найти утешение, знак, что он другого мнения, но Арт погрузился в себя.

Я села на краешек стула и подняла свой щит.

– Но с ней все было в порядке – она не подавала признаков болезни. Случись с ней что-нибудь, я бы сразу заметила, я в этом уверена.

Зоуи снова раздражающе безучастно пожала плечами.

– Иногда бывает так, что нечеловекоподобные существа скрывают свои слабости, если ощущают угрозу для жизни. Может, ваш экземпляр все это время был болен.

Она серьезно думает, что я бы ничего не заметила? Я знала Нат. Я могла назвать по крайней мере три простые причины, почему этого быть не могло. Во-первых, если так, то Нат должна была считать нас хищниками, хоть мы и составляли весь ее контакт с внешним миром. Во-вторых, Нат должна была сознавать, что больна, и оценить последствия, если это раскроется. В-третьих, это означало, что она прикидывалась здоровой, чтобы выжить, сознательно контролируя свое поведение, чтобы в свою очередь контролировать наше. Все это значило, что Нат – сознательное, мыслящее существо, но «Истон Гроув» к такому нас не готовила.

Арт рядом возмущенно затряс головой.

– Тогда какого черта это все происходит? Как вы могли не знать, что у нее с самого начала был какой-то дефект? Вашу мать, это же низкосортный продукт.

Вот так, оберни это против нее. Клин клином, клевету клеветой. К тому же он прав. Одним из условий сотрудничества с «Гроув» было наше безраздельное доверие. И вот они дают нам Нат, живое существо, залог нашего будущего, а потом выясняется, что они напутали в ее физиологии что-то жизненно важное? Уму непостижимо. Это ставило под угрозу не только наше психическое здоровье, но и физическое тоже. А если бы это случилось, пока нас не было дома, тогда что?

Я взяла Арта за руку и сжала ее. Рука была ледяная и потная.

– Слава богу, – сказал он, – что это случилось сейчас, лучше раньше, чем позже.

– У детенышей такие вещи не всегда можно выявить, и аномалии проявляются только с возрастом, – кивнула Зоуи. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы спасти ваше ovum organi, если оно еще жизнеспособно.

Зоуи сказала, что Нат придется примерно на неделю оставить на карантине, чтобы они могли ее понаблюдать. Нас она заверила, что с пяти до восьми вечера мы сможем приезжать, чтобы справиться об ее состоянии в личном порядке, хотя смотреть особенно не на что.

К трем часам ночи нас отпустили, но мне хотелось увидеть Нат, пока мы не уехали. Зоуи проводила нас к карантинному боксу и помчалась по своим делам, передать какие-то уточнения на ресепшен. Нат уже очнулась и скакала, как ни в чем не бывало смеряя инкубатор длинными прыжками, изучала каждый угол, обнюхивая подергивающимся носом стекло.

Тогда я в первый раз увидела Нат на открытом пространстве, а не в полутьме чердака, и под ярким светом она была великолепна. Другого слова у меня не нашлось. Тело у нее стало упитанным и округлым, словно полная луна, и густо заросло пушистым мехом цвета грозовых туч. Ушки уже не торчали, как ручки на кружке, и даже стали меньше, зато тело у нее раздалось. Четыре широких, увесистых лапы цеплялись за зеленый флис – каждый палец венчал длинный черный коготь. С груди ее свисали трубки, протянутые сквозь белую пластиковую коробочку, на которой вспыхивали красные цифры, как будто Нат была источником питания для какого-то двигателя. А ее голубые глаза рассматривали все вокруг, жадно впитывая свет.

Прежде чем уехать, Арт зашел напоследок в уборную, а я осталась с Нат и все подзывала ее, бормоча ее имя сквозь толщу стекла. То ли она меня услышала, то ли в окне заметила руку и сразу подползла, поднявшись всем корпусом на задние лапы и опершись передними о стекло. Она меня узнала, и хотя до этого она была вполне довольна, находясь в своем боксе, тут же беспокойно начала прыгать на стекло, разволновавшись от того, что не могла пробиться через барьер.

Вот она, обратная сторона монеты. Не давая ей имя, мы защитили бы ее от себя самих. Глядя на то, как кровь ее бежит по петляющим трубкам, я надавила пальцами на запястье. Неужели изнутри я ощущала себя так же, как и она? И сердце у нее стучало точно так же?

Я чувствовала, что должна навещать ее каждый вечер после работы. Первые дни Арт ездил вместе со мной и, не зная, что сказать, тихонько стоял рядом. Но когда он убедился, что Нат хорошо и состояние ее стабильно, то решил не приезжать.

Поначалу девушка на ресепшене ласково мне улыбалась, похлопывая меня по руке, когда я подходила оформить визит. Справлялась, знаю ли я, как добраться до дома, когда я оставалась допоздна. Но день ото дня она все меньше со мной заговаривала, а потом и вовсе стала с опаской поглядывать, будто мне не следует приезжать, а она не знала, как лучше об этом сказать. Я принесла с чердака флиску Арта, и теперь она лежала бесхозная, скомканная в углу инкубатора, куда ее забросила Нат. Она так и ждала моего появления, и как только видела меня в дверях изолятора, то сразу подползала и прижимала широкую лапу к стеклу, показывая мне свою линию жизни, сердца, головы. Я клала свою руку напротив и твердила ее имя, утешая этим нас обеих. Нат всегда молчала, но я знала, что она мне рада.

Каждый раз, когда я приезжала, сотрудники «Гроув», провожая меня к изолятору, настойчиво твердили, что я могу ехать домой и что они оповестят нас, если будут какие-то подвижки. Как-то вечером, под конец отведенных для посещения часов, та самая девушка с бледным лицом пыталась записать меня на сеанс генетического консультирования. По плану я должна была его пройти только через несколько месяцев, и я ответила, что мне сейчас не к спеху, и я подожду. Судя по тому, как она на меня посмотрела, Зоуи, наверное, решила, что я ее избегаю, но на самом деле у меня просто не было времени, тем более, если Нат потребуется все мое внимание, когда она вернется домой, отвлекаться на пустую болтовню мне совсем не хотелось. Она и не настаивала.

Но кто-то из «Гроув» явно добрался до «Стокерс», потому что они были гораздо больше осведомлены о моей рассеянности, чем я ожидала. Я даже пару раз по глупости напутала с цифрами. Маркус, наш руководитель, пригласил меня в свой кабинет сообщить, что, если мне потребуется время для дополнительной консультации, я могу отпроситься в счет моих сверхурочных – необычайно щедрое для него предложение. Когда я уже была на пороге, он вдруг меня окликнул, и мне пришлось стать свидетельницей его жалкой попытки подмигнуть.

– Девочка моя, тебя ждет большое будущее.

Мне стало не по себе.

Прошло тринадцать дней, пока из клиники наконец не сообщили, что провели все возможные тексты и не обнаружили у Нат никаких проблем. Сказали, что она так и пышет здоровьем и вполне жизнеспособна, а еще не преминули отметить, что, пока ее держали в клинике, она набрала «два с половиной полновесных килограмма».

Прежде чем забрать ее, нам нужно было приехать в клинику на выходных вдвоем и пройти резюмирующий сеанс, где нам еще раз рассказали, как за ней ухаживать и за чем понаблюдать ближайшую пару недель. Мы сидели с Артом в кабинете, взявшись за руки. И хотя сама идея устраивать «резюмирующий сеанс» мне показалась крайне высокомерной, я так рвалась забрать Нат домой, что забыла облачиться в мою привычную броню для «Истон Гроув». Я бы с радостью приняла любой критический удар на свой счет, лишь бы нам разрешили забрать с собой Нат.

К моему удивлению, консультировать нас пришла та же Зоуи, которую мы встретили в ту ночь, когда привезли Нат, но в этот раз ее как будто подменили. На ней была тонна штукатурки и легкое солнечножелтое платье под твидовым пиджаком. Интересно, подразумевалось ли, что желтый должен меня успокоить? Она достала из принтера какие-то бумажки и медленно их проглядела.

– Похоже, временно потребуется внести кое-какие коррективы, но ничего серьезного. Однако я обязана спросить, не решились ли вы пересмотреть стационарный вариант содержания ovum organi? Я вижу, на ранних стадиях вы его отклонили в силу… – Зоуи глянула на нас исподлобья. – Финансовых обстоятельств. Значит, сейчас это не входит в ваш текущий взнос, но я решила об этом упомянуть на случай, если ваши обстоятельства изменились.

Прикусив язык, я тяжело вздохнула.

– Наши обстоятельства не изменились.

Зоуи кивнула, приподняв одну руку.

– Все в порядке, вопрос чисто формальный. Иногда впоследствии люди находят средства – к примеру, получают наследство, или семья помогает, – и предоставляют обеспечение нам. Потому что так проще. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Этот вариант всегда доступен, если у вас что-то изменится.

– Хорошо.

Я пробежала глазами документы, и по большей части там значились основные параметры Нат: вес, длина, группа крови. На последней странице был маркированный список, в каждом пункте инструкции – не больше двух строчек. Зоуи барабанила пальцами по стопке бумаг.

– Пару недель вам нужно будет присматривать за вашим ovum organi. Я так понимаю, в его распоряжении сейчас вся мансарда? Там слишком просторно. Желательно найти более тесное пространство, но, чтобы ему было, где развернуться. Это намного упростит обеспечение. Есть у вас какое-нибудь уединенное пространство или пристройка, чтобы оборудовать ее на скорую руку?

Я выпалила ей в ответ, точно стрелу метнула:

– Да, у нас как раз есть подходящая комната.

– Отлично, – сказала Зоуи. – А еще температуру в доме лучше подержать не выше двадцати четырехдвадцати шести градусов. Будет немного некомфортно, но это только на время. Жалко, это все случилось не под Рождество!

Она пронзительно засмеялась, так что у меня в ушах зазвенело. Господи, как же здесь ярко. Зоуи достала из верхнего ящика белый пластиковый пузырек и проверила этикетку.

– Это тоже вам. Животное, возможно, не захочет их глотать. Растолките их и смешайте с едой, а если не выйдет, придется поработать в паре. Артур, вам нужно будет придержать его тело, а вы, Нора, в это время засунете ему в пасть таблетки. Каждые двенадцать часов. Получается, два раза в сутки, и так десять дней.

– Но что это?

Арт взял пузырек и поднес его к глазам, пытаясь разобрать мелкий шрифт. Сама я разглядела только наши с Артом имена и штрих-код.

– В основном витаминный комплекс с дозой лизина. Он поможет животному справиться со стрессом от переезда. Беспокоиться, в общем-то, не о чем. Но на несколько недель нам нужно будет организовать посещения. Вам удобнее вечер?

Уставившись на пузырек с таблетками, Арт теребил мочку уха. Я улыбалась и кивала, улыбалась и кивала, твердо решив задвинуть все свои вопросы подальше. Потом об этом буду волноваться. Не сегодня. Сегодня у меня хороший день. Нат вернется домой. Зоуи просияла и начала что-то печатать в своем ноутбуке.

– Отлично. Тогда мы вам пришлем письмо с уведомлением, когда найдем свободное окошко.

Дверь кабинета открылась, и в серой переноске с сетчатой материей вместо дверцы внесли Нат. Сквозь сетку торчал клочок серой шерсти, будто она вся сплющилась внутри. Какое же облегчение я испытала, когда увидела, что она собрана и готова к отъезду, и тепло разлилось у меня в животе. Все было хорошо. Все будет хорошо. И скоро мы вернемся к тому, с чего начинали.

Но нам еще предстояло кое с чем разобраться, так что обратный путь выдался не из приятных. Мы оба были как на иголках, но я не уверена, что Арт разделял мои переживания. Если по идее мы должны быть единодушны, то в тот момент наши души разрывались и прятались по углам. Я вжалась в пассажирское сиденье и прикрыла рукой глаза от ослепительных вспышек между деревьев.

– Зачем ты им соврала?

Я не знала, что ответить. Конечно, я знала ответ, но ему бы он вряд ли понравился.

– Я просто хотела, чтобы все стало по-прежнему. Обустроим где-нибудь комнату для Нат, и все обойдется.

– Нора, они знают, где мы живем. Они нагрянут к нам и увидят, что комнаты для нее у нас нет. На что это похоже, если ты начнешь им врать?

– Я не соврала. Я просто сказала, что у меня есть на примете комната.

– Какого черта, Нора?

Арт вцепился в руль.

– Мы с тобой вообще-то на одной стороне. И мы им не просто так платим.

– Мне не понравились ее намеки, что наш дом для Нат не подойдет, раз мы не можем запросто себе позволить пристройку под заказ. У нее есть наши файлы, она в курсе, что дом у нас не самый большой, и деньгами мы направо и налево не сорим. Это просто неуместно. Так же, как и спрашивать о стационаре. С чего это вдруг?

– Работа у нее такая, Нора, – спрашивать.

– Но мы же это не потянем. Так зачем вообще спрашивать?

– Ну как, ведь никогда не знаешь наперед, вдруг и на нас удача с неба свалится. Может, моя книга принесет нам целое состояние, или ты поднимешься по службе в «Стокерс». Все может быть. В нашей жизни все сейчас работает на нас, это же хорошо.

Мне не хотелось больше с ним об этом говорить; удручало то, что он встал не на ту сторону. «Истон Гроув» сделала все, что было в ее силах, это правда, но она нас как будто дразнила – то близко держит, то опять отдаляется. Зачем это все, когда она должна блюсти наши интересы? Арту я больше не стала ничего говорить, а Нат тихо сидела в переноске на заднем сиденье. Молчание нарушил Арт, когда мы были где-то в десяти минутах от дома.

– Так куда нам в итоге ее поселить? – спросил он. – Может, отгородим для нее часть чердака?

– Нет, Зоуи сказала, что за ней первое время нужно приглядывать. Надо, чтобы мы могли сидеть рядом с ней.

Моя идея заключалась в том, чтобы отвести под это на ближайшие пару недель нашу спальню. Небольшая безопасная комната; закроем шторы, подкрутим обогреватель, и днем комната будет в ее полном распоряжении, ну а ночью, хочется надеяться, она все равно будет спать. Самое разумное решение, как по мне. Арт поначалу спорил, но я ему напомнила, что в противном случае Нат придется поселить в его кабинете, так что вскоре он поднялся на чердак за ее спальным ящиком, лотком и мисками для еды и воды.

Нат никогда до этого не оказывалась в нашей спальне, и нужно было дать ей там пообвыкнуться. Мы оставили открытой крышку переноски, а сами ушли и прикрыли за собой дверь, решив, что слишком много впечатлений ей ни к чему.

Арт кашлянул в локоть и прильнул ухом к двери.

– Надо, наверное, замок поставить, как думаешь?

Мы убедились, что дверь плотно закрыта, и спустились по лестнице, чтобы отдышаться. Руки у меня тряслись от волнения, как в день знакомства с Нат. Мы сидели на кухне молча – только прислушиваясь к скрипу половиц над нами.

12

Иногда я просыпаюсь от тишины. Она пронизывает пустоту, она громче, чем звук. Первое, о чем я думаю: «Ты все еще тут? Пожалуйста, не уходи от нас. Прошу тебя, не умри под покровом ночи. Как я смогу поднять твое тельце, когда я сама такая мягкотелая и малодушная?»

Но с приходом осени Нат только и делала, что спала под кроватью, а изгиб ее спины напоминал гору, заросшую вереском, вздымавшуюся между мной и рассветными лучами.

Наш новый метод отлично работал – по крайней мере, поначалу. Арт заглядывал к Нат в течение дня, когда ходил в туалет или чего-нибудь перекусить на кухне; с его слов, привычки у нее с переездом практически не изменились. Спать, бегать, есть, спать. Занавески мы держали закрытыми, чтобы никто из дома напротив ненароком ее не увидел, а в комнату поставили лампу дневного света. Всякий раз, стоило Арту заглянуть в дверную щелочку, Нат либо лежала, развалившись на боку, либо вылизывалась длинным чувственным языком. Каждые пару часов она вдруг срывалась с места и носилась по комнате, как будто гонялась за невидимым юрким зверьком.

Каждое утро Арт поднимал Нат на кровать и крепко держал, пока я пылесосом чистила ковер, густо укрытый слоем меха. С переходом в подростковый возраст весь этот подшерсток был ей уже ни к чему; и, хотя мы знали наперед, что так будет, но я все равно каждый раз советовалась с Артом, подметая пол второй раз за день: «Это точно нормально? Ничего, что она столько шерсти теряет за раз?»

Пожалуй, единственный ущерб от передачи спальни в распоряжение Нат был в том, что она стала поднимать ковер у двери и грызть паркет под ним. Как-то утром она вытащила из-под матраса мое лоскутное одеяло и уволокла его в другой конец комнаты. Арт поднял его за измусоленный краешек.

– А это откуда взялось?

Я села на постели и расслабила мышцы лица.

– Обри мне его сшила, когда я только въехала на новую квартиру. Оно уже совсем ветхое.

Скривившись, Арт вертел его в руках.

– А почему оно такое… несуразное? Она что, наобум его шила?

– Она хотела сделать вязаное одеяло, вон, видишь, желтый кусочек? Но выходило слишком долго, так что остальное Обри сшила из обрезков своих старых джемперов.

Я так и видела, как она сидит в позе лотоса и, прострочив иголкой еще один шов, победно вскидывает руки в небо.

Арт все стоял, глазея на одеяло, как будто не знал, что сказать.

– Ей, наверное, хотелось поскорее увидеть, как я обрадуюсь, когда она мне его подарит. А если бы она продолжала вязать, этот день так и не настал бы.

– Никогда бы не подумал, что она предусмотрительный человек.

– С ней такое бывает. Эта рванина так прочно сшита, что, может, и тебя переживет.

– Хм-м.

Арт свернул одеяло и закинул на шкаф, чтобы Нат до него не добралась.

– На ее месте я бы не очень-то этим гордился.

Но то, что она достала мою заначку из-под матраса – это еще детский лепет по сравнению с тем, как она выросла. Я ни разу не ловила Нат за чем-то недозволенным, и часам к одиннадцати, когда я ложилась спать, она уже заползала в свой ящик, свернувшись калачиком, как шелковая. Даже ухом не вела, когда час или два спустя приходил и раздевался Арт. Она не просыпалась даже от будильников и подскакивала только от звука наполняемой миски.

Но эта идиллия продолжалась недолго.

Возможно, из-за стресса, пережитого в «Истон Гроув», она на время присмирела, но с течением дней режим сна у нее все сильнее смещался, и с каждым утром она просыпалась все раньше. На пробежки она стала подниматься часу в четвертом утра и носилась по комнате, невзирая на препятствия. Поначалу, натыкаясь на кровать, она пробегала под ней, но вскоре совсем осмелела (или сама себе бросала вызов) и нет чтобы возиться внизу – запрыгивала прямо в постель и скакала у нас над головами, выгибаясь устрашающей дугой.

Спать было просто невозможно, и мы опустили подушки на полметра пониже, освобождая ей беговую дорожку, чтобы самим не попасться ей под ноги во время этих полуночных скачек. Меня это ужасно выматывало, но я не подавала виду и только ярче наносила кремовые румяна с помадой. Арт выглядел ужасно, а если задремывал, то беспрестанно что-то про себя бормотал:

– Что она говорит? Ш-ш-ш. Не так громко.

Может, больше никто не заметил, но стоя рядом с ним перед зеркалом в ванной, я видела, что он стал бледный как смерть, а волосы у него засалились и потемнели. И губы совсем побелели.

Я никак не могла сосредоточиться на работе. Глаза не поспевали за цифрами и болели от напряжения, когда я ими вращала, пытаясь за всем уследить. Мне нужно было только продержаться до конца, не высовываться и постараться не допускать больше ошибок – тогда все будет в порядке. Маркус то и дело прохаживался мимо моего кубикла, все так же натужно подмигивая, и губа у него слегка подергивалась, чего я никогда за ним не замечала. Выглядел он еще более уставшим и только чудом не засыпал на ходу.

От «Истон Гроув» пришло письмо с распоряжением оформить вызов на дом на будущий вторник. Я сразу им ответила по электронной почте, что в тот день нас с Артом дома не будет, но другую дату предлагать тоже не стала. Я препоручила это им, спрятав голову поглубже в песок.

Как-то ночью Нат опять припустила галопом, и в порыве отчаяния Арт вскочил и, выругавшись в потолок, распахнул дверь настежь, подперев ее грязным носком. Он раздраженно прошлепал на лестницу, захлопнул дверь в кабинет и забрался обратно в постель – не проронив ни слова. Отвернувшись от меня, он съежился под одеялом, замолчал и замер, будто погрузился в глубокий сон. Неужели он позволил Нат бродить по дому? Все так же притворяясь спящей, я осталась равнодушна к тому, что кровать рядом прогнулась, и коготь Нат зацепился в моих волосах.

Поначалу Нат как будто ничего не заметила и пару раз еще петляла по комнате. Но через несколько минут ее топот стих, и она бесшумно направилась к лестнице обследовать новую местность. Ей открылся совершенно новый мир. Разрываясь между любопытством и страхом, я отчаянно хотела знать, что она там делает, но я ведь притворялась спящей. Пришлось играть свою роль до конца. Может, это даже к лучшему, если не я ее найду, когда она свалится с лестницы или подавится завалявшейся шпилькой.

Но несмотря на разыгравшееся воображение, я все-таки задремала. А когда я проснулась, Арт уже встал, а Нат во всю длину растянулась в постели заместо него.

Мы с Артом никогда не обсуждали то, что он сделал. Сам он, наверное, видел это как шахматный ход, который он не мог взять назад и, что бы ни случилось, должен довести до конца.

Теперь в распоряжении Нат был весь дом. Ее господство распространялось на все комнаты, кроме кабинета Арта, и дверь туда всегда была закрыта. Он сказал, что это его святая святых и ему нужна тишина. Но это и неплохо – там была настоящая западня: повсюду кипы увесистых томов и скользких папок. Всякие скрепки и колпачки, которые можно запросто проглотить. Не лучшее место для любопытного зверька, который только начинает изучать этот опасный мир.

Даже странно, как сладко нам спалось, пока Нат свободно шастала по дому. Забавно, но мы просто приняли как данность, что беда может случиться в любую минуту. Мне обычно тяжело дается принятие. Но, может, я доверяла ей – по крайней мере, ее способности справиться с угрозой.

Не то чтобы я переживала о сохранности дома, хотя во время этих безумных забегов она порой налетала то на ножку стула, то на вешалку, и разбивала наши домашние реликвии. Арту было тяжелее приспособиться. Он так и ходил измотанный, и кожа плотно облегала впалые щеки, натянувшись на линии подбородка. Выглядел он так, как будто чем-то болеет, но загадочный недуг так и не проявился.

Как-то ночью, упав ничком на кровать, он прошептал:

– Как думаешь, когда уже можно селить ее обратно на чердак?

Я тронула рукой его щеку; она была пугающе холодной.

– Я думаю, уже слишком поздно. Теперь ничего не поделаешь.

Больше он об этом не заговаривал, но продолжал терять вес. Порой я его заставала за тем, что он сидел и просто яростно массировал себе виски и крылья носа. Я спрашивала, может, у него аллергия на линьку, но он судорожно замотал головой. Наверное, ему виднее, раз он вырос на ферме. Может, он сам загонял себя в рамки, чтобы продуктивнее работать. Практически не выходил из кабинета, разве что поспать и поесть, но сидел на кухне от силы пару минут и, не говоря ни слова, снова мчался наверх с набитым ртом и тарелкой в руках. А стоило мне попросить его побыть со мной, поговорить хоть немного, он как с цепи срывался и упрекал меня, что я не принимаю его всерьез.

С тех пор, как в доме воцарилась Нат, прошел месяц, и нужно было как-то срочно прекратить происходившую у меня на глазах метаморфозу. Небо за окном все тускнело, и красное осеннее сияние подсвечивало верхушки деревьев. Как-то я сидела на кухне, листая телеканалы, а у меня в ногах лежала, свернувшись калачиком, Нат. И тут из кабинета показался Арт. Я подошла к нему и потащила за запястье к дивану. Не говоря ни слова, он покорно следовал за мной, не подавая даже намека на протест.

Я посадила его рядом, чтобы мы вплотную прижимались бедрами. Поцеловав его прямо в губы, я прошептала:

– Тебе приятно?

Глаза у него расширились, и губы чуть приоткрылись. Кончиком языка он лизнул зуб. Я опять его поцеловала и повалила на диван, усевшись ему на колени.

– Ну что, чем займемся? – проворковала я, накручивая его волосы на палец.

Интересно, мое отчаяние сильно бросалось в глаза?

Арт смотрел на меня, как будто потерял дар речи. Я наклонилась к нему, скрыв наши лица под шатром из темных кудряшек.

– Я тебя похищаю.

Он явно был в ужасе. Но это ведь игра. Всего лишь игра.

Он оттолкнул меня и сел, вытянув руки перед собой, как будто говорил мне: «стой». И потом еще с минуту подбирал слова.

– Я сам не свой, Нора. Прости, но я не могу.

Он заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

– Мне сегодня как-то нехорошо.

Он выглядел совсем разбитым. Я внутренне торжествовала. Дело не во мне. Он обхватил рукой затылок.

– Даже думать не могу. Я слышу в голове два голоса и не могу понять, какой из них мой и какой из них прав. Совершенно не могу сосредоточиться, и меня это убивает.

В горле у меня застрял смешок, но я его подавила и нахмурила брови. Разговоры по душам тоже сплачивают. Я верну его к жизни. Я погладила его по голове, и волосы на ощупь оказались мягкие и тонкие, а не засаленные, как я ожидала. Я опустила его голову себе на колени, и он во мне растворился, словно забыл, что я отдельный человек, а не его рука или нога. Лицо мое все это время выражало беспокойство, и только краешком сознания я пыталась понять, почему мне все равно. Мне даже было приятно, что он размяк и забылся у меня на коленях. Я только переживала, как бы он со всем не расклеился, чтобы обойтись без официального вмешательства. Я и сама со всем справлюсь. Горячий бульон. Одеяло. Витамин С. Ибупрофен. Лишь бы не узнали в «Истон Гроув».

Если они хоть что-то заподозрят, то все, пиши пропало.

Интересно, как бы все сложилось, если бы я просто с ним поговорила или за волосы вытащила вон из кабинета, невзирая на плотно закрытые двери.

Когда снаружи все затихло, я отправила Арта в постель, а сама пошла выключить лампы. В последнюю очередь я зашла в кухню и, опустошив наши бокалы в раковину, пристально осмотрела растения, расставленные мной на подоконнике перед Новым годом. Они стали сухие, как солома, а листья все зачахли и потемнели. Ствол моей юкки затвердел, как берцовая кость. Может, удобрений не хватало. Сплошные химикаты. Я как будто масла подливаю в огонь.

В центре стоял суккулент от Обри, который все еще цеплялся за жизнь своими листочками, хотя их значительно поубавилось. Арт, наверное, выбросил их и не стал мне ничего говорить.

Я перевела взгляд с этого могильника на сад. Комнатный свет не доставал далеко и освещал лишь траурные колокольчики. Вдали на месте сада зияла пустота, хотя я еще могла различить в самом конце у забора очертания ягодного кустарника, тянувшего к дому ветви, как руки. Неважно, сколько я его обхаживала с механическим секатором: торчавшие конечности всегда отрастали – и тянулись в пространство, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

13

Я подружилась с телевизором. Ведущим прогноза хорошей погоды и программы новостей можно было доверять, даже заранее прописанный жесткий сценарий согревал душу. Чистый эгоизм, можно это все заглатывать часами, причем безвозмездно. Никакого притворства.

Приходя домой с работы, я не выключала телевизор до самого сна, хотя ни разу не досмотрела ни одно шоу до конца. Я уже не умела, как раньше, уйти в них с головой. Персонажи все казались надуманными пустышками, и я отвлеченно ковыряла ногти или дергала за распустившиеся ниточки на одежде. Иногда телепрограмму неожиданно меняли, и обычные шоу заменяли полнометражными фильмами об исследованиях «Истон Гроув». Еще год назад я бы упоенно их смотрела, а может, даже конспектировала. Но единственное, что я оставляла в памяти, – это остекленевшие глаза у «звезд» программы, их руки, добела сжимавшие колени. И то, чего они не договаривали. Искала взглядом кандалы под столом или тень нависшего кукловода. Как только акцент перемещался на ovum organi, я сразу переключала канал. Это было выше моих сил.

Ну, нет. Взбодрить меня мог только выпуск новостей.

Как-то вечером того ноября я сидела на диване и смотрела очередную сводку экстренных новостей, массируя лопатки Нат. Анонс раскрутили по полной, и реклама шла во всех перерывах между вечерними шоу.

Когда пришло время, диктор еле сдерживала радость. Она вся расплылась в улыбке и по мере развития сюжета водила пальцем по планшету.

– Новое развитие получила инициатива «дар жизни».

Как-то странно квохча, она пояснила, что новая программа была сегодня официально запущена, и теперь пожилые люди с неизлечимой болезнью могли пожертвовать свои органы на замену или про запас молодым. Такие «индивидуумы в расцвете сил» должны быть «совместимы» с донорами и состоять с ними в кровном родстве, а доноры взамен получали бонус на финансирование похорон и прочих нюансов. Если трансплантация подразумевала смертельный исход или донор умирал в течение шести месяцев, ему предлагалось передать кому-то по желанию дополнительный бонус.

Эту систему то и дело использовали последние несколько лет, но только сейчас ее легально утвердили. Дикторша с одышкой переключилась на интервью с самодовольным чиновником и бесхребетным главным управляющим НСЗ, после чего запустили ролик с ликующими семьями на фоне местных больниц под неестественно ярким солнцем, от которого их кожа так и сияет. В репортаже не уточнялось, принадлежат ли больницы, перед которыми вздымают руки молодые люди, «Истон Гроув», или это одна из новых организаций, появлявшихся по всей стране, но я совершенно точно уловила подозрительный бронзовый отблеск на самых отглаженных лацканах.

Я ощутила привкус желчи во рту.

И хотя я могла оценить по достоинству значение баланса между новым и старым, но можно ли в своем уме отступиться от собственной жизни? Даже если тебе скажут, что конец уже близок, каково это – опустить руки?

Среди чиновников и счастливых семей интервью давала еще одна женщина лет шестидесяти, которая ратовала за принятие закона. Как по мне, она совсем не выглядела больной. Глядя прямо в камеру, она четко произнесла: «Для нас это возможность передать что-то поистине ценное. Кому-то не довелось иметь детей, а так частичка нас и дальше будет творить добро, даже после нашей смерти. Кто знает, сколько подвигов мы еще совершим? Остается только надеяться, что наше наследие используют с умом и будут нас за это помнить». За ней покачивался белый плакат с красной надписью «Возьмем судьбу в свои руки». Глядя прямо в объектив, женщина сказала: «Мы не жертвы. Мы — сила».

Я наклонилась и уткнулась лицом в полысевшую спинку Нат; она по-прежнему линяла. Она сбросила почти весь мех на боках, и под остававшимся пушком проглядывала плотная сияюще-розовая кожа. С тех пор как Арт сказал, что ему нездоровится, я взяла привычку держать Нат рядом с собой и периодически проверяла ее мягкие пальчики – только прорезавшиеся из бутонов на лапках, – и задние лапки на предмет недостающих пальчиков, а потом водила ей руками по спинке и животу в поисках швов или шрамов. Я зарывалась пальцами в ее шубку, и в руках у меня оставались клоки серой шерсти. Мы обе менялись, привыкали друг к другу. Она смотрела на меня снизу вверх глазами Арта, и я чмокала ее в лоб.

Вечерами только Нат и составляла мне компанию. Раньше я не была такой домоседкой: ездила на дни рождения, прощальные вечеринки, юбилеи, бегала с коллегами выпить кофе и поболтать после работы. Теперь уже не вспомнить точную дату, когда все так переменилось и весь мой запал всецело замкнулся на себе. Куда запропастились все эти знакомые? Как так вышло, что они разбежались, а я даже не заметила?

До Арта я и не задумывалась, что такое «любовь» и в чем она заключается. Но это еще не значит, что я ничего такого не испытывала. И тут в игру вступает Люк. Его улыбка озаряла комнату, и люди тянулись к нему, потому что чувствовали, что он способен ободрить и успокоить. Но стоило им подойти, как Люк начинал запинаться, слишком скромный и стеснительный, чтобы понять, что они в нем находят. Он был высокий и всегда сутулился, пряча лицо под бахромой кудряшек. Слова его обрушивались шквалами, как будто он тебе в ответ вырывал из груди еще трепещущее сердце.

Со мной же он не заикался. Никогда.

Даже когда мы в первый раз заговорили у барной стойки. Разгоряченная и осмелевшая от выпитых маргарит, я подошла, слегка покачиваясь, к его друзьям, но так, чтобы быть у него на виду, и стала танцевать, вскинув руки в воздух, стараясь, как могла, сравняться с его сиянием. Друзья его отвернулись и засмеялись, но не Люк. Он смотрел на меня с невозмутимым видом, прячась под челкой. Я дала себе волю, взмахивая запястьями и выбрасывая по очереди плечи. Меня не волновало, где мои друзья и смотрит ли кто-нибудь, – я бросила все силы на то, чтобы ему доказать: я могу сиять не хуже него. Понемногу он заулыбался, как будто наконец что-то понял. Я ощущала себя фонарем в маяке: «Я тут, я тут». То, что случилось потом, осталось в моей памяти как сцена из фильма: он опустошает бокал, ставит его на стойку и пробирается сквозь толпу, чтобы взять меня за руку. Все это время он не спускал с меня глаз, впустив меня за занавес, где он хранил свои секреты.

Я не чувствовала, что получила приз, – скорее, я приоткрыла дверь. И весь зал, темный, обшарпанный, с замызганными постерами и облупившейся штукатуркой, вдруг ожил и заиграл новыми красками. Затрепетал от каждого касания танцующих незнакомцев, от каждого хруста битого стекла под ногами.

Не знаю, сколько мы так стояли, смотря друг другу прямо в душу, но в конце концов он наклонился, прижался лбом к моему лбу и шепнул:

– Хочешь, уедем отсюда?

И теперь я не знаю, то ли он не заикался, потому что не боялся меня. Или, может, просто не очень-то сильно меня и любил, поэтому и не волновался. В это мне больше верится. Теперь мне даже трудно представить, чтобы я могла к кому-то подкатить, как в том баре – откуда мне знать, как человек отреагирует? Что скажет? И как мне танцевать?

Люк не умел танцевать. Он был хрупкий и нескладный, с длинными конечностями, но рука у него была твердая, как ни у кого другого. Завороженно я смотрела, как он раскрашивал фигурки разных солдатиков и чудовищ, засиживаясь до глубокой ночи. И хотя рука его как будто не двигалась, каждая фигурка распускалась буйством красок, словно раскрывающийся на восходе солнца цветок. Как-то я увидела у него маленьких человечков и, думая, что это, наверное, гоблины, предложила их покрасить в зеленый; но он только рассмеялся и, криво улыбнувшись слабой улыбкой, ответил, что это не гоблины, а дети. Их он раскрашивал особенно бережно.

Я обнаружила, что и сам он, и все, что он делал, вгоняло меня в глубокую спячку. Иногда мы выходные напролет пролеживали у него на диване и то дремали, то поглаживали друг у друга пальцы на руках и ногах.

Совсем другие времена. Другая версия меня. Люк разбил мне сердце, и я до сих пор проклинаю тот день, когда его встретила, ведь насколько проще стала бы моя жизнь, если б я не знала о его существовании. И даже много лет спустя, хоть он уже наверняка давным-давно умер, я так же остро чувствую обиду, которую он мне нанес.

Но что бы там ни было, в то время у меня, помимо Люка, была еще личная жизнь. Дни летели незаметно, зато я чувствовала себя на своем месте. А с тех пор, как я с Артом… меня никуда не зовут. Порой я слышала, как кто-то на другом конце офиса рассказывает шепотом об очередной вечеринке, очередных посиделках. Но мне о них уже никто не говорил.

Позже в том же месяце, после восьми вечеров в одиночестве, когда от Арта не было ни слуху, ни духу, я осмелилась нарушить правила и войти в его кабинет. Просто пригласить его в кино. Посмотреть какой-нибудь фильм, который, как я знала, он точно оценит. Всего на вечер, целиком и полностью посвященный ему, неважно, понравится ли мне фильм. Разве сможет он за это на меня разозлиться?

– Не надо, Нора. Мне нужно закончить. Нужно довести это до ума. Пожалуйста.

Лицо у него совсем посерело, и голос глухо хрипел. По-моему, ему сейчас вообще не следовало работать, он был на пределе, и все равно – он меня вынудил оставить его в покое. Хорошо хоть не скандалил из-за того, что я вломилась в его кабинет.

Да пошел он, подумала я, и спустилась вниз поискать Нат. Завидев меня, она заурчала и подскочила потереться щечками об мои икры. Мне не хотелось, чтобы она видела меня в таком смятении. Вот я и дошла до того, что жду от Арта, чтобы он меня развлек, хотя у меня должны быть свои увлечения. К сожалению, сад, который я заводила в качестве хобби, обратился в кандалы – сражение, которое мне было не выиграть. Мне нужно было что-то другое.

Не то чтобы я не могла придумать, чем заняться: в мире ведь столько всего, что было бы в теории интересно попробовать. Мне просто не хотелось заниматься этим одной. Без друга, который укажет на сгущение красок, я их не увижу.

Краски. Я отведу душу в красках.

Набор ко дню рождения так и лежал в шкафу на кухне. Я откопала его и обустроила в углу гостиной свой собственный «авиарий», поставив мольберт перед креслом с цветочным орнаментом. Точь-в-точь как рисовала мама – опустившись в кресло и расставив под рукой стаканы с выпивкой, закуски, сигареты и все прочие удобства. Хотя в итоге даже не притрагивалась к ним. Только за мольбертом она забрасывала эти пагубные пристрастия. А теперь ее картины обитали в сотнях разных домов по всему миру, совсем как живые.

Вся как на иголках, я достала со шкафа в спальне лоскутное одеяло и укутала им плечи. В попытках нащупать почву под ногами я налила себе из запылившейся бутылки скотча – мамин любимый напиток – и одним залпом, давясь, опрокинула целый стакан. Устроившись в кресле, я начала размашистыми мокрыми мазками расплескивать акварель по бумаге, заполняя белый лист томительно-синим, телесно-розовым и радостно-желтым. Ничего конкретного я не рисовала – просто закрашивала чистый лист.

Кинув кисточку в стакан с водой, я заметила, что уже успела заляпать красками лоскутное одеяло. У меня аж скрутило живот, и я стала оттирать его руками, сбрызнув водой, чтобы вывести краску, но тут же выругалась, ведь вода была тоже грязная. Как это на меня похоже – испортить все за пару секунд самостоятельной жизни. Я еще хлебнула скотча, пытаясь заглушить странное пощелкивание в районе затылка.

Я кинула рисунок на пол и закрепила на мольберте чистый лист бумаги, потом взяла карандаш и начала набрасывать свой силуэт. Мама всегда сначала намечала темя и ноги, а дальше заполняла середину и только потом задний план. Но где я себя видела в этом воображаемом пространстве? Я нарисовала себя в полный рост, но на моем месте мог быть кто угодно. Я очертила спереди копну кудряшек, как будто бы воображаемая я смотрела на что-то вдали. Но на что? Может, нарисовать рядом Арта или Нат?

Но прежде, чем я успела провести карандашом по бумаге, зазвонил телефон; я только через пару секунд его расслышала, приглушенный стопкой запечатанных конвертов.

– Привет, дорогая, – раздался сипловатый тоненький голос Розы. – Ну что… как ты там?

Говорила она тихо, отрешенно. Как чужая.

Шея у меня вдруг вспыхнула от нахлынувшего чувства вины.

– Я х-хорошо, ну, сама понимаешь.

Даже эти скудные слова дались мне с трудом, и я плотно зажмурилась, пытаясь скрыться от самой себя. Надо срочно собраться. Убедить ее, что я все это время не просиживала в одиночестве. С того самого Нового года. Что я счастлива. И все у нас прекрасно.

Роза несколько минут трещала о том, как у нее дела в университете, и я правда вслушивалась, как могла, но меня настолько захлестнул этот словесный поток, что я зажала рот рукой, только бы не сорваться с цепи. Когда она закончила болтать, нам стало еще более неловко, так как со всей очевидностью для нас обеих я ее даже не слушала. Повисла досадная тишина. Если Роза дожидалась ответа, то от меня бы тут не было толку, и я отчаянно старалась придумать что-нибудь остроумное. Но столько времени прошло с Нового года. Уже почти настала зима, и мой мир изменился вместе с временами года. Почему же Роза меня избегала? Даже Нат проведать не позвонила за все это время.

Но Роза снова защебетала о том, что они с Элеонорой собирались в пятницу сходить поужинать, и «если я хотела присоединиться», мы могли бы устроить запоздалое празднование моего дня рождения. Очень запоздалое. Сказала она это тем же сипловатым шепотом, каким со мной поздоровалась, и пока мы с ней разговаривали, я держала ухо востро, пытаясь разгадать причину ее холодности по малейшим зацепкам. Она уже устроила все так, что мне ничего не стоило отказаться, отвертеться, хотя это она звала меня на встречу под предлогом празднования моего дня рождения, который прошел много месяцев тому назад. Раньше нам не нужно было никаких поводов, но я так поняла, теперь все иначе. Это был новый мир, где мы оказались по разные стороны раскола. По ее тону мне почудилось, что за это приглашение придется побороться, иначе пропасть между нами не преодолеть. Что звонила она только «из вежливости».

Но может, я все это надумала. Все-таки мы с ней друзья. Мы не рассорились, и вообще между нами ничего такого не было. Ну нет. Я пойду – и выясню правду. Увижусь с ними в ресторане сразу после работы – все равно раньше семи меня никто не отпустит. Я встречусь с ними лицом к лицу, и сделаю это с улыбкой.

Я повесила трубку, убрала мольберт с красками и зашвырнула свой автопортрет в мусорку. По коже у меня пробежали мурашки, и я впервые за много недель оживилась. За этот минутный телефонный разговор меня озарило – вот что мне нужно. Именно это.

На следующий день я приехала на работу уже приодетая. Нервы у меня шалили, как перед свиданием, точь-в-точь как по первости с Артом. После обеда я набросала на клочке бумаги темы, чтобы завязать разговор, что-то безобидное, на случай если иссякнет фантазия. Выступление Арта на книжной выставке, сад. Но когда дошло до их личной жизни, мне ничего не приходило в голову, ведь я не знала, чем они живут. Все вопросы получались какими-то общими и обезличенными. Неужели мне всегда было так трудно? Я не подумала спросить у Розы по телефону, что у них новенького. Может, она так робела, потому что что-то мне не договаривала.

Часов с четырех я уже сидела как на иголках, и шея снова зацвела красным цветом. Я лихорадочно кинулась к зеркалу в туалете, и в отражении увидела, что нервная сыпь уже перекинулась на щеки с обеих сторон. Я плотно замазала шею консилером в стике, жирным и шероховатым, а потом запудрила розоватое покраснение, сглаживая камуфляж.

Пока я выключала компьютер и прибирала рабочее место, Маркус высунулся из кабинета и поманил меня пальцем. На лице он изобразил пошлую полуулыбку в духе бондовского злодея. Эти жесты и подмигивания за последний месяц – все это мне было в новинку. Я служила рядовым в пехотных войсках, а он сидел в Белой башне, и ему там было по душе, сразу видно. Мое с ним взаимодействие всегда ограничивалось парой-тройкой слов, ведь наши пути обычно даже близко не пересекались. Я даже подумала, что он меня избегает, обходя стороной мой кубикл, если ему вдруг нужно было у кого-то по соседству взять сводку или выкладку. Но я и не возражала. И даже радовалась этому, ведь с равнодушием приходит спокойствие. Мне не приходилось встречаться с ним взглядом, как и ему со мной.

Но в последнее время Маркус как-то изменился. До этого он гордо вышагивал, а теперь поспешно шаркал мелкими шажками. В разговоре с коллегами посреди офиса он потирал нос, а иногда расчесывал шею, так что она от раздражения горела огнем. По офису теперь ходил, потупив голову, и только проходя мимо меня, выкрикивал: «Доброе утро, Нора!» – так громко, чтобы всем было слышно, и улыбался до ушей. Но что самое странное, он никогда не дожидался ответа и шаркал дальше в своем бешеном темпе, следя за мной краешком глаза, а потом захлопывал дверь и закрывался на ключ.

В общем, я кинула сумку на стул и прошла в кабинет к Маркусу. Окинув взглядом офис, он посмотрел, кто еще не ушел, и закрыл за мной дверь, жестом указав мне на кресло напротив своего рабочего стола. Только я успела присесть, как он заговорил до странного пронзительным голосом:

– Как вы поживаете, Нора? Вечер пятницы, а вы все еще тут.

– Все в порядке, я как раз заканчивала…

– Послушайте, Нора. Я уже давно за вами наблюдаю, и, надо признаться, мы вас незаслуженно упускали из виду.

– Я не думаю…

– Должен попросить у вас за это прощения. Вернее, я и сам хотел попросить прощения. Вы упорно трудитесь, не поднимая головы, вы надежный сотрудник. Вы не выставляетесь, но это похвально. В конце концов, в трудолюбивых руках и работа спорится. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы вас получше устроить. Простите. Мне так жаль.

Все это время Маркус стоял, но после этой речи так и осел в кожаном кресле. Он весь обмяк и нервно колупал край стола, не глядя мне в глаза.

– Вы принимаете мои извинения?

Я даже не нашлась, что сказать, и только тихо произнесла: «да».

Он мертвенно побледнел, но потом глубоко вздохнул и через силу поднялся в кресле. Он махнул рукой на дверь, частично вернув себе былые снисходительные замашки.

– Ну идите, идите домой. Зачем вам задерживаться допоздна.

Очень странное происшествие. Как будто он решил, что это я его к ответу привлекла, только он глубоко заблуждался. И хотя он передо мной вовсю заискивал, я знала, что ему все равно. Что он имел в виду под тем, чтобы «получше меня устроить»? Меня и так все устраивало. Но от прибавки или кубикла побольше я бы, наверное, не отказалась. А в остальном меня не очень-то радовала перспектива перемен в отлаженном рабочем процессе. За все эти годы мне даже в голову не приходило поинтересоваться, как работают другие отделы, если это меня не касалось, или выяснить, в чем же на самом деле заключается работа Маркуса. «Стокерс» был для меня всего лишь маской, среди многих других, и уж никак не смыслом жизни – а только средством для достижения цели.

14

Всю дорогу в такси меня преследовало это странное подспудное чувство, которое внушил мне Маркус. За окном танцующие девушки в блестящих платьях перемежались парочками, которые шли рука об руку, тесно прижавшись друг к другу, в похожих куртках. Мой наряд, уже изрядно помятый, не помешало бы сменить, так что на протяжении всей поездки я старательно разглаживала складки ладонью.

Мы встретились в небольшом японском ресторанчике неподалеку от агентства недвижимости, где работала Элеонора. Я обожала это место. Оно не поражало размерами или помпезностью; наоборот, ресторанчик был довольно тесный, тускло освещенный старинными желтыми фонарями даже в самые погожие летние деньки. Свет изнутри едва проникал сквозь выходившие на улицу окна, так что большинство прохожих, наверное, думали, что там закрыто, и не заходили. Но именно поэтому мне там и нравилось. Как будто это потайное укрытие. Не уверена, что я сама остановила бы свой выбор на такой эстетике, но мне нравилось, что руководство поступилось популярностью ради особой атмосферы.

Фирменным блюдом у них были искусственно выращенные суши: сотни разновидностей, все перечислены в книжечке с мягкой обложкой, лежавшей на каждом столике. Некоторые были прямо-таки до смешного ненатуральными. Напротив каждого блюда имелось название, цена и описание ингредиентов с их географическим происхождением. Последнюю страницу отводили под те немногочисленные блюда из настоящей рыбы, которые в тот день подавали. Одна-две позиции – обычно персиково-розовый лосось либо луциан, и от цен у меня наворачивались слезы. Иногда мне было интересно, каково это – ощутить на языке мягкую плоть, которая скользит, совсем как живая.

Раньше Обри с Розой и Элеонорой всегда обсуждали меню и заказывали что-то новенькое – иногда мы вчетвером так и прыскали со смеху оттого, какие они до ужаса несуразные, – а я всегда заказывала одно и то же. Они мне обычно на это пеняли, и Обри первая говорила: «Нора, но ты уже тысячу раз это брала! Сколько можно!» Вынуждая меня им напомнить, что я не готова переплачивать за какую-то непонятную дрянь, которая мне вряд ли понравится. И все же нравилось смотреть, как с кухни нам несли загадочные тарелочки. Во многом именно это меня и привлекало, и, хотя мы бывали в том ресторанчике бессчетное множество раз, я все время будто открывала для себя что-то причудливо новое.

И все-таки не только сами блюда меня завораживали, но и то, как каждый находил к ним свой подход. Кто-то сразу хватался за палочки, умело разбивая структуру суши на ломтики идеальных размеров, в которых оставалось на зубок каждого ингредиента. В то время как другие даже не знали, как к ним подступиться, – таких я любила больше всего. Они брались за палочки, пытаясь разделать эту неведомую субстанцию, как будто расчленяя на уроке биологии модель сердца. Пробуя таинственные шарики и палочки на вкус, они строили уморительные гримасы, раздумывая, нравится им это или нет. А кто-то, не сумев донести до рта ни кусочка с помощью палочек, переключался на вилки – и накалывал суши с прежней решимостью. Как будто нисколечко не оконфузились. Каждый посетитель – как ребенок с новой игрушкой. Наверное, в каких-то вещах мы никогда не взрослеем.

Стоило мне зайти в ресторанчик, как я тут же увидела Розу – с накинутой на плечи оранжевой шалью, которую она наверняка сама и связала. Она была как белая ворона среди изящных черных платьев и накрахмаленных рубашек, и от ее вида у меня слегка засосало под ложечкой. Она разложила свои вещи на нашем любимом столике в углу и стерегла их, как ястреб гнездо. Завидев меня, Роза встала и распахнула объятия.

– Элеонора отошла в туалет. Садись, подруга.

Я неловко плюхнулась на стул напротив, но тут увидела, что там уже стоит бокал вина. Я хотела было пересесть на соседний стул, но она меня остановила.

– Нет, это тебе. С днем рождения.

Я ее поблагодарила и сказала, что дождусь Элеонору и тогда уже торжественно пригублю бокал.

Когда Элеонора примчалась назад и примостилась рядом с Розой – вот тогда по коже у меня и правда побежали мурашки. Сидя бок о бок, они смеряли меня взглядом и пошагово оценивали, словно конкурсная комиссия, начиная с выбившейся на затылке прядки и до распустившейся ниточки, торчавшей из пуговицы на моей вельветовой рубашке. Одежда у меня вся перекрутилась и жала, а еще мне отчаянно хотелось поправить волосы, но вместо этого я сплела пальцы рук за ножкой бокала. Неужели я настолько изменилась с 31 декабря? Они смотрели на меня, как будто ждали какого-то откровения, но не могли спросить об этом напрямик. Что они такого знали? Может быть, заметили обручальное кольцо? Я сунула руки под стол и задала безобидный вопрос:

– Как там дела у Обри?

Элеонора поднесла к губам бокал.

– Да неплохо. Только на работе последнее время не ладится. Она думает, магазин скоро закроется. Со дня на день. Хотя вполне ожидаемо.

Тут вмешалась Роза:

– Серьезно? Там было битком народу, когда я к ней приезжала.

Элеонора пожала плечами.

– Ну, это ее слова. Короче, что-то у нее там не ладится. Как-нибудь на следующей неделе поеду ее проведать.

Выходит, они обе с ней виделись, но не встречались все вместе. И, похоже, во мнениях они расходились.

Но они не особенно хотели продолжать эту тему.

– Она все спрашивает о тебе, – сказала Роза. – Чем ты там занимаешься, и видимся ли мы с тобой.

– Так ты мне позвонила, потому что она попросила? Наконец я выложила все начистоту, и злоба во мне уже закипала. Обри даже рядом не было, но она и тут умудрялась довести меня до белого каления. Наверняка шпионила за мной – хотела убедиться, что я признала ошибку и мне теперь придется с этим жить до конца своих дней. Иначе говоря, что я поняла, как она была права.

– Да ладно тебе чушь молоть, – усмехнулась Элеонора. – Ты сейчас сама себе яму копаешь. Хватит, Ноз.

– Но разве не странное совпадение? Обри интересуется, как я тут справляюсь, и вдруг звонок – как снег на голову…

– Нора, – голос у Элеоноры стал низкий, колючий. – Это ведь ты не отвечала на наши звонки. Мы обе тебе писали, но ты так и не соизволила ответить. Так что не переводи стрелки, понятно? Это унизительно.

Под столом я со всей силы вцепилась руками в колени. Мы от силы пять минут втроем просидели, как все уже пошло наперекосяк. А ведь под Новый год все было хорошо… Ладно, не идеально, но все-таки хорошо. Так почему теперь все разваливалось на глазах? Если б только рядом был Арт, он бы помог разрядить обстановку, но в этот раз я оказалась одна. Я пригубила вино и в два глотка опорожнила бокал. Элеонора вздохнула и налила мне еще. От нее я приняла это как извинение и решила, что буду выше этого и сменю тему. На что-нибудь мне подконтрольное. Заведу разговор о работе. Чего тут думать.

Я уже раскрыла рот, как вдруг воздух прорезал пронзительный визг. Мы обернулись на столик у окна, где над спеленутым кульком ворковала какая-то парочка. Раздвинув в стороны тарелки с бокалами, они разглядывали приоткрытое личико, словно сокровище. В то время как кулек весь извивался, точно гусеница.

– Ты же ходила в клинику, Элл? – тихонько спросила Роза.

Элеонора медленно, с шипящим звуком втянула воздух.

– Всего раз. Но я-то для них не первой важности фигура. – Она взметнула руки вверх и опустила вдоль тела. – Учитывая мою бедность и гордое одиночество. В конец очереди.

– Они уже рассказывали про лечение? – спросила я. – Ну, на будущее?

Элеонора глянула на меня, и у нее в глазах сверкнула жгучая искорка раздражения. Я увидела ее буквально на микросекунду, но меня как будто стегнуло кнутом. Элеонора ее сморгнула, и искорка пропала так же быстро, как появилась.

– Нет, пока что нет. К тому же мне все равно еще долго придется копить.

Роза откинулась на спинку стула и поджала губы. Элеонора, очевидно, не хотела вдаваться в подробности, чему я была только рада. Лучше о веселом. Пустяковом и радостном.

– А как тебе Арт? – спросила я. – Я так и не успела спросить, что ты о нем думаешь, после той вечеринки – если помнишь.

Я вымученно засмеялась.

Элеонора надула губы.

– Дерзость, вот что я запомнила. Он был… дерзкий.

Она пригубила вино и заговорщицки ко мне наклонилась.

– Но, если честно, я его терпеть не могу. Вас обоих. Вы оба крайне привлекательны и в то же время крайне недосягаемы. Типично.

– Везет тебе на таких, – Роза подтолкнула Элеонору в плечо.

Элеонора махнула усатому официанту за стойкой и жестом показала на нашу бутылку, где красного было уже на самом донышке.

– Вот нахалка, – улыбнулась она. – Все равно я напою одну из вас сегодня в стельку и возьму свое.

– Выпьем за это.

Мы чокнулись. Вот так-то лучше.

Роза наклонилась над столом.

– А еще мы не знали, что он какой-то там известный писатель. Ты об этом явно умолчала.

Мне показалось, это лучше стушевать.

– Не такой уж и знаменитый. Хотя стремится к этому. По крайней мере, хочет сделать что-то выдающееся.

– Так ведь он уже писатель выдающийся? Теперь, когда я знаю, что искать, я повсюду нахожу его книжки.

– Правда-правда, – подключилась Элеонора. – После вашей вечеринки я пришла домой вдруг поняла, что даже у меня сто лет уже лежит на полке одна его книга. Все это время. Может, я с ним даже дольше, чем с тобой знакома, Ноз.

– М-м, – я вскинула указательный палец. – А ты ее читала? Элеонора ухмыльнулась и подняла свой бокал.

– Нет.

– В том-то все и дело, – рассмеялась я.

Боже, как же я по этому скучала.

– Вот и я не читала. И насколько я могу судить, даже те, кто их читал, тут же забывают, о чем там речь. Арт сам так говорит. Зато коммерчески это выгодно. Люди не запоминают сюжет и покупают следующую. И неважно, что истории все похожи, ведь никто их не помнит. И остается только смутное чувство, что ты это уже читал, какое-то уютное ощущение близости, и это не так уж и плохо.

Они обе кивнули.

– Ну, – ответила Элеонора, – У него же есть голова на плечах?

– А он, ну, знаешь, – прошептала Роза, – богатый?

Я тоже думала об этом. Мы никогда не обсуждали наш бюджет, только когда платили по счетам и обсуждали предстоящие расходы. Его доходы оставались для меня загадкой. Арт никогда не бросался деньгами, но, если б он и правда много зарабатывал на писательстве, я бы ему не понадобилась. Мы бы не встретились, и уж тем более не стали бы встречаться. Такова жестокая, горькая правда. Он не стал бы делить со мной свою жизнь. Если его родители были засевщиками, вряд ли они могли его обеспечивать. Арт был сам по себе. В общем-то, не удивительно, что он так тщательно следил за финансами, на случай, если и ему достанется в итоге выцветший комбинезон, под которым кожа вся горит.

Я улыбнулась Розе.

– Это, я боюсь, под вопросом. Какие-то вещи мы держим при себе. Хотя не думаю, чтобы певцы всего земного могли похвастаться богатством.

Элеонора озадаченно на меня посмотрела.

– Ну не знаю. Раз уж его имя и так мелькает в каждом шорт-листе бестселлеров по всей стране, и о деньгах можно не беспокоиться, так чего еще остается желать? Ради чего ему вообще надрываться?

Я пожала плечами.

– Сейчас он хочет написать такую вещь, которая останется в веках. Практически не отрывается от ноутбука.

– Ну и пусть. Всем нам нужна какая-то страстишка. Пока денежки капают, ты с ним не пропадешь.

Безжалостные умозаключения Элеоноры, как правило, подтверждались.

Раз они считают, что он обо мне так печется, я им покажу, я докажу им. Я вытащила из-под стола левую руку и вытянула, чтобы им было видно. Они таращились на палец, точно совы – немигающими круглыми глазами, стиснув клювы. Вцепившись коготками в краешек стола.

– Он зовет меня замуж.

Роза первая стряхнула с себя оцепенение и взвизгнула, захлопав в ладоши. Она подпрыгнула ко мне и обвила меня руками, одновременно топоча. Элеонора медленно улыбнулась, и, хотя на меня так и вешалась Роза, я не сводила глаз с Элеоноры. Она задумалась, лихорадочно прокручивая что-то в голове; от восторгов Розы мне так и хотелось напиться, но продуманный ответ был гораздо ценнее.

Элеонора взяла меня за руку, поглаживая подушечкой большого пальца опал.

– Оно прекрасно, – прошептала она. – Ты-то счастлива?

Роза брякнулась обратно на стул.

– А как же. Вот это да, прямо как в сказке.

Элеонора, не отрываясь, на меня смотрела.

– Ты точно счастлива? – она не выпускала меня из виду, крепко держа меня за руку.

Роза переводила взгляд то на меня, то на Элеонору.

– Потому что теперь все серьезно. Опасную игру ты затеяла.

Я отняла у нее руку.

– Я знаю.

– И ты точно этого хочешь? Уверена? Это совсем не похоже, как бы так сказать, ни на что.

– Да.

– Значит, ты его любишь?

– Люблю.

– А он любит тебя? Как и должен, для таких вещей?

– Да. Иначе он бы и не делал мне предложение.

Роза перехватила мою руку у Элеоноры, как будто разглядывая кольцо, но я-то знала, что она пыталась разрядить обстановку. В этом вся Роза, но сейчас в примирении правда не было нужды – от Элеоноры я ничего другого и не ждала. Она могла за считанные секунды сменить бурную радость на ярость. Жизнь в ней, в Элеоноре, так и била ключом, и страсть ее была заразительна. Я никогда так не распалялась из-за мировой несправедливости или политики, в которой вообще мало смыслила, как рядом с ней. А если вы, на ваше горе, сами навлекли на себя ее гнев, вас корежило уже от одного ее испепеляющего взгляда.

Элеонора тяжело вздохнула и улыбнулась, будто нехотя признавая поражение. Но я не хотела этого так оставлять.

– Так ты мне не веришь?

Она теребила салфетку, потирая ее между пальцев.

– Мне просто кажется, вы слишком торопитесь. Ты так не думаешь? И не кажется тебе, что все как-то крайне удачно сложилось? В смысле это все так идеально, а еще так сомнительно. Тебе не кажется, что это уже перебор?

– А тебе-то зачем забивать этим голову? Это моя жизнь. Ты что, не можешь просто за меня порадоваться?

– Я очень счастлива за тебя, Ноз. Просто хочу убедиться, что он тебе подходит. Ты уже не в нашем мире живешь. Мне просто нужно убедиться, что это все не ради самоутверждения. Когда я это пойму, то с радостью в честь этого с вами напьюсь. Вот и все.

– Я тебя услышала. С твоего позволения я сама решу, что мне подходит.

Роза уже отчаялась нас разнять и сидела, уставившись на столешницу, с детской обидой поджав губки. По щеке у нее размазалась фиолетовая помада. Элеонора наклонилась к ней и запустила руку в пушистую шаль, словно почесывая кошку.

– Не волнуйся, котеночек. Я уже все. Добровольно-принудительная дружеская помощь оказана. Можешь и дальше фантазировать о платье подружки невесты.

Оглядываясь назад, на ее месте я бы, наверное, сказала то же самое. Она просто за меня переживала, хотя с ее стороны было жестоко загонять меня в угол. Вряд ли она догадывалась, что задела меня за живое и настолько точно вонзила нож, что оставила во мне незаживающую рану. В дальних закоулках души хранились секреты, о которых я и знать не хотела.

Элеонора запустила руку под стол.

– Я принесла тебе запоздалый подарок на день рождения, но он и на помолвку сойдет. С днем помолвки-и-рождения.

Она достала крохотный сверток в блестящей зеленой бумаге. Я взяла его неохотно, перебарывая панику, что это все какой-то трюк.

– Открывай.

Сняв фольгу, я вынула из мятой упаковки книгу в мягкой обложке. Очевидно, она была старая и пахла, как, наверное, пахнут кости, ссохшейся сыростью. Это напомнило мне школьные экскурсии в библиотеки, где воздух был особенный. Словно из людей что-то просачивалось в книги. И никого не смущало, если под обложкой обнаруживались пятна – потайные карты чьей-то кожи.

Эта книга запросто могла быть раритетом, но неплохо сохранилась. Она оказалась более увесистой, чем с виду, как будто все страницы были лакированные, а на обложке красовались нарисованные чайки в стремительном полете. Заголовок большими белыми буквами гласил: «Птицы Британских островов».

Я полистала страницы; каждой птице был отведен разворот с зарисовками, изображающими ее полет, профиль до шеи, особенности перьев и детали гнездования. Книжка, наверное, осталась еще со времен маминой молодости, когда птиц запросто можно было застать на побережье или в саду.

– В придачу к маминому биноклю, – сказала Элеонора. – Может, сразу птиц не обнаружишь, но это еще не повод опускать руки. А так тебя хотя бы за извращенку не примут, если будешь часами таращиться из окна.

Вместо объятия я сжала книгу в руках, утешаясь прочностью переплета, его тактильностью, укоренившейся во времени и пространстве. Когда она появилась, воз дух пах со всем по-другому.

Не знаю, с каким умыслом Элеонора мне ее подарила. Она и правда позаботилась о подарке, но от него повеяло какой-то неуловимой тоской. Как будто я не книгу приобрела, а наоборот, что-то с ней потеряла. Мне вспомнилось перышко, которое я забрала у мамы дома, бережно подобранное и положенное на самый верх – где ему самое место. И хотя мама наверняка мне сто раз говорила, какая птица его сбросила, я уже не могла вспомнить название. Я бегло листала страницы, пытаясь найти похожее существо, но все это были одинаково мелкие, невзрачно-бурые пташки, и ни одной иссиня-черной. Я постаралась об этом не думать.

Суть в том, что шансы обнаружить какую-нибудь птицу из книги были ничтожно малы, хоть все глаза себе высмотри, задрав голову к небу. Из современного справочника книга превратилась в реликвию безвозвратно ушедших времен. Я не хотела огорчать подруг, так что прижала томик к груди и, благодаря Элеонору, искренне прослезилась. Она наклонилась и подмигнула.

– Малыш, впереди только светлое будущее. Может, когда-нибудь и птицы вернутся.

К тому моменту, как мы стали сворачиваться, я уже не чувствовала ног. Только натягивая пальто, я поняла, сколько выпила, когда просунуть руки в рукава показалось сложнее, чем выбраться из смирительной рубашки. Попытавшись встать, я сбила пару пустых бутылок одним взмахом мягкого рукава. Страйк.

Как всегда, несмотря на Розину миниатюрность, она держалась лучше нас всех. Никогда не понимала эту физиологию. Может, размеры тут вообще ни при чем, просто Роза появилась на свет с даром выводить токсины одной своей работоспособностью и деликатностью. В «Истон Гроув» ее бы оценили по достоинству.

Заманив нас с Элеонорой в такси, Роза позвонила своему новому парню, чтобы он ее забрал. Я с Майком еще не встречалась, но я вообще с ее парнями почти не знакомилась. Хотя в этом практически не было смысла, потому все они как на одно лицо – одухотворенные, слегка в теле, всегда мрачноватые и излишне заботливые. И с чувством юмора обычно не очень. Она как будто нарочно выбирала полную противоположность себе, уравновешивая свои слабые стороны.

К тому моменту, когда такси доехало до Дьюксберри Тэррас, мне уже стало нехорошо. Я и сама с трудом понимала собственное нечленораздельное мычание, так что с водителем мы объяснялись жестами, и я попросила его остановиться в конце улицы, сперва показав рукой на тротуар, а потом на себя. Он меня, похоже, понял, даже не оборачиваясь, и когда машина остановилась, я бегло скользнула картой по считывателю и вывалилась на обочину.

Когда тошнота отступила, я как будто впервые за много месяцев воспряла духом. Звук моего дыхания вызывающе громко раздавался под стальным небесным барабаном. Я жила здесь с Артом без малого год, но так и не привыкла к здешнему воздуху. Я перепрыгивала щели между брусчаткой, словно канавы, долины, каньоны. Как никогда стремительно, по-звериному ловко.

На улице стояла тишина, и темноту освещала только пара рыжих фонарей, а сверху нависала фиолетовая жижа открытого космоса, так близко, рукой подать. Как давно я в последний раз смотрела на звезды? Мама высматривала их на кухне у окна, не отрывая бинокль от глаз, и даже если я ее тянула за локоть, она не оглядывалась. Мне казалось, я как-то видела звезды на крыше обсерватории с Люком, но я не уверена. Может, это были просто капли дождя на стекле. И все же… Туманные кроны деревьев, словно вельветом, обрамляли крышку драгоценной коробочки, и я крутанула сумку вокруг себя, как спутник на моей орбите, вскинув руки к ласковой вселенной над головой, к ее плотным и теплым объятиям. Как вода. Свобода. Ноющую боль в ногах как рукой сняло, и все мое тело насытились и восстановилось. Я чувствовала себя божественно, как будто у меня есть куча возможностей и все время мира, чтобы за них ухватиться, пока все остальные спят. Я вспомнила, как мама говорила мне, что раньше смотрела на облака и пыталась предсказать по ним будущее. Но даже когда я была ей от силы по локоть, я только качала головой и закатывала глаза. И вот она я, стою как будто в облаке, спустившемся с небес, влажном и чудесно-лиловом, но кто бы мог подумать? Я окинула взглядом фиолетовую жижу, но не спрашивая о будущем, – я подумала об Арте и отдала приказ. Но что мне вместо этого представилось? Нат. Я подавила нахлынувшие чувства и закружилась, будто я хозяйка этой улицы, этого мира, и все мне подвластно. Здесь одиночество было преимуществом, а не лишением. Я могла бы стать богиней одиночества.

Я слишком рано дошла до нашей пурпурной двери и облокотилась на нее обеими руками, пытаясь восстановить равновесие, прежде чем заходить. Пару минут подержала ключ в руке, пока наконец не сунула его в замок. Окна у входной двери были завешены, но по краям, как сквозь трещинки, пробивался золотистый свет. Я же вроде выключала утром свет? Да, мне кажется, я даже не ходила в гостиную. Я представила, как Нат включает себе свет и садится на ситцевое кресло с чашечкой чая и овсяным батончиком. Я тихонько засмеялась у двери и повернула ключ.

Но там сидела не Нат. Это Арт разлегся на диване с коробкой из-под пиццы на животе и банкой пива в руке, а по телевизору крутили какую-то автопогоню. За месяц я впервые видела, чтобы он вышел из сумрака своего кабинета. Он так исхудал, что воротничок рубашки свисал у него на груди, а рука, которая была на виду, чуть ли не посинела. Костяшки белые, кожа вся шелушится. Глаза запали, и белки совсем потемнели.

Но что хуже всего – сколько вечеров я ждала, чтобы он спустился из своего кабинета? Сколько вечеров звала его посидеть со мной и сколько вечеров проводила одна, пока он там наверху терял себя в самом себе, словно чревоугодник? И вот он, собственной персоной, при первой же возможности спустился в гостиную, как ни в чем не бывало. И даже еду заказал.

Он приподнялся на локтях и оглядел меня с ног до головы, ехидно улыбнувшись.

– Ну, здравствуй, женушка. Развлекаешься?

– Какого черта, Арт?

Я не хотела выдавать того, что пьяна, и спиной прислонилась к стене. Арт обернулся на телевизор, потом опять на меня.

– А что? Это же не порно.

– Почему ты здесь? Что ты тут делаешь?

– Я решил взять выходной, проветрить голову. Ты же мне сама предлагала. Редактор все равно меня убьет.

Нет. Нет-нет-нет. Он нарушил правила. Кожа у меня так и саднила. Тяжелое ожерелье давило в затылке, платье у локтя стянуло руку, волосы пристали к лицу. Мне хотелось все с себя сорвать, вспыхнуть пламенем и закричать: «Вот я какая. Вот на кого ты подписался».

Но я так не сделала. Если для него все это игра, я попытаю в ней удачи. Последняя моя крупица сознания благодарила богиню одиночества за жар алкоголя в крови. Мне нужен был его яд.

– Что происходит, Артур? Куда ты пропал? Ты уже не хочешь быть со мной?

Арт вскинул брови и снова распластался на диване. Надо думать, за весь наш пройденный путь я ни разу не говорила с ним настолько прямолинейно. За пару секунд он перегруппировался и заговорил низким, ровным голосом, как учитель с учеником.

– А ты что, передумала?

Я стояла, слишком разъяренная, чтобы ответить «нет», но в ужасе от мысли, что могу сказать «да».

– Потому что знаешь, – пробормотал он, потягиваясь руками в разные стороны, – удивляться тут нечему. Ты знала, чего я хочу. Когда я подписывал документы, ты тоже подписалась. На партнерство.

Так вот оно как? Ну, раз он хочет формальностей, я ему устрою формальности.

– Партнерство? – Я отплатила ему той же монетой. – Ну и где мой партнер? Я тебя совсем не вижу – а теперь ты в кои-то веки выходишь, и то, когда меня нет. Надо прикладывать усилия, иначе зачем все это?

Арт подался вперед, и краска залила его лицо.

– Усилие? Я тут все силы из себя выжимаю. Ты же знаешь, у меня не шла работа с тех пор, как это все началось. Если у меня ничего не получится, рухнет не только моя карьера, но и вот это все, – он махнул рукой на стены, потолок, на меня. – У меня нет наследства, чтобы его транжирить. У меня ничего нет. Мне приходится самому зарабатывать, постоянно. Или ты хочешь, чтобы я перестал приносить домой деньги? Ты этого хочешь?

Нет, конечно, но я сквозь землю провалюсь, а ему ничего не скажу. Он этого не заслужил.

– Нора, – он потянулся ко мне рукой, раскрыв ладонь. – Я всего лишь делаю то, что мы с тобой начали, вместе. Это ты все время нарушаешь правила.

Ах вот как! Я на секунду посмотрела на себя со стороны, прильнувшую к стене, словно огромная пиявка. Неужели из-за этого Арт исхудал и вымотался? Это все я виновата? Нет, он изменился, просто пытался сохранить лицо. Он позвал меня замуж. Замуж. Это не похоже на деловое сотрудничество, это любовь. И по мере того, как вы развиваетесь, растет и меняется ваша любовь. Это неизбежно, иначе все разбивается вдребезги.

Арт встал и обвил руками мою талию. Прижался волосами к моей щеке, и химический солоноватый запах совсем меня одурманил. Вопреки самой себе, я понемногу растаяла и гладила его, обвив руками спину. Ссориться – это естественно. Ссоры помогают. Ссоры рассеивают тучи. Мы ведь обещали честно говорить друг другу, чего мы хотим; так может, для нас все только начинается? В последнее время мы редко говорили о чем-то, кроме Нат. Но как же мы?

– А где Нат?

– М-м? – прошептал Арт мне на ухо. – Где она?

– Не знаю. Что-то потерял ее из виду. Наверное, уже на лодке в Парагвай, не иначе.

– Пойду поищу. Вернусь, и мы продолжим.

Я чмокнула Арта в щеку и выдвинулась на обход по дому, щелкая и цокая языком, подзывая по имени. Но на первом этаже ее и след простыл, так что, пока только слегка обеспокоенная, я возобновила охоту на втором, пока Арт нежился на диване, не отлипая от экрана телевизора. Ковыляя по лестнице, я надеялась, что Арт все еще осмысляет случившееся. Надеялась, что он забеспокоился.

– На-ат!

Я звала ее, растягивая слова, нараспев, как будто мы играли в прятки. Через пару минут я бросила поиски и спустилась к Арту.

– Артур, где она?

Я услышала, как телевизор стих, и напротив лестницы появился Арт.

– Не знаю, ходит где-нибудь по дому, наверное.

Он сказал это не по легкомыслию, но я ответила сквозь зубы:

– Я нигде ее не вижу.

Он посмотрел на меня с растерянной улыбкой и безразличным взглядом.

– Ну где-то же она должна быть. Я даже на улицу не выходил.

Шаркая по полу, Арт пошел на кухню, и я услышала, как со скрипом открывались и захлопывались дверцы шкафчиков и стулья волокли по полу. Я ждала на лестничной площадке и отчаянно хотела ошибиться. Он вышел с кухни и взбежал через ступеньку по лестнице, просовывая голову то в ванную, то в нашу спальню. Мы оба молчали, пока он шел по моим следам, проверяя каждый угол, куда могла зайти Нат.

Не могла же она испариться.

Тик-тик-тик-тик-тик.

У меня в голове проносились тысячи сцен, одна сменяла другую, и во всех Нат лежала ничком на полу, зажатая в буфете или под колесами машины на шоссе. Она же не видела жизни; откуда ей знать. Ее никто не готовил к опасностям этого мира. Она была покладистая, общительная. Если бы она попала не в те руки или в «Истон Гроув» узнали бы о нашей халатности, то нас бы отлучили. Или что похуже. Я представила себе отдел задержания, тот самый бункер без окон, без дверей. Откуда нам знать, что там творится? Почему мы так ни разу и не спросили?

Голова у меня закружилась и затуманилась, мир весь померк. А вдруг, стоило мне только отлучиться на вечер, с ней что-то случилось… Что мы наделали?

– Поверить не могу.

Арт схватился руками за голову, как будто пытался ее отвинтить.

– Я никуда не выходил, она должна быть тут.

Я пошатнулась и прислонилась к стене, распростав ладони по краске, будто прислушиваясь в надежде уловить отрадный стук лапок, словно сердцебиение. Может, если я прижмусь ухом к самой краске, дом подскажет мне, тихонько шепнет, что стряслось с нашей крохой.

– А ты случайно, – выпалил Арт, – не могла ее выпустить, когда заходила?

Нет, нет, я бы ощутила ее присутствие. Ее округлое роскошное тело толкнуло бы меня. Нат была не из тех, кто ходит украдкой. Она уже вымахала мне по бедро, а вширь раздалась до размеров журнального столика.

– Нора, ты входную дверь закрывала?

Это все я? Я виновата? Моя голова. Голова.

– Я не тупая, – просипела я.

Но все-таки – обернулась на входную дверь. А вдруг она сидит по ту сторону, ждет, чтобы ее впустили? Но если она там – значит, это я недосмотрела, не Арт. Пойти проверить значило признать свою вину.

Арт взял кардиган и на ходу сгреб с этажерки ключи. Пока Арт включил прагматика, я обеими руками вцепилась в перила, словно старое пальто.

Лишиться Нат означало лишиться всего. Мы бы нарушили наш договор с «Истон Гроув». И никто нам ее не заменит. Все, что мы сейчас имеем, потеряет всякий смысл, и все, что нас объединяло, рассыплется на глазах. Но самое ужасное – у меня от этого внутри все словно обрывалось: Нат останется одна и будет тосковать без меня, брошенная в этом эгоцентричном городе, совсем для нее не предназначенном.

Все по моей вине.

Но стоило Арту вставить ключ в замок, как на лестнице послышался топот. Арт резко повернул голову, и, проследив его взгляд, я увидела Нат, скакавшую вниз по лестнице, как будто она нас встречала с дороги. Я упала на колени и закопалась лицом в ее мягкое тельце, ощущая на себе здоровую и жаркую округлость ее живота, наполнявшую мое лицо, руки и грудь ликованием.

Арт у меня за спиной глухо приложился локтем о стену и тяжко вздохнул.

– Вот уж, блин, спасибо. Где она шлялась?

Меня это уже не волновало, и я все глубже зарывалась ей под кожу, вдыхая жаркий мускусный запах. Нагнувшись, Арт провел ладонью по ее хребту, и Нат прогнулась под его рукой, урча каждым холмиком. Я припала спиной к ногам Арта и в окружении двух моих спасительных якорей наконец-то собралась с мыслями.

– Нет.

Арт обошел меня и поднялся по лестнице. Я подняла глаза и только тогда заметила, что дверь в его кабинет приоткрыта. До этого она всегда была закрыта, причем не важно, сидел в кабинете сам Арт или нет. Туда мы не заглядывали, ведь откуда ей там было взяться?

Арт аккуратно подтолкнул дверь и зашел внутрь. Я окликнула, не выпуская Нат из рук.

– Что такое?

Дом отозвался тишиной.

– Арт?

Я с трудом поднялась на ноги и пошла вслед за ним, прищелкивая языком, чтобы Нат не отставала от меня ни на шаг. Арт стоял посреди кабинета, уставившись на пол. Поначалу я не видела, на что он смотрит, и в комнате как будто ничего не изменилось – все тот же кавардак идей и полный хаос. Заляпанные кружки и тарелки с крошками засохшей еды загромождали подоконник, а на поверхности стола из-за груды бумаг и блокнотов не осталось ни полосочки дерева. В каком-то смысле кабинет был целым домом, втиснутым в одну комнату. Целым миром, уместившимся в утробе.

– Смотри.

Арт показал на пол. Я подошла к нему и увидела груду книг, доходившую мне до бедра. Только она не походила на беспорядочные стопки Арта: книги были расставлены горизонтально, образовывая закруглявшуюся стену. Щели между рядами книг в твердом переплете были заткнуты либо книжками в мягких обложках, либо листами бумаги и тетрадными страничками. Глядя на это, я все больше поражалась, как я могла принять это за очередную гору хлама. Само сооружение напоминало иглу, а спереди был выстроен низенький вход.

– Это она сделала, – прошептал Арт.

– Не может быть, – я склонилась у подножия книжной горки.

– Как?

Арт как будто намертво к полу прирос. На лице ни кровинки, губы растрескались.

– Мне как-то приснилась такая крепость. В ней были все мои любимые места. Приятный сон.

Нат не зашла за нами в кабинет и осталась сидеть на пороге, гордо помахивая хвостом. Заглянув внутрь иглу, я увидела гнездо из обрывков бумаги. Мне было не по себе соваться туда. Как будто я там незваный гость. Но Арт, похоже, не разделял мое мнение и, склонившись перед входом, запустил руку внутрь. Покопавшись пару минут, он выпрямился, сжимая в кулаке что-то похожее на яркие цветные ленточки, мокрые и оборванные. Как серпантин, только разодранный и пожеванный, раскрашенный красным, синим и коричневым, растекшимся по нему, точно слякоть.

Арт залез еще глубже в берлогу и одним махом сгреб обрывки. Он начал складывать кусочки, будто собирая паззлы, только ужасно подержанные, выводящие из себя, когда ты уже начал и втянулся, а там, как назло, не хватает половины деталей.

Пока он складывал кусочки, меня вдруг осенило, что Нат утащила в пещерку. Все портреты, нарисованные Артом на мой день рождения, были разодраны в клочья и обглоданы нашим первенцем.

15

Удары судьбы, потрясения.

Стены по-прежнему стоят на месте, да и мы ходим все в той же одежде, едим ту же еду, говорим с тем же акцентом, который перестали различать – вот только мир уже не тот. Яркие цвета и резкие звуки встряхивают нас, как дефибриллятор, стоит только сердцу успокоиться. За каждым углом нас поджидают новые опасности, и кнут всегда занесен для удара.

Никогда еще я не была всецело в ответе за другое создание – живое существо, не способное даже выразить свои потребности, прямо как новорожденный младенец. Что я за человек такой, если не могу о ней позаботиться? Бывало, за мытьем посуды или перед телевизором я вдруг срывалась на поиски Нат или на работе представляла, как в это время на Дьюксберри Тэррас она вырывается на волю и вываливается из окна, повиснув на одном коготке, или валяется где-нибудь в темной подворотне, оцепенев в очередном припадке. Я писала Арту, и он тут же отвечал – наверное, все время с ней просиживал, хотя об этом можно только догадываться. Может, он сидел в кабинете, а Нат лежала, свернувшись клубочком, у него в ногах или делила с ним обед.

Ненадлежащее обращение с ovum organi считалось грубым нарушением и влекло за собой лишение членства и всех сопутствующих привилегий. А что со мной станется без поддержки кураторов? О подобных случаях никто не слышал, и я задумалась, куда подевались все эти люди. Не может же быть, чтобы все члены «Истон Гроув» были настолько сговорчивы?

Потерю Нат по глупости – например, если недоглядеть за ней, открыв входную дверь, – однозначно сочли бы за халатность, особенно учитывая то, что я им наврала про обустроенную для нее безопасную комнату. Вернуть ее на чердак я уже не смогла бы, ведь она теперь слонялась по дому, словно это все – ее владения. А выселить ее – как отнять любимую игрушку у ребенка.

Более того. У Нат была душа. Теперь я это ясно видела. И когда она пыталась удержать равновесие у меня на коленях, упершись руками мне в грудь, она улыбалась, и я улыбалась в ответ. Личико ее тотчас же озаряло комнату, и своим присутствием она меняла мир к лучшему. Если бы вас таких было больше, шептала я ей на ухо, и каждая бы делала меня чуточку лучше.

Это был какой-то новый опыт любви. Но если бы в «Истон Гроув» об этом пронюхали, они бы отняли ее у меня. И что бы с ней тогда случилось?

В ноябре я получила еще два письма, оба с запросом о посещении. Последнее прислали в слащавом оранжево-розовом конверте, в каких обычно приходили повестки в суд присяжных. Но с рабочим графиком Арта и растущей потребностью Нат в развлечениях, не забывая также о прополке в саду, нетрудно было найти уважительную причину, почему у нас нет времени на посещения.

Арт никогда не замечал эти письма на половике у двери, зато всегда заглядывал в контейнер для перерабатываемого мусора, прежде чем что-то выкинуть. Бывало, он останавливался на полпути в кабинет, смотрел, как мы с Нат лежали в обнимку, точно инь и ян, и шевелил губами, сухими, как мел. Он ничего не говорил, но иногда мне казалось, будто он с кем-то разговаривает у себя в кабинете – приглушенным, встревоженным голосом. Но слов было не разобрать, даже когда я прижимала ухо к деревянной двери.

Когда в ноябре грянули первые морозы, начались звонки в дверь. Первый раз я быстренько присела на пол под подоконник, выглядывая из-за угла посмотреть: вдруг это кто-то знакомый. Но этого бритого налысо молодчика в толстых черных очках я не знала. Зато я узнавала твидовый костюм и синие папки. Я знала, что это значит.

Только дождавшись, когда он уйдет, я расслабила мышцы, одну за другой, и крепко зажмурилась. Через пару секунд мне на плечо легла холодная ладонь Арта.

– И долго ты от них будешь прятаться, Нора? – прошептал он.

Тот же мужчина приходил еще три раза за полмесяца, все время вечером, когда я возвращалась из «Стокерс». Последний раз он заходил поздно ночью, когда я уже почистила зубы и вымывала изо рта пасту. Я выглянула сквозь жалюзи в ванной и увидела, как тот самый мужчина припал лицом к окну нашей гостиной. Нат расхаживала рядом и терлась мне о ноги. Она понимала.

– Чш-ш-ш-ш, – прошептала я одними губами, почесав ее за ушком.

Как раз тогда вдруг распахнулась дверь кабинета, оттуда вышел Арт, и я резко обернулась, прижав пальцы к губам. Он стоял неподвижно, глаза его расширились и светились в темноте.

– Не надо, – прошептала я. – Нельзя.

Через два дня с той ночи пришел последний красный конверт. Прошло от силы десять минут, а я уже стояла на крыльце с отверткой и ножницами, обрезая проводок, через который в звонок подводилось электричество.

Я перестала повсюду носить телефон, оставляя его в разных комнатах под подушками. Проще было просто смахнуть и удалить уведомления о пропущенных вызовах с незнакомого номера, чем держать звонившего в своей ладони. К тому же больше никто и не пытался до меня дозвониться. Не считая одного вечера после той встречи в ресторане в честь дня рождения, когда я увидела три пропущенных от Элеоноры, мой телефон как будто стал одночастотным приемником, настроенным на «Истон Гроув». Элеонора не оставила сообщения и даже смс-ку следом не написала, так что я не стала ей перезванивать.

Земля в тот месяц окончательно промерзла, и на клинке каждой травинки наросло, как меч, серебристое острие. Земля затвердела, точно каменный уголь, реденько простроченная крохотной зеленой порослью. Я бы восхищалась этими треклятыми сорняками за их несгибаемость, если ли бы не приходилось в темноте горбатиться, копаясь в земле, и выдирать их, искалывая себе все пальцы. Садовые перчатки оказались бесполезны в борьбе с травинками, так что ковыряла я их голыми руками в мрачном свете фонаря.

После я сидела за обеденным столом и один за другим отдирала сломанные ногти. Нат в такие моменты обычно выказывала редкостный атлетизм, подпрыгивая к столу и тыкаясь мордой в горстку молочно-белых полумесяцев, чтобы поближе их рассмотреть.

Потом я брала воск для ногтей и кутикулы, вдыхая восхитительный лимонный аромат – я до сих пор его помню, – и щедро втирала его в когти Нат. Они остренькие, черные, с золотистой бороздкой от корня до самого кончика. Когти эти Нат совсем не жалела; но для того они и были предназначены.

Инстинктивные пробежки Нат набирали невиданные обороты, хотя она все увеличивалась в размерах. Я никогда не ставила ее на весы, как должна была, но она наверняка уже набрала все четырнадцать кило. А может, и больше. Если вытянуть руки перед собой на ширине бедер и повернуться на сорок пять градусов, то получится примерная длина. Я звала ее «моя толстушка Нат».

Каждый раз после привычной пробежки Нат плюхалась мне в ноги или забиралась на диван и нюхала мои волосы, как бы удостоверяясь, что я – это я. Я узнала, какие ей нравятся прикосновения, в чем смысл каждого малейшего поворота головы, и как она телесно выражает, что устала и хочет побыть одна. Я стала скармливать ей со своей тарелки лакомые кусочки и с удивлением обнаружила, что больше всего ей нравилось грызть горошек (по одному прямо с ладони), креветки и сыр, особенно фета. Фрукты ее не привлекали, и она морщилась от брызг кислого сока, пряча глазки под плотными кожистыми розовыми веками. Тофу она терпеть не могла и с глубоким отвращением уходила, когда я протягивала его ей на ладони. Нат с любопытством обнюхивала кружки с обжигающе-горячим чаем или кофе с молоком, но сама никогда не пила.

Я начала обучать ее разным командам – больше для собственного развлечения. Поначалу я пыталась научить ее «сидеть», подминая рукой ее попу и повторяя команду, но поскольку ее излюбленной позой было положение сидя или полулежа на боку, она не уловила сути. Зато с командой «ко мне» повезло больше – я подманивала ее с противоположного конца комнаты горошинкой или мини-морковкой. Она семенила ко мне и зарывалась мордочкой в мою ладонь за наградой, а я чесала ее за ушками и щекотала животик. Я повторяла все то же самое, переходя в другой конец комнаты, но Нат уже успевала унюхать какие-нибудь крошки или остатки еды на тарелке и вовсю угощалась. Я размахивала руками, чтобы привлечь ее внимание, но она только оглядывалась через плечо и закатывала глаза, а затем возвращалась к своей находке. Я не могла понять, то ли она была слишком умной для этой игры, то ли наоборот, но так или иначе, она всегда все делала по-своему.

Только когда наши соседи начали наряжать темный кирпич домов новогодними гирляндами, я наконец-то расслабилась. Конечно, я еще не отошла от шока, но хотя бы начала принимать тот факт, что ничего не стряслось. Нат не убежала и не заболела. Дни шли своим чередом. Она жила у нас уже почти год, и жизнь с ней пошла по-новому. Я с облегчением отдалась на волю бурного течения дней, и наконец-то можно было не плыть, не грести и вообще не бороться. Я могла отключиться и позволить волнам нести меня от берега к берегу, не боясь утонуть. Чтобы удержаться на плаву, всего-то нужно было дышать, поддакивать и покорно на все соглашаться. Подчиниться.

Мы впервые отмечали Рождество в этом доме. В прошлом году мы были слишком заняты распаковкой наших жизней, умещенных в коробки, чтобы думать о нарядных шарах и цветных огоньках. У меня оставалась парочка украшений со старой квартиры, и, хотя искусственные еловые ветви с мишурой из разноцветных помпонов казались мне слегка неуместными, я все равно их вытащила и преданно развесила в гостиной как «Призрак Рождественского прошлого». Какие-то из украшений принадлежали Люку, но я этого даже не осознавала, пока не приконопатила их к стенам. Я убедила себя, что это неважно, ведь это всего-навсего вещи. Арт при виде их скривился, но он-то из Висконсина приехал скромно, с двумя чемоданами, и никаких семейных ценностей, конечно, не привез. Его картину Рождества нам предстояло написать заново, с чистого листа.

Мне было слишком неловко завешивать все комнаты старомодными гирляндами, и я предложила смастерить самодельные украшения. Арт страстно загорелся этой идеей и даже забросил свой стол, углубившись в изучение материалов по самодельным игрушкам. Довольно скоро я стала находить повсюду, в каждой комнате скомканные клочки исписанной линованной бумаги. Сначала я подумала, что это Нат растаскивает записные книжки Арта, но как-то раз я подняла такую бумажку и заметила, что сложена она была предельно аккуратно. Только тогда я поняла, в чем дело. Обнаружив очередную скомканную бумажку, я бережно ее разворачивала и вертела в руках, пытаясь понять, что это было. Иногда я была уверена, что разгадала замысел Арта, и тогда я бормотала: «А, пингвин» – или что-то в этом духе, а порой мне приходилось признать поражение и, хмыкнув, выбросить бумажку в мусорку к остальным обитателям зоофермы.

Уже одно количество этих неудавшихся оригами заставляло задуматься, не забросил ли Арт свой роман. Однажды вечером я наблюдала, как, сидя за обеденным столом, Арт кропотливо вырезал бумагу и разглаживал ее предплечьями, как утюгом. Что-то в том, с каким усилием он сдавливал бумагу пальцами на каждом сгибе, производило на меня такой же эффект, как скрежет ногтей по доске.

Он пытался складывать малиновок, ангелов, снеговиков, даже елки… и, хотя все они, как по мне, получались какими-то странными, но каждый раз, как он заканчивал игрушку, я ободряюще улыбалась и находила ей дом где-нибудь на камине или на подоконнике. Сосредоточенное выражение у Арта выглядело как-то так: брови сведены, а кончик языка высунут между зубов. Я тогда подумала: интересно, с каким выражением он пишет, в эти интимные моменты, которые мне было не дозволено наблюдать. Мне доставались только удивленные взгляды и обеспокоенно опущенные уголки рта, когда я его прерывала. Нравилось ли мне его сосредоточенное выражение? Я не уверена.

К несчастью, мы только потом обнаружили один недостаток наших бумажных творений. Нат носилась по дому с такой скоростью, что их просто сметало ударной волной за телевизор, а порой и в окно, даже если оно было открыто на щелочку, только чтобы пустить свежий воздух. Довольно скоро мы перестали их собирать, и Нат топталась по ним, только изредка останавливаясь пожевать уголок снежинки или запустить коготки в ангела и зубами разодрать его в клочья. Как только Арт увидел, что его творения – просто игрушки в лапах Нат, он тут же перестал их мастерить и удалился в свое закрытое для посторонних машинное отделение.

Наш краткий совместный отдых закончился, и остальную часть дома я наряжала уже одна, расцвечивая стены и другие поверхности старыми аляповато-зелеными и рубиново-красными украшениями. По первости я робела, как будто без спроса одевала в праздничный костюм незнакомку. И пока я заворачивала ее в дешевое, облупленное золото, она – то есть, наш дом – отворачивалась и, затаив дыхание, замыкалась в себе.

Но самое ценное я оставила напоследок. А именно – набор посеребренных елочных игрушек. Из тех немногих безделушек, что я все-таки спасла из маминого дома от «большой зачистки». Тогда я не задумывалась, почему именно их оставила, – просто знала, что они старше нас с мамой вместе взятых и было бы преступно выкинуть их в мусорный контейнер. Какое право я имею разрушать историю? Я повесила шары на карнизы для штор, и по вечерам от них на стены отражался свет фонарей, как лунная дорожка на волнах.

Для Нат каждая комната превратилась в настоящий парк аттракционов. Только представьте: столько новых предметов на обычной полосе препятствий, столько блестящих диковинок, повсюду непривычные запахи и яркие шуршащие материалы на пробу в робкие когтистые лапки. Она битый час могла просидеть посреди гостиной, просто наблюдая за старинным шариком, вертевшимся вокруг своей оси на воздушном потоке. Не представляю, что она в нем нашла; отблеск на стенах, наверное, был завораживающий. Иногда я тоже там стояла, напевая что-то под нос, и воображала, что плаваю в море.

Я уже несколько раз замечала, что она мне подражает. Например, когда я, сидя на диване, смотрела какой-нибудь фильм, а Нат лежала у меня в ногах на полу, и только краешком сознания видела, что мы обе кусаем губу. На этот тик Арт обратил мое внимание еще пару месяцев назад. Но ведь в жизни все повторяется? Моя мама закусывала верхнюю губу. Такая у нее была привычка. Это означало, что она крепко задумалась, и ко мне это никак не относится. Но я замечала, что коллекционеры и скупщики принимали этот жест за признак нетерпения и всегда немножко прогибались под ее запросы. Интересно, она этим сознательно пользовалась?

В общем, в случае со мной Нат покусывала губу и наклоняла голову, но еще очевиднее была ее растущая одержимость кабинетом Арта. Она дремала у закрытой двери и тут же подскакивала, заслышав внутри шорох. На высоте около метра от пола дверь испещряли глубокие бороздки, а ковер глазурью покрывала стружка белой краски. Стоило Арту выйти в туалет или на кухню, Нат проскальзывала внутрь, точно змея, и устраивалась у него под столом. Доставала с полок книги – пальчики у нее уже стали такие проворные, что она могла листать страницы. А еще она стала гораздо разговорчивее и даже начинала что-то глухо урчать каждый раз, когда заговаривал Арт.

И даже стала на него похожа – правда, очень похожа. Одно дело лицо, а вот в ее походке появилась некая уверенность, грация в изгибе локтей и коленей, которая напоминала мне движения Арта на сцене. Я иногда даже ловила себя на том, что чуть не обращалась к ней вместо Арта.

Но озадачивало вот что. Нат почти не видела Арта. Он все еще дневал и ночевал в своей берлоге. Так откуда Нат перенимала все эти черты и жесты, если даже не наблюдала за ним, чтобы суметь в них опознать только ему присущие черты и жесты? Я ни на секунду не подумала, что это были именно ее черты характера – они определенно были наши. Мы с ней каждый вечер проводили вместе, так что я еще могла понять, если она от скуки или ради интереса перенимала мои повадки. Но повадки Арта?

Не знаю, был ли Арт того же мнения. Он, почти не поднимая глаз, сидел за столом и совсем со мной не разговаривал. Совсем зарылся головой в песок – отказываясь признавать, что происходит в доме, и даже не имея сил сказать издателю, что больше не может писать. Я все понимаю; там всегда так мягко и темно, мы все там были. Даже мама игнорировала собственное тело и в итоге уступила болезни. Мне хотелось схватить Арта за волосы и закричать: Нат никогда не была существом обособленным. Она всегда была нашим прошлым, нашим наследством и на следи ем. Теперь-то ты об этом знаешь. Мы оба все знаем. Ее сердце согревала и его кровь, не только моя, и может, обаяние свое она как раз унаследовала от (тогда я в первый раз употребила это слово) родителей? Оно было в ней изначально заложено. Значило ли это, что оно осознавала собственные повадки? А самой себе она нравилась? И нравились ли ей мы? Но ему я ничего такого не говорила. По крайней мере не вслух. Зато я говорила это Нат. Нашептывала ей по ночам в самое ухо, когда снаружи завывали зимние ветра, а мир тихо спал.

Только тогда я чувствовала себя в безопасности и, кроме как на работу, почти не выходила из дома. Да и зачем мне было куда-то идти? По плану я хотела провести Рождество наедине с Артом и Нат, так что времени насидеться в собственном коконе у меня было вдоволь. Арт предложил устроить еще одну новогоднюю вечеринку, чтобы отметить события прошедшего года. Так непривычно было услышать от Арта предложение провести время вместе, что я немедленно согласилась – а про себя подумала, что мы как будто не общались целую вечность. Я уходила в отпуск на целых три недели и уже предвкушала, как наконец-то расслаблюсь и, может, даже обучу Нат паре трюков. Может, стоять на задних ногах или держать в руках ложку.

Последняя рабочая неделя тянулась ожидаемо долго. В последний день я решила уйти пораньше и начала уже собирать со стола вещи – такова политика компании, – уничтожая все следы моего пребывания в кубикле. Закрывая офис, руководство предпочитало, чтобы там все выметали подчистую. Новый год, новое начало.

Не успела я пихнуть последние блокноты в ящик, как возле моего стола возник Маркус. Лицо и шея у него были розовато-бурого цвета, и он с трудом цедил слова сквозь сжатые челюсти.

– Уже уходишь, Нора?

– Ага. Я свела концы с концами и за новое уже не бралась.

Маркус еле слышно засмеялся и начал подковыривать ткань на верху моей перегородки.

– Хорошо, что я тебя застал. Не зайдешь на минутку ко мне?

Я проследовала за Маркусом мимо самых заброшенных кубиклов. Над перегородками высунулось несколько нахмуренных лиц. Какая-то женщина средних лет в полутора метрах от офиса Маркуса обернулась на меня и прищелкнула языком о передние зубы. Только через пару секунд я узнала в ней личного секретаря Маркуса. Она почти весь год не появлялась в офисе, и пока ее не было, я слышала, как мягкие, сочувствующие голоса в столовой обсуждали, что та наконец-то попала в самое начало списка на койку в НСЗ и наконец-то сможет пройти лечение от увядания. Курс интенсивной химиотерапии. Никакой пощады. Но относительно причины голоса расходились во мнениях. Один из них считал, что дело в загрязненности воздуха и дерьмовых очистителях в «Стокерс», на которые они в жизни не разорились, в то время как другие списывали это на ее диету: «Она ведь совершенно не ела ничего органического».

Я шла навстречу этой женщине с мягкой и, как я надеялась, доброжелательной улыбкой. Она казалась мне здоровой – может, немного худой, зато ее густые светлые волосы топорщились кудряшками, как у молодых людей вдвое младше ее. Но стоило нам встретиться взглядом, как женщина опустила голову и стала вслепую что-то царапать в блокноте с такой силой, что даже разодрала под пером бумагу. Губы ее сжались в узелок, а рот наглухо захлопнулся. Меня будто окунули в ледяную воду, и все тело защипало.

Что-то тут не так.

Маркус открыл передо мной дверь и, опустив голову, дожидался, пока я войду. Вдоль самой ближней к столу Маркуса стены сидела Фиа в твидовой тройке, а рядом с ней я узнала лицо, которое надеялась никогда в своей жизни не видеть. Тот самый мужчина у двери, который заглядывал нам в окна, прижимаясь лицом к стеклу. Он был совсем лысый, и голова его отсвечивала под немилосердными флуоресцентными лампами фирмы. На нем были кругленькие очки и ярко-синий костюм. Из верхнего кармашка торчал ярко-красный платочек, на коленях лежала плоская кепка. Он буднично взглянул на меня, как будто я протискивалась мимо в электричке. Они с Фией были оба одеты, как на свадьбу, а не в стерильно-серые костюмы страховой компании.

Когда мужчина встал пожать мне руку, Фиа подняла глаза и улыбнулась. Я молча подала ему руку и села на металлический стул напротив стола. Маркус вжался в кресло, согнувшись в три погибели, и сцепил руки в пирамиду на уровне глаз. Затаив дыхание, я медленно моргала, притворно застенчиво, и ждала, пока они сами заговорят. Я начинать не буду, ну уж нет. Фиа откашлялась.

– Приятно видеть вас в своей стихии, Нора. Сколько мы уже не виделись?

Я задумалась, для эффекта.

– Месяца четыре, наверное. Вас не было, когда мы привезли в клинику Нат.

Фиа с лысым человеком переглянулись.

– Нат? – Фиа засмеялась, и лоб у нее в недоумении сморщился. – Боже мой, и правда. Пять месяцев. Мы вас совсем потеряли.

– Я и не знала, что не должна была теряться из виду. У нас ведь только в феврале прием, насколько я помню?

Лысый мужчина молча таращился, словно обмер. Фиа улыбнулась про себя, водя пальцем по планшету.

– Все верно. Только мы уже не раз назначали вам посещения на дом, однако вы их все отменили. Все в порядке?

Я убедилась, что руки у меня безмятежно лежат на коленях раскрытыми ладонями вниз.

– Более чем в порядке. Нам просто никак не удается выделить время, чтобы мы оба были вечером свободны, ведь я так поняла, вам предпочтительнее увидеть нас вдвоем, а не меня или Артура по отдельности.

– Но вы так и не оформили вызов. Не можете определиться с датой?

– Я пытаюсь. Арт весь ушел в написание книги, а я последнее время все больше сижу сверхурочно.

Отговорки. Всегда легко приходили на ум, маскируясь под меня, как мотыльки на коре.

– Но ваш руководитель говорит, что вы освобождаетесь обычно в половину шестого? К тому же мы вам предлагали множество других дней на выбор…

– Да, я получила три письма, и после каждого звонила.

– Мы присылали во семь писем, Нора. И после первых трех от вас ни слуху, ни духу. Мой коллега, г-н Мартин, собственнолично наносил вам визит четыре раза подряд, но все безрезультатно, хотя дома явно кто-то был. Можете нам это разъяснить?

Почему они не могут просто отступиться? По чему не оставляют нас в покое?

– У нас звонок сломался. Вот уже несколько месяцев.

Голос у меня сорвался, выдав этим мой обман. Почему, даже сейчас, мне так хотелось увидеть на лице Фии улыбку?

Она склонила голову набок.

– Нам нужно удостовериться, что у вас троих все наладилось. После того, что стряслось этим летом, мы обязаны проверить ovum organi на признаки посттравматического стресса. А еще нам нужно проверить, как вы соблюдаете жилищные условия. Мы себе не простим, если выяснится, что ovum organi не получает должного ухода.

– Она растет и крепнет с каждым днем.

– Так пригласите нас к себе. Иначе нам придется действовать иным путем.

– Вы не имеете права приходить к нам в дом без разрешения, доктор.

Фиа улыбнулась.

– Мы вправе так поступить. Ova organi – наша собственность. Работают они или нет – это наша забота. Так же, как и вы, Нора.

Я разрывалась между желанием ей угодить, ведь в руках этой женщины был ключ к нашему счастью, и желанием ее ударить по высокомерному худому лицу. Материнское объятие могло по щелчку обернуться яростью, и я бы с корнем вырывала ей когтями клочья ненатуральных светлых волос.

Лысый мужчина так и ждал, чтобы я что-то сделала. Он весь подался вперед и достал из кармашка ручку с блокнотом. Прежде чем заговорить, он раз пять щелкнул ручкой, и у меня что-то кольнуло в голове.

– Тогда, если мы назначим посещение сразу после Нового года, вы будете дома? И пусть ваш руководитель позаботится о том, чтобы вам дали отпуск. – Он глянул на Маркуса поверх очков. Тот кивнул, не открывая глаз. И сглотнул.

– Прекрасные новости. Я тогда тоже приеду. И в январе уже можно будет обсудить стационар в «Истон Гроув». Многим членам это только на пользу. Тогда я прихвачу свой ключ, и мы сами войдем? В конце концов, мы же семья, – сказала Фиа, барабаня пальцами по планшету.

– К слову о семье: как там Артур?

Но меня не проведешь, Фиа явно пыталась на чем-то меня подловить. Лысый мужчина все так же смотрел на меня, совершенно невозмутимо, не считая странного взгляда, брошенного искоса на Маркуса, который дрыгался в кресле.

– А что? – спросила я.

– Нора, – ответила Фиа, и лицо ее расплылось в жалкой пародии на удивление. – Вы обычно не так лаконичны – что-то не в порядке дома?

Чего ты хочешь?

– У него все отлично. И у нас все отлично. Полная прозрачность, – выпалила я напоследок, – как и прописано в договоре. Ранишь нас, и вместо крови потечет бронза.

Фиа откинулась на спинку стула и медленно произнесла:

– Может, вам не помешает парочка советов, как поддержать семейный уют? Например, рождественские подарки. Когда мы с ним последний раз говорили, голос у него был не очень…

– Нет, Фиа. Хватит уже.

Я встала, хотя уже знала, что зря повысила голос. Я и моргнуть не успела, как лысый мужчина вскочил и навис надо мной, чуть ли не на голову выше меня. На долю секунды я чуть не поддалась безумной идее дотронуться до лысого черепа, или даже обхватить рукой его жаркий кумпол. Наверное, просто хотела напомнить себе о его уязвимости, человечности. В конце концов, он, как и все мы, был из плоти и крови, в нем билось такое же сердце. Ведь он не просто нанятый громила – у него тоже есть семья и дом. Но вместо этого коленки у меня подогнулись, и я осела под собственным весом. Фиа откашлялась.

– В общем, – затрещала она, как будто только что ничего не случилось, – раз уж мы тут, мы хотели вручить вам ваш рождественский подарок. От «Истон Гроув».

Она кивнула Маркусу, и он даже с закрытыми глазами тут же откликнулся. Может, он их и не закрывал, просто из-под отекших век они казались закрытыми? Маркус произнес хриплым механическим голосом:

– Вам представилась прекрасная возможность. Самое время для повышения. Больше ответственности. Больше зарплата. Больше возможностей. Готовы?

Повышение? Здесь? Повышение. По карьерной лестнице на чердак «Стокерс». Мой собственный темный чердак, где люк открывается по воле хозяев. Повышение означало подъем в темноту, а не на свет.

Беги. Беги. Скажи как есть, начистоту. Хоть раз на чистоту скажи.

– Я… я не знаю, – промямлила я. Фиа так и пожирала меня глазами. – У меня кое-что другое было на уме, – сказала я. – Более творческое. У меня мама была художницей, очень талантливой. Я, наверное, хотела бы сходить на курсы. Посмотреть, как будет получаться, подучиться.

Все трое пристально смотрели на меня. Брови у Фии слились с линией роста волос. Темные круги под глазами Маркуса сползли ему на рубашку.

– Нора, – засмеялась Фиа, – это все звучит как-то сомнительно, вы не находите? Как далеко вы намерены с этим зайти? Начинать все заново уже слишком поздно.

– Я всего лишь пойду на вечерние курсы, – прошептала я. – Мне кажется, я именно в этом могла бы себя проявить. В чем-то творческом, как Артур, – я выдавила из себя улыбку. – Если у кого и есть все время жизни, так это у меня.

Я выуживала слова, словно рыб из воды. Но по их лицам я увидела, что слишком далеко зашла, слишком близко к глубоководью. Они меня знали, знали, из какого я теста и какова я на вкус.

Фиа медленно произнесла:

– Я думаю, вечерние курсы мы для вас организуем. Как хобби. Но этим все и ограничится, Нора. Ведь вы для нас – яркий пример того, на что способны члены «Гроув». Мы все хотим вами гордиться. Так дайте нам повод для гордости.

Она положила руку на мое смиренно отданное сердце.

В этом было что-то… романтичное. Своим большим пальцем она поглаживала мою руку, влево-вправо, влево-вправо. Так это любовь?

– Я постараюсь, – прошептала я.

– Я д-думаю, вам тут понравится, – Маркус заикался, шурша бумагами и краем глаза наблюдая за Фией и мужчиной в синем. Сверху на стопке лежал уныло-серый конверт с бронзовым анкхом – на нем стояло имя Маркуса. Бумага вся была какая-то помятая, влажная, словно ее сжимали потными руками. Все смотрели на меня и ждали, чтобы я сделала ход.

– А что от меня потребуется?

– Вы будете координировать работу персонала на нашем этаже, где обрабатывают заявления на мелкие страховые выплаты. Вы уже и так по собственному опыту знаете, как тут все устроено, – Маркус засмеялся, и лицо у него все зарделось. Бумаги у него в руках начали размякать, и словно рябь пошла по столу.

– Но, Маркус, – ответила я. – Разве это не ваша работа? И куда вы уходите?

– Все в порядке, – сказал он, только как-то слишком громко. Он держал синий конверт, и руки у него едва заметно тряслись. – Все в порядке. Что-нибудь найду. Весь мир к моим услугам. Это даже замечательно. Замечательно.

Фиа вздохнула, еле слышно цокая языком.

– С Рождеством вас, Нора. Мы подумали, вы это заслужили. Теперь вы далеко пойдете. Пустите корни. Подумайте о себе. Просто представьте, где вы себя видите в будущем. Это кресло, весь этот офис. Тут наклевывается что-то серьезное.

По дороге домой я завернула в газетный киоск на углу – из тех ларьков, что промышляют всякой мелочевкой, за которой быстрее летят выходные. Я специально свернула с маршрута, чтобы найти такой, куда не каждый день заезжаю. Я разглядывала полки с разными сладостями и кремовыми десертами, минуя полки с желтой прессой, вином, пивом и джином. Люди приходили и уходили, толкаясь и даже не взглянув на меня. Люди, озабоченные только собственной жизнью, ищущие мимолетных удовольствий не дороже, чем за десять фунтов.

С помутившимся взглядом и с пустыми руками я подошла к кассе, за которой стоял усталый мужчина в окружении высоких пластиковых стеллажей, забитых карточками со стирающейся полосой и лотерейными билетами. С виду ему было под пятьдесят, хотя он столько в этой жизни повидал, наверное, что лет на сто хватит.

Я протянула ему купюру в двадцать фунтов и показала на ряд знакомых упаковок за стойкой. Он достал одну из них и кинул мне ее на прилавок вместе со сдачей и зеленой зажигалкой. Я легко пододвинула их к себе, как игрок в лаунж-баре, и смахнула рукой прямо в сумочку.

Всю дорогу домой сумка покоилась на пассажирском сиденье. Я избегала на нее смотреть, пока не подъехала к самому дому; вся улица, одетая инеем, жутковато сияла в тусклом янтарном свете уличных фонарей. Я достала из сумки пачку и одним изящным движением стянула с нее целлофан. Пачка со щелчком открылась, и оттуда показалось двадцать первозданно-ослепительных фильтров, словно белые башенки. Я достала одну палочку и перекатывала ее между пальцев, пока родной, знакомый запах не вернул меня в детство. Забавно, что эти смертоносные штучки напомнили мне безмятежные времена. Когда налетевшие сомнения тут же развевались, словно листопад на ветру.

Я чиркнула большим пальцем по зажигалке, ощутив на коже приятное трение зазубренной шестеренки. Наш темный дом затаился среди соседей, съежившись за их обвешенными огоньками стенами. Он совсем затерялся, словно ребенок за спинами опекунов. Заморыш. Или преступник, которого под руки ведут в камеру двое тюремщиков. Трудно было не поверить, что соседские дома вытесняют наш дом, и он постепенно обваливается, сантиметр за сантиметром.

Когда Арт успел позвонить в «Истон Гроув»? Мне он об этом ничего не говорил. Что он им рассказал? Как его об этом спросить?

Я вставила сигарету с зажигалкой обратно в пачку и кинула ее в бардачок. Точно, запах. Я вытерла руки о штаны, чтобы стереть с них запах, распушила волосы руками и вышла из машины в леденящий холод ночи.

Зайдя в дом, я затаила дыхание и, как обычно, кинула сумку у двери.

– Арт?

Я скинула туфли, понюхав мимоходом пальцы, и отправилась его искать. Нет ответа. В доме было холодно, почти как на улице. Из кухни налетел сквознячок, лизнув меня в лицо морозным языком.

Не раздеваясь, все еще укутанная в пальто и шапку, я бросилась в кухню и обнаружила, что задняя дверь распахнута настежь и слегка раскачивается под сквозняком. Я пошла ее закрыть, но что-то меня останавливало. Я не хотела смотреть. Меня объял непостижимый страх того, что я могла там увидеть.

Спиной к дому посреди сада стоял Арт. Из-за странной оптической иллюзии огни гирлянд от соседнего дома отсвечивали у него под ногами, словно он стоял на воде.

– Арт?

Он не обернулся и не ответил. В темноте я не могла понять, на что он смотрит, но мне было страшно подойти к нему и посмотреть самой. Вдруг что-то тронуло меня за щиколотки, и я тут же отпрянула. Это Нат обвилась вокруг моих ног, спасаясь от студеного тумана. И пришла она с улицы, Арт ее выпускал. Так не должно быть. Что он наделал? Как он мог вести себя так легкомысленно после того, что было?

– Артур, помоги мне, Нат на улице!

Я обвила ее руками за талию, пытаясь приподнять, но она была слишком тяжелой, а тело – слишком длинным, чтобы нести ее на руках.

– Арт, я одна с ней не справлюсь!

Он снова не шелохнулся, но я не могла позволить Нат пойти узнать, что с ним стряслось – каждую секунду, проведенную на улице, химикаты въедались ей в кожу, и она в любой момент могла исчезнуть в тени дурацкого куста в углу сада.

Мне как-то удалось затащить ее в дом, пятясь задом и согнувшись в дугу. Нат не вырывалась, но и не облегчала мне жизнь. Ее ноги волочились по земле, а глаза были устремлены в звездное небо.

Я завела ее на кухню и захлопнула дверь, отряхнув ей спинку от палых листьев и острых травинок. С ее лица уже совсем сошла детская шерстка, и кожа стала чистая, красивая и белая. Но вот тут, прямо под губкой, у нее виднелось темное пятнышко, как будто что-то черное подтекло и размазалось, когда она обтерла мордочку. Какая-то клякса. Наверняка наелась насекомых или ягод с куста. Взгляд у нее был ясный; вроде все в порядке. Волноваться о том, ядовитые ягоды или нет, будем позже.

Нат потрусила в гостиную, а я вернулась в сад, где так и остался стоять Арт. Ничего не говоря, я обвила его руками со спины и положила голову ему на плечо. Может быть, из нас двоих Арт всегда был самым восприимчивым. Я ощутила, как он накрыл мои руки своими ладонями, ледяными и влажными. Он стоял босой, и вместо ног – два посинелых распухших шматка плоти.

Я поцеловала его в щеку и развернула лицом к себе. Он смотрел на меня невидящим взглядом, глаза у него совсем запали.

– Они все знают, Нора. Будь осторожна.

Я стиснула его за плечи, притянув еще ближе к себе. Вот оно, мое сердце. Чувствуешь?

– Ты им сказал?

Стиснув губы, он взглянул сначала на меня, потом на траву.

Он судорожно засипел, глотнул воздуха и помотал головой.

– Значит, ничего они не знают, – ответила я.

Я никогда еще не видела, чтобы глаза у Арта так округлялись, и внезапно вспомнила мамины слова – про белую, словно жемчужина, луну. Сравнилась бы она с глазами Арта? Нет. Ничто бы не затмило их мерцающего свечения в зеленоватом смоге ночи.

– Нора, я как будто сам не свой.

– Я знаю.

И ничем-то не могу помочь; я стала растирать его замерзшие руки. А что мне еще оставалось? Ведь мы с ним оба повязаны.

– До меня тоже начинает доходить. И я не понимаю, как нам с этим быть. Я же не знала.

Арт затряс головой, и тоненькая струйка крови пополам со слюной стекла с уголка его рта. Вид у него был такой, будто он умирал.

– У тебя на губе…

Он утерся тыльной стороной ладони и только мельком глянул на кровь; рука его опять повисла, как плеть.

– А, это. Пустяки. Все хорошо. Все хорошо. Но я ее слышу, Нора. Я слышу Нат, четко, как никогда. У себя в голове.

Он зажал уши руками. Голос у него был странный, с легкой шепелявостью, как будто у него припух язык.

Потершись о мою лодыжку, Нат, опять уже тут как тут, нарезала возле наших ног восьмерки, останавливаясь разве что слизнуть снег с голых ног Арта.

16

На рождественские праздники мы заперлись в доме. Нат настолько вымахала, что уже дотягивалась до дверной ручки, и мы не могли рисковать. Дверь под замком означала, что никто из дома не выйдет, но и в дом никто не войдет.

С той ночи в саду я стала следить, чтобы по комнатам ничего лишнего не валялось. Сигареты я схоронила на дне бардачка и теперь все время выносила за собой тарелки, кружки и ворох бумаг. Я маниакально пылесосила и набивала мешок за мешком шерстью Нат, опустошая их один за другим в мусорный бак на улице. Я вычищала поводы для разговора, раздражители, проступки. Каждое пятнышко было пятном на моей репутации, зацепкой, по которой в «Истон Гроув» поймут, что я не образцовый пример. Что я не справляюсь. Что требуется их вмешательство. Что я диссидентка. И может, после Рождества не будет больше ничего святого и неприкосновенного. У Фии был ключ, но даже он ей не поможет, если я накину цепочку. Вдруг это даст мне время упрятать куда-нибудь Нат, может, снова на чердак. Придется звать на помощь Арта, в одиночку я ее уж точно не втащу наверх по лестнице. Двойной замок обеспечивал лишние пару секунд, чтобы пригладить волосы и сделать вид, что все прекрасно. Все отлично.

Сглотнув, я принялась разгребать наш багровый чердак, и все выходные перед сочельником выметала шерсть Нат, чистила ее лежанки и начищала слуховое окошко. Я расставила все лампы и засыпала лоток прозрачными кристалликами. Арт выглядывал из кабинета и смотрел, как я ношусь с чистящими средствами, с отрешенным видом сцепив руки на затылке. Я и не хотела, чтобы он говорил. Это уже было недоступно его пониманию.

Снаружи разлилась тускло-белесая акварель. Снег еще не пошел, но небо тяжко нависало, обремененное ожиданием, и облака напоминали налившийся грязью полог. Стоит его проткнуть, как непогода хлынет водопадом, будто он копился целые столетия.

Я готовила наш Ноев ковчег. Сперва зачистила первый этаж от комнатных трупиков в горшках. Хотя они стояли в ряд и всем им доставалось поровну дневного света, каждый цветок скончался по-своему. Большинство из них усохли до сучковатых пеньков, а некоторые, наоборот, размякли и сжались гармошкой. Суккулент от Обри наконец-то сдался, сбросив последний листок, и стоял теперь неподобающе голый, извиваясь, как червяк, навстречу солнцу. Я скинула их все в компост и выставила опустевшие горшки на задний двор. Решила, что заменю их потом на искусственные, когда пройдет вся эта новогодняя суета. Я протерла подоконник и уставила его рождественскими открытками от людей, чьих имен я даже не знала – все с бронзовыми росчерками.

Я приглушила в доме свет, чтобы сгладить резкость предметов. Пусть и спотыкаясь, со стаканом хереса в руке, прикрыв глаза, я всегда умудрялась добраться в целости и сохранности. Арт сказал, что я как будто готовлю дом к спячке – может, так оно и было.

В этой полутьме даже Нат притихла. Утренние и дневные забеги по первому этажу теперь проходили в ленивом, замедленном темпе, как будто ноги ее уже не держали, и от напряжения она морщила мордочку. Плюхаясь в изнеможении возле дивана, она переворачивалась на спинку, подставляя мне свой лысый животик. Высунув язык, я дула ей на пузико, так что она вся извивалась и дергала лапами в воздухе. Я подумала, что надо бы подарить ей новогодний колпак.

Я принесла лоскутное одеяло и положила его в углу гостиной, чтобы Нат могла на нем дремать, как мы с Артом расстилали на чердаке его флиску без малого год назад. И хотя куртку Арта она упорно игнорировала, на лоскутном одеяле Нат так и каталась, обгладывая краешки и водя по мягкой вязке костяшками пальчиков. При виде этого сердце мое трепетало.

Я вспомнила о готовке и выпечке, о долгих часах, которые во всех домах проводили на кухне за подготовкой новогоднего пиршества. Может, это более уместно, когда по дому носятся вечно голодные дети. К моему большому облегчению, об этом я могла не беспокоиться, хотя, может, и стоило привнести немного зимнего волшебства.

Для рождественского пудинга было уже слишком поздно. Мама всегда его готовила – и называла «ромовой клецкой», насквозь пропитывая спиртным, какое только попадалось под руку. «Какое Рождество без выпивки в каждом кусочке?» – говорила она. Интересно, готовила ли она его в свое последнее Рождество, в тот год, когда я не приезжала. Видимо, я проговорилась Люку о ромовых клецках, потому что, помнится, он как-то втайне от меня готовил этот пудинг, заливая в него виски, херес и портвейн, пока не получилось кровавое месиво. Это ненасытное чудище обошлось ему, наверное, в целое состояние. Пудинг весь дрожал, как желе. На вкус он был ужасный; я ему так и сказала, но только когда он сам сплюнул обугленный кусочек в раковину. И все равно я пару дней подряд его подъедала, медленно рассасывая ложечку крепленой кашицы на языке.

Я спросила Арта, хочет ли он новогодний пудинг из магазина, но он состроил недовольную мину. Я купила нам бисквитный торт, заправленный фруктами и горами крема. Я дала немножко крема Нат на кончике пальца, и она его слизнула, отчего у меня по руке прошла мелкая дрожь. Она встала на задние лапы за добавкой, шаря руками по кухонному столу в поисках угощений. Ее макушка доставала мне до пояса, а грудная клетка уже настолько развилась, что мешала перегнуться через стол. Какое-то время мы так и стояли, пока я готовила к сочельнику брауни. И каждое движение я проговаривала вслух:

– Вот это венчик, им сбивают яйца и сахар, вот так.

Пока я их взбивала, капельки яичной смеси брызгали Нат в глаза, и она ожесточенно моргала, пытаясь защитить голубые бусинки глаз, но все-таки не отступалась от затеи поучаствовать, переминаясь с ноги на ногу, чтобы получше все разглядеть. Я раньше точно так же смотрела, как мама готовит, и ждала, когда уже можно будет сунуть палец в крепленое тесто. Я обмакнула палец в шоколадную смесь и мазнула ею губы Нат. Когда положенные полчаса в духовке вышли, мы прискакали посмотреть, что у нас получилось – мягкое, тягучее внутри лакомство. Я разрезала горячий пористый бисквит на равные квадратики, отложив малюсенькие кубики для Нат. Легонько их ощупав, я убедилась, что они остыли, и положила кубик на край стола, чтобы Нат смогла его достать.

– Дегустировать тебе. Ты ведь сама готовила.

Нат приподнялась на ногах и смахнула желанный кусочек в раскрытые челюсти. Фаланги у нее стали настолько развитые, что она могла взять кубик пальцами, если бы захотела. Но вместо этого она его подкатила, как кошка. Заметив легкую тень раздражения, я вспомнила, что мне пора удалиться. Я подставила лицо прохладному дуновению этого чувства, овеваемая крыльями всепрощения.

Как только брауни остыли, я принесла кусочек Арту с чашечкой кофе. Шторы в кабинете были распахнуты, но кромешную тьму прорезала лишь настольная лампа от Тиффани. Стены в темноте чернели. Арт сидел на полу около книжной берлоги Нат в углу комнаты; на коленях у него лежала книга в твердом переплете.

Я встала рядом на колени и, закрыв книгу, прочитала на обложке: «Гекльберри Финн».

– Скоро Рождество. Пойдем.

Арт поднял на меня глаза, и на мгновение мне почудилось, что так, наверное, смотрели мамины глаза в ее последнее Рождество. Арт был ни капельки на маму не похож, но их объединяло это выражение лица, как будто они тихо по чему-то скорбели, только не знали, как это вернуть. Руки у Арта так и лежали на бедрах ладонями вверх, как будто все еще держали книгу.

– Пойдем со мной, муженек.

Я потянула его за руку, и он, покачнувшись, встал на ноги. Арт стал легкий, точно перышко, совсем как ребенок.

Мы лежали на диване, как супруги, которым больше не о чем поговорить. Арт сидел впереди у меня между ног, как будто мы вдвоем уместились в каноэ или вместе катались на лошади. Мы вполглаза смотрели «Маппет-шоу: Рождественская сказка», а после рекламы плавно пересели на «Кошмар перед Рождеством». Арт, наверное, заснул – грудь его вздымалась, как морской прибой. Я обвила его руками, чтобы он не мерз, и поцеловала в голову – с ней я еще не успела сродниться.

От его волос пахло затхлостью, как с чердака, когда мы в первый раз его открыли. Штаны мешковато обвисли, а в вязаном бордовом свитере он и вовсе утонул. Как будто его кто-то постепенно заглатывал.

Мы пошли спать рука об руку и проспали всю ночь, так и не разжав объятий. В следующем году я обязательно выясню, какие еще прикосновения он любит.

Поразительно, но мы до самого утра спали, прильнув друг к другу обнаженными телами, словно кожа наша слиплась. Арт еще не проснулся, и впалые круги у него под глазами напоминали пятна от раздавленной ежевики. Его губы чуточку шевелились, но выглядел он умиротворенным, так что я встала и, накинув халат, выглянула через жалюзи на вычищенную добела улицу. Никаких признаков жизни. Белое небо тяжело нависало, освещая улицу, как широченная флуоресцентная лампа.

Я наглухо закрыла жалюзи и неслышно спустилась по лестнице в кухню. Нат уже была там и от радости виляла хвостом. Она подскочила ко мне по ковру, и я обхватила ее череп руками, почесывая ей за ушками вращательными движениями пальцев. Скулы у нее приподнялись, и она глухо, жалобно захныкала.

– С Рождеством, малышка.

Я поцеловала ее в лоб и, не отнимая губ, вдохнула мягкий благоуханный запах ее кожи, словно дым от костра; он так переменился со времен сладковатой присыпки. Я кинула ей в миску ломтик искусственного лосося и поставила на обеденный стол, чтобы ей пришлось привстать и есть стоя.

На кухне был страшный мороз, так что я включила обогреватель и взялась готовить Арту омлет, попутно заваривая его любимый кофе. Только я начала укладывать наш завтрак на широком подносе, как на пороге появился Арт, улыбаясь старой-доброй теплой улыбкой, которая напомнила мне наши первые свидания, смешные колпаки и фиолетовые носки, а еще его квартиру, где он казался настоящим денди.

– Нора, я тебя люблю.

Тут что-то во мне надломилось. Я не хотела плакать, да и не могла понять, из-за чего эти слезы, но его слова точно открыли во мне какой-то тайник. Мы молча обнялись, как будто во всем мире оставались только мы вдвоем. И это не исключено – в тот день к нам в дверь никто не постучится, – но даже если постучатся, пускай, мне все равно. Арт. У меня ведь есть Арт. Он со мной на всю жизнь, а я с ним, и ему со мной хорошо. Мы заботимся друг о друге, а еще у нас есть Нат. Такая вот небольшая семья. Скорее всего, кроме Нат, у меня уже не будет детей – то есть, у нас. Но мы и втроем будем счастливы, в любви и гармонии. Вот зачем мы все живем, вот в чем смысл. Нас троих объединяло нечто большее, чем взгляды на мир и стремления. Что-то на биологическом уровне.

Я подняла голову с плеча Арта и нырнула вглубь его больших голубых глаз. Линзы очков искажали картинку, и глаза его казались дальше, чем на самом деле. Он улыбнулся.

– Ты меня тоже любишь?

Я не могла говорить и тихонько кивнула, склонив голову. Он поцеловал меня в губы, и поцелуй этот, как снег, был безупречно чист, холоден и непорочен. Сдерживая всхлипы, я махнула в сторону гостиной, мол, можем там позавтракать, и даже поваляться на диване в обнимку, как прошлой ночью. Арт взял у меня из рук поднос, и я пошла за ним, лишь мельком обернувшись к Нат, сидевшей на стуле за обеденным столом и рассеянно теребившей мочку уха.

Пока мы завтракали, Арт молчал, и я не могла разобрать, то ли он просто расслабился, то ли снова унесся мыслями к своим призракам Рождества. Я сунула в рот целую ложку омлета. Яйца высшей категории можно было достать только на праздники.

– Знаешь, а ведь ты жуешь с открытым ртом.

Я рассмеялась, и с губ у меня сорвался крохотный кусочек омлета. Он ухмыльнулся и потер пальцами ухо. Я прожевала, покачивая в такт головой.

– Ты тоже.

– Я знаю.

Остатки я доела так изящно, как только смогла, и унесла тарелки. Мы ничего не планировали, кроме того, чтобы не строить планов. Почти все утро мы провалялись в обнимку под одеялом, вставая только попить горяченького, перекусить веганских сосисок – из тех, что продаются в ведерках, – или достать еще какую-нибудь жирную закуску из битком набитого холодильника. Я следила за тем, чтобы Арт ел досыта, но не давала ему все самое вредное. Заботы о себе я предоставила Нат. Арт подъедал все, что я ему давала, и то и дело дремал, все время что-то бормоча себе под нос.

Помочь тут было нечем; так что бороться ему пришлось в одиночку, как и мне. И хотя он чувствовал себя совершенно разбитым, я наслаждалась этой близостью, и как он клал мне голову на плечо, будто мы уже сто лет с ним знакомы. Я держала его за руку и внутренне вся трепетала. Но это был приятный трепет, уютный и усыпляющий. Я устроила его голову поудобнее у себя на плече, вздрагивая от каждого скрипа ворот или топота ботинок на улице.

Обмен подарками мы оставили на вечер. Мы еще ни разу этого не делали и договорились тратиться в пределах разумного. Поначалу мы и не думали, как бы друг друга перещеголять, но правда в том, что подарки просто потеряли всякое значение. Главное, что Арт и Нат были рядом, это уже придавало мне сил.

Я села на пол под елкой, держа на коленях три маленьких подарка. В одном была коробочка носков с абстрактными рисунками, по паре на каждый день недели – ему наверняка понравится. А еще я забронировала нам выходные у моря в Корнуолльской мини-гостинице. Это, конечно, было расточительством по сравнению с тем, о чем мы договаривались, но мой подарок был для нас обоих. И вообще, другие пары постоянно ездили на море. Можно будет даже взять с собой Нат, хотя ее придется спрятать, пока мы в дороге, завернуть в полотенца или укрыть под брезентом.

Арт принес две кружки с глинтвейном, от которых завитушками клубился пар. Мне он протянул более цветастую. Она была совсем новая, разрисованная фигурками; их головки обрамляли спиральки каштановых волос, и все они держались за руки, кружась по ободку в бесконечном рождественском хороводе. А в середине кружки каждая фигурка занималась чем-то своим. Одна, насколько я разобрала, стояла по щиколотки в траве и, задрав голову, смотрела на солнце, а другая была одета в черно-белый костюмчик – видимо, имитируя строгий деловой наряд.

– Я нарушил наше правило о днях рождения.

И тут он закашлялся, поперхнувшись глинтвейном. С кружки на меня своими черными глазками предосудительно смотрели маленькие Норы.

– Спасибо. Она… Странная.

– Пусть это будет мой тебе подарок ко дню рождения. Можешь взять ее на новую работу.

Я беззвучно изобразила «До дна!» и подняла кружку, улыбаясь до ушей.

Потом он мне вручил шелковый мешочек на золотой веревочке. Я потрясла его у самого уха. Он опустил глаза в пол, покраснев до корней волос.

– Извини, что без обертки…

Он отошел, а я тем временем открыла мешочек и высыпала содержимое в ладонь. Это был маленький камушек, частично отшлифованный и посаженный на булавку. Уставившись на камень, я пыталась подобрать слова, но Арт меня опередил:

– Это аммонит.

Конечно, это был не аммонит. А что-то совершенно другое, тоже окаменелость, только не аммонит. У меня перехватило горло, когда я открыла мешочек, но, когда я поняла, что он ошибся, меня немного отпустило.

Арт, видимо, почувствовал мою растерянность.

– Это просто безделушка, не волнуйся, если не нравится. В «Гроув» мне сказали, ты такое любишь.

– Очень люблю, – ответила я, крепко сжимая в кулаке булавку.

Арт посмотрел на меня с довольным видом.

– Но самое главное, – продолжил он, запустив руку в карман, – вот. Это тебе. Остальное – это просто пустяки.

Он достал вельветовую коробочку. Как и мешочек, она была без обертки. Он протянул мне ее на ладони, глядя на меня из-под густых бровей щенячьим взглядом. Я взяла ее, она оказалась почти невесомой. Я бы не удивилась, если бы она так и повисла в воздухе, стоило ее только подбросить.

Крышка со скрипом открылась, и внутри оказалось кольцо, сплавленное из двух петель – серебряной и золотой, переплетенных наподобие каната. Я сперва не поняла.

– Это «кольцо вечности». Обычно люди сначала женятся, я знаю, но мы-то с тобой не нормальная, среднестатистическая пара? А сверхнормальная. Вместе навеки, правда же? Мы будем вместе дольше всех наших знакомых. А что это, если не вечность?

Глаза его сияли. То ли от слез, то ли от ужасной усталости. Он утер глаза рукавом бордового свитера.

– Можешь сразу надевать, какой смысл ждать.

Арт вытащил кольцо из коробочки и сунул в него мой безымянный палец. Сердце выпрыгивало из груди, но стоило закрыть глаза, и я даже не ощутила разницы, будто на пальце ничего и не было. А что же я почувствовала? Не знаю. В тот день я была счастлива и, спрятав голову в песок, ела песок, запивая дождевой водой, скопившейся в этом же самом песке. Отчего это кольцо, символ любви, превратилось в оковы?

Я поцеловала его. Ведь поцелуем всегда можно ответить без слов. Он – словно ключик к следующей сцене. Обнаружив носки, Арт улыбнулся одними губами с таким видом, будто я его раскусила, и тут же натянул одну пару. На выходные в Корнуолле он ответил мне моим же молчаливым поцелуем.

Под ногами у меня лежал еще один подарок, завернутый в бумагу и обвязанный золотой ленточкой. Арт глухо хлопнул в ладоши, одетые в очередную пару флуоресцентных носков.

– О-о-о, еще один подарок для меня, как интересно.

Он жеманно выпятил губы, уткнувшись заостренным подбородком в плечо. Я отрицательно покачала головой и сознательно выставила подбородок.

– На самом деле, нет. Это для Нат.

Тут лицо у Арта вытянулось. Он посмотрел на коробочку, потом опять на меня.

– В каком это смысле?

– В таком, что я купила для нее подарок. На Рождество.

Арт уставился на меня, и челюсть у него съехала набок. Что-то резко изменилось, словно надломилось, как если бы я солгала или мою ложь раскрыли, и теперь нам оставалось только жить с этим стыдом. Мы танцевали вокруг зияющей бездны, отворачивая наши лица, – а иначе рисковали обратиться в камень.

– Что ты делаешь, Нора?

Я не могла смотреть ему в глаза.

– А что? Разве это не то же самое, что покупать ей корм? Или менять лоток?

Арт затряс головой.

– Это разные вещи, и ты сама все знаешь. И дело тут уже не в том, что в «Истон Гроув» узнают, – дело в тебе. Ты слишком далеко зашла.

– Я все правильно делаю.

– Ты переходишь все границы, Нора. Я защищал тебя, защищал нас обоих. Но когда-нибудь тебе придется с этим покончить. Иначе ты сведешь себя с ума.

С каждым словом рот его так кривился, что меня так и подмывало захлопнуть его руками. Как он может притворяться, якобы преследует прежние цели, словно так ничего и не понял? Когда он сам мне говорил, что слышит ее голос у себя в голове? Что бы он сейчас ни говорил – мы с ним заодно. А говорит он так просто потому, что так надо, – и точка. Но зачем? У меня перехватило дыхание, когда я сообразила, что «Истон Гроув» могла поставить в доме прослушку. Подслушивая каждое наше слово. И Арт позволил бы им так со мной поступить? Со мной и с Нат?

Я теребила пальцем сверточек, любовно упакованный в переливчато-радужную бумагу, которую я выбрала за схожесть с чешуей макрели. Я положила его между нами.

– Сейчас же Рождество, вот я и расщедрилась. Ничего такого. Это просто пустячок. Ей понравится.

– Думаешь, нам следует ей потакать?

– Да! – я наклонилась к нему и прильнула губами к самому уху. – Она чувствует. И мыслит. Точь-в-точь, как мы с тобой. Она любит, когда ее чешут за левым ушком, а за правым не любит. Она терпеть не может лимонную цедру. И по ночам она приходит к нам в постель погреться.

Арт отскочил, изо всех сил зажмурив глаза.

– Черт тебя дери. Нельзя об этом так говорить…

– Можно. Мне теперь все ясно, Артур. Ты тоже видишь в ней живое существо, не отпирайся. Ты ведь не убрал берлогу, которую она обустроила у тебя в кабинете. Я видела. Почему я не могу ее порадовать? Она живая – правда, живая. Разве в наши обязанности не входит удовлетворять ее нужды?

Арт уставился на крохотный сверток. Нат, как знала, неторопливо вошла через открытую дверь и, подкравшись к Арту со спины, потерлась об него бочком, будто медведь о кору.

– Ты же не хочешь, чтобы она мучилась?

Арт покачал головой и зажал рот руками.

– С этим надо осторожнее, – зашептал он. – Ты ходишь по очень тонкому льду.

– Ты тоже, Арт. Мы оба. Ведь мы с тобой заодно.

Арт потупил глаза, и я приподняла его лицо за подбородок, ободряюще улыбнувшись.

– Я осторожна, не волнуйся. Я ведь о нас забочусь.

Арт глубоко вздохнул, запустив руку в волосы. И я закинула крючок.

– Может, лучше ты подаришь ей подарок, если беспокоишься, что я с ней слишком сблизилась?

Полуправда. Два в одном – пустышка и прожектор. Если он согласится, то увидит ее радостное личико. Его собственное радостное личико. Я хотела, чтобы он увидел в ней то же, что видела я. Он взял коробочку, и Нат мгновенно уткнулась в нее мордой, подергивая носиком, будто обследуя ее со всех сторон. Она легонько пихнула коробочку своей детской ручонкой и вопросительно уставилась на Арта.

– Ладно. Я сам.

Он положил ей руку на спину и грубой силой усадил ее на пол. Арт засмеялся.

– Наверное, так даже честнее получится. Она ведь мне тоже кое-что подарила.

Арт открыл рот до корней зубов, обнажив что-то сияющее, точно жемчужина. За его – довольно впечатляющими – клыками я увидела новехонький, немного маловатый для него фарфорово-белый зубик.

Я дождалась, чтобы Арт уснул на диване, и только тогда предложила отправиться в спальню. Он уступил и, пошатываясь, потащился в постель. Когда он был уже на лестнице, я крикнула, что сейчас выключу свет и поднимусь к нему. Не знаю, слышал он меня вообще или нет.

Выключив телевизор и лампы с гирляндами, я направилась в кухню. У стола я увидела Нат: она стояла, упершись мордочкой в столешницу, и лизала гуляш из искусственной индейки в дурацком клюквенном соусе. Я в ужасе взялась растирать ей виски. Дыхание у меня стало прерывистым.

Обхватив Нат руками за туловище, я попыталась поднять ее на стол, но она слишком вымахала, стала слишком тяжелой, а ее кожа – слишком скользкой. Сколько бы я ее ни тащила, она только больше растягивалась, будто аккордеон.

Тогда я отрезала кусочек от серой массы, предположительно в виде ножки индейки, и помахала им у нее перед носом. Она тотчас же скосила на него глаза, нацеливаясь на болтавшийся ломтик. Понемногу я, отодвигая его, заманивала ее на середину стола. Опершись на один из стульев, она подтянулась на стол, и старые хлипкие ножки под ней заскрипели. Она уселась на корточки, и я скормила ей ножку индейки, которую она хорошенько пережевала и только после этого с громким чавканьем заглотила.

Я глубоко вздохнула и погладила ее щечки ладонями. Через пару минут я аккуратно отодвинула мясистую кожицу вокруг ее рта и обнажила десны, действуя не торопясь, чтобы ее не спугнуть.

Я буквально за секунду ее обнаружила, огромную и темную, до ужаса явственную. Зияющую дырку между дальними коренными зубами. Десна была гладко зашита, но все еще не зажила.

17

Я выскребла, наверное, каждую поверхность, какую только нашла. Пылесос валялся в углу, обессилевший и взопревший, а внутренняя щеточка его была сплошь обмотана шерстью Нат. Перевернешь пылесос, и можно подумать, что там сдохла какая-то паршивая крыса.

Целый год прошел с тех пор, как мы последний раз приглашали гостей, но на сей раз это все затеял Арт. В глубине души я думала, что об этом нечего беспокоиться, как будто это все далекий сон. Я была уверена, что он и сам об этом забудет или передумает, но за рождественские праздники он даже как-то оживился. На его щеках снова вспыхнул румянец, и он даже стал иногда прикасаться ко мне. Совсем как прежде – то проведет по шее пальцем, то приобнимет за талию. Но жесты эти проявлялись редко. После Рождества он снова скрылся в кабинете, и мне ничего не оставалось, кроме как вылить остатки глинтвейна и выкинуть безнадежно зачерствевшую выпечку. Вечера я проводила перед телевизором, одной рукой схватившись за сердце, а другой большим пальцем прокручивая кольцо.

Про зуб я так и не спросила. Но массировала понемножку щечки Нат, чтобы облегчить боль, и толкла ей каждый вечер в миску парацетамол. Я заманивала ее на диван и держала в руках, сжимая ее тельце в целый и невредимый комочек. Она засыпала, уронив мне голову на грудь, тихонько курлыкая, а когда просыпалась, то смотрела на меня таким доверчивым взглядом, что ребра у меня распахивались, будто крылья, подставляя сердце ядовитым ветрам.

То самое личико.

Я смотрела, но не видела. Я загребала в руки столько Нат, сколько могла уместить, чтобы ощутить ее во всей «полноте», но это лишь напоминало мне о собственной слабости. Я гладила ее припухшую челюсть, а сердце у меня разрывалось, и я нащупывала языком собственный зуб – резкий укол обиды и привкус железа во рту.

И хотя мне нужно было брать ее на руки и говорить себе, что я ее не подвела, что она все так же совершенна, но глядя на нее, я неизбежно пряталась за самые неприступные стены. Ей было подвластно скрутить меня одним своим взглядом, и, если ей вдруг не нравилось, что я отворачиваюсь, она упиралась в мои бедра и сжимала мне щиколотки, требуя любви и ласки.

Провал.

Арт вышел вечером за день до Нового года сообщить мне, что Амдам с Марго приедут в пять на следующий вечер. Сначала я не поняла, о чем он, и даже толком не слушала, пока он нес какую-то чепуху, мол, что для них приготовить и что им понравится. Когда я поняла, что он это всерьез, я притворилась, что совсем забыла, и для виду расстроилась, что мы не проведем вечер вместе, вдвоем. Арт махнул на меня рукой, как будто муху прихлопнул, и пообещал, что новогодний день мы справим только вдвоем. Ну, то есть, когда уберемся в доме после вечеринки, конечно.

Об этом я и не подумала. От одной уже мысли о том, что незнакомые мне люди будут лапать все своими пальцами, незаметно оставляя чужеродные отпечатки, которые я, может, никогда не найду, внутри у меня все перевернулось. Пусть тогда уж Арт после них убирается, это ведь его друзья. Его друзья – его проблемы.

– А Элеонора с Розой не придут? Ты никого не приглашала? – спросил он.

И я тут же в спешке начала строчить им сообщения, испещренные ошибками автокорректора, умоляя их прийти на вечеринку, которую я даже не хотела устраивать. До Элеоноры я сперва никак не могла достучаться. Моих сообщений она не читала, так что я решила ей набрать. Первые пару раз я просто слушала гудки, а следующие два звонка тут же перевелись на автоответчик.

Я еле слышно выругалась и взялась за Розу. Она быстро ответила и после секундного замешательства относительно цели моего звонка я объяснила ей ситуацию. Она не торопилась соглашаться, так как уже договорилась провести вечер с Майком. Я наигранно ее уговаривала, что надолго я ее не задержу и допоздна сидеть необязательно, и Майка пусть тоже приводит. С каждым разом она отвечала все резче, и под конец ответила, что спросит у Майка. Опять придется ждать.

Я снова набрала Элеоноре. В этот раз она взяла трубку, но голос у нее был натянутый, как будто она говорила с чужим человеком. Я отшутилась, мол, это всего лишь я, но голос у нее не смягчился, и Элеонора без лишних слов сообщила, что она сейчас в аэропорту, собирается к брату в Белфаст.

– Элл, я тебя чем-то обидела?

Повисло молчание.

– Нет, – голос у нее был слабый, глухой. – Нет, ничего такого.

– Ладно, – ответила я, уже даже не пытаясь скрыть раздражение. – А Роза с Майком приедут…

Тут Элеонора меня перебила:

– Ни о чем меня спросить не хочешь?

Я затаила дыхание. Нет.

– Как у меня с анализами, например?

Я сглотнула. Я точно знала – мой голос меня подведет, только не понимала, как мне это поправить.

– Что-то стряслось?

– Давным-давно, Нора. Давным-давно.

– Ты же ничего не говорила.

– Я пыталась дозвониться. Только ты не отвечала.

Так вот что это был за шквал звонков после той встречи в ресторане. Можно было сделать вид, что я их не видела, ведь на меня столько всего свалилось. Уж ей ли не знать. Она-то должна понимать, как меня притесняют. Сколько от меня требуют.

– Нора. Они ничем не могут мне помочь. Ничем. Все эти частные организации, как не фиг делать, могут позвоночник вырастить из пробирки, а тут они не могут мне помочь с тем, для чего я была рождена. Никогда.

Это последнее слово она бросила мне в лицо, как будто я во всем вино вата.

– Но должно же быть какое-то лечение…

– В том-то и суть, что нет. Весь этот год барахталась, и все ради чего? Чтобы в НСЗ сказали – нет, не выйдет, ничего не поделаешь? «Мало научных данных», «дефицит бюджета». Ну разве не забавно, Нора? Просто уморительно.

Я не знала, что сказать. Наши отношения как будто дали трещину. Я уверена, мы обе это ощутили.

– Может, в жизни есть что-то помимо детей, – прошептала я. – Ты можешь оставить свой след и в других…

– Хватит, Нора. Не хочу я слушать эту фигню. И уж тем более от тебя.

Я так хотела ей рассказать. Так хотела рассказать ей обо всем. Что все понимаю, как никто другой. Но я не могла. Нельзя было навести этот мост между нами.

Последние ее слова были обращены скорее ей самой, а не мне. И легли на душу, будто высеченные в камне. Исторические хроники. Факты со страниц истории.

– Десятилетиями люди просто смотрятся в зеркало. Вот и все. И видят только себя. Не смотрят вправо или влево. Только лижут собственные мерзкие губы. Настанет день, и зеркалам отражать будет нечего.

Она помолчала и добавила:

– Хорошо, что я этого не застану.

Вскоре после этого она повесила трубку, уже вся в своих мыслях, лопоча что-то о грозах в Белфасте. Я какое-то время сидела на кровати, раздумывая, чем я могу ей помочь. Но в голову мне приходили только самые избитые и пошлые идеи, а стоило зайти чуть дальше – и я уже ступала на запретную территорию. То ли я Элеоноре стала чужой, то ли наоборот – я только не могла понять, кто из нас изменился.

В ее глазах я встала не на ту сторону, и может, год назад она была права. Но все с тех пор переменилось. Откуда ей было знать, как она заблуждается, если думает, что я не хочу своими глазами увидеть ростки новой жизни и воспитать частичку себя. Кого-то, кто бы меня любил.

Но у меня не было для нее доказательств. Пока еще не было. Я могла бы сказать, как есть, и высказать ту мысль, которой загорелась этим летом, но Элеонора бы меня не поняла. Она бы только посмеялась. И сказала, что я не права.

Вот тогда я взялась за уборку. Вытирать, скоблить, соскребать.

Нат неслышно бегала за мной, желая посмотреть, как губка шмыгает по столешницам, и игриво подцепляла микрофибровую тряпку, скрипевшую по стеклам окон. Когда я вынесла перерабатываемый мусор и вернулась в дом, она уже сидела с замшевой ветошью в зубах и мотала головой взад-вперед у кухонных ящиков. В ужасе я отняла ее и отшвырнула в раковину. Как знать, где была эта старая тряпка, сколько токсинов впитала?

Было поздно, и я уже вымоталась, но истреблять разводы и пятна доставляло мне удовольствие. С каждой очищенной поверхностью очищался мой разум.

Я проверяла сообщения раз в три минуты, и только через пару часов Роза наконец-то ответила, что они с Майком приедут на пару часов, но уйдут до курантов. Ну и ладно. Я написала ей, чтобы они подъезжали к семи, и крикнула Арту, что Роза уедет пораньше, так что, может, незачем готовить полноценный ужин, а лучше просто выставить закуски. Сверху донеслось «хорошо» – на том и порешили.

К тому моменту я уже сняла часть ветшающих рождественских украшений, но накануне Нового года, стиснув зубы, вернула нашу праздничную атмосферу. Я заново развесила все, что только было в презентабельном виде, скрепляя степлером бумажные звенья гирлянд и прилепляя скотчем самые удачные оригами в виде звездочек, оленей и снеговиков, чтобы они не разлетелись, когда придут гости. Я тоже временно собрала себя по частям, все как обычно: макияж, изящные золотые цепочки и платье с запахом, натуго затянутое черным поясом.

Я сидела в спальне, сжимая в руках бокал красного вина, как ровно в 19:12 раздался звонок. Я помню точное время, потому что электронные часы на тумбочки почти разрядились, и экран все время мигал. Нат лежала, свернувшись клубком в ногах кровати, зарывшись бледным личиком в махровый ковер и прикрыв уши ручками.

Я услышала, как дверь открылась, и снизу взревел мужской голос: «здорово-о», – на что Арт откликнулся протяжным «привет», а затем кто-то визгливо затараторил. Мне пора было спускаться, но я никак не могла выловить муху, упавшую откуда-то в мое мерло.

Арт позвал меня, и я, сама себе на удивление, тут же откликнулась. Мой голос прозвучал убедительно и полновесно, жизнерадостно. Я легонько почесала лобик Нат и скользнула вниз по лестнице, с каким-то даже детским задором. Я пошла на голоса из гостиной и увидела мужчину с женщиной, которые сидели по разные стороны серого дивана, как будто балансируя на детских качелях. Оба сидели, навалившись всем телом на высокие мягкие подлокотники, с бокалом вина в руке, словно зеркальное отражение друг друга. Арт завладел их безраздельным вниманием, словно все остальное не имело значения. Они буквально пожирали его глазами.

Появившись на пороге, я как будто прервала брачный танец. На мужчине была рубашка в красно-белую полоску, которая напоминала мне спиральные вывески парикмахерских. Он него веяло молодостью, однако лоб его прорезали глубокие борозды, которые как будто поглощали свет. Женщина смерила меня взглядом всего за долю секунды, пока я переступила порог и подняла ей навстречу бокал. Белое платье на ней так и ослепляло лунным сиянием, переливавшимся в цвет грозовых облаков.

– Нора, милая…

Она встала, затмив собой все вокруг, и я чуть не прикрыла руками глаза. Выглядела она безупречно.

– Я так рада наконец с тобой познакомиться.

Она заключила меня в объятия, неуклюже растопырив локти, будто в форме вешалки-плечика. Я даже ничего не почувствовала. Красная капелька стекла по шее прямо мне на ключицу.

– О, милая, какая жалость, – где тут бумажное полотенце? Кто-нибудь, несите полотенце! – Я промокнула винную капельку пальцем. – Ничего, я сейчас принесу.

Женщина села, и у нее в ногах что-то зашевелилось. Волосики. Кулачки. Четыре ножки в носочках. Она перегнулась через подлокотник и сказала:

– Джаспер, Джорджи. Идите поздоровайтесь.

Из-за дивана высунулись два прекрасных чистеньких личика, сияющих, точь-в-точь, как их мать. Оба улыбнулись, закусив губу, но мальчик тут же отвернулся, любезности в сторону. Ему было лет десять, наверное. Девочка, сильно младше братика, растерянно оглянулась на мать.

Я в полном замешательстве посмотрела на Арта. Он взял меня за руку.

– Нора, познакомься: это Адам и Марго. Няня их продинамила, так что детей пришлось взять заодно.

Я натянуто кивнула. Но чем занять детей? У меня ведь ничего для них нет. Может, принести игрушек Нат, надежно запрятанных на чердаке? Они вообще играют в игрушки? В духе греческой богини я запаслась лишь вином, жирными закусками и сладостями. Я шепнула Арту на ухо:

– Может, сока им принести?

Марго вздохнула и откинулась на спинку стула.

– О детях не переживай. У них все с собой. Они тут не заскучают.

Я глянула на них, и те, как по указке, мгновенно отключились от происходящего в комнате. Джаспер уже выстукивал указательным пальцем по экрану планшета, а Джорджи калякала что-то в раскраске толстым красным карандашиком, зажатым в ручке. Они все схватывали на лету – а я-то с чего растерялась?

Я отправилась на кухню якобы привести себя в порядок, а сама закрылась в тесной кладовке.

Там было прохладно. Темно. И тихо.

Я как-то иначе их себе представляла. Арт мне рассказывал про Адама. Он тоже был писателем в том же издательстве. Арт познакомился с ним примерно через месяц после переезда в Британию, и, хотя они виделись только на книжных презентациях и конференциях, я сразу поняла, что Адам был для Арта «двойником», как бы теневой стороной его личности, с которой он соревновался. В извращенной игре. Арт говорил об Адаме, как о друге, но в его голосе всегда сквозила досада, когда он рассказывал о его успехах, зато, когда у Адама случался застой, Арт тут же упоенно на него набрасывался. Все новости об Адаме он узнавал из уст литературного агента – а воспаленное воображение рисовало ему все остальное. Я тогда предположила, что он будет в точности как Арт, во всяком случае, по характеру. Но вместо этого увидела мужчину, чьи колени высоко торчали над диванными подушками, а ладони с пальцами оплетали руки, словно тающий воск. Он был тонкий, паукообразный, весь ссохшийся и сморщенный – как человечек из креповой бумаги, вот-вот разорвется. Он не произнес ни слова, пока я там была, и знай потягивал вино, поглядывая через плечо на Арта.

А еще у него была семья. Настоящая.

О Марго Арт ничего мне не рассказывал. А когда я входила, он через всю комнату заговорщицки ей подмигнул. Что это было?

В темноте я лизнула палец и протерла ключицу. Ее плотность вернула меня мыслями в комнату, в эту кромешную тьму, осветившуюся разве что серыми проблесками, стоило глазам привыкнуть к темноте.

В дверь опять позвонили, и я пошла на этот зов сирены.

Дверь я открыла, даже не проверив глазок. За считанные доли секунды перед тем, как повернуть дверную ручку, меня охватил приступ паники: а что, если за дверью – тот лысый? И мне пришлось решать, отворить ее окончательно или закрыть. Я решила подождать, вдруг вся неловкость положения их отпугнет. Может, я тут бьюсь в истерике – вдруг это напугает их до смерти? Но правила приличия взяли верх, и руки, будто совсем не мои, неспешно распахнули настежь дверь.

Из ночи вынырнула Роза, прикрывая пушистой оранжевой шалью лицо. За ней стоял какой-то исполин – Майк, я так понимаю: голова как целая планета, а грудь и плечи возвышались над Розой. На нем было кожаное пальто до колен, а голый скальп так и блестел под светом фонарей.

Я сосредоточила свой взгляд на нем, пока Роза сухо меня обнимала. Ее мужчины были, как правило, несколько замкнутые, но Майк тут же протянул мне руку, и его розовощекое лицо смягчилось в неловкой улыбке. Ботинки у него были в грязи, и каблук на них болтался, зато глаза блестели, а зубы, точно ледники, сияли белизной. Стоило мне оторвать взгляд от его ботинок, как у меня в голове что-то щелкнуло, и я схватилась за перила, шутя, что совсем уже опьянела, и попросила его снять ботинки.

Я выдала им обоим по пиву, и мы уже втроем вернулись в гостиную; Роза устроилась в коленях у Майка, когда он взгромоздился наконец на барный стул. Сидячих мест для людных вечеринок у нас не хватало. Арт был поглощен разговором с Адамом и не заметил, что себе я места не оставила. Так что я прислонилась к стене и приняла беспечный вид, настолько это можно посреди комнаты, набитой людьми, которые все сгрудились в кучки.

– Так что стряслось-то, дурень ты костлявый? – Адам рассмеялся над собственной шуткой. – Нора вся цветет и пахнет, а из тебя ваше сожительство как будто выжимает все соки.

– Да вирус подхватил какой-то. Так уж сошлось, – отмахнулся Арт. – Еще месяц, и совсем встану на ноги.

– Давай-давай. Время не ждет. Никого, даже тебя.

Джорджи положила книжку на ковер и начала чиркать карандашиком туда-сюда, размахивая ручкой, как метрономом. Притом не отрывая глаз от выключенного телевизора в углу комнаты. Раз – и мазнула красным через край по ковру.

– Не забывай, любимый, это ведь элитный район, – Марго кивнула на Арта. – Для нашей парочки время стоит на месте.

– Нет, время не остановить. Может, для них оно и замедлилось, но не всем нужны эти чит-коды, – Адам чмокнул Марго в нос. – Нам и так хорошо.

Марго глотнула из бокала и повернулась ко мне:

– Это он так говорит. Но мы и правда бережемся – сплошь органическая пища, поменьше времени в городе, первоклассный очиститель воздуха. Копим на то, чтобы когда-нибудь отправить наших в «Гроув». Это ведь меньшее, что мы для них можем сделать. Дать им фору.

Адам взглянул поверх очков на Майка с Розой:

– Вы тоже состоите в «Гроув»?

Роза помотала головой и схватила Майка за колено, прежде чем он успел открыть рот.

– Не всем такое по душе. Я бы, наверное, не хотела.

Адам склонил голову на бок – эдакая пронырливая ворона.

– Почему? Как можно не хотеть туда попасть?

Я сверху вниз смотрела на Розу. Волосы у нее были зачесаны в ровный пробор, чтобы скрыть уже редеющие пряди. Или это пробились пепельно-русые корни, практически в тон ее кожи? Нет, она не состояла в «Гроув», но я уверена, вопрос был только в деньгах. Подозреваю, вся ее дальнейшая тирада была призвана скрыть, насколько крохотное у нее состояние. Мы же все такие гордые? Из кожи вон лезем, строим из себя одно, хотя на деле мы совсем другое. Но когда нам верят на слово – границы между внешним и внутренним размываются.

Роза мельком глянула на меня и ответила:

– Я считаю, это не очень этично.

Адам подался вперед, будто на запах свежей крови.

– О-о-о, продолжай.

– Адам, перестань, – промурлыкала Марго.

– Зачем, пусть говорит. У нас же тут свобода слова. Мне интересно, что ее не устраивает.

Роза вся побледнела и плотно сжала губки, словно пупок.

– Это касается всех. Это – симптом всемирного неустройства. Все то же гребаное классовое неравенство.

– Так ты социалистка, ясно.

Роза украдкой глянула на Майка, а потом опять переметнулась на Адама.

– Ничего подобного. С какой стати деньги решают, кто больше достоин жизни, у кого больше шансов? Все больше, больше, больше. Вот к Артуру и Норе у меня нет претензий, – она стрельнула на меня распахнутыми глазами. – Они обычные люди. Отстаивают свои интересы. Это мир сошел с катушек. Изначально не должно быть системы, которая так разобщает людей.

Адам улыбнулся коварной улыбкой кукловода.

– Хочешь сказать, что всякий раз, когда я причесываюсь или бреюсь, я издеваюсь над людьми, страдающими облысением?

– Господи, Адам, Новый год на носу, – перебила Марго. – Всех с наступающим!

Она залпом выпила и, зажмурившись, вскинула пустой бокал в воздух.

– С новым гребаным годом.

Адам подвинулся и положил ногу на ногу, скрываясь за маской. Пока все переваривали случившееся, я вдруг увидела всю эту сцену, будто на фреске. Майк целовал Розу в макушку, шепча ей слова утешения. Марго, опрокинув стакан, жадно глотала последние капельки. Джаспер сидел, откинувшись на подушку Нат, и взглядывал то на одного, то на другого незнакомца, выпятив нижнюю челюсть. Подушка под ним совсем расплющилась. Конечно, он не знал, что это была подушка Нат. Откуда ему знать?

На меня никто не смотрел, и я вышла на кухню насыпать в мисочки орехов, чипсов и оливок из пластиковых пакетиков. Ветку винограда я держала под холодной водой из-под крана до дрожи в руках. Дети же такое едят? А вдруг они скажут при всех, что им здесь кушать нечего и что я не умею о них позаботиться?

Но уже через секунду я решила, что приготовила все, что только возможно, и пора идти обратно к гостям. Тут из гостиной я услышала полушепот Марго:

– Ничего не трогайте, в другие комнаты не ходите, и, Джаспер, не обижай сестренку.

Я занесла в гостиную закуски на подносе в форме рыбы. Расставляя мисочки на столе, я спросила:

– А где дети?

Адам неопределенно махнул рукой.

– Джаспер повел Джорджи в туалет. Он же на втором этаже, сразу за лестницей?

Что-то глубоко внутри меня резко перевернулось.

Арт закусил губу в безмолвной внутренней борьбе, на лице ни кровинки. Сверху не доносилось ни звука, дом как будто затаился. Даже музыка прекратилась. Что это там – их приглушенные голоса? Или раскаты грома?

– Артур, ты же хотел преподнести нам гвоздь сегодняшней программы? – спросила Марго. – Чего нам ждать, чего-то революционного, что перевернет весь мир?

Глаза у него были, как блюдца. Разве Арт мог ей ответить, когда он будто язык проглотил?

– А как же! – воскликнул Адам. – В «Гроув» считают, он на это способен. Они же давали тебе какой-нибудь тест на IQ?

– Нужно пройти квалификационные тесты. Показать, что сможешь выжать максимум из данного времени.

Майк склонил голову Розе на шею. Она обернулась и уткнулась носом в его щеку.

– Но это скорее личностный опросник, – прохрипел Арт. – Они там спрашивают, чего ты хочешь от жизни.

Адам подался вперед.

– Черт тебя дери. Неслабо. И что ты ответил?

Марго задумалась.

– Мне кажется, в конечном счете все это неважно.

– Тише, Марго. Так что ты ответил? – буркнул Адам, настаивая, чтобы мы все вывернули напоказ свои внутренности.

От тишины на втором этаже меня всю трясло.

– Я хочу оставить после себя что-то, что тронет сердца людей. Обо мне-то точно не напишут в учебниках, но, может, детище мое оставит свой след. Моя притча.

– А как же твои дойные коровы?

– А куда они денутся. Люди так и будут покупать их, забывать и покупать заново.

– А ты, Нора? Ты ведь другая. Какое у тебя Уникальное торговое предложение?

Из комнаты как будто высосали воздух. На коленях у меня уже расползались черные и серые пятна, а комната полнилась белым шумом. Губы у Адама шевелились, сначала уголками вверх, потом вниз. За ухом я почуяла горячее дыхание, и голос Арта донесся, будто из-под воды.

– Нора бесподобна. Сама добродетель. Сама доброта. Воплощение того, в чем так нуждается этот мир.

Как пару веревок из зеленого твида на шею накинули. А потом тиканье, быстрее часов, прямо в ухе: тик-тик-тик-тик-тик…

Высокий голос, женский:

– Но это же не то, чего хочет она. Что ты им ответила, Нора?

У меня глаза открыты или закрыты? Опять дыхание Арта:

– Неважно. Это наше дело.

Тик-тик-тик-тик-тик. Как будто щелкает ручка. Но ни у кого не было ручки.

Не думай об этом. О, знойный, ласковый ветерок меж деревьев. Я ощущала запах миндаля, арахиса и сливового вина. Если я уроню голову на Арта, мне это поможет вернуться?

Рокот моря, и вдруг свинячий визг. Резанул меня, словно стеклом.

– Джорджи?

Марго, пошатываясь, встала, и на ней обозначились прежние краски. Я стала словно невесомая, земля ушла из-под ног. Я прикусила язык, чтобы не прыснуть при всех.

– Сходи проверь, что там такое, Адам. Куда они запропастились.

Адам поднял свой увесистый костяк с дивана и решительным шагом направился к лестнице. Марго осталась на месте, как будто замерла в нерешительности, идти ей за ним или нет. Адам уже был на пороге гостиной, как в ноги ему кинулась Джорджи, протягивая ручки к его животу. Он поднял ее на руки, и через его плечо я мельком увидела сияющее красное личико, исчерченное серебристыми нитями, которое тут же зарылось в красно-белую рубашку.

– Джаспер! – голос у Адама рокотал – не голос, а львиный рык.

– Ты что опять натворил? Почему она плачет?

Топ, топ, топ, топотали ножки по лестнице. Но Джаспер не зашел в гостиную.

– Я ничего не делал.

– Джаспер, так не пойдет. Ты нас подставляешь. Извинись перед сестрой.

– Нет.

– Сейчас же.

– Пап…

Адам рванул вперед и схватил Джаспера за руку. Он сжал и потянул его запястье, выворачивая кожу.

– Пап, там что-то есть наверху. Какое-то чудище. Я Джорджи не пугал, это оно. Оно ее укусило.

Адам еще сильнее вывернул ему руку, и Джаспер аж присел, всем телом извиваясь вслед за собственной кожей.

Топ, топ, топ, опять раздался топот по лестнице. Из-за перил выглядывала Нат, прильнув упитанным мясистым личиком к балясинам, по голубому глазу в каждом проеме. Она стояла, разинув пасть, как будто укусила что-то до боли в деснах, и ручки у нее, словно костлявые водопады, свисали между столбиков.

Что-то переменилось.

Я увидела ее глазами Адама, и Джорджи, и Джаспера, и только тут я поняла. Я поняла, почему Адам отпрянул в гостиную с гримасой ужаса на лице. И почему заголосила Джорджи. Для них она была неведомым великаном, ее тяжелое дыхание – сердцебиением дома.

– Какого хрена? – прервала молчание Марго и притянула к себе Адама и Джорджи.

Она не сводила глаз с Нат; открытый рот ее так и сочился отвращением. Адам озадаченно запустил руку в волосы.

Арт вскочил на ноги: а я и не заметила, как ослабли веревки.

– Сейчас я ее уведу.

– Джорджи. Джорджи. Куда оно тебя цапнуло?

Марго ощупывала Джорджи под одеждой в поисках ранки. Джорджи до сих пор лежала на плече у Адама, уткнувшись лицом ему в шею, и Марго протянула к ней руку. На голубом рукавчике – слюнявая отметина, как полукруг размером с миску. Она взяла запястье Джорджи и, целуя ей пальчики, закатала рукавчик по локоть. Крови не было.

Ну почему? По чему мы должны ее прятать?

Марго накинулась на меня, оскалившись, точно кошка.

– Какого хрена тут творится?

Она схватила свое чадо и сунула ее себе на грудь.

– Джаспер! Джаспер! Иди сюда, быстро.

Я протянула руку и погладила Джорджи по спинке.

– Все в порядке, Джорджи, – защебетала я. – Это Нат. Как орешек. Она тут живет, вместе с нами.

Джорджи взвыла и зарылась лицом в платье Марго, прижав кулачками уши. Марго поцокала языком ей на ушко, точь-в-точь, как мы общались с Нат, когда нам ее только выдали, и она еще не понимала человеческий язык.

Марго отшатнулась, и рука моя повисла в воздухе.

– Вы просто отвратительны. Что вы тут вытворяете? О чем вы думали?

– Оно что, сбежало? – Адам говорил спокойно, неспешно, как будто обращаясь к кому-то, кто мог его не понять, но кого явно надо было наставить на путь истинный.

А может, Адам просто испугался. Да, так и есть.

– Я пойду… – Арт скользнул за порог мимо Адама.

– Арт, подожди, я скрестила руки на груди, само спокойствие. – Это наш дом, и Нат. Не вижу в этом ничего плохого.

– Черта с два! – проревел Адам. – Это противоестественно.

Но теперь, когда Нат раскрыли, я тоже наконец могла раскрыться. На душе у меня было спокойно как никогда. Все покровы были сорваны, а потому я взмахнула тычинкой и рассеяла золотую пыльцу.

– Ничего естественнее быть не может. Чем, в сущности, мы отличаемся от вашей семьи? Ведь Нат – такое же живое существо, как и все, – ну и что, что она не живорожденная?

Марго фыркнула, и лицо ее исказилось от гнева. Она смотрела то на меня, то на Адама, хватая ртом воздух и все пытаясь что-то сказать, – но слова застревали в горле.

– Вы просто спятили. Спятили.

Тут встрял Адам – голос у него чуть не сорвался на визг:

– Как нас вообще можно сравнивать? Этой твари место в лаборатории. Я даже и не знал, что их до сих пор дают на руки.

Адам заглянул Нат в лицо.

– Господи, Артур. Это же вылитый ты. Как ты каждый день на это смотришь?

Это же вылитый ты.

Понятное дело. У Нат были его глаза и губы, его привычка теребить мочку уха. Она любила книжки и фокусы. Она унаследовала его черты и переняла его жесты. Она была ему как дочь. Своих детей у нас не будет, это прописано в договоре. Зато у нас будет она. Наша плоть и кровь.

Арт откашлялся.

– Это временные меры. Ей стало плохо на чердаке. Мы отдадим ее в инкубатор, когда будут деньги.

Ярость. Я прямо закипала от ярости. Им-то какое дело? Адам, Марго, остальные – какая им разница? У них же не было ovum organi, им этого не понять. Как они смеют говорить все это при ней, ей в лицо? Они захватчики, непрошеные, незваные, мерзкие. Грязные. Марают все темными мыслишками. Портят, пачкают, пакостят.

Я будто взмыла в воздух на столпах горячего воздуха, сметая их на своем пути пылающими руками, словно докрасна раскаленное в плавильне железо. Я могла бы сгрести руками сотни людей и выдворить их всех с лица земли.

– Вон. ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА.

Марго уже стояла под лестницей, напяливая шпильки и засовывая в шоппер тапочки Джорджи. Джаспер стоял у выхода, уставившись на лестницу, где Арт возился с Нат, пытаясь затащить ее обратно наверх. Я растолкала их всех и с размаху отворила дверь в холодную ночь. Под порывистым ветром в дом летели пули дождя. Марго без оглядки выскочила за порог. Властным толчком в плечо Адам выпихнул Джаспера на улицу.

– Задумайся над этим, Артур, – крикнул Адам в сторону лестницы.

Бип-бип – и машина открылась. Взревел мотор. Всхлип.

За мной стояла Роза в крепких объятиях Майка. Вся в слезах, она сияла, словно зеркало, а губы у нее скривились, обнажая десны. Щеки испещряли вмятинки в форме полумесяцев. Сквозь пальцы она впилась глазами в Нат, лихорадочно моргая, будто пытаясь сморгнуть страшный сон.

– О, Нора. Это же просто ужасно. Я даже не знала. – Роза визгливо всхлипнула. – Она же вылитая ты.

Она покачнулась, и вот уже Майк повел ее к выходу. Она зажала рот рукой, впившись зубами в ладонь.

– Как ты могла? Как ты могла? Как ты могла?

И вот мы остались одни. А там уже куранты пробили полночь. И фейерверки наполняли ночную вселенную огнем и дымом.

18

Как ты могла? Как ты могла? Как ты могла?

А как иначе?

Арт стоял посреди лестницы, кивая головой на дверь и беззвучно шамкая губами. За ним на лестничной площадке из-за перил выглядывало личико Нат: рот приоткрыт, язык высунут – почуяла ледяной сквознячок.

Я накинула цепочку в паз и проверила дверную ручку – раз, два, три. Я хотела кинуться к Нат, защитить ее от внешнего мира. Первым порывом было убедиться, что она не расстроилась и знает, что здесь ее любят. Она понимала язык, я это точно знаю. Она говорила со мной, бормотала что-то в ответ.

Я подогнула ноги ступенькой или двумя пониже и, потянувшись к Арту, обхватила руками личико Нат. Я закрыла глаза, и ее лицо стало лицом Арта. Я знала их не хуже их самих. Ощупывала пальцами кожу, такую гладкую, вот нос с горбинкой, а вот острый подбородок, усеянный колкой щетиной. Его скулы. Большими пальцами я гладила губы, такие мягкие, что их просто не могло быть на свете, а выше – глаза Нат, широко распахнутые, как будто так она лучше слышала. Я глубоко вздохнула – и она вслед за мной, глухо и хрипло.

Как кости в банке. Крылья мотыльков по бумаге.

Да, ее лицо – это его лицо, но оно уже надломилось. Ведь у нее отняли зуб. И я не могла на нее смотреть без жгучего стыда за то, что я это вообще допустила. Нет – за то, что даже не подозревала о случившемся.

Арт все еще стоял рядом на лестнице, глядя на дверь. Я взяла его за руку и сжала ее.

– Арт, сядь со мной. Теперь мы только вдвоем.

Арт поднял на меня пустые глаза.

– Я не хотел, чтобы они уходили. Я не хотел, чтобы они ушли.

Я потянула его за руку, усаживая рядом с нами.

– Посиди с нами.

Он весь осел и повалился на колени, позволив мне взять его руку и водить ею по широкой белой спинке.

– Почему они ушли? Мы правда такие ужасные люди? – он пролепетал это вполголоса, на выдохе.

Я видела его чуть ли не до самых капилляров, настолько все замедлилось. Я погладила его по щеке.

– Артур. Как ты мог взять ее зуб?

– Я не успел им ничего объяснить. Я не сказал им, что болен.

– Ты чувствуешь ее? Внутри?

– Я ничего им не рассказал.

Он уже ушел в свои мысли, и я не могла до него достучаться. Я приложила руку к его щеке.

– Они все знали, Арт. Я уверена.

Но нет, нет. Он не болен. Не по-настоящему. Не в том смысле болен. Еще нет.

Слишком рано. Он бы мне рассказал.

– Арт, что происходит? – голос у меня задрожал.

– Помнишь, я говорил, что мы идеально биосовместимы для ovum organi? – сказал он и сжал руками локти. – Она не только твоя, но и моя. И сейчас она мне нужна. Вы мне обе нужны.

Арт многим пожертвовал – оставил позади жизнь в Висконсине, все ради биологически совместимого партнера. Он говорил, что хочет вырвать из жизни время, проведенное в США, и отбросить как неизлечимо больную конечность. А теперь ему придется срезать еще кусок жизни, лишь бы спастись самому. Все это время Арт был как открытая рана, а я смотрела и не видела. Он всегда казался мне пугающе, до боли знакомым. Еще когда я в первый раз увидела его в приемной напротив, и потом, когда наблюдала, как он порхает по коридорам, весь в ярком, как птица, – я знала, что это был он. Он много улыбался, и это меня успокоило. Но стоило ему меня обнадежить, и вот он уже просит отплатить ему той же монетой.

– Нора, я тебя люблю.

Он хочет, чтобы я ответила ему тем же. Совсем как ребенок, вот только он уже не маленький. Я прекрасно сознавала, что передо мной взрослый мужчина, который вот-вот переступит черту, и отступать нам уже будет некуда. Я не сказала в ответ эти три главных слова. Их больше не было в моем сердце. Арт судорожно вздохнул и крепко зажмурил глаза.

– Меня положат через пару дней. Уже, – прошептал он. – Но я ненадолго. Не волнуйся, я скоро вернусь, даже оглянуться не успеешь.

Холодные губы прильнули к моему лбу, и третьим глазом я проникла ему в самую глотку, выискивая изъян, неисправность. Неужели увядание? Может, еще в США началось? Наверное, еще ребенком игрался в комбинезонах родителей и, вымазавшись в химикатах, вечно забывал помыть руки? Я притянула Нат к себе, но, видимо, слишком резко, потому что она взвизгнула и закопалась мне головкой в сгиб локтя. В следующую секунду она уже жевала рукав моего платья, снимая напряжение в позвоночнике и шее, с каждым движением челюсти.

Я заговорила вымышленным голосом.

– Ты говорил с «Истон Гроув»?

Я сама не узнала свой голос. Точно певчая птичка в золотой клетке. Актер на читке сценария. Арт поглаживал пальцами позвонки у нее на хребте. Каждый бугорок – как прорастающая из мяча для регби луковичка.

– Она как ходячий динозавр, – пробормотал он. – Ископаемое, живое ископаемое.

Сердце подпрыгнуло к самому горлу, и вместо слов у меня вырвался глухой стук. Арт повернулся к Нат лицом, изучая кончиками пальцев все эти взгорья, потом провел руками по бокам и к самым бедрам, прогибаясь под ее весом. Выпуклость колена, ножка, все как у меня. Ноготки на пальчиках ног.

В ту же секунду мне представилась картина: Нат на хирургическом столе, рассеченная надвое, и Арт над ней заносит жертвенный скальпель. Он врезается глубоко, прямо между грудей, и тащит, тащит, тащит лезвие на себя, как будто вспарывает брюхо извивающейся рыбы, а потом разводит в стороны влажные губки животика. И ныряет, молитвенно сложив ладони. Залезает в Нат по самый пояс, и возится там, извивается влево и вправо, а потом вылезает, весь черный и лоснящийся, держа в руках пульсирующую красную массу, обычную массу. А в это время Нат размахивает ножками в воздухе и смотрит на него его же собственным лицом, его глазами, а посредине сразу за челюстями – разверстая дыра, властно жаждущая вобрать в себя палец.

Но здесь, на лестнице, Арт был готов ее расцеловать.

– Она – это мы, замурованные в янтаре.

Он сжал ее тельце, продавливая пальцами, как зондами, толстую жировую прослойку.

– Живое ископаемое.

Нат запрокинула голову к шее и захрипела.

Как будто крикнула «Нет».

19

В детстве мама играла со мной в одну игру. Стоило мне заболеть и пропустить школу, она заставляла меня каждый час, без исключений, есть по фрукту – с того момента, как вставала рисовать, и до самых сумерек.

Поначалу я спокойно и бездумно поглощала сахар, не обращая внимания, даже если персиковый сок стекал впустую по подбородку – ведь я знала, что очередное лакомство уже на подходе. Но к середине дня в меня уже не лезло. От каждого укуса мне ломило зубы, а в животе жгли кислоты. Сладость сменялась горечью.

– Давай, еще кусочек, и тебя уже ничем не сломишь, – говорила она, выдувая струйки дыма, точно волшебница. – Не прекратим, пока ты у меня не забегаешь, как заведенная.

Я воспринимала это как игру, даже через боль. Мы с мамой против вируса. Она боялась вируса и пошла бы на все, лишь бы поскорее одолеть его, пресечь на корню. Даже когда я притворялась больной, мама все равно совала мне фрукты. Даже если знала, что мне просто не хочется в школу. И неважно, болела я или притворялась больной, чем скорее я поправлялась, тем больше она меня пичкала.

– Наша взяла! Еще. Еще!

Ее рыжие кудряшки плясали на плечах.

– Еще кусочек, Нора, и ты будешь жить вечно. Уж я об этом позабочусь.

Вскоре после нашего разговора Арт поплелся в постель, оставив меня на лестнице одну. Я крикнула ему, что скоро приду.

Когда свет наверху погас и наступила тишина, я выждала пару минут и достала из сушильного шкафа запасное одеяло, купленное для гостей, которым мы так и не пользовались. Я принесла его в гостиную, выключив по дороге все лампы. Нат, конечно же, пошла за мной и разлеглась на полу, пока я заправляла себе импровизированную постель. Подушки я так и не нашла, и в ход пошло лоскутное одеяло, которое я скатала и подмяла у диванного подлокотника. Дождь так и хлестал в окно, как будто кто-то шептал: «Ч-ш-ш-ш, ч-ш-ш-ш, ч-ш-ш-ш».

Я вся закуталась в одеяло, схоронившись под хлопковым облаком, но чего-то не хватало, и я выпростала руку, обвив ею головку Нат. Она все еще тут, все так же тяжело и медленно дышит. Поигрывая пальцами по одеялу, я ее подманила, и она легла мне под бок, оттеснив меня к диванным подушкам. Лоскутное одеяло пахло дымком и свалявшейся шерстью, но еще я чуяла в нем Обри, слабую нотку ее лилейных духов.

Не знаю, как я заснула, но я поспала. Я хотела быть с Нат и, положив ей пальцы на шею, будто ощущала связь со всем миром. Даже годы спустя я порой лежала в постели и чувствовала, как будто стоит кому-то моргнуть – и я тоже моргну. Краски, стремления, проклятия и ругательства – все, о чем кто-либо думал, мелькало у меня перед глазами, но стоило ухватить какую-то мысль, удержать ее, как кинопленка будто ускользала из рук. В итоге я всегда засыпала, теряясь в сонме голосов, и гомон их затухал, обращаясь в ничто, как будто гасишь лампу. Только был яркий свет дня – и вот уже темнота, пустота. Я никогда не могла и не смогу заставить себя осознать, что мы наделали.

Новогоднее утро насильно вытолкнуло меня в этот мир. Не успела я открыть глаза, как мои внутренности залило горящее пламя нового дня, чуть не выворачивая мне кишки наизнанку. Пошевелить хоть пальцем, приоткрыть глаза означало принять его, и лежала неподвижно и тянула время.

Я, не глядя, протянула руку, чтобы нащупать Нат, но пальцы лишь прошлись по ковру. Недоумение, испуг – и я вскочила на ноги, рыская глазами по комнате в поисках Нат. Не мог же Арт уже уехать и забрать ее. Просто не мог. Не стал бы.

Почти не дыша, я крадучись обыскала весь первый этаж, мельком проверив, заперта ли передняя и задняя дверь. В голове все плыло, и мозг не поспевал за мной, когда я пулей взлетела по лестнице и ворвалась в спальню.

Не знаю, что я там ожидала увидеть. Смятую постель, запечатанный конверт на подушке? Или следы борьбы – иссеченные следами крови подушки, повсюду – клочья набивки, парящие в воздухе. Может, даже вырванный ноготь или красную лужицу, уже засохшую по краям.

Но вместо этого под простынями лежал Арт, как и был – в одежде и очках. Раскрыв рот, он заглотил не заправленный край одеяла. Нат лежала рядом и спала, растянувшись у него за спиной. В тот момент кровать как будто рассекло напополам кошмарное зеркало, а тела по обе стороны и не подозревали, насколько их жизни друг от друга зависят. Снимешь кожу, и они сольются в одну клейкую массу. И бугорок на кровати был одновременно Артом и Нат, одним целым, как и было задумано.

Какое-то время я стояла на пороге и смотрела на них, пока Нат не подняла головку, моргая от яркого света. Было еще рано, шесть утра от силы. Скоро она начнет свой утренний обход территории и разбудит Арта. Еще примерно полчаса, и все выйдет у меня из-под контроля. И тогда конец.

Я опустилась на колени и погладила Нат по затылку, убаюкивая ее – пусть подремлет. А сама вытащила из-под кровати старый голубой дорожный саквояж со сломанной молнией. Он был не очень большой, но чемоданы мы закинули на шкаф, и я бы не смогла их достать, не разбудив при этом Арта.

За что хвататься? Что взять с собой?

Я об этом не думала. И ничего заранее не предусмотрела.

Просто инстинктивно ощущала, что должна защитить, защитить, защитить живое существо, которое мне жизненно необходимо, как печень или бьющееся сердце. Она была мне как семья, моя родная кровинка, и жизнь ее, хоть и короткая, ничем не хуже моей, даже ценнее, ведь она еще совсем невинный младенец. Сколько вообще живут ova organi? Хоть кто-нибудь знает? «Истон Гроув», например? Может, они жили бы вечно, если бы мы их не поглощали? Сколько прожила старейшая из них, пока ее не вскрыли, расколов, как яйцо?

В том-то и дело: может, Нат больше заслуживала жить в этом мире, чем все мы. Как ни крути.

Сколько ни задавайся вопросами, теряясь в мегаполисе собственной личности. Сколько ни корми себя этой экзистенциальной постмодернистской меркантильной бравадой. Может, мне не суждено сотворить что-то свое. А суждено помочь ей выжить. Спасти. И может, Арт когда-нибудь поймет и вернется ко мне.

Но эта ложь окатила меня, будто черным гудроном.

– Ты же меня спасешь? – спрашивал он. – Обещаешь?

И я отвечала «да». Всегда. А закончить начатое означало убить его. Он уже отнял ее зуб – что дальше на очереди? Почка. Печень. Сердце. Кости. И в итоге от нее ничего не останется. Если они с «Истон Гроув» были готовы идти до конца, то они явно не осознавали масштабов собственного открытия. Зато я понимала.

Для себя мне взять было нечего: все мои вещи лежали в шкафах, но чем больше я шумела, тем больше была вероятность, что Арт меня остановит. Пусть он лучше спит. Пойти на это значило нарушить все договоры и законы, все до единого. Я точно знала, что «Истон Гроув» так просто этого не оставит. Возможно, нас будут преследовать. Но если Арт в этом никак не замешан, то его хотя бы не тронут.

Я не хотела покидать его, правда, поэтому не надо думать, что мне было плевать. «Истон Гроув», может, и свела нас, но мы проделали самую трудную работу сами. Откуда им было знать, что система так гладко сработает. Арт был не идеален, но мне он нравился. Я его понимала. Он справится. Неважно, что я натворю, он все равно по-прежнему будет состоять в «Истон Гроув», они о нем позаботятся. А если его книга произведет фурор, как он им и обещал, то, может быть, они создадут для него его собственное ovum organi, которое ему уже ни с кем не придется делить. И кровь оно будет качать лишь для него. И лишь его лицо будет смотреть на него. Для него так даже лучше.

А у Нат есть всего один шанс. Ведь она – это не просто совокупность всех ее составляющих.

Она – Нат.

Я взяла пару джинсов с грязным джемпером и пошла вниз, поддразнивая Нат зажатым кулаком, чтобы она шла за мной. Решив, что там, наверное, опять кусочек человеческой еды, она бесшумно побежала следом, как шелковая, глаза – словно блюдца. Когда мы добрались до кухни, я отбросила притворство и принялась набивать сумку банками с ее кормом. Нат недовольно заворчала, присела на попу, выгнув пальцы назад, и начала нетерпеливо постукивать ими по деревянному полу.

Что еще ей может понадобиться? Мне даже в голову не приходило взять мамины фотографии или картины – вещи из прошлого, до появления Нат. Может, взять ее игрушки? Или миску? А может, она спокойно оставит прошлое позади? Приспособится?

Я все равно закинула их в сумку и поставила ее на кухонный стол; можно ехать. Дождь все еще барабанил по окнам, так что я схватила куртку Арта, сгребла свои ключи с подоконника и мысленно уже соображала, как разместить Нат на заднем сиденье. Под сиденьем в машине она не поместится – может, в багажнике?..

Но тут в дверь постучали, и я выронила ключи.

И застыла на месте. Глотку мне обожгло кислотой.

Почтовый ящик на двери.

– Нора?

Голос женский.

Я вжалась в кухонную стену, с глаз долой. И затихла.

– Нора, мы можем помочь. Мы все объясним.

Мужчина. По голосу молодой.

А потом – бархатистое, нежное, как теплое молочко:

– Все будет хорошо.

Да, знаю, я могла уйти с Нат через заднюю дверь. С краю забора стояли ворота. Это и был наш путь к спасению, рукой подать, всего в паре метров от нас. Но в ту секунду все перевернулось. Я словно стала ребенком, который просится на ручки за утешением. Только дайте мне сахарок. И держите крепко в темноте.

В ту же секунду ключ повернулся в замке, цепочка натянулась, и дверь резко хлопнула.

– Нора? Мы пришли помочь. Мы все знаем.

И где-то глубоко внутри, в моей голове, тик-тик-тик-тик-тик, щелкали ручки, как в самом начале в приемной. Потребность угождать. Отчаянное желание найти кого-то, кто прижмет меня к груди и скажет, что все будет хорошо. До двери я ковыляла на ватных ногах. Может, в глубине души я все еще надеялась отвадить их и втайне вывезти Нат, когда они уйдут. Вы, наверное, решите, что так все и было, но я не помню, чтобы я об этом думала. По правде, я вообще не думала. Я просто хотела, чтобы все это кончилось. Мое право на свободу воли истекло, и настоящие владельцы пришли его себе вернуть.

Маленькая и незаметная, я отстегнула цепочку и распахнула дверь, просияв лучистой улыбкой. В конце концов, сегодня первое января. С Новым годом.

– Приве-ет, Но-ра, – пропела Фиа.

Она стояла на ступеньках, одетая в белый пуховик до самых пят. Круглое лицо ее утопало в гнезде из черного пуха, раскроенное пополам сжатой улыбкой. За ней в снегу стояли двое: лысый мужчина, г-н Мартин, и молодой практикант с нашего последнего совместного приема с Артом. Нейтан. Он-то здесь откуда? С лета столько времени прошло.

– С Новым годом, Фиа. И вас, Нейтан, – обронила я. Легкая-легкая, словно пушинка.

Фиа прижимала к груди какой-то портфель.

– Позволите войти?

Я показала в сторону гостиной и закрыла дверь в кухню, легонько толкнув ее кончиком ступни со словами:

– Чтобы не выпускать теплый воздух.

Слава Богу, туфли не успела надеть. И куртку Арта.

Фиа стянула парку и протянула ее мне на руках:

– Должна же я воспользоваться вашим гостеприимством?

Зачем они здесь? И как они узнали? Неужели правда дом прослушивали, наблюдали за нами? Я потрогала свой кожаный контрольный браслет на предмет каких-нибудь дырочек или крепления для аккумулятора. Ничего похожего. Он выглядел как обычный браслет – кусочек металла, микрочип и полосочка синей кожи. К тому же вслух я ничего не говорила и из дома не уехала. Если меня и отслеживали, то я пока что ничего плохого не сделала.

Я повесила насквозь промокшую груду ткани на вешалку и быстренько заглянула на кухню проверить, там ли Нат. Она была там и уже начинала скрести пол, как и всегда перед обходом территории.

Когда я вернулась в гостиную – легкая-легкая, точно пушинка, – Арт уже вышел, в джинсах и рубашке с прошлого вечера. Он сидел на стуле и жестикулировал левой рукой, а правой потирал подбородок. Когда он так сидел, наклонившись вперед, хлопковая ткань посередине провисала, а на талии ложилась складками. Такого никогда раньше не было. Он тер глаза, вдавливая костяшки пальцев глубоко в глазницы, как будто под очками медленно замешивал тесто.

– Арт?

Он отнял руки от глаз и взглянул на меня, осматривая с безопасного расстояния. Он медленно поднялся, разгибая спину, и встал во весь рост.

Мой Арт.

Он ведь не стал бы ничего им говорить, не обсудив со мной? Арт подошел и прошептал мне что-то так близко к лицу, что я его даже не расслышала, после чего последовал за лысым мужчиной на кухню, бросив мне напоследок взгляд через плечо. Может, он сказал: «Я люблю тебя», а может быть: «Я держу тебя».

– Присаживайтесь, Нора.

Я осталась стоять.

– Почему вы сегодня так рано?

Фиа вздохнула, пригладив ладонями кожу портфеля.

– Как у вас дела, дорогая?

– Все нормально. Еще рано, а у нас вчера была вечеринка. Я слишком много выпила.

– О, боже. Давайте запишем вас на ближайший медосмотр? Мы сейчас проводим новую исследовательскую программу, которая как раз вам доступна; помогает ускорить процесс восстановления после принятия алкоголя. Не хотите попробовать? Могу внести вас в очередь сейчас. Она, похоже, набирает популярность. Можем записать вас обоих.

Я не заглотила наживку, а вместо этого сказала:

– Как начать все с начала?

– Простите? – она как будто искренне опешила.

– Всю эту затею. Я хочу узнать о своих правах. Я так далеко зашла, но до сих пор не знаю, что будет, если я передумаю.

– Передумаете.

Фиа склонила голову набок.

– Но по какой причине?

Полный вперед. Хватит ходить вокруг да около.

– Вашей вины в этом нет, – выпалила я, – но произошел какой-то сбой. С нашим ovum organi. Она не такая, как другие, вы нам их не так описывали. Что-то пошло не по плану, когда вы ее создавали.

– А, вот как… Вы уже об этом сообщали? Мы можем сегодня же ее забрать и провести необходимые анализы.

– Нет, вы не можете. Это неправильно. Я соглашалась на ovum organi – на кожаный мешок с костями и мышцами, который не умеет контактировать, разговаривать. Который существует – просто… существует. Яйцо для органов, верно? Но этот экземпляр – она такая же, как мы.

Фиа сощурилась.

– Так. А что с ней не так физиологически?

– А вы не знаете? – я рассмеялась. – Сейчас я вам ее принесу.

Я, наверное, была похожа на сумасшедшую. И чувствовала себя сумасшедшей. На кухне Нат металась по комнате вокруг Арта с г-ном Мартином, которые сидели за кухонным столом над открытым портфелем. Что было внутри, я не видела. Арт сидел мрачный как туча. Он теребил молнию дорожной сумки, а лысый мужчина строчил что-то в блокноте. Не обращая на них внимания, я пыталась вывести Нат из гипноза, хватаясь за нее на каждом витке. Оба они просто смотрели на меня – не помогали, но и не мешали. Ведь я была такая же неуправляемая, как и Нат, и выражение их лиц говорило мне лишь об одном – что я устроила свой собственный забег и нужно просто дать мне перебеситься. Не тревожь ее, пусть все идет своим чередом.

– Пожалуйста, Нат, – молила я. – Ну пожалуйста.

Но стоило мне схватить ее за плечи, как она выскальзывала у меня из рук. Она бежала, несмотря ни на что, спасаясь от хищника, ведомая чистым инстинктом. Скакала, ни на что не отвлекаясь, гонимая потребностью расти и крепнуть.

Потом я читала, что у них в груди будто накапливается заряд. Инстинкт диктует ovum organi копить напряжение, а потом выплескивать его, поочередно разминая все группы мышц. Но когда и это не помогало (как и было задумано), чаша энергии переполнялась, и электрический заряд обжигающим потоком устремлялся из аксонов к нервным окончаниям. Избавиться от него можно было, лишь истратив энергию, доведя себя до полного изнеможения. Самая настоящая пытка.

Лысый мужчина встал и протянул мне чашку. Он сделал мне чаю. Когда? Арт настороженно смотрел на чашку, словно в любой момент готов был увернуться, если я ее брошу. Мужчина склонил голову, глядя на меня поверх очков. Он взмахнул руками в мою сторону, как будто заправлял одеяло, и я отхлебнула обжигающе горячего настоя.

Мне надо вернуться и смело заглянуть им в глаза. Фиа с Нейтаном молча сидели в гостиной, дожидаясь меня.

– Сейчас она бегает, но лучше вам самим на это взглянуть.

Она изменилась.

Фиа уже вытащила из кожаной папки планшет и что-то искала.

– Пару недель назад мы проводили плановый осмотр, и она, по всей видимости, успешно выздоравливала после летнего приступа. Она уже достаточно оправилась, чтобы стать для Артура донором. Коренной зуб, насколько я помню.

Капли крови. Я же видела кровь. Той ночью в саду. Той ночью Арт меня еще предостерег. Я вообразила, как они тайком ее вывозят, или хуже того – делают свое грязное дело прямо тут, в стенах нашего дома. Может, ее кровь где-нибудь тут, на ковре, втоптана в ворс у меня под ногами? И я, наверное, такая же нечистая и мерзкая, как их злодеяние?

– Нельзя было этого делать, – сказала я. – Он ему не принадлежал.

– Вообще-то, принадлежал, – ответила Фиа. – Он ежемесячно за это платит. Как и вы.

Нейтан подался вперед, словно настал его черед ворковать. Теперь на два голоса.

– Вы оба этого заслуживаете. Мир так жесток, Нора. Под конец дня у нас не остается ни минуты, чтобы заняться собой. Нам нужно долголетие. Неужели вы отступитесь теперь, когда оно ваше по праву?

Он не понимал. Никто из них не понимал. Мне пришлось перейти на шепот, чтобы Нат не услышала. Я подвинулась поближе и схватила Фию за руку – вдруг она отпрянет. Мне нужно было им объяснить, пока они ее не забрали и не высосали из нее все соки.

– Нат понимает. Она понимает все то, что творится вокруг. Она живая.

Фиа одними губами вымолвила «О-о-о-о» и обернулась к Нейтану. Может, он побольше в этом разбирается. Может, он как раз над этим и работал? Он улыбнулся.

– Естественно, она живая. Точь-в-точь, как мы с вами. Живая. Но она была не рождена, а сделана. Мы сделали ее из ваших тканей, но без вашего разума. А ведь мы владеем тем, что создаем, не правда ли? – он похлопал кожаную папку на журнальном столике. – Это наш этический кодекс. Лампа зажигается и гаснет.

Фиа села поближе.

– Нора, Нейтан помогал нам разработать новый этический кодекс. Его только-только одобрили, а это значит, ваши чувства были поняты. Изучены. И приняты. Даже вполне естественны. Все это – часть процесса. Когда вы прочтете нашу декларацию, вы поймете, что мы действуем строго в рамках морали.

Если Нейтан понимает в этике, то, может, я смогу ему объяснить?

Я ползала на коленях, невзирая на обжигающую боль от джутового коврика.

– Но лампа-то – всего лишь предмет. А это душа. Что с ней станет, когда ее всю израсходуют? Есть такое в этом вашем кодексе?

Нейтан наклонился и твердо взял меня за плечи, так что руки у меня повисли по швам. Это было как мгновение близости, и я почувствовала себя любимой — хоть и совершенно чужим человеком – но даже так, это было прекрасно. Как будто плаваешь в теплом бассейне. Или термальном источнике, который бурлит поцелуями с ароматом лаванды. Пальцы Нейтана как будто источали мед, наполнявший мне кости. Он опять поднес к моим губам кружку сладкого чая.

– Если у нее и есть душа, то она принадлежит вам с Артуром. Ну разве это не восхитительно – снова слиться с ней воедино? – он отвернулся к окну, глядя на слякотно-серое небо. – Мир стал небезопасен, Нора. Она для этого не приспособлена. Она – как открытая рана. Для нее нет места безопаснее, чем там, где тепло и где ее любят и помнят.

О чем он говорит? Здесь, он имеет в виду? У меня дома?

Он кинул на меня ласковый взгляд.

– Мы взяли ваши стволовые клетки и создали ее. И теперь мы вам ее возвращаем. Только подумайте: – когда она вернется в тело Арта, в нем останется и ваш генетический материал.

– Как это будет замечательно, – промурлыкала Фиа. – Как вас это сблизит. Такая крепкая любовь.

Тиканье в моей голове заглушила пушистая вата. Я облизнула губы.

– А что в этом чае?

– Такая крепкая любовь, – прошептал Нейтан. Единение. Любовь. Комната то и дело расплывалась у меня в глазах. Они так и не поняли главного.

– Но ведь Нат умрет. Разве это любовь?

Голос у меня притих. Нейтан нежно убрал с моего лица прядку волос. Глаза у него были зеленые, как морские стеклышки, обточенные волной.

– Мы создадим еще одну из того же самого материала. Такую же «Нат» – как вы ее называете. Еще одну. Точную копию. Она всегда будет с вами, до самой вашей смерти. Она переживает вас, Нора. Она никуда не исчезнет.

– Правда? Еще одна Нат? – я не верила своим ушам. – Такая же?

Фиа улыбнулась сжатой улыбкой.

– Как новенькая, даже чище, свежее. Снова кроха в детском пушку.

– Точно такая же, – пообещал Нейтан. – Заново рожденная. Целая и невредимая.

20

На втором курсе, когда мне было лет девятнадцать, Обри первым делом приходила утром будить меня, потряхивая за плечо и шепча: «Солнце встало, пойдем поиграем на улице». Но мое упорное молчание ее не останавливало, и она дергала и теребила меня всеми доступными способами – сначала руку, потом запястье и, наконец, трясла меня всю с боку на бок, пока я не закапывалась с головой под одеяло и в итоге сдавалась.

И хоть я и сидела с кислой миной, щурясь сквозь сон на миску с медовыми хлопьями, во мне невольно вспыхивала искорка веселости. Ведь если Обри просыпалась в хорошем расположении духа, то впереди нас ждало что-то хорошее. Она всех на своем пути охватывала этим внутренним пламенем и обязательно втягивала меня в общее сборище. И неважно, ехали мы на день в незнакомый город или на загородную базу отдыха, всегда находились бледные мухи, которые довольно скоро попадались в ее сети. Иногда она брала с собой гитару и играла на скамейке в каком-нибудь парке. Пчелы тут же слетались на мед, а я – уже захмелев от нектара, – потягивала чай со льдом и купалась в лучах ее золотого сияния.

В те времена мы ни к чему не стремились. Мы возвращались на квартиру с пустыми руками и такими же пустыми карманами, с какими выезжали с утра. Но тогда это был повод для праздника. Если мы возвращались домой без лишнего багажа, значит, нас ничто не держит, и можно снова отправляться в путь, обогащать воспоминаниями наш внутренний мир.

За много лет до этого, когда какой-нибудь геолог или покупатель заходил к моей маме, она отсылала меня играть в сад, примерно в том же ключе. Сад у нас был продолговатой формы и загибался по краям. Можно было пройтись по гравиевой дорожке вдоль небольшой рощицы по центру, а если не бояться расцарапать голени крапивой, то по тропинке обогнуть боярышник и подойти к дому с другой стороны, где как раз взошли на грядке заросли щавеля, с которого так и хотелось сорвать мохнатый листик и потереть его колючий ворс.

– И никаких игрушек не нужно – ты сама найдешь себе развлечение, – говорила она, выталкивая меня на задний двор со стаканом сока. – Иди, сделай что-нибудь занятное и приноси показать.

Если бы я выходила по собственной прихоти, то не знала бы, куда себя деть, но раз она сама сказала, что на улице полно развлечений, значит, я должна их найти. Но предпринимая очередную вылазку, я уже не помнила свои прошлые похождения и наступала на одни и те же грабли. Я переворачивала камни, находя под ними скорченных обитателей, и только тогда вспоминала, что верткие мокрицы мне противны, а извивающиеся черви напоминают части тела, которым лучше оставаться внутри. И я отправлялась на поиски милых животных: каких-нибудь плюшевых мышек со сморщенными носиками или шоколадного цвета кротов, высовывающихся из-под земли, будто щетинистые бутоны. Может, даже голенького птенчика, выпавшего из гнезда. Вот только охота всегда оканчивалась разочарованием.

Мои представления о природе были выдумкой, основанной на школьных книжках сказок и маминых картинах с гибкими кошками. Она запечатлела дикую фауну среди неспешно набегающих волн вымирания. Жила с оглядкой в прошлое, но остальной мир не стоял на месте. Я до сих пор помню наш сад в достославном техниколоре. Не бывает в жизни таких лиловых роз, таких невыносимо-зеленых деревьев.

Потом мама звала меня домой, обычно несколько часов спустя, и запускала пальцы в мои волосы, вытаскивая крохотные сучки и листочки. А если я немного обгорала на солнце, она широкими мазками растирала мне по лицу белый крем. С запахом лаванды, только слегка резковатым. Она расспрашивала о моих приключениях – где я была, что делала, а я ей отвечала, что ничего не видела и ничего нового не обнаружила, и она в ответ с досадой громко цокала языком, держа меня в своих сильных, умелых руках.

– Но ведь ты теперь знаешь чуть больше, чем утром, а значит, кое-что ты все-таки с собой принесла?

Я проснулась, но кровать уже была пуста. Так рано, еще даже не рассвело.

На этикетке пузырька было сказано, что действие таблетки длится двенадцать часов, но вот она я – проснулась, а уже как на иголках. Я лежала на боку, прижав руки к бедрам и крепко обхватив себя, будто спасательный плот.

Одна.

Даже тишина звучала по-новому. Каждый щелчок секундной стрелки – как метеор, а тишина между ударами – полет пикирующей совы. В промежутке слышалось мягкое дребезжание. Потолок надо мной кряхтел и качался, будто корабельный парус. Голоса, духи, соседи – какое мне дело? Раньше я даже не слышала наших соседей. И даже не знала, кто они. Мне казалось, что это в порядке вещей. Ничего нигде не жгло и не ныло. Наверное, это был покой.

Оставшись одна, я уже никому не отчитывалась, и никаких больше вопросов. Я могла созвать себе компанию по памяти одним усилием мысли – и по щелчку рассеять ее, как видение. Вот бы я сама могла там жить.

Я сжала себя руками, которые обычно нащупывали плотную массу в виде Нат или Арта. Интересно, если хорошенько прислушаться, смогу ли я их услышать? Вдруг они оставили позади частичку себя? Уверена, стоило мне забрести в кабинет, и меня бы окатило потоком слов, которые Арт слышал каждый день – просто слова и мантры со стихами, развешанные по стенам. Но к этому я еще не готова. С меня хватало потрескивания краски на стенах и биения обливавшегося кровью сердца дома.

Изменится ли это с кончиной одного из них? И кого я более явно услышу?

Сколько бы Нат протянула снаружи, если б мы сбежали через заднюю дверь? Через сколько ее кожа порозовела бы и стала саднить – под слишком ярким солнцем, а легкие наполнились бы дымом?

Жестко. Это была бы настоящая пытка.

Я взглянула на часы – всего 6:27. На операцию они ложатся к восьми. Я беспомощно распласталась, не решаясь, то ли встать и чем-нибудь отвлечься, то ли мысленно пробиться к Арту с Нат и разделить их переживания. Нат, наверное, напугана, в каком-то незнакомом месте. Арт обещал не отходить от нее до последнего, невзирая на недовольную гримасу Фии. Хотя я еще пальцем не пошевелила, сердце бешено колотилось в груди. Вполне возможно, что бы я ни делала, я все равно это почувствую – и занесенный скальпель, и тяжесть поднятых рук.

Когда они будут делать новую Нат, они ведь возьмут те же самые стволовые клетки? Она, наверное, заснет, убаюканная наркозом, а проснется уже совсем как новенькая? Не будет ни припухшей челюсти, ни надреза на животе? В руководствах этого ничего не прописано. Послушать их, так новое ovum organi начиналось там, где кончалось прежнее, вот так… запросто. Как будто в «Истон Гроув» не предусмотрели, что у нас возникнут вопросы. Без лишних слов. Без треволнений.

Но мне нужно было точно знать, из чего состояла Нат – сколько в ней было любви и сколько материи, которую они восстановят. Узнает ли она меня? Запомнит ли последние ужасные минуты? Вполне возможно, что когда-нибудь первичные образцы ДНК иссякнут, но ведь в каждом образце содержатся разные клетки, а это уже повлияло бы на результат. Или они клонируют все ova organi от одного-единственного идеального эмбриона? Наверняка так и есть. Нейтан сказал, она будет, как Нат, ее точная копия. Я должна в это верить. Они бы не стали так говорить, не будь это правдой. Но ведь опекуны дают, не отбирают?

Конечно, я хотела бы присутствовать при ее создании, но не осмелилась об этом просить. Вместо этого я завернулась в одеяла, которые они мне оставили, с золотой монограммой «Собственность И. Г.», и думала только о ней, когда часы пробили восемь утра, как бы в знак прощания. Последующий час я держалась за сердце, чтобы оно не разорвалось на части, и представляла, как рождается второе мое ovum organi, моя Нат, и как ее привозят, такую уязвимую и беззащитную. Мне давали шанс начать с начала и на этот раз сделать все правильно. Никакого темного чердака, никакого тюремного заключения. Нужно будет все для нее подготовить, от мягчайших лежанок и до самых сочных игрушек. Может, в этот раз я сразу дам ей игрушки; она их правда любила. Все будет идеально. Я многому научилась и смогу теперь лучше о ней заботиться. Дать ей лучшее детство. Внутри все так и трепетало от предвкушения.

Через два дня вернется Арт. На свой тридцать девятый день рождения он будет поправляться, получив от Нат главный подарок – годовалую новоиспеченную частичку себя. Я даже подумала достать мольберт и продолжить нашу традицию, ведь теперь моя очередь запечатлеть Арта. Но я бы не могла по памяти нарисовать его лицо. И я лежала, представляя его рядом со мной, и носки на полу, и очки на прикроватной тумбочке. Шрамы, шепчущие чье-то имя. Я попыталась представить Арта, каким я его встретила еще в приемной, или на нашем первом свидании в праздничных колпаках. Его широкую улыбку, щербинку в передних зубах. Но кроме рта, мне ничего не приходило в голову. Его лицо – точно лампочка, ослепительно яркая и безликая. Я забыла, какие у него глаза – эти окна души, – и рисовала их в уме наугад, подгоняя к остальным чертам в пейзаже лица.

Я дала волю воображению, даже подумала – вдруг лицо будет другим, когда он вернется. Может, это даже хорошо, подумалось мне, если он и правда внешне изменится. Начнем все с чистого листа. Втроем. Потому что теперь, куда бы Арт ни пошел, мы всегда будем с ним. Всегда втроем. Вплетенные в его естество. Может, он станет немного похож на меня.

В этой тишине так и тянуло танцевать. Я поднялась и порхала из комнаты в комнату, каждая – по-своему благозвучная. Наша спальня – комната поющей чаши. Ванная – тихий шепот. Гостиная – будто рокот диджериду. Кухня – целая симфония белого зимнего света. Мне не хотелось слышать, как звучит кабинет, но я не устояла и просунула голову в дверь. Там раздавался гвалт мужских и женских голосов.

Я давно уже должна была выйти на работу, но «Гроув» выбили мне двухнедельную отсрочку. В бланке было написано, что у меня развилось «общее тревожное расстройство» на фоне предстоящей операции Арта. Они заверили начальство «Стокерс», что за две недели я с этим справлюсь и буду готова переехать в новый кабинет, обставленный чужими вещами, в которых я ничего не смыслила.

Я села в постели и натянула оранжевый вязаный свитер, лежавший рядом с кроватью. Там, где по крою должна была быть грудь, у меня уже начиналась талия, а рукава собирались на плечах в глубокие складки. Я не помнила, чтобы Арт носил этот свитер, но чей еще он мог быть? Мне он был велик. Я поднялась из кровати и начала рыться в шкафу, но находила только какие-то непонятные штаны и кофты, которых я вообще не узнавала. В оттенках, которых ни разу не видела.

Абсурд какой-то. Хотя неважно, чью одежду надевать: главное – хоть чем-то прикрыться. Мне нужна была броня. Я запустила руку в кипу одежды в глубине шкафа и влезла в первые попавшиеся вещи – какие-то джинсы, рубашку в черно-белую клетку и темносинюю толстовку. Этнографический музей работал с девяти утра, так что я должна была приехать к самому открытию. Но через главные ворота я не пойду, а зайду лучше с черного хода.

Собирать мне было нечего, и я пошла на выход – только сгребла со столешницы на кухне ключи. Они валялись рядом с кучей беспорядочно наваленных писем и каталогов. Из-под всей этой кипы выглядывал краешек фотографии – я, смутно-счастливая, смотрю на Арта, а он, как всегда, в своих мыслях, сидит, увлеченный происходящим за моей спиной, за кадром. Наша фотосессия – уже больше года назад. Я вытащила фотографию и поднесла ее к свету. Вот тут, в нижней части. Арт так крепко упирался костяшками пальцев в колени, что штаны под ними собрались в зеленые волнистые складки. А я так стиснула Арту запястье, что кожа у него в моих отчаянных объятиях вся покраснела от раздражения.

Припарковавшись у музея, я увидела, что там уже стоят три машины – две красные и одна темно-зеленого бутылочного цвета. Я припарковалась у капота красного Polo, так, чтобы на выходе из главных ворот мою машину не увидел владелец зеленой.

Я сидела в машине и чего-то ждала, сжимая руками оплетку руля. Мне было страшно. Мне хотелось, чтобы на пороге меня встретил родной, узнаваемый запах лакированного дерева и химикатов на звериной шерсти. Я хотела пройтись по Англосаксонскому залу, посмотреть на отблеск золотых сокровищ за трехсантиметровым стеклом, вдохнуть пьянящий аромат церковного ладана, а потом войти в реконструированный римский Митреум, напоминающий катакомбы, освещенный лишь проекциями горящих факелов.

В последний раз я здесь была полтора года назад. Мне просто хотелось, чтобы внутри этих кирпичных стен замерло время, – неужели я так много прошу? По своей природе музеи не должны меняться. Ведь это исторические мемориалы. Если подойти к витрине римских ювелирных украшений, с той стороны стекла ко мне протянут руки в золоченых кольцах женщины, некогда носившие все эти побрякушки. Вот что сулил музей.

Я прошмыгнула внутрь с запасного пожарного выхода, подпертого, как водится, пластиковым стулом. Я пошла напрямик в зал естественной истории – настоящий лабиринт из стеклянных гробов, разделенных надвое стеклянной полкой. На верхней половине находились чучела воробьев, ястребов и малиновок, а внизу располагалась инсценировка роющих землю кротов и кроликов в норках, вынюхивающих подстерегающие их опасности. В зале всегда царил полумрак, защищавший мех, перья и плоть.

Петляя между витрин, я протиснулась в самый угол за моей любимой композицией – с чайками. Три крупные бело-серые небесные акулы сидели, уцепившись за каменные уступы, с открытыми клювами и глиняными языками, высунутыми на ветру. Одна раскинула крылья, напоминавшие двух исполинских воздушных змеев с острыми краями, способных прорезаться сквозь бури. Выглядели они неестественно, по-бутафорски, как если бы художник воображал себе небесное божество или мастерил роскошную антропоморфную яхту. Я так и видела, как они переправляют души с берега на берег. Это чайки сулили моряку надежду в отчаянные минуты посреди безбрежного океана? Или альбатросы?

А вот и он.

Взаправду. Во плоти. В окружении птиц – живой и невредимый, кровь с молоком. Почему-то он казался крупнее, чем раньше, а волосы у него отросли и завивались русыми кудряшками ниже ушей. Он нес металлический чемоданчик со складным стульчиком и расположился на другом конце зала у витрины со скворцами. Щелчок, и стульчик разложился, а он открыл замок на чемоданчике, раскрывшемся наверх и наружу, как медицинская сумка врача.

Я поджала ноги под скамейку, а сама вжалась в стену. Если вытянуть шею – вот так, – я смогу его увидеть сквозь стекло, а он меня нет. Отсюда казалось, что скворцы расселись у него на пиджаке, на плечах и на пальцах. Он вскрыл металлический замок и со скрипом распахнул дверцу. Вот бы он сейчас забрался внутрь к этим пернатым и просто закрыл за собой дверь. Тогда бы я смогла его удержать.

Сердце у меня разрывалось. Опять.

При виде Люка на меня опять нахлынуло все то же жгучее желание и боль, и будто плоть отрывалась от плоти. Кожа вся огнем горит.

Любовь.

Если бы я не пошла в «Истон Гроув», были бы мы до сих пор единым целым?

Когда меня принимали в программу, я еще не знала, какой ценой туда попаду. Они не раскрывали частные объявления, пока ты не прошел первичные тесты – наверное, потому что результаты тестов диктовали стоимость, а твоя платежеспособность диктовала критерии для частных объявлений. Только на генетическом консультировании мне дали несколько альтернатив и сообщили, что в связи с моими ограниченными финансовыми возможностями мне доступна только опция «ovum organi на двоих». Когда «Истон Гроув» открыла свои двери, оно предоставляла всего одну услугу – программу по созданию эксклюзивного ovum organi, и если ты не мог себе позволить собственное членство, то не мог и стать частью программы. Вот и весь разговор. За первые лет десять «Истон Гроув» стала синонимом строгих костюмов, тонированных кадиллаков и высших слоев общества, которые могли позволить себе анонимность. Мама все еще была жива, когда «Гроув», какой мы ее знаем, только-только зарождалась, и я помню мелькавшие в новостях репортажи, когда я возвращалась со школы. Мама смотрела их одним глазом, не прекращая шкрябать по холсту сухой надрывистой кисточкой.

Но в один прекрасный день что-то переменилось, какой-то сдвиг во внутренней политике. «Истон Гроув» решила улучшить свой имидж и представила новую доступную программу с бюджетными альтернативами для обычных людей. Преподнеся ее как наилучший способ склеить мировой раскол. Эта вторичная программа предполагала с помощью генетических тестов выявлять биосовместимых индивидов (даже с разных континентов), которые в силу биологической схожести могли обойтись одним ovum organi на двоих, а риски отторжения пересаженных органов таким образом практически сводились к нулю. Это общее ovum organi могло обеспечивать имплантатами обоих членов, в то время как они делили на двоих финансовое бремя. Фактически они разделяли членство на двоих, соединяя две жизни в одно неделимое целое.

«Истон Гроув» всенародно заявила: целые семьи смогут приобрести долголетие. Так вещал вкрадчивый голос за кадром на фоне кинохроники с молодыми парами в деревянных загородных домиках и ушедшими на заслуженный отдых экспатриантами на пляже в Акапулько. Тот самый голос из первой рекламы с прекрасной летней парочкой, извечно созерцающей озеро. Эта новая программа прельщала даже больше, чем эксклюзивное членство на одного, – все благодаря концепции единения. Разделить с кем-то такую тайну – и такую близость. В каком-то смысле это было равноценно возвращению в бронзовый век, когда мы все трудились заодно, чтобы выжить. Как сообщество, но в данном случае – сообщество из двух людей. На работе все только о том и говорили, какую это вселяет надежду, вот только о цене никто не заикался.

За пару лет до этого я распродала последние картины из маминого запасника. Сидя перед телевизором, я вопрошала, обращаясь к белым стенам, что же мне делать. Наследство мое хранилось в банке, что ни день напоминая мне о хрупкости человеческой жизни – даже если жить на всю катушку, как жила мама. Это была ее страсть, переплавленная в бездушный капитал, и я должна была вложить его во что-то стоящее. Оглядывая комнату, я не находила ответов. Свет проливался только с маминых картин – иллюстраций жизни, которым было суждено ее пережить. Она останется навеки в сердцах коллекционеров. Она достигла бессмертия, о каком обычно люди только мечтают. А чего добилась я, чтобы она могла мной гордиться? Я не знала даже, кем мне быть, не говоря уже о том, чем заняться. Но раз ее искусство было вечно, так может, выручка с него тоже?

В тот же вечер я оставила на сайте «Истон Гроув» заявку, и маленькая я с картины мамы понимающе кивнула. Еще семь лет ушло на то, чтобы они со мной наконец-то связались. Остальное – уже история.

В договоре с «Истон Гроув» было сказано, что мы с Артом должны показать себя как слаженная пара – более чем слаженная. Им нужна была хорошая реклама: трогательные истории двух людей – сведенных вместе разделить долголетие, – которые строят свой собственный мир вместе с «Гроув». Пример того, как совместное владение ovum organi может перерасти в партнерство по любви. А если «Гроув» удалось бы доказать, что членство также повышает шансы на профессиональный успех, то программа приобрела бы еще больший престиж, а с ним – финансирование и повышенный интерес к их новейшим экспериментальным исследованиям.

Я все еще была с Люком, когда впервые встретила Арта. Мы уже два года были вместе – далеко не вечность, если мыслить глобально, но я его считала спутником жизни. Я ему не говорила, что вступила в эту программу, пока не выпустилась с первого этапа. Это был единственный секрет, который я делила только с тенью мамы под покровом ночи. С ней я и должна была его разделить: ее тело стало частью этих новых учреждений. Ее кровь изо дня в день текла по их трубам.

Когда мы с Люком были вместе, я старалась выкинуть из головы эту тайну, а стоило ей снова закрасться мне в душу (иногда по телевизору что-то услышишь, иногда на улице подслушаешь чей-нибудь разговор), я целовала Люка и отметала эти мысли.

Я не воспринимала это как предательство, потому что до последнего не верила, что это правда происходит.

Конечно, мы с ним обсуждали «Истон Гроув» – как и все остальные. Но я старалась не углубляться в то, что он на самом деле думает, потому что не хотела обжечься. А когда я все-таки его спросила, без обиняков, опьяненная вином и высокомерием, он скривился и ответил, что долго они не протянут. «За ними нет движущей силы, – вот как он выразился. – Безыдейные люди».

Я, наверное, всегда надеялась, что когда-нибудь он тоже станет членом «Гроув». Мы не смогли бы разделить с ним ovum organi, но если бы мы оба нашли совладельцев… Хотя, наверное, из этого бы ничего вышло. Пустые мечты.

Я долго врала ему, пока наконец не призналась.

Я тогда приехала к нему с ночевкой. Он тут же с порога почуял неладное и сразу начал оплетать меня словами утешения, как нежными лентами. Нужно было действовать быстро, время и так на исходе; мы даже сесть не успели, как я оборвала его на полуслове. Он смотрел на меня непонимающим взглядом, и я начала тараторить, рассказывать ему о своей «генетической предрасположенности». Нельзя назвать это ложью, просто я мухлевала, передергивала факты. Кто сказал, что я и правда не предрасположена к болезни, которая унесла мою маму? И это я еще не знала, что случилось с отцом, кем бы он ни был. Но мои настоящие слабости были больше эмоционального характера.

И даже тогда я исказила правду.

Он не умолял. Как я думала. Я представляла, что он будет плакать, гарпуном тащить меня за самое сердце, а в итоге – затянувшаяся тишина, какой-то вакуум, дурнота. Я его даже подначивала: мол, неужели ему все равно, неужели он не хочет спасти меня? Повисла долгая пауза, и он просто сидел, уставившись на свои открытые ладони на коленях, а потом сказал, что не может стоять на пути к моему спасению, но мне лучше уйти. Он даже не взглянул на меня – просто указал на дверь, и какая-то частичка меня в тот момент откололась. Такие раны не заживают. Я сказала себе и ему, что имею полное право решать, как мне жить свою жизнь, а если кто-то этого не разделяет, то мне и незачем впустую тратить время. Он так и не вернул мне отнятый осколок.

Но я и не пыталась после этого с ним связаться – а смысл? Он явно дал понять, что не хочет меня больше видеть, и сам никогда не звонил. Все равно это было бессмысленно. Как я могла начать новую жизнь с Артом, если все еще любила Люка? Что бы обо мне тогда подумали – если бы я оставила его позади, а сама жила себе припеваючи? И он бы просто умирал у меня на глазах.

Обри так и не простила меня за то, как я с ним обошлась. Может, Люк был ей дороже меня. Она ухмыльнулась и сощурила глаза, когда я рассказала, что порвала с ним – будто ждала развязку этой жуткой шутки. Несколько минут она просто молчала. Я тоже выдержала паузу, потягивая маленькими глоточками горький кофе, насильно возвращаясь мыслями в те времена, когда мы жили вместе, и молчание значило мир и покой.

С первых слов я все поняла. Она спросила, как Люк. Когда я сказала, что с ним все будет в порядке, она сцепила руки на затылке и вперила в пол яростный взгляд. Я была, как Прометей на скале, и видела, как она уже точит свой орлиный клюв. Она прекрасно знала, что сердце у меня разрывается и мне было некогда заштопать раны, но все равно на меня напустилась – раздувая бурю презрения.

Понимаю, я ее ошарашила; она-то думала, что знает меня, а я предала этот образ.

Она медленно встала, не говоря ни слова, взяла свой рюкзак и проследовала к выходу – подмяв под красными пятками задники туфель.

Сперва я просто потеряла дар речи. Она отвернулась от меня, когда я больше всего в ней нуждалась. У меня никого, никого не осталось, а Обри ушла, как будто она выше этого. Потом я вскипела от злости. В мгновение ока я вспомнила все моменты, когда она показывала себя не в лучшем свете: корчилась от зависти или изрыгала грубости, и, не успев осознать, что я делаю, я уже кричала, кричала, кричала на нее во всю глотку. Горло жгло, и я харкала кровью.

Наверное, я ее перепугала.

– Пойду сама с ним встречусь, – тихо сказала она. – Поверить не могу, что ты на это решилась.

Если хочешь кого-то к себе привязать, не стоит с ними слишком сближаться. Не будет никакого доверия. Двое самых дорогих мне людей бросили меня, и оба одинаково взглянули на меня в последний раз через плечо. Сверкнув глазами, с озабоченно бледным лицом, как будто та я, которую они когда-то знали, умерла.

В тот день в музее я впервые увиделась с Люком с той ночи у него на квартире и душой и телом словно бы перенеслась назад, в мое прошлое «я», разбитое на части. Он как будто даже был в той же одежде. Я чуть не задыхалась подо всеми слоями одежды, и, хотя мне отчаянно хотелось распахнуться, вздохнуть полной грудью, я не могла и пальцем пошевелить, лишь бы он меня не увидел. Его руки, лицо – вот и все, что видела, все вокруг плыло перед глазами, точно мы стояли на раскаленной плите.

Вспомнив, как дышать, я стала медленно вдыхать через нос. Интересно, помог бы он мне, если б я упала в обморок прямо тут, на полу? Увидел бы он меня прежней? Стоит ли к нему подойти? Встать рядом и взглянуть на него с той стороны витрины, как призванный заклятием призрак из прошлого?

Он был всецело поглощен композицией на витрине, приблизив лицо к птичьим чучелкам. Я видела, как он наматывает кусочки проволоки вокруг их коготков, укрепляя их мертвую хватку на сучках и веточках, которые они звали домом. Он то и дело рылся в чемоданчике в поисках какого-нибудь инструмента и, поднимая глаза на витрину, откидывал челку и прикрывал правый глаз, точь-в-точь, как раньше, разрисовывая своих человечков.

Я передвинула руки по краю скамейки и вцепилась в нее, оставив за собой след запотелых отпечатков. Сердце у меня зашлось. Он же наверняка меня слышит? Каждое слово барабанным боем раздавалось у меня в голове. Я крадучись пододвинулась к краю скамейки. Чем ближе я подбиралась к нему, хотя бы даже на самую малость, тем явственнее ощущала невидимый ток между нами, подпитываясь от него и набирая силу с каждым дуновением. Я бы и дальше с жадностью пила из этого источника в попытках заполнить бездонную пустоту внутри. У меня голова шла кругом, а в ногах покалывало от неудержимого желания спрыгнуть, вскочить и броситься вперед. Я не имела ни малейшего понятия, что ему сказать, но мне необходимо было доказать ему, что он все еще мой. Может быть, тогда он мне вернет осколок моего сердца.

Затаив дыхание, словно перед прыжком, я уже накренилась вперед, как вдруг какая-то фигура подошла к нему со спины. Я отсела назад и вытянула шею посмотреть, кто это. Женщина, моя ровесница, в темнокрасном флисовом кардигане музейного смотрителя. Она низко склонилась к нему и поцеловала в ухо. Он откинулся назад и что-то тихо ей сказал, не отрывая взгляд от скворцов. Она показала на что-то в витрине – я не видела, на что, – и он запустил туда руки. Щека к щеке, они стояли рядышком, рассматривая витрину. А его отросшие кудряшки сплетались с ее струящимся хвостиком.

Теперь мне кажется, она его и вовсе не целовала. Может, просто что-то шепнула на ухо. Он даже не взглянул на нее, и сейчас я даже не уверена, смотрела ли она ему в глаза. Но близость их меня отпугнула, и я умчалась, не оставшись досмотреть реакцию Люка. Даже не помню, как доехала до дома. Каким-то чудом осталась цела.

Доехав до дома, я распахнула настежь переднюю дверь, пронеслась по коридору через кухню и оттуда выскочила через заднюю дверь. Теперь-то незачем закрывать за собой двери.

Я заглянула в сарай, достав оттуда садовый топорик, и пробуя наперевес его размах, зашагала по мокрой траве. Дойдя до края сада, я тут же накинулась на ягодный куст, разрубая в щепки сраные настырные ветки, а я ведь даже не сажала этот чертов куст и видеть его не хотела, только он все возрождался к жизни, снова и снова, как вампир – восставал из могилы.

21

Чего я изначально ждала? Когда все только начиналось? Я ничего не забыла. Смерть мамы я не застала. И не видела, как она медленно, но верно увядала. Я не знаю, как оборвалась ее жизнь, ведь меня там не было. С того последнего приезда в ноябре я больше у нее не бывала. Я ее отпустила, и все эти месяцы она угасала одна, захлебываясь в собственном теле.

Вернулась я только тогда, когда ее уже не стало.

Может быть, поэтому сейчас я тоже одна. Поэтому, хотя мое время почти истекло, я все еще жду, ощущая во рту сладость горячего молока. Поэтому накинула «приветственное» платье – платье, которое говорит: «Я помню всех твоих сестер». Оно совсем износилось, истончилось, как и кожа у меня на лице, как сильно поредевшие белые волосы. Стоит мне поднять подол, я всех их вижу – этих призраков с шелковистым запахом талька. Синий браслет болтается у меня на запястье, латаный-перелатанный, но начисто его уже не починишь. Белошвейка из меня никудышная. В последний раз я дожидаюсь белого фургона с тисненым бронзовым анкхом и акронимом «И. Г.» на дверях по бокам. Сегодня мой последний день, самый последний, а я все жду, когда мужчины с незнакомыми лицами принесут мне мою дочь – в коробке.

Где же они?

Я уже так долго жду. Должны с минуты на минуту приехать. Под окном безупречно-чистый покров сковал дороги, дома и заборы. Но в этом первозданном виде он пробудет, как обычно, недолго. Сейчас машины – точно снежные вершины, но скоро их опять засыплет пеплом. В снегу можно было запечатлеть свое имя. Никто еще не выходил с рассвета, когда одинокие фигуры в черном вступали в схватку с бураном. Их следы уже совсем замело.

Никто так и не едет.

Последние минуты жизни – это комната. Я не могу быть в этом месте, в этом умирающем месте, где уже бывала она. Бывало, я приотворяла дверь, на самую щелочку, всего лишь заглянуть одним глазком – и чуяла в воздухе ее немое горе. Но как искорка в непролазной трясине – мысль, что она меня там ждет. В мирском водовороте акварели и масляных красок меня она поместила в самый центр. В этих стопках незаконченных картин – некоторые еще даже липкие от краски, – почти на всех изображена я. Она не знала, кем я стану с годами, и все-таки непрестанно пыталась запечатлеть хотя бы частичку для самой себя.

Я не могу быть с ней в той комнате, понимаете? В тот день, когда мы встретимся, мне придется открыть глаза на свой постыдный поступок – ведь я ее винила в собственной смерти, хотя сама совершала ужасные вещи.

Маму погубило ее наслаждение жизнью – что может быть хуже? Теперь я думаю: есть вещи и похуже. Кровь бурлила в ее венах бурными красками, которые она преображала в поэзию. Моя же кровь почти не бежит, но даже так я ощущаю ее вязкость и с каждым поворотом стрелки часов я все ближе к тому, чтобы замедлиться до полной остановки. Перестать мыслить. Перестать существовать как нечто, способное на что-то в этом мире повлиять и оставить свой след. Я увяла, так ничем и не переболев.

Мы пишем историю собственной жизни, чтобы осмыслить наши поступки.

Ты же меня слышишь, доченька?

Я вижу дерево. Дерево, которое когда-то давало кров птицам, жукам и летучим мышам – каждый брал по крохе, чтобы выжить, только и всего. Дерево колышется под многообразием жизни, а животные приходят и уходят – даже листик не уронят, веточку не обломят.

Но мы другое дело. Мы приберем к рукам все, что есть у дерева ценного, застегнем мешок на молнию и положим в банк под замок. А там глядишь – ни пауков тебе, ни птиц. Все дивное великолепие зелени мы пожертвовали, отдали на откуп рукам загребущим. Только и делаем, что едим, пьем и пухнем.

А теперь планета отравлена. Но тут, внутри, укутавшись плотью друг друга, мы можем выжить.

Нат не вернулась, домой пришел только Арт. И написал свой великий роман. На это у него ушло четырнадцать лет – четырнадцать лет он почти не показывался мне на глаза. А потом свершилось все, о чем он мечтал. Роман опубликовали, и с большим успехом: он был номинирован на разные премии, как здесь, так и за рубежом – хотя и ни одной не взял. Арт весь расцвел, разъезжая по книжным турне, презентациям, на интервью слова лились рекой. В какой-то момент его даже стали узнавать на улице, когда мы выходили в свет. Бывало, он стоит, заказывает кофе, и тут какой-нибудь застенчивый фанат робко трогает его за плечо в надежде получить автограф. А он и глазом не поведет, сохраняя невозмутимое, кристально-ясное выражение. Потом, уже наедине, он улыбался до ушей, и голос у него становился громче и в то же время тише обычного.

Витрины книжных магазинов специально оформляли под презентацию книги. Даже наняли иллюстраторов разрисовать стены фресками с белыми, как мел, обвитыми плющом костьми. «Истон Гроув» выпустила пресс-релиз о достижениях Арта, и предпродажи взлетели до небес. Куда ни глянь, я повсюду встречала эту обложку – на обеденных прогулках, проходя мимо нагроможденных в стопки томиков, на прогулках в кафе, где люди попивали капучино, уткнувшись в книгу. Даже магазины, где не продавали книг, поставили отдельные стенды у входа.

Как-то по пути на работу я проходила мимо одного кафе и прямо у входа заметила коробку с целой кипой этих книг, а рядом – никого, и я, как будто так и надо, наклонилась, взяла экземпляр и незаметно сунула в сумку. Добравшись до рабочего места, я достала книгу и положила на колени. Мне нравилась ее увесистость, и эта тяжесть у меня в руках напоминала: дело сделано. Все закончилось.

В тот день я так ее и не открыла; и до сих пор не читала. Раньше мне было любопытно, что он там написал – вдруг описал меня или Нат в том или ином обличии. Свою дочь. Нашего первенца. Но откуда нам знать, какими нас видят другие, какие наши версии живут в умах людей? Кем мы с ней стали для Арта, когда все это кончилось?

В тот год, окрыленный успехом, он редко появлялся дома и все время говорил, говорил, говорил без конца, как кукушка в гнездышке крапивниц. Но, как выяснилось, записей уже никто не ведет, а слова отмирают с поразительной скоростью. Арт шел к упадку медленнее и долго еще распинался о своем триумфе, хотя обложка его детища давно уже сошла с полок бестселлеров. В «Истон Гроув» тоже затаились, и неважно, сколько мы звонили им в надежде на очередное интервью или хотя бы семинар, они все время отнекивались. В конечном счете консультанты просто перестали отвечать и поручили работникам на ресепшене ссылаться на дату нашего ближайшего совместного приема, где мы уже и обсудим «подобные вещи».

За весь триумфальный период Арт ни разу не взял в руки ручку, хотя бы даже составить список покупок. Еще пару лет он безвылазно отсиживался дома, все ждал несуществующих контрактов, и только потом понял, что все пропало и его распрекрасная книга погребена под сотнями, а то и тысячами других не менее прекрасных книг, опубликованных как до, так и после.

Я думаю, Арт так и не смирился с тем, что труд всей его жизни, его magnum opus, так просто затерялся в перенаселенном сонме голосов. Скрепя сердце, он вернулся к себе в кабинет, взял ручку и попробовал заново пройти этот цикл. Я не виню его за малодушие. Он думал, что успех на литературном поприще перевернет его мир, а этого не случилось. И даже если он создаст второй шедевр, тот тоже долго не протянет, и Арт опять останется один на один с чистым листом. Он никогда не говорил этого вслух, но я-то знаю, что так он и думал. Я спорила с ним, снова и снова.

Пыталась его подбодрить. Приносила в кабинет еду и горячий чай, растирала ему плечи, пока он бездумно сидел над пустым листом бумаги. Мне нужно было, чтобы он и дальше писал и финансировал нашу программу. Мамина кругленькая сумма когда-нибудь кончится, и, хотя моя зарплата покрывала часть взносов, ее никогда не хватало. Так что я шептала ему на ушко слова утешения, уверяла, что читатели его все еще любят, чтобы он не прекращал писать. Но глаза мои устремлялись в окно, на ягодный куст в конце сада, на расползавшийся по стенам плющ. Арт больше ничего не писал, даже бульварных романов и дешевых детективов. Он перебивался редактурой, работая с чужими книгами, а иногда читал курсы лекций по литературному мастерству в университетах или колледжах и выступал на конференциях. Арт никогда не вдавался в подробности на тему того, почему он перестал писать, но мне всегда казалось, что он так застрял в своем великом романе, что будто продолжал бежать марафон, хотя уже и пересек финишную черту. Арт перешел на этап ненатуральной жизни. Он говорил, что потерял свой голос, и с годами, стоило ему попытаться что-то написать или сказать, в голове у него начинали наперебой бормотать, ворчать и нечленораздельно скулить сотни разных голосов, хором переводящих его мысли на разные языки, которых он совсем не понимал. Остался ли среди них его собственный тягучий американский выговор, он не знал – сам его уже не слышал. И хотя он храбрился и добродушно отмахивался, прежнего Арта не стало, и он маялся, слоняясь по дому не по годам угрюмой походкой. К тому времени мы уже спали в разных спальнях – Арт перебрался в новенький флигель, пристроенный сзади. Я так туда и не хожу, в это чуждое мне место. А исследовать подобные заморские края уже не представляет для меня интереса.

Так чего же я ждала? В самом начале? А я от них ничего не ждала.

Может, именно поэтому они меня и выбрали. Когда врачи копнули глубже, убежденные, что я наверняка вынашиваю тайный мотив, честолюбивый замысел, о котором я не смею сказать вслух, я ответила им прямо: «Я ничего от вас не жду, потому что не знаю, могу ли дать вам что-то взамен».

И несмотря на их старания убедить меня в обратном, я ничем не выдающийся человек. Самый обыкновенный. Я не живу стремлением к успеху и не брежу славой. И неважно, как я проводила досуг и сколько видов спорта перепробовала, – я никогда и не надеялась найти свое тайное дарование. Я – заурядный человек. Я – это вы. Я – это я. Я – целый мир, сложный и беспорядочный. Может, в том и была задумка. Я была бета-версией[6] для обывателей. Это и есть мое предназначение. Я всегда была, как стакан воды, который наливают то туда, то сюда – одним мановением запястья. Они видели меня насквозь, знали меня изнутри.

Но кое-чего я все-таки хотела. Просто тогда еще не знала об этом.

И я это получила.

Я хотела убежища. Этот дом – продолжение моего тела, и без него я хлипкая и хилая, словно черепаха без панциря. Я всегда под охраной.

У меня был Арт – мы прожили в браке дольше всех, кого я знаю. Арт был моим домом ничуть не меньше, чем сама кирпичная кладка. Наше партнерство было прочным, и всякий раз, когда ему требовалось ovum organi, я понимающе кивала и давала свое благословение. С годами Арту становилось все хуже. Он умер в девяносто восемь лет, и к тому времени в нем жило больше сотни душ. Врачи говорили, что это деменция, но я-то знаю – он просто не мог совладать с таким количеством голосов. Сам себя уже не слышал. И забыл, кто он такой.

Арт получил от «Истон Гроув» именно то, чего он хотел, как и я. Прожить эту жизнь без неприятных сюрпризов. Мне нужна была защита и время, чтобы разобраться в себе. Не их вина, что я так и не выяснила, в чем мое предназначение.

Может, этого никто из нас не знает. Может, это узнаешь в течение жизни.

На шестом десятке я впала в глубокий душевный кризис – мы тогда уже лет двадцать были вместе. Помню, я тогда впервые перестала выходить из дома, отвечать на звонки. Я так и слышу голос Арта, как наяву:

– Представь, что мы стоим на утесе, а под нами – озеро. И нужно прыгнуть, Нора, прыгнуть в воду, прямо сквозь мениск. Я буду держать тебя за руку. Мы пройдем сквозь свои отражения, и окажется, что мы все это время были тут, под водой.

Интересно, если я не совершала в жизни ошибок, значит ли это, что я так и не пробилась сквозь стеклянный купол? Я сама не своя.

Весной того года, когда Роза впервые увидела Нат на нашей новогодней вечеринке, Майк вел машину и, случайно проскочив на красный, врезался в автофургон. Было поздно, оба они подвыпили. У Майка был допустимый уровень алкоголя в крови, и он избежал наказания, но Розу перешибло пополам. В фургоне был только водитель, поэтому никто больше не пострадал.

С той вечеринки мы с ней виделись всего лишь раз, примерно месяц спустя, когда Элеонора пригласила нас обеих на ужин с целью примирения. Элеонора как будто похудела, вся вымоталась. Роза опоздала и приехала навеселе. Сказала, что ходила с Обри пропустить «пару бокальчиков» в бар за углом, а когда Элеонора спросила, почему же Обри не зашла поздороваться, Роза просто пожала плечами:

– Она все время куда-то спешит. Сами знаете.

На ее похоронах Майк прочел небольшую речь. Он делал вид, что написал ее сам, но слова были до боли знакомые. Я все силилась вспомнить, где я их уже слышала, но не знаю и по сей день. Я так и вижу, как он разворачивает эти клочки бумаги, и они хрустят в его руках.

– Роза Де Луиз шла по жизни легко, – раздался его голос в зале крематория. – Она почти не оставляла за собой следов.

Он всхлипнул, и губы у него скривились, обнажая десны. Я видела, как струйки слюны свешивались у него между рядами зубов. Последние слова он скорее выхаркнул, чем сказал, но мне кажется, я его расслышала правильно.

– Она знала, что в этой жизни важнее всего. У нас была масса чертовски гениальных идей. Чертовски гениальных. А теперь ее нет.

Последние его слова были обращены ко всем.

– Они не тех спасают.

Тело Розы разобрали на органы, как и любое другое.

Обри нигде не было видно. Я не могла ее представить одетой в траурно-черное – только распластанной на пляже или покоряющей горные вершины. Образцовое фото здорового образа жизни. Но Обри была ее лучшей подругой, не могла же она не прийти – может, просто застряла с Элеонорой у входа. Я оглядела затылки прихожан, раздумывая, есть ли среди них члены «Истон Гроув». Спасло бы Розу ovum organi? Ходили слухи о невероятных достижениях медицины, когда даже ужасно изувеченные тела заменяли на две трети органами ovum organi. Некоторые члены первого разряда держали по четыре-пять ovum organi, всегда наготове по первой необходимости, чтобы они могли напиваться, травиться наркотой – что угодно. Жить, как вздумается. Может, Роза все еще была бы с Майком, если б ей хватило средств.

Я нашла любовь и после Люка.

Я любила, проливая слезы над каждым ovum organi – каждой новой Нат. Столько раз я наблюдала, как они растут, как под пушком у них у всех расцветает мужнино лицо – даже раньше, чем ему было нужно. В самые тяжелые дни я запиралась в ванной и, свернувшись клубочком в тесной душевой, уговаривала себя, что они не умирают. Не по-настоящему. Что все они возвращаются в Арта, которого любят, и что новая уже в пути нам на благо.

С каждой новой Нат Арт все сильнее к ним привязывался, по всей видимости, забывая, что позже он их поглотит. Возможно, это его с ними и сближало, потому что он знал, что рано или поздно они станут частью его, как и все прежние Нат. Что до меня, я прижимала их к груди с первых дней, осыпая их поцелуями и стискивая в объятиях, как и любое чистое, невинное создание. Чердак давно уже превратился из изолятора для ovum organi в свалку скопившихся за всю жизнь излишков. Когда-нибудь кто-то придет и разберет его. Не помню, когда я последний раз туда поднималась, и сама уже не знаю, что там в коробках. Не знаю, кто придет все это разбирать, когда меня не станет. Кто разделит мою жизнь на «оставить», «пожертвовать», «выкинуть»? Кто будет решать, что из этого отправится гнить наравне с пищевыми отбросами и мусором?

Все больше времени я провожу в раздумьях о том, что будет дальше. Я живу в тишине, и тишина пребудет в этом мире и после меня. Не знаю, что еще я хотела бы изменить. Я уже на финишной прямой, но в гонке больше никто не участвует.

Только я.

В руках у меня – мамин бинокль. Я обвожу взглядом горизонт в поисках объекта для наблюдения. Запястья ноют под тяжестью стекла и натуральной кожи, и я утапливаю видоискатели глубоко в глазницы, выискивая в белом вихре темное пятнышко, летящее, пернатое, но небо слишком яркое. Слишком разящее. Мир кругом увядает.

Птиц уже все равно не осталось. Теперь-то я это знаю.

Вдали засевщики продолжают работу, расчищая снег и обильно засевая поля. Проводят долгосрочный курс лечения. Надежда это или просто долг? Они волочат ноги, а тележки у них дребезжат и шатаются. Среди них только молодые лица – до старости никто не доживает. Им, наверное, под тридцать, не больше. Лица у них такие изможденные.

Вон он, вон – белый фургон с бронзовым анкхом на двери, уже подъезжает. Он медленно едет по обочине, опасаясь заносов на льду, и останавливается возле нашего дома. Фургон оставляет за собой темные следы шин, как хлебные крошки, и молодые люди выгружают из кузова ящик с коробкой, оставляя в слякоти размытые следы. Глядя на их вереницы, казалось, будто люди танцуют – кружатся, вальсируют все вместе в снегу.

Они заносят в дом коробку и ставят ее на диване в гостиной. Я ставлю размашистый росчерк на бланке согласия, и они уходят, закрывая за собой входную дверь. Больше они не вернутся. Сегодня был последний визит – так говорилось в письме. Это моя последняя дочь. Я уже вчерашний день, а завтра все будет иначе.

Я задвигаю палец щеколды и навешиваю старинную цепь, прежде чем вернуться в гостиную, где на полу уже разложено изодранное одеялко. То самое приветственное лоскутное одеяло, пахнущее каждой из ее сестер, семейным древом, родословной, любовью, заботой, кровью всех рождений и утрат – и мной, по сей день живущей и хранящей память обо всех.

Я медленно опускаюсь на стул напротив ящика, спокойно растирая руки спиртом. Я кладу их на колени ладонями вверх, и они мгновенно высыхают. Я готова.

Нейтан и Фиа мне, вообще-то, соврали. Они все каждый раз разные.

В тот день, когда нам привезли вторую, я могла поклясться, что лицо в коробке совершенно чужое. Что они прислали нам ее по ошибке. Куда подевалось мое драгоценное, такое долгожданное личико? Она была совсем не похожа на Нат. Даже двигалась иначе. И меня она не узнавала.

Я позвонила в «Истон Гроув», сказала им, что все пошло не так, – пусть приезжают и забирают ее, а мне вернут мою Нат. Но они ее не вернули. А подослали ко мне очередного сотрудника, который говорил, как Нейтан, и только сбивал меня с толку. Все поил меня чаем.

Я молилась, чтобы это все оказалось досадной ошибкой. Я молилась в надежде, что хоть кто-то услышит и вернет мне мою дочь. Я лежала в постели, не в силах пошевелиться. Шли дни, но все оставалось по-прежнему, а потом эта новая Нат пристрастилась к вяленой говядине, которую так любил Арт, и переняла его привычку нервно теребить мочку уха. Когда ей было пять недель, она проглотила колпачок от ручки: пришлось везти ее обратно в клинику, и после этого мы пустили ее спать в нашу комнату. Она была близорукой и всегда пару секунд разглядывала лакомство вблизи, прежде чем взять его в рот.

Но из-под чужого личика проглядывала прежняя душа. Где-то там внутри сидела Нат, самовыражаясь посредством нового сосуда. А когда пришло ее время уйти, и нам привезли третье ovum organi, я уже не знала, чье личико хотела видеть больше – какой из двух моих малышек. Но и новая была совсем другая, мех – снежно-белый в черную крапинку, как у полярной совы. С первого же дня я взяла ее на руки и стала кормить молоком из бутылочки, поглаживая ее щечку, пока та пила из резиновой соски.

Наверное, лучшее, что я могла сделать в жизни – это производить на свет невинных созданий со склонностью к такой безграничной самоотверженности. Я всегда с нетерпением ждала каждую новую встречу. Гадала, на кого она будет похожа, что из нее выйдет. Надеялась когда-нибудь увидеть огненно-рыжие кудри. Все мои заботы были о моих малышках, и с годами мне все меньше и меньше хотелось выходить из дома. К счастью, «Гроув» устроила так, что я могла работать из дома, а повышения все равно шли одно за другим, как по часам. Может, это постарался отдел развития «Истон Гроув», замолвил за меня словечко, но я уверена, что без моих личностных качеств я бы не получила такие высокие должности.

Вот только меня это уже не волновало. Взгляд мой устремился вовнутрь, и в конечном счете в «Истон Гроув» махнули на меня рукой. Они перестали названивать, перестали давить. Раз уж я позорно провалилась и не стала живым доказательством эффективности их программы, так пусть уж лучше я останусь в тени. Команда пресс-службы могла заявить обо мне что угодно, я бы не возражала. Я исчисляла наши личные победы тем, что говорила правду. Подсчитывала все наши ova organi и напоминала Арту, скольких мы уже поглотили. Как наш особый ритуал. Что ни день, я трогала себя в укромных местах, чтобы ощутить чужие части, ставшие частью меня. Признательная за свои составляющие. А еще напоминала Арту, что мы уже не чистые и непорочные, что мы теперь – сложные существа.

Пару недель назад я нашла завалявшийся под кроватью журнал. Старый, сорокалетней давности выпуск еще с тех времен, когда «Истон Гроув» то и дело мелькала в новостях в связи с кое-какими темными делишками. Заголовок первой полосы обвинял персонал в недобросовестном отборе членов по весьма сомнительным критериям, которых они не обнародовали. Например, исходя из ранимости, впечатлительности, уступчивости кандидата. Меня это так рассмешило. Ни Фиа, ни Нейтан – никто не мог заставить меня сделать что-то против собственной воли. Я не хотела покорять весь мир. Осознание пришло не сразу, но в конце концов я поняла, что на самом деле мне хотелось просто закопаться в теплое местечко и никогда оттуда не вылезать. И я добилась своего, а они – нет.

В новостях теперь уже никто не говорит об участниках этой программы. С тех пор как в «Истон Гроув» начался период раздробленности, они все время как бы извинялись, не принося извинений, и перестали принимать новых членов. Перестали звать на очные приемы, держали всех нас на расстоянии. Сначала звонки, потом письма. Ничто не вечно, но куда они все подевались?

Взяв ножнички, я искусно срезаю четыре клапана – меры предосторожности – спереди на коробке и постепенно раскрываю пластины, как лепестки цветка. Потихоньку, потихоньку, не спеша. Мне не к спеху, времени у меня хоть отбавляй. Слышит ли она мои рассказы о том, как она появилась на свет? И отчего этот дом заменит ей целый мир? Я расскажу ей вновь, уже качая ее на руках.

На улице ночь, и в комнате сейчас темно, как в норе под землей. Стоит мне склонить голову, и я уже вижу забившийся в дальний уголок пещерки комок серой шерсти, свернувшийся калачиком, как аммонит. И на меня оглядывается личико с карими глазами, прямо как у меня, с моим вздернутым носиком и робкой улыбкой. Это мое последнее ovum organi, и похоже оно на меня.

Столько лиц прошло у меня перед глазами, но я переживу всех моих детей.

Примечания

1

Фр. «сумасшествие, помешательство». – Здесь и далее прим. пер.

2

Анкх (коптский крест) – один из наиболее значимых символов древних египтян, представляет собой крест, увенчанный сверху кольцом, символизирует жизнь и бессмертие.

3

Нат – англ. «nut», что означает «орех, орешек».

4

Самые большие съедобные плоды, произрастающие на деревьях; кожура покрыта конусообразными выступами, внутри каждый плод разделен на большие доли, которые содержат желтую мякоть, напоминающую по вкусу дыню, но намного слаще ее.

5

Парчовый карп (или карп кои) – декоративная разновидность обыкновенного карпа.

6

Версия для тестирования продукта с целью выявления максимального числа ошибок в его работе.

Content

Кэролайн Хардейкер
Прости нас, Нат

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 2

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания